Владимир Романович Легойда

Мешают ли джинсы спасению. Опыт современной апологетики

ПО БЛАГОСЛОВЕНИЮ

Святейшего Патриарха Московского

и всея Руси

АЛЕКСИЯ II

ИНФОРМАЦИОННАЯ ПОДДЕРЖКА:

Интернет-портал «Православная книга России»

www.pravkniga.ru

www.foma.ru

Предисловие

Книга, которую вы держите в руках, не совсем обычна для православной апологетической литературы. Автор составил ее на основе своих статей за последние десять лет. Это были статьи разного рода – и написанные для конкретных изданий, и научно-популярные работы, и тексты многочисленных выступлений.

Конечно, сам по себе сборник статей – явление, мягко говоря, не новое. Но чтобы сборник стал именно книгой, а не грудой разнородных материалов, должно быть нечто общее – то, что стоит за текстами. В книге Владимира Легойды это присущее всем его статьям стремление поделиться красотой и радостью, которые несет Православие, и в то же время боязнь «давить» на читателя, навязывать ему «единственно правильную» точку зрения. Разумеется, так писать можно только из опыта – из опыта православного миссионера, педагога, редактора журнала, издающегося специально для нецерковных, а зачастую и вовсе неверующих читателей. Эти публикации «обкатаны» во множестве серьезных дискуссий, можно сказать, проверены временем и могут служить примером и источником вдохновения для тех, кто хочет говорить с современной молодежью о вере, о Церкви, о духовности.

Построение сборника отнюдь не случайно. Открывает его тематический блок материалов, которые на протяжении нескольких лет были опубликованы в рубрике «Пролог» журнала «Фома». Это относительно короткие тексты, фактически – небольшие эссе, задача которых – показать неверующему человеку красоту Православия, его многогранность. Там, где воспитанные на расхожих атеистических штампах люди видят нечто тесное, скучно-серое, – открыть огромное, исполненное светом пространство…

Однако что будет дальше? Даже если неверующий читатель и уловит отблеск этой красоты, у него в сознании тотчас же возникнет «рубеж обороны» – многочисленные (и, как правило, достаточно стандартные) вопросы. И на эти вопросы отвечает вторая часть книги, так и озаглавленная: «Часто задаваемые вопросы». Сюда в основном тоже вошли публикации из «Фомы», но уже из более серьезных, «теоретических» рубрик – «Заблуждения и парадоксы», «Хронос», «Ортодоксия». Тут речь пойдет об истории Церкви, о взаимоотношениях науки и религии, т. е. о «вопросах ума».

Но кроме «вопросов ума», есть еще и «вопросы сердца» – иначе говоря, те проблемы, недоумения, порой даже и обиды, которые возникают у человека, начинающего свое вхождение в жизнь Церкви. Именно этому посвящена третья часть книги – «Диалоги с сомневающимися». Это действительно диалоги – Владимир Легойда не ведет, подобно тренирующемуся боксеру, «бой с тенью», а беседует со вполне реальными оппонентами – с авторами адресованных в «Фому» писем, с людьми, которые вступили с ним в переписку по электронной почте. Надо сказать, что редактура здесь была минимальна – при подготовке книги важно было сохранить живой дух общения, показать эти споры «как есть», без купюр и стилистических приглаживаний.

Но, допустим, человек согласился с аргументами православного апологета, получил ответы на скребущиеся в голове вопросы – а что же дальше? А дальше начинается жизнь, которая для всех нас происходит не в космическом вакууме, не в диких джунглях, а в пространстве, пускай и нефизическом, но оттого не менее значимом. В пространстве культуры. Именно так названа завершающая часть книги. Православие и культура. Как они соотносятся? Как совместить веру и занятие творчеством, искусством? А общество, социальная жизнь (которая тоже ведь входит в пространство культуры)? Как должна (и как не должна) в этих формах воплощаться религиозная вера? Автор (в отличие от некоторых православных публицистов) не стремится здесь дать чеканные формулы, окончательные и не подлежащие критике ответы. Скорее, он пытается очертить общие принципы подхода, делится своими соображениями. Да и может ли быть иначе? Ведь христианство – это не «четкий алгоритм», не сборник «политически-кулинарных рецептов», а Сам Христос. Путь, Истина и Жизнь. И на этом пути длиною во всю нашу жизнь нам приходится то и дело искать решения. Да, нам есть на что опереться, но никто и ничто не освобождает нас от работы ума и сердца.

И вот именно такое построение книги отличает ее от большинства апологетических сочинений. Как правило, те адресованы тому или иному, но вполне определенному типу читателей. А сборник «Мешают ли джинсы спасению» охватывает самый широкий круг. Вряд ли найдется человек, которого ничего в книге не затронет, которому ничто не покажется интересным. Конечно, верно и обратное – какие-то материалы тот или иной читатель непременно пропустит. Просто потому, что не его. Может, еще недорос. Или, напротив, перерос. Но в любом случае каждый найдет что-то для себя.

Поэтому я готов смело рекомендовать сборник всем, кто интересуется историко-культурной проблематикой, кто ищет ответы на нравственные и духовные вопросы, которые ставит перед нами чреватое опасностями, насыщенное трудностями начало XXI века.

Владимир ГУРБОЛИКОВ

Часть 1

Показать красоту православия

Моим учителям —

Вячеславу Дьякову,

Юрию Вяземскому,

игумену Герману —

с благодарностью

и любовью.

«Здесь вам не равнина, здесь климат иной…»1

«Здесь вам не равнина, здесь климат иной, идут лавины одна за одной, и здесь за камнепадом ревет камнепад. И можно свернуть, обрыв обогнуть, но мы выбираем трудный путь, опасный, как военная тропа…» Эти слова Высоцкого, если верить тем, кто занимается альпинизмом, довольно точно передают ощущение восходящего на вершину.

Но и песни русского барда, и рассказы самих альпинистов чрезвычайно скупы на какие-либо восторженные описания. Речь почти всегда идет о преодолении страха, трудностей и невзгод. И если не осознавать, что тяжелое восхождение есть лишь путь к вершине, а не цель, вряд ли можно понять, почему этих «больных» людей тянет в горы. Ведь опасно же. И страшно. И неудобно. Но почему-то радостно. Хотя вряд ли посторонний способен осознать эту радость. Чтобы ее почувствовать, надо ее пережить. Попробовать…

Среди разных отзывов, которые мы получаем на «Фому», довольно часто встречаются такие, суть которых можно свести к упреку: зачем вы пишете о смерти, страданиях, боли? Неужели в жизни мало горя? Да мы и так все страдаем ежедневно и ежеминутно. Поэтому если вы хотите привлечь в Православие, пишите о радости и красоте, пишите о любви и празднике, а не о мучениях. Зачем писать о страданиях и боли, если все так устали от них?

Действительно, есть в христианстве удивительная радость. Православие – это красота, это любовь, это высшее духовное состояние. И мы на самом деле по мере сил своих стараемся об этом писать. Но именно об этом, а не о том, что, может быть, зачастую хотят у нас прочесть.

Нельзя христианскую любовь подменить лишь радостями секса, а духовный смысл поста превратить в «чудо голодания». Христианство прежде всего – абсолютно реалистично. Правда, это звучит неожиданно, после того как всех приучили думать, что религия – это некая идеальная сказка, вымысел, иллюзия! А оказывается – наоборот.

Мы говорим о смерти, потому что физическое бессмертие – фантастика, а христианство – нет. Мы пишем о боли, потому что в нашем мире ее не чувствовать, не переживать нельзя.

И еще потому, что никого мать не будет любить так, как дитя, рожденное ею в муках. А победу, одержанную в трудной борьбе, со слезами и потом, не сравнить с легкой добычей, которая сама шла в руки.

Но главное – это то, что мы действительно говорим о радости. О той радости, которая неизмеримо больше любых вообразимых и даже невообразимых благ цивилизации. Только чтобы увидеть ее, надо суметь заглянуть ЗА пределы боли и страдания… Правда, ощутив эту радость, вряд ли вы сумеете описать свои чувства. Поэтому слушающие вас люди будут удивляться: рассказывает о трудностях и страданиях, но почему-то весь сияет и говорит, что это здорово…

Христиане – это альпинисты духа. Чувство раз пережитой неземной радости уже никогда не оставит идущего, но будет лишь сильнее влечь наверх. В горы. И хотя восхождение это трудно и опасно, и хотя будут срывы и падения, и будет трещать страховка, и будут горные обвалы… Ничто не способно заменить той радости, которую ты обретаешь, взойдя на вершину.

И как на Эверест нельзя взобраться на скоростном лифте, попивая кофе и покуривая сигаретку, так и в духовной жизни на пути к свету постоянно будут встречаться препятствия, трудности – то, что Православие называет искушениями… Но – опять парадокс – боятся этих трудностей главным образом те, кто еще их не испытывал. Человек, вкусивший радость, понимает всю несоизмеримость страданий и подлинной Радости…

И в Православие мы не собираемся никого «привлекать».

Христианство – это не тусовка, в которой можно классно провести время. И не вечный «пир на весь мир», который наш журнал хочет почему-то разрекламировать. Христианство – это Сам Христос, та вершина Духа, на которую действительно нелегко забраться, но без которой такой скучной, такой бессмысленной становится вся наша «радостная» жизнь…

Зачем верить в Бога?2

Когда мы показали первый номер «Фомы» нашему знакомому, он сразу спросил нас: «А нужен ли такой журнал?» Ошеломленные, мы стояли и не знали, что сказать, настолько очевидным нам казался ответ. Время показало, что это далеко не так. Мы сделали второй, а потом третий номер – и все время чувствовали, что чего-то не хватает… Что-то не сказано… Пропадает нечто очень важное, главное. Нам стало ясно, что вопрос «Зачем?» – серьезный и важный, так как он в конечном итоге вырастает в еще более существенный, центральный вопрос, с которым мир постоянно обращается к христианину: «А зачем быть христианином?»

Многие считают, что верить нужно потому, что ни во что не верить нельзя. Прошли времена, когда в нашей стране религия была лишь «отравой для масс». И как раньше нормальным полагали атеизм, так сейчас нормальной считается вера, превращаясь иногда в некую обыденность…

Кто-то идет в храм, считая, что вовремя поставленная свечка должна помочь на сессии, при очередной сделке, чтобы с мужем (женой) не ссориться и т. д. (список можно продолжать)…

Наиболее интеллектуальные любят рассуждать о богатом духовном наследии православной культуры, не забыв при этом ругнуть духовенство и заявить, что верить можно и без попов… Руководители страны оказываются «самыми умными», поддерживая все вышеперечисленные категории и выступая новыми ревнителями отечественной духовности.

Большинство же людей, как кажется, связывает веру с нравственностью. Со стремлением «быть добрыми и хорошими». Что ж, в этом нет ничего плохого, но дает ли это нам ответ на вопрос «Зачем?».

Одна голландка на вопрос амстердамского телевидения: «Что значит в вашей жизни Христос?» – ответила: «У меня прекрасная семья, любимая работа, дом – полная чаша. Я очень люблю своих детей… Пользуюсь уважением друзей и коллег по работе… У меня все есть. Зачем мне еще какой-то Бог, Который постоянно будет мне мешать спокойно жить?!» Наверное, она права. Земное счастье достижимо и без веры. А все попытки увидеть в христианстве лишь очередное высоконравственное учение разбиваются о железное: «Зачем для этого ходить в церковь?»

Как тут ответить? Как объяснить смысл Любви? Ответ прост: смысл любви, а тем более любви христианской, объяснить нельзя. Эту любовь невозможно просто понять, ее надо прожить и прочувствовать. И тогда начнет открываться великое Чудо и Тайна христианской веры, ее Центр и Смысл. А он не в обрядах и не в следовании канонам и церковным установлениям – все это лишь средства, способы достижения главного.

Сердце христианства – Христос. Бог-Сын, Который стал Человеком, чтобы призвать людей следовать Его путем – стать подобными Богу. Вот истинный, высокий смысл христианской жизни. Вот что значит набившая многим из нас оскомину фраза о необходимости спасения души… Спасти душу – означает уподобиться Самому Богу. Почувствовать живое, настоящее присутствие Христа рядом с нами и через это почувствовать любовь. К Богу и к людям. Разве может с этим что-либо сравниться?!

Знают ли об этом те, кто сегодня сомневается, идти или не идти в храм? Помнят ли это те, кто уже считают себя православными? Вопрос далеко не праздный…

В чем сомневался апостол Фома? Не в том, о чем говорил Христос, не в справедливости Его слов об отношении к ближним и не в смысле притч… Он хотел увериться в Его воскресении, т. е. в собственном спасении, в возможности для человека обожитъся, уподобиться Богу.

Мы ходим в Церковь, потому что верим, что она – Тело Христа. Мы делаем «Фому», чтобы говорить о Христе, чтобы помочь Фоме-неверующему увериться в том, что нет смерти. Есть Христос – Путь, Истина и Жизнь. И в этом цель и смысл всего.

Мешают ли догмы свободе?3

Никогда не забуду, как одна знакомая с жаром пыталась объяснить мне, почему она не сможет стать православной. «Понимаешь, – говорила она, – я человек свободный. А православные догмы сильно ограничивают мою свободу, не дают мне дышать. А я не желаю, чтобы кто-то или что-то мою свободу ограничивали. Человек, его свобода выше любых правил и норм, которые ведь тоже, согласись, устанавливаются людьми».

Я согласился, но позволил себе задать ей один невинный, но логически вытекающий из такой пафосной речи вопрос: какие именно православные догмы и в чем ограничивают ее свободу? Вопрос Ольгу (так звали девушку, которая, между прочим, тогда заканчивала серьезный московский вуз по гуманитарной специальности) явно застал врасплох. Я решил ей помочь и спросил, какие вообще православные догматы она знает («Давай вспомним, какие есть, тогда легче будет разобраться, что же конкретно мешает твоей свободе!»). Она долго думала, хмурила лоб, а потом неуверенно сказала: «Ну этот, как его, догмат о непорочном зачатии, что ли… Да, о непорочном зачатии Богородицы».

Пришлось объяснить, что догмат о непорочном зачатии Богородицы действительно является одним из положений церковной веры. Но только не Православной Церкви, а Католической. Да и католиками он был принят лишь в 1854 году. Ну а как он сковывает свободу бедной девушки – мне очень интересно было бы услышать.

Ольга рассмеялась, сказала, что я ее подловил, но она все равно права: в Церкви – несвобода, Церковь отстала от жизни. Мир сегодня стремительно развивается, и человек должен идти в ногу со временем, а не тащиться за «старой церковной клячей». К сожалению, так наш разговор и закончился на шутливой ноте, каждый остался при своем.

Я написал «к сожалению» не для логической связки слов. Мне действительно очень жаль. Жаль прежде всего потому, что когда-то я сам уверенно доказывал, что в Православной Церкви нет ничего, кроме ритуала и внешнего лоска. При этом все мое знание православной веры исчерпывалось рассказом о том, как в одной деревне на Украине священник «прозрел». Пришел в епархиальное управление, снял наперсный крест и ушел из Церкви. «Вот, мол, понял человек!» Что он там понял, я, естественно, объяснить не мог, но все попытки убедить меня прикоснуться к миру Православия наталкивались на стену моего «знания», уверенности в своей правоте и истинности собственной веры. Ведь я не был атеистом.

Но мне повезло. Был у меня в жизни учитель. Человек, мнением которого я дорожил больше всего на свете (и дорожу сейчас). Мы с ним много говорили о вере, обсуждали прочитанные книги. Как-то раз разговор зашел о Православии. И я сказал: «Ну неужели Вы верите в необходимость всех этих церковных установлений? Неужели Вы когда-нибудь сможете надеть крестик?» Он ничего мне не ответил тогда, но как-то тихо, грустно улыбнулся… А через пару дней я случайно заметил, что он носит нательный крестик! Оказалось, что самый уважаемый мною человек не просто верил не так, как я, но даже и не попытался объяснить мне почему!..

Я не обиделся на него. Я просто очень сильно испугался. Неужели я настолько «закрыт», что он даже не стал со мной говорить?! Тот день был моим первым днем в Православии. И теперь я понимаю, почему мой друг тогда промолчал. Сейчас мне известно, что есть вещи, которые невозможно объяснить, тем более если собеседник не готов слушать. И все же каждый раз, когда приходится видеть, как люди добровольно лишают себя возможности войти в новый для них мир Православия – мир, который они на самом деле ищут, – я говорю: «К сожалению».

А может, не стоит проходить мимо этой открытой двери? Давайте зайдем и посмотрим. А вдруг?..

Еще раз о злых старушках^4

На тему «злых старушек» высказывались многие и не единожды. Кое-кто даже пытался представить их в качестве чуть ли не спасителей Церкви и веры в черные годы гонений и серые десятилетия всеобщего застоя. Поэтому им и резкое слово простительно – они все на своих плечах вынесли. Я не собираюсь сейчас всерьез спорить с этим – настолько очевидной мне кажется неправота таких «старушечьих адвокатов». Мне бы хотелось сказать о другом.

О нас, о тех, кто, решившись наконец переступить порог храма, вдруг быстро убегает оттуда, столкнувшись с проявлением невоспитанности, черствости, а иногда и неприкрытой злобы.

Помню, как несколько лет назад мои первые робкие шаги по территории Даниловского монастыря были прерваны резким окриком проходившей мимо «матушки»: «Почему руки за спиной держите? Нельзя. Ходите тут, оскверняете…» Конечно, гораздо лучше было бы, скажи она мне тихонько и с кроткой улыбкой: «Сынок, в храме не принято стоять или ходить вот так…» (хотя и это мне сегодня не кажется очевидным – в каком каноне об этом сказано?).

И все же дело совсем в другом. В том, что тогда во мне закипело «благородное негодование». Вот я, такой весь измучившийся и исстрадавшийся (а главное, ведь такой хороший и славный!), решил наконец осчастливить эту Церковь своим посещением – и что в ответ? Вместо хлеба-соли и красных дорожек под ноги – холод непонимания моего благородного порыва!

Я не помню, ответил ли что-нибудь той бабуле, но помню, как весь кипел, быстро выходя из монастыря… Прошло некоторое время, и, когда душе стало совсем невмоготу, я буквально приполз в храм и впервые пошел на исповедь. Тогда мне уже было все равно, кто что говорит и как на меня смотрит. Так хотелось глотнуть свежего воздуха, что даже какие-то окрики не воспринимались вообще либо воспринимались как «так тебе и надо!»

Ведь действительно, если Церковь – это больница (а недаром перед исповедью священник говорит кающимся: «еже во врачебницу пришел еси, да неисцеленный не отыйдеши…»), то больным людям важно главное – получить действенное лекарство. Хотелось бы, конечно, чтобы весь обслуживающий персонал сочувствовал тебе и мило улыбался, раскрывая перед тобой двери. Но в жизни бывает по-разному. И техничка может позволить себе поворчать в ваш адрес, когда вы не вытерли ноги и идете в грязных башмаках по полу, который она уже три раза мыла за последние два часа. Но ведь вы не откажетесь от лекарства лишь потому, что на вас прикрикнула техничка на первом этаже! Не к техничке же вы пришли, а к Врачу. И не за вежливостью персонала, а за лекарством.

Повторяю, я не считаю, что «злые старушки» – это хорошо. Это плохо, и в идеале этого быть не должно. Но мне хочется, чтобы идущий в Церковь понимал, зачем он туда идет. А идем мы все ко Христу за спасением. Иначе к Нему незачем идти.

Червячок «свободы»5

Как-то раз мне пришлось проводить семинар по Ветхому Завету со своими студентами-гуманитариями светского вуза. Мы «застряли» на фразе из Книги Бытия: «И поверил Авраам Богу, и это вменилось ему в праведность». Я пытался объяснить студентам значение этого высшего свободного акта: «поверил Богу» – сам, без насилия, по духовной необходимости. Меня удивило, что многие всерьез утверждали, что о свободе здесь можно было бы говорить лишь в одном случае – если бы не поверил, пошел бы против Бога. Говорившие были абсолютно убеждены в своей правоте и не замечали всей ограниченности, всей несвободы такой позиции…

Действительно, почему мы часто свободу понимаем лишь как право не сделать что-либо, пойти наперекор, отказаться… Неужели так сильно в нас еще недавно бывшее источником всеобщего вдохновения стремление ломать, разрушать, уничтожать? Да нет, наверное, дело не только в этом. Видимо, где-то в глубине души сидит этакий крохотный червячок сомнения, который на все наши стремления избрать Добро, Красоту, Любовь говорит: «A-а, опять ты за этими высокими словами идешь, снова связываешь себя глупыми моральными установками… Ты же свободный человек. Ну так докажи это. Да плюнь на них всех… Пошли куда подальше…»

Пытаясь робко сопротивляться, мы шепчем: «Да, но ведь мне самому этого хочется, я хочу любви и красоты, понимаю, что для этого надо…» «Тсс, – перебивает злобный червячок, – опять это дурацкое слово – надо. Кому надо? Кто сказал, что надо? Ах, тебе так кажется! Ну и пусть кажется, а ты не верь, не верь. Ты свободен от всех этих предрассудков и рамок. Ты – Творец-Разрушитель. Вот это действительно свобода».

Что самое поразительное, так это то, как легко мы сдаемся. Как просто принимаем непонятно откуда идущий голосок за глас души. Механизм этого самообмана прекрасно описан К.С. Льюисом в весьма поучительной книге «Письма Баламута»6, где старый, многоопытный черт пишет письма молодому, начинающему чертенку, обучая того, как обманывать глупых и слабых людей, подсовывая им «чертовские» идеи и выдавая их за собственно человеческие…

Странно, но мы очень часто путаем необходимость и насилие, считая их чуть ли не равнозначными понятиями. Хотя, с другой стороны, никому не придет в голову обвинять человека в несвободе за то, например, что он стремится любить. Но ведь это чувство – крайняя необходимость, которая присуща каждому. И тем не менее, никто пока всерьез не призывает ненавидеть, чтобы стать свободным. По крайней мере, открыто не призывает.

Свобода – это когда ты разумом различаешь колебания сердца, слушаешь голос совести, а не насилуешь свою природу в глупо-бахваль-ном стремлении послать всех и вся подальше. Это уже не свобода получается, а сумасшествие…

Радость Иова

В замечательной книжке английского педагога и математика Эдвина Э. Эбботта «Флатландия» описаны приключения Квадрата, познакомившегося с миром Трехмерья; его удивление перед открывшейся неожиданно возможностью увидеть жителей его родной Флатландии (плоские геометрические фигуры) в подлинном, так сказать, обличии – сверху. Ведь одной из особенностей фигур, живущих на плоскости в этой удивительной стране, является то, что они, никогда не видевшие себя сверху, не знают, как они выглядят.

Вы спросите: «При чем здесь религия?» В прямом смысле, конечно, ни при чем. Эбботт написал свою книгу как занимательное введение в мир геометрии. Однако метафорически она является прекрасным прологом и к миру религии. Данная метафора точно отражает существо религиозного интереса человечества. Человек приходит в мир, которого он не создавал; приходит в мир «помимо своего желания»; живет в этом мире, нередко претерпевая различные невзгоды и страдания, и затем с неизбежностью из этого мира уходит. Если этому и есть какое-то объяснение, если в этом приходе-существовании-уходе и есть какой-то смысл, то он должен быть внеположен человеку и миру. Чтобы увидеть, как на самом деле выглядит двухмерное пространство, нужно обрести третье измерение. Или получить связь с ним^7.

Таким другим измерением, звеном, связывающим ищущего человека с миром смысла, с момента осознанного существования человечества и является религия. В религии человек ищет ответы на вопросы, которые вне религиозного сознания навсегда останутся без ответа. И даже не обязательны окончательные ответы, но уверенность в том, что есть это таинственное иное измерение, что жизнь – не бессмысленный поток случайного существования непонятно как и когда появившихся на земле почему-то разумных существ.

Эта удовлетворенность «неответом», тайной, которая так сильно отличает религию, скажем, от науки, прекрасно выражена в библейской ветхозаветной книге Иова. Напомню сюжет: праведник Иов обласкан Господом и имеет все, что может пожелать человек: семья, дети, достаток и т. д. Сатана заключает с Богом пари, что Иов начнет роптать на Бога, как только он все потеряет. И вот для ветхозаветного праведника начинается нескончаемая череда страданий, смысла которых он понять не может. В культуре древних евреев бытовало устоявшееся мнение, что страдает тот, кто провинился перед Богом. Праведник, человек, не совершающий проступков перед очами Господними, страдать не может. Иов мучительно недоумевает: за что? Почему Бог наказывает его? В какой-то момент страдания Иова, потерявшего все, постоянно атакуемого друзьями и родными, фактически призывающими его похулить Бога, переходят в вопль души человеческой: Боже, а есть ли Ты? Я не вижу за собой никакого греха, я не понимаю, в чем провинился, и все же моим страданиям нет предела. Может, все мои представления о Тебе неверны? Может, Тебя нет?! Вопрос о существовании Бога для Иова – не отвлеченное размышление на тему: «А есть ли там вообще что-то или кто-то?» Это конкретно-личный, важнейший вопрос всей его жизни, во всех ее проявлениях – от глобальных вопросов до мельчайших подробностей.

Великий Достоевский так выразит это недоумение устами одного из своих героев: «Если Бога нет, какой же я тогда капитан?!»

Ощущение богооставленности переходит у Иова в какой-то момент в страшное чувство бессмысленности бытия… И вот, когда в конце концов пари сатаной проиграно, Иов получает обратно все, что потерял. Но не этим удовлетворяется его сердце: возвращенные ценности не могут уврачевать ту душевную рану, которая принесена страданием. Вопрос Иова слишком глубок и страшен, чтобы даже достаток, даже семья могли убедить его в осмысленности жизни. И тогда «из тучи» с ним говорит Бог. И Иов успокаивается.

Самое поразительное в этом то, что на вопрос «Почему?» Иов так и не получает содержательного ответа. (Был ли ты со Мной, когда Я творил небо и землю? – вопрошает Господь. – Так почему ты хочешь знать смысл вещей?) Но сам факт ответа, сам факт прямого к нему обращения Творца приносит успокоение, возвращает смысл жизни, привносит в нее то третье измерение, без которого жизнь казалась лишенной смысла…

Страна глухих^8

Один из самых естественных вопросов сомневающегося – почему существует ад? Если Бог есть Любовь, почему Он обрекает грешников на вечные мучения?

Ответ на этот кажущийся неразрешимым вопрос на самом деле не так сложен. Самое главное здесь вот что: христианство пришло в мир вовсе не с вестью о том, что существует ад. Нет. Ад – темное царство мертвых – известен почти всем дохристианским культурам. Своим же Воскресением Христос открыл людям тайну жизни, а не смерти – тайну Рая.

К сожалению, наши представления об аде и рае далеки от христианских. Слово «ад» у многих современников вызывает в памяти картинки из журнала «Крокодил» советских времен: сковородки, бока которых жадно лижут языки адского пламени; грешники, страдающие в кипящем масле на этих сковородках, и рогатые черти, немилосердно тычущие грешников. Смею утверждать, что картины эти, при всей своей наглядности, имеют мало общего с христианским пониманием вечных мук.

И если говорить об образах, то я бы предложил обратиться к… современному отечественному кино! В одной из последних картин Валерия Тодоровского – «Страна глухих» – есть сцена, прекрасно передающая христианский нерв ощущения ада.

Для тех, кто не видел фильма, поясню: главная героиня – молодая девушка. Ее любимый парень – азартный игрок – должен огромную сумму денег. Рискуя жизнью, девушка собирает для любимого необходимую сумму, но он (игрок же!) перед тем, как вернуть долг, решает еще раз попытать счастья. И… вновь проигрывает все до копейки.

А дальше потрясающая по силе и проникновенности сцена: ни одного упрека, ни одного слова обвинения. Все, что пытается сделать девушка, – это успокоить любимого. Она говорит, что он не должен расстраиваться, что деньги – это не главное, что она еще заработает. Главное, они любят друг друга, поэтому все будет хорошо.

В ответ парень «взрывается» и начинает гнать от себя девушку. Он кричит, что не может находиться рядом с ней, что ему больно от осознания того, что он – последняя сволочь – проиграл заработанные ею деньги, а в ответ от нее – ни слова упрека, а только обещание любить его, что бы он ни натворил. Но такая любовь выше его сил, так как он не может быть с ней, ощущая свою подлость! Ему больно от ее доброты, и он ее прогоняет.

Конечно, дальше ему станет только еще больнее. Прогнав любимую, он будет всю жизнь мучиться, потому что такая любовь – одна и на всю жизнь. Но, согласитесь, трудно в этой ситуации обвинить девушку, упрекнуть ее в том, что именно она обрекает парня на мучения…

Этот образ, на мой взгляд, вполне по-христиански описывает ощущения души грешника, встречающей Бога – Того, Кто есть Любовь. Любовь, которая обжигает, но без которой нет жизни. Так человек, просидевший долгое время в темной комнате и отказывавшийся выходить к свету, неизбежно слепнет, когда солнечные лучи впервые касаются его лица. И кто виноват, что на постоянный призыв выйти на улицу, к свету, он отвечал отказом?.. А глаза тем временем потеряли способность воспринимать свет, то есть жизнь. Поэтому именно сам

человек обрекает себя на вечную тьму, вечное мучение.

И все же, повторю еще раз, христианство – это Благая Весть (по-гречески – Евангелие) о Жизни, а не смерти. И все, что требуется от нас, – это открыть дверь и выйти к свету, пока не поздно. Время у нас еще есть.

Часть 2

Часто задаваемые вопросы

Яблоко раздора^9

Кому сегодня не известен знаменитый библейский сюжет: Адам и Ева в раю съедают яблоко с древа познания добра и зла, нарушая тем самым данный Богом Завет – вкушать со всех деревьев в Эдемском саду, кроме этого? За подобный проступок прародители жестоко расплачиваются: Бог изгоняет их из Рая. И хотя в таком описании все кажется вполне соответствующим библейскому изложению, на самом деле оно довольно далеко от истины: нет там ни Евы, ни яблока. Но – начнем по порядку.

Во-первых, не Адам и Ева, а Адам и жена. Имя Ева («Хавва», др. – евр. «жизнь») жена первого человека получает уже после изгнания из Эдема. «Буквоедство!» – может возмутиться современный образованный либеральный читатель. Но скорее всего будет не прав. Дело в том, что в традиционных культурах наречение имени предполагало, что дающий имя обладает соответствующей властью. Поэтому не исключено, что до грехопадения Адам такого права не имел, раз он не дает имя жене сразу после ее сотворения. И только тот факт, что Ева первой поддалась на провокацию змея, нарушил определенное равенство мужчины и женщины: «И к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою», – говорится жене при изгнании, а не после творения.

Во-вторых, конечно, Библия ничего не говорит ни о райских яблоках, ни о райской яблоне. Книга Бытия вообще не уточняет, о каком дереве идет речь: сказано только, что это древо познания добра и зла, растущее посреди рая, и сказано, что змей прельстил жену плодами древа. Библия – книга символическая. Символ указывает не на то, что давно прошло и стало «преданьем старины глубокой», а на то, что чрезвычайно актуально и сейчас и будет актуально всегда, так как соотносит нас с вечностью. Рассказ об Адаме и Еве в последнюю очередь следует воспринимать как «историю жизни одного семейства». Символизм данного рассказа призван показать, что человек потерял изначальное, естественное состояние отношений с Богом и с себе подобными…

Но вернемся к яблоку. Откуда же тогда оно появилось, откуда все эти многочисленные ассоциации, картины и проч.? Сейчас сложно, наверное, сказать, каким образом именно яблоко стало ассоциироваться с грехопадением человека. Вообще-то, в христианстве символизм яблока двойственен. Во-первых, яблоко является символом грехопадения и изображается в качестве такого страшного символа в пасти змея, обезьяны или руках первых людей. Попытки объяснить выбор яблока тем, что латинское слово malum (яблоко) является однокоренным со словом malus (зло), несостоятельны – корни у этих слов разные.

Традиция же изображать яблоко в качестве символа грехопадения появилась скорее всего в эпоху Возрождения, когда каждый уважающий себя художник писал на библейские сюжеты, а эпизод с грехопадением был одним из самых распространенных. Не исключено, что данный символизм восходит к древнегреческим мифам, в которых именно яблоко часто играло весьма символическую роль: вспомним хотя бы знаменитое яблоко раздора, которое Парис вручил богине Афродите как победительнице первого в человеческой истории «конкурса красоты». Правда, закончился этот конкурс весьма печально: в благодарность Афродита наградила Париса любовью Елены Прекрасной, что в конечном итоге привело к Троянской войне. В самой же Библии яблоко встречается в книге Песнь Песней. При этом многие специалисты полагают, что и в греческой мифологии, и в Песне Песней речь идет не просто о яблоках, а о гранатовых яблоках, попросту – о гранатах, которые испокон веков считались символом любви.

Во-вторых, в христианской символике яблоко может являться и символом спасения, если оно изображается в руках Младенца Христа или Богородицы. Очевидно, это связано с тем, что Иисус Христос именуется в христианской традиции Новым Адамом, так как через одного человека (Адама) грех и смерть вошли в человеческую природу, так через одного Богочеловека, Иисуса Христа, природа людская была освобождена от греха и смерти (см.: Рим. 5,12–21).

Литература:

1. Апостолос-Каппадона Д. Словарь христианского искусства. Челябинск, 2000.

2. Кураев Андрей, диакон. Мужчина и женщина в книге Бытия // Альфа и Омега, 1996, № 2/3 (9/10). С. 268–301.

3. Легойда В. Р. Женщина и мужчина: отношения сквозь века //Фома, 2002, № 1(13). С. 32–42.

4. Похлебкин В. Словарь символов. М., 1999.

5. Тресидцер Д. Словарь символов. М.: ФАИР-ПРЕСС, 1999.

Загадка Вифлеемской звезды^10

В Евангелии от Матфея прочла, как волхвы пришли поклониться родившемуся младенцу Иисусу, причем привела их к Нему шедшая по небу звезда. Неужели Церковь действительно верит в то, что по небу двигалась некая звездочка? И почему это какие-то восточные волхвы пришли в Иерусалим?..

Елена Павленкова, Москва

В древние времена появление или исчезновение небесных тел связывалось с рождением или смертью великого человека. Так считали греки и римляне, подобная точка зрения существовала и на Ближнем Востоке. Однако нам может показаться странным, что волхвы, увидев звезду, тут же отправились на поиски царя, да еще и в Иерусалим.

Между тем доподлинно известно, что тогда по всему Востоку было распространено убеждение, что в ближайшее время, причем именно в Иудее, должен родиться Владыка мира, которому будут поклоняться все народы.

Об этом напряженном ожидании Царя Иудейского свидетельствуют в своих произведениях римский историк Тацит («Истории», 5, 13), Светоний Транквилл («Жизнь Веспасиана», 4, 5) и иудейский историк Иосиф Флавий («Иудейская война», 6, 5.4). Подтверждением тому служат и евангельские слова пришедших в Иерусалим волхвов. Они уверенно спрашивают: «Где родившийся Царь Иудейский?»

Евангелие говорит, что волхвов в Вифлеем привела шедшая перед ними звезда. Что это была за звезда? Ведь, согласно Евангельскому тексту, волхвы увидели звезду на Востоке и пришли в Иерусалим (поскольку, как мы выяснили, именно там ожидали рождение Царя), где звезда вновь возникла и повела их в Вифлеем. Христианские писатели первых веков (Игнатий-Богоносец, Ориген и Евсевий) думали, что это была особенная, специально сотворенная для такого случая звезда. Святой Иоанн Златоуст (IV век) и блаженный Феофилакт Болгарский (XI век) считали ее разумной силой (ангелом), явившейся в образе звезды.

Интересное объяснение этого явления предложил знаменитый немецкий астроном Иоганн Кеплер. Он доказывал, что виденная волхвами звезда появилась в результате редкого совпадения в одной точке наиболее ярких планет: Юпитера и Сатурна. Свои вычисления Кеплер основывал на том, что 17 декабря 1603 года произошло подобное совпадение этих двух планет, а в следующую весну к ним присоединилась третья планета – Марс.

По астрономическим вычислениям Кеплера такое же совпадение (Юпитера и Сатурна в созвездии Рыб) должно было происходить и в 747 году от основания Рима, а в следующем, 748 году (т. е. примерно в то время, когда родился Иисус Христос) к этим двум планетам должен был присоединиться Марс. Поскольку явившаяся волхвам на родине звезда перестала быть видима, когда они отправились в путь, и вновь показалась, когда они пошли из Иерусалима в Вифлеем, то присоединение Марса в 748 году вполне согласуется с евангельским повествованием. Это небесное явление известно в астрономии под названием «парад планет». Интересно, что в Лондонской обсерватории в 60-е годы прошлого столетия посетители могли видеть воссозданную английскими астрономами картину звездного неба в год рождения Иисуса Христа с яркой звездой.

Какая бы версия ни была верной (а Церковь не отрицает возможности существования различных объяснений этого удивительного факта), не нужно забывать, что Библия – не учебник по астрономии. А Евангельская история Рождества не является попыткой описания атласа звездного неба над Вифлеемом и Иерусалимом.

Более того, Евангелие в последнюю очередь является хронологией происходивших 2000 лет назад событий. Евангелие – это прежде всего Благая Весть (именно так это слово переводится с греческого). Благая весть о Спасении мира Богом Иисусом Христом. И задачей евангелиста Матфея было передать прежде всего эту основную, величественную правду. Поэтому Матфей, как и все остальные библейские авторы, говорит не просто о прошлом или даже будущем, а прежде всего – о вечном. Евангелие – это обращение к нам, евангельские образы – это живые символы, которые помогают людям разобраться в своей жизни, в своей вере.

Звезда, приведшая волхвов, – это символ того, как к Богу-Христу приходят язычники, приходят все народы. Но в этом символе заложено и обращение к нам, живущим спустя 2000 лет, – а кто мы такие, пойдем ли мы за Вифлеемской звездой?

Литература:

1. Аверкий (Таушев), архиепископ. Четвероевангелие. СПб.: Сатисъ, 1995. С. 100–104.

2. Гладков Б.И. Толкование Евангелия. М.: Столица, 1991 (репринт издания 1907 г.). С. 69–74.

3. Каут Т. Кто были три священных царя? Откуда они пришли? Что за звезда вела их в

Вифлеем? // Альфа и Омега, 1995, № 4(7). С. 30–43.

4. Рождество Христово. Под ред. проф. М. Скабаллановича. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1995 (репринт издания 1916 года). С. 8–15.

5. Фаррар Ф. Жизнь Иисуса Христа. М.: Прометей, 1991. С. 16–20.

Что такое апокриф^11

В журнале «Материнство» прочитала, что есть Евангелие, которое очень подробно рассказывает о детских годах Иисуса Христа. Стала искать его в Библии и не смогла найти. Не подскажете, в чем тут дело?

Ольга П., Москва

Церковь признает лишь четыре Евангелия: от Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Их вы можете найти в любом издании Библии. Упомянутое вами Евангелие относится к числу так называемых «апокрифов» (с греч. – «тайный», «сокровенный»).

Что же такое апокрифы? Те апокрифы, о которых сейчас пойдет речь, претендуют на жанр

Евангелия, но Церковь либо отвергает их апостольское происхождение, либо считает, что их содержание было существенно искажено. Поэтому апокрифы не входят в Библейский канон (попросту говоря, в Библию) и считаются не духовно-религиозным руководством к жизни, а, скорее, литературными памятниками той эпохи, когда первые поколения христиан стали вступать в контакты с языческим миром. Основные апокрифические тексты появляются значительно позже канонических новозаветных книг: со II по IV век – с этим фундаментальным фактом сегодня согласны все исследователи, независимо от религиозных убеждений.

Все новозаветные апокрифические книги можно разделить на две большие группы: первая – это некое фольклорное творчество, т. е. апокрифы, в немыслимо фантастической форме рассказывающие о «событиях» из жизни Христа, которых нет в канонических Евангелиях. И вторая – это «идеологические» апокрифы, возникшие в результате стремления различных мистических и философских групп использовать канву евангельской истории для изложения своих религиозно-философских воззрений. Прежде всего это относится к гностикам (от греческого «гносис» – знание), чье учение является попыткой язычества переосмыслить христианство на свой лад (точно так же, по мнению диакона Андрея Кураева, поступают и многие современные сектанты, пытающиеся написать свое «евангелие»).

Одной из главных причин появления апокрифических писаний первой, «фольклорной», группы является естественное человеческое любопытство. Эти апокрифы обращены к тем отрезкам из земной жизни Христа, которые в Новом Завете не описаны либо описаны мало. Так появляются «евангелия», подробно повествующие о детстве Спасителя. К этим книгам и относится упомянутое Вами «Евангелие детства Иисуса».

По форме и стилю апокрифы весьма уступают богатому, образному языку Библии. Кстати, сам факт рассказа в апокрифических писаниях о событиях, которые не освещены в Библии, еще раз подтверждает то, что апокрифы были написаны позже, чем Евангелия канонические, – авторы апокрифов домысливали то, о чем Евангелие хранит молчание. По оценкам исследователей, из дошедших до нас апокрифов ни один не был написан ранее 100 г. по Р.Х. (написание корпуса новозаветных книг к тому времени было уже закончено).

Характерной особенностью апокрифических писаний данного типа является их фантастический характер: авторы часто давали волю своему воображению, нимало не думая о том, насколько их фантазия соотносится с правдой. Чудеса, совершаемые Христом в этих книгах, поражают своей бессмысленностью (мальчик «Иисус» собирает в лужице воду, делает ее чистой и начинает управлять ею одним словом) либо жестокостью (мальчика, разбрызгавшего лозой воду из лужицы, «Иисус» обзывает «негодным, безбожным глупцом», а затем говорит ему, что тот высохнет, как дерево, что тут же и случается). Все это сильно отличается от основного мотива евангельских чудес Христа – любви.

Причиной появления апокрифических текстов второй, «идеологической», группы было стремление к перетолкованию христианства в стереотипах языческой мысли. Евангельские имена, мотивы и идеи становились лишь поводом к пересказу совершенно иных мифов: языческое содержание стало облекаться в христианские формы. При всем многообразии гностических учений почти все они исходили из одной идеи, которая утверждала греховность материального мира. Творением Божиим они считали только Дух. Естественно, такая традиция предполагала и предлагала принципиально иное прочтение евангельской истории. Например, в гностических «Евангелиях Страстей» можно прочитать, что Христос, в общем-то, и не страдал на кресте. Это только так казалось, так как страдать Он в принципе не мог, поскольку у Него и плоти-то не было, она тоже только казалась! Бог не может обладать материальной плотью.

Конечно, апокрифическая литература настолько широка и разнообразна, что ее не так просто привести к какому-то общему знаменателю. Более того, отдельные апокрифические рассказы воспринимаются в качестве дополнения к сжатому евангельскому повествованию и никогда Церковью не отвергались (например, рассказ о родителях Девы Марии, Ее введении во храм, повествование о сошествии Христа в ад и др.). Но парадокс апокрифов заключается в том, что при всей их претензии на таинственность подлинно таинственными христианскими книгами являются книги библейские. Раскрытие Тайны Библии требует духовных усилий и состоит в очищении сердца, а не в фантастических описаниях того, как Христос сначала лепит из глины птичек, а потом оживляет их, и они улетают прочь («Евангелие детства»). По замечанию современного индолога и религиеведа В.К. Шохина, апокрифы принципиально отличаются от Евангелий библейских именно подачей материала, способом описания тех или иных событий: апокрифический подход скорее напоминает журналистские приемы программы «Времечко», чем серьезный рассказ о тайном знании. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно прочесть и сравнить апокрифы и Евангелия. После чего, кстати сказать, становится очевидным еще один важный момент – это боговдохновенностъ Евангелий. В Православной Церкви принято считать, что хотя новозаветные книги и были написаны людьми (что подтверждается особенностями авторского стиля), люди эти писали, будучи движимы Духом Святым. Именно это руководство Святого Духа созидает подлинные Евангелия, которые

Церковь с течением времени безошибочно собирает в библейский канон.

В целом можно вполне согласиться с оценкой, данной апокрифической литературе протоиереем Александром Менем: «Когда мы с вами из любопытства или в поисках каких-то действительно сокровенных знаний, какого-то тайного христианства (сейчас часто говорят об эзотерическом христианстве) начинаем обращаться к этой литературе, мы должны помнить, что эта литература есть только памятник, только свидетельство о человеческих поисках. Она содержит в себе блуждания и заблуждения, вопрошания и ошибки человека. А Евангелие содержит в себе ответ. Ответ ясный. Не предназначенный для узкой аудитории избранных ответ, который предполагает избранным любого человека, у которого есть искреннее желание постичь истину, у которого сердце открыто к ней».

Литература:

1. Кураев Андрей, диакон.

– Традиция. Догмат. Обряд. Москва; Клин: Издательство братства Святителя Тихона. 1995;

– Сатанизм для интеллигенции. Т. 2. Христианство без оккультизма. М.: Московское подворье Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Отчий дом, 1997. С. 75–79.

2. Свенцицкая И. Апокрифические Евангелия. М.: Присцельс, 1996.

3. Шохин В.К. Древняя Индия в культуре Руси. М.: Наука, 1988. С. 30–36 («Индийские религии и апокрифы»).

Об «атеизме» первых христиан^12

Где-то прочел, что первых христиан в Риме обвиняли в… атеизме. Как такое могло случиться? А может быть, я что-то перепутал или не так прочитал? Поясните, пожалуйста.

