Монахиня Евфимия

Испытание чудом. Житейские истории о вере

Вопреки статистике

Молодой хирург Сергей Окулов завершал свое ночное дежурство. Надо сказать, что оно выдалось на редкость спокойным: всего четыре вызова в приемный покой и одна срочная операция, да и то несложная – по поводу катарального аппендицита. И это – в больнице «Скорой помощи»! Пожалуй, верь Сергей Окулов в чудеса, он счел бы это затишье одним из тех чудес, которые случаются накануне новогодних праздников. Ведь до Нового года остается всего два дня, точнее, теперь уже один день… Но разве врачу пристало верить в чудеса? В таком случае, остается лишь предположить, что до утренней пятиминутки не произойдет ничего чрезвычайного, а потому можно еще немного вздремнуть… И тут…

Судя по тому, что звонил не городской, а местный телефон, в приемный покой привезли больного. И ведь под самый конец дежурства! Вот незадача!

– Сергей Юрьевич, спуститесь, пожалуйста, к нам, – резкий голос медсестры приемного отделения окончательно прогнал его дремоту. – Срочно.

– Сейчас иду, – произнес Сергей Окулов. А про себя подумал:

«Вот ведь угораздило! И что там случилось? Нельзя, что ли, было подождать пару часов, когда откроются поликлиники? Ни раньше ни позже!»

***

На кушетке в хирургической смотровой сидела старушка в темно-серой куртке и сером пуховом платке. А рядом на полу сиротливо стояли ее войлочные бурки. Взглянув на босые ноги больной, хирург понял: это, как говорится, не поликлинический случай. Гангрена левой стопы с переходом на голень. Вовремя же ее привезли! Ведь если в ближайшие часы ампутировать больную ногу, жизнь больной можно спасти. Хотя это и сопряжено с риском – она уже стара. Кстати, сколько ей лет?

– Это мне только по паспорту девяносто пять годов, – пояснила старушка, увидев, как врач, пробежав глазами первую страницу ее истории болезни: «Анисимова Мария Ивановна, 1928 года рождения…», потянулся рукой к лежащему тут же паспорту, словно не веря в возможность подобного, после чего удивленно воззрился на нее. – А на самом-то деле мне сейгод[1] всего лишь девяносто первый пошел…

Вот как?! Хотя разве это имеет значение? Больной уже за девяносто. Целесообразно ли делать ей столь серьезную и травматичную операцию, как ампутация конечности? Ведь больная может просто-напросто не пережить ее. Или умереть от послеоперационных осложнений. В таком случае, стоит ли причинять лишние страдания заведомо обреченной пациентке?

Размышления хирурга прервал голос старушки:

– Доктор, скажите, ведь я поправлюсь? Мне к весне обязательно надо поправиться…

– А почему именно к весне? – спросил врач, в душе смеясь над наивностью больной. В самом деле – ведь она одной ногой уже стоит в могиле! А надеется выздороветь!

– Да как же? – похоже, старушка была удивлена, что человек в белом халате, по возрасту годящийся ей во внуки, не понимает столь очевидной вещи, как ее желание поправиться. – Я же тогда за город поеду. У меня там домик, огород: целых шесть соток. Вот в земельке-то покопаюсь! Стосковалась по ней – я же деревенская… Картошку посажу, овощь всякую, клубнику. Потом мне туда правнуков привезут: нянчиться. Внукам-то некогда – они работают. А дочка болеет. А я что? Мне они не в тягость – в радость. Так что мне к весне непременно надо выздороветь!

«Откуда в ней такая жажда жизни? – подумал хирург, глядя на руки старухи, покрытые голубой сеткой набухших вен, с суставами, изуродованными артритом. – Что хорошего она видела на своем веку? Только труд, тяжелый и неблагодарный труд. Разве это – жизнь? Тогда почему она так любит жизнь? Что дает ей силы жить?»

– Скажите, Марья Ивановна, а вы счастливы? – поинтересовался он.

– Да как же не счастлива-то? – отозвалась старушка. – Так счастлива, как дай Бог каждому. Вот вы, доктор, поди, мне не верите, а я правду говорю… Ведь и то счастье, что я на свете живу: все мои братья и сестры умерли во младенчестве, одна я выжила. Не иначе как это бабушка меня у Бога вымолила. Бабушка моя набожная была, молитвенная. Бывало, все меня учила: «Помни, внученька, это мы Бога забываем и от Него отступаемся. А Он-то нас никогда не забывает и не оставляет». Мы с ней в нашу церковь часто ходили – в Вожеге у нас красивая церковь была, каменная. Там батюшка служил; не помню, как его звали. Может, потом вспомню… Старенький такой, весь седой. Прямо как святитель Николай с той иконы, что у нас дома висела. Я по малолетству думала, что на ней наш батюшка нарисован… больно уж они были похожи. Вот какая я тогда глупая была!

Мне к весне обязательно надо поправиться. Я тогда за город поеду. Картошку посажу, клубнику. Потом мне туда правнуков привезут нянчиться

А потом (мне тогда лет шесть было) родителей моих раскулачили и увезли куда-то. Так и не знаю, где они сгинули. А нас с бабушкой оставили, сказали: сами, мол, помрут. Только из дома выгнали… И пошли мы с ней по соседним деревням: что нам подадут Христа ради – тем и жили. Год так прожили. А там на Крещение морозы ударили, да такие сильные, что бабушка застудилась и слегла, а вскоре померла. Ан свет не без добрых людей: был у нас в деревне фельдшер, Матвей Семенович. Он меня к своим детям в няньки взял. Да я у них и всю другую работу по дому делала: жена-то Матвея Семеновича здоровьем слабенька была… А жила при больнице, в кладовке рядом с кухней. Когда же подросла, Матвей Семенович меня учить стал: как за больными ходить, да как анализы брать, да как рецепты читать. Как же я рада была учиться! Да однажды ночью приехали из Вологды, забрали Матвея Семеновича и увезли. После того у нас больницы и не стало… Куда податься, чем жить? Но и тут Бог меня не оставил: прослышала я, что в Вологде на железную дорогу рабочие нужны, и пошла туда…

– Пешком? – удивился Сергей Окулов. Конечно, он со школьных лет помнил историю о том, как некогда северянин Михаил Ломоносов, стремясь к знаниям, пешком отправился из Холмогор в Москву. Но одно дело – девятнадцатилетний крестьянский парень, идущий в столицу с рыбным обозом. И совсем другое – девчонка лет одиннадцати, в одиночку бредущая из деревни в город!

– А как же? – удивилась старушка. – Конечно, пешком. Помог Господь дойти. Прихожу в Вологду, в дистанцию, к тамошнему начальнику. А он, как увидел меня, расхохотался: «Ступай-ка ты, девка, домой, к тятьке с мамкой! Тебе еще в куклы играть, а не на железной дороге работать!»

Хорошо ему смеяться – да мне-то куда деваться?! Вышла я на крыльцо, села и реву. Вдруг идет какой-то человек, в годах уже. Увидел меня и спрашивает:

– Что ты, девка, скулишь? Шла бы домой уже. Вишь, на дворе-то темнеет…

– Так, – говорю, – идти-то некуда. – А он в ответ:

– Как это некуда? Откуда ты?

– С Вожеги, дяденька…

– Что, и переночевать негде?

– Негде, дяденька.

– Ну что с тобой делать? Пойдем со мной, авось женка пустит…

И привел он меня в барак: у него там две комнатки были и кухня. Накормили они меня да тут же, на печке в кухне, и спать уложили. А наутро этот человек мне говорит:

– Вот что, девка. Коли некуда тебе податься, могу тебя помощницей стрелочника определить. Хотя мала ты для такого дела, ох, мала. Годков-то тебе сколько?

– Четырнадцатый пошел… (это я приврала малость: в ту пору мне и двенадцати не было…).

– Так вот, как пойдем мы с тобой в кадры, ты там говори, что тебе месяц назад шестнадцать исполнилось. А если спросят, отчего такая тощая – скажи, что кормили плохо. А родители-то твои где?

– Раскулачили их…

– Э-э-э, так не годится. Тут надо с умом… Скажешь: отец в гражданскую погиб, а мать при родах умерла. Поняла?

– Да, батюшка.

– Какой я тебе батюшка?! Эх, девка, девка! Ну, пойдем оформляться.

Оформили меня без лишних вопросов. Как-никак, сам путевой мастер меня в кадры привел и словечко за меня замолвил! Я за него всегда молюсь: добрый был человек, сочувственный. А тогда с первой же получки пошла в церковь (вы, доктор, поди, и сами ту церковь видали, если проезжали Вологду – у самой станции она стоит) и записочку подала об упокоении родителей и бабушки. Да о здравии того путевого мастера. Послал же мне Господь доброго человека!

С тех пор зажила я в Вологде, в общежитии. Комната у нас была большая – на двенадцать человек, а соседки все старше меня: кто на десять лет, а кто и больше. И получку мне платили. Чем не житье? Только как-то зимой, под самый Николин день, приключилась со мной беда. Дежурила я ночью на переезде. За окном темно, метель метет. А стрелочник все не идет: видно, опять в гостях задержался. Да что за беда – без него управлюсь. Не впервой…

Вдруг зазвонил телефон. Сняла я трубку и слышу:

– Через пятнадцать минут через ваш пост пройдет литерный. Отметьте в журнале и пропустите.

Беру сигнальный фонарь, выхожу на улицу. А там ни зги не видно. Иду ощупью. И вдруг оступилась да как покачусь – и в сугроб! Едва выбралась. Слава Богу – фонарь не погас, а то бы беда была! Стала закрывать шлагбаум, и тут слышу сзади грохот, аж земля трясется! Гляжу: мчится на меня что-то черное, большое, с огненными глазами. И как швырнет меня оземь!

– И что же это было? – спросил врач.

– Полуторка с дровами, – спокойно пояснила Марья Ивановна. – Водитель пьяный был, вот меня и не заметил… Да и где ему было заметить: в такую-то метель! Да мужик-то совестный оказался: втащил меня в кабину и отвез в больницу. Только я этого ничего не помню. Помню только батюшку.

– Какого батюшку? – Сергей Окулов не верил своим ушам. Возможно ли, чтобы в те времена в больницу допустили священника? Да и откуда ему было взяться: их же тогда всех арестовывали! Он сам читал об этом… Уж не заговаривается ли Мария Ивановна? Что ж, в ее годы такое вполне возможно…

– Не помню, как его зовут… – задумчиво промолвила старушка. – Может, и вспомню когда… Старенький такой батюшка, на святителя Николая похож. Я его сразу узнала – он же у нас в Вожеге служил! Причастил он меня – я и очнулась. А до того, говорят, три дня без памяти лежала. Ведь я тогда очень много крови потеряла. Да еще и голову мне расшибло, и внутри все стрясло. Так что они уже не надеялись, что я выживу. А я вон до каких годов дожила. Слава Богу!

А как встала я на ноги, принялась за больными ходить. Что ж мне без работы-то валяться, даром хлеб есть? Опять же, за больными ухаживать я с детства приучена – отчего бы и не помочь? И тут вызывает меня к себе главный врач и говорит:

– А не остаться ли тебе, Маша, у нас в больнице? Я тут в кадрах справки навел: говорят, можно тебя к нам перевести. Ты ведь на железной дороге работаешь, а больница у нас как раз железнодорожная. Будешь делать все то, что и сейчас, а зарплата повыше будет, чем ты раньше получала. Поселим тебя при больнице, в ту комнату, где Аня-санитарка живет. А подрастешь, пошлем тебя в медсестринское училище. Образование получишь. Ну как, согласна?

Да как же мне было не согласиться? А вы, доктор, спрашиваете, счастлива ли я? Да есть ли кто на свете меня счастливей! Вон сколько хороших людей мне Господь посылал!

***

Из-за горизонта в небо медленно выплывал пурпурный шар восходящего солнца, окрашивая заснеженные деревья и дома в розовый цвет надежды. Морозное зимнее утро сменяло ночь, чтобы, в свою очередь, уступить место дню – предпоследнему дню уходящего года. Однако для хирурга Сергея Окулова время словно остановилось. Затаив дыхание, он слушал сидевшую перед ним престарелую женщину, чья жизнь была столь же трудной, сколь и долгой. И, несмотря на это, она считала себя счастливой. Но почему? Почему?

Тем временем Мария Ивановна продолжала свой рассказ:

– Вот я и осталась работать в больнице. И проработала там два года – пока мне восемнадцать не стукнуло. Тут засела я за книжки: собиралась в ветеринарный техникум поступать. Да вот не вышло…

– А почему не вышло? – полюбопытствовал Сергей Окулов.

– Так война началась, – спокойно пояснила старушка. – И к нам с Карельского фронта эшелоны с ранеными пошли. А медсестер и санитарок не хватало. Тут меня и мобилизовали в железнодорожный эвакопункт. Работала я там по двенадцать часов: обмывала, обстирывала, перекладывала, перевязывала – давал Бог сил! Да это еще что! Бывало, иду к себе, а за плечами мешок с гнойными бинтами несу. За ночь перестираю их дочиста, высушу у печки, а поутру смотаю в катушки (для этого такая машинка специальная была) и отнесу в прожарку. Мне за это в конце войны даже награду дали: медаль за доблестный труд. А еще значок «Ударнику сталинского призыва». Вот ведь как!

А когда война уже к концу подошла, отправили меня из Вологды под Михайловск, в Исакогорку.

Там тогда наводнение случилось, какого, говорят, в тех краях давно не видали. Весь путь от Бакарицы до Исакогорки вздыбило да над водой подняло. Вот меня вместе с другими железнодорожниками и отправили его восстанавливать. Я ведь сноровистая: знаю и как кривые ложить, и как прямые восстанавливать. Доработала до осени. И тут говорит мне бригадный мастер:

– А не хочешь ли ты, Маша, к нам завербоваться? Зарплата у нас хорошая. Опять же, не в вагоне жить будешь – общежитие дадим. Ведь война-то уже кончилась: теперь санитарки да медсестры только образованные нужны. А ты необразованная… А мы тебя и подучим, и разряд тебе поднимем. Подумай: дело-то выгодное.

Подумала я, подумала – да и согласилась, и пошла в путь. Хотя работа тяжелая была… да разве хлеб легким бывает?! Через месяц дали мне под начало бригаду пленных румын. А с ними держи ухо востро! Они ведь как цыгане, только еще хуже. Зазеваешься – могут и ножом в бок пырнуть. Страшное дело! Помню, в первый же день отправили нас в тупик, щебень разгружать. Охрана в вагоне осталась, одна я с ними. Тут один из них, чернявый такой, самый наглый – Лонгином его звали, – зажал меня между вагонами и хотел снасильничать. Да я в ту пору девка крепкая была – так ему дала в харю, что нос в двух местах сломала, да сама же потом его и вправила. Да вы не дивитесь, доктор – они только с виду амбалы были, а сами-то едва на ногах держались: плохо их кормили. После того они меня и признали… Жалела я их, хоть они и против нас воевали. Бывало, принесу из дома еды горячей да и накормлю, кто из них послабей. А когда разгружали картошку или брюкву, возьму да и отойду в сторону: пусть хоть несколько картофелин себе в карман сунут. Чай, люди… Когда же в сорок восьмом году их домой в Румынию отправляли, очень душевно мы расставались: кое-кто из них даже плакал. И меня с собой звали. Особенно тот Лонгин.

– Поедем, – говорит, – со мной, Мария. У меня в Румынии хутор, хозяйство. Все твоим будет. Поженимся с тобой, обвенчаемся. На руках тебя носить стану, ни в чем нужды знать не будешь.

Да только любовь зла: не вышла я за румына – вышла за татарина!

***

Те татары были не заключенные, а высланные. Пригнали их к нам в Исакогорку путь восстанавливать. И один из них, Ахметзян его звали, ухаживать за мной стал. Какой же он был красавец! А какой сильный! Ну, известно, дело молодое… Только недолго мы друг на друга радовались…

В ту пору я уже на сносях была, на седьмом месяце, а все работала, чтоб стажу больше было. Ахметзян мой мне во всем помогал. Да не рассчитал сил: разгружали его ребята полувагон с рельсами, да не с того конца дернули – его и придавило. Не совсем убило, да внутренности отшибло – таял он как свечка на ветру. К тому времени, как родилась у нас дочка, уже вовсе на ладан дышал. И стал меня просить:

– Отпусти меня, Маруся, в родное село. Хочу, чтобы схоронили меня по родным обычаям и в родную землю на вечный покой положили.

Ну а я что? Я ж его любила!..

Старушка смолкла, словно не в силах была рассказывать дальше… И в смотровой воцарилась тишина. Она длилась до тех пор, пока Мария Ивановна не заговорила вновь:

– Некогда было плакать: нужно было дочку поднимать. Вырастила ее, выучила – все, что могла, ей дала. А перед пенсией деньги со своей сберкнижки отписала ей на кооперативную квартиру. Пусть живет еще лучше меня! Когда же советская власть прекратилась и жить тяжело стало, я, хоть и была уже на пенсии, снова в путь пошла. Устроилась уборщицей в портовую библиотеку. Невелика зарплата, а все ж дочке подспорье… Потом внуки у меня пошли, потом и правнуки… Так разве не счастливо я жила, доктор?! Вот скажите вы мне по чести, по совести: есть ли кто на свете счастливее меня?!

Потом внуки у меня пошли, потом и правнуки… Так разве не счастливо я жила, доктор? Есть ли кто на свете счастливее меня?!

Однако Сергей Окулов в этот миг думал о том, сколь великая душевная сила заключена в немощном теле этой женщины. И хотя он был еще молодым человеком, вдобавок хирургом, который в силу своей профессии должен был быть не мягкосердечен – скорее, жесток, – он решил, что на сей раз, первый раз в своей жизни, поступит вопреки суровой статистике, не оставляющей Марии Ивановне шансов выжить. Пусть даже на свете не бывает чудес: он попытается сотворить чудо и спасти ее!

***

На утренней пятиминутке в хирургическом отделении Сергей Окулов отчитался перед заведующим и коллегами о своем дежурстве. Все было спокойно, поступивших больных двое: юноша 18 лет, которому он сделал аппендэктомию, и 95-летняя Мария Ивановна Анисимова, которой сегодня он намерен по срочным показаниям произвести высокую ампутацию левой ноги в связи с гангреной стопы и голени.

При этих словах заведующий отделением, пожилой профессор Виктор Петрович Реутов, выучивший не одно поколение хирургов, к которым относился не только Сергей Окулов, но даже кое-кто из столичных врачей, нахмурил седые кустистые брови. Однако не сказал ни слова. Лишь когда после пятиминутки Сергей Окулов, вслед за своими коллегами, направился к выходу из ординаторской, чтобы проследить за подготовкой Марии Ивановны к операции, профессор окликнул своего ученика:

– Зайди ко мне. Нам надо поговорить.

***

Сергей Окулов не раз бывал в кабинете профессора Реутова. Еще с тех времен, когда студентом начал заниматься в научном кружке по хирургии, который возглавлял Виктор Петрович. И потому он хорошо помнил эти монументальные деревянные стеллажи от пола до потолка, сверху донизу уставленные анатомическими атласами, руководствами по хирургии: дореволюционными, советскими, даже иностранными – английскими и немецкими (профессор Реутов, многажды бывавший в заграничных командировках, свободно говорил и читал на этих языках). А также – висящий в правом углу кабинета портрет человека в белом халате с аскетичным лицом и изящными руками, которые могли бы принадлежать музыканту или художнику – профессор Реутов благоговел перед памятью знаменитого С. Юдина[2] и считал его непревзойденным мастером хирургической техники. Помнил он и массивный письменный стол, заваленный бумагами и книгами, за которым, в резном деревянном кресле, похожем на трон, сейчас сидел заведующий отделением, перелистывая папку с какими-то отчетами. По другую сторону стола виднелся пустой стул. Однако, похоже, профессор Реутов был слишком погружен в свои бумаги и свои думы. Поэтому не предложил ученику присесть. Только спросил – резко, отрывисто, с нескрываемым недовольством:

– Значит, ты намерен ее оперировать?

– Да, Виктор Петрович, – ответил Сергей Окулов, недоумевая, почему профессор недоволен его решением. В самом деле: разве врачебный долг не предписывает бороться за жизнь больного до тех пор, пока остается хоть малейший шанс на благоприятный исход?

– Вот как?! – Профессор испытующе посмотрел на него. – Но ведь ты помнишь статистику? Выживает всего двадцать процентов. И то – у них. Если она не умрет на операционном столе, то умрет в послеоперационный период. Сам знаешь, какой у нас уход… Гуманно ли это?

– Но что вы предлагаете, Виктор Петрович? – спросил Сергей Окулов, не ожидавший, что учитель так неодобрительно отнесется к его решению попытаться спасти жизнь больной.

– Дать ей спокойно уйти, – бесстрастно ответил профессор. – А до этого времени – симптоматическая терапия. Вполне разумно и гуманно. Ты согласен?

– Виктор Петрович, но соматически она здорова. Есть шансы на благополучный исход.

– В том-то и дело, что есть всего-навсего шансы, – подтвердил профессор Реутов. – А стопроцентной уверенности нет. И потому не стоит рисковать. Очень советую: подумай хорошенько. Взвесь все «за» и «против». А потом сообщи мне, к какому выводу ты пришел.

Профессор Реутов вновь увидел перед собой Сергея Окулова. На сей раз молодого хирурга сопровождал врач-анестезиолог

С этими словами профессор Реутов вновь углубился в чтение отчетов. Он поднял голову, лишь когда вновь увидел перед собой Сергея Окулова. Впрочем, на сей раз молодого хирурга сопровождал врач-анестезиолог.

– Виктор Петрович, я тут посоветовался с коллегой, – произнес Сергей Окулов. – Если мы сделаем больной операцию под спинальной анестезией, это существенно уменьшит риск осложнений. Полагаю, это увеличит шансы на благоприятный исход лечения.

– Что ж, поступай как знаешь, – буркнул профессор. Ибо многолетний житейский и профессиональный опыт давно убедил его: статистика – вещь не только упрямая, но и неумолимая. Но что поделать, если молодежь не стремится учиться на ошибках стариков, а с безрассудным упрямством юности повторяет и умножает их?!

***

Операция прошла на редкость успешно. И Сергей Окулов гордился этим. В самом деле, он пошел на риск – и не просчитался. Выходит, следует полагаться не только на знания и опыт, но не в меньшей мере – на чувства и интуицию. Теперь Мария Ивановна будет жить. Он спас ее вопреки пресловутой статистике. Он совершил чудо.

Неудивительно, что в новый год хирург Сергей Окулов вступил с гордо поднятой головой и новыми надеждами. Однако когда пятого января он явился в больницу на очередное дежурство, то с горечью убедился – его радость была преждевременной.

***

В палате интенсивной терапии, куда поместили Марию Ивановну после операции, разило зловонными выделениями человеческого тела и лекарствами. А с кровати у окна несся отчаянный крик:

– Сестра-а! Кто-нибу-удь! Смените мне белье-е! Я же утону в этом болоте! Сестра-а!!!

Растрепанная седая женщина в тонкой и короткой ситцевой рубашонке с криком пыталась приподняться на койке. И вновь бессильно падала на грязный зловонный матрац – руки ее были накрепко привязаны бинтами к кроватной сетке, а правая нога ампутирована выше колена. Тем временем в палату сквозь щели в оконных рамах врывался холодный северный ветер… а одеяла у больных совсем тонкие, байковые, тут и простудиться недолго…

Вот и Мария Ивановна, похоже, простудилась. Какое тяжелое и хриплое у нее дыхание! Куда же смотрели медсестры и санитарки? Впрочем, ответ известен: праздновали Новый год. Почти как в той песне, что сложил кто-то из его коллег: «четвертые сутки гуляет больница»… До пациентов ли им было?

Увы, смерть имеет свойство пользоваться людской беспечностью…

– Как вы себя чувствуете, Мария Ивановна? – спросил он, поднимая свесившееся на пол одеяло и укрывая им старушку.

Она откликнулась не сразу. Казалось, Мария Ивановна дремала… Сергей Окулов коснулся рукой ее лба – он был горячим и влажным. Уж не пневмония ли у нее?

В этот миг Мария Ивановна открыла глаза, вгляделась…

– Это вы, доктор… – прошелестела она и даже попыталась улыбнуться. – Как я? А, хорошо… Только вот дышать что-то трудно… Да вы не беспокойтесь – пройдет…

И она вновь впала в забытье. Сергей Окулов стоял над ней, лихорадочно размышляя, что же следует предпринять. Разумеется, необходимо срочно сделать Марии Ивановне рентгенографию легких и вызвать дежурного терапевта. Если уж бороться за ее жизнь, так до конца!

***

Рентгенография показала: у больной – нижне-долевая пневмония. Причем обширная, с захватом обоих легких. А вызванный Сергеем Окуловым дежурный терапевт Анна Николаевна Диева – костлявая, как смерть, молодящаяся особа лет сорока с мелированными кудряшками, – без обиняков заявила ему – инкурабельный случай[3]. Конечно, во избежание возможных эксцессов со стороны родственников больной она назначит антибиотики. Однако летальный исход предрешен.

– Что ж, нажилась бабка – пора и в земельку! – усмехнулась она, выходя из палаты, и дробный цокот ее каблучков с железными набойками казался отзвуками стука молотка, забивающего гвозди в крышку гроба.

В этот миг Сергею Окулову вспомнилось, как надеялась Мария Ивановна поправиться до весны, чтобы вдоволь покопаться в земельке на своей даче и понянчить правнуков. Но вместо семян в земельку суждено лечь ей самой… А он-то надеялся совершить чудо! Забыв, что чудеса бывают только в сказках, которым верят лишь наивные дети. Да в тех небылицах с непременным счастливым концом, что испокон веков сочиняют к Рождеству. И вот послезавтра наступит Рождество. Доживет ли Мария Ивановна до этого праздника? Впрочем, разве это имеет значение?

Что ж, впредь он будет умней. Станет полагаться исключительно на опыт старших коллег, подтвержденный многолетней практикой. И сосредоточится на тех больных, кому реально можно помочь. Ибо статистика сурова. И неумолима.

Чудес не бывает…

***

Три дня спустя, придя на работу, Сергей Окулов заглянул в палату интенсивной терапии. И нисколько не удивился, увидев, что кровать, на которой лежала Мария Ивановна, пуста. Что ж, в медицинской статистике, где проанализирована летальность больных старческого возраста с ампутацией нижних конечностей, стало одним случаем больше. Иного он и не ждал.

– Сергей Иванович! – окликнула его постовая медсестра. – Вы кого ищете? Ту старушку, что здесь лежала? Так Виктор Петрович ее вчера распорядился к вам в десятую палату перевести…

Что? Выходит, Мария Ивановна еще жива? Но почему заведующий отделением распорядился перевести умирающую к выздоравливающим больным? Что за чудеса?

С мальчишеской поспешностью он распахнул дверь десятой палаты…

– Доктор…

На койке под капельницей лежала Мария Ивановна. И улыбалась ему.

– Вот спасибо-то вам, доктор! – ее голос был слаб, но какая же в нем слышалась радость! – Спаси вас Господь! Я ведь сразу поняла, что это вы его ко мне позвали!

Что она несет?! Кого он мог к ней позвать?

Как видно, последний вопрос Сергей Окулов произнес вслух. Потому что Мария Ивановна живо откликнулась:

– Как это – кого? Батюшку! Старенького такого, как святитель Николай с нашей иконы… Я его сразу узнала: он ведь в нашем селе служил. А когда меня девчонкой грузовик сбил – я вам о том рассказывала, помните? – он в больницу пришел и меня причастил. Вот и опять он ко мне приходил, и опять причастил. А я ему о вашем здравии записочку подала. Вы же меня спасли! Теперь уж я точно к весне поправлюсь! Ведь это правда, доктор?!

Я ведь сразу поняла, что это вы его ко мне позвали! Батюшку! Старенького такого, как святитель Николай с нашей иконы… Я его сразу узнала!

Однако Сергей Окулов молчал. Не потому, что не верил в возможность скорого выздоровления Марии Ивановны. Но потому, что впервые в жизни он столкнулся с настоящим чудом, не подвластным ни людским расчетам, ни суровой и неумолимой статистике, ни даже нашему неверию в чудеса.

Руки грешников

– Ой, Яков Иванович, какие у вас картины красивые!

Старик, сидевший в дубовом кресле, ручки которого были украшены искусно вырезанными львиными головами, отложил в сторону монографию, посвященную творчеству иконописца Федора Зубова[4], и поднял глаза на миловидную девушку, из уст которой только что вырвался этот по-детски восторженный возглас.

– Это, дорогая Людочка, не картины, – добродушно-снисходительным тоном учителя, объясняющего ребенку азы грамоты, произнес он. – Это иконы.

– А они старинные?

– Да… – Старик говорил с такой теплотой, словно речь шла о любимых им людях. – Вот, например, эта икона Преображения Господня – середины семнадцатого века. И как вы думаете, где она была написана?

– Не знаю… – замялась Людочка. – Откуда мне знать? Это вы, Яков Иванович, все знаете… А где ее нарисовали?

– Иконы не рисуют, – ласково поправил старик. – Их пишут. А эту икону написали у нас на Севере, в городе Наволоке. Нет, я не оговорился: это сейчас Наволок – село. Но в старину он был крупным городом. И в нем, при архиерейском подворье, имелась своя иконописная школа. Ее основал монах Савва, ученик так называемых царских изографов из московской Оружейной палаты. К сожалению, когда при Петре Первом была образована Михайловская губерния с центром в Михайловске, город Наволок пришел в упадок и тамошняя иконописная школа прекратила свое существование. Кроме того, сказалось влияние входившей в моду западной живописи… Так что икон наволоцкого письма сохранилось очень мало. Даже в нашем краеведческом музее их всего лишь десять, да и то по времени написания они уже поздние – начала XVIII века. Но та икона, что хранится у меня, принадлежит кисти самого Саввы Наволоцкого. Видите вот эту виноградную лозу в нижнем углу справа? Это – своеобразная подпись художника. Ведь еврейское имя Савва в переводе на русский язык означает «вино». Надо сказать, что это – редчайший случай: обычно иконописцы не ставили автографов на своих произведениях. Даже великий Андрей Рублев…

Вот, например, эта икона Преображения Господня – середины семнадцатого века. И как вы думаете, где она была написана?

Старик говорил с поистине юношеским воодушевлением. Еще бы! Ведь древнерусская живопись была любимым коньком Якова Ивановича Ефимовского, бывшего сотрудника михайловского музея изобразительных искусств. Мало того: старейшего и авторитетнейшего тамошнего сотрудника. Лишь в самом конце восьмидесятых годов, после того как Ефимовский, отличавшийся прямотой и бескомпромиссностью, в чем-то не поладил с новым руководством музея, он ушел оттуда и открыл первую в Михайловске антикварную лавку. Это позволило ему не только жить безбедно, но и пополнять свою личную коллекцию икон, по слухам, способную соперничать с соответствующей музейной экспозицией. Впрочем, сейчас Ефимовский редко наведывался в свою лавку – старика донимали то высокое давление, то больное сердце, то застуженная в экспедициях по северным деревням поясница. А несколько дней назад на фоне очередного гипертонического криза у него чуть не развился инсульт. Однако Ефимовский повел себя с присущей ему бескомпромиссностью, подчас граничившей с упрямством, и наотрез отказался лечь в больницу.

– Дома и стены лечат, – заявил он врачам. – А таблетки пить и уколы делать я и дома могу.

Тем не менее предписание врачей повременить с выходами на улицу старик соблюдал неукоснительно. Ведь за что-что, а за свою лавку он был спокоен. Вместо него там сейчас работал Борис Жохов. Ефимовский не прогадал, когда в свое время принял к себе на работу этого молодого человека: тот стал для него незаменимым помощником. Он прямо-таки на лету схватывал знания, которыми щедро делился с ним старый антиквар. Правда, Ефимовского несколько коробило то, что Жохова интересовала прежде всего цена того или иного предмета старины. Зато торговать он умел куда лучше, чем сам хозяин лавки. Мало того, за годы работы в ней не присвоил себе ни рубля сверх положенной зарплаты. Мог ли после этого Ефимовский не доверять Борису Жохову?! Между прочим, именно Жохов порекомендовал (или, как шутливо выражался Ефимовский, – сосватал) ему Людочку – скромную, улыбчивую девушку-медсестру, которая делала старому антиквару назначенные врачом инъекции. А между делом болтала с ним о том о сем, умиляя его своей трогательной наивностью в сочетании с присущим женщинам любопытством. Милое дитя…

Мог ли Ефимовский знать, что умение Людочки находить психологический подход к людям дорого обошлось уже многим одиноким старикам и старухам! И те, кто имел несчастье довериться этой на первый взгляд такой доброй и участливой девушке, вскоре с ее помощью до срока переселились в мир иной. А принадлежавшие им антикварные вещи пополнили ассортимент лавки Ефимовского, не подозревавшего о тайных проделках своего помощника Бореньки Жохова, более известного под прозвищем Жох. А также о том, что он отнюдь не случайно порекомендовал Ефимовскому в качестве медсестры именно Людочку…

***

Тем временем Людочка внимательно разглядывала висящие на стене иконы:

– Наверное, они очень дорогие? – предположила она.

Ефимовский поморщился. Разумеется, он знал, за сколько можно продать ту или иную икону из его коллекции. Однако для него, внука священника, в годы гонений на веру погибшего в Соловецком лагере, ценность икон измерялась отнюдь не их рыночной стоимостью. И даже не их древностью. Хотя поймет ли его эта девушка, имеющая совсем иные жизненные ценности? Увы, вот они – плоды безверия многих поколений людей, у которых отняли веру в Бога – место святыни в их душах занял пресловутый золотой телец…

Впрочем, отчего бы не попытаться объяснить ей? Ведь эта девушка явно стремится к вере. Оттого-то ее так заинтересовали его иконы…

– Да, они дорогие, – сухо произнес старый антиквар. – Но, знаете ли, Людочка, у меня хранится вещь, имеющая не меньшую ценность, чем эти иконы. Точнее, реликвия.

– А что это за вещь? – полюбопытствовала Людочка.

– Пояс преподобного Серафима Саровского. Вы слыхали о таком святом? Нет? А ведь это – один из самых известных и почитаемых русских подвижников. Он жил в восемнадцатом веке. За духовным советом к нему в Саровский монастырь приезжали люди со всей России. Некоторых из них он исцелил от неизлечимых болезней. Но это – лишь малая часть его чудес и подвигов. Видите эту икону? На ней изображен преподобный Серафим, молящийся на камне. Это моление продолжалось тысячу дней и ночей. Что до этой иконы, то в нее вставлен кусочек того самого камня… А когда святой Серафим жил отшельником в лесу, к нему приходил медведь. И старец кормил его с рук… Это тоже часто изображали на иконах. Так вот, у меня есть пояс, принадлежавший преподобному Серафиму.

Видите эту икону? На ней изображен преподобный Серафим, молящийся на камне. Это моление продолжалось тысячу дней и ночей

– А откуда он у вас? – спросила Людочка, переводя глаза с иконы на рассказчика.

– Я получил его от одной старушки, тайной монахини, – задумчиво промолвил Яков Ефимовский. Потому что в этот момент он словно воочию видел восьмидесятилетнюю мать Серафиму, хорошо знавшую и помнившую его погибшего деда-священника, к которому она в юные годы ходила на исповедь. Вот старуха бережно извлекла из резной деревянной шкатулки, что стояла у нее на полке рядом с иконами, узкую ленту, сплетенную из грубой черной шерсти. Благоговейно перекрестившись и поцеловав святыню, она уложила ее назад и со словами: «Возьми, Яшенька, у тебя он сохраннее будет… мои-то ведь безбожники после меня все повыбросят» – передала ему шкатулку. Да, мать Серафима как в воду глядела: едва похоронив старуху, родные поспешили избавиться от ее вещей: книг, икон, старых фотографий. Что ж, безразличие к собственному прошлому – тоже плод безверия…

В этот момент он словно воочию видел восьмидесятилетнюю мать Серафиму, помнившую его погибшего деда-священника, к которому она в юные годы ходила на исповедь

– Эта святыня передавалась в ее семье из поколения в поколение, – продолжил он свой рассказ. – Причем мать Серафима (эту монахиню в постриге назвали в честь преподобного Серафима Саровского) говорила мне, будто в этом поясе заключена такая благодать, что руки грешников… то есть тех, кто носит в сердце и творит зло, не смогут его коснуться…

– Ой, как интересно! – умилилась девушка. – Яков Михайлович, а вы не могли бы показать мне этот пояс?

– Непременно, Людочка, – улыбнулся старый антиквар. – Только не сейчас. А то мы с вами, похоже, заговорились: вон, за окошком-то уже совсем стемнело. Вам домой пора. А я тем временем этот пояс найду и завтра вам покажу. Ну, до завтра!

– До завтра, Яков Иванович! – Людочка одарила старика ответной улыбкой и выпорхнула за порог.

Выйдя на улицу, медсестра оглянулась. Окна квартиры антиквара были ярко освещены. Кроме одного… Впрочем, вот и в нем зажегся свет. Что ж, как видно, именно там и находится пресловутый пояс. Людочка извлекла из кармана мобильный телефон и набрала хорошо знакомый ей номер.

– Борис Яковлевич?! Это я, Люда. Мне нужно срочно встретиться с вами. Хорошо. Сейчас приеду.

***

Спустя полчаса она уже пересказывала Жоху свой разговор с Ефимовским:

– Послушайте, Борис Яковлевич, он мне сейчас такое рассказал! Будто бы у него хранится пояс какого-то святого. И что будто бы он стоит столько же, сколько его «доски»![5]

– А что это за пояс? – Жох насторожился, как охотничий пес, почуявший добычу. – Ты его видела?

– Нет. Только когда он о нем рассказывал, у него глаза так и горели! Он обещал мне его завтра показать.

– Вот как… – задумчиво промолвил Жох. – А где этот пояс у него хранится?

– Видимо, в той комнате, – ответствовала Людочка, и Жох сразу понял, что она имеет в виду. В квартире Ефимовского было три комнаты. Одна, самая просторная, служила гостиной. Именно в ней старый антиквар давеча беседовал с Людочкой. В другой комнате, поменьше, размещалась его библиотека. За пять лет знакомства с Ефимовским Жох не раз бывал в этих комнатах. И хорошо знал, что в них находится, включая содержимое письменного стола в хозяйской библиотеке… Однако в третьей комнате он не бывал ни разу. Потому что ее дверь всегда была заперта. Впрочем, однажды Ефимовский обмолвился, что в этой комнате хранится самое дорогое, что у него есть. Теперь, благодаря Людмиле, Жох знает: там находится вещь, цена которой превышает стоимость коллекции икон, принадлежащей Ефимовскому. Что ж, в таком случае… Чего бояться? Как говорится, все бывает в первый раз… Да и можно ли назвать это убийством? Ефимовский и так зажился на свете: он стар и болен. Не все ли равно, когда он умрет, сейчас или позже? Вдобавок его руки будут чисты. Все сделает Людочка. А ей не впервой…

– Только он мне про этот пояс сказал… – донесся до Жоха голос медсестры, – будто он вроде как заклятый. И не каждому в руки дается…

Ну-ну! Поповские сказочки! Впрочем, Ефимовский верит в них как ребенок. Старый – что малый. Что ж, любопытно будет взглянуть, придет ли Бог Ефимовского к нему на помощь!

Что до пресловутого пояса, то уже завтра он окажется в руках Жоха!

***

– Здравствуйте, Людочка! – Ефимовский распахнул перед медсестрой дверь своей квартиры. – Проходите, проходите! Как я себя чувствую? Прекрасно! И все благодаря вам! Между прочим, я выполнил свое обещание. Сейчас вы увидите пояс преподобного Серафима.

– Спасибо, Яков Иванович! – обрадовалась Людочка. – Вы такой заботливый! Только давайте я вам сначала укольчик сделаю. А потом вы мне этот пояс покажете. Ладно?

