Игорь Гергенредер

СТИХИ

* * *

Наталье Алтынбаевой

Аромат жасминовый и дымок от сауны,

Сосны смолкой плакали в полдень дачно-томный.

Селезень и уточки, белки и вся фауна

Нам желали полдничать остро и скоромно.

Утром были постники. Трепеща стрекозами,

Чувства наши в хрупкости изнывали вздорно.

Но пришло подарочно, банно и берёзово —

Голубиной поступью — то, что так упорно…

Колесницей сауна понеслась экстазная,

Мчала её молния, царственно блистая.

Правила сиятельно ты, многообразная,

Роскошь грехотворная! Амазонка Мая!

Детка ли, дикарочка, а то вдруг жеманница:

Ты хотела сумерек вкрадчивых приливов.

Мы страдали жаждою нашим счастьем раниться —

В ненасытном голоде — щедрости игривой.

Покупали жертвами муку мы полночную,

Пахла ты жасминами, ранила пребольно…

Нас лечило вечностью представленье точное —

Как уходит вечное стёжкою окольной.

Бритва Скорпионовых Рос

Ты пропала бусинкой росы

В грусти недосказанной левкоев.

Скорпиона жалящей косы

Я бужу влюблённою рукою.

Девочкой остался Андижан

В памяти с урюком и хурмою.

Плач хмельной какого же рожна

Мушку со щеки твоей не смоет?

Правый твой был просто бугорок,

Левый я прозвал «килиманджарчик»…

Вызрел распустившийся жарок

В мраком угрожающий пожарчик.

Не любитель я рисковых драм,

Не кричу слезьми по нежной были:

Мой порыв к нетронутым цветкам

Ваши бы бездумно загубили.

Задремал зловещий скорпион,

Но упрёк не спит в огне вендеттном:

Не полез тогда я на рожон,

Застеснявшись участи бездетной.

Бритвой посверк аспидной косы —

Так безгрешно полночь беспокоя! —

Пишет мне в изломинках косых

Долю отцветающих левкоев…

Двухчастная баллада

«В 1757 году, перед сражением под Росбахом, командир прусских и английских улан Уве-Ральф Лей (Уверлей — герой народных баллад) произнёс: «Господа, мы имеем честь пойти в атаку!»

На жерла мчится эскадрон,

Он не живёт — он в славе млеет.

Штыками щерится заслон,

Платочком машет Доротея…

Заслон был смят. «Вперёд! Вперёд!»

Сверкают каски, стяги реют.

А конь, отстав, к воде несёт

Отозванного Уверлея.

Невесте скажут про беду —

И девушка окаменеет,

И вечной статуей в саду

Для слёз и шуток забелеет…

«В 1919 году население поволжского села Мариендорф отказалось сдать продразвёрстку и поголовно полегло под пулемётами».

Сходилась паства, немо ждали.

Был патер жилистый и властный.

А где-то стыли дали, дали

И остов Дороти несчастной.

«Кресты нашиты? Ульм косматый,

Пускай жена тебя причешет!» —

Был патер словно в чёрных латах:

Но эскадроны были пеши.

А на холме вблизи тачанок

Отрядники варили просо.

Им было худо от молчанья —

Хоть топоры бы, вилы, косы!

Но вожделение напрасно.

«Шульмейстер — хор!». «Ave Maria…»

Старались дети. В мире — ясность.

И бережно пошли прямые.

…А пулемёты всё стреляли!

О, несознательная масса!

И близко были дали, дали

И Образ Матери прекрасный.

Май 1988

* * *

Наталье Алтынбаевой.

К концу полёта подали вино.

Урала воздух. Я схожу по трапу.

Авто. Банкет. Томящий саксофон.

Вошедший Россель нежно жмёт мне лапу.

Сентиментальный пропорхнул часок:

Я про Берлин, а он про доллар с «ойро»…

Предатель хенди[1] твой зажал звонок,

И нить звенит в руке богини Мойры.

Официант, подав со льда токай,

Мне с миной важной: «Тут о вас спросили».