Роман Гаврилов, студент, Москва

Нет, все верно. Первых христиан в языческом Риме действительно обвиняли в атеизме, в безбожии. Сегодня, когда для многих из нас слова «религия» и «Церковь» в первую очередь ассоциируются с христианством, это звучит странно. Но две тысячи лет назад религиозная ситуация в Риме была иной. Прежде всего она отличалась признанием практически любой национальной религии. Для римлянина не существовало религии «истинной» или «ложной». Покоряя другие народы, римляне всегда уважительно относились к чужим верованиям. В самом Риме не возбранялось одновременно исповедовать несколько религиозных учений, хотя и был запрещен прозелитизм^13.

Вторым, и очень важным, центральным, моментом римской религии был культ императора. Римский император обожествлялся уже при жизни. Поклонение ему было обязательным для всех граждан ритуальным правилом. Оно предполагало принесение жертв императору, произнесение клятвы именем императора и т. д.

Возникшее и быстро распространявшееся по империи христианство довольно скоро обнаружило свое несоответствие этим двум положениям.

Прежде всего, христиане утверждали, что Бог один, а боги, которым поклоняются нехристиане, – не более чем деревянные или каменные куклы, идолы, неспособные ни услышать, ни помочь. Кроме того, христиане всячески избегали языческих увеселений и зрелищ. Такое отношение породило (в основном среди простонародья) представление, что христиане – безбожники. Ведь они не признают богов, а кем еще назвать не признающих богов людей? Кроме того, терпимость римлян к чужим религиям была основана на уважении древности и «национальности» религиозной традиции. Христиане же воспринимались как новая революционная секта.

Но христиане, помимо всего прочего, не признавали и культ императора. Это, по римским представлениям, серьезно усугубляло их вину, так как свидетельствовало уже не просто об атеизме (что, откровенно говоря, волновало прежде всего жрецов и простой народ – многие римские интеллектуалы сами вовсю потешались над богами и высмеивали народные верования), но и об опасности для государства. Культ императора был официальным государственным культом. Непризнание его, отказ приносить жертвы императору и поклоняться его изображению означали государственную измену. Поэтому христиане считались государственными преступниками. Это было все равно, что в СССР 30-х гг. заявить, что Сталин не является мудрейшим из мудрейших и вождем всех народов. Похожим образом дела обстояли и в императорском Риме.

Непризнание культа императора вызвало гонения на христиан со стороны государства.

«Атеизм» не был единственным грехом христиан в глазах римлян. Последователей Христа также обвиняли в человеконенавистничестве и разврате. Так простой народ интерпретировал те обрывки слухов о христианских собраниях и богослужениях, которые доходили до людей. Причина неприязни и слухов состояла в том, что жизнь простого народа в Римской империи была максимально открытой, была на виду. Христиане же собирались на свои богослужения тайно, непосвященные (т. е. не принявшие Крещения) туда не допускались. В эпоху гонений у первых христиан даже сложились особые правила поведения – disciplina arcani – «тайное учение», или «учение тайны». Христианские собрания проводились секретно. Верующие собирались на молитву в катакомбах – вырытых в земле длинных извилистых улицах и переулках (первоначально – местах захоронения римлян, а затем – христианских мучеников). Молитвы и их последование зачастую не записывались (чтобы книги не попали в руки язычников), а заучивались наизусть…

Конечно, такая секретная жизнь не могла вызвать ничего, кроме ненависти и презрения у римлян. Кроме того, все это усиливало подозрения в «сектантстве». Поэтому христиан обвиняли во всевозможных грехах и преступлениях, часто взваливая на них вину и за политические катаклизмы и даже за… стихийные бедствия. В Северной Африке еще в IV веке существовала поговорка: «Если нет дождя, вини христиан».

Сегодня может показаться странным, что, несмотря на такое отношение со стороны народа и на правительственные гонения, христиане не стремились сделать свою жизнь более открытой, установить контакт с государством. Напротив, оставаясь абсолютно лояльными к большинству римских законов и правил жизни, христиане были абсолютно непреклонны в вопросах веры.

Казалось бы, чего проще: сделать богослужения открытыми, поучаствовать в чествовании императора – и никаких гонений не было бы, и обвинения в атеизме и разврате сами собой бы отпали. Однако христиане не шли на это, предпочитая смерть. Почему? Чтобы были прекращены обвинения в атеизме, недостаточно было доказать, что ты веришь в Бога. Для римлянина религия прежде всего культ, исполнение внешней, общепринятой и традиционной стороны обрядов. А христиане категорически отказывались именно от языческих обрядов. Иными словами, необходимо было принесение жертв императору. Отказ был равносилен подтверждению обвинения в атеизме, государственной измене и т. д.

Кроме того, существовала реальная опасность, что язычники, поклонявшиеся многим богам и признававшие божества различных народов, стали бы повторять внешние формы христианских Таинств, наполняя их своим содержанием и не осознавая подлинной сути происходящего. Тем самым христианское священнодействие могло бы превратиться в одну из языческих мистических оргий. По мнению современного богослова диакона Андрея Кураева, римскому язычнику ничего не стоило бы после совместного моления с христианами «пойти и «подзарядиться» в мистериях Диониса или Митры»14.

Но недаром христианская Церковь с самого начала своей истории именовалась православной, т. е. главным считалось правильное поклонение Богу. Христиане не хотели участвовать в инославии, не хотели допускать инославных к Таинству, другими словами, всячески бежали такого модного сегодня религиозного синкретизма, проповедующего общность всех религий и ратующего за их слияние.

И хотя disciplina arcani давно ушла в прошлое, о ее существовании нам напоминает возглашение диакона во время совершения православной Литургии: «Оглашеннии (т. е. лишь готовящиеся к принятию Крещения), изыдите, оглашеннии, изыдите, елицы (те, кто) вернии, паки и паки (еще и еще) миром Господу помолимся».

Литература:

1. Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. Репринтное воспроизведение издания 1907 года. М., 1994. Т. 2. С. 2–165.

2. Кураев Андрей, диакон. За что преследовали христиан в языческом мире // Сатанизм для интеллигенции. Т.1. Религия без Бога. М.: Московское подворье Свято-Троицкой Сергиевой Лавры: Отчий дом, 1997. С. 351–363.

3. Лебедев А.П. Эпоха гонений на христиан. М., 1994.

4. Тальберг Н. История христианской Церкви. М.: Интербук. 1991. С. 23–32.

«Крестоносцы»

Когда христиане взяли свой крест

…Хорошо известно, что никакой «монополии» на крест у христиан нет. Во-первых, крест – древнейший мистический символ множества народов. А во-вторых, сами христиане, насколько я знаю, воспользовались этим символом впервые лишь в IV веке. Причем произошло это «сверху», по указу первого христианского римского императора Константина.

Иван, Москва

Действительно, задолго до возникновения христианства различные формы креста использовались многими народами Азии и Африки. В каждой культуре этому символу придавалось свое значение. В самом широком смысле он, как правило, связывался с Вселенной, с Космосом, с противопоставлением неба и земли или пространства и времени, а также с символическим значением цифр.

В христианстве крест приобретает принципиально новое, необычное значение, ранее нигде не встречавшееся. Он становится символом Бога-Спасителя – Иисуса Христа – свидетельством искупления Им человеческих грехов и залогом спасения людей. Примечательно, что символом спасения стало не просто орудие казни, но орудие самой позорной казни – распятия. Граждане Римской империи благодаря своему статусу не могли быть подвергнуты такой «неприличной» смерти. Однако то, что было позором для римских граждан, обернулось величайшей славой и спасением для христиан и стало самым известным и самым почитаемым религиозным символом в мире.

Повсеместно в Римской империи крест стал употребляться лишь к концу IV века. Это традиционно связывается с именем императора Константина Великого, которому в 312 году перед битвой с Максентием было видение креста на небе с надписью «Сим победиши!». После победы Константина крест стал открыто использоваться как символ победы.

До эпохи Константина христиане удерживались от изображения креста Христова в его действительной форме, а тем более – от изображения его вместе с Распятием. Однако это совсем не значит, что символ не существовал.

Согласно большинству свидетельств, крест как орудие спасения мира Иисусом Христом был предметом величайшего чествования у христиан с самого основания Церкви. Отцы Церкви говорят об этом чествовании как об апостольском предании, то есть той традиции, начало которой положили сами апостолы – люди, бывшие первыми учениками Христа. В первые три века оно относится к области disciplinae arcani («тайное учение», или «учение тайны»), то есть к кругу тех христианских верований и обрядов, которые хранились в тайне от язычников. Причинами этой закрытости были, во-первых, религиозный плюрализм языческого общества, в котором признавалась любая религия и разрешалось следование сразу нескольким традициям, и, во-вторых, необходимость поклоняться божественному кесарю, чего христиане, конечно, не делали.

Язычники, впрочем, что-то знали об апостольской традиции, потому что отдельные лица из христиан имели мужество открыто исповедовать крест. По рассказу Понтия, биографа св. Киприана Карфагенского, в III веке некоторые христиане изображали фигуру креста даже у себя на лбу; по этому признаку их узнавали во время гонений и предавали мучениям. От середины III века сохранилось одно изображение (на сосуде) человеческого лица с крестом на челе. Из актов 7-го Вселенского Собора известно, что в царствование Диоклетиана (III век) мученики Прокопий и Орест носили изображение креста на груди. Язычники называли христиан в насмешку крестопоклонниками (crucicolae), предполагая, что христиане чтут крест как фетиш или как идол. На предметах, сохранившихся от трех первых веков и найденных при раскопках в Риме и Помпеях, встречаются большей частью лишь аллегорические изображения креста и Распятия. Встречаются во множестве и символы креста, и его различные формы: якорь, а также крест, напоминавший первую букву в имени Христа (X), который также называли crux decussata (от изображения римской цифры 10). О поклонении кресту по древнему обычаю в начале III века свидетельствуют Тертуллиан, Ориген и другие.

Вся жизнь христианина должна быть знамением креста, по словам апостол Павла: «А я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым для меня мир распят, и я для мира» (Гал. 6,14). Это и другие высказывания апостолов – людей, видевших Христа, не оставляют сомнений в том, что крест и крестное знамение с самого начала христианской Церкви не просто употреблялись в качестве одного из символов, а служили центральным понятием христианской веры.

Что такое конфирмация^16

Существует, ли в Православной Церкви обряд конфирмации, если да, то что стоит за ним, если нет, то что он значит в Католической Церкви?

Алексей, Москва

Конфирмацией (от лат. confirmatio – укрепление, утверждение) в Католической Церкви называется Таинство Миропомазания.

Современная практика (как православная, так и католическая) признает всего семь Таинств: Крещение, Причащение, Миропомазание, Священство, Брак, Соборование (Елеосвящение) и

Покаяние. Остальные священнодействия именуются обрядами. Поскольку Церковь в христианском понимании есть Мистическое Тело Христа, то (с церковной точки зрения) в Таинствах людям особым образом преподается Божественная благодать, созидающая Церковь.

В Таинстве происходит встреча Бога с человеком, которому открывается путь к обожению, к уподоблению Творцу. Христиане полагают, что Таинства обладают преображающей силой приобщения христианина к Божественному естеству. Однако приобщение это невозможно, если сам человек не жаждет изменения, поэтому церковное Таинство не есть какое-то заклинание, способное изменить человека независимо от его желания. В этом – участии в Таинстве свободной воли человека – коренное отличие христианского Таинства от магического ритуала, в котором главным является не сердечное расположение человека, а правильная формула^17.

По учению Православной Церкви, подлинным совершителем всех Таинств является Сам Бог, священник же есть лишь сосуд, инструмент совершения Таинства. А в некоторых особых случаях – например, «страха ради смертного» – православная традиция допускает совершение Таинства Крещения даже мирянином.

В раннехристианской Церкви учения о семи Таинствах не существовало, первые христиане не фиксировали количество Таинств, а также не проводили жесткого деления на Таинство и обряд (действительно, сложно назвать Таинство Брака более благодатным, чем обряд монашеского пострига). Учение о количестве Таинств сформировалось в Православии не без влияния Католической Церкви, что, конечно, ни в коей мере не умаляет значения самих Таинств.

Таинство Миропомазания знаменует собой дар Святого Духа, печать Святого Духа (утверждение в новой жизни, начавшейся крещением), который первые христиане получали от апостолов или первых епископов через возложение рук. Впоследствии, когда число крещаемых значительно возросло, присутствие епископа на всех крестинах стало невозможным. В Восточной Церкви Миропомазание стали совершать священники, хотя миро (благовонное масло, состоящее из более чем 64 элементов) приготовлялось только епископом. В современной православной практике правом приготовления мира обладает только глава Автокефальной (Поместной) Церкви. То есть в Русской Православной Церкви чин мироварения совершает патриарх. Происходит это один раз в несколько лет, после чего освященное миро раздается на приходы.

По сложившейся в Православной Церкви традиции Таинство Миропомазания совершается священником одновременно с крещением. У католиков Таинство Миропомазания совершает только епископ – и не вместе с крещением ребенка, а в более поздние годы, по достижении так называемого «возраста распознания» (или «возраста разумения»), т. е. возраста, когда человек, как полагают католики, способен делать сознательный выбор. Чаще всего «возрастом распознания» считается достижение ребенком полных семи лет, однако эта цифра не является жестким каноническим предписанием.

Священнодействие посредством помазания миром стало практиковаться в Западной Церкви позже, чем на Востоке: приблизительно до XI века consignatio (печать – термин, также использующийся для наименования данного Таинства) совершалось преимущественно возложением рук. Появившееся в западной практике на рубеже IV–V веков помазание миром повсеместно распространяется лишь к XIII веку, а Флорентийским Собором 1439 года окончательно утверждается замещение обряда: «Вместо возложения рук в Церкви совершается Конфирмация». Несмотря на ряд изменений в форме Таинства, право его совершения в католической практике до сих пор сохраняется за епископами.

Традиционно в католическом мире причастие впервые принималось после совершения Таинства Конфирмации. Однако сегодня данный порядок последования Таинств (Крещение, Миропомазание, Причащение) не является столь жестким. Поэтому Конфирмация может совершаться и после первого причастия (впервые такая практика стала применяться во Франции в середине XIX века).

Литература:

1. Джероза Л. Каноническое право в Католической Церкви. М.: Христианская Россия, 1999.

2. Иларион (Алфеев), игумен. Таинство веры. Введение в православное догматическое богословие. 2-е. изд. Клин, 2001.

3. Макарий, архиепископ. Православно-догматическое богословие. СПб., 1857. Т. 2.

4. Теста Б. О Таинствах Католической Церкви. М.: Христианская Россия, 2000.

5. Христианство. Энциклопедический словарь в 3 т. М., 1995. Т. 2.

Пасха. Кто что празднует

В советское время у большинства граждан нашей необъятной Родины праздник Пасхи стойко ассоциировался с несколькими вещами: с известной картиной Перова «Сельский крестный ход на Пасху», изображающей подвыпившего священника, который «стоит качаясь» на крыльце дома и держится за столб, чтобы не упасть, а также с крашеными яйцами и с пасхальными куличами, которые в народе так и называли – паски, пасочки. Эти самые «паски» на православный праздник пекла вся страна, начиная от колхозниц и заканчивая профессорскими женами, хотя учителя обычно и отрицали (сам помню) этот «прискорбный религиозный пережиток».

Кстати сказать, собственно «пасхой» на самом деле называется специально приготовленная творожная масса с изюмом, а не изделия из теста, которые правильнее называть куличами. Правда, и сегодня об этом знают далеко не все. Один мой знакомый преподаватель вуза даже оказался жертвой подобной религиозной безграмотности. Студенты и студентки так сильно любили его лекции, что обязательно поздравляли любимого преподавателя со всеми праздниками. Не стала исключением и Пасха. И хотя он специально попросил принести «пасочки», потому что в семье у него никто их готовить не умеет, обрадованные студентки просто завалили любимого преподавателя… куличами разных размеров и форм! Он не знал, что делать, так как куличей у него и дома девать было некуда – мама очень любит печь. После этого мой друг стал активными сторонником введения религиоведения в качестве обязательного предмета…

Сегодня учителя могут не только не скрывать, что они пекут куличи, но и свободно пойти на Пасху в храм – если, конечно, им удастся в него попасть – большинство православных храмов в пасхальную ночь переполнены.

А кроме того, на неподготовленного в религиозном плане россиянина сегодня свалилась информация о том, что Пасха, оказывается, отнюдь не «исконно русский праздник». И вообще Пасху отмечают не только все христиане, но и… иудеи! Поскольку вопрос этот более серьезный, чем правильное наименование куличей, то и объяснения он требует несколько более расширенного.

Иудейская пасха

Иудеи праздновали (и сейчас празднуют) Пасху в память избавления еврейского народа от египетского рабства. Само слово «пасха» происходит от древнееврейского «песах», что означает «проходить мимо». Это связано с тем, что посланный Богом ангел смерти проходил мимо домов израильтян, поражая первенцев только в египетских жилищах, – такова была последняя «казнь египетская», после которой фараон отпустил наконец евреев. А чтобы ангел мог отличить израильские дома от египетских, Моисей велел в каждой еврейской семье заколоть ягненка и пометить его кровью перекладину и косяки дверей (см.: Исх. 12).

В скобках замечу, что десятая кара, как и предыдущие девять, не была капризным наказанием Богом Иеговой ни в чем не повинных египтян: положение превращенных в рабов евреев мало чем отличалось от положения заключенных в Освенциме^18. Поэтому каждая из казней египетских, направленных на то, чтобы понудить фараона отпустить народ Израиля помолиться Богу, была обусловлена теми невзгодами и страданиями, которые иудеи претерпевали от египтян. Так, например, десятая казнь – смерть египетских первенцев – вызвана уничтожением египтянами всех новорожденных у иудеев: «Тогда фараон всему народу своему повелел, говоря: всякого новорожденного у евреев сына бросайте в реку…» (Исх. 1, 22).

Когда же после гибели всех египетских первенцев фараон отпустил народ израильский, то евреи так торопились уйти, что даже не успели заквасить хлеб и вынуждены были взять с собой пресный хлеб (мацу). Отсюда еще одно название Пасхи – праздник Опресноков. Сегодня в Израиле этот праздник отмечается, согласно библейскому повествованию, в течение семи дней и требует особой подготовки: дом «очищается» от любого рода квасных продуктов и на протяжении всего праздника в пищу употребляется только маца, в соответствии с предписанием, данным еще Моисею. Седер – пасхальная трапеза иудеев в первый вечер праздника – включает в себя горькие травы (символизирующие годы рабства), харосет (смесь из протертых яблок, орехов и вина), овощи и баранью косточку, которая символизирует пасхального агнца, и вино. Во время трапезы отец семейства должен рассказать историю исхода иудеев из Египта – в напоминание и назидание как о прошлом народа, так и о его связи с Богом.

Пасха христианская

Христианская Пасха, подобно иудейской, также празднуется в память о событии. Событии, ставшем в перспективе истории смысловым центром для многих народов мира, – Воскресении Иисуса Христа. Доводы так называемой «мифологической школы», стремившейся доказать, что Иисус Христос – не историческая личность, а сотворенный человеком миф, в современной науке давно уже не считаются такими убедительными, каковыми они казались в XIX веке. Качественно новый анализ дошедших до нас древних рукописей свидетельствует в пользу исторического существования Христа^19.

И все же точкой отсчета христианской эры стала даже не жизнь Иисуса Христа (хотя позже само летоисчисление всего западного мира станет вестись от Рождества Христова), а событие, которое, согласно церковной традиции, произошло в ночь на 16 нисана (9 апреля) 30 года н. э. Именно в этот день ранним утром женщины, бывшие в числе следовавших за Иисусом, пришли с благовониями и ароматами ко гробу (пещере), в который в пятницу поместили Тело Христа. Они собирались, согласно иудейским обычаям, умастить Тело Учителя драгоценным миром. Однако увидели, что огромный камень, которым специально закрыли вход в пещеру, был отвален, а сама гробница пуста. Юноша в белых одеждах, сидящий у пещеры, сообщил пришедшим, что Иисус Христос воскрес из мертвых. Сомнения жен-мироносиц были окончательно развеяны, когда Христос Сам явился сначала Марии Магдалине, а потом другим женам и апостолам.

В честь этого чудесного события христиане и празднуют свою Пасху. Что же является причиной их радости, что понуждает их именовать Воскресение Христа «праздником праздников и торжеством торжеств»? Что удивительного и, главное, такого важного для людей в том, что воскрес Бог? Ведь это скорее логично (для тех, кто верит, что Христос – Бог), чем неожиданно.

А дело здесь вот в чем. Подобно тому как христианский Новый Завет в целом есть переосмысление Завета Ветхого, христианская Пасха также демонстрирует символическую связь с пасхой иудейской: как в свое время пасхальный агнец был заколот, чтобы ангел смерти не тронул еврейских первенцев, так и Христос принес Себя в жертву во имя жизни всего человечества, освобождая его от последствий первородного греха – рабства смерти и неизбежности зла в мире. Своим Воскресением Христос открыл людям тайну жизни, тайну Рая. Напомню, что ад – темное царство мертвых – известен почти всем дохристианским культурам. И только в христианстве человечеству открывается тайна вечной жизни.

В Православной Церкви на Пасху поется особое песнопение – пасхальный тропарь, который так передает смысл этого величайшего христианского праздника: «Христос воскрес из мертвых, смертью смерть поправ и сущим во гробех (т. е. умершим), живот (жизнь) даровав». Воскресение Христа – центральное, самое главное событие христианской истории – знаменует собой победу Жизни над смертью, нравственности над грехом, добра над злом.

Большинство библейских толкователей считает, что знаменитая Тайная Вечеря – последняя трапеза Христа с апостолами – была пасхальной трапезой, на которой Учитель и ученики исполнили чин иудейской пасхи: с преломлением хлебов и чашей вина. Эта Трапеза стала первой христианской Литургией, которая с тех пор постоянно совершается в христианских церквях, символизируя собой Крестную жертву Христа и Его Воскресение. Кстати сказать, в греческом языке древнееврейскому арамейскому «песах» оказалось созвучно слово «пасхейн», означающее «страдать», «терпеть», «переносить».

По причине совпадения Тайной Вечери со временем празднования иудейской Пасхи первые христиане сначала праздновали Пасху одновременно с иудеями. Однако уже в первой половине IV века было установлено, что христианская

Пасха должна отмечаться отдельно от иудейской и совершаться в первое воскресенье после весеннего равноденствия и полнолуния, то есть не ранее 4 апреля и не позже 8 мая (по новому стилю).

Поскольку в современном мире Православная Церковь придерживается юлианского календаря, а Католическая – григорианского, то этим вызваны и расхождения в праздновании дня Пасхи. Кроме того, по сложившейся традиции, Католическая Церковь с гораздо большей пышностью отмечает Рождество – праздник пришествия в мир Христа, освящения грешного мира присутствием Богочеловека. Православные же делают акцент именно на Воскресении, то есть окончательной победе над смертью, на указании пути в Царство Небесное. Это немаловажное отличие – результат разной мистической и богословской традиции, следствием чего стало и различное развитие христианской культуры на Западе и на Востоке.

Светлому Воскресению предшествуют дни Великого Поста, времени нравственного совершенствования, углубленного внимания к своему внутреннему миру. Пальмовое (а в России – Вербное) воскресенье, празднование дня входа Иисуса Христа в Иерусалим, знаменует начало Страстной седмицы – последней недели перед Пасхой. В среду Страстной седмицы Церковь вспоминает предательство Иуды, выдавшего Учителя за 30 сребреников. Четверг – день, когда вспоминается Тайная Вечеря, пятница – день Распятия. В храме в этот день совершается особая служба – Последование Страстей Христовых. Во время этой службы читается 12 отрывков из Евангелий, посвященных последним часам жизни Христа.

Суббота Страстной седмицы, по учению Церкви, – это день, когда Христос, телом пребывая «во гробе» (пещере, в которую Его положили после распятия), душой сошел в ад, победив смерть и освободив находящихся там людей. Поэтому пасхальная икона Православной Церкви так и называется – «Сошествие во ад». На иконе изображен Христос, попирающий ногами сломанные Им врата ада и держащий за руки Адама и Еву – прародителей человечества, грех которых изменил человеческую природу, сделал ее смертной.

В саму пасхальную ночь в храмах совершается крестный ход, который знаменует собой приход людей к Воскресшему Христу. Все богослужение первого пасхального дня и последующей недели, называемой Светлой седмицей, наполнено особенной радостью. А слова «Христос Воскрес! – Воистину Воскрес!» продолжают звучать в православных храмах вплоть до Троицы, то есть в течение 50 дней после Пасхи. Кстати сказать, в это же время, согласно церковным канонам, в храмах отменяется коленопреклоненная молитва, так как Пасха есть праздник Свободы, символ освобождения человека от самого страшного рабства – рабства греху и смерти.

Пасха на Руси

На Руси, как и в большинстве православных стран, Пасха всегда отмечалась с большой торжественностью и размахом. Крестные ходы представляли собой праздничные шествия, в которых принимали участие практически все жители городов и деревень.

Пасха никогда не была беззаботным праздником пустого веселья. Напротив, согласно древнерусскому обычаю, на Пасху особо полагалось заниматься благотворительностью. Милостыня, так свойственная русским, особо проявлялась в пасхальные дни. На Пасху и в дни Светлой седмицы русские цари часто посещали богадельни, больницы и тюрьмы, принося людям вместе с пасхальным приветствием «Христос воскресе!» одежду, пищу, деньги. Светлую седмицу на Руси также принято было посвящать богомолью. Священнослужители в русских городах и селах часто ходили по домам с иконами, в домах пелись праздничные пасхальные стихи, совершались молитвенные благословения.

Широко был распространен обычай красить на Пасху яйца, которыми потом люди обменивались, когда приветствовали друг друга и поздравляли с праздником, троекратно целуясь («христосовались»). Сейчас трудно сказать наверное, откуда пошел обычай дарить друг другу «крашенки». Однако эта традиция в христианском мире была известна уже в IV веке, а с XII века широко распространилась во многих странах. По наиболее вероятному объяснению, обычай восходит к апостольским временам. Согласно церковному преданию, Мария Магдалина, прибывшая в Рим для проповеди Евангелия, преподнесла римскому императору Тиберию в дар красное яйцо. Яйцо, традиционно символизировавшее жизнь, знаменовало новую жизнь во Христе, а красный цвет стал символом пролитой за людей крови Христа.

Интересно, что собственно церковные традиции зачастую уживались в народной среде с чисто языческими пережитками. Во многом это связано со временем празднования Пасхи: весна, пробуждение, возрождение всего живого. В крестьянских домах во время посевной или перед посевной часто ставили на стол кадку с зарытым в пшеницу пасхальным яйцом, которое в сознании крестьян символизировало все живущее и цветущее в природе. Эти зерна берегли до времени посева. Иногда просто клали в мешок с семенами, например льна, праздничные яйца. А при посеве яичную скорлупу часто просто разбрасывали по полю – в надежде, что чудесная сила увеличит урожайность.

А потом все церковные и околоцерковные традиции были разом упразднены атеистической советской властью, самозабвенно боровшейся с «опиумом для народа». Но Пасху все равно праздновали, хотя и не так торжественно.

Сегодня же нет необходимости скрывать свою веру и Пасха вновь отмечается широко и повсеместно, как когда-то на Руси. Именно поэтому очень хочется, чтобы мы всегда помнили о подлинном, духовном смысле праздника. И тогда не придется писать новый вариант «Сельского крестного хода на Пасху».

«Мученики» науки: Галилей и инквизиция^20

Большинству из нас с детства знакома история великого итальянского ученого, которого жестокие инквизиторы принудили к публичному отречению от своих убеждений. Галилео Галилею посвящено немало стихов, романов и пьес. И каждый из читателей и зрителей ставил себя на место героя и задавался вопросом: «А отрекся бы я перед лицом таких мучений?»

Именно с инквизиторским расследованием и связано самое большое число мифов о «мученике науки», у которого пытками вырвали отречение, но все же не смогли сломать. Венцом мифологии является якобы произнесенное Галилеем «Все-таки она вертится!».

Большинство представлений о «мученичестве» Галилея укладываются в четыре яркие поэтические строчки:

Низкий каменный свод… Крючья… Цепи… Тиски…

От жаровни с углями свеченье…

Раскаленным железом скрутило виски.

Отречения… Ждут отреченья…

(Сергей Данилов. «Второе отречение Галилео Галилея»).

Поэтический образ, конечно, красивый. Но не более того. Почему? Потому что ничего этого не было: ни раскаленного железа, ни низкого каменного свода. Ни даже ожидания отречения. Иными словами, кем-кем, а мучеником Галилео не был. Однако обо всем по порядку.

Начнем с того, что Галилей лично знал и, более того, был в прекрасных отношениях со многими видными иерархами Католической Церкви, в том числе и с кардиналом Маффео Барберини, позже ставшим папой Урбаном VIII, в понтификат которого и произошло расследование «дела Галилея».

Мало того, в ряде случаев Церковь оказывалась гораздо более терпимой к деятельности ученого, чем большинство его коллег. В отличие от университетских профессоров, которые отказались признать, например, существование спутников у Юпитера (о чем говорил Галилей) и даже не удосужились взглянуть в телескоп, не доверяя какой-то «стекляшке», папа, на аудиенцию к которому был приглашен Галилео, с большим вниманием отнесся к его работам…

Когда в 1616 году Галилей впервые открыто попытался привлечь внимание к идеям Коперника, ему было указано на то, что, хотя данную теорию и возможно рассматривать как интересную математическую гипотезу, все же ее не следует привлекать к физическому объяснению мира. Подобной точки зрения придерживалось и большинство ученых того времени: научной считалась геоцентрическая система мира греческого ученого II в. н. э. Птолемея, основанная на физике Аристотеля. Да и собственно научного спора – между геоцентрической системой Птолемея и гелиоцентрической Коперника – в «деле Галилея» не было: пропагандируемая им теория Коперника отвергалась еще (или уже?) на богословском и даже прежде всего на философском уровне. В выводах Коперника инквизиторы усматривали противоречие Священному Писанию и явное «превышение научных полномочий»: стремление объяснить тайны мироздания, что, по мнению средневековых богословов, было задачей, невозможной для науки. Поэтому оппоненты Галилея – эксперты, назначенные Святейшей Инквизицией, – не «снизошли» до рассмотрения собственно научной аргументации, будучи уверены в том, что таковая просто невозможна.

Иными словами, собственно научный спор (Птолемей – Коперник) был вынесен за скобки, что сам ученый, безусловно, понимал. Да и вряд ли научная полемика привела бы к вызову Галилея в Рим и рассмотрению его дела инквизицией: «пустяками» инквизиторы не занималась. И хотя сам Галилей ни на какие философские или – тем более – богословские открытия не претендовал (в отличие, например, от Джордано Бруно), а лишь стремился привлечь внимание ученых к теории Коперника, в основу конфликта с Католической Церковью легли именно религиозно-философские обвинения, выдвинутые против флорентийского ученого.

Еще в 1616 году Галилею были запрещены пропаганда и распространение идей Коперника. Галилей пообещал – не распространять и не пропагандировать. Однако в 1633 году он опубликовал книгу «Диалог о двух главнейших системах мира», в которой вновь замаячила тень Коперника. Хотя первоначально судьба даже этой книги могла быть иной. Папа Урбан VIII был не только прекрасно осведомлен о готовящемся труде Галилея, но и обсуждал с ученым отдельные его положения. И не просто обсуждал, а прямо просил своего друга Галилео подчеркнуть его (папы) знаменитый «богословский» довод о невозможности прийти с помощью науки к точным заключениям о строении мироздания. Папа был уверен в том, что любая научная (астрономическая) теория является лишь гипотезой и никак не может претендовать на большее, ведь разуму человека в принципе не дано постигнуть тайну Бога. Галилей обещал. Каково же было удивление папы, когда вместо этого в труде флорентийца с упорством продвигались запрещенные коперникианские идеи! А светлые мысли самого папы не только не стали смысловым центром труда, но были вложены в уста ретрограда Простака (Симплично). Причем таким образом, что звучали не просто неубедительно, но совершенно смехотворно!

Папа – и небезосновательно! – почувствовал себя обиженным. Получалось, что Галилей ложными обещаниями выманил право на публикацию книги, текст которой явно отличался от благословленного папой. Разве мог после этого ученый ожидать какой-то другой реакции, кроме воспоследовавшей? Во-первых, Галилей нарушил свое обещание 1616 года, во-вторых – предписание Декрета Индекса запрещенных книг, в котором учение Коперника было объявлено ложным. Обвинения в этих двух нарушениях и стали главными в инквизиторском расследовании. Кроме того, Галилей поступил с самим папой, мягко говоря, не по-дружески. Конечно, все это не оправдывает действий инквизиции, но давайте будем реалистами: на дворе стояла первая половина семнадцатого века. Не так давно люди за гораздо меньшие провинности лишались жизни. Поэтому если и приходится чему-то удивляться, так это не тому, что реакция Ватикана была негативной, а тому, что она все же была… довольно мягкой! И наука здесь ни при чем.

Когда папа вызвал Галилея в Рим, тот наивно продолжал считать это недоразумением и был уверен в том, что ему удастся переубедить старого друга. Поэтому ученый всячески оттягивал свой приезд, продумывая аргументацию и, вероятно, надеясь, что ситуация может разрешиться сама собой. Однако Галилей явно переоценил благосклонность папы и, говоря современным языком, либеральность и широту его воззрений: предписания явиться в Рим становились все настоятельнее и жестче. Вместе с тем, получив 1 октября 1632 года приказание прибыть в столицу, Галилей появился в Риме только 13 февраля 1633 года, ссылаясь на болезнь. В скобках заметим, что эта отсрочка не привела к каким-то дополнительным репрессиям со стороны Церкви.

По приезде в Рим Галилео остановился у своего старого знакомого – посла Тосканы на вилле Медичи. Излишне говорить, что условия жизни в посольстве были далеки от тюремных. Правда, позднее, когда началось собственно следствие, ученый был переведен в Ватикан. Но и там не было никаких «низких каменных сводов»: Галилей занимал отдельные трехкомнатные апартаменты с прислугой и видом на фруктовый сад.

Отречения тоже никто особенно не ждал. В том смысле, что в его неизбежности никто не сомневался. Включая самого Галилея, который с самого начала настаивал на том, что он ни в коей мере не разделял убеждений Коперника;! Что, конечно же, было неправдой; просто ученый надеялся, что таким образом сможет «предать широкой гласности» идеи польского ученого. Подобным образом поступали некоторые авторы книг в советское время, когда в материалах, посвященных критике «буржуазной науки и философии», хоть как-то знакомили читателей с их достижениями. Разница, пожалуй, состоит в том, что Галилей, в отличие от многих советских ученых, был вполне искренен: он никогда не сомневался ни в святости Церкви, ни в истинности ее догм. А если изучать историю не по стихам советских времен, а по документам, воспоминаниям современников и академическим изданиям, то становится вполне очевидным, что Галилей никогда не находился и не мог находиться перед выбором между учением Коперника, с одной стороны, и Церковью – с другой.

Итак, Галилей не собирался конфликтовать с Церковью. Просто он считал, что осуждение Коперника – ошибка, в основе которой – неверное разграничение сфер компетенции религии и науки. «Я думаю, – писал Галилей в одном из писем, – что авторитет Священного Писания служит тому, чтобы убедить людей в тех истинах и положениях, которые необходимы для спасения их души; а так как эти истины превосходят границы человеческого понимания, то никакая наука или же иные средства, кроме глаголющих уст самого Святого Духа, не могут заставить в них уверовать. Но я не считаю столь уж необходимым верить в то, что сам Бог, Который дал нам чувства, понимание и разум, хотел, чтобы мы искали научные истины только в тексте Писания, а не с помощью самой науки; к тому же в тексте его об этого рода истинах говорится слишком мало и отрывочно».

Однако когда ученому прямо дали понять, что коперникианство – далеко не самое значительное обвинение из возможных, что речь идет о серьезных вещах, затрагивающих основы веры, Галилей частично осознал всю драматичность ситуации. Не исключено, что он вспомнил судьбу Джордано Бруно, который помимо гелиоцентризма, не являвшегося ересью в строгом смысле слова, отстаивал истинность… древней египетской религии! В вопросах веры спорить с инквизицией было опасно. Поэтому, повторяем, без особого нажима со стороны следователей Галилео согласился публично отказаться от своего учения.

Вместе с тем Галилей по-прежнему изыскивал возможность опубликовать книгу, которую он готов был переработать, включив туда необходимую критику Коперника. Похоже, ученый все-таки не понимал до конца ни серьезности обвинения, ни глубины обиды папы. Именно поэтому завершение дела потребовало от него подписать и произнести гораздо более жесткое отречение, которое для него составили инквизиторы. Тисков, правда, никаких не было и быть не могло. По свидетельству авторитетного ученого А. Фантоли, «почти все современные исследователи признают, что угроза пыткой, особенно в отношении человека в таком возрасте, как Галилей, была не чем иным, как чистой формальностью. В Риме крайне редко прибегали к пыткам. В случае Галилея угроза ограничилась territio verbalis, т. е. только устной формой. В других случаях существовала возможность дойти и до territio realis, т. е. вплоть до демонстрации орудий пыток»21. Но не более того…

Что же касается приговора Галилею, то, хотя он и был жестким с точки зрения возможности дальнейшего распространения ученым своих взглядов, никаких физических наказаний Галилею не полагалось: на следующий день после оглашения приговора «тюремное заключение» заменили пребыванием на территории уже известного посольства Тосканы. А еще через неделю ученому разрешили уехать в Сиену, где он должен был находиться под домашним арестом в резиденции своего давнего друга, архиепископа Пик-коломини. В качестве епитимьи (наказания) по решению суда Галилей должен был в течение двух месяцев ежедневно читать семь покаянных псалмов. По истечении шести месяцев папа Урбан VIII разрешил Галилею вернуться на свою виллу в окрестностях Флоренции и жить там в уединении. А в феврале 1638 года ученому было разрешено переехать в его дом во Флоренции – для лечения. Правда, научное общение по-прежнему было ограничено: Рим не прощал обид…

Итак, собственно научный спор (Птолемей – Коперник) остался в стороне от «дела Галилея». Столкновения «двух религий» (как в случае с Бруно) также не было: Галилей, в отличие от Джордано Бруно, не испытывал особых симпатий к учению Гермеса Трисмегиста и не создавал новой религии, не сомневаясь в основных догматах католической веры.

В чем же тогда была суть конфликта? Нам кажется, что «дело Галилея» можно рассматривать как попытку разграничить сферы влияния между религией и наукой – этими двумя разными способами познания мира и человека. И Римский престол, и флорентийский ученый признавали разность этих методов. При этом ни папа, ни Галилей не стояли перед выбором: либо религия, либо наука. У каждой свои задачи. Только вот «демаркационную линию» между ними участники конфликта проводили в разных местах.

Кстати сказать, споры по поводу сфер компетенции религии и науки не утихают до сих пор. Но это уже совсем другая история…

Литература:

1. Кремер В., Тренклер Г. Лексикон популярных заблуждений. М., 1997.

2. Кураев Андрей, диакон. Традиция. Догмат. Обряд. Москва; Клин, 1995.

3. Очерки по истории мировой культуры. / Подред. Т.Ф. Кузнецовой. М., 1997.

4. Фантоли А. Галилей. В защиту учения Коперника и достоинства Святой Церкви. М., 1999.

За что сожгли Джордано Бруно^22

Начну с констатации факта: Джордано Бруно (1548–1600) на самом деле пострадал от рук инквизиторов. 17 февраля 1600 года мыслитель был сожжен на Площади цветов в Риме. При любых интерпретациях и трактовках событий факт всегда остается фактом: инквизиция приговорила Бруно к смерти и привела приговор в исполнение. Подобный шаг вряд ли возможно оправдать с точки зрения евангельской морали. Поэтому смерть Бруно навсегда останется прискорбным событием в истории католического Запада. Вопрос в другом. За что пострадал

Джордано Бруно? Сложившийся стереотип мученика науки не позволяет даже задуматься над ответом. Как за что? Естественно, за свои научные взгляды! Однако на поверку такой ответ оказывается по меньшей мере поверхностным. А по сути – просто неверным.

Гипотезы измышляю!

Как мыслитель, Джордано Бруно, безусловно, оказал большое влияние на развитие философской традиции своего времени и – косвенным образом – на развитие науки Нового времени, прежде всего как продолжатель идей Николая Кузанского, подрывавших физику и космологию Аристотеля. При этом сам Бруно не был ни физиком, ни астрономом. Идеи итальянского мыслителя нельзя назвать научными не только с позиций современного знания, но и по меркам науки XVI века. Бруно не занимался научными исследованиями в том смысле, в каком ими занимались те, кто действительно создавал науку того времени: Коперник, Галилей, а позже Ньютон. Имя же Бруно известно сегодня прежде всего из-за трагического финала его жизни. При этом можно со всей ответственностью заявить, что Бруно пострадал не за свои научные взгляды и открытия. Просто потому, что… у него их не было!

Бруно был религиозным философом, а не ученым. Естественнонаучные открытия интересовали его в первую очередь как подкрепление его взглядов на совсем ненаучные вопросы: смысл жизни, смысл существования Вселенной и т. д. Конечно, в эпоху становления науки эта разница (ученый или философ) была не столь очевидна, как сейчас. Вскоре после Бруно один из основоположников современной науки, Исаак Ньютон, определит эту границу так: «Гипотез не измышляю!» (т. е. все мои мысли подтверждены фактами и отражают объективный мир). Бруно «измышлял гипотезы». Собственно, больше ничем он и не занимался.

Начнем с того, что Бруно с отвращением относился к известным ему и использовавшимся учеными того времени диалектическим методам: схоластическому и математическому. Что же он предлагал взамен? Своим мыслям Бруно предпочитал придавать не строгую форму научных трактатов, но поэтическую форму и образность, а также риторическую красочность. Кроме того, Бруно был сторонником так называемого луллиева искусства связывания мыслей – комбинаторной техники, которая заключалась в моделировании логических операций с использованием символических обозначений (по имени средневекового испанского поэта и богослова Раймунда Луллия). Мнемоника помогала Бруно запоминать важные образы, которые он мысленно размещал в структуре космоса и которые должны были помочь ему овладеть божественной силой и постичь внутренний порядок Вселенной.

Самой точной и самой жизненной наукой для Бруно была… магия! Критериями его методологии оказываются стихотворный размер и луллиево искусство, а философия Бруно представляет собой своеобразное сочетание литературных мотивов и философских рассуждений, нередко слабо связанных между собой. Поэтому неудивительно, что Галилео Галилей, который, подобно многим своим современникам, признавал выдающиеся способности Бруно, никогда не считал его ученым, и тем более астрономом. И всячески избегал даже упоминания его имени в своих работах.

Принято считать, что воззрения Бруно были продолжением и развитием идей Коперника. Однако факты свидетельствуют о том, что знакомство Бруно с учением Коперника было весьма поверхностным, а в толковании трудов польского ученого ноланец^23 допускал весьма грубые ошибки. Безусловно, гелиоцентризм Коперника оказал большое влияние на Бруно, на формирование его взглядов. Однако он легко и смело интерпретировал идеи Коперника, облекая свои мысли, как уже говорилось, в определенную поэтическую форму. Бруно утверждал, что Вселенная бесконечна и существует вечно, что в ней находится бесчисленное количество миров, каждый из которых по своему строению напоминает коперниковскую Солнечную систему.

Бруно пошел гораздо дальше Коперника, который проявлял здесь чрезвычайную осторожность и отказывался рассматривать вопрос о бесконечности Вселенной. Правда, смелость Бруно была основана не на научном подтверждении его идей, а на оккультно-магическом мировоззрении, которое сформировалось у него под влиянием популярных в то время идей герметизма^24. Герметизм, в частности, предполагал обожествление не только человека, но и мира, поэтому мировоззрение самого Бруно часто характеризуют как пантеистическое (пантеизм – религиозное учение, в котором обожествляется материальный мир). Приведу лишь две цитаты из герметических текстов: «Дерзнем сказать, что человек есть смертный Бог и что Бог небесный есть бессмертный человек. Таким образом, все вещи управляются миром и человеком», «Господин вечности есть первый Бог, мир – второй, человек – третий. Бог, творец мира и всего, что он в себе заключает, управляет всем этим целым и подчиняет его управлению человека. Этот последний превращает все в предмет своей деятельности». Как говорится, без комментариев.

Таким образом, Бруно нельзя назвать не только ученым, но даже и популяризатором учения Коперника. С точки зрения собственно науки Бруно, скорее, компрометировал идеи Коперника, пытаясь выразить их на языке магических суеверий. Это неизбежно приводило к искажению самой идеи и уничтожало ее научное содержание и научную ценность. Современные историки науки, в частности М.А. Киссель, полагают, что в сравнении с интеллектуальными экзерсисами Бруно не только система Птолемея, но и средневековый схоластический аристотелизм могут считаться эталонами научного рационализма. У Бруно не было никаких собственно научных результатов, а его аргументы «в пользу Коперника» были лишь набором бессмыслиц, которые в первую очередь демонстрировали невежество автора.

Бог и вселенная – «близнецы-братья»?

Итак, Бруно не был ученым, и поэтому ему никак нельзя было предъявить те обвинения, которые, например, были предъявлены Галилею. За что же тогда сожгли Бруно? Ответ кроется в его религиозных воззрениях. В своей идее о бесконечности Вселенной Бруно обожествлял мир, наделял природу божественными свойствами. Такое представление о Вселенной фактически отвергало христианскую идею Бога, сотворившего мир ex nihilo (из ничего – лат.).

Согласно христианским воззрениям, Бог, будучи абсолютным и несотворенным Бытием, не подчиняется созданным Им законам пространства-времени, а сотворенная Вселенная не обладает абсолютными характеристиками Творца. Когда христиане говорят: «Бог Вечен», это значит не то, что Он «не умрет», а то, что Он не подчиняется законам времени, Он – вне времени. Взгляды Бруно приводили к тому, что в его философии Бог растворялся во Вселенной, между Творцом и творением стирались границы, уничтожалась принципиальная разница. Бог в учении Бруно, в отличие от христианства, переставал быть Личностью, отчего и человек становился лишь песчинкой мира, подобно тому как сам земной мир был лишь песчинкой в бруновском «множестве миров».