Пока Ефимовский закатывал рукав рубашки, Людочка, повернувшись к нему спиной, набирала в шприц лекарство. Однако то был не эуфиллин, прописанный старику врачами, а клофелин, ампулу которого медсестра украдкой извлекла из своей сумочки. Вчера они с Жоховым обговорили все: через некоторое время после введения клофелина антиквар почувствует себя плохо и Людочка посоветует ему прилечь. А потом… Мало ли больных стариков умирает во сне?..

– Ну, Людочка, я готов! – улыбнулся Ефимовский, протягивая ей руку. Привычным движением медсестра ввела иглу в голубевшую на локтевом сгибе вену. Разумеется, он не заподозрит неладного… где ему!

– Как вы себя чувствуете, Яков Иванович? – заботливо поинтересовалась она, медленно вводя в вену старика смертельное содержимое. – Все хорошо?

– Просто замечательно! – уверил ее Ефимовский. – Замеча… Что это?! Постойте! Что вы мне вводите?

– Успокойтесь, Яков Иванович! – заворковала Людочка, надавливая на поршень шприца. – Это же ваше лекарство!

– Нет! Это что-то другое… Стойте! Прекратите! Вырвав из вены полупустой шприц, Ефимовский вскочил на ноги. Впрочем, он тут же зашатался и, пытаясь удержать равновесие, схватился за спинку своего резного кресла.

– Что это?! – хрипел он. – Людочка, вызовите «Скорую»! Господи, что с вами! Вам плохо? Ничего, я сам… Алло! Это «Скорая»? Приезжайте… (он назвал адрес). Что? Не знаю… Сердце… и голова кружится… Хорошо… Людочка! Вы меня слышите? Где вы, Людочка?!

Но медсестра уже не слышала его крика. Насмерть перепуганная, она стремглав неслась вниз по лестнице, схватив в охапку жакет и сумочку. Только бы ноги унести! Но что могло случиться? Они же с Жоховым предусмотрели и рассчитали все до мелочей! Тогда что же свело на нет их расчеты? Не иначе как заклятие, лежащее на том поясе! Что же еще?!

Приехавшая «Скорая» обнаружила Ефимовского лежащим без сознания на лестничной площадке. Той же ночью он умер в реанимационном отделении городской больницы, так и не придя в себя.

***

А спустя полгода после похорон старого антиквара в подъезд дома, где он жил, вошла троюродная племянница покойного – Анна Витальевна Завьялова, старая дева-пенсионерка, которой, согласно завещанию Ефимовского, досталась его квартира. Наследницу сопровождал молодой, чрезвычайно любезный и предупредительный человек, называвший себя давним знакомым и учеником Ефимовского. Как, вероятно, уже догадался читатель, это был не кто иной, как Жох.

– А не могли бы вы, Анна Витальевна, уступить мне кое-какие вещи Якова Ивановича? – интересовался он, поднимаясь вместе с ней по крутой, пропахшей кошками лестнице. – Конечно, эти вещи, как говорится, ломаного гроша не стоят. Но для меня они дороги как память о моем незабвенном учителе. Он был человеком редкого ума и порядочности…

– Да уж! – проворчала Анна Витальевна, нашаривая в кармане ключи. – Ума ему было не занимать, это уж точно! Ведь сколько лет он собирал эти свои церковные картины, поди, уйму деньжищ на них ухлопал – и на-ка, все музею завещал! А мне, своей родственнице, только одну квартиру оставил, да в придачу – всякий хлам. Забирайте что хотите: мне оно ни к чему! Все равно выброшу!

Открыв дверь, обитую потертой черной клеенкой, они вошли в квартиру Ефимовского. Жох не раз бывал здесь прежде. И потому все тут было ему знакомо: вешалка из ветвистых оленьих рогов в прихожей, иконы, висящие на стене в гостиной, резное деревянное кресло возле массивного букового стола с овальной крышкой, стеллажи с книгами в библиотеке. Все было на месте. Вот только старый хозяин этой квартиры теперь спал вечным сном на Маймаксанском кладбище, под дощатой пирамидкой с прибитым к ней жестяным номерком…

Жох ожидал, что третья комната, как всегда, окажется запертой. Однако стоило Анне Витальевне нажать на дверную ручку, как дверь отворилась. Что за чудо? Впрочем, ведь в тот день Ефимовский собирался показать Людочке хранившуюся у него реликвию. Как видно, поэтому он и не запер эту комнату. Что ж, теперь Жох наконец-то увидит пресловутый пояс, которым так дорожил старый антиквар. Мало того – заполучит его в свои руки!

Однако первым, что он увидел, войдя в комнату, была маленькая бабочка кремового цвета. Она запорхала перед Жохом, словно пытаясь остановить его. Поймав назойливое насекомое рукой, Жох раздавил бабочку. Это оказалась обыкновенная моль.

Вслед за тем его глазам предстала… самая настоящая келья.

Стены, наполовину побеленные, наполовину выкрашенные серо-зеленой краской. В левом углу – металлическая койка, застеленная коричневым байковым одеялом. В правом углу, над лампадкой зеленого стекла, висело несколько икон. Но это были не бесценные старинные образа наволоцкого письма, а вставленные в самодельные рамки хромолитографии начала XX века с лубочными изображениями святых Михайловской и Наволоцкой епархии. Лишь две иконы – Спасителя и Смоленской Божией Матери, вставленные в резной киот, – были писаными. Впрочем, опытным взглядом человека, привыкшего определять ценность вещей их стоимостью, Жох сразу определил: это – всего-навсего дешевые подокладницы[6] начала XX века! Из тех икон, которыми в оны времена благословляли новобрачных. Вот и венчальные свечки со следами позолоты за стеклом киота виднеются…

В простенке висело несколько фотографий в рамках. С одной из них, еще дореволюционной, на Жоха строго смотрел священник средних лет, одетый в муаровую рясу. Он сидел в деревянном кресле, держа в руках книгу. Справа, положив руку ему на плечо, стояла женщина в белой блузке с буфами и брошью у ворота, а слева – подросток в гимназической форме. Судя по всему, молодой мужчина с висевшего рядом снимка был этим самым мальчиком лет пятнадцать спустя. Он стоял на крыльце деревянного дома рука об руку с кротко улыбающейся девушкой в пестром цветастом платье, которая, судя по ее округлившемуся животу, ждала ребенка. Черты этой юной пары угадывались в лице молодого капитана-танкиста с соседней фотографии, грудь которого украшали ордена Красного Знамени и Отечественной войны I степени. За спиной у него маячили полуразрушенные Бранденбургские ворота. И в этом юноше-фронтовике, с победой дошедшем до Берлина, Жох узнал Якова Ефимовского…

Рядом с этим снимком был еще один, с выцветшей траурной ленточкой на уголке. Взглянув на него, Жох отвел глаза. Ему показалась, что пожилая женщина с фотографии глядит на него с укором: «Зачем? За что?»

Но где же пояс, ради которого они с Людочкой убили старого антиквара? Ведь он должен быть где-то здесь… Куда же он мог подеваться?

В этот миг Жох заметил стоявшую на подоконнике резную деревянную шкатулку. Она была раскрыта. А рядом с ней виднелась узкая лента черной шерстяной пыли, сплошь усеянная личинками моли. Это было все, что осталось от реликвии, которой, как верил покойный Яков Ефимовский, не смогут коснуться руки грешников.

Третий радующийся

Владелец художественно-реставрационной мастерской «Преображение» Борис Семенович Жохов, более известный как Жох, сидя в своем офисе в ожидании заказчиков, предавался невеселым раздумьям. А именно – о том, как досадно и нелепо провалилась придуманная им хитроумная операция по внедрению в Михайловское епархиальное управление. Хотя, казалось бы, все шло лучше некуда: новый начальник областного УФСИН Рашид Адилханов (век бы не вспоминать о том, где и при каких обстоятельствах Жох познакомился с этим человеком!)[7] устроил ему встречу с епископом Михайловским и Наволоцким Михаилом. А тот, хотя и имел зуб на человека, под предлогом реставрации похитившего из храмов его епархии едва ли не все старинные иконы, не смог устоять перед очередной хитростью Жоха. Ведь новый епархиальный сайт, пробную версию которого Борис Жохов продемонстрировал архиерею при той встрече, был сплошным панегириком владыке! Вот он и клюнул на лесть… да и кто на нее не клюнет? Однако в Патриархии новый сайт Михайловской и Наволоцкой епархии получил иную оценку… В итоге епископа перевели в другую епархию, куда он поехал, словно в ссылку.

А Жох в епархиальном управлении снова «персона нон грата». Мало того – духовные чада и почитатели владыки Михаила ославили его на всю область. Мол, по его вине епархия лишилась любимого архиерея. Это не замедлило сказаться на доходах Жоха: число его заказчиков и покупателей резко уменьшилось. И теперь приходится думать, как поправить дела…

Тут-то к Жоху и пожаловал необычный гость. То был собственной персоной директор городского рынка Фархад Наилевич Мамедов.

***

Они с Жохом были знакомы давно, хотя не являлись друзьями. Прежде всего потому, что для каждого из них превыше всего была собственная выгода. А дружба подразумевает самопожертвование. Поэтому их знакомство было всего-навсего взаимовыгодным сосуществованием. Господин Мамедов вспоминал о Жохове лишь когда нуждался в его услугах. А Жох старался услужить богатому и влиятельному клиенту с выгодой для себя самого. И никогда не прогадывал.

Не иначе как по восточной традиции господин Мамедов начал разговор издалека:

– Вот что, Боря. Слышал я, будто у тебя есть лицензия на реставрацию архитектурных памятников…

– А что, Фархад Наилевич, неужто вы себе памятник прикупили? – усмехнулся Жох.

– Можно и так сказать, – в тон ему ответствовал директор рынка. – Ты что-нибудь слышал о здешней старой мечети?

– Обижаете, Фархад Наилевич! Не только слышал, но даже подсобрал кое-что по теме…

– И что же ты там подсобрал? – поинтересовался господин Мамедов.

Вместо ответа Жох извлек из недр стоявшего в углу шкафа альбом в потертом переплете из черного коленкора (точнее, серого от въевшейся в ткань многолетней пыли) и открыл его. На первой странице альбома была приклеена дореволюционная почтовая карточка с изображением двухэтажного деревянного здания, увенчанного ребристым куполом. Над входом в здание высилось сооружение, напоминающее колокольню в шатровом стиле. Лишь по полумесяцу на ее верхушке (точно такой же находился и на куполе) можно было догадаться: хотя это и храм, но отнюдь не православный. О том же свидетельствовала надпись в правом углу фотографии: «Город Михайловск. Магометанская мечеть».

– Вот так она выглядела снаружи, – тоном заправского экскурсовода пояснял Жох, медленно перелистывая страницы альбома. – А вот так – внутри. Вот молитвенный зал. Вот михраб[8]. Вот лестница, ведущая на женскую половину. По правде сказать, не помню, откуда ко мне эта вещица пришла, – сказал он, закрывая альбом. – Сто лет лежит. Этому зданию ведь тоже скоро сто лет будет…

На карточке было изображено деревянное здание с ребристым куполом. Над входом в здание высилось сооружение, напоминающее колокольню

Фархад молчал. Жох покосился на него. Директор рынка сидел в задумчивости, вперив глаза куда-то вдаль. Что за чудеса? Неужели господина Мамедова вдруг посетили, так сказать, мысли о вечном? Кто бы мог подумать?! И тут Фархад заговорил.

***

– Какое убожество! – презрительно произнес он. – Это же не мечеть, а сарай! Вот скажи мне, Боря… Скажи – разве можно прославлять Аллаха в таком сарае?

– Не знаю, – уклончиво ответствовал Жох, изумленный столь внезапным порывом благочестия у дельца, которого доселе интересовала лишь собственная выгода. – Я же не мусульманин.

– Вот и я о том же, – кивнул директор рынка, словно не расслышав его ответа. – А эти татары уперлись рогами, как бараны, и твердят: «Надо ремонтировать, надо восстанавливать!»

– Так за чем же дело стало? – спросил Жох. В самом деле, к чему клонит господин Мамедов? Нет бы сказать прямо!

– Так сарай этот архитектурным памятником признали, – съязвил Фархад. – И поэтому чинить его могут только те, у кого есть лицензия.

Теперь Жох понял, с какой стати к нему наведался господин Мамедов. Как видно, по примеру других бизнесменов директор рынка решил заняться благотворительностью. Уделить, так сказать, толику от своих доходов на благие дела, дабы заручиться на будущее помощью Всевышнего… Что ж, Жох всегда готов услужить старому знакомому. Как в свое время он услужил михайловским попам, которые своими руками отдавали ему на реставрацию ценные иконы, получая взамен подделки, искусно выполненные в мастерской «Преображение».

– Лицензия-то у меня имеется, – промолвил он. – Только там ведь наверняка за сто лет все сваи сгнили. В нашем болоте дерево долго не живет. А где мне хороших плотников взять?

– Будут тебе плотники, – обнадежил его Фархад. – Есть у меня знакомый мужичок – они по всей стране деревянные церкви рубят. С деньгами тоже проблем не будет. Это же на святое дело…

Жох с изумлением взглянул на Фархада. И увидел в глазах господина Мамедова то же самое, что, вероятно, читалось сейчас в его собственном взгляде.

***

Надо сказать, что пресловутая старая мечеть была не просто памятником архитектуры города Михайловска, но и самой северной мечетью в России. Правда, обо всем этом вспомнили лишь спустя семьдесят с лишним лет после ее закрытия. А именно – когда известный краевед и автор серии книг, посвященных истории города Михайловска, Владимир Иванов, выпустил в свет очередной свой труд, озаглавленный «Татарская слобода». Перед этим ряд глав из будущей книги опубликовала местная газета «Двинская волна». Вот тут-то горожане и стали вспоминать: кто – родительские рассказы, кто – покойного молочника деда Равиля с соседней улицы, кто – старых институтских преподавателей с татарскими фамилиями. А кто – тот участок на старом городском кладбище, где стояли заброшенные надгробия с выбитыми на них полумесяцами и надписями на каком-то непонятном восточном языке.

Первые документальные упоминания о михайловских татарах, обнаруженные Владимиром Ивановым в архивах, относились к 1775 году, когда повелением императрицы Екатерины Великой в Михайловск за пособничество вору и разбойнику Емельке Пугачеву были сосланы Юсуфка Галимов, Ибрагимка Бикинеев и Ахметка Ишемятов с женами и детьми. Надо сказать, что невольные переселенцы достаточно быстро освоились на Севере. Благо, здешний климат немногим отличался от такового на их родине. Зато житье было куда легче: нет ни баев-лихоимцев, ни казиев[9] с муллами, которые ради собственной выгоды Божии и людские законы в угоду баю переиначить готовы… Одно слово – такой свободы, как в этой ссылке, они отродясь не видывали! Поэтому вскоре в Михайловск уже по доброй воле в поисках лучшей доли стали приезжать многочисленные бедные родственники вышеупомянутых Юсуфки, Ибрагимки и Ахметки, которых местные жители насмешливо звали «сиротами казанскими», а то и проще – «татарвой».

Они селились на окраине города, на месте, позднее прозванном «татарской слободой». А жили и кормились торговлей овощами, фруктами да бакалеей. Правда, в отличие от местных купцов, торговали татары весьма странно. Как говорится, на свой салтык… одно слово, не по-русски.

В самом деле, зайдя в лавку к татарскому купцу, горожанин мог купить любой товар на вес. Хоть фунт, хоть полфунта, хоть и вовсе пару-тройку золотников[10]. Причем товары эти отличались отменным качеством и были разложены на полках так искусно, что просто глаз не отвести. Казалось, они так и просят, чтобы их купили… В итоге редкий посетитель лавки, где торговал купец-татарин, выходил из нее с пустыми руками. Вдобавок постоянным покупателям цена сбавлялась… Таким образом, не ведая о так называемом мерчандайзинге[11], сметливые татарские купцы успешно применяли его принципы на практике. В то время как русские купцы по старинке продавали товары только упаковками. Вдобавок норовили то обвесить покупателя, то ловко всучить ему подпорченный продукт. Ведь испокон веков торговля на обмане стоит. Не обманешь – не продашь. Да где татарве это понять?!

Они селились на окраине города, на месте, позднее прозванном «татарской слободой»

Сколько раз почтенные русские купцы, поднаторевшие в искусстве обмана покупателей, пытались объяснить неразумным татарам: неправильно они торгуют! А вот как надо делать… они так всегда поступают и всегда остаются не внакладе – в барыше. Однако татарские купцы упрямо твердили им в ответ:

– Нам так нельзя. Аллах запретил.

И что же? В недолгом времени вся торговля так называемыми колониальными товарами – да, собственно, почти вся торговля в Михайловске, – перешла в руки купцов Галимовых, Бикинеевых и Ишемятовых. А их русские конкуренты, гнавшиеся за сиюминутным барышом, растеряв всех покупателей, разорились вчистую. Ведь обман, особенно наглый и откровенный обман, никому не по нраву…

Впрочем, татарские купцы, даже войдя в силу, не изменили своим правилам торговли. И мудро сочетали заботы о собственной выгоде с заботами, так сказать, об общественной пользе. Они помогали деньгами и продуктами городским богадельням и сиротским приютам, благоустраивали городское кладбище, где погребали иноверцев, и часть которого была отведена для захоронения магометан. Мало того: они охотно покровительствовали различным нововведениям. Например, купцы Бикинеевы потратились на пуск в Михайловске трамваев. Могли ли в таком случае городские власти не уважить просьбу почтенных благотворителей о том, чтобы трамвайные остановки были расположены рядом с их лавками и магазинами?..

К концу XIX века татарские купцы в Михайловске пользовались таким уважением и влиянием, что один из них, купец второй гильдии Ахметзян Ишемятов, был даже выдвинут в гласные городской думы. Мог ли его далекий предок Ахмет Ишемятов, привезенный под конвоем в северную ссылку, помыслить о подобном возвышении своего потомка?!

Ахметзян Ишемятов был человеком молодым и образованным. Надо сказать, что в ту пору многие татарские купцы, изрядно обрусевшие за годы житья в Михайловске и считавшие этот город своей родиной, стремились обучить сыновей в гимназии, а то и в университете. И вывести их в адвокаты, учителя или врачи. Ведь то – люди важные, чиновные, им почет побольше, чем торговым людям… Невдомек было чадолюбивым и честолюбивым купцам, что тем самым готовят они погибель собственным домам и всей татарской слободе. Ибо знание надмевает[12]. И часто случается так, что образованный человек забывает веру и традиции своего народа. Но Ахметзян Ишемятов, сам пройдя через этот соблазн, как железо сквозь огонь, понял и осознал, что сила любого народа – в его вере и традициях. И делом своей жизни положил укреплять веру и традиции татарской слободы. Да не станут его соплеменники пресловутыми иванами, не помнящими родства!

Употребив всю свою власть и влияние, Ахметзян Ишемятов добился у городских властей разрешения открыть в Михайловске школу и училище для татарских детей. А впоследствии – построить мечеть. Ведь что, как не вера, способно сплотить народ воедино?! А где есть единство и согласие – там жизнь и сила[13].

К этому времени в портовом городе Михайловске, населенном людьми самых разнообразных племен, наречий и состояний, уже имелись лютеранская кирха и англиканская церковь. А на окраине, в районе бойни, стояла хоральная синагога. Были свои часовни даже у гонимых властью старообрядцев-поповцев. А по домам и частным владениям, каждый на свой лад, молились беспоповцы разных толков, штундисты всех мастей и адепты какой-то недавно завезенной в Россию веры, последовательниц которой горожане насмешливо прозвали «иеговными куколками». И вот наконец, в 1905 году, в татарской слободе, давно уже ставшей из окраины одним из центральных районов Михайловска, на участке, приобретенном на средства купцов Ишемятовых, была построена мечеть.

Ее появление вызвало бурю негодования у епархиальных властей. Но не потому, что мечеть была построена по соседству с Михайловским кафедральным собором. И не потому, что пение муэдзина угрожало нарушить покой жителей соседствовавших с нею домов. Нет, дело было совсем в ином: поморские плотники, возводившие мечеть, не имея представления о том, как должен выглядеть магометанский храм, соорудили нечто весьма похожее на те деревянные церкви, которые они навыкли строить. Именно это сходство мечети с православным храмом и возмутило епархиальные власти. Впрочем, вскоре они успокоились и смирились, получив заверения в искреннем уважении от старейшин почтенных семейств Ишемятовых, Галимовых и Бикинеевых, а также от градоначальника Мартина Оттовича дес Фонтейнеса, подкрепленные щедрым пожертвованием от михайловского татарского купечества. А тем временем в новой мечети был совершен первый намаз.

Мог ли знать Ахметзян Ишемятов? Он не спас татарскую слободу. Он лишь отсрочил ее гибель.

***

Тем временем грянула революция. А за ней – гражданская война. После нее в Михайловск хлынули беженцы со всей России. В том числе и татары. Однако, в отличие от своих зажиточных и образованных михайловских соплеменников, то были простые, малограмотные, а то и вовсе неграмотные люди. Они брались за самую тяжелую и черную работу – нанимались грузчиками, портовыми носильщиками, рабочими на лесозаводах и довольствовались грошовым жалованьем – лишь бы выжить. С завистью и затаенной ненавистью косились они на домовитых обитателей татарской слободы.

Те же смотрели на них с презрением и затаенным страхом. И хотя все они были одной крови, одного народа, царило между ними не единство – глухая вражда.

Тем временем новая власть все больше воплощала в жизнь принцип «кто был ничем, тот станет всем». И обобранные, безжалостно вытесняемые из собственных домов бесконечными «уплотнениями», семьи татарских купцов одна за другой стали покидать Михайловск. Уехал и Ахметзян Ишемятов, на склоне лет увидевший крушение веры и традиций, укреплению которых он посвятил свою жизнь. Где нашел он пристанище и в какой земле опочил непробудным смертным сном – о том книга Владимира Иванова умалчивала. Да и кто мог знать и помнить об этом?..

Что до татарской слободы, то вскоре от нее осталось лишь одно название. Потом забылось и оно. Дело забывчиво…

А в начале богоборных двадцатых годов была закрыта михайловская мечеть. Надо сказать, что этому не воспротивился никто из местных татар. Ни интеллигенция, считавшая веру уделом темных людей, ни беднота, помнившая дедовскую мудрость: с пустым карманом к мулле не ходят. Чуждые друг другу дети одного народа, на сей раз они явили редкостное единомыслие…

Впрочем, еще некоторое время после закрытия мечеть просуществовала в статусе клуба национальных меньшинств. Затем в ее здании разместили детский сад для детей сотрудников НКВД, затем конвойную роту УФСИН… Шли годы, одна организация сменяла другую, не заботясь о ремонте занимаемого ею помещения. В итоге, когда в конце девяностых годов городская общественная организация «Татарская слобода» обратилась к властям Михайловска с просьбой о передаче ей здания бывшей мечети, это не встретило никакого сопротивления – деревянное строение настолько обветшало, что размещать в нем какое-либо государственное учреждение было просто-напросто опасно. Однако новым владельцам было предписано восстановить переданный им объект в первозданном виде. Ибо он являлся памятником архитектуры. А стал яблоком раздора…

***

На другой день после визита Фархада к Жоху, около полудня, по улицам Михайловска проследовал весьма своеобразный кортеж. Впереди, в новенькой черной «тойоте» с тонированными стеклами ехал сам господин Мамедов. Рядом с ним на сиденье примостился Жох. За «тойотой» следовал синий армейский уазик, который вел плечистый русобородый мужичок средних лет с хитрым прищуром бегающих серых глаз и багрово-сизым носом. То был Михаил Попов, начальник бригады плотников, рубившей по всей России-матушке храмы, коттеджи, дачи – одним словом, любые деревянные постройки в зависимости от желания и фантазии очередного заказчика. Замыкала кортеж «Волга» 21 модели[14], перекрашенная в темно-синий цвет. Впрочем, сквозь синюю краску кое-где предательски проглядывали бежевые пятна.

Свернув на бывшую улицу Энгельса, а ныне – Англиканскую, все три машины остановились возле невзрачного на вид двухэтажного здания, обитого некогда голубой вагонкой. Однако от времени и дождей шаровая краска выцвела так, что приобрела тот унылый белесо-серый оттенок, какой в ненастную осеннюю пору имело небо над Михайловском.

Фархад с Жохом вышли из «тойоты». Вслед за ними из кабины своего уазика выбрался Михаил Попов. Однако пожилой смуглый мужчина, сидевший за рулем «Волги», присоединился к ним лишь после того, как нашарил в дырявом кармане своей синей китайской куртки прозрачный пластиковый пакетик, извлек оттуда черный бархатный каляпуш[15] и водрузил его себе на голову. Человек, возрождающий вековые традиции предков, должен выглядеть соответственно оным традициям!

– Познакомьтесь, Борис Семенович, – произнес господин Мамедов, представляя Жоху незнакомца в черном каляпуше. – Тагир Ипатов, руководитель общественной организации «Татарская слобода». И староста нашей мечети.

– Здравствуйте… рад знакомству… очень приятно… – затараторил Тагир Ипатов, кривя тонкие губы в подобии любезной улыбки и по очереди пожимая руки Фархаду, Жохову и даже Михаилу Попову, в расстегнутом вороте рубашки которого виднелся массивный серебряный крест-мощевик. Завершив церемонию приветствий и рукопожатий, староста простер руку в сторону здания и тоном радушного хозяина произнес:

– А теперь пройдемте внутрь!

Едва окинув взглядом внутренность бывшей мечети, Жох понял: строение донельзя обветшало. Вон как перекошены дверные коробки! Значит, фундамент здания «поплыл». Вовремя, однако, к нему пришел господин Мамедов – здесь можно заработать. Причем весьма неплохо.

Словно в подтверждение этому до Жоха донесся басовитый голос Михаила Попова:

– Да-а… здесь со свайного пола начинать надо…

– Что вы имеете в виду? – спросил Фархад. – Объясните.

– Придется вскрыть весь фундамент, – пояснил бригадир. – Обломать все сваи, поставить городки, потом поднимать объект на домкрате, выпилить и поменять нижние венцы, разобрать все полы и межэтажные перекрытия…

– Зачем? – недоуменно вопросил господин Мамедов.

– Чтобы облегчить здание. Как иначе его удастся поднять? Конечно, было бы проще его сломать и построить новое. Не так ли, Фархад Наилевич?

– Что?! – возмутился доселе молчавший Тагир Ипатов. – Нет! Ни в коем случае! Это же старинное здание, намоленное нашими предками! Это же святое! Как можно поднимать на него руку?! Нет, ремонт, только ремонт! А что до денег (с этими словами он покосился в сторону директора рынка) – во славу Аллаха никаких денег не жаль! Не так ли, Фархад Наилевич?!

– Что ж… – промолвил господин Мамедов тоном человека, уставшего беспрестанно слышать одно и то же. – Полагаю, что дальнейший осмотр здания не имеет смысла. Михаил, подсчитайте стоимость предстоящего ремонта. Только все учтите, чтобы потом не случилось, что всплывут какие-то дополнительные работы. А потом вы, Борис Семенович, представите мне подписанную смету. Пока же мы с вами обсудим некоторые моменты…

***

Обсуждение «некоторых моментов» состоялось в средоточии владений господина Мамедова – в главном здании городского рынка, где, как обычно, шла шумная и бойкая торговля. Однако в директорском кабинете царили тишина и прохлада. А монументальная ваза с отборными фруктами на столе соседствовала с бутылкой «Хеннесси» и прозрачными чайными стаканчиками-армудами[16], над которыми струился благоуханный дымок. Впрочем, как Жох, так и господин Мамедов предпочитали пить не чай, а коньяк…

– Фархад, ты хоть представляешь себе, сколько будут стоить эти работы? – вопрошал Жох, раскрасневшийся то ли от волнения, то ли просто от выпитого. – Ведь реставрация – это не строительство. Извини за грубость, я понимаю, что мечеть – это храм… Но сейчас это здание представляет собой именно то, о чем ты говорил в прошлый раз: сарай. Да еще и насквозь прогнивший. Проще и выгодней построить все заново…

– Борис, я понимаю все это не хуже тебя, – ответствовал Фархад, отправляя в рот сочную ягоду кишмиша. – Но как видишь, мне приходится иметь дело с весьма недалекими людьми. Я бы даже сказал иначе – с фанатиками. Поверь, мне надоело слышать от них все эти глупые сказки про намоленные стены и про память о предках. Какие там предки?! Дед этого Тагира на лесозаводе бревна ворочал. А сам он кто был? После дела много храбрецов находится… Но что я могу с ними поделать?

Могла ли старая деревянная мечеть сравниться с этим монументальным каменным сооружением, где могло бы свободно разместиться все мусульманское население города?

Держатся за свою старину, как будто можно прожить вчерашним днем. Однако я мыслю шире и смотрю вперед. Как ты знаешь, большинство моих земляков и единоверцев, в том числе сотрудники моей компании, живут в Ижме. Пока это окраина Михайловска, но весьма перспективная. Недавно я построил там крупный торговый центр. Но я не намерен ограничиться этим, Боря. У меня есть свои планы насчет этого района. И ты должен знать их.

Фархад направился к небольшой двери в глубине своего кабинета и исчез за ней. Вскоре на столе перед изумленным Жохом уже возлежал массивный том в темно-зеленом переплете, на котором золотыми буквами было начертано: «Проект строительства мусульманской мечети в Ижемском районе г. Михайловска».

Внутри оного тома находились выполненные по последнему слову компьютерной техники цветные изображения величественного трехэтажного здания с куполом, способным соперничать в голубизне с небесным сводом, увенчанным золоченым полумесяцем. По сторонам здания гордо высились два минарета. Могла ли старая деревянная мечеть на Англиканской улице сравниться с этим монументальным каменным сооружением, где могло бы свободно разместиться все мусульманское население Михайловска с перспективой его прироста на ближайшее столетие?! Что ж, это в очередной раз свидетельствует о дальновидности господина Мамедова…

– На первом этаже будут духовно-просветительский центр и медресе, – пояснял Фархад, явно довольный впечатлением, который его проект произвел на Жоха. – На втором – основной молитвенный зал. На третьем – помещение для женщин. Эту мечеть я назову в память своих родителей – Наильайда[17].

– Но ведь это будет стоить немыслимых денег! – вырвалось у Жоха.

– Боря, Аллах велик! – пророческим тоном произнес директор рынка. – Мои друзья и единоверцы не только из России, но со всего мира с радостью дадут деньги на строительство этой мечети. Ведь это будет самая северная мечеть в России!

– Но зачем же тогда тратить силы и средства на ремонт этого…

– Я уже тебе говорил, Боря, это – памятник архитектуры, – в голосе господина Мамедова послышалось то же самое скрытое раздражение, что и после давешней пламенной тирады Тагира Ипатова о намоленных стенах и благочестивых предках. – Никто не позволит нам его снести. И ни один мусульманин не поднимет руку на дом Аллаха. Пусть даже его вид позорит нас перед Небесами. Поэтому, Боря, я и обратился к тебе.

– Я понял вас, Фархад Наилевич, – кивнул Жох. – А в чем в этом деле мой интерес?

– Прежде всего у тебя будет возможность хорошо заработать на ремонте. Прежде чем ты окончательно решишь эту проблему. Ну а потом… Как говорится: свои люди – сочтемся.

В этот миг в дверь кто-то постучал.

– Извини, дорогой, – господин Мамедов поднялся из-за стола, показывая, что разговор окончен. – Дела зовут. Мой шофер отвезет тебя, куда будет нужно. А на заднем сиденье – небольшой подарок для тебя.

Сгибаясь под тяжестью четырех пакетов, в которых что-то соблазнительно позвякивало, побулькивало и благоухало, как плодовый сад в пору сбора урожая, Жох вошел в свой офис, где одиноко, как царевна в башне, сидела его молоденькая секретарша Катюша, занимаясь художественной росписью собственных ноготков.

– Катюша, запри-ка дверь! – распорядился Жох, ставя свою ношу на пол и радостно потирая руки. – Сейчас мы с тобой отпразднуем новый заказик…

В самом деле, есть повод праздновать! Это же редкостный фарт! Две диаспоры борются друг с другом за влияние в Михайловске. А пресловутым «третьим радующимся»[18] будет Жох!

***

Предчувствие не обмануло Жоха. Он и впрямь хорошо заработал на реставрации старой мечети. Ведь, как известно, лучший способ украсть – это начать строительство. Однако чем меньше оставалось времени до окончания работ, тем сильнее Жоха тревожил вопрос: как выполнить главную часть его уговора с господином Мамедовым, сулившую такую прибыль, по сравнению с которой все, что он уже успел заработать на этом деле, покажется мелочью? Ведь ради собственной выгоды Фархад Наилевич идет на любые средства. И не жалеет средств. Итак, мечеть должна быть отреставрирована. Однако затем здание следует уничтожить. Но как? Здесь у Жоха не было сомнений: только поджог. Вот только кто его совершит? Ясно одно: это должен быть кто угодно, но не сам Жох. Хватит ему одной оплошности, из-за которой он в свое время угодил за решетку. Рисковать собственной свободой он больше не намерен. Тогда кто же это сделает?

И вот, когда Жох, сидя в своем офисе, в очередной раз размышлял над этим, к нему пожаловал…

***

…Увидев его, Жох встревожился не на шутку. Потому что именно он, Борис Семенович Жохов, в свое время сдал всю группу Игоря Котлова, клюквенника[19], поставлявшего ему в лавку награбленный по деревням антиквариат. Но впоследствии Котлов, всегда и во всем искавший собственной выгоды, переметнулся к конкурентам Жоха из Вологодской области. А с конкурентами и перебежчиками не миндальничают – расправляются. И вот теперь перед Жохом стоял один из членов недавно вышедшей на свободу команды Котлова: Серега Лунев. Век бы его не видать! И зачем он только пришел сюда? Что ему нужно?

Окажись на месте Жоха писатель, он бы ответил на этот вопрос сразу и не задумываясь: чтобы отомстить предателю. Однако подобное возможно разве что в каком-нибудь романе вроде всем известного «Графа Монте-Кристо». А в среде жохов, ищущих везде и во всем собственной выгоды, живут совершенно иными ценностями. И потому поступают совсем иначе. Вот и Серега явился к Жоху совсем по иной причине.

– А я к вам, Борис Семенович. Так сказать, по старому знакомству… – заявил он с порога. – Не найдется ли у вас для меня какое-нибудь дельце?

– И что же ты можешь делать? – не без ехидства поинтересовался Жох.

– По деревням могу ездить. Как раньше, – с готовностью предложил Серега.

– Ш-ш-ш! – встрепенулся Жох. – Типун тебе на язык! Чтоб никакого криминала, слышишь! Если хочешь у меня работать… Что ты еще умеешь делать?

На сей раз Серега надолго призадумался.

– Ну-у… Плотничать умею. На зоне научился. Мы там свинарник строили.

И тут Жоха осенило. Вот он, ответ на вопрос: кто будет исполнителем! Сегодня же он попросит Михаила Попова взять в свою бригаду еще одного плотника. А там… Ведь для Сереги не существует ничего святого – разумеется, кроме собственной выгоды. И в этом едины все жохи, кем бы они ни были: просто преступниками или людьми, изо всех сил стремящимися казаться законопослушными гражданами.

***

Однако уже через две недели, когда в Михайловске праздновали день города, Серега явился к Жоху в весьма воинственном настроении.

– Да что же это за… Борис Семенович! – возмущался он. – Я у них там ишачил, как папа Карло, пахал один за всех, как лошадь, а получил – овес![20] Да еще вчера этот старый чурка приканал, в черном комеле…[21]. Я ему так и так: мол, праздник на носу, отметить бы надо. Так он мне знаешь, что сказал? Мол, я на эти темы даже с бригадиром не разговариваю! А ты кто такой будешь?! Вот козел! Думает, раз комель напялил, так уже начальник! Что же это за… такая, Борис Семенович? А?!

– А чего ты хочешь?! – в тон ему ответил Жох. – С твоей-то непогашенной судимостью! Так что работай и не рыпайся.

– А почему это я должен на этих… пахать? Да гори эта ихняя стройка ясным пламенем!

– Радуйся, что хоть куда-то взяли, – промолвил Жох, довольный тем, что смог направить разговор в нужное русло. Теперь никто не обвинит его в подстрекательстве: ведь первым о поджоге мечети заговорил не он, а Серега. – Зато потом сможешь неплохо заработать.

– А что я должен сделать?

– То, что ты сказал: чтобы оно все сгорело ясным пламенем. Только не сейчас. А месяца через три-четыре, когда стройка к концу подойдет. Понял?

– Как не понять, Борис Семенович!

– То-то же… А деньги… вот, возьми. Так сказать, задаток.

– Спасибо, Борис Семенович.

***

В тот же вечер, около десяти часов, Серега нетвердыми стопами подошел к высокому забору на Англиканской улице, за которым в полумраке белело здание старой мечети. Проскользнув в незапертую калитку, он направился к деревянному вагончику, в окне которого призывно горел свет, и постучал в дверь.

– Кто там?! – послышался изнутри хриплый голос сторожа Васьки.

– Сто грамм! – отозвался Серега.

– А-а, это ты! – усмехнулся сторож, впуская ночного гостя. – Ну заходи! А то сегодня праздник, а мне и выпить не с кем. Все ушли, а мне тут кукуй всю ночь одному! Вот мы с тобой на пару и бухнем!

И они пили, и вели те откровенные разговоры за жизнь, которые испокон веков сопутствуют пьяному застолью, изливая друг другу все свои обиды на весь мир, на судьбу, на людей, лишивших их возможности отметить сегодняшний праздник как следует…

– Ишь т-ты! – заплетающимся языком промолвил сторож, когда Серега, расчувствовавшись от обилия выпитого, доверительно пересказал ему свой давешний разговор с Тагиром Ипатовым. – Они н-нас уже и за людей не считают. А мы на них пашем… к-как р-рабыня Изаура. – С этими словами он покосился на белевшее за окном сторожки деревянное здание, после чего завершил фразу. – Чт-тоб им всем сгореть!

Завершив эту тираду, сторож захрапел тут же, за столом, так и не сумев осушить до дна последний стакан водки. А в хмельной голове Сереги, как в вентиляционной трубе, вихрем проносились обрывки фраз, услышанных им за эти два дня: «Да кто ты такой… Радуйся, что хоть куда-то взяли… Нас уже и за людей не считают…» Но вдруг одна из этих фраз остановилась в полете и ударила ему в голову сильней, чем выпитая водка:

– Чтоб им всем сгореть!

И, ведомый этими словами, Серега поднялся из-за стола, едва не опрокинув его. После чего широко, по-матросски расставляя ноги, дабы совладать с неумолимо влекущей силой земного притяжения, вышел на улицу и направился к сарайчику, где в углу стояла канистра бензина, которым плотники заправляли бензопилы.

Чтоб им всем сгореть!

***

Праздник в честь дня города подходил к концу. И вот уже над Михайловском взвились разноцветные огни праздничного фейерверка, завершавшего торжества. Трескучим хлопкам ракет и петард вторили радостные, громкие крики горожан, собравшихся на Набережной, чтобы поглазеть на салют.

– Эка невидаль! – вдруг послышалось в толпе. – Да разве это салют? Вон где настоящий-то салют! Гляньте-ка!

– Точно! – раздалось в ответ. – Ух ты, как здорово! Нет, ты только глянь, а Аж искры во все стороны летят! Оле-оле-оле-оле! Вот это салют! Ура-а-а!!!

– Странный какой-то салют… – робко проблеял кто-то осторожный. – Такого раньше не было…

– И впрямь странный… – поддержал его другой голос. И вдруг перешел в крик. – Это же пожар! Пожар!

Радостные крики народа сменились воплями ужаса. Потому что совсем рядом с Набережной, где проходила основная часть праздничных торжеств, на улице Англиканской, горело то самое деревянное здание, которое (об этом благодаря книге и статьям краеведа Владимира Иванова теперь знали многие горожане) когда-то было мечетью. И которое не так давно начали реставрировать. Теперь же оно полыхало не как свечка – как чудовищный костер. Так что когда к горящему зданию наконец-то подъехала бригада пожарных, им оставалось лишь поливать водой соседние дома, чтобы они, в свою очередь, не занялись огнем. Ведь всем известно: пламя может возгореться от одной-единственной искры… А тем временем огонь, словно насытившийся хищный зверь, лениво кончал свою разрушительную работу. Так что вскоре на месте недавнего костра уже чернело пожарище.

