Григорий Кобяков

Кони пьют из Керулена

Часть первая

Глава первая

Я не ждал письма из Монголии. Но оно, нежданное и негаданное, пришло. И разбередило сердце, и разворошило память. Чувство такое, словно в лицо тебе вдруг стеганул тугой ветер и, заскулив осипшим от напряжения голосом, понесся по степи. Тонкими струйками потекла поземка, похожая на дым. Потом начал свиваться, скручиваться в арканы снег и песок. И вот уже закрыт горизонт, закрыта степь, закрыто солнце. Началась «чертячья пляска» непогоды. Все потонуло в кромешной мгле. И из нее, из этой мглы, появилась смертельно уставшая, облепленная снегом монгольская девчонка с лошадью в поводу. На седле лежал полуживой, полумертвый мой друг Максим, спасенный девчонкой в степи.

Я перечитываю письмо и открываю старый книжный шкаф. Горсть земли с бывшей огневой позиции, смятый солдатский котелок, зеленые проржавевшие винтовочные гильзы — мои сувениры, привезенные три года назад с берегов Керулена. Я беру эти сувениры и долго разглядываю их. Неровно, с перебоями, стучит сердце. Видно, так уж устроен человек, что прошлое его — значительное оно или совсем пустяшное — всегда идет рядом с сегодняшним днем, с сегодняшней жизнью. Пережитое всегда остается дорогим и близким.

Историю о монгольской девушке, которую мы, солдаты, называли ласковым русским именем Катюша и о русском парне Максиме Соколенке, об их дружбе, родившейся в последние предвоенные месяцы в обстоятельствах несколько необычных, я рассказал три года назад моим монгольским друзьям. Друзей заинтересовала и взволновала эта история. Они спросили тогда, нет ли у нее продолжения.

— Продолжения нет, — ответил я.

Друзья возразили:

— Надо, чтоб продолжение было.

Надо. Но, насколько я понимал, продолжить историю — значит рассказать о дальнейших судьбах моих героев — Максима и Катюши. А это не просто сделать. Если я знал что-то о Максиме, то о Катюше — ничего. Моя память, к сожалению, не сохранила даже ее настоящего, монгольского, имени. Вполне возможно, что имени ее я совсем и не знал. Катюша и Катюша… А времени не неделя-другая прошла. Три десятилетия минуло. Сколько бурь и ветров прошумело над миром. Бури и ветры эти коснулись каждого. Так что поиск безвестной Катюши — пустая трата сил и времени. Так мне казалось.

— Ничего, человек не песчинка, — снова возразили мне монгольские друзья, — найдется. Должна найтись. Разве могут навсегда затеряться и исчезнуть следы человека на земле? Разве могут оказаться в забвении имя и дела его?

— Все это так, но…

Словом, я не верил в возможность успешного поиска. Только где-то в глубине сознания малюсенькой искоркой теплилась надежда: «А что, если…»

Друзья, как доходили до меня слухи, искали. Писательница Сономын Удвал рассказала о Катюше по республиканскому радио. Журналист Балчиндорж написал о ней в газете «Пламя». Секретарь партийного комитета Восточного аймака ездил по сомонам[1], сельскохозяйственным объединениям и госхозам, по чабанским стоянкам и фермам и наводил справки.

Но долго, очень долго никаких вестей не было. Где-то следы обнаруживались, но сразу терялись. Или в поисках были ошибки, или Катюша оказывалась не моей героиней. Искорка надежды гасла.

И вдруг это письмо, из которого узнаю, что Катюша живет и работает на Халхин-Голе, что настоящее имя ее Алтан-Цэцэг.

Неужели нашлась?

Неужели последует продолжение?

Неужели автор присланного мне письма — та самая девчонка, что когда-то вызволила из беды Максима?

Растревоженная память уводит в ту весеннюю шурганную[2] ночь, в ту далекую солдатскую юность. Воспоминания настолько ярки, что кажется, будто все повторяется сначала.

В закатный час красное солнце нырнуло в багровую тучу, и свирепый ветер-гобиец погнал по тоскливой серой степи сухие и, как проволока, жесткие клубки перекати-поля. А глубокой ночью разразилась буря, по монгольски, шурган.

Шурган был лют. Он забивал песком и снегом рвы и землянки, в дороге останавливал машины, расшвыривал по степи гурты скота и отары овец. Телеграфные столбы, не выдерживая напора, ломались, как спички, а провода лопались, словно гитарные струны, с жалобным и печальным стоном.

Дежурный по батарее сержант Ласточкин и двое дневальных сбились с ног. Отдышавшись и обтерев полотенцем красные, исхлестанные лица, они с большими саперными лопатами снова и снова кидались в бурую кипящую мглу, в дикую пляску взбесившейся непогоды. Там их швыряло и кружило, но они, насколько хватало дыхания и сил, отбивались от песка и снега. Только бы не забило вход в землянку-казарму, только бы не отрезало батарею от мира.

Часа в три ночи Ласточкин, по приказу дежурного по дивизиону, поднял батарейный взвод управления и направил его спасать пекарню — со здания сорвало крышу и выхлестало окна. Перед рассветом по тревоге была поднята вся батарея — произошло ЧП. Ласточкин не мог больше молчать о том, что еще с вечера оборвалась связь с наблюдательным пунктом и что на линию он отправил связиста Максима Соколенка (точнее — тот сам попросился), который до сих пор не вернулся. И до сих пор не было связи с НП.

В ожидании командира батареи и командиров взводов— за ними убежали посыльные — старшина Гончаренко, прямой, как аршин, и гневный, как филин, безбожно перемешивая русские и украинские слова, выматывал душу из Ласточкина:

— Як же цэ так — одного отослали на линию? В такую чертячу погоду? Яку голову надо носить?..

— Вы же знаете, — неумело оправдывался Ласточкин, виновато хлопая белесыми ресницами, — что я дежурю, а весь взвод управления вызван спасать тесто. Квашню песком забивает…

— В огороде бузина, в Киеве дядька. Причем тут квашня? Я про вечер пытаю, когда никакой квашни не было, а чоловик ушел?

Старшина Гончаренко колючим взглядом сверлил Ласточкина и бросал злые слова:

— Опытный командир отделения, хваленый, с медалькой «За отвагу», и вдруг дурныцю порет, як дите неразумное.

— На старуху тоже бывает проруха.

— Эк, проруха. Враженый, сильно враженый, сержант Ласточкин, вашей легкостью. Учтите, як що не найдем живым и здоровым Соколенка, то получите по первое число. На всю катушку размотаем. По всей строгости Дисциплинарного устава.

— Не надо пугать. Пуганые.

— Мабуть, мало.

От невеселого диалога старшины Гончаренко с сержантом Ласточкиным на душе у каждого из нас было зябко.

Командир батареи появился внезапно. Не приняв от дежурного рапорта, он торопливо прошел к телефонному аппарату, связывающему батарею с наблюдательным пунктом, и стал крутить ручку индуктора. Но тут же поняв, что делает совсем не то, чего ждет от него батарея, отступился от телефона. Невидящими глазами посмотрел на Ласточкина, замершего в стойке «смирно», на гневного старшину Гончаренко, устало сел около тумбочки.

Мы прислушивались к каждому порыву бури, к каждому удару в дверь. Прислушивался и комбат. Сумрачный и злой, он тяжело молчал. Но вот поднял свои светлые и тоскливые глаза, в которых была просьба: «Помогите же, братцы, придумайте что-нибудь». Мы виновато отвернулись. Ну, чем же могли мы помочь, что могли придумать?

Командир батареи посмотрел на часы и тихо приказал:

— Старшине, командирам орудийных расчетов и отделений приготовить людей к выходу в поле, на поиски связиста. Проверить, все ли тепло обуты, одеты, все ли здоровы. Кроме того, выдать всем НЗ, неприкосновенный продовольственный запас. На всякий непредвиденный случай.

Вышли, когда черная мгла побурела и в ней появились светлые полосы. Взявшись за руки, чтобы не утерять друг друга, мы пробивались к высоте Бат-Ула, где находился наш наблюдательный пункт.

Стреляли. Но винтовочные выстрелы, как слабые хлопки в ладоши, тут же глохли. Пожалуй, и за сотню метров их не было слышно.

Кричали. Но крики тонули в визге и вое. А может, они даже и не вылетали из глотки. Их захлестывало и забивало обратно тугим, спрессованным воздухом.

Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Кто-то сбитый порывом, падал, кто-то вынужден был остановиться, чтобы перевести дыхание. Все это задерживало движение. Снег и песок были всюду: в ушах и во рту, в глазах и в носу. Не продохнешь. Под ногами вспарывались целые пласты, тут же перемалывались в муку и куда-то уносились. Мы были мелкими песчинками, которых неистовая сила кружила и кидала, как ей вздумается.

Искали до вечера. Не нашли. На батарею, в свою теплую землянку-казарму, вернулись до крови иссеченные песком и жестким снегом, насквозь просверленные и стужей, мокрые до последней нитки, голодные, усталые и грустные.

За ужином молчали. Молчали после ужина. За тумбочкой дежурного, обхватив голову руками, сидел лейтенант Ломоносов, командир батареи. Потрескивала коптилка, сделанная из снарядной гильзы, в трубе буржуйки осипшим голосом по-прежнему скулила вьюга.

Изредка по телефону справлялись из штаба дивизии на, нет ли вестей о связисте. Вестей не было. Теперь мы ждали возвращения из поиска дивизионного взвода управления, сменившего нас.

В полночь взвод вернулся. И тоже ни с чем.

Мы не могли поверить в гибель Максима. Максим — не какой-нибудь птенец-новобранец, не медный котелок. Он солдат второго года службы, крепкий, закаленный парень. Но ведь прошли уже сутки, вторые начались, как его нет. И мы знали: там, куда он ушел, мет ни юрты поблизости, ни какой-нибудь заброшенной землянки, ни просто траншеи. Значит…

— Кто сказал «значит»? — поднялся сержант Ласточкин и зло выдохнул: — Это еще совсем ничего нс значит!

Ласточкин торопливо стал натягивать тяжелую, еще не просохшую шинель. Вслед за сержантом молчаливо, без команды, стали собираться и мы. Но командир батареи, словно очнувшись, вдруг подал команду «отставить!» и приказал всем ложиться спать.

— В поиск — утром, — устало сказал он. — Может, буря приутихнет.

С рассветом мы снова вышли из городка. Шурган по-прежнему сипло пел и гудел и швырялся песком и снегом. «Пляска чертей» продолжалась. Однако сила ее заметно ослабла. В той стороне, откуда встает солнце, появилось желтое размытое пятно.

За городком, за огневой позицией мы рассыпались в цепочку. И вдруг увидели: навстречу нам кто-то бредет. Этот кто-то вынырнул из снежной мглы внезапно в каких-то пяти-десяти метрах. Мы остановились. Брела девчонка!

С ног до головы залепленная снегом, изнемогая от усталости — вот-вот упадет — девчонка делала неверные, трудные шаги, видать, из последних сил. За собою на поводу она тянула маленькую лохматую лошаденку.

По глубокому снегу лошадь тоже едва переставляла ноги.

Увидев нас, девчонка остановилась и попыталась улыбнуться. Но улыбки не получилось — не послушались стылые губы. Она как-то неловко опустилась на снег и тяжело вздохнула. Лицо ее стало похоже на неподвижную маску. Глаза казались белыми: на бровях и длинных ресницах курчавился иней.

Лошадь тихо и обрадованно заржала, потянулась к нам. Шея ее лоснилась от пота, шерсть на широкой груди заиндевела, на Отяжелевших копытах налип и спрессовался большими комьями снег. Лошадиные ноги мелко дрожали.

Испуганно, тревожно вспорхнули длинные, — словно приклеенные, белые ресницы девушки. Она сама приподнялась и. выдавила из себя какой-то гортанный звук. Мы ничего не поняли. Тогда она показала рукой на лошадь, на седло.

Боже, какие мы бестолковые! Стоим, разинув рты, и глазеем на девчушку, которую невесть какая нужда погнала в гибельную степь. В такую погоду не каждый хозяин собаку решится выпустить из юрты. А она солдата к нам привезла. Вот он, на седле лежит, свесив голову на один бок лошади, ноги — на другой, привязанный ремнями и укрытый монгольской шубой-дэли.

— Ребята! Да это же Соколенок! — кричит Ласточкин.

Бросаемся к лошади, режем ремни, снимаем с седла Максима.

Ах, Максим, Максим…

Ласточкин принимает солдата на руки, и как отец малого сына, прижимает его к груди, заслоняя от ветра, снега и песка.

Занявшись Максимом, мы совсем забыли о девчонке. А когда спохватились, ее уже не было. Она исчезла, растворилась в снежной мгле.

В тот же день выбилась из сил и выдохлась буря. Уже после полудня выглянуло солнце. На высоких наметах снега появились четкие, как нарисованные, синие тени. Степь после шургана стала похожей на шкуру линяющего верблюда.

Глава вторая

Как-то под вечер, когда по степи потекла легкая сумеречная мгла и мы, закончив занятия, драили пушки и приборы, у самом огневой позиции появилась юная нарядная всадница. Остановив разгоряченного коня, она с любопытством оглядывала нас, огневую позицию, пушки, словно бы изучала. Любопытство нарядной всадницы нам, наслышанным о шпионах и диверсантах, показалось явно подозрительным. И вдруг сержант Ласточкин воскликнул:

— Ребята, да это ж она!

Теперь мы и сами увидели, что это она — та самая девчонка, что спасла нашего Максима. Обрадовавшись, гурьбой пошли навстречу, приветствуя девчонку тем небольшим запасом монгольских слов, какие мы знали.

— Сайн-байну, санхан-хуу-хэн!

— Баярлаа.

И взяв в плотный круг всадницу — горячий скакун стриг острыми ушами, косил испуганными фиолетовыми глазами и пританцовывал — не стесняясь, стали рассматривать: «Так вот ты какая!»

Мы были молодые, почти мальчишки в солдатских шинелях. А она — совсем юная. От силы — семнадцати лет. Тоненькая и хрупкая — ну, точь-в-точь, осенняя былинка. Глаза — открытые и темные, словно спелые вишни. Взгляд прямой, безбоязненный. Высокий лоб, спадающая на спину черная с синим отливом тяжелая коса. Красавица! Даже сержант Ласточкин, человек с уравновешенным и спокойным характером, и тот, не удержавшись, заметил:

— Картинка!

При этом одернул гимнастерку и выпятил грудь, на которой сняла медаль «За отвагу».

Позднее мы размышляли: откуда вот такое на вид совсем слабенькое существо смогло найти в себе силы, чтобы поднять на седло найденного в степи рослого Максима — сам-то он уже не двигался, — а потом много километров брести по глубокому снегу, преодолевая шквальные удары ветра, и добрести до нашего городка? Задумывалась ли эта девушка над тем, что из «чертовой пляски» могла не выйти? Безрассудство молодости, благородный порыв души или присущая юности мечта о подвиге — что двигало ею в тот час?

— Какие бы мотивы ни двигали девушкой, — подвел теоретическую базу под нашими размышлениями политрук батареи на одном из занятий по политической подготовке, — ясно одно: истоком этих, мотивов и самого поступка является дружба наших народов, любовь монгольских людей к советскому солдату. Дружба и любовь— это не просто красивые слова, это прежде всего добрые поступки.

Но размышляли о поступке девушки мы позднее, а сейчас попросту разглядывали ее. И хотя чувствовалось, что девчонку смущает это бесцеремонное разглядыванье, она не уезжала. Внимательно вглядываясь в наши лица, она переводила взгляд с одного на другого. Одинаково одетые, мы, наверное, казались ей все на одно лицо, как и монголы поначалу одинаковыми казались нам. Вдруг догадались: она ищет Максима. А его не было, он лежал в Баин-Тумэни, в армейском госпитале.

Считая, что девушка по-русски ничего не «кумекает», мы заговорили, притом коллективно, самым древним на земле языком — жестами и мимикой. Размахивая руками, показывали на город, стонали и морщились, как больные. Она долго ничего не понимала. И вдруг тревога, написанная на ее лице, сменилась радостной белозубой улыбкой.

— Бусдын хэлэндээр ярьснийг ойлгох (я поняла вас), — засмеялась она и, как бы подтверждая, что действительно поняла, захлопала в ладоши. Это получилось по-детски непосредственно и чуть смешно.

— Ну, молодец, девушка, сообразительная ты, — похвалил сержант Ласточкин. — А за Максима, за спасение его, большое спасибо тебе. Баярлаа, по-вашему.

В тот ласковый тихий вечер в знак признательности мы подарили монгольской девушке… песню. О, петь-то мы умели! Старшина Гончаренко, если почему-либо не ладилась песня в строю, давал нам прикурить… Ну, а тут не для старшины старались. Для славной и милой девчонки, для нашего нового друга. Мы хотели, чтобы она и в словах, и в мелодии услышала не только уважение и признательность, но и то неповторимое, несказанно светлое чувство любви и верности… Тихая и нежная, песня неторопливо рассказывала о девушке с ласковым русским именем Катюша, о ее обещании сберечь любовь, сохранить верность другу, который на дальнем пограничье стережет покой родной страны.

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила ка берег Катюша.

На высокий берег, на крутой…

Когда мы закончили петь, девчонка тихо, очень тихо сказала:

— Баярлаа. Спасибо.

Голос ее дрогнул, взволнованно зашевелились крылышки носа. Положив маленькую руку на горло, будто придерживая застрявший там комок, она снова повторила:

— Баярлаа. Спасибо!

Настало время прощаться. Мы спросили имя девушки. Улыбнувшись, она с какой-то тревожной радостью ответила:

— Катюша, Катюша…

— Катюша, значит. Ну что ж, до свидания, Катюша.

— Баяртай! — помахала рукой и весенним ветром полетела в сумеречную степь.

В тот вечер, шагая с ужина, мы снова пели «Катюшу». Молодые сильные голоса наши звенели в дрожащем воздухе и улетали в притихшие степные просторы. Песня звучала энергично, обнадеживающе, призывно. Старшина Гончаренко, пружинистый и легкий, парадно шагал рядом со строем. Перед тем, как распустить строй, он вдруг прочувствованно сказал:

— Оцэ гарно спивали, хлопцы!

— Что, что? — удивились мы, зная скупость старшины на всякую похвалу. Не ослышались ли? Нет, оказывается, не ослышались. Вытянувшись в струнку, Гончаренко приподнял голову и голосом, в котором зазвенела торжественная медь, чеканно произнес:

— От лица службы объявляю благодарность за песню!

— Служим Советскому Союзу! — выдохнули мы и еще больше удивились. Мы-то, грешным делом, считали старшину сухарем и бездушным солдафоном. Не раз ведь бывало, когда он приказывал петь, не считаясь ни с нашей усталостью, ни с настроением.

Мало того, он не раз «гонял» всю батарею и по часу и по два в строю только ради того, чтобы выдавить, выжать песню, подчинить всех своей воле. И коса находила на камень. Но вот, прикоснувшись к высокому чувству, выраженному в песне, — и в старшине, видимо, что-то просветлело и отогрелось.

Всю весну Максим провалялся в госпитале. До нас доходили слухи, что там он стал изучать монгольский язык и что после демобилизации собирается остаться в Монголии как советский специалист. Вскоре мы все выяснили.

Госпиталь посещала и, пожалуй, чаще чем мы, Катюша. А нам не всегда удавалось выбрать время, чтобы оторваться от бесконечных занятий, караульной службы, дежурств, походов. Когда выпадал час-другой, мы везли Максиму книги, конфеты, папиросы, сгущенное молоко. Он, немножко смущенный, перебирал наши подарки и говорил:

— Книги, друзья, пожалуйста, оставьте. Без них скука страшенная. А все остальное заберите.

— Как это заберите? — строго спрашивал Ласточкин и хмурил брови.

— Но у меня все это есть…

— Откуда у тебя? Может, в госпиталях теперь какие-то новые продовольственные нормы ввели? Когда я отлеживался здесь после Халхин-Гола — самурайский осколок под ребро тюкнул, — нам «Северную пальмиру» и шоколад не давали.

Видя, как начинали наливаться густым брусничным соком уши Соколенка, Ласточкин смягчался:

— Мы, брат, все понимаем: Катюша, спасительница твоя, — дивчина что надо. Геройская девушка. Ну, а ты все-таки не отворачивай нос от того, что приносим, не обижай ребят. И поправляйся скорее. Разлеживаться сейчас некогда. В воздухе гарью пахнет. Чуешь? Как бы не запылало вокруг.

В ту весну тысяча девятьсот сорок первого года каждый из нас жил тревожным ожиданием. Мы вчитывались в газетные сообщения, но не находили в них ответа на то, что волновало и беспокоило пас. Мы подкидывали «каверзные» вопросы политруку па политзанятиях, но он старался обходить их. Если же невозможно было обойти, сглаживал и невнятно бормотал что-то про договор с Германией о ненападении.

— Да разве? можно верить фашистам?

— Но договор подписан на самом высоком уровне и по их инициативе…

— Они порвут его.

— Не позволим…

Казалось, причин для тревоги нс было. Но это только казалось. Тревогу несли к нам письма далеких друзей и письма родных. Только из этих писем мы не все понимали…

Друг сержанта Ласточкина, с которым они вместе призывались в армию осенью тридцать восьмого года со стройки, тоже сержант, писал из Белостока о почти ежедневных нарушениях немецкими самолетами нашей западной границы, о воздушной разведке нашей территории. «Но самое странное, — читали мы в его письмах, — это то, что мы не препятствуем этим полетам». С болью и с тревогой он спрашивал: «Что это — ротозейство, беспечность или предательство?».

Отец Бориса Куликова, служивший начальником пограничной заставы на Днестре, сообщал о концентрации на том берегу румынских войск, о появлении среди них немецких частей.

Жена дальномерщика Николая Моцного, Вера Моцная, из Днепродзержинска писала об эшелонах, которые «день и ночь без останову идут и идут на запад с войсками и вооружением». Каждое письмо она заканчивала вопросом, полным отчаянья: «Родненький Коля, скажи: неужели будет война?!» И в каждое письмо вкладывала листок с рисунком — обведенной растопыренной ручкой сына, которого отец знал только по фотографиям. Этим рисунком молодая жена, видимо, хотела выразить радость материнства и сказать мужу-солдату о своем предчувствии приближающейся беды.

Да, мы знали: схватка с фашизмом приближалась. И не когда-то в далеком будущем, а в самом скором времени. До нее, может быть, оставались считанные недели.

И здесь, далеко на востоке, не было спокойной жизни. В Маньчжурии подозрительно зашевелились японские самураи. Битые на Хасане, битые на Халхин-Голе, они в любое время могли кинуться в новую авантюру. Известно ведь: битому неймется.

Но почему об этом наш политический руководитель стесняется сказать ясно и определенно?

— Сволочи! — как-то выругался командир батареи лейтенант Ломоносов, — обкладывают нас со всех сторон. Так что прохлаждаться нам в такое время просто преступно. Война на носу.

Лейтенант в оценке событий был более прям и более решителен, чем политрук.

Мы не прохлаждались. Мы учились воевать. А известно: солдатская наука — это пот и мозоли.

— Тревога!

Боевая, учебная ли — все равно! — ты бежишь в арт-парк, вытряхивая из себя остатки сна. Фырчат машины и тракторы-тягачи. Разносятся приглушенные команды. Матюгом кто-то заставляет неосторожного шофера погасить вспыхнувшую фару. В артпарке ты кидаешь снарядные ящики на машины, грузишь тяжелые приборы, прицепляешь пушки. И вот уже слышишь доклады:

— Первая батарея готова-а!

— Вторая — това!

— Третья…

Крупные степные звезды — свидетели наших ночных дорог. Мы занимали в указанной на карте точке огневую позицию и начинали зарываться в землю. Каменистая земля не давалась: ломы и кирки высекали искры, лопаты ломались. Ладони у всех были в ссадинах и кровавых мозолях.

Упрятывали и зарывали в землю, а потом укрывали сверху маскировочными сетками все: пушки и приборы, машины и ящики со снарядами, походную кухню и каптерку. И, конечно, себя. Все, как на войне. К назначенному часу мы должны были быть готовыми к открытию огня: и по самолетам, и по танкам (по конусам и макетам). А час назначался почти всегда один — к восходу солнца.

Ох, эти степные, ни с чем не сравнимые восходы!

…Медленно испаряется и отступает полумрак. Все сильнее начинает пламенеть пурпуром горизонт заря, сначала бледная, постепенно наливается яркой краской и, наконец, загорается огнем. Но солнца еще нет. Оно появляется всегда неожиданно — вспышкой, подобной взрыву. Горизонт, раскалившись, как металл в мартеновской печи, начинает плавиться. Ты видишь большой огненный овал. Он растет, постепенно превращаясь в перевернутую трапецию. Наконец, отрывается от горизонта — и трапеция с округленными углами становится шаром.

Птицы заливаются, приветствуя рождение нового дня. А человек, даже смертельно усталый, невольно улыбнется — и солнцу, и новому дню, и ему не захочется этот новый день прожить впустую.

Нас мучили бесконечные пешие марш-броски. На десять, на пятнадцать, на двадцать километров. С полной выкладкой: винтовкой и ранцем, с шинельной скаткой и патронташем, с противогазом и малой саперной лопаткой, которую почему-то называли не иначе, как шанцевым инструментом. В походе и иголка тяжела, а тут как на вьючной лошади…

Шаг убыстрялся, переходил в бег. Сердце рвалось из груди — не хватало дыхания. А тут еще нещадно било солнце. Соленый едучий пот застилал глаза и лицо. Из почерневших, растрескавшихся губ сочилась кровь и смешивалась с горьким потом. От жары, остервенелой и одуряющей, пухли мозги. Мысли становились вязкими и вялыми. Они лениво и больно шевелились в голове. Сколько раз думалось: сил больше нет. Остановлюсь, упаду и никогда не встану. Через пять минут, через три, вот сейчас — сию минуту. Но ноги, подчиняясь общему ритму, команде и еще чему-то непонятному, несли вперед. Проходила минута, и три, и пять, и десять, а ты бежишь и бежишь.

Кто-то не удержится, выдохнет:

— Да мы пушкари или пехтура?

Сразу же в ответ сухой и резкий, как щелчок пистолетного выстрела, голос старшины:

— Разговорчики! Прибавить шагу!

Тяжко, ох как тяжко было Максиму Соколенку. После долгого лежания в госпитале он еще не окреп по-настоящему, не набрался сил. Но когда мы, видя, как его на марше начинало шатать и качать из стороны в сторону, предлагали, отдать нам винтовку и скатку, ранец и противогаз, он наотрез отказывался: «Нет, не отдам. Выдюжу». Яростно сжимал зубы, раздувал ноздри и бежал.

В субботние дни и в те самые часы, когда на огневой позиции у нас заканчивались занятия, на дороге, бегущей и от Баин-Тумэни на Тамцак-Булак, мы замечали всадницу. Мы ее ждали. Даже создали своеобразный ритуал встречи. Разведчик, стоящий на батарейном командном пункте, обычно подавал команду:

— Воздух! Катюша летит!

Команда о воздушной тревоге была вольной, не уставной, шутливой. И разведчику это не ставили в строку. Потом, после встречи, девушку провожали песней — песней о Катюше. Нередко и ее голос, привольный и степной, вплетался в наши мужские грубые голоса. В песне каждый из нас изливал тоску о той далекой подруге, которая

Выходила, песню заводила

Про степного сизого орла,

Про того, которого любила,

Про того, чья письма берегла.

Никто не мешал Максиму встречаться с Катюшей — ни командир отделении сержант Ласточкин, ни строгий старшина Гончаренко, ни даже сам командир батареи. И даже вроде бы помогали, когда эта возможность представлялась. Сколько раз при появлении на горизонте Катюши мы оказывались свидетелями такой сценки.

— Красноармеец Соколенок! — вызывал сержант Ласточкин. — Ко мне!

— По вашему приказанию красноармеец Соколенок явился.

— Возьмите телефонный аппарат, катушку и проверьте линию связи до наблюдательного пункта.

Надо было видеть благодарный взгляд связиста, чтобы понять его чувства. Соколенок лихо бросал руку к виску и по-уставному чеканил:

— Есть взять катушку, телефонный аппарат и проверить линию связи до наблюдательного пункта. Разрешите выполнять?

— На вечерней поверке быть в строю. Выполняйте!

Максим со всего духу бежал к Катюше. Она останавливала скакуна и сваливалась с него на руки Максиму. Привязав к седлу катушку с телефонным кабелем, они, взявшись за руки, удалялись к сопке Бат-Ула, ведя в поводу коня. А сзади, прячась в траве, черной змейкой бежал исправный провод связи.

Командир батареи изредка посылал Соколенка в город с разными служебными поручениями и давал время на то, чтоб Соколенок мог увидеться с Катюшей. Увольнительные в город ввиду сложной обстановки были отменены.

Не умея и не желая ни от кого прятать своей радостной взволнованности, возвращался Максим из города всегда «на крылышках». Однажды в порыве откровенности он сказал мне:

— Знаешь, сейчас я чувствую в себе столько сил и уверенности, что иной раз кажется: скажи мне пробежать вот с этой катушкой пятьдесят километров, — Максим при этом легко приподнял и кинул на спину пудовую катушку, — пробегу. Без передыху…

В иные субботы Катюша к нам не приезжала. И хотя мы знали, что у нее началась подготовка к государственным экзаменам — девушка заканчивала зоотехническое отделение сельскохозяйственного техникума — нам отчего-то становилось грустно. Это настроение даже старшина замечал. Выстраивая батарею на ужин, спрашивал:

— Не приезжала? То-то и видно. Может, споем, хлопцы?

Он не приказывал петь, а просил, что было не только необычным, а просто ни в какие ворота не лезло. И песня, звонкая, как солдатский шаг, поднималась к монгольскому небу, на котором зажигалось созвездие Семи старцев — Большой Медведицы.

Глава третья

В конце мая батарея выехала на полигон, на боевые стрельбы по воздушным и наземным целям. К полуночи мы полностью окопались и оборудовали огневую позицию. Орудийным расчетам и прибористам командир батареи приказал спать, чтобы утро встретить со свежими силами. У орудий остались маячить лишь выставленные часовые да на батарейном командном пункте «слушал ночь» разведчик. Когда все затихло, ко мне в дальномерный ровик спустился Максим.

— Сменился с дежурства, отдыхать собрался, да что-то не спится, — сказал Максим, как бы объясняя причину своего прихода во внеурочный час.

Мне тоже почему-то не спалось. Видимо, ночь, безветренная, тихая и теплая, располагала к размышлениям. До нас доносились ночные приглушенные звуки. Где-то звенели цикады, где-то тюкала неизвестная пичуга. Над нами висели яркие и крупные звезды. Казалось, дотронься до небосвода, и они начнут сыпаться на землю, как перезревшие кедровые шишки.

Перебросились с Максимом ничего не значащими фразами, закурили.

— У нас, на Минусе, — нарушил молчание Максим, — сейчас сады цветут. Белым-бело вокруг, как в снежную метель… Вот так, земляк, — не сдержал он затаенного вздоха.

Сама ночь располагала к лирическому настроению.

— Тоскуешь, Максим?

— Все, наверное, тоскуем, — раздумчиво ответил он, — только тоска у каждого своя.

После некоторого молчания я спросил:

— У тебя — какая?

Максим отозвался не сразу. Казалось, он вслушивался в ночь.

— У меня — какая? — вдруг встрепенулся он. — Большая и все — по земле. Как-никак, все же агроном я. Ты понимаешь, что это означает? Каждую ночь снятся пашни. В такую пору они нежатся в теплых туманах.

Не докурив одну папиросу, Максим потянулся за другой. Когда прикуривал, пальцы его вздрагивали.

— Может, ностальгия?

— Ностальгия — это болезнь. У меня болезни нет. Но каждую весну не нахожу себе места. Земля зовет… — Обернулся ко мне, светлые глаза блеснули, взволнованно спросил:

— Ты видел когда-нибудь сеятелей, которые бросают первые зерна?

— Да, я видел сеятелей. Они долго ходят по пашне, щупают землю, разминают ее в ладонях. Лица у них в такие минуты просветленные и какие-то благоговейные. Люди религиозные, прежде чем бросить горсть зерна, осеняют себя широким крестом. Неверующие обходятся без креста, но все равно перед самым началом не преминут сказать: «Ну, с богом!». И это «с богом» звучит как заклинание, как просьба, обращенная к земле-кормилице и к солнцу-благодетелю, сделать год хлебородным.

— Верно, все верно, — пересохшим голосом подтвердил Максим, когда я сказал ему о сеятелях. Оживившись, заговорил о том, что на Минусе сейчас колхозники сеют поздние культуры, что год, судя по письмам с родины, обещает быть урожайным.

После некоторого молчания Максим снова заговорил о садах. Я понял: к садам у него особая любовь. Закончил он тем, что и здесь, в Монголии, тоже могли бы сады цвести, особенно по долинам Керулена и Халхин-Гола.

— Почему же не цветут?

— По самой простой причине: скотоводы не умеют заниматься садоводством, да и времени у них нет на это, А почвы удивительно как хороши.

— К почвам нужен еще и климат, — осторожно возразил я.

— Климат здесь не райский, конечно, но приноровиться к нему можно. Впрочем, не такой он и плохой. Весны, правда, сухие и буранные. У нас по весне звенит все капелью и ручьями, здесь тоже звенит, только по-иному. — Подумал чуть, добавил — Насчет садов, может, преувеличиваю, а вот хлебные злаки и овощи и даже бахчевые культуры отменные урожаи давать будут. В этом — уверен.

Я спросил:

— Говорят, после демобилизации ты собираешься остаться здесь, в Монголии?

— Говорят — зря не скажут, — усмехнулся он, — а откуда такие вести?

— Земля слухом полнится, — неопределенно ответил я.

— Me скрою: есть такая думка. Осуждаешь?

— Нет.

— Когда последний раз с поручением комбата ходил в город, на всякий случай завернул в наше консульство. Там сказали, что в созданных госхозах и сельскохозяйственных объединениях араты собираются заняться земледелием, да не знают, с чего и как начинать. Земледелие для Монголии — новая, непривычная отрасль хозяйства. Просят у нашего правительства специалистов: агрономов, механизаторов. И технику, конечно. Ну, а какой специалист может быть лучше, чем тот, который уже знает местные условия. Агроному, скажу я тебе, есть где развернуться здесь.

Не последним доводом в его решении остаться в Монголии после демобилизации, подумал я, является, видимо, и дружба с Катюшей. Но об этом промолчал. Сказал о другом:

— Демобилизоваться-то не штука да будет ли демобилизация? Тут бабушка надвое сказала…

Максим ничего не сказал, только зябко поежился. И вдруг заговорил о родителях, о себе, о своей жизни. Многое из того, о чем рассказывал Максим, я уже знал, но слушал со вниманием, не перебивая. Каждому человеку, даже самому скрытному, в какие-то минуты жизни хочется выговориться до конца, излить свою душу.

Родился Максим в двадцатом. Отец его, Сергей Соколенок, комиссар эскадрона из партизанского отряда Петра Щетинкина, незадолго до рождения сына, осенью девятнадцатого года, ушел с отрядом освобождать от колчаковцев Урянхайский край. А оттуда летом двадцать первого в составе экспедиционного корпуса Красной Армии двинулся в Монголию воевать с бандами японского подкидыша барона Унгерна и вышвырнутыми из Сибири осколками разбитых колчаковских полков и дивизий. Об этом Сергей сообщил короткой запиской: «Вернусь домой после того, как напою боевого коня в Керулене».

Нс вернулся комиссар Сергей Соколенок. Он сложил свою голову на монгольской земле за счастье и свободу аратов-кочевников. Как это произошло, Анфиса Михайловна и ее трехлетний Максимка, комиссарский сын, как называли мальчонку в сибирской деревне, узнали лишь два года спустя, когда в Минусинск приехал из Монголии боевой друг Сергея и его ординарец Иван Лядов.

Не на Керулен, не на Селенгу или Толу забросила военная судьба Сергея Соколенка. Сначала он попал в алтайский пограничный городок Кош-Агач, а оттуда о отрядом Карла Байкалова пошел и Кобдокский край на помощь монгольскому революционному отряду Хас-Батора. Отряды объединились. Теперь их действия против банд белого генерала Бакича, енисейского есаула Казанцева и полковника Кайгородова стали более успешными.

В объединенном русско-монгольском отряде насчитывалось немногим более трехсот сабель — горстка по сравнению с белогвардейской саранчой из колчаковских недобитков. Но отчаянные и лихие конники гонялись за белыми бандами и били их и в открытой степи, и в узких речных долинах, и на горных перевалах. Командиры отряда Байкалов и Хас-Батор, комиссар-забайкалец Михаил Широких-Полянский (он воевал в отряде под именем Церенова) да, пожалуй, и все бойцы понимали: пока банды разобщены, словно пальцы растопыренной руки, их нетрудно бить. И очень важно было не дать, чтоб рука сомкнулась в тугой и крепкий кулак.

Однако настал день и час, когда и людям, и коням отряда потребовался незамедлительный отдых. И те, и другие невыносимо устали от длительных переходов и жестоких схваток.

Передышку сделали, заняв в районе озера Толбо-Нур монастырь Сарагул-гуна. И тут случилось то, чего опасались. То ли разведка проморгала, то ли под покровом ночи сумел улизнуть от сторожевой службы какой-то монастырский служитель и добраться до белых, то ли вражеский лазутчик был подослан в монастырь — словом, монастырь оказался ловушкой для отряда. Горы, охватывающие железным кольцом Сарагул-гуну, заняли генеральские банды, в которых оказалось почти четыре тысячи штыков и сабель. И это — против уставшего, потрепанного в боях отряда в триста бойцов. Одиннадцать к одному!

Генерал Бакич, предвкушая легкую победу, шлет в Сарагул-гуну парламентеров с письмом-ультиматумом: «Вы окружены превосходящими силами корпуса генерала Бакича, дальнейшее сопротивление бесполезно…»

Генерал предлагает отряду немедленно сдаться па милость победителя.

— На милость победителя? — быстрый Байкалов, затянутый в ремни, крупными шагами меряет монастырскую келью, ставшую штабом, и спрашивает созванных на совещание командиров и комиссаров эскадронов:

— Будем ли ставить вопрос: «Сдаться или не не сдаться?» Ядовито усмехнулся Широких-Полянский, комиссар объединенного отряда:

— Конечно, будем! Но… только смотря в отношении кого?

Хас-Батор поднимает тяжелые припухшие веки, трогает смоляной ус и решительно говорит:

— Драться надо!

— Сергей, садись, пиши, — говорит Широких-Полянский и начинает диктовать ответ на генеральский ультиматум.

«Генералу Бакичу. Вы сами в окружении, только в более крупном масштабе… Предлагаем вам сдаться!..»

Закончив диктовку, Широких-Полянский перечитывает ответ-послание и передает на подпись Байкалову.

Байкалов не спешит подписывать, спрашивает:

— Все ли бойцы знают о положении, в котором мы находимся? — смотрит на часы. — Прошу пойти в подразделения и разъяснить. Мы предоставляем каждому полную свободу выбора: или оставайся в отряде, или, если не надеешься на себя, колеблешься, не способен пожертвовать жизнью во имя революции, — можешь сдаться врагу. Препятствий чинить не будем…

Байкалов поглядел на Хас-Батора. Тот, выражая согласие, кивнул. Поддержал и комиссар.

— Через час прошу доложить, — и Байкалов щелкнул крышкой старинных часов «Павел Бурэ».

Ни среди красноармейцев, ни среди монгольских цириков[3] не оказалось ни одного, кто бы заколебался в выборе, кто бы захотел воспользоваться генеральским обещанием «обеспечить неприкосновенность личности и личного имущества».

Байкалов размашисто подписал подготовленный ответ. Упруго подошел к столу Хас-Батор, поставил подпись и, усмехнувшись, сказал:

— Однако письмо наше взъярит генерала. Надо подготовиться к встрече.

Четыре оборонительных сектора успел создать сводный отряд, готовясь к отражению врата… Все они были вынесены за стены монастыря. Соответственно к отряд был разбит из четыре группы с небольшим резервом у Байкалова в самом монастыре.

Рассветным сентябрьским утром по монастырю ударили пушки и пулеметы. Белое войско двинулось на штурм… До вечера не утихал бой. Все новые и новые батальоны бросал взбешенный генерал в атаки, но на подступах к монастырю они выкашивались плотным пулеметным и винтовочным огнем. Защитники малой крепости сражались не на жизнь, а на смерть, отбивая одну атаку за другой.

В предзакатный час отряд оказался в критическом положении. На западный сектор, который обороняли восемьдесят монгольских цириков, генерал двинул полторы тысячи белогвардейцев. Они смяли защитников и ворвались в монастырский двор. Генерал готов был торжествовать победу.

Но, мгновенно оценив обстановку, Байкалов приказал обороняющим северный, восточный и южный секторы — на них нажим ослаб — повернуть фронт внутрь монастыря, И тут оказалось, что совсем было потерянный двор стал мышеловкой для прорвавшихся в него белогвардейцев. Они попали под уничтожающий трехсторонний огонь.

Довершила дело резервная группа, которую повел комиссар Широких-Полянский. Двор был очищен, и брешь, куда хлынули белые, замкнута. Первый штурм воинству Бакича не принес успеха. Более того, врагу, как выяснилось, был нанесен ошеломляющий удар. Пол-тысячи солдат не досчитался генерал после штурма. Только в монастырском дворе белогвардейцы оставили сто шестьдесят трупов.

Потери объединенного отряда по сравнению с вражескими были не велики — тридцать семь красноармейцев и сорок один цирик — но для малого гарнизона довольно ощутимы. Тем более, что был потерян прославленный и стойкий воин, умный командир — Хас-Батор. В ночном бою, тяжело раненного, его захватили белые.

Позднее стало известно: Хас-Батора пытали, но, не добившись от него ни слова, отрубили голову. Потом, насадив ее на пику, возили по хошунам для устрашения населения. Однако мертвая голова героического бойца революционной Монголии не устрашала, а звала в бой, собирала монголов вод знамена революции.

На двадцатый день белые повторили штурм. Он был не легче первого. Но осажденным помогли вражеские пушкари. Видимо, не имея опыта горной стрельбы, они накрыли огнем свои наступающие цепи — снаряды пошли с большим перелетом. Попытались исправить ошибку — снова саданули по своим. Атака захлебнулась.

Через неделю еще один штурм, третий. Но осажденные снова выстояли. Не помогла наступающим к хитрость. Стадо яков, которое они погнали вперед, оказалось ненадежным прикрытием. С диким ревом оно разбежалось после первых же залпов. Бойцы предприняли неожиданную конную контратаку и рассеяли белых по котловине. В этой контратаке был тяжело ранен Сергей Соколенок — он возглавлял конников.

Уже почти месяц продолжалась осада Сарагул-гуна. Изо дня в день таяли силы осажденного отряда. На исходе было продовольствие — отряд пришлось перевести на голодный паек. Кончались патроны. Не было медикаментов. Ко всему этому мучили ранние заморозки — они застали в летней одежде, и мучила безвестность: удалось ли кому-нибудь из посланцев, отправляемых по ночам, пробиться через вражеские заслоны и добраться до Щетинкина или Максаржава с донесением о бедственном положении отряда.

К Сергею Соколенку, лежащему в келье на охапке сена, часто забегал Широких-Полянский. Почерневший и исхудавший, он опускался на пол и, закрыв глаза, несколько минут молчал. Потом тихо, простуженно говорил:

— Попытаемся подготовить прорыв.

— А удастся?

— Другого выхода нет… Силой не взяли, так измором попытаются взять… Голодного пайка остается на десяток дней.

— О наших что-нибудь слышно?

— В том-то и дело, что ничего.

Вскакивал и прежде, чем уйти, говорил Соколенку:

— А ты держись, друг!

— Вы держитесь…

…На сорок второй день, ранним рассветным утром на северном сопке после короткой перестрелки появился отряд конников с красным знаменем. На помощь осажденным пришел 185-й полк Красной Армии и эскадрон 59-го кавалерийского полка Народно-революционной армии. Белогвардейцы, спешно снимаясь с обжитых позиций, побежали.

Бойцы осажденного отряда кидали вверх шапки, обнимались и плакали от радости — дождались!

Только Сергей Соколенок не дождался. Накануне он умер.

…Иван Лядов привез и передал Анфисе Михайловне горсть монгольской земли, взятой им с братской могилы в Сарагул-гуне.

Партизанский сын рос в деревеньке под Минусинском. Минуса — край теплый, хлебный и благодатный. Здешние крестьяне, не зная засух, с жирных черноземов собирали отменные урожаи пшеницы и ржи, садоводы не сидели без фруктов, арбузы в деревнях не были привозным лакомством. Но партизанская вдова и ее сын перебивались с хлеба на воду, с воды на хлеб. И только колхоз, в который Анфиса Михайловна вступила сразу же, как только он начал создаваться, принес облегченье. Да и Максим подрос к этому времени. В доме появился мужик, который в свои двенадцать-тринадцать лет умел исправно делать крестьянскую работу: пахать землю и косить сено, рубить дрова и вязать снопы, запрягать коней и городить дворы, чистить стайки и пасти коров, складывать в возы солому и носить мешки с зерном.

После окончания семилетки Максим поехал в Шушенское учиться на агронома. Благо, что село было недалеко и можно было навещать мать — она в последнее время что-то стала прихварывать. Сказывалось, видать, пережитое.

Как мечтала партизанская вдова увидеть сына ученым человеком, агрономом! Не увидела. Умерла, когда Максим учился на последнем курсе техникума.

Немногим более года проработал в колхозе молодой агроном. Осенью тысяча девятьсот тридцать девятого его призвали в армию. Здесь-то и свела нас с ним солдатская судьба.

Нс одну папиросу мы выкурили в эту ночь. Разошлись, когда на небе стали меркнуть звезды и до подъема оставались короткие минуты. Проводив Максима, я подумал о странной игре судьбы: отец-воин мечтал напоить коня в Керулене и погиб здесь. Сын-воин стережет этот край.

Недели две спустя мы снова вернулись к разговору о демобилизации. Пришли газеты с сообщением ТАСС.

В сообщении говорилось, что распространяемые иностранной, особенно английской, печатью заявления о приближающейся войне между СССР и Германией не имеют никаких оснований, так как не только СССР, но и Германия неуклонно соблюдает условия советско-германского договора о ненападении, и что, «по мнение советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы…»

В тот же день Максим принес ошеломляющую весть: в штабе дивизиона начали составлять списки на демобилизацию.

— ОБС — одна баба сказала? Или сорока на хвосте принесла?

Максим обиделся:

— При чем тут ОБС и сорока? Знакомый штабной писарь по секрету сказал.

Штабных писарей вообще-то надо бы держать в каких-нибудь бункерах-изоляторах: слишком они много знают, слишком много имеют знакомых и слишком много через этих знакомых «по секрету» передают. «Солдатский телеграф» от них начинается. Но в этом случае нас, старослужащих, сообщение «по секрету» устраивало: кому не хочется, исполнив долг, вдруг нагрянуть домой. «Ну, как вы тут поживаете?»

Только вот как понимать письмо, полученное сержантом Ласточкиным из Белостока. Его друг в величайшем смятении писал: «Всю часть подняли по боевой тревоге. Выдали боеприпасы с запасом. Из летнего лагеря уходим совсем. Нас выдвигают на передние оборонительные рубежи. Наконец-то, кажется, наши спохватились. Дошло…»

Странное письмо. Мы показали его политруку батареи. Политрук прочитал и назвал его ни больше, ни меньше, как провокационным. Сержанту Ласточкину сделал шумную выволочку и пригрозил вытащить на комсомольское собрание, как распространителя ложных слухов, играющих на руку врагу.

Как можно верить какому-то частному солдатскому письму, распалялся политрук, когда есть официальное правительственное сообщение?

Действительно, как?

Этот разговор состоялся в субботу. А в воскресенье, в четыре часа пополудни, на точку — еще в первых числах июня все батареи из городка были выведены на точки и заняли огневые позиции согласно Боевому Уставу — приехал комиссар дивизиона чем-то чрезвычайно взволнованный. В спешке батарею построили. Комиссар долго не мог начать речь. А когда начал, то первые же слова, сказанные очень тихо, прозвучали, как пушечные выстрелы.

— Товарищи, началась война…

Ночью небо вспарывали голубые мечи прожекторов. Откуда-то с северной части затемненного города доносился стонущий гул прогреваемых авиационных моторов. Казалось, в самом воздухе повисла настороженность и тревога.

На батарейном узле связи мы с сержантом Ласточкиным по заданию заполняли «паспорта смерти»: на узкие и длинные бумажные полоски вписывали фамилию, имя и отчество каждого, год рождения и год призыва в армию, полевую почту части и домашние адреса. Вообще-то эту работу должен был делать батарейный писарь, но он заболел несколько дней назад. А у нас старшина приметил «гарные» почерки. Заполнив полоски, мы скатывали их в рулончики и вставляли в черные пластмассовые медальоны. Носи, солдат, не теряй. В случае чего — по этому «паспорту» определят, кто ты был, и сообщат родным.

Когда закончили, пошли доложить старшине домой, если «домом» можно считать маленькую землянку. Постучали. Нам никто не ответил. Ласточкин дернул за скобу — дверь подалась. Мы вошли в землянку. На столике мигал свечной огарок. В нос ударило сивушним перегаром. Старшина, неловко скорчившись на узкой железной конке, прямо в одежде и сапогах, спал. Я посмотрел на Ласточкина, глазами спрашивая: «Будить или нет?»

«Нет», — жестом ответил Ласточкин и шагнул к столику. Я успел заметить листок, лежащий около свечи. Размашистым почерком на имя командира батареи был написан рапорт старшины с просьбой отправить его на фронт.

Сержант горкой ссыпал на столик медальоны, задул свечу и мы вышли из землянки. Через несколько шагов Ласточкин сказал:

— Надрызгался вдрабадан.

По тону, каким были сказаны эти слова, я не понял, то ли осуждает сержант старшину, то ли жалеет его.

— Слабый он человек, — сказал я.

— Слабый, говоришь? — остановился Ласточкин. — Нет, не прав ты. На Халхин-Голе воевал он крепко. И сейчас рвется на фронт. Видал рапорт? Отказали. Вот и сорвался с предохранителя…

Со смешанным чувством горечи, стыда и еще чего-то непонятного я брел к своему дальномерному ровику.

Николай Моцный, мой напарник по работе на дальномере, не услышал, как я подошел. Привалившись грудью к брустверу, он всматривался в фотографию своей Верочки и сына, которого он еще не видел и не брал на руки… В неловкой позе, в напряженном лице Николая я заметил какую-то отрешенность. В эти минуты он был наедине со своей маленькой семьей, живущей на далекой Днепропетровщине.

— Пора отдыхать, Коля, — тихо сказал я, спускаясь в ровик.

— A-а, ты уже вернулся.

— Через четыре часа разбужу.

Здесь же в ровике, около дальномера, Николай молча стал устраиваться на отдых.

Через какое-то время ко мне в ровик забежал Максим, нагруженный, как вьючная лошадка. На нем висели ящик телефонного аппарата, винтовка, противогаз, малая саперная лопатка. Из-за спины рогульками торчал металлический станок с катушкой, которую связисты величали странным словом: «Скоровся». Бежит связист, ведет нитку кабеля, а катушка бренчит и бренчит, словно подбадривая: «Скоро вся, скоро вся…»

— Как ты думаешь, — огорошил меня «опросом Максим, — скоро война кончится?

Не знаю, спал или не спал мой напарник и друг Николай Моцный, только мне почудилось, что от вопроса Максима он вздрогнул.

Я ничего не ответил Максиму. Да и не ждал он ответа. Торопливо открыв пачку «Борцов», Максим закурил и, кивнув: «Бывайте! С сержантом Ласточкиным идем на дивизионный командный пункт запасную линию связи прокладывать», — растаял в ночной темени. Через час-полтора мне до скуловорота захотелось спать.

Говорят: солдат спит, а служба идет. Верно говорят. Служба идет. Только прерывается и всегда по тревоге крепкий солдатский сон, если где-то что-то случается: пожар ли большой, наводнение ли угрожает, враг ли перешагнул границу. И тогда солдату некогда спать. Хрупко солдатское счастье и обманчив его покой.

Наша жизнь так закружилась и завертелась, что мы перепутали, где дни, а где ночи. В Белостоке уже погиб друг сержанта Ласточкина, а его письма все еще шли. От берегов Баренцева моря до Черного на огненной черте сражались и умирали наши сверстники — призывники тридцать восьмого, тридцать девятого и сорокового годов. Со дня на день, с минуты на минуту, война могла заполыхать и здесь, на Востоке. Против нас стоял злобный, сильный и коварный враг. Мы зарывались в землю, но теперь уже не в учебных целях, а готовясь к боям. С рассвета и до заката холодными линзами бино- и монокулярных искателей приборов мы обшаривали небо. Пушки стояли не зачехленными, с открытыми затворами. В снарядных ящиках тусклой латунью поблескивали насухо протертые тяжелые и длинные чушки.

Рытье окопов и запасных огневых позиций, подвозка и подготовка боеприпасов, дежурства и учеба отнимали все время. Большую группу солдат и сержантов, имеющих среднее и высшее образование, отправили на офицерские курсы. Армии нужны были командные кадры.

Среди тех, кого мы провожали, был и Максим Соколенок. Ему не удалось даже попрощаться с Катюшей: на сборы были даны короткие часы. Перед самой посадкой в машину Максим отозвал в сторону сержанта Ласточкина и меня.

— Объясните Катюше…

— Все объясним. Не беспокойся…

Помолчали.

— Возможно, у нее ребенок будет. — Максим потупил глаза, вздохнул. Каждая новая фраза была для него трудной. — Прошу: не оставляйте ее.

Не оставим, — пообещали мы, хотя знали, что от нас это совсем не зависит, что вот-вот и нас позовет война, И он это знал. Но ведь неизвестно, как распорядится судьба.

— Может, свидимся…

— Конечно, свидимся.

В глазах Максима, голубых и глубоких, как весеннее небо, стыла невыразимая боль.

Катюша появилась через несколько дней. Она свернула с дороги, перевела скакуна с галопа на легкую рысь и, наконец, на шаг. На лице ее — мы видели ее лицо, на Катюшу в эта минуты были направлены все оптические приборы — на лице ее, возбужденном и радостном, появились вдруг растерянность, недоумение, тревога. Возможно, это оттого, что нас она не видела: не было той открытой привычной площадки с пушками, а были совсем неприметные холмики. А возможно, сердце ей что-то подсказывало.

Дорогу Катюше преградил часовой — она не видела, откуда он появился, и потому чуть не вскрикнула от неожиданности.

Мы подошли, поздравили Катюшу с, дипломом и стали объяснять, что Максим уехал в Союз и теперь только письма будут их связывать, а встреча откладывается до лучших времен. Объясняли долго, путано, бессвязно. Она же, встревоженная, маленькая, несчастная, глядела на нас и, казалось, совсем ничего не понимала. Ну, решительно ничего. Не напрасно, видно, говорят, что день меркнет ночью, а человек — печалью.

Катюша рукой провела по глазам и снова взглянула на нас, словно спрашивая: «Да скажите вы мне — что случилось-то?>

Мы замолчали. И сразу же дрогнул подбородок, дрогнули губы Катюши. Она вдруг вскрикнула, и сломавшись, как былинка, припала к луке седла, лицом зарылась в жесткую гриву. Резко повернула коня, вздыбила его. Диким ветром конь понесся в степь.

С тяжелым сердцем мы глядели вслед: девушка ни разу не остановила коня, ни разу не оглянулась. Только долго-долго по сухой земле стучали копыта да красным огоньком металась по ветру кисточка се островерхой шапки-малахая. Скрылась она за сопкой Бат-Ула.

* * *

… Вот о чем заставило вспомнить то нежданное и негаданное письмо, полученное мною из Монголии.

Глава четвертая

«Мне тяжело рассказывать вам, далекому русскому другу, о себе и о своей жизни. Все эти годы я жила сознанием, что есть на свете человек, которому ты не безразлична. Меня почему-то никогда не покидало чувство, что его я непременно дождусь. Если не самого, то хоть весточки о нем. Чувство это я берегла, как очень дорогое и очень важное. Оно всегда помогало мне находить силы в борьбе с жизненными неурядицами и невзгодами.

Не дождалась! Через многие годы поняла: надо, наконец, смириться с мыслью, что «степного сизого орла» сожгла война, что его нет и никогда не будет.

Как мне было жить?

У нас в Монголии говорят: хорошо, когда облако не закрывает солнце. У меня было много дней, когда я не видела солнца. Оно было закрыто тучами. Но все пережила.

В жизни не каждому человеку выпадает на долю счастье узнать Большую Любовь, а потом пронести ее через годы. Я узнала и пронесла. Если смерть моя не будет мгновенной, то умирая, я ни в чем не раскаюсь, ни о чем не пожалею.

Лучшая из наук — дружба. Благодаря Максиму, другим советским людям, с которыми мне приходилось или работать, или рядом жить, я узнала, какая это верная и добрая сила. Известно: у кого много друзей, жизнь того широка, как степь. У кого нет друзей — жизнь его, как ладонь, узка. У меня много друзей.

Теперь самое главное: Максима нет, но есть другой и тоже Максим — наследник его жизни, его крови, его духа. Сын — продолжение его. И этим я счастлива.

Вам благодарна за добрую память. Буду рада видеть вас своим гостем. Приезжайте!

Катюша — Алтан-Цэцэг.

Р. S. Волнуюсь, не нахожу себе места».

И я не нахожу себе места. Вспоминаю: «Разве могут навсегда затеряться и исчезнуть следы человека на земле? Разве могут оказаться в забвении имя и дела его? Человек — не песчинка…» Ну, не удивительно ли все это?

В каждом из нас постоянно живет нетерпеливое желание вновь побывать в тех местах и на тех дорогах, по которым шагал в далекой юности.

На некоторое время задерживают мелкие формальности, связанные с подготовкой проездных документов. Как-никак — загранпоездка. Но вот сделано все. Скоро я встречусь с Катюшей. Получается как в кино. Смотришь фильм, и вдруг на каком-то кадре лента обрывается. Ты сидишь и ждешь, когда киномеханики склеют ленту и дадут продолжение.

Лента, рассказывающая о дружбе монгольской девушки и русского парня, оборвалась на печальном кадре. И вот теперь я должен «склеить ленту» и дать продолжение.

Каким оно будет?

В ее письме нет рассказа о жизни. Но, как говорил поэт, «в письмах все не скажется и не все напишется».

Итак, в дорогу.

Советская пограничная станция Соловьевск. Капитан-пограничник, провожая меня в вагон международного сообщения Москва — Баин-Тумэнь, пожелал доброго пути и дружеских встреч на монгольской земле. От крепкого рукопожатия, от хорошего напутствия, от улыбки друга стало светло и приятно.

Впереди Эрен-цабо, монгольская станция. Ее еще не видно, она, как и вся эта пограничная, седая от ковылей и полыни степь, закрыта вечерним сумраком. Но вот в окнах вагона побежали назад электрические огни, и над степью, и над станционным поселком поплыл длинный и озорной тепловозный гудок: «При-еха-ли!»

Поезд замедлил ход, остановился. В вагон вошли молодой загорелый цирик и таможенный служащий. Цирик отдал честь, лихо прищелкнув каблуками. Таможенник улыбнулся и на чистом русском языке сказал:

— Здравствуй, товарищ!

— Сайн байну, дарга! — ответил я на приветствие по-монгольски.

Все трое рассмеялись.

Итак, я среди друзей.

— А вас здесь встречают, — сообщил таможенник и как-то загадочно улыбнулся! Видя мой недоуменный и вопросительный взгляд, добавил: — Дама…

В дружественную страну я ехал не с официальным визитом, и никто, конечно, не должен был меня встречать да еще на самой границе. Правда, о своем приезде я известил телеграммой Катюшу-Алтан-Цэцэг, чтобы своим появлением во внеурочный час не поставить ее в неловкое положение. Неожиданный приезд хорош лишь тогда, когда приезжают к родным и очень близким знакомым.

Разволновался. Торопливо полез в карман за пачкой «Беломора». Смешная привычка мужчин-россиян: чуть что — непременно хвататься за папиросы. Спички никак не мог найти. Прикурить мне дал, щелкнув пистолетом-зажигалкой, таможенник.

— А ее, простите, как звать?

«Этого еще не хватало — сдал голос» — подумал про себя.

Но таможенник не успел ответить — его позвали в другой вагон. Вместе с ним вышел и пограничник. Мне оставалось гадать, кто эта дама, и ждать ее.

И вот она появилась.

Глаза…

Я смотрел на нее и видел только глаза — темные, как спелые вишни, широко распахнутые и печальные. Она шла по вагону, осторожно ступая, словно боясь переступить какую-то невидимую черту.

Я сделал шаг навстречу. Тихо спросил:

— Катюша?

— Алтан-Цэцэг, — улыбнулась она.

— «Золотой цветок» означает?

— В Монголии исстари принято девочкам давать красивые имена, — и подала горячую крепкую руку.

Я увидел ее белозубую улыбку, а на длинных будто приклеенных ресницах — капельки-слезинки.

— Что же мы стоим? — спохватился я, заметив любопытные взгляды пассажиров.

Она шагнула в купе.

Вопросы и ответы о здоровье, о погоде, об удобствах в дороге, пустые и никчемные, но, видимо, необходимые при встречах. Такой уж обычаи у нас, русских, и у монголов.

Я испытывал странное ощущение — ощущение смещенного времени. Вчера и сегодня. Причем вчерашний день вставал в памяти так четко, словно совсем не было долгих-долгих лет жизни и тяжелых дорог, не было событий, которые крушили судьбы не только отдельных людей, но и детых народов и государств.

Я помнил ее лицо, налитое солнечней свежестью юности. И глаза, изумленно и вместе с тем тревожно глядевшие на мир. Время высушило, опалило ветрами щеки и круглый с ямочкой подбородок. У глаз появились лучики морщин — знаки прожитых лет. Однако знаки эти нисколько не старили ее. Не заметил я и усталости, что приходит с годами к людям, много пережившим.

Я помнил ее голос. Звонкий тогда, он звучал приглушенней, но тверже теперь.

Не растолстела, не изменилась, сумев сохранить изящность и стройность. Не осталось угловатости и резких жестов, их сменила мягкая женственность.

Косу срезала, носила высокую прическу — дань европейской моде.

Я глядел на нее и хотел увидеть ту Катюшу, что былинкой сломалась в седле и ускакала в вечернюю хмурую степь, унося с собой свою боль, свои слезы, свою беду. И не мог увидеть. В ее облике было что-то новое, совсем другое. Годы, которые пролегли между двумя рубежами — Вчера и Сегодня — принесли это новое. Но несмотря ни на что, она оставалась красивой.

Это была мягкая, спокойная красота начавшейся осени.

Она чувствовала себя неловко, смущенно, непривычно. Я — тоже. В жизни, к сожалению, нередко бывает так: встретятся знакомые люди, и даже близкие, а разговор у них не клеится: или говорить вдруг окажется не о чем, или что-то мешает. Вот и нам что-то мешало. Но что? Может, она не хотела, чтобы кто-то посторонний бесцеремонно вторгался в ее жизнь, в ее мир, тщательно оберегаемый ею? Но это уже произошло, и от этого теперь никуда не уйти, никуда не деться.

От скованности и неловкости нам помог избавиться случай. На каком-то затерянном в степи полустанке резко дернул поезд. Алтан-Цэцэг качнулась, хотела опереться о столик, но рука попала на остро отточенный нож. Она порезала палец.

— Ну вот, вы сразу захотели крови, — усмехнулась она и стала дуть на порез. У проводника вагона не оказалось ни аптечки, ни бинта. Я разорвал на ленты платок, смочил в одеколоне, перевязал руку и упрекнул ее в неосторожности.

— Неосторожна всю жизнь. — засмеялась она.

И нам сразу стало легко и свободно.

— Вы помните «Катюшу», песню о Катюше? — спросила Алтан-Цэцэг.

— II Катюшу, и песню о ней помню.

— Я — о песне. Она всю жизнь со мною рядом идет. В горькие минуты утешает, в минуты радости праздник светлей делает. — Откинулась к стенке, загляделась в темное окно, задумалась и тихо, для себя, запела:

Пусть он вспомнит девушку простую,

Пусть услышит, как она поет…

Замолкла, будто прислушиваясь к чему-то, горько вздохнула. По лицу пробежала скорбная тень. Встряхнула высокой прической, повернулась ко мне:

— А вас я не узнаю. В то время вы все были одинаковые: стриженые головы, ремни, пилотки, гимнастерки, сапоги. Как братья-близнецы.

— Мы братьями и были.

— Но все же вы как-то друг друга отличали?

— Вы тоже отличали одного из нас…

Усмехнулась:

— Монголы, впервые встретившись с русскими, говорили: «Носы у них длинные, волосы ковыльные, а глаза из неба сделаны».

Алтан-Цэцэг снова откинулась к стенке и, запрокинув голову, закрыла глаза. Теперь, когда сам по себе, словно ручеек в сушь, иссяк наш разговор, отчетливо стал слышен мерный перестук колес и шарканье чьих-то ног в коридоре. Щелкнул замок и дверь покатилась в сторону.

— Пожалуйста, выпейте чаю с молоком, — предложил проводник, стоявший с подносом в руках.

— Этот напиток — зеленый чай с молоком и солью, — сказала моя спутница и хозяйка, принимая от проводника пиалы. — и освежает, и снимает усталость. Попробуйте.

После чая Алтан-Цэцэг участливо спросила, не хочу ли я отдыхать, а когда услышала «нет», поднялась.

— Вам не кажется, что здесь душно?

— Да, пожалуй, — согласился я.

Мы стоим на площадке тамбура у настежь распахнутой двери. Смотрим в ночь. Она черная и непроглядная. В степи — ни просвета, ни огонька. Низко висят яркие звезды. Изредка какая-нибудь из них срывается, как с гвоздя, и, косо прочерчивая небосвод, падает, сгорая на лету. А у меня в голове странные мысли, сравнения.

В такую вот ночь где-то люди корпят над формулами, где-то изнемогают от жары у раскаленных мартенов, где-то стынут в секретах. В такую ночь где-то в мучительной боли рождаются люди и где-то умирают. А влюбленные, выискивая в небе свою звезду, мечтают о земных звездах, которые теплом и светом своим будут их согревать.

Хорошо — глядеть в ночное небо и размышлять о жизни.

Внезапно над степью загрохотала гроза. Короткие и яркие вспышки ослепительных стрел выхватывали зеленые гребни невысоких и пологих холмов. Громовые удары сотрясали землю. По поезду хлестал дождь. Так продолжалось минут пятнадцать, не более. Кончилась гроза так же внезапно, как и началась. Теперь степь, разбуженная и умытая, дохнула сырой свежестью и резким ароматом полевых цветов.

Я кладу руку на плечо Алтан-Цэцэг. Она не снимает ее. Полузакрыв глаза, о чем-то думает. Ей, по-видимому, сейчас тепло и уютно, а мне боязно словом или движением потревожить ее. Но вот она прикладывает платок к глазам, и я не пойму: утирает ли не прошенную слезу или дождевые капли. Обернулась ко мне:

— Я сейчас думала о такой же грозовой ночи, — взяла мою руку на своем плече, пожала. — Об ужасной ночи. О других ужасных ночах; которые наступили для меня после того, как уехал Максим.

Глава пятая

Фыркал уставший от долгой скачки вороной. В лицо всадницы бил тугой ветер, выжимая слезы. Болью в ушах отдавались удары копыт о сухую жесткую землю.

Изредка мелькали в стороне не то юрты, не то холмы, а, может, и юрты, и холмы. В одном месте вороной задержал было бег и попытался свернуть в сторону, но всадница огрела его ременной плеткой. Вороной тоскливо и жалобно заржал, словно жалуясь на горькую судьбу. Наконец, выбившись из сил, остановился, опустил голову. Его шатало из стороны в сторону. На землю падали белые ошметья пены. Разбитая скачкой, всадница неуклюже сползла с седла, тут же прилегла, уткнувшись лицом в жесткую траву. Крепкие, похожие на проволоку, стебли хурганы резали руки и кололи лицо.

Внутри словно что-то оборвалось. Хотелось кричать, но не было голоса. Хотелось глубоко, всей грудью, вдохнуть вечернюю свежесть, пришедшую на смену дневному горячему зною, но каждый вдох застревал в ребрах, и от этого было нестерпимо больно. Боль обвила железными обручами, давила и душила. Разорвать эти обручи не было сил.

Подул сильный ветер. Из-за южных холмов выползла зловещая черная туча. В ней, как в обгорелом котле, что-то двигалось, ворошилось, клокотало. А потом все это взорвалось ослепляющим огнем и грохотом, словно разверзлось небо. У вороного от удара подломились ноги, и он упал на колени. Тяжело поднялся, дрожа всем телом. Хлынули потоки воды. Они хлестали так, что уже через минуту не осталось сухой нитки.

После грозы ночь, черная, ветреная и сырая, тянулась мучительно долго. Но всадница не могла подняться и уехать — железные обручи по-прежнему давили ее.

От мокрой одежды стыла спина и грудь, стыли ноги.

От жалости к себе ей захотелось плакать, но плакать не могла — не было слез. Захотелось позвать на помощь, но кто услышит ее в грозовой степи?

Утро наступило внезапно, словно кто-то могучий нажал на кнопку и включил сразу весь солнечный, бьющий в глаза рассвет. Она поднялась с росной холодной травы, застывшая, окоченевшая, с нудной, тупой болью в висках и в затылке. В полусотне шагов щипал траву вороной. Скакун поглядел на поднявшуюся хозяйку, весело заржал. Она подошла к вороному, прижалась к его большой голове: «Прости меня, друг, за вчерашний вечер», — и долго стояла, измученная, обессиленная, больная.

Утро и солнце не принесли ни радости, ни облегчения. Ее бил озноб. Солнце не грело.

С трудом взобралась в седло, тронула повод. Вороной понимающе пошевелил большими острыми ушами и мелкой неторопливой рысцой затрусил, по своему вчерашнему следу.

В деревянной ступке старая Цэрэнлхам толкла плитку зеленого чая. Раздавался дробный веселый перестук. Занятая работой, старая Цэрэнлхам не видела и не слышала, как подъехала гостья. Увидела лишь, когда та привязала коня. Бабушка Цэрэнлхам приставила руку ко лбу, разглядывая приезжую. Узнав, удивленно всплеснула руками:

— Внучка приехала!

В такой ранний час Алтан-Цэцэг никогда не приезжала, и бабушка ее не ждала. Ждала вчера вечером, но вечером Алтан-Цэцэг почему-то не приехала, что-то ее задержало. Может, случилось что?

Старая тяжело поднялась навстречу. Прожитые годы согнули Цэрэнлхам спину, задубили ее изрезанное глубокими морщинами лицо, узлами завязали синие вены на руках и ногах. Веки ее набрякли, стали тяжелыми. Голову покрыл белый снег. Но зубы, белые и крепкие, сохранились все до единого.

Бабушка и внучка прошли в юрту. Старая присела к очагу, подбросила сухого кизяка, раздула огонь. Алтан-Цэцэг прошла на правую сторону, на хозяйскую половину. В юрте стоял острый и кислый запах кожи, проквашенного молока, кизяка и горького дыма.

Бабушка закурила трубку. Изредка поглядывая па внучку, она ни о чем пока не спрашивала: степняки не любят ни суетливых действий, ни поспешных вопросов. Молчала и внучка. Она сидела на низкой скамеечке, закрыв глаза. Ее по-прежнему знобило, сейчас, пожалуй, сильнее, чем ранним утром.

«На ней лица нет. В глазах нехороший блеск. Нарядный шелковый терлик-халат измят, заляпан грязью и нет пояса-ходака. Что-то случилось. Но что? Может, упала с коня? Непонятно», — размышляла Цэрэнлхам, попыхивая трубкой.

Забулькал, заклокотал котел на очаге. На маленький столик бабушка поставила вазу с конфетами и печеньем. В кружки налила густого, жирного, соленого чаю с молоком. Только теперь спросила:

— Что нового? Какие вести ты привезла из города?

— Добрые, бабушка. Вчера я получила диплом об окончании техникума.

— Кто ты теперь?

— Зоотехник, бабушка!

— Когда журавлята снимаются с гнезда и впервые становятся на крыло, то от радости поют-курлычут и по полдня танцуют, наслаждаясь счастьем. Люди тоже веселятся. А у тебя почему-то нет радости.

Алтан-Цэцэг наклонила голову, промолчала.

Из-под тяжелых век бабушка внимательно поглядела на Алтан-Цэцэг, на ее погасшие глаза, сказала:

— Ты так ждала этот день. А дождавшись, даже песню про русскую девушку забыла.

Алтан-Цэцэг вздрогнула. Напоминание о русской песне отдалось в ее сердце болью. Зажмурилась, на щеке почувствовала теплую слезу.

— Отец дома?

— В Матат-сомоне он, — смахнув слезу, не сразу ответила Алтан-Цэцэг, — агитирует аратов в артель объединяться, чтобы вместе работать и жить новой жизнью.

— Такой же, какой живут араты в России?

— Да, бабушка, как живут араты в России. В колхозах и совхозах.

Трубка у бабушки погасла. Она вытащила пальцами из очага каленый уголек, покатала его на жесткой ладони, прикурила.

— Еще какие новости?

— Мы получили квартиру в новом каменном доме. Окна большие и светлые. Солнце целый день гуляет по комнатам.

— Будете жить, как русские?

Алтан-Цэцэг устало вздохнула:

— Будем жить, как люди.

Бабушка пристально, изучающе поглядела в лицо Алтан-Цэцэг, покачала головой: «Совсем расхворалась девочка».

— Папа просит тебя, бабушка, переехать к нам. Зачем тебе жить одной в степи? У нас в новой квартире просторно, чисто и тепло. И места всем хватит — две комнаты.

И тут Алтан-Цэцэг поймала себя на мысли, что невольно сравнивает свою квартиру с юртой. Она, выросшая в юрте, сейчас будто впервые увидела ее.

Бабушкина юрта не хуже и не лучше других. Напротив двери, за очагом и низеньким столиком, стоит киот, окрашенный в красный цвет. На киоте — фигурки бурханов-богов, отлитые из бронзы, похожие на веселых человечков. Рядом с бурханами — жертвенные чашечки, заполненные маслом, молоком, зернами. (Богов ведь тоже надо кормить и поить — на святом духе долго не протянут). Слева от киота горкой — один на другом — лежат почерневшие от времени сундуки, туго перетянутые сыромятными ремнями. Над сундуками висят летние дэли[4] (зимние — в сундуках). Еще левей — кровать. Левая часть юрты — гостевая половина, правая — хозяйская. Здесь тоже стоит кровать. У самой двери справа — шкаф с посудой. Вот и все. Ничего лишнего. Как и велось исстари многими поколениями кочевников.

Старшие поколения знали, как медленно текла река степной жизни. Рождались и умирали люди, а над их головами вечно бежали белые, похожие на белых барашков, облака. Караваны двугорбых верблюдов не спеша двигались в знойном мареве. Темнели, старились, худились юрты. В них скрипел, стучал и плакал в нудной и вечной тоске ветер. Все казалось извечным, незыблемым и привычным. Так было, наставляли каноны желтой религии, и так будет. Изменить образ жизни — то же, что не видавшему воды кинуться в далекое плавание.

Но ведь нашлись смелые и мудрые баторы, кинулись и повели за собой других. Однако и при новой жизни трудно отрешиться от старых привычек.

— Передай отцу, — твердо сказала Цэрэнлхам, — из юрты я никуда не поеду. Я родилась и умру в юрте. У вас, молодых, — другая жизнь. Вы не хотите, чтобы сизый кизячий дымок кудрявился над юртой, не хотите, чтобы черный котел был. Живите по-новому. Свет не сдержишь уздой — так говорили в старину знающие люди.