Огненноокий в красных брючках Май

В мой вплёл венок белейшую из лилий

И улыбнулся, чёлочкой тряхнув.

Глядела ты прекрасной хищной птицей —

Я взревновал к тебе твою весну,

Загадочная властная зарница!

А жизни нить легла на ножниц сталь,

Игорный стол отдал очко алькову.

Мы разбивали старую скрижаль —

Безумел Май, даря снежка обнову.

Припрыжка круглых, и души бедлам,

Намёк на рай познавшую фалангу…

Я розой подносить к сухим губам

Беру твои прелестные string-tanga.

Лейли и Меджнун

Его голос:

Говорят, он тебя заласкал,

Он с тобою так нежен…

Но точу и точу я кинжал

И однажды зарежу!

Изрублю его в мелкий шашлык,

Кабардинцу дам шпоры!

Натяну на глаза мой башлык

И умчу тебя в горы…

Она:

Под окном поёт чувак,

А я танцую мамбурак.

Эй, мамбо! ай, Адам-зад!

Муж приплясывает в лад.

Говорит: «Снеси чурек.

Что там просит человек?»

Я снесла, а он с гитарой,

Говорит мне: «Муж твой старый».

Эй, мамбо! ой, Адам-зад,

Вороти меня назад!

«Он глухой», — сказал чувак

И как спляшет мамбурак!

Эй, мамбо! ой, Адам-зад!

Я приплясываю в лад…

Съели вместе мы чурек —

Был доволен человек.

«Эй, мамбо!» — я и чувак

Снова пляшем мамбурак…

Опубликовано под псевдонимом «Зейнаб»

* * *

Лес Булонский и Монмартр,

Для меня вы — грустный театр.

Синих глазок обещанья

Не встречают пониманья.

Грациозный поворотик,

Приоткрытый влажный ротик

Не возьмут меня в полон —

Я люблю Ким Зелигзон!

Против скрипки — мой смычок.

Десять евро — на сантим…

Подведи меня толчок —

Никого нет ярче Ким!

Иронична, комильфотна!

Я в иных объятьях плотных

Покупной случайной связи

Повторю опять в экстазе,

Выжимая мой лимон:

Я люблю Ким Зелигзон.

* * *

Море пурпурной пеной

Намечает дорогу,

Манит сказка восхода

Загулявший челнок.

Парус полнит измена,

И насмешливо-строго

Просит всё без остатка

Глаз дразнящий упрёк.

Прихотливые розы,

Стон признаний и клятвы —

Вы подарены ночи,

Где не видно ни зги.

Виноградные лозы.

Хмель полуденный жатвы…

Словно лезвие, точен

Ножки вкрадчивый сгиб.

Я сражён прямо в сердце

Поцелуем Нептуна —

Ветроногий кораблик,

Тонкой горечи мёд!

Стать навек отщепенцем —

Подаянья Фортуны —

Я молю ради полдня,

Мой полночный восход!

* * *

Мяч в аут улетел,

Устали спать ресницы.

Жгут двух бессонных тел,

И невредим и цел,

В тщете — когда-то свиться…

Записан на скрижаль

Волчонка трепет в мае.

Сиреневая даль

В нём сердца дрожь питает.

Жгут разлучённых тел —

Неотразимо бел!

И тяжело-темны

Двух далей злые сны.

Мы пишем на скрижаль

Избитую печаль…

Не казнь таят ресницы

Волчицы-чаровницы?

Надземные струны

Наталье Алтынбаевой

На каблучке высоком туфелька,

Дрожливой ножки нагота.

Коснулась вызревшая пуфика —

Белее лилии — мечта.

И оттеняет пуфик бархатный

Мечты лелеемой атлас.

Я — твой всецело и безропотно,

Таинственно звучащий саз[2]!

На саза звон восточной грацией

Неупиваемо влеком —

Я пью в возвышенной прострации

Твоей поэзии «Клико»…

Белорояльно утончённое

В тебе, как с пряным сыром мёд:

Твоя изменчивость кручёная

И брови смелые вразлёт.