Учение о Боге как о Личности было принципиально важным и для христианского учения о человеке: человек есть личность, так как сотворен по образу и подобию Личности – Творца. Творение мира и человека есть свободный акт Божественной Любви. Бруно, правда, тоже говорит о любви, но у него она теряет личностный характер и превращается в холодное космическое устремление. Эти обстоятельства значительно осложнялись увлечением Бруно оккультными и герметическими учениями: ноланец не только активно интересовался магией, но и, судя по всему, не менее активно практиковал «магическое искусство». Кроме того, Бруно отстаивал идею переселения душ (душа способна путешествовать не только из тела в тело, но и из одного мира в другой), подвергал сомнению смысл и истинность христианских Таинств (прежде всего Таинства Причастия), иронизировал над идеей рождения Богочеловека от Девы и т. д. Все это не могло не привести к конфликту с Католической Церковью.

Почему инквизиторы боялись приговора

Из всего этого с неизбежностью следует, что, во-первых, взгляды Джордано Бруно нельзя охарактеризовать как научные. Поэтому в его конфликте с Римом не было и не могло быть борьбы религии с наукой. Во-вторых, мировоззренческие основания философии Бруно были весьма далеки от христианских. Для Церкви он был еретиком, а еретиков в то время сжигали.

Современному толерантному сознанию кажется весьма странным, что человека отправляют на костер за то, что он обожествляет природу и практикует магию. В любом современном бульварном издании публикуются десятки объявлений о порче, привороте и т. д.

Бруно жил в другое время: в эпоху религиозных войн. Еретики во времена Бруно не были безобидными мыслителями «не от мира сего», которых проклятые инквизиторы сжигали почем зря. Шла борьба. Борьба не просто за власть, а борьба за смысл жизни, за смысл мира, за мировоззрение, которое утверждалось не только пером, но и мечом. И если власть захватили бы, например, те, кому ближе были взгляды ноланца, костры, скорее всего, продолжали бы пылать, как пылали они в XVI веке в Женеве, где протестанты-кальвинисты сжигали католиков-инквизиторов. Все это, безусловно, не приближает эпоху охоты на ведьм к жизни по Евангелию.

К сожалению, полный текст приговора с обвинениями Бруно не сохранился. Из дошедших до нас документов и свидетельств современников следует, что те коперникианские идеи, которые по-своему выражал Бруно и которые также были включены в число обвинений, не делали погоды в инквизиторском расследовании. Несмотря на запрет на идеи Коперника, его взгляды, в строгом смысле слова, никогда не являлись для Католической Церкви еретическими (что, кстати сказать, через тридцать с небольшим лет после смерти Бруно во многом предопределило и довольно мягкий приговор Галилео Галилею). Все это лишний раз подтверждает основной тезис этой статьи: Бруно не был и не мог быть казнен за научные взгляды.

Некоторые из воззрений Бруно в том или ином виде были свойственны и многим его современникам, однако на костер инквизиция отправила лишь упрямого ноланца. Что стало причиной такого приговора? Скорее всего, стоит вести речь о целом ряде причин, заставивших инквизицию принять крайние меры. Не стоит забывать, что расследование дела Бруно продолжалось восемь лет. Инквизиторы пытались подробнейшим образом разобраться в воззрениях Бруно, тщательно изучая его труды. И, судя по всему, признавая уникальность личности мыслителя, искренне хотели, чтобы Бруно отрекся от своих антихристианских, оккультных взглядов. И склоняли его к покаянию в течение всех восьми лет. Поэтому известные слова Бруно о том, что инквизиторы с большим страхом выносят ему приговор, чем он выслушивает его, можно понимать и как явное нежелание Римского престола этот приговор выносить. Согласно свидетельству очевидцев, судьи действительно были удручены своим приговором больше, чем ноланец. Однако упорство Бруно, отказывавшегося признавать выдвинутые против него обвинения и, следовательно, отрекаться от каких-либо своих взглядов, фактически не оставляло ему никаких шансов на помилование.

Коренным отличием позиции Бруно от тех мыслителей, которые также входили в конфликт с Церковью, были его сознательные антихристианские и антицерковные взгляды. Бруно судили не как ученого-мыслителя, а как беглого монаха и отступника от веры. Материалы по делу Бруно рисуют портрет не безобидного философа, но сознательного и активного врага Церкви. Если тот же Галилей никогда не стоял перед выбором: Церковь или собственные научные взгляды, то Бруно свой выбор сделал. А выбирать ему пришлось между церковным учением о мире, Боге и человеке и собственными религиозно-философскими построениями, которые он называл «героическим энтузиазмом» и «философией рассвета». Будь Бруно больше ученым, чем «свободным философом», он мог бы избежать проблем с Римским престолом. Именно точное естествознание требовало при изучении природы опираться не на поэтическое вдохновение и магические таинства, а на жесткие рациональные построения. Однако Бруно менее всего был склонен к последним.

По мнению выдающегося российского мыслителя А.Ф. Лосева, многие ученые и философы того времени в подобных ситуациях предпочитали каяться не из-за страха пыток, но потому, что их пугал разрыв с церковной традицией, разрыв с Христом. Бруно во время процесса не боялся потерять Христа, так как эта потеря в его сердце, судя по всему, произошла гораздо раньше…

Литература:

1. Барбур И. Религия и наука: история и современность. М.: ББИ, 2000.

2. Гайденко П.П. История новоевропейской философии в ее связи с наукой. М.: ПЕР СЭ, 2000.

3. Йейтс Ф. Джордано Бруно и герметическая традиция. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

4. Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения. М.: Мысль, 1998.

5. Менцин Ю.Л. «Земной шовинизм» и звездные миры Джордано Бруно //Вопросы истории естествознания и техники, 1994, № 1.

6. Философско-религиозные истоки науки. Отв. редактор П.П. Гайденко. М.: Мартис, 1997.

Христиане, мусульмане и… физики, или Еще раз о науке и религии

Несколько лет назад мне довелось быть на одном научном форуме, в рамках которого обсуждался вопрос взаимодействия науки и религии. Эпоха воинствующего научного атеизма к тому времени уже миновала, и наше общество, напротив, переживало стадию эйфории – братания науки и религии. Я сидел в высоком собрании ученых мужей и выслушивал длинные и, на мой взгляд, утомительные препирательства между биологами-эволюционистами и креационистами.

Но потом слово взяли физики. Выступление одного известного московского профессора меня весьма озадачило. Точнее, не столько само выступление, в котором звучали распространенные тогда мысли, со многими из которых я в принципе был согласен, сколько один важный тезис: говоря о современных взаимоотношениях науки и религии, выступающий не только подчеркивал их непротиворечивость, но, напротив, призывал к некоему сопряжению взаимных усилий. Современная физика, говорил он, не противоречит религии, не противоречит христианству. Нужно искать точки пересечения и соприкосновения, нужно вырабатывать общее поле взаимодействия, использовать данные друг друга во взаимных интересах. Сопрягать, надо сопрягать, – как будто повторял он слова толстовского героя. Меня данная позиция весьма насторожила. Следуя логике выступавшего, получалось, что существуют буддисты, христиане, мусульмане… и физики! И вот их действия необходимо «сопрягать», то есть заниматься, насколько я понял, структурным взаимопроникновением научного и религиозного познания, пытаться выработать некий общий религиозно-научный язык.

Поскольку данная позиция представляется мне весьма сомнительной – как с религиозной, так и с научной точки зрения, – но, к сожалению, весьма распространенной, разговор о науке и религии хотелось бы начать не с того, что они не противоречат друг другу – об этом речь пойдет ниже, – но именно с их различий, с выяснения принципиальной разницы подходов.

Иногда внешние сходства позволяют «сопрягать». Но это уже псевдонаука. Верно об этом написал ученый и писатель-фантаст Айзек Азимов: «…C научной точки зрения начало имело место не только у Земли, но и у всей Вселенной. Не значит ли это, будто Библия и наука пришли к согласию в этом вопросе? Да, пришли, но согласие это непринципиальное… Библейские утверждения покоятся на авторитете. Коль скоро они воспринимаются как вдохновенное слово Божие, всякие доводы здесь прекращаются. Для разногласий просто нет места. Библейское утверждение окончательно и абсолютно на все времена^25. Ученый, напротив, связан обязательствами не принимать на веру ничего, что не было бы подкреплено приемлемыми доказательствами. Даже если существо вопроса кажется на первый взгляд очевидным, лучше все-таки – с доказательствами…

Итак, библейское утверждение, будто земля и небо когда-то имели начало, авторитетно и абсолютно, но не обладает принудительной силой. Научное утверждение, будто земля и небо имели начало, обладает ею, но вовсе не авторитетно и не абсолютно^26. Здесь таится глубочайшее расхождение позиций, которое куда более важно, чем внешнее сходство словесных формулировок»27.

Конечно, ученый может первоначально исходить в своей аргументации из того, что мир имеет начало, потому что его Бог таким сотворил. Это и есть культурная обусловленность науки, включенность ее в общекультурный контекст. Так, по крайней мере, мыслили Коперник, Галилей, Ньютон и многие другие. Только этот общемировоззренческий тезис, прежде чем он станет достоянием науки, должен пройти серьезнейшую и строго научную верификацию. Поэтому связь в данном случае все же имеется (о чем более подробно будет сказано ниже), но болевая точка подобного «сопряжения» указана верно.

Расхождение позиций, о котором пишет Азимов, подчеркивает тот факт, что наука и религия используют разные инструментарии для познания мира, но разность их обусловлена тем, что познание в первом и во втором случае направлено на, с позволения сказать, разные объекты. Именно поэтому «расхождение позиций» свидетельствует не о взаимоисключении двух феноменов, но об их взаимодополнении.

Но каком взаимодополнении? Не на некоем общем поле, не с целью создания «общего языка» – это одинаково гибельно как для религии, так и для науки, – но для более объемного, более сложного видения и понимания мира, в котором мы живем, который не нами создан и в который мы приходим не по своей воле, но жизнь в котором может (должна) быть наполнена смыслом.

Попытка же сопряжения, основанного на замеченном Азимовым совпадении, приводит к созданию псевдонауки: апелляция в тексте, претендующем на научность, к некоему авторитету, священному тексту и т. д. в мире современной науки может свидетельствовать только об одном – квазинаучности данного текста.

В мире религии такие опоры не менее шатки: человек, строивший свою веру на «научных фактах», может ее легко потерять, если ему убедительно показать, что подобные аналогии не имеют никакой научной ценности.

Конечно, Азимов далеко не первым отметил это расхождение. За несколько столетий до него один из творцов современной науки, Галилео Галилей, замечал: «Я думаю, что авторитет Священного Писания служит тому, чтобы убедить людей в тех истинах и положениях, которые необходимы для спасения их души; а так как эти истины превосходят границы человеческого понимания, то никакая наука или же иные средства, кроме глаголющих уст самого Святого Духа, не могут заставить в них уверовать. Но я не считаю столь уж необходимым верить в то, что сам Бог, который дал нам чувства, понимание и разум, хотел, чтобы мы искали научные истины только в тексте Писания, а не с помощью самой науки; к тому же в тексте его об этого рода истинах говорится слишком мало и отрывочно» (Галилей в письме Бенедетто Кастелли)28.

Поэтому в современную эпоху, которая, к сожалению, славится отходом от строгой рациональности и чрезвычайно падка на различные «научные» откровения и перевороты, нужно очень четко представлять себе специфику науки и критерии научности тех или иных данных. Настоящие открытия в науке происходят не так уж часто. Поэтому всякий рассказ о принципиально новых достижениях, переворачивающих наши вчерашние представления о способе существования вещей (особенно если этот рассказ напечатан в газете или книге, выпущенной неизвестным издательством и без научного редактора) должен прежде всего вызвать сомнение в его истинности.

Вместе с тем разность научного и религиозного аппаратов и невозможность вышеописанного механического «сопряжения» отнюдь не означает абсолютной несовместимости. Наука и религия, безусловно, дополняют картину наших знаний о мире, делают ее более объемной и яркой. Только эта целая картина не вписывается полностью ни в научные рамки, ни в рамки религиозных представлений. Иными словами, это взаимодополнение происходит не на поле науки (т. е. религиозные аргументы здесь не работают, хотя многими научными открытиями мы и обязаны религиозной интуиции ученых), и не на поле религии (наука не стремится к тому, чтобы прямо подтверждать религиозные истины, хотя и такое случается). Наука отвечает на свои вопросы, религия – на свои. И чем больше ответов есть у человека, тем богаче его представления о мире, о Боге и о себе самом.

Еще вчера данный тезис казался безусловно ложным, поэтому на нем следует остановиться чуть подробнее. В свое время Фрэнсис Бэкон писал об идолах – лжепредставлениях, которые мешают человеку адекватно воспринимать действительность. К таковым он причислял идолы рынка, театра и проч. Как видим, такие «идолы» существуют и в отношении представлений о взаимодействии науки и религии. Один из них – возможность сопряжения усилий и выработка общего языка – был нами только что рассмотрен. Но остались и другие.

Не так давно считалось, что наука и религия неизбежно входят в противоречие одна с другой, так как первая основана на строгом знании, вторая – на слепой вере. Знание практически отождествлялось с наукой, вера – с религией. Отчасти это положение верно (на что косвенно указывалось в вышеприведенной цитате из Азимова), но лишь отчасти. Полное отождествление науки и знания, с одной стороны, и религии и веры, с другой стороны, было бы ошибочным. Во-первых, существуют разные типы знания. Есть знание научное, есть знание ненаучное. Например, чукотский шаман много знает о своих богах и духах. Это, конечно, некая сумма знаний. Но это знание не научное, не верифицированное. Это знание магическое, полученное им от своего учителя-шамана в результате ритуального посвящения. Ко второму типу, безусловно, относится и знание религиозное. Во-вторых, вера также может быть разной. Ни один ученый не может обойтись без веры. Конечно, в науке вера прежде всего фактор субъективный (верю в результат труда, его пользу и т. д.), который нельзя выразить формулой, но в мире реальных людей – ученых, создающих науку, – эта вера чрезвычайно важна.

Второй идол – «извечное» (на самом деле – недавнее, по большей части советское) противопоставление научного мировоззрения религиозному. Здесь для начала нужно определиться с понятием «мировоззрение». Если рассматривать его как систему взглядов на мир и жизнь, предполагающую в том числе (или даже в первую очередь) ответ на вопрос о смысле жизни, то понятно, что термин «научное мировоззрение» некорректен, узок: наука, как мы выяснили, не занимается вопросами смысла жизни. Этот вопрос вынесен за рамки научного поля, находится вне границ научного познания мира, вне компетенции науки. Иначе получается, что верующий ученый (а в том, что таковые были и есть, сомневаться сегодня уже никто не станет) не может обладать научным мировоззрением, раз оно с неизбежностью противостоит религиозному. Но куда мы тогда денем Коперника, Галилея, Ломоносова, Нильса Бора и многих других? С другой стороны, получается, что неверующая бабушка, не получившая при этом высшего или даже среднего образования (а таковые, конечно, тоже есть), ближе к научному мировоззрению, чем верующий ученый. Что, конечно же, допустить просто невозможно.

Поэтому правильнее было бы сравнивать не научное и религиозное мировоззрения, а религиозное и безрелигиозное. И только в качестве одной из составляющих можно рассматривать «научное мировоззрение», то есть систему взглядов на природу в соответствии с достижениями современной науки. Данное же мировоззрение может быть присуще или неприсуще человеку как в первом, так и во втором случае. Более того, если говорить о воззрении на мир современной науки, в частности физики, то нужно с неизбежностью констатировать, что научное мировоззрение сегодня свойственно подавляющему меньшинству населения земного шара. Люди, получившие школьное образование, студенты, сдававшие предмет «Концепции современного естествознания», в подавляющем большинстве представляют себе мир на уровне механики Ньютона. А о теории Большого взрыва, о различиях между специальной и общей теориями относительности нередко не имеют ни малейшего понятия.

Однако если все вышеизложенное верно, то возникает другой вопрос – последний идол: а как же тогда многочисленные конфликты между религией и наукой? Как же тогда Коперник, Галилей и Джордано Бруно? Атеистическое сознание советского человека видело в данных историях прямое подтверждение материалистического тезиса о ложности ненаучного мировоззрения, о борьбе закостенелой лживой религии с прогрессивной объективной наукой. И хотя, как уже говорилось выше, времена изменились, многие из нас, вопреки крылатому латинскому выражению, остались прежними. Воинственные атеистические представления прошлого почему-то прочно засели в умах. Это тот самый атавизм, который все не проходит. Сразу оговорюсь, данный тезис не следует рассматривать в качестве выпада против атеизма как такового: если рассматривать атеизм как мировоззренческую систему, отрицающую существование сверхъестественной реальности и заложенного в бытии мира и человека смысла, то такая система, конечно, имеет полное право на существование^29. При этом, разумеется, существование атеизма не отменяет существования религии, религиозного мировоззрения. И здесь очень важно отклонять те атеистические установки, которые идеологически тенденциозны и исходят не из понимания сущности религии, а из ее намеренного искажения. Именно такими являлись (и являются) рассуждения о вековой борьбе религии с наукой.

К подобным мифологемам относится и «научный атеизм». Семантически это не что иное, как оксюморон^30. Существует вера в то, что Бог есть, существует и вера в то, что Бога нет. Исключительно рационально обосновать ни первое, ни второе невозможно. Конечно, в рамках как религиозной, так и атеистической позиции могут существовать философские обоснования собственного мировоззрения. Однако и в первом, и во втором случае они не будут исходить из строго научных посылок. Иными словами, поскольку христиане никогда не говорили о Боге как о некоем сверхчеловеке, наблюдающем за землей из космоса, то научные доказательства или опровержения того, что Бог сидит на облаке, не нужны ученым: ни верующим, ни атеистам. Вопрос о существовании Бога просто выносится за рамки науки. Поэтому и атеизм научным быть не может.

Перейдем непосредственно к наиболее часто рассматриваемым историческим свидетельствам о «борьбе» науки и религии. Обычно приводятся в пример Коперник, Галилей, Бруно… Чтобы ответить на эти обвинения, необходимо учитывать множество вещей. Во-первых, очень опасно обобщать и выводить из конфликта конкретной Церкви с конкретным ученым неизбежный конфликт религии и науки. Скажем, после того как Католическая Церковь запретила к публикации книгу Галилея «Диалог», она была издана в протестантской Голландии. Значит ли это, что на территории этой христианской страны не было конфликта науки и религии? Или это означает нечто другое: а был ли вообще конфликт? «Был ли мальчик-то?» Скажем, столь нелюбимая уже протестантскими богословами эволюционистская теория никогда не встречала такого сопротивления в рядах католических богословов. Один из самых ярких католических умов XX столетия Тейяр де Шарден был эволюционистом. На сегодняшний день Католическая Церковь признала эволюционизм. В православной богословской традиции также существуют на этот счет разные точки зрения^31.

Во-вторых, вышеописанные конфликты чаще всего свидетельствуют о неумении отдельных представителей Церкви и науки разграничить сферы компетенции религиозного и научного знания, но никак не об альтернативности этих способов познания мира. Потребовалось время, прежде чем люди смогли осознать, что можно и орбиты планет исследовать, и Богу молиться. И не надо по этому поводу копья ломать.

Что же касается случая с Коперником, то здесь вообще больше всего путаницы. Дело в том, что при жизни Коперник вообще никак не пострадал. Польский священник Николай Коперник (1473–1543) опубликовал свою книгу «Об обращении небесных сфер» в 1543 году в Нюрнберге, посвятив ее папе Римскому. Как известно, смысл открытия Коперника состоял в предложенной им гелиоцентрической модели Вселенной вместо геоцентрической, сформулированной во II в. по Р. X. греческим ученым Птолемеем и основанной на аристотелевских представлениях о космосе. Современная Копернику наука была готова рассматривать его версию как математическую гипотезу. Подобной точки зрения сначала придерживалась и Католическая Церковь, не предавшая осуждению теорию Коперника, но настаивавшая на ее гипотетическом характере^32.

Как физическое описание теория Коперника казалась многим современникам слишком противоречившей очевидным научным данным. Именно поэтому против Коперника активно выступили ученые того времени, например известный и авторитетнейший астроном Тихо Браге (1546–1601). Иными словами, налицо конфликт науки вчерашнего дня с наукой дня сегодняшнего. Академик В.И. Вернадский замечал по этому поводу: «…было бы крупной ошибкой считать борьбу Коперниково-Ньютоновой системы с Птолемеем борьбой двух мировоззрений, научного и чуждого науке; это внутренняя борьба между представителями одного научного мировоззрения. Для тех и для других лиц окончательным критерием, поводом к изменению взглядов служат точно констатированные факты; те и другие к объяснению Природы идут путем наблюдения и опыта, путем точного исчисления и измерения. На взгляды лучших представителей обеих теорий сознательно одинаково мало влияли соображения, чуждые науке, исходившие ли из философских, религиозных или социальных обязательств. До тех пор пока научно не была доказана невозможность основных посылок Птолемеевой системы, она могла быть частью научного мировоззрения»33.

Таким образом, имел место внутринаучный конфликт, а точнее, не конфликт даже, а естественный процесс развития научного знания, в результате которого новые данные позволяют усомниться в правильности вчерашних выводов; что и служит двигателем научной мысли и расширяет познавательные способности человека.

Проблема была в том, что Католическая Церковь воспринимала этот конфликт как свою проблему и вносила немалую долю напряженности в собственно научный спор – по причине неумения правильно разграничить сферы компетенции науки и религии.

* * *

Последний вопрос – это роль христианства в становлении современной науки. И здесь вновь не обойтись без ломки привычных стереотипов, отказа от мифов недавнего прошлого. Как уже указывалось, конфликта религии и науки быть не могло в силу того, что религиозный и научный интерес направлены на разные предметы, с помощью религии и науки человек познает разные вещи. Вместе с тем и религия, и наука существуют в определенном культурном поле, в котором происходит взаимовлияние этих культурных феноменов.

Исходя из этих посылок, рассмотрим процесс становления современной науки в его связи с распространением христианства в западной культуре.

Прежде всего мы должны будем констатировать, что современная наука возникает (формируется, оформляется – как угодно) именно в христианской цивилизации. Предпосылки к возникновению науки, отдельные открытия и изобретения были, конечно, и в Древнем Египте, Древнем Китае, Древней Греции, и на средневековом арабском Востоке, но современная наука – это феномен, оформившийся в начале Нового времени в западной христианской цивилизации. Другой науки у нас нет. И это тот самый случай, когда можно сколь угодно ругать пресловутый европоцентризм и искать альтернативы, но все они будут ненаучными.

Итак, возникновение современной (или новой, как ее называли на заре Нового времени) науки в христианской европейской культуре есть фундаментальный факт, который требует серьезного осмысления. Означает ли он, что возникновение науки было запланировано христианской цивилизацией? Полагаю, что нет, как не было запланировано протестантским сознанием и возникновение капитализма, что убедительно показал М. Вебер. Однако, как не менее убедительно продемонстрировал он же, именно сформированное протестантизмом принципиально новое отношение к труду, его результатам и цели во многом обусловило возникновение последнего.

Именно так было и с наукой. С распространением христианства в сознании западного человека утвердились общемировоззренческие принципы, которые позволили с течением времени окончательно оформить тот культурный феномен, который мы сегодня именуем наукой или современной наукой. Каковы те изменения и какова та почва, которая была удобрена христианством и на которой возросли плоды интеллекта?

Во-первых, христианство категорически утверждает реальность существующего мира и происходящих и наблюдаемых в нем нами процессов. Вы скажете, что это же очевидно. На самом деле далеко не так очевидно, как представляется. Например, идея универсального движения, присущего мирозданию, принципиально не выводима из человеческого опыта и является, скорее, априорным суждением, чем эмпирическим фактом.

Как это связано с христианством? Символ Святого Духа, по интерпретации известного философа науки Кол лингву да^34, означает идею универсального движения (в христианском Символе Веры говорится об «исхождении» Духа от Отца)35.

Важнейшим мировоззренческим изменением, появившимся благодаря христианскому богословию, стала, конечно, идея трансцендентности Бога. Античность не знает данной идеи. В античном сознании Космос есть некое высшее «божество», космос – это никем не сотворенная красота, гармония и порядок, в который все включено (и люди, и боги, и природа), которому все подчиняется и который, естественно, нельзя изучать, нельзя препарировать (чем, собственно, наука и занимается).

В христианстве же это «нельзя» сохраняется только по отношению к Самому Богу, Который, в силу трансцендентности, выносится за границы Космоса, за границу Пространства-Времени. Таким образом, демифологизированный христианством космос позволяет начать изучение себя.

Следующее важное следствие христианизации сознания математическое: для развития математического анализа, который является главным инструментом современной физики, необходимо принятие идеи актуальной бесконечностиЗб. А вот обоснование последней, как показывает анализ истории натурфилософских идей и математических открытий от Николая Кузанского до Галилея, Ньютона и Лейбница, было бы невозможно без исходной аксиомы Бога-Творца^37.

Кроме того, подобное античное видение устроения мира не позволяло соединить физику с математикой. Дело в том, что античность исходила из жесткого деления всех вещей на естественные и искусственные, из противопоставления мира космоса миру артефактов. Кроме того, четко различались мир вечного порядка и неизменных движений – надлунный мир – и мир непостоянства и изменчивости – подлунный.

Вследствие этого математика – подлинная, идеальная наука – изучала именно идеальные конструкции, поэтому применялась прежде всего в астрономии (надлунный мир). Физика же была неким способом констатации изменчивости мира подлунного. Поэтому физика занимается рассмотрением природы и сущности вещей, тогда как механика позволяет создавать то, чего в природе нет (вспомним противопоставление естественного и искусственного), и поэтому никак не может являться частью физики и быть связанной с нею^38. На невозможности их соединения настаивал, в частности, Платон, обосновывая это учением об идеях.

Новое время, исходя из утвердившихся на тот момент христианских догматов, коренным образом пересматривает взаимоотношения Бог – природа – человек. Наиболее излюбленной аналогией ученых Нового времени было отождествление природы с механизмом (отсюда потом возникает механистическая картина мира, которая, безусловно, стала не просто научной, но общекультурной моделью для Нового времени), отождествление естественного с искусственным (не по сути, конечно, и не структурно, но по способу функционирования, так сказать)39.

Таким образом, именно подобная аналогия – природного и механического – позволила наконец соединить физику с математикой. И когда Коперник, Галилей, а затем, конечно, Ньютон создают физическую картину мира на языке математики – и появляется современная наука. Возможность же создания данной картины, повторяю, появилась только благодаря тому, что Аристотелева физика отступила перед появившимися в христианстве представлениями об устройстве мира. Конечно, возникает естественный и вполне закономерный вопрос: почему этого не произошло раньше?

Прежде всего потому, что общемировоззренческие положения христианства должны были первоначально стать достоянием академического сообщества (или, точнее, сформировать его). Кроме того, внутри средневекового христианского сознания существовали и идеи, тормозившие или табуировавшие появление подобных аналогий. Поэтому, конечно, наука нового времени не есть порождение исключительно христианского мировоззрения (П.П. Гайденко, в частности, отмечает влияние идей герметизма, освободивших мыслителей Нового времени от подавлявшей средневекового человека идеи первородного греха и невозможности человеку дерзать сравнивать себя с Творцом). Вместе с тем было бы совершенно наивным и в корне неверным не видеть, как именно христианское – пусть со всеми культурными обусловленностями эпохой – мировоззрение ученых сформировало новую естественно-научную картину мира^40.

Литература:

1. Вернадский В.И. О науке. Дубна: Издательский центр «Феникс», 1997.

2. Гайденко П.П. История античной философии в ее связи с наукой. М., 2000.

3. Гайденко П.П. История новоевропейской философии в ее связи с наукой. М., 2000.

4. Губайловский В. Строгая проза науки // Новый мир, 2002, № 12.

5. Губайловский В. WWW-обозрение. Научный атеизм //Новый мир, 2003, № 1

6. Дронов Михаил, протоиерей. Наука и истоки «научной веры» //Альфа и Омега, 1999, № 3 (21). С. 299–324.

7. Тростников В.Н. Мысли перед рассветом. М., 1997.

8. Кураев Андрей, диакон. Традиция. Догмат. Обряд. Москва; Клин, 1995.

9. Философско-религиозные истоки науки. М., 1997.

10. Шмалий Владимир, священник. Космология святых отцов каппадокийцев: вклад в современный диалог науки и богословия //Альфа и Омега, 2003, № 2 (36). С. 152–171.

Почем опиум для народа?41

Остап наклонился к замочной скважине, приставил ко рту ладонь трубой и внятно сказал:

– Почем опиум для народа?

За дверью молчали.

– Папаша, вы пошлый человек! – прокричал Остап.

И. Ильф, Е. Петров. Двенадцать стульев

С легкой руки знаменитых юмористов выражение «опиум для народа» знает и стар и млад. Считается, что авторы бессмертного романа воспользовались определением религии, которое дал Карл Маркс. Понятно, что это определение негативно, так как изображает религию наркотическим дурманом, с которым нужно бороться. Однако при более тщательном анализе трудов основоположника марксизма мы увидим, что классик имел в виду нечто другое. Во введении к своей работе «Критика гегелевской философии права» Маркс писал, что «религия – это вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа».

Надо помнить, что в те времена восприятие слова «опиум» весьма отличалось от нынешнего. Тогда имелось в виду прежде всего лекарство, обезболивающее средство, приносящее пациенту пусть временное, но облегчение. Так и религия, по мысли Маркса, призвана преодолеть гнет природы и общества, под которым находится человек, преодолеть его беспомощность в сложившихся условиях. Или хотя бы создать видимость этого преодоления, ведь наркотик не лечит болезнь, а только снимает боль^42. Почему? Да потому что, по Марксу, подлинная жизнь общества заключается в неправильных, извращенных социально-экономических условиях. Проще говоря – существуют угнетатели и угнетенные. Это и породило религию, которая призвана определенным образом интерпретировать сложившиеся условия, хоть как-то преодолевать «действительное убожество» человеческого бытия, т. е., по Марксу, выполнять идеологическую функцию. Конечно, Маркс не считал такую идеологию верной, но именно потому, что она порождена неверной экономической действительностью. (Кстати, еще до Маркса характеристику «опиум» к религии применяли Гейне, Гегель, Кант и Фейербах. Так что этот расхожий штамп был применен классиком совершенно естественно.)

Безусловно, основоположники марксизма были атеистами. Однако их атеизм весьма специфичен. При внимательном анализе несложно заметить, что атеизм классиков резко контрастирует с антирелигиозностью многих их предшественников и современников. Маркс последовательно опровергал традиционный тезис атеизма «все от религии» в смысле «все плохое, что существует в обществе, – от религии». При этом, конечно, он не мог принять и позицию клерикалов, что «все хорошее – от религии», так как, по его мнению, религия – не базис, а надстройка, следовательно, она не может дать социуму «все».

Что не нравилось Марксу в радикальном атеизме? Прежде всего то, что религия объявлялась источником вселенского зла, на борьбу с которым следовало бросить все силы. При таком агрессивном подходе к религии, как отмечал Маркс, вне зоны удара находились истинные причины негативных явлений в обществе, которые надо было менять. В этом случае религия отмерла бы сама собой. Нужно было превратить критику неба – в критику земли, «критику религии – в критику права, критику теологии – в критику политики» (Введение к «Критике гегелевской философии права»). Иными словами, последовательная борьба с религией, полагает Маркс, должна завершиться созданием учения, направленного на ниспровержение тех условий, в которых человек является «униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом».

К сказанному остается добавить, что атеизм Маркса представлял собой вполне определенную форму псевдорелигиозного сознания: на место одной «идеологии» Маркс предлагал другую, основания которой к науке имеют достаточно отдаленное отношение. При этом, в отличие от христианских богословов, которые на самом деле никогда не восставали против науки и не стремились подменить науку религией, а лишь указывали на сущностное различие научного и религиозного знания, Маркс доказывал, что потребность в религии отпадет, как только отношения в обществе будут построены на прочном фундаменте научного коммунизма. Однако история показала, кто был прав…

Литература:

1. Маркс К. Критика гегелевской философии права //Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т.1.

2. Булгаков С.Н. Карл Маркс как религиозный тип //Булгаков С.Н. Два Града. СПб., 1997.

3. Гараджа В.И. Религиеведение. М., 1995.

Часть 3

Диалоги с сомневающимися

Что мне не нравится в Православии^43

Уже несколько лет в необъятном море Интернета существует весьма любопытная конференция «Форум диакона Андрея Кураева». Примечательно, что среди тех, кто «посещает» Форум, – очень много неправославных. В 1999 году редакция «Фомы» обратилась к участникам этой конференции с просьбой изложить их «претензии к Православию» – те причины, по которым люди не хотят идти в Церковь. Мы публикуем начало одного из таких писем вместе с ответом редактора «Фомы» – Владимира Легойды.

Уважаемые участники!

Меня крайне заинтересовала постановка вопроса в этой теме, поэтому я хотел бы изложить свою позицию.

1. Православие хочет отобрать у меня уверенность в спасении; как известно, уверенность в победе – это половина победы, значит, православие хочет отнять у меня половину победы.

2. Я органически не выношу обрядов, поскольку воспринимаю это как привнесение искусственности и формализма в духовную жизнь. Я ощущаю это как нож в спину естественности и детской непосредственности. (Представляю, как отнеслась бы моя жена к попытке регламентировать нашу любовь…)

3. Православие предлагает мне акцентировать внимание на борьбе с грехами (пусть с помощью Божией, но своей борьбе).

– Я слабее греха, поэтому любой акцент внимания на нем (положительный или отрицательный) приведет к тому, что грех затянет меня в себя и победит меня.

– Мое «я» должно вообще умереть, а не заниматься борьбой с самим собой. Сам себя только Мюнхгаузен из болота вытаскивал. Я не хочу давать своему «я» поле деятельности ни в чем. Я хочу акцентировать внимание на Господе и верю, что так Он изменит меня Духом Святым.

Итак, принять Православие для меня означает воскресить свое «я» и отправиться в «теплые» объятия греха.

Это так, основное восприятие моего сердца. Вы, конечно, можете не согласиться, предложить мне самому убедиться, что это не так, но чтобы действительно убедиться, нужно много времени этому посвятить. Это в принципе возможно, но тогда нужны очень веские основания, которых нет, скорее, наоборот. Пробовать же все подряд я не хочу.

И последнее. Я не приемлю Православие лично для себя, но это не значит, что я не приемлю его для других. Кто я такой, чтобы указывать Богу, как Ему вести других людей? Если Бог на данном этапе хочет Вас провести через Православие, Ему виднее.

Сергей ГОРДИЕВСКИЙ, Москва

Цветы к ногам Божиим

Любовь к Богу порождает красоту и человечность обряда, воспринимаемого как цветы, приносимые к ногам Божиим. Вера есть любовь и суть христианства – влюбленность в своего Бога и Господа и тем самым ощущение, что на земле осталось и живет Его Тело – Церковь. Как же могут эти ощущения не выразить себя во внешних действиях, которые мы называем обрядами?

С.И. Фудель

Уважаемый Сергей!

Попытаюсь ответить Вам на Ваши рассуждения в той же последовательности.

1. Православие не только не отбирает уверенности в спасении, но, напротив, дарует такую уверенность. Ведь став православным, я становлюсь уверенным, что спасение есть, что я не потерян, что жизнь не бессмысленна. А если бы Церковь хотела «отобрать уверенность в спасении», подумайте, нашла бы она хоть одного приверженца за все время своего существования?

По сути же весь вопрос в том, что подразумевать под «уверенностью в спасении». Конечно, если стопроцентную гарантию, «талон на проход в Царство Небесное», то такую уверенность, наверное, отбирает, так как Православная Церковь сразу говорит: Бог спасает нас не без нас.

Он не может спасти нас против нашей воли и без наших дел (без которых, как известно, мертва вера).

По большому же счету спасение есть Тайна, тайна Бога, который добровольно, а не по заслугам человека это спасение людям дарит. Уверенность в спасении для меня есть уверенность в рождении в вечную жизнь. Только вот я не знаю, какой подарок получу на день рождения…

2. Я, так же как и Вы, не люблю формализма и искусственности в духовной жизни. Вместе с тем так ли уж правильно считать, что формализм и искусственность привнесены в Церковь обрядами?

Возьмите для примера каждение в Православной Церкви. Конечно, если не знать смысла его, то кажется, что просто человек ходит по храму и машет какой-то железной чашечкой на цепочке, а из чашечки валит дым – в общем, что-то там воскуряет. Да еще при этом кланяется стоящим в храме людям, а они кланяются ему в ответ. А ведь смысл этого простого действия – каждение перед образом и подобием Божиим, которым, согласно Библии, и является человек. Этому образу и кланяется священник или диакон. Из уважения к этому же образу в священнослужителях склоняют головы и люди в храме. Что плохого или искусственного в этом обряде?

Обряды – это внешнее выражение внутреннего содержания религиозной традиции. Без них не обходится ни одна религия. Более того, ни один верующий человек не обходится без обрядов. Даже если кто-то не принадлежит к какой-либо конкретной религиозной традиции, у него все равно есть некоторые внешние формы выражения своих верований. И чем богаче внутренний мир веры, тем глубже, насыщеннее символами будут и обряды.

И в этом смысле православные обряды намного богаче и выразительнее многих других религиозных обрядов. Сравните православное богослужение, например, с языческими ритуальными плясками вокруг костра. Стоит ли объяснять, в какой традиции внутреннее содержание богаче?

А формализм и искусственность проистекают изнутри, исходят от самого человека, зависят от того, сколько сердца он вкладывает в ритуал.

Здесь важно помнить, что православное богослужение не есть какое-то театральное представление, которое нужно посетить, непременно отметиться. Православный христианин принимает участие в службе, служит, если угодно, вместе со священнослужителями, вместе с ними молится Богу. И молитва эта очень трепетна, дерзновенна и сильна. Чтобы убедиться в этом, достаточно хотя бы один раз всерьез пережить Литургию, не «отстоять», не «присутствовать на», а прожить. Почувствовать, как Вашей личной мольбой исходит из сердца прошение ектиньи: «Да избавиться нам от всякия скорби, гнева и нужды у Господа просим». И вместе с хором повторить: «Господи, помилуй!» Не знаю, как у Вас, а у меня почти каждый раз при этих словах сердце начинает радостно биться, а скорченная душа разворачивается в надежде…

Конечно, Вы совершенно правы в том, что глупо и нелепо регламентировать любовь. Только почему церковные обряды для Вас являются такой регламентацией? Ведь Вы дарите жене цветы, подарки, оказываете какие-то знаки внимания. Этим Ваша любовь не исчерпывается, но ведь в этом она проявляется. И если Вы постоянно дарите цветы, то вряд ли Ваша супруга укажет Вам на то, что в этом проявляется формализм и холодность Ваших с ней взаимоотношений.

А ведь если пользоваться Вашей логикой, то получается, что при встрече с людьми совсем не обязательно снимать шляпу, улыбаться, пожимать руку… Тоже ведь условности, зачем этот пустой формализм?! Да, дружба не сводится к рукопожатию, но не здороваться было бы тоже как-то странно. Так и в Церкви – обряды ни в коей мере не являются центральным содержанием православной веры, но внешне вера проявляется в том числе и через ритуал.

3. Как верно заметил один современный богослов, в Православии нет слова «самосовершенствование», поэтому барон Мюнхгаузен вряд ли может служить здесь примером православного подхода.

Именно поэтому в Ваших словах: «Я хочу акцентировать внимание на Господе и верю, что так Он изменит меня Духом Святым», тоже нет ничего неправославного.

Ведь к этому и призывает Православие, этим пронизан исихазм – православное аскетическое учение о стяжании благодати. Чтобы увидеть, что это так, достаточно прочесть любое серьезное сочинение по православной аскетике.

Умирание своего «я» – вещь достаточно сложная. Православная Церковь учит, что в человеке существует три воли: божественная, диавольская и собственно человеческая. Смысл христианского подвига – в том числе и в подчинении двух последних воль первой, т. е. менее совершенного – более совершенному. Именно это «я» – злое и негодное – должно умереть. И умереть в борьбе с самим собой, со своей похотью, гордыней, своими мелкими и крупными пакостями. Каждый, кто пробовал изменить себя, знает, как это трудно. Практически невозможно. Но в том-то и дело, что в Православии Бог Сам дает человеку силы, Сам меняет его. Но только по желанию человека, «активному», если угодно, желанию.

Представьте себе, что Вам нужно поднять штангу весом в… три тонны! Конечно, это неподъемная тяжесть. Такую же неподъемную тяжесть составляет и груз нашей, как сказали бы психологи, самости. Бог из этих трех тонн поднимет 2950 кг, но последние 50 придется поднимать самостоятельно…

Именно поэтому умирает как бы не все «я», а злая и негодная его часть. Иначе что же остается? И не может и не должен умереть в человеке образ Божий – свет человеческой души! Так что «умирать нам рановато…»

Уважаемый Сергей! Еще раз хотелось бы поблагодарить Вас за Ваше письмо и серьезные рассуждения. Вы знаете, мне кажется, что то Православие, с которым Вы спорите, во многом существует по той или иной причине лишь в Вашем сознании, так как я, православный, разделяю многое из того, о чем Вы пишете. Так стоит ли копья ломать?!

Владимир ЛЕГОЙДА

Православие и современность^44

Встреча со студентами МИИТ а в ноябре 2000 г.

Православие и современность – это такая большая и сложная тема, которую нельзя исчерпать ни за 30 минут, ни за 10 дней, ни за 10 лет. Поэтому я не претендую на то, что мне удастся все вам рассказать и расставить все точки над i. Более того, я даже не стал готовить какой-то законченный доклад. Все, что я попытаюсь сейчас сделать, – это обосновать всего один тезис, обсудить одну тему. Я надеюсь, что с вашей помощью мы какие-то вопросы сегодня снимем, а какие-то новые, быть может, поставим.

Тезис такой: я берусь утверждать, что в современной России Православие, христианство – это неизвестная религия. Быть может, самая неизвестная. Впервые этот тезис провозгласил диакон Андрей Кураев, современный богослов и публицист. Наверняка, кто-то из вас читал его статьи и книги или слушал выступления.

Итак, христианство, на мой взгляд, это та религия, о которой многие из нас – современных россиян – мало что знают (если специально не занимались этой темой). Звучит парадоксально, да? И действительно, как же можно это утверждать? Ведь Православие – это наша культура. Все мы знаем, за что Москву называли «сорок сороков», нам известно, что на Пасху надо печь куличи; все встречали на улицах бородатых священников. Многие читали какие-то книжки, сказки, как и более серьезные вещи. Поэтому тезис, повторяю, звучит весьма парадоксально. Почему мне кажется, что это действительно так? О чем идет речь?

Речь идет о том, что – и я попытаюсь это показать – мы не знаем сути Православия, мы можем быть знакомы с какими-то темами (Православие и культура России, Православие и литература и т. д.). Но что составляет суть православной веры, в чем ее, так сказать, смысловое ядро, вряд ли многие способны внятно объяснить. Мы не знаем и не задумываемся о том, как и почему возникло христианство, что оно принесло в мир, какие ценностные установки.

Для начала я хотел бы привести один пример, вспомнить один весьма любопытный исторический факт. Эпоха позднего средневековья, начало Нового времени. Христианские миссионеры попадают в Африку. И вот когда они начинают свое общение с представителями местных племен, которым они принесли свое Евангелие (т. е. Благую Весть о Христе), то нередко сталкиваются с прелюбопытнейшим явлением. Когда в процессе общения, скажем, с вождем какого-либо племени – огромным, сильным, смелым – миссионер объясняет основы христианской веры, в какой-то момент «дикарь» теряет самообладание и… падает в обморок, лишается чувств! Почему, как вы думаете? Что такого может сказать христианин дикарю, от чего тот упадет в обморок? Этот дикарь, конечно, язычник. Что из себя представляет язычество? С какими богами общается язычник? Со множеством богов, живущих в самых разных местах и стихиях: в дереве, в реке, в небе и т. д. При этом, как полагают многие современные религиоведы, с самого начала существования человечества было и представление о едином Боге, отголоски которого мы встречаем в разных культурах (поскольку человеческая жизнь возникла в одном месте на земле и из этого места потом человечество «разбегалось» в разные стороны). Так вот, отголоски этой ранней веры встречаются практически во всех языческих верованиях. Но нередко – на уровне запрещенного, «страшного» учения. Даже у первых монотеистов – древних евреев – имя Бога только Первосвященник и только один раз в году, в Святая Святых (алтарной части) иудейского храма мог произносить вслух. В языческих же религиях этот Бог был настолько далек, настолько запределен, что даже помыслить об общении с Ним было нельзя. Аборигенам Австралии, например, срезали подушечки пальцев, чтобы помнили о запрете. И вот приходит какой-то человек издалека (христианский миссионер) и говорит вождю о том, что, приняв христианство, этот вождь и все остальные люди его племени, далеко не такие храбрые, не только могут думать об этом великом Боге, не только могут мыслить и друг с другом общаться, прославляя этого Бога, но это даже становится в какой-то мере их обязанностью. Ежедневное обращение к Богу – как к близкому, самому близкому Существу. Есть от чего упасть в обморок^45.

