Современная американская повесть

Предисловие: Шесть американских повестей

Если расположить произведения, включенные в эту книгу, по времени написания, получится дистанция примерно в двадцать пять лет. А если их расположить по хронологии событий, о которых идет речь, дистанция окажется по крайней мере вдвое больше. И перед читателем пройдут многие ключевые эпизоды американской истории нашего века. Голод и гнев «красных 30-х». Перл-Харбор, с которого для Америки началась вторая мировая война. Еще одна война — далеко от американских берегов, в Корее, где «операция по поддержанию порядка» была оплачена не только тысячами погибших, но и моральными травмами тех, кто уцелел, даже тех молодых американцев, которых судьба уберегла от окопов вдоль 38-параллели.

Возникнет на этих страницах атмосфера подавленности, испуганного молчания, ставшая привычной для поколения 50-х годов. И сменившая ее к концу болезненной маккартистской эпохи атмосфера первых, еще робких бунтов против обезличивания и конформизма. И резко накалившаяся — уже когда у всех на устах был Вьетнам — атмосфера массовых движений протеста: антивоенного, антирасистского.

Да и Америка близкого будущего, каким оно сегодня видится человеку, на себе испытывающему жестокость и безумие сверх рационалистического, сверхтехвизированного распорядка жизни в многомиллионном городе-спруте, предстанет со страниц книги, объединившей шесть американских повестей.

Повесть в США принято называть «большой новеллой», реже — «коротким романом». Действительно, она где-то на перекрестке между новеллой и романом, этими основными формами прозы. Но ей чужда жанровая эклектика. Это не разбухший от подробностей рассказ и не конспект романа, это особая организация повествования, и порой она оказывается незаменимой.

У нее в Америке большие традиции: от Мелвилла с «Бенито Серено» и «Писцом Бартлби» до Фолкнера с «Медведем», до Хемингуэя, написавшего «Старика и море». Достаточно вспомнить все эти знаменитые повести, и, наверное, яснее станет природа жанра и то место, которое ему принадлежит в литературе, — может быть, не ведущее, зато собственное и ничем иным не восполняемое. Заметим, что лучшие повести почти всегда создавали те американские прозаики, которые были крупнейшими мастерами эпического повествования, как те же Мелвилл и Фолкнер. Это не случайно. У повести, собственно, такие же задачи, что и у романа, она только решает их по-своему, особыми средствами.

Конечно, она не содержит многоплановой и углубленной картины общественной жизни, но ведь по своей сути повесть, подобно роману, — это полотно движущейся истории, законченное и глубокое, пусть здесь и избран совсем иной ракурс изображения. Пространство романа, будь то «Моби Дик» или «Свет в августе», безмерно широко, а пространство повести всегда строго ограничено: какой-нибудь сравнительно скромный эпизод, выхваченный из хроники текущей действительности, или лаконично воссозданный отрезок биографии двух-трех персонажей. Однако этот суженный, чуть ли не камерный, внешний фон и, как правило, неширокие временные координаты позволяют настоящим мастерам добиваться в своих повестях высокой художественной концентрации. История здесь как бы застигнута врасплох, она еще не устоялась и не получила объяснений, но ее ход непременно чувствуется за оцениваемыми событиями частной жизни или на первый взгляд заурядными подробностями будничного обихода. В них открывается боль и мука больших социальных процессов, подспудно определяющих судьбы рядовых людей, о которых мы читаем в повестях американских прозаиков.

Для американской повести всегда было характерно необычайно активное взаимодействие факта и символики, переплетающихся здесь еще теснее, чем в эпических произведениях. Из этого синтеза возникают неповторимые жанровые черты. Прозаизм повседневности, обычно изображаемой в ее невзрачном конкретном облике, постоянно таит в себе высокий накал драматичности: главная сфера повести — будни, но в этих буднях происходят крутые повороты и перемены, затрагивающие жизнь всего общества, а значит, и каждого человека. Дорожа достоверностью непосредственного свидетельства о такого рода сдвигах бытия, лишь чувствуемых, но пока еще очень смутно понимаемых самими героями, повесть вместе с тем способна добиться емкости философского и нравственного содержания.

Нам рассказывают о молодом солдате, 7 декабря 1941 года выскочившем из казармы прямо под японские бомбы, или о злоключениях темнокожих Ромео и Джульетты из трущобного квартала, расшевеленного мощной социальной встряской на рубеже 60–70-х годов, и мы ощущаем точность каждого штриха, словно ведется репортаж прямо с той площадки, на которой все это происходит. И в то же время мы постоянно чувствуем в рассказе особую психологическую насыщенность, обобщенность, подчас доходящую до аллегории. Все дело в том, что слишком масштабны исторические потрясения, в которые оказываются втянуты в этот вчерашний школьник, призванный на действительную в самый канун Перл-Харбора, и эта юная негритянская пара, чья любовь расцветает не просто где-то рядом с противоречиями и надеждами сегодняшней черной Америки, но в самом их водовороте.

Пусть писатель передаст эту историческую масштабность косвенно, иносказательно, пусть даже оставит ее «за кадром» — она должна чувствоваться, и тогда повесть приобретет значение незаменимого художественного документа: не разведка темы, не заготовка к будущему эпосу, а полноправное эстетическое свершение.

Так произошло со всеми шестью повестями, составившими эту книгу.

Их нелегко сравнивать. У каждого из писателей своя творческая индивидуальность, свои давно определившийся круг интересов, героев, проблем. Пронзительный лиризм, музыкальную ритмику Джеймса Болдуина не спутаешь с суховатой, фактографичной, почти протокольной манерой повествования Джеймса Джонса, а безыскусность, психологическая убедительность рассказа Тилли Олсен не похожа на острую гротескность Джона Херси, погружающего читателя в какой-то полуреальный и тем не менее легко узнаваемый мир. Под одним переплетом уместились сатира и исповедание, фантазия и документальность, и гамма эмоциональных оттенков неподдельно широка — трагизм, печальная ирония, мужественная вера в человека, вопреки всему злу, которое его окружает. В какой-то мере читатель может судить по этой книге о пестроте настроений и многоликости художественных исканий, отличающих современную американскую прозу.

И все-таки есть нечто общее, что различается в каждой из повестей, о чем бы и как она ни была написана. Словно дополняя одна другую, эти повести контурно очерчивают портрет Америки на большом и трудном отрезке ее исторического пути — от начала 30-х годов до середины 70-х. И разными дорогами, но в итоге непременно, они приводят к некоторым узловым проблемам американской жизни, лишь осложняющимся и обостряющимся от десятилетия к десятилетию, идет ли речь о расовых конфликтах или о военной машине, калечившей и продолжающей калечить людские судьбы. Или о человеческой разделенности, об одиночестве, не компенсируемом никаким «всеобщим благоденствием». Или о призрачности самого этого благоденствия.

Джон О’Хара как-то заметил, что для него было бы высоким счастьем ощутить себя рассказчиком-пилигримом из тех, что в Средневековье сходились на рыночной площади или в таверне, каждый со своей историей, понятной и интересной для любого слушателя, потому что, в сущности, все они говорили об одном — о превратностях судьбы и стойкости человека, сражающегося против выпавшего ему несправедливого удела. Сегодня писателям порой не так легко услышать даже друг друга — слишком велики расхождения не только во взглядах на литературу, но и в общественных взглядах, в мироощущении. Писателей, представленных в этом сборнике, тоже многое разделяет, но важнее другое — то, что их связывает. Это честность и тревога — за общество, за человека, за судьбы гуманистических идеалов.

В этом все они едины. И может быть, каждый из шести не почувствовал бы себя чужаком среди остальных, если бы и вправду они на миг перенеслись в те давние времена, когда не существовало ПЕН-клубов, но зато существовало литературное братство, в которое доступ был открыт каждому, кто на встрече рассказчиков произносил традиционное для таких случаев приветствие и слова: «Мой черед».

Тогда рассказ должна была бы начать Тилли Олсен (род. в 1915 г.) — не по праву старшинства, а потому, что хронологически ее повесть самая ранняя из шести. Советский читатель впервые знакомится с ее творчеством. Впрочем, и для американцев это фактически новое имя. До появления «Йоннондио тридцатых годов» об Олсен знала лишь аудитория журналов левой ориентации, издающихся скромными тиражами.

Удивительна судьба этой книги. Написанная еще на исходе 30-х годов, по горячим следам событий, о которых она рассказывает, повесть Олсен тогда не увидела света, и потребовалось три с лишним десятилетия, прежде чем писательница обнаружила свою рукопись среди старых бумаг, дополнила ее и напечатала. Еще удивительнее, что без авторского послесловия к изданию 1974 года вряд ли кто-нибудь догадался бы, как долго дожидались своего срока эти страницы, повествующие о «великой депрессии» начала 30-х, о бедствиях, несправедливости, бездомности, страданиях, сделавшихся привычной повседневностью для миллионов людей в ту суровую пору. Повесть нисколько не устарела. Современным читателям она говорит ничуть не меньше, чем сказала бы поколению, пережившему предвоенное «красное десятилетие».

Во многом это объясняется перекличкой эпох. В 70-е годы развеялся миф о «великом обществе», якобы обеспечивающем процветание всем и каждому, и вновь острую злободневность приобрели для американцев вопросы, которыми определялось умонастроение да и весь общественный климат в канун второй мировой войны, — прежде всего вопрос о подлинной социальной справедливости, о пропасти, разделившей благоденствующих и отверженных, о непримиримости господствующего порядка вещей с естественным для человека стремлением к счастью. Кризис общества потребления оказался настолько глубоким, что потерпела банкротство вся его система ценностей и норм. И тогда особую значимость приобрело духовное наследие «красных 30-х». Оно было открыто заново, доказав свою немеркнущую актуальность. Оно помогло понять сегодняшние конфликты в их исторической перспективе, возвращая общественное сознание — и литературу — от следствий к первопричинам, к постижению коренных противоречий всего социального уклада американской жизни.

Трудно переоценить важность этого возродившегося интереса к духу 30-х годов с их радикальными идеями и четкостью общественных позиций. На этой почве начало формироваться целое новое направление в современной американской литературе. Советские читатели знакомы с творчеством самого значительного из его представителей — Стадса Теркела. Можно было бы назвать и другие имена.

Такие писатели вернули на авансцену героев из пролетарской среды, знакомых по романам «красного десятилетия», — рабочих-сезонщиков, которым приходится от зари до зари гнуть спину на фруктовых плантациях, чтобы едва сводить концы, и обитателей замусоренного предместья с их нелегко достающимся хлебом, с их ожесточением против всей окружающей жизни, и рабов конвейера, проклинающих свой однообразный, выматывающий труд, пусть даже за него теперь стали сносно платить. В литературе снова зазвучали интонации Драйзера и Стейнбека, каким он был в «Гроздьях гнева». Повесть Тилли Олсен появилась на той же волне. И сразу завоевала успех.

Этот рассказ о мытарствах трудовой семьи в жестокие и гневные 30-е годы не раз напомнит прославленные книги тех лет своей тональностью и особенностями повествовательной организации. Тогда в ходу был термин «коллективистский роман» — не совсем точный, однако схвативший специфическое художественное явление. Для многих писателей, принадлежавших к пролетариату и ему посвятивших свои книги, судьбы класса были важнее, чем индивидуальные жизненные пути его представителей, а социальный процесс важнее, чем личность. Характеры персонажей подчинялись «коллективу», который и был подлинным героем книги. Основным средством повествования становился монтаж, роман смыкался с документом, а повторяемость ситуаций, с которыми сталкивались в книге десятки ее персонажей, наглядно выявляла суть эпохи, когда каждый оказывался перед фактом резкого классового размежевания, на себе самом испытывал всю меру социального неравноправия и должен был сделать неотвратимый выбор — гражданский, этический.

Семья Холбруков, о которой повествует Тилли Олсен, — это в немалой мере тоже частица «коллективного героя» того времени, а им был весь американский народ. Путь, которым проходят Холбруки, для 30-х годов глубоко типичен и в целом, и в каждой частности. Сколько таких же семей узнало в те годы и отчаянную борьбу за выживание, и нескончаемую нужду, и неуют заросших копотью лачуг, скольким, как Холбрукам, выпало пережить крах едва зародившихся надежд, приступы отчаяния и озлобления, когда, кажется, вот-вот порвется даже кровная спайка, а ведь только она и помогает держаться. «Весь мир плачет, ну почему так?» Вопрос семилетней Мэйзи простодушен. Но в нем выражено главное ощущение, которое порождала Америка того времени.

«Мир» показан беглыми зарисовками, напоминающими газетный очерк. В 30-е годы этот жанр стал ведущим для многих писателей. Не требовалось пристально вглядываться в действительность, чтобы отыскать важнейший конфликт в сумятице ее явлений. Конфликт был нагляден, он впрямую затрагивал жизнь миллионов. Шахтер из Вайоминга, обезумевший после того, как взрывом газа ему изуродовало лицо, фермеры из Дакоты, чей удел вечно быть должниками треста, как ни надрывайся, чикагские землекопы, по двенадцать часов роющие канализационную канаву и зарабатывающие ревматизм вместе со своими медяками, — все это персонажи, которых можно встретить в десятках «коллективистских» романов той поры. Они промелькнут и исчезнут, не получав художественного воплощения, да оно едва ли и нужно: по одной-двум черточкам легко восстанавливается вся биография человека, которого экономический кризис выбросил на улицу, заставив хвататься за любую работу и терпеть, прилаживаться, перебиваться, пока не нальются соком медленно вызревающие «гроздья гнева».

Тилли Олсен взяла эпиграфом к своей повести строки из стихотворения Уитмена: у ирокезов «йоннондио» означало плач по аборигенам, которые исчезли с лица земли, уступая место «растущим городам, и фабрикам, и фермам». Своей повестью писательница хотела напомнить о суровой судьбе поколения, которое теперь уходит, — его опыт не должен потеряться навсегда. Фактография органично сочетается в ее повести с лиричностью, с поэзией детского восприятия мира как чуда и радости, какие бы лишения ни приходилось сызмальства выносить ее юной героине, взрослеющей так рано.

В рассказе Олсен все время чувствуется истинно унтменовская широта: созданная писательницей картина порой тягостна до жестокости, но ее никак не назвать беспросветной. Напротив, «Йоннондио» — повесть о народе, выстоявшем в трудных испытаниях 30-х годов, которые формируют сознание Мэйзи Холбрук. Это сознание открыто для красоты и для добра, как ни враждебна им окружающая жизнь. Быть может, такая открытость была главным нравственным итогом десятилетия, чьи истоки и дух воссоздает Тилли Олсен.

Джеймс Джонс (1923–1978) рос в те же годы; подобно герою «Йоннондио» Джиму Холбруку, его поколение с достаточным скепсисом воспринимало «всю эту бодягу насчет открытой-перед-каждым-из-нас-дороги» и «возможности-возвыситься»… и еще чего-то про «погоню-за-счастьем». Духовное воспитание этого поколения довершила война. Джонс прошагал ее пехотинцем, и она навсегда осталась его главной писательской темой. Он дебютировал романом «Отныне и во веки веков» (1951), по праву считающимся одной из вершин американской литературы о войне. И в дальнейшем вновь и вновь возвращался к переживаниям своей солдатской юности — вплоть до романа «Только позови», вышедшего уже после его ранней смерти. Не всегда такие возвращения бывали удачны. Но повесть «Пистолет» (1958), несомненно, останется в творческом активе писателя.

Места, где происходит ее действие, Джонс снова посетил лишь тридцать с лишним лет спустя. Его очерк, вошедший в книгу «Вьетнамский дневник» (1974), полон щемящей тоски. В окрестностях Гонолулу теперь фешенебельный курорт, не осталось ничего, что напоминало бы о внезапном нападении 7 декабря 1941 года, о безумии и хаосе, за которым последовало тревожное ожидание высадки японцев, когда, валясь от усталости, вручную возводили укрепления и не спали ночей в караулах, разбросанных по продуваемым всеми ветрами холмам. Война стала далеким прошлым, точно бы ее и вовсе не было, и там, где лилась кровь, где ценою жестоких унижений приобретались первые уроки армейской дисциплины, ломающей и уродующей человека, богатые бездельники осваивают вошедший в моду серфинг — катание на волнах прибоя, и накуриваются марихуаны, чтобы оживить увядающую чувственность.

Для поколения Джонса эта кровь и эти уроки были исходным узлом всей его судьбы. 7 декабря все перевернулось в сознании вчерашних школьников, с месяц назад получивших повестку и посланных на Гавайи. «Весь мир полетел вверх тормашками», прошлое отодвинулось куда-то в глубины памяти, а впереди был один лишь страх перед «самураями». И еще более сильный, всякий день получавший для себя новую пищу страх перед порядками в собственной армии, которая для этих юнцов припасла только бессмысленные, механические суровости казарменного режима да глумление начальников-садистов, методично искореняющих в своих подчиненных все человечное.

Об этом расцвеченном ненавистью страхе, ярче всего запомнившемся переживании военных лет, написана повесть Джонса, как, в сущности, и все другие «исповедальные» книги американских писателей-фронтовиков: «Нагие и мертвые» Нормана Мейлера, романы Энтона Майрера, Эла Моргана, Митчела Гудмена. Во всех них постоянно напоминает о себе болезненное мироощущение, порожденное не столько кошмаром войны, сколько слишком долгой изоляцией Америки от антифашистской борьбы. Не сталкиваясь с фашизмом впрямую, смутно представляя, какой их ждет противник, американцы в солдатской форме, измученные долгими месяцами подготовки в лагерях с их муштрой и тиранией служак, испытывали лишь все более острое отвращение к «вездесущей, неотвязной и неодолимой власти армии над каждой мельчайшей деталью их жизни». И бунтовали против поминутного тупого насилия над своей свободой, которое разного рода рьяным служакам так удобно было оправдывать разговорами о долге, о воинской необходимости. И расплачивались за такие бунты непоправимо изуродованной биографией.

Так и Ричард Маст, герой «Пистолета». Утаив оружие, чтобы при случае пустить его в ход против грезящегося Масту японского офицера с саблей, он на практике вынужден обороняться не от «самураев», а от своих же товарищей и собственного ротного начальства. Он ничуть не лучше других: и он, как и все, думает лишь о том, как бы остаться в живых, наивно полагая, будто пистолет станет его козырем, когда неизбежно придется играть партию со смертью. И, охраняя свое незаконное сокровище, Маст способен на такую же хитрость и такую же слепую ярость, как и похитители, пользующиеся кто силой, кто статьей устава. Перед самим собой он всегда прав, потому что, восставая против бесчестности, следует своим собственным неписаным правилам порядочности. Но есть в повести и другой, авторский взгляд, и от него не укроется главное — шкурничество, сделавшееся чуть ли не нормой в армии, которая должна была прививать чувство сплоченности, и озлобление каждого против всех, подменившее собой, казалось бы, естественное для воюющих сознание товарищества.

В своих монументальных по объему романах Джонс подробнейшим образом опишет бесперебойно функционирующий армейский механизм обезличивания, насильственного «укорачивания» человека, и ту — для писателей с его жизненным опытом — самую главную, если не единственную войну, которую вела не Америка против Японии и Германии, а армейская машина против своих солдат. Понятна ограниченность подобного восприятия войны, не поднимающегося над восприятием рядового солдата. Нужно понять и его неизбежность для писателя-американца, слабые, но и сильные его стороны. Они проявились и в «Пистолете» — прежде всего неподдельной достоверностью скупо и точно обрисованного процесса порабощения личности духом казармы, машинообразным распорядком службы, который не могут победить никакие усилия героя, никакое напряжение душевных и физических сил.

Но не только этим. Маст едва соприкоснулся с армией, а для него, в сущности, уже все кончено, когда завершается история с пистолетом. Логика вещей уяснена. Потрясение не забудется. Все творчество Джонса было выявлением неочевидных, однако глубоких и незараставших ран тех, кто прошел через войну. В «Пистолете» он нашел одну из своих самых точных формул, выразивших духовный опыт поколения, которое возвращалось с фронтов убежденным, что на краткой дороге жизни «человеку нечего ждать, кроме разочарования и горечи, кроме вранья и ненависти всех, кто тебя окружает».

О последствиях войны для американского общественного сознания такие настроения сказали куда больше любых торжественных реляций. Слишком многие вынесли из пережитого лишь чувство ущемленности, безверие и боль, и вскоре все это выговорится в литературе. Уильям Стайрон (род. в 1925 г.) — еще один из вернувшихся — через много лет напишет о том, как резко переломилось мироощущение его сверстников, изведавших «безжалостные, изматывающие тренировки часами под палящим солнцем, физические и духовные надругательства, садизм сержантов… И при всем том этот способ обработки человеческого мяса был призван произвести в качестве добавочного продукта преданность армии, дисциплину, солидарность, а главное — ощущение того, что ты неуязвим, пока ты вместе с другими»[1].

Способ доказал свою эффективность. Об этом Стайрон рассказывает в «Долгом марше» (1952). Его повесть часто читают как философскую притчу: учебный марш-бросок батальона морских пехотинцев по проселкам Каролины в разгар корейской войны — это для Стайрона в каком-то смысле путь человечества, полный муки и страдания. От читателя, знакомого с Камю и Сартром, не укроется экзистенциалистский подтекст этого иносказания.

И все же в «Долгом марше» важнее реальный план. Командир батальона Темплтон, офицеры-резервисты Маникс и Калвер — все они, каждый на особый лад, люди, которых «по своему образу и подобию» сформировала американская армия. Все трое ущербны: и маниакально преданный армии полковник, и его подчиненные, которые ненавидят армию, однако порабощены ею, как бы они ни бунтовали против духа солдатчины, как бы ни издевались над армейскими символами и святынями. Темплтона «армия обкатала настолько, что ему не под силу было совершить самый простой человеческий поступок, оставаясь при этом естественным». Маникс и Калвер еще сохранили искры живой жизни, однако и они «из поколения безропотных», из тех, кто не всегда способен сдержать свою ярость, да только и бунтуя знает, что силки не разорвать. И даже негодование Маникса против жестокости и бессмыслицы неимоверно трудного задания способно обернуться всего лишь насилием — над самим собой и над безответными, запуганными солдатами, рабами, «похоронившими всякую надежду на избавление».

В такой ситуации утрачивают свой высокий смысл понятия гордости и терпения, мужества, жертвенности, долга. Необходимость выполнить приказ, каким бы абсурдным он ни был, оказывается превыше всего. Философия, этика на поверку выглядят не прочнее карточного домика, когда в дело вступает логика Темплтона: солдат должен быть солдатом, готовым противостоять агрессору. Сама энергия сопротивления внешне безукоризненной, а на деле изуверской логике такого рода, словно переходным трансформатором, перерабатывается армейской системой, чтобы в итоге дать ток нужного ей напряжения. Так, Маникс, восставая против Темплтона, на деле лишь помогает ему добиться своего. Так, Калвер тем исправнее выполняет свою задачу, чем ему отвратительнее ее бесчеловечность. И кажется, нет никакого выхода из этого мира сместившихся ценностей, где гонятся за врагом, которого не существует, но выжимают себя досуха, пока не остается только пульсирующая боль и равнодушие ко всему на свете.

В действительности Стайрон предоставляет своим героям возможность морального выбора. Драма в том, что герои не в состоянии ею воспользоваться. Калвер честно признается в этом перед самим собой — он «не выдержал испытания», ему не хватило мужества выйти из игры. Война осквернила его ум, сделав «всего-навсего морским пехотинцем», а он ведь мечтал стать свободным человеком.

Здесь ключ ко всему повествованию Стайрона. Если у Джонса вся ненависть была обращена против армии, то герои «Долгого марша» уже неспособны даже на это чувство — бессмысленно ненавидеть людоеда за то, что он людоед, — но проблема выбора для них хотя бы возникла, а над ней еще совсем не задумывались персонажи «Пистолета». В большой мере такой поворот темы определялся творческими особенностями Стайрона, чье внимание всегда приковано к этической стороне событий, идет ли у него речь о восстании рабов в Виргинии летом 1831 г. («Признания Ната Тернера», 1967) или о фашизме и Освенциме («Софи делает выбор», 1979).

Однако дали о себе знать и особенности всего духовного климата Америки 50-х годов, которым и по сути, и по хронологии принадлежит «Долгий марш». Война в Корее доносится на страницы этой повести только отголосками, и тем не менее, конечно, не случайно «Долгий марш» открывается сценой нелепой гибели восьми молодых солдат. Жестокостью и смертью был в то время перенасыщен воздух общественной жизни, стиснутой удавкой маккартизма. Не чувствовалось исторической перспективы, и тем ответственнее становился нравственный выбор каждого. Разными путями литература подходила к такой проблематике, уловив пока еще неясное, но все более активное — и особенно среди молодежи — брожение, сопровождавшееся поисками этических ценностей за пределами буржуазных норм отношений, вне того утилитаризма и насилия над свободной волей, которые так мучительно переживали стайроновские герои.

Явился новый тип персонажа. Это был чудак, изгой, упрямо не признающий неписаные законы общества и одинокий в своей обреченной борьбе со всеобщим своекорыстием, духовным убожеством, плоским рационализмом. Честь открытия такого персонажа принадлежит Дж. Д. Сэлинджеру. Но и на столь ярком фоне не потерялась повесть Трумена Капоте (род. в 1924 г.) «Завтрак у Тиффани» (1958), передавшая умонастроения конца 50-х годов, хотя ее действие тоже происходит в военные годы.

На почтовом ящике квартиры, где живет героиня этой повести, прикреплена карточка со странной надписью: «Мисс Холли Голайтли. Путешествует». В действительности Холли путешествует всего лишь из одного конца города в другой, и то нечасто; но карточка не лжет. Тесная квартира в ничем не примечательном нью-йоркском доме и все, что привязывает Холли к этому неуютному жилью, — это только одна, и не самая главная, сторона ее жизни. Только вынужденный компромисс с окружающим ее миром, только суровая проза существования, которую Холли сумела понять, но не хочет и не может принять в качестве конечного удела человека.

Пропахший деньгами мир требует от Холли умения обуздывать инстинктивное отвращение к вьющимся вокруг нее, как мухи, богатым подонкам вроде Расти Троулера. Все это не растлило ее душу, полную сочувствия к другим, ласки и какой-то ребяческой доверчивости к людям, если вдруг она встречает с их стороны не животный интерес, а участие, пусть даже притворное.

Ведь в том, что для Холли и есть истинная ее жизнь, в мечтах и воспоминаниях она и вправду «путешествует», бежит прочь от тоски, преследующей ее среди нью-йоркского «веселья», и ищет, упрямо ищет подлинно человеческой жизни. Иногда это «путешествие» в Техас, в страну ее детства, от которого остались только грустные песни, иногда в Мексику — выдуманную Холли замечательную страну, где она поселится вместе с братом на берегу моря и станет разводить лошадей. А иногда — просто в дорогое кафе, где можно на минуту забыть, какая ступенька предназначена таким, как Холли, на лестнице американской социальной иерархии, и порою кажется — всего минуту, конечно, — что столик у Тиффани не так уж обязательно требует брака с Троулером.

В этих мечтах — скромная к такая естественная жажда покоя, счастья, доброжелательства, которое Холли готова вернуть сторицей. Но и такая мечта не может осуществиться, и сквозной темой повести становится разрыв мечты и действительности, неизбежная и мучительная двойственность существования Холли, мечущейся между этими так далеко разошедшимися в американском обществе полюсами. Едва иллюзия готова захватить Холли целиком, «путешествие» всякий раз прерывается, и на место волшебного сна приходит реальность, подчас убийственно серенькая, подчас тяжкая и гнетущая. А радость — никогда.

Утраты, разочарования, крушения… И все же одно для Холли остается неизменно истинным: «Можно кем угодно быть, только не трусом, не притворщиком, не лицемером, не шлюхой — лучше рак, чем нечестное сердце». В этом наивном «кодексе чести» есть некрикливая, настоящая порядочность, которая поддерживала Холли в самые беспросветные минуты ее жизни. Мечтательность обрекла ее на положение жертвы, а вместе с тем только мечта возвысила ее над тем удушливым мирком, в котором она должна была существовать.

Для самого Капоте это противоречие оказалось неразрешимым. Обреченность Холли, ясно сознаваемая писателем, становится для Капоте символом неосуществимости подлинно человеческих условий жизни и отношений между людьми. И поэтому повесть, поначалу словно светящаяся изнутри мягкими, чуть ироническими оттенками, на последних страницах приобретает звучание драматическое, даже безысходное.

Выхода не находится — не оттого ли, что сам Капоте смотрит на мир лишь глазами своей героини? Впрочем, это не умаляет художественного значения повести. Холли чем-то сродни современным хиппи — больным детям «великого общества», смешным, жалким и трогательным к своей наивной убежденности, что причуды быта и освобождение от этических строгостей принесут им ту внутреннюю гармонию, которую никогда не может дать жизнь в безнадежно испорченном обществе. Как и Холли Голайтли, ищут они на американских просторах какой-то еще не загаженный, не зараженный ненавистным им обывательским духом уголок — будь то бухточка на океанском берегу или кафе с подчеркнуто немодной обстановкой. И, как и Холли, не могут найти такого места, где человек был бы истинно свободен и счастлив, — не могут, потому что настоящее освобождение от буржуазных норм лежит не на путях бегства, а на путях сознательной борьбы.

Со всей ясностью это показали уроки 60-х годов, когда потерпели крах массовые радикальные движения, в своей вражде с обществом шедшие куда дальше смутных порывов Холли Голайтли и все же ничего существенно не изменившие в старых, как сама Америка, конфликтах мечты и реальности. Реакция на эту неудачу была горькой. Новое десятилетие начиналось под знаком пересмотров и самобичеваний недавних активистов левой оппозиции истэблишменту. Их энтузиазм быстро отступал перед давно знакомыми настроениями безнадежности, попахивающей нигилизмом.

Писатели, сохранившие ясность мысли и среди тогдашних бурных пертурбаций, восприняли провал левацких обновленческих устремлений как неизбежность. Они увидели здесь еще одно свидетельство легковесности тех понятий о сущности и перспективах американского общества, которые в 60-е годы приобрели такую популярность у молодежи, грезившей о близкой революции. Потребностью дня стало уточнение, углубление этих понятий. Литература обратилась к повседневности, к быту, к «среднему американцу», современному обитателю главной улицы ничем не примечательного города — о нем когда-то превосходно писал Синклер Льюис.

В 60-е годы американский роман нередко выглядел полем прямой конфронтации идейных доктрин и социологических концепций. В 70-е годы в него вернулась подлинная жизнь. Быть может, это особенно хорошо видно на примере произведений философских, аллегорических, притчевых. Они все заметнее насыщаются прозой быта, заботами рядового гражданина, легко узнаваемыми за необычностью изображаемых писателем ситуаций.

Так происходит в книгах Джона Херси (род. в 1914 г.). В романе «Заговор» (1972) перед нами Рим времен Нерона, однако исследуемая Херси проблема нравственной справедливости насилия в ответ на насилие была на рубеже десятилетий злобой дня для любого американца. Повесть «Мое прошение о дополнительной площади» (1974) изображает ирреальный мир близкого будущего, но как не различить в ней сегодняшнюю тревогу, вызванную резкой противоречивостью НТР в условиях капитализма, «демографическим взрывом», а еще больше — растущей год от года несвободой личности даже в ее частном бытии, все более узкими границами для полноценного развития человека.

У Херси этот процесс предстает в его «конечной фазе», когда люди превращены в «примыкающих», в соседей по бесконечным очередям к окнам всемогущего Бюро, которое решает за граждан все их дела, почти без исключения штампуя запреты и отказы. Разрастаясь, как раковая опухоль, эта «научная» организация жизни порождает все эти блок-схемы, в которые полностью уложен человек: и законы стерилизации для «неполноценных», и жесткие лимиты на грамотность, и утренние душегубки перед зданием Бюро, и жалкие надежды проломить стену бесчеловечного рационализма и практицизма, внедренного во все сферы общественной и индивидуальной жизни.

Фантазия? Разумеется. Но прежде всего сатира, чей объект — порожденное «прогрессом» отчуждение человека, которое все болезненнее ощущается на Западе с ходом лет, и наивность расхожей веры в будущее счастливое общество, созданное торжеством разума, помноженного на успехи науки, техники, индустрии. Гротескная образность Херси с особой отчетливостью выявляет тенденцию насильственного обезличивания и незримого контроля над каждой мыслью и побуждением человека, — одну из тех тенденций, которые больше всего тревожат в 70-е годы американскую литературу. В этом смысле его повесть можно отнести к числу наиболее характерных литературных явлений последнего десятилетия.

По складу дарования Херси напоминает писателей-моралистов XVIII века, да и само его повествование схоже с тогдашней притчевой литературой, например с философскими повестями Вольтера. О чем бы ни писал Херси, в конечном итоге речь у него непременно пойдет о духовных возможностях человека, оказавшегося перед лицом невымышленных трудностей и вынужденного предельными усилиями духа отстаивать свое достоинство и право, как это пытаются делать в «Моем прошении о дополнительной площади» Сэм и Мейси. От своих персонажей Херси требует всегда, в любых условиях сохранять образцовую нравственную стойкость. Это сообщает его произведениям налет ригоризма, однако в той атмосфере разброда и безверия, которая отличала Америку начала 70-х годов, такое требование получило для себя безусловное оправдание, каким бы категорическим оно ни было. И во многих тогдашних книгах звучали те же интонации, те же призывы не поддаваться подавленности, апатии, цинизму…

Быть может, особенно страстно звал к этому Джеймс Болдуин (род. в 1924 г.) — и в своей публицистике, и в повести «Если Бийл-стрит могла бы заговорить» (1974), оказавшейся одной из литературных вершин десятилетия. Простая, трогательная история любви, «Бийл-стрит» буквально переполнена размышлениями о сложных проблемах, стоящих сегодня перед черной Америкой, об истинных и тупиковых путях ее борьбы за действительное равноправие. Двадцать лет движения, возглавленного Мартином Лютером Кингом и захватившего миллионы черных и белых американцев, означали громадный сдвиг, который не мог быть безболезненным, потому что перевернулся весь уклад бытия и строй мировосприятия, веками сохранявшийся в негритянских кварталах. Творчество Болдуина выразило и размах, и противоречия, и объективную логику этого переворота. В «Бийл-стрит» была сделана первая попытка подвести его предварительные итоги.

Описанная здесь гарлемская улица только по беглому впечатлению напомнит то «цветное» предместье, которое знакомо из книг Ричарда Райта да и самого Болдуина ранней поры его творчества. Как будто та же причудливая и грустная гамма красок и те же нищета, боль, страх. Но что-то глубоко переменилось на Бийл-стрит. Исчезла безнадежность, хотя расизм по-прежнему растаптывает живые человеческие судьбы и по-прежнему витает над Гарлемом надрывная тоска. Исчезло чувство неизбежности поражения, хотя все так же каждому с детства ведомы несправедливость, бесправие и отчуждение от мира за пределами гетто, а часто — и от тех, с кем приходится делить жизнь.

Человеческие катастрофы здесь повторяются с тех далеких времен, когда возникло само гетто. Существенно, что теперь они осознаются по-другому. История Тиш и Фонни, которую рассказал в своей повести Болдуин, — это давно ставшая для Америки привычной трагическая история расистского надругательства над гуманностью, верой, любовью. Самой предсказуемостью развязки она должна была бы сломить героев, привив им комплекс расовой неполноценности и отчаяния, но Тиш и Фонни — поколение начала 70-х — понимают свое место в мире не так, как понимал некогда дядя Том, и даже не так, как поколение сверстников Болдуина. Драмы, разыгрывающиеся по неизменному сценарию, несут в себе для них другой урок. И это урок духовного мужества, солидарности, способности все выдержать, преодолеть, перетерпеть, не поступаясь гордостью, храня свою индивидуальность и национальную самобытность.

Рубеж, который обозначен в исторической биографии черной Америки событиями последней четверти века, слишком значителен, чтобы не пробудилось новое самосознание. О нем и написана повесть Болдуина, возвращающая к коренным вопросам негритянского опыта: какой тип человека сформирован, какой духовный багаж наследуют сегодняшние сыновья Гарлема? Травмированность, чувство человеческой разделенности, мучительное ощущение связанности расой, подавляющей личность? Или, может быть, в минуты самых тяжких переживаний Гарлем становится действительно родным домом, землей для негритянского Антея, триста лет не уступающего в своей неравной схватке с расизмом?

Болдуин — художник, слишком обостренно видящий контрасты негритянской жизни, чтобы отвечать на эти вопросы односложно. И в «Бийл-стрит» перед читателем пройдет вереница людей, духовно сломленных, признавших «метафизическую реальность расы» вековечной и непреодолимой, а тем самым молчаливо смирившихся и с утверждаемыми расизмом мифами, и с его социальными установлениями. На Бийл-стрит «сама смерть была проще простого, и то, что вело к ней, тоже было проще простого — вроде чумы». Оттого десятилетиями господствует здесь сознание своей навечной приписанности к гетто, своего наперед известного безрадостного удела, который способен создавать лишь общность отчаяния, рожденную неволей, и растравлять отвращение к жизни да вымученные иллюзии морального «черного превосходства». «За что только не цепляешься, чтобы выдержать ужас, когда ужас окружает тебя со всех сторон».

Но герои Болдуина сумели сохранить достоинство и веру, которая отвергает самосохранение любой ценой и не признает убогого идеала законопослушного, «незаметного» существования. Они дети новой эпохи, когда на негритянской окраине утверждается — пусть мучительно, но неуклонно — решимость защищать свое право на человеческую жизнь. Когда нравственная пришибленность отступает перед твердостью духа, сохраненной среди грязи Гарлема и ужасов тюремного ада. Когда отступает разобщенность перед высоким чувством сплоченности и готовности совершить «прыжок с вышки отчаяния», пусть этот прыжок кажется смертельным.

История движется вопреки всем «метафизическим реальностям», и ее движение лишь делает их особенно непереносимыми. В минуту великого напряжения душевных сил пригоршней праха становится все наносное в человеке и высветляется его истинная гуманная суть. В повести Болдуина эта мысль — центральная. Порой не столь отчетливо воплощенная, она тем не менее присутствует и во всех других повестях, которые вошли в эту книгу. Трагизм многих их страниц не имеет ничего общего с капитуляцией перед злом, а вера в человека непоколебима, как ни тягостны социальные обстоятельства, формирующие его жизнь.

А. Зверев

Тилли Олсен

«Йоннондио тридцатых годов»

«Плач по аборигенам»… песня, стих — потому что

звучит как стих… «сам звук твой, как псалом»…

Порода диких чащ и вольных горных круч!

Не образ, не стихи — они придут позднее,

Йоннондио! — не став изображеньем

Йоннондио! — навеки исчезают,

Стираются и уступают место

Растущим городам, и фабрикам, и фермам.

Глухой и звонкий звук, как причитанье,

На миг возникло в воздухе и мим

Прошло и потерялось навсегда.

(Из «Йоннондио» Уолта Уитмена)[2]

I

Гудки всегда будили Мэйзи. Они врывались в ее сон, как железный зверь с луженой глоткой, стаскивали с постели, наводили ужас. Днем, если раздавался гудок, она уже знала, что кто-то погиб там, в этом страшном месте — в шахте под землей: чей-то брат или отец, а может, ее папа.

— Будь он проклят, этот гудок, — слышится ей ворчливый голос отца. Скрипит кровать, он встает, прикрывает за собой дверь. Сквозь щель на полу — длинная полоска света от желтого огня керосиновой лампы. Стук посуды. Сонный, невнятный голос матери:

— Поешь чего-нибудь? Яйца, кофе дать? Бекона нет.

— Не возись, ничего не буду. Опаздываю. Еще надо зайти к Кватерникам, захватить мальчишку. Ему велено сегодня выходить.

— А куда?

— Поначалу куда придется, может, на вентиляцию, переводить стрелки, а может, на крепи.

— Ну, его отцу вначале потяжелей пришлось. Помню, Криса сразу поставили отбойщиком. — Лица их бесстрастны, но они скрывают глубоко запрятанную мысль: может, и мальчишку ждет тот же конец, под сланцевой крышей, для которой хозяева пожалели крепежного леса.

— Сколько ему, тринадцать? — спрашивает Анна.

— Да, скоро четырнадцать.

— Мария говорит, ее Крис помер бы с горя, если бы узнал об этом. Он хотел совсем другого для сына. Хотел, чтоб он получил образование.

— Ишь куда загнул! Чудные эти иностранцы!

— А почему бы нет? Еще Мария говорит: хочу, говорит, чтобы мои девочки стали монахинями. Тогда им не придется думать о куске хлеба и рожать детей.

— Какая же тогда польза от женщины, скажи на милость?

— Не желаю, говорит Мария, чтоб мои дочки плодили мальчишек, которым потом оторвут головы в шахте. Она, кажется, никак не придет в себя после смерти Криса. Вроде тронулась умом маленько. Все вспоминает свою родину, какие там у них поля и как они мечтали о хорошей жизни в Америке. А под конец сказала: все начисто сгубила утроба земли.

— Она случайно стихов не пишет?

— И все говорит и говорит про уголь. Говорит, он должен быть не черным, а красным, чтобы люди видели, как он достается — кровью.

— Ладно, кончай свою болтовню! — Джим Холбрук вдруг рассердился. — Я пошел.

Утренние звуки. Скрип башмаков. Позвякивает крышка на ведерке, которым размахивает отец. Он громко, через дорогу, здоровается с товарищами. Мать вкручивает фитиль, задувает лампу; скрипит кровать под тяжестью ее тела. Все утренние звуки оплетают память о гудке, словно прелестные цветы, разросшиеся вокруг страшного трупа. Мэйзи снова засыпает.

Анна Холбрук лежит, как будто спит, но в мозгу ее червяками шевелятся мысли. О Марии Кватерник, о Крисе, какие он строил планы насчет своих мальчишек, и о той жуткой минуте, когда, оповещая всех о катастрофе, взвыла железная глотка гудка и из всех домов бежали женщины к надшахтному зданию. О собственных детях: Мэйзи, Уилле, Бене и о маленьком. Мэйзи — ей всего шесть с половиной лет — иногда кажется взрослой; такая жизнь, думает Анна, и детей старит раньше времени. От воспоминания о недавней аварии ее бросило в жар, — ходили слухи, что новый инспектор безопасности, племянник управляющего, никогда не спускается в шахту проверить, нет ли гремучего газа. Неужели же шахтеры не боятся? Они ничего не говорят. Гудок. И ей вдруг слышится гулкий мужской голос, со стоном повторяющий: «Господи, господи, господи!»

Солнечный свет пробился сквозь закопченное окошко двухкомнатной деревянной лачуги, мелькнул на личике Мэйзи, проник туда, где стояла над корытом Анна Холбрук. Мэйзи проснулась, как от толчка: плакал маленький. Спотыкаясь спросонья, поспешила к ящику, где он лежал, и взяла его на руки, согревая теплом своего тела. Потом оделась, сменила малышу пеленку (мешочек от муки — мать приспособила их для этой цели) и вышла на кухню.

— Мам, что мне поесть?

— Пей кофе. Он там, на плите. Разбуди Уилла и Бена и не приставай ко мне. У меня сегодня большая стирка.

Чуть попозже:

— Мам!

— Ну что тебе?

— Что это значит — образование?

— Образование? — Анна Холбрук высунула голову из облаков пара, стряхнула с красных рук мыльную пену и подошла к Мэйзи.

— Образование, — сказала она значительно, — это такая вещь, которую получат мои дети. Это значит, что у тебя всегда будут белые руки и ты будешь читать книжки и работать в конторе. А сейчас бери ребят и выкатывайтесь. Только далеко не уходите, не то голову оторву.

Мэйзи лежит под жарким вайомингским солнцем между сортиром и мусорной ямой, потому что другого местечка нет: это единственный зеленый пятачок во всем дворе. От земли поднимается тошнотворный запах: годами гниют в кучах пищевые отходы. Мэйзи думает. Что-то она смутно понимает, а что-то совершенно непонятно. «Я — Мэйзи Холбрук, — бормочет она, — я кое-что умею. Умею перепеленать ребенка. Умею рассказывать о привидениях. Я знаю много-много слов: надшахтное здание. Образование. Штыб от врубовой машины. Управляющий… Мой папа может поколотить кого захочет в нашем городе. Бывает, вдруг загудит гудок, и все бегут к шахте. Что-то гладит, раздувает мои волосы так ласково, как улыбается наш маленький». И вдруг в мозгу дрогнуло: «Утроба земли». И всю ее затрясло. Таинственные, страшные слова. Утроба земли. Это шахта. Земля — это желудок, и, может, она съедает людей, которые спускаются в шахту. Папа и другие шахтеры идут туда светлые, а выходят черные. Земля черпая, и у папы черные лицо и руки, и он плюется чем-то черным. Приходит ночь, и она тоже черпая. Уголь черный. Уголь дает жар. И солнце дает жар, но оно не черное. А какое оно, я не знаю, — шепчет она огорченно, — выучусь когда-нибудь — буду знать. Папа рассказывал, привидения в шахте поджигают уголь. Это они что-то сделали с Шоном Макэвоем, с его лицом: оттого он и стал такой красный. И сумасшедший. А ночью все становится как под землей. Наверное, ночью и я сумею найти уголь. И лампа светит, вроде папиной, только она на небе. Мама весь день как будто к чему-то прислушивается. Гудит гудок. Папа сказал, это привидения хохочут — радуются, что кого-то стукнули по голове или в живот. Так было с Крисом, который пел смешные песни. Он был иностранец. Его проглотила земля, а по-ихнему это называется — умер. Может, так на до, чтобы угля было побольше. Не знаю. Сейчас день, потом придет ночь, и гудок гудит, и день получки приходит. Дни приходят и уходят, один за другим, как вагоны-платформы наверху, над шахтой. Может быть, внутри я тоже черпая… Утроба земли… Кое-что я знаю, кое-что, но не все… Меня греет солнце, а подо мной утроба земли…

Поздним вечером Энди Кватерник идет спотыкаясь по улице. Конец сентября, ветер наполняет воздух загробными, рыдающими голосами и задувает все звезды, кроме самых ярких. Черный прибой стучится в мозгу Энди, бушует, и мысли — обломки кораблекрушения — вихрем кружатся в водовороте. Энди поднимает лицо к звездам и задыхается в страшном испуге, как утопающий.

Бесполезно, Энди! Угольная пыль глубоко засела в твоих легких, она останется там навсегда так же, как рука, что сдавливает твое сердце и душит тебя за горло. Утроба земли притязает на тебя, ты ее собственность.

Дыши, дыши! Вечерний воздух так свеж. А тот воздух, которым тебе предстоит дышать, всегда будет пропитан кислым потом, и сильный ветер, обдувающий сейчас твое тело, сменится липкими прикосновениями струек пота под бельем.

Дыши, Энди, дыши, обрати свой взор к ночным звездам. Их красота, которой ты до сих пор не замечал, обжигает, как слезы. Теперь твой удел — беззвездная ночь, непроглядная чернота без проблеска света, она как смерть. Быть может, капли пота, окропляющие каменный свод у тебя над головой в забое, на миг покажутся тебе звездами.

И ты уже не можешь стоять во весь рост. Утратил и это наследие человека. Теперь ты должен вжиматься в самое нутро земли, ходить согнувшись, как горбун, ползать, как младенец, трудиться в забое, лежа на боку, вытянутый, напряженный, как труп. Крысы будут твоими птицами, и глыбы породы, шлепаясь в лужи, будут твоей музыкой. И суженой твоей будет смерть, витающая над тобой в те минуты, когда оторвется после взрыва угольный пласт или повалится поперечина, а ты едва успеешь отдернуть голову, или в ту минуту, когда ты ухватишься за лесенку, чтобы скорее выскочить из ямы, в которую ты заложил динамит.

Дыши и подними лицо к ночным звездам, Энди Кватерник. Ты так безуспешно стараешься прокашляться, очистить от угольной пыли грудь. У твоего отца были мечты. И у тебя тоже, как у любого мальчишки, были мечты, тебе смутно рисовались свобода, свет, ликующие толпы, счастье. Шахта погубит твои мечты, как и все остальное. Ты их отдашь в залог за уголь. Шахта засасывает тебя, ты должен рубить уголь для того, чтобы кучка толстобрюхих стала еще толще. Шахта губит твои мечты, дабы те толстобрюхие могли лениво возлежать на мягких ложах и сентиментально ворковать: «Как восхитительно!»

Настанет день, когда от ваших вечных, неосуществленных мечтаний чудовищно раздуются недра земли и лопнут, и могучий кулак ударит по толстому брюху, и тощие скелетики — голодные дети — тоже ударят по нему, а тебя, Энди Кватерник, возможно, прикончит какой-нибудь головорез — прислужник толстобрюхих, или смертельная болезнь сведет тебя наконец в могилу, или ты задохнешься от астмы, верной спутницы шахтера.

Но сейчас, в этот вечер, шагай, Энди Кватерник, подними лицо свое к звездам и дыши, дыши, как утопающий. «Энди! — окликают тебя хриплыми голосами твои товарищи-шахтеры; они давно уже прошли через все это. — Пей, мы угощаем!» Точно огонь заполыхал у тебя в горле, мысли тихонько улеглись, как обломки кораблекрушения, на дно темного моря сознания, ты уже весел, ты уже храбр, хотя ты знаешь, что никогда тебе не выдохнуть из легких угольную пыль. Ты взвалил себе на плечи мужскую ношу, Энди Кватерник. И у тебя, как и у всякого шахтера, теперь остался один только друг — крепкое виски.

Несколько недель Джим Холбрук приходил домой в отвратном настроении. Семья жила в постоянном страхе. Джим больно колотил детей, чуть ли не каждый день избивал Анну. В день получки являлся, громко топая ногами, мылся и уходил в город, откуда возвращался поздно ночью мертвецки пьяный. Как-то раз, когда Анна робко что-то спросила его о работе, он ударил ее по лицу и прорычал: «Заткнись!»

Анна тоже стала злой и жестокой. Если кто-то из детей вертелся под ногами или не слушался ее сразу же, она колотила его, охваченная бешенством, будто изгоняя беса. Потом, принявшись за работу, она с болью сердечной вспоминала их заплаканные личики: «Я не хотела их бить. Что-то внутри меня словно толкает мою руку, когда есть кого ударить».

Снова пятница. Пришел Джим, принес получку. Часть деньгами, а больше талонами в лавку шахтовладельца. Уилл радостно выбежал навстречу отцу, не замечая его мрачного вида, уцепился за штанину и стал просить рассказать о привидениях в шахте. Отец так сильно стукнул его по голове, что малыш упал.

— Убери своих чертенят, чтоб не путались под ногами! — в ярости крикнул Джим. (Анна смотрела на него, онемев от страха.) — И нечего на меня таращиться, как дохлая свинья.

В комнату проник холодный, болезненный свет сумерек. Анна сидела в полумраке у окна, низко склонив голову над шитьем, и, казалось, плакала. Уилли хныкал, уткнувшись в подол ее юбки. На дворе стонал и завывал ветер. В доме вдруг стало очень холодно. На всем лежало какое-то предчувствие беды.

И Мэйзи это почувствовала, не понимая, что же это за боль охватила ее, проникла в сердце, и оно словно раздулось в огромный шар, который вот-вот вырвется из груди. Она крепко прижала к себе малыша, чтобы не дать вырваться этому разбухшему сердцу. Отец голый стоял в корыте и поливал водой свое большое, сильное тело. Мертвящий свет лежал и на нем. Мэйзи, глядя на отца, внезапно ощутила острый страх за него и в то же время какую-то новую, непонятную нежность.

— Хорошо бы сейчас поплакать, — шепотом сказала она себе самой, — только слезы вот застряли, не идут. Весь мир плачет, а почему — не знаю. Папу могут схватить привидения. Он сейчас уйдет, а когда вернется, от него будет пахнуть таким сладким, противным, и тогда он побьет маму, и маленький будет плакать. Если бы это было во сне, я бы проснулась и увидела: папа улыбается, мама смеется, я с ребятами играю. Весь мир плачет, ну почему это так? Не знаю. Может, папа знает.

Все было ужасно непонятно, но как задать тот мучительный вопрос, она не знала, хотя вся изболелась от тревоги. «И все же спрошу папу!» Спросить его — значит заставить его признать, что она существует, чувствует, чего-то хочет.

Шагая по немощеной дороге, Холбрук услышал позади легкие шаги и тоненькое: «Пап!»… Он обернулся: Мэйзи.

— Ух, чертенок! — В нем все еще бурлила злость. — Ты зачем убежала из дому? Ступай назад, не то я с тебя шкуру спущу. — Она подошла к нему, сжимаясь от страха.

— Пап, я хочу пойти с тобой. Папа, я хочу знать… из-за чего люди плачут. Почему ты нам больше не рассказываешь о привидениях, а, папа? — Первые слова произнесены. Наступает молчание. — Пап, не гони меня домой!

Джим Холбрук хотел ее обругать, но удержался: уж очень маленькой она казалась на фоне стылого заката. Ее вопросы почему-то больно задели его. Почему вдруг у ребенка такие вопросы? — удивился он. Хотя после работы в забое, где ему приходилось целый день лежать на боку, его спину пронизывали раскаленными иглами острые боли, Джим все же приостановился и взял ее ручонку в свои руки.

— Не надо тебе, мой Глазастенький, забивать себе такими вещами голову, а то она у тебя треснет. Погоди, вырастешь — узнаешь.

— Пап, ты рассказывал, в шахте живут привидения, не белые, а черные, потому их не видно. И еще ты говорил, они охотятся за человеком, а когда поймают, поднимают такой смех, что люди думают — это гудок. Пап, они не будут за тобой охотиться, а, пап? — Вот наконец сказала то, что ее больше всего мучило.

— Как бы не так, — усмехнулся Джим. — Пусть только попробуют. Я как швырну их через плечо! Вот так. — Он поднял Мэйзи на руки и, перебросив через плечо, опустил на землю. — Только надо обязательно через правое плечо, иначе ничего не получится. А потом зажму перекладиной — вот им и крышка, как индюшке в День Благодарения. Что скажешь, дочка? Желаешь прокатиться на папином плече, как на лошадке с тележкой, а я уж тебя угощу леденцом?

На личике Мэйзи появилась улыбка, но сердце не переставала сжимать тоска.

— Пап, а правду говорят, что у хозяина есть белое блестящее корыто, большое-большое, и он что-то там поворачивает, и тогда льется вода? Или это сказки? И правда, что у него сортир в доме? И шелковая материя на полу? — Она замерла, ожидая его ответа.

— Все правда, Глазастенький. И едят у них там на белых скатертях, каждый вечер стелют новую.

— А почему они не живут, как мы? Почему мы не живем, как они, а, пап?

На миг Джим растерялся: что ей ответить?

— И правда, почему? Да потому, что он владелец шахты, вот тебе и весь ответ.

— Но ты бы мог его отколотить, ведь верно, пап? Ты ведь всякого можешь отколотить?

— Конечно. — В доказательство он рассказал ей длинную историю о том, как он дрался с тремя собаками, каждая с лошадь величиной, и победно закончил: — Теперь тебе понятно, что никто не может обидеть твоего папу?

— Пап, а я уже умею жарить бекон, если встану на ящик у плиты; я умею купать маленького, ей-богу. Пап, мама говорит — я получу образование и у меня будут белые руки. Что, это выдумки, пап?

«Забивает ребенку голову всякой дурью, — сердито подумал Джим. — Хотя учительницей могла бы стать». А вслух проговорил:

— Конечно. Пойдешь в школу, будешь читать книжки, выйдешь за… — у него даже свело все внутри при мысли о шахтовладельце, — выйдешь за доктора. И будешь кушать на белой скатерти, — закончил он.

Мэйзи едва поспевала за ним. Ей никак не удавалось задать вопрос, который ее мучил, — просто не было таких слов. Они дошли до улицы — единственной в городке. Отец вошел в лавку компании и купил девочке леденец. Потом направился в кабак, а Мэйзи побежала на террикон, который высился черной громадой в конце улицы. Одна сторона его была озарена огнем, дивные краски которого — красные, синие, желтые и оранжевые — так и полыхали во тьме. «Как будто это дети высовывают язычки, — пробормотала Мэйзи. — А еще так бывает, когда посмотришь на солнце, а потом закроешь глаза. Как будто целый мир — раскрашенная картинка, ах, какие вы красивые, язычки вы мои, Мэйзи Холбрук глядит на вас!» И мало-помалу распиравший ее изнутри комок слез растаял, растворился в удивлении и восторге.

Было сыро и холодно. Мэйзи подрагивала, но дрожь была приятная. Дул северный ветер и обдавал ее лицо угольной пылью. Пыль больно кололась, чем-то напоминая жесткую руку отца, когда он гладил ее, не догадываясь, что ей больно; но это была приятная боль. «Я смотрю на вас, хорошенькие вы мои язычки».

Шон Макэвой вышел из кабака и заметил, как что-то белое движется на черном терриконе. Привидение, испуганно подумал он. В горле стало сухо. Привидение, изгнанное из шахты, да еще белое! Господи! Ветер закружил вокруг него. Над терриконом ему привиделись огненные буквы, пляшущие в дьявольском танце. Остолбенев от страха, он прочитал в их танце, что в шахте будет взрыв. Он почувствовал страшную режущую боль в глазах, как в ту минуту, когда взорвался газ, и ему изуродовало лицо, и рассудок у него помутился. От террикона к нему тянулась длинная тень, как палец, и звезды с неба тоже указывали на него.

— Нет, нет, — простонал он, — не посылайте меня их спасать.

Безумие Шона Макэвоя жило в нем, как ветер, запертый в темнице. Иногда это был ураган, терзавший сумасшедшим свистом мозг, путавший обрывки мыслей, побуждавший делать бессвязные телодвижения. Иногда это был ветер, который воскрешал давнишние события, и Шону мерещились тогда усталые голоса умерших, и он чувствовал даже их прикосновение. А подчас ветер что-то кричал и хохотал, и тогда Шон начинал изрекать странные пророчества. Шахта представлялась ему живым, тысячеруким существом, где привидения свисают с поперечин, грозя человеку местью за то, что он ворвался в их жилище. Однажды ведь уже случилось, что столб пламени опалил и изуродовал его лицо. Рассматривая себя в зеркале, Шон думал, что какое-то живущее в забое привидение присвоило себе теперь его лицо, носит его и посмеивается.

Воет ветер. Шон устремляется на нетвердых ногах к легкому белому видению и застывает в изумлении, увидев маленькую девочку с совсем земными зелеными глазами. «Невинное дитя, чистое душой!» Как раз то, что сейчас нужно. Шахта ждет ребенка, ловит его тысячей рук. Она убивает мужчин из-за того, что ей не дают детей. Шахта хочет детей, как каждая женщина. Мысли Шона мечутся, как яркие пятна света, как бушующее пламя. Он ликует.

— Шон Макэвой тебе потрафит, мадам! — Его смех, ужасный, как хриплое хихиканье иссохшей старухи, глядящей на цветущую юность, прорезает вечернюю тишину. Мэйзи поднимает голову. Шон Макэвой стоит над ней и смеется. Страх сжимает ей сердце. Его лицо — багровая студенистая масса, точно окровавленное сердце, вырванное из груди, — трясется от смеха. Мэйзи хочет бежать, ей страшно, отец бы ее защитил, он большой и сильный, но он далеко!

Она метнулась было в сторону, но Шон схватил ее, прижал к своему горячему, дурно пахнущему телу и не выпускает. Теперь ты, маленькая, не уйдешь от шахты! Крепко, крепко обнимет она хорошенькую девочку! Мэйзи хочет крикнуть, но крик застревает у нее в горле. Вся в испарине, она зажмуривает глаза. А он уже шагнул, держа ее на руках, к стволу шахты и целует ее, прижимаясь к ней студенистым лицом. Сердце Мэйзи падает, падает, но она не теряет сознания. «Пусть мне все это снится! Мама, папа, на помощь! Пусть мне все это спится!» А сама не может выдавить ни слова, ни крика.

И тут вдруг чей-то окрик:

— Что это ты делаешь с ребенком, Макэвой?

Мэйзи по-прежнему нема от испуга. Макэвой дышит ей прямо в лицо, его зловонное дыхание вырывается из дырки в студенистой массе.

— Прочь от меня! Шахта требует ребенка. Если ей не дать ребенка, погибнут шахтеры. Слышишь, не подходи!

— Отпусти ее! — приказывает ночной сторож.

Но Шон Макэвой продолжает шагать к стволу, притиснув к себе тело девочки. Ангелы поют в его мозгу, поют спасенные, благодарные шахтеры.

— Вот размахнусь сейчас и брошу ее в ствол, тогда шахта перестанет убивать мужчин.

— Отпусти ее, говорю!

— Сейчас ей дам невинного ребенка, и она успокоится.

Поют ангелы, поют спасенные мужчины. Мягкое тело девочки дрожит в его руках. Шон в экстазе. Вот и ствол. Его голодная пасть.

— Получай своего ребенка! — он поднял руки, и Мэйзи заглянула вниз, но не увидела дна. Она крикнула отчаянным голосом, а он ответил смехом — резким, хриплым, страшным.

В одно мгновение все поглотила тьма. Его руки разжались. Мэйзи выскользнула, чудом не упав в ствол. Поднялась на ноги, потом поползла, сама не ведая куда. Ствол возвышался позади, как дерево без листьев. Вот наконец пришли слова: «Мама, папа!» За ее спиной кто-то поднялся во весь рост, замахнулся шахтерской киркой. Двое дерутся, они слепы от ярости. Вот взметнулась вверх кирка. Мимо. Тогда стреляет ружье. Раз, два, три — три яркие вспышки, как огоньки на терриконе. На миг Макэвой слышит пение ангелов, шахтеров, которые шагают и поют, спасенных им шахтеров, разевает свою пасть ненасытный забой, Шон все еще ощущает дрожащее детское тельце, и вдруг — кромешная тьма. Тьма, как днем в забое. Он теряет равновесие и проваливается в ствол, ударяясь множество раз о его ступеньки. Облака, отбрасывая тень, посылают на миг непроницаемую улыбку в разинутую пасть шахты.

В кабак входит, словно призрак, ночной сторож, на его лице и на одежде кровь, на руках он песет ребенка. Шахтеры отодвинули от себя стаканы, умолкли сквернословие и смех, все с испугом смотрят на вошедшего. Тяжело дыша, он шагнул на середину комнаты и гневно бросил:

— Чей ребенок?

Холбрук, у которого от выпитого виски кружится, словно на карусели, голова, повернулся в его сторону. Хотел выругаться, засмеяться, но не шевельнулись губы. Чей ребенок? Это его Мэйзи. Ответил грубо:

— Моя девчонка. На кой черт она тебе понадобилась?

— Скажи спасибо, что ты тут живой сидишь и не ты за нее дрался. Какого черта бросил ее без присмотра, если это твой ребенок?

От хмеля в голове Джима приятный золотистый туман. Не понимая ничего, он ринулся к сторожу и выхватил у него Мэйзи.

— Что ты делала? — накинулся он на нее. — Зачем убежала?

Она приоткрыла глаза. Взгляд как у раненого животного, вопросительный, неузнающий. Все еще не понимая ничего, готовый разразиться бранью, он перевел взгляд на сторожа.

Тот смотрел а него неподвижным, осуждающим взглядом, и взгляд этот, как ветер, холодными колючими крыльями сдул с Джима хмельной туман.

— Что случилось? — выкрикнул он, продолжая трясти Мэйзи.

— Не тряси ее, она не может тебе ответить, ей плохо. От такого ужаса как не заболеть. Этот дьявол, Макэвой, опять как зверь взбесился. Где-то наткнулся на твою девочку, забил себе в башку, что шахта требует ребенка в жертву, как будто бы ей мало взрослых. Идет к стволу, хохочет и что-то вопит нараспев насчет людей, которых он спасет. Я потом стал ее искать, гляжу, она ползет, как слепой зверек, — перепугалась до смерти.

— Вот сволочь, — рявкнул Холбрук. — Я убью его. Где он?

— Убить его, линчевать, — буркнул кто-то сердито.

— Шахта за тебя расправилась. Он сам свалился в ствол, куда хотел твою девочку бросить.

Холбруку показалось, что он тонет. Он вдруг стал слаб, как ребенок. Маленькая моя, и этакое с тобой случилось, подумал он. Он снова встряхнул ее, теперь уже ласково. Прижал к себе, и прикосновение ее тела доставило ему невыразимо сладкую боль.

— Влей ей в горло глоток, — грубоватым голосом посоветовал какой-то грек. — Она очнется.

— Нет. Я отнесу ее домой, Ник. Там уж Анна о ней позаботится. Есть у кого-нибудь из вас пиджак?

Он бережно завернул Мэйзи в чей-то пиджак, не позволив никому к ней притронуться. Пока он шел домой, ему все еще казалось, что он тонет. Один раз, когда Мэйзи открыла глаза и, как со сна, пробормотала: «Ты пришел, папа», — слезы обожгли ему глаза.

— Деточка моя, тебе — и этакое пришлось пережить! — Внезапно вспыхнула страшная мысль. Он отогнал ее с испугом. — Что он сделал с тобой, Мэйзи, Глазастенький ты мой? Что он с тобой сделал? — Он бежал бегом к желтому огоньку, до которого оставался еще добрый квартал.

Анна все еще шила у окна, сидя в такой позе, словно плачет. Но в глазах ее не было слез. Они блестели, как сверкающая твердая сталь.

— Рано нынче заявился. Соскучился по дому?

К его ужасу, к его стыду прибавилось раскаяние.

— Анна, — сказал он с такой болью, с такой нежностью, что ее сердце замерло.

— Что, Джим?

— Наша девочка. Она… Может быть… — Он не смог договорить.

— Мэйзи? — вскрикнула Анна. — Что случилось? Что ты сделал с ней? — Она вырвала у него из рук девочку, стала ей что-то говорить, подтащила поближе к лампе. Лоб Мэйзи был исцарапан, личико тоже.

— Ты избил ее, мерзавец!

— Нет, послушай, Анна. — Он рассказал ей все, что узнал, с содроганием поделился своей страшной догадкой. Он был напуган, как ребенок.

С ужасом слушал, как Анна истерически расхохоталась, потом затихла.

— Он ее не тронул. Если бы тронул, была бы кровь. Но один только бог знает, как она напугалась, бедняжка. Вскипяти воды и принеси немножко виски в спальню. — Она перенесла Мэйзи на свою кровать и влила ей в рот рюмку горячего чая с виски.

Джим сидел рядом с кроватью и держал лампу. Его колеблющаяся тень смотрела на него со стены. Пощупав горячую головку Мэйзи, ее мокрое от пота тельце, он спросил:

— Может, доктора позвать?

— Забыл, где ты живешь? Ведь знаешь, доктор тут один только, от компании. Даже ветеринар и тот понимает больше его. Она поправится. Может, ушибла головку, когда падала, а может, просто сильно испугалась. Бедная моя крошечка, бедная кроха моя. Давай дадим ей еще горячего виски.

Поднялся ветер, заметался вокруг дома, и Мэйзи вдруг начала плакать в тишине, вертеться, говорить обрывки фраз, бессвязные слова. Уилл проснулся и увидел отца, сидящего тихо и хмуро. Он захныкал еще в полусне:

— Папа, не бей, не бей меня. Я ничего не сделал.

Джим пошатываясь привстал. Над головой его опять, казалось, сомкнулась поверхность воды: он увидел грязное личико, обращенное к нему с просьбой: «Папа, расскажи…» — и ударившую по этому личику тяжелую руку; чуть ли не робко он погладил сейчас этой рукой мягкую головенку.

— Тебе все снится, Уилли, — прошептал он. — Спи, мальчик. Постарайся опять заснуть.

Он прикрутил в лампе фитиль. Их прикрыла темнота, и он и Анна вздохнули с облегчением.

— Слушай, — он схватил ее за плечи. — Выметаемся отсюда весной, поняла? Будем экономить каждый цент. Поедем в Дакоту. Весной самое время начинать новую жизнь, ведь так? Я стану фермером. Это хорошая работа, я сумею, кем я только уже не работал. А может, поедем в Омаху, поступлю там на бойню. Нет, лучше на ферму. Буду работать не с камнями, а с землей. Земля хорошо пахнет. И для детей это полезно, Анна! Заживем новой жизнью весной?

Мэйзи смеялась в бреду. Ее смех был страшен. Резкий, пронзительный — не ее смех. Анну и Джима пробирала дрожь каждый раз, когда этот смех врывался в их разговор.

II

Весной начнется новая жизнь. А пока придется посидеть на свином сале и кукурузной муке. В дырявые ботинки засунуты куски газеты — покупать новые повременим, и все моются без мыла. То, что до сих пор приходилось урезывать, теперь следует отрезать, отмести совсем, выискать еще какие-нибудь нужды, без которых можно обойтись. Из старого стеганого одеяла кроятся пальтишки для Мэйзи и Бена, а старое пальтишко Мэйзи сможет носить Уилл. Анну поглотила арифметика нищеты, а Джима — жажда веселости, которую приносит миру виски, жгучее опасение, что до прихода весны шахта сожрет его.

Новая жизнь… весной. Анна однажды попыталась рассказать о ней детям. Озаряя тусклые слова сияющим лицом, она рассказала им, как они будут жить среди деревьев, папа будет работать у них на виду, и ходить они станут в хорошую школу — не в католическую, — и пить парное молоко. Уилл, заглядывая ей в лицо горящими глазами, спросил: «Это сказка, мам?» — а Мэйзи, кажется, даже не слушала; ей никак не сиделось на месте, и она выскользнула из дому еще до того, как Анна закончила свой рассказ.

Дети изменились. Даже их всегдашнее «ничего больше нет покушать, мам?» стало апатичным. Мир и покой в доме, неуклюжая ласковость отца, никуда теперь не уходящего вечерами, пугали их. Они все время находились в ожидании: что будет? По вечерам Мэйзи сидела тихо, глядя на огонь в печи, и, когда Джим пытался ее развеселить, улыбалась так неприязненно, что его обдавало холодом.

Да и весь их рудничный поселок мало-помалу пробирал страх. Новый инспектор безопасности, племянник управляющего, был, как говорили люди, слишком ленив и трусоват для того, чтобы бродить ощупью в одиночку по мглистым выработкам, разыскивая скопления газа. Все боялись взрыва, в каждом сердце притаился страх. Кабак вздыбливался по вечерам то буйным хохотом, то бесшабашной песней, то злыми, жестокими драками. На лицах женщин все время было такое выражение, словно они к чему-то прислушиваются. Дожди и неугомонный ветер перетряхивали осенние дни, и в воздухе стоял смутный отголосок страха.

В одни ноябрьский день тяжелые серые тучи так густо заволокли небосвод, что Мария Кватерник сказала: намертво закрыто, как веко покойника. Листья ударялись о стены домов, пугая всех своим сухим нервозным шорохом, а безумец ветер завывал, завывал.

Лицо Анны в тот день напоминало маску, которая прикрывала мучительное старание к чему-то прислушаться. Дети места себе не находили, глядя на нее. Даже маленький чувствовал неладное и хныкал.

— Пусть заткнется, — с раздражением распорядилась Анна. — Угомони его, а как — мне дела нет.

Мэйзи завернула малыша в пеленку, сунула ему вместо соски хлебную корку и выскользнула из дому. Уилл вышел вместе с ней.

На тусклом небе проступали краски. Краски заката, хотя день не так уж давно начался. Мэйзи вспомнила мрачно-таинственную игру красок на терриконе и вздрогнула. За поселком была роща — очень далеко, — но они пошли туда. Уилл играл самодельным тряпочным мячом, а Мэйзи улеглась на сухих, шуршащих листьях и прикрыла рукой глаза, загораживаясь неведомо от чего. Другой рукой она придерживала ребенка; мускулы еще ныли — она несла его на этой руке.

Вверху гудел, свирепствовал ветер, но к ним доносились лишь слабые отголоски. «Тут самый его краешек», — прошептала Мэйзи. Оттого, что она загородила рукой глаза и оказалась как бы в темноте, сердце ее перестало сжиматься, отпустила сила, сдавливавшая его.

Подошел Уилл. Он тоже улегся на листья и уткнулся головой ей в живот.

— Пять лет. Мне пять лет. А что это значит — пять лет?

— Значит, ты живешь пять лет, Уилл.

— Пять лет. Я твое старое пальто ношу, девчоночье пальто. А почему?

— Потому что ничего другого нет. А теперь лежи тихо, пускай поспит маленький. Лежи тихонько и слушай, как плачет ветер.

— Ветер? Что такое ветер?

— Это люди плачут и говорят.

— Люди?

— Да, люди на небе.

— Небо? Что такое небо?

— Тихо. Я не знаю.

— Небо — это такое окно?

— Да, окно.

— А смотреть через него нельзя потому, что оно грязное?

— Нет, просто ты дышишь, и твое дыхание поднимается вверх, и у всех других людей тоже, открой глаза и сам увидишь, как поднимаются все дыхания, и небо затуманивается.

— Дыхания? Не тряпки? Похоже, будто окно заткнули тряпками и они мотаются.

— Вовсе не тряпки; тихо, Уилл. Вот послушай листья. Они так шуршат, будто идут люди, тихонечко, быстро, будто они идут на цыпочках мимо нас.

— У меня привкус сала во рту.

— Закрой глаза, ты будешь лучше слышать.

— От сала противный привкус во рту. Жалко, нету яблока.

— Папа теперь никуда не уходит из дома. — Что-то шевельнулось у нее в груди, тихо, как эти осенние листья. «Не надо думать про папу. Буду слушать, как шуршат листья».

— Я просил у мамы яблоко. Она говорит — нету.

— Он теперь не дерется. Глядит на меня, будто у него есть что-то хорошее, но никогда мне ничего не дает, только глядит так.

— Джонни сказал: чего ты съешь, у тебя в животе потом вырастет. У меня сало вырастет.

— А мама… сперва сердится, потом пожалеет… У мамы всегда такой вид, словно она вот-вот должна что-то услышать…

— Сало вырастет, и я умру. Мэйзи, умереть — это что?

— Мама прислушивается, все время прислушивается.

Снова ожила эта сила, стиснула сердце. Вскрикнув, она вскочила и разбудила малыша. Ее охватил ужас.

— Мэйзи, чего там случилось?

Она указала наверх. По всему небу уши. Туманные, расплывчатые, самых разных форм, все изогнулись и прислушиваются. А глянув вниз, она увидела, что ветер образует ямки в листьях и траве, крохотные водоворотики, кошачьи ушки и все они слушают, слушают. Перед ее глазами, как в тумане, проплывают лицо матери, лицо миссис Коннорс, лицо миссис Тикас, они прислушиваются — всюду все прислушивается.

— Уилли, скорей побежали домой! Ну, Уилли! Я понесу маленького, я тебя все равно обгоню. Бегом. Зажми руками уши и ничего не услышишь, давай, бежим.

Она так быстро мчалась, что ветер показался ледяным; бежать с ребенком было трудно. Но все вокруг — и небо, и земля — слушали. И свист… да, это свист визжал ей в уши — не палец, которым она заткнула ухо, не ветер. Это там, возле надшахтного здания… едва она о нем подумала, сердце так и прыгнуло, ей захотелось упасть, заткнуть уши листьями.

— Уилли, бежим, Уилли!

Он простонал:

— Наша мама бежит, и все, все бегут и кричат так страшно, Мэйзи.

— Уилли, давай убежим.

В ее сознание бульдожьей хваткой вцепилась мысль: «На этот раз — папа».

— Давай убежим. — Но ноги несли их… к надшахтному зданию. Женщины уже там. Сухие глаза, напряженные лица. Но из шахты никого не выводят, никого не несут. Стоит группка перепуганных мужчин, остальные замурованы в открытой могиле. Большой взрыв. Может быть, пройдет несколько дней, пока их откопают. Анна белыми, бескровными губами шепчет: «Новая жизнь», но Уилл и Мэйзи дергают ее за юбку, малыш ерзает у нее на руках, а Мария Кватерник больно стискивает пальцами ее плечо.

— Их откопают. Вот увидишь, Анна. Когда большая авария, их спасают; все обходится хорошо. Вот когда маленькие — тогда погибают. Но если Энди не выйдет… — она осеклась и продолжает с яростью: — если Энди там останется, тем лучше для него. Ну, чего ты, Анна? Вот увидишь, Джим вернется, их откопают. Только… Господи…

А вы не могли бы вырезать такую камею и пришпилить к вашим эстетическим сердцам? Все это так четко, так прозрачно, так классично. Потревоженные сумерки, огромный, как гора, террикон, надшахтное здание; четкие линии, нагая красота, а на этом фоне вырезаны — их делает крохотными бескрайняя ночь и высокое надшахтное здание — черные фигурки, которые стоят, понурив головы, и ожидают, ожидают.

Право же, это достаточно классично — женщины, как греческие статуи, очертания печали, простые и плавные, вырезанные так строго, навечно. Право же, это достаточно оригинально, причудливое сочетание предметов и фигур: вон у того нет ноги, а вон горгулья, у которой нет руки и срезана половина лица. Их изваял в борьбе за Жизнь скульптор Уголь. Это он рукою Мастера выложил замысловатую мозаику на этом лице: раздробленный уголь перемежается клочками кожи и нитями каменной пыли. Хотите вы приобрести эту камею? Назовите ее Раско, Вайоминг — дайте ей имя любого из тысячи рудничных поселков Америки в ночь, когда на шахте случится обвал. А посредине вырежьте заявление, уже подготовленное администрацией: «Катастрофа, которую невозможно было предотвратить… (Спрячься, укройся в тени, племянник управляющего, инспектор безопасности, проморгавший скопление газа!)… со всей возможной поспешностью доставляется оборудование… прилагаются все усилия… компания не жалеет затрат… чтобы спасти… или откопать тела…»

(Дорогая Компания, твои рабочие заключены в гробницу голода, смертельной нищеты. Твои рабочие задыхаются: в стенах твоей цитадели, Компания, не веет воздухом свободы. Поскорей приготовь заявление; поспеши, не то они начнут дубасить кулаками стачки, взмахнут киркой революции.)

Так вот, пожалуйста, не угодно ли такую камею? Сгусток крови умирающего заката, тишина. Ни рыданий, ни слов. У отчаяния нет языка. Он давным-давно вырван недобрыми предчувствиями. Ни звука — только плач детей: как давно он сливается с отдаленным гомоном потревоженных взрывом птиц. И в полутьме они стоят и ждут, резко, четко вырезанные на фоне надшахтного здания. Ветер, пожалев их, швыряет им в глаза угольную пыль, глаза щиплет, и им даже кажется, что прихлынули слезы и принесут наконец облегчение.

«Он вернется». Когда его откопали пять дней спустя, он был подавлен, тих. До того отощал и зарос бородой, что Бен расплакался, когда его увидел.

— В марте, Анна, — сказал он. — В марте, даже если мне придется достать солнце с неба и продать его.

Шепотом: — Уплатите мне всего одну треть стоимости талона. Всего лишь одну треть наличными. Вы же знаете, он стоит гораздо дороже. Я сам все куплю вместо вас; они подумают: я для себя, а вы мне заплатите одну третью часть наличными.

С усилием выдавливая слова, которые от робости застряли в горле:

— Я думала, может, перед праздниками у вас окажется какая-нибудь поденная работа. Полы вымыть или постирать. Я знаю, у вас есть кухарка. Я ведь много не прошу, всего пятьдесят центов в день.

Страх, все время страх. Зря ты затеял это, Джим: разве можно работать под такой ненадежной крышей?

Да, но в марте — новая жизнь… За то, что я снесу эту развалину и расчищу участок, мне никто ни цента не заплатит. А даром я работать не могу, мне нужны деньги.

— Мама, теперь растет цикорий вместо кофе? Мы уже никогда больше не будем пить кофе?

— Мама, у меня болят зубки.

— Мама, если Мэйзи вот так пальчиком ткнуть, он глубоко-глубоко вдавится.

— Мама, у нас больше совсем нечего кушать, мам?

— Весной в марте мы отсюда уедем, малыш. А теперь бай-бай. Баиньки-бай. Мама песенку споет, а ты будешь баиньки.

Март. Промозгло, сыро, обжигающий ветер, снег. Погода и та против нас. Придется подождать, ничего не поделаешь. Зато в апреле. В апреле уж наверняка.

Всю зиму он, рискуя жизнью, проработал под хлипким навесом, потому что, вздумай он его снести и очистить от обломков участок, ему не заплатили бы за это ни гроша, а работать даром — для него непозволительная роскошь. Всю зиму дети разбухали от крахмала. Всю зиму кожа трескалась у нее на руках от тяжелой поденной работы.

Зато у дома уже стоит в ожидании ветхая повозка, и Джим прибил к ней еще одно грубо сколоченное сиденье и приладил самодельный тент, который можно снять при желании. Джим приискал также дряхлую ломовую лошадь, вступил в переговоры с владельцем и сторговался с ним. И иной раз, вывозя уголь, шагая в утренней темноте на работу, отмывая от угольной пыли лицо, Джим внезапно останавливается и хрипло говорит: «Апрель». И Анна теперь часто прижимает руки к сердцу, вспоминая новые и непривычные слова надежды, вокруг которых буйно вьется детский смех.

И вот наконец-то апрель. Робко пробивается трава, ветер слаб и мягок. Несколько соседок зашли попрощаться. Когда Анна в последний раз закрыла дверь, быстрым, резким движением задвинула щеколду и уронила руку, они смотрят, словно наблюдают какой-то обряд. В глазах у них задумчивость, не зависть. «До свиданья. До свиданья», — хором твердят они. Но Холбруки не оглядываются, только Мэйзи разок оглянулась, но позади уже не видно ничего, лишь темная тень террикона на фоне неба. А над ней то появляются, то снова исчезают белые облачка, словно феи машут им вслед руками: до свиданья, до свиданья.

III

Три дня трясется их повозка по дорогам Вайоминга и восточной Небраски. Резкие черные контуры крутых холмов на фоне закатного неба — зубчатая кромка, над которой пылает огонь, глубокая тишь и безлюдье большого, плоского холма, мимо которого они едут, пробуждают в Мэйзи какую-то странную печаль, похожую на огромную неведомую радость. Анна счастлива, как невеста; едет и поет, поет. Джим иногда насвистывает или подпевает ей бездонным басом. И веселое серебристое звяканье тележки аккомпанирует им, и солнце гладит их по спинам теплыми руками.

На четвертый день они приехали в Южную Дакоту, и у всех захватило дыхание при виде зеленых прерий, расстилавшихся на многие мили кругом, ручейков, которые сверкали на земле, словно серебряные жилки, и видневшихся там и сям стад пасущихся коров. Воздух был чист и нежен, как кожица младенца.

— Дышите, — говорила Анна, — вдыхайте этот воздух, дети.

— Мама, послушай, тут птицы.

Птицы выпускали в воздух сверкающие клубы песен; большие зайцы внезапно вырастали у обочины и стремительно перебегали дорогу.

В тот день и посмеялись вдоволь. Нелли вдруг заупрямилась, отказалась тащить повозку и застыла на месте, расставив задние ноги и задрав голову вверх. Джим стегал ее кнутом, но ничего не добился. Когда он слез на землю, чтобы повести ее под уздцы, она внезапно гордо затрусила дальше с редкостной для нее скоростью. Смертельно перепуганная Анна пыталась подхватить упавшие вожжи, а дети хохотали и визжали. Повозка крепилась то туда, то сюда.

— Сели на качели, мигом полетели, — запел Уилл. И тут-то Нелли наконец с огромнейшим достоинством остановилась.

Через пять минут повозку догнал запыхавшийся Джим. Какой-то фермер перестал пахать и приблизился к изгороди.

— Купил бы ты мула, я тебе советую. Мулы и то не такие упрямые.

— А она и есть мул. Замаскированный.

Джим забрался на козлы. Но Нелли снова не желала двигаться. Лениво пощипывала травку возле своих ног.

— Знаешь, есть такой станинный способ: привяжи к палке пучок травы, держи у нее перед мордой и поехали, — снова подал голос фермер. — Сработает, вот увидишь.

Сработало и в самом деле. Повозка дернулась, и Джим, одной ногой стоявший на приступке, едва успел вспрыгнуть на место. Нелли, перед носом у которой заманчиво покачивалась еда, рвалась вперед. Она бежала целых два часа, а Джим на поворотах дергал вожжи, и повозка отчаянно кренилась. Мэйзи стояла, вцепившись руками в сиденье, и визжала от восторга. Тело ее обвевал ветер, и она чувствовала себя такой свободной; это ощущение свободы, радости пронизывало ее до корней волос. Анна раскачивалась на сиденье взад и вперед, крепко придерживала малыша одной рукой, другой рукой — шляпу и тоже смеялась. Ее смешила Нелли, которая мчалась как безумная вскачь, тряся широким крупом, отчаянно раскачивающаяся повозка, поющий смех колес. Смеялось и небо, которое готовилось просыпать на них из своих глубин нечто более необычное, нежели угольная пыль.

Небо приобретало свинцовый оттенок. По прерии задвигались огромные тени, а небосвод заволокло серыми тучами, которые отсвечивали снизу тусклым серебром. Кружась вихрем, с севера налетел холодный ветер. Нелли, упрямо наклонив голову, брела ему наперерез. Джим остановил повозку, поднял тент и велел детям поскорей надеть пальто.

Длинная рука ветра заметалась под пылью, и повсюду заплясали пылевые смерчи. Протяжно вздохнула трава. Мэйзи выставила навстречу ветру лицо — ее тянуло выпрыгнуть из повозки, побежать наперегонки с ветром. Анна чему-то смеялась.

Холодный язычок лизнул их щеки — снег. Джим крикнул, обернувшись:

— Мэйзи, накрой всех одеялами, а одно кинь мне сюда. Ты бы перебралась назад, к детям, Анна, — но Анна была уже там, прикрывала их одеялами, успокаивала.

Мэйзи проползла в переднюю часть повозки. Теперь уже совсем не было видно неба. Когда она подняла голову, снежники, словно гвоздики, вонзились ей в лицо. Отца она видела как в тумане — лицо будто у пьяного, густые темные волосы откинуты назад, голубые глаза сверкают. Снег повалил гуще. Под порывами ветра он мотался, словно юбка во время пляски. Дорогу трудно было разглядеть. Они сбились бы с пути, если бы не изгороди. И нигде ни единого домика. Но Мэйзи не тревожилась, она бы хоть всю жизнь пробиралась вот так на ощупь в кипящем белыми водоворотами мире. Повозка вдруг завязла. Нелли мужественно старалась ее вытащить, но ничего не получалось. Джим слез с козел. Задние колеса глубоко увязли в запорошенной снегом луже с талон водой.

— Что случилось? — донесся до него, словно издали, голос Анны.

— Завязли! — гаркнул он в ответ: его бесило, что, как бы громко они ни орали, их голоса звучали тоненьким ребячьим писком. Низко пригнув голову, Джим двинулся к передку повозки. Ветер дул с той стороны, швырял в лицо ему снег. — Я быстро управлюсь.

Мэйзи неуклюже поползла вслед за отцом и увидела, как он лег на снег и подпер колесо плечом. Все его тело напряглось, колесо дернулось. Он снова надавил на него плечом, и оно приподнялось. Джим держал на себе всю повозку и не знал, что делать дальше. Изогнувшись, он осторожно подался вправо, затем выбрался ползком из-под повозки. Дышал он хрипло, прерывисто. Пошарил по обочине дороги руками, нашел камень и пододвинул его к другому колесу.

— Подкати его под колесо, когда я снова приподниму повозку, — распорядился он.

Снова с неимоверным усилием приподнял колесо. Мэйзи покатила камень промерзшими руками, и ей казалось, это длится вечность. Вся дрожа, подсунула она его под колесо.

Через час они въехали в небольшой городок, притулившийся в низине. Они нашли пристанище в одноэтажном «отеле», принадлежавшем толстяку шведу и его долговязой костлявой жене. Шведка приласкала ребятишек, жарко растопила печь, растерла всем им руки, согрела воду, чтобы попарили ноги в тазу, потолковала с Анной о разных средствах против простуды и рассказала, как прекрасен сельский край, в который они направляются.

Мэйзи, вздрагивая, зажмурив глаза, сидела перед огнем и вспоминала холодный, резкий ветер и оставшийся далеко позади террикон.

Прошла ночь, и в окна заглянул тусклый, грязноватый свет. Джим посмотрел на белевший повсюду снег и покачал головой. Нельзя ехать. В полдень бледно улыбнулось солнце, снег начал таять, и всю ночь звенела капель. Настало утро, и они увидели грязную, но уже не покрытую снегом дорогу. Бен плакал, расставаясь с сухопарой шведкой.

Через два дня, когда все вокруг снова лучезарно засверкало, дорога привела их на небольшую возвышенность. Они взглянули вниз, и перед ними открылся необозримый простор. Далеко, далеко на восток уходили холмы, ближние — тускло-коричневые, муть отливающие нежной зеленью, дальние шли друг за другом и таяли мало-помалу в голубой дымке: в туманной мгле, на фоне весеннего неба, смутно вырисовывались их расплывчатые очертания.

Внизу — фермы, неровные пятна коричневой невспаханной и черной вспаханной земли, и прозрачная зелень, и убегающая вдаль река, тускло-желтая под светом солнечных лучей и сверкающая, как хрусталь, там, где ее поверхность ерошил ветер. Прямо под ними крохотный, как куколка, человечек шел за плугом, оставляя тонкую нить борозды на коричневом квадратике поля.

От изумления, от радостной надежды у всех загорелись глаза.

— Мы будем жить где-то во-он там, — сказал Джим и протянул руку вперед широким жестом, выражающим и радость, и беспредельную свободу (прощай, жизнь крота, прощай, ты осталась далеко, далеко позади!); Уилли что-то лопотал о маленьком, как куколка, человечке, а малыш протягивал ручонки и агукал. Сердце каждого из них согревала одна общая радость — надежда.

— Новая жизнь, — сказала Анна. — Весна.

Пришли сумерки и притушили яркость красок, смягчили резкость очертаний. Повозка к тому времени уже спустилась вниз. Низкая гряда холмов волнистой линией прочерчивала небо. Земля мерцала отраженным светом, который шел словно из-под зеленой воды, и Анна с Джимом вдруг запели:

Далеко в низине травка зеленеет,

Опусти головку, слышишь — ветер веет.

Уилли задремал у Мэйзи на плече. Сонный Беи положил голову ей на колени и не отрываясь всматривался в бездонную, прозрачную зелень неба. Даже веселое позвякиванье колес зазвучало потише, и стук копыт вдруг почему-то стал приглушенным и необъяснимо прекрасным. «Розы любят ночной ветер, а фиалочки — росу…» Их голоса, сплетаясь, расплетаясь, лились медленно, плавно. От тихих этих голосов, которые взметались ввысь, расцвечивая все вокруг дивной радугой звуков, щемило сердце, и на глазах у Мэйзи выступили счастливые слезы.

Анна пела: «В сумерках, мой милый, когда тускло светят фонари», сияя взглядом, и события прошедших лет вдруг возникали в памяти, а воображение рисовало ей годы, еще не пришедшие. Дети ходят в школу, Джим работает на земле, рядом с ней, у них в доме красивые вещи, яркие скатерти, бронзовые лампы, плющ над входной дверью, розы у крыльца. В картины будущего снова вторглось непрошеное воспоминание — сумерки, горят свечи, ее дед, склонившись над столом, читает что-то на незнакомом ей языке, красное вино, сверкающая белая скатерть… Анна ринулась в песню, спеша рассказать все это Джиму…

В полночь прибыли на ферму. Анна разбудила Мэйзи, чтобы та все видела. Здесь не было холмов, дома все низенькие, рядом с некоторыми возвышались башни; отец негромко пояснил, что это силосные. Время от времени Джим вылезал из повозки и чиркал спичкой, чтобы рассмотреть какой-нибудь дорожный знак или почтовый ящик. Наконец появился низенький, нескладный дом, казавшийся еще ниже из-за трех растущих рядом с ним высоких деревьев; за домом в темноте маячил амбар, который был больше дома. Вверху сверкали звезды, и две из них — звездочки-близнецы — висели прямо над крышей.

— Вот он, — сказал Джим.

На полу постелили матрас, и сонная Мэйзи немедленно улеглась на него и тут же уснула, слыша тихое дыхание спящих рядом Бена и Уилла. Джим не ложился еще целый час — он отпер амбар, втащил в дом единственную кровать, которую они захватили с собой, поставил ее, а тем временем Анна, укачивая маленького на согнутой руке, распаковала все, что им понадобится утром. Потом и они уснули. И снились им тихие голоса, которые взметались ввысь, расцвечивая дивной радугой звуков безбрежные поля, а те уходили в туман, и крохотный, как куколка, человечек вел по коричневому квадратику черную нить борозды.

IV

Ферма. Вольно гремит над землей громкий и звучный голос Джима. И Анна, осторожно идущая из дома в амбар, чтобы не расплескать переполняющую ее радость. И Мэйзи, чье сердце изболелось от красоты. И Уилл, с восторгом поглощающий редис и яйца и с беззаботной радостью теребящий лохматый загривок дворового пса. И Бен, тепло укутанный улыбками и покоем.

Ну а что Бенсон? Сутуловатый сосед со своим вечным:

— Уж можете мне поверить, ничего у вас не выйдет. Быть фермером — паршивое занятие, а хуже него только одно — арендовать землю. Фермер — тот хоть может понадеяться на урожай, а уж арендатора, урожайный ли год, не урожайный, банк обдерет как липку, да ты же еще останешься их должником. Сами увидите.

Но земля — вот она. День пробегает за днем, приноравливаясь к широкому шагу погоды. Вязнут йоги в распаханной земле, и плуг проводит яркую борозду по полю. Быстро всходит пшеница. Зеленые нежные стебельки с тоненькими листочками. Ой, мама, пойди погляди! Ой, папа, пойди погляди! Ой, Мэйзи, пойди погляди! Великое таинство созревания. Вы подрумянились, дети, мир — это печь, и вы в этой печи подрумянились. Как прекрасно это утомление — ваши тела давно жаждали такой усталости. Как прекрасен этот стол, и этот пар, поднимающийся над вареной картошкой и овощами, и этот пузатый кувшин молока.

Землю вокруг дома вскопали под огород. Мэйзи и Уилл очищают ее от сорняков, помогают кормить кур, пригоняют с пастбища корову, полощут и отжимают белье. Но, как ни странно, у них остается время. Мэйзи нет-нет да сбегает к дороге босиком сквозь волны пшеницы поглядеть, как проносятся мимо повозки и фургоны. Когда она видит маленьких девочек, которые весело и гордо сидят на высоких сиденьях и длинные ленточки в их волосах развеваются на ветру, как вымпел, ее охватывают зависть и стыд и она сжимается, чтобы стать незаметной, укрыться от посторонних глаз в своем сером линялом платьишке. А потом по ее коже пробегает солнце, ветер, и качается под синим небом золотая пшеница, и она снова убаюкана, ее снова подхватили и укачивают ласковые руки красоты.

Иногда приходят соседи. Бенсон, сутуловатый, словно старается быть поближе к земле, хотя вымахал шести футов ростом. Две глубокие морщины прорезают его лоб, а глаза светятся состраданием, удивительным каким-то состраданием. В нем и усталость и отчаяние. Начнет, например, говорить о новом способе сева, о том, что хорошая нынче стоит погода, и внезапно замолчит, и в только что живых глазах тускнеет сострадание. Миссис Эллис, толстенькая хохотушка, все ее движения полны уверенности, она знает, как беспомощны новорожденные животные, она знает, как помочь животным и женщинам разрешиться от бремени, а голос у нее низкий, земного тембра. Она хохочет, но в ее смехе скрыто ядрышко тревоги. Ее отец — старик Колдуэл, пионер, он уехал на Запад, бросив колледж и богатство, потому что решил поселиться на пустующих землях и построить там дом.

Каждый год в середине июля местные жители устраивали танцевальный вечер в большом амбаре, доставшемся теперь Джиму. За два дня до торжества пришли соседки помыть полы, помочь Анне приготовить угощение и принесли всякой еды. Анна заштопала свое выходное платье, купила, позабыв о благоразумии, яркие ленты для себя и для Мэйзи, постирала и накрахмалила одежду ребятишкам.

Земля полнилась летним смехом. Вдоль дороги пышно, роскошно зеленели деревья, на полях волнами колыхалась пшеница, цвели розы, и в воздухе яркими клубами проносились птичьи песни.

В праздничный вечер все залил сверкающий свет луны. Над полями метался ветер, стихая мало-помалу, сменялся полной тишью и поднимался опять. Деревья кланялись и приседали, пшеница колыхалась, как девичья юбка. Блестели звездочки, очень низкие, очень смутные, очень нежные, и над всем царил могучий и победный запах созревания, запах плодородной земли.

В волосах у Мэйзи сверкала зеленая лента, и в душе ее распустилась весна. Анна с черными смеющимися глазами, с черными блестящими волосами, причесанными так гладко, что они отливали синевой, казалась ей самой красивой из всех собравшихся тут женщин. А вообще-то каждая была на свой лад хороша.

Щуплый морщинистый скрипач выглядел таким хрупким, что и скрипочка его едва ли могла издать мощные и бодрые звуки, но рядом с ним возвышались гитарист и музыкант, игравший на губной гармонике, — крепкие, умелые ребята. Посредине площадки встал распорядитель танцев. Танцоры выстроились восьмерками. Грянула музыка. Среди танцоров были молодые девушки и парни; шустрые, смешливые, ярко одетые, они танцевали ладно, оживленно перешучивались. Большинство же составляли мужчины и женщины средних лет — тоже молодые, душой во всяком случае. Они плясали лихо, пригибались на ходу, мотали юбками. Круг за кругом выписывали они сложный рисунок танца, и в конце каждой восьмерки мужчины вскрикивали так, что стыла в жилах кровь. В сердцах бушевало лето, самый разгар лета, бурливого, как прибой.

Замелькали друг за другом летние дни. Жара вибрировала, как огромная наковальня, и над спелой пшеницей мерцало горячее марево. Или внезапно прорывался ливень, громадная сверкающая сеть дождя. Ночи, великолепные, благоуханные, — ветер, звезды и далекое, раскатистое кваканье лягушек. Синими ночами Джим и Анна сидят у двери, и тела их, как броня, сковывает усталость; Анна прислонилась затылком к верхней ступеньке крыльца, на коленях у нее лежат цветы, и она осторожно прикасается к ним пальцами, словно боится, что они могут исчезнуть; Джим попыхивает трубкой и гонит от себя докучливые мысли, старается сосредоточиться на настоящем, не на том, что было и что может произойти. На полях лежит туманно-серебристый лунный отблеск; в темноте густыми тенями проступают купы цветов. Сидят они долго, потом Анна смеется каким-то странным, невеселым смехом, встает и входит в дом. Джим поднимается вслед за ней, вытряхивает на плющ золу из трубки и последним, медленным взглядом окидывает ночь и землю. Иногда Мэйзи смотрит, как они сидят, и золотую дымку, окутавшую ее сердце, пронизывает острый укол боли; но дни так торопливо сыплются один за другим, и их поток смывает это ощущение.

Однажды, когда Анна побила ее за какую-то шалость, Мэйзи, голодная, униженная, лежала у дороги в клевере, и ей казалось, земля отталкивает ее, а запах клевера, разные его запахи, сплетаясь, бьют ей в ноздри и одурманивают ее. Спустя некоторое время она услышала негромкое постукивание одноколки.

Она перевернулась и легла на спину. Над ней раскинулось небо, густо усыпанное звездами, близкими, яркими, словно застывшими внезапно на лету. Она смотрела на них так, будто никогда прежде их не видала. Даже дыхание перехватило. Тележка остановилась, из нее вылез старик. Старик Колдуэл.

— Заблудилась? — спросил он шепотом, который слился с тишиной ночи.

— Нет, просто на звезды смотрю. Я живу вон в том доме… в доме Холбруков. Меня зовут Мэйзи Холбрук.

Он подошел и прилег рядом с ней, так тихо, что во мгле казалось, его и нет тут вовсе. Он тоже смотрел вверх, и у Мэйзи потеплело на душе, ей захотелось поговорить.

— Звезды, — начала она. — А что это такое? Я слышала, осколочки луны. Но больше похоже, это лампочки горят в домах, там, на небе, или цветы, которые только ночью растут. Хотелось бы мне их понюхать, эти цветы.

Он приподнялся на локте и с любопытством на нее посмотрел. Потом ответил:

— Звезды — это солнца. Вроде нашего. Но они от нас так далеко — человеку даже трудно себе представить, как много миль их отделяет от нас, — поэтому они и кажутся такими крохотными.

— Вы про все это знаете? Ну а что такое солнце? Огонь?

— Целые мили огня, солнце во много раз больше земли. Но не только огонь.

— Огонь, вот как… Теперь я и сама понимаю, что звезды — это огонь, они ведь пляшут, будто огненные язычки.

Он засмеялся. Потом рассказал ей, отчего кажется, что звезды пляшут, и сколько звездам лет, и как они живут и умирают, рассказал он ей и о людях, которые жили в давние времена, их называли греками, и о том, как в расположении звезд они угадывали образы того, что существует внизу, на земле, и дали звездам имена. Его слова туманной дымкой уплывали в ночь и исчезали, и Мэйзи слушала вполслуха, уловила лишь, что от них веет чем-то огромным, вечным, тем, что существовало до нее и останется после нее, и ощущение это вошло в нее огромной болью, тоскливым беспокойством.

В жаркие летние ночи, когда невозможно было заснуть в душной комнатушке, где рядом с ней ворочались потные тела, она тихонько удирала в поле и в новом приступе горькой печали представляла себе, как на таком же точно поле лежат люди, древний-предревний народ, подбирает имена и образы, всматриваясь в глубину небес, где кружатся огненные смерчи, громадные, вечные, и шипят лохматые кометы.

Однажды, прибежав домой, потому что горячая пыль очень больно обжигала ноги, она опять увидела старика Колдуэла. Он держал на коленях Бена и смотрел, как Анна консервирует помидоры. Он говорил:

— Теперь там распоряжаются хищники. Совершенно несущественно, республиканцы они или демократы — за веревочки тянет одна и та же рука.

Мэйзи хотела было спросить, что это значит, но тут Анна проговорила, наклонив над кипящим котелком голову:

— Баран-вожак уверенно ведет за собой стадо, но кто указал путь, по которому оно движется? Тот, кто приказывает барану-вожаку.

— Вот именно… Когда я приехал сюда, еще был какой-то смысл попытать счастья. Бороться приходилось лишь с природой, с саранчой, с засухой, с поздними заморозками. Человек мог и победить. Других врагов у него не было. Но теперь все это пустяки. Теперь главное — закладные, налоги, и без новейших машин не обойдешься, а то отстанешь от других, и все время тревога — хорошую ли нынче дадут Цену.

Анна перестала мешать в котелке, выпрямилась, и они увидели ее лицо, напряженное, все в капельках, то ли от пара, то ли от пота.

— Вам в колледже объяснили, почему все это так?

— В колледже… — Он поперхнулся этими словами, и лицо его застыло, как маска. — Мое образование началось после того, как я окончил колледж. — Тут он увидел Мэйзи. — Привет тебе, моя собеседница и созерцательница звезд. Миссис Холбрук, у детей поразительно пытливый ум. А что потом с ними жизнь делает…

Пришла осень. С шорохом падают на дорожки разноцветные листья. Поля сверкают золотой парчой пшеницы. С утра до вечера стучит молотилка и с пастбища доносится басовитое мычание коров. Полнолуние; вечерами ребятишки поют, играют в прятки, зарываясь в стога сена, слушают, как хлопаются о землю спелые яблоки.

Начались школьные занятия. Мэйзи и Уилл впервые в жизни отправились в школу. На площадке для игр было полным-полно детей и очень им обоим понравилось, зато учительница, которая ковыляла, как утка, по-утиному держала голову и ужасалась с придыханием: «Восемь лет исполнилось, а ты даже не умеешь читать, пойдешь в первый класс вместе с братцем Уиллом», — вогнала Мэйзи в краску. Но ученье им давалось легко — белые извилистые червячки слов, написанные на доске во втором классе, превращались, как по волшебству, в знакомые слова, которые они сами не раз говорили, хотя они пока еще долбили алфавит. Обнаружив, что эти двое внезапно научились читать, учительница перевела их классом выше, но не для того они штурмом одолевали букварь, чтобы читать и писать какие-то глупые предложения — большую часть времени они подслушивали тайком уроки старшеклассников по истории и по географии… дальние страны, неведомые народы.

Лицо Анны сияло радостью.

— Ну, чему вас научили сегодня?

И Мэйзи пыталась ей все рассказать.

— Видишь, Джим, — говорила она, протягивая рекламный проспект какой-то фирмы Мэйзи или Уиллу и слушая, как они, запинаясь, пробираются по строчкам. — Видишь? Читают. Из этих ребятишек выйдет толк.

В первый раз в жизни Мэйзи со всей остротой ощутила, что ботинки у нее изношенные, платье сшито из лоскутов, а пальто — из стеганого одеяла. Когда она обмолачивала колоски, ей казалось, в руках у нее мягкий шелк; когда зарывалась в сено, воображала, что каким-то неведомым образом соткет из него дивной красоты наряд. Но шелковые кисти вяли, становились коричневыми, от них скверно пахло, и ей ничего не оставалось, кроме как выбросить их вон. Временами, когда переполнявшая ее сердце печаль делалась невыносимой, она сажала перед собой Уилла, Бена и маленького Джима и принималась читать им наизусть стихи, которым ее научил старик Колдуэл. Не посмеиваясь, как делал он, а таинственным низким голосом:

Ах, если б я был лам ти-тумом

В хихиковой фиговой роще!

Сыграл бы я всем ни-бум-бумам

Тирлямчик из тех, что попроще.

Здесь голос ее достигал трагических глубин.

А если… в бою лам-ти-тумовом вдруг

Тирлямка моя оборвется,

Пусть холмик зеленый мне даст убаюк,

И каждый тирляндыш смеется.[3]

Она читала вслух стихи, и уходила грусть; мир осени вновь становился золотым и сипим.

Как-то под вечер, когда гулко и тревожно разносились в воздухе крики птиц и над прерией густела необъятная золотая пелена заката, Мэйзи выскочила из дымной кухни и побежала по проселку. У нее была причина убежать. Манил осенний пряный воздух. Но, кроме того, у них на кухне творилось что-то неладное: гневно хмурился отец, взгляд матери застилала печаль. Мама меня побьет за то, что я убежала и не вымыла посуду, подумала она, но голод и страх побуждали ее бежать все дальше.

Огромная звезда светилась в самой сердцевине заката, будто в застывшем пламени горел неподвижный огонь свечи. Отблеск ее падал на лицо Мэйзи. Звезда клонилась ниже, ниже, и Мэйзи, чтобы ее не упустить, побежала по полю; ее босые ноги колола стерня, но она видела только, что небо тускнеет, звезда спускается все ниже к горизонту, уходит в ночь и что-то исчезает вместе с ней. Потом она скрылась, осталась лишь высокая, черная темнота.

Мэйзи вдруг заметила, что до крови исколола ноги — боль была невыносима. Тихонько всхлипывая, чувствуя, как какая-то пустота разбухает в ней, растет, она поплелась искать дорогу. На пригорке впереди замаячила громадина притихшего, темного дома с одним-единственным светящимся окном. Дом Колдуэла, подумала она; наверно, это дом Колдуэла.

На стук вышла Бесс Эллис.

— Да это Мэйзи! Как тебя к нам занесло?

— Я… — израненные ноги испустили безмолвный вопль. — Я хотела взять у вас почитать какую-нибудь книжку или проспект.

Бесс открыла было рот, но передумала и ничего не сказала.

— Ладно, проходи. Ты, наверное, знаешь, мой отец очень болен, но он будет рад тебя повидать.

Мэйзи вошла в освещенную кухню; огляделась с недоверчивым видом. Чисто вымытая раковина и большой белый буфет. На столе, на белой скатерти, полная овощей ваза — белоснежная капуста, алые помидоры, крепенький круглый редис. В смежной комнате она увидела белую гипсовую голову и книжные полки во всю стену.

С ее ног капала кровь на покрытый линолеумом пол кухни; Мэйзи было стыдно, и она старалась не смотреть на пол. Бесс крикнула ей из той комнаты:

— Зайди к папе — он хочет тебя видеть!.

Старик Колдуэл лежал в постели, неожиданно маленький, иссохший. Совершенно неподвижный — только глаза живые. Мэйзи попятилась.

У него стал слабый, шелестящий голос.

— Подойди к кровати, детка, — невесомая рука обняла ее за плечи. — Я рад, что ты пришла, Мэйзи. Я думал о тебе. Как поживает твоя мама?

Мэйзи не знала, что ему отвечать. Над ней нависал страх. За окном, на западе, у самого горизонта еще слабо мерцал свет, будто крылья улетающих птиц. Туда она и глядела не отрываясь. Колдуэл продолжал говорить:

— Попроси ее зайти ко мне, твою маму. Ты помнишь, Мэйзи, что ты думала о звездах, пока я тебе о них не рассказал?

Она кивнула.

— Ты говорила, это осколочки луны. Или цветы, цветущие по ночам. Ты продолжай фантазировать, Мэйзи, но в то же время старайся знать. Сочетай фантазию и знания, Мэйзи…

Ей пришлось на него посмотреть. Он мотал головой, будто что-то застряло у него в горле и душит.

— Мэйзи, живи, не существуй. Учись у своей матери, ведь, казалось бы, все на нее ополчилось, чтобы сломить ее, и все-таки она не поддалась. Она живая, она чувствует, что в жизни настоящее, знает это. Некоторые люди могут всю жизнь прожить — и так и не узнать.

Она не понимала его слов. Страх делался от них еще острее, но она жадно вглядывалась в его глаза.

— Ты не представляешь себе, как мало… «Лучше быть калекой, но живым, — сказала твоя мать, — чем стать мертвым и ничего не чувствовать». Только этого недостаточно — нужно восстать против недостойных человека условий жизни. Твоя мать думала — достаточно переехать с рудника на ферму, но…

Его рука вдруг надавила на ее плечо. Он приподнялся.

Старый человек, Элиас Колдуэл, уже полузадушенный смертью, пытается рассказать девочке хоть немногое из того, что узнал он сам, хоть немного научить ее, чем нужно жить, и слышит: он произносит лишь бессвязные слова. Но мысли вертятся, вертятся, носятся вихрем, раскаленная туманность жжет ему грудь, пылающие солнца вылетают из нее, но тут же разбиваются о стены и обращаются в хаос. Как же это рассказать? Раньше я жил в тепле и неге, и мне это надоело. Я решил вести суровую жизнь, я ушел к людям озлобленным, сильным и грубым, к простым людям, от которых пахло потом и землей — запахом жизни… Но я потерпел неудачу. Я ничего не сумел им дать. Как горько умирать, прожив жизнь попусту. А туманность вертится, мечется вихрем, из нее вылетают пылающие солнца, с пугливым стуком обрушиваются на это дитя и рассыпаются, обращаясь в хаос невнятности. Не сказано же ничего.

Его голос все еще звучит.

— Запомни: что бы не случилось, все соки, корни, необходимые тебе, — все это здесь.

Он говорит запинаясь, потом замолкает; «нет, ничего не нужно говорить, потому что я сам… не… знаю».

Она сидит и слушает, и ей кажется: ее и нет тут вовсе, здесь сидит другая девочка, существующая вне времени, застрявшая в этой полутемной комнате, и этот голос облепляет ее со всех сторон; руки звука, тихие и добрые, бросают ей бессмысленные, странные слова; они лишены смысла, когда ты пытаешься их понять, но вдруг на краткий миг наполняются смыслом. Она прикасается к руке, лежащей на ее плече. Старик Колдуэл смеется. Смех его мелодичен, печален. Он говорит, повысив голос:

— Бесс, нужно будет подарить ей кое-что из книг. Сказки Уайльда и еще Диккенса, Блейка и мифы Древней Греции. Когда-нибудь она их прочтет.

До свиданья, моя собеседница и фантазерка.

Она бежала, всхлипывая, по дороге, и каждый шаг причинял ей боль, и длинные тени пытались схватить ее, а полегшие и оброненные вдоль дороги колосья были жалобно сиротливы, плоть от плоти ее.

Из кухни доносился сердитый голос отца:

— Всё забирают, чтоб им сдохнуть, паразитам. Целый год гнул спину, а не получу ни шиша. Еще я же им должен остался — анекдот, да только скверный, — я же им остался должен после того, как целый год проработал, словно упряжка мулов. Требуют в уплату нашу коровенку и Нелли… У Фреда Бенсона отбирают ферму, у Элдриджа — тоже. А сами жиреют, как свиньи, сволочи. Целый год тут вкалывал, и я же их должник.

Ветер захохотал в опавших, мертвых листьях, дурачась, стал гонять их по земле, будто они живые и могут передвигаться, и его издевательский смех прошуршал среди деревьев и унесся к небу.

Спустя неделю умер Колдуэл. Книг Мэйзи не получила — невзирая на ругань Анны, Джим их продал за полдоллара, когда они переехали в город. А исколотые стерней ноги болели недели две, и Мэйзи бинтовала их тряпками и не могла надеть ботинки.

И вот однажды в конце октября земля внезапно стала твердой как камень. Мэйзи и Уилл, шагая в школу, чувствовали, как в их жилках кровь свертывается в комки и холодеет от ветра. К тому времени, как они добрались до школы, слезинки примерзли к их лицам, а ноги Уилла в рваных ботинках задеревенели. Снег покрыл землю ледяной коркой. Он падал не переставая, и наконец белые волны сугробов в поле стали такими высокими, что Мэйзи и Уилл не смогли пойти в школу. А потом и школа закрылась.

Дни были темные и короткие. Снег не таял, все время лежал на земле — ослепительно-белый в полдень, постаревший, желтый в сумерки, призрачно-белый по ночам. Вся жизнь сосредоточилась на кухне. Они передвигались, шевелились только в образовавшемся вокруг печки маленьком кружке тепла. Холод во много раз увеличил все расстояния. Как долго, как невероятно долго нужно добираться до поленницы; до курятника, где уныло сгрудились кучкой и жалобно попискивали куры; до хлева, где пропитанный сладким, гниловатым запахом сена воздух был густ и темен от огромных теплых клубов пара, выдыхаемых коровой. Они почти не отходили от печки. По целым дням сидели около нее, и бухающий кашель Уилла смешивался с хныканьем маленького Джима. Анна опять была беременна — полусонная, разморенная теплом, она ни на что не обращала внимания. Вечерами в желтом свете керосиновой лампы шила что-нибудь или перелистывала проспект. Ничем другим она не занималась. Терпеливо дожидалась стирки куча грязного белья, на дне немытых кастрюль застыли пятнышки жира, хлеб подолгу не пекли, и в комнате стояла вонь сохнущих застиранных пеленок. Еда готовилась наспех, кое-как, все пригорало. Джима выводили из себя духота, беспорядок, вынужденная бездеятельность. Вечно ссорящиеся между собой, полубольные, голодные дети худели и худели, а Анна, будто вытягивая из них соки, раздувалась до неимоверной толщины.

— Совсем я тут обабился, — орал Джим, — ни хрена не делаю, торчу весь день у печки!

Потом, устыдившись, принимался рассказывать детям захватывающие длинные истории, но иногда внезапно прерывал рассказ и задумывался. Он выстругивал для них из дерева игрушки — кубики, куколок, зверушек, с Анной обращался ласково, убирал вместо нее в доме, месил тесто для хлеба. И все дела по дому он впервые в жизни выполнял быстро и охотно.

Часто вспыхивали ссоры. Случалось, он бил детей. Анна, отключившаяся от всего, чего с ней никогда не бывало, почти не слышала, не замечала, что происходит вокруг.

— Когда такой снегопад, человек слишком долго остается наедине с самим собой, — объяснял Джим. — Вот он и спрашивает, словно малое дитя, отчего да почему.

Однажды сквозь печальный шелест падающих снежных хлопьев пробился тонкий писк только что вылупившихся цыплят. Джим выскочил за дверь.

— Какая-то дуреха-курица высидела у нас возле дома цыплят. Хорошо еще, она на речку не отправилась и не высиживала их на льду. Пошли, Мэйзи.

Он сложил цыплят в ее передник. Она чувствовала себя на морозе полной жизненных сил, но потом, когда она снова очутилась в доме и прижала к щеке слабо шевелящийся пушистый комочек, в ее сердце прокралась печаль. Они сунули цыплят в духовку отогреться, и Джим куда-то скрылся, возможно двинулся через снега выпить и поболтать к соседу.

Серый зимний день кончился быстро; в тишине лишь шелестели, ударяясь о стекла, снежинки, да время от времени с треском обламывались сосульки, и сердито пшикали в печке дрова. Никто и не заметил, как цыплячий писк стал истерически пронзительным и вдруг прекратился. Мэйзи и Бен населили целый город вырезанными из проспекта фигурками, а Уилл смотрел на них, но сам не мог играть — у него был сильный жар, болела голова, путались мысли и, вспоминая, как промокли от снега его плохонькие ботинки, он одно лишь знал: теперь до самой весны он не выйдет из дому. Анна сидела у печки не двигаясь, сложив руки на огромном животе, чуть улыбаясь — понимающе, мудро, — время от времени говорила, очнувшись от дремоты: «Вытри Джиму носик, Мэйзи. А ты все кашляешь, Уилл, видно, не помогло тебе топленое сало», — и снова погружалась в сон.

Вошел Джим. Несколько секунд он стоял на пороге и глядел прямо перед собой, не видя ничего. Тут они наконец-то почувствовали запах паленого.

— Х-хосподи! — Он бросился к духовке и открыл ее. — Так и знал — цыплята. Живьем сгорели. Чурбаны вы что ли бесчувственные — разит во всю паленым, а им хоть бы хны!

Все молчали и стояли как окаменелые, с испуганными глазами.

— А, так вы к тому же еще и немые? И носы и рты позалепило? Ну ничего, сейчас унюхаете. — Он подтащил Анну к открытой духовке. — И наглядитесь заодно.

Она вырвалась:

— Не смей меня трогать!

— Не смей ее трогать, ха! Ишь как заговорила. Стоит ли удивляться, что я ничего не добился в жизни? Стоит ли удивляться, что все дела у меня прахом идут? С этакой-то помощницей!

— Не такая уж плохая у тебя помощница! И кухарка, и батрачка, и доярка, и прачка. Да еще вон сколько детей тебе родила.

— А кто тебя просил плодить этих заморышей?

— Кто просил? Да я больше ни одного не заведу — с голоду ведь перемрут с таким папашей.

— Как же нам не голодать? С такой-то хозяйкой!

— Папочка, хватит, мамочка, не надо! — пронзительно закричал Бен.

Мэйзи схватила на руки маленького Джима и уткнулась в его тельце головой, чтобы не слышать криков. Только Уилл рискнул подойти к ним. Он тянул отца за штанину и вопил:

— Перестань, перестань, перестань!

— Да уж, деловой у меня муженек, деловой, — злобно насмехалась Анна. — Всякий, кому не лень, вокруг пальца его обведет. Ты ведь на хлеб и то не заработаешь. Деловой мужик — сумеет мигом с голоду уморить и жену, и детей.

— Заткнись!

— Как хорошо придумал все, загляденье! Новую жизнь нам пообещал. И впрямь, чем не новая жизнь? Помираем с холоду и с голоду по-новому.

— Заткнись!

Его кулак с размаху врезался в ее плечо — она медленно осела на пол. Он бессмысленно уставился на нее, на плачущих детей, на Уилла, который колотил его своими кулачками, на болтающиеся над печкой пеленки, потом вышел из дому, притворил за собой дверь и скрылся в темноте.

Этой ночью разразилась буря, какой не было уже много лет. На изорванное в клочья небо наползала голодная, злобная тьма: ветер яростно швырял снег, будто стегал стальным хлыстом. В спальне вылетело оконное стекло и усыпало пол осколками; дыру заткнули сиденьем от кресла и стегаными одеялами, но, несмотря на все старания, стужа проникала в комнату. Они три ночи спали на матрасе в кухне на полу и лишь два раза в день отваживались выйти из дому, захватив ведро с раскаленными углями, чтобы греть над ним руки: один раз — подоить корову, во второй раз — покормить лошадь и свинью. Кур они отнесли в погреб и подстелили им там соломы.

Перед домом валялись выброшенные Анной обуглившиеся трупики цыплят. Ночью их засыпало снегом. Четыре дня спустя взошло наконец солнце над безбрежным белым миром, недвижным и чистым.

Джим вернулся только через десять дней. Где он пропадал все это время, что делал, так и осталось неизвестным.

В начале марта Мэйзи и Уилл забрели в лес, где росли высокие деревья, а из прошлогодней листвы выглядывали дикие фиалки со слезинками в глазах. Мэйзи одолевало беспокойство, она прижалась к земле, но ее мягкая, сырая прохладность почему-то напомнила студенистое лицо Шона Макэвоя. Мэйзи вздрогнула и выпрямилась.

— У тебя бабочки живут в глазах, Уилл, бабочки, правда. С яркими крылышками. Не веришь? Вот, попробуй сам — зажми глаз пальцем, и ты их увидишь, они машут крылышками.

Как уродлива, как безобразна земля. Пятна грязного, подтаявшего снега, а между ними, словно большие болячки, темнеет сырая почва; короста опавшей листвы, из которой выглядывают фиалки. Жирные деревья с маслянистыми почками и раздутые груди прерии. Уродство. Чтобы не видеть всего этого, она подняла взгляд к небу, но и там громоздились большущие, раздувшиеся животы, черные и трупно-серые, они разбухали, становились дряблыми, рыхлыми, одно облако-брюхо налезало на другое, сливаясь в середине неба в нечто исполинское, непомерно раздутое. Как ее мать. Ночь, потные тела. К ней подкрадывалась тошнота.

— Ты думаешь, я вру, — вот приложи к глазам пальцы, увидишь. Правда, бабочки.

Она чувствовала, что и слова раздуваются внутри нее, выходят с болью, с кровью, окрашенные красным. Она стала яростно избивать Уилла. Потом ослабла, размякла и плача спрашивала:

— Всю зиму прожить в одной комнате, это как, в одной комнате — целую зиму? — Он молотил по ней кулаками, но не больно. — Ой, Уилл, ой, Уилл, ах, если б я был лам-ти-тумом… уродливые стихи. Раздутые, как брюхо.

Этой ночью она проснулась и, похолодев от страха, увидела отца, который, будто обезумев, тряс ее за плечо.

— Проснись, ну, проснись же! Мама сейчас родит ребенка, нужно к ней пойти и кое-чем помочь. Я сейчас еду к Эллисам. Уилла и Бена беру с собой. Подогрей-ка мне воду, быстро.

Снова навалилась тошнота. На кухне сидела мать, ее лицо было невидящим, но черные калитки глаз распахнуты, только вглядывалась она в нечто очень уж далекое, неразличимое.

— Мамочка! — закричала перепуганная Мэйзи и уткнулась ей в колени головой. — Мамочка!

На мгновенье взгляд Анны обратился на нее с сочувственным и обеспокоенным выражением.

— Не волнуйся, Мэйзи, ничего страшного. Время подошло мне родить ребеночка. Ведь просила же отца не оставлять тебя тут! — Затем ее лицо опять стало чужим, тело напряглось, рука вцепилась в спинку кресла. Отрывисто выговаривая слова, она сказала: — Ступай, растопи печку. А потом мы пойдем в спальню, ты поможешь мне постелить постель.

Мэйзи разгребла в печке почерневшую золу, забегали язычки пламени, и огонь разгорелся ярче. Уныло дребезжала вода, когда она наливала чайник и ведро. Но впереди еще самое страшное — спальня. Мать стояла на коленях перед комодом и вынимала из ящика простыню.

— Вот, — сказала она как-то безучастно, — постелим эту. А потом вытащи вон оттуда газеты.

— Да, мамочка. — Снова в груди тошнота, сгущается, твердеет. — Да.

Пришли наконец-то. Мэйзи сразу же сбежала, укрылась в ночь. Но звяканье их голосов неслось вдогонку. Слова вылетают то громко, то тихо. Мэйзи обхватила себя руками за плечи и плюхнулась в мягкую пыль. Сиротливый ветер поглаживал ее волосы, ласково пробегал по телу. Но тошнота не уходила, не желала отступать. Да, мамочка. Лицо как маска, очистившееся, суровое. Скорей бы вспомнить те летние танцы, когда смех вскипал как пена; но все заслоняет это лицо. Да, мамочка. Миссис Бергем что-то говорит, мол, воды уже отошли, роды сухие. Мэйзи залезла в курятник, чтобы не слышать. В темноте затаился дом, там люди, а за домом поля.

Удивительно — ей вдруг захотелось есть. Даже язык закололо, и пошла на убыль тошнота. Она втягивала носом воздух, вынюхивала запах еды. Нашла яйцо, еще теплое. Проглотила, и тут же его вытолкнуло назад — струей, прямо на землю. Да, мамочка. Мама, я больна. У тебя в глазах живут бабочки. Может быть, там в небе звезды, знакомые звезды. Легкая, невесомая, словно ступала по воздуху, а не по земле, Мэйзи вышла во двор и запрокинула голову. Бледные, запавшие, туманные, будто сквозь слезы глядят — звезды. Где тот человек, о котором ей рассказывал Колдуэл, заслоняющийся щитом от звезд? Где та яркая звезда, за которой она бежала тогда, на закате? Нет, совсем чужое лицо — лицо неба, горюющего над ней, стало вдруг чужим, как лицо матери.

Она долго так стояла, потом очнулась, вздрогнула — какой холод… промозглый, сырой туман. Дождь, подумала она, не думая. Тень дождя. Она услышала его печальный тихий шорох, когда снова залезла в курятник. Вероятно, немного погодя она заснула и слышала сквозь дремоту: «Ну-ну. Теперь тужься посильнее, Анна. Ложку прокипятили? Она мне нужна. Тужься, тужься, Анна».

Затем раздался крик, ликующий, победный, оплетенный снизу тонкой паутинкой плача. Рассвет. Отец песет ее к дому сквозь сиротливую серую мглу, слышен его голос:

— …так долго… искал. Намаялся, мой Глазастенький… Оставил тебя под дождем, да ведь как быть…

Сон еще окутывал ее… сон или бессонница. В теплой кухне перед ее глазами расцвел желтый свет.

— У нее соски растрескались, будет кормить маленькую — намучается, — говорил кто-то. И дальше: — Где ты нашел ее, Джим?

Бесс качала ребенка в люльке.

— Ты что, правда надумал уехать, Джим?

— Сама знаешь, нам тут больше нечего делать.

— Ну, а если не устроишься на бойню?

— Все равно уеду. Как только поправится Анна. Тут нельзя оставаться.

— Ты и на новом месте не лучше устроишься, Джим. Жизнь везде тяжелая. Ложись-ка, поспи, Мэйзи. Теперь все в порядке.

— Хуже-то некуда. Во всяком случае, я попытаюсь.

— Жизнь, — вздохнула Эллен Бергем, — жизнь — это вам не игрушки. Я так устала, впору помереть.

Двое, преодолевая боль, движутся сквозь рассветную мглу, сквозь туман. Два голоса, подстегиваемые сухим, злым ветром, почему-то пахнущим сиренью.

— Пора, Анна. Нужно идти.

— Да. Тишина-то какая.

— Мистер Бергем уже ждет.

— Кажется, вот-вот на чьей-то ферме закричит петух — и услышишь. Совсем нынешнее утро не похоже на те, когда мы вставали и брались за работу.

— Не похоже. Ладно, Анна. Пойдем. Пора.

— А ты заметил, Уилли проплакал всю ночь и Мэйзи захотела спать только на сене. А мы думали — детям все равно.

— Анна, люди ждут…

— Как славно пахнет сено. Хочется вдохнуть в себя этот запах и никогда не забывать.

— Теперь уже немедленно нужно выходить, а то на поезд опоздаем.

— Теперь уже немедленно, Джим… Джим, почему это в жизни никогда ничего не выходит? Только год назад… Я так старалась, чтобы мы стали жить хорошо. И ты старался, Джим.

Одно лишь слово, но оно как крик:

— Анна!

Две фигуры сливаются в одну, бугристую, сиротливую. Он тихо-тихо говорит:

— Ты вся дрожишь. Замерзла?

— Ужас как замерзла. Пошли. Пора.

— Но если будешь лежать смирно, как собака, то ничего не добьешься. Ничегошеньки не добьешься, Анна.

V

Гул, многоголосый гул, грохочущая поступь шума не смолкает на этих кривых улочках; он колышет обшарпанные дома, встряхивает обтянутые кожей скелетики — детей, которые смеются и визжат, безотчетно подчиняясь сложным ритмам уличного шума. Грохочут громадины-грузовики, проносятся трамваи, взвизгивают и скрежещут уборочные машины. Внизу под этим звуковым пластом — шумы, издаваемые человеком: плач, и ругань, и жалобы на усталость, такие односложные, невнятные, словно их никто и не произносил; вздохи вожделения и вслед за ними — сытый, утомленный вздох; порою смех, но этот звук едва ли можно назвать человеческим, даже если это смех детей. И надо всем этим разлит туман зловония, такой густой, непроницаемый, что забивает без следа все иные запахи. Человеческие запахи — грязного белья и потных подмышек, запахи стряпни и гари — все потонули в безбрежном недвижном зловонии, все с ним слились.

«Здесь правлю я!» — напоминает, возвещает Зловоние. Оно исходит от консервных заводов, а они — сердце всего, что движется по этим улочкам; гигантское сердце, которое гонит по артериям виадуков людской поток, заполняющий бордели, кабаки и мокроглазые магазины, вливающийся в чахлые и грязные домишки, где он множится, выплескивая наружу тощих, как скелетики, детей, чей безрадостный хохот звучит на перекрестках, где произрастают только уличные фонари. (Говорят, артерия, идущая от сердца, тянется куда-то очень далеко, становясь голубоватой и тонкой, туда, где воздух необычайно чист, а запахи цветут под стеклом в стодолларовых флакончиках с духами и доступны лишь немногим избранным.)

Лицо мужчины, отупевшее, угрюмое (лишь странным блеском сверкают синие глаза), появляется на время, йотом исчезает — Джим; женское лицо, день ото дня оно худеет, кожа все туже обтягивает широкие скулы, большие, темные, запавшие глаза тускнеют и будут тускнеть до тех пор, пока навсегда не смежатся веки — Анна. Худенькое детское лицо, иногда озадаченный, потрясенный взгляд — Мэйзи; лицо мальчика, губы сердито поджаты, в глазах боль непонимания и сразу же ярость — Уилл. А на этом личике — даже еще не мальчика, скорее малыша — постоянно тлеет жаркое дыханье лихорадки, часто закрываются большие, очень серьезные глаза; крохотный мальчонка топает в прихожей, мурлычет песенку себе под нос; крохотная девочка колотит кулачками воздух, сжимается, каменеет — Бен, Джимми, маленькая Бесс.

Да, Джим и Анна Холбрук живут теперь тут. (Кривые улочки — их старые знакомые, они их помнят с детства.) Там, где кончается булыжная мостовая, идут два квартала мусорной свалки и буйных зарослей бурьяна, а затем — мусорная свалка, населенная людьми, где безымянные Фрэнки-Ллойды-Райты[4] из рядов пролетариата воздвигли дивные футуристические строения из расплющенных консервных банок, ящиков из-под фруктов, дерюжных мешков, картона и просто матушки-земли. Вот тут и живут они в затхлом, расшатанном доме, покосившемся в сторону реки. И так ли уж существенно, что на втором этаже нет ни окон, ни крыши, что дощатые стены не толще, чем бумага, а грязь настолько въелась в них, что сделалась их частью. Здесь есть клочок земли, который можно называть двором, и, когда дует сильный западный ветер, зловоние консервного завода сменяется запахом реки и мусора.

(А Красота? Покуда каменная, слоноподобная красота города еще не вошла в их плоть и кровь, детишки могут полежать на животах на высоком берегу реки и поглядеть на пассажирские и грузовые поезда, сверкающие рельсы, битое стекло на свалке под откосом, сор, медленно движущийся по брюху реки.)

— Видишь, Анна, — говорит Джим, — здесь есть дворик для детей. Во всяком случае, гонять по улицам им не придется. И подумай только, в доме есть водопровод, и кран, и уборная. Мы ведь никогда с тобой так не жили.

— Да. (Она старается не видеть и не обонять.)

— И электрическое освещение. Эй, ребята, видели вы когда-нибудь, как в доме горит свет? Если захотим, он и у нас гореть будет.

— Если захотим?..

— Ну, ты меня поняла, если нам хватит деньжат. А деньжата будут, на ловца и зверь бежит.

— Да, Джим, пойдем-ка в дом. (Ткнулась носом в маленькую Бесс, чтобы не слышать запахов, прижала ее к сердцу, разъедаемому тоской.)

— Ну, вот видишь… и притом целых четыре комнаты. Слушай, что с тобой творится, у тебя такой вид, будто ты увидела покойника. Я понимаю, это не дворец, но поглядела бы ты, в каких домах живут за этакую цену другие.

— Да, конечно, Джим, это просто находка. Я, наверное, устала, вот и все.

— Мам, — спрашивает подбежавший Бен. — Чем здесь пахнет так чудно? Меня прямо тошнит. Мам, здесь всегда будет так пахнуть?

Когда Уилл и Мэйзи отправлялись в школу в первый раз, Анна собрала их рано утром, а потом поставила у стенки и свирепо проговорила:

— Ну вот, теперь у вас есть случай хоть чему-нибудь выучиться. Не в деревенскую, в хорошую школу пойдете. Лодырничать вам не дам, дурь тотчас выбью из башки, поняли?

Но Мэйзи очень не понравилось в школе. В самый же первый день:

— Мэйзи-и-Уилл-Холбрук-приехали-к-нам-из-деревни-где-сеют-рожь-и-пшеницу-и-откуда-мы-получаем-молоко-поздоровайтесь-же-с-Мэйзи-и-Уиллом-дети.

Мэйзи с ужасом сжимала потную ладонь Уилла. Комната огромная, больше, чем вся деревенская школа. Всюду лица, лица, все таращатся на них двоих. («Ты чего трясешься? Напугалась?» — «Испугалась? Я?») Лица злющие, и усталые, и испуганные, и голодные, и отупевшие, а глаза такие, словно все они хотят тебя сожрать. Нет, не гляди на эти лица, гляди лучше в окно, только оно грязное, будто по стеклу размазали жирные струйки, а сверху тянет вонью, и вонь заполняет весь класс. Эти лица… (хоть бы сердце так не колотилось)… Да не смотри на них, ты лучше прочитай написанные на доске забавные слова. Национальности: американцы, армяне, цыгане, китайцы, хорваты (старик Кватерник был хорват, старик Кватерник, тот, что работал в шахте, а сейчас мертвый, мертвый. Черви… нет, про старика Кватерника не надо думать), ирландцы, французы, итальянцы, евреи, лит… Чье-то черное лицо, черное, как у шахтера, выходящего из шахты, да и не одно оно, тут таких черных много. Может, и здесь в городе есть шахта, может быть, детям приходится жить в этой шахте, как некоторые живут в домиках из мешковины, может быть, опять раздастся гудок, да он и не умолкает тут ни на секунду. Мексиканцы, негры, поляки, португальцы. Если сердце заколотится еще хоть немного быстрей, она вскрикнет и все лица повернутся к ней, все уставятся на нее… Одно из них — медового цвета, такой мед был на ферме. Это все ей просто спится, это страшный сои, а на самом деле она на ферме, она на ферме, вот проснусь через минутку и снова там окажусь.

На переменке, когда сердце уже так не колотилось, она рассказывала двум девочкам, Элли и Аннамэй, как ездила верхом на лошади, и кто-то вдруг прошипел:

— Ах, так ты из деревни, откуда мы молоко получаем. Показать тебе, как бодается бык? — и… бах! — внезапно ткнул ее головой в живот. Она растерялась, задохнулась, закачалась и услышала смех Аннамэй: «Ой! Копченый, чего ты к ней цепляешься?» — и от ненависти и от гнева, видя лишь сплошную тьму перед собой, Мэйзи бросилась на него, но Копченый был уже по ту сторону школьной площадки, не по росту большая рубаха трепыхалась на ветру, а тощее лицо ехидно скалилось. Тогда она повернулась к Элли, толкнула и повалила ее, хотела повалить и Аннамэй, но учительница уже схватила ее за плечо и потащила в школу.

— Может быть, там, откуда ты приехала, вы позволяли себе грубые развлечения такого рода, но здесь это ни в коем случае не разрешается и не останется безнаказанным.

Копченый ехидно ухмылялся, Мэйзи видела его лицо.

— А ну, пустите! — крикнула она, сжалась в упругий ком и выскользнула из рук учительницы.

Но тут, испуганная тем, что натворила, оцепенела и прямо на виду у всех расплакалась. Услышав, как Уилл отчаянно шепчет кому-то стоящему рядом: «Это не моя сестра, нет, это не моя сестра», — она стала плакать все громче и громче и никак не могла остановиться.

Вечером они поехали к Беднерам, к старым друзьям, с которыми Джим и Анна не виделись уже семь лет. Алекс устроился неплохо — он работал теперь инструментальщиком. Они жили в пятикомнатном доме, где было пианино и окна из витражного стекла, а воздух чистый: вонь ощущалась, лишь когда дул сильный ветер с юга. До дома Беднеров они добирались трамваем, дети ехали трамваем первый раз, но поездка, кажется, доставила удовольствие только Уиллу. Джимми и Бесс спали, Бена всю дорогу тошнило, а Мэйзи глядела в окно, зажмурившись. Анна все приглаживала свои волосы и водила пальцами по морщинкам на лице.

Элси, увидев ее, вскрикнула, словно от боли:

— Анна, золотко мое, как же ты изменилась, тебя просто нельзя узнать!

— Семь лет немалый срок, — сказала Анна.

— Да, это так, это так, — согласилась Элси и начала плакать. Элси была толстая, в узком желтом платье, и пахло от нее до приторности сладко.

— А ты, значит, Аннин парнишка, — сказала она Уиллу, повернув к нему мокрое от слез лицо. — Ну, поцелуемся, дружок.

Но Уилл не стал с ней целоваться. Он подбежал к пианино и с размаху ударил руками по клавишам. Джиму пришлось его шлепнуть, чтобы он поцеловался с Элси.

Все было напряженно, неспокойно; Джимми и Уилл побежали по всем комнатам и щелкали там выключателями, глядя, как вспыхивают и гаснут лампочки, свисающие с потолка. Алекс откашлялся, потом откашлялся Джим, затем оба молча закурили сигары. Элси тихо говорила:

— Здесь все так нос дерут… Мне одиноко до смерти… тощища страшная… а мы и одного-единственного никак не можем завести… у каких только докторов я не была… просто сердце разрывается.

На столике лежала груда журналов «Звезда экрана» и «Искреннее признание». Мэйзи стала перелистывать журналы. На картинках были изображены мужчины и дамы, они улыбались или целовались. Алекс, сунув большой палец за отворот пиджака, произнес неожиданно веско и громко:

— Так вот, если ты к концу недели не устроишься на бойню, ступай прямо к Малкэги: он крупнейший в городе подрядчик дорожных и канализационных работ и он не нанимает всяких там иностранцев и черномазых, когда белые сидят без работы.

— О’кей, — сказал Джим, но с каким-то очень чудным видом.

— Нет, уж ты поверь мне, — добавил Алекс: он заметил этот его вид. — Не такие теперь времена, чтобы бросаться хоть какой работой.

— Работой не побросаешься, — сказал Джим, — зато лопатой кое-что побросать можно.

Засмеялась одна только Элси и хохотала долго, долго.

— Вырастешь такой же остроумный, как твой папа, — сказала она Бену, который пристроился у нее на коленях, — всегда будешь душой общества. Слушай, Анни, просто прелесть у тебя мальчуган. А вот Мэйзи вышла невзрачная, кто бы мог подумать. Такая смышленая малышка была. Впрочем, люди говорят: девочкой — невидная, в девушках — завидная.

Мэйзи сделала вид, будто не слышит.

— А кто играет на пианино? — спросила она, стараясь говорить как можно громче.

— Я играю, золотко, вот только выдержат ли твои ушки такую игру. Твоя мамочка когда-то в самом деле неплохо подбирала на слух музыку. Может, золотко, ты и сейчас нам сыграешь что-нибудь?

У Анны был ужасный вид, и Мэйзи испугалась, не упадет ли она снова в обморок. Но голос ее прозвучал вполне спокойно.

— Я и не помню, когда в последний раз подходила к пианино, — сказала она. — Ты уж сама лучше поиграй нам, Элси.

Элси уселась за пианино. Играя, она раскачивалась на круглом стульчике. Под платьем ходуном ходили складки жира, но, когда она запела, Джимми прибежал из другой комнаты и уткнулся ей в колени головой, Уилл тоже вошел в комнату и тихо стоял и слушал. Алекс начал подпевать, а за ним Джим и Анна. Они пели старинные песни, одну за другой. Некоторые из них дети слышали и раньше — случалось, Джим или Анна напевали их в хорошую минуту когда-то давно, но были и такие, каких они никогда не слыхали. «Долина Красной речки», «Красотка Женевьева», «В тот час, когда зажгутся фонари», «В сумерках», «Когда мы оба были молодыми, Мэгги», «Крушенье Девяносто первого», «Далеко в низине», «Пока скитаюсь я по свету», «Шенандоа», «Нелли Грэй», песни Фостера, «Корабль уплыл, я вслед ему глядела».

Сквозь открытое окошко в комнату вливалось сладкое, пьянящее благоухание весны; тени робко обступали мягкие озерца электрического света. Они пели, и жгучее желание, какая-то смутная тоска об утраченном, о чем-то так и непознанном постепенно охватила их. И уже не было отдельных голосов, а лишь один, мощный и звучный, и не было отдельных лиц, была лишь Красота. Ах, пение — это как… Потрясенная Мэйзи не могла подыскать слова, и непролившиеся слезинки стояли у нее в глазах. Пение — это как… но слово так и не приходило. Бесс тихо спала и, казалось, ее сон никогда не прервется. Запели любимую песню Анны:

О, обними меня, пока еще есть время,

О, обними меня, души так тяжко бремя… —

и вдруг пятый голос, чистый, легчайший, воспарил над остальными четырьмя. Это был Джимми, притулившийся возле педалей пианино.

— Мам, — сказала Мэйзи, когда кончилась песня. — Это Джимми, Джим-Джим тоже с вами поет.

Взрослые изумились и заставили Джимми спеть с ними еще раз, потом еще и еще. Пел он нечто невнятное, слова получались только тенью настоящих слов, но мелодию вел верно и четко.

А потом все кончилось. Элси в желтом платье с темными пятнами пота под мышками снова принялась щебетать «золотко» и «душечка», Алекс слишком громко хохотал, Джим слишком старался хохотать в ответ, и Анна, хворая, сидела поникнув и крепко прижимала к себе Джимми.

Какая усталость! От этого смрада мерзкая тошнота в животе… их всех тошнит. Бен захворал от этой тошноты и слег, температурит. Но она не складывает оружия: с самого первого дня — чистые марлевые занавески, а они ведь желтеют, коричневеют. Моет, выскребает все до белизны, но строптивые полы и стены упорно приобретают все более темный, прокуренный тон. Даже расстеленный в передней вместо ковра лист картона, чтобы ползающий там Джимми не упрятывал в свои колени и ладошки все занозы, даже этот картонный лист насквозь промок и съежился, так что его снова придется менять. Весь дом восстал против нее.

Анна сидит в кресле без подлокотников, Бесс тянет пустую грудь, выпускает сосок и снова тянет и злобно взвизгивает. «Кушай, киска, кушай, ну, что ты творишь?» Столько возни с уборкой, и она все время чувствует себя усталой. Такой усталой, просто ужас. «Будет тебе, Бесси, успокойся и ешь». Ладно, в следующий раз она перед уборкой насыплет в воду питьевую соду. Вдруг поможет.

Смех и грех. Джим снова ковыряется в земле — возится теперь с канализацией. Мог бы и сам догадаться: разве выгорит дело с устройством на бойню весной, когда там сворачивается работа? Как они только сведут концы с концами, ведь получает он гроши, а квартирная плата такая высокая и ребятишкам нужно то то, то се. Ужас! Как пошлешь их в школу в этаком тряпье? Уилл теперь не жалуется; кто знает — наверно, начал понимать.

Снова навалилась слабость, закружилась голова. Прижимая к груди Бесс, которая все еще плакала и пыталась сосать, Анна прилегла на постель и подумала: пойти взглянуть, что там делает Джимми, да посадить его на горшок. Но она уже брела по давним улицам своего детства. Бесс лежала в поломойном ведре, под водой, Джим уносился ввысь и превратился в крохотную точечку на багровом закатном небе. Оттуда, где он скрылся, выплыла пылинка и стала увеличиваться. Вот мрачный, угрюмый дом замаячил вверху. Где же дети? «Мэйзи-Уилл-Бен!» — кричала Анна, но какой-то запах забил ей весь рот, и слова не пробивались наружу. «Он свалится», — тщетно пыталась она их предупредить и отгоняла дом метлой. Уилл пустился в пляс, ну прямо перед ней, прямо к этому дому. «Рассыплется!» — вскрикнула Анна. Дом рассыпался. «Мама, мама», — кто-то звал ее. «Да, Бен, — ответила она с трудом, — иду». Чтобы удержаться на ногах, ей пришлось прислониться к стене. Все тело пропитано потом и страхом. Голова кружится. Вот забавно. Бесс спокойно спит и причмокивает как ни в чем не бывало, словно по-прежнему сосет грудь.

За окном белесый свет солнца растекался по закопченным улицам из ее сна. Она задернула занавески. Хмурый Уилл, только что возвратившийся из школы, сидел на кухне и жевал скудно смазанный жиром хлеб.

— Ты что, не слышишь, там твой брат кричит? — сказала Анна. — Не знаешь ты что ли, что он заболел?

Он глянул на нее, но ничего не ответил.

— На, возьми-ка отнеси ему воды, а не то я тебя выпорю.

(Слава богу, голова перестает кружиться — плеснула холодной водичкой в лицо, помогло.)

Там, на ферме, ручеек сверкал на солнце, и Мэйзи с хохотом брызгала ей в лицо водой. Это прошло, это было давно, это забыто.

— Ну ты, лягушонок, что там стряслось? Мать едва собралась хоть разок передохнуть, а ты меня зачем-то разбудил.

— Я дышать не могу, мама. (А ведь мог за целых две недели привыкнуть к этой вонище.)

— Глупости говоришь. Смотри, ты же дышишь сейчас и все время дышишь. Вот постой-ка, я примощу этот сверток тебе под головку.

— Нет, мама, не могу дышать… Поедем домой, мамочка. Тут блевотиной воняет. Мне приснилось, Серый залаял на меня и сказал, чтобы я не смел больше нюхать блевотину и вернулся на ферму. Так тяжело дышать. Воздух такой горячий, ужас, какой горячий.

Вот далась им эта ферма, просто покоя от них нет. И что еще стряслось с Уиллом? Почему он вглядывается так в ее лицо, а потом вдруг начинает тузить Бена и кричит: «Заткнись, плакса, заткнись, или я тебя укокошу». Она хватает Уилла и колотит его. «Зачем ты так?» И бьет его, бьет, пока у нее не подкашиваются ноги и она опускается на колени, вся в поту, дрожащая от слез и от волнения, а выскочивший из постели Бен поглаживает ее по щеке, глядит большими, очень серьезными глазами и просит: «Мамочка, не плачь, не плачь», а во дворе Уилл кричит Мэйзи: «Нет, здесь воняет хуже, чем от блевотины, хуже, чем от дохлых собак, и от мусора, и от бочки с дерьмом, я хочу удрать на ферму, бежим вместе, Мэйзи», а Мэйзи в ответ: «Заткнись, мы ведь и так на ферме, мы ведь и так на ферме», и Уилл внезапно замолкает и спрашивает, обращаясь к небу: «Что ж это такое творится?», а потом бежит, бежит по улице куда-то прочь, куда глаза глядят. А в передней Джимми дубасит кулачками в стену и вопит: «Пустите меня, пустите! Выпустите, ну выпустите же меня!»

Анна провалилась в беспредельную физическую боль и усталость, да там и увязла. Как во сне она кормила и одевала детей, убирала квартиру, отдавалась Джиму, стиснув кулаки и преодолевая мучительную, невыносимую боль. На полу в передней играл Джимми, и что-то пел сам себе, и засыпал, если она за ним не приходила, и мочился в штанишки, если она забывала посадить его на горшок. Элси сказала:

— Господи боже мой, Анна, что ж это с тобой такое? Здоровенная ты была как кобыла и во что теперь превратилась? Уже даже на детей не сердишься. Вот попринимай это лекарство, слышишь? Укрепляющее, поможет тебе. Говорят, оно от всех женских болезнен.

— От всех женских болезней, да? — переспрашивает Анна. — Что ж, пожалуй, как раз всеми я и больна. Только непривычная я ко всяким лекарствам. — И поставленный на кухонную полку пузырек покрывается мало-помалу слоем пыли.

Бесс ссохлась, пожелтела. Анна хлопочет, придумывает, чем ее кормить.

— Вы считаете, эта патентованная смесь в самом деле хорошая? А, миссис Крикши? Дерут-то за нее немало, а в общем, как знать. Малышку нужно бы подкормить. Когда пойдут помидоры, буду ей давать томатный сок, говорят, он страсть какой полезный. Но когда я даю ей сок из тех консервов, что готовила на ферме, она выплевывает его сразу. И гляньте, какая у нее около губок синева, и кричит-то она как, просто заходится.

Но по правде, близко к сердцу она ничего не принимала. Только временами, укачивая малышку и согревая ее ручонки в своих, Анна вдруг начинала напевать ей старинные песни и из глаз ее текли слезы, а она и не знала. Когда в комнату входил Бен и смотрел на нее со страдальческим видом, Анна, заметив его, через некоторое время спрашивала: «Что случилось, Бенджи, ты ушибся?» — и Бен подходил и жалостливо говорил: «Ты плачешь, мамочка, ты плачешь».

Джима ужасно сердили расходы.

— Да скажи мне бога ради, — орал он, — в какую прорву все это уходит? Едим мы хуже, чем скотина. Бесс пока еще не лишний рот. Раньше ты так здорово умела экономить: как резинку получку растягивала. А теперь — платим за квартиру и ни гроша не остается в доме. Ты уж давай укладывайся, как знаешь… с меня ведь еще и за спецодежду вычитают.

Но Анне было все равно, той самой Анне, которая прежде была и настойчива, и несдержанна на язык; теперь она уже не старается так лихорадочно обеспечить детей всем нужным, она погрязла в тумане боли, и боль стала теперь ее единственной реальностью. Понимал все как следует только Уилл, но его так непреодолимо тянула улица, тянуло драться, давать сдачи, тянуло наплевать на все… Он умел теперь взбираться вверх по отвесному обрыву, а затем спускаться вниз, цепляясь руками за корни деревьев и упираясь босыми ступнями в крошащуюся глинистую почву; знал, где пролегают рельсы, знал, как не спеша бредут по шпалам и разговаривают босяки; он знал теперь отлично мусорную свалку, ребят со своей улицы и научился играть в дикие, чудные игры. И во всем этом, в быстрых движениях тела он забывался, одурманивал себя.

Бен тоже понимал, но путано, смутно, — ведь он был малышом и его разум представлял собой призму, разбивающую луч на тысячу бликов и теней, которые никоим образом не могут составить большую картину. Тут уж скорей можно сказать, какая-то тяжесть налегла ему на грудь; темная тень парила над ним целые дни и временами, ринувшись вниз, вонзала в его сердце острые когти. Почему это и как, он не мог понять, понимал он лишь одно: там, где раньше был свет, теперь стало темно, там, где раньше была легкость, появилась тяжесть.

А Джим? О, он все понимал, только не до конца. Он налился усталостью, ослеп от безнадежности. Если от него разит спиртным, когда он возвращается с работы, то, едва ему почудится, что на него взглянули с укоризной, он тут же вскидывается:

— Что ж, я не имею права потратить изредка несколько центов и хоть немного встряхнуться? Сама бы поработала весь день в ледяной воде, так глубоко под землей, что башка разрывается, да попрыгала бы там как обезьяна, чтобы не упасть, так что под конец на ногах не стоишь и все нервы натянуты, — он не сказал о том, что, приходя домой, застает неубранные комнаты и страдальческие лица, — ты бы тоже попросила глоточек чего покрепче. А, к черту, к черту все! — Пнул стол ногой. — Где Уилл? Мотается по улицам с моим карманным ножиком? Я из него выколочу дурь. Водит компанию со всякой швалью, с иностранцами, с черномазыми. Ну, подойди-ка сюда, Джим-Джим, и спой старику папе песенку. Спой ковбою, спой бедняжке, и пойму я: я дурак.

Только Мэйзи ничего не замечала. Она по-прежнему жила на ферме, в июне, в первые дни июня, когда вся земля утопает в дивном благоухании. Она двигалась как деревянная, утром вставала, умывалась, ела, и все время губы ее складывались в чуть заметную улыбку. Мэйзи, раздавался пронзительный голос, видишь, там в лохани пеленки замочены? Постирай их. Да, мама. Мэйзи, прочитай стихотворение. Голос тихий, неуверенный, — это ее голос. Сейчас мы напишем контрольную. Карандаш Мэйзи движется по бумаге независимо от ее воли, движется сам по себе. Иногда над ее головой возникает тусклое небо, а под ногами — гравий школьного двора, и ее тело вплетается в общий круг других тел. А затем она опять заключена в стенах дома или классной комнаты. На нее без передышки сыпались удары звуков, от зловония спирало в груди. Но, погруженная в глубокий тихий сон о ферме, она была ограждена от этого. Окружавшие ее со всех сторон закопченные здания и суетливые толпы людей казались невещественными, нереальными, плоскими, будто картина, которую можно проткнуть кулаком, и тогда за ней раскроются родные холмистые поля и проселки.

Но ужасен был миг пробуждения, когда мир города внезапно вламывался в ее сон с безобразным, режущим слух визгом. Она цепенела от страха на улицах, где громоздились друг на друга этажи, и какой-то голос кричал: беги, беги же, еще толчок — и все дома обвалятся, беги!

Болью был каждый шаг, болью был каждый взгляд в минуты побуждения, когда вокруг нее вдруг оживал поток прохожих и мимо плыли их уродливые, не знающие ее лица. То внезапно перед ней вырастало огромное слепое чудовище, оно тряслось, как от рыданий, и урчало. Это грузовик, успокаивала она себя, просто грузовик, а саму так и тянуло зажмуриться и пуститься наутек. То она внезапно видела перед собой женщину, лицом похожую на ее мать, но ужасно исхудалую; она держала тощего ребенка с раздутым, словно шар, животом, а позади нее была стена — непроглядная темь и бесформенная мебель. Ну какая же это реальность, разве что реальность кошмарного сна — ведь все, что она видит, так абсурдно и изломано! И ей казалось, ее тело изломано этим кошмарным сном, а сама она в холодном поту, и кричать, сопротивляться бессмысленно, потому что сон беззвучен и никогда не прекратится.

— Вот увидишь, — сказал Трэси, — вот увидишь. Я ему, сукину сыну, дам сегодня прикурить. Двенадцать футов ему, видишь ли, подавай, а ведь в силах человеческих — десять, и никак не больше.

— Ладно, — устало согласился Джим, одергивая свои промокшие рабочие брюки. — Ладно.

— А это у них называется сушилка, — бурчал Трэси. — Да здесь льет как из ведра. Тогда уж Миссисипи — бетонное шоссе и в океане воды нет ни капли.

— Как вы еще ухитряетесь языками трепать после этакой работы, — вмешался старик Олбрайт. — Даже мне хочется помолчать.

— А вот так и ухитряемся! Вешаешь вечером свою рабочую одежду в эту паразитскую сушилку, а утром снимаешь ее с гвоздя еще в два раза мокрей — вот тебя так и крутит от злости.

— Ну что ж, подожди, сынок, покуда наживешь ревматизм. Тогда тебя и вправду скрутит, и будет о чем потрепаться.

— Нет уж, я годить не буду, — сказал Трэси. (Ну, ты-то, конечно, не будешь, подумал Джим, у тебя ведь не висят на шее жена и ребятишки.) — Ты только глянь, какие морщинищи, — Трэси показал на свои босые ступни, — как на стиральной доске. Непромокаемая обувь… суки. И как вы это терпите, ума не приложу.

— Хватит, — сказал Джим, — возьми-ка тоном ниже и дай отдых нашим ушам. Людям есть о чем подумать, ведь не одни же у нас пьянки да гулянки на уме.

Они оделись.

— А ну, тихо, — предупредил Джим. — Сюда идет лучший друг рабочих.

Подошел толстяк подрядчик; его туловище напоминало воздушный шар, над которым покачивался шарик поменьше — красная щекастая рожа. Он выплюнул табачную жвачку прямо в пустой ботинок Джима.

— Бабы вы, а не рабочие — десять футов за весь день. Хотелось бы мне знать, чем вы тут, прах вас возьми, занимаетесь? Сосете соску?

— Ну, хозяин, — торопливо сказал Олбрайт, — мы стараемся изо всех сил. В лепешку разбиваемся.

— Верней, баклуши бьете? Ладно, норма теперь будет десять футов, только вырабатывать ее вдвоем.

— Вдвоем? — в испуге вскрикнули они одновременно.

— Да. Один роет, второй — вывозит. Миллер так уже попробовал со своими макаками, ничего, получается, значит, выйдет и у вас.

— Только мы после этого и вправду в макак превратимся, — сказал Джим.

— Это невозможно! — запальчиво выкрикнул Трэси.

— Заткнись. Я лучше тебя знаю, что возможно, а что нет. Трэси и Холбрук, Марелло и Олбрайт, — вот на такие пары я вас разобью.

— Но послушайте…

— Я все сказал. Здесь полным-полно бетонщиков и уборщиков породы, которые зубами вцепятся в любую работу. Так что выколачивайте десять или катитесь к чертям.

— Нет уж, — взорвался Трэси. — Плевал я на твою говенную работу. Я ухожу.

— Возражений нет, — сказал подрядчик. — Не вздумай только сызнова ко мне заявляться, если тебя прикрутит. Кто еще последует его примеру?