***

Жоха разбудил телефонный звонок. Он наощупь потянулся к телефонной трубке, мысленно проклиная того, кто посмел прервать его сон. И это – при том, что на светящемся табло настенных часов уже почти час ночи. Кому не спится в ночь глухую?

– С праздничком вас, Борис Семенович! – раздался из трубки радостный голос журналиста Ефима Абрамовича Гольдберга, более известного под псевдонимом – Евфимий Михайловский. С этим субъектом, из ярого богоборца сделавшегося столь же ярым православным, Жох познакомился в ИК №… И постарался исхлопотать УДО[22] не только для себя, но и для него: иметь среди своих людей журналиста – дело выгодное. Хотя от такого оголтелого фанатика, как Ефим Гольдберг, больше проблем, чем пользы. И очередное подтверждение этому – его ночной звонок. Похоже, скорбноглавый потомок Авраама окончательно сбрендил…

– Что такое? – спросил полусонный Жох.

– Чудо! Чудо! – ликующий вопль Евфимия резал уши, подобно звону будильника. – Я непременно напишу об этом! Об этом должны узнать все! Я назову эту статью: «Чудо святого Архангела». Нет, лучше иначе: «Как Архангел Михаил свой город спас»!

– Да что случилось-то? – рявкнул Жох, кляня день и час, когда ему пришло в голову вытащить этого сумасшедшего из ИК №…! Сидел бы там и дальше – меньше было бы мороки! А теперь разбуженный посреди ночи Жох должен выслушивать его бред!

– Как, разве вы не знаете, Борис Семенович? – изумился журналист. – Между прочим, я сам его видел!

– Кого?!

Я сам его видел! Архангела Михаила! Он был точь-в-точь таким, как на старой иконе! И стоял на облаке, в кольчуге, опираясь на копье

– Архангела Михаила! Небесного покровителя нашего города! Он был точь-в-точь таким, как на той старой иконе из собора, знаете?! И стоял на облаке, в кольчуге, опираясь на копье. А потом ка-ак ударит им по ней! Тут она как вспыхнет! И ведь сгорела, вся сгорела! Не попустил Господь! Вот чудо так чудо!

Он ликовал, в то время как на душе у Жоха становилось все неспокойней. Выходит, в городе случился пожар…

– Что сгорело? – спросил он. И, поскольку ответа не последовало, крикнул в трубку:

– Что сгорело?!

– Как что? – вновь затараторил Ефим Гольдберг. – Мечеть эта сгорела, вот что! Я напишу об этом… Пусть все узнают! Пусть теперь посмеют сказать, что чудес не бывает! Это же чудо! Чудо!

Дорого бы Жох дал, чтобы услышанное оказалось всего лишь кошмарным сном! Ведь он наделся, что успеет сделать все не спеша, в свой черед, чтобы извлечь выгоду не только из реставрации мечети, но и из ее поджога. Поэтому он не спешил ни закрыть подряды, ни застраховать риски, ни подготовить промежуточных актов приемки сделанных работ – все это было выгоднее сделать поздней, ближе к завершению дела! Как же он прогадал! Теперь ни один суд не удовлетворит его иск. Вдобавок, Тагир Ипатов не пожалеет денег на адвокатов, лишь бы Жох не получил ни копейки. Жадность этого человека превосходит даже его фанатизм… Но кто знал, что мечеть сгорит именно сейчас? Жох, как всегда, рассчитал и спланировал все – только не это. В итоге все его планы и расчеты пошли прахом.

Одна надежда – что господин Мамедов сдержит слово. Ведь Жох выполнил свою часть уговора. Теперь очередь за Фархадом Наилевичем.

Долг платежом красен…

***

Однако господин Мамедов встретил Жоха весьма прохладно.

– Ну здравствуй, Боря. С чем пожаловал? – спросил он, словно недоумевая, с какой стати антиквару вздумалось явиться к нему.

– Пришел напомнить о нашем разговоре, – начал Жох. – Дело-то сделано…

– А где результаты? – желчно бросил Фархад. – Чего мы добились?

– Результаты налицо, – парировал Жох. Ведь господин Мамедов несомненно лично посетил пожарище на Англиканской улице. Чего же еще ему нужно?

– Ничего мы не добились, – подытожил господин Мамедов. – Они же ее восстанавливать собираются.

– Как?.. – охнул Жох. В самом деле, он ожидал чего угодно, только не подобного оборота событий. Ведь у руководства «Татарской слободы» не было средств на реставрацию мечети! Именно поэтому они и обратились к Фархаду за финансовой помощью. И именно поэтому господин Мамедов был уверен в успехе своего плана. Точно так же, как в этом был уверен и Жох…

– А вот так! – прервал его раздумья голос господина Мамедова. – А нет результата – нет и оплаты. Сам понимаешь.

***

Вернувшись домой, Жох первым делом уселся за компьютер. После чего имел возможность убедиться: известие о том, что в Михайловске сгорела старинная мечеть, получило широчайший резонанс не только по всей России, но и за рубежом. И уже начался сбор средств на ее восстановление. Тем более что все средства информации наперебой сообщали: это – уникальный памятник деревянного зодчества, памятник архитектуры, мало того – самая северная мечеть в России.

А это что? «Известный бизнесмен из Казани Ахмет Ишемятов, правнук строителя мечети, михайловского купца Ахметзяна Ишемятова, после революции уехавшего к родным в Татарстан…» Далее следовали строки из интервью, которое столь нежданно отыскавшийся отпрыск Ахметзяна Ишемятова дал одному весьма известному периодическому изданию:

«У нас в семье свято хранится память о нашем предке Ахметзяне Ишемятове, как о человеке, много сделавшем для укрепления веры и традиций нашего народа. Это особенно необходимо нам сейчас для укрепления единства… Я намерен отреставрировать мечеть в Михайловске, построенную моим прадедом, чтобы тем самым увековечить память о нем и продолжить его дело…»

Буквы, из которых состояли эти строки, фразы, слова, плясали на экране, словно ликующий победитель – над поверженным врагом. Казалось, они хохочут над тем, кто еще вчера мнил себя третьим радующимся…

Возможно, именно поэтому Жоху было нестерпимо чувствовать себя вновь побежденным.

Пепел и Крест

В детстве Владлен часто видел удивительный сон. Будто он идет по темной безлюдной улице, чутко прислушиваясь к звуку своих шагов и шорохам вокруг. Но в тот момент, когда он готов заплакать от страха, появляется бородатый человек в длинной черной одежде, берет его за руку и куда-то ведет. С его приходом тьма исчезает. Вот они уже шагают по зеленому лугу, залитому солнцем. «А хочешь полетать?» – спрашивает незнакомец Владлена. Он соглашается. И тогда они взмывают в небо. Под ногами их, словно в сказке, проплывают луга, леса, сады, домики, которые с высоты кажутся игрушечными. А еще – красивый белый дом, похожий на новогоднюю коробочку-фонарик от конфет, с голубой крышей, которую венчает блестящая золотая луковка с крестом. Они кружат над ним, снижаются… И тут бабушка будит Владлена и чудесный сон кончается.

Однажды он рассказал о своих снах бабушке. Но, услышав про незнакомца в черной одежде и дом с золотой главкой, она отчего-то резко оборвала его, заявив, что все это глупости и выдумки. Владлен не поверил бабушке. Ведь он рассказывал ей то, что не выдумал, а действительно видел во сне. И он вовсе не считал свои сны глупыми. Разве это глупо – летать по небу и видеть всякие интересные вещи? А еще он очень жалел, что тогда ему так и не удалось побывать в доме с золотой главкой наверху. Потому что после разговора с бабушкой его чудесные сны больше не повторялись и постепенно стали забываться.

Они кружат над красивым белым домом с голубой крышей, которую венчает блестящая золотая луковка с крестом

Пожалуй, бабушка, назвав эти сны «глупостями и выдумками», была уж слишком категорична. Ведь их можно было бы объяснить очень простой и убедительной причиной. Дело в том, что детство, да отчасти и школьные годы Владлен провел у бабушки, потому что его родители на много лет уехали на Крайний Север, чтобы заработать на квартиру в каменном доме. А его бабушка по отцу, Октябрина Васильевна, жила в пригороде, очень похожем на деревню, в собственном деревянном домике, на самом берегу неглубокой речки, где летом можно было купаться, кататься на лодке и ловить мальков, а зимой лихо гонять на санках или лыжах с крутого берега. Вдобавок, возле соседских домов стояли старые сараи, прямо-таки созданные для того, чтобы по их крышам лазили мальчишки, и росли деревья, на ветвях которых можно было повесить качели или веревку – и, взмывая под самые небеса, почувствовать себя Чингачгуком или Картушем… После всего этого стоило ли удивляться тому, что, наигравшись с соседскими ребятами в индейцев или мушкетеров, Владлен видел сны, так напоминавшие сказку?

Надо сказать, что его бабушка в общем-то была не против сказок. Но всегда напоминала внуку, что «сказка – ложь». И что сказочные чудеса – это всего лишь нелепые и глупые выдумки невежественных людей. В то время как наука способна создавать куда более удивительные и полезные вещи. Судя по всему, Октябрина Васильевна не питала любви к самому слову «чудо». Поэтому она чаще читала внуку не сказки, а книжки про героев и революционеров и про хорошего мальчика Володю Ульянова. Но странное дело: Владлену отчего-то был противен этот кудрявый пай-мальчик со злыми глазенками и фальшивой улыбочкой на кукольном личике. Однако бабушка прямо-таки восторгалась им и твердила, что Владлен непременно должен ему подражать. Более того, именно она в свое время настояла на том, чтобы ее внука назвали Владленом в честь Владимира Ленина. Поэтому он не решался сказать ей правду. Тем более что и сам не мог объяснить, почему и чем именно ему ненавистен человек, чье изображение в то время можно было увидеть везде и всюду – на открытках и плакатах, в газетах и журналах. И на маленьких красных значках, которые Владлен – октябренок, а позднее – пионер и комсомолец, должен был носить на груди, у сердца. Хотя он, как говорится, всем сердцем почему-то был против этого.

Как уже упоминалось, бабушка Октябрина Васильевна верила во всемогущество науки и человеческого разума. Возможно, именно поэтому однажды она подарила внуку на день рождения детскую энциклопедию – два толстых тома со множеством цветных картинок. На них были изображены всевозможные чудеса науки и техники – автомобили, подводные лодки, ракеты и даже советский спутник на Луне. Но разве она могла предположить, к каким странным и неожиданным последствиям приведет ее подарок? Конечно, Владлену очень понравились ракеты и спутники. Но все-таки больше всего его заинтересовала совсем другая картинка. На ней мастера в старинных одеждах строили дом, очень похожий на тот, который он когда-то видел во сне. А еще один мастер рисовал на его стене прекрасную и печальную Женщину с прильнувшим к Ней Ребенком. Почему-то Они сразу так полюбились Владлену, что он хотел вырезать картинку и повесить над своей кроватью. Однако не решился это сделать, потому что бабушка строго-настрого запрещала ему вырезать картинки из книг.

Но еще более удивительное случилось тогда, когда Владлен стал читать энциклопедию. Казалось бы, совсем нетрудно предположить, что могло бы там заинтересовать советского мальчика, воспитанного на книжках про революционеров и Ленина. А вот Владлена почему-то привлекла глава под названием «Религиозные обряды». В ней рассказывалось, как некий умненький пионер спросил свою верующую бабушку, что делают в церкви. «Богу молятся, младенцев крестят», – ответила она. И пояснила внуку, что их погружают в специальную «ванночку» под названием «купель» со словами: «Крещается раб Божий». Эти таинственные слова настолько понравились Владлену, что с тех пор его любимой игрой стало «крещение» – он опускал своих солдатиков и мишек в тазик (правда, без воды), приговаривая: «Крещается раб Божий». Но однажды бабушка застала его за этой интересной игрой и задала ему хорошую взбучку. После чего он обнаружил, что в энциклопедии недостает страниц, где были главы: «Церковь», «Иисус Христос», «Бог». Владлен не мог понять, почему бабушка, требовавшая, чтобы он бережно относился к книгам, на этот раз сама вырвала из его энциклопедии несколько страниц? И зачем она это сделала? Ведь там же было написано, что в Бога верят только темные и отсталые старушки, а на самом деле Его нет. Чего же тогда испугалась бабушка? Может быть, на самом деле Бог все-таки есть?

Больше всего его заинтересовала совсем другая картинка. Один мастер рисовал на стене прекрасную и печальную Женщину с прильнувшим к Ней Ребенком

Однако тогда Владлен так и не решил для себя этот вопрос. Потому что через месяц он пошел в школу и думать о Боге ему стало некогда. Пока однажды не произошло событие, которое снова напомнило ему о Нем.

Как-то раз Владлен нашел на дороге крестик. Маленький медный крестик с обрывком цепочки. Свою находку он показал бабушке. Но, увидев крестик, Октябрина Васильевна в ужасе отшатнулась:

– Где ты это взял? Выбрось, сейчас же выбрось…

Владлен не послушался бабушки и спрятал крестик в коробку, где хранил цветные стеклышки, ножичек и другие свои сокровища. Однако вскоре он исчез. Бабушка говорила, что не знает, куда он девался. Хотя Владлен не поверил ей. Ведь он уже понял, что бабушка почему-то боится всего, что связано с Богом. И жалел, что не спрятал крестик получше. Например, не положил в карман или не надел на шею. Уж тогда-то она нипочем бы не нашла его…

Тем временем вернулись с Севера родители Владлена, купили квартиру в центре города и взяли сына к себе. Теперь он мог бывать у бабушки только по воскресеньям и в каникулы. Вдобавок после приезда родителей его перевели в другую школу, по соседству с которой находился Дом пионеров, и после уроков и в выходные Владлен бегал туда на авиа модельный кружок и в бассейн. Отныне все его время было занято учебой, занятиями в кружке, пионерскими собраниями, соревнованиями, олимпиадами, сборами металлолома и макулатуры. Он жил словно в ярком сне, переполненном всевозможными делами и событиями, под визг горнов и грохот барабанов и бодрую музыку пионерских, а потом и комсомольских маршей и гимнов. Но почему-то иногда вся эта шумиха казалась ему постылой, безрадостной и бессмысленной. И за ней виделась страшная темная бездна, в которую поодиночке срываются люди и исчезают в небытии. Ибо человек, шагающий «с песней по жизни», покоряющий небесные просторы и морские глубины, все-таки одинок, беспомощен и бессилен перед небытием по имени смерть. И когда-нибудь эта бездна поглотит и его…

Он стал задумываться о смерти после гибели отца. Его отец, сильный, бесстрашный и жизнерадостный человек, погиб безвременно и нелепо, попав под машину. Навсегда запомнил Владлен, как они с мамой и бабушкой сидели в коридоре, освещенном голубоватым мертвенным светом, перед запертой белой дверью с надписью: «реанимационное отделение». Потом к ним вышел врач. Мама не хотела верить ему и умоляла пустить ее к мужу. А бабушка стояла с окаменевшим лицом, словно неживая. Такой она была и во время похорон сына. Но когда стали заколачивать гроб и мама Владлена закричала: «За что? За что?!», Октябрина Васильевна упала замертво… Прямо с кладбища ее увезли в больницу. Она провела там около месяца. Когда ее выписали, соседи с трудом узнали в сгорбившейся замкнутой старухе прежнюю бодрую и энергичную Октябрину Васильевну…

Возможно, именно гибель отца повлияла на решение Владлена поступить в медицинский институт. Или, может, причиной было то, что вскоре его маме поставили диагноз: неизлечимое заболевание? А ему верилось, что, став врачом, он успеет найти средство, чтобы спасти маму, и она будет жить долго-долго. Да, его мама действительно прожила еще долго и умерла спустя год после того, как он получил диплом врача…

Когда Владлен окончил пятый курс, его отправили на практику в соседнюю область. Так он оказался в городе В. Однажды, гуляя по улочкам этого старинного города, Владлен набрел на маленькую церквушку с серебристым куполом. К его удивлению, дверь в нее была открыта, и он ради любопытства решил заглянуть внутрь.

Однажды, гуляя по улочкам этого старинного города, Владлен набрел на маленькую церквушку с серебристым куполом. Дверь была открыта, и он решил заглянуть внутрь

Странное чувство испытал Владлен, когда впервые переступил церковный порог. Ему показалось, что он вернулся домой после долгих блужданий где-то на чужбине и что тут его давно ждали. Он не помнил, сколько времени простоял в церкви. Но, покидая ее, решил, что непременно вернется сюда. После этого он много раз заходил в храм и подолгу стоял там, глядя на иконы, слушая пение хора. И на сердце у него становилось легко и радостно…

Тогда, в середине 80-х годов, молодежь еще редко появлялась в церкви. Возможно, именно поэтому Владлена приметил тамошний настоятель, отец Николай. Итогом долгого разговора пожилого батюшки и юного студента-медика стало то, что через неделю отец Николай крестил Владлена. Причем сделал это совершенно бесплатно и вдобавок тайно, поскольку в те времена верующего студента могли отчислить из института. Разумеется, в крещении Владлен получил другое, православное имя – Владимир, в честь святого князя, некогда просветившего Русь светом православной веры. После крещения отец Николай подарил Владимиру Евангелие и молитвослов. Ту маленькую церковь в чужом городе – свой самый первый в жизни храм, – он запомнил навсегда. Как и отца Николая, ставшего его духовным отцом.

Домой Владимир вернулся другим человеком. Ведь теперь он знал, что жизнь вовсе не бессмысленна и безысходна. И что со смертью она не кончается. Потому что Христос «сокрушил смерти жало» и подарил людям радость воскресения и жизнь вечную. А еще он понял, что Бог призывал и вел его к Себе с давних пор, еще тогда, когда он был ребенком. И сны, в которых он видел церковь и священника, и картинка в энциклопедии с ликом Владимирской Божией Матери на стене храма, и найденный крестик – все это было зовом Бога, Который различными путями приводит к Себе людей. И он был счастлив, что наконец-то расслышал этот зов и стал православным.

Но вскоре в их дом опять пришла беда. Умерла бабушка Октябрина Васильевна. Перед смертью рассудок изменил ей. В жаркий августовский день она вдруг вздумала топить печь. Когда же из раскаленной трубы во все стороны полетели искры, соседи забеспокоились и принялись стучаться к ней. Однако она заперлась изнутри и не подавала никаких признаков жизни. А ночью она, в одном халате и в тапочках, прибежала к своей знакомой, жившей на другом конце города. Она сказала, что ее невестку и внука арестовали и умоляла спрятать ее до утра. Разумеется, подруга спрятала Октябрину Васильевну… до приезда вызванной ею «Скорой помощи». Через неделю бабушка умерла в психиатрической больнице. Она до последнего верила, что ее родные арестованы, и отказывалась отвечать на расспросы людей в белых халатах, которых принимала за следователей.

Когда Владимир вошел в опустевший бабушкин дом, он был изумлен. Он помнил, что бабушка очень любила чистоту и порядок. А теперь на полу валялись выброшенные из шкафов книги и одежда, обрывки каких-то бумаг. Даже висевший в углу портрет Ленина в красной рамке – и тот лежал на полу, среди осколков разбитого стекла. Ящики старого письменного стола были пусты. А еще не остывшая печь была полна пепла. Что сжигала в ней обезумевшая Октябрина Васильевна – так и осталось тайной…

Он понял, что Бог призывал и вел его к Себе с давних пор, еще тогда, когда он был ребенком

Осматривая дом, Владимир поднялся на чердак. К его удивлению, чердачная дверь, при жизни бабушки всегда запертая на замок и никогда не отпиравшаяся, была распахнута. Чердак был завален обломками мебели, сундуками со старой одеждой, кипами полуистлевших от времени газет и журналов. Он долго разгребал эту рухлядь, пока, наконец, не нашел одну старую фотографию, завалившуюся между сундуками и ящиками. На ней молодой бородатый мужчина в светлом подряснике держал на руках пухленькую серьезную девочку в платьице с матросским воротником. Рядом с ним стояла улыбающаяся молодая женщина в длинном платье и кружевной шали… Потом он отыскал в одном из сундуков альбом для фотографий в плюшевой обложке. Но он был пуст. Судя по всему, Октябрина Васильевна успела сжечь все, что казалось ей опасным.

Наконец на полу чердака уже не осталось ничего, кроме куска полуистлевшей мешковины. Владимир поддел ее ногой, и вдруг… Ему показалось, что половицы под ней качнулись. Тогда он сбегал вниз за инструментами и приподнял половицы. Под ними лежало что-то завернутое в холст. Опустившись на колени перед таинственной находкой, Владимир развернул ткань. В ней оказалось длинное черное одеяние с широкими рукавами. Он понял, что это – ряса. В нее был завернут серебряный священнический крест.

В течение следующих месяцев все свое свободное время Владимир проводил в архиве. Там и нашел он разгадку тайн, связанных с их семьей и им самим. Он узнал, что его прадед, протоиерей Василий Зорин, был священником, настоятелем Спасо-Преображенского храма, стоявшего на окраине города. В 1922 году он был арестован, якобы за отказ пожертвовать церковные ценности для голодающих Поволжья. На самом же деле причиной ареста священника была его смелая проповедь, в которой он обличил ложь и жестокость богоборцев. Спустя год отец Василий погиб в лагере. Впоследствии, уже учась в семинарии, Владимир прочел в учебнике по церковной истории отрывки из печально знаменитого письма Ленина, в котором тот призывал под предлогом борьбы с голодом уничтожить как можно больше «контрреволюционного духовенства». Именно тогда он понял, почему ему был так ненавистен Ленин. Ведь это он был виновен в гибели его прадеда! Разумеется, Владимир рассказал матери, что дед ее мужа был священником. Он утаил лишь одно. Среди архивных документов он видел листок, где аккуратным ученическим почерком было написано: «Поскольку поп Василий Зорин – контрреволюционер и враг родной и любимой Советской власти, прошу больше не считать меня его дочерью. Я отказываюсь от всякого родства с попом Зориным, от данного мне им имени “Ангелина” и от религиозного дурмана. Прошу оказать мне доверие и принять в ряды строителей коммунизма по заветам славного вождя пролетарской революции – великого Ленина». Внизу стояла подпись – «Октябрина Зорина». Содержание этой записки навсегда осталось его тайной. Ведь ее автор уже заплатил за свое предательство слишком страшной ценой…

Опустившись на колени перед таинственной находкой, Владимир развернул ткань. В нее был завернут серебряный священнический крест

Но поиски Владимира привели его к еще одному открытию. Оказалось, что Спасо-Преображенский храм, где служил его прадед, уцелел, потому что долгие годы его использовали то под склад, то под колхозную конюшню… Правда, теперь в полуразрушенном здании с провалившейся крышей трудно было узнать церковь. Но Владимир все-таки узнал в нем тот самый храм, похожий на новогоднюю коробочку-фонарик для конфет, над которым он когда-то летал во сне на руках у человека в черной рясе. Он не помнил, как выглядел тот человек, но был уверен, что это был его прадед-священник, фотографию которого он нашел на чердаке. Именно тогда, стоя перед поруганной церковью, Владимир решил, что он не вправе предать память прадеда. И что он посвятит жизнь возрождению этого храма и веры в душах людей, чьи предки когда-то молились в нем. Ведь может быть, именно это завещал ему прадед, оставив ему, словно палочку духовной эстафеты, свой иерейский крест.

…Спустя восемь лет Спасо-Преображенский приход был открыт заново. Правда, поскольку храм требовал длительного и серьезного ремонта, богослужения временно проводились в доме, который пожертвовала церкви одна местная старушка. Совершал их иеромонах отец Василий. Поговаривали, что он – бывший врач и приехал сюда из города. И люди удивлялись, как это молодой, образованный, обеспеченный человек вдруг бросил хорошую и прибыльную работу и квартиру в городе и добровольно обрек себя на одиночество и полную лишений жизнь на крохотном и нищем приходе. А некоторые даже говорили, что, сделав это, он «загубил свою жизнь». Им было невдомек, что даже в самые тяжелые моменты своей жизни отец Василий все-таки не жалел о сделанном им выборе. Ведь он откликнулся на зов Христа и последовал за Ним, взяв свой Крест. И видимым знаком этого следования за Христом был священнический крест на его груди – тот самый крест, что когда-то принадлежал его прадеду, отцу Василию Зорину. Может быть, кому-то из вас это напомнило историю Тиля Уленшпигеля, который носил у сердца ладанку с пеплом своего отца, казненного врагами, повторяя, как зловещее заклинание: «Пепел стучит в мое сердце»? Нет, пепел и Крест – «две вещи несовместные». Ведь человек с пеплом у сердца способен только ненавидеть и мстить. А вот созидать и возрождать под силу лишь тому, кто носит у сердца и в сердце Животворящий Крест Христов.

Рабам земли напомнить о Христе

О священномученике Парфении (Брянских) и мученице Антонине Брянских

Тот вечер для меня начался как обычно – едва усевшись за парту после целого дня работы на ледяном ветру, я, разомлев от тепла и усталости, провалилась в сон. Кажется, мне приснилась кружка настоящего горячего чая с ячменной лепешкой, которые нам давали здесь, в школе. Но тут Пашка толкнула меня локтем в щеку, я проснулась и…

Пашкой звали мою подружку. Мы познакомились в первый же день, как я пришла на лесозавод. Благодаря ей я достаточно быстро научилась справляться с работой. А вечером она отвела меня к себе в барак, напоила чаем с сухарями, подлив туда «для сугреву» водки, и начала расспрашивать – кто я, и откуда, и кто были мои родители, и почему надумала податься в город. Помню, тогда я даже разревелась. Да и было от чего! Ведь до этого никому из чужих людей не было до меня дела… Правда, потом я замечала, что другие рабочие отчего-то сторонятся Пашки. Да и меня тоже. Но тогда мне думалось – они просто завидуют ей. И мне, за то, что это у меня, а не у них есть такая замечательная подруга!

Я проработала на заводе год. Там меня приняли в комсомол. А потом вместе с Пашкой послали учиться в вечернюю школу для рабочих – поскольку, как нам сказали, каждый комсомолец должен, по завету великого Ленина, «учиться, учиться и учиться». Но я не понимала, на что нам эта учеба? Ведь мы очень даже хорошо работаем и без нее. И куда лучше было бы вместо этого сходить в кино. Или даже просто отоспаться… Однако Пашка нашла способ помочь нашей беде, заняв для нас обеих удобное местечко на заднем ряду. Там можно было незаметно перешептываться, грызть семечки, ковырять краску на парте, а иногда даже вздремнуть. После этого я в очередной раз убедилась, насколько мне повезло с подругой!

***

Но тогда я впервые рассердилась на Пашку – и угораздило же ее разбудить меня! Я открыла глаза и увидела стоящую у доски незнакомую женщину. Она назвалась Антониной Арсеньевной и сказала, что будет вести у нас немецкий язык. На вид она была лет сорока. Круглолицая, в синем шерстяном платье с белым воротником. С волосами, расчесанными на прямой пробор. И, пока я жива, буду помнить ее именно такой[23].

Однако тогда, едва увидев новую учительницу, я сразу же ее невзлюбила. Потому что она была не такая, как мы, рабочие. Она держалась и говорила иначе. Таких людей, как она, у нас называли «бывшими» и считали врагами. А врага можно только ненавидеть.

***

Действительно, спустя несколько дней моя неприязнь к новой учительнице перешла в самую настоящую ненависть. Потому что она сразу же дала понять – отныне нам придется не просто присутствовать на занятиях, а именно учиться, причем учиться всерьез. Может, кто и смог бы это стерпеть, но не мы с Пашкой. К счастью, она и тут быстро придумала, как помочь нашему горю:

– Ничего, Катька! – усмехнулась она, хлопнув меня по плечу. – Отольются кошке мышкины слезки… А я вот все думаю – и чего это она на нас так взъелась? И сдается мне, потому это, что она враг народа. Вот что, Катька, попробуй-ка ты разузнать, кто она такая и откуда к нам заявилась. Тут-то мы ее на чистую воду и выведем…

На другой же вечер, после занятий, дождавшись, когда учительница отправится домой, я, по Пашкиному совету, незаметно последовала за ней. Она шла быстро, так что вскоре мы оказались возле одного из домов на Петроградском проспекте[24]. Войдя во двор и осторожно прикрыв за собой калитку, она постучала в дверь. Ей отворил какой-то бородатый человек в темной рубахе и круглых очках. На рабочего он явно не походил. А вот на врага народа, какими я их представляла, даже очень.

Поскольку собаки во дворе не было, я осмелела и, подождав, когда на улице окончательно стемнеет, подкралась к дому. Увы, его окна находились слишком высоко от земли… Тогда я нашла возле сарая полено потолще и, балансируя на нем, прильнула к одному из освещенных окон, неплотно прикрытому ситцевой занавеской. И снова увидела бородатого незнакомца. Только теперь вместо темной рубахи на нем была длинная черная одежда. Он стоял спиной к окну, не замечая меня…

И тут я почувствовала чей-то пристальный взгляд и резко обернулась. Что было потом – не помню.

***

Первым, что я увидела, когда очнулась, были глаза. Большие серые глаза, лучащиеся добротой и участием. И лицо, простое женское лицо, тоже очень доброе. Это была учительница Антонина Арсеньевна, прикладывавшая к моей голове полотенце, смоченное холодной водой. Поодаль, позвякивая ложечкой, размешивал что-то в стакане человек в черной одежде. Тут я вспомнила, что такая одежда называется рясой. Значит, он был священником.

Забегая вперед, скажу, что на самом деле в доме на Петроградской жили трое. И человек в рясе был не просто священником, а епископом. Или, как иначе говорили, архиереем. Монашеское имя его было Парфений. Антонина Арсеньевна приходилась ему младшей сестрой. Между прочим, оба они были очень образованными людьми. Антонина Арсеньевна училась в Киевской женской гимназии, а потом четыре года – в Москве, на историко-философском факультете тамошних высших женских курсов. А ее брат в свое время окончил Киевскую духовную академию, получив ученую степень кандидата богословия. После чего еще около года проучился за границей, в Берлинском университете. Тем не менее они держались очень просто и скромно, не гордясь своими знаниями. Вместе с ними жила очень приветливая старушка, их мать. Звали ее Анной Васильевной. Как потом оказалось, она была вдовой купца.

Человек в рясе был не просто священником, а епископом. Или, как иначе говорили, архиереем. Монашеское имя его было Парфений

Купчиха, епископ и его сестра… Таких, как они, нас учили ненавидеть как врагов советской власти. Как наших врагов. Да, между нами и ими действительно была бездна. И в тот день я сама убедилась в этом.

***

Я рано научилась ненавидеть. С тех пор, как, осиротев, жила у чужих людей, скорее не как приемыш, а как прислуга, которую мог обидеть и обижал любой. Прежде всего потому, что я не могла ответить тем же. А люди особенно любят причинять зло именно беззащитным. Впрочем, в городе, куда я в конце концов сбежала, было не лучше – в нашем бараке не проходило и дня без перебранки и перепалки. Что же до радостей – их было немного. И сводились они, по большей части, к выпивке или покупке какой-нибудь обновки, которая, даже будучи припрятанной от чужих завистливых глаз, однажды все-таки бесследно пропадала. Неудивительно, что я привыкла видеть врагов во всех людях. Кроме разве что Пашки. И поступать с ними соответственно, если они были слабее меня. Так, как в свое время поступали со мной.

Оказалось, на свете есть совсем другие люди – которые на ненависть отвечают любовью, а на зло – добром

И вдруг оказалось, что на свете есть совсем другие люди. Которые относятся по-доброму не только друг ко другу, но и к чужим. Более того – даже к врагам. Которые на ненависть отвечают любовью, а на зло – добром. Причем не потому, что слабы, а по какой-то совсем другой, непонятной мне причине.

Я провела в их доме почти весь следующий день. Благо, он был выходным. Они отпустили меня, лишь убедившись, что со мной все в порядке. За это время мы успели познакомиться. Немного. Но с этого дня для меня словно началась новая жизнь. Не только потому, что с тех пор я уже не могла считать их врагами. Просто после встречи с ними мне захотелось жить иначе. Точнее говоря, лишь узнав их, я начала по-настоящему жить.

***

Разумеется, о случившемся я не рассказала никому. Даже Пашке. Хотя, возможно, она все-таки стала что-то подозревать. Ведь грызть семечки и дремать на задней парте ей теперь приходилось в одиночку… Не скрою, на первых порах учеба давалась мне очень нелегко. Но чем дальше, тем больше хотелось узнавать новое. Я не ожидала, что это окажется настолько интересно. Вскоре я начала читать книги. А ведь еще совсем недавно считала их всего лишь бумагой для растопки и самокруток… Разумеется, сначала я без разбора проглатывала все, что попадалось под руку. От инструкции к швейной машинке до взятого в красном уголке журнала «Безбожник». Как раз за чтением этого самого журнала и застала меня однажды проходившая во время перемены по школьному коридору Антонина Арсеньевна. После чего посоветовала записаться в библиотеку при заводском клубе. И для начала взять там «Капитанскую дочку» А. С. Пушкина. Позже, опять-таки по ее совету, я прочла Гоголя, Чехова, Ивана Кольцова и даже кое-какие, чудом сохранившиеся в заводской библиотеке, произведения запрещенного тогда Достоевского… А казалось бы, что ей было за дело до какой-то там рабочей девчонки? Но без нее я бы никогда не узнала, что на свете есть такие замечательные книги. Книги, которые показывали не то, насколько зол и низок бывает человек, а прежде всего то лучшее, что все-таки таится в нем.

***

Еще раз повторю – этой женщине я обязана всем. Не только тем, что благодаря ей стала, как говорится, образованным человеком и уже который десяток лет преподаю в школе литературу. Именно она привела меня к вере. Но об этом потом. Пока же расскажу то, что знаю о ней. Сама Антонина Арсеньевна никогда не говорила о себе. И наше общение ограничивалось лишь краткими разговорами в школьном коридоре во время перемен. Поэтому многое из того, о чем пойдет речь дальше, стало мне известно только совсем недавно.

Я уже упоминала о том, что ее брат был епископом. У нас в Архангельске он отбывал ссылку. В те годы тут можно было встретить немало таких ссыльных священнослужителей. Почти все они очень бедствовали. Ведь тот, кто осмеливался помочь им, сам рисковал не только свободой, но и жизнью. А она по доброй воле приехала сюда именно для того, чтобы помогать брату. Как до этого, в начале 30-х годов, так же добровольно последовала за ним во вторую его ссылку – в Казахстан.

Нередко единственным источником их существования были те деньги, что ей удавалось заработать. На ней же лежали и все заботы по дому. Мало того – оказывается, в их квартире существовал домовый храм, где совершал богослужения епископ Парфений. Впрочем, он служил не только в нем, но и в домах своих прихожан, как в самом Архангельске, так и в его пригородах. И в том, что эти богослужения, а также встречи епископа Парфения с городскими и ссыльными священнослужителями достаточно долгое время оставались тайной, тоже была заслуга его сестры – Антонины Арсеньевны. Невозможно было бы найти лучшую и более верную помощницу и сподвижницу, чем она.

А ведь в те времена верующие люди были гонимы. Их можно было безнаказанно оскорблять, выгонять с работы. Мало того. На моей памяти – история о том, как один человек убил отца только за то, что тот крестил его сынишку, своего внука. И получил за это всего лишь год условно, как активный борец с «религиозными предрассудками»…[25] Неудивительно, что, страшась за свою судьбу, многие люди тогда отрекались от своих родных. А вот Антонина Арсеньевна, напротив, ради них отреклась и от личного счастья, и от соблазна купить себе спокойную и безбедную жизнь ценой предательства. И осталась верной своему брату до конца. До мученического конца…

***

Последний раз я встретилась с ней в начале ноября. Как обычно, на перемене в коридоре школы. Похоже, на этот раз она поджидала меня. Но зачем?

Вместо ответа она протянула мне что-то, завернутое в бумагу.

– Скоро ваши именины, Катя. Да, я знаю, что вы не верите в Бога… Но все равно хочу сделать вам подарок. На память о нас…

Я не могла понять, почему она вдруг решила что-то подарить мне. И почему она говорила так, словно навсегда прощалась со мной. По дороге домой, в трамвае, я развернула бумагу. Под ней оказалась старая книга с кожаным корешком, в переплете, оклеенном зеленой бумагой с мраморными разводами. На титульном листе значилось: «Сочинения Н. А. Некрасова». В одном месте между страницами виднелся засушенный цветок василька. Поэтому я сразу же прочла напечатанное там стихотворение:

Не говори: «Забыл он осторожность!

Он будет сам судьбы своей виной!..»

Не хуже нас он видит невозможность

Служить добру, не жертвуя собой.

Но любит он возвышенней и шире,

В его душе нет помыслов мирских.

«Жить для себя возможно только в мире,

Но умереть возможно для других!»

…Его еще покамест не распяли,

Но час придет – он будет на кресте;

Его послал бог Гнева и Печали

Рабам земли напомнить о Христе[26].

Его послал бог Гнева и Печали Рабам земли напомнить о Христе

До этого я не задумывалась над тем, почему мы живем ненавистью, а Антонина Арсеньевна – любовью. Но уже успела убедиться, насколько убога и безрадостна жизнь того, кто видит вокруг только врагов. Потому что, как сказал кто-то в старину, душа человека по природе – христианка и стремится не ко злу, а к добру. И лишь теперь мне открылось – она поступает так потому, что верует в Бога.

С этого и начался мой путь к православной вере. Так что я вправе говорить, что к ней меня привела именно Антонина Арсеньевна.

…Придя в барак, я спрятала подаренную книгу под подушку. Но на другой день, вернувшись со смены, обнаружила, что она пропала. Впрочем, соседки сказали, что перед самым моим приходом к нам зачем-то наведывалась Пашка. И я побежала к ней, в соседний барак. Она сидела на корточках перед печкой-буржуйкой, листая книгу. Ту самую, подаренную мне Антониной Арсеньевной. С криком я бросилась к Пашке. Она вскочила. Еще никогда не приходилось мне видеть свою подругу такой – с горящими глазами, с лицом, перекошенным яростью:

– А-а, явилась-таки, – злобно прошипела она. – А я-то все думаю, что это ты такое все почитываешь! А вон что! Нате-ка – «Кому на Руси жить хорошо»! Значит, выходит, что хорошо жить только царям, попам да барам! А нам, рабочим, при дорогом товарище Сталине, выходит, плохо живется, да? Ну так вот тебе за это! Будешь знать, как читать вражеские книжки!

С этими словами она ударила меня по лицу. А потом швырнула книгу в печь. И со всей силы захлопнула дверцу…

***

На следующий день урок немецкого языка не состоялся. Потому что вести его было некому. Антонина Арсеньевна исчезла. Поговаривали, что ее арестовали.

Епископ Парфений (Брянских) был расстрелян 22 ноября 1937 года

Лишь спустя полвека, когда были реабилитированы те, кто пострадал за веру, стало известно, что все попытки следователя заставить ее дать «откровенные показания» и признать себя виновной в «контрреволюционной деятельности» оказались напрасными. Она наотрез отрицала свою «вину» и не выдала никого. Спустя 4 дня после ее ареста, 22 ноября 1937 года, был расстрелян епископ Парфений. А ее расстреляли 9 января 1938 года, в один из тех дней после Рождества, когда православные люди празднуют святки… В ту пору ей было 48 лет. Верная сестра и сподвижница епископа Парфения разделила с ним и страдания, и мученическую смерть. И ту славу, что дает Христос любящим Его. В 2007 году, спустя три года после канонизации священномученика Парфения, была причислена к лику святых и его сестра – мученица Антонина Брянских. Одна из тех многих, известных и безвестных, кто во времена ненависти и безверия делами, жизнью и смертью своей свидетельствовал «рабам земли» о Христе.