Почему я привел этот пример и как он связан с тем тезисом, который я хотел бы обосновать? Дело в том, что этот пример наглядно показывает, чем христианство было для языческого мира. Оно буквально взорвало языческий мир. Оно заставило людей радикальнейшим образом пересмотреть свои представления о мире, о Боге, о жизни и смерти и их смысле. И эти представления изменились. Но для нас, казалось бы знающих христианство, оно давно превратилось в «историю», в музейный факт. Мы не знаем и не понимаем радикальности евангельского призыва. Мы не задумываемся о том, а что значит – быть христианином.

Еще один маленький пример. Всем известная евангельская фраза Христа: «Отдавайте кесарю кесарево, а Божие Богу». Часто ли мы задумываемся над тем, что она значила для своего времени? Напомню контекст: первосвященники и книжники, которые все время пытались подловить Христа либо на несоблюдении Моисеева закона, либо на неверности Риму, подсылают к Нему «лукавых людей». Те спрашивают, нужно ли платить подать (налоги) кесарю. Почему они вообще этот вопрос задают? Потому что иудеи находились в политической зависимости от Рима. И это была попытка уловить Христа: если Он скажет, что нужно платить налоги, то Он противник своего народа. Если скажет, что не надо, то – противник кесаря. И тогда на Него донесут, и с Ним будут разбираться римские власти. И что же? Христос просит показать динарий (монету) и спрашивает, чье на ней изображение. Все отвечают, что кесаря. Тогда в ответ и звучит знаменитое «отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Лк. 20, 20–26).

Помимо того что это замечательный выход из, казалось бы, безвыходной ситуации, эта фраза абсолютно революционна для античного сознания. Она переворачивает вообще все представления о мире. Кто такой кесарь для римского сознания? Бог. Поэтому слова Христа звучат совершенно ошеломляюще для людей того времени.

Вы скажете, хорошо, это касается истории христианства, христианства в культуре. Но почему оно – неизвестная религия по сути? Перейдем к этому вопросу.

Все мы знаем (слышали), что христианство, Православие призывает человека спасти свою душу. А что значит эта фраза? (Ответ из зала: не совершать плохого). А чем тогда христианство отличается от философии Льва Толстого, отлученного от Церкви? Получается, что ничем не отличается. Значит, ответ неправильный. Что же значит: «спасти свою душу»? Ведь прежде чем выработать какое-то отношение к христианству, нужно знать, а о чем, собственно, ведется речь? Видите: если бы это была известная религия, то вы бы сейчас легко и дружно все ответили на мой вопрос. На пальцах объяснили бы, что такое «спасти свою душу». (Новый ответ из зала: соблюдать 10 заповедей.) Да, но 10 заповедей были у иудеев. И до сих пор есть. В таком случае иудаизм ничем не отличается от христианства.

Я вам немного помогу. Слышали про Рай? Можно, наверное, предложить такой ответ: спасти свою душу – это значит попасть в Рай, а не в ад. А что такое «ад»? (Ответ из зала: ад – это место, где на сковородках черти жарят грешников.) Спасибо за этот ответ, он весьма характерен. Но это представление абсолютно никакого отношения к христианству не имеет. Это «крокодильские» представления об аде. Почему «крокодильские»? Это я их просто так называю, потому что в журнале «Крокодил» в советское время нередко встречались рисунки на инфернальные темы. Ад там изображался в виде места, в котором рогатые черти с трезубцами, как у Нептуна, тыкали во все места грешников, которые поджаривались на сковородках. Сам образ, конечно, возник задолго до появления журнала «Крокодил».

Конечно, в Евангелии есть образ «адского пламени», «адских мук». Но это метафоры. Подобная же вышеописанной буквализация никакого отношения к христианству не имеет. Что же такое тогда рай и ад? Что значит – спасти душу или обречь себя на вечные мучения? Если мы будем рассуждать на уровне сковородок, тогда следует найти старые записи выступлений кукольного театра Образцова, где Бог был представлен в образе старого, бородатого дедушки, который из теста лепит голых человечков – Адама и Еву. Это же додуматься надо до такого представления! Большей степени удаленности от христианства, от библейских смыслов трудно достичь: все мимо, все не по теме, все с ужасными искажениями.

У английского писателя Клайва Льюиса в одном из произведений есть такой образ ада. Допустим, говорит Льюис, человек всю жизнь просидел в темной комнате, но вдруг вышел на свет. Что с ним происходит? Он слепнет, его глаза не могут выдержать свет. Эта метафора помогает понять христианские представления об аде и рае. Допустим, человек всю свою земную жизнь просидел в темной комнате, а дверь к свету (к Богу) не была заперта и он мог выйти. Но в его темной комнате, говоря словами горьковского ужа, было «тепло и сыро» – вот он и не воспользовался этой возможностью. А когда стены темной комнаты рухнули (земная жизнь закончилась), он ослеп – т. е. не смог пребывать в общении с Богом, ведь греховный человек не может выдержать присутствия святости. Кто в этом виноват? Сам человек, потому что дверь была открыта, но он не вышел. Поэтому следует отказаться от примитивного и совершенно неправославного (в лучшем случае – средневекового католического) представления об аде, что это – наказание, которое следует за совершенное преступление. Нельзя рассматривать эти категории в юридических терминах. Человек не выходил сам, а Бог, уважая его свободу, не разбивал стену. И глаза отвыкли от света. То есть адские муки есть не что иное, как невозможность пребывать в присутствии Божием, что (т. е. пребывание с Богом), согласно Библии, и есть предназначение человека.

Сколько бы человек ни предавал Творца, сколько бы он ни отступал от Него, Бог всегда прощает и всегда готов миловать. Но может наступить момент, когда человек уже не сумеет измениться, когда он уже не вынесет присутствия Божественной любви. Конечно, сейчас мы не можем ощутить силы этих страданий, но понять, что это такое, думаю, может каждый. Разве мы не испытывали подобного тяжелого чувства, когда делаешь какую-нибудь гадость человеку, особенно родному, а он не только не обижается, но еще и успокаивает тебя? Это непросто вынести…

Православие говорит об удивительных вещах: Бог есть Любовь. Ни в одной религии нет такой формулы^46. Мусульманин, например, может сказать, что Любовь – это одно из имен Аллаха, но не больше. Христианство делает любовь содержанием Божественного Бытия. Бог-Любовь, Который все время как бы идет за человеком. По справедливому замечанию диакона Андрея Кураева, Ветхий Завет – это история о том, как человек все время от Бога убегал. Бог его находил и возвращал к Себе. А он опять убегал, обрекая себя на страдания. Бог сделал для человека все, даже принял Образ Человеческий, чтобы преодолеть последствия тяжелого разрыва человека с Богом – преодолеть смерть и зависимость от греха. Бог спас человека от этих двух последствий грехопадения, и все равно человек продолжает от Него убегать, убегать от спасения! Один святой сравнивал грешника (т. е. убегающего от Бога человека) с собакой, которая лижет острую пилу, нанося себе увечье… Но, опьяненная вкусом собственной крови, она не может остановиться… Правда, эти образы мало напоминают «крокодильский» ад и другие привычные представления о Православии?

Вопрос. Расскажите, пожалуйста, про Рай.

Ответ: Прежде всего нужно сказать, что тайна Рая – это тайна Христианства. В том смысле, что ни в одной религии нет представления о счастливой загробной жизни. Дохристианские религии знают темное, страшное царство мертвых. Пожалуй, единственное исключение – это египетская религия, но мы о ней мало знаем. Итак, Рай – это исключительно христианское представление о загробной жизни. Тайну Рая открывает людям Христос. Что касается вопроса, что есть Рай, я не берусь ответить на него. В Библии есть слова о том, что мы не знаем, что из себя представляет Рай. Апостол Павел говорит, что мы знаем лишь то, что будем подобны Богу (ср. Флп. 3, 21).

Я вам говорил, в чем состоит смысл Христианства, что значит «спасти свою душу». Один из христианских святых говорил об этом так: «Бог стал человеком для того, чтобы человек мог стать богом». Ни больше, ни меньше. Ни для того, чтобы человек не совершал плохих поступков, ни для того, чтобы он не ругался с мамой и с женой, а для того, чтобы человек смог стать богом! Вот значение, вот призыв Православия! Призыв к уподоблению Богу, Который есть Свет, есть Любовь.

Атеисты во все времена правильно спрашивали: разве нельзя быть хорошим человеком без Бога? Можно. Можно быть неплохим человеком без Бога. Без Бога нельзя спастись. И это главное в Православии. Это спасение, это уподобление Богу, это жизнь в Любви.

При ответе на ваш вопрос я могу лишь сказать, чем Рай не является. Рай не является, как хорошо сказал один современный мыслитель, «нудным, скучным коммунизмом», образ которого – еще одно из лжепредставлений нашего времени. Ангелы с белыми крыльями играют на гуслях с утра до вечера, песни поют… – вот такое чрезвычайно упрощенное представление о Рае… Рай – это тайна. Тайна общения с Богом. И открытой для всех эта тайна «здесь и сейчас», наверное, не может быть.

О джинсах и спасении^47

Из письма в редакцию журнала «Фома»:

«…Интересно, а в каком месте определено, что джинсы неприличны для христианки? Юбка и брюки – это компоненты культуры, а не веры. Современная культура – это не культура Израиля двух тысяч лет назад, и неудивительно, что Церковь, черпающая от древней культуры, не сможет обращаться к современному человеку на понятном ему языке. Культура никогда не сможет принять Христа, если Церковь будет ее сторониться и не принимать во внимание. Церковь, не идущая в ногу со временем, останется в прошлом. А Христос так же присутствует в культуре прошлого, как и в сегодняшней культуре. Зачем навязывать человеку то, что не имеет отношения к вере (платок, длинная юбка), зачем считать неприличным то, что вовсе не противоречит жизни во Христе (как джинсы)? Неужели Церкви так трудно отличать то, что противоречит Евангелию, от того, что вовсе не мешает жить по-христиански?»

Уважаемый(ая) N!

Начну с того, что абсолютно согласен с Вами: юбка, брюки и прочая одежда – этот компонент культуры, а не веры. Если говорить богословским языком, брюки сами по себе не несут никакого сотериологического (т. е. спасительного) смысла. Равно как и вся культура в целом – так как не в ней совершается спасение. Спасение наше совершается Богом, смотрящим на человеческое сердце. Таким образом, спасение происходит вне пространства культуры.

С другой стороны, значит ли это, что культурные феномены совсем не важны, не играют никакой роли в жизни верующего человека? Думаю, что не значит. Вы сами пишете: «Культура никогда не сможет принять Христа, если Церковь будет ее сторониться и не принимать во внимание». Иными словами, культура важна. Важна как оболочка, как подача содержания. Конечно, когда мы приносим человеку подарок на день рождения, главное – это внимание, это сам дар, а не обертка, которая играет, быть может, самую последнюю роль. Но тоже играет.

Я работаю преподавателем в институте и прекрасно пониманию, что то, как я одет на лекции, не влияет на ее содержание. Грубо говоря, я могу прийти на лекцию в рваных брюках, галстуке на голое тело и шляпе сомбреро. И говорить то же, что говорю, когда я «обычно» одет (костюм, галстук). Моя одежда не скажется на содержании лекции, но еще как скажется на ее восприятии. Будут ли студенты воспринимать меня как обычно или начнут отвлекаться на мой внешний вид? Вопрос риторический.

Мы вообще часто склонны недооценивать символизм внешнего вида. Но правильно ли это?

Вся культура человечества сущностно мифологична (в данном случае под мифом я понимаю не вымысел или искажение действительности, а особую – символическую – форму существования культуры, обусловленную культурно и исторически). Мифологична, а значит, символична любая униформа. И хотя не она делает человека профессионалом, нельзя недооценивать ее значения. Представьте себе гаишника, который стоит на перекрестке в клетчатых брюках, милицейской фуражке и машет батоном «Докторской» колбасы, стремясь регулировать движение!

Вы можете сказать, что я передергиваю, что я говорю о другом. Отнюдь. Почему, когда мы собираемся на работу, на учебу и т. д. (т. е. в места, гораздо меньше значимые и важные для нас, чем храм), то обращаем внимание на любую мелочь, а когда идем в церковь, то сразу с негодованием отметаем все внешнее: «Для Бога это не важно!» Конечно, нет. Но ведь важно для ближнего!!! Мне, как, думаю, и любому мужчине, намного сложнее сосредоточиться на молитве в храме, когда вокруг стоят женщины в коротких юбках и стильных брюках. Вы скажете – это моя вина, моя похоть. Опять соглашусь. Но неужели из-за этого женщины должны отказаться помочь мне преодолеть мои слабости, неужели должны захотеть стать соблазном? Апостол Павел в Первом Послании к Коринфянам прямо говорит, что идоложертвенная пища не может осквернить человека, свободного в вере, так как пища не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем (1 Кор. 8, 8). Но тут же оговаривается: Берегитесь, однако же, чтобы эта свобода ваша не послужила соблазном для немощных… И потому, если пища соблазняет брата моего, не буду есть мяса вовек, чтобы не соблазнить брата моего (1 Кор. 8, 9,13).

То же самое можно сказать и про одежду. Одежда, действительно, часть культуры. И к культурному ареалу тоже нужно относиться с уважением. Скажем, в русском православном храме в Лондоне многие женщины приходят на службу в брюках, там это мало кого смущает. Но практически все они, попадая в Россию, надевают юбки, когда идут в храм. Мне кажется, что это правильно. Недавно в нашем храме (Казанский собор на Красной площади) наблюдал молодых ребят-католиков. Одна из девушек, увидев, что женщины стоят в платках, сама надела на голову платок, хотя, судя по всему, была не замужем и даже в строгом каноническом православном смысле могла этого не делать. Но мне почему-то кажется, что в ее поступке намного больше подлинной христианской любви и смирения, чем в демонстративном нежелании подчиниться культурной традиции. Ведь христианская любовь проявляется в том числе и в правильном понимании культурных традиций, уважении их, в снисхождении к человеческой слабости. Получается, культура тоже имеет отношение к нашему спасению!

И последнее. Вы сами в своем письме указываете на важность культуры, когда говорите, что Церковь должна идти в ногу со временем, иначе останется в прошлом. И опять соглашусь с Вами – в том, что касается формы проповеди, языка общения с сомневающимися. Но здесь нужно четко представлять себе еще и вот что: Мистическая Церковь, Церковь Таинств, в которых присутствует Сам Христос, не может остаться в прошлом и не должна идти в ногу со временем, так как временным является лишь этот постоянно меняющийся мир человеческой культуры. Мир Царства Божия, к которому мы призваны, вечен. И нет ничего неправильного в том, чтобы в преддверии вхождения в этот мир не идти в ногу со временем.

Еще раз большое Вам спасибо за Ваше искреннее письмо.

С надеждой на понимание, Владимир ЛЕГОЙДА

О джинсах и спасении-2^48

После публикации диалога с читателем «О джинсах и спасении» редакция «Фомы» получила много писем с комментариями на данную тему. Ниже публикуются наиболее интересные письма с ответами редактора.

Я должен вам сказать, что вы опровергли сами себя. Вы показали, что юбка и платок для женщины в храме – это все равно что костюм на лекции и форма гаишника, т. е. традиция, не имеющая никакого отношения к делу. Нужна ли такая традиция? Не заслоняет ли она истинные ценности?

Без подписи

Уважаемый N!

Боюсь, Вы не совсем правильно поняли мою мысль. Я хотел подчеркнуть, что человек не может спастись или не спастись только из-за того, как он одет. Я, действительно, говорил о том, что одежда – результат традиции, которая может меняться со временем. Но я не пытался сказать, что внешний вид «не имеет никакого отношения к делу». Представьте, что священники в наше время в обычной ситуации начнут служить Литургию в шортах или рваных джинсах… Вы считаете, что это совершенно не важно?..

Согласен с тем, что сказано в статье в большей мере. Но есть одно маленькое «но» или, скорее, вопрос. Почему нет определенных рамок? Ведь никто не спорит с тем, что клевета – это плохо, потому что об этом сказано четко. Никто не спорит, что красть – это плохо, потому что тоже четко сказано. Если есть то, чему мы следуем идеально, то должно быть так и в одежде. Культура, идти в ногу со временем… что это все такое? Куда идет время? Разве не Бог указывает нам, куда нужно идти, или вы говорите, что мода это делает? Женщина или девушка может быть красивой, но значит ли это, что она должна показывать свою прелесть везде?.. Как-то слышал – есть такое высказывание: «Не позволяйте своей одежде входить в комнату раньше вас». В человеке одежда имеет значение, но она не должна быть тем, что влечет внимание к его телу. И еще вот в статье говорилось о русском храме в Лондоне и что там мало кого смущает то, что женщины приходят в брюках. Не хочу цепляться за слова, заметив, что сказано было «мало кого», а не всех это смущает. Но хочется узнать правду, как правильно. И еще, если человек из другого города или другой церкви придет в ту, где ходят в брюках, это будет его смущать. А если бы было четко сказано, что одеваться нужно так-то и так-то, чтобы тело было закрыто от сих до сих, то такой проблемы бы не было. Не упущено ли здесь что-то? Может, люди слишком много потакают своим слабостям и поэтому не хотят в данном случае одеваться как следует? Очень хочется услышать мнения более опытных и знающих людей. А также не только мнения людей, а волю Бога в данной ситуации, ведь она есть…

С уважением, Дмитрий

Уважаемый Дмитрий!

Я понимаю и где-то даже разделяю Ваше желание иметь установленные правила, которые застрахуют нас от совершения неверного поступка во всех случаях жизни. Однако в этом мире далеко не всегда все происходит по нашим желаниям, которые нередко не исполняются для нашей же пользы. Ни в коей мере не считая свою точку зрения истиной в последней инстанции, попробую все же ответить на Ваш вопрос.

В Церкви, действительно, есть незыблемые правила жизни, которые христианин обязан принимать, если он хочет называться христианином. Это церковные догматы, т. е. церковное вероучение – то, во что верит христианин. Скажем, не может быть христианином тот, кто не считает Иисуса Христа Сыном Божиим, не верит в Святую Троицу. Догматы жестко отсекают христианское от нехристианского, при этом сфера их деятельности довольно узка и касается только того, что непосредственно имеет отношение к нашему спасению. Наряду с догматами и на их основе в Церкви существуют каноны, к которым относятся в том числе и правила церковной жизни. Канонические предписания, в отличие от догматических, не всегда обладают такой же жесткостью. Например, согласно церковным канонам нельзя рукополагать в священники человека, не достигшего 30 лет, однако мы знаем, как много сегодня в России священников, которым нет еще 30. Иными словами, существуют такие каноны (конечно, речь не идет обо всех канонах, среди которых также есть те, которые нельзя нарушать), которые могут быть изменены конкретной исторической практикой.

Многие сферы человеческой культуры, в том числе и одежда, относятся к тем областям нашей жизни, которые церковными канонами либо не регламентируются строго, либо не регламентируются вовсе. Например, не существует канона, который запрещал бы чтение Толстого или Булгакова и обязывал бы нас читать Достоевского. Точно так же нельзя сказать, что надевшие в храм джинсы парень или девушка совершают страшный грех, который отлучает их от Церкви. Вообще христианство всегда делало упор прежде всего не на жесткой регламентации внешних вещей, но на изменении сердца.

Позицию Церкви эпохи раннего христианства отражают слова, приписываемые св. Иустину Философу (II век): «Христиане не отличаются от прочих людей ни страной, ни языком, ни обычаями. Они не населяют где-либо собственных городов, не употребляют особенного какого-либо наречия и ведут жизнь, ничем не отличную от других… Не защищают они учения человеческого, как другие, но, обитая в эллинских и варварских городах, где кому досталось, и последуя обычаям тех жителей в одежде, в пище и во всем прочем (курсив мой. – ВЛ.), удивительное и поистине чудное показывают благоустройство в своем поведении» (Цит. по: Архимандрит Макарий. Поведение древних христиан. М.: Благовест, 1996, с. 86–87). И хотя многое изменилось с тех пор, в том числе и в христианском мире, главное остается неизменным: новая жизнь во Христе, изменение человеческого сердца. Конечно, внешнее тесно связано с внутренним, внешнее зависит от внутреннего. Поэтому человек, живущий любовью к Богу и людям, никогда не будет вести себя так, одеваться так, чтобы послужить соблазном ближнему. Это, собственно, и было основной идеей моего ответа в прошлый раз.

Я понимаю, что Вы хотите сказать, что если бы существовали четкие правила, то никто бы никого не соблазнял и никто бы не соблазнялся. Увы, думаю, что это не так. В жизни бывают разные ситуации. Бывает, очень нужно зайти в храм, помолиться, а на человеке джинсы или короткая юбка. Но душа болит. Что же теперь, гнать такого человека из храма? По-моему, ответ очевиден. Так что подобные правила все равно не смогут предусмотреть все ситуации.

Я думаю, что соблазн исчезает только тогда, когда человек сердцем начинает чувствовать правильность или неправильность того или иного поведения. Кроме того, если говорить непосредственно о поведении в храме, определенные правила все же существуют, они общеизвестны. Их можно и нужно исполнять, но не стоит догматизировать, превращать в прокрустово ложе псевдоблагочестия.

Конечно, много легче было бы всем нам жить, если бы на любые жизненные случаи, на все ситуации выбора у нас имелся бы рецепт поведения. Заранее. Чтобы все мы знали, как правильно ходить, говорить, одеваться и т. д. Но Бог всегда оставляет человеку свободу выбора, ибо только свободно любящее сердце может познать Бога. Я не хочу сказать, что форма одежды бессмысленна, напротив. Но я лишь хочу подчеркнуть, что она бессмысленна, если насильственна или если внешнее заслонило внутреннее, как в замечательной евангельской притче о мытаре и фарисее. Христианин должен исполнять правила церковной жизни, следуя велению сердца, понимая их важность для себя и для других, иначе: Если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы (1 Кор. 13, 3).

Мне очень понравился ответ Владимира Легойды на мой вопрос. Спасибо! Все-таки из всех вопросов можно было бы выбрать для публикации более существенный… Независимо от ее содержания, этой публикацией Вы как бы говорите: это одна из самых насущных проблем сегодняшней христианской жизни. Жалко, что это так, напрашиваются соответствующие выводы… Но ответ на самом деле исчерпывающий, еще раз благодарю, спаси Вас Господи…

Отвечаю на встречный вопрос: «Какие выводы напрашиваются?» Это очень интересный и очень объемный вопрос… Попробую выразить словами свои мысли, хотя это не так просто – слишком много об этом думаю, а когда приходится об этом говорить, слов не хватает. Итак, из многих вопросов был выбран именно этот (замечу также, что, к сожалению, редакция не отвечает на все вопросы, заданные в рубрику). Мне кажется, что, обращаясь к русскому человеку, Церковь как бы предполагает, что он уже – православный (или он уже – христианин), поэтому в проповедях и в беседах с ним акцент ставится на таких вещах, как пост, молитва, исповедь, в конце концов одежда во время молитвы…

Все это хорошо и нужно, но не принесет желаемых результатов, пока мы (т. е. Церковь) не поймем и не признаемся наконец себе в том, что Россия – не православная страна, которую надо немного «подкатехизировать», а самая что ни на есть языческая страна, в которой надо, увы, начинать с ну ля. А с нуля – это не значит, например, «рассказывать о важности исповеди и Причастия», а… возвещать керигму. Почему-то в беседе с любым человеком, особенно если он посещает храм или называет себя православным, мы предполагаем, что ему не хватает самой малости, знания каких-то церковных правил (которые, конечно, невозможно объяснить, не обращаясь к Евангелию и его истинам, но ошибка в том, что начинаем с конца, а не с начала).

Даже если речь идет о Таинствах – собственно, сути нашей христианской жизни, – даже в этом случае недостаточно начинать с самих Таинств, а с того, почему вообще они существуют и зачем они существуют, как они связаны с самым главным – смертью Христа и Воскресением. И только человеку, который это осознал, можно объяснить следующие моменты, кончая тем, что надеть в храм…

Понимаете, самый распространенный термин у наших (немногочисленных) миссионеров – это воцерковление. А ведь россияне нуждаются в… вохристении… извините за абсурдное словообразование. Сначала – проповедь, которая потрясает человека и приводит его к обращению, метанойе, т. е. переворачивает всю его жизнь, все ее ценности с ног на голову (а разве Иисус Христос Своей жертвой за оскорбивших Его людей не перевернул с ног на голову все понимание жизни? Точнее, с головы на ноги!). И только после этого – Таинства, воплощение Христовой жизни в собственной жизни. Пусть

Крещение наступило много лет тому назад, да, благодать от него есть на всех принявших его, но… эта благодать погребена часто под толстым слоем неверия или безразличия, а иногда – злости на жизнь. Такой человек не может быть воцерковлен, пока он не «вохристится». И это никогда не поздно, даже если Крещение было 50 лет назад!

К чему я это говорю и при чем тут джинсы? Трудно ответить, потому что слов и логики трагически не хватает. Просто человек, который становится христианином, в последнюю очередь думает о том, как ему одеваться на молитву. Нет, я совсем не имею в виду, что тот, кто задал этот вопрос, является язычником или что этот вопрос вообще неважен – нет, я, наверное, не в тему, но неофиты задают в первую очередь именно такие вопросы! А ведь православная вера столько скрывает жизненных вопросов, на которые люди ищут ответы всю жизнь! А выходит, что, зная правила и обычаи, я как бы «успокаиваюсь», соблюдая их скрупулезно, и все остальное уже вне дискуссии. Почему бы не заострить внимание именно на них.

Сейчас, конечно, кто-то придерется к моим словам и прокомментирует каждую фразу, но я повторяю – трудно выразить адекватно мысли. В общем, главное в моем послании – это то, что страна наша не является, увы, православной, а является языческой, несмотря на то что атрибутика православная есть в храмах, в домах, в словах, даже в поведении. Атрибутика, а не жизнь, сокрытая со Христом в Боге (см. Кол. 3,3). Пока мы этого не поймем и будем учить людей правильно одеваться (образное выражение), Россия останется языческой, потому что до умов людей не дойдет главное и они задержатся на второстепенном. Как, впрочем, и происходит до сих пор.

Слава Богу, что в этой языческой стране есть НЕМАЛО православных христиан, а значит, еще не все потеряно. И самое главное, есть Господь, Который ведет Свой народ к Спасению. Он один знает, когда сбудутся надежды. Это просто выражение боли и попытка что-то изменить, а ни в коем случае не критика, так как каждый из нас является Церковью, и если критикую, то и себя тоже…

N

Уважаемый(ая) N!

Жаль, что Вы не раскрываете своего имени – немного неловко обращаться к Вам под латинской буквой.

Совершенно согласен с Вашей основной мыслью о том, что главное в миссионерской работе – это проповедь Христа. Цель христианина – новая жизнь во Христе, все остальное выполняет служебный характер. Если нет этого ощущения новой жизни, нет понимания того, что прекрасно выразил апостол Павел словами и уже не я живу, но живет во мне Христос (Гал. 2, 20), то все остальное вряд ли способно реально изменить человеческую жизнь, затронуть сердце человека, его душу. Однако позвольте, даже не в порядке полемики, а в порядке обмена мыслями, обратить Ваше внимание на некоторые вещи.

В нашей стране сейчас действительно очень сложная духовная ситуация. Многие называющие себя православными при этом признаются, что ни в Бога, ни в загробную жизнь они не верят. Поэтому проблема христианизации людей стоит весьма остро. Правда, я не стал бы разделять воцерковление и христианизацию. Подлинное воцерковление и есть прежде всего изменение человеческого сердца Христом, так как Церковь есть Мистическое Тело Христово. А потом уже организация.

Конечно, когда человек приходит к Богу, его жизнь переворачивается, или, как Вы точно подметили, встает с головы на ноги. Однако путь христианина, путь ко Христу может быть долгим. Человек может длительное время ходить в храм и не чувствовать благодатности христианской жизни.

Правильно ли это? Наверное, нет. Плохо ли? Это зависит от того, как сам человек воспринимает ситуацию. Если при этом он считает себя спасшимся и уподобляется евангельскому фарисею, то да, это духовная смерть. Если плачет или старается плакать о своем бесчувствии, то он живет надеждой, а надежда не постыжает (Рим. 5,5).

С уважением к Вам и ко всем написавшим, Владимир Легойда

Здравствуйте!

Вот, прочитала письмо-вопрос «про джинсы», ответ Владимира и приглашение поделиться мнением о прочитанном. Первое впечатление от прочитанного было: какое тут еще мнение? Все и так ясно, очень хорошо и понятно объяснено, тема закрыта. Чего обсуждать? Тем более что для меня лично вопрос юбок и платков решен давно и однозначно, вернее, его вообще как-то не было: положено – значит, надо так. Ну, характер у меня такой…

А если у кого другой?

Вот и решилась я еще пару слов сказать вдогонку.

Ведь очень уж распространенный вопрос задал(а) г-н(жа) N. И ответ на него жен. И – тоже привычен. Особенно часто встречается проведение этой аналогии: к начальству или на званый вечер идешь нагладившись и при галстуке (хоть и терпеть его не можешь), а Бог-то – Он поважней любого начальника будет! При этом предполагается как бы априори, что наглаживаемся мы и галстук повязываем, к начальнику собираясь, стремясь выказать этим свое к нему уважение и почтение.

Ну, а если начальник – взяточник и алкоголик? Если люди, с которыми собираюсь быть на фуршете, – сплошь воры и развратники?

Надену ли я тогда, в соответствии с отношением к этим людям, грязную футболку, рваные шорты и стоптанные тапочки на босу ногу? Правильно, только в одном случае: если решительно собираюсь потребовать увольнения или выхода из этого общества.

Значит, вот как на самом деле: не в уважении дело, не в отношении вообще моем к кому-либо. А в ожидании определенного отношения ко мне. При ясном сознании того, что, как правило, это самое отношение ко мне будет формироваться на основании моего внешнего вида, в частности. Особенно на первых порах.

А с чем человек идет в Церковь? Вернее, за чем он туда идет?

Не могу ответить за всех и каждого. Но чем дальше, тем сильнее мне слышится в этих возмущенных вопросах, спорах, протестах о форме церковной одежды, правилах поведения, обрядах, ограничениях и проч. одна и та же нота. Очень светлая и радостная притом. Именно: человек идет в церковь к Богу. К тому Богу, про Которого он слышал и читал, что Тот есть Любовь. Которому верит! Уже верит и живет с Ним и в Нем этой своей маленькой верой: Бог есть, Он любит. Меня.

Ведь прислушайтесь, все время звучит вот это: «А Богу не все равно, как я выгляжу?»

Что стоит за этим вопросом? Мы спешим проскочить его, мол, Богу-то все равно, а нам… а положено… а написано… Положено и написано, верно. И все ясно, вроде, что и почему. А человек бунтует. Не желает понимать, не желает смиряться – вплоть до ухода из храма… Отчего? Гордость? Непослушный? Плохо воспитан? Совести нет? Бяка, короче, да и все…

А произошла очень простая и печальная вещь: человек шел к Богу. И ждал, искал, жаждал любви. Того, чтобы приняли и полюбили таким, какой он есть, без прикрас. Ведь он слышал, читал, верил, что Церковь, храм – это не офис, где «по одежке встречают». Он шел к Богу, Который любит всех и вся, читает в душах помимо внешнего, прощает и – принимает таким, как есть. И этого (!) ждал человек и от нас, тех, кто стоит в храме, кто с Богом немножко на «ты» уже, так уж, наверное, немножко проникся этой самой любовью…

А что видит? Самое страшное – что тут все как везде. Тот же офис. Только в офисе надо костюм стильный и косметику на уровне, а тут – платок, юбку и никакой косметики. А суть?

К чему я это все пишу? К тому, что не все так просто. Неизвестно, что в душе у девушки, которая старательно делает все, как положено: искренне ли она стремится быть послушной дочерью Церкви или надеется спастись «правильным» исполнением всех предписаний, будучи душой далека от Бога (знаем, чего скрывать – всякое бывает).

Но вот та угрюмая дивчина в уголке храма (а то и посередке – не знает, куда пройти, так и осталась), без платка, в джинсах, с крашеными губами и руками разве не в карманах, хоть бы перекрестилась раз – она что тут делает? Так и тянет подойти и «вразумить». Остановимся на минутку. Спросим себя: а что тут делаем мы? И так ли уж наш собственный вид угоден Господу? Ведь, по большому счету, и мы часто «в джинсах» обретаемся. И добро бы этот срам наш только Господь Бог видел. А та «краля» сейчас и здесь встретила

Господа. Стоит ли мешать встрече? Не лучше ли встать (мысленно) рядом с ней и помолиться? И за себя, и за нее. И попросить заодно, чтоб Господь вразумил ее САМ, как ей приходить к Нему в дом и почему. Может, это вразумление и через нас произойдет – как знать. Главное, чтоб оно было от Бога. А не от нашей ревности к порядку и прочим вещам, мало к делу относящимся.

А тем, кого мучает вопрос джинсов, платков, косметики и проч., мучает до такой степени, что «или в джинсах, или – вообще не пойду», рискну сказать (Господи, помилуй!): смело идите в джинсах. Господь зовет к Себе – значит, надо идти. А там видно будет.

Прошу прощения за проповедь.

Храни всех вас (и меня) Господь Бог.

С уважением, Светлана

Уважаемая Светлана!

С большим волнением и большой радостью читал Ваше письмо. С волнением, потому что Вы заставили меня по-новому посмотреть на какие-то вопросы, с радостью, потому что Вам не все равно, Вас задела, затронула эта тема.

Вы знаете, сначала я думал (по вредной журналистской привычке), что бы такое Вам возразить, ведь Ваше письмо как бы поставило под сомнение мои размышления. Потом понял, что возразить не могу. Во-первых, не хочется. Во-вторых, не хочется, потому что мы, собственно, говорим (и с Вами, и с автором первого письма) практически об одном и том же, просто берем разные аспекты проблемы.

Мне кажется, что Ваше письмо на самом деле продолжает тему, поднятую г-ном (г-жой) N. Ведь пафос этого письма как раз не в том обычном вопросе, а в том, о чем говорите – пусть другими словами – и Вы: что нередко за правильной одеждой, правильным поведением, правильными внешними действиями в храме ничего не стоит. Нет живого чувства Бога, нет ощущения прихода ко Христу, изменения жизни. При этом случается и так, что раскрашенная девушка в джинсах, войдя в храм, реально встречает там Христа. И нам, правильно одетым, стоит, как Вы справедливо пишете, не бросаться тут же с поучением и порицанием, а встать рядом с тихой молитвой – о себе и обо всех нас.

Конечно, храм Божий – это не офис, в котором нужно быть правильно одетым. Я проводил аналогию с другими профессиями, со спецодеждой: как любая аналогия, эта в чем-то ущербна. Однако, как мне кажется, вполне уместна. Ведь и в офисе хорошим работника делает не его дорогой костюм, а профессиональные навыки.

Иными словами, основная мысль моего ответа заключалась в том, что нельзя ни переоценивать, ни недооценивать значение внешних вещей. Не хотел бы повторяться, но одну мысль, которая еще не звучала, позволю себе высказать. В жизни бывают разные ситуации. Люди по разным причинам приходят впервые в храм. Те, кто уже находятся в храме, по отношению ко всем без исключения вновь пришедшим должны проявлять любовь, терпение и такт. Иначе, действительно, храм превратится из Дома Божьего в собрание фарисеев-формали-стов.

При этом, как мне кажется, стоит разделять конкретные случаи первого или первых приходов человека в церковь – и то, что можно назвать общецерковной практикой. Конечно,

Церковь – не партия и не просто организация, конечно, храм – не офис. Но тогда тем более мы должны быть внимательны к себе как внутри, так и снаружи. В человеке тело не живет отдельно от души. То, что человек делает со своим телом, не может не влиять на его душевное устроение. Конечно, бывают ситуации, когда человек искренне молится лежа. И эта его молитва много раз сильнее, чем многочасовое стояние, ночное бдение и тысячи поклонов. Сильнее, потому что ближе к Богу. Такие случаи бывают. Но вряд ли из них можно и нужно выводить правило. Напротив, некая внешняя дисциплина молитвы есть не результат формализации обращения к Творцу, но многовековой опыт настоящих молитвенников.

Похожая ситуация, на мой взгляд, и в случае с одеждой.

В заключение, обращаясь уже ко всем нашим читателям, хотел бы подчеркнуть главное: вряд ли для решения вопроса, который мы затронули, существует какая-то схема. Именно поэтому, на мой взгляд, каждый из тех, кто высказался, по-своему прав. Просто в жизни бывают разные ситуации, разные люди. Господь же дает нам сердце и разум для того, чтобы мы учились ими пользоваться, учились любить Бога и ближнего, учились размышлять и не делать поспешных суждений, не впадать в ревность не по разуму, которая может выражаться как в фарисейской гордыне по поводу внешнего, так и в духовном обольщении своим богатым внутренним миром.

С искренним уважением ко всем и надеждой на понимание,

Владимир Легойда

О боге, вере и Церкви^49

Беседа в режиме он-лайн

Некоторое время назад я получил по электронной почте письмо от совершенно незнакомого человека, в котором автор предлагал пообщаться «на философские темы». Написал ответ – и завязалось общение. Так как затронутые темы могут показаться небезынтересными, предлагаю переписку уважаемым читателям. В том виде, в каком она и осуществлялась, то есть без особой редактуры и изменений стилистики и правил общения в виртуальном мире.

Письмо 1

Здравствуйте, Владимир Романович!

Мне сказали, что с вами можно обсудить некоторые философские (и не только) вопросы. Начнем, пожалуй.

Первый вопрос посвящен религии. Я считаю религию необходимой для некоторых категорий людей, как-то: 1) слабые люди, которым необходима вера в то, что кто-то заботится о них, следит за ними; 2) люди, у которых что-то не ладится в жизни. Им также необходима вера в лучший мир, ведь попасть в него можно, соблюдая нехитрые правила; 3) люди, нуждающиеся в любви и не находящие ее. Таким людям нужен отец, нужна семья; 4) и, наконец, последняя (единственно мной рассматриваемая как имеющая право на существование) категория людей, которые хотят что-то совершить, что-то значимое, служить не за деньги, а за идею. Которым нужна команда, нужны товарищи, нужно общее дело. Все вышеперечисленные люди, кроме последних, просто-напросто используют религию. Одни для душевного равновесия, другие для оправдания своей никчемной (но благочестивой) жизни. Последних тоже не стоит оправдывать, они тоже отчаявшиеся люди, но они-то, по крайней мере, борцы, идеологи, фанатики, если угодно. Таких мало.

Перейдем к теории. Лично мне противна сама формулировка: делай добро, попадешь на небо, будешь грешить – попадешь в ад. Мне интересно, почему людей уже заранее считают скотом, которому необходимо что-то пообещать в обмен на благодеяния? Неужели люди не могут делать добро просто так? Просто потому, что они сами понимают, что хорошо, а что плохо. Далее, я даже не буду говорить о церкви. Одно упоминание о ней вызывает у меня отвращение. Лицемерие, желание власти и так далее. Тьфу. Прошу прощения.

Вот вы говорите, что человека от животного отличает религия. Человека от животного отличает способность ограничивать свои потребности, в более общем плане – сила воли. Религия, наоборот, возникает от недостатка разума. Она стремится заполнить пустоту, объяснить непонятное (так как непонятное пугает). Подумайте, много ли людей, жизнь которых удалась, верят в Бога? Зачем? Если у тебя красавица жена, друзья, интересная работа? У тебя просто нет времени на взгляд наверх. За человека Богу говорят его дела. (Наконец, я допускаю существование Бога. Но Он непознаваем по определению. Существо, способное работать с такими объемами данных, не может быть понято ограниченными и маложивущими людьми.)

Теперь (если вы дочитали до этого места) пара вопросов.

1. Как вы определяете понятия добра и зла? Существует ли одно без другого?

2. Что важнее – полагаться на мнения авторитетов или думать самому?

3. Как вы относитесь к тезису о том, что все люди живут иллюзиями, каждый в своем понимании реальности, в своем мире?

Спасибо за потраченное время. Если можно, ответьте. А то в наше время и пофилософствовать не с кем. Никому не интересно.

С уважением, Павел Арзамасцев

Ответ

Здравствуйте, уважаемый Павел!

«… Я считаю религию необходимой для некоторых категорий людей, как-то: 1) слабые люди, которым необходима вера в то, что кто-то заботится о них, следит за ними».

Аргумент не нов, но, на мой взгляд, от этого не становится более убедительным. Человек приходит в мир, который он не создавал, поэтому его «слабость» есть его органичная характеристика. В любом случае, он не самый сильный. Кошке (собаке) нужен человек, чтобы о ней заботиться, но вряд ли есть смысл называть кошку (собаку) слабой. В данном случае подобные характеристики, на мой взгляд, «бьют мимо цели».

На протяжении всей истории существования человечества миллионы людей считали себя верующими, не считая себя при этом слабыми. Если Вы с недоверием относитесь к фигурам основателей мировых религий, могу назвать первые приходящие на ум имена: император Константин, Августин, Коперник, Ньютон, Паскаль, Жанна Д’Арк, Дмитрий Донской, Суворов, Кутузов, Нильс Бор… Сами понимаете, список можно продолжать. Конечно, мы можем считать их и миллионы других слабыми (слабее нас) – но так ли это? И что за нами стоит – интеллект и жизненный опыт пары-тройки десятилетий, проведенных на земле? Против их суммарного тысячелетнего? Так что этот аргумент меня не убеждает. Далее…

«2) Люди, у которых что-то не ладится в жизни. Им также необходима вера в лучший мир, ведь попасть в него можно, соблюдая нехитрые правила».

Действительно, когда что-то не ладится, это может стать (и нередко становится) причиной обращения к вере. Но сам по себе этот факт не является императивным для прихода к религии. Сколько людей от безысходности спивается и… Кроме того, обратиться – еще не значит сохранить веру. А правила не такие уж нехитрые, это поверьте мне на слово как религиоведу: 613 мицвот в иудаизме, жесткие ограничения в буддийской сангхе и восклицание учеников Христа после Его рассказа о том, что надлежит делать: «Так кому же тогда возможно спастись?» Нет, чем-чем, а «нехитростью» религиозные правила никогда не отличались. По крайней мере, если мы говорим о религии, требующей сознательного личного участия человека, а не о магии, например. Там тоже есть сложности, но другого плана. Далее…

«3) Люди, нуждающиеся в любви и не находящие ее. Таким людям нужен отец, нужна семья».

Это, как мне кажется, смутный аргумент (категория). Во-первых, частично эта группа включена в предыдущие две. Во-вторых, что тогда значит найти любовь и больше не нуждаться в ней? В-третьих, религиозно-гениальные люди нередко отказывались от имеющейся «человеческой, слишком человеческой» любви и заботы во имя того, что им казалось выше и важнее. Так что подлинно религиозное обращение чаще связано, как мне кажется, не с недостатком, а с ожиданием гораздо большего, чем может дать нечто или некто в этой жизни. Далее…

4) И, наконец, последняя (единственно мной рассматриваемая как имеющая право на существование) категория людей, которые хотят что-то совершить, что-то значимое, служить не за деньги, а за идею. Которым нужна команда, нужны товарищи, нужно общее дело».

Опять не вижу жесткой альтернативности в группах: а разве обратившиеся по несчастью не могут служить за идею? Конечно, есть верующие люди с социальной доминантой жизни. Но большинством из них все же движет нечто большее, иначе можно (и лучше, и проще, и надежнее) вступить в партию и там искать то, о чем Вы говорите. Так мне кажется.

«Все вышеперечисленные люди, кроме последних, просто-напросто используют религию. Одни для душевного равновесия, другие для оправдания своей никчемной (но благочестивой) жизни».

Что значит «используют»? А те, которые, если пользоваться Вашей градацией, находят любовь в жизни и не обращаются к религии, они разве не просто-напросто используют других людей, как не находящие – религию? По логике вещей, ответ должен быть либо да, либо нет – но непременно одинаковый в обоих случаях. Далее…

«…Лично мне противна сама формулировка: делай добро – попадешь на небо, будешь грешить – попадешь в ад. Мне интересно, почему людей уже заранее считают скотом, которому необходимо что-то пообещать в обмен на благодеяния? Неужели люди не могут делать добро просто так? Просто потому, что они САМИ понимают, что хорошо, а что плохо».

Вы чрезвычайно упрощаете религиозные представления об аде и рае. Чрезвычайно. Нет в религии таких формулировок. Если говорить, например, о христианстве, то человека – образ Божий – по определению нельзя считать скотом. Зачем же приписывать христианам то, во что они не верят? Зачем воевать с тем, чего не существует? Нет в известных мне религиях (по крайней мере, мировых – буддизме, христианстве и исламе) такого отношения к человеку, о котором говорите Вы. Нет и не может быть. Что значит «делать добро просто так»? Религиозное сознание как раз и задается вопросом, что является причиной добра. В христианстве, например, ответ – Любовь. Добро есть следствие любви, а не «просто так». Просто так, как известно, даже кошки не родятся. Далее…

«…Я даже не буду говорить о церкви. Одно упоминание о ней вызывает у меня отвращение. Лицемерие, желание власти и так далее…»

Действительно, так о Церкви лучше не говорить, так как это переводит разговор на уровень – «все студенты – уроды, негодяи и тупицы» только потому, что мне попался один (два, три) наглый двоечник. О какой Церкви Вы говорите (точнее, не говорите)? О православной? О католической? Может быть, лицемерами и властолюбцами Вы называете тех, кто умирал на крестах и был терзаем дикими львами в Древнем Риме? Вряд ли Вы на такое способны. Или сотни тысяч тех, кто отдал свои жизни за веру в 20-30-е годы прошлого столетия в нашей стране? Тоже не уверен, что Вы говорите о них. Но эти-то люди и есть Церковь. Вы не можете отмахнуться и просто сказать: да я не о них. А я – о них. Потому что нельзя без них говорить о Церкви всерьез.