Все молчали. Джим стиснул кулаки. «Сволочь, — прошипел он сквозь зубы. — Чтоб у тебя все кишки полопались. Чтоб тебя…» Он швырнул в свой шкафчик куртку и ботинки и вышел на улицу, где уже сгущались сумерки. Его заполнил мрак, беспросветный мрак, который наливал свинцовой тяжестью тело. На остановке перед виадуком, когда в трамвай набились рабочие с бойни, он ожесточенно протолкался к дверям и направился в буфет «Безалкогольные напитки». «Неразбавленное виски», — распорядился он. Трэси хорошо качать права, у него ни жены, ни детей. Их и не стоит заводить, если хочешь оставаться человеком. Уродуешься тут из-за паршивых этих денег… Правда, я бы не сказал, что зря. — Он вспомнил о Джимми. — А что у меня есть, кроме ребят?

Звякнули брошенные на стойку две монетки, и он тотчас же, как живую, представил себе Анну, пересчитывающую его получку. «Вот стерва баба, что с ней творится? Называется вроде жена, а какая она мне теперь жена? Скажет слово, а у меня уже так руки и чешутся долбануть ее по башке».

Ему показалось, на противоположном тротуаре промелькнула Мэйзи, но он не был уверен, что это она. Никто не выбежал встречать его к калитке, он вошел в закопченную кухню, словно в могилу попал. Анна даже не подняла головы.

В соседней комнате Бесс заливалась пронзительным плачем, а Бен, стараясь ее успокоить, фальшиво что-то подвывал. Воняло мокрыми застиранными пеленками и пригорелой едой.

— Обед готов? — спросил он хмуро.

— Нет, еще нет.

Молчание. Ни он, ни она не говорят ни слова.

— Эй, послушай-ка, эта дохлятина хоть когда-нибудь перестанет вопить? Человеку иногда, знаешь ли, нужен отдых.

Ответа нет.

— У тебя тут на кухне смердит. Я выйду на крыльцо. И пусть заткнется наконец это отродье, а то я спячу от нее. Поняла? Спячу, и конец.

Хорошо Трэси качать права, жена и детишки не виснут у него на шее как ярмо. Ему-то можно языком трепать, какая него забота, кроме как нализаться да девчонку подцепить.

К тому же Трэси еще молодой, зеленый, ему всего только двадцать лет и на глазах у него до сих пор шоры, надетые, когда он еще был стригунком, и он не видит, что кругом творится, и верит всей этой бодяге насчет «открытой-перед-каждым-из-нас-дороги», и «возможности-возвыситься», и «если-вы-в-самом-деле-хотите-работать-дело-всегда-найдется», и «сильной-индивидуальности», и еще чего-то про «погоню-за-счастьем».

Ничего-то он не понимает, желторотый, вот и отказался от всего, отказался от работы и решил, что он бросает этим вызов судьбе, — я, мол, мужчина, я не от всякого согласен брать деньги, я хочу жить по-человечески. Жизнь, мол, не только в том, чтобы цепляться за любую работу и выкладываться до дна, стремясь эту работу сохранить, и смиряться ради этого со всяческими унижениями. Вот он и отказался, желторотый дуралей, того не понимая, что работа — это соломинка и каждый человек (потому как ему нечего продать, кроме своей рабочей силы) — утопающий, которому волей-неволей приходится за нее хвататься, спасая свою постылую жизнь.

Итак, он отказался, еще не зная, что работа — Господь Бог и что молиться недостаточно, надо ради Нее жить, ради Нее трудиться, павши ниц, и принимать от Нее все, ибо Она воистину — Господь Бог. И все сущее подчинено Ее Божественному Промыслу, так что остается лишь склониться перед Ней в земном поклоне и благодарить ее за милосердие к тебе, жалкому грешнику, которому нечего продать, кроме своей рабочей силы. Итак, он отказался, желторотый (не ведающий, что творит), отрекся от Господа Бога, стал атеистом и обрек себя на адские муки, и Всемогущий Бог — Работа (пресытившись их поколением) никогда не обратит взор на заблудшего, разве что изредка, на несколько дней, и он узнает в полной мере, что значит быть отступником, он узнает, как лишиться мелочей: отполированных чистильщиком штиблет, одежды, сшитой на заказ, билетов на бейсбольный матч и девушки, любимой девушки, и смеха, и приятной отрыжки после сытной еды, и уверенной походки, когда ты шагаешь, расправив плечи, высокий и гордый. Он познает в полной мере адские муки ног, шаркающих по мостовой, робко ступающих по коврам, немеющих, когда ты подолгу торчишь перед чьими-то стульями, а в ушах жужжит не умолкая: нет-работы-нет-работы-сегодня-снова-нечего-делать, — вытянешь мелкими глотками кофе — потом на улицу, скользишь по обледенелой мостовой; браток, десяти центов не найдется (об этом даже сочинили песенку), а груженные бродягами товарные поезда все идут и идут на север, восток, юг и запад (тебе не нужно наводить об этом справки у дорожной полиции — об этом что есть мочи орет твоя собственная утроба, твои собственные, стосковавшиеся по работе руки), спой же песенку о голоде, о зимней стуже «четыре ниже нуля», а у тебя дырявые карманы и тебе некуда податься, о ночлежках, обжорках, о чаше слез и о засохших коржах, испеченных три недели назад, и о том, как резвятся твои незадачи, все умножаясь и умножаясь (ты и не думал, что в аду так скверно, а?).

О, он отлично все поймет. У него даже не будет возможности обзавестись женой и детьми, которые ярмом повисли бы у него на шее и заставили бы пресмыкаться перед Всемогущим Господом Богом — Работой. (И я думаю, это не так уж скверно, Джим Трэси, потому что даже на благочестивых, ведущих себя осмотрительно и падающих ниц, обрушивается Ее гнев, ибо «много званых, но мало избранных» и не «воздается ли за грехи отцов (которым нечего было продать, кроме своей рабочей силы) их сыновьям»; и не такое уж большое удовольствие смотреть, как твоя старуха проводит свой век в воркотне и тревогах, и не такое уж большое удовольствие смотреть, как твоя ребятня, разбухшая от благотворительного крахмала, повторяет за учителем сонно и нараспев: «Мы-богатейшее-государство-в-мир-рре»).

Итак (не ведая, что творит), он отказался от работы, желторотый, полагая по своей желторотости, что работы кругом хоть пруд пруди и, поверив сказкам для сопляков, решил, что человек не должен льститься на всякое барахло, бросил вызов Всемогущему Богу — Работе, и адские муки в полной мере постигнут его, и он познает, познает уж все до конца, ковыляя в шеренге каторжников, скованных одной цепью в штате Флорида.

И уж само собой разумеется, Джим Трэси, мне жаль, Джим Трэси, чертовски жаль, что нам не хватило сил и мы не объяснили тебе вовремя, как бесполезен протест одного человека: он совершенно бесполезен, друг ты мой, и надо терпеливо ждать, пока не наберется достаточно соратников по борьбе, терпеливо дожидаться того дня, когда вместе с твоим кулаком сомкнутся еще миллионы, и тогда вы уничтожите весь этот распорядок, весь этот проклятый распорядок, и впервые со дня сотворения мира человек сможет стать человеком.

Мать снова уснула, так и уснула, сидя на стуле, как засыпала теперь всегда, приоткрыв рот и всхлипывая, словно от ударов, дергая головой и всхлипывая. Бен следил глазами за червячком воды, который полз по полу от дырявой лохани. «Мам, — позвал он, стараясь не плакать. — Мам». Она застонала и судорожно за него ухватилась. «Мам», — сказал он снова, на этот раз громко.

Мать не просыпалась. Бен выскочил из кухни во двор. Белье, развешанное на веревке, с шуршанием захлопало по его лицу, но ветерок приятно холодил щеки. Палец болел невыносимо, казалось, в нем бьется маленькое сердечко; он сунул кончик пальца в рот, стараясь высосать из него боль.

Джимми палкой от старой метлы шевелил пепел сгоревшего мусора, напевая: «Пудин с подливкой, пудин с подливкой», — потом увидел брата и встал.

— Топ-топ? — спросил он. — Далеко, далеко топ-топ?

— Нет, — ответил Бен. — Мама не разрешает.

Палец дергало. Он чувствовал голодную пустоту в животе, но при одной мысли о пище ему становилось тошно.

— Поглядим машины? — приставал Джимми. — Топ-топ далеко, трамвайчик поглядим?

— Никуда мы не пойдем, играй. — Он толкнул Джимми на землю и пинком забросил палку подальше, чтобы малыш не мог ее достать.

— Топ-топ, — опять заерзал Джимми.

— Нет! — завопил Бен во всю мочь и почувствовал, что от крика ему стало легче. — Нет, нет, нет!

Рядом с кучкой пепла лежал клочок меха, похожий на кусочек кошачьего хвоста.

— Ладно, пошли, — вдруг сказал он. — Пойдем, топ-топ далеко, Джимми, очень-очень далеко.

— Топ-топ-топ, топ-топ-топ, — запел Джимми, собирая свои деревяшки. — Топ-топ далеко.

На перекрестке стояли взрослые мужчины и смеялись. За их ногами Бен увидел пса, похожего на Серого. Один мужчина держал его за ошейник, другой засовывал в кусок мяса гвозди.

— Смехота — животики надорвете, — говорил он, давясь от смеха. — Уж так они стараются добраться до мяса, чего только не выделывают.

— Серый, — позвал Бен. — Сюда, Серый, сюда.

Человек, державший собаку, обернулся.

— Это не твоя собака. Мотай отсюдова!

— А может, моя, — нерешительно ответил Бен. — Серый, сюда, сюда.

— Катись отсюдова, тебе сказано, и сопляка своего забери. Шагай домой титьку сосать.

— Нет, я хочу посмотреть.

— А ну мотай. — Мужчина дал Бену пинка. — Живо, марш!

Бен побежал. Но Джимми тянул его назад.

— Поглядим трамвайчик, — хныкал он. — Поглядим машины.

Бен долго безуспешно старался сдвинуть его с места, и наконец это ему удалось. Тут хлынули слезы, следом за ними его ожгла острая злость. Бен схватил камень и швырнул им в телеграфный столб, а потом затопал по мостовой ногами. Перепуганный Джимми тоже заревел.

— Ну, цыц, — со злобой гаркнул Бен. — Нечего тут реветь, цыц, сказано тебе. — Он толкнул братишку. — Понял? — Потом сразу: — Ну, не обижайся, Джимми, ну, пожалуйста, не плачь, Джим-Джим, мы пойдем смотреть на трамвай и на машины. Ну, не плачь, пожалуйста. — Увидев Мэйзи, которая медленно, словно во сне, шла по улице, сжимая в руке какой-то лист бумаги, он сказал: — Вот видишь, Мэйзи поведет нас гулять. — Но Мэйзи прошла мимо, вошла в дом.

Бесс заливалась громким плачем.

— Мама, — сказала Мэйзи и потрясла за плечи Анну. — Проснись, малышка плачет, ее нужно покормить.

Анна все еще спала, приоткрыв рот, все еще находилась где-то, где все очертания четки и багровы, и дышала глубоко и хрипло.

— Мама! — снова закричала Мэйзи. — Ребенок плачет, проснись же, проснись!

Тело Анны окаменело, затем дернулось. Вся дрожа, она вскочила.

— Что? — вскрикнула она каким-то чужим голосом. — Что такое?.. А… — Кухня, неоконченная стирка, смутно белеет чье-то лицо; вроде бы Мэйзи. — Она потерла рукой лоб. — Наверно, я уснула. А… что ты говорила, Мэйзи?

— Бесс плачет, мама.

— Да, плачет Бесс. — (Лицо Мэйзи плясало как на волнах. Какая мука пробиваться сквозь эту тяжесть.) — Принеси-ка мне ее сюда. — Опять она куда-то провалилась. Затем, вздрогнув: — Батюшки, так ты уже вернулась? Долго же я проспала. А мне еще обед готовить и белье развешивать. Встаю, сейчас же встаю. — Но она снова рухнула в кресло. — Уилл уже вернулся?

— Нет, мама. — С рассеянной улыбкой: — Он сказал, он хочет поиграть в мяч.

По-прежнему рябит в глазах. Невыносимое жжение, и все в тумане, и все вокруг плывет. Плач ребенка то стихает, то вновь пробивается.

— Тише, малышка, — машинально говорит она и вытаскивает грудь. Потом зовет: — Мэйзи. (Господи, каких же усилий ей стоит поймать ускользающую мысль и ее выразить.) Ты сходи в лавку, возьми полный судок лярда, а приказчику скажи, чтобы за нами записал. Ты скажи ему: пожалуйста. А сперва принеси мне малышку.

Комната плывет, качается, или это она сама плывет? Кажется, она не держит Бесс на руках и еще ее не кормила. Тянула, тянула, до самой кости дососалась, думает Анна, а пощупала пальцами — сухо. Она попыталась встать. Крутой волной взметнулась дурнота, помедлила секунду и захлестнула ее; Анна снова опустилась в кресло. «Это все, наверно, стирка. Так меня измотала, что, кажется, рукой не шевельну тысячу лет».

Внезапно Анна рывком встала и спотыкаясь подошла к столу. Тут она наконец пришла в себя. Уложила на стол малышку, сняла с нее мокрую пеленку, завернула в сухую. Листок бумаги, который Мэйзи положила на стол, прыгал у Анны перед глазами, и она не разбирала слов. Прошло порядком времени, прежде чем она сумела прочесть, что там написано.

В другое время сообщение о том, как Мэйзи плохо успевает в школе, полоснуло бы ее по сердцу как ножом, но сейчас она лишь аккуратно его сложила и сунула в карман.

— Принесешь еще один такой, я из тебя душу вытрясу, — проговорила она, обращаясь к пустой комнате. И, повернувшись к Бесс, добавила: — Известно тебе, что ученье — единственная ваша надежда в этом мире? — Она усмехнулась, вспомнив задумчивый взгляд Мэйзи, такой отрешенный, словно она витает бог знает где. «Я хочу увидеть всех наших ребятишек, Джим, счастливыми, не такими, как мы с тобой стали. Счастливыми и учеными». — Она подняла руку и погладила его по щеке.

Тут ее сильно шатнуло, и она ухватилась за край стола. «Держись, Анна, старушка, — сказала она себе, — держись». От жарищи этой в голову ударило, успокоительно пояснила она самой себе. Волна боли подхватила ее, обдала всю с головы до ног, так что она закачалась. Где же… это… кресло? Э, да она и впрямь больна. Чего доброго, еще помрет. В спине что-то трясется, в голове как молотком стучит.

— Уилл! — позвала она слабым голосом. — Мэйзи!

Тебе следовало бы знать, что, когда они нужны, их еще сроду не оказывалось на месте. И потом ты ведь сама же послала Мэйзи в лавку, язвительно напомнила она себе.

Какие ужасные рыдания, их невозможно слушать. Перестань же, Анна, попросила она, перестань, ну не надо быть ребенком. Но оказалось, это плачет Бесс. Просто Бесс. А что же все-таки с тобой случилось? Ну вот, опять головокружение и боль. Анна опустилась в кресло, глубже, еще глубже вдавилась в него, и оглушительные удары сердца заполнили все вокруг.

Немного погодя она подняла голову.

— Я, пожалуй, тут маленько посижу, — сказала она вслух. — Но не долго. А то еще, упаси бог, Джим увидит.

Лицо у Бесс очень красное и какое-то чудное. Неужели он все время стоял возле дверей, глядел и слушал?

— Уже почти пора, — она постаралась сказать это как можно громче. — Я тебе вроде не велела уходить.

— Нет, ты мне ничего не говорила, не буду тебя слушать, — он повернулся к дверям и хотел выйти.

— Стой, пойди-ка сюда, ты… О! — Ее крик был страшен. Когда она пыталась приподняться, волны боли снова сомкнулись над ее головой и что-то жуткое ринулось на нее сверху и вонзило когти в ее спину.

— Мамочка! — взмолился, подбегая, Бен. — Мамочка, не заболей, не надо.

— Нет, Бен, мама не заболеет. — Потом слабым голосом: — А ты не мог бы одну минутку подержать Бесс… — (ну вот, теперь немного получше) — и не уронить ее? Просто переложи ее в корзину.

Джимми тоже здесь. Но лучше не вставать. Посидеть и собраться с силами. (Самое главное остаться на месте, не позволить, чтобы тебя опять уволокла куда-то лихорадка.)

— Бен, Джимми, хотите помочь маме приготовить обед? Бен, принеси вон оттуда сковородку и ножик, а потом пойдите вместе с Джимми к мешку и носите мне сюда картошку, пока я не скажу «хватит». Вот и хорошо. Вот хорошо.

Она сжимала в руке наполненный лярдом судок, и снился ей сладкий сон о ферме и о сумерках, сгущающихся над благоуханным миром, и на лицо ее не падали тени от поднимающихся над нею зданий, и ноздри ее не подергивались от зловония, и взгляд ее был спокоен, так как она не видела сновавших вокруг людей, погруженная в сладкий сон, о котором не рассказать словами, как вдруг кто-то твердый на нее налетел и громкий голос прогремел: — Ослепла ты что ли, дрянь паршивая? — Затем ее толкнули в живот и она растянулась на мостовой. В ноздри ей ударил запах перегара. (Она помнит этот запах — он пробуждает страх. Казалось, ей в лицо что-то ткнулось, мокрая земля, да нет, забыла что. Сейчас поднимут и потащат сквозь черноту страха.) На щеке что-то мокрое, это не кровь, это плевок, она прямо на него упала. В ней все перевернулось, когда она наконец поняла. Она стала подниматься с жесткой мостовой. Значит, все это на самом деле? Она пощупала обочину тротуара рукой. Да, это все на самом деле.

Со скрежетом мимо промчался трамвай, рванув по обнаженным нервам. Мелькнули застывшие, хмуро сосредоточенные лица. Ужасные лица, на каждом из них маска усталости, ненависти, вожделения, лица, не знающие ее, не видящие ее.

Длинная улица уходит вдаль, у нее нет конца, по ней можно ехать и ехать мимо подпирающих друг друга кривобоких домов. Неба нет, лишь небольшой просвет, он тускнеет на глазах, растворяясь во мраке.

Она ухватилась за фонарный столб. Его массивность внушали ей ужас. Вот тут впервые она увидела улицу и людей, и словно смерть на нее опустилась. В окне подвала, прямо перед ней, сидела женщина, кошмарно скалясь, с огромными черными синяками вокруг глаз. Человек в солдатской форме, увидев ее, стал, пошатываясь, спускаться вниз по ступенькам. Окопная штора упала. На самом деле, да, значит, все это на самом деле.

Внутри столба что-то прерывисто дребезжит, как будто там колотится чье-то сердце. Мэйзи отскочила от столба. Позади нее раздался крик. Медленно-медленно, с огромным усилием она повернула голову. Из дверей закусочной выволокли на тротуар какого-то бродяжку, и человек, остановившийся на пороге, гаркнул:

— Сунься ко мне еще раз с такими штучками, паршивец, я на тебе живого места не оставлю.

Он дал пинка бродяжке, тот замер на тротуаре, а мужчина пнул его еще раз и еще. Вокруг рожи, изуродованные смехом, и кошмарный, сиплый, ликующий гогот поднимается с улицы к небу.

Мэйзи бросилась бежать. Упала. Здесь, в самом конце улицы, было видно, как раздробленное солнце умирает на синюшном небе над шеренгой рассыпающихся домов. Где-то сзади привалилась к земле, как свинья, огромная махина здания. «ОРУЖИЕ», — пронзительно вопили серые буквы. Оружие, повторяла Мэйзи опять и опять. Оружие-оружие-оружие. Расплываясь в свете сумерек, перед ее глазами проплыла прекрасная, неподвижно застывшая ферма. Еще что-то большое надвигается на нее. «Ну, пошли, чего придуриваешься», — и ферма окончательно исчезла. Когда оно с ней поравнялись, Мэйзи разглядела, что это двое людей: мужчина выкручивает женщине руку. Оружие-оружие. Каждый шаг — боль, каждый взгляд — боль. Снова она чувствует на щеке тот плевок и при воспоминании о кошмарном лице солдата, сбегавшего вниз по ступенькам, ее обволакивает липкая масса ужаса с зияющим провалом посредине и крепко приникает к ее щекам.

Всего квартал остался до дому. Мэйзи бежит, бежит, она хочет сбежать от зловония, от страшной улицы, назад к тому, чего никогда не было. Ее хватает за плечо мистер Крикши. Он насквозь пропитан зловонием, насквозь, он помогает убивать коров, таких, как Пеструха, и Аннамэй говорит, он каждый вечер смывает с себя кровь.

— Постой, малышка, — обращается он к ней, по-чудному выговаривая слова (он иностранец). — Зачем спешить? Жизнь все равно тебя скоро догонит. Пойдем-ка вместе с нами.

Вместе с мистером Крикши идет еще один человек, у него что-то неладно с плечами, он весь перекошенный, горбатый. Все трое движутся молча. Только ботинки ужасно стучат. Длинные тени прочертили улицу. Ветер раскачивает духовую лампу, и тени дергаются, как живые. Мэйзи рада уцепиться за руку Крикши, она сжимает ее крепко-крепко.

Окна темные, как будто в доме никого нет. Отец сидит на ступеньке, и плечи его устало опущены, словно их придавила тоска отчаяния. Громкий голос Крикши пробивается сквозь ветер и темноту:

— Холбрук, ты больше не пробовал устроиться на бойню?

— Не!

— Сегодня взяли на работу новых людей.

— Вот жалость-то, что ты не черномазый, — вмешивается в разговор тот, сутулый. — Был бы черномазым, устроился бы к нам сегодня как пить дать.

— Сегодня взяли на работу новых людей, — снова повторяет Крикши. — Если им покажется, что ты не станешь бастовать, может, они и тебя возьмут. Они ведь поэтому негров берут, думают, черномазые пойдут в штрейкбрехеры, если начнется стачка, должны будут пойти, а то за что же им работу давать?

Мэйзи подошла к отцу. Он даже не посмотрел в ее сторону. Монотонным, вялым голосом проговорил:

— Пойди в дом, помоги матери с обедом. Можешь ей объяснить: в нашей семье не одну Бесс нужно кормить, другие тоже жрать хотят.

Мэйзи хотела что-то сказать, но забыла, что именно.

— Ну, шагай, — прикрикнул отец. — Давай, давай, поворачивайся.

В кухне свет не включен. В грязном полумраке сумерек Мэйзи с трудом различает мать — та сидит неподвижно, прижимает к груди спящего ребенка, и глаза у нее большие, с лихорадочным блеском. Две черные косы безжизненно падают вниз, ее лицо глядит из них, как из гроба, вверху витками клубится слабый свет — это отблеск догорающего огня пробивается сквозь открытую заслонку.

— Мама, — почему-то окликает ее Мэйзи, подходит к матери и целует ее. Щека Анны так и пылает.

«Оружие-оружие», — шепчет она беззвучно и опускается на колени, уткнувшись лицом в материнский подол.

Мать не двигалась. Мэйзи крепче прижалась к ней. Она начала дрожать. Мать сказала:

— Я вообще-то не особая охотница до укрепляющих средств, Элси, но когда уж так прикрутит…

Мэйзи рывком отстранилась. Снова ощущение кошмарного сна. Но за спиной у нее стол, и она чувствует, какой он прочный (здорово она ушибла руку о камни мостовой). Не зажигая света, она достала тарелки и расставила их на столе. Открыла дверцу печки, подбросила дров.

Яркие витки над головою матери заклубились сильней и сильней. Это мелькание огненных бликов вдруг снова вызвало острый приступ страха (нечто студнеобразное залепило лицо, и вновь зловонное дыхание, грохочущий гогот). Она бросилась к лампе, зажгла ее и стояла дрожа, освещенная внезапным светом. Ну вот, все и прошло.

— Что такое? — голос Анны, испуганный, хриплый. — Что такое? — Потом поняла. — А, зажегся свет. Я этого, наверно, испугалась. Где ты так долго пропадала, голубка моя? Накрой-ка на стол, нарежь хлеба. С минуты на минуту придет папа.

— Да дома он, — ответ звучит строптиво. — Дома. Стол уже накрыт, и папа пришел.

— Да. Папа уже дома. Сейчас уложу Бесс и будем обедать. — Анна опускается на колени перед печкой, словно собралась молиться. — Хоть бы ничего не пригорело. Достань горшок с бобами и переложи картошку в миску. Теперь зови папу. Ох, деточка моя. — Анна наконец заметила, как она дрожит. — Да что ж ты так трясешься? Ты ведь не думаешь, что я могу тебя ударить, нет? Чего бы ради тебе такое думать? Я тебя и пальцем не трону.

Потом входит Уилл… неужели Уилл? Совсем чужой, щека вымазана, а может, это синяк, хмурые серые глаза.

— Ну, сынок, влетит же тебе за такие оценки. Отец шкуру с тебя спустит, сынок, сто лет сидеть не сможешь, — все это произносится без малейшего пыла. — Вот погоди, сынок, мама расскажет отцу… Это ты кому велел заткнуться? — Анна, пошатнувшись, прислоняется к стене.

Странно, вероятно, на все это глядеть — как мучительно гнутся деревья на фоне темного, припавшего к земле дома, как пляшет слабый свет в окне, а на ступеньке сидит человек, придавленный беспросветной, как отчаяние, усталостью. И ты бежишь скорее прочь от этих жутких, черных, заброшенных улиц и не глядишь по сторонам. Но есть ведь и такие, кто слишком долго смотрел из окна и на всем видел боль, грозную, темную боль, которая судорогами пробегает по людям, как ветер, вьется возле фонаря, стараясь его задуть.

Боль, она лежит на всем, грозная, темная боль. Мэйзи кажется, ее тело задеревенело, словно в кошмарном сне, словно во сне ее прошиб холодный пот, ибо только в кошмарах все бывает таким нелепым и искаженным. Анна старается, чтобы мысли в голове не путались, ей хочется глядеть на окружающее со стороны. Ужинают молча, только Джимми лопочет. Уилл глотает с такой жадностью, словно ему в жизни больше не достанется еды. Джим один раз оттолкнул тарелку и сказал ясно, отчетливо (пронизав словами грозную, темную боль):

— Если мне захочется пожрать дерьма, у меня его навалом на работе.

Казалось, никто его не услышал, и он торопливо снова пододвинул к себе тарелку и снова начал есть.

Воняет пригорелым свиным жиром. Джим берет сковородку за раскаленную ручку, взревев от боли, роняет ее, ногой отшвыривает к двери, затем еще одним пинком выбрасывает за порог, поворачивается (обжег руку, всего и дела, а припекает так, словно где-то глубоко внутри огонь, и боль ужасная, невыносимая), поворачивается лицом к Анне, к Уиллу, который смеется все громче, к Мэйзи, которая пристально на него уставилась (бессмысленно противиться, кричать, ведь все это беззвучный сои без пробуждения), на Бена, который делается очень бледным.

— Тебе смешно, да? — Сам не замечая, что он делает, Джим хватает стул и надвигается на Уилла. Тот поспешно ныряет под стол.

Анна рывком высвобождается от молотящей по ней боли.

— Ты что, рехнулся? — Она с яростью бьет Джима по лицу. — Чуть не покалечил парнишку. Садитесь все за стол, надо ужин кончать. Ничего страшного, дети, ничего у нас не случилось. Протяни-ка сюда руку, я смажу маргарином, тогда не будет волдыря. Джим! Да сядь ты, слышишь. Ну пожалуйста.

Злость угасает, он опускается на стул. Надо же до такого дойти, позорище.

И возможно, так бы все и обошлось, во всяком случае на этот раз, но после ужина Бен (он так нуждался в ласке) уткнулся в широкую отцовскую грудь лицом и, ища сочувствия, протянул ему больной палец. Джим, возмущенный, полный праведного гнева, сказал Анне (не замечая, как она цепляется за край раковины, моя посуду);

— Я вижу, на детей тебе совсем наплевать. Займись его пальцем сию же минуту. Он у него, как шина, раздувается. Так, знаешь, до чего может дойти? Пропарь ему как следует палец и вытащи занозу.

Анна поставила греться воду, налила в стакан дезинфицирующее средство, но, добавив кипятку, она забыла (боль держала ее мертвой хваткой), что так можно ошпариться, и сунула прямо в стакан палец Бена. Сунула и не давала вытащить, хотя Бен извивался и дико визжал, пока наконец Джим не вышиб из ее руки стакан.

— Сумасшедшая, — вот все, что он сказал. — Сумасшедшая… Типичный дом умалишенных. Я выкатываюсь.

Она успела смазать ему пальчик, успела приласкать и успокоить его, и утихомирить резкими окриками остальных, и только после этого потеряла сознание. Вот теперь бы ей и возопить: Уилл-Мэйзи-Бен! — ибо дети ее канули в глубокую пучину ужаса и там погрязли. Когда появилась миссис Крикши, которая поняла, что произошло нечто ужасное, уже по одному только тому, как Бен вцепился в ее юбку с бессвязным криком: мама-мама! Анна мирно лежала на полу в луже воды, как утопленница, а Уилл продолжал поливать ее, а Мэйзи трясла ее за плечи и просила:

— Проснись же, проспись!

Миссис Крикши поднесла ей к носу уксус, потерла запястья, и Анна перенеслась к ним назад из мира тишины и безмятежности. К счастью, она сразу же погрузилась в боль и не увидела, какие лица у детей, к счастью, наступивший вслед за болью сон оглушил ее.

Миссис Крикши ничего не сказала, перенесла на кроватку Джимми, уснувшего в прихожей на полу, вытерла пол, обмыла зареванные личики детей и, только переделав все эти дела, усадила Бена на колени и принялась им петь, но не колыбельные песенки, а песни своей родины, и в них сверкал, переливаясь, ее жгучий гнев.

Покачиваясь из стороны в сторону, запрокинув к звездам лицо, громко распевая все, что в голову придет, ощущая обвевающее его пламя ветра, бросая слова песни навстречу ветру, в ночь — так что негритянский мальчик Джеф, живущий в доме на углу, проснувшись, улыбнулся и что-то загудел себе под нос, и гудение звучало в его голове, словно сотни телеграфных проводов, словно сотни звуковых сигналов, сливающихся в музыку, — распевая все, что только в голову придет («Я слышу Америки голос, поет она разные песни»), сквозь безбрежную, трепещущую вокруг него ночь Джим возвращался домой.

Мэйзи, сунув голову под одеяло, стараясь подавить тошноту ужаса, услыхала его пение; услыхала, как захлопнулась дверь, гулкие шаги, шум воды в уборной, пьяный разговор отца с самим собой.

Говорить ему нет толку, совсем нет толку, — упорно стучало в ее голове: тук-тук, тук-тук. Нет толку, нет толку.

Что там происходит? Ей казалось, темнота заполнилась кровью и жутью. Кровать трясется, словно кто-то рыдает, лежа на ней, ветер пробирается сквозь листья, наполняет ночь шуршанием. А слова, какие прорываются слова…

— Не надо, Джим, не надо. Очень больно. Нет, Джим. Нет.

— С собственной женой переспать не могу. Что мне, по девкам ходить?

Какое облегченье — кровь, стучащая в ее ушах, забила эти звуки. О, Уилл. Подобраться к нему поближе, обнять, и будет легче. Беззвучно: о, Уилл, Уилл.

Словно сквозь сон (притворяется, что ли?):

— Пошла вон, противная девчонка!

Бен жалобно, со свистом втягивает в себя во сне воздух, спящий Джимми выдувает изо рта мягкий пузырчатый звук.

— Уилл, что-то случилось с мамой. Уилл!

Ну ладно, притворяйся, что спишь. И я притворюсь. Сердце бьется тише, надо уснуть, скорей уснуть. Ну, не тряси же меня, папа. Папы нет — сама себя трясешь. Ну хорошо, встаю.

Ой, мамочка, ой, мама, на полу в кухне — кровь… лицо покойницы, обрамленное двумя безжизненными косами, позади стена, сплошная темь. Прочь отсюда, Мэйзи, прочь.

— Пошли на кухню, папа, там мама снова умерла, папа, пошли!

Разит перегаром. (Она помнит этот запах — он пробуждает страх.) Как грубо он ее отталкивает, не понимая, в чем дело:

— Не мешай мне спать.

— Ой, папочка! — Она уже кричит. — Мама снова умерла! Папа, пойдем, пойдем, пожалуйста.

Опять бросается в кухню (как все страшно: мама, эти мертвые волосы, кровь), приносит воду, снова кричит: «Папа!», и до него наконец доходит, и он встает. Как неуклюже поднимает он Анну, тащит ее к кровати, потом приносит туда лампу. Вспомнив, что делала Бесс Эллис после рождения малышки, он дрожащими руками растирает ей живот, и кровотечение прекращается, Анна дышит спокойно.

Отчего это Бесс вдруг проснулась и плачет? Папа ушел, я не знаю, что делать. Не плачь, маленькая, не плачь. Лампа пляшет, танцует. Что с тобой, лампа, отчего ты так развеселилась, отчего тебе вдруг захотелось плясать? Отец пел, когда пришел домой, так, словно весь свет звенит песней; и ветер, слушай, как он шуршит в деревьях, плачет о людях, которые уже не могут сами плакать, плачет о тех, кто хочет плакать, но не может. Ой, мама, перестань, не разговаривай так. («Так славно, Джим, маленькая устрица, жемчужинка, и вырастает… Нет, Бесс… нет, мне не плохо, только хотелось бы, чтоб начались потуги. О-ой!» Как она вскрикнула. «Осторожней, Элма… Господи, ей все пальцы откромсало, одна култышка торчит, да хлещет кровь. Я и не знала, сколько крови в человеке. А помощница мастера вопит, чертовка: работать, работать, все по местам…») Нет, мамочка, нет. Бесс, ну, не плачь же. Я возьму тебя на ручки, я люблю тебя, Бесс; я тебе сказочку расскажу, вот увидишь, сменю тебе пеленку и сказку расскажу, давным-давно была когда-то ночь, тихая-тихая, и река, холодная река, Бесс, текла себе, текла и разговаривала сама с собой, и радовалась, и говорила: может, Бесс когда-нибудь захочет приехать ко мне, и Мэйзи приедет тоже, а к городам эта река и близко не подступалась, Бесс. Ну, не плачь же, Бесс, господи, и она тоже плачет (как страшно смотреть на это голое бедро, жесткие волосы, а крови-то, крови…), ну пожалуйста, хоть кто-нибудь, ох, мама, замолчи же наконец, перестань говорить!

Раскачивает лампу врывающийся в открытые окна ветер, к тени скачут, корчатся деревья, а ты все ждешь, и сыплются лихорадочные, бредовые слова.

Вернулся. Сидит неподвижно, держит Анну за руку, а Мэйзи, совсем продрогшая, крепко прижимает к себе Бесс, ей страшно возвращаться в кромешную ночь спальни, возвращаться к Уиллу (пошла вон, противная девчонка). Так они и сидят, пока не входит доктор.

— Выкидыш. Вы не знали, что она беременна… опять беременна? — Мэйзи убегает (пол на кухне в крови), убегает, убегает прочь.

— Сколько месяцев ребенку? (Чертовы идиоты, всех их надо подвергать стерилизации после того, как родят двух детей.)

— Четыре месяца, м-м. Вы помните, как давно она заболела?

Не помнит, конечно. Эти скоты замечают только, что они голодны, хотят выпить или переспать.

— Гм-м-м. Да. — Анна покорно проглотила спорынью, но, когда врач делал ей укол, застонала. — Так значит, она не только упала, перед этим у вас были с ней половые сношения? (В каком свинарнике живут эти люди.) И все это время кормила грудью ребенка? Так, посмотрим на ребенка. (Рахит, молочница, обезвоженье — стоит ли винить ребенка, что он старается умереть?) Витамин Д — вот что требуется вашей девочке, а кроме того, мальтоза.

Ваша жена — больная женщина. Ей нужно как можно больше отдыхать, свежие фрукты, овощи, печенка. И наблюдение врача. Ребенку тоже. Если денег на частного доктора у вас нет, отправьте ее в клинику, там ей сделают выскабливание… то есть чистку. Ребенка немедленно отнять от груди, я здесь все записываю… постойте-ка, мы сделаем замену. Кукурузный сироп и сгущенное молоко; попробуйте достать жир тресковой печени — он очень нужен вашему ребенку… или хотя бы, сколько можно, держите девочку раздетую на солнце, ей очень полезно загорать.

…Сколько она сегодня бегала, сколько было уродливого и жуткого, ночь кишмя кишела ужасами, кровь, запах перегара, плевок на мостовой, что-то мягкое, студенистое облепляло ее лицо, а фермы нет и не будет, не плачь, даже ребенок плачет, пошла вон, противная девчонка, тусклая серая лепта реки, бежать, бежать, только очень уж страшно дергаются тени, когда лампа раскачивается на ветру.

Холодно, как холодно всюду, а она босиком и в одной рубашонке, и, увидев фонарный столб, Мэйзи прижимается к нему, стараясь втиснуть туда, где впервые это услыхала, то, что прерывисто в ней дребезжит. И подняла в ужасе глаза… в ужасе, который вдруг заколыхался и рассыпался.

Шарообразные, золотистые в зеленой рассветной мгле, уличные фонари бесконечной вереницей уходили вдаль. Рядом с ними прижались к земле кряжистые ряды зданий, в окнах которых мерцали тусклые огоньки, а внизу, в долине, основательно и прочно расположились две махины — скотобойня и консервный завод. Тонкими ажурными линиями протянулся виадук, и на фоне неба вздымались четыре большущие дымовые трубы, такие мощные, такие прекрасные в искристой полутьме рассвета, в котором растворялся валивший пз них дым, что Мэйзи не удержалась, вытянула руки, будто хотела их потрогать и обнять. Все ее тело дрогнуло, дрогнуло замирая, и в глазах появились слезы, сквозь которые засверкала и заискрилась вся эта прекрасная улица, и каждый фонарь был теперь окружен лучами и сиянием.

Он взял ее на руки и понес к дому. Отец.

— Скажи, ты испугалась? Испугалась? Наша мама заболела, Глазастенький, очень сильно заболела. Мама больна, и доктор говорит, ей нужно все, чего мы не можем купить, перечислил мне все, что ей нужно, только не сказал, как это раздобыть (вопль миллиона распухших глоток), перечислил все, что нужно, но не сказал, как раздобыть. Как ты замерзла, детка. Что это тебя понесло на самый конец улицы? Поцелуй папу и пойдем домой, и я сделаю все, как на ферме, обогрею тебя, затоплю печку, возьму тебя на руки, и ты уснешь…

И Бесс тоже заболела, мне и невдомек, а она слепая как крот. Он лекарств велел купить. Все нужно, неизвестно только, как нам это раздобыть. Ну, не дрожи так, деточка. Сейчас согреешься, я жарко, жарко печку натоплю.

Нет, он не в силах больше говорить. Он смотрел, как разгорается пламя, дрова потрескивают, а пламя меркнет и вспыхивает опять. Накрыл Анну и ребенка одеялом. Нет, он не в силах больше говорить. Он сидел на кухне, прижимая Мэйзи к груди, рассвет лупил в окно, как в барабан, и в голове его ворочались мысли такие громадные и бесформенные, такие горестные и ужасные, что их нельзя было облечь в слова, их никогда не облекут в слова, просто придет день, и руки сами это выговорят, руки.

VI

Она пролежала два дня не двигаясь, в милосердном забытьи, которое наполовину было сном, а наполовину бессознательным состоянием, и вынырнула из него лишь один раз, сказав: сейчас я встану, Элси, — но сама не шевельнулась, просто лежала, разглядывая пятна на потолке, а потом опять провалилась в сумеречный полумрак. Однажды в ее сон проникли отчаянные вопли Бесс, и она вытащила дрожащими пальцами грудь, собираясь встать и покормить ребенка. Это увидел игравший возле кровати Бен и побежал за Элси. Та успела как раз вовремя, чтобы удержать уже почти поднявшуюся с кровати Анну, приговаривая: лежи смирно, золотко, поспи, тебе еще надо поспать, лежи смирно, и Анна под конец послушалась, положила на подушку голову и закрыла глаза. После этого случая Бесс по целым дням держали во дворе, чтобы не было слышно, как она плачет.

С первых дней каникул Мэйзи и Уилл, опьяненные свободой, где-то по целым дням пропадали. Проголодавшись, являлись домой и бурно ссорились во время этих кратких набегов на кухню.

— Что с вами творится, честное слово, не понимаю, — удивлялась Элси, — вытворяете бог знает что, а в соседней комнате лежит больная мать, и ей нужен полный покой. И не совестно тебе обижать сестричку, Уилл? А тебе, Мэйзи, тебе надо бы дома сидеть да присматривать за Джимми и Беном. Ведь ты теперь их маленькая мама. А ну, назад, это куда же снова понеслись, назад! — Последнее слово выкрикивалось вслед обоим беглецам, которые уносили с собой награбленную добычу — хлеб с жиром. И дом снова становился пустым и тихим, слышно было лишь, как ходит по комнатам Элси да Бен шуршит кусочками материи, из которых складывает орнаменты возле постели Анны на полу.

А в пять, после того, как уходила Элси, тишь сгущалась, темнела, лучи предзакатного солнца наполняли комнату сонной дымкой и ее отблеск падал на лицо Уилла, осторожно вошедшего в комнату взглянуть на мать, вспыхивал за спиной Мэйзи, которая вынимала из корзинки Бесс, чтобы взглянуть, не нужно ли переменить пеленку, ореолом окружал головенку Джимми, который тоже пробирался в комнату, соскучившийся и очень грязный. В этой сгустившейся тиши Уилл и Мэйзи вынимали из печки тяжелые кастрюли, Мэйзи накладывала еду в тарелки, и они вместе выносили их на заднее крыльцо и сидели там — Мэйзи, и Уилл, и Бен, и Джимми, — смотрели, как пламенеет закат, как разливается сперва по горизонту, затем тускнеет, а сами ужинали.

В семь появлялась миссис Крикши, нянчила разбушевавшуюся Весе, готовя ей еду, затем кормила ее из бутылочки и тихонько что-то напевала ей, потом умывала на ночь Бена и Джимми; и наконец, когда совсем сгущалась темнота, приходил Джим, молча ужинал в одиночестве, перевязывал пальчик Бена, отправлял спать старших ребят и сидел, терзаясь заботами, в окутавшей крылечко мягкой тьме, и прикидывал в уме, как растянуть деньги до получки, разгоняя этими мыслями сон, затем на ощупь готовил для Бесс еду и только после этого ложился спать; дом до рассвета застывал в причудливой пустынной тишине, затем начинался еще один такой же день.

В воскресенье, на третий день, когда Джим был дома, в болезни Анны наступил новый поворот. Каждый раз, когда Джим входил в комнату, она лежала, отвернувшись к окну, и казалась бы спящей, если бы не широко раскрытые глаза и вздрагивающая рука на горле. Спи, усни еще, говорил он, спи, но она не отвечала ни слова, не отвечала, не смотрела на него и не спрашивала, почему она лежит в постели и что случилось. Один раз жалобно проговорила: «Ой, как груди жжет, ведь они полные», — но, увидев, что он подходит, резко отвернулась и спросила чужим голосом: «Бесс кушает хорошо?», — и не успел он ответить, как глаза ее закрылись; Анна вроде бы уснула, и Джим не стал ее тревожить.

Позже Элси помогла ей встать, и они вдвоем отправились в клинику. Анна, все такая же невозмутимая с виду, шла рядом с Элси, сжимая в руке сумочку, в которую Джим сунул написанную доктором бумагу. За всю дорогу Элси не удалось вытянуть из Анны ни слова. Но в клинике, где стоял запах гниющего тела и лица искажала боль, она забрала у Элси Бесс, крепко прижала ее к себе и отрывисто и зло проговорила: «Не надо было приносить сюда ребенка, не надо было ее приносить». Всю дорогу до дому, трясясь в трамвае по грязным улицам мимо вонючих домов, она крепко прижимала к груди пронзительно орущего ребенка.

Дома, притиснув к воспаленным грудям подушку, точно так же как перед этим прижимала Бесс, она, полная изнеможения, погрузилась в сон, и в этом сне искаженные болью лица мелькали перед ней нескончаемой чередой.

На кухне Джим говорил миссис Крикши, которая сшивала из брезента непромокаемую накидку:

— Единственный способ как-то сэкономить деньги. Перестанут каждую неделю вычитать на спецодежду из получки — и на том спасибо. Но вы думаете, мне вернут хоть один цент из тех денег, что я уже выложил? Ни единого. Они сказали: у нас тут не контора по сдаче напрокат рабочего оборудования.

Тут он увидел в дверях Анну.

— Анна! Тебе еще нельзя вставать. Что случилось, тебе что-то нужно?

— Дом… Нужно в доме убраться…

— Тебе сейчас в самый раз заниматься уборкой. Иди, ложись.

Анна ответила сомнамбулическим голосом:

— Грязь, так говорится на плакатике. Грязь…

— Не думай об этом. Тебе вставать не велено.

— …источник всех заболеваний. Болезни…

— Она вроде бы как не в себе, — пояснил Джим миссис Крикши. — Пойдем-ка. — Он подошел к жене, но не сразу решился до нее дотронуться. — Ложись в постель. Ты ведь столько крови потеряла.

— Распространение микробов… — Он тронул наконец ее рукой, и Анна отшатнулась. — А, миссис Крикши, — сказала вдруг она самым естественным и сердечным тоном, и опять заговорила словно в трансе: — Ваши дети… подвергаются инфекции… о, эти плакатики…

— Ты больна, ты очень больна. Ну, пойдем же.

— Дом… — Анна стала ломать руки. — В клинике так страшно. Сидят все эти несчастные больные…

— Не нужно волноваться. Залезай под одеяло.

— …все эти несчастные больные и ждут. Каких только на свете нет болезней. А ребеночка туда не нужно было приносить, не нужно было ее брать…

— Говорю тебе, не волнуйся. Натяни как следует одеяло.

Ее руки сжались в кулаки. Она смерила его пронизывающим, злым взглядом; не сказав ни слова, отвернулась.

— Если чего нужно, кликни и все. А теперь спи, слышишь?

Он простоял в комнате до тех пор, пока ему не показалось, что она уснула.

Словно неприкаянный вернулся он на кухню и долго смотрел, как поблескивает в пальцах миссис Крикши иголка, протыкающая жесткую ткань. Ему хотелось бы поговорить с ней насчет Анны, но он не мог собраться с мыслями и не находил нужных слов.

— Вот теперь, я думаю, будет впору, — сказала она наконец, сложила накидку и протянула Джиму. — Примерьте. — Кивнула в сторону спальни: — По-моему, ей становится лучше. Она какая-то равнодушная была. Будьте с ней сейчас поосторожней.

Проснувшись, она долго лежала, пытаясь сообразить, который час. Если дождь нынче и шел, то уже кончился. В солнечном луче, который косо падал из окна, плясали пылинки. Дом казался пустым.

— Элси, Бен! — негромко позвала она.

Никто не ответил. Очень медленно она поднялась с кровати и, осторожно продвигаясь вдоль стены, распахнула дверь в переднюю комнату. Комната была темновата, а с большого, старого фотографического портрета ей улыбнулась очень молодая Анна, державшая на руках грудного малыша — Уилла. Анна сморщилась как от боли. Торопливо закрыла дверь.

Ей не хотелось идти через ванную, но иначе пробраться в кухню она теперь не могла. Под потолком, в закопченном углу, поблескивала паутина. Анна с трудом подняла скалку ослабевшей рукой и смахнула паутину. Одна из мух, еще живая, шевельнула радужным крылышком и зажужжала. В ослепительных лучах послеполуденного солнца кухня казалась заброшенной, пустой. Анна долго всматривалась и наконец разглядела почерневшие картофельные очистки в раковине, грязные тарелки, бутылку прокисшего молока, над которой гудели мухи. Мухи, сказано на плакатике, распространяют микробов. Микробы разносят инфекцию. Уцепившись за стол, стараясь не обращать внимания на мучительную боль в воспаленной груди, Анна отчаянно махала скалкой. Мухи улетели. Инфекция… оградить… ваших детей… Мыло кончилось, зловредная вода норовила ее обрызгать. Она ополоснула тарелки, положила в кастрюлю объедки и картофельные очистки и вынесла во двор. И во дворе никого нет, только Бесс спит в корзине, прикрытая старой шторкой, чтобы не докучали мухи.

Кто-то забыл закрыть крышкой мусорный бачок, и под жужжащим роем мух ползало и копошилось нечто серое. Зловоние резко ударило ей в нос. Анна судорожно глотнула воздух, бросила в бачок мусор вместе с кастрюлей, прихлопнула его крышкой, затем доковыляла до крылечка. Ее все время мутило, но так и не вырвало. Вот не знала, что я такая нежная, сказала она шепотом. Ох ты… Ох ты… Вонь отбросов из бачка смешивалась со зловонием консервного завода.

Ей не давала покоя мысль, что кастрюля осталась в бачке, что она не смогла ее оттуда вынуть. Не очень четко сознавая, что делает, Анна ухватилась за ручку зарешеченной сеткой двери, подтянулась, встала и, пошатываясь, пошла к бачку. Снова лицо ее облепили мухи, снова ее затошнило от вони, но, отвернувшись от бачка и пытаясь не втягивать носом воздух, она упорно нащупывала среди мусора скользкий бок кастрюли.

На этот раз она чудом добралась до крыльца. Руки и ноги у нее дрожали, кости словно размякли, отяжелевшую грудь жгло, нестерпимо жгло. Обессилевшая до предела, она села на ступеньку, прислонилась к сетке головой, закрыла глаза и ждала, когда уймется тошнота и дрожь. Пальцы ее медленно разжались, кастрюля вывалилась из руки.

Было очень тихо. Солнце грело ей плечи, с улицы доносились приглушенные голоса, и звонкий крик разносчика, перекрывая их, звучал тягуче, как старинная песня. Анна тоже негромко запела. Пыхтя, проехал поезд, вдали замер пронзительный гудок паровоза. Она почувствовала дуновение ветра на щеке. Откуда ни возьмись вдруг появился Бен, подбежал к ней и зарылся головой в колени.

— Мамочка, — сказал он.

Она обняла его крепко и все пела, пела.

— Мамочка.

Анна открыла глаза и увидела его дрожащие ресницы, угольную пыль, размазанную по щекам, грязную ранку на пальце, землю, поросшую щетинистой травой, дешевенькую сетчатую шторку, наброшенную на корзину Бесс… А дальше, совсем далеко, белая пена — свадебный венец невесты — на синем, словно море, небе.

Белый свадебный венец. Когда она была девушкой… о, когда она была девушкой… Как непохожа ее жизнь на ту, о которой она когда-то мечтала… Шершавая ранка на пальце Бена царапала ей руку, налетавший временами ветерок приносил тошнотворный запах отбросов. Она снова закрыла глаза, но, когда она на этот раз открыла их, кулаки ее были сжаты, и Бен, которого она так крепко к себе прижимала, вырвался. Она не помнила, произнесла ли это вслух, но в воздухе дрожало: нет! Нет!

Она обернула метлу тряпкой, обмела стены, вычистила унитаз, замочила пеленки и уже наливала воду в лохань для мытья полов, когда пришли миссис Крикши с Мэйзи и Джимми.

— Вы что, уборкой занялись? — спросила миссис Крикши, не веря собственным глазам. — Ложитесь-ка в постель. — Потом заметила упрямое, злобное выражение на внезапно побледневшем лице Анны и добавила уже резче: — В чем дело? Хотите всю жизнь проболеть? Я тут убираюсь каждый день, ухаживаю за вами, на кой мне это, спрашивается, нужно. Сейчас же ложитесь, ясно?

— Належалась уже. Ну, а ты Мисси, — Анна увидела Мэйзи. — Где ты-то пропадала? Подойди-ка поближе. Для тебя тоже работа найдется.

— Меня ждет Аннамэй. — И с вызовом: —Я хочу играть. — Потом, угрюмо отвернувшись: — Папа сказал, ты… опять станешь такая же, если не будешь лежать в постели.

— Папа ей сказал!.. Твоей Аннамэй придется долго тебя ждать, голубушка. Пойди сюда и принимайся за дела. Слышишь? А у вас прощенья просим, миссис Крикши, и большое вам спасибо за всю вашу помощь, только я теперь сама свою работу буду делать.

Но Анне не удалось поднять лохань с водой, как она ни напрягала силы. И когда та наконец все же оторвалась от пола, то только потому, что рядом с руками Анны оказались руки миссис Крикши.

— Видите, у вас еще совсем силенок мало, Анна, — тихо сказала соседка. — Пойдите лягте, самой же ясно — вы совсем больная.

— Нам с Мэйзи надо вымыть пол и постирать.

— Ну, раз надо, пол начну мыть я, а Аннамэй пусть сбегает за Уилли. Вы им будете говорить, а Мэйзи и Уилл сделают всю трудную работу. Сейчас пора кормить маленькую, вон уже канючить начала. Сядьте на постели, я приготовлю бутылочку и принесу вам ребенка. Потом будете убираться.

Но, когда Анна взяла на руки Бесс, та оказалась ужасно тяжелой, кроме того, сразу же началось жжение в груди. (Лихорадочное возбуждение Анны шло на убыль.) И голова кружилась, и рука, державшая бутылочку, начинала трястись.

— Мне, наверно, нужно выйти на воздух… Покорми малышку, Уилл. — И повторила наставление, которое ей дали в клинике. — Держи бутылочку повыше, чтобы в горлышке все время было молоко, а то у ребенка будут колики. Вот так, хорошо держишь.

Но вышла она не во двор, а в спальню к ребятам. В спальне переодевалась Мэйзи.

— Все вверх дном, — сказала мать. — Я уж тут прибирала, прибирала, пока вы не пришли. К твоему сведению, если у тебя в комнате все вверх дном, то и в жизни будет так же. Приведи Джимми в порядок, надень на него чистый комбинезон, а потом возвращайся сюда. Ну (Мэйзи молча, не произнося ни слова, смотрела на мать), ну, иди. Сейчас достану для него все чистое. В чем дело?

— Ни в чем.

Мэйзи ушла. В чем дело? В чем дело? Эхом отдавалось в воздухе. В чем дело?

— Все вверх дном, — сказала Анна. (Я так и не спросила у нее: кто это снова мочится в постель, Бен или Уилл? Вот наведу тут порядок и начну брать стирку домой.)

В углу валялось скомканное платье Мэйзи. Анна подняла его и сунула в мешок с грязным бельем. Затем расправила лежащую на полу курточку Уилла и повесила ее на гвоздь. Локоть совсем протерся, и пуговицы опять поотрывались. Нужно починить курточку, сказала она себе и погладила рукой другие одежонки, висевшие рядом.

— Чинить буду завтра, а нынче отберу, что нужно, — проговорила она, идя к комоду, где лежал ворох дырявых вещей; по дороге споткнулась о ребячьи ботинки, разбросанные по комнате. Села на корточки и, перебирая их, зашептала:

— Это беновские ботинки. Протерлись подметки. Ладно, может быть, картонку можно подложить. Это уилловские: дыры, сплошные дыры. Он всегда их снашивает на одну сторону, вот так. — И улыбнулась: — Уилловские ботинки я всегда узнаю, где бы они ни попались мне на глаза. Только тут уж, даже если бы деньги нашлись, ни новыми подметками, ни латками, ни дратвой — ничем не поможешь. Изорвались, дальше некуда. — Она резко поднялась, и ботинки с грохотом упали на пол. — Дальше некуда.

Во всем ящике у Джимми не нашлось ни единого целого носочка. Беновские все изношены, и не удивительно: достались от старшего брата; кстати, у него всего один комбинезон. Она стала перебирать всю охапку носков в поисках пары, которую можно было бы заштопать. Крохотные носочки Бесс, а это вот носки Джимми, Бена, Мэйзи, Уилла, все прошли через ее руки, и, пока она рассматривала каждую пару, голова ее все раздувалась и раздувалась, словно воздушный шар. «Как же я забыла, они ведь сейчас босиком бегают. С носками пока обойдется». Комбинезончик. И тут дыра, прямо на заднем месте. Как же она не заметила?

— Нужно починить, — сказала Анна вслух и остановилась посредине комнаты, держа в руках комбинезон.

Приступ энергии и злости, охвативший ее час тому назад, прошел бесследно, и сейчас она стояла пошатываясь и глядела на продавленную кровать, на матрас, лежащий на полу и издающий резкий запах мочи, на тоненькую струйку света, просачивающуюся в узкое высокое оконце, и ей казалось, что ее вот-вот задушат слезы, которые комком скопились в горле и не поднимаются к сухим глазам.

И не в том даже тут дело, что ребячью одежду уже невозможно или почти невозможно починить, а другой одежды нет и денег на новую — тоже; и не в том тут дело, что четверо детей спят в этой тесной каморке, причем трое — на матрасе, на полу; и не в том дело, что по углам скопилась пыль, свалялась какими-то комьями, пыль, она же Грязь, Которая Распространяет Инфекцию и Ваши Дети из-за Вас же Болеют; и не в том дело, что одно ее дитя несколько минут назад стояло тут и смотрело (ох, что больнее — когда Мэйзи так смотрела или когда она просто отвернулась), смотрело на мать с болью, страхом и жалостью в глазах.

И не то, и не то, и не это, а все вместе довело ее до того, что она стоит пошатываясь посредине спальни и в бессловесной муке стискивает в руках порванный детский комбинезончик. Горе в том, что она так беспомощна, что у нее нет сил, что вне пределов ее досягаемости маячит нечто огромное и недостижимое, совершенно, совершенно недостижимое, как бы она ни старалась, чего бы только ни делала ради этой цели: добиться, чтобы жизнь ее детей стала лучше, ибо в этом смысл ее существования.

…Ой, что ж это такое с мамой, ведь папа сказал, что ей нельзя вставать с кровати, а она ведет себя так чудно, так странно выглядит, ну ведь не потому же, что Джимми сказал (кстати, очень бодрым тоном):

— Мэйзи меня усибла, мама, мыла в ванноцке и усибла.

— Вруша! Я его не ушибла, он просто скользкий. Папа говорит, тебе нельзя вставать, нельзя. Мама, можно я возьму комбинезончик Джим-Джима? — Подошла поближе, по, видно, хочет убежать. — Ой, мама, что с тобой?

— Ничего, Мэйзи. — Анна опустилась на колени рядом с дочкой, чтобы ее успокоить, улыбнулась вымученной улыбкой. — Мне нужно кое-что… — у нее сдавило горло, — кое-что сделать.

— Что сделать, мама?

— Я не знаю. — Анна все тискает в руках комбинезон. — Я не знаю.

Когда Джим пришел с работы, Анна сидела на заднем крыльце, а Уилл под ее наблюдением мотыжил заросший сорняками двор.

— Кто это разрешил тебе встать с постели? — ласково сказал он, подходя к Анне. — Забыла, что тебе велено — на все начхать и лежать?

Анна стиснула зубы, сжала кулаки, съежилась и глубже спряталась в сумрачном полумраке крылечка.

— Так тебе, значит, полегчало, моя голубка? Пойдем в дом. — Он нерешительно притронулся к плечу Анны. — Ты нас научишь, как приготовить ужин повкусней. Ну, пойдем, Анна, ребята ждут.

— Ждут? Вот так они однажды будут ждать, а ужина-то не дождутся. Тебе это не приходило в голову? Мы собираемся вскопать огород, который ты нам обещал когда-то, да так и не удосужился взяться за дело, вот почему мне пришлось встать с постели. И я опять буду брать на дом стирку, если мне ее удастся раздобыть… Сам ступай в дом.

— Не надо сердить меня, Анна… — И просительно — Ты так хворала. Сама знаешь, тебе еще рано вставать.

— Ах, мне рано вставать? — Она вскочила. — Рано, значит? Пусть все грязью зарастет, пусть дети носятся как оглашенные, оборванные, грязные, пусть я не зарабатываю ни цента, главное — лежать! Не прикасайся ко мне! А кто же будет стряпать, убирать, смотреть за детьми, если я не встану с постели? Слуги? Ну, как же, у нас такие хорошие слуги — мы их наняли на твои большие заработки.

— Хватит, Анна, хватит. Тебе вредно волноваться… Анна, голубка моя, не надо.

— Не заговаривай мне зубы. Кто будет все делать, если я не встану? Кто? Кто будет… смотреть за… — С хрипом втянула в себя воздух. — Кто о них позаботится, если не мы? Кто?

Он пытался ее обнять, успокоить, но ее это только сердило, сердил прерывистый шепот Джима:

— Анна, не надо, прошу…

— Кто? Отвечай… Ах, Джим, — тут голос ее стал жалобным, ноги подкосились, и Джим поспешно ее подхватил. — Дети… — как потерянная повторяла она: — Дети… Что с ними будет? Как их вырастить? Дети, Джим, как же нам быть? Похоже, мы ничем не сможем им помочь в этом проклятом мире.

О, Уилл, в ожесточении размахивающий мотыгой, умчавшийся за целый квартал, чтобы не видеть потрясенного отцовского лица, не слышать лихорадочных слов матери; о, Бен, сперва прижавшийся к коленям матери, а после к коленям отца в тщетной попытке успокоить родителей, а теперь присевший рядом с Мэйзи и задыхающийся от астмы; о, Мэйзи, зажавшая себе уши, чтобы ничего этого не слышать, и выкрикивающая во весь голос песню, чтобы Джимми и Бен тоже ничего не слышали — все в порядке, дети, теперь все утихло.

Все утихло. И наступил покой в доме, где лежит и плачет ваша мама; она не слышит слов: «Завтра я сам вскопаю огород, в получку купим семена. Мы своего добьемся, вот увидишь, не надо так изводиться», слышит только одно — Джим старается ее утешить. А теперь он прилег с ней рядом, гладит и целует ей голову и безмолвно повторяет старые клятвы, все те же давнишние клятвы, которые жизнь не позволит ему выполнить.

VII

Все то время, когда Джим работал (под землей, где капающая сверху вода алмазами поблескивает в волосах, стекает струйками за шею, с веселым звоном шлепается на брезентовую накидку — ни куртки, ни сапог он не носит, лишний доллар в неделю, ведь так, а на доллар можно купить прописанный доктором прикорм для малышки, так ведь?..), все это время у него теснило и сжимало грудь при воспоминании о заданных тогда Анной вопросах, и из этой муки робко и печально прорывались огонечки нежности.

Работа кончена, и он бежит, не чуя под собою ног, скорей, скорей домой, гонимый безотчетным страхом, распахивает дверь и здоровается, словно всхлипывает от радости, когда видит, что все, кажется, без перемен.

Анна, исхудавшая, не понимающая, почему ее тело так быстро устает и дрожит, как оголенный нерв; сама себя не узнающая Анна. Вот только что она была сильная и умелая, как прежде, а через секунду — бестолковая, нервозная, растерянная, раздражительная. Ни с чем не управляется, все валится из рук, все идет как попало. Малейшее усилие ее изматывает; для нее теперь все — усилие.

И глядя на нее, такую, замученный Джим спрашивает:

— Тебе помочь?

Иногда она вообще не отвечает, иногда говорит:

— Ты и без того устал. Иди садись, чего уж.

Но однажды сорвалась:

— Если сам не видишь, что нужно сделать, то и спрашивать незачем. Понял? Незачем спрашивать.

И еще однажды, совершенно ледяным тоном:

— Что там спрашивать, сядь себе и сиди, как всегда рассиживался. — И добавила: — Один раз только сделал исключение, зимой на ферме, когда я была беременна. Да и то ненадолго.

Сейчас, когда она начала поправляться, Анна время от времени просила его выпроводить на улицу детей, или отругать их, или отвлечь.

— С ними тут рехнуться можно. Что в них вселилось, не пойму. Похоже, сам черт.

Бен все время хнычет или ластится к матери, ходит за ней по пятам, одолевает вопросами. Пойди во двор, гонит она его, пойди во двор, поиграй. Ну-ка! Но он жмется к дверям кухни, а играет он только с Джефом, иногда с Джимми. Джимми сейчас в том возрасте, когда с ребенка глаз нельзя спускать, того и гляди учинит какую-нибудь шкоду. Уилл дерзкий, Мэйзи непослушная… Разве заставишь их помочь по дому, себе дороже (да и жалко их детишки, пусть себе играют, самой глядеть приятно).

С беспокойством наблюдала она, как они носятся, визгливо смеются, играют в какие-то сумасшедшие игры, удирают из дому и пропадают где-то допоздна; раскрасневшиеся, враждебные, возбужденные, скрытные. Жажда ощущений гложет их, жажда нового, их тянет бродить по улицам, заглядывать в витрины, шнырять по мусорной свалке среди разрушенных хибар и сорняков. То и дело клянчат центы, которых у нее нет, на лакрицу, шнурки для ботинок, пиратские флажки с черепом и костями, леденцы, фруктовую жвачку; неисчерпаемый источник подобных чудес — лавочка на ближайшем перекрестке; по субботам клянчат пятицентовики на кино. Нет, твердит она им снова и снова, нет у меня денег, слышите, нет… но иногда дает им деньги, отложенные на какую-то покупку.

Рискуя еще больше запустить и без того запущенный дом, она занялась огородом, расчищала от сорняков участок. Во дворе, рядом с корзиной Бесс, теперь стояли лохани и пресс для отжимания белья. Ей бы хотелось и печку где-то рядом пристроить, она готова была стряпать даже на костре. В доме она задыхалась (во дворе — тоже, когда ветер дул со стороны консервного завода), но все же ей хотелось быть во дворе, под безбрежным небом, и вдыхать воздух, не стиснутый стенами и крышей.

Анну ни на миг не покидало охватившее ее в клинике чувство, будто на нее со всех сторон надвигаются враждебные силы. Но она была еще слишком хилой, чтобы с ним бороться. Лишь временами пыталась что-то привести в порядок, что-то наладить в их жизни. Ощущение отрезанности, отрешенности, ощущение, будто что-то прежнее нарушено, а новое робко пробивает себе путь, возникло в ней в те долгие часы, проведенные в непривычной праздности.

Однажды в сумерках, возвратившись домой, Джим увидел, что Анна и Мэйзи все еще отжимают и развешивают белье.

— Пойди в дом, разогрей ужин, Мэйзи, а я тем временем тут все закончу, — сказала Анна, заметив его. И добавила бодрым тоном: — Нынче взяла на дом первую стирку.

— Вижу. — В густеющей полутьме он тихонько опустился на ступеньку крылечка, с горечью сказал: — У тебя еще не хватает сил, чтобы свою семью обстирать да домашние дела поделать, не то что на других работать.

— Причем тут мои силы и какие-то домашние дела? — спросила Анна и продолжала развешивать белье, оставшееся в корзине; с другой веревки сняла высохшие блузки, рубашки, платья.

— Я говорю, у тебя еще не хватает сил, чтобы в собственном доме управиться. У нас сроду этакого беспорядка не было.

— Доллар за каждую стирку… — И мечтательно: — А красиво там за речкой, верно? Туман поднимается, словно белье полощется на ветру. Белое-белое.

— Ты что, снова слечь задумала, мало я с тобой намучился? Выбрось это из головы — на дом стирку брать. Справимся. Мы с голоду пока еще не помираем.

Анна повернулась к мужу, и в сумерках ее лицо показалось ему то ли огорченным, то ли злым, но ее голос прозвучал робко:

— Я помогаю как умею, Джим. — Она подошла к крыльцу, держа в руках корзину, и села на ступеньку рядом с мужем. — Хорошо немножко посидеть так, да? Видно, ты сегодня здорово намучился. — Анна тщательно расправила и скатала жгутами белье, потом разложила на дне корзины.

— Как у тебя красиво получилось, — сказал Бен, вынырнув из темноты. — Ты подсолнечник сделала, да? А можно я попробую, чтобы дерево с ветками?

— Тронь только грязными руками стираное белье — и ты в жизни больше ни до чего не дотронешься. Ты когда в последний раз умывался?

— Бесс сегодня так смеялась, папа, — рассказывал Бен. — Глаза скосила на свои ручонки, и мы тоже обсмеялись. Я говорю ей: «Бесси, Бесс, красотка Бесс», и она ко мне поворачивается и смотрит, да, мама? Папа, у тебя есть цент? Уиллу нужно. А у тебя еще волосы мокрые, папа.

— Ну, а сам-то ты как, озорник? — Джим притянул к себе Бена. — Вот для тебя у меня цент найдется.

— Джим, тут сегодня один человек заходил, говорит, если мы будем выплачивать двадцать пять центов в педелю и начнем сразу же, кто-нибудь из детей к шестнадцати годам получит три сотни долларов. Страховка такая, чтобы образование получить.

Джим ткнул Бена кулаком в плечо, сделал вид, будто наносит ему удар в челюсть.

— Увертываться надо. Еще не научился?

Бен придержал отцовскую руку:

— Знаешь, папа, мы сегодня мыльные пузыри пускали стрелочками зеленого лука. Нас мама научила. Знаешь, как блестят! Мой получился больше, чем у Мэйзи. Папа, а когда лопаются пузыри, куда они деваются и воздух, который у них в середине? Куда все это пропадает? А ничто — оно какое, папа?

— Эти деньги я хочу скопить Уиллу, а он тогда поможет остальным. Окончит среднюю школу. Хорошо бы, Джим.

— Думаешь, мне самому этого не хочется? Даже если он каким-нибудь паршивым табельщиком станет или будет в конторе сидеть, где с нами обращаются так, будто мы не люди. Но ведь ты же ничего не знаешь про эти страховки. Неделю пропустишь, и все погорело.

— Я его спрашивала. Он сказал, можно пропустить. Сказал, предусмотрено…

— Это доллар в месяц. Доллар в месяц. Забудь и думать, Анна… И стирку на дом брать тоже забудь.

На перекрестке у фонарного столба запели дети. Их голоса звучали пронзительно, но мелодично. Над обрывом завитками клубился туман, подбираясь все ближе к дому, сзади тоже наползал туман, но более густой, так что развешанного на самых крайних веревках белья уже не было видно.

— Мама, папа, почему люди разговаривают, а собаки не могут? А этой ночью пришел к нам Серый и разговаривал словами, да, а я не мог говорить словами, только гавкал на него: гав-гав. А Серый на меня вдруг рассердился. За что? Он укусил меня, папа, всего искусал. Видишь, у меня вся шея покусана, папа?

— Тебе это приснилось, Бенджи, — сказала Анна. — Ты разве забыл, к тебе мама потом в комнату зашла. Я взяла тебя на руки и показала, что никаких покусов нет, и песенку тебе спела, и ты опять заснул.

— Но Серого-то я видел. Папа, мама, зачем большие дядьки дают собакам мясо с гвоздями и смеются, а у собаки кровь идет, и корчит ее? У нас на улице живет большой мальчик Антси, он мне всегда говорит: «Пойди сюда, эй ты, дерьмо», нехорошими словами обзывается, «я, — говорит, — тебе отрежу кой-чего». Он плохой, этот большой мальчик, папа. Почему он такой? Почему?..

— Тебе затычку нужно вставить в рот, сынок, — сказал Джим и ласково прикрыл губы Бена ладонью. — Спасу нет, сколько у тебя всяких отчего да почему. Мне-то откуда знать? Оно точно, образованным уважения больше; образованный не станет глупых вопросов задавать, на которые только соврать или промолчать можно… вроде, как я всегда делаю. — И вставая: — А вообще напрасный это разговор… Доллар в месяц. Забудь это, Анна. — Резко добавил: — Ты что, хочешь до утра ребенка в такой сырости держать? — Поднял Бесс вместе с корзиной. — Ужинать пора. Пошли.

Анна взяла корзину с бельем, которая стояла в лимонно-желтом квадрате света, падавшего из кухонного окна. Теперь весь двор затянуло влажным, сырым туманом. Мэйзи, выскочившая из дому, чтобы позвать Анну с Белом, окаменела, изумленная, испуганная. Мать, двигаясь будто во сне, ходила по двору, поставив себе на голову бельевую корзину, и то возникала, то исчезала вновь в гонявшихся за ней клочьях тумана, появится — исчезнет; Бен, словно зачарованный, ходил за ней. Голос ее звучал мечтательно, и почему-то казалось, будто это кто-то другой, а не она говорит.

— Да, вот так они и носят белье, Бенджи, на голове корзинка да еще руки в боки — я так не умею. Как королевы выступают, и серьги в ушах, большущие, словно браслеты. Попуган там умеют говорить и цветы растут большие, с лохань, пахнут все по-разному и разных-разных цветов.

— А где это, мама, где такое место?

— Я не знаю. Я там сроду, Бенджи, не была. Видела только в книжке на картинках. — Поставила корзину, стремительно наклонилась к нему: — Книжки читать нужно, тогда все узнаешь. Там все есть, в книжках: разные места, где ты не бывал и никогда туда не доберешься. Что у разных людей в голове, тебе вовек не узнать, а в книжке прочитаешь. Есть такое место — библатека, туда Элси ходит книжки брать, я попросилась, чтобы и нас туда пускали. Там можно книжки на дом брать, с картинками дадут, если ты еще читать не умеешь.

— Я хочу на большие серьги поглядеть, с попугаями хочу говорить, которые разговаривают. Трамвай туда доедет?

— Это очень далеко, Бенджи. Чтобы туда добраться, нужно быть богатым, ехать поездами, пароходами. Или, когда вырастешь большой, сможешь поехать, как твой дядя Ральфи, ты его никогда не видел, он служит на корабле. Мальчикам это можно, — задумчиво произнесла Анна. — Девочкам — нельзя. Ральф где только не был. Сколько чудес повидал!..

Анна подняла корзину, снова поставила ее себе на голову и снова скрылась во мгле.

— Все чудеса мира. — Ее голос опять стал мечтательным. — Ничегошеньки нет! Малюсенькой полоски света и то не видать. А, вот есть одна — слабенькая, жалостная. И где наш дом, не видать, и где обрыв кончается. Угодишь в речку — и сам не заметишь; не свалишься — уплывешь. Словно тут весь свет кончается, мы будто в западню попали; я да ты, Бенджи, да корзина… Да не свалимся мы в речку, дурачок… Правда, ветерок какой приятный? Свежий. В дом мы не пойдем. Я как цыганка стала, бродить бы мне, жить в таборе, все на вольном воздухе делать, ночью закутаться и спать, а в дом никогда не входить.

— Мама, пойдем в дом! — С внезапным испугом Бен потянул за собой мать. — Нужно в дом войти. Пора ужинать. И не надо больше такое говорить. Мамы все в домах живут.

Внесли арендную плату (в доме одна картошка да мука), Анна оставила маленькую на миссис Крикши, сама же, взяв с собой Мэйзи, Бена и Джимми, пошла бродить по улицам, выискивая пустующие участки, заросшие одуванчиками. (Режим питания: не меньше раза в день свежая зелень.)

— Страсть как хочется чего-нибудь зелененького пожевать, — сказала она детям. — Давно у нас в доме ничего такого не было.

Она объяснила Мэйзи, что нужно выбирать одуванчики со свежими, ярко-желтыми цветами или же те, на которых недавно раскрылись бутоны, что обрывать нужно только молодые и сочные листья, которые блестят, как лакированные, и нежны на ощупь. Но большинство уже пошли в семена, вместо желтых цветов — белые пушистые головки, листья жесткие, как щепочки. Хотя Бен тоже помогал, листьев в их бумажных мешках собралось на самом донышке.

Они шли все дальше, дальше. Нежная утренняя теплота и свет волнами разливались в воздухе.

— Я уж не помню, когда я в последний раз выходила вот так просто погулять, — сказала Анна. Губы ее приоткрылись, лицо запрокинулось к голубому, без единой морщиночки небу. Мэйзи чувствовала: матерью завладевает что-то странное, не болезнь, что-то другое.

На одном участке Анна набрала целую пригоршню высохших одуванчиков с семенами, не предупредив ни словом, дунула что есть сил, и вокруг них заклубилось облачко белого пуха.

— Ты сто желаний выдула, — вскрикнул потрясенный Бен. — Ты выдула сто желаний. Что ты задумала, мама?

— Если скажу, то не сбудется. — Она наклонила голову к бумажному пакету, надула его, как воздушный шарик, а потом резко прихлопнула руками, и он с треском разорвался; Анна засмеялась. Джимми, испугавшись, заревел.

— Ой, прости, я не подумала, Джимми. У нас пакетов куда больше, чем листьев, — стала объяснять она. — Теперь будет в самый раз, наверное… Хочешь, мама тебя немножко на ручках понесет? Нет, этот пакет не надо надувать. Он понадобится, Бен, вот увидишь. Мы наберем три полных пакета.

На другом участке она принялась сплетать стебли цветов. Мэйзи смотрела на нее удивленно и осуждающе.

— Мы сейчас сплетем цепочку в квартал длиной. Клевер бы лучше, да где возьмешь клевер?

Бен и даже Джимми побежали рвать цветы, тщательно ощупывали, как велела мать, пальчиками стебли до самого корня, чтобы выбрать самые длинные.

— Ну что, получается уже с квартал длиной? С квартал длиной уже получается?

Но вдруг Анна прервала свое занятие, швырнула в Мэйзи недоплетенную цепочку, та снова отшвырнула ее матери; Анна обвила цепочкой Джимми, еще раз обвила, потом еще.

Теперь они попали на какую-то совсем незнакомую улицу. Газоны и клумбы, обведенные бордюрами, детишки на велосипедах. Мэйзи пришлось бегать за Джимми по пятам и оттаскивать его от детей и от разных предметов, приводивших его в восхищение.

— Вот хорошо-то, что у нас такая улица есть по соседству, — можно стирку на дом попросить, — сказала Анна.

Мэйзи стало почему-то стыдно, сердце защемило от неприятного ощущения, что они не такие, как все, что с ними что-то не так.

— Мамочка, я хочу пипи, — сообщил Бен.

Анна продолжала шагать все так же беспечно, словно во сне, не замечая Бена, который цеплялся за ее юбку одной рукой, а другую прижимал к своим штанишкам, не замечая Джимми, который ныл, что он устал, устал, устал, а Мэйзи плохая, и он не хочет больше ходить.

Навстречу им шли две девочки, они уставились на них во все глаза и захихикали, а потом обернулись и поглядели им вслед.

— Бен, где ты держишь руку? — прошипела Мэйзи, затем с яростью повернулась к Джимми: — Заткнись, пожалуйста, тогда я тебя понесу. — В силу каких-то непонятных обстоятельств она сказала это шепотом.

— На закорках?

— Да, если ты только заткнешься. Мама, мы не туда идем.

— Почему у меня нет велосипеда на трех колесиках? — спросил Бен. — Мне купят такой велосипед? — и он замедлил шаг, с тоской уставившись на красовавшийся посреди газона трехколесный велосипед, а тем временем Анна, которую он продолжал дергать за юбку, ничего не замечая, шагала с прежней быстротой, так что юбка сползла вниз и показалось голое бедро. Из красивого дома вышла женщина и, натягивая белые перчатки, с улыбкой смотрела на странных прохожих. Мэйзи быстро встала между ней и Анной, будто хотела защитить мать от опасности.

«Сама себе корчи рожи, дамочка, — мысленно с негодованием пробормотала она. — Ципа-Дрипа барахляная».

— Бен! — распорядилась она материнским голосом. — Перестань тянуть маму за юбку, иди как следует. Мама, мы не туда идем.

— Какая славная у тебя лошадка, — обратилась дама к Джимми. — Но седок тяжеловат немного, а? Вы заблудились? — спросила она Анну.

— Н-но, лошадка! — гаркнул Джимми.

Мэйзи припустила галопом, стремясь поскорей скрыться за углом. Там она сняла Джимми с плеч и, держа его перед собой, яростно прошептала:

— Ты большой мальчик. Большие мальчики ходят сами.

— Нет. Джим-Джим устал. — Он ласково поглаживал ее лицо, нежно прижимался к ней. — Шибче скачи, лошадка, шибче скачи. Хорошая моя лошадка.

В конце улицы, где домов уже не было, лишь высокая проволочная изгородь тянулась по обе стороны булыжной мостовой, они вышли на обрывистый берег реки, вдоль которого раскинулась широкая лужайка, вся пестрящая желтым, зеленым и белым, — здесь росли и трава, и цветы — бездна одуванчиков, махровых, свежих. Воздух был пропитан густым и пряным ароматом.

— Их здесь тысячи! — возликовал Бен после того, как они с Джимми сделали малые делишки.

Мэйзи уже собирала листики на самом краю обрыва, удалившись, сколь возможно, от остальных.

— Здесь, видно, хороший хозяин жил, — сказала Анна, низко нагнувшись к земле и внимательно вглядываясь. Она велела Бену обрывать листики настурции: — Только самые крохотные, Бен, не больше цента, — затем и сама принялась за работу, быстро, сноровисто, без напряжения, ритмично.

Жужжали пчелы, двигаться приходилось осторожно. Там и сям в траве виднелись белые колокольчатые цветы.

— Катальпа[5], - вдруг сказала Анна, собрав их полную пригоршню, — самый лучший запах у этих цветов. — Она выпрямилась и указала рукой на растущее неподалеку высокое дерево. — Мэйзи, подойди сюда. Вот отсюда, где сужается, высоси сок. И ты попробуй, Бенджи. Загляните в середку, видите — там и черное, и золотое, и синее… до чего красиво. И такие стеклянные ниточки торчат пучком, словно они тоже маленький цветок. Да, Бенджи, он совсем как бархатный внутри. Приложи себе к щеке.

Она снова наклонилась, чтобы подобрать с земли цветы, и продолжала говорить:

— Когда я была росточком не выше тебя, Мэйзи, там, где я жила, стояло такое дерево. На этом листья еще маленькие, а потом станут такие огромные, каких ты сроду не видела, в виде сердца, а потом появятся такие коробочки. Вот осенью придем сюда, увидишь.

Ее движения становились все медленнее. Время от времени она распрямлялась, высасывала сок из белых цветов, и Мэйзи заметила, что, перед тем как сделать это, мать каждый раз глубоко втягивала в себя воздух, нюхая цветок, так глубоко, как будто собиралась дуть на высохшие одуванчики или в бумажный мешок. Лицо ее стало сияющим, отрешенным, словно она совсем о них забыла, словно она в кого-то превратилась, словно она больше не их мать. «Мама, пошли назад!» — ей хотелось завопить это во весь голос, испуганно, злобно; подскочив к матери, она щелкнула пальцами прямо у нее перед лицом, чтобы привлечь ее внимание, спугнуть это мечтательное выражение, вернуть ее к действительности, снова увидеть перед собой прежнее, знакомое лицо. «Как щелкну пальцами». Но ее пальцы двигались весело, проворно; спокойно, ловко и бездумно пробегали по зубчатым листикам, добирались до корней, затем дергали стебелек, разрывали, брызнув тонкой струйкой пахучего, пряного сока.

Покой, довольство убаюкивали ее. Жужжат пчелки, шептала она. Сладко пахнет. Божьи коровки. Бабочки. И вдруг непроизвольно: если никуда не смотреть, только под ноги, если ничего не слушать, притвориться, будто не грузовики и не товарные поезда Шумят, а трактор, — получится ферма. Дурочка, с болью одернула она себя, дурочка. Кому она нужна, твоя ферма? Кому нужно выдергивать дурацкие сорняки? «Как щелкну пальцами прямо ей в лицо». И вслух:

— Мама, мы ведь уже много насобирали. Мама, ну!

— Три полных мешка, — сообщил, заглянув в мешки, Беи.

— Я такие стишки помню, — сказал Джимми. — Три полных мешка нам овечка принесла. Глядите, как я прыгаю, — и принялся прыгать с широкой ступеньки давным-давно сгоревшего дома.

— Мы ведь много уже насобирали, — повторила Мэйзи.

— Зелень очень сильно вываривается, понимаешь? — ответила мать. — Да, кажется, уже хватит. Посидим немного. Все плывет перед глазами, все так и плывет. Плывет… — Она споткнулась, обхватила руками Мэйзи, запела:

О Шенандоа, люблю дочь твою я,

Ее сквозь бури пронесу я… —

и улыбнулась так лучезарно, что у Мэйзи дрогнуло сердце. Рука об руку они сидели под катальной. Лицо матери опять стало таким же необычным, с сияющим и отрешенным взглядом. Она стала гладить Мэйзи по голове, как-то сонно, будто в полуобмороке. Нежно и рассеянно водила по ее голове рукой.

Корни мои спутаны, вьются под водой,

Отдохни, о путник, под моей листвой…

пела мать. Ласковые эти пальцы, прикасаясь к волосам Мэйзи, пробудили неуловимое, давно забытое ощущение покоя и уюта, и в ней вдруг робко шевельнулась радость, отчаянно сверкнула над нагноениями боли, и тоски, и страха, и стыда — Зла, принесенного годами. С реки дул ветерок, он ворошил траву, в глазах рябило от ярких переливов зелени, а мать гладила ее, гладила по голове. Вверху трепетали и блестели молодые листики катальпы, и сияние солнца, отраженное травой и листвой, озаряло их лица. На ногу Мэйзи села пчела; чудо — она улетела; вблизи порхала бабочка, опустилась на траву, сложила крылышки, опять улетела.

Корабль уплыл, я вслед ему глядела, —

пела мать, —

Корабль уплыл в далекие моря…

(Мэйзи чувствовала: по телу матери разливается волна счастья, и это счастье не имеет никакого отношения к ним, к ней; мать счастлива, отдалена от них, погружена в себя.)

Корабль уплыл, я вслед ему глядела,

И на борту я видела себя.

Пальцы гладили ее, плели паутину, обволакивали Мэйзи счастьем, неприступностью, погруженностью в себя. Мягкая нить радости оплетает боль, и страх, и тоску, и стыд… почти изжившая себя, неуловимая старая радость, новая, хрупкая радость погруженности в себя, преобразующая, целительная. Трава, земля, широкий ствол дерева за спиной источали, сеяли, струили невидимые жизненные силы. Воздух лучился беспредельным сиянием, и сама Мэйзи лучилась. Мать рассеянно гладила ее по голове, вливала в нее раскованность, беспредельность, крылатость.

— Есть хочу, — сказал Бен.

— Глядите, как я прыгаю, — распорядился Джимми. — Мамочка, Мэйзи, глядите. Чего вы не смотрите?

Ветер подул с другой стороны, принес запах консервного завода. Мэйзи пронизала дрожь, в ней боролись два чувства; обеими руками она удерживала руку матери, чтобы та не перестала гладить, гладила еще. Подло. Что-то с шумом пронеслось, разъединило, задавило. Внутрь дыхания, в биение сердца втиснулась тяжесть, восстановились оковы.

— Гляжу, гляжу, — крикнула Анна.

Прежнее материнское выражение появилось на ее лице, материнский отклик, бдительность — во вновь скованном теле.

— А я ведь никакой еды не захватила с собой, Бен. И о чем только я в последние дни думаю? Все плывет. Катальпа… — Она засмеялась. — Чтоб тебе оплешиветь! — Они никогда не слышали от нее такого выражения. — Солнце-то припекает, а тени нигде нет. Полдень. А я ведь обещала миссис Крикши вернуться пораньше.

Никогда больше, после этого дня, Мэйзи не видела такого выражения — нового, непривычного выражения — на лице матери.

VIII

В босоногой и праздной летней поре наступил черед июля, и он явился, громадный, ленивый, знойный. Давно уже не давят школьные тиски, и детвора, набесновавшись в июне, переходит к более вдумчивым, к старинным играм.

На мусорной свалке нарезаются делянки, их разрабатывают, забрасывают, ведут за них борьбу, объединяют одну с другой. Охотники за сокровищами прочесывают свои участки, роются в мусоре, рыщут глазами. (С ними состязаются старики и старухи, они ищут все, что можно набросить на стол или кровать, поставить в комнату, подвесить к потолку или стене — все, что можно использовать, переделать, обменять, продать.) Дети — в школе их уже зачислили в разряд бессловесных, заклеймили как неспособных к наукам, искусству, творческому воображению, изобретательству — строят планы, измеряют, вычисляют, подсчитывают, проектируют, изобретают, конструируют, облачаются в замысловатые костюмы, ставят спектакли; постоянно — то есть когда не нужно сделать что-то по дому, сбегать по поручению, присмотреть за малышами, — в те промежутки, которые оставляют для них повседневность и труд, живут в мире напряженной лихорадочной деятельности, в восхитительном мире фантазии.

На неистощимой свалке то и дело вырастают причудливые строения: дозорные башни, корабли, шатры, крепости, навесы, здания клубов, города и магазины, железнодорожные пути, летние кухни, дворцы, оригинально обставленные бывшей мебелью, или же не мебелью, или вообще ничем.

По улицам движутся странные экипажи: бочка, в которой барахтается седок; автомобили из ящиков для яблок, покачивающиеся на шатких колесах и управляемые палками от метлы; оси, торжественно водруженные между двумя старыми шипами; связанные вместе в несколько рядов молочные бидоны, образующие плот, на котором навзничь лежит мальчишка и, совершая плавательные движения, катится вперед; и роскошнейшее судно, его ведет к легендарной цели то ли в осатанении, то ли обуянный мечтой капитан — ржавая кабина затонувшего форда, неспособная передвигаться вообще.

Наступает долгий светлый вечер и начинается игра в прятки, в догонялки. У фонарных столбов снует орда ребятишек, такая же густая, как рой насекомых, кружащихся у них над головой. На свалке загораются сигнальные костры. А тем временем на ступеньках, на крылечках шепотом передают секреты, поют песни, рассказывают всякую всячину, вдохновенно бахвалятся, и в колдовском полумраке неторопливо, со сладкой и мирной печалью реют мечты, похожие на радужные пузыри.

В июле все приостанавливается, в июле самая пора передохнуть.

Он стоит на пороге и, слабо улыбаясь, говорит:

— Принят, Анна. Подсобный рабочий пищевой промышленности; в горячую пору — разрубщик. Сорок пять центов в час.

— Подсобный рабочий — он и есть подсобный рабочий, — подает голос Крикши, стоящий у него за спиной. — До разрубщика еще далековато.

— Уж этим-то летом тебе не придется растапливать плиту дровами. К нам проведут газ. И чужое барахло не придется стирать. Говорил я тебе, выкрутимся. Наступили хорошие времена, голубка моя, хорошие!

— Пьян работой, — говорит Крикши, и глаза у него улыбаются. — А прибавят всего-то несколько центов в час. Немного же человеку нужно, чтобы стать счастливым.

В этом году четвертого июля фейерверки вспыхивают и на их дворе. К концу дня Джим и Уилл ликуя вваливаются на кухню, и у каждого целая кипа свертков в руках.

— Петарды и фейерверки, ракеты и петарды, — радуется Уилл.

— Джим, не может быть! — говорит Анна и бледнеет. — Алекс же сказал, что он нам принесет… Это все равно, что жечь деньги, к тому же деньги, которых у нас нет. Ты из квартирных взял?

— Голубушка моя, я ведь зарабатываю, верно? День Независимости надо отметить, голубушка моя, так? С треском, с блеском. Вот мы его и отметим!

— Интересно, какую независимость нам-то с тобой отмечать?

— Независимость от собственности, разве не верно? А еще жена у меня такая независимая, что даже не хочет поцеловать своего старика, так?

— Уилл сказал, мне не дадут шутихи, — вдруг врывается на кухню Мэйзи, за которой следует Аннамэй. — Отдайте мне мои шутихи. Какие тут мои петарды?

— Девчонкам нельзя давать шутихи, верно, папа? — самоуверенно заявляет Уилл, деловито роясь в свертках. — Они могут обжечься. Девчонкам и малышам дают бенгальские огни.

— Бенгальские огни сегодня вечером полетят из твоих ушек, Глазастенький мой, — радостно восклицает Джим и поднимает дочку. — Римские свечи, фонтаны, китайское колесо. Нынче вечером мы празднуем. Поцелуй папу.

— Но это вечером, папа, а они тут с самого утра обижают маленьких. Мы сейчас их приведем сюда, да, Аннамэй? Антеи взорвал шутиху прямо под ухом у Бена, Аннамэй ногу обожгли. Ну, пусти же, папа. Это Уилл их сюда привел, скажешь, не ты? Папа, это он их всех привел сюда!

— Да он просто баловался. Почему не развлечься в праздник! Перестань вертеться, егоза. Я все равно тебя не отпущу. Вот поцелуй сначала папу. Мы нынче празднуем.

— Уилл!

— Если ты еще раз так взвизгнешь, Мэйзи, — говорит Анна, — я задам тебе такую трепку, что будет из-за чего визжать. По-твоему, тут сегодня мало шуму? Пойди вытащи Бена из-под стола и займись делом. Нужно помочь мне. Элси и Алекс придут с минуты на минуту. А петарды эти вообще надо запретить, закон такой издать.

Анна так волнуется, что даже вспотела, припоминает, шевеля губами, что нужно сделать еще, все ли готово для праздничного обеда. Она не видит, что Бен снова забрался под кухонный стол, прижал руки к ушам и раскачивается из стороны в сторону. Мэйзи и Аннамэй влезли на крышу, чиркают спичками и швыряют их вниз, как только в поле их зрения появляются мальчишки: Уилл, Копченый, Антси и плетущийся за ними в блаженном ужасе Джимми. Впрочем, вреда они никому не причиняют. На заднем дворе, где Джим, Крикши и Алекс пускают ракеты, Элси укачивает Бесс, поднимающую рев при каждом взрыве.

Вот теперь наконец, когда на землю опустилась теплая тьма, засверкали огненные дуги. Дети бегают с бенгальскими огнями, Джимми носится следом, сложив ковшиком ладони — ловит искры. Алекс, Джим, Уилл торжественно готовят и зажигают фейерверки. Хлопки выстрелов, взрывы, ливень искр.

— Смотрите, мы делаем звезды. — Бен радуется каждому фонтану, сигнальной ракете, римской свече. — Мы делаем звезды. А теперь что, папа?

Джеф повторяет, мерно покачиваясь:

— Мы делаем звезды! Смотрите, смотрите! Звезды, танцуйте, пока вы горите, звезды, танцуйте, пока вы горите.

— Падают, танцуют, — подхватывает Бен. — Падают, танцуют. Папа, а теперь что? Звезды, танцуйте, пока вы горите.

Аннамэй и Джимми подтягивают хором:

— Звездочки! Звездочки! Падают и танцуют. Звезды, танцуйте, пока вы горите! Пока вы горите. Пока вы горите. Пока вы горите.

По всему небу гулкие хлопки, небо цветет искрами. Шипенье. Вверх вздымаются огненные стебли, вьются кольцами, ползут ввысь. Анна — радуясь возможности впервые за весь этот долгий день передохнуть — сидит и смотрит, и ее уже не точит досада за выброшенные на ветер деньги, и на душе у нее славно и тепло оттого, что так красиво, что поют дети и все счастливы. Только Мэйзи не дает ей покоя — сидит угрюмо одна на крыше, к фейерверкам не притрагивается, к празднику никакого отношения иметь не желает.

(А ведь Мэйзи все это ужасно будоражит, цветистые стебли и струи, пение, лица, внезапно освещенные на миг. Вот громадный шар из разноцветных искр медленно выползает из-за кромки обрывистого берега реки.)

— Звездочки! Звездочки! Звезды, танцуйте, пока вы горите!

Крикши достает скрипку, и ее голос разливается по испещренной пятнами лунного света тьме. Элси и Джим, Алекс и миссис Крикши танцуют.

— Падают и танцуют! Звезды, танцуйте, пока вы горите.

Фонарь на локомотиве поезда, петляя, пронизывает тьму, проносится над серебристой рекой, скрывается вдали с пронзительным, тоскливым свистом.

— Звездочки! Звездочки!

Ох, да это ведь все мы, думает Мэйзи, те же самые мы. Внезапно ее цепко стискивает страх: а теперь должно случиться что-нибудь плохое. Опять.

Но на время становится легче. Анна оправилась, хозяйничает, как и прежде, взяла все дела на себя: дом снова приведен в порядок. Анна делает тайком первый страховой взнос; Джим тайком подыскивает для Анны подержанную швейную машинку. В огороде пробивается хлипкая, бледная поросль, постепенно набирает силу, и вот что-то начинает появляться на столе. Анна устраивает теперь вылазки не только за зеленью, но и за ягодами: нашли участок, где растет ежевика.

В один прекрасный день Анна одевает детей во все чистое и ведет их к Храму Знаний. Грязный, приземистый дом, в недавнем прошлом магазин (сгодится для промышленного городка), а на полках и снотворное, и просто чтиво, и волшебство (от которого большая часть детей давно уже отвернулась в гордом негодовании, ибо разве не через посредство книг, не через посредство печатного слова их признали неспособными к учению, бессловесными, бессловесными, бессловесными? Книги сурово объявляют им: то, что в нас заключено, к вам не имеет никакого отношения).

Но для Анны это волшебство (разные места, где ты сроду не бывал и никогда туда не доберешься; узнаешь, что у разных людей в голове и про разные вещи, о которых ты вовек не узнал бы); кроме того, здесь находится ключ к лучшей жизни, и судьба, возможно, повернет его в один прекрасный день. Анна выписывает для каждого из ребят карточку. Только Беи листает свои книжки-картинки — Мэйзи и Уилл даже не раскрыли своих. Ибо нужны ли «много-много-лет-тому-назад…» и «они-жили-счастливо-до-конца-своей-жизни», нужно ли им все это? Нужны ли Мэйзи сказки, выбранные для нее библиотекаршей? Нужны ли приключенческие книжки и книжки о чудесах, выбранные для Уилла? Нужно ли все это, если существует приключенческий и сказочный мир мусорной свалки и города, волшебные чудеса экрана в темном зале кинематографа по субботам?

(Тот волшебник уже опутал своими чарами детей Анны. Незаметно проникая в их сны и пробуждения, в их воображение, в их повседневные дела и игры, он формирует, он меняет их. Даже внешне: у Уилла теперь узкие глаза, растянутые губы, развинченная походка — если только он не забывает. Он теперь всю жизнь будет криво ухмыляться: он Билл Харт.)

Временами Уилл или Мэйзи приносят домой что-нибудь из найденного на свалке. Ржавая вафельница, английские булавки, почерневшие вилки и ложки, катушка от детекторного радиоприемника, кастрюля, которую можно продать. Однажды стул (из-за него пришлось подраться — отломан обод под сиденьем и ножка). В кухне на высоком подоконнике, рядом с осколком от призмы, стоит сине-фиолетовый пузырек из-под чернил, который Анна терла и отмачивала раз десять, не меньше, чтобы стекло стало совсем прозрачным и красиво сверкало, пропуская солнечный свет. Чайное блюдечко… трещинки придают призрачную таинственность пейзажу: покрытый снегом горный склон, облака, ели, крошечные фигурки японцев, которые, сгибаясь под тяжелой поклажей, тащатся по изогнутому красному мосту; оно поставлено посредине кухонного стола, чтобы вызывать всеобщее восхищение.

Мэйзи и Уилл тайком подкрадываются к грузовикам и фургонам со льдом, подбирают с земли льдышки, суют в рот и глотают; иногда, пока развозчик отпускает покупателю лед, им удается незаметно стащить целую пригоршню из машины. Гибкие и проворные, они научились забираться в кузов на ходу и сбрасывают вниз кусочки льда, а случается, и целый брусок, в руки тому, кто поджидает на тротуаре. (Но Мэйзи недолго участвует в этих проделках. Однажды раздается песенка:

Эй, девчонка, как не стыдно,

Твои трусики всем видно,

Эй, девчонка, топай, топай,

Не свети тут голой попой, —

и после этого от застенчивости и стыда ее тело делается неловким. Два раза ей не удается прыгнуть в кузов на ходу, она чуть не попадает под колеса. Ее покидает радостное ощущение собственной гибкости, собственной силы.)

На свалке есть тент, он же шатер Джинеллы, особняк Джинеллы, придорожная гостиница Джинеллы, остров Джинеллы — королевы туземцев, дворец Джинеллы, словом, все, что угодно — как она нынче пожелает. Расплющенные жестяные банки, с которых, дабы они сверкали серебром, содраны бумажные наклейки, нанизаны вперемежку с пуговицами и бусинами на приклеенные спереди к тенту бечевки и образуют эффектную портьеру у входа в шатер. С высочайшего соизволения хозяйки сюда иногда допускается Мэйзи, если принесет с собой нечто достойное быть положенным в рогожный мешок. Рогожный мешок, в который отправляются и портьера и тент, когда сама Джинелла отправляется восвояси, наполнен всевозможным «реквизитом»: белокурые, похожие на стружки кудри, продавленные шляпы, растерзанные игрушечные мишки, рваные тюлевые занавески (для дорожных и свадебных туалетов), кисти, бахрома, тюбики из-под помады, жалкие останки туфель и ботинок на высоких каблуках, роскошные драгоценности, которые фирма Тиффани не рискнет признать своей продукцией: позеленевшие кольца для занавесок, перья, блесны, отделка из бисера, осколки стекла, блестящие витки проволоки и детали от машин. Все, что висит, блестит, бренчит и мельтешит.

Словарь двенадцатилетней Джинеллы — весь из избранных кинофильмов. Мэйзи, в недавнем прошлом жительница деревни, даже не видела ни одного из них. «Арабский шейх», «Помятые цветы», «Раба любви», «Ее ничто не остановит», «Бурный поток жизни», «Простейший путь».

(Раскинувшись на ковре, делая вид, будто по ее телу, шелестя, скользит шелковая ткань, повязав голову тюрбаном, дымя длинной воображаемой сигаретой — говори же: обольсти меня, обольсти. Я Назимова. Увези меня в загородную гостиницу, хочу кутить. Хочу. Никогда, никогда, никогда. О, мой альфонс, мой альфонс. Миг экстаза, а потом всю жизнь раскаиваться.)

А однажды, когда они были вдвоем, она страстно обвила руками Мэйзи, издавая сладковатый запах «Голубого вальса» и потного тела: «Ну, шепчи же мне, шепчи: „Жаннин, о королева ты моя цветения сирени. Жаннин, мечтаю, брежу я цветением сирени“. Шепчи мне это. Поцелуй меня. Никогда, никогда в жизни не расставаться, о моя языческая любовь».

Вечерами на крылечке Бен вываливает Джимми свои кошмарные вирши:

Тощий, тощий, жми бегом,

Жирный гонится с ножом.

Божия коровка, лети домой скорее,

Там твои детки все в огне сгорели.

Ты захворал, и кончен бал.

Теперь всю жизнь будешь хворать

И никогда не сможешь встать.

И жалобно, будто понимая, о чем речь:

Продаю старье, продаю старье.

Если бы все, что мне хочется, было мое,

Я не стал бы кричать: продаю старье.

И горестно:

Мама, мама, я больной,

Доктор, милый, что со мной?

Доктор, не умру ли я?

Да, умрешь. Умру и я.

Разморенная жарой Мэйзи, сидящая на том же крылечке, внезапно начинает слушать, содрогается от ужаса, прижимает их обоих к себе и решительно произносит: «Сейчас мы будем петь. Лапочки, лапчишки, малые зайчишки, прыг-скок и молчок. Пап, расскажи Бену и Джимми, как ты был маленьким».

Но после дня, проведенного на бойне, папе уже нечего рассказывать — рот у него полуоткрыт, он обессилел, он уснул. А когда, перемыв посуду, на крыльцо выходит Анна в забрызганном водой переднике, то и рассказывать некому — у детей слипаются глаза.

В сумеречном волшебном свете, в медленно плывущем, грустном и сладком покое летнего вечера.

И вот наступили самые жаркие дни, раскаленный зной трепещет и пульсирует, каждый вдох опаляет огнем, мостовая обжигает босые ноги; самые маленькие и самые старые слабеют и мрут, а зловоние консервных заводов, разогревшись у горячей мостовой и в домах у растопленных печек, делается нестерпимым, накатывает омерзительной смрадной волной.

Рабочие и работницы консервных заводов тянут из последних сил. Стоят на месте в просоленной потом одежде и с утра до вечера повторяют одно и то же движение или то и дело забегают в холодильник, так что в конце концов их бросает в жар от холода и морозит от зноя; с бойни же и от кишечной камеры прет такой вонью, что выворачивает наизнанку даже тех, кто хвалится, будто лишился обоняния.

Да, спертый воздух, словно крышка гроба, придавливает клокочущие улицы, визгливый плач младенцев и ворчанье стариков; хриплый и натужный звук дыхания, болезненного, затрудненного дыхания, поднимается вверх, а внизу блестят от пота тысячи лиц, и в который уже раз повторяется старинная горькая шутка: ну что, согрелся наконец? На дюжине диалектов: ну что, согрелся? ну, согрелся? наконец согрелся?

Ночи, бессонные ночи. Грустно шелестят листья на неподвижных деревьях, и скрипят пружинные матрасы, на которых мечутся не знающие сна.

— Сколько это может продолжаться, Джим? — говорит Анна. — За шесть дней ни разу не опустилось даже до ста градусов. Дети не выдерживают.

— Только дети?.. Эх, мне бы хоть разок холодненького воздуха вдохнуть! И за окном, между прочим, нисколько не лучше.

— Мама, почему я не могу заснуть?

Уилл спит. Он лежит во дворе на матрасе, под тускловатыми звездами и неподвижными деревьями, и ему снятся фильмы, сверкающий в темноте экран и галоп, галоп ковбойских лошадей. Он просыпается от укуса москита, видит вверху небо, и ему кажется, что его грудь туго стянуло лассо и стягивает все туже. Но потом, различив в темноте силуэты высоких деревьев и далекие холодные звезды, он вспоминает минувший день, уйму сделанных на свалке находок, которые он завтра продаст Кудлатому с тем, чтобы тот продал их старьевщику, припоминает он и червей, которых они с Конченым накопали на берегу для продажи, и пальцы непроизвольно сжимаются, словно он уже держит мяч, купленный на все эти деньги, он улыбается, ворочается некоторое время на матрасе и снова засыпает.

— Мама, почему я не могу заснуть?

В крохотной каморке царит жара, она тиха и неподвижна, как покойник, здесь, кажется, даже стены источают пот, а узенькая щель окна жадно, словно задыхаясь, втягивает воздух. Джимми стонет во сне, расчесывает укусы москитов, мечется на матрасе, просыпаясь и засыпая вновь, просыпаясь и засыпая; и Мэйзи, возвратившись из кошмарного мира снов, обнаруживает, что давящая жара никуда не исчезла.

Во дворе лучше. Она вытаскивает толстое стеганое одеяло и устраивается рядом с Уиллом, но таинственная тьма ночи пугает ее, а москиты здесь кусаются злее, злей, чем в доме; она лежит без сна и вспоминает дым и языки огня, обвившие ту женщину из фильма, которую привязали к столбу, она слышит, как потрескивает дерево… горячо… ох, горячо, и вспоминает Эрину, ее скрюченное, трясущееся туловище, припадочную Эрину, которая уволокла все, что Мэйзи нашла на свалке, бормоча: страдать малым детям, сказано в Писании, страдать малым детям, страдать. Тело Мэйзи становится телом Эрины; она и есть Эрина, вместо руки — культя с шишечкой на конце, ходит дергаясь, бормочет чушь. Хлопнула рукой, чтобы прикончить москита, промахнулась, снова хлопнула, раздавила его, размазала кровь, ее так много, что даже в ночном сумраке видно — кровь; волоча за собой одеяло, вернулась в дом.

— Мама, почему я не могу заснуть?

Бен заболел, Бен не может уснуть, Бен все время повторяет: мама, почему я не могу заснуть, мама? — а сам даже не замечает, говорит он это или нет, горячий воздух забил ему ноздри, он то ложится, то сидит ссутулившись на сундуке. Сердце стучит быстро, быстро, быстро, куда оно торопится, чего доброго, убежит от него, убежит. Где-то горит большой костер, это из-за него так жарко, кто-то зажег костер, или, может быть, это просто огонь, а сам он в печке, черный с ног до головы, словно пережаренный.

— Мама, почему я не могу заснуть?

Через несколько домов от них спят, лежа вместе, Джеф и Бьюфорд, и Би Джи, и Эллис, все вместе на одном здоровенном чехле, спят, тоненько посапывая; а еще дальше старая Дийкстра дышит хрипло, трудно, разинув рот, и сердце ее скачет, мечется в груди, и совсем уж издали доносится плач грудных детей, здоровых детей, больных.

Лед тает в холодильниках — быстро, все быстрей, и хозяйки приходят в отчаяние. По дорогам тарахтят грузовики, везут на бойню скот, грузовики, битком набитые ягнятами, телятами и свиньями, которые сопят, покачиваются на ходу, постукивают копытцами, а коровы жалобно мычат. Сонно тарахтит вдали товарный поезд; вот тарахтенье становится все громче, все быстрей.

Журчит, журчит река негромко, словно крадучись, — вялая, пятнистая, подернутая дымкой шаль; несколько мужчин стоят на берегу, удят рыбу. И на многие мили кругом застыла золотисто-белая пшеница, опаленная и негнущаяся, в спекшейся черной земле, в спекшейся черной ночи.

— Мама, почему я не могу заснуть?

Мысли о смерти… Мэйзи, вновь проснувшись в этой неподвижной духоте, думает о смерти; доктор, не умру ли я, да, умрешь, умру и я; грустно шелестят листья за окном, и слышен более сухой шорох — это приближается осень.

— Мама!

Бен плачет. И мама подходит к нему, выжимая полотенце; Бен, Бенджи, неужели ей придется положить его в больницу? Благодаренье богу, Бесси, этакая крошка, а спит, с Бесси все в порядке. Ну вот, Бен, мама тебя обтерла, теперь тебе будет получше, как ты думаешь, если мы выйдем на крыльцо и я начну тебя обмахивать, станет тебе легче дышать?

— Мама, я хочу, чтоб было утро.

Небо загорается огнем, тихим-тихим огнем, потом внезапно вспыхивает, как пожар: это солнце, зловонное, красное-красное солнце. И роса — слезы минувшей ночи, ее пот — исчезает.

Джим и Анна проснулись, за ними Джимми и Бесс. А вот Бен спит теперь, и Мэйзи спит, и будить их не нужно. Уилл же встал и потихоньку что-то перебирает у себя под кроватью.

— Ты принесешь мне сегодня гармонику? — клянчит Джимми, ковыляя по улице рядом с отцом. — Сегодня вечером принесешь, Да?

— Может быть, ты арфу хочешь, всем нам тогда поиграешь? — спрашивает мистер Крикши, поравнявшись с Джимом. — Не вылезай нынче на солнышко, малыш. Побереги силенки, крепче будешь дуть в свою губную гармошку. — Задрал голову и посмотрел на воспаленный оранжевый шар. Потом Джиму: — Плохо дело. Градусов сто десять в камере для убоя скота, а в камере для промывки кишок и того больше, вот увидишь. Печка. Там, наверно, и сейчас уже жара. Боюсь я за Маршалека, за Марию. Я разговаривал с Мишо, со Злыднем, с Тощим. Такую гонку невозможно выдержать, сказал я им, нужно, чтобы нам тоже устраивали перерывы. Мишо уже поговорил с Психовым Эдом. — Покачал головой. — Никакого толку.

— Кусок дерьма — этот твой Эд, — заметил Джим. — А то разве выбился бы в начальство.

— Психовый Эд сказал: Булл считает, не так уж мы упариваемся. Мы, мол, просто шайка лодырей.

— Лодырей! Вот сволочь. Знаешь, кто он? Бидо[6] в натуральном виде.

К этому времени они уже прошли виадук.

— Видишь, сто десять… а может, и пожарче.

— Сущий ад сегодня будет, — говорит Джим, глядя вниз на завод. — Сущий ад.

Сущий ад.

Хореограф Бидо, хореография по системе Б, повышение нормы, секундомер, конвейер. Музыка — резкий скрежет дробящейся кости, шипенье пара, глухой удар мясничного молота. Оставь надежду, всяк сюда входящий. Стань составной частью, и тебя будут включать, сцеплять, приурочивать и контролировать.

Сущий ад. Людей еле можно разглядеть сквозь шипящие струи пара, сквозь паровые облака, которые клубятся, вырываясь из огромных кипящих котлов. Свиньи мотаются, подскакивают на конвейере, триста, триста пятьдесят штук в час; Мария носится, носится бегом вдоль покачивающейся платформы конвейера, чтобы успеть, чтобы поставить, поставить на шкуры клеймо. Под дребезжащий грохот мясничного молота, в призрачных облаках пара каждый совершает одно и то же движение весь день подряд: Крикши поднимает тесак — всего один удар; непрестанно, длительно вращаются руки тех, кто извлекает внутренности из рассеченной туши; Маршалек, срезая слой сала с туши, чуть не падает в обморок, в потной духоте дышит ртом.

Ртом дышат девушки и женщины в кишечной камере, там, где не соглашаются работать мужчины. Дышат ртом весь год подряд, приучаются неглубоко втягивать в себя воздух, чтобы хоть как-то выдержать вонь неочищенных от экскрементов кишок, идущее снизу из камеры для извлечения крови удушливое зловоние. Окон нет — тусклый свет, духота. Хруст, грохот, скрежет так подавили все остальные звуки, что голос человека можно услышать, только если он пронзительно кричит. Адова жара круглый год, ибо прямо у них над головами работают паровые машины. Из них сочатся не переставая струйки масла и кипятка на резиновые шапки, протекают в резиновые галоши. Бедные ноги, постоянно хлюпающие в воде, хлюпающие вдвойне — вода и под сапогами, и внутри ник. Течет, переливаясь через край, вода из чанов для промывки кишок. Буйной струей бьют гейзеры пара. Скользят подошвы, трудно удержаться на ногах, двигаясь по склизкой платформе. Внезапные коварные водовороты (мощной струей бьет из шланга вода, чтобы смыть кровь, машинное масло, слизь, нечистоты). И повторяется снова и снова одно и то же движение: соскрести жир, отделить ливер, отсечь, подрезать, очистить от нечистот и от слизи, промыть, наполнить воздухом… мочевой пузырь, почки, малые и средние кишки… сцеплены, включены живые механизмы.

Включены, сцеплены: камера для убоя скота — здесь вонзают в голову животного резец, закалывают его, отсекают ему голову и конечности, разрубают позвоночник, крестец, вскрывают грудную полость, брюшную полость, отделяют шкуру, вытягивают сальник, погружают тушу в чан с горячей водой, вынимают внутренности, снимают щетину.

Ледяная преисподняя. Холодильные камеры. Обработка свинины. Здесь стоит такой пронизывающий холод, что люди мерзнут даже в свитерах и теплых ботах; руки постоянно в ледяной воде, липкие ножи, все делается на скорости системы Бидо, разговор о технике безопасности звучит откровенной насмешкой.

Старое здание, новое здание, сплошной лабиринт; дворы, асфальтированные дорожки, скользкие ступеньки, водостоки, конвейеры, трубы с горячей водой; здесь находят свою смерть, разрубаются на части и окончательно уходят в небытие безобидные создания, кроткие и послушные, резвые и свирепые, здесь — ад.

Сегодня пятый день усилившейся адовой жары — 104 градуса на воздухе, 112 — в камерах. Семь часов утра.

Ох, как жарко, Мэйзи только что проснулась, и ей кажется, будто она обуглилась, дымится, ее ноги сплошь ободраны, в крови — так немилосердно расчесывает она укусы москитов; Бесс, увидев ее, курлычет нежным голоском, Бен уже не спит, он сидит в кресле, и его глаза кажутся слишком большими и слишком больными.

Есть не хочется. Голова болит, болит. Нужно помочь матери готовить яблоки и персики для консервов, счищать кожицу, вырезать черенки, вынимать косточки.

— Ма, еще не хватит? Можно, я пойду играть на улицу? Так жарко.

— Можно, если возвратишься до полудня, — подумав, отвечает Анна. — Лучше уж иди сейчас, покуда солнце не так высоко поднялось. Сегодня нужно закончить консервы.

Но на улице еще хуже, чем в доме. Солнце обжигает спину, зато меньше болит голова. Вот одно только: свет кажется огнем.

Аннамэй, увидев Мэйзи, выбегает ей навстречу.

— Что сегодня будем делать? — вяло спрашивает Мэйзи.

— Пошли на свалку! Вчера много чего привезли. Может, встретим по дороге грузовик или фургон со льдом.

Грузовиков не видно; улицы зияют пустотой, как во сне. А на свалке вообще-то ничего нового. Пахнет канализацией, пахнет помойкой, пахнет всякой гадостью, только на самом краю обрыва ничем не пахнет. Роясь в мусоре, Мэйзи обнаружила изорванный журнал с непонятными словами — на иностранном языке — и с яркими картинками: всевозможные цвета, рисунки, узоры. «Вот и обои для кукольного домика, хорошие выйдут обои». И вдруг с одной страницы на нее уставились глаза девочки, огромные глаза, черные, почти дыры, а от лица во все стороны — туда, сюда — разбегается великое множество линий, их так много, что сразу все не разглядеть, нужно всматриваться, и, пока всматриваешься, голова начинает кружиться. Делается страшно. Это похоже на тебя саму, похоже на что-то…

Мэйзи изорвала на множество клочков и девочку, и шрамоподобные линии, наделала из них крохотных бумажных змеев, но не смогла их запустить — не хватило дыхания; она растянулась на животе на самом краю обрыва и потихоньку бросала их вниз. От реки не веяло прохладой. Проносились раскаленные грузовики и поезда, и река неслась, хотя, скованная грязной пленкой испарений, она казалась ленивой, недвижимой.

Моя мама мне не разрешает гулять на берегу, — сообщила она Аннамэй. — А твоя разрешает? Мама говорит, там плохие люди ходят, они обижают девочек.

Мэйзи нащупала среди мусора нечто оказавшееся шарообразной ручкой от двери и швырнула ее как можно дальше, так, чтобы уже не достать. Ручка канула в открытую платформу неторопливого товарного поезда. Кати прямо в Калифорнию, подумала она.

На дороге показался Уилл, с ним рядом шел Копченый.

— Ты куда? — окликнула она и принялась взбираться вверх по склону, но оттого, что лезла слишком быстро, у нее застучало в висках и голова еще сильнее закружилась.

— Никуда.

— Тогда и я с тобой.

— Нет уж. Нам не нужны трепливые девчонки.

— А я пойду.

— Нет, не пойдешь. Копченый, побежали, побежали! — Уилл схватил пригоршню камешков и грязи и швырнул в нее.

Она гналась за ними целый квартал, потом упала, ободрала коленку, а тем временем мальчики скрылись. Ушибленная нога зудела и ныла, словно от укуса москита. Мэйзи снова расчесала ее до крови, пососала кровь из ранки на руке чуть повыше локтя, потому что ей хотелось пить, ужасно хотелось пить.

У солнца будто появился огромный язык, оно вылизывало этим языком ей спину, и голова у нее болела все сильней, сильней, и линии разбегались во все стороны. Все вокруг блестело, как стекло, и будто было подернуто рябью.

Джинелла уже устроилась у себя в шатре. Мэйзи остановилась перед блестящей портьерой. Кэти и Чар обмахивали ее веерами; Джинелла была царица Тат или Назимова, она лежала на ковре и курила воображаемую сигарету.

— А… лупоглазая, — томно проговорила она, увидев Мэйзи. — Сгинь и рассыпься. Нам не нужны тут мисс Уродки… Хотя, может, у тебя есть лед?

Накануне, когда Мэйзи сидела возле дома, держа Бена на коленях, Джинелла прошла мимо. «Рыбья Морда, — проговорила она холодно и зло, обращаясь к мальчику. — Ты чего разинул рот, Рыбья Морда?»

Мисс Уродка!

Аннамэй все еще рылась в мусорной куче. Рядом с ней стояла Элли, она ела большой персик.

— Мне его бабушка дала, чтобы я перестала шуметь. Она болеет, может быть, умрет. — Протянула персик Мэйзи: — На, откуси.

— А у меня братишка тоже сильно заболел, — сказала Мэйзи. Ей хотелось с важностью добавить: он тоже может умереть. (Это я понарошку, Бенджи!) — Пошли поищем где-нибудь фургон со льдом.

— Нет, сегодня везет на находки, — возразила Аннамэй. У нее горели щеки. — Видала? — Она подняла вверх крохотное круглое зеркало.

— Это мое, — солгала Мэйзи, сразу вспомнив о Джинелле. — Я положила его сюда, а ты взяла. Отдай.

— Врешь ты, вовсе не твое. Я его вынула из пудреницы, да, Элли? Оно было все в плесени, зеленое, бр-р, а я его отчистила.

— Дай сюда! — Мэйзи рванулась к ее руке. — Ладно, не отдавай. Я все равно не буду играть.

К ним приближалась Эрина. Колыхаясь в волнах зноя, она брела по свалке и забавно дергалась всем телом, такая тощая, что все кости шишками торчат, и болтающаяся рука-обрубок тоже кончается шишечкой. Она подходит ближе, идет прямо к ним. Серый язык высовывается изо рта, слюна течет по подбородку.

— Подайте монетку, — говорит она. — Девочки, маленькие девочки, есть у вас монетки? На мороженое. Ой, как больно. Подайте монетку.

— У меня ничего нет, — неуверенно отвечает Мэйзи и пятится к Элли и Аннамэй, которые безмолвно трясут головами в знак того, что и у них ничего нет; как завороженные, они не в силах отвести глаз от кровоточащих болячек на ногах Эрины и от увечной руки.

— На что это вы уставились? — Эрина свирепо надвигается на них, девочки же продолжают отступать. — Тьфу, — злобно плюется старуха.

Элли протягивает ей недоеденный персик. Пятиться больше некуда, они на самом краешке обрыва.

— Я пойду домой и попрошу монетку, — говорит Аннамэй.

— И я, — говорит Элли.

— Папа в получку покупает всем лам эскимо, — тихим голосом говорит Мэйзи. — Я отдам тебе свое, Эрина.

— Нет, сейчас, — говорит Эрина. — Я огнем горю. Бог смотрит на нас. Это все он, его испепеляющее око.

Она сбросит меня с обрыва, думает Мэйзи. Удирать нужно; быстро, как Аннамэй, как Элли. Но она не может шевельнуться, как в страшном сне. Расходящиеся во все стороны линии бешено вертятся перед глазами.

— Дьявол поджаривает нас сегодня; дьявол как в пекле припекает нас. За грехи наши. — Эрина дышит Мэйзи прямо в лицо; из глаз ее сочится гной, застрял на ресницах; в волосах — колючки, а может быть, вши. «Уходи, Эрина. Сейчас так жарко. Все вокруг колышется, как на волнах, колышешься и ты. Сегодня ночью я была твоим телом, была тобой. Уходи!»

— Может быть, мне мама даст монетку.

— Жжет нутро, — говорит Эрина, плача и пуская слюни. — Подержи меня, тогда не будет болеть. — Она обхватила рукой Мэйзи, и та затряслась как в лихорадке. — Я уродливая, — принялась рыдать Эрина. — Господь создал меня такой. — Присела, скорчилась у ног Мэйзи.

«Мисс Уродка». У Мэйзи ослабли колени, и она села на растрескавшуюся землю, рядом с ней; зной шел и от земли, как и от солнца, тоже рябью, тоже блестел, как стекло.

— Давай я пойду поищу грузовик со льдом, Эрина, и украду для тебя льда?

— Давай помолимся, — предложила Эрина. — Я молюсь, но Господь не облегчает моих мук, а Папаша и Тэммисью меня колотят, стало быть, слишком много я нагрешила и нет мне прощения. Девочка, маленькая девочка, ты грешишь?

— Я большая, — ответила Мэйзи. — Мне скоро девять лет. Я уже почти такая старая, как ты, Эрина, — и принялась копаться в горячей твердой земле, вытаскивать оттуда полусгнившие тряпки.

— Осторожней, там моя птичка, — сказала Эрина. — Там ее косточки. Она умерла, и я зарыла ее тут в ямке и перекрестила, но когда я снова пришла, ее всю объели сверху червяки, и какие-то слизняки по ней ползали, и от нее воняло, и я ее снова зарыла. Теперь вот только косточки. — Она с жадностью глотнула, а слюна все так же текла по ее подбородку. — Когда ты умрешь, твоя душа попадет в рай или в ад, но твое тело провоняет и его съедят черви.

— Это из песни, — сказала Мэйзи. В ней шевелилась какая-то болезненная радость оттого, что она с Эриной, что слушает Эрину. — Червяки приползут, червяки уползут, губы, уши и нос твой сожрут.

— И с муравьишками будь осторожней, — сказала Эрина. — Домиков их не порушь. Им спешить все время надо, и много работать, и тяжести таскать, они друг дружку иногда таскают на себе, я видела.

Эрина выглядела совсем больной; глаза, как у той девочки с цветной картинки, — черные дыры. На щеках ее чернела вовсе не грязь, как сперва подумала Мэйзи, а синяки. Что, если у нее начнется припадок?

— Эрина, — ласково заговорила Мэйзи. — У Джинеллы есть лимонное ситро. Я попрошу, она тебе даст.

— Джинелла! — вскрикнула Эрина. Она поглаживала свою коротенькую увечную руку, и культяпка вдруг дернулась кверху, словно тоже хотела погладить ее. — Как увидит меня, так кричит: вон чучело прется, вонища прется, мисс Канализация из Вшивого городка. — У нее задергалось лицо. — Страдать малым детям, так сказано в Писании.

— Посиди, отдохни тут, Эрина. Я принесу тебе льда, или мороженого, или персик, или лимонной воды.

Джинелла, Кэти и Чар уже ушли со свалки; ни шатра, ни блестящей, звенящей портьеры, ни мешка с маскарадным добром. И Эрина ушла, плыла, покачиваясь, словно на волнах, к виадуку, под которым находился ее Вшивый городок. Мэйзи захотелось кинуться на землю и поползти за Эриной ползком. Распластаться, словно гусеница, на земле, не извиваться, как червяк, не прыгать, как кузнечик. Просто ползти ползком. Главное, чтобы не нужно было идти. Кровь стучала у нее в висках; ей казалось, вся кровь кипит и этот кипяток просачивается в голову, та разбухает, становится огромной, как весь мир. Она старалась идти как можно медленней и все равно упала. Зацепилась оторванной подметкой, споткнулась и упала: «Мама! Я же говорила тебе, не хочу надевать сегодня туфли». Она сбросила их, но земля обжигала, пришлось снова надеть туфли.

Хотелось плакать, но неизвестно отчего. Хотелось слышать голос Эрины, но только чтобы не нужно было на нее смотреть. Ей казалось, она сама и больная и скверная, ей завыть хотелось от злой тоски, ее давило, мутило, крутило. Она глотала, все время глотала, хотя нечего было глотать, горло ссохлось, склеилось, болело. Сегодня ночью ей приснилось, что в руке у нее ковш Большой Медведицы, она черпает им, черпает и пьет ночь с холодными, ледяными звездами. Об этом можно было рассказать Эрине, Эрина не стала бы над ней смеяться. Звезды огненные, а не ледяные, звезды — это солнца, презрительно напомнила она себе. Старик Колдуэл. Привязана к столбу, пламя вьется по ее ногам, подбирается к животу, все хохочут — мисс Уродка. Да, все это было с ней. Мэйзи села на землю и поглядела на свои обожженные ступни. Хорошо бы пойти туда, где растет катальпа, и посидеть в ее тени, или спуститься к реке, куда ушел Уилл и где сама она никогда не бывала; наверное, река такая же холодная, как ночь, которую она пила во сне из божьего ковша.

На углу остановилась машина, и сидевшая в ней дама, видно, очень чувствительная, приложила к носу платок. Мэйзи вытащила из сточной канавы обглоданный початок кукурузы и что есть сил запустила в машину.

В тени, у самой стенки дома, играли Джимми, Джеф и Бен. Джеф держал в руках диковинный струнный инструмент, который изготовили для него братья — ящик от сигар, к нему торчком приделана деревянная дощечка, к верхнему краю ее прикреплены штук двенадцать проволочек и натянуты как струны. Джеф бренчал на этом инструменте и пел диким голосом. Джимми тоже пел и покачивал разрезанную пополам круглую коробочку от овсяных хлопьев; в ней лежала обернутая тряпками палочка, заменяющая куклу. Беи сидел закутанный в одеяло, невзирая на жару, смотрел внимательно, не улыбаясь, и покачивался в такт.

— Рыбья Морда, — вдруг неожиданно для себя сказала Мэйзи с интонациями Джинеллы, — ты чего разинул рот, Рыбья Морда?.. Это моя колыбелька. — Она ринулась к ним, как коршун. — Это моя колыбелька, моя, я сама ее сделала!

— Мы в ней качаем ребеночка, — стал упрашивать Джимми. — Мы качаем здесь ребеночка, бай-бай.

— …играем… в домик, — пояснил Бен, шумно вдыхая перед каждым словом.

— А разрешение ты спросил? Вон куда твой ребеночек полетит, — она с размаху зашвырнула куклу на обрыв, как можно дальше от дома.

— Ты… ему… больно… сделала, — с упреком сказал Бен, и его глаза, большие от страдания, налились слезами.

Но она была уже на кухне, она и плакала, и злилась, и сердито захлопнула дверь прямо перед носом у Джимми, который бросился вслед за ней с ревом.

— Что еще случилось? — спросила Анна. Ее голова мелькала в клубах пара над кипящими на плите кастрюлями. — А, это ты. Ну, что ты натворила?

— Она отняла его, она его закинула, — завывал за дверью Джимми, все громче и громче.

— Тише, тише там. Не знаешь что ли, Бесс наконец-то уснула и сейчас ни в коем случае нельзя шуметь. — Анна открыла дверь, впустила Джимми. — Что она у тебя отняла?

— Свою же колыбельку, — строптиво огрызнулась Мэйзи. — Я ее сделала сама.

— Она ребеночка отняла тоже. Отняла и закинула далеко-далеко.

— На… обрыв, — сказал Бен задыхаясь. Он тоже плакал. — Ты нехорошая, сестренка.

— Ты таскался на обрыв за куклой, Бен? — Анна уронила ложку в кастрюлю. — Ты же знаешь, тебе совсем нельзя двигаться, я тебя выпустила просто посидеть. — И к Мэйзи: — Несчастный ребенок! Посмотри, что ты наделала. Ему запрещено двигаться.

— Я не знала, что он пойдет искать свою куклу, — ответила Мэйзи. — А колыбелька моя, разве не так, моя и все, ведь я сама ее сделала.

— Вымой руки… умой заодно и лицо, вреда не будет, и надень передник, — сердито говорит Анна, выкручивая мокрую тряпку, потом прикладывает ее Бену к голове, сажает его себе на колени и обмахивает. — Ты же знаешь, мы делаем консервы, у меня секундочки свободной нет, тут с Джимми глаз нельзя спускать, за Беном нужно присматривать, за малышкой. Да еще сготовить что-нибудь перекусить.

— Почему это как помогать, так всегда я? Отчего Уилл уходит, когда хочет, и играет?

— Уилли мальчик.

— А почему я мальчиком не родилась?

— Ты и так достаточно играешь, — сердито отвечает Анна. «Бес в нее, что ли, вселился?»

— Теперь сиди и не двигайся. — Анна усадила Бена на кушетку; настругала парафин в кастрюлю, чтобы растопился; снова вернулась к плите и принялась размешивать булькающую массу желе. Если эта жара не кончится, я попросту растаю, подумала она, упаду и растаю вся без остатка. Никто и не разберет, где парафин, где я… Бенджи надо бы сводить в клинику, да уж больно он слабый.

А Мэйзи уже дергает ее за юбку, лицо бледное, в руках — пустой пузырек.

— Кто это вылил? — визжит она. — Кто вылил мои духи? Я сама их сделала. Они мои, мои!

— Ш-ш. Я вылила. Почем мне было знать, что это у тебя духи и их не нужно трогать? Торчала в буфете вонючая, грязная дрянь, я ее и выбросила, ей там совсем не место.

— Это духи. Я сделала их из цветочков. Их надо положить в бутылку, закрыть пробочкой и держать. Я сделала их для Джинеллы, ведь у меня нет пяти центов, чтобы купить ей «Голубой вальс», а теперь и духов больше нету.

— Ладно, этого добра хватает, новые нарвешь. Только в следующий раз держи их на месте.

Снова визг:

— А у меня нет места! Если я поставлю ее в спальню, ее заберет Джимми, а может, Уилл. — С яростью: —Почему у меня нигде нет места?

— Тихо, сказано тебе. Хватит орать. Попробуй только разбуди ребенка, ты у меня получишь. Стань сюда, будешь мешать в кастрюле… — И задумчиво: — Может, я освобожу тебе место где-нибудь на полке, вот только время нужно выбрать. Правда, как это я сразу не смекнула.

Но Мэйзи уже ушла.

— Вернись! — пронзительно кричит вслед ей Анна сквозь сетчатую дверь. — Вернись сию же минуту, а то я тебя выпорю.

«Кто это разбудил ребенка?» — спрашивает она себя. И с тревогой: «Ей нельзя ходить по солнцу без шляпы… А ведь и правда, у нее нет своего местечка».

— Бен! — Она резко поворачивается, услышав его громкое хрипящее дыхание. Бен указывает на отворяющуюся дверь. В кухню вползает Мэйзи, прижимается к ногам матери, стонет.

— Что с тобой, родненькая? — Анна помогает ей встать.

— Я не знаю. С головой что-то, мама. Не знаю.

Мэйзи падает. Она в обмороке.

— Сестренка! Ма-а-а-а! — Бен кричит жалобно, блеющим овечьим голосом. Подбегает к ним с водой и со своим опахалом.

Вверху, в воспаленном небе, сверкает воспаленное солнце. Полдень, двенадцать часов. 106°.

— Помедленней. — Крикши передает это указание Злыдню, Мишо, Элле. — Нам нужно снизить темп.

Пятнадцатиминутный перерыв прошел, никто и не заметил. Те, кто (вопреки правилам) завтракают, проскользнув в холодильник или в сырую и прохладную камеру для обработки свиных туш, обнаруживают свои фамилии на доске объявлений, и против каждой из них проставлено, какой назначен штраф. (Интересно, кто донес?) Те, кто ради минутного облегчения поливают себя из шлангов во дворе (тоже против правил), несут другое наказание. Их одежда не просыхает; она становится непроницаемой и липкой, превращается в процессе работы в наполненную потом ходячую ванну. Старик Кроули, распильщик крестцовых костей, теряет сознание. Полный упадок сил. Словом, жестом, взглядом из камеры в камеру передают: помогите Маршалеку; помогите Лене; помогите Лоретте; помогите Сальваторе — сколь возможно, помогите, оградите тех, чьи силы истощены до предела.

В кишечной камере 110°. «Паровой котел», думает Элла, которой необходимо облекать все окружающее в слова, а слова нанизывать одно на другое: «парят, жарят, варят, кипятят, пекут; парят, жарят, варят, кипятят, пекут». Тони, старший брат Копченого, который катает свою тележку от огня на холод и снова к огню (кишечная камера, холодильник, кишечная камера), рискуя быть оштрафованным, старается подольше держать открытой дверь холодильника, чтобы женщины передохнули от жары. И каждый раз (а руки не останавливаются ни на мгновенье) даже сидящие так далеко, что до них не добирается холодок, все разом поворачивают головы, чтобы дохнуть другим воздухом, раздувают ноздри, жадно раскрывают рты. Зловоние в цехе такое тошнотворное, какого еще не бывало. Жир и ливер, мочевые пузыри и почки, и кишки делаются мягкими и губчатыми от жары, упорно противятся тому, чтобы их обрабатывали, вырезали, промывали, требуют большей сосредоточенности, чем обычно, особой быстроты. Вдруг начинается смех, истерический, жалобный. Они и впрямь в аду. И впрямь прокляты. Парят, жарят, варят, кипятят, пекут. Сцеплены, включены.

В камере для убоя свиней 108°. Платки, повязанные на лбу, чтобы не слепил глаза соленый пот, насквозь пропитаны влагой; с каждого рабочего градом катится едкий пот. В этом пекле даже поднимающийся над котлами парок по контрасту кажется чистым и прохладным, как облако. Маршалек падает. Сердечный приступ. (Его уносят, отправляют в заводскую больницу, деньги вычтут из получки.) Все остальные сердца колотятся так, что того и гляди разорвутся. Беспощадно движется конвейер.

Помедленней, нам нужно снизить темп.

Что это — сон, бред? Руки, поднявшиеся, чтобы совершить привычное движение, наталкиваются на пустоту. (Сцеплены, включены.) Туша разрублена, проштемпелевана, но ее почему-то не убирают; жир и внутренности вытащены, но почему-то не подают следующую тушу для обработки. Что они там, в обмороке? Поумирали? Как бы отвечая на это, мясничный молот продолжает колотить по голове, брызгами летят в стороны осколки черепа.

— Штраф, штраф за халатность, — орет Булл-младший. — В чем дело, из-за чего перебой? — Он инстинктивно поворачивается к Крикши.

В этот момент в кишечной камере, как бы с целью доказать, что существует еще большая жара, жара особая, непревзойденная, лопается главная паровая труба, раскаленный пар с шипеньем вырывается грандиозным веером, огромным клокочущим валом. Накрытые этим раскаленным веером Пег, и Андра, и Филомена, и Клеола падают и корчатся на полу, у них лопается кожа, из волдырей течет жидкость. Лена (она беременна) теряет сознание. Бросившаяся наутек Лоретта поскользнулась на склизкой платформе. Другие женщины натыкаются на нее, стараются встать, помогают друг дружке. Элла уже кого-то успокаивает, пытается кого-то спасти, и сквозь боль от ее собственных ожогов просачивается мысль: «парят, варят, кипятят, пекут, ошпаривают, я забыла: ошпаривают».

Когда дверь в камеру для убоя свиней — ее всегда держат закрытой, ограждая себя от зловония кишечной, от ее нестерпимой жары, — распахивается, клокочущий пар врывается так победно, образует вместе с негустым парком, который стоит над котлами, такие громадные, такой необычайной плотности облака, что ошпаренные, в ужасе бегущие к дверям существа (люди это? женщины?) кажутся призрачными, бесплотными тенями, молча, только жестами указующими на что-то, оставшееся позади.

— Стоять на месте! — орет Булл. — Халатность! Даром это никому не пройдет. У всех вычту из зарплаты за каждую нерабочую секунду. И оштрафую за халатность.

Но некоторые уже в кишечной, бросились на помощь. Вынося из раскаленного тумана Лену, Джим замечает, что к ее раздутому животу приклеился значок «Безопасно» — его сорвала со стены самая первая струя горячего пара.

Три часа. 107°.

Старая миссис Дийкстра испустила крик, канувший в густую духоту, судорожно втянула в себя воздух и больше не дышит. Голуби, которых она делала, как мастерили в деревнях в старину: туловище из яичной скорлупы, крылья и хвост из гофрированной бумаги — трижды качнулись от движения воздуха и замерли.

Уилл и Копченый возвращаются домой с реки, карабкаются вверх по крутому обрыву, их мечты о бренчащей в карманах мелочи, вырученной от продажи рыболовам жирных червей, разбились о непроницаемую броню прибрежной полосы, затвердевшей от солнца. Они останавливаются перед кинотеатром «Палас» и разглядывают фоторекламу.

— Картина про жуликов, — с тоской произносит Уилл. Но неоткуда взять пять центов.

Возвращаясь домой, — где ее изобьют за то, что ушла без спросу, за то, что родилась на свет, за то, что родилась калекой и эпилептичкой, за то, что она лишний рот, и просто потому, что все издергались, устали и нужно же кого-нибудь поколотить облегчения ради, — Эрина уже не ощущает ни жары, ни жажды, ни ноющей боли в пустом желудке. На крышу одной из лачуг, покрытую расплющенными консервными банками, кто-то поставил (чтобы не достала ни кошка, ни собака) миску, наполненную сверкающей водой, и в ней плещется птичка, трепыхает крылышками в упоении восторга. Эрина стоит не двигаясь под фонтанчиком радужных брызг, и ее саму охватывает такое же сверкающее, трепыхающееся ощущение счастья. Высокие, чуть не по пояс сорняки белы от пыли. Когда птица улетает, Эрина дотягивается до миски, пьет воду, в которой плавают перья, вынимает одно перышко, просушивает его в духовке зноя, прикладывает к своей темной от синяков щеке, вертит так и сяк, разглаживает. Она чувствует: вот-вот, в любую минуту, может начаться приступ. В глазах темнеет, во всем теле дрожь, но она идет теперь, охваченная трепыхающимся, сверкающим ощущением счастья и мира.

В своем тайном убежище под крыльцом прячется Джинелла, ей очень худо. «Как жарко, — шепчет она, — как жарко», и вертит головой, будто от этого станет прохладней. Как она порозовела от жары, какой нежный кремовый тон. Капельки пота сверкают на безупречной коже, словно осколочки лунного камня.

— Гертруда, — зовет мать, — Гертруда. Я видела, что ты пришла. — Голос матери звучит уродливо, по-иностранному, по-польски. Уродливо то, что ждет ее наверху. Сквозь щели в ступеньках крыльца к ней пробираются паучки жары, ползут по ее красным рукам с разбухшими суставами и потрескавшимися ногтями. Джинелла торопливо прячет их под юбку, ей стыдно. Какое уродство! Среди пылинок в луче солнечного света мелькают недосягаемо, недостижимо тонкие, белые пальцы с изящными ногтями. Я уродина, уродина.

— Гертруда, — снова кричит мать, — тебя работа ждет! Чтоб мне все было закончено до того, как пойдешь к Миркасам, а то выпорю. Опоздаешь к Миркасам — выпорю… Гертруда!

Через час она должна пойти в закусочную к тетке, окунуться в густую толпу потных рабочих с грубыми голосами; сунуть руки в горячую воду, от которой делается красной кожа, стать девочкой на побегушках, судомойкой, мыть жирные тарелки и кастрюли, протирать стойку. «Жарко, ох, как жарко. — Она вертит головой — вдруг станет хоть немного прохладней. — Мама, я больна. Я ничего не могу делать». Больна этой горячечной жарой; больна, давно уже, горячечным желанием, о котором невозможно сказать вслух — быть не тем, что она есть, быть не там, где она есть, а в залах просторных, элегантных, где царит прохлада, где за тебя все делают слуги.

«Раба желаний», «Запретный рай». Не стыдящейся и стыдной, не осуждаемой и судимой. «Я хочу быть шикарной, шикарной», — шепчет она.

— Гертруда, — орет мать. — Гертруда! Ну! Вставай!

«Конченые люди». Она поднимается на крыльцо.

В сырой кухне Анна работает теперь без помощницы. Мэйзи лежит в жаркой спальне, вся в поту, скованная сном. Джимми и Джеф спят под кухонным столом; тощие, с прилипшими к потной голове волосами, они похожи на утопленников. Бен то ли в обмороке, то ли спит, но даже во сне его грудь тяжело и с усилием поднимается, опускается. Бесс затихла в стоящей на кресле корзине, если она закапризничает, Анна побрызгает на нее водой или оботрет мокрой губкой. На плите последняя партия джема. Анна помешивает в котелках, снимает пену, меняет мокрые простыни, которыми она обертывает Бена, а в промежутках чистит и нарезает персики — еще два раза засыпать, и все. Хорошо бы дети хоть немного поспали, не отвлекали бы ее. Она начинает тихо напевать: «Корабль уплыл, я вслед ему глядела, корабль уплыл в далекие моря», — и в голове проясняется. Жужжанье мух и хриплое дыхание Бена очень громко звучат в неподвижном густом воздухе. Бесс снова начинает ерзать. «Ну, ну, Бесси, ну, ну», наклонившись, обтирает губкой мокрые болячки на крохотном тельце. «Ну, ну». Снимает пену, помешивает в котелках; брызгает водой на Бесс; вынимает косточки, чистит, режет; обтирает Бесс губкой; снимает пену, помешивает в котелках. Джем вот-вот будет готов, тогда нужно сразу снимать. Разбудить, что ли, Джимми, пусть постоит рядом с малышкой, помашет над ней, чтобы спала спокойно. Нет, он сразу же поднимет рев, он ведь и сам еще малыш, пусть себе спит вволю. Снимает пену, помешивает в котелках; брызгает водой; меняет мокрые простыни Бену; вынимает косточки, чистит, режет; обтирает Бесс губкой. На этот раз не помогло — Бесс напрягается, молотит кулачками и начинает горестно вопить как раз в тот миг, когда джем закипает. Тут уж приходится вынуть ее из корзины, держать одной рукой, прижав к себе («ну-ну»), а свободной рукой торопливо снимать пеку и перекладывать джем в банки. «Ну вот, ну вот». Вся партия разложена по банкам, закрыта крышечками, запечатана, и все это одной рукой — другая прижимает к телу и покачивает ребенка. Ну вот, ну вот, готово дело.

У нее начинают дрожать колени. Сесть она не решается, нет, нет. Ты знаешь, если сесть, потом уж ни за что не встанешь. Лопнула одна банка с джемом; желтая масса стекает вниз, нужно взять тряпку, подтереть пол да еще маленькую успокоить. «Ну, тише, тише, ты мне тут всех перебудишь, ну, ну», берет ее на другую руку, снова протирает губкой, протирает заодно и свое потное лицо. «Ну, ну, бедная моя малышка». К нежности примешивается вызванное крайним изнеможением желание унести Бесс во двор, и пусть она себе там кричит, кричит, в доме все равно не слышно, а она умоется водой из-под крана, забудет о консервах и о детях, рухнет в кресло, прижмется к столу головой и ничего не будет делать. «Ну, ну, Бесси, ну-ну, мы сейчас выйдем во дворик, вот посмотришь, что у нас во дворике», а сама прилаживает мокрое посудное полотенце, чтобы защитить ее от солнца.

Вонь, страшная вонь. Что это так блестит? Духота; она скопилась в провонявшем, как помои, мареве, там, внизу, над рельсами и над рекой. Анну чуть не вырвало, она поворачивается к дверям, чтобы сбежать от духоты и от зловония, но Бесс уже не плачет, разгулялась, протягивает вперед ручонки. В выжженной земле образовались огромные трещины. Анна смотрит вниз и видит: ее огород умирает, каждое растеньице на свой собственный лад, каждое так хорошо ей знакомое и милое ее сердцу растеньице — все чернеют, вянут, съеживаются, пятнами идут. «Не хватило времени, виновата», — шепотом говорит она. «Оставила воду, чтобы вечером полить, на закате. А может, и не помогло бы. Ну, ну, Бесси. Не могу же я тут все время стоять и заслонять тебя от солнца». Понурив голову, она думает о своем погибающем урожае — кукуруза, и пшеница, и помидоры, и бобы — и о фермерских семьях, которые тоже вянут в раскаленных прериях; сколько сотен миль спалил этот зной.

— Все сгорело, Бесси, — говорит она. — Канзас, Дакота и Айова. — Потом идет за приготовленной для поливки водой.

Первое ведро растеклось, как по глине, земля отказалась впитать влагу. Воду из второго она выплескивала потихоньку, действуя по-прежнему одной рукой («ну, ну, Бесси»), побаловала и себя, плеснув разок-другой на покрасневшие, отекшие от многочасового стояния ноги. Когда вода просачивалась в сухую землю, Анне казалось, она просачивается и во что-то опаленное, сожженное в ней самой.

— Нужно в дом идти, малышка, — говорит она. — Не то мы тут загоримся, — но все стоит, отбрасывая эфемерную тень на помидорные грядки, и ступни ее мокнут в прохладной грязи, а тело обжигает солнце.

Внезапный порыв горячего ветра неожиданно осыпал ее едкой пылью. Она прикрыла личико Бесс и увидела, как огромные пыльные смерчи, словно привидения, проносятся по улице и над рекой. «Ну, ну»; тельце Бесс расслабилось, она уснула. Огненный ветер утих так же внезапно, как появился, но в воздухе, вновь неподвижном, все еще плавала пыль. Обмывая на кухне ноги, Анна с удивлением увидела, что затвердевшая корка грязи присыпана толстым слоем пыли; пыль проникла в самые крошечные поры на ее руках и ногах. За окном все в точности как было; в доме все по-прежнему спят. Она снова принимается за персики. Пять часов. Все еще 107°.

Мэйзи, вся в поту, в глубоком, тяжком сне, приоткрывает глаза; мать обтирает ее губкой, настойчиво окликает снова и снова.

— Ты так долго спишь, я уж беспокоюсь. Как ни погляжу на тебя, ты все вроде спишь. Ты здорова, доченька? Не пойму, то ли это от жары, то ли у тебя лихорадка? Ну скажи мне, где болит?..

А Мэйзи снова хочется ползти, ползти по полу, пырнуть вниз, наконец-то избавиться от огромной, качающейся головы.

Кое-как пристроилась на кухне, на кушетке рядом с Беном, головой — к его ногам, ногами — к голове. В окно падают длинные косые лучи заходящего солнца. Переливающееся разными цветами пятно проплыло по ее руке, радугой осветило стену, засверкало всевозможными оттенками красок то в одном углу, то в другом. Что это, что это? Висячая призма? Один луч, наткнувшись на нее, раскололся, развернулся, заиграл многоцветным сиянием. Остальные сохранились в целости — косо падающие световые стрелы, прозрачные нити стекла. Неужели каждый из них может развернуться радугой, многоцветным сиянием, выплеснуть переливчатое, красочное пятно? Где все это спрятано? Как? Мэйзи замерла от любопытства, тихо протягивает руку, чтобы поймать ускользающий луч, раскрыть его тайну, но ловит лишь тени; многоцветное сияние между тем скользнуло на лицо спящего Бена.

Мать стоит у раковины, не зная, что в ее волосах переливается сияние всевозможных оттенков; нож порхает в ее руках. Мухи носятся роем, садятся, опять взлетают.

— Мама, — говорит Мэйзи с любовью.

— Это последняя партия, — отзывается мать. — Полегчало? — Улыбается, радуясь, что не случилось самого плохого, обошлось. — Бенджи тоже чувствует себя получше. Обожди, я скоро к тебе подойду, оботру… Ты, может, чего-нибудь выпьешь или дать тебе хлеба с сахаром?

Джим входит в кухню, не спотыкаясь, не покачиваясь, — он, скорее, движется рывками, прямо к крану, откручивает его до отказа, пьет огромными глотками, подставляет под струю воды лицо, голову. Обваренный, красный, фыркает и брызжется водой, как морж. Хватает ведро для поливки и выплескивает его на себя, наполняет его снова, потом еще раз обливает себя с ног до головы.

Анна старается ему как-то помочь, бегом бросается за полотенцем, наливает в кувшин воду, подает стакан. («Джимми, быстро к Крикши, попроси для папы льда».) Мелькают мысли, мерзкие, противные мысли: вода, как много вылито воды, большой расход, и огород еще не полит, и что теперь творится в кухне, нужно убирать; неужели же еще один прибавился — неужели и Джим заболел? И спрашивает жалобно:

— Джим, что случилось? В чем дело?

Но Джим лежит как пьяный в тени у крыльца, отирает мокрой губкой пот, плещет на себя воду из ведра и ничего не отвечает.

Семь часов. Зарница. 106°.

Джим все еще лежит на мокрой земле у крыльца, но теперь он спит; у него дергаются руки, он храпит.

Бен ерзает у Мэйзи на коленях — ему жарко, он отодвигается.

— Объясни мне про страшные сны, — шепчет он ей на ухо, — расскажи про домовых, и про чудищ, и про привидения, и про чертей.

Мухи гудят и падают, обжигаясь о лампу; повсюду, куда не глянешь, — банки с янтарным желе, в котором плавают кусочки персика. Анна наконец садится за кухонный стол, она держит на руках Бесс, напевает, шевеля потрескавшимися от жары губами: «Корабль уплыл, я вслед ему глядела»; ждет, когда же вернется Уилл, и она погасит свет, и снова все будут стараться уснуть. «Корабль уплыл…» Прямо в бреду от этой жары, да к тому же можно задохнуться.

Бам!

Бесс, игравшая крышкой от банки — возила ее по столу то туда, то сюда, — нечаянно сталкивает ее со стола и требует, чтобы ей тут же вернули «игрушку». Ее сознание озарилось светом. Она разжимает пальчики, сжимает, разжимает, сжимает. Я могу так сделать. Бам! Я сделала так. Я могу. Я! На личике сосредоточенное выражение неандертальца. Вот так стук! Ликуя, совершенно ошалев от радости, она сбрасывает крышку снова. Бам-трах-тарарах. Разжимает, сжимает пальчики, хватает, брякает, бам-тарарах. В ней бушуют силы, веками двигавшие человечеством: восторг осуществления; глубокое, могущественное, как половой инстинкт, чувство удовлетворенности: я могу так сделать, я добилась этого. Я! Я! В счастливом, бешеном упоении брякает крышку на пол снова, снова. В вонючем, душном воздухе звенит смех Анны, Мэйзи, Бена; Бесс торжествующе агукает беззубым ртом. Зуд, жара уже не мучают, уже не важны.

И Уилл окунается в смех, когда входит в комнату с коробками, катушками и длинным-длинным проводом. Впервые в жизни слушают они поочередно по детекторному приемнику, одолженному у Метцов, звуки радио. Откуда это, откуда это, думает Мэйзи, плавая по своей боли; как солнечный спектр, заключенный в луче, скрытое волшебство; и она слышит, собственными ушами слышит, как скользят прозрачные петли звуков, далеких звуков, людских и звездных, бьются, бьются…

За окном взметнулась едкая пыль, обрушилась на дом. Анне вдруг представились давешние громадные пылевые смерчи, она идет и будит Джима — хватит лежать во дворе. Огненный ветер раскачивает деревья, вспыхивают зарницы. Ох, как ей хочется не уходить в дом, побыть тут.

— Джим, вставай. Иди в дом. Такая пыль… Бесс… Мэйзи… Радио… Уилл одолжил приемник.

Он ничего не слышит, совсем одурел.

— Ступай в дом, умойся. Я помогу тебе. Погода меняется, Джим. Завтра кончится жара, я чувствую, спадет во всяком случае. Ну, погоди же…

Читатель, книга не должна была на этом кончиться, но работа над ней была отложена почти сорок лет назад, и так и не завершена.

Прочитанные тобой страницы — это все, что я сочла возможным опубликовать. Только обрывки, клочки, черновые заметки, наброски остались как свидетельство того, что могло бы быть и никогда уже не будет.

Йоннондио! Йоннондио! — навеки исчезают…

____________________

TILLIE OLSEN. Yonnondio From the Thirties

© 1974 by Tillie Olsen

Перевод В. Лимановской и Е. Коротковой

Джеймс Джонс

«Пистолет»

Глава 1

Седьмого декабря 1041 года, когда на аэродром Уилер упали первые бомбы, рядовой первого класса Ричард Маст завтракал. Кроме того, он был при пистолете. От пехотной казармы в военном городке Скофилд, где находился Маст, от маленькой ротной столовой, заполненной склоненными головами, тихим гулом голосов и позвякиванием вилок по тарелкам, до аэродрома было километра полтора, и звук взрыва, сотрясение почвы донеслись до него лишь через несколько секунд. Таким образом, хотя война уже началась, для Маста в эти несколько секунд Соединенные Штаты еще не воевали. А поэтому Маст еще и не помышлял оставить пистолет у себя.

С одной стороны, необычно, что в мирное время солдат завтракает с пистолетом, но, с другой стороны, ничего необычного в этом нет. Накануне, в субботу, по графику дежурств Масту еще троим досталось идти во внутренний караул. Дежурство длилось сутки, и караульные, чаще всего из разных рот, получали в своих ротных каптерках пистолеты, пистолетные ремни, нарукавные повязки и шнуры к пистолетам. За эти вещи полагалось расписаться, носить их круглые сутки, кроме сна, а через двадцать четыре часа, придя из наряда, немедленно сдать. Порядок соблюдали строго. Исключения не допускались ни под каким видом. И вот почему.

В те далекие, давно минувшие времена пистолет у нас в армии очень ценился. Автоматический пистолет калибра 11,43 мм, принятый на вооружение в сухопутных войсках, был отличной штукой; к тому же в ближнем бою он был грозным оружием. Но что еще важнее — из-за небольшого размера его легко было украсть. Украсть винтовку, даже разобрав ее полностью, уволенному из армии довольно трудно. То ли дело пистолет; а прикарманить беспризорный пистолет, за которым не тянется твоя подпись в журнале, никто бы не отказался. Но это было почти невозможно. Мало того, что их держали на строгом учете, в пехотном полку их и было-то всего ничего: пистолеты полагались только офицерам, штабным и пулеметчикам. А в руки простого стрелка вроде Маста пистолет мог попасть только на сутки, когда его назначали в караул.

Вот почему Масту было так приятно целые сутки держать, носить и трогать пистолет. Но для девятнадцатилетнего и вдобавок впечатлительного Маста удовольствие этим не ограничивалось. С пистолетом на боку он чувствовал себя настоящим солдатом, мог провести свою родословную прямо к армии времен Дикого Запада, к кавалеристам Кастера, чувствовал, что он действительно в армии, — а по отношению к тому, что Маст называл про себя «наша квелая команда», такое чувство возникало редко. Пистолет почти примирил его с тем, что вместо увольнения в воскресный день он должен идти в караул.

После первых разрывов, когда их звук и подземная ударная волна достигли ротной столовой, там чуть ли не на целую минуту все недоуменно замолкли и уставились друг на друга. «Саперы рвут?» — сказал кто-то. Потом разорвалась новая серия бомб, и в тот же миг над казармой с ревом пронесся первый самолет, строча из пулеметов. Тут уж сомнений ни у кого не осталось, и все повалили из столовой на улицу.

Маст, прихватив воскресную бутылочку молока — чтобы не украли, — бросился со всеми; пистолет на боку придавал ему уверенности. Пистолет, конечно, не годился против штурмовиков, но все равно было приятно, что он есть. У Маста даже походка стала горделивой. И, глядя, как заходит для атаки второй самолет, он пожалел, что сегодня вечером после дежурства пистолет придется сдать.

На улице перед казармой было довольно интересно. Над аэродромом Уилер, где бомбили, в чистое утреннее небо уже поднимался толстый столб черного дыма. В лучах солнца поблескивали самолеты. Выглядели они безобидно, как будто не имели отношения к разгрому, происходившему внизу.

Каждые несколько минут с воем и грохотом, поливая улицу из пулеметов, проносился самолет с красными кругами на крыльях и фюзеляже. Тогда все валили к стенам казармы. Как только он пролетал, все валили обратно и стояли, глазея на столб дыма, словно они сами это учинили и гордились своей работой. Вид у них был такой, как будто налет — исключительно их заслуга, а японцы здесь ни при чем.

Маст, метавшийся вместе с толпой, испытывал волнующее чувство, что он — участник истории, что история творится у него на глазах, и спрашивал себя, сознают ли это остальные. Вряд ли, думал он. Особенным умом, да и образованностью большинство из них не отличалось.

Кроме Маста в роте всего двое кончили среднюю школу, и это мешало ему во многих отношениях. Из тех двоих один был ротным писарем и сержантом, а другой — техником-сержантом, и его забрали в батальонную разведку. Маст же упорно отказывался от таких соблазнительных должностей. Если бы он хотел стать писарем, то пошел бы в авиацию. Словом, во всей роте одни Маст служил рядовым, имея среднее образование; большинство солдат не кончили и восьми классов, и такой человек не вызывал у них ни доверия, ни любви.