Алтан-Цэцэг не стала ни убеждать, ни уговаривать старую Цэрэнлхам. Это было бы пустым занятием, бесполезной тратой времени.

— Ты приехала погостить, Алтан-Цэцэг?

— Нет, бабушка, повидаться только, — поспешно ответила Алтан-Цэцэг, хотя, уезжая вчера из города, действительно намеревалась побыть у бабушки неделю-другую, чтобы отдохнуть после трудных экзаменов и помочь бабушке по хозяйству. Но, приехав, поняла, что оставаться здесь она не может ни на день, ни даже на лишний час.

Старая Цэрэнлхам не спеша стала выколачивать пепел из трубки, показывая, что разговор закончен.

Алтан-Цэцэг поднялась. Бабушка не удерживала. Только на дорогу посоветовала:

— В старину говорили: горе, как рваную дэли, надо оставлять в юрте. Зачем его нести на люди?

Когда утих стук копыт лошади, в ту сторону, куда ускакала Алтан-Цэцэг, в сторону города, старая Цэрэнлхам побрызгала молоком. Это для того, чтобы дороги внучки были счастливыми.

Весь день прошел как в тумане. Сознание Алтан-Цэцэг фиксировало лишь отдельные моменты, ненадежно укладывая их в память.

Была в аймачном сельскохозяйственном управлении и просила скорее дать направление на место работы. Начальник Ванчарай — глаза у него узкие, уже некуда, в щелочку, и шельмоватые, уши большие, — развел руками:

— Ты же к нам в управление на работу определена?

— К вам не пойду. Поеду в госхоз, в сельскохозяйственное объединение, на животноводческую станцию — куда угодно. Только не в управление.

Ванчарай усмехнулся:

— Зачем же ставить себя в положение беглеца. Беглец, он вроде камушка: толкнули его носком гутула, и он покатился, не ведая сам, куда и зачем. От хорошего— хорошего не ищут. Так-то!

В глазах-щелочках начальника появились развеселые бесики, смешно зашевелились уши.

— Я к вам пришла не шутки шутить. — Бледность покрыла лицо Алтан-Цэцэг, на лбу выступила испарина.

Бесики в щелочках начальника сменились холодными льдинками.

— «Куда угодно — только не в управление?» Как это понимать? На передний край Социалистического строительства — и никуда больше? — в голосе Ванчарая нескрываемая издевка. — А может быть, тебе, милая барышня, как и многим другим нынешним молодым людям, не дают спокойно спать лавры советских комсомольцев? Но знаете ли вы, что в Монголии никогда не будет ни Магнитки, ни Комсомольска-на-Амуре? И совхозов-гигантов не будет. Мы скотоводы-кочевники!

Начальник управления откинулся на спинку кресла, узкими глазами-щелочками прицелился на Алтан-Цэцэг. Растянул толстые губы в кривой и ехидной усмешке:

— Ага, смекнул: соколиха не сидит на месте, а летит туда, где сокола видит. Угадал? Ха-ха… Только кто он, сокол-то?

Лицо Алтан-Цэцэг потемнело, голос задрожал от гнева:

— Плохой вы человек! Ичгуур сонжуургуй хун (циник)!

— Ну, вот что, девица-красавица, — рассердился оскорбленный начальник управления, — будет так, как скажет твой отец. А старших научись уважать, разговаривать с ними научись!

Алтан-Цэцэг круто повернулась. Услышала скрипучую фразу, брошенную вслед:

— Правы старые мудрецы: для мужчины ум — счастье, для женщины — горе.

… Поскакала по дороге, ведущей за Керулен, на увал, к сопке Бат-Ула. Опомнилась лишь за мостом: «Зачем? Его там нет», — и вернулась.

На мосту стало плохо — закружилась голова, тошнота подступила к горлу. Остановила Воронка, сползла с него. Стояла, держась за перила: «Только бы не упасть, пройдет», — и смотрела на быструю реку. Воду простреливали солнечные лучи, и она пылала ярким, ослепительным пламенем. Вспомнила звездный вечер, когда на этом мосту провожала Максима. В небе и в реке шевелились тогда звезды.

— Максим! Сколько неба и сколько звезд! Неужели все это мне одной! Хочешь, половину тебе подарю?

— Ты щедрая, — рассмеялся Максим.

— А ты?

— Мне так много не надо. Мне совсем мало надо, всего лишь одну звездочку, которая зовется… Золотым цветком и Катюшей.

Схватил в охапку, сильными, крепкими руками поднял над собой и закружил. Зашлось, замерло сердце: от боязни, как бы не уронил, и от счастья.

С новой силой защемило сердце. На язык пришли слова жалобной песни-плача. И некого было спросить, и никто не мог ответить на вопросы этой песни-плача.

Если дэли голубое

сердце ранит мне —

как быть?

Если ширь реки

преградой станет на пути — как быть?

Если небо голубое

мне страданье принесет — как быть?

Если Керулен-река

путь мне преградит —

как быть?

За спиной заурчала машина. Остановилась. Хлопнула дверца кабины, послышались легкие шаги. На плечи Алтан-Цэцэг мягко легли руки. Обернулась: перед ней стояла русская женщина, ее соседка по квартире — Лидия Сергеевна Леднева.

— Милая Алтан? Ты плачешь, девочка?

У Алтан-Цэцэг задрожали губы, а из глаз неудержимым потоком хлынули слезы. Алтан-Цэцэг почувствовала, что железные обручи, давившие ее со вчерашнего вечера, вдруг лопнули, и она, уткнувшись лицом в грудь русской женщины, заплакала навзрыд.

Ни сейчас, ни потом Алтан-Цэцэг не могла себе объяснить, отчего это произошло: от ласкового ли голоса, грудного и певучего, чем-то похожего на материнский, от сердечных ли слов участия, от теплых ли ладоней, коснувшихся ее плеч, а может, от всего вместе.

— Поплачь, поплачь, Прыг-Скок, легче станет.

Смешным словом «Прыг-Скок» Лидия Сергеевна в шутку называла Алтан-Цэцэг за походку: она не ходила, а скакала. Иной раз всю дорогу от дома до техникума не шла, а прыгала. И даже по лестнице спускаясь или поднимаясь, прыгала через две ступеньки.

Лидия Сергеевна в Монголию приехала совсем недавно. Родина ее — сибирский город Иркутск. Там она работала старшим научным сотрудником противочумного научно-исследовательского института. Сюда направлена начальником противочумного отряда, который стоит недалеко от железнодорожной станции. Работы, видимо, много: изо дня в день с утра до глубокого вечера Лидия Сергеевна мотается по степи — обследует хотоны, изучает «заселенность» степей тарбаганами, толстыми большими сурками. Говорят, что тарбаганы — разносчики черной болезни, чумы.

Сейчас Лидия Сергеевна, очевидно, возвращается из очередной поездки — дорожный ее костюм основательно пропылен.

Когда Алтан-Цэцэг проплакалась и утерла лицо, Лидия Сергеевна положила на лоб ей ладонь. Отняла и пристально поглядела на Алтан-Цэцэг.

— Ты горишь вся, девочка. Садись-ка в машину да поедем домой лечиться…

— Я на Воронке эгче[5].

— Садись на Воронка. Ждут тебя дома.

Нe поехала Алтан-Цэцэг домой, хотя и пообещала Лидии Сергеевне. Сама не зная, как и почему, но к вечеру очутилась на железнодорожной станции. Здесь солдаты, молодые загорелые русские парни, грузили на железнодорожные платформы танки.

«И эти уезжают на войну!»

Парни были веселые и общительные. Они пробегали мимо нес, что-то говорили ей, шутили, смеялись. А она глядела на них, и ей было грустно.

Ее пригласили в красный уголок вокзала, в кино. Фильм показывали для отъезжающих на войну.

Кинолента рассказывала о фашизме. Пылали костры на улицах — сжигали книги. Ночной город освещался зловещими вспышками факелов и оглашался дикими воплями обезумевших человеческих толп. Трещали мотоциклы, гремели выстрелы. Громилы в железных касках с пауком-свастикой хватали ни в чем не повинных людей…

«А сейчас они, эти звери, жгут русские города и села, стреляют, режут, давят все живое — стариков, женщин, детей…

Сражаться с ними уехал Максим. Сражаться с ними едут и вот эти веселые ребята».

На экране — ночь, крики, выстрелы. Уважаемому человеку, доктору наук, профессору — плохо. Он виноват в том, что он профессор и что он еврей. Виноват, что человек, просто человек.

Алтан-Цэцэг стало плохо. Она вскрикнула и повалилась, полетела в черную пропасть. Но ее подхватили крепкие солдатские руки, и на этих руках, жестких и ласковых, как на волнах, она закачалась и куда-то поплыла.

Глава шестая

С неба льется, плещет волнами неумолимый и беспощадный зной. Зной этот обжигает ей голову, лицо, руки. И от него некуда ни спрятаться, ни укрыться.

Из-за пылающего дымного горизонта появляются железные драконы, похожие на танки. Их много. На боках этих железных чудищ-драконов белые фашистские кресты. Они гулко грохочут, скрежещут железом и надвигаются на нее. Вот сейчас наедут, подомнут, раздавят, Спасения нет.

— А-а-а!

Дымный горизонт — и ничего больше. И вдруг на этом горизонте, в дыму, и огне, она видит Максима, а рядом с ним — своего отца. Отец в форме цирика, точь в точь в такой, в какой два года назад воевал на Хал-хин Голе.

— Мак-сим! Па-па! — кричит она.

Максим и отец как два батора, на разгоряченных боевых конях бесстрашно скачут навстречу чудищам, и в их руках ослепительно блестят остро отточенные клинки…

Алтан-Цэцэг очнулась и долго не могла понять, где она и что с нею происходит. Пахло лекарствами. И стены, и кровати, и тумбочки были такими белыми, что резало глаза. И люди, что ходили мимо нее, тоже были белыми — в белых халатах, в белых шапочках и косынках. «Неужели в больнице?»

Алтан-Цэцэг хотела подняться и не смогла. Страшная боль в груди резанула и помутила сознание. Она впала в забытье. До сознания лишь дошли чьи-то слова о кризисе, который еще не миновал. Говорили по-русски.

И снова видение. Серые и лохматые тучи низко бредут над землей и наваливаются на круглые головы сопок. Казалось, что сопки специально надевают большие мохнатые шапки-малахаи, чтобы отправиться в дальний путь, где холода и бураны. Из шапок почему-то сыплется мокрый снег. Он кружится, кружится, превращая все краски в одну — белую. Холодные снежинки садятся на лицо, на ресницы, на плечи…

Ей стало зябко. Она поежилась и открыла глаза. У кровати сидел отец, се отец, добрый, растерянный и несчастный.

— Папа, мне холодно…

Отец подоткнул одеяло под ноги, под бока, сел на табуретку и стал гладить ее руку.

— Все будет хорошо, папа, — тихо сказала она и мокрой щекой прижалась к широкой отцовской ладони.

— Правильно, все будет хорошо, — услышала она слова, сказанные по-русски, и увидела доктора, человека молодого и симпатичного, чем-то похожего на Максима, только в белом халате и в белой шапочке.

Доктор подошел к кровати, взял ее руку у запястья, постоял. Потом сказал:

— Пульс хороший.

Улыбнулся и заговорил с каким-то веселым ожесточением:

— Ну, красавица, крепко на тебя замахнулась косая. Да ничего у нее не вышло. Теперь дело быстро пойдет на поправку. Думаю, что скоро на твоей свадьбе гулять будем, если, конечно, пригласишь.

— Как это случилось, дочь, как ты сюда попала? — спросил отец, когда веселый доктор ушел.

— Я расскажу тебе, папа…

Сказала и заколебалась.

Слабые, безвольные люди любят раскрывать и выставлять напоказ свои беды и горести, ища поддержки в чужом сочувствии. Сильные страдают молча. Свою боль они несут в себе.

Алтан-Цэцэг не знала, слабая она или сильная. Бабушке вот ничего не рассказала. После матери — отец самый близкий, самый дорогой для нее человек. И самый умный. Он поймет, обязательно поймет ее. Значит, она расскажет ему, должна рассказать. И не затем, чтобы выпросить у него сочувствие и увидеть жалость в его глазах. Это ей не нужно. Отец должен знать…

Лодой сидел согнувшись, в глазах его было плохо спрятанное беспокойство. Алтан-Цэцэг, может быть, сейчас впервые заметила, что отец начинает сдавать. Годы берут, видно, свое. Широкоплечий, с крепкой шеей и большими руками, он, по-видимому, и сейчас очень сильный. Но на висках появилась седина, лоб прорезали глубокие морщины, а в глазах, быстрых и живых, заметна усталость. Ей стало жаль отца.

Алтан-Цэцэг устало откинулась на подушку, закрыла глаза. Тихо сказала:

— Я расскажу тебе, папа, — когда-нибудь потом, обязательно расскажу. А сейчас не спрашивай, не надо.

Отец погладил голову дочери. Алтан-Цэцэг улыбнулась: так он делал, когда она была еще совсем маленькой.

…Русский доктор, провожая Лодоя, сказал доверительно:

— В семнадцать лет горки не очень круты. Так что не беспокойтесь за дочь, скоро поправится. Но пока ей нужен покой. Двустороннее крупозное воспаление легких да плюс сильнейшее нервное потрясение — не очень веселая штука.

Я глядел на степь и не мог наглядеться. Из-за синего горизонта вставал рассвет, несмелый, полузабытый, зоревой. Потом вылез краешек солнца. Из-за холмов побежали яркие светлые полосы. Сумрак стал прятаться в ложбинки. Солнце оторвалось от холмов, огромное и слепящее. Степь после ночного дождя засветилась вся, заискрилась, заиграла. Теперь она с ее отлогими холмами, невысокими сопками, похожими на застывшие волны, бескрайняя и безбрежная, напоминала море, грустное своим однообразием и сильное своим спокойным величием. Кое-где виднелись одинокие белые юрты. Они казались парусниками, пустившимися в далекое плавание, или чайками, присевшими отдохнуть на вольной волне.

Рожденный в горной тайге, я не любил и не понимал степь. Она для меня была неуютной, непривычной и чужой. В различные времена года она меняла свой цвет. Зимой — серая. Весной — зеленая. Летом (с половины июля) и осенью — бурая, выжженная. Наряд ее мне казался тоскливым, невзрачным. Плоскость ее угнетала и удручала. Поглядишь кругом — глазу зацепиться не за что. Какая уж тут любовь?

Но когда пожил в ней, поползал, побегал, когда пригляделся, черт знает что произошло: околдовала она меня, приручила, в плен забрала.

Уезжая в таежные дали, я тоскую по степному простору, по белым ковылям, по воздуху, густо настоенному на горькой полыни. Тоскую по небу, глубокому-глубокому, в котором всегда плавают и ходят кругами гордые птицы — орлы. Наконец, по буйным, неповторимым рассветам и закатам тоскую.

Каждая новая встреча со степью — как встреча с любимой. С этим чувством я ехал и сейчас. Поезд чуть-чуть повернул на запад. Вдалеке я увидел большой белый корабль. Он стремительно плыл нам навстречу. Катюша-Алтан-Цэцэг звонко воскликнула:

— Город Баин-Тумэнь!

Зябко поежилась от утренней прохлади, поглядела пне в лицо, отчего-то смутилась.

— Баярла-а, — сказала она, выскользнула из-под коей руки и убежала в вагон.

— Спасибо, Катюша! — с чувством глубокой благодарности ответил я и пошёл следом.

Глава седьмая

Баин-Тумэнь… Разбежавшийся по левому берегу Керулена городок этот совсем невелик. Однако характер у него работящий и веселый. День и ночь он старательно пыхтит трубами электростанции, приглушенно грохочет мельничными жерновами, на новостройках играет всполохами электросварок, сигналит тепловозными гудками, гомонит ребячьими голосами в белокаменных светлых школах.

По пыльным немощеным улицам туда-сюда снуют. машины, груженные кирпичом и лесом, углем и кожами, цементом и мукой, молоком и мясными консервами, шерстью и книгами, войлоком и детскими игрушками.

В вечерние часы загораются огни Дворца спорта, кинотеатра, клубов. Музыкально-драматический театр своими неброскими афишами приглашает на шекспировского «Гамлета», на чеховский «Вишневый сад», на арбузовскую «Иркутскую историю» на «Три печальных холма» Нацагдоржа.

В этом городе все дышит молодостью: и дома, и стройные топольки в молодом парке, и памятники. На главной площади высится четырехгранная пирамида — памятник советским и монгольским воинам, павшим в боях на Халхин-Голе. На северной окраине, на высоком холме вонзился в небо обелиск, напоминающий лопасть самолетного винта — памятник павшим советским летчикам.

За городом есть еще памятники-курганы, но они, как обломки иной, далекой и неведомой жизни.

Столетие, прошумевшее над городом с первоначальным названием Сан-Бейсе, оставило любопытные знаки старины: вросшие в землю глинобитки-мазанки с глухими стенами на улицу. За этими стенами чужеземные пришельцы с востока прятали от глаз людских свои товары, награбленное добро. На берегах Керулена они не возводили дворцов и хором, чувствуя, видимо, что рано или поздно им придется уйти с этой земли. Живя в подслеповатых глинобитках, временщики снаряжали богатые караваны, отправляя из этого города шерсть и кожи, меха и серебро, искусные изделия умельцев-мастеров. Но пришла революция. Араты-степняки решили сами стать хозяевами своей судьбы. Выдворив чужеземных пришельцев, а заодно и своих князей-феодалов, они начали строить новую жизнь…

Моя гостеприимная хозяйка оказалась догадливой: в первый же день позаботилась о том, чтобы я побывал в своем бывшем военном городке, на своей огневой позиции.

Когда из Баин-Тумэни я выехал за синюю ленту Керулена, когда увидел сопку Бат-Ула, где стоял наблюдательный пункт батареи — кровь зашумела в ушах и неудержимо, как степной скакун, застучало сердце. Каждому человеку, в каком бы возрасте он ни был, хочется встретиться со своей юностью: побывать, побродить в тех местах, где когда-то он оставил свои следы и протоптал свои тропинки, что-то доброе сделал для людей, чему-то сам от них научился. Такова природа. Только жизнь не всем устраивает встречи с прошлым. А я благодарен судьбе.

Дорога на Тамцан-Булак. Сразу от моста через Керулен она три-четыре километра тянется по кочкастой изумрудно-зеленой низине, потом не круто взбегает на увал. Теперь отворот вправо. Не далее как в полукилометре стоял наш военный городок — маленький кусочек степи, взбугренный землянками, капонирами, брустверами траншей — ничем не примечательный и тоскливый. Сейчас этот кусочек зарос бурьяном и горькой полынь-травою, забыт и заброшен всеми…

Неуютным, если не сказать хуже, показался нам городок в первые дни приезда сюда. Сержант Ласточкин, знакомя нас с новым местожительством, сказал с усмешкой:

— Как видите, лесов здесь нет — одни сосны (и показал — на сосновые бревна, привезенные из Союза для строительства), земли здесь нет — один песок, людей здесь тоже нет — одни солдаты…

Шутка сержанта нам понравилась и потом долго жила в батарее и, кажется, ушла гулять по другим батареям. А спустя много лет, я услышал ее в Забайкалье.

Шофер занялся машиной, а я пошел бродить по родному «городку».

…Вот обвалившийся большой котлован — бывшее наше жилье, землянка-казарма, теплая и уютная. Котлован для землянки рыли мы своими руками. К вечеру изматывались до того, что не могли без чужой помощи выбраться наверх. Руки были в кровавых мозолях, спины от непривычки разламывались.

Бывшая огневая позиция. У тех вон окопчиков мы встречали Катюшу. Еще дальше, в каких-нибудь трехстах метрах, мы встретили ее первый раз, когда она привезла спасенного Максима. Я вдруг вспомнил: у ее Воронка на лбу была белая симпатичная звездочка. Говорят, что человеческая память способна сохранять лишь самое главное. Ну, а звездочка — почему она не ушла из памяти? Не странно ли это?

Бывший склад боеприпасов. Сколько раз приходилось стоять здесь на часах. Вытоптанная тропинка вокруг склада, она до сих пор четко обозначена. Вспоминаю самый первый наряд на этот «чрезвычайно ответственный» и опасный пост и случай, смешной и грустный, который произошел со мной.

Стояла холодная и ветреная ночь. Небо застилали черные, с отблесками синевы, тучи. В черноте ночи кто-то полз, подбираясь к складу с боеприпасами. Один за другим, как требует Устав караульной службы, делаю два окрика: «Стой, кто идет?» — и щелкаю затвором, загоняя патрон в патронник. Окрики не остановили «диверсанта». Ползет, сволочь!

— Стой, стрелять буду! — и оглушительные выстрелы рвут ночь.

Через десять минут начальник караула гневно выговаривает мне:

— Эх ты, голова садовая, ползет. А кто «ползет» — гляди сюда! Клубок травы. Перекати-поле называется.

Налетел порыв ветра, и клубок, в который я стрелял, побежал с незнакомым мне шабарком.

— Слышишь: топочет… Прутики у него жесткие, как стальные спицы…

Идя в караулку, начкар продолжал беззлобно ворчать:

— Салаги. Котелки не луженые. Пока вылудишь — сколько крови попортишь… Теперь вот докладывай о «диверсанте». Весь дивизион хохотать будет…

«Салаги»… «Котелки не луженые…» Пожалуй, во все времена старослужащие называли так молодых, только начинающих службу солдат. Это не обидная, не оскорбительная кличка. Весь строй солдатской жизни, ее ритм направлены к тому, чтобы солдат был солдатом не только по названию.

Но это мы стали понимать примерно через три-четыре месяца. А в первые недели… Ох, какими длинными казались тогда дни! С раннего утра и до позднего вечера ты под командой. К вечеру ноги гудят. Перед вечерней поверкой в глаза хоть спички вставляй: закрываются да и только. Самая любимая команда для молодых — «Отбой!» Она — как ласковое слово матери…

Наивная мечта: «Вот бы подавить ухо минут шестьсот». Мой друг Николай Моцный как-то даже сказал: «Первое, что я сделаю после увольнения из армии — лягу и просплю трое суток.»

Короток солдатский сон. Кажется, только заснешь — дневальный петушком: «Подъем!» И ничего не сделаешь — отрывай голову от подушки, сбрасывай одеяло.

И пошевеливайся. Да так, чтобы через минуту в строю стоять. Хорошо, если у тебя сапоги — раз, раз! — и готово. А если обмотки… Крути-верти да из рук не выпускай. А то развернется, милая, и пока намотаешь ее, двухметровую ленту — в строи явишься последним. Старшина оторвет свои ясные очи. от часов, приподнимет бровь и ласково скажет:

— В час досуга мы с вами позанимаемся. Сыграем разиков пять «отбой — подъем».

Есть немало людей, которые почему-то думают, что солдатская жизнь — это сплошные тревоги, атаки, походы, стрельбы, караулы. Наивное заблуждение! Кроме всего того, что именуется боевой подготовкой, есть многое другое. Политическая учеба. Строевая подготовка. Занятия спортом. Чтение литературы. И есть в солдатской жизни самый обыкновенный прозаический и будничный труд. — Чистить картошку, например. Сколько я перечистил ее, да еще мороженой, да еще с твердой установкой старшины: «К ноль-ноль часам — по мешку на брата». Не шутка это — мешок ледяшек оскоблить. Целый день потом ноют стылые руки. Или полы мыть. Белье и портянки стирать. Дрова рубить и землю копать. Солдатские руки все должны уметь, даже «щи из топора варить». Если они чего-то не умеют, значит, это еще не солдатские руки.

А вот широкая дорога в столовую. Она до сих пор не заросла травой. Вышел на нее и невольно шаг сделался упругим, словно оказался в строю. Закрываю глаза, и чудится голос старшины Гончаренко: «Может, споем, хлопцы?»

Однажды охрипший от простуды Ласточкин не смог запеть. Ради шутки запел заряжающий Драницын, парень грубоватый и насмешливый.

Пусть он землю бережет родную,

А… сосед Катюшу сбережет!.

— Отставить песню! — последовала команда.

Молча дошагали до землянки. Старшина остановил батарею.

— Красноармеец Драницын, выйти из строя.

Тот сделал три шага вперед, повернулся к батарее.

— За оскорбление песни объявляю один наряд вне очереди. Ясно?

— Так я же не песню оскорбил, я Валову хотел напомнить…

— За оскорбление бойца Валова объявляю еще один наряд вне очереди.

Паша Валов… Служба у него шла легко и весело. Мы часто замечали, как наш командир батареи, человек строгий, требовательный и неулыбчивый, останавливал свой пристальный взгляд на Паше и нередко улыбался. А как-то на занятиях по огневой подготовке сказал:

— Хороший пушкарь из тебя выйдет, Валов!

От этой похвалы Валов засиял весенним солнышком. Ходил — грудь колесом. Приказы стал исполнять еще с большим рвением и старательностью.

И вдруг что-то случилось с Пашей. Закручинился.

Помрачнел. Осунулся. Ходил, как в воду опущенный. Командир отдает ему приказ, а он: «А? Что? Как?»

— Что с тобой, Паша? Уж не заболел ли?

Махнет безучастно рукой и взглядом, полным тоски и отчаяния, упрется куда-то в землю.

Долго так продолжалось. Совсем извелся парень. Однажды после вечерней поверки (не в первый раз уже) мы подсели к нему и ну тормошить:

— Да что же с тобой, друг ты наш дорогой?

Достал Паша из кармана листок бумаги и подал нам. Из дому писали, что его невеста изменила солдату. Нашла другого.

Всей батареей мы написали тогда ей злое письмо.

А Пашу пытались утешить, как могли.

Говорили:

— Не сберегла любовь? А была ли она? Берегут ведь то, что есть и что стоит беречь,

— Любовь была…

Говорили:

— Несерьезная у тебя, видать, невеста была. Ветер…

И зачем о ней жалеть?

— Нет, она очень серьезная…

— Тогда почему она так поступила?

— Не знаю…

Ослепленный любовью, Паша Валов не хотел видеть никаких недостатков в своей невесте. И умная она, и серьезная. К тому же красивая: глаза жгучие с прищуром, брови вразлет, улыбка — с хитрецой. (Фотографию Паша всегда носил при себе.) Долго страдал парень, но в конце концов взял себя в руки.

Она вышла замуж. Прожила недолго и разошлась. И снова хотела вернуться к Паше. Только солдат, переболевший, перемучившийся, нашел в себе силы и мужество на ее покаянное и слезливое письмо ответить решительно: нет!

…Правильно сделал старшина, что вынес два внеочередных наряда заряжающему Драницыну.

Я еще долго брожу по своему городку. Вспоминаю. Даже на самый увал забрел, где стояла банька. Скупой старшина воду выдавал тазиком: тазик — на стирку белья, тазик — на купание. Упаси боже, если лишний тазик израсходуешь…

Возвращаясь к заждавшемуся шоферу, смотрю на зеленую степь, на сопку Бат-Ула, плавающую в синем мареве.

Да, тут мы жили, тут несли свою солдатскую службу. А совсем рядом, в городке за Керуленом, — он отсюда как на ладони виден — текла совсем иная жизнь, жизнь Катюши, но о ней после отъезда Максима мы ничего не знали.

Глава восьмая

Наверно, правильно говорят, что если ты хочешь узнать историю страны и понять душу народа, если тебя интересуют обычаи и нравы людей — поработай в музее. В Баин-Тумэни прекрасный музей, и я долгие часы проводил в нем. А вечерами мы беседовали с Лодоем — отцом Алтан-Цэцэг.

Лодой — профессиональный партийный работник. Свою нелегкую ношу он нес до тех пор, пока позволяло ему здоровье.

Беседы наши затягивались порой допоздна. Лодою, участнику народной революций, строителю новой жизни, находившемуся всегда на ее быстрине, нравилось рассказывать об отшумевшем времени и о судьбах людских.

От Лодоя я услышал печальную повесть о честном, сильном и гордом батраке по имени Эрдэнэ, о том, как батрак этот — отец Лодоя — вступил в смертельную борьбу с ненавистными богачами, как сам Лодой искал и нашел дорогу в Революцию и как она, Революция, повела его потом к свету, к знаниям, к новой жизни.

Мне подумалось: если я умолчу о жизни Лодоя и его отца, о жизни старшего поколения, то рассказ об Алтан-Цэцэг будет далеко не полным и не во всём понятным. Ведь в судьбах детей всегда есть продолжение судеб отцов и дедов.

В середине зимы над степью пронеслась пурга и обрушились снегопады. Потом нагрянула резкая оттепель и дождь. И следом — лютые морозы. Вся земля покрылась скользким, гулким и жестким ледяным панцирем. Ударит конь копытом — земля гудит, как железная. Не то, чтобы корм добывать — ходить не могли но скользкой ледяной корке ни овцы, ни коровы, ни даже лошади с их крепкими копытами.

По степи покатилось страшное слово: дзут! Бескормица. Мор скота. И случилось это в первых числах Белого месяца — в феврале.

Тайджа из хошуна Сан-Бейсе Цамба приказал своим батракам перегонять отары овец на восток — в долину реки Халхин-Гола.

Там, как стало известно Дамбе, дождей совсем не было, а снежные заносы небольшие.

Ранним морозным утром, собрав свой скарб, батраки начали далекое и трудное кочевье. Среди батраков были тринадцатилетний Лодой и его отец Эрдэнэ.

К концу месяца кочевники вышли к Халхин-Голу. Старые и опытные скотоводы, они сумели сохранить основную массу овец. Здесь, на Халхин-Голе, снег действительно был небольшой, пастбища не выбиты, а погода стояла сухая и теплая.

Недели через три, во второй половине марта, Эрдэнэ поехал на Керулен навестить жену с ребенком и, может быть, забрать их с собой. Сына Лодоя Эрдэнэ оставил у своего друга Жамбала.

Подъезжая к Керулену, еще с дальних увалов, Эрдэнэ увидел свой айл и почувствовал, что в айле неладно: над юртами не кудрявился живой дымок, хотя дул злой сиверко, ни вблизи, ни вдалеке не было видно овец. Кружилось воронье.

Эрдэнэ не помнил, как доскакал до своей юрты, как ворвался в нее. Первое, что увидел — снег на очаге. Рядом с очагом — большой бычий пузырь, похожий на шар, — игрушка сына. Внутри сразу все похолодело, словно сунули его в ледяную воду. После яркого света в полумраке юрты Эрдэнэ ничего не видел. Спросил:

— Да есть ли здесь кто живой?

Справа от очага что-то зашевелилось. Эрдэнэ услышал стон.

Дулма!

Дулма, высохшая вся, почерневшая, лежала с закрытыми глазами. Тело ее пылало жаром.

— Дулма! Дулма! — тряс за плечи жену Эрдэнэ и кричал: — Ребенок наш где?

Дулма не отвечала. Из ее открытого черного рта рвался горячий храп и на губах пузырилась белая пена.

Безумными глазами Эрдэнэ обшаривал юрту. У изголовья Дулмы увидел сложенное тряпье. Рванул его и застыл в ужасе: из тряпья выпал и глухо стукнулся о мерзлый земляной пол маленький Бато. На черных губах трупика застыла белая пена.

— О, небо!

Эрдэнэ упал на колени!

Долго или недолго пробыл Эрдэнэ в юрте, только вышел оттуда старым сгорбленным человеком, не знающим, куда надо ехать, что надо делать. Солнце скатывалось за Керулен, за дальние холмы и где-то там укладывалось спать. Земля и небо затягивались фиолетовыми сумерками. Эрдэнэ тупо глядел на закатное солнце, на дальние холмы, на мертвые юрты айла. Ветер стучал и скрипел дверьми двух соседних юрт, из которых тоже ушла жизнь. Злились и рвали друг у друга человечьи кости одичалые псы. Айл умер. Умер от голода и холода.

— Как же вы, люди, допустили такое?

В мозгу шевельнулась и болью отдалась мысль: «Тайджа уморил. Тайджа — собака, хуже собаки». Собрав остатки сил, Эрдэнэ взобрался в седло и поехал к городу, в айл тайджи.

Было еще не поздно, когда Эрдэнэ приехал к тайдже. Его встретил ленивый лай откормленных псов. Среди десятка юрт Эрдэнэ быстро отыскал самую большую юрту — юрту тайджи, у которой стоял служка. Служка шмыгнул в дверь. Эрдэнэ постоял — может, выйдет кто встретить. Но из юрты никто не выходил. Такого гостя здесь не ждали. Эрдэнэ переступил порог и сразу опустился на пол — не держали ноги.

Тайджа Цамба ужинал. С маленького статика он брал жирные куски баранины и, ловко орудуя острым с серебряной отделкой ножом, отправлял их в рот, запивая кумысом. Руки и лицо тайджи лоснились от бараньего жира.

Эрдэнэ подали пиалу с кумысом. Он принял ее дрожащими руками.

— Какие вести привез, пастух?

— Худые, хозяин. Сын умер, жена умирает.

— Но я им белой травы отправлял. Чего же они не лечились?

— Не травы нм надо было, а мяса и хлеба… Весь айл умер.

— Нынче у всех беда, — вздохнул Цамба.

— Дай, хозяин, одну меру ячменной муки и одного барана. Отработаю.

— Тебе дай, другому дай, а сам ложись и подыхай?

— У вас табуны коней и отары овец…

— А сколько вы погубили? Вот ты — сколько?

— Снегопады, гололед… Дзут!

— Ха, батраки совсем обленились. Семь десятков и три овцы — это только ты потерял… Проглядел.

— Дзут унес.

— Хочу спросить: когда отработаешь за эти семь десятков и три овцы?

— Хозяин…

По черным, иссеченным ветрами щекам батрака Эрдэнэ покатились слезы. Неприлично мужчине показывать свою боль, слезы — это мужской позор. Но Эрдэнэ не мог сдержаться. Боль, обида и бессилие — все выливалось в этих слезах.

— Не позорь, пастух, свой род! — Цамба начал яриться. В его маленьких бегающих глазах, спрятанных за жирными складками, загорались бешеные огоньки. — Семью свою надо было в кочевье брать. А здесь никто не обязан…

Эрдэнэ тяжело поднялся и, не говоря больше ни слова, вышел из юрты. Услышал ругань, которую Цамба посылал ему вслед.

— Рвань, нищета, голь перекатная! Вместо того, чтобы работать, едут за милостыней. Попрошайки!

Эрдэнэ поднял крепко сжатые кулаки к небу и погрозил в сторону юрты богача.

А на Керулене, куда Эрдэнэ вернулся за полночь, его ждала новая беда: умерла жена. Остаток ночи и весь следующий день Эрдэнэ просидел в юрте. А ночью, перед рассветом, запряг лошадь в арбу, положил на нее трупы жены и сына, отвез их в Долину смерти и до восхода солнца — по обычаю — захоронил.

Ночь скрыла и Смерть и похороны. А взошедшее солнце в степи не заметило никаких перемен.

Весело и густо над юртой пляшет кудрявый дым. Ветер рвет его в клочья, кидает в степь. В юрте, у живого очага, сидит Эрдэнэ и ест жирное мясо. Вдруг послышался цокот копыт. Эрдэнэ поднялся и пошел к двери, чтобы встретить всадника. Таков закон степи: кто бы ни был человек, конный или пеший, сосед ли, усталый ли путник издалека — встреть его как гостя, приюти, обогрей, накорми.

Поглядел Эрдэнэ на скачущего всадника и поежился: такого «гостя» он бы не хотел видеть в этот час. К нему скакал тайджа Цамба.

Богач круто осадил жеребца у дверей юрты, злобным взглядом смерил Эрдэнэ, поглядел на свежую баранью шкуру, что лежала на арбе, выругался.

— Где взял барана, голодранец?

— У тебя.

— Украл?

— Украл, — безбоязненно и спокойно ответил Эрдэнэ.

В воздухе засвистела тонкая ременная плеть. Эрдэнэ не отскочил, не уклонился от удара. Он только рукой прикрыл глаза. Но когда Цамба второй раз замахнулся, прилаживаясь хлестануть по голове, Эрдэнэ успел перехватить плеть и так рвануть на себя, что Цамба едва удержался в седле. Не удержался бы, не порвись петля, наброшенная на кисть руки. Плеть перешла в руки Эрдэнэ.

— Ты у меня, ворюга, — взвизгнул Цамба, — кровью будешь плакать. Я найду, на тебя управу!

— Ищи! — крикнул Эрдэнэ и с силой огрел скакуна Цамбы. Жеребец сделал свечку и, обезумев, понес всадника в степь.

В тот же день из Сан-Бейсе приехали стражники, арестовали «вора» Эрдэнэ и увезли его в тюрьму. «А ведь верно говорили батраки, — трясясь со связанными руками на лошади, вспомнил Эрдэнэ, — что с собакой поссоришься — без подола будешь, с Цамбой поссоришься — без задницы останешься». Наверное, плетью будут бить. Или на позор всем людям в ящике-мунгульке выставят где-нибудь на конном базаре…»

«Не дамся!» — решил про себя Эрдэнэ.

О двух событиях, происшедших одно за другим на берегах Керулена, пошла гулять людская молва по сте- I пН. В бедных юртах об этих событиях говорили с одобрением.

— Слышали, из хошунной тюрьмы убежал батрак Эрдэнэ?

— Видать, смелый человек этот батрак.

— Слышали, у тайджи Цамбы угнали косяк лошадей, а вместе с косяком и скакуна — любимца тайджи? Говорят, на скакуне, быстром, как ветер, и резвом, как степной огонь, видели батрака Эрдэнэ.

— Этот батрак оказывается не просто смелый человек, а настоящий богатырь. Но куда батраку целый косяк лошадей?

— Он их дарит другим батракам.

Чернее ночи, чернее тучи ездил Цамба по богатым юртам, заливая горе урзой — молочной водкой.

— Этот взбунтовавшийся нищий и вор, — жаловался Цамба своим приятелям в хошунном управлении, — способен на все: даже человека убить может. И если его не поймать, то он многих уважаемых людей разорит и пустит по миру. И до князей доберется…

По сомонам и соседним хошунам из управления пошла бумага с красной полосой. Этой бумагой всем сомонным чиновникам предписывалось найти и арестовать разбойника и вора Эрдэнэ.

Чиновники начали рыскать по айлам. Но Эрдэнэ был неуловим. Араты-бедняки кормили его, поили, укрывали от властей, предупреждали о грозящей опасности. Эрдэнэ объявил войну богачам, он стал сайнэром[6], человеком, который решил помогать тем обездоленным, кто с детства и до глубокой старости кочует с табунами чужих коней и с отарами чужих овец, кто живет в рваной-драной юрте, кто праздники встречает в шубе, которую носит и в будни, кто не каждый день в котле заваривает чай.

Весть об Эрдэнэ вскоре дошла до Халхин-Гола. Жамбал, друг Эрдэнэ, сказал тогда Лодою:

— Степного коня на конюшне не удержишь. Ему простор нужен. А ты не отчаивайся… Прилег час и мы сполна рассчитаемся с богачами.

В те дни Лодой впервые услышал о революции в России, о том, как араты прогнали там богачей.

Когда поднялись травы по Керулену, батраки Цамбы вернулись со скотом с далекого Халхин-Гола.

Лодой остался жить у Жамбала. Не зря ведь говорят, что опора в юрте круг, а в жизни друг. Жамбал предупредил мальчишку, чтоб гот был осторожен с Цамбой.

— Этот шакал постарается отомстить…

Жамбал предупредил и Цамбу:

— Если упадет хоть один волос с головы Лодоя, то в тот же день и в тот же час скатится твоя голова с плеч, как скатилась она с белого царя в России.

Голову свою Цамба берег. Хотя от предупреждения Жамбала богача кинуло в дрожь, он ничего нс мог сделать. В доброе старое время этого сосунка запорол бы насмерть, а теперь слова поперек не скажи… Совсем обнаглели батраки, узнав о революции в России. Если раньше заискивали, гнулись в три погибели перед ним, теперь и головой не кивнут. Не боятся ни черта, ни дьявола. Того и смотри — кишки выпустят. Собираются кучками, о чем-то сговариваются между собой. Опасаться стал Цамба батраков, опасаться их стали и власти.

«Береженого бог бережет», — говорили батраки. До поры до времени уберегался и Лодой. Потом ему стало казаться, что Цамба о нем забыл. Однажды Цамба приезжал на стоянку — овец посмотреть. Увидев пастушонка, ничего не сказал, не спросил. Только полоснул каленым взглядом. Узнал, не узнал — непонятно было.

И вот как-то случилось так, что гнать баранов в айл Цамбы пришлось Лодою. Жамбала дома не было. Он уехал не то новые пастбища посмотреть, не то по другим каким делам. В последнее время, особенно по ночам, Жамбал часто отлучался из юрты. К нему в юрту тоже приезжало немало знакомых и совсем незнакомых людей и тоже больше ночью. Во время таких приездов Лодоя выставляли из юрты. В дозор, как говорил Жамбал.

— Если заметишь в степи кого подозрительного — дай знать.

К подозрительным Жамбал относил Цамбу, его служек, стражников, хошунных чиновников.

Лодой охотно выполнял эти поручения. Он не раз слышал и разговоры, которые велись тихо и сдержанно — о революции в Советской России, о великой северной стране, о притеснениях нойонов, тайджей и лам, о необходимости объединения аратов для борьбы за новую жизнь. Иногда упоминали имя отца. Лодой не мог понять: называя его храбрым, в то же время за что-то осуждали. А Лодой теперь мечтал лишь о том, чтобы скорее вырасти и, как отец, стать сайнэром.

Цамба вышел из большой нарядной юрты. Поглядел на баранов, что пригнал Лодой из степи, чертыхнулся и пьяной тяжелой походкой пошел в юрту. На полпути остановился. Обернувшись, жирным пальцем поманил к себе Лодоя. Долге смотрел на него сверху вниз, словно прицеливаясь, и вдруг захохотал. Подбоченясь, покачиваясь с пяток на носки, Цамба стоял, оглашая своим визгливым хохотом весь айл. От хохота у Цамбы тряслись щеки, подбородок и даже светло-синий шарик с султаном на островерхой шапке. Лодой знал: все, кто носит на шапке шарик и султан, отмечены небом.

Стали открываться двери юрт. Из них показывались любопытные и испуганные лица многочисленных служек Дамбы. Лодой стоял перед Дамбой весь сжавшись. Он не понимал, отчего это так весело пьяному богачу.

Лодой — пугливо попятился и хотел было куда-нибудь юркнуть, но Цамба, заметив его движение, крикнул:

— А ну, воровское племя, померяемся силами! Слышал, ты бороться мастак. Вот сейчас и узнаю, крепко ли на ногах стоишь.

Со своими сверстниками Лодой много боролся и редко случалось, когда оказывался на земле. Боролся и с ребятами на два, на три года старше себя и тоже не всегда безуспешно. Но с мужчиной, с сильным и толстым Цамбой, как он будет бороться?

Лодой невольно взглянул на большие волосатые руки Цамбы, и ему стало тоскливо.

— Не буду бороться.

— Нет, будешь, — зло сказал Цамба и стал закатывать рукава синего шелкового дэли.

«Убежать в степь? Но служки Цамбы догонят — у них вон кони под седлами — и где-нибудь заарканят»… Лодою ничего другого не оставалось, как подчиниться.

Цамба раскинул в стороны руки-клещи и начал неловко подпрыгивать, хлопая себя большими ладонями по жирным ляжкам и жирному заду. Таков уж обычай: борьба должна начинаться орлиным танцем.

Несчастным — воробышком раз-другой подпрыгнул Лодой.

Борьба началась. Цамба попытался сразу же своей огромной лапой ухватиться за тонкую шею мальчишки. Но Лодой увернулся. Он понял: схватит за шею — задавит. И, не помня себя, — злость придала силы, — как молодой, попавший в беду бугаенок, Лодой кинулся на Цамбу. Тот от неожиданности растерялся и опешил. Этим и воспользовался юный борец. Он дал резкую подножку.

Не удержался Цамба на ногах. Грохнулся спиной на землю. Выпучив глаза, некоторое время лежал, соображая, что с ним произошло. Потом вскочил и, разъяренный, кинулся на Лодоя. Лодой увернулся и запетлял, как заяц, вокруг юрт. Цамба — за ним. Лодой видел, как испуганно захлопывались двери юрт. Тяжелое дыхание и топот Цамбы слышались все ближе. Сейчас богач схватит мальчика. И тут, как сурок перед когтями беркута, Лодой завопил, что было мочи:

— Жамбал-гуай!

Этот вопль, похожий на предсмертный крик загнанного зверька, остановил Цамбу. Он вздрогнул и пугливо стал озираться. Вспомнил, видать, предостережение. Ощупал даже голову. И побрел к своей юрте. Обернулся, погрозил:

— Нищенское отродье, рвань голопузая! В отца уродился, сволочь! С тем недавно покончили, но и тебе недолго осталось жить… Вместе с твоим Аршином!

Аршином прозвали Жамбала за то, что держался всегда прямо.

От расписанной красно-белыми квадратами двери юрты Цамбе вторил хриплым бабьим фальцетом другой голос:

— Гони этого оборванца в степь, чтоб всякой нечисти духу здесь не было!

Лодоя не надо было гнать. Он — только пятки мелькали— улепетывал из айла Цамбы, оглядываясь лишь затем, чтобы убедиться, нет ли погони.

«С тем на днях покончили… С тем на днях покончили…»

С кем покончили?

Лодой остановился. «С тем на днях покончили…» И только сейчас стал доходить до сознания смысл этих страшных слов.

Да ведь это с отцом покончили!

Лодой не помнил, как оказался на берегу Керулена. Он не видел, как скрылось солнце, как засветилось небо звездами. Катался по траве, скреб землю пальцами в припадке отчаяния. Горькая батрацкая доля, горькая доля сиротская!

Кто мог подумать, что коварные враги не трогали Лодоя только потому, что он нужен им был как приманка. Расчет сделали точный: рано или поздно Эрдэнэ придет к сыну. И он пришел, но не к сыну, а в засаду, в ловушку, прямо в руки к врагам. Суд и расправа были короткими и жестокими. Израненного и истерзанного привязали к конскому хвосту и погнали коня в степь. И до тех пор гнали, пока не оборвался аркан. Тело Эрдэнэ бросили в степь на съедение волкам.

Поздно ночью Лодоя нашел на берегу Керулена Жамбал. Он привез его в юрту, усадил за стол. Здесь, за столом, сидел гость.

— Рассказывай, — глухо сказал Жамбал.

Лодоя выслушали молча. Потом Жамбал сказал:

— Вытри слезы. Они не для мужчин.

Поздний гость Жамбала, человек, как понял Лодой, почтенный и уважаемый, потому что сидел в восточной части юрты, сказал:

— Скоро, теперь уже очень скоро отольются эти слезы Цамбе и ему подобным…

Жамбал налил в деревянную пиалу кумысу, подал Лодою:

— Выпей, легче станет.

Гость сказал:

— Хороший человек был Эрдэнэ, сильный и гордый. Но что мог сделать отчаянный сайнэр-одиночка? Ничего! Пословица говорит: «Если кричать, то в один голос, если трясти, то общими силами».

— Я убью Цамбу, — сказал Лодой.

— Потом что? — заинтересованно спросил гость.

— Потом? Потом убегу в горы и стану сайнэром, как отец.

— Тебя поймают и тоже убьют. И все останется по-прежнему — князья, ламы, тайджи, такие же шакалы, а то еще похуже, чем Цамба. И батракам будет еще тяжелей. Нет, парень, против богатеев надо подниматься всем. И общими силами «трясти» их. Ты понимаешь меня?

Не понимал Лодой гостя. Единственное, пожалуй, понял, что богатеев надо «трясти», а как — неизвестно. Неужели богачу все простить?

В глухую полночь гость стал прощаться. Когда в степи затих стук копыт его скакуна и Жамбал вернулся в юрту, Лодой спросил, почему гости приезжают ночью, а не днем и куда они уезжают.

— У мужчин дороги длинные, — уклончиво ответил Жамбал.

Когда Лодой сообщил, что Цамба собирается «добраться и до Аршина», Жамбал насторожился. И в эту ночь он впервые вытащил из-под лежанки винтовку, зарядил ее и поставил рядом с постелью. А дверь юрты закрыл на запор.

Глава девятая

Весной тысяча девятьсот двадцать первого года зашумела степь. По безлюдным и безводным далям, по верблюжьей колючке, по сыпучим пескам в Алтан-Булак, что на самом севере страны, под знамена Народно-революционной армии, к Сухэ-Батору, стали стекаться мастеровые Урги, батраки с берегов Толы и Керулена, Иро и Тамира, со склонов горных хребтов Хангая и Хэнтея, из пустыни Гоби.

В юрту Жамбала снова приехал тот ночной гость, который говорил, что скоро отольются слезы Цамбе. Он отправил Жамбала и Лодоя в степь звать батраков на сход.

— Время пришло «трясти» общими силами? — спросил Лодой, запоминая, кого надо позвать, а кого объехать. Оказывается, гость этот знал всех батраков. На вопрос Лодоя гость ответил:

— Пришло, брат, время потрясти.

Назавтра вечером у юрты Жамбала собралось десятка три всадников. Кое-кто из батраков приехал с оружием. Лодой заметил: лица у приезжих и суровые и в тоже время просветленные. В глазах — решительность.

С гостем все здоровались почтительно, но без заискивания.

После того, как было выпито по пиале чаю, гость сказал:

— Друзья мои, я привез вам важный документ.

Гость взял свой малахай, остро отточенным ножом вспорол подкладку и оттуда вытащил лист бумаги. Положил его перед собой на столик. Батраки с почтением посмотрели на свиток с красной полосой и с печатью. Они знали, что бумага с красной полосой и печатью — важная, государственная.

— Обращение Временного народного правительства Монголии к населению страны, — сказал гость.

В юрте воцарилась тишина.

— Послушайте… — гость оглядел всех и не спеша стал читать: — «…В соответствии с создавшейся ситуацией ц по совету мудрейших людей нашей страны, мы, семь человек, были избраны членами Временного правительства Монголии. Нам поручено созвать представителей от населения всей страны и открыть Великий Хурал, который должен обсудить и решить все государственные дела, избрать постоянное правительство независимого монгольского государства, издать необходимые законы. Наше Временное правительство все свои силы и способности посвятит великому народному делу…

Поэтому все от мала до велика, все ближние и дальние, все те, кто испытал безграничные муки и страдания, и вы, мудрые и ученые мужи и смелые богатыри, и все жаждущие мира и спокойствия, — должны понять значение переживаемого нами момента…

Уведомляем, что милитаристы, отступающие в разных направлениях, убивают и грабят монгольское население, а также русских и бурят, опустошают кочевья монголов. Сожжено и разрушено много монастырей и кумирен, школ, юрт и хозяйственных построек аратов.

Издевательства над мирным монгольским населением и бесчинства китайской военщины достигают крайней жестокости».

Гость читал государственную бумагу с перерывами, чтобы каждая фраза запоминалась и была понятна всем.

«…Временное правительство оповещает все население о появлении белогвардейцев во главе с бароном Унгерном, изгнанных народом из своей страны за стремление восстановить в России жестокую власть эксплуататоров… Вторгшись на территорию Монголии, Унгерн занял Хурэн, захватил власть в свои руки и терроризирует население.

Используя обманный лозунг создания самостоятельного монгольского государства, он мобилизует монголов в свою армию и гонит их на войну против России, с которой монголы с давних времен связаны крепкой, дружбой, с целью возродить там реакционный режим.

Он намеревается также начать войну с Китаем, добиваясь восстановления там давно свергнутой Циньской династии. Русские белогвардейцы сосредоточивают свои силы во многих районах Монголии, они злоупотребляют доверчивостью населения, но часто прибегают к силе оружия, чтобы осуществить свои подлые, темные замыслы.

Временное правительство, исходя из соображений необходимости установления полного порядка ц спокойствия, призывает вас немедленно изгнать из пределов пашей страны безнаказанно бесчинствующих белобандитов, полностью очистить от них нашу Родину.

Настало великое время возрождения монгольского народа, время объединить мечты, стремления и действия в борьбе за установление народного права, взамен отжившей деспотической власти.

Временное правительство опасается только, что корыстолюбивые князья и другие лица, гоняющиеся за чинами, титулами и разными привилегиями, ставящие свои интересы выше всего, могут стать изменниками и предателями своей Родины.

Временное правительство ставит перед собой следующие основные задачи; полностью освободить Родину от гнета китайских милитаристов; уничтожить вооруженные банды белогвардейцев, вторгшихся на ее территорию; обеспечить полную, безопасность жизни и сохранность имущества мирных иностранных граждан, проживающих в Монголии…

Монгольское Временное правительство, учитывая сложившуюся обстановку в стране, обращается ко всем гражданам с призывом быть готовыми послать своих представителей во всенародный Хурал для решения важнейший государственных дел и создания постоянного правительства независимого монгольского народного государства».

Гость закончил чтение, а в юрте по-прежнему стояла напряженная тишина. Он обвел всех присутствующих радостным взглядом, сказал:

— Ну вот, мы дождались времени, когда надо идти войной на всех грабителей-чужеземцев и на всех богатеев. Будем завоевывать свою, народную власть.

Кто-то из батраков спросил:

— А если сил не хватит? Гамины, белогвардейцы, свои Цамбы всякие. Снюхаются гады и Японцев позовут…

— Не исключено. И снюхаются, и японцев могут позвать. Но мы позовем на помощь рабочих и крестьян Советской России.

— А придут? — спросил тот же голос, — Придут. Их Красная Армия ставит единственную цель — помочь угнетенным и обездоленным народам в борьбе за освобождение. Главное — самим дружнее взяться. Если других вопросов нет, то предлагаю…

— Есть вопрос!

Все оглянулись на Лодоя. Он, смущенный, стоял у самой двери.

Говори.

— Я убью Цамбу! — выкрикнул Лодой.

Ничего не успел ответить гость. Ответил батрак, стоящий рядом с Лодоем:

— Хо! Хватился. Цамба еще вчера ночью убежал.

— Куда?

— Пойди да спроси.

Сход батраков закончился договоренностью о создании партизанского отряда, а вернее сказать, это уже был сбор партизанского отряда. Здесь решили вопросы о скакунах, которых надо взять в табунах Цамбы, об оружии, о времени выступления.

Прежде чем разъехаться, каждый из батраков подошел к столику и прикоснулся пальцами к листку с Обращением: Прикосновение к документу было выражением согласия с ним, присягой на верность.

Через два дня под командованием Гостя партизанский отряд, состоящий из тридцати семи всадников, напоив коней в Керулене, выступил в поход.

Перед тем как двинуться, командир отряда, с партийной кличкой Гость каждому партизану надел на шею голубой ходак с завязанной в нем винтовочной пулей. Это была молчаливая клятва не щадить жизни в борьбе за свободу своей Родины.

Отряд взял направление на северо-запад, к Алтан-Булаку, чтобы там влиться в Народно-революционную армию Сухэ-Батора.

…Военные ветры подхватили керуленских батраков, а с ними и юного Лодоя, и понесли их по длинным дорогам святой и справедливой войны за счастье народное.

Глава десятая

Юный батрак Лодой и такая же юная батрачка Дарь свою судьбу связали на дороге, по которой их вела Революция.

Морозный декабрь тысяча девятьсот двадцать третьего года. Сто парней и девчонок скачут на запад. Скачут днем, скачут ночью. Спешат. От уртона[7] к уртону.

На уртонных остановках, коротких, — как солдатский перекур — чтобы только немного размяться, выпить по две, по три пиалы горячего чаю и сменить лошадей — уртонные начальники спрашивали:

— Кто вы такие? Откуда скачете? Куда и зачем?

— Ревсомольцы мы, — дружно отвечали ребята, — а скачем из Баин-Тумэнского хошуна в столицу Республики Ургу на третий съезд Революционного Союза молодежи Монголии.

— Доброго пути вам, молодые революционеры!

Сотню юных бойцов-ревсомольцев, избранных на хошунной конференции делегатами съезда, вел секретарь комитета ревсомола Лодой. Немного, всего лишь трое суток, понадобилось юным всадникам, чтобы покрыть расстояние в восемьсот километров.

Старые люди говорят, что женихов в Монголии оценивали прежде всего по тому, как они в седле умеют держаться, как под ними кони идут. Шутка это или не шутка, только Дарь, юная батрачка с берегов синего Буир-Нура, похоже, что жениха себе приглядела именно по этому признаку. Все восемьсот километров она скакала рядом с Лодоем.

И еще старые люди говорят: украшением коня является седло, а украшением жизни — женщина. Для украшения своей жизни Лодой избрал Дарь. В Урге, в дни съезда, они поженились.

Свой медовый месяц молодожены провели в дороге. Сразу после съезда группу ревсомольцев, в их числе были Лодой и Дарь, направили на учебу в Советскую Россию, в Институт народов Востока, на долгих четыре года.

После учебы Лодой стал партийным работником, Дарь — учительницей.

Конец двадцатых, начало тридцатых… Трудные это были годы для страны. Новая жизнь рождалась в муках, в жестокой классовой борьбе. Скотоводы-кочевники радовались, когда началась конфискация имущества богатеев. Они горячо поддерживали предложения об открытии в селах-сомонах школ. Батраки были благодарны, когда революционная власть безвозмездно стала наделять их скотом, отнятым у нойонов и лам.

Среди степняков у Лодоя появилось много друзей. В старых, почерневших от непогод, латаных и перелатаных батрацких юртах его встречали как дорогого гостя. И пусть на столе в этих юртах не часто появлялись кумыс и архи, сушеный творог и жирная баранина, зато вдоволь было сердечности и радушия.

— Что нового? — приезжая, спрашивал Лодой.

— Новостей ждем от тебя. Ты, наверное, привез их полную седельную сумку.

— Ну, сумку не сумку, а кое-что привез.

Проходил на западную, мужскую, половину юрты, садился на низенькую скамеечку или на кошму, подобрав под себя ноги калачиком.

— Все ли здоровы?

— Спасибо, здоровы все.

— Учатся ли дети?

— Учатся.

— Жирен ли скот?

— Жирен…

— Хороши ли пастбища?

Не торопясь пили чай, а вечером под вздохи и сопение овей, живым кольцом обложивших юрту, начинали вести деловой разговор. Лодой рассказал степнякам о городе Ленина, о колхозах и совхозах, которые создавались в Советском Союзе, о новых решениях партии и революционного правительства.

Лодоя слушали. Кому не хочется узнать, что делается в мире? Кому не хочется заглянуть в свой завтрашний день? А то, что разговор шел о завтрашнем дне — никто не мог сомневаться.

Лодою, в недалеком прошлом батраку и сыну батрака, степняки верили. Если человек борется за новую коллективную жизнь, значит она лучше. Кто же будет бороться за худшее? Все это, конечно, так. И все же со старым укладом, привычным, многовековым, расставаться как-то боязно. Кто ее знает, как она, эта новая жизнь, пойдет, в какие узлы начнет завязывать судьбы людские?

Революция совершалась во имя того, чтобы покончить с бедностью. Но бедность пока оставалась. И Лодой знал причины ее. Иной арат в постоянной работе и хлопотах накопит деньжат, приобретет две-три дюжины овец, а подойдет непогодливая зима — сразу лишится всех, потому что укрыть овец на время бурана негде. Другого одолевают вечные несчастья и болезни. У третьего — ртов полная юрта. Со всего круга только к слышишь: «Дай молока. Дай мяса. Дай лепешку». А где взять? Четвертый услышит про водку — слюнки текут, а про работу услышит — будто на шило сядет. Пристрастится такой к горькой — и на все махнет рукой.

Несчастна доля бедняцкая: за ее плечами постоянно ходит нужда, выбиться из которой в одиночку не под силу. Уж что-что, а эго Лодой хорошо знал. В годы своего батрачества он хорошо узнал, в какой юрте тепло, а в какой холодно, кто прав, кто не прав, где справедливость, а где обман. Если ты батрак — нет тебе защиты.

Сейчас времена не те, ну, а бедность-то пока остается. И покончить с нею можно лишь объединившись, создав коллективные хозяйства. Лодой часто вспоминал слова Гостя, вполне применимые и здесь: «Если кричать— то в одни голос, если трясти — то всем сообща».

Да, это была самая правильная правда, найденная Лениным.

Но, создавая колхозы, а курс был взят именно на колхозы, кое-кто, как казалось Лодою, слишком торопился. Не учитывалась ни материальная подготовленность, ни психологическая. Готовя аратов к объединению, надо было повести решительную борьбу с темнотой, невежеством, суевериями, надо было вырвать люден из-под влияния лам, которые выступали воинственными проповедниками седой старины. Траву косить — нельзя. Землю пахать — нельзя. Коней ковать — нельзя. На тракторах работать — нельзя. Учиться — нельзя. Казалось, на всей жизни лежит запрет Всевышнего — нельзя. Попробуй, переступи… А не переступив запретов — нечего и думать о развитии хозяйства.

Так вот и выходило: араты побаивались новой жизни, а Лодой побаивался, как бы слишком не увлечься и не наделать ошибок, строя эту жизнь. Побаивался Лодой и недругов. Люди эти жили в просторных, добротных юртах, владели табунами коней и верблюдов и тысячными отарами овец. Многие из них пока что рядились в мирные одежды и не пытались вступать в споры. Более того, встречая, улыбались, а когда речь заходила о колхозах, нередко поддакивали как бы соглашаясь. Но Лодой знал — это враги, скрытые и жестокие, и они ждут своего часа…

Среди друзей и недругов встречались люди, которые восхищали Лодоя своей мудростью. При всей темени, необразованности, они обладали удивительной глубиной суждений и широтой мысли.

Лодой любил степных мудрецов. Беседуя с ними, он выслушивал суждения о жизни и обогащался сам. Известно же: от лунного света и снег белеет, от мудрого слова и разум светлеет.

Не всегда соглашались мудрые люди с Лодоем, но он знал: они будут размышлять. Знал также, что слова, сказанные им в споре, покатятся по степи. Степь еще не знала ни телеграфа, ни телефона, ни радио. Но случись где-то что-то, через очень короткое время все знали о случившемся. Молва переходила от путника к путнику, от юрты к юрте. Лодою было приятно, когда до него доходило, что «мудрец такой-то в споре о новой жизни согласился с Лодоем. Значит, Лодой вдвойне прав».

От юрты к юрте, от хотона к хотону скакал Лодой, встречая рассветы к седле. Так вот в седле и жил он в те годы и был счастлив. Верил: ему самой судьбой предназначено отвечать на многочисленные вопросы, советовать людям, учить их, спорить, развязывать узелки, которые завязала жизнь.

А в степи мало-помалу начали рождаться колхозы.

Провожая мужа в дальние и ближние дороги, Дарь нередко упрекала его в том, что они почти не видятся. Но спасибо Дари: в ее упреках не было той раздраженности, которую так не любят мужья, а было дружеское участие.

— Лодой, ты извелся весь. Я боюсь, ты скоро совсем забудешь нас с дочерью. Алтан дичиться тебя стала. Ну, погляди, какой отчаянной сорви-головой она растет.

Лодой словно бы просыпался, обнаруживая вдруг, что дочка его научилась и на коне скакать, как заправский наездник, и плести тонкие и крепкие арканы из конского волоса, и читать.

— Да когда же все-это?

В тихие ночные часы, жарко лаская Лодоя, истосковавшаяся Дарь жаловалась:

— Со своими бесконечными поездками в степь ты, наверное, скоро забудешь, что твоя Дарь еще и женщина?

— Не забуду.

— Ты знаешь, что означает слово «Дарь»? Божество, богиня. Да понимаешь ли ты, Лодой, какое богатство тебе досталось — жить с самой богиней. А как ты относишься к ней?

— Как к простой смертной…

— Эх, ты…

— Поверь: только до осени так… Вот познакомлюсь поближе с людьми…

Маленькой ладонью Дарь закрывала рот Лодою, дурашливо трепала за уши, смеялась:

— Помолчи, не верю.

Притворно вздыхала:.

— До осени подожду. У меня терпения много…

Но проходила осень с ее мягким задумчивым шелестом трав, наступала зима с ее ледяным дыханием севера, а Лодой никак не мог исполнить свое обещание. Забот и хлопот не убавлялось. Наоборот, их становилось больше. Степь звала и ждала его. Там, в степи, рождалась новая жизнь, там жили и трудились люди, и им всегда нужна была помощь Лодоя — представителя Народной революционной партии. И Лодой спешил к ним.

Но в тридцать втором году Дарь забеспокоилась не на шутку. Казалось, все было как всегда. С началом лета безлесные холмы и сопки вдруг зажглись яркими огоньками: зацвела кудрявая сарана. Буйно цвели ирисы. Из редкой и жесткой травы начали выглядывать голубенькие глазки незабудок.

Но цветы быстро исчезли. Их сожгло горячее солнце. От жары сгорела и трава на увалах и холмах. Она стала бурой, сухой и колючей. И тогда наружу проступили тоскливые серые камни и желтые песчаные плешины. Однако в долинах рек зелень буйствовала. Тепла и влаги было много.

Колхозы жили по-разному. Одни набирали силу, богатели — таких были единицы, другие хирели. Не было техники, и никто ее дать не мог, не было средств, неумелые руководители вели хозяйство к развалу.

Лодой по-прежнему жил в седле. Каждый раз, уезжая из дому, он ловил на себе тревожный взгляд Дари. Однажды Дарь сказала:

— Я боюсь за тебя, Лодой. Слухи ползут: нехорошие люди в степи появляться-стали. Ты бы охрану брал…

— Мешать будет.

— Говори хоть, куда ездишь.

— Сегодня в «Зарю Востока», к Гостю еду.

Лодой любил бывать в «Заре Востока». Это государственное хозяйство, созданное северо-западнее Баин-Тумэни, стремительно шло в гору. Оно больше, чем другие, получало помощи от государства и средствами, и техникой, и возглавлял его умный и заботливый руководитель, тот самый Гость, что перед Народной революцией по ночам приезжал в юрту к Жамбалу, а потом из батраков создал партизанский отряд и увел его в армию Сухэ-Батора. Настоящее его имя было Тогтох. Но это имя мало кто знал. Гость — и все!

До кооперирования аратов Гость работал на ответственном посту в Министерстве животноводства и земледелия. Когда же стали создаваться колхозы и госхозы, его направили организовывать первый госхоз на востоке страны, или, как сказал министр Чойбалсан, напутствуя Гостя в дорогу, закладывать островок новой жизни, в котором бы рождалось будущее Монголии. Гость на восток ехал с удовольствием: места и люди ему были знакомы.

Каждый раз, приезжая в «Зарю Востока», Лодой находил что-то новое. Построили школу. Создали ферму крупного рогатого скота и выделили дойный гурт. Получили из Советского Союза первые два трактора и автомашину. Впервые сенокосилками стали косить траву и заготовлять сено на зиму; раньше никогда этого не делали, да и не знали, что можно так делать. Гость мечтал построить маленький маслозавод, чтобы на месте перерабатывать молоко на сыр и масло, мечтал о новых тракторах и автомобилях.

Мечты Гостя окрыляли и Лодоя. Он разносил их по всей степи.

На этот раз Лодой собрался к Гостю потому, что получил от него тревожное известие: из госхоза побежали люди, напуганные слухами. Впрочем, ядовитые слухи бродят уже давно.

Как-то зимним вечером они сидели в юрте Гостя и пили чай. К юрте подъехал совсем еще молодой парень.

— Выпив пиалу чая, парень полез за пазуху и вытащил листок бумаги.

— Вот, заявление дарге[8] принес. Из госхоза прошусь.

— Из госхоза? — удивился Лодой.

А Гость нахмурился и грубовато сказал:

— Ты это здорово придумал, табунщик Самбу. Один думал или лама Базардарч помогал?

Парень виновато опустил глаза, прикрыл их длинными девчоночьими ресницами. Лодой обратил внимание на глубокий шрам, пролегающий через всю щеку от брови до нижней челюсти. Спросил:

— Откуда у тебя это?

— С землей поцеловался! — нехотя бросил табунщик и, повернувшись к Гостю, тихо сказал. — Говорят: кто в госхозе останется, того весною «божественные люди» — посланцы самого Будды будут бить раскаленными шомполами, вырывать языки и ослеплять. Как отступников.

— Все это лама и его подпевалы воду мутят, — сказал Гость. — Только нас, брат, не возьмешь на испуг. Пуганые. Тебе же, Самбу, не надо уходить из госхоза. Куда пойдешь? В батраки? Невеселое это дело. В госхозе же мы из тебя большого человека сделаем. Летом пошлем на курсы механизаторов в Улан-Батор. На железного коня пересядешь.

У Самбу разгорелось лицо, засияли глаза. Ничего больше не сказав, он заторопился в степь.

Когда Самбу ушел, Гость поделился своей тревогой.

— А все-таки ламы и нойоны, оставшиеся без имущества, что-то затевают. Слабые люди, религиозные фанатики могут качнуться и побежать…

Лодой пошутил:

— Не видя горы — рано подбирать подол дэли, не видя реки, не надо спешить снимать сапоги.

На это Гость ответил:

— Вам сверху должно быть виднее. Но смотрите — не проглядите. Знаю: завоеванное нами никакие черные силы не отнимут, но напакостить могут изрядно.

Зима прошла спокойно, если не считать отдельных случаев угона скакунов из молодого госхоза. Весна прошла тоже спокойно. Лодой даже как-то подумал о Госте: «Стареть, видимо, стал боевой друг. Слухам верит. Страх появился. А у страха, известно, глаза велики». Нехорошо подумал. А потом клял и винил себя за легкомыслие, за ротозейство, за неумение смотреть! вперед.

Выехать в «Зарю Востока» Лодою не удалось, задержали неотложные дела. Из ЦК позвонили и потребовали срочно создать из членов партии и ревсомольцев боевые отряды, вооружить их, привести в боевую готовность и установить связь с местными воинскими частями — в разных местах страны вспыхнули ламские восстания.

До поздней ночи работал Лодой. Добравшись до юрты, упал в постель. Заснул сразу, как засыпают сильно уставшие молодые люди.

Лодой не слышал, как на взмыленном скакуне к его юрте подскакал всадник, как тяжело этот всадник сполз с седла и нетвердой походкой шагнул в дверь, открытую Дарью.

— Спит? — спросил ночной гость.

— Только лег.

— Будите даргу.

Дарь растолкала Лодоя.

Лодой опустил ноги с кровати, протер глаза и узнал табунщика из «Зари Востока» — того самого парня, что п-росил зимой отпустить его из госхоза.

— Что случилось? — спросил он, хотя тревога уже пронзила его сердце.

— В госхоз пришла банда Дамбы. Гость-гуай[9] разорван конями…

— Что?! — закричал Лодой.

Но табунщик не ответил. Ухватившись правой рукой за спинку кровати, он тихо сползал на пол. К нему подбежала Дарь, пытаясь удержать парня, она схватила его за левую руку и вскрикнула:

— Он ранен, в него стреляли!

В народе есть поверье: с человеком, с которым ты не хочешь встречи, обязательно встретишься три раза.

У Лодоя с Цамбой было три встречи. Первая — это когда он, еще совсем мальчишка, боролся с Цамбой и когда узнал страшную весть о гибели отца. Лодой тогда поклялся убить Цамбу. Это велела сделать ему память о матери и брате, память об отце, загубленных Цамбой. Лодой не мог себе представить, как это можно жить с убийцей под одним небом, ходить по одной земле, дышать одним воздухом, И когда, казалось, час возмездия и мести настал — Лодой получил оружие и боевого коня, — Цамба бесследно исчез.

Говорили разное: одни — что убежал в Маньчжурию, другие — что скрывается в пустыне Гоби. Но в это мало кто верил. Цамба не тот человек, чтобы бросить тысячные отары овец и убёжать. Самое верное было предположить, что он подался в Ургу, на службу к новоявленному «повелителю» Монголии — барону Унгерну.

Долг остался неоплаченным, и Лодой переживал это.

Вторая встреча произошла в памятный июльский день 1921 года, когда, сбив заслоны противника, Вторая Сретенская кавалерийская бригада и отряд красной монгольской конницы вступали в столицу республики Ургу. Встреча эта была настолько внезапной и неожиданной — столкнулись лицом к лицу на улице — что Лодой растерялся. Воспользовавшись минутным замешательством юного красного конника, Цамба улизнул. Потом перекрыли весь квартал, обыскали каждый двор, но напрасно. Цамба словно провалился.

И, наконец, состоялась третья и последняя встреча. Через одиннадцать лет. Из глубин Восточной Гоби Цамба привел на Керулен банду из разного сброда: недобитков первых лет революции, кулаков и лам. Здесь, на Керулене, к банде присоединились те, в глазах которых Лодой не раз замечал затаенную жгучую ненависть…

Заклубилась дорожная пыль под копытами скакунов, застонала степь. Бандиты охотились за партийными работниками, за депутатами Великого Народного хурала, за всеми, кто поддерживал и строил новую жизнь. Особенно свирепствовали ламы, эти слуги господни, полномочные представители Будды на земле, проповедники покорности и смирения.

Бандиты захлебывались в крови. Цамба наслаждался пытками. Он привязывал. свою жертву к столбу, топором рассекал грудь. Отшвырнув топор, разворачивал. ребра и вырывал сердце — живое, горячее, оно трепыхалось в кровавых ладонях зверя. А когда затихало, Цамба ударом ножа рассекал его и брызнувшей кровью окроплял свое черное бандитское знамя.

Недолго пришлось гулять банде по степным просторам. Окруженная кавалерийским отрядом цириков и отрядом Лодоя, собранным из партийцев и ревсомольцев аймачного центра, прижатая к монастырским стенам Араджаландахида, банда была прикончена. Вся полностью. Но и здесь, бросив свой сброд, Цамба пытался улизнуть. На сей раз не удалось. Его сняла с седла тугая петля аркана.

Лодой увидел Цамбу мертвым.

Глава одиннадцатая

На советско-германском фронте дела шли худо. На севере немцы подошли к Ленинграду. На западе рвались к Москве. На юге захватили всю Правобережную Украину. Советскими войсками оставлены Днепропетровск, Запорожье, Херсон. Где-то далеко в тылу у врага осталась сражающаяся Одесса. Угроза нависла над Донбассом, над Крымом. Происходит что-то. непонятное, страшное. Советская Армия, истекая кровью; отступает. А враг рвется в глубь Советского Союза. И где, когда будет остановлен — неизвестно.

Лодой постоял у карты, занимающей всю стену кабинета, и побрел домой. Болела голова. Сказывалось, видимо, то, что накануне мало спал, вернувшись из командировки перед рассветом, и то, что день был напряженный. Сказывались и последствия ранения и тяжелой контузии на Халхин-Голе. Раньше, до Халхин-Гола, такой сильной усталости он не знал.

Лодой пытался выглядеть бодрым, но никуда не спрячешь предательскую синюю жилку, которая, вздувшись, билась на левом виске, и никуда не скроешь левое верхнее веко, которое нет-нет да и начинало дергаться.

Поужинали с дочерью наскоро: съели по куску бараньего мяса, по пресной лепешке, выпили по две пиалы густого зеленого чаю. Веко перестало дергаться; зеленый чай вроде бы снял усталость.

— Алтан, ты не передумала со своим новым назначением? Несусветная даль, люди незнакомые, юрта… — спросил Лодой. Спросил не потому, что надо было спросить, а просто чтобы перекинуться словом. А то сидят, как сычи, и помалкивают.

Алтан-Цэцэг подняла удивленные глаза на отца и не то с упреком, не то с обидой сказала:

— Ты, как Ванчарай, папа.

— Сильно отсталый? — усмехнулся Лодой.

— Немножко отсталый, — ответила дочь, не приняв шутливого тона.