«Человека от животного отличает способность ограничивать свои потребности, в более общем плане – сила воли. Религия, наоборот, возникает от недостатка разума. Она стремится заполнить пустоту, объяснить непонятное (так как непонятное пугает). Подумайте, много ли людей, жизнь которых удалась, верят в Бога? Зачем?»

По поводу того, что религия возникает от недостатка разума, – жаль, что мы с вами не можем сказать это Блезу Паскалю, Ньютону или Нильсу Бору. Интересно, какого разума не хватало у них? Или выдающемуся российскому философу Алексею Федоровичу Лосеву? Предлагаю Вам обсудить вместе со мной его книги. Например, «Очерки античного символизма и мифологии». И если мы чего-то там сможем понять, потом решить, какого разума не хватало Лосеву, который был глубоко верующим человеком.

По поводу ограничения потребностей. И здесь, к сожалению, не могу с Вами согласиться. Настоятельно рекомендую выходящую сейчас книгу моего учителя, Юрия Вяземского, «Вооружение Одиссея». Вслед за ним и за его отцом, академиком П.В. Симоновым, я придерживаюсь той точки зрения, что потребности есть движущая сила всего живого. Воля не есть ограничение потребности, но, напротив, сила, необходимая для удовлетворения доминантной потребности – и у животных, и у человека. Поэтому человек не подавляет все потребности (если только он не последовательный буддист, да и то…), а живет их реализацией. Другое дело, что потребности бывают разные: поесть, потанцевать, чего-то узнать, полюбить и т. д. Потребностные группы у нас с животными весьма схожи (витальные, социальные и идеальные потребности). Вот только в группе идеальных потребностей у животных нет религиозной. По крайней мере, она никак не проявляется. Поверьте мне, что среди тех, у кого жизнь, как Вы говорите, удалась, очень много верующих. По крайней мере, среди моих знакомых.

«Я допускаю существование Бога. Но Он непознаваем по определению. Существо, способное работать с такими объемами данных, не может быть понято ограниченными и маложивущими людьми».

Уважаемый Павел! Бог не есть «существо, способное работать с объемами данных». Только Вы сказали, что Он непознаваем, как тут же попытались Его как-то по-человечески (слишком по-человечески) определить. Бог, будучи непознаваемым, трансцендирует наш опыт, поэтому любое определение Его по сути ущербно. Мы не можем определить Бога, как не может квадрат, существующий на плоскости, «представить» себе, что такое куб, «живущий» в трех, а не в двух измерениях. Про познание Бога никто и не говорит. Но если квадрат (продолжим метафору) есть проекция одной грани куба на плоскость, то куб может открыть свое существование и что-то о себе даже квадрату.

«Как вы определяете понятия добра и зла? Существует ли одно без другого?»

Изначально да, только добро, потом появляется зло. Здесь мне ближе христианское видение, а не, например, даосское.

«Что важнее – полагаться на мнения авторитетов или думать самому?»

Важнее и правильнее – сочетать внимательное изучение мнений авторитетов с собственными размышлениями. Конфуций говорил, что учиться и не размышлять – занятие пустое, а размышлять и не учиться – опасное. Готов подписаться.

«Как вы относитесь к тезису о том, что все люди живут иллюзиями, каждый в своем понимании реальности, в своем мире?»

Отношусь положительно, но до весьма определенной границы. Все несколько сложнее, как мне кажется.

Вам еще раз спасибо за доверие.

Буду рад пообщаться. Пишите, заходите.

С уважением, В.Р. Легойда

Письмо 2

Здравствуйте.

Я не отношусь к людям, которые жестко стоят на своей точке зрения. Поэтому любой спор использую для более глубокого анализа своих взглядов. Иногда даже их меняю, но редко. Согласен, письмо я написал по-детски сумбурно, но это первый мой опыт такого рода и я просто не смог оформить некоторые аргументы в текст.

Приступлю к ответам.

«…Человек приходит в мир, который он не создавал, поэтому его «слабость» есть его органичная характеристика. В любом случае он не самый сильный. Кошке (собаке) нужен человек, чтобы о ней заботиться, но вряд ли есть смысл называть кошку (собаку) слабой».

Я не имею в виду слабость как нечто плохое, что можно презирать. Просто есть кошки, а есть тигры. Есть собаки – и есть львы. Мне не нравятся люди, приходящие в религию только в поиске тихой гавани. Мне гораздо больше импонируют люди слабые в том смысле, что они отчаялись изменить свою жизнь и жизнь других людей обычными методами и обратились к религии, к вере. Для таких людей религия прежде всего средство, жизнь, инструмент, а не успокоительные капли перед сном.

…Мне как раз и не нравится то, что человек приходит к вере не путем своих размышлений, а из-за жизненных обстоятельств. Я не считаю, что верить в Бога хуже, чем спиться. Это не принципиально, по-моему, каким образом человек стремится заглушить боль и уйти от реальности. Но мне не нравится, что за человека определяют, как надо жить, а как не надо. Если человек сам не пришел к пониманию добра и зла, то он всего лишь слепо следует заповедям и единственное, что останавливает его на пути к греху, – это наказание за данный грех, а не понимание греховности поступка. Добавлю, что я говорю не об отдельных великих людях, а о верующих в массе своей.

«…Разве обратившиеся по несчастью не могу служить за идею? Конечно, есть верующие люди с социальной доминантой жизни. Но большинством из них все же движет нечто большее, иначе можно (и лучше, и проще, и надежнее) вступить в партию и там искать то, о чем вы говорите».

Конечно, могут, но основной силой у них все равно остается стремление убежать от проблем, а служба является некоторой платой за покой. В партию вступить не лучше, если ты служишь Создателю, значит, ты стоишь лишь на одной ступеньке ниже Его. К тому же Создателя нельзя обвинить в каком-либо проступке. А если ты всю жизнь провел в партии, а потом выяснил, что глава у тебя вор и убийца, – это значит, что ты ХУЖЕ и твоя жизнь оказывается бессмысленной.

«Вы чрезвычайно упрощаете религиозные представления об аде и рае…»

Я могу и ошибаться, но разве есть религия, в которой просто говорится: идите и творите добро, и не обещается за это райская жизнь? А если за творения добра пообещать ад, а за зло – рай, большинство людей будет творить добро? Я вижу именно в этом подвиг, когда тебе не верят, тебя поносят, а ты все равно помогаешь, лечишь и т. д.

«Действительно, так о Церкви лучше не говорить…»

Люди, умирающие за веру, есть дух Церкви. Но гораздо больше людей, которые никогда не пойдут на смерть или страдания ради своих убеждений. Именно они и есть Церковь. Пройдитесь по церквям, по монастырям, посмотрите. Смирение и слабость – вот что увидел лично я (не всегда, правда, но очень часто). Возьмем коммунизм. Светлое и чистое учение, очень наивное. Те, кто стоял у корней его, видимо, искренне верили в этот рай на земле. Но глупо, глядя на них, говорить, что их последователи светлы и чисты и так же искренне хотели добра. Не закрываете ли вы глаза на действительное положение вещей?

«…Мы не можем определить Бога, как не может квадрат, существующий на плоскости, представить себе, что такое куб, живущий в трех, а не двух измерениях. Про познание Бога никто и не говорит. Но если квадрат (продолжим метафору) есть проекция одной грани куба на плоскость, то куб может открыть свое существование и что-то о себе даже квадрату».

Проекция не дает полного представления об объекте. Она вообще не дает представления об объекте. Спроецируйте куб на прямую – получите отрезок. Спроецируйте любую n-мерную фигуру на прямую – получите отрезок. Спроецируйте отрезок на прямую – получите отрезок. А теперь вам дан отрезок на прямой, ответьте, какая фигура была изначально. Может быть, куб? А может, отрезок? А может, Бог?

Не могли бы вы привести мне пример абсолютного добра? Без зла. Я постараюсь найти в нем зло. Не считаете ли вы, что выше добра и зла должна стоять справедливость?

Что убивает в людях желание и способность размышлять?

Новая мысль. Нельзя ли отринуть понятие свободы воли человека? Например, нельзя же доказать, что в прошлом ты мог поступить так и не иначе. Ты уже поступил. А то, что никто не может предсказать твои поступки в будущем, ничего не значит. Может, просто мы не дошли до такого уровня понимания жизни. Вот сейчас я пошлю это письмо, и невозможно будет доказать, что послал я его, потому что захотел, а не потому, что так было предначертано звездами. Правда, и наоборот доказать тоже нельзя.

С уважением, Павел

Ответ

Уважаемый Павел!

Простите, что сразу не ответил.

«Я не имею в виду слабость как нечто плохое, что можно презирать. Просто есть кошки, а есть тигры… Мне не нравятся люди, приходящие в религию только в поиске тихой гавани. Мне гораздо больше импонируют люди слабые в том смысле, что они отчаялись изменить свою жизнь и жизнь других людей обычными методами и обратились к религии, к вере…»

Не совсем понятно, что же Вам все-таки не нравится. Какая слабость, если в целом Вы не считаете, что это – что-то плохое? Вам не нравятся тигры, которые приходят к религии? Но тогда они не слабы по определению.

В целом могу сказать, что многое зависит от определения слабости. Мне кажется, что обращающийся к Богу человек не проявляет слабости своим обращением. Человек может многое, но не все. Там, где он чего-то не может (не понимает, не чувствует и проч.), – ему нужен Бог. И нет в этом никакой слабости.

«Мне как раз и не нравится то, что человек приходит к вере не путем своих размышлений, а из-за жизненных обстоятельств. Я не считаю, что верить в Бога хуже, чем спиться.

Это не принципиально, по-моему, каким образом человек стремится заглушить боль и уйти от реальности».

Человек приходит к вере по-разному. Я говорил, что нередко – из-за тяжелых жизненных обстоятельств. Но далеко не всегда. (Например, мое обращение к вере было исключительно интеллектуальным, через книги и философские разговоры.) Кроме того, даже если начало пути связано с обстоятельствами, это совсем не значит, что потом не будет размышлений. Это я знаю на примере многих людей.

«…Мне не нравится, что за человека определяют, как надо жить, а как не надо. Если человек сам не пришел к пониманию добра и зла, то он всего лишь слепо следует заповедям, и единственное, что останавливает его на пути к греху, – это наказание за данный грех, а не понимание греховности поступка. Добавлю, что я говорю не об отдельных великих людях, а о верующих в массе своей».

Что значит «сам пришел»? И что значит «определяющее»? Вы, очевидно, считаете, что Вы-то пришли сами, в отличие от «слабых верующих». Но, во-первых, откуда-то Вы черпали свои представления. Ваши мысли и жизненные принципы возникли не из небытия, а из конкретной культурной атмосферы, в которой Вы выросли и на которую определенным образом смотрите. Так что Вы – такой же «продукт», как и все. Просто в этом нет ничего плохого. То есть Вы, конечно, самостоятельно решаете – тут я не буду спорить. Но почему Вы лишаете меня такой же характеристики: самостоятельности? Поверьте, я вполне осознанно и самостоятельно принял христианские принципы жизни. Вы можете сказать: не я их придумал. Ну и что? И неужели Вы искренне верите в то, что Ваши жизненные принципы изобретены Вами? Но даже если допустить, что в каком-то смысле это так, почему меня должны убеждать принципы пусть даже очень умного молодого человека вместо тысячелетней традиции, за которой стоят сотни и тысячи умных и очень достойных людей? Например, такие русские философы, как В. Соловьев, П. Флоренский, Н. Бердяев, С. Булгаков и проч.

И последнее – человек, естественно, должен сам прийти к пониманию добра и зла. Но вот откуда оно берется, это понимание? Вот, например, в буддийской культуре совершенно иные представления и адекватных нашим представлений о «добре и зле» просто нет. И даже своим утверждением Вы демонстрируете то, что выросли в культуре, сформированной христианством, нравится Вам это или нет. Это категории европейской культуры.

«…B партию вступить не лучше, если ты служишь Создателю, значит, ты стоишь лишь на одной ступеньке ниже Его. К тому же Создателя нельзя обвинить в каком-либо проступке. А если ты всю жизнь провел в партии, а потом выяснил, что глава у тебя вор и убийца – это значит, что ты ХУЖЕ и твоя жизнь оказывается бессмысленной».

Я не знаю, почему Вы воспринимаете обращение людей к религии исключительно как эскапизм, уход от проблем реальности. Давайте договоримся еще об одном: если Иван Иванович пришел в церковь потому, что его бросила жена и его уволили с работы, то это еще никак не характеризует смысл христианского учения, в котором нигде не сказано, что в церковь нужно приходить только в таких ситуациях. Поскольку мы с Вами ведем разговор на некоем теоретическом уровне, давайте сначала выясним смысл христианского учения, оставив в стороне гипотетических Иванов Ивановичей – они нам не помогут лучше узнать или понять Евангелие. Повторяю, Вы можете не принимать Евангелия, но только в одном случае – если Вы его знаете. И тогда Вы можете спорить с христианским учением, но не с Иваном Ивановичем. А то, что смысл христианского учения не в эскапизме, не в страусином сокрытии от проблем, вполне очевидно, если Вы хоть немного с этим учением знакомы. Несогласный с марксизмом должен прочесть и критиковать Маркса, а не коммуниста – директора завода Петра Петровича, который волен по-своему трактовать марксизм. Конечно, если Петр Петрович пьет водку, ругается матом и в партию вступил, чтобы стать директором, это отражается на авторитете партии. Но не на истинности ее учения, которое совершенно не зависит от поведения Петра Петровича.

«Люди, умирающие за веру, есть дух Церкви. Но гораздо больше людей, которые никогда не пойдут на смерть или страдания ради своих убеждений…»

Дух Церкви, Церковь… Вы начинаете вводить такие понятия, которые сложно поддаются точному научному определению и исчислению. Но даже если принять Ваше деление, то тогда могу сказать: дух Церкви и есть Церковь. Остальное пока нет.

«Проекция не дает полного представления об объекте. Она вообще не дает представления об объекте…»

Полного представления, естественно, не дает. Но Бог все-таки не куб (это было просто сравнение). Поэтому Он может открыть человеку Себя на уровне человеческого разумения. В противном случае это не Бог.

«Не могли бы Вы привести мне пример абсолютного добра? Без зла. Я постараюсь найти в нем зло. Не считаете ли Вы, что выше добра и зла должна стоять справедливость?»

По христианскому вероучению абсолютным добром является Бог. Только прежде чем искать в Нем зло, давайте убедимся, что мы говорим об Одном и Том же Боге, т. е. выясним христианское учение о Боге. Христианское, а не наше представление. Иначе критика становится бессмысленной: интерпретирую так, как мне удобно, а потом критикую.

«…Нельзя ли отринуть понятие свободы воли человека? Например, нельзя же доказать, что в прошлом ты мог поступить так и не иначе. Ты уже поступил. А то, что никто не может предсказать твои поступки в будущем, ничего не значит. Может, просто мы не дошли до такого уровня понимания жизни. Вот сейчас я пошлю это письмо, и невозможно будет доказать, что послал я его, потому что захотел, а не потому, что так было предначертано звездами…»

Как мне кажется, я понимаю, о чем Вы. Свобода и жесткая детерминированность всего происходящего – сложные философские вопросы. Мне кажется, человек обладает свободой. Есть выбор: послать письмо или не послать. Конечно, Вы можете возразить: а вдруг нам только кажется, что этот выбор есть? К сожалению, это действительно сложно проверить.

Давайте сначала отойдем немного в сторону. Существует много вещей и явлений, бытие которых представляется случайным. Например, не встретились бы мои родители, я бы сейчас

Вам не писал. Равно как и Ваши. И вообще почти все существующее и окружающее нас случайно. Но оно есть. Не является ли это указанием на то, что есть Неслучайная Первопричина всего происходящего? Так рассуждали вслед за Аристотелем средневековые схоласты, пытаясь доказать существование Бога. Как Вам?

Пишите, если наш диалог представляется Вам полезным. Всегда рад.

С уважением, ЛВР

Атеизм и вера: два полюса

Беседуют И. Ласковый и В. Легойда

С Иосифом Соломоновичем мы познакомились, как это принято говорить, совершенно случайно. Мы оба были приглашены в прямой эфир программы «Принцип домино», посвященной теме «Чудес на свете не бывает». Иосиф Соломонович защищал заявленную точку зрения, я выступал в качестве оппонента. После программы Иосиф Соломонович спросил меня, готов ли наш журнал предоставить слово атеисту. Я честно признался, что давно мечтаю об этом. Только вот атеисты, к сожалению, похоже, перевелись на Руси. К сожалению, потому что общаться (и полемизировать) с честным атеистом куда проще, приятнее и, наверное, даже плодотворнее, чем, скажем, с современным оккультистом или адептом уринотерапии. Единственным условием публикации было право редакции на ответ. Чем мы, собственно, и воспользовались.

Владимир Легойда

Начало диалога. «Фома» 5 (28) 2005 г.

С точки зрения атеиста

Иосиф Ласкавый

«Audi partem alteram»50

«Да что вы – атеисты – сказать можете? Что Бога нет?!» – Венедиктов, редактор демократической радиостанции «Эхо Москвы», в ответ на предложение автора дать слово и атеисту.

Сначала хочу выразить свою радость по поводу того, что мне – атеисту – дали слово. Сейчас это редчайшая возможность: как при власти коммунистов не имел возможности высказаться религиозный человек, так сейчас нигде не дают слова атеисту. За последние годы единственным исключением была дневная передача А. Гордона «Хмурое утро».

Немного личной истории. В школе и на младших курсах института я был атеистом бойким и необразованным. Потом стал читать и религиозную, и атеистическую литературу и стал атеистом знающим и спокойным. Большую роль в этом сыграл один случай: в институтском общежитии я жил в одной комнате со студентом из Того Карсо Парфе. До нашего 1-го меда он окончил какую-то французскую школу, кажется, иезуитский колледж, и был ревностным католиком. Парень был очень славный, и его религиозность меня никак не касалась, но вот однажды мы как-то «зацепились языками». Полагаю, что его французские учителя не тратили много времени на подготовку к дискуссиям с атеистами «о Боге и камне», «о Боге – самоубийце» и т. п. Я веселился и вдруг увидел на его глазах, огромных, величиной в ягоду смородины, слезы. Меня словно ударило: зачем я его обижаю? Ведь ни он, ни я своих взглядов не изменим. Каких-то третьих лиц, еще не утвердившихся в своем мировоззрении, там не было. Значит, я только хочу выиграть спор? А это не стоит слез человека. С тех пор я был «тихим», внутренним атеистом до последнего времени. Но сейчас, когда РПЦ успешно старается занять место идеологического отдела ЦК КПСС, ее функционеры и активисты захватили монополию на ТВ и ведут там десятки передач, не давая слова оппонентам. Когда следом за ними выступают проповедники других религий и уже совсем дикие ведуньи, пророчицы и т. д. – материалист просто обязан рассказать о своих взглядах. К сожалению, на ТВ слова для дискуссии атеистам не дают, да и чтобы просто сказать. «Я атеист!», нужно быть либо Нобелевским лауреатом В.Я. Гинзбургом, либо Капицей-младшим.

Поэтому еще раз спасибо журналу «Фома».

Атеист в описании клерикалов

Пользуясь тем, что настоящих атеистов зритель ТВ не видит, клерикалы (всякие там архиереи) создали образ атеиста – такое чучело, с которым и дискутируют, спор для них оказывается очень легким, так как этот «чучельный атеист» только тупо твердит: «Бога нет, Бога нет!» Другие, более думающие, говорят, что атеист такой же верующий человек, только он верит в то, что Бога нет. В лучшем случае за атеистом признается право на систему взглядов, но очень примитивную – атеист верит только в то, что может пощупать руками и обсчитать на калькуляторе, остального для него не существует.

Атеист в жизни

На самом деле атеист в жизни все видит, все воспринимает. Его мир не беднее, а богаче мира идеалиста. Атеист видит реальную красоту и сложность мира, радуется ей.

Принимая сложность мира, он готов бороться с тем, что он считает злом. Атеист вовсе не считает, что ему все известно, его система ответов на вопросы научна. На вопрос: «Почему?» – он отвечает: «Вот поэтому». А на следующий вопрос: «А это почему?» – «Потому что…» И наконец, когда знания его исчерпаны, он отвечает: «Пока я этого не знаю, но потом надеюсь узнать». Атеисту известно, что чем больше мы знаем, тем больше увеличивается «сфера незнания», и его это радует. Анаксимен из Милета, живший в IV веке до нашей эры, говорил своему ученику: Твои знания – это маленький круг, а мои – большой. Но все, что осталось вне этих кругов, – неизвестность. Маленький круг мало соприкасается с неизвестностью. И впредь чем больше ты станешь узнавать нового, тем больше будет возникать у тебя неясных вопросов. И это замечательно, поскольку каким скучным был бы мир, в котором все известно».

У религиозного же человека на все есть один ответ: «Так сделал Бог!» или: «Так хочет Бог!» Он всегда правилен, непроверяем (не может быть фальсифицирован) и поэтому ложен (см. об этом у Карла Поппера).

Можно сказать, что религиозные люди уподобляются солдатам, красящим траву зеленой краской, а снег белой в ожидании генеральской инспекции. Атеист же, подобно Лапласу, отвечавшему на вопрос Наполеона I: «Где же в вашей системе место для Бога?», отвечает: «Я в этой гипотезе не нуждаюсь».

Атеист не агностик

Любимый прием клерикалов – объявить атеистов агностиками. Они говорят атеисту: «Ты ведь сам признаешь, что всего знать не можешь, как же ты тогда утверждаешь, что Бога нет?!» Ответ атеиста прост: «Агностик говорит, что не знает, есть ли Бог, я же, не зная всего, точно знаю, что описанных вами богов (Иеговы, Иисуса, Аллаха и т. д.) нет и они не сотворили мир». Т. е. атеист конкретен. Кстати, он легко может представить себе существа, творящие миры (как в фантастических рассказах Станислава Лема), но это будут не сверхъестественные существа, не боги, а просто очень могучие и знающие существа. Ведь и мы с нашими сегодняшними достижениями показались бы богами первобытному человеку.

С точки зрения христианина

Владимир Легойда

Современный мир кишит людьми, которые забыли, что у них есть догмы. Они бы и не назвали догмами свои взгляды, хотя идея прогресса требует более слепой веры, чем идея бессмертия.

Г.К. Честертон

К сожалению, я не могу ответить Иосифу Ласкавому так, как когда-то Александр Грин ответил пришедшему брать у него интервью для журнала «Безбожник» Юрию Домбровскому: «Ваше неверие скоро пройдет». И не только потому, что я – не Грин, а мой уважаемый оппонент – не Домбровский. И время другое, и люди. Признаюсь честно, я не слишком верю, что мои аргументы смогут разубедить Иосифа Соломоновича. Спор верующего и неверующего о вере больше всего напоминает мне спор любящего и нелюбящего о любви. Разве может тот, кто порхает на ее крыльях, рациональными доводами убедить того, кто видит причину его поведения в изменении химических процессов в организме или в чем-то другом, но только не в реальном чувстве к реальному человеку?

О чем же тогда можно говорить и зачем спорить? Думаю, только о следствиях. Влюбленный (верующий) уверяет весь мир, что любовь делает его чище и лучше, хотя меняться порой нелегко. Невлюбленный (неверующий) убежден, что любовь вредно действует как на влюбленного, так и на окружающих. Хотя бы потому, что нет объекта любви. Собственно, об этом и пишет мой уважаемый оппонент: что хорошо и что дурно? Что правильно? Вера в Бога или неверие в Него? Об этом и попытаемся поговорить.

Венедиктов, не пустивший моего уважаемого оппонента на «Эхо Москвы», на самом деле не прав. Не прав даже и в философском плане. Сказать, что Бога нет, – это не пустая фраза. Это серьезное и осмысленное высказывание, из которого очень многое вытекает. Вспомним капитана Лебядкина из «Бесов» Достоевского: «Если Бога нет, то какой же я тогда штабс-капитан?»

Атеист в моем понимании: о смысле диалога

Прежде всего мне не совсем понятно, кто такие «настоящие атеисты» и где их – днем с огнем – необходимо искать. Что касается «чучельного атеиста» – ни разу с таким образом не сталкивался. Кроме того, давайте сразу внесем ясность в утверждение, что атеист – тоже верующий человек. Никакого пренебрежения к атеистам, никакой примитивизации здесь нет. Речь идет о том, что мировоззренчески людей можно разделить на тех, кто верит в существование Бога, и тех, кто в Него не верит.

Не буду сейчас углубляться в анализ того, чем вера теиста отличается от неверия атеиста (а они, конечно, отличаются. Атеизм – это не «такая же вера», а другая). Замечу лишь вот что. Диалог между атеистом и верующим имеет смысл лишь тогда, когда они оба – один верит, другой не верит – в одного и того же Бога. Этот пункт весьма важный, и я на нем собираюсь настаивать со всей силой, позволительной в наше политкорректное время. В противном случае у нас нет и не может быть никакого предмета для спора, разговора, диалога и проч. Иными словами, если я верю в будущее России, а мой оппонент не верит в будущее Грузии, вряд ли мы поймем друг друга – чтобы понимать, нужно, как говорят ученые, договориться о терминах. А поскольку атеизм – логически и исторически – есть реакция на теизм (сначала люди верили, а потом стали сомневаться в наличии предмета своей веры), то представления о Боге придется заимствовать у верующих, а не у атеистов.

Поэтому наша полемика с Иосифом Соломоновичем будет иметь смысл, если мы обсудим мою веру в Бога-Творца, Который, говоря евангельскими словами, есть Любовь, а не чьи-то представления о бородатом и уставшем (или скверном) дедушке, летающем на облаке по межпланетному пространству. В такого Бога я лично никогда не верил, не верю и не поверю, даже если все атеисты мира начнут меня убеждать в обратном, то есть в том, что именно этот пожилой тучеводитель и есть объект моей веры.

Атеист в жизни: что это такое

Я готов допустить, что мой уважаемый оппонент в этой жизни «все видит и все воспринимает». Я даже готов рассматривать приводимого моим оппонентом анонимного атеиста как некий идеальный тип, находящийся в оппозиции к другому идеальному типу – православному христианину. Именно идеальный, потому что в реальной жизни, увы, среди тех, кто считает себя атеистами, равно как и среди тех, кто относит себя к христианам, радуются жизни далеко не все.

Однако со следующим выражением я не согласен категорически: «Атеист вовсе не считает, что ему все известно… его система ответов на вопросы научна». Причем не согласен я не как православный христианин, а как культуролог, как преподаватель, наконец. Из атеизма нашего идеального типуса никак не следует то, что система его взглядов научна. Это типичная методологическая ошибка, характерная для недавних советских времен, когда атеизм провозглашался научным.

Поэтому повторю с настойчивостью римского сенатора, твердившего о необходимости разрушения Карфагена: атеистическая, равно как и теистическая мировоззренческие установки не могут быть окончательно рационально доказаны. Поэтому методологически правильно противопоставлять не религию науке, а безрелигиозное мировоззрение – религиозному. Науку же логичнее противопоставлять псевдонауке, то есть тому, что претендует на подлинное и именно научное знание, таковым не являясь (например, астрология, история по Фоменко ит.д.).

Внешне может казаться, что атеист более научен, ибо он рассуждает примерно так: «Наука никак не свидетельствует (и не может свидетельствовать) о том, что находится за пределами рационального познания. Значит, и говорить здесь не о чем. Значит, и Бога никакого нет». Рассуждения верующего человека будут почти такими же, вплоть до последнего предложения, которое прозвучит так: «Значит, языком науки говорить о Боге нельзя».

Повторяю, я ни в коей мере не подвергаю сомнению то, что мой уважаемый оппонент хорошо знаком и прекрасно владеет научным инструментарием, но сей факт следует исключительно из его научной подготовки, но не из его атеистического мировоззрения. И уж коль Высшая аттестационная комиссия присвоила мне степень кандидата наук, смею надеяться, что и мне знакомы основы научной методологии.

Что же касается выражения «научный атеизм», то оно есть не что иное, как оксюморон, то есть сочетание несочетаемого, как «живой труп» у Толстого. Ничего обидного для атеизма и атеистов в этом утверждении нет – просто существуют разные способы познания мира и отношения к нему. Есть способ веры, а есть способ знания. И атеизм, и теизм есть способы веры. (Просто вера теиста основана чаще всего на особом опыте, а неверие атеиста – на научных данных, которые этот опыт измерить не может, поэтому отказывает ему в объективности). Иными словами, атеист может быть ученым (равно как и верующий), но атеизм быть научным не может. Атеист может исходить из научных данных, но это не делает атеизм наукой.

Я также готов согласиться с моим уважаемым оппонентом, что у религиозного человека (христианина) на все один ответ: «Так хочет Бог». Но только в том случае, если Иосиф Соломонович признает правоту Венедиктова – что у нерелигиозного (атеиста) этот ответ звучит как «Потому что Бога нет». Если же мой уважаемый оппонент говорит о многообразии ответов атеиста, то, простите, почему мне, человеку верующему, отказывают в праве цветного восприятия жизни? Гилберт Честертон писал по этому поводу: «Я не хочу, чтобы мне приписали дикое нелепое мнение; я не считаю, что наши взгляды и вкусы зависят только от обстоятельств и никак не соотносятся с истиной. Прошу прощения у свободомыслящих, но все же позволю себе мыслить свободно». Впору обвинять антиклерикалов в создании образа «чучельного христианина». Однако это уже получается цитирование. Честно признаюсь, не невольное.

Что касается ссылки на глубоко уважаемого мной Карла Поппера, то и здесь я вынужден разочаровать Иосифа Соломоновича. И вновь не как православный христианин, а как культуролог. Принцип фальсифицируемости научного знания, к которому апеллирует мой уважаемый оппонент, действительно был введен Карлом Поппером в философию науки с целью разграничения научного и ненаучного знания. Но Поппер-то утверждал, что только научное знание может быть в принципе фальсифицируемо! А ненаучным жестко признавал то, которое фальсифицировать нельзя!

Если чуть подробнее: в отличие от своих предшественников-позитивистов, считавших, что научное знание истинно, а критерием научности является эмпирическая подтверждаемость (верификация), Поппер полагал, что научное знание не может претендовать на истинность. Это лишь один из типов знания (наряду с бытовым, религиозным и т. д.). Этот тип весьма специфичен и должен быть отличаем от других. В качестве критерия Поппер и вводит вышеназванный принцип. Смысл его заключается в том, что научной может считаться лишь та теория, которая способна сформулировать условия, при которых она окажется ложной. В силу такого отношения к научному знанию Поппер был абсолютно убежден в том, что любая научная теория с неизбежностью окажется ложной в (не)далеком будущем. И ученым придется находить новое логическое объяснение когда-то объясненным фактам. Эта принципиальная фальсифицируемость научного знания и есть, по Попперу, способ развития науки. Если же условия, при которых тезис окажется ложным, сформулированы быть не могут, то такое знание не является научным.

Это совсем не означает, что такое знание следует заклеймить как плохое. Возьмем тезис: «Лондон – столица Великобритании». При условии, если будет доказано, что Лондон не находится на территории Великобритании или что такого города нет, наше утверждение о капитальных притязаниях Лондона окажется ложным. Что, по Попперу, является свидетельством того, что данный тезис может быть рассмотрен как научный. Возьмем другой тезис: «Бог есть». Можем ли мы сформулировать условия, при которых наш тезис сам себя опровергнет? Если не считать, что Бог вращается на околоземной или прочих орбитах, а исходить из христианского понимания Бога как трансцендентной (иноприродной миру) Личности, то такие условия сформулированы быть не могут. Что с неизбежностью выводит представления о Боге за границы научной компетенции. То есть научное знание не способно ни подтвердить, ни опровергнуть существование Бога. Что и требовалось доказать.

Атеист действительно не агностик

Я, очевидно, не гожусь в клерикалы, поскольку не вешаю на атеиста ярлыка агностика. Конечно же, атеизм и агностицизм – это очень разные подходы. Мир агностика представляется мне менее четким и ясным, но не менее честным, чем мир наших идеальных атеиста и теиста: ну не считает человек возможным знание о Боге. И честно об этом говорит. А вот почему атеист, не зная всего, наверняка утверждает, что Бога нет, – для меня загадка. Это, если хотите, один из величайших парадоксов человеческого сознания. Именно, почему – точно знает? Ведь в начале своей статьи мой

уважаемый оппонент явно возмущался представлением об атеисте как о человеке, который верит только в то, что можно пощупать руками и посчитать на калькуляторе. То есть, наверное, верит он и в нечто другое. И точно знает, что не все ему известно. Откуда же тогда уверенность в том, что «Бога точно нет»?

Окончание диалога. «Фома» 6 (29) 2005 г.

Почему я атеист

Иосиф Ласкавый

Причины этого можно разделить на три группы.

1. Логические. Вся совокупность знаний (геология, археология, палеонтология, астрономия, биология) говорит о том, что религиозные учения – миф. Ну не было дедушки на небесах, который пять с лишним тысяч лет назад сказал: «Да будет свет!» На всемирный потоп не хватило бы воды на Земле, в ковчег не влезли бы все нынешние животные и т. д. и т. п. до бесконечности.

2. Этические. Бог иудеев и христиан – злобный, мелочный, мстительный – мне противен.

Представьте: он всемогущ и всеведущ, то есть может все сделать хорошо, но строит Адаму и Еве ловушки. Как бы вы отнеслись к человеку, который оставил детям спички и сказал: «Не смейте их зажигать!» Пожалуй, сказали бы: «Да он, дурак, спички-то надо убрать!» Ну а если бы он точно знал, что они эти спички возьмут и зажгут?! Со всемирным потопом то же кино – Бог сам создал людей плохими и сам же их (а заодно и невинных зверей) утопил. В общем: «Я леплю из пластилина кукол, клоунов, собак. Если кукла вышла плохо – назову ее «дуреха», если клоун выйдет плохо – назову его «дурак». Помните, что сказали два брата героине песни? «Ты сама и виновата, а никто не виноват». Однако бог (публикуется в авторской редакции. – Прим, ред.) ведет себя как хронический бракодел, и послепотопные люди его тоже не устраивают. Что же придумывает бог для исправления положения? Посылает на землю своего сына, который ни в чем не виноват, но его распинают, и поэтому все виноватые, которые в него поверят, будут прощены!

Простите меня, верующие люди, но такому человеку, как ваш бог, я бы руки не подал.

И еще одно. Вам нравится быть чьим-то рабом, например, рабом божьим? Мне – нет. Я и полупринятого сейчас обращения «господин» не признаю. Никому я не господин, но никому и не слуга, тем более не раб. Конечно, я – часть природы и живу по ее законам, но хозяина у меня нет, я не раб!

3. Эстетические. Не нравится мне система оценок – что хорошо, что плохо в больших религиях, все хорошее в них – грех, то есть вина перед богом. Поел в свое удовольствие – грех, выпил – грех, честно гордишься каким-то своим достижением – грех. Поглядел на красивую женщину с желанием – грех. И такая замечательная вещь, как секс, – тоже грех. Идеальный человек с точки зрения религии монах, столпник, для меня – просто зануда. Есть еще много вещей в религии, которые атеисту просто смешны. К примеру – почитание мощей, т. е. сушеных (мумифицированных) трупов «святых» и их частей. Скажем, адмирал Ушаков был замечательный флотоводец, как Нельсон у англичан. Но с чего взялась его святость? Стоит только посмотреть на реставрированный Герасимовым бюст адмирала, как любому сразу ясно – кротости и смирения в нем как в питбуле. Ну да ладно, для церковных иерархов важно, чтобы святой бил конкурентов. Александр Невский бил католиков – святой. А что он резал пленным носы и уши, спал с женой брата – мелочи. Ушаков бил турок-мусульман – святой. Впрочем, это не мое дело – судить о святости; признали его святым, и ладно, но вот как делить «мощи» – сушеные кусочки трупа адмирала?

Реальная церковь

Теперь я хочу поговорить о не совсем простой вещи. Всякому понятно, что священник – пьяница, развратник или вор – не аргумент против Церкви, так же как взяточник – секретарь райкома не был аргументом против КПСС. Но вот повторяющиеся факты, системность пороков – это уже аргумент против организации. Что мы знаем о современной РПЦ? Из хорошего – ее благотворительную деятельность. А из плохого? Целую кучу разного! Торговля табаком и водкой, выброшенные на улицу книги, суды с музеями, которые в коммунистические времена сохраняли церковное имущество.

За последнее время к этому добавились и попытки выселить обычные детсады и создать на их месте сады православные; попытки протащить в государственную светскую школу Закон Божий, маскируемый под историю религий. Заметна и борьба с преподаванием сексологии в школе, доходящей до борьбы с преподаванием физиологии. При этом законы России для клерикалов ничего не значат.

Приведу пару примеров. Вы, может быть, помните истеричную кампанию против демонстрации фильма «Последнее искушение Христа». Кстати, по-моему, фильм был не антихристианский, просто скучный. Но вот как с ним боролись? Казалось бы, самое простое средство – обратиться к своей пастве и призвать ее не смотреть этот вредный фильм. Но на самом деле в некоторых районах во время демонстрации этого фильма по телевидению клерикалы выключили электричество… Вскоре после этого, кажется, по 6-му каналу была передача, где поп, мулла и раввин отвечали на вопросы зрителей. Вопрос о выключенном электричестве был задан как раз священнику. Я думал, он ответит, что во всякой организации бывают экстремисты, и церковь за их действия ответственности не несет. Но поп полностью одобрил действия этих людей. Сказал, что они правильно сделали, помешав показу этого «богохульного фильма». Ему и в голову не пришло, что это нарушило права людей, живущих в районе. И не только право смотреть любые телепередачи (а не один лишь этот фильм), но и все другие права, связанные с использованием электричества, в том числе с правом на жизнь. Я не знаю, сколько людей застряло в остановившихся лифтах, были ли среди них сотрудники «скорой помощи», спешившие к больному, во всяком случае, такое могло быть, но это не остановило руку клерикалов на рубильнике. А священник их одобрил. Вообще дикость клерикалов границ не знает. Чего только стоит их отказ получать индивидуальный налоговый номер под предлогом того, что в нем может быть комбинация цифр – 666.

К сожалению, административные и правоохранительные органы России – МВД, прокуратура – ведут себя как подголоски клерикалов. Это особенно проявилось в деле выставки «Осторожно: религия» в Сахаровском музее. Сразу скажу, что я против издевательства над тем, что дорого людям, в том числе над иконами. Я не был на выставке. Если ее экспонаты оскорбляли верующих, то я их не одобряю и считаю, что религиозные люди могли бы выразить свой протест каким-нибудь законным способом, например пикетированием выставки. Однако если даже устроители выставки и виноваты, то вина их только моральная, а перед законом они не виноваты. Вот те, кто выставку разгромил, испортил ее экспонаты, – виноваты перед законом. Прокуратура же все поставила с ног на голову, прекратив дело против тех, кто разорил выставку, и возбудив дело против работников музея Сахарова. Да еще предъявив обвинения в разжигании межрелигиозной и межнациональной розни.

Может быть, эти экспонаты и были оскорбительны для РПЦ (я видел только фотоматериалы), но уж вражду к ней они точно не разжигали. Что же до вражды межнациональной, то тут следует обратить внимание на любимый трюк клерикалов – смешение религиозных и национальных проблем. Клерикалы пытаются говорить не от лица верующих своей конфессии, а от всей нашей нации, всего народа. Поэтому во время переписи населения основные церкви были против внесения вопроса о вероисповедании – он сразу бы разрушил миф о высоком проценте верующих среди населения.

Не затягивая разговор и не множа примеры, можно сказать: если адепты учения (верующие) и его служители все время ведут себя как дикари и негодяи, то и само учение неладно. Но тут я слышу голос моего молодого друга Ильи Егорова и других моих верующих друзей: «Иосиф, брось ты цепляться к мелочам! Церковники еще не вся Церковь, а Церковь не вся религия! Важно не это». Я никогда не говорил с моими верующими друзьями на эту тему – не хотел их смущать и обижать. Но теперь позволю себе задать эти острые вопросы. Вы, как и я, не верите в дедушку на облаках, который пять тысяч лет назад сказал: «Да будет свет!»? Вы, как и я, знаете о миллионах лет эволюции жизни? Вы считаете, что не в церковной процедуре дело? Что она не важна? В чем же тогда дело? Что важно? Ядро иудейско-христианской этики? Но ведь в главных чертах эта этика и дохристианская, и доиудейская. Она – общечеловеческая!

Где тогда граница между религиозными и нерелигиозными хорошими людьми? Выходит, их отличает лишь то, что религиозные верят в нелепицы (но не во все?). И тогда еще вопрос: «Признает ли церковь их своими членами, если они верят не во всю эту чушь – абсолютно?» В отличие от них, у меня, атеиста, миропонимание непротиворечивое, цельное.

Ради объективности следует ответить на следующие вопросы. Когда религия полезна? Есть люди, которые понимают, как себя надо вести, но внутренних сил заставить себя вести правильно у них нет. Они нуждаются во внешней опоре, и если такой опорой является религия, то она полезна – ведь честный верующий лучше вора-атеиста. Есть также вообще очень хорошие люди, изначально воспитанные в религиозной морали, мотив их поведения – религиозный.

Когда верующему легче, чем атеисту? Религиозный человек верит в «вечную жизнь», в «загробную встречу с близкими и любимыми». Это облегчает его жизнь. Для нас же, атеистов, ушедшие близкие живы только в памяти. Это, правда, не мешает нам мысленно посоветоваться с ними, получить их оценку наших действий^51.

О конце жизни. Одна моя знакомая говорила, что она религиозна потому, что перед смертью атеист превращается в дрожащую протоплазму. Это не факт. Я был с моим отцом до последнего его вздоха – он не боялся. Не знаю, как я себя поведу в мой смертный час, но если мой мозг будет здоров, то я постараюсь, чтобы и моему Васе за меня не было стыдно.

Почему при одинаковом поведении атеист лучше верующего? Это просто – побуждения атеиста чище, красивее. Он не боится загробного наказания и не рассчитывает на загробную награду – он бескорыстен. Вдобавок у атеиста есть еще одно преимущество – он может быть, как и верующий, лжецом, скрягой, преступником, но не может быть сатанистом или сектантом-изувером.

О побуждениях. Я верю только в гедонистический механизм побуждений человека, как их описывал Мечников, то есть в стремление человека получить максимальное количество приятных ощущений и максимально избежать ощущений неприятных. Этот принцип движет всеми людьми, кроме некоторых психических больных. Разница между людьми только в том, что для разных людей приятно и неприятно. Тут я не согласен с бесконечно уважаемым мною В.П. Эфроимсоном, который мотивом поведения людей считает их «нужность для других» – этот мотив частный. Я был знаком с сирийцем Мамуном эль Джунди – умным человеком, правоверным мусульманином, знатоком Корана. Он говорил: «Мне приятно поступать, как хочет Аллах». Для верующего в этой фразе ключевая часть – вторая, для атеиста – первая.

Почему полезность религии относительна, а вредность абсолютна?

Религия, как аккумулятор этики, нужна не всем, как костыль – только хромому. И наркотик – только страдающему от болей. Зачем же костыль здоровому и наркотик тому, кто и так может переносить трудности жизни? Но вот вредные стороны религии действуют всегда. Любая религия антидемократична, делит людей на своих и чужих. Сбивает людей, особенно детей, с толку, чему верить, эволюции или Библии? Соседи другой веры и атеисты – они что, хуже нас? Если признать библейские чудеса реальными, то почему не надо верить всяким колдунам – ведунам, цыганкам, снимающим порчу, сглаз и прочей религиозной шпане? Вот и выступают большие, солидные «традиционные» религии «ледоколом», проламывающим здравый смысл и открывающим путь разным диким суевериям, с которыми формально попы, муллы и раввины борются.

Вот и все. Дорогой читатель, я был с тобой честен. А теперь ты решай: если тебе хочется думать, что жизнь не кончается смертью, что если правильно выбрать учение, соблюдать нормы поведения, предписанные им, делать необходимые жесты руками и туловищем, соблюдать соответствующую диету, произносить нужные слова, то после смерти тебя встретят ангелы и отведут в сад, где ты вечно будешь пребывать в радости и общаться с близкими людьми и Богом, то пусть так и будет – и ангелы сыграют тебе на арфах. Если же ты не боишься смотреть жизни и смерти в лицо, не нуждаешься в раскрашивании жизни, понимаешь ее конечность и поэтому очень ценишь ее, то добро пожаловать в суровый и прекрасный мир реальной жизни.

Почему я верю в Бога

Владимир Легойда

Позволю себе попытаться следовать той же логике и последовательности, которую выбрал мой уважаемый оппонент. Итак, три рода причин веры.

1. Логические. Вся совокупность знаний говорит нам прежде всего о том, что мы очень приблизительно себе представляем, как на земле возник человек (есть несколько научных версий), и совсем слабо представляем, как на земле зародилась органическая жизнь. Но самое главное, что ни одна религия не отвечает (и не пытается) ответить на эти вопросы. Ответить на вопрос «как?» – задача науки. Религия отвечает на совершенно иной вопрос – «для чего?». Читая Библию, я узнаю не то, как на земле появился род человеческий, а то, зачем он появился. Священное Писание помогает мне понять смысл жизни, а не азы антропологии и космологии. Величайшей ошибкой будет читать повествующую о сотворении мира Библию как учебник по астрономии или геологии. Не меньшей ошибкой – выводить из «Происхождения видов» Дарвина смысл человеческой жизни.