От волнения Маст сперва хотел вытащить пистолет и пальнуть по низко летящим самолетам, но потом испугался, что будет выглядеть смешно и глупо. На полигоне он стрелял из пистолета отлично, но сейчас почти не сомневался, что промажет. А если бы попасть, думал Маст, вот было бы дело! В одиночку сбить самолет из пистолета! Вот был бы героем — в девятнадцать-то лет! Черт, медаль, пожалуй, дали бы. Над ними опять заревел самолет, и, пятясь под напором передних, Маст представил себе картину: генерал, дивизионный плац, полковой оркестр играет перед строем, и прочее. А что творилось бы на родине, в Мизернвилле! Но он сробел, испугался, что его поднимут на смех, если он вытащит пистолет.

А между тем во всей толпе вооружен был один Маст, потому что остальные трое караульных должны были находиться в караулке и спать там же. Сидел бы там и он, но вчера при разводе его назначили вестовым. Жалея, что не может выстрелить, Маст опустил руку и погладил кобуру, которую ему предстояло сдать сегодня вместе с пистолетом.

Тут на плечо его опустилась тяжелая рука. Маст вздрогнул, обернулся — старшина Викофф, крупный, за тридцать лет мужчина, смотрел на него сердитыми глазами, с той же застывшей, глупой полуухмылкой, какая была на лицах у всех солдат, в том числе и у него, Маста.

— Маст, ты ведь сегодня вестовой в карауле?

— Что? А-а. Ну да. Вестовой.

— Дуй-ка ты в штаб, коли так, — добродушно сказал старшина. — Может, ты там нужен — с донесениями посылать.

— Ага, — сказал Маст. — Есть, сэр, — и стал протискиваться к казарме, допивая на ходу молоко. Как же я сам об этом не подумал? — удивлялся он.

Пройдя через казарму, Маст увидел, что громадный внутренний двор ее заполнен бегущими. Когда с ревом пролетал самолет, они рассыпались и падали, как кегли. Потом вскакивали и бежали дальше. Маст сам видел, как одного ранило в ногу. Он не поверил своим глазам. Раненый просто упал и лежал, подняв голову и колотя кулаками по земле — не то от боли, не то от злости, Маст не мог понять. Когда самолет пролетел, выскочили двое, подхватили его под мышки и поволокли, точь-в-точь как уволакивают с поля покалеченного футболиста.

На крыше казармы уже появлялись солдаты с пулеметами и автоматическими винтовками Браунинга и били по самолетам; из своего укрытия под крыльцом Маст наблюдал за ними с острой завистью. Надо же, чтобы именно сегодня его поставили в караул, и, самое обидное, вестовым.

Масту уже приходилось бывать в карауле, но вестовым его не назначали ни разу. Дело в том, что, когда доходило до рапорта, он терялся. При осмотре он всегда был подтянут, выглядел не хуже любого, приказ по части помнил наизусть. Но стоило дежурному офицеру задать ему вопрос, он цепенел и из головы у него все вылетало.

И надо же, чтобы именно сегодня, огорчался Маст, его назначили вестовым. Вообще это самая завидная должность, потому что всех делов у тебя — только сидеть при штабе, под дверью у полковника, ночью ты совсем свободен, а остальные целые сутки стоят, два часа отстоял, через четыре часа — снова.

А чего еще было ожидать? — с грустью думал Маст. — На что рассчитывать? Везет, как всегда: в день, когда япошки напали на Оаху, угодил в караул вестовым.

Маст стоял под крыльцом, наблюдал за налетом, и в душу ему заползала тяжелая, горькая тоска. Ощущение того, что даже самая долгая жизнь коротка, и в конце ее — уход, смерть, тлен, по пути же человеку нечего ждать, кроме разочарований и горечи, кроме вранья и ненависти всех, кто тебя окружает. Может быть, то, что он, окончив среднюю школу, служит в роте остолопов, способствовало такому настроению.

Считая ниже своего достоинства бежать вместе с остальными, хотя холодок пробирал его, Маст сложил губы в презрительную усмешку, вышел из-под крыльца и молодцом зашагал по двору, с пистолетом на бедре. Дважды, пока он шел, над двором пролетали штурмовики, брызгая огнем; пули взрывали в дерне двойную пыльную борозду и с визгом рикошетировали от кирпича, но Маст, хотя и чувствовал, как у него подергиваются мышцы на спине, не позволил себе побежать и даже прибавить шагу. В третьем батальоне из-под крыльца ему сердито, возмущенно закричал какой-то офицер:

— Ты что, дубина? Давай отсюда! С ума сошел? Бегом! Марш! Приказываю!

Маст повернул голову, посмотрел на него, но не остановился и не ускорил шага. И вдруг все его возбуждение выхлестнуло наружу, как кровь из раны.

— Пошел ты! — радостно гаркнул он, потому что сейчас даже офицер ничего не мог ему сделать.

Тут с ревом и треском выскочил еще один самолет, и глаза у Маста сами собой часто замигали, словно этим он мог защититься. Самолет пропал — был и нет его — за казармой. Странным образом, чувство собственника, сознание, что пистолет при нем, на боку, придавали Масту храбрости. Ужасно не хотелось его сдавать. Не то что винтовка. Это другое дело. Правительство, чтоб ему пусто было, должно выдавать солдату и винтовку и пистолет. Давали же раньше. В кавалерии.

Когда Маст поднялся в штаб, там был содом. Бегали офицеры, налетали друг на друга, сталкивались. У всех были ошарашенные, бессмысленные, взволнованные лица, как у солдат в роте Маста, как — он ощущал это — у него самого; и вновь ему пришло в голову, что история творится у него на глазах.

Наконец от полковника вышел адъютант, и Маст отрапортовал ему о своем прибытии.

— Что? А-а-а, — пробормотал немолодой лейтенант, тоже обалделый и замотанный. — Ладно, сидите тут. Можете понадобиться. Отнести донесение или что-нибудь еще.

Он убежал. Маст сел в сторонке. Ничего себе занятие, когда бомбят Гавайи. Снаружи с ревом проносились японские штурмовики, стреляя из пулеметов. Внутри бегали старшие офицеры и налетали друг на друга. А Маст сидел.

Только через несколько часов после налета адъютант вспомнил про Маста и отпустил его обратно в роту. Он тут больше не нужен. За это время его несколько раз посылали к разным батальонным и ротным командирам с приказом полковника выступать, да два раза адъютант гонял его в автоколонну, узнать, почему не выходят грузовики, — только и всего.

Маст плелся обратно через двор, где уже кипела деятельность. Мало того, что он просидел весь налет, теперь его сняли с караула, отправили в роту, и он должен сдать пистолет; Маст только об одном мог думать: если японцы высаживаются (или уже высадились), какой прекрасной защитой был бы ему пистолет. Особенно от офицеров, от их самурайских сабель, про которые он столько читал. Как только остальные трое придут из караула, пистолеты им всем надо сдать. Он мрачно пнул кусок дерна, вырванный японской очередью.

Однако, едва он вернулся в расположение роты, кто-то из недовольных солдат, грузивших полевую кухню, первым делом сказал ему, что остальные трое караульных из роты остаются здесь. Всему внутреннему караулу, за исключением вестового, то есть, конечно, его, Маста, приказано оставаться на посту, пока не пришлют смену.

Услышав это, Маст сперва решил подняться наверх и спрятать пистолет в свой вещевой мешок. Конечно, никто его не хватится при такой суматохе — и, наверное, долго. Может быть, никогда. Вот что ему хотелось сделать. Но какой от пистолета толк, если он в вещевом мешке, а японцы уже высадились? Да все равно, безнадежно подумал Маст, он ведь за него расписался. И что-то вбитое в Маста с детства, какая то извечная робость при мысли о том, чтобы пойти против начальства, какое-то виноватое чувство, стыд, что тебя поймают, удерживали его от этого. Вот если бы он не расписался… Тьфу, да и не честность тут никакая, обозлился на себя Маст, самый обыкновенный страх.

Он все равно не мог на это решиться. И стал тянуть время. С пистолетом и прочим снаряжением караульного он явился в канцелярию к старшине — посмотреть, что будет. А вдруг не заметит старшина?

— А? — сказал старшина Викофф, глядя на него усталыми глазами. Он сидел за столом, укладывал папки и журналы. — Освободили? Ладно, сдай снаряжение и иди наверх собираться, Маст, — добродушно сказал он. — Форма полевая, полная походная выкладка, один казарменный мешок.

— Есть, сэр. — Маст помрачнел. Он повернулся к двери.

— И вот что, Маст, — окликнул его старшина.

Маст повернулся кругом; он чувствовал себя виноватым, и сердце у него сжалось. Попался.

— Сэр?

— Можешь не особенно торопиться, — сердито сказал старшина, не поднимая головы. — Времени у тебя на сборы до черта. — Он запихнул журнал дежурств в вещевой мешок.

— Есть, сэр.

Выйдя за дверь, Маст попробовал в этом разобраться. Старшина велел ему сдать снаряжение. Так. Это, надо понимать, приказ. С другой стороны, про пистолет Викофф отдельно не сказал и даже не поглядел на него. Но это может потому, что в походе он сам всегда носит пистолет. Кроме винтовки, с обидой вспомнил Маст. Но остальное сдать, а пистолет оставить — тоже нельзя. С неохотой, все еще наслаждаясь тяжестью пистолета на боку и трогая его любовней прежнего — особенно, когда он вспоминал о самурайских саблях, — Маст направился к складу.

Спас его каптенармус. Этот тощий и длинный как жердь рядовой-итальянец, который прослужил в армии не меньше двенадцати лет, сидел сейчас позади кухонного грузовика и распоряжался недовольной, наспех собранной командой, грузившей продовольствие. Он только зарычал.

— Да ты что, ей-богу! Отстань от меня со своей повязкой и пистолетом, — набросился он на Маста, тыча в него 7,62 мм пулеметом с водяным охлаждением, который держал в руках. У меня поважнее дела. На берегу небось японцы уже кишат.

— Ладно, извини, — сказал Маст, старательно пряча радость под маской уязвленного самолюбия.

С чувством моральной правоты и облегчения, хотя и несколько пугаясь при мысли, что на берегу кишат японцы (кишат: как муравьи, всего тебя облепили), он пошел наверх укладываться. Пистолет по-прежнему плотно прилегал к боку — тяжесть спрессованной мощи, символ чаемого спасения. Не удивительно, что всем хочется иметь пистолет. А в воровстве он не повинен: он пытался его сдать.

Глава 2

На втором этаже казармы копошилось множество людей: стоя на коленях, затягивали ремни на вещевых мешках, наклонившись над казарменными мешками, засовывали сменную одежду. Маст взялся за свой мешок и опять подумал, не спрятать ли пистолет подальше от чужих глаз. Если спрятать, про него, может, никогда и не вспомнят. Но если японцы действительно высадились на берегу, он понадобится сразу. И если рота пойдет в бой без мешков — с мешками-то вряд ли, — а пистолет останется в мешке…

Хорошо понимая, что так у него скорее отберут пистолет, Маст все же решил рискнуть и не снимать его. Какая от него польза, какая защита, если он будет лежать в мешке? Хорошо еще, что кобура армейская, а не такая, как у военной полиции. Оставалось только отцепить ее от матерчатого пистолетного пояса, прицепить к своему поясу и засунуть запасные обоймы в подсумок. Повязку и шнур он спрятал на дно казарменного мешка вместе с пистолетным поясом. Затем, придав своей каске особый залихватский креп — не вполне соответствовавший тому, каким ему виделось будущее, — он перенес вещи во двор, где постепенно собиралась рота. Старшина Викофф, конечно, не ошибся насчет срока. Ждать пришлось еще полтора часа, и только к трем полковая колонна грузовиков пришла в движение.

По дороге к берегу с Мастом только раз заговорил и о его пистолете. Ехавший в том же грузовике рядовой из другого взвода, огромный, черноволосый, выбритый до синевы двадцатидвухлетний ирландец О’Брайен, с завистью спросил его, где он достал пистолет.

— Этот? — равнодушно спросил Маст, хотя ум его лихорадочно работал. — Он у меня давно. Купил у одного малого.

На большом лице О’Брайена произошло непонятное оживление, он наморщил широкий лоб, облизнул губы, потом, не снимая локтей с колен, раз и другой сжал пудовые кулаки. Он жадно, почти униженно смотрел на кобуру пистолета. Потом повернул большую голову и поверх кабины, на которой перед самым выездом наспех установили пулемет, поглядел в ту сторону, где было море. Маст, с тех пор как попал в роту, несколько раз видел О’Брайена в грандиозных, прямо титанических драках, но сейчас вид у него был совсем не боевой. Он опять повернулся к Масту.

— Продашь? — хрипло спросил он.

— Продам? На кой черт? Не для того я его купил.

О’Брайен поднял толстопалую руку, расстегнул грудной карман и вытащил пачку денег.

— Выиграл вчера в кости, — сказал он как-то даже тоскливо. — Полсотни за него дам.

Маст был удивлен и подумал, что ослышался. Он и не подозревал, что его приобретение окажется таким ценным — для кого-нибудь, кроме него самого. И вот — О’Брайен, вот деньги. В грузовике за ними никто не наблюдал.

— Нет, — ответил Маст. — Извини. Самому нужен.

— Семьдесят дам, — тихо, просительным тоном сказал О’Брайен. — Больше у меня нет.

— Не пойдет. Я же говорю. Зачем я его купил-то? Чтобы он у меня был.

— Эх, черт, — вздохнул О’Брайен, медленно запихнул бесполезные деньги в карман и застегнул клапан. Он удрученно взялся за винтовку и снова повернул широкое, темное, мрачное лицо с зеленоватыми глазами к морю.

Больше никаких разговоров не было. Пистолета, наверное, никто не заметил, даже командир отделения. Все были заняты мыслями о том, что их ждет на берегу. Маст жалел О’Брайена несколько снисходительно — как человек, знающий, что у него есть спасение, жалеет того, у кого спасения нет; но, с другой стороны, чем он может помочь? Пистолет только один. По прихоти ли судьбы, благодаря ли удаче или неожиданному стечению обстоятельств он достался Масту, а не О’Брайену.

В сторону моря смотрели не только они двое. Бели бы полковник знал, что японские войска не высадились, он, наверное, сказал бы командиру роты. Но если и сказал, командир роты не счел нужным сообщить об этом солдатам. А скорее всего, этого никто не знал. Во всяком случае, в их грузовике — никто. И пока колонна с задержками и остановками ползла по центральному плоскогорью острова, в просветах между горами то и дело открывался вид на дымящиеся останки Перл-Харбора и воздушной базы Хикам. Это зрелище заставило их еще больше задуматься. Насколько хватал глаз, километрами и километрами тянулась колонна: бампер в бампер, со скоростью пешего грузовики везли их к Гонолулу и неизвестно к чему еще.

Однако задолго до того, как колонна втянулась в город, все узнали, что японцев пока нет. Об этом кричали с грузовика на грузовик, в весть бежала назад быстрее, чем шли машины. Но она никого не успокоила. Не высадились сегодня — высадятся завтра или послезавтра. И когда колонна ехала по городу, люди в грузовиках не слишком тепло откликались на бурные приветствия гражданских, которые еще вчера вечером не желали иметь с солдатами ничего общего, кроме как получать с них деньги.

Порядок переброски полка с базы Скофилд был разработан заранее таким образом, чтобы людей и снаряжение для каждой береговой позиции грузить в одну машину или несколько машин подряд. Поэтому небольшая часть многокилометровой колонны, где была размещена рота Маста (их участок обороны тянулся от Вайлупе на восток через мыс Коко до мыса Макапуу), свернула с магистрали, прошла через город боковыми улицами и уже отдельно двинулась по шоссе Камехамехи на восток; затем головные машины, поравнявшись со своими позициями, одна за другой стали отваливать в сторону, пока не осталось всего четыре: четыре грузовика, отряженные на последнюю и самую большую позицию роты — мыс Макапуу. В одном из них сидел Маст. Впечатление возникало дикое, если не сказать гнетущее: громадная, могучая колонна, где было людей и машин без счета, истаяла до четырех грузовиков, сиротливо двигавшихся по пустынному шоссе между горами и морем, — и этим тридцати пяти людишкам с восемнадцатью пулеметиками предстояло одним сражаться против всей императорской военной машины. Так по крайней мере казалось им самим. И Маста, хотя он еще радовался пистолету, пробирала дрожь.

Мыс Макапуу считался в роте самой нехорошей позицией. Прежде всего, в отличие от других позиций здесь на несколько километров вокруг не было гражданского жилья, а следовательно, и почтительного гражданского населения, у которого можно выцыганить еду. Во-вторых, харчи приезжали сюда в последнюю очередь, и к тому времени, когда маленький тягач добирался от кухни до них, пища в больших алюминиевых котлах была уже холодная и покрывалась застывшим салом. В-третьих, на всем их участке обороны только Макапу (как они его сразу переименовали) был достаточно крупной позицией, чтобы иметь собственное начальство; на остальные позиции отправляли по четыре, пять или семь солдат под началом сержанта или капрала; не то — на Макапуу: тридцать пять человек, свой лейтенант, шесть сержантов, по крайней мере четыре капрала. А, как известно всякому солдату, сержант при офицере ведет себя совсем не так, как сержант, над которым не стоит начальство.

В-четвертых, мыс Макапуу был самой макушкой того, что местные называли «наветренной» стороной Оаху. Он выдавался далеко в море, между ним и Сан-Франциско лежал только водяной простор, и ветер, который врывался в теснину Пали и бил там вверх с такой силой, что, бросившись с тридцатиметровой высоты, самоубийца мог самое большее сломать себе ноги, — тот же самый ветер обрушивался на Макапу исполинской воздушной рекой, океанами тугого воздуха. «Наветренный» — слабое определение для такого места, если ты должен жить там без смены. На Макапу ветер не оставлял человека в покое ни на секунду. Он дул не переставая. Даже в пулеметные гнезда, отрытые месяц назад в скальной породе, просачивался, как вода, и между продрогших людей, которые пытались там спать, гуляли маленькие холодные вихри.

И в-пятых — словно прочего не хватало, чтобы назвать Макапу «ж… земли», — тут не было ни одного здания, чтобы укрыться, не было почвы на скале, чтобы забить колышек для палатки. Вот на какую береговую позицию угораздило попасть везучего Ричарда Маста; вот на какую береговую позицию спрыгнули они в этот день с грузовиков, чтобы сделать ее сперва обороноспособной, а потом уже пригодной для жизни.

В первую неделю, когда высадки ждали со дня на день, их старания решить эти задачи были суматошны и даже смешны. Сводились они главным образом (после того как были размещены пулеметы в гнездах) к установке в дневное время проволочных заграждений, которые чаще всего смывало море, к стоянию по полночи на часах, а в остальную часть ночи — к борьбе с ветром, который все время утаскивал твою полупалатку и оба твоих одеяла. Поэтому спать почти не удавалось. Как бы плотно и старательно ни укутывался человек, ветер, пробуя здесь, дергая там, находил-таки свободный уголок одеяла и затевал с ним бесконечную и дьявольски изобретательную маневренную войну. «Помещений», если можно так назвать норы в скале, на всех не хватало, и многие ложились снаружи, на каменистой земле, где безраздельно хозяйничал ветер. О том, чтобы солдатам было где спать, никто не позаботился.

Но ни эти неудобства, ни ожидаемая со дня на день высадка японцев, ни плохие сводки с Филиппин не вызывали такого волнения, как приблудный пистолет Маста, про который стало известно всем. И все его хотели. За первые пять дней после налета Маст отказал по меньшей мере семи покупателям, а также пресек два ночных покушения на кражу. Ни разу за весь год, что он служил в этой роте, Маст не был окружен таким вниманием.

Ясно, что О’Брайен рассказывал об этом. О том, что у них на Макапу завелся бесхозный незарегистрированный пистолет, который прибрал к рукам Маст. О’Брайен сам хотел его, получить не смог — и рассказал кому-то, а может, и всем. Иначе откуда они узнали? Маст уже понимал, что совершил ошибку, соврав, будто купил его. Сделал он это инстинктивно, а кроме того, не хотел, чтобы о его пистолете напомнили каптенармусу: после двух лет службы в армии у Маста сложилось циническое убеждение, что тут найдутся желающие пойти в каптерку и накапать — просто потому, что у них самих такой вещи нет. В этом смысле соврал он все же не напрасно. В каптерке, как видно, до сих пор не хватились пистолета. Зато теперь его ложь создавала другие трудности. Ею Маст зачеркнул свои права на пистолет: по сути дела, кинул его на шарап.

Маст был согласен держать пистолет и на таких условиях; да на любых. Ведь в воскресенье он думал, что пистолет придется вернуть через сутки, и даже не предполагал, каким странным образом он перейдет к нему в собственность; а за эти дни после налета он привык носить и беречь его. Отсюда был только один шаг до убеждения, что он действительно его купил, — можно сказать, единственный логичный шаг в таких обстоятельствах. То есть он звал, конечно, что где-то существует бумажка с его подписью, свидетельствующей, что он должен Богу — или Армии — один пистолет. Но, помня об этом, Маст в то же время как бы и не помнил. Пистолет он купил. При необходимости он мог бы доже вспомнить лицо солдата из 8-го полка полевой артиллерии, который продал ему оружие. Так что в некотором смысле пистолет стал именно тем, чем его считали остальные. И Маст был готов защищать его на таких условиях. От любых посягательств.

Давали за него кто двадцать, а кто и шестьдесят долларов — до семидесяти, которые предложил О’Брайен под свежим впечатлением от налета, не доходило. Сам О’Брайен в торгах уже не участвовал, проиграв почти все свои семьдесят долларов в покер в одном из пулеметных гнезд. Покер остался чуть ли не единственным развлечением, и, поскольку ясно было, что в ближайшее время деньги тут никому не понадобятся, почти все, кто их имел, играли; а молодой лейтенант, командовавший позицией, был не в силах это прекратить. Как правило, выиграв приличную сумму, человек первым делом шел к Масту и предлагал продать пистолет. Маст, конечно, всем отказывал.

Что же касается двух покушений на кражу, Масту, к счастью, удалось их сорвать. Первое произошло на третью ночь после налета. Кобуру с пистолетом и пояс Маст клал под голову вместо подушки; сон его, беспокойный от бьющего в уши ветра, был нарушен тем, что пояс с кобурой медленно поползли из-под головы. Он поймал их, ухватился покрепче, рванул и отнял пистолет. Но когда поднялся, то смог разглядеть в безлунной тьме только согнутую спину убегавшего — шаги его были не слышны, потому что их глушил тугой ветер. После этого он решил спать, не снимая пояса. А еще через две ночи, когда кто-то, чью спину он тоже успел разглядеть, но не узнал в темноте, попытался вытащить пистолет из кобуры, он стал засовывать его на ночь за брючный ремень, под рубашку, под застегнутую куртку, под пояс с обоймами. Это причиняло неудобства во сне, но спать на Макапу было и так по меньшей мере неудобно, и он не огорчался. Пистолет принадлежал ему, и Маст не намерен был с ним расставаться.

Интересно было поразмыслить, почему все так тянутся именно к этому пистолету, и Маст размышлял — изредка. Иметь пистолет, конечно, хочется всем и всегда, но тут, чувствовал Маст, случай особый. Однако работа, которая длилась весь день, ночная борьба с бессонницей, а главное, охрана пистолета — все это отнимало столько сил, что было не до размышлений.

Понятно, многое объяснялось тем, что пистолет неучтенный, непрописанный. Все солдаты пулеметного взвода на Макапу тоже ходили с пистолетами, но те были выданы, и украсть их никто не пытался. Это не имело смысла — их номера регистрировались. А поскольку Маст свой купил (Купил? Да! Купил! Точно купил!) и нигде за него во расписывался, он был незарегистрированным; поэтому, у кого он в руках, тот ему и хозяин.

И все же, кроме этой, очень существенной стороны, определенно было что-то еще, что-то, ставившее Маста в тупик. Все как будто помешались на его пистолете. И Маст не мог этого объяснить, не мог понять.

Маст одно знал: какое чувство испытывает он сам от обладания пистолетом. Чувство успокоения. И ночью, когда он лежал, завернувшись в оба одеяла и полупалатку, и камни вдавливались ему в бока, в ребра, а ветер бил по ушам, и весь день, когда от бесконечной возни с непослушной колючей проволокой до плеча немели руки, пистолет успокаивал его. Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Посоха у него, может, и не было — разве что винтовку назвать посохом, — но у него был пистолет. Залог спасения. Однажды он спасет его. Он порождал могучее чувство личной защищенности. Маст даже представлял себе эту сцену: лежит один, раненный, винтовка потеряна, идти не может, и с занесенной саблей надвигается японский майор, чтобы развалить его надвое — вот тут пистолет и спасет его. Весь мир летел вверх тормашками; но если бы только сохранить пистолет, удержать при себе этот прекрасный, вороненый, беременный огнем инструмент спасения, — тогда, может быть, он сумеет остаться в живых.

Глава 3

Первое открытое покушение — в отличие от прежних, тайных, — совершил все тот же большой, темноволосый косноязычный ирландец О’Брайен, который пытался купить у него пистолет в грузовике. Произошло это ночью, примерно через неделю после налета, когда оба они, Маст и О’Брайен, стояли на часах. Угроза высадки японцев еще не миновала, и все были напряжены.

В каждой огневой точке — «норе», как их быстро прозвали, — всю ночь хоть один человек обязательно нес дежурство и до рези в глазах вглядывался в темное море под скалой, напрасно пытаясь различить там японское десантное судно. Из-за того, что позиция была уязвима с суши, кроме этой охраны, кругом выставляли еще часовых.

О’Брайен, который был из другой «норы», в эту ночь оказался его соседом по посту, и за два часа они несколько раз сходились и разговаривали, стоя на пронизывающем, тугом ветру. Во время одной из таких встреч им обоим показалось, что сквозь гул ветра они услышали посторонний звук — как будто упал камень.

— Это что? — прошептал Маст. — Ты слыхал?

— Ага, — шепотом ответил О’Брайен. — Ага, слыхал.

Оба пригнулись, стали слушать, но больше ничего не услышали. Луны не было, тьма была кромешная, но они знали местность. Скала, где они стояли, кончалась метрах в десяти, там шла изгородь, отделявшая каменистый мыс от поля с топким слоем почвы и редкой травой; поле принадлежало белому предпринимателю и служило пастбищем, а распоряжался там старательный, молчаливый японец. Слева, за изгородью, каменный мыс круто поднимался и переходил в невысокую гору; справа поле отлого спускалось к шоссе.

Маст показал туда, где начинался подъем.

— Вроде там шумело, — шепотом сказал он, и ветер сорвал слова прямо с губ.

— Ага, — прошептал О’Брайен без особой бодрости. — Точно.

Они опять прислушались.

— Ну, что будем делать? — наконец прошептал Маст.

— Не знаю, — прошептал О’Брайен. — А ты как думаешь?

Маст был изумлен. Большой, воинственный О’Брайен, которого Маст не раз видел в тяжелейших драках, спрашивает его, что делать. Ему это порядком польстило.

— Мы не можем разойтись по постам, пока не разберемся, в чем дело, — решительно прошептал он и вытащил пистолет. — Правильно я говорю?

— Пожалуй, — без энтузиазма согласился О’Брайен. — Но как это сделать?

Маст осторожно оттянул затвор и дослал патрон. Он поставил пистолет на предохранитель.

— Ты поосторожней со своей дурой, — нервно прошептал О’Брайен.

— Ладно, — пообещал Маст и поймал себя на том, что сам держит пистолет довольно боязливо. На позиции было запрещено ходить с оружием на взводе, патроны могли находиться только в магазинах и обоймах, но ни в коем случае не в патроннике. И Маст чувствовал себя виноватым, словно совершил проступок, зарядив пистолет. — Может, просто корова? — высказал он запоздалое предположение.

— Не, — прошептал О’Брайен. — Их там пять было, всех увезли неделю назад.

— Тогда мне придется пойти разведать, — сказал Маст решительно. Тем не менее он испытывал такую же смутную боязнь, как в день налета, и у него опять задергались мышцы на спине. Но О’Брайену он этого не покажет. — Прикрой меня отсюда. Винтовку зарядил?

— Нет.

— Так заряди. Только поаккуратней, ради бога. Смотри, меня не подстрели.

В густой темноте их лица разделяло всего несколько сантиметров, и, хотя лицо О’Брайена явно выражало опаску, Масту показалось, что светло-зеленые глаза ирландца вдруг глянули на него с какой-то глубоко затаенной хитрецой.

— Слышь, — прошептал О’Брайен. — Дай пистолет, я схожу разведаю, а ты с винтовкой меня прикроешь.

Инстинктивная тревога за пистолет звонком отдалась по всему телу.

— Нет уж, — быстро сказал Маст. — Нет. Зачем тебе? Я сам.

— Я же здоровей тебя. Сильнее.

— Когда с пистолетом, это неважно. Давай, прикрой меня. И ради бога, не подстрели. Я, может, не сразу вернусь, если меня не будет слышно, ты не паникуй, не стреляй, понял?

— Ладно, не беспокойся, — прошептал О’Брайен. — Я буду тут, если что случится, я тебя поддержу.

Эти слова согрели Маста; он, хоть и нервничал немного, смело пополз вперед и услышал, как О’Брайен осторожно отвел затвор спрингфильда и дослал патрон.

Тревога оказалась напрасной. Перед изгородью, ожидая каждый миг выстрела в лицо и уже жалея, что не пустил на разведку О’Брайена с пистолетом, он все-таки заставил себя встать и перелез на ту сторону. Потом он минут пять ползал по полю, и жухлые стебли травы скребли его по лицу, в нос лезли семена, а роса пропитывала одежду. Он ничего не увидел и ничего не услышал. Наконец он осторожно встал, а потом открыто пошел назад к изгороди, чувствуя себя дураком, но по-прежнему опасаясь, что его подстрелит О’Брайен.

— Это я, — предупредил он хриплым шепотом. — Теперь-то не подстрели, ради бога.

— Давай, — тихо отозвался О’Брайен.

Для Маста это было, так сказать, первое вооруженное столкновение с противником, и он считал, что показал себя молодцом. Хоть противника, как выяснилось, и не было. Кроме того, он был преисполнен самых теплых и дружеских чувств к О’Брайену, который разделил с ним это испытание.

— Ну, что там? — спросил О’Брайен. Он все еще стоял пригнувшись с винтовкой наготове.

— Ничего, — ответил Маст в полный голос. — Наверное, камень от скалы отвалился.

О’Брайен разрядил винтовку и выпрямился. Он рассмеялся, правда немного натянуто, и с силой хлопнул Маста по спине:

— Честно тебе скажу, трухнул малость.

— Я тоже, — сердечно улыбнулся Маст.

— А пистолет для такого дела как раз то, что надо, — с завистью сказал О’Брайен.

— Точно. — Маст вынул из него обойму, а потом выбросил нестреляный патрон на ладонь другой руки — процедура всегда неудобная.

— Эй, давай помогу, — предложил О’Брайен. — Подержу его, пока вставляешь патрон в обойму.

— Держи, — улыбнулся Маст и отдал ему пистолет. И тут это случилось. Маст вставил патрон в обойму, но, когда он поднял голову и протянул руку, оказалось, что О’Брайен стоит в двух шагах, а пистолет у него за поясом.

— Слушай, брось дурака валять, — недовольно сказал Маст и протянул руку за пистолетом. О’Брайен отступил еще на два шага и стоял, нагло скаля зубы.

— Теперь он у меня, — сказал О’Брайен, — и будет мой. А что ты мне сделаешь?

— Но нельзя же так поступать! — сказал Маст. Он был до глубины души потрясен подлым мошенничеством О’Брайена. Минуту назад они были добрыми товарищами, вместе подвергались опасности. Он не мог поверить, что О’Брайен способен на такое дело. О’Брайен, наверно, пошутил. — Нельзя ведь так!

— Нельзя? — самодовольно усмехнулся О’Брайен. — А я могу, видишь? Что ты мне сделаешь? Отнять — не отнимешь. Сам знаешь. Драться со мной у тебя кишка тонка. — Он опять ухмыльнулся. — Ну, что ты мне сделаешь?

— Доложу сержанту Пендеру, — сказал Маст и сам себе стал неприятен; однако слепое бешенство, самый худший гнев на свете, — гнев, рожденный беспомощной обидой, разгорался в нем все сильнее.

А О’Брайен только ухмылялся.

— Чего доложишь? Что взял у тебя пистолет, которого у тебя и быть не должно? Этот пистолет незаписанный, сам знаешь. Сам сказал, что купил его. Значит, что? Значит, он украденный у армии. Кто-то украл. Пендер отберет у нас обоих, и больше ничего. — О’Брайен опять оскалился и заткнул пистолет поглубже за пояс. — А заложишь меня — легавым будешь, Маст. Тогда я из тебя фарш сделаю, А мне неохота.

У Маста ноги приросли к земле; оскорблены были все его представления о морали. Мало того, что сама уловка подлая, но пойти на нее после того, как они по-товарищески разделили опасность! Опасность-то могла оказаться нешуточной. Это не укладывалось у него в голове. И главное, избить обещает! Еще бы, в драке с О’Брайеном шансов у него никаких, ни малейших. Маста переполняло беспомощное негодование.

— Ладно, ты можешь меня избить. И может, изобьешь. Но пистолета у тебя не будет, это я тебе обещаю. Он мой. Я купил его. Отдай.

— Да брось ты, Маст. Смеешься, что ли? Давай-ка мне лучше кобуру и обоймы. На что они тебе без пистолета?

— Никогда их не получишь. Тебе придется отнимать силой. Только я раньше кину их со скалы. — От мысли, что пистолета больше нет, что он ушел, отнят и с ним отнят дополнительный шанс на спасение, надежда уцелеть, в груди у Маста образовалась муторная пустота. — Из всех подлых, паскудных, двуличных воров и обманщиков ты самый паскудный, О’Брайен. Подлюга из подлюг. — Но слова были бесполезны, хуже, чем бесполезны. Чего стоят слова?

О’Брайен, как видно, был того же мнения — он только ухмыльнулся.

— Обзывай сколько влезет. А лучше дай обоймы и кобуру.

— Не дам.

О’Брайен пожал плечами.

— Пожалуйста, достану где-нибудь еще. Главная вещь у меня — пистолет. Слушай, Маст. Я с тобой по-умному хочу договориться. И ты попробуй разберись по-умному. Идет? — О’Брайен растопырил плечи, похлопал по своему новому пистолету, ухмыльнулся и заговорил рассудительно: —Тебе, Маст, этот пистолет не нужен. Зачем тебе пистолет? Ты, можно сказать, боец из задней шеренги, третьего отделения третьего взвода. Обыкновенная пехтура. Я — первый разведчик в моем взводе. Ты знаешь, что это такое? Куда мы ни идем, первым посылают меня, меня и моего напарника, второго разведчика. Мне первому ползти под пули. А если в плен возьмут? Ты видал, какие у ихних офицеров сабли? Знаешь, что они делают с пленными? Напополам их разрубают саблями. А я — первый разведчик. Мне-то он как раз и нужен, пистолет. Может, я благодаря ему когда-нибудь жизнь спасу. Слышь, он, может, мою жизнь спасет, меня спасет. — О’Брайен сделал внушительную паузу, чтобы Маст осознал. — Ты понял, что он значит? Для первого разведчика? — Он опять помолчал. — А тебя если взять: простой окопный боец с образованием. С образованием! Да тебя еще в писари могут взять. Ведь могут. Могут забрать и посадить писарем. Так на что тебе пистолет? — Он замолчал и с силой упер кулаки в бока, закончив свое рассуждение.

Маст слушал его негодуя и изумляясь. О’Брайен в самом деле думал, что имеет право на его, Маста, пистолет. Имеет праве отнять пистолет. О’Брайен убедил себя, что он морально прав в этой бесстыдной краже. Не только прав — еще праведником себя выставляет! И главное, сам в это верит. Маст кипел яростью, он жалел, что он слабее и меньше О’Брайена, не может избить его и отобрать пистолет. Не может.

— Я тебе честно скажу, Маст, — начал опять О’Брайен. — Нет, правда. Я бы дал тебе за него десять долларов, ей-богу, дал бы, да проиграл почти всё в покер. Ну, будь человеком, дай мне кобуру и обоймы.

— Не получишь. — Вдруг Маста осенила мысль, хитрая мысль. Он видел это в кино. Избить О’Брайена он, может, и не изобьет, но почему бы его не перехитрить? Будто бы смирившись с поражением, Маст отступил и повернулся, чтобы подобрать с земли винтовку, которая лежала рядом с винтовкой О’Брайена.

— И не вздумай отнимать, — сказал он. — Только попробуй, — заеду тебе прикладом. — Он нагнулся, правой рукой взял винтовку посередине, а левой одновременно поднял с земли большой камень и спрятал за ногу. Потом с подавленным видом отступил.

— Не бойся, — усмехнулся О’Брайен. — Обоймы я всегда достану. — Он боком двинулся к своей винтовке. — Только смотри, без номеров. Мне тебя метелить неохота. А чтобы прикладом садануть человека, с которым за одну страну воюем, — продолжал он тоном праведника, — мне бы сроду такое в голову не пришло.

С улыбкой, уверенный в своем физическом превосходстве, он повернулся к Масту спиной и нагнулся к винтовке.

Маст только того и ждал. Он быстро поднял левую руку и, как ядро, толкнул тяжелый камень через голову О’Брайена в сторону изгороди; потом перехватил винтовку в левую руку и приготовился. Камень грохнулся на каменистый склон, звук его падения долетел до них сквозь шум ветра; О’Брайен подскочил, пригнулся и поднял ствол винтовки.

— Что это? — шепнул он.

— Ты тоже слышал? — шепнул Маст. Он тихо ступил вперед, чуть наклонился, протянул правую руку под правый локоть О’Брайена, который держал приклад под мышкой. Маст выдернул пистолет из-за его пояса и попятился.

О’Брайен резко обернулся и ошарашенно уставился на Маста.

— Не подходи, — сказал Маст. — Или получишь пистолетом по черепу. Гад буду. — Он кивнул в ответ на немой вопрос О’Брайена. — Да, это я. Я кинул камень.

О’Брайен медленно повернул большую голову в ту сторону, где упал камень, потом повернул обратно и зелеными глазами уставился на Маста.

— Гад ты паршивый! — с яростью сказал он. Казалось, вот он положит винтовку и кинется на Маста. — Хитрый, пронырливый, паршивый гад! — Но пистолет в руке Маста, готовый обрушиться ему на темя, определенно был слишком большим преимуществом.

— Ну, иди, — совсем уже смело дразнил Маст, видя нерешительность О’Брайена. — Иди, О’Брайен. Тебе нужен мой пистолет, так иди я тебе дам — в зубы. — Все недавнее возмущение, вся бессильная ярость вскипели в нем снова, и ему захотелось, чтобы О’Брайен действительно подошел и можно было его ударить. О’Брайен лениво выпрямился, поставил винтовку прикладом на землю и облокотился на дуло, всем своим видом пытаясь изобразить безразличие, но ему это плохо удалось.

— Хитрец! — только и сказал он. — Хитрец какой выискался! — Но досаду и удрученность он скрыть не мог. Так недолго был у него пистолет, прижимался к его боку, надежно заткнутый за пояс, а уже стал его собственностью. Это был его пистолет, и он уплыл из рук.

— Да уж похитрее тебя, — сказал Маст и позволил себе улыбнуться. — Это точно. А теперь вались на свой пост и дежурь, где тебя поставили, нечего на моем торчать. Ворюга.

— Иди ты, хитрец, знаешь куда, — насмешливо сказал О’Брайен. Однако ушел сам. — Ну, хитрец, берегись теперь, — угрожающе крикнул он издали.

— Поберегусь, — отозвался Маст. — Особенно тебя поберегусь.

Довольный, с чувством прямо-таки физиологической удовлетворенности от того, что пистолет опять при нем, и в то же время не переставая возмущаться выходкой О’Брайена, надругавшегося над всеми его представлениями о морали, Маст любовно потирал пистолет, разглядывал, и снова тихо согревала его эта надежда на спасение, эта маленькая фора, которой не дано бойцу без пистолета, этот лишний шанс уцелеть. При мысли о том, что он едва было не лишился пистолета совсем, на него накатывал ужас. Раза два он двинул взад-вперед затвором, как его учили в армии, чтобы проверить, не остался ли в патроннике патрон, потом загнал в рукоятку тяжеленькую обойму и взвесил пистолет на ладони.

Какая же прекрасная вещь, ей-богу! Спохватившись, Маст вытащил из заднего кармана промасленный армейский платок, которым он протирал свое оружие, и энергично прошелся по пистолету. Хотелось стереть с него всякий след жирных, потных рук О’Брайена.

Может быть, впервые Маст осознал, как бдительно ему надо охранять пистолет. Семь или восемь предложений купить его а две попытки украсть ночью должны были бы подготовить Маста к тому, что учинил сегодня О’Брайен. Маст не был готов и допустил грубую ошибку. Но теперь он будет начеку. Он не только глаз не спустит с пистолета — из рук его не выпустит. Теперь Маста не проведешь.

Сурово, уверенно Маст сунул его в кобуру и застегнул клапан. Он закинул за плечо винтовку и возобновил обход, повторяя про себя это обещание.

Глава 4

Каптенармус, который выдал Масту пистолет, — фамилия его была Муссо, — впервые приехал на Макапу через несколько дней после случая с О’Брайеном. Склад его был развернут в двух палатках возле командного пункта — Маст и остальные на Макапу не видели его со дня налета. Он приехал с двумя новыми 12,7 мм пулеметами, только что поступившими в роту, и командир решил установить их в двух самых важных огневых точках на Макапу, самой важной позиции. До сих пор для борьбы с ожидаемым десантом они располагали только пулеметами калибра 7,62 мм с водяным охлаждением.

Маст, конечно, знал, что он сам с ними приедет. О новых пулеметах знали все. И Маста это сильно беспокоило: что, если Муссо вспомнит про пистолет, который он отказался принять в день налета? Из сплетен, привозимых шоферами с кухни — а они почти все это время были единственной связью Макапу с миром, — Маст узнал, что остальные трое из того воскресного караула тоже вернулись в роту. Поскольку из казарм на ротный КП их привезли вместе, пистолеты и прочее караульное снаряжение им пришлось, наверное, вернуть до того, как их разослали по позициям. Если так, рассуждал Маст, то за это время полагалось бы кому-нибудь приехать с КП и за его пистолетом. Однако никто не приехал. Позабыли, как он и надеялся? А тогда, если Муссо приедет с новыми крупнокалиберными пулеметами и увидит у Маста караульный пистолет? Куда его можно спрятать? Чтобы не нашли? Ну, спрятал; а что, если Муссо увидит самого Маста? Хотя бы и без пистолета? Может так быть, чтобы не вспомнил? И не потребовал?

Это было непереносимо, ум его просто отказывал и не принимал мысли, что теперь, через столько дней, так привыкнув к пистолету, он будет вынужден проститься с этой маленькой добавочной надеждой на спасение, с этим лишним шансом спастись, которого нет у солдат без пистолета, с этим тяжелым прекрасным черноносым защитником, который спасет его.

Известие, что Муссо приезжает с новыми пулеметами, заставило Маста сильно задуматься. В мыслях у него была странная раздвоенность: он знал, что получил этот пистолет у Муссо в каптерке, и вместе с тем ясно помнил, что купил его. И если подлинная история приобретения вызывала у него виноватый страх, то другая история, которую он сам себе внушил, вызывала светлую радость. При желании он мог теперь не только вспомнить лицо солдата из 8-го артиллерийского полка, у которого он купил пистолет, он мог припомнить, как происходила сама сделка, где и при каких обстоятельствах она совершилась. Этой линии он и стал держаться, а о Муссо просто забыл.

Поэтому, когда Маст вылез из самой верхней норы, номер шесть, где его сменили у пулемета, и увидел далеко внизу на шоссе маленький тягач, а в нем Муссо рядом с шофером и длинные стволы крупнокалиберных пулеметов, высовывавшиеся сзади, его вновь охватило это двойственное чувство, но тут же оно перешло в отчетливый страх.

Вообще-то в эти несколько дней, от случая с О’Брайеном до приезда Муссо, у Маста не было почти никаких хлопот с пистолетом. Ночью украсть его не пытались — все уже знали, что на ночь Маст засовывает его за ремень, под застегнутую рубашку. И продать его предлагали только трое, причем двое были из прежних покупателей — они выиграли в покер и теперь предлагали больше.

В остальном эти дни прошли для Маста спокойно, и теперь, когда он стоял возле шестой норы, наблюдая за машиной Муссо, переживания его, за недостатком более сильных слов, можно было охарактеризовать как болезненные.

Машина, видимо, только что остановилась — Муссо еще не вылез. Стоя на каменистой высоте, Маст наблюдал, как маленькая фигурка немолодого долговязого итальянца выпростала ноги из-под щитка и зашагала к часовому, который уже открывал проход в проволочном заграждении. Засов был отодвинут, и вдвоем они оттащили в сторону столб с гармошкой колючей проволоки, служившей воротами, тягач вслед за Муссо въехал внутрь, а потом с ревом полез к первой огневой точке, где, кроме пулеметных расчетов, размещался командный пункт молодого лейтенанта.

Маст следил за Муссо как зачарованный. В старике-итальянце он видел только личного врага, мстителя. Если пистолет был для Маста спасением, спасителем, то Муссо был дьяволом, сатаной, явившимся, чтобы отнять его. Маст мог только ненавидеть каптенармуса, люто, бессильно и со страхом. С другой стороны, Муссо был гостем из внешнего мира, связью, которой они были лишены, если не считать кухонных грузовиков, и Маста подмывало кинуться к нему, радостно пожать ему руку, спросить, что там новенького, как дела на Филиппинах? Эти два чувства сталкивались и теснили друг друга в душе Маста, бились за ничейную землю, которой было его тело, а сам Маст только стоял и смотрел, оцепенело, завороженно, как голенастый дьявол шагает вверх по склону к лейтенантской норе, — и тут же перед ним замаячило другое лицо, хитро улыбающееся лицо того артиллериста, который так ловко торговался с Мастом, чтобы содрать за пистолет лишние пять долларов.

Выход у него, понятно, был только один. Убраться с глаз долой и не показываться, покуда не уедет Муссо. Подкрепляя это весьма разумное решение, перед мысленным взглядом Маста возникла еще одна сцена; словно кольцо киноленты, прокручиваемое снова и снова, она доказывала от противного, сколь спасителен для Маста этот пистолет: все в тех же джунглях, на том же неведомом острове, все тот же японский майор опять набегал на Маста с той же блестящей инкрустированной самурайской саблей, и все тот же Маст лежал один, с той же раной, и все так же без ружья, но теперь уже и без пистолета. И в результате Маст видел, как тот Маст с трудом садится, а японский майор, расставив ноги над его ранеными ногами, заносит двуручную саблю и она, описав великолепный сверкающий полукруг, врубается под шею и разваливает сидящего Маста до пояса, точь-в-точь как тех пленных китайцев, которых снимали военные корреспонденты; и все еще живой Маст с мукой глядел на свою грудь и видел, как одна половина его тела отваливается от другой половины — на глазах у Маста, который с мукой наблюдал за тем Мастом. Снова и снова прокручивался у него в голове этот киносюжетик под названием «Страсти без пистолета», и Маст стоял, безнадежно наблюдая, как сабля раз за разом делит его пополам.

Но где ему скрыться? Быстрее всего — шмыгнуть обратно в шестую нору, где его только что сменили, но это значило навлечь на себя самые разные подозрения. Ни один человек в здравом уме не останется в этой гнусной яме, чтобы сидеть и болтать со своим подсменком после дежурства. Тогда другой выход: спрятаться «дома», в норе номер четыре, где лежит его имущество, сидеть там на казарменном мешке и надеяться, что его не вызовут.

Этот выход был тоже ненадежный, но третьего не было. Конечно, и его не удалось использовать. Если и была у Маста возможность спуститься туда незаметно, он потерял драгоценное время, пока стоял и глазел на Муссо и на картины из своего страшного будущего. Маст и близко не успел подойти к четвертой норе, как его заметил сержант Пендер, старший из позиции, и сделал именно то, чего боялся Маст, — позвал вниз выгружать пулеметы.

Неохотно, удрученно, не имея уже ни того, ни другого выхода и с тоской поглядывая на неиспользованное убежище, нору номер четыре, он брел мимо нее вниз к машине, к которой сходилось еще пять или шесть человек, созванных на выгрузку. Медленно пробираясь вниз по каменистому склону, Маст думал о том, что по какой-то непонятной причине, которую он никогда не мог нащупать, вся его жизнь, сколько он себя помнил, была жизнью виноватого и осужденного человека, и вот еще одно наглядное подтверждение: этим пятерым солдатам, которых позвали разгружать машину, нечего страшиться или опасаться, они ни в чем не виноваты; виноватый тут только он, Маст. Они могут идти сюда весело, со спокойной совестью, могут шутить и смеяться; не может только он, Маст. И почти все, что с ним происходило в жизни, происходило вот так же, и хоть бы раз он был сам в этом виноват. Да ровно столько же виноват, сколько теперь: не крал он пистолета. Почему так — Маст не мог понять, но так было всегда, и, подходя к машине, которая стояла у подножия высоты, Маст вяло, безнадежно спрашивал себя: неужели так и будет продолжаться до конца его дней? Неужели он всегда должен быть виноватым и осужденным, и если да, то почему? — спрашивал себя Маст, подходя к остальным.

Разгрузка была настоящим мучением, и Маст только тем утешал себя, что вряд ли такое может выпасть человеку дважды в жизни. Муссо не узнал пистолета и вроде бы даже не заметил его, но это не значило, что он не заметит через секунду. Поэтому за сорок пять минут, пока они снимали с грузовичка два тяжелых пулемета со станками-треногами, осторожно втаскивали по ухабистому каменному склону и устанавливали в окопах, у Маста душа была в пятках. Когда он спустился к машине, Муссо улыбнулся и поздоровался с ним, и он поздоровался с Муссо. Больше ничего не оставалось. После этого он все время норовил загородиться кем-нибудь или чем-нибудь от Муссо. Тот стоял, облокотившись на грузовик, рядом со старым сержантом Пендером и наблюдал за разгрузкой, чтобы они, не дай бог, не уронили, не помяли, не поцарапали его драгоценные пулеметы, а когда их сняли с грузовика и потащили вверх по опасному склону, он шел следом за солдатами и продолжал наблюдать. В глазах Маста — а самому ему казалось, что от невыносимого напряжения они у него ошалело выкатились, — этот старый солдат-итальянец с худым циничным лицом был живым воплощением зла. Слово «ненависть» даже бледно не обозначит того, что чувствовал Маст. Он ненавидел итальянца люто, смертельно, ненавидел с чистым воодушевлением паладина, всеми фибрами своего существа.

Далеко не сразу — по меньшей мере через полчаса после того, как уехал Муссо, а сам Маст посидел на камне, подперев голову руками, — до него по-настоящему дошло, что пистолет все же остался при нем. Маст был настолько потрясен всем пережитым, что мог ухватить сам факт, но не его значение. Однако немного погодя он осознал и это: все мучения позади, а его спаситель остался при нем. Доподлинно. Его пистолет принадлежит ему, и никому больше.

Очевидно, бумажка, которую он подписал, потерялась при сборах или переезде из Скофилда. А может быть, потерялась уже здесь. Здесь или там, но, что потерялась, ясно. И так же ясно было то, что сам Муссо забыл о нем. Маст все время ходил мимо Муссо, пистолет висел у него на поясе, Муссо смотрел на пистолет, но не заметил и не вспомнил.

Так что пистолет принадлежал ему, доподлинно и безраздельно, — может быть, впервые за все время. И снова в памяти у Маста всплыло лицо артиллериста, у которого он купил пистолет, и то место, где произошла покупка, и разговор, ее сопровождавший. Все это неопровержимо доказывало, что пистолет теперь принадлежит ему, что он его все-таки купил. Когда Маст поднял голову, весь мир выглядел совсем по-другому, по-новому, как будто Маст видел его впервые или как будто он весело искрился после чистого, освежающего дождя.

Спаситель Маста, маленький козырь Маста в партии со смертью, лишний шанс для Маста уцелеть, которого нет у простых пехотинцев без пистолетов и нет у пулеметчиков с пистолетами, но без винтовок, — он остался у Маста, все же остался. Теперь надо было только уберечь его. Уберечь от этих сбесившихся шакалов на береговой позиции Макапу, которые хотели его отнять.

Глава 5

Следующее покушение на пистолет Маста случилось через десять дней после того, как каптенармус Муссо привез пулеметы.

Со дня нападения на Перл-Харбор прошло почти три недели, страх перед высадкой японцев улегся, и жизнь на Макапу более или менее вошла в колею. Ясно, что, если бы японцы намеревались после воздушного налета высадить десант, они не стали бы ждать три педели. Кроме того, основная, самая тяжелая часть работы по установке проволочных заграждений на Макапу была выполнена, оставалось только внести кое-какие улучшения и усовершенствования; это и привело, так сказать, к фланговой атаке на пистолет Маста.

Маст, когда не дежурил у пулемета, работал в большой команде из двенадцати человек под началом сержанта — командира отделения; они обносили позицию с суши проволочным забором с оттяжками на одну или на обе стороны. Это была большая работа, и в одной команде с Мастом оказался его старый враг, О’Брайен, и маленький капрал с худым лицом, помощник командира отделения Винсток; под его командой было пулеметное гнездо и, кроме того, половина их строительного отряда.

Поскольку это была большая и важная работа, время у каждого было расписано так, что вне зависимости от того, кто нес дежурство у пулеметов, двенадцать человек для рабочей команды были всегда в наличии. Поэтому Маст нередко работал бок о бок со своим старым врагом О’Брайеном. После того как О’Брайен попытался отнять у Маста пистолет, они с Мастом не разговаривали и по возможности избегали друг друга. Но паяц и пролаза О’Брайен сумел подружиться с Винстоком. А после того как основная, самая тяжелая часть работы была закончена, большую команду разбили и Маста, опять вместе с О’Брайеном, в составе отряда из четырех человек под началом Винстока поставили исправлять огрехи. Для Маста это оказалось бедствием.

Установка проволочных заграждений вокруг всей позиции была изнурительной, немыслимо тяжелой работой. Надо было поставить триста пятьдесят — четыреста метров забора, при том, что на глубине нескольких сантиметров под почвой залегала сплошная скала. Металлический винтовой кол, принятый в армии со времен прошлой, позиционной войны на Западном фронте, ввинчивался в эту землю не лучше, чем вбивался деревянный колышек для палатки. В самые первые дни они поставили на берегу перед позицией длинный забор в виде буквы П, упиравшейся основаниями в их высоту, и это был труд, приносивший удовлетворение, почти приятный, благодарный, хотя море дважды смывало заграждение, пока сержант, их начальник, не сообразил отнести его назад, выше отметки прилива. Стоило только вставить железный или деревянный рычаг в проушину, и кол чуть ли не сам ввинчивался в плотный податливый песок; колья, длинные и короткие, выстраивались ровно, как по нитке, услаждая глаз и эстетическое чувство. Заграждение получилось — прямо с картинки в учебнике.

Здесь же скала подходила к самой поверхности, а местами выпирала наружу, и работа была трагически-безнадежной, утомительной, никакого удовлетворения и услады она не приносила. Колья запрашивали по полевому телефону, а привозили их кухонные грузовики, и там, где не годились другие способы, под них в скале долбили ямы, а затем засыпали винтовые основании кольев битым камнем. Там, где можно было использовать природные трещины и разломы в скале, колья загоняли в них. Забор получался растрепанный, кое-где извилистый, с неровными прогонами; колья иногда торчали под самыми неправдоподобными углами, многие из них упали бы от одного хорошего рывка. А под тяжестью человеческого тела завалилось бы не меньше трех высоких, главных, кольев, не говоря о коротких, для оттяжек.

Тем не менее они справились. Ценой непомерного, каторжного труда. Маст ложился спать на нестихающем ветру, завернувшись в два одеяла и полупалатку, небритый, немытый, чумазый, ощущая, как клинья грязи подпирают каждый ноготь, и с трудом перенося запах собственного тела; спина и руки пыли постоянно, как давно подгнивший зуб, но он знал, что через шесть часов его поднимут на боевое дежурство. Иной раз руки во сне затекали до самого плеча и, когда он просыпался, были как чужие, так что, неосторожно подняв руку, можно было заехать большим пальцем себе в глаз. Во всем этом он был не одинок. Но сознание того, что и другие страдают так же, нисколько не облегчало ему жизнь. И в эти часы пистолет, прикасавшийся под рубашкой к телу, был для него самым большим, если не единственным утешением.

С начала войны у них на позиции никто — кроме, конечно, молодого лейтенанта, который мог отправиться на ротный КП когда угодно, — не мылся и не брился. Запертые в своем загоне из колючей проволоки, которой они сами же себя окружили, полностью отрезанные от мира, если не считать грузовика, трижды в день привозившего пищу и воду, они с каждым днем становились все грязнее, все обтрепаннее и все угрюмее. По мере того как ослабевала угроза немедленной высадки японцев, исчезало и объединявшее их чувство опасности: свары вспыхивали все чаще. Только к исходу третьей недели, немного разобравшись с более неотложными делами, кто-то из ротного начальства догадался наладить регулярное сообщение на грузовиках между командным пунктом, где была проточная вода, и позициями — так, чтобы раз в два или три дня каждый солдат мог приехать, принять душ и побриться. Это сильно подняло дух на Макапу. Это сильно подняло дух на всех отдельных позициях роты. Но эта же система поочередного мытья оказалась роковой для Маста и его пистолета.

Решено было — кем и на основании каких расчетов, неизвестно, — что с Макапу можно отпускать не больше четырех человек за раз. С других позиции, запятых всего десятком людей, отпускали троих, но на Макапу — с потолка взялась эта цифра или еще откуда — был приказ: четверо. И когда подошла очередь ехать Масту, ремонтно-заградительный отряд капрала Винстока отправился туда в полном составе, под командованием капрала Винстока.

Они ехали мыться и бриться на большом 2,5-тонном грузовике, и по дороге к ним подсаживались люди с других изолированных и безводных позиций. Эти люди встретились впервые после начала воины и не могли наговориться, словно старые, соскучившиеся друг по другу приятели, хотя до войны они были едва знакомы. Грязные, небритые, с воспаленными глазами, они жались в кузове, как будто ища друг у друга защиты, и жадно глядели на редкие гражданские дома. Перед городом дома стали попадаться чаще, и, проезжая мимо какой-нибудь из ротных позиций, они с завистью рассуждали о стоящих поблизости гражданских домах — есть ли у хозяев дочка и пьют ли хозяева спиртное. А где гражданских домов поблизости не было, грузовик останавливался и подбирал очередную партию солдат. Командный пункт роты находился у подножия высоты на мысу Коко, напоминавшем горбатого кита. То есть похожим на кита он казался с моря пассажирам туристских судов, когда они еще ходили. Через низкую седловину, отделявшую его от горной гряды, шло шоссе, и в нескольких сотнях метров начинались окраины города. Здесь были и женщины и виски, и здесь стояла другая половина роты, «курортники» — их участок обороны тянулся по богатым приморским имениям.

Но, не добравшись до верха седловины, откуда можно было хотя бы полюбоваться на эту роскошь, их грузовик свернул налево, на извилистую дорогу. Тут, у основания мыса, располагалась парковая зона — до войны что-то вроде общественного парка. Между пятнадцати метровой каменной грядой, в которой были вырублены ступени, и тихой бухточкой, известной под названием Ханаума, тянулся прекрасный пляжик с пальмами, с собственным танцевальным залом и маленьким рестораном, теперь запертыми, безмолвными и унылыми. На верху гряды, под деревьями парка, служившими прекрасной маскировкой и защитой от солнца, стояли палатки ротного КП. Неподалеку в той же роще были две общественные бани, мужская и женская, но в обеих теперь хозяйничала армия. К ним-то и направлялся грузовик Маста.

Маст почти уже забыл, какая это роскошь — душ и бритва; пояс с кобурой он из осторожности подвесил на виду, прямо перед открытой душевой кабинкой, а закончив омовение, спустился к берегу и уселся в одиночестве на ступеньках гулко-пустого танцевального зала, блаженствуя в непривычной теплой, солнечной тишине, которая после ветра на Макапу казалась оглушительной; штатских сюда уже не допускали, и безлюдные, с запертыми ставнями танцзал и ресторан нагоняли тоску о былом. Маст только сейчас понял, как он привык к ветру.

Здесь и углядел его капрал Винсток и с хитрым, как всегда, выражением на тощей крысиной мордочке подсел к нему. Маст уже тогда подумал: к чему бы это?

— Благодать, а? — с улыбочкой сказал Винсток, глядя на пальмы и мирную солнечную бухту, где вода едва колыхалась и блестела на солнце. — После нашего ветра, я думал, оглох здесь, честное слово. — Он медленно провел по свежевыбритому острому подбородку. — Жалко, шалман закрыли, а? — с грустью добавил он.

— Ага, — отозвался Маст. — Как подумаешь, что надо возвращаться, тошно делается, — рассеянно прибавил он. Подобно остальным, он только здесь, в укрытом тихом месте, ощутил свою опустошенность.

— А чего ты не попробуешь устроиться писарем? — закинул удочку Винсток. — С твоим-то образованием. Вот и сидел бы здесь все время. — Он лениво встал, спустился со ступеней на стриженую травку и пошел рядом с Мастом к пляжу с пальмами.

— Я не хочу быть писарем, — сказал Маст.

Винсток остановился и посмотрел на Маста.

— Ты, Маст! Я и не знал, что у тебя есть пистолет. Откуда? Ты же не пулеметчик. Тебе пистолет не положен. — Наглость этого заявления сама по себе насторожила Маста. За три недели Винсток не мог не заметить пистолет. На позиции о нем знали все, кроме главного начальства — молодого лейтенанта и двух взводных сержантов. И О’Брайен наверняка рассказывал Винстоку. Маст повернулся и внимательно посмотрел на хитрую мордочку капрала.

— Я его купил еще до войны, артиллерист из восьмого полка продавал, — сказал он.

— Кроме, шуток? — с большим удивлением воскликнул Винсток. — Повезло! — Он опять задумчиво потер бритый подбородок. — Но это получается покупка и хранение краденого имущества, так ведь? Этот малый или еще кто, необязательно он сам, украл пистолет. — Он опять замолчал и грустно сморщил хитрую мордочку. — Ей-богу, Маст, прямо не знаю, что мне с тобой делать.

Маст впервые услышал от Винстока «ей-богу». Обычно Винсток обходился ругательствами.

— Что значит «делать»? — сказал Маст и еще больше насторожился.

— Да понимаешь ты… — Винсток, как бы извиняясь, пожал плечами. — Понимаешь, пистолет принадлежит армии. Ты-то, конечно, не крал, я знаю. Но ты ведь где-то его взял, кто-то ведь тебе его продал, значит, сперва его где-то украли — у армии. Это же в каком я теперь положении?

— Не пойму, твое-то при чем положение? — пристально глядя на него, сказал Маст.

— При чем? Нет, Маст, очень даже при чем, очень даже. Не понимаешь, что ли? Ты в моем отряде, я твой начальник. Значит, и за это отвечаю. И не перед кем-нибудь, перед армией. Понял?

— С какой стати? — проворчал Маст. — Ты мне не начальник. Мы с тобой даже не в одном взводе. Мой начальник — командир моего отделения. Я под тобой только временно, тебе временно дали маленький отряд, только на время этой работы.

— А я про что толкую? — сказал Винсток. — Конечно, временно, но, пока ты тут, пока ты у меня в отряде, я за тебя отвечаю — а значит, что? Значит, и за пистолет. — Он опять замолчал и задумчиво глядел в сторону, потирая бритый подбородок: как и Маст, он, видно, еще не привык к этому ощущению. — Да, надо решать, что с этим делать. Вот какая штука.

— Делать? — раздраженно проворчал Маст. — Делать! Чего тут, на хрен, делать?

— Ну, забрать его у тебя, — Винсток, как бы извиняясь, пожал плечами, — и сдать. Вот тебе и положение, Маст, да еще какое. Честно говорю. — Он сделал грустное лицо.

— Да ты что, офонарел? — взорвался Маст и судорожно вскочил на ноги. Он постоял, глядя на Винстока, и опять сел. — Во-первых, ты мне не начальник! А во-вторых, этот пистолет — не твое собачье дело! Наша рота здесь вообще ни при чем! Сказано тебе, я его купил у артиллериста из восьмого полка!

— Нет, я на это смотрю по-другому, — грустно возразил Винсток. — Понимаешь, Маст, я за это вроде как морально отвечаю. Мне надо решить, что с ним делать. Ладно, я, значит, подумаю и сообщу тебе. Тут надо раскинуть мозгами. — Он виновато и дружелюбно хлопнул Маста по руке. — Не обижайся. Я подумаю, может, я и не обязан его отбирать. Ладно, пошли. Нам уже наверх пора. Машина скоро отправится.

— Сообщишь, значит? — проворчал Маст.

— А как же, — весело ответил Винсток. — А как же. Только вот соображу, что мне надо делать. — Он повернулся и пошел по траве к вырубленным в камне ступенькам.

Маст продолжал сидеть, глядя на воду, обрамленную тихо шуршащими пальмами, но пейзаж утратил в его глазах значительную долю своей прелести. Что-то он не помнил, чтобы раньше Винсток был таким салагой; как раз наоборот — у него вечно были неприятности от того, что он ловчил и хитрил. Маст нервно вытягивал пальцы один за другим, щелкая суставами. Потом он скусил ноготь на указательном пальце и со злостью выплюнул. Не надо ему было спускаться сюда, где Винсток мог открыто пристать к нему. Надо было остаться со всеми. При людях Винсток не посмел бы. Пистолет превращался в почти непосильную заботу. Она управляла всеми его мыслями и поступками. Еще немного, и он не выдержит.

Сверху, с лестницы, Винсток уже звал его в машину: все садятся, и, устало поднявшись, он окинул взглядом прекрасный тропический пейзаж, как раз такой, какие он видел в кинофильмах и мечтал увидеть в жизни; но сейчас эта картина представлялась ему в мрачном, горестном, трагическом свете, она вселяла печальное, меланхолическое смирение. Все это не для него, так же как «курортные» позиции на участке, запятой другой полуротой. Для него жизнь припасла только разные макапу и разных винстоков. От того, что он признал и принял это, ему стало даже приятно.

Возвращение на Макапу было еще хуже. Всем до смерти не хотелось расставаться с удобным и тихим командным пунктом, как бы убог он ни был по сравнению с береговыми позициями в самом городе. Когда седловина мыса Коко осталась позади и грузовик выехал на берег, ветер снова ударил по ним. Впереди, за кабиной, было потише, там сидели друг против друга Винсток и О’Брайен и, сдвинув головы, разговаривали, улыбались. За пенившимся на ветру прибоем, далеко в открытом море, как грозовая туча на горизонте, виднелся Молокаи, где жил когда-то Стивенсон и до сих пор существовал лепрозорий.

Масту было ясно, к какому решению придет Винсток. И все же, после того как они снова высадились на своем проволочном островке и сразу же все четверо принялись укреплять и поправлять колья, выпрямлять безнадежно неровную линию заграждения, весь остаток этого дня, покуда Винсток не подошел к нему после ужина, Маст пребывал в состоянии мучительной тревоги.

— Я все обдумал, Маст, — сказал Винсток, виновато сморщив худую, острую мордочку. — Основательно обдумал. Придется мне забрать у тебя пистолет и сдать его сержанту Пендеру, чтобы он сдал в каптерку. — Противно мне это, Маст, — сказал он, — я знаю, ты думаешь, я перетрухал. А мне совесть не позволяет поступить по-другому. Это моя обязанность, как капрала. Может, он так вернется к настоящему владельцу, — добавил капрал с видом святоши.

Маст молча глядел на него прищуренными глазами, а разум его отчаянно метался в поисках выхода. Выхода не было. Как ни крути, Винсток — капрал, начальство. Откажется Маст — он все равно доложит сержанту Пендеру. А старый сержант, как бы он к этому ни отнесся, поддержит, конечно, капрала, а не рядового. Маст медленно снял пояс, отстегнул пистолет и отдал Винстоку.

— Запасные обоймы тоже придется взять, — сказал тот.

Маст отдал их.

— Ты уж извини, Маст, — сказал Винсток, виновато скривившись.

— Чего там, — сказал Маст.

Он стоял и глядел вслед сухонькому капралу, который направлялся с его добром к норе номер один, командному пункту. Сам того не зная, капрал из-за каких-то никчемных, никому не понятных моральных соображений уносил с собой его надежду, больше чем надежду — его веру; Маст мог бы убить его и убил бы с легкостью, если бы существовал какой-нибудь способ сделать это безнаказанно.

Маст прожил целый день в ужасной тревоге, и еще несколько дней ему предстояло прожить в таком мраке, какой знаком разве что самоубийцам. Когда ты отнимаешь у человека надежду на спасение, — снова и снова спрашивал себя Маст, изо дня в день просматривая терзающий киносюжетик, где японский майор разваливал его напополам, как дыню, — когда ты так поступаешь с человеком, что ему остается?

Но один этот день ужасной тревоги и несколько дней самоубийственного мрака были пустяком по сравнению с тем, что пережил Маст через неделю, когда ремонтный отряд Винстока был уже расформирован, и он, Маст, выходя на работу в составе другой команды, увидел на поясе у капрала Винстока свой пистолет.

Глава 6

Что побудило Винстока так поступить и щеголять недавно отнятым пистолетом — загадка, скорее всего, неразрешимая. А уж Масту в тот момент было определенно не до загадок.

Во всяком случае, протерпевши целую педелю (скажет ли кто, какого нечеловеческого напряжения воли ему это стоило?), Винсток, наверное, больше не смог терпеть и надел его. И кто скажет, какие мучительные споры с самим собой пришлось ему выдержать, прежде чем он на это решился?

Маст обо всем этом, конечно, и думать не думал. Такие заряды возмущения, бешенства и ненависти вспыхивали, взрывались и тлели в нем, что его душа, будь она видна, напоминала бы ночной артналет, а сам Маст мог поклясться, что чует ноздрями запах озона. Сегодня он был не с Винстоком, которому дали отряд поменьше расчищать обочину шоссе за проволокой, поэтому увидел его только мельком, когда их команду вывели за проволоку и часовой закрывал за ними проход. Но и взгляда мельком было достаточно. В этот момент, конечно, Маст ничего не мог сделать. И он сомневался, можно ли тут вообще что-нибудь сделать.

Новая команда, куда попал Маст, не была постоянной, даже временной, она была одноразовая, на один день.

Еще в октябре и ноябре, когда рота Маста строила свои нынешние позиции, чуть поюжнее, за шоссе, саперная рота взрывала и раскапывала в скале штольню. Эта скала, черная вулканическая глыба, поднималась отвесно метров на тридцать и была как бы закраиной горного хребта, уходившего в глубь острова. Должно быть, раньше склон горы спускался здесь прямо в морс, но его срезали взрывами, чтобы проложить вокруг горы шоссе. Шоссе крутым виражом спускалось отсюда в громадную плоскую выемку долины Канеохе. Стратеги из Гавайского штаба решили заложить здесь мощный заряд взрывчатки, с тем чтобы в случае нужды обрушить верхнюю часть горы на шоссе и на берег и перекрыть проход. Для этой цели и предназначалась штольня, которую пробила в октябре саперная рота. По существу, это была громадная мина.

Стратегический замысел, как было известно всем на Макапу, основывался на том, что противник (которого в октябре следовало считать безымянным и безликим, а теперь можно было открыто именовать «японцами»), вероятно, высадится основными силами на пляжах долины Канеохе, где рифы невысокие, а берег удобный. К Гонолулу через горы вели только две дороги: это шоссе, через Макапу, и шоссе севернее, через знаменитое ущелье Пали, тоже заминированное; если обе дороги взорвать, противник окажется заперт в долине Канеохе и будет вынужден двигаться на север, в обход горной цепи, а потом возвращаться на юг через центральную часть острова.

Таков был стратегический замысел. Однако идея держать заряд в Несколько тонн постоянно готовым к взрыву не улыбалась стратегам. В мирное время они так и не решились на это. Тут могли возникнуть и политические осложнения. А кроме того, не исключалась возможность, что заряд захотят взорвать диверсанты, если это будет на руку противнику. Готовая к взрыву, такая мина становилась уже не просто идеей, а физическим фактором. И в этом качестве могла так же хорошо послужить врагу, как и тем, кто ее заложил, в зависимости от боевой обстановки. Она — эта мина — могла очень просто и неожиданно обратиться в собственную противоположность и стать не полезной, а опасной.

По всем этим причинам до войны заряд так и не заложили. Потом, сразу после налета, ждали высадки, и возникло множество более неотложных дел. Поэтому глубокая, вырытая людьми пещера так и стояла пустой. Спустя месяц после первого налета и суматохи кто-то про нее вспомнил. Десанта уже не ждали со дня на день, но угроза высадки крупных сил еще не миновала. И вот, хоть и с запозданием, было решено закончить дело и заложить взрывчатку.

На эту работу отрядили Маста и еще несколько человек с Макапу. С подземных складов в городе грузовики привозили ящики со взрывчаткой. Маленький саперный отряд в пещере не мог управиться с таким грузом, и ему было приказано взять в помощь людей у лейтенанта, командовавшего на Макапу. Поэтому всех, кого можно было снять с большой позиции на мысу, и среди них Маста, послали разгружать взрывчатку.

До сих пор никто из них эту пещеру толком не видел. Ее охраняли четверо или пятеро саперов во главе с молодым лейтенантом — для чего и от кого охраняли, неизвестно, потому что пещера была совершенно пуста, если не считать самой охраны, которая благоразумно спала там во время дождя. Для солдат с Макапу, которых раньше туда не пускали, войти в пещеру и осмотреть ее было удовольствием, хотя на разгрузке они наломали спины. Если на то пошло, удовольствием для них было любое дело: любое задание, любое занятие, любая работа, лишь бы выйти из своего загона, из-за проволочной стены, которую они сами вокруг себя возвели и теперь ненавидели. Так что пещера была им вдвойне удовольствием. Вернее, удовольствием для всех, кроме Маста, который увидел на поясе у капрала Винстока свой пистолет.

В пещере было интересно, она уходила глубоко в гору и в конце расширялась зарядной камерой; сводчатый потолок множил и одновременно приглушал звуки работы, отражал хмурый свет саперных фонарей, а на стенах корячились фантастические, уродливые тени грузчиков, нелепо, издевательски, с юродскими, сумасшедшими вывертами передразнивая каждое их движение. Глядя на эти тени, даже необразованный человек усомнился бы в разумности человеческих начинаний, и это подействовало почти на всех. Только Маст мало что замечал. Он был слишком занят мыслями о пистолете, своем пистолете, висевшем на боку у Винстока, и о том, как его вернуть.

Грузчики, пятнадцать человек с позиции и четверо или пятеро саперов, с топотом двигались взад и вперед по сумрачной галерее между освещенной фонарями зарядной камерой и поверхностью, где ярко светило солнце и грузовики поднимали пыль, — две цепочки, одна с тяжелыми ящиками, другая, навстречу, за новым грузом. За день работы, с перерывом на обед, они разгрузили пять машин со взрывчаткой; штабель ящиков подошел под потолок и почти заполнил зарядную камеру. Люди испытывали одинаковое чувство — смесь страха и желания оказаться поблизости, но не слишком близко, когда все это взорвут. Будет на что посмотреть. Незадолго до ужина работу доделали и снова вернулись в ненавистный, осточертевший, собственными руками построенный загон, и часовой закрыл, запер за ними ворота. Экскурсия закончилась.

За этот день Маст набрался самых разных сплетен насчет Винстока и пистолета. Знали об этом все, но в слухах был разнобой: одни говорили, что Винсток купил его у Маста по баснословной цене, другие — что Винсток выиграл его на одной сдаче, поставив против пистолета еще более невероятную сумму. Во всяком случае, ясно было, что Винсток сказал кому-то или нескольким людям, что он купил его у Маста.

Маст не подтверждал и не опровергал этих слухов, а только загадочно улыбался, хотя внутри у него все кипело. Он до сих пор не придумал, как ему вернуть пистолет; разве что силой, но при свидетелях нельзя, за это отдадут под суд. Да хоть под суд — он был готов и на это, если бы мог остаться с Винстоком один на один, ибо уже не считал себя обязанным уважать его как старшего по званию. В этом Маст был совершенно тверд. Винсток сам себя лишил этого уважения, с праведным гневом рассуждал Маст, когда врал, обманывал и использовал свой чин, чтобы получить пистолет жульническим путем. Маст был оскорблен и возмущался тем, что это сделал капрал; человек, которого поставили старшим над солдатами, должен быть образцом честности и неподкупности, ему должны доверять. Маст знал, что, если бы он сам был капралом, он никогда бы не пошел на такую подлость. Он бы всерьез относился к своему долгу и своим обязанностям. Поэтому морально Маст считал себя вправе ударить такого капрала. А кроме того, Винсток был меньше Маста.

В этот вечер после ужина Маст подошел к норе номер два, где собралась компания вокруг двух гитаристов. Он заметил там и Винстока, и другого своего врага, О’Брайена. Не считая болтовни, игра на гитаре и песни (при условии, конечно, что гитаристы были расположены играть) остались, пожалуй, единственным развлечением для тех, кто по причине финансовой немощи не годился для покера.

Маст еще за ужином заметил, что между Винстоком и О’Брайеном пробежала черная кошка. Эта парочка спелась давно, наверное, за неделю до того, как Винсток провернул свою подлую аферу. А сейчас, если один что-нибудь говорил другому, тот немедленно поворачивался к нему спиной или просто смотрел в другую сторону.

Нетрудно было догадаться, что их размолвка как-то связана с пистолетом. Все эти дни они беспрерывно шушукались, и Маст подозревал, что О’Брайен участвовал в заговоре против него. Возможно, О’Брайен собирался купить пистолет у Винстока, когда тот его отберет, но, скорее, поскольку известно было, что О’Брайен на мели, Винсток обещал ему пистолет в обмен на какую-то услугу, А теперь, добыв пистолет, Винсток решил оставить его у себя. Примерно так, надо полагать, обстояло дело.

Вскоре гитаристы перестали играть, потому что с наступлением темноты курить на открытом месте запрещалось. Этого Маст и дожидался. Когда Винсток, смеясь и разговаривая, с пистолетом Маста, спокойно подрагивавшим на боку, отошел от компании и направился вверх по склону к своей норе, норе номер пять, Маст выждал несколько секунд, потом встал и двинулся за ним следом, чувствуя, как его самого провожают зеленоватые глаза О’Брайена. Против О’Брайена он, может, и слаб, но с Винстоком-то как-нибудь сладит.

— Винсток! — окликнул он, карабкаясь вслед за капралом.

Остальные тоже расходились: кто спал в норе — по норам, кто спал на воздухе — за одеялами; одни шли вниз, другие поднимались в красных сумерках вслед за Мастом. И хотя услышать Маста с Винстоком было нельзя, наедине они тоже не могли остаться — их видели. Маст учел это. Для драки здесь не место — найдутся для суда свидетели.

— А-а! Здорово, Маст — приветливо сказал капрал Винсток. Он стоял чуть выше по склону, на каменном выступе. — Давно тебя не видел. Считай, с тех пор как распустили наш отрядик.

Маст стоял, глядел на него и изумлялся. Прямо не верилось, что у человека может быть столько бесстыдства.

— Ну, ты чего-то хотел от меня? — весело спросил Винсток. — Тебе чего-то надо, Маст?

— Чего мне надо? Пистолет отдай. Вот чего мне надо.

— Чего тебе надо? — переспросил Винсток, вздернув брови.

— Пистолет мой, говорю, надо — прямо сейчас надо.

— Не пойму, чего ты говоришь, — весело сказал Винсток. В густых кроваво-красных сумерках, почти в темноте, он внимательно смотрел на Маста, повернув к нему узкую мордочку.

— Ага, не поймешь? — угрюмо сказал Маст. — Будешь отказываться, что отобрал у меня пистолет, как старший по званию, и хотел сдать его в каптерку?

— Чего? — весело сказал Винсток. — А-а, это? Ну, да. Ну, взял. Я же тебе говорю, мне самому не хотелось. О чем тут еще толковать-то? И с какой стати я буду отказываться?

— А что вот этот вот пистолет на тебе мой, тоже будешь отказываться?

— А как же, черт возьми! Черт возьми, конечно, буду! — с удивленным и негодующим видом сказал Винсток. — А-а, я понял, чего ты волнуешься. Ты думаешь, этот вот пистолет — я у тебя его отобрал и не сдал, а себе оставил? — Он укоризненно покачал головой. — Ну, знаешь, Маст, обвинить в таком человека…

— Я, между прочим, знаю номер моего пистолета, — угрюмо напирал Маст. — Я его запомнил. Может, дашь мне свой, проверю номер?

Винсток оскорбился до глубины души.

— Еще чего! Да кто ты такой есть? Чтобы проверять меня? Ты мне что, начальство? Пистолет этот не твой, Маст, хочешь — верь, не хочешь — не надо.

— Где же ты его взял? — не отставал Маст.

— А где я его взял — не твое дело, — опять весело и спокойно сказал Винсток. — Если хочешь знать, я его купил.

— Купил! — передразнил Маст. — Где это ты купил, когда нас с полиции не выпускают?

— Я его сегодня у саперов купил, у этих, за дорогой.

— Как же ты сегодня купил, когда я его на тебе чем свет сегодня видел?

— Я вчера купил, — не растерялся Винсток.

Маст замолчал. Он знал, что он прав, знал, что пистолет его, он знал это, и все же закрадывалось в душу сомнение: а вдруг Винсток не врет, вдруг он сдал его пистолет, а этот в самом деле купил у сапера. Больно правдиво глядел Винсток. И Маст уже не чувствовал за собой такой правоты. Зато неуверенность удвоила его отчаяние, и без того глубокое.

— Я мог бы дать тебе в морду, Винсток, — не утерпел он, — забрать его и посмотреть номер.

— Под суд пойдешь, — быстро нашелся Винсток. — Дураком будешь. — Он огляделся в быстро сгущавшейся тьме и кивнул: — Вон сколько народу увидит.

— Я тебя одного поймаю.

— Ха! — Винсток закинул голову и расхохотался. — Одного? На этой подлючей позиции? Да в ней кругом-то всего триста пятьдесят метров.

Спасение! Спасение! Спастись! Остаться в живых! Надежда на спасение! Слова эти гремели в голове у Маста, пока он смотрел на человека, который отнял у него спасение, — гремели голосом профессионального диктора, сопровождая его любительский кинофильм о том, как японский офицер рассекает его тело. От отчаяния он даже захотел признаться, как ему достался пистолет, что пистолет на самом деле за ним записан, но тут он вспомнил, что Муссо своим приездом подтвердил, удостоверил его право на пистолет, и вновь, свидетельствуя о том же, перед мысленным взором возникло лицо артиллериста, у которого он купил его. Маст не мог признаться. Это значило бы потерять пистолет навсегда.

— Слышишь, Винсток, — с вызовом сказал он. — Ты мне вот что объясни. Официально. Между нами. Как ты обоснуешь…

— Обосную? — переспросил Винсток.

— Оправдаешь. Как ты оправдаешь перед собой… ну, в голове у тебя как укладывается: ты отобрал у меня пистолет, потому что я его купил, и ты сдал его; а потом взял и сам купил пистолет? Как ты это объяснишь? Мне интересно.

— Ну, — спокойно сказал Винсток, — очень просто. Я просто породу мал и все. После того, как твой отобрал. Сам жалею, что сдал его, до того как передумал. Конечно, тебе обидно.

— Да уж, — сказал Маст. — Ничего себе, ответ, — с горечью добавил он, — хорош ответик.

— Слушай, Маст, — рассудительно начал Винсток и по-хозяйски положил ладонь на предмет, о котором шла дискуссия. — Я тебе кое-что объясню. Дело простое, сам бы мог понять. С твоим образованием. Но раз не понял, я тебе объясню.

Откуда у тебя может быть пистолет? Нигде не записано, что у тебя вообще был пистолет. Так откуда он у тебя может быть? Не было его у тебя. Не понял?

Этот вот, значит, пистолет, — не снимая с него руки, Винсток пошевелил пальцами, — он мой. Я купил его, и ты тут вообще ни при чем. Кроме того, мне он нужнее, чем тебе. И чем всем остальным. Я капрал. Я второй по старшинству в отделение. Я за людей отвечаю. Я о них заботиться должен. Вот для чего мне пистолет. Если со мной что случится, что будет с моими людьми?. Если бы у начальства была голова на плечах, оно бы само выдало мне пистолет. Теперь, пошли мы в бой: командир отделения, считай, все время неизвестно где — это если его еще не убило, — и все как есть отделение — на мне. Так?

Ты же понимаешь, что это значит, Маст. Когда ты командуешь отделением, ну, или заменяешь командира, ты — мишень. За кем первым охотятся ихние офицеры с ихними самурайскими саблями? За командиром отделения и за помощником командира отделения. Ты же знаешь.

Этот пистолет, — с удовольствием сказал Винсток и, не снимая ладони с кожаной кобуры, для наглядности побарабанил по ней пальцами, — этот пистолет, он ведь, может, мне жизнь спасет, меня спасет. Понимаешь ты? Пистолет — лучшая защита против этих подлючих сабель. По мне уж лучше пуля.

Теперь ты понял, почему мне этот пистолет нужнее, чем тебе? Фиг ли там, когда нас в бой пошлют, ты уж небось писарем где-нибудь будешь. С твоим образованием. Так что, если и был у тебя пистолет — хотя его не было, — на кой он тебе нужен? Так?

— Да не собираюсь я быть никаким писарем, — с отчаянием сказал Маст.

— Не знаю, как это у тебя получится, Маст, — озабоченно сказал Винсток и покачал головой. — С твоим образованием. А теперь кончай базар, отстань от меня и ступай к себе. Так? Я сам жалею, что сдал твой пистолет, до того как свой достал и передумал. Понятно? Но теперь никак не могу тебе помочь. — Он решительно кивнул и двинулся вверх по склону, все так же по-хозяйски упирая ладонь в кобуру.

Маст стоял тихо и только смотрел ему вслед, но им владело отчаяние: он понимал, что дело его безнадежно, что Винсток прав. Никогда не докажешь, что у тебя был пистолет. А если бы доказал — что толку? Кому доказывать-то? И насчет того, чтобы встретиться один на один и отнять пистолет силой, Винсток тоже прав: на тесной позиции это не удастся. Маст повернулся и стал спускаться к каменному выступу, под которым он держал одеяла. Интересно, что в отличие от прошлого разговора, с О’Брайеном, когда Маст грозился донести о пистолете сержанту Пендеру, нынче ни Маст, ни Винсток об этом даже не заикнулись. Оба понимали, что это бесполезно. Оставалось только одно. Если он вообще намерен вернуть пистолет, у него только один выход. Украсть обратно. Когда он проходил мимо норы номер два, О’Брайен еще стоял там и молча ощупывал его зеленоватыми глазами. О’Брайен конечно, разглядел, что пистолета на нем нет.

Решив украсть его, Маст взялся за дело основательно и умно. Только решиться на это было не так просто. Затруднение было даже не моральное. Останавливало то, что он может попасться и опозориться перед всеми. И все же другого способа не было. Решившись наконец, он первым делом пошел на разведку: в четыре часа утра, когда его сменили, явился в нору номер пять — нору Винстока. На посту были двое, они тихо разговаривали, чтобы не уснуть, и невидящими глазами глядели в темноту через амбразуры, в которые уткнулись тупые рыла двух 7,62 мм пулеметов с водяным охлаждением. Маст поболтал с ними, в то же время оглядывая нору.

У входа, по правую руку от него, спал, завернувшись в одеяла, сам капрал Винсток. На неровном каменном полу в разных местах спали еще четверо. Винсток лежал головой к двери у начала лесенки, вырубленной в камне, но, когда Маст вошел, он не пошевелился. Ноги его были вытянуты в сторону темного угла, и там открыто, на казарменном мешке — его же, наверное, — лежал пояс с кобурой. На такую редкостную удачу Маст не надеялся и даже слегка растерялся.

Среди прочего Маст отметил, что оба пулеметчика ни разу не оторвали глаз от невидимого в ночной черноте моря, даже когда разговаривали. Что касается этих двоих, Масту ничего не стоило бы взять пояс с кобурой, пистолетом и патронными сумками и выйти. Но Маст не рассчитывал, что цель окажется такой доступной, он пришел только для разведки. И не в силах был сделать последнее решительное движение рукой. Поболтав с пулеметчиками, он встал и вышел.

Ниже по склону было пологое место, где спали на ветру такие же, как Маст; он лег на каменистую землю, завернулся в одеяла, накрыл голову своей полупалаткой и закурил. Брать надо было сразу; теперь ничего не остается, как опять идти. В другой раз Винсток вряд ли его так оставит. Удивительно еще, что в этот раз оставил. Не знает, наверно, как его пробовали украсть ночью. Маст никому не рассказывал. Однако он долго не мог собраться с духом. Аккуратно загасив вторую сигарету рядом с первой, прежде чем открыть голову, Маст вылез из одеял и пошел наверх.

Все оказалось до смешного просто. Вначале Маста беспокоило еще и то, что надо взять пояс Винстока. Пояса в армии крали чрезвычайно редко, тем не менее на каждом с внутренней стороны была написана чернилами или проштемпелевана фамилия владельца и номер. Взять его — речь пойдет о краже военного имущества, в то время как к самому пистолету это не относится. Конечно, можно бросить пояс, хотя бы со скалы, но вопрос о краже имущества все равно останется, и Винсток использует это официально — против Маста.

Он разрешил затруднение легко и просто. Просто спустился к норе, пробормотал что-то насчет бессонницы — в этом ветреном, каменистом, неуютном месте она ничьего удивления не вызывала, — а затем, продолжая разговаривать с двумя сонными пулеметчиками, которые отвечали ему, но ни разу при этом не обернулись, отстегнул кобуру с пистолетом от пояса Винстока, пристегнул к своему поясу, а его пояс положил на место. Собственная дерзость изумила Маста так же, как простота самой задачи. Снова застегнув на себе пояс с пистолетом, он вынул запасные обоймы из подсумка Винстока и засунул в свой. Потом он попрощался, вышел и снова улегся, с пистолетом на боку. Только и всего. Когда Маст застегнул поверх пистолета рубашку и поднял молнию на куртке, он испытал ни с чем не сравнимое облегчение. Он чувствовал, что опять спасен, что опять появилась надежда уцелеть. И к черту капрала Винстока. Гнездившееся где-то в глубине сомнение заставило его проверить номер на пистолете, он нехотя сделал это и убедился, что пистолет — его.

На другой день при встрече маленький капрал посмотрел на Маста с ненавистью, но, кроме ненависти, в его взгляде была изрядная доля почтения, которого Маст прежде не замечал. Судя по всему, Винсток смекнул, что именно произошло прошлой ночью. Маст ему ничего не сказал, и он ничего не сказал Масту. После этой истории Маст с Винстоком вообще не разговаривал — только по делам службы, — точно так же как не разговаривал с О’Брайеном. Но О’Брайен, хоть и не разговаривал с Мастом, видимо, был доволен тем, что у Винстока сорвалась эта двойная афера, которую он хотел провернуть и с ним и с Мастом.

Когда наблюдатели, с бескорыстным любопытством следившие за эволюциями пистолета, спрашивали о нем Маста, тот отвечал, что просто передумал и выкупил его у Винстока.

Если Винсток и опровергал его объяснение, то Маст об этом ничего не слышал.

Глава 7

Минирование дороги вызвало несколько неожиданных перемен в жизни всех солдат на Макапу. Перемены эти не сразу стали очевидны, а обозначивались постепенно, с течением дней и даже недель. И были они, почти все, к лучшему. Первая перемена, сказавшаяся на всех — и на Масте с его пистолетом, — произошла через педелю с лишним после того, как Маст украл свой пистолет у Винстока. Для охраны шоссе перед минированным местом с их позиции выделили постоянный отряд в пять человек.

Предыстория у этого дорожного охранения была сложной. Но ее очень просто объяснить одной фразой, которая прекрасно служила и служит в армиях всего мира: «Кто-то напортачил». «Кто-то» забыл. И никогда, конечно, не узнать, кто был этот «кто-то».

Когда заряд был размещен, то есть стал фактором физическим, и требовал, чтобы к нему относились как к таковому, в штабе вспомнили, что охрана этого важного и потенциально опасного объекта не обеспечена. При разработке и увязке планов обороны острова планировщики как-то забыли выделить людей, оружие и оборудовать закрытые позиции для охраны минированного участка на мысе Макапу. Поэтому в октябре и ноябре, когда строили позиции на берегу, тут не было построено ничего. Потом спохватились, что сильный неприятельский дозор, высланный с плацдарма где-то на тридцатикилометровой береговой линии в долине Канеохе (а что японцы в состоянии захватить плацдарм, никто не сомневался), сможет выйти ночным маршем к предгорью, вступит на шоссе и с легкостью захватит минированный перешеек. Все укрепления на Макапу смотрели в сторону моря. Выйдя из них, чтобы отразить нападение с тыла, люди были бы перебиты на месте. О том, чтобы противника остановили пятеро саперов, не приходилось и говорить. По существу, этот очень важный и очень опасный стратегический объект представлял собой большую брешь, в которую противнику оставалось только прыгнуть. И вот, чтобы исправить этот промах, через неделю после того, как заложили заряд, с пехотной позиции на Макапу было выслано пять человек для охраны дороги.

Событие это, хотя, конечно, и повлияло на жизнь их маленького гарнизона, самого Маста с его пистолетом могло бы и не затронуть. Но оказалось, что командовать заслоном молодой лейтенант приказал начальнику Маста — его отделенному. Того поставили командиром и, поскольку задание было гибельным, велели самому подобрать людей из числа добровольцев. Вот так и получилось, что однажды днем, когда свободный от дежурства Маст сидел и грелся на солнышке (работы у него тоже не было), к нему подошел командир отделения и спросил, не хочет ли он в этот новый отряд, охранять дорогу.

На Макапу все, конечно, знали про новый отряд. Солдаты любят рассмотреть профессиональным взглядом и обсудить всякие новые распоряжения начальства, которые решительным образом затрагивают их жизнь, — даже если от них самих тут ничего не зависит. Поэтому на Макапу солдаты всё понимали про заслон, про оплошность, которая вызвала его к жизни и которую он должен прикрыть, а также про новый план, который, будучи приведен в действие, превратит это дорожное охранение в самую настоящую западню, а солдат — в смертников. Пятеро солдат (из них одни с автоматической винтовкой Браунинга) должны занять постоянную позицию у водопропускной трубы под склоном, где дорога поворачивала и спускалась на равнину. Если противник высадится, их задача — сдерживать разведывательные группы до тех пор, пока не подорвут заряд. После этого они действуют по своему усмотрению и могут пробираться к своим как сумеют. Все понимали, что это значит. Вот почему они считались смертниками и отряд набирали из добровольцев.

Как ни странно, зная это, каждый на Макапу стремился попасть в отряд, и попавшему завидовали. Причину объяснить нетрудно. Кроме того, что доброволец выходил из опостылевшего загона, по этому шоссе ездили на городской базар грузовики. А в дополнение к неприятной обязанности сдерживать будущие японские дозоры отряд имел приказ останавливать все перевозочные средства и обыскивать их на предмет возможной диверсии. Как только охранение начало действовать, на позиции, охваченной кольцом колючей проволоки, сразу стали появляться свежие фрукты, бананы, конфеты, бутылочки кока-колы и «севен ап», а то и заветная 0,75 виски. Но если позиция в целом пользовалась этими благами в малой степени, пятеро на дороге жили, как цари. Впервые с начала войны солдаты на Макапу, по крайней мере пятеро из них, вкусили щедрой гражданской любви и обрели, можно сказать, приемных родителей, каких давно уже нашли в домах по соседству солдаты с лучших прибрежных позиций. Каждый из пятерых почти сразу выбрал себе любимого — если не любящего — поставщика, который ежедневно доставлял ему не только образчики своих рыночных товаров, но и кое-какие мелочи из дому. И что еще важнее — они, эти пятеро, могли разговаривать с людьми, то есть не солдатами. Почти с любыми людьми. А среди них попадались женщины. С женщиной поговорить — лучше, чем ничего, хотя от разговоров голод только лютел. Не было такого рядового на Макапу, который не желал бы рискнуть отдаленным будущим, где маячил японский дозор, ради сегодняшних, маленьких, но для него роскошных благ.

И вот командир отделения, а теперь уже глава этой маленькой, но недоступной группы счастливцев, сам обратился к Масту. Высокий, спокойный, покладистый и умный — хотя на родине, в Новой Англии, успел кончить только восьмилетку — сержант Томас Бёртон был хорошим командиром отделения. Он подошел к камню, где сидел Маст, поставил на камень длинную ногу и облокотился на колено с нерешительным и смущенным видом.

— Хочу с тобой поговорить.

Маст, сразу почуяв неладное, уставился прищуренными глазами в спокойные глаза Бёртона.

— Да? О чем?

Маст не забыл, как Винсток, тоже начальство, поймал его, когда он вот так же сидел один.

— О пистолете о твоем, — сказал Бёртон.

Продолжить ему не удалось. Маст сразу встал и, ни слова не говоря, пошел от него к людям.

— Эй! Подожди минуту! — позвал Бёртон. — Вернись сюда.

Маст остановился и нервно оглянулся на него. Как защититься от этих капралов-сержантов, которые могут тебе приказывать?

— Мой пистолет тебя не касается. Что тебе понадобилось знать о моем пистолете?

— Не волнуйся, не волнуйся. Вернись, — успокаивал его Бёртон. Из осторожности он даже не пошевелился.

Маст все еще колебался.

— Слушай, я знаю, как тебя прикупил Винсток, — сказал Бёртон. — Любому мало-мальски сообразительному человеку понятно: он отобрал у тебя пистолет вроде для того, чтобы сдать, а сам оставил его себе. Я такую гадость никогда не сделаю. Ты что, не понимаешь, Маст?

— Откуда ты про это узнал? — не глядя на него, угрюмо спросил Маст.

— Догадался, — ответил Бёртон. — Всего-навсего. — Он осторожно снял ногу с камня, словно рядом была зверюшка и он боялся ее спугнуть. — А ты у него ночью увел, верно?

— Угу, — нехотя буркнул Маст.

— Я догадался. Ловко. Тут еще смелость нужна.

— Чего тебе надо? — отрывисто спросил Маст, не клюнув на лесть.

— Поди сюда, сядь.

— Нет.

— Поди сюда. Я хочу с тобой просто поговорить. Хочу сделать тебе предложение, — сказал Бёртон. — Больше ничего. Насчет твоего пистолета.

Маст чуть не взвыл.

— Не хочу я никаких предложений насчет пистолета! Никаких не хочу предложений. Хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы меня и мой пистолет оставили в покое, больше ничего не хочу.

— Не буду я выманивать у тебя пистолет, — сказал Бёртон, — иди сюда. Слушай, я сказал хоть слово про твой пистолет? Я знаю про твой пистолет с тех пор, как нас закинули на эту паскудную позицию, так или нет? А я хоть раз велел тебе сдать его или еще что-нибудь? Сказал тебе про него хоть слово, а?

— Нет, это верно, — нехотя ответил Маст.

— Так иди сюда, сядь, елки зеленые, — сказал Бёртон. — Не умрешь ты, если меня послушаешь. Не умрешь ты от разговора.

— Да не хочу я про него разговаривать, — сказал Маст, однако к камню вернулся. — Я и думать-то про него не хочу. Все ко мне лезут с этим пистолетом. Кто украсть хочет, кто выманить, кто еще чего. Не хочу я о нем разговаривать, думать не хочу, драться из-за него не хочу, ничего не хочу. Хочу, чтобы меня оставили в покое. Неужели это так много? Скажи?

— Сядь, — сказал Бёртон.

Маст сел.

— Только ничего не говори. Выслушай меня, — сказал Бёртон. — Не отвечай, сперва выслушай. Больше от тебя ничего не требуется. Не умрешь ты от этого. Ладно?

— Ладно, — сказал Маст.

— Ладно. Значит, так. Вот мое предложение, — сказал Бёртон. Он нерешительно замолчал, и лицо у него опять стало смущенным. — Понимаешь, за последние дни я много выиграл в покер, — пояснил он для начала и тут же взял быка за рога: — Вот мое предложение. Я дам тебе сто пятьдесят долларов. И возьму в охранение.

— За пистолет?

— За что же еще? Конечно, за пистолет.

Маст слушал, но рядом с такой щедростью слова теряли смысл.

— В охранение? — ушибленно повторил он.

— Ну да. Я это могу. Мне только сказать лейтенанту, что одни из ребят не справляется, и попросить замену. Тебя на его место.

— Да… а… — по-дурацки протянул Маст. Это было потрясающее предложение. Полтораста долларов — почти пятимесячное жалованье рядового первого класса. — Хотя, — вырвалось у Маста как бы в ответ себе, — что толку от денег? На что их потратишь, кроме покера? За неделю все и проиграю.

— А ты заначь, — посоветовал Бёртон. — Похоже, что через месяц или два нам опять начнут давать увольнительные. Будет с чем поехать в город.

— Да… А если не будут давать увольнения?

— Ну, допустим, не будут. Но от охранения моего нос воротить не стоит, ты уж мне поверь.

— Да. Я знаю. Все туда хотят, — задумчиво сказал Маст. — Только почему, — спросил он немного погодя, — почему ты не предложил этого раньше? Когда набирали? Почему только сейчас?

На лице у Бёртона опять мелькнула нерешительность и смущение. Он пожал плечами.

— Мне надо было рассчитаться с ребятами за кое-какие услуги, — кратко объяснил он.

— Разве это честно? — сказал Маст. — Взять человека, а потом вышибить?

— А почему нет? За услугу рассчитался. Я же взял его.

— Откуда я знаю, что ты со мной так же не сделаешь?

— Слушай. Давай начистоту. Давай я тебе объясню, — настойчиво сказал Бёртон. — Я бы никогда не выгнал человека ради своего интереса или выгоды. Кого я выгоняю — его надо выгнать. Работу делает кое-как, всю дорогу сачкует. А я не вижу, почему мне не попользоваться, если в делах у меня порядок. То же самое с тобой. Будешь плохо работать, и тебя вышибу. Будешь хорошо — останешься. — И однако, несмотря на безупречную логику этого рассуждения, Маст заметил, что лицо у него слегка смущенное, как будто Бёртон еще не вполне себя убедил.

— Почему всем нужен мой пистолет? — чуть ли не жалобно сказал Маст.

— Всем, а тебе он зачем нужен? — спросил Бёртон.

— Сам не знаю. Наверно, из-за этих самурайских сабель. У меня предчувствие… Очень сильное предчувствие… Что когда-нибудь он спасет меня от сабли. А я хочу спастись. Мне с ним… ну, спокойнее.

— Ну и другие думают, как ты, можешь спорить на что хочешь, — сказал Бёртон. — Не проспоришь — проверено. Ты же видел — у старшины тоже пистолет, кроме винтовки. И у старика Пендера.

— У сержанта Пендера пистолет с той войны.

— Какая разница? У него есть. И у всех есть, кто сумел достать. А почему бы мне не иметь, если достану? Сам знаешь, Маст, за кем охотятся их офицеры — за командирами отделений и офицерами. Нам опасней, чем вам, рядовым. Я бы мог тебе завернуть, что отвечаю за людей и всякую такую ерунду, и притом не наврал бы. Но не это главное. Главное — что я хочу уцелеть на войне, не меньше тебя и всех остальных.

— И поэтому ты хочешь купить у меня мой шанс на спасение?

— Конечно, если удастся. Учти, такую цену, как я, тебе здесь никто не предложит.

— Ага, ладно. А что со мной будет, когда пойдем в бой?

— Что ты, Маст, наша часть, может, вообще не пойдет в бой. Может, всю войну здесь просидим, будем сторожить этот остров. Теперь-то ясно, что японцы вряд ли здесь высадятся. А коли так, коли мы здесь останемся, ну что же — я прогадал, ты выгадал, только и всего. Без риска игры не бывает.

— Ничего себе, игра, — удрученно сказал Маст.

— А если рота и пойдет в бой, это еще не значит, что ты тоже пойдешь. С твоим образованием, — сказал Бёртон. — Со средней школой ты спокойно можешь попасть в канцелярию или вообще устроиться писарем — хоть в отделе личного состава, хоть в другой какой тыловой службе. Тебе только захотеть.

— Ага, это мне все говорят. Все, кому нужен мой пистолет. Не хочу я в тыловую службу. Я не трус.

— А может, там ты принесешь больше пользы.

— Плевать мне на пользу. Я не трус. Испугаться я могу, но я не трус.

— Ну, дело твое. По-моему, это глупо. Отказываться от теплого места. А все-таки, — продолжал Бёртон, — ты от моего предложения не отмахивайся. Я тебе дело говорю. Да ты знаешь, что мы там сами себе готовим? Местные нам каждый день привозят шницели. Бифштексы — через день. И виски у нас водится. Не думай, я тебе выгодное дело предлагаю.

— Да. Это я знаю, — удрученно согласился Маст.

— Подумай как следует, — сказал Бёртон. — Не торопись решать. Я знаю, тут решение принять тяжело. Я попозже подойду.

Он встал с камня, где они оба сидели, кивнул и пошел прочь. Но через несколько шагов обернулся.

— Ты не думай, я долго думал, пока решился сделать тебе предложение. И я не считаю, что оно плохое или нечестное. Иначе я не предлагал бы.

В спокойном взгляде Бёртона была чуть ли не мольба, но Маст настолько погрузился в свои горестные переживания, что еле-еле ответил.

— Ага. Наверно. Ладно, я тебе скажу.

Ничего больше не добавив, словно он знал, что это и просьбу его не подкрепит, и на ответ не повлияет, Бёртон повернулся и пошел дальше. Маст смотрел ему в спину и сердито думал, что Бёртон не имел права взваливать на него такое решение. С тех пор как пистолет вернулся от Винстока, мысли о нем, заботы о нем требовали все больше и больше времени, внимания, сил. Почти все, что он делал или говорил, так или иначе было связано с пистолетом, с охраной его. А теперь свалилось еще и это.

Маст сердился, поэтому без труда убедил себя, что Бёртон сильно упал в его глазах, и он радостно ухватился за эту мысль, чтобы подкрепить свою решимость и негодование. Его же командир, которого он уважал и почитал! Пусть Бёртон не прибег к силе или принуждению, он все равно совершил преступление против морали, потому что использовал свою должность в корыстных целях. И этого Маст ему не простит, даже если ничего не скажет.

А с другой стороны — дорожное охранение; оно ждало его, оно его соблазняло. Масту ужасно хотелось туда попасть. И удержала его только твердая моральная решимость: не вступать в сделку с Бёртоном, не лишать какого-то ни в чем не повинного беднягу места в охранении.

Он дал ответ Бёртону на другой день во время обеда; высокий сержант только выслушал его и молча кивнул.

— Я так понимаю, по-другому в охранение мне не попасть? — спросил Маст.

— Нет, — подтвердил Бёртон. — Я тебе сказал. Если я кого и освобожу, то уж постараюсь, чтобы не тебя прислали на его место. Но если ты передумаешь, учти — предложение остается. Полторы сотни я отложил, тратить и проигрывать не собираюсь. Пистолет мне позарез нужен. Помни: если захочешь, уговор остается в силе.

Так что Масту пришлось теперь жить еще и с этой ношей, и она отнюдь не облегчала жизнь. Каждый день, за одной, за другой ли работой, Маста грызла печальная мысль, что он мог бы пойти в охранение и жить в относительной роскоши, стоит только передумать и продать пистолет.

Глава 8

По иронии судьбы, пожалуй, самые приятные дни за всю службу на Гавайях Маст пережил благодаря тому, что Бёртон отказался взять его в охранение, иначе как за пистолет. Вернее, некоторые из этих дней были приятными. Потому что его пистолет и тут подвергся опасности.

Через несколько дней после того, как было организовано дорожное охранение, стратеги-планировщики из Гавайского командования обнаружили — во всяком случае, решили прикрыть — еще одну прореху в своих оборонительных рубежах по хребту Кулау, который заканчивался скалой на мысе Макапу. Они вспомнили о малоизвестном и труднодоступном месте в нескольких километрах от побережья, так называемом перевале Маркони. По существу, это была всего лишь маленькая впадина в основной цепи, мелкая седловина, но оказалось, что благодаря выветриванию и обвалам ее можно преодолеть с крутой стороны — со стороны Канеохе. На тактических учениях в 1940 году это доказал отборный пехотный отряд, причем без единой потери и травмы. Перевал Маркони был единственным проходом в горах на участке между Макапу и знаменитым Пали, где хребет загибался на север и уже не представлял такой угрозы городу; поэтому было решено поставить там заслон — четырех человек с двумя пулеметами; предполагалось, что два пулемета и несколько ящиков гранат остановят на перевале любые силы противника. Людей решили взять из роты Маста, потому что ее участок побережья был ближе всего к перевалу; а командир роты, прикинув свои материальные возможности, решил взять людей с Макапу. Одним из них был Маст.

Макапу, такой привычный со всеми его неудобствами, сильно изменился за те несколько педель, что существовало дорожное охранение. После инспекционной поездки штабное начальство решило, что эта позиция укреплена недостаточными силами, и командиру роты приказали усилить ее еще полувзводом. Эти два отделения, говорилось в приказе, взять из ротного резерва у бухты Ханаума. Таким образом, Макапу чуть-чуть омолодился с прибытием двух крайне недовольных отделений, которым вовсе не улыбалось сменить тишину и морские купания в бухте на ветра и грозы и беспалаточное житье на камнях мыса. Самой-то позиции это было на пользу, но угнетенный Маст видел только одно: явились еще девятнадцать человек (во всех отделениях был некомплект), которые постараются освободить его от пистолета.

Но что было еще важнее — по крайней мере для солдат, — ротный воспользовался инспекцией, чтобы показать высокому начальству; в каких условиях вот уже два месяца живут его люди. В результате недели через две словно нехотя стали приезжать грузовики со штабелями сырых шпунтованных досок, штабелями пятидесятки, бочонками гвоздей, мешками цемента, с бумагой, варом и молотками. Маст среди многих прочих неожиданно для себя стал осваивать на практике плотницкое ремесло. К общему удивлению, на Макапу оказалось несколько настоящих плотников, почему-то вырядившихся пехотинцами. А старый сержант Пендер за двадцать восемь лет службы успел обучиться и этому делу, и десятку других. Его поставили над бывшими плотниками, плотникам дали помощь, и люди на Макапу начали сами строить жилье, которого никто не удосужился для них построить. Когда пришел приказ об охранении перевала Маркони, уже были вкопаны «стулья» — бочонки из-под гвоздей, залитые бетоном, — настелены балки и лаги, поставлены стойки, уложены стропила и кое-где принялись за обшивку.

Молодого лейтенанта, который пришел от полевого телефона с этим приказом и намеревался лично отобрать людей, сержант Пендер ловко оттер: он вышел из двери барака, где работал, вынул изо рта гвозди, задумчиво промокнул седую голову, потом выкликнул капрала Фондриера, заместителя Бёртона по отделению. Бёртон охранял шоссе, отделение его все равно распалось, Потом он проорал фамилии трех самых неспособных к плотницкому делу — а дела этого оставалось хоть отбавляй, — снова взял гвозди в рот и пошел работать. Одним из названных был Маст. Другим — О’Брайен. Третьим был высокий худой южанин по фамилии Грейс. Так образовалось историческое первое охранение перевала Маркони.

Грузовик забрал их, и с полным снаряжением они явились к старшине на КП. Ротный, которого они и в мирное-то время слышали раз в три месяца, если сами не просились на прием, лично объяснил им задание, лично показал на карте, где им сидеть и по каким тактическим-стратегическим причинам. Все, что им нужно, уже готовят, сказал он. Так что сейчас им остается только подождать. Ротный не сумел сказать им точно, сколько они там просидят, но по его расчетам выходило — недельку, дней десять. (На самом деле они просидели больше двух недель и почти все подъели, но никто не ворчал.) Потом ротный продолжил, что он просил людей отборных, и знает, что они свое дело знают. Агитировать он их не будет, а скажет только, что они действуют по своему усмотрению, что начальства над ними нет, что Гавайское командование с них глаз не сводит и что он на них надеется. Он ласково улыбнулся: он извиняется, но его правда ждут дела. После этого они лениво прогуливались по роще, выходили на обрывчик, облокачивались на ограду, глядели в море, сосредоточенно скупали все конфеты, имевшиеся у обслуги КП, которая могла посылать деньги с кухонным грузовиком, ездившим в другую половину роты, городскую половину. Раздобыть виски им не удалось. Все четверо очень расположились к ротному. Какой он душевный и сколько потратил на них драгоценного времени. Они решили для него постараться. А виски на КП не то чтобы не было — они знали, что за одни только деньги никто с ним не расстанется.

У солдат в инстинкте сильное недоверие к ласке. Они настораживаются, когда им делают поблажки. Но они знают, что выбора у них все равно нет, и не брезгуют даже самым мелким благом. Так было и с этим историческим первым отрядом, посланным на перевал Маркони. Пока другие потели и ругались, таская в грузовик их снаряжение, сами они били баклуши, пили кофе и наслаждались своей известностью. Повара расчувствовались до того, что приготовили им особые горячие бутерброды, хотя время было необеденное. И чуть ли не каждый с КП подходил к ним и обсуждал с ними их задание. Но скоро, как и следовало ожидать, кончилось и лестное внимание, и особое обслуживание, и пошло взаправду: в грузовик, на шоссе и никаких слушателей.

Проводником у них был рядовой из войск связи, один из того небольшого отряда, который разведывал местность для Гавайского штаба. Его специально разыскали. Он ехал в кабине с водителем. Они четверо — в кузове. Кузов был забит их снаряжением, и они теснились у заднего борта. Тут были сорокалитровые молочные фляги с водой, ящики с сухим пайком, коробки с другим продовольствием, выданным кухней, — яйцами, консервированными бобами, беконом и так далее, — топоры, кирки, веревки, сигнальные пистолеты Вери, оба их пулемета, ящики и ящики патронов и гранат. Снарядили их основательно, и вскоре они увидели, на какую высоту им все это втаскивать.

С командного пункта машина пошла на восток, к Макапу, но на полдороге свернула с шоссе в глубь острова, остановилась перед воротами в колючей проволоке, связист вылез и открыл их, и дальше пошла грунтовая дорога, а вернее сказать, просто колея поперек какого-то, видно, пастбища. Пока ползли по равнине, из ветхих хибарок, над которыми поднимался кухонный дым, высовывались старые гавайцы и японцы, должно быть приглядывавшие за фермой; но скоро начался подъем и даже их не стало. Немного погодя колеи исчезли и грузовик пошел по открытому, все круче поднимавшемуся полю, и чем дальше, тем чаще попадались на нем деревья и маленькие островки леса, словно тоже пробиравшиеся вверх между каменными обнажениями, которые становились все мощнее и мощнее. Наконец они добрались до места, которое искал связист, и дальше дороги не было. Здесь в крутое сухое русло сваливалась заросшая деревьями, заваленная камнями водороина, которую и руслом-то нельзя было назвать — так она была крута и камениста. Машина остановилась, они вылезли и с помощью шофера начали разгружаться.

Высоко над ними, за утыканным деревьями, усыпанным камнями, почти отвесным с виду склоном, который должен был стать им лестницей, громоздилась главная цепь Кулау. Внизу, далеко внизу, за последней прогалиной, которую одолел грузовик, виднелось шоссе, за ним — берег и море. Автомобиль на шоссе был не больше кремешка для зажигалки, и, пока он не скрылся, они не могли оторвать от него глаз. У всех было такое чувство, будто стоят они на самом виду, на крутом скате крыши, и высота рождала странный обман зрения: казалось, можно просто сесть на зад и съехать до самого шоссе. Но когда защитники перевала Маркони повернулись в другую сторону и поглядели вверх — вот тут они раскрыли рты и испугались не на шутку.

— Мы что же, все это туда попрем? — спросил кто-то.

Связист, который носил на брезентовом пистолетном поясе рядом с пистолетом большой нож в чехле и, видно, служил в какой-то саперно-строительной части, организовал разгрузку, разделил все снаряжение на отдельные грузы и собрался уезжать.

— А ты разве не поможешь таскать? — спросил капрал Фондриер.

— Нет уж, — сказал связист. — Я что, по-твоему, сумасшедший?

— А если мы заблудимся?

— Где ты тут заблудишься? Тут больше некуда идти. Разве совсем уйдешь из этой долины, за боковую цепь. Это если бы ты смог на нее влезть. Идите по этому… — он замолчал, подыскивая подходящее слово, не нашел его и показал головой на сухую, заросшую, заваленную камнями лестницу для великанов — …по этому сухому ручью до самого конца. Потом подниметесь еще на пару сотен метров — и вы на месте. Это проход между двумя горами. Из него никуда не денешься.

Он воинственно поглядел на них — попробуйте, мол, деньтесь!

— Я там был. Все видел. Какого лешего мне там надо? Все равно вам три дня таскать. Увидимся через неделю, когда смену привезу. Поехали, — сказал он шоферу.

Исторические первые защитники перевала Маркони молча наблюдали, как исчезает внизу их грузовик с проводником и шофером, и теперь, когда они остались одни, эта горная местность показалась им на редкость враждебной и дикой.

— Ну, начнем, — вздохнул капрал Фондриер.

Трех дней на подъем снаряжения им все же не понадобилось. На это ушло только два дня, два полных дня. Грузовик уехал, и они начали подъем в полдень, и в полдень же, ровно через двое суток, отправился наверх последний ящик гранат. Капрал Фондриер, который не был человеком властным и заработал свое капральство просто девятью годами службы, решил, что первым делом надо поднимать фляги с водой. Их было четыре штуки. Взяли все сразу, по фляге на человека. У большой глыбы, мимо которой пришлось карабкаться стороной, две фляги оставили, и получилось по два носильщика на флягу. Дальше, примерно в четверти пути от верха, там, где русло выходило из узкой расселины, начинавшейся на открытом склоне, третью флягу кое-как умостили на более или менее ровном камне, и у них осталась одна на четверых. Но и с одной едва-едва влезли.

Слава богу, в расселине хватало выступов и трещин и было на что опереть краешек фляги, пока кто-то из носильщиков переставлял ногу. Но когда они, задыхаясь, вылезли на открытый склон и думали, что самое худшее позади, выяснилось, во-первых, что склон этот, казавшийся снизу таким приветливым, уходит вверх под углом 50 или 60 градусов; а во-вторых, тут не за что, совсем не за что ухватиться, кроме травы, а она не держала. Деревья кончились еще в низу расселины. Тут они почувствовали, что действительно стоят на скате крыши. И картина была именно такой.

Преодолеть это новое препятствие можно было только одним способом: ползти по-крабьи — спереди двое тянут, сзади двое толкают — и таким манером волочить флягу все двести метров до верха. Стоило проползти десять метров, и кто-нибудь начинал соскальзывать, а остановиться можно было тоже только одним способом — перекатившись на спину и воткнув каблуки в склон. И отдохнуть было можно только одним способом: выскрести каблуками ямки в земле, поставить флягу стоймя и сидеть вокруг нее на корточках, потому что отпустить флягу значило потерять ее навсегда.

Наверху, на самой седловине, склон делался отложе, под конец — градусов двадцать, а потом обрывался на другую сторону. Тут они оставили четвертую флягу, осторожно слезли по расселине за третьей и втащили ее. Потом спустились обратно, почти до низу, за другими двумя флягами и повторили оба эти восхождения. Все остальное имущество: ящики, коробки, пулеметы, станки к ним — внесли таким же методом, поэтапно, но самым неудобным, опасным и, можно сказать, неподъемным грузом были все же эти первые четыре круглые фляги с водой. По дороге к расселине корни и сучья деревьев каждый раз цепляли людей, выбивали из равновесия на скользких камнях, а когда на них пробовали опереться сверху, они подавались. Гора приняла их, как своих врагов. Они работали весь остаток дня, до темноты, работали весь следующий день, работали все утро третьего дня.

Это была изнурительная, страшная, убийственная работа. Но все мучения были забыты, заслонены тем, что открылось перед ними, когда они в первый раз, с первой флягой воды, взошли на седловину. И переживание это повторялось всякий раз, когда они, валясь с ног, втаскивали туда очередной груз, — и всякий раз возвращало им силы. Как будто они поднялись сюда впервые.

От этого зрелища занимался дух. Под ними зеленой лоскутной картой раскинулась вся долина Канеохе, она уходила на север между горами и морем, теряясь в дымке, и выглядела, наверно, так же (разве только чуть цивилизованней), как в ту пору, когда ее увидели подданные Камехамехи, впервые поднявшись на Пали. Они стояли в свободно продуваемом пространстве, из-за ветра еще острее ощущая высоту, и у ног их — то есть уже как бы их владением — лежала почти пятая часть острова. От белой полосы прибоя на востоке до затянутых облаками гор на западе все было их собственностью, потому что они стояли над этим. Когда они влезли сюда и смотрели в первый раз, с аэродрома Белоуз в долине взлетел бомбардировщик «Б-18», набрал высоту и стал выполнять фигуры. Он все равно был метров на триста ниже их, и они смотрели на него сперва с изумлением, а потом с превосходством.

Быть на перевале, пусть не первыми, кто сюда поднялся, но первыми поселенцами, и прожить здесь неделю или десять дней — для всех четверых это с лихвой окупало изнурительный подъем и переноску имущества. За все время (а сменили их только через семнадцать дней) они ни разу не ступили на ровное место и так привыкли ходить по склонам, что, спустившись вниз, удивлялись ровной земле. Сам перевал, седло его, втягивал все ветры, как сифон, дуло так, что ставить палатки и просто находиться там было невозможно — оставался только один, несший дежурство у пулеметов. Но, поразведав, они нашли другой, более или менее покатый склон за скалой, где и разбили лагерь: поставили обе палатки и сложили из камней очаг. Тут они стряпали, грели воду для бритья, мылись, когда была охота — а бывало это редко, — и жили. Спали всегда на скате. Однако они с самого начала сообразили поставить палатки выходом вниз, глухой стороной наверх, чтобы йоги были ниже головы. Поэтому в постель им каждый раз приходилось вползать — тоже необычное переживание. Он был настоящим приютом в горах, их маленький склон с двумя палатками и очагом посередине, с посудой, топорами и другим имуществом, валявшимся как попало, он укрывал их от ветра и непогоды и быстро стал каким-то обжитым, домашним. Почти все дни в свободное от дежурства время они, как возбужденные мальчишки, в одиночку или попарно рыскали по безлесным склонам главной цепи или внизу, по лесным опушкам.

С тех пор как роту Маста перебросили на побережье, а сам Маст стал обладателем пистолета, он впервые был счастлив. И причину этого, если бы он искал ее, Маст нашел бы без труда. Здесь ему не нужно было думать об охране пистолета.

Ощущение того, что они на воине, придававшее смысл пистолету, не покинуло Маста. Не покинуло оно и остальных, хотя, по правде говоря, здесь бывали минуты, особенно во время прогулок, когда Маст о ней забывал. Но большую часть времени эта туча (с которой они так свыклись за следующие несколько лет, что она как бы стала их частью) не давала о себе забыть, чернела в глубине сознания, тяготела над всем. Так что личный и неотлучный враг Маста, его демон — японский майор с саблей — никуда не делся. Он был тут. Но от привольной жизни в горах он обесплотел, из выпуклого живого образа превратился всего лишь в идею. А Маста, подобно многим другим, отвлеченные идеи совсем не так волновали, как непосредственная действительность.

Возможно, Маст не испытывал прежней тревоги за своего защитника, за пистолет, еще и потому, что здесь, среди горных вершин, вездесущая, неотвязная и неодолимая власть армии над каждой мельчайшей деталью их жизни кончилась, отодвинулась куда-то на средний план. Здесь эту власть представлял только снисходительный и добродушный начальник, капрал Фондриер.

А Фондриер и сам, как видно, испытывал нечто подобное: через несколько дней он даже перестал требовать, чтобы у пулеметов постоянно кто-то дежурил. В конце концов, сказал он, берег, где могут высадиться японцы, отсюда виден. Высадятся — часового поставить сто раз успеем. Он попросил только, чтобы в лагере всегда оставался хоть один человек. И тогда все это дело превратилось в сплошные каникулы.

На Макапу Маст жил в страшном напряжении — он старался сохранить пистолет и знал, что множество людей вокруг только и ждет случая захапать его. Из-за пистолета его ничто не радовало, даже сама жизнь. И теперь, когда он вздохнул с облегчением и расслабился, он расслабился до конца. Он расстался с неудобным обычаем засовывать на ночь пистолет под рубашку, за брючный ремень, и снимал перед сном пояс с кобурой и подсумками. Пояс он сворачивал и клал в головах, в глухой стороне палатки, и впервые за много недель стал высыпаться. Теперь он даже днем не носил пояса, а оставлял его в палатке, как другие. По скалам не больно полазаешь, когда на тебя навешано такое хозяйство.

В конце концов, рассудил он, их здесь только четверо. А лагерь у них такой маленький и живут они в такой тесноте, что, укравши, и спрятать-то негде. А потом тут, на верхотуре, в такой дали от мира, от войны, от армии, от всего, они четверо как бы заключили между собой перемирие, не только касательно пистолета, но и всего прочего. И оно их радовало. Нарушить его было бы страшной низостью, и, наверное, так считали все. Это было видно по О’Брайену.

Отношения у Маста с О’Брайеном оставались такими же, как на Макапу: они разговаривали только при крайней необходимости — по делам службы. Но здесь то ли от чувства, что они уже не под ногтем у армии, то ли от того, что они вместе своротили как будто бы и немыслимую работу — подняли сюда снаряжение, — то ли от того, что поневоле находились рядом, они стали разговаривать не только по службе. Началось это с отрывистых, неприветливых «Здорово», причем смотрели друг на друга настороженно, готовые тут же отыграть назад, если другой осадит. Потом добавилось еще несколько натянутых слов, наконец, улыбка, другая. И вот однажды, когда Маст сидел на перевале и любовался видом долины, который им до сих пор не приелся, к нему подошел О’Брайен и сделал такое заявление:

— Слушай. Я знаю, что ты оставляешь пистолет в палатке. Так я тебе хочу сказать: ты не бойся, что я его стырю. Ну, пока мы тут.

Маст уже почувствовал это отношение не только у О’Брайена, но и у остальных, или так ему показалось; иначе он ни за что бы не оставлял пистолет без присмотра. Но теперь, когда О’Брайен высказал это вслух, Маст как-то застеснялся и не нашелся что ответить.

— Ладно, спасибо, О’Брайен.

О’Брайен принужденно сел и тоже окинул долину взглядом. Сегодня по ней бежали тени туч, а в нескольких километрах от них одна туча, только одна, пролилась дождем.

— Здесь как-то по другому. Не знаю почему. Наверно, потому, что война далеко.

— Наверно, поэтому, — стесняясь, сказал Маст. Далеко внизу с аэродрома Белоуз взлетел самолет и, поблескивая на солнце, стал кругами набирать высоту — все еще далеко внизу.

— Здесь как-то по-другому. Не знаю почему. Наверно, потому, О’Брайен.

— Ага, непохоже.

— Но ты не думай, Маст. Пистолет мне все равно нужен. Я считаю, у меня на него больше прав, чем у тебя. Как вниз спустимся, я его у тебя добуду — не мытьем, так катаньем, понял? Тебе он не нужен. Мне — нужен. Хочешь так, хочешь будем здесь товарищами — ладно; не хочешь — как хочешь.

— Ладно, пускай будет так, — принужденно сказал Маст.

— Ладно, — так же принужденно сказал О’Брайен и протянул большую, как окорок, руку. — А долина наша сегодня красивая, точно? — сказал он, немного выждав после рукопожатия.

— Да, красивая, — ответил Маст. Они, все четверо, называли ее «нашей долиной»: посмеивались над тем, что чувствуют себя хозяевами долины, глядя на нее сверху.

Вдруг ни с того ни с сего, будто бы без причины — по крайней мере сам он причину не мог определить, — на Маста нахлынуло необъяснимое чувство, и такое сильное, что он испугался, как бы не расплакаться. Поэтому он вскочил и быстро пошел прочь, удивляясь самому себе.

Ну что ж, по крайней мере пока они здесь, его пистолет в безопасности и можно жить спокойно. Так думал Маст. Беда только в том, что пистолет не был в безопасности — не был. На десятый день их дежурства на перевале Маркони четвертый солдат — высокий, худой, тихий южанин Грейс попытался украсть его, а вернее, просто взять.

Глава 9

В общем, если Маст обрел покой прежде всего благодаря тому, что избавился от армейской власти, в итоге из-за этого же самого безвластия он опять чуть не лишился пистолета.

Сосед Маста по палатке, долговязый, тихий, приветливый южанин Грейс, по-видимому, долго боролся с соблазном, с искушением, которым был для него незарегистрированный пистолет Маста, круглые сутки безнадзорно лежавший в изголовье. В конце концов он не устоял. На десятый день, облазив какой-то новый утес, Маст вернулся в лагерь и застал там Грейса, который уже отстегнул пистолет от его пояса и как раз пристегивал к своему.

— Эй! — всполошился Маст. — Эй! Что ты делаешь!

Южанин поднял голову, улыбнулся нехорошей, злой улыбкой и вдруг перестал быть тем тихим приветливым человеком, с которым Маст уже десять дней спал бок о бок.

— Как выгляжу, Маст? — сказал он.

Маст так и остановился на повороте тропинки, которую они уже протоптали от перевала, в обход скалы; ему казалось, что глаза обманывают его.

— Но нельзя же! — закричал он, и разрозненные слова, клочки и обрывки мыслей беспорядочно понеслись у него в голове — мыслей не только о пистолете, но и о том, что означал для них этот перевал, о том, что сказал О’Брайен. — Нельзя же! Не здесь же! Не на перевале!

Грейс уже застегнул один ремешок кобуры и, прервав свое занятие, поднял голову и снова поглядел на Маста с жестокой, злой усмешкой, которая сделала его неузнаваемым.

— А кто мне запретит?

— Мы! — сказал Маст. — Мы все!

— Не-е, — сказал Грейс, не выпуская из рук пояса с наполовину прикрепленной кобурой. Маст двинулся к нему, но он не пошевелился. — Этим двоим — какое дело до тебя и до твоего пистолета? Думаешь, помогут? Не-е. А сам ты ничего со мной не сделаешь — маловат и кишка тонка.

Маст шел к нему по тропинке.

— Слушай, Маст, — сказал Грейс. — Ты говоришь, купил пистолет. А откуда я знаю, что ты купил? Может, ты украл. А если и купил — значит, другой украл, так? Ну вот, теперь я его украл. А попросту говоря — взял.

Маст все подходил, но в нескольких шагах остановился.

— Нельзя так. Неужели не понимаешь? Ну хоть не здесь, не на перевале. Ты человек или нет? Что же у тебя — ни чести, ни совести? Есть у тебя порядочность?

— А где твоя была, когда ты покупал ворованный пистолет? Я считаю, порядочности у меня не меньше, чем у других, — сказал Грейс с той же нехорошей, злой ухмылкой. — Слушай, Маст. Мы здесь последний день. Ротный сказал, через десять дней нас сменят, так? Так. Я дождался до последнего дня. Мне тоже тут понравилось. Я не хотел ничего портить. Потому и ждал. Потому что портить не хотел. Но дурак бы я был, если бы стал ждать дальше. Смена может приехать в любую минуту. А приедет — тогда все накрылось. Когда мы отсюда спустимся, все опять пойдет как раньше. Мы обратно в армии, и кто его знает, куда нас кинут через педелю. Ты, как спустишься с горы, обратно будешь спать с пистолетом под рубашкой. Доберусь я тогда до него?

— Но это обман! — сказал Маст. — Ты же знаешь, я всем верил.

— Ишь ты, обман, — равнодушно ответил Грейс. — Это еще как посмотреть. Я так смотрю, что это не обман. Я так смотрю, это ты меня обманывал. Потому что мне пистолет нужнее, чем тебе. Слушай, Маст, — рассудительно и настойчиво продолжал он, держа в руках пояс с наполовину пристегнутым пистолетом. — Ты ведь знаешь, какое мое место по штатному расписанию? Я связной. Нас, связных, трое в роте. Пеший посыльный. Кому достается хуже, чем ротному связному? Мне все время бегать одному, и, кто его знает, может, за линией фронта. А что, если я налечу там на патруль в одиночку? А с патрулем ихний уродский офицер с самурайской саблей? Что, если я потеряю винтовку и попаду в плен? С этим я хоть парочку офицеров уложу и для себя пуля останется. Сам знаешь, как они пытают пленных и кромсают саблями.

Голос у Грейса стал очень напряженным.

— А взять тебя, Маст. Тебе на роду написано быть писарем. С твоим образованием. Пока суд да дело, пристроишься в тыловом эшелоне ротным писарем — точно же?! На кой тебе там пистолет?

— Не собираюсь я быть писарем, — сказал Маст, и собственный голос показался ему старческим, просто от того, что столько раз приходилось это повторять.

— Собирайся не собирайся, а будешь, — убежденно возразил Грейс. — Я не понимаю, почему он должен быть у тебя в тылу, когда он мне на фронте нужен.

— Говори что хочешь, — сказал Маст. — Ты вор. Прохвост и обманщик.

— А я думаю, что нет, — ответил Грейс. — И уверен, что нет.

Так они стояли, уставясь друг на друга и не придя к единому мнению, как вдруг Маст услышал за спиной шаги на тропинке, повернулся и увидел, что Фондриер и О’Брайен возвращаются из очередной экспедиции.

— Тебе этого не спустят! — крикнул он через плечо Грейсу, а потом, раскинув руки, пожаловался им на вероломство Грейса и рассказал, что сейчас произошло.

Грейс стоял у него за спиной и невозмутимо слушал, держа пояс с наполовину пристегнутой кобурой.

Маст указал, что Грейс, его сосед по палатке, не только обманул его доверие. Грейс не только повел себя как вор и наплевал на свою честь и совесть. Он поступил гораздо хуже: он погубил весь поход, перевал, долину и все, что с ними связано, — мирную жизнь, покой, тишину и все, что они тут вспоминали. За несколько секунд Маст сумел произнести довольно увлекательную речь.

— Неужели мы спустим ему это? — заключил он, снова раскинув руки.

Капрал Фондриер смущенно кашлянул и потупился, а сконфуженный О’Брайен отвернулся с напускным безразличном.

— Меня как командира твой пистолет не касается, — сказал Фондриер, — и моего задания тоже. Не понимаю, при чем тут мы с О’Брайеном. У тебя твой пистолет или у Грейса — мне от этого ни жарко ни холодно.

— Правильно, — сказал О’Брайен. — По-моему, это ваше с Грейсом дело. Мне от твоего пистолета пользы никакой. По-моему, ты даже просить нас не имеешь права.

Маст глядел на них, по-прежнему раскинув руки, и не мог поверить, что они не захотят помочь ему, хотя бы только из моральных соображений. Даже не принимая в расчет того, что он значит для них как человек. Вспышки и осколки самых разных мыслей и чувств пронизывали его: загубленный мир на перевале, поруганная его вера в людей, десять дней желанного покоя, тоже теперь пропавшего, низкое поведение этих двоих в таком глубоко нравственном деле, невообразимая бесчестность человека, который стоял у него за спиной. Маст даже не мог разобраться в этих чувствах — так они были перепутаны и так быстро проносились в его душе, но суммой, итогом их было праведное возмущение.

Вооруженный им, Маст резко обернулся и изо всей силы налетел на Грейса — протаранил головой в грудь и одновременно схватил рукой наполовину пристегнутую кобуру с пистолетом. Грейс стоял на тропинке перед палатками, где пологий склон переламывался и переходил в крутой, сбегавший к расселине в скале. От удара головой Грейс потерял равновесие. Он инстинктивно шагнул назад — нога нашла лишь воздух. Уступ под ним был невысокий, полметра, а то и меньше, но этого хватило, чтобы упасть, и, падая, он выпустил пояс с пистолетом. Пистолет снова перешел к Масту; он стоял на тропинке и, тяжело дыша, наблюдал, как Грейс катится по крутому склону к зеву расселины, готовому принять все, что падало или скатывалось с трех сторон.

Грейс прокатился метров тридцать или сорок по двухсотметровому склону, но все же сумел уткнуть в него каблуки и остановиться. Он встал и, припадая на руки, глядя вверх все с той же нехорошей, коварной, злой усмешкой, скорее оскалом уже, а не усмешкой, побежал по склону к Масту.

Маст, наблюдая за ним, с лихорадочной торопливостью отстегивал кобуру от пояса. На его счастье, она была пристегнута только одним ремешком, иначе он не успел бы. Он бросил пояс за спину, к палаткам, но тяжелую кобуру с пистолетом выпустить из рук уже не решался, потому что не доверял никому.

За несколько шагов от тропинки Грейс предусмотрительно взял в сторону, хотя у Маста и в мыслях не было ударить его ногой. Таким образом, он вышел на тропинку на одном уровне с Мастом, но шагах в десяти от него. Он задержался на секунду, чтобы перевести дух, и с той же застывшей улыбкой кинулся с кулаками на Маста. Он был на голову выше Маста, хотя сложен чуть пожиже, и руки у него были по крайней мере на пятнадцать сантиметров длиннее. Маст пытался защищаться, не выпуская из рук кобуры с пистолетом, но первый же удар угодил ему в ухо, и в голове загудело. Удар сбил его с тропинки, но пистолета он не выпустил, а поэтому тяжело упал на бок и сразу же кубарем покатился по склону к расселине, как перед этим Грейс.

Он все равно не выпустил пистолета, но, скребя ногтями свободной руки по земле, стараясь уткнуть то мыски, то пятки в процессе вращения, в конце концов как-то развернул тело по ходу и остановился.

Затем он тоже стал карабкаться к тропинке. Теперь он понимал, что отнять пистолет мало. Надо заставить Грейса отказаться от пистолета, избить Грейса, а иначе Грейс его заставит отказаться. Но положить пистолет он не мог из страха, что его заберет О’Брайен или Фондриер. Опасаясь теперь удара ногой, он решил прибегнуть к той же тактике, что и Грейс, и заранее свернул в сторону. Однако Грейс, который первым это придумал, на маневр не попался. Он бежал по тропинке рядом с Мастом, все время держась прямо над ним.

За несколько шагов от тропинки, где Грейс еще не мог достать ногой, Маст остановился, тяжело дыша и по-прежнему сжимая пистолет в левой руке.

— Иди, гадюка, — протянул Грейс. — Я жду. Получишь ногой по рылу.

Ничего не оставалось, как подняться, и Маст, тяжело дыша и глядя вверх, собирался с духом. Но тут вмешался О’Брайен.

— Погодите! Маст, дай мне пистолет, я подержу.

— Тебе! — пропыхтел Маст.

— Подержать — честно. Я отдам тебе. Или Грейсу, если скажешь. Ты же не можешь так драться.

Скажет, — пообещал Грейс со злой усмешкой.

— Ты думаешь? — сказал Маст. — Ладно, — ответил он уже О’Брайену. — Дай подняться, — обернулся он к Грейсу.

— Держи карман шире, — ухмыльнулся Грейс. — Я от своей выгоды не отказываюсь.

— Эй, — сказал О’Брайен и спустился на тропинку недалеко от Грейса. — Тогда кинь мне.

Маст, тяжело дыша, поглядел на него долгим взглядом.

— Обещаю, что отдам тебе, — сказал О’Брайен. — Или Грейсу, как скажешь. Я не такая сволочь. Раз обещал.

Маст подумал немного, не сводя с него глаз, а потом молча кинул вверх пистолет и приготовился налететь на Грейса. Другого пути у него не было.

Маст следил за ногой и отдернул голову в сторону, удар скользнул по уху — опять по тому же, и всю эту сторону обожгло страшной болью. Обалдев от нее, он нырнул вперед, схватил другую ногу Грейса обеими руками, оторвал от земли, перекатился на бок и дернул еще раз. С яростным ругательством Грейс полетел через спину Маста и снова покатился вниз по склону; когда он затормозил, Маст уже господствовал на тропинке.

На этот раз, когда Грейс бросился наверх, Маст не позволил ему зайти сбоку, а, воспользовавшись его же системой, стал держаться над ним. Перед тропинкой Грейс тоже остановился, чтобы немного прийти в себя, набраться смелости и заодно отдышаться. Потом со злобной усмешкой, остервенело выкатив глаза, кинулся. В школе Маст полгода занимался боксом: он сделал обманное движение влево и, когда Грейс отклонил голову, нанес ему в лицо страшный удар ногой, в который было вложено все праведное негодование, тлевшее в нем с тех пор, как он застал Грейса за кражей, — нет, тлевшее еще задолго до этого: с тех самых пор, когда первый человек в первый раз попытался отнять у него пистолет, его надежду на спасение. И этот удар в итоге решил дело.

Грейс вскрикнул от боли, упал и покатился, держась за лицо и не переставая ругаться. Наконец он остановился, сел на корточки, держась рукой за распухшую щеку, потом двинулся наверх. Маст торжествующе улыбался; на этот раз он не стал ждать, а, как только Грейс подошел ближе, сам бросился на него сверху, и они покатились вместе, колотя и хватая друг друга. Они прокатились больше половины расстояния до расселины и разумно решили прервать борьбу, пока еще можно остановиться.

После этого ни одному из них больше не удалось подняться на тропу. Стоило одному броситься наверх, как другой хватал его, оттаскивал назад и, получив таким образом преимущество, бил. После нескольких попыток и тот и другой перестали стремиться к тропинке.

Это была дикая, нелепая, безумная драка: на крутом склоне горы, под ошеломляюще синим и солнечным гавайским небом, по которому безмятежно плыли белейшие, пушистые комочки кучевых облаков. Далеко-далеко внизу, за крутым и ровным, как лыжный спуск, склоном горы, между черных скал, вдоль прерывистой полоски пляжей, белел прибой, а по шоссе, маленькие, как кремешок для зажигалки, ползли машины, словно не было на свете этих двоих, которые дрались наверху.

Маст дрался упрямо, стойко, то и дело оскальзываясь на крутом склоне, задыхаясь, хватая воздух ртом, и удары гудели в его голове и теле, как большой колокол. Он едва ли помнил уже, из-за чего драка, он знал только, что должен победить и что его бьют. У Грейса были гораздо длиннее руки; в силе он немного уступал Масту, зато доставал его втрое чаще, и Маст это понимал. Хотя он продолжал драться — опять удар, опять выдержал, опять оскользнулся, опять устоял, — он понимал, что побежден. Хотя он продолжал наносить удар за ударом, он уже смирился с поражением. Поэтому для него было полной неожиданностью и прямо чудом, когда после особенно тяжелого обмена ударами Грейс вытолкнул из разбитых губ: «Хватит. Сдаюсь. Твоя взяла».

Маст, с карикатурно распухшим лицом, согнув руку для удара, смотрел на него заплывшими глазами и не верил. Лицо у Грейса тоже распухло, и, пожалуй, еще хуже. Вся правая сторона, куда пришелся удар ногой, была желто-багровой, и глаз не открывался.

— Не могу, когда бьешь по разбитому глазу, — кое-как вылепил Грейс толстыми губами, но не без достоинства.

Маст опустил кулак, повернулся и пошел вверх по склону. Дважды он оскальзывался и падал на колени и совсем не был уверен, что взойдет. Но взошел и, взойдя, направился прямо к О’Брайену, взял у него из рук пистолет с кобурой, вернулся к палатке и пристегнул кобуру к поясу, с которого ее снял Грейс. Тогда он сел. Потом, словно вспомнив, взял пояс и застегнул на себе.

Чуть погодя приплелся Грейс и так же тупо уселся перед входом в палатку.

— И больше мой пистолет не трожь, — протолкнул сквозь распухшие губы Маст, глядя на него заплывшими глазами. — Или получишь по новой. А если захочу оставить пистолет в палатке, я оставлю, а ты оставь его в покое.

— Ладно, — хрипло сказал Грейс. — Но если бы ты не заехал ногой, ты бы со мной не справился. Может, мы с тобой еще потолкуем.

Но ясно было, что он просто храбрится, и в оставшуюся неделю он так и не собрался потолковать с Мастом. Маст был рад. И хотя он решительно заявил, что будет оставлять пистолет в палатке, он его больше не снимал. Рисковать не имело смысла. На ночь он опять засовывал пистолет под ремень и под застегнутую рубашку и даже пояс с кобурой и обоймами не снимал. Как только, он смог двигаться — а смог он только к вечеру после драки, — он объявил Грейсу, что отселяется. Он не будет жить с обманщиком и вором. Он спустил палатку, отстегнул свою половину, забрал свою веревку, свою долю колышков и устроил себе ложе из полупалатки и одеял с другой стороны очага.

Впрочем, все это не имело значения. Ни палатка, ни ношение пистолета. Лад и согласие, царившие на перевале Маркони и в историческом первом охранении перевала, были поломаны. Грейс угрюмо продолжал стелить себе на месте бывшей палатки; остальные двое тихо сидели в своей. Все они опять уяснили, что они еще в армии, что эта армия и мир, окружающий их, воюют. Драка положила конец странным и почти идиллическим каникулам, вернула их в ту жизнь, какой им положено жить. Смена в тот день не явилась, не явилась и на следующий, но им было все равно. За день до драки они были бы рады-радехоньки, что смены нет, а теперь они не смотрели друг другу в глаза и разговаривали только при крайней необходимости. Само собой разумеется, Маст не разговаривал с Грейсом. Когда криками из расселины дала знать о себе, а потом и вскарабкалась на склон смена, у них оставалось полфляги воды, пол-ящика сухого пайка, и они уже подумывали послать кого-нибудь вниз — выяснить, в чем дело. Никто не огорчился, что смена пришла, что им уходить.

Даже Маст не огорчился. Пока он скатывал одеяла и собирал свои вещи, мысли его были заняты в основном тем, что ему сказал неделю назад О’Брайен: что внизу он постарается каким угодно способом отобрать у Маста пистолет. Один раз он оторвался от мешка и поглядел вниз на длинный-длинный склон, сбегавший к равнине, где по ленточке шоссе ползли машины величиной с кремешок для зажигалки. Это была прекрасная картина, и, глядя на нее, трудно было представить себе, что внизу кишат люди, сговорившиеся отнять у него пистолет, его надежду на спасение. Но опять же, и здесь, наверху, прекрасная картина, если поглядеть снизу. А чем кончилось? Покоя как не бывало, сама память о счастливых днях испарилась, правда, и лицо почти зажило; и вот со всем этим Маст вновь спускался в заверть Макапу, чтобы биться за свое спасение. Там хотя бы была власть. А где власть, там правила. Там хотя бы никто на него не набросится. Здесь, на горе, нет и этого. Маст, как и остальные трое, разочаровался в перевале Маркони.

Одно осталось при них — сознание, что они ветераны. Оно родилось, когда они вылезли из расселины, которой не видели две недели, и снизу посмотрели вверх, оно росло, пока они спускались к грузовику по водороине, загроможденной камнями, и продолжало расти, пока они ехали в грузовике — сперва к шоссе, а потом по нему к командному пункту. Они были первым охранением перевала Маркони, они были там, где никто из этих не был, и сделали то, чего никто не делал.

Глава 10

После возвращения на Макапу Масту пришлось не долго ждать покушения на своего защитника. А именно меньше недели. Его брали на пушку, ему заправляли арапа, ему совали лапу, его брали на храпок — в такой последовательности. Ему казалось, что он превзошел и на себе попробовал все, какие есть, методы. Но было еще одно, о чем он даже не подозревал: честный человек. Во многих отношениях это оказалось самым худшим.

Однако из своих испытаний Маст вынес кое-что другое, кое-что полезное. Уверенность, настоящую, подлинную уверенность, впервые за все время.

После налета на Перл-Харбор и после того, как Маст с пистолетом приехал на мыс Макапу, прошло больше трех месяцев. За эти три месяца, пока Маст отчаянно сражался, чтобы сохранить пистолет, выяснились две вещи. Первое — никто не нападал на него открыто и не пытался отобрать пистолет силой, даже Грейс. И никто не пытался его убить. Не потому, что не находилось желающих, догадывался Маст. Мешала сильная власть. Маст считал, что это само по себе внушает надежду.

А во-вторых, за эти отчаянные месяцы выяснилось, что никто не донес о пистолете высшему начальству — лейтенанту и двум взводным сержантам. Судя по всему, эти трое — и лейтенант, и сержанты Пендер и Каудер — ничего не знали о приблудном пистолете Маста. Он переходил из рук в руки, его пытались украсть, под него подбивали клинья, вокруг него кипели страсти, за него дрались и чуть не дрались — и все же три главных командира о нем не слышали. Житейская мудрость солдата, как всякого ходящего под начальством, велела все от начальства скрывать. И за все время ни разу, ни один человек, даже Маст — хотя он подумывал об этом, да, наверное, и не один он, — не пошел туда и не рассказал. Эту почетную миссию взял на себя сержант Паоли, честный человек.

Паоли подошел к Масту через четыре дня после их возвращения с перевала Маркони. Коротенький, плотный, черноволосый, этот бывший мясник из Бруклина командовал отделением в пулеметном взводе сержанта Пендера и сам носил пистолет. Педантичный службист, так и прозванный в роте Буквоедом, Паоли был глуп, лишен воображения, слова находил с трудом, зато был гением по части пулеметов.

— Я вижу, у тебя пистолет, — сказал он Масту, который спокойно работал в бригаде, обшивавшей новый барак. — Я вижу, ты давно с ним ходишь и нос дерешь. Я знаю, какие дела из-за него творятся.

— Да ну? — сказал Маст, не любивший Паоли. — Ну и что?

— Из-за него тут все перегрызлись. Вот что. От него непорядки и дисциплина падает. Вот что.

— Что-то я ни от кого больше не слыхал, что она падает.

— Вот как? — Паоли начальственно скрестил на груди короткие руки. — В уставе сказано…

— Я знаю, что сказано в уставе, Паоли, — ответил Маст.

— В уставе сказано, — долбил свое Паоли, — стрелки носят винтовки. Там не сказано, что они носят пистолеты. Пулеметчики носят пистолеты.

— Ну и что же?

Паоли показал головой за плечо, в сторону командирской норы.

— Я этот пистолет забираю. И сдаю сержанту Пендеру.

— Никуда ты его, Паоли, не забираешь, — веско произнес Маст. — И никто его не забирает. Этот пистолет у меня никто не отберет.

— Я отберу, — сказал Паоли. — Это приказ.

— Положил я на твой приказ. Пистолет я никому не отдам, кроме офицера или самого сержанта Пендера. Знаю я эти номера.

— Ты не подчиняешься моему приказу?

— Этому приказу — нет.

— В уставе сказано… — начал Паоли.

— Пошел ты со своим уставом! — вскипел Маст.

— В уставе сказано, — продолжал свое Паоли, — за неподчинение приказу сержанта — военный суд. — Он снова показал головой на командирскую нору. — Иди со мной.

— Пожалуйста, — сказал Маст. — Куда угодно.

Но чувствовал он себя совсем не так уверенно, как говорил. Теперь на него свалилось то, чего он больше всего страшился: о его пистолете доложат начальству. Он стоял и бессильно наблюдал за развитием событий; это еще не произошло, но его уже закрючило и потащило, и теперь никуда не денешься. У него схватило живот. Снова его старый приятель, японский майор, с криком набегал на него, подняв саблю, а он только сидел и глядел — без пистолета. И главное, после всех мытарств, после всего, что он вынес, погореть из-за какого-то Паоли. Он пошел за Паоли к норе.

— Я тебе так скажу, Маст. — Паоли замедлил шаги. Они пробирались между двумя глыбами. — Ты не имеешь права на пистолет. Ты где его взял?

— Купил, — устало ответил Маст. — У артиллериста из восьмого полка.

— Ты не имеешь на него права. Его кто-то украл. Ты купил краденое имущество. Это не дело. А мне, по-твоему, каково? Мне и ребятам в моем отделении? У нас есть пистолеты. Нам их выдали. Но винтовок у нас нет. У тебя есть винтовка. Тебе ее выдали. А пистолет тебе не выдали. А он у тебя есть. У тебя и пистолет, и винтовка. — Он говорил с упреком.

— У сержанта Пендера тоже, — возразил Маст. — И у старшины тоже.

— Так то у них, — сказал Паоли. — А ты рядовой. Все знают, что пистолет — самое лучшее против ихних самурайских сабель. А против ихних стрелков — что? Тут уже нужна винтовка. У меня нет винтовки. Ни у меня, ни у ребят в моем отделении. У нас только пистолеты. А у тебя есть винтовка.

— Короче говоря, раз у тебя нет винтовки, у меня не должно быть пистолета? — сказал Маст.

— Вот именно, — сказал Паоли.

— Так купи себе винтовку.

— Где?

— Где угодно. Поспрошай.

Но Паоли, как всегда, счел, что последнее слово осталось за ним, и, не отвечая, топал дальше.

Сержант Пендер сидел на камне и чесался на солнышке. Когда они подошли, сержант безразлично поглядел на Паоли.

— Сержант, этот рядовой не подчинился приказу, — начал Паоли без предисловий.

— Да? — сказал Пендер. — Так. Какому приказу?

— Я приказал ему сдать мне пистолет. Чтобы я сдал его вам. Он отказался, сержант.

— Так, — сказал Пендер. Он поскреб свою трехдневную щетину.

— Он говорит, что купил его в восьмом артиллерийском полку, — долбил Паоли. — Так что это — краденое имущество. Он купил краденое имущество.

— Выходит, что так, а? — задумчиво произнес Пендер.

— За это полагается военный суд, — сказал Паоли, и Маст поглядел на него, на его тупое, вечно огорченное лицо, на этого нудного долбилу, которому даже невдомек, как он сам огорчил Маста, да и вообще может огорчить кого бы то ни было на свете. Знай долбит свое. Маст ненавидел его. Он вываливал на него ненависть, как кирпичи, как мешки с цементом.

— Да… верно, — сказал сержант Пендер.

— И он не подчинился моему приказу, — сказал Паоли. — Я вам и об этом хотел доложить. В уставе сказано…

— Я тоже знаю, что сказано в уставе, Паоли, — перебил Пендер.

— Так точно, сержант, — сказал Паоли.

— Маст ведь не в вашем отделении?

— Никак нет, сержант. Он в стрелковом взводе. А у него пистолет.

— Если он не из вашего отделения, почему вы сами взялись доложить о нем, Паоли?

— Потому что у него пистолет. Вот почему. В уставе сказано, что стрелкам положены винтовки, а не пистолеты.

— Ясно, Паоли, — сказал сержант Пендер. — Благодарю. Я этим займусь. Вы свободны.

— Слушаюсь, сержант, — сказал Паоли, сделал кругом и ушел; даже на короткой широкой спине его читалось сознание выполненного долга. Пендер задумчиво глядел ему вслед.

— Ну что, Маст, — сказал старый сержант и опять поскреб свою щетину. Он криво улыбнулся и покачал седой головой. — Видно, придется забрать у тебя пистолет и сдать в каптерку.

— Выходит, что так, — сказал Маст, ощущая пустоту под ложечкой. Он взялся за пояс и хотел уже снимать. Он неплохо знал сержанта Пендера, хотя, конечно, никогда не гулял и не пил с ним, так же как с остальными старшими сержантами.

— Слушайте, сержант, — вдруг сказал он. — А никак нельзя, чтобы он у меня остался? Чего-нибудь нельзя сделать? Это… это… важно для меня.

— Почему? — спросил Пендер.

— Ну, он… Ну, я купил его, понимаете? И с ним… я вроде как больше чувствую себя солдатом. Понимаете? Понимаете, это еще хорошая защита от их самурайских сабель.

— Да, это верно, — мягко по своему обыкновению согласился Пендер. — Для тебя он… ну, что ли, лишняя страховка.

— Да, наверное, вроде того.

— Да, но они не у всех есть, — сказал Пендер. — Ты же знаешь. Простым стрелкам их не дают, а пулеметчикам дают пистолеты, но не дают винтовок. Хочешь устроиться лучше, чем другие? — Хитро блеснув глазами, он посмотрел на Маста.

Маст не знал, что ответить: сказать ему правду или соврать. Соврать, сказать, что он не хочет устроиться лучше других, тогда, значит, пистолет ему не нужен. Да и сам старик догадается, что он врет.

— Ну… да, — сказал он наконец. — Да, наверное, хочу устроиться лучше других. Или, вернее, так, — поправился он, — скажем, я хочу устроиться как можно лучше. А уж как другие — это их дело. Но я же не хочу устроиться за их счет.

— Если они не хотят за твой, — сказал Пендер.

Маст кивнул.

— Если не хотят за мой.

Глаза у Пендера опять блеснули, сильнее прежнего, и он вдруг улыбнулся, показав съеденные, щербатые, желтые зубы.

— Ну что ж, человек ищет, где лучше, а, Маст? — сказал он. Должно быть, ответ Маста ему чем-то понравился. Он поскреб седую голову. — Знаешь, я ведь видел тебя с этим пистолетом. Еще думаю: где он достал? А потом так решил: чего я не знаю, за то не отвечаю. И больше я его не видел. — Пендер поднял брови и грустно пожал плечами. — Но теперь Паоли доложил мне про него официально, все это знают, и что мне остается? Только забрать и сдать его.

— Сержант, вряд ли кто знает, что вам про него официально доложили, — возразил Маст. — Если только сам Паоли рассказал.

— Паоли расскажет, — ответил Пендер.

— Это наверно. Выходит, никак нельзя оставить?

— Да не знаю как, Маст.

Маст убрал голову в плечи.

— У вас же есть, сержант. И винтовка есть. У старшины тоже пистолет и винтовка.

— Мне пистолет положен по штату.

Маст опять пожал плечами.

— Все ведь знают, что у вас собственный, что вы пришли с ним в роту.

Пендер поглядел на свой грязный бок и хлопнул по кобуре.

— Этот вот? Он у меня с восемнадцатого года, с первой мировой войны.

— Позвольте мне оставить, — выдавил Маст.

Сержант Пендер снова поскреб седую голову.