Испытание чудом

Повесть о семи святых отроках Ефесских[27]

– Брат, скажи, как зовется этот город? Согласитесь – самый обыкновенный вопрос. Тем не менее я застыл посреди улицы, уставившись на того, кто мне его задал. Уж слишком странно был одет этот юноша, едва вышедший из отроческого возраста (по виду – мой сверстник). Коричневая льняная туника ниже колен, грубые ременные башмаки с толстыми подошвами, надетые на босу ногу[28]. И в то же время на руке у него – золотой перстень с печаткой из красного сердолика. Но еще более странным было другое – он назвал меня братом. А кто из нас сейчас считает другого человека – братом? Скорее, врагом…

Однако почему он то и дело озирается по сторонам? Ищет кого-то? И отчего у него такой испуганный вид? Странно…

– Это Ефес, – ответил я. – А ты здешний?

– Кажется, да… – нерешительно промолвил он, словно не веря самому себе. И тут я понял… Господи, как же все просто! Этот юноша – беглый сумасшедший. Оттого-то он и не понимает, где находится. И в то же время боится, что его поймают и вернут под замок. Судя по перстню на руке, он из богатой семьи… Что же делать? Пожалуй, прежде всего, нужно его успокоить. Вон как он испуган, бедняга!

– Не бойся! – сказал я, стараясь говорить как можно более участливо и доброжелательно. – Я не дам тебя в обиду. Ведь мы с тобой братья… Кстати, меня зовут Симеон. А тебя?

– Ямвлих, – ответил он и добавил: – Спаси тебя Господь, брат.

Что ж, полдела сделано. Он успокоился. Вдобавок теперь я знаю его имя…

– Ну вот и славно, Ямвлих. А теперь скажи мне, куда тебя отвести? Ты ведь куда-то шел, верно?

Его ответ подтвердил мою догадку: он – сумасшедший:

– Отведи меня в какую-нибудь хлебную лавку. Я должен купить хлеба для братьев. А потом мы все вместе пойдем к императору. Пусть он не думает, что мы боимся умирать. Мы готовы. И с радостью примем смерть за Христа.

Что он городит? Впрочем, чего взять с больного? Но какая удача, однако! Ведь мой дядя – булочник. И его лавка – на соседней улице. Наверняка дядя знает, где живут родственники этого бедняги. Тогда я отведу его домой, где он вновь окажется под присмотром и в безопасности.

Странный, однако, у него бред! Похоже, ему кажется, будто он живет во времена гонений на христиан. Слава Богу, что они давно прошли!

***

Несмотря на ранний час, мой дядя уже давно открыл свою лавку. И по всей нашей улице разносился аппетитный запах свежевыпеченных пирожков и булочек. Пухлые, румяные, соблазнительные на вид, они так и просились в рот. Лишь для меня, после смерти родителей жившего в доме дяди и служившего в его лавке мальчиком на посылках, этот хлеб был черств и горек: в сиротстве жить – слезы лить.

Чрезвычайно любезный и приветливый с богатыми покупателями, дядя исподлобья уставился на Ямвлиха. Похоже, он принял моего странного спутника за нищего. А нищих дядя на дух не переносил. И с бранью гнал их прочь от своей лавки. Ибо был убежден: то, что подано нищему – выброшено на ветер. А мой дядя был человеком бережливым.

Я уже собирался объяснить дяде, что Ямвлих – не нищий, а больной. Однако безумный юноша опередил меня.

– Здравствуй! – обратился он к дяде. – Я бы хотел купить у тебя хлеба на семерых человек. Вот деньги.

С этими словами он протянул дяде серебряную монету. Тот взял ее… и изменился в лице. Некоторое время он пялился на сребреник, а потом заговорил так почтительно и любезно, словно перед ним стоял человек, одетый не в рубище, а в шелк и пурпур:

– Вот ведь незадача какая: разменять нечем! Придется сбегать к соседям… Не обессудь, господин хороший, подожди – я мигом вернусь!

С этими словами он протянул дяде серебряную монету. Тот взял ее… и изменился в лице

За время житья у дяди я уже успел убедиться: он лебезит лишь перед тем, от кого надеется получить какую-либо выгоду для себя. И поступает так только до тех пор, пока этот человек ему нужен. Поэтому, стоя у прилавка рядом с ничего не подозревавшим Ямвлихом, я украдкой следил за дядей. Сперва он направился к лавке фруктовщика Мины. Пошептался с ним о чем-то, указывая на нас с Ямвлихом. Протянул ему злополучный сребреник. Мина повертел его в руках, понюхал, попробовал на зуб, покачал головой. После чего, в свою очередь, наклонился к дядиному уху. Затем они вдвоем пошли к лавке Мелетия, торговца маслом. Опять показ загадочной монеты, настороженные взгляды в нашу сторону и перешептывание… И вот они, теперь уже втроем, стучат в ставни лавки мясника Гервасия… Ох, не к добру все это! А Ямвлих стоит себе спокойно возле нашей лавки и ждет возвращения дяди. Что ж, вот и он – а с ним трое наших соседей! Господи, что же будет?!

***

Увидев перед собой не одного, а сразу четырех лавочников, Ямвлих испугался не на шутку.

– Прошу тебя, – обратился он к дяде. – Возьми эту монету себе, мне не нужно сдачи.

– Что я вам говорил! – воскликнул дядя, и в его голосе слышалось торжество человека, получившего доказательство своей правоты. – Вот ты, братец, себя и выдал! Честный человек так просто со своими деньгами не расстанется! Значит, ты эту монету украл! А ну признавайся – у кого стащил?

– Постой-ка, сосед… – глубокомысленно промолвил Мина. – А что, если он ее не крал?

– И откуда ж тогда он ее взял? – насмешливо пробасил мясник Гервасий, первый силач на нашей улице, способный одним ударом свалить с ног быка. – У папеньки с маменькой? Скажешь тоже! Выдумщик!

– А ты – дурак! – парировал Мина. – Монета-то ранешняя… Такие в старых кладах люди находят. Что если этот парень тоже клад откопал?

– И что с того? – замялся Гервасий и поскреб пятерней затылок.

– А то, что головой думать надо! – торжествующе закончил Мина. – Послушай, сынок! – ласково обратился он к Ямвлиху. – Ты ведь и впрямь нашел клад, да? Так вот: отдай-ка ты его нам. Мы никому ничего не скажем. И тебя отпустим. Ну что, согласен?

Расширенными от ужаса глазами Ямвлих глядел на хитрого старика. И молчал.

– А если не отдашь – отведем тебя к судье! – продолжил Мина. – И он велит тебя пытать. А потом посадит в тюрьму – и сгниешь ты там заживо. И клад твой зазря пропадет. Так что лучше отдай его нам, пока не поздно… Чего молчишь? Язык проглотил? Эх, да что с тобой церемониться… Вяжите его, братцы! Жаль мне тебя, парень! Пропадешь ты по собственному упрямству! Мы-то тебе помочь хотели… Что ж, пеняй на себя!

Ямвлих не проронил ни слова. Он молчал и тогда, когда Гервасий вязал ему руки его же собственным поясом. И после, когда мой дядя и наши соседи-лавочники волокли его по улицам на веревке, осыпая бранью и ударами. По пути к ним присоединялись все новые и новые люди, решившие поучаствовать в расправе над пойманным вором…

Над моим названым братом, за которого я не осмелился заступиться.

***

Тем временем впереди показались купола, увенчанные крестами. Значит, мы подошли к главной площади нашего города, где стоит собор в честь Царицы Небесной. Ведь кто не знает, что наш Ефес называют городом Божией Матери! Именно у нас Она жила после вознесения на небеса Своего Божественного Сына, окруженная заботой младшего и любимейшего Его ученика – святого апостола Иоанна Богослова. Ходила по нашим улицам… может быть, и по той, где стоит дядина лавка. Некоторые даже утверждают, будто на самом деле Она преставилась не в Гефсимании, а у нас, в Ефесе. И главный храм нашего города посвящен Ей. Вон, как сверкают на солнце его золоченые кресты!

Наш Ефес называют городом Божией Матери! Именно у нас Она жила после вознесения на небеса Своего Божественного Сына

Но что с Ямвлихом? Почему он смотрит на них с удивлением и ужасом? Или он изумлен тем, что на расправу его волокут земляки и единоверцы?

Но это-то как раз не чудо – именно так оно и бывает. А вот если бы Господь спас Ямвлиха от расправы – это было бы и впрямь чудо чудное! Потому что такого не может быть!

***

И все-таки чудо случилось. Нашему градоначальнику, господину Никифору, уже донесли о поимке юноши, пытавшегося расплатиться в одной из ефесских лавок древней монетой. И он потребовал привести к нему и оного юношу, и человека, обнаружившего злоумышленника. А мой дядя заявил стражникам, на которых было возложено исполнение этого приказа, что злоумышленника привел в его лавку племянник. Может быть, они даже в сговоре друг с другом… В итоге перед градоначальником предстали я и Ямвлих.

По правде сказать, я очень боялся… не столько за Ямвлиха, сколько за себя. В самом деле, вдруг я ошибся, приняв этого юношу за сумасшедшего? В то время как он – хитрый преступник, прикидывающийся дурачком, чтобы сбивать с толку сыщиков и чтобы обманывать простаков вроде меня. Чего доброго, меня еще сочтут его соучастником! Ох, и в недобрый же час я встретился с этим Ямвлихом! Век бы его не видать!

***

Градоначальник приступил к допросу не сразу. Сначала он долго и пристально рассматривал злополучную серебряную монету. Потом показал ее владыке Стефану. Тот пригляделся, удивленно покачал седой головой, после чего перевел взгляд на нас с Ямвлихом…

Но как вовремя здесь оказался наш владыка! Ведь о его мудрости и милосердии знает весь Ефес! Говорят, будто он не отказывает в помощи никому – даже тем, кто, по всеобщему мнению, ее недостоин. Значит, есть надежда – он разберется в происшедшем и убедит господина Никифора отпустить меня. Ведь я ни в чем не виновен! Я всего лишь жертва преступного обмана. И собственной доброты. Оттого-то я и не догадался, что передо мной не беззащитный безумец, достойный жалости, а коварный преступник, достойный самой суровой кары!

***

– Где ты взял эту монету? Отвечай!

Ямвлих, словно затравленный зверек, переводил взгляд с градоначальника – на епископа, потом – снова на градоначальника. И молчал, как немой. Так и не дождавшись ответа, господин Никифор задал ему новый вопрос:

– Ты и впрямь нашел клад? Эта монета – она оттуда? Где этот клад?

– О каком кладе ты говоришь? – пролепетал Ямвлих, наконец-то обретший дар речи. – Я не знаю никакого клада. Эту монету я взял в отцовском доме. У нас в городе все деньги такие.

– Тогда откуда ты?

– Мне сказали, что этот город – Ефес. Тогда я отсюда…

– Хорошо, – промолвил градоначальник. – Положим, ты и впрямь отсюда. Тогда кто твои родители? Сейчас ты признался, что у тебя есть отец. Назови его, и мы тотчас же пошлем за ним. Как только он подтвердит, что ты говоришь правду, мы отпустим тебя. Я обещаю тебе это.

К моему удивлению, Ямвлих явно не боялся быть разоблаченным. Скорее, он обрадовался возможности оказаться оправданным.

– Тогда пошли своих людей к господину Апеллию Сенцию! – воскликнул он. – Это мой отец. Его дом – третий сверху на горе напротив капища Адриана[29]. Впрочем, нет… отец тут ни при чем… Лучше пусть твои люди сходят на улицу Куретов. Там есть один дом – у него на фасаде барельеф с крылатой Победой. А рядом стоит другой дом. У него на крыльце нацарапан круг, а в нем – восьмиконечная звезда. Там живет моя тетка Целестина Сенция. Господи… – голос Ямвлиха дрогнул, – как же я мог забыть! Ведь она теперь в Царствии Христовом, и скоро я встречу ее там. Тогда найдите Артемия Аллия…

– Я не знаю этих людей! – гневно прервал его градоначальник. – Не прикидывайся дурачком, юноша, и не надейся обмануть меня. Император, изображенный на этой монете, жил почти двести лет назад. И при этом ты утверждаешь, что взял эти деньги в отцовском доме! Сколько же тогда лет должно быть твоему отцу?! Сто? Двести?! В то время как тебе самому нет и тридцати… Говори правду! Иначе я вынужден буду допрашивать тебя с пристрастием, пока ты не признаешься во всем…

Казалось, угроза пытки устрашила Ямвлиха. Он рухнул на колени:

– Хорошо, я скажу вам всю правду! Только сначала ответьте – где император Декий?! Он здесь?!

Ему ответил не градоначальник – епископ:

– Сын мой, нечестивый царь Декий давным-давно умер[30]. И сейчас царствует христолюбивый государь Феодосий.

Казалось, это известие сразило Ямвлиха наповал. Он потерял сознание.

***

Вскоре он, приведенный в чувство, развязанный, умытый, уже сидел во внутренних покоях дворца градоначальника, на мягкой тахте, за столом, уставленным всевозможными яствами. Впрочем, Ямвлих не притронулся к еде – лишь выпил немного воды.

После чего приступил к рассказу, который, несомненно, был правдив от начала до конца. И все-таки то, о чем говорил Ямвлих, казалось немыслимым. Ибо юноша, почти отрок, который повествовал о событиях столь глубокой старины, являлся их очевидцем и непосредственным участником.

– Когда император приехал к нам по пути из Карфагена, он устроил на городской площади торжественное жертвоприношение. На него приказали собраться всем горожанам и жителям окрестных сел: от знати до простолюдинов. Судя по тому, какой смрад стоял на улицах, там закололи и сожгли уйму скота. А через два дня всех, кто не участвовал в этом жертвоприношении, силой погнали на площадь. И сказали: кто откажется почтить богов, которым поклоняется император, будет казнен.

– А как они узнали, кто был на том жертвоприношении, а кто не был? – деловито поинтересовался градоначальник. – Там же весь Ефес собрался… Как они вели учет пришедших и отсутствовавших? Были какие-то списки?

– В ту пору каждый наблюдал за другом своим, какому богу он молится, и предавал на смерть брат брата, сын отца, никто не скрывал ближнего своего, если замечал, что он молится Христу, – скорбно промолвил епископ Стефан. – Продолжай, сын мой. Что было дальше?

– Я там не был, – признался Ямвлих. – Мы с братьями в это время были в церкви.

– Твои братья тоже христиане? – спросил епископ, не решаясь произнести слово «были».

– Да, – ответил Ямвлих и улыбнулся, словно само упоминание о тех, кого он называл братьями, доставляло ему радость. – Нас семеро.

– Постой-постой! – вмешался градоначальник. – Это сколько же тогда детей у твоего отца?

– Я один…

– Как же так? – удивился господин Никифор. – Ты сам сейчас сказал, что у тебя семеро братьев.

– У нас разные родители, – пояснил Ямвлих, явно удивленный тем, что градоначальник не понимает его. – Но одна вера и одна душа. Мы – братья во Христе.

– Вот как… – пробормотал градоначальник, и вопросительно покосился на епископа. Владыка Стефан кивнул:

– Да, все мы, христиане, вне зависимости от чинов и званий – братья друг другу по вере. Так заповедал нам Спаситель[31]. Другое дело, что далеко не все люди следуют этой заповеди в жизни… Но что же случилось потом, сын мой?

– Мы пошли в церковь и, пав ниц перед Господом и посыпав свои головы прахом, слезно молились, чтобы Спаситель укрепил нашу веру. И, когда придет наш час, дал силы бесстрашно исповедать Его. Помню, как Максимилиан (он из нас самый старший) сказал, что настало время засвидетельствовать крепость нашей веры и нашего братства не только на словах – но на деле. Христос призывает нас к подвигу – неужели мы, воины земного царя, покинем ряды воинов Царя Небесного?

– Вы – воины? – изумился господин Никифор, с недоверием глядя на юного рассказчика.

– Да, – в голосе Ямвлиха звучала почти мальчишеская гордость. – Мы даже имеем офицерские звания. Но главное наше звание – христиане!

Градоначальник молчал. Похоже, то, о чем говорил Ямвлих, казалось ему невероятным, немыслимым, невозможным. И это при том, что они говорили на одном языке и исповедовали одну и ту же веру. Что за чудеса!?

Тем временем Ямвлих продолжил свой рассказ:

– А потом в церковь ворвались солдаты, схватили нас, заковали в цепи и привели к императору.

– Почему вы не пришли на праздник в честь богов, которым поклоняется вся вселенная? – спросил он.

– Потому, – ответил за всех нас Максимилиан, – что мы поклоняемся Истинному Богу, Творцу неба и земли. А не тем идолам, которых вы зовете богами.

– Вот как! Значит, вы не хотите принести богам должных жертв, как подобает моим верноподданным?

– Нет.

– Тогда вы недостойны быть моими воинами. Ибо не повинуетесь ни мне, ни богам. Эй, снимите с них воинские пояса! Может, это бесчестье заставит вас образумиться и тем самым сохранить себе жизнь. Ибо я снисходителен к заблуждениям молодых и готов помиловать вас, если вы откажетесь от своего суеверия и почтите богов положенной жертвой. У вас будет достаточно времени, чтобы поразмыслить над моими словами и над собственным будущим. Сегодня я покидаю Ефес. Но скоро вернусь и вновь призову вас к себе, чтобы узнать ваше окончательное решение. И сообразно с тем, каково оно будет, решу, как поступить с вами. До того времени – вы свободны. Отпустите их!

Мы шли по городу, ощущая на себе злобные взгляды язычников. Впрочем, кое-кто из них смотрел на нас с состраданием… А тем временем на городской площади по приказу императора казнили наших единоверцев-христиан, отказавшихся принести жертвы идолам. Лишь мы получили отсрочку…

– Как видно, Господь счел, что мы еще не готовы предстать перед Ним, – рассудил Максимилиан. – И дал нам срок очистить и укрепить наши души молитвой и постом. Давайте на время, пока император будет в отъезде, уйдем из города на гору Охлон[32]. У ее подножия есть пещера. Мы поселимся там и будем готовиться к предстоящему нам подвигу. Будем молить Бога даровать нам такую силу и крепость, чтобы, когда император вернется, мы могли безбоязненно явиться к нему, мужественно перенести страдания и получить неувядаемый венец славы, который Господь наш дарует Своим верным и преданным рабам.

Сказано – сделано. Однако перед уходом из Ефеса я решил зайти домой и проститься с отцом, потому что не хотел оставлять его в неведении о своей судьбе. Ведь мы были самыми близкими людьми друг для друга: у него не было никого, кроме меня, а у меня не было никого ближе, чем он. Вдобавок мой отец, высокопоставленный чиновник и советник градоначальника, был тайным христианином. Таким образом, нас связывало родство не только по плоти, но и по духу. И не только родственная любовь, но и любовь во Христе.

Отец встретил меня радостно и изумленно, словно воскресшего из мертвых:

– Сынок?! А мне сказали, что тебя…

– Бог даровал нам отсрочку, – объяснил я. После чего рассказал отцу о нашем разговоре с императором. Он задумался. А затем сказал:

– Послушай, сын мой. Ты должен исполнить волю императора.

– Что?! – ужаснулся я, не веря своим ушам. Похоже, отец ожидал этого. И заговорил горячо и торопливо, словно спеша убедить меня:

– Ты прав, сынок – отсрочку приговора вам даровал Бог. Но как ты полагаешь, для чего Он это сделал? Что ж, тогда тебе отвечу я. Он избрал вас. Вы должны остаться в живых и сберечь для грядущих поколений свет Христовой веры. Однако, чтобы выполнить эту великую миссию, возложенную на вас Богом, нужна не пагубная юношеская горячность, а старческая мудрость. Способность ради достижения великой цели поступиться менее важным. Умение, так сказать, исторгнуть неверный звук из лиры, чтобы не была оборвана сама песнь. Согласись – ради того, чтобы восторжествовать над злом, хороши любые средства! Ненависть – но ненависть праведная! Ложь – но ложь во спасение, так сказать святая ложь… Опять же – разве Сам Господь не заповедал воздавать кесарю кесарево, а Богу – Богово?[33] Вот и поступи согласно этой заповеди. Исполни то, о чем ты сам читал в Евангелии. В конце концов, можно и не приносить жертву, а просто предъявить императору документ за подписью главного жреца храма Артемиды: мол, такого-то дня таких-то календ верноподданный имярек во исполнение воли императора и гражданского долга почтил богов надлежащей жертвой. Я сам переговорю со жрецом – он уже выдал мне такую хартию. Выдаст и тебе.

Давайте уйдем из города на гору Охлон. У ее подножия есть пещера. Мы поселимся там и будем готовиться к предстоящему нам подвигу

Чем больше я его слушал, тем больше мне казалось – он прав. Ведь что таить, я боялся пыток и смерти. Опять же, в Священном Писании и впрямь заповедано повиноваться властям и отдавать кесарево – кесарю. Я сам не раз читал эти строки. Так зачем подписывать самому себе смертный приговор? Ведь нет ничего ценнее жизни…

Но какой жизни? Временной, которая рано или поздно завершится? Или жизни вечной?!

***

Ямвлих смолк и отпил немного воды из стоявшей перед ним серебряной чаши. После чего заговорил вновь:

– Мы проводили дни в посте и молитвах. Все это время братья не покидали пещеры. А мне, как самому младшему из нас, поручили каждый день ходить в город, чтобы купить еды и раздать милостыню нищим. У нас было достаточно денег на то и другое – по крайней мере, их должно было хватить… Чтобы не быть узнанным, я переодевался простолюдином (при этих словах Ямвлих поправил ворот своей грубой льняной туники, и на его руке тускло блеснул золотой перстень с сердоликовой печаткой…). Вчера я в очередной раз пришел в Ефес и увидел, как туда въезжал император. Вот он и вернулся… А потом объявили, что завтра все верноподданные горожане должны явиться на площадь, на торжественное жертвоприношение по случаю приезда кесаря. И что туда же должны явиться семь юношей-христиан, которым, по милости императора, была дарована отсрочка приговора.

Разумеется, после увиденного и услышанного мне было не до покупки еды: я со всех ног побежал к братьям, чтобы поведать им о возвращении императора. Услышав эту весть, они поверглись ниц, молясь Богу. Увы, как ни готовься к смерти, она всегда страшна. Чем я мог поддержать их дух? Лишь последней братской трапезой…

Разложив на большом плоском камне, служившем нам столом, принесенную из города скудную еду, я окликнул братьев. Мы с молитвой преломили хлеб… Я и сейчас помню его вкус и запах… А потом наполнили водой нашу единственную чашу, и лучи закатного солнца окрасили ее в кроваво-красный цвет. Мы пили из нее вкруговую, словно на пиру. И долго беседовали о предстоящем нам завтра подвиге, пока незаметно не забылись сном. А наутро Максимилиан сказал:

– Брат Ямвлих, вчера ты принес нам слишком мало хлеба. Сходи же в город и принеси еще. Вкусим пищи в последний раз. А потом отправимся к императору и исповедуем перед ним Царя Небесного и Истинного Бога, Господа нашего Иисуса Христа, за славу Его святого имени прольем нашу кровь, положим наши души. Пойдем не на зов кесаря – на зов Спасителя нашего!

Я поспешил в Ефес. По правде сказать, я шел туда не без опаски: а вдруг император счел, что мы бежали из города в надежде избежать его суда и отдал приказ разыскать нас живыми или мертвыми? И меня схватят прежде, чем я успею выполнить поручение братьев? Господи, покрый меня кровом крил Твоих…

Забыл сказать – выбраться из пещеры оказалось не так-то легко. Вход в нее был завален камнями, и я едва отыскал среди них узкую лазейку. Выходит, пока мы спали, кто-то замуровал нас в пещере. Причем сделал это так тихо, что до нас не донеслось ни звука… Но я был слишком поглощен мыслями о предстоящем нам мученичестве, чтобы удивиться этому. А потом, когда я подошел к городским воротам и увидел на них крест… Не поверив своим глазам, я обошел вокруг городской стены – кресты были на всех воротах! А ведь еще вчера на их месте были изображения языческих богов!

Я вошел в город, и что же?! Ни одного знакомого лица, и одежда на людях другая! Мало того – я услышал, как они громко клянутся именем Христовым. Да что там! При мне один простолюдин, бранясь с другим, в сердцах воскликнул: «Да пошел ты к Богу в рай!» Я шел по улицам, словно во сне или в бреду. Казалось, еще миг, и я потеряю рассудок… Но тут Господь послал мне этого брата…

С этими словами Ямвлих показал рукой на меня (в этот миг я от стыда готов был провалиться сквозь землю!).

– И вот я здесь… и все это не сон. Слава Богу!

– Во веки веков, аминь! – подтвердил епископ Стефан. – Дивна дела Твоя, Господи! Ведь это же чудо, истинное чудо! И как вовремя!

Неожиданно Ямвлих поднялся.

– А теперь я могу идти? – спросил он градоначальника. – Ведь я должен вернуться к братьям и сказать им, что мы спасены. Нет больше императора-мучителя. И прежде гонимая вера Христова ныне торжествует над миром!

– Разумеется, сын мой! – ответил епископ Стефан. – Ты свободен. Но позволь мне отправиться с тобой. Хочу воочию узреть чудо. Но как же вовремя оно свершилось! Слава Тебе, Господи!

– Постойте! – вмешался градоначальник. – Зачем тебе идти пешком, Ямвлих? В такую даль, да еще по такой жаре! Долг гостеприимства обязывает меня препроводить тебя к братьям с почестями, подобающими твоему офицерскому званию. Поэтому я распоряжусь, чтобы нам подали конные носилки. Покойно, прохладно и без лишних глаз. Разумеется, я поеду с вами, чтобы расследовать все обстоятельства данного чуда. После чего отправлю гонца к императору.

Помолчав немного, он добавил:

– И буду ждать его распоряжений.

***

Никогда прежде я не разъезжал по Ефесу в конных носилках. И потому чувствовал себя важной птицей. В самом деле – я, мальчик на посылках из лавки булочника, сейчас восседаю на мягких подушках, словно на облаках, в обществе самого градоначальника и епископа! Чудеса да и только! Одна беда – никто меня не видит: со всех сторон занавески. Приходится сидеть и слушать.

Цок-цок-цок… Это стучат копыта. Нас сопровождает конный отряд. Градоначальник сказал Ямвлиху, что так по чину положено, для почетных гостей. А он и поверил. Ну-ну…

Впрочем, умно поступил наш градоначальник. Похоже, на улице целая толпа собралась. Ишь, как гомонят! И о чем же народ толкует?

– Двести годов проспал, если не триста! А с виду – совсем парнишка. Экие же крепкие раньше люди были… Не то что нынче!

– Еще бы им не быть крепкими! Тогда ведь все другое было: и вода, и еда, и деньги, и все было другое. Эх, мельчает народ, мельчает!

– А говорят, будто он по-нашему верует… Неужто правда?

– Да ну! Нешто двести лет назад по-нашему веровали?! Быть того не может!

– Хоть бы одним глазочком на него взглянуть! Говорят, он хорошенький, как ангелок!

– А ну разойдись, не толпись! Забыли, что зачинщикам уличных сборищ пятьдесят плетей положено, а участникам – по тридцать?! Получить не терпится? Прочь с дороги!

Эх, народ, народ…

***

Наконец мы остановились. Кто-то снаружи откинул занавески – перед нами высилась гора Охлон. А у ее подножия… Впрочем, сколько я себя помню, эти камни были здесь всегда. И даже от стариков, которые знают и помнят куда больше, чем мы, даже от своих сверстников, знающих в Ефесе и его окрестностях каждое дерево, каждый камень, я не слышал, что где-то тут есть пещера…

– Да, это здесь. Теперь я побегу к братьям и предупрежу их!

Ямвлих ловко спрыгнул на землю и в мгновение ока исчез между камнями. Мы последовали за ним. Увы, лаз, в который он юркнул, оказался слишком узок для рослого и тучного градоначальника. Тогда господин Никифор приказал сопровождавшим нас воинам разобрать завал. Вскоре проход между камнями был расширен настолько, что градоначальник мог войти в пещеру, даже не пригнув головы. За ним последовали владыка Стефан и я.

…Их было семеро. С радостными лицами, сияющими светом Божественной благодати. И, едва увидев их, седовласый епископ Стефан, не говоря ни слова, опустился перед ними на колени, словно узрел небесных ангелов. Я уже хотел последовать его примеру. Однако Ямвлих остановил меня:

– Не надо, брат. Мы такие же люди… Оглянувшись, я увидел, как старший из юношей (видимо, то был Максимилиан, о котором не раз упоминал Ямвлих) бросился к владыке Стефану и помог ему встать. Затем он почтительно провел епископа к большому камню, покрытому плащом из золотистой ткани (хотя этому плащу было двести лет, он смотрелся как новенький), и усадил на него. А сам встал рядом.

…Их было семеро. С радостными лицами, сияющими светом Божественной благодати

Вслед за тем Ямвлих представил нас тем, кого он называл братьями. В ответ они назвали свои имена:

– Максимилиан.

– Мартиниан.

– Иоанн.

– Дионисий.

– Ексакустодиан[34].

– Антонин.

В это время к градоначальнику подошел один из воинов и с почтительным поклоном подал ему медный ларчик, по бокам которого виднелись два темных кружочка – оттиски чьей-то печатки.

– Господин, мы нашли это между камней.

– Что это? – недоуменно спросил градоначальник, осторожно беря загадочную находку в руки и поворачивая ее так и этак. При этом внутри ларчика что-то глухо звякнуло. – Откуда он здесь? Взгляните, владыко! – произнес он, показывая странную находку епископу. – Похоже, в нем что-то есть… Что будем делать?

– Откроем его! – решительно произнес владыка Стефан. – Возможно, в нем находится ключ к разгадке этого чуда!

Однако в ларце оказался не ключ, а две оловянные таблички с письменами. Епископ зачитал их вслух:

«Здесь по приказу императора Декия Траяна за ослушание воле нечестивого царя земного, за верность Царю Небесному, заживо погребены семь юношей-христиан. Имена же сих мучеников таковы: Максимилиан, Мартиниан, Иоанн, Ексакус тодиан, Дионисий, Антонин и Ямвлих. Да ведают потомки православных их святые имена. И, если посетит Господь рабов Своих до славного Своего пришествия, да помянут чтущие эти строки в своих молитвах к сим святым мученикам рабов Божиих Федора и Руфина, поведавших об их страданиях во имя Христово. Богу же нашему слава во веки веков, аминь».

– О, дивное чудо! – воскликнул епископ, закончив чтение. – Да посрамятся ныне нечестивый Феодор Эгинский и ученики его, которые дерзают утверждать, будто в жизни будущего века воскреснут лишь наши души, но не наши тела. Хотя Сам Спаситель наш утверждал обратное: мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут[35]. Однако эти еретики, водимые гордыней, собственное суемудрие почитают выше слов Господних. Но вот живое свидетельство их неправоты – эти юноши, которых Спаситель воскресил из мертвых, как воздвиг Он некогда из гроба друга Своего Лазаря[36]. Но если праведный Лазарь пребывал в могиле всего четыре дня, эти юноши были воскрешены во плоти спустя почти двести лет после своей мученической кончины! Явил Господь правду Свою и Истину Свою, и Истина Господня пребывает вовек!

.

Спаситель воскресил юношей из мертвых, как воздвиг Он некогда из гроба друга Своего Лазаря

– Что ж, теперь мы имеем неоспоримое документальное подтверждение данного чуда! – промолвил градоначальник. – Я сегодня же напишу императору подробное донесение о случившемся и отошлю его эстафетой в Константинополь. Не дивитесь, достопочтенные юноши – наша столица уже давно находится не в Риме, а в Константинополе[37]. После чего буду ждать распоряжений государя. Вас же прошу до тех пор оставаться здесь. Я прикажу, чтобы из города вам доставили все необходимое: одежду, мебель, ковры. Пришлю людей, которые будут прислуживать вам и каждый день доставлять сюда пищу с моего стола. Поверьте, я приложу все усилия к тому, чтобы сделать ваше пребывание здесь максимально удобным…

– А я стану каждый день приходить к вам, – промолвил епископ. – Буду читать вам Священное Писание, беседовать с вами о вере. Если же неотложные дела лишат меня радости видеть вас, я пошлю вместо себя кого-нибудь из городских священников, дабы, имея в изобилии пищу телесную, вы не были лишены пищи духовной.

– Мы благодарим тебя, владыко, – с почтительным поклоном ответил Максимилиан, и в подтверждение его слов шестеро юношей тоже склонили головы. – Ведь мы сейчас как никогда нуждаемся в молитвах и в слышании Слова Божия. Господь весть, выдержали ли мы испытание мученичеством за Него. Теперь нам предстоит иное испытание – испытание чудом…

– Однако пообещайте, что вы не покинете этой пещеры до тех пор, пока я не получу из Константинополя указаний императора относительно наших дальнейших действий[38], – прервал его градоначальник. – Разумеется, как православные христиане, мы должны воздавать Богу – богово. Однако при этом не забывать, что кесарю должно воздавать кесарево. Так предписал нам Царь Небесный.

Они молчали.

На прощание Ямвлих окликнул меня:

– Приходи к нам, брат! Мы будем ждать тебя! Ты придешь?

– Конечно! Вот тебе крест – завтра же я к вам приду!

– До завтра, брат!

– До завтра, братья!

***

Однако я не пришел к ним ни назавтра, ни в последующие дни. Ведь теперь у меня не выдавалось свободной минутки. В дядину лавку валом валил любопытный народ. Всем хотелось расспросить меня о чуде, потому что узнать о нем больше было негде и не у кого: по приказу градоначальника пещера у подножия горы Охлон надежно охранялась, днем и ночью возле нее несли караул вооруженные воины. Лишь епископ имел право невозбранного входа к семи воскресшим юношам. А чудо, окутанное покровом тайны – двойное чудо. И дядя быстро смекнул, что на рассказах о нем можно неплохо заработать. Правда, Мина, Гервасий и Мелетий попытались сделать то же самое.

Однако куда им было до дяди! Ведь у него имелся собственный, подлинный, непосредственный очевидец и участник чудесных событий, случившихся в нашем городе – я.

С утра до ночи я до хрипоты рассказывал любопытным, как встретился с Ямвлихом, как нас допрашивал градоначальник, как я ехал вместе с ним к пещере, как увидел воскресших отроков… А с улицы до меня доносился голос дяди:

– Чудо! Чудо! Рассказывает очевидец! Невероятное чудо нашего времени! Спешите услышать о чуде из первых уст! Такого вы еще не слышали никогда! Чудо! Чудо!

Теперь основным товаром в дядиной лавке стали не пироги и булки, а рассказы о чуде, которыми я по его приказу потчевал любопытных. Должно быть, он заработал на них немало сребреников…

В итоге я каждый день откладывал встречу с Ямвлихом и его братьями на потом. Вдобавок я опасался, что солдаты, охранявшие пещеру, не пропустят меня к ним. Но скоро градоначальник получит из столицы распоряжение императора, и тогда… Тогда пойду к своим названым братьям и объясню им: я не нарушил своего обещания. Я просто-напросто не смог его выполнить.

А вскоре по городу пронесся слух: к нам из столицы едет сам император Феодосий. Вот чудо-то! Точнее сказать, одно чудо – к другому!

***

Не буду рассказывать, как в нашем городе готовились к торжественной встрече императора. Думаю, вы сами без труда сможете представить это. А за три недели до его приезда градоначальник отдал распоряжение доставить меня в свой дворец. Ведь он был обязан показать императору первого очевидца чуда. Разумеется, окажись на то воля дяди, тот ни за что не отпустил бы меня: рассказы о чуде по-прежнему пользовались спросом среди горожан и приносили ему доход. Однако приказы власть имущих должно исполнять с почтительным поклоном и улыбкой на лице. Так было, так есть и, вероятно, так будет всегда.

Вслед за тем меня, как говорится, взяли в оборот. Искусные портные сшили мне шелковую одежду, а лучший городской сапожник стачал для меня башмаки из тончайшей кожи. Трудами цирюльника кожа на моих руках стала нежной как атлас, а мои вихры превратились в тщательно, волосок к волоску, уложенную прическу. Так что когда я взглянул на себя в серебряное зеркало, то узрел в нем благообразного юношу в ореоле воздушных локонов, похожего на меня настолько, насколько пряничный барашек, облитый патокой, с золотистыми изюминками вместо глаз, походит на живого барашка. Кто это? Неужели я? Я попробовал улыбнуться юноше в зеркале – и тот одарил меня ответной снисходительной улыбкой…

Мало того: меня учили, как я должен держаться во время встречи с императором. Как подходить к нему, как кланяться, как улыбаться, как и что отвечать, если он соизволит удостоить меня своей беседы. Оказывается, хотя я умел ходить, говорить и улыбаться задолго до того, как осознал себя, до сего времени я делал это неправильно. А как должно делать это по правилам придворного этикета, меня учил старик Акила, уроженец нашего города, в прошлом – знаменитый актер-трагик, блиставший на столичной сцене. По рождению Акила был иудеем. Однако во время тяжелой болезни, услышав приговор врачей, дал обет креститься, если Бог христиан сохранит ему жизнь. Выздоровев, Акила безотлагательно исполнил свой обет. После чего покинул сцену и столицу, посчитав лицедейство делом, недостойным православного христианина, хотя именно оно было источником его существования. Впрочем, по приезде на родину предприимчивый Акила нашел себе новый источник заработка, и немалого: он учил хорошим манерам тех, кто, разжившись, так сказать, богатством неправедным[39], стремился выбиться в благородные люди и сделать карьеру при дворе. А кто мог научить их этому лучше, чем актер, в свое время игравший вельмож, героев и даже царей?! Надо сказать, что Акила не скрывал своего презрения к тем, кто стремился корчить из себя вельмож и героев. И пытался предостеречь меня от этой участи.

– Помни, дружок, – говаривал он мне, – каждому из нас в жизни отведена своя роль. И худо или хорошо, но мы должны ее сыграть. Другое дело, что при этом нужно не заиграться. И суметь остаться собой. Остаться человеком.

Возможно, это был самый главный урок, который преподал мне Акила – человек, который, лицедействуя на сцене едва ли не всю свою жизнь, все-таки не стал лицемером. Только… всегда ли ученики следуют советам своих учителей?

***

Но вот наконец в наш город приехал император. В тот день во всех храмах Ефеса были отслужены благодарственные молебны. Однако главное торжество проходило в соборе в честь Пресвятой Богородицы, что стоял на городской площади. Там богослужение возглавлял сам епископ Стефан. А в первых рядах молящихся с золочеными свечами в руках стояла вся городская знать во главе с градоначальником. Сзади толпился народ: всем хотелось хоть одним глазком взглянуть на державного гостя. На земного царя, удостоившего наш город своим посещением. Пожалуй, в тот день народу в соборе собралось больше, чем на Пасху.

После богослужения меня представили императору. Надо сказать, что до этого он представлялся мне величественным исполином с царственной осанкой, громовым голосом, волевым лицом, орлиным взором – этаким земным небожителем. Каково же было мое удивление, когда меня подвели к невысокому дородному человеку неопределенного возраста с бледным лицом, на котором, казалось, застыло выражение безнадежной скуки, и глазами тоскливыми и тусклыми, как у снулой рыбы!

– Это он? – спросил человек, окидывая меня скучающим взглядом.

– Да, государь, – почтительно ответствовал градоначальник. – Это он.

– Господь избрал его, дабы он стал первым очевидцем чуда, – подтвердил епископ Стефан.

– В таком случае, должно посвятить его на служение Богу, – проговорил человек, сосредоточенно счищая с рукава своей пурпурной шелковой далматики[40] засохшую каплю свечного воска.

– Я и сам думал об этом, государь, – учтиво произнес владыка Стефан. – Однако сомневался – есть ли на то воля Божия. Ныне Господь твоими устами изрек Свою волю. В ближайшее время я посвящу этого юношу во чтеца[41]. А после надлежащей подготовки – и в священный сан. Воистину, Божия избранника должно посвятить на служение Богу. Да свершится на нем воля Господня!