А сидящего на облаке бородатого дедушки действительно не было. Бог, по утверждению всех авраамических религий (иудаизма, христианства, ислама), не находится в рамках нашего пространства-времени, Он, говоря языком философии, иноприроден или трансцендентен нашему миру, не подчиняется его законам. Иными словами, вопрос любознательных: «А что делал Бог до того, как сотворил мир?», к сожалению, не имеет смысла с точки зрения христианских представлений о Боге: «до того» просто не было. Время возникает одновременно с пространством, они зависимы друг от друга (это еще Эйнштейн доказал). А Бог не зависим – ни от времени, ни от пространства. Этим представления о Боге в данных религиях принципиально отличаются от любых других.

Вместе с тем само возникновении жизни на земле, а также гармония вселенной как сложнейшего организма являются косвенными указателями на факт творения. Что логичнее и вероятнее: допустить, что ваши наручные часы были сделаны мастером или что они возникли «сами собой», в результате непонятно откуда взявшегося «естественного хода вещей»? Мир намного более сложный организм, чем механизм часов. Разве не так?

Кроме того, с точки зрения формальной логики, гипотеза религиозной картины мира и атеистической абсолютно равноправны. Поэтому если Вы, Иосиф Соломонович, апеллируете к разуму как к абсолютной инстанции, то придется признать, что, вполне возможно, Вы и не правы.

2. Этические. Представьте, что мама уходит на работу и говорит своей дочке, указывая на коробку конфет: «Машенька! Ты, пожалуйста, эти конфеты не ешь, тебе вредно много сладкого». И уходит. Можно, конечно, сказать, что мерзавка-мама обрекла свою дочь на неизбежный кариес, но ведь очевидно, что перед нами – классический педагогический прием, направленный на воспитание в Машеньке задатков настоящей личности, свободно выбирающей добро или зло, будучи при этом предупрежденной родителем о том, что есть что. Куда проще спрятать конфеты и уберечь Машу от искушения полакомиться. Только насколько полезна такая постоянная родительская забота? Ведь с возрастом соблазны будут нарастать, и тогда Машу совсем придется лишить свободы выбора. Либо обречь на болезни, посерьезнее, чем возможный кариес. Лично я, в отличие от Иосифа Соломоновича, так бы расставил акценты в истории о грехопадении.

Библия, в отличие от моего уважаемого оппонента, не говорит, что Бог создал людей плохими. Он сделал их свободными. И они свободно… выбирают зло. А изгнание из Эдемского сада – это не наказание, а… спасение. Да-да, спасение! После грехопадения человек стал бояться Бога, стал убегать от Него, то есть от добра. И дальнейшее пребывание в Эдеме было бы чрезвычайно мучительным для человека. Так ребенок, не исполнив просьбы родителей, будет стараться спрятаться от них. Так любой человек, сделав другому гадость, будет пытаться избежать встречи с ним. Потому что неприятно. Особенно если тот, другой, завидев тебя, радостно воскликнет: «Где ты был? Я искал тебя!»

…А Сын Божий приходит на землю не для того, чтобы быть убитым. Он совершает то, что стало невозможным для человека после грехопадения. Чего человек всегда пытался достичь, но сам так и не смог – вечной жизни и освобождения от рабства греху, в которое впал человек после поступка Адама и Евы. Люди спасены не потому, что они распяли Сына Божия – это было бы странным. Спасение возможно потому, что Христос воскрес.

3. Эстетические. Представление о том, будто все, что доставляет человеку наслаждение, рассматривается в религии как грех, к сожалению, одно из самых распространенных заблуждений. «И оставит человек отца и мать, и прилепится к жене своей, и двое будут в плоть едину». Это Библия. А не современное пособие по сексологии.

Другое дело, что спектр удовольствий для религиозного человека, как мне кажется, несколько шире. Основатель ислама как-то сказал: «Больше всего на свете я любил женщин и благовония, но истинное наслаждение находил в молитве». Иными словами, есть иерархия наслаждений: духовные, душевные, физические. Будем спорить, какие сильнее?

Кроме того, Вы, Иосиф Соломонович, считаете, что побуждения атеиста чище и красивее.

Но где же этот критерий чистоты и красоты? Откуда он может взяться в атеизме? Не из христианства ли? Недаром атеизм – это явление, свойственное исключительно западноевропейской христианской цивилизации!

Реальная Церковь

В свое время мой друг, профессиональный пиарщик, раскрыл предо мною секреты мастерства так называемого «черного пиара». «Понимаешь, – сказал он, – дискредитировать, скажем, кандидата на какой-нибудь политический пост весьма просто. Достаточно опубликовать одну статью, в которой сказать или даже намекнуть (чтобы потом не судиться), что он, например, педофил. Больше ничего делать не надо. Начнет оправдываться – на воре и шапка горит. Будет молчать – чует кошка, чье мясо съела».

Я далек от обвинения моего уважаемого оппонента в использовании нечистоплотных пиар-технологий, но, поверьте, считаю настолько очевидным нелепость тезиса от том, что «из хорошего – только благотворительность, а вот из плохого столько всего: и табак, и сожженные книги, и обиженные музеи», что испытываю даже некоторую растерянность. Честно говоря, совсем не хочется приводить здесь «список добрых дел Церкви». Ну, не верит Иосиф Соломонович в то, что в нашей Церкви тысячи, десятки тысяч людей, священников и мирян, ежедневно совершают самоотверженный подвиг служения людям в самых разных местах: больницах, приютах, школах, университетах. Ну как мне его переубедить, если две статьи в «Московском комсомольце» десятилетней давности, в которых интерпретация реальности граничила с ложью, ему кажутся весомее, чем, например, труд в московской первой градской больнице его коллег – девчонок из училища сестер милосердия? Да и надо ли переубеждать? Почему Христос исцеленному Им человеку заповедовал никому не говорить, Кто его исцелил? Почему говорил ученикам, что, когда творите милостыню, правая рука не должна знать, что делает левая? Странный Бог. С явно не атеистической логикой…

В один из ключевых моментов православной Литургии священник поднимает перед стоящими в храме людьми Чашу с Причастием и провозглашает: «Святая – святым!», призывая понять, что к святости Бога не смеет приступить ничто нечистое. А хор тут же отвечает: «Един свят, един Господь, Иисус Христос, во славу Бога-Отца». То есть никто, подчеркиваю – никто, ни один человек не свят так, как Бог. Никто не свят, кроме Бога. Церковь – мир парадокса, мир глубины и иного взгляда на мир. Христиане не воспринимают Церковь как сообщество людей с ярко выраженными крыльями за спиной. Самоощущение христианской Церкви прекрасно выразил известный физик и богослов Блез Паскаль: «Люди делятся на праведников, которые считают себя грешниками, и грешников, которые считают себя праведниками». Не буду продолжать – лучше все равно не скажешь…

Что касается фильма Скорцезе – мне лично неизвестны те факты с отключением электричества «клерикалами», которые приводит Иосиф Соломонович. В случае если все так и было, могу лишь произнести те слова, которых мой оппонент ждал с экрана от священника: Церковь действительно не несет ответственности за все поступки, которые совершаются отдельными людьми от ее имени. Добавлю лишь, что мне непонятно упорство, с которым телеменеджеры игнорировали просьбы Московской Патриархии не показывать этот фильм.

С выставкой в музее тоже все вполне понятно. С художественной точки зрения экзерсисы нынешних, с позволения сказать, мастеров есть не что иное, как агония постмодернизма, маскировавшего под маской оригинальности абсолютную художественную стерильность. Я не хочу оправдывать поведения нескольких алтарников одного из московских храмов, разгромивших выставку. Я просто попытаюсь объяснить мотивацию их действий. Точнее, попрошу это сделать великого англичанина и искреннего католика Гилберта Честертона. В романе «Шар и крест» писатель рассказывает о католике, попавшем из деревни в город. Увидев в витрине местной газеты статью с напечатанной, по мнению католика, хулой на Богородицу, он разбил витрину, после чего был, естественно, препровожден в суд. Где тоже никак не могли уяснить: чего же «копья ломать»?! Никто не мог. Кроме, кстати сказать, главного редактора газеты «Атеист», которого католик вызвал на дуэль. И тот принял вызов.

Причины же своего недовольства католик объяснил так: «Этот жестокий мир добр ко мне, ибо там, превыше небес – то, что человечней человечности. Если за это нельзя сражаться, то за что же можно?.. Я не хочу жить в бессмысленном мире. Так почему же мне нельзя сражаться за собственную жизнь?» И все-таки этот искренне верующий человек в финале произведения отказывается от поединка с обидчиком, так как гнев человека не творит правды Божией (Иак. 1, 20). Поймите же, наконец, что для искренне верующего человека все эти ужимки современных художников так же оскорбительны, как глумление над матерью.

Уважаемый Иосиф Соломонович, представьте на минутку, что персонажами этой выставки стали ваши родители – в угоду бурной фантазии художника. Наверное, разгром выставки не будет творить правды – ни Божией, ни человеческой. Но гнев-то в Вашей душе все равно возникнет! И он, а не холодный расчет будет Вами управлять в этот момент.

* * *

В чем суть наших расхождений в этом споре? Иосиф Соломонович утверждает, что в объективно существующем мире есть люди-атеисты, которые пусть не все, но многое и достоверно об этом мире знают, живут умно и честно, полагаясь на свой разум и постоянно стремясь к удовольствию через удовлетворение своих желаний. Это сильные и умные люди, смело смотрящие в лицо жизни и творящие добро. Их жизненные принципы сформированы самой жизнью в течение столетий. Потом они умрут. И… все.

А есть группа странных верующих, которые не понимают, откуда взялся этот мир, живут небылицами и глупыми фантазиями, при этом совершают разные гадости и не дают остальным спокойно жить. Они считают себя грешными и даже не очень умными и надеются, что несуществующий Бог подарит им спасение. Среди этих верующих есть особо вредная прослойка клерикалов, которые управляют остальными как рабами, забивая им мозги, а сами живут в роскоши, торгуют сигаретами и управляют телевидением и судами. Есть и среди этих странных небольшая часть неглупых и честных людей, которые, тем не менее, почему-то не могут разорвать паутину лжи и позора и считают себя рабами несуществующего Бога.

Понятно, кто лучше?

Я намеренно утрирую. Намеренно, потому что любая гиперболизация четче определяет суть позиции.

Мне картина представляется несколько иной. Вернусь к сравнению верующего с влюбленным. Точнее, с любящим. Тот, кто любит, живет в цветном, наполненном смыслом мире. В каждой былинке, в каждом творении этого мира он видит не просто функцию, а смысл. Смысл, вложенный Творцом. Мир любящего богаче мира того, кто не любит. Он умеет находить радость не только в солнечном дне, но и в пасмурном. Он способен жалеть не только друзей, но и врагов. Он способен любить. В мире общечеловеческих ценностей любить нельзя. Ты всегда будешь видеть, что один глуп, другой безобразен, третий настолько красив и умен, что общение с ним не доставит тебе никакого удовольствия. Не так любящий. Для него нет безобразных. Вдумайтесь: нет! Каждый, подчеркиваю, каждый человек есть образ Бога. И не может не быть любим. Любящий живет не для себя, он живет другими и для других.

Иосиф Соломонович может мне возразить: «Где Вы таких видели?» Видел, мой уважаемый оппонент, иначе никогда не стал бы христианином. А знаете, почему есть такие люди? Потому что две тысячи лет назад тот Бог, которого Вы считаете мстительным и недалеким, с Креста обратился к Отцу, прося Его – нет, не за Себя, а за Своих мучителей-солдат, которые в момент распятия делили остатки Его одежд: «Господи, прости им, ибо не ведают, что творят». Какие уж тут общечеловеческие ценности!..

Конечно, атеисты бывают разные. И любящие много больше, чем иные верующие. Правда, как мне кажется, любящие не потому, что они атеисты, а несмотря на это. Уж простите мне такое неполиткорректное высказывание.

А если совсем серьезно, опять призову на помощь клерикала. Звали его Савл, был он фарисей и гонитель христиан. Но в историю вошел с именем апостола Павла. Однажды он написал жителям города Коринфа:

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится (1 Кор. 13, 4–8).

Любовь не перестает, дорогой читатель!..

«Фома» 5 (28) и 6(29) 2005 г.

Часть 4

Пространство культуры

Женщина и мужчина

Отношения сквозь века^52

Недавно мне пришлось разговаривать со своей бывшей студенткой, которую я не видел несколько лет. Рассказывая о своем житье-бытье, она вдруг произнесла: «Два года просидела с ребенком, на работу не выходила. Так стыдно! Надо срочно чем-то заняться!» Эти слова довольно точно передают царящие в современном мире умонастроения. Умонастроения новые, ставящие многие вещи с ног на голову. Материнство больше не воспринимается в качестве основного предназначения женщины, стремление современных девушек добиться успеха в политике, бизнесе, науке нередко подчиняет себе все остальные стремления. Подобные изменения не могут не затронуть и мужчин, и семью, и общество в целом.

Проще всего занять крайние позиции: попытаться отмахнуться от современных изменений, призывая вернуться к идеалу «Домостроя», либо, напротив, не раздумывая и не сомневаясь, отдаться «ветру перемен», не пытаясь разобраться, откуда он дует и куда вынесет. А разобраться, наверное, все же стоит. Хотя бы потому, что в конечном итоге цена всех подобных изменений – разрушенные или, наоборот, налаженные человеческие взаимоотношения. И здесь, чтобы лучше понять настоящее и оценить будущее, стоит заглянуть в прошлое. Действительно, прежде чем окончательно решить, что плохо, а что хорошо, а также определиться с тем, кто виноват и что делать, давайте попробуем разобраться в том, как было и как все менялось. Конечно, разрешить в одной статье проблему «мужчина – женщина» – все равно что объять необъятное. Поэтому автор не претендует на какое-то окончательное решение вопроса, а просто предлагает читателю свои размышления, основанные на изучении различных религий и культур.

А был ли матриархат-то?

Большинство известных нам древних культур – культуры патриархальные, т. е. такие, в которых мужчина занимал господствующее положение в семье, роде, государстве.

Что же касается матриархата – общественного устройства, в котором главенствующее положение занимает женщина, – то на сегодняшний день представления о существовавшем когда-то «царстве женщин» многие ученые считают явным анахронизмом.

По мнению других специалистов, существование в давние времена матриархата подтверждается некоторыми мифологическими сказаниями. Прежде всего речь идет о встречающемся во многих древних культурах почитании женского божества – великой богини-матери, какой была, например, древнеегипетская Исида, или «женской триады» (праматерь – женщина – дочь), которая встречается в греческой мифологии (Рея, Деметра и Персефона).

Согласно мнению современного православного богослова диакона Андрея Кураева, свидетельство о первоначальном «матриархальном» характере отношений между полами встречается даже в… Библии! Именно так, считает отец Андрей, следует интерпретировать знакомую всем фразу из второй главы ветхозаветной Книги Бытия: Оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; будут два одна плоть (Быт. 2, 24). В словах о том, что именно мужчина оставляет семью и приходит в дом к женщине – а не наоборот, как было в большинстве последующих культур, – православный богослов видит указание на матриархальный порядок устройства общества^53.

Трудно сказать, насколько правомочно подобное обобщение этого текста, однако вполне очевидно, что библейский рассказ о сотворении человека не дает никаких оснований для устоявшихся на бытовом уровне представлений об изначально бесправном положении женщины. Некоторые мужчины любят шутить, что женщина сотворена из ребра – единственной кости, в которой нет мозга. Однако шутка эта вряд ли отличается особым остроумием. Остроумие – это ведь острота ума, а умному, образованному человеку пристало бы знать, что древнееврейское слово «цела», которое в русской Библии переведено как «ребро», означает не только «ребро», но и «часть», «грань». В данном конкретном случае – эмоционально-чувственную грань, более тонкую душевную организацию, которая отличает прежде всего женщину. Поэтому с помощью данного примера можно доказывать не столько превосходство мужчины, сколько обратное. Даже факт создания женщины вызван тем, что само по себе существование первого человека не является еще законченностью творения; нет пока полной гармонии: Не хорошо быть человеку одному (Быт. 2, 18).

Во многих толкованиях на Книгу Бытия справедливо говорится о том, что искуситель обращается сначала к Еве, потому что, скорее всего, она быстрее была способна поддаться соблазну. Такая точка зрения вполне оправданна, при этом она не исключает и некоторых нюансов ситуации. Так, например, христианский мыслитель XX века Павел Евдокимов видит в факте творения женщины указание на метафизическое значение женской природы, которое, по Евдокимову, заключается в том, что «в религиозной сфере именно женщина есть сильный пол»54. Действительно, если женщина во всем слабее мужчины, вряд ли потом она сможет искусить Адама. Так слабость в конечном итоге может обернуться силой. Сатана через змия обращается к Еве потому, что ее легче уговорить, но еще и потому, что она способна убедить мужа также вкусить плод. (Это как в драке: сначала нужно ударить самого физически сильного противника. При этом по другим параметрам он может быть слабее других: глупее, наивнее и т. д.) Женщина, более склонная к соблазну, более, быть может, беззащитная перед соблазном, оказывается сильнее эмоционально, способна ввергнуть в соблазн и мужчину.

Потом с первыми людьми, согласно библейскому повествованию, происходит трагедия. Не поверив Богу, Адам и жена совершили поступок, исказивший их первоначальную, естественную природу: стали смертными и попали в глубокую, непреодолимую зависимость от греха. Результатом грехопадения стал не только разрыв человека с Богом, но и изменение во взаимоотношениях мужчины и женщины. Эмоционально-чувственная женщина первой поддалась на призыв соблазнителя и, искусившись, повлекла за собой и мужчину. Равновесие было нарушено, мужчина получил над женщиной власть, которая, вполне вероятно, ранее ему не принадлежала. По мнению диакона Андрея Кураева, окончательное верховенство мужа над

женой появляется только после грехопадения, о чем свидетельствует факт наречения имени жене – Ева. Православный богослов справедливо замечает, что наречение имени есть властный акт, дающий имя должен иметь на это право. Поэтому неслучайно наречение имени происходит после грехопадения^55. По существовавшему в древних культурах обычаю, нарекающий имя, во-первых, уже обладает властью, а во-вторых, становясь тем, кто дает имя, получает дополнительную власть. Так сбывается Божье повеление: …и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою (Быт. 3, 16).

И все же однозначно и жестко на «вопрос власти» ответить не так просто, ведь женщина изначально сотворена как помощник мужчине (И сказал Господь Бог: не хорошо человеку быть одному; сотворим ему помощника, соответственного ему (Быт 2, 18)), поэтому уже здесь можно предположить определенную власть мужа над женой. Этот же мотив звучит и в словах Адама: Она будет называться женою, ибо взята от мужа своего (Быт. 2, 23) – на древнееврейском «иш» и «иша». Кстати сказать, некоторые толкователи усматривают в «шла» первое имя (название) Евы, которое дает жене Адам. В любом случае нельзя не согласиться с мнением Кураева, что в библейском описании творения женщины нет оснований для традиционного в мифологическом мышлении полярного противопоставления мужского женскому^56. А святитель Иоанн Златоуст в «Беседах на Книгу Бытия» подчеркивает, что жена была «равна по достоинству» мужу^57.

Итак, нормальные, идеальные, гармонические отношения, которые существовали между мужчиной и женщиной до грехопадения, расстроились. Причиной грехопадения и последовавшего за ним изменения отношений первых людей друг к другу стали… зависть и нелюбовь! Человеческое счастье в Эдеме «возбудило ненависть того, кто сделался неспособен любить и для кого ненависть составляет теперь существенную особенность его характера и служит началом всей его деятельности – ненависть сатаны»58. Грехопадением зло проникло в гармоничную дотоле жизнь человека. И если после творения женщины Адам радостно восклицает: Вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей (Быт. 2, 23), то после грехопадения в ответ на вопрошание Бога, не ел ли он плодов с дерева, первый мужчина лукаво отвечает: Жена, которую Ты мне дал, она дала мне плодов от дерева, и я ел (Быт. 3, 12), малодушно сваливая всю вину за произошедшее на Бога и на женщину. С тех пор и бьются в семейных отношениях две силы: добрая, соединяющая, и злая, разъединяющая^59. Таким образом, в мире падшем, противоестественном (так как естественным для человека был мир до грехопадения, отношения до вкушения плода с древа) брак есть некий прообраз и предвосхищение нормальных, естественных взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Прообраз, так как отношения в падшем мире облекаются в преходящую, временную форму и будут преодолены^60.

Соответственно уничтожение брачных отношений – Что Бог сочетал, человек да не разлучает (Мф. 19, 6) – есть, напротив, противоестественный, разрушающий норму поступок. И это не просто слова из старой умной книжки, а самая настоящая реальность: любое прекращение брачных отношений, развод есть разрыв живой ткани бытия, болезненное уничтожение той «плоти единой», которой стали мужчина и женщина в браке…

Итак, библейский рассказ говорит нам об изменившихся взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. В новом типе отношений женщина занимает положение подчиненное. Для тех, кто любит обвинять христианство в том, что сформированная им культура исходит из нормативного бесправия женщины, замечу, что, по Библии, новое состояние жены не есть христианская модель взаимоотношений между полами. Напротив, все это стало возможным после грехопадения и из-за него. И эта модель должна быть преодолена, как должно быть преодолено само падшее состояние человечества. Бог не оставляет людей, которые уже не могут находиться в Эдеме: «потерянный рай» не становится навсегда потерянным, так как людям сразу же дается обетование о будущем Спасителе, о том, что Семя жены сотрет главу змия (см. Быт. 3, 15).

Можно соглашаться или не соглашаться с библейской интерпретацией человеческой истории и смысла взаимоотношений между мужчиной и женщиной, но факт остается фактом: известное нам древнее традиционное общество – это общество патриархальное, в котором царит женское бесправие…

Царство мужчин

В древние времена женское начало в большинстве культур считалось началом темным, губительным, искушающим. Напомню, что слово «искушение» звучит усладительно лишь для современного человека, задавленного тяжестью рекламных роликов на темы «искушение вкусом», «секрет обольщения» и т. д. Для большинства традиционных культур искушение – это когда плохо, это то, что сбивает с истинного пути.

В древнем мире женщина – всегда источник соблазнов. Японская пословица гласит: «Красавица – это меч, разрубающий жизнь». Этой мысли вторит древнееврейский мудрец Екклесиаст: И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы (Еккл. 7, 26).

В ветхозаветном обществе, описывающем состояние человека после грехопадения, положение женщины изображается как двойственное. С одной стороны, женщина находится на «вторых ролях». Она практически исключена из общественной жизни и во всем подчинена мужчине. В вопросах взаимоотношений с мужчинами ей, как правило, отводится роль пассивной стороны. Эта традиция сохраняется и в средневековом иудаизме^61. Так, например, если женщина в традиционных утренних молитвах должна возносить хвалу Господу за то, что Он создал ее по Своей воле, то мужчина – за то, что Бог не создал его женщиной. С другой стороны, большим уважением пользуется женщина-мать (супруга, сестра) как хранительница очага и воспитательница детей. Правда, исполнение этих функций не вменяется в заслугу, а является обязанностью. Женщина обречена страдать, в муках производя на свет детей (см. Быт. 3, 16), но в этом же (деторождении) полагается и ее спасение, и спасение всего человечества, так как семя жены поразит главу змия.

Именно поэтому рождение и воспитание детей является принципиально важным и значимым для женщины. В деторождении Ветхий Завет усматривает не столько биологическую функцию продления рода, сколько религиозную, спасительную функцию: от нее может произойти на свет Мессия, который восстановит райское состояние человека. Такая функция женщины, естественно, определяет во многом и отношение к ней. Недаром Иаков 14 лет(!) служит своему дяде Лавану только для того, чтобы тот отдал ему в жены свою дочь Рахиль (см. Быт. 29, 18–26).

Конечно, несмотря на столь высокое понимание предназначения женщины в ветхозаветной традиции, было бы неверно говорить о равноправном положении полов. Однако в других древних культурах, основанием которых стала не монотеистическая традиция иудаизма, положение женщины еще более бесправно^62.

На Древнем Востоке от женщины требовалось абсолютное послушание мужу во всем. Семейные законы были суровы: непокорную жену супруг мог наказать, и наказать довольно жестоко. Согласно одному древнеассирийскому закону, муж имел право за непослушание, лень или отказ от исполнения супружеских обязанностей избить жену, остричь ее, отрезать ей уши, нос, выжечь на лбу рабское клеймо или выгнать из дома. При этом, что бы ни совершил мужчина, никто не мог привлечь его к ответственности, тогда как он мог все. Например, имел право вернуть бежавшую от его жестокости в родительский дом жену, если она пробыла там более четырех дней. При этом мог еще и подвергнуть ее унизительному испытанию: заставить доказывать, что за время своего отсутствия она не спала ни с одним мужчиной. Способ для этого избирался весьма оригинальный: «Такую жену надлежит связать и бросить в воду; если она выберется благополучно, значит, она невиновна и муж должен оплатить судебные издержки»63. Ну, а если нет… Любое подобное «доказательство» измены означало для женщины неминуемую смерть.

О каких-то иных правах женщины говорить вовсе не приходится. Согласно законам вавилонского царя Хаммурапи (1792–1750 гг. до Р.Х.), мужчина имел неограниченную власть над членами своей семьи. Несмотря на то что какие-то права у женщины были, по большому счету она являлась собственностью мужа. Хотя и жена, и муж имели право на развод, у мужа эти права были несравнимо шире, а жена обязана была хранить верность супругу и после смерти последнего. Даже овдовев, она не могла заключать договоров, вести денежные дела, ставить свою подпись – все делалось только через опекуна. К людям («авилумам»64) приравнивались только женщины-жрицы, которые, однако, были строго исключены из семейных отношений^65.

В отличие от иудейской традиции во многих других древних культурах мы не видим столь глубокого почитания брака – почитания, коренящегося в религиозных смыслах. Многие культуры к браку относятся с откровенным презрением. Сегодня модно говорить об общечеловеческих ценностях, подразумевая под ними некие универсалии, естественным образом присущие всем людям и мало зависящие от культуры. Однако изучение прошлого показывает, что многие из так называемых «всеобщих ценностей» родились именно под воздействием древней иудейской и христианской традиций. И если для ветхозаветных иудеев появление потомства имеет в том числе (или даже в первую очередь) религиозный смысл и значение, а традиция безбрачия в древнееврейской культуре не получил а широкого распространения, то, согласно тем же законам Хаммурапи, посвященные богу жрицы вообще не имели права вступать в связь с мужчинами.

Новозаветное переосмысление человеческого предназначения внесет свои коррективы в понимание брака и безбрачия. Однако принципиальным отличием христианского монашества является не презрение к брачным отношениям^66, а стремление к исключительно духовной жизни и единению со Христом. Сами взаимоотношения Господа с Церковью осмысляются в христианстве в брачных терминах, а святой Иоанн Златоуст (IV век) настаивает на коренном отличии христианского целомудрия от языческого воздержания. В книге «О девстве» он отмечает два основных различия христианского и языческого безбрачия: девство ради Христа, ради полного посвящения личности Христу, и отсутствие презрения к браку. Безбрачие получает свое обоснование, «легитимируется» только в новозаветном сознании, для которого нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе (Гал. 3, 28).

Эта тайна открыта только благодатью Христа и возможна только во Христе, поэтому ее не знает ни ветхозаветный закон, ни языческая нравственность. И поэтому же: «Подлинно, целомудрие еретиков хуже всякого распутства. Последнее причиняет обиду людям, а первое восстает против Бога и оскорбляет бесконечную премудрость»67, поскольку зачастую одной из главных причин целибата (безбрачия) является презрение к браку и брачным отношениям.

Итак, языческие культуры смотрят на брак иначе, нежели монотеистические. И здесь тоже религия определяет культуру, определяет ценности и положение женщины. Кому-то может показаться странным, однако ни Древняя Греция, ни Древний Рим не были исключением в плане отношения к женщине. В Греции женщина практически не участвовала в общественной жизни. В греческих полисах (городах-государствах) женщины никогда не имели гражданства (т. е. фактически приравнивались к рабам), не обладали властью распоряжаться имуществом (исключением была Спарта), целиком находясь под опекой мужчин. Опекуном до замужества являлся отец либо ближайший родственник-мужчина, после замужества вся власть переходила к законному супругу.

Конечно, образ женщины в эпоху античности будет неполным, если ограничиться описанием женского социального бесправия и мужского произвола. Древние памятники искусства и литературы свидетельствуют о том, что античный идеал красоты нашел свое отображение в том числе и в женских скульптурах, изображавших красоту и совершенство женского тела. Греки считали, что женщины способны вдохновлять мужчин, влиять на мужское поведение. Правда, большей частью это относилось к гетерам, «спутницам», которые специально привозились из других краев для увеселительных приемов греческих мужчин, чьи жены не имели возможности разделить мужское веселье. Кстати сказать, супружеская измена и в Древнем Риме каралась смертью. Естественно, если изменяла женщина^68.

Аристотель утверждает неравенство полов, замечая, что «мужчина по своей природе… более призван к руководству, чем женщина»69. Причиной того, по Аристотелю, является сущностная разница между полами, которая предполагает большую значимость мужчины, чем женщины^70: «…есть ли у них (женщин. – В.Л.) добродетели, должна ли женщина быть скромной, мужественной и справедливой?.. И если обоим этим существам должно быть свойственно совершенство, то почему одно из них предназначено раз и навсегда властвовать, а другое – быть в подчинении? И это отличие не может основываться на большей или меньшей степени совершенства, присущего тому и другому существу, так как сами понятия «быть в подчинении» и «властвовать» отличаются одно от другого в качественном, а не количественном отношении»71. Иными словами, мужчина не просто сильнее, умнее и т. д., он качественно лучше, поэтому его природа а priori предназначена для того, чтобы властвовать, тогда как природа женщины побуждает ее подчиняться. В заключение данного сравнительного анализа Аристотель цитирует трагика Софокла: «И, например, слова поэта о женщине: “Убором женщине молчание служит” – в одинаковой степени должны быть приложимы ко всем женщинам вообще, но к мужчине они уже не подходят»72.

Такое отношение к женщине, а также постоянное пребывание мужчин в исключительно мужском обществе породило еще одну особенность греческой культуры – широко распространившийся гомосексуализм, высокая степень развития которого несколько непривычна даже в наше время. Подлинной, действительно благородной любовью греки считали лишь любовь мужчины к мужчине. О ней писали греческие авторы, ее воспевали греческие поэты. Женщина же предназначена лишь для рождения детей и ухода за мужчиной, но никак не для любви. Поэтической, высокой, красивой может быть лишь мужская любовь. Чтобы убедиться в том, что греки действительно так считали, достаточно прочесть диалог Платона «Пир». «Я, – говорит один из участников диалога, Федр, – по крайней мере, не знаю большего блага для юноши, чем достойный влюбленный, а для влюбленного – чем достойный возлюбленный»73. Другой участник диалога, Павсаний, отделяя «Афродиту пошлую» от «Афродиты небесной», заявляет следующее: «…Эрот Афродиты пошлой поистине пошл и способен на что угодно; это как раз та любовь, которой любят люди ничтожные. А такие люди любят, во-первых, женщин не меньше, чем мужчин… Эрот же Афродиты небесной восходит к богине, которая, во-первых, причастна только к мужскому началу, но никак не к женскому, отдавая предпочтение тому, что сильней от природы и наделено большим умом»74. Итак, любовь к женщине пошла, такое чувство могут испытывать лишь люди ничтожные, считали греки.

Греческий гомосексуализм был важной составной частью всей греческой культуры, в особенности греческого воспитания. Считалась вполне нормальной «любовь» между взрослым мужчиной и юношей 15–18 лет: именно в таких отношениях молодой человек получал воспитание, а педофилия рассматривалась как самая совершенная, самая прекрасная форма образования^75. Сегодня для большинства из нас все это звучит дико, хотя мы редко задумываемся о том, что наше отношение есть следствие проникновения христианских ценностей в культуру. Будучи глубоко семейной религией, христианство сформировало новые семейные ценности. А правильнее сказать, семейные ценности как таковые, ведь в эллинской культуре все обстоял о совсем не так просто: женщина в силу своего бесправного положения теряла власть над ребенком после того, как ему исполнялось 7 лет, отец всегда был занят более важными делами, чем возня с детьми, школа (образование), традиционно воспринимающаяся сегодня как второй после семьи образовательный элемент, для греков таковой не являлась. Греческий гомосексуализм есть трагедия непознанной тайны пола, трагедия неверно понятой природы человека, трагедия бесплодной любви, неспособной ничего произвести на свет.

В античной культуре не было даже оснований для будущего изменения положения, так как время греки и римляне представляли себе циклическим, все повторялось, изменения не приветствовались. Необходима была «культурная революция» для того, чтобы не только мужчина, но и женщина смогла бы взглянуть на себя как на человека. Таким образом, красивая легенда Платона об андрогине (двуполом существе, которое когда-то разделили на две половинки) не могла реализоваться: половинки не могли соединиться. Тайна пола оставалась нераскрытой…

«А жена да боится мужа!»

Христианство, явившись вызовом всей римской культуре, не могло не затронуть и взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Конечно, евангельская проповедь не была направлена на подрыв социально-политического порядка и не задавалась целью изменить отношения между полами. И все же христианство радикально утверждало новые принципы взаимоотношений между мужчиной и женщиной.

Прежде всего, христианство предложило принципиально новую оценку человека, актуализировав идею творения «по образу и подобию». Новое учение утверждало, что (позволю себе процитировать еще раз) нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского; ибо все вы одно во Христе Иисусе (Гал. 3, 28). Принципиально важно понять, что в этом отрицании нет ни малейшего презрения к полу или браку (о чем уже говорилось выше), но утверждается, напротив, равенство полов перед Богом, ценность личности, а не мужского или женского начал. Конечно, равенство ценностное не означает равенства функционального, не стирает разницу – и это важно осознавать и чувствовать, иначе христианские установки могут быть при желании легко истолкованы в духе «воинствующего феминизма».

Христианство впервые посмотрело на женщину как на человека, увидело в ней самостоятельную цельную личность, неравную мужчине, но и не менее ценную для Бога, чем он. В христианстве женщина перестала быть чем-то нечистым, злым, перестала быть вещью и собственностью мужа, перестала, наконец, быть только матерью или женой. В этих словах нет никакой христианской пропаганды. Ярый противник христиан Цельс (II в. по Р.Х.) в своем «Правдивом слове» («Alethes Logos»), вступая в полемику с христианским учением, которое он обвинял в нравственной и интеллектуальной деградации, писал, что, если бы Бог хотел отправить на землю Дух, зачем Ему было вселять Дух в столь нечистое место, как чрево женщины^76.

Евангельская история, вся история раннего христианства свидетельствуют об отличном от Цельсова (т. е. от языческого как такового) отношения к женщине. Так, Христос беседовал и общался как с мужчинами, так и с женщинами.

Именно женщины сопровождали Христа на Голгофу в то время, когда ученики оставили Его. Именно женщинам первым явился Христос. Этих женщин, шедших ко гробу Христа с драгоценным миром, чтобы умастить тело по древнему обычаю (этого не сделали сразу после распятия, так как начиналась суббота, нарушать которую было нельзя по ветхозаветному обычаю), христианская Церковь до сих пор чтит, прославляя в Неделю жен-мироносиц (вторая неделя после Пасхи). Апостол Павел, несмотря на то что в его словах проскальзывает иногда фарисейское воспитание, часто обращается в посланиях к женщинам, приветствуя их как своих сотрудниц. По мнению авторитетного церковного историка М.Э. Поснова, слова апостола Павла: Или не имеем власти иметь спутницею сестру, жену, как и прочие Апостолы, и братья Господни, и Кифа? (1 Кор. 9, 5), означают то, что жены апостолов, по всей видимости, сопровождали их в миссионерских путешествиях^77.

Конечно, пройдут века, прежде чем христианское понимание сформирует соответствующую культуру (и сформирует ли до конца?). Еще в самом Новом Завете видно, что подобного понимания пока нет. В рассказе о чудесном насыщении огромного числа людей пятью хлебами и двумя рыбами говорится: А евших было около пяти тысяч человек, кроме женщин и детей (Мф. 14, 21). В другом евангельском эпизоде видим, как удивлены апостолы, когда Христос беседует с женщиной-самарянкой (иудеи в принципе не общались с самарянами, поэтому поступок Христа для учеников непонятен вдвойне): В это время пришли ученики Его и удивились, что Он разговаривал с женщиною (Ин. 4,27).

Данные примеры можно было бы продолжить, однако все они свидетельствуют об одном: вышеописанные картины женского бесправия в древнем мире кажутся нам сегодня ужасными и несправедливыми только благодаря произошедшей две тысячи лет назад «христианской революции».

Именно в христианской культуре утвердился моногамный брак. Именно христианство впервые в человеческой истории провозгласило, что супружеская измена мужчины настолько же недопустима, насколько недопустима измена женщины.

Вообще христианство возносит брак на недосягаемую дотоле высоту: венчание именуется Таинством, а любовь супругов сравнивается с любовью Бога и человека. Кстати сказать, понимание любви в христианстве очень сильно отличается от понимания любви в язычестве. В античной греческой литературе понятие «любовь» чаще всего выражается словом «эрос». Эрос – это всегда страстная любовь; любовь, приносящая одновременно наслаждение и страдание. Эрос – это желание заполучить другого, это любовь для себя. Интересно, что в евангельских текстах слово «эрос» не встречается. Вместо него евангелисты используют слово «агапе». Агапе, в отличие о эроса, есть любовь дарующая, а не вожделеющая. Любовь для другого, а не для себя^78.

В средние века, когда на смену языческой культуре приходит культура христианская, семья становится не просто «ячейкой общества», но таинством, в которое вступают два христианина, заявляя о совместном решении перед своей общиной. По христианскому учению, семья есть малая Церковь. А Церковь не может созидаться «на время» – она создается навсегда, скрепляемая любовью, которая не ищет лишь своей выгоды и удобств. Кстати сказать, венцы, которые во время венчания в Православной Церкви надевают на жениха и невесту, это не царские, как думают многие, а мученические венцы. Конечно, не в том смысле, что брак – это сплошное мучение, нет. Имеется в виду другое: по толкованию одного христианского святого, муж не должен останавливаться ни перед какими страданиями, даже смертью, если они нужны для блага жены. Венчающиеся здесь уподобляются раннехристианским мученикам, которые страдали за Христа…

Что же касается известной фразы апостола Павла жена да боится своего мужа (Еф. 5, 33), то, по мнению большинства православных богословов, она не означает, что жена должна испытывать страх и трепет перед грозным супругом, а лишь то, что она должна бояться оскорбить мужа, бояться стать поруганием его чести. Это не животный страх от ненависти и ужаса, а страх охранительный, проистекающий из любви. Так дети боятся обидеть родителей, боятся причинить им боль…

Кроме того, не стоит забывать и о тех словах, с которыми в этом же отрывке апостол обращается к мужу: Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее… Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя (Еф. 5, 25, 33).

Новозаветное переосмысление человека отнюдь не отменяет и многих ветхозаветных смыслов. Материнство в христианстве пользуется таким же почтением и уважением, как и в древние времена. Более того, сбывается обетование, данное первым людям: от женщины рождается Иисус Христос – Спаситель мира, Богочеловек, Который Своей крестной смертью уничтожает последствия первородного греха: уничтожает смерть и освобождает человека от рабской зависимости греху.

Tempora mutantur (Времена меняются)

Несмотря на серьезность изменений, привнесенных в культуру христианством, наивно было бы утверждать, что в христианском обществе сразу покончили с женским бесправием. Еще долгие столетия женщина не принимала никакого участия в общественно-политической и интеллектуальной жизни. Справедливости ради надо отметить и то, что это положение все же не было результатом «украденных женских прав», а, напротив, медленно готовило почву для будущей эмансипации.

Парадоксально, но борьба за освобождение женщины, ставшее в западной культуре возможным главным образом благодаря христианским ценностям, довольно легко эти ценности игнорировала. Вероятно, здесь мы сталкиваемся с базовым парадоксом или, если угодно, антиномией христианской культуры: стремлением полностью христианизировать мир – и принципиальной невозможностью его (этого стремления) реализации. Поэтому излишнее рвение в любой области христианизации культуры нередко имело весьма антихристианские последствия^79. Это ни в коей мере не означает, что христианин не должен стараться воздействовать на культурную жизнь, наоборот. Однако при этом всегда важно помнить о «ревности не по разуму».

Если говорить об эпохе средневековья, то первое, что приходит на ум, это, конечно же, рыцарская культура с ее почитанием Прекрасной Дамы, в основании которого – культ Богородицы.

Однако двойственность самого феномена рыцарства (с одной стороны, внешнее ритуальное уподобление монашеству (посвящение, лишение сана и т. д.), с другой – появление нецерковного, светского элемента культуры) проявляется и здесь. Наряду с экзальтированным почитанием абстрактной прекрасной дамы (Дон Кихот в романе Сервантеса любит как-то абсолютно «по-рыцарски», замечает Санчо Пансе: для него не важно, существует ли Дульсинея на самом деле) имеет место и презрительное отношение к женщине-жене, сестре и даже матери…80

Согласно мнению многих ученых, первые ростки эмансипации проявились еще в эпоху эллинизма, однако тогда им не дано было развиться. Всерьез же против положения женщины «босой, беременной и на кухне» начинает восставать лишь сознание европейца конца XVIII – начала XIX века. Хотя и в это время существенно ничего не меняется^81. Знаменитый кодекс Наполеона выдержан вполне в патриархальном духе: текст кодекса закрепляет верховную власть мужа в семье, в суде не могут быть рассмотрены показания жены в качестве свидетельских, проституция оправдывается как способ сохранения единобрачия и т. д.82

И все же первые ростки эмансипации пробились сквозь толщу патриархальных устоев и дали обильные плоды. С одной стороны, получив абсолютно равные с мужчинами права и возможности (за что, собственно, и боролись первые суфражистки), феминистки не остановились на достигнутом. Сегодня они выдвигают требования, повергающие в шок даже видавших виды борцов (т. е. «борчих» – пардон за новояз – еще один результат патриархальности культуры: многие слова, в том числе слово «человек», мужского рода) за женские права, а в бесправном положении часто оказываются уже мужчины, каждый неосторожный взгляд которых может быть истолкован как посягательство на женскую честь. Да и вообще, по мнению таких феминисток, современные мужчины должны постоянно испытывать комплекс вины за разгильдяйство своих предков. Может, это где-то и справедливо, но равенства опять не получается. С другой стороны, в борьбе за равенство женщина зачастую не только приобретает новые права, но и теряет прежнее обаяние, превращаясь в нелепое подобие мужчины.

По подсчетам специалистов, американский феминизм представлен сегодня уже «четвертой волной». Радикализм современных адептов этого движения мало соприкасается с позицией родоначальниц феминизма, который, напомню, начинался как борьба женщин за равные с мужчинами социально-политические и экономические права. К примеру, сегодня во многих американских вузах созданы особые службы защиты прав женщин от сексуальных домогательств мужчин. Это означает, в частности, и то, что теперь любая студентка, которой показалось, что какой-нибудь студент или преподаватель косо (в смысле с вожделением) на нее посмотрел, может обратиться за помощью в такой комитет защиты прав и тогда незадачливому сладострастнику не поздоровится. К счастью, среди американок все же преобладают здравомыслящие особы, которые отнюдь не стремятся в каждом мужском взгляде видеть взор насильника. Но сама формулировка женских прав зачастую звучит совершенно абсурдно.

Большинство современных мужчин с трудом расстается с образом женщины-супруги, жены – хранительницы семейного очага. В этой мужской горечи есть своя правда: процесс женской эмансипации пошел таким образом, что социально-экономическое освобождение женщины нередко приводило к появлению «новых женщин», лишенных привычного женского обаяния. Именно на это жаловался русский мыслитель Николай Бердяев в своей работе «Метафизика пола и любви». Соглашаясь с тем, что женщина должна быть экономически независима от мужчины, должна иметь свободный доступ ко всем благам культуры, а также иметь право восставать против «рабства семьи», философ замечал, что все это само по себе не решает проблемы. Более того, женской эмансипации, согласно Бердяеву, помимо позитива, присуща и ложная тенденция, которая разрушает прекрасные мечты и «мистические грезы».

На смену крайностям древнего мира, обрекавшего женщину на бесправное существование, пришли крайности феминизма, заразившего женщину стремлением обязательно быть «не хуже» мужчины во всем: одежде, спорте, профессии и т. д. И если во многом такое стремление справедливо и оправданно, то, доведенное до крайности, оно становится абсурдным отрицанием половых различий и на самом деле мешает, а не помогает женщине полноценно развиться как личности.

Античная модель гласила: женщина – не человек или второсортный человек, существо между мужчиной и рабом. Христианство провозгласило равноценность личностей мужского и женского пола, подчеркнув их различия, которые не могут быть предметом оценки (лучше – хуже), а требуют каждое своего развития. Такой подход не ограничивает женского присутствия в профессиональной сфере, но и не снимает большей ответственности мужчины за семью, семейный мир и спокойствие, не снимает с него обязанности защищать свою спутницу, беречь ее, помогать ей в ее начинаниях и трудах.

Современная же эмансипированная модель рисует женщину мужеподобным существом, стремящимся окончательно освободиться от диктата мужчины (где он, этот диктат?). В рамках такой модели (если довести ее до логического конца) невозможно функционирование нормальной семьи, так как «равноправие» феминистского толка неизбежно превращается в равнобезответственность обеих сторон, т. к. на равноправии невозможно построить семейные отношения, которые требуют любви, заботы и ответственности. Современный мужчина, кстати сказать, «феминизирован» не меньше, чем женщина: он тоже чувствует себя свободным от ответственности, от женщины, от любви. Только вот зачем она нужна, такая свобода?