— Слышишь, Маст, я вот что сделаю. Я просто забуду, что Паоли привел тебя и доложил про пистолет. Ну, как? Больше я ничего не обещаю. Если лейтенант или еще кто прикажет забрать его у тебя, тогда придется забрать. А до тех пор я забыл, что Паоли приводил тебя. Ну, как?

— Замечательно, — сказал Маст, расплывшись в улыбке. — Ну, прекрасно. — Потом он посерьезнел. — А как же Паоли?

— С Паоли я договорюсь. Когда пойдешь, пришли его сюда. С пулеметом Паоли — артист, — добавил он неизвестно к чему и без всякого выражения; потом отвернулся и поглядел на дорогу. Масту показалось, что этим он частично оправдывает Паоли.

— Знаете, сержант, он ведь может мне жизнь спасти, — с благодарностью сказал Маст. — Спасибо. Спасибо большое.

— Да, может, — сказал Пендер. — Может спасти.

Маст собрался уходить.

— Сержант, а ваш вам как достался? В ту войну.

— Я стащил его у мертвого американца, — ответил сержант Пендер без всякого выражения.

— А-а, — сказал Маст.

— Его несчастье было для меня счастьем. Он меня сильно выручил. Этот пистолет два раза спас мне жизнь. — Сержант Пендер улыбнулся. Он почесал в бороде, и лицо его опять стало серьезным. — Если так-то подумать — ему он был не нужен. Как по-твоему? — спросил он.

— Да, — сказал Маст с каким-то непонятным чувством. — Зачем ему?

— Да… я об этом задумывался, — сказал сержант Пендер. — Иногда. — Он кашлянул. — Пришли сюда Паоли.

— Сейчас, сержант, — с готовностью сказал Маст и снова расплылся в улыбке.

Когда Маст подошел к Паоли с пистолетом и сообщил, что его хочет видеть сержант Пендер, на лице крепыша ничего не выразилось и он ничего не сказал, только бросил короткое и выразительное «Ладно». Маст стоял и смотрел, как он топает вверх по склону. Потом он поднял свой молоток, но не сразу смог приняться за работу. Рука отчаянно дрожала, ноги тоже, и от мысли о том, какой удар миновал его, по всему телу разлилась слабость. Он сел на камень, бессильно свесив руку с молотком.

А вышло из этого самое лучшее, на что можно было надеяться: с тех нор как у него завелся пистолет, его положение никогда еще не было таким прочным. На его стороне сержант Пендер. Если лейтенант, вообще мало что замечавший, или какой-нибудь другой офицер не заметят его, тогда, можно считать, пистолет сохранен. А с чего бы офицеру его заметить? А если и заметит, так разве ему это не до фонаря?

Конечно, кое-кто еще попробует украсть. Или выторговать у Маста его спасение. Будут еще подвохи, будут каверзы. Но со всем этим, чувствовал Маст, он справится. А то, что больше всего тревожило его с тех пор, как он купил пистолет у артиллериста из 8-го полка, то, чего он больше всего страшился, — попасться начальству, — эта опасность больше не существовала. Как никогда прежде, Маст был спокоен за свой пистолет, уверен, что у него будет этот шанс на спасение. Что еще может с ним случиться?

Шли недели, и он все больше и больше утверждался в этом мнении.

Глава 11

Нельзя сказать, что на пистолет не покушались в последующие недели, пока пистолет был у него. Покушались, и не раз. Но происходило это совсем по-другому — подход изменился. Он изменился, потому что изменился сам Маст. Что-то, какая-то фраза, какое-то слово, сказанное сержантом Пендером, каким-то непонятным образом освободило Маста от чего-то необъяснимого. Может быть, от чувства вины из-за того, как он раздобыл пистолет, короче, купил его. А может быть, от бремени попроще, от бремени постоянного ожидания, когда на него донесут начальству. Если на то пошло, сержант Пендер и был начальством; и он поддержал Маста. А может быть, Маст просто выяснил, что истории, подобные его истории с пистолетом, происходили с людьми и раньше, что она не была чем-то исключительным, беспримерным, странствием без ориентиров. Мало этого, происходили бог знает когда, давным-давно, еще в первую мировую войну, то есть в глубокой древности.

Наверно, тут было всего помаленьку, все это сказалось на Масте и на отношении к его пистолету. Что бы это ни было, уверенности у него прибавилось. Он уверовал — пусть и рановато, — что пистолет в самом деле его. Благодаря этому он почти шутя отражал все нападения.

В эти недели самым настойчивым преследователем был О’Брайен. Однажды, когда они вместе мылись у бухты Ханаума, он изловчился было подменить пояс Маста своим, но Маст был начеку. В другой раз, когда Маст сидел на корточках в отхожем месте, О’Брайен появился возле ровика, явно рассчитывая воспользоваться его недееспособностью и выхватить пистолет, но Маст и тут не дал маху: пояс с пистолетом он держал между башмаками. Были другие подобные попытки. О’Брайен постоянно вертелся рядом, шнырял где-то за спиной; стоило только зазеваться, сделать один неверный шаг — и стервятник тут же вырвал бы у Маста орудие спасения.

О’Брайен был самым заядлым, но были и другие. Ни один из прежних — ни Винсток, ни Бёртон, ни Грейс, ни даже Паоли — не отказался от своих притязаний, и вдобавок появились новые, с жадными глазами. Маст был спокоен. Он мог управиться со всеми. А что ему постоянно надо быть начеку и нельзя расслабляться — это тоже не имело значения. Он всегда был готов на такую жертву ради пистолета.

За эти недели их Макапу сильно изменился. Бараки, с которыми они так долго возились, были построены, и теперь все могли спать в сухом месте, не на ветру. Другая перемена, еще существеннее, заключалась в том, что полк наконец довели до штатной численности. Пополнения — свежие, необтершиеся, только что призванные солдаты из Штатов — шли потоком и вливались в полки и роты, недоукомплектованные с 1920 года. Теперь на Макапу было почти вдвое больше народу, и уже ходили слухи, что всю дивизию сменят и отправят морем то ли на Атту, то ли куда-то на юг. На Макапу появились даже книги для чтения. К походным лавкам, которые обслуживал Красный Крест, добавилась разъездная библиотека — грузовик с книжными витринами по бортам. Он приезжал раз в неделю. Их Макапу сделался почти цивилизованным, а Маст, как и другие старики, не уставал рассказывать новичкам, пополнению, до чего тяжело тут было вначале.

В общем, если отбросить постоянную тревогу и настороженность, можно сказать, что Маст был доволен жизнью. А когда он задумывался о слухах насчет переброски — причем, возможно, на фронт, — это нервное напряжение и вовсе не казалось ему обременительным.

Теперь ничто не может лишить его пистолета, в этом он был уверен. Как еще его можно отнять?

Заря в тот день занялась холодная и ясная, и, как всегда, на рассвете и после заката неотвязный, бесконечный ветер над мысом Макапу улегся, и минут на пятнадцать установилась внезапная и жутковатая тишина, которая была громче любого звука. В пять часов Маста сменили у пулемета в норе номер пять; до рассвета оставалось недолго, Маст решил дождаться его и не лег. Топкая фиолетовая черточка света на морском горизонте медленно набухала, расплывалась к зениту и медленно краснела, поджигая красным, а потом оранжевым редкие облака, и все росла, росла, неуклонно, неотвратимо вытесняя темноту из мира. Маст любил наблюдать зарю, когда нес дежурство.

Наглядевшись на это зрелище, с ощущением свежести, какое приносит только заря после бессонной ночи, Маст пошел в свой барак за столовыми принадлежностями для завтрака. Он только что провел два часа в кромешной тьме окопа, напряженно вглядываясь поверх пулеметного кожуха в еще более густую тьму, где японских кораблей не увидишь, если они и будут, так что главам хотелось смотреть крест-накрест или совсем окостенеть открытыми. Напряженное вглядывание, ожидание измотали его, как изматывали всегда и всех, и вдобавок он проголодался. Но, голодный ли, усталый ли, он имел утешение — пистолет. Эта мысль всегда приходила ему в такие минуты, и сейчас, стоя в очереди к кухонному грузовику, он держал руку на кобуре. Полчаса он прождал, пока приедет грузовик с харчами, еще десять минут — пока подойдет его очередь, потом жадно похватал еду, вычистил посуду и отправился в барак за своей книжкой. Пока что день шел своим чередом, погожий день. Работы на Макапу стало меньше, хватало времени и побездельничать, и почитать. Он сел на камень с книжкой.

Неподалеку на другом камне сидел О’Брайен и читал книжку комиксов, о которых предусмотрительная библиотека тоже позаботилась. Отношения у них не изменились с последнего дня на перевале Маркони, потому что О’Брайен все еще зарился на пистолет. Между ними было вооруженное перемирие. Говорили они друг с другом отрывисто и натянуто. Маст сел, О’Брайен оторвался от своих комиксов, холодно и пристально взглянул на него зелеными глазами и принужденно кивнул. Маст кивнул в ответ.

День как день, день как все.

Он читал, наверно, час, и было уже около девяти, когда на дороге зарычала еще одна машина и свернула к позиции. Для грузовика с обедом это было рано, а грузовик с завтраком только что уехал. Маст, как и все вокруг, поднял голову и смотрел: что бы это могло быть? Машина с КП всегда была большим событием. Часовой открыл ей ворота в проволоке, она въехала, и тогда Маст увидел, что в ней сидит Муссо.

Вот тут, может быть, и зародилось у него предчувствие. Во всяком случае, сердце у него оборвалось, а потом громко застучало где-то под горлом. Как бывает, когда наблюдаешь неудержимое, неотвратимое движение, все замедлилось в его глазах до кошмарной замедленности: маленький вездеход остановился, Муссо выпростал длинные ноги из-под щитка, вылез и зашагал к нему. На ходу он расстегивал карман рубашки. А Маст только сидел и смотрел, как он подходит.

Все оказалось проще простого. Пустяком, делом одной минуты. Маст и не почувствовал ничего, кроме стука сердца. Это пришло позже. Но само-то дело оказалось парой пустяков. И ужаснее всего — Муссо даже не понимал, что он творит, совсем не понимал. Он просто выполнял свою работу, и к тому же третьестепенную. Он не рассердился на Маста, он даже не улыбнулся — смотри, мол, какой прохиндей, — он просто нашел недостающий пистолет.

Он был для Маста — если бы Масту пришлось выразить это словами, при условии, конечно, что Маст смог бы их найти, а он не смог бы, — самым что ни на есть простым и непререкаемым начальством. Олицетворением всесильной, непререкаемой и равнодушной Власти.

— Я его, гада, больше месяца ищу, — равнодушно сказал Муссо. — Ну не пойму, куда запропастился. Знаю, одного не хватает, а где он — хоть убей. В голову не приходило заглянуть в довоенный караульный список.

Он уже вытащил старую заявку, подписанную Мастом давным-давно, в те незапамятные времена, когда еще был мир. Масту понадобилось всего несколько секунд, чтобы снять пистолет и отдать его, и еще минута, чтобы зайти в барак и вынести нарукавную повязку, шнур и пистолетный пояс.

— Ну, порядок, спасибо, — сказал Муссо, повернулся и пошел, видимо уже думая о других, более важных делах.

Маст все стоял и смотрел ему вслед. О’Брайен тоже поднялся и стоял неподалеку, остолбенев от ужаса и удивления. Он медленно подошел поближе к Масту, бессильно свесив руки. Маст его едва ли и замечал. Он думал, что самое худшее во всем этом — вопрос, который крутится и крутится у него в голове: неужели все было напрасно? все тревоги? все усилия? драка? все напряжение? Совсем напрасно? У него действительно выскочило из головы, что он расписался за этот пистолет. Ну не дурак ли? Он, правда, думал, что купил его.

Там, внизу, Муссо влез в машину, часовой открыл ворота, а Маст все стоял, и О’Брайен стоял рядом с ним. Когда машина выползла за ворота, О’Брайен свирепо закусил нижнюю губу, словно до него только что дошел смысл происшедшего. Слезы ярости и разочарования потекли из его зеленоватых глаз, и лицо потемнело от гнева.

Маленький вездеход рванул по шоссе и уже уменьшался вдали, как вдруг О’Брайен выбросил большой кулак и стал грозить убегавшей машине.

— Не имеешь нрава! — закричал он. — Не имеешь права! Это нечестно! Не имеешь права поступать так с нами!

От накала чувств он закинул голову и орал что было мочи; кулак его грозил машине, а сам О’Брайен с оскаленными зубами и гневно задранной головой словно орал небу.

— Это нечестно! — орал он вверх. — Не имеешь права! Это нечестно!

А рядом с ним стоял Маст и глядел на японского майора, который придет за ним в один прекрасный день.

____________________

JAMES JONES. The Pistol

Перевод В. Голышева

Уильям Стайрон

«Долгий марш»

1

Однажды в полдень, в разгар безоблачного лета и Каролине, сухой игольник, листья плюща и ветки сосен покрыты были тем, что осталось от восьми молодых солдат. Это зрелище не вызывало даже мысли об ушедшей жизни — казалось, не люди погибли здесь, а гигантский шланг распылил по опушке осколки костей, клочья кишок и лоскутья одежды. Люди, конечно, исчезли в мгновение ока — прежде, чем успели что-либо понять, прежде, чем в их душах шевельнулся страх или мелькнула искра догадки и удивления. Страшен был взрыв для тех, кого не убило, думал лейтенант Калвер, прячась в тени санитарной машины, для той дюжины уцелевших солдат морской пехоты, которые лежали теперь на земле под одеялами, мыча от боли и ужаса, а всего час назад терпеливо стояли в очереди у походной кухни, когда две шальные мины (откуда? почему? — этот вопрос уже висел, накаляясь звенящей яростью в горячем воздухе полдня) накрыли очередь, оглушив солдат и швырнув их на землю, где они валялись до сих пор, живые, но изувеченные, в месиве крови, мозга, давленой картошки и тающего мороженого. Несколько минут назад, в суматохе — перед тем как он отбежал украдкой от полковника и сблевал за деревом, — Калвер мельком увидел молодое, грязное от пыли и пота лицо и услышал голос, который поразил его, несмотря на подступавшую тошноту, своей спокойной рассудительностью: «Я и говорю, майор, я сидел на наблюдательном пункте; я и говорю, как только они вылетели из ствола, я сразу понял, что будет недолет, и крикнул…» Конечно, это — несчастный случай. И все же — почему? До него донесся возглас майора, но тут началась рвота, и больше он ничего не слышал — ни крика и стона раненых, ни рева продирающихся сквозь подлесок грузовиков и санитарных машин.

Вырвало его не потому, что он боялся крови, и не из-за плохого желудка. Желудком своим он, наоборот, гордился, а что до крови — Калвер видел, как она лилась на Окинаве, и сам, хоть и не совершив геройского подвига, получил осколок в ягодицу — ранение, в котором он, не в пример жене, и по сей день не находил ничего смешного. Сейчас все можно было объяснить неожиданностью. На войне зрелище смерти — дело обычное, и ты внутренне готов к нему, чем-то его оправдываешь или хотя бы стараешься не замечать — как нищего, как насморк или социальную проблему. Но на учениях, здесь, в Штатах, в мирное время (по крайней мере, многие считали мирным это знойное лето в начале 50-х годов) такая самозащита была не нужна. И поэтому от вида голых, влажно блестевших разорванных кишок, раздробленных голубоватых костей, среди которых жуткими металлическими цветами торчали вилки и ложки, живот у Калвера противно свело, словно от удара кулаком. Вдобавок ко всему пульсирующая боль в висках, когда он блевал на свои башмаки, словно вколачивала ему в голову мысль, которую он отгонял вот уже столько месяцев: он постарел, он больше не тот горячий юнец, который ползал в Куантико с ножом в зубах. Ему шел тридцатый год, он был стар и напуган.

Калвера призвали из запаса ранней весной. Когда в субботнее утро жена бросила ему на кровать коричневый конверт с повесткой, на него напала такая тоска, что он целые дни напролет слонялся, растерянно бормоча и не находя себе места. Как и большинство резервистов, Калвер не вышел в отставку после войны. Тогда ему было все равно, хотя в глубине души он верил, что этот красивый жест сослужит ему службу, если вдруг, лет через тридцать, начнется новая мировая война. И конечно, такого случая, как «операция по поддержанию порядка в Корее», он не предусмотрел. Произошло это слишком внезапно, так что ему показалось, будто он заснул в бараке в 1945 году и проснулся только сейчас, а шесть лет свободы, возмужания и безмятежности были затянувшимся прекрасным сном. Его охватило возмущение — он давно выбросил войну из головы, и недолгие годы после Окинавы были самыми полными в его жизни. Они дали ему любящую, нежную жену, подарили дочь с таким же мягким, как у матери, характером и с такой же, как у нее, копной золотистых волос; они принесли ему диплом юриста и репутацию одного из способнейших молодых адвокатов солидной юридической фирмы в Нью-Йорке — положение, все преимущества которого (кроме материальных) он только-только начал ощущать. Среди прочих, менее важных его приобретений за эти годы были: добряк гончий по кличке Говард, с которым он гулял по Вашингтон-сквер, кошка, которую он терпеть не мог и не удостаивал звать по имени, и проигрыватель, игравший ему Гайдна, Моцарта и Баха.

До того дня, когда пришла повестка, — дня, который он силился забыть, а его жена Бетси с горечью называла «днем, когда земля ушла из-под ног», — они жили в просторном доме с палисадником в Гринич-Вилледж, предавались прозаическим удовольствиям сытной жизни, мирным городским развлечениям и родительским утехам. Это вовсе не значит, что они забурели и превратились в обывателей. У них были живые умные друзья — большей частью молодые адвокаты, журналисты, врачи и их жены. Они устраивали вечеринки и изредка — воскресные поездки за город, когда все напивались в дым. Случались порой и семейные ссоры, но быстро наступало примирение. Оба они были достаточно разумны и не позволяли мелкому семейному недоразумению перерасти в распрю; они прекрасно ладили и, хотя медовый месяц давно прошел, по-прежнему любили друг друга. Позже, в лагере, увязнув в какой-нибудь входящей или исходящей липучке, Калвер, бывало, поднимал глаза от стола и смотрел невидящим взглядом на окутанный маревом сосняк, на раскаленные песчаные пустоши, ища спасения от неизбывной скуки в мечтах об утраченной простоте и радости. И всякий раз его мысли возвращались к одному и тому же видению: зима, воскресенье, конец дня; закутавшись потеплее, толкая весело подпрыгивающую коляску, в сопровождении меланхолического пса они выходят на прогулку. В эти часы бешеное сердцебиение города утихало; прикрытый грязноватыми лохмотьями снега, он обретал мирный облик Старого Света, а прохожие в сумерках казались румяными и довольными, какой бы тревогой ни разгорались красные шапки газет в киосках и какие бы зловещие слухи ни ползли из репродукторов. Меркнущий свет воскресенья сулил Калверу не уныние трудового утра, а рабочий азарт будней, и не потому, что он был делягой: просто он был счастлив. Он был счастлив, гуляя в холодные зимние сумерки с женой, ребенком и собакой. И был счастлив, когда возвращался домой, в тепло, к привычным запахам толченого арахиса и ливерной колбасы, к теплым объятиям засыпающего ребенка, к веселым стычкам собаки с кошкой, к музыке перед сном. Иногда Калверу казалось, что именно музыка была ключом к прежней его жизни, теперь такой далекой, как будто тонущей в темной глубине веков, и он с тоской вспоминал зимние вечера, когда он сидел за пивом и слушал — да с ним ли это было? — Гайдна. Теперь он помнил только один такт, десяток ясных, радостных нот, которые уводили его к еще более далеким, ничем не омраченным дням — последним дням детства. Там, словно ожившие цветы на залитой солнцем лужайке, с движениями такими же воздушными, как эта музыка, две маленькие девочки играли в теннис, махали ему, звали беззвучными голосами.

Убогий городишко поблизости от лагеря был до отвращения знаком Калверу — поначалу он жил там. Оставив ребенка у сестры, они с женой приехали сюда и сняли клетушку в туристском домике. Там они прожили две недели. Напрасно искали они другое жилье — ничего больше близ лагеря не было. Они отказывались от грязных конур, за которые хозяева заламывали бешеные цены; люди с умильными деревенскими лицами и алчным огнем в глазах расписывали им свои хибары и курятники. Пожилая владелица туристского домика была сварлива и жуликовата. И в конце концов они сдались. Бетси уехала домой. На прощание он целовал ее, а кругом на автобусной станции валялись конфетные обертки, плакали под дождем напуганные дети, толпились солдаты с фибровыми чемоданами — кошмарно знакомые приметы тревоги и разлуки. Приметы войны. Щека его намокла от ее слез. То был зловещий день, и дождь, струившийся по оконным стеклам, скрадывавший очертания далекой серой вереницы сосен, нудно бубнил свои пророчества и напоминания — о тропических морях, бурных просторах, о чужих берегах.

2

Он сам слышал разрыв. Они ели на командном пункте в рощице, когда справа донесся звук, как будто далекий, но слишком уж отчетливый — два удара подряд, от которых вздрогнула земля: трам, трам. Через несколько мгновений в тишине полдня, когда даже птицы молчали и только изредка слышались приглушенные голоса людей, на минуту переставших жевать, колыхнулся кустарник, словно от дуновения горячего ветерка. Это был знак, но никто его не понял. Листья прошелестели и замерли, и Калвер, сидевший на корточках у дерева, поднял голову и увидел полсотни лиц, обращенных туда, откуда пришел звук, и застывшие на весу ножи и вилки. Потом тишину разбил звон — на кухне среди деревьев упал котелок или сковорода, кто-то засмеялся, а полковник, сидевший поблизости, сказал майору… что же он сказал? Калвер не мог вспомнить, но какое-то беспокойство было в голосе полковника — еще тогда, когда никто ни о чем не догадывался, за десять минут до того, как радист — капрал Хоббс, шут из Оклахомы, с вечной жвачкой во рту, — подбежал к ним, отирая рот и держа в толстой лапе полевую книжку. В штабе батальона он был своим человеком — из тех простаков, к каким всегда питает слабость начальство и кому дозволяется фамильярность не по чину; озабоченное выражение его шутовского лица всех напугало.

— Отвес вызывает, полковник. Никакая там не учебная тревога. В третьем батальоне ад кромешный. Мины попали в полевую кухню — санитаров просят, врача и священника. Господи, вы бы послушали, что там творится!

Сначала полковник ничего не сказал. Тень беспокойства, мелькнувшая на его лице, пропала, и если он положил вилку на место и поднял глаза, то затем только, чтобы вытереть руки платком и прищуриться на солнце, словно он получил самое обычное донесение. До чего же это похоже на него, подумал Калвер. Жест как будто бы привычный, но слишком уж обдуманный, чтобы выглядеть естественно, — сколько лет, сколько усилий пошло на то, чтобы довести этот жест до совершенства? Вот он, Темплтон, в лучшем виде, себя не превзошел, но аплодисментов заслуживает бесспорно, продолжал фиксировать Калвер, худое, тонкое, почти красивое лицо задумчиво поднято; под кожей загорелой щеки движется язык, аккуратно извлекающий из зубов остатки пищи, маленькие руки спокойно разворачивают платок — во всем этом, как в искусстве Сары Бернар, умевшей заворожить публику самым неприметным своим движением, было гораздо больше решительности, власти, чем в напыщенных, громогласных руладах какого-нибудь армейского Бута. Прошло, наверно, секунд пятнадцать, прежде чем он заговорил. Калвера охватило раздражение — и от того, что сам он сидел как на иголках, и от жуткой тишины, которая вдруг нависла над этими пятью людьми, будто отрезанными от шумного командного пункта, — над полковником, Хоббсом, над начальником штаба майором Лоуренсом, который сидел с мокрой нижней губой, в почтительном ожидании глядя на полковника, над капитаном Маниксом и над ним самим. В зарослях пронзительно и переливчато пел пересмешник, а издали, из глубокого безмолвия, вдруг словно донесся тихий, страшный крик. Хоббс сплюнул на песок темно-рыжую табачную слюну, и полковник заговорил.

— Давайте сюда рацию, Хоббс, вызовите мне Отвес-первый, — произнес он ровным голосом и затем, не меняя тона, обратился к майору: — Билли, пошлите за доктором Патерсоном и вместе с ним и со священником отправляйтесь в третий батальон. Возьмите мой джип. Скажите доктору, чтобы снял всех санитаров. И пошевеливайтесь.

Майор вскочил. Моложавый, статный, в начищенных башмаках, в безупречно свежей х/б., надетой, как заметил Калвер, только сегодня утром, он выглядел образцовым офицером морской пехоты. Красота его была того типа, который особенно любят в армии: лицо правильное, с тонкими чертами, спортивная фигура, — но мирная, домашняя округлость щек придавала его рту капризное выражение, и порой, когда он сидел, задумавшись над картой операции или планом учений, его молодое глуповатое лицо походило на лицо избалованного пятилетнего мальчика.

— Есть, сэр! — сказал он, почтительно склоняясь над Темплтоном. — Все распоряжения полковника о наших учениях остаются в силе? — Эта форма обращения в третьем лице, по мнению Калвера, опасно граничила с подхалимством и считалась давно устаревшей, особенно среди офицеров запаса. Майор был кадровым офицером.

Хоббс поставил рацию на песок, и полковник взял у него наушники.

— Да, Билли, — сказал он, не глядя на майора. — Все остается по-прежнему. Мы выступаем в назначенное время. Пусть О’Лири передаст, чтобы все роты снялись в тринадцать ноль-ноль.

— Есть, сэр! — И майор унесся, вздымая сверкающими башмаками облачка пыли и сухого игольника.

— Господи Иисусе, — сказал Маникс. Он бросил вилку и локтем толкнул Калвера в бок.

Капитан Маникс, командир штабной роты, был другом Калвера — ближайшим другом в последние пять месяцев. Этот черноволосый дюжий бруклинский еврей, сверстник Калвера, тоже пришел из запаса, продав свой радиомагазин и оставив дома жену с двумя детьми. Язык у него был острый и злой, и его шутки часто приносили облегчение не только ему самому, но и одинокому, отчаявшемуся Калверу. Маникс был озлобленный человек и порой слишком громко выражал свое озлобление. Он давно забыл о вежливых интонациях и разговаривал теперь как заправский солдат. Он утверждал, что так ему легче.

— Господи, — прошептал он, опять слишком громко. — Что на это скажет конгресс? А посмотри, как наш Билли пошевеливается.

Калвер ничего не ответил. От души у него отлегло, и он огляделся. На командном пункте, по-видимому, ничего не знали: люди вставали, чистили у кухни котелки, возвращались в тень и, положив под голову вещмешки, укладывались вздремнуть. Полковник спокойно и доверительно разговаривал с командиром другого батальона; Калвер сообразил, что именно там и произошел несчастный случай. Этот батальон почти целиком состоял из молодых резервистов, и Калвер вдруг обрадовался, что не знает там никого. А полковник все так же спокойно обещал помочь санитарами, обещал вскоре приехать.

— Тяжелое зрелище, Люк? — услышал Калвер. — Ничего, держись, мальчик. — И все это лениво, с прохладцей, почти со скукой, голосом человека, которому неприятнее всего было бы выказать малейшее волнение, человека, которому в разгар упорных, жестоких боев дали кличку Каменный Старик. Ему не было и сорока пяти, но прозвище Старик подходило ему — в волосах блестела седина, а твердый, невозмутимый, отрешенный взгляд, какой бывает у молодых священников, говорил о преждевременной старости и, может быть, даже мудрости. Калвер увидел, как он положил наушники, встал и пошел к палатке оперативного отдела легким, пружинистым, мальчишеским шагом, бросив через плечо:

— Маникс.

Просто «Маникс». Голос был не резкий, не властный, но и не слишком мягкий — просто голое человека, привыкшего приказывать, и Маникс, тяжело опершись о плечо Калвера, оторвался от земли и пробормотал:

— Черт, дал бы хоть обед переварить!

Маникс презирал полковника. Грузно, не сгибая ног, он вошел за полковником в палатку, и, глядя ему в спину, Калвер подумал, что Маникс вообще презирает морскую пехоту. В этом он был похож почти на всех запасных, он лишь более шумно и открыто выражал свое мнение. И Темплтона презирал не за надменность и не за самодурство, а просто за то, что Темплтон был полковник и кадровый офицер, за то, что после шести лет свободы он, Маникс, оказался в полной его власти. Маникс возненавидел бы любого командира, даже благодушного, как Санта-Клаус, и сетования его, порой шутливые, но всегда слишком громкие (как сейчас), и смешили Калвера, и пугали. Калвер улегся головой к дереву. Пока что делать ему было нечего. Над ним в тишине гудел самолет. На опушке заворчал грузовик с разомлевшими санитарами и скрылся; вокруг в причудливых позах, с вещмешками в головах застыли спящие. Дремота охватила его, глаза слипались. Как школьника в классе в солнечный майский день, его вдруг неодолимо потянуло ко сну. Вот уже три дня шли учения, и спал он урывками, часа по четыре в сутки, а последнюю ночь вообще почти не опал; и сейчас он подумал: слава богу, хоть сегодня отосплюсь. Он задремал; ему грезился дом, белые коттеджи, летний отпуск у моря. Хорошая будет ночью прогулка. Он вздрогнул — слова эти были как запоздалое эхо тихого истошного крика, который он слышал недавно, — и с ужасом вспомнил, что спать сегодня не придется. Никому. Прошло всего несколько секунд.

— Хорошая будет ночью прогулка, — повторил голос.

Калвер открыл глаза и сквозь ослепительное кружево листвы и света увидел широкое, розовое, улыбающееся лицо сержанта О’Лири.

— Черт, — сказал он, — не напоминайте мне, О’Лири.

Сержант, улыбаясь, двинул плечом в сторону палатки оперативного отдела.

— Нашему-то никак вожжа под хвост попала?

Он хихикнул, нагнулся и, притворно застонав, взялся за ногу.

Тоска, вдруг охватившая Калвера, была почти осязаемой, смеяться ему не хотелось.

— Вы еще подержитесь за ногу завтра утром, — сказал он, — и будет вам не до шуток.

О’Лири улыбался.

— Не стоит огорчаться, мистер Калвер, — сказал он. — Обычный марш-бросок. Вы и моргнуть не успеете, как все кончится. — Он помолчал, ковыряя носком башмака в сухой хвое. — Скажите, что там болтают насчет недолета в третьем батальоне?

— Почем я знаю, О’Лири? В газетах ничего не написано.

Проехал еще один грузовик с санитарами, а за ним джип, где сидел майор Лоуренс в каске, с выражением мрачной надменности на лице — руки его были скрещены на груди, как у легионера, въезжающего в завоеванный город.

— Но насколько я понимаю, — продолжал Калвер, снова поворачиваясь к сержанту, — кое-кому там досталось.

— Вот паразиты, — сказал О’Лири. — Спорить могу, что стреляли барахлом, которое валялось на Гуаме с сорок пятого. Неужели у них мозгов не хватает? Да я сам видел эти мины в прошлом году: лежат в штабелях с меня высотой, и дождь их поливает каждый божий день, и ржавчина их ест… И, видишь ты, брезентом их накрыли; а что в нем толку, если они там шестой год валяются. Помню, раз…

Калвер не прерывал его и почти не слушал — он опять засыпал. О’Лири был сверхсрочник, «старик» (хотя летами лишь немного старше Калвера), и только недавно записался еще на четыре года; не любить его было нельзя. На Гвадалканале он был совсем еще юнцом, но за прошедшие годы морская пехота сформировала его по своему образу и подобию, и он, наверно, не противился — он прирос, прижился к ней, как приживается пересаженная хирургом ткань руки или ноги. Он был сердечным человеком, добрым и в то же время — ревностным и опытным служакой. Он мог саркастически заметить: «Нашему-то никак вожжа под хвост попала», а потом пожать плечами и ухмыльнуться, выражая этим безразличным жестом то, что укладывается в голове только у профессионального солдата: «Конечно, я малость сомневаюсь в его решениях, но выполнять все буду охотно». И так же, как Хоббсу, ему многое сходило с рук. Калвер вспомнил прошлый вечер, когда полковник объявил о предстоящем завтра ночном броске, в котором они должны за тринадцать часов покрыть пятьдесят восемь километров — расстояние от теперешнего лагеря до главной базы. О’Лири свистнул — громко, протяжно, недоверчиво, прямо в лицо полковнику — и в ответ получил лишь снисходительную улыбку; и в той же самой затемненной палатке, буквально через несколько мгновений, когда Маникс пробормотал: «Господи помилуй, пятьдесят восемь километров», и в голосе его было не больше горечи и недоверия, чем в свисте О’Лири, улыбка сошла с тонкого лица полковника и сменилась тенью легкого, сдержанного раздражения.

— Вы находите, что это слишком много? — спросил полковник, слегка повернувшись к Маниксу. В его словах не слышалось ни враждебности, ни даже укора, а лишь прямой вопрос — быть может, потому, что в палатке находились двое нижних чинов: О’Лири и какой-то сморщенный безликий солдатик, трясшийся возле рации. Лето было в разгаре, но по ночам на болотах стояли свирепые необъяснимые холода, и в палатке, где они сидели тем вечером — на клочке раскисшей, топкой земли, — казалось, что сырость клубится вокруг, обволакивая их, пронизывая до костей, и никакие свитеры, куртки, шерстяные рубашки ей не преграда. Палатку освещала калильная лампа, висевшая над головой; она ревела, как закупоренный в банке маленький керосиновый ураган, но тепла от нее было как от свечки. В ее мрачном, мертвенном, окоченелом свете — такой бывает, наверно, в камере пыток — потупленное лицо полковника, безучастно ожидавшего, что ответит Маникс, выглядело таким же меловым, холодно-правильным, отчужденным, как лицо манекена в ночной витрине.

— Нет, сэр, — сказал Маникс. Он быстро пришел в себя. Он сидел на складном стуле, спокойно глядя на полковника. — Нет, сэр, — повторил он, — я не нахожу, что это слишком много, но переход все же будет порядочный.

Полковник пошевелил губами. Как будто улыбнулся. Он молчал — задумчивый и загадочный, облекшийся в загадочность, словно в плащ. В тишине неукротимо бушевала лампа, где-то в болотах полыхнул и коротко треснул минометный выстрел. О’Лири нарушил молчание: он громко чихнул, хихикнул, точно извиняясь, и сказал:

— Да, полковник, кое-кто набьет себе мозоли в субботу.

Полковник не ответил. Он засунул большие пальцы за пояс и повернулся к майору, который сидел за складным столом, задумчиво подперев щеки руками.

— На днях я сидел у себя в палатке, Билли, — сказал полковник, — и думал. Я думал о разных вещах. Думал о батальоне. Я спросил себя: «А что творится у меня в батальоне? В каком состоянии мой батальон? Достиг он настоящей боевой готовности? Если завтра нам нужно будет отразить агрессора, как мы справимся с этой задачей?» Вот какие я задал себе вопросы. И попытался дать на них ответ.

Он замолчал, глаза его блестели, а губы кривились в усмешке, будто он снова бился над теми вопросами, которые сам перед собой поставил. Майор был весь внимание — он смотрел на Темплтона детскими голубыми глазами, раскрыв рот, и на розовой нижней губе у него блестела капелька слюны.

— И скрепя сердце, — медленно продолжал полковник, — скрепя сердце я вынужден был признать: батальон — в спячке. — О и снова замолчал. — В спячке. Особенно, — сказал он с сухой улыбкой, резко поворачиваясь к Маниксу, — та его часть, которая зовется штабной и хозяйственной ротой. — Он откинулся на стуле и медленно провел рукой по своим оловянным волосам. — Я решил, что небольшой марш завтра ночью после учений будет очень кстати. Вместо того чтобы возвращаться на базу в грузовиках. Как вы считаете, Билли?

— По-моему, это великолепная мысль. Великолепная. Честно говоря, я и сам собирался предложить полковнику что-нибудь в этом роде. В целях укрепления товарищеской спайки.

— Вот именно, Билли.

— С полной походной выкладкой, сэр? — озабоченно спросил О’Лири.

— Нет, это, пожалуй, было бы слишком.

— А-а, — сказал О’Лири с облегчением.

Вдруг Калвер услышал голос Маникса:

— И даже так…

— Что «даже так»? — перебил полковник. И опять в его голосе была не враждебность, а только вежливое ожидание, словно у него заранее был готов ответ на все, что Маникс мог сказать или предложить.

— Даже так, полковник, — Маникс говорил спокойно, а Калвер вдруг напрягся, затаил дыхание. — Даже без вещмешков пятьдесят восемь километров для кого угодно путь нелегкий, а тем более для ребят, которые порядком изнежились за эти пять-шесть лет. Я согласен, моя рота — не лучшая на свете, но ведь большинство в ней — резервисты…

— Минутку, капитан, минутку, — сказал полковник. Опять в его голосе, холодном и ровном, как те болота, что их окружали, не слышно было и намека на укор, он просто объяснял. — Я не хочу, чтобы вы думали, будто я затеял марш только из-за вас, вернее, из-за штабной роты. Но они не резервисты. Они — солдаты морской пехоты. Понятно? — Он поднялся со стула. — По-моему, — продолжал он бесстрастно, почти ласково, — все мы сегодня склонны делать одну и ту же ошибку. Мы слишком большую роль отводим различию между двумя группами людей, из которых состоит морская пехота. С формальной точки зрения верно, что большинство новых людей у нас резервисты — в военных билетах у них действительно стоит слово «запас». Но это лишь формальная разница. Ибо прежде всего — они солдаты.

И я не хочу, чтобы мои солдаты сосали лапу. Они должны вести себя как солдаты. Они должны быть в форме. Если через педелю на нас нападет агрессор, им придется проделать большой, большой путь. И я хочу, чтобы завтрашний марш научил их этому. Понятно?

На лице его появилось подобие улыбки, и он тихо опустил руку на плечо Маниксу, то ли успокаивая его, то ли ободряя, — трудно сказать, что именно символизировал этот сдержанный жест. Картина была странная, но только Калвер видел одновременно оба лица. В гнетущем, резком свете лампы они казались греческими масками, выбитыми на жести, и контраст между ними был почти театральный: мимолетная улыбка, отчеканенная на безмятежном лице полковника, а под ним — омраченное, потупленное лицо капитана, на котором проступило вдруг и сразу стерлось выражение муки и бессильной ярости. Торжества, недружелюбия не было в улыбке полковника. Казалось, он достиг не победы, а только равновесия, восстановил благочестивое, предписанное уставом единодушие, которое поколебали слова Маникса. В тот миг полковник почти нравился Калверу; впрочем, это ничего общего не имело с симпатией: самым подходящим словом — хотя Калвер его ненавидел — было бы здесь «уважение». По крайней мере это была честная улыбка, пусть едва заметная. Улыбка человека, может быть, пустого, может быть, позера, но по природе своей не злого и не самовластного, — человека, который хотел бы услышать о себе от какого-нибудь сержанта: «Строг, но справедлив». В людях, подобных Темплтону, всякое чувство — гнев, удовольствие — рождается из священного трепета, благоговения перед четким строевым шагом, слаженным топотом сапог. Сила этой страсти без промедления карает отступников, но иногда дарует прощение усомнившимся — смотря по тому, каков сам пастырь: склонен он к милосердию или уповает на инквизицию и военный трибунал. Полковник был благочестив, но склонен к милосердию. Он не был тираном, и улыбка его означала, что сомнения капитана прощены и, может быть, даже забыты. Но только Калвер видел взгляд капитана — вспышку бешенства и боли, словно на трагической античной маске или в глазах закованного раба. Потом Маникс побагровел.

— Да, сэр, — сказал он.

Полковник направился к двери. Казалось, он уже забыл об этом столкновении.

— Калвер, — сказал он, — если сможете связаться по радио с ротой А, скажите им, чтобы снимались в шесть ноль-ноль. Если не сможете, пошлите до зари связного, чтобы узнать, получили ли они приказ. — Без видимой причины, как будто от неловкости, он слегка шлепнул себя по ноге. — Ну, спокойной ночи.

Ему ответили хором: «Спокойной ночи, сэр», потом из палатки вышел майор и по пятам за ним — О’Лири. Калвер посмотрел на часы — было около трех.

Маникс поднял голову:

— Собираешься спать, Том?

— Я пробовал — слишком холодно. Да все равно мне надо сменить его у рации. Как вас зовут, радист?

Парень у рации, вздрогнув, поднял глаза: он по-прежнему трясся от холода.

— Макдональд, сэр.

Он был совсем мальчишка, прыщавый, с приятным серьезным лицом и остриженный почти наголо — его, наверно, только что прислали из учебного лагеря.

— Сматывайтесь-ка спать да найдите себе кучу игольника потеплее.

Парень сонно снял наушники и вышел, застегнув за собой клапан палатки.

— Слишком холодно, — повторил Калвер. — Отвык я спать на голой земле. Старость одолевает и ревматизм. А тут еще Каменный Старик сидел битых два часа, и, вместо того чтобы дрыхнуть, мы с майором и О’Лири слушали его рассказы о Шанхае.

— Сукин сын. — Маникс мрачно подпер подбородок рукой и, замигав, уставился на голую парусиновую стену. Он жевал окурок сигары. Свет лампы подчеркивал плоский, монгольский склад его лица, вид у него был угрюмый и до предела измученный. Поежившись, он плотнее запахнул ворот куртки, и Калвер увидел, как на лице его появилась насмешливая, сердитая улыбка, возвещавшая очередной приступ злости — на морскую пехоту, на армию, на собственное бессилие, на положение дел в мире; его циничные тирады были бы невыносимы, не произноси он их с таким смаком, злорадством и мрачным юмором.

— Пятьдесят… восемь километров, — сказал он раздельно, с неожиданным блеском в глазах. — Пятьдесят… восемь! Господи, спаси и помилуй! Ты понимаешь, что это такое? Это как от Нью-Йорка до Стамфорда в Коннектикуте. А я и ста метров подряд ни разу не прошел с сорок пятого года. Пятьдесят восемь километров я на санках с горы не проеду. И притом форсированным маршем. Это уже не прогулочка, а скорей на кросс смахивает. Это значит — уставных четыре километра в час с десятиминутной передышкой. Вот и выходит: штабная рота — дерьмо. Может, оно и так. Но нельзя же проделывать такие штуки с новичками. После парочки десяти-пятнадцатикилометровых тренировок — еще куда ни шло. И то если солдаты молодые. Свеженькие. Прямо из бараков. Чего он, сукин сын, добивается — чтобы эти сырые, рыхлые старики валялись на земле, как дохлые селедки, после первых же трех километров? Черт бы его взял со всеми его потрохами!

— Он неплохой малый, просто вояка, — сказал Калвер. — Помешан на своей морской пехоте — вот и писает кипятком. Они все тронутые.

Но Маникс напугал его, скрывать нечего: если раньше поход был для Калвера абстракцией, чем-то вроде большой вечерней прогулки, то теперь он ощутил, как вместе с ночным холодом в душу ему заползает страх. Он невольно поежился. Он почувствовал себя растерянным, сбитым с толку, словно у него вдруг открылось второе зрение, проснулось седьмое чувство и сдвинуло, исказило весь мир вокруг, перенесло его в другие измерения пространства и времени. Может быть, он просто устал. Ледяное дыхание болот, вместо пола — трава под ногами, необъяснимая стужа среди лета, уродливая угловатая тень Маникса на голой стене, лампа, ревущая злобно, как ураган над морем, — от всего этого ему почудилось на миг, что он действительно в море, заперт в глухом ящике и не знает, где он, куда плывет, и нет никакой возможности узнать это. Казалось, все, что у него было в последние годы — жена, ребенок, дом, — существовало давным-давно, а может, и не существовало вовсе, а только снилось ему; все, что он делал вчера и накануне, устало кочуя вместе с этой палаткой по незнакомым лесам, неизведанным топям, по непролазным дебрям глухих лощин, было бессмысленно, словно бред горячечного больного. Чудилось ему, что все время и пространство мира втиснуты в эту палатку, которую несет без руля и без ветрил по темному бескомпасному океану.

И хотя рядом с ним был Маникс, он ощущал беспросветное одиночество. Что-то случилось сегодня вечером, что-то сказанное или недоговоренное Маниксом, а может, и того меньше — что-то мелькнувшее у него в глазах, в знакомом выражении муки и клокочущей ярости, — и усугубило одиночество Калвера, добавило к нему невыносимую ношу. Этой ношей была тревога, безымянная пока и оттого еще более гнетущая. Не просто тревога перед тяжелым маршем. Он был изнурен, и поэтому его одолевали миллионы призрачных, безликих страхов, — страхов, с которыми он боролся бы, если бы чувствовал себя хоть немного крепче, свежее или моложе. Возраст давал себя знать. В двадцать три года все это было бы просто. Но сейчас ему было тридцать, и трое суток, проведенных почти без сна, надломили, обезоружили его. И еще одну злую шутку сыграл с ним возраст: он словно принес прозрение, заново открыл ему мир — и в этом-то лежала причина всех страхов.

Да, все дело было в этом потрясении, когда после шести лет упорядоченной, тихой жизни — тем более тихой, что он решил, будто война навсегда ушла в прошлое, — Калвер вдруг очутился в новом мире, мире ледяных ночей и полдневного зноя, суматохи, кочевья, погони за несуществующим врагом, который вечно ускользает, но не дает покоя, — зловещей гонки по болотам, по изрытым воронками полям, по долинам чужих ленивых речек. На картах, разрисованных яркими стрелками, воображаемыми танками и пушками, этот враг назывался Агрессором, и, хотя никакой агрессии в помине не было, он убегал от них, а они все гнались и гнались за ним и слали ему вдогонку мины и снаряды. Пятичасовая передышка, пять часов в палатке среди рощи, под конец такой обжитой, знакомой, как будто всю жизнь в ней провел, — и снова он покидал командный пункт, чувствуя себя одиноким, от всего оторванным, снова пускался за призрачным врагом в неизведанные чащобы и топи. Усталость давила на его плечи, словно тяжелая рука, он даже утром просыпался усталый — если вообще удавалось заснуть. Из-за их беспрерывного кружении солнце металось по небу, как шальное, и он, измученный до одури, никогда толком не знал, утро сейчас или вечер. Переходы и сумятица наполняли его тревогой, которая была бы немыслима шесть лет назад, а теперь еще больше увеличивала усталость. Даже палатка с ее преходящей, минутной оседлостью ничем не напоминала ему дом, по которому он так стосковался, — слишком в ней было холодно, слишком похожей на гроб казалась она, когда он сидел в ней, то и дело вздрагивая от страха.

Потом он подумал, что и в самом деле боится марша, пятидесяти восьми километров — не из-за расстояния, оно вообще не укладывалось в голове, — просто он знал, что не выдержит. Малике заразил его страхом. И он спросил себя: похож ли страх Маникса на его собственный страх; ведь как бы ни проклинал он армию, морскую пехоту, вполне может статься, что извращенная гордость, которую вливали в них по капле, заставит его идти до тех пор, пока он не свалится, и боялся он не расстояния, а того, что свалится. Он поглядел на Маникса и спросил:

— Эл, ты сможешь пройти?

Маникс сильно хлопнул себя по колену. Казалось, он не слыхал вопроса. Головокружение прошло, Калвер встал и поднес застывшие руки к лампе.

— Если в полку и в дивизии пронюхают про это дело, наверняка вставят фитиль паршивцу, — сказал Маникс.

— Они уже знают. Сказали — валяй.

— Брось. Откуда ты взял?

— Он сам сказал, еще до твоего прихода. Говорит, что радировал на базу, просил разрешения.

— Паршивец.

— Сам бы он не посмел, — сказал Калвер. — Не пойму только, почему они согласились.

— Свинья. Скотина. Это он не из-за штабной роты. Сам знаешь. Отличиться хочет. Закаляю, мол, людей.

— Все же есть одно утешение, — помолчав, сказал Калвер. — Если только оно тебя утешит.

— Какое еще утешение?

— Каменный Старик, или как там его зовут, сам пойдет с нами.

— Ты думаешь? — с сомнением спросил Маникс.

— Конечно. И ты так думаешь. Он не посмеет ехать на машине.

Маникс помолчал. Но он, казалось, был одержим идеей, что в каждом поступке Темплтона кроется злой умысел.

— Ну и сукин же сын. Он в этих походах — как рыба в воде. Он шесть лет по болотам бегал, упражнялся, пока нормальные люди, вроде нас с тобой, сидели дома и жили в свое удовольствие. Он да Билли Лоуренс. Два сапога пара. Где уж штатским тягаться с ними. Господи! А Хоббс? Ты только посмотри на этого радиста, на Хоббса. Да он через две минуты ноги протянет…

Он вдруг встал, потянулся и голосом, сдавленным от зевка сказал:

— А-а-а, ну их на… пойду покемарю, что ли.

— Давай.

— Постель больно хороша. Плащ да куча иголок. У меня зад стал от песчаных блох как шахматная доска. Вот бы Мими на меня посмотрела. — Он замолчал и потер воспаленные глаза. — Да, — сказал он, мигая и вглядываясь в циферблат часов, — пойду, пожалуй. — Без особой сердечности он хлопнул Калвера по спине. — До завтра, браток. Не тужи. — И, мурлыча «Сидел я там полвека», неловко, по-медвежьи выбрался из палатки.

Калвер отвернулся от лампы. Он сел за стол и нацепил на голову черную гирлянду проводов и наушников. Дикий, затерянный вой позывных ударил ему в уши, смешавшись с настырным ревом лампы; холодный замкнутый мир палатки, созданный как будто для слепого гнома, казалось, вот-вот разорвется под напором взбесившихся звуков. Спать хотелось Калверу до тошноты; не сняв наушников, он уронил голову на руки. Рации слали только позывные; далеко в болотах, среди холода и мрака, спали беспокойным сном загнанные взводы и отделения. Радио ловило лишь их позывные — жалобный многоголосый вой, захлестнувший одурманенное усталостью сознание Калвера. И слышались ему вопли душ, горящих в аду, жуткий хруст, визг, лай, вой — и сквозь эти дебри звуков нитью безумия тянулся слабый долгий плач джазового кларнета, откуда-то из Нью-Йорка или Флориды, из какого-то немыслимо далекого места. Его вселенная стала еще теснее, она ограничивалась уже не стенами палатки, а этим почти осязаемым звуком. Спать было невозможно. И вдобавок что-то тяготило Калвера: что-то он забыл, что-то он должен был сделать…

И вдруг он вспомнил распоряжение полковника. Он откашлялся и, не поднимая головы со стола, сонно забормотал в микрофон:

— Я — Узел Три, вызываю Узел А. Я — Узел Три, вызываю Узел А. Я — Узел Три, вызываю Узел А, я… — И тут он увидел себя со стороны; сидит и твердит, как мальчишка, бессмысленное: «У попа была собака…», и он подумал о Маниксе, подумал: к черту все, — и резко выпрямился.

Он не будет спать. И он снова подумал о Маниксе. Потому что Маникс стал бы над ним смеяться. Маникс издевался над всем, в чем видел символ армии. В том числе над радиокодами. Он о яростным презрением относился к этой бойскаутской тарабарщине, заменявшей военным нормальную человеческую речь. Для Маникса это был тайный язык сообщества кретинов, кретинов, которым дан безответственный и опасный разум. Он презирал и другую сторону армейской жизни — пот, напряжение, опасность. Это он сказал однажды: «Не нужно мне ваших хемингуэевских штучек», он не желал быть «дешевым героем». И однако, думал Калвер, кто же тогда герой, если не он? Отречение от веры уже само по себе вычеркивало Маникса из категории героев в общепринятом смысле этого слова, но если страдание — одна из сторон героизма, то Маникс был героем не меньше любого другого. На плече у него был глубокий мертвенно-бледный шрам, страшная глянцевитая борозда, особенно заметная и уродливая из-за того, что была окружена густой порослью волос. Шрамы поменьше покрывали все его тело. Маникс не гордился ими, но и не скромничал — он был просто откровенен; однажды, когда они мылись в душе после полевых учений, он рассказал Калверу про тот день, когда получил эти раны на Палау.

— Я был тогда сержантом. Сидел в воронке впереди своего взвода. Как я туда залез — один бог знает, помню только, что там был телефон. Вдруг — бам! — япошки из минометов, и сразу мне осколок вот сюда. — Он показал на лоснящуюся треугольную ямку над коленом. — Я схватил трубку и ору им, чтобы они, Христа ради, подтащили восьми десятки и вышибли этих япошек. Но они не торопились. Господи, до чего же они не торопились! Японцы, наверно, меня заметили, потому что мины сыпались дождем, и от каждой такой штуки мне что-нибудь перепадало. Помню только, как ору в телефон, а кругом — мина за миной и осколки жужжат. Я ору, прошу восьмидесяток — и получаю осколок в руку. Ору, чтоб дали хоть паршивую ружейную гранату, и получаю осколок в зад — прямо вот сюда. Ору: давайте шестидесятки, давайте артиллерию, самолеты. И только заору, как получаю еще кусок железа. Ох и страшно мне было. И больно! Господи Иисусе, в жизни мне не было так больно. Потом мне попало сюда, — он, скривившись, ткнул куском мыла себе в плечо, — и тут я откинул копыта. Помню только, подумал: «Все, Эл, каюк» — и успел взглянуть на телефон. Понимаешь, провод, оказывается, был порван к черту, прямо у меня за спиной.

Нет, Маникс, видно, не был героем — не больше, чем все они, захваченные последними войнами, в которых вот уже пятнадцать лет боец был крепостным у телефона, радара и реактивного самолета — у целого племени замысловатых и оттого вероломных машин. Но Маникс однажды пострадал, и этого «однажды», по его словам, было на один раз больше, чем надо. Страдание озлобило его, заставило пристальней, даже циничней разглядывать свои новые цепи, обострило его нюх, и он уже чуял в тяжелом затишье те ветры, которые, поднявшись однажды, швырнут их всех в новую бойню. Он смущал Калвера. Он не просто брюзжал — он восставал неукротимо и открыто; его бунт казался Калверу и смелым, и опасным.

Калвер впервые столкнулся с бунтарем пять месяцев назад, вскоре после того, как их призвали. Тогда они еще не знали друг друга. Шли обязательные лекции, которые должны были познакомить младших офицеров с последним словом «новой десантной доктрины». Обстановка лекций была пугающе знакомой: душная аудитория, битком набитая осоловелыми лейтенантами и капитанами, ярко освещенная кафедра с огромными картами и схемами, диапозитивы (когда гасили свет, можно было вздремнуть украдкой, совсем как в офицерском школе семь лет назад), череда майоров и полковников с указками и картами и их мучительно нудные, зазубренные лекции — дух ученой серьезности, тем более зловещей и многозначительной, что никто ничего не понимал, кроме самих майоров и полковников, да и не желал понимать. Калвер сел в темноте, когда показывали диапозитив, и очутился рядом с большой разомлевшей массой, в которой распознал капитана; масса храпела. Свет зажегся, но Маникс продолжал спать, оглашая зал громким, спокойным храпом. Калвер толкнул его локтем. Маникс заворчал спросонок, но потом сказал: «Спасибо, друг!» На кафедру поднялся молодой полковник. За ту неделю он прочел уже много лекций. Голос у него был необычайно густой и по-мужицки хриплый, но читал он размеренно, со сдержанной страстью, мрачно и торжественно перегибаясь через кафедру, — тощий опрятный человек, остриженный так коротко, что издали казался почти лысым.

— Эсэсовец, — шепнул Маникс, — сейчас подойдет и оттяпает тебе яйца. Ты еврей небось? — Он ухмыльнулся, снова навалился на стол, подпер лоб рукой и тихо погрузился в сон.

Калвер не мог вспомнить, о чем толковал полковник — переброска боеприпасов, материально-техническое обеспечение, снабжение прибрежных плацдармов, перспективное планирование — все абстрактное, необъятное, — и глаза его загорались огнем каждый раз, когда он упоминал о «грандиозной доктрине», сформулированной за то время, пока все они были в запасе.

— Это уж как пить дать, — прошептал вдруг Маникс. Он как будто совсем очнулся от сна и внимательно слушал лекцию; обращался он не к Калверу и не к полковнику, а в пустоту. — Как пить дать грандиозная, хоть ты, может, и не знаешь, что значит «грандиозный». Ты же душу продашь, чтоб сбросить на кого-нибудь бомбу. — И, передразнивая разговор полковника с капралом — одним из тех холуев, что разносили по рядам после каждой лекции стопки печатных или стеклографированных схем, таблиц и тезисов, которые тут же незаметно выбрасывались, — прошептал хрипло, с издевательским воодушевлением: — Будьте добры, капрал, пустите по рядам образцы атомных бомб. — И громко, так, что было слышно по всей аудитории, хлопнул по ручке кресла; все головы повернулись к нему, но полковник как будто ничего не заметил. — Черт бы вас всех побрал, — прорычал Маникс, а полковник хрипло бубнил:

— Назначение нашей группы, объединяющей наземные, морские и воздушные силы перед лицом противостоящего агрессора…

Позже, к концу недели, Маникс спокойно и во всеуслышание изложил свое кредо, что сделало его популярной личностью среди резервистов, хотя внушило им определенный страх и сомнения в его психической уравновешенности, Калвера же заставило долго ломать голову над тем, почему это сошло ему с рук. Может быть, это объяснялось его физическим превосходством, тем, как он держался. В его речи слышалось порой какое-то тяжеловесное, громоздкое величие. Он был огромный человек, и, казалось, этим объяснялась его прямота, его громогласная честность, подобно тому как звук, идущий от деки, тем глубже, чем больше ее размеры. К тому же он пострадал на войне, и страдание придало его глазам то непокорное, неистребимо презрительное выражение, которое, словно кровавое пятно на рубашке или рана, издали предупреждает беспечного: обращайся с осторожностью. Он был громаден, в нем чувствовалась сила. И Калвер понял, что тощий, стриженный ежиком полковник даже не подумал о выговоре или о наказании потому, что был ошеломлен, физически подавлен тем непреложным фактом, что перед ним стоял не просто курсант, не просто капитан, его подчиненный, а упрямый и разгневанный человек. Случилось это после лекции о транспортировке боеприпасов, когда полковник задал какой-то отвлеченный, гипотетический вопрос и наугад по списку вызвал Маникса, а тот встал и коротко ответил: «Не знаю, сэр». По аудитории пронесся удивленный шепоток, ибо полковник предупредил, что требует не обязательно точного ответа, а хотя бы догадки, предположения, даже если слушатели незнакомы с предметом. Но Маникс ответил только: «Не знаю, сэр», и полковник с легким раздражением, словно Маникс неправильно его понял, перефразировал вопрос. Наступила тишина, и все обернулись, чтобы взглянуть на человека, который ведет себя так вызывающе.

— Я не знаю, сэр, — повторил он громко, но спокойно. — Я не знаю, о чем бы я позаботился в первую очередь, составляя такую таблицу распределения. Я — пехотный офицер. Моя военная специальность 0302.

Лоб полковника порозовел:

— Я же сказал, капитан, что хочу услышать хотя бы самый приблизительный ответ. Я и не рассчитываю, господа, что вы знаете этот вопрос до тонкости, от вас требуется лишь высказать свои предположения.

Маникс стоял, огромный, неподвижный, и, мигая, глядел на полковника.

— Могу только повторить, — сказал он наконец, — что у меня нет ни малейшего представления о том, что здесь следует учитывать в первую очередь. Я не кончал транспортного училища. Моя специальность 0302. И осмелюсь почтительно заметить, сэр, что едва ли тут найдется человек, знающий ответ. Они забыли даже то, что знали семь лет назад. Большинство из них винтовку не сможет разобрать. Они стары для этого. Им полагалось бы сидеть дома, с детьми.

Он говорил с жаром, но сдерживался, стараясь не выказать злости и непочтительности. В словах его была суровая простота неоспоримого факта — словно перед судьями выступал адвокат, настолько убежденный в невиновности своего подзащитного, что ему не нужно было горячиться и краснобайствовать. Он умолк, и воцарилась мертвая тишина; глаза у полковника полезли на лоб, казалось, от изумления он лишился дара речи. Потом несколько неуверенно он назвал другую фамилию, и Маникс сел, глядя перед собой остановившимся взглядом.

Дело пахло военным судом, по меньшей мере взысканием, однако все обошлось. Ничего не было — никакого резонанса, никакой отдачи, ровно ничего. История либо была забыта, либо запечатлелась где-то в коллективной полковничьей памяти, где все подобные происшествия сортируются на предмет грядущего воздаяния. Но как бы ни подействовала эта история на полковника и какие бы высокие инстанции ни прослышали о ней, на Маникса она повлияла определенно. И результат был неожиданный. Маникс как будто не отвел душу, а, наоборот, еще больше ожесточился, еще охотнее срывал злость — на себе, на начальстве, на ком угодно.

В то время в глазах Калвера его образ был неразрывно связан с «Райскими вратами» — так прозвали злоязычные рядовые дом офицеров, воздвигнутый чьей-то прихотливой рукой прямо посреди болотистой равнины. Они с Маниксом жили наверху, в комнатах для холостяков. Место это своим беспечным изобилием напоминало средиземноморский курорт, и зеркалом, воплощением его роскоши, был плавательный бассейн, сверкающий, будто овальный сапфир в оправе песчаных дорожек, цветников и причудливой поросли пляжных зонтиков. Здесь ежедневно в десять минут пятого, едва успев сбросить форму, появлялся Маникс — огромная понурая фигура с бокалом джина в руке, в цветастой рубахе навыпуск, по которой в типично гражданском беспорядке порхала эскадрилья чудовищных бабочек. И Маникс, и Калвер ненавидели это место — его поддельную роскошь, атмосферу пьянства и тупой праздности, танцы, пустой служебный разговор кадровых офицеров и томные, напевные голоса их жен, которые надменно прогуливались перед резервистами, красивые и зазывно-неприступные. Здесь все дышало скукой, неприкаянностью, разложением. «Тюрьма какая-то, — говорил Маникс, — все к твоим услугам, кроме счастья». Однажды ночью, напившись — а он редко позволял себе такую роскошь, — Маникс вытащил из комнаты все бумаги, книги, мебель и, запинаясь, но решительно, заявил, что намерен спалить это заведение. Калвер отговорил его, хотя в душе с ним соглашался; они проводили здесь время от безвыходности — на сотню миль вокруг не было другого места, и некуда было податься, даже если бы они захотели.

— Черт возьми, это унизительно, — сказал однажды Маникс, как будто желая выразить все одним словом. — Это как с женщинами. Вернее, без женщины. Малолетку какому-нибудь, может, и ничего — обходится без этого дела, но если тебе под тридцать — это унизительно. Просто-напросто унизительно. Если бы не Мими, я бы давно уже подцепил одну из этих гарнизонных шлюх. И вся эта петрушка — сплошное унижение. Я знаю, сам виноват, что не уволился вчистую, тут и говорить нечего. Болван был. Да разве я думал, что меня будут призывать из-за всякой вонючей международной склоки? Унизительно, понимаешь? — И жестом мрачного отчаяния он выплеснул в рот остатки из своего стакана. — Унизительно человеку моих лет ползать на брюхе, как псу. А еще унизительней… — Он окинул презрительным взглядом сверкающую хромом террасу у бассейна, где гроздьями матовых лун висели японские фонарики и в вялых приморских сумерках вился серебристой канителью пустой и пронзительный женский смех. Стояла тихая южная ночь, обсыпанная звездной пылью, и отдаленное блеяние саксофона казалось печальным и нерешительным, как это удушливое лето и страна, застывшая на грани войны и мира. — А еще унизительней приходить каждый день с полигона и торчать в таком вот ночном клубе, когда тебе только одно нужно — вернуться домой. К жене и детям. Не могу я здесь, понимаешь?

Но под этим бунтом, чувствовал Калвер, у Маникса, как и у всех у них, крылось смирение. Ведь Маникс был из поколения безропотных, он и сам сознавал, наверно, что бунт его — не общественный, а личный, и потому безнадежный, даже бессмысленный, что силки, в которые все они попали, не разорвешь в одиночку, только затянешь еще туже.

— Знаешь, — сказал он как-то, — я, наверно, только раз как следует испугался в прошлую войну.

В его словах было какое-то покорное равнодушие, и сказаны были они равнодушно, как «в прошлое воскресенье» или «прошлый раз, когда я был в кино». Разговор происходил на пляже, куда они отправлялись каждую субботу, когда стояла жара. Здесь, на берегу моря, в мрачном уединении, соприкоснувшись со стихией более значительной и более долговечной, чем война (по крайней мере так им казалось в солнечный полдень), они ощущали почти полный покой. Маникс был умиротворен и кроток — чуть ли не впервые с тех пор, как Калвер с ним познакомился, — и звук его голоса после долгих часов, напоенных тишиной и солнцем, поразил Калвера.

— Да, черт возьми, — сказал он задумчиво. — Испугался я всего один раз. То есть по-настоящему испугался. Мы жили в Сан-Франциско, в отеле. Знаешь, ближе к смерти, чем тогда, я, наверно, ни разу не был. Мы напились в дым — свиньи свиньями. Человек пять нас было — только что из учебного лагеря. Щенки. Сидим, значит, в этом номере на десятом этаже, и такие пьяные, что дальше некуда. Я в ванную пошел — принять душ. Было поздно уже, за полночь; ну, принял я душ и вхожу в комнату голый, в чем мать родила. Я вхожу, а двое из ребят меня уже ждут. Схватили и тащат к окну. А я так нагрузился, что даже отбиваться не могу. Выпихнули меня в окно и за пятки держат, а я вишу в воздухе вниз головой, голый, в чем мать родила, и до земли мне лететь — десять этажей. — Он замолчал и отпил пива. — Представляешь, что я чувствовал? — медленно продолжал он. — Я сразу сделался трезвый, как стеклышко. Представляешь, что значит висеть на десятом этаже вниз головой, когда за ноги тебя держат двое пьяных? А я, понимаешь, тяжелый был, ну как сейчас. Помню только: огоньки внизу — крохотные, людишки словно муравьи ползут, и держат меня за мокрые, скользкие щиколотки два пьяных идиота, ржут-помирают и никак не договорятся, отпускать меня или нет. Помню, холодный ветер меня обдувает, и темная, знаешь, конца ей нет, темнота кругом, и ноги мои потихоньку выскальзывают, выскальзывают… Веришь или нет, но я действительно увидел Смерть, и единственное, о чем я тогда думал — эти гады вот-вот меня выпустят, я сейчас упаду и разобьюсь об эту твердую, твердую мостовую. Я, наверно, молился. Помню только, как стучит в голове кровь, как выскальзывают ноги и еще какой-то жуткий звук. А я, понимаешь, руки тяну, за воздух цепляюсь. А потом подумал: что это за звук такой, громкий, высокий, и понял: это я сам ору благим матом на весь Сан-Франциско. — Он умолк и повозил по песку заскорузлой пяткой. — В общем, втащили обратно. Другие двое, которые были потрезвее, они меня и втащили. И теперь, как вспомню об этом, мурашки по спине бегают — вверх и вниз, здоровые такие, холодные мурашки.

Он засмеялся, невесело, безразлично, пожевал кончик сигары и снова замер, уткнув локти в песок и глядя на море. И злость, и горечь его как будто растворились в горячем соленом воздухе; распростертый на песке, с лицом, тоскливо обращенным к морю, густо заросший волосами, в темных очках, с сигарой во рту и жестянкой пива в руке, он казался Калверу сонным, добродушным, словно громадный мохнатый младенец, убаюканный прибоем и приемлющий все на свете, все готовый вместить в тот гигантский вакуум, который оставили после себя гнев и ожесточение, все — и новые муки, и даже смерть. В воздухе пахло войной. Белоснежные гребни волн, словно венки в темных волосах девушек, мерно катились с востока, от Африки, а с горизонта, из-за дымчатых этих валов, будто возвращалось эхо прибоя, похожее на раскаты дальней грозы или пушечного грома. Калвер вдруг дернулся на песке, и боль захлестнула его горячей волной. Боль одиночества, тоска по дому, страх. На окраине его памяти две маленькие девочки играли в мяч, звали его, махали ему и потом исчезли, скрылись за дождевой пеленой полузабытых звуков музыки. Маникс молчал, и от этого одиночество становилось еще беспросветней. Вдруг Калвер сам почувствовал себя как Маникс — опрокинутым в ночи, беспомощно повисшим над бездной, — и в голову ему бросилась кровь, горло сдавил ужас…

Багрово-красный в полуденном свете, над ним стоял О’Лири и все еще говорил. Калвер, вздрогнув, открыл глаза. О’Лири улыбнулся.

— Ночью вы совсем загнетесь, лейтенант, если сейчас на ногах не держитесь.

Калвер пытался заговорить; время раскручивалось вокруг него огромной спиралью, и он, все еще опутанный обрывками кошмара, не мог сообразить, что с ним. Ему казалось, что сейчас еще ночь и он лежит в палатке.

— А? Я спал, О’Лири? — спросил он моргая.

— А как же, сэр, — усмехнулся О’Лири, — ясное дело, спали.

— Долго?

— Да с полминуты.

— Ох и устал я. Вчерашняя ночь мне снилась, — сказал Калвер.

Он встал. По вырубке в облаке пыли проехал грузовик. На командном пункте опять началась суматоха. Калвер и О’Лири разом повернулись к палатке — оттуда к ним шагал полковник с Маниксом.

— Калвер, давайте джип и шофера, — бросил он не глядя и направился к дороге. Тон его был сух и энергичен, он прошел мимо мелким четким шагом, и трость — шлеп-шлеп — шлепала в такт по грубой бумажной штанине. — Вы и капитан Маникс поедете со мной в третий батальон. Посмотрим, чем им можно помочь. — Голос его замер.

Маникс молча плелся за ним, и его лицо показалось Калверу еще более измученным и хмурым, чем час назад.

Пыльный проселок, беспрерывно петляя, терялся в тощих заброшенных пашнях. По сторонам его разбросаны были лачуги, тоже давно покинутые. Сели в машину: Маникс и Калвер — сзади, полковник рядом с шофером. Ехать было недалеко, километра полтора, но Калверу дорога казалась бесконечной; весь мир — судорожная карусель звуков, слышимых сквозь сон, движений, лишенных смысла, — казался ему разорванным и устрашающе далеким, как будто он смотрел на него глазами крота или наркомана. Мимо тучами проносилась пыль. В синем, безоблачно-голом небе в зените застряло солнце и молотило жаром по земле, не суля дождя ни днем, ни ночью. Маникс безмолвствовал, Калвер повернулся к нему. Тот смотрел прямо перед собой, сверля взглядом затылок полковника. Загнанный зверь, в глазах — ярость и боль, почти отчаяние; эти глаза вдруг напомнили Калверу о том, что ему предстоит увидеть; голова у него закружилась, он отвернулся, и перед ним в пыльном облаке проплыли развалины негритянской халупы: расщепленная дверь, обгорелый фасад, развороченные стены — мишень, которую на миг словно заслонили тени изгнанных и мертвых, траурные тени, прокравшиеся в этот бредовый полдень, чтобы забрать у руин горячий запах жимолости и кухни, густое жужжание пчел. Калвер закрыл глаза и задремал; подбородок его отвис, тело обмякло, живот чуть-чуть вздымался от дыхания.

У одного глаза были закрыты и на длинных черных ресницах блестели слезы, будто он устал плакать и заснул. Когда они наклонились над ним, то увидели, что он совсем еще мальчик. Ветерок, принеся с болот запах гари и пороха, шевельнул его волосы. Прядь упала ему на лоб, словно и в этой вечной неподвижности он должен был остаться самим собой — взъерошенным, застенчивым парнишкой. В траве вокруг курчавой головы скакали кузнечики. От нижней части лица у него ничего не осталось. Калвер поднял голову, и глаза его встретились с глазами Маникса. Капитан плакал. Он бросил взгляд, полный муки, на полковника, стоявшего на дальнем краю поляны, потом снова на мальчика, потом на Калвера.

— Когда же они оставят нас в покое, сукины дети? — прошептал он, всхлипывая. — Когда же нас оставят в покое?

3

В тот вечер, перед самым началом марша, в башмаке у Маникса вылез гвоздь.

— Видал? Везет как утопленнику, — сказал он Калверу.

Они сидели на насыпи над дорогой. В синих сумерках уже зажглись звезды, но жара не спадала. Душная, влажная, липкая, ока облегала людей, как пальто. Батальон — тысяча с лишним человек — был готов к маршу. Построенный двумя шеренгами по обеим сторонам дороги, он растянулся почти на два километра. Калвер заглянул в башмак — гвоздь из каблука проткнул стельку и торчал наружу, злобное, острое жало. Маникс изучал подошву своей громадной грязной ноги. Он оторвал кусочек кожи, задранный гвоздем.

— Тьфу ты, пропасть, — сказал он, — дай мне перевязочный пакет.

— Эл, он все равно проколет, — отозвался Калвер, — ты лучше достань другие ботинки. Или попробуй забить его штыком.

Маникс постучал по гвоздю и с досадой выпрямился.

— Не уходит до конца. Ну, ты дашь наконец пакет?

На рукаве его куртки виднелись ржавые пятна крови, которой он испачкался днем. В голосе слышалось раздражение. Всю вторую половину дня он ходил унылый и подавленный — зрелище бойни потрясло его, наверно, не меньше, чем Калвера. То он был задумчив и рассеян, то вдруг впадал в беспричинную ярость. Словно что-то сломалось в нем. Настроение у него стало неровное, и угадать, что с ним случится через минуту, было невозможно — кислое угрюмое молчание то и дело сменялось вспышками гнева. Калвер никогда еще не видел его таким капризным и резким с солдатами, к которым он всегда относился по-дружески. Весь день он то придирался к ним, ворчал, рявкал, то, вдруг замолкнув, погружался в тягостное раздумье. Два часа назад, пока они ели, сидя на корточках в высокой траве, он не произнес ни слова, если не считать отрывистого и бессвязного, как показалось Калверу, бормотания насчет того, что пусть его люди возьмут себя в руки. Этот взрыв как будто сорвал с него кожу, оголил нервы.

А сейчас он опять был раздражен, взвинчен, и в голосе его звучали досада и нетерпение. Наклеивая на ногу пластырь, он ворчал:

— Скорее бы уж началось это представление. Вечная история с морской пехотой: ты тут стоишь, гниешь полночи, а они в это время изобретают свою грандиозную доктрину. И почему я не пошел в сухопутные? Да если бы я знал тогда, в сорок первом, куда я попаду, я бы в окошко выскочил из призывного пункта.

Он поднял голову и посмотрел туда, где во главе колонны стояло штабное начальство. Три или четыре офицера собрались на дороге. Полковник был среди них, подтянутый, почти франтоватый, в новых брюках и ботинках. Его фуражка с блестящим серебряным листиком была сдвинута на затылок. На боку висел пистолет калибра 9,65, отделанный серебром и перламутром. По обыкновению он был заряжен, но зачем — неизвестно, ибо никто еще не видел, чтобы полковник из него стрелял; впечатление создавалось такое, что это просто эмблема, символ власти, как золото на фуражке или гранаты на груди. Как трость, как кличка Каменный Старик, как задумчиво-важное выражение лица, пистолет был лишь принадлежностью спектакля, и слава богу, думал Калвер, спектакль не так помпезен и оскорбителен, как можно было бы ожидать. Ты просто должен поверить, что полковник одинаково немыслим без пистолета и без клички Каменный Старик, а раз так, раз спектакль безобиден и просто тешит его тщеславие — стоит ли винить человека, спрашивал себя Калвер, за то, что ему жалко расстаться с аксессуарами?

Маникс тоже наблюдал за ним, наблюдал, как с легкой улыбкой, скраденной сумерками, засунув большие пальцы за пояс, полковник постукивает носком башмака по песку — моложавый и свежий, беспечный, как атлет посреди гудящего стадиона, уверенным в своей победе задолго до начала состязания. Маникс откусил кончик сигары и со злобой выплюнул.

— Ты только посмотри на этого сморчка. Думает, мы сдохнем и а пол дороге.

Калвер перебил его:

— Слушай, Эл, что же делать с гвоздем? Ты бы сказал полковнику, он разрешит тебе сесть в…

— Ну нет уж, — яростно прохрипел Маникс. — Не дождется, садист, Эла Маникса он не укатает. Сколько этот сукин сын пройдет, столько и я пройду, и еще милю. Он говорит, штабная рота в спячке. Ладно, я ему покажу. Я по битому стеклу пойду — не попрошусь в машину. Я…

Они молча посмотрели друг другу в глаза и смутились: каждый прочел во взгляде другого свои мысли. Затем оба отвернулись. Маникс что-то пробормотал и начал шнуровать ботинок.

— Правильно, Эл, — услышал Калвер свой голос. И почувствовал, что силы его на исходе.

Наступала ночь. В оцепенении он смотрел на дорогу: там, опираясь на винтовки, сидели люди, курили, переговаривались тихими, усталыми голосами, над ними в сумерках огромным сизым облаком поднимался дым, взвивались и падали в панической суматохе тучи мошкары. В болоте лягушачий хор завел свою безумную песню, в звуке ее Калвер слышал отголоски своего отчаяния. И чувствовал, что силы его на исходе. Значит, и в Маниксе жил этот инстинкт — не страх перед физическим страданием, не тот ужас, что обуял их на залитой кровью поляне, а нечто другое — атавистический голос, который вновь приказывал им: ты должен. Как глупо было думать, будто у них есть своя философия; она оказалась хлипкой, как карточный домик, и этот голос, гудящий в мозгу, — ты должен — превратил ее в прах. Они были беспомощны, как дети. Та бесконечно далекая война осквернила их ум навеки. Шесть лет они провели в блаженных снах о мире, чтобы проснуться в холодном поту, понять, что они по-прежнему солдаты, и подчиниться прежним приказам. Солдаты. Даже если они не молоды. Банковские служащие, торговцы, юристы. Даже если они устали сверх меры, как сейчас. Ты должен пройти пятьдесят восемь километров — и заглушить этот голос они так же не могли, как не могли превратиться в русалок. Калвер боялся, что не пройдет, и знал теперь, что Маникс тоже боится; одного он не знал — презирать себя или ненавидеть за то, что этот страх борется в нем с крохотной, еле теплящейся гордостью.

Маникс поднял глаза от ботинка и поглядел на полковника.

— Да, черт возьми, все правильно. Пройдем, — сказал он, — и вся моя рота пройдет, даже если мне придется тащить их волоком. — В голосе его были нотки, которых Калвер никогда прежде не слышал.

Вдруг в тишине раздался монотонный голос полковника:

— Ну что ж, Билли, давайте подыматься.

— Батальон, стройсь! — Команда майора, нетерпеливая и пронзительная, многократно повторяясь, прокатилась по дороге.

— Кончай курить! — Синее облако растворилось в воздухе, рой мошкары ринулся вниз. — Стройся, стройся, — неслось по цепи, и батальон поднимался на ноги — не разом, а мерной, неторопливой волной, как поднимается после порыва ветра пшеница. Маникс выпрямился и, взбивая пыль, стал боком съезжать с насыпи к своей роте. Рота стояла в голове колонны, прямо позади штаба. Калвер тоже стал спускаться и еще на полпути услышал команду Маникса. Она звучала властно и намеренно грубо:

— А ну, строиться, штабная рота, строиться! Поднимайте задницы, живо!

Калвер прошел мимо него, направляясь к голове колонны. Маникс, окруженный тучами мошкары, высился над всей ротой. Уперев руки в бока, наклонившись вперед всем телом, он подгонял, подхлестывал людей, словно какой-нибудь бешеный генерал времен гражданской войны.

— Сегодня вы должны пройти пятьдесят восемь километров. Пройти, а не проехать — понятно? Первому, кто сойдет с дороги, — пятнадцать нарядов вне очереди. Поблажек никому не будет. А если кто думает, что я шучу, — пусть попробует. Тут будут грузовики для тех, кто очень переутомится, так вот — чтоб духу вашего там не было! Я старше вас, и мяса на мне побольше, и раз уж я выдержу, то вам сам бог велел…

В его голосе слышалось что-то похожее на отчаяние. И пока Калвер шел вдоль цепи грязных, угрюмых людей, ничем уже не похожих на солдат легендарной морской пехоты, голос звенел все надрывнее, все неистовее, голос не командира, призывающего выполнить обычное задание, но человека, одержимого одной мыслью — выдержать.

— И смотрите не придуривайтесь! Воду беречь. Ногу стер, подвернул — иди к санитару, ко мне не суйся. Когда придем, я хочу, чтоб вы все были в строю.

Не потому, что он видит в марше пользу или смысл, думал Калвер, а потому, что хочет одержать моральную победу, словно кандальник, который переносит побои без единого стона — лишь бы досадить мучителю. Присоединившись к офицерам, он услышал, как полковник сказал майору:

— Что ж, Билли, штабная рота en masse[7] как будто бы справится.

Этого и боялся Калвер: сами по себе слова были благожелательны, зато глаза полковника смотрели на Маникса пронзительно и испытующе, как будто и он уловил в голосе капитана интонацию высокомерного, непокорного подчинения — бунта навыворот; но произнес он эти слова без выражения и тут же отвернулся, глянул на часы и добавил:

— Давайте двигаться, Билли.

Они двинулись не мешкая. Впереди поехал джип с зажженными фарами. Полковник с майором, а следом за ними Калвер зашагали по пыльной дороге. Полковник шел по-спортивному, почти не сгибая ног, подняв плечи, мерно двигая согнутыми руками; ничто не нарушало ритма его шагов — ни рытвины, ни глубокие колеи, — и Калвер был поражен, даже напуган темпом, который он задал. Это был шаг опытного пехотинца — решительный, ровный, скорее даже рысь, чем шаг, — и через несколько минут Калвер стал задыхаться. Ноги вязли в рыхлом песке. Он прошел метров двести, не больше, а подмышки у него уже взмокли и пот струился по лбу. Его охватило смятение, бессмысленный страх. Он и раньше боялся марша, но тогда страх был смутным, абстрактным, теперь же, устав буквально от первых шагов, он почувствовал, что не выдержит и часа — Маникс был прав. От страха кровь бросилась ему в лицо, он судорожно вздохнул, едва сдерживая крик, — кровь отхлынула. Мозг ощупью искал причину, страх отступал; он понял — надо втянуться в ходьбу, и все будет в порядке. Паника прошла, он почувствовал, что дышит свободнее. Полковник вышагивал впереди с уверенностью заводного солдатика. Сквозь собственное дыхание Калвер услышал его голос, такой спокойный, ровный, как будто полковник сидел за письменным столом.

— Мы выступили ровно в девять, Билли. К десяти мы должны быть у шоссе и сделать остановку.

— Так точно, сэр, — ответил майор, — еще раньше придем.

Калвер подсчитал: по штабной карте, которую он знал наизусть, расстояние было пять с половиной километров — на полтора километра больше, чем полагалось по уставу для часового перехода. Это скорей походило на бег. С трудом выдергивая ноги из песка, он ощутил безысходность такую головокружительную, что даже развеселился; он услышал между своими шумными вдохами странный звук — не то смешок, не то всхлипывание. Пять с половиной километров — путь от Гринич-Вилледж чуть ли не до Гарлема, утомительный даже на машине. Он измерял в уме эту бесконечную вереницу городских кварталов. Он мысленно брел по падежным, твердым мостовым Пятой авеню, переходил Четырнадцатую улицу, унылые просеки Двадцатых и Тридцатых; в иску у него как будто нож поворачивался, но он все шагал и шагал: на север, мимо библиотеки, еще двадцать кварталов, мимо отеля «Плаза», и дальше — по зеленым лужайкам Центрального парка… Мысль остановилась. Пять с половиной километров. А за ними — еще пятьдесят два. Перед мысленным взором возникла фигура Маникса. Калвер спотыкался, смотрел в безжалостную спину полковника и думал: господи, спаси и помилуй.

Они спешили. Ночь спустилась внезапно, как в тропиках; теперь, когда они шли по заболоченному лесу, им светили только фары джипа. Дыхание у Калвера наладилось, но грудь и спина были мокры от пота, и ему хотелось пить. Он испытывал смутное удовлетворение от того, что остальным не легче: он слышал, как сзади из чехлов выдергивались фляги, звякали крышки и задушенно, жадно булькала в чьем-то горле вода; потом донесся сердитый окрик Маникса:

— Отставить, черт возьми! Сказано: берегите воду! Убрать фляги к черту, пока не станем на привал.

Калвер выворачивал шею, пытаясь разглядеть Маникса, но видел лишь тени солдат, бредущих по песку, — неясную двойную цепочку, исчезающую в черном зеве ночи. Сзади что-то крикнул солдат — пошутил, должно быть, — раздался смех, долетел отрывок песни «На старой вершине, оде-етой туманом…». И снова все звуки перекрыл сердитый голос Маникса:

— Можете горланить сколько влезет, но лучше поберегите дыхание. Мне наплевать — болтайте хоть всю дорогу, но если выдохнетесь, пеняйте на себя…

Его голос стал отрывистым и злобным — так командовали, наверно, древние сатрапы и надсмотрщики на галерах. Голос был словно колючая проволока, он жалил, хлестал людей, как кнут, и, хотя пение и разговоры сразу смолкли, Маникс не унимался. А ведь не прошло еще и часа с начала марша. Калвера охватила досада, ему захотелось вернуться назад и утихомирить Маникса.

— А ну подтянитесь, задние! Ши, ты куда смотришь, черт возьми, заставь их сомкнуться! Они отстают, им придется бегом догонять! Слышите, подтянуться, черт возьми! Тебе говорят, Томпсон, ты что, оглох, черт бы тебя взял! Подтянуться, говорю!

Этот голос, грубый и яростный, сопровождал Калвера всю дорогу. И из всей дороги именно первые часы запомнились ему как самые кошмарные, хотя конец принес более изощренные мучения. Калвер объяснял это тем, что вначале ум еще более или менее служил ему и духовные страдания были так же остры, как физические. Потом мозг выключился, все вокруг происходило само по себе, почти не затрагивая сознания. И еще в первые часы над ним тяготело присутствие Маникса. К больной игре воображения, к злости и отчаянию (да и к редким минутам просветления, когда Калвер мог рассуждать спокойно) примешивалось еще и то, что он все отчетливее видел перемену, происходившую с капитаном. Позже поступки Маникса смешались у него в голове, стали частью общего кошмара. Но вначале Калвер достаточно ясно воспринимал мир: превращение Маникса открылось ему отчетливо и внезапно (и холодом обдало предчувствие судного дня) — так человек, вдруг обернувшись посреди разговора к зеркалу, видит рядом с собой не старого друга, а оборотня — чужое, жуткое лицо проступает в стекле.

Они подошли к шоссе ровно в десять. Полковник, посмотрев на часы, остановился, майор поднял руку и крикнул: «Перекур! Десять минут!» Калвер сошел с дороги и опустился в траву. Кровь стучала в висках, билась в глазницах, жажда была такая, что он, забыв обо всем, выпил треть фляги. Он закурил сигарету и тут же отшвырнул — она отдавала медью. Его ноги одеревенели от усталости. Он медленно вытянул их в росистой траве и посмотрел на тихое звездное небо. Потом обернулся. По дороге, шагая через ноги и винтовки, двигалась фигура. Это был Маникс. Он остановился над Калвером и сел, не переставая бормотать.

— Сукины дети, ни за что не идут вместе. Все время нужно на них гавкать. Им придется всю дорогу бежать, чтобы догнать передних. Дай закурить.

Он тяжело дышал и стирал пот со лба тыльной стороной руки.

— Оставь ты их в покое, — сказал Калвер, протягивая ему сигареты.

Маникс закурил и, закашлявшись, выдохнул дым.

— Черт, — буркнул он, кашляя, — нельзя их оставить в покое. Не желают идти. Только и думают, как бы отвалить в сторонку, чтобы их грузовик подобрал. Пятнадцать нарядов их больше устраивают. Резервисты они, понимаешь? Им плевать, перед кем они позорятся — передо мной, перед кем угодно…

Со вздохом он повалился на траву и прикрыл глаза руками.

— …твою мать, — сказал он.

Калвер смотрел на него сверху вниз. Желтый свет фары косо упал на его подбородок. Угол рта у него кривился, словно он сосал что-то кислое. Он лежал измученный, обессилевший, но видно было — даже сейчас, во время отдыха, — что он никогда не признается в этом. Он стиснул зубы. Казалось, его ярость и неистовство помогали ему, как Атланту, нести бремя его усталости.

— Господи, — пробормотал он вдруг, — целый день не могу забыть про этих ребят — как они лежали на опушке.

Калвер не шевелился — он тоже вспомнил. Потом он посмотрел на пасы, и сердце у него упало: шесть минут из десяти прошли так быстро, как будто их и не было. Он сказал:

— Слушай, Эл, а почему они должны идти? Если бы тебя мурыжили, как этих рядовых, ты бы захотел идти, не плюнул бы на все? Перестань ты их подгонять. Скажи по-честному: тебе разве не все равно, дойдут они или нет? Сам ты — другое дело. Или я. Но остальные… Какого черта? — Он замолчал, подыскивая слова, потом слабо повторил: — Не все ли тебе равно?

Маникс приподнялся на локтях.

— Нет. Не все равно, — сказал он внятно.

Они оглянулись на полковника, стоявшего неподалеку. Полковник и майор, державший фонарь, склонились над картой. Маникс откашлялся, сплюнул. Овладев наконец голосом, он сказал:

— Видишь, сморчок стоит? Думает, что устроил нам баню. Пятьдесят восемь километров! В Штатах никто столько не проходил. Никто. Мы не проходили столько даже с Эдсоном в ту войну. А он себе имя хочет сделать — Темплтон, Каменный Старик. Инициатор самого большого марш-броска в истории морской пехоты…

— Но… — начал было Калвер.

— Он в восторге будет, если штабная рота окажется дерьмом, — продолжал Маникс, — в восторге. Это польстит его самолюбию. Теперь я его насквозь вижу. — И, кисло усмехнувшись, он повысил голос: — Что, капитан Маникс, вчера у вас, кажется, не все шло гладко? Чуть побольше esprit[8] вашим людям не помешало бы, а? — Голос его понизился, но по-прежнему был полон яда. — Ну так… ему. Я приведу мою роту, даже если придется тащить их на горбу, слышишь?

Спорить с ним было бесполезно. Калвер молчал, дожидаясь, пока он даст излиться своей ненависти и желчи. И как только Маникс кончил и перевернулся на спину, снова раздался крик: «Стройся! Стройся!»

Они двинулись дальше. Теперь песок не мешал — три километра им предстояло пройти по шоссе до следующего поворота на проселок. Короткая передышка не принесла облегчения Калверу: ноги стали чужими, гудели, он шел сгорбившись, подавшись вперед, словно старый подагрик, и снова потел, снова, не пройдя и ста шагов, изнывал от жажды. Каким чудом, подумал он, взглянув на мирное звездное небо, каким чудом мы продержимся до утра, почти до полудня? Мимо пронесся длинный автомобиль — на Север, к городскому веселью, может быть, даже в Нью-Йорк; он пробежал легко, почти неслышно, красные хвостовые огни ужалили мрак, ночь сомкнулась за ним, и Калвер еще острее ощутил свою оторванность от нормальной человеческой жизни. Он шагал сейчас среди теней, пришельцев из иного мира, и люди в машине, укутанные дремой и тьмой, промчались и не увидели их, как не видят пассажиры на пароходе рыбьих боев, кипящих в черном безмолвии океанском пучины.

Они шли и шли. Полковник по-прежнему шагал впереди, но уже медленнее, и у Калвера мелькнула отчаянная надежда — а вдруг он устал? Мысли диким хороводом закружились в его мозгу: ведь рано или поздно Темплтон должен устать, выбиться из сил, вдруг он переоценил себя и через час или два остановит колонну и посадит людей на машины, словно строгий отец, который едва приступит к наказанию, как жалость или раскаяние удерживает его руку. Но Калвер знал, что это пустая надежда. Они неуклонно шли вперед — мимо темных сосновых рощ, полей, залитых густым ароматом ковыля и земляники, мимо заколоченных домов и ветхих брошенных лавчонок. Но скоро и эти следы цивилизации остались позади — и уже навсегда, потому что батальон опять свернул на песчаный проселок. Калвер снова обливался потом, но не он один — даже у полковника на чистых брюках выступил под поясом темный треугольник. Калвер слышал свое хриплое дыхание, прежний страх возвращался к нему: он ни за что не выдержит, сойдет на обочину. Это неминуемо, он слишком стар. Но тут в ночи загромыхал голос Маникса: «Эй, задние, подтянитесь, черт вас дери! Мы опять на песке! Шевелите ногами, подтягивайтесь! Подтягивайтесь, говорю! Лидбетер, у тебя что… слиплась? Сомкнуться! Сомкнуться, говорю!» Эти крики подстегнули и Калвера, но он услышал, как в ответ на них раздался слабый многоголосый стон, угрюмое ворчание. Ропот доносился лишь из роты Маникса, стон Калвера вторил ему, и Калвер сам не знал, что выражает этот стон — ярость, отчаяние или страх перед судьбой. Он плелся за полковником, словно овца на бойню за вожаком — тупая и покорная, слишком испуганная, чтобы негодовать или ненавидеть.

К исходу второго часа — еще четырех с половиной километров — Калвер всхлипывал от изнеможения. Он повалился в траву, чувствуя, что одна нога уже стерта и горит, будто кожу срезало бритвой.

Маниксу было не лучше. На этот раз он подошел, хромая. Он молча сел и снял ботинок. Калвер, жадно припав к фляге, следил за ним краем глаза. Оба они так запыхались, что не могли ни курить, ни разговаривать. Они лежали около какого-то русла — не то канала, не то ручья; шары купальницы призрачно светились среди косматого мха, тьма наливалась тяжелой вонью, но не гнилого болота, сообразил Калвер, а от ноги Маникса.

— Смотри, — вдруг буркнул Маникс и зажег фонарь. — Гвоздь прямо в пятке у меня сидит.

Калвер увидел на пятке маленькую кровоточащую ямку, воспаленную по краям и окруженную белым тестом — остатками содранного пластыря.

— Как я с ним дойду, не знаю, — сказал Маникс.

— Попробуй еще раз забить гвоздь.

— Я пробовал — все равно вылезает. Хоть на части разбирай этот башмак.

— А если подложить тряпку, кусок от рубашки?

— Тоже пробовал — нога подворачивается. Это еще хуже, чем гвоздь. — Он помолчал. — Господи, твоя воля.

— Слушай-ка, — сказал Калвер, — отрежь кусок от ремня и подложи.

Они резали, примеряли, перебрасывались отрывистыми словами и оба не заметили полковника, который подошел к ним и темноте и теперь стоял рядом.

— В чем дело, капитан? — спросил он.

Вздрогнув, оба подняли головы. Он спокойно стоял над ними, по обыкновению (а Калверу хотелось сказать: «заученным жестом») засунув большие пальцы за пояс. Лицо его было багровым от напряжения, все еще мокрым от пота, но в общем казалось, он устал не больше, чем если бы пробежал несколько шагов к отходящему автобусу. В углах его рта пряталась легкая усмешка. И опять она была не самодовольной и не высокомерной, а скорее доброжелательной; опять его тонкие, нервные, почти прозрачные пальцы и лицо, багровое в резком свете фонаря, делали его похожим не на солдата, а на священника, в котором страсть и вера слились в чистейший сплав благих намерений; поднявшись над мелочной злобой и хитростью, он вел батальон к спасению, и в его улыбке и заботливых словах сквозило сдержанное сочувствие.

— У меня гвоздь в ботинке, — ответил Маникс.

Полковник присел и стал рассматривать ногу Маникса, бережно придерживая ее пальцами. Маникса так и передернуло от этого прикосновения.

— Плохо дело, — сказал полковник, помолчав, — вы показались санитару?

— Нет, сэр, — напряженно произнес Маникс. — Вряд ли он чем-нибудь поможет. Разве что достанет другие ботинки.

Полковник размышлял, потирая одной рукой подбородок, а другой все еще придерживая ногу капитана. Его взгляд искал чего-то в болотистой равнине, припорошенной серебряным светом восходящей луны. Вопили лягушки среди темных кипарисов, на прогалинах и совсем рядом, у дороги и в стоячей воде канала, вдоль которого плясали, вспыхивая и угасая, огоньки — сигареты в невидимых пальцах невидимых измученных людей.

— Так, — сказал наконец полковник, — так. — И умолк. Очередной этюд: нерешительность перед решением, раздумье. — Так, — повторил он и опять умолк. Раздумье. В этот миг и жажду, и усталость Калвера, и тупое отчаяние захлестнула волна ненависти; он почувствовал, что нет и не было на свете человека отвратительнее, чем полковник. Злоба его возросла еще больше, когда он понял, что ненавидит не самого Темплтона с его безвредным чванством и хитрым взглядом — не этого человечка, который тщится создать впечатление глубокой и тайной мудрости, а Полковника, морского пехотинца. Ненавидит не из-за себя и не из-за этого бессмысленно жестокого марша. Бывали испытания и похуже — сейчас по крайней мере они шли по мирной местности, не под пулями. За идиотский, противоестественный жест ненавидел его Калвер: он, кого армия обкатала настолько, что ему не под силу было совершить самый простой человеческий поступок, оставаясь при этом естественным, он сидел на корточках и с почти непристойной нежностью гладил ногу Маникса. И, верно, толстая была у него кожа, если он не понимал, что среди бессмысленного надругательства, которому он сам же был виной, этот жест, столь обнаженный в своей человечности, это прикосновение станет для Маникса злейшей пыткой. Потом он заговорил. Калвер знал, что он скажет. Ждал этих безобразных слов.

— Так, — сказал полковник, — пожалуй, вам лучше сесть на грузовик.

Если раньше была хоть малейшая надежда, что Маникс согласится сесть в машину, теперь она исчезла. Маникс отдернул йогу, как будто ладонь полковника жгла или разъедала ее.

— Нет, сэр! — сказал он резко, слишком резко, уже не в силах скрыть враждебность. — Нет, сэр! Я не сойду в этой вшивой гонке.

Он яростно стал напяливать ботинок. Полковник поднялся на ноги, засунул большие пальцы за ремень и безразлично поглядел на него сверху.

— Думаю, что вам придется пожалеть об этом, — уронил он, — из-за вашей ноги.

Капитан встал и заковылял к своей роте, харкнув через плечо свинцовым плевком слов, от которых глаза у полковника чуть не выкатились из орбит. Он объявил войну.

— Кому интересно, что вы думаете, — сказал он.

4

Если полковник и помышлял о каре, то решил ее отложить, потому что в четверть пятого, когда зеленый свет зари разлился по небу, Калвер опять услышал злой и хриплый голос Маникса, подгонявшего солдат. Он потерял Маникса из виду несколько часов назад. Что же до полковника, то разнесся слух, будто он уже не ведет колонну, а находится где-то в хвосте. В сумеречном сознании Калвера блеснула надежда: если полковник выдохся и сидит где-то в своем джипе, то у них по крайней мере будет то утешение, что командира они победили. Но он знал, что это зыбкая надежда. Полковник вернется и опять будет вести их за собой. Этот гад даст сто очков вперед таким, как он или как Маникс со всем его неистовством.

Колонна расстроилась и растянулась, но ходу не убавила. Калвер от усталости, жажды и боли в стертой йоге отставал все больше и больше. Временами ему удавалось сократить разрыв, один раз он даже догнал штабную роту, но ему уже все было безразлично. Он был один — наедине с ночью, болью, жаждой и изнеможением, гасившим всякий проблеск мысли.

Рядом проревел грузовик, нагруженный оцепенелыми, бесчувственными телами. Проехал еще один и еще — так продолжалось всю ночь. А далеко впереди спустя долгое время после того, как проезжал грузовик, слышался крик Маникса:

— Кати отсюда! Мы идем на своих двоих!

Они брели сквозь ночь, остекленелыми глазами вперясь в землю, — расхлыстанная толпа людей, насквозь промокших от пота. После полуночи Калвер почувствовал, что ум его справляется лишь с самыми непосредственными впечатлениями, да и те, отрывочные и бессвязные, крутятся в дикой чехарде, словно фильм, смонтированный идиотом. Из памяти выпало все, кроме вчерашнего дня; ни о чем отдаленном он думать не мог, даже о доме. Конец марша представлялся ему несбыточной, бредовой мечтой, нее душевные силы были обращены на одно: выдержать ближайший час, дожить до блаженства — десятиминутного отдыха и глотка теплой воды. Лишь одна картина преследовала его неотступно — кровавый кошмар, раскромсанные тела, трупы… где он видел их? когда? неделю, год назад? при свете какого допотопного солнца? Сколько он ни пытался отвлечь воображение какой-нибудь мирной сценой — домом, музыкой перед сном, — все заслоняло это видение: растерзанный подросток с дремотой в глазах, кровь, полдень, зной.

На следующем привале — шестом или седьмом, восьмом (Калвер давно потерял им счет) — он увидел Маникса, который лежал позади своей роты, возле прицепленной к джипу водяной цистерны. Рядом валялся О’Лири, и дыхание со стоном и свистом вырывалось из его горла. Калвер кряхтя опустился между ними и тронул Маникса за руку. Малярийно-зеленый свет зари лежал на его лице, искаженном болью. Глаза его были закрыты.

— Как дела, Эл? — сказал Калвер, протягивая флягу к крану цистерны.

— Нормально, — выдохнул тот, — нога только, будь она неладна. А ты как? — Голос у него был вялый.

Калвер посмотрел на его ногу: ботинок был снят, и носок сочился темной кровью, как ламповый фитиль.

— Садись в машину, Эл, — сказал Калвер, — ради Христа.

— Гвоздя уже нет. Увел наконец плоскогубцы у какого-то радиста. Потом догонял как полоумный.

— Все равно, — начал Калвер. Но Маникс его не слушал. У дороги отдыхали солдаты его роты. Почти все валялись в траве неподвижно, как мертвые; лишь немногие сидели, тяжело опершись на винтовки, курили и пили воду; тихое злое ворчание слышалось среди них. У тех, кто сидел поблизости, на лицах можно было прочесть муку и безмолвное негодование. Казалось, они ищут глазами капитана, виновника их бед. Это были лица рабов, похоронивших всякую надежду на избавление. В траве тяжелое дыхание Маникса мешалось с прерывистым храпом О’Лири, который уснул мертвым сном.

Снова начиналась жара. Никто не разговаривал. Внезапно рассвет наполнился грохотом, тела у дороги зашевелились, головы повернулись туда, откуда с ревом катилось на них облако пыли. Из пыли возникла грузовая машина. Громыхая, она проехала мимо и остановилась посреди роты.

— Кто тут готов? — раздался голос. — Могу взять еще десяток.

В роте началось движение: пятеро или шестеро, сидевших неподалеку, поднялись и, закинув винтовки за плечи, заковыляли к грузовику. Калвер напряженно следил за ними и слышал, как рядом возится Машке, натягивая башмак. О’Лири проснулся и сел. Все трое смотрели на процессию, тянувшуюся к грузовику: колченогие люди, жалкие и беспомощные, словно скот, гонимый овчарками, брели к маячившему в дымке экипажу — огромному, зеленому, чьи колеса сулили им свободу, сон, забвение. Маникс следил за ними отсутствующим воспаленным взглядом; казалось, он так отупел от усталости, что уже не в силах понять происходящее.

— Куда делся полковник? — рассеянно спросил он.

— Уехал на джипе часа два назад, — ответил О’Лири, — сказал вроде, что хочет проверить колонну на марше.

— Что? — спросил Маникс.

И опять казалось, что он ничего не понял; как будто и этот ответ, и скорбное шествие солдат к грузовику не сразу отпечатались в его мозгу, а медленно просачивались сквозь толстый слои войлока.

Еще человек десять поднялись и захромали к машине. Маникс смотрел на них моргая.

— Что? — повторил он.

— Проверить колонну, сэр, — повторил О’Лири. — Он так сказал.

— Сказал? — Маникс сердито повернулся к сержанту. — Кто же ведет колонну?

— Майор Лоуренс.

— Майор? — Маникс тяжело, неуклюже поднялся на ноги, боясь наступить на больную пятку — он стоял на пальцах и с трудом удерживал равновесие. Он моргая вглядывался в смутные очертания грузовика, возле которого копошились солдаты и медленно карабкались в кузов.

Калвер смотрел на него снизу и думал, что он похож на большого загнанного медведя, разъяренного, окровавленного, побежденного не силой, а хитростью. Он кусал губы — может быть, от боли, но скорее от бессильной ярости, и, когда он заговорил, в голосе его слышалась скорбь; казалось, он вот-вот заплачет.

— Он смылся! Смылся!

Внезапно, как разбуженный лунатик, Маникс вернулся к жизни. Он ринулся вперед с диким ревом:

— Эй вы, слезайте к черту с машины!

Одним махом он выскочил на дорогу и уродливо запрыгал в пыли, вихляясь, волоча больную ногу, неистово размахивая руками. Казалось, он беспомощен, как инвалид, прикованный к коляске, его нелепые скачки выглядели бы смешно, не будь в них такой угрозы и страдания.

— Вон из машины, будьте вы прокляты. Вон из машины! Строиться! Строиться, говорю! — орал он. — Слезайте, живо! Слезайте к черту с машины, пока я не дал вам коленкой под…

Его крик вселил в них ужас: долгий испуганный стон повис в воздухе, как будто порожденный самим рассветом. В кузове началась суета, солдаты посыпались вниз, покидая грузовик, как крысы — тонущую баржу.

— Вали отсюда, — заорал он, выпучив глаза, тощему капралу-шоферу, и тот испуганно нырнул в кабину. — Убери свою колымагу!

Грузовик взревел, прыгнул, исчез в смерче пыли и синего дыма. Капитан, скособочась, стоял посреди дороги и махал руками, как ветряная мельница.

— А ну, строиться! Другие пусть смываются, но не вы — слышите? Вы слышите? Понятно или нет, черт возьми? Ши, гони людей на дорогу! Вам осталось пройти еще двадцать девять километров, и зарубите это себе на носу…

Калвер попробовал остановить его, но солдаты уже бежали.

Они были в отчаянии, на грани бунта, но страх перед Маниксом гнал их, и они бежали на запад, бежали панически, забыв о стертых до крови ногах и усталости. Вдогонку им лился свет нового душного дня. Шел и Калвер; рядом с ним сосредоточенно пыхтел О’Лири, сзади мерно топали остатки батальона. Пыль взвивалась впереди столпом облачным, как в пустыне Египетской, тяжко сушила воздух. Она садилась на губы и потные лбы, покрывая их белой коркой, затвердевала, как гипс, и, словно изморозь среди летнего зноя, обволакивала губительной бледностью пустые поля, деревья, кустарник. Солнце поднималось все выше, палило спины, и людям казалось, что за плечами у них не мешки, а печи, которые раскаляются все больше и больше по мере того, как солнце выползает из-за спасительной стены деревьев. Они уже не старались ступать полегче, не берегли разбитых ног, а топали по земле с тяжелым упорством потерявших управление роботов. У них, должно быть, как и у Калвера, давно пропало ощущение ходьбы — осталась лишь пульсирующая боль в ногах, боль от ссадин и волдырей, бунт измочаленных, досуха выжатых мускулов.

Однажды Калвера обогнал полковник на джипе. В клубах пыли мелькнуло его лицо — потное и усталое, вовсе не отдохнувшее, и Калвер подумал, что Маникс, может быть, напрасно ярился и обвинял его в дезертирстве. Пусть полковник и не вел колонну, кто его знает, он мог идти где-нибудь сзади, — и словно в ответ на эти мысли Калвер услышал измученный голос О’Лири:

— Очень уж взъелся на полковника наш капитан Маникс. — Голос умолк, слышалось только свистящее дыхание. — Не знаю, может, зря он… Старый полковник просто так не сел бы в машину. Он хоть и строг порой, но солдат своих не бросит.

Калвер не ответил. В душе он проклинал сержанта. Как можно быть таким болваном? Как можно, погибая в муках, найти лишь слова покорности и почтения, чуть ли не восторга перед изобретателем этой дикой казни? Только человек, намертво приросший к военной машине, мог не усомниться сейчас и сказать то, что сказал О’Лири, — и все же… И все же, бог его знает, устало подумал Калвер, вдруг он прав, а капитан, и сам я, и все остальные ничего не понимаем? Мысли его мешались. Поднятая джипом пыль подплыла и забилась в легкие. Зачем же Маникс закручивает гайки? Калверу захотелось подбежать к нему — каких бы усилий это ни стоило, — отвести его в сторону и сказать: Кончай, кончай, Эл, ты все равно проиграл. Ни буйство, ни гордость, ни терпение — ничто не поможет. Он лишь калечит себя в этом хлыстовском и бессмысленном бунте: кем бы ни был полковник — трусом и деспотом или твердым честным командиром, все равно он одержал верх, одолел и подмял Маникса. И Маникс сделал худшее, что он мог сделать, усугубив неизбежное (так казалось Калверу) несчастье своим ожесточением. Оставь их хотя бы в покое — им и без того хватает! Но мысли путались. Почки болели так, будто по ним били молотком, и Калвер шел согнувшись, прижав к пояснице ладони — как расхаживает профессор на лекции, спрятав руки под фалдами сюртука.

Сейчас он почувствовал, что стало невыносимо жарко, жара подогревала закипавшую в нем ярость. Ночью холод приносил облегчение, потели они от самой ходьбы, но сейчас утреннее солнце резало его тысячей бритв и физическая боль переросла в ощущение краха. Калвер вдруг понял, что движет им не его свободная воля, что он как человек не выдержал испытания, не смог сказать «к черту», не вышел из колонны; у него не хватило мужества отречься от гордости и терпения, сбросить свой крест и тем объявить о своем презрении к маршу, к полковнику, ко всей проклятой морской пехоте. Нет, он не настолько был человеком, и еще меньше — свободным человеком; он был всего-навсего морским пехотинцем, как Маникс и многие другие, — все они были морскими пехотинцами, всю свою жизнь, и навсегда останутся ими, и от отчаяния при этой мысли Калвер чуть не заплакал. И Маникс? Он содрогнулся. Да, в глубине души Маникс тоже был солдатом — настолько, что в любой миг мог превратиться в маньяка. Порча пошла с ног, на строевой, много лет назад, но она ползла все выше и незаметно добралась до мозга. Калвер всхлипывал от возмущения и обиды за себя. Солнце хлестало его по спине. Сознание его гасло в лихорадочном сумраке, ловя мелькающие, слепленные кое-как ребусы внешнего мира: голос Маникса далеко впереди, теперь хриплый и прерывающийся; долгие мгновения тишины, стоянки, безветрие над полями и наконец канава на привале, в которой он валялся и бредил ярмарочным шатром, где продавали лед из бочек — колотый, битый лед, пиленный кубиками и пластинами, лед всех форм и размеров. Его разбудил все тот же страшный крик: «Стройся, стройся!» И он снова шел. Солнце поднималось выше и выше. О’Лири упал со стоном и исчез позади. Проехали два грузовика, в которых лежали тела в зеленом, оцепенелые, как трупы. Фляга оторвалась от пояса — неизвестно, где и когда, — но Калвер с удивлением чувствовал, что больше не потеет и не хочет пить. Это опасно, вспомнил он из какой-то лекции, но в ту минуту молодой солдат, которого рвало у обочины, был для него гораздо важнее и интереснее. Он остановился, чтобы помочь, но передумал, пошел дальше — сквозь странный рой бледных, крохотных бабочек, похожих на обесцвеченные лепестки, медленно кружившиеся над пыльной дорогой. Потом радист Хоббс проехал на джипе с длинной антенной; он смеялся, дразнил солдат песней «Штаны на мне тлеют» и весело махал им толстой рукой. Над распаренным лесом взвилась алая танагра, кругами взлетела ввысь, спустилась и села на дальнем лугу; на какой-то страшный миг Калверу померещилось, что там рядком лежат восемь искромсанных трупов и по траве течет кровь. Но видение исчезло. Конечно, это было вчера, сообразил он. Вчера ли? Тогда он начал вспоминать имя Хоббса, вспоминал несколько минут, но не вспомнил; посмотрел на часы и, обнаружив без всякой радости и удивления, что скоро девять, стал методически заводить их; потом он поднял глаза и увидел на обочине огромную фигуру Маникса.

— Вставай, — говорил Маникс. Голос у него был сорван, из горла выходил только скрип, шепот. — Поднимай задницу. Вставай, говорю.

Калвер остановился. В траве лежал солдат — толстый, обросший трехдневной щетиной. На его разутой, задранной кверху ноге вздувался волдырь, большой и мертвенно-серый, как поганка; солдат бережно снял с него лоскут кожи, под которым открылось огромное пятно нежного, девственно-розового мяса. Голос у солдата был деревенский, терпеливый:

— Не могу я больше идти с таким волдырем. Не могу, капитан, и все тут.

— Можешь, будь ты проклят, — сипел Маникс. — Я пятнадцать километров шел с гвоздем в ноге. Я шел — и ты сможешь. Вставай, говорю. Ты — солдат…

— Капитан, — мирно отвечал тот, — я же не виноват, что у вас гвоздь в сапоге. Я, может, и солдат и еще кто, но не дурак же я полоумный…

Капитан наступил на больную ногу и сделал быстрое неловкое движение, словно желая силой поднять солдата; Калвер схватил его за руку и исступленно закричал:

— Кончай, Эл! Кончай! Кончай! Хватит!

Он замолк, встретив тупой бешеный взгляд Маникса.

— Хватит! — сказал он спокойно. — Хватит. — И совсем тихо: — Все, Эл, хватит. Хватит с них.

Конец был близок, Калвер знал это наверняка. Колонна опять остановилась, люди лежали на раскаленной обочине. Он посмотрел на капитана: тот помотал головой и вдруг провел дрожащими пальцами по глазам.

— Ладно, да… да… — пробормотал он бессвязно и горестно, а Калвер почувствовал, что по щекам у него потекли слезы. Он так устал, что только одно мог подумать: бедняга Эл Маникс. Проклятье.

— Хватит с них, — повторил он.

Маникс отдернул руку от лица.

— Ладно, — прохрипел он. — Ладно, слышу. Хватит с них. Ладно, я тебя слышу. Пусть садятся. Я прав… делал… — Он замолчал, отвернулся. — К черту все.

Маникс заковылял прочь. Полковник стоял неподалеку, засунув большие пальцы за пояс, и внимательно разглядывал капитана. Сердце у Калвера упало камнем. Бедняга Эл, подумал он. Ты просто не мог победить. Старый, добрый, израненный медведище.

Если поражение и надломило его, он все же сохранил в себе ту искру жизни, которая позволит ему выстоять до конца, — ярость. Она не позволит сдаться. Так человек, которого гонят сквозь строй, материт и бесит своих палачей и падает лишь в конце шпалеры. Да, Калвер должен был понять это с самого начала — ярость его неодолима; костер, издавна тлевший в его душе, вспыхнул сегодня ночью. Огонь вышел из повиновения несколько часов назад, когда Маникс впервые бросил вызов полковнику, и теперь стало ясно, что в этом огне сгорят они оба. По крайней мере — один из них.

Калвер лежал ничком в траве и сквозь стук крови в висках услышал ледяной голос полковника:

— Капитан Маникс, будьте добры, подойдите сюда на минутку.

Калвер лежал ближе всех к нему. Оставалось пройти еще десять километров. Перекур был продлен до пятнадцати минут, потому что последние километры им предстояло пройти без остановки. Полковник отдал это распоряжение при Калвере.

— Еще одна остановка, — сказал он с кривой усмешкой, — и их никакими силами не поднимешь с земли.

Калвер застонал — очередная выходка садиста, но потом устало подумал, что полковник, скорей всего, прав. Наверно. Может быть. Кто знает? Он слишком устал, ему было все равно. С перекошенным лицом, зажмурив глаза от боли, к ним приближался Маникс. Он двигался довольно быстро, но невыносимо было наблюдать за его чудовищным ковылянием — за жуткими рывками, судорогами тела, тщетно пытавшегося подавить или хотя бы оградить, не затронуть огромные очаги боли. Позади него, на краю дороги, рядами лежали почти все его солдаты и ждали грузовиков. Они поняли, что Маникс смирился, и рухнули. Десять минут он равнодушно собирал тех, кто еще соглашался идти; их набралось меньше трети роты, твердокаменных служак, спортсменов и просто таких же, как Маникс, — готовых идти из одной лишь гордости и упрямства. Из ярости. Это была жалкая колонна, потрепанная и грязная; цепочка зеленых лиц, провалившихся, остекленелых глаз, ртов, разинутых в изнеможении; позади стояли остатки батальона — не больше двухсот человек. Маникс дотащился до полковника и встал — одна нога на носке, руки уперты в бока.

Полковник посмотрел на него пристально и бесстрастно. Маникс был уже не просто усомнившимся, а еретиком, и его ждало наказание. И все же в голосе Темплтона звучала почти родительская снисходительность, когда он медленно и очень тихо, так, чтобы не слышали остальные, сказал капитану:

— Капитан Маникс, я приказываю, чтобы вы сели на грузовик.

— Нет, сэр, — прохрипел Маникс. — Я кончу марш на ногах.

Вид у полковника был измученный, под глазами набухли серые мешки. Казалось, у него нет уже сил, чтобы изобразить обычную свою улыбку; напряженная, сгорбленная поза, согнутые колени выдавали человека со стертыми ногами, и Калвер, испытывая глубокое отчаяние, вынужден был признать, что полковник все же шел вместе с ними — где-то сзади, в хвосте, по причинам, лишь ему одному известным, но шел, — и только Маникс в своей слепоте мог не понять это.

— Черт, — услышал Калвер свой шепот, — если бы только он не шел с нами.

И затем спокойный голос полковника:

— Нет, вы не дойдете с такой ногой.

Калвер посмотрел вниз. Щиколотка капитана вздулась над башмаком рыхлой молочно-пурпурной опухолью, он не смог бы наступить на землю пяткой, даже если бы захотел.

— Вы не дойдете с такой ногой, — повторил полковник.

Маникс тяжело дышал, словно собирая силы для новой схватки. Он и полковник смотрели в глаза друг другу — два темных профиля, выбитых на бастионе сосен и утреннего голубого неба.

— Слушайте, полковник, — просипел он, — вы сами затеяли этот марш, и я буду идти, даже если у меня ни одного солдата не останется. Вы можете смыться на полдороге…

Калвер хотел остановить его — как угодно, любым способом — не потому, что Маникс навлекал на себя беду, а потому, что вся его война не имела смысла. Неужели он не видит, что полковнику она безразлична? Что для него марш не имеет ничего общего ни с мужеством, ни с жертвенностью, ни с гордостью, для нею это просто задание, которое надо выполнить, и он кто угодно, но не трус, он шел всю дорогу или большую часть — любому дураку это ясно; он так же далек от соперничества, примитивной войны, которую пытается навязать ему Маникс, как самая далекая, самая холодная звезда. Все это ему безразлично. Калвер напрягся в тяжелом, болезненном усилии, желая подняться, встать между ними, во Маникс продолжал атаку:

— Вы гоните солдат. Хорошо. Прекрасно. Но почему вы сами смываетесь?..

— Постойте, капитан, — зловеще начал полковник. — К вашему сведению…

— Иди ты на… со своими сведениями, — сказал Маникс хриплым, придушенным голосом. Он чуть не рыдал. — Ты думаешь…

Но он не успел кончить, потому что полковник сделал странное, неуловимое движение — это был жест почти по-актерски выверенный, как будто взятый из старого ковбойского фильма: его ладонь скользнула к рукоятке пистолета и настороженно замерла там, а холодный, угрожающий взгляд остановился на капитане. И в этом жесте была такая сила, что перед ней спасовал даже Маникс. Лицо его побелело, как будто до него только сейчас дошел смысл слов, сказанных им так опрометчиво; он стоял, немой и угрюмый, и мигая смотрел на блестящую рукоятку пистолета.

А полковник продолжал:

— К вашему сведению, капитан, не вы один проделали этот марш. Но мне не интересны ваши умозаключения, слышите? Извольте взять себя в руки. Ступайте на свое место. По приходе я запрещаю вам покидать расположение батальона, понятно? Я предам вас военному суду. Понятно? Вас будут судить за тяжелое нарушение воинской дисциплины. Я добьюсь вашей отправка в Корею. Потрудитесь молчать! Отправляйтесь в свою роту. — Он трясся от гнева, его серые глаза горели благочестивым мщением. — Ступайте в свою роту, — прошептал он. — Ступайте в свою роту!

Затем он повернулся к Маниксу спиной и крикнул майору:

— Пора, Билли, давайте строиться!

Итак, все было кончено — кроме марша. Последние десять километров тянулись до полудня. Маникс брел, припадая на больную ногу, и, оттого что он не мог наступить на пятку, все его тело содрогалось тяжко и непроизвольно, словно в пляске святого Вита. Лицо его свела судорога; когда Калвер мог отвлечься от своей боли настолько, чтобы взглянуть на это лицо, он видел выражение глубокой, почти молитвенной сосредоточенности, обращенные к небу глаза, лихорадочно дрожащие губы — агонию, которую посторонний счел бы, наверно, религиозным экстазом. Искаженное лицо его так же мало походило на человеческое, как страдальческая, раскрашенная маска клоуна; его уродливая поступь, плечи, ходившие ходуном, разболтанные руки — это все выглядело гнусной пародией на калеку. Полковник и майор давно скрылись из виду, и Калвер с Маниксом шли вдвоем. Когда впереди показалась база, Калвер был уверен, что они не дойдут. Они доковыляли до лагеря. По голым — ни кустика — улицам шли обедать опрятные, подтянутые солдаты, они провожали взглядом растерзанное чудовище — капитана, который, видимо, лишился рассудка и брел, вознося к небу дикие, безмолвные молитвы. Маникс вдруг остановился и схватил Калвера за руку.

— Что за черт, — прошептал он, — мы дошли.

5

Калвер долго не мог заснуть. Казалось, он уже много часов лежит голый на кровати, но забытье все не приходило; перед закрытыми глазами плыли бесконечные дороги, лесные чащи, луга, палатки, беспорядочно мешались дневной свет и ночь, и с мучительной неотвязностью вновь и вновь вставала одна картина: мертвые мальчики под полуденным солнцем. Как он ни старался, сон все не шел. Тогда он сполз с постели, встал и подтащился к окну: на это ему понадобилась целая минута, и, словно фантомная боль после ампутации, Калвера не покидало ощущение, будто ноги его еще идут, еще топчут пыль бесконечных проселков. Он опустился в кресло и закурил. Внизу миниатюрой безоблачного неба синел бассейн, на поверхности его плясали зайчики, блестящие и круглые, как серебряные монеты. Женщины в купальных костюмах, офицерские жены, станками плескались в воде или лакомились на лужайке мороженым с фруктами, оглашая воздух благовоспитанным смехом. Было жарко и тихо. За сосновыми лесами, над далеким покоем городов, вспухали дымчатые, зловещие очертания грозы.

Калвер уронил голову на руки. Да, они свое получили, эти восемь ребят, подумал Калвер, уж это точно. «Утро не тронет — день не слепит»… Ничто им не ведомо. Они и не успели ничего изведать — даже жалости и сострадания, и кто знает, не лучше ли такой конец? Теплый ветерок налетел с реки, принеся с собой аромат нагретой сосны и болота, деревья пошептались и замерли, а Калвер вдруг ощутил лютую сосущую пустоту в груди — голод, тоску о чем-то, чему он не знал названия. Он почувствовал с небывалой остротой, что всю свою жизнь искал чего-то ускользающего, невыразимо прекрасного, как радостный танец девочек на далекой лужайке или тот единственный музыкальный такт, который жил на окраине памяти; чего он искал — безмятежности? мира? — он не мог передать словами, он знал только, что это всегда оставалось недостижимым. И тоска зрела, распускалась в нем, и казалось, что не было минуты в его жизни, когда бы он не маршировал в строю, не давился от одиночества и страха.

Ну что ж, думал он, все они получили свое, и каждый по-своему. Полковник получил свой марш и свою победу, и Калвер никак не мог понять, почему он не вызывает ненависти. Может быть, потому, что полковник был из другой породы людей, настолько чуждой Калверу, что он вообще казался не человеком, а набором понятий и поступков, не поддающихся объяснению, и ненавидеть его было так же бессмысленно, как ненавидеть людоеда за то, что он людоед. Как бы то ни было, свое он получил. А что до Маникса — ну, он-то уж наверняка получил свое, в этом не было сомнения. Старик Эл, с нежностью подумал Калвер. Где он сейчас, несокрушимый и обездоленный странник, заблудившийся в ночи цивилизованного века, в дебрях нескончаемых войн?

Тоска его утихла, умерла. Он поднял голову и посмотрел в окно. На фоне неба бесстыдным распятьем мелькнуло тело ныряльщика и с тяжелым всплеском упало в воду бассейна. Облако закрыло солнце, и тень его омрачила лужайку. Голоса женщин стали тише и мягче, слились. Далеко за деревьями, на горизонте, рос шторм, гремели черные тучи. Позже, на закате, они ринутся к земле, заклубятся над гаснущими просторами вод, набегут на берег, затопят тьмою зелень кипарисов, сосен, пальм, а женщины, что шепчут и играют здесь, беспечные, в легкомысленных своих костюмах, поднимут к небу вдруг потемневшие глаза и с пронзительным криком помчатся домой, словно пестрые клочки бумаги в порыве ветра, и молодые их голоса утонут во мраке и гуле бури. Одно несомненно, думал Калвер, гроза их не минует. По всему побережью зажгутся штормовые сигналы.

Он вдруг почувствовал палящую, нестерпимую жажду. Он встал, накинул халат и поплелся по коридору к бачку с водой. За углом он увидел голого Маникса, который ковылял по холлу, придерживая на бедрах полотенце. Волосатый, огромный, он медленно, сантиметр за сантиметром двигался к ванной, цепляясь за стену, и лицо его — стиснутые, сползшие к подбородку губы, зажмуренные глаза — выражало чудовищную, нечеловеческую муку. Лиловая опухоль на его щиколотке была величиной с грейпфрут, и нога волочилась мертвым, бесполезным грузом.

Калвер направился было к нему, чтобы помочь, и уже окликнул его, но тут негритянка-уборщица, которая шла навстречу, размахивая шваброй, тоже увидела Маникса, застыла и оборвала свою песенку.

— Ах ты боже мой! Бедненький, как же это тебя угораздило? Больно? — сказала она.

Калвер остановился.

— Больно? — повторила она. — Наверно, больно. Еще как!

Маникс смотрел на нее, мигал и молчал. Калвер запомнит эту сцену: двое, разделенные пропастью в несколько шагов, смотрели друг на друга через эту пропасть, и она вдруг исчезла, преодоленная безмолвным, невысказанным состраданием, и черная женщина в очках и яркой косынке повторила: «Еще как». В тот же миг, даже раньше, полотенце медленно сползло с бедер Маникса и с мягким шлепком упало на пол; Маникс стоял, пьяно покачиваясь, цепляясь за стену, исполосованный шрамами, нагой, как в тот день, когда он был исторгнут материнской утробой, и кусок мыла выскальзывал из его слабеющих пальцев. У него не было сил нагнуться и поднять полотенце; он стоял, огромный и голый, в косом предвечернем свете, моргал и улыбался женщине угрюмой, виноватой улыбкой, и в словах его Калвер слышал не жалобу, а откровенность человека, который выдержал, вынес все, слишком устал в ничего уже не мог сказать, кроме правды.

— Еще как, — сказал он.

____________________

WILLIAM STYRON. The Long March

Перевод В. Голышева

Трумен Капоте

«Завтрак у Тиффани»

Меня всегда тянет к тем местам, где я когда-то жил, к домам, к улицам. Есть, например, большой темный дом на одной из семидесятых улиц Ист-Сайда, в нем я поселился в начале войны, впервые приехав в Нью-Йорк. Там у меня была комната, заставленная всякой рухлядью: диваном, пузатыми креслами, обитыми шершавым красным плюшем, при виде которого вспоминаешь душный день в мягком вагоне. Стены были выкрашены клеевой краской в цвет табачной жвачки. Повсюду, даже в ванной, висели гравюры с римскими развалинами, конопатые от старости. Единственное окно выходило на пожарную лестницу. Но все равно, стоило мне нащупать в кармане ключ, как на душе у меня становилось веселее: жилье это, при всей его унылости, было моим первым собственным жильем, там стояли мои книги, стаканы с карандашами, которые можно было чинить, — словом, всё, как мне казалось, чтобы сделаться писателем.

В те дни мне и в голову не приходило писать о Холли Голайтли, не пришло бы, наверно, и теперь, если бы не разговор с Джо Беллом, который снова расшевелил мои воспоминания.

Холли Голайтли жила в том же доме, она снимала квартиру подо мной. А Джо Белл держал бар за углом, на Лексингтон-авеню; он и теперь его держит. И Холли и я заходили туда раз по шесть, по семь на дню не затем, чтобы выпить — не только за этим, — а чтобы позвонить по телефону: во время войны трудно было поставить себе телефон. К тому же Джо Белл охотно выполнял поручения, а это было обременительно: у Холли их всегда находилось великое множество.

Конечно, все это давняя история, и до прошлой недели я не виделся с Джо Беллом несколько лет. Время от времени мы созванивались; иногда, оказавшись поблизости, я заходил к нему в бар, но приятелями мы никогда не были, и связывала нас только дружба с Холли Голайтли. Джо Белл — человек нелегкий, он это сам признает и объясняет тем, что он холостяк и что у него повышенная кислотность. Всякий, кто его знает, скажет вам, что общаться с ним трудно. Просто невозможно, если вы не разделяете его привязанностей, а Холли — одна из них. Среди прочих — хоккей, веймарские охотничьи собаки, «Наша детка Воскресенье» (передача, которую он слушает пятнадцать лет) и Гилберт и Салливан[9] — он утверждает, будто кто-то из них ему родственник, не помню, кто именно.

Поэтому, когда в прошлый вторник, ближе к вечеру, зазвонил телефон и послышалось: «Говорит Джо Белл», — я сразу понял, что речь пойдет о Холли. Но он сказал только: «Можете ко мне заскочить? Дело важное», — и квакающий голос в трубке был сиплым от волнения.

Под проливным дождем я поймал такси и по дороге даже подумал: а вдруг она здесь, вдруг я снова увижу Холли?

Но там не было никого, кроме хозяина. Бар Джо Белла не очень людное место по сравнению с другими пивными на Лексингтон-авеню. Он не может похвастаться ни неоновой вывеской, ни телевизором. В двух старых зеркалах видно, какая на улице погода, а позади стопки, в нише, среди фотографий хоккейных звезд, всегда стоит большая ваза со свежим букетом — их любовно составляет сам Джо Белл. Этим он и занимался, когда я вошел.

— Сами понимаете, — сказал он, опуская в вазу гладиолус, — сами понимаете, я не заставил бы вас тащиться в такую даль, но мне нужно знать ваше мнение. Странная история! Очень странная приключилась история.

— Вести от Холли?

Он потрогал листок, словно раздумывая, что ответить. Невысокий, с жесткими седыми волосами, выступающей челюстью и костлявым лицом, которое подошло бы человеку много выше ростом, он всегда казался загорелым, а теперь покраснел еще больше.

— Нет, не совсем от нее. Вернее, это пока непонятно. Поэтому я и хочу с вами посоветоваться. Давайте я вам налью. Это новый коктейль, «Белый ангел», — сказал он, смешивая пополам водку и джин, без вермута.

Пока я пил этот состав, Джо Белл стоял рядом и сосал желудочную таблетку, прикидывая, что он мне скажет. Наконец сказал:

— Помните такого мистера И. Я. Юниоши? Господинчика из Японии?

— Из Калифорнии.

Мистера Юниоши я помнил прекрасно. Он фотограф в иллюстрированном журнале и в свое время занимал студию на верхнем этаже того дома, где я жил.

— Не путайте меня. Знаете вы, о ком я говорю? Ну и прекрасно. Так вот, вчера вечером заявляется сюда этот самый мистер И. Я. Юниоши и подкатывается к стойке. Я его не видел, наверно, больше двух лет. И где, по-вашему, он пропадал все это время?

— В Африке.

Джо Белл перестал сосать таблетку, и глаза его сузились.

— А вы почем знаете?

— Прочел у Винчела[10]. — Так оно и было на самом деле.

Он с треском выдвинул ящик кассы и достал конверт из толстой бумаги.

— Может, вы и это прочли у Винчела?

В конверте было три фотографии, более или менее одинаковые, хотя и снятые с разных точек: высокий, стройный негр в ситцевой юбке с застенчивой и вместе с тем самодовольной улыбкой показывал странную деревянную скульптуру — удлиненную голову девушки с короткими, приглаженными, как у мальчишки, волосами и сужающимся книзу лицом; ее полированные деревянные, с косым разрезом глаза были необычайно велики, а большой, резко очерченный рот походил на рот клоуна. На первый взгляд скульптура напоминала обычный примитив, но только на первый, потому что это была вылитая Холли Голайтли — если можно так сказать о темпом неодушевленном предмете.

— Ну, что вы об этом думаете? — произнес Джо Белл, довольный моим замешательством.

— Похоже на нее.

— Слушайте-ка, — он шлепнул рукой по стойке, — это она и есть. Это ясно как божий день. Японец сразу ее узнал, как только увидел.

— Он ее видел? В Африке?

— Ее? Нет, только скульптуру. А какая разница? Можете сами прочесть, что здесь написано. — И он перевернул одну из фотографий. На обороте была надпись: «Резьба по дереву, племя С, Тококул, Ист-Англия. Рождество, 1956».

— Японец вот что говорит… — начал он, и дальше последовала такая история.

На рождество мистер Юниоши проезжал со своим аппаратом через Тококул, деревню, затерянную неведомо где, да и неважно где, — просто десяток глинобитных хижин с мартышками во дворах и сарычами на крышах. Он решил не останавливаться, но вдруг увидел негра, который сидел на корточках у двери и вырезал на трости обезьян. Мистер Юниоши заинтересовался и попросил показать ему еще что-нибудь. После чего из дома вынесли женскую головку, и ему почудилось — так он сказал Джо Беллу, — что все это сон. Но когда он захотел ее купить, негр сказал: «Нет». Ни фунт соли и десять долларов, ни два фунта соли, ручные часы и двадцать долларов — ничто не могло его поколебать. Мистер Юниоши решил хотя бы выяснить происхождение этой скульптуры, что стоило ему всей его соли и часов. История была ему изложена на смеси африканского, тарабарского и языка глухонемых. В общем, получалось так, что весной этого года трое белых людей появились из зарослей верхом на лошадях. Молодая женщина и двое мужчин. Мужчины, дрожавшие в ознобе, с воспаленными от лихорадки глазами, были вынуждены провести несколько недель взаперти в отдельной хижине, а женщине понравился резчик, и она стала спать на его циновке.

— Вот в это я не верю, — брезгливо сказал Джо Белл. — Я знаю, у нее всякие бывали причуды, но до этого она бы вряд ли дошла.

— А потом что?

— А потом ничего. — Он пожал плечами. — Ушла, как и пришла, — уехала на лошади.

— Одна или с мужчинами?

Джо Белл моргнул.

— Кажется, с мужчинами. Ну, а японец, он повсюду о ней спрашивал. Но никто больше ее не видел. — И, словно испугавшись, что мое разочарование может передаться ему, добавил: — Но одно вы должны признать: сколько уже лет прошло, — он стал считать по пальцам, их не хватило, — а это первые достоверные сведения. Я только надеюсь, что она хотя бы разбогатела. Наверно, разбогатела. Иначе вряд ли будешь разъезжать по Африкам.

— Она, наверно, Африки и в глаза не видела, — сказал я совершенно искренне; но все же я мог себе ее представить в Африке: Африка — это в ее духе. Да и головка из дерева… — Я опять посмотрел на фотографии.

— Все-то вы знаете. Где же она сейчас?

— Умерла. Или в сумасшедшем доме. Или замужем. Скорей всего, вышла замуж, утихомирилась и, может, живет тут, где-нибудь рядом с нами.

Он задумался.

— Нет, — сказал он и покачал головой. — Я вам скажу почему. Если бы она была тут, я бы ее встретил. Возьмите человека, который любит ходить пешком, человека вроде меня; и вот ходит этот человек по улицам уже десять или двенадцать лет, а сам только и думает, как бы ему не проглядеть кое-кого, и так ни разу ее не встречает — разве не ясно, что в этом городе она не живет? Я все время вижу женщин, чем-то на нее похожих… То плоский маленький задок… Да любая худая девчонка с прямой спиной, которая ходит быстро… — Он замолчал, словно желая убедиться, внимательно ли я его слушаю. — Думаете, я спятил?

— Просто я не знал, что вы ее любите. Так любите.

Я пожалел о своих словах — они привели его в замешательство. Он сгреб фотографии и сунул в конверт. Я посмотрел на часы. Спешить мне было некуда, но я решил, что лучше уйти.

— Постойте, — сказал он, схватив меня за руку. — Конечно, я ее любил. Не то чтобы я хотел с ней… — И без улыбки добавил: — Не скажу, чтобы я вообще об этом не думал. Даже и теперь, а мне шестьдесят семь будет десятого января. И что странно: чем дальше, тем больше эти дела у меня на уме. Я помню, даже мальчишкой столько об этом не думал. А теперь — без конца. Наверно, чем старше становишься и чем трудней это дается, тем тяжелее давит на мозги. И каждый раз, когда в газетах пишут, как опозорился какой-нибудь старик, я знаю: все от таких мыслей. Только я себя не опозорю. — Он налил себе виски и, не разбавив, выпил. — Честное слово, о Холли я никогда так не думал. Можно любить и без этого. Тогда человек будет вроде посторонним — посторонним, но другом.

В бар вошли двое, и я решил, что теперь самое время уйти. Джо Белл проводил меня до двери. Он снова схватил меня за руку:

— Верите?

— Что вы о ней так не думали?

— Нет, про Африку.

Тут мне показалось, что я ничего не помню из его рассказа, только как она уезжает на лошади.

— В общем, ее нет.

— Да, — сказал он, открывая дверь. — Нет, и все.

Ливень кончился, от него осталась только водяная пыль в воздухе, и, свернув за угол, я пошел по улице, где стоит мой бывший дом. На этой улице растут деревья, от которых летом на тротуаре лежат прохладные узорчатые тени; но теперь листья были желтые, почти все облетели и, раскиснув от дождя, скользили под ногами. Дом стоит посреди квартала, сразу за церковью, на которой синие башенные часы отбивают время. С тех пор как я там жил, его подновили: нарядная черная дверь заменила прежнюю, с матовым стеклом, а окна украсились изящными серыми ставнями. Все, кого я помню, из дома уехали, кроме мадам Сапфии Спанеллы, охрипшей колоратуры, которая каждый день каталась на роликах в Центральном парке. Я знаю, что она еще там живет, потому что поднялся по лестнице и посмотрел на почтовые ящики. По одному из этих ящиков я и узнал когда-то о существовании Холли Гол а и тли.

Я прожил в этом доме около недели, прежде чем заметил, что на почтовом ящике квартиры № 2 прикреплена странная карточка, напечатанная красивым строгим шрифтом. Она гласила: «Мисс Холидей Голайтли», и в нижнем углу: «Путешествует». Эта надпись привязалась ко мне, как мотив: «Мисс Холидей Голайтли. Путешествует».

Однажды поздно ночью я проснулся от того, что мистер Юниоши что-то кричал в пролет лестницы. Он жил на верхнем этаже, и голос его, строгий и сердитый, разносился по всему дому:

— Мисс Голайтли! Я должен протестовать!

Ребячливый, беззаботно-веселый голос ответил снизу:

— Миленький, простите! Я опять потеряла этот дурацкий ключ.

— Пожалуйста, не надо звонить в мой звонок. Пожалуйста, сделайте себе ключ!

— Да я их все время теряю.

— Я работаю, я должен спать, — кричал мистер Юниоши. — А вы все время звоните в мой звонок!

— Миленький вы мой, ну зачем вы сердитесь? Я больше не буду. Пожалуйста, не сердитесь. — Голос приближался, она поднималась по лестнице. — Тогда я, может, дам вам сделать снимки, о которых мы говорили.

К этому времени я уже встал с кровати и на палец приотворил дверь. Слышно было, как молчит мистер Юниоши, — слышно по тому, как изменилось его дыхание.

— Когда?

Девушка засмеялась.

— Когда-нибудь, — ответила она невнятно.

— Буду ждать, — сказал он и закрыл дверь.

Я вышел и облокотился на перила так, чтобы увидеть ее, а самому остаться невидимым. Она еще была на лестнице, но уже поднялась на площадку, и на разноцветные, рыжеватые, соломенные и белые, пряди ее мальчишечьих волос падал лестничный свет. Ночь стояла теплая, почти летняя, и на девушке было узкое, легкое черное платье, черные сандалии и жемчужное ожерелье. При всей ее модной худобе от нее веяло здоровьем, мыльной и лимонной свежестью, и на щеках темнел деревенский румянец. Рот у нее был большой, нос — вздернутый. Глаза прятались за темными очками. Это было лицо уже не ребенка, но еще и не женщины. Я мог ей дать и шестнадцать и тридцать лет. Как потом оказалось, ей двух месяцев не хватало до девятнадцати.

Она была не одна. Следом за ней шел мужчина. Его пухлая рука прилипла к ее бедру, и выглядело это непристойно — не с моральной, а с эстетической точки зрения. Это был коротконогий толстяк в полосатом костюме с ватными плечами, напомаженный, красный от искусственного загара, и в петлице у него торчала полузасохшая гвоздика. Когда они подошли к ее двери, она стала рыться в сумочке, отыскивая ключ и не обращая внимания на то, что его толстые губы присосались к ее затылку. Но, найдя наконец ключ и открыв дверь, она обернулась к нему и приветливо сказала:

— Спасибо, дорогой, что проводили — вы ангел.

— Эй, детка! — крикнул он, потому что дверь закрывалась перед его носом.

— Да, Гарри?

— Гарри — это другой. Я — Сид. Сид Арбак. Ты же меня любишь.

— Я вас обожаю, мистер Арбак. Спокойной ночи, мистер Арбак.

Мистер Арбак недоуменно глядел на запертую дверь.

— Эй, пусти меня, детка. Ты же меня любишь. Меня все любят. Разве я не заплатил по счету за пятерых твоих друзей, а я их и в глаза раньше не видел! Разве это не дает мне права, чтобы ты меня любила? Ты же меня любишь, детка!

Он постучал сначала тихо, потом громче, потом отступил на несколько шагов и пригнулся, словно собираясь ринуться на дверь и выломать ее. Но вместо этого он ринулся вниз по лестнице, колотя по стене кулаком. Едва он спустился вниз, как дверь ее квартиры приоткрылась и оттуда высунулась голова.

— Мистер Арбак!..

Он повернул назад, и на лице его расплылась улыбка облегчения — ага, она просто его дразнила.

— В другой раз, когда девушке понадобится мелочь для уборной, — она и не собиралась его дразнить, — послушайте моего совета, не давайте ей всего двадцать центов!

Она сдержала свое обещание мистеру Юниоши и, видимо, перестала трогать его звонок, потому что с этого дня начала звонить мне — иногда в два часа ночи, иногда в три, иногда в четыре; ей было безразлично, когда я вылезу из постели, чтобы нажать кнопку, отпирающую входную дверь. Друзей у меня было мало, и ни один из них не мог приходить так поздно, поэтому я всегда знал, что это она. Но первое время я подходил к своей двери, боясь, что это телеграмма, дурные вести, а мисс Голайтли кричала снизу: «Простите, милый, я забыла ключ».

Мы, конечно, так и не познакомились. Правда, мы часто сталкивались то на лестнице, то на улице, но, казалось, она меня не замечает. Она всегда была в темных очках, всегда подтянута, просто и со вкусом одета; глухие серые и голубые тона оттеняли ее броскую внешность. Ее можно было принять за манекенщицу или молодую актрису, но по ее образу жизни было ясно, что ни для того, ни для другого у нее нет времени.

Иногда я встречал ее и вдали от дома. Однажды приезжий родственник пригласил меня в «21», и там, за лучшим столиком, в окружении четырех мужчин — среди них не было мистера Арбака, хотя любой из них мог бы за него сойти, — сидела мисс Голайтли и лениво, на глазах у всех причесывалась; выражение ее лицо, еле сдерживаемый зевок умерили и мое почтение к этому шикарному месту. В другой раз, вечером, в разгар лета, жара выгнала меня из дому. По Третьей авеню я дошел до Пятьдесят первой улицы, где в витрине антикварного магазина стоял предмет моих вожделений — птичья клетка в виде мечети с минаретами и бамбуковыми комнатками, пустовавшими в ожидании говорливых жильцов — попугаев. Но цена ей была триста пятьдесят долларов. По дороге домой, перед баром Кларка, я увидел целую толпу таксистов, собравшуюся вокруг веселой хмельной компании австралийских офицеров, которые распевали «Вальс Матильды». Австралийцы кружились по очереди с девушкой, и девушка эта — кто же, как не мисс Голайтли! — порхала по булыжнику под сенью надземки, легкая, как шаль.

Но если она о моем существовании не подозревала и воспринимала меня разве что в качестве швейцара, то я за лето узнал о ней почти все. Мусорная корзина у ее двери сообщила мне, что чтение мисс Голайтли составляют бульварные газеты, туристские проспекты и гороскопы, что курит она любительские сигареты «Пикаюн», питается сыром и поджаренными хлебцами и что пестрота ее волос — дело ее собственных рук. Тот же источник открыл мне, что она пачками получает письма из армии. Они всегда были разорваны на полоски вроде книжных закладок. Проходя мимо, я иногда выдергивал себе такую закладку. «Помнишь», «скучаю по тебе», «дождь», «пожалуйста, пиши», «сволочной», «проклятый» — эти слова встречались чаще всего на обрывках, и еще: «одиноко» и «люблю».

Она играла на гитаре и держала кошку. В солнечные дни, вымыв голову, она выходила вместе с этим рыжим тигровым котом, садилась на площадку пожарной лестницы и бренчала на гитаре, пока не просохнут волосы. Услышав музыку, я потихоньку становился у окна. Играла она очень хорошо, а иногда пела. Пела хриплым, ломким, как у подростка, голосом. Она знала все ходовые песни: Кола Портера, Курта Вайля и особенно любила мелодии из «Оклахомы», которые тем летом пелись повсюду. Но порой я слышал такие песни, что поневоле спрашивал себя, откуда она их знает, из каких краев она родом. Грубовато-нежные песни, слова которых отдавали прериями и сосновыми лесами. Одна была такая: «Эх, хоть раз при жизни, да не во сне, по лугам по райским погулять бы мне», — и эта, наверно, правилась ей больше всех, потому что, бывало, волосы ее давно высохнут, солнце спрячется, зажгутся в сумерках окна, а она все поет ее и поет.

Однако знакомство наше состоялось только в сентябре, в один из тех вечеров, когда впервые потянуло пронзительным осенним холодком. Я был в кино, вернулся домой и залез в постель, прихватив стаканчик с виски и последний роман Сименона. Все это как нельзя лучше отвечало моим представлениям об уюте, и тем не менее я испытывал непонятное беспокойство. Постепенно оно до того усилилось, что я стал слышать удары собственного сердца. О таком ощущении я читал, писал, но никогда его прежде не испытывал. Ощущение, что за тобой наблюдают. Что в комнате кто-то есть. И вдруг — стук в окно, что-то призрачно-серое за стеклом, — я пролил виски. Прошло еще несколько секунд, прежде чем я решился открыть окно и спросить у мисс Голайтли, чего она хочет.

— У меня там жуткий человек, — сказала она, ставя ногу на подоконник. — Нет, трезвый он очень мил, но стоит ему налакаться — bon Dieu[11] — какая скотина! Не выношу, когда мужик кусается. — Она спустила серый фланелевый халат с плеча и показала мне, что бывает, когда мужчина кусается. Кроме халата на ней ничего не было. — Извините, если я вас напугала. Этот скот мне до того надоел, что я просто вылезла в окно. Он думает, наверно, что я в ванной, да наплевать мне, что он думает, ну его к свиньям, устанет — завалится спать, поди не завались: до обеда восемь мартини, а потом еще вино — хватило бы слона выкупать. Слушайте, можете меня выгнать, если вам хочется. Это наглость с моей стороны — вваливаться без спросу. Но там, на лестнице, адский холод. А вы так уютно устроились. Как мой брат Фред. Мы всегда спали вчетвером, но когда ночью бывало холодно, он один позволял прижиматься. Кстати, можно вас звать Фредом?

Теперь она окончательно влезла в комнату — стояла у окна и глядела на меня. Раньше я ее не видел без темных очков, и теперь мне стало ясно, что они с диоптриями: глаза смотрели с прищуром, как у ювелира-оценщика. Глаза были огромные, зеленовато-голубые, с коричневой искоркой — разноцветные, как и волосы, и так же, как волосы, излучали ласковый, теплый свет.

— Вы, наверно, думаете, что я очень наглая. Или très fou[12]. Или еще что-нибудь.

— Ничего подобного.

Она, казалось, была разочарована.

— Нет, думаете. Все так думают. А мне все равно. Это даже удобно. — Она села в шаткое плюшевое кресло, подогнула под себя ноги и, сильно щурясь, окинула взглядом комнату. — Как вы можете здесь жить? Ну прямо комната ужасов.

— А, ко всему привыкаешь, — сказал я, досадуя на себя, потому что на самом деле я гордился этой комнатой.

— Я — нет. Я никогда ни к чему не привыкаю. А кто привыкает, тому спокойно можно умирать. — Она снова обвела комнату неодобрительным взглядом. — Что вы здесь делаете целыми днями?

Я показал на стол, заваленный книгами и бумагой.

— Пишу кое-что…

— Я думала, что писатели все старые. Сароян, правда, не старый. Я познакомилась с ним на одной вечеринке, и, оказывается, он совсем даже не старый. В общем, — она задумалась, — если бы он почаще брился… Кстати, а Хемингуэй — старый?

— Ему, пожалуй, за сорок.

— Подходяще. Меня не интересуют мужчины моложе сорока двух. Одна моя знакомая идиотка все время уговаривает меня сходить к психоаналитику, говорит, у меня эдипов комплекс. Но это все merde[13]. Я просто приучила себя к пожилым мужчинам, и это самое умное, что я сделала в жизни. Сколько лет Сомерсету Моэму?

— Не знаю точно. Шестьдесят с лишним.

— Подходяще. У меня ни разу не было романа с писателем. Нет, постойте, Бенни Шаклетта вы знаете?

Она нахмурилась, когда я помотал головой.

— Вот странно. Он жуть сколько написал для радио. Но quelle[14] крыса. Скажите, а вы настоящий писатель?

— А что значит — настоящий?

— Ну, покупает кто-нибудь то, что вы пишете?

— Нет еще.

— Я хочу вам помочь. И могу. Вы даже не поверите, сколько у меня знакомых, которые знают больших людей. Я вам хочу помочь, потому что вы похожи на моего брата Фреда. Только поменьше ростом. Я его не видела с четырнадцати лет, с тех пор, как ушла из дому, и уже тогда в нем было метр восемьдесят восемь. Остальные братья были вроде вас — коротышки. А вырос он от молотого арахиса. Все думали, он ненормальный — столько он жрал этого арахиса. Его ничего на свете не интересовало, кроме лошадей и арахиса. Но он не был ненормальный, он был страшно милый, только смурной немножко и очень медлительный: когда я убежала из дому, он третий год сидел в восьмом классе. Бедняга Фред! Хотела бы я знать, хватает ли ему в армии арахиса. Кстати, я умираю с голоду.

Я показал на вазу с яблоками и тут же спросил, почему она так рано ушла из дому. Она рассеянно посмотрела на меня и потерла нос, будто он чесался; жест этот, как я впоследствии понял, часто его наблюдая, означал, что собеседник проявляет излишнее любопытство. Как и многих людей, охотно и откровенно о себе рассказывающих, всякий прямой вопрос сразу ее настораживал. Она надкусила яблоко и сказала:

— Расскажите, что вы написали. Про что там речь?

— В том-то вся и беда: это не такие рассказы, которые можно пересказывать.

— Совсем неприлично, да?

— Я лучше дам вам как-нибудь прочесть.

— Яблоки — неплохая закуска. Налейте мне немножко. А потом можете прочесть свой рассказ.

Редко какой автор, особенно из непечатавшихся, устоит перед соблазном почитать вслух свое произведение. Я налил ей и себе виски, уселся в кресло напротив и стал читать голосом, слегка дрожащим от сценического волнения и энтузиазма; рассказ был новый, я закончил его накануне, и неизбежное ощущение его недостатков еще не успело смутить мою душу. Речь там шла о двух учительницах, которые живут вместе, и о том, как одна из них собирается замуж, а другая, рассылая анонимные письма, поднимает скандал и расстраивает помолвку. Пока я читал, каждый взгляд, украдкой брошенный на Холли, заставлял мое сердце сжиматься. Она ерзала. Она ковыряла окурки в пепельнице, разглядывала ногти, словно тоскуя по ножницам; хуже того — каждый раз, когда мне казалось, что ей стало интересно, в глазах у нее я замечал предательскую поволоку, словно она раздумывала, не купить ли ей пару туфель, которую она сегодня видела в магазине.

— И это все? — спросила она, пробуждаясь. Она придумывала, что бы еще сказать. — Я, конечно, не против лесбиянок. И совсем их не боюсь. Но от рассказов о них у меня зубы болят. Не могу себя почувствовать в их шкуре. Ну правда, милый, — добавила она, видя мое замешательство, — про что же, черт его дери, этот рассказ, если не про любовь двух престарелых дев?

Но хватит того, что я прочел ей рассказ, — я не собирался усугублять ошибку и снабжать его комментариями. Тщеславие толкнуло меня на эту глупость, и оно же побудило меня теперь заклеймить мою гостью как бесчувственную, безмозглую ломаку.

— Кстати, — сказала она, — у вас случайно нет такой знакомой? Мне нужна компаньонка. Не смейтесь. Сама я растрепа, на прислугу у меня денег нет. А они — чудесные хозяйки. Они эту работу любят, с ними никаких забот не знаешь — ни с уборкой, ни с холодильником, ни с прачечной. В Голливуде со мной жила одна. Она играла в ковбойских фильмах, ее звали Бродяга, но точно вам говорю: в хозяйстве она была лучше мужчины. Все, конечно, думали, что и у меня рыльце в пушку. Не знаю — наверно. Как у всех, наверно. Ну и что? Мужчин это, по-моему, не останавливает — наоборот. Возьмите ту же Бродягу — два раза разводилась. Вообще-то, им хоть бы раз выйти замуж, из-за фамилии. Будто очень шикарно называться не мисс Такая-то, а миссис Разэтакая… Нет, не может быть! — Она уставилась на будильник. — Неужели половина пятого?

За окном синело. Предрассветный ветерок играл занавесками.

— Какой сегодня день?

— Четверг.

— Четверг! — Она встала. — Боже мой, — сказала она и снова со стоном села. — Нет, это ужасно.

От усталости мне уже не хотелось ни о чем спрашивать. Я лег на кровать, закрыл глаза. И все же не выдержал:

— А что в этом ужасного?

— Ничего. Просто каждый раз забываю, что подходит четверг. Понимаете, по четвергам я должна успеть на поезд восемь сорок пять. Там очень строго насчет часов свиданий, поэтому, когда вы приезжаете к десяти, в вашем распоряжении всего час, а потом бедняг уводят на второй завтрак. Подумать только, в одиннадцать — второй завтрак! Можно приходить и в два, мне даже удобное, но он любит, чтобы я приезжала утром, говорит, что это заряжает его на весь день. Мне нельзя спать, — сказала она и принялась колотить себя по щекам, пока они не пошли пятнами, — я не высплюсь и буду выглядеть как чахоточная, как развалина, а это нечестно: девушка не имеет права являться в Синг-Синг желтой, как лимон.

— Конечно, нет. — Злость моя испарялась. Я снова слушал ее раскрыв рот.

— Посетители изо всех сил стараются получше выглядеть, и это так приятно, это страшно мило, женщины надевают самое нарядное, что у них есть, даже старые и совсем бедные, они стараются хорошо выглядеть и чтобы от них хорошо пахло, и я их за это люблю. И детей люблю, особенно цветных. Я говорю про тех, которых приводят жены. Это, казалось бы, грустно видеть там детей, но ничего подобного: в волосах у них ленты, туфли начищены, можно подумать, что их привели есть мороженое, а иногда комната свиданий так и выглядит — прямо как будто у них вечеринка. И уж совсем непохоже на фильмы, — знаете, когда там мрачно шепчутся сквозь решетку. Там и нет никакой решетки, только стойка между ними и вами, и на нее ставят детей, чтобы их можно было обнять, а чтобы поцеловаться, надо только перегнуться через стойку. Больше всего мне нравится, что они так счастливы, когда видят друг друга, им обо всем надо поговорить, там не бывает скучно, они все время смеются и держатся за руки. Потом-то все по-другому, — сказала она. — Я их вижу в поезде. Они сидят тихо-тихо и смотрят, как течет река. — Она прикусила прядь волос и задумчиво ее пожевала. — Я не даю вам спать. Спите.

— Нет. Мне интересно.

— Знаю. Поэтому я и хочу, чтобы вы уснули. Если я не остановлюсь, то расскажу вам о Салли. А я не уверена, что это будет честно с моей стороны. — Она молча пожевала волосы. — Они, правда, не предупреждали меня, чтобы я никому не рассказывала. Так, намекнули. А это целая история. Может, вы напишете про это рассказ, только измените имена и все остальное. Слушай, Фред, — сказала она, потянувшись за яблоком, — побожись и укуси локоть…

Укусить себя за локоть может только акробат — ей пришлось удовольствоваться лишь слабым подобием этой клятвы.

— Ну, ты, наверно, читал о нем в газетах, — сказала она, откусив яблоко. — Его зовут Салли Томато, и я говорю по-еврейски куда лучше, чем он по-английски; но он очень милый старик, ужасно набожный. Если бы не золотые зубы, он был бы вылитый монах; он говорит, что молится за меня каждый вечер. У меня, конечно, с ним ничего не было, и, если на то пошло, я его вообще до тюрьмы не знала. Но теперь я его обожаю, вот уже семь месяцев, как я навещаю его каждый четверг, и, наверно, если бы он мне не платил, я бы все равно к нему ездила… Червивое, — сказала она и нацелилась огрызком яблока в окно. — Между прочим, я его раньше видела. Он заходил в бар Джо Белла, но ни с кем не разговаривал, просто стоял, и все, как будто приезжий. Но он, наверно, еще тогда за мной наблюдал, потому что, как только его посадили (Джо Белл мне показывал газету с фотографией: «Черная рука». Мафия. Всякие страсти-мордасти; однако пять лет ему дали), сразу пришла телеграмма от адвоката — связаться с ним немедленно, мол, это в моих интересах.