Потом они заговорили о чем-то другом. Но я уже не слышал их. В моих ушах музыкой звучало слово: избранник. Я – избранник! Я буду служить Богу! Буду облачаться в парчовый стихарь и во время богослужений носить перед епископом золоченую свечу в серебряном подсвечнике! А потом стану священником, может быть, даже архиереем, владыкой! Мог ли я еще вчера помыслить о подобном чуде?!

Мог ли я помыслить, что вскоре, облаченный в парчовый стихарь, с золоченой свечой в руке я буду стоять над бездыханными телами своих названых братьев во Христе? Не замечая, как на мои руки, словно жгучие слезы запоздалого раскаяния, капает расплавленный воск?..

***

В свое время я в назидание своим духовным чадам и всем православным христианам, составил повествование о ефесском чуде[42]. Ведь кому, как не его очевидцу и участнику тех знаменательных событий, подобает это сделать? Итак…

«Когда же царь, войдя в пещеру, увидел святых отроков, подобных ангелам, то пал к ногам их. Они же, простерши руки, подняли его с земли. Встав, царь с любовью обнял святых отроков. И, лобызая их, не мог воздержаться от слез. Потом, усевшись на землю, он с умилением глядел на них и славил Бога:

– Господа мои! – говорил он. – В лице вашем я вижу Самого Царя и Владыку Моего Христа, некогда воздвигшего Лазаря из гроба. Ныне Он и вас воздвиг Своим всесильным словом, чтобы явно возвестить нам о грядущем воскресении мертвых, когда находящиеся в гробах, услышав глас Сына Божия, оживут и изыдут из них нетленными.

Тогда старший из отроков, Максимилиан, сказал царю:

– Отныне царство твое за твердость веры твоей будет несокрушимо, и Иисус Христос, Сын Бога Живого, сохранит его во имя Святое Свое от всякого зла. Верь же, что ради тебя Господь воскресил нас прежде дня всеобщего воскресения.

На месте успения святых отроков собрался сонм святителей, которые, сотворив светлый праздник, достойно почтили святых мучеников

Во время довольно продолжительной беседы святые отроки говорили царю и много других душеспасительных истин. А он с епископом, вельможами и народом внимал им с радостью духовною. После этих собеседований святые отроки на глазах у всех, наслаждавшихся их лицезрением, опять склонили головы на землю и по Божию повелению уснули смертным сном. Сильно плакал царь над ними, и все присутствовавшие не могли удержаться от слез.

Царь велел приготовить из золота и серебра семь гробниц, чтобы положить в них тела святых отроков. В ту же ночь они явились во сне царю, повелевая ему не трогать их, но оставить их почивать на земле, как они почивали прежде. На месте успения святых отроков собрался сонм святителей, которые, сотворив светлый праздник, достойно почтили святых мучеников. Царь же, раздав щедрую милостыню нищим и убогим, и отпустив на свободу находящихся в темницах, с радостью возвратился в град свой, прославляя Христа Бога нашего, Ему же и от нас, грешных, да будет честь и слава со Отцом и Святым Духом ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Мой рассказ окончен. Увы, осмелюсь ли я сказать, что выдержал испытание чудом, узреть которое меня сподобил Господь?!

Плоды покаяния

М. Ю. Карушевой

…судьбу человека прежде всего определяет не то, что лежит за пределами его взора, а то, что находится у него внутри. И самый важный смысл происходящих с нами событий состоит в том, что они делают с нашим сердцем.

Д. Макдональд. Лилит[43]

Я не понимала, день сейчас или ночь. Я знала лишь одно – они уже взломали ворота и ворвались к нам. А потом они будут гнаться за нами по коридорам замка. Пока не настигнут и не убьют нас всех – и маму, и младшего братишку, и… С отчаянным криком я билась о дверь подвала, в котором была заперта. Вероятно, мне удалось сорвать ржавый засов, потому что дверь внезапно распахнулась. Потеряв равновесие, я растянулась на полу, но тут же вскочила и с криком понеслась по полутемному коридору, чувствуя за спиной дыхание убийц…

Я не знала, что уже год как нахожусь у своего дяди по матери, сэра Николаса, коменданта крепости в окрестностях Лондона. Старинной неприступной крепости, которая с давних пор использовалась как королевская тюрьма. Тюрьма для тех, о ком по той или иной причине требовалось забыть на долгие годы. А чаще – навсегда. Для меня время остановилось на той страшной ночи, когда на моих глазах в одночасье погибли отец, мать и младший брат. С тех пор во всех людях мне виделись убийцы, от которых я пыталась спрятаться или спастись бегством. В конце концов дядя, не преуспев в попытках «выбить из меня дурь», счел за лучшее запереть меня в одном из подвалов своей крепости. Там было темно и холодно, а прямо по моим босым ногам бегали крысы. Зато теперь мои крики не нарушали покой дяди. Иногда по недосмотру охраны мне удавалось убежать. Но каждый раз меня ловили и, избив, снова водворяли под замок.

Я не знала, что уже год как нахожусь у своего дяди в старинной неприступной крепости, которая с давних пор использовалась как королевская тюрьма

…Я бежала из последних сил, чувствуя, что меня настигают. Вдруг впереди блеснул яркий свет, от которого я уже успела отвыкнуть, сидя в подвале. Зажмурив глаза, я бросилась вперед… и тут меня подхватили чьи-то руки. Сильные мужские руки, для которых куда привычнее было держать не ребенка, а меч. Но они держали меня так ласково и осторожно, что я сразу же почувствовала себя в безопасности, а потому осмелилась открыть глаза и оглядеться. Я находилась на крепостной башне. Немного поодаль стояли два вооруженных стражника, а также дядя, явно разгневанный моим появлением.

– Эта девчонка бесноватая, милейший сэр Томас, – произнес он, обращаясь к человеку, державшему меня на руках. – Ума не приложу, как ей удалось удрать. Ну ничего, сейчас мы опять ее запрем. На этот раз не убежит…

– Бесноватая ли? – с сомнением произнес незнакомец. – Не похоже. Будь она бесноватой, она бы богохульствовала и срывала с себя крестик. А взгляните, ведь крестик на ней. Похоже, девочка просто чем-то сильно напугана.

– Да какая разница? – огрызнулся дядя. – Возиться-то с ней все равно мне приходится! Свалилось же этакое наказание на мою голову! Представьте, сэр, моя сестра сдуру вышла замуж за нищего! Мало ли, что он знатный – одним титулом сыт не будешь! А теперь я почему-то должен еще и заботиться об их полоумном отродье! И почему только они ее тогда не убили вместе с ними!

– Кто «они»? – голос человека, которого дядя назвал сэром Томасом, слегка дрогнул.

– Да ваши же собратья, дражайший сэр, – с нескрываемым ехидством произнес дядя. – Господа-рыцари, что жили по соседству. Видно, им своих земель было мало, так решили и соседскую прихватить… И деревушку они спалили, и замок, а всех, кто под руку попался, перебили. Кроме вот этой девчонки… леди Л., так сказать… Вот после того она и рехнулась – и кричит, и от людей прячется. Приходится держать ее взаперти… – тут дядя осекся, словно заметив нечто странное. – Надо же! Смотрите-ка, сэр Томас, а ведь она, похоже, вас не боится! А ну-ка, поди сюда, паршивка! Нет, право слово, меня она вон как боится, а вас нет!

– Девочка не бесноватая, – снова произнес незнакомец и ласково погладил меня по голове. – Просто ей пришлось видеть много горя. Слишком много для такой малышки, как она. Как тебя зовут, дитя? Дже… Дженни? Вот и славно, Дженни… Джиневра… и сама ты очень милая и славная. Особенно когда улыбаешься – вот так. Не пугайтесь, почтеннейший сэр Николас, я не чародей. Но, пожалуй, могу попытаться вылечить вашу племянницу. Если вы, конечно, дозволите мне видеться с ней.

– Ради любви к ближнему я всегда готов проявить милосердие, сэр Томас, – ответил дядя. – И вам это хорошо известно. Что ж, если вы желаете и впредь видеть эту девчонку, ее будут приводить сюда каждый день. В одно время с вами.

Вот так я впервые встретилась с этим человеком.

***

С тех пор мы встречались ежедневно. Все там же, на башне, под бдительным присмотром охраны. Потому что сэр Томас находился в крепости не по своей воле… Он садился у самого парапета, так, чтобы можно было видеть, как внизу расстилается равнина, а вдали чернеет лес. Потом брал меня на руки, укрыв от ветра полой плаща, и рассказывал мне чудесные сказки. Их героями были храбрые рыцари, которые побеждали драконов и злых великанов, мудрые чародеи и коварные волшебницы, прекрасные принцессы и королевы. И хотя меня звали Джейн, он почему-то чаще называл меня Джиневрой, по имени одной из тех сказочных королев.

И хотя меня звали Джейн, он почему-то чаще называл меня Джиневрой, по имени одной из тех сказочных королев

И пусть потом мне приходилось слышать и читать куда более искусно сложенные истории про тех же самых рыцарей и принцесс, мне дороже и памятней именно те, что рассказывал тогда сэр Томас. Ведь благодаря им кошмары, преследовавшие меня во сне и наяву, постепенно начали отступать. Тем более что с этого же времени и дядя вдруг стал относиться ко мне совсем иначе, чем раньше. Он подарил мне новое платье, башмаки и теплые чулки. И поселил уже не в подвале, а в светлой комнате с камином и настоящей постелью с подушками и одеялом. Правда, я заметила, что одно из колец, которые носил сэр Томас – золотое, с красным камнем, – теперь почему-то очутилось на дядином пальце…

Шло время. Зима сменилась теплой солнечной весной. И не раз я замечала, что сэр Томас, рассказывая мне про подвиги отважных Ланселота или Персиваля, то и дело замолкал, глядя на одинокого всадника, скачущего по зеленой равнине, или на вольных птиц, проносящихся над нами. Но я нетерпеливо теребила его за рукав когда-то богатой, а теперь уже изрядно поношенной одежды, и он, словно очнувшись от забытья, продолжал свой рассказ.

Так продолжалось до конца лета, когда дядя вдруг собрался везти меня в женский монастырь, находившийся в двух днях пути от крепости, потому что его настоятельница, мать Элизабет, приходившаяся нам дальней родственницей, согласилась приютить меня в своей обители. Дядя радовался скорому избавлению от обузы в лице помешанной племянницы. А мне было горше горького. Ведь это значило расстаться с сэром Томасом – единственным человеком, который был добр ко мне. И с его чудесными сказками. Возможно, расстаться навсегда. Поэтому, как ни пытался он утешить меня, я плакала навзрыд, так что меня смогли увести с башни только силой.

***

Я со страхом думала о том, что ждет меня в монастыре. Потому что слишком привыкла бояться чужих людей. Но этот страх прошел сразу же, как я увидела игуменью. Высокая, худощавая, в черно-белом одеянии ослепительной чистоты, с коралловыми четками в руке, овеянная легким запахом лаванды, мать Элизабет встретила меня приветливой улыбкой и, благословив, ласково положила мне на голову мягкую теплую руку.

– Это и есть та девочка? – спросила она дядю. – Какое прелестное дитя! Но вы писали мне, сэр Николас, что она…

– Истинная правда, что все именно так и было, досточтимая матушка, – залебезил дядя. – Ведь вы же знаете, что я никогда не лгу. Когда эту милую крошку привезли ко мне, она была действительно не в себе. Видно, этот самый сэр Томас действительно ее вылечил…

Тут игумения позвала послушницу и велела ей показать мне монастырь. Когда же мы вернулись к матери Элизабет, дядя уже уехал, не попрощавшись со мной.

Теперь, на исходе своей жизни, могу сказать, что годы, проведенные в монастыре, были для меня едва ли не самыми счастливыми. Потому что там жило очень много добрых людей. Прежде всего – сама мать Элизабет, относившаяся ко мне с почти материнской лаской и заботой. Между прочим, именно она научила меня грамоте, а также манерам, принятым среди знати, и французскому языку. Но у нее можно было научиться и куда более важному – состраданию. Даже к тем, кто, по людским меркам, был достоин только ненависти и презрения. Она одинаково просто и участливо относилась и к знатной даме, и к спившейся нищенке. Потом я не раз встречала людей, с усмешкой твердивших о том, что «доброта да простота хуже воровства». И жалела их. Ведь им не выпало счастья повстречать таких людей, как мать Элизабет.

Несколько раз в год в монастырь на мое имя приходили письма от него с новыми историями про короля Артура и его отважных рыцарей

Прошло три месяца с тех пор, как я оказалась в монастыре. Однажды мать игуменья зачем-то позвала меня к себе. Когда я переступила порог ее кельи, она сидела, как обычно, не выпуская из рук четок. А у ее ног свернулась клубочком любимая мохнатая болонка. Чуть поодаль на столе виднелись какие-то бумаги. Благословив меня и усадив рядом на низенькую скамеечку, она спросила:

– Скажи, дитя, кем тебе приходится некий сэр Томас?

У меня не было секретов от матери Элизабет. Поэтому я без утайки поведала ей о своих встречах с этим человеком.

– Он прислал тебе письмо, – сказала игуменья. – И хотя наш устав запрещает сестрам получать письма от мирян, я разрешаю тебе переписываться с ним. Ибо столь умилительные истории, как эти (тут она коснулась рукой бумаг на столе) можно сложить лишь от великой скорби. Не знаю, в чем его вина, но да примет милосердный Господь его покаяние. Я же стану молить Бога, чтобы Он даровал ему прощение грехов.

Первое письмо, которое я написала сама, было адресовано сэру Томасу. Не знаю, получил ли он его. Но несколько раз в год в монастырь на мое имя приходили письма от него. С новыми историями про короля Артура и его отважных рыцарей. Так продолжалось семь лет.

***

Я уже собиралась остаться в монастыре навсегда, приняв постриг, как вдруг однажды мать Элизабет объявила, что дядя требует моего возвращения к нему. Несколько дней прошло в хлопотах – мне шили светскую одежду, подобающую девице из знатного рода. Вдобавок мать Элизабет подарила мне золотые серьги искусной работы и несколько колец, так что привезенная в монастырь девчонка-замарашка возвращалась оттуда нарядной юной дамой.

Сразу по приезде дядя без обиняков объявил, что имеет на меня вполне определенные виды. И надеется, что, приняв во внимание его неустанные заботы обо мне, я не посмею отплатить ему за это черной неблагодарностью. Дело в том, что со дня на день в крепость должен был приехать новый комендант. Дядя же отныне должен был находиться у него в подчинении. Единственную возможность хоть как-нибудь сохранить прежние влияние и власть он видел в том, чтобы породниться со своим новым начальником. То есть выдать меня за него замуж. Дядя был уверен, что никаких препятствий к этому браку не окажется. Потому что, по его словам, мой будущий муж был уже весьма немолод и вдобавок не столь знатен, как я, так что он сочтет за счастье взять в жены столь родовитую девушку, даже если она бесприданница… Ну а когда нас, по обычаю, представят ко двору, я непременно замолвлю перед королем словечко за своего любящего, доброго дядюшку, который позаботился о моем счастье…

Все это дядя рассказывал, сидя за столом и то и дело прихлебывая из серебряной чарки. Между делом мне удалось узнать, что сэр Томас жив и находится все в той же камере, что и раньше. Правда, как добавил с усмешкой уже изрядно к тому времени захмелевший дядя, со времени моего отъезда в монастырь он отказывается выходить оттуда и все что-то пишет…

– Видно, умом повредился, – заключил дядя. – Он только просил, чтобы я посылал тебе его писанину. Что ж, я всегда готов проявить сострадание… Тем более что за все это время он почему-то ни разу не попытался бежать. А до этого, говорят, дважды убегал из других тюрем…

Пока он все более непослушным языком бормотал еще что-то о моем предстоящем замужестве, у меня родился план. Безумный план из тех, на какие решаются только отчаявшиеся люди. Скоро он уснет. Тогда я возьму у него ключи и освобожу сэра Томаса. Вряд ли человека, который по доброй воле безвыходно затворился в своей камере и уже много лет не пытается бежать, так уж бдительно охраняют. Да, похоже, всех, кто служит в крепости, сейчас заботит лишь то, каким окажется новый комендант… Итак, я открою дверь его камеры, а потом мы постараемся выбраться из крепости и окажемся на свободе. Дальнейшее было уже неважно.

Мои догадки оказались верными – возле камеры сэра Томаса охраны не было. Лишь откуда-то сверху доносилось нестройное пение – стража явно отмечала предстоящую смену власти… Я вложила ключ в замочную скважину и с замиранием сердца повернула его. Замок негромко скрипнул. Куда громче билось мое сердце.

Дальнейшее представлялось мне так, как я читала об этом в его сказках. Вот прекрасная златокудрая дева отворяет дверь темницы, в которой томится отважный рыцарь, и радостно восклицает:

– Сэр рыцарь, я пришла дать вам свободу!

И та дева – я.

***

Первые минуты мы не могли произнести ни слова. Лишь смотрели друг на друга. Как же изменился за эти годы сэр Томас! Теперь он больше походил не на знатного рыцаря – который, даже сидя в тюрьме, тщательно заботится о том, чтобы выглядеть соответственно своему былому званию и богатству, – а на седого изможденного монаха-отшельника в простой темной одежде. За его спиной, на стене, я увидела распятие. На столе, рядом с горящей свечой, лежали листы бумаги, испещренные вязью строк. Но та, кому они были адресованы, теперь стояла перед ним в освещенном дверном проеме.

Почему же он медлит? Позабыв о том, как должно себя вести знатной девице, я схватила его за руку и потянула к порогу. Очнитесь, сэр Томас, во имя Господа, очнитесь! Ведь нам дорога каждая минута! Иначе мне уже не спасти вас!

– Нет, милая Джиневра, – услышала я в ответ. – Не пристало рыцарю бежать украдкой, словно вору. Иначе бы я давно уже сделал это. Да и куда мне скрыться от себя самого? Прежде я думал, что свобода – это возможность делать все, что захочется. Убивать, отнимать добро у тех, кто слабее. На моей совести много зла, Джиневра, слишком много зла. И я наказан по заслугам. Я понял это, когда впервые увидел тебя, тогда, на башне. Нет, дитя, спасти и освободить меня – не в твоей власти. Это может сделать только Господь. Поэтому я останусь здесь. Прощай, милая Джиневра, и молись за мою душу.

Я вышла, заливаясь слезами, не зная, что вижу его в последний раз.

***

Дядины расчеты оказались верными. Я так понравилась новому коменданту крепости, что он сразу же предложил мне стать его женой. И я согласилась. Потому что помнила – перед свадьбой нас представят королю. Значит, я получу шанс попросить его о милости не только для дяди. Но прежде всего – для сэра Томаса. Между прочим, я взяла с собой и его рукопись. Мне было очень жаль расставаться с нею. Но я надеялась, что король соблаговолит принять и прочесть ее. После чего наградит ее автора самым лучшим и драгоценным даром – свободой.

Но, увы, дворец настолько ослепил меня своим великолепием, что я растерялась и, когда нас подвели к королю, не смогла произнести ни слова. Так что все мои надежды спасти сэра Томаса оказались напрасными. Причем по моей собственной вине. Мне оставалось лишь одно – оплакивать свою неудачу.

Сама не помню как, я зашла в какую-то залу, уставленную диковинными растениями в кадках. Между ними были расставлены скамьи и бил крохотный фонтанчик, где резвилось несколько пестрых рыбок. Они тут же всплыли на поверхность, уставившись на меня и широко разевая рты. Но что мне было до всех этих диковинок, если по моей вине сэр Томас никогда не увидит свободы! И, опустившись на одну из скамей у фонтанчика, я разрыдалась.

– Не смогу ли я помочь вам, милая леди? – раздался вдруг чей-то нежный голос.

Я подняла лицо и увидела нарядную даму, которая участливо улыбалась мне. Ее слова снова пробудили во мне надежду – видимо, эту добрую леди послал сюда Сам Господь. И я рассказала ей, о чем собиралась просить короля.

– Что ж, возможно, ваше горе поправимо, – сказала незнакомка. – Если вы отдадите мне рукопись, я передам ее королеве. У нее доброе сердце, и надеюсь, она не откажется походатайствовать за несчастного узника. А я напишу вам, каково будет решение короля.

При этих словах у меня сразу отлегло от сердца. Ведь всем известно, как милостив наш король. И он непременно простит сэра Томаса. Что ж, я исполнила свой долг. И теперь вместе с мужем могу поехать во Францию, в гости к его родне. Когда мы вернемся оттуда, сэр Томас, наверное, уже покинет крепость.

Я не ошиблась. Когда мы возвратились в Англию, его действительно уже не было в крепости. Он умер незадолго до нашего приезда. Меня же ожидало письмо из Лондона от незнакомки, которая с прискорбием сообщала, что король, вопреки своему всегдашнему милосердию, на сей раз почему-то наотрез отказался даже слышать об опальном рыцаре. Впрочем, теперь это уже было не важно. Потому что надежда на Господа не обманула сэра Томаса. Он получил свободу. А возможно, и прощение своих грехов.

Что же до его рукописи, отданной мною неведомой леди, то она не затерялась и на долгие годы пережила своего автора. Более того – много лет спустя после его смерти ее напечатал один книгоиздатель. И мне было суждено дожить до этого времени. Вот сейчас эта книга лежит передо мной. Многие люди восторгаются ею и дивятся тому, как ее автор, сидя в заточении без всякой надежды на свободу, мог сочинять такие чудесные и добрые сказки. Но лишь я, та самая девочка, которой он когда-то рассказывал их на крепостной башне, знаю, что они были плодом его покаяния.

Загадочный знак

Блаженны те, что в темноте Уверовали в свет.

Г. К. Честертон. Человек, который был Четвергом

До четырнадцати лет я был уверен, что знаю о себе все. Что я родился в маленькой приморской деревушке и проживу в ней всю жизнь. И буду так же, как отец и все наши, рыбачить и ловить жемчуг. Но все в одночасье изменилось, когда отец внезапно умер. А вскоре за ним последовала и мама. Незадолго до смерти она подозвала меня и сказала:

– Послушай, сынок! Я должна сказать тебе правду. Ты считаешь себя нашим сыном, но мы лишь нашли и воспитали тебя. У нас не было своих детей. Но как-то раз мой муж заметил в море полузатонувшую лодку без весел. В ней лежала связанная женщина… мертвая, а на груди у нее – ребенок. Это был ты. Мой муж пожалел тебя и взял с собой, хотя друзья и уговаривали его не делать этого. Он сказал, что море подарило ему сына. И что в память об этом он назовет тебя Марином. С тех пор море всегда посылало ему богатый улов и лучшие жемчужины, и мы наконец-то зажили безбедно, словно вместе с тобой в наш дом пришло счастье. Но кто ты, откуда и как оказался в той лодке – мы не знали. Муж говорил, что на шее мертвой женщины был какой-то знак. И точно такой же – на тебе. Вот он. Наверное, это знак твоего рода. Ты не должен оставаться один, сынок. Пообещай мне, что будешь искать своих. Может быть, вы найдете друг друга по этому знаку…

С этими словами мать протянула мне потемневшую от времени медную бляшку. По краям ее был узор из листьев, напоминавших виноградные. А посредине – рисунок из двух пересекающихся линий, похожий на букву «тау» («т»)[44]. Странный знак… Скорее всего, мать права – это знак чьего-то рода. Ведь и у нас тоже принято носить на шее или рисовать на теле изображения зверей и птиц – покровителей рыбаков, охотников или воинов. Но такого мне еще никогда не приходилось видеть. Что же он означает?

Не успел я похоронить свою названую мать, как в наш дом зачастили соседи и односельчане. Они уверяли, что отец остался им должен, однако из жалости к его вдове они не говорили ей об этом. Но я-то, как верный и любящий сын, непременно рассчитаюсь с родительскими долгами… Мне пришлось отдать им и лодку, и сети, и наш домик. У меня остались лишь отцовский нож, которым он открывал жемчужные раковины, рубашка, вышитая матерью, да десять медных монет в кожаном кошельке. И загадочная медная бляшка, которую я теперь носил на шее как знак своего рода.

Тогда я решил выполнить обещание, данное матери, и отправиться на поиски своих родных, а для начала – пойти в большой город, который находился в нескольких днях пути от нашей деревни. Рассказывали, будто в нем мостовые сделаны из камня, а дома такие большие, что в каждом из них хватило бы места для всех жителей нашей деревни. И еще – что на тамошний рынок приезжают купцы со всего света. Кто знает, может быть, среди них окажутся и мои сородичи?

Не стану подробно рассказывать о том, как я туда добирался. За исключением одного происшествия. Примерно на середине пути дорога стала совершенно безлюдной, а жители редких и полупустых деревенек глядели на меня недружелюбно и испуганно, словно на разбойника. Напрасно я пытался узнать у них, чего они так боятся, или попроситься на ночлег – люди молча захлопывали передо мной двери. Последняя деревушка и вовсе казалась вымершей. Лишь на окраине мне повстречалась старушка, еле-еле тащившая к своему домику ведра с водой. После того как я помог ей донести воду, а заодно наколол дров и починил покосившийся забор, она накормила и приютила меня. Наутро я стал прощаться с доброй старушкой. Узнав о том, куда я иду, она опечалилась:

– Жаль мне тебя, паренек. Зачем тебе идти в этот город? Да ты до него и не доберешься. Видишь вон тот лес за нашей деревней? Говорят, там на поляне стоит черный замок. А в нем живет злой и страшный колдун, который объявил себя здешним князем[45]. И кто приблизится к его замку – пропадает бесследно. Так что лучше пожалей себя, милок, возвращайся назад!

Возможно, другой на моем месте именно так бы и поступил. Но я не раз ходил с отцом в море и научился не бояться опасностей. Вдобавок, втайне я надеялся, что сумею как-нибудь обойти замок стороной. Тем более что день был ясный и солнечный, и это тоже придало мне храбрости.

Увы, я ошибся. Не успел я зайти в лес, как заблудился. И проплутал в нем до тех пор, пока не стемнело. Когда же наконец деревья расступились, передо мной показался зловещий силуэт черного замка. Один вид его внушал ужас. Я попытался снова нырнуть в чащу, но деревья смыкались передо мной, хлестали ветвями, словно заставляя идти именно туда, к страшному замку. А потом из глубины леса раздался волчий вой. Впереди и сзади меня ожидала неминуемая смерть. Тогда я побежал к воротам замка и изо всех сил забарабанил в них.

Изнутри послышался грубый голос: «Ходят тут всякие! А ну убирайся откуда пришел, не то собак спущу!» Но я продолжал кричать, потому что вой волков раздавался уже совсем близко. Тогда створка ворот приоткрылась и оттуда показался некто весьма устрашающего вида. Судя по всему, привратник или стражник. В руке у него блестел короткий кривой меч. Несколько мгновений он внимательно изучал меня. Задержал взгляд на медной бляшке, висевшей на моей груди. После чего вдруг почтительно поклонился, вложил меч в ножны и заявил, что проведет меня к князю. От столь быстрой и непонятной перемены в его поведении мне стало не по себе. Но не успел я предположить, что бы она могла значить, как он уже ввел в меня в большой зал, освещенный лишь огнем, пылавшим в камине.

Там сидели двое. В углу – женщина в богатой одежде. Верхняя часть ее лица была скрыта густой вуалью. При виде меня ее губы растянулись в хищной улыбке. У камина, спиной к огню, в резном деревянном кресле сидел благообразный старик и приветливо улыбался мне. Неужели это и есть тот самый страшный колдун? Не может быть – ведь у него такой добрый вид!

– Здравствуй, Марин, – ласково обратился ко мне старик. Да, он точно был волшебником, если угадал, как меня зовут. – Твой приход – радость для меня. Будь моим гостем. Не удивляйся, что я знаю твое имя. Ведь тебя наверняка успели предупредить, что я – чародей. И, конечно, уверили, что я злой и страшный. Но это наглая и мерзкая ложь. На самом деле я желаю всем только добра… Марин. И тебе я тоже готов помочь. Ведь, кажется, тебе нужна помощь? Не так ли?

Не успел я зайти в лес, как заблудился. И проплутал в нем до тех пор, пока не стемнело

Еще никто из чужих людей не говорил со мной так участливо. Поэтому я рассказал ему все, что узнал от своей приемной матери. Он слушал внимательно и так заинтересованно, словно что-то из моей истории было известно ему. А потом сказал:

– Мне жаль огорчать тебя, дорогой, но твои поиски будут напрасны. Ведь до сих пор никто не пытался тебя разыскать. Значит, твои родители либо умерли, либо отказались от тебя. Увы, люди так жестоки… Но я готов тебе помочь. Видишь ли, я стар, одинок и бездетен. Если ты согласишься стать моим сыном, то со временем унаследуешь и этот замок, и все мои богатства, и моих рабов. Ну как, Марин? Ты согласен? Но в знак этого я бы желал получить от тебя… эту медяшку с твоей шеи. Моему будущему сыну и наследнику не пристало носить ее. А взамен я дам тебе золотое ожерелье.

От его речей у меня закружилась голова. Одно слово «да» – и я, нищий и безродный, стану сыном богатого и знатного князя! Но ведь это неправда! Если на мне – знак моего рода, значит, я не безродный. Возможно, что на самом деле мои родные живы! Нет, я не предам их даже за все замки на свете!

И, стараясь придать своему голосу твердость, я ответил князю:

– Нет.

Его лицо исказилось яростью. Но он тут же совладал с собой и снова заговорил. Только теперь – злобно и насмешливо:

– Что ж, пеняй на себя. А я хотел тебя спасти. Ведь мне хорошо известен этот знак… Он приносит несчастье тому, кто им отмечен. Тебе еще придется убедиться в этом – много раз. И пожалеть о своей ошибке. Знай же – настанет день, когда ты приползешь ко мне и будешь на коленях умолять, чтобы я сжалился над тобой и забрал его у тебя. До встречи, морской найденыш!

Я очнулся на залитой солнцем лесной поляне. Она была пуста. Черный замок исчез. Но напрасно я пытался уверить себя, что он привиделся мне в кошмарном сне. Потому что в ушах моих до сих пор звучали загадочные и зловещие слова князя:

– Этот знак приносит несчастье тому, кто им отмечен. И придет день, когда ты будешь умолять, чтобы я забрал его у тебя!

***

Остаток пути до города прошел без приключений Да, там действительно были каменные мостовые и большие дома, похожие на крепости. А еще – молчаливые и неприветливые люди с каменными сердцами, жестокие к своим и безжалостные к чужим. Особенно – к бедным и слабым. Наверное, я бы умер с голоду, если бы меня не приметил и не нанял один старик. Ему был нужен слуга – покорный и исполнительный, согласный работать за скудную еду и одежду да за крышу над головой. Слуга, более надежный и дешевый, чем раб. Ведь раба прежде надо купить, а потом еще и следить, чтобы он не сбежал. Правда, старик пообещал, что если я буду стараться, он научит меня своему ремеслу. А он был врачом, причем весьма искусным и известным в городе.

Мне приходилось работать на него от зари до зари. Если у меня что-то не получалось или старик был недоволен моей работой, он бил меня. Когда же от голода и усталости я плохо запоминал названия болезней или состав лекарств, мне снова доставались побои. Горькой была моя служба, горестным было и ученье. И украдкой глотая слезы от обиды и боли или дрожа под дерюжкой, служившей мне одеялом, я думал – чем и перед кем я провинился? Ведь ученикам и даже рабам других городских врачей живется куда лучше, чем мне. Неужели князь сказал правду и во всех моих бедах виноват тот знак, что я ношу на груди? О, если бы мои родные смогли услышать и утешить меня! Странное дело: когда я вспоминал о них, мне становилось легче на душе, и я уже не так страдал от голода и боли…

Он отпрянул, словно само упоминание о Господе внушало ему страх

А потом старик умер. И поскольку ни детей, ни наследников, ни даже друзей у него не оказалось, его дом, книги и инструменты перешли ко мне, его слуге и ученику. Я выдержал экзамен на право заниматься врачеванием и произнес врачебные обеты. И радовался, что теперь моим бедам пришел конец. Увы, эта радость была преждевременной и напрасной. Казалось, кто-то злой и безжалостный то и дело причинял мне всевозможные мелкие, но очень болезненные неприятности. То поставщики лекарств втридорога подсовывали негодный товар, который приходилось выбрасывать. То внезапно начинал хромать конь, на котором я ездил к больным… То слуга, казавшийся верным и преданным, неожиданно исчезал вместе со всеми моими сбережениями. То, наконец, больные, которых я вылечил, отказывались дать мне положенную плату да еще и распускали про меня злые сплетни. Как я завидовал другим врачам, жившим в спокойствии и достатке, на обильные приношения от благодарных больных! Но мне за добро люди щедро платили только злом, так что постепенно я стал считать их всех своими врагами[46]. И когда я впадал в отчаяние, не зная, как пережить очередную беду и как предотвратить следующую, мне словно кто-то нашептывал: «Во всем этом виноват знак на твоей груди. Сними его – и будешь счастлив!» Увы, с каждым днем мне все больше и больше верилось, что это правда. До поры до времени я держался, помня, что медный знак – это единственное, что связывает меня с теми, кого я искал, но никак не мог найти – с моим родом. Но понимал, что когда-нибудь моему терпению все-таки придет конец.

Это случилось, когда я встретил одну девушку. Она была прекрасна, как весна. И очаровала меня с первого взгляда. Не раз я признавался ей в любви. Но она лишь с лукавой улыбкой брала мои подарки – охотнее золото и шелка, чем цветы, и не давала ответа. Наконец я поклялся, что сделаю для нее все, что она пожелает. Она усмехнулась и ушла, опять не сказав ни слова. Но на другой день ко мне в дом явился ее слуга с письмом. Вот что в нем было написано: «Если хочешь получить меня, отдай взамен то, что носишь на шее. А кому отдать, ты знаешь сам. Я буду ждать тебя в замке. Так поспеши! Иначе потеряешь меня навсегда».

И тогда я не выдержал. Бросился в конюшню и оседлал коня. Но, уже выведя его за ворота, увидел какого-то человека, лежащего у моего крыльца. Он был без сознания. Как врач, я должен был ему помочь, поэтому внес его в свой дом, уложил на кровать и принялся осматривать, пытаясь понять, чем он болен.

Вероятно, незнакомец был еще молод, но казался глубоким стариком. Осмотрев его, я изумился – тело его было совершенно здоровым. А вот душа – больна, и больна смертельно. В полузабытьи он что-то говорил. Сперва мне показалось, что он бредит. Потому что он обращался к кому-то, видимому только ему одному. Но прислушавшись, я понял, что это – не бред, а предсмертная мольба:

– Господи, смилуйся, услышь меня! Я не прошу о милости для себя. Ведь я предал Тебя. Князь обещал мне царство, если я соглашусь служить ему и сниму Твой знак. Я сделал это. Тогда он велел, чтобы я привел ему свою жену и сына. Но она оказалась сильнее меня. Она не поклонилась ему и не сняла Твой знак. И он приказал мне убить их. Я сам связал ей руки и бросил их в старую лодку. Сам столкнул ее в море… и тогда князь сказал, что я ему больше не нужен, и прогнал меня. С тех пор я искал их… напрасно! Умоляю, ответь мне – что с ними стало? Живы ли они или умерли, как я?..

Склонившись над ним, я с ужасом вслушивался в его речь. Вдруг он открыл глаза и увидел знак на моей груди. И с радостным криком простер ко мне руки:

– Это ты! Ты, мой Елисей![47] Этот знак… ты жив! Господи, Ты услышал меня! Ты спас моего сына! Господи, слава Тебе!

Я упал на колени и обнял его. Наконец-то я нашел того, кого уже не надеялся отыскать – своего родного отца! И я радовался, что теперь ничто не разлучит нас…

…Не зная, что держу в объятиях его бездыханное тело.

***

Теперь я знал все. Знал, что родители мои мертвы. Как знал и то, кто был виновен в их гибели. Теперь мне хотелось лишь одного – отомстить. И я поскакал к черному замку.

Я добрался до него к полуночи. И сперва не узнал – замок почти закрывал собой небо и стал еще более зловещим и грозным. Но, приглядевшись, я понял, что вижу не замок, а его хозяина, поджидавшего меня верхом на огромном вороном коне. Их вид был так страшен, что мой конек испуганно заржал, взвился на дыбы и сбросил меня на землю. Я вскочил… и вспомнил, что забыл взять с собой оружие. При мне оказался лишь старый рыбацкий нож – последняя память о приемных родителях. Я выхватил его – и тут же отбросил: вместо него в моей руке, злобно шипя, извивалась черная змея.

– То-то же, – насмешливо произнес князь. – Забыл, кто я такой? Последний раз говорю тебе – покорись мне и отдай свой знак. Тебе он все равно не понадобится. Иначе я убью тебя.

– Нет! – закричал я, бросаясь к нему. – Проклятый убийца! Я все равно буду биться с тобой!

Он расхохотался:

– Как же ты недогадлив, морской найденыш! Ведь я уже давно воюю с тобой. Вернее, пока что вместо меня это делали мои рабы. Кажется, после этого ты немного поумнел. И собирался ко мне – сам знаешь зачем. Не так ли?

Тогда я понял, что князь лгал, говоря, что мой медный знак приносит несчастье. Просто он зачем-то хотел его получить. Так сильно, что пытался любой ценой заставить меня отдать его. А потом поступил бы со мною так же, как с моим несчастным отцом… Но кто же Тот Господь, Чьим знаком я отмечен? И, видя, что князь уже заносит надо мной свой меч, я выхватил из-за пазухи медный знак, и, сжимая его в руке, воскликнул:

– Я не боюсь ни твоих рабов, ни тебя! И именем Того Господа, Чей знак я ношу, клянусь, что никогда не предам Его!

Он отпрянул, словно само упоминание о Господе внушало ему страх. Или, может, напоминало о каком-то давнем поражении… А потом исчез. До меня донеслось лишь его злобное шипение:

– Наш бой еще не окончен, морской найденыш…

А я упал на землю и горько заплакал. Только теперь я начал понимать всю опрометчивость своих слов. Ведь князь был прав – я не смог устоять даже против его рабов. А теперь мне придется иметь дело с ним самим. Если бы сейчас рядом оказался кто-нибудь из моего рода! Или Тот Господь, знак Которого я ношу!

И вдруг кто-то тихо произнес:

– Я с тобой, Елисей.

Странно, но, услышав этот голос, я не испугался, а обрадовался. И спросил:

– Кто Ты?

– Тот, Кого ты искал. И Кому ты оставался верен, даже считая себя одиноким, хотя Я всегда был с тобой. И спас тебя от гибели в море. И утешал в горе. И не дал князю победить тебя. Ибо Я всегда с теми, кто отмечен Моим знаком и следует за Мной.

Тогда я поднялся с земли, и, встав на колени, поцеловал медный знак. А потом сказал:

– Господи, я пойду за Тобой.

Когда же я встал, то увидел, что тьма вокруг меня рассеялась. Взошло солнце, и все вокруг ожило, запело и расцвело яркими красками. Никогда прежде я не видел мир таким прекрасным и радостным. Потом я понял, что, обретя Бога, моя душа ожила.

С тех пор я уже не чувствовал себя несчастным и одиноким, зная, что Он – всегда рядом. А вскоре нашел и тех, кто не были мне родными по крови, но по вере приходились братьями и сестрами. Оказалось, что в городе их жило немало. И отыскать их можно было легко. Причем не только по медному знаку на груди, но прежде всего по одному качеству, присущему именно этим людям – дару любви и умению прощать. А ведь прежде я не подозревал, что мои собратья находятся совсем рядом со мной. Это подстроил князь, заставлявший меня видеть в людях только врагов. Ведь тогда ему было бы легче вынудить меня отречься от Бога и стать его рабом.

Я Тот, Кого ты искал. И Кому ты оставался верен, даже считая себя одиноким, хотя Я всегда был с тобой. Я всегда с теми, кто отмечен Моим знаком и следует за Мной

Мне еще много раз приходилось сражаться с ним. И получить от него много жестоких и болезненных ран. Но я научился переносить эту боль, не отчаиваясь и не озлобляясь. Потому что теперь знал, что настоящий мой враг – именно он. А не люди, которых он обманом заставляет служить себе. И что он не зря так хотел, чтобы я отказался от Господа и снял Его знак. Ведь это – грозное оружие, силу которого он когда-то испытал на себе.