А в итоге современный феминизм парадоксальным образом приводит к полной и окончательной победе именно патриархального взгляда на жизнь. К чему стремится современная женщина? К признанию равной значимости мужского и женского, которое обусловлено фундаментальными, но одинаково важными для жизни человека и общества различия между поломи? Нет – феминистки добиваются признания полного равенства и взаимозаменяемости в выполнении традиционно мужских занятий, стремятся к тому, что критериями современной женственности становятся успех в бизнесе, победа в Олимпийских играх, головокружительная карьера – а такое занятие, как материнство, становится просто стыдным, если оно не подкреплено вышеуказанными успехами.

Вполне очевидно, что подобная переоценка ценностей не может не сказаться на взаимоотношениях мужчины и женщины, на семье, на воспитании детей. И дело не в том, чтобы общество вернулось к принципу «дело женщины – вязание», но в том, в конце концов, чтобы в семье, независимо от того, кто из родителей сколько и где работает и сколько получает, ребенок мог бы рассчитывать на настоящую материнскую заботу и отцовское внимание.

Вместо заключения

Подчеркнуто уважительное, почтительное отношение к женщине в христианстве имеет мало общего с современным феминизмом, пытающимся, как мне кажется, сознательно или бессознательно, но стереть естественные различия между мужчиной и женщиной. Прошу заметить, что слово «естественные» я употребляю в христианском контексте, т. е. нормальные, такие, которые были сотворены Богом. А это значит, что в человеке существует иерархия дух-душа-тело. Естественным, гармоничным является именно иерархическое устроение человеческой личности, когда идеально-духовная сторона определяет душевное и физическое существование, а не наоборот. Понимание того, на чем основано христианское мировоззрение, поясняет разницу между христианским и современным секулярным подходом: если в светском мире словосочетание «материнский инстинкт» в равной степени применимо и людям, и животным, то в мире христианской культуры именно духовное устроение женщины, идеальный замысел Творца о ней, определяет и ее моральные материнские качества, и принципиальную физическую способность к деторождению^83. Иными словами, женщина хочет стать матерью не просто потому, что у нее такое строение органов тела, а, напротив, она получает такое физическое строение, потому что на сверхфизическом уровне ей предназначено растить детей. (Вопрос о физической невозможности женщины иметь детей, равно как и вопрос о монашестве, оставим сейчас в стороне.)

Именно в этой плоскости, как мне кажется, и лежит решение «женского вопроса»: или мы исходим только из того, что «времена меняются и мы меняемся вместе с ними», и соответственно не может быть никаких ценностей и ориентиров, данных раз и навсегда, либо признаем, что есть некий замысел о человеке и он определяет качественные различия между мужчиной и женщиной. Если исходить из того, что «все относительно», то сразу исключается возможность однозначного, правильного ответа на поставленные в начале статьи вопросы. Если же верить, что мужчина и женщина созданы разными неслучайно, то можно оценивать происходящее как «правильное» или «неправильное». Очевидно, для современного сознания деление на «правильное» и «неправильное» нередко кажется отсталым, консервативным и т. д. Не менее очевидно и то, что существующая сегодня ситуация способна привести к распаду общества. Выбор, как всегда, остается за нами.

Человеческое. Слишком человеческое^84

(О фильме Гибсона «Страсти Христовы»)

Тезис

Смотреть «Страсти» я пошел с определенным настроем – на «очень тяжелый фильм». Против моих ожиданий, лента глубоко меня не тронула. Хотя несколько моментов произвели сильное впечатление. Но они не связаны с основной идеей: показать ужасные страдания, которые претерпел Господь.

Один из таких моментов – это когда параллельно с несением Иисусом креста по улицам Иерусалима показывают вход Господень в этот город; и зритель видит, как толпа, неделю назад устилавшая путь Христа пальмовыми ветвями, теперь толкает Его на смертный путь.

Самым естественным, самым трогательным и одновременно самым сильным для меня был момент, когда к Христу, упавшему под тяжестью крестной ноши, бежит Мать, перед глазами Которой встает картина из детства ее Ребенка, падающего на землю.

Эти и некоторые другие моменты сняты очень здорово, очень проникновенно. Они сильны именно своей человечностью, своим умением создать эффект присутствия: понудить зрителя к сопереживанию, к тому, чтобы почувствовать тяжесть страданий, со-страдать… Разве это не свидетельствует о мастерстве создателей, о том, что фильм достигает поставленной цели? Казалось бы, ответ напрашивается сам собой. Но вот я задаюсь вопросом: а что бы я чувствовал, если бы посмотрел подобный фильм, но не о Христе? Представьте себе такой же фильм, снятый на историческом материале и повествующий о тюремных пытках и крестной смерти какого-нибудь человека. Не Христа. Повлияли бы на меня точно так же тогда эти (и другие) сцены? Трудно ответить однозначно, но полагаю, что да. Хотя я знаком с евангельским текстом, понимаю, что и зачем снимает Гибсон.

Почему-то вспоминается антиклерикальный роман Этель Лилиан Войнич «Овод», в котором главный герой-революционер, обращаясь к священнику, говорит: «За что вы любите Его? За пробитые руки? Посмотрите на мои!» Разговор происходит в темнице, где этот революционер пребывает в заточении… Вспомнил и сам спохватился: сравнение-то некорректное! Революционер-герой страдает за идею, которая, как известно из истории, не только не освободила людей, но принесла им еще больше горя, еще большее закабаление. К тому же вряд ли этот герой может служить образцом чистоты и добродетели. Христос же страдает безвинно, будучи совершенно чист, и страдает за все человечество, искупая грехи всех прошлых, настоящих и будущих поколений. И любим мы Его не за пробитые руки. Крестная смерть страшна, мучительна и безобразна. Но, простите, есть вещи и пострашнее. Главное не то, что распяли. А то, что распяли Сына Божьего, Который, безвинно претерпев за нас тяжелейшие мучения, воскрес, победив смерть, дав нам – даром – жизнь вечную. Освободив нас от тяжкой, рабской зависимости греху. Поднял нас с колен, на которые мы – Адамом и Евой – встали еще в Эдемском саду. Апостол Павел так говорит об этом: Если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша (1 Кор. 15, 14). Если не воскрес. Воскресение – вот главный смысл подвига Христа. Без Воскресения Спаситель превращается в доброго учителя нравственности, зверски замученного проклятыми фарисеями.

Конечно, если оценивать историческую точность и реализм съемок, «Страсти Христовы» много лучше всего, что снято до этого. Если же попытаться с помощью фильма ощутить главный евангельский смысл – проблема сохраняется. Ведь Евангелие – не рассказ о том, как страшно распятие, а прежде всего весть радости («евангелие» с греческого переводится как «благая весть»). Радости о том, что Христос воскрес. И, значит, мы воскреснем вместе с Ним. Но именно этого я, к сожалению, в фильме Гибсона не увидел…

Я знаю, что многих зрителей фильм глубоко тронул, потряс. Поэтому долго колебался, прежде чем высказать свое мнение. Просто потому, что очень хорошо представляю, как неприятно, когда кто-то скальпелем хирурга режет по живому, дорогому и близкому. Как тяжело, когда переполняют чувства, а тебе предлагают рассудочные доводы. Эти зрители вправе осудить меня за бесчувственность.

Я знаю, что кто-то увидел в «Страстях Христовых» евангельскую глубину и подлинно христианский подход. Эти зрители вполне могут поставить мне в вину духовную близорукость и интеллектуальный примитивизм.

И все-таки перед нами – кинофильм, произведение искусства. Которое каждый волен понимать и ощущать так, как… Как понимается и ощущается. Поэтому я нисколько не пытаюсь сказать, что мое зрительское переживание – правильное. Правильным для каждого может быть только то, которое ты сам пережил и перечувствовал.

Лично я не смог увидеть в фильме чего-то большего, чем страшные сцены мучений. Не сумел. Христа Евангельского я там не увидел. Созданный режиссером и актером образ (а искусство всегда работает с образами) оказался для меня неубедительным.

Хотя, казалось бы, эпизоды-ретроспекции, где Господь произносит проповедь о любви, Тайная Вечеря и др., подобраны очень правильно и точно… И все-таки чего-то постоянно не хватает.

Фальшиво – от начала до конца – выглядит вся линия с сатаной, присутствие которого просто кажется лишним. Особенно последняя «сатанинская» сцена, снятая в стилистике какого-нибудь «Адвоката дьявола». Подобное использование спецэффектов здесь абсолютно не смотрится и ломает, как мне кажется, попытку передать евангельский нерв. (Конечно, профессор богословия здесь может увидеть такие религиозно-философские глубины, которые простому смертному и не снились. Но в этом-то и вся проблема. Нельзя же вводить зрительский ценз по диплому о богословском образовании! Даже если согласиться, что фильм снят для тех, кто знаком с Евангелием, для «простых смертных» это будет слабым утешением.)

Довольно статичны, безжизненны получились и некоторые другие герои. Например, апостол Иоанн проходит через весь фильм с двумя выражениями лица. Игра актера, изображающего Христа, тоже не проникает в душу. Наверно, многие со мной не согласятся, но мне наиболее убедительной показалась актриса, игравшая Деву Марию. Она смогла передать материнскую скорбь, сопереживание страданиям Сына. Замечательный кадр – материнские руки, хватающие землю перед Голгофой… Незамысловатый, в общем-то, кинематографический прием, но очень действенный. На мой взгляд, он сильнее, чем страшные избиения и порванное тело актера, игравшего Христа…

И все же своим друзьям и знакомым я советовал фильм посмотреть…

Антитезис

В церковных кругах по поводу фильма сложилось несколько основных точек зрения. Первая – в целом положительная оценка фильма, который рекомендуется посмотреть всем – и верующим, и неверующим. Одним – как фильм-напоминание и назидание, другим – как фильм – начало пути.

Вторая позиция – более осторожная – исходит из того, что фильм далек от подлинно глубокого изображения евангельской истины, но в наше время для человека неверующего или только-только подходящего к вере он может стать в каком-то смысле даже откровением. Поэтому его нужно смотреть – особенно тем, кто еще не соприкасался с Евангелием.

И наконец, третья точка зрения: фильм не рекомендуется смотреть никому, особенно ищущим веру людям, потому что человек, посмотревший его, будет жить с таким вот образом Христа, а он, этот образ, чрезвычайно далек от евангельского. Актер играет, изображает Христа, Богочеловека, а это само по себе невозможно и поэтому недопустимо.

Мне ближе всего та позиция, что фильм, с оговорками и замечаниями, смотреть все же стоит. Хотя за иными точками зрения я также готов признать свою логику. При этом мне кажется, что противники фильма нередко исходят из того, что потенциальный зритель находится в ситуации выбора между фильмом Гибсона и походом в храм, между фильмом и безмолвной молитвой исихастов, фильмом и утренним и вечерним правилами. А это, конечно, вещи несравнимые. Однако же выбор для современного нецерковного человека нередко состоит не в том, чтобы пойти в церковь или пойти в кино, а в том, пойти ли на «Страсти Христовы», или на «Техасскую резню бензопилой», или на очередной конец света со Шварценеггером. Поэтому принципиально важным становится вопрос о возможной альтернативе Гибсону: что можно предложить большинству тех зрителей, которым советуем или не советуем смотреть «Страсти»?

Мне кажется, выбор следует сделать в пользу «Страстей». Я не думаю, что образ, который пытался передать актер, навсегда запечатлится в сердце человека, и если он придет в Церковь, то не сможет от него избавиться и даже Евангелие будет читать через призму фильма. Конечно, я согласен с тем, что кинематограф – самый агрессивный вид искусства. Кино оставляет меньше возможностей для свободы интерпретации.

Но именно поэтому оно менее всего глубоко. Всегда дольше, на мой взгляд, переживаешь книгу, чем фильм. Эмоционально, может быть, кино сильнее. Но проходит время, и эти эмоции уходят так же быстро, как и пришли. А вот если кто-то после просмотра «Страстей Христовых» возьмет в руки Библию, станет более уважительно относиться к христианству, к Церкви или просто вынет крестик-украшение из уха, то это, на мой взгляд, уже хорошо.

Вот почему фильм Гибсона не кажется мне вредным. Его можно отнести к той категории средств, которые способны помочь человеку задуматься о Христе. Кому-то впервые, кому-то далеко не в первый раз. Кому-то глубоко и надолго, кому-то всего на пять минут. Но именно помочь. В наше время этот фильм может сыграть ту же роль, которую в советское время сыграла рок-опера «Иисус Христос – суперзвезда». Сколь угодно долго можно говорить о ее неканоничности, но никуда не денешься от свидетельств сотен людей, которые в советское время о Христе впервые услышали именно благодаря этой опере. Я не думаю, что кто-то из них и сейчас живет с образом Христа и апостолов в качестве таких ребят в джинсах. По крайней мере, те мои знакомые, для которых рок-опера стала отправной точкой в пути, давно уже ее не слушают, а занимаются серьезным изучением трудов христианских отцов-каппадокийцев.

Попытка синтеза

Мне кажется, что фильм Гибсона замечательным образом демонстрирует разницу между западным и восточным христианством; подтверждает то, что различия между Православием и католичеством реальны, а не надуманны, что восточный и западный пути христианства по-разному реализуются в искусстве, литературе, кинематографе.

«Страсти Христовы» – это закономерный результат католического сознания его режиссера, для которого важно создать эффект присутствия, важна реальность образов. С точки зрения метода Гибсон безусловный традиционалист, если угодно – консерватор. Верный продолжатель той традиции, основание которой положили даже не реалистические картины художников Возрождения, а стигматы^85 Франциска Ассизского. И если христианский Восток стремится к обожению человека, к внутренней перемене, к стяжанию Святого Духа, то христианский Запад в желании подражать Христу акцентирует внимание на внешних моментах, пытается внешне пережить все те страдания, которые Христос претерпел в земной жизни, – отсюда феномен стигматов. Феномен, родившийся в средневековом католичестве и унаследованный протестантизмом, особенно современным. Но не встречающийся в традиции православной аскетики.

Гибсон хочет, чтобы сытое и ленивое человечество содрогнулось от того, как страдал Христос. Его фильм подчеркнуто реалистичен. Это не фильм-метафора, а фильм-документ. Документальный фильм. В этом его сила и в этом его слабость. Гибсон стремится к реализму так же, как к нему стремятся те художники XVII века, на картинах которых во время Тайной вечери Христос с учениками трапезничают подобно типичным бюргерам того времени: с вилками, жареными курицами и т. д. Прием, конечно, другой – те приближали подгонкой истории под современность, этот – восстановлением исторической правды. Но цель та же – создать эффект присутствия. Показать и доказать, что все это на самом деле было.

Христианский Восток, напротив, стремится не столько к тому, чтобы утвердить верующего в историчности Христа, сколько к тому, чтобы дать ему пережить реальную встречу с Сыном Бога Живого. Здесь и сейчас. Не на экране кино, которое все равно всегда вымысел, и не в полной эмоций душе, которая переменчива, а по-настоящему, на предельном онтологическом уровне – в Таинстве Евхаристии, в которой мы реально встречаемся с Христом, соучаствуем в Тайной вечере, переживаем Его крестные страдания. Поэтому художественный реализм здесь может даже мешать, поэтому православная иконопись с точки зрения классического западноевропейского искусства нереалистична.

Этот реализм мешает и Гибсону. Все издевательства и избиения, все страшные страдания на кресте не приближают нас к тайне христианства. Евангелие призывает нас любить Бога. «Страсти Христовы» понуждают проникнуться жалостью к человеку, который долго и мучительно страдает…

Да, Христос-Спаситель в принципе неизобразим – тем способом, которым Его пытается изобразить Гибсон. Поэтому такое кино о Христе вряд ли возможно. Оно в любом случае – где-то около Христа. (Но и не против Христа.)

Чувствуете разницу: Запад утверждает: поверьте, это правда было; Восток провозглашает: попробуйте, это есть сейчас. Ибо Иисус Христос вчера и сегодня и вовеки Тот же (Евр. 13, 8). Мы можем не только знать то, что Тайная вечеря произошла, но и участвовать в ней. Участвовать наравне с апостолами…

Я уже слышу слова оппонентов: «Но ведь речь-то не о богослужении! А о кино!» Понимаю, господа. Я ведь и сам это чуть выше сказал. Проблема или, если угодно, ситуация в том, что сильнее переживается христианской культурой, на чем она делает акцент: на символическом и, значит, реальном богослужении или на метафорическом искусстве. Богослужение и кино не альтернативны, но они связаны. Они не могут не быть связанными друг с другом: и в культуре, и в конкретном человеке.

Эмоциональная, страстная мистика западных святых порождает не менее эмоциональное искусство, которое в своем развитии так далеко уходит от Христа, что теперь просто жаждет к Нему вернуться. (Иначе зачем Гибсону снимать фильм?)

Бесстрастная и безмолвная, величественная красота православной молитвы проводит такую жесткую границу между сакральным и профанным, что любая «прямая метафора» (простите за оксюморон) на евангельскую тему считается фальшью.

Что же лучше? Что же правильнее? Мне православный подход ближе. Но не могу я однозначно отвергать и абсолютно все в западноевропейском опыте. Тем более что формироваться он начал задолго до раскола 1054 года. И этим западным путем шли не только «послераскольные» Франциск Ассизский и Фома Аквинский, но и святые неразделенной еще Церкви – Амвросий Медиоланский, Августин Гиппонский, Иероним Стридонский, Григорий Двоеслов и другие. В основе этого пути – вера в факт воплощения Иисуса Христа. В то, что Бог стал Человеком, ходил по земле, ел с блудницами и грешниками. Его видели, с Ним общались, Его могли изображать.

Другое дело, что изображать Христа можно по-разному. Можно, достигая реалистического «эффекта присутствия», а можно – восхищая в Царствие Небесное. Как были восхищены гонцы, посланные в Константинополь князем Владимиром. «Не знаем, на небе или на земле были мы во время Богослужения».

Такой «эффект» достижим только Литургией, только в молитве. Фильм – это не молитва. Поэтому и требовать от него эффекта молитвы странно. Если не делать фильм и богослужение альтернативными, если исходить из того, что современный человек не способен беспрестанно молиться, то многое в оценке фильма Мэла Гибсона меняется.

Хорошо, если фильм заставит человека задуматься о своей жизни. Плохо, если человек заменит Евангелие фильмом. Если, растроганный игрой актеров, так и не сможет изменить свое сердце. Без этого – коренного изменения человека – нет христианства.

* * *

Выше я уже писал, что каждый зритель волен пережить и прочувствовать этот фильм по-своему. Хотя пережить и прочувствовать ты способен ровно настолько, насколько готов – духовно, эмоционально, эстетически, интеллектуально – к восприятию произведения искусства. Доктор наук заметит в фильме то, чего никогда не увидит недоучившийся студент; человек, давно и глубоко размышляющий над Евангелием, «прочтет» фильм не так, как тот, кто почти ничего не знает о Христе. И это тоже надо учитывать. Запрограммировать результат невозможно. Это данность, от которой никуда не деться. В этом природа искусства и его основной, на мой взгляд, искус. Поэтому главное – это невозможность абсолютизации какой-либо точки зрения. Ни моей собственной, ни моих уважаемых сторонников и оппонентов. Но само понимание этой относительности и этого искуса уже есть защита от него.

И последнее. Языком искусства является метафора, аллегория. Поэтому, как мне кажется, в стремлении «разаллегоризировать» фильм, в стремлении лишить его метафоричности и сделать максимально документально-реалистичным Гибсон многое теряет. Теряет именно как художник. И в финальной сцене «Соляриса»

Тарковского, когда сын, становясь на колени, припадает к ногам отца, повторяя картину Рембрандта «Возвращение блудного сына», не меньше евангельского чувства, чем во всем фильме Гибсона. А в «Калине красной» Шукшина, на мой взгляд, намного больше.

…Наверное, было бы интересно попытаться снять фильм по Евангелию, не показывая там ни Христа, ни Богородицу, ни даже апостолов. А снять, так сказать, отраженную реакцию людей. Но это задача уже для другого режиссера.

Не мир, но меч?86

Несколько слов о Церкви, армии и антиномиях православной культуры

Верно подмечено: в современном русском языке только о священнослужителях и военных говорят, что они служат, остальные – ходят на работу^87. В военном деле, как и в исполнении священнического долга, центральное место занимает идея служения, являющаяся священной обязанностью как духовенства, так и военных.

Конечно, подобные лингвистические параллели – вещь довольно условная. И все же – насколько случайно подобное лексическое совпадение? Как соотнести христианское учение о любви с неизбежностью убийства на войне; какая модель взаимодействия Церкви и армии выработана русской культурой и, наконец, каковы перспективы взаимоотношений армии и Церкви в российском обществе? Нижеследующая статья – попытка ответа на эти и некоторые другие вопросы.

Был ли Христос пацифистом?

В современном российском обществе на обывательском уровне еще сохранилась точка зрения, согласно которой христианство, будучи религией любви, последовательно выступает за отказ от насилия в любой форме, а значит, не принимает войну и военные действия. По крайней мере, не должно принимать. Следовательно, христианин не может участвовать в войне, а благословение священниками солдат, отправляющихся в места боевых событий, есть не что иное, как подчинение Церкви государству, но отнюдь не выражение христианского отношения к нравственной трагедии войны. Так ли это? Действительно ли христианскому сознанию присущ или должен быть присущ подобный пацифизм?

Если обратиться к истории православной мысли (да и христианской мысли вообще), то однозначного, догматически оформленного ответа на эти вопросы мы не получим. Более того, поскольку данная проблема находится «вне компетенции» догматического богословия (под догматами в Православии понимаются богооткровенные истины, «преподаваемые людям Церковью как непререкаемые и неизменные правила спасительной веры (курсив мой. – В.Л.)»88), то говорить о единственно верном разрешении данной проблемы вообще не приходится. По замечанию одного православного богослова, «вопрос о войне, об отношении к ней служителей Церкви принадлежит к числу наиболее трудных и спорных вопросов нашего богословия»89. Можно говорить, что окончательно этот вопрос неразрешим в силу непреодолимой антиномии, находящейся в центре проблемы «христианство и война»; проблемы, которая, в свою очередь, есть лишь частный случай более общего вопроса: христианство и культура^90.

И все же, если пытаться вычленить некое христианское отношение к обозначенной проблеме, если говорить пусть не о догматически закрепленной, но о традиционной (т. е. выработанной практикой христианской культуры) оценке войны в христианстве, то оценка эта будет весьма далека от этики непротивления злу насилием. Последняя характеризует прежде всего религиозно-нравственные искания Льва Толстого (как известно, отлученного от Церкви)91 и его последователей, а также Махатмы Ганди. В христианском же мире подобная позиция присуща лишь некоторым протестантским деноминациям (в частности, баптистам), членам которых запрещено брать в руки оружие, что заставляет их отказываться от службы в армии. В целом же идея непротивления злу насилием не присуща ни собственно христианскому, ни конкретно православному миропониманию.

В православном мире данный вопрос традиционно рассматривался в контексте более общей проблемы существования зла и способов сопротивления злу. Поскольку с христианской точки зрения корень всех зол находится в падшей (т. е. поврежденной грехопадением, сделавшейся противоестественной) природе человека, то любые внешние проявления этой природы: злоба, агрессия между людьми и между народами, есть следствие внутреннего несовершенства, духовного повреждения человека. Со времен братоубийцы Каина война – неотъемлемая часть существования падшего человека. Поэтому основная цель христианства – спасение и обновление личности – предполагает борьбу с причиной всех зол (испорченной природой человека), а не со следствием (внешней агрессией) и достигается путем внутренней духовной борьбы человека со своим «я», путем изменения этого «я». В Новом Завете апостол Павел так определяет основное направление борьбы христианина: Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных (Еф. 6,12).

Это не значит, что Православие «витает в облаках» и обходит реально существующие проблемы. Однако православное видение, в отличие от либеральной теории, рисующей картины прекращения войн и достижения любой ценой мира во всем мире, исходит из того, что устранять нужно не следствие греховности, а ее причину. По справедливому замечанию современного православного богослова профессора А.И. Осипова, новозаветное понятие «мир» (в греческом оригинале «ирини»), осмысляемое в православном контексте, означает с-мир-ение, т. е. внутренний, духовный покой, которого достигает человек, победивший свои страсти, свой эгоизм. По словам Осипова, это понятие шире использовавшегося в Ветхом Завете древнееврейского слова «шалом» и означавшего мир как отсутствие войны. При этом первое не отрицает второго, просто первое понятие шире – «ирини» включает в себя «шалом»92. В современном же дискурсе мы все чаще слышим слова о необходимости выживания человечества, но очень редко о том, какое человечество будет жить. Христианский взгляд, разумеется, не против выживания человечества, однако, если говорить лишь о физическом выживании, то перспектива мирного сосуществования остается не более чем красивой утопией, так как причина коренится внутри человека^93.

И если для Льва Толстого или Махатмы Ганди неучастие в войне является императивным требованием^94, то с христианской точки зрения участие или неучастие в войне не имеет сотерио-логического (спасительного) смысла. Война не является неким абсолютным злом, неучастие в котором способно обеспечить человеку спасение, а участие – непременно обречь на погибель, или наоборот.

Следовательно, в Православии возможны различные интерпретации в вопросах войны и мира, равно как и во многих других, не менее важных вопросах, которые не входят в круг проблем собственно догматического богословия. То же самое можно сказать о вопросах государственного устройства.

Кстати сказать, многие сторонники видения Иисуса Христа пацифистом приводят в пример Его слова о том, что необходимо отдавать Божие Богу, а кесарю – кесарево, и пытаются с помощью этих слов представить основателя христианства этаким первым анархистом, противником государства, а следовательно, и военной службы как элемента государственной машины. Так, к примеру, считал тот же Лев Толстой, для которого этика ненасилия не только исключала возможность участия в военных действиях, но делала невозможной и службу во многих государственных учреждениях, в частности таких, как суды.

Однако, как представляется, подобная трактовка весьма поверхностна и тенденциозна. В приведенных словах Христа подчеркивается различие природы государства (царства кесаря) и Церкви (царства Бога). Там совсем нет противопоставления этих двух феноменов. Слова Христа отнюдь не означают, что Православию присуще марксистско-ленинское отношение к государству как к «особой машине насилия», которой следует сторониться. Напротив, государственная власть в христианстве всегда рассматривается как власть богоданная, поэтому в евангельской истории (см.: Мф. 17,24–27; Ин. 19,11), а также в апостольских посланиях (см.: Тит 3,1; 1 Пет. 2, 13; 1 Тим. 2, 1–2; Рим. 13, 1–2) подчеркивается почтительное отношение к властям. А в Послании к Римлянам апостол Павел прямо предупреждает: Начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч (Рим. 13,4).

Иоанн Креститель, которого церковная традиция именует Предтечей (т. е. предшественником) Христа, на вопрос пришедших к нему воинов: «А нам что делать?» – отвечал: Никого не обижайте, не клевещите и довольствуйтесь своим жалованием (Лк. 3,14). Как видим, Иоанн не предложил воинам сложить оружие и перестать выполнять свой воинский долг^95.

Это, конечно, не значит, что война в христианстве рассматривается как некое благо. Отнюдь нет. Война есть зло, и любое убийство также есть зло. Однако уже позиция раннехристианской Церкви далека от того, чтобы приравнивать убийство по злому умыслу к убийству на войне. Здесь, как и в любом другом случае, степень тяжести греха определяется прежде всего мотивами.

История ранней Церкви знает многих христиан, остававшихся воинами даже после принятия крещения. Многие из них были военачальниками и считали войну нравственно оправданной. В одном из своих посланий святой Афанасий Великий (IV век) писал: «Убивать не позволено, но истреблять неприятеля на войне и законно, и достойно похвалы; почему отличившиеся во бранях удостаиваются великих почестей, и им воздвигаются памятники, возвещающие об их заслугах»96. Интересно отметить, что каноничность (т. е. нормативность) данного послания была подтверждена V и VI Вселенскими Соборами, обладающими в Православии высшим догматическим и каноническим авторитетом. Естественно, речь идет не о войне вообще, а о справедливой войне, то есть такой, на которой приходится силой противостоять нападающему на родную землю врагу.

Но даже такое, казалось бы, вполне однозначное определение не явилось окончательным разрешением проблемы. Кроме того, подобная оценка отнюдь не означала прямого церковного благословения или церковного освящения убийства неприятеля на войне. В том же IV веке авторитетнейший христианский святой Василий Великий в 13-м правиле, считающемся каноничным, установил: «Убиение на брани отцы наши не вменяли за убийство, извиняя, как мнится мне, поборников целомудрия и благочестия. Но, может быть, добро было бы советовать, чтобы они, как имеющие нечистые руки (курсив мой. – В.Л.), три года удерживались от приобщения Святых Тайн»97. Иными словами, солдаты, участвовавшие в военных действиях и убивавшие, в течение трех лет не могли причащаться в церкви, что для христианина означало и означает самое тяжелое наказание. Для сравнения, согласно 56-му правилу того же свт. Василия Великого, совершивший вольное убийство (т. е. по злому умыслу) отлучается от причастия на двадцать лет, а совершивший невольное (т. е. непреднамеренное) убийство – на десять^98.

Поэтому, как мне кажется, даже в понятии «справедливая» война (т. е. война оборонительная, а не захватническая) тоже есть некоторая относительность. Конечно, Церковь всегда молилась и будет молиться о тех, кто отправляется в места боевых действий исполнять свой воинский долг. Но не потому, что Церковь благословляет или освящает те или иные боевые действия, а потому, что она заботится о своих людях, которых могут убить. Так, например, во время русско-японской войны 1905 года православные в Японии молились о «властях и воинстве» своей страны, а не православной России, то есть о победе японской императорской армии над армией россиян. Этот пример, на мой взгляд, довольно наглядно демонстрирует относительность любой человеческой правды, а также указывает на невозможность такого понятия, как «православная» война.

В качестве резюме хотелось бы привести слова православного священника – протоиерея Василия Зеньковского: «Церковь не замалчивает, а, наоборот, уясняет и заостряет в сознании коренную двусмысленность в мире, в истории – в том числе и в войне; она идет туда, где царит эта двусмысленность, чтобы усилить добро, чтобы извлечь его из трагедии. Отрицание войны, запрещение участия в ней (а одно неблагословение на участие в ней означало бы для христианина запрещение) означало бы уход из мира. В трезвом сознании этого и заключается мудрость Церкви, со скорбью следящей всегда за тем, как властвует мир над нами, но не оставляющей нас никогда без своей помощи.

Русские традиции

В истории отечественной культуры связь армии и Церкви можно назвать одной из древнейших традиций. Эта традиция предполагает «активное взаимодействие Церкви и армии, целенаправленное воспитание военнослужащих в духе христолюбивого воинства и приобщении их к сознанию высоты и ответственности своего призвания»100. Идеалом русского воина всегда был воин-освободитель, воин-защитник. Образы святых и воинов тесно переплетены как в российской истории, так и в отечественном фольклоре. С одной стороны, около половины всех мужчин в русских житиях святых – воины (один из самых известных – великий князь Александр Невский, принявший монашескую схиму с именем Алексий). С другой стороны – прототипом былинного богатыря Ильи Муромца, персонифицировавшего образ Руси, явился реально существовавший человек (печерский монах Илья Муромец, живший в XII веке).

Замечательной иллюстрацией православного отношения к войне может послужить история с благословением преподобным Сергием Радонежским князя Дмитрия Донского на знаменитую Куликовскую битву. Согласно житийному повествованию, перед тем как выступить навстречу хану Мамаю, князь Дмитрий отправляется в Троицкую лавру к игумену Сергию.

Игумен не сразу благословляет князя на битву, а сначала спрашивает, пробовал ли тот «почтить дарами и честью (!) злочестивого Мамая». И только получив ответ, что князь использовал все возможные способы умиротворения воинственного хана, который, несмотря ни на что, остался непреклонен, преподобный Сергий благословляет князя на битву.

Более того, по просьбе Дмитрия игумен дает ему в помощь двух своих монахов, Александра Пересвета и Андрея Ослябю, бывших бояр, известных своим воинским искусством во время жизни в миру. По преданию, игумен приказывает монахам вместо воинских лат и шлемов надеть на себя монашеские схимы, украшенные изображением креста. Перед самой битвой в стане русских воинов появляется инок Нектарий, посланный с другими монахами преподобным Сергием, чтобы духовно укрепить князя и дружину перед битвой^101.

Связь Церкви и армии, постоянно присутствующее в жизни последней духовное руководство не являются особенностью средневековой Руси. Даже петровские реформы, сломавшие во многом традиционный жизненный уклад и превратившие Церковь в одно из государственных министерств, ничего принципиально не меняют в этом вопросе. Русская история после Петра знает блестящих, выдающихся полководцев, которые были ревностными христианами. Глубоко верующими людьми являлись самые прославленные российские полководцы: А.В. Суворов и М.И. Кутузов.

В советское время в книгах, посвященных полководческому гению Суворова, всячески подчеркивались его искренний патриотизм и любовь к Родине, особое отношение к солдатам, любовь и забота о каждом воине. При этом нигде и никогда по понятным причинам не упоминалось о духовно-нравственной основе такого отношения – глубокой религиозности великого русского стратега. Для современников Суворова его укорененность в Православии не была ни секретом, ни неожиданностью. Дореволюционные биографические произведения, а также воспоминания современников создают образ глубоко верующего человека, благочестивая жизнь которого не позволяла усомниться в искренности его религиозного рвения. Распорядок дня Суворова непременно включал в себя

утренние и вечерние молитвы, обязательное посещение воскресных богослужений и праздников^102. Вера Суворова не оставалась его «личным делом»: генералиссимус был глубоко убежден в необходимости веры для солдат, так как видел в ней основу духовно-нравственного воспитания воина. «Безверное войско учить – что перегорелое железо точить», – любил повторять русский полководец.

Поэтому молитвенное обращение к Богу перед каждым сражением составляло неотъемлемую часть боевой жизни суворовских чудо-богатырей. Особенно торжественно служились молебны и обедни после удачных военных кампаний. Под руководством Суворова было построено множество церквей. Непримиримый к врагам Отечества, Суворов отличался особым милосердием к поверженному противнику. В своем «Солдатском катехизисе» Суворов выражается вполне определенно: побежденным «давай пощаду, они такие же люди, грех напрасно убивать». А в приказе от 16 мая 1778 года есть такие, глубоко христианские строки: «с пленными поступать человеколюбиво, стыдиться (курсив мой. – В.Л.) варварства».

О глубине религиозного чувства Суворова говорит и тот факт, что, уйдя в отставку, Суворов принимает решение удалиться в монастырь и даже пишет в декабре 1798 года письмо императору с просьбой разрешить ему принять монашеский постриг в Ниловой Новгородской пустыни, где он собирался провести остаток своей жизни «в службе Богу». Однако вместо разрешения государя Суворов получает царский рескрипт, приготовивший ему Итальянский поход. Отслужив молебен в сельской церкви, Суворов направляется в армию.

В 1800 году, за несколько месяцев до смерти, Александр Васильевич пишет «Канон Спасителю и Господу нашему Иисусу Христу», текст которого исполнен глубоко покаянного чувства и явно навеян настроением Великого покаянного канона Андрея Критского, читающегося в православных храмах во время Великого поста. Последние дни жизни великого полководца исполнены истинного христианского смирения. Суворов, быть может, наиболее яркий, но далеко не единственный пример глубоко верующего полководца, военного, чья вера ни в коей мере не мешала службе Отечеству.

Конечно, личная религиозность российских генералов никогда не была ни главным, ни единственным основанием духовно-нравственного воспитания солдат. Основной груз всегда лежал на самой Церкви. Основным проводником церковной миссии, естественно, являлись полковые священники. В начале XX века институт военного духовенства представлял собой развитую сеть с богатейшими традициями. Необходимо подчеркнуть, что Церковь оказывала армии не только исключительно духовную, но и вполне ощутимую «физическую» поддержку: во время первой мировой войны более 200 монастырей открыли у себя лазареты для раненых, подобным же образом поступали и отдельные приходы; только в Московской епархии уже в 1914 году стали работать 157 таких госпиталей. Вместе с русскими солдатами через горнило войны прошло более 5 тысяч священнослужителей, более 30 погибло, а 14 были награждены офицерскими Георгиевскими крестами «за отличие в военных подвигах»103.

Конечно, наивно было бы пытаться нарисовать сейчас идиллическую картину русской армии, проникнутой духом высокой христианской нравственности. Секуляризация русского общества, начатая еще церковными реформами Петра I, не могла не принести своего горького плода. Все вышеприведенные цифры не заменят того, что дух «христианского воинства» с течением времени все сильнее и сильнее уходил из русской армии – по мере того как он уходил из русского общества в целом. Как ни горько замечать, но разговоры о дореволюционной России как идеале православного государства, а русской армии – как идеале православного воинства не имеют под собой реальной основы. Вот лишь один факт, который может объяснить, как могло так случиться, что после Октябрьской революции вчерашние прихожане стали активно разрушать православные храмы и расстреливать духовенство: накануне Февральской революции посещение солдатами русской армии воскресных богослужений и принятие причастия было обязательным и составляло соответственно почти 100 %. Однако Временное правительство отменило обязательность посещения храмов для солдат, и уже в том же 1917 году это количество сократилось до 10 % и ниже^104. Менее 10 % – такова доля сознательных христиан в русской армии накануне страшной трагедии отечественной истории – Октябрьской революции.

День нынешний

В советское время, когда связь Церкви и армии была не просто невозможной, а абсолютно немыслимой, остатки былых традиций были практически окончательно потеряны. Сегодня отечественная армия, ее руководители, вслед за руководителями государства, часто обращаются к Церкви как к духовно-нравственному авторитету, происходит попытка возрождения былых традиций. В этой связи необходимо помнить, по крайней мере, о двух вещах. Во-первых, Церковь может и должна участвовать в деле нравственного воспитания российских солдат, однако армейские военачальники не должны видеть в священниках кого-то вроде современных замполитов, идеологических воспитателей, которых можно использовать для своих целей. Военное руководство, обращающееся к помощи Церкви, должно хорошо представлять церковную позицию и подлинные цели священников, приходящих в армию. Армия, как и государство, как и общество в целом, не может смотреть на Церковь как на государственный институт, этакую кузницу по подготовке новой государственной идеологии. Конечно, это произойдет не сразу и пока сложно говорить о таком понимании.

Второе, о чем ни в коем случае не следует забывать ни священнослужителям, ни военачальникам, – это принципиально отличная от дореволюционной система отношений в обществе. Сегодня в России нет ни православного государства (Российская Федерация, согласно Конституции, государство светское), ни государственной Церкви, ни православной армии. Конечно, все это не делает взаимоотношения между Церковью и армией невозможными, однако вводит их в принципиально иное правовое поле. Современная российская армия по своему составу не только многонациональна, но еще и многоконфессиональна, поэтому православные священники могут приходить лишь к тем солдатам, которые сами хотят их услышать. А армейское начальство, в свою очередь, не должно ни чинить препятствий для таких визитов, ни сгонять солдат палкой «послушать батюшку».

Попытки взаимодействия Церкви и армии предпринимаются давно: в 1994 и 1997 годах Русской Православной Церковью (РПЦ) и Министерством обороны заключены соглашения о сотрудничестве, которые направлены на воспитание и укрепление морального духа в войсках. Эти попытки на сегодняшний день дали ощутимые результаты. К одним из наиболее интересных последствий подобного развития событий относится учреждение в 1996 году в Военной академии ракетных войск стратегического назначения факультета православной культуры. Данный факультет является негосударственным учреждением дополнительного образования Минобороны РФ и РПЦ. Занятия на факультете добровольные и проводятся во вне-учебное время. Данная инициатива получила одобрение и развитие: весной 2000 года факультет православной культуры был открыт в Военном университете ПВО Сухопутных войск (г. Смоленск).

Задача подобных факультетов – помощь армии в перестройке системы воспитания современного воина. Вот что говорит по этому поводу заместитель декана факультета православной культуры Военной академии РВСН полковник К.Г. Сергеев: «Используемые сегодня методы и формы морально-психологической подготовки войск направлены в основном на расширение политической сознательности. При этом в сознание воина внедряется мысль, что необходимо пробудить в себе ненависть, жестокость и безжалостность к врагу. С духовной точки зрения такой психологический настрой ведет к деградации личности. Для православного воина всегда чрезвычайно важно знать, во имя какой цели он идет убивать. Во имя свободы Отчизны? Во имя сохранения народа, человеческой жизни? Или во имя неизвестных ему, а нередко и его командиру политических целей? Сегодня солдаты и офицеры, к сожалению, не получают никакого представления о том, какая ответственность ложится на них, когда они переступают грань дозволенного. И хотя часто говорят: на войне как на войне, подразумевая под этим и жестокость, и насилие, и бесчинства, которые на войне бывают, солдат должен четко осознавать, что он имеет право употреблять оружие, жестокость и силу только против врага, но не против мирных жителей. Это, если хотите, своего рода кодекс чести, нарушив который, человек начинает мучиться разными кошмарами и часто, не выдерживая этого, начинает пить, употреблять наркотики – словом, опускается. Вам хорошо известен «афганский синдром», а теперь уже и «чеченский»105.

К сказанному хотелось бы добавить только одно: большая ответственность всегда лежит на старших офицерах, а еще чаще – на политиках, которые отдают приказы. Солдаты же обязаны эти приказы выполнять. Поэтому, соглашаясь с призывом к духовному воспитанию наших солдат, хотелось бы, чтобы о нравственных основах своей деятельности не забывали и политики, чтобы солдату не пришлось решать дилемму: нарушить приказ командира или нравственный закон.

* * *

Эта статья была написана в 1999 году. С тех пор и в нашей стране, и в мире произошли всем известные события, сделавшие предельно актуальной такую страшную тему, как терроризм. Поэтому мне хотелось к уже сказанному присовокупить следующее.

Сегодня очень много говорят о том, может ли демократия победить терроризм. Подобная постановка вопроса предполагает в первую очередь разговор о технологической стороне борьбы с терроризмом, о способах и методах государственного и общественного противостояния приемам экстремистов, то есть о борьбе с терроризмом как с набором специальных средств. Мне кажется, что если рассматривать проблему с этой точки зрения, то придется констатировать, что терроризм победить нельзя. Ни в демократическом, ни практически в любом другом обществе (за исключением, пожалуй, тоталитарного). Более того, если определять терроризм как инструмент, то не совсем понятно, как можно победить инструмент? Как можно бороться с инструментом? Если терроризм есть просто оружие, то постановка вопроса должна быть несколько иной: можно ли изобрести более эффективное оружие? И здесь, на мой взгляд, нас также ждет не очень утешительный ответ – на изобретение государством контроружия террористы обязательно ответят своим изобретением и т. д. Технологически получается некий замкнутый круг, как в борьбе с фальшивомонетчиками: государство придумывает новые степени защиты национальной валюты, преступники через некоторое время создают способы их подделки, и Центробанк вынужден вновь беспокоиться о защите дензнаков. Конечно, этим нужно заниматься, и это очень важно.

Однако нельзя забывать и того, что современный терроризм, равно как и терроризм в любые времена, есть прежде всего специфическая идеология, то есть ценностная система. Следовательно, вопрос можно переформулировать таким образом: способна ли либеральная демократия как ценностная система победить терроризм или эффективно противостоять терроризму как определенной системе ценностей? Казалось бы, ответ очевиден: как можно сравнивать ценности тех, кого мы сегодня чаще всего именуем «нелюди», с ценностями, которые полагают незыблемыми и священными любую человеческую жизнь, права и свободы человека и проч.? Однако все далеко не так просто. Дело не в том, какие ценности нам представляются лучше и правильнее, а в том, насколько находящийся в условиях нравственного и ценностного кризиса западный мир способен противостоять ценностной системе современного терроризма?

Мне представляется, что современное светское демократическое общество не очень готово к тому, чтобы вести ценностную борьбу с религиозно мотивированным экстремистом. И вот почему. Современный либеральный дискурс объявляет высшей, абсолютной ценностью человеческую жизнь как таковую. В религиозной перспективе такая позиция чрезвычайно уязвима, ибо человеческая жизнь есть ценность именно потому, что она связана с Абсолютной Ценностью – с Творцом. Религиозно мотивированный террорист не боится отдать жизнь за свои взгляды. Немотивированный подобным образом современный человек не может ему ничего противопоставить. Ценностная борьба уже проиграна. Террорист верит, что, например, взорвав себя, он попадет в рай. Идеология современной демократии создает рай на земле, поэтому любые «беспорядки в раю» становятся ударом по идентичности и вносят в общество серьезную дестабилизацию, обнажая уязвимые точки ценностного уровня общественной безопасности.

Итак, современная либеральная демократия проигрывает ценностное противостояние. Для серьезного противодействия терроризму обществу необходима укорененность в традиции, в которой есть сопоставимые ценности. Адекватным ответом на ценностный вызов со стороны терроризма может стать обращение к традиционным религиозным ценностям. Именно поэтому многовековые духовные традиции русской армии, основанные на православной вере, могут оказаться сегодня чрезвычайно востребованными.

Религия и СМИ^106

О принципиальной (не)возможности адекватного дискурса. Мысли по поводу и без повода

Сразу оговорюсь: со многими высказанными А. Морозовым мыслями я вполне согласен. Поэтому хотелось бы, во-первых, коснуться тех положений статьи, которые, на мой взгляд, заслуживают некоторого уточнения, и, во-вторых, просто поговорить о том, на какие размышления – прямо или косвенно – данная статья наводит. И еще одна оговорка: под «религией» в данной работе я буду подразумевать «христианство» или «Православие» (помимо специально обозначенных случаев) и соответственно говоря о СМИ, буду иметь в виду современные российские масс-медиа.