Лодой знал, почему Алтан-Цэцэг так сказала. Ему передали разговор начальника сельскохозяйственного управления c дочерью, когда та второй раз пошла получать новое назначение. Ванчарай попытался и, надо полагать, не без умысла все же отговорить Алтан-Цэцэг от поездки «в глушь», и снова предлагал остаться здесь, в управлении.

— Не пойму одного, — убеждал Ванчарай, — партийный руководитель Лодой, отец твой — умный, а делает глупости. Ну, как это так: единственную дочь, которая, может быть, еще и ума-разума не набралась, вдруг отправлять в степь? Говорю это из самых добрых побуждений, из чувства глубокого уважения к Лодою.

— Не отправлять, а отпускать, — возразила Алтан-Цэцэг.

— Что в лоб, что по лбу — одинаково. Но не в этом дело. Степь не любит слабых и неподготовленных. У птицы должны быть крылья, у человека — сила.

— Откуда дарге Ванчараю, — насмешливо спросила Алтан-Цэцэг, — известно, что у меня или у Ванчарая-младшего (на сына намекнула — выпускника ветеринарного отделения), у некоторых других нет ни крыльев, ни силы, а у тех, кто едет, есть?

«Нет, эта дерзкая девчонка не научилась смиренно исполнять самый высокий и, самый древний закон монголов — свято почитать и слушать старших. Ох-хо-хо — времена пошли!»

Ванчарай начал сердиться. Его узкие глаза настолько сузились, что стали похожи на лезвие бритвы. Но Ванчарай умел сдерживать себя, хотя, разговаривая с кем-то другим, он грохнул бы сейчас по столу кулаком и живехонько выставил бы за дверь. А тут не выставишь — дело придется иметь с самим Лодоем, которого он побаивался.

Ванчарай попытался даже улыбнуться, но улыбка получилась кривая.

— Удивляюсь я, глядя на вас, молодых, — успокоившись, продолжал он. — Из культурного центра, из теплой и светлой квартиры вы бежите в дикую степь, в юрту. Что это — зов предков? Не-ет, красавица, насколько я понимаю, это что-то другое. Вам, молодым, глаза и разум застила слава советских комсомольцев: все обновлять, все перестраивать…

— Вы повторяетесь, дарга Ванчарай, — со злой решимостью оборвала Алтан-Цэцэг, и напомнила о разговоре, который состоялся в этом кабинете сразу после окончания техникума.

— Что ж, повторенье — мать ученья, — как-то совсем добродушно ответил Ванчарай. В его глазах-щелочках появились даже смешливые светлячки. — Мы — кочевники, — Ванчарай теперь явно наслаждался своим собственным величием и мудростью. — И у нас, монголов, действительно зов предков силен. Если бы вы, молодые, следовали этому зову…

— А куда этот зов? — наивно спросила Алтан-Цэцэг.

Ванчарай задумался. «Надо дать достойный ответ дерзкой девчонке». Подвоха в вопросе ему не почудилось. Но Ванчарай не успел додумать. Алтан-Цэцэг снова спросила:

— Зов куда — к Чингис-Хану, к Тамерлану, к Батыю? Вот никогда не думала, что дарга Ванчарай — такой отсталый человек. Более отсталый, чем даже моя бабушка.

На этот раз Ванчарай не сдержался. Он еще никогда не слышал такого оскорбления.

— Поезжай! — свирепо закричал он. — Поезжай! Посмотрю, какие солнечные города в степи ты будешь воздвигать!

Опомнился, остановился и, как бы извиняясь, сказал:

— Я и сам против этих юрт, против кочевья, против дикой отсталости. Но… малахаем ветра не поймаешь и за край степи не заглянешь.

Вот какой разговор состоялся у Алтан-Цэцэг с Ванчараем.

— Так ты говоришь, — снова вернулся Лодой к своему вопросу, — я все же на Ванчарая похож? Тоже «более отсталый, чем наша бабушка?»

— Я пошутила, папа, — Алтан-Цэцэг рассмеялась, обвила руками крепкую шею отца и щекой прижалась к его щеке. — Ты у меня хороший, хороший, как… мама.

Лолой вздрогнул и застыл, не дыша. Его словно током прошило.

Алтан-Цэцэг почувствовала, что своей невольной лаской (не привык к ласкам отец) и упоминанием о матери она разбередила отцовскую рану, вывела его из привычного состояния душевного равновесия.

— Прости меня, папа, — тихо и виновато сказала Алтан-Цэцэг и отошла. Ее сердце вдруг наполнилось какой-то глухой и неясной тревогой.

— Ты устал, папа, иди отдохни.

Лодой молча поднялся и, шаркая ногами, побрел в свою комнату.

В постоянных делах, в хлопотах и заботах, в бесконечных командировках у секретаря аймачного партийного комитета Лодоя как-то не нашлось времени подумать о дочери. Лодой не заметил даже, как выросла она. Он-то считал ее подростком, которому нужна поддержка отцовской руки и отцовского плеча. Оказывается, ошибался. Дочь стала взрослой. Прозрение это пришло после выхода Алтан-Цэцэг из больницы, когда он, Лодой, начал с пристальным вниманием приглядываться к дочери. И чем больше приглядывался, тем больше понимал: дочь действительно выросла. Кроме того, он открывал поразительную схожесть дочери с матерью, сходство во всем: в разлете бровей и красивом изгибе длинной шеи, в глубоком и чуть восторженном взгляде, в легких и порывистых движениях (потом они станут мягче, женственней), даже в походке. Лодой открывал сходство и в характере и в ранней самостоятельности. Закончив техникум, даже не посоветовавшись с отцом, дочь самостоятельно приняла решение о работе. Лодою от этого было и обидно, и неловко. Но пришлось мириться.

Когда начальник аймачного сельскохозяйственного управления Ванчарай доложил о распределении выпускников техникума по хозяйствам, доложил, что пятерых из двадцати одного, в том числе и Алтан-Цэцэг, как наиболее подготовленных, необходимость заставляет оставить в аймачном центре, Лодой не только не рассердился, а принял, как само собой разумеющееся, в глубине души даже порадовался такому решению. «Ну, куда ей ехать… Несмышленая девчушка еще…» И другое: в доме должна быть хозяйка. Дом без хозяйки — сирота. Словом, молчаливо согласился с Вайчараем. Он не догадался или не счел нужным спросить саму Алтан-Цэцэг, что она думает о своем назначении.

А думала она оказывается по-своему. И добивалась. Когда Лодой узнал об этом, ему стало стыдно за себя.

Позднее, после выхода из больницы, поговорив с Алтан-Цэцэг, как со взрослым и равным себе человеком, Лодой про себя похвалил дочь и даже порадовался, что ее юность в чем-то повторяет и его, Лодоя, юность. Как он мог забыть о том вечном, неистребимом чувстве, которое зовет молодежь в дальние дороги?

«Руки у них до седла не достают, а они их до неба пытаются дотянуть». Это по-Ванчараю. Хитрец этот Ванчарай. Коль дочь самого секретаря партийного комитета оставлена в аймачном центре, то почему не оставить великовозрастных чад других ответственных работников? Почему не оставить сына? Оставил и сына, пристроив его в заготовительную контору.

Дочь открыла глаза Лодою на «распределительную махинацию» Ванчарая. Пришлось махинатора пригласить на бюро, по-партийному поправить его и заново пересмотреть распределение молодых специалистов.

Пришлось признать и свою вину. Урок на будущее!

«Ты у меня хороший. Хороший, как… мама».

«Нечего сказать, хороший, — Лодой лежал с закрытыми глазами, хотел заснуть, но сон не приходил к нему, — хороший, как… мама». Как ей сейчас не хватает матери… Не вспомнить — невозможно. Но жить одними воспоминаниями — тоже невозможно.

В июле тысяча девятьсот тридцать девятого года батальонного комиссара из шестой монгольской кавалерийской дивизии Лодоя японская пуля вышибла из седла. С перебитыми руками, с прострелен ной грудью он лежал на ничейной полосе.

Русский воин по имени Иван беспощадным пулеметным огнем отсекал путь самураям к Лодою. Другой русский вопи, может быть, тоже Иван, молодой безусый парнишка, пополз и выволок Лодоя с ничейной полосы, выволок из-под самого коса японцев,

В Тамцаке, в полевом госпитале, Лодоя разыскала дочь, пятнадцатилетняя Алтан-Цэцэг. Она принесла страшную весть о гибели матери. Дарь — в тридцать девятом она работала председателем аймачного женского совета — сопровождала караван верблюдов, который шел на фронт с подарками, собранными для советских и монгольских воинов женщинами аймака. Под Тамцаком, уже во фронтовой полосе, на караван налетели японские самолеты и разбомбили его. Дарь, мирный человек, мать, свою смерть приняла, как воин, и, как воин, со всеми почестями была похоронена в неоглядной ковыльной степи.

Алтан-Цэцэг тоже сопровождала караван. Мать, собираясь на Халхин-Гол, взяла с собой дочь потому, что бабушка в это время гостила в Улан-Баторе у подруги, а оставить девочку в городе по боялась: город японцы бомбили. Посчитала, что взять в собой безопасней.

Девочку оставили при госпитале. Она помогала санитаркам ухаживать за ранеными. Общительная я сноровистая, сна выполняла несложные поручения врачей и сестер, Она писала письма к родным и невестам под диктовку бойцов-цириков, которые не могли писать сами. В грустные вечерние часы бойцы нередко просили Алтан-Цэцэг что-нибудь спеть или рассказать, Алтан-Цэцэг не отказывалась. Не сильный, но чистый и звенящий, как горный ручеек, голос ее звал бойцов к жизни, приглушая их боль и тревогу.

Алтан-Цэцэг любила рассказывать услышанные от матеря красивые легенды и сказки про сильных и мужественных баторов, которых за смелость и отвагу приветствуют орлы в синем небе, которых ласкают вольные степные ветры.

Лодой помнит, как поразила его товарищей по несчастью одна легенда ясностью слов и мудростью мысли.

…Злой дракон разгневался на людей и сказал: «Я вас заставлю всех умереть медленной и мучительной смертью. Он дохнул на Солнце — и Солнце заледенело. Дохнул на Землю — и Земля покрылась льдом на долгие годы.

Без пищи и крова ходили по земле люди и плакали, прося о пощаде, а злой дракон только смеялся в ответ. Но нашелся батор, который решился избавить людей от беды. Он вынул из груди горячее сердце, приложил его к холодному Солнцу — и Солнце вдруг засияло! Лучи его были такие жаркие, что испепелили дракона и растопили на земле лед…

В этой легенде Лодой нашел образное объяснение событий, которые произошли в его стране, на его земле. Что было бы с Монголией, с маленьким монгольским народом, если бы не Советская Россия, не великая страна Ленина, которая своим горячим сердцем отогрела Солнце? Лучи ленинской правды «испепелили дракона и растопили на земле лед…»

…Однажды старый воин, выписываясь из госпиталя, сказал Алтан-Цэцэг:

— Спасибо тебе, дочка. Своими песнями и рассказами ты помогла мне выжить.

Кто знает, может быть, и ему, Лодою, в то тяжелое лето дочь помогла выжить и подняться на ноги.

Степные звезды начинаются с земли. Они похожи на светлячков. Их можно пригоршнями брать, если… если успеть к рассвету добежать до горизонта, от которого звездные россыпи начинаются.

А почему бы и не добежать? Счастлива юность, ей кажется все возможным и все под силу.

Собираясь в дальнюю дорогу, Алтан-Цэцэг находилась в том праздничном, ослепительно ярком настроении, словно ей засветило полуденное солнце. Ей, ее поколению, вступающему в жизнь, было, совершенно ясно все. Этим поколением владело счастливое чувство великих надежд и великих свершений.

В последнее время Алтан-Цэцэг заметно посвежела и похорошела. От больничной худобы и бледности не осталось и следа. Сказались покой и свежий воздух. Более двух недель она прожила у бабушки на Керулене. Глаза ожили, они теперь смотрели уверенно и прямо. Как-то, уже перед самым отъездом, выглянув в окно, Лодой залюбовался дочерью. Алтан-Цэцэг, хлопнув калиткой, вышла на улицу. Ветер-степняк подхватил и затрепал ее косу. Широкий и легкий тэрлик облепил ее ноги. Она подняла к солнцу загорелое лицо и сверкнула белозубой улыбкой. Заплясал, запарусил шарф на шее. Концы шарфа, будто крылья, разлетелись по сторонам. Она шагнула навстречу ветру, гордая и независимая.

«Девочка выходит в путь», — с грустью и радостью подумал Лодой. И мысленно благословил ее, как принято благословлять исстари: «Пусть счастливой будет твоя дорога, дочь!»

Собраны и уложены в дорожный чемодан вещи. Взяты учебники — могут пригодиться на первых порах. В чемодан легла фотография матери. В кармане — путевка-направление в «Дружбу» — далекое сельскохозяйственное объединение на Халхин-Голе. Что еще? Кажется, все. Впереди — дорога и новая жизнь. Самостоятельная. Подумаешь о ней, и дух захватывает, как захватывает у ребенка, которого впервые посадили на лошадь, дали в ручонки повод и сказали: «Ну, трогай!» И восторг, и радость, и жуть!

Тревожил и немного омрачал настроение предстоящий разговор с отцом. И все же Алтан-Цэцэг набралась духу.

— Папа, я хочу рассказать…

Давно ждал отец этого разговора и хотел, чтобы дочь начала его сама.

— Если считаешь нужным, — Лодой вдруг почувствовал, что волнуется. Он низко наклонил голову, и присел к столу.

Заволновалась и Алтан-Цэцэг, густой малиновый румянец обжег шею.

— Весною во время шургана я нашла в степи занесенного песком и снегом русского солдата. Он был чуть жив.

И, ничего не тая, уже спокойно рассказала о Максиме и о себе.

Отец молчал. Он вдруг вспомнил тот клочок халхин-гольской земли, на котором лежал израненный, вспомнил русского солдата, совсем молодого парня, который не думая, что сам может быть убит, вытащил Лодоя из-под огня японцев, спас его. «Молодец, дочка! Ты вроде вернула отцовский долг», — с благодарностью подумал Лодой.

За окнами стремительно сгущались сиреневые августовские сумерки. Предметы в доме — шифоньер, книжный шкаф, стулья, цветы — теряя свои очертания, расплывались. Скоро мягкая темнота, словно ночная птица, накрыла и обняла отца и дочь своим широким крылом.

— Папа, у меня будет ребенок….

— Я это знаю, дочь. Мне доктор сказал… — Лодой тяжело поднялся со стула. Подумал: «Как ей не хватает сейчас матери». Тихо добавил:

— Ты самостоятельный человек, Алтан.

У Алтан-Цэцэг с души свалился камень — она «самостоятельный человек!» После этого короткого разговора с отцом, умным и добрым, она вдруг почувствовала себя свободной, как ветер-степняк, и счастливой, как песня.

«Максим, ты слышишь?»

Сна бросила руки за шею, сцепила их в замок под затылком, запрокинула голову, закружилась по комнате и радостно, от всей души, впервые за много недель, запела:

Ой ты, песня, песенка девичья,

Ты лети за ясным солнцем вслед…

В дверь постучали. Вошла соседка — Лидия Сергеевна Леднева. Лодой пригласил ее на праздничный ужин, устроенный по случаю отъезда дочери. Переступив порог, гостья в нерешительности остановилась:

— Думала, застану слезы, а тут песня. Хорошо.

Ужин удался на славу: и хозяева, и гостья были в том радостно-приподнятом настроении, какое бывает, когда за столом собираются близкие люди. Лодой, наблюдая за Лидией Сергеевной, про себя отметил ее завидную выдержку. Он знал, что муж Лидии Сергеевны на фронте, а вести с фронта шли худые. Лишь изредка на лице гостьи, в ее темных глубоких глазах мелькала тень сильной тревоги. «Ранняя густая седина, — отметил про себя Лодой, — не бывает при беззаботной и безоблачной жизни».

Прощаясь, Лидия Сергеевна преподнесла подарок Алтан-Цэцэг: кораблик-парусник. Напутствуя сказала: — Пусть ветры странствий наполняют паруса…

Часть вторая

Глава первая

Алтан-Цэцэг получила письмо от Лувсана, ее однокашника по техникуму.

Лувсану ни одного дня не пришлось поработать по своей специальности. Еще до окончания техникума, почти накануне государственных экзаменов, его призвали в армию и направили на учебу в Высшее военное училище, в Советский Союз. Провожали парня всем техникумом. Мальчишки завидовали. А Лувсан не скрывал радости. Лицо счастливца блестело, словно смазанное растопленным бараньим жиром.

Лувсан разыскал ее адрес. И вот письмо — длинное и немножко сумбурное.

«Милая Алтан, здравствуй!

Во-первых, позволь мне от всей души поздравить тебя с успешным окончанием учебы и, во-вторых, пожелать попутного свежего ветра.

Вспоминаю наш техникум — всех ребят и девчонок. И так живо представляю себе одну картинку, одно событие, что кажется, произошло все вчера. Мы сидим на ревсомольском собрании. Обсуждается проступок Ванчарая-младшего, сына высокого начальника. Он избил девушку за то, что она не захотела с ним дружить. Не могу понять таких типов вообще. Ну, как можно угрозами или кулаками заставить дружить человека, который тебя не уважает. Не те времена. Русские говорят: «Насильно мил не будешь».

Па собрании я наблюдал за тобой. Сколько в тебе было негодования, презрения и боли оттого, что на свете есть еще такие подлые люди. Ты, помню, назвала Ванчарая-младшего нойоном-князьком и предложила исключить его из ревсомола и выставить из техникума. Из ревсомола его исключили, а в техникуме оставили.

Ну, ладно, все это между прочим.

От ребят узнал, что ты живешь теперь на Халхин-Голе — на самом краю нашей родной монгольской земли и работаешь в «Дружбе» — сельскохозяйственном объединении, названном в честь победы, добытой в жестоких боях два года назад. Почетно это!

Я не спрашиваю, что заставило тебя ехать так далеко от дома — долг или желание посмотреть другие места. Наверное, не ошибусь, если скажу: и то, и другое.

Прихалхинголье — это не то, что, скажем, Восточная или Южная Гоби, где зимой собачьи морозы, а летом от жары плавится само небо, где нет воды и постоянно дуют свирепые ветры, нагоняя тоску. Не зря старики говорят: чем родиться в Гоби человеком, лучше родиться в Хангае быком. Впрочем и неуютная Гоби — наша родная земля. И нам, может быть, даже нашему поколению придется осваивать и обуздывать эту самую Гоби, Если, конечно, не помешают враги. Кстати, не беспокоят ли они? Время сейчас такое, что от них можно ожидать самого худшего. Самураи!

Ладно, это между прочим.

В новой обстановке тебе — сужу по своему маленькому опыту — приходятся, видимо, туговато. Незнакомые люди, незнакомые места и прочее. Советую по-дружески: будь, как всегда, терпелива и бодра. Ты это умеешь. Не вешай нос. Ну и, конечно, не задирай его сверх нормы. Держись с людьми просто. Дружи с ними Русские говорят: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». Хорошо иметь друзей, много друзей. А из них самого-самого бесконечно дорогого, который лучше всех.

Имеешь ли ты такого?

Если не имеешь, то жди, обязательно жди. Он появится. В тебя, милая Алтан, в техникуме многие влюблялись, только ты почему-то не замечала…

Не тоскуй. К черту тоску! Ну, это я, видимо, зря пишу. Ты всегда была человеком веселым и жизнерадостным. Таким, полагаю, и осталась.

Дорогая, Алтан! Ребята пишут, что ты долгое время болела. Что с тобою случилось? И еще: что ты никому не пишешь писем. Обижаются на тебя.

…Вот сейчас я почему-то вспомнил твой шарфик голубой. И открытые с длинными-длинными ресницами глаза. И песни, которые ты любила и умела петь. На душе сразу стало тепло, на стихи потянуло. Будет время — обязательно напишу стихи о девушке, уехавшей в далекую, далекую степь — к синему Баир-Нуру, к неспокойному Халхин-Голу. Девушка живет у реки с тальниковыми берегами в маленьком поселке. Девушка тоже маленькая, а вот сердце у нее большое. Над головой ее, над берегами реки, изрытыми окопами, над холмами с братскими могилами постоянно шумят ветры, в которых звучит песня. Девушка прислушивается. Она слышит голоса павших на поле брани. Павшие завещают построить на этих берегах новую, счастливую и красивую жизнь. Девушку зовут Алтан-Цэцэг — Золотой Цветок… Мне приятно сознавать, что на свете есть… Золотые Цветы.

А теперь одну строчку о себе, о своей жизни. Учусь в большом и красивом городе Союза. Занятия, идут нормально: без передыху, по многу часов. Время так велит. Мои русские друзья о страшно трудной курсантской жизни говорят непременно с шуткой-прибауткой: «Через день — на ремень, через два — на кухню!» Так и живем. Завидую я русским парням — они какие-то двужильные. И неунывающие. Готовы заниматься сутками, только скорее бы закончить училище, только скорее бы в бой. Тут и убеждаешься: таких людей никакой враг не победит.

На этом заканчиваю письмо. Желаю много удач в работе. Желаю счастья.

До свидания

С приветом будущий летчик и твои друг Лувсан».

Алтан-Цэцэг и Лувсан не были близкими друзьями в техникуме. Правда, не встреться на пути-дороге Максим, возможно, они и нашли бы друг друга. А сейчас поздно. Алтан-Цэцэг не приняла дружбы Лувсана. Не могла. И потому не ответила на его письмо, как впрочем не отвечала на письма и других ребят.

Лувсан прислал второе письмо, такое же длинное, только, пожалуй, с большим количеством многоточий и восклицательных знаков. Но и оно осталось без ответа. Лувсану ничего другого не оставалось, как перестать писать.

А может, ему, живущему вдалеке от родной земли, нужно было всего лишь теплое слово участия? Кто не знает, как тоскует солдатское сердце о родных краях.

Однажды Тулга, новая подруга Алтан-Цэцэг, зная о письмах Лувсана, спросила:

— Тебе не кажется, Алтан, что ты поступаешь жестоко?

— Нет, не кажется.

— А парень он, судя по письмам, умный и добрый.

— Возможно…

Алтан-Цэцэг ждала писем от Максима и верила, что они придут.

Глава вторая

Верила, ждала и писала. Писала много, чуть ли не каждый день. Это был ответ, но ответ на… не полученные письма друга, дневник не дневник. Скорее всего, пожалуй, письмо, которое постоянно увеличивалось, письмо с продолжением.

В своем письме Алтан-Цэцэг старалась насколько возможно подробно рассказывать о прожитых днях, о событиях, о встречах, о новых друзьях-товарищах, о радостях своих и печалях. Она мечтала: как только получит от Максима весточку, сразу же отправит ему целую повесть о своей жизни.

Что там было за тонкой войлочной стенкой юрты — хлестал ли ночной ливень, гулко ли ударял ветер, словно кто большими кулаками колотил по юрте, и юрта от этого вздрагивала, стучали ли копыта испуганного кем-то табуна лошадей — не все ли равно? Ее ничто не отвлекало. Она смотрела перед собой — сквозь предметы, сквозь стенку юрты, сквозь ночь — куда-то далеко, далеко. Она была как бы в замкнутом кругу, в который никого не пускала, была наедине с ним, с Максимом, и слышала только его голос.

На столике беспокойно метался светлый язычок свечного огарка.

Иногда просыпалась подруга Тулга. Сонно потягиваясь и зевая — «Ой, какой сон не доглядела!»— спрашивала:

— Ты все еще не спишь, Алтан?

— Не сплю, Тулга.

— Все думаешь о нем и все пишешь ему?

— Все думаю и все пишу.

— Счастливая ты, — поворачивалась на другой бок, усмехалась. — Ну, пиши… как тот летописец из «Бориса Годунова»: «Еще одно последнее сказанье — и летопись окончена моя…»

И тут же засыпала.

Письмо-дневник Алтан-Цэцэг

1

Здравствуй, далекий мой друг Максим!

Вот уже несколько дней я нахожусь на самом краю монгольской земли — в сельскохозяйственном объединении «Дружба», где мне придется жить и работать. Подъезжая к поселку, я пыталась разобраться в непонятном чувстве какого-то тревожного ожидания и грусти. Не сразу, но поняла: тревожное ожидание — это то естественное чувство, которое возникает, видимо, у всех, кто встречается с новым и незнакомым. Появляются сто вопросов: как тебя встретят, как сойдешься с людьми, как пойдет твоя работа? Ну а грусть — о прошедшем и привычном.

Поселок маленький: рубленый домик-конторка, десятка два юрт, какие-то стайки-котоны. Люди все заняты своей работой. До меня никому нет дела. В душе — разочарование, тоска смертная, одиночество. «Зачем приехала?» Подумалось: «Отцу бы написать». Но как напишешь? На прощанье отец сказал: «Слезливых писем не пиши. Не маленькая».

Под вечер из степи приехал председатель объединения. В контору прошел такой строгий — не подступись. Человек он не старый, почти молодой. Я уже знала, что два года назад он воевал в этих местах. Ото лба через бровь и всю щеку до нижней челюсти у него пролег красновато-фиолетовый шрам. Наверное, отметина войны.

Слова председатель не говорит, а рубит. Когда прочитал мое направление, рубанул:

— Ты — третья!

«Грубиян, — про себя отметила я. — И сердитый верблюд».

Верблюдом назвала не случайно. Если разозлишь верблюда, то своего обидчика он наказывает плевками.

Во всю стену председательского кабинета висит школьная карта Советского Союза, точно такая же, как в кабинете отца. В простенках — портреты Ленина и Сухэ-Батора. Тоже как в отцовском кабинете.

— За неделю до тебя приехали сын Ванчарая, ветеринар и учительница Тулга из Улан-Батора. Жить будешь с Тулгой, четвертая юрта от конторы.

Председатель нетерпеливо постучал костяшками пальцев по столу. Потом хмуро спрашивал о совсем необязательных вещах и надолго замолкал, о чем-то раздумывая. Во время пауз я думала о Ванчарае-младшем. Какая злая ирония: придется работать рядом с человеком, которого в техникуме не могла терпеть.

Мои невеселые мысли прервал резкий, как удар кнута, председательский голос, от которого я вздрогнула:

— Война! Война идет! От моря до моря. Фашисты рвутся к Москве, к Ленинграду!..

И поднялся. Мне стало неловко, вроде я в чем-то была виновата.

— Работать надо! От зари до зари. И чем возможно — помогать! — и председатель показал на карту Союза.

«Хороший вы человек, Самбу», — вдруг подумала я и, наверное, улыбнулась, потому что он тут же хмуро спросил:

— Чего смешного?

— Работать будем! — весело ответила я, и на душе стало легко, даже радостно. Сразу же прыг-скок — к реке.

Река была тихая, задумчивая, с отблесками закатного солнца. К воде склонялись плакучие ивы.

Максим, помнишь:

Выходила, песню заводила,

Про степного, сизого орла…

На глаза, кажется, слезы набежали.

24 августа.

2

Из города привезли большую юрту. Ставили ее торжественно. Председатель Самбу и парторг Жамбал крепкими сыромятными ремнями связали все двенадцать решетчатых звеньев-ханов. Потом на ярко-красных жердях-унях подняли круг-тоно. Остов одели в кошму. Поверх обтянули тонким белым брезентом. У входа на шесте подняли государственный красно-синий флаг. Внесли в юрту и расставили тоже привезенные из города столики и скамейки. После этого председатель объявил:

— Школа готова!

Подозвал Тулгу, добавил:

— Принимай, хозяйка!

В тот же день рядом поставили еще три юрты шестиханные, юрты-общежития. В них будут жить дети чабанов и табунщиков, постоянно работающих в степи.

Тулга объехала все стоянки животноводов, переписала детей-школьников. Теперь ей остается ждать начала занятий.

На второй или третий денься поехала на молочную ферму знакомиться с доярками. Тулга напросилась со мной.

Ферма — несколько юрт и коровник — стоит в десятке километров от поселка, на высоком берегу Буир-Нура. Когда выехали на берег — дух захватило от простора. Озеро цветом похоже на небо — такое же голубое и где-то там вдали сливается с небом. Некрупные волны тихо и ласково плещут на золотые буир-нурские берега, напоминающие чем-то прилегших отдохнуть верблюдов. А может, и в самом деле это верблюды? Пришли из далекой пустыни усталые, попили воды дай прилегли. Пусть подремлют…

Мне стало немножко грустно. Захотелось плакать. Здесь на берегу Буир-Нура родилась моя мама. Вспомнила стихи Нацагдоржа о матери:

… Красавица степей монгольских

Меня ты пеленала, мать.

Руками белыми своими

Мне колыбель качала, мать.

Ты голосом своим чудесным

Мне тихо напевала, мать,

Словами мудрыми своими

Меня ты научила, мать…

«Мама, мама… Здесь же, в прихалхингольской степи, ты закончила свой путь, не дождавшись, когда к твоей дочери придет сказочный батор с Севера. Пришел он, мама! И ушел…»

Тулга принесла в ладонях буир-нурской воды и плеснула мне в лицо. «Не грусти, не тоскуй», — и рассмеялась. Славная девушка Тулга.

…Подходя к коровнику, я услышала песню. Молодой девичий голос звенел так задорно и с такой страстью, что я невольно остановилась в воротах и залюбовалась. Девчонка, бросив мимолетный взгляд в мою сторону, с еще большим азартом продолжала песню, в ее маленьких руках быстрее заходила огромная лопата. Певунья убирала навоз.

Но вот закончилась песня. Девушка рукавом смахнула капельки пота со лба и оперлась подбородком на черенок лопаты. В темных живых глазах — любопытство и вопрос: «А ты зачем сюда приехала? Не песни ли слушать?»

— Весело работаете, — от души похвалила я.

Девушка смутилась: малиновая краска залила ее круглое и смуглое лицо с припухшими губами. Она щурилась на ярком солнце, и от этого взгляд ее казался озорным.

— Цогзолма работает веселее!

Цогзолма… Какое прозрачное и теплое имя. В нем есть вкус ветра и степи. И еще — трепет огонька. Цог — огонек.

Я поглядела на маленькие, еще не успевшие загрубеть руки, на огромную лопату, на кучу подобранного навоза, невольно спросила:

— Трудно?

— Легко! — певуче ответила девушка и улыбнулась. Подумала чуть, подтвердила:

— Правда, легко. А вот поработаю столько же, сколько Цогзолма, еще легче будет… Она с первых дней на ферме, две весны уже встретила.

Девушка оказалась разговорчивой. Через минуту-другую я уже знала, что зовут ее Дэнсма, что рабочий стаж ее совсем невелик, она работает всего-навсего со среднего месяца весны[10], до этого была официанткой в городской чанной. «А вы не новый зоотехник? Цогзолма говорила». Дэнсма рассказала, что в чайной сильно не поглянулось, что теперь она хочет стать достойным человеком, как Цогзолма.

Я слушала простодушный рассказ девушки и приятно удивлялась. Удивлялась не тому, что Дэнсме «легко работать» и что хочет она стать достойным человеком. Это было понятно. А тому, что она, о чем бы ни говорила, непременно упоминала Цогзолму.

— Я что, вот Цогзолма…

Оказывается, Цогзолма посоветовала Дэнсме бросить чайную «раз душа к ней не лежит» и приезжать к ним в объединение работать дояркой. «Только тут все твои таланты и раскроются…» Цогзолме поверила: вместе росли, подружки были. «Но она с самого детства — умнее меня была».

Немножко наивная, простодушная и славная Дэнсма тараторила без умолку.

— Весною тут страшный шурган был… Наверно, читкуры[11] играли в прятки. Коров наших они разогнали по степи, едва мы собрали их. Одного теленка все-таки утеряли — от коровы Сказочки. Цогзолма страшно переживала за него. Но все благополучно обошлось, дней через пять нашли. Он оказался в десяти километрах отсюда. Пургу и снег под копной снега переждал, хитрюга. Привезли бодрого и здорового. «Ясным месяцем» назвала его Цогзолма.

Из глубины коровника к нам подошла еще доярка. Я стала спрашивать ее о работе. Но, видно, настроение у девушки было пасмурное: отвечала она неохотно. Но когда разговор зашел о Цогзолме, словно солнышко заглянуло в коровник и упало на загорелое до черноты лицо моей молчаливой собеседницы.

— Цогзолма, Цогзолма… Да кто же она такая? Что за необыкновенный человек?

Девушки смутились.

— Цогзолма — это дари-эхэ, — сказала Дэнсма и засмеялась. — Богиня!

— А где же она? Я хочу видеть…

— Она на пастбище уехала, будет поздно вечером, — ответила молчаливая девушка.

Я попыталась представить Цогзолму, похожую на богиню.

…Невысокая ростом, стройная и красивая как молодая талинка. Легкая на ногу. Глаза с постоянной сме-шинкой-лукаьинкой. На чуть вздернутом носу — веселые крапинки-конопушки. Любит песни. И не всякие, а мечтательные, душевные. Голос у нее как у жаворонка, звенящий, переливчатый. Работает играючи. Когда идет по коровнику, лобастые коровы длинными шершавыми языками пытаются лизнуть ее руки. Цогзолма «разговаривает» со Сказочками и Звездочками и ласкает их… Ну, а телята вроде «Ясного месяца» при встрече с ней отчаянно и весело взбрыкивают.

А может, Цогзолма совсем не такая, какой я пытаюсь представить ее, может, совсем иная. Но все равно, какой бы ни была (только бы не дурнушкой), красивый она человек, у нее большая взволнованная душа. Это я увидела, как в зеркале, в подругах Цогзолмы.

Пока я беседовала с доярками, Тулга побывала в юртах и встретилась со школьниками. Возвращались мы с нею в поселок, когда ночь своими огромными крыльями стала укрывать степь и когда на небе начали зажигаться зеленые фонарики.

В дороге, между прочим, произошло одно важное событие, во всяком случае для меня. Я почувствовала вдруг, как под самым сердцем шевельнулось что-то и словно бы за сердце задело.

— Ой! — тихонько вскрикнула я, придержала коня и руками ухватилась за его гриву, ожидая повторения. На душе стало и жутко, и радостно.

И Тулга окликнула:

— Алтан, не отставай!

— Не отстану, — засмеялась я.

Тулга в недоумении обернулась, но ничего Не поняла.

Вечер был молчаливым. Лишь цокали копыта да позвякивали кольца в удилах коней. И сильно, как перед дождем, пахли травы.

27 августа.

3

Второго сентября снова была у доярок, теперь уже одна. У Тулги начался учебный год. Знакомясь с Цогзолмой, приятно удивилась: она оказалась действительно такой, какой я хотела ее видеть. Даже про лукавые смешинки угадала.

Перед дойкой все доярки собрались на ферме, их шестеро там работает. Начался разговор. Ну, а о чем говорят девчонки, собравшись вместе, — известно: о городских модах, о прическах, о косметике, о новых песнях. Тут я оказалась на высоте.

Потом Цогзолма попросила сказать, что я думаю о их работе, о ферме, что посоветую. Просьба меня застала врасплох. Пытаясь не показать своей растерянности, я заговорила о телятах-подсосниках, содержание которых в молочном гурте мешает поднять надои. Убрать этих подсосников — сразу надои поднимутся. А убрать— значит из телят создать отдельный гурт, и пусть за ними ухаживает специальный человек, телятница.

Мысль ясная, но высказала я ее бог знает как. Торопилась, говорила громко, без конца повторялась. Как на экзамене. И все потому, что меня страшно смущали и злили смешинки в глазах Цогзолмы. «Ну, что тут смешного?».

Доярки молчали, они, видимо, обдумывали мой совет, а мне, дуре, казалось, что они просто не понимают меня. И я начала сначала, громче прежнего, пока Цогзолма не остановила.

— Все ясно, — сказала она, поднимаясь.

— Что ясно?

— Как есть все. Пошли на дойку коров.

Я недоумевала и злилась. «Ясно, что темно». Нахмурившись, поплелась за доярками. И тут мне снова подкинули «ежика». Моя «старая» знакомая певунья Дэнсма не то в шутку, но то всерьез сказала:

— А знают ли зоотехники, что такое вымя и откуда молоко течет?

Цогзолма — я и сама не заметила, как это получилось — подсунула мне подойник. Мне ничего не оставалось другого, как доить.

— С которой начинать? — растерянно спросила я.

— А вон с той, с беленькой, «Козой» мы ее зовем… Коза оказалась совсем дикой. Билась, лягалась, брыкалась. И убегала. Я, «ученая доярка», наверное, целый час гонялась за ней, проклятой. Доярки насмешливо улыбались. А певунья Дэнсма — так та просто прыскала в кулак.

Подоила Козу, когда все другие коровы были подоены. Мне было не просто неловко — стыдно и обидно до слез.

— Не обижайся, пожалуйста, — обняла меня Цогзолма, — мы глупо пошутили. Эту самую Козу, перед тем как доить, мы путаем: веревкой связываем ноги. Она такая у нас…

— Специально для зоотехников, — сказала Дэнсма.

Рассмеялись все, рассмеялась и я.

— Ну, вот и хорошо, — не сказала, а пропела Цогзолма. — А специально дойный гурт создать было бы хорошо, но для телят нужно помещение, его же у нас нет.

— Помещение будет построено! — прытко и безответственно заявила я.

— Если так — мы согласны.

— Я постараюсь добиться, — уже нерешительно добавила я.

— Постарайся, пожалуйста, эгче[12].

Мы расстались друзьями.

3 сентября.

4

А сегодня, Максим, у нас были гости. «Нанес визит» Ванчарай-младший. Помнишь, я как-то рассказывала о нем.

С тех пор, как я приехала в «Дружбу», прошло больше двух недель, а мы, «однокашники», еще ни разу не встретились. И, кажется, не испытывали желания встретиться. Во всяком случае я. Полагаю, что и он так же. В последнее время в техникуме (после того собрания, когда его исключили из ревсомола) мне почему-то казалось, что он побаивается меня. «Если у человека дрожит сердце, — говорили мне друзья, — значит, дрожат и коленки».

Но здесь вот осмелел, даже в юрту зашел.

«Может быть, за Тулгой решил поухаживать?» — подумала я. Но у Тулги в Улан-Баторе учится жених, и она не ищет здесь Друзей сердца. Тогда к кому же и зачем он пришел?

Потоптавшись в нерешительности у порога, Ванчарай-младший сказал:

— Вот, возьмите, — и положил возле очага мешок, наполовину чем-то заполненный.

— Что взять? — удивленно спросила Тулга.

— Мясе!

— Какое мясо? — еще больше удивилась Тулга.

— Ехал сегодня с дальней чабанской стоянки и дзерена подстрелил.

— Ну и что?

— Не выбрасывать же мне его теперь?

— Это правильно, выбрасывать не надо, — засмеялась Тулга. — Есть его надо.

— Да зачем мне одному столько?

— A-а, поняла: тут две девушки — они всегда помогут. Тем более, что потерей аппетита не страдают.

Тулгу не переговоришь. Язык у нее острый. Оттого, видимо, и смутился Ванчарай.

— Я… подарок вам принес.

— О! Это другое дело. От подарка мы не откажемся. За подарок спасибо, — и Тулга жеманно поклонилась.

Ванчарай пил у нас чай. Тулга подавала и подавала пиалы гостю, готова была выпоить ему весь котел. Но после четвертой или пятой пиалы гость не выдержал: утер с лица обильный пот и поспешно поднялся.

— Баярла-а! (Спасибо).

— Куда же ты? Чай еще не допит, а потом бухулер варить из дзерена начнем. Оставайся, аха!

Но гость все-таки заторопился уйти. Так мы и не поняли, зачем же все-таки он приходил, да еще с подарком.

Один гость — из двери, другой — в дверь. Пожаловал сам парторг объединения — Жамбал-гуай, по прозвищу Аршин.

— Вы, я вижу, не скучаете, дочки. Да и то правда, что к красивым цветам всегда слетаются пчелы. Что ж, дело молодое. Старики говорят: рано или поздно, но мужчина должен прийти в юрту к женщине. Таков закон Вселенной.

Жамбал-гуай — старый друг моего отца, его духовный наставник, друг нашей семьи. И теперь, выпадет случай, соберутся вместе, выпьют по чарке — воспоминаний на неделю.

Пять с половиной десятков лет Жамбалу, но года пока что не пригнули его к земле. Держится. И как в молодости, ходит прямо, в седле сидит прямо. Может, оттого батрацкое прозвище «Аршин» и прилипло к нему на всю жизнь. Впрочем, он не обижается, наверное даже считает его вторым своим именем и чуть ли не революционной кличкой.

Мы пили чай, с наслаждением ели бухулер из принесенной Ванчараем дзеренины и разговаривали. Точнее, пожалуй, слушали, а говорил парторг. Мы ему подали пиалу архи, он расчувствовался и ударился в воспоминания, А нам интересно послушать старого человека, тем более такого, которому есть что рассказать.

— Стыдно сказать и грех утаить: железную дорогу впервые увидел лишь на сороковой весне своей жизни. В тысяча девятьсот двадцать пятом отправили меня учиться на курсы — кооператоров в Иркутск. Приезжаю в Улан-Удэ. Дальше, говорят, надо на поезде. Паровоз и вагоны настолько удивили и испугали, что готов был вскочить на коня и умчаться домой. Ощупывал рельсы руками. С тревогой и боязнью приглядывался к домам на колесах и к пыхтящему читкуру — паровозу. А он тут еще как рявкнет своей железной глоткой — душа в пятки ушла…

По прокаленному дочерна солнцем, задубленному ветрами лицу парторга побежали веселые морщинки-лучики.

В этот вечер вспомнил Жамбал-Аршин «свою жизнь с самого начала».

— Отца не было. Мать с рассвета и дотемна не разгибала спины: выделывала кожи, шила рукавицы и малахаи богачам. Бедность и голод постоянно стояли за дверью юрты. В хозяйстве даже захудалой козы не было. Когда мне исполнилось 10 лет, мать сказала: «Иди на заработки, сын. Я не могу тебя прокормить». И я пошел. Подпаском. Дамба положил «зарплату»: одного ягненка или одну телембу (шесть метров простенькой китайской ткани) в месяц. Как видите, не густо…

Мы знали историю своей страны, знали горькие судьбы своих отцов и матерей, но вот такой рассказ, потрясающе простой рассказ человека, пережившего все это, как бы заново открывал глаза и заставлял думать, сравнивать.

Мы молчали. Молчал и Жамбал-гуай. Он спокойно попыхивал трубкой, о чем-то думал. Потом, выбив пепел из трубки о подошву гутула, неожиданно для нас начал читать знакомые еще со школьной скамьи стихи. Оттого, что знакомые стихи он читал как-то по своему, обращаясь от имени старшего поколения непосредственно ко мне и к Тулге, они задевали за душу. Своим тихим, неторопливым чтением парторг словно бы сдувал пепел с горячих угольков.

Тысячи юношей, тысячи давушек—

Смелых детей Монголии,

Все вы свободные и счастливые,

Все вы полны энергии.

Вы — наша смена, и вы прославите

Имя свое достойное

И понесете культуру новую

В горы и степи Родины…[13]

— Забежал на минутку, а просидел целый час, — тяжело поднимаясь, вздохнул Жамбал-Аршин, — вы уж извините, дочки. Я к тебе, Алтан… Завтра еду по дальним стоянкам чабанов и табунщиков, а председатель мне сказал, что и ты собиралась… Готова ли?

Весело, с пионерским салютом, я ответила:

— Всегда готова!

— Да будет счастливым и благополучным ваш дом.

После ухода парторга мы не спрашивали себя: «Зачем приходил этот гость?» Спасибо, что приходил.

…Максим! Забеги и ты к нам на огонек. Ну, хоть сейчас… Мы встретим тебя у юрты. Мы сегодня добрые и гостеприимные. Верно, Тулга? «Верно», — говорит.

7 сентября.

5

Вместо суток или двух, как думали мы с парторгом Жамбалом, отправляясь в поездку на дальние стоянки животноводов, мы пробыли в степи почти четверо. Загрузив до отказа седельные сумки книгами, газетами, письмами, утром восьмого сентября мы тронулись в путь. В небе теснились облака, похожие на беспокойную отару овец. Дул несильный ветер.

— Погода обещает быть хорошей, — предсказал Жамбал-гуай по неведомым для меня приметам.

Прогноз его оказался точным: четверо суток стояла сухая и теплая погода. Даже сильных ночных заморозков не было. Мое беспокойство из-за того, что не взяла теплую одежду, оказалось напрасным.

Во второй половине дня были на горе Баин-Цаган, ставшей знаменитой в тысяча девятьсот тридцать девятом году. Спешились у памятника советским танкистам.

— Давно хотел здесь побывать, — сказал Жамбал, — но все недосуг.

А я подумала: «Специально привез меня сюда, чтобы напомнить: здесь была война, здесь земля полита кровью советских и монгольских людей, святая земля».

Памятник — это танк, поднятый на постамент, склепанный из танковой брони. Надписи: «Танкистам РККА, яковлевцам — победителям над японцами в Баин-Цаганском сражении. 3–5 июля 1939».

Пусть помнит враг, укрывшийся в засаде:

Мы начеку, мы за врагом следим.

Чужой земли мы не хотим ни пяди.

Но и своей вершка не отдадим!

У меня в памяти симоновские стихи. Их, наверное, вся Монголия знает — мужественные и простые:

…Вот здесь он, все ломая, как таран,

Кругами полз по собственному следу

И рухнул, обессилевший от ран,

Купив пехоте трудную победу.

…На постамент взобравшись высоко,

Пусть, как свидетель, подтвердил по праву:

Да, нам далась победа нелегко.

Да, враг был храбр.

Тем больше наша слава.

Жамбал снял беретку. Ветер растрепал его белые волосы. Постояли молча. Жамбал надел беретку, вздохнул:

— А там сейчас война. Враг более сильный и жестокий. — И тяжело, по-стариковски, стал садиться на коня.

…Степь. Максим, ты не забыл, какая она, настоящая-то? «Бескрайняя», «просторная», — все это, по-моему, не те слова. Она мне видится, как круг, правильный круг. В какую сторону ни повернись — видишь горизонт. Это совсем недалеко, где небо сливается с землей. И этой видимой чертой, как ходаком, ты опоясан. В ясную погоду круг шире, в пасмурную сужается, в дождливую или снежную — круг становится кольцом, за которым, кажется, и мир кончается. И в этом круге-кольце — ты. И ничего больше. Одному в таком круге жить, поверь, трудно. А степняки живут и работают. Больше того, находят красоту, которую не променяют ни на что другое.

Парторг Жамбал знакомит меня с чабанами, пастухами, табунщиками, верблюдоводами. И для каждого из них находит душевное слово. Получается так, что все, с кем мы встречаемся, а стараемся встречаться именно со всеми, очень хорошие, замечательные люди — герои труда, ударники, передовики. Если даже не ударники, то только пока. Выглядит это примерно так: «Амгалан — чабан. Пока еще не передовик. Но будет непременно. Это же старательный человек». «Дамдинсурэн — о, он добьется больших успехов. Никто лучше его не знает, как надо пасти овец!..»

Я как то спросила:

— Дорогой Жамбал-гуай, ну, а… плохие у нас в объединении есть?

Он бросил на меня хитроватый взгляд и улыбнулся:

— Вам, молодым, всех разложи по сундучкам: в большой сундук — хороших, в средний — удовлетворительных, a в малый — плохих. А люди — не бараньи шкуры, по сортам их не разложишь.

И очень серьезно, и очень твердо добавил:

— Нет, плохих у нас нет!

Подумав еще, добавил:

— Есть, которые ошибаются.

Я поняла: парторг любит людей. Но не ошибается ли он в своих суждениях, прав ли он?

Вот, скажем, Дамдинсурэн, который «добьется больших успехов», а пока не добился их. У него на стоянке мы пробыли часа три. От нестарого еще чабана я узнала такие тонкости, о которых я, зоотехник, знаю лишь в общем и целом. Речь зашла о повышении пастригов шерсти и повышении продуктивности. Дамдинсурэн спокойно и очень коротко изложил мне всю суть проблемы.

— Старые чабаны знают, что водить отары надо так, — неторопливо начал он, — чтобы не овцы проходили через траву, а трава проходила через овец. Поднимай отару пораньше утром и гони ее на восток. Потихоньку сворачивай к югу, а когда станет жарко, гони овец спиной к солнцу, чтобы в их глазах тени были. И старайся держать против ветра — пыль будет относить, и овце не сильно жарко… При такой пастьбе овца всегда будет наедаться досыта.

— Но почему же, — позднее спросила я Жамбала, — Дамдинсурэн, зная такие тонкости, пока не передовик, не ударник?

— Вот и разберись, какие причины мешают. Ты зоотехник, тебе и карты в руки.

Многому мне придется учиться, чтобы что-то полезное нести людям. Вот и Жамбал говорит: «Отвернуться от хорошего легко, научиться хорошему трудно. А ты не бойся, не стесняйся учиться. У людей за плечами опыт. И о нем надо знать».

На ночлег мы старались останавливаться не в одиночных, затерянных в степи юртах, а там, где стояло по нескольку юрт, жило по нескольку семей — в айлах. Вечерами в одной из юрт парторг собирал всех жителей, нередко приезжали люди и из степи. Не с докладами и не с лекциями выступал Жамбал, он просто рассказывал о делах в объединении, в аймаке, в стране, а потом отвечал па вопросы. Вопросов было много, особенно о положении на советско-германском фронте. Тревога вошла в каждую юрту. Она заставила спрашивать, что будет с Москвой и Ленинградом, почему отдана вся Украина, выстоит ли Одесса, не кинется ли снова самурай на Монголию?

Трудные вопросы, на них люди ждали ответа. Можно было отвечать: «Не знаю». Жамбал не полководец, не великий мыслитель, не государственный деятель. Какой с него спрос? Но он не прятался за «не знаю». Он всем своим существом верил в победу, в разгром фашистских захватчиков и хотел, чтобы люди поверили в это.

Не скрывая, что положение на фронте тяжелое, угрожающее, если не сказать, отчаянное, Жамбал говорил:

— И все-таки Красная Армия и советский народ победят. Москва и Ленинград? Стоят и стоять будут! По моему разумению, тут такая стратегия: русские заманивают немцев в глубь страны, чтобы там взять и прихлопнуть. Эту мою «стратегию» подтверждает сама истории. Когда бы и какие бы враги не появлялись в России — там оставляли свои головы. Оставят их и немцы. Это я вам точно говорю. Надо знать русского человека… Что касается самураев, то, думаю, пока не полезут. Им надо сначала зубы вставить, вышибленные здесь, на Халхин-Голе, два года назад советскими и монгольскими войсками,

— Ну, а если «беззубые» полезут?

— Будем рубить головы. Вы же видите: советские и наши войска стоят здесь начеку.

Своими ответами, а главное своей верой в победу наш парторг распрямляет людей, просветляет их души.

В последний наш вечер в степи разговор о войне затянулся допоздна. Не знаю отчего, но мне в этот вечер было невыносимо грустно. Я слушала и не слушала, что говорили люди. Скорее всего не слушала, думая о своем. Дело в том, что утром мы с Жамбалом отыскали могилу моей мамы. Одинокий холмик в степи со скромной пирамидкой был ухожен чьими-то добрыми руками. Это меня до слез растрогало. «Люди помнят…» Мы постояли у могильного холмика, положили на него по букету полевых цветов. И вот сейчас всякие думы лезли в голову. О маме и о себе.

После гибели мамы меня оставили в госпитале. Когда раненым становилось тяжело и тоскливо, они просили петь. И я видела, как от самой незатейливой песенки светлели глаза болидов и как потом они были благодарны. В какую-то минуту вдруг мне показалось, что чабаны и табунщики, девушки-доярки, матери, сидевшие вот здесь в юрте, усталые от трудов своих, чем-то напоминают тех раненых…

— А, может, спеть вам что-нибудь? — вслух подумала я и тут же испугалась. В недоумении поднял на меня глаза парторг.

Стыдясь своего порыва, я готова была извиниться за свое глупое вмешательство в беседу. Но чабан Дамдинсурэн сказал:

— А что, пусть споет… Не хоронить же нам себя заживо, не устраивать поминки…

И тут поддержали другие.

— Ну, спой, что ли, — нехотя согласился Жамбал.

Я долго не могла справиться с волнением и не знала, что же я буду петь. Вдруг, как вспышка молнии в голове: «Катюшу». Да, ту «Катюшу», что мне подарили твои друзья, Максим. И тихо, очень тихо стала петь-рассказывать про русскую девушку, которая ждет и любит друга-бойца.

Хорошо ли, плохо ли пела — не знаю, только увидела: у девушки, что сидела напротив меня, взметнулись ресницы, на щеках вспыхнул румянец, а пальцы стали мять голубой шарф, лежащий на коленях. Молодая женщина — вдова павшего на Халхин-Голе кавалериста поднесла к глазам платок. Я услышала, нет, почувствовала по тишине, как люди затаили дыхание. У меня защипало глаза, а горло стали сдавливать спазмы. В спине появилась такая тяжесть, будто на ней верблюжий горб вырос. Я выбежала из юрты, прислонилась к ее войлочной стенке. В юрте по-прежнему стояла тишина. Потом эта тишина нарушилась осторожным шумом, словно в ветреную погоду заплескался Буир-Нур.

Донесся глуховатый, рассудительный голос чабана Дамдинсурэна:

— Зима подходит, В шинельке не навоюешь. А мы, если пошарить по сундукам, можем собрать и послать на фронт рукавицы, шапки, свитеры, шубы. Да мало ли еще чего? Если мы начнем — поддержат, думаю, другие.

Плеск вдруг стал прибоем. Теперь не разобрать было отдельных голосов. И вдруг чей-то громкий голос:

— Беда в доме друга — наша общая беда!

«Что я наделала?» — взволнованная и чуть испуганная, отошла от юрты. Остановилась у коновязи. Здесь, сбившись в кучку и уткнувшись друг другу в морды, стоя дремали заседланные кони. Ждали своих хозяев.

Хлопнула дверь юрты. Выбежал Жамбал. Окликнул: «Алтан!»

Увидев меня, подошел, положил руки на плечи, по-отцовски привлек к себе:

— Песня-то, оказывается, нужна людям и в такое время. Разбередила ты всех. Спасибо, дочка! А какое хорошее и важное дело мы можем начать.

Жамбал был тоже взволнован.

В небе гасли холодные сентябрьские звезды. Начинался рассвет.

13—14 сентября.

6

В этот вечер мне было до невозможности тоскливо. Отчего это случилось — сама не могу объяснить. Может быть, оттого, что сердце устало от неизвестности. А, может, просто от дождя, мелкого и по-осеннему холодного, который вот уже несколько часов подряд сыплет из прохудившегося неба и нудно барабанит по юрте. У меня вдруг появилось желание подняться и ускакать в мокрую и стылую степь, распахнуть там свою душу дождю и студеному ветру и излить, выплакать свое горе в протяжной и долгой песне, похожей на стон.

Никуда я не ускакала. Только вышла из юрты, как холодная морось обожгла лицо. Бр-р-р! Продрогшая, вернулась. Нашла клубок ниток из верблюжьей шерсти и принялась вязать варежки — фронту, тебе, Максим… И тут сама собой вырвалась песня.

Туманам овраг затянуло,

Как перейти овраг?

Я давно, потеряла друга,

Где отыскать его, как?

Я не видела, как Тулга оторвалась от тетрадей.

— Не рыдай, — глухо и по-учительски жестко сказала она, — не выворачивай наизнанку душу, не изводи себя.

Я замолчала. Тулга, обычно насмешливая и озорная, сейчас как-то вся притихла. Она сидела за столиком нахохленная, как большая озябшая птица. После долгого молчания спросила:

— Где твой друг?

В голосе Тулги я услышала дружеское участие. Ответила откровенно:

— На войне.

— На какой войне?

— С фашистами…

У Тулги широко раскрылись глаза. Но удивления в них не было. Обычного бабьего любопытства тоже не было, хотя она поняла, что я говорю. После некоторого молчания Тулга сказала:

— Мудрые люди говорят: пусть далеки друг от друга горы — туманы и тучи соединяют их. Пусть далеки друг от друга люди — одна душа и одни дела сводят их вместе.

— Если бы так, — вздохнула я.

— А ты верь. Так будет!

И тут я рассказала Тулге о нашей дружбе с Максимом, как рассказала бы своей матери — все без утайки.

Тулга выслушала, не проронив ни слова. Потом спросила:

— Ты русский язык знаешь?

— Немного.

Ну как я могла не знать русского, если родилась в самом знаменитом на земле городе — Ленинграде? Там мои родители учились в Институте народов Востока. Как я могла не знать, если самыми первыми словами моими были монгольские, перемешанные с русскими? Ижий и ма-ма. Ав и па-па. И еще: Ле-нин. Позднее, в школе, тоже учила русский. Дома часто разговаривали по-русски. Бабушка иногда обижалась: «Ну, что вы там опять лопочете?»

А вот при встрече с солдатами, однополчанами и друзьями Максима, вела себя, говоря по-русски, дурочкой: молчала, будто ничего не понимаю. Боялась: мой сильный монгольский акцент, неправильное произношение многих слов будет смешить их.

Выслушав мою исповедь, Тулга звонко рассмеялась:

— Ты и в самом деле ду-роч-ка. Да к тому же еще и скрытная. Снова рассмеялась и с удовольствием повторила:

— Дурочка…

На душе у меня вдруг стало так легко, словно пересохшими от жары губами припала к роднику.

— Ну, а теперь давай споем вместе, — предложила Тулга и, не ожидая согласия, первой запела:

Туманом овраг затянуло,

Как перейти овраг?..

За юртой по-прежнему шумел холодный осенний дождь.

17 сентября.

7

Сегодня с Тулгой были в гостях у пограничников. Хотя и приглашение получили давно (в первые дни после моего приезда), хотя они от нашего поселка находились не очень далеко, все же времени «для визита дружбы» выбрать, никак не могли. Сегодня после полудня обе оказались свободными и вспомнили о приглашении.

Встретили нас радушно, как добрых старых знакомых. Комиссар, молодой симпатичный парень, стройный и подтянутый, пожалуй, даже щеголеватый, провел нас в комнату Сухэ-Батора. На одном из простенков здесь висел написанный маслом портрет совсем юного воина. Обращали на себя внимание длинные и узкие, почти сросшиеся у переносицы, напоминающие птицу в полете, брови и узкие с хитринкой живые глаза.

— Кто это?

— Герой Монгольской Народной Республики Шагдырын Гонгор! — ответил, почти отрапортовал комиссар и не без гордости добавил: — Наша застава давно знаменитая. Гонгор — один из первых Героев МНР.

И рассказал нам о герое, о том, как он в январе тысяча девятьсот тридцать шестого года отличился в стычке с японо-маньчжурскими нарушителями границы.

…В ночь на двадцать седьмое января помкомвзвода Гонгор с двумя цириками — Очиром и Базарсаду — выехали в дозор по границе. На одном из холмов, очистив окопы от снега, залегли. Когда спрятался за тучи серпик месяца, увидели на той стороне вспышки автомобильных фар. Насторожились. Прошло какое-то время, и пограничники услышали похрустывание снега у подошвы холма. Вскоре увидели большую группу вооруженных людей. «Враги!»

Гонгор дает команду знаками: Очиру — стеречь лошадей, Базарсаду — скакать на заставу за подкреплением. Сам остается на месте. Он наблюдает за врагами. Вот они разделились на две группы, одна из которых начинает обход справа. Ее возглавляет человек в белого маскировочном халате. «Офицер», — решает Гонгор и берет его на мушку. Но стрелять не спешит: бить надо только наверняка. Гонгор знает, успех стычки может решить только его выдержка и хладнокровие. Он ждет. Но вот наступил момент и он нажимает крючок. Человек в белом халате падает. Гонгор, как охотник из засады, спокойно выбирает другую цель и снова бьет. Раненый, как подбитая собака, визжит и катится с холма. Остальные залегли и начали торопливо стрелять. «Ага, стреляйте!» — и кладет на бруствер окопа тулуп: «По чучелу стреляйте!» А сам, перейдя на новую позицию, ищет другую группу. Увидел: «Ползут, гады». Выстрел навечно пригвоздил первого к земле. Выстрел — и еще один застыл. Враги не выдерживают, торопливо бегут вниз, к границе.

— По коням!» громко командует Гонгор, и к нему скачет Очир. Вдвоем бросаются на врага, а тут подходит и помощь…

— В тысяча девятьсот тридцать девятом наша застава первой приняла удар японцев. В мае это было, — и комиссар начинает рассказывать, как героически сражались цирики.

— Ну, а сейчас, — спрашиваем, — не придется снова первыми принять удар?

— Японцы ведут себя пока осмотрительно. Но лазутчиков засылают, вынюхивают, что у нас тут и как. Диверсиями не брезгуют. Все время приходится быть настороже.

Потом комиссар показывал хозяйство заставы: жилье цириков, конюшню, столовую. Мы даже залезали на сторожевую вышку и в бинокли разглядывали ту, чужую, сторону. Увидеть, однако, ничего не увидели, если не считать окопов, траншей и колючей проволоки. Чужая сторона показалась нам совсем вымершей. Комиссар сказал:

— Сегодня в Токио Микадо, а в Харбине императору Маньчжоу-Го Пу-и доложат, что в такое-то время две миловидные монгольские девушки интересовались сопредельной стороной. Может быть, назовут и ваши имена.

У меня по спине пробежал холодок. Я не на шутку испугалась. Испугалась и Тулга. Мы поспешно покинули вышку. Чтобы успокоить нас, комиссар сказал, что он пошутил. Но нам все равно, было не по себе. Вот, какие мы неисправимые трусихи. На границе, наверное, должны жить отчаянные люди, такие, как Гонгор.

Пограничники угостили нас сытным ужином, потом выступили с маленьким самодеятельным концертом. Мы тоже приняли участие в этом концерте: вместе с цириками-пограничниками спели «Катюшу». Получилось как нельзя лучше. На какое-то мгновение цирики услышали тоскующие голоса обоих Катюш, и были чрезвычайно растроганы.

Уезжали поздно. До половины пути нас провожал комиссар. Когда, пожелав доброго пути, он повернул назад, когда на дороге затих цокот копыт его лошади, в чернильной темноте наступила такая тишина, что я слышала стук своего сердца. Та, чужая, сторона зловеще молчала: ни огонька, ни шороха, ни звука. Нас охватил страх. Враг, вот он, совсем рядом, затаился и ждет удобного часа…

— Поедем? — шепотом спросила Тулга.

— Поедем, — так же ответила я.

Только дома, в своей юрте, мало-помалу пришли в себя.

Мои дела идут пока хорошо. На заседании правления поддержали предложение о создании на ферме специального молочного гурта. На днях начали строить телятник, правда, примитивный — в два ряда ставят плетень и пустоту забивают навозом. На строительство капитального нет леса. Но для начала и это хорошо. Председатель Самбу, правда, заметил с присущей ему прямотой и грубоватостью:

— Ты вот что: единолично не решай — «Будет построено!» Me полководец… Тут постарше тебя есть. Посоветуйся прежде…

Tулга сказала, что у колонистов — воспитанников Антона Макаренко был такой хороший девиз: «Не пищать!» Как бы трудно ни было — не пищать!

Тулга не пищит. Я, кажется, тоже не пищу. Но доблести нашей тут немного. Нам просто повезло на чудесных людей, которые живут и работают рядом с нами.

Парторг Жамбал, «девушка со смешинкой» Цогзолма, чабан Дамдинсурэн, председатель… Досадно бывает только на себя: слишком мало еще сделано, слишком много надо сделать. Хочется работать лучше, хочется делать больше для людей.

Укладываясь спать, раскочегарили печку — ночи стали холодные. Мне не спалось. В голову лезли всякие мысли. Печка, как сумасшедшая, гудела. Труба раскалилась докрасна. Я глядела в неприкрытое окно-тоно вверху: виделись звезды, которые грелись у трубы, и, отогревшись, уходили, уступая место другим звездам. Им, другим-то, ведь тоже хотелось погреться!

Словом, у меня сегодня лирическое настроение и я…

Я пишу об этом тебе, Максим!

26 сентября.

Глава третья

День начался, как начинался обычно. Девушки встали, прибрали в юрте, позавтракали. Собирая на комоде ученические тетрадки, Тулга спросила, как спрашивала почти каждое утро:

— Ну, куда ты понесешь нас сегодня, кораблик-парусник?

Кораблик-парусник — подарок русской женщины — стоял на комоде.

Оделись, пошли на работу: Тулга — в школу, Алтан-Цэцэг — в контору.

У конторы Алтан-Цэцэг на минуту, задержалась, зачем-то потрогала пальцами висящий здесь обломок рельса, покрытый мохнатым куржаком. Пальцы сразу прижгло. Сегодня от инея было все седое: юрты, трава, изгороди. Ночи стали холодные, если не сказать, морозные.

В конторе Алтан-Цэцэг долго не засиделась: как только солнцем согнало иней с травы, она была уже на коне. Поехала на стоянку к Дамдинсурэну, чтобы поискать те причины, которые «мешают чабану добиться больших успехов».

К полудню совсем потеплело, стало почти жарко, что нередко бывает в этих краях в первой половине октября.

Гнедой, закрепленный за Алтан-Цэцэг, шел неброским наметом. Конь уже привык к своей юной хозяйке, а она полюбила его. Назвала «Степным ветром». У коня горячая, вздрагивающая шея и тонкие ноги с сильными бабками. Хоть и низкорослый он, но крепкогрудый и мог резво скакать по многу часов кряду.

Над степью, высоко в небе, лениво бродили редкие облака, похожие на белых барашков. Под облаками с веселым клекотом кругами летали орлы.

Ничто в такие часы не мешало Алтан-Цэцэг ни думать, ни вспоминать. Думы о Максиме заполняли все ее существо, она жила этими думами.

Первые недели после отъезда Максима. Боже, как она тосковала! Но постепенно острая, исступленная тоска сглаживалась, однако совсем не проходила, и Алтан-Цэцэг была рада, что не проходила. Максим всегда был с нею и в ней: и тогда, когда она писала «письмо-дневник», похожее на отчет о прожитых днях, и тогда, когда поздней ночью, свернувшись клубочком в теплой постели, с боязнью и радостью ожидала очередного толчка под сердце живого, но неведомого пока существа, и тогда, когда моталась в бесконечных поездках по степи.

Гнедой скакал и скакал, вытянув шею, постригивая острыми ушами. Он не замедлял и не убыстрял бега. Постукивали копыта, посвистывал ветер…

Хорошо, легко и свободно думалось о Максиме в эти минуты. Но, как это часто бывало и раньше, заботы дня постепенно вытесняли думы о нем.

«Чабаны жалуются на сушь, ждут не дождутся снега. Тяжелая будет зимовка, если скот не нажируют сейчас».

«Зароды сена надо бы окопать — не дай бог пожар, последние крохи слизнет».

«Не привык монгол еще сено косить, вся надежда на тебеневку — круглогодичную пастьбу скота… Живуч дикий пережиток прошлого. В буддийском каноническом сочинении «Малая вера» сказано: «Избегайте греха, не отнимайте жизни у твари, не рвите траву, что питается соками земными, а то сами лишитесь жизни», или «сорвешь сто травинок — год жизни себе убавишь». Невежественные люди боялись трогать птицу и зверя, косить траву. Кое-кто боится и сейчас».

Не доезжая пади Буйной, где была стоянка Дамдинсурэна, на взгорье остановила разгоряченного коня и залюбовалась степью. По ней словно волны гуляли — на ветру колыхалась красноватая карагана.

Шагом подъехала к юрте. Из юрты вышла немолодая женщина, улыбнулась, узнав Алтан-Цэцэг.

— Сайн-байну, эгче!

— Хорошо ли пасутся овцы, Инчинхорло? — ответила на приветствие жены Дамдинсурэна Алтан-Цэцэг, и ее слова были приняты тоже как приветствие. Спросила о хозяине, где он. Дамдинсурэна дома не оказалось — он уехал в поселок за мукой. Разминулись в степи.

Не огорчилась Алтан-Цэцэг. «Побываю у других чабанов», — решила. И только подобрала повод, Степной ветер тут же скосил на нее огромный черный зрачок, стриганул ушами и с места взял в галоп.

Домой Алтан-Цэцэг возвращалась на закате солнца. Закат был тревожным: в густую зарю врезалась черная длинная туча с краями, окрашенными в багровый цвет. Как только солнце зашло, сразу подул сильный холодный ветер.

На берегу реки отпустила Степного ветра пастись. Когда подошла к своей юрте, на землю уже упала синяя сумеречная мгла. Мимо нее на взмыленном, коне проскакал из степи бухгалтер Гомбо. Этот человек с головой, похожей на круглую посудину, в которой воду носят, у Алтан-Цэцэг вызывал неприязнь. А потому она скорее вошла в юрту.

Тулги дома не было, но ужин она приготовила. Алтан-Цэцэг поела, убрала посуду и начала разбирать постель. В последние дни она стала сильно уставать. Но лечь не успела. В юрту вошла, вернее не вошла, а влетела Тулга.

— Ты дышишь, как запаленная лошадка, — сказала Алтан-Цэцэг и усмехнулась. — За тобой случайно не гнались?

— Гнались!

— Волки или кавалеры?

Алтан-Цэцэг в последнее время стала замечать: как Тулга пойдет на реку за водой, так в это самое время парням почему-то необходимо гнать коней на водопой.

— Алтан!

В голосе Тулги было что-то такое, что заставило Алтан-Цэцэг обернуться и посмотреть на подругу. Тулга стояла у двери радостно-взволнованная, возбужденная, сияющая, словно она только что завоевала звание чемпиона страны по стрельбе из лука или открыла новый закон природы и теперь не знает, как об этом сообщить.

— Алтан, помнишь? — Тулга закрыла глаза и положила ладошки на маленькие и тугие, как перевернутые пиалы, груди. — Помнишь: «Пусть далеки друг от друга горы — туманы и тучи соединяют их…»

У Алтан-Цэцэг запылали уши, а по лицу разлилась матовая бледность.

— Говори! — губы ее едва шевелились.

— Почту привезли! — крикнула Тулга и выдернула из-за пазухи письма-треугольнички. — От Максима!

— Не может быть…

— Танцуй!

Алтан-Цэцэг запрокинула голову — и закружился потолок юрты, палочки стали сливаться и исчезать, как спицы в колесе при быстрой езде. Качнулась, руками придержалась за край столика.

— Ой, Тулга! — вскочила и, стряхнув оцепенение, в каком-то сумасшедшем танце пошла вокруг очага. По стенам юрты заметались тени.

— Три раза танцуй! — крикнула Тулга, но Алтан-Цэцэг выхватила у нее письма, прижала их к лицу и тихо-тихо засмеялась. Ноги отчего-то стали ватными. Алтан-Цэцэг опустилась на кровать.

Чтобы не мешать подруге, Тулга тихонько вышла из юрты, плотно притворив за собой дверь.

Смеясь, размазывая по щекам хлынувшие слезы, Алтан-Цэцэг бережно вскрыла солдатские треугольнички.

Говорят, счастье и несчастье, горе и радость — близнецы, и ходят они нередко в обнимку. Читая письма, Алтан-Цэцэг не слышала, что происходит за стенами юрты, до нее не донесся, не дошел сигнал тревоги, который растекался по всему маленькому поселку, поднимая людей, созывая их к конторке. Водопад, горный об-вал, громовой раскат, взрыв — ничего бы в эти минуты не услышала Алтан-Цэцэг, не то что удар молотка по обломку чугунного рельса.

В юрту ворвалась Тулга, испуганная и растерянная.

— Алтан, ты слышишь?

— Бум! — донесся чугунный тревожный звон.

— Слышишь?

Алтан-Цэцэг вздрогнула.

— Бум!

— Что такое, что случилось?

Они знали, Алтан-Цэцэг и Тулга, как знали все в поселке, для чего у конторы висит ржавый обломок рельса и лежит большой молоток: не для того, чтобы созывать люден на работу, как делалось во многих других местах, и не для того, чтобы оповещать об обеде или окончании работы, — совсем для другой цели. Только в двух особых случаях мог раздаться чугунный звон.

Враги нарушили границу — поселок будет поднят частыми-частыми ударами.

— Бум-бум, бум-бум-бум!

По этому сигналу дружинники, взяв оружие, займут окопы, которые вырыты сразу за поселком, по берегу реки. А кто-то ускачет на охрану фермы— она у самой границы.

Но сейчас граница не нарушена. Удары редкие. Они оповещают о стихийном бедствии. Но что случилось?.

Кто-то проскакал на лошади. Где-то зафыркала, заурчала машина. Люди бежали к конторе. И уже разнеслась над поселком молва: степной пожар, пожар в пади Буйной!

«Там три стога сена и отара Дамдинсурэна стоит…» — мелькнуло в голове Алтан-Цэцэг.

Накинув дэли, подпоясавшись, она сгребла со столика письма Максима, сунула их за пазуху и вслед за Тулгой выскочила из юрты.

Мимо проскакал всадник, кажется, Амгалан. Он кричал:

— Буйная горит! Буйная горит!

Как это случилось — никто не знает. Может, какой-то недобрый человек сунул спичку в сухую траву, может, неосмотрительный чабан выколотил недокуренную трубку и заронил тлеющий табак, а может, лазутчик с чужой стороны пришел — не раз и такое бывало. Только вдруг появился огонь в степи, иссушенной и пересушенной ветрами и солнцем. Сначала он побежал тоненькой и совсем неопасной змейкой, «красивыми золотыми светлячками перепрыгивая с одной травинки на другую, с пучка на пучок. Но потом, когда дошел до густоты, — падь Буйная свое название получила от буйства трав — густота начала взрываться пламенем — сразу вся, с тяжкими вздохами, с ревом. Искры, дым, языки огня — все клубилось. А тут еще ветер. Он рвал эти огненные клубы в клочья и швырял их далеко вперед, на свежие участки. Огонь, как горючая жидкость, расплескивался и растекался по земле, заливая и захватывая все большее пространство.

К стогам сена, к юртам, к загонам овец теперь катился живой огненный вал, страшный и неукротимый. Первой на пути этого вала оказалась стоянка Дамдинсурэна. Чабан знал, чем это грозит. На своем веку ему не раз приходилось видеть, как неукрощенный, не задавленный при своем рождении, безобидный и ласковый огонек становился огромным фантастическим зверем, пожирающим и пастбища, и стога заготовленного сена, и заживо целые отары, если чабаны чуть оплошали или промедлили.

Овцы, попадая в огонь, сначала вспыхивают свечками, но пламя тут же с них спадает. Оно как бы расплавляет, спекает шерсть и образует раскаленный панцирь, из-под которого с шипением выбиваются лишь синие всполохи да смрадный дым от горелого жира и мяса… «Панцири» и сжигают овец. А они, глупые, охваченные ужасом и болью, ищут спасения у сбившихся кучей таких же глупых своих подруг…

Дамдинсурэн увидел «золотую змейку» «кудрявый белый дымок, когда на закате солнца гнал на ночлег отару с вершины Буйной. Он сразу же повернул овец в обратную сторону, пустил их по ветру, а сам поскакал к юрте. Без лишних разговоров — к чему разговоры, без них все ясно! — посадил на своего коня жену Инчинхорло и велел ей как можно скорее и как можно дальше, угонять овец из опасной зоны, из пади, охваченной огнем. Быстро заседлав другого коня и захватив оказавшиеся под рукой метлу и лопату, Дамдинсурэн поскакал к стогам сена. Им прежде всего угрожал огонь, который за это короткое время превратился из безобидной змейки в бушующий вал.

Почти одновременно к месту пожара прискакал сосед Дамдинсурэна — Амгалан.

— Не управиться одним, — сказал Дамдинсурэн, — ветер сильный. Скачи, Амгалан, в поселок, зови людей на помощь, а я попробую отсечь огонь от зародов. Скачи, не медли, а то беда будет.

И Амгалан ускакал.