— И вы решили, что кто-то завещал вам миллион?

— Откуда! Я подумала, что этот Бергдорф хочет получить с меня долг. Но все-таки рискнула и пошла к адвокату (если только он и вправду адвокат, в чем я сомневаюсь, потому что у него вроде и конторы нет — только телефонистка принимает поручения; а встречи он всегда назначает в «Котлетном раю» — это потому, что он толстый и может съесть десять котлет с двумя банками соуса и еще целый лимонный торт). Он спросил, как я отнесусь к тому, чтобы утешить в беде одинокого старика и одновременно подрабатывать на этом сотню в неделю. Я ему говорю: послушайте, миленький, вы ошиблись адресом, я не из тех медсестричек, отхожим промыслом не занимаюсь. И гонорар меня не очень-то потряс, я могу не хуже заработать, прогулявшись в дамскую комнату: любой джентльмен с мало-мальским шиком даст полсотни на уборную, а я всегда прошу и на такси — это еще полсотни. Но тут он мне сказал, что его клиент — Салли Томато. Говорит, что милейший старик Салли давно восхищается мной à la distance[15] и я сделаю доброе дело, если соглашусь раз в неделю его навещать. Ну, я не могла отказаться: это было так романтично.

— Как сказать. Тут, по-моему, не все чисто.

Она улыбнулась.

— Думаете, я вру?

— Во-первых, там просто не позволят кому попало навещать заключенных.

— А они и не позволяют. Знаешь, какая там волынка. Считается, что я его племянница.

— И больше ничего за этим нет? За то, чтобы поболтать с вами часок, он вам платит сто долларов?

— Не он — адвокат платит. Мистер О’Шонесси переводит мне деньги по почте, как только я передаю ему сводку погоды.

— По-моему, вы можете попасть в неприятную историю, — сказал я и выключил лампу. Она была уже не нужна — в комнате стояло утро и на пожарной лестнице гулькали голуби.

— Почему? — серьезно спросила она.

— Должны же быть какие-нибудь законы о самозванцах. Вы все-таки ему не племянница. А что это еще за сводка погоды?

Она похлопала себя по губам, пряча зевок.

— Чепуха. Я их передаю телефонистке, чтобы О’Шонесси знал, что я там была. Салли говорит мне, что нужно передать, ну вроде: «На Кубе — ураган» или «В Палермо — снег». Не беспокойся, милый, — сказала она, направляясь к кровати, — я уже не первый год стою на своих ногах.

Утренние лучи словно пронизывали ее насквозь, она казалась светлой и легкой, как ребенок. Натянув мне на подбородок одеяло, она легла рядом.

— Не возражаешь? Я только минуту отдохну. И давай не будем разговаривать. Спи, пожалуйста.

Я притворялся, что сплю, и дышал глубоко и мерно. Часы на башне соседней церкви отбили полчаса, час. Было шесть, когда она худенькой рукой дотронулась до моего плеча, легко, чтобы меня не разбудить.

— Бедный Фред, — прошептала она словно бы мне, но говорила она не со мной. — Где ты, Фред? Мне холодно. Ветер ледяной.

Щека ее легла мне на плечо теплой и влажной тяжестью.

— Почему ты плачешь?

Она отпрянула, села.

— Господи боже мой, — сказала она, направляясь к окну и пожарной лестнице. — Ненавижу, когда суют нос не в свое дело.

На следующий день, в пятницу, я вернулся домой и нашел у своей двери роскошную корзину от Чарльза и Ко с ее карточкой: «Мисс Холидей Голайтли. Путешествует», — а на обороте детским, нескладным почерком было нацарапано:

«Большое тебе спасибо, милый Фред. Пожалуйста, прости меня за вчерашнюю ночь. Ты был просто ангел.

Mille tendresses[16] — Холли.

P. S. Больше не буду тебя беспокоить».

Я ответил: «Наоборот, беспокой» — и оставил записку в ее двери вместе с букетиком фиалок — на большее я не мог разориться. Но она не бросала слов на ветер. Я ее больше не видел и не слышал, и она, вероятно, даже заказала себе ключ от входной двери. Во всяком случае, в мой звонок она больше не звонила. Мне ее не хватало, и, по мере того как шли дни, мной овладевала смутная обида, словно меня забыл лучший друг. Скука, беспокойство вошли в мою жизнь, но не вызывали желания видеть прежних друзей — они казались пресными, как бессолевая, бессахарная диета. К среде мысли о Холли, о Синг-Синге, о Салли Томато, о мире, где на дамскую комнату выдают по пятьдесят долларов, преследовали меня так, что я уже не мог работать. В тот вечер я сунул в ее почтовый ящик записку: «Завтра четверг». На следующее утро я был вознагражден ответной запиской с каракулями: «Большое спасибо, что напомнил. Заходи ко мне сегодня выпить часов в шесть».

Я дотерпел до десяти минут седьмого, потом заставил себя подождать еще минут пять.

Дверь мне открыл странный тип. Пахло от него сигарами и дорогим одеколоном. Он щеголял в туфлях на высоких каблуках. Без этих дополнительных дюймов он мог бы сойти за карлика. На лысой, веснушчатой, несоразмерно большой голове сидела пара ушей, остроконечных, как у настоящего гнома. У него были глаза мопса, безжалостные и слегка выпученные. Из ушей и носа торчали пучки волос, на подбородке темнела вчерашняя щетина, а рука его, когда он жал мою, была словно меховая.

— Детка в ванной, — сказал он, ткнув сигарой в ту сторону, откуда доносилось шипенье воды. Комната, в которой мы стояли (сидеть было не на чем), выглядела так, будто в нее только что въехали; казалось, в ней еще пахнет непросохшей краской. Мебель заменяли чемоданы и нераспакованные ящики. Ящики служили столами. На одном были джип и вермут, на другом — лампа, патефон, рыжий кот Холли и ваза с желтыми розами. На полках, занимавших целую стену, красовалось полтора десятка книг. Мне сразу приглянулась эта комната, понравился ее бивачный вид.

Человек прочистил горло:

— Вы приглашены?

Мой кивок показался ему неуверенным. Его холодные глаза анатомировали меня, производя аккуратные пробные надрезы.

— А то всегда является уйма людей, которых никто не звал. Давно знаете детку?

— Не очень.

— Ага, вы недавно знаете детку?

— Я живу этажом выше.

Ответ был, видимо, исчерпывающий, и он успокоился.

— У вас такая же квартира?

— Гораздо меньше.

Он стряхнул пепел на пол.

— Вот сарай. Невероятно! Детка не умеет жить, даже когда у нее есть деньги.

Слова из него выскакивали отрывисто, словно их отстукивал телетайп.

— Вы думаете, она — да или все-таки — нет? — спросил он.

— Что — «нет»?

— Выпендривается?

— Я бы этого не сказал.

— И зря. Выпендривается. Но, с другой стороны, вы правы. Она не выпендривается, потому что на самом деле ненормальная. И вся муть, которую детка вбила себе в голову, — она в нее верит. Ее не переубедишь. Уж я старался до слез. Бенни Поллан старался, а Бенни Поллана все уважают. Бенни хотел на ней жениться, но она за него не пошла; Бенни выбросил тысячи, таская ее по психиатрам. И даже тот, знаменитый, который только по-немецки говорит, слышите, даже он развел руками. Невозможно выбить у нее из головы эти… — и он сжал кулак, словно желая раздавить что-то невидимое, — идеи… Попробуйте. Пусть расскажет вам, что она втемяшила себе в голову. Только не думайте — я люблю детку. Все ее любят, хотя многие — нет. А я — да. Я ее искренне люблю. Я человек чуткий, вот почему. Иначе ее не оценишь — надо быть чутким, надо иметь поэтическую жилку. Но я вам честно скажу. Можешь разбиться для нее в лепешку, а в благодарность получишь дерьмо на блюдечке. Ну, к примеру, что она сегодня собой представляет? Такие-то вот и кончают пачкой люминала. Я это столько раз видел, что вам пальцев на ногах не хватит сосчитать, и притом те даже не были тронутые. А она тронутая.

— Зато молодая. И впереди у нее еще долгая молодость.

— Если вы о будущем, то вы опять не правы. Года два назад, на Западе, был такой момент, когда все могло пойти по-другому. Она попала в струю, ей заинтересовались, и она действительно могла сняться в кино. Но уж если тебе повезло, то кобениться нечего. Спросите Луизу Райнер. А Райнер была звездой. Конечно, Холли не была звездой, дальше фотопроб у нее дело не шло. Но это было до «Повести о докторе Вэсле». А тогда она действительно могла сняться. Я-то знаю, потому что это я ее проталкивал. — Он ткнул в себя сигарой. — О. Д. Берман.

Он ожидал проявлений восторга, и я был бы не прочь доставить ему такое удовольствие, но беда в том, что я в жизни не слыхал об О. Д. Бермане. Выяснилось, что он голливудский агент по найму актеров.

— Я ее первый заметил. Еще в Санта-Аните. Вижу, все время ошивается на бегах. Я заинтересовался — профессионально. Узнаю: любовница жокея, живет с ним, с мозгляком. Жокею передают от меня: «Брось это дело, если не хочешь, чтобы с тобой потолковала полиция», — понимаете, детке-то всего пятнадцать. Но уже свой стиль, за живое берет. Несмотря на очки, несмотря на то, что стоит ей рот раскрыть, и не поймешь — не то деревенщина, не то сезонница. Я до сих пор не понял, откуда она взялась. И думаю, никому не понять. Врет как сивый мерин, наверно, сама забыла откуда. Год ушел на то, чтобы исправить ей выговор. Мы что делали? Заставили брать уроки французского. Когда она научилась делать вид, будто знает французский, ей стало легче делать вид, будто она знает английский. Мы ее натаскивали под Маргарет Салливан, но у нее было и кое-что свое, ей заинтересовались большие люди, и вот в конце концов Бенни Поллан, уважаемая личность, хочет на ней жениться. О чем еще может мечтать агент? И потом — бац! «Повесть о докторе Вэсле». Вы видели картину? Сесиль де Милль. Гари Купер. Господи! Я разрываюсь на части, все улажено: ее будут пробовать на роль санитарки доктора Вэсла. Ну, ладно, одной из его санитарок. И на тебе — дзинь! Телефон. — Он поднял несуществующую трубку и поднес ее к уху. — Она говорит: «Это я, Холли». Я говорю: «Детка, плохо слышно, как будто издалека». Она говорит: «А я в Нью-Йорке». Я говорю: «Какого черта ты в Нью-Йорке, если сегодня воскресенье, а завтра у тебя проба?» Она говорит: «Я в Нью-Йорке потому, что я никогда не была в Нью-Йорке». Я говорю: «Садись, черт тебя побери, в самолет и немедленно возвращайся». Она говорит: «Не хочу». Я говорю: «Что ты задумала, куколка?» Она говорит: «Тебе надо, чтобы все было как следует, а мне этого не надо». Я говорю: «А какого рожна тебе надо?» Она говорит: «Когда я это узнаю, я тебе первому сообщу». Понятно теперь, про что я сказал «дерьмо на блюдечке»?

Рыжий кот спрыгнул с ящика и потерся о его ногу. Он поднял кота носком ботинка и отшвырнул; смотреть на это было противно, но он, видимо, был так раздражен, что кот в эту минуту для него просто не существовал.

— Это ей надо? — сказал он, жестом обводя комнату. — Куча народу, которого никто не звал? Жить на подачки? Шиться с подонками? Может, она еще хочет выйти за Расти Троулера? Может, ей еще орден за это дать?

Он замолчал, вне себя от ярости.

— Простите, я не знаю Троулера.

— Если вы не знаете Расти, значит, и о детке вы не больно много знаете. Паршиво, — сказал он и прищелкнул языком. — Я-то думал, что вы сможете на нее повлиять. Образумите, пока не поздно.

— Но, по вашим словам, уже поздно.

Он выпустил кольцо дыма, дал ему растаять и только тогда улыбнулся; улыбка изменила его лицо — в нем появилось что-то кроткое.

— Я еще могу устроить, чтобы ее сняли. Точно вам говорю, — сказал он, и теперь это звучало искренне. — Я в самом деле ее люблю.

— Про что ты тут сплетничаешь, О. Д.? — Холли, кое-как завернутая в полотенце, зашлепала по комнате, оставляя на полу мокрые следы.

— Да все про то же. Что ты тронутая.

— Фред уже знает.

— Зато ты не знаешь.

— Зажги мне сигарету, милый, — сказала она, стащив с головы купальную шапочку и встряхивая волосами. — Это я не тебе, О. Д. Ты зануда. Вечно брюзжишь.

Она подхватила кота и закинула себе на плечо. Он уселся там, балансируя, как птица на жердочке, передние лапы зарылись в ее волосы, будто в моток шерсти; но при всех своих добродушных повадках это был мрачный кот с разбойничьей мордой; одного глаза у него не было, а другой горел злодейским огнем.

— О. Д. — зануда, — сказала она, беря сигарету, которую я ей раскурил. — Но знает уйму телефонных номеров. О. Д., какой телефон у Дэвида Сэлзника?

— Отстань.

— Я не шучу, милый. Я хочу, чтобы ты позвонил ему и рассказал, какой гении наш Фред. Он написал кучу прекрасных рассказов. Ладно, Фред, не красней, не ты ведь говоришь, что ты гений, а я. Слышишь, О. Д.? Что ты можешь сделать, чтобы Фред разбогател?

— Позволь уж нам самим об этом договориться.

— Помни, — сказала она уходя, — я его агент. И еще одно: когда позову, приходи, застегнешь мне молнию. А если кто постучится — открой.

Стучались без конца. За пятнадцать минут комната набилась мужчинами; некоторые были в военной форме. Я приметил двух морских офицеров и одного полковника авиации; но они терялись в толпе седеющих пришельцев уже непризывного возраста. Компания собралась самая разношерстная, если не считать того, что все тут были немолоды; гости чувствовали себя чужими среди чужих и, входя, старались скрыть свое разочарование при виде других гостей. Как будто хозяйка раздавала приглашения, шатаясь по барам — а может, так оно и было в самом деле. Но, войдя, гости скоро переставали хмуриться и безропотно включались в разговор, особенно О. Д. Берман — он живо кинулся в самую гущу люден, явно не желая обсуждать мое голливудское будущее.

Я остался один у книжных полок; из книг больше половины было о лошадях, а остальные — о бейсболе. Прикинувшись, что я поглощен «Достоинствами лошадей и как в них разбираться», я смог беспрепятственно разглядывать друзей Холли.

Вскоре один из них привлек мое внимание. Это был средних лет младенец, так и не успевший расстаться с детским жирком, хотя умелому портному почти удалось замаскировать пухлую попку, по которой очень хотелось шлепнуть. Его круглое, как блин, лицо с мелкими чертами было девственно, не тронуто временем, губы сложены бантиком и капризно надуты, словно он вот-вот завопит и захнычет, и весь он был какой-то бескостный — казалось, он родился и потом не рос, а распухал, как воздушный шар, без единой морщинки. Но выделялся он не внешностью — хорошо сохранившиеся младенцы не такая уж редкость, — а скорее поведением, потому что вел себя так, словно это он был хозяином вечера: как неутомимый осьминог, сбивал мартини, знакомил людей, снимал и ставил пластинки. Справедливости ради надо сказать, что действиями его в основном руководила хозяйка: «Расти, пожалуйста. Расти, будь любезен». Если он ее и любил, то ревности своей волн не давал. Ревнивец, наверно, вышел бы из себя, наблюдая, как она порхает по комнате, держа кота в одной руке, а другой поправляя галстуки и снимая с лацканов пушинки; медаль полковника авиации она отшлифовала прямо до блеска.

Имя этого человека было Резерфорд (Расти) Троулер. В 1908 году он потерял обоих родителей — отец пал жертвой анархиста, мать не пережила удара, — и это двойное несчастье сделало Расти сиротой, миллионером и знаменитостью в возрасте пяти лет. С тех пор его имя не сходило со страниц воскресных газет и прогремело с особенной силой, когда он, будучи еще школьником, подвел опекуна-крестного под арест по обвинению в содомии. Затем бульварные газеты кормились его женитьбами и разводами. Его первая жена, отсудив алименты, вышла замуж за главу какой-то секты. О второй жене сведений нет, зато третья возбудила в штате Нью-Йорк дело о разводе, дав массу захватывающих показаний. С четвертой миссис Троулер он развелся сам, обвинив ее в том, что она подняла на борту его яхты мятеж, в результате чего он был высажен на островах Драй Тортугас. С тех пор он оставался холостяком, хотя перед войной, кажется, сватался к Юнити Митфорд; ходили слухи, что он послал ей телеграмму с предложением выйти замуж за него, если она не выйдет за Гитлера. Это и дало Винчелу основание называть его нацистом — впрочем, как и тот факт, что Троулер исправно посещал слеты в Йорквилле.

Все эти сведения я прочел в «Путеводителе по бейсболу», который служил Холли еще и альбомом для вырезок. Между страницами были вложены статьи из воскресных газет и вырезки со светской скандальной хроникой. «В толпе уединясь, — Расти Троулер и Холли Голайтли на премьере „Прикосновения Венеры“».

Холли подошла сзади и застала меня за чтением: «Мисс Холли Голайтли из бостонских Голайтли превращает каждый день стопроцентного миллионера Расти Троулера в праздник».

— Радуешься моей популярности или просто болеешь за бейсбол? — сказала она, заглядывая через плечо и поправляя темные очки.

Я спросил:

— Какая сегодня сводка погоды?

Она подмигнула мне, но без всякого юмора: это было предостережением.

— Лошадей я обожаю, зато бейсбол терпеть не могу. — Что-то в ее тоне приказывало, чтобы я выкинул из головы Салли Томато. — Ненавижу слушать бейсбольные репортажи, но приходится — для общего развития. У мужчин ведь мало тем для разговора. Если не бейсбол — значит, лошади. А уж если мужчину не волнует ни то, ни другое, тогда плохи мои дела — его и женщины не волнуют. До чего вы договорились с О. Д.?

— Расстались по обоюдному согласию.

— Это шанс для тебя, можешь мне поверить.

— Я верю. Только шанс ли я для него — вот вопрос.

Она настаивала:

— Ступай и постарайся его убедить, что он не такой уж комичный. Он тебе действительно может помочь, Фред.

— Ты-то сама не воспользовалась его помощью. — Она посмотрела на меня с недоумением, и я сказал: — «Повесть о докторе Вэсле».

— А, опять завел старую песню, — сказала она и бросила через комнату растроганный взгляд на Бермана. — Но он по-своему прав. Я, наверно, должна чувствовать себя виноватой. Не потому, что они дали бы мне роль, и не потому, что я бы справилась. Они бы не дали, да и я бы не справилась. Если я и чувствую вину, то только потому, что морочила ему голову, а себя я не обманывала ни минуты. Просто тянула время, чтобы пообтесаться немножко. Я ведь точно знала, что не стану звездой. Это слишком трудно, а если у тебя есть мозги, то еще и противно. Комплекса неполноценности мне не хватает; это только думают, что у звезды должно быть большое, жирное «Я», а на самом деле как раз этого ей и не положено. Не думай, что я не хочу разбогатеть или стать знаменитой. Это очень даже входит в мои планы, когда-нибудь, даст бог, я до этого дорвусь, но только пусть мое «Я» останется при мне. Я хочу быть собой, когда в одно прекрасное утро проснусь и пойду завтракать к Тиффани. Тебе нужно выпить, — сказала она, заметив, что в руках у меня пусто. — Расти! Будь любезен, принеси моему другу бокал. — Кот все еще сидел у нее на руках. — Бедняга, — сказала она, почесывая ему за ухом, — бедняга ты безымянный. Неудобно, что у него нет имени. Но я не имею права дать ему имя; придется ему подождать настоящего хозяина. А мы с ним просто повстречались однажды у реки, мы друг другу никто: он сам по себе, я — сама по себе. Не хочу ничем обзаводиться, пока не буду уверена, что нашла свое место. Я еще не знаю, где оно. Но на что оно похоже, знаю. — Она улыбнулась и спустила кота на пол. — На Тиффани, — сказала она. — Не из-за драгоценностей, я их в грош не ставлю. Кроме бриллиантов. Но это дешевка — носить бриллианты, пока тебе нет сорока. И даже в сорок рискованно. По-настоящему они выглядят только на старухах. Вроде Марии Успенской. Морщины и кости, седые волосы и бриллианты, — а мне ждать некогда. Но я не из-за этого помираю по Тиффани. Слушай, бывают у тебя дни, когда ты на стенку лезешь?

— Тоска, что ли?

— Нет, — сказала она медленно. — Тоска бывает, когда ты толстеешь или когда слишком долго идет дождь. Ты грустный — и все. А когда на стенку лезешь — это значит, что ты уже дошел. Тебе страшно, ты весь в поту от страха, а чего боишься — сам не знаешь. Боишься, что произойдет что-то ужасное, но не знаешь, что именно. С тобой так бывает?

— Очень часто. Некоторые зовут это Angst[17].

— Ладно, Angst. А как ты от него спасаешься?

— Напиваюсь, мне помогает.

— Я пробовала. И аспирин пробовала. Расти считает, что мне надо курить марихуану, и я было начала, но от нее я только хихикаю. Лучше всего для меня — просто взять такси и поехать к Тиффани. Там все так чинно, благородно, и я сразу успокаиваюсь. Разве что-нибудь плохое с тобой может приключиться там, где столько добрых, хорошо одетых людей и так мило пахнет серебром и крокодиловыми бумажниками? Если бы я нашла место, где можно было бы жить и где я чувствовала бы себя, как у Тиффани, — тогда я купила бы мебель и дала коту имя. Я думала, может, после войны мы с Фредом… — Она сдвинула на лоб темные очки, и глаза — серые, с голубыми и зелеными пятнышками — сузились, словно она смотрела вдаль. — Раз я ездила в Мексику. Вот где чудные края, чтобы разводить лошадей. Я нашла одно место у моря. Фред знает толк в лошадях.

С бокалом мартини подошел Расти Троулер и подал его, на меня не глядя.

— Я голодный, — объявил он, и в его голосе, таком же недоразвитом, как и он сам, слышалось раздражающее хныканье, словно он обижался на Холли. — Уже семь тридцать, и я голодный. Ты же знаешь, что сказал доктор.

— Да, Расти. Я знаю, что сказал доктор.

— Ну, тогда гони их. И пойдем.

— Веди себя прилично, Расти. — Она разговаривала мягко, но тоном учительницы, в котором звучала строгость; лицо его от этого вспыхнуло румянцем удовольствия и благодарности.

— Ты меня не любишь, — пожаловался он, словно они были одни.

— Нельзя любить неслуха.

По-видимому, он услышал то, что хотел; ее слова, казалось, и взволновали его, и успокоили. Но он продолжал, будто исполняя какой-то обряд:

— Ты меня любишь?

Она потрепала его по плечу.

— Займись своим делом, Расти. А когда я буду готова, мы пойдем есть, куда ты захочешь.

— В китайский квартал?

— Но никакой грудинки в кисло-сладком соусе тебе не будет. Ты знаешь, что сказал доктор.

Когда, довольный, вразвалочку, он вернулся к гостям, я не удержался и напомнил Холли, что она не ответила на его вопрос.

— Ты его любишь?

— Я же тебе говорю: можно заставить себя полюбить кого угодно. И вдобавок, у него было паршивое детство.

— Раз оно такое паршивое, отчего твой Расти никак с ним не расстанется?

— Пошевели мозгами. Ты что, не видишь, — ему спокойнее чувствовать себя в пеленках, чем в юбке. Другого выбора у него нет, только он очень болезненно к этому относится. Он хотел зарезать меня столовым ножом, когда я ему сказала, чтобы он повзрослел, взглянул на вещи трезво и завел домашнее хозяйство с каким-нибудь положительным, заботливым шофером грузовика. А пока я взяла его на свое попечение; ничего страшного, он безвредный и смотрит на женщин как на кукол, в буквальном смысле слова.

— Слава богу.

— Ну, я бы вряд ли благодарила бога, если бы все мужчины были такие.

— Нет, я говорю, слава богу, что ты не выходишь замуж за мистера Троулера.

Она вздернула бровь.

— Кстати, я не намерена притворяться, будто не знаю, что он богат. Даже в Мексике земля стоит денег. Ну-ка, — сказала она, поманив меня, — пойдем поймаем О. Д.

Я замешкался, придумывая, как бы оттянуть это дело. Потом вспомнил:

— Почему — «Путешествует»?

— У меня на карточке? — сказала она смущенно. — По-твоему, это смешно?

— Не смешно. Просто вызывает любопытство.

Она пожала плечами.

— В конце концов откуда я знаю, где буду жить завтра? Вот я и велела им поставить «Путешествует». Все равно эти карточки — пустая трата денег. Но мне казалось, что надо купить там хоть какой-нибудь пустяк. Они от Тиффани. — Она потянулась за моим бокалом, к которому я не притронулся, осушила его в два глотка и взяла меня под руку.

— Перестань упрямиться. Тебе надо подружиться с О. Д.

Нам помешало появление нового гостя. Это была молодая женщина, и она ворвалась в комнату, как ветер, как вихрь развевающихся шарфов и звякающих золотых подвесок.

— Х-Х-Холли, — сказала она, грозя пальцем, — ах ты темнила несчастная. Прячешь тут столько з-з-замечательных м-м-мужчин!

Ростом она была под метр восемьдесят пять — выше большинства гостей. Они выпрямились и втянули животы, словно стараясь стать с ней вровень.

Холли сказала:

— Ты что здесь делаешь? — И губы ее сжались в ниточку.

— Да ничего, птичка. Я б-была наверху, работала с Юниоши. Рождественский материал для «Ба-базара». Но ты, кажется, сердишься, птичка? — Она подарила гостей широкой улыбкой. — Вы, р-р-ребята, не сердитесь, что я ворвалась к вам на в-в-вечеринку?

Расти Троулер захихикал. Он схватил ее повыше локтя, словно желая пощупать мускулы, и спросил, не хочет ли она выпить.

— Ясно, хочу, — сказала она. — Сделайте мне с бурбоном.

Холли сказала:

— У нас его нету.

Авиационный полковник тут же вызвался сбегать за бутылкой.

— Умоляю, не поднимайте шухера. Я обойдусь нашатырем. Холли, душенька, — сказала она, слегка подтолкнув ее, — не утруждай себя. Я сама могу представиться.

Она наклонилась над О. Д. Берманом, у которого, как и у многих маленьких мужчин в присутствии высокой женщины, глаза вдруг стали маслеными.

— Я — М-м-мэг Уайлдвуд из Уайлдвуда, Арканзас, — есть такое захолустное местечко.

Это было похоже на танец: Берман плел ногами кружева, оттирая соперников. Но в конце концов он был вынужден уступить ее четверке партнеров, которые кулдыкали над ее косноязычными шутками, как индюки над крупой. Успех ее был понятен. Она олицетворяла победу над уродством — явление, порою более занимательное, чем настоящая красота, потому хотя бы, что в нем есть неожиданность. Здесь фокус заключался не в том, что она следила за собой или одевалась со вкусом, а в подчеркивании собственных изъянов — открыто их признавая, она превращала недостатки в достоинства. Каблуки, еще более увеличивающие ее рост, настолько высокие, что прогибались лодыжки; очень тесный лиф, хотя и без того было ясно, что она может выйти на пляж в одних плавках; волосы, гладко зачесанные назад, оттенявшие худобу, изможденность ее лица манекенщицы. И даже заикание, хоть и природное, но нарочно усиленное, ее только украшало. Это заикание было блестящей находкой: несмотря на ее рост и самоуверенность, оно возбуждало в мужчинах покровительственное чувство и к тому же несколько скрашивало ее плоские шутки. Берман, к примеру, чуть не задохнулся, когда она спросила: «Кто мне может сказать, г-г-где здесь уборная?» — но, придя в себя, вызвался ее проводить.

— Это лишнее, — сказала Холли. — Она там уже бывала. Она знает, где уборная.

Холли вытряхивала пепельницы и, когда Мэг Уайлдвуд вышла, произнесла со вздохом:

— Какая все-таки жалость!

Она остановилась, чтобы выслушать все недоуменные вопросы, — в них не было недостатка.

— И главное, непонятно. Раньше мне казалось, что это должно быть сразу видно. Но подумать только, она выглядит совершенно здоровой! И даже чистой. Вот что самое удивительное. Ну разве скажешь по ней, — спросила она с участием, но не обращаясь ни к кому в особенности, — ну разве скажешь, что у нее такая штука?

Кто-то закашлялся, некоторые поперхнулись. Флотский офицер, державший бокал Мэг Уайлдвуд, поставил его на место.

— Хотя я слышала, — сказала Холли, — что на Юге многие девушки этим страдают.

Она деликатно пожала плечами и пошла на кухню за льдом.

Вернувшись, Мэг Уайлдвуд не могла понять, почему в отношении к ней вдруг появился такой холодок; разговоры, которые она заводила, дымили, словно сырые поленья, и не желали разгораться. И что еще непростительнее — люди уходили, не взяв у нее номера телефона. Полковник авиации бежал, стоило ей повернуться к нему спиной, — это ее доконало: незадолго перед тем он сам пригласил ее поужинать. Ее вдруг развезло. А джип так же вреден кокетке, как слезы — намазанным тушью ресницам, — и все ее обаяние вмиг исчезло. Она набрасывалась на всех. Она назвала хозяйку голливудским выродком. Человеку, которому было за пятьдесят, предложила подраться. Берману сказала, что Гитлер прав. Она раздразнила Расти Троулера, загнав его в угол.

— Знаешь, что с тобой будет? — сказала она без намека на заикание. — Я сволоку тебя в зоопарк и скормлю яку.

Он, казалось, был не против, но его постигло разочарование, потому что она сползла на пол и осталась сидеть там, бубня себе что-то под нос.

— Ты, зануда. Вставай, — сказала Холли, натягивая перчатки.

Последние гости толклись у двери, но зануда не шевелилась.

Холли бросила на меня умоляющий взгляд.

— Фред, будь ангелом, а? Посади ее в такси. Она живет в гостинице «Уинслоу».

— Я живу в «Барбизоне». Риджент 4–5700. Спросите Мэг Уайлдвуд.

— Ты ангел, Фред.

Они ушли. Непосильная задача посадить амазонку в такси вытеснила из головы всякую обиду. Но Мэг сама решила эту задачу. Она поднялась на ноги без посторонней помощи и, шатаясь, таращилась на меня с высоты своего роста.

— Пошли в «Сторк-клуб». Будем веселиться, — сказала она и рухнула как подкошенная.

Первой моей мыслью было бежать за доктором. Но осмотр показал, что пульс у нее прекрасный, а дыхание ровное. Она просто спала. Я подложил ей под голову подушку и предоставил наслаждаться сном.

На другой день я столкнулся с Холли на лестнице.

— Эх, ты! — крикнула она, пробегая мимо, и показала мне лекарства. — Лежит теперь здесь чуть не в горячке. Никак не очухается с похмелья. Хоть на стенку лезь.

Из этого я заключил, что Мэг Уайлдвуд до сих пор не выдворена из квартиры, но причины такого непонятного радушия узнать не успел.

В субботу тайна сгустилась еще больше. Сначала в мою дверь по ошибке постучался латиноамериканец — он искал Мэг Уайлдвуд. Чтобы исправить эту ошибку, потребовалось некоторое время, потому что его выговор и мой мешали нам понять друг друга. Но за это время он успел мне понравиться. Он был ладно скроен, в его смуглом лице и фигуре матадора были изысканность и совершенство, как в апельсине или в яблоке — словом, в предмете, который природе полностью удался. Все это дополняли английский костюм, свежий запах одеколона и — что еще реже у латиноамериканцев — застенчивость.

Второй раз он появился на моем горизонте в тот же день. Дело шло к вечеру, и я увидел его, отправляясь обедать. Он приехал на такси, шофер помогал ему, сгибаясь, как и он, под грузом чемоданов. Это дало мне новую пищу для размышлений. К воскресенью пережевывать ее мне надоело.

Затем картина стала яснее и одновременно загадочнее.

В воскресенье стояло бабье лето, солнце грело сильно, окно мое было открыто, и с пожарной лестницы до меня доносились голоса. Холли и Мэг лежали там, растянувшись на одеяле, и между ними сидел кот. Их волосы, только что вымытые, свисали мокрыми прядями. Холли красила ногти на ногах, Мэг вязала свитер. Говорила Мэг.

— Если хочешь знать, тебе все-таки п-п-повезло. Одно по крайней мере можно сказать о Расти. Он американец.

— С чем его и поздравляю.

— Птичка, ведь сейчас война.

— А кончится война — только вы меня и видели.

— Нет, я смотрю на это по-другому. Я г-г-горжусь своей страной. В моем роду все мужчины были замечательными солдатами. Статуя д-д-дедушки Уайлдвуда стоит в самом центре Уайлдвуда.

— Фред тоже солдат, — сказала Холли. — Но ему вряд ли поставят статую. А может, и поставят. Говорят, чем глупее человек, тем он храбрее. Он довольно глупый.

— Фред — это мальчик сверху? Я не знала, что он солдат. А что глупый — похоже.

— Любознательный. Не глупый. До смерти хочет разглядеть, что творится за чужим окошком, — у кого хочешь будет глупый вид, если нос прижат к стеклу. Короче, это не тот Фред. Фред — мой брат.

— И собственную п-п-плоть и кровь ты зовешь дураком?

— Раз он глуп, значит, глуп.

— Все равно, так говорить — это дурной тон. О мальчике, который сражается за тебя и за меня — за всех нас.

— Ты что, на митинге?

— Ты должна знать, на чем я стою. Я понимаю шутки, но в глубине души я человек серьезный. И горжусь, что я американка. Поэтому я не спокойна насчет Жозе. — Она отложила спицы. — Согласись, что он безумно красив.

Холли сказала:

— Х-м-м, — и кисточкой смазала кота по усам.

— Если бы только я могла привыкнуть к мысли, что выйду за бразильца. И сама стану б-б-бразильянкой. Такую пропасть перешагнуть. Шесть тысяч миль, не зная языка…

— Иди на курсы Берлица.

— С какой стати там будут учить п-п-португальскому? Мне кажется, на нем никто и не разговаривает. Нет, единственный для меня выход — это уговорить Жозе, чтобы он бросил политику и стал американцем. Ну какой для мужчины смысл делаться п-п-президентом Бразилии? — Она вздохнула и взялась за вязанье. — Я, наверно, безумно его люблю. Ты нас видела вместе. Как, по-твоему, я безумно его люблю?

— Да как сказать. Он кусается?

Мэг спустила петлю.

— Кусается?

— В постели.

— Нет. А он должен? — Потом осуждающе добавила: — Но он смеется.

— Хорошо. Это правильный подход. Я люблю, когда мужчина относится к этому с юмором, а то большинство только и знают, что сопеть.

Мэг взяла назад свою жалобу, расценив это замечание как косвенный комплимент.

— Да. Пожалуй.

— Так. Значит, он не кусается. Он смеется. Что еще?

Мэг подобрала спущенные петли и снова начала вязать.

— Я спрашиваю…

— Слышу. Не то чтобы я не хотела тебе рассказывать. Просто не запоминается. Я не с-с-сосредоточиваюсь на таких вещах. Не так, как ты. У меня они вылетают из головы, как сон. Но я считаю — это нормально.

— Может, это и нормально, милая, но я предпочитаю быть естественной. — Холли замолчала, докрашивая коту усы. — Слушай, если ты не можешь запомнить, не выключай свет.

— Пойми меня, Холли. Я очень и очень благопристойная женщина.

— А, ерунда. Что тут непристойного — поглядеть на человека, который тебе нравится. Мужчины такие красивые — многие из них, — Жозе тоже, а если тебе и поглядеть на него не хочется, то я бы сказала, что ему досталась довольно холодная котлетка.

— Говори тише.

— Очень может быть, что ты его и не любишь. Ну, ответила я на твой вопрос?

— Нет, и вовсе я не холодная к-к-котлетка. Я человек с горячим сердцем. Это во мне главное.

— Прекрасно. Горячее сердце! Но если бы я была мужчиной, я предпочла бы грелку. Это гораздо осязательнее.

— Мне ни к чему эти самые страсти, — сказала Мэг умиротворенно, и спицы ее снова засверкали на солнце. — Все равно я его люблю. Известно тебе, что я ему связала десять пар носков меньше чем за три месяца? А этот свитер — уже второй. — Она встряхнула свитер и отбросила его в сторону. — Только к чему они? Свитера в Бразилии. Лучше бы я делала т-т-тропические шлемы.

Холли легла на спину и зевнула.

— Бывает же там зима.

— Дождь там бывает — это я знаю. Жара. Дождь. Д-д-джунгли.

— Жара. Джунгли. Мне бы подошло.

— Да уж, скорей тебе, чем мне.

— Да, — сказала Холли сонным голосом, в котором сна и не бывало. — Скорее мне, чем тебе.

В понедельник, спустившись за утренней почтой, я увидел, что на ящике Холли карточка сменилась — добавилось новое имя: мисс Голайтли и мисс Уайлдвуд теперь путешествовали вместе. Меня бы, наверно, это заняло больше, если бы не письмо в моем собственном ящике. Оно пришло из маленького университетского журнала, куда я посылал рассказ. Он им понравился, и, хотя мне давали понять, что платить журнал не в состоянии, все же рассказ обещали опубликовать. Опубликовать — это означало напечатать. Нужно было с кем-то поделиться, и, прыгая через две ступеньки, я очутился перед дверью Холли.

Я боялся, что голос у меня задрожит, и, как только она открыла дверь, щурясь со сна, я просто сунул ей письмо. Можно было бы прочесть страниц шестьдесят, пока она его изучала.

— Я бы им не дала, раз они не хотят платить, — сказала о на, зевая.

Может быть, по моему лицу ей стало ясно, что я не за том пришел, что мне нужны не советы, а поздравления: зевок сменился улыбкой.

— А, понимаю. Это чудесно. Ну, заходи, — сказала она. — Сварим кофе и отпразднуем это дело. Нет. Лучше я оденусь и поведу тебя завтракать.

Спальня ее была под стать гостиной, в ней царил тот же бивачный дух: чемоданы, коробки — все упаковано и готово в дорогу, как пожитки преступника, за которым гонятся по пятам власти. В гостиной вообще не было мебели; здесь же стояла кровать, притом двуспальная и пышная — светлое дерево, стеганый атлас.

Дверь в ванную она оставила открытой и разговаривала со мной оттуда; за шумом и плеском воды слов почти нельзя было разобрать, но суть их сводилась вот к чему: я, наверно, знаю, что Мэг поселилась здесь, и, право же, так будет удобнее. Если тебе нужна компаньонка, то лучше, чтобы это была круглая дура, как Мэг, потому что она будет платить за квартиру и еще бегать и прачечную.

Сразу было видно, что прачечная для Холли — серьезная проблема: комната была завалена одеждой, как женская раздевалка при физкультурном зале.

— …и знаешь, как ни странно, она довольно модная манекенщица. Что очень кстати, — сказала Холли, прыгая на одной ноге и застегивая подвязку. — Не будет целый день мозолить глаза. И мужикам на шею вешаться не будет. Она помолвлена. Очень приятный малый. Только у них небольшая разница в росте — примерно полметра в ее пользу. Куда же к черту… — Стоя на коленях, она шарила под кроватью.

Найдя то, что искала, — туфли из змеиной кожи, — она принялась искать блузку, потом пояс, и, когда наконец она возникла из этого содома, выхоленная и лощеная, словно ее наряжали служанки Клеопатры, — тут было чему удивляться.

Она сказала:

— Слушай, — и взяла меня за подбородок, — я рада за тебя. Честное слово, рада.

Помню тот понедельник в октябре сорок третьего. Дивный день, беззаботный, как у птицы. Для начала мы выпили по «манхеттену» у Джо Белла, потом, когда он узнал о моей удаче, еще по «шампаню», за счет заведения. Позже мы отправились гулять на Пятую авеню, где шел парад. Флаги на ветру, буханье военных оркестров и военных сапог — все это, казалось, было затеяно в мою честь и к войне не имело пика кого отношения.

Позавтракали мы в закусочной парка. Потом, обойдя стороной зоосад (Холли сказала, что не выносит, когда кого-нибудь держат в клетке), мы бегали, хихикали, пели на дорожках, ведущих к старому деревянному сараю для лодок, которого теперь уже нет. По озеру плыли листья; на берегу садовник сложил из них костер, и столб дыма — единственное пятно в осеннем мареве — поднимался вверх, как индейский сигнал.

Весна никогда меня не волновала; началом, преддверием всего казалась мне осень, и это я особенно ощутил, сидя с Холли на перилах у лодочного сарая. Я думал о будущем и говорил о прошлом. Холли расспрашивала о моем детстве. Она рассказывала и о своем, но уклончиво, без имен, без названий, и впечатление от ее рассказов получалось смутное, хотя она со сладострастием описывала лето, купанье, рождественскую елку, хорошеньких кузин, вечеринки — словом, счастье, которого не было да и не могло быть у ребенка, сбежавшего из дому.

— А может быть, неправда, что ты с четырнадцати лет живешь самостоятельно?

Она потерла пос.

— Это-то правда. Остальное — неправда. Но ты, милый, такую трагедию устроил из своего детства, что я решила с тобой не тягаться.

Она соскочила с перил.

— Кстати, вспомнила: надо послать Фреду арахиса.

Остальную часть дня мы провели, рыская по городу и выманивая у бакалейщиков банки с молотым арахисом — деликатесом военного времени. Темнота наступила прежде, чем мы успели набрать полдюжины банок — последняя досталась нам в гастрономе на Третьей авеню. Это было рядом с антикварным магазином, где продавалась клетка, которую я облюбовал, и мы пошли на нее посмотреть. Холли оценила замысловатую вещь.

— И все же это клетка, как ни крути.

Возле Вулворта она схватила меня за руку.

— Украдем что-нибудь, — сказала она, втаскивая меня в магазин, и мне сразу показалось, что на нас смотрят во все глаза, словно мы уже под подозрением. — Давай, не бойся.

Она шмыгнула вдоль прилавка, заваленного бумажными тыквами и масками. Продавщица была занята монашками, которые примеряли маски. Холли взяла маску и надела ее, потом выбрала другую и напялила на меня; потом взяла меня за руку, и мы вышли. Только и всего. Несколько кварталов мы пробежали, наверно, для пущего драматизма и еще, как я понял, потому, что удачная кража окрыляет. Я спросил, часто ли она крадет.

— Приходилось, — сказала она. — Когда что-нибудь нужно было. Да и теперь изредка этим занимаюсь, чтобы не терять сноровки.

До самого дома мы шли в масках.

В памяти у меня осталось много дней, проведенных с Холли; время от времени мы действительно подолгу бывали вместе, но в целом эти воспоминания обманчивы. К концу месяца я нашел работу — надо ли тут что-нибудь добавлять? Чем меньше об этом говорить, тем лучше, достаточно сказать, что для меня это было необходимостью, и я был занят с девяти до пяти. Теперь распорядок дня у меня и у Холли был совершенно разный.

Если это был не четверг, день ее визитов в Синг-Синг, и если она не отправлялась в парк кататься верхом, Холли едва успевала встать к моему приходу. Иногда по дороге с работы я заходил к ней, пил с ней «утренний» кофе, и она одевалась к вечеру. Каждый раз она куда-то уходила — не всегда с Расти Троулером, но, как правило, с ним, и, как правило, им сопутствовали Мэг Уайлдвуд и ее симпатичный бразилец по имени Жозе Ибарра-Егар — мать у него была немка. Квартет этот звучал неслаженно, и главным образом по вине Ибарры-Егара, который выглядел столь же неуместно в их компании, как скрипка в джазе. Он был человек интеллигентный, представительный, видимо, всерьез занимался своей работой, кажется государственной и важной, и проводил из-за нее большую часть времени в Вашингтоне. Непонятно только, как он мог при этом просиживать целые ночи в «Ла-Рю», в «Эли Марокко», слушая б-б-болтовню Мэг Уайлдвуд, глядя на щечки-ягодицы Расти Троулера. Может быть, подобно многим из нас, он не способен был оценить людей в чужой стране, разложить их по полочкам, как у себя дома; наверно, все американцы выглядели для него одинаково, и спутники казались ему довольно сносными образчиками национального характера и местных нравов. Это может объяснить многое; решимость Холли объясняет остальное.

Однажды в конце дня, ожидая автобуса до Пятой авеню, я увидел, что на другой стороне улицы остановилось такси, из него вылезла девушка и взбежала по ступенькам Публичной библиотеки. Она была уже в дверях, когда я ее узнал, — оплошность вполне простительная, ибо трудно вообразить себе более нелепое сочетание, чем библиотека и Холли. Любопытство увлекло меня на лестницу со львами; я колебался — нагнать ее открыто или изобразить неожиданную встречу. В результате я не сделал ни того ни другого, а незаметно устроился поблизости от нее в читальне; она сидела там, скрывшись за темными очками и крепостным валом книг на столе. Она перескакивала с одной книжки на другую, временами задерживаясь на какой-нибудь странице и всегда при этом хмурясь, словно буквы были напечатаны вверх ногами. Карандаш ее был нацелен на бумагу, но, казалось, ничто не вызывало у нее интереса, и лишь изредка, как бы с отчаяния, она начинала вдруг что-то старательно царапать. Глядя на нее, я вспомнил девочку, с которой учился в школе, зубрилу Милдред Гроссман, — ее сальные волосы и захватанные очки, желтые пальцы (она препарировала лягушек и носила кофе пикетчикам), ее тусклые глаза, которые обращались к звездам только затем, чтобы оценить их химический состав. Холли отличалась от Милдред, как небо от земли, однако мне они казались чем-то вроде сиамских близнецов, и пить моих размышлений вилась примерно так: обыкновенные люди часто преображаются, даже наше тело испытывает раз в несколько лет полное превращение; правится это нам или нет — таков закон природы. Но вот два человека, которые не изменятся никогда. Это и роднило Холли с Милдред. Они никогда не изменятся, потому что характер их сложился слишком рано, а это, как внезапно свалившееся богатство, лишает человека чувства меры: одна закоснела в ползучем эмпиризме, другая очертя голову кинулась в романтику. Я думал об их будущем, представляя их себе в ресторане: Милдред без конца изучает меню с точки зрения питательных веществ — Холли жадно пробует одно блюдо за другим. И так будет всегда. Они пройдут по жизни и уйдут из нее все тем же решительным шагом, не оглядываясь по сторонам. Эти глубокие наблюдения заставили меня позабыть, где я нахожусь; очнувшись, я с удивлением обнаружил, что сижу в унылой читальне, и снова поразился, увидев неподалеку Холли. Шел восьмой час, и она прихорашивалась: подкрасила губы, надела шарф и серьги, готовясь после библиотеки принять вид, более подобающий для «Колонии». Когда она удалилась, я подошел к столу, где лежали ее книги; их-то я и хотел посмотреть. «К югу на „Буревестнике“». «Дорогами Бразилии». «Политическая мысль Латинской Америки». И так далее.

В сочельник они с Мэг устроили вечеринку. Холли попросила меня прийти пораньше и помочь им нарядить елку. Мне до сих пор невдомек, как им удалось втащить такое дерево в комнату. Верхние ветви уперлись в потолок, нижние — раскинулись от стенки до стенки. В общем, она не очень отличалась от того святочного великана, что стоял на Рокфеллер-плаза. Да и нарядить ее мог разве что Рокфеллер — игрушки и мишура таяли в ней, как снег. Холли вызвалась сбегать к Вулворту и стащить несколько воздушных шаров — и действительно, елку они очень украсили. Мы подняли за нее стаканы, и Холли сказала:

— Загляни в спальню, там для тебя подарок.

Для нее я тоже припас маленький пакет, который показался мне еще меньше, когда я увидел на кровати обвязанную красной лентой диво-клетку.

— Холли! Это чудовищно!

— Вполне с тобой согласна, но я думала, что она тебе правится.

— Но сколько денег! Триста пятьдесят долларов!

Она пожала плечами.

— Несколько лишних прогулок в туалет. Только обещай мае обещай, что никогда никого туда не посадишь.

Я бросился ее целовать, но она протянула руку.

— Давай сюда, — сказала она, похлопав меня по оттопыренному карману.

— Извини, это не бог весть что…

И в самом деле, это была всего лишь медаль со святым Христофором[18]. Зато купленная у Тиффани.

Холли была не из тех, кто умеет беречь вещи, и она, наверное, давно уже потеряла эту медаль — сунула в чемодан и забыла где-нибудь в гостинице. А клетка все еще у меня. Я таскал ее с собой в Нью-Орлеан, Наптакет, по всей Европе, в Марокко и Вест-Индию. Но я редко вспоминаю, что подарила ее Холли, потому что однажды я решил об этом забыть. У нас произошла бурная ссора, к поднялась эта буря из-за чудо-клетки, О. Д. Бермана и университетского журнала с моим рассказом, который я подарил Холли.

В феврале Холли отправилась путешествовать с Мэг, Расти и Жозе Ибаррой-Егаром. Размолвка наша случилась вскоре после ее возвращения. Кожа у Холли потемнела, как от йода, волосы выгорели добела, и время она провела прекрасно.

— Значит, сперва мы были на Кн-Уэст, и Расти там взъелся на каких-то матросов, не то наоборот — они на него взъелись, в общем, теперь ему до самой могилы носить корсет. Милейшая Мэг тоже угодила в больницу. Солнечный ожог первой степени. Отвратительно: сплошные волдыри и вонючая мазь. Запах ее невозможно было вынести. Поэтому мы с Жозе бросили их в больнице и отправились в Гавану. Он говорит: «Вот подожди, увидишь Рио»; но на мой вкус Гавана — тоже место хоть куда. Гид у нас был неотразимый — больше чем наполовину негр, а в остальном китаец, и хотя к тем и другим я равнодушна, гибрид оказался ничего. Я даже позволяла ему гладить мне под столом коленки, он мне, ей-богу, казался довольно забавным. Но однажды вечером он повел нас на какую-то порнографическую картину, и что же ты думаешь? На экране мы увидели его самого. Конечно, когда мы вернулись в Ки-Уэст, Мэг была убеждена, что все это время я спала с Жозе. И Расти — тоже, но он не очень убивался, ему просто интересно было узнать подробности. В общем, пока мы с Мэг не поговорили по душам, обстановка была довольно тяжелая.

Мы были в гостиной, и, хотя к концу подходил февраль, елка, побуревшая, потерявшая запах, с шарами, сморщенными, как вымя старой коровы, по-прежнему занимала большую часть комнаты. За это время появилась новая мебель — походная койка, и Холли, пытаясь сохранить свой тропический вид, загорала на ней под кварцевой лампой.

— И ты ее убедила?

— Что я не спала с Жозе? Бог мой, конечно. Я просто сказала — но знаешь, как на исповеди и с надрывом, — сказала ей, что меня интересуют только женщины.

— Не могла же она поверить?

— Ну да, черта с два не могла! А зачем, по-твоему, она купила эту койку? Чего-чего, а огорошить человека я умею. Миленький, будь добр, натри мне мазью спину.

Пока я этим занимался, она сказала:

— О. Д. Берман — в городе, слушай, я дала ему журнал с твоим рассказом. Ему понравилось. Он считает, что тебе стоит помочь. Но говорит, что ты не туда идешь. Негры и дети — кому это интересно!

— Да уж, наверно, не мистеру Берману.

— А я с ним согласна. Я два раза прочла рассказ. Одни сопляки и негры. Листья колышутся. Описания. В этом нет никакого смысла.

Рука моя, растиравшая по спине мазь, словно вышла из повиновения — ей так и хотелось подняться и стукнуть Холли.

— Назови мне что-нибудь такое, — сказал я спокойно, — в чем есть смысл. По твоему мнению.

— «Грозовой перевал», — сказала она не раздумывая.

Совладать с рукой я уже почти не мог.

— Глупо. Сравниваешь с гениальной книгой.

— Ага, гениальной, правда? «Дикарочка моя Кэти». Господа, я вся изревелась. Десять раз ее смотрела.

— А-а… — сказал я с облегчением, — а-а… — непростительно возвышая голос, — киношка!

Она вся напряглась, казалось, что трогаешь камень, нагретый солнцем.

— Всякому приятно чувствовать свое превосходство, — сказала она. — Но неплохо бы для этого иметь хоть какие-нибудь основания.

— Я себя не сравниваю с тобой. Или с Берманом. Поэтому и не могу чувствовать своего превосходства. Мы разного хотим.

— А разбогатеть ты не хочешь?

— Так далеко мои планы не заходят.

— Судя по твоим рассказам, да. Как будто ты их пишешь и сам не знаешь, чем они кончатся. Ну так я тебе скажу: зарабатывай лучше деньги. У тебя дорогие фантазии. Вряд ли кто захочет покупать тебе клетки для птиц.

— Очень жаль.

— И еще не так пожалеешь, если меня ударишь. Только что ты хотел, я по руке почувствовала. И опять хочешь.

Я хотел, и еще как; сердце стучало, руки тряслись, когда я завинчивал банку с мазью.

— О нет, об этом я бы не стал сокрушаться. Я жалею, что ты выбросила столько денег; Расти Троулер — нелегкий заработок.

Она села на койке, — лицо и голая грудь холодно голубели под кварцем.

— Тебе понадобится четыре секунды, чтобы дойти отсюда до двери. Я даю тебе две.

Я пошел прямо к себе, взял клетку, снес ее вниз и поставил у ее двери. Вопрос был исчерпан. Вернее, так мне казалось до следующего утра, когда, отправляясь на работу, я увидел клетку, водруженную на урну и ожидавшую мусорщика. Презирая себя за малодушие, я схватил ее и отнес к себе в комнату, но эта капитуляция не ослабила моей решимости начисто вычеркнуть Холли из моей жизни. Я решил, что она «примитивная кривляка», «бездельница» и «фальшивая девица», с которой вообще не стоит разговаривать.

И не разговаривал. Довольно долго. Встречаясь на лестнице, мы опускали глаза. Когда она входила к Джо Беллу, я тут же уходил.

Однажды мадам Сапфия Спанелла, бывшая колоратура и страстная любительница роликовых коньков, жившая на втором этаже, стала обходить жильцов с петицией, в которой требовала выселения мисс Голайтли как «морально разложившейся личности» и «организатора ночных сборищ, угрожающих здоровью и безопасности соседей». И хотя подписать ее я отказался, но в глубине души сознавал, что у мадам Спанеллы есть основания для недовольства. Однако ее петиция ни к чему не привела, и в конце апреля, теплыми весенними ночами, в распахнутые окна снова доносился из квартиры 2 хохот граммофона, топот ног и пьяный гвалт.

Среди гостей Холли нередко встречались подозрительные личности, но как-то раз, ближе к лету, проходя через вестибюль, я заметил уж очень странного человека, который разглядывал ее почтовый ящик. Это был мужчина лет пятидесяти, с жестким, обветренным лицом и серыми несчастными глазами. На нем была старая серая шляпа, в пятнах от пота, и новенькие коричневые ботинки; дешевый летний бледно-голубой костюм мешковато сидел на его долговязой фигуре. Звонить Холли он, по-видимому, не собирался. Медленно, словно читая шрифт Брайля, он водил пальцем по тисненым буквам ее карточки.

В тот же вечер, отправляясь ужинать, я увидел его еще раз. Он стоял, прислонившись к дереву на другой стороне улицы, и глядел на окна Холли. У меня возникли мрачные подозрения. Кто он? Сыщик? Или член шайки, связанный с ее приятелем по Синг-Сингу — Томато? Во мне проснулись самые нежные чувства к Холли. Да и простая порядочность требовала, чтобы я на время забыл о вражде и предупредил ее, что за ней следят.

Я направился в «Котлетный рай» на углу Семьдесят девятой улицы и Мэдисон-авеню и, пока не дошел до первого перекрестка, все время чувствовал на себе взгляд этого человека. Вскоре я убедился, что он идет за мной. Оборачиваться для этого не пришлось — я услышал, как он насвистывает. И насвистывает жалобную ковбойскую песню, которую иногда пела Холли: «Эх, хоть раз при жизни, да не во сне, по лугам по райским погулять бы мне». Свист продолжался, когда я переходил Парк-авеню, и потом, когда я шел по Мэдисон. Один раз перед светофором я взглянул на него исподтишка и увидел, что он на клонился и гладит тощего шпица. «Прекрасная у вас собака», — сказал он хозяину хрипло и по-деревенски протяжно.

«Котлетный рай» был пуст. Тем не менее он сел у стойки рядом со мной. От него пахло табаком и потом. Он заказал чашку кофе, но даже не притронулся к ней, а продолжал жевать зубочистку и разглядывать меня в стенное зеркало напротив.

— Простите, пожалуйста, — сказал я зеркалу, — что вам нужно?

Вопрос его не смутил, казалось, он почувствовал облегченно от того, что с ним заговорили.

— Сынок, — сказал он. — Мне нужен друг.

Он вытащил бумажник. Бумажник был потертый, заскорузлый, как и кожа у него на руках, и почти распадался на части; так же истерта была поломанная, выцветшая фотография, которую он мне протянул. С нее глядели семеро людей, стоящих на террасе ветхого деревянного дома, — все они были дети, за исключением самого этого человека, который обнимал за талию пухленькую беленькую девочку, заслонявшую ладошкой глаза от солнца.

— Это я, — сказал он, указывая на себя. — Это она… — И он потыкал пальцем в пухленькую девочку. — А этот вон, — добавил он, показывая на всклокоченного дылду, — это брат ее, Фред.

Я посмотрел на «нее» еще раз; да, теперь я уже мог узнать Холли в этой щурившейся толстощекой девчонке. И я сразу понял, кто этот человек.

— Вы — отец Холли.

Он заморгал; нахмурился.

— Ее не Холли зовут. Раньше ее звали Луламей Барнс. Раньше, — сказал он, передвигая губами зубочистку, — пока я на ней не женился. Я ее муж. Док Голайтли. Я лошадиный доктор, лечу животных. Ну, и фермерствую помаленьку. В Техасе, под Тьюлипом. Сынок, ты почему смеешься?

Это был нервный смех. Я глотнул воды и поперхнулся, он постучал меня по спине.

— Смеяться тут нечего, сынок. Я усталый человек. Пять лет ищу свою хозяйку. Как пришло письмо от Фреда с ее адресом, так я сразу взял билет на дальний автобус. Ей надо вернуться к мужу и к детям.

— Детям?

— Они же дети ей! — почти выкрикнул он.

Он имел в виду остальных четырех ребят на фотографии: двух босоногих девочек и двух мальчиков в комбинезонах. Ясно — этот человек не в себе.

— Но Холли не может быть их матерью. Они старше ее. Больше.

— Слушай, сынок, — сказал он рассудительно. — Я не говорю, что они ей родные дети. Их собственная незабвенная мать — золотая была женщина, упокой господь ее душу, — скончалась в тридцать шестом году, четвертого июля, в День независимости. В год засухи. На Луламей я женился в тридцать восьмом — ей тогда шел четырнадцатый год. Обыкновенная женщина в четырнадцать лет, может, и не знала бы, на что она идет. Но возьми Луламей — она ведь исключительная женщина. Она-то распрекрасно знала, что делает, когда обещала стать мне женой и матерью моим детям. Она нам всем сердце разбила, когда ни с того ни с сего сбежала из дому.

Он отпил холодного кофе и посмотрел на меня серьезно и испытующе.

— Ты что, сынок, сомневаешься? Ты мне не веришь, что я говорю все как было?

Я верил. История была слишком невероятной, чтобы в нее не поверить, и к тому же согласовывалась с первым впечатлением О. Д. Бермана от Холли в Калифорнии: «Не поймешь, не то деревенщина, не то сезонница». Трудно упрекнуть Бермана за то, что он не угадал в Холли малолетнюю жену из Тьюлипа, Техас.

— Прямо сердце разбила, когда ни с того ни с сего убежала из дому, — повторил лошадиный доктор. — Не было у ней причины. Всю работу по дому делали дочки. А Луламей могла сидеть себе посиживать, крутиться перед зеркалом да волосы мыть. Коровы свои, сад свои, куры, свиньи… Сынок, эта женщина прямо растолстела. А брат ее вырос, как великан. Совсем не такие они к нам пришли. Нелли, старшая моя дочка, привела их в дом. Пришла однажды утром и говорит: «Папа, я там в кухне заперла двух побирушек. Они на дворе воровали молоко и индюшачьи яйца». Это Луламей и Фред. До чего же они были страшные — ты такого в жизни не видел. Ребра торчат, ножки тощие — еле держат, зубы шатаются — каши не разжевать. Оказывается, мать умерла от ТБЦ, отец — тоже, а детишек — всю ораву — отправили жить к разным дрянным людям. Теперь, значит, Луламей с Фредом оба жили у каких-то поганых людишек, милях в ста от Тьюлипа. Оттуда ей было с чего бежать, из ихнего дома. А из моего бежать ей было не с чего. Это был ее дом. — Он поставил локти на стойку, прижал пальцами веки и вздохнул. — Поправилась она у нас, красивая стала женщина. И веселая. Говорливая, как сойка. Про что бы речь ни зашла — всегда скажет что-нибудь смешное, лучше всякого радио. Я ей, знаешь, цветы собирал. Ворона ей приручил, научил говорить ее имя. Показал ей, как на гитаре играют. Бывало, погляжу на нее — и слезы навертываются. Ночью, когда ей предложение делал, я плакал, как маленький. А она мне говорит: «Зачем ты плачешь, Док? Конечно, мы поженимся. Я ни разу еще не женилась». Ну, а я засмеялся и обнял ее — крепко: ни разу еще не женилась! — Он усмехнулся и стал опять жевать зубочистку. — Ты мне не говори, что этой женщине плохо жилось, — сказал он запальчиво. — Мы на нее чуть не молились. У ней и дел-то по дому не было. Разве что съесть кусок пирога. Или причесаться, или послать кого-нибудь за этими самыми журналами. К нам их на сотню долларов приходило, журналов. Если меня спросить — из-за них все и стряслось. Насмотрелась картинок. Небылиц начиталась. Через это она и начала ходить по дороге. Что ни день, все дальше уходит. Пройдет милю — и вернется. Две мили — и вернется. А один раз взяла и не вернулась. — Он снова прикрыл пальцами веки, в горле у него хрипело. — Ворон ее улетел и одичал. Все лето его было слышно. Во дворе. В саду. В лесу. Все лето кричал проклятый ворон: «Луламей, Луламей!»

Он сидел сгорбясь, словно прислушиваясь к давно смолкшему вороньему крику. Я отнес наши чеки в кассу. Пока я расплачивался, он ко мне подошел. Мы вышли вместе и двинулись к Парк-авеню. Был холодный, ненастный вечер, раскрашенные полотняные навесы хлопали на ветру. Я первым нарушил молчание:

— А что с ее братом? Он не ушел?

— Нет, сэр, — сказал он, откашлявшись. — Фред с нами жил, пока его не забрали в армию. Прекрасный малый. Прекрасно обращался с лошадьми. Тоже не мог понять, что с ней стряслось, с чего она вздумала всех нас бросить — и брата, и мужа, и детей. А в армии он стал получать от нее письма. На днях прислал ее адрес. Вот я за ней и приехал. Я ведь знаю — она жалеет, что так поступила. Я ведь знаю — ей хочется домой.

Казалось, он просит, чтобы я подтвердил его слова. Я сказал, что Холли, наверно, с тех пор изменилась.

— Слушай, сынок, — сказал он, когда мы подошли к подъезду. — Я тебе говорил, что мне нужен друг. Нельзя ее так ошарашить. Поэтому-то я и не торопился. Будь другом, скажи ей, что я здесь.

Мысль познакомить мисс Голайтли с ее мужем показалась мне заманчивой. А взглянув наверх, на ее освещенные окна, я подумал, что еще приятнее было бы полюбоваться на то, как техасец станет пожимать руки ее друзьям — Мэг, Расти и Жозе, — если они тоже здесь. Но гордые, серьезные глаза Дока Голайтли, его шляпа в пятнах от пота заставили меня устыдиться этих мыслей.

Он вошел за мной и приготовился ждать внизу.

— Прилично я выгляжу? — шепнул он, подтягивая узел галстука.

Холли была одна. Дверь она открыла сразу; она собиралась уходить — белые атласные туфельки и запах духов выдавали ее легкомысленные намерения.

— Ну, балда, — сказала она, игриво шлепнув меня сумочкой, — сейчас мне некогда мириться. Трубку мира выкурим завтра, идет?

— Конечно, Луламей. Если ты еще будешь здесь завтра.

Она сняла темные очки и прищурилась. Глаза ее были словно расколотые призмы; голубые, серые, зеленые искры — как в осколках хрусталя.

— Это он тебе сказал, — прошептала она дрожащим голосом. — Прошу тебя! Где он?

Она выбежала мимо меня на лестницу.

— Фред! — закричала она вниз. — Фред, дорогой! Где ты?

Я слышал, как шагает вверх по лестнице Док Голайтли. Голова его показалась над перилами, и Холли отпрянула — не от испуга, а как будто от разочарования. А он уже стоял перед ней, виноватый и застенчивый.

— Ах ты господи, Луламей, — начал он и замолк, потому что Холли смотрела на него пустым взглядом, словно не узнавая. — Ой, золотко, — сказал он, — да тебя здесь, видно, не кормят. Худая стала. Как раньше. Вся, как есть, отощала.

Холли притронулась к обросшему щетиной подбородку, словно не веря, что видит его наяву.

— Здравствуй, Док, — сказала она мягко и поцеловала его в щеку. — Здравствуй, Док, — повторила она радостно, когда он поднял ее в воздух, чуть не раздавив в своих объятиях.

— Ах ты боже мой! — И он засмеялся с облегчением. — Луламей! Слава тебе господи.

Ни он, ни она не обратили на меня внимания, когда я протиснулся мимо них и пошел к себе в комнату. Казалось, они не заметили и мадам Сапфии Спанеллы, когда та высунулась из своей двери и заорала: «Тише, вы! Позорище! Нашла место развратничать».

— Развелась с ним? Конечно, я с ним не разводилась. Мне-то было всего четырнадцать. Брак не мог считаться законным. — Холли пощелкала по пустому бокалу. — Мистер Белл, дорогой, еще два мартини.

Джо Белл — мы сидели у него в баре — принял заказ неохотно.

— Раненько вы взялись наливаться, — заметил он, посасывая таблетку.

На черных часах позади стойки не было еще и двенадцати, а мы уже выпили по три коктейля.

— Сегодня воскресенье, мистер Белл. По воскресеньям часы отстают. А к тому же я еще не ложилась, — сказала она ему, а мне призналась: — Вернее, не спала. — Она покраснела и виновато отвернулась. Впервые на моей памяти ей захотелось оправдаться: — Понимаешь, пришлось. Док ведь вправду меня любит. И я его люблю. Тебе он, может, старым показался, серым. Но ты не знаешь, какой он добрый, как он умеет утешить и птиц, и детишек, и всякую слабую тварь. А кто тебя мог утешить — тому ты по гроб жизни обязан. Я всегда поминаю Дока в моих молитвах. Перестань, пожалуйста, ухмыляться, — потребовала она, гася окурок. — Я ведь правда молюсь.

— Я не ухмыляюсь. Я улыбаюсь. Удивительный ты человек.

— Наверно, — сказала она, и лицо ее, осунувшееся, помятое под безжалостным утренним светом, вдруг прояснилось; она пригладила растрепанные волосы, и рыжие, соломенные, белые пряди снова вспыхнули как на рекламе шампуня. — Наверно, вид у меня кошмарный. Да и чему тут удивляться? Весь остаток ночи мы прошатались у автобусной станции. Док до самой последней минуты думал, что я с ним уеду. Хотя я ему без конца твердила: «Док, мне уже не четырнадцать лет, и я не Луламей». Но самое ужасное (я поняла это, пока мы там стояли) — все это неправда. Я и сейчас ворую индюшачьи яйца и хожу вся исцарапанная. Только теперь я это называю «лезть на стенку».

Джо Белл с презрением поставил перед нами по коктейлю.

— Смотрите, мистер Белл, не вздумайте влюбиться в лесную тварь, — посоветовала ему Холли. — Вот в чем ошибка Дока. Он вечно таскал домой лесных зверей. Ястребов с перебитыми крыльями. А один раз даже взрослую рысь принес, со сломанной лапой. А диких зверей любить нельзя: чем больше их любишь, тем они сильней становятся. А когда наберутся сил — убегают в лес. Или взлетают на дерево. Потом на дерево повыше. Потом в небо. Вот чем все кончается, мистер Белл. Если позволишь себе полюбить дикую тварь, кончится тем, что только и будешь глядеть в небо.

— Она напилась, — сообщил мне Джо Белл.

— В меру, — призналась Холли. — Но Док-то знал, о чем я говорю. Я ему подробно все объяснила; такую вещь он может понять. Мы пожали друг другу руки, обнялись, и он пожелал мне счастья. — Она взглянула на часы. — Сейчас он, наверно, проезжает Голубые горы.

— О чем это она толкует? — спросил Джо Белл.

Холли подняла бокал.

— Пожелаем и Доку счастья, — сказала она, чокнувшись со мной. — Счастья. И поверь мне, милый Док, — лучше глядеть в небо, чем жить там. До чего же пустое место, и такое пасмурное. Просто край, где гремит гром и все на свете пропадает.

«Еще одна женитьба Троулера». Этот заголовок я увидел в метро, где-то в Бруклине. Газету держал другой пассажир. Единственно, что мне удалось прочесть: «Резерфорд (Расти) Троулер, миллионер и бонвиван, часто обвинявшийся в пронацистских симпатиях, умыкнул вчера в Гриниче прелестную…» Не могу сказать, чтобы мне хотелось читать дальше. Значит, Холли вышла за него — так-так. Прямо хоть под поезд ложись. Но такое желание было у меня и до того, как я прочел заголовок. По многим причинам. Холли я толком не видел с пьяного воскресенья в баре Джо Белла. А за минувшие педели я сам начал лезть на стенку. Прежде всего меня выгнали с работы — заслуженно, за проступок хоть и забавный, но рассказывать о нем было бы слишком долго. Затем призывная комиссия стала проявлять ко мне нездоровый интерес. От опеки я избавился совсем недавно, когда уехал из своего городка, и поэтому мысль, что надо мной снова будут старшие, приводила меня в отчаяние. Неопределенность моего воинского положения и отсутствие профессии не позволяли мне рассчитывать на новую работу. В бруклинском же метро я был потому, что возвращался после обескураживающей беседы с издателем ныне покойной газеты «П. М.». Все это, и вдобавок летняя городская духота, довело меня до прострации. И желание оказаться под колесами было вполне искренним. Заголовок усилил его еще больше. Если Холли могла выйти за этого «нелепого зародыша», почему бы топчущим землю ордам несчастий не протопать и по мне? А может быть — и это вопрос вполне законный, — мое негодование объяснялось тем, что я сам был влюблен в Холли? Пожалуй. Ведь я и в самом деле был в нее влюблен. Влюблялся же я когда-то в пожилую негритянку, кухарку моей матери, или в почтальона, который позволял мне разносить с ним письма, или в целое семейство Маккендриков! Такого рода любовь тоже бывает ревнивой.

На своей станции я купил газету и выяснил, прочтя конец фразы, что невеста Расти — прелестная манекенщица родом из Арканзаса, мисс Маргарет Тетчер Фицхью Уайлдвуд. Мэг! Ноги у меня ослабли до того, что остаток пути мне пришлось проделать на такси.

Мадам Сапфия Спанелла встретила меня внизу, выпучив глаза и ломая руки.

— Бегите, — сказала она, — приведите полицию. Она кого-то убивает! Ее кто-то убивает!

И это было похоже на правду. В квартире Холли словно резвились тигры. Звенели стекла, трещала и падала мебель. Но среди грохота не слышалось голосов, и в этом было что-то неестественное.

— Бегите! — визжала мадам Спанелла, подталкивая меня. — В полицию! Убийство!

Я побежал, но только наверх, к Холли. Я постучался — мне не открыли, только шум стал тише. Прекратился совсем. Но все мольбы впустить меня остались без ответа. Пытаясь вышибить дверь, я лишь разбил себе плечо. Потом я услышал, как мадам Спанелла приказывает кому-то внизу сходить за полицией.

— Молчите, — сказали ей, — и убирайтесь вон.

Это был Жозе Ибарра-Егар. Совсем непохожий на лощеного бразильского дипломата, потный и испуганный. Мне он тоже приказал убираться вон. И открыл дверь своим ключом.

— Сюда, доктор Голдман, — сказал он, кивнув своему спутнику.

Никто меня не остановил, и я вошел за ними в совершенно разгромленную квартиру. Рождественская елка была наконец разобрана — в полном смысле слова, — ее бурые, высохшие ветви валялись среди разорванных книг, разбитых ламп и патефонных пластинок. Опустошен был даже холодильник, и его содержимое раскидано по всей комнате: со степ стекали сырые яйца, а среди этого разорения безымянный кот Холли спокойно лакал из лужицы молоко.

В спальне от запаха разлитых духов у меня запершило в горле. Я наступил на темные очки Холли — они валялись на полу с расколотыми стеклами и сломанной оправой. Может быть, поэтому Холли, неподвижно лежавшая на кровати, бессмысленно смотрела на Жозе и совсем не замечала доктора. А он, щупая ей пульс, приговаривал: «Вы переутомились, девушка. Сильно переутомились. Вы хотите уснуть, правда? Уснуть».

Холли терла лоб, размазывая кровь с порезанного пальца.

— Уснуть… — сказала она и всхлипнула, как измученный ребенок. — Он один мне позволял. Позволял прижиматься, когда ночью было холодно. Я нашла место в Мексике. С лошадьми, У самого моря.

— С лошадьми, у самого моря, — убаюкивал доктор, извлекая из черного саквояжа шприц.

Жозе отвернулся, не в силах глядеть на иглу.

— Она больна только огорчением? — спросил он, и эта неправильная фраза прозвучала иронически. — Она просто огорчена?

— Совсем не болит, правда? — самодовольно спросил доктор, растирая ей руку ваткой.

Она пришла в себя и наконец-то заметила врача.

— Все болит. Где мои очки?

Но они были не нужны — глаза ее сами собой закрывались.

— Она просто огорчена? — настаивал Жозе.

— Будьте добры, — сухо попросил доктор, — оставьте меня с пациенткой.

Жозе удалился в гостиную и сорвал там свою злость на колоратуре, которая прокралась на цыпочках в комнату и подслушивала у двери.

— Не смейте меня трогать! Я позову полицию, — угрожала она, пока он выталкивал ее за дверь, ругаясь по-португальски.

Он подумал, не выставить ли заодно и меня, по крайней мере так я понял по выражению его лица. Но вместо этого он предложил мне выпить. В единственной уцелевшей бутылке, которую нам удалось найти, был сухой вермут.

— Я беспокоюсь, — произнес Жозе. — Я беспокоюсь, что это может вызвать скандал. То, что она все ломала. Вела себя как сумасшедшая. Я не могу быть замешан в публичном скандале. Это слишком деликатный вопрос — моя репутация, моя работа.

Он несколько ободрился, узнав, что я не вижу оснований для скандала: уничтожение собственного имущества — это частное дело каждого.

— Это лишь вопрос огорчения, — твердо заявил он. — Когда наступила печаль, прежде всего она бросает свой бокал. Бутылку. Книги. Лампу. Затем я пугаюсь. Я спешу за доктором.

— Но почему, — хотел я знать, — почему такая истерика из-за Расти? На ее месте я бы радовался.

— Расти?

Газета была еще у меня, и я показал ему заголовок.

— А, это… — Он улыбнулся довольно пренебрежительно. — Они оказали нам большое одолжение, Расти и Мэг. Мы очень смеялись. Они думали, что разбили наше сердце, а мы все время хотели, чтобы они убежали. Уверяю вас, мы смеялись, когда наступила печаль. — Он поискал глазами в хламе на полу и поднял комок желтой бумаги. — Вот, — сказал он.

Это была телеграмма из Тьюлипа, Техас:

ПОЛУЧИЛИ ИЗВЕСТИЕ НАШ ФРЕД УБИТ В БОЮ ТОЧКА ТВОЙ МУЖ И ДЕТИ РАЗДЕЛЯЮТ СКОРБЬ ОБЩЕЙ УТРАТЫ ТОЧКА ЖДИ ПИСЬМА ЛЮБЯЩИЙ ДОК.

С тех пор Холли не говорила о брате; только один раз. Звать меня Фредом она перестала. Июнь, июль, все жаркие месяцы она провела в спячке, словно не замечая, что зима давно уже кончилась, весна прошла и наступило лето. Волосы ее потемнели. Она пополнела, стала небрежнее одеваться и, случалось, выбегала за покупками в дождевике, надетом на голое тело. Жозе переехал к ней, и на почтовом ящике вместо имени Мэг Уайлдвуд появилось его имя. Но Холли подолгу бывала одна, потому что три дня в педелю он проводил в Вашингтоне. В его отсутствие она никого не принимала, редко выходила из дому и лишь по четвергам ездила в Синг-Синг.

Но это отнюдь не означало, что она потеряла интерес к жизни. Наоборот, она выглядела более спокойной и даже счастливой, чем когда бы то ни было. В ней вдруг проснулся хозяйственный пыл, и она сделала несколько неожиданных покупок: приобрела на аукционе гобелен на охотничий сюжет (травля оленя), мрачную пару готических кресел, прежде украшавших поместье Уильяма Рэндольфа Херста, купила все издания «Современной библиотеки», целый ящик пластинок с классической музыкой и бессчетное число репродукций музея Метрополитен (а также фигурку китайской кошки, которую ее кот ненавидел и в конце концов разбил); обзавелась миксером, кастрюлей-скороваркой и собранием кулинарных книг. Целыми днями она хлопотала в своей кухоньке-душегубке.

— Жозе говорит, что я готовлю лучше, чем в «Колонии». Скажи, кто бы мог подумать, что я прирожденная кулинарка? Месяц назад я не умела поджарить яичницу.

В сущности, этому она так и не научилась. Простые блюда — бифштекс, салат — у нее никак не получались. Зато она кормила Жозе, а порой и меня, супами outré[19] (вроде черепахового бульона с коньяком, подававшегося в кожуре авокадо), изысками в духе Нерона (жареный фазан, фаршированный хурмой и гранатами) и прочими сомнительными новинками (цыпленок и рис с шафраном под шоколадным соусом: «Классическое индийское блюдо, дорогой мой»). Карточки на сахар и сливки стесняли ее воображение, когда дело доходило до сладкого, тем не менее она однажды состряпала нечто под названием «табако-тапиока» — лучше его не описывать.

Не буду описывать и ее попыток одолеть португальский — столь же тяжких для меня, как и для нее, потому что всякий раз, когда бы я к ней ни зашел, на патефоне крутилась пластинка с уроком португальского языка. Теперь редкая ее фраза не начиналась словами: «Когда мы поженимся…» или «Когда мы переедем в Рио…» Однако Жозе не заговаривал о женитьбе. Она этого не скрывала.

— Но в конце концов он ведь знает, что я в положении. Ну да, милый. Шесть недель уже. Не понимаю, чему ты удивляешься. Я, например, не удивляюсь. Ни un peu[20]. Я в восторге. Я хочу, чтобы у меня было не меньше девяти. Несколько будет темненьких — в Жозе есть негритянская кровь, ты сам, наверно, догадался. И по-моему, это чудесно: что может быть лучше черномазого ребеночка с ясными зелеными глазками? Я бы хотела — не смейся, пожалуйста, — но для него, для Жозе, я бы хотела быть девушкой. Не то чтобы я путалась со всеми подряд, как тут болтают; я их, кретинов, не виню, сама болтала невесть что. Нет, правда, я на днях прикинула, у меня их было всего одиннадцать — если не считать того, что случилось со мной до тринадцати лет… да разве это можно считать? Одиннадцать. Какая же я шлюха? А посмотри на Мэг Уайлдвуд. Или на Хонни Такер, или на Роз Эллен Уорд. Собрать всех их соловьев — ты бы оглох от свиста. Я, конечно, ничего не имею против шлюх, кроме одного: язык кое у кого из них, может, и честный, но сердце — у всех нечестное. Я считаю, ты можешь переспать с человеком и позволить, чтобы он за тебя платил, но хотя бы старайся убедить себя, что ты его любишь. Я старалась. Даже с Бенни Шаклеттом. И другими такими же паразитами. Я вроде как внушала себе, что есть даже своя прелесть в том, что они крысы. Серьезно, не считая Дока, если тебе угодно его считать, Жозе — мой первый человеческий роман. Конечно, он тоже не верх совершенства. Может соврать по мелочам, его беспокоит, что подумают люди, и моется чуть не по пятьдесят раз в день, а мужчина должен чем-нибудь пахнуть. Он слишком чопорный, слишком осторожный, чтобы быть моим идеалом; он всегда поворачивается спиной, когда раздевается, слишком шумно ест, и я не люблю смотреть, как он бегает — смешно он как-то бегает. Если бы я могла свободно выбирать из всех, кто живет на земле, — щелкнуть пальцами и сказать: «Стань передо мной», — Жозе бы я не взяла. Неру — он, пожалуй, больше подходит. Или Уэндел Уилки. Согласна на Грету Гарбо — хоть сейчас. А почему бы и нет? Человеку должно быть позволено жениться на ком угодно. Вот ты бы пришел ко мне и сказал, что хочешь окрутиться с миноносцем, — я бы уважала твое чувство. Нет, серьезно. На любовь не должно быть запрета. Так я думаю. Особенно теперь, когда я начала понимать, что это такое. Потому что я люблю Жозе, я бы курить бросила, если бы он захотел. Он добрый, он умеет меня рассмешить, когда я начинаю лезть на стенку. Но теперь это со мной редко бывает, только иногда, да и то не так гнусно, чтобы приходилось глотать люминал или тащиться к Тиффани; я просто несу в чистку его костюм или там жарю грибы и чувствую себя прекрасно, просто великолепно. Вот и гороскопы свои я выкинула. Сколько этих паршивых звезд в планетарии — и каждая, наверно, мне в доллар обошлась. Это банально, но суть вот в чем: тебе тогда будет хорошо, когда ты сам будешь хорошим. Хорошим? Вернее сказать, честным. Не по уголовному кодексу честным — я могилу могу ограбить, медяки с глаз у мертвого спять, если деньги нужны, чтобы скрасить жизнь, — перед собой нужно быть честным. Можно кем угодно быть, только не трусом, не притворщиком, не лицемером, не шлюхой — лучше рак, чем нечестное сердце. И это не ханжество. Простая практичность. От рака можно умереть, а с этим вообще жить нельзя. А, на хрен все, дай-ка мне гитару, и я спою тебе одну fada на самом что ни есть португальском языке.

Эти последние педели в конце лета и начале осени слились у меня в памяти — потому, быть может, что мы стали понимать друг друга так глубоко, что могли обходиться почти без слов; в наших отношениях царил тот ласковый покой, который приходит на смену нервному желанию утвердить себя, напряженной болтовне, когда дружба скорей поверхностна, хотя кажется более горячей.

Часто, когда он уезжал из города (к нему я стал относиться враждебно и редко называл его по имени), мы проводили вместе целые вечера, порой не обменявшись и сотней слов; однажды мы дошли пешком до китайского квартала, отведали там китайского рагу, купили бумажных фонариков и, украв коробку ароматических палочек, удрали на Бруклинский мост; на мосту, глядя на корабли, уходящие к раскаленному, стиснутому каменными домами горизонту, она сказала:

— Через много лет, через много-много лет один из этих кораблей привезет меня назад — меня и девять моих бразильских ребятишек. Да, они должны это увидеть — эти огни, реку… Я люблю Нью-Йорк; хотя он и не мой, как должно быть твоим хоть что-нибудь: дерево, улица, город — в общем, то, что стало твоим, потому что здесь твой дом, твое место.

А я сказал: «Ну замолчи!» — чувствуя себя чужим, ненужным — как буксир в сухом доке рядом с праздничным лайнером, который, весело гудя, в облаке конфетти пускается в путь к далекой гавани.

Так незаметно прошли последние дни и стерлись у меня в памяти, осенние, подернутые дымкой, все одинаковые, как листья, — все, кроме одного, который не был похож ни на какой другой день в моей жизни.

Он пришелся на тридцатое сентября — день моего рождения, хотя на дальнейших событиях это не отразилось. Правда, я надеялся получить от родных поздравление в денежной форме и с нетерпением ждал утренней почты, для чего спустился вниз, чтобы подкараулить почтальона. И если бы я не слонялся по вестибюлю, Холли не позвала бы меня кататься верхом и ей не представилось бы случая спасти мне жизнь.

— Пошли, — сказала она, застав меня в ожидании почтальона. — Возьмем лошадок и покатаемся по парку.

На ней была кожаная куртка, джинсы и теннисные туфли: она похлопала себя по животу, показывая, какой он плоский.

— Не думай, что я хочу избавиться от наследника. Но у меня там есть лошадка, моя милая старушка Мейбл Минерва, и я не могу уехать, не попрощавшись с ней.

— Не попрощавшись?

— В следующую субботу. Жозе купил билеты.

Я просто остолбенел и покорно дал вывести себя на улицу.

— В Майами мы пересядем на другой самолет. А там — над морем. Через Анды. Такси!

Через Анды… Пока машина ехала по Центральному парку, мне казалось, что я тоже лечу, одиноко парю над враждебными, заснеженными вершинами.

— Но нельзя же… В конце концов, как же так? Нет, как же так? Не можешь же ты всех бросить!

— Вряд ли кто будет по мне скучать. У меня нет друзей.

— Я буду скучать. И Джо Белл. И, ну… миллионы. Салли. Бедный мистер Томато.

— Я любила старика Салли, — сказала она и вздохнула. — Знаешь, я уже месяц его не видела. Когда я сказала ему, что уезжаю, он вел себя как ангел. Честно говоря, — она нахмурилась, — он, кажется, был в восторге, что я отсюда уезжаю. Он сказал, что это к лучшему. Потому что рано или поздно, но неприятности будут. Если обнаружится, что я ему не племянница. Этот толстый адвокат послал мне пятьсот долларов. Наличными. Свадебный подарок от Салли.

Мне хотелось ее обидеть.

— И от меня получишь подарок. Если только свадьба состоится.

Она засмеялась.

— Будь спокоен, он на мне женится. В церкви. В присутствии всего семейства. Поэтому мы все и отложили до Рио.

— А он знает, что ты уже замужем?

— Что с тобой? Хочешь мне испортить настроение? День такой прекрасный — перестань!

— Но очень возможно…

— Нет, невозможно. Я же тебе сказала: это не был законный брак. Не мог быть. — Она потерла нос и взглянула на меня искоса. — Попробуй только заикнись об этом. Я тебя подвешу за пятки и освежую, как свинью.

Конюшни — теперь, по-моему, на их месте стоит телестудия — находились в западной части, на Шестьдесят шестой улице. Холли выбрала для меня старую, вислозадую чалую кобылу: «Не бойся, на ней покойнее, чем в люльке». Это для меня имело решающее значение, ибо мой опыт верховой езды ограничивался катанием на пони во время детских праздников. Холли помогла мне вскарабкаться в седло, вскочила на свою серебристую лошадь и затрусила вперед через людную проезжую часть Центрального парка к дорожке для верховой езды, на которой осенний ветер играл сухими листьями.

— Чувствуешь? — крикнула она. — Здорово!

И я вдруг почувствовал. Глядя, как вспыхивают ее разноцветные волосы под красно-желтым, прорвавшимся сквозь листву солнцем, я вдруг ощутил, что люблю ее настолько, чтобы перестать жалеть себя, отчаиваться, настолько, чтобы забыть о себе и просто радоваться ее счастью.

Лошади пошли плавной рысью, порывы ветра окатывали нас с головы до ног, плескали в лицо, мы то ныряли в озерца тени, то выходили на солнце, и радость бытия, веселое возбуждение играли во мне, как пузырьки в шипучке. Но это длилось одну минуту — следующая обернулась мрачным фарсом.

Внезапно, как дикари из засады, на тропинку из кустарника выскочили негритята. С улюлюканьем и руганью они начали швырять в лошадей камнями и хлестать их прутьями.

Моя чалая кобыла вскинулась на дыбы, заржала и, покачавшись на задних ногах, как циркач на проволоке, ринулась по тропинке, выкинув мои ноги из стремян, так что я едва держался в седле. Подковы ее высекали из гравия искры. Небо накренилось. Деревья, пруд с игрушечными корабликами, статуи мелькали мимо. Няньки при нашем грозном приближении бросались спасать своих питомцев, прохожие, бродяги и прочие орали: «Натяни поводья!», «Тпру, мальчик, тпру!», «Прыгай!» Но все это я вспомнил позднее, а в тот момент я слышал только Холли — ковбойский стук копыт за спиной и непрестанные крики ободрения. Вперед, через парк на Пятую авеню — в гущу полуденного движения, с визгом сворачивающих такси и автобусов. Мимо особняка Дьюка, музея Фрика, мимо «Пьера» и «Плазы». Но Холли нагоняла меня; в скачку включился конный полисмен, и вдвоем, взяв мою лошадь в клещи, они вынудили ее, взмыленную, остановиться. И тогда я наконец упал. Упал, поднялся сам и стоял, не совсем понимая, где нахожусь. Собралась толпа. Полисмен гневался и что-то записывал в книжку, но вскоре смягчился, расплылся в улыбке и пообещал проследить за тем, чтобы лошадей вернули в конюшню.

Холли усадила меня в такси:

— Милый, как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно.

— У тебя совсем нет пульса, — сказала она, щупая мне запястье.

— Значит, я мертвый.

— Балда! Это не шутки. Погляди на меня.

Беда была в том, что я не мог ее разглядеть; вернее, я видел не одну Холли, а тройку потных лиц, до того бледных от волнения, что я растерялся и смутился.

— Честно. Я ничего не чувствую. Кроме стыда.

— Нет, правда? Ты уверен? Скажи. Ты мог убиться насмерть.

— Но не убился. Благодаря тебе. Спасибо, ты спасла мне жизнь. Ты необыкновенная. Единственная. Я тебя люблю.

— Дурак несчастный. — Она поцеловала меня в щеку.

Потом их стало четверо, и я потерял сознание.

В тот вечер фотографии Холли появились на первых страницах «Джорнэл америкен», «Дейли ньюс» и «Дейли миррор». Но к лошади, которая понесла, эта популярность не имела отношения. Как показывали заголовки, она объяснялась совсем иной причиной: «Арестована девица, причастная к торговле наркотиками» («Джорнэл америкен»). «Арестована актриса, продававшая наркотики» («Дейли ньюс»). «Раскрыта шайка торговцев наркотиками, задержана очаровательная девушка» («Дейли миррор»).

«Ньюс» напечатала самую эффектную фотографию: Холли входит в полицейское управление, зажатая между двумя мускулистыми агентами — мужчиной и женщиной. В таком мрачном окружении по одной одежде (на ней еще был костюм для верховой езды — куртка и джинсы) ее можно было принять за подружку бандита, а темные очки, растрепанные волосы и прилипшая к надутым губам сигарета «Пикаюн» сходство это только усиливали. Подпись гласила:

«Районный прокурор заявил, что двадцатилетняя Холли Голайтли, очаровательная киноактриса и ресторанная знаменитость, является видной фигурой в международной торговле наркотиками, которой заправляет Сальваторе (Салли) Томато. На снимке: агенты Патрик Коннор и Шейла Фезонетти (справа) доставляют ее в полицейский участок Шестьдесят седьмой улицы. Подробности на стр. 3».

Подробности, вместе с фотографией человека, опознанного как Оливер (Отец) О’Шонесси (он заслонял лицо шляпой), занимали полных три колонки. Вот эта заметка в сокращенном виде:

«Завсегдатаи ресторанов были вчера ошеломлены арестом Холли Голайтли, очаровательной голливудской киноактрисы, снискавшей широкую известность в Нью-Йорке. В то же время, в два часа дня, при выходе из „Котлетного рая“, на Мэдисон-авеню полицией был задержан Оливер О’Шонесси, пятидесяти двух лет, проживающий в гостинице „Сиборд“ на Сорок девятой улице. Как заявил районный прокурор Франк Л. Доннован, оба они — видные фигуры в международной банде торговцев наркотиками, которой руководит пресловутый „фюрер“ мафии Сальваторе (Салли) Тома-то, ныне отбывающий пятилетний срок в Синг-Синге за подкуп политических деятелей… О’Шонесси, лишенный сана священник, известный в преступном мире под кличками Отец и Падре, имеет несколько судимостей начиная с 1934 года, когда он был приговорен к двум годам тюрьмы за содержание якобы клиники для душевнобольных в Род-Айленде, под названием „Монастырь“. Мисс Голайтли, ранее не имевшая судимостей, была арестована в своей роскошной квартире в Ист-Сайде. Хотя районная прокуратура отказалась сделать на этот счет официальное заявление, в осведомленных кругах утверждают, что эта очаровательная блондинка, бывшая до последнего времени постоянной спутницей мультимиллионера Резерфорда Троулера, действовала как liaison[21] между заключенным Томато и его подручным О’Шонесси… По тем же сведениям, фигурируя как родственница Томато, мисс Голайтли еженедельно посещала Синг-Синг, где Томато снабжал ее зашифрованными устными распоряжениями, которые она затем передавала О’Шонесси. Благодаря этой связной Томато, род. в Чефалу, Сицилия, в 1874 г., имел возможность лично руководить международным синдикатом по торговле наркотиками, имеющим филиалы на Кубе, в Мексике, Сицилии, Танжере, Тегеране и Дакаре. Однако районная прокуратура отказалась подтвердить эти сведения и сообщить какие-либо дополнительные подробности… Большая толпа репортеров собралась у полицейского участка Восточной Шестьдесят седьмой улицы, куда для составления протокола были доставлены оба арестованных. О’Шонесси, грузный, рыжеволосый человек, отказался отвечать на вопросы, и ударил одного из фоторепортеров ногой в пах. Но хрупкая, хорошенькая мисс Голайтли, одетая, как мальчишка, в джинсы и кожаную куртку, оставалась сравнительно спокойной. „Не спрашивайте меня, что означает эта чертовщина, — сказала она репортерам. — Parce que je ne sais pas, mes chers. (Потому что я не знаю, мои дорогие.) Да, я ходила к Салли Томато. Я навещала его каждую неделю. Что в этом плохого? Он верит в бога, и я тоже…“»

Потом шел подзаголовок: «Призналась, что сама употребляет наркотики».

«Мисс Голайтли улыбнулась, когда репортер спросил ее, употребляет ли она сама наркотики. „Я пробовала марихуану. Она и вполовину не так вредна, как коньяк. И к тому же дешевле. К сожалению, я предпочитаю коньяк. Нет, мистер Томато никогда не упоминал при мне о наркотиках. То, как его преследуют эти гнусные люди, приводит меня в ярость. Он душевный, религиозный человек. Милейший старик“».

В этом отчете содержалась одна уж совсем грубая ошибка: Холли была арестована не в своей «роскошной квартире», а у меня в ванной. Я отмачивал свои ушибы в горячей воде с глауберовой солью; Холли, как заботливая нянька, сидела на краю ванны, собираясь растереть меня бальзамом Слоуна и уложить в постель. Раздался стук в дверь. Дверь была не заперта, и Холли крикнула: «Войдите!» Вошла мадам Сапфия Спанелла, а следом за ней — двое агентов в штатском; одним из них была женщина с толстыми косами, закрученными вокруг головы.

— Вот она, кого вы ищете! — заорала мадам Спанелла, врываясь в ванную и нацеливаясь пальцем сначала на Холли, а потом на мою наготу. — Полюбуйтесь, что за шлюха!

Агент-мужчина, казалось, был смущен и поведением мадам Спанеллы, и всей этой картиной; зато лицо его спутницы загорелось жестокой радостью — она шлепнула Холли по плечу и неожиданно тонким детским голоском приказала:

— Собирайся, сестричка. Пойдем куда следует.

Холли сухо ответила:

— Убери свои лапы, ты, лесбиянка слюнявая!

Это несколько рассердило даму, и она двинула Холли со страшной силой. С такой силой, что голова Холли мотнулась набок, склянка с мазью вылетела из рук и раскололась на кафельном полу; после чего я, выскочив из ванны, чтобы принять участие в драке, чуть не лишился обоих больших пальцев на ногах. Голый, оставляя на полу кровавые следы, я проводил процессию до самого холла.

— Только не забудь, корми, пожалуйста, кота, — наставляла меня Холли, пока агенты толкали ее вниз по лестнице.

Я, конечно, решил, что это пропеки мадам Спанеллы: она уже не раз вызывала полицию и жаловалась на Холли. Мне и в голову не приходило, что дело может обернуться так скверно, пока вечером не появился Джо Белл, размахивая газетами. Он был слишком взволнован, чтобы выражаться членораздельно; пока я читал, он бегал по комнате и колотил по ладони кулаком. Потом он сказал:

— По-вашему, это правда? Она замешана в этом гнусном деле?

— Увы, да.

Свирепо глядя на меня, он кинул в рот таблетку и принялся ее грызть, словно это были мои кости.

— Какая мерзость! А еще называется друг. Ну и свинья!

— Погодите, я не сказал, что она участвовала в этом сознательно. Это не так. Но что было, то было. Передавала распоряжения, и всякая такая штука.

— А вы, я вижу, не больно волнуетесь. Господи, да ей десять лет могут дать. И больше! — Он вырвал у меня газеты. — Вы знаете ее дружков. Богачей. Идем в бар, будем звонить. Девчонке понадобятся защитники половчее тех, кто мне по карману.

Я был слишком слаб, чтобы одеться самостоятельно, — Джо Беллу пришлось мне помочь. В баре он подал мне в телефонную будку тройной мартини и полный стакан монет. Но я никак не мог придумать, кому мне звонить. Жозе был в Вашингтоне, и я понятия не имел, как его там разыскать. Расти Троулеру? Только не этому ублюдку! А каких еще друзей Холли я знаю? Кажется, она была права, говоря, что у нее нет настоящих друзей.

Я заказал Крествью 5–6958 в Беверли-хилс — номер О. Д. Бермана, который дала междугородная справочная. Там ответили, что мистеру Берману делают массаж и его нельзя беспокоить, позвоните, пожалуйста, позже. Джо Белл пришел в ярость: «Надо было сказать, что дело идет о жизни и смерти!» — и заставил меня позвонить Расти. Сначала подошел дворецкий мистера Троулера. «Мистер и миссис Троулер обедают, — объявил он, — что им передать?» Джо Белл закричал в трубку: «Это срочно, слышите? Вопрос жизни и смерти!» В результате я получил возможность поговорить с урожденной Уайлдвуд или, вернее, ее выслушать: «Вы что, ошалели? Мы с мужем подадим в суд на того, кто попробует приплести наше имя к этой от-от-отвратительной де-де-дегенератке. Я всегда знала, что она наркоманка и что морали у нее не больше, чем у суки во время течки. Тюрьма для нее — самое место. И муж со мной согласен на тысячу процентов. Мы просто в суд подадим на того, кто…» Повесив трубку, я вспомнил о старом Доке из Тьюлипа, Техас; но нет, Холли не позволила бы ему звонить, она убьет меня за это.

Я снова вызвал Калифорнию. Линия была все время занята, и, когда мне наконец дали О. Д. Бермана, я уже выпил столько мартини, что ему самому пришлось объяснять мне, зачем я звоню.

— Вы насчет детки? Все уже знаю. Я позвонил Игги Фипкелстайну. Игги — лучший адвокат в Нью-Йорке. Я сказал Игги: займись этим делом и вышли мне счет, только не называй моего имени, понятно? Я вроде в долгу перед деткой. Не то чтобы я ей был должен, но надо же ей помочь. Она тронутая. Дурака валяет. Но валяет всерьез, понимаете? В общем, ее освободят под залог в десять тысяч. Не беспокоитесь, вечером Игги ее заберет; не удивлюсь, если она уже дома.

Но ее не было дома; не вернулась она и на следующее утро, когда я пошел накормить кота. Ключа у меня не было, и, поднявшись по пожарной лестнице, я проник в квартиру через окно. Кот был в спальне, и не один: нагнувшись над чемоданом, там стоял мужчина. Я перешагнул через подоконник; приняв друг друга за грабителей, мы обменялись неуверенными взглядами. У него было приятное лицо, гладкие, словно лакированные волосы, и он напоминал Жозе; больше того, в чемодан он собирал вещи Жозе — туфли, костюмы, с которыми Холли вечно возилась и носила то в чистку, то в ремонт. Заранее зная ответ, я спросил:

— Вас прислал мистер Ибарра-Егар?

— Я есть кузен, — сказал он, настороженно улыбаясь, с акцентом, сквозь который едва можно было продраться.

— Где Жозе?

Он повторил вопрос, словно переводя его на другой язык.

— А, где она? Она ждет, — сказал он и, словно забыв обо мне, снова стал укладывать вещи.

Ага, дипломат решил смыться. Что ж, меня это не удивило и нисколько не опечалило. Но какой же подлец!

— Его бы следовало выпороть кнутом.

Кузен хихикнул; кажется, он меня понял. Он захлопнул чемодан и протянул мне письмо.

— Моя кузен, она просил оставлять это для ее друг. Вы сделать одолжение?

На конверте торопливым почерком было написано: «Для мисс Х. Голайтли».

Я сел на ее кровать, прижал к себе кота и почувствовал каждой своей клеточкой такую боль за Холли, какую почувствовала бы она сама.

— Да, я сделаю одолжение.

И сделал, вопреки своему желанию. У меня не хватило ни мужества уничтожить письмо, ни силы воли, чтобы оставить его в кармане, когда Холли, очень осторожно, спросила меня, нет ли случайно каких-нибудь известий о Жозе. Это было на третье утро; Я сидел у ее постели в больничной палате, где воняло йодом и подкладным судном. Она лежала там с той ночи, когда ее арестовали.

— Да, милый, — приветствовала она меня, когда я подошел к ней на цыпочках с блоком сигарет «Пикаюн» и букетиком фиалок в руках, — я все-таки потеряла наследника.

Ей нельзя было дать и двенадцати лет — палевые волосы зачесаны назад, глаза без темных очков, чистые, как дождевая вода, — не верилось, что она больна.

И все же это было так.

— Вот гадость — я чуть не сдохла. Кроме шуток: толстуха чуть не прибрала меня. Она веселилась до упаду. Я тебе, кажется, не рассказывала про толстую бабу? Я сама о ней не знала, пока не умер брат. Сначала я просто не могла понять, куда он делся, что это значит: Фред умер; а потом увидела ее, она была у меня в комнате, качала Фреда на руках, толстая рыжая сволочь, и сама качалась, качалась в кресле — а Фред у нее на руках — и ржала, как духовой оркестр. Вот смех! Но у нас это все впереди, дружок: дожидается рыжая, чтобы сыграть с нами шутку. Теперь ты понял, с чего я взбесилась и все переломала?

Не считая адвоката, нанятого О. Д. Берманом, я был единственным, кого допустили к Холли. В палате были еще больные — три похожие на близнецов дамы, которые без недоброжелательства, но откровенно меня разглядывали и делились впечатлениями, перешептываясь по-итальянски.

Холли объяснила:

— Они думают, что ты — мой соблазнитель. Парень, который меня подвел. — И на мое предложение просветить их на этот счет ответила — Не могу. Они не говорят по-английски. Да и зачем портить им удовольствие?

Тут она и спросила меня о Жозе.

В тот миг, когда она увидела письмо, глаза ее сощурились, а губы сложились в тугую улыбку, которая вдруг состарила ее до бесконечности.

— Милый, — попросила она, — открой, пожалуйста, тот ящик и достань мне сумочку. Девушке не полагается читать такие письма, не намазав губы.

Глядя в ручное зеркальце, она мазалась и пудрилась до тех пор, пока на лице не осталось и следа от ее двенадцати лет. Она накрасила губы одной помадой и нарумянила щеки другой. Подвела веки черным карандашом, потом голубым, спрыснула шею одеколоном, нацепила жемчужные серьги и надела темные очки. Забронировавшись таким образом и посетовав на печальное состояние своего маникюра, она разорвала наконец конверт и быстро пробежала письмо. Пока она читала, сухая, деревянная улыбка на ее лице становилась все тверже и суше. Затем она попросила сигарету. Затянулась.

— Отдает дерьмом. Но божественно, — сказала она и швырнула мне письмо. — Может, пригодится, если вздумаешь написать роман из жизни крыс. Не робей. Прочти вслух. Я сама хочу послушать.

Оно начиналось: «Дорогая моя девочка…»

Холли сразу меня прервала. Ей хотелось знать, что я думаю о почерке. Я ничего о нем не думал: убористое, разборчивое, невыразительное письмо.

— Он весь в этом. Застегнут на все пуговки. Страдает запорами, — объявила она. — Продолжай.

«Дорогая моя девочка, я любил тебя, веря, что ты не такая, как все. Но пойми мое отчаяние, когда мне открылось столь жестоким и скандальным образом, как ты непохожа на ту женщину, которую человек моей веры и общественного положения хотел бы назвать своей женой. Я поистине скорблю, что тебя постигло такое бесчестие, и не смею ко всеобщему осуждению присоединить еще и свое. Поэтому я надеюсь, что и ты меня не осудишь. Я должен оберегать свою семью и свое имя, и я — трус, когда им что-нибудь угрожает. Забудь меня, прекрасное дитя. Меня здесь больше нет. Я уехал домой. И пусть Бог не оставит тебя и твоего ребенка. Пусть Бог не будет таким, как Жозе».

— Ну?

— В своем роде это, пожалуй, честно. И даже трогательно.

— Трогательно? Эта бодяга?

— Но в конце концов он же сам признает, что он трус. И с его точки зрения, сама понимаешь…

Холли не желала признать, что она понимает; однако, несмотря на толстый слой косметики, лицо выдавало ее.

— Хорошо. У этой крысы есть свои оправдания. Но он гигантская крыса. Крысиный король, как Расти. И Бенни Шаклетт. Ах, пропади я пропадом, — сказала она, кусая кулак, совсем как обиженный ребенок. — Я его любила. Такую крысу.

Итальянское трио, решив, что это любовный crise[22] и что во всем виноват я, зацокало на меня с укоризной. Я был польщен, горд тем, что хоть кто-то мог подумать, будто я ей не безразличен.

Я предложил ей еще сигарету, она успокоилась, глотнула дым и сказала:

— Спасибо, козлик. И спасибо, что ты оказался таким плохим наездником. Не заставил бы ты меня изображать амазонку — есть бы мне тогда бесплатную кашу в доме для незамужних мамаш. Спорт, как видишь, очень помогает. Но легавые до la merde перетрусили, когда я им сказала, что во всем виновата эта проститутка, которая меня стукнула. Теперь я их могу притянуть по всем статьям, включая незаконный арест.

До сих пор мы избегали говорить о самой серьезной стороне дела, и теперь это шутливое упоминание прозвучало убийственно — оно ясно показывало, что Холли не в состоянии понять всей мрачности своего положения.

— Слушай, Холли, — начал я, приказывая себе: будь сильным, рассудительным, будь ей опорой, — слушай, Холли, все это не шутки. Надо подумать о будущем.

— Молод ты еще меня поучать. Мал. Да и какое тебе дело до меня?

— Никакого. Кроме того, что я твой друг и поэтому беспокоюсь. Я хочу знать, что ты намерена делать.

Она потерла нос и уставилась в потолок.

— Сегодня среда, да? Значит, до субботы я намерена проспать, чтобы как следует отоспаться. В субботу утром я смотаюсь в банк. Потом забегу к себе на квартиру и заберу там пижаму-другую и платье получше. После чего двину в Айдлуайлд. Там для меня, как ты знаешь, заказано самое распрекрасное место на самом распрекрасном самолете. А раз уж ты такой друг, я позволю тебе помахать мне ручкой. Пожалуйста, перестань мотать головой.

— Холли! Холли! Это невозможно.

— Et pourquoi pas?[23] Не думай, я не собираюсь цепляться за Жозе. По моей переписи он гражданин преисподней. Но с какой стати пропадать прекрасному билету? Раз уж за него уплачено? При том я ни разу не была в Бразилии.

— Какими таблетками тебя тут кормят? Ты что, не понимаешь, что ты под следствием? Если ты сбежишь и тебя поймают, то посадят как следует. А если не поймают, ты никогда не сможешь вернуться домой.

— Ай, какой ужас! Все равно, дом твой там, где ты чувствуешь себя как дома. А я такого места пока не нашла.

— Холли, это глупо. Ты же ни в чем не виновата. Потерпи, все обойдется.

Она сказала: «Давай, жми», — и выпустила дым мне в лицо. Однако мои слова подействовали: глаза ее расширились, словно от того же страшного видения, которое возникло передо мной: железные камеры, стальные коридоры с медленно закрывающимися дверьми.

— А, гадство, — сказала она и загасила окурок. — Но очень может быть, что меня не поймают. Если только ты не будешь разевать bouche[24]. Милый, не презирай меня. — Она накрыла ладонью мою руку и пожала с неожиданной откровенностью. — У меня нет выбора. Я советовалась с адвокатом; насчет Рио я, конечно, и не заикнулась — он скорее сам наймет легавых, чем согласится потерять гонорар, не говоря уже о тех грошах, которые О. Д. Берман оставил в залог. Благослови его бог за это, но однажды в Калифорнии я помогла ему выиграть побольше десяти кусков на одной сдаче в покер, — мы с ним квиты. Нет, загвоздка не в этом: все, что легавым нужно, — это задарма меня полапать и заполучить свидетеля против Салли, а преследовать меня никто не собирается, у них на меня ничего нет. А я, пусть я такая-сякая немазаная, но на друга капать не буду. Даже если они докажут, что он весь мир завалил наркотиками. Моя мерка — это как человек ко мне относится; а старик Салли, хоть он и вел себя не совсем честно и обошел меня малость, все равно Салли — молодчина, и лучше пусть меня толстуха приберет, а клепать я на него не буду. — Она подняла зеркальце, растерла кончиком мизинца помаду на губах и сказала: — И, честно говоря, это еще не все. Свет рампы тоже дает неприятные тени, которые лицо не украшают. Даже если суд мне присудит медаль «Пурпурное сердце», все равно здесь мне ждать нечего: ни в одну дыру теперь не пустят, от «Ла-Рю» до бара Пероны, — можешь поверить, мне здесь будут рады, как гробовщику. А если бы ты, птенчик, зарабатывал моими специфическими талантами, ты бы понял, что это для меня банкротство. Я не намерена пасть до того, чтобы обслуживать в здешнем городке разных дроволомов с Вест-Сайда. В то время, как великолепная миссис Троулер вертит задницей у Тиффани. Нет, мне это не светит. Тогда подавай мне толстуху хоть сейчас.

В палату бесшумно вошла сестра и сообщила, что приемные часы окончились. Холли стала возражать, но сестра прервала спор, вставив ей в рот термометр. Когда я собрался уходить, Холли раскупорилась, чтобы сказать мне:

— Милый, сделай одолжение. Позвони в «Таймс» или еще куда и возьми список пятидесяти самых богатых людей в Бразилии. Я серьезно: самых богатых — независимо от расы и цвета кожи. И еще просьба: пошарь у меня дома, отыщи медаль, которую ты мне подарил. Святого Христофора. Я возьму ее в дорогу.

Небо было красным ночью в пятницу, оно гремело, а в субботу, в день отъезда, город захлестнуло ливнем. Акулы еще смогли бы плавать в воздухе, но уж никак не самолеты.

Холли не обращала внимания на мою веселую уверенность, что полет не состоится, и продолжала сборы — и должен сказать, основная часть работы легла на меня. Она решила, что ей не стоит появляться вблизи нашего дома. И вполне справедливо: дом был под наблюдением — репортеров ли, полицейских или других заинтересованных лиц, сказать трудно, — но у подъезда постоянно околачивались какие-то люди. Поэтому из больницы она отправилась в банк, а оттуда — прямо в бар Джо Белла.

— Она говорит, за ней нет хвоста, — сказал Джо Белл, ворвавшись ко мне. И передал просьбу Холли: — Прийти в бар как можно скорее, самое позднее через полчаса. И принести драгоценности, гитару, зубные щетки и прочее. И бутылку столетнего коньяка, — говорит, вы найдете ее в корзине, под грязным бельем. Да, еще кота. Кот ей нужен. Но, черт возьми, я вообще не уверен, что ей надо помогать. Оберегать ее надо — от самой себя. По мне бы, лучше сообщить в полицию. А может, вернуться мне в бар и напоить ее как следует — может, она бросит тогда свою затею?

Оступаясь, карабкаясь вверх и вниз по пожарной лестнице между ее квартирой и своей, промокший до костей (и до костей расцарапанный, потому что кот не одобрял эвакуации, тем более в такое ненастье), я отлично справился с задачей и собрал ее пожитки. Я даже нашел медаль святого Христофора. Все было свалено на полу моей комнаты — жалкая пирамида лифчиков, бальных туфель, безделушек, которые я складывал в ее единственный чемодан. Масса вещей не влезла, и мне пришлось рассовать их в бумажные мешки от бакалеи. Я все не мог придумать, как унести кота, но потом сообразил, что можно запихнуть его в наволочку.

Почему — неважно, но как-то раз мне пришлось пройти пешком от Нью-Орлеана до Нэнсиз-Лендинг, Миссисипи, — почти пятьсот миль. По сравнению с дорогой до бара Джо Белла это была детская забава. Гитара налилась водой, дождь размочил бумажные мешки, мешки разлезлись, духи разлились по тротуару, жемчуг покатился в сточный желоб, ветер сбивал с ног, кот царапался, кот орал, но что хуже всего — я сам был испуган, я трусил, как Жозе; казалось, ненастная улица кишит невидимками, которые только и ждут, как бы схватить меня и отправить в тюрьму за помощь преступнице.

Преступница сказала:

— Ты задержался, козлик. А коньяк принес?

Освобожденный от наволочки, кот вскочил ей на плечо; он размахивал хвостом, словно дирижируя бравурной музыкой. В Холли тоже как будто вселился этот мотив — разухабистое ум-па-па bon voyage[25]. Откупоривая коньяк, она сказала:

— Это уже из моего приданого. Каждую годовщину мы должны были прикладываться — такая была идея. Слава богу, другого приданого я так и не купила. Мистер Белл, дорогой, три бокала!

— Хватит вам двух, — сказал он ей. — Не буду я пить за вашу глупость.

Чем больше она его обхаживала («Ах, мистер Белл, дамы ведь не каждый день уезжают. Неужели вы не выпьете со мной на дорогу?»), тем грубее он ей отвечал:

— Мне какое дело? Хотите в пекло — валяйте! А я вам не помощник.

Утверждение поточное, потому что спустя несколько секунд к бару подъехал вызванный им лимузин, и Холли, первая заметив его, поставила бокал и подняла брови, словно ожидая увидеть самого районного прокурора. Так же, как я. А когда я увидел краску на лице Джо Белла, то поневоле подумал: боже, он все-таки вызвал полицию!

Но тут, с горящими ушами, он объявил:

— Это так, ерунда. Кадиллак от Кейри. Я его нанял. Отвезти вас на аэродром.

Он повернулся к нам спиной и занялся своими цветами. Холли сказала:

— Добрый, милый мистер Белл. Посмотрите на меня, сэр.

Он не захотел. Он выдернул цветы из вазы и швырнул их в Холли: цветы пролетели мимо и рассыпались по полу.

— До свидания, — сказал он и, словно его вдруг затошнило, бросился в мужскую уборную. Мы услышали, как он запер дверь.

Шофер кадиллака был человек светский, он принял наш наспех упакованный багаж вполне учтиво и сохранял каменное лицо всю дорогу, пока машина неслась по городу сквозь утихающий дождь, а Холли снимала с себя костюм для верховой езды, который она так и не успела переменить, и влезала в узкое черное платье. Мы не разговаривали — разговор мог привести только к ссоре, а, кроме того, Холли была слишком занята собой, чтобы разговаривать. Она мурлыкала себе под нос, прикладывалась к коньяку, все время наклонялась вперед и заглядывала в окошко, словно отыскивая нужный дом или прощаясь с местами, которые хотела запомнить.

Но дело было не в этом. А вот в чем.

— Остановите здесь, — приказала она шоферу, и мы затормозили у обочины тротуара в испанском Гарлеме.

Дикое, угрюмое место, разукрашенное афишами, изображающими кинозвезд и Мадонну. Тротуары, захламленные фруктовой кожурой и истлевшими газетами, которые трепало ветром, — ветер еще дул, хотя дождь уже кончился и в небе открылись голубые просветы.

Холли вылезла из машины; кота она взяла с собой. Баюкая его, она почесала ему за ухом и спросила:

— Как ты думаешь? Пожалуй, это самое подходящее место для такого бандюги, как ты. Мусорные ящики. Пропасть крыс. Масса бродячих котов. Чем тебе не компания? Ну, убирайся, — сказала она, бросив его на землю. Когда кот не двинулся с места и только поднял к ней свою разбойничью морду, вопрошающе глядя желтым пиратским глазом, она топнула ногой: — Сказано тебе, мотай! — Он потерся об ее ногу. — Сказано тебе, у… — крикнула она, потом прыгнула в машину, захлопнула дверцу и приказала шоферу: — Езжайте! Езжайте!

Я был ошеломлен.

— Ну ты и… ну ты и стерва.

Мы проехали квартал, прежде чем она ответила.

— Я ведь тебе говорила. Мы просто встретились однажды у реки — и все. Мы чужие. Мы ничего друг другу не обещали. Мы никогда… — проговорила она, и голос у нее прервался, а лицо пошло судорогой, покрылось болезненной бледностью. Машина стала перед светофором. А дверца уже была открыта, Холли бежала назад по улице, и я бежал за ней.

Но кота не было на том углу, где его бросили. Там было пусто, только пьяный мочился у стенки да две монахини-негритянки гуськом вели поющих ребятишек. Потом из дверей стали выходить еще ребята, из окон высовывались хозяйки, чтобы поглазеть, как Холли носится вдоль квартала, причитая: «Ты! Кот! Где ты? Эй, кот!» Это продолжалось до тех пор, пока не появился покрытый ссадинами мальчишка, держа за шиворот облезлого кота: «Тетя, хочешь хорошую киску? Дай доллар».

Лимузин подъехал за нами. Холли позволила отвести себя к машине. У дверцы она замешкалась, посмотрела назад, мимо меня, мимо мальчишки, который все предлагал своего кота («Полдоллара. Ну, четверть. Четверть — это немного»); потом она задрожала и, чтобы не упасть, схватила меня за руку:

— О господи Иисусе! Какие же мы чужие? Он был мой.

Тогда я дал ей слово: я сказал, что вернусь и найду ее кота.

— И позабочусь о нем. Обещаю.

Она улыбнулась, невесело, одними губами.

— А как же я? — спросила она шепотом и опять задрожала. — Мне страшно, милый. Да, теперь страшно. Потому что это может продолжаться без конца. Так и не узнаешь, что твое, пока не потеряешь… Когда на стенку лезешь — это ерунда. Толстая баба — ерунда. А вот во рту у меня так сухо, что, хоть умри, не смогла бы плюнуть.

Она влезла в машину и опустилась на сиденье.

— Извините, водитель. Поехали.

«Помидорчик мистера Томато исчез. Предполагают, что бандиты разделались с сообщницей».

Со временем, однако, газеты сообщили:

«Следы скрывшейся актрисы привели в Рио».

Американские власти, по-видимому, не сделали никаких попыток ее вернуть; газеты эту историю забыли и лишь изредка упоминали о ней в скандальной хронике; только раз она снова вернулась на первые полосы — под рождество, когда Салли Томато умер в тюрьме от сердечного приступа. Прошли месяцы, целая зима, а от Холли ни слова. Владелец дома продал оставшееся от нее имущество: кровать, обитую белым атласом, гобелен и бесценные готические кресла. В квартиру въехал жилец по имени Куэйнтенс Смит, который принимал не менее шумных гостей, чем в свое время Холли; но теперь мадам Спанелла не возражала, она питала к молодому человеку слабость и каждый раз, когда у него появлялся синяк под глазом, приносила ему филе миньон. А весной пришла открытка, нацарапанная карандашом, и вместо подписи на ней стоял помадный поцелуй:

«В Бразилии было отвратительно, зато Буэнос-Айрес — блеск. Не Тиффани, но почти. Увивается божественный señor. Любовь? Кажется, да. Пока ищу, где бы поселиться (у сеньора — жена, 7 детей), и пришлю тебе адрес, как только узнаю его сама. Mille tendresses».

Но адрес, если он и появился, так и не был прислан, и это меня огорчало — мне о многом хотелось ей написать: я продал два рассказа, прочел, что Троулеры затеяли развод, выехал из старого дома — меня одолели воспоминания. Но главное, мне хотелось рассказать ей о коте. Я выполнил свое обещание: я его нашел. Для этого мне пришлось педелями бродить после работы по улицам испанского Гарлема. Не раз передо мной вдруг мелькал тигровый мех, а потом оказывалось, что это ложная тревога. Но однажды зимой, в холодное солнечное воскресенье, я на него наткнулся. Он сидел среди чистых кружевных занавесок, между цветочных горшков, в окне уютной комнаты, и я спросил себя, какое ему дали имя, — я был уверен, что имя у него теперь есть, что он нашел наконец свое место. И будь то африканская хижина или что-нибудь другое, — надеюсь, что и Холли нашла свое.

____________________

TRUMAN CAPOTE. Breakfast at Tiffany’s

Перевод В. Голышева

Джон Херси

«Мое прошение о дополнительной площади»

Я не прожил и двух лет на солончаках, как явился окаянный янки и расположился в какой-то сотне миль от меня!

Дэниел Бун, около 1801 г.

(Приводится в «Еженедельнике» Найла от 17 мая 1823 г.)

Достаточно увидеть дымок за десять миль, и тянет еще дальше уйти от человека, дальше углубиться в природу. Может, чувствуешь, что, каков ни будь человек, он не вселенная? что слава, красота, доброта не одному ему отданы? что присутствие человека распугивает как птиц, так и многие крылатые мысли?

Герман Мелвилл, «Шарлатан», 1857

Мы сбиты в кучу, стиснуты, но человек должен сознавать, что выход есть, что духовные силы и способности выведут его.

Сол Беллоу, «Планета мистера Саммлера», 1970

1

Есть надежда, что в это утро я доберусь до жалобных окон.

Плотно сбитая по четверкам колонна занимает всю Церковную улицу, на углу переламывается на Вязовую и так же непреложно перельется в Апельсиновую. Я стою в этой очереди с глубокой темноты, еще пяти не было. Сейчас до здания Бюро мне остаются сотни две ярдов. Меньше чем через час надо отправляться на работу. Уже шестой день я встаю к жалобным окнам.

Первые дни меня еще охватывала паника в очереди, но сейчас все в порядке.

Как обычно в этот час, улицы в центре забиты автобусами, грузовым транспортом и людьми, идущими на работу. Ни единого свободного клочка бетона и асфальта. Транспорт ползет с ограниченной скоростью. Справа от очереди, по ближнему тротуару, тянется навстречу нам бесконечный поток пешеходов в сторону Вязовой улицы, а впритык к нему другой поток движется к Часовне. Пятнадцать — двадцать минут требуется, чтобы одолеть один-единственный квартал. Привычная утренняя душегубка: грудь упирается в лопатку, бедро трется о бедро, на ноги давят.

Автобусы и грузовые фургоны ползут только что не впритирку друг к другу. Однообразные тупорылые коробки, белые и безупречно чистые, без единой надписи, если не считать крошечных цифр на дверце водителя, эти фургоны похожи на громадные самоходные печи. За их крышами, через улицу, я вижу верхнюю часть стены, ограждающей «Зелень». Сколько уже минуло с того дня, как я стоял у той стены и смотрел в окошки. Там луг, подстриженный «лесенкой», изумрудно сверкающий; поодаль десятка два царственных кленов, ветер шевелит их листья, и мне чудится — они шепчут друг другу: «Роща, роща, братец лист!» Ажурные вольеры наполнены суматошным воробьиным гомоном; там три церкви девятнадцатого века, две сложены из красного камня и белых досок, третья — из бурого камня, их шпили указуют на небо, где уже и вовсе просторно. Внутрь публику не пускают. «Зелень» — это участок зелени, заповедник. Они самые длинные в городе, эти очереди, вытянувшиеся по тротуару к окошкам в стене только ради того, чтобы взглянуть на тамошний простор. Лишь в воскресенье и можно надеяться увидеть в окошки «Зелень». Я почти год не могу выбраться.

Стиснутый очередью, я чувствую, как надежды стоящих за мной напирают сзади, и вот уже мое тело распялено на спине молодой женщины; у нее высокая прическа, на шее по-детски трогательный светлый пушок… Строго запрещается всякому, кто случайно или по необходимости оказался в близком контакте с другим лицом в очередях, собраниях либо в пути следования, обнаруживать, предлагать, давать знать и выказывать любым иным способом… — каким диким, хмурым языком говорят порою наши законодательные акты! — «похотливое домогательство», «развратные действия»… Попадается всегда мужчина, и понятно почему.

С девушкой мне ясно. Я шепчусь с ней. Она выворачивает шею, насколько это возможно и через плечо бормочет мне ответ. Это не значит, что у нас секреты — три часа назад мы знать не знали друг друга. Это своего рода психологический рубеж между беседой двух лиц и коллективным собеседованием. Мы оба вторые с правого края; стало быть, не только спереди и сзади, но еще по обе стороны от нас чужие уши и праздные языки. С молчаливого согласия мы хотим быть наедине в толпе.

По правую руку от меня — мусорщик. Слева — бабуля, радиомонтажница-пенсионерка. С ними тоже ясно.

О соседе сзади мне не хочется ничего выяснять.

Сирена: восемь пятнадцать. Осталось сорок пять минут. В девять, самое позднее — в девять пятнадцать надо двигаться на службу, иначе этими забитыми улицами я не поспею к одиннадцати, когда моя писательская смена должна рассесться по столам.

На девушке голубое платье. Обращаясь ко мне, она поворачивает голову вправо. Четвертушку ее лица я вижу немного сверху: скула, нос уточкой, наверно, большой рот.

За прошедшие три часа она успела заразить меня неким азартом — давно что-либо подобное помалкивало во мне. Нужно добраться до окон! Нужно поспеть на работу!

Я шепчу:

— Вы видели фильм Зэмпорта?

У меня смутное намерение пригласить ее на картину, если она не видела; ничего, что сам-то я видел.

Через правое плечо она отвечает:

— Как раз вчера вечером.

— Понравился?

Пожимает плечами. Я грудью чувствую это пожатие.

— Мне не понравилась та сцена, когда они стоят в толпе около — как это называется? Гидравлический подъемник? — ну когда она рассказывает ему о парне, с которым раньше встречалась. Кто ее тянул за язык?..

Из того немногого, что она обронила о мужчине по имени Стар (или Старр?), и по горячности, с которой винит себя в расстройстве их отношении, я смекаю, почему эта сцена огорчила ее.

— Так оно обычно и бывает, — говорю я.

— М-м…

Сомневается.

— То есть случается такая минута, когда мы бездумно говорим невозможные вещи.

Не отвечает. Она впечатлительна. Это чувствуется. Похоже, она ждет, чтобы я огорошил ее каким-нибудь признанием. Я и сам этого хочу, да язык прилип к гортани.

Из всех звуков главный — шарканье ног. Транспорт гудит электричеством, переговариваются люди, местами вспыхивает смех. Мне кажется, вдалеке я слышу воробьев. Мой задний сосед — брюзга. Сколько нас здесь набито! Отец рассказывал, как маленьким он стоял однажды рано утром на дюне в Кейп-Коде и смотрел на пески справа и слева, раскинувшиеся так далеко, что береговая линия таяла в дымке и ни одной живой души ни справа, ни слева… А стиснутые в этой очереди охотно идут на риск — заводят знакомства.

Я потому называю пенсионерку-радиомонтажницу бабулей, что она рассказала мне о своем внуке Роберте: ему четырнадцать лет, он подвергся стерилизации, теперь, стало быть, взрослый мужчина и один из четырехсот учащихся в Нью-Хейвене, отобранных в этом году обучаться чтению. Как она гордится им! Хотя и невысоко ставит ремесло, которому его будут обучать. У нее тени под глазами, в беспорядке седые волосы, но лицо волевое, нем проступают монгольские либо татарские черты: широкий овал, миндалевидные глаза, высокие скулы, налив энергии. В ином веке она могла быть наездницей, а тут простояла жизнь у штамповочного станка. Она мне нравится.

Мусорщик справа от меня нравится мне меньше, потому что он то и дело тянет шею послушать, о чем мы с девушкой шепчемся. На нем чистый зеленый комбинезон, спереди застегнутый на молнию, на левом плече вышит золотой орел с красными молниями в когтях. Он рассказал, что ночи проводит на четвереньках — скребет лестницы. Отсыпается днем и поэтому сейчас зевает. «Зэмпорт помешан на самом себе», — говорит он девушке и снимает напряжение, которое оставили слова о «невозможных вещах», сказанных бездумно.

Видимо, так оно и есть — помешан. Чтобы в наши дни сделаться известным, нужно лопаться от тщеславия, иметь сильный характер, уметь подмять других, нужны железная выдержка и кое-какие способности. А удержать известность почти невозможно: очень многие способны подмять других, да и с иными способностями много умельцев. Только кому она теперь нужна, известность? Я бы поменялся местами с мэром Нью-Хейвена, а он не особо известен, я и фамилию его не вспомню — что-то опять итальянское. Я бы хотел быть на его месте потому, что он имеет бесценное право входить в «Зелень», подстригать траву, стоять в одиночестве на широкой лужайке.

Девушка поворачивает голову и спрашивает: — Вы где живете?

— В блоке Мэринсона. Это за Уитни.

— Счастливый.

— Не знаю. Условия современные. Но… — Я еще приблизил губы к ее уху — она наверняка почувствует на шее мое дыхание — и прошептал: — У нас неспокойно. Я стою с прошением о дополнительной площади.

— Что?! У вас будут неприятности.

Я делаю глупость. Знаю. Но я должен попытаться. Ходит слух, что индивидуальную норму собираются урезать. Сейчас максимальная площадь на одного человека составляет шесть футов на двенадцать. Дают в зависимости от общих условий: площадь находится в обратной зависимости от предоставленных удобств. Моя, например, семь на одиннадцать; считается, что в жилом блоке Мэринсона великолепные условия. Жилая площадка отмечена линиями на полу спального зала. На этом пятачке надо разместить все свои пожитки; за исключением часов общественного пользования, строго наказывается посягательство на чужие владения, даже посягательство невольное, когда роняешь за черту вещь. Недавно ночью у нас было самое настоящее побоище: один разметался во сне и вылез ногой на супружескую площадку, а там имел место — так, во всяком случае, утверждалось, — коитус. Нам без конца твердят: «Смирение есть выживание». Девушка права: я могу навлечь на себя неприятности.

Только бы добраться до жалобных окон.

Стоящий сзади хрипит:.

— Шевелитесь!

Здание Бюро — до него уже буквально рукой подать — уцелело благодаря Обществу по охране исторических достопримечательностей. Воплощая средневековую идею власти, романтический девятнадцатый век сложил здание из камня, скупо декорировав скошенными аркатурами и романскими каннелюрами; цветовая гамма — от кофейного до бежевого, грубо обтесанная кладка изрыта оспой и потемнела от грязи; такова эта цитадель, в которой укрылись люди, по долгу службы говорящие: «Нет».

Кто-то позади наелся чесноку. Другие утренние запахи: сладостный дух свежескошенной травки за той стеной и злостная вонь пластмассы с фабрик за Вустер-сквер.

Утренняя дымка к этому времени растаяла, на темные гребни здания Бюро с Пролива наползают опушенные белым облака, и из пронзительно голубых разрывов проливается синька на голубое платье возле моей груди и бледной акварелькой ложится на светлую кожу над воротом, по-небесному голубя белую шею.

Вдруг справа встревает эта швабра:

— Вы о чем говорили?

У него хищный, крючковатый нос, двойной подбородок, по-солдатски коротко стриженная каштановая голова и карпе глаза, неправдоподобно близко поставленные.

Выручая меня, девушка быстро отвечает:

— Мы говорили о наших прошениях. Ваше о чем?

Он хмурится и замыкается в себе.

— Белковый рацион.

— А в чем, собственно, дело? — спрашиваю я.

Но какое-то опасение сводит его глаза еще ближе к переносице, он буркает:

— Ни в чем.

Или он чувствует, что его ответа ждет слишком много народу? Задумавшись над этим, я сам ощущаю, как меня снова охватывает паника. Тесным кольцом, давя со всех сторон, меня обжимают четверо: девушка, пенсионерка-радиомонтажница, этот проситель белка и нытик сзади (последний, правда, присутствует незримо, но в четверку он входит). Эти четверо, что примыкают ко мне, не страшны. Про них все известно — каждый уже высказался о себе. Но то, как свел глаза мусорщик, возможно подсчитывая действительных и потенциальных слушателей, и то обстоятельство, что монтажница рассказывает кому-то стоящему впереди о своем Роберте, — все это наводит меня на мысль, что каждый из четверых, примыкающих ко мне, в свою очередь примыкает к троим либо четверым, в зависимости от того, во внутреннем или внешнем ряду он стоит. Мой кружок, таким образом, раздается в стороны и включает уже тех, кто примыкает к моим примыкающим. Нужно остановиться и не думать о тех дальних, что примыкают к примыкающим моих примыкающих, потому что чувство всеобщей связанности — что ты не отдельное существо, а звено, впаянное в цепь, — как побежавший от искры пожар, размечет мою цельность по обеим сторонам очереди, растрясет ее по всей колонне, пока мое самосознание не вплавится в общую амальгаму. Потеряв себя, я умалюсь до ничтожного ома в грандиозной электрической цепи разочарования.

Все это не значит, что люди в очереди сливаются в одно пятно. Вовсе нет. Очередь — это совокупность отчетливых характеров. Вон впереди слева высокая черная фигура в красной вязаной фуражке с длиннющим козырьком и колоссальным синим помпоном. Кто-то сзади все время надрывно кашляет. Парень — третий от меня — считает себя модником, надев немыслимое вельветовое пальто зебровой окраски с черным воротником во всю ширину плеч. Несомненно, сильная личность — наевшийся чесноку. Для меня мысль раствориться среди ярких индивидуальностей куда страшнее, скажем, безликости, безымянности, беззакония и ссылки.

— Да шевелитесь там, черт возьми! — распаляет себя задний. — Не целый же день тут торчать.

Я снова стягиваю свой круг, стараюсь исключить мельтешащие подробности очереди, настраивая глаза на шейный пушок. Я шепчу:

— Парень, о котором вы рассказывали, этот Старр, — что вы не поделили?

Она полушепотом отвечает:

— Он ко всему придирался. Кошмарный характер!

Но, вынеся этот приговор, она тут же одергивает себя.

— Не знаю, где я сглупила. Иногда я такая глупая.

Я уже убедился, что ей не хватает уверенности в себе. Вряд ли она не уверена в себе оттого, что потеряла мужчину; скорее, она потеряла его из-за своей кротости (другое название неуверенности).

Решаю как-нибудь подбодрить ее, пусть знает, что похвастаться мне тоже нечем.

— Я не говорил вам, — я ей этого не говорил, хотя за три часа с четвертью мы сказали друг другу порядочно, — что развожусь?

Потрясена. Выражается это неожиданным образом. Впервые, мне кажется, за все утро она поворачивает голову влево, и я впервые представляю себе, каким может быть ее лицо целиком. Лица ведь не бывают симметричными; слева верхняя губа у нее чуть припухла, и ко мне обращен профиль повеселее, почти озорной. Мысленно я как бы уже смотрю ей в глаза, но не могу определить, широкое или узкое у нее лицо.

Бабуля начеку: девушка обернулась в ее сторону.

— Здравствуйте, милая.

Но девушка еле слышно вопросом отвечает на мой вопрос:

— Скверно?

— Очень скверно. Мы разъехались. Теперь адвокаты занимаются. Шесть месяцев тянется.

Бабуля не даст себя в обиду, она приступает к девушке требовательно:

— Вы с каким прошением, милочка?

Та отвечает:

— Хочу сменить работу.

— Зачем?

Чтобы и про меня не забывали, я говорю:

— Поверьте, это будет первое, о чем ее спросят у окошек.

Сам я уже спрашивал, и она объяснила: от дома до работы ей добираться четыре часа забитыми улицами, а в перемене места жительства ей уже дважды отказывали.

Но бабуле она отвечает так:

— Потому что моя работа не дает мне удовлетворения. Я хочу заниматься делом, которое принесет другим пользу. Работать, например, в Сент-Рафаэле, в Коннектикут-Вэлли или в чеширской исправительной школе.

Бабуля говорит:

— Думаете, им важно, что приносит удовлетворение вам? Ха!

Я в замешательстве. Не нравятся мне эти расспросы. И потом, девушка не из четверки примыкающих к монтажнице: она впереди и вторая направо от бабули. Она примыкает ко мне, а уже я примыкаю к бабуле — друг друга они не касаются. Я не желаю, чтобы меня вот так же потрошили чужие примыкающие. К примеру, я не желаю заводить знакомство с человеком, стоящим перед бабулей — пожилым, в засаленном черном костюме, — он к ней примыкает, она — ко мне; он примыкает к девушке, а девушка — ко мне. Когда он повернулся к ней что-то сказать, его лицо напомнило мне лицо моего отца, когда тот был уже стар и болей и неотвязно думал о смерти. Я его не касаюсь. И он меня не касается.

Бабуля, надо признаться, — само дружелюбие, сама навязчивость. Когда, повернув голову влево, я шептал девушке о разъезде с женой, она нас слышала. Она говорит мне:

— Молодой я работала в бюро путешествий. Был такой остров, я туда отправляла одиноких, если брак расстроился или кто не встретил свою любовь. И моя миссия — я, знаете, считала это своей миссией — была такая, чтобы собрать их вместе, и я их всех туда направляла, на этот островок. Где-то за Мартиникой. А уж как они там устраивались…

Глаза у нее плохие. По меньшей мере однажды ей уже снимали катаракту; возможно, у нее еще и глаукома. Огромные глазные яблоки за толстыми стеклами налиты добротой, бескорыстием, по-матерински алчны.

Через плечо девушки я смотрю на стоящего перед нею мужчину. Время от времени перебрасываясь с девушкой парой слов, он вертит головой, но я не разглядел его лица. Одет он в бурый спортивный пиджак из тяжелого габардина, вроде и хорошо сшитый, и, наверное, дорогой, но сам небрит, жирные волосы, редеющие к макушке, висят сосульками; что-то жалкое в нем. Грудь девушки утопла в складках его пиджака, на ее тазе лежат его ягодицы. Пс этого недотепу, видимо, ничем не пронять.

Желая это проверить, я шепчу девушке:

— Ваш передний парень о чем просит?

— Не знаю, — отвечает она. — Сейчас спрошу.

Хотел убедиться, что она мало знает о нем, и сам же подтолкнул ее выяснять.

Она обращается к нему. Он быстро поворачивает голову. Хорошая реакция, и лицо у него живое, хотя изможденное. Может, он и не такой недотепа, как я полагал… Строго запрещается… Их обмен сведениями затягивается. Это уже настоящая беседа.

Мне безразличен исход их болтовни, и, повернувшись к мусорщику, я говорю ему громким неприятным голосом:

— Очередь сегодня еле движется.

Время от времени, примерно раз в минуту, удается на дюйм-другой просунуть ногу вперед. Случается, при этом теряешь равновесие, но это не страшно: в тисках толпы человек удерживается стоймя. В цоколе здания Бюро шестнадцать жалобных окон. Согласимся, что каждый проситель выстрадал правоту своей просьбы, и, когда отгородившийся от него зарешеченным окном служитель Бюро отклоняет прошение, понятно, что проситель будет возражать — сначала гневно и с возмущением, а там и дрожи подпустит в голос, и на все уходит время. Хочется, чтобы у окошек с каждым разобрались. Когда без малого пять часов протомишься в очереди, надо же хоть несколько минут, чтобы примириться с отказом. А тем временем топчется на месте колонна, вытянувшаяся, я думаю, уже на четверть мили.

В ответ на мое замечание, что очередь еле движется, мусорщик вдруг ударяется в жалобы.

— Плохо питаюсь, — говорит он. — Слышишь? Жена болеет. Совсем дурная стала. После работы придет в спальный зал и сразу орать на меня, кидается чем ни попадя. Все к соседям летит. Пришлось отвезти в Коннектикут-Вэлли. В приемном покое говорят: «Подпишитесь, сударыня». Она говорит: «Это что?» Те: «Подписка о добровольном согласии». Она им: «Я погожу». Они говорят: «Сударыня, надо подписаться». Тогда она кивает на меня и говорит: «А пусть этот олух подпишется». Ей говорят: «Давайте, давайте, сударыня, такой порядок». А она в ответ: «Всем давать — другим не останется». Я прямо обалдел. Чуть в обморок не бухнулся. Жрать хочу все время.

От вида его заострившегося лица мне делается тошно. Те двое еще шушукаются. Я не прислушиваюсь. Я поражаюсь игре случая.

Я очень сблизился с этой девушкой: мы шепотом откровенничаем, скоро у нас не будет секретов друг от друга — как же это все случилось? Или я втайне надеялся, даже рассчитывал оказаться за такой девушкой, когда в пять утра вставал в хвост очереди? Кругом была темь, хоть глаз выколи. Конец очереди я нашел на Вязовой, за углом, фонарей поблизости не было. Много ли увидишь? И мог ли я сознательно выбирать? На выбор было четыре колонны, еще не так набитые, как сейчас. Что мешало мне встать левее, иначе говоря, на бабулино место, за этим доходягой, который напомнил мне отца? Я пытаюсь разгадать игру случая, вороша события раннего утра: каким, например, особенным усилием указательного и большого пальцев заводил я будильник, что он затрещал под подушкой (чтобы не будить соседей) в 4.32, а не в 4, скажем, 29? Тогда бы я пришел в очередь на три минуты раньше и разминулся бы с девушкой. До сегодняшнего утра я был в очереди пять раз; один раз я стоял за пожилой дамой, в остальных случаях — за мужчинами. А сегодня…

Она кончила свои переговоры с мужчиной в спортивном пиджаке. Повернув голову вправо, она вполголоса говорит:

— Это в самом деле интересно. Недавно он выезжал с сослуживцами на пикник. Их отвезли в Мадисон, и на пляже в очереди в мужскую раздевалку его сосед…

— Случай, — шепчу я.

— Что вы имеете в виду?

— Его соседа… Это лотерея.

Поводя головой, она с минуту озадаченно раздумывает, но туманного смысла моих слов, конечно, постичь не может.

— Ну да, — продолжает она, — тот человек предложил нашему приятелю сыграть в денежную лотерею. Наш попросил показать билет. Это была частная лотерея. Тогда он говорит: «Это незаконно». Тот говорит: «Отнюдь» — и показал что-то вроде разрешения в прозрачной корочке, с гербовой печатью и подписью губернатора. И этот купил билет, дело было чистое — когда розыгрыш, его предупредили заранее. Он проиграл, но все было по-честному. Сейчас он хочет добиться разрешения самому проводить лотерею.

Теперь я понимаю, откуда его жалкий вид. Парень из тех, что вечно отыскивают лазейки. Обидно, что девушку так увлекла его бредовая идея.

— Никто ему не разрешит, — шепчу я.

— Ну, не знаю, — говорит она. — А как же тот? Ему ведь разрешили.

— Кто поручится, что он не подделал бумагу?

— А гербовая печать?

— Нельзя же всему верить, миленькая.

Напрасно я поддался слабости и смягчил выговор.

Сейчас я думаю о том, с какой неохотой обнаруживала свои переживания моя мать, зато сколько чувства было за ее сдержанностью. Мне было шестнадцать лет, когда трудовая повинность заставила меня покинуть дом, точнее говоря, нашу комнату в меблирашках на Хау-стрит (тот год был последний, когда на семью еще полагалась отдельная комната); и мать, прощаясь со мной на лестнице, протянула мне руку и сказала: «До свидания, сын. Не роняй себя. Помни, что ты Пойнтер, и гордись этим». Я уходил из дому в первый и, как выяснилось, последний раз. Другими словами, отныне я был взрослый, и я уходил раз и навсегда. Когда я прежде выходил из дому, даже если по ее поручению выбегал на угол купить полтора фунта фарша, кресс-салата, простокваши, в которую, признаться, она верила куда больше, чем в своего белобородого конгрегационалистского бога, она всегда целовала меня в щеку, во всяком случае, чмокала воздух где-то возле. Но в тот раз только пожала руку. И, стоя сейчас в очереди, притиснутый к девушке в голубом, я как никогда пронзительно переживаю невыказанную боль моей матери, вот так давшей мне понять, что я взрослый человек, что я свободен.

Бабуля пытается завладеть вниманием девушки.

— Голубушка, — говорит она, — голубушка!

Она наставляет на меня свои выпуклые линзы и просит сказать девушке, что хочет поговорить с ней. Я передаю ее просьбу.

— Послушайте, милочка, — говорит бабуля. — Сменить работу непросто.

— Вы не задумывались, — спрашиваю я бабулю, — что каждый проситель абсолютно убежден в том, что чужие прошения будут отклонены?

На ее широкой дикарской физиономии ухмылка.

— Так их всегда и отклоняют!

— В таком случае вы-то что здесь делаете? — с неожиданной резкостью спрашивает девушка.

— Не сердитесь, я дело говорю. Разве я не пыталась, вроде вас, сменить работу, милочка? Не раз и не два пыталась, а все двадцать. Думаете, собирать схемы — это игрушка? Посмотрите на мои глаза. Я же глаза потеряла. Я на три четверти слепая. Но приведи бог напутать в схеме — обязательно будет замыкание. А если какая-нибудь шишка выступает, а ваш аппарат прекратил прием «по техническим причинам»? Быстро найдут виноватого. Но головке не погладят, погонят с треском… Уж как я рвалась сменить работу! Вы, милая, и не надейтесь.

— Доброе напутствие, — иронизирую я, выручая девушку.

А девушка ей сухо отвечает:

— Разные вещи. Я прошу не ради собственного блага.

— Ха! — Словно полновесный заряд картечи вылетает из бабулиной глотки.

А сирена, затыкая ей глотку, оповещает новую четверть часа, вспоров бесцветный гул шарканья шин, птичьего писка и множества голосов, так и сяк склоняющих надежды и веру в милосердное будущее.

— Мать твою, еще эта сирена, — отводит душу мой задний.

При мысли о девушке у меня покалывает в груди, хотя никаких прав на нее у меня нет. Такая боль — благотворная. Хочется заступиться за Девушку, она такая ранимая. Только мне ли не знать, какой я сам ранимый? Я помню голос той девушки, в которую втрескался в Найептике, когда отбывал там трудовую повинность; столько лет прошло — я уже забыл ее имя. Мы быстро управились, в два-три вечера: импортное ирландское пиво «Харп» (помню фирму!), фильм, не выходя из автомобиля, и его название помню: «Шикарный»; помню, как держались за руки и смотрели полупрофессиональный бейсбол на освещенных фонарями задворках какого-то зловонного тормозного завода (помню, как место называлось: Бестосайт); помню, куда-то отогнали свою колымагу, которую я выклянчил на вечер с автобазы в Найептике (база называлась «Дорожный опекун»), и в призрачном свете приборного щитка смотрели друг другу в глаза, и в голосе ее звенело торжество: «Ты бешеный!» Но никакой я не был бешеный, а была умопомрачительная крутизна, и в свои девятнадцать лет она ухватилась за очередную последнюю попытку — удержаться…

Моя девушка поворачивает голову вправо, и я с трудом ловлю ее слова:

— Вы начали рассказывать… Вы сказали: адвокаты…

— Что тут рассказывать? У меня своя точка зрения, у нее — своя. Я считал, что она нарушила брачный контракт.

Девушка медленно кивает. Ее голова по-прежнему повернута в мою сторону. Боже, у нее мокрая щека. Не может быть, чтобы это в мою честь. Наверное, накатили мысли о собственной неудаче с тем парнем, которого она не сумела удержать. А может, жизнерадостная бабуля чересчур остудила ее надежды.

Я не смею положить руки ей на бедра или на талию: запрещается. Она может меня выдать.

— С вами все в порядке? — шепчу я.

Она кивает и откидывает голову назад ко мне.

Я должен вести себя очень осторожно. Строжайше… Точно ли ей хочется, чтобы я рассказывал о жене? Очень трудно понять и уж тем более объяснить другому, как кончаются долгие отношения. Девушка шмыгает носом. Похоже, взяла себя в руки… В потоке прохожих, отделяющих нас от неостановимой ленты автомобилей, я вижу голову чудовищно высокой женщины. Она направляется в сторону Вязовой улицы. Луковицеобразное ее лицо неожиданно красиво, и к излишествам своей внешности она еще добавила парик, с которого рукой подать до неба.

Продираясь сквозь давку, она слегка покачивает головой, озирая тесно натыканные макушки.

— Посмотрите на эту женщину, — говорю я девушке, не умеряя на сей раз голоса. — Какая спокойная!

Безмятежность женщины глубоко волнует меня, проникая в самые тайники души. Может, эта безмятежность просто следствие того, что она на голову выше других; может, она физически сильная и это ей приятно; но мне думается — а может, я фантазирую, — тут есть что-то еще. Она в ладу со всем, что отравляет нам жизнь. В чем ее секрет? Я бы хотел набраться смелости и поверх голов крикнуть ей: «В чем ваш секрет?»

Девушка, мусорщик, женщина по правую руку от девушки (это немолодая учительница в коричневом репсовом платье, раздражающаяся по любому поводу, отчего с ее лица не сходит брюзгливая гримаса) — все они, и мужчина в спортивном пиджаке, и, может, еще двое-трое слышали мои слова, и все смотрят на высокую женщину. Покачивая головой, она бросает взгляд в нашу сторону, видит, что мы смотрим на нее. Она не улыбается нам, ее глаза темнеют. Она умеет хранить свой секрет.

Помню, ребенком родители повезли меня на море. Было утро, я сидел на громадной каменной глыбе, которую местные мальчишки звали «Тигром». У края скалы сквозь чистую воду было видно дно, и, где помельче, солнечные блики рябили гальку. Еще там была глухая яма, куда ныряли мальчики постарше; я не нырял. Обычно «Тигр» был весь облеплен ребятами, но в тот раз добрая сотня их визжала и плескалась поодаль и я был на скале один. Я терпеливо сидел с удочкой, забросив крючок с наживкой в яму; вдруг клюнуло, я вытянул рыбку — и обмер: она стала расти на глазах. Она распухала, раздавалась вширь. Спинной плавник ощетинился. Из округлившегося рта шел сиплый звук. Брюшко надувалось. Меня поразило, сколько ярости вызвал в ней насильственный скачок из своей стихии в мой мир. Как сорвать ее с крючка и бросить обратно в воду, пока она не вымахала с меня ростом? Я не стал звать на помощь: ребята всем косяком носились в нескольких ярдах от камня и так шумели, что не услышали бы моих криков. Я не мог пошевелиться: вечность повисла на моем крючке. Помню, каким огромным вдруг стало небо, как мне стало страшно, что я один во всем этом невероятном пространстве, а еще страшнее была мысль, что эта растяжимая рыба так и будет раздуваться от гнева, пока не заполнит собою все, оставив от меня лишь мокрое пятно на «Тигре». Но тут маленький бунтарь выдохся, и на крючке опять болталась жалкая рыбешка. На скалу уже лезли ребята, и мой брат брезгливо сорвал рыбку с крючка и швырнул ее в воду. Она сперва поболталась поплавком, разевая рот, потом, посверкивая серебром, вильнула в темную пучину.

— Жена? — шепчу я девушке. — Так получилось, что она не могла иметь близких отношений, когда кругом люди. Сначала-то было иначе. А тут ее как подменили. У нее развился какой-то дурацкий невроз. Чего мы только не испробовали. Я сделал что-то вроде рамы, мы набрасывали на нее простыни, но ей все равно мешало, что люди разговаривают в спальном зале или дышат во сне ртом. В общем, все это уже не доставляло ей никакого удовольствия. А мне из-под палки тоже не нужно. Она совсем потеряла голову, стала меня обманывать — наверное, хотела выставить меня виноватым. Некрасивая история.

— О вас я так ничего и не узнала, — шепчет девушка.

Мусорщик откровенно тянет шею, слушает, что я отвечу.

— Вы хотите сказать, — шепчу я, — что это, может, меня подменили?

— Это вполне возможно.

— Это вполне возможно. Но, согласитесь, я сужу со своей колокольни.

В ту пору мы обитали в жилом комплексе на Джордж-стрит. У нас был ребенок, и поэтому площадка у нас была терпимая. Одну стену спального зала украшали фотопанно, изображавшие ливень в пуэрториканском лесу: до озноба реальная хмурая сырость, неохватные глянцевитые листья, усики-удавки. Мы с женой ссорились из-за книг: оба умели читать. Она была электриком высокой квалификации, ее пригласили работать на сложных автоматизированных линиях. Иногда я думал, что, раз ее частенько било током, это вполне могло оглушить ее эрогенные зоны.

— Сами вы, значит, были безупречны?

— Что касается супружеских обязанностей…

— Христос с вами!

Шепнула, как обожгла. И странно — этим именем стыдить меня за глупые слова.

Теперь шепчет мусорщик. Он наклоняет ко мне голову, чуть не клюнув носом в щеку.

— Я все слышал.

Сыщик какой-нибудь? Осведомитель? Я не хочу перешептываться с этим холуем в зеленом комбинезоне, посадившим себе орла на плечо, и отвечаю намеренно громко:

— Я знаю, что вы подслушивали.

Но тот продолжает шептать:

— Не сейчас, а раньше. О прошении. Если ты мне нагадишь, я из тебя душу выну. — И вслух: — Что, без угла остался? — И снова шепотом: — К примеру, мы подойдем к окнам вместе, только я к правому. После твоего первого слова мне крышка. — И опять в полный голос: — Нам всем крышка.

Я чувствую плечом, как он дрожит. Лицо побледнело. Его угроза меня не пугает. Это он видит во мне угрозу для себя. А на меня просто находит тоска.

В спальном зале Мэринсона моя площадка близко к центру. Она размечена дюймовой ширины белыми линиями на покрытых лаком сосновых досках пола. Головная часть площадки (я сплю головой в ту сторону) обращена к северу; стало быть, лежу я параллельно Уитни-авеню. Справа от меня зал перерезает восьмидюймовый проход, из которого ступаешь на жилые площадки в нашем ряду и в противоположном. Обитатели стремятся придать своим площадкам индивидуальное выражение. Я следую принятому здесь обычаю и на ночь устраиваюсь на длинном комоде, словно моряк на своем рундуке. Моя площадка от прочих отличается тем, что, за исключением этого комбинированного ложа, я больше ничего не держу. Пустота. Голый сосновый пол. Ни стола, ни стула, ни коврика, ни ламп, ни телевизора, ни книг — ничего. Я добился в высшей степени индивидуального стиля, сведя к абсолютному минимуму и свое имущество, и свои потребности. Соседи считают меня либо последним бедняком, либо полным болваном, но я заметил, что мои гости веселеют у меня на площадке, им здесь хорошо. Есть где повернуться. Можно сказать, у меня самый большой дом в Нью-Хейвене.

Но мне в нем тесно.

Бабуля толкает меня локтем, я поворачиваюсь к ней.

— Вы мне еще не сказали, какое у вас прошение.

У меня из головы нейдет, как перепугало и взбесило мое прошение мусорщика; мне бы с ним разобраться, и меня совсем не тянет развязывать бабуле язык. Что бы придумать?

— Мне бы не хотелось это обсуждать.

— Вы копия мой сын, старший Роберт. Тот все от меня скрывает. Назло. Только бы обидеть. Когда родился малышка Роберт — знаете, как я узнала, что он появился на свет? Маршия легла в больницу с венами, я туда позвонила, добилась дежурной сестры, и та говорит: «Нам не разрешается говорить. Подождите у телефона. Я соединю вас с невесткой, когда она кончит кормить». То есть, они проговорились, что она уже дает малютке грудь. Ему уже был второй день. Хорошо так делать?

Если она такая неугомонная, пусть о себе и рассказывает.

— Вас так интересуют чужие проблемы, а сами-то вы о чем просите?

Усмехается.

— Давайте по очереди. Вы первый.

— Готов спорить, — говорю я, — что это касается вашего маленького Роберта. Верно?

— Верно. Это касается Роберта.

Она замолкает, но долго молчать она не умеет и поэтому продолжает:

— Я не хочу, чтобы он учился читать. Я хочу, чтобы он научился чему-нибудь путному.

— Мне кажется, вы гордились тем, что его отобрали.

— Я и горжусь, только его будущее мне дороже.

— А что же родители?

— Хотят, чтобы читал.

— И вы всегда так действуете — через их голову?

— Не сидеть же сложа руки.

Девушка поворачивает голову влево, прислушивается. Мои мысли разбегаются в стороны. Сильнее всего мысль о том, что происходит прямо передо мной, у моего тела. В бабулину сторону мысли неглубокие — быть вежливым, выдержанным. Я и отвечаю ей только для того, чтобы не обидеть. А выжить, выстоять, удержать надежду, дать отпор — эти мысли идут к мусорщику, которого нисколько не удовлетворил наш разговор. И на каждый поток мыслей еще налипает постороннее: глухой шум транспорта, кирпичные башенки на здании, голубой помпон, сирена, воробьи, брюзжание сзади, вонь пластмассы, покусывающий страх.

— И вы встреваете в их дела, — спрашивает девушка, — только чтобы не сидеть сложа руки?

Очки, как фары, чуть смещаются и укалывают ее холодными лучиками.

— А что тут такого? Все равно ведь откажут.

Девушка фыркает.

— Зачем же тогда стоять?

— А мне нравится. Я их столько подавала, этих прошении! По четыре-пять раз в неделю выстаиваю. Хоть людей увидишь. Вот с вами сейчас разговариваю.

— Глупее трудно придумать, — говорю я. — Вы посмотрите, сколько за вами народу. Вы, может, не даете пробиться тем, кому это позарез нужно.

Она глядит на меня с жалостью.

— Вы что, только вчера родились? Да нас здесь тысячи, кто приходит постоянно.

— Вы же другим делаете хуже!

— Чем это? Вы и впрямь думаете, что вашу просьбу удовлетворят, если меня здесь не будет?

Рассмеявшись, я говорю:

— Оригиналка!

— Сынок, — говорит она, — пожили бы с мое…

Теперь смеется и девушка.