А. Морозов высказывает мысль о том, что религия вообще (а Православие в частности) со своим контекстом – сущностным, смысловым и историческим – не вписывается в формат современных СМИ. Думаю, данное замечание вполне справедливо. Однако оно требует некоторого уточнения: Православие (как, впрочем, все авраамические религии, а также буддизм и некоторые другие религиозные традиции) в принципе не вписываются со своим контекстом в формат культуры как творения разума и рук человека. Смысл жизни христианина – спасение, стяжание Духа Святого, обожение – возможен только в Церкви как Мистическом Теле Христа, которое безусловно трансцендирует любой культурный опыт, связывает (religare) человека, живущего в мире артефактов, с не-тварным Абсолютом. В этом смысле религию никак нельзя назвать феноменом культурным, то есть являющимся детищем культуры^107.

Напротив, источником культуры – насколько может судить современная культурология и антропология – и является религия. Но подробнее об этом чуть позже. Сейчас лишь замечу, что вырастающая из религии культура по отношению к своей родительнице не теряет изначальной вторичности, не обладает самоценностью^108. Здесь кроется, на мой взгляд, фундаментальная антиномичность самой идеи христианской культуры: христианизация последней, с одной стороны, необходима, с другой – принципиально неосуществима до конца. Христианизация культуры возможна не как устроение Царства Божия на земле (оно сущностно внекультурно), но лишь как формирование правильного взгляда на культуру, как установление в обществе правильной иерархии потребностей: идеальные – социальные – витальные. Эта задача сама по себе является чрезвычайно сложной (практически неразрешимой?), как показывает развитие христианской – и западной, и восточной – цивилизации^109.

Иными словами, вектор религиозной потребности направлен за пределы культуры. Христианская сотериология ломает культурные рамки, так как спасение не совершается в пространстве культуры и культурными средствами. В этом смысле, повторяю, «невписываемость» религии в формат современных СМИ есть частный случай подобной «невписанности» христианства со всем его контекстом в культурный формат. Однако означает ли это – и данный вопрос является гораздо более важным для обозначенной проблемы дискуссии – невозможность какого бы то ни было адекватного религиозного дискурса в современных СМИ?

Итак, религия не есть культурный феномен по своему источнику (источник – Бог, отсюда – христианство как религия Откровения), цели и конечному устремлению, но она есть и культурный феномен в том числе. Конечно, религиозные СМИ или публикации в светских изданиях о религии не представляют, да и не должны представлять собой – по определению – учебные пособия по догматике, нравственному богословию или церковному праву. Однако существует социальная, политическая и даже экономическая составляющая религиозной жизни. (Культура вырастает из религии: последняя изначально содержит в себе, в недифференцированном виде, все будущие самостоятельные сферы культуры – право, политику и даже экономику, т. к. безусловной доминантой традиционного общества является доминанта религиозная^110). Поэтому, например, адекватный рассказ о Православии как о культурном феномене на страницах современных СМИ вполне возможен – были бы профессионалы. Равно как и размышления о Церкви как, например, об одном из деятельных участников современных международных отношений^111. Другое дело, что и в первом, и во втором, и во всех прочих случаях (или на всех трех уровнях журналистики, связанной с религиозной проблематикой, если использовать предложенное Р. Жолудем деление) необходимо помнить (а честным журналистам – напоминать своим читателям), что речь идет не об основной цели существования Церкви, а о ее, так сказать, проекциях в культуре. Проекциях, которые в падшем мире заведомо могут осуществляться лишь как тенденции, но не как состояния: неслиянное единство тварного и нетварного, материи и духа здесь и сейчас возможно лишь как ожидание^112.

Очевидно, что разговор о Церкви и вере на страницах СМИ нужно вести на привычном для последних языке, дабы быть понятным читателю. Не менее очевидно, что есть вещи, сложно выразимые (и тут опять важно умение, если угодно, искусство пишущего) или вовсе невыразимые данным профанным языком. Невыразимые в принципе.

Но даже в такой, казалось бы, последовательно отрицающей реальность культурного мира религии, как буддизм, с течением времени возникли тенденции к миссионерству и переводу основных интуиций, просветлений и истин Буддхадхармы^113 не только на рациональный язык вообще, но и на принципиально иной язык западной культуры (вспомним хотя бы деятельность в XX веке известного японского учителя дзен Д.Т. Судзуки). Тем более в христианстве существует не менее убедительная и понятная традиция миссионерства.

С проблемой «неадекватности дискурса» сталкивался всегда и везде любой миссионер. И никогда эта проблема не полагалась неразрешимой. Конечно, каждое время порождает свои, как сейчас принято говорить, вызовы. Но каждый вызов, как представляется, может получить свой ответ. Ибо Я с вами во все дни и до скончания века (Мф. 28, 20). До скончания, а не до начала двадцать первого века. Любой христианский журналист в современном мире есть миссионер и свидетель о своей вере. И здесь, на мой взгляд, существуют вполне определенные и реализуемые цели и задачи, а также тесным образом связанные с ними приемы подачи материала именно в современных СМИ.

Задача, по большому счету, одна: свидетельство о вере и жизни Церкви. А вот приемов может быть много. Один из основных я бы условно назвал апофатическим (вслед за апофатическим богословием отцов Церкви). Именно подобный «апофатизм» может стать ступенькой к понятному диалогу о вере в эпоху коммуникаций. Что имеется в виду? Конечно, адекватный дискурс о сущности Церкви как Тела Христова на страницах СМИ невозможен (как, повторяю, в принципе невозможен в рамках дискурсивного мышления; да и нужен ли?). Трудно на страницах журналов или газет говорить о том, что есть Церковь. Но нельзя не говорить о том, что Церковь есть. И нельзя молчать о том, чем она ни в коем случае не является. Я опять о том же: о Церкви и культуре. Сегодня православные по привычке много и часто ругают большинство публикаций о Церкви: дескать, печатаются только скандальные и негативные материалы. На самом деле, подобные публикации нередко свидетельствуют не о личной вражде автора к Церкви, а о том, что «скандалы продаются» (движущий закон современных СМИ).

Конечно, скандальные публикации не прибавляют Церкви ни авторитета в глазах читателей, ни подлинного знания о ней читателям. И в таких публикациях ничего хорошего для Церкви нет. Однако, как мне кажется, существует вещь куда более опасная: это некоторые положительные публикации о Церкви и церковной жизни. Публикации, в которых церковная жизнь редуцируется до «колоссального культурного значения», «основ отечественной культуры» и предстает в виде обязательного хождения в храм по воскресеньям, соблюдения постов и победоносного поедания пасхального кулича. И все… Вот это чрезвычайно опасно. Это тот самый формат, который пока еще можно разрушить и который, если такого разрушения не произойдет, превратится в прокрустово ложе, «форматирующее» любой текст, любую идею по своим стандартам.

Семьдесят лет атеистического режима не смогли разрушить то, что может тихо, но глубоко утоптать подобный «позитив». Многие современные положительные публикации о Церкви (а их не так мало – практически каждое издание и телеканал сегодня в обязательном порядке «отзываются» на основные православные праздники и посты) создают Православию музейную славу, превращают его в культурный заповедник.

Мне могут возразить: а разве не об этом – в статье А. Морозова? Разве не в невозможности иного описания церковной жизни в прессе и кроется подлинная причина подобных публикаций? Думаю, что нет. Думаю, что никто из участников нашей дискуссии никогда бы сам так не написал о своей вере или о традициях Православия. А значит – причина в другом: в незнании, нежелании, неумении.

Конечно, в подобных публикациях есть и свой действительно положительный момент: православная жизнь перестает быть «родом духовной сивухи» (В.И. Ленин) и обретает статус нормальной в глазах большинства россиян. Однако какой видится эта норма? Что мы узнаем о православной культуре? Безусловно, Православие есть культурообразующий феномен. Естественно, русская культура есть культура православная по преимуществу, но сущностью Православия это не является. Кроме того, между культурой и Церковью необходимо установить правильную связь: будучи порождением религии, культура должна питаться последней, без нее превращаясь в мертвые, застывшие формы технологичности. А лишенная творческого начала (читай: религии) культура начинает саморазрушаться. Кризис западной культуры, связанный с просвещенческой культурной моделью, – классический тому пример…

Церковь стоит на спасительной Жертве Богочеловека, она утверждает жизнь вечную, а не культурное богатство, глубину или многообразие, она превосходит философию, богословие и обретается только как живой опыт духовной жизни. Его нельзя описать на страницах газет, но о его существовании нельзя молчать. Музей, памятник есть свидетельство о том, что отжило, что уже умерло. Церковь есть утверждение жизни. Вот без чего церковный журналист не имеет права браться за перо. Мы не можем показать или выразить полноту пасхальной радости, но мы можем сказать, что она есть. Мы обязаны говорить, что Церковь – это не ежедневные хождения в храм, «правильная» одежда и даже не исполнение всех заповедей (и говорить об этом одинаково важно как с ищущими веры сомневающимися, так и с нашими воцерковленными соотечественниками). Это нечто неизмеримо большее, что, однако, возможно только пережить самому, а не выучить по книжкам.

Конечно, нельзя сделать так, чтобы, прочитав газетный или журнальный материал, человек пережил это, но можно написать таким образом, чтобы читатель захотел пережить. Может быть, зачастую просто очень важно правильно определить цель? Ведь задача священника (епископа), отвечающего на вопрос «из СМИ», не в том, чтобы непременно вписать в существующий медийный формат контекст всей истории богословских споров по данному вопросу или сделать так, чтобы, прочитав ответ, человек «все понял» и стал ежедневно ходить в храм^114. Нужно ответить так, чтобы позиция отвечающего вызвала уважение и внимание – даже, кстати сказать, если она ломает заданный формат. Описанные в Новом Завете «ловушки» книжников и фарисеев (платить ли подать кесарю; как поступить с прелюбодействовавшей женщиной и т. д.) не есть ли подобные рамочные описания дискурса, в который никак не должны были вместиться евангельские истины? Результат хорошо известен.

Существует множество приемов, в том числе художественных, способных вполне адекватно выразить данный апофатизм^115. Конечно, эти приемы не могут обладать научной строгостью и одинаково действовать на всех (хотя и скандалы в СМИ жадно читаемы далеко не каждым). Но разве все слушавшие Христа или читавшие Евангелие стали христианами?..

P.S. Я понимаю, что попытался ответить лишь на некоторые вопросы, заданные в публикации А. Морозова. Отчасти потому, что варианты ответов, с которыми я согласен, уже были даны в последовавших в продолжение дискуссии материалах. А еще потому, что, как мне кажется, в наших разговорах – даже в среде церковных журналистов – подчас слишком много оказывается рационализма, логики и уверенности в «решаемости» или «нерешаемости» тех или иных задач. Не окажется ли так, что споры и дискуссии наши – не о том и мимо цели?

И последнее. Пресловутый «формат СМИ» создается людьми же. Конечно, его рамки (особенно если говорить о массовых изданиях) жестко диктуют рынок и потребительский спрос, который, увы, не становится изысканней. Поэтому надеяться на многомиллионную аудиторию для православных изданий не приходится. Но к этому все равно надо стремиться. И создавать свой медийный формат. И это еще один из парадоксов жизни любого христианина. Даже если он журналист.

Приложение

Христос в имидже не нуждается

Владимир Легойда

Казалось бы, в нашем городе так много православных храмов и двери в них вроде бы открыты для всех. Но не всегда современный молодой человек находит в себе силы войти в эти пусть даже открытые двери. Почему?

Об этом корреспондент журнала «Новый Образ Студента» Николай Шешин побеседовал с Владимиром Легойдой.

Н.Ш. Ваш сборник «Мешают ли джинсы спасению» состоит в основном из ответов на вопросы читателей «Фомы». Какую основную мысль Вы хотели донести до них?

В.Л. Когда я задумываюсь о своем приходе к вере, мне чаще всего приходит на ум такой образ: представьте себе, что человек живет в черно-белом мире. И вдруг по какой-то причине этот мир становится цветным – человек видит его совсем по-иному и хочет поделиться своей радостью с окружающими. Так и изначальная идея нашего журнала и новой книги состоит в том, чтобы рассказать людям о том, что мир интереснее и сложнее, чем может показаться… Верующий человек чем-то похож на влюбленного: он каждому стремится поведать о своей любви, поделиться радостью.

Н.Ш. Ваша книга ориентирована в том числе и на студентов. Но вопрос, вынесенный в ее заглавие, не кажется мне актуальным для молодежи. Современные студенты относятся к тому поколению, которое осознает разницу между такой мелочью, как джинсы, и таким концептом, как спасение. Молодым людям трудно понять, почему в церковь девушкам нельзя входить в штанах, а молодым людям – в шортах (если сердце зовет!).

В.Л. Мне кажется, я понимаю, что Вас смущает в названии этой книги. Я и сам готов сразу согласиться, что джинсы спасению не мешают. Но это не снимает реально существующую проблему (я ведь название не на нетрезвую голову придумал). Представьте ситуацию: идет женщина в брюках мимо храма, вдруг – сердце защемило, сердечный порыв. Она в церковь вошла, а ей сразу «влепили»: «Чего ты тут ходишь, оскверняешь?!» И у женщины случается, говоря современным языком, «сбой файлов»: почему так происходит, неужели это важно, неужели в Церкви все так и все такие?.. Вот я и пытаюсь ответить: джинсы спасению не мешают, конечно. Бог всегда и везде примет любого. Вместе с тем, если вести речь не об особой ситуации, а о постоянном, например, посещении храма. Важно или неважно следить за внешним видом? Мой ответ – важно. Существует же такое понятие, как «дресс-код». Почему мы считаем, что оно ко всем вещам в современной жизни применимо, а вот в храм ты можешь ходить в чем угодно? Вы ведь не пойдете на прием к ректору в купальном костюме, правда?.. Кроме того, Церковь представляет собой существующую много сотен лет традицию. Входя в храм, вы попадаете словно бы на совершенно удивительный и уникальный остров, находите на нем людей, которые от Вас отличаются. И мне кажется, что этим мир Церкви особенно интересен – своими отличиями от мира повседневности и банальностей.

Н.Ш. Но для многих взрослых людей, которых мы встречаем в храме, «вопрос о джинсах» очень принципиальный, и часто молодежь сталкивается в Церкви с крайним, мягко говоря, негостеприимством. Не кажется ли Вам, что объяснять, «мешают ли джинсы спасению», нужно прежде всего бабушкам и дедушкам, несколько лет состоящим в православной общине?

В.Л. Да, с одной стороны, сегодня человек не всегда находит в Церкви то отношение к себе и к миру, которое следует из слов Христа: «По тому узнают, что вы Мои ученики, что вы будете иметь любовь друг к другу». Но, с другой стороны, когда лично у меня сердце заболело и я пришел в церковь, мне было наплевать, какая бабушка мне что говорила. Я пришел не к ней, а к Богу, Который позволил мне взглянуть совершенно по-другому в том числе и на эту бабушку; понять, что у нее жизнь была изломана, что когда-то она была комсомолкой, ее заставляли от всего отрекаться и т. д. И в чем мое христианство – в том, чтобы плюнуть ей под ноги и отправить Евангелие читать или перебороть себя и вступить с ней в контакт, попытаться помочь?

Вопрос также в современной молодежи. Ваше поколение выросло уже во время господства потребительского общества. Если еще даже 1015 лет назад студент относился к преподавателю как к мастеру, а к себе – как к подмастерью (с чего, собственно, исторически и начинался университет), то сейчас студент в аудитории нередко чувствует себя покупателем, зашедшим в магазин: ждет, что ему начнут продавать знания… Это же отношение переносится нередко и на Церковь. Но ведь мы приходим ко Христу не за покупками! И даже не для того, чтобы нас все любили и ласкали. Человек приходит в церковь как в точку предельного понимания того, зачем он вообще появился на этот свет. Как заметил один современный мыслитель, «религия не удовлетворяет потребности, но пробуждает их». Церковь – это место, где человек должен пробудиться, а не «уснуть» под мягкие уговоры добрых бабушек.

Н. Ш. Но ведь Вы описываете приход в храм сильной личности, не сомневающейся в своей потребности такого прихода. Однако многие люди моего поколения не всегда так уверены в своих жизненных целях. Мы росли в такое время, когда уже не было советской государственной идеологии, а Православная Церковь еще не была столь «популярна» – мы были во многом предоставлены самим себе в плане выбора духовных ориентиров. И большинство из нас во множестве этих ориентиров растерялись. И поэтому, мне кажется, первый неблагоприятный контакт современных «неуверенных» молодых людей с Православием может отпугнуть их от Церкви навсегда. Да, в теоретическом просвещении прихожан Церкви делается многое: издаются сотни книг о том, как православные люди должны любить и понимать друг друга. Но действуют ли эти установки на практике, находим ли мы эти чувства в конкретном храме? Может, Церкви все же стоило бы начать заботиться о своем имидже на практике?

В.Л. Такая работа, безусловно, нужна. Но важно понять, что Церковь не может работать над имиджем, как какая-нибудь корпорация. По своей внутренней сути Церковь – это не то, что создается людьми. Мы сейчас можем, например, создать партию и сделать ей хороший имидж. Однако Церковь уже была создана. И она стоит не на плохих или хороших качествах людей, а на том факте, что две тысячи лет назад Бог стал Человеком и воскрес, чтобы человеческую природу обожествить. Поэтому к Церкви можно только присоединиться – мы не можем сказать: «Давайте сейчас создадим, наконец, правильную Православную Церковь!» Пространство Церкви – это не пространство классного пиара и не пространство общества, где все друг к другу хорошо относятся и никто никого не обманывает… В Церкви есть такое понятие, как апостольское преемство – человек становится священником, когда его рукополагает другой священник, точнее, епископ. И если мы «открутим назад» эту цепь рукоположений, то придем к одному из 12 апостолов и к событиям Тайной вечери. Аналогов такой традиции – живой и непрерывной – в мировой культуре нет, насколько мне известно. И сегодня человек, входя в храм на Литургию, становится соучастником тех событий, которые исторически завершились две тысячи лет назад. Какой еще более «крутой пиар» можно придумать?

Н.Ш. Вы сказали, что по сущности своей Церковь корпорацией быть не может. Но все-таки она обладает почти всеми внешними признаками корпорации (иерархическое строение, сложная система управления, финансовая структура и т. д.). Так почему же на фоне других корпораций она часто выглядит не очень приятно? Простите за аналогию, почему в «Макдоналдсе» мне продавцы больше радуются, чем люди в храме?

В.Л. Тогда ответьте мне, пожалуйста, только честно. Хотели ли бы Вы, чтобы к Вам в Церкви относились, как в «Макдоналдсе»? (Когда там кричат: «Свободная касса!» – мне так и хочется ответить: «Свободный покупатель!»)

Н.Ш. Я именно не хочу, чтобы вообще можно было проводить параллели между храмом и «Макдоналдсом», чтобы их можно было хоть в чем-то сравнивать… А сравнения часто сами напрашиваются. Например, прошлым летом я впервые посетил Свято-Троицкую Сергиеву Лавру. На моих глазах группа старушек заказала монаху экскурсию в храм. Но помимо старушек в него хотели попасть еще некоторые посетители монастыря (я в том числе). Так главная старушка встала у входа в церковь и определяла, кому в нее войти можно (к таким людям относились лишь ее подружки), а кому нельзя. Монах при этом молчал и виновато пожимал плечами… Да, я не заплатил монаху, и, может быть, справедливо меня в храм не пустили. Но ведь в «Макдоналдсе», к слову, даже в туалет бесплатно войти можно. Как же бороться с такими сравнениями, которые напрашиваются сами собой?

В.Л. Я не думаю, что с ними нужно как-то бороться. То, что плохо, должно быть названо своим именем. Но позволю себе привести здесь такую аналогию: если у Вас болит зуб – вы идете к врачу. Конечно, хорошо, если бы Вас встретили, предложили чаю, посадили в удобное кресло, использовали самую лучшую аппаратуру. Но ведь смысл прихода состоит не в этом, а в том, чтобы зуб перестал болеть… А у нас получается так, что человек приходит с больным зубом и вдруг говорит: не буду здесь лечиться, потому что со мной не поздоровались, потому что здесь грязный пол… Церковь не в этом. Проблема недостойных людей в храме существовала всегда. И будет существовать – потому что Церковь для всех, а не только для тех, кто приветлив к новичкам. Но нужно понять, что поведение этих людей влияет на авторитет Церкви, но не влияет на ее смысл. Я не пытаюсь кого-то защитить. Через ваше издание я призываю ваших сверстников только к одному: разделять то, чем Церковь является по сути, и тех людей, которые не работают над ее «имиджем». Иисус Христос не нуждается в имидже. Нам не нужно христианства, описанного в одной неопротестантской книжке: «И узнают все вокруг, что Иисус – наш лучший друг…» Это уже и есть «Макдоналдс». Я прошу читателей «НОС», чтобы они не отождествляли Церковь с поступками людей, которых можно встретить в храме. Эти же люди могут вести себя по-другому, так же как мы иногда делаем плохие вещи, иногда – хорошие. Кроме того, я готов свидетельствовать, что в Церкви есть люди действительно святой жизни.

Н.Ш. Значит, единственный выход молодежи – это вера, что за толпой, которую мы встречаем при входе в храм, действительно святые люди есть?

В.Л. Я бы сказал немного по-другому: нужно верить в то, что там есть Бог. Причем эту веру не следует противопоставлять знанию – якобы «знать не можем – будем верить и надеяться». Чем вера принципиально отличается от знания? Тем, что вера – это всегда свободный выбор. Знание насильственно: вы не можете спорить, что дважды два четыре, – это глупо, а в вопросах веры всегда будут споры. Мы знаем, что, войдя в «Макдоналдс», мы, скорее всего, встретим там нормальное обращение. Входя в церковь, мы можем встретить все, что угодно. Но там есть то, чего нет и не может быть нигде. Помню, когда я впервые попал в монастырь, не на экскурсию, а так – пожить несколько дней, мне было очень тяжело. Я стоял на субботней вечерней службе, и уже когда подошел к батюшке для помазания, в голове вдруг возникло «тупое» желание – водки бы сейчас! (какая-то внутренняя борьба была; хотя встретили меня в монастыре очень хорошо). И в этот момент священник говорит: «Ну что, Володенька, водки у меня нет, а маслицем я тебя помажу!» Это было так неожиданно, так сильно…

Н.Ш. Как же молодому человеку распознать тот момент, когда он сможет войти в церковь по вере, миновав «злых» бабушек? Как ощутить, что ты действительно готов ко входу в храм?

В.Л. Трудно сказать. Вот когда я дружил с девушкой, я все не мог понять: люблю ее или не люблю, и спрашивал мнение у своих друзей. У всех были свои варианты определения любви, и все они в моем случае в конце концов оказались неправильными. Так и момент «созревания» для прихода в храм у каждого свой. Однако советую прислушаться к словам старца Зосимы из «Братьев Карамазовых», который говорит, что выход следует искать в деятельной любви. Попробуйте с сегодняшнего дня начать любить людей. И чем больше вы будете преуспевать в любви, тем более очевидным будет для Вас становиться и бытие Бога, и справедливость этого мира.

Подготовил Николай Шешин (журнал «НОС»)

Примечания

1 Впервые: Фома, 1998, № 4.

2 Впервые: Фома, 1997, № 1.

3 Впервые: Фома, 1998, № 2.

4 Впервые: Фома, 1998, № 1 (5).

5 Впервые: Фома, 1998, № 1 (5)

6 Льюис К. Письма Баламута и др. М.: Пушкинская библиотека, ACT. 2004. В интернете – http: //www. гealnost. ru/ lewis/balamut. php.

7 Эбботт пишет: «.. в нашем мире не может существовать ничего такого, что вы привыкли называть «объемным». Смею думать, что вы полагаете, будто мы можем, по крайней мере, отличать по виду Треугольники, Квадраты и другие фигуры… Вы глубоко заблуждаетесь: нам не дано непосредственно ощущать различие между фигурами, по крайней мере, различать их по виду». (Эбботт Э. Флатлан-дия. Бюргер Д. Сферландия. М.: Мир, 1976. С. 19) Точно так же человек, если он не выходит за рамки повседневного опыта, не способен осмыслить свое бытие: поиски смысла жизни «изнутри», «горизонтально» не позволяют взглянуть на себя «сверху». А религия предлагает человеку именно такую вертикаль.

8 Впервые: Фома, 2000, № 1 (9).

9 Впервые: Фома, 2004, № 1.

10 Впервые: Фома, 1998, № 1.

11 Впервые: Фома, 1997, № 4.

12 Впервые: Фома, 1998, № 2. (в сокращении).

13 Под прозелитизмом в то время в Риме понимали требование отказаться от старой веры с принятием новой. Одновременное же исповедание нескольких религий не возбранялось.

14 Далеким отголоском того, что так не принимали в этой связи христиане, является поведение многих современных «православных» колдунов и экстрасенсов, которые приходят в храм «подзарядиться» от икон и т. д.

15 Впервые: Фома, 1996, № 2.

16 Впервые: Фома, 2001, № 1.

17 Так, у мальчика-мага Гарри Потера в одноименной книге первый опыт с волшебной палочкой выходит комом не потому, что он недостаточно хочет или недостаточно хорош для этого, а потому, что неправильно произносит магическое заклинание.

18 См., например: Щедровицкий Д. Введение в Ветхий Завет. Книга Исход. М., 1997.

19 См., например: Иисус Христос в документах истории. СПб.: Алетейя, 1998.

20 В соавторстве с С. Верейкиным. Впервые: Фома, 2004, № 2.

21 Фантоли А. Галилей. В защиту учения Коперника и достоинства Святой Церкви. М., 1999. С. 350.

22 Впервые: Фома, 2004, № 5.

23 Ноланец – прозвище Бруно по месту рождения – г. Нола.

24 «Герметизм – магико-оккультное учение, восходящее, согласно его адептам, к полумифической фигуре египетского жреца и мага Гермеса Трисмегиста, чье имя мы встречаем в эпоху господства религиозно-философского синкретизма первых веков новой эры, и излагавшееся в так называемом «Герметическом корпусе»… Кроме того, герметизм располагал обширной астрологической, алхимической и магической литературой, которая по традиции приписывалась Гермесу Трисмегисту… Главное, что отличало эзотерически-оккультные учения от христианской теологии… – убежденность в божественной – нетварной – сущности человека и вера в то, что существуют магические средства очищения человека, которые возвращают его к состоянию невинности, каким обладал Адам до грехопадения. Очистившись от греховной скверны, человек становится вторым Богом. Без всякой помощи и содействия свыше он может управлять силами природы и, таким образом, исполнить завет, данный ему Богом до изгнания из рая» (Гайденко П.П. Христианство и генезис новоевропейского естествознания // Философско-религиозные истоки науки. М.: Мартис, 1997. С. 57).

25 Здесь, конечно, нужно также иметь в виду то, что Азимов как бы упускает из виду: символизм языка библейского текста, который не исключает многовариантности толкования (например, дни творения – метафора и проч.). На самом деле просто он пытается отделить символизм, основанный на авторитете Откровения, от научной истины, основанной на многократной верифицируемости утверждения.

26 Речь идет о двух фундаментальных характеристиках науки. Во-первых, необходимости верификации, а не основе на авторитете – именно в этом смысле наука не авторитетна. Неправым может оказаться и Ньютон, и Эйнштейн, и академик Жоpec Алферов. Во-вторых, незавершенность науки – завтрашние открытия могут быть опровергнуты и видоизменить представление о том, что было открыто сегодня или вчера.

27 Азимов А. В начале. Цит. по: Губайловский В. Строгая проза науки // Новый мир, 2002, № 12.

28 Цит. по: Фантоли А. Галилей. В защиту учения Коперника и достоинства Святой Церкви. С. 132–133.

29 Один из самых ярких и талантливых атеистов XX столетия, философ и ученый Бертран Рассел утверждал, что не существует иного выхода, кроме как смириться с фундаментальной бессмысленностью нашего бытия (См.: Губайловский В. WWW-обозрение. Научный атеизм // Новый мир, 2003, № 1).

30 Оксюморон – сочетание несочетаемого. Например, «живой труп».

31 См., например: Кураев Андрей, диакон. Может ли православный быть эволюционистом? (http: / /www. kur aev. ru/е voluti. html).

32 Фантоли А. Галилей. В защиту учения Коперника и достоинства Святой Церкви. С. 201, 220. В строгом смысле слова, коперниковская теория никогда не объявлялась Римским престолом ересью.

34 См.: Collingwood R.G. An Essay on Metaphysics. Oxford, 1940; Кисель M.A. Христианская метафизика как фактор становления прогресса науки нового времени // Философско-религиозные истоки науки. Отв. ред. д.ф.н. П.П. Гайденко. М.: Мартис, 1997. С. 293.

35 «Верую… в Духа Святаго, Господа Животворящего, иже от Отца исходящего, иже со Отцем и Сыном споклоняемого и сславимого, глаголавшего пророки» (церковно-славянский текст).

36 Актуальная бесконечность – это бесконечность, понимаемая как некий единый объект, с которым можно совершать общие мыслительные операции. К примеру, известное всем из школьного курса математики понятие – множество натуральных чисел. Потенциальная же бесконечность означает возможность добавить новый элемент к конечному объекту. – Ред.

37 См.: Губайловский В. Научный атеизм. Гайденко П.П. История новоевропейской философии в ее связи с наукой. М., 2000.

38 См.: Гайденко П.П. Христианство и генезис новоевропейского естествознания // философско-религиозные истоки науки. Отв. ред. П.П. Гайденко. М.: Мартис, 1997. С. 44–46.

39 В «Началах философии» Декарт пишет: «Между машинами, сделанными руками мастеров, и различными телами, созданными одной природой, я нашел только ту разницу, что действия механизмов зависят исключительно от устройства различных трубок, пружин и иного рода инструментов, которые, находясь по необходимости в известном соответствии с изготовившими их руками, всегда настолько велики, что их фигура и движения легко могут быть видимы, тогда как, напротив, трубки и пружины, вызывающие действия природных вещей, обычно бывают столь малы, что ускользают от наших чувств. И ведь несомненно, что в механике нет правил, которые не принадлежали бы физике (частью или видом которой механика является); поэтому все искусственные предметы вместе с тем предметы естественные. Так, например, часам не менее естественно показывать время с помощью тех или иных колесиков, из которых они составлены, чем дереву, выросшему из тех или иных семян, приносить известные плоды» (Цит. по: Гайденко П.П. Указ. соч. С. 47).

40 Современный математик и философ науки В.Н. Тростников называет время Галилея и Ньютона временем, «когда в муках размышлений о Боге и созданном им мире рождалась новая физика» (Тростников В.Н. Мысли перед рассветом. М., 1997. С. 136).

41 В соавторстве с С. Верейкиным. Впервые: Умницы и Умники (www.umniki.ru).

42 «Она (религия. – Авт.) претворяет в фантастическую действительность человеческую сущность, потому что человеческая сущность не обладает истинной действительностью» (Маркс К. Введение в «Критику гегелевской философии права»).

43 Впервые: Фома, 1999, № 2.

44 Впервые: Духовный мир человека на пороге третьего тысячелетия. М.: МИИТ, 2003. С. 62–80 (в сокращении).

45 Автор признателен редактору журнала «Альфа и Омега» М.А. Журинской, обратившей его внимание на эти факты.

46 См.: Кураев Андрей, диакон. Если Бог есть Любовь.

47 Впервые: Фома, 2001, № 2 (12).

48 Впервые: Фома, 2002, № 2.

49 Впервые: Фома, 2004, № 1–2.

50 «Выслушай другую сторону» (лат.)

51 Интересующихся этим вопросом отсылаю к теории русского психолога проф. В.А. Петровского.

52 Впервые: Фома, 2002, № 1 (в сокращении).

53 «И оставит человек отца и мать…» Тайна пола в православной традиции. Интервью с диаконом Андреем Кураевым // Фома, № 7.

54 Евдокимов П. Женщина и спасение мира. Минск, 1999. С. 152.

55 Кураев Андрей, диакон. Мужчина и женщина в Книге Бытия //Альфа и Омега, 1996. № 2/3. С. 295.

56 Кураев Андрей, диакон. Указ. соч. С. 275–276.

57 Свт. Иоанн Златоуст. Беседы на книгу Бытия // Св. Иоанн Златоуст. Полное собрание сочинений в 12 т. Т. 4. Кн.1. М., 1994. С. 129.

58 Кустодиев К.Л., протоиерей. Женщина в Ветхом Завете //Альфа и Омега, 1999, № 4. С. 16–17.

59 «Если в греческом языке sumbolon (символ) означает «то, что соединяет, перебрасывает мост, объединяет», то слово diabolos (дьявол), того же самого корня, означает «то, что разделяет, разъединяет и разлагает» (Евдокимов И. Женщина и спасение мира. С. 140).

60 По словам Христа, в воскресении ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают, как Ангелы Божии на небесах (Мф. 22, 30). Эти слова, конечно, ни в коем случае не умаляют ценности брака, а лишь указывают на качественное преображение человеческой сущности в воскресении. Суть этого преображения таинственная: Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим его (1 Кор. 2, 9). Брачные узы не есть узы временные; временной является их форма, глубинная же сущность брака таинственна, так как брак есть тайна предвосхищения спасения и обетование спасения.

61 В ортодоксальном иудаизме такое положение вещей строго сохраняется и до сих пор. В частности, буквальное прочтение стиха из Второзакония (24, 1): Если кто возьмет жену и сделается ее мужем, и она не найдет благоволения в глазах его, потому что он находит в ней что-нибудь противное, и напишет ей разводное письмо, и даст ей в руки, и отпустит ее из дома своего, заставляет мужа или его представителя подписывать документ о разводе («гет»). Современная практика приводит иногда к тому, что мужья начинают шантажировать своих жен, так как не получившая «гет» женщина (даже если состоялась процедура гражданского развода) не считается разведенной, а если она вступает в новый брак, то считается прелюбодейкой, а дети от второго брака – незаконнорожденными. При этом мужчина, не давший первой жене гет, вполне может вступать во второй брак, так как Тора разрешает полигамию (Телушкин Й. Еврейский мир. М., 1997. С. 523).

62 В некотором роде исключением может служить древнеегипетская культура с ее почтительным отношением к женщине.

63 Вардиман Е. Женщина в древнем мире. М., 1990. С. 179–180.

64 Аккадский термин «авилум» переводится на русский как «человек» или «полноправный человек». Второе значение термина – высшее сословие, состоявшее из членов «общин», имевших права на участки земли. Наряду с «авилумами» существовали сословия «мушкенумов» (людей, не имевших земельной собственности и не бывших членами общины) и «вардумов» («рабов», лиц, имевших хозяев, которые могли распоряжаться их временем, трудом и, видимо, даже жизнью). (Законы Хаммурапи. Текст и комментарии. Электронная библиотека исторического факультета МГУ (http://www.hist. msu.ru/ER/Etax t/hammurap. htm).

65 Законы Хаммурапи. Текст и комментарии. Электронная библиотека исторического факультета МГУ (http:// www.hist.msu.ru/ER/Etext/hammu-rap.htm).

66 Христианству вообще не свойственно презрение к какому-либо творению или установленным в обществе отношениям. Христианский аскетизм есть всегда средство, а не цель. Скажем, христианское понимание поста не есть отвержение определенной пищи и не имеет никакого отношения к идеологии вегетарианства.

67 Свт. Иоанн Златоуст. О девстве //Свт. Иоанн Златоуст. Полное собрание сочинений в 12 т. Т. 1. Кн. 1. М., 1991. С. 299.

68 Понятие мужской измены юридически закрепляется лишь во II веке по Р.Х., при императоре Антонине (См.: Буассье Г. Римская религия от Августа до Антонинов. М., 1914. С. 549).

69 Аристотель. Политика. Книга первая //Аристотель. Сочинения в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1984. С. 398.

70 Заметим, важна не констатация различий между мужчиной и женщиной, отрицать которую просто невозможно, а выводы о ценности мужской или женской природы как таковой.

71 Аристотель. Указ. соч. С. 399.

72 Аристотель. Указ. соч. С. 400.

73 Платон. Пир //Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1993. С. 87.

74 Платон. Указ. соч. С. 90.

75 Марру А.-И. История воспитания в античности (Греция). М., 1998. С. 56.

76 См.: Свенцицкая И.С. Женщина в раннем христианстве // Женщина в античном мире. М.: Наука, 1995. С. 156.

77 Поснов М.Э. История Христианской Церкви (до разделения Церквей – 1054 г.). Брюссель, 1994. С. 83.

78 См.: Вардиман Е. Женщина в древнем мире. С. 105.

79 Это видно и в области государственного устройства, и в области искусства и т. д. Коренная ошибка, на мой взгляд, кроется здесь в стремлении догматизировать культурное развитие, тогда как собственно догматы о культуре мало о чем говорят. Догматические истины касаются прежде всего спасения человека, которое находится за рамками культуры.

80 «О женщина! Велика вера твоя». СПб., 2000. С. 75.

81 По справедливому замечанию П. Евдокимова, «то, что Екатерина Великая занимала императорский престол в России, а великосветская дама княгиня Дашкова председательствовала в Академии наук в Петербурге, никак не изменяло конкретного положения женщины» (Евдокимов П. Женщина и спасение мира. С. 171).

82 Евдокимов П. Указ. соч. С. 166.

83 «Не потому женщина склонна проявлять материнское отношение, что она способна рождать детей, но от ее материнского духа происходит физиологическая способность и анатомическое соответствие» (Евдокимов П. Женщина и спасение мира. Минск, 1999. С. 17).

84 Впервые: Фома, 2004, № 4 (в сокращении).

85 Раны на теле в тех местах, где были раны у Христа.

86 Впервые: Экспорт вооружений, 2000, № 2.

87 Встреча. Журнал «МДАиС», 1998, № 3 (9). С. 1.

88 Архиепископ Макарий. Православно-догматическое богословие. СПб., 1868. Т. 1. С. 7.

89 Георгий Щавельский, протопресвитер. Православное пастырство. Цит. по: Предеин Д. Православный меч Ивана Ильина //Встреча, 1998, № 3 (9). С. 22.

90 См., например: Гаврюшин Н.К. Антитезы «православного меча» //Вопросы философии, 1992, № 4; Предеин Д. Православный меч Ивана Ильина // Встреча, 1998, № 3 (9).

91 В данном случае упоминание об отлучении Толстого есть лишь констатация того, что религиозно-нравственная позиция гениального русского писателя не может считаться православной, да и вообще христианской, что с неумолимой неизбежностью следует из его работ, относящихся к религии.

92 Осипов А.И. Меч и мир: православный взгляд // Встреча, 1998, № 3 (9). С. 7.

93 Собственно говоря, в перспективе православной эсхатологии (учение о конце света) – торжество антихриста, а не победа добра и установление «Царства Божия на земле».

94 Сторонники этики ненасилия часто апеллируют к известному высказыванию Христа «Если тебя ударят по правой щеке, подставь левую». Однако и этот тезис вряд ли может рассматриваться в качестве имманентно присущего христианству категорического императива. Против такой буквальной трактовки слов Христа свидетельствует поведение самого Спасителя, который на суде возражает ударившему его служителю, а отнюдь не подставляет другую щеку (см. Ин. 18, 22–23). Таким образом, в данном примере речь идет не о рекомендации по конкретному поводу, а о нравственном принципе человеческих взаимоотношений: сделай шаг навстречу спорщику или обидчику, не мсти, умей прощать.

95 Слова самого Христа: Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15, 13), многими библейскими толкователями часто трактуются именно как указание на готовность погибнуть, защищая своих близких и друзей.

96 Свт. Афанасий Великий. Послание к монаху Амуну // Творения. М.: Издание Спасо-Преобра-женского Валаамского монастыря, 1994. Т. 3. С. 369.

97 Цит. по: Алфавитная Синтагма Матфея Властаря. М., 1996. С. 427.

98 Там же. С. 426.

99 Зеньковский Василий, протоиерей. По поводу книги И.А. Ильина «О сопротивлении злу силою» // Ильин И.А. Собрание сочинений. М.: Русская книга, 1995. Т. 5. С. 436.

100 Предеин Д. Православный меч Ивана Ильича. С. 23.

101 Архиепископ Никон (Рождественский). Житие преподобного Сергия Радонежского. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1997. С. 166–177.

102 Нижеследующий материал о Суворове взят из книги «Твой есмь аз…» Суворов. М., 1998.

103 Лебедев О. За други своя. Духовенство в годы первой мировой войны // НГ-Религии. 26.06.97. С. 3.

104 Поспеловский Д. Подвиг веры в атеистическом государстве //Русское зарубежье в год тысячелетия крещения Руси. М.: Столица, 1991. С. 71.

105 «Армии без веры не устоять». Интервью заместителя декана факультета православной культуры Военной академии ракетных войск стратегического назначения им. Петра Великого полковника Сергеева К.Г. // Встреча, 1998, № 3 (9). С. 14.

106 Впервые: на портале Религия и СМИ (www.religare.ru) в качестве выступления в дискуссии, инициированной материалом А. Морозова «Вера в мире коммуникаций».

107 Культурным феноменом, на мой взгляд, является морфология религии, но не ее содержание.

108 Диакон Андрей Кураев, на мой взгляд, удачно сравнивает культуру с очками: их наличие есть указание на существование болезни (грехопадение); они не могут заменить естественное зрение, но выполняют важную компенсаторную функцию (См.: Диакон Андрей Кураев. Школьное богословие. М.: Благовест, 1997. С. 54–57).

109 «Человеческим, слишком человеческим» становились все попытки установления мира и гармонии: от хилиазма и, говоря словами прот. Иоанна Мейендорфа, «реализованной эсхатологии» византиийцев до общества всеобщего благосостояния во многих странах современного западного мира.

110 См., например: Вяземский Ю.П. Вооружение Одиссея. СПб.: Пропаганда, 2003; Доусон Г. Религия и культура. СПб.: Алетейя, 2000; Сергеев В.М. Демократия как переговорный процесс. М.: МОНФ, 2001. С. 68–93 (http://ebook.mpsf.org/ books/ 484/).

111 Рябых Ю.А. Внешнеполитические ориентиры Русской Православной Церкви (1991–2000) // Pro et Contra. Т. 6. Осень 2001. Внешняя политика России: 1991–2000. Часть II (http://pubs.came-gie.ru/p&c/vol6-2001/4/08yr.asp).

112 См., например: Шведов 0.0 неслиянном единстве Церкви и государства //Церковь и общество, 1999. № 1–2. С. 53–59.

113 Буддхадхарма – учение Будды. Так именуют свою традицию сами буддисты.

114 Когда мы еще только думали над концепцией журнала «Фома», то собирались концептуально выстраивать его на основе гениальной, как нам казалось, журналистской и катехизаторской идеи: проводить читателя от сомнений (в начале каждого номера) к утверждению в вере, заканчивая каждый номер огласительным словом к крещающимся. Один очень опытный московский священник, внимательно выслушав наш рассказ о чудо-находке, спокойно сказал: «Не пытайтесь объять все, не пытайтесь быть морем! Будьте хотя бы одной волной, но в правильном направлении».

115 Например, попытка диакона Андрея Кураева ответить на страницах нашего журнала «Фома» на сложнейший вопрос о «свободной любви». Начиналась она также вполне «апофатически» – с констатации невозможности объяснить позицию Церкви современному нецерковному человеку. А дальше был серьезный разговор. И попытка в итоге оказалась вполне удачной (См.: Разговор выше пояса, или О правилах, написанных кровью).

Об авторе

Владимир Романович Легойда – главный редактор православного журнала для сомневающихся «Фома», заведующий кафедрой международной журналистики МГИМО (У) МИД России, исполнительный директор Учебно-исследовательского центра МГИМО «Церковь и международные отношения», кандидат политических наук, доцент. Автор многих научных и публицистических статей на общекультурные и религиозные темы.

В книге Владимира Легойды собраны статьи и эссе, опубликованные в журнале, выдержки из переписки с читателями, выступления перед студенческой аудиторией. Книга рассчитана на широкий круг читателей, желающих разобраться в том, что же в действительности представляет собой христианское мировоззрение; как складываются отношения современного верующего человека с миром; что в представлениях наших современников о христианстве является правдой, а что – мифом. Автор бережно, ненавязчиво касается вопросов, которые интересны в одинаковой мере людям разных возрастов, профессий, образования, верующим и неверующим, так как лежат в основе человеческой личности. Особенно хотелось бы рекомендовать эту книгу педагогам и всем, кто так или иначе связан с воспитанием молодежи.

Content

Владимир Романович Легойда
Мешают ли джинсы спасению. Опыт современной апологетики

Предисловие

Часть 1 Показать красоту православия

«Здесь вам не равнина, здесь климат иной…»1

Зачем верить в Бога?2

Мешают ли догмы свободе?3

Еще раз о злых старушках4

Червячок «свободы»5

Радость Иова

Страна глухих8

Часть 2 Часто задаваемые вопросы

Яблоко раздора9

Загадка Вифлеемской звезды10

Что такое апокриф11

Об «атеизме» первых христиан12

«Крестоносцы»

Что такое конфирмация16

Пасха. Кто что празднует

«Мученики» науки: Галилей и инквизиция20

За что сожгли Джордано Бруно22

Христиане, мусульмане и… физики, или Еще раз о науке и религии

Почем опиум для народа?41

Часть 3 Диалоги с сомневающимися

Что мне не нравится в Православии43

Цветы к ногам Божиим

Православие и современность44

О джинсах и спасении47

О джинсах и спасении-248

О боге, вере и Церкви49

Атеизм и вера: два полюса

С точки зрения атеиста Иосиф Ласкавый

С точки зрения христианина Владимир Легойда

Почему я атеист Иосиф Ласкавый

Почему я верю в Бога Владимир Легойда

Часть 4 Пространство культуры

Женщина и мужчина

Человеческое. Слишком человеческое84 (О фильме Гибсона «Страсти Христовы»)

Не мир, но меч?86

Религия и СМИ106

Приложение Христос в имидже не нуждается

Примечания

Об авторе