Победный знак нашего Бога.

Сказание об Аврамии и Марии

Глава 1. Между долгом и любовью

В ту ночь отцу Аврамию[48] приснился странный и страшный сон. Шурша и извиваясь, к нему в келью медленно вполз огромный змей. Неожиданно его упругое чешуйчатое тело взметнулось в прыжке – схватив испуганно метавшуюся под низким потолком кельи белую голубку, змей проглотил ее и так же неспешно уполз восвояси. А Аврамий проснулся и долго сидел в темноте, размышляя над загадочным сновидением. Похоже, оно предвещает недоброе. Уж не надвигаются ли новые гонения на Святую Церковь? А может, грядут раскол или ересь? Сколько людских душ уловит тогда древний змий и отец лжи! О том страшно даже помыслить… Но какой беды ждать, к чему готовиться? Впрочем, зачем гадать о будущем, изменить которое человеку не под силу? Не лучше ли возложить надежду на Бога? Человеколюбче Господи, Ты все ведаешь, Ты Один разумеешь, что значит это видение. Да будет на все святая воля Твоя!

После молитвы на душе старца стало покойно, как бывало всегда, когда он беседовал с Богом и предавался в Его волю. Однако через два дня Аврамию снова приснился сон, не менее страшный и загадочный, чем прежний. И в нем опять был змей. Тот самый, уже виденный им в предыдущем сне. Он подполз к ногам старца, так близко, что едва не коснулся их. И вдруг лопнул, словно перезревший бобовый стручок. Аврамий с отвращением смотрел на издохшего змея. Но вдруг заметил в его чреве комок белых перьев. Бедная голубка! Объятый жалостью, старец протянул руку к птице, взял ее в свои ладони… И вдруг ощутил, как она дрожит и трепещет в его руках, как бьется ее сердце. Жива! Она жива! Господи Жизнодавче, слава Тебе!

Господи, Спаситель всего мира! Возврати в ограду Твоего стада Свою агницу Марию, чтобы старость моя с печалью не сошла во ад…

Аврамий проснулся и воспел хвалу Богу. Однако его племянница Мария, жившая в соседней келье, отчего-то не спешила присоединиться к нему. А ведь прежде она всегда делала это… если не вставала на молитву еще раньше его. И тогда он слышал из-за стены голосок девушки, певшей молитвы и псалмы. Отчего же на сей раз Мария безмолвствует? Впрочем, она молчит уже второй день. Что с ней?

– Мария! – позвал Аврамий, подойдя к двери, разделявшей их кельи. – Ты слышишь меня, Мария?!

Ответа не последовало.

– Мария! – на сей раз старец говорил громче и строже. – Ты не молишься уже второй день. Что с тобой? Или тебе лень молиться? Вспомни, что было с безумными девами, поленившимися припасти елея для своих светильников! Бойся прогневать своего Небесного Жениха! Страшись Его кары!

Ни слова, ни звука в ответ. Объятый недобрым предчувствием, Аврамий распахнул дверь и замер на пороге. Келья Марии была пуста. Так вот что означали его страшные сны! Но какой волк украл его непорочную овечку, его дитя, которое он родил не по плоти – во Христе![49] Впрочем, если бы Марию похитили, она бы сопротивлялась, звала на помощь. И Аврамий защитил бы ее, как подобает доб рому пастырю, готовому положить жизнь и душу за вверенных ему овец. Выходит, она ушла по доброй воле… сбежала! Неблагодарная! Двадцать лет его трудов пошли насмарку: Мария предала своего Небесного Жениха! Горе ей! Упав на колени, Аврамий взмолился:

– Господи, Спаситель всего мира! Возврати в ограду Твоего стада Свою агницу Марию, чтобы старость моя с печалью не сошла во ад…

Как же ему не скорбеть! Ведь теперь держать ответ перед Богом придется не только Марии, но и ему, не сумевшему спасти душу племянницы от соблазнов суетного мира. Но разве он в чем-либо виновен? Ведь он сделал все для блага Марии. Разве он виноват в том, что после двадцати лет подвижнической жизни ей вдруг вздумалось свернуть с пути спасения на путь погибели?!

– Не презри моления моего, но пошли благодать Твою, да исхитит ее из уст змия! – молился старец. Но на сей раз между ним и Богом словно воздвиглась стена. Как видно, разгневанный Господь отвратил Свой лик не только от согрешившей Марии, но и от Аврамия.

А ведь он служил Богу уже сорок лет. Можно сказать – всю жизнь…

***

Их семья слыла счастливой. Еще бы! Дом – полная чаша, а между домашними – лад и согласие во всем. По крайней мере, так казалось тем, кто видел, как каждое воскресенье, каждый праздник они всей семьей идут к обедне. Впереди шел Симон, отец Аврамия, казавшийся смиренным иноком, переодетым в платье зажиточного горожанина. Рядом с Симоном, гордо подняв голову, шествовала его жена Марфа, разряженная в пух и прах, и массивные серебряные украшения, которыми она была увешана с головы до ног, звенели и бряцали в такт ее шагам. За родителями, почтительно склонив головы, следовали дети: старший сын, Авив, и младший, Аврамий. На редкость благочестивая, на зависть дружная семья. Разве не так?

Заказов у него было хоть отбавляй: кому – браслет, кому – кольцо, кому – ожерелье

Да, в их семье были благочестие и достаток. Вот только счастья не было. Потому что не было любви. Ее заменял долг, который был обязан выполнять каждый из членов их семьи. Симон был обязан работать, чтобы прокормить жену и детей. Обязанностью Марфы было ведение хозяйства. Что до их сыновей, то они должны были помогать родителям и беспрекословно подчиняться им во всем. Ибо родители всегда правы и желают им добра. И лучше их самих знают, в чем состоит это самое добро. Ведь дитя неразумное подобно коню необъезженному, что носится семо и овамо, пока не низвергнется в пропасть – потому нужна и тому и другому для их же блага крепкая железная узда. Сомнение в родительском праве решать судьбу детей приравнивается к непокорности. А непокорность – к нарушению сыновнего долга. По крайней мере, так считала Марфа, ревностно следившая за тем, чтобы каждый из ее домашних неукоснительно выполнял свой долг. А Симон во всем соглашался со своей властной супругой и, радея о выполнении своего долга перед семьей, работал с утра до ночи. Благо, он слыл одним из лучших ювелиров Эдессы[50] и потому заказов у него было хоть отбавляй: кому – браслет, кому – кольцо, кому – ожерелье, кому – чеканные бляхи для пояса или конской сбруи. Вдобавок в мастерской у Симона был припрятан кувшин с вином, к которому он то и дело прикладывался во время работы. И по мере того как пустел кувшин, Симон преображался. Обычно угрюмый и молчаливый, он становился веселым и разговорчивым… даже шутил с помогавшими ему сыновьями, чего никогда не позволял себе, будучи трезвым. Возможно, именно поэтому Авив и Аврамий держали язык за зубами, скрывая от матери отцовскую тайну.

Впрочем, у их отца был еще один секрет. В свое время Аврамий узнал и о нем…

***

Тогда они уже жили втроем: старший брат Аврамия, Авив, второй год как переселился в дом своей супруги Саломии. Женитьба Авива была делом рук Марфы, которая, радея о благополучии первенца, нашла ему выгодную невесту. Конечно, Саломия была уже немолода, если даже не стара… Зато она унаследовала от покойного мужа большое состояние и имела влиятельную родню. А потому Марфа была уверена: породнившись с Саломией, они станут вхожи в знатнейшие дома Эдессы, даже к самому градоначальнику. Им будут воздавать почести, как важным персонам… Что ни говори, крайне выгодный, просто на редкость выгодный брак! Авив должен быть благодарен матери и отцу, устроившим его судьбу на зависть всем…

Разумеется, тихоня и молчун Авив покорно дал женить себя на богатой и знатной вдовице, по возрасту годившейся ему в старшие сестры, если даже не в матери. Однако сразу же после свадьбы он порвал с родителями и младшим братом. Так что Марфе оставалось лишь сетовать на жестокосердие и неблагодарность сына. Неужели Авив не боится Божией кары? Ведь он нарушил Божию заповедь о почитании родителей! Что ж, ужо дождется! Бог долго ждет, да больно бьет!

Заслышав сетования и угрозы супруги, Симон спешил скрыться в своей мастерской, как рак-отшельник – в раковину. Благо, там его поджидал заветный кувшин… А Аврамий уходил в маленький храм Рождества Христова. Он стоял на той же самой улице, что и их дом. Однако Марфа считала, что молиться в столь убогой церкви, как Христорождественская, могут разве что нищие. И предпочитала ходить в собор, стоявший на другом конце Эдессы. Ведь там было такое роскошное убранство, такой замечательный хор! А прихожане, прихожане! Знатнейшие, лучшие люди города… даже сам градоначальник! Куда же в таком случае ходить молиться, как не в собор!

Однако Аврамию куда больше нравилась тесная, темная и бедная церковь Рождества Христова, убогая, как каменные ясли, в которые некогда был положен новорожденный Богомладенец Христос. Нравился ему и тамошний священник, отец Иоанн: низкорослый хроменький старичок, который всегда по-детски радовался приходу Аврамия.

– Здравствуй, дитятко! – ласково приговаривал он, благословляя мальчика. – Здравствуй, Божия душенька! Вот каково хорошо-то, что ты пришел! Давай-ка мы с тобой помолимся вместе. Помнишь, как Господь сказал: где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них[51]. Вот Он к нам и придет, и пребудет с нами. А потом я тебе про угодников Божиих расскажу, которых сегодня память празднуется. Пойдем-ко в церковь…

Они входили в храм и становились на молитву. И, обращаясь к Богу вслед за отцом Иоанном, Аврамий чувствовал, что Господь и впрямь рядом, и слышит их, и отвечает им… А после, затаив дыхание, он слушал рассказы старого священника про апостолов, мучеников, преподобных отцов. Причем такие бесхитростные и искренние, словно подвижники давнего и недавнего прошлого были давними и добрыми друзьями отца Иоанна.

Апостол Иоанн был возлюбленным учеником Спасителя. И на Голгофе стоял у Его Креста вместе с Божией Матерью, и был наречен Ее сыном, и заботился о Ней, как любящий сын

Именно от отца Иоанна Аврамий впервые услышал рассказ об апостоле и евангелисте Иоанне Богослове. Старик относился к этому святому с особым почтением и любовью – ведь это был не просто его тезка, но и небесный покровитель, чье имя он носил в крещении.

– Апостол Иоанн был возлюбленным учеником Спасителя, – рассказывал он Аврамию. – И самым юным, и самым преданным из Его учеников. Любил он своего Небесного Учителя, как саму жизнь… даже больше жизни. Когда схвачен был Христос и предан неправедному суду, все апостолы бежали в страхе, а Петр и вовсе трижды от Него отрекся. Лишь Иоанн не устрашился и последовал за Ним. И на Голгофе стоял у Его Креста вместе с Божией Матерью, и был наречен Ее сыном, и заботился о Ней, как любящий сын[52]. За ту великую веру и преданность Господь наделил святого Иоанна даром исцелений и прозрения, так что провидел он грядущее, яко настоящее, и поведал нам о том, что будет при кончине мира сего. Потому именуем мы его Богословом и тайнозрителем. А еще – Апостолом любви. Говорят, что когда он состарился, то не сходили у него с уст слова:

– Дети, любите друг друга.

– Почему ты все время повторяешь это? – спрашивали его ученики.

И отвечал им апостол:

– Это самая необходимая заповедь. Если исполните ее – исполните весь закон Христов.

И сам он всю жизнь этой заповеди следовал. Вот послушай-ка. Раз пришел апостол Иоанн в один город. И встретился ему там юноша, добрый душой и чистый сердцем, одна беда – язычник. Но едва услышал он от апостола Иоанна о Христе, как захотел креститься. Оно и неудивительно: говорят, человеческая душа по природе своей – христианка и тянется к Богу, как цветок – к солнцу. Крестил святой Иоанн того юношу. А покидая город, привел его к тамошнему епископу и сказал:

– Вверяю тебе многоценное сокровище: душу этого раба Христова. Позаботься о нем. Когда же вернусь сюда, взыщу его от рук твоих.

Долго ли, коротко ли странствовал апостол Иоанн по чужим краям, проповедуя Христа народам – Бог весть. А вернувшись в тот город, пришел к епископу и спрашивает:

– Где юноша, которого я поручил твоим заботам? Сберег ли ты его душу, как я тебе заповедал?

И промолвил епископ:

– Он умер.

– Отчего? – спросил святой Иоанн. И услышал в ответ:

– Не телом он умер – душой! Но в том не моя вина! Ведь я научил его Божественным Писаниям. Разве этого было недостаточно, чтобы он стал добрым христианином? А он сошелся с дурными людьми… вот и докатился! И теперь разбойничает на большой дороге. Мало того: он у них за атамана. Да что говорить? Он погиб навеки! Он сам себя погубил!

– Сокровище, оставленное в небрежении, становится добычей вора, – ответил апостол Иоанн. – А душа человека – дороже всех сокровищ. Так ли тебе подобало хранить душу, вверенную твоим заботам? Дай же мне коня и провожатого: я пойду искать того, кого ты погубил.

И он отправился в путь и был схвачен разбойниками.

– Отведите меня к вашему атаману, – сказал он им. – Есть у меня к нему дело.

Когда же приведен был святой Иоанн к разбойничьему атаману, тот узнал в старце своего отца во Христе. И вскочил он с места своего и бросился бежать, ибо помнил, кем был прежде, и знал, кем стал, и совесть обличала его. А апостол Иоанн устремился за ним, крича:

– Сын мой! Постой! Не отчаивайся в своем падении! На себя я возьму твои грехи! Только вернись, сын мой! Ради Господа, вернись!

И юноша остановился и пал ему в ноги, орошая их слезами. А потом они вместе вернулись в город. И святой Иоанн разделил покаянные труды того юноши, пока тот не угодил Богу и не заслужил прощения грехов. Вот сколь велика была сила его любви! Не различал он, кто из людей праведен, а кто грешен, кто достоин его любви, а кто недостоин. А Господь нас еще сильней любит. Ради нашего спасения Он и в мир явился, и на крест взошел. А мы Его вторично своими грехами распинаем… Только Он и после того от нас не отрекается и к себе призывает. Любит Он нас крепче отца и матери… Отец наш Небесный! Вот так-то, дитятко… А теперь беги-ка домой. Поди, родители тебя хватились. Ты ведь их любишь…

Увы, когда Аврамий возвращался в родительский дом, ему казалось: он пришел не к отцу и матери – к чужим людям. И когда отец Иоанн отошел ко Господу, он почувствовал себя сиротой. Ведь он и впрямь осиротел – духовно.

А вскоре Аврамия ждало новое испытание.

Глава 2. Побег

– Вот что, сынок. Мы хотим поговорить с тобой, – начал отец, когда они вернулись с воскресной службы. – Ты уже стал взрослым…

– Да что ты все вокруг да около! – перебила его Марфа. – Нет бы прямо сказать! Тебе пора жениться, Аврамий. Невесту тебе мы уже давно подыскали: Евстолию, дочь того самого Паисия, который нашему градоначальнику сводным братом приходится. Ты еще под стол пешком ходил, когда мы вас сговорили[53]. Паисий – человек богатый и со связями. И тебя в люди выведет. А вслед за тобой – и нас… Да что ты так смотришь? Нет бы поблагодарить отца с матерью за заботу! Ты что, язык проглотил?!

– Но… я… – едва смог вымолвить Аврамий, сраженный этой новостью. По правде сказать, больше всего на свете ему хотелось поселиться при какой-нибудь бедной церкви, принять монашеский постриг и служить Богу и людям. А то и вовсе уйти в пустыню, как те преподобные отцы-отшельники, о которых ему рассказывал покойный отец Иоанн.

Увы, он принадлежит не себе, а родителям. И его долг – повиноваться им. Хотя… они же верующие люди! Если он скажет им, что хочет стать монахом, отец с матерью наверняка поймут и благословят его!

– Я… не… – начал он, страшась собственной смелости.

– Что?! – вскинулась Марфа, побагровев от гнева. – Да как ты смеешь перечить родителям!? Для него же стараемся, а он!.. Неблагодарный!

– Успокойся, голубка моя, – промолвил Симон. – Ведь он сейчас сам не понимает, что говорит. Шутка ли, такая новость… Дай ему время подумать. Пойми, сынок, ведь мы с матерью тебе только добра хотим. О твоем благе радеем.

– Да что ты его уговариваешь! – перебила Марфа и обратилась к сыну: – Попробуй только артачиться! Прокляну! Слышишь?!

Как же Аврамий жалел, что отец Иоанн умер! Ведь будь старик жив, юноша бросился бы к нему за советом! Теперь же вся надежда на Бога! Сколько раз прежде, молясь, Аврамий ощущал Его присутствие! Так пусть же теперь Он ответит ему!

Вбежав в свою комнату, Аврамий упал ниц, умоляя Господа дать ему ответ: как быть? Подчиниться родительской воле и тем самым лишить себя счастья служить Богу? Или впервые в жизни осмелиться пойти наперекор отцу и матери? Смилуйся, вразуми, ответь, Небесный Отче!

– Ты здесь, сынок?

Аврамий вздрогнул и поднял голову. Над ним стоял отец. Опустившись на колени рядом с сыном, Симон ласково коснулся его плеча. Аврамий отшатнулся. Но не потому, что от отца разило вином. Впервые в жизни юноша почувствовал презрение к родителю. Разве это мужчина? Безвольный подкаблучник своей жены! И зачем он только явился сюда? Зачем прервал его молитву? Причем в тот миг, когда Аврамию казалось: сейчас Бог ответит ему…

– Послушай, сынок… – голос Симона дрожал. Неужели он плачет? Но с какой стати? Он же заодно с матерью! Они вдвоем решили судьбу Аврамия, как прежде – судьбу Авива. Так кому в таком случае плакать: им или ему?!

– Я понимаю твое горе, – промолвил Симон. – Но выслушай меня, сынок… Я еще никому не рассказывал об этом… Когда я был одних лет с тобой, здесь, за городом, в Хидане, жил старец-отшельник. Я часто бывал у него. Мы вместе молились. А еще он рассказывал мне о святых – как же я любил его слушать! Я мечтал стать его учеником… таким, как он! Но мои родители…

Симон разрыдался. Немного успокоившись, он продолжал свой рассказ:

– Они не хотели и слышать об этом. Они заявили, что охотней увидят меня мертвым, чем монахом. И что сыновний долг обязывает меня продолжить их род и приумножить их богатство. А невесту они мне уже нашли. Богатая, из хорошего рода! На редкость выгодная партия! Я должен считать себя счастливцем!

За городом, в Хидане, жил старец-отшельник. Я часто бывал у него. Мы вместе молились. Я мечтал стать его учеником… таким, как он!

Так говорили они. Но мне этот брак казался горше смерти. Ведь я всем сердцем любил Бога. И хотел служить Ему. Однако вместо этого меня ждала подневольная женитьба на нелюбимой женщине! Этот брак свяжет меня по рукам и ногам, как цепь – невольника, превратит мою жизнь в каждодневное мучение, которое прервет лишь смерть. Но за что мне такая кара? Отчего Господь не оборвет мою жизнь, не заберет меня к себе? Или Он забыл меня?!

Объятый отчаянием, я вопрошал об этом старца. И он ответил мне:

– Как же ты говоришь, что любишь Бога? Ведь ты ненавидишь ту, кого Он дает тебе в жены. И почему ты думаешь, что этот брак, совершающийся по воле твоих родителей, противоречит Божией воле о тебе? Но Спаситель сказал, что без воли Всевышнего не упадет и волос с нашей головы. Да и в народе говорят: человек предполагает, а Бог располагает. Поразмысли о том, зачем Он послал вам с Марфой такое испытание? Не для того ли, чтобы научить вас смирению и любви? Подумай об этом, дитя… Благослови тебя Господь!

Но что я отвечу ему, когда встречусь с ним там? Смогу ли сказать, что стяжал смирение и любовь? Что выдержал испытание, посланное мне Господом?

Аврамий молчал. В этот миг ему казалось: вот ответ, которого он ожидал от Бога. Господь посылает ему испытание. И его долг – принять и вынести его, как подобает истинному христианину.

Боже, да будет святая воля Твоя!

***

Свадьба Аврамия и Евстолии была отпразднована, как говорится, с размахом. Родители жениха и невесты словно соревновались между собой в богатстве подарков, в обилии угощений. Вот только на лицах молодых не было видно радости. Впрочем, что с того? Выгодная сделка между двумя богатыми эдесскими семействами наконец-то состоялась. Что до жениха с невестой… не стоит внимания! Стерпится – слюбится!

На седьмой день после свадьбы, когда молодожены готовились отойти ко сну, Евстолия заявила:

– Аврамий, ты меня не любишь…

– О чем ты, милая? – спросил Аврамий, стараясь, чтобы его вопрос прозвучал как можно более ласково. В самом деле, все дни после свадьбы он только и делал, что старался полюбить Евстолию. И убедить ее в том, что она любима. Ради этого Аврамий был ласков и нежен с женой, надеясь, что она ответит ему тем же. Ведь доброта всегда порождает ответную доброту… Но не тут-то было! Евстолия словно испытывала его терпение.

Она ныла и ворчала по любому поводу. Точнее, находила любой повод, чтобы заявить Аврамию: он ее не любит. Ему приходилось уверять Евстолию, что это не так, и в подтверждение своей любви дарить жене подарки, которые она принимала с таким видом, словно делала ему одолжение. И продолжать свой тяжкий и неблагодарный труд – стараться полюбить женщину, которую он с каждым днем все больше… ненавидел. Уверяя себя, что Бог не посылает Своим рабам непосильных испытаний – и все меньше веря этому…

– Как о чем? – вывел его из раздумий голос Евстолии, в котором слышалось нескрываемое раздражение. – И после этого ты еще смеешь говорить, будто любишь меня! Оно и неудивительно, что тебя на мне твои родители женили – такие, как ты, лишь себя любят! Разве о таком муже я мечтала?! И за что только мне такое наказание? За что? За что?

Она громко и жалобно запричитала, уткнувшись лицом в подушку. Аврамий в растерянности сидел рядом. Господи, что же делать? Как ему это вынести? А ведь они женаты всего лишь семь дней… Что же будет дальше? Впрочем, нетрудно догадаться: дальше будет еще хуже…

– Милая, успокойся! – промолвил он, ласково касаясь плеча супруги. – Я люблю тебя… Я сделаю для тебя все, что захочешь…

– Правда? – живо отозвалась Евстолия и обернулась. В ее глазах не было ни слезинки, зато любопытства – хоть отбавляй. – Ты и вправду сделаешь все, что я захочу?

– Конечно, конечно! – пылко уверил ее Аврамий. Только бы она успокоилась!

– Тогда… я хочу новые серьги. – Евстолия по-детски загнула пальчик на левой руке. – Золотые, в виде листочков… и чтоб они звенели! Еще – ожерелье из хевронского стекла… зелененькое, с золотом… И шелковую вышитую шаль с кисточками… А еще купи мне…

Она перечисляла до тех пор, пока пальцы на обеих ее руках не оказались сжатыми в кулачки. А напоследок заявила:

– А еще я хочу, чтобы у нас был свой дом. Я не обязана во всем слушаться твоей мамаши! Хочу жить, как хочу, а не ходить по струнке перед полоумной старухой! Она свое уже отжила! Разве не так? Что ты молчишь? Раз ты мой муж, то ты должен любить и защищать меня! А ты меня не любишь! Бедная я, бедная!

Она вновь уткнулась лицом в подушку и запричитала громче прежнего. А несчастный Аврамий принялся уверять ее, что завтра же купит ей все, что она хочет. Будут у нее и серьги, и стеклянное ожерелье, и шелковая шаль, даже не одна, а целых две, и дом, и звездочка с неба, и птичка-соловушка, и золотая рыбка… лишь бы только она успокоилась и поверила – он ее любит! И сделает все ради ее счастья!

Успокоенная его обещаниями, Евстолия заснула сном младенца, подложив ладонь под щечку. Зато Аврамию было не до сна. Сидя рядом со спящей женой, он думал: что если он ошибся, приняв людскую волю – за волю Божию? Он счел свой брак испытанием. Однако у всякого испытания бывает конец. А его испытанию конца не видать. И это при том, что он делает все, чтобы преодолеть его. В таком случае – испытание ли это? А может быть, кара? Ведь он хотел служить Богу! Господь призывал его к Себе, а он презрел Его зов! И вот наказание за предательство и малодушие! Женитьба на вздорной и капризной Евстолии, связавшая его по рукам и ногам!

Но он не смирится, подобно своему отцу. Он порвет эти узы! И последует за Господом. Сегодня же, сейчас же. «Твой я, спаси меня, ибо я взыскал повелений Твоих!»

Аврамий осторожно встал и вышел из опочивальни, чувствуя себя птицей, вырвавшейся из сети птицелова. Впрочем, разве это было не так? Мир уже почти уловил его. И все-таки не поймал.

На исходе ночи Аврамий дошел до цели своего пути – села Хиданы в окрестностях Эдессы. Отец был прав. Пустая келья покойного отшельника оказалась вполне пригодной для жилья. И Аврамий счел это знаком свыше: Господь простил его и указал ему место для подвигов.

«Это покой Мой навеки: здесь вселюсь, ибо Я возжелал его»…[54]

***

Аврамия нашли лишь спустя семьдесят дней. А ведь Хидана находилась совсем близко от Эдессы[55]. И было поистине странно, что никому из тех, кто искал беглеца, не взбрело в голову заглянуть туда Впрочем, для самого Аврамия это было еще одним благим знаком свыше. Ведь не всякий укрепленный город выдержит осаду врагов так долго, сколько он прожил в своей убогой келье под Божиим покровом Значит, на сей раз он не ошибся в выборе жизненного пути – Господь пасет его и ничтоже лишит[56].

И вот теперь они стояли друг против друга. На пороге кельи – Аврамий. За порогом – Марфа и Симон, а также их родственники и знакомые. Правда, среди них Аврамий не увидел ни родных своей жены, ни ее самой. Что ж, как говорится, одной бедой меньше!

Их разделял лишь порог кельи. Однако никто из родных беглеца не решался переступить его – словно то была граница между жизнью и смертью. Впрочем, став монахом, Аврамий и впрямь умер – для мира и для тех, кто остался в нем.

И сейчас слова, с которыми он обращался к людям, стоящим по ту сторону порога, звучали как прощальное напутствие:

– Не удивляйтесь, но прославьте Бога, избавившего меня от суетного мира и беззаконий моих. Ради любви к Нему оставьте меня здесь. Молите Господа, чтобы даровал Он мне до конца донести благое иго, которое Он сподобил меня принять. Дабы, пожив благоугодно, я, недостойный, исполнил святую волю Его. И прошу вас больше не приходить сюда и не беспокоить меня своими посещениями. Прощайте.

Простившись с родными, Аврамий запер дверь кельи и встал на молитву. Постепенно шум голосов за его порогом стал стихать, пока не воцарилась тишина. Слава Богу, теперь он один! Нет, вот еще чьи-то шаги удаляются от его порога… последние… Слава тебе, Господи!

Аврамий не знал, что последней от его кельи отошла мать. Склонив голову, Марфа молча побрела к поджидавшему ее Симону. Обняв жену, он повел ее туда, где на горизонте багровел шар заходящего солнца…

Больше Аврамий никогда не видел своих родителей.

***

Спустя десять лет после того, как Аврамий покинул Эдессу, его навестил Стефан, приходившийся внуком покойному отцу Иоанну. Правда, иные из горожан уверяли, будто оный Стефан – никакой не внук, а всего лишь приемыш отца старого священника, из жалости взявшего на воспитание подобранного им мальчика-сироту. Впрочем, для Аврамия это не имело значения. Он знал о Стефане самое главное: это – самый лучший, самый верный из его друзей.

И вот подтверждение этому: Стефан пришел навестить его. Он не забыл их дружбы! Не то что родные Аврамия, которые расстались с ним так легко, словно он был для них чужаком! Но Стефан не таков… Слава Богу, что у Аврамия есть такой надежный, преданный друг!

– Мир тебе, Аврамий! – приветствовал его Стефан. – А я к тебе с вестью…

– Весть подождет, – ответил Аврамий. – Лучше расскажи, как поживаешь ты сам?

– Слава Богу! – Стефан возвел глаза к небу и истово перекрестился. – Служу потихоньку. Ах да, ведь ты не знаешь, что я стал дьяконом! Веришь ли, друг, дел невпроворот, кручусь как белка в колесе. Вот сейчас задумал при нашем храме богадельню для нищих построить. Правда, с деньгами у меня туговато… Кстати, как ты намерен распорядиться своим имуществом?

– Каким? – Аврамий окинул взглядом рогожку, на которой он спал, и щербатый глиняный кувшин, в котором он держал воду. На подобное имущество не позарится даже нищий! Уж не вздумалось ли отцу Стефану шутить над ним?

– Как это – каким имуществом? – удивился дьякон. – Они же все тебе отказали! И дом, и деньги – все тебе оставили! Не брату твоему, а тебе! Да ты что, не понимаешь, о чем я? Твои отец и мать умерли. А ты – их единственный наследник! Вот я и пришел к тебе с просьбой – не уделишь ли ты мне немного денег на благое дело? Так сказать, по старой дружбе…

– Забери все! – безучастно промолвил Аврамий. – Продай и раздай деньги нищим.

– Благодарствую, отче! – воскликнул отец Стефан. Похоже, он был так растроган поступком Аврамия, что оговорился, назвав его «отцом»… – Я знал, что ты мне не откажешь! Спаси тебя Господь!

Он ушел, а Аврамий некоторое время молча сидел на циновке в углу своей кельи. И думы его знал лишь Господь Всеведец… Потом он резко поднялся и стал молиться.

Вот и оборвалась последняя нить, еще связывавшая его с миром. Отец и мать оставили его – теперь уже навсегда. Что ж! Лишь бы его не оставил Господь!

Глава 3. Поединок

Однако в один из дней мир, оставленный Аврамием, властно напомнил ему о себе. К затворнику пожаловал сам епископ Эдесский. Его сопровождала свита, состоявшая из городских клириков. Но зачем они пришли к нему? Явно неспроста…

Впрочем, Аврамию недолго пришлось раздумывать об этом. Благословив его, епископ сказал:

– Я наслышан о тебе как об истинном рабе Божием и ревностном иноке. И потому намереваюсь дать тебе послушание. Ты знаешь Тению?[57]

Еще бы Аврамию не знать это село! Да этот несокрушимый оплот язычества слыл поистине местной притчей во языцех! Ведь все попытки эдесских епископов крестить тамошних жителей неизменно кончались тем, что священнослужители и иноки, посланные на проповедь в Тению, возвращались ни с чем, горько сетуя на коснеющих в язычестве селян, а то и призывая на головы сих нечестивцев и идолопоклонников все земные и небесные кары.

И это при том, что в самой Эдессе христианство было проповедано почти три столетия назад апостолом Фаддеем, одним из учеников Спасителя, пославшего в дар тогдашнему царю Авгарю, сыну Ухамы, чудотворный плат с нерукотворным изображением Своего Пречистого Лика![58] Поистине, Тения на эдесской земле была подобна пятнам проказы, оставшимся на лице уверовавшего, но еще не крещеного Авгаря! Но с какой стати епископу вздумалось напомнить Аврамию об этом оплоте языческого нечестия? И какое отношение это имеет к послушанию, которое владыка собирается на него возложить?

– Я хочу рукоположить тебя во священника, – продолжил епископ. – И послать в Тению. Полагаю, что своим терпением и любовью ты сможешь привести тамошних жителей к свету Истины.

Аврамий ужаснулся. Его – священником в Тению! А он-то думал, что навсегда порвал с миром! И вот теперь его вновь влекут туда, как птицу с привязанной к лапке нитью, чтобы отдать на растерзание язычникам! За что ему такая кара?

– Владыко святый… – пробормотал монах. – Я слишком слаб и недостоин для такого дела…

– В нашей немощи совершается сила Господня, – прервал его епископ. – Не ленись же выполнить столь благое послушание.

– Прошу тебя, владыко, оставь меня оплакивать мои грехи! – взмолился Аврамий. – Ради этого я ушел из мира. Позволь мне не возвращаться туда! Умоляю об этом твою святыню!

– Да, ты оставил мир и возненавидел все, что в мире, – строго промолвил епископ. – Но разве ты забыл, в чем состоит главная добродетель монаха? Где же твое послушание, Аврамий? Опять же, подумай, что важней: спасаться самому или спасти не только себя, но и ближних? А ведь Спаситель ради нашего спасения уничижил Себя Самого… смирил Себя, быв послушливым даже до смерти, и смерти крестной. Вспомни об этом, Аврамий!

– Воля Господня да будет! – сокрушенно промолвил отшельник. В самом деле – разве он вправе отказываться от послушания, возложенного на него архипастырем? Разве не Господь внушил епископу мысль послать Аврамия в Тению? Значит, он должен выполнить Его волю. Даже ценой собственной жизни.

***

Разумеется, первым делом Аврамий возвел в Тении храм, потратив на это часть родительского наследства, взятую им у отца Стефана (надо сказать, что тот расстался с деньгами весьма неохотно). Пока же церковь строилась, монах ходил в местное языческое капище и, стоя среди идолов и идолопоклонников, молча молился Христу, Свету Истины. Что до селян, то иные из них смотрели на него с опаской, иные – с любопытством, а кое-кто – с нескрываемой ненавистью. Особенно Аполлодор[59], местный жрец, надменный высокий старик с величавой осанкой. Сколько раз Аврамий ощущал на себе его взгляд, полный неистовой злобы! Казалось, Аполлодор готов был испепелить своим взором смиренного христианского священника, бесстрашно переступившего порог его храма, растерзать его в клочья, как ягненка, самонадеянно явившегося в волчье логово. Впрочем, Аврамий ощущал себя отнюдь не беззащитным агнцем среди кровожадных волков, а скорее отроком Давидом, который вышел на единоборство с вооруженным до зубов вражеским воином и сразил его камнем, выпущенным из пастушеской пращи. Тогда сила Господня совершилась в немощи юного Давида – да пребудет она ныне с ним и на нем! Ему не страшна бессильная ненависть Аполлодора и его лжебогов… нет, демонов, которым он служит! Христос поможет Аврамию сокрушить и посрамить их!

Когда же церковь была построена, Аврамий, укрепив себя молитвой, вошел в капище и низверг языческий жертвенник и идолов. Разумеется, он знал – это может стоить ему жизни. Как знал и другое: его жизнь – в руке и в воле Божией. Что ж, воля Господня да будет!

И, как предвидел Аврамий, первый удар нанес ему жрец Аполлодор, с неистовым воплем:

– Бейте его! Он посмел надругаться над нашими богами! Гоните его прочь!

Когда церковь была построена, Аврамий, укрепив себя молитвой, вошел в капище и низверг языческий жертвенник и идолов

Аврамия с побоями выдворили из села. Однако той же ночью он вернулся и, придя в церковь, стал слезно молиться Богу о спасении тех, кто давеча едва не убил его:

– Прости им, Господи, ибо они не знают, что творят! Дай им познать Тебя и спаси их!

Так Аврамий молился до самого утра. А с первыми лучами солнца до него донеслись крики:

– Его больше нет! Сейчас вы сами убедитесь в этом! Наши боги прогнали его! Слава великим богам!

В следующий миг дверь храма распахнулась, и на пороге показалась толпа селян во главе с Аполлодором. На лице старого жреца было написано нескрываемое торжество. Еще бы! Ведь он чувствовал себя победителем! Впрочем, уже в следующий миг Аполлодор в ужасе отшатнулся. И, побагровев от ярости, простер к Аврамию трясущуюся костлявую руку:

– Убейте его!

И разъяренная толпа язычников, словно морская волна – над обреченным кораблем, сомкнулась над коленопреклоненным Аврамием, молившим своих убийц – не о пощаде, но о том, чтобы они познали Истинного Бога, вере в Которого он пришел их научить…

***

Первое, что увидел Аврамий, открыв глаза, был белевший в лунном свете четырехконечный крест. Он высился над ним, словно знамение победы Господней над смертью и силами зла. Вот только сам Аврамий лежал во тьме и сени смертной – в овраге за околицей села. Избитый, полумертвый, побежденный, с камнем на груди. Но почему? За что? Господи Боже, почто Ты презрел дело рук Твоих?

Аврамий смотрел на крест, белевший среди ночного неба, и молился Спасителю теми же словами, с которыми некогда Он Сам обращался с креста к Своему Небесному Отцу:

– Боже, Боже мой, почто Ты меня оставил?!

Как же Аврамий жаждал сейчас получить от Господа хоть какой-то знак того, что он не оставлен, что он услышан! Но перед ним в ночной тишине безмолвно белел все тот же крест… словно то и был ответ Бога на молитву Аврамия: «Нас ради и нашего ради спасения…» И тогда он вновь стал молиться: уже не о себе самом – о своих гонителях.

– Господи, услышь молитву мою, смилуйся над рабами Твоими! Освободи их от уз диавольских. Даруй им познать Тебя, Единого Истинного Бога, ибо нет другого Господа, кроме Тебя!

Потом Аврамий приподнялся и, превозмогая боль, пополз вверх по пологому склону оврага. Несколько раз он срывался и падал, и снова полз, пока не оказался у подножия креста и не припал к нему с плачем, словно к ногам Спасителя, моля даровать ему силы для продолжения борьбы. И Животворящее Крестное Древо словно оживотворило его самого: Аврамий медленно поднялся на ноги и, не оглядываясь, побрел туда, где на фоне ночного неба чернели силуэты домов – казалось, село, погруженное во мрак язычества, было покрыто непроницаемой тьмой.

Но за спиной Аврамия в лунном свете победно сиял Крест Господень. И разве важно было, что это – всего лишь дерево с крестообразно раскинутыми сучьями?

Глава 4. Труды и плоды

День сменял день, месяц сменял месяц – почти три года прошло с тех пор, как Аврамий, исполняя послушание, явился в Тению. Однако его неустанные старания сделать православным христианином хотя бы одного из селян не привели ни к чему. И в своем храме Аврамий был и за священника, и за чтеца, и за певчего, и за единственного богомольца. Неудивительно, что ему все чаще казалось: он сеет Слово Божие на бесплодной земле. Ведь жители Тении продолжают коснеть в язычестве. Если же и заглядывают в церковь, то лишь из любопытства. Или для того чтобы, по наущению неистового Аполлодора, вытащить Аврамия на улицу и с побоями и оскорблениями протащить по селу. И бесы веруют, и трепещут. Но похоже, эти злостные язычники еще хуже бесов! Сам же он среди них, как в аду. Горе ему, обреченному выполнять невыполнимое послушание… не иначе как за свои грехи!

Увы, Аврамий не замечал, что с каждым днем в его храм приходило все больше селян. Причем не только для того, чтобы поглазеть на его убранство – но чтобы увидеть нечто более удивительное: служителя христианского Бога, что, несмотря на насмешки и побои, которыми они его осыпают едва ли не каждый день, не спешит убраться восвояси, как это сделали те, кто приходил до него. Мало того – этот враг их богов не считает врагами их самих. Вон как ласково и почтительно он обращается к ним, уговаривая уверовать в Бога, Которому он служит! В то время как Аполлодор только и знает, что грозит им гневом богов. Однако его боги отчего-то не защитили себя, когда этот христианский священник сбрасывал их наземь… А может, они – ложные боги? Истинный же Бог – Христос, Которого им проповедует Аврамий?

Так, незаметно для них самих, в душах жителей Тении прорастало посеянное Аврамием семя веры в Христа Спасителя…

***

Однажды, когда Аврамий, как всегда в одиночестве, заканчивал служить литургию, с улицы до него донесся шум множества голосов. Они приближались, становились все громче. И хотя Аврамий не мог различить ни единого слова, в шуме и криках ему почудилась угроза. Еще бы! Ведь он и его храм для здешних язычников – словно бельмо на глазу. Как видно, они решили покончить с ним. Что ж, если для него жизнь – Христос, то и смерть за Него – благо! В руце Твои, Господи, предаю дух мой…

– Крести нас, Аврамий! Мы хотим веровать в твоего Бога! Велик Бог христиан!