Внешне я стараюсь держаться спокойно и уверенно, а в душе остаюсь пессимистом. В бюрократы идет такая серость; нами помыкают идиоты. Больше смысла доверить жалобные окна этой бабуле, нежели тем, что сидят за ними сейчас.

2

Тень от домов на Церковной улице еще укрывает нас; день обещает быть жарким. Если в такую погоду одеться потеплее с утра, когда еще темно и свежо, то к полудню непременно допечет жара. Спереди, где я стал особенно чувствителен, мое тело приятно разогревается. Спиной я абсолютно ничего не чувствую.

Налетит ветерок, порезвится, растреплет завитки волос на ее шее.

Опять по-дурному кричит сирена. Не пора ли на службу? Никак не могу высчитать. Что делают с моим чувством времени эта девушка и мой азарт?

Я пишу отчеты. Контора, куда мне предстоит добираться, помещается на окраине, в официальном здании на Бассет-стрит, а отчеты я пишу для своего отдела. Мой столик втиснут в коробку шесть на шесть со стенами, не доходящими до потолка, просто трехфутовая оштукатуренная плита-перегородка и акриловая гармошка сверху, пять футов и шесть дюймов вся высота. Площадь каждого из четырех рабочих столиков — два квадратных фута; ноги приходится заводить под стул. Сверху льются искусственный дневной свет и гул из соседних коробок: поют пишущие и счетные машинки, копировальные аппараты и телетайпы, скрипят стулья, шаркают ноги, прокашливается горло. В голосе — смирение, в душе — ропот.

Мои отчеты всегда рисуют картину в радужном свете, их тон спорит с пессимистическим складом моего характера, и, может быть, поэтому время от времени бунтует мой желудок.

Не думаю, чтобы кто-нибудь читал мои отчеты. Однако если отчет запаздывает, компьютер выдает мне предупреждение.

— Я бы сам не прочь сменить работу, — шепчу я девушке в правую щеку.

— Мне кажется, все не прочь, — шепчет она. — Мне кажется, поэтому мне и откажут.

— Вы же не ради собственного блага хлопочете, — с добродушной иронией напоминаю я девушке ее собственные слова.

— Да нет, для собственного, — шепчет она, безобидной шпильке предпочитая разящее обвинение, — потому что мне не нравится то, чем я сейчас занимаюсь.

Она уже рассказала мне, что работает в пекарне. Украшает глазированные торты каемочками, звездочками-безе, фестончиками, поздравлениями с днем рождения, деловыми пожеланиями, словами соболезнования. Торты бывают разные — башенки, книги, спортивные автомобили, постели с отогнутыми одеялами. Заговорив о них в начале нашего знакомства, на рассвете, она шептала мне:

— Многие верят, что каким-то образом обретут вещь, если съедят ее изображение.

— А вы-то почему хотите сменить работу? — спрашивает она теперь.

— В нашем учреждении мало кто из начальства умеет читать. Кто читает мои отчеты? А ведь хорошему писателю, вроде меня, надо иметь хоть каких-то читателей.

— Тяжело, наверно, без дочери? — меняет она тему.

— Мы видимся по выходным.

Это, конечно, не ответ. Сколько времени стоило добиться разрешения иметь ребенка, в скольких пришлось выстоять очередях, в ту пору, конечно, не таких многолюдных, как сейчас, но все равно долгих. Джил двенадцать лет. А я помню ее малышкой трех-четырех лет; поджав губы, она складывает узоры из полосок цветной бумаги. В детском дневном пункте столпотворение, беснуются сотни детишек, и она всего-навсего песчинка в этом ребячьем смерче, но, сидя на полу по-турецки, она выкладывает свой узор вдумчиво и спокойно. Многолюдность вроде бы и не стесняет поколение моей дочери. Естественная среда. Она и видит и слышит иначе, чем я. Ее способности восприятия недоступны мне. В шесть лет она мне сказала: «Когда Джереми хлопает в ладоши, одна ладонь у него хлопает громче другой». И поскольку ее сформировало время еще более вязкое и зыбкое, чем мое, мы никогда не поймем друг друга. Я ее обожаю, но от беды уберечь не смогу. Когда же просвещать меня берется она, я либо отказываюсь умнеть, либо пропускаю ее слова мимо ушей. Поздно мне учиться новым штукам.

— Какая она?

— Похожа на меня.

Заявка на бессмертие.

— Мне это ничего не говорит. Я же не вижу вашего лица.

Что верно, то верно. Нас еще затемно так прижали друг к другу, что у девушки не было возможности как следует обернуться и разглядеть меня. Такое положение меня не устраивает. Я притиснут к ней сзади, но не может же она по этому судить, какой я человек; разве что по голосу составит хоть какое-то представление обо мне. Правда, я тоже не знаю, широкое у нее лицо или узкое, но я кое-что вижу: курчавящийся пушок на шее, кожу с небесным отливом, припухлость на левой стороне лица, где она прячет свою смешинку. Те три четверти, что я вижу сзади, обещают покладистый характер — мускулы не напряжены, жилы не надуты. Ее тело так близко, я вижу ее щеку, шею — она реальность, и мне легче определить, какая она.

Она чуткая, я вспоминаю, как она потянулась ко мне затылком, когда непонятно и неожиданно взгрустнула, а я что-то сочувственное промямлил. Но откуда у нее взяться чувству ко мне (я говорю о взаимности), если она меня не видит и не может довериться своему впечатлению?

— А каким я вам представляюсь?

— М-м… В вас шесть футов два дюйма росту.

— Это вы могли почувствовать. Как я выгляжу?

— Темный шатен?

— Вы затылком видите?

— Нет. Случайное попадание. Да и выбор невелик. Брюнет, Темный шатен. Светлый шатен. Блондин. Три к одному.

— А седой?

— Это не в вашем духе.

— Рыжий?

— Абсолютно исключено. Что вы не рыжий, я знаю определенно… Давайте бросим эту игру. Лучше я сама придумаю вам лицо. Как будто вы герой романа, и я должна создать ваш портрет.

— А потом вы меня увидите…

— Вы будете героем фильма, поставленного по роману.

— После вашего собственного творения вам уже не захочется смотреть на это другое лицо.

— Если фильм хороший, захочется.

Очередь повергает меня в панику… Нет, это даже не паника, это один из ликов ярости. И еще — ужаса. Потому что гнев — это страшная вещь; гражданам постоянно внушают: самообладание и выживание суть одно. Наше заклятое Смирение — та же легированная сталь, то есть сплав покорности с мужеством, без чего мы просто не выдержали бы такого существования. А паника в очереди — она может самозарождаться; случается, стоящий достоится до такой безысходности, что почувствует себя обреченным на вечное стояние, и ужаснее всего, что стоишь за тем, за чем не стоило и стоять. Такое состояние мы называем «переболеть на ногах». И когда это скручивает в очереди — стоишь и кричишь в голос. Я до этого еще не доходил, но сейчас мне на минуту делается страшно, что я навеки завяз в этой очереди, и еще потому страшно, что ненадежность — по милости очереди — моих отношений с девушкой пробудила во мне ярость. Из-за очереди она главного не может увидеть — мое лицо.

Интересно, как выглядит человек, стоящий позади меня. Увидеть его я не могу. В моем сознании брезжит некий карикатурный абрис, внушенный его хамскими понуканиями. До отказа вывернув голову в сторону и заведя назад глаза, я выманиваю в поле зрения его лицо. Огромным усилием бокового зрения я различаю бледный овал, нос (да, это нос!), два темных пятна на месте глаз, но вижу я не в фокусе. Какого цвета волосы — седые? У меня падает сердце: таким же размытым пятном она видит и меня. Я и отчаянии, что не в силах заполнить живой массой этот узкий овал, и я бешусь, что мое собственное лицо — неживое для девушки. Мне жаль себя — и немного жаль это привидение за моей спиной, и росток сочувствия к такому же обделенному, который также не может предстать чужим глазам, рождает любопытство, которого я себе не позволял до сих пор.

Я говорю ему через плечо:

— Эй, что вам неймется? Куда вы так спешите?

Тут я спохватываюсь, что повернулся-то я вправо и мусорщик принимает мои вопросы на свой счет. Убедив себя, что я с моим прошением стою ему поперек дороги, он ошеломлен дерзостью моих вопросов.

— Тебе хорошо! — кричит он, уставив мне в переносицу свою двустволку. — Ты во втором ряду. А попробуй тут, с краю. Эти прут — все на меня. Как в мясорубке. Всю руку измочалили.

Я резко дергаю головой, попадая сначала одним глазом, потом другим в электрическую розетку его глаз.

— Нет-нет, — говорю я. — Я разговариваю со своим задним. Задний, я к вам обращаюсь!

Молчание.

Я снова окликаю его.

Наконец очухался:

— Что такое?

— Почему вы так спешите? Вам не приходилось читать про треску и улитку[26]?

— Что?

— Вы умеете читать? Когда-нибудь читали…

— Я художник! Краски!

Мне хочется вообразить, какой он.

— Сколько вам лет?

Не отвечает. Услышу ли я от художника что-нибудь, кроме нетерпеливых выкриков, неизвестно. Мусорщик между тем испепеляет меня взглядом.

Но я продолжаю смотреть вправо: теперь понятно, почему девушка шепталась со мной чаще всего через правое плечо. В эту сторону взгляд ни во что не упирается. Дома ушли влево и приняли неясные очертания. Пусть справа много движения — небо здесь просторное, по нему не спеша проплывают на северо-восток кудрявые облака; здесь веселят глаз деревянные шпили церквушек, одна мысль о лужайке за стеной захватывает дух.

— Тридцать шесть.

Все-таки ответил. Моложе меня на год. В этом возрасте мужчины уходят от жен.

— Вы расписываете дома или пишете картины?

После недолгой паузы:

— А то и другое нельзя?

— И то и другое? Вам хватает времени?

— Шевелитесь, шевелитесь! Не задерживайте очередь!

Вот откуда его нетерпение: хочет вместить две жизни в один срок. Немного выждав, я говорю:

— Словесный портрет свой можете дать?

— Что вас разбирает? — взрывается он. — Ни с того ни с сего вопросы, расспросы.

— Сколько мы здесь стоим — четыре часа с лишним? Как бы вам объяснить… Хочется иметь представление о человеке, с которым выстоял все утро. Его портрет.

— За портреты, приятель, я беру деньги.

В голосе раздражение. Что ж, последую примеру девушки и буду сам придумывать ему внешность. Вроде бы получается. У него нехороший рот. Интересно, каким вижусь я сам? Такое ощущение, словно мое лицо теряет черты.

Она разговаривает с учительницей справа от себя. Обязательным вопросом, с которого начинается знакомство в очереди, они уже обменялись. Насколько я понял, учительница будет говорить о положении в своем классе. К ним назначили полицейского, который прежде никогда не работал в школе; он отвечал за какой-то участок, а там с него не спрашивали выдержки. «Он криком требует тишины, — порицает его эта женщина. — А кричать, чтобы замолчали, нелепо. Он кричит, и все кричат. У меня уже не класс, а стадион».

В ней столько ненависти к этому полицейскому, что мне делается не по себе. Не позавидую ее ученикам.

— Я была такая рассеянная в школе, — говорит девушка. — Все время глазела в окно. Целый альбом с видами из школьных окоп собрался в голове за годы учения.

— Очередь абсолютно неверно составлена, — говорит учительница. — Нужно было ставить по семь в ряд. А поток пешеходов направить в обход, через Апельсиновую.

Это нелепое соображение заставляет меня изменить своим примыкающим и вмешаться в чужой разговор.

— Мы не станем от этого продвигаться быстрее. У окошек человеком будут заниматься ровно столько времени, сколько сейчас.

Учительница выворачивает голову ко мне назад, и, право, лучше бы мне не видеть ее лица, а придумать его самому.

— Я разговариваю с этой девушкой.

— Я нечаянно услышал вас. Вы меня простите, но нужно увеличить число окошек, чтобы мы подвигались живее.

Учительница бросает на меня такой педагогический взгляд, что я не могу превозмочь искушение еще поозорничать.

— А кроме того, Апельсиновая улица забита каждое утро до отказа. Там народу — пушкой не прошибешь.

На мою выходку девушка отвечает нервным смешком: так детям в самое неподходящее время попадает в рот смешинка — на концерте, на уроке, на похоронах. Учительница смотрит сначала на нее, потом на меня, потом опять на нее. Девушка виновато смеется.

Мне бы возгордиться, что я такой умный, а я вывожу, что делаюсь склочником. Я все время помню о том, что справа от меня закипает от ненависти мусорщик. И я решаю помириться с учительницей.

— Действительно, очередь движется страшно медленно.

— Как все очереди, — отвечает она таким тоном, точно я сообщил ей, что земля плоская.

Девушка отсмеялась. Она так же пошмыгивает носом, как прежде, когда всплакнула. Может, страдает истерией? В такой толкучке хуже нет беды.

Что очереди движутся медленно, ни для кого, конечно, не новость. В Мэринсоне собственно на завтрак остается пятнадцать минут: двадцать пять стоишь в очереди только к первой раздаточной. На посещение уборной отводится шесть минут; двадцать минут маешься в очереди. Конечно, нужно больше жалобных окон. Всего нужно больше. Но всего в обрез. На этом стоит наша жизнь.

— Моя жена, — шепчу я, — была дьявольски обстоятельная женщина.

Вспоминаю одно майское утро: солнце, цветет кизил. Был выходной. Мы завтракали и решали проблему: можно свозить Джил в общественный парк «Пещера судей», а можно остаться в городе и попытать счастья в очереди в публичную библиотеку. Дорис колебалась. Она не говорила ни да, ни нет — прикидывала: «Подожди… Дан минутку подумать… М-м». Здравый, казалось бы, подход, наобум ничто не решается. Долгие паузы. Слова без связи и смысла — немые свидетели потаенных соображений.

Время шло. Прекрасно! В очередь на автобус в «Пещеру судей» мы уже опоздали. Обоюдное облегчение: выбор сводился к одному — идти в библиотеку или не ходить? На этот раз обсуждение протекало живее. Мы научили Джил читать: а не рано ли? Не дать ли ей передышку? Детских книг мало, и все она читает с отвращением. Может, она такая бледная оттого, что мало бывает на воздухе? Может, ей надо соприкоснуться с жизнью? В последний раз с библиотечной очередью было одно расстройство… Проблемы, проблемы. Втянули в дискуссию Джил. Та вздохнула. Посмотрела в потолок. И новые соображения, очень толковые, но тут мы смотрим на часы и видим, что в библиотечную очередь мы тоже опоздали. Какое облегчение! Проблема решилась сама собой. В итоге пошли гулять, и все переругались. Так сказать, соприкоснулись с жизнью.

— Буквально по любому поводу у нее имелось возражение: «Но с другой стороны, Сэм…»

Меня тянет сказать ей больше: можете себе представить, во что это вылилось, когда нужно было решить действительно важный вопрос — добиваться разрешения на ребенка. Недели, месяцы, годы велись разговоры, и ребенок опоздал — наши отношения уже… Но про это горе я не шепчу.

Девушка молчит. Постойте, она смеется! Я сбит с толку и неуверенно продолжаю:

— Конечно, это с моей точки зрения. Вы, наверное, хотите сказать: «Есть и другая сторона вопроса, Сэм». Вы, наверное, думаете, что в ее вечной неуверенности есть и моя вина…

Она действительно смеется!

— Пройдя через все это, — шепчу я, — я научился не обдумывать своих желаний.

В данную минуту мое необдуманное желание состоит в том, чтобы сделать первый шаг. Разлитая впереди меня теплота начинает собираться в одну точку. Я испытываю жгучее побуждение переступить закон. Девушка продолжает тихо смеяться. Ее смешок вовсе не придает мне смелости. Вдруг она заявит на меня?

Эта мысль сковывает меня страхом. Нужно взять себя в руки. Буду думать о враждебном мусорщике, это поможет. Я перевожу на него глаза — и готово: он взрывается.

Но прежде, чем он взорвется, она говорит вслух:

— Я не знала, что вас зовут Сэм.

И вовсю смеется.

Он обрушивается на меня с яростью, которую еще больше накаляет его свистящий шепот.

— Убирайся из очереди!

Это сразу помогает. Желание стремительно преобразуется в гнев и тревогу. Размягченная плоть подбирается; я вскидываю подбородок.

Девушка слышит, обрывает смех и уже не шмыгает носом.

— Вы с ума сошли? А чего ради я здесь стою с пяти утра?

Брызгая слюной, мусорщик шипит:

— Не смей просить дополнительную площадь. Из-за тебя все погорим. Окошки закроют, а то и чего похуже. Лучше сам уходи, пока я тебя не выставил.

Я стараюсь сохранять присутствие духа.

— Каждый имеет право стоять в очереди.

— Не с такой просьбой! Какое у тебя право ставить всем подножку?

— Вам я ставлю подножку? Вы хлопочете о питании.

Плотина прорвана, предосторожности и шепот побоку.

— Сам понимаешь, не придуривайся! Питание — это ерунда. А на какой я живу площадке — ты знаешь? Только отвез жену в Коннектикут-Вэлли и вернулся к себе, как через пару часов в тот же день — слышишь? — меня выперли на площадку для одиноких. Двух часов, говорю, не пробыл дома, а я ослабел с голодухи, уже прилег, — являются из Распределения прохвост в серой форме и два помощника. Меня уже выписали — у него ордер на руках; и отвезли мое и женино барахлишко на Вербную улицу: в четвертом доме как раз вымели какого-то парня с его площадки. У нас и на супружеской-то из-за вещей было не повернуться: нужен стол — тащишь телевизор с пылесосом на кровать, потом обратно, и так все время. Вкалывали не покладая рук, не год и не два наживали — куда теперь девать? Так и стояло все впритык да навалом. А уж на одиночке все добро полезло вверх. Тут не взад-вперед таскаешь, а вверх да вниз. На самой верхотуре — качалка: на нее-то ничего не поставишь — качается! И расстаться ни с чем не могу. Хоть бы она там поправилась. Тоска одному. Хоть бы вернулась. Плевать, что руки распускает. Если она вернется, нам опять дадут площадку на двоих, только не так скоро, не через пару часов. Я знал женатых, у них были все права, а они по шесть месяцев жили на одиночке.

Мусорщик только что не кричит. Он близко придвинул ко мне свое лицо, угрожающе раскачивается огромный резак его носа, щеки залил нездоровый румянец, верхняя губа снует, как лапка швейной машинки.

Учительница через плечо бросает мусорщику:

— Замолчите!

— Кончай скулить! — рявкает сзади художник, скуливший целое утро. Впрочем, есть разница: художника всего-навсего раздражало, что очередь движется медленно, а мусорщик затронул болезненную тему.

Остальные глухо ворчат.

Мусорщик мрачнеет. Мне приходит мысль, что враждебность окружающих, которую он бездумно навлек на себя своими признаниями, вызвала в нем приступ голода. Он мрачнеет самозабвенно. Наверное, мысленно утоляет голод, смакуя что-то очень лакомое — почему-то мне в голову лезет черепашья тушенка с ржаной краюхой. Странно. Сам я только раз в жизни ее отведал. Стоп, да не я ли голоден?! Как бы то ни было, я рад, что некоторое время мусорщик мне не угрожает.

Его угрозы хороши тем, что я еще раз остерегаю себя: осторожнее с девушкой — она, может, и не выдаст, а мусорщик выдаст, заметь он хоть малейшее поползновение с моей стороны нарушить приличия.

Я, как связист, ищу нужный шифр.

— Когда мне было десять лет, — шепчу я, приблизив губы к ее левому уху, — я больше всего на свете хотел уметь летать. Рассказать вам один случай? В соседней с нами комнате жила девочка Дебора, она была постарше меня, лет четырнадцати-пятнадцати. Как-то раз она зашла к нам днем, застала маму, разговорилась с ней. Разговаривая, Дебора прилегла на кушетку, где меня укладывали на ночь. В тот вечер перед сном я сделал две вещи. Во-первых, лег на живот и стал молиться богу, в которого верил, когда мне что-нибудь было нужно; я молил, умолял его дать мне полетать, и я еще молился, когда увидел себя парившим, раскинув руки, рядом с рыцарями на Колумбовой башне, потом взмыл выше, завис над Восточной скалой — я не помнил себя от радости; воздух был густой, янтарного цвета, и как будто были сумерки; не могу передать, какой я испытывал восторг… А другая вещь такая: пока я молился и летал, я в это же время целовал сто, где несколько минут лежала ее голова.

— Бог не очень вас жаловал?

— Не очень. Я от него отвернулся.

— А у меня и желаний таких никогда не было, — тихо роняет она. — Я, скорее, реалистка.

Реалистка? Из реалистов, я знаю, дешифровщики никудышные. А вдруг она не очень умна? Поразительно, как долго иногда не можешь постигнуть, что отсюда досюда человек просто глуп. Я подхватываю ускользающую нить и продолжаю:

— Дебора кошмарно изменилась. Я видел ее несколько дней назад. Толстая, угрюмая.

— Я хотела стать кинозвездой. Вы из старых фильмов что-нибудь видели с Мерилин Монро?

— Это меня реалистка спрашивает?

Смеется.

— Даже реалисты иногда мечтают.

В свое время я видел несколько картин с Монро в местном киноклубе. В нем шли только старые ленты, где людей окружали бескрайние просторы и между героями свободно гулял ветер. Я хорошо помню эти фильмы: «Стучи в любую дверь», «Ниагара», «Автобусная остановка», «Неприкаянная». Видишь, как Мерилин Монро вызревала с каждым фильмом, но и этот плод не уберегла воздушная оболочка — побили. Из внешних чувств зрение — главное. Когда я сидел на этих фильмах, мне всегда хотелось, чтобы расстояние между мною и грудью Мерилин Монро было поменьше. Я американский мужчина-ребенок. Я еще себе не представляю, какая грудь у моей соседки. Реалистка, а вспоминает Мерилин Монро — что-то у нее на уме. Я тяну шею влево и заглядываю ей через плечо, но дальше стараться уже неприлично, да и грудь ее зарылась в складки на спине переднего соседа. Строго запрещается протянуть руку, обнять…

— Да, я видел ее несколько раз — у нас был киноклуб. И еще на тюбике с чем-то, но это очень давно.

Складки на спине любителя лотереи путают мои мысли.

— Я раз выиграл в лотерее телевизор, — шепчу я. — Купил два билета по доллару.

— Вы в рубашке родились, — шепчет она.

— Да, — шепчу я, — в рубашке.

Воображение важнее ума; если она и туповата — пусть: было бы воображение. А это можно проверить. Я как раз воображаю сейчас такое, для чего ума не надо, о чем как мужчине, так и женщине запрещено даже думать, когда они случайно или по необходимости и так далее… Но мои воздушные замки уже обросли пристройками, и не одно вожделение я испытываю… Что же еще? Просто любопытство, сочувствие, свободную игру эмоций — дает о себе знать та благодатная боль в груди.

Бабуля наводит на меня окуляры. Ну как она разглядит через свой увеличительный аппарат, какое наваждение овладевает мною? Важно ли, спрашиваю я себя, что передо мною именно эта девушка? Окажись на ее месте вообще девушка, пусть на худой конец крепкая молодая женщина чуть постарше меня, но не слишком, — стал бы я в этом случае так же доискиваться ее сути, вслепую выводя поиск к такой же всепоглощающей определенности желания? Неуправляемость моей природы, безразличная даже к толпе, ужасает меня.

— Когда я работала в бюро путешествий, — говорит бабуля, — к нам как-то пришел мужчина и спросил билет в Катманду. Я до того раза и не слыхала про такое место. Он был орнитолог. Там водилась птичка, которую он ловил тридцать лет.

Старушка явно недовольна своим местом в очереди: примыкающие подобрались необщительные. Стоящий перед нею потрепанный господин похож на моего отца не только внешне — такой же негодный собеседник. Со всем, что она ему говорит, он соглашается. Он, как я понимаю, кивает головой только для того, чтобы не увязнуть в ее словоблудии. Двух других бабулиных примыкающих я просто не хочу забирать в голову, но ясно, что и они для нее не подарок. Похоже, она еще не отчаялась разговорить меня. Попытка заглянуть слева через плечо девушки и увидеть ее грудь обошлась мне в рассказ об орнитологе, который рвался в Непал.

Мораль этой истории, к сожалению, сводится лишь к тому, что в добрые старые времена можно было всего за месяц вперед забронировать билеты куда угодно.

— Какую же птицу он там искал?

— Он говорил, да я забыла.

Заглянуть в мои мысли ей, похоже, не удалось: уж если орнитолог не пронял ее своей высокой страстью, то что ей мои страстишки?

Успокоив себя этой мыслью, я вздрагиваю, услышав:

— А вы хорошо спелись, молодые люди.

Девушка резко поворачивает голову влево.

По голосу бабули я не могу решить, что у нее в мыслях.

— Из чего вы это заключили? — осторожно спрашиваю я.

— А шепчетесь.

Пожалуй, самое лучшее — сказать правду.

— Это называется: говорить с человеком. Мы с вами разные люди. Вам нравится говорить со всеми сразу. А я люблю разговаривать с одним человеком. Поэтому я и шептался с этой молодой дамой.

— Со мной не хотите пошептаться?

Огромные глаза улыбаются; за толстыми линзами шевелится подержанное кокетство. В отличие от девушки она видит мое лицо. Уж не приглянулось ли ей оно, а с ним и я? Страшная мысль. В пятнадцать лет я считал, что моя юная телесная оболочка заключает в себе уже весь необходимый запас сексуальной и духовной энергии; в то лето я отрабатывал летние каникулы разносчиком в хэмденском отделении «Сирз» (семьи тогда еще жили в отдельных комнатах) и однажды доставил электрический миксер в меблированные комнаты на Эджхилл-террас, а заказчица, женщина лет на двадцать старше меня, была дома одна. Из-за жары на ней был только легкий халатик, спереди застегнутый на молнию, и, разговаривая со мною, она вдруг дернула молнию книзу и вся открылась. И подошла совсем близко. Меня бросило в жар, и я дал тягу. Мне было страшно думать, что такую старую женщину могут волновать желания — и что она еще может их удовлетворять. Если она была старше меня лет на двадцать, то ей было тогда тридцать семь. Мне сейчас тридцать семь. Когда мне стукнет пятьдесят семь, какой, интересно, длины будут очереди? И каково мне будет в той толчее, даже несравнимой с сегодняшней, оказаться сбоку или позади симпатичной женщины лет тридцати семи или семнадцатилетней девушки?

На душе скверно, но я заставляю себя отшутиться от бабушки Роберта.

— С вами боюсь, — шепчу я в ее сторону. — Вы всем расскажете.

Как я и рассчитывал, девушка слышит мой ответ и смеется.

Не смеется бабуля. Даже отворачивается от меня. Видно, обиделась за отповедь, что-де говорить я желаю только с одним лицом, а она этим лицом не является. Но бабуля отходчива, она стремительно завязывает знакомство с кем-то слева, стоящим от нее через одного.

Девушка спрашивает едва слышным шепотом:

— Как вы думаете обосновать ваше прошение?

— Еще не знаю.

— Вы что же, не выучили наизусть, что будете говорить у окошек?

— Я еще ни разу не был у окошек.

— Ни разу не подавали прошение?

— Уже много лет не подавал, а тогда принимали в письменной форме. Сегодня я здесь шестое утро подряд, но у окошек еще не был.

— Сегодня будете. Вы в самом деле в первый раз?

— В первый раз.

— Значит, не на что было пожаловаться… Там противно. Только называются окошки, а что за ними — не видно. Сначала решетка, потом стекло. Я думаю, эти стекла просматриваются в одну сторону, как в экспериментах — слышали, конечно, — в психологических экспериментах. Вас голос видит, а вы его (или ее) не видите. И слышно его (или ее) так, словно между вами ничего нет, только воздух. Ужас! В прошлый раз, например, я слышала, что говорилось у соседних окошек (окошки близко одно от другого), так те голоса были в точности как из моего окошка. Тонкий такой голос, как у адвоката, не мужской и не женский. Причем это не механический голос. Машина не может сыпать вопросами и всё в точку, не может цепляться к каждому ответу. Страшнее всего, что голос быстро находит слабое место в ваших аргументах. Сейчас я даже не помню, что нашли неубедительного в моей просьбе перебраться поближе к работе — я вам рассказывала; по-моему, все было убедительно. Но голос всегда переубедит. Он отнимает у вас веру в ваши собственные желания, а потом бесцеремонно объявляет: «Прошение отклоняется. Следующий!» Выходишь раздавленная, с таким чувством, что знала наперед, чем это кончится, что твое прошение во вред Нью-Хейвену, вообще всем, и было задумано всем назло.

— А сегодня утром у вас такое же чувство? Вы предчувствуете это с просьбой о перемене работы, раз нельзя переехать ближе?

— Моя доброжелательница слева от вас не очень верит в мой успех, правда?

На каком, собственно, основании я требую большую площадь, чем у моих: соседей? Я без труда убедил себя, что у меня самый большой дом в Нью-Хейвене, как же я смею желать еще большую площадь? М-да… Но я особенный. Я ценный. Я писатель. Мне нужен простор. Мне нужно думать.

Интересно, чем возразит на мои претензии бесполый адвокатский дискант? Может, там, за стеклом, рассмеются?

В том, что я особенный, меня убедила мать, и убедила не столько даже словами, сколько жестами: в нужный момент ободряюще похлопает по руке; лизнув палец, снимет пятнышко с подбородка; таинственно и волшебно проведет ладонью над моей головой, словно сейчас выхватит оттуда живого зайца. Прикосновение ее пальцев располагало к доверию. В ее символ веры входили труд, долг, печатное слово, прощение и, как я уже говорил, простокваша. За исключением некоторой мнительности, развившейся, я полагаю, из ее готовности корить себя за отцовские просчеты (отец прощал ей эту слабость), забот с нею не было. Мне повезло с матерью.

А у отца забота была, и странно, но он и наставил меня мужеству. Он имел законное основание пасть духом — и не показать виду: у него была болезнь Паркинсона. Дрожащий и растерянный, он дал мне уроки, которые я никогда не забуду, и, зная, что защитить мое рискованное прошение потребует от меня известной твердости, я чувствую сейчас такой прилив благодарности к нему, что решаюсь еще раз разомкнуть цепь своих примыкающих и вступить в контакт с передним соседом монтажницы, напомнившим мне отца.

Я выхожу на него через девушку, шепчу ей:

— О чем просит ваш левый сосед?

— Сигары.

Не умея смеяться шепотом, я смеюсь вслух.

— Слава богу, хоть одно прошение удовлетворят!

— Сомневаюсь. Ему нужны импортные сигары. Гаванские.

— Скажите ему, что мне интересно, почему именно гаванские.

Она задает ему вопрос, и он медленно поворачивает голову.

Я гляжу на него новыми глазами и поражаюсь, насколько приблизительно было мое первое впечатление. Его лицо шире и полнее, чем у отца. В глазах мольба, затем все лицо расплывается в улыбку: практичный, целеустремленный человек, он постоит за свои «гаваны». Готов поспорить, он любит шутку, розыгрыш. Легко заводит друзей. Тайком нарушает предписания. Улыбка подтягивает зоб, выдающий гурмана, и лицо делается чрезвычайно привлекательным. Порочное, даже жестокое лицо, но не больное.

— Вы курящий? — спрашивает он.

— Вы меня за сумасшедшего принимаете?

Косит на меня глазом.

— Трудно сказать. — И добавляет: — Хотя…

Хохоток у него, как голодный укус.

— А почему — «гавана»?

— Потому что рот не помойка.

В его глазах мольба и алчность.

— От так называемых «отечественных особых» у меня во рту крематорий. Полюбуйтесь.

И вываливает длинный, как у собаки, воспаленный шершавый язык.

— Вам нужны «гаваны», — говорю я. — Подтверждаю.

— Мне что нравится в «гаванах», — ухмыляется он, — их трудно достать.

Он ни в малейшей степени не похож на моего отца. Пошляк, эгоист. Мне претит его располагающее обличье, бесит, что он другой породы, чем мой отец.

Память об отце и обилии свободного места сохранила не только песчаную дюну в Кейп-Коде. По сегодняшним меркам какой просторной была наша комната на Хау-стрит! В тех четырех стенах я наблюдал коварную тактику его болезни. Вернувшись из школы, я всегда заставал их схватку. Болезнь была сильным борцом. Я отступал в дальний угол, чтобы не задели. Занятый единоборством, отец старался не упускать меня из виду: садись за уроки, зажги свет и не порть глаза, займись скрипкой. Однажды он сказал дрогнувшим голосом: «Эта болезнь не передается по наследству, Сэм». А ведь я уже боялся, что, завернув отцу страшный полунельсон, борец примется за меня — покрутит в воздухе и шваркнет наземь, как на моей памяти швырнул в телевизоре свою взмыленную жертву бородатый верзила. Слова отца успокоили, и я уже не боялся приближаться. Он обычно сидел за обеденным столом и писал стихи, но никто — даже он сам — не мог потом разобрать прыгающий почерк. Я садился напротив и делал уроки. Иногда он целовал меня на ночь. Дергая шеей, он царапал мою щеку, как наждаком.

Я размышляю: отчего я решил, что этот человек перед бабулей похож на моего отца? Возможно ли, что он похож на отца, каким тот был на самом деле, и не похож на мою память о нем?

Сейчас, мне кажется, я понял подоплеку вопроса, который все обязательно задают друг другу в очереди. Конечно, не знакомство его цель. Знать, с чем стоит другой, — значит размежеваться с ним. Окружить себя каким-то пространством. Между мною и энтузиастом денежной лотереи помещается не только девушка, но еще монблан антипатии; я бесконечно далек от желания разлучить Роберта с книгами; океан и, уж во всяком случае, целое поколение разделяет меня с человеком — Гаваной.

Они-то далеки, а вот я — далек ли для них? Всем нужно то, чего прошу я.

Между мною и девушкой только одежда. Ее прошение не слишком отдаляет меня от нее, это не ходатайство о дополнительном белке, как справа. Питаюсь я вполне сносно; случается, голодаю, но от голода еще не умирал. Однако, как и девушка, я бы с радостью поменял работу, хотя знаю, что очень скоро с радостью стал бы менять ее снова. Своим прошением девушка не отстраняется от меня, а как бы делается ближе. Как я, она тоже, я убежден, была бы не против дополнительной площади. Прекрасно, что наши прощения не разводят нас в стороны. Я хочу удержать эту дистанцию. Хочу быть еще ближе к ней, хочу слиться с нею.

3

Впереди слева высокий чернокожий в красной кепке с голубым помпоном будоражит окружающих. Его голова дергается взад и вперед, а когда он поворачивает ее в нашу сторону, мы прежде видим язык и зубы и только потом глаза.

По очереди передается назад какое-то его сообщение. Мелькают лица, шевелятся губы, но пока неясно, чем вызвана эта тревога, разволновавшая людское море.

Сейчас волна накроет нас.

Гавана обращает лицо в мою сторону. Поймав мой взгляд, он говорит:

— У женщины обморок. Передайте, чтобы не очень напирали: надо ее вытащить.

Я оборачиваюсь и впервые обращаюсь к левому угловому примыкающему моих примыкающих — он за бабулей, рядом с художником. Приятной наружности молодой человек, лет двадцати, я думаю, с густыми темными усами подковкой. Я сообщаю ему новость, и он оборачивается передать ее дальше.

Молодой человек еще не отвел глаза, как мне в голову приходит поразительная мысль: большинство стоящих к жалобным окнам — люди среднего возраста. Этот и девушка совсем молодежь, а остальных пора списывать. В том числе и меня.

Обморок в очереди — это такое несчастье, которое равнодушным никого не оставляет. Вместе со всеми я стараюсь податься назад. Усилия ног недостаточно. Не ослабевавший все утро напор очереди одушевляли надежда, светлый оптимизм, мысли о лучшем будущем; осадить теперь назад представляется мне издевательством, злоумышленностью. И я не хочу отрываться от девушки. Я громко говорю ей:

— Нужно подать назад.

— Я пытаюсь, — отвечает она. — А вы мешаете.

Я смеюсь шутке, мне приятно, что она осознает меня как помеху.

По мере того как тревога откатывается назад, напор постепенно ослабевает, но теперь мы с той же силой тесним задних, чтобы дать облегчение головным и вызволить сомлевшую женщину.

Тряся помпоном, человек в кепке отчаянно производит судорожные движения. Видно, как впереди него медленно, словно пробка из бутылки, вверх выползает тело. Из стороны в сторону мотается голова с растрепавшейся прической, лицо пепельно-серое, что-то белое наброшено на плечи, тонкая талия. Со всех сторон поспевают руки подхватить обвисшую фигуру. С минуту длится замешательство; женский торс покачивается в воздухе.

Затем множество рук разворачивает тело горизонтально и над головами стоящих передает вправо.

Но это не выход. Оба пешеходных потока — и в сторону Вязовой улицы, и к Часовне — так же забиты, как наша очередь. По улице безостановочно и размеренно идет транспортный поток. Тело абсолютно негде опустить. Оно медленно, словно высокородный покойник в вагнеровской опере, плывет над головами то в одну сторону, то в другую.

Толчки и свежий воздух приводят женщину в сознание. Простертая на вытянутых кверху руках, она приходит в себя уже близко от нас, и я вижу на ее лице тупое удивление. Гадает, не сон ли это. Последнее, что она, вероятно, помнит, — это свое место в тесной очереди; конечно, она уже осведомилась о чужих прошениях, узнала своих примыкающих и кое-кого со стороны, радовалась, что Бюро уже близко. И недолго отсутствовала, а очнулась уже высоко в воздухе, на ложе из жестких ладоней, дрейфуя в сторону Вязовой улицы — в самый то есть конец очереди.

Кругом кричат, подавая противоречивые советы. За моей спиной кричит художник:

— К окнам! Тащите ее к окнам!

Кто бы ожидал от этого привередника такого душевного и, главное, здравого совета? Опустить ее на землю возможно только у жалобных окон.

Я теряюсь. Надо как-то передать слова художника ближайшим к нам пешеходам, как раз принявшим женщину, но стоит такой крик, что мне его, конечно, не перекричать.

Мусорщик выворачивает голову влево назад и говорит художнику:

— Правильно думаешь. Только вот: надо всем кричать хором. Как на бейсболе: «Судью на мыло!»

У него блестят глаза, он в своей стихии.

— Всем кричать, — кричит он, — «К окнам! К окнам!»

Он с трудом выдирает руки и начинает размахивать ими в такт, словно ответственный за овации или, что точнее, болельщик на матче, со своими подпевалами скандирующий смертный приговор пропившему глаза судье; он подключает к делу еще и голову, резко вскидывая ее, когда надо кричать.

Я заражаюсь его энтузиазмом и тоже кричу, и художник кричит, и девушка, и бабуля, а там и вся очередь подхватывает, потому что все понимают, чего мы добиваемся. Мы кричим весело, напористо.

Но это только для нас, стоящих в очереди, свет клином сошелся на жалобных окнах. Пешеходы просто не понимают: какие «окна»? Некоторые заключают, что мы имеем в виду амбразуры в стене перед «Зеленью»: я вижу, как принявшие женщину смотрят в ту сторону. Они могут думать так: мы решили, что один вид безлюдного луга воскресит потерпевшую. Чудаки! Кто протащит ее сквозь поток машин?!

Зато женщина живо смекает, о чем мы кричим, и на ее бескровном лице загораются расчет и энергия. Она извивается на поддерживающих ее руках, что-то втолковывая их владельцам.

Те прикидывают свои варианты, скандирование сотен жалобщиков только сбивает их с толку. И с общего согласия они кончают с неопределенностью, сбыв с рук и женщину, и заботы о ней: пусть сами крикуны и разбираются. Не церемонясь, они спихивают женщину обратно на головы стоящих в очереди, недалеко от моего места.

Жалобщики со смехом проталкивают ее в голову колонны. С нею обращаются как с куклой. Это уже игра. Она вскрикивает тревожно-радостно, как вскрикивают, подлетая на одеяле. Она знает, что за обморок хорошо воздастся: у окошек она будет гораздо раньше, чем обычным порядком.

Она уже над нами, и я тяну к ней руки. У нее мягкие, немного вялые бедра. Вся эта встряска пойдет на пользу ее кровообращению.

Она быстро уплывает вперед. Скоро улягутся добрососедские волнения.

Еще одушевленный духом содружества, я поздравляю мусорщика с его своевременной инициативой.

— Я восхищен, — говорю я.

— Сукин сын, — говорит он, — ты еще в очереди? Взять бы тебя за шиворот и отправить к чертям — в хвост.

И кивает в сторону Вязовой улицы.

Дух содружества? Мне страшно вспомнить его холодные глаза, когда он азартно объявил: «Судью на мыло!»

У двери гвалт, женщина все еще мыкается над головами. Может случиться и такое: честно отстояв свои четыре с лишним часа, передние не пожелают пустить ее перед собой.

Нет, все же ее вносят в двери. Обратно она не показывается: значит, место нашлось… Я прикидываю, о чем она может просить, прильнув наконец к решетке и непроницаемому стеклу.

Убедившись, что знание чужих претензий создает известную дистанцию между нами, я нахожу теперь возможным полюбопытствовать насчет еще одного примыкающего моих примыкающих — того молодого человека с усами подковкой, которому несколько минут назад я сообщил по цепочке о пострадавшей.

Я поворачиваюсь к нему и задаю полагающийся вопрос.

— Мы с женой хлопочем о ребенке.

— Вы впервые просите?

— Ага.

— А я прошел эти огни и воды. У меня есть ребенок. Я вам не завидую. Когда мы с женой добивались разрешения, порядок был другой — было специальное бюро. По инстанциям вместо вас ходили бумаги. Заполняешь анкету. Возвращают: не все вопросы раскрыты. Снова заполняешь. Возвращают: марки не все наклеил. Снова заполняешь. Возвращают: одна подпись неразборчива. Они ни разу не сказали, что лам нельзя иметь ребенка, просто придирались к формальностям.

— Я знаю, — говорит молодой человек. — Все говорят, что с первого захода ничего не получится. Может, вообще не получится. Сейчас с этим тяжелее, чем в ваше время.

Я для него пожилой человек. Попробуй тут не стать пессимистом.

— Мы ухлопали на это три года, — говорю я, — даже в те времена.

— Плевать. Попробуем.

— А зачем обрекать еще одно существо на?..

Мой подбородок в три маха рассекает очередь поперек.

— Нам кажется, эти хлопоты сделают нашу половую жизнь полноценней.

— Это как же?

— Ну, не вам объяснять — природа. И нам кажется, что у нас будет лучше оргазм, если… ну, сами понимаете.

Нужная с этим молодым человеком дистанция устанавливается, и мне сразу легче дышать.

— Уже сейчас лучше, — продолжает он. — Просто говорить об этом прошении, идея сама — она из головы спустилась… ну, понимаете… Прошлой ночью мы для начала поговорили о прошении, и потом все было отлично. Мы думаем, с этим прошением у нас все пойдет по-другому.

— Помогай вам бог, — говорю я, — вырастить ребенка.

Я поворачиваюсь к девушке.

— Слышали? — шепчу я.

— Нет, а что?

— Я говорил тут с одним болваном…

И я начинаю пересказывать ей разговор с Подковкой.

Но по мере рассказа мною овладевает смущение; я не могу выговорить деталей, а без них рассказ не имеет смысла.

Однако какая-то ненужная мелочь, видимо, проскочила через прорехи в моем умолчании, потому что, когда я замолкаю, девушка говорит:

— Я сосала большой палец почти до десяти лет, чтобы заснуть. Вы тоже обожаете спать?

— Я чутко сплю, — отвечаю я.

И другие занятные подробности нашей раздельной ночной жизни поверяем мы друг другу. Сердце бежит все быстрее. Не из пугливых и не такая скованная, как я, она рассказывает мне о своих баловствах. Честно говоря, ей не очень везло. В самом начале подвернулся какой-то волосатый олух, что-то вроде сексуального мазурика. Раскрываясь передо мной, она не собирается выиграть в моих глазах, это совершенно ясно. Ее первой большой любовью был придурок, не ведавший, что в этом деле тоже есть свой порядок, и из-за своего невежества он был просто грубым насильником. Она просветила его, а он отплатил неблагодарностью. Потом был…

За ее рассказом о злоключениях различается отзвук первобытной ярости, но меня это не пугает — очевидная враждебность мусорщика страшнее. Нет, она вызывает во мне совершенно другое отношение. Мне вдруг кажется, что я могу стать счастливым исключением. Хочется в это верить. Прослойка одежды между нами утончается.

Она туманно намекает на некоторые свои забавы, в которых участвуют зеркало и воспоминания о героине детства, которой она была «увлечена»; сравнение своей теперешней груди с тогдашней грудью героини — я не все даже улавливаю, но меня трогает ее неуклюжая исповедь. Она даже не знает моего лица, а так старается подарить мне доверие.

Учительница громко спрашивает:

— Сколько сейчас времени?

Учительнице определенно не нравятся шептания слева от нее. Безусловно, она слышала достаточно из того, что нашептала девушка. Наверняка еще сердится на меня за то, что я забраковал ее идею ускорить очередь.

— В последний раз сирена должна была быть… Постойте…

Я с удовольствием убеждаюсь, что, как и я, девушка потеряла счет времени. Она спрашивает Гавану.

— Скоро без четверти, — отвечает тот. Такие всегда знают время. Созерцатель. Облизывается, щурит глаза. Я убежден, что он имеет виды на девушку. Я почти чувствую, как его распутная лапа жмется к ее руке.

Девушка передает его ответ учительнице.

— В самом деле? — говорит учительница. — Неужели?

В ее характере, видимо, находить ошибку в любом ответе.

— Вы уверены? — переспрашивает Гавану девушка.

— Уверен, что уверен, — говорит тот.

— По моим представлениям, — через голову девушки замечает ему учительница, — уже четверть.

— Никогда, — убежденно объявляет тот. — Без четверти. Через несколько минут, мадам, будет вам сирена. Через пять минут. Три гудка. Готовьте уши.

— Я все-таки думаю, что он ошибается, — доверительно шепчет девушке учительница, однако и я ее слышу, и тот ее слышит — иначе зачем ему презрительно хмыкать?

Тем же якобы конфиденциальным голосом учительница говорит:

— Я случайно слышала, о чем просит тот тип.

По ее кивку влево я понимаю, что речь идет о Гаване, а не о Подковке. Следует гневная филиппика против курящих мужчин. Не рак и не эмфизема огорчают учительницу; ее возмущает свинство: плевки, окурки. Вонючие слюнявые огрызки сигар; просыпающийся из трубок пепел; пепел и неперегоревший табак на скатертях, затертые в ковры; прожженные жакеты и юбки соседок («от мужчины с трубкой лучше садиться подальше»). Вулканические смрадные извержения изо рта…

Интересно, что она слышала из девушкиных ночных обид? Насколько к ней самой милосердна ночь? Днем, не утихая, в классе надсаживается полицейский. Мне кажется, она спросила у девушки время просто из желания хоть что-то сказать — так ей одиноко. Справа затирают прохожие, из-за общей давки не продохнуть. Задыхаться среди людей — хуже такого одиночества ничего нет.

Я часто бывал одинок в толпе. Я, в общем-то, человек-одиночка. Но кое-что для себя в жалобной очереди открыл: что быть одиноким — это не то же самое, что выдерживать дистанцию с людьми. Одиночество душит; напирают со всех сторон, толпа смыкается и растирает в порошок. Но если повезет узнать соседей достаточно, чтобы увидеть, какие все люди разные, то между вами образуется какое-то пространство, и уже не так давят, и на время доступна избирательная близость, и нет одиночества.

Оплакивая время, вопит сирена. Вопит трижды.

— Слышите? — негромко говорит учительница, призывая девушку в свидетели. — Я же говорила: с четвертью. Я знала, что он ошибается.

Где я? Четверть — чего?!

Как трудно сосредоточиться. Как сберечь в этом скачущем потоке впечатлений хоть одно переживание в целости? Я хочу разрываться между меланхолической болью в груди и светлой бездумностью, хочу дольше смаковать свою благодарность девушке за ее старание быть честной со мною, но у самого моего уха опасно покачивается нос мусорщика, учительница подергивает репсовым плечом, возмущаясь вульгарностью Гаваны, в ноздри опять заползает чесночный запах, голубой помпон наконец успокоился, из «Зелени» доносятся голоса птиц в вольерах, маленький Роберта может быть, сядет за букварь. Красное ухо, выбившаяся прядь, жующий подбородок, озадаченно вздернутая бровь — в одну минуту времени тысячи лиц и их фрагментов перетекают из очереди в мое сознание, где, отлежавшись день-другой, порежутся на кусочки и сложатся наново, и в будущих нетвердых воспоминаниях и произвольных снах я уже никого не признаю.

У меня неотменимое прошлое. Неотделимое от меня. Я не могу обменять его на прошлое того красноухого мужчины или той женщины, удивленно поднявшей бровь; оно, как хвост у кошки, приторочено к моему заду — не к чужому. Моя неотъемлемая часть. На этой улице уйма прошлого, и я бы многое предпочел своему, но от своего никуда не денешься.

Придет время (я верю, что оно придет), и, искушая неведомое будущее, я поделю свое прошлое с этой вот девушкой. Мы сядем на край моей постели-комода, будем болтать ногами, и я стану негромко рассказывать ей свое прошлое, не замечая шума и гама вокруг (стучит на машинке студентка с косичками, невдалеке в моем ряду старик, скребя в голове пятерней, смотрит матч, поставив телик на пузо, в ногах моей площадки, как обычно, судачит пара коренастых темнокожих женщин). Я загляну ей в глаза (какого они цвета? как поставлены?), пообещаю рассказать все-все и скоро сам же поймаю себя на обмане.

Когда я был маленьким, всем разрешалось учиться чтению… Вот что по крайней мере правда: как-то, возвращаясь с репетиции оркестра (мы жили на Хау-стрит), я запустил левую руку в трусики к девочке по имени Марион. Потом я презирал ее… Отец хотел научить меня играть в шахматы, но, когда тянулся к пешке или туре, его дрожавшие пальцы задевали и опрокидывали крупные фигуры — короля, ферзя, слона. Я плакал от злости… Когда я работал в «Сирз», я однажды украл смеситель и подарил матери на день рождения…

Нет, все не то! Эти мелочные признания в сумме не образуют сколько-нибудь особенного человека.

Мне бы хотелось сплетать памятные нити материнской доброты, отцовских упований, но это — главное — не дается в руки, оно призрачно, неотчетливо.

А отчетливо я слышу звуки музыкальной шкатулки: «La ci darem la mano…»[27] Перезвон колокольчиков воскрешает место и обстоятельства. Нам по двадцать. Приятель привел девушку. Это был третий год трудовой повинности; помещение, где мы спали, строилось под школьный спортивный зал — металлические стропила вместо потолка, раздолье для эха; кому-то из наших и принадлежала та музыкальная шкатулка. Приятель попросил на одну ночь поменяться с ним койками: моя была у стены, и он думал, что у меня ему будет лучше, чем у себя — у всех на виду. Когда я вызываю в памяти серебряные звуки шкатулки (то место, где Церлина выдыхает: «Andiam! Andiam!»[28]), я вижу лицо той девушки потом; ничего у них хорошего не получилось, и она винила себя, говорила, что у нее «все не как у людей». Мне предстояло проверить это самому.

Может, с моей девушкой мне удастся разговориться о «Дон Жуане», когда мы усядемся на край комода и упрем ноги в ящик. О «Кавалере роз». Об «Отелло». Но все эти разговоры о музыке будут лишь зашифрованными воспоминаниями о желании и попытках получить от другого то, что можно было в ту минуту получить.

И все же я убежден, что даже в нашем, как семечками, набитом людьми Нью-Хейвене я способен сохранить верность, преданность запропастившемуся близкому человеку. Моя жизнь — поиск. Мельком увиденная краешком глаза ненапряженная щека таит бездну возможностей. Я узнаю хороший набор, не открывая карт. Мне достаточно приглядеться минуту-другую, и я скажу, ладят супруги между собою или нет. Моя мать ходила за больным отцом двадцать два года — и обожала его все эти годы. Она сбивалась с ног, разыскивая ему в аптеках траву от запоров, и при всем том молилась на него. Они стоили друг друга. Повышенного голоса я в доме не слыхал.

Жаловаться не хочу, но им было полегче. При их жизни в домах еще было место для стен. Им редко приходилось подолгу стоять в очередях, разве что сманит какой-нибудь исключительный фильм.

Сколько случайности, отчаяния в моем поиске: каждый день сотни тысяч лиц и их фрагментов перетекают в мое сознание из очередей.

— Кстати, — спрашиваю я громко, — как вас зовут?

Я всегда был уверен, что имя отчасти выражает характер человека. Иначе и быть не может: его выбрали люди, ответственные и за генетическую информацию, и за воспитание в семье. Назовите кого-нибудь неверным именем, и вы навсегда скроете под маской его лицо. Какая беспечность! Четыре часа простоять за нею в очереди, почти расписаться в преданности и постоянстве — и не удосужиться узнать имя!

Она что-то говорит, но в этот момент мне прямо в щеку чихает мусорщик, и я ничего не слышу. Девушка выжидает, на много ли его хватит.

— Апчхи!

Вроде бы все. Хватило на два раза. В глазах слезы. Меня ненавидит по-прежнему.

— Мейси.

Я снова настраиваю глаза на ее шейный пушок, буду думать об этом имени. Я вдруг узнаю бесконечно много нового о девушке.

Опять перехожу на шепот.

— Почему вы засмеялись, когда узнали, что меня зовут Сэм?

— Очень обрадовалась. С этим именем всех любят — что людей, что собак, что котов.

Положительно неглупая девушка.

— Ну, нет, — скромничаю я, благо это можно себе позволить, — меня многие не любят.

— Неправда, Сэм, — говорит она в полный голос.

Лучшего ответа я не ожидал.

Я не люблю, когда мне чихают в лицо, и острое чувство неприязни растравляет меня. У меня полное право подавать любое прошение, какое пожелаю. Я не пустышка вроде бабули, чтобы от скуки таскаться по очередям. И не болван вроде Подковки…

— Надеюсь, это всего-навсего сенная лихорадка, — говорю я мусорщику. — Я бы не хотел благодаря вам получить летом насморк.

Застигнутый врасплох, мусорщик сразу принимает изголодавшийся вид. Я едва удерживаюсь от смеха, глядя на его голодную собачью физиономию с огромным носом и треугольными собачьими мешками под печальными, близко посаженными собачьими глазами.

— Это от жары, — говорит он. — Я перегрелся, поэтому чихаю.

И тут я вижу, как кровь отливает у него от лица. Ему не по себе, что его слова могут показаться оправданием. Не голод — злость его гложет.

Мысли по-прежнему путаются: мой кошачий хвост; возникшее имя и необходимость увязать с ним человека; грезы о будущем и о ногах, удобно поставленных на ящик комода; вдобавок где-то с краю мой мозг сверлит пчела, и я трепещу — а вдруг у меня аллергия на ее укус?

Пожалуй, напрасно было связываться с мусорщиком из-за такого пустяка, как два чоха. Он буквально исходит злобой. От моего прошения о дополнительной площади он ждет для себя всех мыслимых и немыслимых бед. Полагаю, он даже не особенно задумывается, так ли ему самому приспичило то, за чем я стою. Кроме того, он, видимо, из тех, кто не переносит скованности в движениях: слева напираю я, справа выворачивают руку прохожие, спереди не дает продохнуть учительница, сзади подпирает примыкающая моих примыкающих, о которой я еще ничего не разузнал — коренастая чернокожая женщина, все время вздыхает, приговаривая: «Господи», «О-хо-хо», «У-у-ф».

А с площадью, если задуматься, у мусорщика все не так плохо. Всю ночь он на лестницах один. Работа не из приятных, зато долгие часы он общается только с гулкими лестничными пролетами. Опускаешься на колени, видишь уходящие вверх марши лестницы. Лестница в известном смысле не стоит на месте — она куда-то ведет, она поднимается, разворачивается и уходит все выше и выше. Очень хорошее место, чтобы побыть одному. Что еще нужно? Никто не стоит над душой.

У него же, я вижу, из головы нейдет его собственный вздыбленный дом, эта свалка семейного имущества на одиночной площадке, увенчанная качалкой.

А может, сбивая ночами колени на лестницах, он страдает и думает только о том, как измызгал эти ступени миллионноногий город. В ушах: шарк-шарк-шарк. Мне приходилось давиться в очередях на лестницах. Представляю, какие картины он себе воображает. Очень может статься, что, пока его руки оттирают грязь, воображение не отпускает его в одиночество и город давит ногами его мокрые руки.

Сейчас он испепеляет меня струями гнева из своих узких глазных сопл, он говорит:

— Я всем объявлю, какое у тебя прошение.

И решительно тюкает носом. Я хорошо понимаю, кого он имеет в виду под «всеми».

— Занимайтесь лучше своими делами, — холодно отвечаю я.

Но я совсем не уверен, что мне удается скрыть тревогу. Он прирожденный заводила.

Я помню запах его подмышек; помню, как, сжав кулаки, од отбивал нам всем ритм.

Странно, как мне такая мысль пришла в голову: что клены в «Зелени» шепчутся между собой: «Роща, роща, братец лист!» Брат (или сестра) — мы такого не знаем уже второе поколение. На семью разрешается один ребенок — если вообще разрешается. Для меня «братство» такая же книжная абстракция, как «крестьянство», «королевская власть», «рабство». Вот и сейчас в моей голове разыгрывается поразительный книжный сюжет: мы братья — я и мусорщик. Мы братья в маленьком абзаце на тему трудных отношений. Поскольку девушка ему безразлична, он обижается, что я шепчусь с ней. Что до меня, то я с братской тревогой замечаю в нем черты, которые наверняка есть и во мне самом, а мне бы таких черт не хотелось.

Я сочиняю: я старший брат. Возможно, подражая отцу, я учу его играть в шахматы, но уже после первого шаха он взрывается и сбрасывает доску со стола.

Я сочиняю: его зовут Каин. Моя плоть содрогается.

Она бунтует. Я не решусь назвать это безобразным словом «похоть». Меня оправдывает нежность.

Раздражение против мусорщика и ужас перед гневным братом каким-то образом возбуждают чувственность. Этот голод, кусая справа, кружит мне голову.

Я дрался всего однажды. Мне не понравилось. Это случилось, когда я отбывал трудовую повинность. Мы клали бетон. Я направил лоток мешалки в форму — и промахнулся. Большой шматок смеси свалился прямо на ногу того приятеля, с которым я менялся койками. Он орал, что я сделал это нарочно. Мы завелись. Сначала подначивали друг друга, как малые ребята. Потом в ход пошли кулаки, и это был мужской разговор, братоубийство. Я скрежетал зубами. Он двинул меня по скуле, и у меня из глаз посыпались искры. Он молотил по мне, пока я не перестал чувствовать ударов. Правда, и я ему расквасил нос и посадил под глаз синяк. Кто победил? В ту ночь я отыгрался: у его девушки, надо сказать, все было, «как у людей».

Во мне очень жива сейчас и память об этой проделке с приятелем, и воздаяние ночной нежностью за гнев, страх, мужество и боль дневные.

Та незадача с бетономешалкой нам дорого обошлась: наш трудовой срок продлили на полгода. Задумаюсь ли я сейчас о наказании?

Помню, в одном старом фильме гулко бились рогастыми лбами два горных козла, разыгрывая изнемогавшую самку. У нас с приятелем было другое: никто не «победил». Застывшие кадры с этими баранами стоят в моей памяти: охрипшие бойцы, их задние ноги сатиров… Вспоминаю, что греческое слово «трагедия» означает «козлиная песнь»… Какое имели отношение к ней эти мохнатые конечности? Их сжигали, что ли, принося в жертву? Или это как-то связано с музыкой Пана?

Меня сдерживает, мне кажется, только мысль, что девушке нужно придумать мне лицо. Вдруг это будет лицо мужчины; которого она потеряла?

Я начинаю верить, что в это утро доберусь до окон. До арочных дверей остается меньше сотни футов.

Чем ближе к зданию Бюро, тем плотнее очередь. В досаде, что не с кем отвести душу, бабуля стоит красная и тяжело дышит.

Ткани между мною и Мейси намокли от пота; не скажу, что это неприятно.

Тень от здания обозначает место наибольшего оживления в очереди. Возбужденно болтает Гавана — в эти минуты он ни капли не похож на моего отца. При очередной шутке его зоб подергивается. Он старается завладеть вниманием Мейси.

Я различаю монотонно-въедливый голос Подковки. Подковка делится с художником воспоминанием о вкусе какого-то сыра, производимого в штате Нью-Йорк; он смакует памятное ощущение тающего во рту сыра, вкусно размазанного языком по нёбу.

Вокруг оживленные переговоры. С приближением к окошкам пробуждается надежда. Помпон опять запрыгал.

Впереди слева, за Гаваной, ядреная дамочка со смехом откидывает назад голову; в копну ее волос погружается лицо стоящего за нею лысого как колено мужчины; он мотает головой, выплевывает попавшие в рот волосы. Весело возмущается. Может, она смеялась его шутке? Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь обнаружить свидетельства их завязавшихся отношений. У него золотушная кожа, нос шишковатый, словно древесный гриб. Интересно, каким его представляет себе эта женщина?

Художник все понукает очередь.

— Двигайтесь, двигайтесь, двигайтесь! — кричит он. Здесь, вблизи дверей, в его голосе появляется металл.

Всякий раз, когда он кричит, стоящая справа от него чернокожая женщина страдальчески вздыхает. Я догадываюсь, что она выражает художнику неодобрение. Выпучивает глаза. Отказывается понимать людей, до такой степени не умеющих вести себя в очереди.

Мое сознание теребят с краю эти приметы нарастающего возбуждения и новые осколки лиц — ухо с продетым золотым колечком, багровый с прозеленью, словно срез незрелой сливы, синяк, увеличенная щитовидка, женская усатая губа. Все это — постороннее. В центре же моего внимания, куда линзы сводят огнетворный пучок лучей, — угроза мусорщика и та поддержка, которую, мне кажется, я уже получаю от Мейси. Вокруг этой воспаленной точки вихрится все остальное.

4

Надоеда-братец шипит голосом мусорщика:

— Нет, это мое дело. Я могу оказаться у соседнего окошка. Это мое дело.

Мне горячо в затылке.

До того как у отца стали трястись руки, он мастерил для меня удивительно искусные картонные и деревянные модели кораблей, самолетов, гоночных автомобилей. Я поражался, сколько было сноровки в его пальцах с заросшими черным волосом фалангами. Когда я подрос, а отца скрутила болезнь, я полюбил корпус дешевенькой скрипки, подаренной отцом: грациозная шейка с заломленной головкой, эбеновые колки, извилистые прорези, крепкая посадка хрупкой кобылки. Завидуя былым талантам отца, я мечтал перещеголять его — самому сделать скрипку. На последних страницах какого-то комикса я прочел об одном чудаке-лудильщике, который сделал скрипку из склеенных спичек. Я нашел у матери спички и сел клеить. Когда она вернулась из магазина, я всего за час работы наломал, к ее ужасу, порядочно синих спичечных головок: они еще пригодятся для самодельного фейерверка, или, по-нашему, для торпед — туго слепленных комочков серы и песка. Увидев на столе и на полу кучки спичечных головок, мать закричала не своим голосом — на моей памяти эта мягкая и сдержанная женщина кричала впервые. Она запретила мне иметь дело со спичками, и я избежал заслуженного позора быть высмеянным: отец рано или поздно выяснил бы, что я надумал сделать и из какого материала.

Это загадочное воспоминание промелькнуло в один миг. Мусорщик не успел выговориться.

— Ты понял? — говорит он. — Слушай, ведь я могу тебя заложить. За эти номера. — Рук он из-за тесноты лишен и поэтому указывает на Мейси носом.

— Это никакие не номера, — говорю я. — Спросите ее сами.

Глупо, что я стал защищаться. Что всерьез отнесся к его словам. И как это водится между братьями, он перехватывает инициативу.

— У меня есть глаза, — говорит он.

— Они не то видят.

— Я не глухой.

— Я уже говорил вам: займитесь своим делом.

— Я тебе тоже говорил: о чем ты собираешься просить и есть мое дело. Не смей даже заикаться об этом.

— Я имею право подавать любое прошение, какое пожелаю.

— Ну, братец! — восклицает он, поднимая к небу глаза. И то, что у него просто-напросто лопается терпение, пугает меня больше всех высказанных угроз.

Однако следующие его слова возвращают мне и гнев, и желание.

— Я постараюсь, — говорит он, — чтобы ты не дошел до окошек.

Мои гнев и желание — единомышленники. Оба требуют места. Для драки и для любви нужна хоть какая-то площадка. Воображение спешит мне на помощь, давая место ярости и сокрушительному удару; я слышу деревянный хруст его всюду поспевающего носа — и в эту же самую минуту я легко опускаю руки на плечи Мейси, поворачиваю ее к себе лицом и, оберегаемый укромностью, прижимаю близко-близко.

В действительности же происходит вот что: Мейси слышит слова мусорщика. Она поворачивает голову влево и тихо говорит:

— Как же вы обоснуете свою просьбу?

Это не значит, что она заодно с мусорщиком, совсем не значит. Она не представляет, каким образом он намерен не допустить меня к жалобным окнам, но хочет, чтобы в любом случае у меня была сильная позиция. Ее вопрос продиктован заботой обо мне. Я слышу в нем подтверждение тому, что она хочет, чтобы я повернул ее к себе и крепко обнял. Сейчас я уже не так боюсь нарушить предписание, как прежде.

Для меня пространство — величина положительная. Некоторые отхватывают себе местечко, устраняясь от всего. Оберегая от яркого света глаза, они щурятся и видят людей искаженно, сквозь радужную опушку своих ресниц, они даже думают вслух, чтобы не слышать соседей. Их пространство — величина отрицательная. Душевный покой — вот условие и следствие моего жизненного пространства. Оно готовым не сваливается в руки. Надо искать, бороться за него, драться, если хотите, и, разумеется, его нужно требовать.

— Я обосную это тем, — отвечаю я Мейси, — что мне нужно. Бесполезно ждать, что все образуется само по себе.

— Их это не удовлетворит.

Бабуля смеется, я чувствую колыхание ее тела, от ее гогота у меня закладывает левое ухо. У нее праздник: наконец нашелся собеседник — Подковка. С нею он тоже не может говорить ни о чем другом, кроме удовлетворения своих шести чувств, ибо у него на одно чувство больше, чем у всех нас, и совершенно ясно, что помещается оно в его мошонке. Язык у Подковки без костей, зато бабулино утро полностью обрело смысл.

Вопль справа леденит кровь. Мусорщик! Вопль ярости и отчаяния.

Он кричит в полный голос:

— Слушайте все! Этот слева! С прошением! О дополнительной площади! Сукин сын просит дополнительную площадь в спальном зале!

Стоящая прямо перед мусорщиком учительница вздрагивает и кричит:

— Нельзя же так пугать!

Трубный и злобный голос мусорщика всех всколыхнул. Передние оглядываются, пытаясь дознаться, откуда непорядок. Поражены и озадачены прохожие, краем очереди идущие навстречу. Встревожен Гавана.

Мейси со стоном выдыхает:

— Не надо!

После первого смятения и выкриков устанавливается подобие тишины: ровный городской гул. Так продолжается несколько секунд. И вдруг все разом начинают говорить.

Мусорщик совсем обезумел. Тыча мне в лицо своим рубильником, он бормочет:

— Вот так. Понял? Ублюдок. Я предупреждал. Теперь увидишь. Погоди! Теперь все знают. Я всем сказал. Я предупреждал, чтобы не рыпался. Забыл? Теперь смотри, ублюдок. Со мной этот номер не пройдет…

Ужас, обуявший меня при первом крике мусорщика, держит мое тело в напряжении. Гулко бухает сердце. Руки плотно прижаты к бокам. В заду тысяча иголок. Я чувствую прилив энергии. Мои гнев и желание сплетаются намертво. В груди благодарно отозвался стон Мейси. Сейчас я особенно чувствую ее тело. Я нарушаю предписание. Нарушаю явно.

Окидываю взглядом лица, повернутые в нашу сторону. Первая реакция — как в начале грозы: паника, закрыть окна! Спрятаться под кровать! А потом люди озлятся на гром, на занывшие барабанные перепонки, на слепую ярость электрического разряда.

На лицах осуждение: осуждается мусорщик. Выкрики: «Заткнись!», «Кончай!», «Пошел к черту!», «Не выступай!» Ближайшие к нам, хотя бы художник за мной и учительница впереди мусорщика, еще должны помнить, как совсем недавно тот же мусорщик вывел их из себя, громогласно жалуясь на свое жилье и свалку вещей на одиночной площадке, куда он загремел, сплавив жену в Коннектикут-Вэлли. Художник рычит: «Давно не слышали!» Оправившись от испуга, учительница опять способна выносить порицание, и мусорщику достается: в очереди она не новичок и пропесочить умеет.

Столь бурно начав, мусорщик теперь иссякает, тем более что не может не чувствовать странной реакции на свои заявления. Крутит головой. Опять у него голодный вид. Жует губами.

Второй раз за это утро Мейси откидывает голову ко мне назад. Она знает, что происходит во мне. Знает! Теперь она сообщница. Не может быть и речи, чтобы она донесла на меня, потому что со своей стороны она тоже нарушает предписание.

Вокруг разговоры, оживление, и я рискую громко сказать:

— Подождите меня у окошек, когда кончите с прошением.

Чуть не касаясь затылком моего лица, она едва заметно кивает.

К тому времени, когда мусорщик проглатывает обиду на очередь, я вижу, как в самой очереди настроение успевает перемениться. Слова, которые он проорал, начинают доходить до сознания. «Сукин сын по левую руку от меня просит дополнительную площадь».

Кто кричал и кто, стало быть, стоит слева от кричавшего, знают немногие: мои примыкающие и на худой конец еще их примыкающие. Глаза же передних рыщут, рыщут.

И, сколько бы ни радовал меня волнующий кивок Мейси, я вижу перемену в выражении этих глаз — и лиц. Как прежде паника сменилась гневом, так сейчас гнев с обвинителя падает на обвиняемого. Глаза не просто рыщут — они охотятся.

Поскольку большинство не знает, кто эти двое — обвинитель и обвиняемый, то поначалу это абстрактный гнев. Бесит сама мысль, что есть такой тип, такой сукин сын, стоящий от кого-то слева, который додумался объявить у жалобных окон запретную тему. Эта мысль их пугает, они чувствуют угрозу своим собственным прошениям. Глупость, конечно: они стоят впереди меня, но, мне кажется, они об этом не задумываются — настолько их парализует сама мысль.

Смотрю вправо. Мусорщик все еще прожевывает горечь разочарования. Ясно, что в настроении толпы я разобрался быстрее его. Скоро он почувствует себя счастливее. Все мое существо поглощено нарушением предписания, но тем не менее (а может, именно поэтому) я могу трезво мыслить. Желание сделало меня осмотрительным. Я знаю, что должен обеспечить себе оборону, подготовить контрнаступление.

Первый окоп — здесь: мои примыкающие, их примыкающие. Это те немногие, кто знает про меня. Мейси на моей стороне. Мусорщика образумить невозможно. Бабуля? Нет. Не сознался, с каким стою прошением. Художник за моей спиной? Мрачный, вспыльчивый погоняла. Но ведь нашел он в себе милосердие догадаться, что сомлевшую женщину надо передавать к окнам, да и сам я только что слышал, как он огрызнулся на мусорщика.

Я уже поворачиваю голову влево и тут задумываюсь, что же я скажу. Ведь он потому и взъелся на мусорщика, что тот скулил насчет площади. Но какое-то чувство справедливости в этом бирюке есть, и нужно попытаться склонить его на свою сторону.

Любопытно, не потому ли еще я решаю обратиться к нему, что не вижу его лица?

— Каждому позволено, — объявляю я решительным голосом, — подавать какое угодно прошение. Верно?

Подковка решает, что я заговариваю с ним. Как дурак, скалит зубы. Поскольку воспринимать он способен только в диапазоне своих чувств, мой общий вывод для него — пустой звук.

— Естественно, — говорит он. — Кто спорит?

Закупоренный в себе болван. Мне от него никакого проку.

Я набираю в легкие воздуху, чтобы на этот раз докричаться до художника, но тут, как сорвавшись, все начинают говорить разом.

Я улавливаю бабулин упрек: «Вот почему вы не захотели мне сказать!» Пока это безобидное нарекание, и относится оно, скорее, к тому, что я неважный собеседник, а не к существу моего прошения. Однако Гавана смотрит на меня потрясенными глазами.

— Вы? — спрашивает он. — Так это вы?

Что-то бормочет учительница, но я не могу ее разобрать. Как я и предполагал, мусорщик веселеет. Лотерея вертит головой, тоже что-то выкрикивает. Шишковатый нос золотушного свирепо внюхивается в верхнюю губу.

Что-то пытается сказать Мейси и говорит вслух, но гул заглушает ее слова — легче перекричать бурю. Мейси! Я хочу скользнуть ладонями по твоим бедрам и свести пальцы замком, но учительница и Гавана обязательно почувствуют, когда по их ляжкам шмыгнут мои руки.

Снова надсаживает глотку мусорщик.

— Тут он! Слева! Дополнительная площадь!

И снова эти вопли обрывают гомон, и еще на минуту затишье.

Под начинающиеся выкрики Мейси громко говорит мне, и теперь я ее слышу:

— Сэм! Может, вы передумаете?

Не могу я передумать. Если на то пошло, я тоже умею кричать. Я буду кричать: «Вы все должны просить дополнительную площадь! Чего вы боитесь? Что теряете? Смелее! Как я!»

Если эта потребность диктует каждый мой шаг, каждый поступок, как я могу передумать? Смирение мне не указ. Я — писатель. Мне нужен простор.

«Но вы пишете только ведомственные отчеты», — с ласковой хрипотцой напомнит мне Мейси. Ну и что из того? Я писатель, то есть враг смирения. Художник позади меня — уж ему-то конечно нужен простор. Или Мейси с ее женским даром творчества, чему художники способны только подражать. Расступитесь же! Дайте Мейси место!

— Вы меня слышите, Сэм?

Сейчас она тоже кричит.

Ее тревога умиляет, радует меня. Мне это кажется или действительно ее тело льнет ко мне? Нам нужно больше, больше места! Мне нужно легко и свободно повернуть ее к себе лицом, а если этого нельзя, то оставьте хоть щелочку для рук. Ведь я даже не могу злоупотребить ее добротой. Мы зажаты со всех сторон.

В таких клещах я шагу не сделаю — ни буквально, ни в переносном смысле. Вообще-то я настырный. Насильно — не слушаюсь. Будь здесь посвободнее, так я, глядишь, и внял бы уговорам и, может, передумал. А я связан по рукам и ногам.

— Нет, Мейси, — впервые выговариваю я ее непривычное имя, — к сожалению, я не могу передумать.

Среди сумасшедшего гомона, мне кажется, я различаю ее голос:

— Мне страшно.

Я чувствую отчаянные рывки у своего правого бока. Мусорщик снова пытается выдрать руки.

Зная, что за этим последует, я вполне громко говорю ему:

— Прекратите!

— Об окнах даже не мечтай, — говорит он.

— Да почему вам так неприятно, что кто-то просит дополнительную площадь?

— Хочешь, чтобы всем стало хуже? — кричит он, все еще безрукий.

— Да вы же сами говорили, что вам нужно больше площади. Эта ваша качалка…

— А кому не нужно? Кому не нужно?

Я вижу, что сейчас не время для увещеваний. Атмосфера накаляется. Монтажница отчитывает меня нудно, по-матерински. Учительница мне тоже не спускает. Гавана высокомерничает. Подковка балагурит. Пока никак себя не проявили художник и его черная соседка. Для этих людей, для моих примыкающих и некоторых из числа их примыкающих я все же более или менее реальная личность. Воображаю, какой жуткой ненавистью исходят впереди стоящие, для которых я только бесплотная идея, аноним, безответственный нарушитель.

Если не считать той тридцатисемилетней в халатике на молнии, впервые женщины вошли в мою жизнь, когда я отбывал трудовую повинность и мы ночевали в бывшем спортивном зале — мужчины и женщины вперемешку. Интимные отношения втайне от всех у нас не заведены. Мое поколение играет в полнометражной ленте жизни — и тут же наблюдает за собой со стороны. Старомодные мои родители оберегали свое уединение; пока у нас была своя собственная комната, а болезнь еще не подкосила отца, они улучали минуты наедине, когда меня не было дома; я ни разу не застал их вместе. Первые сведения о половой жизни я получил в семилетнем возрасте от девятилетнего наставника. Не было недостатка и в изобразительных материалах. К одиннадцати годам я уже был умудрен тем тридцатисемилетним «опытом», в уме «испытал» и «перевидал» все возможное и невозможное; ночью на кушетке меня обжигала мысль, как тот борец тихо придушит отца, а мать скользнет ко мне под одеяло и научит всему, что я знал умом; болея за свою плоть и кровь, она отведет мои мысли в естественное русло. Она одна сумеет наставить меня, что прекрасно и что пакостно. У многих моих друзей родители шли в ногу с временем и преподавали им наглядные уроки. История свидетельствует, что мы уже давно нация наблюдателей. Мои первые уроки в том спортивном зале тоже были наглядными. Прежде я брел на ощупь, я долго не прозревал, а пальцами видят только слепые. Не иначе как я перенял от родителей их щепетильность. Но это такая обычная вещь — интимность у всех на виду (на этой койке любовь, на той — бранятся), настолько в порядке вещей «перепробовать» близких и далеких друзей и подруг, так естественно делиться, меняться, глазеть, лапать, что скоро и меня подхватило и увлекло в блаженную пучину проб и ошибок. И странная судьба постигла мое поколение, которое из-за тесноты слишком рано и слишком многое видело: огрубели глаза. Когда подолгу имеешь дело с грубыми предметами, на руках появляются мозоли; так и у многих из нас, наглядевшихся на недозволенное, глаза застлало пеленой. А с притупившимся зрением глохнут и чувства — уже пальцы не осязают, душа не болит. Со мной-то, пожалуй, немного другая история. Может, в этом и есть моя особенность. Я — писатель. Меня еще поражает и оглушает увиденное. Поэтому-то мне и нужно больше места: мне бывает нужно видеть и средний план, и дальний. Я не могу постоянно жить в оглушенном состоянии, не зная, куда девать глаза. Это, конечно, прекрасно, что детский пушок на шее я отметил в Мейси прежде всего, а там уж не смог ограничиться и заурядным любопытством. Но теперь стремительно набирает силу нечто большее, теперь мы тайные соучастники в нарушении закона, и теперь мне необходимо отступить и увидеть ее всю целиком.

Я не забыл, как Мейси уколола меня ответственностью в разрыве с женой. Не мог ли я и в самом деле привить жене отвращение к близости при посторонних, когда вытравлял в себе тягу к укромности, каким-то образом передавшуюся мне от старозаветных родителей?

Откуда взять уверенность, что у Мейси не огрубели глаза? Вроде бы ей все равно, откуда позаимствовать мне лицо — из романа либо из фильма. Вроде бы она рассуждает так: ну, лицо, ну, овал. Тоже невидаль… А мне еще потому нужно больше места, что я хочу, чтобы меня видели всего целиком, какой я есть, и чтобы ни с кем другим не путали.

Для тех, кто меня не видит, я только возмутитель порядка. Как же они заблуждаются!

Хотя — чем бы они меня увидели? Огрубелыми глазами? Эдак увидишь только желаемое, такие глаза хоть и смотрят ясно, а видят искаженно, свежие образы подменяют готовыми, наводят тень на плетень и уверяют, что так оно все и есть; такие фокусы потому и удаются, что давно нет ничего сокровенного.

Здесь, в голове очереди, толпа обжимает мертвой хваткой, но мусорщик умудряется-таки высвободить руки и, размахивая ими, словно ополоумевший дирижер, заводит новую песню:

— Вон из очереди! Вон из очереди! Вон из очереди!

Сверля меня глазами и кромсая носом воздух, мусорщик какое-то время выкрикивает фразу в одиночестве, потом вступает еще один голос. И другие подстраиваются. Эти первые добровольцы объявляются на некотором расстоянии от нас. Исключая мусорщика, ни мои примыкающие, ни их примыкающие не подают голоса.

Повернувшись напряженным профилем, Мейси кричит мусорщику:

— Прекратите!

Я чувствую, как Мейси, извиваясь, пытается отлепиться от учительницы и Гаваны. Может, ее так напугал ультиматум мусорщика, что она не может продохнуть от страха, а может, старается, чтобы мы с ней стояли хоть немного свободнее. Но я уже получил подтверждение, что мои правонарушительские намерения известны и разделяются.

Когда мусорщик в паузах набирает воздуху, Мейси протестующе выкрикивает свое. Но того сейчас ничем не сбить. Разгороженные носом глаза горят, полыхают. Сейчас он будет делать из судьи мыло.

Любое скандирование зажигает толпу, как клок сена, и огонь стремительно распространяется. Того одушевления, с каким мы кричали, вызволяя из беды женщину, сейчас нет и в помине. Тогда мы были избавителями, всей очередью радовались за нее, в горле у нас клокотал смех. А сейчас злобный хор вторит карканью мусорщика.

Я вижу, как зоб Гаваны подрагивает в такт взмахам рук мусорщика. Скверно. На него уже рассчитывать не приходится. Еще вопрос, что он думает о возне в районе своего правого бедра. Я заметил, как он раз-другой испытующе кольнул Мейси своими буравчиками. Уж не полагает ли он, что она с ним ищет сближения?

Сейчас он кричит в полный голос:

— Вон из очереди! Вон из очереди!

Бабуля сокрушается, прямо как родная мать:

— Что же вы мне-то не сказали?

Смешная! Неужто всерьез думает, что могла избавить меня от этого кошмара, окажись я разговорчивее?

Мейси оставила попытки унять мусорщика. Сокрушенно покачивает головой. И меньше всего на свете ее пугает сейчас правонарушение…

Гнусавый голос Подковки вливается в общий хор. Этот полезет в любую историю, если увидит в ней хоть какой-нибудь интерес для себя: в данном случае он, может быть, просто любитель покричать.

Ни звука пока не проронил художник.

Я задумываюсь: а могут они в самом деле вышвырнуть меня из очереди? Всякому известно, что я имею право в вей находиться. Это они нарушители. Массовые акции в очередях наказываются гораздо строже, чем, к примеру, неблаговидный интерес мужчины к блондинке с нежным пушком на шее. Все эти крикуны сообща совершают тягчайшее преступление… Может, остеречь мусорщика? Бесполезно… Он во власти чувства, на которое управы нет. Он ошалел от собственной дерзости, сравнимой только с желанием иметь площадку побольше.

Он перестроился: раз за разом рявкает одно-единственное слово:

— Вон! Вон!

Новинку перенимают.

Скандирует уже почти вся очередь. Толпа являет свое всесилие. Ритм как таковой, вне всякого смысла, голый ритм берет вас в оборот и равняет со всеми. Из ближайших ко мне молчат только девушка да вспыльчивый художник. В такт выкрикам раскачивает головой бабуля. Даже прохожие — уж они-то совсем не в курсе наших дел — и те соблазняются: «Вон! Вон!» Ритмично дергается голубой помпон на красной кепке. В кладовую памяти валятся прыгающие подбородки, округлившиеся рты, хлещущие по лбу челки, двигающиеся уши.

Я соображаю, что, если меня выставят, я могу навсегда потерять Мейси.

Я кричу ей в ухо:

— Где вы живете?

Кажется, поняла: поворачивает голову, что-то кричит, но подоспевший ор покрывает ее слова. Мелькнула страшная мысль, что и она кричит со всеми: «Вон!»

— Не слышу!

Она еще раз оборачивается ко мне и кричит что есть мочи, и теперь я ее слышу:

— Передумайте!

Передумать? Я задумываюсь.

От нее не отмахнешься, как от мусорщика. Она тревожится пс о себе. Ей за меня тревожно. Я допускаю даже эгоистический расчет с ее стороны: она хочет продолжить наши отношения в будущем и, значит, не хочет, чтобы предмет этих отношений подвергался опасности. У предмета еще нет лица, но его присутствие весьма ощутимо. Весьма.

— Вон! Вон! Вон! Вон! Вон! Вон!

Разум покинул людей. У очереди единое дыхание и единое желание: козла отпущения. Трагедия — не этого Ли козла песнь?

Причина, по которой я задумываюсь, не передумать ли мне, упирается в Мейси. Если она способна беспокоиться обо мне, то и я могу о ней побеспокоиться. Мое прошение — оно не повредит ей? Бабуля-то убеждена, что Мейси так и так откажут. Но допустим, она убедительно обосновала свою просьбу; допустим, я попадаю к соседнему окну; и если теперь допустить, что мусорщик прав и чиновник взбеленится…

Меня хватает на то, чтобы думать не только о Мейси, но и о других в очереди. Желание — щедрое чувство; с ним на многое открываются глаза. Если формулировать совсем откровенно (некоторые назовут это честностью перед самим собой): страсть размыкает одиночество. Желание сделало меня похожим на мать. Я сейчас лопну от добрых чувств. Вдруг я и впрямь наврежу Мейси и всем этим людям, лишив их белка, «гаваны», ремесла, ребенка, лотереи?.. Дикость, что я так и не знаю, с чем стоит мой единственный после Мейси союзник, мой капризный задний сосед, до сих пор не открывший рта. Что же, и ему я хочу навредить, лишив его чего бы там ни было?!

Однако собственный интерес берет верх. Снова трублю Мейси в ухо:

— Где вы живете?

Такого еще не бывало, чтобы адрес мне давали криком. Гоня из головы все, что отвлекает, я вырезаю в памяти: 240, Парк-стрит. Каково, интересно, Мейси на своей площадке? Тесно, конечно.

Я созрел для того, чтобы передумать.

Не потому, что испугался крикунов. Я чувствую прилив новых сил. Мало сказать, что я полон добрых чувств: я развязал себе руки.

Но точат сомнения. А есть в этом смысл — менять свое решение? Как добиться, чтобы меня услышали? И если даже услышат — что от этого переменится? Остудит ли жертва людское исступление? И, получив палец, не запросит ли мусорщик потом и всю руку? Может, уже не столько мое прошение, сколько я сам ненавистен ему.

И все-таки я решаю кричать ему между паузами. Надеюсь докричаться. Открываю рот.

Вопль! Как тогда, над спичечными головками.

Я даже сам не уверен, что он вырвался не из моего горла.

Он и вправду страшен, этот вопль, или кажется мне таким от страха — не могу решить.

Мне одно ясно сразу: в очереди паника. Это опасно.

Вопль длится. Он нанизывает на себя выкрики толпы. Он исходит сзади.

5

Художник? Он не кричал со всеми. Может, как раз потому, что из последних сил крепился? Неужели он?

У вопля металлический призвук.

Никто не кричит — ни мои примыкающие, ни их примыкающие, ни дальние. Мусорщик еще размахивает руками, но, кажется, откричался и он.

Желание улетучилось; осталась нежность. Мейси, как все мы, напугана. Мне нестерпимо хочется обнять ее и заботой о ней прогнать собственный страх.

В длящемся визге я различаю знакомый медный привкус. Это не художник, не его голос. Это работают голосовые связки молодца с усами. Стократно усиленная, ревет плоть, до этого бубнившая под сурдинку.

На лице бабули я вижу застывший ужас: не таких развлечений она ищет в очередях. Вопль идет ей прямо в затылок.

Из стороны в сторону дергает головой Гавана.

Паника в очереди очень заразительна. Ритм разжигает толпу постепенно, а паника чревата взрывом. Охваченная паникой очередь обречена погибнуть в корчах.

Вопль не продолжается и десяти секунд, а вдали я слышу замирающее:

— Вон! Вой!

Мусорщик не размахивает руками. Опустить их он не может. Он держит их поднятыми вверх, словно, отчаявшись, сдается на милость победителя.

Странно, что сорвался Подковка: казался таким толстокожим. Может, эгоисты легче других уязвимы? Ну, это едва ли. Эгоизм бывает разный. У этого эгоизм исключительно плотский. Причем он гедонист особого рода: он глупый. Этот его нудный скулеж, пушистые усы — ясно, что внешность, а то и характер, он скроил себе по фильмам Зэмпорта, заменившим нам былые вестерны. Но вот перфорация не попала на зубья барабана — и звук поплыл.

Вопль не смолкает. Крик «Вон!» стих. Толпе сейчас не до нарушителя. Мы все замерли, бережемся. Если сейчас кто-то не выдержит и сорвется — тут же запаникует еще один, и пойдет цепная реакция.

А надобно сказать, что долго выдерживать такое не в человеческих силах.

Я тоже схожу с ума от ужаса, но мне все же легче, потому что я забочусь о Мейси. Как ее утешить, ободрить? Слов моих за этим воем она не услышит. Не рискнуть ли просунуть руки? Может, это поддержит ее?

В очереди впереди общее оцепенение. Все смотрят прямо перед собой, ни единый волос не шелохнется на голове, словно неподвижность — лучшая защита от сорвавшегося страха.

Откуда у Подковки силы — он вопит не переводя дух. Намучившись в толпе, он страдает безобразно. С такой же хамской яростью, ничем не сдерживаемая, по-дурному орет заевшая автобусная сирена.

И пешеходы сбоку не идут. В нашу сторону не смотрят. Все головы как по команде повернуты в сторону «Зелени».

Вроде и птицы затихли в вольерах?

Транспорт встал.

Жизнь замерла. Мы все застыли, как на фотографии.

Нет, не все вымерло. Я чувствую, как Мейси дрожит.

Я медленно и с огромным усилием протискиваю вперед ладони и обнимаю ее бедра. Ее голова запрокидывается ко мне. Как хорошо! Моя забота стала сильной, и эта сила передается ей.

Тыльная сторона моей левой руки трется о чужую руку. Голова Гаваны начинает выворачиваться направо, но новый вопль быстро возвращает ее в исходное положение.

Учительница сорвалась. Теперь они дуэт; второй голос резче, пронзительнее.

Это опасно. Очень опасно. Опасно не вдвойне, а в тысячу раз!

Учительница поднимает лицо и, как выбрасывает в воздух всякую отраву заводская труба, адресует небу яд годами копившегося раздражения, исторгнутый давлением людской массы. Ее горло раздувается, но вряд ли оно вместит весь крик, на какой она способна.

Еще звук. Мрачное гармоническое двузвучие забивает его. Но он где-то здесь, рядом.

В чьей-то гортани назревает третий вопль?

Звук нарастает. Он прямо за мной. Это художник: он поет.

Я узнаю песню: это перевранная колыбельная, в свое время популярная у нас, которую — странно сказать — пели в бодром, даже танцевальном ритме. На детей сейчас такой лимит, что настоящие колыбельные давно перевелись; эта удержалась чудом. В ней причудливый отголосок ушедшей в небытие цивилизации; слыша эту колыбельную, я вижу в постели не малютку, а подростка. Поразительно, что художник знает эту песню. И еще поразительно, что он успел вспомнить: из оцепенения нас выведет и не даст очереди развалиться только пение.

Песню подхватывает еще голос — та черная женщина, по правую руку от художника; сильное, полновесное контральто псалмопения; в голосе надежда и печаль, взгляд горе и ужас ада, в нем чаянье обетованного — другого края, другой дороги.

И совсем неожиданно: fortissimo вступает мусорщик.

Режущая слух квинта еще тянется. Но песню слышат, ее подхватывают. Поет Мейси, я пою. Бабуля ритмично подергивает плечом.

Снова размахивает руками мусорщик — в такт энергичному ритму песни.

Плачь, малышка, горько плачь.

Спи, малышка, сладко спи.

Мама крошки соберет,

Сладкий пончик лепечет.

Хлеб у дяди под замком.

У малышки моего

Очень сладкий язычок.

В глазках много-много слез.

В глазках мало-мало снов.

Плачь, малышка, сладко спи.

Уже во всех концах очереди голоса подхватывают песню.

Не перестаю удивляться мусорщику: он ведет песню, которая спасет нас всех — стало быть, и меня. Бывают такие идиоты, что машут руками в ритм чему угодно. Этот же случай далеко не так прост. Нос ходит вверх-вниз, словно дирижерская палочка в руках самой надежды; собачьи глаза внушают веру. «Пой, — приказывают они мне, — пой!» Я вдруг понимаю, что он принадлежит к той породе людей, что непременно выживет. Он одолеет все, уцелеет в бурю, в голод, в толпе, в войне, в резне и под гнетом любого множества. Чтобы выжить, он с равным усердием будет губить или спасать. Друг и враг, мясницкий нож и дирижерская палочка, трус и герой — он одинаково хороший проводник как переменного, так и постоянного тока. Я чувствую, что способен ненавидеть его безотносительно к ужасам, которые он сгущал над моей головой. Сколько счастья в его глазах, призывающих меня, своего брата, петь вместе со всеми!

Те вопли еще длятся, но колыбельная укрывает нас, словно пена из огнетушителя.

Совсем неожиданный человек художник. Распевая сейчас со всеми, я вспоминаю, как прежде меня бесила его раздражительность. Сколько раз на своем веку я ошибался в людях!

Вслушиваясь, я жду третьего вопля. Пение ходит кругами. Не вполне отдавая себе в этом отчет, я между тем просунул руки дальше; левая кисть немеет, зажатая между рукой Гаваны и бедром Мейси. Мейси поет в полный голос. Я понимаю, что не сорвусь, хотя стою на самой диагонали между воплями; и по тому, как ровно выдыхает колыбельную Мейси, мне ясно, что она тоже не сорвется, хотя один вопль исходит прямо у ее плеча.

Мама крошки соберет…

Слышу, как, не щадя голоса, художник кричит неуемному Подковке: «Теперь порядок! Уже близко! Еще десять минут! Вот они, двери! Всё о’кей! Сейчас подойдем!» И словно откричавшая положенный срок обеденная сирена, Подковка на замирающей ноте избывает свою муку.

Второй вопль теперь в одиночестве. Я перенимаю опыт художника и что-то ободряющее кричу учительнице. У нее только намечается перелом, а уже ясно, что благодаря песне очередь уцелела.

Выдыхается все, что нестерпимо наболело, учительница протяжно стонет, и вот она смолкает совсем. Песня падает в пустоту, образованную ее молчанием, и постепенно тоже стихает.

Какая это радость — тишина!

Но радость преходящая. Снова глухой гул. Подаются с места прохожие, транспорт. И легко, очень легко подается в моих руках Мейси. Поразительно, как скоро вернулся мой блудный сын: желание нахлынуло вместе с облегчением. Но поражаюсь я не столько его прыти, сколько своему упорству в нарушении предписаний. Меня отвлекают.

— Я прошу об одном, — совсем по-дружески обращается ко мне мусорщик, — чтобы ты не вставал к соседнему окошку.

У него такой спокойный голос, словно ровным счетом ничего не произошло.

— Вряд ли это от меня зависит.

— Зависит. Когда будем проходить, то за дверьми разбежимся по турникетам. Ты был здесь раньше-то?

— До окошек не доходил.

— В общем, турникеты; их открывает-закрывает охрана. В двери пускают, когда освободится какой-нибудь турникет. Тебе вот что надо делать, когда нас запустят: сразу рви к левым турникетам, а я — к правым.

— Постараюсь.

— Вот это дело.

Не то интересно, что мусорщик раздумал мешать мне (он вполне может сознавать, что усмиренная вспышка паники оставляет огнеопасные очаги), — интересно, что я раздумал менять прошение.

На меня странно смотрит Гавана.

Все ближе романские арки на темной брусчатке фасада. Две ступени, площадка — и двери. Против них — полицейское ограждение. Мужчины в форме запускают сразу в две, а то и в три двери — смотря сколько там свободных турникетов.

Я понимаю: надо думать о том, что сказать у окон. Но, как всегда, внимание рассеивается. Художник утешает Подковку, тот жалко оправдывается. Учительница тихо плачет. Любопытно, что утешает ее не кто иной, как злополучный Лотерея, вывернувший голову вправо. Бабуля довольна: такого праздника не доставит ей целый месяц сплошных праздников. Будет о чем рассказать. «И ведь прямо за мной! Словно его чем проткнули!» Мусорщик пытается убедить меня, что именно он всех спас, управляя пением; надеется, что начальство примет это к сведению, когда выслушает его просьбу. Может, я скажу там словечко-другое? Короткая же у него память: ведь сам просил, чтобы мы держались подальше друг от друга.

Мейси уже знает о возвращении блудного сына. Ее запрокинутая голова тянется ко мне. Но самое большое мое удовольствие сейчас не чувственное: я наслаждаюсь мыслью, что между нами тайная связь.

Только тайная ли? Гавана все посматривает на меня. Он оценивающе приглядывается, прикидывает.

А между тем в мою праздную голову лезут клочья застоявшейся людской массы: бородавка, жировик, гнилой зуб, кривой нос и синяя губа, жирный затылок, волосатое ухо, атласная щека, голодные глаза, две аккуратные косички, лысеющая макушка, обвислые щеки, горькая складка у рта, ямочка на щеке, гусиные лапки у глаз, набухшие узлы вей. Обрывки надежды, отзвуки внутренней борьбы, приметы обреченности.

Очередь еще не решается перевести дух. Притворное дружелюбие вдруг прозревшего мусорщика в духе общей неопределенности. У всех ощущение чудом избегнутой гибели — облегчение огромное, но еще все зажаты внутри. Говорится первое, что приходит на ум. Близость арочных дверных проемов кружит голову, путает мысли. На ступенях перед дверьми я вижу полицейских в форме темно-синего официального цвета, я даже различаю их голоса, по-своему тоже затянутые в форму: без единого пятнышка и без единой морщинки, сумрачно-строгие, они укрывают бандитское нутро стражей порядка. «Следующий… О’кей, мадам… Стойте. Не спешите».

Помпон подошел к ступеням. Поднялся на первую. Стал еще выше ростом. Рубашка у него на спине взмокла от пота.

— Желаю удачи! — громко говорю я Мейси.

Она шепчет через плечо:

— С прошением по-прежнему?

— Конечно, — отвечаю. — Иначе я не могу.

Сам-то я слышу, как фальшивит мой голос. Мейси не знает того, что знаю я: когда крики «Вон!» достигли высшей точки, я был готов передумать. Сейчас я выражаю голосом непреклонность, которой на деле не было. Вопли Подковки и учительницы внесли перелом и в настроение очереди, и в мои намерения.

Удастся ли мне сохранить эту спокойную решимость, когда буду проходить турникет? Думаю, с чего начать. Прокашляюсь, потом скажу: «Я с прошением о дополнительной площади в спальном зале». Четко и ясно, но неубедительно. Нужно объявить свои права на просимое. В того, кто (или в то, что) сидит за стеклом, я должен внедрить мысль, что я особенный. А как это сделать в нескольких фразах? Я не убежден, что довел эту мысль даже до Мейси, а ведь у меня было четыре с лишним часа.

Двери уже близко. Тяжело бухает сердце. Лотерея всходит на первую ступеньку. Пиджак сзади мокрый от пота. Дорогому габардину досталось и от хозяина, и от Мейси.

Покидая приятную компанию, бабуля прощается с новыми знакомыми. «Рада была познакомиться», — говорит она мне, забыв, видимо, как еще несколько минут назад с гончим азартом требовала моего выдворения из очереди. Глаза огромные, умиленные. «Я живу в Вязах, по Вязовой улице, в двух шагах от бродвейского отделения Первого государственного банка. Представляете? Загляните как-нибудь, а? У меня прекрасные друзья — и все из очередей. Наверное, если люди решаются подавать прошение, они особенные какие-то. Право! И вы забегайте, милочка», — приглашает она Мейси.

Вся эта масса людей, забившая Церковную улицу, потом Вязовую, потом еще Апельсиновую, и каждый — особенный? Не ведая того, старуха больно ударила по моим претензиям… И забыла обо мне. Бросает через правое плечо: «Что касается тебя, Гарри…» Видимо, так зовут Подковку. После всего, что он претерпел, бабулиной бесцеремонности нет названия. Распираемая весельем, она зовет его «старикашкой», припоминает что-то из его порнографической трепотни — и лопается от смеха. Подковка удивительно скоро отошел, я бы даже сказал, превзошел самые смелые ожидания, потому что мы опять слышим от него прежнее, только в большем количестве, и въедливость та же, хотя голос немного сел, и тот же медный призвук. Что он опять способен быть самим собою, меня ужасает, но бабуля, похоже, разбирается в таких вещах лучше меня и все знает наперед. Утро у нее выдалось замечательное.

Присматривавшийся Гавана резко спрашивает:

— Это ваша рука? — и дергает подбородок книзу. Щека у него вздувается, как у трубача, взявшего высокую ноту.

Я вижу, как шею Мейси заливает краска.

Решаю не отвечать. Решаю заговорить с художником, повернувшись вправо и показав Гаване затылок, тем более что он уже сграбастал мою руку.

Выручает Мейси, она говорит:

— Я сама его попросила положить руки мне на бедра. Очень испугалась.

— А-а, — отвечает Гавана и сглатывает. Наверняка думал, что все это время Мейси клеилась к нему. Теперь сам краснеет.

В детстве отец отшлепал меня однажды войлочной тапкой. Чем я вывел его из себя? Это единственная родительская расправа, какую я помню, и то, что я не помню проступка, за который меня карали, высвечивает в этой истории грустную маленькую притчу о наказании. Помню только, что тапка была мягкая. Я по глупости рассмеялся, в чем пришлось раскаяться. Отец отбросил тапку, схватил с бюро гребень, и эта штука была пожестче.

— Хотите, развеселю? — говорю я Гаване. — Вы мне напоминаете отца. Не то чтобы очень, но все-таки.

Его шея совсем багровеет. Он ставит меня на место:

— Сколько мне, по-вашему, лет?

— Речь о том, — говорю я, — каким я его запомнил, когда был маленький.

Это мало помогает. Гавана отворачивается.

Лотерея поднялся на вторую ступеньку, Мейси взошла на освободившуюся первую, и почти одновременно с нею поднялись Гавана и учительница. Для меня удобный момент убрать руки. Меня подмывает поцеловать беззащитную выемку пониже затылка, но хватает ума удержаться. Я шепчу ей прямо в ухо:

— Спасибо, что заступились.

Она поворачивает голову вправо и шепчет:

— Вы о папаше?

Я издаю стон, и она хохочет.

Хочется мне поговорить с художником! Эти часы в очереди — то же путешествие. Одним другом на будущее я обзавелся, зато остальные (и в их числе художник), едва войдя в мою жизнь, уйдут навсегда, как те попутчики, с которыми перекинулся парой слов за всю дорогу. И пока художник еще рядом, я хочу поблагодарить его за здравый смысл, который уберег нас всех от безумия, и даже за раздражительность, в которой, надо думать, его собственное спасение. Он, конечно, взовьется от моих благодарностей. Он работает за двоих, у него нет времени для глупостей. Шевелитесь! Шевелитесь! Я уважаю его нелюдимую напористости и в конце концов заключаю, что любые мои слова обернутся пустой тратой его времени.

Мусорщик (который выживет всегда и везде) убеждает окружающих замолвить за него словечко у окон: что его инициатива с песней спасла очередь от развала. Он уже пересмотрел случившееся таким образом, что из рассказа выпала мешавшая ему деталь, а именно: что своим спасением мы обязаны трезвой и самостоятельной голове художника — и ничему другому. Мусорщик не останавливается даже перед тем, чтобы попросить самого художника сказать о нем доброе слово.

Художник отвечает просто:

— Слушай, приятель, мне своих забот хватает.

Мейси поднимается на вторую ступеньку, я ступаю на первую. Этот первый шаг наверх из-за толкотни выходит у меня очень нескладным. Я вклиниваю левое колено между левой ногой Мейси и правой ногой Гаваны, но сзади наддают, я не успеваю опереться на левую ногу и клюю носом. Кое-как выпрямившись, я ставлю левую ногу твердо и благополучно поднимаюсь, даже не отстав от своих примыкающих.

Спустя некоторое время Лотерею пускают через ограждение, Мейси теперь первая, а я одолеваю последнюю ступень. Ограждением, видимо, служит рельс на уровне пояса (я не вижу, но догадаться можно), в местах прохода, охраняемых полицейскими, он размыкается подъемной планкой. От рельса до дверей около трех футов, и в этом загончике заваривается настоящая кутерьма, когда впущенные просители продираются сквозь полицейских и суются в двери.

Пока есть возможность, я громко говорю Мейси:

— Не забудьте меня подождать.

Она согласно кивает.

— С правой стороны.

Еще кивок.

Я еще ворошу неразбериху в своей голове, подыскивая, что ей сказать, как вдруг ее пускают. Голубое платье на спине потемнело от нашего пота. Увлажнившаяся ткань облепила зад и гибкую талию. На секунду я вижу ее во весь рост, когда она толкает вращающуюся дверь. У меня мелькает надежда, что она оглянется, и я увижу ее лицо полностью, и, конечно, она не оглянулась. Не скажу, чтобы со спины она представляла собой что-то исключительное, но и то сказать: большое пятно, которое мы вместе нагрели, никого не украсит.

Ушла. Передо мной рельс.

Рельс замусолен тысячами жадно хватавшихся рук. У моего полицейского утомленный вид; он, вероятно, итальянец, как большинство полицейских в Нью-Хейвене. Лоснятся сизые щеки, зато на подбородке густая заросль. Хмурясь, он обрабатывает локтями лезущих в проход, а команды подает спокойно, предупредительно — я уже издали слышал эти выутюженные голоса.

Когда лежишь животом на рельсе, ожидание тянется бесконечно. Может, мне оттого кажутся исчерпанными все сроки, что со мной нет Мейси. Меня охватывает страх, что я не увижу ее после того, как отклонят наши прошения; пытаюсь вспомнить ее адрес — и впадаю в панику. Забыл! Парк-стрит — это помню. И кажется, круглое число: 320? 410? Добрый десяток тысяч проживает между 320 и 410. Все спальные залы ведь не обшаришь. Она, правда, знает, что я живу в Мэринсоне, но, если мы разминемся, зачем ей меня искать, когда она надеется, что я сам отыщу ее?

Напоминаю себе, что она кивнула, когда я просил подождать меня. Она будет ждать.

Бабуля знает своего полицейского по прежним встречам у рельса. Она зовет его запросто: Фрэнк. Он сердечно — и вряд ли искренне — здоровается с нею; понятно, он не может помнить ее имени и зовет ее «миссис».

Своего полицейского мусорщик спрашивает, не было ли сегодня в здании затора.

— Какого затора?

— Ну, там, непорядка, а может, какой-нибудь сукин сын попросил дополнительную площадь?

— Не знаю, сэр, — бесцветным голосом отвечает полицейский. — Там и спросите.

В последний раз язычок вражды взметнулся трепетно, с копотью. Мусорщик уже не тычет в мою сторону лезвие своего носа, не жжет парой неразлучных угольков. Его вопрос словно выплыл из далекого, полузабытого прошлого.

— Слушайте, — втолковывает он полицейскому. — Не так давно были вопли — так? А потом пение — так? Так вот… — Он склоняет полицейского к тому, чтобы тот прошел с ним в здание и подтвердил у окон его заслугу в предотвращении катастрофы. Поверх его говорящей головы полицейский бесстрастно роняет: «Не спешите… Не напирайте… Все пройдете…»

Вдоль рельса налажена сигнализация. Слева от меня загорается синяя лампочка, и Фрэнк, бабулин полицейский, поднимает планку.

Вывернув голову, она прощается с нами окончательно:

— До свидания, Гарри. Заглядывай, — и проходит. Протискиваясь мимо своего облеченного властью приятеля, она говорит: — Увидимся, Фрэнк.

Отбросив официальность, тот взрывается: «Куда ты денешься!» Яростно мотая головой, следит за лампочками. Страшно подумать, что свою должность он отправляет каждый божий день.

Почти одновременно вспыхивают лампочки у меня и у мусорщика. Подняты наши планки. Нетерпение просителей впихивает меня в узкий, в ширину бедер, проход, и, разминувшись со своим синим хозяином, я поражаюсь физической силе охранников. Рукою атлета Фрэнк резко захлопывает планку, пересчитавшую мои позвонки, и осаживает художника и выплеснувшую его волну надежды. Я просовываюсь к правой арке и в дверях сталкиваюсь с мусорщиком: после должностной упитанности полицейского он просто хрупкое существо. Доведись нам схватиться, я бы переломал все его птичьи кости. Несомненно, он недоедает. Я держусь нашего уговора и устремляюсь налево мимо трубчатых турникетов с просителями. Четвертый свободен. Заскакиваю в него.

Пробыв пять часов сельдью в бочке, сейчас я чувствую себя акулой в безбрежных просторах. Начинаю понимать, отчего бабуля живет своими прошениями. Чтобы эдак воспарить, стоило помучиться.

Высоко над головой потолок: старинной работы стальная штамповка, не потолок, а настоящий антиквариат под многослойным покровом обновляемой краски. Из ослепительно яркого дня попадаешь в сумерки, и какую-то секунду я грежу божественным предвечерним полетом над склоном Западной скалы. Тот самый свет из сердцевины янтарной капли, из средоточия желаний. В полированной перегородке красного дерева жалобные окна, пышно увенчанные резными листьями. Обилие и тщательность ручной отделки удерживают в помещении дух почтенной старины, что звучит издевательством, если подумать, за какими крохами идут к слепым окнам намаявшиеся граждане. Окна в точности такие, как говорила Мейси. Решетка, за ней глухое матовое стекло. Вам приходилось когда-нибудь смотреть в глаза шестнадцати слепцам сразу?

Вот Мейси. Четвертое или пятое окно направо. Она стоит на одной ноге; вторая поджата и винтом закручена с первой; бедра легко вывернуты вполоборота. Платье на спине еще не высохло. Отсюда она смотрится вполне хорошо. Она жестикулирует, приводя свои доводы: ей-то известно, что окно видит.

Прямо передо мной Гавана. Над черным воротником костюма из синтетики пылает его шея.

Вижу, как отходит Лотерея, направляется вправо. У него убитый вид. Небритые щеки запали. Он далеко не использовал у окна отпущенного времени. Таким не хватает веры в себя, они легко сдаются и отходят, повесив голову и что-то бормоча под нос. Пройдет время, и он замыслит еще какое-нибудь гиблое дело.

Дальше справа — учительница. Неистовая паника расшатала ее менторские устои; жизнь перед нею как дом в руинах. О чем же таком она собиралась просить, что не смогла перенести ожидания?

А вон и бабуля колыхается у окна от смеха. Сегодня она гуляет вовсю. В сущности, ее не очень и заботит, будет Роберт учиться чтению или не будет. Родных она просто использует; чтобы не скучать, она придумала себе игру, всегда двигая против их пешки — свою.

С обоих краев линию турникетов замыкают пульты управления, за каждым — пара полицейских, священнодействующих, как органисты.

Они управляют турникетами, включая и выключая рубильники; какое-то устройство, догадываюсь я, подсказывает им своевременность включений. Вот от окна крутанулся замороченный проситель, поискал глазами выход, поплелся — и тотчас где-то щелкает турникет, и к освободившемуся месту спешит пьяный от ожидания, взмокший от пота.

У одного из окон справа — второе налево от Мейси — кто-то, размахивая руками, начинает кричать, словно предупреждая друга о нависшей опасности. Нет, другое: он одновременно взбешен и напуган — скорее уж, не он предупреждает, а предупреждают его самого. Он затравленно озирается, рот распялен криком, как зев лопающегося от натуги рюкзака. Сейчас он кричит прямо в стекло и, совершенно потеряв голову, молотит руками по защитной решетке. Я слышу топот ног — он дробный из-за эха в гулкой коробке с древним металлическим потолком: снаружи вбегают двое полицейских и сразу — направо. Схватив крикуна под руки, тащат его прочь; тот воет, как собака на луну. Полицейские отволакивают нарушителя к выходу в дальнем конце зала и вышвыривают на улицу.

Я не успеваю даже задуматься над этим мучительным эпизодом, как — щелк! — открывается мой турникет, и я отпущенный на волю скакун.

Справа свободное окно. Меня подгоняет страх, что кто-то, взявшись ниоткуда, юркнет на свободное место прежде меня. На бегу соображаю: это то самое окно, от которого уводили кричавшего. Плевать! Когда я столько прождал! И вот я перед решеткой и стеклом. Мейси теперь через одно окно от меня. Учительница слева. А между мною и Мейси тот лысый с золотушным лицом и древесным наплывом вместо носа.

Сейчас нужно все свое существо заострить, как лазерный луч, на мольбу, и очень некстати, что я отвлекаюсь — это может мне дорого обойтись. Краем сознания я улавливаю протестующе поднятый голос Мейси. Все утро мы общались шепотом или вполголоса, и мне сейчас тревожно слышать этот визгливый напев. Кричащая Мейси мне внове. Какая сварливая. А бабуля, видно, пророчила правду: неважно у Мейси с прошением.

Перекликается голос (голоса) за ближайшими окнами, соответствующий (соответствующие) описанию Мейси: бесполый дискант крючкотвора. Голос (голоса) звучит (звучат) как эхо… эхо… эхо.

— Имя. (Имя?)

Отмечаю, что мусорщик занял окошко, ближайшее к Мейси, и мне смешно, что разбежаться по разным углам нам не удалось. Меня затребовало правое окно, его — левое. Интересно, он видел меня?.

По стеклу ходят радужные переливы, но это не помеха воображению. Кто сидит за этим муаровым квадратом — гномик? Губы ниточкой, жидкие волосы, высокий лоб, в тонкой оправе очки? Тельце кузнечика, вмещающее немыслимую силу отрицания?

— Имя?

Определенно есть что-то механическое в голосе: напор, собранность. И тут моя отсутствующая голова уясняет, что это голос из моего окна! Я спохватываюсь и отвечаю.

— Сэмюэл Д. Пойнтер.

— «Д» раскройте.

— Дохлый.

— Здесь не бюро смеха.

— Простите. Перестоял. «Д» — это Дэвид.

Мысленно я всегда добавляю: который убил Голиафа.

— Адрес.

— 524, Уитни-авеню. Блок Мэринсона. Четвертый вход.

— Возраст.

— Скоро тридцать восемь.

— Вам тридцать семь?

— Тридцать семь.

— Давайте точные ответы.

— Это точный ответ. Через пару недель мой день рождения.

Не туда меня заносит. Я же сюда пришел не блох бить, а сделать соответствующее заявление.

У золотушного дрожит голос. Учительница плачет.

Надоконное панно изображает увитую лентами гирлянду из листьев плюща и остролиста — искуснейшая работа на красном дереве. Подняв глаза, чтобы немного собраться, я воображаю, как мозолистые руки берут деревянный молоток и долото и вырезают эти листья. Любил тот резчик свою работу или сатанел от ее однообразия? Все шестнадцать окон щеголяют собственной гирляндой да еще наверху такие же панно, их видно от турникетов. Лист, еще лист, то плющ, то остролист, и месяц за месяцем бесконечная листва — как тут не умереть от скуки? Жилки-прожилки забила многолетняя пыль, время и безразличие точат хрупкие листья. Кому сейчас дело до терпеливого мастера?

Кого и когда озаботит, сколько у меня площади? Кто и когда задумается, любил ли свою работу автор ведомственных отчетов?

Я знаю, что вопрос уже задан или, если угодно, мне предложено сделать заявление. Выдуманный мною человечек-гном желает знать мое прошение. Подкараулив мои мысли, звучит распоряжение: «Объявите ваше прошение».

А что, в самом деле, если переменить прошение, спросить такую чепуху, в какой нельзя отказать? Тошно без пользы просить о том, в чем я нуждаюсь и хочу больше всего на свете. Но тогда они, чего доброго, решат, что я пришел глумиться над ними. Увы, они могут оказаться правы.

Голос бесстрастно уведомляет:

— Вы крадете чужое время.

— Я хочу сначала немного сказать о себе. Я писатель…

— Какого ведомства?

Это уже плохо. Отсюда сразу выводится, что я всего-навсего пишу ведомственные отчеты. Служебные обязанности здесь ни при чем. Я — писатель…

— Объявите ваше прошение.

Бывает такая настырность — вот как сейчас, к примеру, — которая вооружает меня своей противоположностью: я начинаю уходить от прямого ответа. Когда кто-нибудь меднолобый намеревается взять меня измором, я делаюсь увертливым. Бесполезно сейчас напоминать себе, что не они ко мне, а я пришел к ним с нуждой.

— Действительно, в настоящее время я всего-навсего пишу ведомственные отчеты. Но суть не в этом…

— Не беритесь решать, в чем суть. И в чем ее нет.

— Суть, если позволите, в том, что положение может перемениться.

На моем веку все переменилось — с этим-то и трудно примириться. Из самого раннего детства: как-то после бурана отец намял в Бетани запряженные сани, и этим ходом мы тронулись из Нью-Хейвена в обратный путь; в ту пору еще не окончательно вывелся индивидуальный транспорт. Но лошади уже стали дивной редкостью, а сани превратились в доходный аттракцион «под старину». Помню это ощущение счастья: я притулился возле матери код меховой полостью, перед глазами взмахивает лоснящийся каурый круп, скрипят полозья. Весь неблизкий путь мы оставались втроем, не считая возницы, и только наши голоса тревожили девственную тишину. Сейчас Бетани от заставы до заставы залит бетоном и асфальтом; мне не было тридцати, когда съели последнюю американскую лошадь.

При всем том можно сказать, что, по существу, ничего не переменилось. Всего стало больше — и только. И трудно примириться как раз с тем, что, меняясь, ничего не меняется.

— Нет такого закона, что я обязан всю жизнь писать ведомственные отчеты. Я…

— Если вы с прошением о перемене работы…

— Нет, я не с этим. — Чиновники мариновали меня все утро в очереди, и на своем соглядатае я хочу немного отыграться. — Чтобы разобраться с моим прошением, вам нужно знать меня. Я родился…

— Уже знаю: Пойнтер, Сэмюэл Дэвид. Нью-Хейвенский родильный дом, кесарево сечение — и так далее, и так далее.

Господи, конечно, эти бюрократы имеют доступ к биобанку; узнав мое имя, он сразу ввел его в процессор. Отлично представляю себя в виде перфокарты; под рукой у этого чинуши экран дисплея, где весь я уложен в жесткую блок-схему.

— Полной картины вы все равно не имеете, — настаиваю я. — Только два слова о моей матери и ее доброте. Понимаете, ее доброта была ненавязчива — ничего показного, ничего для себя. А ведь я многое взял от нее. Так вот, мы жили еще в отдельной комнате на Хау-стрит, и однажды пришел слесарь — в плите сгорел…

— Объявите ваше прошение.

Звучащий на одной ноте голос действует остужающе. Он снова и снова твердит свое без тени раздражения, бесстрастно.

— В своде законов записано, что ваше Бюро обязано беспристрастно выслушать любое прошение. Не думаю, что…

— Когда вы дойдете до вашего прошения, Бюро вас беспристрастно выслушает.

— Но послушайте! Я же не могу договорить ни одного…

— Объявите ваше прошение.

Мейси продолжает говорить громко и раздраженно, в голосе золотушного звенят слезы. За общим гамом я не могу различить мусорщика, но нет сомнения, что и тот близок к отчаянию.

Положа руку на сердце, не скажу, что утро выдалось скверное, хотя мне и намяли бока. Так приятно сделать открытие, получить подтверждение самонадеянным мыслям, соучаствовать в тайном — я все еще полон этим; и Мейси, такая отзывчивая, нарушала порядок вместе со мной, придумала откидывать голову в знак согласия — теперь ее уловки и мое неостывшее состояние вооружают меня терпением против стеклянного голоса из-за стекла.

— Я прошу — будь что будет! — о дополнительной площади.

Здание не рухнуло. От окна не отдирают воющего мусорщика. Небольшая пауза, но тишина так же бесстрастна, как повторяющий одно и то же голос.

Голос спрашивает:

— Какого рода площадь? Для чего?

Таких вопросов я не ожидал. Я ожидал другого: почему? Почему — вам? Какие у вас преимущества перед соседом?

Я выдавливаю полный ответ:

— Площадь в спальном зале.

— Для какой цели?

В свое время я несколько месяцев занимался дыхательными упражнениями. Сейчас уже не помню, какая теория стояла за этим заглатыванием воздуха. Без четверорукого йоги, конечно, не обошлось. Фаза здоровья: ощущение всего тела, душевный покой. «Вдох… раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь… выдох!» Счет, я помню, велся до семи. Шумный выдох. Отработанный и действительно уже ненужный воздух. Выдох полной грудью. Состояния отрешенности, пожалуй, только и хватало до счета «семь».

— С какой целью? Чтобы дышать полной грудью.

— Вы не дышите на своей площадке? В Мэринсоне, четвертый вход?

Так, я слышу сарказм в голосе. Мэрисон тем и известен в Нью-Хейвене, что там сносная жизнь. Голос по-прежнему бесцветен, но я улавливаю насмешку и перешагиваю через невидимый порог. Интервью вступает в новый этап. Кажется, я уясняю суть этого испытания. Нужно учитывать решительно все, что я слышу вокруг. Нельзя выходить из терпения, роптать, суетиться и пускать слезу. Может статься, мое прошение единственно важное из всех, что слышали эти окна.

6

Что может человек в одиночку? Моя мать верила в способность человека к совершенствованию и потому не за страх, а за совесть работала в соответствующих комитетах. В некоторых членство было обязательным — тем более что приходилось подменять больного отца: конечно же, комитет пятнадцати, комитет по месту жительства и великое множество школьных комитетов. А в скольких она состояла добровольно и не счесть. С четкостью образа из навязчивого сна в памяти всплывает ее обычное возвращение домой после тех заседаний. Дверь распахивается, с размаху бьется в резиновый башмачок упора около ножки плиты, протестующе дрожит. Прижав к себе продуктовую сумку, мать с порога испуганной птицей взглядывает на отца, потом на меня. Без слов. Внешне спокойна — как всегда. Войдя, она осторожно прикрывает дверь, на секунду откидывается к ней спиной, потом делает решительный шаг, опускает покупки на крышку плиты и направляется к шкафу. Ощупав шею, расстегивает молнию на платье, примелькавшемся во всех ее комитетах. Она забавно втягивала губы, чтобы, снимая через голову, не испачкать платье помадой. Скрестив руки, мать захватывала платье на бедрах и дергала кверху, и глаза ее были сухи, а когда лицо появлялось из-под нижней кромки, оно уже было все залито слезами. Эта нелепая гримаска под пологом распяленного платья, такая старушечья, с глазами на мокром месте, без щек и без губ, представлялась мне — и сейчас представляется — самым открытым и по-своему самым прекрасным выражением ее лица перед правдой жизни.

Повестка дня, резолюции, поддержка, отпор — об этом не было разговора, а говорила она, не давая горечи вскипеть раздражением, глуховато, о том, что этот тщеславен, тот просто болтун, третий рвется к власти, и в конце рассказа глядела на меня с такой щемящей грустью, что и после ее смерти этот взгляд будет преследовать меня. В нем корни моего пессимизма.

— Болезнь отца, — говорю я, — я помню ребенком, потом юношей. Я помногу оставался с ним наедине. Его выдержка и мужество питали меня. Обладай он способностью к обобщениям, он бы стал философом.

— Паркинсонизм, — видимо, взглянув на экран дисплея, отзывается голос, — последствие encephalitis lethargica[29]…

И снова за его словами я слышу: мы уже располагаем этой информацией, для нас это не новость, а вам следует иметь в виду, что наше бесконечное терпение в определенных случаях может лопнуть.

— Именно, — говорю я, осваивая новую манеру вести разговор — то ли по-дружески доверительно, то ли снисходительно, как с малым ребенком. — У него дрожали руки, при ходьбе подгибались коленки, он шаркал ногами. Вдумайтесь: это мой отец, а ведь считается, что на отца хочется быть похожим.

— Какое это имеет отношение к площади?

— Он, по-моему, знал наизусть всего Вордсворта.

— Вынужден напомнить: на прошение отводится определенное время.

Все, что исходит из-за стекла, преследует одну цель — выбить из колен. Я чувствую, что решимость сохранить спокойствие — само по себе беспокойное чувство.

— Вы меня слушаете? — спрашиваю я.

— С некоторым трудом. — Мне дают понять, что даже чиновник имеет право сказать резкость.

— Постарайтесь меня понять. Еще он любил Гарди — поэзию Гарди, не прозу. Странная, я думал, пара: Вордсворт и Гарди.

— Вам не жаль собственного времени.

— Отец жил просторно. Болезнь стремилась сломить его, но он был сильный человек и смог сделать свою жизнь просторной.

— Вот и вы сделайте свою просторной.

Он слушает! Он ухватился за мои слова! Может, оно не такое уж непробиваемое, это Бюро?

— Это было четверть века назад. Тогда было из чего выкраивать. Сейчас все другое.

— Все площадки в спальном зале Мэринсона одинаковы.

Он хорошо переключился. Вот мы и подошли к неизбежному. С какой стати мне требуется больше площади, чем соседу?

— Вы ошибаетесь. Площадки бывают трех категорий.

Иначе говоря, для одиноких, женатых и женатых с ребенком.

Пауза. Легко догадаться, что Бюро не в восторге, когда его сбивают мелочами: это привилегия самого Бюро.

— Одинаковые площадки у одиноких. Вы не согласны?

Этого интервью я ждал почти четыре часа, причем все это время… Стоп: что-то изменилось в звуковом фоне. Я различаю визгливый, как пила, голос мусорщика. Это может означать только одно: голос Мейси уже не забивает его. Ее время вышло? Прошение отклонили? Она ушла от окна? Смотрю в ее сторону. Нет, еще на месте. Лицо белое, как счет в бакалейной лавке. Я вижу ее слева, откуда лицо казалось смешливым, даже озорным; опавший рот разгладил симпатичную припухлость над верхней губой, улыбке уже не на чем держаться. За ее понурой головой ходит, как маятник, заклинающая голова мусорщика.

Мне больно за Мейси. У нее такое кроткое прошение. Помогая больным, ей хочется поддержать в себе чувство собственного достоинства, на худой конец — выделиться. А Бюро сначала довело ее до белого каления, а теперь измывается над беззащитной. Мне пора заявлять, что я — особенный, но вспышка гнева, взбудоражив неостывшую память о пережитом в очереди, путает мои мысли, и я всего-навсего говорю:

— Площадка для одиноких в Мэринсоне на сорок восемь квадратных дюймов меньше средней нормы.

Ответ я знаю заранее: всем (и значит, мне) известно, что размеры площади находятся в обратной зависимости от предоставленных удобств; между прочим, я еще не ответил на молчаливый вопрос: почему для меня одного должно быть сделано исключение?

Однако ничего этого окно не говорит, а говорит другое:

— Тут сказано, что за скандальное поведение вам на полгода продлили трудовую повинность. Вы скандалите с соседними площадками?

— В том случае меня вынудили на драку.

— Почему?

— Выплеснул бетой человеку на ногу. Случайно.

Я часто задумывался: случайно ли? Направляющие рычаги были хорошо отлажены, и та моя промашка была единственной. Может, в ту минуту, когда я рванул разгрузочную ручку, я уже нащупывал дорогу к подружке моего приятеля?

Гоню прочь неурочные мысли. Я должен быть начеку. Сейчас мне противостоит сила, от которой предостерегала Мейси: когда она прежде добиралась до окон, Бюро, перескакивая с одной темы на другую и искусно заманивая в ловушку, подрывало ее веру в правомерность прошений.

Неясный гул, щелканье турникетов и перекличку Бюро с самим собой покрывает гогот: бабуля отводит душу. Решила тряхнуть своей монгольской стариной. Ей на все плевать. Я тяну на себя, как одеяло, ее смех, хочу накрыться ее безразличием.

Покровом беззаботности укрыть свою заботу.

Окно спрашивает:

— Почему вы живете на площадке для одиноких?

Когда противник делает ход конем, учил отец, умей отвлечься от непосредственной угрозы и жди беды от последствий — от слона на том краю доски, от ладьи в зубчатой короне, от скромницы пешки, заслонившей ферзя.

Можно ответить так: потому что мы с женой расстались. Они, конечно, не упустят случая напомнить мне об обязанностях перед дочерью. Решаю не торопить событий, обеспечить себе возможность маневрировать и говорю:

— Потому что в метрической книге на Апельсиновой улице я записан как холостяк.

— А между тем четырнадцать лет назад вы подали ни много ни мало шестнадцать неверно составленных ходатайств о разрешении иметь ребенка.

— Семнадцатое сочли правильно составленным.

— А! — восклицает голос. — В ноябре и декабре прошлого года и в январе нынешнего… — И смолкает, чтобы потомить меня ожиданием. Вплотную подойдя к вопросу о дочери, он ушел в сторону: достаточно заронить тревогу. Ладья-башенка подождет, пусть затаится. — …и в январе нынешнего ваши ежемесячные отчеты запоздали, и компьютер выдал вам предупреждения.

Меня выкручивает ярость. Я сопротивляюсь ей, как мой отец сопротивлялся paralysis agitans[30], и если у него от напряжения дрожали руки, то у меня дрожит голос.

— Это называется: беспристрастно выслушать прошение? Вы просто хотите опорочить меня.

— Отлично, — отвечает голос, подтверждая. — Вы поведали нам, что из всех обитателей спального зала Мэринсона, четвертый вход, Сэмюэлу Дэвиду Пойнтеру единственному требуется увеличить площадь. Кстати, на сколько вам хотелось бы ее увеличить?

На этот раз голос обнаруживает даже некоторое чувство. В вопросе тускло блеснула свинцово-тяжелая ирония.

Этот новый тон возвращает мне уверенность, и я объявляю ровным голосом:

— Я прошу площадку размером восемь футов на двенадцать.

— Норма для одиноких в Мэринсоне?..

— Семь на одиннадцать.

— Вопрос был: на сколько вам хотелось бы…

— Я прошу дополнительно девятнадцать квадратных футов.

— Площадка на один фут больше в длину и в ширину удовлетворит ваши потребности?

— Нет. Просто восемь на двенадцать — это максимальная допустимая норма для одиноких.

— Но вы все же думаете, что площадка на один фут больше в длину и в ширину внесет радикальные перемены в вашу жизнь?

— Безусловно.

— Вам не приходило в голову, что удовлетворение вашей просьбы обернется для кого-то потерей площади более чем на пятую часть?

— Есть другие возможности… — У меня продумано несколько вариантов, как нарезать куски от проходов, но жалобному окну это неинтересно.

— В чем это переменит вашу жизнь?

Окно потешается надо мною. Словно дразнит костью, заставляя разговориться, чего я жду от — неужели, возможного? — удовлетворения моего ходатайства. Что же, встать на задние лапки и поскулить? Нет, нужно перехватить инициативу. Именно сейчас голос переходит в наступление. Я особый случай. И прошение мое особенное. Я не дам обвести себя вокруг пальца. Мне не по пути с Мейси, золотушным, учительницей и Лотереей, понуро повесившим голову.

Мне часто снится, что я заблудился. Дело происходит где-то около трудового лагеря. Рабочий день кончился. Ожидается некое мероприятие, в котором мне определена важная роль: сделать сообщение на итальянском языке. А я не готов. Я даже не знаю ни слова по-итальянски, могу только жестикулировать. Чтобы успеть подготовиться, я спешу из последних сил. Меня ждет ощутимое вознаграждение, если я справлюсь, и суровое наказание в случае неудачи. Я бегу через какую-то стройку, проваливаюсь в траншеи, перелезаю через деревянные корытца с раствором, увертываюсь от гусениц ползущего подъемного крана и оказываюсь среди хаоса поверженных домов. Бывший спортивный зал где-то впереди, за грудой рухнувших стен, за пнями торчащих труб. Ни единого человека вокруг, пуста даже кабина движущегося крана. Рыхлая земля не дает опоры. Ноги болят. Я опаздываю со своим сообщением. Забыл, где мне выступать. Едва передвигаю ноги. Но я бегу. Бегу!

— Если у меня будет больше площадь, — слышу я свой голос, — то и времени у меня будет больше.

— Каким же образом?

— Мои отчеты, как вы заметили, задерживались трижды — впрочем, были и еще случаи, — я хотел, чтобы они кому-нибудь попались на глаза. Сначала я рассчитывал привлечь к ним внимание, придавая им изящество — в том смысле, в каком математики понимают изящество формулы. Мне кажется, я отчасти преуспел в этом. Но все напрасно, все впустую. Попросту говоря, их никто не читал. И тогда я решил подавать их с опозданием. Если делать это несколько месяцев подряд, то, может статься, не только компьютер, а еще и какая-нибудь живая душа заинтересуется, прочтет…

— Вы вредили этим вашему учреждению.

— Сколько прошений вы рассматриваете за один день?

— У одного окна или по всему Бюро?

— У этого окна.

Я говорю так, словно по ту сторону стекла и впрямь сидит недомерок с куполообразным лбом, в очках с проволочными дужками.

— Пятьдесят. Когда больше, когда меньше.

— А за всю неделю?

— Какое это имеет отношение к Мэринсону, четвертый вход?

— Огромное. Помножьте на шестнадцать окон: восемьсот прошений за один день. Почти пять тысяч за неделю. Естественно, Бюро ненавидит просителей.

— В отношении просителей Бюро не испытывает ни положительных, ни отрицательных эмоций.

Голос, должен признаться, свидетельствует об этом вполне убедительно.

— Вот именно. Трудно быть более безразличным… Вы знаете, что в очереди сейчас стоит тысячи три-четыре народу? Что очередь протянулась до угла и бог весть где кончается на Вязовой улице? До этого окна я добираюсь шестое утро подряд.

— А какое это имеет…

Если перехватывать инициативу, то сейчас, и я решительно объявляю:

— Моя жена не получала супружеского удовлетворения, когда кругом люди.

После паузы:

— Вам не приходилось задумываться, что в вас самих могла быть причина ее…

— Приходилось, и если такая причина была во мне, то я готов рискнуть последним долларом, что она связана с моим отношением к площади.

— Девятнадцати дополнительных квадратных футов достаточно для супружеского удовлетворения?

Хоть бы краем глаза увидеть тщедушную фигурку за стеклом!.. Чудовищная и такая естественная мысль — выставиться голой перед множеством глаз — повергала мою жену в столбняк, исторгала рыдания… Мне, напротив, нужна хотя бы пара глаз — прочесть знаки, которые я оставляю на бумаге… Струящее янтарный свет стекло глушит важнейшее из наших чувств, которое прежде всех других определяет пространство, делает реальными губы, грудь, ноги, дает силу литературе. Это чувство направляет искания человека, поскольку мы заглядываем в чужие глаза, чтобы поймать увертливую истину, зачастую оболганную в словах. И этот вот поиск истины окно пресекает. Власть тем и бесит сильнее всего, что прячет глаза.

— Вы заблуждаетесь, — говорю я. — Площадь и время для супружеских отношений — это лишь часть моей проблемы. Сколько, вы полагаете, люди способны выдержать смирение?

— То есть вы предлагаете…

— Я ничего не предлагаю. Я обосновываю свое прошение.

В бесполом адвокатском голосе мелькнула тень страха и ярости. Да, мое прошение пугает их. Оно меня самого пугает. Мысль, что я заблудился в каком-то первобытном лесу и не могу ни до кого докричаться, наполняет меня сладким ужасом. Но не воображаемый лес поселяет панику в заоконном голосе, а Церковная улица и стоящие на ней.

— Вы слышали крики в очереди с полчаса назад?

— Слышал невнятный шум.

— Мой сосед объявил всем, с каким прошением я стою. Всех взбудоражил.

— Вы знаете о наказании за подстрекательство?

— Я не подстрекал. Против меня подстрекали.

Сердце бьется все чаще. Словно уставший боксер, я караулю удары, сыплющиеся сквозь янтарный сумрак, жду, когда там ослабят защиту, чтобы нанести ответный удар, и все это время где-то во мне толпа кричит: «Вон! Вон!» Напрасно приходить в ярость, протестовать… В сознании смутной тенью размахивает руками мусорщик, на его исхудавшем лице выражение зловещей радости. Или это руки резчика, сплетшего гирлянды над моей головой? Он держит в руке резец, помахивает молотком, ему ведомы тайны дерева, годами копившего солнце, годами терявшего листву, перегнивающую под ногами.

— Вы сообщили другим, что собираетесь подать прошение о дополнительной площади?

Во мне вскипает раздражение. Кому какое дело до терпеливого резчика? Мне нет до него дела. Кому какое дело до того, что я пишу в своих отчетах? И какое подавал прошение? И могу я дышать полной грудью или не могу? От волнения я говорю хриплым голосом.

— Все между собой переговариваются. Времени, знаете ли, достаточно, чтобы разговориться.

— В таком случае, — в голосе снова звучит убежденность, несомненно, в ответ на мою вспышку, — в таком случае вы подстрекали.

— Если поговорить о…

Я обрываю себя. Похоже, самое время сделать глубокий вдох по системе йоги.

Набирая воздух, я вижу, как бабуля отходит от окна, что-то весело покрикивая стоящим в турникетах и в наши просящие спины. Если ее ожидания подтвердились, если опыт не обманул ее и ее прошение отклонили, то все равно ей есть чем утешиться: из многих тысяч городских учеников учиться чтению отобрали ее Роберта. Ее утро сложилось великолепно: много новых друзей; женщина потеряла сознание и на наших руках проплыла буквально над ее головой; задний сосед попался любезный, а уж кричал, словно его живьем резали; и учительница кричала — тут же, рядом; потом все пели колыбельную. Она проходит за моей спиной направо, всем подряд желая удачи. Эта неразборчивость так же сродни ненависти, как и полная безучастность. Нужно примириться с мыслью, что веселая бабуля ненавидит весь белый свет. Во всяком случае, ее жизнерадостный уход только растравляет мой пессимизм: ведь это она твердила нам всем, что прошения никогда не удовлетворяются.

— Вам известно, — спрашивает окно, — какое полагается наказание за подстрекательство?

— Вам известно, чем славится ваше Бюро?

Снова пауза. Могу себе представить, как в глазах (если там есть глаза), глядящих на меня через стекла очков и это перламутровое стекло, мелькает тревожное любопытство; но, разумеется, чиновник не станет изъявлять желание получить ответ на мой вопрос.

Я даю его без спроса:

— Отказами.

На этот раз голос реагирует без всякой паузы:

— Ваше время истекает. Излагайте, что вам нужно.

Я перестал носить часы. Меня мутило от мыслей о том, сколько времени из отмеренной мне жизни придется простоять в очередях. Тем не менее приходится быть точным. Удары сердца своевременно предупреждают меня, если я опаздываю, да и компьютер, как я мог убедиться, будет начеку, когда я замешкаюсь.

Прислушавшись к сердцу, я уже до голоса знал, что оттягивать некуда и надо говорить.

Пытаясь вспомнить, что я хочу сказать, я вдруг думаю: если мое время истекает, то у Мейси оно уже истекло. Смотрю направо. На месте золотушного — незнакомый толстяк с желчным лицом, у следующего окна — правая соседка художника, та, что вздыхала, чернокожая; чуть не роняя глаза из орбит и двигая мокрой губой, она толкует про свое в окошко; и не видно заклинающего носа мусорщика. Значит, Мейси ушла от окна. Я вглядываюсь дальше: она обещала ждать в правом конце зала. Я не вижу ее.

— Вот что я хочу сказать…

— У вас осталась ровно одна минута.

Одна минута! Это смешно.

— Я даже не начал говорить…

— Так начинайте.

После двенадцати-тринадцати лет вплоть до отъезда на трудовую повинность я, так сказать, закрылся от родителей. На их участливые расспросы я огрызался. Когда ко мне приходили друзья, а родители были дома, я ходил как опущенный в воду, чувство неловкости давило и жало, словно тесный водолазный костюм. Если память не подводит, у меня было такое чувство, что они плохо подготовили меня к жизни; они были непохожи на других родителей, не понимали, чем мы живем — я и мои друзья, и изо всех сил старались сделать меня похожим на самих себя — то есть не таким, как все, а главное, не таким, как мои современники. Иными словами, они хотели, чтобы я был особенный. И однажды перед сном я разревелся и выложил все начистоту. Их охватили ужас и раскаяние, сначала они пытались приуменьшить мои страхи, потом стали во всем винить себя, а меня расхваливать, и, увлеченный их переживаниями, а еще больше произведенным впечатлением, я уже не мог сдержать долго копившихся чувств и повел до конца роль сына, скверно подготовленного к жизни, которой они не понимают, и я не скупился на мрачные краски. Прелесть, как они страдали! Я чуть не рассмеялся сквозь слезы… Трудовая повинность, раз и навсегда вырвав меня из-под родительской опеки, приоткроет мне глаза на их любовь, но произойдет это через два года. Однажды вечером в спальне нашего трудового отделения, в том набитом людьми спортивном зале, мы с приятелем, которому в свой срок я случайно вывалю на ногу бетон, а потом отобью девушку, вспоминали детские годы, и приятель рассказал случай, когда он, такой же еще сопляк, устроил своим родителям ту же сцену: те же обиды, нагромождение всяческих ужасов, слезы и то же болезненное удовлетворение; и меня осенило, что, может статься, не такой уж я был особенный, как полагал, но замаливать вину перед грустной мамой и больным стариком отцом было уже поздно…

Воспоминание меня сбивает, и я говорю совсем не то, что собирался сказать, как бы печально подтверждая, что тогдашние мои предчувствия были не напрасны. Говорю я вот что:

— Я продумал, как нарезать куски от проходов, поэтому никто ничего не потеряет.

Еще не кончив фразы, я слышу, что в мой голос вплетается искательная, виноватая нотка. На такой ноте кончать нельзя! Голос из окна молчит: служащий Бюро явно намерился слушать меня эту последнюю минуту, не перебивая. С каждым ударом сердца почти секунда уходит невозвратно.

До слез обидно, что несколько минут назад я сказал: «Если у меня будет больше площади, то и времени у меня будет больше», и голос потребовал объяснений — а я объяснять не стал, зачем-то уцепился за мысль, что задерживал отчеты, чтобы кто-нибудь их наконец прочел.

Сейчас я настроен решительно.

— Когда я сказал: «Если бы у меня было больше площади, то и времени было бы больше», я вот что имел в виду: продираться сквозь людей и всякие препоны отнимает столько физических и душевных сил, что я не успеваю управиться с любимыми и нужными делами.

— Как и все, — подхватывает голос, имея в виду сказать, что лично он с делами управляется, но сказанное справедливо даже в отношении служителей Бюро.

Нет, все-таки мало быть сыном доброй матери и отважного отца; сейчас я ни капельки не особенный. Мне резануло по сердцу это «как и все»… Сердце бухает трижды. Кончится когда-нибудь эта минута? Она растягивается, словно рогатка. Если время действительно есть пространство, тогда эта минута пространна, как «Зелень», глуха, как тот первобытный лес, что припоминали листья-шептуны на деревьях в «Зелени». И в том лесу я заблудился. Кричу, но ни одна душа не слышит.

Я делаю усилие и кричу:

— Писателю требуется…

— Ровным счетом то же самое, что водителю автобуса.

Голос буквально выпаливает ответ. В разговоре это называется «оборвать». С какой стати — водитель автобуса? Странный пример. Водители автобусов такие хамы. Грех их осуждать, но это так… Наконец и я теряю голову — я собственными ушами слышу свой крик.

— Вы даже в эту последнюю минуту не даете мне сказать то, что мне нужно!

— Говорите.

А я уже не знаю, что хочу сказать. Мне нечего сказать. Я кричу что-то, но без всякого смысла. Я молочу руками воздух. Предостерегаю друга о близкой опасности? Или моя гневная жестикуляция подкрепляет вылетающие из меня слова?

Голос за окном объявляет:

— Ваше время истекло. Прошение отклоняется.

Теперь я отчетливо слышу, какие слова кричу:

— Это не означает: беспристрастно выслушать! Вы не дали мне никакой возможности сказать, что я хотел. Вы прерывали меня всякий раз, когда я только открывал рот…

Я кричу громче, громче.

Без тени выражения голос спрашивает:

— Вызвать охранников?

Я видел, как хороши в деле атлеты-полицейские, и ведь именно от этого окна уволакивали они того кричащего человека. Я не отвечаю и только отрицательно мотаю головой: не надо.

Я отхожу от окна, как во сне. Вон художник, умница, он и с окном своим толкует, насколько я могу судить, основательно. Справа застыли перекошенные лица просителей в турникетах. Прислушиваясь к себе, я не нахожу и признаков разочарования; я чувствую ни много ни мало — легкий восторг, а главным образом — смущение, словно школьник, который наврал в ответе и рассмешил весь класс. Лицо горит, наверняка я красный как рак. Все произошло в точности по словам Мейси.

Мейси! Я ожидал найти ее в конце зала, за спинами двух органистов в мундирах, разыгрывающих контрапункт с турникетами; я думал, она притулится в уголке у выхода и будет меня высматривать, впервые целиком показывая лицо. Должно быть, она была слишком угнетена, ничего не выстояв у окна, чтобы оставаться в этом помещении, должно быть, выскользнула на улицу, будет ждать снаружи, под сводами. В этот час улица еще запружена народом, но под сводами она найдет местечко.

Сегодняшней ночью я почти не сомкнул глаз, торопя утро, но я и вообразить не мог чего-либо до такой степени безликого, как эти опаловые окна, а главное, не потрудился облечь в слова свое домогательство, свою беду. Конечно, я слышал выражение «жалобные окна», но почему-то представлял себе заставленную столами комнату, у каждого стола проситель негромко беседует с доступным служителем Бюро. Я был преисполнен надежды. Надежда окрыляла меня, сладко баюкала, не пуская уснуть.

Та надежда отшипела, как спущенная шина, по, пока я спешу к выходу, я снова обнадеживаюсь. Окно меня выпотрошило; пробежка до дверей — снова наполнила. Достаточно только вспомнить ту воображаемую сцену, где двое, усевшись на кровать, барабанят пятками по деревянному ящику и обмениваются воспоминаниями, словно заправские негоцианты, не удовлетворяясь взаимообменом, а вымогая лучшее в другом, забирая другого в узы, которые мы зовем дружбой и любовью, — достаточно вспомнить эту картину, и у меня такое чувство, словно я и не был у окна. Хватило двадцати шагов, чтобы осознать это, и я задаюсь вопросом: не оттого ли отец смог просторно жить, что рядом был близкий человек — моя мать? А за компанию и Вордсворт с Гарди? Он читал ей их стихи, я это помню.

У двери двое полицейских, те самые молодчики, что вышвырнули горемыку, простоявшего у моего окна дольше положенного. Я учтиво киваю им — одному, потом другому. На двери металлическая ручка, я надавливаю, запор щелкает, и дверь распахивается. Хлынувший день обесцвечивает янтарную муть, а я, ослепленный, через молочную пелену вижу знакомое: кишащую людьми улицу.

Смотрю направо. Мейси нет. Налево. Под сводами Мейси нет.

Идущие в сторону Вязовой здесь попадают в затор, потому что в нескольких футах от сводчатого входа голова очереди в Бюро. Обегая глазами застопорившуюся массу спешащих на работу, я высматриваю среди их шляп и голов знакомую копну волос. Если Мейси смотрит в мою сторону, я могу и не узнать ее; в фас я ее не видел. Может, от входа ее отнес людской поток, который хоть и медленно, но неуклонно тянет вправо?

Я поднят над прохожими на две ступеньки. Гляжу поверх годов вправо, ищу высокую прическу Мейси, а вижу возбужденные лица ожидающих представить на суд свои прошения.

С лязгом открывается дверь и бьет меня в спину. Вышел художник. Он рычит: «Бюрократы, твою мать», и, толкнув, обходит меня.

Я спускаюсь в толпу, вливаюсь в ее течение. Мы больше кружимся на месте, но хоть не стоим. Небо уже почти безоблачно, воздух тяжел, как сморенные сном веки.

Вскрикивает сирена.

— Сколько сейчас: девять пятнадцать?

Человек, которого я спрашиваю, в темных очках, и в каждом стекле я вижу самого себя с длинной шеей.

— Угу, — отвечает он и дважды кивает головой, опасно растягивая и сокращая обе мои шеи, причем одна голова проворнее другой садится на место, поскольку в стеклах разные диоптрии.

Эти близнецы-уродцы, эти «я» и «не-я» вызывают во мне вспышку ярости. И что удивительно, мой гнев минует лживые темные стекла, укрывшегося за отсвечивающим стеклом кузнечика с плоским голосом, бестолковую и вероломную Мейси, словно в воду канувшую: гнев обрушивается на сволочь компьютер. Компьютер доносит на меня, когда я запаздываю. Я мог управиться с отчетами вовремя, если бы пожелал. Сейчас девять пятнадцать; я отлично рассчитал свое утро, у меня час с четвертью, чтобы добраться до рабочего стола, — времени достаточно, если постараться, но я намерен опоздать. Пусть доносит!

Мы подошли к голове очереди, и мне выпадает тащиться впритирку к стоящим с краю; плечо до боли наминают очередники, и я вспоминаю, как мусорщик мучился с правой рукой, измочаленной прохожими, и, глядя на лица людей, почти добравшихся до входа в Бюро, видя их лихорадочное возбуждение, я вспоминаю свои собственные горячечные чувства на этом этапе долгого ожидания, и мою память и мой гнев затопляют бабуля и брюзга художник, голодный живчик мусорщик и Подковка, учительница, и жалкий специалист по лазейкам с его лотереей, и Гавана, минутами похожий, а потом ничуть не похожий на моего трясущегося беднягу отца, и разделенная от меня только горячей влажной тканью Мейси, такая понятливая, пропади она пропадом. И пока мой гнев еще занимается компьютером, в голове сверкает мысль — и снова приливает надежда; она не размывает гнев, а отмывает его добела.

Вот эта мысль: пожалуй, я должен подать прошение о дополнительном времени на написание отчетов. Мысль соблазнительная.

Я бы и так успевал с отчетами, если бы захотел. Но если у меня будет дополнительное время…

Не завтра. Может, послезавтра. Это даст время все обдумать, продумать лучше, чем к сегодняшнему утру, все, что я захочу сказать у жалобного окна.

Очередь в этом месте оживленно бурлит, все наверняка интересуются прошениями друг друга. Мелькает золотой зуб, шлепает губа, порочно горит глаз.

Да, может быть, послезавтра я и приду с прошением о дополнительном времени.

____________________

JOHN HERSEY. My Petition for More Space

© 1971 by John Hersey. This translation published by arrangement with Alfred A. Knopf, Inc.

Перевод В. Харитонова

Джеймс Болдуин

«Если Бийл-стрит могла бы заговорить»

Мария, Мария,

А как ты назовешь

Этого славного малыша?

Часть первая

Тревожусь за душу свою

Я смотрю на себя в зеркало. Я знаю, что при крещении мне дали имя Клементина, и прямой смысл называть меня Клем или, если уж на то пошло, Клементина, ведь дали же мне такое имя. Так нет же! Я для всех Тиш! И в этом, наверно, тоже есть какой-то смысл. Я устала и начинаю думать, что какой-то смысл есть и во всем, что с нами случается. Потому что если бы не было в этом смысла, то как такое могло случиться? Но эта мысль страшная. Ее рождает только беда, — беда, в которой смысла нет.

Сегодня я пошла на свидание с Фонни. Его тоже переиначили: при крещении ему дали имя Алонсо. А уж от Алонсо прямой смысл называть человека Лонни. Так вот нет, он у нас с детства Фонни. А по-настоящему он Алонсо Хант. Я знаю его всю свою жизнь и, надеюсь, всегда буду знать. А зову его Алонсо, только когда надо сказать ему про что-нибудь очень уж паскудное.

Сегодня я говорю:

— Алонсо!..

И он взглянул на меня — быстро, как всегда глядит, когда я называю его полным именем.

Он сейчас в тюрьме. Потому-то все так и было: я сидела на скамейке по одну сторону деревянного стола, а он сидел на скамейке по другую сторону деревянного стола. И мы смотрели друг на друга сквозь разделявшую нас стеклянную перегородку. Сквозь это стекло ничего не слышно, и у нас обоих по маленькому телефону. По нему и надо говорить. Не знаю, почему так, но, когда люди говорят по телефону, они смотрят вниз, почему-то всегда вниз. И приходится напоминать себе: смотри на человека, с которым ты разговариваешь.

Теперь-то я об этом всегда помню, потому что он сидит в тюрьме, и я люблю его глаза, и каждый раз при свидании мне становится страшно: а вдруг я вижу Фонни последний раз. Так что я сразу же беру телефонную трубку и просто держу ее в руке, а сама смотрю на него.

Так вот, когда я сказала: «Алонсо!..» — он опустил глаза, потом поднял их на меня и улыбнулся и с телефонной трубкой в руке стал ждать, что я скажу дальше.

Как мне хочется, чтобы никому никогда не приходилось смотреть сквозь стекло на того, кого любишь.

И сказала я совсем не так, как хотела сказать. Я хотела сказать это небрежно, так, между прочим, чтобы он не слишком разволновался, чтобы он понял, что в сердце у меня нет никакой обиды на него, что я ни в чем его не виню.

Понимаете, я ведь знаю Фонни. Он очень гордый, и душа у него беспокойная, и когда я думаю об этом, то понимаю — ему-то этого не понять, — почему его посадили в тюрьму. Он и так уже беспокоится, и я не хочу, чтобы ко всему прибавилось еще и беспокойство за меня. Правду сказать, мне не хотелось говорить о том, о чем говорить приходилось. Но я знала, что сказать надо. Он должен знать.

И еще я подумала, что когда на душе у него станет потише, когда он будет лежать ночью совсем один, когда он будет сам с собой, до глубочайшей глубины самого себя, то, может, подумает об этом и ему станет радостно. И вдруг это поможет ему.

Я сказала:

— Алонсо, у нас будет ребенок.

Я смотрела на него. Знаю — с улыбкой. Лицо у Фонни стало такое, точно оно погружалось в воду. Дотронуться до него я не могла. А мне так хотелось его тронуть. Я опять улыбнулась, и мои руки с телефонной трубкой взмокли, и на секунду я совсем перестала его видеть, и замотала головой, и лицо у меня стало мокрое, и я сказала:

— Я рада. Я рада. Ты не думай. Я рада.

Но сейчас он был наедине с собой, далеко от меня. Я ждала, когда он вернется. Я видела, как по лицу у него пронеслось: мой ребенок? Я знала, что Фонни так подумает. Он не во мне сомневался, нет! Но у мужчин всегда такая мысль. И на эти несколько секунд, когда он оставался совсем один, далеко-далеко от меня, не тюрьма, даже не я сама, а ребенок был единственным, что оставалось в мире настоящего.

Мне бы сразу надо сказать: мы не женаты. Он относится к женитьбе серьезнее меня, хотя я его понимаю. Мы собирались пожениться, но тут он как раз попал в тюрьму.

Фонни двадцать два года. Мне девятнадцать.

Он задал мне обычный нелепый вопрос:

— Ты не ошиблась?

— Может, и ошиблась. Просто хочу сбить тебя с толку.

И тут он улыбнулся. Он улыбнулся потому, что сразу поверил мне.

— Как же нам быть? — спросил он, совсем как маленький мальчишка.

— Ну что тебе сказать? Топить его мы не станем. Придется, наверно, растить.

Фонни откинул голову назад и рассмеялся, он смеялся до тех пор, пока у него слезы не потекли. И тогда я поняла, что первые минуты, то, чего я так боялась, сошли благополучно.

— Ты сказала Фрэнку? — спросил он меня.

Фрэнк — это его отец.

Я ответила:

— Нет еще.

— А своим сказала?

— Тоже нет. Но ты о них не думай. Я хотела тебе первому.

— Ну что ж, — сказал он. — Это, наверно, правильно. Ребенок.

Он посмотрел на меня, потом опустил глаза.

— Нет, правда, как же ты дальше будешь?

— Как была, так и буду. Работать хочу почти до самого последнего месяца. А потом, ты не думай, обо мне позаботятся мама и сестра. И вообще до той поры мы тебя отсюда вытащим.

— Ты в это веришь? — со своей легкой улыбочкой.

— Еще бы не верить. Я все время в это верю.

Я знала, что у Фонни в мыслях, но я не позволяю себе думать об этом — во всяком случае не сейчас, когда смотрю на него. Мне надо верить.

Позади Фонни показался конвоир: пора было уходить. Фонни улыбнулся и, как всегда, поднял кулак, я тоже подняла, и он встал. Меня каждый раз удивляет, когда я вижу его здесь, какой он высокий. Правда, он похудел и, может, от этого кажется еще длиннее.

Он повернулся и вышел в дверь, и дверь за ним захлопнулась.

У меня закружилась голова. Я весь день почти ничего не ела, а сейчас время было уже позднее.

Я вышла из помещения в эти длинные, широкие, ненавистные мне коридоры, которые больше пустыни Сахары. Сахара никогда не пустует; эти коридоры никогда не пустуют. Если идешь по Сахаре и вдруг, обессиленная, надаешь, то вскоре над тобой начинают кружить стервятники, чуют твою смерть, вдыхают ее запах. Они кружат все ниже и ниже — они ждут. Они все знают. Знают точно, когда плоть твоя изнемогла, когда дух твой уже не в силах обороняться. Бедный люд всю жизнь бредет по Сахаре. Адвокаты же, поручители и вся эта кодла кружат над бедняками, точь-в-точь как стервятники. Правда, они сами нисколько не богаче бедняков, поэтому и получаются из них стервятники, потребители отбросов, те гады, что обшаривают мусорные ящики, и, конечно же, в их числе и наша черная шпана, которая кое в чем еще того хуже. Мне на их месте было бы стыдно. Но теперь, когда о многом пришлось подумать, пожалуй, и не было бы. Не знаю, чего бы я не сделала, чтобы вытащить Фонни из тюрьмы. У нас люди ничего такого не стыдятся. Стыдятся только те работящие черные женщины, которые из жалости называют меня дочкой, да горделивые пуэрториканки, так как некому им объяснить, почему их возлюбленные попали в тюрьму: ведь по-испански здесь никто не говорит. Но им-то стыдиться нечего. Пусть стыдятся те, кто все эти тюрьмы придумал.

И мне не стыдно за Фонни. Если уж на то пошло, так я горжусь им. Он настоящий мужчина. Посмотрите хотя бы, как он принял всю эту дерьмовую историю. Меня, если по-честному, иногда страх берет, потому что некому очистить черных от дерьма, которое вечно на нас лепят. Только и остается, что не позволять себе заглядывать дальше завтрашнего дня. А если станешь заглядывать слишком далеко вперед, если даже попытаешься заглянуть, у тебя руки опустятся.