Мне баловство блеснёт лодыжками,

И сладко дастся нам двоим

Несхожесть горькая с излишками,

Греха неистовый интим.

И, созидая культ космический,

Даря свободу злому рту,

Я изрумяню еретически

Мечты крутую круглоту.

* * *

Любимой Kim Seligsohn

Нет страшней, чем надежды ручонка —

Нанося на лицо моё грим,

Детоокого гладит волчонка,

Что издёрганно-тайно любим.

На щеках пламенеют румяна,

Жизни часиков ёжится круг.

Волчья ягода сделала пьяным

И к стреле пламенеющий лук.

Мчи, стрела, к заколдованной дверце,

За которой игрушки и луг, —

Чтоб волчонок играл моим сердцем

И Земля опьянела бы вдруг,

Став, как ты, озорной, детоокой

И, любя нашей боли цветок,

Без усмешки бесстыже-жестокой

Осторожно ушла из-под ног…

Ода светлых скорбей

На московской улице Стромынке

Я родился жолтым сентябрём,

И плясали гости под «Калинку»,

И играл шарманщик под окном.

Лай собачий счастье мне пророчил,

Пьяный дворник жарил трепака,

Только вдруг среди разгульной ночи

Сорвалася люстра с потолка…

Сорвалась, хрустальная, разбилась,

В моё детство коршун залетел,

Жизнь моя, как рана, загноилась —

Будь ты проклят, чёрный передел!

Не Москвы родные переулки —

А безбрежья тёмно-серый мат.

Кукуруза вместо сдобной булки

И судьбы экстазной камнепад.

Моё тело жалили недуги —

Без движенья я лежал, хохмач…

Господи, я звал Тебя ворюгой

Моей юности, запоев и удач!..

Проститутка-счастье, выкобенясь,

Видела — мне нечем заплатить:

Не умел тогда ещё за ересь

Я рублей колоду заломить.

С костылём ступил на сцену жизни:

Шаток был театр первых драм —

Словно падший небоскрёб стриптизный,

Он холерным посвящён ветрам.

…Глад микробный! С изглоданной площади —

Всюду тление, люди и глушь!

Провонявшие потом, как лошади,

Тащат хлюпики трупики душ.

Позаброшенный глупый ребёнок,

Как и все, я за сказкой пошёл…

Неподобный, искал самородок

И, единственный, может, нашёл.

Мне змеиная мудрость досталась,

Милолюбых обрёл я врагов.

Жизнь моя из кусочков собралась

В изумрудную сталь топоров.

Се, грядёт он во имя Господне —

Свет небесный к темнице земной…

По космическим огненным сходням

Скоро спустится Боженька мой!

Губ коснётся пурпур Иеговы,

В жабу грянет луны вещество,

Луч сольётся с шумерской коровой:

Ну так что же — житьё таково!

Ну так что же — нельзя нам без драки

И вина златопенной игры —

Не вкусны в «Метрополе» раки

Без пивца, как первач без икры.

Потому призывал я в Сорбонне,

Чуя Хроноса вызнанный глас:

Вдохновляясь набатным звоном —

Бейте ближних дубьём между глаз!

Может, это, а может, иное

Мой двойник — сквозь волынки надрыв —

Перед скальным вещал аналоем,

Пиктов к Чаше Грааля склонив.

Может, был он, а может, и не был —

Как тот мальчик в пробоине льда…

Только тени Бориса и Глеба

Мне зачем же являлись тогда?..

Есть привязчивость скорбная «надо»

И высокопылание «долг» —

Уж не в них ли обрящет отраду

Души истомлённой волк?..

Небо брагою красною скисло,

И сукровицей вытек восход,

Песьим черепом солнце повисло,

Кровяной источая мёд.

Его лижут шакальи капеллы

В алых венчиках, с ядом в клыках:

Я за светлой приплыл королевой

В ту страну на багровых китах.

Белокурая спящая мама

К моей тройке не выслала слуг —

Из вокзального пьяного гама

Я повлёкся тропою ворюг.