В первый миг Аврамию показалось, что он бредит. Те самые люди, которые еще недавно били его и осыпали проклятиями, теперь простирали к нему руки, умоляя научить их вере в Бога, Которому он служит. Потому что они убедились: Он – Истинный Бог!

Аврамий стоял как громом пораженный. Ведь на его глазах совершилось то, на что он уже не надеялся… А потом он воскликнул:

– Отцы мои, братие и чада! Воздадим славу Богу, просветившему ваши сердечные очи, чтобы вы познали Его и очистились от идольской скверны. Так веруйте же от всей души в Живого Бога, Творца неба и земли: Отца, Сына и Святого Духа. И, уверовав, получите жизнь вечную.

– Веруем! Веруем! – раздалось в ответ. – Только скажи, что нам теперь делать? Мы сделаем все, что ты велишь, отче! Только не отвергай нас, научи, спаси!

– Креститесь и веруйте во Христа и, уверовав, получите жизнь вечную, – ответствовал Аврамий.

В тот же день все селяне, от мала до велика, приняли крещение. После этого некоторые из них разгорелись столь великой ревностью по новообретенной истине, что решили расправиться с Аполлодором. В самом деле, сколько лет этот старый лжец обманывал и обирал их! Мало того: по его вине они едва не убили Божия человека, своего отца и наставника – Аврамия. Ведь именно Аполлодор науськивал их на него. Пусть служитель бесов убирается в преисподнюю: там ему самое место! Смерть ему!

Аврамий каждый день читал им Священное Писание, рассказывал о Царствии Небесном, о геенне огненной, о святых, о правде, о вере

Однако к великому горю новоявленных борцов за истину, Аполлодор словно в воду канул. Впрочем, стоило ли вспоминать о нем! Ведь теперь у селян был новый наставник – Аврамий, который каждый день читал им Священное Писание, рассказывал о Царствии Небесном, ждущем праведников, и о геенне огненной, куда отправятся грешники, отвергшиеся Бога и правды Его, о святых, о правде, о вере. А они, сидя у его ног, жадно, как земля, долго лишенная живительной влаги, впитывали в себя его слова…

Тогда Аврамий в один день привел ко Христу около тысячи душ Лишь душу собственной племянницы он не смог удержать на пути спасения. Но почему?!

***

А почему он покинул Тению? Ведь уверовавшие селяне относились к нему с величайшим почтением… да что там – с благоговением! Трепетно, как глас свыше, ловили каждое его слово. И были готовы исполнить все, что он скажет, словно волю Самого Господа. Окажись на месте Аврамия другой священник, он порадовался бы такой великой преданности и столь беспримерному послушанию своей паствы. Но Аврамий прозревал в этих преданности и послушании то, что тревожило и ужасало его.

В самом деле, новоявленные духовные чада Аврамия буквально задаривали его всевозможными подарками. «Это от чистого сердца», «не погнушайся, батюшка», «возьми ради Бога» – упрашивали они, вручая ему свои приношения. И чего только ему не несли! От корзинки отборных фиников до серебряных, а то и золотых украшений, от кувшина масла или вина до шелковой подушки с искусно вышитой на ней надписью: «Дорогому авве на молитвенную память от рабы Божией имярек». Сколько раз Аврамий твердил селянам, что ему самому не нужно ничего, а если они хотят пожертвовать для храма муку, масло и вино, пусть несут их туда. Однако они тянули свое: «Прими, батюшка, Христа ради». И горько скорбели, когда Аврамий отказывался взять приносимое. Словно в его лице их дары отвергал Сам Бог… Но едва ли не больше них скорбел сам Аврамий, когда, скрепя сердце, принимал от очередной благочестивой прихожанки очередной ненужный ему дар. Мало того – пагубный дар. Ведь, став монахом, он дал Богу обет добровольной нищеты. Теперь же, чтобы не огорчить своих духовных чад отказом, невольно нарушал его, страшась худшего. Ибо помнил: капля камень долбит. И дающий малую потачку греховной страсти рискует вскоре стать ее рабом.

Но это было еще полбеды. Куда больше Аврамия тревожило иное. До него все чаще доносилось: «батюшка велел», «батюшка сказал», «батюшка благословил». И в разговорах его прихожан слово «батюшка» звучало все чаще, намного чаще, чем упоминания о Боге. Впрочем, его называли не только батюшкой, но и аввой, учителем, наставником… даже спасителем. Его слова цитировали едва ли не наравне со Священным Писанием. Похоже, он, раб Божий, становился кумиром для своих прихожан, предметом обожания. Чем больше Аврамий убеждался в этом, тем больше ужасался. Ведь он помнил, как именуют того, кто дерзнет поставить себя на место Христа… Но лесть имеет свойство опьянять и кружить голову сильнее, чем самое крепкое вино. Что если однажды он поддастся ей?

Он творил благое дело: просвещал язычников. Вот только каков итог его трудов? Об этом страшно и помыслить. Среди его духовных чад нет ни мира, ни братской христианской любви. Они соперничают между собой за право услужить ему, за место рядом с ним, как будто от этого зависит их спасение. Заискивают перед ним, как рабы – перед господином. А между собой грызутся как змеи. Что он натворил?! Этого ли он хотел? И что теперь делать? Как выполоть терние, выросшее среди пшеницы, не повредив ее?

Сколько раз Аврамий обращался с этими вопросами к Богу! И наконец сделал то, что казалось ему наилучшим выходом. В одну из ночей он тайно ушел из Тении, моля Бога не вменить ему в грех этого бегства. Пусть Господь Сам позаботится о его духовных чадах, оградит их оплотом Своей благодати и просветит их сердца, дабы они, благоугодив Ему, сподобились Небесного Царствия.

Некоторое время Аврамий скрывался в потаенном месте. Когда же до него дошла весть о том, что епископ эдесский, посетив Тению, рукоположил нескольких наиболее преуспевших в вере селян во священников и диаконов, монах вернулся туда, где начинал свои иноческие подвиги – в Хидану. И, построив рядом со своей старой кельей другую, поменьше, затворился в ней. Слава Господу, теперь он вновь был один. Наедине с Богом.

Мог ли Аврамий знать – это лишь временное затишье перед надвигающейся на него новой бурей…

***

Как-то в полночь, когда он стоял на молитве, его келью залил ослепительный свет. И послышался голос, подобный раскату грома:

– Блажен ты, Аврамий! Ибо никто из людей не исполнил Моей воли так, как Ты!

Что это? Глас Божий? Неужели? Но… ведь даже великие святые считали себя всего-навсего неисправными и нерадивыми рабами Господними. Кто он перед ними! Нет, этот голос, взывающий не к нему, а к его гордыне – не от Бога!

– Да будет тебе погибелью твоя злоба! – воскликнул Аврамий, осенив себя крестным знамением. – Я – грешный человек, но надеюсь на благодать и помощь Бога моего. Именем Христовым – сгинь, исчезни!

Едва Аврамий произнес эти слова, как в его келье воцарились кромешная тьма и глухая тишина. Впрочем, затворник не сомневался – это ненадолго.

Действительно, спустя несколько дней ночную молитву Аврамия прервал яростный крик и грохот. Кто-то с нечеловеческой силой и яростью рубился в двери его кельи, колотил по сотрясающимся от могучих ударов стенам, по крыше, с которой на затворника дождем сыпались пыль и песок:

– Эй, сюда! Скорей! Сейчас мы до него доберемся! Сейчас мы свернем ему шею! Прощайся с жизнью, монах!

Стены кельи ходили ходуном. Казалось – еще миг, и они рухнут, похоронив под собой Аврамия. Вот через образовавшуюся брешь в двери тускло блеснуло лезвие топора… Сколько их там? И кто они? Разбойники? А может, собратья его недавнего ночного гостя?

– Все народы окружили меня, но именем Господним я низложил их… – запел Аврамий псалом. И по мере того как он пел, его голос становился все громче и уверенней. Зато яростные удары и крики за стеной становились все глуше и тише, пока не стихли совсем.

Незваные ночные гости не оставляли Аврамия и днем. Однажды, когда он собирался поесть, в его келью сквозь запертую дверь развязной походкой вошел полунагой чернокожий юноша. Не говоря ни слова, он подошел к затворнику и попытался выхватить у него из рук глиняную миску с едой. Но Аврамий, разгадав его намерение, вцепился в посудину обеими руками. Похоже, незваный гость не ожидал подобной бдительности. Он отпрянул в сторону, а потом взял в руки светильник, и, встав перед Аврамием навытяжку, затянул псалом:

– Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем…

Он пел все громче и громче, явно намереваясь обратить на себя внимание затворника. Однако Аврамий спокойно и неспешно продолжал свою трапезу, словно был глух и нем. Лишь закончив ее и осенив себя крестным знамением, он обратился к певцу:

– Нечистый и треокаянный! Если ты знаешь, что блаженны боголюбцы, то зачем ты их тревожишь?

– Чтобы одолеть их! – с кривой ухмылкой ответствовал мнимый юноша. – И тебя я так просто не оставлю! Мы еще посмотрим: кто – кого!

«Все народы окружили меня, но именем Господним я низложил их», – запел Аврамий псалом. И по мере того как он пел, его голос становился все громче и уверенней

Аврамия возмутила наглость лукавого.

– Ах ты, проклятый! – воскликнул он, объятый праведным гневом. – Не надейся на это! Ты можешь одолеть разве что подобных себе богоотступников, потому что нет в них Бога. А от боголюбцев ты бежишь, гонимый прочь их молитвами, как дым – ветром. Жив Господь и благословен Бог, слава и похвала моя, что я не боюсь тебя! Стой тут хоть год, хоть целый век – ты ничего не добьешься! Мне до тебя дела – не больше, чем до дохлого пса!

Юноша исчез так же внезапно, как появился. Впрочем, бесы являлись к Аврамию еще не раз. Чаще всего – по ночам, когда он читал молитвенное правило. И всегда – иначе, чем прежде. То вокруг кельи затворника бушевала и бесновалась толпа, то подстилка, на которой он стоял во время молитвы, вспыхивала, превращаясь в полыхающий костер, в подобие печи вавилонской. Однако могла ли дерзость демонов поколебать веру Аврамия и его надежду на Божию помощь? Не больше, чем вышедшая из берегов река – вставшую на ее пути несокрушимую каменную гору. Так что диаволу только и оставалось, что изливать свою бессильную злобу в сетованиях и угрозах:

– Я уже не знаю, что с тобой поделать! Ты во всем побеждаешь меня! Но я все равно от тебя не отстану! Я все равно одолею и смирю тебя!

– Будь проклят ты и все дела твои! – отвечал ему Аврамий. – Мы не боимся ни тебя, ни твоих козней. Слава и поклонение Господу и Владыке нашему, давшему нам силу и власть попирать тебя и всю силу т вою!

Увы, не сумев победить Аврамия, диавол все-таки нашел способ уязвить его, уловив душу его племянницы и духовной дочери…

А ведь начало ее подвигов было поистине благим началом!

Глава 5. «Мария же благую часть избра…»

В тот день к Аврамию снова пожаловал отец Стефан. Надо сказать, что монах нисколько не удивился приходу друга. Ведь с тех пор, как он вернулся из Тении в Хидану, к нему все чаще наведывались люди. И из Эдессы, и из соседних сел. Среди них были не только миряне, но и иноки, даже священники. Всем хотелось сподобиться душеполезной беседы с Аврамием и получить от него духовный совет. Как видно, отец Стефан решил последовать их примеру. А может быть, просто решил навестить друга детства. Спаси его Господь! Но что это за девочка стоит рядом с ним? На вид ей, должно быть, лет семь. Кто она? Родственница отца Стефана? Однако она совершенно не похожа на него. Зато поразительно напоминает кого-то другого, хорошо знакомого, но давно забытого Аврамием…

– Благослови, отче! – приветствовал монаха отец Стефан. – Если бы ты знал, как я рад тебя видеть! Ты ведь у нас теперь личность известная – просветитель язычников, великий миссионер! Не чета нам, смиренным…

– Полно, друг! – прервал его Аврамий, которому все эти похвалы были, мягко говоря, не по душе. – Лучше расскажи, как ты сам поживаешь. Небось, уже священник…

– Какое там! – недовольно поморщился отец Стефан. – Все еще в дьяконах хожу. Другие давно меня обскакали. Даже те, кто после меня в церковь пришел. Ума не приложу, за что мне такая немилость? Вроде бы служу исправно. Милостыню раздаю, на храмы и обители жертвую. Да у нас в городе (да что там – в епархии!) никто из священников столько богоугодных дел не совершил, сколько я, простой дьякон! Не иначе как они мне завидуют… Впрочем, ладно! Я к тебе опять с делом, отче. На днях умер твой брат…

Какой брат? Откуда? Разве у монаха, порвавшего с миром, могут быть родные? Впрочем, у него и в самом деле когда-то был брат… Старший брат по имени Авив, с которым они расстались много лет назад. Значит, он умер? Что ж, упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего! Он будет молиться за Авива: ведь это – лучшее, что он, инок и священник, сможет сделать для покойного брата!

– У него осталась дочь, – продолжал отец Стефан, указывая на свою маленькую спутницу. – Я привел ее к тебе, отче. Ее зовут Мария. Кроме тебя, у нее больше нет родных. Стало быть, теперь ты – ее опекун.

Аврамий молчал. Ибо его скорбь об умершем брате мгновенно сменилась негодованием на покойного. Неужели Авив настолько обмирщился, что забыл: став монахом, Аврамий умер для мира? Впрочем, откуда ему помнить об этом? Этот Авив всегда думал только о себе. Оттого и порвал с родителями, забыв древнюю заповедь о почитании отца и матери. Положим, он обиделся на них. Однако одновременно – и на ни в чем не повинного перед ним Аврамия. Какое самолюбие! Но что же ему делать с новоявленной племянницей? Может быть, попросить отца Стефана, чтобы он отдал ее на воспитание какой-нибудь почтенной и добронравной прихожанке? А впоследствии нашел ей благочестивого мужа. Почему бы и нет?

– Между прочим, отец оставил Марии большое наследство… – донесся до него голос отца Стефана. – Да что же ты стоишь, дитя? Не бойся. Сложи ручки – вот так! А теперь подойди под благословение к своему дяде. Вот умница…

Девочка покорно сложила ручки, и, не поднимая глаз, робко подошла к Аврамию. А тот смотрел на племянницу, угадывая в ее лице черты смиренного Симона и властной Марфы. Какой-то она станет, когда вырастет? И будет ли счастлива, выйдя замуж? Бог весть…

А может, лучше иное? Пусть Мария станет невестой Христовой. Разве монашество не выше брака? Опять же – разве были счастливы в браке его родители? В то время как Аврамий, выбрав иной путь, ни разу не пожалел о том, что стал монахом. В таком случае…

– Хочешь остаться жить со мной? – спросил он Марию, смиренно стоявшую перед ним.

– Да… – робко пролепетала она.

«Что ж, – подумал Аврамий, благословляя девочку. – Как видно, Сам Господь призвал Марию в лик Своих невест… Мария избрала благую часть, которая не отнимется у нее… Дивна дела Твоя, Господи, вся премудростию сотворил еси…»

Как видно, Сам Господь призвал Марию в лик Своих невест… Мария избрала благую часть, которая не отнимется у нее…

Из этих раздумий Аврамия вывел голос отца Стефана:

– А что делать с ее наследством, отче?

– Возьми его себе, – ответил Аврамий. – И раздай нищим.

Поблагодарив друга и пожелав ему помощи Божией, отец Стефан поспешил удалиться. Как в прошлый раз, когда Аврамий пожертвовал ему на Богоугодные дела наследство своих родителей…

***

Аврамий поселил Марию в своей старой келье. И принялся наставлять ее в иноческих добродетелях. Через дверь, соединявшую их кельи, он обучал племянницу молитвам и Псалтири. Читал ей Священное Писание и жития святых. А также убеждал девочку неукоснительно и бесповоротно следовать избранному ею иноческому пути. Ведь монашество – верный путь к спасению. Не то что жизнь в миру, который подобен аду. Или утонувшим во грехах городам Содому и Гоморре, которые Господь за нечестие их жителей раз и навсегда стер с лица земли. В миру праведники так же редки, как жемчужины – в навозной куче. Ибо большинство мирян руководствуется не заповедями Божиими – собственными страстями. Прежде всего – похотью, завистью и гордыней. Возможно ли после этого спасение для живущих в миру? Мария должна быть благодарна Богу за то, что Он причислил ее к овцам Своего избранного стада, к лику Своих невест, и страшиться нарушить верность Небесному Жениху. Ведь тогда ее ожидают вечные мучения в геенне огненной, несравненно большие, чем все земные муки, вместе взятые. Тогда она погибнет навеки!

Впрочем, Марии не требовалось постоянно напоминать о долге перед Богом и об адских муках для тех, кто нарушит его. Девочка была на редкость послушна и смиренна. Она не роптала ни на отсутствие нарядов и игрушек, ни на строгость поста, ни на краткость сна, ни на необходимость молиться днем и ночью. Когда же Аврамий спрашивал племянницу, не нужно ли ей чего-нибудь, Мария, не поднимая глаз, лепетала:

– Отче, помолись за меня Богу, чтобы я могла избавиться от лукавых помыслов и вражьих козней…

И Аврамий, что следил за духовным возрастанием племянницы ревностней и строже, чем мать наблюдает за тем, как растет ее дитя, радовался, слыша это. Как же Мария чиста душой, как усердна в молитвах, безгранично предана Богу! Вот они, благодатные плоды его духовного руководства, его непрестанных забот о спасении души этой девы – кроткой агницы, нескверной голубицы, смиренной невесты Христовой!

Мог ли он знать, что все его труды пойдут прахом?! Где теперь скитается его злосчастная племянница, ставшая богоотступницей? Ведь разве не предала она Бога, нарушив обеты, данные Ему? Проклята она, и есть, и будет, если только не обратится к покаянию![60]

Возврати ее, Боже спасений наших, и отврати от нее ярость Твою![61]

Глава 6. Друзья и ближние

День сменял день, месяц сменял месяц, но о пропавшей Марии не было никаких вестей. Беглянка словно канула в никуда, как оброненный перстень – в бездонный колодец. Ни вести, ни следа.

А на исходе второго года после ее исчезновения к Аврамию, как всегда нежданно, наведался отец Стефан.

– Вот что, отче! – заговорщическим шепотом произнес он, опасливо озираясь по сторонам, хотя вокруг не было ни души. – Я пришел предупредить тебя…

– О чем? – недоуменно спросил Аврамий.

– Да разве ты не знаешь? Впрочем, откуда тебе? Ты ведь слишком простодушен, слишком чист душой… Да и кто бы мог подумать?! Какое искушение!

– Да что случилось?

– Не мне бы говорить тебе об этом, отче! – горестно воскликнул отец Стефан, воздев очи горе и молитвенно сложив ладони. – Но ради нашей былой дружбы я должен сказать тебе правду. Как говорится, истина дороже. Твоя племянница Мария… Ее видели в одном городе, не так далеко отсюда.

Знаешь Асс? Так вот, она живет там в гостинице «Прелестное местечко». Она…

Если бы Аврамий услышал: «она умерла», то ужаснулся бы меньше.

– Увы, это правда! – донесся до него голос отца Стефана. – Мой знакомый сам ее видел! Ему сказали, будто она там пользуется спросом… успехом. Да что с тобой, отче?! Ах да, понимаю. Это же твоя воспитанница, твоя духовная дочь… Что ж, увы, в семье не без урода. Поверь, я от всего сердца сочувствую тебе. Потому-то и пришел предупредить тебя. Нужно что-нибудь предпринять прежде, чем эта история получит огласку. Кстати, я в свое время слыхал любопытную историю про одного старца-прозорливца, который помолился об одной девице – та и умерла. Ты ведь у нас великий молитвенник, отче… А эта… все равно уже погибла. Да, вот еще что…

Отец Стефан снова опасливо оглянулся по сторонам:

– Не говори никому, что это я тебе о ней рассказал. Да и о том, что мы с тобой знакомы – тоже не говори никому. Мало ли что. Ведь скоро о том, чем теперь занимается твоя племянница, узнают все… А я и так человек опальный. Только-только в священники рукоположили – а ведь я в Церкви, почитай, с детства… Врагов хоть отбавляй. А все потому, что я их праведнее. Как Господь сказал: все, хотящие благочестиво жить, гонимы будут… Прощай, отче.

– Прощай, – эхом повторил Аврамий, сознавая, что понес новую утрату. Сначала он лишился Марии, а теперь – человека, которого всю жизнь считал своим лучшим другом…

***

Аврамий сидел на полу своей кельи, словно человек, оплакивающий умершего. Что ж, разве он и впрямь не оплакивал Марию? Ведь до сих пор он еще надеялся: вкусив пресловутых мирских утех, соблазнительных внешне, но горьких изнутри, и убедившись, что мир и впрямь подобен аду, его беглая племянница, подобно блудному сыну, одумается и вернется. Теперь надежды больше нет: Мария погибла. Не телом – душой. Она сама виновна в этом!

Однако что это за история о девице, умершей по молитвам прозорливого старца? Аврамий и впрямь ее слышал. Но не от покойного отца Иоанна – от собственной матери, непрестанно и неустанно напоминавшей сыновьям о том, какие неисчислимые беды и кары земные и небесные ожидают непослушных и своенравных детей.

«Как-то раз пришла одна женщина к старцу и просит его:

– Помолись, батюшка, чтобы Господь мою дочь к Себе забрал!

– Что ты, мать! – удивился старец. – Зачем ты для родного детища смерти просишь?

– Для ее же блага! – отвечает женщина. – Раньше такая покорная девка была, такая смиренная – хоть к ране приложи. А как подросла – словно ее подменили или околдовали. О молитве нерадит, на парней заглядывается, мне грубит и прекословит. Одно слово, погибает. Так пусть лучше умрет, чем душу свою вконец погубит. Уж ты, отченька, сделай милость, помолись Боженьке, чтобы Он ее к Себе забрал. Ей же лучше будет…

Помолился старец – и в тот же день девица умерла. А ему было откровение, что предстала она пред Господом, аки крин непорочный».

Но с какой стати отцу Стефану вздумалось напомнить ему эту историю? Или это – совет? В самом деле, если Господь оборвет жизнь Марии, Он тем самым избавит ее от совершения новых грехов. И все-таки вправе ли человек желать смерти другого человека? Даже для его же блага… Ответь, Господи!

Увы, и на сей раз молитвы Аврамия остались без ответа, словно Бог не слышал его.

***

А на другое утро к затворнику пришел отец Ефрем. То был один из друзей Аврамия. Точнее – сподвижник. Ведь отец Ефрем тоже был монахом и имел сан диакона, в который его рукоположил знаменитый епископ Кесарийский Василий, коего еще при жизни называли Великим[62]. Ефрем переселился в Эдессу из своего родного города Низибии, завоеванного персами. А вслед за ним прилетела слава о его подвигах и трудах во славу Господню. И, по мере его житья в Эдессе, оная слава росла и умножалась, яко кедр ливанский.

Отец Ефрем переселился в Эдессу из Низибии. А вслед за ним прилетела слава о его подвигах и трудах во славу Господню. И оная слава росла и умножалась

Рассказывали, будто, когда Ефрем был еще младенцем, его родители увидели знаменательный сон: на языке их сына выросла раскидистая виноградная лоза, усыпанная прекрасными, сочными гроздьями. Но сколько слетевшиеся отовсюду птицы ни клевали ягоды, они не убывали, скорее, приумножались на чудесной лозе. И хотя отец и мать Ефрема, как и их родители, были не высокоучеными мудрецами, а простыми земледельцами, они поняли – это не простой сон, которому не должно верить, но Божие знамение, предвещающее их сыну великое будущее. И прославили за это Господа[63].

Действительно, в цветущей младости Ефрем, презрев мирские утехи и суетную славу, до которых так охочи юноши, стал монахом, учеником славного Низибийского епископа Григория, и четырнадцать лет пробыл у него в послушании. Со своим владыкой он побывал на Вселенском соборе в Никее, осудившем лжеучение ересиарха Ария. Впоследствии Ефрем и сам много боролся с теми, кто дерзал превратно мудрствовать о Господе. Уже поселившись в Эдессе, он посрамил местного еретика Аполлинария. И какую мудрость проявил при этом! Он явился к женщине, которой еретик доверил на хранение написанную им книгу (в ней-то и было изложено его лжеучение!). Назвавшись учеником и почитателем Аполлинария, Ефрем попросил одолжить ему для прочтения труд многоуважаемого учителя. Разумеется, мнимый ученик еретика получил оную книгу и вернул ее в срок… предварительно промазав страницы клеем. Впрочем, это обнаружилось позднее… к ужасу и отчаянию злосчастного Аполлинария, надумавшего перелистать свой драгоценный труд перед предстоявшим ему богословским диспутом. Не сумев пережить гибели своего творения, старый еретик умер. Что до его ереси, то в недолгом времени она сошла на нет. И заслуга в этом принадлежала отцу Ефрему!

А сколько грешников он обратил к покаянию! Об этом в Эдессе рассказывали истории, одну удивительнее другой. Например, как однажды некая женщина, торговавшая своим телом, пристала к отцу Ефрему с бесстыдным предложением. Любой богобоязненный человек с негодованием отверг бы его и проклял блудницу. Однако Ефрем повел себя иначе.

– Изволь! – заявил он женщине. – Только место я выберу сам. Сделаем это… на городской площади!

– Ты что, рехнулся, монах? – воскликнула продажная красавица. – Ведь люди увидят! Стыдоба-то какая…

– Ты стыдишься людей, – ответствовал отец Ефрем. – А ведь они смотрят лишь на внешнее. В то время как Бог ведает не только наши дела, но даже самые сокровенные мысли. Так насколько больше, чем людей, нам должно бояться и стыдиться Господа!

Его ответ настолько потряс блудницу, что она, сознав и оплакав свои грехи, обратилась к покаянию. О, бездна мудрости и красноречия отца Ефрема!

А сколько молитв он сочинил! Сколько толкований на Священное Писание, сколько бесед и поучений! Поистине, он был подобен многоплодной виноградной лозе, от которой питаются многие. Но не скудеет дар той лозы, ибо Господь насадил ее для блага верующих в Него.

Однако насколько велика была слава Ефрема, настолько сам он пребывал чужд оной славы. И, будучи высокообразованным человеком, сведущим не только в богословии, но и в мирских науках, называл себя несмысленным невеждой. Причем отец Ефрем был смиренным не только на словах (что бывает частенько), но и в жизни (что бывает намного реже). Как-то раз послушник, неся ему еду, споткнулся и уронил свою ношу на землю. После чего поспешил к Ефрему и повинился перед ним, прося прощения за то, что по его вине тот останется голодным.

– Что ж, если еда не захотела прийти ко мне, я сам пойду к ней, – безмятежно ответствовал отец Ефрем. И, подобрав с земли рассыпанную еду, съел ее во славу Божию.

Жители Эдессы почитали Ефрема как человека Божия. Так что когда умер их епископ, пожелали, чтобы его преемником стал Ефрем. Узнав о грозящей ему участи быть возведенным в архиерейский сан, тот прикинулся сумасшедшим. Причем так искусно, что многие решили – он и впрямь обезумел. Епископом поставили другого человека. Тотчас после этого Ефрем перестал юродствовать. Тогда все в очередной раз подвились его великой мудрости и великому смирению.

Ефрем не раз приходил к Аврамию для духовной беседы. Что до Марии, то она, подобно своей евангельской тезке, трепетно внимала мудрым речам двух подвижников.

Быстро же она забыла услышанное! И бесстыдно попрала духовный бисер, который щедро рассыпали перед ней Аврамий и Ефрем. Горе ей!

***

– Мир тебе, отче! – приветствовал Ефрем Аврамия. – Но что с тобой? На тебе лица нет. Что случилось?

Аврамий молчал. Ему было стыдно открывать отцу Ефрему свой позор. Ведь разве Мария не осрамила его перед Богом и людьми? Его духовная дочь, его ученица, его племянница торгует собой в Ассе! Что скажет Ефрем, когда узнает об этом?

Тем временем гость пристально вглядывался в лицо Аврамия. И вдруг спросил:

– Неужели?.. Что с ней?

И тут Аврамий не выдержал. Скорбь и гнев, переполнявшие его сердце подобно желчи и оцту[64], излились в сдавленном возгласе, похожем на стон:

– Умерла…

Но, похоже, Ефрем не поверил ему.

– Когда? – спросил он. – И отчего? Сдается мне, отче, ты что-то недоговариваешь. Что с ней случилось?

– Говорю тебе – она умерла! – в сердцах воскликнул Аврамий. – Нет, еще хуже! Горе мне, отче! Двадцать лет наших с тобой трудов пошли насмарку! Мария стала блудницей! Лучше бы ей было не родиться на свет!

«Мария стала блудницей! Лучше бы ей было не родиться на свет!» – «Не говори так, отче. Одно дело – наш суд. Но совсем иное дело – суды Божии»

– Не говори так, отче, – ответил Ефрем. – Одно дело – наш суд. Но совсем иное дело – суды Божии. И Божий Промысел о каждом из нас. Разве можем мы знать, кем завтра станет тот, кто неколебимо уверен в своей праведности, и тот, кого он считает презренным грешником, достойным земных и небесных кар?

Однако чтобы ты не счел это всего лишь словами, я открою тебе свою тайну. Послушай же, отче…

Глава 7. Суд людской и суд Господень

Ты, наверное, считаешь меня праведником. Что поделать: все мы смотрим на внешнее. А на моей совести столько грехов! Если бы ты знал, как борол меня враг в годы моей юности, когда я еще жил в миру! Как корабль без руля и ветрил, как оторванный ветром листок, носился я, не ведая, что всякий путь имеет конец, и не думая о том, чем завершатся мои собственные блуждания. Но вот как-то раз, бродя без дела и цели, набрел я на овечье стадо.

– Куда идешь, парень? – спросил меня пастух.

– Куда глаза глядят! – ответил я.

– Что ж, – усмехнулся он. – Вольному – воля! Только смотри, время уже позднее. А ночами у нас небезопасно: то волки рыщут, то лихие людишки шастают. Пойдем со мной. Переночуешь у меня, а завтра – ступай своей дорогой! Идет?

Я согласился. Вместе мы поужинали и при этом изрядно выпили. А наутро нас разбудили хозяева стада, требуя своих овец. Вот только овцы, как назло, словно сквозь землю провалились. Четвероногие ли волки их унесли или двуногие – Бог весть. Только виноватым в этом оказался я.

– Но почему? – возмутился Аврамий. – Ты же их не крал!

– Их – не крал, – загадочно произнес Ефрем. – Но мой арест был вовсе не ошибкой и не случайностью. Однако это я понял позднее…

В одной камере со мной сидело еще двое арестантов. Одного обвиняли в убийстве, потому что неподалеку от места, где его задержали, нашли труп человека. Другого приволок к судье некий горожанин, уверяя, что это – любовник его жены. И он изловил его с поличным в собственном доме. А жена удрала, ну да ничего, этот голубчик за все ответит…

Убитый человек, обокраденный пастух, обманутый муж… Как говорится, улики и свидетели были налицо. Так что у нас не оставалось надежды на людскую помощь – разве только на Бога. Хотя, стыдно признаться, в ту пору я был убежден – миром правит случай, и все мы – его баловни или жертвы. Вот мы и угодили под пресловутое колесо судьбы. А господин случай непредсказуем и неумолим…

На восьмой день заключения мне приснился некий незнакомец.

– Ты думаешь, что попал сюда случайно? – сказал он. – Но вспомни свои прежние дела и мысли и ты поймешь, что оказался здесь не без вины. То же касается и остальных. Будь же благочестив и уразумей Промысл Божий.

Я хотел возразить ему. В самом деле – в чем моя вина? Я невиновен!

И тут мне вдруг вспомнилось, как давным-давно в этом самом селе я повздорил с одним крестьянином. И решил отомстить ему. Ночью я свел у него со двора корову. Заведомо зная – если она не достанется на ужин волкам, так околеет от холода. Уж не за это ли я расплачиваюсь сейчас?! Как аукнулось, так и откликнулось…

Я рассказал свой сон сокамерникам. Они призадумались. И один из них, а именно тот, которого обвиняли в убийстве (его звали Иосифом), вспомнил, что однажды на его глазах утонул человек. А он и пальцем не шевельнул, чтобы его спасти, хотя мог бы. Стало быть, жизнь того несчастного – на его совести. Так вот за что он здесь…

Другой (имя ему было Мина) признался, что в свое время его подговорили дать ложные показания против одной вдовы, с которой судились родные братья. Им хотелось лишить сестру положенной ей доли отцовского наследства. Он польстился на обещанную ими награду: в самом деле, отчего бы и не солгать, если за это ему хорошо заплатят? И вот теперь он сам оболган и ждет расплаты. Что ж, по заслугам!

Их рассказы заставили меня призадуматься. В самом деле, разве можно счесть это случайностью? Нас здесь трое, и все мы держим ответ за проступки, совершенные втайне от людей. Но не от Бога, для Которого не существует тайн. Как говорится: будь горазд-лукав, летай хоть птицей – все ж суда ты Божия не минешь[65].

На следующую ночь мне снова приснился мой таинственный обличитель:

– Завтра вы увидите настоящих виновников, – промолвил он.

Пробудившись, я был задумчив.

– Отчего ты так печален? – спросили меня Иосиф и Мина. Я рассказал им свой сон. Конечно, теперь я уже уверился, что в нашей жизни нет ничего напрасного и случайного. Да, все мы виновны. Но помилует ли нас Господь?

На другое утро нас привели на суд к градоначальнику. Он начал допрос с Иосифа и Мины. Однако был вынужден прервать его: привели еще пятерых арестованных.

Не иначе как по воле Божией, моих сокамерников отвели назад в тюрьму. А обо мне словно забыли. Так что я присутствовал при том допросе и слышал все, что говорили арестованные. И это тоже оказалось не напрасно и не случайно.

Двое из них оказались братьями той самой вдовы, которую в свое время оболгал злосчастный Мина. Поистине, мир тесен! Одному из них вменялось в вину убийство, другому – бесчестная связь с некоей замужней горожанкой. Под пыткой злодеи признались и в других тяжких преступлениях.

– Когда я жил в городе, то похаживал к одной бабенке, – заявил убийца. – Долго мы с ней миловались. Только однажды ее муж подкараулил нас. К счастью, в это время к моей зазнобе за каким-то делом пришел сосед. Она спустила меня в окно, а потом попросила его проделать с ней то же самое. Мол, хочет удрать от заимодавцев, у которых она неладно взяла денег в долг, а отдать-то пока нечем… Этот дурак и помог ей смыться, а сам попался. Как же мы над ним смеялись! Решил сделать добро, а вместо этого угодил в каталажку. Что ж, не делай добра, не получишь зла!

– А я мужа своей зазнобы и вовсе порешил, – признался тот, которого обвиняли в прелюбодействе. – Пошел он пополудни свое поле посмотреть – там я его и укокошил. А рядом какой-то человек спал. Слыхал я, будто это убийство на него повесили. Сам виноват – не дрыхни где попало!

Когда же судья потребовал указать тех, кто может подтвердить их слова, они назвали своих любовниц. Мало того – выдали, где они скрываются. Судья велел изловить и доставить обеих преступниц, а сам принялся допрашивать остальных арестованных. Надо сказать, что в вину им вменялись весьма тяжкие преступления. Двоим – убийство, а одному – поджог нивы. Однако, в отличие от братьев-злодеев, они и под пыткой клялись – их оболгали.

Позднее, в тюрьме, я познакомился с ними. Тем более что до них дошел слух, будто я – сновидец, чуть ли не прорицатель. И все они (особенно братья-преступники) чаяли услышать от меня что-то благоприятное относительно ожидающей их участи. Что ж, для утопающего кажется спасением и соломинка… В это время я снова увидел во сне таинственного блюстителя наших судеб. И он сказал мне… но только про троих. А именно – что они виновны. Однако отнюдь не в том, в чем их обвиняют сейчас.

Позднее, в тюрьме, я познакомился с ними. До них дошел слух, будто я – сновидец. И все они чаяли услышать от меня что-то благоприятное относительно ожидающей их участи

И что же? Они охотно признались мне в этом.

– В свое время мы выгородили одного человека. Он своего соседа насмерть пришиб да еще и его виноградник себе оттягал. А мы в суде подтвердили: мол, тот сам упал и убился, а виноградник соседу прежде за долг отдал. Тот лиходей нам заплатил за это, вот мы и позарились на дармовые денежки. А того не подумали, что стали вроде как соучастниками убийцы. Поделом нам и мука!

Ну как, отче Аврамие? Можно ли после этого сказать, что наш суд и суд Господень – одно и то же?! И что Бог не промышляет о каждом из нас?

Аврамий молчал.

***

Тем временем отец Ефрем, скорбно вздохнув, продолжал свой рассказ:

– Следующий суд над нами состоялся нескоро. И вершил его уже другой судья. Между прочим, он оказался моим земляком, даже знакомым: его бывшая няня приходилась соседкой моим родителям. Это ли не милость Господня? Ведь до тех пор я был в том селе чужим среди чужих.

Вместе с нами на суд привели сообщниц двух братьев-преступников. Ознакомившись с результатами следствия, судья признал Иосифа и Мину невиновными и велел освободить их. После этого стал допрашивать женщин, которым пока что вменялась в вину только супружеская измена.

– Да, я его любила! – призналась одна из них, указывая на старшего из братьев. – Еще как любила! Глотку была готова перервать тем, кто его обидит! Если хотите знать, я у того, кто нас выдал, поле подожгла, чтоб он по миру пошел! Вот как я его любила! А он меня выдал! Будь ты проклят, мерзавец!

– Все они мерзавцы! – вторила ей другая. – Ах ты, сволочь! Зачем ты им сказал, где я скрываюсь? Решил вместе с собой и меня погубить? Так я вам правду скажу, господин судья – этот подонок моего любимого мужа убил. А взяли-то за это других, аж троих сразу. Я даже их имена могу назвать, если надо, и подтвержу, что они ни в чем не виноваты. Ну, подлец, чья взяла? Мало ли что меня теперь казнят – тебя тоже!

Думаю, ты догадался, отче, чем кончился суд над ними… После этого настала моя очередь. Подробно допросив меня, судья подверг допросу и пастуха. В итоге я оказался полностью оправдан и свободен. Вот только счастлив ли? В самом деле, зачем мне свобода? Чтобы я снова вернулся к прежней жизни? Но я уже стал иным… Что же мне теперь делать? Как и во имя чего жить?

И тут я снова увидел его во сне…

– Теперь ты убедился, что нет того, что бы скрылось от Всевидящего Ока Господня. Вернись же к себе и покайся в неправде, – сказал он мне.

И вот, отче, ты видишь перед собой смиренного монаха Ефрема… Хотя не знаю, вымолю ли я у Господа прощение своих грехов, которым несть числа.

Послушай же, отче – как от пастуха зависит стадо, так и мы – от воли Божией. И наши добрые поступки приводятся в совершение Господом. Злые же наши дела Он по всемогуществу своему обращает к добру, призывая к Себе и прощая даже тех, кто нам внушает отвращение и ненависть. Ведь Бог есть любовь. И любовь Его творит чудеса. Ты молчишь? Но послушай, что еще я расскажу тебе. Недавно к нам в монастырь пришел один старик. И умолял крестить его.

– Прежде я поклонялся ложным богам, – сказал он. – Мало того – служил им всю свою жизнь. Я был жрецом. Но теперь хочу стать рабом вашего Бога. Потому что понял: Он – Истинный Бог.