Отсечь огонь… Только единственным способом и то да небольшом участке можно было это сделать — встречным огнем, встречным палом. Но если пал пустить по некошеной густой траве — с ним не управиться. Огонь неудержимо покатится вперед, а ветер ему поможет. Пал пускать надо по кошенине, по отаве, хотя граница ее совсем недалеко от зародов.

Дамдинсурэн поджигает отаву — она высокая, сухая и загорается сразу, и Дамдинсурэн делает змейку, растаскивая горящие клочья травы и сена в стороны. Теперь только успевай сбивать огонь с подветренной стороны, успевай гасить светлячки, которые перекидываются ветром, не давай ходу вглубь на ветер, навстречу ревущему валу огонь пусть ползет, пусть бежит и в стороны.

Чем длиннее и шире будет черная выгоревшая полоса, тем безопасней.

Сколько прошло времени — час, полтора или больше — Дамдинсурэн не знал. Только когда вал подкатился к встречному — огню, только когда с последним мощным вздохом в небо взметнулись искры, дым и пламя, чтобы тут же в медленной агонии умереть и затихнуть, Дамдинсурэн в изнеможении опустился на траву. Невыносимо захотелось пить. От горького дыма першило в горле, болела голова и в ушах стоял не утихающий не то звон, не то гул. Два-три раза затянувшись трубкой, тяжело поднялся и, пошатываясь, побрел к ближнему стогу сена, где на привязи стояла лошадь. Теперь можно и домой. Сев в седло, он взглянул прямо перед собой и сердце сдавила боль: там, где стояла его юрта, свечой полыхало необычайно яркое и высокое пламя.

Дамдинсурэн застонал.

…Когда из поселка на стоянку Дамдинсурэна примчались люди, они увидели черную, обугленную, голую плешину. Не было ни белоснежной юрты со всем ее домашним скарбом и сундуками, ни двухколесной телеги-арбы, что стояла напротив дверей с задранными вверх оглоблями, ни загона для овец. Все подчистую сожрал огонь. Чуть в стороне, прямо на земле, сидел с непокрытой головой Дамдинсурэн и тупо глядел, как дотлевает войлок и как догорает куча сухого аргала, заготовленного на всю долгую долгую зиму. Около Дамдинсурэна, понурив голову, стояла заседланная лошадь. Наглотавшись дыма, она натужно и тяжело кашляла.

…Они наступали на огонь втроем: слева — Ванчарай-младший, в середине — Алтан-Цэцэг, справа — Тулга. Ванчарай работал яростно: он то хлестал по огню метлой, то, отбросив ее, брал лопату и начинал кидать землю, а когда огонь, выбившись из сил, спадал — дотаптывал его гутулами и шел дальше. Алтан-Цэцэг и Тулга помогали Ванчараю: сырыми талинами, привезенными на машине, они сбивали особенно «злые языки», которые могло оторвать и унести вперед. Все шло, как надо. Вал был разорван, и огонь на их участке, как впрочем и на других, начинал утихать. Казалось, еще немного и зверь уймется, замрет.

Алтан-Цэцэг остановилась, перевела дух. Талина, которой она сбивала огонь совсем обхлесталась и обгорела, в руках остался всего лишь длинный и гибкий, как змея прут.

Подобрав метлу Ванчарая — он работал лопатой. — Алтан-Цэцэг с новой силой принялась за дело. Она совсем не заметила, как развязался кушак. Ее остановил крик Тулги:

— Письма!

Из-за пазухи выпали письма, Максимовы письма, их подхватил порыв ветра и швырнул в огонь. Алтан-Цэцэг вскрикнула и кинулась за ними. Споткнулась, упала. За подругой кинулась Тулга. Но Ванчарай успел перехватить Тулгу и резко отшвырнуть назад. Яро выругавшись, Ванчарай поглубже натянул шапку, прикрыл лицо длинным рукавом, шагнул в огонь. Не успела еще Тулга, сбитая с ног Ванчараем, подняться, как он выволок из огня и дыма Алтан-Цэцэг.

Одежда и сапоги-гутулы на ней дымились. Ванчарай сдернул с Алтан-Цэцэг дэли и снял гутулы. Взял ее, как берут малых детей, на руки и отнес на бугорок, обойденный огнем. Потом снял с пояса алюминиевую солдатскую фляжку, открутил пробку — предусмотрительный Ванчарай даже фляжку с чаем прихватил — строю сказал, почти потребовал:

— Пей!

Она припала к фляжке и жадными глотками стала пить.

— Ну вот, теперь — дыши. Да поглубже. А в другой раз думай головой, — грубовато сказал Ванчарай и добежал к огню, который заметно стал оживать.

Она, как велел Ванчарай, дышала. Воздух, невесомый, свежий и чистый, наполнял ее легкие, причиняя резкую боль. Она гулко кашляла, отхаркивая сгустки черной липкой сажи. От кашля, сухого и надрывного звенело в голове и отдавалось в груди новой болью.

Нестерпимо жгло руки и правую ногу. Тулга, обматывая их какими-то тряпками, выговаривала:

— Ну куда тебя, неразумную, понесло? В огонь, в самое пекло. Если бы не Ванчарай, то ни за что, ни про что могла отправиться в Золотую долину — на закуску волкам и шакалам…

— Письма сгорели, — простонала Алтан-Цэцэг, — адрес Максима сгорел.

— У Дамдинсурэна юрта сгорела, имущество, а ты — письма…. Напишет еще. И адрес сообщит. Да не реви, пожалуйста. Слезы никого не свете еще не украшали.

Тулга откашлялась, выплюнула черный шмоток и поглядела на удаляющийся пожар. Люди, машущие метлами и хворостинами на фоне золотого разлива огня, казались сказочными птицами.

— А Ванчарай-то, гляди, — удивленно заметила Тулга, — не так уж и плох оказывается… Другой бы, разинув рот, глядел, как ты поджариваешься. А он — в огонь! Чуешь?

— Чую, — безучастно ответила Алтан-Цэцэг.

Глава четвертая

Снова белая больничная палата. Снова бесконечные уколы, примочки, мази, порошки, таблетки. И неистребимый больничный запах, запах лекарств. По утрам — обход врача и его неизменный вопрос:

— Ну, как мы себя чувствуем?

Во время процедур — профессиональное сочувствие сестер:

— Ничего, миленькая, потерпи немножко, скоро боли не будет.

А ей все равно: будет или не будет. Вот бы куда-нибудь ушел этот невыносимый и душный лекарственный запах, который спать не дает. Хорошо спится в юрте, сладко, особенно на заре. Тулга любит рано вставать. Поднимет урхо и через тоно — верхнее окошко польется густой а свежий степной воздух… Хоть пей его. А здесь и на заре крепко не уснешь.

На руках, на ногах, на ягодицах — синяки. От уколов.

А к чему уколы? Впрочем, все привычное, все обычное. Второй раз в течение одного полугодия в больнице.

— А все из-за чего? — грустно размышляла Алтан-Цэцэг (на размышления, как известно, больница отводит много времени: пожалуйста, размышляй). — Из-за своей горячности, несдержанности и бог знает еще из-за чего.

Говорят, молодость безрассудна. Но ведь это только говорят. На самом деле не всякая молодость безрассудна. Люди хладнокровные не бросаются в огонь бездумно: они сначала взвесят меру опасности. Взвесят — не то слово. Трусливые люди, вот те взвешивают. И, увидев опасность, не дан бог еще угрозу жизни, в страхе бегут от нее, теряя голову. Смелые, мужественные люди умеют подавлять в себе страх и действовать расчетливо…

Но могла ли она в ту минуту действовать расчетливо? Какая уж там расчетливость…

В часы, когда Алтан-Цэцэг забывалась коротким сном, ей почему-то снилось далекое детство. Их юрта стояла на берегу Керулена. Просыпаясь, она выбегала на улицу. Холодная роса обжигала ей ноги. Попрыгав, словно тушканчик, она возвращалась в юрту. Мать расчесывала ей волосы и заплетала. Косички ее были похожи на задранные козьи хвостики. Может, из-за этого соседские мальчишки ее дразнили козой-дерезой.

Поднималось жаркое солнце. Быстро сохла роса на травах, земля начинала куриться легким паром. Мальчишки и девчонки собирались на речке и затевали игры. Девчонки перебирали камешки, делая вид, будто стряпают лепешки. А мальчишки степенно садились в кружок и сосали короткие тальниковые палочки — трубки курили Когда стряпня заканчивалась, Алтан-Цэцэг становилась учительницей, остальные — учениками. Начинались уроки трудного русского языка.

— Ижий — мама.

— Ма-ма, — вслед за учительницей несмело повторяли ученики.

— Ав.

— Па-па.

— Ленин.

— Ле-енин!

— А теперь что? — грустно спрашивала себя Алтан-Цэцэг, когда боль обрывала радостные и светлые сновидения, когда больше никак не могла сомкнуть глаз. — Так что же теперь?

Алтан-Цэцэг лежала и долгими часами глядела в одну точку, равнодушная ко всему, думала о своей нескладной судьбе. Но ответа на вопрос не находила.

Однажды вспомнила восклицание Тулги на пожаре: «А Ванчарай-то, гляди, не так уж и плох!..» И вспомнила дорогу, длинную, тряскую, дорогу в город, в больницу.

Алтан-Цэцэг лежала в кузове, зарывшись в сено. В кабину с шофером она не могла сесть. Там ехала Иичинхорло — жена Дамдинсурэна. С нею случился какой-то приступ после того, как она увидела вместо своей юрты и имущества пепелище.

В кузове сидел и Ванчарай. Его отправил в город председатель объединения с наказом пополнить медикаментами ветеринарную аптечку и во что бы то ни стало достать кошмы на юрту Дамдинсурэну. Ну и заодно приглядеть в дороге за больными.

Грузовик был старенький: он тарахтел, бренчал и дребезжал, как пустая консервная банка, брошенная на каменистый берег. Мотор часто чихал и отфыркивался, словно ему перехватывало дыхание. Но машина бежала и бежала, наматывая на колеса километры. Чудом каким-то бежала.

Октябрьские ночи в прихалхинголье студеные, а тут еще продувало холодным северным ветром. Алтан-Цэцэг стало холодно. Ванчарай, правда, предложил:

— Не хочешь в город приехать сосулькой — бери мою шубу.

Алтан-Цэцэг решительно отказалась.

— Ну, смотри, — неопределенно буркнул Ванчарай и поглубже, на самые глаза, натянул мохнатую, на лисьем меху шапку. Через четверть часа он уже тепло и уютно похрапывал.

А мороз не шутил. Он забирался в гутулы — коченели ноги, острыми иголками он покалывал нос и щеки, он вытрясал остатки тепла из тела. Летнее дэли в такую морозную ночь было бы, пожалуй, пригодно лишь в гости к соседям сходить. «А этот спит, ему тепло», — по-чему-то с раздражением подумала о Ванчарае Алтан-Цэцэг, сжимаясь вся в комочек.

Но Ванчарай уже не спал. Искоса поглядывая на спутницу, он мрачнел, не находя объяснения «бабьему упрямству».

Перед рассветом мороз совсем залютовал. Настал такой момент, когда Алтан-Цэцэг перестала стучать гутулами — бесполезно: ноги ничего не чувствовали, превратились в кочерыжки — и на вопрос Ванчарая «Не околела еще?» не ответила, а только еще больше съежилась. В этот самый момент Ванчарай решительно развязал кушак, сдернул с себя шубу и укрыл ею Алтан-Цэцэг.

— А ты?

— Я — крепкий.

— Ноги… — не то пожаловалась, не то хотела подсказать, чтоб Ванчарай укрыл ей ноги.

— Сейчас и ноги, — сказал Ванчарай. Он встал на колени, решительно сорвал легкие гутулы с ног спутницы и жесткими большими ладонями ожесточенно стал растирать ее ступни.

— Что ты! — вскрикнула Алтан-Цэцэг от стыда и боли. — Не надо!

— Не пищи!.

Алтан-Цэцэг закусила губу, из глаз се потекли слезы— ноги пронизала нестерпимая боль.

Минут через пять Ванчарай спросил:

— Горят?

— Горят…

— Ну, вот, — и всунул ее ноги в рукав шубы. — Давно бы так.

Сел на свое место спиной к кабине. На колени набросал сена. Поднял воротничок пиджака, борта стянул па груди. И начал… замерзать.

Машина по-прежнему чихала, стреляла.

Алтан-Цэцэг согревалась: по телу разливалось блаженное тепло, ее обволакивала мягкая и уютная дремота. Сквозь дрему услышала, как ее спутник беспокойно заерзал, завозился. Открыла глаза. Ванчарай махал руками. Грелся. Подумала: «Надо вернуть шубу». Но ноги никак не хотели вылезать из теплого рукава и не слушались руки. «Опять на мороз. Но что делать?». И вдруг неожиданно для себя сказала:

— Залезай под шубу. Ложись рядом…

— Ни к чему это, — не сразу ответил Ванчарай.

— Тогда забирай! — Алтан-Цэцэг резким движением руки попыталась сбросить шубу, но Ванчарай удержал.

— Ладно уж, — примирительно сказал он.

Накрывшись одной шубой, они лежали рядом, согревая друг друга и стыдясь друг друга… Так и ехали до самого города.

Глухая вражда давно пролегла между ними. Особенно непримиримой оставалась Алтан-Цэцэг. И вот сейчас; после пожара, после дороги, она впервые подумала о Ванчарае тепло. Снова вспомнила: «А Ванчарай-то, гляди, не так уж и плох!».

И улыбнулась.

Эту легенду рассказывала мать, легенду о Хухо Намжиле.

…Давным-давно в восточных краях Монголии жил славный парень Хухо Намжил. У него был замечательный голос, и он слыл среди земляков непревзойденным певцом.

Пришло время и Хухо Намжила призвали в солдаты. И стал он служить на крайнем западе страны.

Начальникам Намжила так понравилось его пение, что они держали его всегда при себе, не выпускали из казармы.

Попросил как-то их Намжил:

— Сколько служу, ни разу не катался на добром коне. Отпустите меня на несколько дней, чтобы я мог хоть увидеться с людьми, походить за табуном.

Милостиво согласились начальники, хоть им очень нe хотелось отпускать от себя такого певца.

Обрадованный Хухо Намжил погнал табун к озеру, а сам сел на берегу и на приволье запел во весь голос. Вдруг из озера выходит красивая девушка в зеленом шелковом дэли на вороном коне и говорит Намжилу:

— Мои родители послали меня, чтобы я привела вас к ним.

— Как же я могу пойти к вам? — удивленно спросил Намжил.

— А вы сядьте на коня со мной и закройте глаза. Хухо Намжил сделал так, как велела девушка, и когда открыл глаза, то увидел, что он уже у родителей прекрасной девушки. Оказалось, что ее престарелые отец и мать очень богаты.

Родители девушки хорошо угостили Хухо Намжила, а затем попросили, чтоб он спел им и погостил у них.

— Я не могу долго задерживаться у вас, потому что меня отпустили всего-навсего на пять дней, и потом я отвечаю за табун, — ответил Намжил.

— Ты, сынок, не беспокойся об этом, — сказали родители девушки. — Мы найдем, кому присмотреть за твоим табуном, а ты погости у нас в свое удовольствие и спой нам хорошие песни.

Так и остался них Хухо Намжил, потому что влюбился в красивую девушку. Стал он объяснять ей:

— Через месяц кончится срок моей службы, я приеду к тебе.

— А я встречу тебя верхом на моем вороном коне, — пообещала ему девушка.

Точно в срок Хухо Намжил вернулся со своим табуном в казармы.

— Вот молодец, Намжил, — сказали начальники, увидев какими гладкими стали кони в табуне за эти дни. — Вот что значит хозяйский глаз. Пожалуй, тебе надо остаться на сверхсрочную службу. Будешь пасти у нас табуны.

Но Хухо Намжил наотрез отказался.

Вольный Намжил, как было раньше условлено с девушкой, поехал к озеру и стал петь свои любимые песни.

Тут же явилась к нему девушка на своем вороном коне и они, как прежде, очутились в юрте ее родителей.

Но затосковал он вскоре по своим кочевьям, по семье и жене, что остались там. Девушка заметила его состояние и сказала:

— Я дам тебе такого скакуна, который может за день доставить тебя туда и обратно. Но ты никогда не садись верхом на другого коня. И помни: перед тем, как подъехать к своему кочевью, останови коня, дай ему отдышаться.

Она дала ему прекрасного буланого коня. Хухо Намжил вмиг очутился в родных кочевьях, дал коню отдышаться. Жена и соседи обрадовались его приезду. Однако он никогда не ночевал дома, а каждую ночь стерег табун, да еще никто не видел его на другом коне. Не понравилось это людям.

Между тем Хухо Намжил днем пас скот, а ночью, оставив табун в укромном месте, на своем буланом скакуне летел в западные края страны к своей любимой. И так прошло три года.

Однажды утром Хухо Намжил в спешке не дал коню отдышаться и пригнал табун прямо домой. И тут, как назло, его жена вышла из юрты и увидела еще не сложенные крылья буланого скакуна. Она догадалась, в чем тут дело, и срезала коню крылья. Бездыханный, рухнул он на землю.

Хухо Намжил три месяца так горевал по своему коню, что почти не ел, не пил. Потом он вырезал из дерева голову любимого коня и насадил на гриф. Из хвоста буланого коня Намжил взял два пучка волос, сделал из них струны и смастерил смычок. Как несется верный конь, относящий Намжила к возлюбленной, — вот о чем стал петь этот инструмент, который назвали в народе «морин-хур».

Письма Максима… Они были для Алтан-Цэцэг теми крыльями скакуна, которые принесли ей с далекого советского фронта мысли друга, его чувства, его любовь. Но она сама, своими руками срезала эти крылья… Вот и казнись теперь, и страдай, и неси свою тяжелую ношу.

Врачи-чудаки прописывали ей лекарства, не понимая, что горе лекарствами не лечат…

Но больница живет по своим законам. Изо дня в день, из недели в неделю повторяется одно и то же:

— Ну, как мы себя чувствуем сегодня? Как пульс, температура? — И вновь — уколы, микстуры, таблетки.

Ожоги на руках и ноге у Алтан-Цэцэг были несильными, и они не тревожили врачей. Тревожило их другое: упадок духа и та жизнь, которую Алтан-Цэцэг носила под сердцем. Причины душевного надлома здесь никто не знал.

Дважды Алтан-Цэцэг навещал отец. Но визиты его были короткими. Как всегда, его ждали неотложные служебные дела. Во второй свой приход он сказал, что недели на две, на три уезжает: вызывают в Улан-Батор. И пошел — широкоплечий, с крепкой шеей, с большими руками. И очень усталый. У Алтан-Цэцэг даже мелькнула жалостливая мысль: «Совсем измотался. Он, наверное, и спит, как конь, — стоя».

Узнала о беде Алтан-Цэцэг соседка Лидия Сергеевна Леднева, «Отец, наверное, сказал». В первый раз пришла и принесла гору домашних коржиков. Алтан-Цэцэг удивилась ее приходу и ее подаркам: совсем ведь чужой человек и малознакомый. Насторожилась: сейчас начнутся расспросы, охи да ахи.

Но не было ни расспросов, ни охов, ни вздохов. Лидия Сергеевна просто посидела и рассказала о своем городе.

После ухода русской женщины лицо Алтан-Цэцэг высветила робкая и несмелая улыбка. Первая за все время в больнице.

Теперь Лидия Сергеевна стала заходить часто, и каждый ее приход для Алтан-Цэцэг был как всплеск яркого света. С этой доброй русской женщиной было интересно.

Один раз Лидия Сергеевна прочитала письмо своего отца, работающего директором школы в Иркутске. В этом письме Алтан-Цэцэг поразил один факт. В морозный день (а кто не наслышан о лютых сибирских морозах) вышла из строя котельная школы. Учителя встревожились: разморозится отопительная система — и тогда в классах долгое время, а может и всю зиму, придется волков морозить. (Алтан-Цэцэг долго не могла взять в толк, почему волков, ведь ребята будут мерзнуть). Тревога дошла до ребят. И все они, хотя их никто не звал, явились вечером в школу. Спасательную работу начали с того, что на лестничных площадках своими пальтишками укутали уже остывшие трубы и батареи.

А в коридорах и классах трубы грели своими руками и дыханием.

Ремонтируя котел, всю ночь работали женщины-слесари — мужчины-то на фронт ушли — и всю ночь ребята грели трубы — только, бы не дать замерзнуть воде!

В другой раз Лидия Сергеевна вспомнила о своей работе в Дальневосточной эпидемической экспедиции. От геологов, работающих в тайге, от строителей Комсомольска-на-Амуре в летнее время, особенно по веснам, стали поступать сигналы о неизвестной болезни, которая буквально косит людей. На Дальний Восток направили экспедицию во главе с ученым-эпидемиологом Зильбером с заданием: найти причину болезни. После долгих поисков экспедиция обнаружила клеща, содержащего в своем организме вирус, поражающий головной мозг, — энцефалос. Клеща назвали энцефалитным.

Воспоминание это для Лидии Сергеевны было тяжелым: она потеряла в экспедиции очень близкого ей человека.

И снова была поражена Алтан-Цэцэг, Откуда у этой маленькой и худенькой женщины с глубокими темными глазами берутся силы, чтобы выдержать удары судьбы, не сломиться, не потерять радость жизни?

Как-то, прощаясь с Алтан-Цэцэг, Лидия Сергеевна с беспокойством заметила:

— Что-то мне не нравится, девочка, ни твой вид, ни твое настроение.

Алтан-Цэцэг промолчала. Ей нечего было сказать.

— Ты только начинаешь жить. Перед тобой — долгая дорога, которую надо пройти. И не как-нибудь, а красиво. Пойми это…

Задумалась. Может быть, вспомнила свою дорогу. Вздохнула.

— Хотела бы я обменяться с тобой годами.

Ми сама Алтаи-Цэцэг, ни, конечно, врачи не могли бы объяснить, когда в ее душе вдруг что-то просветлело. Чувство отрешенности, которое давило и терзало ее, стало таять, словно весенний снег. В сердце затеплилась надежда: Максим еще напишет, должен написать! И ей с новой силой захотелось жить. Ради того, чтобы всегда слышать всплески Керулена или Халхин-Гола. Ради того, чтобы каждое утро встречать яркое солнце. Ради тон долгой дороги, которую надо пройти красиво.

Глава пятая

В начале декабря Алтан-Цэцэг выписали из больницы, а спустя полтора месяца — в канун Белого месяца (Цаган-сара), когда зима поворачивает на лето и когда старые люди празднуют монгольский Новый год, — она родила мальчика, с белым лицом, с белыми волосами. Белого мальчика. Белый цвет, цвет молока — счастливый цвет, цвет жизни. На семейном совете новорожденного назвали именем отца — Максимом, Максимкой.

Теперь, с рождением сына, у Алтан-Цэцэг окончательно свалилась с плеч та тяжкая ноша, которая долгие дни и ночи давила ее, пригибая к земле. Порой казалось: наступила черная ночь, которая никогда не кончится. Однако ночь кончилась. Наступил день. Как полевой цветок, при первых ярких лучах солнца расправляющий свои красивые лепестки, стряхивает с себя остатки ночи и зацветает пуще прежнего, так и Алтан-Цэцэг вдруг встряхнулась вся, выпрямилась — боже, сколько солнца! — и удивительно похорошела. На смену девчоночьей угловатости, резкости как-то вдруг сразу пришли спокойная мягкость и нежная женственность. Видно, такую силу имеет великое чудо и таинство природы — материнство.

На Алтан-Цэцэг еще несколько недель назад лежал густой летний загар. Но его сменила больничная бледность. Лицо стало матовым, словно его подсветили изнутри. Увеличились глаза. В них появилась спокойная глубина, излучающая теплый свет.

Занятая Максимкой, Алтан-Цэцэг не забывала объединение на Халхин-Голе и людей, с которыми успела подружиться. Порою тосковала о них. И тогда начинала отсчитывать дни, когда кончится ее декрет, когда снова сможет поехать. Вздыхала: «Не скоро еще…».

В «Дружбе» тоже не забывали своего молодого специалиста. Неунывающая Тулга писала письма, в которых причудливо переплеталось серьезное и озорное.

Из писем подруги Алтан-Цэцэг многое знала.

Чабану Дамдинсурэну, спасшему во время пожара общественное сено и отару овец, взамен сгоревшей юрты правление выделило совсем новенькую. Он получил также деньги на одежду и домашний скарб.

Парторг Жамбал не дает теперь спокойно жить: Тулгу и доярку Цогзолму сделал «артистками» и «затаскал» по фермам и чабанским стоянкам. Сам он выступает с докладами, а они дают концерты. Парторг доволен тем, что хорошо идет сбор средств на танковую колонну «Революционная Монголия» и авиационную эскадрилью «Монгольский арат». Без лишних разговоров люди открывают сундуки и достают оттуда свои кошельки… А у кого нет денег — те дарят лошадей, овец, коз. Братьям-фронтовикам, советским друзьям, каждый старается чем-то помочь.

«Ветеринар Ванчарай после пожара сильно затосковал, — писала Тулга. — Сердце, видать, тогда опалил. Ходит чернее тучи, темнее ночи. Сохнет на глазах и тает, как свечка».

Бухгалтер Гомбо поздними вечерами усиленно начал протаптывать тропинку вокруг юрты. Однажды Тулга встретила его, говорит: «В этой юрте в злых духов не верят и не признают их». — «А если это добрые духи?» — «Они на кругах не стали бы ходить». — «Ваше замечание можно принять как приглашение?» — «Совсем нет». Но читкур продолжает ходить.

В школу-юрту приходил председатель объединения Самбу. Посидел, полистал тетрадки учеников, сказал:

— Если будете хорошо учиться, то к будущему году построим деревянную школу с большими светлыми. окнами и с теплой печкой.

Подруг в городе у Алтан-Цэцэг не осталось. Но часто заходила Лидия Сергеевна. С нею и коротали длинные зимние вечера.

Алтан-Цэцэг, глядя на Лидию Сергеевну, на ее маленькие «интеллигентские» руки, часто удивлялась: и когда они научились делать самые разные работы — кроить и шить, пилить и колоть дрова, купать и пеленать ребенка, варить щи и стряпать вкусные-превкусные коврижки.

— Жизнь всему научит, — смеялась Лидия Сергеевна.

Лидия Сергеевна и Алтан-Цэцэг увлеклись вязанием — этой неторопливой немного однообразной, но все же интересной работой. Занятые обе делом, они вели неторопливые разговоры — о жизни, о книгах, о войне. Разговоры их иногда обрывались, как обрываются нити, но их связывали и клубок начинал разматываться дальше.

Слушая Лидию Сергеевну, Алтан-Цэцэг думала о том, как много человек может сделать полезного и доброго для людей за свою жизнь. Лидия Сергеевна воевала в гражданскую войну, медицинской сестрой прошла с полевыми госпиталями Пятой Армии половину огромной страны. Войну начала вместе с отцом на Южном Урале и закончила в Иркутске. Отца ее, армейского политработника, в прошлом учителя, в Иркутске откомандировали из штаба в распоряжение губернского исполнительного комитета. Здесь ему было поручено ведать народным образованием. Так они и стали иркутянами.

До сорокового года отец работал в школе, но стало пошаливать здоровье, и он вышел на отдых. Однако через год пришлось вернуться в школу — началась война.

В двадцатых годах Лидия Сергеевна закончила медицинский институт. Начались годы скитаний с экспедициями — в Заволжье, в Среднюю Азию, на Дальний Восток. Ее приглашали на работу в научно-исследовательские институты — спецналистов-чумологов высокой квалификации всегда не хватало — но, проработав год-другой в институте, она снова уезжала в экспедиции, нередко опасные. Жила все время, да и сейчас живет, на колесах.

Узнав о жизни Лидии Сергеевны, Алтан-Цэцэг поняла символический смысл ее подарка — кораблика-парусника: быть всегда в пути.

Нелегко это, наверное, — быть всегда в пути. Сколько надо иметь выдержки, силы воли и мужества. А в ее возрасте — Лядин Сергеевне за сорок перевалило! — тем более. «Но, видно, все русские одержимые».

В часы радости и в часы горя видела Алтан-Цэцэг Лидию Сергеевну. В часы радости она веселела, в часы горя… Нет, ни в какие часы она не теряет самообладания, разума, человечности.

В один из вечеров Лидия Сергеевна пришла сама не своя: глаза красные, заплаканные, а лицо белое, без кровинки. Алтан-Цэцэг испугалась:

— Вы не заболели?

— Спасибо, нет. Ты как-то хотела познакомиться с моей профессией. Я принесла тебе книги. — И положила на стол «Краткое руководство по борьбе с чумой» и «Профилактику чумы». — Как твой Максим?

— Спасибо, пока хорошо. Посидите у нас.

Лидия Сергеевна присела у стола и невидящими глазами уставилась в синее окно. Там, за окном, на городок опускались ранние зимние сумерки. Тяжело, с какой-то болью гостья вздохнула. Алтан-Цэцэг показалось, что соседка с трудом сдержала готовый вырваться крик.

В переплетах оконной рамы одна за другой стали вспыхивать тусклые электрические пятна. По этим желтым расплывчатым пятнам можно было понять: мороз крепчал. А в комнате было уютно, тихо, тепло. Тишину нарушали лишь громко стучавшие часы-ходики.

Свет не зажигали.

— Не надо, — попросила соседка.

Алтан-Цэцэг не знала, что и подумать. В дом, вместе с гостьей вошла непонятная тревога, чего раньше никогда не бывало.

Когда человек находится в дальней дороге, то песня — самый близкий его друг. Когда человек сильно устает— песня силы ему прибавляет. Подумав так, и желая сделать что-то приятное гостье, Алтан-Цэцэг сказала:

— Я хочу спеть.

И не ожидая согласия, запела недавно услышанную по радио песню, в которой рассказывалось, как в холодной фронтовой землянке поет и тоскует солдатская гармонь о заплутавшемся где-то счастье…

Лучше бы не пела! У Лидии Сергеевны сразу же вырвались глухие рыдания. Пытаясь сдержать их, она низко пригнулась к стола как бы переломившись, и напряженно застыла в этой неловкой позе.

— Воды, — глухо сказала, скорее выдавила Лидия Сергеевна.

Но не успела Алтан-Цэцэг подать пиалу с чаем, как Лидия Сергеевна качнулась и уронила голову на стол, на ладони. Ее худые острые плечи затряслись.

— Лидия Сергеевна! Ижий! Мама! — заметалась по комнате растерянная Алтан-Цэцэг. — Я за доктором сбегаю!..

Тут заорал проснувшийся Максимка. И его рев, громогласный и жалобный, остановил Алтан-Цэцэг и привел в чувство Лидию Сергеевну.

— Не надо доктора, — сказала она, подняв голову, — это пройдет. А ты возьми ребенка. И прости меня, милая девочка.

Лидия Сергеевна посидела немного, выпила чаю, поднялась и нетвердо ступая, ушла к себе.

Через день Алтан-Цэцэг помогала соседке собираться в дорогу. Лидии Сергеевне разрешили трехнедельный отпуск для поездки в Иркутск к отцу и детям. Внешне Лидия Сергеевна казалась спокойной. Ее горе выдавали лишь меловая бледность лица, глубоко запавшие глаза с синими кругами да голос, глухой и печальный. Алтан-Цэцэг знала о горе Лидии Сергеевны: на войне убит муж. И думала об ударах судьбы. Вот эта добрая русская женщина, которую она успела полюбить и назвать матерью, свое первое счастье потеряла в дальневосточной тайге. Нашла другое. Но и оно оборвалось. Жестокая жизнь.

Изредка Алтан-Цэцэг навещали приезжие из «Дружбы». Знакомые или незнакомые — все они были желанными и дорогими гостями. И дни их приезда становились для Алтан-Цэцэг праздниками.

Нежданно-негаданно, словно с неба свалившись, явилась Тулга, как всегда, шумная, веселая, озорная.

— Вот и я! — объявила Тулга, едва переступив через порог. И засмеялась — Примешь?

Шагнула вперед, в охапку схватила Алтан-Цэцэг, закружила по комнате.

— Тулга, каким тебя ветром принесло?

— Злым гобинцем.

— Надолго?

— Завтра в Улан-Батор на весенние каникулы. — Подняла палец, приложила к губам. — Т-с-с… Я не одна.

— С кем же?

— Зажмурься. Зажмурилась? — Три раза Тулга хлопнула в ладоши. Скрипнула дверь.

— Открой глаза!

Алтан-Цэцэг открыла глаза и первое, что увидела — густые брови, слившиеся в одну черную полоску, Ванчараевы брови. Тут же опустила ресницы. Почувствовала: жаркая краска заливает ее лицо и шею. Смущенная и растерянная, Алтан-Цэцэг боялась поднять глаза.

— Ну, что вы, — засмеялась Тулга, — стоите друг перед другом, как тибетские ламы. Хоть поздоровайтесь.

Насладившись их минутным замешательством, Тулга скомандовала:

— А теперь показывай своего Максимку. О, богатырь какой! — смешно надула щеки, из пальцев сделала козу, пошла на Максимку: — Идет коза рогатая за малыми ребятами. Кто молока не пьет, того забодает, забо-дает-забодает-забодает! Беленький. Настоящий русачок!

И Ванчараю, который еще в себя как следует нс пришел:

— А ты чего стоишь? Выкладывай свои подарки.

Ванчарай, к удивлению Алтан-Цэцэг, из-за пазухи выложил целую кучу игрушек. Тут были искусно вырезанные из тальниковых корешков двугорбый верблюд, лошадь, баран с кручеными рогами, коза, собака, длинноногий журавль.

— Зачем же столько? — Алтан-Цэцэг чувствовала себя неловко.

— Пусть забавляется, — как можно солидней ответил Ванчарай и добавил: — Дети — они дети.

— Да он еще мал…

— Подрастет.

После чаю, когда Максимка заснул в своей кроватке, Тулга засобиралась в магазины. С нею ушел и Ванчарай.

До вечера Тулга бегала по магазинам. Накупила всякой всячины, не забыв никого: два отреза ярко-синего шелку — на дэли отцу и матери, нарядное платье — сестренке-школьнице, кожаную табакерку — деду. «Своему студенту» купила белую рубашку (цвет счастья) и пепельный, под цвет журавлиного крыла (помни о крыльях), галстук. Подарок со значением.

Вечеровали одни. Тулга приглашала Ванчарая, но тот не пришел. Видимо, не посмел.

После неторопливого ужина вспоминали и пели старинные народные песни.

Быстро тают снега по весне.

Когда солнце на небе сияет.

Время быстро бежит,

Когда друг дорогой

Без тебя в дальний путь,

Без тебя в дальний путь уезжает…

Алтан-Цэцэг пела с тихой грустью.

Вскоре после Цаган-сара, в среднем месяце весны, в гостях у Лодоя побывал парторг «Дружбы» — Жамбал. Он приехал поздравить старого друга с днем рождения и привез великолепный подарок — шатар, национальные шахматы. Шатар от обычных шахмат отличается своими фигурами. Вместо короля здесь нойон (князь), вместо пешек — собаки. Причем ни одна фигура не повторяет другую. Во время игры шахматисты перебрасываются такими фразами:

— На буланом пойду в разведку…

— Собаки мои дружно берут…

— Нойона, пожалуй, в том углу и зажму…

— Не зажмешь. Выручит вороной.

Цаган-архи скоро развязала языки старых друзей, Жамбал пожаловался, что в последнюю зиму ноги стали сильно болеть. Ходит, как на костылях. Был когда-то молодым, сильным, а теперь, видать, и до заката недалеко.

Лодой возразил:

— Ничего, твои костыли тебя еще потаскают. А к закату нам торопиться рановато. Дел слишком много.

— Так-то оно так, — согласился Жамбал и вздохнул.

Лодою почему-то вспомнилось далекое-далекое: берег Керулена и звездная ночь, которая, казалось, никогда не кончится. Узнав о гибели отца, о том, что он растерзан подручными Цамбы, Лодой катался по земле, царапал ее, не зная, взойдет ли когда солнце для журавленка, засветит ли ему далекая звезда — его звезда, подует ли попутный добрый ветер? Ведь он остался на свете один, как перст… Спасибо Аршину…

Теплая волна благодарности захлестнула сердце Лодоя.

Словно угадав, о чем вспомнил Лодой, Жамбал повернулся к кроватке, где посапывал Максимка, и сказал:

— А вот это поколение будет счастливее нас.

— Да, конечно, — машинально подтвердил Лодой, все еще думая о прошлом. — На днях работники музея принесли мне дореволюционный документ, читать который просто тяжело. Донесение русского консула в Урге генерал-губернатору Восточной Сибири. Документ этот у меня здесь…

Лодой поднялся и через минуту вернулся из кабинета с бумагой:

— Прочитай.

— Да уж ты сам прочитай, глаз-то у тебя поострей.

И Лодой стал читать:

«Имею честь донести вашему высокопревосходительству, что последние сведения из Средней Монголии крайне неудовлетворительны. Командированный туда здешними властями и недавно возвратившийся бошко (чиновник) сообщает, что еще ранее январских снежных заносов и морозов все тамошние стада мелкого и рогатого скота вследствие бескормицы пали почти поголовно, остались только верблюды, как животные наиболее способные разгребать снег и доставать ветошь там, где она была покрыта снегом с осени. Теперь начался и среди этих животных поголовный мор вследствие глубоких снегов и жестоких морозов. Если не будет ранней и благоприятной весны, то нет никакой надежды на сохранение хотя бы ничтожной части скота.

При таких условиях и людям там становится жить трудно… На расстоянии шести дней пути к Урге по хошунам Марганвана, Ахай-гуна и Уйцинь-гуна означенный бошко встретил более двадцати юрт, в которых люди погибли от голода и холода, и место их заняли собаки, питающиеся трупами своих хозяев…

Как ни странным кажется, но при таких грустных обстоятельствах монголы ниоткуда не ожидают помощи, потому что ни князья, ни правительство Богдо-хана нисколько об этом не заботятся»!

Долго молчали. Жамбал, наконец, сказал:

— Такие документы надо молодым показывать. Это не какая-нибудь бумажонка…

— Ну, ладно, хватит. Не будем травить себя. Придумаем что-нибудь повеселей.

Попробовали спеть старинную батрацкую песню, длинную, как дорога, и тоскливую, как зимняя степь, ~ не получилось. Забыли слова. Засели за шатар, игру, которую оба любили и чуть-чуть верили в народное предание о том, что за игрой в шатар люди сохраняют свое долголетие.

Расставляя фигуры на доске, Жамбал рассказывал легенду:

— Пошел однажды монгол в лес за дровами, взял с собою веревку и топор. У дороги увидел двух мужчин, занятых игрой. Присел и он поиграть. Ну и заигрался! Когда встал, то обнаружил, что одежды на нем почти нет, пропали веревка и топорище. Пошел он на поиски, по сколько ни спрашивал в стойбищах, никто не знает, куда его имущество девалось. Только в одной юрте сказали: «Слышали мы, что наш прадедушка ушел за дровами и не вернулся…».

— Не засидеться бы нам, как тому монголу, — сказал Лодой, делая ход златогривым скакуном.

— А я бы не возражал, — засмеялся Жамбал. — Ведь подумать только: родились мы с тобой при феодализме. Тебе сейчас всего лишь тридцать семь лет, но ты успел хватить батрацкого лиха по горло, работая на феодала. Теперь строим социализм. При социализме мы начали играть, а закончили игру — батюшки, на земле коммунизм! Ни раздоров тебе, ни войн. Работай по-способности. получай — по потребности. Хочешь — бухулер, хочешь… забыл, как называется… На море добывают. Пищат, когда в глотку кидаешь…

Лодой тем временем сделал ход, другой и, подвигая шахматы к оторопевшему Жамбалу, сказал:

— Придется пока работать по способности, а получать по труду. И, пожалуй, долго еще. Мат! А пищат устрицы.

…Когда отец и гость уснули, Алтан-Цэцэг, низко наклонившись над кроваткой сына, тоскливо и горестно запела:

Темная ночь. Только пуля свистят по степи.

Только ветер гудит в проводах.

Тускло звезды мерцают…

Под тихни и тревожный голое Максимка спокойно посапывал.

Утром за чаем Жамбал спросил Алтан-Цэцэг, когда ожидать ее в «Дружбу». «Город — хорошо, а степь, однако, лучше. Там работа ждет».

— А как же с Максимкой, — спросил Лодой, — у бабушки оставишь? Я говорил с ней — согласна. Только боюсь, что не управится с такой малюткой.

Нет, Алтан-Цэцэг не хотела расставаться с сыном. Да и весна — самое неподходящее время для того, чтобы отнимать ребенка от груди.

— Поеду с Максимкой, — сказала она.

Лодой недоуменно поглядел на дочь.

— Вот это правильно, — вмешался в разговор Жамбал, — моя Авирмид ждет — не дождется, когда Алтан привезет ребеночка. Нянечкой хочет стать. Так что вместе будем растить и воспитывать Максимку.

Такой оборот дела устраивал всех как нельзя лучше.

У Жамбала и Авирмид своих детей не было. На пятом десятке лет, когда они сошлись, обзаводиться детьми было поздно. Так по крайней мере считал Жамбал. Ну, а раньше? Почему он не женился в том возрасте, в котором женятся все? И тут болтали разное. Один — что Жамбал, как последний сын в семье, должен был по обычаю старого времени стать ламой и, якобы готовясь к этому священному сану, дал обет безбрачия. Другие говорили, что он… порченый. За непочитание князей и лам злые духи лишили его мужской силы.

И чего только досужие люди не выдумают!

Истинные причины были совсем другие. Связав свою судьбу с революцией, Жамбал решил, что жениться не имеет права, что семья — ненужное бремя для революционера. «Революцию надо делать, а не пеленками заниматься». По этой причине даже сердился на Лодоя и Дарь когда те поженились. Позднее понял, что ошибался. Но время, когда создают — семью, было безвозвратно потеряно.

Глава шестая

Ванчарай-старший, начальник управления сельского хозяйства, ехал в «Дружбу». В ого машине нашлось место и для Алтан-Цэцэг с сыном. Ее декретный отпуск закончился, и теперь она на крылышках летела домой к друзьям, к работе.

Машина укачивала Максимку, и он беспробудно спал. Алтан-Цэцэг глядела и не могла наглядеться на степь. Всю зиму, живя в душной городской квартире, она тосковала по ней и сейчас наслаждалась, глядя на весенний зеленый ковер, покрывший землю, на голубое с круглыми, белыми облаками небо. С радостью подставляла лицо душистому вольному ветру.

В дороге часто попадались то белые соляные впадины, то небольшие гребни возвышенностей, заросших жесткими кустами тамариска, сноповидными кучками дэрису и чием.

Попадались озера — круглые, как линзы, с белыми ободками из соли. Кто-то назвал озера голубыми глазами земли. А они совсем не голубые. Или темные до черноты, похожие на глаза рассерженного верблюда, или белесые, как ковыльные метелки.

Соленых озер в этом краю много. В старинных преданиях говорится, что они наплаканы слезами матерей, жен и невест воинов, не вернувшихся из дальних походов в чужие края, в чужие земли.

Свыше сорока лет Золотая орда Чингисхана вела грабительские, захватнические войны. Мужчины уходили из страны и оставалась навсегда в чужих краях и землях. Уйдут и сгинут. Народы завоеванных стран встречали непрошеных степных гостей без должного гостеприимства.

Много женского горя видела степь.

На границе круга, там, где зеленый цвет сливается с голубым, воздух дрожал и качался. Но миражи еще не появлялись. Они появятся позднее, когда от солнца, раскаленного до кипения, раскалится земля.

Алтан-Цэцэг было немножко неловко и стыдно перед Ванчараем за вызывающие дерзкие разговоры, которые она вела, добиваясь назначения в худон — в село. А он держал себя так, словно никаких дерзостей никогда и не слышал. Только в самом начало пути сказал:

— Слышал, работой довольна. Мой тоже доволен, — и так поглядел, что Алтан-Цэцэг смутилась.

Ванчарай был а каком-то радостно-приподнятом, возбужденном состоянии. С Алтан-Цэцэг был ласковым и любезным. Это несколько озадачивало и удивляло ее: таким она его не знала. Видимо, степной простор, сам воздух делают человека, выбравшегося из канцелярии, лучше, чище, сильней. Они как бы соскребают с него ржавчину, которой он покрылся, и вытряхивают пыль, как из лежалого войлока,

Ванчарай то мурлыкал себе под нос мотивчик какой-нибудь модной песенки, и тогда из его глаз-щелочек, как из норок, выглядывали маленькие веселые зверьки, то, расплываясь в широкой улыбке, мечтательно говорил о будущем этого степного края. И тут Алтан-Цэцэг заметила одну странность. Мечта Ванчарая не вела к светлым солнечным городам завтрашнего дня — благоустроенным государственным хозяйствам — госхозам и коллективным объединениям, а куцо упиралась всего лишь в сегодняшний день, а может, и во вчерашний, в юрту. В кочевье,

— Вы вот в «Дружбе» создали дойный гурт и молочную ферму. Знать и, надо строить капитальные помещения? Оправдано ли это? Выгодно ли? Как экономист-скотовод я на это смотрю несколько иначе. Главная проблема— дать мясо, кожу, шерсть. Мы это даем без всяких дополнительных затрат. Тебеневка— круглогодичная пастьба скота — обеспечивает получение самой дешевой продукции. Некоторые говорят, что надо улучшать породность скота и поднимать его продуктивность. В отдаленном будущем такую проблему придется решать. Сейчас же нет такой необходимости. Многие века выработали удивительную выносливость нашего скота, приспособляемость его к условиям. Природа сделала свой отбор. Вмешайся человек в это — неизвестно, что получится. Вот, скажем, овцы. В одно хозяйство под Улан-Батором завезли баранов-мериносов. Бараны крупные, шерсти на них много, не шубы, а целые тулупы. Но эти тулупы зимой не спасли их. А потомство какое они дали? Дохленькое. Ягнята родились совсем голенькие… Кроме того, всякое изменение породности скота потребует затрат на капитальное строительство, создание кормовой базы, зернового хозяйства. А к этому мы, монголы, на данном отрезке времени не готовы. Нет специалистов, нет знаний, нет средств… Да и пахать-то монгола не заставишь. Нашей желтой религией завещано: не тронь землю, не рань ее ни плугом, ни лопатой, ни подковой. Не надо забывать и того, что живем под самым боком у врага…

Ванчарай переводил дыхание и продолжал, ощупывая при этом свою спутницу, как казалось Алтан-Цэцэг, недобрым взглядом:

— Ты вот слушаешь сейчас меня, а сама, небось, думаешь: Ванчарай — консерватор. В некотором смысле — да, консерватор. Но на вещи смотреть надо трезво, без фантазий.

Алтан-Цэцэг не спорила с Ванчараем, не могла спорить. Ей не позволял этого всего лишь двухмесячный стаж практической работы, хотя внутренне она не соглашалась с ним. Новое социалистическое хозяйство — подсказывало чутье — не может базироваться на старых методах его ведения, на способах вчерашнего дня, в частности — на тебеневке.

…Не раз и не два, наверное, излагал свою точку зрения на ведение хозяйства Ванчарай, потому что, когда он начал свой разговор, водитель машины Сэржмядаг, как заметила Алтан-Цэцэг, усмехнулась. Усмешка откровенно сказала: «Ну, сел на своего конька…».

«Сэржмядаг» означает ландыш. Имя это носит маленькая неразговорчивая женщина. У нее тяжелые ресницы. Когда дорога бежит однообразным и тоскливым коричневым ремнем, Сэржмядаг устало опускает ресницы. В начале пути Алтан-Цэцэг побаивалась — не задремала ли? Но вот поворот или выбоина на дороге — ресницы Сэржмядаг вспархивают, а маленькие руки, лежащие на баранке, становятся тверже. Алтан-Цэцэг поняла: Сэржмядаг — водитель опытный, машина у нее надежная. За всю длинную дорогу была только одна короткая остановка.

— Сейчас откроется Буир-Нур, сказала Сэржмядаг, как бы объявляя своим пассажирам, что дорога подходит к концу.

И действительно сразу за поворотом открылась такая пронзительная синь, что глазам стало больно. Небо, как и озеро, было густо-синим.

Алтан-Цэцэг отняла от груди сына и сказала:

— Гляди, Максимка, мы приехали домой.

Несмотря на утомительную дорогу, Алтан-Цэцэг на радостях проговорила с Тулгой до полуночи.

Как всегда, настроение у Тулги было прекрасное. Тем более, что через неделю-другую она заканчивала учебный год и на все лето отправлялась домой, в Улан-Батор.

— Понимаешь, больше всего и, кажется, о настоящем лесе соскучилась. Хочется побродить в бору, подышать сосновым воздухом.

«Вот и Максим тосковал о лесе», — с грустью подумала Алтан-Цэцэг, слушая Тулгу. А ей, степнячке, это чувство было неведомо.

— Как-то читаю своим ребятишкам, — продолжала Тулга, — о стройных высоких соснах, о кудрявых березках… Замечаю на мордашках недоумение. «Да вы знаете, — спрашиваю, — что такое сосны?» — «Знаем», — отвечают дружно. — «Так что же это такое?» — «Дрова, которые привозят русские цирики».

Тулга рассмеялась. Но в смехе ее Алтан-Цэцэг не почувствовала радости.

— «Ну, а березки?».

О березках они, оказывается, и совсем не слыхали.

Когда луна, круглая, как свежевыпеченная лепешка, заглянула в открытое верхнее окошко и осветила юрту неживым бледным светом, подруги задремали. Но Алтан-Цэцэг сквозь дремоту почудились чьи-то шаги за юртой. Прислушалась: точно — шаги. Спросила у Тулги, кто бы там мог топтаться в стать поздний час. Тулга сонно ответила:

— Не обращай внимания. Тот самый читкур бродит, о котором я писала тебе зимой.

Тулга еще что-то сказала, но Алтан-Цэцэг уже не слышала: сон мгновенно ее схватил и куда-то понес на своих крыльях.

Утром, покормив Максимку, — он ночевал у Жамбала и Авирмид — еще по росе Алтан-Цэцэг выехала на молочную ферму. Ей хотелось повидать дари-эхэ Цогзолму, смешливую Дэнсму, поглядеть, как идут дела у девчонок. Коня Алтан-Цэцэг дал сам председатель. Это был вороной тонконогий скакун с крепкими бабками и полным крупом, с длинным распущенным хвостом и длинной, не знавшей ножниц, гривой. Конь-огонь. Конь — загляденье. Алтан-Цэцэг не заметила, как домчалась до фермы.

Приезду Алтан-Цэцэг доярки обрадовались. В честь гостьи Цогзолма распорядилась приготовить «княжеский» обед. Дэнсма тут же повернулась на одной ножке и уже через минуту над юртой весело заплясал кудрявый белый дым, а в котле появились жирные куски баранины.

Алтан-Цэцэг узнала, что зимовка на ферме прошла благополучно, без потерь, если не считать двух зарезанных волками бычков.

— Я же совсем не виновата в этом, — с обидой сказала Дэнсма, — пастух проглядел…

— Тебя никто и не винит, — заметила Цогзолма.

— А Ясный месяц — помнишь его, Алтан? — отбился от волков, — улыбнулась Дэнсма.

Ни с того, ни с сего Дэнсма перевела разговор с быка на председателя объединения Самбу.

— Знаешь, эгче, в последнее время к нам на ферму что-то слишком зачастил сам дарга… Весна, видно, для всех…

Дэнсма не закончила. Она прикусила язык сразу же, как только Цогзолма метнула на нее строгий взгляд.

Алтан-Цэцэг удивилась и даже умилилась, когда увидела на стенке две бумаги, написанные прошлой осенью ее рукой: рацион кормления (точнее — подкормки) коров на зиму и распорядок дня на ферме.

— Соблюдали? — с недоверием спросила она.

— Старались, — ответила певучим голосом Цогзолма и не без гордости добавила. — Зимние надои у нас оказались самыми высокими в Тамцак-Булакском сомоне.

Не думала Алтан-Цэцэг долго задерживаться на ферме, но за «княжеским» обедом, за разговорами не заметила, как день начал клониться к вечеру. Поблагодарив девушек, Алтан-Цэцэг стала собираться домой.

Перед самым отъездом у Алтан-Цэцэг произошла встреча, которая ее не обрадовала. Она спустилась к Буир-Нуру напоить вороного. И вот, когда конь, забредя по колени, стал жадными глотками пить свежую, стеклянно-прозрачную воду, Алтан-Цэцэг услышала знакомый глуховатый голос:

— Сайн-байну, Алтан-эгче!

От неожиданности Алтан-Цэцэг вздрогнула. Оглянулась и на высоком берегу увидела Ванчарая. Крепкий, мускулистый, он сидел в седле уверенно и красиво— чуть откинувшись назад. Его горячий конь пританцовывал. Алтан-Цэцэг негромко, чтоб не вспугнуть вороного, ответила:

— Сайн-байну, аха.

Вороной напился и поднялся на берег. Алтан-Цэцэг придержала его. Кони потянулись мордами друг к другу, обнюхались.

— Вот хорошо, что ты приехала, — сказал Ванчарай.

— Почему же хорошо? — спросила Алтан-Цэцэг.

Не ответив, Ванчарай продолжал:

— Я вечером узнал о твоем приезде, хотел зайти да поздно было…

«Так вот это кто топтался», — подумала Алтан-Цэцэг.

Ванчарай отчего-то смутился, опустил веки. Через его загорелую и задубленную ветрами кожу на лице пробился румянец. Он, кажется, мучительно искал, о чем бы еще спросить, и не находил.

— Насовсем, приехала? — наконец нашелся он.

— Была у доярок, сейчас вот домой еду, — не ответив на вопрос, сказала Алтан-Цэцэг. — А ты куда направляешься?.

— К табунщику-Найдану.

— Но это, кажется, не совсем по пути? — рассмеялась Алтан-Цэцэг.

— Маленький крюк сделал…

Теперь смутилась Алтан-Цэцэг, поняв, что «маленький крюк» в десяток километров сделан ради нее. Оба замолчали. Ни тому, ни другому сказать было нечего. Молчание затягивалось. Ванчарай, буркнув: «Ну, ладно», — хлестнул коня плеткой. Тот сделал «свечку» и помчался «распрямлять крюк». Ванчарай оглянулся, крикнул:

— Уви-дим-ся!

Алтан-Цэцэг, глядя ему вслед, нахмурилась. Осторожно тронула повод, направив, коня на дорогу, ведущую в поселок.

Ехала Алтан-Цэцэг, все время придерживая скакуна. Хотелось подольше побыть наедине со своими мыслями, хотелось не спеша оглядеть просторы, по которым скучала в душном городе, хотелось просто полюбоваться зеленым привольем.

Уставшее за день солнце готовилось закатиться. Ветер совсем утих — ни одна травинка не дрогнет, умолкли птахи. На землю ложилась мягкая тишина, которая обволакивала душу Алтан-Цэцэг покоем и в то же время наполняла ее каким-то непонятным еще, но радостным и взволнованным предчувствием.

В одном месте, совсем недалеко от дороги, стояла чабанская юрта. Около нее двое карапузов лет по пяти-шести, в подпоясанных кушаками легких тэрликах, боролись. Они делали подножки, хватались за шеи, силились приподнять и перебросить один другого через себя. Иногда они падали, но как-то сразу вместе. Вскочив на ноги, снова продолжали борьбу. Зрелище было забавным, и Алтан-Цэцэг даже приостановила коня. Помахав им рукой, поехала дальше, любуясь красным закатным солнцем, степью и тишиной.

Только в тишине этой что-то произошло — Алтан-Цэцэг и не поняла сразу, что. Послышался звук, очень похожий не то на тонкое комариное пение, не то на низкий шмелиный гуд. Но ни комаров, не шмелей еще не было. А гуд ширился, рос, катился по земле. Он был глухой, надсадный и тревожный. Огляделась и вдруг увидела: из-за Буир-Нура, с той, с чужой, стороны шли самолеты. Снова огляделась: на холме, что возвышался в полукилометре от дороги (Алтан-Цэцэг знала, что там стоит советская воинская часть), стали подниматься к небу длинные похожие на журавлиные шеи, стволы пушек.

О, эти Максимовы пушки она хорошо знала! И до Максима она знала их. Когда шли бои на Халхин-Голе, то стоявшая у госпиталя зенитная батарея часто била по японским самолетам.

Надсадный гул моторов нарастал. Чужие самолеты приближались. В косых лучах закатного солнца увидела зловещие красные крути на крыльях.

— Неужели война?

Испуганная Алтан-Цэцэг опустила поводья. Скакун всхрапнул и понесся, стелясь к самой земле. Тревога и испуг хозяйки, наверное, передались и ему. В ушах Алтан-Цэцэг засвистел ветер. Она летела к Максимке, словно ему, и прежде всего ему, сейчас грозила беда.

До Алтан-Цэцэг донесся отдаленный орудийный грохот. Ее сердце сжалось от боли: «Началось».

Но ничего не началось. Алтан-Цэцэг не видела, как впереди самолетов появились предупредительные белые облачки шрапнельных разрывов, как от закатного солнца стремительно шли краснозвездные истребители и как чужаки поспешно развернулись и убрались восвояси.

Она прискакала в поселок, скатилась с коня и влетела в юрту к Жамбалу. Увидела Максимку, мирно посапывающего в кроватке, опустилась на перевернутую корзину, покрытую старой овчиной.

— Успокойся, Алтан, — сказал Жамбал, — очередная самурайская провокация. В Улан-Баторе и в Чите, а может в самой Москве сегодня разберутся, что скрывается за этим нарушением.

Помолчав немного, добавил со злостью:

— Принюхиваются, сволочи!

…Вот она какая — тишина на границе.

В эту ночь Алтан-Цэцэг приснился жуткий сон. В нем увидела все, что было когда-то наяву.

…Знойное лето тысяча девятьсот тридцать девятого года. Полевой госпиталь в Тамцак-Булаке. В большой брезентовой палатке, где лежали послеоперационные больные, один уголок был отгорожен ширмой. Там, за ширмой, лежал, как говорят медики, нетранспортабельный — командир взвода из бронедивизиона восьмой кавалерийской дивизии Очир. У Очира были ампутированы руки и ноги.

Алтан-Цэцэг каждое утро заходила к Очиру, чтобы поправить подушку, одеяло или почитать книжку. Вечерами, когда пела, ширму открывали и Алтан-Цэцэг видела печальные глаза Очира, белое, без кровинки лицо и рассыпанные по белой подушке волосы, похожие на черный крученый шелк.

Очир все ждал приезда кого-го из родственников, чтобы увезли его в степь. «А как же он будет в степи, — думала Алтан-Цэцэг и у нее сжималось сердце от жалости и сострадания, — ни на коне скакать, ни очаг протопить, на овец загнать…».

В один из дней Алтан-Цэцэг зашла в палатку и не увидела ни ширмы, ни Очира. Его будто и не было никогда. В уголке стояла свободная кровать, застеленная чистым бельем.

— Где Очир? — шепотом спросила Алтан-Цэцэг цирика, который лежал около самой ширмы. Цирик не ответил, он словно и не слышал вопроса.

— Где Очир? — спросила у другого раненого, но он тоже не ответил. Поглядел на Алтан-Цэцэг и отвернулся.

— Очира увезли? — почему-то закричала Алтан-Цэцэг.

Медицинская сестра схватила Алтан-Цэцэг за руку и быстро вывела из палатки.

— Не кричи, пожалуйста, — сказала она и жестко добавила — Нет больше Очира.

…И вот та же госпитальная палатка, та же ширма в уголке, тот же живой человеческий обрубок. Но на белой подушке рассыпаны белые, похожие на ковыль, волосы. Алтан-Цэцэг знает: Очира нет, его увезли! Но кто же на его месте? Она делает шаг, другой и цепенеет: из-за ширмы печальными синими глазами на нее глядит… Максим. И тихо, чьим-то чужим голосом, говорит:

— Год теперь — тысяча девятьсот сорок второй. А меня скоро отсюда увезут.

…Алтан-Цэцэг проснулась в липком холодном поту.

И несколько дней потом, за какое бы дело ни бралась, — все валилось из рук.

Бухгалтер Гомбо, тот самый, у которого голова похожа на посудину из-под воды, тот самый, который не один зимний вечер настойчиво протаптывал тропинку вокруг юрты Тулги и за это получил нелестное прозвище Злого духа, в последние майские дни заспешил с решением «важного жизненного вопроса». Спешка эта была вызвана окончанием учебного года в школе и предстоящим отъездом Тулги в Улан-Батор.

_ «А это значит, — рассудил Гомбо, — Тулгу, которую он считал своей невестой и которую всевышний не обидел ни красотой ни умом, столичные хваты запросто могут увести. И останешься ты тогда с носом…».

Всегда окруженная поклонниками, Тулга выработала в себе то усмешливое выражение, когда не поймешь: смеется ли человек, шутит или на полном серьезе ведет разговор. Поняв, что бухгалтер Гомбо один из тех, которые ежедневно записывают в специальный блокнот свои расходы на обед, на ужин, на носовые платки, из тех, которые при случае любят пофилософствовать о жизни и ее практической стороне, — Тулга откровенно смеялась над ним. А Гомбо ничего не замечал, словно глаза его были в шорах. Придет вечером — осмелел в последнее время, — сядет на кошму и, прихлебывая чай из пиалы, начинает разглогольствовать о… качествах невесты. При этом бросает на Тулгу жадные взгляды.

— Если бы ты не была учительницей, если бы дети и их родители не уважали тебя, то я бы еще подумал: ухаживать за тобой или не ухаживать. Сейчас я ухаживаю и имею самые серьезные намерения — жениться на тебе. Почему? Потому, что знаю: ты умеешь воспитывать детей, значит, и сама будешь положительной матерью.

— А любимой?

— Главное матерью. Любовь — эго из области поэзии, а я говорю о практической стороне вопроса. И стишки тут всякие никакого значения не имеют.

— Мне лестно слушать все это, — говорила Тулга, — но в се-таки хочется узнать: как же с любовью-то, со стишками?

— Начисто я любви не отвергаю, но…

— Но не признаете по той самой причине, что из нее ни шубы, ни шапки не сошьешь?

— Ну, зачем же так грубо…

Сначала Тулгу эти разговоры забавляли, а потом начали злить. И она бесцеремонно выпроваживала Читкура, ссылаясь на ученические тетради, которые еще не проверены.

И вот он снова пришел — на этот раз торжественный и сияющий, как новая монета мунга. Снял шляпу, сдул с нее пыль, положил на кровать. На столик поставил бутылку архи.

Алтан-Цэцэг хотела было уйти, но Тулга попросила остаться. Гомбо тоже не возражал. Лицо Тулги, не по-девичьи строгое, лицо учительницы, приобрело выражение взволнованной наивности и непонимания происходящего. Бросила озорной взгляд на Алтан-Цэцэг. Та поняла: сейчас разыграет спектакль. И не ошиблась. Тулга начала с того, что предложила жениху занять самое почетное место — в северной части юрты. Гомбо принял это как должное. Глаза его заблестели.

— Из области теоретических рассуждений о жизни и любви — торжественно начал Гомбо, — пора переходить к практическим делам…

— Правильно. — подтвердила Тулга, — усердный находит и добивается, а нерадивый теряет.

Ответ Тулги понравился жениху. Он его понял как похвалу. Приосанился и воодушевился.

— Я вам предлагаю, эгче, вести мое хозяйство.

— Это — как? — спросила Тулга и усмехнулась. — В прислуги пойти?

— Женой стать, хозяйкой.

— О, это уже что-то серьезное, — Тулга опустила глаза, помолчала, добавила. — И непривычное. А хадак где?

— Какой хадак?

— Жених идет сватать невесту и без хадака, без подарка? Это как же так, аха?

— Я… Забыл.

Тулга и Алтан-Цэцэг рассмеялись. Тулга подошла к комоду, порылась в нем и, обращаясь к Гомбо, попросила снять дэли.

— Зачем? — смутился Гомбо.

— Я пришью свою пуговицу.

— Но… но у меня, кажется, на месте все пуговицы, — Гомбо растерянно оглядывал себя.

— Снимай дэли, аха. В народе есть поверье: если девушка пришьет свою пуговицу к дэли парня, то парень уже никогда ее не забудет. Я… не хочу, чтоб меня забыли.

— Но пришить можно потом.

— Потом — поздно.

Снять дэли Гомбо не решился, очевидно майка или рубашка была далеко не первой свежести.

— Пуговица, хадак… все это будет. Я о свадьбе договориться пришел. Прикинуть предстоящие расходы.

— А если свадьбы не будет?

— Это бы еще лучше, На сэкономленные тугрики, я мог бы купить тебе…

И вдруг осекся. Что-то дрогнуло в его лице. Растерянно захлопал глазами.

— Ты ведь согласна выйти за меня замуж?

— Послушай сказочку, Гомбо, — усмехнулась Тунга. — Однажды, в давние времена, бедный бадарчин[14], пройдя длинный путь, остановился на ночлег в юрте одного богача. Хотя на очаге булькал полный котел мяса, хозяин не собирался угощать путника. Он надеялся, что бадарчин, не выдержав, уйдет. Но тот не уходил.

А вода в котле давно выкипела.

— Как далеко путь держите? — спросил богач, чтобы выиграть время.

— Когда я вышел, еще кипело, когда пришел, выкипело, а теперь уже, наверное, выгорает.

— К чему эта сказочка? — удивился Гомбо.

— К тому, что я не хочу оказаться в роли бедного бадарчина у котла богача.

— Но я не богач…

Тулге стало скучно. Затеянная игра начала ее злить. Она поднялась и сказала:

— Мой жених в Улан-Баторе. Всем другим претендентам на эту «должность» придется искать новые адреса.

Гомбо вперился глазами в Тулгу и смотрел, не мигая. С отчаяньем спросил:

— Что же ты морочила мне голову?

— Мне казалось, наоборот.

— Казалось, — ощерился Гомбо и в глазах его, крепко и зло суженных, появился холодный блеск. Насмешливо спросил — Он у тебя из области поэзии?

Тулга вспыхнула и очень решительно потребовала немедленно, сию минуту, закрыть дверь юрты с той стороны.

Когда Гомбо вышел, Тулга вышвырнула вслед ему бутылку архи. Со злостью сказала:

— Послушаешь умного человека — сама умнее станешь, с дураком свяжешься — последний ум потеряешь.

Глава седьмая

— В степи беда! Гибнет семья Чултэма!

Вихрем закрутилась по поселку эта страшная весть, привезенная в знойный полуденный час чабаном Дамдинсурэном, прискакавшим из Буйной пади. Конь под Дамдинсурэном был весь в мыле. Белая пена тягучими ошметками падала на траву. Когда всадник остановился у конторы, конь низко опустил большую голову и весь задрожал мелкой дрожью.

— В айл Чултэма пришла тарбаганья болезнь.

— Ты разве доктор, Дамдинсурэн? — спросил председатель Самбу, вышедший на крылечко встретить чабана. — Не доктор. Тогда зачем так говоришь?

— Не я говорю. Так просил сказать тебе, председатель, и всем людям старый Чултэм. А ты знаешь, председатель, Чултэм — мудрый человек. Он послал своего сына Тэрбиша…

— Где же Тэрбиш?

— Я вернул его назад. Мне показалось, что Тэрбиш болен: рот у него черный, губы запеклись, глаза непонятные.

— Ты правильно сделал, Дамдинсурэн.

Председатель распорядился пригласить в контору членов, правления и специалистов, хотя можно было обойтись без приглашения: встревоженные люди сами шли в контору.

Посоветовались с Жамбалом и решили о случившемся немедленно сообщить в аймачный партийный, комитет: пусть даже не окажется на Черной речке очага чумы — тарбаганьей болезни — обследование на чуму необходимо. Ну, а если окажется, то надо скорее принимать какие-то меры. Людям нужна срочная врачебная помощь.

Жамбал тут же поехал к пограничникам, чтобы по рации связаться с аймачным партийным комитетом. Своём связи с городом — ни телефонной, ни радио — поселок пока не имел.

Председатель Самбу начал совещание. Оно было деловым и коротким. Уже через четверть часа контора опустела. Все получили подробные указания, кто — подготовить палатки, кто — продовольствие (может быть, придется надолго выехать на Черную речку), кто — известить людей, которых, возможно, придется выставлять в сторожевые посты. Ванчараю было велено сейчас же отправиться в степь и предупредить всех чабанов, стоящих с отарами невдалеке от Черной речки, чтобы никто из них до приезда врачей не оказался на стоянке Чултэма. Не дай бог, если болезнь пойдет гулять по степи. Тогда ее ничем не остановишь.

Встревоженный поселок к вечеру притих. Но не успокоился. Просто застыл в ожидании чего-то страшного. Люди никогда не видели, как начинается тарбаганья болезнь, как ею болеют, но слышали — народная молва шла издревле, передаваясь от рода к роду, от поколения к поколению, — что это черная смерть, от которой никому нет спасения.

Ночью по круглым бокам юрт бил ветер и хлестал дождь. По небу неслись обрывки черных туч.

Утро, умытое дождем и пронизанное солнцем, никого не обрадовало. Люди, назначенные в сторожевые посты, молчаливые и настороженные, собирались у конторы.

В малый полдень[15] сюда подошла заляпанная дорожной грязью машина из города. Приехал отряд медицинских работников с противоэпидемический станции. Его возглавляла Лидия Сергеевна Леднева.

Председатель Самбу предложил отряду, ехавшему всю ночь под дождём, немного отдохнуть. Но Лидия Сергеевна запротестовала.

— Не в гости приехали, — сухо сказала она. — Только по стакану горячего чаю, если найдется.

— Найдется, эгче, — вмешалась в разговор Алтан-Цэцэг. Леднева оглянулась на знакомый голос.

A-а, это ты, Прыг-скок? Здравствуй, родная, — Лидия Сергеевна обняла Алтан-Цэцэг. — Жаль, что встреча наша состоялась в такой грустный час.

И стала спрашивать о Максимке. Узнав, что все хорошо, улыбнулась:

— Береги мужчину.

Алтан-Цэцэг, наблюдая за Лидией Сергеевной, видела сейчас совсем другого человека: в ней не было обычной мягкости.

Лидия Сергеевна подозвала мужчину в роговых очках и попросила его договориться с председателем о сторожевых постах, о питании людей на биваке, о палатках или юртах.

— У них все приготовлено, Лидия Сергеевна, — доложил мужчина в очках, — я проверим.

— Тогда пойдемте, Иван Николаевич, к моей подруге на чай.

В знак глубокого уважения к почетным гостям Алтан-Цэцэг открыла дверь и, низко поклонившись, попросила Лидию Сергеевну и Ивана Николаевича пройти в юрту.

— Не надо сейчас церемоний, Алтан, — сказала Лидия Сергеевна.

Чаепитие было молчаливым и спешным: через полчаса отряд и сторожевые посты должны были выехать.

Великое горе пришло в большую семью старого Чултэма. Вечером десятилетний сын Намжил пожаловался на головную боль и лег спать. Но сна не было. Всю ночь метался в жару. Настой белой травы не помогал. Утром Намжила не стало.

Маленький Намжил ничего не сказал, да и не мог сказать— что понимал десятилетний? — о причине своей болезни. А это обернулось великой бедой для всей семьи. Но беда, пожалуй, не миновала бы, даже знай родные, что за два дня до болезни Намжила угостили конфетами и он съел их. У конфеток были такие красивые обертки-фантики…

Через день после смерти Намжила захворала мать. Признаки болезни были те же, что и у сына: головная боль, высокая температура, кашель. Не поднялась мать. На вторые сутки она подозвала Чултэма, чтобы попрощаться.

— Ну, вот, — сказала шепотом, — сейчас раздвинутся стены юрты и я уйду из этой жизни…

Закрыв глаза, глубоко и протяжно вздохнула. Сильная дрожь пробежала по ее маленькому синему телу, и она затихла. А потом умер старший сын Дамба. Об этом отчаянным воплем из рядом стоящей юрты известила жена Дамбы — Долгор.

Только теперь понял старый Чултэм, что к ним в айл пришла та самая «черная смерть», о которой шла в народе молва. Значит, не помогут никакие настойки трав, никто не поможет, никто не спасет.

Чултэм позвал в юрту Тэрбиша — восемнадцатилетнего сына, последнего из троих сыновей, оставшихся пока в живых, велел ему седлать коня и скорее скакать к людям, чтобы предупредить их о беде, случившейся на Черной речке. Заботясь о людях, старый Чултэм наказал сыну: как бы худо ни было, но с коня не слезать, в юрты к людям не заходить, разговаривать издалека и так, «чтобы ветер в рот бил».

Когда Тэрбиш ускакал, Чултэм, превозмогая боль, — и его, старого, не обошла болезнь — скатал в рулончик кошму, которая служила ему постелью, заполнил большой медный чайник зеленым чаем, взял кусочек вяленого мяса и несколько черствых творожных лепешек и побрел в степь — умирать. Туда его позвала сама косая, приходившая в юрту, когда старый после нескольких бессонных ночей забылся в коротком сне.

Тэрбиш выполнил волю отца: через Дамдинсурэна он передал людям страшное известие. Возвращаясь на Черную речку, Тэрбиш совсем занемог. Последние километры он ехал, уронив голову на шею коня, и никак не мог понять, почему солнце, небо и степь стали одного цвета— черного.

У отцовской юрты Тэрбиш тяжело сполз с коня. Окликнул старика, но тот не отозвался. «Наверное, ушел овец пасти». Добрел до юрты старшего брать, открыл дверь и, чтобы не упасть, руками ухватился за дверные косяки. Долгор, жена брата, лежала на войлочной постели, а малютка-дочь теребила ее мертвую грудь…

С лежанки стрельнули испуганные, как у пойманного зверька, глазенки четырехлетнего Очирбата — сына Дамбы и Долгор.

— Вот ты где… А я ищу тебя целый день, — сказал Тэрбиш и не то закашлялся, не то захохотал…

Отряд приехал на Черную речку после полудня. Впрочем, никакой речки тут не было. Было лишь старое давным-давно высохшее русло, по которому в дождливую погоду, во время ливней, бежал веселый ручеек. Однако название за местностью закрепилось — Черная речка. Ручеек тек и сегодня: дождливая ночь напоила землю влагой.

Машины остановились вдалеке — на возвышенности, с наветренной стороны. Тяжелое зрелище предстало перед глазами приехавших: над юртами не вился живой дымок, открытыми дверьми играл ветер. Бродили две осиротевшие собаки. Кружилось и каркало воронье.

Лидия Сергеевна распорядилась выставить со всех сторон посты — кордоны и начать разбивку лагеря, указав места для медицинской палатки и для жилых палаток. Установила границу запретной зоны, через которую никто не имел права переступить. Медицинскую палатку — в нее перенесли оплетенные бутылки с сулемой, лизолом и карболовой кислотой, канистры с бензином. Лекарственные препараты и приборы поставили у самой границы.

Пока шли работы по устройству лагеря, Лидия Сергеевна со своим помощником Иваном Николаевичем, облачившись в специальные костюмы, двинулись к юртам. Они побывали сначала в одной, затем в другой юрте, потом долго бродили по степи, словно что-то искали. Они действительно искали и вскоре нашли труп старого Чултэма.

Лидия Сергеевна снова пошла в юрты, а Иван Николаевич вернулся в лагерь. Он отдал распоряжение санитарам готовиться к дезинфекционным работам на участке. Старый Чултэм оказался прав в своем диагнозе: в его семью пришла «черная смерть» — чума. И в несколько дней выкосила всех. От большой семьи не осталось никого.

Никого? Но, говорили, был еще мальчишка. Лидия Сергеевна пошла поискать, где же он? Если убежал в степь, если добрался до чьей-то юрты, то кто ни обласкает, ни накормит, ни приютит мальчонку станет жертвой и разносчиком черной смерти? Страшно, — если смерть пойдет гулять по степи.