Черноликий Малюта Скуратов

Кобелиный свой лижет хвост —

Изрубить изготовясь булатом

Мою русскую белую кость.

Только ангел дыханьем белесым

Укрывает мой рысий ход —

Как колодник из лунного леса,

Я неузнан стою у ворот.

Снегопад — кисеёю печали!

Фонарей полуночный рассвет!..

Лица встречных зелёными стали —

Жаль: шарманщиков больше нет.

Только есть на окне занавески,

Спирт в корчаге на жарком столе,

Щи клокочут жирком деревенским,

И лебёдушка — на вертеле…

Эта тризна шальная — от Бога!

Мне удачу пророчит гульба.

Видно, снова поманит в дорогу

Девой нервной моя борьба.

Растревожен той шишкой под носом,

Меня встретит алжирский бей —

И вопрос обернётся вопросом:

Одой каверз и светлых скорбей.

Москва, 1970 — Казань, 1976

Пагода наива

Я кротко разбужен надсолнечной гаммой,

Чтоб раниться вашим касаньем атласным.

Вы — терпкая прелесть безоблачной драмы,

С повадкой игривой, с капризом неясным.

Из странного чувства я пагоду выстроил,

Где мёдом пребудет смола недоверия.

Вы для меня упоительней выстрела,

Что кровью обрызжет обивки материю.

Изменчивый взгляд непутёвого принца!

Лилейный наив озорных провокаций!

Я — подданный ножки строптивой мизинца —

В молитвенной неге сердечных оваций!

Я, вызванный вами к интиму терзаний,

Ласкаю жемчужину вздохом опальным…

Растленьем заверчены детских лобзаний —

О, станем ли плотью вертячки обвальной?..

Песнь пастуха

Рассвет встречаю я в моих холщовых,

Кончаю ночь ленивыми я щами.

Гремит ведра неломаная дужка,

И жажды нецелованой устами

Вкушаю молока парного кружку.

Усердно дятел сыплет дробь пристуков

По ветхому стволу плакучей ивы.

Рыбачка-бабушка влачит в раздумье невод,

Где ни пескарика, а только тины горсть.

Прощание с коровами хозяек…

Иду пасти!

И клич беспечный петел

Мне шлёт вослед.

Опубликовано под псевдонимом «Никон».

Песнь пилигрима

Коряковка — мусор да семечки.

Застойное помнится времечко.

Набор суповой и коровий язык,

Талоны давались на импортный шпик.

Мне нравилась женщина-повар

В столовой, где матерный говор.

Две порции жидкой сметаны,

А я ей за то — комплиманы…

У ней на замужество виды —

А я будь доволен ставридой,

Варёной, несвежей, с подливкой.

Коряковка — пенка и сливки

Твои обернулися лажей.

Я в новый костюмчик обряжен,

По чести озлясь за опивки,

Уехал с её саквояжем.

Опубликовано под псевдонимом «Никон»

Песнь Живых Бомб

Играли в кости, свой меря час,

Когда нам старший дослал приказ:

«Спешите к боингам! Пять и шесть!

В девятый входит Ислама месть!»

Большие деньги, коммерц-расчёт:

Нам биржа тайно открыла взлёт.

Банкиры Штатов на каждый цент

Под наши жизни возьмут процент.

С Ислама братством вошли в союз:

Живые бомбы — валюты груз!

World Trade Center — в трубе кредит!

Тебя пришили на Wall Street.

В Коране суры под знаком плюс —

И суммы, суммы! А жизней груз

Полезен таинствам векселей…

Бросок наш выгоден CIA!

Играют в кости, а ставка — ад.

Банкиры Штатов стригут джихад!

В приходов книжице — сам Коран,

Война, наркота, Афганистан.

Опубликовано под псевдонимом «Никон»

15 ноября 2001

* * *

Почему я не просто влюблён?

Почему всё безвылазно хуже?

Инфернальностью Ким Зелигзон

И принижен я, и обужен.

Стало сердце моё, как желе,

Где томится куриная ножка.