Разумеется, нам стало любопытно, как этот бывший жрец дошел до познания истины. И этот человек… а звали его Аполлодором (что с тобой, отче? Да, именно так его и звали – Аполлодором), сказал в ответ:

– Я понял это не сразу. Но лучше поздно, чем вовсе никогда. Меня заставил задуматься об этом один из ваших. Тоже монах, даже священник. Я считал его своим врагом. Ведь он был врагом богов, которым я служил. Сколько раз я науськивал на него народ! Его избивали, осыпали оскорблениями и проклятиями. Но, казалось, от этого лишь крепнет его стойкость. И я думал – уж не владеет ли он какими-то могучими чарами, которые помогают ему противостоять нам и нашим богам? Что ж, посмотрим, чья возьмет! Мало ли, что по его вине я стал изгнанником? Мы с ним еще померимся силой!

Я ушел в чужие края и скрепя сердце выдал себя за христианина, намереваясь выведать заветную тайну своего врага. В эти годы я много беседовал с христианами, даже читал их писания. И наконец понял… Имя их тайны – любовь! Они так и называют своего Бога – Любовь. Я сам читал эти строки… А еще о том, как Бог христиан из любви к людям пришел в мир, умер от их рук на кресте, а потом сошел в царство мертвых и вывел оттуда тех, кто уверовал в Него и пошел за Ним. Поначалу это показалось мне безумием. Но потом я понял – на такую жертву и на столь безумную и безмерную любовь, превосходящую наш разум, способен только Бог. Мало того – Истинный Бог. Да, я всю жизнь был врагом Христа. Но хочу умереть Его рабом. Не отвергайте же меня!

Мы крестили его и нарекли Христодулом – рабом Божиим. А назавтра он отошел ко Господу, к Которому, по Его милости и смотрению, успел прийти.

Пойми же, отче – многие из тех, кого мы считаем погибшими, опередят нас на пути в Царствие Божие.

Всю ночь Аврамий не сомкнул глаз. А назавтра, еще затемно, отправился в Эдессу.

***

Отца Стефана он нашел не сразу. Разумеется, сначала Аврамий по старой привычке пошел к Рождественскому храму, рядом с которым когда-то стоял домик священника. Именно там жил покойный отец Иоанн вместе со своим то ли внуком, то ли приемышем, Стефаном. Однако домик исчез. На его месте стояло совсем другое здание, с торговыми лавками в нижнем этаже и жилыми помещениями в верхнем. И никаких следов отца Стефана! Впрочем, хромая старуха-нищенка, сидевшая возле Рождественского храма едва ли не с тех времен, когда Аврамий мальчиком бегал туда к отцу Иоанну, объяснила монаху:

– Батюшку нашего ищешь? Он тут недалеко живет. Просто переехал: видать, тесно ему стало в доме отца Иоанна, вот он его и перестроил и сдает внаймы. Да-а, этот – не тот… Где его искать? А вот, как пойдешь вниз по улице, увидишь там большо-ой такой забор… там он теперь и живет!

Аврамий направился вдоль по знакомой с детства улице, и вскоре очутился… перед домом своих родителей. Тем самым домом, который он после смерти Симона и Марфы отдал отцу Стефану с просьбой продать его и раздать деньги нищим. Однако тот, похоже, предпочел поселиться в нем сам… Да еще и оградил его забором, словно крепость. От кого бы это?

Подойдя к воротам, Аврамий постучался и по монашеской привычке, прочел молитву.

– Кто там? – отозвался неприветливый женский голос.

– Здесь живет отец Стефан? – спросил Аврамий.

– А на что это он тебе? – послышалось в ответ.

– Мне очень нужно его увидеть…

– Мало ли что нужно? Да и кто ты такой, чтобы я ради тебя батюшку будила? Много чести! Он мне послушание дал – гнать всех вас взашей! Проваливай отсюда, нищеброд, не то собаку спущу!

Возможно, при иных обстоятельствах Аврамий предпочел бы уйти, а не выслушивать брань и угрозы сварливой бабы. Однако сейчас ему было необходимо встретиться с отцом Стефаном. И получить от него все, что требовалось для осуществления задуманного им дела…

– Передай отцу Стефану – к нему пришел его старый друг, – властно произнес он. – И пока он не примет и не выслушает меня, я отсюда не уйду.

Через некоторое время пожилая женщина в черной одежде, с черным покрывалом, спускавшимся на лоб до самых бровей, пригласила его войти

Аврамию не пришлось долго ждать. Через некоторое время ворота распахнулись и пожилая женщина в черной одежде, с черным покрывалом, спускавшимся на лоб до самых бровей, подобострастно кланяясь и улыбаясь, пригласила его войти. Как видно, отец Стефан не решился прогнать прочь бывшего хозяина своего дома… Что ж, в таком случае есть надежда – он не откажет ему в просьбе. Дай-то Бог!

***

Едва келейница удалилась прочь, как отец Стефан с нескрываемым недовольством обратился к Аврамию:

– Зачем ты явился? Ты что, хочешь меня скомпрометировать? Я и так гонимый… Лучше бы подумал, как замять всю эту историю с твоей племянницей. Или ты хочешь, чтобы тебя называли наставником блудниц?! Нет бы принять меры…

– Именно из-за этого я и пришел к тебе, – ответил Аврамий. – Мне нужны мирская одежда, верховая лошадь и деньги.

Отец Стефан смотрел на него с изумлением и ужасом.

– Н-но… – едва выговорил он. – Ч-что ты надумал?

– Я не дам Марии погибнуть, – промолвил Аврамий. – Я поеду в Асс. И попытаюсь спасти ее.

– Безумец! – пожал плечами отец Стефан. – Стоит ли стараться? Ради чего? Впрочем, поступай как знаешь. Твои дела – тебе и расхлебывать…

На другое утро, спозаранку, из Эдессы выехал верховой. Судя по одежде, воин. Лицо его было скрыто под высокой, низко надвинутой на лоб шапкой. Всадник свернул на дорогу, которая вела в Асс, и вскоре исчез за горизонтом.

Кто бы смог догадаться, что это – не воин, а переодетый монах, оставивший свой затвор ради нового подвига, подобного которому еще не совершал ни один инок?

Вечером Аврамий уже был в Ассе.

Глава 8. Сошествие во ад

Хозяин гостиницы «Прелестное местечко»» встретил Аврамия весьма любезно. Как видно, он принял его не за простого воина – за офицера.

– Мир тебе, господин! – произнес он, сопровождая приветствие почтительным поклоном, проделанным с той всем известной грацией, которой отличается поклон холуя. – Милости прошу пожаловать к нам! У меня – самое лучшее жаркое во всем Ассе! А вино… какое вино! Густое как кровь, сладкое как мед, как поцелуй красавицы! – при этих словах хозяин гостиницы причмокнул губами, словно изображая оную красавицу, хотя сам имел такую внешность, на которую, как говорится, отворотясь не налюбуешься. – А к вину найдется еще кое-что послаще… Господин не пожалеет, что приехал сюда! Эй, Дула! – крикнул он и громко щелкнул пальцами, словно подзывая собаку. В следующий миг к нему подбежал вихрастый мальчишка-подросток в заплатанной тунике из грубого холста и с синяком под глазом. Судя по виду и имени, означающему «раб», оный Дула был одушевленной собственностью хозяина гостиницы. – Ты где шляешься, пащенок? Помоги господину офицеру сойти. И отведи его коня в конюшню да вычисти хорошенько. Не то я с тебя самого шкуру спущу! А ну живо!

Подойдя к сидящему на коне Аврамию, мальчишка опустился на колени.

– Ставь ногу мне на плечо, господин, – тихо промолвил он. – А теперь спускайся. Вот так…

Надо сказать, что Аврамия изрядно растрясло в пути. Вдобавок, он не ездил верхом уже более сорока лет. Так что помощь мальчишки пришлась весьма кстати.

– Спаси тебя Господь, дитя! – промолвил монах, сойдя на землю. И, сопровождаемый хозяином, на все лады расхваливавшим свое заведение и рассыпавшимся в благодарностях господину, осчастливившему его своим посещением, вошел в гостиницу. Сейчас он увидит Марию! Какой-то будет их встреча? И чем она завершится? Разумеется, он обличит беглую племянницу, напомнит о долге перед Богом, который она посмела нарушить, о каре, ждущей ее за этот грех! Может, это пробудит совесть Марии, если, конечно, она вовсе не утратила ее?

И невдомек было Аврамию, что мальчишка-раб не спешит отвести в конюшню его усталого, взмыленного коня. А вместо этого стоит посреди двора и во все глаза пялится на странного старика, от которого он впервые за всю свою короткую и безрадостную жизнь услышал не брань или угрозы, а добрые слова. Но разве он заслужил их? Он же просто выполнил хозяйский приказ! Такова обязанность раба… Чем же он, живая собственность другого человека, сможет отблагодарить незнакомца за его доброту?

***

– Я слышал, приятель, у тебя тут есть одна красавица… – с усмешкой произнес Аврамий, усаживаясь за стол со щербатой столешницей, испещренной выцарапанными на ней похабными надписями, и окидывая взглядом стены, покрытые грязной, потрескавшейся побелкой, замызганную холщовую занавеску в дальнем конце комнаты, плохо замытые следы блевоты на полу под соседним столом. Экое мерзкое местечко! И здесь живет его беглая племянница? Как же надо было опуститься, чтобы поселиться в подобном вертепе! Поистине, его приход сюда ради спасения Марии подобен схождению в ад. – Вот я и приехал, чтобы взглянуть на нее. Так сказать, вкусить от ее красоты…

– Есть такая! – подтвердил хозяин и расплылся в сладчайшей улыбке. – И впрямь красотка – глаз не отведешь! А уж как ласкова, как приветлива! Сам убедишься…

– И как же ее зовут?

– Мария!

– Вот как! – воскликнул Аврамий. – Так зови сюда эту свою Марию!

– Эй, Мария! – позвал хозяин. – Выйди-ка сюда. Тут к тебе гость!

Занавеска в дальнем конце комнаты колыхнулась, и в дверном проеме показалась женская фигура. И, вглядевшись в вошедшую, Аврамий содрогнулся. Не от омерзения – от жалости.

***

Яркое платье, не столько прикрывающее тело, сколько делающее его лакомой приманкой для мужчин, серебряные украшения на руках, в ушах, на шее, руки, оголенные по плечи. И взгляд, полный отчаяния и безысходности. Несчастная, что ты над собой сделала? Зачем?!

Эти слова уже рвались с губ Аврамия. Однако вслух он произнес совсем иное:

– Вот, значит, ты какая! А ну-ка, поди сюда, милашка! Садись вот сюда да обними меня покрепче! Эй, хозяин! Вина! Сейчас мы с твоей красавицей славно повеселимся! Держи задаток!

Поймав на лету брошенный золотой (по правде сказать, то были единственные деньги, оставшиеся у Аврамия после покупки коня и мирской одежды), хозяин рассыпался в благодарностях щедрому господину офицеру. И с проворством холуя, выбившегося из грязи в князи, но в душе оставшегося все тем же холуем, безжалостным к подчиненным, но заискивающим перед высшими, засуетился, закричал на поваров, угрожая, что выпорет их всех, если они сейчас же не приготовят и не подадут на стол гостя жаркое из самого лучшего мяса. Мало того – он лично сбегал за вином, уверяя Аврамия, что такое вино даже здешний градоначальник пьет лишь по праздникам. Но Аврамию по-прежнему казалось: он сейчас в аду. И потому вино показалось ему горше желчи и оцта, а жареное мясо – омерзительнее, чем гниющая мертвечина. Господи, какую великую жертву он приносит ради спасения Марии! Он, монах, за все годы своего иночества не евший хлеба досыта, не пивший вдоволь воды, сейчас ест мясо и пьет вино, чтобы спасти ее погибшую душу от греховной скверны. Наверное, ангелы на небесах дивятся сейчас его подвигу, его жертвенности и великодушию! О, премудрость премудрых, о, разум разумных!

Яркое платье, не столько прикрывающее тело, сколько делающее его лакомой приманкой для мужчин, серебряные украшения на руках, в ушах, руки, оголенные по плечи… Несчастная, что ты над собой сделала?

Тем временем Мария обвила руками его шею, прильнула к ней губами – Аврамий вздрогнул, словно его обожгло каленое железо. И девушка отпрянула[66]. Неужели она узнала его? Теперь все насмарку… Его жертва оказалась напрасной. Пожалуй, отец Стефан был прав, отговаривая Аврамия от этой поездки. Он оказался подобен неразумному человеку, который, не умея плавать, бросился на помощь тонущему и ушел на дно вместе с ним.

Аврамий украдкой покосился на Марию. Та сидела, закрыв лицо руками. Впрочем, в следующий миг она заговорила. И в ее голосе слышались те же безысходные скорбь и отчаяние, что читались в ее взгляде:

– Горе мне…

– Что с тобой, Мария? – удивился хозяин. Надо сказать, что все это время он вполглаза наблюдал за Аврамием. При этом с его лица не сходило то одновременно подобострастное и насмешливое выражение, с каким холуй взирает на амурные проказы своего престарелого барина и юной фаворитки оного. И при этом думает: стар кот, а молочко любит, только сливочки-то мне достанутся… – Я тебя не узнаю. Ты живешь здесь уже два года, но такого я от тебя еще не слышал. Что это на тебя сегодня нашло?

– Я – живу? – промолвила Мария. – Да разве я живу? Если бы мне умереть раньше, я была бы счастлива!

И снова Аврамию захотелось разрыдаться от жалости. Но он опять совладал с собой. Еще не время открыться! И потому ему нужно вытерпеть эту муку – ради блага Марии! Сердце, крепись…

– Замолчи! – грубо оборвал он Марию. – Нашла время для нытья! Не раньше, не позже… Эй, хозяин! Ты что, оглох?! Еще вина!

Сердце его разрывалось от боли. И, чтобы не выдать себя, он ел и пил всю эту мерзость, что лежала перед ним на глиняном блюде, плескалась в его чаше. Господи, Ты принес Себя в жертву за спасение людей! Прими это как мою жертву ради спасения Марии! И, имиже веси судьбами, спаси ее!

Тем временем вихрастый оборванный мальчишка по имени Дула, спрятавшись за полуоткрытой входной дверью, не отрывая глаз, смотрел на Аврамия и Марию. И ему все больше казалось… впрочем, кому есть дело до дум и догадок маленького раба?!

– Пойдем, господин! – встав из-за стола, Мария с пьяной усмешкой поманила Аврамия рукой. – Нам пора спать…

Аврамий последовал за ней, моля Бога вложить в его уста слова, способные пробудить совесть падшей племянницы. Ведь иначе душа Марии будет навсегда потеряна для него и для Господа.

***

Он вошли в полутемную комнату, посредине которой, как мраморная гробница в склепе, белело высокое застланное ложе. Аврамий поспешил усесться на постель – он едва держался на ногах. Тяжело же ему дается мерзкая роль офицера-кутилы! Впрочем, должно доиграть ее до конца. Еще немного…

– Закрой дверь, моя красавица! Вот так… А теперь поди сюда!

Мария подошла и опустилась перед Аврамием на колени, чтобы разуть его. Он схватил ее за плечи, привлек к себе и стал целовать. И вдруг сорвал с головы шапку, скрывавшую его лицо…

– Мария, дитя мое, ты узнаешь меня? Теперь он уже был не в силах сдержать слезы.

И потому не мог разглядеть ее… Лишь чувствовал, как девушка трепещет в его руках, словно пойманная голубка.

– Что с тобой случилось, дитя мое? Где ангельский образ, который ты имела? Где воздержание и слезный плач твой? Ты как будто спустилась с небес в ад! Кто загубил тебя? Скажи…

– Я сама… – простонала Мария. – Я сама во всем виновата. Этот человек… он приходил к тебе много раз. И однажды увидел меня в окошке. Мне не надо было с ним говорить. А я заговорила… Думала: если он – монах, то разве монах способен причинить мне зло? Он же Божий служитель. Потом он уговорил меня выйти к нему… Если бы я знала, чем все кончится! Господи, если бы мне умереть раньше! За что я живу?!

– Но почему ты не покаялась? Почему не рассказала мне о своем падении? Мы с Ефремом стали бы молиться за тебя!

– Я боялась… Бога и тебя. Ведь я погубила плоды своих подвигов, осквернилась, погубила свою душу. Мне казалось: дерзни я заговорить с тобой, меня испепелит небесный огонь. И как я, предавшая своего Небесного Жениха, осмелюсь молить Его о прощении? Мне нет прощения и нет спасения. Увы, у меня не хватило смелости убить себя. И тогда я решила бежать туда, где никто меня не знает, хоть в самый ад – ведь только там мне и место! Почему смерть забыла меня?! Ведь я давно уже мертва!

– Не говори так! – возразил Аврамий, пытаясь поднять ее и усадить рядом с собой. – В твоем падении – и моя вина. Я принесу за него покаяние и буду молить Господа, чтобы Он простил тебя. Бог милостив, Мария!

– Как я посмею просить Его о милости? Я, погрязшая в грехах…

– Твои грехи – на мне, и я отвечу за них пред Богом в день судный. И Ефрем будет молиться за тебя. Жизнь моя, дитя мое, умоляю тебя – уйдем отсюда, вернемся в Хидану!

Мария смолкла. А потом заговорила вновь:

– Неужели Бог может простить меня? Если на это есть хоть капля надежды, хоть часть этой капли – я согласна. Я сделаю все, чтобы искупить свою вину. Но чем я воздам тебе за то, что ты не погнушался мной и пришел спасти меня?

Припав к его ногам, она рыдала, как раскаявшаяся блудница – у ног Спасителя. И вместе с ней плакал Аврамий. Ибо понимал: в том, что произошло с Марией – его вина. Это он в свое время решил судьбу своей маленькой племянницы, сделав ее невестой Христовой. Конечно, он хотел, как лучше. Благо, сам святой апостол Павел в свое время утверждал: «Выдающий замуж свою девицу поступает хорошо, а не выдающий поступает лучше».

Неужели Бог может простить меня? Если на это есть хоть капля надежды – я согласна. Я сделаю все, чтобы искупить свою вину

Ведь «незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом, и духом, а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу»[67]. Но была ли Мария предназначена Богом для иноческой доли? И стоило ли Аврамию запугивать ее, внушать, что мир подобен аду и что, живя в нем, невозможно спастись? Да, он надеялся, что этой невинной ложью (хотя можно ли считать ложь – невинной?) укрепит ревность Марии по Боге. Вот только по каком Боге? По жестоком и мстительном Боге, Который не только с отвращением отводит Свой взор от грешников, но безжалостно и неумолимо карает их за любой, даже самый ничтожный грех! И Которого можно только бояться, но нельзя любить! Увы, Аврамий впитал веру в такого Бога, как говорится, с молоком матери. И искренне верил, что Господь именно таков. Лишь недавний разговор с Ефремом открыл ему глаза – Бог есть любовь. И свидетельства этой безмерной и, по человеческому разумению, безумной любви – пришествие Господа в мир, Его Крестная смерть от людских рук, и сошествие во ад, и исход оттуда вместе с сонмом тех, кто был заключен в нем. Увы, монах Аврамий, всю жизнь прослуживший Богу, понял это намного позже, чем бывший идольский жрец Аполлодор, принявший крещение лишь за день до смерти…

Впрочем, все еще можно исправить. Аврамий выведет Марию из ада, куда несчастная вверглась по его и по своей вине. Он спасет ее, как некогда святой апостол Иоанн спас своего крестника, ставшего разбойником. Пусть этот подвиг Аврамия станет свидетельством его жертвенной любви к духовной дочери и плодом его запоздалого покаяния перед ней.

***

Тем временем небо за окном начало светлеть.

– Нам пора идти, – промолвил Аврамий, помогая Марии подняться. Однако она не торопилась последовать за ним.

– Мы не сможем уйти, – прошептала она. – На ночь он запирает дверь. А ключ держит при себе. Увы, отсюда не так-то просто вырваться…

Однако Аврамий решительно двинулся вперед, увлекая за собой покорно следовавшую за ним Марию. Они миновали узкий темный коридор, в котором воняло прогорклым маслом, плесенью и пряными благовониями, и оказались в том самом зале, где накануне трапезничали. Миновав ряды столов и скамеек, Аврамий и Мария подошли к двери… К изумлению беглецов, в бронзовом дверном замке, на который была заперта изнутри дверь гостиницы, торчал ключ с колечком в виде змеи, кусающей собственный хвост. Поворот ключа – и дверь с легким скрипом распахнулась настежь…

– Странно… – вполголоса произнесла Мария. – Откуда здесь взялся ключ? Чудо…

Аврамий был готов согласиться с ней. Но разве это – не свидетельство того, что Господь принял великую жертву, на которую он пошел ради спасения Марии? Теперь остается только оседлать коня – и в путь!

– У меня здесь есть немного золота и платья, – вспомнила Мария. – Что прикажешь сделать с ними?

– Оставь. Все это – дела лукавого.

Оседлав коня, Аврамий вывел его на двор, усадил Марию в седло, а сам пошел рядом, держа скакуна в поводу. Их путь лежал туда, откуда сейчас вставало над миром солнце нового дня. И счастливому Аврамию казалось, что Господь, Которого называют Солнцем Правды, благословляет их путь. Слава Тебе, показавшему нам свет!

Мог ли он знать, что вихрастый мальчишка-раб в оборванной тунике, стоя на крыльце гостиницы, смотрит им вслед со счастливой улыбкой человека, совершившего добрый поступок? Разумеется, Дула понимал: хозяин скоро проснется и обнаружит, что Мария бежала вместе с заезжим офицером. И если даже не догадается, кто помог им бежать, украв у него ключ от дверного замка, сорвет вину на Дуле. Он выпорет его, может быть, в гневе даже засечет до смерти. Но что из того? Ведь все-таки Дула смог отплатить этому старику добром за добро. Не как подневольный раб, которого считают говорящей скотиной, телом и душой принадлежащей своему господину, но как человек. Более того – как свободный.

***

Всю дорогу Мария молчала. Лишь когда они с Аврамием приехали в Хидану, туда, где стояли их кельи, и монах помог девушке слезть с коня, та заговорила. И в голосе ее слышались раскаяние и страх:

– Отче, мне страшно… Я боюсь войти туда… Ведь там все будет напоминать мне о моем грехе… Враг слишком силен… А я должна замолить, искупить… уйти в затвор… Запри меня в своей келье. Пусть она станет моим гробом!

И снова, как тогда, когда он увидел Марию в наряде блудницы, Аврамий готов был заплакать. Увы, ему удалось обратить несчастную к покаянию. Однако даровать ее душе мир и надежду сможет только Бог, имя Которому – любовь. Впрочем, если он попробует объяснить Марии, что Господь есть любовь, поймет ли она его? Вряд ли. В таком случае, следует исполнить ее просьбу – для ее же блага. Настанет время, когда Мария убедится, что милосердие Господне безмерно. И обретет душевный мир и радость. А они с Ефремом будут молить об этом Бога.

Успокоенный этой мыслью, Аврамий затворил Марию в своей келье, а сам перебрался в ту, где прежде жила она. Все вернулось на круги своя… Вот только по ночам Аврамия теперь будил не голос Марии, певший псалмы и молитвы, а ее отчаянные, безутешные рыдания… Впрочем, со временем они стихли. Как видно, Бог исполнил молитвы Аврамия и Ефрема, послав душе кающейся грешницы мир и покой.

Буди имя Господне благословенно!

Эпилог

В месте они подвизались еще десять лет, до тех пор, пока не настал срок исхода Аврамия из земного жития. К тому времени ему исполнилось семьдесят лет, из которых пятьдесят он прожил, служа Богу во иноческом чине. И теперь готов был предстать перед Небесным Царем и Владыкой, как слуга, вернувшийся из дальних странствий – перед господином, чтобы дать Ему отчет в том, как он прожил свою жизнь.

Возможно, именно поэтому в предсмертном забытьи Аврамий видел перед собой дорогу, осиянную по-неземному ярким светом. По сторонам ее стояли люди. Многие из них были хорошо знакомы Аврамию. Прочих он знал лишь немного, с иными и вовсе виделся только мельком. Но сколько же их… сколько людей то ли провожает, то ли встречает его на пути ко Господу! Вот старенький отец Иоанн улыбается ему, по-детски радуясь долгожданной встрече со своим духовным сыном. И отец Стефан здесь. Но почему он стоит в стороне? Отче, друг, не уходи! Вот Марфа, а рядом с ней – кроткий Симон. Вот Авив… даже Евстолия здесь! А вот, в белых крещальных одеждах – раб Божий Христодул, который прежде был жрецом Аполлодором. А это кто? Неужели мальчишка-раб из той гостиницы? А ведь Аврамий и забыл о нем… Неужели всех этих людей он знал при жизни? И почему ему все сильней кажется, что он виноват перед ними? В самом деле – ведь не напрасно и не случайно Господь в свое время даровал Аврамию встречу с каждым из них. Вот только всегда ли он воспринимал эту встречу как Божий дар? Всегда ли он относился к ним так, как Господь – к нему самому?

И чем больше Аврамий думал об этом, тем ниже склонял он голову, прося каждого из тех, мимо кого он проходил:

– Прости… Прости… Прости меня.

То же самое он скажет и Богу, когда предстанет пред Ним. Что еще сможет он Ему сказать?

…А рядом с остывающим телом Аврамия на коленях стояла седая женщина, изможденная постом и ночными молитвенными бдениями. То была Мария. И, слыша слова, что срывались с губ умирающего, она сокрушалась сердцем. Ибо думалось ей: если даже ее дядя, праведник из праведников, умирая, может лишь молить Всевышнего о прощении своих грехов, то что же остается ей, великой грешнице, лукавой и неверной рабе Господней? Отныне она усугубит свои покаянные подвиги, усилит пост, будет спать сидя, а то и вовсе не будет спать. Лишь бы Господь простил ее…

…После кончины Аврамия Мария прожила в затворе еще пять лет. И те, кто присутствовал при кончине затворницы, утверждали, будто в смертный час лицо ее просияло небесным светом. И что ангелы явились, дабы проводить ее душу ко Господу. Так они говорили, прославляя Христа Бога, по Своему неизреченному человеколюбию спасающего надеющихся на Него.

И отец Ефрем, иже послежде наречен бысть преподобным Ефремом Сирианином, в назидание христианам написал житие Аврамия и Марии[68].

Список иллюстраций

1. Гаэтано Беллей. Бабушка и внуки.

2. Гаэтано Беллей. Бабушка и внуки.

3. Фридрих Рейманн. Три хирурга. 1937.

4. Георге Татареску. Святитель Николай.

5. Преображение Господне. Икона XVI–XVII вв. Иконописцы Оружейной палаты Московского Кремля.

6. Серафим Саровский. Икона инока Григория (Круга). Франция. XX в. Церковь преподобного Серафима Саровского в Монжероне.

7. Б. Кустодиев. Монахиня. 1920.

8. Архангельск. Старинная мечеть.

9. Н. Г. Чернецов. Татарский дворик в Крыму. 1839.

10. Халиль Паша. Мечеть Султанахмет (Голубая мечеть). Конец XIX – начало XX вв.

11. Святой архангел Михаил. Икона. 1908–1917.

12. Купола православной церкви. Автор снимка R3BV.

13. М. В. Нестеров. Богоматерь Умиление. 1909.

14. Покровский храм Марфо-Мариинской обители, Москва.

15. К. Г. Блох. Иисус Христос и ребенок.

16. Православный крест. Автор снимка Gencho Petkov.

17. М. В. Нестеров. Портрет неизвестного священника (С. Н. Дурылин). 1926.

18. К. Г. Блох. Нагорная проповедь. 1890.

19. К. Г. Блох. Распятие Христа.

20. Епископ Парфений (Брянских).

21. Монета с изображением императора Деция Траяна.

22. Дом Пресвятой Богородицы в Ефесе. Автор снимка Belmic.

23. Пещера спящих отроков Ефесских. Автор снимка Klaus-Peter Simon.

24. Семь отроков Ефесских. Икона XIX в.

25. К. Г. Блох. Воскрешение Лазаря.

26. Семь отроков Ефесских. Икона из собрания Донецкого областного художественного музея. XIX в.

27. Уилфрид Болл. Замок Бодиам. 1904.

28. Г. Д. Дрейпер. Ланселот и Джиневра. 1890-е.

29. Уильям Дайс. Рыцари Круглого стола отправляются на поиски Святого Грааля. 1849.

30. И. И. Шишкин. Дорожка в лесу. 1891.

31. Ф.-Ж. Барриа. Искушение Христа дьяволом. 1860.

32. Сердце Иисуса Христа. Фреска в церкви Сан-Лоренцо, Верона, Италия. Автор снимка Renata Sedmakova.

33. Аврамий, затворник Хиданский. Миниатюра из Минологии Василия II. Константинополь. 985 г. Рим, Библиотека Ватикана.

34. Шкатулка с драгоценностями. Автор снимка Iakov Filimonov.

35. Уильям Дайс. Апостол Иоанн ведет Богородицу домой. 1840.

36. Павел Фивейский – первый известный христианский отшельник. Мастер из Месскирха. 1535–1540.

37. Рафаэль. Триумф христианской религии. Рим, музеи Ватикана.

38. И. Н. Крамской. Русский монах в созерцании.

39. Франсиско де Сурбаран. Явление младенца Иисуса святому Антонию Падуанскому.

40. Софи Андерсон. Портрет молодой девушки.

41. Преподобный Ефрем Сирин. Начало XIV в. Фреска церкви Успения Богородицы в Протате. Афон. Автор снимка Мануил Панселин.

42. Г. И. Семирадский. Христос и грешница. 1873.

43. А. А. Иванов. Иосиф, толкующий сны заключенным с ним в темнице виночерпию и хлебодару. 1827.

44. М. В. Нестеров. Монахиня. 1897–1898.

45. Стефан Барон. Популярная куртизанка.

46. Якоб ван Ост. Дева Мария во время молитвы.

Примечания

1

Сейгод – в этом году (северный диалект).

2

С. С. Юдин (1891–1954) – выдающийся советский хирург и ученый, человек великого мастерства и эрудиции. Известны два его портрета кисти М. В. Нестерова.

3

То есть безнадежный.

4

Речь идет о монографии профессора-искусствоведа В. Г. Брюсовой, посвященной творчеству иконописца XVII в., «царского изографа» Федора Зубова.

5

Доски – иконы (жарг.).

6

Иконы, на которых выписаны лишь те части изображения, которые не прикрыты окладом (жарг.).

7

А познакомился он с ним в ИК №…, где отбывал срок за хищение икон из храмов Михайловской епархии. Об этом упоминается ниже, а подробнее – в рассказе «А виноват Интернет…».

8

Ниша в мечети, обращенная в сторону Мекки.

9

Бай – то же, что барин. Казий (кази) – судья.

10

Старинные русские меры веса. По данным на 1899 г. фунт – примерно 400 г, золотник – около 4 г.

11

Термин происходит от английского слова, означающего: искусство торговать. Отсюда – реклама, скидки, расположение товаров на прилавках… Цель всего этого – продать товар.

12

Кор. 8, 1.

13

Перифраз двух татарских пословиц. Ниже также цитируется несколько пословиц.

14

Автомобиль этой модели перестали выпускать еще в 1970 г.

15

Татарская тюбетейка с плоским верхом.

16

«Хеннесси» – дорогой французский коньяк. Армуды – восточные стаканчики для чая грушевидной формы.

17

Название образовано от двух имен: Наиль – «добивающийся желаемого» и Айда (Аида) – «прибыль».

18

Крылатое выражение из басни Эзопа, означающее того, кто ловко пользуется плодами противоборства двух соперников.

19

Клюквенник – вор, грабящий церкви (жарг.).

20

Овес – мелочь, гроши (жарг.).

21

Комель – шапка (жарг.).

22

Условно-досрочное освобождение.

23

Личность главной героини и описание ее встреч с семьей Брянских являются вымышленными. Биографические сведения о священномученике Парфении (Брянских) и его сестре, мученице Антонине, реальны и заимствованы из их жития, написанного С. В. Суворовой по материалам ее следственного дела.

24

В современном Архангельске – проспект Ломоносова.

25

Это реальный факт из периодики тех лет. Сначала суд приговорил убийцу к году лишения свободы. Но под влиянием общественности наказание было заменено на условное.

26

В ряде изданий последняя строка этого стихотворения читается немного иначе: «…царям земли напомнить о Христе».

27

В основе повествования – житие святых семи отроков Ефесских, написанное святителем Димитрием Ростовским. Память их совершается 17 (4 ст. ст.) августа и 4 ноября (22 октября ст. ст.).

28

Это не оговорка. Действие рассказа происходит в первой половине V века. В это время в Византийской империи уже носили брюки (точнее, длинные чулки, крепившиеся к поясу). Да и другая одежда выглядела иначе… Поэтому туника и обувь Ямвлиха выглядят старомодно. Что до его возраста, то, согласно житию, ему «не было еще тридцати лет». Тем не менее он и его братья во Христе уже имели значительные военные чины. Поэтому в рассказе эфесские отроки – не дети, а скорее, юноши.

29

Сохранившиеся до наших дней достопримечательности Ефеса (Эфеса), располагавшегося поблизости от нынешнего турецкого города Сельчука. Куреты – жрецы языческой богини Артемиды (Дианы), храм которой был одной из достопримечательностей этого города (см.: Деян. 23, 40).

30

Речь идет об императоре Декии (Деции) Траяне, правившем в 249–251 гг. Упоминающийся ниже император Феодосий Младший правил в 408–450 гг. О том, что он представлял собой как правитель, свидетельствует известный эпизод из его жизни: Феодосий имел обыкновение подписывать указы, не читая их. Его старшая сестра, благоверная царица Пульхерия (память 27/10 сентября ст. ст.) надумала отучить брата, с которым разделяла труды по управлению империей, от этой пагубной привычки. И подала ему на подпись указ, который он, как обычно, подписал не глядя. А вскоре выяснилось, что этим указом Феодосий продал в рабыни сестре собственную жену. Лишь после этого Феодосий стал интересоваться содержанием подписываемых им документов…

31

Мф. 23, 9.

32

Другое название этой горы – Пион (Прион).

33

Мф. 22, 21. Точнее – не «воздавайте», а «отдавайте».

34

Иначе – Константин.

35

Ин. 5, 25. В житии поясняется: в то время «появились еретики, отрицавшие воскресение мертвых. И многие миряне и даже епископы сделались последователями ереси. Со стороны уклонившихся в ересь вельмож и епископов – из последних особенно выделялся епископ Эгинский Феодор – возникло сильное гонение на православных»

36

Ин. 11, 39–45.

37

Перенос столицы империи из Рима в так называемый «Новый Рим» – Константинополь – произошел в 330 г., при святом равноапостольном императоре Константине (память 3 июня/ 21 мая ст. ст.). На Руси город чаще называли Царьградом. Ныне он зовется Стамбул.

38

Это – авторский вымысел. Однако в житии святых семи отроков Ефесских не говорится, что после воскрешения они покидали свою пещеру. Это побудило автора найти свое объяснение столь странному факту.

39

Лк. 16, 9.

40

Мужская или женская туника с длинными широкими рукавами.

41

Чтец – церковнослужитель, помогающий священнослужителям во время богослужения. «В чтецы… по древним правилам полагается посвящать особым чином, но обычно это не делается, чтобы не возлагать о них обязанностей, которые в наше время им будет трудно выполнять» (см. «Закон Божий» в 5 тт. – Изд-во Имка-Пресс. – Т. 2. С. 126).

42

Ниже приведен текст из жития святых семи отроков Ефесских, написанного святителем Димитрием Ростовским.

43

Джордж Макдональд (1824–1905), шотландский христианский писатель, считается одним из основоположников жанра фэнтези, в связи с чем в романе Ю. Вознесенской «Юлиана, или Опасные игры» продавец православной книжной лавки рекомендует героиням-девочкам его книги, как «христианскую фэнтези», наряду с «Хрониками Нарнии» К. Льюиса.

44

Это – один из древнейших вариантов изображения креста и символ спасения. По словам древнехристианского писателя Тертуллиана, «греческая буква «тау» (латинская «т») есть образ креста». Однако такой крест древние христиане изображали в катакомбах и на саркофагах, а не носили на шее, как это делают герои этого повествования.

45

Речь идет о том, кого Спаситель в Евангелии называет «князем мира сего» (Ин. 12, 31), а также «лжецом и отцом лжи» и «человекоубийцей от начала» (Ин. 8, 44).

46

Описание этих искушений современных христиан можно найти в 30-й главе книги святителя Игнатия (Брянчанинова) «Приношение современному монашеству».

47

Это имя означает: «чье спасение – Бог». Именно из-за этого упоминания о Боге в этой сказке «князь мира сего» избегает произносить его и называет героя другим его именем – Марин, т. е. «морской».

48

В основе повествования – житие преподобного Аврамия Затворника и блаженной Марии Хиданских (память 11 ноября/ 29 октября ст. ст.). Автор пользовался «Житиями святых» святителя Димитрия Ростовского, а также житием святых Аврамия и Марии, написанным их другом и сподвижником, преподобным Ефремом Сирином. Однако в отдельных случаях автор счел возможным прибегнуть к вымыслу, чтобы дать ответ на некоторые вопросы, неизбежно возникающие при чтении этих житий. Например, почему преподобный Аврамий бежал из дома не до своей вынужденной свадьбы, а спустя неделю после нее? Почему он стал искать свою племянницу лишь через два года после ее побега?

49

Кор. 4, 15.

50

Эдесса – ныне Шанлыурф – древний город на юго-востоке современной Турции. В Эдессе пострадали за Христа и были погребены святые мученики Гурий, Самон и Авив. А ранее Спаситель послал в дар здешнему правителю Свой Нерукотворный образ.

51

Мф. 18, 20.

52

Ин. 19, 26–27.

53

Об этой помолвке и ее причинах упоминается в житии преподобного Аврамия, написанном преподобным Ефремом Сирином.

54

Пс. 131, 14.

55

Приблизительно в 3-х км.

56

Перифраз Пс. 22, 1 (по-церковнославянски).

57

Таково название этого села в житии преподобного Аврамия, написанного преподобным Симеоном Метафрастом. У святителя Димитрия Ростовского и преподобного Ефрема Сирина Аврамия посылают проповедовать Христа в некое безымянное село на берегу Мраморного моря.

58

Рассказ об этих событиях находится, в частности, в первой книге «Церковной истории» епископа Евсевия Кесарийского. Существует также предание, что, получив от Спасителя Нерукотворный образ, Авгарь частично исцелился от проказы. Однако полностью – лишь после крещения.

59

Имя это означает «дар Аполлона».

60

Перифраз из «Наставлений монахам подвижнических» преподобного Феодора Студита (слово 82).

61

Перифраз Пс. 84, 5 (в русском переводе: «Восстанови нас, Боже спасения нашего, и прекрати негодование Твое на нас»).

62

Святитель Василий Кесарийский – один из трех великих святителей Православной Церкви.

63

Здесь приведены факты из жития преподобного Ефрема Сирина.

64

Оцет – церковнослав. – уксус. Уксусом римские воины напоили распятого на Кресте Спасителя (Ин. 19, 29–30).

65

Признаюсь честно: это не поговорка, а цитата из «Слова о полку Игореве» в переводе А. Майкова. Но весьма уместная здесь…

66

В житии преподобных Аврамия и Марии причина ее поведения объясняется так: «В то время как она целовала его, ощутила исходящее от чистого и многими подвигами умерщвленного тела его благоухание». Тогда она вспомнила дни своего былого подвижничества и стала скорбеть о них.

67

Кор. 7, 38; 7, 34.

68

Его можно найти во 2-м томе творений преподобного Ефрема Сирина.

Content

Монахиня Евфимия
Испытание чудом. Житейские истории о вере

Вопреки статистике

Руки грешников

Третий радующийся

Пепел и Крест

Рабам земли напомнить о Христе

О священномученике Парфении (Брянских) и мученице Антонине Брянских

Испытание чудом

Повесть о семи святых отроках Ефесских

Плоды покаяния

Загадочный знак

Сказание об Аврамии и Марии

Глава 1. Между долгом и любовью

Глава 2. Побег

Глава 3. Поединок

Глава 4. Труды и плоды

Глава 5. «Мария же благую часть избра…»

Глава 6. Друзья и ближние

Глава 7. Суд людской и суд Господень

Глава 8. Сошествие во ад

Эпилог

Список иллюстраций

Примечания