Лидия Сергеевна зашла в одну юрту, затем в другую. Нет мальчишки. И вдруг услышала — или показалось ей? — не то сдавленный стон, не то вздох. Вернулась в юрту и увидела: плотно прижавшись к трупу молодого человека, мальчик крепко спал.

— Болен или не болен?

Разбудила мальчишку и, ухватив его за ручонку, поволокла из юрты. Испуганный ребенок упирался, кричал.

В лагере растерянность: «Мальчишка живой!» Растеряна какое-то время и Лидия Сергеевна. Она стоит у юрты и не знает, что дальше делать с этим орущим благим матом маленьким существом? Вести его в лагерь — значит совершить преступление перед товарищами, перед медициной. Живого оставить среди мертвых — значит совершить двойное преступление и перед своей совестью, и перед людьми.

«Мальчишку надо лечить, спасать надо!» — Лидия Сергеевна машет рукой: «Придите кто-нибудь». Иван Николаевич в ответ кивает головой: «Вас понял», — и отправляет к юрте одного из санитаров. Лидия Сергеевна поручает ему ребенка:

— Подержи его здесь, — а сама торопливо идет к лагерю.

— С мальчиком ухожу в изоляцию…

— Это — как? — не понимает Иван Николаевич.

— Вот там на мыске за ручьем, — обращается Лидия Сергеевна к Алтан-Цэцэг, — распорядись, пожалуйста, поставить юрту.

Алтан-Цэцэг привела отряд на Черную речку. Здесь их должен был встретить Ванчарай и сменить ее, но он почему-то не встретил. Пришлось остаться Алтан-Цэцэг. Она выслушала распоряжение Лидии Сергеевны и побежала к машине.

Теперь смысл происходящего дошел до Ивана Николаевича. Лицо его побледнело, на лбу выступила испарина.

— Лидия Сергеевна, что вы делаете? — сдавленным голосом спросил он.

Не удостоив Ивана Николаевича ответом, Лидия Сергеевна просит «начальника медицинской палатки» медицинскую сестру Санжид приготовить ампулы с противочумной сывороткой, с метиленовой синькой и дезинфекционные средства и все это уложить в санитарную сумку.

— Доктор Леднева, — закричал Иван Николаевич. — Шаг ваш, простите, считаю безрассудством. Мы не можем позволить…

— Не кричите, — остановила Лидия Сергеевна своего помощника, — и приступайте, пожалуйста, к работам. Вы остаетесь, Иван Николаевич, обязанности руководителя отряда

Лидию Сергеевну пытается еще остановить Алтан-Цэцэг, вернувшаяся на крик. Она напоминает. Лидии Сергеевне о том, что она мать двоих детей.

— Вот потому-то, милая Алтан, — тихо говорит Лидия Сергеевна, — я не могу оставить этого мальчика.

Вечер стоит тихий и настороженный. Кажется, переломи сухую былинку — в неподвижном воздухе паук разнесется далеко-далеко. По небу неторопливо кочуют облака, похожие на овчинки с ягнят. Молодой месяц узким серпом режет эти овчинки. Пахнет влагой и горьким дымом. Запах дыма едкий, раздражающий. Алтан-Цэцэг сидит у костра и думает. Ее мысли как дым — тоже едкие, раздражительные. «Ну, зачем она пошла?»

В соседней палатке тяжелым сном спят санитары. В палатке Алтан-Цэцэг мечется во сне медсестра Санжид. Всему отряду сегодня пришлось много поработать и много пережить. Вот и давят кошмары.

Алтан-Цэцэг всматривается в ту сторону, где стояли юрты семьи Чултэма. Там сейчас дотлевают жалкие остатки домашнего скарба, одежды, постелей. А перед вечером пылали три огромных костра. Сжигали вместе с юртами, облитыми бензином, все, что могло гореть. Огонь — верное средство для уничтожения даже чумных микробов.

На взгорье за ручьем мутным пятном белеет юрта, в которой находится Лидия Сергеевна с мальчиком. Оттуда нс слышно ни звука. Юрта кажется мертвой. Впрочем и сама степь, безмолвная и намаявшаяся, тоже кажется мертвой.

Алтан-Цэцэг хочется думать о том, что упорная воля удивительной русской женщины должна преодолеть, победить болезнь. Но тут же вспоминаются книги, прочитанные о чуме, и на сердце становится не просто тревожно, а жутко. Алтан-Цэцэг словно предчувствовала зимой, выпрашивая книги у Лидии Сергеевны, что с чумой ей придется встретиться. В недобрый час встреча состоялась… Из тех прочитанных книг в голову Алтан-Цэцэг какими то обрывками лезут сейчас описанные события, одно страшнее другого. Чума, как огромный косарь, в былые времена выкашивала начисто целые народы. Ужас охватывал города, страны и континенты. Спасения не было.

…Шестой век. Чума, названная Юстиниановой, прошлась по Египту, Сирии, Малой Азии и Европе и унесла около ста миллионов человеческих жизней. В течение, пятидесяти лет поигрывала косой, и никто ничего с ней не мог поделать.

…В четырнадцатом веке уже «черной смертью», она, начав свое мрачное шествие в глубинах азиатского материка, перебралась в Северную Африку, затем и Европу. Только одна Европа недосчиталась тогда двадцати четырех миллионов человек — одной четверти своего населения.

А потом на протяжении четырех столетий она ходила но городам и селам многих стран. Во время русско-турецкой войны в тысяча семьсот семидесятом-семьдесят первом годах она забрела в Москву и единым взмахом положила сорок тысяч человек. Никакая война не собирала такой обильной дани!

Находилось немало смельчаков, вступавших в борьбу с великим и жестоким «косарем». По одни гибли на самых дальних подступах, другие отступали. И совсем немногим удалось приблизиться, а потом и вышибить из рук косой ее большую, страшную косу. Это произошло уже в двадцатом столетии.

Один из смельчаков — русский ученый, советский академик-микробиолог Даниил Кириллович Заболотный.

В дореволюционные годы Даниил Кириллович участвовал в различных экспедициях по исследованию чумы и борьбе с нею. В тысяча восемьсот девяносто седьмом году он едет в Индию, оттуда караванным путем идет в Китай и Восточную Монголию. Работает в различных экспедициях в Аравии, Месопотамии, Персии. В тысяча девятьсот десятом-одиннадцатом годах руководит русской экспедицией по изучению легочной чумы в Маньчжурии. Здесь он устанавливает причину эпидемичности. Разносчиком болезни оказался тарбаган. Отсюда и сама болезнь в пароде получает название тарбаганьей. Даниил Кириллович выясняет пути распространения «тарбаганьей болезни», способы заражения и разрабатывает методы вакцинации… У него появляются десятки и сотни учеников-последователей. Лидия Сергеевна Леднева — одна из них.

Алтан-Цэцэг, размышляя, невольно примеряет поступок Лидии Сергеевны к себе — а смогла бы она пойти на такой шаг? — и не знает, как ответить. Если честно перед своей совестью, то, наверное, не. смогла бы… «Ведь до сих пор смертность заболевших легочной чумой почти стопроцентная… А заболеть — сущий пустяк. Болезнь передается и через воздух, и через предметы, и через воду. Так почему же, зная об этом, Леднева все-таки пошла?» — спрашивает Алтан-Цэцэг.

Раздались чьи-то шаги. Алтан-Цэцэг вздрогнула от неожиданности, подняла глаза — Иван Николаевич.

— Спать надо, девушка, спать, — повернулся, зашаркал к палаткам. Пробормотал — Красиво умереть— это и дурак сможет. Эх, голубушка…

«Красиво умереть? Неужели ради этого пошла Лидия Сергеевна с мальчишкой?» — колючий озноб пробежал по телу Алтан-Цэцэг. Она поднялась и устало побрела в палатку. Не зажигая огня, нашарила постель, легла. Но сон не идет. А за палаткой шаркают и шаркают подошвы. Иван Николаевич, как челнок, снует туда-сюда, туда-сюда. Его шаги затихают лишь перед рассветом. И в тот же час Алтан-Цэцэг забывается коротким и тревожным сном.

Глава восьмая

Утром Иван Николаевич позвал Алтан-Цэцэг в свою палатку. По красным глазам, по бледному, осунувшемуся лицу Алтан-Цэцэг поняла: ночь для Ивана Николаевича была трудной.

— Вот что, девушка, — глухо сказал он, — мне отсюда отлучаться нельзя. Я хочу попросить вас срочно съездить в поселок и доложить руководителям объединения, что дела наши плохи. Подтвердилось самое худшее. Пусть сообщат в аймачный центр: на Черной речке — очаг чумы. Кроме того, хочу с вами отправить два письма в Улан-Батор — министру здравоохранения Монголии и советскому послу. Надо своевременно поставить их в известность о безрассудном шаге доктора Ледневой и снять с себя вину за ее гибель…

Алтан-Цэцэг вздрогнула. Из горла готов был вырваться крик и только огромным усилием воли она сдержала его.

— Лидия Сергеевна… умерла? — испуганно спросила Алтан-Цэцэг.

— Нет, нет, девушка. Я говорю о возможной гибели. Будем верить, что этого не случится, хотя верить трудно. Постоянный контакт с больным… Когда вы сможете выехать?

— Сейчас.

— Поезжайте.

И вот она едет и думает об опасности, которая караулит Лидию Сергеевну. Теперь Алтан-Цэцэг готова поверить Ивану Николаевичу: Лидия Сергеевна сделала безрассудный шаг. Ну, а как по-иному она могла поступить? Отправить одного ребенка в изоляцию? Он же совсем беспомощный…

В последнее время, когда приходилось вырываться в кино, Алтан-Цэцэг все чаще стала замечать на себе пристальные взгляды парней. Но она была равнодушна к этим взглядам. Здесь, в «Дружбе», оказывается, тоже кое-кто стал на нее поглядывать. Сам Жамбал как-то сказал:

— Ты, дочка, завидная невеста. Тут один человек, замечаю, — давно уже вздыхает. Так что имей в виду: могут появиться сваты.

Алтан-Цэцэг ответила шуткой, что, мол, какая она невеста с ребенком.

— А тебе разве не известно, — ответил на это Жамбал, — что у нас, монголов, издавна ребенок причисляется к достоинствам невесты?

— Уж не Гомбо ли собирается свататься? — засмеялась Алтан-Цэцэг, вспомнив его весеннее сватовство к Тулге.

— Тот бы с радостью, да боится получить второй щелчок по носу. Как русские говорят: обжегся на молоке — дует на воду. Не везет парню.

Парторг, оказывается, даже и это знал. Впрочем, что может укрыться от глаз людских в маленьком поселке?

— Тогда кто же «вздыхатель?»

Жамбал прозрачно намекнул на Ванчарая. О нем он сказал:

— Всем хорош парень: и работящий, и послушный, но какой-то буковатый, душой скрытный. Нет просветленности.

— Жамбал-гуай, вам не подходит роль свата, — обидчиво и резко сказала Алтан-Цэцэг.

— А я и не пытаюсь им быть, — спокойно ответил Жамбал. — Я только хотел предупредить тебя, чтоб не сделала ошибки…

— Я не сделаю ошибки, Жамбал-гуай, — заверила Алтан-Цэцэг. Голос ее предательски задрожал.

— Успокойся, Алтан. Сказать об этом я обязан был. По праву старшего.

— Спасибо.

Тугим и запутанным узлом завязывалась жизнь Алтан-Цэцэг. И не просто этот узел распутать. Алтан-Цэцэг была благодарна Жамбалу за его участие.

Сватов Ванчарай не прислал. Он сам предложил ей руку и сердце. Это случилось в один из августовских вечеров. Ванчарай пришел под хмельком — выпил, видать, для смелости — и заговорил о том, что ей нужен сильный друг, а ее сыну — отец, что таким хотел бы стать он, Ванчарай. И к чему-то напомнил о степном пожаре.

«Не плату ли требует за спасение?» — мелькнула у Алтан-Цэцэг злая мысль. Хотела ответить дерзостью, но сдержалась. Сказала просто:

— У Максимки есть отец, а у меня… муж.

Ванчарай ничего не ответил на это, лишь злорадно усмехнулся. Усмешка не ускользнула от внимания Алтан-Цэцэг, и она опалила «жениха» гневным взглядом. Ванчарай молча вышел из юрты. Дороги их теперь разошлись, чтобы немного позднее вновь сойтись, но — уже на непримиримом перекрестке.

После сватовства Ванчарая Алтан-Цэцэг много-много дней была злой, насмешливой и дерзкой. Пришла в себя лишь тогда, когда Тулга, вернувшаяся из отпуска, очень строго и очень серьезно заметила:

— Алтан-Цэцэг, тебе опять в больницу надо, у тебя психоз начинает затягиваться. Как бы он в хронический не перешел. Это очень опасно.

Отары овец начали беспокоить волки. То с одной стоянки, то с другой чабаны сообщали о налете серых разбойников. Тогда собрались мужчины и выехали на облаву. В одном распадке, заросшем кустарником тамариска и густой травой, удалось обнаружить целую семью — матерых с прибылыми. Охотники, разбившись по двое, по трое, начали погоню за зверями.

Ванчарай, Гомбо и один чабан погнались за матерым. Как ни хитрил и ни петлял старый многоопытный разбойник, тугая смертельная петля попала на его широколобую голову. Проволочив зверя с сотню метров за лошадью, чабан остановился. Тут подоспели Ванчарай и Гомбо. Соскочив с коней, они подбежали к волку, сыромятным ремнем стянули ему пасть и ноги. Ванчарай отошел в сторонку и стал закуривать, считая дело сделанным, а Гомбо, выхватив нож из-за пояса, не добил зверя, а кольцом вокруг шеи надрезал шкуру и, ухватившись за неровные края, стал ее сдирать.

— Вот так — тулупчиком, тулупчиком, — приговаривал он.

— Что ты делаешь? — крикнул чабан, еще не понимая происходящего.

— Я его голенького, голенького пущу, пусть-ка погуляет…

В голосе Гомбо, в глазах его, в движениях рук было такое сладостное удовольствие, что по спине чабане, повидавшего в жизни многое, пробежала холодная дрожь. Он отшвырнул Гомбо и добил зверя. Ванчараю бросил злые, презрительные слова:

— А ты куда смотришь, лекарь?

Когда об этом случае рассказали Алтан-Цэцэг, она не поверила. Бессмысленная жестокость — с живого зверя, ставшего добычей, сдирать шкуру — не укладывалась в ее сознании.

Вскоре после этого, возвращаясь вместе с Ванчараем с фермы, Алтан-Цэцэг спросила его, верно ли болтают, что Гомбо хотел снять шкуру с живого зверя.

— А что тут особенного, — ответил Ванчарай, улыбнувшись, — и содрал бы, и пустил бы голенького. Отчаянный парень!

— Живодеры! — с омерзением сказала Алтан-Цэцэг и содрогнулась.

— Но я тут при чем? Я стоял в стороне.

— И молчаливо одобрял… Небось приятно было смотреть, как один зверь терзает другого? «Отчаянный парень…»

— Еще что скажешь? — недобро усмехаясь, спросил Ванчарай.

Не скрывая, своего презрения и не выбирая слов, Алтан-Цэцэг сказала:

— Как ты можешь лечить животных, Ванчарай, если с удовольствием наблюдаешь, как их мучают? Вам бы вместе с Гомбо в фашистской армии служить. Много бы удовольствия получили…

Они были вдвоем на степной дороге, и Алтан-Цэцэг ожидала: развернется сейчас Ванчарай и полоснет длинным ременным кнутом. В ожидании этого, ока даже сжалась вся. А он осклабился в довольной улыбке. Но тут же, словно спохватившись, так посмотрел на Алтан-Цэцэг, что у нее похолодело все внутри. И яростно, как давнишнюю боль, выплеснул:

— А тебе где служить придется? Немцы на Волге, немцы на Кавказе, немцы вокруг Ленинграда, а вы орете на всю степь о силе и непобедимости Красной Армии. Где она, сила-то? «Русские заманивают вглубь…» Это же глупые сказочки парторга, выжившего из ума. А мы — уши развесили. Правильно Гомбо говорит: немцы захватят Москву, шагнут на Урал, а отсюда через Монголию ударят японцы и отхватят весь советский Дальний Восток. От нас же вообще мокрое место оставят… Куда деваться будем, в какую сторону побежим?..

Вот как заговорил Ванчарай.

— Не будет этого, не будет! — закричала Алтан-Цэцэг. — Советский Союз все равно победит!

— Криком ничего не докажешь. Ты мне факты, факты назови, — теперь он явно издевался над Алтан-Цэцэг, потому что знал: никаких фактов она назвать не может..

— Где бы ни были немцы, что бы ни думали ваши японцы, Советский Союз все равно победит! — устало сказала она.

— А почему это вдруг японцы наши? — ощерился. Ванчарай.

— Потому что ты и Гомбо — прихвостни японские. А если не прихвостни, то рассуждаете, как самураи.

— Ну, что же, и на том спасибо, — глухо сказал Ванчарай, и сразу же неторная дорога, по которой они ехали, яростно взорвалась желтой пылью под четырьмя копытами его лошади.

Ночью Алтан-Цэцэг спала плохо: с вечера капризничал Максимка, а потом снились зубастые, трехглазые идолы, изображающие каких-то злых богов. Из головы не выходил разговор с Ванчараем. Он внес в душу смятение.

«Ты назови факты…» А какие она могла назвать факты? В сводках советского информбюро, которые передает Улан-Батор по радио и которые она слушает вечерами у Жамбала, нет ничего утешительного. Действительно немцы рвутся к Волге, действительно они карабкаются на хребты Кавказа.

«Русские заманивают вглубь… Это же глупые сказочки выжившего из ума парторга». Допустим, Жамбал ошибается. Ну, а каковы истинные причины отхода Красной Армии, когда и где фашисты будут остановлены? Ох, как трудно все это понять!

— Да, понять трудно, — согласился Жамбал, когда Алтан-Цэцэг утром принесла Максимку к Авирмид и своими грустными размышлениями поделилась с парторгом, — но понять надо.

— Что «русские заманивают немцев вглубь?» — раздраженно спросила Алтан-Цэцэг.

Жамбал удивленно поднял брови, пристально поглядел на Алтан-Цэцэг и спокойно ответил:

— Нет, насчет заманивания я ошибался. Но ты пойми вот что: в прошлом году немцы наступали от моря до моря, на трех тысячах километрах, а ныне всего лишь на узкой полосе. Значит, выдыхаются.

Твердо закончил:

— Советских людей им не одолеть. Не покорится Россия!

И тепло, как отец, добавил:

— А ты не размагничивайся, не опускай крылья. Что бы там брехливые собаки не лаяли, надо верить.

— Но где брать силы для веры? — откровенно признавая свою слабость, спросила Алтан-Цэцэг.

Жамбал снова удивленно поднял брови, снова пристально поглядел на Алтан-Цэцэг. Ответил жестко:

— В работе!

Вот она, формула людей сильных духом и убежден-ных коммунистов! А послушать Вапчлрля, то хоть сегодня ложись и помирай.

Алтан-Цэцэг попомнила Лидию Сергеевну. Сейчас поступок русского врача, рискующего жизнью ради спасения ребенка, не показался ей безрассудным.

Глава десятая

Мальчик боится человека в неуклюжем и странном желтом костюме, с черными резиновыми руками, с большими стеклянными гладами. Человек этот кажется тем самым злым мангусом, о котором рассказывается в страшной сказке.

«…Вдруг что-то в небе загремело, завивало — и появился трехголовый мангус-людоед. Разинул мангус все три пасти, зарычал и бросился на воина. У чудовища из одной пасти клубился черный дым, из двух других вырывалось страшное пламя…» И вот мангус пришел, забрал Очирбата к себе в юрту и то больно колет длинной и острой иглой, то заставляет глотать белые камушки. Когда выплевываешь их, мангус сердится и пугает незнакомыми словами. И никуда не убежишь, никуда не скроешься от его больших стеклянных глаз. Кричать начнешь — люди слышат, а выручать не идут: тоже боятся.

Лидии Сергеевне очень тяжело с мальчишкой. Он все время куда-то рвется. Того и смотри — убежит. Приходится привязывать бинтами к кровати-раскладушке. Но и привязанного не оставишь без пригляда ни на минуту. Совсем плохо то, что он отказывается от еды: не берет ни молока, ни мяса, ни лепешек. Даже конфету и ту не взял.

Первая ночь в маленькой палатке проходит без сна. Это уже вторая бессонная ночь для Лидии Сергеевны. Первая прошла в дороге.

Утром у мальчика поднимается температура, к вечеру он весь пылает огнем. Часто впадает в беспамятство, бредит, зовет маму.

— Ижий! Ижий!

Голос у пего слабенький и тоненький, как у новорожденного козленка. Он облизывает сухие губы и беспрерывно просит пить.

— Уух, ус. Уух, ус…

Лидия Сергеевна весь день на ногах. Изредка она выходит из юрты специально за тем, чтобы показаться людям в лагере: «Смотрите, здесь все в порядке». Вечером она замертво валится в постель и мгновенно засыпает. Ночью просыпается с головной болью и звоном в ушах. Нечеловеческая усталость берет свое.

Третий и четвертый дни — самые тяжелые, Случилось то, что должно было случиться: Лидия Сергеевна заболела. Недомогание, которое она почувствовала еще ночью, к утру усилилось. Легкий озноб сменился жаром. Начался кашель, отдающийся мучительной болью в ребрах и груди. По поему телу разлилась слабость.

Лидия Сергеевна внимательно прислушивалась к себе: неужели появились те первичные симптомы, которые характерны для начала легочной чумы? И думала: если так, то дальше последует ослабление сердечно-сосудистой деятельности, полный упадок сил, потеря сознания, и через день, два, скрученная болезнью, она уйдет в небытие, как ушла вся семья Чултэма,

Она удивилась тому, что думает о себе, как о ком-то постороннем. А вскоре ей стало страшно. Наступил момент, когда ей захотелось закричать, позвать на помощь Ивана Николаевича, людей. Так стало жалко себя. Такой жуткой показалась мысль о смерти. Вспомнилось: «Доктор Леднева, ваш шаг, простите, считаю безрассудством!.,»

— Неужели он был прав? Нет!

Лидия Сергеевна взяла себя в руки. Попыталась глубже проанализировать свое состояние, В ту дождливую ветреную ночь, когда отряд ехал сюда, она сильно замерзла. И здесь, направляясь с мальчиком в юрту, она поскользнулась, переходя через ручей, и с ног до головы искупалась в, холодной воде. Так, может быть, это простуда? Но даже если и не простуда! Даже если чума — что ж! Не она первая и не она последняя… Когда в дальневосточной тайге умирал от энцефалита ее самый близкий и дорогой человек, он не кричал панически «спасите!», он говорил: «Ну вот, Лидок, мы нашли причину болезни. Теперь надо найти способы уничтожения этого проклятого клещика и методы лечения… С врагом легче бороться, когда его знаешь».

Не бежал с поля боя, не искал спасения боец Сибирской десантной бригады Артамон Леднев, ее Артамон. Он погиб под вражеским танком в подмосковных снегах.

Горькие, тяжелые воспоминания, но они-то как раз совсем успокоили Лидию Сергеевну. Только вот… что-то она хотела сделать…

Да, хотела написать прощальное письмо Верочке и Владику. На всякий случай. Но нет ни карандаша, ни клочка бумаги. Конечно, ее письмо не будет отправлено отсюда — нельзя! — но обязательно будет пересказано в казенной бумаге, извещающей детей и отца о ее гибели.

И от того, что материнские слова дойдут до детей и отца в чужом пересказе, Лидии Сергеевне становится грустно.

Ее труп сожгут, как сжигают трупы всех чумников. А потом в отряде устроят собрание, и Иван Николаевич торжественно-траурным голосом произнесет речь, в которой непременно прозвучит: «Смерть вырвала из наших рядов… Самоотверженный поступок… Героический подвиг…»

Лидия Сергеевна усмехнулась и тяжело стала подниматься, чтобы сделать очередной укол Очирбату и дать ему горькие камешки — таблетки.

А в лагере — переполох. Лидия Сергеевна ни разу за целый день не вышла из юрты. Завтрак, обед и ужин остались нетронутыми. Тарелки с пищей так и стоят на камне-валуне, который лежит на границе запретной зоны, в сотне метров от юрты. Медсестра Санжид на закате солнца ходила к камню за посудой и с полчаса стояла там, в надежде услышать из юрты хоть какой-нибудь звук. Не услышала. Пробовала окликать Лидию Сергеевну— ответа не получила. Вернулась в лагерь заплаканная:

— Юрта мертвая…

Санитары молча разошлись кто куда.

Иван Николаевич выругался и, зажав виски в пухлых ладонях, застонал: «Ведь отговаривал…» И зашаркал по траве подошвами, засновал челноком: туда-сюда, туда-сюда.

Алтан-Цэцэг убежала в палатку, зарылась лицом в подушку.

Ночь прошла в тревоге, в ожидании чего-то еще более страшного. Утром — это шел уже четвертый день — Алтан-Цэцэг попросила Ивана Николаевича сходить в юрту, своими глазами удостовериться в случившемся.

— Подождем еще немного. Лидия Сергеевна категорически запретила подходить к юрте кому бы то ни было…

Ждали до полудня. Иван Николаевич, наконец, облачился в защитный костюм и пошел. Вот он дошел до юрты, открыл дверь, постоял и быстро зашагал к лагерю.

— Что там?

— Пока живы, — коротко и невесело ответил Иван Николаевич и велел Санжид отнести на камень обед больным.

Лидия Сергеевна, увидев в ярко освещенной дверной раме Ивана Николаевича, замахала руками: «Не входить!» Очнувшись окончательно от вязкой, тягучей дремоты, вдруг почувствовала облегчение. И с радостью подумала, что у нее была все-таки простуда и что ей ужасно повезло. А к вечеру легче стало и маленькому Очирбату.

Ночью шел дождь. Под его равномерный успокаивающий шум и Лидии Сергеевне и Очирбату спалось хорошо. Утро вставало ясным, свежим, радостным. Солнце светило по-особенному, оно как бы пронизывало все насквозь и тугим снопом било в открытое верхнее окно юрты.

Лидия Сергеевна, выйдя из юрты, улыбнулась солнцу, улыбнулась небу, улыбнулась широкой степи. Потом высоко над головой подняла обе руки, сообщая этим счастливым жестом друзьям:

— Мы живы! У нас все в порядке!

В лагере увидели этот жест и поняли. Алтан-Цэцэг засмеялась. Смех ее, сначала осторожный и несмелый, побежал, покатился, как степной огонёк. Улыбнулся Иван Николаевич и зашаркал в палатку — спать.

…В то же утро Алтан-Цэцэг снова уехала в поселок, чтобы навестить сына и передать людям радость.

Маленький Очирбат постепенно привык к «злому духу», к доктору. Он теперь никуда не рвется, не кричит, но по-прежнему дичится и, пожалуй, все еще побаивается. Тогда Лидия Сергеевна решается на рискованный, недозволенный эксперимент: она снимает с лица маску.

— Очирбат, смотри… Я доктор Леднева, Лидия Сергеевна. Запомни: Лидия Сергеевна. Ижий — мама…

Мальчик щурит глаза, вглядываясь в её бледное лицо, в ее седые волосы и добрые-добрые глаза, тянется к ней худыми ручонками и начинает звонко смеяться:

— Доктор Леднева, хугжин ижий… Ижий — мама…

Доктор Леднева или старая добрая мать, как назвал ее Очирбат, довольна, теперь будет дружба. И действительно, мальчик меняется на глазах. Он с аппетитом начинает есть, послушно принимает таблетки, не ревет при виде шприца. Очирбат все понимает: за «стеклянными глазами» есть добрые-добрые глаза доктора Ледневой, хугжин ижий.

Они по-прежнему сидят в изоляции. По-прежнему продолжают лечение. Теперь наверняка можно сказать, что маленький Очирбат с помощью русского доктора выкарабкался, ушел от косой, которая своими холодными, безжалостными и пустыми глазницами уже глядела ему в глаза.

Все чаще они — Лидия Сергеевна и Очирбат — выходят из юрты вместе и, дружно поднимая руки к солнцу, сообщают о себе:

— Мы живы. У нас все в порядке. Ждите нас, люди!

По степи — от стоянки к стоянке, от юрты к юрте, от семьи к семье — словно ветер, летела молва: советский доктор Леднева спасла от черной смерти монгольского мальчика Очирбата — младшего сына старого Чултэма, советский доктор Леднева не пустила черную смерть гулять по степи…

Девять раз над Черной речкой занималась тревожная заря и девять раз садилось солнце. И вот в десятый раз Поднялась заря — огромная, розовая, праздничная.

С самого раннего утра в лагерь отряда из поселка и чабанских стоянок стали подъезжать люди, чтобы поглядеть на русскую женщину.

Гостей принимали Иван Николаевич и Алтан-Цэцэг. Иван Николаевич, возбужденный предстоящим событием и смущенный вниманием, переходил от одной группы людей к другой — он даже не шаркал своими подошвами — и тонким бабьим голосом что-то говорил о совсем «незначительных шансах выжить в данной ситуации» и о том, как «доктор Леднева ухватилась за эти шансы…» Алтан-Цэцэг он сказал:

— Простите, но о Ледневой я думал плохо. Теперь вижу: ошибся. Преклоняюсь перед нею. Верно сказано: «Безумству храбрых поем мы песню».

— Может, и письма напрасно отправили? — спросила Алтан-Цэцэг.

— Письма? — Иван Николаевич развел руками — Тут, девушка, служба. Я обязан был…

На машине приехали из поселка председатель объединения Самбу и партийный секретарь Жамбал. Они привезли для мальчика новую одежду и башмаки. Медсестра Санжид тут же отправилась к камню. А санитары понесли ведра с горячей водой.

…И вот они вышли — доктор Леднева и Очирбат, смущенные людским вниманием и чуточку растерянные.

— Сайн хугжин ижий… Би айх, — маленький Очирбат боязливо озирается: что хотят еще с ним сделать, почему так много народу?

— Нс бойся, дурачок, — ласково говорит Лидия Сергеевна и берет Очирбата за руку. — Это добрые люди. Они приехали поглядеть на тебя. Ты — маленький герой, батор.

Толпа, стоящая у палаток, притихла. Из-под небесной сини донесся четкий орлиный клекот. Кто-то, кажется, Дамдинсурэн, негромко сказал:

— Их приветствуют орлы. Добрая примета.

Лидия Сергеевна и Очирбат подошли к людям. Толпа расступилась, взяла их в круг, охватив плотным живым кольцом. Они, держась за руки, остановились.

Старые суровые степняки, обожженные солнцем и вьюгами, опускаются перед русской женщиной на колени и целуют подол ее платья…

Лидия Сергеевна не может сдержать слез. Горячие, они катятся по ее бледным щекам. Ветер шевелит ее белые волосы… Десять дней, проведенных в изоляции, голову Лидии Сергеевны осыпали снегом.

Кольцо размыкается. К доктору Ледневой подходит парторг Жамбал. Волнуясь, он говорит:

— Ты спасла монгольского мальчика и поэтому ты для него теперь мать. По старому обычаю нашего народа мы нарекаем мальчика твоим именем. Отныне его звать Очирбат-Леднев.

Мальчишка прижался к Лидии Сергеевне.

— Сайн хугжин[16]…

Председатель Самбу преподносит ей хадак цвета небесной сини — на счастье, на долгую жизнь.

— Спасибо, — говорит он и земным поклоном кланяется Лидия Сергеевна.

— Спасибо, — говорят люди.

Бывают легенды. Бывают события, которые становятся легендами. И они не подвластны времени, потому что люди — свидетели, очевидцы, участники таких событий рассказывают о них своим детям и внукам, а дети и внуки расскажут своим детям и внукам.

Глава десятая

Ванчарай своей болтовней хоть ненадолго, но внес в душу Алтан-Цэцэг разлад и смятение. Подвиг советского врача Лидии Сергеевны Ледневой укрепил в ней веру в советского человека, в его могучую силу и непобедимость. А мудрый Жамбал высказал простую и ясную мысль: только работой мы можем помочь нашему великому другу приблизить победу.

Алтан-Цэцэг работала, не замечая времени. День сменялся днем, неделя — неделей. Она успевала бывать всюду — на фермах, в отарах, гуртах. Вечерами, когда солнце укладывалось спать, она вела неторопливые беседы в юртах. Теперь она всюду была своя. Даже старые мудрые скотоводы не считали для себя унижением обратиться к ней с вопросом. «Алтан-Цэцэг, подскажи…», «Алтан-Цэцэг, посоветуй…»

Ее считали «ученой». А «ученая» не всегда могла подсказать, посоветовать. Часто она попадала в тупик — не хватало знаний и опыта. Это ее смущало, расстраивало, порой доводило до слез. В такие минуты она вспоминала Максима.

Однажды она провожала Максима из города. На керуленском мосту остановились. Максим положил руку на ее плечи, обнял. Под большой и крепкой солдатской рукой ей стало тепло и уютно. Опьяненная радостью, она запела. Максим слушал, и рука его, лежащая на се плечах, отчего-то вздрагивала.

— О чем песня? — спросил Максим, когда она умолкла.

— О счастье, — ответила она.

Максим рассмеялся:

— Слишком коротко рассказала.

— Могу и подлинней. В песне говорится о том, как молодой человек едет учиться в далекие края, оставляя солнечную степь и родную юрту, над которой вьется веселый дымок. Его будут ждать здесь. И он обязательно вернется. И привезет из далекой страны, от хороших друзей много сокровищ. Эти сокровища — знания.

— Ты бы хотела поехать за этими сокровищами? — спросил Максим.

— Очень. Но сначала хочу поработать.

И вот, поработав, Алтан-Цэцэг все чаще задумывалась об учебе. Но это была далекая мечта. Она стала близкой, когда осенью Советский Союз преподнес Монголии подарок — в Улан-Баторе построил университет и направил в него своих ученых, преподавателей. Впервые в тысячелетней истории Монголии прозвенел звонок, позвавший студентов в университетские аудитории. Один из трех факультетов был зооветеринарный. Но в те сентябрьские дни, когда шел первый набор, Алтан-Цэцэг и заикнуться не смела об учебе: и Максимка совсем крохотный, и дел невпроворот, и смятение, закравшееся в душу от слов Ванчарая, все еще было живо.

Смятение заглушила работой. Пророчество Ванчарая не сбылось. Советский Союз выстоял на Волге, окружил там немцев и устроил им невиданный «котел».

Осень сорок второго года в монгольских степях была бесснежной. Когда налетал сильный ветер, шелест сухих трав напоминал тихий перезвон колокольчиков. Наконец, в ноябре выпал снег. Но его быстро и дочиста вылизал ветер. Трудно было животноводам.

Ранним утром, когда на дворе еще не растаяла густая фиолетовая синь, пришел парторг Жамбал. Вместе с гостем в юрту ворвался плотный клубок белого морозного пара, расплылся по полу и тут же исчез, испарился.

Ни Алтан-Цэцэг, ни Тулга не ждали столь раннего гостя. Они недавно встали и едва успели растопить очаг. Решили: «Видимо, по какому-то делу пришел. Может быть, поздравить с наступающим праздником Цагар-сара — белым месяцем — первым месяцем весны по лунному календарю и Новый годом».

Гость, как показалось им, был немножко навеселе. Во всяком случае сегодня он был совсем не таким, каким бывал всегда. Жамбал поздоровался, отряхнул от снега мохнатую лисью шапку-малахай, прошел и сел на почетное место — в северной части юрты.

«А может, с Максимкой что неладно?» — кольнула мысль Алтан-Цэцэг, и она поглядела в глаза Жамбалу. Максимку она часто теперь оставляла ночевать у Авирмид. Но глаза Жамбала ничего плохого не сказали. Алтан-Цэцэг подумала: «Случись что с Максимкой — прибежала бы сама Авирмид».

— Вы вот тут спите, — не спеша начал парторг и глаза его залучились ясным светом, — а новостей-то и не знаете, важнейших новостей!

— Наша делегация из Союза вернулась? — спросила Тулга.

Тулга спрашивала о делегации монгольского народа, которая ездила в страну Советов, чтобы передать советским воинам колонну танков «Революционная Монголия», построенную на средства, собранные трудящимися МНР. Танкисты сорок четвертой гвардейской танковой бригады, принимая дар, поклялись: «На танках «Революционная Монголия» они дойдут до самого логова фашистского зверя — до Берлина».

— Это уж все знают, — так же не спеша ответил Жамбал. Потом он выколотил пепел из погасшей трубки о подошву гутула и торжественно произнес: — В Сталинграде, как в чугуне, наши друзья прихлопнули плотную крышку — и капут всем фрицам сделали. Сам фельдмаршал Паулюс со своими генералами под этой крышкой оказался. Только что радио передало приказ Верховного Главнокомандующего Сталина, в котором он поздравил войска Донского фронта с успешным завершением ликвидации окруженных под Сталинградом вражеских войск и объявил благодарность бойцам, командирам и политработникам фронта за отличные боевые действия.

Помолчав, наслаждаясь произведенным впечатлением, продолжил:

— Дождались, наконец, праздника. Друзья наши начали колошматить немцев как надо, по-советски. Здесь дела тоже пойдут веселее. Недобрый сосед, — Жамбал кивнул головой на восток, — теперь почешет за ухом… Я вот тут записал, послушайте…

Жамбал старался читать как можно торжественней, явно подражая знаменитому московскому диктору, и от этого был немножко смешон. Но слушательницы не смеялись. Они, восторженные и пораженные огромными цифрами, сидели тихо, боясь пропустить хоть одно слово.

— «За время ликвидации окруженной группировки, — читал Жамбал, заставляя свой дребезжащий голос звенеть сталью, — были разгромлены или взяты в плен 22 дивизии, а также ряд частей усиления и специальных войск. На поле боя было подобрано и похоронено 147 200 убитых немецких солдат и офицеров. Советские войска взяли в плен свыше 91 тысячи человек, в том числе 2500 офицеров и 24 генерала во главе с фельдмаршалом Паулюсом…»

Жамбал перевел дыхание, рукавом дэли обтёр выступивший пот на широком, изрезанном глубокими морщинами лбу и обвел своих первых слушательниц горящими глазами.

— Вот какие дела у наших друзей. Эх, выпить бы сейчас за них!..

— Что же мешает? — засмеялась Тулга. — У нас бутылка архи есть…

— Нельзя, к людям скорее надо ехать, в степь. Вот что, дочки, садитесь-ка к столу за запишите цифры. Ты, Алтан, поедешь на молочную ферму и там порадуешь девчат, я поскачу к чабанам, а ты, Тулга…

— Поехать сегодня я никуда не смогу, — с сожалением сказала Тулга.

Жамбал поднял одну бровь:

— Никуда не надо ехать. Ты вот что… Диктант сделай… Или письмо детей своим родителям о Сталинградской битве…

— Это что-то новое в педагогике.

— Новое или не новое — неважно. Важно, чтобы правда находила самый короткий путь к людям и согревала их. Добрая весть — это ведь как улыбка друга.

— Будет сделано. Вы мне только помогите текст письма-сочинения составить.

— Это можно.

Жамбал и Тулга присели к столику.

— Да, чуть не забыл, — обернулся Жамбал, — письмо тебе, Алтан, переслал отец. Вот, возьми. Из Советского Союза.

С тех — пор, как сгорели письма Максима, Алтан-Цэ-цэг не получала больше ни одного. Она ждала и не ждала. «Почему он должен хранить память, — укоряла себя, — если я даже письма его не могла сберечь?»

А сердце тосковало. Тоску она пыталась глушить работой и песней. Песня — как волшебница: может заставить улыбнуться злого, может отогреть застывшее сердце. Запоешь — и будто просветлеет на душе, и все вокруг оживет, и мир как бы распахивается, становясь просторней.

Но, видно, не властно время над памятью. Не забывался Максим. Нет-нет, да и приходил он, как видение. И чаще — во сне. Алтан-Цэцэг захлебывалась в отчаянно-радостном возгласе, а потом, проснувшись, лежала, не смыкая глаз до утра, не в силах унять удары сердца.

И вот наконец-то письмо. Принимая его из рук Жамбала, Алтан-Цэцэг обратила внимание на то, что это был не обычный солдатский треугольничек, а казенный конверт. И адрес был написан не его, Максимовой, рукой. У Алтан-Цэцэг тревожно стало на душе. К ней пришло смутное предчувствие чего-то страшного и непоправимого., Вскрыла конверт. В нем оказался Максимов «треугольник» с ее городским адресом и с просьбой к друзьям, написанной четкими печатными буквами: «Адресату послать после моей смерти».

Алтан-Цэцэг дважды прочитала печатные буквы и только после этого до нее дошел смысл написанной фразы. Внутри сразу стало больно, словно Дам что-то оборвалось. Обычай предков не велит оплакивать смерть близкого человека. Но тяжелый комок, подкатившийся к горлу, как пузырь лопнул, и она закричала. Жамбал и Тулга вздрогнули от этого крика.

Жамбал, большой и растерянный, поднялся со своего места и шагнул к Алтан-Цэцэг. Обнял ее, усадил на кровать. Она припала к плечу Жамбала и забилась в беззвучных слезах, которые, казалось, прожигали щеки — настолько были горячи. Жамбал молча гладил тугие плечи Алтан-Цэцэг, зная, что никакие слова не утешат горе.

Алтан-Цэцэг низко наклонилась, подобрала с полу оброненное письмо и, закрыв обеими руками лицо, стала покачиваться из стороны в сторону.

— Кто честным умирает, того люди сто лет помнят, — пробормотал Жамбал.

Тулга собрала тетрадки и тихо вышла из юрты: если у человека горе, то ему лучше всего побыть одному.

«Прочитать, когда вырастет и возмужает сын». Рука, написавшая это письмо-завещание, была твердой, а голова — ясной. Максим, зная, что смерть на войне ходит у каждого за плечами, думал о завтрашнем дне, думал о судьбе своего наследника. Какой он, наследник, — Максим не знал. Даже не знал, что сын. Писал сыну, потому что хотел его иметь.

«Когда ты, сын, будешь читать эти строки, с трудом разбирая стертые временем карандашные буквы, представь себе далекое для тебя время, подумай о людях, которые жили, сражались и умирали во имя счастья человека на земле, во имя твоего и твоих сверстников счастья.

Ты родился маленький, неведомый, неизвестный мне человек. Ты будешь плакать, болеть, улыбаться, учиться говорить и ходить, играть… Подрастешь — пойдешь в школу, начнешь читать книги, научишься думать о серьезных вещах, о жизни. И когда прочитаешь это письмо, хочу одного, чтобы слова мои дошли до твоей души.

Милый мой мальчик! Ты будешь жить в чудесные годы. Может быть, это письмо будешь читать в квартире, залитой ярким электрическим светом. А я писал его при свете пламени, охватившего большой город на Волге. Помни, как нелегко далось людям твое счастье.

Война, сынок, — это горе, страдания, слезы и кровь. Война — это жертвы. Пусть память о павших борцах всегда будет в твоем сердце. Пусть эта память поможет тебе стать сильным и волевым человеком, строителем и бойцом. Да, бойцом!

В Монгольской Народной Республике я слышал чудесную легенду о том, как великий батор Ленин подарил батору Сухэ золотой меч, карающий врагов, а народу Монголии Ленин подарил социализм. Надо уметь держать этот меч, чтобы в любой час встать па защиту новой жизни от врагов, которые и в твое время еще не переведутся.

И последнее: всегда и везде береги мать. Будь достоин ее, своей гордой и умной, чистой и доброй матери, моей подруги. Люби ее.

Прощай!

Максим Соколенок, твой отец».

Для Алтан-Цэцэг этот длинный-длинный день прошел как в тумане. Поднявшись с постели, она что-то делала, о чем-то разговаривала, куда-то ходила. Под вечер спустилась к Халхин-Голу. Скованный льдом, он лежал широкой белой лентой с большими и жесткими суметами снега. По его берегам стыли тальниковые заросли. Они закуржавели, мороз покрыл каждую веточку белой мохнатой шубой. Где-то в верховье парила наледь. Белый холодный туман облаком поднимался к холодному небу.

Алтан-Цэцэг пошла домой, когда над степью и над замерзшей рекой поднялась заиндевевшая большая луна. В неживом и таинственном лунном свете фантастически блестели снежинки.

Дома окоченевшую Алтан-Цэцэг Тулга долго отпаивала горячим чаем. Потом достала бутылку архи, привезенную из Улан-Батора, налила в пиалу водки и, подавая, сказала:

— Пей. Говорят, помогает и от простуды, и от горя. Алтан-Цэцэг приняла пиалу, зажмурилась и, запрокинув голову, большими глотками стала пить. Огнем обожгло рот и горло. Алтан-Цэцэг закашлялась, уронила пиалу. Не прошло и. минуты, как почувствовала: по всему телу стало разливаться тепло, а голова закружилась и вдруг стала тяжелой. Тулга помогла ей раздеться и лечь в постель. Алтан-Цэцэг заснула, будто провалилась в глубокую черную яму.

На второй день она была на молочной ферме, рассказывала дояркам о завершении Сталинградской битвы, ездила на пастбище и, кажется, выругала пастуха за то, что пасет коров по выбитым местам. И думала, думала… О Максиме, которого взяла война. О себе. О Максимке, который уже учился ходить. Хотела представить свое и Максимкино будущее — и не могла. Мысли, как обрывки аркана, то скручивались, то расползались, то завязывались в узлы, которые невозможно развязать.

Почему-то вдруг в памяти всплыли слова, сказанные директором техникума на выпускном вечере.

— Вы отправляетесь, — говорил директор, — в Большую дорогу. Какой она будет — зависит прежде всего от вас самих. Вы— хозяева своей судьбы. Но хочу, что бы каждый из вас был способен однажды вдруг остановиться в раздумье, оглянуться назад и спросить себя: «Все ли я делаю для общества, что могу, приносят ли мои дела пользу людям, не отстаю ли я от требований жизни и времени?» И тот, кто сумеет поставить эти вопросы перед своей совестью и сумеет честно ответить на них, — легче пойдет дальше, смелее будет преодолевать ухабы и выбоины, грамотнее решать вопросы. Вы закончили техникум, но не закончили образование. Учиться надо всю жизнь. Кто перестанет учиться, кто, как овечка, захочет довольствоваться зеленой травкой, тот перестанет быть специалистом…

Как никогда раньше, почувствовала вдруг себя слабой, никчемной девчонкой, не знающей ничего и не умеющей ничего. «Рационы кормления составить… Выбрать пастбища… Разве это требуется от настоящего зоотехника? Это же всего лишь малая толика дел. А в наказе-завещании отца сыну сказано: «Будь достоин ее, а своей гордой и умной… Гордой и умной…»

Тоскливо усмехнулась и хлестнула гнедого, который от неожиданности фыркнул, присел на задние ноги и, сделав свечку, галопом помчал всадницу домой.

«Будь достоин ее…» Встречный ветер выжимал слезы, но Алтан-Цэцэг гнала и гнала скакуна, словно дома ее ждала неотложная работа.

Зимний день короток. Только прискакала, поставила коня, как на степь навалились сумерки. Пошла к сыну.

Жамбал был уже дома. Он в этот день как бы сбросил со своих плеч десяток-полтора лет. Был оживленный, возбужденный, громогласный.

Алтан-Цэцэг попыталась представить, как Жамбал вчера и сегодня — он двое суток мотался по степи — приезжал на стоянки чабанов и табунщиков. Едва переступив порог юрты — сегодня он не ждал чая, не спрашивал хозяев о погоде, о состоянии скота, о здоровье семьи, как этого требует древний обычай — сразу выкладывал новости, которых люди ждали, которыми жили.

В степи не любят торопыг, как не любят и проявлять излишнее любопытство. Приехавший гость сам расскажет о деле, с каким он явился. Но ради удивительных новостей Жамбал отступал от обычая предков. И еще — ради бумаги, на которой были записаны слова из приказа самого Верховного Главнокомандующего о разгромленных вражеских дивизиях, о пленных солдатах, офицерах и генералах. К бумаге у степняков особое почтение. Бумага — не слова, которые в одно ухо могут залететь, а в другое вылететь. Бумага — документ. Его и пощупать можно, и поглядеть, и за пазуху положить.

— Приезжаю к Дамдинсурэну, — живо рассказывает Жамбал, — говорю ему: наши советские друзья в хвост и в гриву погнали фашистов.

«Пора», — радуется он.

— А твой скакун Сокол, которого ты подарил Красной Армии, попал к гвардейцам генерала Плиева. Это достоверно мне известно. Думаю, что самому командиру не стыдно будет сесть на такого коня. В быстроте Сокол и с ветром может поспорить.

«Да, это так», — отвечает Дамдинсурэн, — но теперь, когда погнали, я готов подарить и другого скакуна. Так что имей в виду, парторг».

— Вот как люди встречают победу. Теперь не надо гадать, почему отступали до самой Волги. Силы собирали. Чуешь?

От избытка чувств, от радости, Жамбал вдруг устроил возню с детьми — с Максимкой и Очирбатом-Ледневым. У Очирбата, маленького сына Чултэма, спасенного русским доктором Лидией Сергеевной Ледневой, не осталось родственников, всех их унесла «черная смерть». После отъезда Лидии Сергеевны мальчика взяла на воспитание семья Жамбала. Жамбал и Авирмид были на седьмом небе: у них появился свой сын.

И вот сейчас, схватив Очирбата-Леднева и высоко подкинув его на руках, Жамбал закричал:

— Пошли наши советские друзья! Никто и ничто их теперь не остановит!

Не видел Жамбал, как сжалась в комочек Алтан-Цэцэг, как затрепетали ее руки, словно крылья у подраненной птицы. Закрыв лицо ладонями, Алтан-Цэцэг выскочила из юрты.

Жамбал, услышав стук двери, осторожно опустил сына на пол и выбежал следом.

— Постой, дочка!..

Алтан-Цэцэг никуда и не убегала. Здесь, сразу же за дверью, она стояла и открытым ртом ловила морозный воздух.

Жамбал взял ее за руку:

— Остынешь раздетая. Пойдем в юрту.

Когда вернулись, Жамбал попросил у Алтан-Цэцэг письмо. Алтан-Цэцэг подала. Жамбал присел к столику, прибавил фитилек в лампе, стал читать. По мере чтения брови его сходились над переносицей, пока не сомкнулись совсем. На лбу и на шее резко обозначились морщины, спина согнулась. Он снова стал очень старым, усталым человеком. Дети, поглядывая то на Жамбала, то на Алтан-Цэцэг, застыли в тревожном ожидании: они не могли не заметить наступившей резкой перемены в настроении взрослых.

Максимка, обычно спокойный и не капризный, вдруг раскапризничался. Неужели беда взрослых как-то дошла до его маленького сердца? Неужели он почувствовал беду?

Глава одиннадцатая

— Я к вам, дарга, — сказала Алтан-Цэцэг, едва переступив порог маленького председательского кабинета.

Самбу, не отрываясь от своего занятия — он переставлял красные флажки на географической карте, обозначающие продвижение на запад наступающих советских фронтов и армий — предложил Алтан-Цэцэг пройти к дивану и сесть.

— Ничего, я постою, — сказала Алтан-Цэцэг.

— Русские говорят: в ногах правды нету. Я думаю, — Продолжал председатель, — выйдя на Ростов, Мариуполь и Таганрог, наши друзья, как краюху, отрежут всю кавказскую группировку немцев. И, зажав ее где-нибудь на Кубани или в Ставрополье, аккуратненько прихлопнут.

Председатель сделал руками охватывающее движение, как бы иллюстрируя, как это должно получиться и жестко хлопнул ладонями:

— Вот так! Мокрое место от фрицев останется. Зарвались, сволочи…

Алтан-Цэцэг невольно усмехнулась: куда ни придешь, ни приедешь в эти дни — всюду свои доморощенные стратеги находятся. Чабан Дамдинсурэн специально приезжал к парторгу, чтобы выпросить географическую карту. Лишней карты не оказалось. Чабан огорчился. Жамбал выклянчил у Тулги школьную: не отправлять же чабана без карты. Теперь в юрте у Дамдинсурэна по вечерам собираются степняки и, склоняясь над картой, толкуют о сражениях.

Алтан-Цэцэг подошла к столу и положила листок.

— Что это? — спросил Самбу, все еще занятый флажками.

— Заявление.

— Какое заявление? Куда?

— Заявление мое. Прошу отпустить на учебу.

— На учебу? — председатель воскликнул: — Ты это здорово, брат, придумала!

«Братом» Самбу называл-любого собеседника и не замечал, что в обращении к женщинам это звучит смешно. Но что поделаешь — привычка.

Алтан-Цэцэг развеселилась.

— Учиться хочу.

— Понимаю: что зрячему океан, то слепому тьма.

Самбу тоскливо посмотрел на темное, покрытое медным узором окно, за которым только-только начинал брезжить рассвет. На окно посмотрела и Алтан-Цэцэг. Она, кажется, поняла, о чем думал в эту минуту председатель. На пастбищах лежит глубокий снег, и скоту трудно его добывать. Кошар почти совсем нет, если не считать времянок, слепленных кое-как из тальника и камышей. Коров мало. Зима нынче на редкость суровая: с метелями и лютыми морозами. Закрутит с вечера метель, запуржит все пути-дороги, занесет степь сугробами. А поутру эта степь лежит смирная, тихая и блестящая под холодным солнцем. Впереди — весна с ее бешеными шурганами. Алтан-Цэцэг даже стало немножко жаль председателя: такой у него удрученный вид.

— Твой отъезд на учебу сейчас, — начал рубить Самбу, не стесняясь в выражениях, — будет похож на бегство. Хуже — на дезертирство с переднего края, на трусость и предательство. Ты-что ж, хочешь стать на дорожку Ванчарая?

— Но я не убегаю! Я прошу отправить на курсы…

— Не дури, эгче. Я тоже хочу на курсы. Но что делать, если такой возможности нет.

— Ее может и не быть.

— Как это не быть? — вдруг рассердился председатель. — Летом мы пригласим двух-трех выпускников сельскохозяйственного техникума, ты введешь их в курс дела и тогда… Все честь по чести.

— Но тогда не будет курсов.

— И не надо. Зачем они? Получать не знания, а несчастные обрывки… Нет, учиться надо всерьез и долго, чтобы стать настоящим специалистом. В университете. Или в сельскохозяйственном институте. А, может, в самой «Тимирязевке». Слышала про такую академию?

— Как не слышать, слышала. — Алтан-Цэцэг задохнулась от радости. Такого оборота дела она даже и в мыслях боялась допустить, это казалось несбыточной мечтой, фантазией, сказкой. Она зажмурилась, словно в глаза ей ударил яркий поток света и ослепил ее.

— Но вы твердо обещаете? — не спросила, а пролепетала, потеряв голос от. счастья, Алтан-Цэцэг.

— Ничего я не обещаю.

В недоумении она захлопала ресницами.

— Как?

— А вот так…

Председатель не договорил. В дверь негромко, но настойчиво постучали.

— Войдите! — крикнул Самбу.

И вошел… Ванчарай, беглый ветеринар. Алтан-Цэцэг от неожиданности и удивления ахнула, а председатель поперхнулся на полуслове. Оглядел, словно впервые видел Ванчарая, хмыкнул:

— А легок, брат, на помине.

И, не ответив на приветствие и не пригласив сесть — Ванчарай так у порога и топтался — Самбу жестко и вместе с тем насмешливо спросил:

— Зачем пожаловал, гость любезный?

— Заявление принес, — отведя в сторону глаза, ответил Ванчарай.

Самбу громко, от души, расхохотался.

— Уж не в академию ли ты просишься? — спросил он и взглянул на Алтан-Цэцэг.

— Прошусь на работу, — торопливо сказал Ванчарай.

— На работу? — председательские брови удивленно поползли вверх. — Это на какую такую работу ты просишься?

— Согласен на любую, — снова заторопился Ванчарай. — Пойду рядовым чабаном, табунщиком, пастухом… если поверите.

— Ты же, я слышал, после бегства от нас опять у заготовителей работал. Что — не понравилось там?

— Не в том дело.

— В чем же?

Ванчарай не ответил. Ему трудно было говорить. Конечно, не будь у председателя злой насмешливости в тоне, не смотри так презрительно Алтан-Цэцэг, Ванчарай попытался бы рассказать, как он, в страхе убегая от чумы и от войны с японцами, казавшейся ему неизбежной нынешним летом, повторял вслед за одним недобрым человеком: «Я хочу жить… Мне нет никакого дела до других. Героизм, патриотизм, долг — все это чушь. Мир устроен для того, чтобы жить. А кто жертвует жизнью ради кого-то или чего-то — глупец…»

Ванчарай попытался бы рассказать, как потом, после бегства, его жег стыд, как по ночам «роса выедала глаза», и как, наконец, понял, что только в «Дружбе» перед теми людьми, от которых бежал, он может смыть свой позор.

И еще попытался бы рассказать о своем разрыве с отцом, о том, как увидел в нем не старшего друга и товарища, а врага. «Не всегда у гнилого дерева и сук гнилой», — сказал тогда Ванчарай и ушел от отца.

И вот он стоит перед злым и насмешливым председателем, перед Алтан-Цэцэг и не знает, что сказать и как объяснить пережитое.

Самбу вздохнул, в голосе послышалась жалость.

— Не дорожишь ты, Ванчарай, званием человека. Чумы испугался… А русская женщина не испугалась. Жизнью своей рисковала ради спасения монгольского мальчика. Своих детей могла сиротами оставить… Слышал об этом?

— Слышал.

Кивнув на карту, на красные флажки, сбегающие сверху вниз ступенчатой лесенкой, Самбу жестко проговорил:

— Когда там худо было — слабые люди качнулись и давай брехать на всю степь: «Спасайся, скоро японцы войной пойдут!» И ты качнулся. Да что там «качнулся», — как полевая мышь при степном пожаре побежал. А сильные не убегают, хотя им и тяжело бывает. Они своих лучших скакунов отдают ради того, чтобы там, — Самбу снова кивнул на карту, — лучше было. И там лучше стало.

Самбу помолчал и, не глядя на Ванчарая, бросил:

— Давай свое заявление.

Ванчарай торопливо сунул листок в председательские руки. Тот прочитал и отодвинул листок от себя. Из кармана вытащил платок и начал вытирать руки, будто прикоснулся к чему-то нечистому. Ванчарай, наблюдавший за Самбу, тяжело молчал, переступая с ноги на ногу, как застоявшийся под седлом конь.

Да, неласково встретили в «Дружбе» беглого ветеринара. Впрочем, Ванчарай и не ждал иной встречи.

Председатель рубанул:

— Я знаю, на что ты надеешься, Ванчарай. На жалость: люди простят. Тем более, что в объединении пока нет ветеринара. Но мы еще посмотрим…

Самбу хлопнул по столу ладонью, словно гвоздь по самую шляпку вбил, резко закончил:

— Твое заявление рассмотрим на заседании правления. Все!

Когда Ванчарай закрыл за собой дверь, Самбу выругался:

— Вот тарбаган паршивый. С превеликим удовольствием я прогнал бы его. В шею! Но ведь некуда деться, безвыходное положение… Скот лечить надо. Понимаешь, брат?

Кто-кто, а Алтан-Цэцэг понимала: не раз и ей приходилось браться за лечение скота.

— А ты чего засиделась у меня? — вдруг удивленно и, как всегда, грубовато спросил Самбу. — Я же сказал, что ни о каких курсах не может быть и речи, хотя разнарядка из сельхозуправления и есть.

— Но мы говорили об университете, о сельхозинституте…

— Это как правление: решит отпустить — отпустим. А я ничего не могу обещать… Кроме своей поддержки.

Ни обиваться, ни сердиться на председателя было невозможно. Самбу поступал, как и должен был поступать: такие вопросы он единолично не решал. Но свою точку зрения высказал вполне определенно: он поддержит. А это главное. Теперь надо было подумать об учебниках, о времени для подготовки к экзаменам и о Максимке.

Когда землю обласкало весеннее солнышко, многие зимние тревоги отпали. А с появлением душистых зеленых трав и совсем стало хорошо: скот быстро поправлялся, и дела в объединении пошли, как в добром караване.

Председатель Самбу сдержал свое слово: на одном из заседаний правления поставил вопрос о направлении Алтан-Цэцэг на учебу в университет и добился согласия членов правления. Это было не очень трудно: в объединение приехали два молодых специалиста.

В тот же вечер Алтан-Цэцэг ускакала на ферму, чтобы поделиться своей радостью с Цогзолмой. Они долго бродили по высокому берегу Буир-Нура, в котором трепетали крупные синие звезды.

Расставание было грустным.

— Завидую тебе, — говорила Цогзолма. — Получишь знания — мир станет шире для тебя, Я тоже мечтаю об учебе в техникуме, но пока не пускает. Говорит: вместе поедем. А когда его отпустят?

Алтан-Цэцэг догадалась, о ком говорит Цогзолма, — о председателе Самбу. Осторожно спросила:

— У вас с ним серьезно?

— Кажется, серьезно.

Прощаясь, Цогзолма ласковой ладонью провела по щеке Алтан-Цэцэг. Грустно сказала:

— Что было худое — забудь, а хорошее — помни и носи в сердце.

Утром Алтан-Цэцэг познакомилась со специалистами — выпускниками Баин-Тумэнского сельскохозяйственного техникума зоотехником Хандху и ветеринарным фельдшером Дуламжав. Она пришла в контору, когда с ними беседовал председатель. И Дуламжав, и Хандху, как два птенца-желторотика, сидели и топорщились. Одному из них, ветеринарному фельдшеру Дуламжав, председатель предлагал поехать на постоянное местожительство на отдаленный участок:

— Там у нас, — говорил Самбу, — основные стоянки отар, гурт мясного скота и табуны лошадей. Для ветеринара все под рукой.

Дуламжав не возражала.

Но туда же просился Хандху.

— Зоотехнику лучше остаться здесь, на Центральном участке.

— Но ведь там я нужней, — возражал Хандху.

Председатель поглядел в глаза юному зоотехнику, перевел взгляд на ветеринарного фельдшера, пожал плечами и хмыкнул:

— Вот упрямый народец! — и к Алтан-Цэцэг: — Что ты, брат, скажешь?

— Согласиться надо, дарга, — мягко сказала Алтан и усмехнулась, поняв, чем вызвана такая настойчивая просьба. — Молочная ферма может обходиться без зоотехника. Там Цогзолма — профессор в своем деле.

— Коль так считает наша студентка — поезжайте — рубанул председатель. — Но предупреждаю: тяжело с жильем. Мы поставили там одну юрту, предполагая…

Председатель замялся. Снова поглядел на юных специалистов и спросил:

— Кто из вас будет жить в юрте?

— Я, — ответила Дуламжав.

Хандху на этот раз промолчал.

— Значит, нам надо думать, где и как устроить Хандху?

Хандху снова промолчал, только поглядел на подружку. Девушка конфузливо потупилась.

— Зачем искать? Мы будем жить в одной юрте…

Через несколько дней Алтан-Цэцэг побывала на том отдаленном участке и навестила юных специалистов. Юрту им поставили на высоком сухом месте, рядом с другими, в которых жили семьи чабанов.

Когда Алтан-Цэцэг вошла, то сначала увидела две головы, склонившиеся над одной книгой. Справа и слева от столика стояли аккуратно застланные койки. Их разделяли чемоданы, сложенные горкой. На чемоданах высилась другая горка — книжная. Алтан-Цэцэг приветствовала ребят пословицей: «Солнце взойдет — оживает природа, книгу прочтешь — просветляется ум», — сама сразу же потянулась к книжной горке.

— О, Михаил Шолохов, «Поднятая целина».

Перебрала другие книги. Здесь были специальные сельскохозяйственные, томик стихов Пушкина, «Как закалялась сталь» Николая Островского, сборники стихов и рассказов Д. Нацагдоржа и Ц. Дамдинсурэна.

У ребят сразу складывалась ладная жизнь.

Глава двенадцатая

Пр утрам, когда над быстрой и светлой рекой Толой поднимался белый туман, оживал войлочный студенческий городок. Университетское общежитие не могло принять всех, и многие студенты жили в городке на берегу Толы. Лодой предлагал дочери поселиться у его старого приятеля. Но Алтан-Цэцэг не захотела отделяться от товарищей и осталась вместе со всеми.

До завтрака, а его, как правило, готовили сообща, в одном котле, парни приводили с лугов коней. Девчонки кашеварили и наводили порядок в юртах.

Завтракали коммуной. Затем седлали коней и, сложив учебники и тетради в переметные сумы, отправлялись на занятия.

Мимо юрт, рассыпанных по берегу Толы, через узкие немощеные улочки Старого города, через просторную площадь Сухэ-Батора к трехэтажному белокаменному с колоннами зданию государственного университета ехали дружной гурьбой и с песнями. Из юрт и глинобиток выходили старые люди и, приставляя козыречками ладони к глазам, долго глядели вслед веселым студентам, а потом вздыхали: «Монголия такого еще никогда не знала».

Оттого, что так празднично и ярко начинались учебные будни, оттого, что повседневной жизнью стали лекции, семинары, лабораторные работы, конспектирование книг и споры, на душе Алтан-Цэцэг было легко и радостно. Мечта исполнилась — она студентка вуза, первого на монгольской земле.

Теперь Алтан-Цэцэг окружало море мудрых книг. Плыви по этому морю и держи курс к дальнему зовущему берегу. Достигнув его, ты станешь в ряд с теми, кто ведет людей в будущее, кто учит их жить и работать по-новому.

В выходные дни многие из городка уезжали за Толу — в горные распадки и сосновые боры. Там выбирали солнечную полянку, спешивались и, стреножив лошадей, разводили костер. Варили бухулер или на смолистых сосновых вертелах жарили шашлыки. Бродили по гулкому зеленому сумраку, где в таинственных чащах прятались запоздалые осенние грибы и спелые ягоды. Воду пили из светлых и звонких родников. Потом снова собирались на полянке и затевали игры — боролись, стреляли из лука, прыгали через костер, кувыркались в траве. Беззаботная юность!

Два или три раза со всеми выезжала и Алтан-Цэцэг. Но потом отказалась. Кольнула мысль: она не может, не имеет права так бездумно и беззаботно разбрасываться временем. При этом вспоминала время, прожитое среди степняков на Халхин-Голе, жалобы председателя объединения на постоянную нехватку специалистов. Парторг Жамбал, провожая ее, сказал:

— Едешь в столицу. Соблазнов там много. Мой совет: обуздай, как скакуна, свои желания. Ждем тебя ученым человеком.

О том же говорил и отец.

— Если хочешь достигнуть в жизни чего-то большого, не промелькнуть в ней сгоревшей звездой — приобретай знания. Знания — богатство, не имея которого, мы не сможем двигаться вперед.

А Максим? Он ведь тоже мечтал о знаниях и о том, чтобы научиться хорошо делать свое дело.

Немногим более двух месяцев судьба отпустила Алтан-Цэцэг на встречи с Максимом. И безжалостно оборвала их. Живая память о Максиме тревожила, будоражила, бередила сердце. Как голос Великой войны, как горькое напоминание о Максиме в душе Алтан-Цэцэг звучала грустная и суровая песня:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза…

С жадностью она набрасывалась на книги.

— Сумасшедшая, — говорили новые подруги Алтан-Цэцэг поздними воскресными вечерами, возвращаясь с далеких прогулок.

— Сумасшедшая и есть, — отвечала смеясь Алтан-Цэцэг.

Алтан-Цэцэг успешно провела зимнюю сессию. Сразу после экзаменов подвернулась попутная машина на Баин-Тумэнь. Геологи, советские ребята, засунули в собачий спальный мешок. Ехала, как у будды за пазухой.

И вот Алтан-Цэцэг, студентка-первокурсница зооветеринарного факультета Улан-Баторского государственного университета, дома, на каникулах.

Первое, что хотелось сделать — повидать Лидию Сергеевну. О ней Алтан-Цэцэг соскучилась. Но Лидии Сергеевны не оказалось дома. С неделю назад она уехала на родину: не то в отпуск, не то вызвали по служебным делам. Когда в августе Алтан-Цэцэг уезжала на учебу, у Лидии Сергеевны были служебные неприятности. По письмам Ивана Николаевича, тем самым, которые Алтан-Цэцэг увезла с Черной речки в поселок, Ледневу вызывали в высокие инстанции и делали внушение. «Но за что?» — ни тогда, ни сейчас не могла понять Алтан-Цэцэг и с горечью думала о том, что те рябые бумажки она могла бы тогда и не довезти до поселка, могла бы не отправить… «Есть еще на свете люди, которые за бумажкой не могут увидеть красоты человеческого сердца и его подвига».

На второй день с утра Алтан-Цэцэг поехала за Керулен — к бабушке и сыну. Маленький мохноногий и шустрый конек, принадлежащий аймачному партийному комитету, резво нес ее по степному раздолью. Ветер не. сильно бил в лицо, покрывая его густым малиновым румянцем. Алтан-Цэцэг зaxoтелось петь. И она запела:

Тоненький стебель подснежника

Ветром весенним пригнет,

Месяцы с сыном не виделись,

Встретимся — сердце замрет.

Максимка обычно жил с дедом, ее отцом. Многие дни проводил у Лидии Сергеевны — зимой она часто работала дома, составляя разные отчеты. Но когда дед Лодой уезжал в командировки по своим партийным делам, а уезжал он по-прежнему часто, Максимку отвозил за Керулен к бабушке. Было бы, конечно, лучше, если бы старая Цэрэнлхам жила вместе с ними в городе.

Но сколько ее ни уговаривал Лодой переехать в светлую и теплую городскую квартиру — уговорить не мог. Цэрэнлхам оставалась, верной обычаям, укладу жизни, и привычкам своих предков. «Четыре угла? Нет, не привыкну я к ним», — говорила она и о чем-то грустно вздыхала.

А, может, бабушку держало в степи маленькое хозяйство, которое появилось у нее после народной революции. Раньше-то она ничего своего не имела. Работала с рассвета до темна, не разгибая спины, — выделывала кожи, шила рукавицы и малахаи богачам, свивала арканы из конского волоса — и получала за это ячменную лепешку или кусок мяса через день из остатков хозяйского стола. Бедность и голод круглый год караулили за дверью дырявой юрты, похожей на опрокинутую закопченную чашу. Впрочем, все батраки так жили.

Муж Цэрэнлхам пас овец у нойона, получая за работу жалованье — одного ягненка в месяц, телембу на рубашку или мерлушку на оторочку шубы. За работой и нуждой не видел света, бедолага. Однажды во время свирепого шургана, спасая хозяйских овец, он замерз в степи. Это случилось, когда дочке Дарь надо было праздновать первую стрижку волос — ей исполнилось три годика.

Максимку, своего правнука, старая Цэрэнлхам принимала всегда с охотой и нескрываемой радостью. Звала она его по-своему: белым мальчиком или Русачком.

Максимкой не звала — имя непривычное. Куда проще и привычней — Белый мальчик — Цаган хухэд, Цаган бустэй или орос — русский, русачок.

Рос Максимка не капризным, послушным и любознательным парнишкой. С ним Цэрэнлхам легче было коротать тоскливые дни глубокой старости. Как-то покойней себя чувствуешь, если рядом есть живая душа. И потому всякий раз, когда привозили Максимку, старая начинала хлопотать у очага, лезла в древний сундук, перетянутый потемневшими ремнями из сыромятной кожи, доставала оттуда конфеты в красивых обертках и печенье, которые у нее, как и у многих старых бережливых людей, всегда были в запасе.

Максимке у бабушки тоже было хорошо. Ему нравилась юрта, речка, степь.

Степь Максимку поражала своей широтой, простором и необъятностью. И еще тем, что в разное время, она бывает разная.

Утром выйдешь из юрты, глянешь вокруг — степь вся залита солнечным светом, купается в нем, искрится или капельками росы, или снежными хрусталиками.

Днем степь — утомленная, разомлевшая от беспощадного зноя.

Над нею дрожат голубые волны душного горячего воздуха. Это — летом. К осени зной спадает, и в неподвижном воздухе начинает плавать паутина. А в небе — чистом и ясном — собираются в цепочки журавли и подолгу кружат, оглашая степь печальным курлыканьем. В такие дни бабушка козырьком приставляет руку ко лбу, прикрывая глаза от солнца, и подолгу смотрит в небо. Потом говорит:

— Птицы прощаются с родиной.

Попрощавшись, журавли улетают на юг, в теплые края, а над землей, над степью еще долго слышатся их тоскливые крики. И степь вдруг как-то сразу становится неуютной. Побуревшие травы мочат дожди, потом засыпает снег.

Ну, а зимой степь — стылая, со снежными застругами. Холодное зимнее солнце висит низко и под вечер становится совсем рыжим. Оно быстро скатывается за Керулен, за город и там куда-то падает. Сопка Бат-Ула— перед закатом хмурится, темнеет, словно сердится.

Вот она какая разная степь!

Занятий у Максимки много, скучать не приходится. Три раза в день надо накормить Сторожа — большую лохматую собаку. Потом побегать со Сторожем вокруг юрты. Кликнуть Веселого — белого коня бабушки. Веселый, если он пасется недалеко от юрты, всегда откликается на Максимкин голос коротким и веселым ржанием и рысцой трусит к юрте. Останавливается, прядая большими острыми ушами, и ждет угощения. Максимка дает коню кусок сахару или горсть соли. Шершавыми губами Веселый захватывает сахар, а соль слизывает с ладоней длинным и тоже шершавым языком. От удовольствия у него раздуваются ноздри. Он косит на Максимку фиолетовым глазом с выпуклым белком, похожим на большую пуговицу и в знак благодарности трется большой головой о Максимкино плечо.

И еще есть у Максимки одна работа — пасти овец.

Они со Сторожем идут на сто шагов от юрты в ту сторону, откуда появляется солнце. Тут лежат кучкой белые и черные камешки — Максимкина отара. Максимка становится с одной стороны отары, Сторож — с другой. Подражая бабушке, Максимка говорит:

— Трава здесь добрая, нагуливайте жир…

Зимние вечера длинные. Управившись со своим небольшим хозяйством, Цэрэнлхам растапливает очаг. Не торопясь бабушка с внуком пьют чай. Потом Цэрэнлхам снова садится к очагу, в котором весело и ярко полыхает огонь. На пологих скатах юрты и на медных бурханчиках, сидящих на комоде, играют красноватые всполохи. Рядом с бурханчиками стоят начищенные до блеска бронзовые чашечки, заполненные зерном, крупой, молоком и кусочками мяса.

Максимка не раз просил бабушку рассказать про богов-человечков…

— О них нечего рассказывать, Русачок, — отвечала старая Цэрэнлхам, и лицо ее становилось печальным. — Молодым они ни к чему. Держу по привычке…

А сама вспоминала, как после гибели мужа, всем сердцем веря в богов, обращалась к ним с мольбой: «О, милосердные, сжальтесь надо мной, ниспошлите моей единственной дочери-малютке ум и мудрость, благополучие и радость…» Но боги оказались бесчувственными и злыми. Лишь народная революция, отвергнув богов, дала дочери и ум, и мудрость, и благополучие, и радость.

Цэрэнлхам закуривала трубку. Курила долго, с наслаждением. Иногда она пыталась петь. В тягучих, похожих на плач песнях, жаловалась на что-то далекое и потерянное. От ее хриплого голоса Максимке становилось тоскливо и немножко жутко. И тогда он просил:

— Не пой, бабушка. Расскажи лучше…

Старая Цэрэнлхам знала много улигеров — народных преданий, легенд и сказок. Улигеры были разные: веселые и грустные, о людях и животных. Максимка слушал их с затаенным дыханием, хотя не все еще понимал.

Однажды она рассказала Максимке легенду о журавлях-девушках.

…Когда-то на берегах синего Керулена жило кочевое племя самых мирных людей на свете. Люди эти пасли отары овец и табуны лошадей, разводили верблюдов. Раз в году, перед великим кочевьем, собирались все вместе. Мужчины играли в свои военные игры: боролись, стреляли из лука, скакали на лошадях, состязались в силе, ловкости, сноровке. Женщины танцевали веселый танец биелэх. Над Керуленом звенели песни радости и счастья.