Домой я езжу когда в метро, когда автобусом. Сегодня села в автобус, потому что так ехать немного дольше, а мне о стольком надо подумать.

Когда у человека случается беда, это как-то странно на него действует. Не знаю, смогу ли я все объяснить. Проходит день, другой… как будто слышишь, что тебе говорят, и как будто сама с людьми разговариваешь, и как будто выполняешь свою работу или по крайней мере она сама собой почему-то выполняется, но ты никого не замечаешь, ничего не слышишь, и, если тебя спросят, что ты делала весь день, тебе придется минутку подумать, прежде чем отвечать. И в то же время и даже в тот же самый день — вот это очень трудно объяснить — ты видишь людей будто в первый раз. Они отсвечивают, точно бритва. Может, до того, как с тобой стряслась беда, ты просто смотрела на них по-другому? Может, теперь ты больше о них думаешь, но тоже совсем по-другому — вот они и кажутся тебе такими странными. Или боишься и цепенеешь перед ними, потому что не знаешь, можно ли положиться на них когда-нибудь, в чем-нибудь.

И если даже им захочется помочь мне, то чем, как? Нет человека в этом автобусе, кому я могу сказать: «Послушайте! С Фонни стряслась беда, он в тюрьме. (Представляете себе, что они подумают, услышав от меня самой, что я люблю человека, который сидит в тюрьме?) Ведь я знаю, что никакого преступления Фонни не совершал и он у меня замечательный, так, пожалуйста, прошу вас, помогите мне выручить его». Представляете себе, что скажут эти люди, которые сидят в автобусе? А что бы вы сказали? Не могу же я признаться, что жду ребенка, и что мне страшно, и что я не хочу, чтобы с отцом моего ребенка случилось что-то нехорошее! Неужели вы допустите, чтобы он умер в тюрьме? Умоляю вас, умоляю! Но такое сказать нельзя. А значит, по-настоящему ничего нельзя сказать. Если у тебя беда, ты одна-одинешенька. Садишься на место, и смотришь в окно, и думаешь: неужели придется всю жизнь ездить туда-сюда в этом автобусе? А если так, то что ждет твоего ребенка? Что ждет Фонни?

И если ты когда-нибудь любила этот город, то теперь ты его больше не любишь. Если я выберусь из своей беды, если мы оба выберемся, то, клянусь, ноги моей больше не будет в центре Нью-Йорка.

Может, раньше, давным-давно, я и любила ходить здесь, когда папа привозил в центр меня и сестру, и мы глазели на прохожих и на небоскребы, и папа показывал нам разные достопримечательности, и мы заходили в Бэттери-парк и угощались мороженым и сосисками. Замечательное это было время, и нам было так хорошо тогда, но тут все дело в нашем отце, а сам город тут совершенно ни при чем. Дело было в отце, потому что мы знали: отец нас любит. А вот город — теперь я это знаю наверняка, — город нас не любил. Мы для него были вроде как зебры. Зебры же, как известно, кому нравятся, а кому нет. А что нравится зебрам, об этом никто не спрашивает.

Я, правда, мало где еще была, только в Филадельфии и в Олбани, но, хотите верьте, хотите нет, Нью-Йорк самый уродливый и самый грязный город во всем свете. И дома в нем, наверно, самые уродливые и люди самые противные. А уж полисмены здесь такие — хуже не бывает. И если есть какой-нибудь город еще гаже, значит, он совсем близко от преисподней и туда доносится смрад со сковородок, на которых поджаривают людей. А если уж по правде, так вот именно так воняет в Нью-Йорке летом.

Я познакомилась с Фонни на улицах этого города. Я была еще маленькая, он не такой маленький. Мне было лет шесть — где-то около шести, — ему около девяти. Они жили через улицу от нас — он со своими родичами: мать, две старшие сестры, отец, и у отца была портновская мастерская. Теперь, вспоминая все это, я удивляюсь, для кого он, собственно, держал свою портной скую мастерскую. Мы таких богачей не видели, кто бы заказывал у него одежду, — может, только в кои веки раз кто-нибудь и отыскался. Среди же нашей публики его дело никто не мог бы поддержать. Правда, говорят, цветные живут теперь не в такой нищете, как тогда, когда мама с папой старались наладить свою жизнь. И не так теперь бедствуют, как в свое время на Юге. Но все равно мы были бедные и с той поры так и не разбогатели.

Я этого Фонни вовсе и не замечала до тех пор, пока мы с ним не подрались как-то после уроков. Драка началась совсем не по нашей вине. У меня была подруга, ее звали Женева — бесстыжая девчонка, голенастая, крикливая, с туго заплетенными косичками по всей голове, с мосластыми пепельно-серыми коленками, с большими ступнями. Она вечно во все совалась. Ну и ясно, была лучшей моей подругой, потому что я сама соваться никуда не смела. Я была худющая, робкая, и ходила за ней по пятам и участвовала во всех ее художествах. Больше со мной никто не водился и, честно говоря, с ней тоже. Так вот она мне говорила, что терпеть не может Фонни. Будто как взглянет на него, так с души воротит. И будто он урод: кожа цвета склизких картофельных очисток, глаза как у китаезы, волосы ну просто войлок, и губастый какой! Да еще вдобавок кривоногий, потому что на щиколотках у него торчат мослы, а задницей так прямо восьмерки пишет. Наверно, мать у него горилла. Я с ней соглашалась, куда мне было деваться? Но, по-моему, он был вовсе не такое уж страшилище. Мне даже нравилось, какие у него глаза, и, честно говоря, я думало, что если такие глаза у всех китайцев, то, пожалуй, в Китай и стоит съездить. Горилл я никогда не видела, и задница у него была, по-моему, самая обычная, а если уж по правде, так не такая здоровенная, как у Женевы. И только гораздо позже я убедилась, что да, действительно, он немножко кривоногий. Но Женева вечно лезла к Фонни. А Фонни, по-моему, ее даже не замечал. Он только и знал, что крутиться со своими дружками, хуже которых во всем нашем квартале не было. Вечно они бегали по улице драные, все в крови, все в шишках, а незадолго до нашей драки у Фонни выбили зуб.

Фонни дружил с Дэниелом — рослым черным парнем, а Дэниел пристраивался к Женеве, вроде как Женева пристраивалась к Фонни. Не помню, с чего это все началось, но кончилось тем, что Дэниел повалил Женеву на землю и они пошли кататься кубарем, а я стала отдирать Дэниела от Женевы, а Фонни отдирал меня. Я обернулась и съездила его тем, что под руку попалось, что выхватила из мусорного ящика. И была-то это всего-навсего палка, но с гвоздем. Гвоздь пришелся ему по лицу, расцарапал щеку, и пошла кровь. Я так испугалась, просто глазам своим не, поверила. Фонни тронул себя за щеку и посмотрел сначала на меня, потом на свою руку, а я ничего умнее не придумала, как бросить палку и наутек. Фонни кинулся за мной, а Женева, как назло, увидела кровь и давай кричать, что я его убила, я его убила! Фонни мигом меня догнал, стиснул что есть мочи и цыркнул мне в лицо сквозь дырку между зубами. Он попал мне прямо по губам, и больше всего меня, наверно, то унизило, что он не замахнулся и не ударил. А может, я почувствовала, чего он еще не сделал, и закричала, а потом заплакала. Смешно! Может, вся моя жизнь перевернулась в ту минуту, когда Фонни плюнул мне прямо в губы. Женева и Дэниел, которые и завели всю эту петрушку, но обошлись без единой царапины, оба начали на меня кричать. Женева кричала, что я его, конечно, убила, да, я его убила! Люди столбняком заражаются от ржавого гвоздя и умирают! А Дэниел сказал: да, да! Он тоже это знает, у него там в их местах был дядя, и он тоже от этого умер. Фонни слушал их, слушал, кровь у него все капает, а я все реву и реву. Наконец он, наверно, понял, что речь идет о нем и что кончено его дело, конченый он человек, и тоже начал плакать, и тогда Дэниел и Женева подхватили его с двух сторон и увели, бросив меня одну.

Дня три Фонни не попадался мне на глаза. Я была уверена, что у него столбняк и он умирает, а Женева сказала, что, как только он умрет, чего жди в любую минуту, так за мной придет полисмен и меня посадят на электрический стул. Все эти дни я следила за портновской мастерской, но там все шло, как всегда. Мистер Хант, смешливый, золотисто-смуглый, утюжил брюки и рассказывал анекдоты тем, кто был у него в мастерской — а там вечно кто-нибудь торчал, — и время от времени на улице показывалась миссис Хант. Она была из Освященных и улыбалась редко, но, судя по ним обоим, сын у них и не думал умирать.

Так вот, Фонни уже несколько дней не попадался мне на глаза, и однажды я дождалась, когда портновская мастерская опустеет, когда мистер Хант останется там один, и вошла туда. Мистер Хант немножко знал меня, как мы все знаем друг друга у себя в квартале.

— А, Тиш! — сказал он. — Ну, как ты? Как там у вас дома?

Я сказала:

— Хорошо, мистер Хант.

Мне хотелось спросить: «А как у вас дома?» Я так всегда говорила и сейчас хотела спросить, но не посмела.

— А как у тебя дела в школе? — спросил мистер Хант, помолчав минуту, и мне показалось, будто он как-то чудно на меня посмотрел.

— Нормально, — сказала я, и сердце у меня так забилось, точно вот-вот выпрыгнет из груди.

Мистер Хант опустил верх гладильного пресса, которым пользуются в портновских мастерских — две гладильные доски одна над другой, — опустил верхнюю и минутку смотрел на меня, а потом засмеялся и сказал:

— Я так рассчитываю, что этот мой лобастый сынок скоро вернется.

Я это услышала и поняла… что-то я поняла, но что именно, сама не знаю. Я пошла к выходу, будто бы сейчас уйду, но у дверей остановилась и спросила:

— Про кого это вы, мистер Хант?

Мистер Хант все еще улыбался. Он поднял верхнюю доску, переложил другой стороной брюки или что там у него было и сказал:

— Про Фонни. Мамаша отправила его ненадолго к своим родичам за город. Вечно, говорит, он впутывается тут во всякие истории. — И опять опустил верхнюю доску. — А в какую историю он там может впутаться, об этом она не думает. — Потом снова взглянул на меня и улыбнулся. Когда я уже хорошо знала Фонни и с мистером Хантом познакомилась поближе, то поняла, что улыбка у Фонни отцовская.

— Да я передам ему, что ты приходила, — сказал он.

Я сказала:

— Привет от меня всем вашим, мистер Хант, — и побежала через улицу.

На крыльце у нас сидела Женева, и она сказала, что вид у меня совершенно ошалелый и что я чуть не попала под машину.

Я встала перед ней и говорю:

— Ты врушка, Женева Брейтуэйт. Никакого столбняка у Фонни нет, и он не помрет. А меня не заберут в тюрьму. Можешь пойти и спросить его отца. — И тогда Женева так чудно на меня поглядела, что я взбежала вверх по ступенькам крыльца, потом до нашего этажа и вылезла на пожарную лестницу, то есть забралась поглубже на окно, которое туда выходит, чтобы Женеве меня не было видно.

Фонни вернулся домой дней через пять, через шесть и пришел к нашему дому. Царапин у него ни единой не осталось. Он принес два пончика. Он сел на наши ступеньки. Он сказал:

— Извини, что я в тебя плюнул. — И дал мне один пончик.

Я сказала:

— Ты тоже извини меня, что я тебя ударила. — И больше мы ничего не сказали. Он съел свой пончик, я — свой.

Люди не верят, что так бывает у мальчиков и девочек нашего возраста, люди мало чему верят, а я начинаю понимать, в чем у нас было дело. В общем, мы подружились. Но может быть, — хотя это то же самое, люди и в это не желают верить, — может быть, я стала его младшей сестренкой, а он — моим старшим братом. Он своих сестер не любил, а у меня братьев не было. Вот мы и сделались друг для друга тем, чего каждому из нас не хватало.

Женева взъелась на меня и перестала со мной водиться, хотя если разобраться как следует, то, может, я, сама того не понимая, перестала водиться с ней, потому что у меня — правда, я про это тогда не думала, — у меня был Фонни. Дэниел взъелся на Фонни, обозвал его «слякотью» за то, что он «лижется» с девчонками, и перестал с ним водиться — надолго перестал. Один раз они даже подрались, и Фонни лишился второго зуба. Если бы кто понаблюдал тогда за Фонни, то, наверно, решил бы, что он вырастет совсем беззубым. Помню, я как-то ему сказала, что сейчас сбегаю за материнскими ножницами и зарежу этого Дэниела, но Фонни сказал, что не девчачье это дело и нечего мне в него соваться.

По воскресеньям Фонни должен был ходить в церковь — хочешь не хочешь, а ходи. Правда, он ухитрялся надувать свою мамашу чаще, чем она это замечала или старалась замечать. Миссис Хант — потом я и с его матерью познакомилась поближе, но о ней мы еще поговорим — была, как я сказала, Освященная, и если она не могла спасти душу мужа, то уж детище свое спасала так, что только держись. Потому что он был не их сын, как она считала, а вроде только ее собственный.

Мне кажется, потому Фонни и рос таким отпетым. И потому, как мне опять же кажется, стоило приглядеться к нему поближе, и он оборачивался таким славным, таким по-настоящему славным, по-настоящему милым человеком, и в нем было что-то очень грустное, когда приглядишься поближе. Мистер Хант, то есть Фрэнк, не претендовал на сына, но любил его — и сейчас любит. Старшие сестры Фонни не то чтобы были Освященные, но могли сойти за них, и обе удались в маменьку. Вот Фрэнк с Фонни и держались друг за друга. Выходило так, что Фонни всю неделю был при Фрэнке, а Фрэнк всю неделю был при Фонни. Оба они знали: так уж им положено, и поэтому на воскресенье Фрэнк уступал Фонни матери. То, что Фонни вытворял на улице, Фрэнк в точности вытворял у себя в мастерской и в доме. Фрэнк тоже был отпетый. Вот почему он цеплялся за свою портновскую мастерскую, покуда мог. Вот почему, когда Фонни приходил домой весь в крови, Фрэнк обихаживал его. Вот почему оба они, и отец и сын, любили меня. Ничего загадочного в этом нет, хотя в человеке всегда все загадочно. Потом, гораздо позднее, мне как-то пришло в голову: а любятся ли когда-нибудь отец и мать Фонни? Я спросила Фонни. И Фонни сказал:

— Да. Но не как мы с тобой. Я сколько раз их слышал. Она придет из церкви вся взмокшая, хоть выжми, потом от нее разит. Притворяется, будто так уж устала, шагу ступить не может, и, не раздевшись, валится поперек кровати. Разве только туфли кое-как снимет. И шляпу. А сумочку всегда куда-нибудь положит. Я и сейчас слышу этот звук, как что-то тяжелое позвякивает серебром и тяжело падает на место. Потом говорит: Сегодня вечером господь благословил мою душу. Когда же ты, золотце, вручишь господу жизнь свою? И тогда они точь-в-точь как кот с кошкой, что развлекаются в проулках. Мать их за ногу! Кошка давай орать и мяукать, пока дело не пойдет на лад, пока не заполучит она этого кота, пока по всему проулку этого кота не прогонит, будет гонять и гонять, пока он не ухватит ее за шкирку. Отца-то уж ко сну клонит, но она не отстает, и прекратить эту петрушку можно только одним способом — ухватить ее за шкирку. И тут-то он ей и попался. И вот лежит он рядом с ней в чем мать родила и говорит: Самый раз, чтобы господь мне твою жизнь вручил. А она ему: Фрэнк! Фрэнк! Послушай меня, обратись к спасителю нашему! А он: Хватит брехать, я сам к тебе обращусь. Я и есть спаситель. Тогда она давай плакать, давай стонать: Господи, помоги мне помочь этому человеку. Ты дал его мне. Я сама ничего не могу с ним поделать. Помоги мне, господи! А он: Господь тебе, лапочка, тогда поможет, когда ты в младенца превратишься, в голыша эдакого. Ну давай иди к господу. И тут она начнет вопить и взывать к Иисусу, а он все с нее стаскивает, и я слышу, как ее одежда шелестит, шуршит и трещит по швам и падает на пол. Утром иду в школу, прохожу через их комнату и то и дело спотыкаюсь об это тряпье. Так мой папаша догола ее разденет, взгромоздится на нее, а она все свое, в голос: Помоги мне, Иисусе! Господи, помоги мне! Отец говорит: Вот он, твой господь, вот тут. Где ты хочешь, чтобы он тебя благословил? Где ты хочешь, чтобы длани господни дотронулись до тебя? Вот тут, тут? Или тут? Подлая ты сука черная! Сука ты. Сука. Сука. И раз! — шлепок, громко так, с размаху. А она все свое: Господи, помоги мне снести ношу мою. А он: Ничего, детка, еще как снесешь. Ты обрела друга в господе, и я скажу тебе, когда он придет. Про первое пришествие скажу. А когда будет второе, это никому не известно. Пока что. И тут кровать начнет ходить ходуном, а она все стонет, стонет, стонет. А утром глядишь — будто ничего и не было. Она как всегда, а он выйдет на улицу — и к себе в мастерскую.

И Фонни говорил:

— Не будь меня, кот, наверно, давно бы ее бросил. Я своего папашу за это и люблю, что он со мной не хотел расставаться.

И я всегда буду помнить, какое у Фонни было лицо, когда он говорил о своем отце.

Потом Фонни поворачивался ко мне, обнимал меня, смеялся и говорил:

— Знаешь, а ты очень похожа на мою мамашу. Ну, давай затянем вместе «Грешник, грешник, любишь ли ты своего господа?» И если ты у меня не застонешь, значит, нет тебе спасения.

Не очень-то, наверно, часто бывает, чтобы двое могли смеяться и в то же время обнимать друг друга. Обнимать, потому что они смеются, смеяться, потому что они обнимают друг друга. Любовь и смех родятся в одном и том же месте, но туда редко кто заглядывает.

Как-то раз, в субботу, Фонни спросил меня, не пойду ли я с ним завтра утром в церковь, и я сказала: «Да», хотя мы баптисты и в Освященную церковь нам ходить не полагается. Но тогда все уже знали, что мы с Фонни дружим, это было ясно каждому. В школе и по всему кварталу нас называли Ромео и Джульетта, хотя никто эту пьесу, конечно, не читал; и вот Фонни явился за мной жалкий-прежалкий: волосы прилизанные, блестят и на пробор, так свирепо расчесанный, точно его томагавком или бритвой проложили, и в своем синем костюме, а меня нарядила сестра, и вот мы пошли. Как подумаешь, это было вроде наше первое свидание. Его мать ждала нас внизу.

Был как раз канун пасхи, так что погода стояла не холодная, но и не жаркая.

Мы были еще совсем дети, и мне в голову не могло прийти отнимать Фонни у его матери, да и вообще я ни о чем таком не думала, и хотя миссис Хант по-настоящему не любила Фонни, а только считала, что ей полагается любить сына, поскольку кому, как не ей, пришлось выродить его на свет божий, она уже и тогда относилась ко мне неважно. Доказательств этого у меня было сколько угодно, хоть бы то, что я к Фонни почти никогда не заходила, а он вечно торчал у нас. И не заходила я к ним вовсе не потому, что Фонни и Фрэнк не хотели видеть меня в своем доме. Не хотели меня видеть его мать и обе его сестрицы. С одной стороны, как я поняла позднее, они считали, что я недостойна Фонни, а на самом деле я, видите ли, была их самих недостойна. С другой же стороны, они считали, что ничего лучшего Фонни и не заслуживает. Ну что ж, я темнокожая, и волосы у меня как волосы, и нет во мне ничего особенного, и сам Фонни даже не считает нужным притворяться, будто я красивая, и говорит, что красивые ужасные зануды.

Я знаю: когда Фонни так говорит, значит, думает о своей матери. Вот почему если он хочет подразнить меня, то уверяет, что я напоминаю ему мать. И ни капельки я на нее не похожа, и он знает это, знает и то, что я знаю, как он ее любил, как он хотел ее любить, хотел, чтобы ему было позволено ее любить, и что я пойму его правильно.

Миссис Хант и ее дочери светлые. До сих пор еще видно, что у себя на родине, в Атланте, она слыла красавицей. Она всегда держалась, да и до сих пор держится, недотрогой, а женщины смолоду красивые обычно уносят эти замашки с собой в могилу. Сестры Фонни были не такие красивые, да им и не пришлось провести юность в Атланте, но кожа у них была светлая, а волосы длинные. Фонни светлее меня, но гораздо темнее их, волосы у него курчавые, и весь вазелин, которым мать их смазывала, не мог распрямить эти курчавинки.

Фонни на самом деле весь в отца. Так вот, миссис Хант улыбнулась мне кроткой, нежной улыбкой, когда Фонни вывел меня в то утро из нашего дома.

— Я очень рада, Тиш, что сегодня утром ты идешь в обитель божию, — сказала она. — А ты сегодня хорошенькая!

Это было сказано таким тоном, что мне стало ясно, как я выгляжу в другие дни и как я вообще выгляжу.

Я сказала:

— Здравствуйте, миссис Хант. — И мы пошли по улице.

Улица была воскресная, утренняя. На наших улицах всегда знаешь, какой сейчас день и даже какой час. Там, где я родилась и где родится мой ребенок, идешь по тротуару, смотришь и будто видишь, что делается вот в этом и вон в том доме. Например, скажем, в субботу, в три часа дня, время совсем плохое. У ребят занятий в школе нет. У мужчин короткий день. Казалось бы, очень хорошо — вся семья в сборе. Так нет! Ребята мозолят глаза мужчинам. Мужчины мозолят глаза ребятам. И женщин, которым надо успеть со стряпней и уборкой и волосы распрямить и которым видно то, чего мужчины не желают замечать, все это просто бесит. Достаточно посмотреть на улицу или послушать, как они вопят, скликая свою ребятню. Достаточно посмотреть, как они вылетают из дому — стремглав, вихрем, как раздают шлепки ребятам и волокут их домой, достаточно посмотреть, как ревет ребенок и как мужчины, не обращая ни малейшего внимания на все это, кучками собираются на углах, сидят в парикмахерских, передают друг другу бутылку, заходят в ближайший бар, заигрывают с девицей за стойкой, затевают драку, а попозже только тем и занимаются, что приводят в порядок свои выходные костюмы. Субботний день — точно туча, нависшая над головой, точно ожидание, что вот-вот разразится гроза.

Но к воскресному утру грозовые тучи пронеслись, разрушив все, что можно. И каковы бы ни были эти разрушения, теперь все расчищено. Женщины каким-то образом все собрали, кое-как навели порядок в доме. И вот все теперь обмытые, чистые, причесанные, напомаженные. Потом пойдут обедать — есть ветчину, или требуху, или курицу, зажаренную на сковороде или в духовке, с картошкой, с рисом и зеленью, или кукурузные лепешки, или оладьи. После обеда придут домой, возликуют духом и такие станут благостные! Некоторые мужья по воскресеньям моют машины — чисто моют, чище, чем свою крайнюю плоть. Вот таким воскресным утром, когда мы шли по улице, с одной стороны рядом со мной, с видом жертвы, плелся Фонни, а с другой, точно королева, вступающая в свое королевство, вышагивала миссис Хант, будто мы проходим по ярмарке. Но теперь мне думается, что на мысль о ярмарке меня навел Фонни, который за всю дорогу не проронил ни слова.

Как бьют бубны в церкви, было слышно уже за квартал.

— Вот бы твоего отца привести как-нибудь в воскресенье в дом божий, — сказала миссис Хант. Потом посмотрела на меня: — Тиш, а в какую церковь вы ходите?

Я ведь уже говорила, мы баптисты. Но в церковь мы особенно не ходим — может, только на рождество или на пасху, в такие вот дни. Мама недолюбливает этих сестриц во Христе, они недолюбливают ее, сестра моя все больше как мама, а папа говорит, что нечего бегать за господом богом, и вообще, по-моему, не очень-то он его почитает.

Я сказала:

— Мы ходим в баптистскую Абиссинию, — и уставилась на трещины в тротуаре.

— Абиссиния красивая церковь, — сказала миссис Хант, как будто это самое лучшее, что можно сказать о нашей церкви.

Было одиннадцать часов утра. Служба только что началась. Правда, занятия в воскресной школе начинались в девять и Фонни полагалось уже давно быть в церкви, но в то воскресенье он получил благодаря мне разрешение не присутствовать на уроке. Вообще-то миссис Хант была с ленцой, и не очень ей хотелось вставать рано утром, чтобы проводить Фонни в воскресную школу. Ведь в воскресной школе некому было ею восхищаться, некому обмирать, любуясь ее ухоженным, нарядно одетым телом, ее белой как снег душой. Фрэнк — тот и вовсе не собирался подниматься спозаранку и отводить Фонни в школу, а сестры не желали пачкать руки о своего курчавого братца. Что ж делать? Приходилось вставать миссис Хант и с глубокими вздохами, с восхвалениями господа снаряжать Фонни. Но если она не вела его за руку, он, конечно, редко туда добирался. И сколько раз эта женщина возносилась духом в церкви, не подозревая, где сейчас находится ее единственный сын. «С чем Элис неохота самой возиться, — позднее говорил мне Фрэнк, — она передает в руки господа бога».

Церковь была в помещении почтовой конторы. Не знаю, зачем это помещение надо было продавать и, уж если на то пошло, зачем кому-то понадобилось покупать его — длинное, темное, с низкими потолками, оно все равно было больше похоже на почту. Некоторые перегородки снесли, поставили скамьи, повесили библейские тексты и расписание служб, но потолок там был из этой ужасной рифленой жести, кое-где его покрыли коричневой краской, а в других местах так и оставили некрашеным. Когда входишь в эту церковь, кафедра кажется где-то далеко-далеко. Честно говоря, здешние прихожане, по-моему, гордились главным образом размерами своей церкви и тем, что они сумели такую заполучить. Я-то, конечно, привыкла (более или менее) к нашей Абиссинии. Она светлее, и там есть галерейка. Я обычно сидела на этой галерейке у мамы на коленях. Как только мне вспоминается псалом «Безоблачный день», я будто снова сижу там на коленях у мамы. Как только у меня в ушах зазвучит «Благословенный покой», так я сразу вспоминаю церковь Фонни и мать Фонни. Я не к тому, что от этого псалма будто веяло покоем и будто в церкви был покой. Просто в нашей его не пели. У меня он накрепко связан с церковью Фонни, потому что, когда его запели в то воскресное утро, мать Фонни воспарила духом.

Когда люди воспаряют и подчиняются власти господней, тут есть на что посмотреть, даже если смотришь на это не в первый раз. Но у нас в церкви редко кто воспарял духом: мы были не столько Освященные, сколько благопристойные, цивилизованные. В их церкви мне по сию пору видится что-то страшное. Но это, наверно, потому, что ее так ненавидел Фонни.

Их церковь была очень широкая, и между рядами в ней шли три прохода. Вы, может, думаете, что так легче найти средний проход, чем если б там был только один, по самой середке? Как раз наоборот, гораздо труднее. Тут надо чутьем брать. Мы вошли в эту церковь, и миссис Хант повела нас прямо по левому проходу, так что все, кто сидел правее, поворачивались и смотрели на нас. И, откровенно говоря, было на что поглядеть. Я — черная, длинноногая, в синем платье, волосы приглажены, повязаны синей ленточкой. Фонни, который держал меня за руку, — несчастный, в белой рубашке, в синем костюме, синем галстуке; волосы так жутко, так отчаянно блестят — и не столько от вазелина, сколько от пота, проступившего на голове. А за нами миссис Хант… не знаю, как это ей удалось, но, только мы ступили за церковный порог, она мигом преисполнилась суровой любви к нам, двум малолетним язычникам, и повела нас впереди себя к престолу. Она была в чем-то розовом или бежевом, я сейчас уже не помню, но ее наряд выделялся на общем мрачном фоне. И на голове у нее сидела ужасная шляпа, какие тогда носили женщины, с вуалькой до бровей или до носу, а выглядят они в этих вуальках всегда так, будто на лице у них сыпь. Кроме того, она была на высоких каблуках и выстреливала ими по полу, как из пистолета, а голову держала очень высоко, очень благородно. И только вошла в церковь, так сразу обрела спасение души и освятилась, и я до сего дня помню, как меня вдруг всю затрясло при взгляде на нее — где-то глубоко, в самом нутре. Точно и надеяться нельзя было хоть слово, хоть единственное слово, хоть словечко сказать ей, не предав себя в руки бога живого, а он, бог, посоветуется с ней, прежде чем отвечать мне.

Престол… Она вывела нас к передним скамьям и посадила перед ним. Нас посадила, а сама склонилась, стала перед престолом на колени, и нагнула голову, и прикрыла глаза рукой, сначала заправив вуаль вверх, чтобы не чикаться с ней. Я покосилась на Фонни, но Фонни даже не взглянул на меня. Миссис Хант поднялась с колен, повернулась лицом к молящимся, а потом скромно опустилась на свое место.

Какой-то молодой человек, рыжеволосый, свидетельствовал перед господом, рассказывал о господе, о том, как господь вытравил все пятна у него из души и усмирил его похотливую плоть. Потом, когда я стала постарше, он часто попадался мне на улицах. Его звали Джордж. Сидит, бывало, на ступеньках какого-нибудь крыльца или на краешке тротуара, клюет носом, а умер он от того, что вкатил в себя слишком большую дозу. Прихожане начали восхвалять его изо всех сил; на кафедре одна рослая сестра в длинном белом балахоне вскочила с места и легонько вскрикнула. Тогда все стали кричать: «Помоги ему, Иисусе! Помоги ему!» А как только он сел, другая сестра, ее звали Роза — она вскоре совсем сгинула из церкви, родила ребенка, и я помню свою последнюю встречу с ней, мне тогда было лет четырнадцать, идет она по улице, на тротуарах снег, лицо у нее все в кровоподтеках, руки распухшие, на голове какая-то тряпица, чулки спущенные, идет и что-то напевает, — так вот эта Роза встала и начала петь: «Легко ли на душе твоей, когда идешь ты из пустыни, о длань господню опираясь». Тут Фонни взглянул на меня и сразу же отвел глаза. Миссис Хант пела и хлопала в ладоши. И огонь среди прихожан начал разгораться.

Потом я стала наблюдать за другой сестрой, слева от Фонни, потемнее и не такой красивой, как миссис Хант, но тоже нарядной. Она все воздевала руки и кричала:

— Свят! Свят! Свят! Благословенно имя твое, Иисусе! Благословенно имя твое, Иисусе!

И миссис Хант тоже начала вскрикивать, как бы отвечая той. Они вроде старались перекричать друг дружку. Та была вся в синем, в темно-темно-синем, и синяя, в тон, шляпка, сидевшая на макушке, как ермолка, а на шляпе белая роза, и при каждом движении этой женщины роза вздрагивала, каждый раз, как женщина склоняла голову, и белая роза клонилась. Белая роза казалась каким-то жутким светильником, наверное, потому, что женщина была совсем темная и в темном платье. Мы с Фонни сидели тихо между ними обеими, а голоса прихожан, не щадя нас, звучали вокруг все громче, громче и громче. Мы с Фонни не касались друг друга и не смотрели друг на друга, но как бы держались друг за друга, точно дети в лодке на сильной волне. Позади нас паренек по имени Тэдди — потом я его тоже встречала, — высокий, шоколадно-коричневый и плотный, только не там, где следует, — бедра, руки, ноги, зад — все плотное, а сам точно гриб, перевернутый шляпкой вниз, — громко запел:

— Покой, покой, святой покой.

— В бурном море жду спасенья, — запела миссис Хант.

— Слышу голос твой! — запела темная сестра слева от Фонни.

— Ты несешь мне избавленье, — пела миссис Хант.

— От напасти злой, — пела темная сестра.

Тэдди тряхнул бубном, подав знак пианисту — этого я больше никогда не видела, — высокому, темному, злодейского вида брату, руки у которого были как будто для того созданы, чтобы душить людей. И этими руками он стал терзать клавиатуру, точно старался выбить мозги у кого-то, кто хорошо ему запомнился. У прихожан, конечно, были свои воспоминания, и они ударились кто во что горазд. Церковь начало качать. И меня с Фонни тоже закачало, хотя никто об этом не догадывался, да и качало нас совсем по-другому. Теперь мы знали, что ни меня, ни Фонни никто не любит — или нет! — мы узнали, кто нас с ним любит. Но этих любящих здесь не было.

Смешно! За что только не цепляешься, чтобы выдержать ужас, когда ужас окружает тебя со всех сторон. До самой своей смерти я буду помнить белую розу у той черной женщины в этой страшной церкви. Роза вдруг выпрямилась, и тогда я, сама того не сознавая, со страху схватила Фонни за руку, а справа и слева от нас вдруг начали приплясывать с выкриками обе женщины. Это была господня пляска. Женщина с розой плясала, вытянув вперед шею, и роза молнией металась вокруг ее головы, вокруг наших голов, а женщина в вуальке плясала, запрокинув голову. Вуаль была у нее теперь высоко надо лбом, обрамляя лоб, и, точно брызгами черной воды, нас кропила, а ее спрыскивала. Люди вокруг пятились, уступая им место, и, приплясывая, они перешли в средний проход. Обе не расставались со своими сумочками. Обе были на высоких каблуках.

Мы с Фонни больше никогда не ходили в церковь. И никогда не говорили о своем первом свидании. Но когда я в первый раз пошла к нему в тюрьму и поднялась по этой лестнице в эти переходы, у меня было такое чувство, будто я вхожу в церковь.

Теперь, когда я сказала Фонни, что у нас будет ребенок, мне надо сказать маме и сестре — ее зовут Эрнестина, она на четыре года старше меня, — папе и Фрэнку. Я сошла с автобуса и не знала, куда же идти дальше: несколько кварталов на запад, к дому Фрэнка, или к нашему — один квартал на восток. Но мне было так не по себе, что я решила: лучше пойду домой. По правде говоря, мне хотелось сказать сначала Фрэнку, а потом уж маме. Но это было слишком далеко, пожалуй, туда я не дойду.

Моя мама — странная женщина, так все говорят. Ей было двадцать четыре года, когда я родилась, значит, теперь за сорок. Должна вам сказать, я очень ее люблю. По-моему, она очень красивая. Может, с виду-то она не такая уж красавица, хотя пес его знает, как понимать слово «красота» в этом царстве слепых. Теперь мама начала немножко полнеть. В волосах у нее пробивается седина, но только у самой шеи, в том месте, которое у ее поколения называлось «чуланчиком», и на самой макушке, так что седину заметно, только когда она наклоняет голову или поворачивается к тебе спиной, а это, видит бог, не часто с ней случается. Если она стоит лицом к тебе, то волосы черные на черном. Зовут ее Шерон. Было время, когда она хотела стать певицей. Родилась она в Бирмингеме. К девятнадцати годам вырвалась из этого адского уголка, уехала с бродячим джаз-оркестром, вернее, с ударником. Но ничего хорошего из этого не вышло, потому что, как она сама рассказывала: «Не знаю, любила я его или не любила. Была я тогда молодая и сейчас вижу, что даже моложе, чем мне полагалось быть по годам. Понимаешь, как бы это сказать… Во всяком случае, разве я была тогда женщиной, разве могла помочь мужчине, дать мужчине то, что ему нужно?»

Разъехались — он в одну сторону, она в другую. И куда бы, вы думали, ее занесло? В Олбани, а там поступила в бар официанткой. Ей исполнилось двадцать лет, и она поняла, что, хотя голос у нее есть, певицы из нее не получится. Поняла, что для того, чтобы ступить на путь певицы, одного голоса мало. И как ей быть дальше, неизвестно. Словом, погибает. А таких погибающих кругом полно. Ведь Олбани не райские кущи для черных.

Правда, по-моему, Америка для кого хочешь не рай, а если так, то дни господа бога сочтены. Люди говорят, будто они этому богу служат, а как и чем служат, сами не знают. Чувство юмора у него, прямо скажу, препоганое. Будь он мужчиной, наподдать бы ему под зад коленкой, чтобы сбить с него спесь. Но это если бы ты сама была мужчиной.

В Олбани моя мать встретилась с Джозефом, с моим отцом, встретилась с ним на автобусной станции. Она только что уволилась с работы, и он тоже только что уволился с работы. Джозеф на пять лет старше ее, он служил носильщиком на автобусной станции. Приехал в Олбани из Бостона, а специальность у него была тогда — матрос с торгового судна. Но в Олбани он застрял главным образом из-за одной немолодой женщины, которая тогда с ним жила и которая не отпускала его в плаванье. И вот когда моя мать, Шерон, вошла на автобусную станцию с маленьким картонным чемоданчиком, испуганно глядя по сторонам большущими глазами, у него с той женщиной дело шло на разрыв. Работа на автобусных станциях Джозефу не нравилась. А в те годы шла война в Корее, и он знал, что, если не уйдет в плаванье в ближайшее время, быть ему в армии, а для него хуже этого ничего не было. И как иногда случается в жизни, у них у обоих все дошло до точки, в одно и то же время дошло. Вот тут и появилась Шерон.

Джозеф говорит, и я ему верю, что, как увидел он эту женщину, когда она отошла от кассы и села на скамейку — сидит одна и озирается по сторонам, — так сразу решил, что больше он ее из виду не выпустит. Она прикидывалась этакой лихой, занозистой дамочкой, а на самом-то деле сидела и со страху помирала. Он говорит, меня смех разобрал на нее глядя, но такие у нее были испуганные глаза, что не до смеху, только бы не расплакаться.

Времени он не стал терять и подошел к ней.

— Я извиняюсь, мисс, вы случайно не в город едете?

— В какой город? В Нью-Йорк?

— Да, мисс. В Нью-Йорк.

— Да, — сказала она, глядя на него во все глаза.

— Я тоже туда, — сказал он, тут же решив ехать и зная, что денег на билет у него хватит. — Только я плоховато Нью-Йорк знаю. А вы?

— Тоже не очень, — сказала она и совсем уж всполошилась, потому что ей было непонятно, что это за чудик такой и что ему от нее нужно. В Нью-Йорке она бывала несколько раз со своим ударником.

— У меня в Нью-Йорке дядя живет, — сказал он. — Дал мне свой адрес, может, вы знаете, где это? — Нью-Йорка он почти не знал, выходил в плаванье большей частью из Сан-Франциско и дал маме адрес — первое, что пришло в голову, и она совсем уж потерялась. Адрес был где-то недалеко от Уолл-стрит.

— Да, знаю, — сказала мама. — Но по-моему, цветные там не живут. — Она не посмела сказать этому психу, что в тех местах вообще никто не живет, что жилья там нет и никогда не было, одни кафетерии, склады и разные конторы. — Там только белые, — сказала она и стала озираться, куда бы ей убежать.

— Точно, — сказал он. — Мой дядя белый. — И сел рядом с ней.

Ему надо было в кассу за билетом, но он боялся от нее отойти, боялся, что она удерет от него. А тут подали автобус, и она встала. Он тоже встал, поднял ее чемоданчик, сказал: «Разрешите», взял ее под локоть и прошел с ней к билетной кассе, и, пока он покупал себе билет, Шерон стояла рядом с ним. Что ей оставалось делать? Разве только крикнуть: «Помогите!» — а помешать ему сесть в автобус она все равно не могла. Она надеялась, что как-нибудь отделается от него до того, как они приедут в Нью-Йорк.

Словом, в последний раз видел мой папа эту автобусную станцию, в самый последний раз тащил чьи-то чемоданы.

Отделаться от него до Нью-Йорка ей, конечно, не удалось, и он что-то не очень спешил разыскать там своего белого дядюшку. Когда приехали, он помог ей снять комнату в меблирашках, сам же устроился в доме для приезжих Ассоциации молодых христиан. А на другой день пришел за ней с утра и повел ее завтракать. Через неделю он на ней женился и ушел в плаванье, а моя мать, малость ошарашенная всем этим, осталась налаживать свою жизнь.

Она, я думаю, отнесется к моему признанию о ребенке как надо, сестра Эрнестина тоже. Папа, пожалуй, начнет бушевать, но это потому, что он не знает о своей дочери того, что знают мама и Эрнестина. Вот так. Он беспокоиться-то будет по-своему, и это беспокойства проявится в нем сильнее, чем у них.

Когда я наконец взобралась на нашу верхотуру, дома никого не было. Мы живем здесь уже пятый год, и жилье у вас неплохое, хотя это и новостройка. Мы с Фонни думали приспособить себе какую-нибудь мансарду в Гринич-Вилледже и уже много таких осмотрели. Что-нибудь лучшее для нас и придумать было бы трудно, потому что комната в новостройке нам не по карману, и Фонни их ненавидит, и там Фонни не нашлось бы места, где заниматься скульптурой. Другие дома в Гарлеме еще хуже новостроек. В таком жилье не начнешь новую жизнь, слишком много с ним связано, в таком не захочешь растить своего ребенка. Но как подумаешь обо всем этом, так сразу вспомнишь, сколько детей родилось там, где крысы величиной с кошку, где тараканы не меньше мышей, щели шириной с палец взрослого человека, — сколько детей родилось там, и ничего — выжили. О тех, кто не выжил, и вспоминать не хочется, а сказать правду, так всегда становится грустно, когда думаешь об одолевавших такую жизнь или о тех, кто еще одолевает ее.

Я не пробыла дома и пяти минут, как вернулась мама. Она вошла с хозяйственной сумкой в руке, в хозяйственной, как я ее называю, шляпе — обвисшем бежевом берете.

— Ну, как дела, малыш? — Она улыбнулась, но бросила на меня испытующий взгляд. — Как там Фонни?

— Да все так же. Молодцом. Шлет всем привет.

— Хорошо. Адвоката видела?

— Сегодня нет. Мне к нему в понедельник, после работы.

— А был он у Фонни?

— Нет.

Она вздохнула, сняла берет и положила его на телевизор. Я взяла сумку, и мы пошли на кухню. Мама стала разбирать покупки.

Я наполовину прислонилась, наполовину присела на раковину и посмотрела на маму. Потом мне вдруг стало страшно, и в животе у меня будто что-то дрогнуло. Потом я подумала, что беременна уже третий месяц, что сказать надо. Пока еще ничего не заметно, но придет день, и мама опять бросит на меня испытующий взгляд.

И потом вдруг, когда я вот так не то стояла, прислонившись, не то сидела на раковине, а мама была у холодильника и критически осматривала курицу и потом убрала ее, напевая что-то себе под пос — как напеваешь, когда в мыслях у тебя что-то тревожное, что-то тягостное, что вот-вот грянет, вот-вот ударит по тебе, — у меня вдруг появилось такое чувство, будто она уже все знает, давно узнала и только ждет, когда я скажу ей.

Я сказала:

— Мама…

— Да, малыш? — все еще напевая себе под пос.

Но я молчу. И тогда она захлопнула дверцу холодильника, повернулась и поглядела на меня.

Я заплакала. Такой у нее был взгляд.

Минутку она так и простояла у холодильника. Потом подошла ко мне и положила руку мне на лоб, другой тронула меня за плечо. Она сказала:

— Пойдем ко мне. А то скоро отец и Эрнестина придут.

Мы пошли к ней в комнату и сели на кровать, и мама затворила дверь. Она не дотронулась до меня. Она, не двигаясь, сидела на кровати. Ей, верно, надо было взять себя в руки, потому что я-то очень уж расклеилась.

Она сказала:

— Тиш. Ну что это ты! Нашла о чем плакать! — Она придвинулась ближе ко мне. — Фонни сказала?

— Только сегодня. Я решила, что ему надо первому.

— Правильно. А он, наверно, ухмыльнулся от уха до уха? Да?

Я посмотрела на нее искоса и засмеялась.

— Да. Конечно.

— Ты… постой, дай сообразить… наверно, месяца три?

— Почти.

— Чего же ты плачешь?

Тут она дотронулась до меня, обняла и стала покачивать, а я все плачу.

Она дала мне носовой платок, и я высморкалась. Она подошла к окну и тоже высморкалась.

— Теперь слушай, — сказала она. — Хватит с тебя забот, нечего еще дурака валять и убиваться: вот, мол, какая я непутевая. Не такой я тебя вырастила. Будь ты непутевая девка, не сидела бы ты сейчас у меня иа кровати, а работала бы под началом у тюремного надзирателя.

Мама вернулась ко мне и села рядом. Она, видно, ломала голову, подыскивала нужные слова, чтобы выразить свои мысли.

— Тиш, — сказала она. — Когда нас привезли сюда, белый человек не посылал священников читать над нами разные слова, если приходило нам время рожать младенцев. И вы с Фонни все равно были бы сейчас вместе — венчанные или невенчанные, кабы не тот же белый человек. Так вот слушай, как тебе дальше быть. Береги ребенка, что бы там ни случилось. Вот она твоя забота, и только твоя. За тебя этого никто не сделает. А мы — все мы будем рядом с тобой. И не беспокойся, мы вызволим Фонни из тюрьмы. Это будет нелегко, знаю, все знаю, но ты не беспокойся. А ребятенок… да для Фонни лучше ничего и быть не может. Ему этот ребятенок нужен. Он с ним все одолеет…

Она поддела одним пальцем меня за подбородок — есть у нее такая манера — и с улыбкой посмотрела мне в глаза.

— Втолковала я тебе, Тиш, как надо поступать?

— Да, мама. Да.

— Ну так вот — скоро придут папа и Эрнестина, мы сядем все за стол, и я сама оглашу нашу семейную новость. Так будет проще. Как ты считаешь?

— Да. Да.

Она встала с кровати.

— Ты это сними с себя, ложись и полежи. А потом я за тобой приду.

Она отворила дверь.

— Хорошо, мама… Мама!

— Да, Тиш?

— Спасибо тебе, мама.

Она рассмеялась.

— Не знаю, дочка, за что ты меня благодаришь, но пожалуйста, пожалуйста, хоть и не стоит того.

Она притворила за собой дверь, и я услышала, как она ходит по кухне. Я сняла туфли и пальто и вытянулась на кровати. Был тот час, когда начинает темнеть, когда с улицы начинают доноситься вечерние звуки.

Зазвонил звонок. Я услышала, как мама крикнула: «Сейчас открою!» — и снова вошла ко мне. Она несла стаканчик с водой, куда была добавлена самая малость виски.

— Ну-ка. Сядь. Выпей. Это тебе поможет.

Потом притворила за собой дверь спальни, и я услышала постукивание ее каблуков в коридоре, ведущем к входной двери. Это пришел папа, он был в хорошем настроении, и до меня донесся его смех.

— Тиш дома?

— Она немножко соснула. Пришла усталая.

— Видала Фонни?

— Да. Фонни видала. И нагляделась, какая она там внутри, эта тюряга. Вот я ее и уложила.

— А как там с адвокатом?

— Она в понедельник с ним повидается.

Папа хмыкнул, я услышала, как открылась и захлопнулась дверца холодильника и он налил себе пива.

— А Эрнестина?

— Скоро придет. Она задержалась на работе.

— Как ты думаешь, во сколько нам станет этот паршивый адвокатишка, пока суд да дело?

— Ты, Джо, сам прекрасно знаешь, какой толк меня об этом спрашивать.

— Уж наверно, огребет немало.

— Ну и бог с ним!

Мама уже налила себе джина с апельсиновым соком и сидела за столом напротив него. Она покачивала ногой, думая, как ей быть.

— Ну что там у тебя сегодня?

— Ничего, порядок.

Папа работает в порту. В плаванье он больше не ходит. «Порядок» означает у него, что за весь день ему, видно, не пришлось лаяться на работе больше, чем с одним-двумя, и не пришлось угрожать кому-нибудь смертоубийством.

Фонни подарил маме одну из своих первых работ. Это было года два назад. Статуэтка всегда чем-то напоминала мне папу. Мама поставила ее на маленький столик в гостиной. Она не очень высокая, вырезана из черного дерева. Обнаженный мужчина одной рукой касается лба, другой слегка прикрывает пах. Ноги длинные, очень длинные, очень широко расставлены, одна точно впечаталась в землю и ей не двинуться, и вся фигура выражает муку. Очень странно, что такую вещь сделал, в сущности, юнец. Странно, пока не задумаешься. Фонни ходил в ремесленную школу, где ребят учат делать разное дерьмо, разные никому не нужные вещи, например ломберные столики, и скамеечки для ног, и шифоньерки, которые никто никогда не купит, потому что кому нужна мебель ручной работы? Не богачам же. Богатые говорят, что наши ребята тупые, ни к чему не способные, и поэтому учат их ремеслу. А наши ребята совсем не тупицы. Но те, кто ведает такими школами, делают все, чтобы из учеников ни один не выделился, и на самом-то деле готовят из них рабов. Фонни не желал с этим мириться и бросил школу, прихватив с собой почти весь материал из мастерской. На это у него ушла чуть ли не вся неделя: один день таскал инструмент, другой — дерево. С деревом было потруднее, потому что ни в карман, ни под пиджак его не сунешь. Наконец они с приятелем забрались затемно в помещение школы, чуть ли не все, что нашли в мастерской, сперли и вывезли на машине брата этого приятеля. Часть добычи спрятали в подвале у одного знакомого швейцара, инструмент Фонни притащил ко мне, а деревяшки его до сих пор лежат у меня под кроватью.

Фонни нашел себя, нашел то, что ему хотелось делать, и это уберегло его от смерти, которая только и ждет, чтобы унести с собой детей нашего поколения. Хотя у смерти было много разных обличий, хотя люди умирали молодыми от разных причин, сама смерть была проще простого, и то, что вело к ней, тоже было проще простого — вроде чумы. Ребятам говорили, что они ни хрена не стоят, и все вокруг подтверждало это. Они боролись, они боролись, но падали замертво, как мухи, и клубились на мусорных кучах своих жизней, тоже как мухи. И может, я потому так и цеплялась за Фонни, может, потому Фонни спас меня, что он чуть ли не единственный из всех мальчишек, кого я знала, не баловался со шприцем, не накачивался дешевым вином и не нападал на прохожих на улицах, не грабил магазинов и никогда не ходил распрямлять волосы — так они у него курчавые и росли. Он начал работать поваром в закусочной, чтобы и кормиться там, подыскал подвальное помещение, где занимался резьбой по дереву, и бывал у нас чаще, чем у себя дома.

У них в семье то и дело разыгрывались скандалы. Миссис Хант не выносила Фонни или не мирилась с его замашками, а обе сестры Фонни во всем подражали матери — особенно последнее время, потому что им приходилось ужасно трудно. Их всячески готовили к замужеству, но достойных себе мужей они не находили. Это были самые обыкновенные гарлемские девушки, хотя им и удалось поступить в Городской колледж. Но в Городском колледже жизнь ничем их не радовала, решительно ничем: те из черных братьев, кто был со степенями, в таких не нуждались; те, кто хотел жениться на черных, женились на черных, те, кто на белых, женились на белых. Так они и остались ни с чем и всю вину за это взвалили на Фонни. Фонни спасу не было от материнских молитв, больше похожих на проклятья, и сестринских истерик, больше похожих на оргазм. А Фрэнк — куда ему было тягаться с этими тремя ведьмами. Но когда он выходил из себя, можете себе представить, какой крик стоял у них в доме! И Фрэнк начал попивать. Я его не осуждаю. Иногда он забредал к нам, будто Фонни ищет. Ему приходилось похуже Фонни, портновскую мастерскую он потерял и работал теперь на швейной фабрике. И уже зависел от Фонни, как Фонни когда-то зависел от него. Так что вы сами видите, некуда им было приткнуться. Фрэнк ходил по барам, но Фонни баров не любил.

Та страстность, которая когда-то спасла Фонни, теперь навлекла на него беду и усадила за решетку. Потому что он нашел свое дело — дело всей своей жизни, нашел себя, — и это можно было понять с первого взгляда. Он никому не желал подчиняться. А это преступление в нашей хреновой свободной стране. Будь добр, подчинись. А не хочешь, значит, ты плохой негр. Вот это полисмены и учуяли в нем, когда он перебрался в Гринич-Вилледж.

Пришла Эрнестина — высокая, худущая. Мне слышно, как она поддразнивает папу.

Эрнестина работает в благотворительном центре с детьми из неимущих семей — дети лет четырнадцати-пятнадцати, белые и черные, мальчики и девочки. Работа очень тяжелая, но она находит в ней смысл, а если бы не находила, наверно, и не вытянула бы. Странно, как у людей получается. Девчонкой Эрнестина была самая что ни на есть пустельга. То и дело бегала завиваться, платья всегда чистенькие, и вечно вертелась перед зеркалом, будто глазам своим не верила, до чего же она хороша. Я терпеть ее не могла. Эрнестина была старше меня на четыре года и считала ниже своего достоинства знаться со мной. Мы дрались как кошка с собакой или, вернее, как две сучки.

Мама старалась не принимать этого слишком близко к сердцу, она думала, что Сестрица — я звала ее Сестрицей, чтобы не называть по имени, а может, чтобы подтвердить на нее свои права, — что Сестрица создана для эстрады и эстрадой кончит. Такая мысль не наполняла ее сердце радостью, но ей, моей матери, Шерон, не следовало забывать, что было время, когда она сама собиралась стать певицей.

И вдруг все изменилось сразу, будто встали однажды утром — и все по-другому. Во-первых, Эрнестина выросла — вытянулась и похудела. Она стала носить брюки, завязывать сзади волосы и читать книгу за книгой, будто книги, того и гляди, выйдут из моды. Когда бы я ни пришла из школы, она всегда лежала с книгой, свернувшись где-нибудь калачиком или просто на полу. Газеты она перестала читать. В кино больше не ходила. «Хватит с меня жевать эту брехню, которой нас белые пичкают, — говорила Эрнестина. — И так уж завалили мне все мозги дерьмом». Но в то же время в сухаря она не превратилась, как была приятной, так и осталась. И не было у нее привычки рассуждать вслух, во всяком случае подолгу, о прочитанном. И ко мне стала относиться гораздо лучше. И лицо у нее начало меняться. Оно стало более резким, более замкнутым и очень похорошело. Узкие, продолговатые глаза потемнели от того, что им теперь открылось.

Она раздумала поступать в колледж и какое-то время проработала в больнице. Там ей встретилась одна девочка, и эта девчушка умирала, потому что в свои двенадцать лет она была отпетая наркоманка. И не черная. А из Пуэрто-Рико. И тогда Эрнестина пошла работать с детьми.

— Иезавель где?

Она дала мне такое прозвище после того, как меня взяли в косметический отдел универмага, где я теперь работаю. В универмаге сочли, что поставить на такую работу цветную очень смело, очень прогрессивно с их стороны. Я с утра до вечера торчу за прилавком, будь он проклят, за день до того наулыбаюсь, что у меня коренные зубы начинает ломить, и без конца даю усталым пожилым дамам нюхать тыльную сторону моей руки. Эрнестина уверяет, что, когда я прихожу домой, от меня несет, как от луизианской шлюхи.

— Дома. Прилегла у меня.

— Она здорова?

— Просто устала. Ходила к Фонни.

— Как там Фонни — держится?

— Держится.

— О господи! Чего-нибудь выпить, что ли! Сегодня мне готовить?

— Нет. Я сама сейчас кастрюльками займусь.

— Виделась она с мистером Хэйуордом?

Арнольд Хэйуорд — адвокат. Эрнестина нашла его через свое учреждение, которому как-никак приходится иметь дело с юристами.

— Нет. В понедельник после работы к нему поедет.

— Ты поедешь с ней?

— Надо, наверно.

— Да. По-моему, тоже. Папа, перестань ты сосать пиво. Тебя и так уже разносит… До вашего прихода я еще с ним поговорю, позвоню ему с работы. Тебе, может, джина подлить? А, старик?

— Поставь его вот сюда, доченька, и пусть стоит, а я как встану…

— Ну-ну, вставай!

— …и как врежу тебе! Ты бы лучше Арету послушала, как она поет «Уважение»! А знаешь, что Тиш говорит? Будто этот адвокат еще денег потребует.

— Папа, мы ему вперед заплатили и поэтому и платьишка себе теперь не можем купить. И впереди еще судебные издержки. Но, пока он не добьется суда над Фонни, ему больше ничего не причитается.

— Говорит, дело сложное.

— Ишь ты! А не сложное, зачем тогда адвокаты?

— Затем, чтобы деньги получать, — сказала мама.

— Ну, ладно. С Хантами какой-нибудь разговор был?

— Ты что, не знаешь? Они ничего и слышать не хотят. Миссис Хант и обе ее красотки считают себя опозоренными. А у Фрэнка, бедняги, ни гроша за душой.

— Ладно. Только не надо распространяться об этом при Тиш. Как-нибудь сами справимся.

— А ну их ко псам! Но ничего, справимся. Фонни, он вроде член нашей семьи.

— Он и есть член семьи, — сказала мама.

Я зажгла свет в маминой комнате — пусть знают, что я встала, — и посмотрела на себя в зеркало. Потом слегка пригладила волосы и вышла на кухню.

— Н-да, — сказала Эрнестина, — не очень-то тебя дневной сон украсил, но все-таки молодец — держишься.

Мама сказала, что если мы хотим поужинать, то чтобы убрали свои задницы из кухни, и мы вышли в гостиную.

Я села на скамеечку, прислонилась к папиному колену. Было семь часов, и улица шумела вовсю. Во мне все утихло после такого длинного дня, и я почувствовала, что мой ребенок по-настоящему становится реальностью. Не то чтобы мне раньше в него не верилось, но теперь мы стали будто наедине с ним. Сестрица не зажгла верхнего света. Она завела пластинку Рэя Чарльза и села на диван.

Я слушала музыку и уличный шум, а папина рука легко касалась моих волос. И все это сливалось одно с другим — уличный шум, голос Рэя, и звуки рояля, и отцовская рука, и силуэт сестры, и свет и звуки из кухни. Мы — точно картинка, попавшая в ловушку времени: уже сотни лет люди сидят в комнате, дожидаются ужина, слушают блюзы. И все это — наше терпение, прикосновение папиной руки, возня матери на кухне, то, как на нас падал свет, как за всем этим звучала музыка, движение Эрнестининой головы, когда она закуривала сигарету, движение ее руки, бросившей спичку в пепельницу, приглушенного голоса с улицы, эта ярость и неотступная, но торжествующая печаль — все это медленно, медленно формировало моего ребенка. Я подумала: может, у него будут глаза как у Фонни? И в сущности, не очень уж давно кто-то думал о глазах Джозефа — моего отца, чья ладонь касалась моих волос. И меня вдруг поразило то, что я знала, но над чем до сих пор как-то не задумывалась: это ребенок и Фонни и мой, мы сотворили его вместе — мы оба. Я не очень-то хорошо знала себя и Фонни. Какие мы — если оба? А потом мои мысли как-то перешли к Фонни, и я улыбнулась. Отец потер мне лоб рукой, Я вспомнила прикосновение Фонни, вспомнила Фонни в моих объятиях, его дыхание, его ласку, его запах, его тяжесть и то страшное, то чудесное проникновение, и как его дыхание прерывается в горле все глубже и глубже, словно перехваченное золотой ниткой, и он проникает не столько в меня, сколько в какое-то царство, которое лежит за его глазами. Вот так он работал по дереву. Вот так он работал с камнем. Если бы я никогда не видела его за работой, то, может, так и не узнала бы, что он любит меня.

Какое это чудо — знать, что тебя кто-то любит.

— Тиш…

Эрнестина с сигаретой в руке.

— Что?

— Во сколько у тебя встреча с адвокатом в понедельник?

— После шести. После Фонни. Буду у него около семи часов. Он сказал, что все равно задержится в конторе.

— Если опять заговорит о деньгах, скажешь ему, чтобы позвонил мне. Слышишь?

— Какой смысл? Раз ему мало, значит, мало.

— Ты делай, как тебе сестра велит, — сказал папа.

— С тобой, — сказала Эрнестина, — он не так будет разговаривать, как со мной. Усекла?

— Да, — сказала я наконец. — Усекла. — Но что-то в ее голосе — не могу объяснить почему — смертельно меня испугало. И я снова, как весь этот день, была один на один со своей бедой. Никто не сможет мне помочь, даже Сестрица, То, что она твердо решила помочь, это я знала. Но я вдруг почувствовала, что ей тоже страшно, хотя тон у нее был спокойный, уверенный. Я поняла, что, работая с подростками, она знает про такие дела. Мне хотелось спросить ее, как они своего добиваются. Мне хотелось спросить, добиваются ли вообще.

Когда мы у себя одни, то едим на кухне — пожалуй, самой главной комнате у нас в доме, комнате, где случается все, что случается, где все берет свое начало, все формируется и подходит к концу. И вот, когда мы поужинали в тот вечер, мама подошла к буфету и вернулась к нам с бутылкой — с бутылкой очень-очень старого французского коньяка, которая хранилась у нее уже много лет. Эти бутылки она держала еще с тех пор, как была певицей и жила со своим ударником. Бутылка была последняя. Она поставила ее на стол перед Джозефом, и она сказала:

— Откупори.

Потом принесла четыре рюмки и выждала, когда Джозеф откупорит бутылку, Джозеф и Эрнестина смотрели на маму, похоже не догадываясь, что она такое задумала. Но я знала — что, и сердце у меня екнуло.

Папа откупорил бутылку. Мама сказала:

— Джо, ты хозяин в доме. Разлей по рюмкам.

Странно бывает иной раз: когда вот-вот что-то должно случиться, ты уже чуешь, как все это будет. Да нет! Ты знаешь наверняка. Ты просто не успела сказать себе про это, а сейчас и вовсе не успеешь. Папа так изменился в лице, что я описать не могу. Черты лица у него стали четкие, будто высеченные из камня, каждая линия, каждая складка вдруг сделалась чеканной, а глаза черным-черны. Он ждал — неподготовленный, беспомощный, — ждал того, что сейчас станет словами, станет действительностью, родится на свет божий.

Сестрица сидела, глядя на маму глазами очень спокойными глазами очень удлиненными, суженными, и чуть улыбалась.

На меня никто не смотрел. Меня будто не было. Я присутствовала, но будто не обо мне речь. Будто не я, а Фонни был здесь, и мой ребенок, пробуждаясь от долгого, долгого сна, начинал ворочаться, слышать и быть — быть где-то у меня под сердцем.

Папа разлил коньяк, и мама дала всем по рюмке. Она взглянула сначала на Джозефа, потом на Эрнестину, потом на меня — мне она улыбнулась.

— Это наша присяга, — сказала она. — Нет, я не сошла с ума. Мы пьем за нового пришельца. У Тиш и Фонни родится ребенок. — Она тронула Джозефа. — Пей, — сказала она.

Папа пригубил рюмку, глядя на меня. Никто как будто не смел заговорить первым, до него. Я глядела на папу. Я не знала, что он скажет. Джозеф поставил рюмку на стол. Потом снова взял ее. Он пытался сказать что-то, хотел сказать, но не мог. И посмотрел на меня, точно силясь узнать что-то, силясь прочесть это на моем лице. Странная улыбка бродила у его лица — где-то близко, но не на самом лице, и он точно путешествовал во времени — назад, вперед. Он сказал:

— Ничего себе новость. — Потом опять отхлебнул из рюмки и сказал: — А ты не хочешь выпить за своего малыша, Тиш?

Я сделала маленький глоток и поперхнулась, и Эрнестина похлопала меня по спине. Потом обняла меня. На щеках у нее были слезы. Она улыбнулась мне, но ничего не сказала.

— И давно это? — спросил папа.

— Около трех месяцев, — сказала мама.

— Да. И по моим расчетам так, — сказала Эрнестина, удивив меня.

— Три месяца! — сказал папа, точно пять месяцев или два месяца изменили бы дело и все стало бы понятнее.

— С марта, — сказала я. Фонни арестовали в марте.

— Пока вы бегали вдвоем и искали себе жилье, чтобы можно было пожениться, — сказал папа. Его глаза были полны вопросов, такие вопросы он мог бы задать своему сыну — по крайней мере черный, мне кажется, мог бы, но расспрашивать дочь было нельзя. Меня вдруг взяла злость, что я не сын, но это тут же прошло. Отцы и сыновья — это одно. Отцы и дочери — совсем другое.

Не надо слишком глубоко вникать в тайну. Она совсем не проста и совсем не безопасна. Мы не так уж много знаем о себе. По-моему, лучше знать, что ты не знаешь, и тогда будешь расти вместе с этой тайной по мере того, как эта тайна растет в тебе. Но в наше время все всё знают, вот почему столько людей, особенно белых, чувствуют себя такими потерянными.

И я подумала: а как Фрэнк отнесется к тому, что его сын Фонни скоро станет отцом? Потом поняла, что первая мысль, которая появится у всех: но ведь Фонни в тюрьме! Так подумает Фрэнк; это будет его первая мысль. Фрэнк подумает: «Если что-нибудь случится, мой сын никогда не увидит своего ребенка». И Джозеф сейчас подумал: «Если что-нибудь случится, у ребенка моей дочки не будет отца». Да. Вот такая мысль, никем не высказанная, захолаживала воздух у нас на кухне. И я чувствовала, что мне надо что-то сказать. Но я слишком устала. Я прислонилась головой к плечу Эрнестины. Сказать мне было нечего.

— А ты правда хочешь этого ребенка? — спросил меня отец.

— Да, да! — ответила я. — И Фонни тоже хочет. Это же наш ребенок, — сказала я. — Понимаете? Наш. И Фонни не виноват, что его посадили в тюрьму. Он ведь не убежал и вообще ничего плохого не сделал. Мы… — Это было единственное, что я могла ответить на не заданные им вопросы. — Мы всегда дружили, с самого детства, и вы это знаете. И мы уже были бы женаты, да вот… вот…

— Отец все знает, — сказала мама. — Он за тебя беспокоится.

— Ты только не думай, будто я думаю, что ты непорядочная или еще там какие-нибудь глупости, — сказал папа. — А спросил я потому, что ты такая еще молодая, вот и все, и…

— Трудновато, но ничего, справимся, — сказала Эрнестина.

Эрнестина знает папу лучше, чем я. Наверно, ей с малых лет казалось, что наш папа любит меня больше, чем ее. Это неправда, и теперь она давно все уразумела — ведь разных людей и любят по-разному, — но, когда мы были маленькие, ей, наверно, так казалось. У меня такой вид, будто я ни с чем не справлюсь, у нее такой, что ей все нипочем. Если у тебя вид беспомощный, люди к тебе относятся по-одному, если напористый — по-другому, но ведь тебе не видать, какой тебя люди видят, и это очень больно. Может, поэтому моя Сестрица вечно торчала перед зеркалом, когда мы еще были девчонками. Она говорила: «Ну и наплевать! Зато у меня голова». Конечно, это делало ее еще более напористой, что ей было совсем ни к чему. Только уж такие мы уродились и потому иногда делаем из себя черт те что. Но для Эрнестины это все дело прошлое. Ей известно, что она собой представляет или по крайней мере чего она собой ни в коей мере не представляет, поскольку мою Сестрицу больше не страшат бунты тех сил, с которыми ей приходится иметь дело, и она уже научилась, как их использовать и укрощать. Сестрице теперь действительно все нипочем, и она может перебить папу на полуслове, чего я вот никак не могу. Она чуть отодвинулась от меня и сунула мне в руку рюмку.

— Выше голову, сестра, — сказала она и чокнулась со мной. — За спасение детей, — сказала она негромко и выпила все до дна.

Мама сказала:

— За новорожденного.

И папа сказал:

— Надеюсь, будет мальчик. Фрэнк, дурной, совсем ошалеет от радости. — Потом взглянул на меня. — Ты не против, если я сам ему скажу? — спросил он. — А, Тиш?

Я сказала:

— Нет, пожалуйста.

— Ну что ж, — сказал он, улыбнувшись во весь рот. — Тогда я и махну к нему сейчас.

— Может, лучше сначала позвонить? — сказала мама. — Ты же знаешь, он дома не любит сидеть.

— А я бы с удовольствием этим девицам доложила, — сказала Эрнестина.

Мама рассмеялась и сказала:

— Джо, да позвони ты им, пусть все сюда приезжают. Да что в самом деле! Сегодня суббота, время не позднее, и у нас еще много коньяку в бутылке. По-моему, так будет лучше.

— Ты как, Тиш? — спросил папа.

— Что ж, придется, — сказала я.

Тогда папа встал, с минуту смотрел на меня, а потом пошел в гостиную к телефону. Он мог бы позвонить по настенному аппарату на кухне, но у него на губах была та зловещая улыбка, с какой он проворачивает свои дела, а нас предупреждает: вы не суйтесь.

Мы слышали, как он набрал номер. Это был единственный звук в доме. Потом послышались гудки в трубке. Папа откашлялся.

Мы услышали:

— Миссис Хант?.. Добрый вечер, миссис Хант. Это Джо Риверс. Будьте любезны, можно мне Фрэнка, если он дома?.. Спасибо, миссис Хант.

Мама хмыкнула и подмигнула Эрнестине.

— А-а!.. Ну, как ты там? Да, это я, Джо. Ничего, в порядке… да я все больше дома сижу… Подожди, слушай… А, да! Тиш видела его сегодня. Да он ничего. Слушай, ты… есть тут один разговор, потому я и звоню. Да нет, нельзя обо всем по телефону. Слушай! Это всех нас касается… Да. Слушай… Да перестань ты лопотать. Садитесь все в машину и приезжайте к нам. Сейчас. Да. Вот-вот. Сейчас… Что? Слушай, ну что ты за человек! Я же говорю, это всех нас касается… Наши тоже не расфуфыренные. Может хоть в халате приехать. Плевал я на это. Да помолчи ты, мать твою так… Я и то стараюсь повежливее. Ладно, ладно! Не кипятись. Погрузи ее на заднее сиденье и давай сюда. Слушай, ты… Дело серьезное. Стой! Захвати ящик с пивом на шесть банок. Приедешь, я деньги верну… Да… Слушай! Вешай трубку и вези свою задницу… всю вашу семейную задницу сюда, к нам. Чтоб через минуту были здесь. Пока.

Он вернулся на кухню, ухмыляясь.

— Миссис Хант наряжается, — сказал он и сел за стол. Потом посмотрел на меня. Улыбнулся чудесной улыбкой. — Поди ко мне, Тиш, — сказал он, — и сядь к отцу на колени.

Я почувствовала себя настоящей принцессой. Кроме шуток, честное слово! Он обнял меня, посадил к себе на колени, поцеловал в лоб и провел ладонью по волосам, сначала взъерошив их, а потом мягко пригладив.

— Ты хорошая девочка, Клементина, — сказал он. — Я тобой горжусь. Не забывай этого.

— Пусть только посмеет забыть! — сказала Эрнестина. — Я ее тогда выпорю.

— Это беременную-то! — воскликнула мама и отпила из рюмки, и тут нас всех прорвало. Отцовская грудь содрогнулась от хохота, я чувствовала лопатками, как она ходит ходуном, и в этом хохоте была яростная радость, невыразимое чувство облегчения вопреки всему, что висело у нас над головой. Да, я его дочь. Я нашла человека, которого люблю и который любит меня, и он вздохнул свободнее, он самоутвердился.

Ведь ребенок у меня в животе, по сути дела, и его ребенок, потому что, не будь Джозефа, не было бы и Тиш. Наш смех на кухне стал нашим бессильным ответом на чудо. Этот ребенок был наш ребенок. Он на пути к нам, большая рука моего отца, лежавшая у меня на животе, поддерживала и согревала его. Вопреки всему, что висело у нас над головой, ему было обещано благополучие. Его послала любовь, льющаяся из нас, — послала к нам. Куда это может завести, никто не знал, но сейчас мой отец Джо был готов ко всему. В смысле более драматическом, более глубинном этот ребенок больше, чем обе дочери, был плодом его чресел. Никаким ножом не отсечь его от жизни до появления на свет этого ребенка. И я точно почувствовала, что это чувствует и он, ребенок, который еще лежит неподвижно. Я тотчас почувствовала, что он встрепенулся, ответив на прикосновение руки моего отца, и ударил меня вверх под ребра. Что-то запело, замурлыкало во мне, и вдруг к горлу подступила тошнота, какая бывает по утрам, и я уронила голову отцу на плечо. Он сидел, обняв меня. В комнате было очень тихо. Тошнота прошла.

Шерон смотрела на нас, улыбаясь, покачивая ногой, думая, как быть дальше. Она снова подмигнула Эрнестине.

— Ну-с, — сказала Эрнестина, вставая, — что же, нам тоже принарядиться в честь миссис Хант?

И тут нас опять прорвало.

— Эй вы! Надо с ними полюбезнее, — сказал Джозеф.

— Будем полюбезнее, — сказала Эрнестина. — Еще как будем.

Ты воспитал нас правильно. Только вот платьев нам не покупал. — И обращаясь к маме: — Миссис Хант и обе эти девицы, они при гардеробе. Куда нам с такими тягаться, — сказала она голосом, полным отчаяния, и села за стол.

— Я портновской мастерской не держал, — сказал Джозеф и заглянул мне в глаза и улыбнулся.

Странно, как все получилось, когда мы с Фонни сошлись в первый раз. Странно потому, что мы оба знали: так будет. Нет, я не совсем правильно говорю. Мы не знали, что так будет. И вдруг — вот оно. И тогда мы поняли, что это всегда было в нас и только поджидало своей минуты. Этой минуты мы не заметили. Но она, минута, еще издавна все про меня и про Фонни замечала — сидела себе с независимым видом, поджидая нас, играла в карты, грохотала громами, ломала хребты в драках и все поджидала, поджидала, а мы тащились после школы домой навстречу друг другу.

Послушайте! Я поливала водой голову Фонни и терла ему спину, когда он мылся в ванне, но это было давным-давно. И клянусь, не помню, видела я когда-нибудь его секс или нет, но, наверно, видела. Мы с ним никогда не играли в доктора, но с другими мальчишками я в эту довольно-таки мерзкую игру играла, а Фонни, конечно, играл с другими девчонками и мальчишками. Не помню, чтобы мы когда-нибудь любопытничали насчет телес друг друга — это тоже уловка той сторожкой минуты, к которой мы знали, что приближаемся. Фонни слишком любил меня, мы были слишком нужны друг другу. Мы были каждый частицей друг друга, плотью от плоти друг друга и принимали друг друга так целиком, так безраздельно, что мысли о плоти никогда не приходили нам в голову. У него были ноги, и у меня были ноги, это не все, что мы знали о себе, но только ими мы и пользовались. Ноги возносили нас вверх по лестнице, спускали вниз по лестнице и всегда вели навстречу друг другу.

Вот почему между нами ни разу не возникало чувство стыда. Я долгое время была плоскогрудая. У меня только сейчас стала появляться грудь — это из-за ребенка, а бедер и до сих пор нет. Я так нравилась Фонни, что он не понимал, что любит меня. Он мне так нравился, что другие мальчики для меня не существовали. Я их не замечала. Я не догадывалась, что все это значит. Но сторожкая минута, которая выслеживала нас в пути и все ждала, ждала, она знала все.

Как-то вечером — ему было тогда двадцать один, а мне восемнадцать — Фонни проводил меня домой, обнял и поцеловал на прощание и вдруг отшатнулся. Я сказала «спокойной ночи» и побежала вверх по лестнице. Но в ту ночь заснуть мне так и не удалось: что-то случилось. Он перестал приходить к нам, и я не видела его недели две-три. Это было, когда он вырезал и подарил маме ту деревянную фигурку.

День, когда он подарил ее, был субботний. После того как он подарил ее маме, мы вышли из дому и пошли гулять. Я была счастлива, что вижу его после такого большого перерыва, и чуть не плакала. Все теперь стало другое. Я шла по улицам, которых раньше никогда не видела. Лица людей, окружавших меня, я тоже раньше не видела. Мы шли в молчании, и оно звучало нам музыкой. Может, первый раз в жизни я была счастлива, я знала, что я счастлива, и Фонни держал меня за руку. Как в то давнее воскресное утро, когда его мать вела нас в церковь.

Волосы у Фонни были теперь не на пробор, а шапкой курчавились на голове. И синего костюма на нем не было, и вообще он был не в костюме, а в старенькой, черной с красным куртке и стареньких серых вельветовых брюках. Башмаки у него были грубые, заскорузлые, и от него пахло усталостью.

Он был прекраснее всех, кого я знала за всю свою жизнь.

Походка у него была неторопливая, длинноногая, кривоногая. Мы спускались вниз по лестнице к поезду метро, и он не выпускал моей руки. Подошедший поезд был набит битком, и он обнял меня за плечи, оберегая от толкотни. Я вдруг подняла голову и взглянула ему в лицо. Этого никому не описать, а я даже пробовать не стану. Лицо у него было огромнее мира, глаза глубже солнца, необъятнее пустыни, в этом лице было все, что случалось на земле с начала времен. Он улыбнулся — легкой улыбкой. Я увидела его зубы и снова, как в тот раз, когда он плюнул мне в рот, увидела дырку, где не хватало того, выбитого. Вагон покачивало, он обнял меня покрепче, и вздох, какого я раньше у Фонни не слышала, будто зашелся у него в груди.

Поразительно это первое открытие, когда ты вдруг ощущаешь, что у другого человека есть тело, — это открытие чужого тела и делает его чужим. Значит, и у тебя тоже есть тело. С ним тебе жить до конца дней твоих, и оно укажет, каким путем пойдет твоя жизнь.

Меня вдруг ошеломило сознание, что я девственница. Да, девственница! Я удивилась — как же так? Удивилась — почему? Наверно, потому, что я всегда, не задумываясь, знала, что всю свою жизнь проживу с Фонни. Мне даже в голову не приходило, что моя жизнь может сложиться по-другому. Значит, я была не только девственница, я была еще совсем ребенок.

Мы вышли из метро на Шеридан-сквере в Гринич-Вилледже. Мы пошли по Четвертой Западной улице. В субботу везде полно народу, улица точно ходила враскачку от этих толп. Встречные были все больше молодежь, ее сразу видно. Но мне они не казались молодыми. Они пугали меня, и тогда я не могла бы объяснить, в чем тут дело. Я думала: это потому, что они образованные, не то, что я. И так оно и было на самом деле. Но теперь я начинаю понимать, что не такие уж они умные. Они все были на один покрой: походка, голоса, смех, неряшливая одежда, выставляющая напоказ бедность, настолько чуждую им на самом деле, — как эта их «бедность» бесконечно далека и от меня. Многие черные и белые шли вместе; кто из них кому подражал, не знаю. Они были такие свободные, они ни во что не верили и не понимали, что эта иллюзия — единственная их правда, а их поведение задано им со стороны.

Фонни посмотрел на меня. Был седьмой час.

— Ты как, ничего?

— Ничего. А ты?

— Хочешь поесть где-нибудь здесь, или хочешь подождать, пока мы к себе вернемся, или хочешь пойти в кино, или хочешь выпить немножко винца, или чего-нибудь покрепче, или пива, или чашку кофе? Или хочешь еще немного погулять, пока не надумаешь? — Он улыбнулся милой, теплой улыбкой и легонько тянул меня за руку, раскачивая ее на ходу.

Мне было хорошо, но в то же время я чувствовала себя неловко. Раньше у меня никогда не было чувства неловкости при нем.

— Давай сначала сходим в парк. — Мне почему-то хотелось подольше побыть на воле.

— Ладно. — Он все еще улыбался странной улыбкой, точно с ним вот только что случилось что-то замечательное в пока никто во всем мире этого не знает, кроме него. Но скоро он кому-то все расскажет, в этот кто-то буду я.

Мы пересекли людную Шестую авеню. Сколько народу, в все разные, все в погоне за субботним вечером. На нас никто не смотрел, потому что мы шли вдвоем и оба мы были черные. Потом, когда мне случалось проходить по этим улицам одной, все было по-другому, и люди вели себя по-другому, и я уже была далеко не ребенком.

— Пойдем вот так, — сказал он, и мы пошли по Шестой авеню к Бликер-стрит. Потом вышли на Бликер, и Фонни заглянул в большую витрину «Сан-Ремо». Из знакомых ему в «Сан-Ремо» никого не было, и все там казались усталыми, мрачными, будто им не хотелось ни бриться, ни переодеваться к этому ужасному для них вечеру. Люди под усталым светом люстр были ветераны неописуемых сражений. Мы все шли и шли. Народу на улицах стало еще больше: подростки, черные и белые, и полисмены. Фонни шел, чуть выше подняв голову, его рука чуть крепче сжимала мою руку. У переполненного кафе толпились на тротуаре мальчишки и девчонки. Автомат крутил «Вот она, жизнь» Ареты. Странно! Люди высыпали на улицы, все гуляли, разговаривали, как всегда и везде, но не чувствовалось тут дружелюбия. Тут было что-то жестокое, пугающее. Бывает, смотришь и видишь: как будто настоящее, а оказывается — призрак, и вдруг заходишься от страха истошным криком. Все будто как в Гарлеме — пожилые люди сидят у себя на крылечках, ребята гоняют по улице, машины медленно двигаются сквозь этот водоворот, полицейская стоит на углу, в ней два полисмена, другие не спеша прохаживаются по тротуару. Все как в Гарлеме, но чего-то не хватает, а может, наоборот, добавлено что-то лишнее. Здесь было страшно. Нам приходилось пробираться сквозь толпу с осторожностью, потому что эти люди были слепые. Нас толкали, и Фонни обнял меня за плечи. Мы миновали таверну «Минетта», пересекли Минетта-лейн, миновали газетный киоск на следующем углу и по диагонали пошли в парк, притулившийся в тени новых давящих корпусов Нью-Йоркского университета и новых жилых махин к востоку и к северу. Мы прошли мимо мужчин, из поколения в поколение играющих в шахматы под светом фонарей, и мимо хозяев, прогуливающих своих собак, и мимо светловолосых молодцов в туго обтягивающих брюках, которые быстро взглядывали на Фонни и отрешенно смотрели на меня. Мы сели лицом к арке на каменный парапет недействующего фонтана. Вокруг нас были людские толпы, но я по-прежнему чувствовала эту ужасающую нехватку дружелюбия.

— Мне иногда приходилось ночевать здесь в парке. Не скажу, чтобы это было приятно. — Фонни закурил сигарету. — А тебе дать?

— Сейчас нет. — Раньше мне хотелось побыть на воле. Но теперь меня тянуло куда-нибудь под крышу, подальше от этих людей, прочь из этого парка. — А почему ты здесь ночевал?

— Задерживался допоздна. Не хотел будить своих. А голодный был, ни крошки во рту с утра!

— Мог бы к нам прийти.

— Вас тоже не хотел будить. — Он сунул пачку сигарет обратно в карман. — А теперь у меня тут неподалеку своя берлога, Я тебе ее покажу. Посмотришь какая. — Он взглянул на меня. — Ты озябла, устала. Хочешь чего-нибудь поесть?

— Хочу. А деньги у тебя есть?

— Да, Подработал кое-какую мелочишку. Пошли, детка.

В тот вечер мы нагулялись вволю, потому что Фонни повел меня на запад по Гринич-Вилледжу мимо женской предварительной тюрьмы к маленькому испанскому ресторанчику, где он знал всех официантов, а они все знали его. И эти люди были совсем другие, чем те, что на улицах, их улыбки были совсем другие, и я почувствовала себя гораздо лучше. Была суббота, но час еще ранний, и нас отвели к маленькому столику в глубине зала — не потому, что старались спрятать от любопытных взглядов, а потому, что нам были рады здесь и хотели, чтобы мы посидели у них подольше.

Я не часто бывала в ресторанах, но Фонни бывал, кроме того, он немного знал испанский, и я почувствовала, что официанты поддразнивают его из-за меня. А потом, когда мне представили того, который должен был обслуживать наш столик — некоего Педросито, судя по уменьшительному имени самого молоденького здесь, — я вспомнила, что на нашей улице нас с Фонни прозвали Ромео и Джульетта и вечно подтрунивали над нами. Но не так, как здесь.

Я иногда отпрашиваюсь с работы, если можно повидаться с Фонни днем, а потом еще раз в шесть часов, и тогда прихожу из Центра в Гринич-Вилледж, сажусь в глубине зала, и меня кормят здесь, не тратя лишних слов, заботливо следя, чтобы я поела — хоть немножко. Сколько раз Луисито, который недавно приехал из Испании и с трудом объяснялся по-английски, убирал тарелку с нетронутым, остывшим омлетом его собственного приготовления и приносил другой, горячий, говоря: — Сеньорита? Por favor[31]. Ему и вашему muchacho[32] надо, чтобы вы были сильная. Он не простит, если мы позволим вам голодать. Мы его друзья. Он нам доверяет. Вы тоже должны доверять. — Он наливал мне немножко красного вина. — Вино — это хорошо. Мед-лен-но! — Я отпивала глоток. Он улыбался, но не отходил от меня, пока я не принималась за еду. Потом: — Будет мальчик, — говорил он улыбаясь и уходил. Они помогли мне одолеть не один страшный день. Это самые хорошие люди из всех, кого я знала в Нью-Йорке. Они берегли меня. Когда ездить мне стало труднее, когда я отяжелела, Джозеф, и Фрэнк, и Шерон — все работали, а Эрнестина, как всегда, воевала, эти люди делали вид, будто у них какие-то дела поблизости от тюрьмы, и с самым обычным и естественным видом — а для них это и было естественно — подвозили меня к своему ресторанчику, а к шести часам доставляли опять к тюрьме. Я не забуду этого: они все понимали.

Но в тот субботний вечер мы еще не знали наперед, что случится. Фонни ничего не знал, и нам было хорошо, всем нам было хорошо. Я выпила одну рюмочку «Маргериты», хотя мы понимали, что это воспрещается нашим поганым, сучьим законом, а Фонни выпил виски, так как в двадцать один год пить уже разрешено. У него большие руки. Он взял мои и спрятал в них свои — большие. — Я хочу кое-что показать тебе немного погодя, — сказал он. Не знаю, чьи руки дрожали — мои или его, кто прятал их, кто сжимал. — Ладно, — ответила я. Фонни заказал паэллу[33], и, когда ее подали, мы разомкнули руки и он по всем правилам хорошего тона положил мне мою порцию. — Следующий раз твоя очередь, — сказал он, и мы рассмеялись и стали есть. И пили вино. И на столике у нас горели свечи. И, входя в ресторан, люди как-то странно посматривали на нас, но: — Ничего, здешние хозяева народ знакомый, — сказал Фонни, и мы снова рассмеялись и почувствовали, что нам ничего не грозит.

Я никогда не видела Фонни вне того мира, в котором мы с ним жили. Я видела его, когда он бывал со своим отцом, матерью, с сестрами, и видела его у нас дома. Но сейчас, вспоминая об этом, я не уверена, видела ли я его когда-нибудь по-настоящему рядом с собой. С той самой минуты, когда мы уходили из ресторана, и все официанты смеялись и говорили с ним по-испански и по-английски, и лицо у Фонни стало такое открытое, каким я его никогда не видела, хохотали и он и они тоже, все вместе, всем нутром, — с той самой минуты я поняла, что никогда, собственно, не видела его в том мире, в котором он жил. Может, только теперь я и увидела его рядом с собой, потому что он стоял, отвернувшись от меня, и хохотал, не выпуская моей руки. Он был посторонний мне, но спаян со мной. Я никогда не видела его в обществе других мужчин. Я никогда не видела, сколько любви и уважения могут чувствовать друг к другу мужчины.

С тех пор у меня было время подумать об этом. По-моему, когда женщина в первый раз видит то, о чем я говорю — правда, я сама еще не стала женщиной, — она видит это прежде всего потому, что любит этого человека, иначе ей ничего не понять. Такое откровение может быть потрясающим. И в наше психованное время, в нашей психованной стране многие женщины, даже большинство женщин, видят, чем грозит им это тепло и эта сила чувств. Им кажется, будто их исключили из игры напрочь. Но дело-то в том, что они слышат, если можно так выразиться, некий язык, который им не расшифровать и, следовательно, не освоить, и сколько бы женщины ни протестовали против этого, на самом-то деле им страшно не оттого, что мужчины исключили их из игры, а наоборот — включили в нее навечно. Только мужчина способен увидеть в женщине ту девушку, которой она когда-то была. Эту тайну можно открыть лишь единственному и лишь по его настоянию. А у мужчин если и есть тайны, то лишь от женщин, и они взрослеют не так, как взрослеет женщина. Мужчине гораздо труднее стать взрослым, и времени на это уходит больше, и без помощи женщин ему этого не сделать. Вот тайна, которая может ужаснуть и поставить в тупик женщину, вот ключ к ее глубочайшему горю. Следить за мужчиной и руководить им должна она, но роль ведущего принадлежит ему, и на первый взгляд он всегда уделяет гораздо больше внимания товарищам, чем ей. Но эта шумная, показная открытость по отношению друг к другу помогает им справляться с молчанием и затаенностью женщин, с тем молчанием и затаенностью, в которых заложена правда о мужчина и высвобождение ее. Мне кажется, что обида — обида, скрывающая безмерный ужас, коренится в том, что женщина по рукам и по ногам связана обликом, который, по ее мнению, придает ей в своем воображении мужчина, — обликом, в котором она предстает перед ним ежечасно, ежедневно: именно так женщина становится женщиной. Но мужчина существует в своем собственном представлении и не хочет полагаться на милость женского представления о нем. Во всяком случае, в наше психованное время, в нашей психованной стране все это выглядит нелепо, когда вспомнишь, что женское воображение принято считать более богатым, чем мужское. Это вообразили мужчины, а в действительности все обстоит как раз наоборот. Именно потому, что женщина всегда замкнута в круге мужской жизни, у нее нет ни времени, ни нужды давать волю воображению. И тут уж действительно мозга за мозгу заходит, если принимаешь всерьез ту мысль, что мужчина, которому не страшно довериться своему воображению (а он только ему и доверяет), лишается мужественности. Этот факт красноречивый, многое говорящий о нашей стране, так как, если ты стремишься только к тому, чтобы делать деньги, воображение тебе нужно меньше всего. И женщины, кстати, тут ни при чем, да и мужчины тоже.

— Доброй ночи, сеньорита! — крикнул мне здешний патриарх, и мы с Фонни снова пошли по улицам.

— Пойдем, посмотришь мою берлогу, — сказал Фонни. — Это недалеко.

Был одиннадцатый час.

— Ладно, — сказала я.

Тогда я не знала Гринич-Вилледжа — теперь знаю. Тогда все мне казалось любопытным. Улицы, по которым мы шли, были и темнее и спокойнее, чем Шестая авеню.

Где-то близко протекала река, и на улице, кроме нас, никого не было. Я бы побоялась ходить здесь одна.

Мне пришло в голову, что надо позвонить домой, и я хотела сказать об этом Фонни, но не сказала.

Его берлога была в подвальном помещении на Бэнк-стрит. Мы остановились у низкой черной ограды с остриями поверху. Мы спустились на четыре ступеньки, повернули налево; там была дверь. Правее два окна. Фонни вставил ключ в замок, в дверь отворилась внутрь. Над головой у нас горел слабый желтоватый свет. Фонни подтолкнул меня вперед, затворил дверь за нами, и мы прошли несколько шагов по темному узкому, коридору. Он отворил вторую дверь и включил свет.

Комната была маленькая, с низким потолком, те самые окна смотрели на калитку. Был и камин. Рядом с комнатой крохотная кухонька и ванная. Самой ванны не было, только душ. В комнате стояли две-три скамеечки, деревянная табуретка, большой деревянный стол и маленький столик. На маленьком — несколько пустых банок из-под пива, на большом — инструменты. В комнате пахло деревом, всюду валялись чурки. В дальнем углу на полу лежал тюфяк, покрытый мексиканской шалью. На стене были пришпилены карандашные наброски Фонни и фотография Фрэнка.

Нам предстояло долго прожить в этой комнате — целую жизнь.

Когда раздался звонок, открыть дверь пошла Эрнестина, и первой в комнате появилась миссис Хант. На ней было что-то весьма элегантное, пока не присмотришься поближе. Платье коричневое, поблескивающее, похоже атласное; у колен, кажется, какая-то белая кружевная оборка, и на локтях тоже, и, кажется, еще вокруг талии, а на голове шляпа, точь-в-точь ведерко для угля, перевернутое вверх дном; эта шляпа огрубляла ее и без того грубый лоб.

Туфли у нее были на высоких каблуках; она начинала полнеть. С полнотой боролась, но безуспешно. И чего-то она боялась, и сила святого духа не спасала ее от этих страхов. Вошла она, неуверенно улыбаясь, не зная, чему или кому предназначить свою улыбку, и чувствуя себя, так сказать, где-то посередке между бдительным оком святого духа и несколько неясными воспоминаниями об уроках своего зеркала. И то, как она вошла и как протянула руку, и что-то в ее улыбке, которая молила о снисхождении, хотя сама она была не способна даровать его, поразило меня. Такой я ее раньше не видела. И Фонни когда-то был у нее во чреве. Она носила его.

Следом за миссис Хант вошли сестры — эти были совсем из другого теста. Эрнестина, встретившая их у двери, — такая радушная, такая «своя в доску» («Вас только и увидишь, когда созывается совещание в верхах. Куда это годится? Ну, входите же, входите!») — пропустила миссис Хант мимо себя прямо в орбиту Шерон, а Шерон, сама любезность, переправила ее, хоть и не сразу, к Джозефу, который сидел, обняв меня за талию. Поза отца и что-то в его улыбке испугали миссис Хант. Но мне уже стало ясно, что она всегда такая — испуганная.

Хотя сестры были сестрами Фонни, я никогда не думала о них как о его сестрах. Впрочем, нет, это неверно. Не будь они сестрами Фонни, я бы на них и внимания не обратила. Но потому, что они были сестрами Фонни и, как мне известно, не любили его, я их ненавидела. Они же ко мне ненависти не чувствовали. И вообще ни к кому не относились с ненавистью, в чем была их беда. Входя в нашу гостиную, они улыбались только им видимым толпам страждущих обожателей, и старшая, Адриенна, которой было двадцать семь лет, и Шейла, которой было двадцать четыре года, приложили все усилия к тому, чтобы поздороваться со мной, замухрышкой, чрезвычайно мило, как их учили миссионеры. А видели они, собственно, только большую черную руку моего отца, обнимавшую их за талию, — папа-то, конечно, обнимал меня, а им почему-то показалось, будто он их обнимает. Обе сестры еще не решили, чем возмущаться — ее ли цветом, или положением, или формой, но уж хватка-то его руки, безусловно, казалась им возмутительной. Адриенна была одета не по возрасту моложаво, Шейла — не по возрасту старообразно. За ними вошел Фрэнк, и мой отец чуть ослабил свое объятие. Перестукивая каблуками, переговариваясь, мы вошли в гостиную.

Вид у мистера Ханта был усталый, на лице все та же милая улыбка. Он сел на диван рядом с Адриенной и сказал:

— Значит, ты видела сегодня моего лобастого сынка?

— Да. Он чувствует себя хорошо. Шлет всем привет.

— Не очень его там прижимают? Я потому об этом спрашиваю, что тебе он может сказать такое, чего мне не скажет.

— У влюбленных вечные тайны, — сказала Адриенна, положила ногу на ногу и улыбнулась.

Я не собиралась схватываться с Адриенной, во всяком случае с места в карьер. Мистер Хант тоже не обратил внимания на ее слова, он смотрел на меня.

Я сказала:

— Ему там тошно, это сразу заметно. А как же иначе? Но он сильный. Он много читает, он занимается. — Я посмотрела на Адриенну. — Ничего, о нем не беспокойтесь. Но его надо вызволить оттуда. — Фрэнк хотел сказать что-то, но Шейла опередила отца:

— Читал бы и занимался бы вовремя, тогда не попал бы туда.

Я только открыла рот, но Джозеф быстро заговорил:

— Ты пиво привез? А то у меня есть джин, а еще виски и коньяк. — Он усмехнулся во весь рот. — Больше ни на что не рассчитывай. — Потом повернулся к миссис Хант: — Надеюсь, дамы не станут возражать?

Миссис Хант улыбнулась.

— Возражать? Фрэнка наши возражения мало трогают. Он как хочет, так и поступает. А о других подумать — ему это и в голову не придет.

— Миссис Хант, — сказала Шерон. — Чем вас угостить, милочка? Могу предложить вам чай или кофе. У нас есть и мороженое… и кока-кола.

— …и лимонад, — сказала Эрнестина. — Хотите, угощу вас мороженым с содовой? Пойдем, Шейла, поможешь мне. Сиди, мама. Без тебя справимся.

Она утащила Шейлу на кухню.

Мама подсела к миссис Хант.

— Господи, господи! — сказала она. — Как время-то летит! Ведь с тех пор, как нагрянула эта беда, мы и не виделись.

— Ах, не говорите! Я, того и гляди, слягу. Бегаю по Бронксу из конца в конец, все ищу, на чей надежный юридический совет положиться. Обращалась к людям, с которыми работала… один из них член городского совета, он буквально всех знает и может нажать кое-где… к нему, знаете ли, все обязаны прислушиваться. Но это съедает все мое время, а доктор говорит, что я должна беречь себя, что нельзя давать сердцу такую непосильную нагрузку. Он говорит: миссис Хант, помните, что, как ни нужна вашему сыну свобода, без матери ему тоже не обойтись. Но, знаете, мне это все ни к чему. О себе я не беспокоюсь. Господь помогает мне не пасть духом. Я молюсь, молюсь и молюсь, чтобы господь отверз глаза его. Денно и нощно только об этом. Но вдруг осеняет меня мысль: а может, господь именно таким путем заставит моего сына задуматься о своих грехах и вручить душу свою Иисусу.

— Может, вы и правы, — сказала Шерон. — Неисповедимы пути господни.

— Да, да! — сказала миссис Хант. — Он, возможно, и вас подвергнет испытанию. Господь не оставляет детей своих.

— А как вам показался адвокат, — спросила Шерон, — мистер Хэйуорд, которого подыскала Эрнестина?

— Я с ним еще не виделась. Времени нет к нему съездить. Но Фрэнк его видел.

— А как вы считаете, Фрэнк? — спросила Шерон.

Фрэнк пожал плечами.

— Он белый, выучился на юриста, есть у него эти степени. Не мне вам говорить, что этим хреновым степеням грош цена.

— Фрэнк, ты разговариваешь с женщиной, — сказала миссис Хант.

— Вижу. Надо же вносить приятное разнообразие в жизнь… Так я говорю, что все это ни хрена не стоит и мы еще, может, расстанемся с ним. С другой стороны, для белого он вроде ничего. Сейчас не очень задается, потому что брюхо пустое, а набьет его, тогда посмотрим, как он себя поведет. Слушай, друг, — сказал он Джозефу, — как ты думаешь, нужно мне, чтобы жизнь моего сына оказалась в руках этих холощеных кобелей? Ей-богу, лучше живьем сгореть. Это мой единственный сын. Слышишь? Мой единственный сын. Но мы все в руках белых, хотя я знаю и черных молодчиков, с которыми держи ухо востро.

— Но я тебе сто раз говорила, я тебе сто раз говорила! — воскликнула миссис Хант. — Такая нетерпимость опасна! Ты исполнен ненависти! Если ненавидеть людей, они ненавистью тебе и воздадут. Как услышу от тебя такие слова, так у меня сердце разрывается и я дрожу за сына, который сидит в темнице, откуда только любовь к господу и может его вывести… Фрэнк, если ты любишь Фонни, забудь про ненависть, забудь! Она падет на голову твоего сына и убьет его!

— Фрэнк ведь не призывает всех ненавидеть, миссис Хант, — сказала Шерон. — Он только говорит правду о нашей жизни в нашей стране, и понятно, почему это его так огорчает.

— Я полагаюсь на господа, — сказала миссис Хант. — Я знаю, что он печется обо мне.

— А я не знаю, чего господь бог ждет от человека, когда у его сына случилась беда. Твой бог распял своего сына и, наверно, был рад, что отделался от него, но я не такой. Думаешь, я пойду на улицу и брошусь целоваться с первым попавшимся мне белым полисменом? Так вот нет! Но в тот день, когда мой сын выйдет на свободу из этой поганой преисподней, я, мать вашу за ногу, буду исполнен любви. Я опять возьму моего сына обеими руками за голову и, так вашу мать, с любовью посмотрю ему в глаза. Да, в тот день сердце мое переполнит любовь. — Он встал с дивана и подошел к своей жене. — А если так не будет, тогда запомни: проломлю я кому-нибудь голову. И если услышу от тебя еще хоть слово про этого Иисуса, с которым ты уже столько лет путаешься, тогда тебе первой голову проломлю. Путаешься с этим еврейским ублюдком, вместо того чтобы о сыне думать.

Миссис Хант схватилась руками за голову, а Фрэнк медленно прошел через всю комнату и сел на прежнее место. Адриенна не сводила с него глаз и начала было говорить, но осеклась. Я сидела на скамеечке рядом с отцом. Адриенна наконец сказала:

— Мистер Риверс, вы, собственно, с какой целью созвали это совещание? Не за тем же, чтобы мы слушали, как наш отец оскорбляет нашу мать?

— А что тут такого? — сказала я. — Вечер субботний. Со скуки чего только не придумаешь! Может, мы затем вас и пригласили, чтобы поразвлечься!

— Что ты злюка, это я знаю, — сказала Адриенна. — Но вот такой дурой я тебя не считала.

— Я и двух разочков тебя не видела с тех пор, как твой брат попал в тюрьму, — сказала я. — А в тюрьме и вовсе тебя не видела, Фонни мне говорил, что ты только раз и приходила и торопилась поскорее убежать. А уж на работе, наверно, ни слова об этом не сказала. Ведь не сказала? Ни слова этим бывшим воякам за программу борьбы с бедностью, этим подлецам, чистоплюям, подхалимам, с которыми ты водишься. Ведь не сказала? А тут, видите ли, она сидит на диване и воображает себя красивее Элизабет Тейлор и сокрушается, что заждался ее где-то какой-то чурбан, а ей торчи здесь и слушай, что говорят о ее брате.

Миссис Хант уставилась на меня ужасными глазами. Холодная, горькая улыбка играла на губах Фрэнка; он сидел, глядя себе под ноги. Адриенна смотрела на меня откуда-то издалека, проставляя очередную, еще более чудовищную отметину против имени своего брата, и, наконец, сделала то, что, видно, ей давно хотелось сделать, — закурила. Потом стала бережно, изящно выпускать дым изо рта, явно решив, что больше никогда, ни по какому поводу не позволит заманить себя в общество людей, которые неизмеримо ниже ее по своему уровню.

Из кухни вышли Эрнестина и Шейла: Шейла — испуганная, Эрнестина — мрачно торжествующая. Эрнестина подала миссис Хант мороженое, поставила Адриенне кока-колу, Джозефу — пиво, Фрэнку — джин с фруктовой водой, Шейле — кока-колу, Шерон — джин с фруктовой водой, мне — коньяку, а себе — виски со льдом.

— Ну, поехали, — весело сказала она и села, и остальные тоже сели.

Наступила тишина — тишина очень странная, и все уставились на меня. Я чувствовала на себе взгляд миссис Хант, еще более злобный, более испуганный, чем раньше. Она наклонилась всем телом вперед, крепко сжав в руке ложечку, опущенную в мороженое. Шейла сидела потрясенная. Адриенна скривила губы в презрительной усмешке и, тоже подавшись вперед, хотела сказать что-то, но рука Фрэнка, враждебная, угрожающая, поднялась вверх и остановила ее. Она откинулась назад. Фрэнк подался вперед.

Моя весть в конце концов предназначалась ему. И, глядя на него, я сказала:

— Это совещание в верхах созвала я. По моей просьбе папа пригласил вас всех к нам, чтобы я могла сказать вам то, что сказала сегодня Фонни. Фонни скоро будет отцом. Мы ждем ребенка.

Глаза Фрэнка оставили меня и впились в лицо моего отца. И они оба ушли от нас, а мы сидели в полном молчании, кто на стульях, кто на диване, — ушли оба, и странным казался их проход по комнате. Лицо у Фрэнка было библейски грозное. Он словно не оставлял вокруг себя камня на камне, его взгляд силился проникнуть за горизонты, которые до сих пор и не мерещились ему. Когда он вернулся, все так же в сопровождении моего отца, выражение лица у него было умиротворенное.

— Мы с тобой сейчас пойдем и напьемся, — сказал он Джозефу. Потом улыбнулся широкой улыбкой — ну просто копия Фонни — и сказал: — Я рад, Тиш. Я очень, очень рад.

— А кто, — спросила миссис Хант, — кто будет растить этого ребенка?

— Его отец и его мать, — сказала я.

Миссис Хант уставилась на меня.

— Да уж во всяком случае, — сказал Фрэнк, — не дух святой.

Миссис Хант обратила взгляд свой к Фрэнку, потом поднялась и пошла на меня; она шла очень медленно и, казалось, сдерживала дыхание.

— Ты, верно, именуешь свою похотливость любовью? — сказала миссис Хант. — Но по-моему, это называется по-другому. Я так и знала, что ты принесешь гибель моему сыну. Знала! В тебе сидит нечистая сила! Господь поведал мне это несколько лет назад. По воле святого духа твой ребенок зачахнет у тебя во чреве. Но сыну моему простится. Его спасут мои молитвы.

Она была нелепа и величественна; она вещала. Но Фрэнк захохотал, подошел к ней и ударом от себя, наотмашь, сбил ее с ног. И вот она лежит на полу, шляпа у нее съехала на затылок, платье задралось выше колен, а над ней стоит Фрэнк. Она не издала ни звука, он — тоже.

— У нее же сердце! — пролепетала Шерон, и Фрэнк снова хохотнул. Он сказал:

— А вы пощупайте, оно, наверно, все еще колотится. Только разве это сердце! — Он повернулся к моему отцу. — Джо, пусть ею женщины займутся, а мы с тобой пойдем. — И тогда мой отец заколебался: — Пойдем, Джо, пойдем. Ну прошу тебя!

— Иди с ним, — сказала Шерон. — Ступай.

Шейла стала на колени возле матери. Адриенна ткнула сигарету в пепельницу и поднялась со стула. Эрнестина вышла из ванной комнаты со спиртом и опустилась рядом с Шейлой. Она смочила спиртом ватку и стала тереть миссис Хант виски и лоб, осторожно сняв с нее шляпу и сунув ее Шейле.

— Ступай, Джо, — сказала Шерон. — Мы без тебя обойдемся.

Мужчины ушли, дверь за ними захлопнулась, и теперь в комнате остались шестеро женщин, которым надо было, хоть и недолго, как-то общаться друг с другом. Миссис Хант медленно поднялась с пола, подошла к креслу и села в него. Но прежде чем она успела слово вымолвить, заговорила я:

— Вы сказали мне страшную вещь. Страшнее этого я никогда в жизни ничего не слыхала.

— Как отец мог! — сказала Адриенна. — У нее на самом деле слабое сердце.

— У нее с головой слабо, — сказала Шерон. И обернувшись к миссис Хант — Святой дух размягчил тебе мозги, деточка. Ты что, забыла, кого проклинаешь? Ведь это внук твоего мужа. Но он и мой внук. Я знаю, есть такие мужчины и такие женщины, которые вырезали бы у тебя из груди твое слабое сердечко и с радостью поплатились бы за это адскими муками. Что тебе дать — чаю или еще чего? Тебя надо бы коньяком отпаивать, да где тебе, святоше!

— Вы не имеете права издеваться над верой моей матери, — сказала Шейла.

— Брось ханжить! — сказала Эрнестина. — Ведь тебе так стыдно, что у вас мать из трясунов, что ты не знаешь, куда деваться. Но ты над ней не издеваешься. Ты говоришь: «Это все потому, что у нее душа», чтобы люди не побоялись заразиться от нее, а про тебя подумали: «Ах, какая у нее светлая голова, какая она умница, эта девушка!» Да мне смотреть на тебя тошно!

— Это мне на тебя тошно смотреть! — сказала Адриенна. — Может, моя мать не так выразилась, но ведь она очень огорчена. А душа у нее в самом деле есть. А вы, вонючие ниггеры, вы-то чем можете похвастаться? Моя мать только и спросила… — Она подняла руку, чтобы Эрнестина не перебила ее. — Моя мать спросила: «А кто воспитает этого ребенка?» И в самом деле — кто? Тиш — необразованная, бесприданница, а Фонни никчемный, всегда был никчемным. Ты сама это знаешь. Ну? Так кто же возьмет на себя заботу об этом ребенке?

— Я возьму, — сказала я. — А ты, желтая сука холощеная, ты у меня поговори еще, дождешься, что я и о тебе позабочусь.

Она, дура, уперла руки в боки, но Эрнестина стала между нами и сказала нежным голоском:

— Адриенна! Деточка! Послушай меня, милашка. А, золотце? А, киска? — Она легонько коснулась ладонью щеки Адриенны. Адриенна вздрогнула, но не двинулась с места. Эрнестина не отняла руки и легонько поиграла пальцами по ее щеке. — Ах ты киска! Я как увидела тебя в первый раз, красавица, так и прельстилась твоим кадыком. Он мне по ночам снится. Знаешь, как бывает, когда прельстишься чем-нибудь? Хоть ты, наверно, никем в ничем по-настоящему не прельщалась. Ведь правда? Не видала, как он у тебя ходит, твой кадык? Ведь правда? А я видела. И сейчас вижу. До чего же это восхитительно! Не могу решить, радость моя, что мне хочется больше — вырвать его у тебя из глотки когтями или зубами… о-о-о!.. или выковырять, точно косточку из персика! До чего же он хорош! Усекла, киска, с кем имеешь дело? Так вот, только тронь мою сестру, я мигом соображу, как мне действовать. Ну?.. — Она отошла от Адриенны. — Тронь. Ну-ка, тронь, милочка! Сними оковы с моего сердца, освободи меня.

— Чувствовала я, что не надо было приходить, — сказала Шейла. — Чувствовала!

Эрнестина перевела взгляд на Шейлу и смотрела на нее в упор, пока та не подняла глаз. Тогда Эрнестина засмеялась и сказала:

— Боже мой, господи! До чего же у меня грязное воображение! Вот не думала, Шейла, что ты способна на такие мысли!

И тут неподдельная ненависть будто выдула весь воздух из комнаты. Произошло нечто непостижимое, не имевшее никакого отношения к тому, что происходило между нами. Мне вдруг стало жаль обеих сестер, но Эрнестина их не пожалела. Она стояла все на том же месте, одной рукой подперевшись, другую свободно опустив вдоль тела, бегали из стороны в сторону только ее глаза. Она была в серых брюках и в старой кофточке, не накрашенная, волосы растрепанные. Она улыбалась. У Шейлы был такой вид, точно она ни дух перевести, ни стоять на месте не может, точно ее тянет кинуться к матери, которая так и осталась сидеть в кресле. Адриенна — широкобедрая, в белой кофточке, в коротком облегающем жакете и на низких каблуках. Волосы у нее были расчесаны на прямой пробор и на затылке стянуты белой ленточкой. Она уже не подпирала бока руками. Кожа у нее, густо-желтого оттенка, потемнела, пошла пятнами. Лоб был точно смазан маслом. Глаза тоже потемнели, и сухая кожа отторгла косметику. Теперь стало ясно, что Адриенна не так уж хороша собой, что ее лицо и тело огрубеют и расплывутся с годами.

— Пойдем, — сказала она Шейле. — Пойдем отсюда, от этих сквернословов, — и сказано это было даже с достоинством.

Они обе подошли к матери, которая, как мне вдруг стало ясно, свидетельствовала и охраняла их чистоту.

И миссис Хант встала — странно спокойная.

— Я уверена, — сказала она, — что вы довольны тем, как воспитали своих дочерей, миссис Риверс.

Шерон тоже казалась спокойной, но было в ее спокойствии что-то вроде удивления и растерянности. Она посмотрела на миссис Хант и ничего не ответила ей. А миссис Хант добавила:

— Ручаюсь вам, мои девочки не подкинут мне ублюдка на прокорм.

— Но этот ребенок, который родится, — сказала Шерон, помолчав, — он же ваш внук. Я вас не понимаю. Он же ваш внук. Не все ли равно, каким он придет к нам? Ведь ребенок здесь ни при чем, и мы тоже ни при чем.

— Этот ребенок… — сказала миссис Хант и посмотрела на меня, потом пошла к выходу, провожаемая взглядом Шерон. — Этот ребенок…

Я дала ей дойти до двери. Моя мать как во сне двинулась за ней отпереть замки. Но я опередила ее. Я приперла дверь спиной. Адриенна и Шейла стояли позади своей матери.

Шерон и Эрнестина не двинулись с места.

— Этот ребенок, — сказала я, — у меня в животе. А теперь подымите колено и выбейте его оттуда — коленом или вот этими туфлями на высоких каблуках. Вам этот ребенок не нужен? Ну так убейте его сейчас. Убейте, если посмеете. — Я посмотрела ей в глаза. — Он будет не первый, кого вы пытались убить. — Я тронула ее шляпу, похожую на перевернутое ведерко для угля. Я посмотрела на Адриенну и Шейлу. — Вот с этими двумя, с вашими первыми, у вас получилось. — Тут я отворила дверь, но с места не двинулась. — Ну что ж! Попробуйте еще раз, с Фонни. Если посмеете.

— Может, вы разрешите, — сказала Адриенна ледяным, как ей, видно, самой чудилось, тоном, — разрешите нам уйти?

— Тиш, — сказала Шерон, но и она не двинулась с места.

Эрнестина метнулась к выходу, оттолкнула меня от двери к Шерон.

— Прошу, — сказала она, подошла к лифту и нажала кнопку. Ярость немного скатила с нее. Когда лифт подъехал и дверцы раздвинулись, она сказала, пропуская их в кабину, но придерживая дверцу плечом, сказала им: — Не волнуйтесь. Мы ребенку про вас никогда не скажем. Ведь ему не втолкуешь, какие бывают бесстыжие люди. — И совсем другим тоном, таким, какого я никогда у нее не слышала, сказала миссис Хант: — Да будет благословен следующий плод чрева твоего. Надеюсь, он окажется раком матки. Вот так! — Потом обратилась к сестрам: — Если вы когда-нибудь подойдете близко к нашему дому, я вас убью! Этот ребенок не ваш, как вы только что сами изволили выразиться. Если я услышу когда-нибудь, что вы осмелились пересечь детскую площадку и посмотрели на этого ребенка, то вам ни до какого рака не дожить! Да-с! Я не такая, как моя сестра. Помните это. Моя сестра, она хорошая. Мой отец и моя мать тоже хорошие. А я — нет. Хотите знать, почему Адриенну до сих пор никто не употребил? Сказать вам? И про Шейлу тоже скажу. Расскажу, чем она занимается со своими молодчиками в машинах и в киношках. Ну как, хотите послушать? — Шейла заплакала, а миссис Хант протянула руку, чтобы отстранить Эрнестину и нажать кнопку лифта. Эрнестина еще сильнее приперла дверцу плечом и заговорила уже совсем другим тоном: — Ты прокляла ребенка во чреве моей сестры. Так не попадайся мне на глаза, дохлятина, полубелая невеста Христова. — Она плюнула миссис Хант в лицо и отпустила дверцу. И крикнула вниз, в шахту: — Это ты свою плоть и кровь прокляла, гнилая, грязная сука холощеная! Вот так и передай святому духу от моего имени, а если его это не устроит, скажи ему, что он педик, что я такого и близко к себе не подпущу.

И она вернулась к нам вся в слезах, подошла к столу и налила себе коньяку в рюмку. И закурила сигарету. Ее била дрожь.

За все это время Шерон не вымолвила ни слова. Эрнестина передала меня ей. Но Шерон даже не подошла ко мне. Она сделала нечто несравненно большее, а именно влила все свои силы в то, чтобы помочь мне совладать с собой и прийти в себя.

— Ну что ж, — сказала Шерон. — Мужчины когда еще вернутся, а Тиш надо отдохнуть. Так что давайте пойдем спать.

Но я знала, что они отсылают меня, чтобы посидеть вдвоем, наедине, без мужчин, без меня, без кого бы то ни было, и смело взглянуть в глаза тому факту, что семья Фонни плюет на него и палец о палец не ударит, чтобы помочь ему. Теперь мы стали его семьей, единственной его семьей, и теперь все зависело от нас.

Я поплелась к себе в комнату, присела на кровать. Я так устала, что плакать не могла. Так устала, что ничего не чувствовала. Моя сестрица Эрнестина все взяла на себя, решительно все, потому что ей хотелось, чтобы ребенок благополучно одолел свой путь к нам и чтобы он был здоровенький, а значит, мне надо спать.

И вот я разделась и свернулась калачиком под одеялом. Легла лицом к Фонни, как всегда ложилась, когда мы с ним были вместе. Я приникла к нему, и он меня обнял. И он был так близок мне сейчас, что я и тут не могла заплакать. Мои слезы причинили бы ему слишком сильную боль. Он держал меня в объятиях, и я шептала его имя, глядя, как свет с улицы играет на потолке. Смутно до меня доносились голоса из кухни — мама и Сестрица прикидывались, будто они затеяли там игру в кункен[34].

В ту ночь на Бэнк-стрит Фонни снял мексиканскую шаль с тюфяка, который лежал у него на полу, и набросил ее мне на голову и на плечи. И улыбнулся и отступил назад.

— Скажите пожалуйста! — воскликнул он. — Есть все-таки роза в испанском Гарлеме! — Он снова улыбнулся. — На той неделе будет у тебя роза, воткнешь ее в волосы.

Потом перестал улыбаться, и в комнату и в мои уши влилась щемящая тишина. Будто ничего не осталось во всем мире — только мы с ним. Мне не было страшно. Это было глубже страха. Я не могла отвести глаз от Фонни. Я не могла пошевелиться. Это было глубже страха, но радостью еще не стало. Это было изумление.

Он сказал, не двигаясь с места:

— Мы с тобой уже взрослые. Да?

Я кивнула.

Он сказал:

— И ты всегда была… моей? Или нет?

Я опять кивнула.

— И ты знаешь, — сказал он, все еще не двигаясь и приковывая меня взглядом, — что я всегда был твой. Правда?

Я сказала:

— Я никогда об этом так не думала.

Он сказал:

— А теперь подумай, Тиш.

— Я люблю тебя и больше ничего не знаю, — сказала я и заплакала. Шаль была очень тяжелая, мне стало жарко под ней, хотелось ее скинуть, но скинуть я не смогла.

Потом он изменился в лице, подошел ко мне, снял с меня шаль и бросил ее в угол. Он обнял меня и стал сцеловывать мои слезы, потом стал целовать все мое лицо, и тогда мы оба поняли то, чего до сих пор не понимали.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Но вот стараюсь и не плачу по этому поводу. — Он засмеялся и меня рассмешил и потом снова стал целовать, но крепче, и уже не смеялся. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — сказал он. У меня, наверно, был удивленный вид, потому что он сказал: — Да, это правда. Я твой, и ты моя. Вот так, детка. Но сначала послушай, что я тебе скажу.

Он взял меня за руку и подвел к своему рабочему столу.

— Вот тут моя жизнь, — сказал он. — Вся как есть. — Он взял со стола деревянную плашку величиной с два кулака. В ней угадывались очертания носа и впадины глаз — остальное было просто дышащий кусок дерева. — Со временем из этого, может, что-нибудь и получится, — сказал Фонни и бережно положил плашку на место. — Но по-моему, я ее уже запорол. — Потом взял другой кусок дерева, величиной с мужское бедро. В нем был спрятан женский торс.

— Я о ней ничего пока не знаю, какая она, — сказал он и так же бережно опустил деревяшку на место. Хотя его рука лежала у меня на плече и я чувствовала его близость, он был где-то далеко-далеко. Он улыбнулся мне своей легкой улыбкой. — Так вот слушай, — сказал он. — Я не из тех, кто станет мучить тебя, гоняясь за всякими бабенками и прочим дерьмом. Травку я иногда покуриваю, но шприцем ни разу не баловался, и вообще я правильный. Но…

Он замолчал, и взгляд у него стал очень спокойный, очень суровый, такую суровость я раньше за ним вроде и не замечала. И в сердцевине этой суровости жила его любовь, она неслась, как стремительный поток, или пылала, как огонь, не подчиняясь разуму, не слушая никаких доводов, не смиряясь ни перед чем, что может преподнести жизнь. Я принадлежала ему, он принадлежал мне, — и я вдруг поняла, что, восстав против этого предопределения, я буду существом самым несчастным, а может, и умру.

— Но… — продолжал он и отступил от меня. Его большие руки старались вылепить что-то из воздуха. — Я живу рядом с камнем и работой и подыскиваю себе какую-нибудь мансарду, где можно будет работать по-настоящему. Так вот о чем я толкую, Тиш. Я не много могу предложить. Денег у меня нет, работаю я где придется, ради куска хлеба, потому что не гонюсь за их дерьмовым благополучием, а это значит, что тебе тоже придется работать, а когда ты будешь приходить домой, я, вернее всего, только хмыкну и буду возиться со своими стамесками и прочей дрянью, и тебе, может, взбредет в голову, будто я и не замечаю, здесь ты или нет. Но ты не смей так думать! Слышишь? Ты все время со мной, все время! Без тебя я, может, ничего бы не сделал, детка, и стоит только мне выпустить стамеску из рук, как я снова буду с тобой. Всегда с тобой. Ты нужна мне. Я тебя люблю. — Он улыбнулся. — Ну как, Тиш, согласна ты на такое?

— Конечно, согласна, — сказала я. Мне хотелось сказать больше, но у меня перехватило горло.

Он взял меня за руку и подвел к тюфяку, который лежал у него на полу. Он сел рядом со мной и притянул меня к себе, так что мое лицо очутилось как раз под его лицом, а голова легла ему на колени. Я почувствовала: ему страшно. Он стал целовать мое лицо и шею и обнажил мою грудь, и его язык и зубы коснулись ее, его руки трогали все мое тело. Я понимала и не понимала, что он делает. Его руки держали меня, он позвал: «Тиш, Тиш!» — и его голос был неотличим от грома, стоявшего у меня в ушах. Руки держали меня. Все во мне менялось. Я могла только льнуть к нему. Не сразу, совсем не сразу я поняла, что тоже целую его, что все во мне надламывается, все меняется, все кружится и стремится к нему. Если б не его руки, я бы упала куда-то вниз, навзничь — туда, где смерть. Жизнь владела мною. Моя жизнь заявляла на меня свои права. Я словно впервые слышала, чувствовала, как он дышит, но его дыхание рождалось как бы во мне. Он снял с меня все, он покрыл мое тело поцелуями, потом набросил на меня шаль и вышел.

Шаль кусалась, мне стало и холодно и жарко. Я знала, что он ушел в ванную комнату. Слышала, как он дернул цепочку. Вернулся он совсем голый. Забрался под шаль рядом со мной и прильнул ко мне всем своим длинным телом.

Он взял мое лицо в свои ладони, подержал его и поцеловал меня.

— Ты только не бойся, — прошептал он. — Не бойся. Ты только помни, что я твой. Помни, я ни за что в жизни не причиню тебе боли. Ты привыкнешь ко мне. У нас столько еще времени впереди.

Был третий час ночи; он прочел мои мысли.

— Твои папа с мамой знают, что ты со мной, — сказал он. — И знают, что ничего плохого с тобой не случится. Не бойся, — снова сказал он. — Держись за меня.

Мучаясь, я держалась за него обеими руками, больше мне не за что было держаться, я держалась за его курчавые волосы. Я не могла бы сказать, чьи это стоны — его или мои. У меня чуть не вырвался крик, и я заплакала. Настало что-то новое, никогда не изведанное. Его язык, его зубы были у меня на груди. Мне хотелось сбросить с себя эту тяжесть, но я прижимала его к себе все ближе. Я вскрикнула и заплакала, уткнувшись ему в плечо. Но он заглушил мой крик, прижавшись губами к моим губам. Его дыхание было у меня в ноздрях. И вот какой-то голос запел во мне, и его тело стало священным для меня — его ягодицы, тяжесть его груди. Сама не знаю, чего мне больше хотелось — смеяться или плакать. Я повторяла его имя. Я прижимала его к себе все ближе и ближе. Он целовал и целовал меня. Мы едва дышали, и, если бы дыхание не вернулось к нам, мы оба умерли бы.

А потом мы долго лежали не двигаясь, прижавшись друг к другу.

— Мне хорошо здесь с тобой.

— Мне тоже. — Потом: — А тебе хорошо, Тиш, когда мы… — спросил будто маленький мальчишка, — когда мы близко… тебе хорошо?

Я улыбнулась.

— Брось, Фонни! Ты просто хочешь, чтобы я сказала это вслух.

— Правильно. Ну?..

— Что ну?

— Почему же ты не скажешь? — И он поцеловал меня.

Я сказала:

— По мне будто грузовик проехал. Но прекраснее этого у меня ничего не было.

— У меня тоже, — сказал он. И сказал с удивлением, будто о ком-то другом: — Меня, пожалуй, никто еще так не любил, как ты.

— А у тебя было много женщин?

— Да нет, не много. И вообще ни одной, о ком бы тебе следовало беспокоиться.

— Я знаю какую-нибудь?

Он засмеялся.

— Ты что хочешь? Чтобы я повел тебя по улице и показывал на каждую пальцем? Сама понимаешь, это было бы нехорошо. И теперь, когда я узнал тебя чуть поближе, пожалуй, и небезопасно. — Он прижался ко мне и тронул ладонью мою грудь. — Ты настоящая тигрица. Даже если бы у меня было время бегать за разными пташками, то сил бы на это не хватило. Придется мне витамины принимать.

— Замолчи, пожалуйста! Слушать тебя противно.

— Почему противно? Я только о своем здоровье пекусь. Тебя разве не интересует мое здоровье? А они, кстати, в шоколадной оболочке… Я про витамины.

— Ты с ума сошел!

— Правильно, — весело признался он. — Из-за тебя я и схожу с ума.

Тело Фонни было для меня чем-то загадочным — тело возлюбленного всегда для тебя загадочно, как бы хорошо ты его ни знала. Оно точно изменчивая обертка, за которой прячется самая большая загадка твоей жизни. Я смотрела на его широкую грудь, на плоский живот, на пупок. Я коснулась его стройного тела и поцеловала его в грудь. Взяв одной рукой мою руку, другую положив мне на плечо, он привлек меня к себе. Потом сказал:

— Надо идти. Я провожу тебя. Надо добраться домой до рассвета.

Было половина пятого.

— Да, надо, — сказала я, и мы встали и пошли под душ.

Я вымыла его, он — меня, мы смеялись как дети, и он сказал, что, если я не перестану трогать его, тогда нам никогда не попасть в Гарлем, и мой папа рассвирепеет, и вообще ему надо о многом поговорить с моим папой не откладывая, сегодня же.

Фонни привез меня домой в семь часов утра. В почти пустом вагоне метро мы стояли обнявшись. Было воскресное утро. Мы шли по нашим улицам, держась за руки. Те, кто обычно спешит в церковь, не успели еще встать, а тем, кто еще не ложился, тем не было никакого дела до нас — ни до нас и ни до кого на свете.

Мы подошли к нашему крыльцу. Я думала, что Фонни не поднимется со мной, и повернулась поцеловать его на прощанье, но он взял меня за руку и сказал:

— Пойдем.

И мы поднялись вверх по лестнице. Фонни постучал в дверь.

Открыла нам Эрнестина в старом зеленом халате, с завязанными на затылке волосами. Вид ее не обещал ничего доброго. Она перевела взгляд с меня на Фонни, потом опять на меня. И улыбнулась наперекор самой себе.

— Вовремя пришли, как раз к кофейку, — сказала она и шагнула от двери, пропуская нас.

— Мы… — начала я, но Фонни сказал:

— Здравствуйте, мисс Риверс. — Что-то в его голосе заставило Эрнестину пристально посмотреть на него, и она окончательно проснулась. — Вы простите, что мы так опоздали. Можно мне поговорить с мистером Риверсом? Это очень важно.

Он все еще держал меня за руку.

— Чтобы увидеться с ним, — сказала Эрнестина, — не мешало бы войти сначала в дом.

— Мы… — опять начала я, еще сама не зная, как объяснить свое отсутствие.

— Хотим пожениться, — сказал Фонни.

— Тогда вам в самый раз выпить кофе, — сказала Эрнестина и затворила за нами дверь.

На кухню вошла Шерон, и она выглядела куда собраннее, чем Эрнестина, то есть была в брюках, в свитере, волосы заплетены в косу и закручены на макушке.

— Где вы оба пропадали, — начала она, — до самого утра? Это что за новости! Тоже мне! Мы уж хотели в полицию звонить.

Но я видела, что ей полегчало, так как Фонни сидел у нас на кухне рядом со мной. Значит, происходит нечто очень важное, и она понимала это. Все было бы совсем по-другому, и ей пришлось бы гораздо труднее, если бы я вошла в дом одна.

— Мне хорошо здесь с тобой.

— Мне тоже. — Потом: — А тебе хорошо, Тиш, когда мы… — спросил будто маленький мальчишка, — когда мы близко… тебе хорошо?

Я улыбнулась.

— Брось, Фонни! Ты просто хочешь, чтобы я сказала это вслух.

— Правильно. Ну?..

— Что ну?

— Почему же ты не скажешь? — И он поцеловал меня.

Я сказала:

— По мне будто грузовик проехал. Но прекраснее этого у меня ничего не было.

— У меня тоже, — сказал он. И сказал с удивлением, будто о ком-то другом: — Меня, пожалуй, никто еще так не любил, как ты.

— А у тебя было много женщин?

— Да нет, не много. И вообще ни одной, о ком бы тебе следовало беспокоиться.

— Я знаю какую-нибудь?

Он засмеялся.

— Ты что хочешь? Чтобы я повел тебя по улице и показывал на каждую пальцем? Сама понимаешь, это было бы нехорошо. И теперь, когда я узнал тебя чуть поближе, пожалуй, и небезопасно. — Он прижался ко мне и тронул ладонью мою грудь. — Ты настоящая тигрица. Даже если бы у меня было время бегать за разными пташками, то сил бы на это не хватило. Придется мне витамины принимать.

— Замолчи, пожалуйста! Слушать тебя противно.

— Почему противно? Я только о своем здоровье пекусь. Тебя разве не интересует мое здоровье? А они, кстати, в шоколадной оболочке… Я про витамины.

— Ты с ума сошел!

— Правильно, — весело признался он. — Из-за тебя я и схожу с ума.

Тело Фонни было для меня чем-то загадочным — тело возлюбленного всегда для тебя загадочно, как бы хорошо ты его ни знала. Оно точно изменчивая обертка, за которой прячется самая большая загадка твоей жизни. Я смотрела на его широкую грудь, на плоский живот, на пупок. Я коснулась его стройного тела и поцеловала его в грудь. Взяв одной рукой мою руку, другую положив мне на плечо, он привлек меня к себе. Потом сказал:

— Надо идти. Я провожу тебя. Надо добраться домой до рассвета.

Было половина пятого.

— Да, надо, — сказала я, и мы встали и пошли под душ.

Я вымыла его, он — меня, мы смеялись как дети, и он сказал, что, если я не перестану трогать его, тогда нам никогда не попасть в Гарлем, и мой папа рассвирепеет, и вообще ему надо о многом поговорить с моим папой не откладывая, сегодня же.

Фонни привез меня домой в семь пасов утра. В почти пустом вагоне метро мы стояли обнявшись. Было воскресное утро. Мы шли по нашим улицам, держась за руки. Те, кто обычно спешит в церковь, не успели еще встать, а тем, кто еще не ложился, тем не было никакого дела до нас — ни до нас и ни до кого на свете.

Мы подошли к нашему крыльцу. Я думала, что Фонни не поднимется со мной, и повернулась поцеловать его на прощанье, но он взял меня за руку и сказал:

— Пойдем.

И мы поднялись вверх по лестнице. Фонни постучал в дверь.

Открыла нам Эрнестина в старом зеленом халате, с завязанными на затылке волосами. Вид ее не обещал ничего доброго. Она перевела взгляд с меня на Фонни, потом опять на меня. И улыбнулась наперекор самой себе.

— Вовремя пришли, как раз к кофейку, — сказала она и шагнула от двери, пропуская нас.

— Мы… — начала я, но Фонни сказал:

— Здравствуйте, мисс Риверс. — Что-то в его голосе заставило Эрнестину пристально посмотреть на него, и она окончательно проснулась. — Вы простите, что мы так опоздали. Можно мне поговорить с мистером Риверсом? Это очень важно.

Он все еще держал меня за руку.

— Чтобы увидеться с ним, — сказала Эрнестина, — не мешало бы войти сначала в дом.

— Мы… — опять начала я, еще сама не зная, как объяснить свое отсутствие.

— Хотим пожениться, — сказал Фонни.

— Тогда вам в самый раз выпить кофе, — сказала Эрнестина и затворила за нами дверь.

На кухню вошла Шерон, и она выглядела куда собраннее, чем Эрнестина, то есть была в брюках, в свитере, волосы заплетены в косу и закручены на макушке.

— Где вы оба пропадали, — начала она, — до самого утра? Это что за новости! Тоже мне! Мы уж хотели в полицию звонить.

Но я видела, что ей полегчало, так как Фонни сидел у нас на кухне рядом со мной. Значит, происходит нечто очень важное, и она понимала это. Все было бы совсем по-другому, и ей пришлось бы гораздо труднее, если бы я вошла в дом одна.

— Вы меня извините, миссис Риверс, — сказал Фонни. — Это я виноват. Мы с Тиш не виделись несколько недель, надо было о многом поговорить. Мне надо было поговорить, и… — он повел рукой, — я ее задержал.

— Разговорами? — спросила Шерон.

Фонни чуть передернуло, но глаз он не опустил.

— Мы хотим пожениться, — сказал он. — Вот почему я и задержал ее допоздна. — Они смотрели друг на друга. — Я люблю Тиш, — сказал он. — Вот почему я так долго не приходил. Я… — Он бросил на меня мимолетный взгляд. — Я даже ходил к другим женщинам… чего я только не вытворял, чтобы выкинуть это из головы. — Он снова взглянул на меня. И опустил глаза. — Но потом понял, что самого себя обманываю. Я никого не любил, кроме нее. И вдруг испугался: а что, если она уедет или появится кто-нибудь другой, кто уведет ее, и вот я вернулся. — Улыбка у него получилась вымученная. — Примчался что есть духу. И больше я никуда не хочу уходить. — Потом: — Вы же знаете, она всегда была моей девушкой. И я… я не такой уж плохой. Это вы тоже знаете. И вы… роднее вашей семьи у меня никого не было.

— Тогда, — проворчала Шерон, — я не понимаю, почему ты вдруг начал величать меня миссис Риверс. — Она обернулась ко мне. — Да-а! Я надеюсь, сударыня, вы не забыли, что вам всего восемнадцать лет?

— Такой довод, — сказала Эрнестина, — с автобусным билетом в придачу только до угла тебя и доведет, и никак не дальше. — Она разлила кофе по чашкам. — Вообще-то первой полагается выходить замуж старшей сестре. Хотя в нашем доме хорошего тона никогда не придерживались.

— Ты-то как к этому относишься? — спросила ее Шерон.

— Я? Да я рада-радешенька отделаться от этой вертихвостки. Я всегда на нее фыркала и, честное слово, не могу понять, что вы все в ней находите. — Она села за стол и широко улыбнулась. — Фонни, клади себе сахару. Тебе он очень понадобится, если ты свяжешься с моей прелестной, с моей прелестнейшей сестричкой.

Шерон подошла к двери и крикнула:

— Джо! Поди сюда! Молния шарахнула в дом бедняков! Правду говорю! Иди скорей!

Фонни взял меня за руку.

На кухню вышел Джозеф — в шлепанцах, в старых вельветовых штанах и в тенниске. Я начала понимать, что у нас никто не спал всю ночь. Первой Джозеф увидел меня. Больше он никого не видел. И поскольку он кипел от ярости и в то же время чувствовал облегчение, тон у него был весьма сдержанный:

— Не дурно бы послушать, сударыня, как вы объясните свое возвращение домой в такой ранний час. Хочешь уйти из дома, так уходи. Слышала? А пока живешь в моем доме, изволь уважать его. Слышала?

Но тут он увидел Фонни, и Фонни отпустил мою руку и встал.

Он сказал:

— Мистер Риверс, не браните ее. Это все моя вина, сэр. Это я задержал Тиш. Мне надо было поговорить с ней. Не браните ее, мистер Риверс. Не браните. Я просил ее выйти за меня замуж. Вот почему мы так задержались. Мы хотим пожениться. За тем я и пришел сюда. Вы ее отец. Вы ее любите. И я знаю, что вы знаете — должны знать, что я люблю ее. Я всю жизнь ее любил. Вы и это знаете. А если б не любил, то не стоял бы сейчас в вашем доме. Ведь правда? Простился бы с ней у крыльца и удрал бы восвояси. Вам, наверно, хочется меня поколотить. Но я люблю ее. Вот и все, что я могу сказать вам.

Джозеф не сводил с него глаз.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать один, сэр.

— Решил, самая пора жениться?

— Не знаю, сэр. Но знать, что любишь, по-моему, самая пора.

— Ты так думаешь?

Фонни выпрямился.

— Не думаю, а знаю, сэр.

— Как же ты ее прокормишь?

— А вы как кормили?

Нам, женщинам, уже нельзя было принимать участие в разговоре, и мы знали это. Эрнестина налила Джозефу кофе и подвинула ему чашку.

— Ты где-нибудь работаешь?

— Днем я гружу машины мебелью, а по ночам занимаюсь скульптурой. Я скульптор. Мы знаем, что нам придется нелегко. Но я художник. И буду настоящим, может, даже большим художником.

И они снова замолчали, не сводя глаз друг с друга. Джозеф не глядя взял чашку и, не чувствуя вкуса кофе, отхлебнул из нее.

— Теперь давай поставим точки над «i». Ты просил мою дочку выйти за тебя замуж, и она ответила тебе…

— Да, — сказал Фонни.

— А сюда ты зачем пришел — сообщить мне об этом или попросить моего разрешения?

— За тем и за другим, сэр.

— Но у тебя нет никакого…

— Будущего, — сказал Фонни.

И они оба снова смерили друг друга взглядом.

Джозеф поставил чашку на стол. Фонни до своей не дотронулся.

— А как бы ты поступил на моем месте? — спросил Джозеф.

Я почувствовала, что Фонни задрожал. Он не мог иначе; его рука чуть коснулась моего плеча и тут же оторвалась от него.

— Я бы спросил свою дочь. Если она скажет вам, что не любит меня, я уйду и больше никогда не буду вас беспокоить.

Джозеф впился взглядом в Фонни — взгляд был долгий, и недоверие покорно уступало в нем место нежности и воспоминаниям о себе в молодости. У него был такой вид, точно он хотел сбить Фонни с ног, у него был такой вид, точно он хотел заключить его в свои объятия.

Потом Джозеф посмотрел на меня.

— Ты любишь его? Хочешь выйти за него замуж?

— Да. — Я не подозревала, что мой голос может прозвучать так непривычно. — Да. Да. — Потом я сказала: — Ты знаешь, я твоя дочь, вся в тебя, и я мамина дочь, вся в маму. Так что ты должен понимать: если я говорю нет, значит, нет, а если я говорю да, значит, да. Фонни пришел сюда, чтобы попросить твоего разрешения, и я люблю его за это. И очень хочу, чтобы ты такое разрешение дал, потому что я люблю и тебя. Но я не собираюсь стать твоей женой. Я буду женой Фонни.

Джозеф сел к столу.

— Когда?

— Когда монета будет, — сказал Фонни.

Джозеф сказал:

— Нам с тобой, сынок, лучше уйти в соседнюю комнату.

И они ушли. Мы сидели молча. Нам нечего было сказать друг другу. Одна только мама заговорила спустя минуту:

— Ты правда любишь его, Тиш? Правда?

— Мама, — сказала я, — почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Она втайне надеялась, что ты выйдешь за губернатора Рокфеллера, вот почему, — сказала Эрнестина.

Мама устремила на нее долгий строгий взгляд, потом рассмеялась. Сама того не подозревая, без всякой задней мысли Эрнестина была близка к истине — не в буквальном смысле этого слова, но тем не менее близка, ибо с мечтой о благополучии трудно расстаться. Я сказала:

— Да нет, знаешь, этот трухлявый гриб слишком стар для меня.

Шерон снова засмеялась.

— А он себя совсем другим считает. Но какой бы ты ему показалась, этого я и знать не хочу. Так. Словом, с этим вопросом все. Ты выходишь за Фонни. Что ж, ладно. Как вспомню… — И она помолчала и будто стала уже не моей матерью, Шерон, а кем-то другим, но эта другая была именно моя мать, Шерон. — Как вспомню об этом, так у меня хорошо становится на душе. — Она откинулась на спинку стула, сложив руки на груди, глядя куда-то вдаль и думая, как ей быть дальше. — Да. Он настоящий мужчина.

— Он еще не мужчина, — сказала Сестрица. — Но станет мужчиной. Вот ты и сидишь тут и стараешься изо всех сил сдержать слезы. А почему? Потому, что твоя младшая дочь скоро станет женщиной.

— А, перестань! — сказала Шерон. — Хоть бы ты сама поскорее выскочила замуж, тогда я сама буду копаться в твоей душе.

— Да ты скучать по мне будешь, — нашлась Эрнестина. — Только вряд ли я когда-нибудь выйду замуж. Есть, мама, люди, которые выходят замуж, а есть, которые не выходят. — Она встала и прошлась по кухне, описав круг, и снова села за стол. Из соседней комнаты до нас доносился голос Фонни и голос Джозефа, но о чем они там говорили, нам не было слышно, да мы и не старались прислушиваться. Мужчины есть мужчины, и, бывает, их следует оставить в покое. Ведь надо же соображать, что если двое мужчин заперлись в комнате, где им, может, не так уж и приятно сидеть, так это потому, что они несут ответственность за женщин, которые вот тут, за дверью.

— Да, я тебя понимаю, — сказала Шерон ровным голосом, не двигаясь с места.

— Все горе в том, — сказала Эрнестина, — что иной раз вдруг так захочется принадлежать кому-то.

— Но ведь это очень страшно, когда кому-то принадлежишь, — воскликнула я неожиданно для самой себя.

И пока у меня не вырвались такие слова, я, может быть, не сознавала, насколько это верно.

— Что так, что этак, один черт, — сказала Эрнестина и улыбнулась.

Джозеф и Фонни вышли из соседней комнаты.

— Вы оба посходили с ума, — сказал Джозеф. — Но что с вами поделаешь! — Он поглядывал на Фонни. Он улыбался — улыбался ласково, не в силах сдержать улыбки. Потом посмотрел на меня: — Хотя Фонни прав: того и гляди, появился бы кто-нибудь другой и увел бы тебя. Только я не думал, что все случится так скоро. Но Фонни верно говорит — вы всегда, с самого детства дружили. А теперь выросли и уже стали больше. — Он взял Фонни за руку и взял меня да руку и приподнял со стула. Он вложил мою руку в руку Фонни. — Берегите друг друга, — сказал он. — Вы еще убедитесь, что это не пустые слова.

На глазах у Фонни выступали слезы. Он поцеловал моего отца. Он выпустил мою руку, И шагнул к двери.

— Я пойду домой, — сказал он. — Расскажу все папе. — Лицо у него изменилось, он взглянул на меня и послал мне поцелуй сквозь разделявшее нас пространство. — Папа обрадуется, — сказал он. И отворил дверь. И сказал Джозефу: — Мы будем здесь к шести часам. Ладно?

— Ладно, — сказал Джозеф, и улыбка осветила его лицо.

Фонни вышел на площадку. Дня через два, через три, во вторник или в среду, мы с ним отправились на поиски подходящей мансарды.

И нам пришлось здорово побегать.

В понедельник мистер Хэйуорд, как и обещал, был у себя в конторе. Я приехала туда в начале восьмого, со мной была мама.

Мистеру Хэйуорду, по-моему, лет тридцать семь. У него карие глаза, мягкий взгляд, редеющие каштановые волосы. Он длинный-предлинный и широкий в плечах. Человек он приятный, во всяком случае на вид, но мне с ним как-то не по себе. Не знаю, может, не он в этом виноват. Последнее время мне с любым не по себе, а уж с адвокатом и подавно.

Когда мы вошли, он встал, усадил маму в большое кресло, а меня в то, что поменьше, и сам снова сел за свой письменный стол.

— Ну, как вы себя чувствуете, миссис Риверс? А вы, Тиш? Виделись с Фонни?

— Да. В шесть часов.

— Ну, как он?

Такой вопрос всегда казался мне нелепым. Как может себя чувствовать человек, который всеми силами стремится вырваться из тюрьмы? Но пришлось заставить себя взглянуть на вещи по-иному — понять, что такой вопрос тоже важен. Во-первых, с этим вопросом я живу; во-вторых, то, как Фонни себя чувствует, важно знать мистеру Хэйуорду и может облегчить ему ведение дела. Но мне было неприятно рассказывать мистеру Хэйуорду о Фонни. По-моему, он уже многое должен был сам о нем узнать. Но, может, я опять несправедлива к нему.

— Ну, скажем, так, мистер Хэйуорд: Фонни тошно там, но он держится и не падает духом.

— Когда мы его оттуда вызволим? — спросила мама.

Мистер Хэйуорд перевел взгляд с мамы на меня и улыбнулся, улыбка вышла болезненная, будто его только что в пах ударили. Он сказал:

— Вы же знаете, какое это сложное дело.

— Поэтому моя сестра и наняла именно вас, — сказала я.

— И вам начинает казаться, что она зря на меня положилась? — Он все еще улыбался. Он закурил сигару.

— Нет, — ответила я. — Я ничего такого не говорю.

Я бы не осмелилась такое сказать, во всяком случае пока, так как меня пугала мысль, что придется искать другого адвоката, который, может, будет еще хуже этого.

— Нам было хорошо с Фонни, — сказала мама. — Его очень не хватает в доме.

— Я вас понимаю, — сказал он, — и делаю все от меня зависящее, чтобы вернуть его вам как можно скорее. Но в чем самая большая трудность, вы сами знаете: ведь миссис Роджерс отказалась пересмотреть свои показания. А теперь она исчезла.

— Исчезла? — вскрикнула я. — Как так исчезла?

— Тиш, — сказал он, — мы живем в огромном городе, в огромной стране и, если уж на то пошло, так в огромном мире. И случается, люди исчезают. Не думаю, чтобы она уехала куда-нибудь далеко. У них средств не хватит на долгое путешествие. Но родные могли отправить ее в Пуэрто-Рико. Во всяком случае, чтобы произвести розыск, придется послать туда специального человека, а на это…

— На это нужны деньги, — сказала мама.

— Увы! — сказал мистер Хэйуорд. Он бросил на меня из-за своей сигары странный, настороженный и почему-то грустный взгляд.

Я было вскочила с места, но тут же опять села.

— Грязная тварь! — сказала я. — Вот грязная тварь!

— А деньги большие? — спросила мама.

— Я сделаю все, чтобы уменьшить расходы, — сказал мистер Хэйуорд с застенчивой, мальчишеской улыбкой. — Но специальный человек, он, к сожалению, специальный, и прекрасно это знает. Если нам повезет, мы обнаружим миссис Роджерс через несколько дней, через неделю. Если же нет… — Он пожал плечами. — Давайте лучше предположим, что нам повезет. — И снова улыбнулся.

— Пуэрто-Рико, — с трудом выговорила мама.

— Мы не уверены, что она именно туда и вернулась, — сказал мистер Хэйуорд. — Но это вполне возможно. Во всяком случае, несколько дней назад они с мужем выехали из квартиры на Орчард-стрит, а своего нового адреса не оставили. Связаться с другими родственниками — с тетками, с дядьями — не удалось, да они, как вы знаете, не очень-то шли нам навстречу до сих пор.

— Но разве это не бросает тени на ее показания? — спросила я. — Вдруг ни с того ни с сего исчезнуть! Она же главная свидетельница по делу.

— Да. Но она невежественная пуэрториканка, она сама не своя, у нее шок после изнасилования. Так что эту женщину можно понять. Вы догадываетесь, о чем я? — Он пристально посмотрел на меня, и голос у него изменился. — Миссис Роджерс не единственный свидетель. Вы забываете о показаниях полисмена Белла. Именно его опознание насильника считается достоверным. Белл клянется, что видел Фонни, когда тот убегал с места преступления. И я всегда считал — помните, мы с вами говорили об этом, — что именно с его слов миссис Роджерс и дает показания.

— Если Белл застал Фонни на месте преступления, зачем ему понадобилось тянуть время, а потом явиться к нам и взять Фонни из дому?

— Тиш, — сказала мама. — Тиш. — Потом: — Значит… дайте мне разобраться… Значит, полисмен Белл и учил ее, что говорить? Так?

— Да, — сказал мистер Хэйуорд.

Я обвела взглядом его контору. Мы были в центре города, около Бродвея, недалеко от церкви св. Троицы. Стены конторы были обшиты темным деревом, полированным. Письменный стол — широкий, с двумя телефонами, то на одном, то на другом все время зажигался огонек. Хэйуорд не обращал на это внимания, он смотрел на меня. На стенах висели спортивные трофеи и дипломы и большая фотография Хэйуорда-старшего. На столе в рамках две фотографии, на одной — его улыбающаяся жена, на другой — двое маленьких сыновей. Все в этой конторе было мне чужое.

И все-таки я сидела здесь.

— Вы говорите, — сказала я, — что докопаться до правды в этом деле невозможно?

— Нет. Ничего такого я не говорил. — Он снова раскурил свою сигару. — На чьей стороне правда, не имеет ни малейшего значения. Важно одно — кто выиграет.

Вся контора наполнилась сигарным дымом.

— Я не хочу сказать, — размеренно, четко проговорил он, — что сомневаюсь в истинном положении вещей. Если б я не верил в то, что Фонни ни в чем не повинен, то не взялся бы за ваше дело. Этого полисмена я знаю — он расист и лжец, так я и сказал ему прямо в лицо, и можете повторить это от моего имени, когда и где вам угодно. И окружного прокурора, который ведет это дело, я тоже знаю — он еще хуже. Вот так. Вы с Фонни утверждаете, что находились в помещении на Бэнк-стрит вместе со старым приятелем Фонни Дэниелом Карти. Ваши показания, как вы сами понимаете, в счет не пойдут, а Дэниел Карти только что задержан окружной прокуратурой и лишен права на свидание. Мне не разрешили повидаться с ним. — Он встал и подошел к окну. — Это нарушение законности… Но у Дэниела, как вы знаете, уже был привод. Его явно хотят заставить, чтобы он изменил свои показания. И вот почему… утверждать этого я не могу, но готов пари держать, вот почему миссис Роджерс исчезла. — Он вернулся к столу и сел в кресло. — Такие-то, видите ли, дела. — Он взглянул на меня. — Я сделаю все, что от меня зависит, но предупреждаю: будет трудно.

— Когда вам нужны деньги? — спросила мама.

— К розыску я уже приступил, — сказал он. — А деньги будут нужны, как только вы их достанете. Буду осаждать канцелярию окружного прокурора, чтобы мне разрешили свидание с Дэниелом Карти, хотя они, конечно, нагородят уйму всяких рогаток на моем пути.

— Значит, — сказала мама, — нам надо выиграть время.

— Да, — сказал он.

Время — это слово гулко отдалось у меня в ушах, как колокольный звон. Для Фонни время тянется в тюрьме. Придет время, и через полгода у нас будет ребенок. Было такое время, когда мы с Фонни встретились, было время, когда мы слюбились, и вот теперь, вне времени, мы любим друг друга, но всецело зависим от того, что оно принесет нам.

Время идет. Фонни ходит из угла в угол по камере, волосы у него отросли, стали еще курчавее. Время идет, он трогает подбородок — эх, побриться бы. Время идет, он скребет под мышками — эх, если бы под душ. Время идет, он озирается по сторонам, зная, что его обманули, что время действует ему наперекор. Было время, когда он боялся жить. Теперь все по-другому — он боится смерти, подстерегающей его где-то во времени. Каждое утро он просыпается, видя Тиш закрытыми глазами, и каждую ночь засыпает, мучаясь ощущением ее близости. Теперь он живет в вонище, в криках, в тесноте и в ужасе людского скопища, и его бросили в эту преисподнюю в мгновение ока.

От времени не откупишься. Единственная монета, какую оно принимает, — это человеческая жизнь. Сидя на ручке кожаного кресла мистера Хэйуорда, я посмотрела в огромное окно вниз на Бродвей и заплакала.

— Тиш, — беспомощно проговорил Хэйуорд.

Мама подошла ко мне и обняла меня за плечи.

— Нам так нельзя, — сказала она. — Нам нельзя так.

Но я не могла остановиться. Мне казалось, что мы никогда не разыщем миссис Роджерс, что Белл ни за что не откажется от своих показаний, что Дэниела будут бить до тех пор, пока он не откажется от своих. И Фонни сгниет в тюрьме, Фонни умрет там, а я — я не могу жить без него.

— Тиш, — сказала мама. — Ты теперь женщина. Так будь настоящей женщиной. Положение у нас тяжелое. Но ты подумай как следует — ведь ничего нового тут нет! Вот как раз такой случай, когда сдаваться нельзя. Фонни надо вызволить из тюрьмы, как бы нам ни пришлось выкручиваться. Ты поняла, дочка? Нас всякая пакость давно мытарит. Так вот, стоит только подумать об этом хорошенько, так сразу заболеешь. А тебе нельзя сейчас болеть, ты сама это знаешь. Уж лучше пусть твоего Фонни государство убьет, чем тебе его убивать. Так что держись, дочка, держись. Мы вызволим Фонни.

Она отошла от меня. Я вытерла слезы. Она повернулась к Хэйуорду.

— У вас есть адрес этой пуэрториканской девочки?

— Да. — Он написал его на листке бумаги и дал маме. — Мы пошлем туда кого-нибудь на этой неделе.

Мама сложила листок и сунула его к себе в сумочку.

— Как вы считаете, когда вам удастся повидать Дэниела?

— Хочу быть там завтра, — сказал он. — Но для этого придется горы свернуть.

— Ну что ж, — сказала мама. — Добивайтесь, чего бы это ни стоило.

Она вернулась ко мне.

— Мы соберемся дома, мистер Хэйуорд, и все вместе обдумаем, как нам быть. А Эрнестину я попрошу позвонить вам завтра утром. Ладно?

— Прекрасно! Передайте ей привет от меня. — Он положил сигару в пепельницу, подошел ко мне и одной рукой неловко обнял меня за плечи. — Дорогая моя Тиш, — сказал он. — Держитесь, прошу вас! Держитесь! Даю вам слово, мы дело выиграем и Фонни выйдет на свободу. Да, нам будет нелегко. Но не настолько все это непреодолимо, как вам кажется сегодня.

— Вот это вы ей и втолкуйте, — сказала мама.

— Когда я бываю на свидании с Фонни, первое, что он спрашивает, это о вас. И я всегда говорю: «Тиш держится молодцом». Но он смотрит на меня в упор, проверяет, не лгу ли я. А лгать я не мастак. Завтра мы увидимся. Что мне сказать ему?

Я ответила:

— Скажите, что я держусь.

— А может, вы улыбнетесь? В придачу к вашей весточке? Я все ему передам. Он будет рад.

Я улыбнулась, и он улыбнулся, и что-то подлинно человеческое впервые возникло между нами. Он снял руку с моего плеча и подошел к маме.

— Скажите Эрнестине, чтобы позвонила мне часов в десять. Если может, даже раньше. А то до шести меня не поймает.

— Скажу, скажу. И большое вам спасибо, мистер Хэйуорд.

— Знаете что? Не откинуть ли нам этого «мистера»?

— Ну что ж… Ладно, Хэйуорд. А меня зовите Шерон.

— С удовольствием. И я надеюсь, что дело нас сблизит и мы станем друзьями.

— Конечно, станем, — сказала мама. — Еще раз спасибо. Всего вам.

— До свидания. Не забывайте, о чем я вам говорил, Тиш.

— Нет, не забуду. Скажите Фонни, что я держусь.

— Вот таких я люблю. Вернее… — И в нем еще явственней почувствовалось что-то мальчишеское. — Вернее, Фонни таких любит. — И он улыбнулся. Он отворил нам дверь. Он сказал: — Всего вам хорошего.

И мы сказали:

— Всего вам хорошего.

В субботу днем Фонни шел по Седьмой авеню и столкнулся с Дэниелом. Они не виделись со школьной скамьи.

Время не пошло Дэниелу на пользу. Он был все такой же большой, черный, громогласный. К двадцати трем годам — Фонни немного младше его — он уже успел растерять своих сверстников. После восторженной встречи следом за минутной растерянностью они облапили друг друга и стали хохотать и лупить один другого по голове и по спине, снова совсем мальчишки, и, хотя Фонни не любил ходить по барам, зашли в ближайший и заказали два пива.

— Вот красота! Ну, как она, жизнь? — Не знаю, кто из них задал этот вопрос, кто спросил первый, но я так и вижу их лица.

— Ты почему меня спрашиваешь?

— А потому, что ты вот он, тута.

— Где тута?

— Слушай, брось дурака валять! Ты что делаешь?

— Да вот ишачу на одного еврея, старик, — производство готового платья, — вожу тележку, разъезжаю вверх-вниз в лифтах.

— Твои как?

— Э-э, отец два года назад умер. Живу все там же, вместе с мамой. Мучается она, у нее варикозные вены. Так что… — И Дэниел опустил глаза на пивную кружку.

— А ты что собираешься делать? Я спрашиваю: ты не занят?

— Сейчас, сию минуту?

— Я говорю, может, собираешься куда-нибудь, может, договорился, а то пойдем со мной. Прямо отсюда и пойдем.

— Ничем я не занят.

Фонни допил пиво и расплатился с официантом.

— Пошли. Пиво и у нас в берлоге найдется. Да пойдем же! Ты помнишь девчонку Тиш?

— Тиш?

— Да, Тиш. Маленькая такая, костлявенькая Тиш. Моя девочка.

— Маленькая, костлявенькая?

— Ну да! Я до сих пор с ней. Думаем пожениться, старик. Пошли. Покажу тебе свою берлогу. А она сообразит нам чего-нибудь поесть. Ну, пошли, пошли. Я же говорю, что пиво у нас и дома найдется.

Конечно, не следовало ему тратить такие деньги, но он заталкивает Дэниела в такси, и они катят на Бэнк-стрит, хотя я их вовсе и не жду. Но Фонни такой радушный, такой веселый, так радуется! Сказать правду, я узнаю Дэниела только по тому, как блестят глаза у Фонни. Да, время не пошло Дэниелу на пользу, и я вижу, до какой степени жизнь потрепала его. Я вовсе не такая уж наблюдательная, просто я влюблена в Фонни. Не любовь и не страх делают человека слепым, слепым его делает равнодушие. И я не могла оставаться равнодушной к Дэниелу, видя по лицу Фонни, как это хорошо, что в болотистой заводи своего прошлого ему удалось каким-то чудесным образом выудить близкого друга.