Я с горчинкою пью бужоле,

А другого хочу хоть немножко…

Уж не стану широким вовек,

Сколько б устриц с сотерном ни пробовал —

Остроты Вашей пламенный снег

И глинтвейн обращает в хлёбово…

Может, внешне я тот же Фанфан,

Заедаю рокфором шабли —

Но сердечных побед чемодан

Унесло, будто лодку в отлив.

Что мне вкрадчивость тайн Тюильри,

Что мне бархатный лоск Фонтенбло —

Если бликом смущённой зари

Ким не тронет Тюльпану стебло?

Сердоликовые бусы

Любимой Kim Seligsohn.

Быть царём не по мне — даю слово я.

Шансонье не в ладах с Валуа.

Я — иной! — вас одел бы в лиловое,

Из нарциссов бы сплёл вам боа.

Вы мне нравитесь трепетно-дикою,

Вашей шейке пошёл бы янтарь.

На серёжки бы дал сердолики я.

Не тушуйтесь: я всё-таки царь.

Я сравню вас с весеннею вишнею

И, цветя, обовью гладкий стан…

Объяснять дале вроде излишне:

Вы же видите — не истукан.

Мои кольца и впрямь как опасны.

Снисходительный дарите вздох?

Ваши губки в усмешке прекрасны!

Царь я, царь без подколки — Горох.

Соловьиное подворье

Где базар у дороги железной,

Где редиска и в бочке квас,

По ночам где палят из обрезов,

Там баллада моя началась.

Это место зовётся баном —

Не деревня, не город, не стан…

Весь в бараках, сараях и ямах,

Мой непонято-выспренний бан.

У помойки на сваленных шпалах

В будний вечер, в воскресный день

Гомонится народ бывалый,

Огурцом заедает портвейн.

Там селёдочный хвост и картошка

Обессмертили праздничный стол,

В самогонной страде суматошной

Облегчает похмелье рассол.

Там мазутом подёрнуты лужи,

Свищут камни в глаза поездам…

Никому ты на свете не нужен,

Мой обвенчанный с вечностью бан!

Как и ты, я без роду и племени,

Не начала творю, не концы…

Мне поют о раздробленном времени

Паровозы — твои гонцы.

И когда выйду в жители палубы

В океан сеять пепел за борт,

Мне проглянет в закате опаловом

Несравненный банской натюрморт.

Бугуруслан, 1973

* * *

В умильной юности любил я чемоданы,

Вино картлинское и к плову крепкий чай.

Вели знакомства из вагона-ресторана

В сады восточные, где зрела алыча.

Барашек жареный, халва, медовый финик,

Зурна и вычурность экстазных лебедей!

Играл я в шахматы не хуже, чем Ботвинник,

И побеждал всегда в погонах дупелей.

Но только сказочной в нетронутой печали

Осталась юная на ложе из цветов…

Бакланы толпами послушно припадали

К стопам неслыханно преступной из бабцов.

Тарту, 1979

* * *

В винный я бочонок

Сок налью алоэ:

Явится волчонок

Горечь пить со мною.

Мой невинноокий,

Томный и лукавый!

Уж неодинокий —

Я сосу отраву…

Не желаю — грубо,

Не хочу и лада.

Блещущие губы —

О, как вас мне надо!

Поведи на царство,

Где цветёт алоэ,

Где таятся яства

Ветреного зноя.

Пусть бы ландыш чистый

Ножка попирала!

Хищник бархатистый —

Дар для пъедестала.

Я склонюсь по-рабски —

Прикажи, волчонок! —

Выпью без опаски

Пустоты бочонок…

Вино дельфинов

Ты помнишь джанкойский кагор?

Песочка горячую соль,

молочно-парную волну,

банан изо рта и ко рту?

Как ты обращалась в блесну,

а я был ловцом, и от дна

взмывали мы к нежному дну?

Ты сказки плела про Баку —

по-детски наивно-дерзка —

дала мне корму величать

капризной и вёрткой княжной.

Я трогал нескромный кунжут,

и бросила ты свысока,

что может напруженный жгут

не выдюжить злого рывка…

Мы пьяно удили стихи,

возвышенно-тонко княжна

вводила в грехи и грехи…

Была ты — поэт и дельфин

и быстролётно, как стих,

поила безвинным из вин.

* * *

Волчонок с короткою стрижкой —

Певунья средь солнечных кос!

Наверно, мной выпито слишком

Вина, что до рта не донёс.

Внезапность твоя так стыдлива,

Насмешка — лизнувший укус!

Волчонок, ты страшно красива —

Как тьмы белоснежной искус.

Упрямство тропы нашей зыбкой

В бараний ли скрутится рог?

Волчонок, ты — молний улыбка

И грома ночной шепоток.

Наверно, пригублено слишком

От маково-рдеющих грёз.

Певунья с короткою стрижкой —

И немо кричащий вопрос…

* * *

Любимой Kim Seligsohn.

Всё мишура: но солнцем смотрят двое…

Лазурь и ты — разнообразный сон.

Проснуться в нём и в явь пропасть с тобою

Мне не дано — лазоревый chanson!

Значенье нам принесено вне знака:

Ты мне бела сквозь пурпурный виссон!

Укусы чувств, как кляксочки краплака,

Сроднили нас в пестреющий chanson.

«Весна идёт…» — поёшь с акцентом дивным,

Твоим восторгом странно я раним —

Пьянящий стон пью в жажде неизбывной

Из глуби глаз, блистательная Ким!

Плоть-луноцвет я раздеваю взглядом —

Как одуванчик — жёлт лучей мотив.

Сапфиров-слёз задымленным каскадом

Осыплю я пикантный твой извив.

Мы вопреки волшбе враждебной — пара!

В твоём «люблю» ты для меня нага.

Чужой кумир — родней родного кара, —

Что мне так жгуче-больно дорога…

* * *

Любимой Kim Seligsohn.

Я в час мой солнечный ослеп

И, нищетою призван,

Слезами украшаю склеп —

Благословляя тризну.

Отныне я — ночной ходок

И знаю свет на ощупь.

Осенний бросит мотылёк

Меня с рассветом тощим.

Я чту предательства обет,

Но — извращённо-жгучий —

Мне дал порыв увидеть свет

Земной звезды падучей.

Снежнобородая зима,

Согрей нас тройки ржаньем!

Тепло сошедшему с ума —

Кому стал свет дыханьем.

Оставим молнии внизу,

В несбыточном ликуя…

Как возносящую слезу —

Твой свет смертельный пью я.

* * *

Я в расточительстве с любимыми

Истрачусь вёснами и зимами.

Потом к весне приду от осени,

Лицом сгорая в нежной просини.

Я раздарю моё веселие —

Меня положат в гроб напудренным,

И будет грусть над недолюбленным:

Как будто мочатся с похмелья.

В мечте лежать на чём-то греющем,

Застыну мёртвый и нерадостный,

Настигнутый бессильем благостным —

Но по-живому вожделеющий!

Тебе зашепчется: «Подонок…

Неуж и впрямь ушёл безвременно?

Но жребий мой в проклятье тонок:

Похоже, я тобой беременна».

* * *

Я загрустил на Плас Пигаль,

Мечтами улетая вдаль:

Туда, где Бремен благодушный

Сумел взрастить свой Сад Нескучный.

И в том саду, в беззвёздной сини,

Ночной лиризм, как плавность линий,

Как заповедные кораллы

Незримой жрицы из Вальгаллы,

Рождает образов игривых

Прелестный холодок учтивый,

И под томительные стоны

Неосязаемо жамбоны[3]

Наносят сладкий мне урон

По имени — Ким Зелигзон.

Примечания

1

Handy — мобильник (нем.).

2

Саз (перс.) — струнный щипковый музыкальный инструмент, распространённый у народов Закавказья, Ирана и других.

3

Le jambon — бедро (фр.).

Content

Игорь Гергенредер
СТИХИ

Примечания