Но однажды небо закрыла большая черная туча и на много-много дней скрыла солнце. Потемнела Керулен-река, в берега ударила пенистой волной. Потемнела степь.

Пользуясь темнотой, с той стороны, откуда вставало солнце, к берегам Керулена пришли Враги. Они были злее степных шакалов и кровожадных волков.

В войлочные юрты — жилища кочевников пришло горе. Враги нападали на пастухов и табунщиков, отбирая и угоняя скот, они сжигали хотоны и айлы, они убивали стариков и юношей и уводили в плен девушек. Застонала, заплакала земля керуленская.

После очередного налета па берегу реки собрались мужчины всего племени и стали думать, что теперь им делать. Тогда поднялся самый почтенный и самый мудрый старец и сказал:

— Мы должны защищать свои пастбища, свои юрты, своих жен и детей. Но если будет это делать каждый сам по себе — пришельцы покорят мирный Керулен и всю степь сделают мертвой.

Почтенный и мудрый старец оглядел всех и добавил:

— Есть ли у нас баторы?

И тут все юноши, а в юности каждый считает себя батором, в голос ответили:

— Родную степь и родные очаги мы защитим. Только дайте нам самых быстрых коней и луки с крепкой тетивой и острыми стрелами.

Дали юношам и коней и луки со стрелами. В тот же день заняли воины сопку Бат-Ула, что высится за Керуленом и над всей степью, и стали ждать врага с той стороны, откуда восходит солнце.

День стоит дружина, другой стоит, третий… Но нет врагов. Сморилась, устала дружина. На четвертый день воины-дружинники слезли с коней, упали на каменистую землю и уснули. А злодеи, видно, того и ждали. По неглубоким распадкам, под прикрытием невысоких холмов они прокрались к самому Керулену.

Первыми врагов увидели женщины из кочевья. Но как предупредить спящих воинов?

Тогда самые красивые девушки кочевья сбежались на берег Керулена, напились живой речной воды и, взмахнув руками-крыльями, взмыли в синее небо журавлями. Девушки-журавли опередили врагов. Прилетев к сопке Бат-Ула, где спали юные богатыри, они мощными трубными кликами разбудили воинов.

Проснулись воины, схватились за луки и стрелы, вскочили на горячих коней и ринулись на неприятеля.

Три дня и три ночи шла жестокая сеча. Девушки-журавли кружились над полем боя, своими кликами воодушевляя юных баторов. После трех дней и ночей ни одного пришельца не осталось.

Песнями и кумысом встретило кочевье победителей-баторов. Начался праздник. И пока он звенел весельем, девушки-журавли кружились в голубом небе, а потом с печальными кликами улетели в далекие неведомые края. Девушки, став птицами, в родное кочевье уже не могли вернуться.

…Много, много времени прошло с тех пор. Но девушки-журавли не забывали родного Керулена. Каждый год с приходом весны они, нарядившись в новые весенние платья, в белые пуховые шапочки, прилетают на свою родину. Долго кружат в небе, оглашая степь веселыми и громкими звуками.

— Курлы, курлы, курлы!

По утрам, когда степь заливается солнечным светом, когда на травах лежат серебристые росы, журавли опускаются па землю и начинают свои весенние игры. Они кружатся в величаво-плавном, размеренном танце, похожем на весенний танец девушек-степнячек — биелэх. Люди выходят из юрт, путники останавливают скакунов на дороге, чтобы — полюбоваться чудесным хороводом журавлей-красавок.

В любовных играх-танцах журавли выбирают себе подруг. А потом попарно поселяются невдалеке от стоянок пастухов. Девушки-журавли стремятся служить человеку, и если это им удается — постеречь скот подобно умной собаке, вернуть своим бранчливым криком или чувствительными ударами клюва в морду теленка, ушедшего далеко от юрты, прикрыть от орла-беркута ягненка, веселыми поклонами и пляской позабавить хозяина юрты — испытывают радость. А люди отвечают на это добротою и лаской.

Наступает осень. Журавли-девушки собираются в стаи, поднимаются высоко в небо и долго кружат над степью. Прощаются с родиной.

— Курлы, курлы! — несутся их клики из-под облачных высей. — До свидания, люди! Мы вернемся к вам… Курлы, курлы…

В такие вечера, когда бабушка рассказывала улигеры, спать ложились поздно. Максимка забирался под шубу и мгновенно засыпал. Ему в эти ночи снилось всегда что-то хорошее, а что именно — он потом никак не мог вспомнить. А старая Цэрэнлхам, скрестив под собою ноги, оставалась сидеть возле очага.

Потрескивал ядреный морозец. Конь, застоявшийся в городе, бежал резво. Скоро Алтан-Цэцэг увидела дымок над бабушкиной юртой. Пустила коня легким галопом. Максимку замётила невдалеке от юрты. Он, одетый в теплую баранью шубу и шапку, как толстый тарбаганчик, стоял перед россыпью камешков. Напротив Максимки сидел Сторож. «Отару пасет», — догадалась Алтан-Цэцэг. Крикнула:

— Максимка!

С веселым лаем навстречу кинулся Сторож. За ним— Максимка. В дверях юрты появилась бабушка.

Алтан-Цэцэг прожила у Цэрэрлхам три дня. Потом, забрав Максимку, вернулась в город, намереваясь здесь прожить до конца каникул. Но случилось так, что Максимку снова пришлось отвезти к бабушке. В один из вечеров отец пришел крайне возбужденный и взволнованный. За ужином Алтан-Цэцэг спросила:

— У тебя какая-то неприятность, папа?

— В «Дружбе» что-то неладно.

— Нарушение границы?

— Начался массовый падеж строевых лошадей в табуне, приготовленном для передачи Красной Армии. Подозрение на сап. И о Ванчарае-младшем известия непонятные.

Никаких других подробностей отец или не знал, или не хотел говорить. Попросил приготовить что-нибудь в дорогу.

— Когда выезжаешь?

— На рассвете.

— С кем?

— С главным ветеринарным врачом из сельхозуправления.

Алтан-Цэцэг вдруг захотелось побывать в «Дружбе», встретиться с Тулгой, с Жамбалом, Цогзолмой, Дамдинсурэном, Самбу. Два года, прожитые там, многому ее научили.

— Папа, а место в машине найдется?

Лодой поднял голову, посмотрел на Алтан-Цэцэг, перевел взгляд на внука, сказал:

— Только без Максимки. Не на прогулку едем. Максимку оставим у бабушки.

Максимка, услышав о бабушке, обрадовался, захлопал в ладоши. Алтан-Цэцэг огорчилась: «Отвык от матери».

Глава тринадцатая

Полгода назад, когда на заседании правления обсуждали заявление беглого ветеринара Ванчарая, разговор был крутым. Ему высказали в глаза, что он жалкий и презренный трус, что своим бегством он опозорил и себя, и весь род Ванчараев. И если его соглашаются спора принять на работу, то не столько потому, что в объединении не могут обойтись без ветеринара, сколько из-за желания дать Возможность молодому человеку честным трудом смыть этот позор. От хорошего отвернуться легко, научиться хорошему трудно. Вот и хотят члены правления, чтобы Ванчарай научился хорошему, стал знающим специалистом, оправдал делом средства, затраченные на него государством.

Ванчарай, как шелудивый щенок с поджатым хвостом, стоял перед членами правления и повторял снова и снова, что готов пойти на любую рядовую работу — чабаном, пастухом, табунщиков, скотником — и «доказать, показать, смыть… если будет доверено…»

Позднее, когда Ванчарай, «смывая позор», стал мотаться по степи — вчера его видели на ферме, сегодня — у чабанов, завтра он собирался к табунщикам — кое-кому показалось, что человек только и живет работой, горит ею. Животновод однажды даже предложил отметить Ванчарая за его радение и старательность. Но сухарь-председатель, выслушав животновода, лишь неопределенно хмыкнул:

— Поживем — увидим.

Осень стояла долгая, ветреная и бесснежная. Овцы, хорошо нажированные летом, стали быстро терять упитанность — от водного голоданий. И только в самом конце ноября выпал небольшой снег. Чабаны облегченно вздохнули. Но начало зимы не обещало ничего хорошего: по степи заструилась тугими жгутами, потекла сухая снежная пыль и ударили сильные морозы. Начался падеж овец.

Тревога усилилась, когда ни с того ни с сего подохли две стельные коровы на молочной ферме. Здесь-то «безводное голодание» было совсем ни при чем, как ни при чем были и морозы с ветром: вода под боком и в холодные дни коровы содержались в помещении.

Ветеринар Ванчарай, составляя акт на павших коров, указал причину гибели животных: от перекорма. Пастух и доярки пытались протестовать, но их протест не был принят.

— Что вы с наукой спорите? — спросил животновод.

— Не с наукой, а с Ванчараем.

Поверили заключению Ванчарая. Пастуха и доярок наказали.

Но самое худшее ждал© впереди. Начали болеть лошади, сведенные в специальный табун, — отборные скакуны. Их готовили для пополнения конно-механизированных частей Советской Армии, действующих на фронте.

Председатель, побывав на многих чабанских стоянках, заехал к табунщику Найдану. Впрочем, Самбу никогда не проезжал мимо стоянки табуна скакунов. Недавний конник, он любил лошадей особой любовью кавалериста и понимал в них толк. Еще в юности, работая табунщиком в государственном хозяйстве, Самбу был лихим наездником. Ему довелось в те годы объездить не один десяток полудиких табунных жеребцов. Самбу и сейчас носит метку того времени — шрам от надбровья до нижней челюсти.

…Начинался буран. А в буран, известно, у всего табуна — одна безумная голова. Самбу услышал исступленное ржание коней. Звери ли табун напугали, буран ли погнал их — неизвестно. Только все это плотно сбитое лошадиное скопище сейчас мчалось на крутояр речки.

На миг представилось жуткое зрелище: лошади валятся с высокого обрыва, ломая себе шеи, ноги, позвоночники, и глыбами мяса застывают на речном льду…

Самбу вскочил в седло и ринулся наперерез табуну. Успел врезаться в голову, в самую гущу… Кричал, хлестал длинной плетью по разъяренным мордам. Кони вставали на дыбы, сцеплялись друг с другом и поворачивали от обрыва.

Самбу все-таки столкнули вместе с лошадью. Но он, поднявшись, продолжал кричать и хлестать плетью напирающих коней. Табун был спасен. У табунщика оказалось рассеченным надбровье и сломана нижняя челюсть.

К Найдану Самбу заезжал часто: любуясь скакунами, он отдыхал душой. Старый табунщик понимал это, и принимал председателя всегда с радостью. Но на этот раз он встретил его опечаленным. Не ожидая обычного вопроса: «Ну, как твои скакуны, Найдан?», не ожидая, когда председатель спрыгнет с седла и разомнет затекшие ноги, Найдан сказал:

— Неладно с табуном, председатель.

— Что случилось, Найдан? — встревожился Самбу. — Упитанность терять начали? Этого никак нельзя допустить, ведь скоро передача…

— Заболели два скакуна.

— Где они?

— Во дворе.

Самбу спрыгнул с седла, бросил повод в руки Майдана, торопливо пошел за юрту, к конному двору.

У изгороди, понуро свесив голову, стоял Лебедь — белый красивый жеребец, подаренный Дамдинсурэном. Диковатый обычно Лебедь не поднял сейчас даже головы, когда подошел незнакомый человек. Он только вздрогнул. Второй скакун, Орлик, лежал недалеко от изгороди. Оба сипло и часто дышали и надсадно кашляли.

— К сену не притрагиваются третий день, — сказал подошедший Найдан. — Траву на пастбище тоже не едят.

— Ванчарай был?

— Позавчера приезжал. Сказал: «Обыкновенная простуда. Пройдет». Какой-то порошок развел в воде и велел выпаивать по поллитра два раза в день. Но пользы пока никакой нет.

Не стал Самбу заходить в юрту к табунщику: испортилось настроение. Мрачный и злой поскакал в поселок. Сразу же вызвал в контору Ванчарая. И хотя вечер только начался, Ванчарай пришел заспанный. О Лебеде и Орлике он сказал то же, что и табунщику: «У скакунов обыкновенная простуда».

— Откуда она? — спросил Самбу.

— Странный вопрос — откуда? Ветры холодные…

— Ветры? Но монгольские лошади никогда не знали помещений, они всегда на ветру…

— И всегда простывали.

— Ну, а если все-таки не простуда? Если что-то другое, более серьезное? — жестко спросил председатель.

Ванчарай пожал плечами.

— Другого ничего не может быть. Все признаки…

— Признаки очень нехорошие, — перебил Самбу. — Температура, кашель, потеря аппетита, гнойное истечение из носа. Заметил?

— Если не верите мне, — обиделся Ванчарай, — то вызывайте ветврача из сельхозуправления.

— Норов свой ты мне, Ванчарай, не показывай, — грубовато и строго сказал Самбу. — Но если что случится…

— Угрожаете?

В узких глазах Ванчарая блеснули злые и холодные искры. Они не остались незамеченными Самбу.

— Пока — нет. Просто напоминаю, какой это табун и какая ответственность за него лежит на нас. Понимаешь ли это ты?

— Понимаю.

— Тогда немедленно поезжай туда и принимай все меры. И никуда не отлучайся.

…Весь следующий день для Самбу прошел в необъяснимо тревожном ожидании чего-то недоброго. Хотел даже съездить к Найдану, посмотреть, что там делает Ванчарай, — не удалось. Пришлось заниматься с заготовителями, приехавшими из аймачного центра, съездить на ферму, осмотреть свежие пастбища, вечером подписывать бухгалтерские бумаги. Поездку к Найдану отложил на утро.

Но ночью, перед рассветом, Самбу разбудил Найдан, прискакавший из степи.

— Беда, председатель! Лебедь и Орлик пали…

— Ванчарай — там? — сдерживая гнев, спросил Самбу.

— Нет Ванчарая.

— И не было?

— После того, как ты был, никто не приезжал.

Самбу яростно выругался и стал быстро одеваться.

— Еще три скакуна заболели…

Лицо Самбу окаменело.

— Худая болезнь пришла, председатель.

— Худые болезни сами не приходят, их привозят или приносят, — глухо сказал Самбу и стремительно вышел из юрты. За ним вышел Найдан.

— Что делать, председатель?

Самбу не ответил. Он пошел к конторе. Следом за ним направился Найдан. Но Самбу остановился и, круто обернувшись, спросил:

— В последние две недели, кроме Ванчарая, у тебя кто бывал?

Найдан подумал, вспоминая.

— Один раз парторг Жамбал приезжал, один раз бухгалтер Гомбо, два раза — ты, председатель. Четыре раза — Ванчарай. Все!

— Вот что, — Самбу помолчал, видимо, размышляя, что дальше делать, и сказал Найдану. — поезжай на стоянку и жди меня. Понял? Осмотри табун внимательно. Всех подозрительных скакунов отдели.

— Сделаю, председатель, — ответил Майдан и побежал к председательской юрте, где на привязи стояла его лошадь. А Самбу быстро зашагал в контору.

В конторе председатель застал уборщицу Дугоржап. Отправил ее искать Ванчарая. Только Дугоржап ушла, как за окном, у коновязи, послышалось фырканье лошадей и чьи-то голоса.

«Кто бы это мог в такую рань приехать? — подумал Самбу, вглядываясь в мерзлое окно, через которое ничего не было видно. — И с чем: с добром или худом?»

Вошли старшая доярка Цогзолма и телятница Дэнсма. По их лицам, растерянным и удрученным, Самбу понял, что явились они с худом. Тоскливо засосало под ложечкой, заныла фронтовая рана на плече: «Беда в одиночку не ходит. Одна за собой приводит другую».

— Ночью три коровы умерли, — почему-то шепотом произнесла Цогзолма. Она подошла к председательскому столу и положила на него шерстяные вязаные варежки и маленькую блестящую иглу.

Самбу в недоумении поднял глаза на Цогзолму, но та закрыла лицо руками и попятилась. Из-за спины старшей доярки выступила Дэнсма и быстро-быстро заговорила:

— Я видела, то есть, я ничего не видела… Ночью я просто вышла из юрты…

— Подожди, не торопись, — остановил Дэнсму председатель, — зачем вышла из юрты?

— Надо было, — смутилась Дэнсма.

— Не об этом я спрашиваю, — поморщился Самбу.

— И я не об этом..

— Рассказывай…

— Вышла я, стало быть, ночью. Лает собака и рвется к коровнику. Сторожа где-то нет. Спит, думаю. А собака лает. Испугалась: «Волки крадутся…» Схватила камень и давай колотить по железяке, что висит около юрты, отпугивать, стало быть, зверя. Потом слышу — конские копыта застучали и какая-то тень мелькнула в темноте. Кто был — не узнала. Затревожилась — подняла всех. Пошли в коровник. Коровы лежат, ноги им судорогой стягивает, а глаза у них тоскливые-тоскливые… Мы в слезы! Потом Цогзолма. пришла в себя да как закричит: «Несите молоко, отпаивать будем…».

Дэнсма перевела дыхание, смахнула слезу.

— Не могли отпоить. Одна за другой коровы умерли… Стали мы глядеть вокруг и нашли вот эти ванчараевские варежки и иголку от шприца. Может, и не Ванчарай был, в темноте не узнала, но варежки его. Я сама их осенью ему вязала. Думала, парень как парень, песни любил слушать и все такое…

— Хватит, — рубанул Самбу.

— А я все рассказала.

— Теперь идите к животноводу и зоотехнику и передайте им, чтоб немедленно вместе с вами ехали на ферму.

Оставшись один, гневный и растерянный, Самбу заметался по кабинету, как подстреленный сокол.

— Откуда такая напасть?

Дверь кабинета осторожно приоткрыла Дугоржап и сообщила, что Ванчарая не нашла.

— В поселке-его нет, — сказала она виновато.

— Как это нет? — закричал Самбу, — Должен быть! Искать надо!..

Дугоржап испуганно попятилась. Отодвинув ее в сторону, в кабинет скорым шагом вошел начальник пограничной заставы.

— Не надо искать, — сказал он, — не найдете.

— Почему не найдем? — спросил Самбу и опустился на стул.

Начальник погранзаставы, прикрыв дверь кабинета, ответил:

— Ушел на ту сторону. Сегодня ночью.

Самбу вздрогнул.

— Как это — на ту сторону? — растерянно спросил он.

Вопрос был по меньшей мере наивным, но начальник погранзаставы принял его как упрек: куда же смотрели пограничники. Виновато ответил:

— Ускользнул… Изучил, видимо, гад, где и когда расставляем секреты…

Самбу от досады сжал кулаки: как могло случиться, что они оказались такими доверчивыми простофилями? Если своего ума не хватало, так могли бы у других подзанять.

Самбу спросил:

— Кто из пограничников видел, как Ванчарай уходил?

— Самого никто не видел. По следам коня определили.

Довод этот Самбу показался основательным. Любой монгол по следу узнает своего коня, даже если он прошел в табуне.

Глава четырнадцатая

Если бы члены правления знали или хотя бы догадывались, что принимая вновь на работу беглого ветеринара, они кладут себе за пазуху змею, которая рано или поздно ужалит, то сумели бы у змеи вырвать жало. Но они ни о чем не догадывались, у них было одно желание — помочь молодому человеку встать крепко на нота, найти правильный путь в жизни.

Но добро обернулось злом.

Через день созвали заседание правления. Докладывал главный ветеринарный врач аймачного управления сельского хозяйства. Он побывал у табунщика Найдана, на молочной ферме, в отарах. Работал без сна и отдыха более полутора суток.

Ветврач поднялся и устало сказал:

— В табуне Найдана — сап!

Сап… Никто еще здесь не произносил этого короткого и страшного слова. И сейчас оно прозвучало, как крик отчаяния, как пистолетный выстрел в тишине. Оправдались самые худшие предположения.

— Методов лечения сапа нет. Четверть табуна подлежит немедленному уничтожению. Остальные три четверти мы возьмем под наблюдение…

— Вскрытие коров на ферме, — устало продолжал ветврач, — показало, что они отравлены неизвестным нам ядом. Но первые признаки такие, будто смерть наступила от перекорма.

Тяжелые, как камни, слова падали и били по сознанию. Люди подавленно молчали, не поднимая глаз.

Самбу подумал, что на фронте было легче: там знаешь, где враг. А здесь он с тобою пьет чай, разговаривает, рядом спит и постоянно держит палец на спусковом крючке…

— В отарах пока относительное благополучие, — закончил ветврач…

Все посмотрели на Лодоя, секретаря аймачного партийного комитета — что скажет он? Но Лодой невозмутимо молчал. Его занимал сейчас вопрос о Ванчарае, но несколько с другой стороны. Ванчарай, напакостив, сколько было в его силах, убежал к своим новым или старым хозяевам. Но не мог же он, сосунок, стать отъявленным врагом своей страны, своего народа сам по себе? Кто-то толкнул его, привлек, связал с иностранной разведкой и заставил служить ей. Но кто? Не причастен ли к этому Ванчарай-старший?

А может… Может, Ванчарай не виноват? Может, кто-то, более коварный и хитрый, умело подставил Ванчарая? Но бегство за границу… Однако с выводами — это Лодой по опыту знал — никогда не надо спешить. Поспешишь — людей насмешишь.

Молчание затянулось. Чтобы прервать его. Самбу сказал:

— Под самый дых…

Фраза, повторенная за эти дни много раз. не то что вызвала оживление, нет, но разрядку дала, сняла с людей оцепенение. Правленцы заговорили. Они начали припоминать отдельные детали, отдельные моменты из поведения и поступков Ванчарая и сами себе удивились, почему некоторые из этих поступков не казались нм раньше подозрительными.

Выходило, что осенний стенной пожар — дело рук Ванчарая. Никто, кроме него, в тот день не был в пади Буйной. Но тогда никому и в голову не приходило заподозрить Ванчарая. Как можно было подозревать, когда Ванчарай чуть, ли ее подвиг совершил, вытащив из огня Алтан-Цэцэг.

«Черная смерть» на Черной речке — с чего она началась? Предполагали: от больного тарбагана. Но один аз санитаров обратил внимание на блестящую конфетную обертку, валявшуюся недалеко от юрты. Как могла оказаться в айле старого Чултэма конфетка не монгольского и не советского производства? А не в той ли конфетке была принесена «черная смерть?»

Алтан-Цэцэг, слушая товарищей, вспомнила о дорожной встрече с Ванчараем, когда он со злорадством закричал: «И не пора ли нам подумать, куда деваться будем, в какую сторону бежать!» Тот бешеный крик сейчас звоном отдался в ушах Алтан-Цэцэг. Прихвостнем японским тогда назвала она Ванчарая. А он, оказывается, прихвостнем и был, если не хуже.

В кабинет вошел цирик-пограничник и передал Лодою записку. Лодой прочитал ее, и мрачная тень скользнула по его лицу. Поднялся хмурый и спокойный:

— Начальник пограничной заставы сообщает: сегодня ночью на стыке Восточного и Восточно-Гобийского аймаков при попытке перейти государственную границу пограничниками убит Ванчарай-старший, начальник аймачного управления сельского хозяйства.

Сообщение оглушило всех.

Лодой метнул острый, колючий взгляд на сидящих, остановил его на Жамбале, своем друге. Жамбал последнюю неделю хворал, его трясла лихорадка. Сегодня, еще не выздоровевший, желтый от болезни и переживаний, он пришел на это срочное заседание.

— Некоторые товарищи склонны считать, что нет плохих людей, а есть, которые ошибаются…

Годы и болезни на лице каждого человека бороздки печали прокладывают, горе — добавляет их. Лицо Жамбала, болезненное и сморщенное, было похоже на пересохший овечий бурдюк. Он втянул голову в плечи, наклонился, будто готовясь к удару. Но удара не последовало.

— Эти товарищи правы, когда имеют в виду наших людей…

Слово «наших» Лодой сказал с нажимом.

— Не будем сейчас бить себя кулаками в грудь и обвинять в беспечности, в ротозействе, в потере революционной бдительности. Никому не нужны наши запоздалые признания. Но не будем и хныкать… Однако урок, преподнесенный нам, запомним…

Лодой посмотрел на карту Советского Союза, висевшую на стене, на флажки, стрелами уходящие на запад. И правленцы посмотрели на карту, на флажки. Ждали, что секретарь аймачного партийного комитета начнет упрекать всех в том, что Советская Армия разгромила немцев под Ленинградом, бьет их в Корсунь-Шевченковском котле, а они не могут оказать наступающим фронтам помощи: не уберегли строевой табун скакунов.

Но Лодой кивнул на окно, выходящее на восток и сказал:

— Наступит время — и мы поквитаемся с ними. — За все обиды. Отольются этим господам наши слезы…

Сидящим не надо было объяснять, на кого намекает секретарь, говоря так. Намек был прозрачным.

— А сейчас, — Лодой снова оглядел всех сидящих, в глазах его уже не было той острой колючести, — работать и работать. И помнить: если змея ядовита — все равно, тонкая она или толстая. Если враг коварен — все равно, близко он или далеко.

Лодой попрощался и уехал на погранзаставу, чтобы выяснить там, как и при каких обстоятельствах Ванчарай-старший пытался перейти государственную границу, обнаружены ли при нем какие-нибудь документы.

Заседание продолжалось. Надо было решить, что, кому и на каких участках сделать, чтобы скорее ликвидировать последствия причиненного вреда. Обсуждение затянулось: мешала все еще не прошедшая растерянность и нервозность.

Вдруг с улицы послышался какой-то неясный шум. Председатель побледнел: «Неужели еще что случилось?» Послал зоотехника узнать, в чем там дело. Через минуту-другую в председательский кабинет, поддерживаемый под обе руки, на прямых негнущихся ногах вошел, вернее, ввалился… Ванчарай. С одной стороны его поддерживал неизвестно откуда взявшийся чабан Дамдинсурэн. Голова у Ванчарая была обмотана окровавленными грязными тряпками. И лицо его было страшным: черными струпьями свисала кожа.

Онемели все. Застыли. Кажется, появись сейчас призрак с того света — легче было бы поверить в его существование.

Первым опомнился председатель.

— Что, не приняли добра молодца новые хозяева?

Ничего не ответил Ванчарай. Он словно бы и не слышал председательского вопроса. Немигающими глазами Ванчарай оглядел членов правления и, выставив, как слепой, черные руки вперед, сделал шаг к председательскому столу, затем еще один шаг а опустился на колени.

— Судите меня… — голос у Ванчарая хриплый, глухой, простуженный. Кашель рвет его грудь. Прокашливаясь, он держит руки на груди — больно.

— За ошибки судите…

— За ошибки? — вопрос председателя злой и насмешливый.

— Я ошибся в диагнозе… Не мог подумать даже…

— О чем не мог подумать?

Ванчарай закрыл глаза и долго молчал. Все ждали, когда он справится с очередным приступом кашля и соберется с силами. Наконец, Ванчарай сказал:

— Бухгалтер Гомбо душу самураям продал…

Трудно сглотнув, добавил:

— И отец мой тоже…

— Но отец твой сегодня ночью убит пограничниками, — резко, словно кнутом хлестнул, бросил председатель.

Ни один мускул не дрогнул на лице Ванчарая от этого жестокого сообщения. Он только поднял глаза на председателя, поглядел, не мигая, и тихо, одними губами, проговорил:

— Туда ему и дорога!

Ванчарай неловко качнулся и упал, распластавшись на полу. Его подняли и вынесли в соседнюю комнату.

— Но Гомбо два дня назад отпросился и уехал в аймачный центр. Лечить зубы. Ему всю рожу вот так разворотило, — сказал председатель и, недоумевая, поднял плечи.

— Он уехал, по всему видать, не в аймачный центр, — высказал предположение парторг Жамбал, — а туда. Да, туда, на ту сторону. На Ванчараевом коне…

Давно порывался что-то сказать Дамдинсурэн, но никак не мог улучить удобного момента. Наконец, его заметил Самбу.

— Что у тебя? — спросил Самбу.

— Я случайно нашел Ванчарая на Черной речке. У него голова разбита. Двое суток он там лежал, пытался ползти…

— Час от часу не легче…

В тот самый вечер, когда председатель жестко предупредил Ванчарая об особой ответственности за скакунов и велел ему срочно выезжать к табунщику Найдану, Ванчарай впервые усомнился в правильности своего диагноза. «Скакуны — не какие-нибудь клячи-заморыши. Так что простыть едва ли смогут. Если даже простынут, то так тяжело болеть не будут… А что, если…», — мысль Ванчараю показалась ужасной.

И когда они ужинали с Гомбо, и когда Ванчарай стал собираться в дорогу, мысль эта сверлила его мозг, не давая покоя. Он сказал:

Слушай, Гомбо, недавно ты был у Найдана…

Гомбо насторожился, пристально поглядел на Ванчарая.

— Кроме своего дела — пересчитать скакунов, ты, говорят, устраивал скачки на Орлике?

— Устраивал, — буркнул Гомбо, — а что из этого следует? Загнал?

— Может, и загнал. А, может, и хуже. Хворает Орлик. И Лебедь хворает.

— Только и всего? — усмехнулся Гомбо.

Ванчараю показалось, что в его голосе прозвучало злорадство.

— Ты, брат, лечи и лечи, твое дело такое.

— А ты? — разозлился Ванчарай. — Будешь считать дохлых и списывать?

— Ну, зачем так? Все не передохнут. А если и передохнут, то твоя какая забота? Ты самоотверженно боролся за их жизнь… Что еще надо?

— А отвечать?

— Отвечать будут те, кто ходит за скотом. Только надо умело их подставить… как доярок.

— Значит, доярок я подставил? — Ванчарай задохнулся от ярости. — Это же наглость!

— Не кричи, пожалуйста, здесь не конский базар и не скачки.

Ванчарай замолчал, не находя слов для ответа. Со страшной обнаженностью он вдруг понял, для чего длинными вечерами этот «бухгалтер смерти» голубиным голосом расписывал, не жалея красок, распрекрасную страну Восходящего Солнца и блага, какие дает деловым людям свободно-предпринимательское общество, расписывал особняки и уютные виллы с первостатейными красавицами на берегах корейских морских заливов… для чего поругивал народную власть в Монголии, а заодно и Советский Союз. А он, дуралей, верил и поддерживал болтовню, хуже того, нередко сам пел с голоса этого бухгалтера. Слушал отца. «Держись поближе к Гомбо, он практичный, трезвый и рассудительный парень», — твердил тот. А тут, оказывается, одно осиное гнездо.

Гомбо по-своему понял молчание Ванчарая. Заворковал:

— Будь благоразумным человеком, аха. Что бы здесь ни случилось — тебе ничто не грозит. Мы побеспокоимся…

— Кто это мы? — спросил Ванчарай, сдерживая ярость.

— Я, твой отец…

— И отец мой тоже?

— Брось притворяться, Ванчарай! Мы давно связаны одним арканом…

— Как это связаны? — растерянно и глухо спросил Ванчарай.

— А так… Летом, если бы стали докапываться, откуда в семью Чултэма пришла черная смерть, дорожка к тебе бы привела… Ведь ты тогда «гостинец» увез в степь.

— Какой гостинец?

— А конфетки в красивых обертках, неужели не помнишь?

Холодная испарина покрыла лоб Ванчарая. Он вспомнил, как согласился увезти на далекую стоянку Чултэма, на Черную речку, «гостинец» ребятам от Гомбо. «Только ты сам не ешь», — трижды напомнил тогда Гомбо.

— А если бы съел? — спросил теперь Ванчарай.

— Сделал бы непоправимую глупость, — усмехнулся Гомбо, — достиг бы вечного блаженства: А тебе оно пока ни к чему…

Теперь Ванчарай уже не мог сдерживать своей ярости.

— Ты… ты за сколько продался самураям?

Гомбо ощерился и хотел встать — он сидел на кровати. Но в это мгновение Ванчарай без размаха, тычком, сунул кулак в зубы Гомбо. Что-то хрястнуло, Гомбо перевернулся на спину.

Первая мысль Ванчарая была: сейчас же, не медля, пойти к Самбу и Жамбалу и рассказать им все. Потом скакать к пограничникам.

Но получилось все по-иному…

Ванчарай опоясался надел шапку и пошел к дверн. Только наклонился, чтобы выйти, тут же и обмяк, словно мешок, — по затылку его молотком ударил Гомбо.

Ну, а дальше события развивались так. Выждав некоторое время, Гомбо взвалил безжизненное тело Ванчарая на коня и увез его на Черную речку, там сбросил, рассчитывая, что волки и шакалы сегодня же ночью оставят от Ванчарая одно лишь воспоминание. Помочь Ванчараю никто не мог, как и найти его. Черную речку после гибели семьи Чултэма все объезжали далеко стороной.

Не думал Гомбо, что Ванчарай очнется…

Зимние ночи длинные. К рассвету бухгалтер, завершив свою операцию, вернулся в поселок. Утром, как ни в чем не бывало, явился в контору.

— Эк тебя разукрасило! — воскликнул председатель Самбу, увидев бухгалтера с распухшими губами и носом.

— Зубы болят. К тому же вечером, поскользнувшись, упал, — сказал Гомбо и попросил отпустить его к стоматологу.

Гомбо действительно хотел уехать на неделю-другую в город после выполнения намеченной на следующую ночь «операции на ферме» и там отсидеться, пока шум пройдет. С «оброненными» варежками и иглой от шприца совсем хорошо получилось. Но пришлось решение изменить в самую последнюю минуту. Ему показалось, что девчонка, что стучала в железяку, поднимая тревогу, выкрикнула его имя. И он махнул за рубеж… На Ванчараевом коне. «Пусть ищут Ванчарая… Он спокоен. Мертвые не кусаются и не предают. А он, «бухгалтер» Гомбо, подумает, что дальше делать».

Не в добрый час приехала Алтан-Цэцэг к своим друзьям. Свидание оказалось грустным. Но в жизни людям не всегда светит ясное солнце. Иногда свет его бывает черным.

Судьбе было угодно распорядиться так, чтобы пути Алтан-Цэцэг и Ванчарая снова пересеклись. Когда-то ее, обожженную, сопровождал Ванчарай. Теперь Алтаи-Цэцэг сопровождала обмороженного Ванчарая.

Дорога с Халхин-Гола тянулась бесконечной траурной лентой. Прикладывая руку ко лбу Ванчарая, лежащего в глубоком беспамятстве, Алтан-Цэцэг роняла слезы. Она понимала, что жизнь постепенно уходит из крепкого тела ее однокурсника, но была бессильна, как были бессильны отец и шофёр что-либо сделать, чем-либо помочь Ванчараю. За весь многочасовой путь он ни разу не приходил в сознание.

Глава пятнадцатая

Ванчарай-старший — предатель… Когда, при каких-обстоятельствах он стал агентом иностранной разведки? Что его заставило изменить своему народу? Вот вопросы, с которыми Лодой обращался прежде всего к себе. Растревоженная совесть старого бойца и партийного руководителя требовала ответа.

На сторону рабочего класса, на сторону марксизма-ленинизма нередко переходят передовые люди из привилегированных, имущих классов и до конца дней своих верно служат народу.

В бурном тысяча девятьсот двадцать первом году, когда высоко поднялись волны народной революции, в Центральный Комитет партии поступило письмо. «Прошу уничтожить мой княжеский титул и дать возможность служить народному государству». Так написал министр Автономной Монголии В. Цэрэндорж. Он отказался от дворянского звания. Отказался во имя революции и социализма, горячо приветствуя народную власть. В. Цэрэндоржу был выдан партийный билет за номером один.

Поздней осенью того же года Цэрэндоржу выпало счастье сопровождать Сухе-Батора в столицу Советской Республики — Москву, присутствовать при подписании договора с Советской Россией, которым закладывались основы братской дружбы между двумя народами — монгольским и советским. В день подписания договора — пятого ноября тысяча девятьсот двадцать первого года— монгольский князь-революционер, князь-коммунист с партийным билетом номер один видел Ленина и беседовал с ним по вопросам развития Монгольской народной революции и о роли Народно-революционной партии в революции.

Лодой не раз встречался с министром народного правительства Цэрэндоржем и всякий раз поражался его душевной теплоте, его знанию народных нужд, его умению разрешать казалось бы самые трудные и сложные вопросы.

…Всего лишь один раз встретил, но на всю жизнь Лодой запомнил другого человека — с темным продолговатым лицом и живыми смелыми глазами, черноусого, рослого и крепкого, одетого в желтое ламское дэли, и с маузером за поясом — Хас-Батора. Высокопоставленный лама, настоятель крупного монастыря, Хас-Батор стал полководцем и легендарным героем народной революции. За революцию, за ее светлые идеалы в тысяча девятьсот двадцать первом он отдал жизнь.

Но Лодой знал и другое: бурные потоки, которые рождаются во время гроз и ливней, несут немало всякого хлама. Хлам этот оседает на дно или прибивается к берегам.

Когда он впервые встретил Ванчарая, что он о нем знал? Совсем немногое: что тот рос в монастыре, потом учился в Тибете, что ламой был недолго. Отказавшись от сана священнослужителя «во имя революции», Ванчарай вступил в партию. В началу тридцатых годов, работая председателем сомонного Совета, был ярым сторонником создания коммун. Он «загонял» аратов в коммуны, считая, что народ — это те же овечки, которых можно гнать, куда хочешь.

На третьем Пленуме ЦК МНРП в тысяча девятьсот тридцать втором году массовое создание коммун и колхозов было признано преждевременным, не отвечающим историческому этапу развития республики. Коммуны и колхозы представляли собой слабо организованные хозяйства, не способные ни материально, ни морально, ни организационно заинтересовать своих членов в коллективном труде.

Людей типа Ванчарая назвали тогда левыми перегибщиками, их действия квалифицировали как антисоциалистические, дискредитирующие великие идеи добровольного кооперирования, наносящие большой вред важному делу.

По-разному были наказаны тогда «левые перегибщики». Но Ванчараю удалось сухим выйти из воды. Друзья из центра сумели устроить ему перевод в один из западных аймаков страны и тоже на руководящую должность.

До сих пор Лодой не связывал контрреволюционный бунт в Баин-Тумэни с именем Ванчарая. А связь, пожалуй, была. Бунт начался с приходом из Восточной Гоби, и как раз из того сомона, где усиленно создавал коммуны Ванчарай, банды Цамбы.

В Баин-Тумэни Ванчарай появился летом тысяча девятьсот тридцать девятого года, когда Лодой воевал на Халхин-Голе.

Работая начальником управления сельского хозяйства, Ванчарай нередко ошибался, но ошибки его не были настолько крупными и серьезными, чтобы видеть в нем врага.

Хозяева, как можно было судить теперь, держали Ванчарая для более важных и крупных дел, ну, а дела помельче поручались тем, у кого «юрта пониже и дьм пожиже». Одним из таких «важных дел», видимо, было создание агентурной разведывательной сети. Но тут Ванчарай много сделать не смог. Даже сына не залучил. Новое поколение, рожденное революцией, работает не на ванчараев. Оно прекрасно знает, где и зачем у черта хвост растет.

Но сколько Лодой ни тешил себя мыслью о том, что с ликвидацией крупной частной собственности, с построением нового общества в стране у врага выбита почва из-под ног, на душе все равно скребли кошки. Есть отщепенцы и предатели, которые по указке «оттуда» наносят и будут наносить удары… Есть лазутчики… Так что рано складывать то революционное оружие, которое зовется бдительностью.

Вскоре после приезда из «Дружбы» Лодой получил вызов в Центральный Комитет.

— Не с объяснением ли по поводу случившегося? — встревожилась Алтан-Цэцэг.

— Возможно, — неопределенно ответил Лодой.

У Алтан-Цэцэг как раз закапчивались каникулы, и она собралась ехать в столицу с отцом. Перед отъездом решила навестить Ванчарая. Когда пришла в больницу и назвала его имя, то дежурная медицинская сестра почему-то отвернулась и попросила пройти к главному врачу. Главврач, прежде чем рассказать о состоянии Ванчарая, справился:

— Он ваш родственник?

— Нет.

— Жених?.

— Нет.

— Друг?

Алтан-Цэцэг стушевалась: к чему эти странные вопросы? Какое это имеет значение?

— Да, Ванчарай — мой большой и хороший друг.

Не могла не заметить: на лице главврача промелькнула растерянность.

— Простите, но к чему эти вопросы? — спросила Алтан-Цэцэг.

— Теперь, пожалуй, ни к чему, — согласился главврач и сказал: — Огорчу: он скончался сегодня ночью от кровоизлияния в мозг и сильного обморожения… Все эти дни ни разу не приходил в сознание…

У Алтан-Цэцэг подкосились ноги. Она опустилась на кушетку, накрытую свежей простыней и клеенкой. Главврач подал стакан воды. Извиняясь, пробормотал:

— За мои вопросы не обижайтесь. Видите ли… им дважды интересовались товарищи из особого государственного органа. Я подумал…

Алтан-Цэцэг не стала спрашивать, что подумал главврач. Она поднялась и пошла из больницы, унося с собой чувство вины перед ушедшим из жизни Ванчараем, казнясь тем, что не смогла даже извиниться за свои недобрые мысли о нем.

Лодой отдал распоряжение аймачному комитету ревсомола похоронить Ванчарая, как воина, как революционера, павшего на посту, — со всеми почестями.

В Улан-Баторе Алтан-Цэцэг узнала от отца, куда вели следы Ванчарая-старшего и Гомбо, кто их хозяева.

В тысяча девятьсот тридцать пятом году японцы, готовясь к воине против Советского Союза, создали управление по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии. Перед этим управлением ставилась задача обеспечивать армию питьевой водой, проверять пригодность пищевых продуктов, вести борьбу с эпидемическими заболеваниями солдат. Во время боев на Халхин-Голе управлению приказали заразить воду в верховьях Халхин-Гола бактериями тифа, холеры и чумы, считая, что тот, кто контролирует водоемы, является господином на поле боя. Попытка не удалась. От огня советско-монгольской артиллерии погибло тридцать врачей… Адский замысел был сорван.

В тысяча девятьсот сорок втором году японцы преобразовали управление в особый отряд под номером 731 которому вменялось в обязанность начать широкую подготовку к бактериологической войне против СССР.

Расположился отряд в двадцати километрах южнее Харбина и в восьми километрах от станции Пинфань. За колючей проволокой, за земляными валами и кирпичными стенами были построены научно-исследовательские лаборатории, электростанция, склады, питомники для подопытных животных, учебные корпуса, аэродром храм… Район расположения отряда был объявлен запретной зоной. Возглавил отряд генерал-лейтенант, доктор медицинских наук Исии Сиро.

С зимы тысяча девятьсот сорок второго года отрядом проводились диверсии: заражался эпидемическими бактериями скот, водоемы и население маньчжурских деревень. Потом деревни сжигались.

Через свою агентуру отряд пытался проникнуть в Монголию. Ванчарай-старший и бухгалтер Гомбо были резидентами этого отряда.

Часть третья

Глава первая

Уже вторую неделю я живу у Лодоя и Алтан-Цэцэг. Меня теперь многие знают — городок-то небольшой, люди все на виду — и называют «гостем Лодоя» или «гостем Алтан-Цэцэг». А одна особа с хитрющим прищуром глаз высказала предположение: «Этот гость — не просто гость, а может быть, бывший муж Алтан-Цэцэг. Ведь не напрасно говорят, что у нее в молодости было что-то…» Видимо, в любой стране есть такие сверхдогадливые тетушки, которые испытывают наслаждение, если им удается пощекотать свое или чужое воображение.

Все дни и вечера у меня заняты до предела. Алтан-Цэцэг, да и сам Лодой, без устали устраивают встречи с разными людьми. Им хочется, чтобы я больше увидел, узнал, понял.

Мои записные книжки день ото дня разбухают. Новые имена, новые факты, новые события и документы. Порой, теряясь в обилии информации, я спрашиваю себя: «Зачем все это мне?» Я не собираюсь писать историю страны и ее трудолюбивого народа. Моя цель куда более скромная: проследить и рассказать о судьбе всего лишь одной представительницы этого народа.

И тут я начинаю спорить с собою. «Да, но как расскажешь о судьбе одного человека, если она крепко-накрепко связана с судьбою страны?» «Значит, надо отбирать самое главное, нужное и значительное, отсеивая все второстепенное через частое сито. Важны те факты и события, через которые можно показать героя в жизни». «А что из этого получится?»

— Получится, — не то в шутку, не то всерьез подсказала мне Алтан-Цэцэг, когда я поделился с нею своими планами и своими сомнениями, — сказание о дружбе наших народов.

— Сказание о дружбе? — переспросил я и подумал: «Пожалуй, Алтан права».

На рассвете Лодой уехал в сельскохозяйственное объединение «Галут». Обещал сегодня же вернуться. Мы с Алтан-Цэцэг домовничали вдвоем. Я сидел в комнате Лодоя над своими записями, Алтан-Цэцэг на кухне готовила ужин.

Комната Лодоя — просторная, светлая. Из мебели— письменный стол, несколько стульев, журнальный столик, строго, по-солдатски, убранная кровать и во всю широкую стену стеллаж со стройными рядами книг, похожими на растянутые мехи гармони.

Лодой — страстный книголюб. Впрочем, во всей стране, уважение к книге особое. Книгу встретишь в любом доме, в любой юрте. Ленин, Пушкин, Толстой, Шырэндыб, Достоевский, Диккенс, Шекспир, Шолохов, Твардовский, Федин, Нацагдорж, Дамдинсурэн… И на русском и на монгольском языках. А в цехах предприятия, в комнатах Сухэ-Батора сельских Домов культуры можно увидеть плакаты с изречениями Льва Толстого о любви к труду или Антона Чехова о красоте степи.

Вечерело. Над городом горел буйный закат, пламенея на оконных стеклах. В комнату доносились приглушенные звуки улицы: гудение проходящих машин, стрекот мотоциклов, возгласы всадников, понукающих своих маленьких мохноногих лошадок.

На письменном столе Лодоя — недорогой чернильный прибор, исписанные листы бумаги, раскрытый ленинский томик. Я знаю: Лодой работает над рефератом о монголо-советской дружбе, а работая, часто советуется, как он говорит, с Ильичом. Да это и по книге видно. На открытой странице — беседа В. И. Ленина с делегацией народной Монголии 5 ноября 1921 года. Ответы Владимира Ильича подчеркнуты.

«Первый вопрос монгольской делегации: «Как вы, тов. Ленин, относитесь к созданию в нашей стране народно-революционной партии и что является главным для нас?»

Тов. Ленин разъяснил нашей делегации международное положение нашей страны и указал, что в силу географического положения МНР империалистические державы в случае войны будут стремиться захватить нашу страну и превратить ее в плацдарм военных действий против другой страны. Поэтому, сказал тов. Ленин, единственно правильным путем для всякого трудящегося вашей страны является борьба за государственную и хозяйственную независимость в союзе с рабочими и крестьянами Советской России. Эту борьбу изолированно вести нельзя, поэтому создание партии монгольских аратов является условием успешности их борьбы.

Второй вопрос монгольской делегации: «Будет ли победоносной национально-освободительная борьба?»

Ответ тов. Ленина:

«Я сам участвую в революционном движении 30 лет и по личному опыту знаю, как трудно любому народу освободиться от своих внешних и внутренних поработителей. Но несмотря на то, что Монголия — страна скотоводческая, а основная масса ее населения — пастухи-кочевники, она достигла в своей революции больших успехов, а главное — закрепила эти успехи созданием своей народно-революционной партии, задача которой стать массовой и не быть засоренной чуждыми элементами».

Третий вопрос монгольской делегации: «Не следует ли народно-революционной партии превратиться в коммунистическую?»

Ответ тов. Ленина:

«Я этого не рекомендую, так как «превратиться» одной партии в другую нельзя». Разъяснив сущность коммунистической партии, как партии пролетариата, тов. Ленин сказал: «Много еще надо будет поработать революционерам над своим государственным, хозяйственным и. культурным строительством, пока из пастушеских элементов создастся пролетарская масса, которая впоследствии поможет «превращению» народно-революционной партии в коммунистическую. Простая перемена вывески вредна и опасна».

Тов. Ленин широко развил нашей делегации идею возможности и необходимости некапиталистического развития МНР, причем главным условием, обеспечивающим переход на путь некапиталистического развития, является усиление работы народно-революционной партии и правительства, чтобы в результате этой работы и усиления влияния партии и власти росли кооперативы, прививались бы новые формы хозяйствования и национальной культуры, чтобы вокруг партии и правительства сплачивалось аратство за экономическое и. культурное развитие страны. Только из островков нового хозяйственного уклада, созданного под влиянием партии и правительства, сложится новая, некапиталистическая экономическая система аратской Монголии…»

Закат погас. Окно затянула мягкая сумеречная пелена. Читать стало трудно и я отложил книгу. Подошел к окну. Над горизонтом еще полыхали отблески яркой вечерней зари. Завтрашний день, судя по заре, обещал быть жарким и солнечным.

Обутая в комнатные мягкие тапочки, в легком ситцевом платье-халате, вошла Алтан-Цэцэг. Остановилась возле стола.

— Ужин готов. Одни будем ужинать или папу подождем?

— Конечно, подождем.

— Ну, а чаю попить все же надо.

Она проворно вышла и вскоре вернулась с подносом. На маленьком журнальном столике появились большой чайник, пиалы с серебряными ободками по краю, сухой творог, конфеты и печенье.

— Прошу к столу. А чего же мы будем сидеть в темноте? — Зажгла настольную лампу под зеленым абажуром, затянула окно тяжелой портьерой и, не пряча белозубой улыбки, сказала:

— Теперь вот и разговоры разговаривать можно. Задумчивый зеленый полумрак комнаты, тишина, обнимающая нас своими мягкими лапами, неторопливое чаепитие, наконец, то, что мы были вдвоем, — все располагало к задушевному разговору, к откровенности. Но разговор не складывался. Что-то мешало. А что? Я давно, чуть ли не с первой встречи, заметил порыв Алтан-Цэцэг не то о чем-то спросить, не то рассказать. Но каждый раз, в самое последнее мгновение, решимость пропадала, и ее вдруг сковывала непонятная мне робость.

Вот и сейчас. Вспыхнула вдруг, зарделась и опустила длинные ресницы. Чтобы скрыть волнение, подняла пиалу и стала разглядывать, словно впервые увидев, четкий орнамент, бегущий по серебряному ободку, — «нить счастья». Я знал: если такую нарядную и долговечную посудинку с «нитью счастья» дарят какому-то человеку — значит ему молчаливо высказывают пожелание большого счастья в жизни.

На этот раз я подтолкнул Алтан-Цэцэг:

— Говорите.

Вспорхнули длинные ресницы, но просьбе она не удивилась. Тихо спросила:

— Скажите: вы получали фронтовые письма Максима?

— Получал. — Ответил я.

Она молчала.

Не решался заговорить и я. Да и больно было вспоминать те немногие Максимовы письма-треугольнички, отправляемые им с фронта. На походном биваке, в окопе, в полутемном и сыром блиндаже, в землянке при свете мигающей коптилки из снарядной гильзы, под самолетным крылом, в орудийном дворике, на пушечном лафете или снарядном ящике, писались те письма. Максиму, как и всем фронтовикам, некогда было задумываться над формой изложения и красотой слога. Важно было в свободную минутку огрызком карандаша черкнуть пару, другую слов, из которых родные, близкие, друзья и подруги поняли бы, что воин жив и здоров. Затем свернуть исписанный листок в треугольничек и — лети, весточка!

И чтобы никакого лишнего слова, чтобы не было нарушено требование, стоящее эпиграфом на казенном листочке: «Товарищи бойцы, командиры и политработники! Охраняйте, как святая святых, военную тайну. Помните, что всякое лишнее слово может принести нам огромный вред».

Никогда не забудутся эти фронтовые треугольнички со штемпелями полевой почты и ядовито-фиолетовыми знаками военной цензуры…

Молчание наше затянулось. Почувствовав неловкость, я поглядел на Алтан-Цэцэг. Она подняла глаза и несмело спросила:

— А можете рассказать, какими дорогами он шел на войне?

Когда-то монгольские друзья-журналисты попросили меня рассказать о Максиме. Тогда я ответил коротко: «Максим был хорошим человеком и хорошим воином».

Но вправе ли я так же коротко ответить Алтан-Цэцэг? Пожалуй, не вправе. Только я хотел начать свой рассказ, как за окном фыркнула машина и раздался долгий певучий сигнал.

— Папа приехал, — обрадованно сказала Алтан-Цэцэг и побежала открывать дверь. По тону ее я понял, что она не хотела бы продолжать начатый разговор при отце…

Прокаленный до черноты солнцем Лодой ввалился в комнату. Лицо его озаряла радостная улыбка: Поездка в «Галут» как бы стряхнула с него целый десяток лет. От Лодоя струился запах ветра, солнца и душистых степных трав.

Года два назад я был в «Галуте». Это большой красивый поселок, просторно раскинувшийся на взгорье сразу за маленькой быстрой речкой Улдзой. Но «Галут» — это и название сельскохозяйственного объединения.

Для Лодоя «Галут», как сказала мне Алтан-Цэцэг, — это еще и место первого боевого крещения весной двадцать первого года. Тогда маленький отряд, шедший Керулена в создаваемую Сухэ-Батором Народную армию, на взгорье Улдзы встретился с забайкальскими партизанами и получил от них дорогой подарок: оружие. Вместе с забайкальцами отряд принял и первый бой с белогвардейским разъездом. На месте боя сейчас стоит невысокий, вытесанный из камня обелиск со звездочкой наверху и с высеченной датой: «1921 г.». Ни имен, ни фамилий на памятнике нет…

Лодой долго плескался в ванне. Когда вышел, на столе дымились бузы.

Сразу же возник оживленный разговор. Лодой увлеченно рассказывал о том, как быстро идет в гору хозяйство «Галута», как механизируются фермы, как славно поработали весной трактористы и сеяльщики, каким хорошим руководителем оказался Цэрэндаш — сын Гостя, того самого гостя, который когда-то в юрте Аршина сказал батракам простые и мудрые слова: «Если кричать, то в один голос, если трясти, то общими силами», того Гостя, который повел с Керулена отряд и который погиб в тридцать втором от руки бандита Цамбы.

— Что означает слово «Галут?» — спросил я.

— Гуси, — коротко ответил Лодой.

«Птичье» название мне показалось странным, и я онова опросил:

— Почему так названо сельскохозяйственное объединение?

Лодой ответил не сразу. Видимо, подумал я, время стерло в памяти события далеких лет. Но я ошибся.

— В нашем первом бою, — заговорил Лодой, — был убит партизанский командир, совсем еще молодой русский парень. Мы похоронили его на взгорье и ушли. Позднее был поставлен памятник: люди не забыли красного воина. Правда, имени его уже никто не помнил, а вот откуда он пришел молва народная сохранила: из забайкальского городка Гусиноозерска. И вот, создавая сельскохозяйственное объединение, араты решили назвать его Гуси, Галут.

Как бы извиняясь, Лодой добавил:

— Но так ли в действительности было — не берусь утверждать. Времени много прошло. Да и когда создавалось объединение, я учился в Улан-Баторе на курсах при ЦК МНРП. А край, где раскинулись земли «Галута», — озерный, там водится много диких гусей. Могло и это определить название объединения.

— Тогда рассказ о том, что объединение названо в честь павшего русского воина — просто легенда?

— Пускай даже легенда, — сказал Лодой. — Только ведь и легенды рождаются народной любовью. И, конечно, дружбой.

— Пожалуй, вы правы, — согласился я.

Максим мне тоже об этом писал однажды. Он вспомнил легенду о баторе Ленине и его подарке монгольскому народу. В основе легенды лежит исторический факт. За большие а а слуги в революции Михаил Васильевич. Фрунзе от имени Советского правительства преподнес национальному герою и вождю народа Сухэ-Батору клинок, отделанный золотом. На этой основе и родилась легенда.

— Дружба людей, дружба разных народов, — продолжал Лодой, — рождается не на собраниях, даже если на них произносятся горячие и страстные речи, не на банкетах с их церемонно-величавыми тостами и, конечно, не на вечеринках с песнями и плясками. Дружба рождается в борьбе за общие цели и в совместной работе. В огне она проходит закалку, огнем проверяется ее прочность. Чтобы узнать друг друга и подружиться, надо, как вы, — русские, говорите, пуд соли вместе скушать, огонь, воду и медные трубы пройти, Мы вместе с вами, кажется, не один пуд соли съели и в огне побывали. Так?

— Так! — подтвердил я.

— В бою мы были и будем всегда в одном экипаже, на стройке — в одной ударной бригаде. И это дает чудесные плоды, особенно нам, монголам…

Я слушал Лодоя и думал, что дружба проявляется прежде всего в поступках людей. В легенде о смелом русском баторе. В решительности того Ивана, который вытаскивал Лодоя из-под вражеского пулеметного огня с нейтральной полосы. В стремлении Алтан-Цэцэг пробиться через пургу и доставить в наш городок полузамерзшего Максима. В подвиге русского врача Ледневой, идущей почти на верную смерть ради спасения монгольского мальчишки. В гордости Дамдинсурэна, отдающего в фонд Красной Армии лучших скакунов. В университете, построенном Советским Союзом в самый тяжелый год войны…

…Мы давно уже управились с бузами, и чаю выпили не по одной пиале. Алтан-Цэцэг, подперев ладонью щеку, влюбленно смотрела на отца. Встрепенулась лишь тогда, когда Лодой, размышляя, смолк, Алтан-Цэцэг туг же поднялась и обхватила шею отца руками.

— Ты у меня хороший, папа.

— Ну-ну, — смутился Лодой. Нежность дочери для него была непривычной. Да и сам он не баловал ее лаской. Когда первый раз отправлял дочь на Халхин-Год, то об одном попросил — не писать слезливых писем.

— Однако, — спохватилась Алтан-Цэцэг, — я принесу вам чаю.

От чаю мы отказались и перешли в комнату Лодоя. Взяв с письменного стола ленинский томик, Лодой сказал:

— Мы, монгольские коммунисты, никогда не забывали советов Владимира Ильича. Не будь Ленинского учения о возможности перехода слабо развитых, отсталых стран к социализму, минуя капитализм, при условии братской помощи пролетариата передовых стран, мы, как слепые щенки, блуждали бы в потемках. И кто знает, может быть, давным-давно Монголию слопали бы господа империалисты. После народной революции и внутри страны оставалось еще немало сил, готовых торговать родиной и оптом и в розницу. Но благодаря помощи и дружбе советского народа, мы сохранили, сберегли государственную самостоятельность и отбили все наскоки и внешних, и внутренних врагов.

Глаза Лодоя блестели. Он вдруг как бы помолодел.

И голос его зазвучал по-молодому сильно, убежденно, Теперь строим социалистическое общество, творим живую легенду. Это в когда-то отсталой, нищей, угнетаемой феодальной Монголии! Когда вдумаешься в это, когда всмотришься в чудесные перемены, что произошли на нашей древней земле, то чувствуешь, как в тебя вливаются необыкновенные силы и желание работать. Работать без устали, не переводя дыхания.

И уши мира услышали

Свободные песни новые.

И очи мира увидели

Бессмертный свет революции,

Свершенной гением Ленина

И силами всех трудящихся.

Октябрь!

Ты зажег над Азией

Невиданную зарю!

Это из Нацагдоржа, основоположника нашей современной литературы. Хорошо сказано.

Лодой вдруг замолчал, сгорбился и вздохнул:

— Однако возраст дает себя знать. Русские говорят: «Укатали сивку крутые горки». И тут ничего не попишешь. Но мы, старики, рады: вырастили себе крепкую, надежную смену. Молодежь у нас удивительная, интеллигентная. Впрочем, вы это увидите сами, когда поездите по стране.

Лодой устало прикрыл глаза, виновато улыбнулся.

— Совсем заговорил я вас. Давайте отдыхать.

Алтан-Цэцэг вышла из кухни, долгим взглядом поглядела на меня и почему-то взволнованно сказала:

— Спасибо.

— За что? — удивился я.

Не ответила. Тихо засмеялась, словно получила недорогой, но приятный подарок. Веселая, смешливая, она в эту минуту была похожа на школьницу, отпущенную на каникулы. Неожиданно предложила:

— Пойдемте на Керулен встречать солнце.

Я посмотрел в окно: начинал брезжить рассвет.

— Не будем терять времени, — сказал я.

— Не будем, — ответила Алтан-Цэцэг и вышла переодеться.

Не более, как через полчаса, пройдя по сонным улицам города, мы стояли на керуленском мосту и любовались восходом солнца и просыпающейся заречной степью. Из степи, оставляя темно-зеленую полосу на росной траве, пришел на водопой табун скакунов. Глядя на коней, упитанных и игривых, Алтан-Цэцэг вдруг спросила:

— Как вы хотите назвать свое сказание о дружбе?

— Пока еще не знаю.

— Назовите… «Кони пьют из Керулена».

— Почему? — спросил я и тоже посмотрел на коней.

— Есть хорошая песня… В вольном переводе она выглядит примерно так: когда нашему народу грозит беда, то мы на помощь зовем своих братьев. С севера приходят светловолосые парни, из Керулена поят боевые коней и вместе с нашими баторами скачут и громят врага. Никто не может устоять против такой силы… И еще: во все времена конь символизировал Монголию, как Россию — белая береза. Даже в нашем государственном гербе есть скакун, летящий с аратом-всадником навстречу солнцу, навстречу новой светлой жизни.

Мне захотелось обнять Алтан-Цэцэг, закружить ее. Но этого я не сделал — лишь крепко пожал ее руку.

Глава вторая

Алтан-Цэцэг и Максимку разбудили громкие пронзительные клики: «Курлы, курлы, курлы…» Максимка быстро вскочил с постели и, не одеваясь, в одних трусишках, выбежал из юрты.

Алтан-Цэцэг потянулась, молодо хрустнули суставы. Подумала: «На преддипломной практике в госхозе «Заря Востока» вставала затемно и ложилась затемно. А тут разнежилась…» Улыбнулась. Просто так, самой себе. Над ухом басовито запел шмель в нарядной бархатной одежке. Отмахнулась. Упруго села, опустила ноги с кровати, сунула их в шлепанцы. Накинула халатик, стала расчесываться…

За каждым движением Алтан-Цэцэг наблюдала бабушка. Она сидела у очага и пила душистый чай. Аромат его наполнил всю юрту. Бабушка стала совсем старенькая. На ее маленьких плечах обвис порыжевший и выцветший тэрлик. Маленькие, стянутые узлами вен, руки дрожали, когда бабушка подносила к губам пиалу.

В приоткрытую дверь просунулась голова Максимки, глазенки его возбужденно блестели.

— Мама, иди сюда скорей.

— Что там такое?

Поманил рукой и исчез.

Алтан-Цэцэг распахнула дверь. В глаза ей ударило яркое солнце, поднявшееся над сопкой Бат-Ула. Зажмурилась, переступила порог. Увидела: в полусотне шагов от юрты двумя рядами стояли журавли. Это они своими громкими голосами разбудили Алтан-Цэцэг и Максимку. Максимка восторженно глядел на стройных красивых птиц. Залюбовалась ими и Алтан-Цэцэг.

В первом, ближнем ряду, стояли «бабушкины» журавли. Журка и Журавка еще весною поселились невдалеке от юрты и жили все лето, вырастив еще двух журок. Во втором ряду, настороженно вытянув шеи, переступали ногами «чужие». Их было десятка полтора.

«В стаи начали собираться. Осень наступает», — про себя отметила Алтан-Цэцэг. Журки вроде бы наряднее стали, вроде бы только сейчас надели новые светло-пепельные платья. Возможно, так показалось потому, что их высветило до последнего перышка солнце. На длинных шеях спереди тянулись черные полоски, похожие на модные галстуки-шнурки. На маленьких красивых головках белые пуховые шапочки с парой косичек на затылках. На длинные и упругие ноги-ходули натянуты черные ажурные чулки… «Ну как есть модницы».

Алтан-Цэцэг подняла руку, приветствуя птиц:

— Добрый день, красавицы-журки!

— Курлы, курлы! — радостно ответили журавли. Причем «бабушкины» — Журка, Журавка и их дети, совсем юные сестры-журавки, — низко, до самой земли, поклонились и, как воспитанные барышни, подогнули ноги в приседании-реверансе. «Чужие» на приветствие, ответили тоже поклоном, полным достоинства.

После этого «бабушкин» Журка высоко подпрыгнул и, спружинив на крепких длинных ногах, закружился на месте. Другие, кроме сестер-журавок, захлопали крыльями, закурлыкали и, приседая, пошли по кругу. Начался танец — размеренный и неторопливый, величаво плавный, чем-то напоминающий танец девушек-степнячек. Сестры-журки, понаблюдав за танцами некоторое время со стороны, пустились вприсядку. Мама-Журка поглядела на своих дочерей, не соблюдавших ни ритма, ни такта, с укоризной, но останавливать и поправлять их не стала: «Что возьмешь с неразумных?»

Веселые птицы окончили. танец сразу по клику-команде Журки и, как вначале, выстроились двумя рядами.

— Спасибо, Журки! — громко сказала Алтан-Цэцэг. Максимка захлопал в ладоши, как хлопают артистам после удачного выступления. Журавли, видать, поняли, потому что сразу дружно залопотали:

— Курлы, курлы…

А потом стали взлетать. Первым после легкой разбежки поднялся Журка, за ним Журавка. А там и другие. Когда поднялись на крыло все и выстроились косой цепочкой, то большими кругами пошли вверх, в поднебесье. Над юртой, над речкой, над всей широкой степью понеслись их трубные крики:

— Курлы, курлы, курлы…

Алтан-Цэцэг и Максимка следили за журавлями до тех пор, пока они не стали едва заметными в подоблачной выси. Алтан-Цэцэг засмеялась:

— Вот как хорошо начался для нас праздник…

После завтрака оседлали Веселого — белого бабушкиного коника, Алтан-Цэцэг посадила на него Максимку, Сын сидел в седле прямо, слегка откинувшись назад, — как опытный наездник. Упруго и молодо вскочила в седло сама, тронула поводья. Максимка помахал рукой бабушке: та стояла у дверей юрты.

Оттого, что светило яркое солнце и лицо ласкал не по-осеннему теплый и мягкий ветер, оттого, что журавли-красавки подарили чудесный танец и еще оттого, что чувствовала себя бодрой, полной сил и здоровья, на душе у Алтан-Цэцэг было ясно, Хорошо, празднично. Она запела о синем Керулене, о счастье жить, дышать, идти вперед, любить. Максимка подтягивал ей: «О-о-о, а-а-а!» — и тоже что-то получалось.

Они не торопили коня. Им сегодня удивительно как хорошо было вдвоем. Особенно Максимке. Маму свою он видит редко, совсем редко. Бабушка и дедушка говорят ему: «Мама твоя учится в столице, в университете». Максимка не знает пока, что такое университет (и слова этого никак не выговоришь — язык сломать можно), но знает, что столица — это город с высокими, до неба, домами, что находится он за степями и синими горами, — там, откуда каждое утро поднимается солнце. И еще Максимка знает, что учится — это значит много книжек читает и много писем пишет. Даже ему, Максимке, письма присылала. Их дедушка читал.

Веселый шагал и шагал, прядая длинными ушами, вслушиваясь в песню своих всадников. А кругом лежала степь — просторная, залитая солнцем, праздничная. Невдалеке от дороги паслось стадо верблюдов. Верблюды-старики пощипывали травку, а верблюжата, как молодые баторы, боролись. Хватая друг друга за шеи, они пытались повалить соперников на траву. Один верблюжонок плясал. Он легко подпрыгивал, топотал, уморительно взбрыкивал. На его спине смешно тряслись два маленьких холмика.

Над дорогой, словно привязанный ниточкой к небу, трепыхался жаворонок.

Степная осень обычно бедна красками. Преобладают два цвета: бурый да, голубой. За лето солнце опаляет или совсем сжигает травы и кладет на степь коричневые мазки с примесью белил. Небо, хоть оно и голубое, кажется выгоревшим, выцветшим, словно девичья косынка.

Но ранней осенью тысяча девятьсот сорок пятого года степь была необычной: она вся покрылась мягкой изумрудной зеленью. В августе прошли теплые и обильные дожди, и травы вновь поднялись, укрыв равнину нежным весенним покрывалом. Только макушки сопок оставались ковыльно-седыми, как головы древних старцев. И небо не выцвело на летней жаре. Оно сохраняло синюю свежесть мая.

Эти радостные зелено-голубые яркие краски, краски жизни, в ту осень дополнялись другими не менее радостными и яркими — кумачовыми, желтыми, фиолетовыми, малиновыми. Монгольская степь зацвела праздничными нарядами по случаю окончания второй мировой войны.

Праздник был в самом разгаре. Он шумел и звенел весельем на улицах и площадях города.

Алтан-Цэцэг и Максимка сначала заехали на стадион. Здесь в силе и ловкости состязались борцы и в меткости — лучники.

Борцы попарно выходили на площадку, раскидывали в стороны руки-крылья и легкими, плавными прыжками — орлиным танцем — приветствовали друг друга. Потом низко наклонялись, широко расставляя ноги и, как плети, опуская руки. Каждый из них зорко следил за противником, готовый к отражению атаки. Они. были похожи на орлов, столкнувшихся на степном кургане— гордые, медлительные, уверенные в своей силе. Одни вступали в бой с противником — осторожно, после глубокой разведки, другие кидались очертя голову и, как правило, проигрывали. Молодость и осторожность не часто дружат.

Максимке скоро наскучила борьба, и он потянул мать к лучникам. Вставая, Алтан-Цэцэг задержала свой взгляд на новой паре борцов. Один из парней показался ей знакомым. Но кто это был — так и не узнала. Его закрыл собой судья. Задерживаться не стала. Пошла за Максимкой.

… Тонкими свистящими голосами пели стрелы. Лук— хитроумное изделие из клееного дерева, упругой стали и бычьих жил — в древние времена был грозным оружием. Потом стал просто спортинвентарем. Многие спортсмены-лучники пользовались им виртуозно. Посылая стрелы с тупыми концами на сотни метров, они то и дело выбивали из ряда маленькие, с женский кулачок величиной, войлочные катышки. Каждое удачное попадание сопровождалось короткой песней, славящей стрелка. Ее начинал судья — старый уважаемый человек.

— Оэй-оэй, — запевал судья, поднимая руки и слегка пританцовывая.

— Оэй-оэй, — подхватывали песню зрители, и она лилась, как сама древность, в которой слышались воинственные крики. — Оэй-оэй! Оэй-оэй!

И здесь Максимке скоро наскучило. Оставались скачки — третья «игра мужей и воинов». Финиш конного забега должен состояться на главной площади города. Там Алтан-Цэцэг встретила товарищей из «Дружбы».

Максимку сразу подхватил и куда-то увел, наверное, сладости покупать Жамбал. Дамдинсурэн спросил:

— Давно хотел узнать: почему к нам долго не приезжаешь?

— Учусь. Через год приеду, если в другое место не отправят.

— Зачем в другое? Мы тебя посылали, мы тебя и ждем.

Дамдинсурэн привел на состязание нового скакуна— Стрижа, вороного конька с белой грудью. Вчера на выводке лошадей Алтан-Цэцэг видела этого конька. Не понравился. Ни особой стати, ни красоты в нем нет. Слышала отзывы о Стриже и других. Говорили всякое, больше насмешливое. Да и что острословы могут сказать, видя перед собой, горбатенького и лохматенького коника? Сказочный конь Улан-Кулан, который упоминается в народных преданиях, наверно, был не такой…

— Лучше на корове скакать, чем на таком пауке, — смеялись скалозубы.

Дамдинсурэн ни с кем не спорил о достоинствах своего скакуна и на насмешки не отвечал. Он помалкивал да усмехался в усы.

Старт! Сорок шесть скакунов, управляемых шести-девятилетними наездниками, лавиной ринулись по степной дороге к городу. Из сорока шести глоток одновременно вырвался древний клич конников — «Гинго!»

На первых километрах всадников почти не видно — их закрыло густое пыльное облако. Но слышен храп разгоряченных коней, стук копыт и крики «гинго!» Но вот пыльное облако ветром относится в сторону. Теперь видно, как более сильные скакуны вырываются вперед, мчатся буйным наметом. Расстилаются по ветру никогда не знавшие ножниц гривы и хвосты.

Крики, свист, гиканье все больше удаляются.

А где же Стриж? Ага, вот он… В середине где-то… Юный всадник Очирбат-Леднев, сын Жамбала, направляет его не очень сильной, но уверенной рукой, чуть придерживает. Семилетний всадник знает коня, а конь — всадника. Дома, готовясь к этому празднику, они проскакали немало километров. Очирбат-Леднев помнит и наставления Дамдинсурэна: «До половины пути — сдерживай, потом постепенно отпускай. На последних трех-пяти километрах из коня выжимай все». Дамдинсурэн был уверен в выносливости Стрижа. А это качество на дистанции в двадцать пять километров — главное.

Пройдена половина пути. Очирбат-Леднев хорошо помнит эту сопочку. На нее показал ему Дамдинсурэн. Наездник начинает отпускать повод, сам наклоняется вперед, полулежит на коне. Его обдувает ветер, рубаха пузырем вздувается на спине. Ушедшие вперед скакуны постепенно начинают приближаться.

Вот Стриж догоняет и легко обходит одного скакуна, затем другого. Всадники стегают своих скакунов плетками, кричат на них, но они, прибавив ходу на минуту-другую, безнадежно отстают. Очирбат-Леднев радуется: он еще ни разу не взмахнул плеткой, да и повод еще не совсем отпустил.

На обгон скакунов Очирбат заходит с правой стороны, с той, откуда светит солнце. Оставляя своего очередного соперника в тени, он как бы перехватывает у него само солнце, чтобы нести его вперед — к финишу. Если он сумеет всех обойти и первым принести солнце в город — честь ему и хвала… Ну, а пока…

— Гинго! Гинго! Гинго! — кричат мальчишки и девчонки и подгоняют своих скакунов, которые, споря с ветром, мчатся вперед, роняя на желтую жесткую дорогу белые ошметки иены. А кое-кто из безнадежно отставших начинает сходить с дистанции, пытаясь улизнуть от позора куда-нибудь в степь, укрыться там. Но таких ловят — специальные конники дежурят на дистанции — и ведут в город. Пусть этих неудачников и несчастливцев высмеют зрители. Ну, а этим только попадись на язык.

— A-а, это те, которые всю дорогу тащились на кончике коровьего хвоста! — будут смеяться они и указывать пальцем. — Посмотрите: горе, а не наездники! Они и овечку на своих тараканах не догонят!..

Запылила вдали дорога. Заволновались по площади люди.

— Скачут, скачут! — покатился гул.

Кто-то один вырвался далеко вперед.

— Лихо идет!

Показались еще двое всадников, следом еще.

Засуетился Дамдинсурэн, вскочил в седло и поскакал навстречу, не утерпел и Жамбал.

А площадь гудит все громче и все удивленней: теперь уж можно узнать, да и узнали многие, что самым первым, оставив за хвостом всех других, броским и ровным наметом идет… горбатенький и лохматенький Стриж. Дамдинсурэн и Жамбал разворачивают своих коней и, чуть подождав, пускают их вскачь. Стриж еще находит в себе силы, чтобы ускорить бег за лошадями.

Жамбал снимает с коня сына и прижимает его к груди. Очирбата-Леднева поздравляет Алтан-Цэцэг. А Дамдинсурэн, перехватив повод Стрижа, дает ему малую пробежку, и только потом ведет к коновязи. Радостный, он ладонями гладит шею коника, и своей щекой трется о лошадиную голову. Вокруг Стрижа и Дамдинсурэна сразу же собирается толпа знатоков. Им сейчас нет никакого дела до тех скакунов, которые продолжают подходить к финишу. Они смотрят зубы, ощупывают бабки на ногах скакуна, расспрашивают Дамдинсурэна о Стриже.