Но это значит, что мне надо сходить в магазин, и я выхожу, оставляя Фонни и Дэниела одних. У нас есть проигрыватель. Уходя, я слышу, что Фонни ставит «Сравни, но с чем?», и вижу, что Дэниел сидит на корточках и пьет пиво.

— Так ты что, правда решил жениться? — спрашивает Дэниел грустно и в то же время насмешливо.

— Ну да. Мы жилье себе подыскиваем — ищем мансарду, потому что за мансарду, знаешь, не так дерут. И чтобы Тиш не пришлось тесниться, и чтобы мне было где работать. Эта комната и на одного мала, уж не говоря о двоих. У меня здесь весь мой материал — и здесь и в подвале. — С этими словами, сидя на корточках напротив Дэниела, он свертывает самокрутку ему и себе. — Сколько мансард стоят пустые по всему Ист-Сайду, а снимать их никому и в голову не придет, кроме таких вот чудаков, вроде меня. Случись пожар, ведь это ловушка, а в некоторых даже уборных нет. Казалось бы, найти мансарду легче легкого! — Он раскуривает самокрутку, затягивается и передает ее Дэниелу. — Но знаешь, старик, здорово не любят в нашей стране негров. Так не любят, что скорее прокаженному сдадут, чем негру. Честное слово! — Дэниел затягивается и передает самокрутку Фонни. «Усталые леди целуют собак», — орет проигрыватель. Фонни тоже затягивается, отпивает пива из банки и возвращает самокрутку Дэниелу. — Ходим когда вдвоем с Тиш, когда она одна или я один. Но все то же самое. — Он встает. — Теперь одну Тиш я не пускаю, потому что, понимаешь, какое дело, на прошлой неделе уже совсем было сладилось, подыскала она мансарду, один типчик обещал сдать. Но он меня еще не видал. Наверно, так рассудил: черная цыпочка из Гринич-Вилледжа, ходит одна, высматривает себе помещение. Дай-ка я с ней побалуюсь. Думал, что она авансы ему делает. Вот это самое и было у него на уме. Тиш приходит гордая, довольная и рассказывает мне. — Он снова садится. — Ну, мы идем туда. А этот стервец как увидел меня, так говорит: произошло, мол, недоразумение, сдать нам он ничего не может, откуда-то, из Румынии, что ли, чуть не через полчаса понаедут его родичи, и он поселит их в этой мансарде. Сволочь! Я обозвал его сволочью, и он пригрозил мне, что натравит на меня полицию. — Фонни берет самокрутку у Дэниела. — Я уж подумываю, как бы мне подкопить монет и двинуть куда-нибудь из нашей дерьмовой страны.

— Как же это ты двинешь?

— Сам еще не знаю, — говорит Фонни. — Тиш плавать не умеет. — Он возвращает самокрутку Дэниелу, и они начинают гоготать и корчиться от хохота.

— Сначала тебе, может, одному уехать, — уже серьезно говорит Дэниел.

Самокрутка и пластинка подошли к концу.

— Нет, — говорит Фонни. — Я на это вряд ли решусь. — Дэниел пристально смотрит на него. — Мне страшно.

— Чего страшно? — спрашивает Дэниел, хотя и сам знает, как ответить на этот вопрос.

— Боюсь, и все тут, — говорит Фонни после долгого молчания.

— Боишься, как бы с твоей Тиш чего не случилось? — спрашивает Дэниел.

Снова долгое молчание. Фонни смотрит в окно. Дэниел смотрит Фонни в спину.

— Да, — говорит наконец Фонни. Потом: — Боюсь, как бы с нами обоими чего не случилось друг без друга. Ведь она прямо-таки несмышленыш, старик, всем доверяет. Идет, понимаешь, по улице, крутит своим аккуратненьким задиком и дивится, когда на нее всякая сволочь кидается. Того, что я вижу, ей не видно. — Снова наступает молчание. Дэниел внимательно смотрит на него, и Фонни говорит: — Может, я покажусь кое-кому шизиком, но, понимаешь, у меня только и есть в жизни что мое дерево, мой камень и Тиш. Если я их лишусь, тогда мне конец. Я это твердо знаю. Понимаешь, старик? — Он поворачивается лицом к Дэниелу. — Что во мне есть, не я это туда вложил. И не мне это из себя вытаскивать.

Дэниел подходит к тюфяку, садится, прислоняется спиной к стене.

— По-моему, ты не шизик. По-моему, тебе повезло. У меня ничего такого нет. Можно мне еще пива?

— Конечно, — говорит Фонни, идет и открывает еще две банки. Одну дает Дэниелу, и Дэниел надолго припадает к ней, а потом говорит:

— Я только что из тюряги, друг. Два года отсидел.

Фонни молчит — поворачивается и молча смотрит на него.

Дэниел молчит, отпивает из банки.

— Мне было сказано — да и до сих пор так говорят, — будто я увел машину. А я, понимаешь, даже и водить эти машины не умею! Потребовал от своего адвоката — на самом-то деле он был ихний адвокат, понимаешь, от городского суда, — потребовал, чтобы он доказал им это, а зачем ему доказывать? И вообще я и в машине-то не сидел, когда меня взяли. Но при мне была травка. Сижу себе у нас на крылечке, а они подъехали и замели меня. Вот так, очень просто. Время было около двенадцати ночи, ткнули в камеру, а на следующее утро выставили вместе с другими на опознание, и какой-то подонок заявил, что машину увел я, а я и видеть ее не видал. И вот, понимаешь, раз я с травкой, значит, все равно подлежу: Потом мне говорят: признаешь свою вину — срок будет меньше. А не признаешь, тогда вкатим как следует. Ну что тебе сказать?.. Я один… — Он снова прикладывается к банке. — Никого возле меня нет… Взял и сказал на суде: виновен. Два года! — Он наклоняется вперед, не сводя глаз с Фонни. — Мне тогда показалось, что это лучше, чем загреметь из-за марихуаны. — Он откидывается назад, смеется, отпивает из банки и смотрит вверх на Фонни. — Так вот нет! На пушку меня взяли, потому что я был дурак дураком и сам не свой от страха. А теперь жалею. — Он замолкает. Потом: — Два года!

— Мать твою! — говорит Фонни.

— Да, — говорит Дэниел. Говорит после самого оглушительного, самого долгого молчания, которое им когда-либо приходилось слышать.

Вскоре я возвращаюсь, и они оба немного в кайфе, но я ничего им не говорю и ухожу на кухню и стараюсь двигаться в ее крошечных пределах так, чтобы не шуметь. На минутку туда приходит Фонни, прижимается ко мне сзади, обнимает меня и целует в затылок. Потом идет назад к Дэниелу.

— Давно ты вышел?

— Третий месяц. — Он встает с тюфяка, подходит к окну. — Знаешь, старик, плохо мне там было. Совсем плохо. И сейчас плохо. Может, легче было бы, если б я натворил что-нибудь и на этом попался. Но ведь я ничего такого не сделал. Они, понимаешь, решали на мне отыграться, им все сходит с рук. Мне еще, понимаешь, повезло, всего два года. Ведь они все что угодно могут с тобой сделать. Все что угодно. Суки они. Я только в тюряге понял, о чем Малькольм и его парни говорили. Белый — это сатана. Белый уж точно не человек. Я, брат, такое видел, что до самой смерти мне это будет сниться.

Фонни кладет руку Дэниелу на шею. Дэниел вздрагивает. Слезы текут у него по лицу.

— Я все понимаю, — мягко говорит Фонни. — Но ты не поддавайся. Из тюрьмы ты уже вышел, все позади, ты молодой.

— Я знаю, о чем ты думаешь. И ценю это. Но тебе не понять, старик!.. Самое тяжелое, старик, самое тяжелое — это то, что тебя доводят… начинаешь всего бояться. Всего боишься, старик. Всего!

Фонни не говорит ни слова, просто стоит рядом с Дэниелом, обняв его за шею.

Я кричу из кухни:

— Как вы там, бродяги, проголодались?

— Да! — кричит мне Фонни. — Подыхаем! Ты смотри там поживее!

Дэниел вытирает слезы, подходит к кухонному порогу и улыбается мне.

— Рад тебя видеть, Тиш. Ты, как я погляжу, не потолстела.

— Помолчал бы! Я тощая, потому что меня заела бедность.

— А что же ты не подыскала себе богатого мужа? Теперь уж что и говорить — не потолстеешь.

— Эх, Дэниел, тощему двигаться легче, застрял где-нибудь в узком месте, глядишь — и вывернулся. Понимаешь смысл?

— Ишь ты! Все рассчитала! У Фонни эту науку прошла?

— Кое-чему Фонни меня научил. Но я ведь очень сметливая, до всего своим умом дохожу. Ты разве этого не усек?

— Я столько всего усек, что некогда мне было тобой любоваться.

— В этом смысле ты не единственный. И кто тебя обвинит? Уж такая я замечательная, что самой не верится, то и дело себя щиплю.

Дэниел смеется.

— Вот бы поглядеть! А в каких местах щиплешь?

Фонни буркает:

— Она такая замечательная, что иной раз и подзатыльник может схлопотать.

— Значит, он тебя, случается, и поколачивает? Ай-ай!

— Только слезы утирай! Эх! Тоска меня берет!

И вдруг мы все трое запеваем:

Он ко мне вдруг подойдет,

И обнимет он меня.

Я уйду, его кляня.

Ах, ты зла, любовь, ты зла!

Я обратно приползла,

Не оставлю я тебя

Никогда!

И мы хохочем. Дэниел успокаивается, и взгляд его вдруг уходит куда-то вглубь, далеко-далеко от нас.

— Бедная Билли, — говорит он. — Ее тоже вконец измочалили.

— Слушай, старик, — говорит Фонни. — Надо сегодняшним днем жить. Если будешь забивать себе этим голову, тогда пиши пропало, шагу вперед не сделаешь.

— Ну, садитесь, — говорю я. — Давайте есть.

Я приготовила любимое блюдо Фонни — грудинку под соусом с рисом и зеленым горошком и кукурузные лепешки. Фонни включает проигрыватель — негромко: «Что такое происходит?» Мэрвина Гэя.

— Тиш, может, и не потолстеет, — говорит Дэниел, — зато уж ты-то наверняка. Вы, братцы, не возражаете, если я буду почаще к вам забегать, скажем, вот в это же самое время?

— Валяй! — весело говорит Фонни и подмигивает мне. — Красотой Тиш не отличается, но стряпает здорово.

— Какое счастье, что я могу приносить хоть какую-то пользу человечеству! — отвечаю я, и он снова мне подмигивает и принимается за ребрышко.

Фонни обкусывает ребрышко и поглядывает на меня, и в полном молчании, не сморгнув, мы с ним смеемся. Причин для смеха и у него и у меня много. Мы с ним вдвоем — там, где до нас никто не доберется, никто нас не тронет, где мы вместе. Мы счастливы просто потому, что у нас нашлось, чем покормить Дэниела, который ест себе и ест, не подозревая, что мы смеемся, но догадываясь, что с нами произошло какое-то чудо, а значит, чудеса случаются и, следовательно, с ним тоже могут случиться. А как здорово, когда ты способен внушить человеку такую веру.

Дэниел сидит у нас до полуночи. Ему страшновато уходить, страшновато опять очутиться на улицах, и Фонни понимает это и идет проводить его до метро. Дэниел, который не может бросить мать, но мечтает о свободе, мечтает зажить своей жизнью и в то же время страшится свободы, страшится того, что эта жизнь уготовила ему, — Дэниел изо всех сил бьется в западне. А Фонни, который моложе, изо всех сил старается повзрослеть, чтобы помочь другу на его пути к освобождению. Дал господь свободу Дэниелу, почему же он других оставил?

Песнь старая, но ответа на нее нет.

По дороге в метро в тот вечер и потом еще не раз Дэниел пытался хоть немного рассказать Фонни о том, что с ним было в тюрьме. Иногда он сидел у нас, и я тоже слушала его рассказы; иногда они оставались вдвоем с Фонни; иногда он плакал, рассказывая, и иногда Фонни его обнимал. Иногда я. Дэниел выдавливал из себя эти воспоминания, исторгал их, точно куски рваного, искореженного, леденящего металла, вырывал их вместе с мясом и кровью, как больной, жаждущий исцеления.

— Сначала не понимаешь, что с тобой делают. Да разве это поймешь! Подъехали, взяли меня прямо на нашем крыльце и обыскали. Когда я потом все это вспоминал, то никак не мог усечь — почему? Я всегда сидел у себя на крыльце, и я и другие парни, а эти часто проезжали мимо, и, хотя мне героина не требуется, они-то знали, что кое-кто из черной кодлы его употребляет. И я знал, что им это известно. Они видели, как эти парни почесываются и клюют носом. И наверно, сообразили, в чем тут дело. Я потом вспоминал, как все было, и понял: эти подонки разбираются, чем тут пахнет. Они едут в отделение и докладывают: все нормально, сэр. Мы выследили толкача, когда он объезжал свои точки, травка доставлена, а черномазые тут ни при чем. Но той ночью я сидел один и уже собирался домой, а тут вдруг они на машине. Начинают на меня орать, заталкивают в подъезд и обыскивают. Сам знаешь, как это делается.

Я — не знаю. А Фонни кивает, и лицо у него застывшее, глаза потемнели.

— А я только что обзавелся травкой, она у меня в заднем кармане. Вынули ее, уж больно они, понимаешь, любят ощупывать человеку задницу, один взял, передал другому, третий на меня нацепил наручники и затолкал в машину. Я понятия не имел, что до этого дойдет, может, немного был в кайфе, может, ничего сообразить не успел, но, понимаешь, старик, когда тот подонок нацепил на меня наручники, спустил вниз по ступенькам и затолкал в машину, а потом машина двинулась, я чуть было не закричал: «Мама!» И тут напал на меня страх, потому что она ходит-то еле-еле, начнет еще беспокоиться обо мне, а где меня искать, никто не знает. Ну, привезли в участок, зарегистрировали как наркомана, все у меня отобрали, а я их спрашиваю: можно мне позвонить? И соображаю, что звонить-то некому, разве только маме, а она-то кому позвонит ночью? Может, думаю, уже спит, может, решила, что я поздно приду, а утром проснется и увидит, что меня нет, но я к тому времени, может, чего и придумаю… Впихнули меня в маленькую камеру, где еще не то четверо, не то пятеро лбов клюют носом и воняют. Я сел, пробую собраться с мыслями. Что же теперь делать? Как быть? Звонить некому — прямо-таки некому, разве только еврею, у которого я работаю, он малый ничего, да только ведь ни черта не поймет! Нет! Надо найти кого-нибудь, кто позвонит моей маме, кого-нибудь поспокойнее, кто и ее успокоит, сделает что-нибудь. И никто в голову не приходит!

Утром посадили нас в фургон. Был там один белый гад — старик, его в Бауэри, что ли, замели, так вот он облевал себя сверху донизу, потом уставился на пол и поет. Только уж какое таи пение, вонища-то от него будь здоров! И слава тебе боже, что я не в кайфе, потому что тут один черный брат начал стонать, обхватил себя руками и стонет, а пот с него льется, как вода со стиральной доски. Я только чуть постарше его, хочу помочь ему, да чем, как? И думаю: ведь эти фараоны, которые впихнули его в фургон, знают, что он болен. Я-то знаю, что знают. Ему здесь не место, ведь он совсем еще мальчонок. Но эти педики, они свое дело знают. У нас, в нашей стране, белые, наверно, только тогда и распаляются, когда слышат, как негры стонут.

Ну, привезли нас туда. А я все еще не могу придумать, кому позвонить. Хочу оправиться, хочу помереть, но знаю: ни того, ни другого нельзя. Знаю, что оправиться мне дадут, когда им это будет угодно, а пока что держись как можешь, и еще я понимаю: это глупость — желать смерти, потому что убить меня они могут в любую минуту, и я, может, даже сегодня умру. И оправиться не успею. А потом опять думаю о маме. Теперь-то уж она, наверно, забеспокоилась.

Иногда его обнимал Фонни. Иногда я. Иногда он стоял у окна, спиной к нам.

— Больше я про все это не могу рассказывать, там дальше такая пакость, что никогда никому не расскажу. Попался я на травке, а припаяли мне машину — машину, которую я и видеть не видел. В тот день им, наверно, понадобился такой, кто промышляет по машинам. Хоть бы узнать, чья она, эта машина. Надеюсь, не какого-нибудь черного пижона.

Иногда Дэниел ухмылялся во весь рот, иногда утирал слезы. Мы ели и пили все вместе. Дэниел старался одолеть что-то, одолеть что-то такое, чему нет названия, боролся с этим всеми силами, какие только даны человеку. Иногда я его обнимала, иногда Фонни. Кроме нас, у него никого не было.

Во вторник, на другой день после того понедельника, когда я была у Хэйуорда, мы с Фонни виделись на шестичасовом свидании. Я не помню, чтобы когда-нибудь он так нервничал.

— Как же нам теперь быть с этой миссис Роджерс? Куда ее, к черту, унесло, паскуду?

— Я не знаю. Но мы ее разыщем.

— Как вы ее разыщете?

— Мы пошлем на розыски в Пуэрто-Рико. Она, наверно, туда уехала.

— А что, если в Аргентину, или Перу, или Китай?

— Фонни! Перестань! Как она может в такую даль!

— Ей заплатят — она куда угодно уедет.

— Кто заплатит?

— В канцелярии окружного прокурора, вот кто!

— Фонни…

— Не веришь? Думаешь, так не бывает?

— По-моему, не бывает.

— Откуда у вас возьмутся деньги на розыск?

— Мы работаем, все работаем.

— Да, как же! Мой папа работает на фабрике готового платья, ты в универсальном магазине, твой папа грузчиком в порту…

— Слушай, Фонни!

— Что слушай? А как нам быть с этим подонком, с этим адвокатишкой? Ему начхать на меня, ему на все начхать! Ты что, хочешь, чтобы я помер в тюрьме? Не знаешь, что здесь творится? Не знаешь, что со мной, со мной, со мной делают?

— Фонни, Фонни, Фонни.

— Прости меня, детка, ты тут ни при чем. Прости. Я люблю тебя, Тиш. Прости.

— Я люблю тебя, Фонни. Я люблю тебя.

— Как наш малыш?

— Подрастает. Через месяц будет еще заметнее.

Мы молча посмотрели друг на друга.

— Тиш! Выручи меня отсюда. Выручи. Прошу тебя.

— Обещаю. Обещаю. Обещаю.

— Не плачь. Не сердись. Я не на тебя кричал, Тиш.

— Я знаю.

— Ну, не плачь. Не надо плакать. Это вредно маленькому.

— Хорошо. Я больше не буду.

— Улыбнись, Тиш.

— Так — хорошо?

— Ты можешь еще лучше.

— А так?

— Да, да! Поцелуй меня.

Я поцеловала стекло. Он поцеловал стекло.

— Ты все еще любишь меня?

— Я всегда буду тебя любить, Фонни.

— Я люблю тебя. Я тоскую по тебе. Тоскую по всему, что у нас с тобой было, по всему, что мы делали вместе — гуляли, разговаривали и любили друг друга… Тиш, выручи меня отсюда!

— Выручу. Держись, Фонни.

— Буду держаться. Ну, до скорого.

— До скорого.

Он ушел следом за дежурным в тот невообразимый ад, а у меня дрожали колени и локти, и я встала и пошла к выходу, готовясь снова пересечь Сахару.

В эту ночь мне снились сны, всю ночь напролет. Сны страшные. Мне снилось, будто Фонни вел грузовик, огромный, высокий грузовик. Он ехал по шоссе очень быстро, слишком быстро, и разыскивал меня. Но он меня не видел. Я была позади грузовика и звала Фонни, но рев мотора заглушал мой голос. На шоссе было два поворота, и оба совершенно одинаковые. Шоссе проходило над морем, по гребню отвесной скалы. Один из поворотов шел к проезду у нашего дома, другой к обрыву — и оттуда прямо в море. Фонни мчался быстро, слишком быстро! Я окликнула его во весь голос и, когда он начал сворачивать, опять закричала и проснулась.

В комнате горел свет, и надо мной стояла Шерон. Не могу описать, какое у нее было лицо. Она пришла с холодным мокрым полотенцем, вытерла мне лоб и шею. Она наклонилась и поцеловала меня.

Потом выпрямилась и заглянула мне в глаза.

— Знаю, знаю, я не очень-то могу помочь тебе сейчас. Одному богу известно, чего бы я ни отдала, чтобы помочь тебе. Но я знаю, что такое страдание, может, от этого тебе полегчает? Знаю, что ему приходит конец. Только не хочу тебе врать, будто все кончается к лучшему. Иной раз и к худшему бывает. Иной раз так настрадаешься, что унесет тебя в такое место, где уже не будешь страдать. А это хуже всего.

Она взяла обе мои руки, сжала их.

— Запомни мои слова, Тиш. Единственный способ что-нибудь сделать — это когда скажешь себе: сделаю! Я знаю, многие люди, любимые нами люди, умирали в тюрьмах, но умерли там не все. Запомни это! И еще — помни, что ты теперь не одна, Тиш! У тебя ребенок под сердцем, и мы все надеемся на тебя, и Фонни надеется, что ты родишь его здорового и крепенького. За тебя это сделать никто не сможет. А ты сильная. Положись на свою силу.

Я сказала:

— Да. Да, мама. — Я знала, что сил у меня нет. Но как-нибудь, где-нибудь я найду их.

— Ну что, тебе лучше? Ты сможешь уснуть?

— Да.

— Не сочти меня глупенькой, но ты помни, Тиш, что тебя принесла в мир любовь. И если до сих пор ты доверялась любви, то и теперь не теряйся.

Она поцеловала меня, потушила свет и ушла.

Я лежала в постели без сна, и мне было страшно. Выручи меня отсюда!

Мне вспомнились женщины, о которых я хоть и знала, но боялась к ним присматриваться. Я боялась их потому, что они умели использовать свое тело, чтобы получить то, что им было нужно. Теперь мне становилось понятно: я судила о них вряд ли с точки зрения нравственности. (Да и что оно, собственно, значит, это слово?) Как незначительны их требования! Вот что думалось мне.

Я не могла себе представить, что можно торговать собой за такую низкую плату.

Ну, а если за более высокую? Если за Фонни?

И я заснула — ненадолго, а потом опять проснулась. Никогда в жизни не чувствовала я такой усталости. Все у меня болело. Я посмотрела на часы и увидела, что скоро надо будет вставать и идти на работу, если не сказаться больной. Но болеть я не имела права.

Я оделась и вышла на кухню выпить чаю. Джозеф и Эрнестина уже ушли. Мы с мамой сидели почти в полном молчании. В голове у меня все время вертелась какая-то мысль. Говорить я была не в силах.

Я спустилась на улицу. Было начало девятого. Я шла по улице, утренние улицы никогда не пустуют. Я прошла мимо старого слепого негра на углу. Может быть, я вижу его здесь постоянно, но до сих пор мне как-то не думалось о нем. На другом углу стояли и переговаривались между собой четверо ребят, все наркоманы. Какие-то женщины торопились на работу. Я попробовала прочесть, что у них написано на лицах. Были и другие — они брели домой немного отдохнуть и сворачивали в переулки к своим меблирашкам. Все здесь было завалено грудами мусора, мусор валялся у каждого крыльца и на главной улице. Я подумала, что если уж торговать собой, то не в здешних местах. Здесь этим заработаешь не больше, чем мытьем полов, а муки будет больше. Но думала-то я о том, что до рождения ребенка этим заниматься нельзя, а если к тому времени Фонни не выйдет из тюрьмы, тогда я, может, и попробую. Надо подготовить себя к этому. Но в голове все время вертелась какая-то другая мысль, которую у меня не хватало духу осознать.

Надо подготовить себя, но как? Я спустилась по лестнице метро, протиснулась сквозь турникет и вместе с другими пассажирами вышла на платформу. Когда поезд подошел, я вместе с другими протиснулась в вагон и прислонилась к металлическому поручню, чувствуя, как меня обдают людские запахи и людское дыхание. Холодный пот выступил у меня на лбу, потек под мышками, заструился по спине. Раньше мне такие мысли не приходили в голову, потому что я знала: надо работать чуть ли не до самой последней минуты, но теперь вдруг задумалась: ведь я отяжелею и чувствовать себя буду хуже, так как же тогда добираться до работы? Вдруг случится обморок, ведь эти люди, влезающие и вылезающие из вагона, просто затопчут меня и ребенка насмерть. Мы надеемся на тебя, Фонни надеется, что ты родишь его здорового и крепенького. Я еще сильнее ухватилась за белый поручень. По мне, по всему моему зябнущему телу, пробежала дрожь.

Я огляделась по сторонам. У нашего вагона было что-то общее с невольничьим судном. Я видела такие на картинках. Правда, на невольничьих судах не читали газет — в них тогда еще никто не нуждался, но что касается тесноты (а пожалуй, и конечной цели), то вагон и невольничье судно в принципе были одинаковы. Грузный мужчина, от которого несло острым соусом и зубной пастой, тяжело дышал мне прямо в лицо. Не его была вина, что ему приходилось дышать и что мое лицо было так близко. Он прижимался ко мне всем телом, но не потому, что хотел меня изнасиловать, он вообще и не думал обо мне. У него, скорее всего, была только одна смутная мысль: осилит ли он еще один день на работе. Меня же этот толстяк даже не заметил.

Когда вагон метро набит до отказа — конечно, если едут в нем не те, что хорошо знают друг друга и собрались, ну, скажем, на пикник, — то пассажиры почти всегда молчат. Точно задерживают дыхание, дожидаясь, когда можно будет выйти. Каждый раз, как поезд подходит к станции и тебя оттесняют, пробираясь к выходу, вот как сейчас делает человек, от которого несет острым соусом и зубной пастой, в вагоне слышится тяжелый вздох, сразу заглушаемый темп, кто входит. Теперь в лицо мне дышала молоденькая блондинка с картонной коробкой в руках, она была, наверно, с перепоя. Вот моя остановка, и я вылезла из вагона, поднялась по лестнице и пересекла улицу. Я вошла в магазин через «Вход для служащих», отметилась, повесила пальто в шкафчик и пошла к своему прилавку. На этаж я попала с небольшим опозданием, но свой приход отметила вовремя.

Старший по этажу — белый паренек, молодой, довольно приятный, скорчил мне страшную гримасу, видя, как я спешу к своему месту.

Понюхать тыльную сторону моей руки подходят не только пожилые белые дамы. Изредка появится какой-нибудь черный, а уж когда, вернее, уж если он появляется, намерения у него часто бывают более великодушные и всегда более определенные. Может быть, на взгляд черного, я и есть та самая беззащитная черная сестренка, которую надо спасти от участи шлюхи. И должно быть, поэтому некоторые наши подходят совсем близко, чтобы заглянуть мне в глаза, чтобы услышать мой голос, спросить, как дела. И такие никогда не нюхают тыльную сторону моей руки; черный протягивает мне свою, и я брызгаю на нее духами, и он подносит тыльную сторону своей руки к носу. И не притворяется, будто пришел покупать духи. Правда, иногда покупает, но чаще всего нет. Иногда рука его, которую он отнял от носа, тайком сжимается в кулак, и с этой молитвой, с этим приветствием он уходит. А белые поднесут твою руку к носу и держат ее так. Весь тот день я смотрела на людей, и какая-то мысль вертелась и вертелась у меня в голове. В конце дня за мной зашла Эрнестина. Она сказала, что миссис Роджерс нашли в Пуэрто-Рико в городе Сантурсе и кому-то из нас придется съездить туда.

— С Хэйуордом?

— Нет. Хэйуорду нужно быть на месте и вести переговоры с Беллом и с окружным прокурором. Есть много причин, по которым, сама понимаешь, Хэйуорду нельзя поехать. Его обвинят в том, что он запугивал свидетелей.

— Да они же сами этим занимаются!

— Тиш… — Мы шли по Восьмой авеню к площади Колумба. — Чтобы доказать это, у нас уйдет столько времени, что твой ребенок успеет достигнуть совершеннолетия.

— Как мы поедем, в метро или на автобусе?

— Мы сядем и посидим где-нибудь, переждем час «пик». Нам с тобой все равно надо посоветоваться, прежде чем говорить маме с папой. Они еще ничего не знают. Я им еще не сказала.

И я чувствую, как Эрнестина любит меня, и вспоминаю, что, в конце концов, она только на четыре года старше.

Миссис Виктория Роджерс, урожденная Виктория Мария Сан-Фелипе-Санчес, заявляет, что пятого марта между одиннадцатью и двенадцатью вечера в вестибюле ее дома на нее напал с преступными намерениями мужчина, известный ей теперь как Алонсо Хант, и этот Хант надругался над ней гнуснейшим образом, подвергнув ее мерзким половым извращениям.

Я никогда не видела ее, знаю только, что рожденный в Америке ирландец Гэри Роджерс, инженер, шесть лет назад уехал в Пуэрто-Рико и познакомился там с Викторией, которой шел тогда восемнадцатый год. Он женился на ней и привез ее на материк. Карьера его не удалась, дела шли все хуже. Он, по-видимому, озлобился. Но так или иначе, сделал ей троих детей и бросил семью. О человеке, с которым Виктория жила на Орчард-стрит и с которым, по-видимому, скрылась в Пуэрто-Рико, мне ничего не известно. Дети ее, вероятно, живут где-то на материке у родственников. Ее «дом» — на Орчард-стрит. Она живет там на четвертом этаже. Если нападение произошло в «вестибюле», значит, ее изнасиловали на первом этаже под лестницей. Могло произойти и на четвертом этаже, но вряд ли: там четыре квартиры на площадке. Орчард-стрит, если кто знает Нью-Йорк, очень далеко от Бэнк-стрит. Орчард-стрит в двух шагах от Ист-Ривер, а Бэнк-стрит практически на Гудзоне. Добежать с Орчард до Бэнк невозможно, особенно если за вами гонятся полисмены. И тем не менее Белл клянется, что он видел, как Фонни «убегал с места преступления». Это возможно только в том случае, если Белл сменился с дежурства, потому что он несет патрульную службу в Вест-, а не в Ист-Сайде. И обвиняемый должен доказать невероятность такого хода событий.

Мы с Эрнестиной сели в самой крайней кабинке бара — неподалеку от площади Колумба.

Эрнестинин способ обращения со мной и со всеми ее воспитанниками состоит в том, что она вдруг обрушит на тебя какую-нибудь тяжесть, а сама откинется назад и смотрит, как ты к такому удару отнесешься. Ей надо знать это, чтобы определить свою собственную позицию, и знать наверняка.

И может, оттого, что меня и днем и накануне ночью мучили всякие ужасы и надо мной нависла необходимость торговать своим телом, я начала представлять себе реально насилие над миссис Роджерс.

Я спросила:

— А как ты считаешь, ее правда изнасиловали?

— Тиш. Я не знаю, что делается в твоей лихорадочной, скрытной душе, но такие вопросы задавать не стоит. Нам сказано, деточка, что ее изнасиловали. Вот так-то. — Она помолчала и отпила из рюмки. Голос у нее был спокойный, но по насупленному лбу было видно, как напряженно она думает о тяжести нашего положения. — По-моему, миссис Роджерс на самом деле изнасиловали, но кто именно, она понятия не имеет и вряд ли узнает этого человека, если он попадется ей на улице. Можешь назвать это бредом, но мне так все представляется. Узнает она его, если только он еще раз ее изнасилует. Но тогда это уже будет не насилие, если ты понимаешь, о чем речь.

— Я все понимаю. Но почему она обвиняет Фонни?

— Потому что Фонни ей подсунули как насильника, а гораздо проще сказать «да», чем переживать заново весь этот кошмар. Так для нее дело копчено. Остается только суд. Но после суда будет уж совсем кончено. Для нее.

— А для нас — тоже?

— Нет. — Она пристально посмотрела на меня. Может, это чудно с моей стороны, но я искренно восхитилась ее мужеством. — Для нас это не кончено. — Она говорила сдержанно, не сводя с меня глаз. — С одной стороны, для нас это, возможно, никогда не кончится. Но сейчас мы не будем об этом говорить. Слушай! Нам надо очень серьезно все обдумать, но совсем с другой стороны. Вот почему мне захотелось зайти сюда и выпить с тобой по рюмке, прежде чем мы будем дома.

— Что ты хочешь этим сказать? — Я вдруг очень испугалась.

— Слушай! По-моему, нам не удастся уговорить ее, чтобы она изменила свои показания. Ты пойми! Она не лжет.

— Что ты хочешь этим сказать? Что ты несешь? Как так не лжет?

— Ты, может, сначала выслушаешь меня? Будь так добра! Она, конечно, лжет. Мы знаем, что она лжет. Но… она… не лжет. Ей кажется, что Фонни ее изнасиловал, — и все, и больше она не желает к этому возвращаться. Кончено дело. Для нее — кончено. Если ей отказываться от своих показаний, она сойдет с ума. Или станет другим человеком. А ты сама знаешь, как часто люди сходят с ума и часто ли они меняются.

— Так как же нам быть?

— Надо опровергнуть обвинение. Требовать, чтобы они доказали вину Фонни, бессмысленно, потому что для них обвинение, хотя судом и не подтвержденное, само по себе уже доказательство, и так его и расценят эти болваны, которые заседают на скамье присяжных. Вот они-то лгут, и мы знаем, что они лгут. Но им самим это неизвестно.

Я почему-то вспомнила, как кто-то когда-то — может быть, Фонни — сказал мне: «Дурак никогда не признается, что он дурак».

— Мы не сможем опровергнуть обвинение. Дэниел в тюрьме.

— Да, но Хэйуорд завтра с ним встретится.

— Это ничего не даст. Вот увидишь, Дэниел откажется от своих показаний.

— Может, и откажется. А может, и нет. Но я о другом думаю.

Вот так мы, две сестры, сидели в этом грязном баре и старались судить обо всем здраво.

— Предположим, случится самое худшее. Миссис Роджерс не изменит своих показаний. Предположим, Дэниел от своих откажется. Кто же тогда останется — полисмен Белл?

— Да. Ну и что?

— А у меня есть на него материальчик. Я могу доказать, что два года назад он убил двенадцатилетнего черного мальчика в Бруклине. Потому его и перевели в Манхэттен. Мать убитого я знаю. И знаю жену Белла, которая его ненавидит.

— Жене нельзя выступать с показаниями против мужа.

— А ей выступать не придется. Пусть только присутствует на процессе и ест его глазами.

— Не верю, что нам это поможет… Нет, не верю.

— Чувствую, что не веришь. И ты, наверно, права. Но если ждать самого худшего, а этого всегда приходится ждать, то нам надо внушить сомнение в точности показаний единственного свидетеля со стороны обвинения.

— Эрнестина, — сказала я. — Ты размечталась.

— Вовсе нет. Я веду азартную игру. Если мне удастся привести в зал суда этих женщин — одну белую и одну черную — и если Хэйуорд поведет дело с умом, тогда мы вдребезги разобьем обвинителей на перекрестном допросе. Не забывай, Тиш, ведь у них все заранее сфабриковано. Если б Фонни был белый, не стали бы и дела заводить.

Ну что же, я понимаю, куда она гнет. Я знаю, из чего она исходит. Это дальний прицел. Но в нашем положении только дальние прицелы и идут в счет. Ничего другого у нас в запасе нет. Вот такие-то дела. И если б мы считали такой ход возможным, ничто не помешало бы нам сидеть здесь и спокойно-преспокойно обсуждать, каким способом снести голову Беллу. И, добившись своего, мы пожали бы плечами и выпили бы еще по рюмке. Вот такие-то дела. Только разве кто-нибудь знает все наперед?

— Ну, ладно. А как с Пуэрто-Рико?

— Вот это я тоже хотела с тобой обсудить. До того как мы поговорим с папой и с мамой. Сама рассуди: тебе ехать нельзя. Ты должна быть здесь. Хотя бы потому, что без тебя Фонни ударится в панику. Мне, как ни верти, тоже нельзя. Я должна подкладывать взрывчатку Хэйуорду под зад. Мужчинам там явно делать нечего. Папа поехать не сможет. Фрэнк и подавно. Остается мама.

— Мама?

— Да.

— Она не захочет туда поехать.

— Правильно. И самолетов мама не переносит. Но она хочет выручить из тюрьмы отца твоего ребенка. Ехать в Пуэрто-Рико ей, конечно, неохота. Но она поедет.

— А что она там сделать-то сможет?

— То сделает, чего не сделать никакому следователю. Уж она-то прошибет миссис Роджерс. А может, и не прошибет. Но если это дело выгорит, тогда мы победили. А если нет… Что ж, потеря невелика. По крайней мере мы будем знать, что сделали все, что смогли.

Я смотрю на ее умный лоб. Ладно.

— А как быть с Дэниелом?

— Я тебе уже говорила. Завтра Хэйуорд с ним увидится. А может, и сегодня. Вечером он нам позвонит.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Дерьмо дело.

— Да. Мы в нем сидим по уши.

И обе замолкаем. Я только сейчас слышу, какой шум стоит в баре. И оглядываюсь назад. Да, заведение ужасное, и здешняя публика, наверно, считает Эрнестину и меня отдыхающими после работы шлюхами, или лесбийской парочкой, или и тем и другим одновременно. Ну и пусть. Мы сидим по уши в дерьме, как бы хуже не было. Да, будет и хуже и… Вдруг что-то неуловимое, как шепот среди шума и гама, как легкая, но вполне осязаемая паутина, ударяет меня под ребра, оглушив и ошеломив мое сердце… Да, будет и хуже. Но этот легкий стук, этот удар, этот сигнал оповещает меня: то, что может стать хуже, незаметно переменится к лучшему. Да, будет хуже. Но малыш, впервые шевельнувшийся за этой непостижимой пеленой вод, дает знать о себе и посягает ка меня. Он говорит мне в эту секунду, что то, что может стать хуже, незаметно переменится к лучшему, а то, что может стать лучше, незаметно переменится к худшему. Но пока все зависит от меня. Без моей помощи малыш не придет к нам. И если не так давно я одна знала это, теперь это знает и ребенок, и мой ребенок говорит мне, что все, вероятно, пойдет хуже, но лишь только он покинет эти непостижимые воды, то, что стало хуже, может перемениться к лучшему. Пока же — теперь ждать уже недолго — он будет покоиться в водах и готовить себя к перевоплощению. И мне тоже надо готовиться к этому.

Я сказала:

— Хорошо. Я ничего не боюсь.

И Эрнестина улыбнулась и сказала:

— Так давай будем действовать.

Как мы узнали потом, Джозеф и Фрэнк тоже сидели в баре, и вот что произошло между ними.

Джозеф имеет некоторое преимущество перед Фрэнком, хотя он только сейчас начинает сознавать или, вернее, догадывается, что оно существует. У Джозефа нет сыновей. Ему всегда хотелось иметь сына. Эрнестине это обошлось гораздо дороже, чем мне, потому что к тому времени, когда я появилась на свет, он с этим примирился. Будь у него сыновья, они, может, давно бы угодили за решетку или даже на тот свет. И, сидя в кабинке бара на Ленокс-авеню, оба они, и Джозеф и Фрэнк, знают: чудо, что дочери Джозефа не вышли на панель! Оба они знают гораздо больше, чем им хотелось бы знать, и, уж конечно, слишком много о том, какие беды постигли женщин в доме Фрэнка, беды, о которых не поговоришь друг с другом.

И Фрэнк опускает глаза, сжимая обеими руками свой стакан, у него ведь сын. И Джозеф потягивает пиво и не сводит с него глаз. Этот сын теперь и его сын, а значит, Фрэнк ему брат.

Оба они уже немолоды, обоим под пятьдесят, у обоих лютая беда.

Но по их виду этого не скажешь. Джозеф гораздо темнее Фрэнка — у него черные, глубоко посаженные, с чуть нависшими веками глаза, взгляд спокойно-строгий. Высокий лоб, на котором слева бьется жилка, лоб такой высокий, что при взгляде на него вспоминаются кафедральные соборы. Губы у Джозефа всегда чуть кривятся. Только те, кто хорошо знает его, только те, кто его любит, разбираются, что эта извилинка предвещает — смех, гнев или нежность. Разгадка таится в пульсирующей жилке на лбу. Извилина губ почти не меняется — меняется взгляд, и, когда Джозеф весел, когда он смеется, происходит чудо. Тогда он, уже седеющий, выглядит — вот честное слово! — лет на тринадцать. Я как-то подумала: «Хорошо, что мы с ним не встретились, когда он был молодой», — а потом спохватилась: «Ты же его дочь» — и, вся точно окаменев, подумала: «Ой-ой!»

Фрэнк худее и не такой темный. Моего отца вряд ли можно назвать красавцем, а Фрэнк вполне заслуживает такого звания. Я не собираюсь принижать красоту Фрэнка, сказав, что его лицо расплатилось и до сих пор все расплачивается страшной ценой. Всегда приходится платить за то, как ты выглядишь в чьих-то глазах. А потом и сам начинаешь глядеть на себя не своими, а чужими глазами, и то, что время пишет на человеческом лице, есть результат такого противоречия. Фрэнк едва пережил это. Лоб у него испещрен морщинами, как ладонь, — прочесть их невозможно. Седеющие волосы все еще густы и крутыми завитками резко уходят вверх с мыска на лбу. Губы не такие толстые, не так пляшут, как у Джозефа, а плотно сжаты, точно ему хочется, чтобы их вовсе не было. Скулы широкие, а большие темные глаза чуть раскосые, как у Фонни. У Фонни глаза отцовские.

Джозеф, конечно, не видит всего этого так, как видит его дочь. Но он молча смотрит на Фрэнка и наконец заставляет Фрэнка поднять глаза.

— Что же мы будем делать? — спрашивает Фрэнк.

— Первое, что от нас требуется, — твердо говорит Джозеф, — это не корить друг друга и не корить самих себя. Если это у нас не получится, тогда, старик, мы парня не выручим, потому что не тем будем заняты. И нечего нам заводиться, старик. Ты, надеюсь, понимаешь, к чему я веду?

— Слушай, старик, — говорит Фрэнк с обычной своей улыбкой. — Как же нам раздобыть денег?

— А у тебя они когда-нибудь водились? — спрашивает Джозеф.

Фрэнк поднимает на него глаза и ничего не говорит, только спрашивает взглядом.

Джозеф повторяет:

— У тебя когда-нибудь деньги водились?

Фрэнк наконец говорит:

— Нет.

— Чего же ты беспокоишься?

Фрэнк снова поднимает на него глаза.

— Ты как-то ухитрился своих вырастить. Ты их чем-то кормил? Если теперь будем ломать голову, где раздобыть денег, тогда пиши пропало — всех детей растеряем. Эти белые, чтоб им, гнидам, кол в задницу вставили, только того и хотят, чтобы ты трепыхался из-за этих денег. Вот она, их политика! Но если мы до сих пор прожили без денег, то и дальше проживем. Буду я себе голову ломать, как мне денег раздобыть! У кого они есть, права на них не имеют. Они нас обокрали. Они всех обманывают, у всех крадут. Так вот, я тоже могу красть. И грабить. Как ты думаешь, на что я вырастил своих дочерей? Пошевели мозгами.

Но Фрэнк — это не Джозеф. Он снова опускает глаза и глядит в свой стакан.

— Как же, по-твоему, дальше будет?

— Как сделаем, так и будет, — говорит Джозеф по-прежнему твердо.

— Это легко сказать, — говорит Фрэнк.

— Решимся, так сделаем, — говорит Джозеф.

Наступает долгое молчание, они не произносят ни слова. Проигрыватель, и тот безмолвствует.

— Я, — говорит наконец Фрэнк, — я, пожалуй, никого в мире так не люблю, как Фонни. И знаешь, старик, почему совесть меня мучит? Потому что он был такой славный, такой храбрый мальчуган — никого не боялся, разве только свою маму. Он свою маму не понимал. — Фрэнк замолкает. — Я и сам не знаю, как мне надо было с ним обращаться. Я ведь не женщина. А есть такое, чему только женщина может научить ребенка. Я-то думал, она любит его. И про нас с ней одно время думал, что она меня любит. — Фрэнк цедит пиво из стакана и натужно улыбается. — Не знаю, был ли я ему когда-нибудь отцом — настоящим отцом, и вот сейчас он сидит за решеткой, ни в чем не виновный, и я даже понятия не имею, как мне его оттуда вызволить. Куда же такой отец годится!

— А, ладно! — говорит Джозеф. — Фонни считает, что годишься. Он тебя любит и уважает. Ты не забывай, что мне это лучше знать, чем тебе. Ты вот что скажи. Твой сынок стал отцом ребенка моей девочки. А ты что же? Будешь сидеть сиднем и причитать, что теперь уже ничего не поделаешь? У него вот-вот ребенок родится! Что же, старик, прикажешь вправлять тебе мозги? — Он говорит яростно, но спустя минуту улыбается. — Я понимаю. — Потом осторожно: — Мне все понятно. Но я знаю, где можно поживиться, и ты это знаешь, а у нас дети, и им надо помочь. — Джозеф приканчивает стакан. — Так вот, старик, допивай свое и пошли. Дел у нас с тобой невпроворот, а времени мало.

Фрэнк допивает пиво и расправляет плечи:

— Правильно говоришь, дружище, давай действовать.

Суд над Фонни все переносят со дня на день. Как ни странно, я начинаю верить, что Хэйуорд искренне заинтересован нашим делом. Вначале он, по-моему, не очень-то им занимался. Такое дело у него впервые. Это Эрнестина, действуя отчасти на основании опыта, во главным образом полагаясь на свое чутье, заставила Хэйуорда взяться за него. И, взявшись, он сразу почувствовал, какой тут несет вонью, но ему уже не оставалось ничего другого, как ворошить это дерьмо. Так, например, сразу стало ясно, что его заинтересованность в судьбе доверителя или самый факт, что он искренне им интересуется, сразу же настроил против него судейских заправил. Он не ожидал этого и сначала растерялся, потом струхнул, потом рассвирепел. И быстро сообразил, что ему сулят либо кнут, либо пряник. От кнута отвертеться не удалось, но под конец он ясно дал понять, что и не подумает протянуть лапу за пряником. Его облили презрением и даже заклеймили как отступника. Это, увеличив опасность, грозившую Фонни, в то же время повысило ответственность Хэйуорда за судьбу доверителя. Его положения не облегчило и то, что я в нем сомневалась. Эрнестина висела у него над душой, мама говорила с ним сдержанно, а для Джозефа он был всего лишь белый как белый, только с университетским образованием.

Сначала я, конечно, не верила ему, хотя меня нельзя назвать недоверчивой. И вообще, каждый из нас старался скрывать друг от друга свои страхи, и постепенно мы все больше и больше друг от друга зависели — выбора у нас не было. Постепенно я начинала понимать, что этот процесс для Хэйуорда дело чести, хотя и не сулит ему ни благодарности, ни общественного признания. Самое мерзкое, самое обычное дело — изнасилование черным невежественной пуэрториканки. Так чего же он икру мечет? И коллеги относились к нему презрительно и сторонились его. Это могло привести к другим осложнениям, и мы опасались, как бы Хэйуорд не начал жалеть себя или не ударился бы в донкихотство. Но Фонни был живым человеком, а чувство собственного достоинства не позволяло Хэйуорду ступить на такой путь.

Однако список дел, назначенных к слушанию, был заполнен — понадобится без малого тысячелетие, чтобы пропустить через суд всех, кто сидит в американских тюрьмах; впрочем, американцы народ оптимистичный, и они надеются, что времени на это у них хватит. Итак, список дел был заполнен, а благожелательные и хотя бы просто разумные судьи так же редки, как снежные бураны в тропиках. Нельзя было не считаться и с бесстыдной властью и оголтелой враждебностью канцелярии окружного прокурора. Таким образом, Хэйуорду приходилось как бы ходить по канату, всячески маневрируя, чтобы передать дело Фонни судье, которому можно довериться. А для этого адвокату надо обладать обаянием, терпением, деньгами и стальным хребтом.

Он добился свидания с Дэниелом, который совершенно пал духом. Ходатайствовать об его освобождении Хэйуорд не может, потому что Дэниел обвиняется в наркомании. До тех пор пока Хэйуорд не станет защитником Дэниела, им не разрешат видеться. Он предлагает это Дэниелу, но тот напуган и увиливает от ответа. Хэйуорд подозревает, что Дэниел под уколом, и сомневается, можно ли выставить его на процессе в качестве свидетеля.

Вот такие-то дела. Мама начинает расставлять мои платья, и я хожу на работу в брюках и в куртке. Но теперь ясно, что работать мне уже недолго. Надо пользоваться каждой минутой, чтобы видеться с Фонни. Джозеф работает сверхурочно и по две смены, так же как и Фрэнк. Эрнестина уже не может отдавать всю себя своим воспитанникам, потому что она поступила на неполный рабочий день секретаршей к одной очень богатой и эксцентричной молодой актрисе, друзей которой ей хочется припугнуть и использовать для нашего дела. Джозеф систематически и совершенно спокойно крадет у себя в порту, а Фрэнк — на фабрике готового платья, и оба продают краденое в Гарлеме или в Бруклине. Нам они об этом ничего не говорят, но мы и сами все знаем. Молчат они потому, что, если попадутся, нас нельзя будет притянуть за соучастие. Мы не можем пробиться сквозь их молчание, и даже пытаться нам нельзя. Каждый из них (а число таких людей растет ежечасно) готов на все — и кого-нибудь одного обвести вокруг пальца, и целый город — и с радостью сядет за решетку, лишь бы вырвать свое потомство из пасти этого демократического ада.

Шерон пора готовиться к отъезду в Пуэрто-Рико, и Хэйуорд наставляет ее:

— Она не в самом Сантурсе, а немного подальше. Такие места прежде именовались пригородами, но теперь в них хуже, чем в наших трущобах. В Пуэрто-Рико, если не ошибаюсь, это называют фавеллой[35]. Я был в Пуэрто-Рико и не стану вам описывать эту фавеллу. И уверен, что, вернувшись оттуда, вы тоже воздержитесь от каких-либо описаний.

Хэйуорд смотрит на нее и отчужденно и пристально и протягивает ей что-то отпечатанное на машинке.

— Вот адрес. Но как только вы попадете туда, вам сразу же станет ясно, что понятие «адрес» не имеет к этому никакого отношения. Честнее было бы сказать: «Это где-то здесь».

Шерон в обвисшем бежевом берете принимает у него листок и читает напечатанное.

— Телефона там нет, — говорит Хэйуорд, — да телефон вам и не понадобится. Это все равно что сигнальные ракеты запускать. Но найти эту фавеллу нетрудно. Идите куда нос приведет.

Они смотрят друг на друга.

— И вот еще что — это облегчит вам поиски, — говорит Хэйуорд, улыбаясь своей вымученной улыбкой. — Должен сказать, что мы не знаем точно, под какой фамилией она там живет. Ее девичья — Санчес, но это все равно, что разыскивать какую-нибудь миссис Джонс или какого-нибудь мистера Смита. По мужу она Роджерс, но я уверен, что это у нее только в паспорте. Имя того, кто именуется ее гражданским супругом… — Он делает паузу, сверяется с другой бумажкой и переводит взгляд на Шерон, потом на меня: — Пьетро Томазино Альварес.

И подает Шерон этот листок, Шерон изучает его.

— И вот что еще возьмите с собой, — говорит Хэйуорд. — Надеюсь, это вам поможет. Вот как она выглядит. Снимок сделан на прошлой неделе.

И он протягивает Шерон фотографию чуть больше паспортной.

Я ее никогда не видела. Я встаю и заглядываю Шерон через плечо. Она блондинка — а разве пуэрториканцы бывают блондинами? Она улыбается прямо в аппарат деланной улыбкой, но в глазах у нее все-таки есть что-то живое. Глаза и брови темные, томные плечи обнажены.

— Из ночного клуба? — спрашивает Шерон.

— Да, — отвечает Хэйуорд. Она смотрит на него, он — на нее.

— Она там работает? — спрашивает Шерон.

— Нет, — говорит Хэйуорд. — Там работает Пьетро.

Я продолжаю разглядывать через материнское плечо моего смертельного врага.

Мама поворачивает фотографию лицом вниз и кладет ее к себе на колени.

— А сколько лет этому Пьетро?

— Года… двадцать два, — говорит Хэйуорд.

И точь-в-точь как поется в гимне: «Восстал господь! В раскатах бури! И потревожил душу нам!» В кабинете наступила тишина. Мама наклоняется, думая, как ей быть дальше.

— Двадцать два, — медленно говорит она.

— Да, — говорит Хэйуорд. — Как бы эта подробность не осложнила нам дела.

— Чего вы от меня ждете? — спрашивает Шерон.

— Помощи, — говорит Хэйуорд.

— Ну что ж, — говорит Шерон, помолчав, и открывает свою сумку. Потом открывает бумажник, аккуратно кладет туда обе записки, складывает и опускает бумажник в глубины сумки и защелкивает ее. — Тогда я завтра и выеду. Перед отъездом позвоню вам или попрошу кого-нибудь позвонить. Чтобы вы знали, где я.

Она встает, и Хэйуорд встает, и мы идем к двери.

— А у вас есть с собой фотография Фонни? — спрашивает Хэйуорд.

— У меня есть, — говорю я.

Открываю сумочку и достаю из нее свой бумажник. У меня, собственно, две фотографии — на одной мы с Фонни стоим, прислонившись к ограде перед домом на Бэнк-стрит. Рубашка на нем расстегнута до пупа, он обнимает меня одной рукой, и мы оба смеемся. На другой Фонни один стоит в комнате около проигрывателя, задумчивый, спокойный, и это любимая моя фотография.

Мама берет обе, передает Хэйуорду, и он разглядывает их. Потом она забирает фотографии назад.

— Это у тебя единственные? — спрашивает она.

— Да, — говорю я.

Она протягивает мне ту, где Фонни один. А ту, где мы с ним вдвоем, кладет в бумажник и снова опускает его на дно сумки.

— Эту надо при себе иметь, — говорит она. — В конце концов, она моя дочь и никто ее не изнасиловал. — Она пожимает руку Хэйуорду. — Берегись сглаза, сынок, авось старуха привезет домой добрые вести.

Она поворачивается к двери. Но Хэйуорд опять останавливает ее.

— То, что вы едете в Пуэрто-Рико, впервые за несколько недель вселяет в меня какую-то надежду. Но должен предупредить вас: канцелярия окружного прокурора все время сносится с семейством Хантов — то есть с матерью и с двумя его сестрами, а они, по-видимому, считают, что Фонни всегда был беспутный и исправить его нельзя.

Хэйуорд замолкает и пристально смотрит на нас обеих.

— Так вот, если три почтенные черные женщины дадут показания или засвидетельствуют в прокуратуре, что их сын и брат всегда был опасен как антиобщественный элемент, это будет для нас серьезным ударом.

Он снова делает паузу, поворачивается к окну.

— В сущности говоря, поскольку Галилео Сантини человек не глупый, он добьется большего эффекта, если не потребует от них характеристики Фонни, чтобы не подвергать их перекрестному допросу. Ему просто надо внушить присяжным, что эти почтенные богобоязненные женщины не помнят себя от стыда и горя. А отца можно вообще отстранить как заведомого бездельника и пьяницу, подающего дурной пример сыну, — особенно если вспомнить, что он публично грозился проломить Сантини череп.

Он отворачивается от окна и внимательно смотрит на меня и на Шерон.

— Я, пожалуй, вызову вас и мистера Риверса, чтобы характеристику Фонни дали вы. Но видите, с чем нам приходится сталкиваться.

— Всегда лучше знать, чем не знать, — говорит Шерон.

Хэйуорд легонько похлопывает Шерон по плечу.

— Итак, возвращайтесь с добрыми вестями.

А я думаю про себя: этими сестричками и мамашей я сама займусь. Но вслух ничего не говорю, только прощаюсь с Хэйуордом:

— Спасибо, Хэйуорд. До свидания.

И Шерон говорит:

— Ладно. Поняла. До свидания.

И мы выходим в коридор и идем к лифту.

Я хорошо помню ту ночь, когда был зачат наш ребенок, потому что этой ночью закончился тот день, когда мы наконец-то подыскали себе мансарду. И на сей раз хозяин по фамилии Леви на самом деле согласился сдать ее нам, а не валял дурака. Это был веселый малый из Бронкса, кудрявый, кожа оливкового цвета, лет так тридцати трех, с большими, добрыми, будто под током, черными глазами. И он нас понял. Он понимал людей, которые любят друг друга. Мансарда была недалеко от Кэнел-стрит — вместительная и в довольно приличном состоянии. Два широких окна выходили на улицу, два задних — на огороженную крышу. Было место для Фонни, где он может работать, и если распахнуть все окна, то летом в жару не умрешь от духоты. Нам очень понравилась крыша, потому что на ней можно будет обедать и выпивать с гостями, а если захочется, так просто сидеть там вечерами обнявшись.

— Используйте ее вовсю! — сказал Леви. — Вытащите туда одеяла и устраивайтесь там спать. И делайте ребятишек. Так и меня тут сделали. — Он улыбнулся Фонни.

Больше всего нам запомнилось в этом Леви то, что ни я, ни Фонни не чувствовали при нем никакого стеснения. Мы рассмеялись.

— У вас должны быть чудесные детишки, — сказал он. — И уж поверьте мне, ребята, миру такие во как нужны!

Он спросил с нас только за месяц вперед, и через неделю я принесла ему деньги. А потом, когда с Фонни стряслась беда, Леви совершил удивительный и, с моей точки зрения, прекрасный поступок. Он позвонил мне и сказал, что я могу в любое время получить деньги обратно. И что никому, кроме нас, он свою мансарду сдавать не будет. Сказал:

— Никому не сдам. Вот сволочи! Пусть она нежилая стоит, пока твой муж не выйдет из тюрьмы. Ты только не думай, милая, будто я рисуюсь своей любовью к неграм. — И, оставив мне номер своего телефона, просил звонить ему, если вдруг понадобится его помощь. — Хочу, чтобы у вас детишки были. Я на этот счет чокнутый.

Леви показал и объяснил нам довольно мудреную систему замков и ключей к ним. Мансарда была над третьим или четвертым этажом. Лестница туда вела крутая. Мансарда запиралась на двойные замки; он дал нам целую связку ключей. Кроме того, последний лестничный пролет упирался в дверь, отделявшую нас от остального здания.

— Слушай! — сказал Фонни. — А как нам быть, если пожар?

— Ой! — сказал Леви. — Вот забыл!

И он снова отпер обе двери, и мы вошли в мансарду. Он вывел нас на крышу и подвел к самому краю, к перилам. В дальнем конце, справа, перила прерывала узкая площадка. От площадки вниз вели железные ступеньки, и по этим ступенькам можно было спуститься во двор. А что делать во дворе, со всех сторон окруженном стенами, было неизвестно — настоящая ловушка! Но все-таки не придется прыгать вниз из горящего здания. Очутившись там, можно было хотя бы надеяться, что тебя не похоронит заживо под объятыми огнем, обвалившимися стенами.

— Ну, ладно, — сказал Фонни, бережно поддерживая меня под локоть и помогая мне подняться назад, на крышу. — Теперь мне все ясно. — Мы снова прошли через сложную процедуру замыкания дверей и спустились на улицу.

— Насчет соседей не беспокойтесь, — сказал Леви, — потому что после пяти-шести вечера здесь никого не бывает. Между вами и улицей только небольшие разоряющиеся мастерские, и больше ничего.

Мы вышли на улицу, и он показал нам, как запирать и отпирать входную дверь.

— Понятно? — спросил он Фонни.

— Понятно, — сказал Фонни.

— Ну, пошли. Угощу вас молочным коктейлем.

На углу мы выпили по коктейлю, и Леви попрощался с нами за руку и ушел, сказав, что ему надо поскорее домой к жене и ребятам — у него двое мальчишек, одному два, другому три с половиной года. Но на прощание он предостерег нас:

— Знаете что? Насчет соседей можете не беспокоиться. Но полисменов берегитесь. Это звери.

Страшно и непонятно, почему так устроено в жизни, что о предостережении вспоминаешь только задним числом — когда уже поздно!

Леви ушел, и мы с Фонни пошли, взявшись за руки, по широким, светлым, людным улицам к нашей берлоге в Гринич-Вилледже. Мы болтали и болтали, смеялись и смеялись. Пересекли Хьюстон и вышли на Шестую авеню — авеню Двух Америк! — увешанную дурацкими флагами, которых мы не замечали. Я решила зайти в овощной магазин на Бликер-стрит купить помидоров. Мы пересекли авеню Двух Америк и пошли по Бликер к западу. Фонни шел, обняв меня за талию. Потом мы остановились у лотка с овощами. Я стала выбирать, что купить.

Фонни терпеть не может ходить по магазинам. Он сказал:

— Подожди меня минутку. Я пойду куплю сигарет.

И ушел за угол.

Я стала отбирать помидоры и, помню, напевала что-то себе под пос. Оглядываюсь, где тут весы и где продавец или продавщица, которые взвесят мою покупку и подсчитают, сколько это стоит.

Фонни правильно говорит, что мне не хватает сообразительности. Когда я почувствовала руку у себя на заду, то решила: это Фонни. Потом поняла, что Фонни никогда в жизни не тронул бы меня тут, на людях.

Я повернулась всем телом, держа в обеих руках шесть помидоров, и оказалась лицом к лицу с плюгавым, мерзким итальянским шпаненком.

— Помидорчик любит помидорчики, а такие вот я тоже не прочь попробовать, — сказал он, облизывая губы, и улыбнулся.

Две мысли пронеслись у меня в голове в одно и то же время — нет, три! Улица многолюдная. Фонни в любую минуту может вернуться. Швырнуть бы помидоры в лицо этому щенку! Но пока на нас еще не обратили внимания, и я не хотела, чтобы Фонни ввязывался в драку. По улице не спеша вышагивал белый полисмен.

Мне сразу представилось, что вот я, черная, а улица вся белая, в я повернулась и вошла в лавку, все еще держа помидоры в обеих руках. Увидела весы, положила помидоры на них и оглянулась, кто взвесит, кому заплатить, чтобы выйти из лавки до возвращения Фонни. Полисмен был теперь на другой стороне улицы, а итальянец вошел в лавку следом за мной.

— Эй, помидорчик! Помидорчики, они что надо!

Теперь на нас уже глазели. Я не знала, как мне быть, единственное, что я могла сделать, — это выйти из лавки до того, как Фонни появится из-за угла. Я шагнула к выходу, но мальчишка загородил мне дорогу. Я оглянулась по сторонам в надежде, что кто-нибудь вступится за меня, но люди смотрели на нас — и никто даже с места не двинулся. В отчаянии я решила позвать полисмена. Но стоило только мне сделать шаг, как мальчишка схватил меня за руку. Это был, наверное, уже глухой наркоман, но, когда он схватил меня за руку, я дала ему пощечину и плюнула в лицо, и в эту минуту в лавку вошел Фонни.

Фонни вцепился мальчишке в волосы, сбил его с ног, поднял, ударил ногой в пах, выволок на тротуар и снова сбил с ног. Я закричала и ухватилась за Фонни изо всех сил, потому что полисмен, который стоял на дальнем углу от нас, уже бежал через улицу, а белый мальчишка весь в крови и в собственной блевотине валялся у тротуара. Я была уверена, что полисмен хочет убить Фонни, но он не убьет Фонни, если я загорожу его своим телом и всей своей силой, всей своей любовью, своими молитвами, зная, что уж меня-то Фонни не собьет с ног. И я прижалась затылком к его груди, сжала его руки своими руками и взглянула полисмену в лицо. Я сказала:

— Вон тот… пристал ко мне. Тут, в магазине. Вот только что. Это все видели.

Никто не проговорил ни слова.

Полисмен оглядел всех, кто стоял рядом. Потом посмотрел на меня. Потом на Фонни. Лица Фонни мне не было видно. Но я видела лицо полисмена, и я знала, что мне и шевельнуться нельзя и что если я смогу, то не дам шевельнуться и Фонни.

— А ты где пропадал, — с расстановкой проговорил полисмен, — пока все это, — его глаза обежали меня, как глаза того мальчишки, — пока все это происходило между вон тем мальцом и… — его глаза снова скользнули по мне, — и твоей девицей?

— Он был тут, за углом, — сказала я. — Покупал сигареты. — Я не хотела, чтобы Фонни заговорил. Я надеялась, что потом он простит мне это.

— Так и было, мальчик?

Я сказала:

— Он не мальчик, начальник.

Теперь полисмен посмотрел на меня, впервые по-настоящему посмотрел, и впервые по-настоящему посмотрел на Фонни.

Тем временем мальчишку подняли с земли.

— Ты где живешь? Здесь близко? — спросил у Фонни полисмен.

Я все еще прижималась затылком к груди Фонни, но руки свои он у меня высвободил.

— Да, — сказал Фонни. — На Бэнк-стрит. — И дал полисмену адрес.

Я знала, пройдет секунда, и Фонни оттолкнет меня.

— Мы тебя задержим, — сказал полисмен, — за нападение и за нанесение побоев.

Не знаю, что было бы дальше, если б не заговорила хозяйка лавки, итальянка.

— Нет, нет! — сказала она. — Я их обоих знаю. Они часто у меня покупают. Эта молодая женщина говорит правду. Я видела, они вместе пришли, и видела, как она выбирала помидоры, а ее молодой человек сказал, что он скоро вернется, и ушел. Я была занята, не могла сразу к ней подойти. Вон ее помидоры лежат на весах. А этот сопливый подонок действительно к ней приставал. И получил по заслугам. А вы сами что бы сделали, если б кто пристал к вашей жене? Да и есть ли у вас жена-то? — В толпе засмеялись, и полисмен покраснел. — Я все видела и пойду в свидетели. И под присягой расскажу, как было дело.

Они с полисменом ели друг друга глазами.

— Интересно вы ведете свои дела, — сказал он и облизнул нижнюю губу.

— Не вам меня учить, как мне вести дела, — сказала женщина. — Я на этой улице давно живу, еще до того, как вы тут появились. Живу и буду жить и тогда, когда ваш след простынет. Заберите этого, — сказала она, показывая на мальчишку, который сидел на обочине тротуара в окружении своих дружков. — Заберите этого сопляка в Бельвю или на Райкерс-Айленд, а то швырните его в реку, ему не место среди людей. А меня не запугаете, и баста!

Я только сейчас замечаю, что глаза у Белла голубые, а волосы, виднеющиеся из-под фуражки, рыжие.

Он снова смотрит на меня, потом переводит взгляд на Фонни.

И снова облизывает губы.

Итальянка уходит в лавку, снимает мои помидоры с весов и кладет их в пакет.

— Ну что ж, — говорит Белл, не сводя глаз с Фонни. — Мы еще с тобой встретимся.

— Может, встретимся, — говорит Фонни, — а может, и нет.

— Не встретитесь, — говорит итальянка, выходя на улицу. — Если только я или они вас первые увидят. — Она поворачивает меня лицом к себе и сует мне в руки пакет с помидорами. Стоит она между мной и Беллом. Глядит мне в глаза. — Твой муж молодец. Веди его домой. Подальше от этих шелудивых свиней. — Я смотрю на нее. Она касается рукой моего лица и говорит: — Я уж давно живу в Америке. Только не дай бог умереть здесь.

Она уходит в лавку. Фонни берет у меня помидоры и пристраивает пакет в сгибе локтя. Другую руку он продевает под мою, и мы переплетаем пальцы. И медленно идем к нашей берлоге.

— Тиш, — говорит Фонни, и говорит так спокойно, с пугающим меня спокойствием.

Я догадываюсь, что он хочет сказать.

— Да?

— Не надо защищать меня. Больше никогда этого не делай.

Я знаю, что не так мне надо ему отвечать.

— Но ты же меня защитил.

— Это, — говорит он все с тем же ужасающим спокойствием, — это совсем другое дело, Тиш.

И вдруг хватает пакет с помидорами и со всего размаху швыряет его об стену. Слава богу, стена глухая, слава богу, что уже начинает темнеть. Слава богу, помидоры шмякаются об стену, а не ударяются о нее со звоном.

Я знаю, о чем он. Я знаю, что он прав. Я знаю, что мне надо промолчать. Слава богу, что он не отпускает моей руки. Я иду потупившись и не вижу, что у меня под ногами. Хоть бы ему не было слышно, как я плачу.

Но ему слышно.

Он останавливается, поворачивает меня к себе и целует. Отстраняется, вглядывается мне в лицо и снова целует.

— Ты не думай, Тиш, я знаю, что ты любишь меня. Мы с тобой поладим, а? Ведь поладим?

Тогда я успокаиваюсь. Лицо у Фонни в слезах — это его слезы или мои? Не знаю. Я целую их, эти наши слезы. Хочу что-то сказать. Он прижимает палец к моим губам. И чуть улыбается.

— Молчи. Не надо ничего говорить. Сейчас я поведу тебя обедать. В тот наш испанский ресторанчик — помнишь? Только сегодня придется в кредит.

Он улыбается, я улыбаюсь, и мы идем дальше.

— У нас ни гроша, — говорит Фонни Педросито, как только мы входим в ресторан. — Но мы здорово проголодались. А через несколько дней деньги у меня будут.

— Через несколько дней! — свирепо восклицает Педросито. — Все они так говорят! И мало того. — В изумлении хлопая себя по лбу: — Вам, наверно, хочется сидя пообедать?

— Да, конечно, — ухмыляясь, говорит Фонни. — Если ты посадишь нас куда-нибудь, это будет прекрасно.

— Неужто за стол? — И он таращится на Фонни, будто не веря своим глазам.

— Да… гм!.. Я не прочь бы и за стол.

— А-а! Но… Добрый вечер, сеньорита! — тут же говорит Педросито и улыбается мне. — Ладно! Но только ради сеньориты, так и знай, — сообщает он Фонни. — Ты же ее впроголодь держишь. — Он ведет нас в зал и усаживает за столик. — А теперь, — свирепо хмурясь, — подавай вам две порции «Маргериты»?

— Опять угадал! — говорит Фонни. И оба они смеются, и Педросито убегает.

Фонни берет мои руки в свои.

— Привет! — говорит он.

Я говорю:

— Привет!

— Ты не обижайся на меня за мои слова. Ты молодец, ты храбрая девчонка, и кто знает, не будь тебя, мои мозги, может, были бы уже раздрызганы по подвалу нашего полицейского участка.

Он умолкает и закуривает сигарету. Я не спускаю с него глаз.

— Я тебя ни в чем не обвиняю. Иначе ты, наверно, не могла поступить. Но пойми и меня!

Он снова берет мои руки в свои.

— Мы живем среди свиней и убийц. Мне каждый раз бывает страшно, когда ты уходишь куда-нибудь. И может, я сам во всем виноват, потому что нельзя было оставлять тебя одну около этого ларька. Но нам так повезло с мансардой… Я был так счастлив… ничего такого не ждал…

— Фонни, я сотни раз покупала овощи в этой лавке, и никогда ничего подобного не было. Мне ведь надо заботиться о тебе… о нас обоих. Нельзя же, чтобы ты всюду за мной ходил. И при чем здесь ты! Какой-то паскудный мальчишка…

— Паскудный белый американец, — говорит Фонни.

— И все равно ты тут ни при чем.

Он улыбается мне.

— Нас держат на прицеле, детка. Тяжело об этом говорить, но я хочу, чтобы ты не забывала: меня могут разлучить с тобой. Пришьют какое-нибудь дело или тебя вынудят броситься мне на защиту — и разлучат нас. Ты понимаешь, о чем я?

— Да, — говорю я, помолчав. — Понимаю. Это все правда.

Возвращается Педросито с нашим заказом.

— У нас сегодня в меню новое фирменное блюдо, — объявляет он. — Самое что ни на есть испанское. Мы его на тех пробуем, кто считает Франко великим человеком. — Он в раздумье смотрит на Фонни. — Вы, пожалуй, не совсем подходите под эту категорию, так что вам без мышьяка приготовим. Без мышьяка оно не такое острое, но все равно вкусно, вам понравится. Вы верите, что я вас не отравлю? Да и глупо мне вас травить до того, как вы уплатите по вашему грандиозному счету. Мы же тогда по миру пойдем. — Он поворачивается ко мне. — Вы на меня полагаетесь, сеньорита? Заверяю вас, приготовлено будет с любовью.

— Ты смотри, Пит, не забывайся, — говорит Фонни.

— Ну и поганые же у тебя мысли! Не заслужил ты такой красавицы. — И он снова убегает.

— Полисмен этот, — говорит Фонни. — Этот полисмен!

— Что полисмен? — И вдруг, сама не зная почему, я точно каменею — от страха.

— Он меня заметет, — говорит Фонни.

— Почему? Ты же ничего плохого не сделал. Ведь та итальянка сказала и обещала повторить под присягой, как все было.

— Вот потому он и постарается меня замести, — говорит Фонни. — Белый мужчина не любит, когда белая женщина говорит ему: вот ты, так тебя и так, свистишь тут, а черный правду режет, и убирайся отсюда знаешь куда. — Он усмехается. — Она, собственно, в этом смысле и выразилась. И при всем честном народе. Собачиться с ней ему не положено. Но он этого не забудет.

— Да ведь мы скоро переедем в другой район, в нашу мансарду, — говорю я.

— Верно, — говорит он и снова улыбается. Прибегает Педросито с фирменным блюдом по нашему заказу.

Когда двое любят друг друга, когда они любят по-настоящему, то все, что происходит между ними, становится как бы священным. Порой их будто относит друг от друга далеко-далеко. И я не знаю муки более горькой, не знаю пустоты более гулкой, чем когда тебя с любимым разлучили. Но сегодня, лишь только нашим обетам стала грозить неведомая опасность, лишь только мы оба, каждый по-своему, столкнулись с этим, близость между нами стала еще глубже. «Берегите друг друга, — сказал Джозеф. — И это не пустые слова».

После обеда, после кофе Педросито подал нам коньяку и ушел, оставив нас в почти опустевшем ресторане. Мы сидели с Фонни, потягивая коньяк, перебрасываясь словами, держась за руки, — вслушивались друг в друга. Потом допили коньяк. Фонни сказал:

— Пойдем?

— Да, — сказала я. Потому что мне хотелось быть наедине с ним, хотелось быть в его объятиях.

Он подписал счет — последний подписанный им счет в этом ресторане. Мне так и не дали заплатить по нему — сказали, что он куда-то затерялся.

Мы попрощались с хозяином и, обнявшись, пошли домой.

Напротив нашего дома, на другой стороне улицы стояла патрульная машина, и, когда Фонни открыл калитку и отпер нашу дверь, машина отъехала. Фонни улыбнулся и ничего не сказал. Я тоже ничего не сказала.

Ребенок был зачат в ту ночь. Я знаю это. Я знаю это по тому, как Фонни трогал меня, обнимал меня и как я обнимала, обнимала его и плакала и стонала, чувствуя, как его жизнь, жизнь, жизнь сливается с моей.

Потом мы лежали тихо, неподвижно. Мы не могли шевельнуться, у нас не было сил. Лежали так близко друг к другу, точно у нас было одно, единое тело. Фонни ласкал меня, произносил мое имя, а потом уснул. Я лежала такая гордая! Я перешла на тот берег. Теперь мы стали едины.

Шерон прилетает в Пуэрто-Рико вечерним самолетом. Она точно подсчитала, сколько у нее денег, и, следовательно, точно знает, как быстро ей надо обернуться, потому что времени мало, время беспощадно, оно работает против нее.

Она сходит с самолета вместе с сотней других пассажиров и пересекает взлетное поле под сине-черным небом. Звезды здесь нависают низко, воздух ласково касается ее кожи. И это напоминает ей Бирмингем, в котором она так давно не была.

Она взяла с собой только маленький чемоданчик, так что ей не надо стоять в очереди за своим багажом. Хэйуорд забронировал ей номер в небольшой гостинице в Сан-Хуане, записав адрес на клочке бумаги.

И предупредил, что достать такси, вероятно, будет не так легко.

Но он, конечно, не мог подготовить Шерон к той поразительной неразберихе, которая царит в Сан-Хуанском аэропорту. И вот Шерон стоит, пытаясь понять, что тут происходит.

На ней, на моей матери, зеленое летнее платье и широкополая зеленая матерчатая панама, сумка висит через плечо, в руке чемоданчик; она разглядывает открывшуюся перед ней картину.

Первое ее впечатление — что все тут между собой родственники. И это впечатление создается не внешним обликом людей, не общим языком, а тем, как они разговаривают между собой. Тут много цветных разных оттенков, но в Сан-Хуане, во всяком случае в аэропорту, никому до этого дела нет. Кто ни откроет рот, все не говорят, а кричат криком — иначе тебя не услышат, а им всем обязательно нужно, чтобы их слышали. Невозможно понять, кто тут улетает, кто прилетел. Люди целыми семьями неделю за неделей живут в аэропорту со всем своим барахлом, сваленным тут же в кучу, хотя, по наблюдениям Шерон, горы этого барахла не так уж и велики. А ребятишкам аэропорт кажется еще одним, особенно интересным, местом для игр.

Задачи, стоящие перед Шерон, вполне конкретны и серьезны. Так как нельзя допустить, чтобы ее усилия пропали даром, она должна придать своей персоне значительность, а ключ к этому — соучастники. Люди видят то, что им хочется видеть, или на худой конец то, что вы им внушите. Разбираться, кто вы, что вы или зачем вы, им ни к чему.

Одна только Шерон знает, что она моя мать, одна только она знает, что ей нужно в Сан-Хуане, где ее никто не встретил. До того, как начнутся всякие домыслы по этому поводу, ей надо дать потом смотрит на Шерон. Ее взгляд убеждает Шерон, что Хэй-Америки — и, к сожалению, не говорит по-испански.

Шерон подходит к справочному бюро, останавливается там и с несколько настоятельной улыбкой спрашивает одну из девиц за барьером:

— Вы говорите по-английски?

Желая показать, что она и в самом деле знает английский, девица поднимает на нее глаза, готовая помочь всем, чем только сможет.

Шерон протягивает ей адрес гостиницы. Девица читает его, потом смотрит на Шерон. Ее взгляд убеждает Шерон, что Хэйуорд отнесся к ней очень внимательно и позаботился о том, чтобы забронировать ей номер в гостинице приличной и с почтенной репутацией.

— Простите, что беспокою вас, — говорит Шерон, — но я не говорю по-испански, а вылететь сюда мне пришлось неожиданно, и меня здесь никто не встретил. — Она делает паузу, ничего больше не объясняя. — Машину я водить не умею. Нельзя ли здесь взять какую-нибудь напрокат и чтобы с шофером, а если нет, тогда, может, вы скажете, как мне найти такси? — Шерон беспомощно поводит рукой в ту сторону, где кишит народ. — Сами видите!

Она улыбается, и девица тоже улыбается. Девица снова читает бумажку и, сощурившись, оглядывает зал аэропорта.

— Одну минутку, сеньора, — говорит она.

Снимает телефонную трубку с рычага, распахивает дверцу барьера, затворяет ее за собой и исчезает.

Появляется она очень быстро с юнцом лет восемнадцати.

— Вот шофер такси, — говорит девица. — Он вас отвезет, куда вам нужно. — Она читает адрес вслух и возвращает бумажку Шерон. И улыбается. — Надеюсь, вы останетесь всем довольны, сеньора. Если вам что-нибудь понадобится… вы разрешите? — И протягивает Шерон свою визитную карточку. — Если что-нибудь понадобится, прошу вас, не стесняйтесь обратиться ко мне.

— Спасибо, — говорит Шерон. — Большое вам спасибо. Вы просто замечательная.

— Какие пустяки! Хайме, — начальственным тоном говорит она, — возьми чемодан этой леди.

Хайме так и делает, и Шерон прощается с ней и уходит следом за Хайме.

Шерон думает: «Один в мою пользу», и ей становится страшно.

Но решение надо принимать быстро. По дороге в город она думает, что надо поладить с Хайме, раз уж он ей попался, и положиться на него во всем или сделать вид, будто полагаешься. Хайме знает город и хорошо ведет машину. Правда, он ужасающе молод. Но это может даже оказаться плюсом. Был бы постарше, поопытнее, пожалуй, начал бы артачиться, спорить. Она решает, что прежде всего ей надо произвести разведку в ночном клубе, повидать Пьетро, а может, даже и Викторию, не вступая с ними в разговоры. Но одинокой женщине, что черной, что белой, войти в ночной клуб без провожатого не так-то просто. Кроме того, кто его знает, этот ночной клуб, может, там и публичный дом. Единственное, что ей остается, это разыгрывать из себя наивную американскую туристку. Но она черная, а это Пуэрто-Рико.

Только она одна знает, что она моя мать и скоро станет бабушкой; только она одна знает, что ей уже за сорок; только она одна знает, что ее сюда привело.

Такси подъезжает к гостинице, и она дает Хайме на чай. Потом, когда он вносит ее чемодан в вестибюль, она спохватывается и смотрит на часы.

— Ах, боже мой! Ты не подождешь меня минутку, пока я не зарегистрируюсь? Вот не думала, что так поздно! Мне надо встретиться с одним человеком. Я ненадолго. Коридорный отнесет мой чемодан в номер. Ну как, подождешь?

Цвет лица у Хайме сероватый, глаза блестящие, а улыбка хмурая. Эта странная североамериканская леди очень заинтересовала его — заинтересовала потому, что, хотя он знает по собственному, увы, печальному опыту, что у нее, наверно, какие-нибудь неприятности, а уж тайна-то наверняка есть, все-таки ничего дурного она с ним не сделает. Эта леди почему-то нуждается в нем, вернее, в его такси, но почему — это ее дело. Он не знает, что ему это известно, такая мысль еще не проникла в его мозг, но он знает, что это мать. Мать есть и у него. Мать он всегда узнает, И опять же, сам не зная, что знает: сегодня вечером он ей понадобится. Его учтивость так же подлинна, как и ее беда. И он с достоинством говорит, что, конечно, отвезет сеньору, куда она пожелает, и будет ждать ее там, сколько ей угодно.

Шерон немножко обманывает Хайме. Она регистрируется у портье, поднимается наверх в лифте вместе с коридорным и дает ему на чай. Она не может решить, идти ли ей в шляпе или без шляпы. Вопрос этот весьма прост и в то же время весьма серьезен. Такие ей никогда не приходилось решать. Дело в том, что она выглядит моложе своих лет. Она снимает шляпу. Снова надевает. Как она в шляпе — моложе или старше? Сколько ей лет (сколько бы ни было), на столько она и выглядит, но это дома, потому что там все знают ее возраст. И выглядит она так потому, что она там в своей обычной роли. Но сейчас, в чужом городе, впервые за двадцать лет ей надо войти в ночной клуб одной. Она надевает шляпу. Снимает. Чувствует, что нервы у нее, того и гляди, сдадут, и швыряет шляпу на ночной столик, растирает себе лицо холодной водой, как некогда растирала и мне, надевает белую кофточку с высоким воротником, черную юбку и черные на высоких каблуках туфли, свирепо зачесывает волосы назад, закручивает их узлом на затылке и накидывает на голову и на плечи черную шаль. Все это делается для того, чтобы выглядеть пожилой дамой. А получилось, она совсем юная. Шерон чертыхается. Но такси-то ждет. Она хватает свою сумочку, бежит к лифту, быстро проходит через вестибюль и садится в такси. Судя по блестящим глазам Хайме, она теперь настоящая туристка — янки или по-здешнему — гринго.

Ночной клуб находится на бывших задворках, чтобы не сказать на болоте, где сейчас построен приютивший его огромный отель. Отель поистине безобразен, от этого здания разит такой кричащей безвкусицей, такой непроходимой тупостью и вопиющей наглостью, что при взгляде на него даже вульгарность кажется верхом навсегда утраченного изящества. Теперь Шерон по-настоящему напугана, руки у нее дрожат. Она закуривает сигарету.

— Мне надо найти тут одного человека, — говорит она Хайме. — Я не задержусь.

В эту минуту ей и в голову не приходит, что всей полиции Пуэрто-Рико не согнать сейчас Хайме с места. Шерон стала его собственностью. Он знает: с этой леди стряслась большая беда. И беда не какая-нибудь там заурядная, потому что она настоящая леди.

— Пожалуйста, сеньора, — с улыбкой говорит Хайме, вылезает из кабины и отворяет ей дверцу.

— Спасибо, — говорит Шерон и быстро идет к широко открытым, ослепительно ярким дверям отеля. Швейцара не видно. Но внутри-то обязательно будет швейцар.

Теперь все надо решать на ходу. И ее, мою мать, которая мечтала когда-то стать певицей, поддерживает сейчас только сокровенное знание того, зачем она сюда приехала.

И вот она входит в вестибюль отеля, идет мимо портье, мимо доски с ключами, мимо ящичков с почтой, мимо кассы и мимо скучающих рассыльных (они почти все белые и очень уж бледные) — и никто не обращает на нее ни малейшего внимания. Она ступает с таким видом, будто знает, куда ей надо. Ночной клуб налево, лестница ведет вниз. Налево она и поворачивает и спускается по ступенькам.

Пока ее никто не остановил.

— Сеньорита!

Она никогда не видела фотографии Пьетро. Человек, который стоит перед ней, смуглый, держится любезно. Здесь полумрак (да и обстановка очень уж непривычная), так что ей трудно определить его возраст. Тон у этого человека вполне дружелюбный. Шерон улыбается.

— Добрый вечер. Надеюсь, я не ошиблась? Это… — И она, запинаясь, выговаривает название ночного клуба.

— Si, senorita[36].

— Так вот… я… я должна встретиться здесь с одним знакомым, но билет на самолет, которым надо было вылететь, достать не удалось, так что пришлось взять на более ранний. И я прилетела сюда немного раньше назначенного времени. Вы не посадите меня за столик где-нибудь в уголке?

— Пожалуйста. С удовольствием. — Он ведет ее по залу, полному посетителей. — Как фамилия вашего друга?

Больше ничего не придумаешь, надо идти ва-банк.

— Это, собственно, деловая встреча. Я жду здесь сеньора Альвареса. Я миссис Риверс. Из Нью-Йорка.

— Благодарю вас. — Он сажает ее за столик, спиной к стене. — Не желаете ли пока чего-нибудь выпить?

— Да. Спасибо. Порцию «Штопора».

Человек — кто он тут, неизвестно — кланяется ей и уходит.

«Два в мою пользу!» — думает Шерон и совершенно успокаивается.

Это ночной клуб, и музыка здесь модерновая. Шерон вспоминает дни, проведенные с ее ударником. Вспоминает те дни, когда она была певицей. Воспоминания эти, как она потом очень живо описала мне, не вызывают у нее сожалений. Они с ударником разошлись в разные стороны — вот и все. Но она помнит, как они оба и весь их ансамбль вечно старались сыграть что-нибудь на свой лад, и она знала, откуда они это черпали. Я, например, помню «Безоблачный день», помню, как услышала его в первый раз, сидя на коленях у матери, а она помнит «Господь ведет меня, и мы идем — господь и я». Для нее эта песнь — весь Бирмингем: отец ее, и мать, и кухня, и шахты. Эта песнь, может, не так уж ей и нравилась, но она осталась у нее в памяти. Эта песнь — часть ее самой. И вот теперь до Шерон постепенно начинает доходить, что это та самая песнь, только другие слова — если там вообще есть слова, — которую то ли подпевает, то ли подвывает молодежь на эстраде. Они понятия не имеют, что поют, и Шерон сомневается, знают ли они хотя бы самих себя. Шерон впервые за много лет очутилась одна. Но даже сейчас она одна только физически, как, например, во время хождений за покупками для дома. В магазинах ей надо слушать, смотреть, говорить то да, то нет, надо что-то выбирать. У нее семья, семью надо кормить. Не травить же своих, она их любит. А сейчас приходится слушать звуки, до сих пор ей неведомые. Приносить такое домой и ставить на стол нельзя, потому что этим добром своих не накормишь. «Она ведет меня, и мы идем», — вопит недокормленный джазист, подхлестывая себя до электронного оргазма. Но Шерон слышит в этом именно отчаяние, а отчаяние — можно ли, нельзя ли принести его домой и поставить на обеденный стол — всегда надо уважать. Отчаяние способно сделать из человека чудовище, но способно и одарить благородством души. А эти ребята на эстраде, как они бьют на эффект! Шерон хлопает им, потому что она за них молится. Ей подают «Штопор», и она улыбается тому, кто подал, не видя его лица. Она отпивает из бокала. Настораживается: ребята сейчас начнут следующий номер, а перед ней еще одно лицо, на которое она смотрит, не видя его.

Ребята запевают во весь голос: «Нет с тобой мне наслажденья».

— Вы миссис Риверс? Вы ждете меня?

— Да… вероятно. Присядьте, пожалуйста.

Он садится напротив нее. Теперь она видит, какой он.

И снова — думая обо мне, о Фонни, о ребенке, проклиная себя за беспомощность, зная, что ее окружили, загнали в ловушку, спиной к стене, а он сидит спиной к дверям — она все-таки должна идти ва-банк.

— Мне сказали, что мистер Пьетро Альварес работает здесь. Вы и есть Пьетро Альварес?

Она видит, какой он. И в то же время ей не удается разглядеть его.

— Ну, допустим. А зачем он вам понадобился?

Шерон хочет закурить, но она боится, что у нее будет дрожать рука. Обеими руками она берет бокал со «Штопором» и медленно отпивает из него, благодаря бога, что на ней шаль, которую можно поправить и так и сяк, чтобы закрыть лицо. Если он ей виден, значит, и она ему видна. Минуту она молчит. Потом опускает бокал и берет сигарету.

— Можно мне закурить?

Он подносит ей зажигалку. Она снимает шаль с головы.

— Мне, собственно, надо повидать не мистера Альвареса, а миссис Викторию Роджерс. Я будущая теща человека, которого она обвинила в изнасиловании. Он сидит теперь в тюрьме в Нью-Йорке.

Она пристально смотрит на него. Он пристально смотрит на нее. Теперь ей видно, какой он.

— Разрешите мне сказать вам, сударыня: хорош у вас зятек!

— Разрешите и мне сказать вам: у меня дочка хороша!

Усики, которые он отрастил, чтобы выглядеть старше, чуть дергаются. Он проводит обеими руками по своим густым черным волосам.

— Слушайте! Девочка хватила горя. Полной мерой хватила. Оставьте ее в покое.

— Человек может погибнуть за то, в чем он не виновен. Что ж, и его так оставить?

— Откуда у вас такая уверенность, что это был не он?

— Посмотрите на меня.

Ребята на эстраде закончили свою программу и уходят, и сейчас же начинает играть радиола — Рэй Чарльз «Тебя любить не перестану».

— Зачем это мне смотреть на вас?

К ним подходит официант.

— Что прикажете подать, сеньор? — Шерон гасит сигарету и тут же закуривает другую.

— Запишите на меня. Мне — обычное. А даме повторите.

Официант уходит.

— Посмотрите на меня.

— Ну, смотрю.

— Как, по-вашему, люблю я свою дочь?

— Откровенно говоря, трудно поверить, что у вас взрослая дочь.

— Я скоро стану бабушкой.

— Его ребенок?..

— Да.

Он молод, очень молод и в то же время очень стар. Но не так, как она ожидала. Она думала, что его состарила развращенность. А он постарел от горя. Она смотрит в лицо страданию.

— Неужели вы думаете, что я отдала бы дочь за насильника?

— Вы могли не знать этого.

И он смотрит. Но толку от этого мало.

— Слушайте! Меня там не было. Но Виктория клянется, что это он. И прошла она через такое, дорогая моя, через такую грязь, что хватит с нее, довольно! Извините меня, сударыня, но мне совершенно безразлично, что станет с вашей дочерью. — Пауза. — Она ждет ребенка?

— Да.

— Чего же вы от меня хотите? Оставьте нас в покое. Нам больше ничего не нужно — только чтобы нас оставили в покое.

Шерон молчит.

— Слушайте! Я не американец. У вас там полно всяких адвокатов и прочих, почему же вы меня донимаете? Зачем мне все это дерьмо?.. Простите… Да что я такое? Я индеец, итальяшка, испанчик, ниггер — любая кличка подойдет. У меня здесь небольшое дело, и у меня Виктория. Я, сударыня, не хочу, чтобы она еще раз прошла через все это дерьмо… простите, сударыня… Нет, я ничем не могу вам помочь.

Он порывается встать: ему не хочется плакать при ней. Шерон удерживает его за руку. Он садится, прикрыв лицо ладонью.

Шерон вынимает свой бумажник.

— Пьетро, можно мне вас так называть, ведь я гожусь вам в матери. Мой зять ваш ровесник.

Он подпирает голову и смотрит на Шерон.

Она протягивает ему фотографию — ту, где я и Фонни.

— Вот, посмотрите.

Он не хочет смотреть, но все-таки смотрит.

— Вы могли бы изнасиловать женщину?

Он переводит на нее взгляд.

— Отвечайте мне. Могли бы?

Темные глаза на застывшем лице смотрят в глаза моей матери и словно дают электрическую вспышку, словно зажигается огонь во тьме далеких гор. Он слышал ее вопрос.

— Могли бы?

— Тогда возьмите эту фотографию домой, покажите ее Виктории и попросите, пусть она подумает обо всем этом, пусть разглядит ее как следует. Обнимите свою Викторию, и покрепче. Я сама женщина. Я знаю, что ее изнасиловали, я знаю… знаю, что знают женщины. Но я знаю, что Алонсо не насиловал ее. Я говорю это вам, потому что вы знаете то, что знает каждый мужчина. Обнимите ее покрепче. — С минуту она пристально смотрит на него; он смотрит на нее. — И, пожалуйста, позвоните мне завтра. — Она говорит ему название гостиницы и дает номер телефона. Он все записывает. — Так вы позвоните?

Он устремляет на нее недружелюбный, холодный взгляд. Смотрит на номер телефона. Смотрит на фотографию.

И отшвыривает от себя и то и другое.

— Нет, — говорит он, встает и уходит.

Шерон остается сидеть за столиком. Она слушает музыку. Смотрит на танцующих. Она заставляет себя допить вторую, непрошеную порцию «Штопора». Ей не верится, что то, что происходит, происходит на самом деле. Но это так. Она закуривает. Теперь она осознает не только цвет своей кожи, но и то, что причина ее весьма двусмысленного появления здесь, на глазах у стольких свидетелей теперь совершенно ясна: двадцатидвухлетний юнец, ради которого она проделала такой длинный путь, только что бросил ее. Ей хочется плакать. Плакать и смеяться. Она подзывает официанта.

— Si?

— Сколько я должна?

Вид у официанта озадаченный.

— Ничего, сеньора. Все за счет сеньора Альвареса.

Она не видит в его глазах ни жалости, ни презрения. Такой удар ей трудно перенести, и на глазах у нее выступают слезы. Чтобы скрыть их, она поникает головой и оправляет на себе шаль. Официант уходит. Шерон оставляет на столе пять долларов. Она идет к выходу. Любезный смуглый человек распахивает перед ней дверь.

— Благодарю вас, сеньора. Спокойной ночи. Ваше такси ждет вас. Пожалуйста, заходите к нам.

Она проходит через вестибюль. Хайме стоит, привалившись к машине. При виде ее он светлеет лицом и открывает ей дверцу.

— Когда мне подавать завтра? — спрашивает он.

— К девяти — не слишком рано?

— Да нет! — Он смеется. — Я в шестом часу встаю.

Машина трогает с места.

— Прекрасно! — говорит Шерон, покачивая ногой и думая, как ей быть дальше.

А ребенок начинает толкать меня и будить по ночам. Теперь, когда мама в Пуэрто-Рико, за мной ухаживают Эрнестина и Джозеф. Бросать работу я не решаюсь, потому что нам нужны деньги. А это значит, что мне часто приходится пропускать свидания с Фонни в шесть часов.

У меня такое чувство, что если я уйду с работы, то буду ходить на шестичасовые свидания всю жизнь. Я объясняю это Фонни, и он говорит, что понимает меня, и это так и есть. Но в шесть часов вечера такое понимание не помогает ему. Понимай не понимай, а ждать все равно будешь — ждать, когда выкрикнут твою фамилию, выведут из камеры, поведут вниз по лестнице. Если к тебе ходят на свидание, пускай даже кто-нибудь один, но постоянно, — значит, на воле ты кому-то не безразличен. А это помогает тебе перетерпеть ночь и прожить следующий день. Понимай или не понимай, уговаривай себя или не уговаривай, все равно, если никто к тебе не придет, для тебя это беда. А беда оборачивается здесь опасностью.

Однажды утром, в воскресенье, Джозеф объясняет мне все это без обиняков. В то утро я чувствовала себя совсем плохо, и возиться со мной пришлось Джозефу, потому что Эрнестина была занята какой-то срочной работой у своей актрисы. Я не понимаю, что это существо вытворяет там у меня внутри, но у него, кажется, выросли ножки. Иногда он затихает на несколько дней, может, спит, а вернее, замышляет что-то — замышляет, как ему выбраться отсюда. Потом поворачивается, взбалтывает воды, взбивает их, испытывая невыразимую скуку от пребывания в этой стихии и стараясь очутиться на свободе. Между нами — между ним и мною — начинается довольно резкий обмен репликами. Он — тук, и я роняю яйцо на пол, тук — и кофейник на столе оказывается вдруг вверх дном, тук — и от духов на тыльной стороне руки у меня появляется солоноватый привкус во рту, а свободная рука наливается такой тяжестью, опираясь о прилавок из толстого стекла, что едва не раскалывает его надвое. Вот дьявольщина! Но спокойно! Я терплю, как могу, а он снова тукает, довольный таким неистовым откликом с моей стороны. Прошу тебя, лежи спокойно. И тогда, вымотавшись окончательно или же, как я подозреваю, просто пойдя на хитрость, он успокаивается, покрыв мой лоб потом, заставив меня отдать назад съеденный завтрак и сбегать — совершенно зря — в уборную четыре или пять раз. Но он хитер! Он наладился жить! Ведь ни разу не шевельнется, когда я иду в метро или перехожу запруженную машинами улицу. Он становится все тяжелее и тяжелее, его притязания на меня — час от часу все безоговорочнее. Он, видимо, решил закрепить их раз и навсегда и заявляет, что не столько он принадлежит мне, сколько я — ему. Правда, бывают и другие, более нежные толчки, обычно по ночам, которые означают: почему бы ему и не принадлежать мне, почему бы нам со временем не полюбить друг друга? И тут же круто меняет тактику, точно Мухаммед Али, и я опять как выжатый лимон.

Тело свое я теперь совершенно не узнаю, оно становится просто бесформенным. Я стараюсь не смотреть на себя — настолько я изменилась. Бывает и так, что вечером снимешь что-нибудь, а наутро еле-еле напяливаешь на себя. Туфли на высоких каблуках я уже не могу носить, у меня нарушается в них чувство равновесия, как при слепоте на один глаз искажается зрительное восприятие. Ни груди, ни зада у меня никогда не было, а теперь я обзавожусь и тем и другим. В весе, как мне кажется, я прибавляю фунтов по триста в час. Страшно подумать, какая я буду к тому времени, когда то, что у меня внутри, наконец-то выкарабкается наружу. О господи! И все же это нечто, это существо и я, мы начинаем знакомиться друг с другом, и иной раз нам бывает так ладно вдвоем! Ему есть что сказать мне, и я учусь слушать его — не то не буду знать, как говорить с ним, когда он придет; И Фонни не простит мне этого. Ведь, в конце концов, я хотела иметь ребенка больше, чем он. И где-то в глубине, по ту сторону и за пределами нашей беды, я счастлива. Я теперь почти не курю, это он так распорядился. У меня появляется страсть к какао и к пончикам, а коньяк — единственный из крепких напитков, который сохранил для меня хоть какой-то вкус. Поэтому Эрнестина время от времени преспокойно приносит бутылку-другую от своей актрисы. «Она, деточка, и не заметит пропажи. Там пьют — будь здоров!»

Этим воскресным утром Джозеф подает мне третью чашку какао взамен тех двух порций, которыми меня только что вырвало, и со строгим лицом садится за стол напротив меня.

— Ты хочешь родить ребенка или не хочешь?

Его взгляд и его голос пугают меня до полусмерти.

— Да, — говорю я. — Хочу.

— И ты любишь Фонни?

— Да. Люблю.

— Тогда, ничего не поделаешь, придется тебе бросить работу.

Я смотрю на него.

— Я знаю, ты беспокоишься из-за денег. Но позволь уж мне об этом беспокоиться. У меня опыта больше. И вообще, подумаешь, какие она миллионы получает! От твоей работы только и пользы, что ты выматываешь себя до конца, а Фонни по твоей милости с ума сходит. Будешь продолжать в том же духе, погибнет ребенок. Погибнет ребенок, и Фонни жить больше не захочет, и ты сама погибнешь, а за тобой и я, и вообще все погибнет. — Он встает из-за стола и, подойдя к окну, стоит спиной ко мне. Потом снова поворачивается. — Я это серьезно, Тиш.

Я говорю:

— Да, я знаю.

Джозеф улыбается.

— Слушай, девочка. В этом мире нам надо заботиться друг о друге. Правильно? Так вот! Есть такое, что я могу сделать, а ты не можешь. Вот и все. Есть такое, что я могу сделать, а ты нет, и есть такое, что ты можешь, а я не могу, ну, скажем, родить за тебя. А я родил бы, если бы мог. На что только я ради тебя не пойду! Ты ведь знаешь это? — И он смотрит на меня, все еще улыбаясь.

— Да. Знаю.

— И есть такое, что ты можешь сделать для Фонни, чего я не могу. Правильно?

— Да.

Джозеф ходит взад и вперед по кухне.

— Молодежь, она — боже упаси! — не желает этого слушать. Вот и я тоже терпеть не мог слушать старших в молодости. А ты ведь и вправду молодая. Девочка моя, я никого из вас не хочу терять, пусть меня всем бразильским кофе с ног до головы засыплют. Но ведь ты молодая! И Фонни еще вчера был мальчишкой. А с ним такая беда, какой и молодому не под силу вынести. И кроме тебя, Тиш, у Фонни никого нет. Никого у Фонни нет, кроме тебя. Я мужчина, и я знаю, что говорю. Ты меня понимаешь?

— Да.

Он снова садится за стол.

— Тебе, Тиш, надо видеться с ним каждый день. Каждый день. Ты заботься о Фонни. А об остальном мы позаботимся. Ну как, идет?

— Идет.

Он целует мои слезы.

— Рожай ребенка здорового, крепенького. А мы вызволим Фонни из тюрьмы. Я тебе это обещаю. А ты обещаешь?

Я улыбаюсь и говорю:

— Обещаю.

На следующее утро мне так плохо, что я все равно не могу идти на работу, и Эрнестина звонит в универмаг сообщить об этом. Она говорит, что в ближайшие дни она или я сама зайдем за тем, что мне там причитается.

Вот так все и получилось. А если начистоту, так мне безделье — нож острый. Но в конце концов оно заставило меня понять, что я цеплялась за свою работу только потому, что хотела забыть о нашей беде. Теперь я одна — с Фонни, с моим ребенком и сама с собой.

Но Джозеф был прав: Фонни сияет. В те дни, когда мне не надо быть у Хэйуорда, я вижусь с Фонни по два раза на дню. К шести часам я всегда у него. И Фонни знает, что я приду. Странное дело! Я начинаю постигать одну очень странную вещь. Мое присутствие, которое не имеет никакого практического значения и которое с практической точки зрения можно счесть даже предательством, приносит неизмеримо большую пользу, чем любая практическая помощь с моей стороны. Каждый день, глядя на мое лицо, он снова верит, что я его люблю, и — видит бог! — это так и есть, и я люблю его с каждым часом все больше и больше, все глубже и глубже. И дело не только в моей любви. Другие тоже его любят, так любят, что раскрепостили меня и дали мне возможность бывать у него. Он не одинок; мы не одиноки. И если я ужасаюсь, что у меня уже нет того, что называется талией, то он приходит в восторг от этого:

— Ну и бочка! Целых две бочки! А там не двойня? А может, тройня? Ух ты черт! Мы еще с тобой войдем в историю!

Откинул назад голову, прижал к уху телефонную трубку, глядит мне в глаза, весело смеется.

И я понимаю, что рост ребенка укрепляет его решение выйти на свободу. Вот так-то. И мне совершенно неважно, стану ли я похожа на две бочки или нет. Ребенок хочет на волю. Фонни хочет на волю. И придет время — мы этого добьемся.

Хайме точен, и к половине десятого Шерон приезжает в фавеллу; Хайме знает здешние места и примерно дом, где живет эта женщина, но ее он как будто не знает — во всяком случае не уверен, что знает. Он все еще раскидывает умом по этому поводу, а Шерон уже вышла из машины.

Стараясь подготовить Шерон, Хэйуорд говорил ей, что описать фавеллу дело для него немыслимое, и он уверен, что и у нее это не получится после того, как она побывает там. И вот оно — это неописуемое зрелище. Голубое небо над головой и яркое солнце, вон там голубое море, здесь — горы отбросов. Не сразу догадаешься, что эти горы и есть фавелла. На помойке ютятся дома — человеческое жилье; есть такие, которые стоят на сваях, точно стараясь возвыситься над навозными кучами. Есть крытые рифленым железом. Есть с застекленными окнами. И всюду — дети.

Хайме шагает рядом с Шерон, гордясь своей ролью защитника, тревожась за исход их предприятия. Вонь здесь кошмарная, но дети — вот они лазают вверх и вниз по мусору, катаются с него, как с горки, кричат так, что в ушах звон стоит, — смуглые, полуголые ребятишки с блестящими глазами заливаются смехом и то и дело полощутся в море — им до этой вони дела нет.

— Вот, кажется, здесь, — говорит Хайме, и Шерон проходит под аркой в запущенный двор.

Дом, перед которым она стоит, когда-то в прошлом, наверно, был весьма внушительным владением. Ничего внушительного в нем теперь не осталось. Краска слои за слоем осыпается со стен, и солнце, которое высвечивает здесь каждое пятно, каждую трещину, не удостаивает комнаты своим присутствием. Окна закрыты ставнями — там, где ставни еще держатся на петлях. Звуки здесь оглушают сильнее, чем на репетиции несыгранного оркестра. Основной темой служат вопли ребятни всех возрастов, их громоподобные всплески в сверхъестественных гармониях голосов взрослых. И всюду двери — всюду их низкие, темные проемы.

— Кажется, вот сюда, — тревожно говорит Хайме и показывает на одну из дверей. — По-моему, третий этаж. Вы говорите, она блондинка?

Шерон смотрит на него. Вид у Хайме предельно несчастный, он не хочет отпускать ее одну наверх.

Шерон с улыбкой касается ладонью его лица. Ей вдруг видится в нем что-то общее с Фонни, и она вспоминает, зачем приехала сюда.

— Подожди меня тут, — говорит Шерон. — И не беспокойся. Я ненадолго.

Она проходит в дверь и уверенно поднимается по лестнице, будто твердо знает, куда ей надо. На площадке третьего этажа четыре двери. Ни на одной нет фамилии жильцов. Одна дверь приоткрыта. Шерон стучится и приоткрывает ее чуть больше.

— Миссис Роджерс?

На середину комнаты выходит очень худенькая женщина с огромными темными глазами на темном лице — босая, в цветастом халате. Волосы у нее кудрявые и грязно-блондинистые, скулы выдаются, рот широкий, с тонкими губами. Выражение лица кроткое, нервное, приветливое. На шее поблескивает золотое распятие.

Она говорит:

— Сеньора?.. — и замирает на месте, испуганно глядя на Шерон своими огромными глазами.

— Сеньора?..

Потому что Шерон молчит, стоя в дверях и пристально глядя на нее.

Язык женщины облизывает пересохшие губы. Она снова говорит:

— Сеньора?

На вид она гораздо моложе своих лет. Просто девочка. Она делает несколько шагов, попадает под другое освещение, и Шерон узнает ее.

Шерон прислоняется к дверному косяку, вдруг испугавшись, как бы ей не упасть.

— Миссис Роджерс?

Глаза у женщины сразу сузились, уголки губ поджимаются.

— Нет, сеньора, вы ошиблись. Я — Санчес.

Они смотрят друг на друга. Шерон по-прежнему не отрывается от дверного косяка.

Женщина подается к двери — видимо, с тем, чтобы затворить ее. Но отталкивать Шерон ей не хочется. Не хочется касаться ее. Она делает шаг вперед, останавливается, не сводя глаз с Шерон, трогает распятие на шее. Шерон не может уловить, что написано на лице у этой женщины. На нем такая же озабоченность, как и на лице Хайме. На нем и ужас, и скрытое под ужасом сочувствие.

Все еще не зная, можно ли ей хотя бы шевельнуться, Шерон все-таки чувствует: можно ли, нельзя ли, но лучше всего не менять своей позы у приоткрытой двери. Это дает ей какое-то преимущество.

— Прошу прощения, сеньора, но мне некогда. Я не знаю никакой миссис Роджерс. Может, вон в тех домах?.. — Она слабо улыбается и переводит взгляд на открытое окно. — Но у нас здесь столько народу! Вам долго придется искать.

Она хмуро смотрит на Шерон. Шерон выпрямляется, и вот они смотрят друг другу в глаза — теперь каждая прикована к другой взглядом.

— У меня есть ваша фотография, — говорит Шерон.

Женщина молчит и старается показать, что ей смешно это слышать.

Шерон достает фотографию из сумки и держит ее в поднятой руке. Женщина идет к двери. Когда она подходит уже близко, Шерон отталкивает ее и входит в комнату.

— Сеньора!.. Я же сказала вам, что мне некогда. — Она оглядывает Шерон с головы до ног. — Я не североамериканская леди.

— Я тоже не леди. Я миссис Риверс.

— А я миссис Санчес. Что вам от меня нужно? Я вас не знаю.

— Я знаю, что вы меня не знаете. Может, даже никогда обо мне не слышали.

Что-то меняется в лице женщины, она поджимает губы, нащупывает в кармане халата сигареты, вызывающе пускает дым Шерон в лицо. И все же: «Хотите закурить, сеньора?» — и протягивает ей пачку.

В глазах женщины мольба, Шерон дрожащей рукой берет сигарету, женщина дает ей прикурить. И кладет пачку обратно в карман.

— Я знаю, что вы меня не знаете. Но вам, должно быть, говорили обо мне.

Женщина бросает быстрый взгляд на фотографию в руке Шерон, смотрит на Шерон и молчит.

— Вчера вечером я виделась с Пьетро.

— Ах! Значит, это он дал вам мою фотографию?

Ей хотелось, чтобы эти слова прозвучали насмешливо, но не получилось. И все-таки ее вызывающий взгляд словно говорит; на свете столько всяких Пьетро!

— Нет. Мне дал ее адвокат Алонсо Ханта — того Ханта, которого вы обвиняете в изнасиловании.

— Не понимаю, о чем вы говорите!

— А по-моему, понимаете.

— Слушайте! Я против вас ничего не имею. Но, будьте добры, уйдите отсюда.

Она дрожит, того и гляди расплачется. Стискивает свои смуглые руки, прижимает их к груди, будто удерживаясь, чтобы не дотронуться до Шерон.

— Я хочу выручить человека из тюрьмы и за этим приехала сюда. Этот человек — будущий муж моей дочери. И он вас не насиловал.

Она вынимает из сумки фотографию, где я и Фонни.

— Вот посмотрите.

Женщина снова отворачивается от нее, садится на незастеленную кровать и смотрит в окно.

Шерон подходит к ней.

— Ну поглядите! Прошу вас! Эта девушка — моя дочь. Рядом с ней Алонсо Хант. Это он вас насиловал?

Женщина не желает смотреть ни на фотографию, ни на Шерон.

— Это он изнасиловал вас?

— Одно только могу сказать вам, леди, вас никто никогда не насиловал.

Она бросает мгновенный взгляд сначала на фотографию, потом на Шерон.

— Да, похож. Только тот не смеялся.

Проходит минута, и Шерон говорит:

— Можно я сяду?

Женщина молчит и только вздыхает и складывает руки на коленях. Шерон садится на кровать рядом с ней.

В доме звучат тысячи две радиоприемников, и все они передают одно: Б. Б. Кинга. Шерон не может сказать точно, что именно он поет, но она узнает ритм песни. Громче, настойчивее, жалобнее эта песня еще никогда не звучала. Не звучала так решительно, с такой угрозой. Ее ритм рождает отклик в человеческих голосах, его подхватывает море, то море, что блещет и блещет за пределом мусорных куч фавеллы.

Шерон сидит и слушает, слушает музыку, как никогда еще не слушала. Лицо женщины повернуто к окну. Шерон думает: что она там слышит, что она видит? Может, ей ничего и не видно и не слышно? Сидит, и в лице — упрямая, неподвижная беспомощность, худые руки безвольно брошены между колен, точно ей не раз уже случалось попадать в капканы.

Шерон смотрит на худую спину этой женщины, ее курчавые в темные у корней волосы начинают подсыхать. Ритм песни становится все напряженнее, слушать это почти невыносимо, ритм звучит в голове у Шерон, она чувствует, что вот-вот лишится рассудка.

Шерон того и гляди заплачет, сама не зная почему. Она встает с кровати и идет на звуки этой музыки. Смотрит на детей, переводит взгляд на море. Вон там подальше арка вроде той, что привела ее сюда. Она отворачивается от окна и смотрит на женщину. Та сидит, уставившись себе под ноги.

— Вы здесь и родились? — спрашивает ее Шерон.

— Слушайте, леди! Прежде чем вы еще чего-нибудь наговорите, позвольте мне сказать вам, что вы ничего от меня не добьетесь. Я здесь не одна, я не беспомощная, имейте в виду, у меня есть друзья!

И она бросает на Шерон яростный, неуверенный, затравленный взгляд. Но не двигается с места.

— Я вам не угрожаю. Только хочу выручить человека из тюрьмы.

Женщина поворачивается к Шерон спиной.

— Человека ни в чем не повинного, — добавляет Шерон.

— Леди, уверяю вас, вы не туда попали. Нам с вами не о чем говорить. И я ничем не могу вам помочь.

Шерон ищет другой подход к ней.

— Долго вы жили в Нью-Йорке?

Женщина швыряет окурок в окно.

— Слишком долго.

— И своих детей оставили там?

— Слушайте! Не трогайте моих детей!

В комнате становится жарко, Шерон снимает свой легкий жакет и снова садится на кровать.

— Я… — осторожно выговаривает она. — Я тоже мать.

Женщина смотрит на Шерон, стараясь отгородиться от нее презрительным взглядом. Но, хотя чувство зависти ей знакомо, презирать она не умеет.

— Почему же вы вернулись сюда? — спрашивает ее Шерон.

Такого вопроса женщина не ожидала. Да и Шерон не собиралась задавать его.

И пока они смотрят друг на друга, этот вопрос мерцает между ними, как переливы света на волнах.

— Вы мать, вы сами так сказали, — наконец говорит женщина, встает и снова подходит к окну.

На этот раз Шерон идет следом за ней, и они вместе смотрят на море. От этого хмурого ответа женщины мысли у Шерон намного проясняются. Она слышит в ее словах мольбу и заговаривает с ней уже по-другому:

— Дочка! В этом мире с нами случаются страшные вещи, и мы все способны творить страшное. — Она пристально смотрит в окно и следит за Викторией. — Я была женщиной до того, как ты ею стала. Помни это. Но… — И, повернувшись, она привлекает Викторию к себе, трогает ее тонкие пальцы, костлявые руки и заговаривает с ней, будто со мной: — За ложь приходится расплачиваться. — И пристально смотрит на женщину. Женщина смотрит на нее. — Ты, дочка, посадила в тюрьму человека, которого и в глаза не видела. Ему двадцать два года, он хочет жениться на моей дочери, и… — глаза Виктории снова встречаются с ее глазами, — он черный. — Она отпускает Викторию и поворачивается к окну. — Как мы.

— Но я его видела.

— Ты видела его в полиции, когда их выстроили на опознание. Вот когда ты его увидела. В первый и единственный раз.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Я его еще мальчишкой знала.

— Хм! — хмыкает Виктория и порывается уйти. Слезы стоят в ее темных, полных горечи глазах. — Знали бы вы, сколько женщин вот так же мне говорили! Они не видели его, как я видела… когда он… набросился на меня. Таких они никогда не видят. Почтенные женщины, вроде вас… они этого никогда не видят. — Слезы катятся у нее по лицу. — Вы, может, знали славного маленького мальчика, и он, может, стал милым человеком — когда бывал с вами. Но вы не видели, каким был тот, который… сделал… сделал со мной такое!

— Но ты твердо уверена, — спрашивает Шерон, — что видела его?

— Да. Видела. Меня привели туда и велели показать который, и я показала. Вот и все.

— Но это было… это случилось в темноте. А Алонсо Ханта ты увидела при свете.

— В вестибюле горел свет. Сколько надо, столько я и видела.

Шерон снова хватает ее за руки и дотрагивается до распятия.

— Дочка! Дочка! Господом богом тебя молю!

Виктория смотрит на руку, касающуюся ее распятия, и вскрикивает. Такого крика Шерон никогда в жизни не слышала. Виктория вырывается у Шерон из рук и бежит к двери, приоткрытой все это время. Она плачет и кричит:

— Уходите! Уходите отсюда!

Двери на площадке отворяются. В комнату заглядывают люди. Шерон слышит гудки такси: раз-два, раз-два, раз-два-три, раз-два-три. Виктория выкрикивает что-то по-испански. Пожилая женщина — одна из тех, что стоят в дверях, — входит в комнату и обнимает Викторию. Виктория с плачем припадает к ее груди, и женщина, не взглянув на Шерон, уводит Викторию прочь. Но остальные смотрят на Шерон, и единственное, что Шерон слышит, это гудки, которые дает Хайме.

Они смотрят на нее, на то, как она одета. Ей нечего сказать этим людям. Она выходит на площадку. Легкий летний жакет придерживает локтем, в одной руке у нее сумка, в другой фотография, где я с Фонни. Она медленно проходит мимо этих людей и медленно, чувствуя на себе их взгляды, спускается по лестнице. На каждой площадке люди. Она выходит в двор, на улицу. Хайме распахивает перед ней дверцу такси. Она садится в машину, Хайме захлопывает дверцу и, не говоря ни слова, увозит ее.

Вечером она идет в клуб. Но швейцар говорит ей, что сеньора Альвареса сегодня вечером не будет, что столиков для женщин без спутников у них нет и что вообще клуб переполнен.

Человеческий мозг, подобно некоторым предметам, собирает на себя пыль. Ни эти предметы, ни человеческий мозг не имеют понятия, почему на них что-то оседает. Но раз уж осело, так ничего не попишешь. Вот так и со мной — после того, что произошло у овощной лавки, Белл стал попадаться мне на каждом шагу.

Тогда я еще не знала, как его фамилия. Узнала только в тот вечер, когда сама его спросила. А номер его бляхи запомнился мне еще до того.

Он, конечно, часто встречался мне на улицах, но полисмены все одинаковые. А потом обнаружилось, что у него рыжие волосы и голубые глаза. Ему было за тридцать. В походке он подражал Джону Уэйну[37] — вышагивал с таким видом, будто шел наводить порядок во вселенной, и свято верил в свое поганое назначение. Злой, глупый гад с недоразвитым умишком. Такой же толстопузый, толстозадый, как и его герои, с пустыми, как у Джорджа Вашингтона, глазами. Но я начала понемногу разбираться в пустоте этих глаз. И то, в чем я разбиралась, начинало пугать меня до смерти. Если посмотреть прямо в эту немигающую голубизну, в эту булавочную головку в самом центре глаза, там откроется бездонная злоба и холодная, ледяная порочность. Если тебе посчастливится, ты для этих глаз не существуешь. Если же эти глаза заметят тебя со своих высот, если ты существуешь в невероятно студеной зиме за этими глазами, ты — меченый, меченый, меченый, как человек в черном пальто, который ползет, бежит по снежному полю. Глаза негодуют на твое присутствие в этой пейзаже, портящее вид. Пройдет несколько минут, и черное пальто будет лежать неподвижно, становясь красным от крови, и снег будет красным, а глаза негодуют и на это, и им только раз моргнуть — как снег будет сыпать и сыпать и своей белизной покроет все. Я попадалась Беллу, иной раз когда шла с Фонни, а иногда и одна. Если я шла с Фонни, эти глаза смотрели прямо вперед, в холодеющее солнце. Если я шла одна, глаза вцеплялись в меня кошачьими коготками, проходились по мне, точно грабли. Такие смотрят прямо только в глаза своей поверженной жертвы. Других глаз они не замечают. То же самое бывало и с Фонни, когда он шел один. Глаза Белла обшаривали черное тело Фонни с откровенной жестокостью похоти и точно зажигали паяльную лампу, нацеливая ее прямо в пах ему. Когда их пути скрещивались и я была с Фонни, он смотрел на Белла в упор, Белл же смотрел прямо перед собой. Я еще тебя прищучу, мальчик, говорили глаза Белла. Нет, не будет этого, говорили глаза Фонни. Я соберу все свое барахло и драпану отсюда.

Мне было страшно, потому что я понимала: на улицах Гринич-Вилледжа мы совершенно одни. Никому до нас нет дела, а тех, кто нас любит, здесь нет.

Однажды Белл заговорил со мной. Я торопилась с работы к Фонни. Было уже поздно. Встреча с Беллом удивила меня, потому что я вышла из метро на углу Четырнадцатой улицы и Восьмой авеню, а он обычно дежурил в районе Бликер и Мак-Дугалл. Я отдувалась, пыхтела, таща сверток со всякой мелочью, которую украла у еврея для Фонни, и вдруг увидела, что Белл медленно идет мне навстречу. На минуту я испугалась, потому что в свертке были такие вещи, как клей, скобы, акварельные краски, бумага, кнопки, гвозди, авторучки — все краденое. Но откуда ему было знать это, а я его уже так ненавидела, что мне было плевать на все. Я шла ему навстречу, он шел навстречу мне. Уже темнело. Время — семь, половина восьмого. Улицы были полны народу: мужчины, спешащие домой с работы, подпирающие фонарные столбы пьянчуги, шарахающиеся от них женщины, пуэрториканская молодежь, наркоманы. И среди них — Белл.

— Может, тебе помочь?

Я чуть не уронила сверток. Да если уж признаться, так чуть не напустила в штаны. Я посмотрела ему в глаза.

— Нет, — сказала я. — Спасибо, не надо. — И шагнула, но он стоял у меня на дороге. Я снова посмотрела ему в глаза. Может, в самый первый раз посмотрела в глаза белому человеку. Я стояла на месте как вкопанная. Это было не то, что посмотреть в глаза любому. До сих пор я ни разу такого не испытывала, вот почему это ошеломило меня. Это был соблазн, сулящий насилие. Это было насилие, сулящее унижение и месть — месть с обеих сторон. Мне захотелось приникнуть к нему, войти в него, взорвать изнутри это лицо, изуродовать до неузнаваемости, уничтожить его — захотелось упасть вместе с ним в грязь. Тогда мы оба будем свободны, и мне показалось, что я уже слышу ликующее пение.

— Тебе ведь недалеко, — вполголоса сказал он. — Дай помогу.

Я все еще вижу, как мы стоим на этой куда-то спешащей, людной, сумеречной улице и я со своим свертком и с сумочкой гляжу на него, он глядит на меня. Я вдруг почувствовала, что принадлежу ему, и отчаяние, такое безысходное, какого я никогда прежде не знала, обожгло меня. Я смотрела ему в глаза, смотрела на его влажные, мальчишеские, отчаявшиеся губы.

— Я человек не плохой, — проговорил он. — Скажи это своему дружку. И не бойся меня.

— Я не боюсь, — сказала я. — Спасибо. Я ему передам.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила я и побежала дальше.

Фонни я не стала об этом рассказывать. Не смогла. Вычеркнула из памяти. Не знаю, заговаривал ли Белл когда-нибудь с Фонни. Не думаю, вряд ли.

В тот вечер, когда Фонни арестовали, у нас сидел Дэниел. Он был немного на взводе. Он плакал. Он опять рассказывал о том, что было в тюрьме. Он видел, как девять мужчин изнасиловали мальчишку. И его тоже насиловали. Не бывать, не бывать, не бывать ему прежним Дэниелом. Фонни держал его за плечи, держал до тех пор, пока Дэниел не свалился на пол. Я пошла заваривать кофе.

И тут в дверь к нам постучали.

Часть вторая

Сион

Фонни работает по дереву. Мягкий темный обрубок стоит у него на верстаке. Он решил сделать мой портрет в дереве. Стена покрыта его набросками. Меня рядом с ним нет.

Инструменты лежат у него на верстаке. Он в ужасе ходит вокруг этого обрубка. Ему не хочется до него дотрагиваться. А ведь надо. Но ему не хочется его осквернять. Он стоит и, чуть не плача, смотрит, смотрит на дерево. Ему надо, чтобы оно заговорило; он ждет, когда оно заговорит. Пока не заговорит, он и руки не сможет поднять. Я заключена где-то в молчании этого обрубка, так же как и он, Фонни.

Он берет стамеску, кладет ее обратно. Закуривает сигарету, садится на табуретку, смотрит на дерево, опять берет стамеску.

Он кладет ее обратно на верстак, идет на кухню налить себе пива, возвращается с пивом, снова садится на табуретку, пристально смотрит на дерево. Дерево пристально смотрит на него.

— Ах ты сучья душа! — говорит Фонни.

Он снова берет стамеску и подходит к насторожившемуся обрубку. Легонько трогает его рукой, ласкает его. Прислушивается. Как бы поддразнивая, касается его стамеской. Стамеска начинает свою работу. Фонни работает.

И просыпается.

Он в одиночке на верхнем этаже тюрьмы. Это предварилка. Скоро его переведут вниз, в общую камеру, где будут еще люди. В углу одиночки унитаз. От него несет.

И от Фонни тоже несет.

Он зевает, закидывает руки за голову и с яростной силой поворачивается на койке. Он слушает. Который час, неизвестно, хотя это не имеет никакого значения. Часы похожи один на другой, дни похожи один на другой. Он смотрит на свои башмаки, они стоят на полу у койки — без шнурков. Он пытается придумать какое-нибудь объяснение, почему его держат здесь, придумать какой-нибудь повод, чтобы подвигаться. Или, наоборот, не двигаться? Он знает: для того чтобы не пойти ко дну здесь, в тюрьме, надо что-то делать, каждый день вынуждать себя к этому. Но нет, не получается. Он не может ни уйти в себя, ни уйти от себя. Он во взвешенном состоянии, он неподвижен. Он замер в неподвижности, потому что ему страшно. Он встает, идет в угол и мочится. Унитаз неисправен, скоро все польется через край. Он не знает, что тут можно сделать. Ему страшно здесь одному. Но он боится и той минуты, когда его сведут вниз, в камеру, где другие люди, которых он видит во время еды и которые там же видят его. Он знает, какие они, видел таких раньше, и, если б они встретились на воле, он знал бы, как с ними разговаривать. Тут он ничего не знает, он немой, он напрочь запуган. Тут каждый может надругаться над ним, тут и камень и железо против него. На воле он не так уж молод. А тут убедился, что молод, очень молод, слишком молод. И что же — тут ему и стареть?

Он заглядывает в глазок в двери комнаты и видит часть коридора. Там покой и тишина. Наверно, еще рано. Он думает: может, сегодня как раз тот день, когда его должны повести в душевую? Но он не знает, какой сегодня день, не помнит, когда его водили под душ. Спрошу кого-нибудь и запомню. Надо запомнить, нельзя же так! Он пытается припомнить все, что читал когда-нибудь о жизни в тюрьмах. И ничего не вспоминает. В голове у него пустота, как в раковине, и звенит, как в раковине, бессмысленным звоном. Ни вопросов, ни ответов — ничего. И от него несет. Он снова зевает, почесывается, вздрагивает, громадным усилием воли сдерживает крик, вцепляется в решетку высокого окна и смотрит на клочок неба, который виден сквозь прутья. Прикосновение к металлу немного успокаивает, прохладный, шероховатый камень у щеки немного утешает его. Он думает о своем отце — о Фрэнке. Думает обо мне. Что мы делаем сейчас, в эту самую минуту? Что делает без него весь мир, принадлежащий ему мир, почему его бросили здесь, оставили одного, может, умирать? Небо сейчас цвета стали. Тяжелые слезы текут по лицу Фонни, щекочут, путаясь в щетине небритого подбородка. Он не в состоянии собраться с силами и защитить себя, потому что не понимает, почему его держат здесь.

Он снова ложится на койку. У него осталось пять сигарет. Он знает, что сигареты я ему сегодня вечером принесу. Он закуривает, уставившись на трубы, идущие по потолку. Его бьет дрожь. Он старается успокоить себя. Еще только один день. Перестань психовать. Утихомирься.

В шесть часов его выводят на свидание со мной.

Он спохватывается: надо взять телефонную трубку.

— А-а! — И улыбается во весь рот. — Как дела, детка? Расскажи что-нибудь.

— Нечего мне рассказать, сам знаешь. Ты-то как?.. Он целует стекло. Я целую стекло.

Но вид сегодня у него нехороший.

— Завтра утром придет Хэйуорд. Он, кажется, добился — срок для суда назначен.

— Когда?

— Скоро. Совсем скоро.

— Что значит скоро? Завтра? Через месяц? Через год?

— Фонни! Неужели я сказала бы так, если б не знала, что скоро! И Хэйуорд позволил тебе сказать.

— До того, как он родится?

— Да, конечно! До того, как он родится.

— А когда это будет?

— Скоро.

Он меняется в лице и смеется. И шутливо грозит мне кулаком.

— Как он? Я про ребенка.

— Жив-здоров и брыкается. Это уж поверь мне.

— Лупит тебя почем зря? — Он снова смеется. — Ах ты! Тиш! И опять меняется в лице. Его озаряет новый свет. Какой он у меня красивый!

— Фрэнка видела?

— Да. Он все на сверхурочной. Завтра придет к тебе.

— Вместе с тобой?

— Нет. Он утром придет, с Хэйуордом.

— Как он?

— Хорошо, родной.

— А мои занудные сестрички?

— Они как всегда.

— Замуж еще не выскочили?

— Нет, Фонни. Пока еще не выскочили.

Я жду следующего вопроса.

— А моя мама?

— Я с ней, конечно, не виделась, но там, кажется, все в порядке.

— Слабенькое сердце еще не доконало ее? А твоя мама вернулась из Пуэрто-Рико?

— Нет еще. Но мы ее ждем с часу на час. — Он снова меняется в лице.

— Если эта дамочка все еще утверждает, что я ее изнасиловал, тогда мне здесь сидеть и сидеть.

Я закуриваю сигарету и сразу тушу ее. Ребенок шевелится, будто желая взглянуть на Фонни.

— Мама думает, что Хэйуорду удастся опротестовать ее показания. Она, кажется, истеричка. И вообще промышляет проституцией время от времени, а это, конечно, не в ее пользу. И потом, в то утро на опознании ты единственный был черный. Стояли там какие-то белые, один пуэрториканец, двое наших посветлее, но черный ты был один.

— Не знаю, посчитаются ли с этим.

— Как же не посчитаются? Дело могут вовсе прекратить. Она заявила, что ее изнасиловал черный, вот они и поставили одного черного среди белых подонков. Что ей оставалось? Показать на тебя, только и всего. Раз она искала черного, значит, другие тут ни при чем.

— А как там Белл?

— Я тебе говорила, что он убил черного мальчишку. Так вот Хэйуорд уж постарается, чтобы присяжные об этом узнали.

— Бред! Если присяжные узнают, они, пожалуй, присудят ему медаль. Он же вершит порядок на улицах.

— Фонни, зачем ты так говоришь, родной! Мы же с тобой с самого начала условились, с самого начала, как только это все началось, что не будем торопиться, не будем паниковать, не будем слишком далеко загадывать вперед. Я понимаю, что у тебя на уме, родной, но зачем же так думать!

— Ты соскучилась по мне?

— Господи! Да, да! Поэтому и нельзя паниковать. Я жду тебя, жду, и наш ребенок тебя ждет!

— Прости меня, Тиш. Я возьму себя в руки. Даю тебе слово. Только мне бывает очень трудно, когда я думаю, почему я сижу здесь? Понимаешь? И со мной что-то происходит, что-то непонятное. Иной раз такое до меня начинает доходить, чего никогда раньше не доходило. Нет у меня слов, чтобы описать это, и мне страшно. Я не такой выносливый, как думал. И я тут моложе, чем мне казалось. Но я справлюсь с собой. Даю слово, Тиш. Я буду лучше, когда выйду отсюда. Лучше, чем был. Даю тебе слово. Знаю, что так это и будет, Тиш. Может, было что-нибудь, чего я не понимал, пока не попал сюда. Может быть. Может быть. Может, в этом все и дело. Ах, Тиш! Ты любишь меня?

— Люблю, люблю! Это правда, такая же правда, что у тебя курчавая копна на голове. Не сомневайся в моей любви.

— Я страшный?

— Мне бы только руки к тебе приложить! Но все равно ты красивый.

— Мне бы тоже приложить к тебе руки.

Наступает молчание, и мы смотрим друг на друга. Мы смотрим друг на друга, и в эту минуту дверь за спиной у Фонни отворяется и входит конвоир. Это всегда самая страшная минута — Фонни надо встать и уйти, и мне надо встать и уйти. Но Фонни держится спокойно. Он встает и поднимает руку, сжав кулак. Он улыбается и минуту стоит, глядя мне прямо в глаза. Что-то передается от него ко мне — любовь и мужество. Да. Да. Мы справимся с нашей бедой. Как-нибудь справимся. Я стою улыбаясь и поднимаю руку, сжав кулак. Он поворачивается и уходит в ад. Я иду к своей Сахаре.

Просчеты, которые совершаются в нашем мире, и подсчитать нельзя. Прокуратура, Государственное обвинение, Законы штата, Дело по обвинению Алонсо Ханта — судебная машина ухитрилась обезвредить, изолировать или запутать тех, кто мог бы дать показания в пользу Алонсо Ханта. Но в руках у них остался один пшик — так доложила нам моя заметно осунувшаяся мама в тот вечер, когда Эрнестина выпросила у своей актрисы машину и шофера и привезла Шерон из аэропорта имени Кеннеди домой.

— Я подождала еще два дня. Думаю, не может же все так кончиться. Ну не может! Но Хайме говорит: может, тем дело и кончится. А толки об этом пошли по всему острову. Всем все стало известно. О моих делах Хайме даже больше меня знал. Говорил, что за мной ведут слежку, следят за нами обоими, и как-то вечером, когда мы с ним куда-то поехали, доказал мне это. Я потом вам расскажу, как это было.

Лицо мамы. До нее тоже дошло нечто такое, чего она раньше не замечала.

— Я больше никуда не могла показываться. Последние два дня Хайме стал у меня за разведчика. Машину Хайме знали лучше, чем его самого. Понимаете, о чем я? Внешнюю сторону люди всегда схватывают быстрее, чем внутреннюю. Увидят — идет машина Хайме, значит, это он сам. Внутрь-то никто не заглядывал.

Лицо Шерон и лицо Джозефа.

— Тогда он пересел в чью-то другую. Так его не замечали, когда начали опять замечать, это уже не имело никакого значения, потому что меня с ним не было. Он стал частью пейзажа, как море, как мусорные кучи, стал тем, что у них всю жизнь перед глазами. Зачем им его разглядывать? Я первый раз с этим столкнулась. Может, они не смели на него смотреть, как не смотрят на мусорную свалку. Как сами на себя не смотрят, как мы на себя не смотрим. Никогда я с таким не сталкивалась. Никогда. По-испански я не говорю, тамошние английского не понимают. Но и они и мы торчим на одной и той же мусорной куче. И по одной и той же причине.

Она смотрит на меня.

— По той же самой причине я раньше никогда об этом не задумывалась. Того, кто открыл Америку, надо бы заковать в цепи и приволочь домой, пусть там бы и помер.

Она снова смотрит на меня.

— Ты давай роди нам ребенка. Слышишь? — И она улыбается. Улыбается. Сейчас Шерон очень близка мне. И очень от меня далека. — Мы не позволим, чтобы этого ребенка держали в цепях. Вот и все.

Она встает и ходит по кухне. Мы следим задней: она здорово похудела. В руке у нее стакан джина с апельсиновым соком. Я знаю, что она еще не успела разобрать чемодан. И по тому, как она борется со слезами, вижу, что моя мама еще совсем молодая.

— Вот так-то. Он видел — Хайме видел, — как эту дамочку выносили из дома. Она кричала. У нее был выкидыш. Пьетро снес ее по лестнице на руках. Началось кровотечение.

Она отпивает из стакана. Стоит у окна — такая одинокая.

— Ее увезли куда-то в горы, в селение, которое называется Баррангитас. Не зная дороги, туда и не доберешься. Хайме говорит, что ее теперь ни за что не найти.

Вот вам и судебный процесс! Обвинение с пшиком лишилось главной свидетельницы. У нас все еще тлеет слабая надежда на Дэниела, но повидаться с ним никому из нас нельзя, даже если бы мы знали, где его найти. Дэниела переправили в тюрьму на другой конец штата. Хэйуорд проверяет, так ли это. Он взялся за его дело.

Прокуратура будет просить отсрочки. Мы попросим, чтобы обвинение сняли, а дело прекратили, но надо быть готовым к тому, чтобы взять Фонни на поруки, если прокуратура даст согласие и если мы соберем нужную сумму.

— Ну, ладно, — говорит Джозеф, встает, подходит к окну, становится рядом с Шерон, но не касается ее. Оба думают о чем-то своем, сокровенном.

— Ты как, ничего? — спрашивает Джозеф, закуривает сигарету и дает ее Шерон.

— Да ничего.

— Тогда пойдем. Ты устала. И тебя долго не было.

— Спокойной ночи, — решительно говорит Эрнестина, и Шерон с Джозефом, обняв друг друга, идут по коридору к себе в спальню. Теперь в какой-то мере мы в доме старшие. А ребенок снова толкается. Время.

Но для Фрэнка последние события будут катастрофичны, они просто сразят его, и прийти к нему с этими вестями должен Джозеф. Часы работы у них теперь спутались и не сходятся, и поэтому Джозефу надо идти к Фрэнку домой.

Он и слова нам не сказал, но мы с Эрнестиной сами понимали, что с Хантами говорить обо всем этом нельзя.

Время — около двенадцати ночи.

Миссис Хант лежит в постели, Адриенна и Шейла только что пришли домой и, стоя на кухне в одних ночных рубашках, хихикают и потягивают «Овалтайн». Зад у Адриенны заметно раздался, но у Шейлы в этом смысле никаких перспектив. Шейле кто-то сказал, что она похожа на никудышную актриску Мерл Оберон, которую ей случилось увидеть в передаче «Для вас в поздний час», и вот она выщипала себе брови, чтобы совсем с той сравняться, но особых результатов не достигла. Оберонше по крайней мере платят за ее волнующее сходство с яичком.

Джозефу надо быть рано утром в порту, у него времени в обрез, и Фрэнку тоже надо с утра попасть в центр.

Фрэнк ставит перед Джозефом банку пива, себе наливает немного вина. Джозеф отпивает из банки. Фрэнк отпивает вина. Минуту — страшноватую для обоих — они пристально глядят друг на друга, прислушиваясь к смешкам девиц на кухне. Фрэнку хочется цыкнуть на них, но он не может отвести глаза от глаз Джозефа.

— Ну? — говорит Фрэнк.

— Крепись, старик. Я тебя сейчас оглоушу. Суд отложен, потому что у пуэрториканской дамочки выкидыш, и, кроме того, она вообще с катушек долой, совсем рехнулась. Словом, ее увезли куда-то в горы в Пуэрто-Рико, трогать ее нельзя, и встретиться с ней никому не позволят, и в Нью-Йорк она приехать не может никоим образом, так что суд решено отложить, пока ее не доставят сюда. — Фрэнк хранит молчание. Джозеф говорит: — Ты меня понял?

Фрэнк отпивает вина из стакана и тихо отвечает:

— Да. Понял.

Из кухни до них доносятся приглушенные голоса девиц: это доводит обоих мужчин чуть ли не до исступления.

Фрэнк говорит:

— Значит, Фонни будут держать в тюрьме до тех пор, пока эта дамочка не очухается. — Он снова отпивает вина и смотрит на Джозефа. — Так, что ли?

Что-то в лице Фрэнка пугает Джозефа, но он еще не может понять, что именно.

— Д-да… Так решено. Но, может, нам удастся взять его на поруки.

Фрэнк хранит молчание. Девицы на кухне хихикают.

— Какой залог?

— Пока не известно. Еще не установили. — Он отпивает из банки и, сам не зная почему, пугается все больше и больше.

— Когда же скажут, какой залог?

— Завтра. Послезавтра. — Как ни трудно Джозефу, но приходится выговорить это: — Если…

— Что «если»?

— Если удовлетворят наше ходатайство. Ведь они не обязаны это делать. — И еще одно ему надо выговорить: — Я… я не думаю, что нам откажут, но лучше ждать самого худшего. Фонни могут предъявить еще более серьезное обвинение, потому что эта дамочка потеряла ребенка и, кажется, совсем рехнулась.

Молчание; смех на кухне. Джозеф почесывается под мышкой, не сводя глаз с Фрэнка. Ему становится все тревожнее и тревожнее.

— Так, — с ледяным спокойствием наконец говорит Фрэнк. — Значит, околпачили нас.

— Старик, ты что это? Правда, положение трудное, но не все еще потеряно.

— Нет, — говорит Фрэнк. — Все потеряно. Его сцапали. И не выпустят, пока не сделают, что надо. А сейчас у них еще не все готово. И ничего мы сделать не сможем.

И потому, что ему страшно, Джозеф кричит:

— Но мы должны что-то сделать! — Он слышит, как его голос ударяется о степу, о смех девиц на кухне.

— А что мы можем?

— Если разрешат взять на поруки, соберем деньги в складчину…

— Как?

— Старик! Я и сам не знаю как. Одно знаю — надо!

— А если не разрешат под залог?

— Тогда мы его выручим! Я готов пойти на что угодно — выручим!

— Я тоже готов. Да только что мы можем?

— И можем, и выручим! Вот в чем наша задача. Мы с тобой знаем, что ему там не место. Те, гниды, тоже это знают. — Он встает. Его колотит дрожь. На кухне замолчали. — Слушай! Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты скажешь, что нас держат за горло. Да, правильно. Но ведь это наша плоть и кровь, старик! Наша плоть и кровь! Как мы это сделаем, не знаю. Знаю только — надо добиться своего. Ты за себя не боишься, и — вот тебе крест! — я тоже за себя не боюсь. Его надо вызволить оттуда. И мы его вызволим. Вот и все. И самое главное, старик, нельзя падать духом. Хватит этим гадам, мать их так, измываться над нами. — Он стихает, отпивает пива из банки. — Довольно они наших детей поубивали.

Фрэнк смотрит на отворенную дверь в кухню, в проеме которой стоят его дочери.

— Что тут у вас, все в порядке? — спрашивает Адриенна.

Фрэнк швыряет свой стакан с вином на пол, стакан, звякнув, разбивается вдребезги.

— Чтобы духу вашего здесь не было, сучки желтомордые! Ясно? Чтобы духу вашего здесь не было! Другие на вашем месте промышляли бы на панели, лишь бы выручить брата из тюрьмы, а они задарма стелются под эту кодлу с книжечкой под мышечной, которая только на то и способна, что принюхиваться к ним. Пошли спать! Чтобы духу вашего здесь не было!

Джозеф смотрит на Адриенну и Шейлу. Он вдруг видит нечто очень странное, нечто такое, что ему и в голову раньше не приходило: он видит, что Адриенна любит отца трудной любовью. Она знает, что ему больно. И успокоила бы его боль, если б могла, если б знала как. Она все бы отдала, лишь бы знать, лишь бы успокоить его. Она и не подозревает, что Фрэнк видит в ней ее мать.

Не проговорив ни слова, Адриенна опускает глаза и уходит, и Шейла идет следом за ней.

Наступает тишина — она огромна, она все ширится, ширится. Фрэнк закрывает лицо руками. И тогда Джозеф понимает, что Фрэнк любит своих дочерей.

Фрэнк сидит молча. Его слезы капают на стол, стекая с ладоней, закрывающих ему лицо. Джозеф не сводит с него глаз. Слезы бегут с ладоней Фрэнка на запястья и капают с невыносимым, легким, легчайшим стуком на стол. Джозеф не знает, что сказать Фрэнку, и все же говорит:

— Сейчас не время плакать, старик. — И допивает пиво. Смотрит на Фрэнка. — Ну как, успокоился?

Фрэнк наконец отвечает ему:

— Да. Успокоился.

Джозеф говорит:

— Ложись спать, старик. Нам завтра вставать ни свет ни заря. Вечером я тебе позвоню. Ты меня понял?

— Да, — говорит Фрэнк. — Понял.

Когда Фонни узнает, что судебный процесс отложен и почему он отложен, узнает, какое действие может оказать несчастье, случившееся с Викторией, на то, что случилось с ним самим, — говорю ему об этом я, — в нем происходит нечто очень странное, нечто просто удивительное. Он не то что теряет надежду, он перестает цепляться за нее.

— Ну что ж, ладно. — Вот все, что он говорит.

Я будто впервые вижу его широкие скулы, и это, наверно, так и есть, потому что он сильно похудел. Фонни смотрит на меня, смотрит мне в душу. Глаза у него огромные, глубокие, черные-пречерные. Мне становится и легко, и страшно. Он сдвинулся с мертвой точки, он отошел — не далеко, но все-таки отошел куда-то. Он там, где меня нет.

И он спрашивает, устремляя на меня тяжелый взгляд своих огромных глаз:

— Как ты?

— Ничего. Нормально.

— А ребенок?

— И ребенок хорошо.

Он широко улыбается. Меня это всегда пугает, потому что я не перестаю замечать у него дырку на месте выбитого зуба.

— Ну что ж, я тоже нормально. Не горюй. Скоро я вернусь. Вернусь домой, к тебе. Я хочу обнять тебя. И чтобы ты меня обнимала. Мне надо обнять нашего ребенка. И верь! Так обязательно будет!

Он снова улыбается, и все дрожит у меня внутри. Любовь, любовь моя!

— Не бойся. Я вернусь домой.

Снова улыбка, и он встает и поднимает кулак, приветствуя меня. Он смотрит мне в глаза, смотрит пристально, и я впервые вижу, что у человека может быть такой взгляд. Он слегка дотрагивается до груди, наклоняется и целует стекло, и я целую стекло.

Теперь Фонни знает, почему его держат здесь, знает, почему он сидит за решеткой. Теперь он посмел оглядеться по сторонам. Его держат здесь не за какое-то преступление. Он всегда это знал и теперь знает, но к его знанию прибавилось что-то новое. За столом, в душевой, спускаясь и подымаясь по лестнице, вечерами, до того, как их всех опять посадят под замок, он разглядывает тех, кто рядом с ним, прислушивается. А что они натворили? Да не так уж много. Кто много всего творит, те властны посадить в тюрьму вот этих людей и держать их за решеткой. А убийцы, насильники творят свои дела на воле. И воры, извращенцы, студенты колледжей с портфельчиками под мышкой — все, все, все заняты своим важным делом. Палачи заняты своим делом. Епископы, священники, проповедники — все заняты своим делом. Государственные мужи — ну, у этих дел сверх головы. А эти пленники — потаенная цена за потаенный и безжалостный террор: праведники должны держать неправедных на примете. Если ты творишь свои дела на воле, значит, у тебя и власть и необходимость повелевать неправедными. Но это, думает Фонни, палка о двух концах. Ты либо с ними, либо против них… Ладно! Я все понял. Собаки! Не удастся вам меня вздернуть!

Я приношу ему книги, и он читает. Мы ухитрились переправить ему бумагу, и он рисует. Теперь, зная, где он и что он, Фонни начинает понемногу разговаривать с другими заключенными, начинает, так сказать, чувствовать себя как дома. Он понимает, что тут с ним все может случиться. Но, поняв это, он уже не поворачивается спиной к здешней жизни. Ей надо посмотреть прямо в лицо, может, даже подразнить ее, пошутить с ней, быть посмелее.

Фонни перевели в одиночку за то, что он дал отпор насилию; Он лишился еще одного зуба, и ему чуть не выбили глаз. В нем растет ожесточение, он уже не тот, что был, слезы застывают у него в самом нутре. Но он совершил прыжок с вышки отчаяния. Он борется за жизнь. Он видит перед собой личико своего ребенка, у него назначено свидание с ним, и вот, сидя по горло в дерьме, в зловонии, исходя потом, он клянется, что придет на эту встречу тогда же, когда придет и ребенок.

Хэйуорд добился разрешения о выдаче Фонни на поруки. Но сумма залога велика. И тут приходит лето.

В тот день, которого я никогда не забуду, Педросито отвез меня из испанского ресторана домой, и я с трудом, с трудом, с трудом добралась до своей комнаты и села в кресло.

Ребенок вел себя беспокойно, и мне было страшно. Сроки мои почти наступили. Я чувствовала такую усталость, что впору умереть. Фонни сидел в одиночке, и я давно с ним не виделась. А сегодня свидание состоялось. Он был такой тощий, весь в синяках, что я чуть не закричала, увидев его. Да где кричать, кто услышит? И такой же вопрос был в огромных, раскосых черных глазах Фонни — глазах, горящих сейчас, как у пророка. Но когда он улыбнулся, я будто увидела его — увидела, какой он, мой любимый.

— Придется нам наращивать мясо на твои косточки, — сказала я. — Господи! Смилуйся над нами!

— Громче говори. Он тебя не слышит. — Но сказал он это с улыбкой.

— Мы собрали почти все деньги на залог.

— Я так и думал.

Мы сидели и только смотрели друг на друга. Мы любились сквозь это стекло, сквозь камень, сквозь сталь.

— Слушай! Я скоро выйду отсюда. Я вернусь домой, потому что сейчас мне будет радостно вернуться. Ты меня поняла?

Я смотрела ему в глаза.

— Да, — сказала я.

— Теперь я ремесленник, — сказал он. — Как тот малый, который сколачивает… столы. Слово «художник» какое-то нехорошее. Оно всегда было мне не по душе. Пес его знает, какой в нем смысл. Я работаю из нутра, руками работаю. И теперь я знаю, что к чему. Кажется, по-настоящему понял. Даже если не осилю. Но нет, этому не бывать. Теперь не бывать.

Он очень далеко от меня. Он со мной, но где-то очень далеко. И так будет всегда.

— Куда ты меня ни поведешь, я всюду за тобой пойду, — сказала я.

Он рассмеялся.

— Ах ты детка, детка моя! Я люблю тебя. Подожди, я сколочу нам стол, и много-много людей сядут за него и будут есть досыта долгие-долгие годы.

Сидя в кресле, я смотрела в окно на мерзость и убожество улиц. Что здесь случилось? Она проклята, эта страна.

И нет среда них ни одного праведного?

Нет ни одного.

Ребенок толкнул меня, но совсем не так, как раньше, и я поняла, что время мое наступает. Помню, посмотрела на часы. Без двадцати восемь. Я была одна дома, но знала, что скоро кто-нибудь отворит дверь и войдет. Ребенок опять толкнулся, у меня перехватило дыхание, и я чуть не вскрикнула, и тут зазвонил телефон.

Я с трудом, с трудом, с трудом прошла через всю комнату и взяла трубку.

— Слушаю?

— Тиш?.. Это Адриенна.

— Здравствуй, Адриенна.

— Тиш… ты не видела моего отца? Он не у вас?

Ее голос чуть не свалил меня с ног. Я никогда не слышала, чтобы в человеческом голосе слышался такой ужас.

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Когда ты его видела?

— Да я… я его не видела. Я знаю, что он виделся с Джозефом. А сама я его не видела.

Адриенна заплакала. По телефону ее плач звучал страшно.

— Адриенна! Что случилось? Что случилось?

И я помню, все в эту минуту замерло на месте. Остановилось солнце, остановилась земля, небо насторожилось, глядя вниз, и я прижала руку к сердцу, чтобы оно опять начало биться.

— Адриенна! Адриенна!

— Тиш… третьего дня папу выгнали с работы, говорят, что за кражи, и пригрозили тюрьмой, а он совсем пал духом из-за Фонни и вообще, пришел домой пьяный, проклинал всех и вся, потом ушел, и с тех пор его никто не видел. Тиш… ты, может, знаешь, где мой отец сейчас?

— Адриенна, милая! Я не знаю. Богом клянусь, не знаю! Я его не видела.

— Тиш… ты меня не любишь, но…

— Адриенна, мы с тобой немножко повздорили, но это ничего. Это нормально. Это не значит, что я плохо к тебе отношусь. Мне и в голову не придет делать что-нибудь во вред тебе. Ты же сестра Фонни. Раз я его люблю, мне и тебя надо любить, Адриенна…

— Тиш… Увидишь его, позвони мне.

— Да. Да. Да, непременно!

— Прошу тебя, позвони! Мне страшно, — совсем другим голосом, тихо проговорила Адриенна и повесила трубку.

И я тоже повесила трубку, в дверях повернулся ключ, вошла мама.

— Тиш, что с тобой?

Я добралась до кресла и села.

— Звонила Адриенна. Она разыскивает Фрэнка. Говорит, что его выгнали с работы и что он совсем пал духом. Адриенна, бедняжка, сама не своя. Мама… — И мы впились друг другу в глаза. Лицо моей матери было неподвижно, как небо. — Папа виделся с ним?

— Я не знаю. Фрэнк к нам не заходил.

Она бросила сумку на телевизор, подошла и положила мне руку на лоб.

— Как ты себя чувствуешь?

— Устала очень. И странно как-то.

— Дать тебе немножко коньяку?

— Дай. Спасибо, мама. Это ты хорошо придумала. От коньяка, может, у меня желудок наладится.

Она ушла на кухню, вернулась с коньяком и дала мне рюмку.

— У тебя там что, непорядки?

— Немножко. Ничего, это пройдет.

Я потягивала коньяк и смотрела на небо. Мама стояла, глядя на меня, потом опять ушла. Я все смотрела на небо. Оно будто хотело сказать мне что-то. Я была одна, в каком-то незнакомом месте. Все притихло. Даже ребенок притих.

Шерон вернулась.

— Ты сегодня видела Фонни?

— Да.

— Как он?

— Он замечательный. Его били, но он не побит. Понимаешь? Он замечательный.

Но я была такая усталая, помню, и говорила-то через силу. Что-то вот-вот случится со мной. Я чувствовала это, сидя в кресле, глядя на небо и не двигаясь. Мне оставалось только одно — ждать.

Пока не изменится путь мой.

— Кажется, Эрнестина раздобыла остальные деньги, — сказала Шерон и улыбнулась. — У своей актрисы.

Я еще слова не успела вымолвить, как раздался звонок, и Шерон пошла открывать. Что-то в ее голосе там, у двери, заставило меня вскочить с места, и рюмка с коньяком полетела на пол. Мне до сих пор помнится лицо Шерон, она стояла позади Джозефа, и мне помнится лицо моего отца.

— Фрэнка нашли, — сказал он, — далеко-далеко вверх по реке, в лесу. Он сидел в своей машине с запертыми дверцами, мотор был не выключен.

Я опустилась в кресло.

— А Фонни знает?

— Вряд ли. Пока еще не знает. Узнает только утром.

— Я поеду скажу ему.

— До утра ты туда не попадешь, дочка.

Джозеф сел рядом со мной.

Шерон резко спросила меня:

— Ты что, Тиш?

Я открыла рот сказать сама не знаю что.

Когда я открыла рот, дыхание у меня перехватило.

Все куда-то исчезло, остались только глаза моей матери. Глубокое бездонное понимание протянулось от нее ко мне. Потом я уже ничего не видела — только Фонни. И я закричала, и сроки мои пришли.

Фонни работает по дереву, по камню, насвистывает, улыбается. И где-то далеко, но все ближе и ближе слышится плач, плач, плач, плач, плач, плач, плач, плач, плач ребенка, точно он задумал пробудить мертвых.

____________________

JAMES BALDWIN. If Beale Street Could Talk

© James Baldwin, 1974

Перевод Н. Волжиной

Примечания

1

W. Styron. Farewell to Arms. — «New York Review of Books», 23 June. 1977.

2

Перевод М. Алигер.

3

Перевод С. Таска.

4

Райт, Фрэнк Ллойд (1869–1952) — известный американский архитектор. — Здесь и далее примечания переводчиков.

5

Катальпа — деревья или кустарники с большими красивыми цветами.

6

Потогонная система 1920-х годов. — Прим. автора.

7

В целом (франц.).

8

Дух (франц.).

9

У. Гилбрт (1836–1017) — английский поэт и драматург. А. Салливан (1842–1900) — английский композитор. Авторы популярных комических опер.

10

Уолтер Винчел — американский журналист.

11

Боже мой (франц.).

12

Совсем сумасшедшая (франц.).

13

Бред, дерьмо (франц.).

14

Какая (франц.).

15

На расстоянии (франц.).

16

Обнимаю и целую (франц.).

17

В экзистенциальной философии — страх перед бытием. Die Angst (нем.) — страх.

18

Св. Христофор (ум. ок. 250 г.) — христианский мученик. Покровитель путников.

19

Здесь: необыкновенными, экзотическими (франц.).

20

Ни чуточки (франц.).

21

Связной (франц.).

22

Кризис (франц.).

23

Почему же? (франц.).

24

Рот (франц.).

25

Счастливого пути (франц.).

26

Песенка из «Алисы и Стране Чудес» Л. Кэрролла: «Говорит треска улитке: „Побыстрей, дружок, иди!“»

27

«Дай руку мне, красотка…» (итал.) — Дуэт Дон Жуана и Церлины из оперы Моцарта «Дон Жуан».

28

Идем! Идем! (итал.).

29

Эпидемической (летаргический) энцефалит, другое название — сонная болезнь.

30

«Трясучка», то есть паркинсонизм.

31

Пожалуйста (исп.).

32

Крошке (исп.).

33

Испанское блюдо из риса с курицей, креветками и овощами.

34

Карточная игра.

35

Португальское слово, означающее трущобы.

36

Да, сеньорита (исп.).

37

Знаменитый голливудский киноактер.

Content

Современная американская повесть

Предисловие: Шесть американских повестей

Тилли Олсен «Йоннондио тридцатых годов»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Джеймс Джонс «Пистолет»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Уильям Стайрон «Долгий марш»

1

2

3

4

5

Трумен Капоте «Завтрак у Тиффани»

Джон Херси «Мое прошение о дополнительной площади»

1

2

3

4

5

6

Джеймс Болдуин «Если Бийл-стрит могла бы заговорить»

Часть первая Тревожусь за душу свою

Часть вторая Сион

Примечания