…Под звуки моринхура, на котором исполнялась песня о легендарном скакуне «Чело десяти тысяч», победители скачек первая пятерка — сделали круг почета на стадионе. Они двигались гуськом в том порядке, в каком пришли к финишу. Около центральной трибуны остановились, выстроились. Главный судья соревнований, в прошлом лихой конник Цог, подъехал к первому из ребят, поднял его руку и громко объявил:

— Вот он, батор-победитель! Очирбат-Леднев! Знайте, люди: из «Дружбы» он, с Халхин-Гола. А вот конь, который на крыльях нес всадника. Конь этот выращен чабаном Дамдинсурэном и зовется Стрижом. Слава доблестному всаднику! Слава скакуну!

И надел на стриженую голову Очирбата-Леднева краснозвездный шлем победителя. Нарядные девушки преподнесли наезднику пиалу кумыса и приз победителя.

Алтан-Цэцэг, глядя на чествование Очирбата-Леднева, подумала о Лидии Сергеевне, чью фамилию носил мальчик. Как бы она порадовалась сейчас… Спасенный ею когда-то мальчик назван батором. Лидии Сергеевны теперь нет ни в городе, ни в стране. Со своим отрядом и августовские дни она ушла вместе с войсками в Маньчжурию. Теперь, видимо, там и работает.

Судья Цог тем временем представил четырех остальных победителей. Между прочим, третьей пришла к финишу восьмилетняя дочка директора сельскохозяйственного техникума — Цэндэн. Под восторженный гул зрителей выпив по пиале кумыса и получив подарки, победители ускакали со стадиона. Остался первый, Очирбат-Леднев. Его задержал судья. Когда гул утих, Цог начал говорить магталы-славословии в честь скакуна победителя. Этого требовал славный обычай предков и ритуал, рожденный более двухсот семидесяти лет тому назад.

В тысяча шестьсот девяносто седьмом году на Великом Надоме — народном спортивном празднике — впервые был прославлен конь-победитель бедного арата Банхора. С тех пор и слагаются магталы о скакунах.

Гордость и краса обильной и широкой Монголии,

Чело несказанной радости всего народа,

Украшение державного Великого Надома,

Скакун, мчащийся вихрем, обгоняя ветер,

Во главе десяти тысяч бегунцов,

Скачущий, растягивая удила серебряные,

Скакун, мчащийся неутомимо

Во главе тысячи тысяч бегунов,

Скачущий, растягивая поводья шелковые,

Скакун, которого клыки слоновой кости сверкают,

Вытянул на скаку гибкую шею.

Сверкает блестящими черными главами,

Скакун, который прядет чуткими ушами,

Скакун с телом стройным и гибкой спиной,

С гривой, словно у шапки-шасар,

С хвостом, словно султан,

С копытами, не поднимающими пыль,

Сверкающий огнем в беге ногами.

Лучший из коней всего народа,

Быстрый, словно скачущий олень,

Конь, о котором все говорят…

Главный судья Цог немного передохнул и тем же голосом, торжественным и громким, продолжил славить скакуна:

Скакун, которым восхищается весь народ,

Конь со стальными удилами,

Скакун, полный силы и огни,

Скакун — краса многотысячного народа,

Украшение державы благоденствующей

В нерушимом спокойствии мира,

Скакун, принесший радость хозяину,

Увеличивший число победителей,

Конь неописуемой красоты,

Прекрасных, неперечислимых качеств,

Переполненный драгоценных свойств.

Скакун — шелковые поводья, Ясное Чело,

Мир и снокойствие, радость и счастье,

Чело десяти тысяч скакунов —

Вот он какой этот добрый конь!

Закончил Цог под аплодисменты зрителей.

Очирбат-Леднев, увенчанный краснозвездным шлемом, на Стриже проскакал по кругу, чтобы показать еще раз, какой замечательный скакун этот Стриж, которому воздают хвалу.

Праздник продолжался.

Толпы людей с площади двинулись на стадион. Там на зеленом поле продолжалась борьба и скоро должны были определиться победители — самые сильные люди аймака, которых наградят почетными званиями Сокола, Слона, Льва, а кого-то назовут мужественным, счастливым или растущим и скажут, что у них еще все впереди…

Алтан-Цэцэг не могла идти на стадион: Максимка совсем умаялся и начал дремать. Алтан-Цэцэг посадила сына на плечи, чтобы «везти» домой.

— Ну, поехали, — сонно сказал Максимка и крепко уцепился за материнскую шею.

Глава третья

Дом Лодоя был полон гостей. Здесь и Жамбал с сыном-победителем и Дамдинсурэн, и какие-то незнакомые военные люди. Все говорят, не слушая и перебивая друг друга, все опьянены радостью, все заново переживают события дня.

Уже вечером, когда дети спали, а гости, насытившись и подвыпив, ударились в воспоминания. Алтан-Цэцэг вышла из дому.

На главной площади, куда она пришла, крутым кипятком кипело веселье. Песни, танцы, смех.

И вот здесь Алтан-Цэцэг лицом к лицу столкнулась с тем борцом, который утром ей показался знакомым. Сейчас он был в форме летчика, подтянутый, неузнаваемый. «Ну, конечно же, это он, Лувсан, ее однокашник по техникуму».

Алтан-Цэцэг, растерянная и смущенная, улыбнулась. А он, пораженный, стоял молча. На лице его застыла какая-то нелепая улыбка. Наконец, облизнув пересохшие губы, Лувсан спросил:

— Это ты, Алтан-Цэцэг?

Вопрос был глупый, и Лувсан покраснел.

Алтан-Цэцэг расхохоталась. Лувсан пришел в себя, и только теперь посыпались те необязательные вопросы и восклицания, без которых не обходится ни одна встреча старых друзей: «Ну, как ты?», «Ну, что с тобой?», «А помнишь?», «А знаешь!..»

Алтан-Цэцэг украдкой разглядывала Лувсана. Уехал Лувсан от них совсем еще мальчишкой. За эти годы он вытянулся, раздался в плечах. Теперь это был статный парень, с прямым открытым взглядом, с упрямым подбородком. У него сильные руки, гибкая тонкая талия, которую подчеркивал туго перетянутый ремень. Лицо загорелое, обветренное. Глаза живые и веселые. Жесты энергичные, но не суетливые. Словом, летчик, сокол, покоритель неба. А отец его, увидев впервые самолет, спрашивал всех встречных: «Послушай-ка, брат, ты не знаешь, кто мог сделать эту летающую телегу?»

Лувсан пригласил Алтан-Цэцэг на вальс. Танцевал он легко, свободно, кружился с упоением, самозабвенно.

Когда юноши и девушки стали в круг для ехора, Лувсан спросил:

— Алтан, может, не будем?

— Может, не будем, — засмеялась Алтан-Цэцэг.

Они поняли друг друга: на людной шумной площади, на толчке не поговоришь. А им хотелось поговорить, вспомнить — ведь такие прожиты годы! И они, взявшись за руки, побрели с площади через вечерние, еще не спящие улицы города — к реке, на берег Керулена.

Лувсан рассказал о боях с японцами — монгольская авиационная дивизия, в которой он служил, действовала в составе конно-механизированной группы войск Забайкальского фронта. Слушая, Алтан-Цэцэг пыталась представить те дороги, которые Лувсан прошел.

Лувсан летал на волшебной птице Хангарид, именуемой самолетом. Вместе с мужественными парнями из страны Советов он освобождал от японских самураев столицу Внутренней Монголии Калган, города Джабэй и Жэхе. Яростными налетами он рассеивал в пустыне конные полки князя Дэвана.

Алтан-Цэцэг понравилась скромность Лувсана: рассказывая о великом походе, о героизме советских и монгольских воинов, он почти ничего не говорил о себе, а если говорил, то как бы между прочим.

— Летчикам что, вот кавалеристам и танкистам досталось… Раскаленные пески пустыни… Свирепое, обжигающее солнце… Тугой и горячий воздух… Тучи густой и плотной пыли, поднятой гусеницами, колесами, копытами… И безводье. Ни глотка по целым суткам.

Вышли на берег. Тихо, покойно катил свои воды Керулен. Тальники склонялись над водой, глядясь в темную ее глубину, из которой светились звезды. Хитрец Керулен! По ночам он всегда ворует звезды с неба.

Они сели на берегу, на землю, еще не успевшую остыть от дневного зноя. В их лица дохнул прохладой легкий и свежий ветер, прилетевший из степных просторов. Он принес с собой таинственные, нежные запахи и звуки степи. В ночном небе плыла белопенные легкие облака.

Алтан-Цэцэг сидела, обхватив руками колени. В какой-то миг вдруг почувствовала: Лувсана что-то стесняет. В нем появилась непонятная неловкость и скованность. Он вроде бы что-то хотел спросить и не решался.

— Что с тобой, Лувсан? — тихо спросила Алтан-Цэцэг. И тут вспомнила письма Лувсана, которые оставляла безответными. Еще в техникуме она, кажется, нравилась Лувсану. Однажды на классной доске кто-то написал: «Я люблю золотые цветы». Алтан-Цэцэг догадывалась, что это Лувсан, и поняла его прозрачный намек. Но вот та же надпись повторяется снова. Ее заметили однокурсники. И, забавляясь, стали писать эту фразу изо дня в день.

Алтан-Цэцэг обиделась. Она перестала замечать Лувсана и он долгое время ходил как потерянный.

Став курсантом военного училища, он вдруг осмелел, предложил ей свою дружбу. Она не приняла ее, молчаливо отвергла. Иначе она тогда поступить не могла.

— Ты техникум часто вспоминал, Лувсан? — спросила Алтан-Цэцэг и голос ее предательски дрогнул. Теперь и она почувствовала, что не может вести разговор запросто, по-дружески, как вела его при встрече на площади, по дороге на Керулен. Что-то сковывало ее, что-то мешало. И еще почувствовала, что волнуется, что сердце у нее бежит скачками, как у запаленной лошади, и в висках шумит кровь.

Лувсан не ответил на вопрос. Он сорвал тальниковую веточку и грыз ее.

— Расскажи, Алтан, как ты жила эти годы? — попросил он.

«О Максимке расскажу», — вдруг мелькнула мысль у Алтан-Цэцэг, но тут же эта мысль показалась ей кощунственной по отношению к Максиму, к его памяти.

— Наверное, как все, — неопределенно ответила Алтан-Цэцэг.

— Трудно?

— А кому в эти годы легко было? — и лицо ее тронула грустная улыбка.

Лувсан мог бы не задавать такого вопроса. При встрече, увидев ее глаза и четко обозначившиеся морщинки возле губ, он не мог не понять, что в жизни у нее не все было просто и безоблачно.

Над Керуленом закурился редкий голубоватый туман. Повеяло прохладой.

— А я в училище Катюшу любил, — казалось ни с того, ни с сего сказал Лувсан.

Алтан-Цэцэг вздрогнула. Глаза ее вдруг подернуло пеленой, влажными стали ладони рук. Тихо, почти шепотом, спросила:

— Какую Катюшу?.

— Ту, которая…

Лувсан долго и пристально поглядел на Алтан-Цэцэг. Как бы извиняясь, сказал:

— Я говорю про песню «Катюшу». Ее у нас все любили в училище. Спеть?

Не ожидая согласия, тихо запел:

Расцветали яблони и груши

Поплыли туманы над рекой…

Голос у Лувсана, как у всех летчиков, сухой, надтреснутый, с хрипотцой. Но в том, как взволнованно он пел, слышалось глубокое и тревожное чувство, тоска о чем-то затаенном и несбывшемся.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой…

Увидев блеск в глазах Алтан-Цэцэг — не то слеза набежала, не то лунный свет отразился — Лувсан замолчал. А у Алтан-Цэцэг от боли сжалось сердце.

…Берег, туман над рекой, девчонка, тоскующая о любимом. Это — в песне. Берег, туман над рекой и они двое. Видимо, сама по себе обстановка этого вечера заставила его вспомнить «Катюшу» и запеть, и растревожить сердце Алтан-Цэцэг, растревожить ее память. А память… она, как всплеск крутой волны и как старая незаживающая боль: нет-нет да и напомнит о себе.

Было время, когда над берегами этой самой реки звенел легкий, похожий на полет птицы, счастливый голос Алтан-Цэцэг. Она пела, и нередко ей казалось, будто вдруг над рекой, над туманами, над степью повисают незримые золотые нити — тонкие, нежные и чистые — и тянутся от ее сердца к сердцу далекого друга и по этим нитям летит ее звонкая песня-привет. Коротким, как весенний дождь, оказалось ее счастье.

Алтан-Цэцэг снова захотелось рассказать Лувсану о Максиме и о Максимке. И о песне, которая улетела от нее по невидимым золотым нитям и которая стала ее судьбой и самой жизнью. И о письмах захотелось рассказать, только не его, Лувсановых, а о других, о тех, что она не смогла уберечь.

Но снова сдержалась, не рассказала. Не смогла. «Когда-нибудь потом…» Протянула руку, сорвала тальниковую веточку, облитую холодной росой, и листочки приложила к пылают им щекам.

— Слышал я от старого русского доктора, начальника санитарной службы училища, — заговорил Лувсан, — такую притчу: жил один человек, который не мог выносить трепета падающих листьев. Каждая осень для него была мукой. И вот прослышал он однажды, что есть на свете такие страны, где деревья не знают листопада — круглый год зеленые. Собрался человек и поехал в такую страну. Год живет там, другой, третий. Благодать. Только вдруг стал замечать: с приходом осени ему чего-то не достает, — все время он что-то ищет взглядом и не может найти. И на глазах начал таять человек. А потом и совсем погас. Перед смертью, говорят, пришел к дереву, опустился перед ним на колени и, глядя на его буйную зеленую крону, все шептал: «Ну, падайте, ради бога, падайте! А листья не падали. И только тогда понял тот человек, что ничего на свете нет милее родины…

— Ты когда учился, тосковал?

— Очень, — признался Лувсан.

— Когда-то, Лувсан, ты хотел стихи написать, — сказала Алтан-Цэцэг.

— О маленькой девушке с большим сердцем, которая жила в маленьком поселке, строила новую жизнь и не отвечала на письма, А мне хотелось с нею встретиться так, как об этом написал когда-то русский поэт.

Голос Лувсана дрогнул, стал непривычно глухим.

Может, так это будет, а может — иначе,

Я в окно постучу, ты промолвишь: «Войди!»

Но, увидев меня, засмеешься, заплачешь

И лицо свое спрячешь у меня на груди.

Я, отвыкший от ласки, от мирного крова,

Радость встречи душою солдата пойму

И, не в силах сказать затаенного слова,

Неумело и нежно тебя обниму,

И впервые поверив, что мы теперь вместе,

Что все муки, все беды теперь позади.

Легким движением руки Алтан-Цэцэг остановила Лувсана, зябко поежилась, встала, Лувсан не без тревоги спросил:

— Ты расстроена, Алтан?

— Уже поздно, пойдем, — не ответив на вопрос, сказала она.

Они шли по притихшим улицам спящего города. Только с Главной площади доносились музыка и песни: беззаботная юность продолжала веселье.

Чтоб не молчать — молчание было тягостным для обоих — говорили о пустяках. А что-то важное для того и другого оставалось невысказанным. Так по крайней мере казалось Лувсану.

У калитки ее дома остановились.

— Алтан…

— Не надо, ничего сейчас не надо говорить, — перебила Алтаи-Цэцэг Лувсана и вдруг порывисто шагнула к нему, горячими ладонями обхватила его голову и поцеловала в левую щеку, вкладывая в этот жаркий поцелуй всю свою долгую тоску. Потом оттолкнула, коротко и тихо засмеялась:

— Спасибо, Лувсан!

Когда Лувсан опомнился, ее уже не было. Убежала. Ошалелый от счастья, он потрогал сладко обожженную левую щеку, радостно засмеялся. И было отчего. По обычаю, при расставании целуют в левую щеку, чтобы при встрече поцеловать в правую. Значит, будет новая встреча.

Лувсану надо было идти к аэродрому, в общежитие. Квартиры у него пока нет, их подразделение только на днях прилетело из столицы Внутренней Монголии — Калгана, и летчики не успели еще устроиться. По он не уходил. Он стоял и глядел на дом, на окна. Вот в одном из них на втором этаже зажегся свет. Но вскоре погас. Лувсан снова потрогал свою щеку, засмеялся и не то с сожалением, не то с радостью сказал. о себе, как о ком-то другом:

— Пропал, Лувсан. Погиб, Лувсан…

И не торопясь, побрел, по не к аэродрому, не в общежитие, а на берег Керулена, чтобы встретить там утро, а встретив его, сказать:

— Счастливый ты человек, Лувсан!

В эту ночь Алтан-Цэцэг не сомкнула глаз. Она хотела разобраться в себе, в своем чувстве к Лувсану. Что с нею произошло на берету Керулена, она никак не могла понять. Но именно в те минуты она вдруг почувствовала, что Лувсан — не посторонний для нее человек. В нем есть что-то необыкновенно близкое. И от этого Алтан-Цэцэг стало приятно думать о Лувсане, о том, что вот где-то совсем рядом живет человек, который думает о ней. Слова Лувсана о Катюше, сказанные вроде бы ни с того, ни с сего, сейчас не казались случайными. Он ее любит.

Ну, а она? Любит ли, может ли полюбить? Раньше бы сказала — нет, не любит и никогда не сможет полюбить, потому что была убеждена: любить можно лишь раз. Разговоры о второй или третьей любви — хитрый самообман. Потеряв одного, люди ищут черточки его в другом. И если находят их, готовы уверять и себя и других в том, что пришла новая любовь. Зачем же обманывают себя люди?

Но вот сегодня, все там же, на берегу, убеждение это вдруг поколебалось. А, может, она совсем не права, может, действительно есть на свете и вторая, и третья любовь? И эта вторая пришла сейчас к ней? Алтан-Цэцэг испугалась этой мысли, испугалась своего нового непонятного чувства.

Лувсан будет искать с нею новой встречи. Это она поняла по его глазам, которые горели темным пронизывающим огнем.

А она? Она тоже хотела встречи с Лувсаном. Она будет ждать ее. Человек всегда что-то должен ждать. Если перестанет ждать — он уже не живет, он лишь существует.

Но Алтан-Цэцэг боялась новой встречи. И потому решила: лучше, если встреча не состоится. И для нее, и для Лувсана.

И впервые поверив, что мы теперь вместе,

Что все муки, все беды теперь позади…

Сладкой болью ныло сердце.

Утром, когда все еще спали, Алтан-Цэцэг собрала сонного Максимку и уехала с ним к бабушке на Керулен. Вроде убежала, спряталась.

Но уже к вечеру и, казалось, беспричинно, Алтан-Цэцэг затосковала. Не находя себе дела, пораньше легла спать. Но сон не приходил. Она лежала и слушала, как грустно вздыхала вечерняя степь за юртой, как. тревожно кричали на речке не улетевшие еще в теплые края турпаны, которых Максимка называл таганами. Крики их — «Га-га! Га-га!» — отрывистые, резкие и громкие были похожи на человеческие всхлипы. В них слышалась какая-то безмерная, неуемная печаль.

У очага сумерничали бабушка с Максимкой. Отблески пламени, падая на лица, делали их красновато-медными. Красные тени метались по юрте. В открытую дверь из-за порога несмело вползала ночь, расстилая по земляному полу прохладные струи воздуха.

Бабушка, слушая крики гаганов, покачивала седой головой, словно разговаривала с птицами. Но вот обернулась к Максимке, спросила:

— Ты знаешь, Русачок, почему так тоскливо и громко кричат гаганы?

— Не знаю, бабушка.

Старая Цэрэнлхам неторопливо набила трубку табаком, достала из печки уголек, прикурила. Трубка ее сначала стала попыхивать, а потом весело и тонко засвистела. Кверху потянулся жидкий кисловатый дымок.

— Раньше нас, батраков, темных и забитых людей, ламы пугали: к большому несчастью это — к мору и голоду. Но потом мы узнали: птицам просто не хочется расставаться с родиной. На чужбине не сладко…

— А где вы это узнали — в школе?

Цэрэнлхам долго курила. Потом, выколотив пепел из трубки, ответила:

— Нет, Русачок, не в школе. Простые люди в старое время учиться не могли. Все по-другому стало после революции, когда прогнали князей и лам. Народная власть стала учить всех аратов. Деда твоего выучила, маму учит…

— И меня будет учить?

— И тебя. Долго-долго. Сначала в своем городе, потом в Улан-Баторе, а если ты захочешь, то и в самой Москве.

— О! — восторженно воскликнул Максимка.

О том, — что есть на свете Москва, что есть на свете великая страна счастливых аратов — Максимка знал давно. И дедушка ему об этом рассказывал и мама.

— А вот мы не знали, — вздохнула бабушка, — ничего не знали, кроме юрты и степи… Думали: за дальними сопками и свету больше нет…

Старая Цэрэнлхам снова надолго замолчала. Максимка уже подумал, что бабушка задремала. Но она подняла голову и усмехнулась:

— В сороковом году я впервые увидела поезд. Паровоз мне показался огромной бочкой, набитой дымом и паром. Ни в одной юрте не могло скопиться сразу столько дыму и пару. И чудно было, что бегала эта бочка по железным полосам, настеленным на деревянные бревна. И еще чудней показалось, что из бочки выглядывал человек — русский парень…

Цэрэнлхам тихо рассмеялась. Рассмеялся и Максимка и тут же спросил:

— А кто такие князья и ламы?

Бабушка на миг растерялась. Росло и вступало в жизнь новое поколение, которое уже не знало таких обычных слов.

— Это злые, недобрые люди, — наконец нашлась бабушка, — обманщики и ленивцы… Работать не любили. На чужом горбу ехали.

— На верблюжьем?

— Да нет, на человеческом…

Максимка с недоумением поглядел на бабушку, а та тяжело поднялась и сказала:

— Поздно уже. Давай ложиться спать.

Глава четвертая

Через день высоко в небе появились две волшебные птицы Хангарид — юркие самолеты. Они, заполнив всю степь раскатистым гулом, прошли вверх по Керулену. Алтан-Цэцэг и Максимка долгими взглядами проводили самолеты. Прошло не более часа, как самолеты вернулись. Один из них сразу пролетел к городу, другой — снизился и сделал круг над бабушкиной юртой. Алтан-Цэцэг поняла: кружился Лувсан. Обрадованная и обеспокоенная, она помахала рукой самолету. Помахал и Максимка. Самолет в ответ покачал крыльями.

А потом чуть ли не каждый день самолет стал делать круги над юртой. Заслышав гул мотора, Максимка пулей вылетал из юрты и кричал:

— Мама, скорей! Опять кружится. Это тебе.

Почему мне? — спрашивала смущенная Алтан-Цэцэг Максимку.

— Потому что над нашей юртой кружит.

— Но почему не тебе, не бабушке?

Максимка хитро прищуривал глаза — меня не проведешь, я не глупый ягненок — объяснял:

— Когда мы с бабушкой одни живем в юрте — над нами никто не кружит.

Алтан-Цэцэг прижимала своего догадливого сына к груди, боясь взглянуть на бабушку. Она знала: бабушка в такие минуты смотрит на нее, и взгляд у нее строгий, испытующий.

Наконец, Лувсан сделал такое, что и подумать страшно. Как неразумный мальчишка поступил… Впрочем, никакой мальчишка не смог бы так поступить.

Стоял холодный безветренный день. В синем небе купался одинокий серебристый самолет. Вот он взмыл в такую ввысь, что стал похож на малюсенький крестик. Оттуда, наполняя застоявшийся воздух грохочущим гулом, ринулся вниз, растягивая за собой белую ленту, похожую на хадак. Потом пошел снова вверх и снова вниз. А белая лента все тянулась и тянулась, выписывая непонятные загогулины. И вдруг эти «загогулины» оказались самыми обыкновенными буквами. Алтан-Цэцэг смотрела на них, и слезы катились по ее горячим щекам. Гул мотора был для нее сейчас песней, в которой сплетались и посвист вьюг в заснеженной степи, и шум весеннего дождя, и нежный шепот волны на Буир-Нуре. Лувсан белой лентой написал на небе, как когда-то на классной доске, слово «дурлал»— «люблю».

Алтан-Цэцэг оперлась плечом о юрту Я ослабли ноги. Ей ничего другого не хотелось сейчас ни видеть, ни слышать. И вдруг ужаснулась: ведь это читает весь город: И она ничего не может с этим сделать: небо — не классная доска, с него не сотрешь. Захотелось крикнуть:

— Что ты сделал, Лувсан? Зачем?

Но кричи не кричи — не услышит Лувсан.

А он, снизившись до самой земли, вынырнул из-за сопки Бат-Ула. И вот уже прогрохотал над юртой, над ее головой, над Максимкой и бабушкой.

— Сумасшедший…

Максимка на этот раз не хлопал в ладоши, не подпрыгивал на одной ножке. Он как-то строго, даже печально глядел на свою маму. И в глазах его стыл испуг и было тревожное ожидание чего-то неизвестного и непоправимого. Он ухватился за руку матери, словно ее сегодня, сейчас у него отнимут. Максимка прижался лицом к теплым материнским ладоням, тихо спросил:

— Ты меня любишь, мама?

— Люблю, сынок…

— И всегда будешь любить?

— Всегда, милый, всегда, мой маленький верблюжонок.

— А почему ты плачешь?

— Не плачу я, радуюсь, что у меня сын такой умный…

— Нет, ты радуешься, когда кружат и белой лептой пишут…

Бабушка осуждающе качала седой головой и в глазах ее была та колючая стужа, какая струится от зимних звезд.

Не одна девушка в эти минуты завидовала, наверное, счастливице, которой объяснялись в любви таким необычным образом. Но Алтан-Цэцэг теперь не чувствовала себя счастливой. Разум, рассудок противоречил сердцу, и она была раздражена, обижена. Она думала о том, что надо немедленно ехать в город, найти Лувсана, объясниться. Если этого не сделать, то неизвестно, что он придумает завтра, послезавтра?

Алтан-Цэцэг торопливо оседлала коня. Максимка не захотел остаться у бабушки, закапризничал, зауросил. Взяв его с собой, Алтан-Цэцэг поскакала в город.

В городе, уже шла молва о влюбленном летчике и красавице-степнячке, покорившей его сердце. Летчика называли воздушным читкуром — воздушным чертом, который свои любовные письма пишет на небе.

Оставив Максимку с дедом, Алтан-Цэцэг поспешила на аэродром. Не без труда отыскав дежурного, она попросила его вызвать Лувсана. Тот оценивающим взглядом окинул Алтан-Цэцэг и сказал.

— Наверное, ничего не получится, эгче. Но попробую позвонить.

Дежурный был подчеркнуто вежливым.

После короткого телефонного разговора он сказал с ноткой сочувствия:

— Нет, не получится. Лувсан пострадал…

— Как пострадал? — испугалась Алтан-Цэцэг. Дежурный улыбнулся и снова посмотрел на Алтан-Цэцэг.

— Да вот так, — наконец ответил он, — а вы, собственно, кто ему будете?

Алтан-Цэцэг смутилась, вспыхнула.

— A-а понимаю, — улыбнулся он.

— Что вы понимаете? — рассердилась Алтан-Цэцэг.

— Не сердитесь, красивая девушка, — ответил дежурный и с сожалением вздохнул. — Наказание получил ваш Лувсан. Отстранен пока от полетов. За некоторые художества в небе… Понятно?

Поздним вечером был разговор с отцом. За чаем Лодой как бы невзначай заметил:

— Если Максимка… То не беспокойся, мы его воспитаем.

Нелегко Лодою говорить об этом с дочерью, но он должен был сказать то, что думал.

— А я вот однолюб…

Алтан-Цэцэг подняла глаза и вдруг увидела то, чего не замечала раньше: отец стареет. На его лице резче обозначились морщинки, в глазах появилась усталость, на щеках и подбородке топорщилась редкая щетина.

— Папа, тебе побриться надо, — сказала она. Слова ее прозвучали грубо.

Это было настолько неожиданно, что ни Алтан-Цэцэг, ни Лодой не могли сразу сообразить, что происходит. Воскресным днем из «Гадута» вдруг приехали гости. Ну, гости как гости. Хозяев смутило лишь одно: ни родные — отец или мать, ни тем более тети и дяди Лувсана никогда нё заходили в дом к Лодою и не водили с ним какого-либо знакомства. Правда, двери лодоевской квартиры никогда и ни от кого не запирались: мало ли кому и в какое время мог потребоваться секретарь аймачного партийного комитета.

Но этим гостям — дяде и тете Лувсана — Лодой нужен был совсем не по партийным или государственным делам. Они, празднично-торжественные, нарядные, словно приехавшие на праздник Надом, не торопились говорить о цели своего приезда. Спрашивать же их об этом было бы неприлично.

Алтан-Цэцэг пригласила гостей к столу, подала им конфеты и чай. Гости не отказались, присели к столу. Неторопливо прихлебывая чай из пиал, спрашивали о погоде, о здоровье, о ценах на товары.

После чая гости тоже не собирались уходить. Курили трубки, продолжали толковать о том, о сем. И приглядывались к Алтан-Цэцэг.

Долг гостеприимства теперь требовал от хозяев ставить на стол чуру — любимое национальное блюдо, вареное мясо, подавать вино и кумыс. Вина и кумыса в доме не было, и Лодой, сходив в магазин, принес две бутылки цаган-архи.

Гостям это понравилось. Дядя Лувсана, Жигжит, чтобы не оставаться в долгу, полез в один из привезенных мешков и вытащил оттуда две бутылки водки и одну кумыса, однако на стол их ставить воздержался. Просто этим жестом дал понять, что приехали они не пустые разговоры разговаривать.

«Да это ж сваты!» — вдруг догадался Лодой и так поглядел на дочь, что она тоже поняла. У нее сразу покраснела шея, вспыхнуло и загорелось лицо. Смутившись, Алтан-Цэцэг вышла в другую комнату.

После встречи с Лувсаном, после его «небесных художеств» Алтан-Цэцэг жила в постоянном ожидании чего-то. Чего она ждала, пожалуй, и сама не знала. Во всяком случае объяснить не могла. Только чувствовала, что непременно что-то должно произойти.

И вот — произошло. Сваты! Как в седую старину! Между тем сваты постепенно входили в свою роль. Начали они осторожно, издалека.

Дядя Лувсана сказал:

— По обычаям даёсыта байна рано или поздно, но молодой парень должен становиться мужчиной, а стало быть, и хозяином. Таков закон вселенной, записанный в «Сокровенном сказании».

«Сокровенное сказание» — первый памятник монгольской литературы, созданный семь с половиной веков назад, — Лодой знал. Но сейчас никак не мог вспомнить, есть ли в нем тот закон, что назвал Жигжит. Скорее всего, нет. Но ссылка на «Сказание» придала вес словам.

Тетя Лувсана, женщина живая и, видать, многоопытная в сватовстве — на это, как известно, особый талант нужен — продолжая мысль Жигжита, запела-заговорила медовым голосом:

— Семья — это земное счастье. Хорошая семья — небесное счастье. И нет на свете людей, которые бы отказались от этого.

Лодой согласился: правильно говорят дорогие гости. Сватам похвала понравилась. Они были польщены и, смелея, — архи прибавила смелости — наперебой заговорили о невесте и женихе, о их красоте, добропорядочности и уме.

— Красоту вашей дочери, — И продолжала петь сладким голосом тетя Лувсана, — песни ее, доброту знают наши широкие степи, далекое небо и само Солнце. Она бела и нежна, словно каждое утро умывается кумысом. Она похожа на белокрылую чайку с Буир-Нура.

— Но чайке нужен друг, — вмешался в разговор сват и поставил на стол водку и кумыс. А сватья положила себе на обе руки хадак — длинный кусок белого шелка (белый цвет — пожелание счастья и добра) — и подошла к столу, за которым сидел Лодой.

— Этот подарок, — снова зазвучал сладкий голос, — послали Лувсаны-старшие. Они хотели бы породниться с вами, самыми почтенными людьми нашей степи.

Сваха чинно протянула хадак. Лодой поднялся и на обе руки принял подарок. И стоя продолжал слушать славословия. Этого требовал обычай.

— Они послали нас к вам с просьбой отдать свою дочь-красавицу их сыну Лувсану. Они ждут, что мы привезем им положительный ответ.

— Сын их — кукус (ребенок) еще, — стал говорить сват, — но его тоже знают степи и горы, небо и солнце. Он храбрейший батор Монголии. Об этом сказал советский генерал Плиев, когда вручал Лувсану боевой орден.

Лодой поклонился свахе и свату.

— Спасибо, люди добрые, за ласковые слова. Вы очень хорошо сказали о наших детях. Но не примите за обиду — не отцы и матери теперь женят и выдают замуж своих сыновей и дочерей, а сами молодые выбирают друг друга и сами решают.

И Лодой вернул растерявшейся свахе подарок.

Поднялся сват и, взяв у свахи хадак, с поклоном обратился к Лодою:

— Нас послали не только родители. Нас послал Лувсан и просил передать, что он выбрал невесту и, как записано в «Сокровенном сказании»…

Сваты не рассчитывали получить согласие, они хотели бы заручиться пусть слабой, но надеждой на согласие в будущем. Однако Лодой, снова поблагодарив сватов, твердо сказал:

— Эго могут решить только сами молодые.

— Если мы, старшие, не решим, то как же это смогут сделать дети? — недоумевая, спросила сваха.

Лодой улыбнулся.

— Наши дети — люди самостоятельные. У них свои дороги и свои судьбы. И они вправе ими распоряжаться. Мы свой родительский долг выполнили: вырастили их, воспитали, научили, как надо жить и работать…

И тут вошла Алтан-Цэцэг, смущенная и немножко растерянная (от этого она была еще более привлекательна). Она вела за руку Максимку.

— Поздоровайся, сын, с гостями деда, — сказала Алтан-Цэцэг.

— Сайн байну, — проговорил, чуть картавя, малыш.

— О-о! — воскликнули удивленно сваты, глядя на открытые голубые глаза Максимки, на его светлые волосы, на белое нежное лицо. Первой пришла в себя сватья. Она неловко взяла со стола горсть конфет и подала Максимке.

— Угощайся, белый мальчик.

Максимка принял гостинец от незнакомой тети и, поклонившись, поблагодарил ее.

— Дорогих гостей, — сказала Алтан-Цэцэг, — мы с сыном просим извинить. Нас ждут друзья.

Когда закрылась дверь за Алтан-Цэцэг и Максимкой, Лодой увидел на лицах сватов замешательство. Жених, отправляя их свататься, видимо, ничего не сказал о том, что у невесты есть сын. А может, он и сам не знал об этом. «Хорошо поступила Алтан», — подумал Лодой.

— Я давно знаю родителей Лувсана, — заговорил он. — Это уважаемые, почтенные и мудрые люди. Добрая молва о них идет по степи. Я знаю и Лувсана. Совсем молодой еще, он стал героем Великого похода. Бесстрашный, мужественный летчик, настоящий батор. И я рад был бы породниться с этой хорошей семьей. Но, ценя и уважая человеческое достоинство, я не могу навязывать своей отцовской воли дочери. Так же, очевидно, поступят и славные родители Лувсана…

Слова Лодоя о Лувсане и его родителях очень понравились сватам. Согласившись с Лодоем, они выпили еще по чарке и постепенно стали собираться в дорогу.

Глава пятаяы

Каждый день, когда солнце садится за керуленские холмы, старая Цэрэнлхам седлает коня и тихонько едет за овцами, которые пасутся у самой сопки Бат-Ула, и гонит их к юрте.

Максимка любит встречать бабушку и помогать ей загонять овечек в маленький дворик возле юрты. Как крикнешь: «0-о, эге-ге!» — все овцы, а их два раза по стольку, сколько пальцев на руках, собьются в кучу и бегут в открытые ворота, толкают друг друга, прыгают. Совсем бестолковые.

Изредка, отправляясь за овцами, бабушка берет и его, Максимку. Но это тогда, когда недалеко от юрты оказывается смиренный и старый верблюд по кличке Хат. Максимка подходит к верблюду, ладошкой хлопает его по ноге и говорит:

— Хат, ложись!

Верблюд гордо поворачивает маленькую смешную голову к Максимке, со свистом втягивает ноздрями воздух и шевелит жесткими губами, словно спрашивая: «Что это за мышонок там шевелится, да еще и разговаривает?» И послушно начинает подгибать передние ноги, медленно опускаясь. Затем так же не спеша подгибает задние ноги и животом ложится на землю. На землю кладет и длинную шею. Максимка забирается на спину Хата и устраивается между двумя теплыми и мягкими, как подушки, горбами, похожими на холмы. И сидит, как в кресле. Хат снова поворачивает голову, шумно втягивает в себя воздух и шевелит губами — ну, как, брат, удобно устроился? — затем медленно встает. И тут главное — удержаться на верблюде. Вставая, он сначала распрямляет задние ноги, потом передние. Того и гляди скатишься на длинную шею.

Поехали, что ли? — косит Хат глазом, как бы спрашивая у всадника разрешения. И направляется за конем Цэрэнлхам, неслышно ступая по земле. Максимка блаженно улыбается — ехать на Хате — истинное наслаждение. Шагает он, словно плывет, — неторопливо покачиваясь, размеренно, спокойно. Максимке в такие счастливые минуты бывает и хорошо, и чуть боязно: от высоты немножко кружится голова и замирает сердце.

Однако чаще Максимке приходилось оставаться у юрты. Хат обычно уходил далеко в степь, домой же возвращался, когда на небе начинали мигать фонарики. Оставаясь один, Максимка тоже не скучал. Он, как и все работящие люди, не любил сидеть сложа руки, а занимался обычными хозяйственными делами. Около юрты всегда паслись одна-две хромоногие овцы, а он их подкармливал чем: нибудь вкусным: конфетами, например, или печеньем. Но овцы не очень любят сладкое. Вот соль им только давай…

Потом со Сторожем пас свою отару — из камешков. Или бегал, кувыркался с ним. Прыгать и кувыркаться Сторож готов с утра до вечера.

Приезжала бабушка. Они загоняли овец во дворик, расседлывали и отпускали на волю коня, шли к юрте. Сторож ложился у двери, удобно клал голову на лапы, закрывал глаза. А уши, стоящие торчком, все время были в движении — он ловил ими все звуки и шорохи. Если доносился какой-то посторонний, непривычный звук, открывал глаза, приподнимал голову…

Бабушка разжигала огонь в очаге и варила чай. Чаевничали неторопливо и долго. Спешить было некуда: осенние вечера длинные. Если рано ляжешь спать — к утру отлежишь бока.

После отъезда матери на учебу Максимка тосковал.

Заслышав гул авиационного мотора, он пулей вылетал из юрты и ждал, когда один самолет отвернет от других, снизится, сделает круг над их юртой. Но самолет больше не снижался и кругов не делал. Максимка возвращался в юрту.

— Мама скоро приедет? — спрашивал он бабушку.

— Теперь уже скоро, — успокаивала Максимку Цэрэнлхам. — Пройдет всего лишь одна осень и одна зима.

— Хочу к маме…

Чтобы отвлечь Максимку от дум о матери, старая Цэрэнлхам начинала что-нибудь рассказывать. В ее рассказах была правда и выдумка. Птицы и звери разговаривали человеческими голосами, смелые и добрые баторы всегда побеждали злых князей и лам, юноши и девушки превращались в красивых журавок или лебедей.

Укрывшись теплым козляком — большой шубой из козьих шкур, Максимка засыпал со счастливой думой о будущем: когда он вырастет большим, то станет смелым и добрым батором.

Как обычно, Цэрэнлхам заседлала коня и прежде, чем ехать за овцами велела Максимке приглядывать за двумя хромоножками. А если она задержится — из-под руки поглядела на небо, закрытое серой хмарью, — то хромоножек загнать. От юрты никуда далеко не уходить.

— Ладно, не уйду, — пообещал Максимка.

Проводив бабушку, он пошел на берег. Там стоял сказочный зверь, похожий на собаку. Почти целый день Максимка лепил его из глины.

Налетел порыв ветра, потом другой. Вода в Керулене зарябилась, по реке пробежала зябкая дрожь. Холодно стало и Максимке. Он попрыгал немножко — согрелся. Пошел по берегу вниз, туда, где столбы с натянутыми на них струнами-проводами перешагивали через реку и где паслись оставленные овцы.

Сегодня струны звонко пели. И столбы с белыми чашечками-стаканчиками наверху тоже, пели. И пение это — з-з-з-з — было каким-то сердитым и угрожающим.

Как-то летом Максимка спросил у матери, — для чего эти столбы и струны и куда они убегают. Мать объяснила так: люди, живущие далеко друг от друга, по этим струнам посылают телеграммы и разговаривают. Много раз потом ходил Максимка сюда, чтобы поглядеть, как по струнам от столба к столбу, от стаканчика к стаканчику поскачут телеграммы и слова. Только ни разу не довелось ему увидеть этого чуда. Решил, что телеграммы и слова скачут ночью, когда все люди и все птицы спят. Особенно птицы: коршуны да ласточки-стрижи. Они всегда дежурят по многу часов подряд. Коршуны сидят на столбах, а стрижи-ласточки, как бусы, лепятся по струнам. Не прорваться ни слову, ни телеграмме.

Не коршуны, так стрижи — цап-цап! — и расхватают.

Постоял Максимка немножко у гудящего столба, подумал, что сегодня, наверное, по струнам полетят сердитые слова и погнал хромоножек к юрте. Помогал гнать сам ветер: он усердно подталкивал в спину.

Загнал Максимка овечек, постоял около их дворика, раздумывая, что бы еще сделать, но ничего не придумал. Посмотрел на сопку Бат-Ула. Стало тоскливо! По степи целый день такой теплой, уютной и ласковой, ходуном заходил ветер. Максимке стало еще холодней, он зашел в юрту и крепко запер дверь.

Долго прислушивался, не едет ли бабушка. Не раз выглядывал. Но бабушки не было. Всю степь закрыла густая хмара. В воздухе появились белые мухи.

Ветер, сердясь, все сильнее колотил по юрте, словно какой-то великан, подгуляв, пробовал свои кулаки. Юрта качалась, деревянные решетчатые бока ее гнулись и жалобно скрипели. Через круг вверху стали залетать снежинки. Пушистые и холодные, они ложились на очаг и таяли, потому что очаг сохранял еще живое тепло.

Максимке было тоскливо и неуютно. Он подошел к двери, попытался открыть ее. Но в лицо и в-грудь ударил ледяной воздух и так сильно, что Максимка чуть не упал. Ему забило рот и нос, дышать стало трудно. Однако он не испугался. Сильнее надавил на дверь плечом. Дверь, рванувшись, широко распахнулась. Максимка шагнул через порог.

Ничего не видно кругом. Ветер кружил и бесновался. Он посвистывал и кашлял, словно простуженный верблюд.

А бабушки все не было.

Максимка вернулся в юрту. Подумал: «Хорошо бы разжечь огонь». Поискал спички — нс нашел. Он мог бы, пожалуй, высечь огонь огнивом-кресалом, но огнива не было. Бабушка всегда его носит с собой на поясе, в кожаном кисете с табаком.

Максимке захотелось спать. Он забрался на свою кровать и закутался в козляк. Скоро согрелся. За тонкими войлочными стенами юрты страшно, по-волчьи — у-у, у-у-у — выл буран. От этого воя холодело в животе. Максимка подумал о волках, которые нападали на смелого батора Гуро из одной бабушкиной сказки и о глиняном звере, который, ожив, спас Гуро. У Максимки теперь тоже есть глиняный зверь нохой, друг, значит. Но лучше, если бы рядом был Сторож.

Съежившись от страха в комочек, Максимка накрыл голову, а ноги затолкал в рукав шубы. Теперь стало теплее и жуткого воя не слышно…

Спал долго. Когда проснулся, в юрте было сумрачно, не поймешь: вечер ли еще тянулся, утро ли наступило. На очаге и вокруг него белым суметком горбился снег.

Бабушки в юрте не было. Постель на ее лежанке оставалась нетронутой. Максимка хотел было заплакать, но от холода так свело челюсти, что плакать сразу расхотелось. Он слез с кровати, быстро натянул на ноги теплые меховые гутулы, надел шубейку и начал прыгать — вверх-вниз, вверх-вниз…

Жалобно и призывно гавкнул Сторож. Максимка подбежал к двери, толкнул ее. Дверь не открылась. Нажал плечом посильнее — скрипнул снег, дверь подалась. Еще нажал — яркий белый свет ударил в глаза. Обрадованный Сторож кинул лапы на Максимкины плечи, повалил его. Длинным языком лизнул в нос и щеки. Побарахтавшись в снегу, Максимка поднялся.

Кругом расстилалась белая, укрытая снегом, степь — больно глядеть. И не было ни ветра, ни хмари. Кругом покой и тишина.

Максимка обхватил шею Сторожа, спросил, где же бабушка. Сторож, кажется, понял: он жалобно взвизгнул, в коричневых глазах его появилась печаль. Вильнув хвостом, Сторож бросился за юрту.

Бабушка вечером уехала к сопке Бат-Ула, Но сколько ни всматривался Максимка в ту сторону, ничего не увидел. До самой сопки степь была белая, ровная и гладкая, и па ней — ни коня, ни овечки, ни человека.

Перебираясь через тугие сугробы, наметенные ветром, Максимка пошел к дворику. Овцы-хромоножки лежали засыпанные снегом. Из снега торчали лишь поднятые головы. Блестящими глазами овцы глядели на Максимку, словно просили выручить их из беды.

— А ну, поднимайтесь, о-го-го! — что есть мочи крикнул Максимка, но ни одна не поднялась. Овцы только поворачивали свои узколобые головы и печально глядели на маленького хозяина. Жалобно блеяли: «Бе-бе».

Максимка перелез через изгородь и руками стал разбрасывать снег. Когда удалось поднять овец, сначала одну, потом другую, выгнал их из дворика на бесснежное место, за юрту.

И тут увидел, бабушку.

Вся покрытая куржаком, с черным задубевшим лицом, согнувшись в седле, она медленно приближалась к юрте и совсем не с той стороны, откуда ее ждал Максимка. Она ехала с верховьев Керулена. Лошадь едва брела, а за лошадью по следу, как усталые собачонки, брели две баранушки.

«Где же остальные, ведь их много было?» — подумал Максимка и кинулся навстречу бабушке. Но она какая-то странная была. Не улыбнулась, как всегда, ни одного слова не сказала Максимке, вроде бы даже не заметила его.

Лошадь подошла к юрте. И снова Максимке странным показалось, что бабушка не слезла с седла, а как-то сползла. Постояла немножко и, выставив руки вперед, растопырив их, как слепая, пошла к двери. Сделала шаг, другой, третий… Максимка открыл дверь. Бабушка кое-как добралась до лежанки и упала на нее.

— Бабушка! — стал трясти и дергать ее за рукав Максимка, но она не шевелилась, только один раз приоткрыла глаза и снова закрыла.

Максимка заплакал.

И тут послышался надрывный вой мотора. К ним кто-то ехал. Максимка выскочил за дверь.

К юрте приближалась машина. Вот она подкатила к самой двери. Из машины выскочил дедушка. Он сразу подхватил Максимку на руки, прижал его к себе.

— Ну, как вы тут? — громко спросил он. — Живы?

Максимка ничего не успел ответить. В темных и веселых дедушкиных глазах появился испуг. Крепкие руки ослабли. Дедушка опустил Максимку на землю, поглядел на трубу без привычного и зовущего голубого дымка, на четырех овечек, сиротливо стоявших возле дворика, на коня, свесившего понуро большую голову и мокрого ото лба до копыт, торопливо шагнул в юрту. За ним — шофер. Когда туда вошел Максимка, дедушка и шофер, сняв шапки, стояли над бабушкой. Она лежала прямая и спокойная.

У дедушки по лицу текли слезы. И он, такой большой и сильный, батор, не стыдился их. Закрыв лицо широкими ладонями, дедушка стал покачиваться. Максимка понял: бабушка умерла.

Долгое столетие прошумело над головой старой Цэрэнлхам. Свою многотрудную жизнь она закончила там, где заканчивали ее предки, в степи, в юрте.

Глава шестая

Как-то вечером, за чаем, Лодой сказал:

— Наверное, хватит вам задыхаться в пыльном городском воздухе. Не пора ли проветриться?

— До Халхин-Гола? — спросила Алтан-Цэцэг и выжидающе посмотрела на отца.

— Думаю, что гостю не бесполезно будет побывать на самом краю монгольской земли, известном после тридцать девятого года всему миру.

Я, конечно, не возражал. Более того, давно ждал этого предложения.

На шустром газике утром мы выехали из города. Желтое шоссе убегало сначала на северо-восток, чтобы чуть позднее повернуть строго на восток. Шоссе было настолько прямым, что, казалось, какой-то батор-великан из огромного лука пустил стрелу, и она, улетая, своим хвостом прочертила в степи бесконечную черту, которая стала затем дорогой.

Переехав Северный мост через Керулен, мы остановились и вышли из машины, чтобы попрощаться с городом и набрать воды. Отсюда город снова казался большим белым кораблем, плывущим в бушующее море, По берегу реки важно и величаво вышагивали тонконогие журавли. В глубоком и прозрачном небе, не взмахивая крыльями, кругами плавали белоголовые орланы. С востока, с синеющей гряды невысоких холмов, прилетел тугой и горячий ветер. В этой степи было такое раздолье и такой простор, что, казалось, одолевать его и жить в нем могут только богатыри.

К полудню солнце начало так поджаривать, что голубое небо поблекло. Стали появляться миражи, которые у меня, давно отвыкшего от этих чудес природы, вызывали странное ощущение. Видишь: дальний холм с легкостью пушинки отделился от земли и поплыл, качаясь на голубых упругих воздушных волнах. Подъезжаешь ближе, холм — сплошная каменная глыба — аккуратно садится на место. А то вдруг видишь речку или озеро. Потом все исчезает.

— Хочу пить, — сказал я.

Вода, взятая нами в Керулене, нагрелась и не утоляла жажды. К тому же ее надо было беречь для машины, которая то и дело начинала самоварить.

Алтан-Цэцэг сделала знак шоферу, и тот свернул с дороги. Сразу за «плавающим» холмом оказались юрты — стоянка чабанов.

Подъехали к крайней.

Гостеприимная хозяйка напоила зеленым чаем и сразу исчезла жажда.

— Халхин-Гол далеко? — спросил я хозяйку, когда Алтан-Цэцэг сидела уже в машине, поджидая меня.

Хозяйка посмотрела на наш газик-вездеход и ответила:

— Близко.

Ответила истинно по-монгольски: конь добрый — близко, конь худой — далеко. Но «близко» — я по опыту знал — понятие условное, оно только новичка может ввести в заблуждение, И сотня, и две километров здесь — не расстояние.

«А вот для пеших, — подумал я о солдатской службе, — это было расстояние. Да еще какое!»

Алтан-Цэцэг словно догадалась о моей мысли. Как только машина тронулась, она спросила:

— Вы помните наш неоконченный разговор?

— Помню, — неуверенно ответил я, лихорадочно роясь в мыслях.

— О дорогах Максима, — помогла Алтан-Цэцэг.

Я глазами показал на шофера, как бы спрашивая: «А удобно ли вести разговор при постороннем человеке?»

— Ничего, он — один из немногих, кто не знает русского языка.

После краткосрочных курсов Максиму присвоили звание младшего лейтенанта и назначили командиром взвода управления в одной из батарей. Потянулись напряженные дни, заполненные тренировкой орудийных расчетов. Вскоре, однако, Максим уехал на фронт. Где воевал, на каких направлениях — все скрывала полевая почта. Был только номер почты, откуда шли предельно краткие, как боевые донесения, письма Максима. В каждом письме-донесении совет и наказ: «Не жалейте времени на учебу. На фронте учиться будет поздно».

Только летом сорок второго он написал чуть подробнее и почти указал адрес. «Здесь такие же жаркие, как на родине у Катюши, степи, и так же горько пахнет полынью. Война продолжается, нам снова приходится отходить, но деремся отчаянно».

Рубеж, за который дрались, зашифровал очень прозрачно. «Встретил здесь своих бывших однополчан — Данилу, Олега, Николая» — по первым буквам Дон. Далее сообщал, что в тяжелых боях за высоту «Н» и  с ним случилась беда: в один и тот же день, в один и тот же раз совершил и подвиг и преступление.

Батарея, которой командовал Максим, оказалась отрезанной от своих войск, попала в окружение. Но она продолжала сражаться. Немцы дважды бросали самолеты, однако, не досчитавшись двух «лапотников» — пикирующих бомбардировщиков Ю—87 — налеты прекратили. Была отбита и танковая атака. На поле боя запылали три свечи.

На батарее кончились боеприпасы и, не находя другого выхода, Максим приказал подорвать уцелевшие пушки, разбить приборы и прорываться к своим. Ночью повел батарейцев на прорыв. Это был яростный штыковой и гранатный бой. Патроны у Максима кончились. Перехватив винтовку за ствол, он орудовал ею, как палицей.

Прорыв удался. Максима вызвал командир корпуса.

Уважающий дерзкую отвагу, генерал, ни слова не говоря, снял со своей груди орден Красной Звезды и привинтил к гимнастерке Максима. И сказал:

— Ты, пожалуй, не Соколенок теперь, а настоящий Сокол. Хвалю за доблесть и мужество.

Но тут же посуровел:

— За потерю пушек накажу, как за преступление.

— Но…

— Никаких «но». Приказ Сталина — «Ни шагу назад» — знаешь? Ставил подпись под ним? Пойдешь командиром взвода управления до получения новой материальной части…

Погиб Максим командиром батареи глубокой осенью сорок второго в Сталинграде. Батарея оказалась в боевых порядках пехоты. Кроме воздушных атак, приходилось отбивать танковые. Максим Соколенок не умел и не хотел «кланяться» вражеским снарядам. И однажды, когда возле батарейного командного пункта разорвалась мина, разведчики, прибористы и дальномерщики увидели, как их командир медленно опускается на землю…

Алтан-Цэцэг выслушала мой рассказ о Максиме спокойно: годы, видимо, приглушили боль, залечили ее. Недаром же говорят, что время лучший лекарь. Когда я сказал о том, что Максим погиб в Сталинграде, мне показалось, что по ее лицу скользнула тень удовлетворения, что ли. Меня это покоробило.

— Не огорчайтесь, — тихо сказала Алтан-Цэцэг, до сих пор я не была убеждена, что Максим погиб в Сталинграде, только лишь предполагала. Теперь я… спокойна.

Я пожал плечами.

— Не огорчайтесь, — снова повторила Алтан-Цэцэг, — и простите меня… Не о том говорю… Мы с сыном давно собираемся съездить в тот город на Волге, чтобы поклониться праху Максима. Исполнить долг памяти… И поэтому надо было знать точно…

Мы надолго замолчали. Каждый думал о своем. Я смотрел на бегущую под колесами дорогу, на степь. Под колесами монотонно шуршала щебенка. В открытые боковые окна били упругие струи все еще не остывающего воздуха. Хотя день начинал клониться к вечеру, в машине по-прежнему было жарко. Резко пахло железом, горючим, полевыми травами.

Услышал глубокий и протяжный вздох. Обернулся. Увидел сомкнутые ресницы Алтан-Цэцэг: мою спутницу сморила жара и дорожная усталость. Сильно качнуло машину не то выбоина на дороге попалась, не то за-несло на повороте. Вместе с машиной качнулась и Алтан-Цэцэг. Но она не проснулась. Только вздрогнули длинные ресницы, и голова ее упала на мое плечо. Приоткрыв припухшие губы, как это случается со спящими детьми, Алтан-Цэцэг ровно и спокойно задышала. Шофер показал мне знаком: «Вы тоже вздремните».

Машина, пофыркивая, как усталая лошадь, катилась по, желтой дороге. Мне ни спать, ни дремать не хотелось. Я поглядывал то вперед, боясь пропустить что-нибудь интересное для себя, то в боковые окна на равнину, залитую предвечерним синеватым светом. В голову лезли воспоминания.

Скоро стали зажигаться крупные степные звезды. Шофер включил фары. Свет их бил далеко вперед, высвечивая свой путь.

В стороне от дороги тракторы, похожие на больших черных жуков, распахивали вековечную целину. И сейчас, глубоким вечером, механизаторы не прекращали работы. А совсем еще недавно монголы, не занимались хлебопашеством.

На Халхин-Гол приехали поздно. Густая темень не давала возможности разглядеть поселок, который был Центральной усадьбой сельскохозяйственного объединения «Дружба» и в котором размещался участок Халхингольской научной сельскохозяйственной станции. Здесь меня ждала уютная комната в маленькой гостинице, а Алтан-Цэцэг — ее квартира.

Основные учреждения научной станции, научные работники ее, завершив здесь цикл экспериментальных и опытнических работ, с половины шестидесятых годов стали перебираться выше по долине Халхин-Гола, на Хамардабу, которая стала главной базой. В поселке же оставалась лишь небольшая часть хозяйства — плодовый сад, опытный участок под зерновые культуры и ферма высокопородного крупного рогатого скота. Осталась и часть. научных работников. Среди них — Алтан-Цэцэг.

После окончания университета Алтан-Цэцэг предлагали остаться при кафедре. Особенно усердно за нее хлопотал декан кафедры, один из немногих в до время кандидатов наук. Выпускник Тимирязевской академии и ее аспирант, человек, увлеченный наукой до одержимости, он приметил в этой красивой, вдумчивой и способной студентке умение систематизировать явления и находить связи между ними, умение логически мыслить, сопоставлять факты, обобщать, экспериментировать.

— Дорогая Алтан, у вас научное мышление и призвание исследователя.

— Вы правы, дарга Шагдасурэн, — с усмешкой отвечала Алтан-Цэцэг, — еще в детстве я допытывалась у бабушки, почему, скажем, растет трава, почему верблюжью колючку не едят коровы и овцы, и страшно огорчалась, когда не получала «научных» ответов на свои — вопросы.

— На бритом и тощем лице Шагдасурэна выступали красные пятна. Он снимал очки и, смыкая створочки глаз, недоуменно спрашивал: — Вы смеетесь, Алтан-Цэцэг?

— Нет, не смеюсь, дарга Шагдасурэн, — оставляя шутливый тон, отвечала Алтан-Цэцэг. — Мне приятно от вас слышать о научном мышлении и призвании исследователя, только готовилась я к практической работе. К тому же у меня нет ни педагогических знаний, ни способностей. А без этого…

— Русские говорят, — не давая досказать, перебил Шагдасурэн, — не боги горшки обжигают.

— Лучше, если свое дело будут делать все-таки боги.

Шагдасурэн был настойчив. И Алтан-Цэцэг его понимала. Давно уже поговаривали — слухами, как известно, земля полнится — что сельскохозяйственный факультет отпочкуется от университета и вот-вот начнет развертываться в самостоятельный институт. А для него нужны научные и преподавательские кадры и, прежде всего, свои, национальные. Где их брать? Конечно, в самом университете из наиболее подготовленных и способных выпускников.

Особую настойчивость и усердие в хлопотах, как догадывалась Алтан-Цэцэг, декан проявлял еще и потому, что у него к ее персоне в последнее время появился не только научный интерес. Но до крайности стеснительный и конфузливый, он не осмеливался и заикнуться о своих чувствах. Впрочем, вопрос этот глубоко интимный, и о нем обе «высокодоговаривающиеся стороны» деликатно умалчивали.

Словом, предложение было лестным. Однако Алтан-Цэцэг его не приняла. Она и сама себе в то время не могла ответить — почему. Не было педагогических знаний? Но знания — дело наживное. Нет способностей? Но, будучи студенткой третьего курса она прочитала в родном техникуме несколько лекций о новых открытиях в зоотехнической науке. Ребята аплодисментами провожали ее. Директор, побывав на двух лекциях, сказал: — Закончишь университет — приходи к нам. Нужен завуч.

Говорят, трудно степняку привыкать к большому городу с его душным и пыльным воздухом, суетливостью и толкотней на улицах и в магазинах. Но Алтан-Цэцэг нравилась суматошная городская жизнь. Нравилась благоустроенная квартира, она любила ходить в театры, в библиотеки. В городе она не тосковала ни по широким степным просторам с их розовыми долгими закатами, обещающими устойчивую ветреную погоду, ни по неторопливому, как у степных речек, течению жизни.

И все-таки она отказалась остаться в городе. Позднее поняла — почему. Ее неудержимо тянуло дело — живое, хлопотное, любимое. То дело, которое она начинала и которое стало ее жизнью. Когда-то еще в техникуме, размышляя о жизни, Алтан-Цэцэг записала в своем дневнике: «Дороги юности, куда они ведут и куда приведут?» И ответила: «К солнцу!» Красивые, высокие слова. Когда говоришь, пишешь, думаешь о чем-то высоком и благородном, то и слова должны быть соответственные. Вялыми, дряблыми и бескрылыми словами высокую мысль не выразишь.

Работая в «Дружбе», Алтан-Цэцэг немногое успела сделать. Но едва ли смогла бы сделать больше в ту трудную военную пору. У нее тогда не хватало ни знаний, ни опыта. Однако это нисколько ее не смущало. У юности — и она это прекрасно понимала — есть свои преимущества: желание все узнать и уверенность в своих силах.

После окончания первого курса-летом, Алтан-Цэцэг снова побывала в «Дружбе». Ехала туда с нескрываемой тревогой: в ее памяти были еще свежи трагические события прошедшей зимы. Казалось, все случившееся тогда — смерть Ванчарая, страшная болезнь, занесенная с той стороны, гибель скота — надломит людей и надолго затемнит их жизнь. Этого не случилось. Горе не согнуло, оно сблизило и закалило их, как огонь и вода закаляют металл.

Приятной была тогда встреча с молодыми специалистами, сменившими ее.

Председатель Самбу угадал: птенцы-желторотики оказались упрямым народцем. Позднее до Алтан-Цэцэг доходили вести, что сразу после войны по настоянию зоотехника Хандху и ветеринара Дуламжав объединение приобрело несколько алтайских мериносов и быка-производителя белоголовой казахстанской породы. Молодые специалисты совместно с животноводами начали работу по улучшению породности скота. К Алтан-Цэцэг ребята обратились с просьбой прислать литературу…

Вот туда-то, где наука шагала в обнимку с практикой, и тянулась Алтан-Цэцэг после окончания университета.

— Значит, окончательно и бесповоротно вы решили вернуться к прошлому? — с грустью спрашивал Шагдасурэн, прощаясь с Алтан-Цэцэг. — Очень жаль, что наука потеряла способного человека.

Нет, не прав был молодой ученый. Алтан-Цэцэг совсем не тянулась к прошлому, хотя оно было для нее дорогим.

— Не возвращаюсь к прошлому, а еду к будущему, — сказала она своему учителю и наставнику и, вспомнив давнишнюю дневниковую запись, блеснула своей белозубой улыбкой. — К Солнцу еду!

— Хорошо, если так…

В управлении сельского хозяйства Восточного аймака, куда Алтан-Цэцэг явилась с направлением, ее встретил Самбу, в недалеком прошлом председатель объединения «Дружба», а ныне начальник управления.

Приезду Алтан он обрадовался.

— О, ученый зоотехник! — воскликнул Самбу и сразу же, с места в карьер, предложил должность. — Будешь работать здесь, Алтан, в управлении. Держу для тебя место главного!

— А если здесь я не хочу работать?

— Что? — от изумления у Самбу расширились глаза и дернулся шрам, пролегающей через всю щеку. Он жестко глянул на Алтан-Цэцэг, нетерпеливо побарабанил пальцами по столу. Наконец, резко и в то же время как-то растерянно, бросил:

— Ты того… не переучилась, брат?

Алтан-Цэцэг засмеялась: Самбу до сих пор не бросил смешной привычки всех называть словом «брат».

— Или должность главного зоотехника не устраивает?

— Не устраивает. — чистосердечно призналась Алтан-Цэцэг.

— Что же устраивает? Куда ты хочешь?

— В «Дружбу».

— Так и знал. «Дружба» тебя, видать, приворожила. И не только тебя. Во сне ее часто вижу…

— Кого во сне видите? — будто не поняв, о чем идет речь, спросила Алтан-Цэцэг. Она давно знала, что Самбу не равнодушен к Цогзолме. С виду грубоватый и резкий, он был до удивления робким в делах сердечных. Человек далеко уже не юный, он страшно боялся оказаться в положении лошади, которую наездник берет под узцы и во всем подчиняет себе.

Самбу погрозил пальцем и засмеялся:

— Понял намек. Цогзолма, ну и я, конечно, просим тебя сегодня вечером быть нашей гостьей.

— Вы — уже?..

— Да, мы — уже, — засмеялся, в ответ Самбу и непритворно вздохнул:

— Зоотехник в «Дружбу» действительно нужен. Хандху теперь председательствует. Хоть и молодой, но толковый мужик. И настойчивый, как черт. Работать с ним интересно.

— Спасибо, товарищ Самбу! — взволнованно сказала Алтан-Цэцэг.

— Постой, постой… Ты же понимаешь, брат, что послать в объединение зоотехника с университетским образованием для нас пока непозволительная роскошь. Ты здесь нужна: или в управлении, или в сельхозтехникуме. Директор техникума во всех руководящих органах пороги обил…

Ребром ладони начальник управления резко провел по горлу:

— Вот как нужна!

Поглядел на Алтан-Цэцэг хитрыми глазами, спросил:

— Слышал я, что тебя там в науку приглашали?

«И здесь уже известно», — усмехнулась Алтан-Цэцэг, но ничего не ответила.

Приняв ее молчание за согласие, Самбу поднялся и, хлопнув ладонью по бумагам, в беспорядке раскиданным по столу, воскликнул:

— Ох, и дела скоро у нас начнутся — небу жарко станет!

Быстрыми маленькими шажками Самбу подбежал к стене, на которой висела большая географическая карта Монголии, утыканная красными, зелеными и синими флажками. Флажки погуще теснились вокруг столицы, а на востоке и юге страны сидели отдельными гнездами. В войну такими картами пользовались для обозначения линии фронта.

Показывая пальцем сначала на одну группу. флажков, затем на другую и на третью, Самбу заговорил горячо и страстно, будто профессор, увлеченный своей лекцией:

— Смотри, Алтан: здесь созданы государственные хозяйства — госхозы, тут сельскохозяйственные объединения, а это МЖС — машинно-животноводческие станции. Пока их немного. Но если мы крепко потрудимся, то создадим новую экономическую систему аратской Монголии. Социалистическую систему. Условия для кооперирования теперь вполне созрели. И опыт кое-какой накоплен…

Самбу взял в руки ленинский томик, договорил: — Все идет так, как советовал когда-то нам, монголам, Ленин.

Постоял, как бы прислушиваясь к себе, помолчал. Потом поглядел на Алтан-Цэцэг и тихо спросил:

— Ну, как?

— Хорошо, — похвалила Алтан-Цэцэг и подумала о партийном комитете, который, видимо, всерьез занялся теоретической учебой кадров. Самбу заговорил словами отца.

— С назначением — как? — резко спросил Самбу.

— В «Дружбу» прошусь.

Алтан-Цэцэг думала, что начальник управления рассердится, а он вдруг рассмеялся и сказал:

— Я так и думал. Для ученого зоотехника на Халхин-Голе — простор необыкновенный. Осваивать надо этот благодатный край. А вот с чего начинать и как осваивать, должны подсказать ученые люди.

Об освоении Халхингольской долины Самбу думает уже давно. Алтан-Цэцэг вспомнила военную зиму и один, разговор. Был вечер. В степи догорала багровая заря. В юрте курился душистый и кисловатый дымок, они с Тулгой молча сидели у очага, грелись — Алтан-Цэцэг только что вернулась с пастбища и в дороге замерзла до овечьей дрожи. Услышали цокот копыт. Кто-то подошел к юрте и в нерешительности остановился. Тулга крикнула:

— Кто там обтаптывает нас? Входите!

Через открытую дверь ворвался плотный клубок белого морозного пара, расплылся по земляному пазу и тут же растаял. В юрту, переступив порожек, вошел председатель Самбу в теплом дэли и в мохнатой шапке, молча принял пиалу с горячим чаем и присел па корточки у очага. Выпив чай, сказал:

— Заря долго горит. Ветер завтра будет.

Помолчал. Принял вторую пиалу с чаем.

— Я поеду к табунщикам, а тебе бы, Алтан, к чабанам съездить надо.

В ту зиму, начиная с осени, по степи усиленно полз ядовитый слушок, будто вот-вот нападут японцы. Не скрывая тревоги, Тулга спросила об этом Самбу.

Самбу не ответил. Он думал о чем-то своем. Собираясь уходить, вздохнул:

— Степь пропадает.

Алтан-Цэцэг поразил тогда этот горестный вздох: «Степь пропадает!». Сколько в нем было боли!

Весной тысяча девятьсот тридцать девятого года, когда начались боевые действия на Халхин-Голе, правительство республики обратилось к населению с просьбой уйти из района военных действий в глубь страны и увести скот, С одной войной покончили — началась другая, Великая Отечественная. Она могла заполыхать и на востоке, и здесь, в этих степях. За чертой государственной границы стоял враг. В любой момент могли заговорить пушки. Но они молчали, потому что с этой стороны врагу противостояла другая сила. Но только в тысяча девятьсот сорок пятом угроза была снята.

«Степь пропадает…» Председатель думал тогда о богатствах, какие могла дать эта степь… И Алтан-Цэцэг думала о них в долгие университетские годы. Вот почему она рвалась на Халхин-Гол. И была рада и признательна Самбу, что он ее поддерживает.

Она понимали: для освоении долины Халхин-Гола потребуются огромные силы и средства. Но богатеющая страна все это найдет, если… если будет убеждена в целесообразности. А убедить должна наука.

— Значит, в «Дружбу?» — хлопнул ладонью по столу начальник управления Самбу.

— В «Дружбу!» — твердо ответила Алтан-Цэцэг.

— Упрямый парод, эти ученые люди… Ну что ж, пусть несут тебя, брат, крылья орлицы. А вечером, — напомнил Самбу, — ждем тебя в гости.

И мягко, шутливо добавил:

— По секрету: Цогзолма страшно тоскует но Халхин-Голу. Не смани, пожалуйста…

— А вот и сманю, — задиристо и озорно воскликнула Алтан-Цэцэг,

— Беи семьи меня оставишь, — непритворно вздохнул Самбу.

Глаза Алтан вдруг построжали. Казалось, совсем беспричинно ей стадо тоскливо. Она заторопилась уйти.

Глава седьмая

Непостижимо высокое и чистое небо отдавало пронзительной синью. Из-за отрогов Большого Хингана вставало большое и яркое солнце. Оно щедро заливало степь и золотыми нитями прошивало поселок. С берега Халхин-Гола невидимо струился и тек сладкий вишнево-яблоневый аромат. К нему примешивался горьковатый запах полыни и парного духовитого молока, В ранней рани начали выстукивать свою бесконечную и непонятную мелодию кузнечики. Над поселком повис жаворонок. На маленьких трепыхающихся крылышках он поднимал ввысь песню радости и труда. Звонким, чистыми переливчатым голосом он словно бы будил людей: «Вставайте, друзья, новый день настал».

Однако людей не надо было будить. Они поднялись вместе с солнцем и приступили к своим делам.

Вот зацокали копыта и в степь ускакал всадник. Пропылил на краснобокой и большеглазой «Яве» механизатор.

Звонко, разноголосо начали перебраниваться молотки кузнецов.

Прошли, скорее, пожалуй, проплыли верблюды на пастбище.

За верблюдами, на неказистой мохноногой лошадке ехал парнишка. Он, как котенок, жмурился от яркого солнца. Рядом с лошадкой, привычно и бесшумно ступающей нековаными копытами, полз длинный ременный бич, конец которого распустился и был похож на хвостик тушкана-попрыгунчика.

Выехав за околицу, парнишка сполз с лошади, снял уздечку, похлопал своего мохноногого друга по мягкой и теплой шее. Когда лошадь отошла, парнишка крутанул над головой бич. Раздался щелчок, похожий на пистолетный выстрел. Лошадь вздрогнула и со всех ног кинулась в степь.

— Гуляй! — донесся звонкий голос мальчишки.

Пришла Алтан-Цэцэг, свежая и радостная. Вид у нее был такой, словно это она принесла и яркое солнце, и зеленые травы, и песню жаворонка, и запахи утра.

— Вы помните сны юности? — вдруг спросила она.

Ее вопрос озадачил меня. Но я все-таки попытался ответить.

— Страшные — помню. Ты убегаешь от зверя, а ноги не повинуются. Вот-вот подкосятся, и тебя настигнет этот зверь. Ты уже слышишь его дыхание за спиной и клацанье зубов… Просыпаешься в жутком страхе.

— В юности чаще бывают красивые сны, — возразила Алтан-Цэцэг. В- Скажем, человек, подобно птице, вдруг взмывает над землей и устремляется в голубую поднебесную высь… Его качают упругие воздушные волны, и от этого немножко кружится голова и сладостно замирает сердце.

— Во время таких снов, — продолжил я, — человек растет. Так мне говорила мама. И радовалась, если они были — часты.

— Но мне расти уже поздновато, — рассмеялась Алтан-Цэцэг, — а вот полетать журавкой где-то под облаками, поразговаривать с самим Солнцем о жизни и еще кое о чем приятно.

— Хотел бы я подслушать этот космический разговор…

Алтан-Цэцэг подняла палец и шутливо погрозила мне.

— Давайте лучше займемся земными делами.

Земные дела начались со знакомства с поселком. Ровными рядами стоят аккуратные домики с большими глазами-окнами. Под окнами полтинниками серебрится и целуется с ветром листва молодых топольков.

В центре поселка два самых видных здания — клуб и школа. В просторном клубе — «городской» зал со сценой, комната боевой и трудовой славы, радиоузел, библиотека.

Когда-то школой здесь служила юрта, потом небольшой домик, в котором обучалось с полсотни ребят. Теперь построено новое светлое здание. В нем учится свыше двухсот учеников. При школе есть интернат для детей тех, кто живет в степи.

От школы бежит новая улица из свежерубленых домов, пахнущих сосной: больница, столовая, детский садик, магазин, пекарня. На краю — электростанция.

За электростанцией — другие производственные постройки. Гараж, склады для кормов, овощехранилище, водокачка.

Еще дальше — механизированная животноводческая ферма.

Все новое, прочное, со вкусом построенное.

На берегу Халхин-Гола, за живой тополиной стеной-изгородью, на многих гектарах раскинулся сад — яблони, вишни, черешня… А на далеких производственных участках — в этот день мы побывали и там. И добротные кошары. На некоторых чабанских стоянках пробурены артезианские скважины.

— Сроду таких чудес в степи не бывало, — сказал нам старый знаменитый чабан Дамдинсурэн. А он-то уж-знает, ему идет седьмой десяток лет и седьмой десяток он живет в этой степи. Родившись в год Зайца, он все молодые годы, как заяц, прыгал в своей батрацкой нужде. И, может, так бы и продолжал прыгать, если бы не революция.

На стоянке Дамдинсурэна мы познакомились с председателем Хандху. Пропыленный с головы до пят, он приехал на мотоцикле. По тому, как были забрызганы ошметками грязи и мотоцикл, и «всадник», было видно, что путь они проделали немалый.

Мотоциклист сбросил плащ, встряхнул берет, скорым шагом подошел к нам.

— О, дорогие гости! — воскликнул он, и его продубленное ветрами лицо засветилось улыбкой. — Рад познакомиться.

Не более как через полчаса мне показалось, что этого скуластого, общительного, с умными глазами, человека я знаю давным-давно. Нам не надо было мучительно искать, как часто ищут незнакомые люди, тему для разговора. Хандху засыпал меня вопросами о жизни колхозов и совхозов Читинской области, в которых ему доводилось бывать. Его интересовало буквально все: и какой ожидается урожай, и применение биостимуляторов в животноводстве и какая доильная установка — «елочка» или «карусель» производительней, и новые машины на полях, и чем отличаются народные театры от обычных клубных драмкружков, и как организован механизаторский всеобуч, и что дают комплексные чабанские механизированные бригады, и какая литература выпускается для животноводов, и организация районных школ передового опыта, и порядок начисления дополнительной оплаты и, наконец, здоровье его знакомых.

Я понимал: мои дилетантские ответы на многие вопросы его не удовлетворяли, но он был снисходителен. Что делать не со специалистом разговаривал. Но и специалист, пожалуй, не ответил бы на все вопросы — слишком они разнообразны.

Потом мы сидели в юрте у Дамдинсурэна, пили кумыс и беседовали о космических полетах, о тревожных событиях в неспокойном мире. Из радиоприемника тихо лилась задумчивая мелодия. Интересно это: если глянуть снаружи — стоит себе в степи юрта, одно из самых древних жилищ человека, а в ней говорят о помощи Вьетнаму, о звездных кораблях и слушают симфонию Чайковского. Прав Дамдинсурэн — «сроду таких чудес в степи не бывало». Мир теперь не кончается вон за той грядой невысоких холмов, изнывающих под жарким полуденным солнцем, он бесконечно расширился.

Покинув гостеприимного хозяина, мы вместе с председателем поехали по полям и фермам. Мотоцикл председатель оставил у Дамдинсурэна, попросив, чтобы сын чабана пригнал его на центральную усадьбу.

Зеленым жуком наша машина бежала по необъятным просторам. Где они начинались, эти степные просторы, и где они кончались, — только орлам, парящим в знойной тишине, наверное, было известно. Я высказал мысль, что гостеприимство и душевная широта монголов — от этой вот неохватной шири. Молчаливая неторопливость, невозмутимое спокойствие — тоже от нее.

— Да, это, пожалуй, так, — согласился председатель Хандху.

— Так-то оно так, — отозвалась Алтан-Цэцэг, — только некоторые черты нашего национального характера стали приходить в несоответствие, больше того, в противоречие с развитием производительных сил, с быстрым темпом и ритмом жизни. Особенно это заметно в промышленности.

— Что вы имеете в виду? — несколько удивленно и озадаченно спросил Хандху. — Какие именно черты?

Заинтересовался и я.

— Неторопливость, медлительность. Посудите сами, — с горячностью продолжала Алтан-Цэцэг. — идут, пощипывают травку овцы или коровы. За ними неторопливо движется на лошадке пастух. Спешить ему некуда. Он всю жизнь при скоте, как и его отец, дед и прадед. Долгими веками вырабатывались черты медлительности, спокойствия, неспешности степняка-скотовода. Прошу не путать с неповоротливостью. Но вот появилась машина, завод, фабрика, шахта. Они требуют к себе иного отношения, чем овечка, они диктуют новый ритм труда и жизни. Время, технический прогресс принесли с собой новые скорости, к которым степняку надо привыкать, осваивать их. А это, согласитесь, непросто.

— Но и на старых скоростях вы, например, успели сделать немало, — улыбнулся Хандху. — Дай бог каждому…

Алтан-Цэцэг сухо сказала:

— За похвалу — спасибо. Только неприлично хвалить человека в глаза, как хвалят победителя на конных скачках. Или очень хочется заслужить ответную похвалу? Могу вознести до небес молодого и…

— С той высоты страшно падать, — шуткой ответил Хандху, — ушибешься.

Оба рассмеялись. Размолвка не переросла в ссору, и о ней сразу же забыли.

Я подумал, что у них в характере много общего. Они были не то, чтобы упрямы, скорее настойчивы и неуступчивы. Таких не заставишь петь на чужой лад, если они хотят петь по-своему и если считают, что правы.

Председатель сказал:

— Сегодня мы не объедем и половины земель нашего объединения.. — И стал рассказывать, как в пятидесятые годы хозяйство артели набирало и копило силы, а, накопив их, сделало сильный рывок вперед. — Сейчас мы имеём около шестидесяти тысяч голов скота — овец, коров, лошадей, верблюдов.

Много это или мало? Цифры, не сравниваемые с другими — не говорящие, молчаливые цифры. Председатель Хандху это понимал.

— Объединение «Галут» из нашего аймака по количеству скота перевалило стотысячный рубеж, — сообщил он и без всякого выражения добавил: — Вообще-то и «Дружба» может иметь сто тысяч, не меньше, но стоит ли иметь? Вот в чем вопрос.

— Почему же не стоит?

— Идем несколько иным путем, — председатель значительно поглядел на Алтан-Цэцэг, но та или не заметила этого взгляда, или не хотела вступать в разговор, размышляя о чем-то своем. Председатель продолжал: — Мы ведем работу по улучшению стада овец и коров. На фермах у нас коровы белоголовой Казахстанской породы, большинство отар — тонкорунные и полутонкорунные. Работу по обновлению стада в широком размахе начинала Алтан-Цэцэг…

Председатель с опаской покосился на нее, но та снова промолчала.

— Доходы от животноводства получаем ничуть не меньше, чем «Галут»… По нашей артельной пятилетке предусматривается увеличение поголовья скота, но главный упор мы делаем на строительство животноводческих помещений, механизацию труда животноводов и создание прочной кормовой базы. Мы стремимся обезопасить себя от действия стихий. Думаем, что выбранный нами путь — наиболее верный. Но за него пришлось крепко повоевать…

Хандху остановился, ожидая, не скажет ли чего Алтан-Цэцэг, но она и на этот раз промолчала.

Председатель кивнул:

— Алтан-Цэцэг и еще кое-кто долгое время партийные выговоры носили… Однако нажиму — «Давай головы, давай хвосты!» — не поддались.

В этот день мы побывали на фермах и чабанских стоянках, на пшеничных полях, на пункте искусственного осеменения скота, похожем на институтскую лабораторию, на механизированных стригальных пунктах, на: маленьком маслозаводе и в саду. Но куда бы мы ни приезжали, почти ко всему была как-то причастна Алтан-Цэцэг. И председатель, рассказывая, не забывал подчеркнуть ее причастность, только старался делать это так, чтобы она не обиделась. С председательских уст то и дело слетали фразы:

— Это начинала она…

— Так посоветовала нам Алтан…

— Это сделано по ее инициативе…

Но Алтан-Цэцэг все-таки обиделась. Это произошло в саду. Председатель Хандху показал на крепкое дерево с тяжелыми гроздьями наливающихся плодов и сказал, что все в поселке эту яблоню называют «Золотым цветком». По секрету добавил:

— И еще ее называют «Катюшей»…

Секрета не получилось. Алтан-Цэцэг услышала. Просверлив председателя жгучим взглядом, она — резко сказала:

— Щенок у матери учится лаять, а вы у кого научились, Хандху?

Хандху сначала хотел погасить ее гнев шуткой, ответив пословицей, что у труженика заняты руки, а у него, как у всякого болтуна, занят язык. Но Алтан-Цэцэг шутки не приняла.

— Уши устали слушать ваши ёрольчи, — раздраженно сказала она.

Теперь обиделся Хандху.

— При чем тут ёрольчи? — темнея лицом, вскипел председатель, — Ну, скажите, Алтан: разве не вы работали и продолжаете работать над выведением тонкорунной монгольской овцы? Не ваши ли это слова: монголку надо одеть в забайкальскую шубу?

— Но это же вместе с вами, Дамдинсурэном и другими. Зачем же одной приписывать?

Председатель прищурился, тонко сжал губы. Он не скрывал, даже нарочито показывал, что незаслуженно оскорблен за его же добрые слова. Даже отошел от Алтан-Цэцэг.

— А сад, в котором мы стоим, разве не с вашей одной-единственной, вот с этой яблоньки начинался?

Алтан-Цэцэг ничего не ответила.

— А не вы ли, — наступал Хандху, — обращались с письмом в ЦК партии, в котором доказывали необходимость широких научных исследований на Халхин-Голе?

Случись такой разговор в другое время, без постороннего, они бы, наверное, крепко поспорили, но сейчас не могли ни спорить, ни ссориться. И это первой поняла Алтан-Цэцэг.

— Хандху, — тихо и мягко сказала она, явно стараясь погасить ненужную вспышку, — мне кажется, что вы решили показать нашему гостю национальный характер. Остыньте, пожалуйста…

— Ладно, остыну, — сразу согласился председатель и рассмеялся. Смех его показывал, что, хоть и виновата перед ним Алтан-Цэцэг, он готов забыть и никогда не вспоминать эту маленькую обиду.

— Но и я свои слова о собачьем лае беру обратно, — и Алтан-Цэцэг попыталась улыбнуться. Только улыбка не смогла скрыть неловкости.

Вечером мы с Алтан-Цэцэг были в гостях у старого Жамбала с Авирмид. Они по-прежнему жили в юрте, которая стояла на самой окраине поселка. Непривычные четыре угла и их пугали.

Дверь в юрту была распахнута настежь. В нее заглядывал круторогий месяц. Где-то недалеко вкусно хрумкали росную траву лошади. Вечерний воздух хмелил своей свежестью и крепким настоем остывающей земли.

На комоде стояла фотография пожилой русской женщины с юношей монголом. Нетрудно было догадаться, что это врач Лидия Сергеевна Леднева с Очирбатом-Ледневым, когда-то спасенным ею.

— Сын нынче закончил медицинский институт, — с гордостью сказал Жамбал, глядя на фотографию. — Доктором стал, как и хотела русская мать, хирургом. Направление получил в Дархан.

Жамбал рассказал, что Очирбат прошлым летом целый месяц гостил в Иркутске у Лидии Сергеевны. Там и фотографировались.

Засиделись мы у Жамбала допоздна. Гостеприимные хозяева никак не хотели отпускать. То рассказывали о сыне, то начинали говорить о русской матери, от которой почему-то долго нет писем, то показывали фотографии. И снова вспомнили о первых днях научной сельскохозяйственной станции и о письме Алтан-Цэцэг в Центральный Комитет МНРП.

Глава восьмая

Прощаясь с деканом университетской кафедры Шагдасурэном, Алтан-Цэцэг дерзко заявила: «К Солнцу еду!». Заявление было нескромным, хвастливым, о чем позднее Алтан-Цэцэг вспоминала с горечью и стыдом. «Ветреная девчонка! — упрекала себя. — Хвастунья!»

Нет, тогда она совсем не предполагала, что всерьез придется заниматься наукой, что сама жизнь и обстановка потребуют от нее этого. Уезжая из столицы, думала лишь о практических делах, хотя где-то в глубине души жило убеждение: а какие практические дела могут быть успешными без научных обоснований, без теоретической базы?

«Степь пропадает», — когда-то сказал Самбу, и в его словах она услышала столько горечи, что ей показалось, будто она виновата в этом, будто ее упрекает Самбу.

За работу в «Дружбе» Алтан-Цэцэг взялась с жаром. В ее душе жила та безмятежная радость весны и цветения, когда кажется, что снова вернулась юность с ее кипучей энергией и избытком сил. Но если в ранней юности, сразу после окончания техникума, Алтан-Цэцэг, как и другие ее сверстники, не знала толком, на что и как употребить бьющие через край силы и порой расходовала их попусту, то теперь было совсем другое, теперь она знала, что надо делать и как делать, какая польза будет от ее дел. Так, наверное, приходит к человеку то, что в народе зовется зрелостью.

Счастливая, благословенная эта пора — зрелость. Только вот приходит она к людям в разное время. А к иным и совсем не приходит. Пройдет горемыка по земле, покоптит небо и уйдет в небытие, не оставив ни следа за собой, ни памяти о себе. Проживет, как свечной огарок, как сырая головешка, от которой ни тепла, ни яркого света, только дым…

Не месяц, не два — годы понадобились Алтан-Цэцэг для того, чтобы проверить предположение Максима: в этом суровом краю должны расти и созревать пшеница и овес, кукуруза и картофель, здесь можно разводить плодовые сады. Выполняя свое главное дело — зоотехния отнимала много сил и времени — она выкраивала часы на изучение почв, на метеорологические наблюдения (школьников к этому подключила), на опыты, которые закладывала на участке в пятачок.

Факты — упрямая вещь, и они казались довольно любопытными. Почвы — супесчаные, каштановые, лёссовые — вполне пригодны для земледелия. Времени для развития растений достаточно и даже на две-три недели больше, чем в других районах страны. Общее количество осадков тоже достаточное, правда, на весну их приходится мало…

В записке, которую послала в аймачный партийный комитет и в Министерство сельского хозяйства республики, доказывала не только возможность земледелия, но и необходимость его, как базы для дальнейшего развития животноводства.

«Прихалхинголье, — писала в выводах, — может и должно стать главной животноводческой фермой страны и ее житницей». Понимала, в выводах хватила далековато. Но тешила себя мыслью, что если уж начинать обновление степи, то начинать по-государственному, широко, с размахом, как в Советском Союзе (да и в Монголии тоже) поднимали целинные земли.

В доказательствах Алтан-Цэцэг был один серьезный изъян, который мог стать препятствием, — засушливая весна. Еще от Максима слышала: «Корень жизни в воде. Земля без воды мертва. Капля дождя — это зернышко пшеницы».

В своей записке она не обошла этого факта. Но в то же время отметила, что метеорологической службы на Халхин-Голе никогда не было, и судить об осадках невозможно, хотя четырех-пятилетние данные, которыми она располагает, положительны, как и опыт подсобных хозяйств советских воинских частей, которые стояли здесь в довоенные и военные годы. Ссылалась также на многолетние данные юго-восточных степных районов Читинской области и Северного Казахстана, очень близких по. климатическим условиям к Халхин-Голу.

Словом, записка — плод многолетнего труда — была послана. Алтан-Цэцэг готовилась к защите своих выводов и предложений. Но случилось непонятное: защиты от нее никто не потребовал. В партийном комитете обсудили, похвалили за проделанную работу и… отклонили. Сказали: преждевременно. Предложения Алтан-Цэцэг попытался поддержать Самбу, но это был голос вопиющего в пустыне.

Так был нанесен первый удар. И кем? Алтан-Цэцэг считала: отцом. Дождавшись окончания бюро, на котором рассматривалась записка, Алтан-Цэцэг заявила отцу, что он консерватор, «бездеятельный рука-водитель (от слова — руками водить), не умеющий смотреть в завтрашний день, и в знак протеста ушла из дому ночевать к Цогзолме. Утром, правда, извинилась за свои дерзкие слова, но с решением бюро осталась не согласна.

Второй удар получила из Министерства сельского хозяйства. Начальник отдела растениеводства ответил грубостью: что-де зоотехнику надлежит заниматься вопросами зоотехники. А с земледелием как-нибудь агрономы разберутся. Тут-то и поняла Алтан-Цэцэг, как слаб человек, когда он один. Но и поняв это, не опустила руки. Взяла и написала в центральный Комитет партии.

Не прошло и трех недель, как на Халхин-Гол нагрянула высокая комиссия. В нее входили: работник ЦК, работник Министерства сельского хозяйства, научный сотрудник Академии наук. Возглавлял комиссию доктор сельскохозяйственных наук Шагдасурэн — научный руководитель Алтан-Цэцэг в университете, ставший ректором Улан-Баторского сельскохозяйственного института.

Комиссия работала неделю. Она объехала всю долину Халхин-Гола, побережье Буир-Нура, побывала в Тамцак-Булаке. Алтан-Цэцэг показала свое «опытное поле» — в пятнадцать шагов шириной и тридцать длиной. Но на этом пятачке в три-четыре сотки росли пшеница, овес и кукуруза. Гости разминали колоски, считали зерна, меряли высоту стеблей. Наконец, повела на берег Халхин-Гола к яблоньке.

— Вот это сюрприз! — воскликнул Шагдасурэн и зачем-то снял и тут же надел очки. Обошел вокруг дерева, снова воскликнул. — Настоящая яблоня! Смотрите: и плоды есть…

Пришлось рассказать изумленным гостям «биографию» этой яблоньки. Как-то Алтан-Цэцэг была на совещании в столице и познакомилась там с садоводом Шагдаром. После совещания съездила на Орхон, на Шаморскую плодово-ягодную станцию и привезла оттуда несколько саженцев. Посадила. Принялась одна яблонька (другие саженцы, видно, высохли в дороге). Ухаживала за яблонькой, как за малым дитем. И вот настало время, когда появились первые соцветия. Их было совсем немного, а завязь дали и того меньше — четыре-пять цветков. Остальные осыпались — утренние ли заморозки их убили, птицы ли исклевали, неизвестно. Начали развиваться плоды. Но за лето погибли. А одно-единственное яблоко к осени налилось, крутые, упругие бока его покрылись нежной румяной зарей. Ее величество Природа преподнесла это яблоко Алтан-Цэцэг как подарок и как награду за труд и упорство. На следующее лето, к приезду комиссии яблоня принесла много плодов.

Алтан-Цэцэг раздвинула зеленую листву, выбрала несколько плодов, еще не крупных, не дозревших, сорвала их и подала членам комиссии по яблоку.

— Возьмите. На счастье!

— А не будет яблоко причиной… раздора? — спросил Шагдасурэн.

Алтан-Цэцэг поняла шутку. В темных красивых глазах ее заплескалась радость.

— Не будет! — ответила она сияющей белозубой улыбкой.

Закончила комиссия свою работу совещанием, на которое пригласила Лодоя и Самбу.

Очень неловко чувствовал себя Лодой, когда Шагдасурэн от имени ЦК сердечно благодарил Алтан-Цэцэг за большие научные исследования, проведенные ею и называл ее настоящим ученым.

Как всякий честный человек Лодой, конечно, повинился перед дочерью и впервые подумал, что устал, перестал видеть новое, что пора, видимо, слезать с седла, уступить его людям молодым, энергичным, умеющим лучше видеть дальние горизонты. И тут ничего не поделаешь — закон диалектики: старое отживает, на смену ему приходит новое, молодое.

— Центральный Комитет, — говорил Шагдасурэн, — рассмотрел записку и материалы, представленные ученым зоотехником Алтан-Цэцэг, полностью согласился с ее выводами.

Задача комиссии была простой и в то же время сложной: выбрать месторасположение для опытной научной сельскохозяйственной станции, которая по решению правительства будет создана здесь и которая в широких объемах продолжит работу, начатую Алтан-Цэцэг. Наиболее удобным для начала мы считаем место или в поселке «Дружба», или где-то поблизости. Легче будет с жильем, с транспортом, с материальным обеспечением. Но позднее станцию, возможно, целесообразнее будет перенести в среднее течение Халхин-Гола, в район Хамардабы…

Свое выступление Шагдасурэн закончил так:

— Если исследования станции, — сказал он, — подтвердят выводы, сделанные ученым зоотехником, то Прихалхинголье действительно может стать «главной животноводческой фермой и ее житницей».

Перед отъездом все обедали у Алтан-Цэцэг. После выпитой пиалы цаган-архи у Алтан-Цэцэг кружилась голова.

Громко разговаривали и громко смеялись гости. Смеялась и Алтан-Цэцэг и все спрашивала, есть ли где седьмое небо, и если есть, то она сегодня там… Разговоры гостей до нее доходили обрывками. Шагдасурэн говорил о каком-то солнце, к которому надо всю жизнь скакать, и снова приглашал на работу в институт, обещал кафедру.

По-стариковски ссутулясь, сидел Лодой. Он не притрагивался ни к цаган-архи, ни к баранине. Думал.

Сначала их было тринадцать. Выпускники знаменитой Тимирязевки, Иркутского сельскохозяйственного института, Улан-Баторского сельскохозяйственного института, техникумов страны, они приехали в белую ковыльную степь, продутую ветрами и опаленную солнцем, работать, исследовать, мечтать.

Самому старшему из приехавших, Хучиру, назначенному директором, было двадцать семь, троим выпускникам техникумов — по семнадцать лет. Из тринадцати — одна женщина, Алтан-Цэцэг, по возрасту и опыту работы самая старшая. Ее тут же прозвали «мамой».

Выбрали площадку невдалеке от реки и поселка «Дружбы». Поставили первую юрту, просторную, семи-ханную. Хучир на куске фанеры красным карандашом написал: «Халхин-Гол. Научная опытная станция». Фанеру прикрепил над входом в юрту.

Вечером, расстелив на низеньком столике посреди юрты карту района, все тринадцать сидели вокруг и думали, где заложить испытательные участки под зерновые и бобовые культуры, где разместить производственные посевы, огород и плодовый сад. Да, и сад. Почему не попробовать, если… Двенадцать пар глаз устремились на Алтан-Цэцэг.

— Если Алтан-Цэцэг, — улыбаясь договаривает Хучир — первый урожай сняла в количестве…

Все негромко и не обидно смеются. Смеется и Алтан-Цэцэг.

— Непременно сад!

— Но специалиста-садовода нет?

— Будет сад — будет и специалист.

— Хучир красным карандашом отчеркивает на карте неширокую полосу по берегу реки и всех обводит вопрошающим взглядом. Возражений нет.

— Вот здесь и заложим наш сад. От яблоньки Алтан-Цэцэг.

Но сад садом, только они, романтики и мечтатели, понимали: страна ждет от них прежде всего ответа на главный вопрос — возможно ли на Халхин-Голе в широких размерах земледелие, а если возможно, то какие культуры в здешних условиях наиболее целесообразны и наиболее урожайны?

Так начиналась весна тысяча девятьсот шестидесятого года. Для маленького коллектива научной станции, весна тревог и радостей, раздумий и надежд.

В первых числах апреля, через месяц после приезда первых научных сотрудников, пришли тракторы советских марок — «Беларусь» и «Алтаец». Их привезли опытные механизаторы, — подготовленные в госхозах. Потом пришла колонна машин, груженных семенами, сеялками, плугами, культиваторами, боронами. Приехали двое советских специалистов — агроном и инженер-механик.

Во второй половине апреля начали пахоту. День был солнечный и теплый. На поле выехали всем коллективом. Приехала делегация из «Дружбы». В нее вошли старые скотоводы. Многие из них никогда в жизни не видели, как пашется земля. Прискакали люди с близких и далеких чабанских стоянок — посмотреть на работу железных быков.

Трактористы, принарядившиеся ради этого торжественного дня в яркие национальные костюмы, доложили директору станции о готовности машин. Хучир поглядел на часы, может просто по привычке, а может, для того, чтобы запомнить и этот праздничный час, и эти минуты, — пожал механизаторам руки и, волнуясь, не сказал, а выдохнул лишь одно слово:

— Трогаем!

Взревели тракторные мотору. Плужные лемеха легко врезались в землю. Старики из «Дружбы» заволновались: на лицах одних появились растерянные улыбки, другие, опасливо озираясь, стали отодвигаться, отходить подальше от «железных быков» и от упругих пластов взорванной плугами вековечной целины. Стариков можно было понять. На их глазах жизнь рушила один из главных буддистских догматов — грешно трудом своим осквернять землю, наносить ей глубокие раны.

Через три месяца старики эти снова приедут сюда и в величайшем изумлении будут смотреть, как под степным ветром колышутся, катятся волнами золотые колосья пшеницы. И вот тогда-то они потребуют от своего председателя, чтобы он немедленно ехал в Улан-Батор и просил у правительства «железных быков», чтобы пахать и их артельную землю.

Но это осенью. А сейчас люди шли вслед за тракторами, взрывающими степь, вдоль первой борозды до конца не сознавая еще, что их древняя степь начинает новую жизнь.

В одном месте второй трактор вдруг замедлил ход и остановился. Остановились и люди. На гребне пласта лежала, вывернутая лемехом, стальная красноармейская каска.

Каску бережно подняли, очистили от земли и па ней, пониже звездочки, увидели пулевую рваную пробоину. Не нужно было никаких слов, чтобы понять, как и почему оказалась здесь эта каска. Это подал о себе весть год тысяча девятьсот тридцать девятый. Святая и горькая земля халхингольская сохранила в себе вещественные реликвии прогремевшей здесь войны. Люди постояли молча, а потом из свежих пластов стали складывать курган-памятник безвестному сыну русской матери, отдавшему свою жизнь за свободу и счастье Монголии.

Погода благоприятствовала земледельцам. На полях появились дружные всходы. Затем над степью загрохотали майские грозы. Людей суеверных эти грозы с их мощными громовыми раскатами и ослепительными вспышками пугали. Им, цепенеющим от страха, казалось — это разгневанные боги шлют свои проклятия людям, осмелившимся изранить землю. Земледельцев грозы радовали: посевы досыта получали влагу.

Осенью, во время уборки богатого урожая, приехал на станцию высокий гость — Первый секретарь Центрального Комитета Монгольской Народно-революционной партии и Председатель Совета Министров МНР. Осмотрев опытные участки и производственные поля, он назвал научных работников пионерами новой социалистической Монголии, прокладывающими путь к изобилию страны и пожелал всем нм по три добра: доброго здоровья, доброго настроения и добрых успехов в труде.

Глава девятая

И опять пылит желтая степная дорога. Слева в сиреневой дымке виднеются нечеткие, словно укрытые марлей, пустынные высоты захалхинголья. Справа лежит седая ковыльная степь, с невысокими буграми-курганами. «Не будь этих курганов, — говорят степняки, — то и орлам некуда было бы сесть».

Над степью — белесое, без облаков небо. Прокаленный горячим солнцем степной воздух безжалостно сух.

В машине — одуряющая духота: пахнет перегретым железом, бензином, горькой полынью и потом. Я, отвыкший от такой жары, чувствую себя прескверно. И чтобы совсем не раскиснуть, пытаюсь вспомнить другую дорогу и другие цветы.

Ехали мы как-то зимним днем с Халхин-Гола на Керулен. В одном из распадков остановились. Вышел я из машины и вдруг на снегу увидел цветы. Живые цветы! Желтенькими искорочками на тонких и крепких, как, проволочки, ножках, они выскочили из окаменевшей тверди. Ветер, снег, стужа — а они цветут! Я нарвал букет, привез домой. Но, занесенные в тепло, они в первую же ночь сникли, погасли, осыпались.

Воспоминание о зимних цветах и о зимней дороге на какое-то время отвлекло от жары. Но потом она навалилась с еще большей силой. Кажется, и дышать стало трудней.

Я попытался скрыть свое состояние от Алтан-Цэцэг. Однако не смог. Она встревожилась:

— Может, машину остановить?

— Нет, что вы! — запротестовал я и даже набрался храбрости пошутить над собой на монгольский манер. — Мне, как верблюду, хорошо.

— Верблюду? — Алтан-Цэцэг рассмеялась. — А вы знаете, что верблюду не очень хорошо?

И, не ожидая моего ответа, стала рассказывать, как однажды верблюда сильно обидел олень. Было это давным-давно, когда верблюд носил большие ветвистые рога и немало гордился ими. Рога были настолько красивы, что олень, увидев их, не выдержал, попросил:

— Верблюд, будь другом, одолжи мне свои рога на пару дней.

— Зачем они тебе?

— Хочу жениться. Пусть они украсят мою комолую голову. Как только сыграю свадьбу — сразу верну.

— А ты не обманешь?

— Ну, что ты сомневаешься?

Доверчивый и добрый верблюд дал рога оленю-жениху. Олень нацепил их и сразу же поскакал в горы.

День проходит, два проходит. Верблюд все в горы смотрит и ждет, когда вернется олень. А тот, коварный и хитрый, вовсе и не собирался возвращаться. Зачем отдавать рога, которые так ему понравились?

Бедный верблюд до сей поры все смотрит в горы и ждет оленя. От того, наверное, такой гордый и обиженный вид у него.

Сказочка мне понравилась. Усмехнувшись, я спросил:

— Неужели я похож на обиженного верблюда?

— Сегодня — почти, — снова рассмеялась Алтан-Цэцэг и в темных глазах ее я увидел лукавые смешинки.

— Но меня никто не обижал…

— Друзья не обижают, — уже без смеха ответила она.

Настроение у Алтан-Цэцэг было светлое и даже чуточку шаловливое: она не чувствовала усталости, ее не томила жара. Здесь, в этих степях, на этой дороге, под этим немилосердно палящим солнцем она была дома.

Не знаю отчего — оттого ли, что легкий ветерок над степью повеял, оттого ли, что пятиминутную остановку сделали и немного размялись, от радостно-возбужденного настроения Алтан-Цэцэг, которое не могло не передаться мне, от всего ли вместе, но только мне стало легче дышать. Жара теперь не давила, она как бы отхлынула от меня.

— Вам что-нибудь спеть? — вдруг спросила Алтан-Цэцэг.

— Спойте! — попросил я.

Алтан-Цэцэг запела. Голос ее, тонкий и переливчатый, как голос жаворонка, и раздольный, как степь, рассказывал о чем-то хорошем и радостном. Пела она недолго. Когда смолкла, я спросил:

— О чем песня?

— Обо всем, — улыбнулась она и, описав рукой полукруг, добавила: о степях, о небе., о новой жизни. В русском переводе это будет звучать примерно так:

Ветер и небо,

степи и воды.

Верой и правдой нам служат теперь,

Воле народа

покорна природа —

В будущее открывается дверь…

Задумалась на миг и, как бы размышляя вслух, продолжала:

— Помните наш разговор о национальном характере? Действительно, живем мы пока медленно. И кое-кто склонен считать, что ускорять темп жизни незачем, что не надо торопить время в степи. Течет себе и течет. Куда спешить: дней в году много и лет в жизни много. Для старой Монголии это подходило, а нам не подходит.

Нам есть куда спешить, мы, как поется в песне, дверь открываем в будущее. А будущее, — Алтан-Цэцэг проследила за круто взмывшим перед самой машиной коршуном, добавила: — это механизация всех работ, электричество, скорости. Значит, степь не мажет оставаться неизменной, вот как эта…

Мы далеко уже уехали и от поселка, и от полевого стана научной станции, где провели утро. Здесь степь была действительно другой, наверное, такой же, как пятьдесят, как сто лет назад. Качались белые ковыли, в них большими темными плешинами врезались выжженные солнцем участки с жухлой и хрусткой побуревшей травой. И нигде, сколько доставал глаз, не было видно ни отары овец, ни табуна лошадей, ни веселого дымка.

— Степь не должна быть такой! — твердо закончила Алтан-Цэцэг.

Я внимательно поглядел на ее чуть прищуренные глаза, на сдвинутые брови, на пальцы, сжатые в крепкие кулачки. Все выражало решимость, но не ту, какая бывает у людей в минуты отчаяния, а продуманную, спокойную, наполненную силой решимость преобразователя и творца.

Такие вот, как Алтан-Цэцэг, как ее товарищи с научной станции свою молодость проводят торопливо, неуютно, как-то вразброс. Но кто скажет, что без этой торопливости, неустроенности, без жадного стремления больше узнать, выполнить скорее задуманное может существовать молодость.

— Что вы успели сделать за эти немногие годы? — спросил я Алтан-Цэцэг, когда мы рано утром ехали на полевой стан.

— Вы имеете в виду работу Научной станции?

— Да.

— Мы ответили на первую и главную часть вопроса, когда-то поставленного жизнью, и ответ этот удивил не только самых пылких оптимистов, но даже и нас самих.

— Чем же?

— Халхин-Гол — благодатный край и для животноводства и для земледелия — и это теперь не теоретические предположения, не гипотезы, а выводы, подтвержденные многими опытами. Растет, созревают и дают высокие урожаи пшеница, рожь, овес, ячмень, гречиха, просо, кукуруза на зерно, лен, подсолнечник, картофель, свекла, помидоры, огурцы, арбузы, дыни. Здесь плодоносят яблони и вишни… Опыты мы продолжаем. Но теперь с маленьких делянок переходим на большие производственные площади. Научные работники — их у лас сейчас около трех десятков — ведут, как говорят геологи, детальную разведку: изучают и отбирают наиболее урожайные сорта, изучают почвы по участкам и составляют почвенные карты, испытывают новые культуры, новые породы скота. Ученые Забайкалья свою беспородную, но крепкую и выносливую овцу одели в тонкорунную мериносную шубу, создав забайкальскую высокопродуктивную породу. Используя опыт и помощь соседей, мы теперь одеваем монгольскую овцу в забайкальскую шубу. И получается неплохо.

На полевом стане я рассчитывал встретить пусть молодых, но уже солидных ученых мужей. А встретился с безусой юностью. «Ученые мужи» в своих простых рабочих куртках и телогрейках, в кепочках с пуговицами, в беретках и спортивных шароварах очень смахивали на студентов, приехавших на уборку урожая. Даже в общежитии у них был студенческий беспорядочно-условный порядок: на постели валялась раскрытая книга, на столике лежал черствый кусок хлеба и стояла кружка с водой, на скамейке — шахматная доска с не доигранной партией, на стене — гитара.

Недолго я побыл среди — этих ребят, но понял, что это настоящие люди — веселые, решительные, целеустремленные.

В тесной конторке, заставленной всевозможными мешочками с зерном различных культур и сортов, снопами, Алтан-Цэцэг познакомила меня с директором Научной станции Хучиром. Хучир, как и его сотрудники, был одет в рабочий спортивный костюм и кирзовые сапоги. Как человек, влюбленный в свое дело, он отчала потащил меня по опытным делянкам, а потом, вернувшись в конторку, развернул передо мной карту Прихалхинголья, исчерченную цветными карандашами.

— Вот, смотрите… Два с половиной миллиона гектаров земли. Когда-нибудь они станут монгольской Кубанью… Часть этой площади исследована. Выявлено двести семьдесят три тысячи гектаров земель первой и второй категорий и триста тысяч гектаров сенокосов. Мы сейчас вошли в правительство с предложением о создании здесь десяти-двенадцати госхозов…

Хучир ткнул карандашом в ленту Халхин-Гола.

— Если вот здесь, в среднем течении, перегородить реку плотиной, а вот здесь прорыть стокилометровый канал… Дальше, до самого Буир-Нура, вода пойдет самотеком по руслам давным-давно высохших древних речек…

Карандаш остановился у Буир-Нура. Хучир поднял голову. Я залюбовался им. В эту минуту он был похож на военачальника, подготовившего со своим штабом план генерального наступления. А карта, что перед ним лежала, напомнила ту военную двухверстку, на которую наносились направления атак, прорывов, штурмов. Да, так, пожалуй, оно и было. Только тут атаки и штурмы были бескровные.

— Мы можем оросить двести тысяч гектаров и создать поливное земледелие. Если к этому создать еще лесные полосы, чтобы преградить путь и ослабить силу весенних гобийских ветров, то все это, вместе взятое, будет означать полную независимость от капризов природы.

Хучир остановился, перевел дыхание и виновато поглядел на Алтан-Цэцэг, как бы спрашивая: «Не слишком я увлекся?» А я понял: Алтан-Цэцэг, видимо, один из авторов этого величественного плана.

— Мы тут прикидываем, — продолжал директор, — на строительство плотины и канала потребуется шестьсот миллионов тугриков. Затраты для нашей страны большие. Но они окупятся в течение одиннадцати лет…

И вот сейчас, в дороге, размышляя о коллективе Научной станции, об Алтан-Цэцэг, я подумал, что совсем еще мало знаю ее. Эта маленькая женщина, сидящая рядом, открывалась мне все новыми гранями.

Я повернулся к Алтан-Цэцэг. Наши взгляды встретились.

— Вам скучно со мной? — вдруг весело рассмеялась она. — Я все толкую о деле да о деле…

— Скажите, вы любите степь? — спросил я и сам себя выругал: надо же быть таким олухом, чтобы ее, потомственную степнячку, спрашивать об этом.

Алтан-Цэцэг помолчала. Подумав чуть, все же ответила:

— Степь я не люблю!

От удивления и растерянности я онемел. Казалось, сейчас она повернется и расхохочется мне в лицо. Но она даже не улыбнулась. Сидела и задумчиво глядела на летящую под колеса дорогу. Моя же мысль почему-то толкнулась в далекое прошлое, в солдатскую юность.

Я вспоминал страшные бураны, бушевавшие в степи, те мартовские двое суток, когда мы искали потерявшегося Максима. Вспоминал лютую стужу, от которой леденела кровь в жилах и с пушечным грохотом трескалась бесснежная земля. Вспоминал беспощадный зной, от которого нигде невозможно было найти укрытие (на маршах-бросках солдаты падали от солнечных и тепловых ударов) и думал: «Действительно, за что же любить такую степь?»

И, словно, подтверждая мою мысль, Алтан-Цэцэг негромко повторила:

— Степь я не люблю.

Но тут же, как бы очнувшись, поправилась:

— Не люблю вот такую, дикую.

Мне стало стыдно за свои мысли.

— Я пробовала жить без степи, — продолжала размышлять Алтан-Цэцэг, — и убедилась, что не могу. Тянет она к себе.

— Вот и попробуй понять вас: «Не люблю степи и не могу без нее».

Шофер по имени Чардавал, за всю длинную дорогу не проронивший ни звука, словно его и не было с нами, вдруг подарил одно-единственное слово:

— Женщины! — и смолк, снова весь запечатавшись.

Алтан-Цэцэг, заметно волнуясь, — подрагивали длинные ресницы, подрагивали сухие губы — все глядела и глядела на свою «дикую», обиженную природой степь, в которой не было ни вольных рек, ни прохладных рощ, ни медвяных трав.

— В своих снах, наверное, вы видите степь совсем другой?

— Вы угадали, — пересилив волнение, сказала Алтан-Цэцэг. — В снах, и довольно частых, я действительно вижу степь иной: обжитой, уютной, преображенной человеческими руками.

Вздохнула. Вздох не горестный, а легкий, какой бывает, когда снимают тяжелую ношу. Оживилась. Заговорила, увлекаясь:

— Помните, вчера вспоминали о «космическом разговоре»? Был такой разговор. Я, подобно журавке, летала над степью. Меня ласково качал ветер и поднимал все выше и выше, к самому Солнцу. Из той выси я любовалась родными просторами, покрытыми садами и хлебными нивами, лесными полосами и тенистыми парками, нарядными поселками и прямыми, как стрелы, дорогами. И я спросила у Солнца: «Когда все это будет?». Солнце мне ответило: «Будет тогда, когда вы, люди, приложите руки и дадите воду степям. Ну, а я не пожалею тепла. Вода и тепло дадут все!».

Ей-богу, она, эта маленькая женщина с матовым лицом и открытыми глазами — настоящий поэт.

Я спросил:

— Хучиру, директору станции, наверное, такие же сны снятся?

— Нет, сны у нас разные, — засмеялась Алтан-Цэцэг, — а мечта одна. С нею вас директор познакомил… Мечта, как я понимаю, — Я это прежде всего взгляд в будущее. Лишить человека мечты — это все равно, что птицу лишить крыльев. Не будет перспективы, не будет горизонта. А горизонт должен быть у каждого в жизни. Разве не так?

— Пожалуй, так, — согласился я.

— Значит, надо мечтать! И работать. И шагать к своему горизонту.

Наша машина все бежала по степи. Здесь в тысяча девятьсот тридцать девятом году прогрохотала война. Три десятилетия минуло с тех пор. Но все еще видны снарядные и бомбовые воронки, котлованы, орудийные дворики, ходы сообщения, траншеи, окопные зигзаги. Все это полузасыпалось, полуобвалилось и заросло жесткой, как щетина, травой. Из травы то там, то сям торчат траки танковых гусениц, пушечные лафеты, позеленевшие снарядные гильзы, обрывки ржавой колючей проволоки.

И еще на лике халхингольской земли остались курганы братских могил и памятники тем, кто добывал победу. На западных границах огромной Советской страны еще не началась большая, и тяжелая война с немецким фашизмом, а здесь, далеко на востоке, на прибрежных высотах Баин-Цагана и Хамардабы русские ребята уже лежали в земле. Они умерли за свободу и счастье монгольского народа.

Поклониться праху павших мы теперь и ехали.

От памятника танкистам комбрига Михаила Яковлева мы отъехали уже далеко. Но легкий танк с маленькой пушечкой (скорлупка против нынешних) и два серых бруска, взметнувшиеся к небу, все еще стояли перед глазами.

— К Шанрайсагу! — сказала Алтан-Цэцэг, и шофер свернул на не торную, видимо, еще фронтовую дорогу, ведущую по распадку вниз, в долину Халхин-Гола. Река то приближала к нам свои тальниковые берега, то отодвигала их. Но вот машина остановилась.

— Шанрайсаг, — сказала Алтан-Цэцэг и показала на крутой откос.

Сначала я увидел хаотическое нагромождение серо-желтого камня. Но вглядевшись, понял, что это — творение человеческих рук и разума. Прежде всего, мое внимание привлек огромный прямоугольник из невысоких каменных стен с небольшими буддийскими пагодами по углам и с молитвенными надписями на старо-монгольском языке. Потом в каменной ограде-прямоугольнике я разглядел что-то похожее на человеческую фигуру. Да, так оно и было. Немного потребовалось фантазии, чтобы дорисовать и увидеть большого каменного человека, который полулежал на гористом склоне. Поза его была такой покойной и мирной, что казалось: к горе привалился сильно уставший пастух. Он даже разулся — пусть и босые ноги его обдует ветром. Отдохнет пастух, поднимется и, гордый и могучий, снова примется за свои мирные и многотрудные дела…

Я вопросительно поглядел на Алтан-Цэцэг.

— Изваяние Шанрайсага, — ответила она, — бога милосердия и благого отношения ко всему живущему на свете.

Алтан-Цэцэг рассказала, что изваяние этого бога создано монгольскими мастерами-каменотесами в начале девятнадцатого столетия по приказу местного князя Тована, который владел пограничными с Маньчжурией землями. Цель была одна: каменным языком навеки доказать своим воинственным соседям, что земля прихалхингольская принадлежит монголам и что на своей земле они хотят заниматься мирным трудом.

Он, этот князь Тован, видать, любил свою родину, коль осмелился в те глухие и жестокие времена, когда его страна и его народ стонали под игом маньчжурских завоевателей, обозначить таким необычным способом край монгольской земли.

На взгорье между Хамардабой и Баин-Цаганом, рядом с военным кладбищем, по приказу правительства Монгольской Народной Республики в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году был сооружен монумент, названный «Памятником девяноста героям».

На кладбище, где нашли свое последнее пристанище герои, лежат строгие ряды серых могильных плит и стоят старенькие, сделанные из подручных материалов сразу после боев, скромные памятнички. На трех из них время сохранило металлические пластинки с именами захороненных.

Я переписал эти имена в свой блокнот.

На постаменте — танковая башня. «Памяти танкистов, героически павших при разгроме японских захватчиков в районе Халхин-Гола: Прядко А. Н., Косенко С. Л., Лямзин Н. И., Краснов Н. В., Медведев С. Р., Скворцов В. Д., Войткевич П. И., Карасев В. П., Иванов А. Л., Желудков И. С., Мажаров Н. И. 26 августа 1939 г.»

На бочке из-под бензина в венце из гильз ствол пушки, увенчанный звездой. «Здесь похоронены неустрашимые воины РККА, героически погибшие в боях на реке Халхин-Гол, мужественно защищая границы МНР: Степанюк Е. А. — 20.8, Киселев В. К. — 20.8, Чашников Ф. Б. — 20.8, Пожанов В. Д. — 20.8, Халилов А. К. — 22.8, Рябцев В. И. — 23.8, Гребенников М. П. — 26.8, Бобыкин И. П. — 26.8, Каменщиков Е. Г. — 26.8, Бриндес А. К. — 26.8, Присяжнюк П. И. — 26.8. Прощайте, дорогие товарищи! В.Ч. 4-99».

Пирамидка-обелиск. «Юдин Виктор Иванович, Арефьев Василий Васильевич, Аплетоев Александр Антонович, Пляскин Василий Максимович, Кухарь Иван Павлович, Григорьев Василий Филатович, Демиденко Григорий Яковлевич, Мусалямов Хаирнас, Ковалев Григорий Иванович, Голованов Николай Андреевич».

Алтан-Цэцэг собирала полевые цветы и букетики их клала к памятникам. Мы с шофером стояли у серых надмогильных плит и горячими ладонями мяли береты. В голубой вышине парили птицы. От несильных порывов ветра кланялись и шелестели травы.

— Спите спокойно, сыны русских матерей!

Возвращались поздно. Где-то к полуночи увидели, как мелькнул один огонек, затем другой и третий. Потом открылась целая золотая россыпь.

Мы подъезжали к Центральной усадьбе объединения «Дружба».

Алтан-Цэцэг, немножко уставшая от длинной дороги, вдруг встрепенулась. Указывая на живые мерцающие огни, которых становилось все больше и свет которых становился все ярче — от этого света само небо зажигалось голубым сиянием — воскликнула:

— Ну, как не любить вот такую степь!

Через полчаса Чардавал — меньший сын чабана Дамдинсурэна лихо подвернул машину к крылечку беленького домика и резко тормознул. И сделал нам еще один подарок — сказал второе слово за длинный-длинный день:

— Спасибо!

И уехал в гараж.

Глава десятая

Дома Алтан-Цэцэг ожидало письмо.

— Из Дархана, от сына, — посмотрев, на конверт, лежащий на столе, сказала она.

Сыновья не любят писать длинных писем матерям, а матери и не ждут от них «дневников». Они рады и нескольким фразам, лишь бы в них были добрые вести: жив, здоров и помнит родительский очаг.

Это письмо было на нескольких листочках. Прежде чем начать читать его, Алтан-Цэцэг перебрала все листки и только после этого ее глаза торопливо побежали по строчкам.

Закончив читать, она некоторое время сидела неподвижно, глядя прямо перед собой невидящими глазами.

«Что-то важное», — подумал я.

Глухим прерывистым голосом она сказала:

— Сын пишет, что недавно в Дархане он познакомился с одним советским специалистом, инженером-строителем, который после боев на Халхин-Голе был другом и командиром его отца — Максима Соколенка. Он это понял потому, что инженер рассказал, как весной сорок первого года монгольская девчонка по имени Катюша спасла во время сильного шургана советского солдата Максима Соколенка и как Максим и эта девчонка потом подружились…

Я лихорадочно рылся в своей памяти, пытаясь найти в ней человека, который был и другом и командиром Максима. Откуда-то из самой глубины, с каких-то дальних полочек памяти я выхватывал полузабытые имена и фамилии. Командир батареи лейтенант Ломоносов? Командир взвода младший лейтенант Кортиков? Командир отделения связистов сержант Ласточкин? Старшина Гончаренко? «Был командиром и другом…» Кто же из них стал инженером-строителем, кто помнит ту мартовскую многодневную бурю и девчонку, которую мы называли Катюшей?

— Сын пишет, что пригласил того инженера к себе на квартиру и показал ему отцовское фронтовое письмо. Взглянув на почерк, инженер сразу обрадованно сказал: «Максимов почерк, точно». А когда прочитал, тяжело вздохнул: «Многих мы потеряли на войне. Максим мечтал украшать землю садами. Не довелось».

Алтан-Цэцэг закрыла глаза, ладошками потерла виски. Нехорошо и мне стало. Видно, пережитое всегда будет идти рядом с нами, напоминая о себе и болью, и радостью, и тревогой.

После долгого молчания Алтан-Цэцэг сказала:

— Об отцовском письме-завещании Максим долгое время ничего не знал. Как, впрочем, и об отце. Только однажды, когда ему исполнилось лет одиннадцать, он спросил: «А где же все-таки мой папа и кто он?» Вопрос был настолько неожиданным и прямым, что я испугалась, хотя знала, рано или поздно сын об этом спросит. Но в ту минуту я вдруг застыла, похолодела вся. Он, поняв, видимо, что ответа не дождется, отвернулся и выбежал из дома. Во дворе вскочил на заседланного коня и помчался по улице. Нашла я его за городом, на военном кладбище советских летчиков. Несколько дней потом ходил, как подбитый журавленок: сам не свой.

Об отце уже больше не спрашивал. Казалось, забыл его. Но вот исполнилось Максиму семнадцать лет… Выполняя просьбу отца, я передала ему письмо-завещание. Сделала это в день окончания им баинтумэнской средней школы…

… Максимка бережно принял тогда из рук матери старый, пожелтевший от времени солдатский треугольничек.

— Письмо — мне?

— Тебе.

По лицу Максима пошли красные пятна. Руки чуть дрожали. Он стоял с письмом-треугольничком, не решаясь открыть его. Он словно бы прислушивался, как за окном разгуливается горячий ветер-степняк и как растревожено, чуя перемену погоды, кричат какие-то птицы.

— От отца — тихо спросил Максимка.

Алтан-Цэцэг поняла, что Максимка всегда думал и тосковал об отце, не зная толком, кто он.

Она вышла из дому, оставив сына наедине с отцом.

Вернулась домой часа через два или три. Сын был внешне спокоен. Только лицо осунулось. По спокойствию, которое давалось ему, видимо, нелегко, по сосредоточенной молчаливости Алтан-Цэцэг поняла, что в сыне произошел какой-то перелом, что в эти одинокие часы он повзрослел и посерьезнел. Материнское сердце рвалось на части: что теперь скажет сын? Что она ему ответит?

Однако Максим молчал. Он не спеша собирался на выпускной вечер: надел новую белую рубашку с галстуком, отгладил брюки, до блеска начистил туфли. Собравшись, не глядя на мать, Максим сказал:

— С выпускного вечера, мама, приду утром.

И ушел.

Алтан-Цэцэг после ухода сына заметалась по комнате, словно птица, только что посаженная в клетку.

Потом присела на диван. На плечи навалилась усталость. Ее пугал предстоящий разговор. Пыталась заняться шитьем не получалось, игла не слушалась рук. Взялась было довязывать варежки — петли слетали со спиц.

Могла бы, конечно, лечь спать, но разве уснешь? Нет, пожалуй, таких отцов и матерей, которые могли бы спать в эту особенную июньскую ночь, когда их дети, уже взрослые, самостоятельные люди, прощаются со школой, с учителями, с друзьями, когда они, взявшись за руки, до рассвета бродят по улицам города и своей тихой песней бередят сердца тех, чья юность давно отшумела.

Нет, не уснуть в такую ночь. А тут еще отцовское письмо. Как отнесется к нему Максимка, все ли поймет? А если не поймет, да возьмется судить ее за прожитые годы? Сказал: «С выпускного вечера приду утром». Ждать невыносимо…

Алтан-Цэцэг уткнулась в книгу и мало-помалу тяжкие судьбы сестер Даши и Кати, судьбы Ивана Ильича Телегина и Вадима Петровича Рощина из «Хмурого утра» («Зовлон туулсан-инь») Алексея Толстого на какое-то время увлекли ее, заставили забыться. Вихри русской революции с обнаженным до предела драматизмом событий ворвались в комнату.

Едва время перевалило за полночь, Максим вернулся. Алтан-Цэцэг не удивилась столь раннему приходу сына, как не удивился и он, застав мать не спящей. Более того он, кажется, даже обрадовался этому.

— У меня важный разговор к тебе, мама, — сказал Максим, присаживаясь к столу.

— Я жду этого разговора, сын, — ответила она, стараясь унять бег сердца. Невольно подумала: давно ли ее Максимка был совсем крохой. Одетый в белую байковую распашонку — белый цвет, по преданиям, счастье приносит — он беспомощно барахтался в кроватке. Встречая ее, пахнущую солнцем и степью, он широко распахивал свои синие, как у отца, глаза, смешно таращил их и раскидывал, словно собираясь крепко обнять ее, свои пухленькие непослушные ручонки. Рос Максимка вольным верблюжонком. Теперь вот «важный разговор» у него…

— Скажи, мама, кем же мне все-таки стать? — Максим пригладил мягкие светлые волосы. — Какую профессию выбрать?

— Разве ты не выбрал? — озадаченно спросила Алтан-Цэцэг и обернулась к сыну. Удивление ее не было поддельным. Она знала, что Максимка увлекается физикой и давно, чуть ли не с седьмого класса, мечтает «приручить электрическую искру вплоть до грозовой молнии». Это увлечение пробудил в нем школьный учитель, великий фантазер и мастер на всякие опыты (Эдиссоном его прозвали в школе), а укрепил сосед-машинист турбины на электростанции. С ним Максимка не раз ходил на дежурства. Однажды в «Дружбе» Максимке удалось наладить старенькую автомашину. Молодой неопытный шофер пришел в восторг.

— Да ты, брат, настоящий механик! Из тебя, знаешь, какой водитель получится?

Узнав, что «механику» всего лишь четырнадцать лет минуло, шофер присвистнул:

— Голова!

Сыном орла и лисицы назвал Максимку старик, которому Максим повесил в юрте молнию в стеклянном пузыре.

— Почему орла и лисицы? — не понял Максимка похвалы.

— Потому — объяснил старик — что ты не обижен ни разумом, ни хитростью. Смекалистый парень.

Всего один миг потребовался, чтобы вспомнить эти события.

— Выбрать-то выбрал, — раздумчиво ответил Максим на вопрос. — Но можно и перевыбрать. Не пойти ли мне, мама, в военное училище?

— В военное? — спросила Алтан-Цэцэг, стараясь скрыть свой испуг. Сама эта мысль для нее была и неожиданной и горькой. — Почему в военное?

— В Завещании…

— Твой отец был глубоко мирным человеком. Он мечтал о садах на Керулене, о пшеничных нивах…

Сказала о пшеничных нивах, и в сознании полыхнуло новое воспоминание.

Стояли на Керуленском мосту. Время было перед самой войной. У Максима тревожное настроение. Вдруг он спрашивает: «Ты видела когда-нибудь, как наливается колос, как созревают хлеба?» — «Не видела». — «В такое время ночами зарницы играют в небе, а земля пахнет полынью и медом». Помолчал, тоскливо добавил: «Наверное, другие зарницы заиграют, зарницы войны…» Предчувствие не обмануло солдата…

Алтан-Цэцэг ладонями провела по глазам, как бы снимая далекое видение, проговорила:

— Насколько я понимаю, механик или инженер-энергетик в любое время может стать воином. Но воин, солдат, не всегда может приобрести профессию по душе. Не кажется ли тебе, Максим, что ты можешь уйти от своей мечты, можешь утерять себя? Если такое случится, то ущерб не только себе нанесешь, но и государству…

— Пожалуй, ты права, — не сразу, но все же согласился Максим. Он поверил словам матери. А поверив, поднялся и, сильный, молодой, красивый, как отец — Алтан-Цэцэг залюбовалась сыном — упругой походкой прошелся по комнате. Весело сказал:

— Да, ты права, мама. Пойду в энергетический. Буду проситься в Московский.

В эту ночь они проговорили до утра.

Когда занялась заря, Максим подошел к окну, постоял возле него, чего-то ожидая и над чем-то раздумывая, потом, широко распахнув створки, торжественно и громко сказал:

— Включаю Солнце!

И в ту же минуту большой и ослепительно яркий шар стал выкатываться из-за сопки Бат-Ула, разбрызгивая над городом яркие лучи. Солнечным светом залило комнату.

— А отец у меня, — казалось ни с того, ни с сего, безо всякого повода заявил Максим, — хороший был человек. Верно, мама?

— Верно.

— И ты у меня хорошая, — весело добавил он и, не давая Алтан-Цэцэг ничего ответить, схватил ее за руки, приподнял со стула, закружил по комнате и в радостном исступлении закричал: — Хорошая, хорошая, хорошая!

— Максим, сумасшедший! — только и смогла сказать Алтан-Цэцэг, когда сын бережно усадил ее на стул.

— А теперь будем чай пить, мама. В народе есть поверье: когда пьешь чай с хорошим человеком, то мысли этого человека к тебе переходят. Вот я и хочу кое-что позаимствовать…

— Ты и мудрости успел нахвататься, — засмеялась Алтан-Цэцэг, разливая из электрочайника подогретый, душистый, забеленный молоком чай.

— И еще я хочу, мама, — шутливое настроение Максима сменилось теперь серьезной раздумчивостью, — побывать в тех местах, где проходил свою солдатскую службу мой отец. В первую очередь за Керуленом, под сопкой Бат-Ула. И не когда-нибудь потом, а сегодня, сейчас.

С жадным любопытством, с неослабным вниманием я слушал Алтан-Цэцэг, открывая перед собой новые страницы ее жизни. Мне казалось, она совсем забыла о письме из Дархана. Боясь вспугнуть ее воспоминания, я все же осторожно кашлянул. Мне не терпелось узнать, кто же этот инженер-строитель, что назвал себя другом и командиром Максима Соколенка, кто вспомнил и мартовскую бурю и монгольскую девчонку с русским именем Катюша.

Алтан-Цэцэг поняла меня. Виноватая улыбка тронула ее губы.

— Что же это я? Увлеклась воспоминаниями.

Придвинула к себе письмо, глянула в него.

— Инженера того зовут Ласточкиным.

— Ласточкин? Сержант Ласточкин?!

Командир связистов сержант Ласточкин после войны стал инженером-строителем, и судьба снова забросила его в Монголию. Но уже не с оружием в руках, не для защиты братской Страны, а с логарифмической линейкой и теодолитом.

Сержант Ласточкин строит новый социалистический город Дархан! Солдат и строитель! В этом есть что-то символическое. Таков уж наш человек: сегодня солдат — завтра строитель. Если понадобится, строитель снова станет солдатом.

…Батарея стояла у Центральной переправы через Халхин-Гол. Каждое утро с восходом солнца над высотой Палец, над сопкой Ремизова появлялись японские бомбардировщики. Они шли на переправу. Но встреченные огнем батарей всего дивизиона еще задолго до подхода к дели, разламывали строй, кидали бомбы, куда попало и убирались восвояси. Лишь отдельным бомбардировщикам удавалось прорваться к переправе. Но прицельного бомбометания не получалось — мешал кинжальный огонь зенитной батареи, стоящей здесь, у самой переправы.

Выручал батарею наблюдательный пункт, выброшенный к самому переднему краю — он заблаговременно извещал о появлении противника. Ну и связисты… Когда бы ни нарушилась связь с наблюдательным пунктом — нитку провода рвали бомбы и снаряды — связисты ухитрялись ее исправить в считанные минуты. По инициативе Ласточкина в самых опасных местах было тогда установлено дежурство связистов.

Однажды к наблюдательному пункту прорвалась группа японцев. Можно было отойти. Начальник НП дал уже команду. Но появившийся сержант Ласточкин отменил эту команду. «Отобьем!» — сказал он. И отбились. Это был короткий гранатный бой, который завершился штыковым ударом. Из восьми японцев ноги унес только один. Шестеро были убиты, седьмого, пленного, Ласточкин приволок на батарею. А «гарнизон» наблюдательного пункта состоял из четырех человек.

Долго потом помнил Ласточкин рукопашную схватку. Резким ударом приклада снизу вверх он отбил ножевой штык японца и, откинув назад свою винтовку, ударил врага в живот. Сначала что-то затрещало, будто холстину рывком разодрали, затем что-то хрустнуло. Ласточкин хотел выдернуть штык и не смог: большой и тяжелый японец ухватился за него мертвой хваткой и сам валился на Ласточкина. Сержант бросил винтовку и выхватил наган. И вовремя. В диком оскале разинув рот, к нему бежал еще один самурай. Ласточкин выстрелил. Самурай споткнулся и стал царапать пальцами песок.

— Дорогая Алтан, а вы помните сержанта Ласточкина? Он всегда первым выводил встречать вас…

— Первым выходил Максим, — возразила Алтан-Цэцэг и добавила: — сын и инженер Ласточкин приглашают в гости. Но я, к сожалению, не могу поехать сейчас. Отпуск мой кончился и пора приниматься за работу. Позднее непременно съезжу. Осенью вызовут с отчетом в Министерство сельского хозяйства или в Академию наук, вот и заверну из Улан-Батора в Дархан, там совсем недалеко.

— Ну, а я съезжу сейчас, вдруг пришла ко мне счастливая мысль, и я стал подсчитывать оставшиеся дни. Выходило, что временем я еще располагал.

Глава одиннадцатая

Есть города с завидной и счастливой судьбой: со дня рождения, с первого заложенного камня к ним приходит широкая известность и громкая слава. У нас такие — Братск, Дивногорск, Тольятти. В Монголии — Дархан.

Еще на Керулене, в далекой степной юрте, старый чабан, рассказывая о своей семье, с нескрываемой гордостью сказал мне:

— Старший сын строит Дархан.

— Как, ты не был в Дархане? — не то с удивлением, не то с сожалением спросил меня в Баин-Тумэни журналист Голбодрах и тут же сделал вывод: — Значит, ты не видел еще новой Монголии и новых людей не видел.

— Несколько высокопарно, — заметила Алтан-Цэцэг, свидетельница нашего разговора, — но в общем-то верно. Дархан — это живая легенда, которая сегодня рождается на нашей древней земле.

Но разве эта преображаемая — степь не новая Монголия?'

Разве люди, которые выращивают пшеницу и ячмень, водят тракторы и комбайны, сажают цветы и яблони, мечтают о будущем и делают это будущее — не новые люди?

А ты, дорогая Алтан-Цэцэг, разве не из этого славного племени?

А все это, вместе взятое, — разве не живая легенда?

Но Дархан, Дархан… Коль так много говорят о нем, значит, там уже сейчас есть что-то такое, чего нет в другом месте. И во мне все сильнее росло желание обязательно побывать в этом городе юности и дружбы, в городе, который в недалеком будущем станет индустриально-энергетическим сердцем страны.

Сегодня, узнав, что в Дархане рядом с Максимом — сыном моего друга — живет и работает сержант Ласточкин, я понял: нельзя мне откладывать свою встречу ни с новым, рождающимся городом, ни с Максимом, ни с Андреем Ласточкиным.

— Да, я поеду в Дархан, — решительно сказал я Алтан-Цэцэг.

— Поезжайте, — ответила Алтан-Цэцэг, — сын будет рад встрече. И сержант Ласточкин будет рад. Если время позволит, то в Улан-Баторе можете встретиться с моей подругой Тулгой, она теперь заслуженная учительница республики, и с молодым хирургом, приемным сыном старого Жамбала — Очирбатом-Ледневым. Адреса я дам.

Мне захотелось побывать и в Улан-Баторе. Столицу Монголии я помнил по сороковому году. Тогда этот город был еще «войлочным». В чудесной долине Толы немногочисленные каменные здания, их, пожалуй, на пальцах можно было пересчитать — окружало море юрт. Юрты торчали по берегам реки, по склонам гор, как большие болотные кочки.

Но и тогда город мне понравился, особенно его окрестности, с крутолобыми сопками, с сосновыми борами. Подъезжая к нему, я испытывал примерно то же, что и известный русский географ и путешественник Петр Козлов:

«Меня неудержимо тянуло молитвенное небо, открывавшее вид на священную девственную гору Урги, жемчужину Монголии — Богдо-Ула! Увидев ее, я невольно пришел в восхищение и подумал: «Который раз уже я вижу и любуюсь тобой… бесконечно долго смотрю на твою таинственную, строгую красоту, на твой горделивый девственный наряд»

Каким же теперь ты стал, Улан-Батор?

— Когда отсюда идет самолет? — спросил я у Алтан-Цэцэг.

— Вы хотели пожить у нас. Стоит ли так торопиться?

— Не обижайтесь, дорогая Алтан. Но торопиться стоит. Меня ведь тоже ждет, работа. А если я не встречусь с Максимом, с Тулгой, с Очирбатом-Ледневым, с Андреем Ласточкиным — я многое потеряю. Поймите это и простите.

— Понимаю и прощаю — тихо ответила Алтан-Цэцэг, а губы ее тронула печальная улыбка. В глазах тоже застыла печаль.

Нет, ей, видимо не хотелось так вот сразу расставаться… с прошлым. Но что сделаешь. Жизнь наша вся состоит из встреч и расставаний.

— Самолет будет завтра утром. Отсюда прямым рейсом пойдет на Улан-Батор.

Ужин был молчаливым и грустным. После ужина Алтан-Цэцэг провожала меня до гостиницы. Шли не торопясь. Возле маленького беленького домика остановились.

— Ну вот и все, — сказал я и почувствовал, как в груда кто-то заныло. — Три недели прошли, как три дня.

Алтан-Цэцэг ничего не ответила, лишь сдержанно вздохнула.

— Благодаря вам…

— Не надо об этом, — мягко прервала она. — Ни о чем не надо.

У рта ее обозначились складочка. В тревожном, зыбком а звенящем лунном свете она вдруг показалась мне усталой, одинокой и слабой. Многие-многие годы прожила она в борении с самой собой. Годы эта уносили ее молодость, и силу, и красоту. И давно уже не танцуют ямочка на ее щеках, когда она улыбается. Время, время… Безостановочное, неудержимое, как речная вода.

Я привлек Алтан-Цэцэг к себе. Крепкими маленькими руками она обхватила мою шею. запрокинула голову и поцеловала, как целуют братьев. На щеке я почувствовал ее горячую слезу. Повернулась и быстро пошла. Было слышно, как шуршит сухая земля под ее ногами.

Уже издалека донесся ее сдавленный, похожий на стон, возглас:

— Баярла-а! Спасибо.

Откуда-то из степной дали накатывался ровный гул тракторных моторов.

Спать не хотелось. Я побрел но поселку, спустился в низину к плодовому саду. Воздух здесь был терпким и пьянящим от яблоневого настоя.

В первый день после заезда мы с Алтан-Цэцэг и Хандаху долго бродила до саду. Мои друзья были готовы рассказывать «биографию» чуть ли не каждого дерево с «пеленок» — саженцы ведь возят в «пеленках». А их сюда приводили с Орхона, из Атамановского плодопитомника, что под Читой, с Алтая и с родины Максима — из Минусинска. Новое местожительство понравилось саженцам, они стали деревьями, заняв несколько десятков гектаров. Сейчас упругие ветви, деревьев ряснились плодами, которые тяжелели, наливаясь сладкими соками земли. На самом краю сада первой в ряду стояла яблоня Алган-Цэцэг. От своих младших сестер она отличалась ростом а пышностью кроны.

Миновав сад, я вышел на высокий берег Халхин-Гола. Река была тихой и ласковой. В черной воде шевелились далекие и печальные звезды. Наискось, от берега к берегу, перебежала реку зыбкая лунная дорога. Луна, казалось, плескалась в реке. Над рекой стелился легкий туман.

По моему лицу скользнул ласковый ветер и, помчавшись дальше, весело зашелестел в прибрежных кустах тальника а ильма, полюбезничал с рекой, у которой от удовольствия по спине пробежала дрожь. Ветер, как добрый и славный друг, вместе с запахами полевых цветов я земли принес и прощальный привет, который мне посылали степные просторы.

Во мне вдруг возникла незабытая мелодия далекой юности. И пришли слова, которые мы, будучи солдатами, повторяли с надеждой и верой:

Ой ты, песня, песенка девичья.

Ты лети за ясным солнцем вслед,

И бойцу на дальнем пограничье

От Катюши передай привет.

Пусть он вспомнит девушку простую,

Пусть услышит, как она поет.

Пусть он землю бережет родную,

А любовь Катюша сбережет.

Как давно это было… И как недавно…

На краю взлетной площадки стоит серебристый лайнер. К нему подкатали трап и грузят мешки и ящики.

Скоро объявят поездку. Время еще есть. Я не спеша прохаживаюсь и невольно прислушиваюсь к разговорам.

Пассажиров немного. Недалеко от меня на чемодане сидит молодой парень, загорелый до черноты, широкоскулый, похожий на медного бурхана. Около парня пожилой человек, видимо, дед. На груди у деда значок — красный эмалевый флажок с надписью: «Партизан 1921 г». Напутствуя внука, старый партизан говорит:

— Не забывай, что новый город едешь строить как посланец объединения «Дружба».

— Не забуду, — вяло отвечает парень, только зачем повторять одно и то же десять раз?

— И десять раз надо уметь слушать, когда доброе советуют, — без обиду говорит партизан. — Держись там хороших людей, а плохих — сторонись.

— Как их разберешь: хорошие они или плохие — возражает парень, — на лбу у них не написано.

— Хороших людей, как юрты в степи, издалека видно.

Ко мне подходит парторг Жамбал. Он высокий и прямой. Годы не согнули Жамбала, лишь густо посеребрили его голову да изрезали лицо глубокими морщинами. Здороваемся за руку. Парторг сегодня немного под хмельком по случаю проводов старого друга, приезжавшего к нему погостить. Но держится без суеты, по-прежнему степенны и неторопливы его движения.

— Гость из Советского Союза, друг нашей Алтан, — представляет меня Жамбал окружающим, и я оказываюсь под десятками любопытных глаз. Чувствую себя неловко.

Ко мне тянутся дружеские руки. Парторг Жамбал прокашливается и торжественно говорит:

— Мы, монголы, считаем, что у нас есть два солнца. Одно — то самое, которое восходит с востока и светит всем людям земли, а другое — то, что светит нам, монголам, с севера. Солнце это — Советский Союз, страна Ленина.

Жамбал смотрит на своих соотечественников, как бы спрашивая их, правильно ли он сказал, так ли выразил мысль.

— Да, так! — подтверждают улыбки и взгляды, в которых я читаю: «Каждый из нас мог бы сказать доброе слово о дружбе, но лучше старого парторга разве скажешь?»

Я жму руку Жамбала и благодарю его за добрые слова о моей великой Родине.

Вдруг замечаю идущую из поселка Алтан-Цэцэг. Одета она сегодня в легкий шелковый тэрлик, подпоясанный кушаком цвета небесной сини. На шее белый шарф. Пышные волосы уложены короной.

Национальный наряд сделал Алтан-Цэцэг похожей на ту Катюшу, которую я знал. Догадываюсь: Алтан-Цэцэг оделась сегодня так специально.

Лицо у Алтан усталое и бледное. Веки набрякли, в глазах — печальное раздумье. Видимо, ночь эта была для нее бессонной.

Алтан-Цэцэг берет меня за руку и отводит в сторону. Передает незапечатанный конверт. Тихо говорит:

— Адрес сына в Дархане: проспект Дружбы, номер… Впрочем, все адреса в конверте. И там же записка Максиму.

Объявляют посадку в самолет.

— Спасибо за все и до свидания, дорогой друг! — торопливо говорю я, глядя в ее глаза, подернутые печальной дымкой. Тихо, не сдержав вздоха, добавляю — да вот и кончилась наша поездка в юность.

Алтан-Цэцэг еще больше побледнела:

— Передайте сыну: жду его в гости.

— Передам.

— Кланяйтесь сержанту Ласточкину. Его я вспомнила: медаль «За отвагу» имел.

— Точно!

Алтан-Цэцэг еще что-то хочет сказать и не может: не слушаются губы.

— Граждане пассажиры, поторапливайтесь: посадка в самолет заканчивается.

Это объявление делается для меня. Быстро бегу к самолету, поднимаюсь по трапу. В дверях оборачиваюсь и машу рукой Алтан-Цэцэг. Она отвечает. К ней подходит летчик. Они обмениваются приветствиями, о чем-то говорят. Может быть, даже обо мне, потому что и летчик и Алтан-Цэцэг смотрят на меня. Лицо Алтан-Цэцэг зарделось, она явно смущена, «Летчик, видимо, ей знаком. Впрочем, здесь все знакомы друг другом».

Сажусь в кресло и сразу же прилипаю к круглому окну-иллюминатору.

Летчик взбегает по трапу, запирает дверь и, внимательно поглядев на меня, быстро проходит в кабину. Трап убирают.

Ревут моторы. Качнувшись, самолет начинает разворачиваться. Провожающие уплывают куда-то вбок. Теперь никого нет. А я все смотрю, еще раз хочу увидеть Алтан-Цэцэг.

Самолет вырулил на старт, приостановился. И вдруг назад рванулось все сразу: трава и постройки, полукружье сада, прибрежная полоса тальниковых зарослей, поселок. Через минуту земля провалилась и стала неподвижной.

Ровно поют моторы. Самолет теперь идет высоко. Внизу виднеются облака. Они похожи то на разлитое молоко, то на белые заснеженные поля — становись на лыжи и шагай. В облачных сугробах иногда появляются большие окна — просветы. Тогда видится степь с ее круглыми, словно вычерченными циркулем, озерами. Земля с большой высоты похожа на топографическую карту.

Внизу появляется темная лента с причудливыми петлями. Догадываюсь: Керулен.

Под крылом самолета проплывает город. Он, оказывается, и сверху похож на корабль, плывущий в степном море.

Думаю о Максиме, на встречу с которым лечу, и о его матери Алтан-Цэцэг. При этом испытываю два чувства одновременно: первое — грусть о моем друге, никогда не видевшем своего отца, не знавшем скупой, но такой нужной отцовской ласки, и другое — благодарность женщине, которая через многие годы лишений и страданий пронесла свою юношескую любовь.

…Высокий и надсадный гул моторов ослаб, стало покалывать в ушах. Самолёт пошел на снижение: Внизу показались скалистые горы, покрытые сосняком. В салон вошла бортпроводница.

— Прибываем в Улан-Батор — столицу Монгольской Народной Республики, объявила она и велела пристегнуться ремнями.

Самолет резко свалился на крыло. Горы стремительно понеслись навстречу. Кажется расступился сосняк, карабкающийся на вершины скал.

Я вспомнил авиационную фразу, часто встречающуюся в книгах о летчиках: «Летчик заложил крутой вираж».

— Опасный вираж, отчаянный. — сказал я своему соседу, парню, похожему на медного бурхана. Сосед или не услышал меня, или не понял.

Самолет выровнялся и сразу же оказался на серой бетонной ленте аэродрома.

Когда я выходил из самолета, у трапа внизу стоял командир экипажа, тот самый летчик, что перед отлетом с Халхин-Гола разговаривал с Алтан-Цэцэг. Он был уже не молодой, но с живыми и веселыми глазами.

— Простите, пожалуйста, — остановил меня летчик, — я был бы рад познакомиться с вами.

Знакомство это оказалось для меня сюрпризом. Летчика звали Лувсан. Да, это был тот самый Лувсан, которого когда-то в Баин-Тумэни называли воздушным читкуром, тот самый…

Лувсан сказал, что Алтан-Цэцэг попросила его помочь мне с устройством в гостинице и в поисках адресатов и что он, Лувсан, с радостью исполнит просьбу Алтан-Цэцэг — своего старого доброго друга.

Я не отказался от помощи Лувсана и еще раз в душе поблагодарил милую Алтан-Цэцэг.

* * *

В Улан-Баторе, солнечном, гостеприимном городе я долго не задерживался. Спешил в Дархан.

В переводе на русский язык слово «Дархан» означает «кузнец». В местах, где раскинулся этот молодой богатырь, природа собрала вместе и железо, и уголь, и золото, и полиметаллы — богатую кладовую устроила.

И у этой кладовой извечно жили кузнецы — народные умельцы.

В Дархане я увиделся прежде всего с инженером-строителем Андреем Федоровичем Ласточкиным, сержантом Ласточкиным, — однополчанином и другом далеких лет. Потом уже вместе с Ласточкиным мы встретились с Максимом, молодым хирургом Очирбатом-Ледневым, с их сверстниками. Волнующие это были встречи. Я понял: в Монголии выросло новое, чудесное поколение, которое продолжает дело старших, только с большим размахом и большим умением.

О Дархане, о встречах с Максимом и Очирбатом-Ледневым, о дружбе молодежи разных социалистических стран, что рождается, растет и крепнет на стройках молодого города, я когда-нибудь расскажу. Но это будет уже другая книга.

Чита — Чойбалсан — Халхин-Гол — Улан-Батор.

1965–1970 гг.

Художник Владимир Рачинский

Примечания

1

Сомон — административная единица (район).

2

Шурган — снежный буран в степи.

3

Цирик — солдат

4

Дэли — шуба.

5

Эгче — старшая Сестра.

6

Сайнэр — народный заступник.

7

Уртон — станция для отдыха и смены лошадей.

8

Дарга — начальник.

9

Гуай — слово, означающее уважительное отношение к тому или иному лицу.

10

Средний месяц весны — март.

11

Читкуры — черти, злые духи.

12

Эгче — старшая сестра.

13

Д. Нацагдорж.

14

Бадарчин — странствующий монах.

15

Малый полдень — около 10 часов утра.

16

Сайн хугжин — хорошая женщина.

Content

Григорий Кобяков
Кони пьют из Керулена

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания