Эмма Марс

Спальня, в которой мы вместе

У человека две жизни: вторая начинается, когда понимаешь, что жизнь только одна…

Конфуций

Emma Mars

HOTELLES. CHAMBRE 3

Copyright © Emma Mars, 2014

Перевод с французского Л. Шиловской

Художественное оформление П. Петрова

Париж, начало июня 2010, утро в гостиничном номере

Моя рука вздрагивает, затем каждый палец оживает и раскрывается на мятой простыне, медленно, один за другим. Пальцы нежно касаются лучей света, проникающих сквозь жалюзи и отражающихся на наших полусонных телах. Столь прекрасная картина. Если бы только было возможно продлить этот момент на все лето, если бы мы могли остаться здесь так, бездвижно, как ложки, лежащие одна в другой.

Таким было мое первое утро в статусе замужней женщины и хозяйки своей судьбы. Замужней. Я дышу в шею Луи, туда, где распускается самая скромная из вытатуированных роз, покрывающих его плечо. Указательным пальцем я провожу по этому вьющемуся растению. Потом легонько щекочу Луи, и он приоткрывает глаза, расплываясь в довольной улыбке.

Итак, замужем. Прошла всего одна ночь с тех пор, как он лишил меня свободы, устроив затем очную ставку с моими обещаниями из прошлого. Я хотела выйти за него замуж, более того, это я сделала Луи предложение – и вот мы уже муж и жена, по-настоящему, всерьез. Прошла лишь одна ночь, и я задаю себе вопрос: было ли этого достаточно, чтобы я стала другой? Изменилось ли мое тело? Уже год как оно потеряло юношескую округлость и под умелыми руками моего любовника обрело небывалую грациозность. А теперь что будет, что принесет моему телу супружество?

Станут ли наши ласки иными? Утратят ли они свою страсть или, напротив, расцветут с новой силой? Не появится ли между нами что-то абсолютно новое, подобное этому обручальному кольцу, которое было надето вчера мне на палец?

Я отказываюсь от этой мысли. Я хочу верить в вечное возрождение нашего желания. Я не могу представить, что наша страсть, как это случается у многих, из яркого пламени превратится в слабый огонек, а затем в тлеющие угли и пепел.

Наша первая брачная ночь подарила нам все то удовольствие, к которому мы стремились. И даже если я и получила оргазм в лимузине у подножия собора Парижской Богоматери, то это была всего лишь прелюдия той чувственной феерии, которую он подарил мне.

Луи отнес меня на руках в фойе отеля.

Потом расстегнул мое платье в трясущемся лифте.

Разделся сам, в спешке бросая свою одежду через плечо. Некоторые вещи падали на пол, другие цеплялись за плафоны светильников, висящих вдоль коридора.

Мы были полностью раздеты, когда зашли в номер «Жозефины». Держа в руках ключ, Луи отодвинул одну из больших красных занавесок у стены. Там был спрятан замок, открыв который, мы услышали щелчок в остекленной дверце. Луи толкнул ее, и перед нами оказался вход в комнату номер два. Вотчина пар, связанных узами брака. Кто занимал ее до нас? Андре и Гортензия? Дэвид и Аврора? Была ли комната напичкана такими же камерами, которые увековечили подвиги Дэвида и подвиги моих бывших коллег, девушек из агентства «Ночные Красавицы»?

Я перестала задавать себе эти вопросы, потому что Луи потянул меня внутрь. Отделка, картины и белые простыни, мебель, покрытая безупречно белой краской, – весь этот интерьер был, безусловно, более сдержанным, чем в «Жозефине». Девственное место для того, чтобы здесь все начать с нуля. Я тут же отметила, что в комнате не было других выходов, кроме потайной дверцы. Иными словами, сюда невозможно попасть, не пройдя через «Жозефину», комнату номер один. Две комнаты находились одна в другой, как матрешки. Означало ли это, что, попав сюда, я достигла конечной точки своих исканий истины и удовольствия? Что больше не придется искать еще один ключ, открывать еще одну дверь и исследовать еще одну комнату? Вся эта белизна – действительно ли это чистота возрождения, чистота забвения?

Однако в моей голове еще было множество вопросов и неясностей. Тайна, которая заставила братьев Барле заточить Аврору на Орлеанской площади, оставалась неразгаданной. Всю ночь я прогоняла призраков прошлого, одного за другим, крича, страстно целуя Луи, впиваясь зубами в его шею, плечи и губы.

Каждый приступ дрожи, пробегавшей по телу, каждое сокращение мышц, каждый вздох наслаждения подавляли вопросы, не дававшие мне покоя.

Вопрос: что точно знал Луи о связи, объединявшей Аврору и Дэвида, в тот день, когда они поженились?

Ответ: он так долго и настойчиво покусывал мои соски, что ощущения становились почти болезненными. Но вскоре эта сладострастная пытка породила возбуждение, которое разлилось по моей груди, животу и дальше, ниже, к напрягшемуся и распускающемуся бутону, сокрытому от глаз.

Вопрос: о каких предательствах говорил Дэвид, когда в утонувшей во тьме комнате, отдав меня моим истязателям, он выплюнул мне прямо в лицо всю ненависть, которую питал к брату?

Ответ: Луи исследовал каждый сантиметр моего тела своим гибким, влажным, настойчивым языком.

Вопрос: какие еще секреты они скрывают от меня, тот и другой? Какое еще чувство связывает их с общей любовью юности, Авророй?

Ответ: он отнес меня на единственный стул, находившийся в комнате, сел на него и посадил меня к себе на колени так, что я очутилась прямо на его возбужденном члене. Наши тела сливались в ярком свете, падавшем из соседнего окна. В это мгновенье мы были единым силуэтом, который опускался и поднимался, сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее. Луи так глубоко вошел в меня, что я ощущала себя наполненной до краев. Когда наши губы слились воедино, между нами внезапно возник поток энергии, словно родившийся изнутри и циркулировавший по кругу между нашими телами, словно они были полушариями одной планеты. Мое наслаждение вытекло кипящими ручьями, световым потоком, который в тот же миг ослепил нас.

Да, к счастью, я больше не была в объятиях призрака. Наконец он входил в меня, дрожал на мне, стонал мне на ухо. Наконец его запах не был лишь воспоминанием, и я окутывалась в эту пелену ощущений, словно щенок, кувыркающийся в одеяле.

Когда я ногтями поцарапала спину и правое плечо Луи, его лицо на мгновенье исказила гримаса боли. Любопытный взгляд, тут же брошенный мной на его шею, открыл для меня новую причуду Человека-Алфавита (хотя, впрочем, я знала от Стефан об этом его плане): две буквы S. F., обозначающие Semper Fidelis (лат. всегда верен), были вытатуированы на коже без завитков, четко и резко. Всегда верен. Верен кому? Мне? Той клятве, которую мы только что произнесли?

На секунду у меня появилось желание задать ему вопрос: не предает ли он меня в некотором смысле, храня молчание и скрывая от меня свое прошлое.

Но он обхватил мои бедра и крепко прижал меня к себе. После ночи, полной вздохов и стонов, день, когда мы стали мужем и женой, только начинался. И сейчас мне было так приятно довольствоваться этим фактом. Наслаждаться и наслаждаться снова, чтобы забыть обо всем остальном. Чтобы лучше защитить нас.

1

8 июня 2010

Мы провели не больше суток в комнате номер два. Теперь, когда перед нами лежала целая жизнь, казалось, что время удивительным образом сжалось. Это был страх, который мне представлялся необоснованным и который я с трудом могла принять.

– Почему бы нам не остаться здесь? – произнесла я из-под мятых простыней. – Ведь здесь хорошо, да?

Безусловно, в моей мольбе прозвучала нотка ностальгии. В конечном счете месяцы, проведенные в «Жозефине», были созвучны с удовольствием, ленью и беспечностью. Идеальная жизнь-мечта, которая сияла в моих воспоминаниях как золотой век нашей любви.

Луи ответил мне обезоруживающей улыбкой, которая с нашей первой встречи разрушила все мои предубеждения по отношению к нему. Улыбка, которую остальные могли бы расценить как соблазнительную, но в которой для меня скрывались детская искренность и непосредственность. Необходимо сопротивляться соблазнителям, чрезмерно уверенным в себе, но разве можно всерьез бороться с такой свежестью и сладостью?

Он свернул подушку валиком так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с моим, и ленивые лучи уходящего дня раскрасили радужными красками его глаза.

– Должен ли я напомнить мадам Барле, что в ее распоряжении отныне есть более уютный дом?

Ласкаемая ровным дыханием Луи и легкими нотками его парфюма, я была не в состоянии спорить.

Особняк Мадемуазель Марс с его сотнями квадратных метров и недавно отреставрированной, романтической обстановкой ждал нас. Но…

– Я думала, что полиция опечатала его до получения нового приказа?

– Нет. Зерки добился, чтобы опечатали только дверь в подвал. Остальная часть дома в нашем распоряжении.

И снова его незаменимый адвокат чудесным образом устранил все сложности. И что, теперь так будет всегда? Хватит ли ему мастерства, чтобы развеять судебные тучи, которые по-прежнему нависали над моим мужем?

– Мы можем вернуться туда прямо сейчас… Если ты согласна, конечно.

На глянцевых страницах интерьерных журналов, так и побуждающих к восхищению им, Особняк мадемуазель Марс казался дворцом, о котором мечтают все молодожены. Тем не менее мне не удавалось вызвать в памяти ни одного приятного воспоминания об этом месте. Оно было прекрасно, совершенно, но ничего в нем не было связано с нашей любовью, нашими чувствами.

– …И ничто не помешает тебе уединиться в своей маленькой квартире-студии, когда ты этого захочешь. Например, чтобы писать, – сказал он, нежно глядя на меня.

Это напоминание о нашей общей страсти, безусловно, не оставило меня равнодушной. И тот факт, что я могу укрыться в своем гнездышке под крышей, успокаивал меня. Я не буду пленницей Особняка мадемуазель Марс, как когда-то Аврора в квартире Жорж Санд на Орлеанской площади. В любой момент я смогу вернуть себе независимость в Маре, в нескольких остановках метро от нашего дома. Так почему же я считала это возвращение «к нам домой» отступлением?

Негромкий стук, внезапно раздавшийся за стеклянной дверью, избавил меня от необходимости придумывать ответ прямо сейчас. Луи вскочил с постели, голый, и открыл дверь Исиаму. Тот дал мне немного времени, чтобы я успела натянуть на себя простыню, которая была почти прозрачной из-за падающего сзади света, и вошел, улыбающийся и смущенный.

– Здравствуйте, мадемуаз’Эль, – поприветствовал он меня с обычной почтительностью, держа в руках большую дорожную сумку.

– Здравствуй, Исиам. Входи.

Правда в том, что этот молодой шриланкиец был, если не считать Сони, одним из самых близких мне людей, одним из тех, кого я с радостью встречала вновь. То, что в данный момент он находился в этом номере, мне казалось абсолютно естественным. И по тому приятельскому духу, который объединял нас, я поняла, что «Шарм» был, без сомнения, именно тем, что больше соответствовало моим представлениям о доме, таком же странном и нелепом, как этот маленький публичный дом.

Исиам распаковал мои вещи, достав их из сумки, за которой Луи предусмотрительно отправил его ко мне домой, и аккуратно повесил все на спинку стула. После чего, взяв протянутые Луи деньги за выполнение этой просьбы, он с заговорщицкой улыбкой удалился.

Мой муж оделся несколькими ловкими движениями и, стоя перед кроватью в рубашке и белых льняных брюках, летний, солнечный, обратился ко мне игривым тоном, имитируя воркующий акцент коридорного:

– Не соблаговолит ли мадемуаз’Эль взять на себя труд сопроводить меня в наш замок?

Он, резко потянув меня к себе, проверил руками, которые уже лежали на моих обнаженных бедрах, изменения моего тела, ставшего его абсолютной собственностью. Только Луи мог объективно оценить эти изменения. Он видел меня полноватой, затем более стройной, подтянутой и, наконец, достигшей своего расцвета женщиной. Луи уткнулся носом в ямочку на моей шее и с силой вдохнул, словно я была его наркотиком.

– Обожаю запах твоей кожи, когда выветривается аромат духов…

– Знаю… Я пахну божественно прекрасно! – дурашливо ответила я.

Но настойчивость его взгляда говорила о том, что он совсем не шутит. Рука Луи плавно переместилась с моих ягодиц на затылок, который он нежно сжал.

– Как ты думаешь, ты сможешь больше не пользоваться ими?

– Духами? – воскликнула я.

– Да… Чтобы дать мне почувствовать тебя такой, какая ты есть, только ты.

Ну вот, Луи опять взялся за свои причуды. Еще одно из тех испытаний, от которых он, между стонами и вздохами прошлой ночью, пообещал меня избавить в будущем.

Я снова легкомысленно приняла вызов:

– Мой дорогой господин, помешать мне пользоваться духами можно только через мой труп.

– Очень хорошо, я как раз намеревался это сделать, – подхватил он мой шутливый тон. – Скажем… лет через пятьдесят – шестьдесят. Это вас устраивает?

– Хм, – ответила я, изобразив недовольную гримасу, – лучше и не придумаешь. Я принимаю ваши условия.

И после нескольких настойчивых поцелуев он вошел в меня, стоя, в одежде, лишь достав свой член из слегка приспущенных брюк. Ничто мне так не нравилось, как эти внезапные порывы страсти. Нам никогда не было так хорошо, как в те минуты, когда мы давали волю спонтанным вспышкам страсти.

Он легким движением развернул меня и бросил лицом на кровать, так, что мой живот упирался в ее край, а колени едва касались пола. Луи опустился на корточки позади меня, и тотчас же я почувствовала, как его язык разбудил мою плоть, мою вагину и мой анус, маленьких сонных зверьков. Они фыркали один за другим, дрожа под его влажным языком, и, когда он крепко схватил мои ягодицы, уже требовали острых ощущений. Луи чередовал свои сексуальные игры пальцами, языком и носом, вводя их поочередно в мою плоть. Я раскрывалась навстречу ему все больше и больше, дрожа от нетерпения и истекая желанием. Моя плоть или скорее наши изголодавшиеся друг по другу тела были связующей нитью наших отношений, и мы возвращались к ней на каждом важном этапе нашей истории.

Мы никогда не составляли список наших любимых поз, но поза «по-собачьи» была, без сомнения, самой предпочтительной. Луи давно это понял интуитивно, прислав мне больше года назад анонимную записку, когда он еще был для меня всего лишь одним из домогающихся меня незнакомцев, без имени и лица: «В позе левретки я испытываю оргазм чаще, чем в других положениях… как раз потому, что это – по-скотски!» С нашей первой ночи, проведенной вместе, это совместное предпочтение сразу стало очевидно.

Вопреки обыкновению, он не вошел в меня сразу, а стал медленно водить головкой члена по краю влагалища, постукивая по моей промежности и приоткрывшимся половым губам напряженной до предела уздечкой, влажной от желания. Ему доставляло явное удовольствие дразнить и разжигать во мне жажду тела, превращая ее в пытку… До тех пор, пока у меня не осталось другого выбора, кроме как умолять:

– Возьми меня… Пожалуйста, возьми!

Луи ввел свой член с точностью щеголя, надевшего перчатку на руку, стремясь прочувствовать каждое ощущение, которое он мог получить от постепенного погружения. Затем он углубился вперед, войдя в меня последним резким толчком, без всяких размышлений. Как он это делал в лимузине накануне, сначала довольствуясь тем, что подрагивал головкой своего члена в моих недрах. Каждый спазм стимулировал мою трепещущую плоть и пробуждал самые отдаленные уголки вагины.

Но вскоре он вновь оживился и начал входить и выходить из меня более уверенными, резкими толчками. Татуировка в виде листочка на его лобке впечатывалась между моими ягодицами каждый раз, когда Луи с силой входил в меня. Сегодня я уже не считаю, что эта поза пробуждает во мне животную сущность. Все, что она делает со мной, это заставляет забыть, кто я есть, чтобы быть лишь возбужденной плотью. Да, это так: мне нравилось отдаваться его самым безумным порывам.

Финальное ускорение вызвало настолько сильный прилив (чего я не испытывала никогда в жизни), что я больше не могла сдерживать пронзительный крик, который не прекращался все время, пока мы вместе испытывали одновременный оргазм.

Крик прощания с «Шармом». До свидания, беззаботность. Здравствуй, наша супружеская жизнь.

Я побаивалась возвращения на улицу Тур де Дам. Не хватало еще, чтобы мы там встретили Дэвида. Но нет, улица была пустынна в этот ранний солнечный вечерний час, и только мяуканье голодной Фелисите нарушило тишину и спокойствие данной минуты.

– Иди сюда, моя красавица! – прошептала я, беря на руки мурчащий пушистый комочек.

Дэвид, мой деверь, не давал знать о себе с того самого момента, как устроил мне ловушку в темной комнате «Шарма».

Я боялась его появления, но при этом, однако, горела желанием свести с ним счеты и за тот вечер, и за месть, которую он намеревался обрушить на своего брата. Но инструкции Жана-Марка Зерки, адвоката с напомаженными волосами, были строгие: если мы хотим сохранить преимущество над соперником, необходимо держаться от него на почтительном расстоянии. Он наш сосед, что, безусловно, усложняет задачу, поскольку избежать случайных встреч с ним в таком случае практически невозможно.

Мы с легкостью могли притворяться, что не знаем о существовании Дэвида, могли не произносить его имя вслух, но вычеркнуть его из жизни было не в наших силах. Все напоминало о нем, включая корреспонденцию, скопившуюся на входной стойке. Среди конвертов и рекламных листовок я увидела обложку и логотип «Экономиста», еще запечатанного в прозрачную пленку. Журнал Франсуа Маршадо выходил еженедельно по средам, однако подписчики получали его уже во вторник. Тот экземпляр, который я держала в руках, пришел сегодня утром, он был только что отпечатан и лежал под бандеролью. Увидев красный броский заголовок с текстом внизу на первой полосе, я едва не закричала от изумления:

«Барле: дневник избалованного ребенка».

Я разорвала упаковку и дрожащей рукой лихорадочно пролистала страницы до моей колонки, так нервничая, что случайно оторвала рекламный лист косметики для зрелой кожи, «лицом» которой была одна немолодая голливудская дива.

Отыскав наконец свой материал, разместившийся на целых трех страницах, с портретом Дэвида во весь разворот, я не знала, должна ли прыгать от радости и гордости или рычать от ярости. Эта статья была символом моего вхождения в «большую прессу», любой начинающий журналист в возрасте двадцати четырех лет рассматривал бы этот факт как посвящение. Однако, называя Дэвида своим именем, Маршадо нарушил наш уговор. Он осуществил маленькую личную месть за счет интересов Луи и моих тоже. Доказательством этого служила формулировка заголовка на первой странице: было сделано все, чтобы подпортить репутацию генеральному директору группы Барле в самый критический момент для его предприятия. «Дневник избалованного ребенка»! Это слишком расходилось с той нейтральной формулировкой, о которой Маршадо говорил мне. «Частная жизнь главы компании биржевых маклеров. Или что-нибудь в этом роде», – сказал он.

Единственной из наших договоренностей, которую Маршадо выполнил, было использование псевдонима – я выбрала его в качестве оскорбления, адресованного Дэвиду, но, ассоциируясь с фамилией Барле, он выдал меня с головой: Эмили Лебурде. Кто еще, кроме меня, мог знать эту фамилию, так тесно переплетенную с историей Дэвида, и кто еще мог располагать такими пикантными подробностями о личной жизни вспыльчивого владельца бизнеса?

– Что ты читаешь? – спросил Луи из другой комнаты.

– Да так, ничего… – уклонилась я от ответа. – Политические сплетни в «Экономисте».

Я ничего не сказала об этой пресловутой колонке, не сомневаясь в его реакции. Я закрыла еженедельник и спрятала его, зарыв под груду других журналов.

– Твоя любовь к этой кучке дряхлых политиканов, страдающих манией величия, всегда меня удивляла, дорогая.

Сказав так, он оставил меня и пошел заниматься делами. Но сообщение на автоответчике вновь всколыхнуло мои опасения и его бдительность:

– Здравствуйте, Анабель…

Это был голос Хлои, личного секретаря Дэвида. Я нажала на кнопку громкости, чтобы убавить звук до минимума, но худшее уже случилось. Луи тотчас же вернулся в зал.

– Что ей от нас надо?

– Тссс! – шикнула я на него с раздраженным жестом.

Поскольку я уже не могла скрыть звонок от Луи, надо было хотя бы послушать, о чем речь.

– …Дэвид поручил мне позвонить вам по поводу вашей статьи в «Экономисте»…

Луи недоуменно вытаращил глаза. «Статья?» – сказал он беззвучно, одними губами, чтобы не прерывать это так некстати полученное сообщение секретаря.

– …Он хотел бы увидеться с вами…

– Об этом не может быть и речи, – прошептал Луи, отрицательно покачав у меня перед носом указательным пальцем.

– Я не хочу вас беспокоить, но я случайно услышала отрывок из разговора, когда он беседовал со своим адвокатом, господином Боффором, сегодня утром… И тот упоминал о передаче иска о клевете в суд.

В ее тоне, внезапно зазвучавшем более уверенно, я заметила нотку ликования. Наверное, она была счастлива от мысли, что мне придется предстать перед правосудием и ответить за оскорбление ее хозяина, мне, той, что имела дерзость шантажировать Хлою в связи с ее сексуальной ориентацией.

– …Этой неприятности еще можно избежать, но нужно, чтобы вы встретились с Дэвидом как можно быстрее. Буду вам признательна, если вы мне перезвоните, как только получите сообщение. Мы договоримся о встрече.

– Значит, вот что ты рассматривала с таким заговорщицким видом? Свою статью в этой газетенке? – спросил меня Луи резким сухим тоном, как только дослушал сообщение.

– Это совсем не то, что ты думаешь…

– Я ничего не думаю. Я хотел бы только, чтобы ты мне все объяснила. Я напоминаю указания Жана-Марка: как можно меньше контактов со стороной противника до начала процесса.

Зерки-прилизанный очень четко выразился по этому поводу за бокалом вина несколько дней назад, когда мы сидели все вместе на террасе «Трезора»: ни в коем случае не допустить, чтобы Дэвид увидел хоть краем глаза то, что у нас есть на него – особенно знаменитое видео с русскими проститутками. В преддверии двух слушаний (одно – по делу Делакруа, второе – касающееся скандала в галерее Соважа) это было очень важно. Пока суд не вынес решение, угроза тюремного заключения сроком до трех лет по-прежнему висела над головой Луи. Этого было достаточно, чтобы понять его взволнованность и осторожность.

Я рассказала Луи об условиях сделки, которую заключила с Франсуа Маршадо: статья о повседневной жизни генерального директора группы Барле в обмен на информацию о его связях и способах расследования.

– И ради того, чтобы копаться в прошлом моей семьи, ты поставила под угрозу мое нынешнее положение, – помолчав, резко заключил он.

– Я ничего не ставила под угрозу. Сообщение Хлои – это всего лишь блеф.

– Почему-то мне так не показалось…

– С юридической точки зрения нет доказательств, что я автор статьи. Если адвокат Дэвида хочет во что бы то ни стало свалить на кого-нибудь вину, он может это сделать только с официальными представителями «Экономиста».

– Зная Боффора, я готов держать пари, что жалоба, которой он угрожает, уже подана в суд. Этот тип – настоящий ротвейлер: ты не успеешь показать ему палец, как он откусит всю руку.

Как будто поняв, что речь идет о собаках, Фелисите пришла и встала между нами, потершись о лодыжки Луи, затем о мои ноги.

Я уже собиралась отступить, оставив Луи с его плохо сдерживаемым раздражением, когда он уже более мягко и ласково взял меня за запястье.

– Могу я тебя спросить…

Казалось, Луи колеблется. Или он боялся моего ответа?

– О чем же?

– …О том, что же нашел Маршадо, суя везде свой нос?

Ага, все-таки мои поиски интересовали его, того, кто сам всегда уклонялся от моих вопросов и бессовестно лгал о своем прошлом.

Может, это было знаком того, что он постепенно начинает открываться? Может, Луи собирался поделиться со мной последними секретами своей жизни сейчас, когда брак сделал нас единым и нераздельным целым? Или он просто пытался убедиться, что мой союзник и я играем на его стороне и что ничего из наших недавних «находок» не причинит ему вред?

– Ничего такого, чего бы ты уже не знал об Эмили и Дэвиде Лебурде.

Я намеренно выбрала эти имена и эту фамилию. Стоя с невозмутимым выражением лица, Луи не пошевелился. Но его молчание означало согласие.

– …Или ничего такого, чего бы ты уже не видел, впрочем, – продолжила я, доставая из сумки свой ноутбук.

Несколькими быстрыми кликами я вывела на экран последние данные, которые прислал мне Маршадо: рождественское фото под елкой (снимок семьи Лебурде), затем заявление о приеме Эмили в Сен Броладр.

– Ну что ж… Предполагается, что я должен что-нибудь добавить к этому? – спросил он с суровым выражением лица.

– Я не знаю. Это ты должен мне сказать… Речь идет о твоем приемном брате и о твоей большой юношеской любви.

Он скривился, словно не соглашаясь с последней фразой.

– Что? – Я продолжала настаивать. – Разве не так ты к ней относился?

Он уставился на меня странным взглядом, в котором мелькали то нежность, то горечь, словно это откровение, к которому я мягко подводила Луи, было для него как облегчением, так и унижением.

– Так, – тихо согласился он. – Так.

– Ты очень ее любил?

– Да, – снова сказал он.

– Разве что тебя смущает ее имя. Ты предпочитаешь, чтобы я называла ее Аврора?

– Нет. Это не важно.

Его внутреннее смятение читалось в дрожании уголков губ. Небольшие морщинки появились на лбу и в уголках глаз.

Точно какая-то внешняя сила не позволяла Луи произнести слова, которые бы его наконец освободили. Он был словно заперт изнутри, но у кого же ключ?

– Тогда что же? Ты все еще ее любишь?

– Нет, конечно! – резко возмутился он.

Но тотчас же взял себя в руки и, обхватив мою талию, прижал меня к себе изящным движением, словно танцор танго.

– Ты знаешь, кого я люблю сейчас.

– Ее двойника? – Я намеренно задала этот вопрос, желая, чтобы он опроверг мое предположение.

– Я не могу обманывать тебя, именно так я думал поначалу, узнав о твоем существовании… Но то, что у нас было с ней, не идет ни в какое сравнение с тем, что сейчас происходит между мной и тобой.

Впервые он открыто говорил об Авроре как о важной части своей прошлой жизни.

– Вот как?

Он на мгновенье задумался, подбирая слова, и затем с пылким блеском, появившимся в глазах, заявил:

– Я никогда не посвящал Аврору во все, что со мной происходило. Я никогда не проводил целый год, закрывшись в «Шарме», чтобы заниматься с ней любовью дни и ночи. Я никогда не разделял с ней той страсти к писательству, которая объединяет нас с тобой…

Перечень всего того, что нас сближало, оказался убедителен. Но тем не менее мысль о том, что я была всего лишь более молодым и в самом деле более страстным двойником, по-прежнему терзала меня…

– Если наши отношения тебя настолько удовлетворяют, у тебя нет никаких причин сердиться на Дэвида.

– И впрямь… На самом деле я всего лишь пытаюсь защититься от его нападок. Как только мой судебный процесс завершится, я буду думать, что мы с ним квиты.

Я не смогла удержаться от мысли, что каждый продолжит придерживаться своей версии об одной и той же женщине и секреты будут по-прежнему надежно держаться в тайне.

Но если было похоже, что Луи готов зарыть в землю топор войны, то наступательные действия, которые предпринял сегодня Дэвид, не казались мне вдохновленными таким же пацифизмом. Что еще он приберег для нас? На секунду подумав о фотографии со мной, голой и распятой, которую Дэвид сделал в черной комнате, я заставила себя прогнать из головы эти воспоминания.

– В свою очередь, – вновь заговорил Луи, запечатлев нежный поцелуй на моем лбу, – я ожидаю от тебя такого же нейтралитета. Прекращай свои игры в Шерлока Холмса.

– Какая жалость. Я только вошла во вкус этой роли, – попыталась отшутиться я.

– Я серьезно, Эль: Аврора – биологическая сестра Дэвида. Однажды мы поругались из-за нее. Она еще жива и сделала свой выбор в пользу отшельнической жизни… На этом история заканчивается. Копать дальше нет смысла. Договорились?

«На этом история заканчивается». Хотела бы я быть в том уверена. О чем же тогда говорят визиты Армана на Орлеанскую площадь? О причастности Эмили-Авроры к владению управляющей компании по недвижимости «Шарма»? О создании «Ночных Красавиц», эскортного агентства, организованного с единственной целью: найти меня, меня, двойника Авроры, по ее инициативе? Или также о том соглашении, которое, очевидно, заключили братья Барле, чтобы укрыть Аврору от лишних взоров и заставить всех поверить в ее исчезновение?

Но я в очередной раз усыпила свои сомнения и скрепила статус-кво поцелуем. Я крепко прижалась губами к его губам, чтобы надежнее удержать те слова, которые хотели сейчас сорваться с них.

2

10 июня 2010

На следующий день после нашего возвращения на улицу Тур де Дам я почувствовала необходимость улизнуть из дома. Луи окружал меня вниманием и заботой, делая все, чтобы я полюбила это место, равно как и семейную жизнь, но я испытывала жажду независимости и свободы, которую не могло обуздать ничто. Его руки с несказанной нежностью обнимали меня, но при этом были оковами, от которых порой хотелось избавиться. Надо полагать, слишком много счастья убивает ощущение счастья.

Хоть я и приняла условия нашего соглашения о нейтралитете, я тем не менее не желала превращаться в Аврору… в прекрасную пленницу, живущую в каменной клетке, полной историй и тайн.

Поэтому я придумала легенду о поиске работы на полный рабочий день, более стабильной, чем колонка в «Экономисте». Только так я могла оправдать свои регулярные отлучки. Луи же планировать сейчас хоть какое-нибудь профессиональное будущее был не в силах. Пока его сложности с правосудием не решатся, пока он будет находиться в центре клеветнической кампании, которую Дэвид развернул против него при помощи Антуана Гобэра, его новая деятельность владельца галереи не сдвинется с мертвой точки. Очевидно, что галерея Барле-Соважа не откроет вновь свои двери еще долгие месяцы. Но, казалось, Луи больше недоволен этим фактом, чем действительно обеспокоен.

– Ты же знаешь, что с той компенсацией, которую выбил для меня Зерки, мы можем прекрасно жить вдвоем до конца наших дней, совершенно не беспокоясь о деньгах, – говорил он, скорее чтобы успокоить себя, чем предложить мне воспользоваться той роскошной праздностью, которой он непринужденно наслаждался.

Луи не обманывал: выходное пособие, полученное по итогам переговоров его адвоката с группой Барле, позволяло нам жить в самых комфортных условиях, не отказывая себе ни в чем. Тем не менее я уже заранее предполагала, что эта ситуация, которую другие восприняли бы с восторгом, как выигрыш в лотерею, для меня вскоре превратится в золотую клетку.

Я нашла отличный аргумент, с которым Луи не мог не считаться.

– Тебе легко говорить… Ты привык получать все, не прилагая усилий. Я воспитана по-другому. Если даже моей зарплаты хватит только на то, чтобы оплатить наши ужины в ресторане, необходимо, чтобы я зарабатывала хоть что-то своим трудом. Понимаешь?

– Думаю, да… Наверное, на твоем месте я бы отреагировал точно так же.

– Я не собираюсь идти наперекор тебе, – добавила я, нежно гладя тыльной стороной ладони его легкую щетину. – Это для меня… для мамы.

– Твоя мать умерла, Эль. Почему, делая выбор, ты руководствуешься ее мнением?

Вместо Центра занятости я обычно посещала городские кафе. Наслаждаясь почти знойным весенним солнцем, я грелась на террасах с самым прекрасным обзором и сравнивала достоинства подаваемого в разных местах коктейля «Монако». От столика к столику, с одной улицы на другую я добралась до северной границы 9‑го округа, выйдя на Итальянский бульвар. У входа в кинотеатр мое внимание привлекла одна выделяющаяся среди других афиша: «Незнакомка из Парижа». Еще больше, чем само название, меня заинтересовал слоган фильма, который вызвал ряд воспоминаний, и заставил зайти в недавно отреставрированный кинокомплекс. «Прошлое убило ее настоящее». Это был фильм в стиле ретро, на съемках которого я случайно побывала в прошлом году, на станции метро «Сен-Жорж», когда направлялась на свидание в «Шарм».

Сюжет показался мне довольно слабым, и если бы меня не пленили многочисленные сцены, снятые в Новых Афинах, я бы, без сомнения, ушла из зала до окончания фильма. По забавному совпадению история кино рассказывала о мести женщины, брошенной ради другой, во время ее депортации в Польшу. Чудом уцелевшая, она возвращается в Париж и обнаруживает, что соперница похожа на нее как сестра-близнец. Воскресшая из мертвых героиня неотступно преследует мужа и его спутницу, в итоге убивая вероломную парочку тем способом, которым уничтожали многих людей за годы ее заключения: газ.

Сцены, снятые на моих глазах, показывали в конце фильма. Это был тот момент, когда выжившая героиня готовилась совершить свой роковой поступок. Она выходит из метро и пересекает площадь Сен-Жорж, направляясь к улице Нотр-Дам-де-Лоретт. Длинный операторский кран следует за героиней, сопровождая ее ход, затем движением крана камера отрывается от земли, подчеркивая неизбежность драмы.

– Что за черт…

Я воскликнула это вслух. К счастью, зал был на три четверти пуст.

Я так и осталась сидеть еще долгое время после окончания титров, не в состоянии выйти из ступора. Поскольку в тот самый момент, когда героиня уходила с площади, я безо всяких сомнений узнала женский силуэт на заднем плане. Прохожая шла по улице Нотр-Дам-де-Лоретт в обратном направлении, лицом к камере. Под этим углом было невозможно не узнать ее. Аврора…

Следовательно, мы обе, и она, и я, были на этих съемках и все-таки не встретились… Произошло ли это в тот день, когда мой бывший клиент заметил ее?

Отныне больше нельзя делать вид, что я принимаю желаемое за действительное. Есть реальное доказательство ее существования в июне 2009, там, на последних кадрах пленки.

– Почему ты говоришь так тихо? Ты в церкви, что ли, или где?

– Я в кино, Соня.

– В «Антикваре» через 20 минут?

– Через десять… я неподалеку.

Прошли годы, а наша «штаб-квартира» не изменилась. Она по-прежнему была пропитана духом компанейства и любви к коллекционным вещам. Сегодня по случаю аукциона в отеле «Друо» здесь собрались ценители старинных часов. Компания состояла из мужчин лет пятидесяти, выставивших напоказ свои круглые животы и твидовые пиджаки. Я не смогла удержать воспоминание о том «Ролексе», который чуть не купила Дэвиду в бутике неподалеку.

Соня уже сидела за столиком, дуя на дымящийся кофе. Это было не похоже на нее. Я уже собиралась поделиться с подругой своим открытием, сделанным в кино, но она заговорила первая, с мрачным взглядом и напряженным выражением лица:

– Фреда уволили.

– Ох… Сожалею.

– Не больше, чем я.

Наоборот, я против своей воли огорчилась не меньше, потому что в этой несправедливости была непосредственно моя вина. Фреда разоблачили, когда я поручила ему следить за Ивом, программистом, нанятым Дэвидом для взлома и получения доступа к переписке Луи.

– Его приятеля Фрэнки тоже уволили.

– Они сослались на какую-нибудь конкретную причину?

– «Злоупотребление и использование данных компании в личных целях». Серьезная статья. Никаких компенсаций при увольнении. Никаких выходных пособий по безработице. Ни-че-го. Их выставили ни с чем.

Она залпом выпила кофе, оставив на дне чашки кофейную гущу. Мне было несложно прочитать будущее этих двух уволенных: оно было не радужное.

– За тот год, что он там проработал, он не отложил немного денег?

– Фред? Шутишь. Ты знаешь не хуже меня, что с самой первой зарплаты он тут же все спускал на запчасти для своего мотоцикла. Честно говоря, хуже и быть не могло…

– Такие вещи, – попыталась я смягчить ее отчаяние, – никогда не случаются вовремя.

– Нет, но сейчас… действительно, это случилось в самый неподходящий момент.

– Что ты этим хочешь сказать?

Соня начала нервно накручивать на палец один из своих непослушных локонов, ее взгляд блуждал за стеклом витрины, затем она потупила взор, уставившись на фарфоровую чашку со следами кофе. Такая скромность была совсем не в ее духе.

– Ну скажем… – тянула время она. – Я не уверена, что хочу продолжать с ним отношения. Но сейчас, учитывая сложившуюся ситуацию, не могу eго бросить.

– Что? – воскликнула я, привлекая взгляды толстопузых коллекционеров. – Я думала, что у вашей парочки все отлично срослось?

– Да… Особенно у него, в конце концов, он прирос ко мне, и даже слишком.

Я прекрасно узнала в этих словах того Фреда, с которым встречалась одно время, настолько не уверенного в себе, что он душил партнершу своим присутствием и знаками внимания, иногда чересчур неуклюжими.

Но я так же хорошо, практически наизусть, знала Соню и смутно подозревала, что есть иная причина этой преждевременной утомленности отношениями.

– У тебя завелся кто-то еще! – заявила я. – Это так?

Она ограничилась утвердительным кивком и, казалось, была в замешательстве. По-моему, впервые Соня выступала передо мной в роли маленькой девочки, пойманной с поличным, а я в роли ее матери.

– Только не говори, что это тот тип из отеля! Парень, с которым ты встречаешься в темноте!

– Да, это он… – нехотя призналась она, все больше чувствуя себя пристыженной.

– В конце концов, Соня, ты не можешь строить отношения с мужчиной, которого даже не видела при свете дня. К тому же ты трахаешься с ним всего два раза в месяц. Это черт знает что!

– Я знаю, – прошептала она. – Но это сильнее меня. Каждый раз, когда он предлагает мне снова встретиться, я томлю его пару дней… а затем сдаюсь. Я постоянно думаю о нем.

– Что в нем такого необычного?

Прошло уже полтора года с тех пор, как она сказала мне об этом человеке впервые. Эти отношения, такие странные, стали самыми длительными и постоянными, которые у нее были за последние десять лет. По-своему этот мужчина привносил некоторую эмоциональную стабильность в нестабильную жизнь Сони.

– Самое ужасное, что я не имею о нем ни малейшего представления… А если в итоге обнаружится, что это какой-нибудь невыносимый мудак? В любом случае тот, кто платит девушке и спит с ней в кромешной темноте, не видя даже ее лица, на протяжении долгого времени, должен быть реально чокнутым.

Неужели Соня, коллекционер секс-игрушек, стриптизерша в пип-шоу, всегда клявшаяся только сексом, возмущена его поведением, хотя раньше наслаждалась столь соблазнительной и заманчивой странностью? Такая разительная перемена показалась мне явным признаком ее привязанности к этому типу.

– Я не знаю… Полагаю, что у этого парня такие же фантазии, как у каждого из нас. Ты сама, – напомнила я ей, – тоже любишь подобные штучки.

– Ну да, ты права… Именно это меня и беспокоит. Заниматься проституцией – одно. Но влюбиться в типа, которому ты продаешься…

– Прекрати видеться с ним.

– Ты оглохла, что ли? – раздраженно ответила она. – Я только что тебе говорила, что не могу сказать ему «нет». Он запал мне в душу больше, чем все те, с кем я когда-либо спала.

– В таком случае пусть твой мобильник сделает всю работу за тебя.

– Прости?

– Попроси Фреда. Когда я была в учебном центре переподготовки журналистов, меня домогался один из сокурсников. Фред установил гениальное приложение на мой телефон, которое фильтровало входящие сообщения, блокируя тех, кто не был в списке моих контактов. Это радикальное решение.

Она захлопала ресницами в знак одобрения, но тут же продолжила свое наступление:

– Хорошо… Но если он будет меня преследовать?

– Он знает твое имя? Знает, как ты выглядишь?

– Нет, – согласилась она. – Ты права. Ребекка пообещала, что организует нашу первую встречу, не показывая ему мою фотографию. Это даже входило в требования клиента.

– В таком случае, видишь, тебе нечего бояться… Ты загрузишь чудесное приложение Фреда, и прощайте, господин извращенец!

Подобие улыбки оживило ее лицо, но мой смартфон прервал нашу беседу. «Франсуа Маршадо», – высветилось на дисплее. Обменявшись несколькими короткими фразами, мы договорились, что он присоединится к нам в «Антикваре». Маршадо сгорал от нетерпения поделиться своими находками.

Я почти не рассказывала подруге о сотрудничестве с журналистом, но сейчас пришло время. Я начала с того, что показала ей статью в «Экономисте», затем два неопровержимых документа, присланных мне Маршадо. И закончила рассказом о соглашении с Луи по поводу моих открытий.

– Хм, – произнесла она скептическим тоном. – Я не сомневаюсь, что Луи искренне любит тебя и старается наладить отношения с братом.

– Но? – поторопила я ее.

– Но я считаю, дорогая моя, что это еще не все сюрпризы, которые тебя ожидают.

Самым подозрительным, на ее взгляд, было то, что ни один из братьев Барле не начал жить нормальной жизнью после мнимого исчезновения Авроры.

– По правде говоря, подумай сама: они ловко прячут девушку, закрывают ее в роскошной квартире, стирают все следы ее существования… И в течение стольких лет никто из них не заводит вообще никаких длительных отношений? Все это полный бред. Либо они тебе не говорят правды об истории их любовных отношений за последние двадцать лет, либо они продолжали видеться с ней.

– Возможно, – уклончиво ответила я.

– Ты понимаешь, что я имею в виду: не просто для того, чтобы принести ей почту или цветы…

– Да, я поняла.

– Черт возьми, я не могу поверить, что Дэвид спал со своей собственной сестрой… Этот тип никогда не слыхал об инцесте?

Чтобы прогнать картинку, появившуюся в моем воображении, и чтобы закрыть тему, я рассказала ей о призрачном появлении Авроры в кадре фильма «Незнакомка из Парижа». Мы начали обсуждать отрицательные отзывы, которые этот фильм получил от кинокритиков, как вдруг внезапно возле нашего столика появился Франсуа.

– Дамы! – воскликнул он игривым тоном.

– Франсуа… Присаживайтесь, пожалуйста.

Чтобы спастись от жары, он надел свой летний прикид городского исследователя, который я уже видела на нем: белые брюки, льняная рубашка и кремовая панама, прикрывающая лысеющую макушку.

– Итак, – вновь заговорил Маршадо, – мадемуазель… – он жадно охватил быстрым взглядом фигуру Сони, затем снова повернулся ко мне, – и теперь уже мадам.

Я почти забыла о том, что он присутствовал на нашей свадьбе, где я его видела лишь мельком в толпе гостей, за туманной завесой моего взора, измененного воздействием снотворного.

Сейчас Маршадо сидел прямо передо мной, и я заметила, что он успел насладиться лучами солнца, которые окрасили его лицо красноватым загаром. Должно быть, он прекрасно провел время в Бретани…

– А, точно, – воскликнула я. – Вы двое, вы ведь уже знакомы. Вы встречались на нашей свадьбе.

– Мы даже танцевали зажигательный рок-н‑ролл, – добавил Маршадо.

Соня, казалось, не разделяла его воодушевления, ограничившись утвердительным кивком и натянутой улыбкой. Я никогда не видела ее такой смущенной, почти запуганной.

Что произошло после нашего поспешного отъезда? До которого часа продолжалось празднование? Луи никогда не рассказывал мне об этом, разве только что-то вкратце, по нескольким слухам. А Франсуа рассказал мне о своей симпатии к моей подруге еще во время нашей встречи в кафе «Марли», когда он увидел ее фотографию в моем мобильнике. Возможно, в тот памятный вечер, когда он был уже свободен от своих супружеских обязательств (по крайней мере, я так предположила), он нахально приставал к Соне? Наверное, он узнал о ее прошлом в агентстве и позволил себе обратиться к ней напрямую, без церемоний? Однако это еще не худший вариант, Соня сама могла наброситься с жадностью на такой лакомый кусок…

Но, определенно, она очень изменилась. Из нас двоих за этот год я стала хулиганкой, а она пуританкой.

– Вы хотели так срочно меня увидеть, чтобы похвастаться своими блестящими способностями танцора? – поддразнила я его.

– Нет, конечно же. Я хотел вам вручить вот это.

Он протянул мне конверт из крафтовой бумаги, который я взяла, бросив на него вопросительный взгляд.

– Это оригиналы тех двух документов, которые я вам присылал в эсэмэс, – сказал он. – Семейное фото Лебурде и опись документов Эмилии при ее приеме в Сен Броладр.

После этого заявления непринужденная атмосфера, которая царила в баре, внезапно стала ледяной. Я неуверенно, почти колеблясь, открыла конверт, словно, прикоснувшись к этой печатной версии документов, тут же должна была сгореть в пламени. Наконец я достала их, один за другим. Я пристально разглядывала их некоторое время, пока Соня с любопытством смотрела на меня, затем положила обратно, не проронив ни слова.

– Вам удалось узнать еще что-нибудь о родителях Лебурде и об обстоятельствах их гибели?

– Нет, пока не было времени, – сказал он с сожалением. – Как вам известно, мне еще приходится заниматься журналом…

Он указал на покрытую мокрыми разводами обложку лежавшего на столе «Экономиста». Я пока еще не смирилась с мелким предательством Франсуа. Но это был неподходящий момент для высказывания претензий. Маршадо еще мог мне пригодиться.

– Однако, – вновь заговорил он, отпив из пол-литровой кружки, которую ему только что принесли, – я виделся с вашим другом Ивоном в Кельмере…

Ивон, тот самый мастер, ремонтирующий лодки, алкоголик, который снабдил меня контрабандной самогонкой и подробным рассказом о несчастном случае, произошедшем с Андре и Гортензией Барле.

– Вот как! – удивилась я. – И зачем же?

– Затем, что я никак не мог принять тот факт, что моторную лодку, несущуюся на полном ходу, оставили в руках неопытного рулевого. Никогда такой требовательный человек, каким был Андре Барле, не позволил бы этого. Даже своему сыну.

Луи не смог бы стоять у руля такого моторного катера, заявила мне Ребекка.

– И что же? – оживилась Соня.

– По меньшей мере можно сказать, что Анабель произвела впечатление на нашего лодочного могильщика, – улыбнулся Маршадо широкой, в тридцать два зуба, обольстительной улыбкой.

– Он был мертвецки пьян, – обрубила я.

– Может быть. Тем не менее он держал язык за зубами и не рассказал вам самого главного. В тот день, 6 июля 1990 года, Ивон не только вытащил из воды вашего будущего мужа, у которого было раздроблено колено. С палубы своей рыбацкой лодки он наблюдал за всем происходящим: «Рива», которая неслась на полной скорости, роковой удар…

– Что? – воскликнула я. – Он мне не говорил ничего подобного!

Маршадо вновь сделал глоток прохладного хмеля и продолжил свой рассказ:

– Я знаю. Однако даже спустя двадцать лет после всего произошедшего у него сохранились очень четкие воспоминания. И это однозначно: тот, кто управлял «Ривой», не случайно разбил ее о скалы. Все местные жители знают рифы наизусть. Невозможно про них забыть или не знать об их существовании. Тем более когда живешь в вилле прямо над ними и можешь наблюдать их каждый день из своих окон.

– Что вы этим хотите сказать? – резко и сухо спросила я.

– Что, по мнению нашего приятеля Ивона из Кельмера, «Рива» намеренно была направлена на скалистую отмель.

Я на мгновение потеряла дар речи. Мое лицо освещал одинокий луч, падающий с улицы, но я вдруг ощутила беспросветную темноту внутри.

– Это не был несчастный случай, Эль, – настаивал он мрачным тоном. – Это было самоубийство.

3

12 июня 2010

Иногда боль не исчисляется ни количеством роковых разоблачений, бросающих нас на лопатки, ни даже интенсивностью этих апперкотов, которые мы получаем от жизни. Иногда она материализуется в часах, минутах, секундах, в любой единице времени, даже малейшей, врезающейся в наш мозг, как игла, и колющей наши чувствительные зоны до следующего приступа.

Боль + 1 минута: я в полном потрясении. Франсуа наслаждается впечатлением, которое произвело на меня его разоблачение, понимающе качая головой, а Соня явно пытается найти ободряющие слова, которые бы вывели меня из оцепенения. Напрасно. Самые мрачные гипотезы сменяют одна другую в моей голове, и каждая из них все больше омрачает образ моего супруга. Луи хотел покончить жизнь самоубийством спустя шесть месяцев после исчезновения Авроры.

– Зачем бы он стал это делать? – пробормотала я наконец. – Потому что потерял Аврору? Или потому что не мог смириться с тайной об ее исчезновении, которую потребовал хранить Дэвид?

– Понятия не имею… Но ваши вопросы подтверждают то, что, вероятно, у него была не одна причина для этого.

– Как это – «не одна»? Вы хотите сказать… что-то, что не касалось напрямую Авроры?

– Возможно, – подтвердил он, пожимая плечами. – Я напоминаю вам, что к тому времени Андре только что объявил Дэвида своим единственным наследником, возглавляющим группу Барле. Видеть, что приемного брата предпочли ему, законному сыну… Это такой акт непризнания со стороны отца, который может свести с ума. Вы не считаете?

Мимолетная улыбка скользнула по его лицу и тотчас же исчезла. У меня мелькнула мысль, что Маршадо доставляет удовольствие вливать в меня яд своих умозаключений. Возможно, он бессознательно обвинял меня в том, что похождения его жены Сесиль и Дэвида получили огласку.

– Рассердиться на своего отца до такой степени, чтобы убить себя вместе с ним, это я еще могу понять, – вмешалась Соня. – Но посадить в тот же катер мать… Вам не кажется, что это чересчур?

Журналист ответил не сразу, теребя край панамы и с интересом и примесью самодовольства разглядывая Соню. Вероятно, он хотел выиграть время, чтобы отшлифовать свою реплику до блеска.

– Кто знает, может быть, Гортензия принимала участие в злодеянии, которое сбило с ног ее сына. Может, Андре принял это решение совместно со своей женой.

Боль + 1 час: под вечер я вернулась в Особняк Мадемуазель Марс.

Луи ушел, не оставив мне записки. Ключей от его лимузина на столике в прихожей не было. Куда Луи вдруг понадобилось поехать на таком шикарном автомобиле? Явно не готовиться к процессу с Зерки, ведь кабинет адвоката находится на бульваре Малерб, всего в нескольких станциях метро от нас.

Скажем честно: я почувствовала облегчение, не застав Луи. Я не смогла бы отвечать на его улыбки и ласки, играя роль нежной супруги. Намеки Маршадо, касающиеся причастности Гортензии к тому, что Дэвид, а не Луи встал у руля группы Барле, еще звучали в голове. Так же, как и упрек Луи, касающийся моей привязанности к Мод и после ее смерти.

Его мать… Он никогда мне о ней не рассказывал. О Гортензии напоминало только свадебное платье Скьяпарелли и кольцо, которое я носила на пальце. Раньше она казалась мне смиренной женой, остававшейся в тени своего могущественного мужа. Теперь я задавала себе вопросы о том, каково было ее истинное влияние на судьбу супруга и детей. Об этом никогда и ничего не говорилось, но я была уверена, что именно она стала инициатором усыновления Дэвида. Муж может одобрить и поддержать поступок такого рода, но он редко является зачинщиком подобного. Однако мне не удавалось представить Гортензию в роли самки, жертвующей самым слабым из своего потомства. Это никак не вписывалось в рамки того образа, который мне рисовали сначала Арман, а затем Ребекка. Мажордом рассказывал о мадам Барле как о сдерживающем факторе в кипящих непростых отношениях между мужем, Луи и Дэвидом. Ребекка заявила, что Гортензия пыталась обрубить на корню подозрения Луи относительно связи, объединяющей Дэвида и Аврору. Опять же она старалась поддерживать подобие мира между сыновьями, а не настраивать петушащуюся молодежь друг против друга, как это мог делать Андре.

Я обуздала терзающее меня желание позвонить Луи – услышать его теплый голос, мурлычущий в телефонной трубке, было бы для меня истинным утешением. Услышать, что он любит меня, даже если он меня и обманывал. Но я стойко держалась, и, будучи уверенной, что Луи вернется не так скоро, погрузилась в заметки, которые набросала за последние несколько недель. У меня не было времени отшлифовать текст. Кроме того, некоторые хронологические детали при изложении ускользали от меня, хоть они и были очень важными! У меня оставалась только моя память, чтобы попытаться восстановить мою историю. Моя память…

– И блог! – воскликнула я, разбудив Фелисите, свернувшуюся клубочком у меня в ногах на кровати.

Дэвид забрал себе основную часть моего личного дневника, который мы, я и Луи, вели месяц за месяцем, но блог «Эль&Луи» поможет мне восстановить большинство недостающих кирпичиков нашей истории.

Я тотчас же зашла на сайт и еще на главной странице отметила, что в последнее время записи сюда не добавлялись. Похоже, блог был временно заблокирован. Я испытала облегчение. На данный момент Дэвид предпочел не выставлять на всеобщее обозрение мои фотографии, которые он сделал в темной комнате.

У меня ушло некоторое время на то, чтобы перебрать заметки, которые там были опубликованы. Увы, они оказались выложены не в порядке их написания, а согласно тематической логике, вперемешку, мои заметки и заметки Луи.

Перечитывая их таким образом, я была поражена одним фактом. Долгое время я воспринимала сообщения Луи как провокацию, нацеленную раскрыть меня. Раскрепостить мою сексуальность. Но сегодня я поняла, что они составляли список предложений, и Луи ждал – и надеялся, – что я в конце концов осуществлю их.

Мы уже опробовали большую часть этих эротических поз во время нашего годового заточения в «Шарме». Следовательно, уже не было необходимости использовать весь каталог удовольствий буквально. Тем не менее он вдохновил меня на другую идею: если эта программа была для Луи способом привести меня к нему и раскрыться, не пришло ли время мне перехватить инициативу? Осознав и поняв, что секс для него является единственным действительно понятным языком, не должна ли я, в свою очередь, воспользоваться этим, чтобы наконец раскрыть его секреты? Не стоило ли мне составить список моих эротических фантазий, которые помогли бы вывести его на чистую воду? С момента наших самых первых встреч вслепую Луи удалось донести до меня первую истину: секс – это разоблачитель. Так не пришел ли момент для того, чтобы я воспользовалась им в своих целях?

Я не брошу Луи одного в сумерках его секретов и тайн. Я снова отправлюсь его завоевывать, как и обещала себе.

Для начала я взялась за его анонимную запись, где упоминалось соревнование среди пар-эксгибиционистов в Париже. Возможно, мне стоило составить карту мест, где мы могли бы присоединиться к этому движению? Он, стремящийся запечатлеть наши эмоции повсюду, предвосхитивший этот замысел еще во время нашей брачной ночи в лимузине, наверняка оценит это по достоинству.

Я откопала дома карту Парижа и развернула ее на кровати. Вооружившись коробкой желтых булавок-бабочек, я отметила места, которые, как мне казалось, благодаря своим географическим или историческим особенностям соответствовали тем местам, где все должно произойти. Иногда выбор давался нелегко. Где мне лучше получать оргазм, на набережной Сены или у большого бассейна Тюильри? Будет лучше, если он станет лизать меня до изнеможения в тени кондитерской «Ладюре» на площади Мадлен или перед «Шоколадным раем» на улице Арф?

Аппетитные картинки, возникающие в воображении, говорили о том, что я всерьез увлеклась задачей. Я улеглась на карту и, стянув джинсы ровно настолько, чтобы можно было запустить руку в тонкие хлопковые трусики, начала страстно ласкать себя. Двумя пальцами я скользнула пальцами вниз, играя с клитором, как в те благословенные времена, когда мне было пятнадцать лет. Когда он набух и показался из своего капюшончика, вторая рука направилась туда же и настойчиво сжала розовую мягкую плоть. Окруженный со всех сторон, мой клитор вращался в своей оболочке, и короткий, но сладострастный взрыв наслаждения не заставил себя ждать. Многократные спазмы сотрясали мое лоно. На мгновение я застыла в одном положении, лежа на боку, прижав руки к нижней части живота. Это был маленький жалкий оргазм по сравнению с теми, которыми меня ежедневно награждал Луи. Но это было все, что я могла себе позволить, в ожидании осуществления грандиозного плана битвы, который распростерся подо мной.

– Мадам? Мадам, вы здесь?

Воркующий голос Йоханы, приходящей домработницы из Словении, нанятой Луи, внезапно прервал извилистую нить моих размышлений. Одним прыжком я соскочила с постели и застегнула молнию на джинсах, но мои щеки еще алели от недавнего наслаждения.

– Я здесь, Йохана! – крикнула я. – Наверху.

Я никогда не запоминала время ее прихода, но всегда покидала дом, когда она появлялась. Мне было неловко видеть, как посторонний человек убирает беспорядок за нами. Старый социальный комплекс, от которого мне не удавалось избавиться.

– Здравствуйте, Йохана, – улыбнулась я ей, спустившись в зал.

– Здравствуйте, мадам.

– Я могу попросить вас об услуге?

– Да. Это по поводу уборки?

Каждая вторая ее фраза начиналась со слов «Это по поводу».

– Нет. Меня не будет несколько дней, и я не знаю, когда вернется Луи. Я насыпала Фелисите полную миску корма, до краев, но она это довольно быстро съест. Не могли бы вы кормить ее, пока нас не будет?

– Да, конечно.

Урегулировав этот момент, я поспешно набросала записку для Луи, краткую и информативную, поскольку была не в состоянии выражать свою любовь к нему в момент, когда охвачена сомнениями:

Я последовала твоему совету. Я пойду в студию, чтобы писать, и не знаю, сколько времени там пробуду. Может, несколько дней. Буду держать тебя в курсе. Целую.

Твоя Эль.

Боль + 2 часа: я вновь вернулась в свою квартирку-студию на улице Трезор.

Все было на своих местах, маленькое, немного грязное, плохо расположенное, но такое родное, и это доставляло мне удовольствие. Весь этот беспорядок походил на саму жизнь, нестабильную и привычную.

«“Риву” направили на скалистую отмель преднамеренно». Это заявление Маршадо не давало мне покоя. Можно ли было, в самом деле, доверять воспоминаниям старого озлобленного моряка-алкоголика? Если Ивон из Кельмера говорил правду, почему он не рассказал об этом мне? Я долго искала в Гугле сведения, подкрепляющие его версию событий. Но все результаты чуть ли не слово в слово повторяли статьи, найденные мною в «Рош брюне»: Луи за штурвалом – неопытный рулевой – трагическая катастрофа.

Так как это ничего не дало, я предприняла другую попытку и запустила поиск наугад: Эмилия Лебурде и Аврора Дельбар + уроки игры на фортепиано. На сей раз поисковик не выдал никакого ответа. Аврора позаботилась о том, чтобы оставаться в тени, словно ее не существовало. Я предположила, что она набирала учеников «по цепочке» через многочисленные светские знакомства Дэвида.

Боль + 3 часа: я решила вернуться на Орлеанскую площадь.

На что я тогда надеялась? Что Аврора откроет мне дверь нараспашку, предложит чашечку чая с жасмином, как это сделала бы Ребекка, затем доверится с искренностью стародавней подруги?

Конечно, нет. Я знала заранее, что это очередное вторжение в ее мир будет таким же оскорбительным, как и безрезультатным.

Я сначала прогулялась возле Новых Афин, слегка ностальгируя, так как мой путь повторял путь Луи, когда тот посвятил меня в таинственное очарование этого квартала. Перед домом номер 5 на площади я терпеливо дождалась, когда кто-нибудь из местных жителей выйдет, чтобы я смогла войти. На этот раз я без колебаний подошла к двери слева на втором этаже и решительно нажала на кнопку звонка. Один раз. Затем еще и еще. После полудюжины попыток мне пришлось признать очевидное: дома она или нет, дверь ее квартиры мне не откроется.

Расстроенная, я уже собиралась уходить, когда приоткрылась соседняя дверь и древняя бабуля, которую, наверное, вывел из забытья настойчивый звук колокольчика, показалась на пороге.

– Вы ищете мадемуазель Дельбар?

Наконец появился хоть кто-то, кто ее знает. Наконец хоть одна живая душа из плоти и крови привнесла реальности в эту ускользающую тень.

– Да, я… Меня интересуют ее уроки игры на фортепиано.

– В таком случае вам следует вернуться попозже, – сообщила пожилая дама, фото которой прекрасно бы смотрелось на этикетке банки с вареньем, приготовленным по старинному рецепту.

– Вы знаете, когда я смогу застать ее?

– Нет. Она ушла из дома спустя некоторое время после вашего последнего визита.

Ее поспешный отъезд походил на бегство. Возможно, причиной тому была я. Ушла ли она по своей инициативе? Или подчинилась Дэвиду?

Бабушка-с‑варенья не смогла бы ничего сказать мне по этому поводу, и я удалилась, поблагодарив ее и натянув на лицо улыбку, дабы скрыть свое разочарование.

Боль + 4 часа: я прошлась перед галереей.

По дороге назад я сделала крюк, чтобы пройти по улице Севинье перед галереей Барле-Соважа, закрытой по решению суда уже почти месяц. Экраны, установленные в витринах, оставались безнадежно темными и немыми. Ни один лучик света не освещал больше ее интерьер. Безусловно, Альбан заботился о том, чтобы поддерживать галерею в приличном состоянии, поскольку ни граффити на стенах, ни самовольно расклеенных объявлений или следов разрушения не наблюдалось. Галерея просто была мертва. И ничто не предвещало, что она оживет снова.

Оказавшись дома, я машинально включила телевизор и по иронии судьбы попала на телепередачу дебатов, тема которых была обозначена очень своевременно: «Секс и искусство, докуда дойдут они?» Ошибка оказалась допущена намеренно, призывая зрителей не оставаться равнодушными к предполагаемым злоупотреблениям. Естественно, в центре обсуждения было дело Барле-Соваж-Гобэр, и Луи как идейный вдохновитель выставок галереи вызывал самые резкие и суровые нападки критиков. Прошло несколько недель, и клеветническая кампания, объектом которой он являлся, в связи с отсутствием новых подробностей слегка поутихла. Но в преддверии судебных слушаний вновь ожила, набрала силу, став еще более резкой и язвительной, чем раньше.

Спустя несколько минут этой неперевариваемой желчи я выключила телевизор и схватила трубку телефона. Пришла пора опросить еще одного ключевого свидетеля.

Боль + 1 день.

Старый мажордом, несмотря на привычную вежливость, казалось, не слишком горел желанием встречаться со мной. Но ведь именно он месяц назад выразил свое расположение ко мне, прежде чем обнять меня почти по-отечески. Я все-таки настояла на встрече, довольно мягко, и он в конце концов уступил.

Мы встретились на следующий день в полдень в переполненном кафе неподалеку от вокзала Сен-Лазар. Зал оказался битком набит путешественниками, и приходилось повышать голос, чтобы услышать друг друга.

Арман был одет в свои вечные вельветовые брюки и жилет на пуговицах.

– Я счастлив видеть вас, Эль.

Несмотря на его нерешительность накануне, он казался искренним. Я положила свою ладонь на руку Армана.

– Я тоже.

Он убрал свою сухую морщинистую ладонь смущенным жестом. Я не знала, с чего начать разговор, и задала вопрос, который казался мне вполне безобидным:

– Вы часто разговариваете с Луи?

– Почти каждый день, – тут же ответил он.

– Правда? Каждый день?

– Да… Вы знаете, Дэвид и Луи выросли на моих глазах. За Луи я присматривал чуть дольше, чем за его братом, – добавил он, чтобы объяснить свою особую привязанность.

Если они общались друг с другом каждый день, то мой муж был вынужден рассказать ему о…

– Вы еще долго намерены оставаться в студии?

– Пока не знаю, – ответила я, немного смущенная тем, что он вмешивается в наши супружеские проблемы.

– Если бы вы не вернулись… Луи бы этого не пережил.

– Знаю, – сдержанно подтвердила я. – Об этом не может быть и речи.

– Если вам кажется, что он от вас что-то скрывает, вы заблуждаетесь. Луи ничего не скрывает. Он просто пытается вас защитить. И в придачу не усугубить свое дело в суде.

Официант принял наш заказ, и я, желая, чтобы мое волнение улеглось, была рада, что он прервал нашу беседу. Сразу после его ухода я возобновила разговор, решительно настроенная теперь задать ему свои вопросы:

– А Аврора? Вы ее тоже часто видите?

Он практически не вышел из своего обычного флегматичного состояния.

– Я своего рода связующее звено между улицей Тур де Дам и Орлеанской площадью.

Очень завуалированный способ сказать о том, что все эти годы он очень часто виделся с Авророй. Я хотела продолжить расспрашивать его об этом, но он сделал решительный жест старой дрожащей рукой, прекратив мои попытки.

– Я больше не скажу вам ничего об Авроре, Анабель… Не я должен рассказывать о ней. Дэвид или Луи сделают это, без сомнения, когда придет время.

– Когда придет время? – чуть не закричала я.

Да никогда не наступит время угасания той страсти и ревности, которую эти двое испытывают уже два десятка лет к моему двойнику. Я проглотила свою ярость, задержала взгляд на его сморщенном лице, задавая себе вопрос о происхождении каждой складки, каждой морщины, затем снова мягко заговорила:

– Почему у меня складывается впечатление, что вы больше склоняетесь на сторону Луи, а не на сторону его брата?

– Я вам уже сказал, я знаю его очень давно.

– Однако… Как долго вы уже на службе у Дэвида?

– Около двадцати лет.

С того момента, как Дэвид поселился в особняке Дюшенуа, прикинула я. После смерти Андре и Гортензии.

– Значит, все это время именно он был вашим работодателем…

– Нет, – возразил он с удивительной живостью.

– Как так? Очевидно, что именно он вас…

– Я вам говорю, что нет, – резко оборвал он меня. – Я работаю на Гортензию.

У него старческий маразм?

– Не смотрите на меня так, – сказал он, скрывая улыбку в уголках губ, очевидно, довольный моей реакцией. – У меня пока все в порядке с головой. Именно Гортензия платит мне зарплату в течение последних двадцати лет. За несколько месяцев до своей смерти она выразила желание обеспечить мое будущее. Гортензия открыла отдельный счет, предназначенный только для этой цели. Если не случится никакой глобальной катастрофы, он обеспечит меня до самой смерти.

Арман мог ликовать: впечатление, которое он хотел произвести на меня, было достигнуто. Несколько минут я не могла вымолвить ни слова.

– Она обозначила какие-нибудь условия?

– Никаких, кроме того, чтобы я продолжал смотреть за ее сыновьями.

Одна деталь огорчала меня в его откровениях.

– В таком случае… поскольку вы сами признали, что ваши предпочтения на стороне Луи, почему же вы согласились жить в доме Дэвида?

– Их мать попросила меня об этом. Как раз когда открыла этот пресловутый заблокированный счет. Она сказала мне, что если их с Андре однажды не станет, я должен буду пойти на службу к Дэвиду.

– Почему? – закричала я так громко, что люди, сидящие за соседними столиками, начали оборачиваться.

– Она всегда полагала, что Дэвида стоит держать возле себя…

Арман говорил о нем как о диком животном, которого следует посадить в клетку и дрессировать. Он тут же закончил мысль:

– …А Луи… защищать от брата.

4

15 июня 2010

Еще одно из журналистских размышлений, которому меня научили: всегда сразу же собирать все имеющиеся доказательства. Особенно важно: никогда нельзя откладывать или сокращать то драгоценное мгновение, которое позволяет нам в первый раз вступить во взаимодействие с первоисточником. Поскольку повторно такая возможность не представится.

Я была рада тому, что воспользовалась возможностью восстановить большинство своих записей в дневнике «Сто раз на дню», скопировав их из блога «Эль&Луи», когда у меня было на это время, потому что, зайдя в блог сегодня утром, я озадачилась – поисковик мне выдал: адрес не найден.

Я предположила, что Жак Боффор стал инициатором этого превентивного закрытия. Понятно, что после неудачной попытки взлома пароля Дэвида Фред и Фрэнки не смогли доказать наличие связи между ним и этим блогом. Но его юрист, наверное, счел, что будет более благоразумно удалить доказательство того, что мой деверь пытался оклеветать Луи.

Однако блог за короткий срок стал настолько популярен, что многочисленные подписчики и другие пользователи Интернета копировали оттуда целые эпизоды на свои личные странички. Некоторые были настолько захвачены темой, что даже писали собственную фан-прозу с участием главных героев, Эль и Луи. Так мои отношения оказались разбросаны по Сети в сотнях экземпляров. Мы стали, сами того не желая, чувственными иконами всего интернет-поколения распутников.

Со временем Эль научилась виртуозно отсасывать у Луи. Она настолько хорошо знала его член, что умела придать такую округлую форму своим губам и небу, что могла захватить его целиком, одним сладострастным заглатыванием, никогда не задевая его зубами. Этот жест был настолько естественным, что ее тотчас же охватывало желание. Она сосала его в кровати, в машине, в кино и даже в самых публичных или нелепых местах. Луи настолько к этому привык, что, как только она выпускала его член, ему тут же начинало недоставать ее губ, и он выражал это негромким ворчанием. У них вошло в привычку увековечивать свои предварительные ласки в фотографиях. Таким образом, составилась коллекция губ и членов, переплетающихся между собой, которую Эль и Луи поместили на стене своей комнаты.

Анонимный фан-фикшн от 13/06/2010

Как можно догадаться, мы с Луи никогда не составляли подобную галерею. К тому же, если даже я в высшей степени и ценила те моменты, когда он позволял вольности подобного рода, мы, безусловно, не ограничивали наши отношения орально-генитальными ласками, какими бы страстными и изощренными они ни были.

Уходя от этих интимных размышлений, я спрашивала себя о том, что из этой похотливой галиматьи учтет суд, который будет выносить приговор Луи. Примет ли он все за чистую монету? Будет ли рассматривать подобную информацию наравне с другими отягчающими обстоятельствами, указывающими на якобы распущенный нрав моего супруга? Или судьям хватит мудрости увидеть в этом всего лишь игру, начатую другими, от которой Луи очень далек? Я уже говорила и готова повторить столько раз, сколько потребуется: Луи никогда не рассматривал секс, тем более наш, как товар, предлагаемый направо и налево. Он, напротив, был для него нашим самым ценным достоянием, которое должно стать объектом тайного и ревностного культа. Ему бы никогда не пришло в голову сделать его публичным и общедоступным в Интернете.

Несмотря на патетическую защитную речь Армана в пользу Луи, я так и не позвонила своему мужу в последующие два дня и не отвечала на его сообщения.

Он доводил меня ими до возбуждения, и много раз я порывалась набрать его номер или поехать на улицу Тур де Дам, чтобы заменить наконец менее постоянную логику трезвого разума на столь совершенную логику наших сплетенных тел. Противясь своему желанию, я думала только о нем и о решающем его дальнейшую судьбу событии, которое неумолимо приближалось. Я не хотела становиться паразитирующим элементом, ослабляющим его защиту, даже мои поцелуи не должны были сейчас мешать Луи. Я хотела, чтобы он на сто процентов сосредоточился на своем деле, как, очевидно, это сделал Зерки. Тот обратился ко мне с кратким, как обычно, сообщением утром перед заседанием:

Первое слушание сегодня во второй половине дня, Парижский дворец правосудия, 15 часов. XV исправительная палата суда. Вход через вестибюль Рене Пароди. Париж, 4‑й округ, Дворцовый бульвар, въезд через дом 10.

На самом деле мое появление там было бы не слишком разумным. А если какой-нибудь папарацци заметит меня, наделает снимков и передаст фотографии газетчикам, которые тут же ими воспользуются? Факт, что женщина, которая делит с Луи его такую непристойную интимную жизнь, осмеливается присутствовать на заседании, наверняка будет воспринят как отягчающее обстоятельство. Можно подумать, я собиралась наброситься на него на выходе после слушания и заняться с ним любовью в туалете Дворца правосудия!

Луи взял Эль за руку и увлек за собой в узкую кабинку. Им нравилась эта теснота, эта атмосфера скабрезных надписей на стенах и запах мочи. На сей раз она позволила сделать то, о чем Луи мечтал. Эль была одета в мини-юбку, под которую он засунул свою бесстыдную руку. Ее трусиками оказалась лишь тонкая полоска кружев, врезавшаяся во влажную щель вагины. Ее половые губы уже набухли от желания. Он скользнул пальцем в трусики, гладя изгибы губ и вход во влагалище. Затем вынул палец на секунду и поднес его к носу, затем к губам. Пряный вкус опьянил его, и на этот раз он погрузил в нее средний палец до самого основания, до последней фаланги, а его ладонь накрыла пульсирующее лоно партнерши. Луи почувствовал, как стенки влагалища сжимаются вокруг его пальца.

Когда кто-то зашел в соседнюю кабинку, Эль сдержала крик, который в мышечном рефлексе заставлял влагалище еще сильнее сжимать палец, обшаривавший ее нутро.

Анонимный фан-фикшн от 15/06/2010

Пройдя под многочисленными камерами наблюдения, охраняющими вход, я практически не обратила внимания на величественность корпуса центрального здания с четырьмя гигантскими колоннами и грандиозным лестничным пролетом. Здание было символом жажды крови эпохи Террора якобинской диктатуры, но я надеялась, что Луи не закончит свои дни на гильотине подобно противникам Французской революции.

Внутри, в холле, богато отделанном мрамором, я последовала указаниям адвоката в мантии, который, кстати, не упустил возможности попялиться на мой зад. Наверное, это был своего рода местный ритуал, поскольку я заметила, что все его коллеги поступили так же.

Через десять минут ходьбы в лабиринтах галерей я наконец очутилась в вестибюле Рене Пароди, под стеклянным куполом в стиле Эйфелевой башни. Заметив микрофоны и фотоаппараты, я тотчас же поспешила спрятаться за солнцезащитными очками.

– Он здесь! Парни, Барле приехал!

Подобно рассеянному рою, который вдруг объединился, чтобы броситься на цель, все накинулись на Луи и Зерки, появившихся на лестнице. Подойти к ним было невозможно, и мне пришлось довольствоваться тем, что я увидела их краем глаза сквозь частокол микрофонов и камер. Толпа сомкнулась еще плотнее, когда журналисты окликнули Луи:

– Господин Барле! Несколько слов для «Франс Инфо», пожалуйста!

– Вы считаете себя автором порнографии?

– Что вы можете сказать родителям детей, шокированных вашей инсталляцией?

– Нужно ли намеренно показывать секс, чтобы творить искусство, господин Барле?

Как эти люди могли задавать подобные вопросы? Почему они с таким удовольствием разносят сплетни, распространяемые Гобэром? У меня возникло желание броситься на них, вцепиться каждому в горло, бросить их ценный материал на землю, рассказать о настоящем Луи, добром, нежном, чувственном, более просвещенном и образованном, чем все они вместе взятые. Изображая безразличие, дуэт рассек шумную бранящуюся толпу, дойдя до двери, на которой висела табличка с надписью: «XV исправительная палата».

Луи и Зерки скрылись за дверью, оставив позади разочарованную и голодную свору.

Как только Луи открыл собственную галерею, он решил сделать их секс центральной темой коллекций, которые он выставлял. Его особняк стал эротической Виллой Медичи, и художники, которых он сюда приглашал, должны были увековечить их любовные игры с Эль в любой форме на свой выбор. Одним из наиболее впечатляющих приспособлений было устройство, позволяющее запечатлеть их при помощи шести камер с обзором со всех ракурсов. Затем воссоздается объемное моделирование тел. Наконец систему подключают к принтеру 3D, который позволяет воссоздать в режиме реального времени серию статуэток из полимерного материала, детально отображающих их соитие.

Так, в серии под названием «Лотос» Эль встает между ног своего возлюбленного и садится на его член. Во второй миниатюре можно увидеть, как рука Луи уже находится между ног Эль и ласкает ее клитор. Статуэтки под номерами 3–5 демонстрируют их возвратно-поступательные движения занятий любовью. На последнем этапе Эль выгибает спину, откидывается назад, ее рот приоткрыт. Даже по такой зафиксированной в пластмассе позе можно догадаться, что она испытывает оргазм.

Анонимный фан-фикшн от 15/06/2010

Едва журналисты собрались выразить свое недовольство, как на горизонте появился следующий объект их внимания: лысый, однако еще молодой, судя по чертам лица и бодрой походке, мужчина. Все тотчас же поспешили ему навстречу. И я услышала:

– Делакруа! Это Делакруа!

Стефан Делакруа? Бывший служащий Дэвида, замешанный в громкой скандальной истории! Я задавалась вопросом, что он мог здесь делать. За исключением причастности Дэвида к обоим случаям, никакой иной прямой связи между делами Барле-Соважа и Делакруа не было.

Но с тех пор как я очутилась в семье Барле, я больше не верила в совпадения.

Вскоре Делакруа исчез в лабиринтах дворца вместе с кучкой крикунов, спешащих за ним по пятам. Сам того не ведая, он расчистил мне путь, и я, в свою очередь, смогла войти в XV исправительную палату, избежав докучливого внимания.

Зал заседаний полностью соответствовал тому, как я его себе представляла: повсюду деревянная отделка, потертые бархатные кресла, люстры, висящие вдоль арок и с большим трудом освещающие помещение с головокружительно высоким потолком. В глубине, за лакированным деревянным столом, окруженный двумя заседателями и горой документов, сидел председатель. Он явно был раздражен возбуждением, которое витало в зале среди любопытствующей публики, и затягивал с началом слушания дела. В первом ряду, спиной ко мне, скрестив руки на груди, непоколебимо стоял Луи. С другой стороны центральной трибуны я увидела знакомый облысевший череп и самодовольную отвисшую губу Антуана Гобэра, который выступал в качестве гражданского истца. Его адвокат лихорадочно рылся в своих записях.

Раздались два сухих и отрывистых удара молотка, резко положивших конец возбужденному гомону. Все поспешили на свои места, и представитель верховной власти, старик шестидесяти лет, заявил слегка дрожащим голосом:

– Итак, мы собрались здесь для того, чтобы вынести решение по делу выдвинувшего обвинение объединения родителей учеников АРВУГОУ в лице их законного представителя, господина Антуана Гобэра, против галереи искусств Барле-Соважа, представленной ее управляющим, господином Дэвидом Барле…

Один из заседателей прошептал ему что-то на ухо, и болезненный судья со звонким першением в горле вновь произнес:

– Кхмм… Да, простите, господином Луи Барле, здесь присутствующим.

Волна веселья охватила зал. Если бы только эти люди знали, до какой степени небольшая оговорка судьи, внешне несущественная, была близка к реальности…

– Господин Барле, признаетесь ли вы в том, что добровольно выставляли видео лиц, занимающихся мастурбацией, в витрине вашей галереи?

– Да, господин председатель.

– Вы подтверждаете, что ответственность за это решение лежит только на вас?

– Да.

На каждый утвердительный ответ моего мужа публика отзывалась возмущенными вздохами. Будучи в курсе клеветнической кампании, организованной Гобэром по приказу Дэвида, я не удивилась тому, что зал настроен против Луи.

Через полчаса государственный обвинитель начал зачитывать свое ходатайство, еще более суровое, чем гражданский истец:

– …строгое применение закона, господин председатель. То есть в соответствии со статьей 227—24 Уголовного кодекса семьдесят пять тысяч евро штрафа и тюремное заключение до трех лет.

Даже присутствующие, которых нельзя было заподозрить в снисходительности к моему Луи, казалось, были удивлены суровостью требуемого приговора.

– Чем вы мотивируете такой строгий приговор, господин прокурор? – спросил председатель, поворачиваясь к своему коллеге.

– Предшествующими прецедентами подсудимого, господин президент. Я позволю себе напомнить суду о приговоре за развратные действия и эксгибиционизм, отягчающий решение, принятое в мае 1999 года.

– Безусловно, мы в курсе его судимости, это дело фигурирует в досье, – отмахнулся тот.

Прокурор, денди с копной седеющих волос, кажущихся ненатуральными, почти злорадствовал, передавая слово адвокату Гобэра, такому же неприятному, как и его клиент.

– Вы забываете о двух вещах, господин президент, – произнес тот. – Первое – вот эта серия фотографий, датированная днем открытия выставки, ставшей предметом обвинения. Они были сделаны снаружи галереи, на улице Севинье…

Адвокат достал из конверта кипу увеличенных цветных фотоснимков и начал трясти ими сначала в направлении председательской трибуны, затем в сторону зала. На каждом из них можно было видеть детей и подростков, столпившихся перед экранами. Я без труда узнала моделей на видео «Permanent Sex». Полагаю, эти фотографии были сделаны в первые минуты выставки, в тот момент, когда Луи еще не осознавал возбуждения, нарастающего перед витринами. На сей раз нарушение закона в виде демонстрации порнографии перед несовершеннолетними было абсолютно неоспоримо.

Вопрос, который оставался без ответа: кто сделал эти снимки? Кто мог заранее знать, что произойдет перед экранами… если не Антуан Гобэр собственной персоной, предупрежденный Дэвидом?

Я видела, что Луи не проявлял никаких внешних эмоциональных реакций. Так же, как и Зерки, который, должно быть, ждал подобного обвинения и ограничивался лишь тем, что делал заметки на обложке папки.

Даже отсюда я чувствовала, как мой муж кипит от бешенства. Внутри он был подобен карточному домику в момент разрушительного дуновения. Я так хотела бы заключить его в объятия, ласкать нежно, совсем не так, как в случае описанного в Интернете грубого животного секса. Защитить, словно щитом, своими объятиями, смягчая его приступ ярости.

– Ну что ж, я полагаю, что мы достаточно увидели, – резко сказал председатель. – Какой еще информацией вы бы хотели поделиться с нами?

Адвокат Гобэра наклонился над столом, чтобы достать вторую пачку документов. Так как я сидела почти у самого выхода, мне было сложно различить их содержимое.

– Оставляю эти бумаги на усмотрение суда, – произнес он высокопарным тоном.

– О чем там идет речь?

– Выдержки из блога, который вели последние месяцы Луи Барле и его молодая спутница, мадемуазель Анабель Лоран. Блог, где они выставляли напоказ свою близость, хм… без комплексов и предрассудков, в мельчайших подробностях. Добавлю также, что эти страницы общедоступны в Интернете и представляют собой явное подстрекательство к тому, чтобы неопытные молодые люди перенимали описанное особо развратное поведение.

Я опасалась того, что кто-нибудь из присутствующих в зале все-таки узнает меня. Но никто, казалось, не обращал на меня внимания. Все увлеченно следили за тем, что происходит на авансцене.

С момента ее посвящения в любовницы Эль приобретала новые навыки со скоростью, поражающей партнера. Теперь уже она задавала тон их отношениям. И вопреки ожиданиям проявляла интерес к тем любовным игрищам, которые сам Луи никогда не осмелился бы предложить ей. Ничто не возбуждало Эль так, как, например, возможность отдать своего мужчину в руки одной из шлюх, которыми он пользовался еще до того, как встретил ее.

Чаще всего она сидела обнаженной на стуле, стоящем возле кровати. Пока блондинка делала Луи минет, Эль медленно раздвигала ноги и начинала ласкать себя. Она любила каждую деталь, каждую жилку, вздувавшуюся на его мощном стержне, каждый всхлип своего мужчины, когда его член исчезал в нежных розоватых половых губах. Иногда Эль поощряла девушку словами или легким шлепком по ягодицам, прямо перед тем, как ввести в свое лоно секс-игрушку. Когда наконец Луи входил в молодую красотку, она меняла положение так, чтобы наслаждаться зрелищем в самом выгодном ракурсе. Именно этот момент Эль выбирала для того, чтобы засунуть вибратор так глубоко в свою вагину, как только было возможно. Она двигала им все быстрее и быстрее. Вибрации охватывали все тело, сотрясали низ живота. Возникающие в голове мысли казались беспорядочными, но все они были очень возбудающими: она представляла себя одновременно и членом Луи, и влагалищем той, которую он трахал, и пенисом незнакомца, который, в свою очередь, имел ее… Эль больше не знала, женщина она или мужчина, член или вагина… и от этого замешательства, вдобавок к зрелищу, как ее мужчина наслаждается рядом с ней, рождалось счастье с пикантным и ни с чем не сравнимым вкусом.

Анонимный фан-фикшн от 15/06/2010

Зерки, до сих пор хранивший молчание – я предположила, что он это делал для того, чтобы не ставить своего клиента в трудное положение, – неожиданно встал и решительно заявил:

– Господин председатель, мой клиент категорически отрицает подлинность этих документов. Он не является их автором. Эти публикации были сфабрикованы с единственной целью – отягчить его вину. Когда придет моя очередь, я смогу доказать истинность того, о чем говорю.

– Согласен, согласен, – устало кивнул председатель. – Мы собрались здесь по другому поводу. Эти отрывки не будут занесены в протокол в настоящее время.

Соперник Зерки сделал вид, что принял удар, но он знал, что все-таки укрепил свою позицию, сообщив информацию, которая будет иметь вес при вынесении окончательного приговора.

Председатель бросил беглый взгляд на часы и громко заявил:

– Слушание откладывается. Господа, я откладываю судебные прения и вынесение приговора ровно на неделю.

Участники следующего заседания уже заглядывали в двери зала, и технические служащие просили нас как можно скорее освободить помещение. Я была одной из первых, устремившихся к выходу, так как опасалась, что Луи и Зерки могут меня заметить. Я не хотела встречаться с мужем здесь. Я не знала, что сказать Луи. Особенно в присутствии посторонних.

Как только дверь XV палаты закрылась за мной, мой мобильник завибрировал, оповестив о входящем сообщении.

Я знаю, что вы здесь. Приходите сейчас же в XVI-ю палату.

Я вас жду внутри, с правой стороны. Ф.

Где Маршадо заметил меня: в коридоре или перед залом заседания?

Через несколько секунд я обнаружила журналиста в обозначенном месте. Его знаменитая кремовая панама лежала рядом с ним, занимая место для меня. Маршадо что-то быстро строчил в блокноте. Приложив указательный палец к губам, он дал понять, что необходимо сохранять молчание. В зале царило торжественное напряжение. Председатель был гораздо моложе, чем тот, которого я только что видела, но при этом куда агрессивнее.

– Господин Делакруа, пожалуйста, мы хотели бы выслушать вас, – вызвал он козла отпущения Дэвида.

Тот поднялся и подошел к трибуне для свидетелей. Казалось, он чувствовал себя гораздо менее комфортно, чем в тот момент, когда я видела его в коридоре. Я догадалась, что пот лил с него градом.

Франсуа быстро написал три слова в блокноте, затем подчеркнул одно из них: Наркотики, Мошенничество, Сутенерство. Я предположила, что речь шла об уголовных делах, рассматриваемых в данной исправительной палате. Это были последние и главные пункты обвинения, фигурирующие в деле Делакруа. Кивком головы я показала, что поняла.

Перед нами произнес клятву финансовый аналитик.

– Господин Делакруа, вы были осуждены в ходе судебного разбирательства этим же судом по делу трудоустройства нелегальных рабочих и сутенерства с отягчающими обстоятельствами посредством общества «East X-prod». Вы подали апелляцию по принятому решению на основании того, что, я цитирую вашего адвоката, ваша причастность к «East X-pod» сводилась к инвестированию доли в капитал предприятия от имени группы Барле, которая на тот момент была вашим работодателем. Вы утверждаете, что не имели ни малейшего понятия ни о конкретном виде деятельности этой компании, ни об условиях, на которых она нанимала и использовала своих актрис.

Он намеренно сделал акцент на последнем слове, и некоторые из присутствующих криво усмехнулись.

– Именно так, господин председатель.

– Хорошо… Обратимся к записям протокола и постановлению, вынесенному во время самой первой вашей явки в суд. Тогда вы придерживались той же самой версии, однако при этом не предоставили ни одного доказательства. Вы можете сказать нам здесь и сейчас во всеуслышание, что изменилось с тех пор?

Адвокат Делакруа, очаровательная молодая негритянка, поспешив к нему на помощь, с благородством встала и безукоризненно почтительным тоном произнесла:

– Господин председатель, если вы позволите…

– Адвокат Уэдраого, у вас еще будет достаточно времени, чтобы вмешаться в нужный момент.

– Я позволю себе быть настойчивой, поскольку изменения, о которых хочет рассказать вам мой клиент, – это документ, который фигурирует в досье и на который я должна сделать ссылку.

Она так и поступила, игнорируя мрачный взгляд судьи, которому заседатель слева, блондинка с губами, накачанными коллагеном, протянула вышеупомянутый документ.

Председатель явно удивился и внимательно посмотрел на ответчика, которого его адвокат подбодрила сияющей улыбкой, затем обратился к нему более мягким тоном:

– Господин Делакруа… Насколько я понимаю происхождение данного документа, который вы приложили к апелляционному досье, речь идет об оригинальной записи внесения общества «East X-prod» в реестр Парижской Канцелярии суда по торговым делам.

– Именно так, господин председатель.

– Если окажется, что данный документ является подлинным, подтвердится тот факт, что вы не входите в список акционеров данного предприятия с момента его создания.

– Именно так.

С самого начала все нападки Дэвида на его финансового аналитика были нацелены на подтверждение того факта, что Делакруа создал «East X-prod» без его ведома на средства капитала компании Барле. Но если имя Делакруа отсутствовало в учредительных документах мошеннического филиала, это полностью снимало обвинения с подозреваемого.

– А почему этот документ появился у нас только сейчас? – удивился судья.

– По тем же самым причинам, которые доказывают невиновность моего клиента, господин председатель: невозможно получить оригинал такого документа, если вы не являетесь одним из подписавшихся на нем.

Мужчина, сидящий за трибуной, посмотрел на адвоката с улыбкой, судя по которой, он, по-видимому, больше оценил ее шикарные формы, чем красноречие. Затем он продолжил с некоторым осуждением:

– Хм… В таком случае я не спрашиваю, как вы добыли этот документ, уважаемый адвокат…

Она ответила ему вкрадчивым и торжествующим взглядом.

– …Однако вы уверены, что речь идет о копии, соответствующей оригиналу? Если я сделаю запрос в Канцелярию суда по торговым делам, я получу точно такой же документ, это так, госпожа адвокат?

– Да, господин председатель, – произнесла она слегка невнятно. – Я в этом уверена.

– Хорошо. Я, по правде, слегка удивлен, увидев фамилию акционера и подателя заявки. В конце концов, удивлен не совсем правильное слово… – поспешил добавить председатель, хотя он явно не привык выражать эмоции на людях. – Я не ожидал увидеть здесь это имя.

Имя? На какое имя там указана ссылка? Похоже, только Делакруа и его адвокат понимали, о чем говорит судья, и было очевидно, что это доставляло им больше неловкости, чем удовлетворения. Если бы в этом документе было имя Дэвида, как предполагали все присутствующие в зале, то они должны были наслаждаться сладостью своей победы и мести. Вместо того они насупились, по-видимому, спеша покончить с этим.

Я вопросительно взглянула на Маршадо, но он неопределенным жестом изобразил свое бессилие.

– Господин прокурор Республики, в таком случае я передаю вам вышеупомянутый документ и прошу разрешения на возбуждение предварительного следствия по делу о нелегальных рабочих и сутенерстве в отягчающей степени против господина Луи Барле…

Что-то похожее на медленную вспышку поднялось у меня в животе и взорвалось в каждой из частей тела. Парализованная, я не могла ни пошевелиться, ни моргнуть, ни что-либо сказать.

Произнеся имя моего любимого, судья только что распял мои последние надежды.

– …миноритарного акционера и главы общества «East X-prod».

5

16 июня 2010

Вздрогнув, женщина просыпается. Кошмар кажется настолько реальным, что долгое время она не понимает, спит она еще или нет. Но едва женщина осознает, что вернулась в разумный и внушающий доверие мир, из-под кровати появляется монстр с разверзшейся пастью, готовый проглотить ее целиком. Затем она снова просыпается…

Этой женщиной, попадающей из одного кошмара в другой, была я. Сопровождающие меня беды не были постоянными, жизнь давала временные передышки, ровно настолько, чтобы успокоить меня и вновь вселить в меня веру. Однако как только я думала, что стою на твердой почве, она тут же начинала уходить подо мной.

После потрясения, сбившего меня с ног новой волной, Маршадо проводил меня до «Двух дворцов», кафе, располагавшего напротив здания суда. Там, кроме толп туристов, в сопровождении своих адвокатов сидело множество пар, ожидающих развода. Атмосфера здесь за чашками дымящегося кофе царила мрачноватая. Однако прямо рядом с нами только что разведенные супруги пожирали друг друга глазами, и было очевидно, что вскоре они снова воссоединятся.

– Само собой разумеется, это новый удар, организованный Дэвидом, – сразу же попытался ободрить меня Франсуа.

– Знаю, – вздохнула я, не в силах произнести что-то еще.

На другой стороне бульвара, на тротуаре, появилась многолюдная толпа с камерами и микрофонами, возвышающимися, как копья. Я разглядела фигуру Луи и его адвоката, которые дружно ускорили шаг, чтобы избежать бурлящего потока вопросов. На таком расстоянии невозможно было увидеть выражение их лиц. Но по раздраженным отмахивающимся движениям Зерки, отгоняющего назойливых зевак, я поняла, что масштаб случившейся катастрофы велик. То, что несколько минут назад произошло в XVI судебной палате, могло означать смерть его клиента как медийного персонажа и как члена общества. Крайне редко подобное судебное обвинение обрушивалось на рядового гражданина. Это было прерогативой мошенников высокого полета, больших боссов‑бандитов или продажных политиков.

Свора удалилась в направлении Часовой башни. Сейчас я находилась в подавленном состоянии и предпочла бы, чтобы время окончательно остановило свой ход, потому что оно приносило мне только несчастья.

В кафе вошли два репортера, обвешанные оборудованием, и устроились возле нас. К счастью, они не узнали меня и громко, звонкими голосами, начали спорить и обмениваться своими впечатлениями:

– После вскрывшихся обстоятельств, если хочешь знать мое мнение, он влип.

– Ты говоришь о котором?

– О старшем, Луи, – заявил тот, что постарше.

По моему телу пробежала дрожь. Я готова была вмешаться в разговор журналистов, но Маршадо твердой рукой удержал меня. «Не делайте этого», – говорили его глаза, полные заботы и беспокойства. Он оплатил наши счета и решительно повел меня к выходу, куда только что направилась влюбленно-разведенная парочка. В то время как мужчина и женщина целовались, сначала сдержанно, затем все более и более страстно, не обращая внимания на глазеющих на них туристов, я застыла на пороге. Двое коллег продолжали свое обсуждение:

– Находясь в ожидании приговора, Делакруа остается под судебным надзором. Его отвлекающие маневры сработают не так хорошо, как он надеется.

– Хм… А я, напротив, нахожу очень странным, что Дэвид Барле был так легко оправдан, – сказал второй журналист. – Хотя… это обычное явление: самые крупные рыбы выходят из переделки, не повредив чешуи.

Я мысленно благословила его.

– Ты прав, – ответил второй, – но обрати внимание также на то, что подтверждаются слова, которые всегда твердил Дэвид Барле: что виновен либо Делакруа, либо его брат, он и понятия не имел об этих грязных капиталовложениях, сделанных от его имени.

Я снова чуть не вцепилась в горло упитанному простаку в жилете цвета хаки, но Маршадо уверенно и решительно вытолкнул меня наружу.

– Вы не сможете помешать людям верить в то, во что они хотят верить, Эль.

– Даже когда они верят в подобную ахинею?

– Да, – с досадой ответил он. – Даже в этом случае.

– Если люди такой профессии позволяют столь легко одурачить себя, я даже боюсь представить, что принимает на веру общественность…

– Им всем наплевать. Завтра в холодильнике одной умалишенной обнаружат трех младенцев, и их внимание будет направлено уже в другую сторону. То, что важно сейчас, – это услышать объяснения Луи по поводу данной кинокомпании.

– Но… – Я попыталась возмутиться.

Он властно прервал меня и продолжил свою речь:

– Мы оба сходимся на том мнении, что вероятнее всего Луи не имеет ничего общего с этой историей. Но вы должны все выяснить между собой.

Лишь на мгновение я представила себе Луи на убогой съемочной площадке на съемках одного из фильмов, финансируемых его компанией. Как любой хороший хозяин в подобном, весьма специфическом бизнесе, он должен был снимать пробу, пусть даже только для того, чтобы проконтролировать качество товара. Я представляла, как он между двумя дублями позволяет себе побаловаться с пухлогубой блондинкой, которая так глубоко заглатывает его член, что кажется, будто ее рот прилип к нижней части живота моего мужчины. Девушка умело берется за дело и вскоре, приближаясь к развязке, доводит его до оргазма несколькими старательными движениями вверх-вниз, изогнувшись и выставив зад так, чтобы максимально попасть в поле обзора камеры.

Подобно некоторым звездным продюсерам, был ли Луи способен организовать всем известные отборочные кастинги, эти фальшивые прослушивания, где кандидатуры занимались проституцией в обмен на мечту о славе?

– Если вы хотите, чтобы он смог защититься от нападок, находясь в хорошем расположении духа, – продолжил Маршадо, внезапно возвратив меня из моего видения, – он должен чувствовать, что вы на его стороне.

В нескольких шагах от нас вновь воссоединившаяся парочка, тесно обнявшись, удалялась по направлению к метро. Я завидовала тому, что они смогли оставить свои обиды в прошлом, и даже тому, что они развелись, ведь это помогло им снова быть вместе с этого вечера.

– Я его поддерживаю, – подтвердила я жалобным голосом.

– В таком случае скажите ему об этом.

Вернувшись на улицу Трезор, я провела остаток дня, отправляя беспомощные сообщения на мобильный Луи, сначала легкие и непринужденные, затем все более и более серьезные. В данную минуту уже ни одно радио и ни один информационный канал не обошел стороной новость дня: в деле Делакруа предъявлен иск брату, или, точнее, другому брату. Журналисты буквально упивались этим. Они даже мелодраматично цитировали Библию и вечное соперничество Авеля и Каина. Эта история была для них настоящей находкой, поскольку в ней присутствовали все компоненты запутанной трагедии. Некоторые комментаторы настаивали скорее на экономических аспектах этого неожиданного поворота: таким образом, сняв с себя все подозрения, Дэвид смог устранить последние препятствия к слиянию его компании с корейской GKMP. Слава и неприличное богатство, несмотря на все то, чем он уже обладал, широко раскрывали ему свои объятия.

К восьми часам вечера, как раз когда начались вечерние новости по двум крупным каналам, мой телефон наконец завибрировал. Я тотчас же выключила телевизор и поспешила взять мобильный. Увидев высветившееся на экране имя, я не смогла сдержать разочарованного вздоха.

– Анабель, добрый вечер. Жан-Марк Зерки.

– Добрый вечер, господин адвокат.

– Я в «Трезоре», на первом этаже. Жду вас.

Один? У меня не было возможности спросить его об этом. Он уже отключился.

Я наспех оделась, натянув старое платье с фетровыми цветами – беззаботное время, когда я сама украшала свою одежду, казалось мне теперь таким далеким, – и сбежала с шестого этажа, рискуя поскользнуться на ступеньках, недавно натертых воском.

Шевелюра Зерки цвета вороного крыла, такая же блестящая, как и крылья птицы, помогла без труда определить столик, за которым он ждал меня.

– «Монако»? – спросил он, не поздоровавшись, показывая на свою пол-литровую, еще пенящуюся кружку.

Должно быть, запоминать вкусы и небольшие причуды своих клиентов являлось частью его работы. Устало кивнув, я согласилась и рухнула на имитирующий плетеную солому стул. Веранда кафе, ласкаемая ленивым солнцем, была переполнена. Люди, собравшись компаниями, громко смеялись, обмениваясь планами на отпуск или пьянящими воспоминаниями о нем.

Наше неловкое молчание совсем не соответствовало этой непринужденной радушной атмосфере, но, по-видимому, никто не обращал на нас внимания.

– Несколько лет назад курс акций Барле начал стремительно падать, – заговорил Зерки профессорским тоном. – По совету некоторых финансовых экспертов, среди которых был и вездесущий Гобэр, Дэвид осуществил политику диверсификации своих видов деятельности.

– Какого рода?

– Внешне это были довольно классические виды деятельности, близкие по роду к его основному занятию. Это позволяло группе получать необходимые материалы у своих филиалов, а не у конкурентов. Кинокомпании, агентства пост-продакшн, актерские агентства и т. д. Дэвид создал около дюжины таких компаний за два-три года. Между делом это позволило ему осуществить небольшие махинации с выписыванием поддельных накладных и счетов для того, чтобы обнулить баланс в конце года и по максимуму уйти от налогов.

Я даже не стала спрашивать у Зерки, как он смог выяснить все это. Я предположила, что Луи поделился с ним некоторыми деталями. Но Дэвид всегда держал старшего брата на предусмотрительном расстоянии от наиболее уязвимой информации. Я уверена, Зерки ответил бы мне: «У меня свои источники», если бы я его спросила об этом.

– Какая связь с «East X-prod»? – спросила я перед тем, как обмакнуть губы в розовый напиток.

– Дэвид не мог рисковать, признав себя одновременно владельцем всех филиалов. Поэтому собственниками и директорами стали некоторые его родственники и посторонние лица, которым заплатили на тот случай, если вид деятельности окажется слишком «скользким».

– Но… – пробормотала я, – почему Луи взял на себя ответственность за такую компанию?

– Судя по всему, когда он поставил свою подпись внизу договора об учреждении компании, его предусмотрительно не предупредили ни о том, какие фильмы будет финансировать «East X-prod», ни о том, в каких условиях станут сниматься его актрисы…

– Вы думаете, он согласился на это вслепую?

– Можно сказать и так, – подтвердил Зерки с недовольным видом.

– Как он мог быть таким… – взорвалась я.

– Наивным? – Зерки закончил фразу вместо меня. – В тот момент Луи согласился взять на себя управление по продвижению компании по просьбе Дэвида. Их отношения стали менее напряженными. У Луи тогда не было причин подозревать брата в таком низком предательстве. Кроме того, ему предоставили управление «East X-prod» в упрощенном виде: завизировать несколько документов безобидного содержания десять-двенадцать раз в год. Он ни о чем не заподозрил…

«Монако», смесь панаше и гранатового сиропа, был крепостью не более 12 градусов. Однако внезапное опьянение охватило меня. Восклицания посетителей за соседними столиками и их лица сливались воедино. Когда я повернула голову, летний калейдоскоп, нежный и красочный, влился потоком в мои глаза и начал искажаться.

Ладонь, которую Зерки положил на мою руку, вырвала меня из этого круговорота.

– Эль? С вами все в порядке?

– Да. – Я пришла в себя. – Вы хотите сказать, что Дэвид намеренно втянул его в эту махинацию, зная, что это опасно?

– Мне кажется, все доказательства указывают на то. На деловом жаргоне это называется «громоотвод». Лох, которому дают держать зонтик, когда погода еще хорошая.

– …И который принимает на себя молнию в случае грозы, – закончила я.

– Именно.

Его телефон завибрировал, и он мельком взглянул на экран, прежде чем вернуться к разговору со мной. Я подумала, что весь мир коллег, доносчиков и стервятников забурлил вокруг него после сегодняшней сокрушительной новости.

– И все-таки… В тот момент, когда разразился скандал по делу Делакруа, Луи не понял, что он попал в капкан?

– Не сразу. Поначалу Дэвид успокаивал его. Клялся, что компания «East X-prod» была извращена руками нечестных людей, конечно же, без его ведома.

– Луи поверил ему?

– Полагаю, что да. Дэвид предоставил ему те же самые фальшивые доказательства, которые стали уликами для Делакруа в начале расследования. У Луи не было причин копать дальше.

Но козел отпущения об этом и слышать не хотел и стал защищаться зубами и когтями.

Что касается Луи, он предпочел молчать и скрыл от меня свою тревогу.

– Ситуация усугубилась, когда Делакруа решил подать апелляцию, – продолжил Зерки. – И особенно когда скомпрометировал Дэвида. У того не оставалось выбора, кроме как утопить Луи, чтобы выкарабкаться самому.

– Но его адвокат… Уэдраого. Как ей удалось получить копию документов из Торговой палаты?

– Именно с этого момента дела между Барле усложняются, – туманно ответил он, прищурив и без того узкие глаза.

– Почему вы так говорите?

– Потому что, помимо президента компании, есть только один-единственный человек, который может получить копию этого документа.

– Кто?

– Уполномоченный представитель, осуществлявший передачу уставных документов в канцелярию палаты.

– И кто же это был? – поторопила я его, находясь на грани нервного срыва.

Готовясь произвести впечатление, он сделал большой глоток из кружки и бросил на меня пронзительный взгляд.

– Держу пари, что вы не догадаетесь… Антуан Гобэр.

Гобэр, преданный человек из компании Барле, правая рука своего хозяина. Только он.

Таким образом, Делакруа полностью осознавал, что он делает, принося Луи в жертву. Таким образом, младший, усыновленный брат, укравший наследство, выиграл у него по всем статьям: Дэвид восстановил свое доброе имя, одержал триумф в своих гегемонистских планах, уничтожил своего соперника… и разрушил пару, которая убила его едва зарождающиеся отношения.

Мы выпили больше половины содержимого наших бокалов, прежде чем один из нас снова заговорил. Я задумалась, что из себя может представлять личная жизнь Зерки. Трахал ли он скучную блондинку раз в неделю? Заставлял ли свою подчиненную время от времени делать ему минет в туалетах Дворца правосудия? Был ли он любителем более пикантных игр? Был ли человеком такого сорта, с которым я могла бы столкнуться в «Двух Лунах»?

– Луи рассказал вам о том, что Дэвид хотел сделать со мной однажды в «Шарме»?

– Да, – признался он, пряча нос в пенное пиво. – Он рассказал мне об этом.

– Вы не думаете… Ну, я не знаю… что этим можно как-то воспользоваться?

– Нет. До тех пор, пока мы не располагаем никакими уликами, могущими доказать, что Дэвид присутствовал в той комнате, обвинение в групповом изнасиловании не станет рассматриваться. Это было бы ваше слово против его слова. И, учитывая сложившуюся ситуацию, ваши показания, безусловно, вызовут сомнение.

Стоило ли меня подвергать такому испытанию? Дополнительному унижению? Дэвид распечатает сделанные им мои фотографии в такой позе, что все поверят в мое добровольное согласие.

В итоге я согласилась с благоразумным мнением адвоката, который одобрил мое смирение, дважды моргнув. Между тем впервые я заметила, что он был менее уверен в себе, чем обычно. Его высокомерие исчезло.

– Эль, я… я должен вам признаться.

Его правая рука нервно теребила ножку бокала, содержимое которого угрожающе пыталось вылиться на стол при каждом движении.

– После долгих переговоров мы с Луи рассудили, что для вас будет более разумно вести вашу совместную жизнь за скобками.

– Как это, «за скобками»? – заскрежетала я зубами.

– Вы остаетесь у себя в студии. Луи – в месте, которое предпочтительно держать в секрете. Вы по максимуму избегаете контактов, особенно на публике.

Я напряглась всем телом, сидя на стуле, и синтетический каркас скрипнул подо мной, когда я подпрыгнула, чтобы наброситься на своего собеседника.

– Это вам пришла в голову такая блестящая идея?

– Подождите. – Он попытался защищаться, вновь обретя прежнюю властность и чувство превосходства. – Вы правильно поняли все, что сегодня случилось во Дворце правосудия? Это война! Открытая, беспощадная война!

Имел ли он сейчас в виду двух братьев или же судебный поединок, в котором противостоял своему бывшему наставнику, адвокату Боффору?

– Они пустят в ход абсолютно все, что смогут, чтобы запятнать репутацию Луи, – добавил Зерки.

– А жить со своим мужем… вы считаете, что это может его запятнать? – задохнулась я от возмущения.

Я знаю, я не была честна до конца. Я заставила Луи тащить на себе всю тяжесть этого решения, которое приняла сама, в одиночку, хотя оно требует мнения обоих. Я стала первой, покинувшей семейный очаг.

– Вы прекрасно понимаете, что я хочу этим сказать: Луи желает оградить вас от нападок, которые будут направлены на него. Поверьте мне, они будут. Если мы станем держать вас на расстоянии, возможно, противники сосредоточатся только на нем. Но если возле него будете находиться вы, то пресса растопчет вас. В конце концов они разузнают все о вашем прошлом в агентстве «Ночные Красавицы»…

Я предпочла не спрашивать у него, что конкретно Луи рассказал обо мне…

– …Не воспринимайте мои слова как критику. Я не испытываю желания как-либо осудить нравственность ваших действий. Но…

Что еще он собирался сказать мне с видом хомячка, страдающего запором?

– …бессознательно от вашей пары исходит шлейф эротической распутности, который в данной ситуации наносит вред нашим интересам.

Я собиралась повозмущаться, но он жестом попросил меня сохранять молчание.

– Не важно, вы или нет создали тот чертов блог. Общественное мнение поверило в это, и этого достаточно. Общественность, предаваясь мечтам, возмущается, что кому-то удалось воплотить мечты в реальность. Ваша разница в возрасте, ваше заточение на год в гостиничном номере… Все эти факты на самом деле вызывают зависть. Проще говоря, до тех пор, пока вся эта история не закончится, желательно, чтобы вас считали расставшейся парой, а не парочкой развратников, купающихся в роскоши.

Мне нечего было ответить. Я просто была в отчаянии от того, что подобные рассуждения помешали мне тогда, когда я пыталась освободить Луи от его прошлого.

– Никаких появлений на публике, – в итоге покорно согласилась я. – Но это нам не помешает встречаться наедине?

– Нет… Но только ни у вас, ни у него дома. Начиная с сегодняшнего вечера вам следует быть готовой к тому, что папарацци станут толпиться под вашими окнами.

Он указал рукой на одну сторону переулка, будто бы туда с улицы Вьей-дю-Тампль должна была вот-вот ворваться свора фотографов и броситься на нас.

– Я даже посоветовал Луи более радикальное решение, – добавил Зерки. – Но он категорически воспротивился ему.

Более радикальное, чем жизнь друг без друга?

Я вопросительно посмотрела на него, и он снова уставился на меня своим ничего не выражающим тяжелым взглядом.

– Учитывая ваши прошлые отношения с Дэвидом, можно предположить, что чем больше вы будете демонстрировать единомыслие вашей пары, тем больше будет накаляться ярость вашего несостоявшегося мужа.

– И что же в таком случае является волшебным рецептом его успокоения? – с вызовом спросила я. – Устранение одного из нас двоих?

Он изобразил хищную ухмылку, очевидно, задетый степенью моего цинизма и моим боевым настроем. С таким выражением лица Зерки больше чем когда-либо был похож на исполнителя грязной работы из фильмов про мафиози.

– Нет, все гораздо проще и менее категорично, – ответил он с серьезным видом. – Развод.

6

18 июня 2010

Можно прорыдать целый день, но не два дня подряд. Мне кажется, что когда-то давно я прочитала об этом в одном научном журнале. Таков лимит нашего организма на выражение расстроенных чувств. Сначала ты упиваешься горем, плача навзрыд до изнеможения, а затем остается лишь печальное и опьяневшее от слез тело. Конец слезам, начало похмелья, отяжелевшая голова и возобновление будничных событий.

Следовательно, я излила свои чувства за вчерашний день. А 18‑го, находясь в заточении в своей студии и будучи более одинокой, чем когда-либо, я воткнула двадцать четыре свечи моей жизни в пепел своего иссушенного тела. Странный, безвкусный, рыхлый торт, и к тому же безрадостный.

«Добрый день, Эль, это Франсуа… Маршадо. Знаю, что у вас сейчас нет настроения, но попытаюсь, несмотря ни на что, пожелать вам очень радостного дня рождения. Я позвоню, когда у меня появятся новости. До скорого».

Затем еще одно, спустя час:

«Здравствуй. Подозреваю, что я – последний человек в мире, которого ты хотела бы услышать сегодня. Но все-таки я хотел бы пожелать тебе счастливого дня рождения… И напомнить, что все эти неприятности касаются только Луи и меня. У меня никогда не было намерения задеть тебя, тебя. Наслаждайся и получай удовольствие от жизни… Это самый прекрасный возраст, но, к несчастью, слишком поздно начинаешь понимать это. Обнимаю тебя».

Дэвид…

Как он осмелился отправить мне такое сообщение? Действовал ли он по распоряжению своего адвоката, чтобы задобрить меня в надежде, что я попаду в одну из тех ловушек, которые он расставил для брата?

Моей первой реакцией был порыв тут же стереть это сообщение, но я сдержалась, подумав, что Зерки мог бы использовать эту улику, какой бы ничтожной она ни казалась.

Следующее сообщение взбудоражило меня еще больше, поскольку состояло из еле слышного дыхания длиной в пятнадцать секунд. Что может быть более анонимным? Не знаю, по какому признаку: то ли по резкому присвистыванию, то ли по чистоте звука – я поняла, что это была женщина. Кто из братьев сообщил ей о дате моего рождения? И какое извращенное удовольствие она могла получить от такого призрачного вступления со мной в контакт, в то время как она сбежала с Орлеанской площади – может быть, даже из Парижа, – чтобы скрыться от меня? Хотела ли она просто услышать мой голос? Надеялась ли, что я отвечу?

Я вновь представила, как ее силуэт украдкой появляется в кадре в «Незнакомке из Парижа». За пределами своего сада в Новых Афинах, вырвавшись из золотой клетки, где еще она могла надежно укрыться? В Сен-Мало, месте, к которому она так привязана? Или в одной из тех квартир на Лазурном Берегу, которые Хлоя упоминала в реестре объектов недвижимости семьи Барле?

Номер звонившего оказался скрыт, и у меня не было возможности перезвонить ей.

Я думала, что перехвачу ее звонок, когда спустя двадцать минут телефон завибрировал вновь. Но оттуда хлынул звуковой поток, тут же лишивший меня голоса:

– С днем рождения, с днем рождения, с днем рождения, Анабель… счастливого дня рождения!

Я позволила этому потоку извергаться еще пару-тройку секунд, а затем как можно саркастичней произнесла:

– Какое счастье, что ты хорошо танцуешь.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что ты поешь так, будто тебе медведь на ухо наступил.

– Ну спасибо, – вздохнула Соня, на самом деле ничуть не обидевшись. – Ну ладно, тем не менее счастливого дня рождения, моя красотка.

– «Тем не менее». И то правда.

Но, вместо того чтобы выслушивать мои жалобы, она проявила свой обычный задор, надеясь, что на сей раз это будет более действенно, чем обычно.

– Может, немного прогуляемся по городу?

– Эммм… что-то нет желания, – ответила я слегка капризным тоном.

Это была одна из наших культовых цитат, заимствованных из комедии, где Жан Дюжарден с таким же капризным видом и такими же словами отказывается от предложения соблазнительной особы: «Прежде чем ты уйдешь, гадкий шпион, займись со мной любовью!» – «О, я не думаю, что это возможно». – «Почему?» – «Что-то нет желания… Хм». Соня уловила намек, потому что я услышала, как она тихо захихикала.

– Ну ты же не собираешься сидеть взаперти в четырех стенах в день своего рождения?

– Нет, не беспокойся, – ответила я. – Я планирую выбраться из дома. Мне нужно нанести один визит.

Ведь уже как год 18 июня связано с куда более трагичным событием, чем мое появление на этот свет.

Прошло менее часа после моего заказа (это немного, если учитывать количество пробок на мосту Нейи), и такси высадило меня у монументального входа на новое кладбище Пюто. Я почувствовала острую боль от той мысли, что последний путь мамы не мог предложить ей ничего другого, кроме этого уродливого лабиринта застекленных небоскребов, бетонных коробок, пустырей и съездов с магистрали.

Когда мы проехали напыщенную дугообразную колоннаду, вид кладбища начал меняться. Городские озеленительные службы прилагали особые усилия, чтобы скрыть молодой возраст деревьев и создать у посетителей ощущение, что здесь раскинулся настоящий кладбищенский парк.

На этот раз я не обнаружила перед могилой Мод пожилого господина-философа, который так любезно преподнес мне урок во время моего прошлого визита. Но я уже выплакала все глаза, и ни одна моя слезинка не оросила в тот день серую пыльную землю под ногами и не отягчила солью и без того неплодородную почву.

У его теории, наверное, были некоторые основания, поскольку перед тяжелой мраморной плитой пробились из-под земли три росточка с розовыми цветками, названия которых я так и не смогла вспомнить. Кто посадил цветы на могиле моей матери? Старик проявил изобретательность, чтобы доказать мне, как он говорил, что не слезы живых питают кладбищенские цветы?

Кто еще, кроме него?

Может быть, Луи? Как и в те времена, когда он тайком навещал маму, может быть, он подарил мне самый лучший из подарков на мой день рождения: он хранил память о Мод и разделял со мной мою скорбь?

Я подумала о последнем голосовом сообщении, которое оставила мне мама. Я не осмелилась прикоснуться к своему мобильному, словно он был радиоактивный, словно он облучил бы меня вселенской тоской, которую ничто не смогло бы победить. На этот раз, так и не прослушав его, я нажала на кнопку «Удалить». Я также удалила контакт из адресной книги. Мод Лоран, 29, улица Риго, 92 000 Нантр больше не существовала.

Я провела еще долгое время здесь, без мыслей, без рыданий, безмолвно стоя напротив серой плиты. Какие-то поникшие фигуры ходили мимо меня. Но никто не остановился. Я не чувствовала ничего, кроме огромной пустоты, большого чистого листа, который разворачивался передо мной до самого горизонта, теряясь из виду.

На обратном пути в такси этот рулон девственно чистой бумаги продолжал разворачиваться передо мной, а я размышляла над бесчисленными способами его заполнения. Уж это я умела делать. К этому у меня был талант. Напрасно я забросила в последнее время письменное творчество, ничто другое, кроме слов, не могло придать смысл недавним событиям. Я когда-то где-то прочитала: «Писать – это значит переваривать реальность, чтобы сделать из нее съедобную массу».

Несмотря на то что я потратила уйму времени, работая над своими записями – я быстро перечитала их в телефоне, пока автомобиль увозил меня в сторону Парижа, – они показались мне причудливой мозаикой. Помимо того, что общая картина вырисовывалась очень слабо, сами отрывки еще и плохо состыковывались.

Тогда я снова подумала о паре из «Двух дворцов». Я представила их на следующую ночь после развода. Признали ли их тела друг друга сразу же? Или им пришлось вновь приручать друг друга? Получали ли они удовлетворение от прошлых утех или изобрели искусство любить и наслаждаться заново?

Приехав на улицу Трезор, я поспешила в свою квартирку и бросилась к клавиатуре компьютера. Я не имела понятия о том, как вернуть плодородие почве на кладбище. Но отныне знала, как оплодотворить мертвые пустоши своего прошлого, чтобы взрастить на них цветы настоящего. Как всякий начинающий автор, я принялась набирать название книги вверху страницы:

«Сто раз на дню».

Было решено, что я не предоставлю неуклюжим словам фан-прозы привилегию описать нашу столь особенную страсть. Если кто-то и имеет право сделать это, то только я. Я обмакну свое перо в чернила наших флюидов, подумала я, таково было мое намерение, равно как и мой метод. Что касается построения текста, нужно просто следовать за развитием наших непристойных приключений, о которых свидетельствуют наброски в посеребренной записной книжке, незаметно поселившейся в моей дамской сумочке вплоть до наших последних объятий в комнате номер два. Поскольку секс был каркасом моих отношений с Луи, требовалось всего лишь выставить его напоказ, обнаженным, а затем постепенно облачать в одеяния, страница за страницей.

Через несколько минут после моего возвращения в дверь позвонили, и, открыв ее, я увидела курьера, принесшего мне роскошный букет. Это был словно знак свыше. Пестрая, почти необъятная охапка, разноцветное ассорти из тонких стеблей и широких распустившихся лепестков, в котором я сразу определила сорта цветов, украшавших нашу свадьбу в Мальмезоне. В букете не оказалось записки, это было ни к чему.

Просто для удовольствия, поскольку я знала начало, середину и уже представила в своих фантазиях конец, я могла позволить себе брать материал то там, то здесь разными яркими эпизодами, которые стали ключевыми для нашего года. Без всякой логики, потому что они были, наверное, самыми нежными нашими воспоминаниями, я решила сформировать топ-лист и составить список самых прекрасных моментов, проведенных в «Шарме». Ну и пусть я не следовала хронологии нашей истории, порядок можно откорректировать позже.

Выбор был труднее, чем я ожидала. А найти правильные слова – еще сложней. Не важно. Я должна была начать свой роман с этого, с бьющегося сердца нашей любви:

Топ 5 моментов нашего наслаждения в «Шарме» (перечень и порядок не окончательны):

1. Это отличительная особенность повторяющихся ласк: со временем они все сливаются в единое воспоминание. Какой бы изощренной ни была пара, кто спустя несколько месяцев или несколько лет близости сможет определить такое слияние с точностью, как великий победитель этого вечного поиска ощущений. Дэвид Лодж написал прекраснейшие строки по этому поводу в «Терапии».

Однако… Это одно из наших первых пробуждений в «Жозефине». Я бросила Дэвида, и через некоторое время мы с Луи объявили о нашей свадьбе. Мы занимались любовью, Луи и я, всего несколько дней. Я не считаю количество наших запланированных свиданий в разных комнатах того же отеля, где наши встречи имели вид посвящения, цель которого заключалась в том, чтобы раскрыть меня, в них не было истинного желания. Отныне же я чувствовала себя желанной.

Луи еще спит, и утренний луч солнца освещает своим сиянием интерьер комнаты в пурпурных и золотых красках, а также контуры наших тел. Погода мнит себя фотографом и использует технику выдержки, делая все вокруг более светлым и прекрасным. У нас еще не сделаны одинаковые татуировки на лобках. Кожа внизу его живота с несколькими вьющимися волосками на ощупь гладкая и нежная – я касаюсь ее лбом, когда приближаюсь губами к его спящему члену. Я краешком губ захватываю сморщенную крайнюю плоть, осторожными поцелуями касаясь кожи. Потом настойчиво вторгаюсь языком в складки, слежавшиеся за ночь, и, наконец, направляю нежный и требовательный кончик языка в отверстие. Он стонет. Затем слегка шевелится. Я следую за его членом, словно хищник в засаде, наконец решившийся наброситься на него. Когда я заглатываю член одним жадным глотком, Луи хрипит сильнее, осознав, что я его ласкаю. Прилив крови к члену зачаровывает меня: содрогание его мошонки, пульсирование синих вен, выступающих под кожей, спазмы его члена, постепенно набухающего и наполняющегося желанием, появление полупрозрачной капли, которая вскоре выступает на пурпурной плоти головки. Я проглатываю ее одним движением языка, затем иду все ниже, до уздечки, напряженного пестика, который ждет своей очереди, чтобы я собрала с него нектар. Каждый раз, когда я провожу по ней языком, весь член отзывается неудержимым содроганием. Луи что-то мурлычет ободряюще в мой адрес. Тогда я обхватываю губами весь пенис целиком, достаточно плотно сжимая их, чтобы кольцо эластичной плоти, созданное вокруг его органа, давало ощущение, что он вошел в меня. Движения вверх-вниз ускоряются, и причмокивающие засасывающие звуки заставляют меня двигаться с еще большей скоростью и энтузиазмом. Его пенис напряжен до предела. Сквозь полуприкрытые веки Луи я замечаю его признательный взгляд. Мой мужчина обожает, когда я застаю его вот так врасплох, когда управляю его желанием и порождаю его, когда делаю его возбуждающим эротическим объектом, подчиненным моим желаниям. Именно по этой причине минет находится на лидирующем месте в моей классификации любовных утех. За взгляд, который меня благодарит. За мой рот, порабощающий его. За желание, которое разрывает мое лоно и заставляет меня истекать соком до изнеможения. Особенно за то, что оно распоряжается его желанием. В этот день я была его вещью, потому что он согласился быть моей.

При этих воспоминаниях мне захотелось ощутить член Луи во рту. Я погрузила туда свои пальцы. Потом не глядя запустила их, влажные и покрытые слюной, в свои уже намокшие трусики. Я начала неистово гладить себя, беспорядочно, бездумно. Время от времени я пощипывала клитор или вводила во влагалище жаждущий средний палец. Моя вагина горела.

Мне было этого недостаточно, я чувствовала себя неудовлетворенной. Тогда я вспомнила о трусиках с вибратором. Подарок Сони, первая попытка применения которого оказалась малоубедительной. Я ввела его и нажала на переключатель впереди.

2. Никто и никогда не осмелится признаться в этом, но сексуальные отношения в чем-то схожи со спортивными состязаниями. Есть удачные дни, есть выходные, и есть дни с неожиданно слабым результатом. Можно ежедневно прилежно упражняться, показывать самые лучшие результаты на тренировке и с треском провалиться в день Д. Но секс представляет дополнительную сложность: в постели находятся двое спортсменов. И они должны предстать в своей лучшей форме в надежде устроить показательные выступления. И вот наступает тот благословенный день, когда все идет как по маслу и все сходится, в том числе самые простые состязания, равноценные короткой программе фигурного катания.

Я не могу назвать даже приблизительную дату. Но помню о случившемся, словно все произошло несколько часов назад. Это было ближе к вечеру, после сиесты. Залитая солнцем зима задувала в окно бодрящий холод. Луи не стал ждать моего пробуждения, чтобы начать мастурбировать рядом со мной. Я просыпаюсь и молча наблюдаю за ним. Его жесты легкие, неспешные, прилежные. Алая головка члена блестит в ладони, словно фонарь, волшебная лампа, у которой нужно потереть верхушку и бока. Луи занимается этим сосредоточенно, с прерывающимся вздохами дыханием. Он красив. Его глаза ищут мои, бросают мне вызов, приглашают меня. Тогда моя рука скользит вниз. На мгновение мы возвращаем наши руки обратно и жадно облизываем пальцы друг друга, вдыхаем их аромат. Затем вновь принимаемся за наше приятное эгоистичное занятие, бок о бок, наши взгляды прикованы друг к другу, наши хрипы перемешиваются. Мы двигаемся вместе, движения с каждым разом все интенсивнее. Мы охвачены наслаждением, которое нарастает и затемняет небо комнаты. Вскоре две вспышки пронзят нас. Я кончаю первая. Зрелище судорог, которые сотрясают меня, так вдохновляет его, что он на мгновение прекращает свои движения. С любопытством Луи скользит ладонью между моих ног, чутко улавливая спазмы, содрогающие мои бедра и анус. Я хватаю его руку и целую ее, как будто это она только что доставила мне удовольствие. Моя очередь наблюдать за ним. Немного погодя Луи сжимает челюсти, запрокидывает голову, задыхается и с последним всхлипом, словно уходя с дистанции, оставляет на своем животе белую полосу. Я бросаюсь слизывать ее.

К счастью, у трусиков, подаренных Соней, есть положение «Нет эсэмэс». Вибрация немедленная и постоянная.

Я настолько возбуждена, что покалывания моей вульвы, производимые вибратором, дают ощущения самых изощренных ласк. Постепенно вибрация раскрывает мои губы, увлажняет гениталии, выводит из укрытия клитор.

3. Встреча после разлуки – ни с чем не сравнимое по остроте ощущение. Эмоции, вызванные подозрением и ревностью, похожи, менее приятные, но еще более сильные. Луи и я, мы почти не расставались ни на минуту во время года нашего нежного заключения. Однако несколько раз Луи исчезал. Иногда он называл мне причину своего отсутствия: переговоры по поводу увольнения или подготовка к выставке «Permanent sex», в других случаях нет. Это меня мучило. Когда Луи возвращался, я бросалась на него со страстью, надеясь, что она оставит его в изнеможении. На сей раз это оказалось правдой…

Едва он пересекает дверь «Жозефины», как я набрасываюсь на его шею, губы, член, уже обнаженная, с набухшей грудью, с твердыми сосками, направленными на него, словно два колючих упрека. Я срываю с него одежду. Все летит в стороны и падает летним хлопковым дождем вокруг нас. У меня нет ни желания, ни необходимости в прелюдии. Я разогрелась сама, в одиночестве, в течение долгих часов ожидания. Я уже предалась удовольствию два или три раза. Схватив Луи за руки, я тащу его изо всех сил и заваливаю в постель. У него нет времени ни на что, он смиренно улыбается, когда я уже сажусь на него верхом. Я не даю ему наклоняться в сторону, что он часто любит делать в такой позе. Сегодня я раскрываю бесконечную мощь своих гениталий над его, когда сжимаю его в вагине. Сидя на корточках внизу его живота, раздвинув ноги по-лягушачьи, я поднимаюсь и опускаюсь на его трепещущей оси. Он – нефтеносная жила, я – колодец. Его хрипы никогда раньше не были такими приглушенными. Его член никогда не пронзал мое нутро с такой силой. С каждым погружением в мои глубины его бурильная машина находится на грани взрыва при контакте с моими мягкими и обогащенными желанием породами. Тогда я замедляю темп, я экономлю ценный материал и плодородную землю. Припав на мгновение к подножию буровой установки, молча, сняв несколько пластов с него и с меня, вскоре я вновь принимаюсь за бурение и улавливаю малейшую каплю, которая внезапно выступает на его поверхности. Его оглушающий крик, его потерянный взгляд, рука, сжимающаяся на моей талии… Он кончает с неистовой силой, вызывающей у него слезы. Я вытянула из него все лучшее. Я первооткрыватель.

Оргазм, вызванный вибрирующими трусиками, оказался кратким. Это был обычный оргазм без облегчения, но я все же насытилась им настолько, насколько возможно. Не в силах отыскать рычажок, чтобы выключить вибрацию, я поспешно сняла трусики и бросила их на пол.

Тысячи действенных игрушек не заменят мне даже одной минуты секса с Луи. Даже в наши худшие дни.

4. Четвертую позицию в этом рейтинге занимает утро в комнате номер два спустя несколько дней после нашей свадьбы. Эта позиция представляет меньшую ценность по ощущениям, но большую по символизму. Иногда причины, по которым испытываешь наслаждение, важны по меньшей мере так же, как и сам оргазм. В тот день я испытывала наслаждение в статусе замужней женщины, жены, которая отдает себя, и это намного превосходит по интенсивности мои скачки амазонки верхом. Это так. Больше всего забываешь о том, кто ты, когда забываешься с тем, кого любишь.

Сообщение от Луи прервало мои мысли, как раз когда я собиралась рассказать о последнем из самых прекрасных моментов наслаждения.

В MMS был фотоснимок, который демонстрировал по меньшей мере необычный вид… потому что он изображал подколенные складки, если смотреть на них сзади. Иными словами, впадина его колен. На покрасневшей коже, посреди следов от белого крема, того, который наносят сразу после набивки татуировки, можно было увидеть на левой – К, на правой – О.

Нокаут, стоя на ногах. Таков был Луи в эти траурные дни, когда нам не давали любить друг друга.

7

19 июня 2010

– Я не оставляю тебе выбора, моя старушка. Если ты до сих пор не поняла, это не приглашение… Это привлечение в принудительном порядке!

Даже будучи назойливо‑неприятной, Соне удается вызвать у меня улыбку. Это дар. Не важно, что она застала меня врасплох во время моих отшельнических переживаний, со слезами на глазах. Я заранее знала, что в конце концов подчинюсь ей.

Луи был в нокауте, а я даже не вставала с кровати. Я продолжала чахнуть в постели со вчерашнего дня, и влажные простыни плотно облепили мои обнаженные формы, а лоб пылал жаром.

– О’кей, о’кей… И куда я должна явиться, мой генерал?

– Ты что, вообще ничего не слышишь?! В отель, на улицу Бозар, дом шесть.

– Отель… – Я остановилась в ожидании названия.

– Да, это отель, который называется «Отель».

Место, о котором шла речь, как она уточнила мне затем в нескольких взволнованных словах, было известно тем, что являлось последним пристанищем писателя-денди Оскара Уайльда. Заведение даже могло похвастаться тем, что владельцы отреставрировали номер, который тот занимал, вернув ему первоначальный вид. Достопримечательность, привлекавшая сегодня богатых туристов со всего мира. Действительно, стоимость номера в «Отеле» составляла шестьсот восемьдесят евро за ночь.

– И я обязательно должна прийти туда сегодня? Сейчас?

– Напоминаю тебе, что это он назначает наши встречи. Я не могу ему сказать: нет, подождите, это невозможно, моя подруга, которая должна проследить за вами, сегодня занята.

Следовательно, таков был Сонин план. Проследить за ее незнакомцем. Увидеть, что он из себя представляет, определить, куда идет, собрать все, что можно, чтобы установить его личность, но, главное, не вмешиваться и не контактировать с ним. Если бы мое настроение было более радужным, я бы, без сомнения, вдохновилась этой игрой в шпионов. Но Соня все-таки полагала, что выполнение ее просьбы развлечет меня. Продолжение истории докажет, она одновременно и была права, и ошибалась.

– Хорошо… Во сколько?

– Я должна встретиться с ним в три часа. Ты подходи к четырем или к четверти пятого.

С тех пор как Соня стала приходить в темную комнату, должно быть, она научилась приблизительно оценивать длительность их любовных игрищ.

– Ладно. Оказавшись на месте, что я должна делать? Закричать: «Полиция!» и вынести дверь?

– Прекращай свои глупости. Каждая комната носит имя старого кинорежиссера черно-белых фильмов… «Ренуар», «Хичкок» или «Фриц Ланг». Консьерж привык к этому. Потому ты просто спросишь номер какого-нибудь режиссера, который умер более тридцати лет назад, и тебе назовут номер и этаж.

– А затем?

А затем нужно было просто оставаться в засаде. Что я и сделала, следуя ее указаниям.

Другой особенностью отеля, помимо его обезличенного названия и славного литературного прошлого, было внутреннее убранство. Все номера располагались вокруг гигантского светового колодца по центру. Круговая галерея, пронизанная высокими арками, проходила через все этажи и вела к дверям. Преимущество такого расположения заключалось в том, что это позволяло мне, спрятавшейся этажом выше, наблюдать за происходящим, практически не рискуя быть замеченной.

Совсем не сдержанными и выдавшими себя оказались крики и стоны, которые я почти сразу же услышала из комнаты 22. Соня… Я быстро отогнала прочь всплывающие в голове непристойные картинки: лицо незнакомца, склонившееся между бедер моей подруги; ее великолепная задница, отшлифованная часами занятий танцами, поднятая к члену мистера икс; ее любовник, входящий в нее, в то время как она раздвинула ноги с такой амплитудой и гибкостью, которую можно ожидать только от балерины. Их неистовые крики усилились. Чтобы не слышать их, я приложила усилия, пытаясь вспомнить свои собственные ощущения от близости с Луи в темноте, в маленькой гостинице порта Доре. Необыкновенная напряженность возвращалась ко мне из того времени шаг за шагом. Мы начали мастурбировать вместе, рядом друг с другом, даже не касаясь друг друга, совершенно свободно демонстрируя наши тела друг другу, где никто другой не видел нас.

Покачиваясь, опираясь одной рукой на арку в узком коридоре, я изо всех сил боролась всем своим телом, чтобы не поддаться неистовому желанию начать ласкать себя прямо здесь и сейчас. Коридор был пуст. Кроме криков Сони и ее любовника, не слышалось ни звука. Так просто было скользнуть рукой под юбку и предаться экспресс-удовольствию, сжимая бедра и ягодицы, чтобы не шататься, откинув голову назад в ожидании первых содроганий. Я так возбудилась, что даже не заметила, как прекратились их крики. Резкий щелчок захлопывающейся двери вернул меня к реальности. Я забыла, что должна вести наблюдение! Коридор второго этажа уже был пуст. Мужчина ускользнул от меня…

– Черт, черт, черт… – зашипела я сама на себя.

Вместо лифта я предпочла лестницу черного хода, по которой побежала галопом, перепрыгивая через несколько ступенек. Мне показалось, что было слишком много шума, я одна не могла создавать такой грохот своей беготней. И на самом деле, снаружи меня поджидали раскаты внезапно начавшейся грозы, сопровождаемой пеленой дождя.

Куда он ушел?

В плотной завесе ливня, который скрывал обзор улочек, я различила одинокий силуэт, возможно, того самого мужчины, если судить по его осанке и бодрому военному шагу. Он бежал к укрытию в направлении улицы Бонапарта и Института изящных искусств. Я бросилась вслед за ним, закрывая голову руками, поскальзываясь под грозовой тучей на скользкой мостовой.

Когда незнакомец свернул направо, на улицу Бонапарта, ливень начал хлестать еще сильнее, словно Сена неподалеку отсюда внезапно обрушилась на нас всем своим содержимым. Я не стала доставать мобильник, интенсивно вибрирующий в кармане. Я знала, что это звонила Соня, которая хотела узнать новости.

На углу набережной Малаке мужчина зашел укрыться от грозы в кафе Института изящных искусств. Спустя несколько секунд, вымокшая, словно старый пес, вошла и я. Я прошла через зал до диванчика из красной искусственной кожи, куда он только что опустился, и села на стул напротив. Казалось, мужчина не был удивлен, увидев меня. И не был шокирован тем, что я навязываюсь подобным образом. Вместо этого он окликнул официанта властным жестом, словно все было в порядке вещей.

– По крайней мере, это была не… – заговорил Маршадо, но так и не закончил свой вопрос, глядя на меня удивленно.

– Нет, это была не я.

Не я была той, с которой он столько времени упражнялся в разных позах, ничего при этом не зная о ней. Той, кого он сводил с ума клубничным запахом своих гениталий. Той, которая до сих пор не прекращала попыток снять с него маску.

Тут я заметила его кремовую панаму, валяющуюся на диванчике, словно тряпка. Пресловутая шляпа, о которой мне говорила Соня, единственная улика ее загадочного любовника. Мне следовало бы догадаться раньше…

– Но вы ее знаете, не так ли?

Если нет, то зачем бы я за ним тогда следила? Я наблюдала, как эта игра его раззадоривала, но в то же время озадачивала. Он, безусловно, не ожидал, что сегодняшний день станет днем великого разоблачения. Но, должно быть, давно понял, что это событие, такое заманчивое и разочаровывающее одновременно, однажды произойдет.

– Можно сказать и так, да, – ответила я с понимающей улыбкой.

– Кто она?

– Вы тоже ее знаете. Если я правильно поняла, вы даже танцевали с ней отвязный рок-н‑ролл в день моей свадьбы.

Маршадо недоверчиво и ошеломленно вытаращил глаза. Он уже раньше говорил мне о своем влечении к Соне. Но вообразить, что она и его любовница-незнакомка были одним человеком…

Может, в глубине души он оказался слегка разочарован. Может, втайне надеялся на то, что у его таинственной любовницы более экзотичная внешность, чем внешность моей лучшей подруги.

А главное заинтересованное лицо больше не могло сдерживаться. Соня уже не довольствовалась простыми эсэмэсками. Мелодия моего мобильника звучала непрерывно. Так ребенок, который желает узнать тайну, дергает вас постоянно за рукав: «Ну скажи, ну кто это?»

Маршадо чуть заметно покачал головой и категорично заявил:

– Не говорите ей.

– Шутите? Как вы себе представляете возможность скрыть от нее это?

– Не так сразу. Я в самом разгаре развода… и не хочу все смешивать в одну кучу. Я не могу.

Он, никогда не поднимавший эту тему с того момента, как обнаружил фотографию своей жены Сесили в объятиях Дэвида, только сейчас выставил на свет свою скорбь.

Однако меня это ничуть не тронуло. Я считала его абсолютным лицемером: он оставлял свою жену под предлогом, что та изменяла ему, когда сам уже довольно давно обманывал ее с другой, более молодой и красивой.

Должно быть, Маршадо почувствовал укор в моем взгляде, потому что поспешно добавил:

– У меня к вам будет еще одна маленькая просьба.

– Я вас слушаю.

– В Интернете больше нет доступа к каталогу «Ночных Красавиц».

И впрямь. Он был недоступен уже больше года, с тех пор как Ребекка удалила его по спешной просьбе Дэвида.

– И что же? Что вы хотели узнать?

– Я хотел бы получить подтверждение, что там фигурировала одна особа. Ребекка Сибони была хозяйкой агентства, да? Не могли бы вы спросить у нее?

Почему он пришел к такому предположению? Ему было недостаточно компрометирующего снимка жены. Без сомнения, он продолжил вести свое расследование дальше. Чтобы найти что? Чтобы разбередить какую рану?

Несмотря на его небольшие предательства, я многим была обязана Маршадо. С тех пор как я решила избавиться от темных пятен в прошлом семьи Барле, он всегда был со мной, на моей стороне.

– Сесиль? – осмелилась я задать вопрос. – Это она?

– Да, – подтвердил он.

– У вас есть фотография, которую вы можете переслать мне?

Разумеется, только не та, на которой его обнаженная жена прижималась к своему дружку. Он нервно начал рыться в памяти своего телефона, и через минуту я получила недавно сделанный и отфотошопленный портрет рыжеволосой женщины средних лет, чьи скульптурные формы я видела вздымающимися над телом Дэвида.

Эта женщина была внесена в картотеку «Ночных Красавиц»? Если да, когда и под каким именем?

Заранее благодарю. Э.

Ребекка почти сию же секунду прислала мне утвердительный ответ.

– Она и вправду работала там, – заявила я Франсуа как можно более нейтральным тоном. – С начала 2004 года и до закрытия агентства.

То есть Сесиль четыре года занималась проституцией, чтобы развеять свою буржуазную скуку в объятиях мужчин более состоятельных, чем ее муж, но которые при этом вращались в тех же кругах, что и он. Все эти годы Маршадо был рогоносцем, сам того не зная.

Я не сообщила Франсуа профессиональный псевдоним, выбранный его женой для этих оргий: Северина, героиня Катрин Денев в фильме Луи Буньеля. Северина, ледяная красавица, которая утоляет праздность, продавая свое великолепное тело, так редко используемое супругом.

Меня заинтриговала одна деталь: как Маршадо, который прилежно и регулярно посещал девушек из агентства, смог упустить в картотеке файл с фотографией собственной жены? Без сомнения, благодаря осмотрительности содержательницы публичного дома, хозяйка «Ночных Красавиц» каким-то образом отфильтровывала просматриваемые им портфолио.

Он с мужеством принял эту новость, не вымолвив ни слова, и взглядом указал на мой мобильный, который не прекращал вибрировать. Соня была в агонии, и я ожидала, что она, обежав всю округу в поисках меня, в любое мгновение может появиться здесь, опьяненная тревогой и любопытством.

– Ответьте ей что-нибудь. Не важно, что…

Не слишком гордясь тем, что мне приходится обманывать свою подругу, я задумалась на мгновение, затем составила сдержанную формулировку:

Я упустила его из-за грозы. Сожалею, но я не видела его лица. У меня срочные дела, связанные с судебным иском.

Я тебе позвоню. Целую.

– Ну вот, это должно успокоить ее на некоторое время, – натянуто улыбнулась я.

Он угрюмо кивнул и, казалось, пытался подобрать слова:

– Эль… Меня уволили.

– Что? Из «Экономиста»?

Для начинающего журналиста, каким была я, человек, подобный Франсуа Маршадо, казался непоколебимым, словно маяк, в издательском пейзаже.

– Но они не могут выставить такого профессионала!

– Еще как могут. Им даже не пришлось собирать административный совет. Два-три телефонных звонка – и готово.

– Но с таким опытом работы вы найдете себе новое место за неделю, – яро ободрила я Маршадо. – Уверена, что вы уже практически нашли его.

Франсуа тяжело вздохнул и посмотрел на меня с мрачным спокойствием.

– Полагаю, вы недооцениваете авторитет своего бывшего дружка и то, какие проблемы он может доставить… Я уничтожен. До тех пор пока он не снимет свое вето, ни одна редакция не возьмет на себя риск принять меня на работу.

Наказание последовало незамедлительное и хлесткое. Со времени последнего звонка Хлои, несколько дней назад, у меня больше не было новостей о каких-либо возможных судебных последствиях, предпринятых в ответ на появление моей колонки в журнале. И вот по какой причине: именно Маршадо пришлось заплатить по счетам. Дэвид понял, кто стал инициатором данной публикации. Он догадался, что этой тайной вендеттой обязан скорее приятелю-рогоносцу, чем бывшей подружке, подвергшейся насилию.

– Другими словами, я подписал смертный приговор своей карьере в сорок пять лет.

Официант поставил перед нами две дымящихся чашки эспрессо, и я оставила Маршадо в покое, пока он задумчиво глядел на причудливые молочные узоры на поверхности кофе. Я была ошеломлена заявлением Франсуа, тронутая его фаталистичным настроем.

– Хорошая новость, – вновь заговорил он, поморщившись, после двух обжигающих глотков горячего напитка, – заключается в том, что у меня теперь будет много свободного времени, чтобы копаться в его прошлом. И поверьте, в конце концов я найду то, что ищу.

Он уже продемонстрировал мне свою бульдожью хватку, свой нюх ищейки, свою ненасытную жажду поиска истины, которая заставляет рыться в мусорной куче, облизывая губы, ведь для него столь приятен аромат открытия, хоть он и источает смрад самых мерзких нечистот и отбросов.

Без сомнения, Дэвид не рассчитывал, что Франсуа Маршадо окажется тем, кто в итоге нападет на него с такой яростью, такой верный, преданный, такой надежный. Отныне это был питбуль, пущенный по его следам, который не остановится ни перед чем.

– Вы уже откопали много секретов, – попыталась я поддержать Маршадо.

Я была абсолютно искренна. Благодаря ему я семимильными шагами продвинулась в своих расследованиях тайн семейства Барле. Безусловно, я никогда бы не получила на руки документы зачисления Эмили Лебурде в Сен Броладр, если бы не он. А это звено было самым главным в установлении ее родственных отношений с Дэвидом.

– Хм… Но я уверен, что можно сделать еще больше. Недостаточно просто собрать отягчающие улики. Нужно их использовать.

– Что вы хотите сказать этим?

– С тем, что мы нашли в Бретани, можно легко установить, что Дэвид был виновен в двух серьезных правонарушениях Гражданского кодекса.

– Инцест? – предположила я.

– Точно. Но есть кое-что получше: поскольку мы в состоянии доказать, что Аврора, или точнее Эмили, все еще жива, их брак имеет законную силу. А если Дэвид по-прежнему настаивает на своих планах бракосочетания с Алисой… Он будет двоеженцем!

Меня передернуло от ужаса. Всего лишь год назад я чуть не вышла замуж за мужчину, уже женатого на собственной сестре. Конечно, информация для меня не новая, но никогда она не была сформулирована настолько четко и ясно.

Я начинала понимать, какого гнусного фарса мне удалось избежать.

– Франсуа, – окликнула я Маршадо, наклонившись к нему, с нежной и успокаивающей улыбкой на устах. – Я прекрасно понимаю ваше желание… Но, думаю, сейчас выбран не самый удачный момент, чтобы выставить эту историю на свет.

– Но с такой информацией мы его прищучим! – распалился он.

– Нет, – поправила я его, – это может привести лишь к тому, что подтолкнет Дэвида и Луи к новым судебным разбирательствам. В данный момент мы должны как можно лучше защитить моего мужа, а не сбрасывать атомную бомбу на нашего противника. То есть, я хочу сказать, у Луи есть адвокат, очень хороший. И я не хочу предпринимать ничего, что могло бы поставить под угрозу его систему защиты.

Маршадо слегка нахмурился, проглотил залпом оставшийся кофе и вернул себе, или, по крайней мере, сделал вид, менее агрессивный настрой.

– Хорошо… Будем следовать официальному курсу партии, – произнес он сдержанно и с иронией. – В таком случае, по какому еще следу вы предложили бы пойти?

Чтобы сохранить такую важную для меня помощь с его стороны, я должна была поддержать в нем надежду отмщения. Утолить жажду сенсационных новостей.

– Если вы, конечно, согласитесь, я думаю, вам бы следовало продолжить поиски информации о родителях Лебурде. В конце концов, мы не знаем, что с ними случилось и почему их дети попали в сиротский приют Бретани… Так же, как нам неизвестны условия их усыновления.

– О’кей, – согласился он, опуская веки на сиреневатые круги под глазами.

Должно быть, ему не удавалось выспаться за последние несколько недель. Маршадо говорил мне когда-то о разводе. Жил ли он до сих пор в своем уютном доме в парке Мальмезон, в роскошном квартале возле замка? Или оставил супружеское жилище?

Он как будто прочитал мои мысли и, быстро набросав несколько коротких заметок в своем ежедневнике, посчитал нужным уточнить:

– Сейчас не самое лучшее время для расследования. У меня больше нет кабинета, я живу в гостинице… Маленькое практичное жилище в квартале Шатеньере, возле теннисного корта, где я играю с Дэвидом.

Он уткнулся носом в пустую чашку и тут же исправился:

– …То есть, где я играл с ним.

– У вас все еще остались связи в министерстве социальных дел? – вернула я его на более стабильную почву.

– Да. Гийом – мой старый приятель. Он мне кое-чем обязан. Но в связи с тем, что случилось со мной, вполне можно ожидать, что он с меньшей готовностью будет отвечать на мои вопросы.

– Это точно… Но все-таки вы чертовски хороший журналист!

Спонтанность моей тирады заставила его скромно улыбнуться, и меня поразил контраст его улыбки с улыбкой Дэвида, в которой торжествовала уверенность человека, обладающего надежной поддержкой.

Когда я поднялась и собралась уходить, он лихорадочно схватил меня за руку.

– Эль… Вы думаете… Вы думаете, что мне следует увидеться с Софией? Я имею в виду, сняв с лица маску инкогнито?

– Я поняла, о чем вы. Думаю, да. Позвоните ей.

Хотя мои собственные личные отношения оставляли желать лучшего, это был не повод, чтобы приносить в жертву счастье других людей.

– И главное, не затягивайте, – бросила я, выходя из кафе. – Вы знаете, она более уязвима, чем кажется.

8

20 июня 2010

– Да нет же, ты в самом деле самое бездарное ничтожество из всех, кого я знаю. Это просто невозможно!

Помогайте вашим друзьям. Желайте им лучшего. Содействуйте их любовным отношениям, в том числе и самым нелепым или, очевидно, обреченным на провал. И пожинайте сладкие плоды благодарности.

– Как ты могла упустить человека, который шел в десяти метрах от тебя по улочке шириной не больше коридора?

Мне нечего было ответить в свое оправдание. Маршадо следовало как можно скорее выйти на связь с Соней и раскрыть ей обратную сторону своей личности.

Он сделал это пару часов спустя, и подруга прекратила изводить меня. Сейчас выбор был за ней: ей следовало принять решение и объявить бедняге Фреду о том, что того вновь обошел соперник старше и богаче его.

Я не ожидала, что Франсуа вновь выйдет на связь со мной так быстро. Я предполагала, что он будет целиком поглощен новой дамой сердца. Что касается Сони, мне-то известно, как она могла проявлять свою ненасытность.

– Я уже узнал чуть больше о семье Лебурде, – сообщил Маршадо, даже не поздоровавшись.

– Так скоро?

– Я слышал это имя раньше. Значит, я когда-то брал интервью у человека, о котором идет речь, либо он является моим коллегой.

– Лебурде был журналистом? – чуть не поперхнулась я.

– Более того. Главным редактором газеты. Я обнаружил его след в старых ежегодных справочниках прессы, которые храню дома. И затем я сделал несколько телефонных звонков своим собратьям по перу, большая часть из которых уже на пенсии, они подтвердили мою информацию.

– Редактором? Но какого издания?

– Роже Лебурде, – начал читать он на другом конце линии, – заступил на должность редактора рубрики в 1955 году в «Изумруд», местную газету Сен-Мало, а затем стал редактором и наконец директором издательства с марта 1963 года по февраль 1972 года.

– А затем? – поторопила я его, и мое сердце сжалось тисками ожидания. – Что с ним стало?

– Не имею понятия.

Я не смогла сдержать вздох. Но разочарование тотчас же рассеялось, как только я услышала в его голосе знакомые нотки возбуждения, так свойственные журналистам, ведущим расследование, когда они нападают на след.

– Но у меня есть еще кое-что. Это должно вам понравиться.

Последнее слово было произнесено с подтекстом, который не сулил ничего хорошего.

– Что?

– С самого первого выпуска «Изумруд» публиковался на средства маленького семейного предприятия семьи Базен. Судовладельцы с карманами, полными бабок, страстно любящие свой край, но при этом не имеющие почти никакого понятия об издании ежедневной прессы.

– И что же? Как это касается нас?

– Примерно за полтора года до того, как Роже Лебурде исчез из поля зрения, газета была выкуплена. И, судя по всему, как я понял, довольно радикально реструктурирована. Половина штата была сокращена. Небольшой местный владелец типографии, разоренный крупной международной корпорацией… Ну и так далее. Догадайтесь сами, кто находился у истоков этой резни.

– Барле! – воскликнула я.

– Да. Если быть более точным, Андре Барле. Братья в то время еще играли в машинки.

Я попыталась представить вереницу игрушек Динки или Мажоретт, поставленных на тот самый потертый ковер в «Рош брюне», и Луи в белой рубашечке поло и коротких шортиках, с непокорной темной прядью на лбу, с взглядом, уже привыкшим к той напряженности, которую я знала в нем.

– Однако Лебурде сохранил свою должность, не так ли?

– Похоже на то. Всем известно как это бывает: босс думает, что он делает во благо, пожертвовав частью своего коллектива ради спасения других. Затем его просят принести в жертву все больше и больше человек, и в конце концов он понимает, что его обманули. В итоге он хлопает дверью с горьким вкусом предательства во рту.

Говорил ли Маршадо сейчас о Лебурде или делился со мной своими переживаниями?

– Вы уверены, что это те самые Лебурде, у которых родились Дэвид и Эмили? Может быть, эта фамилия широко распространена в том регионе…

– У меня перед глазами лист журнала «Изумруд» с портретами сотрудников редакции, датированный 1968 годом…

«Год рождения Луи», – подумала я. Каждая деталь нашего дела неизменно вела меня к моему мужу, просто замкнутый круг.

– …и ошибки быть не может: это то же самое лицо, что и на семейном фото под елкой.

Я пыталась прогнать мрачные мысли, которые преследовали меня с момента встречи с Зерки, который приходил осведомиться обо мне. И я решилась поговорить с еще одним из немногочисленных актеров моей драмы, который до этого момента ускользал от меня. Будучи раболепно преданным сотрудником отеля «Шарм», принадлежащего Дэвиду и Луи, господин Жак каждый раз уклонялся от моих вопросов. Иногда вежливо, в другой раз проявляя меньше сдержанности и такта, как тогда, когда я вызвала полицию в то заведение. Угрозы тут не сработали бы, это я знала точно. Следовательно, мне нужно было придумать иной способ, чтобы провести его.

– Эль! Какой приятный сюрприз!

Лысый великан, должно быть, думал с точностью до наоборот, видя, как я захожу в стеклянную дверь «Шарма». Его большие голубые глаза без бровей с тревогой вытаращились на меня.

– Месье Жак… Очень рада вас видеть. Я искала именно вас. Мне нужно передать вам небольшую заявку.

– Мне? Вы знаете, что я целиком и полностью в вашем распоряжении, – угодливо произнес он.

– Ну то есть… Не то чтобы прямо вам. А для мадемуазель Лебурде… управляющей.

Я придумала этот небольшой весьма неуклюжий блеф в надежде на то, что он заставит хоть как-то отреагировать старого консьержа.

– Я… – запнулся тот, не став отрицать, что фамилия Лебурде ему знакома. – Это не управляющая, а наш бухгалтер. Что вы хотите от нее?

И он тут же стал менее приветливым.

– Я хотела бы получать здесь свою почту, ведь мы с Луи сейчас живем тут.

– Я понимаю… Но, как вы сами должны понимать, гостиница – это не почтовое отделение.

Не почтовое отделение, нет. Но притон на ночь, замок садомазо, место для групповухи и т. д. Я едва сдержалась, чтобы не напомнить ему, что меня тут чуть не изнасиловали в одной из потайных комнат.

– Тем не менее Эмили Лебурде имеет право на подобную привилегию, – указала я на стеллажи за его спиной.

– Мадемуазель Лебурде входит в штат гостиницы, – сухо возразил он. – Это другое.

– Я не вижу причин, почему… Мой муж акционер общества, которое владеет гостиницей.

И снова он не знал, что ответить. Этот факт существенно изменил соотношение сил между нами. Я была женой одного из его руководителей и в этом статусе имела право требовать подобные услуги.

– В любом случае, – ответил он в конце концов, – проблема в другом. У нас недостаточно почтовых ящиков для клиентов гостиницы…

Конечно же, это было неправдой, я видела, что отель на три четверти пустует.

Бросив взгляд за спину, он посмотрел на ящики и, предвосхитив мое замечание, сказал не слишком уверенным голосом:

– Это нормально… Нашим постояльцам только что разнесли их почту.

– А что же тогда с этой ячейкой? – спросила я, указывая на один из ящиков, переполненный письмами. – Кому она принадлежит?

Я могла различить в его взгляде попытку солгать. Но он был загнан в тупик, и, наверное, у него уже не оставалось смелости, чтобы снова возражать мне.

– Это ее, – признал месье Жак, опустив глаза. – Ящик мадемуазель Лебурде.

Если ее ячейка для писем была полной, значит, с момента бегства Эмили-Авроры Арман больше не выполнял роль почтальона. Но это также означало и то, что она не пряталась в «Шарме». Мысленно я вычеркнула эту гипотезу из своего списка.

– Я могу посмотреть?

– Не думаю, что вас это касается.

– Учитывая то, что этот человек – моя свояченица… – заявила я, лихо выдержав его негодующий взгляд, – думаю, что касается.

Не говоря ни слова, он принял свое поражение и, достав пачку конвертов, протянул ее мне.

Содержание большей части посланий не представляло никакого интереса. Но самое последнее письмо из стопки содержало странное уточнение:

Эмили Лебурде

Гостиница «Шарм», комната три

55, улица Жана-Батиста Пигаль 75009 Париж

Я перевернула конверт, чтобы посмотреть, указан ли там отправитель, но на обратной стороне не было ничего написано.

– Здесь есть комната номер три?

– Простите?

Месье Жак повернулся ко мне с таким удивленным выражением лица, что на сей раз я не сомневалась в его искренности.

– Посмотрите сюда, – показала я, протягивая ему послание.

– Нет… Нет, насколько мне известно.

Воодушевившись своим авторитетом, я настаивала:

– Я думала, что номера были присвоены только «Жозефине» и соседней с ней комнате?

– Да, это именно так…

Следовательно, он знал правило: ни одной из комнат не может быть присвоен номер, кроме тех, в которых один из собственников отеля пережил такой опыт, который стал для него памятным.

– Вы уверены? С того времени, как вы здесь работаете, вы никогда не слышали о комнате, которую бы обозначали номером три?

Упомянув длительный срок службы месье Жака, я знала, что польстила его самолюбию. Если вдруг случайно у него была хоть малейшая капля информации по этой теме, он поторопился бы доверить ее мне.

– Нет, в самом деле, я не понимаю, к какой из комнат этот номер мог бы относиться. Разумеется, это ошибка.

Я же была настроена гораздо менее категорично и для очистки совести попросила позвать Исиама. Коридорный из Шри-Ланки, конечно, не мог пощеголять такой выслугой, как его начальник, но за несколько лет он приобрел такие подробные сведения о месте службы, что мог назвать по памяти цветы на гобеленах или то место в коридоре, где на ковролине было пятно в форме пениса. Эта деталь очень забавляла как девушек из агентства, так и постоянных посетителей.

– Ты можешь пустить меня в комнату два? Она не занята?

По воле случая комнату еще не сдали. Ее планировка с проходом через «Жозефину» отпугивала потенциальных клиентов. Это вынуждало их ждать, чтобы комната номер один была свободна, либо бронировать оба номера.

Шквал ароматов и эмоций пленил меня с самого порога, микс из еще свежих ощущений. Луи не выдавал желаемое за действительное: любовники на самом деле оставляли после себя следы своих сладостных утех там, где ими и занимались. Кроме того, здесь я могла связать четкие образы с каждой деталью обстановки: стена, к которой он любил прислонять меня, стул, на котором он брал меня снова и снова, изголовье кровати, к которому он привязывал меня такое количество раз, что у меня начали болеть запястья, стоило только об этом подумать.

– Все в порядке, мадемуаз’Эль?

Привычная забота Исиама развеяла эти картинки.

– Все хорошо, спасибо… Я просто задумалась…

– О чем же?

– Нет ли у этой комнаты какого-нибудь другого выхода, а?

– Нет, мадемуаз’Эль. Только эта дверь.

Он указал на дверь, в которую мы только что вошли. Тем не менее, согнув палец, я начала простукивать все стенки и перегородки комнаты в надежде, что одна из них окажется полой. Но вне зависимости от того, была ли эта перегородка из дерева, кирпича или штукатурки, везде раздавался безнадежно цельный, заполненный звук.

– Значит, нет никакой вероятности того, что у этой комнаты есть выход в еще одну?

– О нет, не думаю. Тогда бы я знал об этом.

Я осмотрела номер блуждающим взглядом сначала на уровне пола, вдоль плинтусов, затем длинный ряд сдержанной лепнины, украшавшей белый потолок.

– Ты не в курсе, эта комната оборудована?

– Оборудована? Вы имеете в виду, есть ли здесь кондиционер?

– Нет… Оборудована камерами?

Исиам сделал большие наивные глаза. Хотя он наверняка знал, что некоторые комнаты были оборудованы скрытой аппаратурой наблюдения. В одной из таких Луи и провел мое посвящение. Но, будучи по-прежнему осторожным, Исиам воздержался от откровенных признаний, или же он это делал из-за стыдливости? Естественно, юноша также не ответил на главный вопрос, до сих пор мучивший меня: кто установил систему наблюдения на панель управления, располагающуюся в подвале Особняка Мадемуазель Марс? Простой трудяга, он был всего лишь молчаливым зрителем-соучастником. И никоим образом не управляющим этих устройств.

– Здесь ведется видеозапись? – настойчиво повторила я.

– Нет, я этого не видел.

– Ты уверен?

– Да.

По крайней мере, с этой точки зрения комната была надежна. По сравнению с другими номерами отеля она казалась своего рода убежищем, укрытым от посторонних взглядов и вторжений. Все, что здесь происходило в мою первую брачную ночь, принадлежало лишь моим воспоминаниям. И воспоминаниям Луи.

Я подождала немного, затем подошла вплотную к коридорному так близко, что почти коснулась его носа кончиком своего.

– А если бы я попросила тебя поставить здесь камеру? – спросила я, применив все свои чары соблазнения на бедном юноше.

– А? – Он сделал вид, что не понял.

– Ты отлично понял меня: я хотела бы, чтобы ты установил здесь Hi-Fi-камеру. И чтобы никто другой, кроме тебя, не знал об этом. Ты смог бы выполнить мою просьбу?

Смуглая кожа Исиама обрела цвет пурпурного загара, и я почувствовала запах специй, исходящий от его тела. Я почти позавидовала той девушке, которая отведает это столь ароматное блюдо.

– Нет, я…

– Пожалуйста, Исиам. Ради меня. Ради мадемуаз’Эль, – умоляла я его ласковым голосом, обворожительно улыбаясь.

Сейчас мои губы почти касались его губ. Исиам слегка задрожал, словно куст, колышимый порывом ветра, внезапно став похожим на один из хрупких саженцев, которые были посажены на площади внизу. Он отступил на шаг назад, часто моргая длинными ресницами, затем выдохнул:

– Хорошо… если вы дадите все, что нужно, я могу, да.

– Спасибо.

Мои губы запечатлели поцелуй на его челе, где выступило несколько капель пота платонической страсти. На самом деле я не слишком гордилась собой, но была довольна, ведь я добилась того, чего хотела.

Весь остаток дня я пыталась связаться с Фредом, надеясь и молясь про себя, чтобы Соня не успела пока отправить в отставку моего (а теперь также и ее) бывшего.

– Чего тебе надо? – пролаял он в трубку, наконец ответив на мой звонок.

– Эммм… Узнать, как твои дела…

– Эль, тебе глубоко наплевать на меня. Прошла уже как минимум неделя с тех пор, как Соня сказала тебе, что отправила меня в отставку. Если бы тебя это хоть чуть-чуть волновало, ты бы уже мне позвонила. Поэтому я повторяю: чего надо?

Фред ничуть не сомневался в своих словах, и, к моему огромному стыду, я должна была признать, что события последних месяцев давали ему повод так думать: он оказался хорошим другом, тем, кому звонят, когда он нужен, умелым мастером на все руки, который все вам починит… но не тем, о ком станут беспокоиться, когда он сам идет ко дну.

Я в нескольких словах изложила Фреду новую техническую проблему, которую попросила его решить.

– Хм… Ну ладно, не слишком-то все и сложно. Тебе когда надо сделать это?

– Сегодня вечером было бы идеально, – рискнула я ответить вполголоса.

– Ладно, посмотрим… На каком устройстве будет транслироваться изображение?

– Можно это сделать на моем смартфоне?

– Да, если ты готова хорошо заплатить. Но если ты хочешь делать записи эпизодов, а не просто смотреть происходящее в потоковом режиме, нужно предусмотреть защиту памяти. В твоем мобильном для этого недостаточно памяти.

– Можно все сделать с моего ноутбука?

– Ну да, с небольшим внешним жестким диском все должно получиться.

Через несколько часов Фред передал лично в руки Исиама оборудование, а также инструкцию по установке «для детей в возрасте от пяти лет» (по моей просьбе он не стал указывать этот факт в самой инструкции, чтобы не обидеть моего ценного тайного агента).

Я, в свою очередь, получила по эсэмэс ссылку на загрузку приложения, которое позволяло мне управлять видеокамерой на расстоянии. Я тут же сделала первую попытку, но не смогла разглядеть ничего, кроме серой дымки. Похоже, все команды управления подключением не выполнялись. Я повторяла попытку примерно каждые пять минут, с нетерпением ожидая, когда на мониторе появится комната два.

Находясь в ожидании, я нашла, чем себя занять: надо было найти серебристый конверт, похожий на те, что раньше посылал мне Луи. Это оказалось непросто, пришлось обойти все канцелярские магазины Маре вплоть до отделов «Базар де л’Отель де Виль», и наконец я нашла то, что искала. Но самое сложное было еще впереди.

– Жан-Марк? Это Анабель.

Впервые я назвала адвоката Луи по имени. Я хотела, чтобы моя просьба имела как можно более личностный характер. Как услуга, которую друзья оказывают друг другу.

– Я вам уже говорил об этом, Эль. Луи живет в месте, которое я намерен сохранить в полной конфиденциальности. Ему угрожают. С тех пор как дело Делакруа было вновь запущено, все представители прессы просто сорвались с цепи: борьба с проституцией, борьба с порно… Даже бывшие клиенты проституток, которые полагали, что узнали себя в порнофильмах производства «East X-prod», готовы помогать обвинению.

То, что Луи снова стал объектом этого преследования, ранило меня так же сильно, как и его отсутствие.

– Я знаю… Впрочем, я не спрашиваю у вас его адрес… Я прошу всего лишь передать письмо.

– Это срочно?

– Да… я бы хотела, чтобы оно дошло до него сегодня.

– Почему такая срочность? И почему бы вам не обратиться к нему через эсэмэс? Я не запрещаю вам перезваниваться, вы же знаете.

Как любезно! Тот факт, что моя семейная жизнь зависела от подобного персонажа, вызвал во мне желание завопить во все горло.

– Это касается только нас. И раз уж мы расставляем все точки над «i», я бы просила, чтобы он был единственным, кто прочтет содержимое моего послания.

Зерки никак не отреагировал на это и ограничился ледяным согласием.

– Я вам пришлю здешнего курьера в течение получаса.

Есть праздники, которым радуешься заранее, потому что ничто не может омрачить их, но есть также и пронзительные, горькие удовольствия, несущие с собой столько же боли, сколько и наслаждения, и сочетающие в себе противоречивые чувства: гнева и беспомощности, разочарования и блаженства – все в «одном флаконе», именно это впоследствии приносит нам полную изможденность.

У нас нет права провести вместе день, но нам остаются все наши ночи. Ты знаешь где. Ты знаешь когда.

Твоя Эль.

Кто сказал, что семейной паре для полноценного существования необходимо иметь в наличии адрес дома, счета на оплату и бог знает сколько ребятишек?

Луи и я больше не были такой парой, как все остальные. Но я твердо решила придать нашим отличиям особую прелесть. Я видела себя в образе мастера у подножия своего шедевра: из множества ограничений сотворить великолепие.

Курьер Зерки подошел к восьми часам. Видеоподключение к комнате номер два заработало примерно через сорок пять минут. Прежде чем отправиться туда, я надела тонкое платье, которое легко можно было снять одной рукой.

Декорации были установлены, реквизит приготовлен, сценарий написан. Не хватало только двух актеров.

Луи прибыл с опозданием на десять минут с моим серебристым конвертом в руке. Я начинала опасаться, что он не придет. Я позаботилась о том, чтобы задернуть единственную штору и оставить свет погашенным. Только фонарный столб даровал нам несколько случайно попавших в комнату лучей.

– Эль…

Бесконечно долго мы держали друг друга в объятиях. Когда он наконец решил заговорить, я тут же остановила его поцелуем.

– Нет. – Я ограничилась только этим словом.

Никаких слов. Никаких объяснений. Никаких отчетов, допросов или просьб. Ничего, кроме нас, двух влюбленных тел. В конце концов, столько обещаний нужно было выполнить.

Не говоря ни слова, я потащила его к постели. На полу, удовлетворенно заметила я, Исиам поставил маленький прибор, как я и просила: динамик, подключенный к док-станции моего телефона. Под любопытствующим взглядом Луи я подключила к нему мобильник, и после нескольких движений пальцем по сенсорному экрану нас окутала пелена мелодии. Отдаленные и вибрирующие басы все больше и больше наполняли комнату, и вскоре ее пронзил жалобный голос исполнителя:

Bed’s too big without you

The bed’s too big without you

The bed’s too big

Without you

Постель слишком велика без тебя.

Неприкрытой чувственности партитур, выбираемых Луи во время наших первых встреч, я предпочла саундтрек с сильными эмоциями, который выражал боль разлуки. Улыбка Луи говорила о том, что он узнал отрывок из песни – в конце концов, «The Police» была группой его молодости, – он явно оценил мой выбор.

Но я пришла сюда не для нежности и любви. Я сердилась на него за то, что нас вынудили так отдалиться друг от друга из-за глупой причуды, за еще одну стычку с Дэвидом, как во времена, когда они ревниво соперничали за внимание отца. И я собиралась заставить Луи заплатить за все.

Я забралась на него и, прижавшись бедрами к его бокам, заставила его лечь по центру кровати. Он позволил сделать это с собой, готовый искупить свою вину. И кто знает? Кто знает, не хлынут ли потоком все его секреты с хрипами или вздохами? Я сделаю все от меня зависящее, чтобы добиться этого, я буду истязать его наслаждением, чтобы заставить признаться.

Не сопротивляясь, он согласился, чтобы я привязала оба его запястья двумя шелковыми шнурками к изголовью кровати. Это был первый раз, когда я так обладала им. Ты – моя игрушка, мой Луи.

– Мы больше не дневная пара, моя любовь… Мы ночные прекрасные незнакомцы.

Это будут последние слова сегодняшней ночи. Луи удовлетворенно вздохнул, затем закрыл глаза в нетерпеливом ожидании моих ласк. Мои проекты эротической картографии столицы были не закончены, но сегодняшним вечером я собиралась заняться исследованием его тела.

Bed’s too big without you

Он был так прекрасен и хорош, здесь, целиком и полностью мой, отданный моим рукам, моим губам, моей груди, которую я использовала в качестве груза, опускавшегося на его алые губы, на его темно-коричневые соски, на обнажившуюся уздечку, когда его плоть резко натянулась.

Этим вечером я обнаружила, что два квадратных метра человеческой кожи представляют собой один огромный чувственный пейзаж. Мы являемся одной нераздельной эрогенной зоной, одним полюсом, притягивающим к себе поцелуи и ласки.

Я целовала всю поверхность его стройного тела, временами удивляясь содроганию мускулов, сопровождаемому вздохом, и радуясь, как прикосновения моих губ поднимают дыбом волоски на его теле. Я так растягивала каждое прикосновение, каждое новое открытие, что вскоре он, не в силах вынести этого, сделал резкое движение бедрами, направив свой член мне в рот. Делать ему минет без презерватива было моей первой победой. Мой язык мог скользить по всей длине его члена, мои губы сосали его головку, как большой леденец, зубы нежно покусывали хрупкое содержимое мошонки, а затем я заглатывала по очереди каждое из его яичек и сжимала его до тех пор, пока на лице Луи не появлялась гримаса боли и наслаждения. Мне нечего было бояться. Он не мог ни оттолкнуть меня, ни направить рукой.

Когда наконец я наградила Луи долгожданными движениями губ вверх и вниз вдоль его члена, я подумала, что он может не сдержаться. Поэтому я вынудила его сделать небольшую паузу, властно прижав свои гениталии к его губам, и начала покачиваться в такт движениям его языка, прокладывавшего путь в моих влажных складках.

Take something bad, and make it into something good

Список музыки, добавленной мною в плей-лист, продолжался. Чувственность белого регги сменилась отрывком электронной поп-музыки, которую открыл для меня Луи в свое время. Ритмичные четкие звуки призывали к блаженному темпу движений.

Именно этот момент я выбрала, чтобы заняться с ним любовью по-настоящему. На сей раз все было не случайно, я контролировала все: угол сближения, глубину, ритм, темп. Я была хозяйкой его удовольствия, и я выверяла его максимально точно. Каждая реакция Луи, даже едва уловимая, легкое дрожание или моргание ресниц, давала необходимую информацию для моих регулировок и настроек: сжать мышцы влагалища, выгнуть спину, сдавить бедра, наконец, расслабить все, чтобы он забыл о технике и видел только меня.

Но при этом я не забывала и о себе. Каждый раз, когда движением моих ягодиц высвобождалась вагина, я клала два или три пальца на свой набухший клитор и давила на него с каждым разом все сильнее. Временами я останавливалась, потом возобновляла эту четко выверенную карусель, чутко ловя трепетания, когда его член в агонии уже не мог контролировать себя.

Я не знаю, кто из нас двоих кончил первым. Только помню, что волна, зародившаяся в моих глубинах, затопила нас обоих. Она была лишь первой. Конечно, этой ночью будут и другие. Я твердо решила сделать из него своего заложника до самого утра.

Часами терзаемый и выжатый, словно сочный фрукт, стимулируемый и эрегируемый мной всеми возможными способами, он, не колеблясь, подчинился этому новому требованию со сладострастной покорностью, зачарованный тем, что видит меня в роли завоевательницы, уверенной в своем наслаждении.

Но был ли у него другой выбор? Я брала то, что мне причиталось. Я получала от его члена все, что он мог мне дать, я пронзала им свое чрево, где он взрывался от наслаждения столько, сколько я от него требовала.

А этой ночью я требовала много и долго.

9

1 июля 2010

Мы встретились на следующий день вечером. Та же комната. Тот же плей-лист. Те же роли доминирования и подчинения. Те же многократные оргазмы, и мы, ненасытные друг другом после этого периода воздержания.

На следующий день по моей просьбе мы поменялись ролями. Хотя связывание вызывало у меня дурные воспоминания о событии, случившемся со мной не так давно в этой гостинице, я доверилась Луи. И не напрасно.

Он вылизал меня с таким остервенением, что мое лоно горело, а клитор умолял об оргазме. Я истекала вся, я была просто гейзером удовольствия, источником, к которому Луи припадал с наслаждением измученного жаждой животного.

День больше не существовал. Мы были вампирами друг для друга и жили ночью. Точнее, для ночи. Мои дни сейчас состояли только из тщательной подготовки к следующему времени суток: выбор музыкального сопровождения, выбор нижнего белья…

Когда я не доводила себя до изнеможения с ним в комнате номер два, я снимала напряжение в своей постели в полусне, где думала только о нем. Он занимался со мной любовью в моем воображении днем и в реальности – в настоящей прекрасной реальности – все ночи. Даже в благословенные времена, проведенные в «Жозефине», эротическое напряжение между нами не было таким постоянным. Время испытаний, отныне принадлежащее прошлому, уступило место для времени игр. Возбуждающие игры под страхом потери и разочарования, заставляющие нас жить интенсивно и насыщенно.

Мне первой пришла в голову эта мысль: присылать друг другу с виду невинное эсэмэс каждый раз, когда один из нас занимался мастурбацией. Мы условились, что сигналом будут две буквы: ЯМ. Этого простого сообщения оказалось достаточно, чтобы вызвать в нас цунами. Так, даже в разлуке, даже на расстоянии, у каждого имелась своего рода ядерная кнопка, которой он мог воспользоваться по желанию и до беспамятства. Мы были Доктором Стрейнджлав для желаний друг друга, способные нажать кнопку запуска в любой момент. Однажды вечером я получила три или четыре ЯМ друг за другом, на которые ответила с тем же энтузиазмом. В тот день в течение получаса мы достигли совершенной синхронности. Я тогда подумала о трусиках с вибратором и поспешила рассекретить Луи код, который включал их при помощи эсэмэс. Даже если эта игрушка не удовлетворяла меня полностью, мысль о том, что Луи ею управляет и обладает властью надо мной, возбуждала меня. У меня было несколько коротких оргазмов, во время которых я кричала, не сдерживаясь.

Очень скоро во мне проснулась ненасытность, и мне уже было недостаточно этого приспособления. Я одна сходила в «Долхаус», бутик секс-игрушек, куда Соня затащила меня несколько недель назад. Там я совершила необходимые покупки: вибратор «кролик» для двойной стимуляции, внешней и внутренней, карманный вибромассажер «помада», вагинальные шарики гейши, одна анальная пробка для электростимуляции. Я не чувствовала в себе азарта коллекционера, как Соня. Мой выбор был прагматичным, мои нужды были четко обозначены, а чувства в итоге удовлетворены сполна.

«Привет, моя красотка… Ну да, я знаю, что ты знаешь, но все-таки это просто с ума сойти, как необычно все то, что происходит со мной. Хорошая новость – я объявила Фреду, что все кончено. Плохая в том, что это привело его в еще большее бешенство, чем предполагалось, и мне пришлось съехать с квартиры, чтобы он не вынес дверь. В любом случае из-за моих задержек с квартплатой рано или поздно меня бы все равно оттуда выставили…»

Соня не уточняла, куда она съехала. Я предположила, что в гостиницу, где укрывался и сам Франсуа Маршадо.

Я больше не отвечала ни на телефонные звонки, ни на сообщения, которые присылали Соня, Маршадо или Зерки. В последние дни июня – или это уже был июль? – адвокат сообщил мне, что дата следующего заседания отложена на несколько дней. Оно будет проходить 4 июля, в день национального американского праздника. Не знаю почему, но я пыталась увидеть в этом хорошее предзнаменование. Зерки разубедил меня присутствовать на нем. «Как я уже говорил ранее, ваше присутствие еще больше может настроить Дэвида против брата».

В некотором роде, закрывшись в своей квартирке, я исчезла, как когда-то это сделала Аврора.

Дыхание, похожее на то, что я слышала в голосовом сообщении в день своего дня рождения. Затем этот наконец раздавшийся голос, нежный, вероятно, более приятный уху, чем мой, но тем не менее со знакомым откликом (странное ощущение – слышать собственный тембр в более зрелой, взрослой версии):

– Анабель?

– Это я.

– Аврора…

– Знаю, – не придумала ничего лучше ответить я.

С сожалением я обнаружила, что ее номер телефона был скрыт.

– Где вы? – тотчас же продолжила я.

– В телефонной будке.

– Можем увидеться сейчас?

Сейчас, сию минуту, тут же. Пора было наконец сопоставить две наши такие разные истории и две такие похожие внешне личности.

– Нет.

– Почему?

– Я не в Париже.

– Где же, в таком случае?

– В Динаре.

Представив, как Аврора гуляет в Сен-Мало, бродит, словно призрак, среди вилл, я задумалась, где она могла обосноваться: в гостинице или у своей матери? Однако похоже, что Флоранс Дельбар искренне верит в сценарий суицида, разработанный братьями Барле. Я вспомнила ее искаженное от ужаса лицо, когда она увидела, как я появляюсь между двух могил на кладбище Рокабей. Для нее приемная дочь на самом деле исчезла с лица земли раз и навсегда.

– Вы хотите… Вы хотите, чтобы я к вам присоединилась?

Я чувствовала, что готова сделать все, лишь бы не разрушить зарождавшуюся между нами хрупкую связь. Каждое произнесенное Авророй слово, как мне казалось, выводило несчастную женщину из той пещеры, куда заточил ее Дэвид, и возвращало обратно к живым людям.

– Да, это хорошая идея, – произнесла она, немного поколебавшись.

– Ладно, отлично… Где вы хотите, чтобы мы встретились?

– Я не знаю… скажем… в «Рош брюне».

Какая прекрасная, какая волнующая, какая печальная и романтическая мысль… «Рош брюн», именно то место, куда судьба заточила ее более двадцати лет назад. Именно там она покинула этот мир, чтобы скрыться в неопределенности тайного существования. Я бы скорее предположила, что Аврора будет избегать того места, где она лишилась всего. Зачем возвращаться именно туда, где жизнь ускользнула от нее? Что она могла ожидать от возвращения к этим истокам?

– Вы уверены? – удивилась я.

– Да. Все остановилось для меня там… Но кто знает… Может быть, жизнь сможет сделать там новый виток для вас.

Мелодраматичные нотки ее речи тронули меня. То, что она таким образом ассоциировала меня со своей судьбой, надеясь, что я ускользну от злого рока, который поразил ее, показалось мне залогом искренности. Элегантный способ разрушить стену подозрений и ревности между нами.

Может быть, я ошибалась. Может, слишком надеялась на встречу с ней. Что я могла ожидать от женщины, которая провела двадцать лет своей жизни в тюрьме лжи и молчания? Была ли она еще в здравом уме? Не удовольствуется ли она тем, что будет пересказывать истории, сочиненные Дэвидом, ее братом?

Я повесила трубку после того, как мы договорились, что я как можно быстрее увижусь с ней в Динаре – было условлено, что она будет появляться в той же самой телефонной будке в шестнадцать часов для того, чтобы мы назначили более точное место встречи.

Я зарылась в убежище из мятых простыней в недоумении. А что, если это всего лишь очередная ловушка Дэвида Барле?

После своих угроз преследования он резко изменил поведение и сейчас, напротив, демонстрировал одну из самых примирительных манер. Я не могла удержаться от брезгливой гримасы при воспоминании о том слащавом послании, которое Дэвид прислал в день моего двадцатичетырехлетия. И это в тот самый момент, когда он скидывал груз собственных ошибок на моего мужа. А сейчас Аврора таинственно выплыла из своего укрытия… Внезапно она изъявила желание поделиться со мной секретами мученицы, принесенной в жертву на алтарь соперничества между братьями Барле… Какое совпадение.

Нет, нет, нет… Я, без сомнения, доверчива, но не до такой степени, чтобы проглотить это. Неужели он действительно боялся, что я обнародую подробности его прошлого, и решил внезапно пустить в ход такое средство? Достать из рукава свою сестру и жену в качестве последнего козыря?

– Я начинаю думать, что ваша статья в «Экономисте» напугала Дэвида так, что у него душа ушла в пятки, – предположил Маршадо, когда я наконец позвонила ему. – Должно быть, он решил, что если вы способны опубликовать подобное, то, не колеблясь, раскроете все, что знаете на сегодняшний день.

– Однако он не знает того, что мы прячем в рукаве, вы и я.

– Мы добрались до Авроры, до Эмили… Он это знает. И это уже много.

Дэвид ожидал, что мы обратимся в суд, чтобы донести на его единокровный брак?

– Согласна. Но я все-таки не поеду туда, чтобы поболтать с ней, словно с давней подружкой. Это смешно…

– На сегодняшний день, – громко произнес Франсуа, – Дэвид полагает, что преимущество на его стороне. И при всей объективности, так и есть: ему удалось скомпрометировать Луи в двух случаях, он разрушил мой брак, скоро ему предстоит слияние с корейской компанией. И вот он делает новый обманный ход конем с Авророй, чтобы задобрить вас.

Маршадо, безусловно, все четко продумал. Но я отказывалась разделить с ним это воинствующее желание. В отличие от него я не хотела поставить Дэвида на колени, заставить его истекать кровью. Я стремилась лишь к тому, чтобы Дэвида увидели разоблаченным, обнаженным, представленным перед неумолимым взором истины.

– Если вы туда не поедете, – продолжал Маршадо, – он насторожится. И затем, кто знает, как Аврора поведет себя, встретившись с вами лицом к лицу. Всегда можно ожидать, что она расколется и расскажет больше, чем ожидалось.

– Безусловно, но если я поеду туда, я рискую пропустить ближайшее слушание дела Луи…

Я не стала упоминать мнение Зерки по этому поводу.

– В таком случае… Только вы сама можете принять решение. Но мне кажется, вы больше поможете Луи, если продолжите свои расследования, чем если будете бессильно терзаться на скамье XV палаты суда.

С одной стороны, Луи запрещал мне продолжать раскопки своего прошлого. С другой – Зерки отказывал мне в праве оказать поддержку мужу, как я это представляла себе. В обоих случаях у меня было ощущение, что я против своей воли стану вести игру на стороне Дэвида. Это больше не было двойным ограничением, это уже не было дилеммой… Это было погружением во вселенную, где давление окружало со всех сторон, ограничивая каждое мое действие, каждую мою мысль.

Я позвонила Соне и отдала принятие решения в ее руки.

– Если я прямо сейчас отправлюсь в Динар, ты поедешь со мной?

– Эм, да… Почему бы и нет?

– Уверена? Это не обломает твою лав стори в самом ее разгаре?

– Ну… С сегодняшнего утра все стало несколько сложнее.

Замалчивание против замалчивания, Маршадо тоже воздержался и не стал рассказывать мне, как развивается его бурный развод. Сесиль совсем не собиралась признавать свою вину и перешла в наступление: установив при помощи судебного пристава-исполнителя факт оставления мужем места жительства семьи, она наняла частного детектива, чтобы следить за похождениями Франсуа. Теперь она угрожала установить факт прелюбодеяния, что позволило бы ей потребовать у судьи по семейным делам развод по вине супруга. Нет более озлобленного человека, чем тот, кто знает, что он виноват…

Маршадо был вынужден попросить Соню временно покинуть «Реле-де-буа», небольшую двухзвездочную гостиницу, где их любовь наконец начала расцветать в янтарном свете солнца, проникающего через листву растущих по соседству каштанов.

– Ты сейчас на улице?

– Ну что-то типа того, отчасти да.

И даже абсолютно да.

– Я поняла… Во сколько ты появишься у меня с вещами?

Она тотчас же приняла мое приглашение и появилась у двери моей квартиры в конце вечера, нагруженная двумя огромными чемоданами, которым было довольно сложно отыскать место в маленькой студии.

– Ну ладно. Я знаю все, что ты скажешь.

– Да? И что же я скажу? – пошутила я.

– Что я величайшее ничтожество. И ты будешь права десять тысяч раз.

– Располагайся! – предложила я.

Я ее не осуждала, к тому же это внезапное вторжение принесло мне максимум пользы. Я больше не могла находиться наедине со всеми своими вопросами и проблемами.

Билеты на прямые поезда до Сен-Мало на сегодня оказались распроданы. В атмосфере веселого общения, которого у нас не было, наверное, со времен студенческой учебы, мы провели весь вечер, занимаясь тем, что размещали Соню в моем захламленном жилище. Я забавлялась, глядя на ее откровенно кричащее сексуальное нижнее белье, она смеялась над моими хлопчатобумажными трусиками. Мы валялись, как два подростка, на кровати, нежась в потерянной беззаботности того счастливого возраста.

– Ты знаешь… – наконец рискнула она произнести негромко, глядя, как и я, на потрескавшийся потолок. – Я не представляю, когда смогу снова снять себе квартиру. И даже если он будет согласен, я не уверена, что хочу прямо сейчас броситься с головой в совместную жизнь с Франсуа.

Расшифровка: возможно, я обоснуюсь на некоторое время у тебя.

– Я знаю, Соня. Оставайся здесь.

Она приняла мое предложение с благодарной улыбкой, и мы больше не говорили об этом. Доказательство того, что один порыв великодушия стирает всю горечь обид. Забыты все наши трудности и небольшие предательства. Наша дружба восстановлена, почти такая же безупречная, как в тот день, уже целую вечность назад, когда мы сидели рядом в амфитеатре на истории, в Нантре.

Так как Соня весь вечер висела на телефоне, болтая со своим новым возлюбленным, я залезла в Интернет, решив поискать еще одного интересующего меня человека: Роже Лебурде. Само собой разумеется, что в Сети было не слишком много информации о мужчине, исчезнувшем более тридцати лет назад, в те времена, когда Интернет назывался Arpanet и когда еще даже не было отправлено первое электронное сообщение.

Однако, к счастью, довольно долго переходя от ссылки к ссылке, я обнаружила, что компания Барле недавно отсканировала почти все свои архивы. К ним можно было получить доступ посредством небольшой оплаты. Таким образом, за один евро девяносто девять центов я смогла ознакомиться со статьями «Океана», местной справочной ежедневной газеты запада Франции. Я навела справки о выпусках от 25 декабря 1971 года, даты, когда была сделана фотография у елки, до 11 марта 1972 года, дня, когда Дэвид и Эмили Лебурде оказались зачислены в Сен Броладр. Едва я нажала на кнопку запуска поиска, как тут же выпало более полудюжины совпадений, все датируемые февралем 1972 года. Первое из списка – элементы располагались в хронологическом порядке – ссылалось на газету с рубрикой происшествий в издании «Сен-Мало и район», опубликованное 11 февраля 1972 года.

Трагедия произошла прошлой ночью в старом квартале Сен-Энога в Динаре. Роже Лебурде, главный редактор газеты «Изумруд», скончался вместе со своей супругой Ноэль после взрыва, а затем пожара, которые уничтожили их виллу, выходящую на пляж. Ведущееся расследование должно установить причину зловещей трагедии, но по первым проанализированным уликам на месте трагедии, собранным полицией Динара, уже выяснилось, что скорее всего утечка газа, которая привела к взрыву, была организована преднамеренно. Действительно, никакого износа в оборудовании жилища не обнаружено. При условии подтверждения версии официальными органами есть подозрение на попытку суицида. Единственная утешающая новость в этой печальной картине касается детей супружеской пары. Дэвиду (3 года) и Эмили (2 года) удалось вовремя убежать из горящего здания на улицу, где их подобрали соседи. Больше подробностей в наших следующих выпусках.

Местный журналист, написавший эту статью, воздерживался от всяких размышлений, касающихся мотива, который мог бы привести Роже Лебурде к сведению счетов с жизнью. Так же, как и его коллеги по перу в последующих статьях, которые ограничивались только тем, что подтверждали версию суицида, по-прежнему по данным из полицейских источников.

«Океан», «Океан»… Я возвращалась к названию журнала, как к клубку шерсти, убежденная, что, потянув за правильную ниточку, приду к началу решения задачи.

– Альбана! – закричала я внезапно во весь голос. – Альбана Леклерк!

Со времени моего ухода из Б‑ТВ я не поддерживала никаких контактов с журналисткой, которую Дэвид на несколько дней сделал моей наставницей. Сейчас я вспомнила, каким образом мне представили Альбану: «Ее отец управлял «Океаном» от имени группы компании в течение двадцати лет». Без сомнения, господин Леклерк знал лично того, кто должен был являться его основным конкурентом.

Я незамедлительно отправила эсэмэс Альбане, которая после довольно прохладного приема в конце концов уступила и согласилась на недолгую встречу следующим утром в ближайшем к башне Барле кафе с символичным названием «Сен-Мало».

Возвращение в эти стены на самом деле не доставило мне никакой радости. Альбана, верная своему вечно воинственному образу, ждала меня за столиком, с хитроватым видом, несмотря на ранний утренний час, потягивая из кружки пиво.

– Должно быть, тебе действительно очень нужна эта информация, если ты подала признаки жизни спустя столько времени…

Я проигнорировала ее небольшую провокацию и сразу же протянула распечатку статьи, которая меня интересовала.

– И что теперь? Предположительно, я должна знать этих людей?

– Ты нет. Но я думала, что твой отец…

– Мой отец – ублюдок, – резко оборвала она меня со своей обычной прямотой, – и он умер от рака десять лет назад.

Я лучше поняла ее дерзкие повадки, ее обычно мужское поведение и ее неврозы, среди которых запоздалая анорексия, от которой она страдала, была всего лишь наиболее очевидным их проявлением.

– А… Мне очень жаль.

– Для этого нет никакого повода.

Казалось, она пожалела о своем агрессивном тоне и спросила меня, внезапно став более приветливой:

– Что ты хочешь знать на самом деле?

– Я подозреваю, что ты никогда не пересекалась с господином Лебурде…

– Да, подтверждаю это.

– …потому что он умер задолго до твоего рождения. Но я спрашивала себя, не слышала ли ты между делом что-нибудь по поводу покупки «Изумруда» Андре Барле?

Ее взгляд, всегда такой решительный, на мгновение потерялся за витриной, где-то на вершинах башни Барле, там, где она скрывалась в небе.

– Все, что я могу рассказать тебе чисто с управленческой точки зрения, – это то, что Дэвид был алтарным мальчиком по сравнению со своим отцом.

– То есть?

– Компания Барле была построена исключительно на семейной удачливости или на экономическом подъеме славных Тридцати лет. В эту эпоху, в шестидесятые-семидесятые годы, методы Андре Барле славились особой жестокостью: он находил маленькие газеты на грани разорения, перекупал их за бесценок, отправлял в отставку больше половины штата и реанимировал все благодаря своим связям среди местных крупных рекламодателей.

Это подтверждало некоторые факты, собранные Маршадо. Я также вспомнила о поспешном увольнении Алисы, невольным свидетелем которого стала, и обо всех слухах по поводу способа, каким Дэвид без всяких угрызений совести освобождался от мертвого груза своего предприятия. Включая Фреда Морино или собственного брата.

– Ты думаешь, что Лебурде мог покончить жизнь самоубийством и убить свою семью из-за трагедии с его газетой?

– Говорю же, я не знала этого господина и отец никогда мне о нем не рассказывал. Но полагаю, да, вполне вероятно.

Если Альбана говорила все как есть, если Андре обращался со своими приобретениями еще жестче, чем его приемный сын, тогда…

– Не все могут толкнуть собственных служащих в нищету безо всяких угрызений совести. Для семьи Барле это было легко, они жили в Париже, в личном особняке, в тепле и холе. А твой Лебурде… он, наверное, постоянно сталкивался со своими бывшими коллегами, оставшимися без средств к существованию. На улице, на выходе из школы, в булочной или на рынке… Он встречал свою вину, видя ее перед собой ежечасно. Найди успокоение или каждый день смотрись в отражение зеркала, живя с этим.

Итак, не будет лишним подвести итоги следующими словами: именно экономическая и социальная непримиримость Андре Барле – другие бы назвали это жестокостью – убила родителей Дэвида и Эмили Лебурде.

10

3 июля 2010

– Алло! Алло! Аврора?

Только какие-то детские смешки, затем глухой звук трубки телефона, которая падает в пустоту и стукается о стену, стали мне ответом. Как и было условлено, когда поезд остановился на вокзале Лаваль, я улизнула на минутку и набрала номер телефонной будки, который дала мне моя копия. Ровно в шестнадцать часов.

К сожалению… длинный раздражающий звуковой сигнал подвел итог этому несостоявшемуся разговору.

– Ну что? – спросила меня Соня, когда я вернулась. – Все хорошо?

– Отнюдь, – лаконично ответила я. – Нет на месте.

– Это странно. Ты уверена, что номер верный?

– Да… Мальчишки сняли трубку…

Аврора снова исчезла? Сегодня третье июля. Прошло уже два дня с момента моего последнего разговора с ней.

– Что сейчас будем делать? Все-таки поедем туда?

– Завершим начатое до конца, – фаталистично заключила я.

Остаток пути мы только и делали, что строили угрюмые предположения одно мрачнее другого. А что, если приглашение Авроры встретиться на ее территории имело под собой единственную цель – отвести меня как можно дальше от Луи и от решающего заседания в суде, которое состоится завтра?

Словно почувствовав мое замешательство в этот час, он послал мне две ЯМ. Я подавила в себе те жгучие образы, которые его сообщения вызывали во мне.

– Что это означает, ЯМ? Это какой-то шифр? – осведомилась Соня, охваченная естественным любопытством.

– Нет, это просто возмутительно! – воскликнула я. – Ты читаешь мои эсэмэски через плечо! У тебя вообще нет никакого уважения к личной жизни других.

– Ой, ну ладно, не строй из себя принцессу… Я помню, как ты узнала раньше меня, с кем я трахалась, и не соизволила сообщить об этом.

Посмотрев вокруг, я увидела насмешливые или недобрые взгляды, из чего заключила, что мы шокируем соседей по поезду.

– Это означает «Я Мечтаю», – солгала я с уверенным видом.

– А, ну ладно… Я сначала подумала другое.

Ее улыбка навела меня на подозрения, что она расшифровала сообщение. Но я удержалась от того, чтобы сказать, что она права.

Незадолго до прибытия в Сен-Мало я вызвала такси, которое с такой пунктуальностью возило меня в прошлый раз. Перед ультрасовременным зданием вокзала с огромным стеклянным фасадом я увидела знакомый белый седан, одну из новых моделей «Пежо». Но шофер за рулем сменился.

Вскоре такси высадило нас у дверей «Рош брюна». Ставни дома были закрыты, и величественное здание, построенное на краю скалы, по-прежнему казалось погруженным в свои замшелые воспоминания. Однако, очутившись внутри, мы были поражены чистотой помещения. Дом оказался выскоблен от крыши до потолка, кто-то приложил сдержанные усилия, чтобы создать из него нечто изысканное. Новые пледы были постелены на диванчик и кресла, перегоревшие лампочки заменены, вместо пожелтевших старых картин в рамках появилось несколько фотографий: морские пейзажи Сен-Мало и окрестностей, аромат смешанных пряностей наполнял прихожую и гостиную, маскируя стойкие запахи пыли и затхлости.

Похоже, кто-то считал своим долгом скрасить наше пребывание здесь. Чтобы задержать нас подольше? Были ли мы обязаны таким вниманием моему двойнику? Во всяком случае, этот фокус оказался очень успешен. Впервые здесь я почувствовала себя комфортно, почти желанной гостьей. Даже блюдо из макарон без масла в томатном соусе показалось нам этим вечером изысканным деликатесом. Мы открыли найденную в помещении за кухней бутылку «Бордо», ускоренная мадеризация которой ничуть не испортила наше прекрасное настроение.

– Дэвид и Луи оба такие озабоченные, что они могли бы устраивать свои чертовы групповушки в подобной хибаре! – прыснула от смеха Соня после нескольких стаканов вина.

– Ты тоже так считаешь, да? Жаль, что они не смогли договориться по-хорошему… Они могли бы брать Аврору вдвоем в позе сэндвича!

– Нет, – прыснула Соня, притворно возмутившись. – Прекрати, это отвратительно… Не думаешь же ты, что они и правда проделывали такие штуки втроем?

Впервые никто из нас двоих не шокировал друг друга. Мы были на одном и том же уровне бесстыдства, объединенные вином и желанием секса, способные на одинаковые сальные шуточки. Если кто-нибудь сказал бы мне раньше, что в один прекрасный день между нами возникнут такие отношения, я бы не поверила. Но с тех пор я проделала очень долгий путь. Не только мое тело было вовлечено в этот новый путь. Мой разум раскрылся навстречу ощущениям, ранее слишком долго подавляемым. Секс больше не был простым актом. Благодаря Луи он стал для меня целой вселенной, которую нужно было исследовать, навязчивой идеей каждого мгновения. «Прекрасная забота», согласно формулировке Валери Ларбо. О, вероятно, я сейчас раздробила на огромное количество кусочков и преумножала те пресловутые десять ежедневных эротических мыслей и, безусловно, могла составить конкуренцию мужчинам в этой области.

Наконец, когда мы добрались каждая до своей комнаты, в воздухе дома витал аромат распутства, к клубам которого примешивался запах алкоголя. Через десять минут после того, как я выключила свет, я снова получила ЯМ от Луи. На этот раз и речи не могло быть о том, чтобы проигнорировать его. Несмотря на вечернюю прохладу и отсутствие гаджетов, обнаженная, я расположилась на той кровати, где до меня, наверное, спала Аврора. Волоски на моей замерзшей коже встали дыбом не только от холода, но и от желания. Я попробовала вообразить волнение, зарождающееся в юной девушке-подростке в этих стенах. Забыв свой опыт одиночных забав, я нащупала свою щелку двумя влажными неопытными пальцами. Шелковистая нежность губ, сложность набухших складок плоти, крайняя чувствительность некоторых участков тела… Я пыталась вновь открыть себя, едва распустившийся бутон, такой, какой я была на заре своих сладострастных желаний.

Я забыла, что стены старых вилл на берегу моря были такими тонкими. Год назад во время вынужденной остановки в одном мотеле на трассе я спрашивала себя, слышит ли Соня мои движения. Но в этот раз не было никаких сомнений. Я слышала ее собственные постанывания за тонкой перегородкой. Мы были объединены общей любовью к чувственности. На мгновение я задумалась, не встать ли мне и не пойти в соседнюю комнату, чтобы лечь рядом с Соней. Я была уверена, она приняла бы мое вторжение, не испытывая ни малейшего смущения. Возможно, Соня даже ждала меня. Мы познакомились слишком поздно, чтобы предаваться играм познания по вечерам в среду во время отсутствия родителей дома. А не восполнить ли нам этот пробел?

Приступ целомудрия и нарастающее наслаждение, уже пригвоздившее меня к постели, заставили меня сдержаться. Два пальца, отправленные на разведку, сейчас уже отважились войти в меня. Они двигались взад-вперед в истекающем желанием лоне. Я вся промокла, от груди до низа ягодиц, как если бы Луи вошел в меня, несмотря на то что он был так далеко.

Вскоре я испытала оргазм в одиночестве. Но громко крича от наслаждения в унисон с подругой. Я слышала вызванные бурным наслаждением пронзительные модуляции ее голоса и даже грубое животное урчание.

Тишина, которая последовала затем, не нарушалась ничем, кроме ветра и треска веток снаружи. Ночь могла укрыть нас. Мы насытились.

– И какая у нас программа на день? – осведомилась Соня, когда я появилась на первом этаже.

Она в своей манере избегала всяческих комментариев по поводу прошлого вечера.

– Прогулка в Сен-Энога. Я надеюсь, что ты предусмотрительно захватила свою ветровку.

Лето 2010 года было хмурое. Мелкий, но интенсивный дождь обрушился на всю северную часть Бретани этим утром 4 июля.

Квартал Сен-Энога изначально считался сердцем Динара, и пляж с таким же именем входил в число четырех пляжей, составляющих фешенебельный морской курорт.

Помимо церкви, квартал был также знаменит кладбищем, рынком, мини-гольфом, стационарными пляжными кабинками и главное – целым рядом роскошных вилл.

– Вот это да! Впечатляет… Ты думаешь, это здесь?

Ноги принесли нас к почерневшим развалинам. Это был одноэтажный дом из гранита.

– Не знаю, – выдохнула я из-под капюшона.

Мне показалось странным, что ничего не было построено на этом месте за столько времени…

Мы позвонили в двери соседних домов, но все окна и потайные окошки с испуганными щелчками закрылись. Наконец одна совсем высохшая дама, на лице которой сияла широкая улыбка – можно было бы сказать, что она была сестрой той бабушки-с‑варенья с Орлеанской площади, – открыла нам дверь облупившегося коттеджа в тупике неподалеку.

– Здравствуйте. Извините, что беспокою вас. Я просто хотела спросить: сгоревший дом, тут рядом, – это дом семьи Лебурде?

– Да, – ответила она, качая своей птичьей головкой из-за приоткрытой двери.

– Вы уверены?

– Ну что вы, я хорошо помню это, я ведь живу здесь уже пятьдесят лет.

Лишь бы не позволить старушке разматывать клубок ее бесконечных воспоминаний.

– Вы видели то, что произошло в день пожара?

– Да, немного. Был громкий взрыв, и затем все моментально загорелось. Пожарным понадобилось несколько часов, чтобы потушить пламя.

– А вы знаете, как мог взорваться котел?

– Я знаю только то, что говорили полицейские, – ответила она осторожно.

– То, что это было самоубийство, так?

– Да, конечно… Я хорошо знала его, Роже Лебурде. Это был славный малый. Он даже чуть было не женился на моей сестре Аннет. Самая красивая девушка во всем Сен-Энога! Такой шум поднялся, когда он сделал предложение девушке из Сен-Мало, Ноэль…

– Но почему у него могло возникнуть желание убить себя? – оборвала ее Соня.

– Разве когда-нибудь можно понять, почему люди делают такого рода вещи? Может, он был не так уж счастлив в своем браке. Поди разберись…

Бесспорно, она предпочла бы, чтобы он женился на Аннет!

– Ходят слухи, что самоубийство Лебурде было связано с продажей его газеты, – вернула я собеседницу на нужные рельсы. – Он был вынужден уволить много народа… Наверное, это оказалось непросто.

– Безусловно, это ему доставило немало хлопот. Все отвернулись от Роже. Между прочим, он, который никогда в жизни не касался сигареты, начал курить, как пожарник… В буквальном смысле этого слова.

Она изобразила озадаченную улыбку.

– А их дети, вы знаете, что с ними стало?

– Нет, – ответила она тотчас же, даже слишком поспешно. – Но это были два маленьких ангелочка. В хорошую погоду они приходили в мой сад, чтобы пособирать клубнику.

Соня с трудом сдержала язвительный смешок: ангелочки, брат и сестра, связанные инцестом!

Грядки, на которые указывала старушка, были пусты и, похоже, не приносили никаких плодов с тех самых пор.

– Как получилось, что они выжили тогда, когда их родители погибли?

– Ах, это… это все малыш… как его звали? Дэмьен?

– Дэвид, – поправила я ее.

– Это так, Дэвид. Ловкий, как обезьянка. Это он вытащил сестренку из кровати и помог ей доползти до двери. Он спас ей жизнь.

Уже тогда у него был этот инстинкт самосохранения. Уже тогда было стремление защищать Эмили…

– А потом? Кто их взял к себе на попечение?

– Эмммм… – зашлепала она губами. – Об этом я ничего не знаю. Сначала они убежали на пляж, а потом пожарники забрали их оттуда. Дети были все черные, словно трубочисты, но на них не было ни царапинки.

Нам показалось, что она больше ничего не знает о происшедшем, и мы собрались распрощаться с ней, выразив свою благодарность, когда ее тихий голос окликнул нас с крыльца:

– Погодите…

Осмотревшись по сторонам, будучи настороже, убедившись, что никто из соседей ни слева, ни справа не наблюдал за нашей беседой, она скользнула к нам с заговорщицким видом:

– Если вы интересуетесь всей этой историей… Вы знаете, может быть, вернутся ли они?

– Вернутся? Но кто это «они»?

– Ну эти, два привидения.

София озадаченно посмотрела на меня.

– Какие привидения, мадам?

– Я их никогда не видела… Но многие в округе говорят, что Лебурде и его жена возвращаются сюда каждый год. Как будто отмечают годовщину, просто чтобы вновь посмотреть на свой дом. Ровно в день трагедии.

То есть каждое 10 февраля. А на дворе стоял июль. Вероятность того, что мы встретимся с этими тенями из прошлого на соседней улице, была близка к нулю.

– А на кого они похожи, привидения?

– Странный вопрос… На Лебурде! Они не состарились ни на морщинку. Кажется только, они надевают солнечные очки, чтобы не быть узнанными.

– А кто-нибудь с ними уже разговаривал?

– Ааааа, нет! С этим не шутят, тем более здесь. Они совершают небольшую прогулку, устраиваются перед домом ненадолго, на несколько минут, а затем возвращаются туда, откуда пришли.

Вот оно, чистилище Дэвида и Эмили Лебурде. Авроры и Дэвида Барле. Кто еще, кроме них, обрек бы себя на подобное паломничество?

– И что мы будем делать сейчас? Вызовем охотников за привидениями?

– Что-то типа того, – ответила я, умышленно как можно более загадочно.

Как и во время моего предыдущего приезда более месяца назад, никто не ответил на мои настойчивые звонки по адресу: Сен-Мало, проезд Тийель, дом 7. Флоранс Дельбар снова испарилась. Что-то мне подсказывало, что со дня, когда она выбежала на улицу из кафе, в котором я расспрашивала ее, она не появлялась больше в своем обиталище. Но у меня был в наличии еще один адрес. Я вытащила из своего портфельчика маленькую визитную карточку, которая пролежала там более года:

Жан-Франсуа ДЕЛЬБАР

Нотариус

8, Пласитр

3540 °Cен-Мало

Телефон: +33 99 32 69 45

Факс: +33 99 32 69 47

По номерам на визитке не отвечали. «Телефонные линии меняются… но многоэтажные дома остаются», – подумала я, идя под шквалом дождя, который бил нас все сильнее и сильнее.

Пласитр – это удивительная небольшая площадь из гранита в стенах старого города-крепости. Полностью облагороженная во время реконструкции города, она, со своими скрытыми нишами, придает Сен-Мало особенное очарование.

Комплекс многоэтажек, который возведен там, возвышается над пляжем Бонсекур – известном во всем мире необычным бассейном и бетонным трамплином для прыжков в воду – и представляет собой еще одну архитектурную особенность: к лестничным клеткам ведет узкий коридор на первом этаже.

Под номером 8 нас ждал сюрприз.

– Нотариус… – прочитала я вслух без эмоций.

– Ты думаешь, что в его офисе обосновался другой нотариус?

– Если я правильно помню даты, Дельбар умер пять лет назад… Кто-то, возможно, продолжил его занятие, да. Такое случается.

Колеблясь, я нажала кнопку интерфона. Никакой реакции. Затем после нескончаемо долгого ожидания:

– Да?

Этого единственного слова мне было достаточно, чтобы узнать Флоранс, приемную мать Авроры.

С помощью жестов и мимики я дала Соне понять, что она должна говорить вместо меня.

– Здравствуйте, мадам. Это почта. У меня для вас заказное письмо.

– Письмо? – удивился голос с ноткой недоверия.

– Да. Вы же мадам Флоранс Дельбар?

– Да, это я… Кто отправитель?

Чтобы вдохновить свою сообщницу, я изобразила крупную банкноту, которую потерла между большим и указательным пальцами, затем нож, перерезающий горло богатому налогоплательщику. Соня поняла мою пантомиму и тотчас же заявила в булькающую трубку:

– Налоговая, по-видимому.

Щелчок электрического замка стал нам ответом и позволил войти внутрь. Запах, не поддающийся определению, смешивался здесь с запахом воска, готовящейся еды и масла для загара. Запах детства, такой, каким он был для меня в редкие периоды каникул на берегу моря с мамой.

На втором этаже дверь лестничной площадки приоткрылась, чтобы впустить нас. Заметив меня, Флоранс Дельбар сделала инстинктивное попятное движение, став похожей на испуганное животное, как и в момент нашей первой встречи. Но прежде чем она успела закрыть дверь, мы уже просочились в зияющий проем входа.

Как только мы пробили ее последнюю защиту, она тотчас же капитулировала и провела нас в бывший кабинет мужа, преобразованный в небольшую гостиную с несравненным видом на стены крепости и море.

– Что вы еще хотите от меня? – запричитала Флоранс Дельбар, опустившись всем своим весом в широкое низкое кресло, обтянутое шотландской тканью.

Хороший вопрос. Что можно вытянуть из женщины, которая, кажется, вцепилась мертвой хваткой в гипотезу о случайной смерти своей дочери? Как подступиться к ней на этот раз, чтобы ненароком не заставить ее замкнуться в себе, как раковина, при первом же слове?

– Когда мы виделись в прошлый раз, у вас не было времени рассказать мне, что вы знали о детстве Авроры до ее появления в приюте Сен Броладр.

– Я вам уже это говорила… Ничего.

– Вы знали хотя бы то, что ее имя при рождении было Эмили? – отважилась спросить я.

– Да… Да, конечно. Это мы дали девочке новое имя и окрестили ее Авророй.

– По какой причине?

Она слегка выпрямилась у спинки кресла, как бы защищаясь.

– Мы не сделали ничего плохого… Во Франции закон разрешает родителям менять имена детей, которых они усыновляют.

– Конечно, – попыталась я смягчить ее реакцию. – Я знаю это.

– А почему Аврора? – вмешалась Соня.

– Мой муж, Жан-Франсуа, потерял в раннем возрасте младшую сестру, которую звали именно так…

«Только сменила имя и уже обременена грузом смерти», – не смогла я удержаться от мысли.

Так как казалось, что Флоранс Дельбар в состоянии переносить наши вопросы, я решила провести все с максимальной быстротой.

– Вы знали также, что у нее был биологический брат, не так ли?

– Нет, – вновь начала отпираться она. – В то время Департаментское управление санитарно-социальной помощи не давало информации ни об именах братьев и сестер ребенка, которого вы усыновляете, ни о личности их новых родителей.

– Следовательно, когда вы забрали Аврору из Сен Броладра в 1976 или 1977 году, вы знали, что у нее был старший брат, но не знали, ни где, ни под каким именем он живет?

– Да, все так, – подтвердила женщина, часто моргая опухшими глазами.

На последующих вопросах мы играли в игру: «Проиграешь, либо выигрыш удваивается». Либо она нас выставила бы на улицу силой, либо мы затрагивали за живое, самую суть. Я попыталась изобразить самый сочувствующий вид, какой могла, сделала большой вдох и задала вопрос:

– В таком случае, когда вы поняли, что тот пресловутый брат и есть… Дэвид Барле?

Вместо ответа нас внезапно окропили целым потоком слез, против которого Соня и я оказались просто бессильны.

– Вы хотите, чтобы мы ушли?

– Нет, нет… Останьтесь.

Она встала и направилась к маленькому навесному шкафчику, открыла в нем единственную, искусно сделанную дверцу, достала оттуда бутылку смородинового ликера и три маленьких рюмки, которые наполнила, не спрашивая нас.

После нескольких глотков из своей рюмки Флоранс вновь заговорила голосом, измененным легким покашливанием.

– Как-то раз одна очень элегантная дама нанесла нам визит домой. Она не назвала своего имени, но по ее осанке и манере общения я поняла, что она парижанка. Из класса буржуазии, ну, вы понимаете.

Гортензия Барле! Я не имела никаких доказательств этого, но интуиция уже зашевелилась у меня внутри.

– Что она хотела?

– Во‑первых, дама попросила нас побеседовать, меня и моего мужа, наедине. Сначала мы не поняли ее намерений, узнав, что она тоже усыновила ребенка в Сен Броладре.

– Как она смогла получить ваши координаты? – удивилась Соня.

– Не имею понятия… Сначала она держалась весьма любезно, а потом предложила нам сделку.

– Сделку?

– Да… И если я скажу, что это было отвратительно, то буду еще далека от истины.

– Что она вам предложила?

– Она заявила, что получила разрешение на два усыновления и что на данный момент у нее только один ребенок. Мальчик. Биологический брат нашей дочери. Дэвид.

Она залилась слезами в новом приступе рыданий, который утопила во вновь наполненной до краев рюмке темного густого ликера.

– Постепенно, переходя от одного к другому, ничуть не смущаясь, эта женщина предложила обмен: нашу дочь на второго ребенка, которого она может получить благодаря своему двойному разрешению административных органов.

– Она хотела воссоединить Дэвида и Эмили? – воскликнула я, борясь с тем, чтобы не дать своему изумлению проявиться еще больше.

– Именно так она и сказала, да… Что это было бы хорошо для детей. Что узы крови самые сильные и следует их уважать.

В свою очередь, я проглотила немного ликера, чтобы придать себе смелости задать следующий вопрос. Даже я если я уже знала на него ответ.

– Вы, безусловно, отказались?

– Естественно! Ребенок – это не товар, который можно поменять! Мне удалось уговорить мужа не подавать жалобу. Прекрасная дама уехала без Авроры, и мы больше ничего о ней не слышали.

Это была неправда, о чем мы все трое знали. Две женщины вновь увиделись позднее, спустя более десяти лет… В июне 1988 года.

– До дня свадьбы Авроры и Дэвида, – осмелилась сказать я.

– Я сразу же ее узнала. И она тоже узнала меня. Но не Жан-Франсуа. Он ничего не понял… Или, может, не хотел понять. Он был счастлив, что его дочь так удачно выходит замуж. Только представьте себе: наша Аврора собиралась стать супругой сына Барле, одного из самых богатых людей Франции!

– Именно по этой причине вы решили ничего не говорить?

– Да… Это была одна из причин.

– Чтобы не разрушить мечты вашего мужа? – возмутилась Соня.

– Все было гораздо сложнее… Жан-Франсуа уже потерял одну Аврору. Я подумала, что если раскрою ему правду о том, кем они были друг для друга, он не оправится. Это было бы, как если бы я убила его Аврору во второй раз. Я не могла…

Даже если пришлось позволить брату жениться на собственной сестре. Даже если пришлось быть молчаливой сообщницей Гортензии Барле. В тот день, 18 июня 1988 года, кроме Авроры и Дэвида, только две матери и Луи знали правду. Никто из гостей не осознал трагедии, которая разворачивалась у них на глазах… Жизнь Авроры принесли на алтарь безумия братской любви.

Глядя на меня исподлобья, Соня просто умоляла глазами сообщить правду Флоранс Дельбар: ее дочь жива, жива и здорова, еще три дня назад она прогуливалась в нескольких километрах отсюда.

Но у меня недоставало смелости. Мне казалось, что право сообщить Флоранс об этом принадлежало Авроре, и только ей одной.

– Вы думаете, что психологические проблемы вашей дочери идут оттуда?

– От свадьбы, вы хотите сказать?

– В конце концов, от личности ее мужа, – сделала я акцент на главной проблеме семейной драмы.

– Думаю, да. Ее приступы начались почти сразу после их свадьбы.

– Ее наблюдали врачи, разве нет?

Я вспомнила портрет взволнованной молодой женщины, заточенной в стенах своей болезни, который набросала мне Ребекка.

– Да, в самом деле… за ней наблюдали до самого ее исчезновения.

– Вы помните имя доктора, который лечил Аврору?

– Да, профессор Платон, Оливье Платон, работавший в больнице Святой Анны.

– Самая известная из парижских психиатрических клиник.

– Но я на тот момент не имела больше никакого контакта с ней… Я не знаю, что она рассказывала своему лекарю.

Почувствовав, что Флоранс Дельбар дошла до крайней точки терпения, я подала Соне знак допивать ликер и сама сделала то же самое.

Когда наконец мы прощались с ней, Флоранс Дельбар схватила меня за плечи, затем задержала на мгновение в своих объятиях, ровно настолько, чтобы прошелестеть мне в ухо:

– Вы придете ее навестить, ведь правда?

– Навестить ее? – Я сделала вид, что не понимаю, о чем она говорила.

– В Рокабей… Вы будете приходить на ее могилу время от времени, ведь правда?

Я улыбнулась, не ответив ничего. Моей немой лжи было достаточно, чтобы утешить ее.

На обратном пути в «Рош брюн» в такси мы хранили молчание, все еще ошеломленные этой потрясающей исповедью. Радио без остановки передавало новости.

Моя подруга первой нарушила тишину:

– Тебе удалось понять, какую выгоду хотела получить мать Барле в результате обмена? Все это ненормально…

– Я думаю, что да. По-моему, она хотела искупить вину.

– Искупить? Ты имеешь в виду самоубийство Лебурде?

– Да…

– Кажется, что она в этом скорее потерпела неудачу, разве нет?

– В самом деле… – признала я отсутствующим голосом, а мой взгляд скользил по ипподрому, вдоль которого мы ехали. – Она действительно дала маху.

Гортензия не была бессовестной и бесцеремонной похитительницей детей, какой ее изобразила Флоранс Дельбар. Она хотела воссоединить Аврору, или точнее Эмили, и Дэвида, ее старшего брата, не просто из-за капризов мещанки, которой нечем заняться. Это намерение носило под собой более благородные цели: по мере ее возможностей загладить зло, причиненное мужем.

Она предприняла столь отчаянную попытку из-за любви к Андре, сейчас я понимала это с ясностью. Или, может быть, просто чтобы не ненавидеть его так сильно…

11

5 июля 2010

Жаль, что ты уехала из Парижа.

Жаль, что я не получил других приглашений.

На самом деле жаль, потому что я не уверен, что отныне ты сможешь послать мне их…

Кто мог сообщить ему о моем отъезде? Маршадо? Альбана? Или Аврора собственной персоной? Знал ли он пункт нашего с Соней назначения?

Едва я успела прочитать эсэмэс от Луи, его имя тут же прозвучало из динамиков магнитолы белого «Пежо»:

«…шокирующее решение суда в деле о галерее Барле-Соважа. Луи Барле только что был приговорен в первом слушании к восемнадцати месяцам тюремного заключения. Это небывалое наказание во Франции за такое малозначительное правонарушение. По словам Антуана Гобэра, президента ассоциации родителей, которые предъявляли гражданский иск, речь идет о «предупреждении усиления наказания в адрес изготовителей порнографической продукции, которые действуют безо всякой оглядки, нанося ущерб нашим детям».

Конечно, Жан-Марк Зерки, адвокат владельца галереи, немедленно подал апелляцию, которая не даст его клиенту провести сегодняшнюю ночь в тюрьме. Он ссылается на то, что это «односторонний процесс, где намерение заставить замолчать его клиента взяло верх над справедливой оценкой вменяемого в вину правонарушения». Нам до сих пор неизвестна дата явки в суд для пересмотра дела по апелляции. Дело «East X-prod», по которому Луи Барле также предъявлено обвинение, рискует отягчить наказание, вынесенное ему, хотя эти два случая являются полностью независимыми.

А сейчас спортивная страница с нашим корреспондентом из Южной Африки, где команда Франции по футболу получила поражение. Это событие продолжает бурно обсуждаться и вызывает все новые слухи, на сей раз уже за пределами спортивного поля…»

На мою руку сочувствующе легла ладонь Сони. Она пыталась найти слова, изобразить улыбку, не зная, как еще подбодрить меня.

Я сдержалась, чтобы не позвонить Луи прямо сейчас. Но в то же самое мгновение, как только мы доехали до виллы, я выскочила из этой чертовой машины, а мой палец уже лежал на кнопке вызова в телефоне.

Его мобильный молчал, так же, как и мобильник Зерки. За неимением лучшего, я послала Луи сообщение, единственно возможное. Даже если оно разрушало все мои планы:

Я тебя люблю. Я возвращаюсь.

Через несколько секунд, пройдя шагов сто, словно лунатик, я получила ответ от него, который одновременно принес мне облегчение и убил меня:

Нет. Оставайся там, где ты сейчас. Тебе лучше быть там.

Здесь все сложно… Без сожалений, потому что, учитывая сложившуюся ситуацию, я не думаю, что смогу встретиться с тобой сама знаешь где.

За этими словами я смогла увидеть весь ужас линчевания средствами масс-медиа, которые, должно быть, в настоящее время обрушились на него еще сильнее. Я надеялась, что Зерки тщательно выбрал убежище, в котором прятал Луи…

В поле моего зрения внезапно появилась Соня, она махала рукой, как будто прощаясь.

– Куда ты идешь?

– За покупками. Хочешь пойти со мной?

– Что ты собираешься купить?

– Шоколад. Тонны шоколада, – ответила она с серьезным видом. – Сегодня в меню: калорийный суицид! Самый мегажирный и мегасладкий. Гарантированный антидепрессант.

– Гарантированный для кого? Для тебя?

– Да, мадам. Двадцать шесть лет опыта неудачных расставаний и одинокого нытья к вашим услугам.

Именно в этом познаются друзья, подумала я. Она знала: когда слова не помогут, приходит время отдаться простым плотским удовольствиям, противопоставляя их непростым страданиям души. Языческое сопричастие наших животов (после единения наших чресел прошлым вечером), чтобы обновиться изнутри.

Я одобрила идею Сони слабой неуверенной улыбкой, но отклонила приглашение пойти с ней. Я смотрела, как она уходит по аллее в направлении Пуссино и центра города, и спрашивала себя, что бы я делала без такой подруги.

В ожидании ее возвращения я прогуливалась по саду. Придирчивое солнце рассеяло мелкий дождь, который портил окружающий пейзаж накануне, и я воспользовалась несколькими лучами в надежде почерпнуть у них немного утешения. Ноги сами собой привели меня к навесу, где в бездействии лежала «Рива» с развороченным днищем. На этот раз мне не хватило смелости встретиться лицом к лицу со зрелищем старого корпуса корабля и лака, облупившегося от времени. Тем не менее я подумала, что если у меня не имелось возможности доставить обломки судна в Кельмер, то можно было бы позвать сюда небезызвестного Ивона для того, чтобы он осмотрел судно и провел экспертизу.

Вопреки всяким ожиданиям Ивон ответил после второго гудка (похоже, он был трезв) и даже согласился (почти вежливо) приехать сюда завтра утром при условии компенсации расходов. Что-то в этой поспешности внезапно сказало мне, что его совесть была не совсем чиста.

Я еще стояла, опершись спиной на трухлявые доски сарая, подставляя лицо робкому солнышку, прилагая усилия к тому, чтобы ни о чем не думать и медитировать, когда передо мной, с большим полиэтиленовым пакетом в руке, возникла Соня с опухшим заплаканным лицом.

– Ну хорошо, – закричала она, поднимая свою сумку, чтобы я лучше могла рассмотреть содержимое. – Думаю, я перейду на ту же диету, что и ты.

– Что случилось?

Соня долгое время сбрасывала звонки Фреда, но сегодня, идя в магазин, наконец-то сжалилась над ним и согласилась поговорить. Увы, гнев ее бывшего ничуть не иссяк, а напротив, вылился на нее потоком неслыханной свирепости, которая стала еще более разрушающей и необузданной, когда София раскололась и раскрыла ему возраст и социальный статус кавалера, из-за которого ему дали отставку. В очередной раз Фред убедился, что его обошел более богатый мужчина.

Но его гнев перешел на новый уровень, когда Соня призналась, что я знакома с Франсуа и что мы работали вместе. «Вы обе – грязные шлюхи! Эль может притворяться и строить из себя великосветскую даму, но на самом деле она такая же шалава, как и ты!» – это были его последние слова. Соня не призналась ему, что нашла укрытие в моей квартирке, но, возможно, Фред догадался об этом.

Кроме шоколада, она купила две бутылки белого бархатистого вина, одно со склонов Лейона, второе из позднего урожая винограда Жюрансона. Мы тотчас же откупорили их, чтобы утопить в вине все сомнения и печали.

– Ну да, иногда он высовывает язык, когда кончает! Ты не замечала?

– Клянусь, никогда не видела ничего такого! – разразилась я смехом.

Несколько стаканчиков, и вот уже мы обменивались опытом общения с бедолагой Фредом Морино, нашим козлом отпущения дня.

Между двумя бутылками вина и десятком шуток мы с жадностью съели плитку нежной молочной «Милки», молочную плитку «Кот д’Ор» с орехами, белый шоколад «Нестле Галак» и напоследок облегченный вариант – плитку черного горького 60 % шоколада «Нуар Альтер Эко». Что в целом на нас двоих составляет 3360 килокалорий или 1680 килокалорий на каждую. Я могу утверждать: это приносит пользу и повышает настроение до тех пор, пока удается избегать болей в желудке и складок жира!

Когда наше безумие немного спало, Соня перешла к необыкновенной откровенности. Хоть она и с удовольствием рассказывала о сексуальных подробностях своих отношений, ей было сложно открыть свою душу.

– Я чувствовала себя как подросток четырнадцати лет на первом свидании… Я никогда не была такой неловкой на встрече с мужчиной!

Соня рассказывала о своем первом свидании с Франсуа Маршадо, на которое они пришли с открытыми лицами.

– А он?

– Ненамного более комфортно, на самом деле… Это было очень странно, словно знаем друг друга наизусть и в то же время не знаем вообще.

Вот чего добиваешься, когда хочешь видеть лишь интимную часть своего возлюбленного. Когда вкладываешь столько надежд на это узкое окно обозрения, существует большой риск заполнить пробелы самостоятельно, придумав абсолютно нереальное существо.

Таким образом, Соня и Франсуа должны были восполнить за несколько часов целые месяцы молчания, решиться одеть существо из плоти, которое они так любили избавлять в темноте от своей социальной одежды, от своих вкусов, выборов, своих провалов и своих особенных историй. В сумме – своих несовершенств.

– Ты знала, что он учился с Дэвидом на одном факультете?

– Да, конечно, – ответила я, улыбаясь, тронутая тем, что вижу ее такой, очарованной малейшим открытием.

Я почти завидовала тому, что она проживала, в свою очередь, это пуантилистское творение, где каждый новый мазок приносил больше красок ее зарождающейся любви. Разве я не прошла через то же самое с Луи годом ранее, в умиротворенном заточении «Жозефины»? После того как были забыты развратник, манипулятор, безумец, обращавшиеся ко мне со своими анонимными записками и вынуждавшие меня при помощи шантажа участвовать в непристойных эксцессах, я достала из оболочки то, что, как мне казалось тогда, представлял из себя настоящий Луи: богатый, сложный, пылкий, преданный, правильный, прежде всего такой страстный. Но последние недели убедили меня, что моя задача еще далека от завершения. Может, она даже никогда не будет завершена. Каждая дополнительная деталь, над которой он соглашался приподнять вуаль, сразу же уравновешивалась другой, состоящей из лжи и сумерек.

Своей подруге я мысленно желала, чтобы Маршадо не оказался в итоге таким же обманщиком.

– Ты хочешь услышать самое интересное? – спросила она. – С тех пор как мы увиделись таким образом, мы ничего не делали.

– Вы больше не спали вместе?

– Нет… Как-то не довелось.

Создав ритуал своих любовных игр даже до того, как они познакомились, они запретили себе всякое естественное и спонтанное проявление эмоций. Опасность, которую я и Луи обошли, целый год не покидая кровати. Целый год на приручение другого, без всяких приспособлений, кроме собственных тел, без стимуляторов, кроме жажды открытия, без постановок, кроме ритма дней, ночей и желаний.

Ночь, которая последовала за этим разгулом поедания сладостей и откровения, оказалась так же целомудренна, как предыдущая волнительна. К десяти часам с пунктуальностью, которая удивила меня, Ивон из Кельмера – его фамилия была Денуэ – появился на пороге «Рош брюна».

– Я думал, что эта проклятая вилла заброшена с тех самых пор… – заявил он резко.

– Почему «проклятая»?

– Со всей этой историей, которая произошла тут…

– Да уж, точно. Я покажу вам катер?

В том, как он рассматривал «Риву», я увидела столько же презрения, сколько зависти. Его социальные комплексы были видны невооруженным взглядом. Если он восхищался этим судном, вершиной плавающего изящества, наверное, ему было больно осознавать, что есть люди, которые могут вкладывать бешеные суммы в подобные роскошные игрушки.

С ловкостью, которой сложно было от него ожидать, Ивон перешагнул через разнородные предметы, наваленные под навесом, и поднялся на борт катера. Исследуя его, он хранил сдержанное молчание, кивая время от времени головой, словно соглашаясь с какими-то своими мысленными выводами.

– Был не прав, – бросил он, не отрывая глаз от кормы «Ривы».

– Что там?

– Ну, когда пришел ваш друг, я ему дал понять, что тот, кто управлял этим судном, напоролся на скалы.

– А сейчас вы так больше не думаете?

– Нет, мадам, то, что у меня перед глазами, наводит на другие мысли.

Такая манера затягивать ключевой момент, чтобы лучше продемонстрировать свою компетентность, раздражала меня в высшей степени, но я старалась сохранить спокойствие.

– И что же у вас «перед глазами»?

– Румпель (рычаг для управления руля). У него ровный слом. И это не может быть случайностью или просто последствием изношенности.

– Вы хотите сказать?..

– Что его испортили преднамеренно, да.

Он бросил на меня быстрый виноватый взгляд, словно сам оказался автором данного злодеяния. Он был особенно огорчен, размышляла я, что снова стал глашатаем таких мрачных новостей.

– Когда румпель сломан пополам, как в этом случае, – продолжил он, – перо руля больше не отвечает на команды и ваш корабль идет в направлении, заданном при последнем положении. В лучшем случае вы можете просто ездить по кругу, как идиот…

– А в худшем?

– Вы устремитесь прямо вперед.

Прямо на то препятствие, которое будет для вас роковым.

После отъезда Ивона я предложила Соне заняться нашим любимым делом в «Рош брюне»: исследованием шкафов и ящиков. Мораль дня: порой семейная память бездонна. Вы думаете, что исчерпали все ее секреты, но каждый раз остаются какие-нибудь незначительные детали, застрявшие в зубах прошлого.

Уже разграбив все ящики второго этажа во время своих предыдущих визитов сюда, я решила обследовать наименее очевидные закоулки, те, где сама попыталась бы запрятать документы. Забавно, но я подумала о маме и о ее мании складывать все записки и билеты в старые коробки из-под пирожных или в горшочки для приправ. Причуда домохозяйки. Может, у Гортензии Барле была такая же? Конечно, мы уже перерыли кухню, равно как и помещение за ней, но что-то неопределенное притягивало меня в них. Что-то знакомое.

К сожалению, ни одна из банок не содержала никаких самородков, и мы уже собирались отступиться от этой идеи, когда Соня спросила:

– В самом деле, ты правда думаешь, что мамаша Барле раскладывала все свои секреты в кладовке?

– Признаюсь, я больше уже так не думаю, – ответила я со вздохом разочарования.

– Если хочешь знать мое мнение, думаю, Гортензия была намного хитрее.

Так же, как я сделала это несколькими днями ранее в комнате номер два в «Шарме», мы прозондировали каждый сантиметр стены, каждый квадрат плитки. Безуспешно.

– Или она все уничтожила, – предположила я.

– Хм… Возможно.

Выбившись из сил, я сполоснула руки, черные от пыли, в раковине из облупившегося фарфора, и тут Соня остановила мое движение, обрызгав нас обеих грязью.

– Черт, смотри…

– Что это?

– Смотри, вода уходит очень плохо.

– И что? В таком старом доме тебя это удивляет? Никто, должно быть, не прочищал трубы с…

– Тссс! Послушай.

Она заставила меня замолчать. Я прислушалась к водовороту, который появлялся в глубине водосборника. Наконец я в самом деле различила еле слышное металлическое позвякивание. Прежде чем я успела высказать хоть какое-то мнение, Соня присела на корточки перед дверцей, которая маскировала подвод воды, открыла ее и протянула руку к старым чугунным трубам.

– Могу я узнать, что ты пытаешься сделать?

– Я уверена, что там внутри застряла какая-то штуковина.

– Да, старая шпилька для волос тридцатилетней давности, – заныла я.

– С твоего позволения, – заохала она от напряжения, – я предпочитаю удостовериться в этом лично.

Но ничего не вышло, съемное кольцо, которое поддерживало верхнюю часть сифона, изъеденное ржавчиной, спаянное годами, не сдвинулось ни на миллиметр.

Быстрый осмотр соседней кладовки предоставил Соне необходимый инструмент: разводной гаечный ключ, при помощи которого она сразу же открутила деталь-упрямицу. Невыносимый запах помоев тотчас же охватил все пространство вокруг.

– О, это отвратительно! – не смогла сдержаться я.

– Отвратительно, согласна…

Она убрала металлический колпак сифона и засунула два пальца в темную густую грязь, которая заполняла полость.

– …Но весьма продуктивно!

С победной улыбкой, слегка искаженной из-за поднимающейся к горлу тошноты, она протянула мне совсем маленький круглый ключик.

– Ты серьезно думаешь, что она нарочно положила его туда?

– Этого, моя красотка, мы уже не узнаем, если только не найдем тайник, к которому он подходит.

Установив сантехнику на место и отмыв руки Сони от грязи при помощи древнего куска марсельского мыла, мы занялись поисками загадочной замочной скважины. Речь должна была идти о предмете очень маленьких размеров, которым могла оказаться шкатулка для украшений, чемодан или дорожный сундучок. Однако, осматривая комнату за комнатой, мы не находили ничего похожего на подобный предмет. Ничего, кроме все тех же комодов, буфетов и секретеров, которые мы уже обследовали.

На минутку я пошла в ванную комнату на первом этаже. И там…

– Соня! Нужно, чтобы ты пришла сюда посмотреть на это!

– Эм… Я поняла, что мы перешли некоторую ступень в нашей близости, но смотреть, как ты делаешь пипи…

– Я серьезно, подойди.

Я открыла дверь. Тогда она смогла лицезреть мою находку и оценить мой потенциал: речь шла о маленьком деревянном столике на одной ножке, верхнее отделение которого служило для складирования запасов туалетной бумаги. Нижняя часть была занята миниатюрным встроенным шкафчиком, закрытым на замок. Я вырвала ключ из руки Сони, и, словно по мановению волшебной палочки, он без труда вошел в замочную скважину. Два сдержанных оборота, и дверца наклонилась на петлях, высвобождая обильный поток документов.

– Бинго! – закричала моя подруга.

На самом деле хозяйка поместья не слишком тщательно продумала тайник.

Мы собрали листочки в охапки и разложили нашу добычу на восточном ковре в гостиной, с жадностью принявшись рассматривать каждый документ и еще больше каждый снимок, как зашифрованную картинку, несущую в себе мистическое сообщение.

Раньше я находила подозрительным тот факт, что нигде в доме не обнаружила фотографий с изображением братьев Барле в подростковом возрасте. Особенно тех снимков, которые могли бы запечатлеть их в объятиях своих первых подружек. Теперь этот пробел был заполнен даже выше моих ожиданий. Поскольку именно здесь речь шла только об этом. Или, точнее, о них: Дэвид и Аврора в день свадьбы – какое странное чувство видеть свою копию в платье, которое я сама надевала несколько недель назад. Они были сфотографированы во всех ракурсах, сияющие. Но, кроме того, еще более тревожащими меня оказались некоторые фотографии, которые изображали более молодого и менее стройного Луи, обнимающего Ребекку. Основательница «Ночных Красавиц» выглядела на них как молодая влюбленная женщина, прилипшая к своему жениху, который оставался неподвижен в величественной и не слишком ласковой строгости. Дошел ли тогда Луи до того, чтобы признаться подруге о сжигающей его страсти к другой, будущей свояченице?

Увлекаясь все сильнее, мы погружались в те времена и молодые годы братьев. Эта серия дополняла снимки на пляже, которые я уже могла рассмотреть в предыдущие разы. Там можно было увидеть двух персонажей: Дэвида на первом плане и Луи, который вечно находился позади, как статист. По некоторым едва уловимым признакам, указывавшим на благорасположение автора снимков к детям, я догадалась, что фотоаппарат держала Гортензия. Тем более интригующим было отсутствие на фотографиях Андре.

Два снимка полностью привлекли мое внимание: Арман, держащий на руках маленького Луи, гордый, словно Артабан, с сачком в руке, предназначенном для ловли креветок или крабов, которые в изобилии водились под скалами в малой воде, и Аврора, ребенок с неуверенной улыбкой на лице, которую властной рукой держал за талию Дэвид.

– Посмотри на это.

– Двойное бинго, – одобрила Соня, прекрасно осознающая ценность подобного снимка.

Затем я провела долгие минуты, изучая детали архива. Этот последний снимок составлял неопровержимое доказательство того, что существовала ранняя связь между двумя детьми, задолго до официального начала их летнего флирта. Вот почему Гортензия приложила столько стараний, чтобы скрыть ее.

Но если удосужиться и присмотреться к фотографии внимательнее – я пожалела, что в ящиках не нашлось лупы, – можно было понять, что она открывает еще больше тайн. Здесь, прямо под их купальными костюмами кричащих цветов – синий электрик у Дэвида, оранжевый у Авроры, – на лобках, не совсем прикрытых трусиками, различались абсолютно одинаковые крохотные родимые пятна. Я вспомнила о такой же родинке, которую увидела на той же самой части тела, когда вместе с Маршадо просматривала пленки с эротическими сценами.

Две горошинки более темной кожи были настолько малы, что в таком масштабе и на такой бумаге, блестящей от глянца, едва различались. Никто, за исключением, естественно, Гортензии, наверное, не замечал этого озадачивающего сходства у двоих детей, ни во время вечеров, проводимых на пляже, ни ранее в приюте, где девочки и мальчики, скорее всего, не раздевались вместе. Прошли годы, пробились волоски, купальники стали более закрытыми – после безумия бикини в шестидесятые и семидесятые годы слитный купальник вновь вошел в моду у молодых девушек. И никто больше не скользнул ни малейшим взглядом по тому кусочку тела, особенность которого могла бы навести любопытных на определенные размышления. Таким образом, их загадка оставалась надежно спрятанной. И безумные планы Дэвида с каждым летом могли расцветать все сильнее в тайне пляжной кабинки с вырезанным там сердцем.

12

6 июля 2010

Иногда нужно пересматривать документы снова и снова, до тех пор пока они не намозолят уже глаза, для того, чтобы наконец обнаружить там новые подробности.

– Ты это видела?

Соня потрясла передо мной прямоугольником плотной бумаги, зернистой и пожелтевшей. Я сразу же узнала приглашение на свадьбу Авроры и Дэвида.

– Да, – утвердительно ответила я, схватив его. – Ребекка показывала мне такое же.

Флоранс и Жан-Франсуа Дельбар, Гортензия и Андре Барле,

имеют честь пригласить вас на бракосочетание своих детей, Авроры и Дэвида,

которое состоится в субботу 18 июня 1988, в 15 часов, в соборе Святого Винсента в Сен-Мало.

Молодые брачующиеся будут счастливы принять вас с 18.30

на фуршет и прием, который состоится в ресторане «Мезон-де-Брикур»,

д. 1, улица Дюгеклен – 35260 Канкаль.

На белой оборотной стороне нервным почерком были набросаны две строчки:

Со всей моей признательностью и пожеланиями счастья. Я вас нежно обнимаю. О. Р.

– O. Р.? Кто это, O. Р.? – услышала я вопрос Сони из-за плеча.

– Я не уверена… Но мне кажется, что это Оливье Релинджер. О. Р.

– И кто это?

– Шеф-повар ресторана, где проходил банкет.

– Откуда ты это знаешь? – удивилась Соня.

Очевидно, моя подруга не знала ничего о выдающемся рестораторе, оригинальная работа которого с рыбой и приправами была награждена одной, двумя и даже тремя звездами в путеводителе «Мишлен». Заслуженная по праву звезда в своей области.

– В Центре профессиональной подготовки журналистов я описала множество портретов великих французских шеф-поваров.

– И ты думаешь, что этот тип был достаточно близко знаком с Барле, чтобы позволить себе написать подобного рода записку?

– Возможно. Это самый известный из шеф-поваров Бретани, а Канкаль всего в двадцати километрах от Динара. Андре и Гортензия были достаточно богаты, чтобы иметь у него свой постоянный столик.

– А мы? – спросила она с плотоядной улыбкой. – Ты думаешь, мы могли бы пойти туда перекусить?

Перспектива была очень соблазнительной. Кто знает… Может быть, хозяин заведения сумеет пролить больше света на тот день 18 июня 1988? Даже если этот человек не знал ничего о связи между Дэвидом и Авророй, он, без сомнения, должен помнить такую престижную свадьбу…

Сегодня было уже слишком поздно ехать в ресторан, и нам пришлось довольствоваться новой порцией пасты и несколькими оставшимися дольками шоколада.

Затем Соня удалилась, чтобы, как подросток, закрыться и болтать по телефону с Франсуа. Я, за неимением новостей от Луи, безустанно рассматривала одни и те же фотографии, чтобы сделать прошлое мужа своим. Когда этот снимок был сделан, Луи уже понял? По этой причине он стоит с таким хмурым видом? Когда началась его тайная связь с Авророй? Естественно, эти вопросы остались без ответа, и как только я легла спать, мне начали сниться странные сцены, в каждой из них участвовали свои персонажи. Но каждый раз действие прерывалось до того, как было сказано последнее слово, потому что вдруг поднимались все поглощающие огромные волны.

Утром Соня напомнила мне о ресторане «Мезон-де-Брикур». Очевидно, она приняла идею посетить Оливье Релинджера за обещание.

– Ну что мы будем делать сегодня? Обедать в Канкале?

Если бы я не ждала с трепетом новостей от Луи, я бы не колебалась ни минуты. И, кроме того, была еще Аврора… Аврора, которая снова испарилась, решив присоединиться к миру воспоминаний, а не к миру настоящего.

– А если Аврора появится, в конце концов? – предположила я. – Нужно, чтобы я была здесь.

– Шутишь?

– Почему ты так говоришь?

– В конце концов, Эль… Этой чокнутой абсолютно наплевать на тебя. Это же очевидно. Она не придет. Впрочем, если хочешь знать мое мнение, Аврора и никогда не собиралась этого делать.

Конечно же, Соня была права. Но угрызения совести еще удерживали меня в этом огромном здании, когда такси подъехало к воротам, чтобы забрать нас.

– Куда мы едем сегодня? – весело спросил наш постоянный водитель.

– В Канкаль. «Мезон-де-Брикур».

– Эээ… – усомнился он, положив руку на рычаг переключения скоростей. – Вы хотите сказать в «Раковину», в Сен-Мелуар-дез-Онд?

Соня растерянно взглянула на меня.

– Ах да, точно, – воскликнула я. – Я совсем забыла, что Релинджер закрыл этот трехзвездочный ресторан много лет назад.

В самом деле, он пошел по стопам трех своих наиболее признанных коллег, Робюшона, Сандеренса и Вестермана, и отдал свои такие ценные три звезды, устав от постоянного напряжения, к которому обязывал данный знак отличия. Всего в нескольких километрах от своего первого заведения он выбрал место и основал там, в шикарной вилле 1920 года «Шато Рише», напротив Мон-Сен-Мишеля, «Раковину».

– Точно, – подтвердил таксист. – Так вы хотите поехать в его новый ресторан?

– Да, спасибо, – поспешно ответила я.

Сен-Мелуар-дез-Онд – это маленькая коммуна на востоке, до которой можно добраться, обогнув острый выступ Канкаля. Малонаселенная, она протянулась вдоль всего залива.

На этом месте, прежде чем превратиться в бесконечную песчаную косу, прибрежная полоса сохраняет свой последний рельеф, скалистый обрыв, на вершине которого расположена роскошная вилла.

«Раковина», сообщил указатель, поставленный на въезде на парковку.

– Добрый день, дамы, – с добродушной непосредственностью поприветствовал нас метрдотель. – Вы предпочитаете пообедать внутри или на маленькой террасе позади ресторана?

– Терраса! – ответили мы хором.

Эта небольшая покрытая травой и защищенная рядом приморских сосен площадка, где стояло всего несколько столиков, открывала восхитительный вид. Бурный слева от нас, справа морской пейзаж был более спокойным, там, где он простирался до самого горизонта, был виден четкий профиль величественного шпиля Мон-Сен-Мишеля.

Нежное солнце на время сменило дождь, и Соня взирала на сдержанную роскошь этого места ошеломленным и восхищенным взглядом.

– Во всяком случае, родители Барле умели жить.

Когда пришли, чтобы записать наш заказ: каракатицы, жаренные на гриле со стручковым перцем, для меня, ягненок, выкормленный на приморских солончаках, для Сони, – я прошептала на ухо официанту:

– Вы не знаете, возможно ли увидеть господина Релинджера? Мой муж и он – старые знакомые.

– Мне очень жаль, но его сегодня нет.

Таков удел великих признанных кулинаров – путешествовать без конца для того, чтобы продвигать свой бренд.

Я немного поколебалась, прежде чем задать следующий вопрос, рискуя потерять все шансы на удачу:

– В таком случае… не будет ли возможно сказать пару слов его су-шефу?

– Я уточню… А вы мадам?..

– Барле, – ответила я. – Анабель Барле.

Очевидно, фамилия произвела должный эффект, поскольку су-шеф лет пятидесяти в поварском колпаке и куртке тотчас же появился перед нами.

– Добрый день, мадам. Вы желали меня видеть?

– Да… На самом деле я хотела видеть господина Релинджера.

– Он отсутствует сег…

– Знаю. Но я спрашивала себя, как долго вы у него работаете.

– О, – ответил он с нескрываемой гордостью. – Более двадцати пяти лет. Я пришел сюда простым подмастерьем-помощником и вот уже десять лет его заместитель.

По логике вещей, он должен был работать на своего шефа в июне 1988.

– Я провожу небольшое расследование о семье своего мужа, – решила играть в открытую я. – Свадьба моего деверя, Дэвида Барле… Вы должны были слышать о ней… Она проходила в «Мезон-де-Брикуре».

– Возможно, – согласился он внезапно более сухим тоном.

– Я хотела бы знать, не помните ли вы что-нибудь особенноe, что происходило в тот день.

– Какого плана?

– Не важно. Ссора, какой-нибудь инцидент…

– Это было довольно давно… – начал увиливать он.

Я намеренно воздержалась от того, чтобы назвать дату, и его ответ звучал как признание: су-шеф прекрасно все помнил.

Хитрая бестия, какой она умела быть иногда, к тому же слегка стервозная, Соня быстро нашла слова, чтобы загнать нашего повара в угол.

– Что-то обслуживание здесь слишком долгое. Ты не находишь? – сказала она, обернувшись ко мне.

– Да… Я говорила себе то же самое. Господину следовало бы поторопиться, чтобы занять снова место на кухне. А иначе клиенты начнут жаловаться…

Мужчина слегка поколебался, затем вновь обрел свое достоинство и уступил:

– Слушайте… Это не самое приятное воспоминание. Барле были хорошими друзьями господина Релинджера. В тот день он особенно хотел, чтобы все прошло хорошо в их мероприятии.

– Но все было не так?

– Да… С чисто кулинарной точки зрения – все хорошо.

– А помимо меню? – осведомилась Соня, поигрывая кудряшками и глядя на него большими черными глазами, этот невинный легкий флирт должен был заставить мужчину разоткровенничаться.

– Сразу после подачи десерта в саду случилась потасовка.

– Кто был в центре скандала?

– Новобрачный, Дэвид, и его брат.

– Луи.

– Да, он. Я как раз выходил, чтобы выбросить мусор во двор, когда услышал их. Мне даже пришлось вмешаться самому, чтобы разнять братьев.

– И вы знаете, по какому поводу они поссорились?

– Нет, я не все уловил… Но тот, кого вы назвали Луи, угрожал новобрачному рассказать все их родителям. Я не знаю, что он подразумевал под этим. Потом они оба напились каждый в своем углу, и все закончилось… Больше проблем не было.

Именно в этот момент перед нами на столе, словно по мановению волшебной палочки, возникли две тарелки. Запахи, которые они источали, композиция, цвета приправ, сверхъестественная белизна фарфора – все внушало чистый восторг.

Су-шеф воспользовался этим, чтобы вернуться на свою территорию, а мы с жадностью набросились на наши блюда.

Ласкаемые лучами солнца, которые выглядывали то там, то здесь сквозь тень больших деревьев, склонявшихся на ветру, мы наслаждались десертом и кофе. Легкий, нежный и свежий бриз вызывал у нас, расслабленных и блаженствующих, желание задержаться здесь.

Но мы предпочли размять ноги на пляже по дороге к Мон-Сен-Мишелю. Лицо обдувал свежий ветер, а мы размышляли.

– Это подтверждает твои предположения, – подвела итог Соня. – Луи все знал об отношениях между Дэвидом и Авророй в момент их свадьбы.

– Да… Что остается самым туманным, – это то, что же такого мог сказать Дэвид своему брату в тот день, чтобы разубедить его рассказать все Андре и Гортензии.

– Угу… Не считая того, что Гортензия также была в курсе.

– Знаю. Но я уверена, она ничего не говорила об этом мужу.

– Ты в самом деле думаешь, что он умер, не узнав, что происходило в его собственной семье?

– Да, именно так… Андре не допустил бы подобного позора для династии Барле.

Когда мы прошли большие ангары для устриц, выстроившиеся в линию вдоль берега всего округа, нам открылся более дикий вид побережья. Справа осталась ветряная мельница с неподвижными крыльями. Пляж простирался так далеко за горизонт из смешанного песка и ила, что мы даже задались вопросом, доходит ли досюда когда-нибудь прилив.

– Признайся, ты задавалась вопросом?

– Каким?

– Был ли Дэвид способен испортить этот чертов катер просто для того, чтобы заставить Луи замолчать…

В самом деле, услышав признания повара, я старалась похоронить как можно глубже в своем сознании этот ужасный вопрос. Я ускорила шаги, не сводя глаз с крошечной точки верхушки аббатства, там, где святой архангел Михаил повергает дракона в вечность.

Когда мы возвращались назад в такси, подруга прыснула со смеху, прочитав эсэмэс в своем мобильнике.

– Угадай, что я получила?

– Не имею представления…

– Помнишь, как мы приехали сюда вместе в прошлом году? Ты мне рассказывала о загадочном клубе… «Бригантина». Я подписалась на их рассылку новостей. Представляешь, они организуют вечеринку-сюрприз для пар сегодня вечером. Забавно, правда?

Я увидела себя в микроавтобусе, который увозит меня в Сен Броладр несколькими неделями ранее, и испытала легкий оргазм, вспомнив руки огненно-рыжей незнакомки, что прижала меня в углу раздевалки…

– Не собираетесь ли вы предложить мне вместе предаться разврату, мадемуазель Петрилли? – спросила я ее с дразнящей улыбкой.

В зеркале заднего вида в автомобиле я увидела два круглых насмешливых глаза водителя, который не упускал ни слова из нашей беседы.

Моя подруга покраснела. Да ладно, такого с ней не случалось никогда. Может быть, она мечтала об этом, после всего. Может быть, наш опыт накануне заставил ее предаться фантазиям.

– Да ладно тебе, я просто дурачусь, – неубедительно увильнула она от ответа.

Наша шутливая перепалка резко прекратилась, когда мы приехали наконец в «Рош брюн». Припаркованный возле решетчатой стены длинный черный лимузин сигнализировал о том, что в доме кто-то есть. Даже Соня, которая видела этот автомобиль один лишь раз, когда Луи похитил меня у нее прямо в разгар нашей пробежки, моментально обо всем догадалась.

– Он тебя предупредил, что приедет?

– Нет, – выдохнула я, и мое горло внезапно сжалось.

– Ты хочешь, чтобы я вас оставила?

– Наверное, так будет лучше… Ты не сердишься на меня?

– Нет, конечно… Я думаю, что у меня уже есть готовый план на этот вечер, – весело ответила она, махая передо мной своим мобильником.

– Спасибо.

Как только я пересекла порог, меня охватил запах дров, горящих в камине, затем послышались аккорды пьесы для фортепиано, выводимые старой виниловой пластинкой.

Луи сидел на диване, одетый в простую джинсовую рубашку, расслабленный, такой же знакомый и успокаивающий, как и пламя, которое потрескивало перед ним. Вместо того чтобы наброситься на меня, он ограничился лишь тем, что открыл мне свои объятия и улыбнулся, словно ждал меня дома в конце обычного дня. Я сразу же побежала к нему, чтобы укрыться в кольце ласковых рук.

– Шопен? – спросила я.

– Нет, Шуберт, – ответил он мягким голосом. – Трио для фортепиано и струнных № 1. Аллегро модерато, умеренно быстро.

Однако моя радость в ту минуту была неумеренной. Он не вознаграждал меня таким чудесным сюрпризом с момента… наверное, с нашей самой первой ночи в «Шарме» – я исключила нашу импровизированную свадьбу, поскольку тот подарок тогда поставил меня в очень затруднительную ситуацию. Но в эту минуту, в этой старой лачуге, в которую он сумел вдохнуть жизнь при помощи нескольких нот и нескольких веток, брошенных в очаг, ничто не омрачало моего счастья. Я тут же забыла о множестве вопросов, подпиленном руле управления, который сломал его жизнь в тот же момент, что и его колено, приговоре, отныне висевшем на нем…

Прижавшись к груди Луи, теплой, худой, но при этом такой мягкой, я не думала ни о каком будущем, кроме жизни в ласках.

– Знаю, что немного ускорил нашу встречу… Но не думаю, что папарацци приедут сюда, надеясь отыскать меня тут.

– Зерки знает, что ты здесь?

– Плевать на Зерки. Мои ночи пока еще принадлежат мне…

«Надолго ли?» – подумала я с горечью.

– …а следовательно, и тебе тоже… где бы ты ни находилась.

Его приезд был не просто безрассудным поступком. Это было плотское, трепещущее под моими руками и губами признание в любви.

Несмотря на свою больную ногу – я заметила трость Луи, стоящую сбоку у камина, – он схватил меня на руки и поднял с обескураживающей легкостью. Роза на его шее притягивала мои губы, но он сдержал этот порыв.

– Подожди…

Затем началась ночь, которую он придумал в своих фантазиях по пути ко мне.

На кухне он уложил меня на огромном столе из коричневого дерева и снял с меня одежду, одну деталь за другой, покрывая тут же губами каждый участок обнаженной кожи.

– Я не люблю тебя, – сказал он, обращаясь сначала к моему пупку. – Нет, тебя я выпью.

Когда Луи снял мою белую хлопчатобумажную майку через голову, он набросился на мою шею.

– Тебя я тоже не люблю… я тебя укушу.

Произнеся это, он вонзил свои резцы в поверхность моей нежной плоти, вампир, высасывающий желание.

Затем перенес меня к подножию лестницы и поставил на первую ступеньку. Он стащил с меня юбку резким движением и, стоя на коленях передо мной, уверенной рукой снял трусики.

Луи долго созерцал мою влажную щель, наслаждаясь этим зрелищем, затем наклонился к моим бедрам и припал к ним ртом:

– Лоно… Я тебя почитаю.

Я никогда не видела его столь жаждущим моего тела. Это было так прекрасно! Он поклонялся моему телу, и этот культ полностью свел меня с ума. Я чувствовала, как моя влага обильно течет в глубине влагалища.

Когда он начал лизать меня с той медленной прилежностью, которую я знала в нем, точной и мастерски направленной на самые чувствительные участки, я широко раздвинула ноги и вцепилась руками в его волосы, словно лодка, брошенная в шторм. Но после одной или двух разрядок наслаждения он внезапно прервался и снова перенес меня в дом. Тогда его план стал для меня ясен со всей очевидностью: украсить это место нашим наслаждением, покрыть его полностью нашим настроением, повесить на стены наброски и полотна нашей красоты.

Напротив перил лестничной клетки он взял меня первый раз, устроившись прямо между моими упругими ягодицами.

В маленькой ванной, прилегающей к моей комнате, когда я заглатывала его член с исступлением, слишком долго лишенная этого удовольствия, он обратился к моим губам:

– Благословляю тот день, когда вы в первый раз очутились на мне. Советую вам больше никогда не останавливаться и продолжать сосать меня. Слышите?

Иногда он уводил меня туда, где мы уже были, словно там требовалось нанести второй слой нашей любви, чтобы довести наше творение до совершенства. И тогда мы вновь повторяли нашу позу «по-собачьи» или «лотос», наслаждаясь этим с прилежностью двух сознательных работников. Мы были внимательны к деталям, которые значительно увеличивали наслаждение другого, например, лизнуть член, который только что вышел из влагалища, или коснуться указательным пальцем клитора, когда я прижималась к животу Луи. Чтобы довести меня до безумия, он также вводил палец в мой анус в тот момент, когда волна оргазма сжимала его.

Когда Луи кончил во мне, он посмотрел мне прямо в глаза и произнес:

– Я вас не люблю, вас всех… Я вас Анабелизирую.

На этот раз мы рассмеялись безудержно, со всхлипами первобытной радости, такой свободной, что она еще долго сотрясала нас.

Музыка уже давно прекратила звучать в гостиной, когда мы пошли и растянулись на кровати.

– Думаю, нужно упростить наш шифр, – сказал Луи, задумчиво гладя мое тело тыльной стороной ладони.

– Что? – спросила я, с трудом возвращаясь из сладкой истомы в реальность.

На самом деле последнее время мы редко пользовались нашим зашифрованным языком. Слишком сложно в повседневном разговоре, например, засунуть палец во влагалище, чтобы сказать: «Я нуждаюсь в тебе» или ущипнуть за сосок, что значило: «Я люблю тебя».

– Так что же ты предлагаешь?

– Я предлагаю… – он помедлил на секунду, ища вдохновения, – связать каждую часть тела с буквой алфавита. А – это анус, Б – бедра, В – влагалище, Г…

– Хорошо, хорошо, – перебила я его. – Но как это использовать?

– Все просто: если подчеркиваешь один раз выбранную букву в начале слова, это означает, что ты думаешь о данном участке тела. Если подчеркиваешь ее два раза, значит, стимулируешь определенную часть тела…

– Или лучше просишь другого ее стимулировать, – предложила я.

– Да, хорошо, – согласился он, заговорщицки улыбнувшись.

Я прекрасно видела, что эти игры разума восхищали его так же сильно, как и плотские утехи.

– Согласна… Это мне подходит, – одобрила я. – Но если две зоны начинаются на одну и ту же букву? Как… ну я не знаю… губы и грудь, например.

– В таком случае мы будем неумолимы, – рассмеялся он. – Мы без сожаления решим, что Г будет для груди, а Р – для рта (губ).

Вот так, на обратной стороне старого конверта, огрызком плохо заточенного карандаша, мы составили в эту ночь следующие соответствия наших тел и букв:

А – анус

Б – бедра

В – вагина

Г – грудь

Д – декольте

Е – та, которую отправитель сообщения отдает на усмотрение своего партнера

Ж – живот

З – задница

И – икры (ноги)

К – клитор

Л – лобок

М – мошонка

Н – нос

О – очи (глаза)

П – плечи

Р – руки

С – соски

Т – торс

У – ухо

Ф – фаланга (пальцы)

Х – зона х

Ц – целовать (поцелуи)

Ч – член

Ш – шея

Щ – щека

Э – эпидерма (кожа)

Ю – это джокер (получатель сообщения выбирает зону по вкусу)

Я – язык

Конечно, ни на секунду не шло и речи о тех обстоятельствах, в которых нам, возможно, придется использовать этот зашифрованный алфавит в будущем. Я остерегалась упоминать о восемнадцати месяцах лишения свободы, к которым его приговорило правосудие, словно сам факт разговора об этом мог усугубить ситуацию.

Я прикоснулась губами к двум буквам, вытатуированным на его покрасневшей коже, во впадинах колен, в надежде, что свежесть моего рта облегчит боль: «К» на левой и «О» на правой…

Нельзя быть серьезным, когда у вас в распоряжении всего лишь несколько часов для того, чтобы любить друг друга.

13

8 июля 2010

Будучи детьми, мы знаем только одну эмоцию перед лицом опасности: страх. Затем две реакции: ступор или бегство. Став взрослой, я научилась управлять этими рефлексами. Делать хорошую мину в любых ситуациях и не проявлять своих слабостей.

Смотреть дьяволу в глаза, в общем. Какие бы лица и образы он ни принимал…

«Эль, здравствуй… Это Дэвид. Я просил Хлою организовать нам встречу, но, должно быть, мое указание затерялось. Не важно, в общем, это не страшно. Я предлагаю встретиться. У меня есть важная информация, которую я хотел бы сообщить тебе. Уверяю, это не имеет никакого отношения к истории со статьей… На самом деле, да, имеет, но очень опосредованно… Короче, позвони мне, чтобы я организовал ужин. Обнимаю тебя».

Ужин? Серьезно?

Казалось, он ничего не боялся, продолжая идти к своей разрушительной цели.

К счастью, мое возвращение в Париж было ознаменовано несколькими приятными сообщениями. Луи постарался исчезнуть до моего пробуждения, но он по-прежнему был со мной, по-своему: моя коробка с буквами алфавита оказалась переполнена новыми рукописными страницами его «Алфавита твоего тела».

Затылок: она была лишь затылком, она была лишь обещанием. Я увидел эту девушку в метро со спины и, естественно, испытал сполна и сразу безграничную страсть к этой части ее тела. Ее затылок был такой изящный, такой нежный, такой грациозный, что возникало непреодолимое желание потрогать его. Так как я вычислил ее маршрут и расписание, я следовал за ней много дней, перехватывая ее каждый раз на бегу, в повороте коридора, и всегда сзади. Я абсолютно не знал ее лица и, не спеша увидеть его, намеренно оттягивал этот момент, заранее уверенный, что ее лицо не сможет сравниться изяществом с ее таким совершенным затылком. Но однажды утром, не в силах больше сдерживаться, я нарочно упал на лестнице, в нескольких шагах от нее, чтобы привлечь ее внимание. Она инстинктивно обернулась, и тогда передо мной предстала самая странная и загадочная внешность, какую мне когда-либо приходилось видеть: второй затылок, идентичный оборотной стороне, которой я восторгался. Женщина с двумя затылками сохраняла всю свою красоту и загадочность… Но была ли это женщина?

Я оценила фантастические мотивы его рассказа, в котором увидела отображение его демонов, прошлых и настоящих. Женщина с двумя затылками… не была ли она той, которая объединяла нас обеих в одном лице, Аврору и меня?

Поскольку Соня отныне обосновалась в моем доме, я могла весь вечер обсуждать с ней причины, которые должны привести меня к согласию или отказу принять приглашение Дэвида.

– Для начала, – заявила она, – ни Луи, ни Зерки не должны знать об этом.

– Нет, конечно, ты что, сумасшедшая… Луи никогда не простит мне такого.

– Затем нужно понять, что ты ожидаешь от этого свидания. Я напоминаю: последний раз, когда вы ужинали вместе, ты не узнала ничего нового. И даже более того, этот мерзавец ничуть не постеснялся манипулировать тобой.

Я и в самом деле хранила довольно горькие воспоминания о том ужине. Предложив мне свою защиту, Дэвид обрисовал Луи в красках, сделав из него сексуального распутника рецидивиста, надеясь, что я его брошу.

– Я не рассчитываю, что он согласится надавить на Гобэра, чтобы тот отозвал судебный иск против галереи…

– Если бы Дэвид так поступил, меня бы это очень удивило, – согласилась Соня.

– И тем более не надеюсь получить правдивую информацию о его роли в несчастном случае с «Ривой».

– И тут я с тобой по-прежнему согласна. Следовательно, вопрос такой: что можно из него вытрясти?

– Можно попытаться заставить его рассказать об Авроре. Об их связи, о свадьбе…

Она казалась удивленной.

– Ты уверена? Франсуа говорил мне, что ты не хотела использовать это против Дэвида…

– Да, верно. Но у меня складывается впечатление, что это единственный способ пробить его броню.

Мы ненадолго погрузились в размышления, затем она первой продолжила разговор:

– В таком случае вы должны встретиться. Если Дэвид вновь идет на контакт с тобой даже тогда, когда уже держит Луи в руках, это может значить лишь одно: наверняка он надеется получить от тебя какую-то особенную штуку. Что-то, чего у него еще нет. Поэтому пусть он расскажет. В конце концов Дэвид раскроет свои карты. И тогда ты сможешь раскрыть его секреты.

Я беспокоилась о том, что Дэвид снова будет пытаться шантажировать меня. Что он желал еще, что он еще не получил? Мог ли он быть настолько ненормальным, чтобы рассчитывать на то, что вновь завоюет меня? Каким гордым и мегаломаном он бы ни был, это казалось маловероятным. Не сейчас, когда Луи и я поженились.

Поскольку партия разыгрывалась по его правилам, я позволила Дэвиду выбрать место для нашей встречи. С дерзостью, которая не предвещала ничего хорошего, он сделал выбор в пользу ресторана «Дивелек», где мы ужинали в тот вечер, когда он сделал мне предложение.

– Будет так мило вернуться туда снова вместе, разве нет? – произнес он игривым тоном.

Элегантный, в приталенном костюме из жемчужно-серого льна, Дэвид показался мне слегка похудевшим… Загар, судя по всему искусственный, придавал его внешности еще больше шарма. За несколько дней до объявленного слияния с корейской компанией ему было особенно важно заботиться о своем имидже.

– Мило? Ну не знаю… – уклонилась я от прямого ответа. – Но ты помнишь, наверное, мою тягу к фирменным блюдам.

Особенно этот рецепт креветок в шампанском, который Арман придумал однажды в мою честь.

Сев за столик в ресторане, я почувствовала, что мне не удастся сыграть роль милой девочки, ждущей, чтобы ее обвели вокруг пальца, как посоветовала Соня. Я не могла переносить эту отвратительную привычку Дэвида манипулировать всеми женщинами, появлявшимися в его жизни: Авророй, которую он навсегда закрыл под колпаком, Алису, которую он приближал к себе и бросал, когда хотел… Меня, наконец, которую он предоставил на первое время своему брату, а потом отдал на растерзание безликим насильникам!

Я схватила свою сумочку и достала оттуда несколько листов, которые наспех распечатала перед тем, как встретиться с ним: фотография под елкой, другая – с сердечком в кабинке на пляже, формуляр о поступлении в приют Сен Броладр, снимок с пляжа, где можно было рассмотреть родимые пятна Дэвида и Авроры, статью из «Океана» о смерти Роже и Ноэль Лебурде и, наконец, приглашение на бракосочетание. Все детали пазла.

Я разложила документы на безукоризненно чистой скатерти и внимательно посмотрела на него, не дрогнув.

– Сколько бы я ни раскладывала все эти детали перед собой в течение многих дней, есть один вопрос, на который я никак не могу найти ответа сама: как можно было жениться на собственной сестре, Дэвид?

Я знала, что, сбросив маску, не обязательно получу в ответ то же самое. Он понимал, что должен быть осторожен. И не напрасно: диктофон на моем мобильнике, включенный в тот момент, когда я открыла синюю дверь ресторана, записывал каждое слово нашей беседы.

Он поднес бокал с виски к губам и сделал несколько небольших глотков. Потом немного поиграл со льдинками, которым улыбнулся с разочарованным видом. Дэвид, без сомнения, оценил мою воинственность, хотя, конечно, мои нападки на него были смехотворны.

Он пристально посмотрел на меня с той искренностью и чистотой во взгляде, которая принесла успех его двойнику, Жерару Филипу. Затем выпустил ответный залп:

– У меня тоже есть вопрос к тебе. Я уже его задавал. Обещаю, если ты мне на него ответишь, я сделаю то же самое и отвечу на твой. Так же искренне.

Это предложение «ты – мне, я – тебе» застало меня врасплох, но мне удалось сохранить спокойствие.

– Я слушаю…

– Как можно оставить мужчину, которого, как ты думала, любишь, у врат алтаря? И сразу же после этого идти трахаться с его братом? А?

Жестокость его вопроса стала для меня пощечиной. Но, похоже, этого было недостаточно, потому что он добавил со смиренным цинизмом:

– Видишь ли, поскольку я не женщина, некоторые аспекты вашей психологии ускользают от меня… Я спрашиваю, только чтобы понять. Я, собственно, здесь именно за этим сегодня вечером.

Чего он хотел от меня? Извинений? Этого он ждал от нашего свидания?

Вопрос стоял так же более года назад. Ничего не уладилось. Однако я могла бы поставить Дэвида лицом к лицу с противоречащим всему сказанному фактом. Разве не он бросил меня в объятия Луи под прикрытием этого развратного договора, который их связывал?

Я почерпнула в своем чувстве к Луи успокоение и силы ответить:

– Полагаю, нужно было дойти до точки невозврата с тобой, чтобы понять, как сильно я его люблю. Знаю, что это трудно принять… но я ничего не обдумывала заранее. И конечно, не собиралась заставлять тебя страдать.

Он ограничился лишь тем, что выслушал мой ответ, только чуть более интенсивное моргание глаз выдало его чувства. Потом Дэвид сделал знак официанту, чтобы тот подал ему еще виски.

– Это, безусловно, должно показаться тебе странным, – продолжила я вместо заключения, потому что он продолжал хранить молчание. – Но передо мной дилемма стояла следующим образом: которого из вас двоих я больше хочу защищать? Который больше нуждается во мне… и в ком нуждаюсь я?

Я вновь представила Луи на нашем последнем тайном свидании в «Шарме» в тот день, когда он в знак благодарности раскрыл мне придуманный Дэвидом план, инструментом для реализации которого был он, Луи. На этот раз он показал свое истинное лицо, такое беспомощное, такое ранимое, что я целиком встала на сторону старшего брата.

Невольная ухмылка исказила черты Дэвида, и он вздохнул, рассеянно глядя в янтарные отражения своего напитка в бокале.

– Очень забавно, что ты говоришь это.

– Забавно? – удивилась я.

– Да… Потому что именно такой ответ я хотел дать тебе.

Безусловно, почувствовав напряжение между нами, официант поставил тарелки на скатерть и поспешно исчез, опасаясь помешать.

– Я не уверена, что понимаю…

Или, скорее, я считала, что это слишком просто. Он совершил все: украл свою сестру у Луи, а затем вынудил ее решиться на этот брак и, наконец, исчезнуть из мира людей – только для того, чтобы играть перед ней роль старшего брата?

– А я, напротив, думаю, что ты прекрасно меня поняла, – ответил Дэвид, внезапно посерьезнев, его ореховые зрачки пристально нацелились на меня. – Не существует ни одного решения, которое я бы не принял ради Авроры и меня с самого детства с единственной целью защитить ее. Ни одного!

– Включая даже решение жениться на ней? – раздраженно спросила я.

– Луи использовал девушек, меняя их как перчатки. Допустим, они с Авророй поженились бы, он бы бросил ее уже через год! Что бы стало с моей сестрой после этого? Что бы она получила в наследство, кроме его имени и жалких выплат? Что бы ей оставалось делать после всего этого?

Желая проиллюстрировать свои слова, он показал на зал ресторана и его клиентов высокого полета.

– То есть ты пытаешься сказать мне сейчас, что спал с собственной сестрой для того, чтобы дать ей доступ ко всем социальным привилегиям, которые были у тебя? Это абсурд.

Опершись руками о столик, Дэвид, искаженный от гнева, бросился через тарелки ко мне. Он тыкал у меня перед глазами пальцем так близко, что мне пришлось отшатнуться.

– Я тебе запрещаю! – зарычал он сквозь зубы. – Слышишь? Я тебе запрещаю!

В тот момент он, должно быть, почувствовал озадаченные взгляды, которые были направлены на него, потому что выпрямился и рухнул в кресло. Его рот по-прежнему искажала ярость.

Он вновь заговорил, уже не так взволнованно, но по-прежнему хлестко:

– Позволь мне быть предельно ясным: я никогда ее не касался. Никогда. Это моя сестра, черт побери!

Вот то, что проясняло наиболее интимные аспекты его биографии: бесчисленное множество любовниц и приключений и особенно необыкновенная магическая власть, которую я могла испробовать на нем в полной мере с тех пор, как он узнал о моем существовании. Похожая на Аврору, но при этом не будучи ею, я стала для него приемлемой, допустимой версией сестры. Никакие табу не мешали Дэвиду удовлетворить со мной желание, испытываемое по отношению к ней.

Чтобы привести свои чувства в порядок, я начала есть креветки. Их нежный аромат, сопровождаемый шлейфом пряностей, распространился по всему организму и надолго задержался на моих вкусовых рецепторах.

– Очень вкусно, – выдохнула я, чтобы сгладить неловкую паузу.

Но Дэвид, нахмурившись в углу своего кресла, угрюмо оттолкнул вилкой омара.

– Если бы не бредовая настойчивость Луи, если бы не его преследование Авроры и меня… В довершение ко всему, если бы не этот гнусный шантаж, – вновь заговорил он, как будто продолжая развивать одну и ту же мысль. – Мы никогда бы не дошли до такого.

– Ты говоришь о вашей свадьбе? Когда он угрожал рассказать обо всем Андре?

Я не могу сказать, что удивило Дэвида больше: то, что я назвала его отца по имени, или то, что была в курсе данного инцидента.

– Да… В тот день Луи чуть не признался ему во всем. Это плохо закончилось. Мы подрались.

– Знаю, – отозвалась я. – Но что удержало его от признания в конечном итоге? Вряд ли только качество удара твоей правой.

Дэвид воспринял мою шутку как еще одну небольшую колкость, которую он решил проигнорировать.

– Все просто: я сказал ему, что если он сделает подобную глупость, то больше никогда в жизни не увидит Аврору.

– И именно это вы, ты и она, в конечном итоге организовали по-настоящему? Ее исчезновение?

– Хм… – кивнул он с глухим ворчанием. – В конце концов, позднее эта идея пришла в голову.

Глоток чистого солода помог ему продолжить свое признание, без сомнения, самое честное и правдивое, которое он когда-либо доверял мне.

– Когда? Когда вы решились сделать так, чтобы она умерла?

– Приблизительно через месяц после того, как начал обсуждаться вопрос о том, чтобы поставить меня во главе компании. Луи стал угрожать, говоря, что раскроет всю нашу историю прессе.

Я напрасно пыталась представить мужа шантажистом, пытающимся откусить свою часть от семейного пирога. Но я прекрасно знала, что страстное чувство брало над ним верх сильнее, чем стремление к выгоде, что Аврора была для него в тысячу раз важнее, чем место в руководстве группы Барле. И бог знает, на что способен мужчина, когда у него отнимают ту, которую он любит…

Это был подходящий момент для того, чтобы подтолкнуть Дэвида к ослаблению оборонительной защиты, чтобы спровоцировать его на самое страшное признание.

– И все-таки, – произнесла я сладким голосом, – было и другое решение в то время, которое положило бы конец этому…

– Какое? – заинтересовался он, приподняв бровь.

– Избавиться от Луи.

У него был озадаченный вид человека, для которого эта фраза ничего не воскрешала в памяти, и мне показалось, что я увидела в глазах Дэвида поразительную честность.

– Что значит «избавиться от Луи»?

– Стереть его с лица земли. Ликвидировать, если тебе так больше нравится.

– Ты совсем ненормальная! Думаешь, я способен убить собственного брата?

– Вы – братья только согласно гражданскому статусу, – жестко заявила я.

– Какая разница! Брат или нет, я не убийца, – отчеканил он глухим голосом.

– Хорошо, хорошо, – согласилась я, чтобы усмирить его негодование.

Тыльной стороной ладони он решительно отодвинул тарелку на край стола, давая официанту понять, что больше к ней не притронется.

– Могу я знать, кто вбил тебе в голову такую нелепую идею?

– Катер «Рива» в «Рош брюне»… тот, на котором ваши родители погибли…

– Ну и каким же образом?

– Это не был несчастный случай, Дэвид. И еще меньше это походит на попытку самоубийства. Рулевое управление было преднамеренно испорчено.

– Что?!

Я не верю в женскую интуицию. Однако я могла бы поклясться в то мгновение, что этот мужчина, мой бывший жених, не притворялся в своем смятении.

Он застыл, ошеломленный, с открытым ртом, и я рассказала ему о своих недавних открытиях и об экспертизе Ивона Денуэ.

– Это невозможно. Катер был в отличном состоянии. Одна из мастерских в Кельмере специально приезжала каждый раз в начале лета, чтобы проверить его.

Ивон предусмотрительно воздержался от того, чтобы сообщить эту подробность. Без сомнения, из опасений, что я заподозрю его самого в причастности к поломке.

– Катер могли испортить уже после осмотра, – предположила я.

– Да, конечно… Но я считал, что проблема в первую очередь шла от рулевого.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Луи ничего не соображал в навигации. Он никогда не любил это дело. Из нас двоих только я всегда проявлял желание научиться управлять катером.

– И ты научился?

– Да, я нашел способ, как решить это… Я пошел на курсы, и потом, когда мы выходили в море на «Риве», довольно часто стоял у штурвала. Если бы румпель был сломан, я бы сразу же это почувствовал. Я бы никогда не ушел с палубы.

– В отличие от Луи, ты это хочешь сказать?

– Да. Впрочем, я думаю, что это был один из тех редких случаев, когда папа оставил его у руля. И видишь, с каким успехом…

Официант унес наши тарелки – тарелка Дэвида была по-прежнему нетронута – и спросил, каким блюдом мы хотим продолжить ужин.

– Может быть, гости желают десерт?

Мне очень хотелось сладкого, но я посмотрела на Дэвида и отклонила предложение вежливым кивком головы. Потом собрала все документы, разбросанные на столе.

Я пришла сюда, чтобы сорвать маску с того, кого несколько минут назад считала чудовищем. Но обнаружила перед собой беспомощного мужчину, которого мои разоблачения погрузили в печаль и озадаченность.

Дэвид опустошил второй бокал виски и с увлажненным взглядом начал рыться во внутреннем кармане пиджака. Не без труда он достал оттуда плоский предмет.

– Держи… Я полагаю, это принадлежит тебе.

Он положил «Сто раз на дню» перед собой на скатерть и подтолкнул его ко мне слегка дрожащей рукой.

Я считаю, что это было проявлением его доброй воли.

Тем не менее он почти сразу же добавил:

– В ответ на это я хотел бы, чтобы ты вернула мне ключ от особняка Дюшенуа. Ты ушла оттуда больше года назад, и сейчас… Согласись, что нет никакого смысла хранить его у тебя.

Мадемуазель Боффор подсказала ему мысль об этом бартере? Или он проведал о моем вторжении в его дом и опасался, что я могу пробраться туда еще раз?

Однако Дэвид не был в курсе всей системы, которая шпионила за его жилищем, и не знал о компрометирующих видео в моем распоряжении. Может, он просто пытался предотвратить враждебный маневр Зерки, не в силах определить его природу?

Я порылась в своей сумочке и извлекла оттуда большой, источенный ржавчиной ключ.

– Вот он…

Дэвид забрал его стремительным движением, словно опасаясь, что я могу передумать.

– Спасибо.

Затем он указал на посеребренный карманный ежедневник и изобразил робкую улыбку.

– Я всегда знал, что у тебя есть писательский дар… Но, честно говоря, был удивлен твоим мастерством.

– Ты прочитал дневник полностью? – возмутилась я.

– Всего несколько страниц… Этого было достаточно для того, чтобы оценить и признать литературные достоинства твоего текста.

– Хммм, – отозвалась я с притворно скромным выражением лица.

– Да, да, – искренне стал настаивать он. – Я уверен, что это можно было бы издать.

– Я не преследовала такой цели.

– Прекрасно понимаю… А ты писала что-нибудь раньше для публикации?

Я заколебалась, не желая его обманывать. То, что он будет вмешиваться в мои писательские планы, не предвещало ничего хорошего. Тем не менее я уступила, тронутая его комплиментом.

– На данный момент это все больше просто заметки.

– Чтобы написать еще один дневник?

– Нет… скорее роман.

– Серьезно? Роман с каким сюжетом?

– Ну, знаешь ли…

Я сопроводила эти слова жестом, который как бы охватывал нас обоих, и остальную часть зала, и Париж вокруг нас, обширный театр, на подмостках которого развернулась более года назад наша драма.

– Нашу историю, это так? – осмелился спросить он с торжествующей улыбкой.

– Ну, не совсем… Но можно сказать, что она меня вдохновила на это.

– Аха! Было бы очень любопытно почитать все это.

– Мне еще далеко до окончания, – намеренно приуменьшила я.

– Не важно. Ты знаешь, что я очень близко знаком с Бернштейном?

– Альбером Бернштейном?

Я почти прокричала это. Альбер Бернштейн, иначе говоря, Бербер, был одной из наиболее выдающихся личностей французского издательства. После руководства несколькими домами издательства в Сен-Жермен-де-Пре он создал свою собственную издательскую фирму, «E&O», и продолжил успешную карьеру. В течение какого-то десятилетия Бернштейн опубликовал для широкой публики романы Грегуара Мало, разлетевшиеся по Франции тиражом более миллиона экземпляров.

– Он самый. Когда Альбер переехал на улицу Жакоб в прошлом году, я предложил ему этаж в небоскребе.

– И он принял твое предложение?

– Альбер занимает тринадцатый этаж. Никто не хотел селиться там, но он не суеверен. Глупости подобного рода только смешат его.

Я не могла поверить в это.

– И вы правда хорошо знакомы?

– Я бы сказал, да. Мы регулярно сталкивались в лифте и быстро начали симпатизировать друг другу… Время от времени ужинаем вместе. Я даже купил несколько акций в его предприятии. Кстати, это дает мне право голоса в литературно-художественном совете. Но я должен признаться, что до сегодняшнего дня не находил времени заседать там.

– Это потрясающе! – воскликнула я восхищенно, как простодушная девица. – Я понятия не имела, что у тебя есть такие знакомства.

– Мне он очень нравится. Это необыкновенный человек. Впрочем, знаешь, что он мне предложил, когда прочитал твою статью в «Экономисте»?

Наконец мы подошли к этой деликатной теме, но я обратила внимание, что Дэвид предпочел не затрагивать ее напрямую.

– Нет.

– В общем, опубликовать мою автобиографию, ни больше ни меньше. Он спросил, не знаю ли я журналиста, который написал в этой мазне… чтобы предложить ему работу.

– И что ты ответил? – спросила я, будучи на вершине возбуждения.

– Что я немного сомневаюсь в том, что журналистка даст согласие, учитывая нестабильные отношения, которые нас связывают.

– Вполне правдиво, – согласилась я, и это сразу же умерило мой пыл.

– Ты все-таки хочешь, чтобы я тебя ему представил? – спросил он, очевидно, удовлетворенный произведенным эффектом.

Он предлагал мне ни больше ни меньше чем знакомство с королем издателей. Бербер, названный так из-за его имени и привычки носить рубашки небесно-голубого цвета в любое время года, был известен своей недоступностью. Никогда он не принимал молодого автора, чьи цифры продаж не оправдывали его интерес. Стоит ли говорить, что я в глазах этого человека была никем и ничем.

– Ээээ… Не знаю…

Я пыталась сохранить ясность мыслей и не дать ослепить себя всей этой звездной пылью, которую он пускал мне в глаза. Конечно, Дэвид меня не одурачил, но значительно ослабил мои позиции. Я находилась здесь для того, чтобы найти возможность манипулировать им, и вот он внезапно поменял нас ролями.

– Это ни к чему тебя не обязывает, ты знаешь. Просто отправь мне несколько страниц на почту. Я их передам Альберу… Если ему понравится, он свяжется с тобой. Я могу гарантировать это. Люди, которые полагают, что книги публикуются только благодаря личному знакомству, глубоко заблуждаются. В любом издательстве в первую очередь литературный вкус хозяина главенствует над всем остальным.

– Хорошо, – согласилась я, покраснев, как подросток. – Я посмотрю, что могу тебе передать.

В конце концов… Это ничего не изменит в ходе судебного расследования, которое ведется против Луи. Это никоим образом не уменьшит мощь порнографического видео с проститутками, разрушительного оружия для прессы, которым обладали мы с Зерки. Мы могли в любой момент направить его против Дэвида.

Если Луи ничего не узнает, будет ли предательством то, что я приму предложение Дэвида? Может, это, наоборот, станет моим высшим возмездием для Дэвида: принять то, что он мог мне предложить, продолжая втайне предпринимать действия против него?

– Супер. Я совершенно искренен, Эль. Ты этого правда заслуживаешь.

Заслуживала ли я этого и после того, как согласилась на его предложение?

Мой мобильник завибрировал и вырвал меня из раздумий. Две эсэмэс пришли от Луи. Содержание первой было следующим: «ГКВ – ГКВ», что означало согласно нашему шифру: «касаюсь твоих губ, твоего клитора, твоей вагины». Затем сразу же после этого, желая дать мне понять, что он опередил меня и взял инициативу на себя, Луи отправил ЯМ и длинную вереницу влюбленных смайликов.

14

10 июля 2010

Подобно мне, испытывали ли вы чувство вины, которое толкает вас на то, чтобы из-за капризов уступить другому, которому в другой ситуации вы бы отказали без обиняков?

Эсэмэс от Луи следовали одна за другой с такой интенсивностью, что мне даже пришлось завершить ужин с его братом.

– Подумай о моем предложении, – снова повторил Дэвид, уже стоя на тротуаре. – Я обещаю тебе, что делаю все от чистого сердца. И еще раз повторяю: это не обязывает тебя ни к чему. Ни по отношению к Альберу, ни по отношению ко мне. В любом случае, если все пойдет успешно, ты будешь вести дела с ним. А не со мной.

Учитывая тот факт, что Дэвид сейчас был в числе акционеров «E&O», издательского дома Бербера, это воспринималось мной как абсолютная неправда. Тем не менее я не стала противоречить ему.

– Хорошо, я подумаю.

Но решение уже было принято, и он, конечно, понял это по моей слишком любезной прощальной улыбке. Быть ему обязанной – наверное, худшая ошибка, которую я могла совершить.

Возмещение должно быть на уровне причиненного ущерба. Поэтому на следующий день, после целой ночи ЯМ и других пылких заглавных букв – к счастью, Соня гостила у Маршадо и я была одна в своей квартире, – с самого утра я отправилась в Базар-Отель-де-Виль, где откопала подходящий конверт из серебристой бумаги.

Больше и речи не могло быть о том, чтобы на сей раз прибегнуть к услугам Зерки. Сразу после магазина я взяла такси и поехала на улицу Тур де Дам. Адвокат Луи дал мне ясно понять, что оттуда ежедневно забирают почту его клиента. Значит, мое послание придет вовремя:

А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ь Ъ Э Ю Я.

Я хочу дать тебе все. Я хочу взять у тебя все. И изобрести другие буквы вместе с тобой.

10/07/10. Ты знаешь, где и когда.

Я люблю тебя.

Твоя Эль.

Так как у меня был свой ключ, я зашла внутрь и положила письмо. Фелисите тотчас же прыгнула на меня, мурлыча и ласкаясь, и я с облегчением отметила тот факт, что Джоанна сдержала обещание заботиться о ней.

Быстрый осмотр нашего пустынного дворца дал мне понять, что Луи заходил сюда, только чтобы освежить свой гардероб. Решительно, если мы сумеем пережить всю эту историю, нужно будет поговорить с ним о перспективе переезда. Я не представляла, как смогу жить в этой позолоте.

Я посвятила остаток дня приготовлениям к завтрашней встрече, не сомневаясь ни на секунду ни в том, что мое приглашение дойдет до Луи, ни в том, что он сочтет за радость принять его.

Парикмахер, косметолог, гоммаж и полная эпиляция – вечер пролетел, как приятное мимолетное видение, в ароматах кремов и лосьонов. Оставшиеся часы до сна я посвятила скрупулезной работе написания и вырезания.

– Могу я узнать, что ты там мастеришь? – спросила Соня.

Множество мелких бумажных прямоугольников устилали нашу общую кровать. На каждом можно было увидеть прописную букву алфавита.

Соня, увлеченная сериалом без начала и конца, конечно, не понимала смысла моей странной деятельности.

– Завтра вечером я встречаюсь с Луи в «Шарме»…

– Естественно, все организуют маленькую творческую мастерскую на уровне детского сада перед тем, как встретиться со своим возлюбленным в гостиничном номере!

Соня знала почти все обо мне. Я никогда не боялась доверить ей свое душевное состояние. Но в отношении моих интимных забав все было совсем иначе. Они принадлежали только нам. Они сплетали нашу тайную священную связь. Это было единение душ и тел, там, где каждый чувствовал, что он возрождается. Как я могла бы объяснить все это Соне?

– Ты прекрасно знаешь, что в плане секса я отстаю от тебя на много классов, – уклонилась я от ответа.

– Ну да… У вас двоих странное времяпрепровождение. В конце концов, я уже задумываюсь, кто из нас большая извращенка…

– Ты еще сомневаешься в этом? – рассмеялась я.

Около полуночи нас внезапно разбудил глухой стук в дверь.

– Соня! Соня, открывай, шлюха… Я знаю, что ты здесь!

По его нечеткому мычанию можно было догадаться, что Фред напился, причем намного сильнее, чем было разрешено, чтобы управлять мотоциклом. В бешенстве этот парень казался способным на все. Соня крепко обняла меня, не говоря ни слова. С выпученными глазами мы ждали, оцепенев от ужаса. Главное, не шевелиться и сдерживать дыхание.

– Открывай, или я выломаю дверь… Ты слышишь меня, грязная шлюха?

Он стучал в нашу тонкую дверь из ДСП так сильно, что она шаталась при каждой новой атаке. Петли скрипели. Замок стонал, готовый вот-вот уступить.

Происшедшее напомнило мне тот день, когда он пришел к маме, чтобы во что бы то ни стало вернуть свое имущество, меня. Сегодня все повторяется с моей подругой. Я злилась на себя: я должна была предупредить ее. Расставание с ним не могло закончиться мирно, без подобного скандала.

– Это должно быть известно всем, да… Ты с виду такая милашка, ага, а сама продаешь свою задницу кому ни попадя… Ты просто шлюха. И твоя подруга тоже! Две шлюхи!

Как отличить кошмар от реальности? Может быть, по вмешательству посторонних, соседей, которые тотчас же дали о себе знать?

– Когда закончится этот бардак? – завопил мужской голос этажом ниже. – Я вызову полицию!

Фред снова обрушил шквал ударов кулаками в дверь, затем резко прекратил. Через несколько секунд мы услышали его тяжелые шаги. Фред спускался вниз, на первый этаж, время от времени в бешенстве ударяя по стенам.

Крепко обнимая подругу, которая все еще дрожала, я уткнулась носом в ее шею и заснула, думая о том, что мне нужно утром заявить в полицию и попросить поменять цифровой код на входной двери.

Проснувшись, мы старались не вспоминать о ночном инциденте, и каждая из нас поспешила заняться своими делами: Соня побежала на встречу с Франсуа в гостиницу «Рюей», а я продолжила приготовления к свиданию с Луи.

Перед тем как отправиться в «Шарм», я по инерции проверила видеозаписи, переданные на мой мобильник. Убедившись, что комната номер два свободна, я нажала кнопку видеозаписи. Все было на месте. Актеры могли подниматься на сцену.

– Принцип прост, – заявила я Луи, когда он вошел в комнату. – Ты не глядя, наугад, вытягиваешь букву, а затем выбираешь аксессуар.

Луи бросил на меня голодный взгляд. На кровати была разложена полная коллекция моих игрушек, дополненная несколькими покупками, сделанными этим вечером.

Возбужденный, Луи бросился к маленькой сумочке из черного атласа, купленной в «Доллхаусе». Он лихорадочно опустил туда руку и сразу же показал свой улов, глядя на меня блестящими от желания глазами.

Ночь за ночью опыт доказывал нам, что в подобной игре мы можем только вечно выигрывать, и это нам никогда не наскучит.

С – как спина

Объект: Эль

Инструмент: его член

Когда я растянулась на животе, Луи сел на меня верхом. Напрягая бедра и мышцы живота, чтобы мне было не слишком тяжело, он начал нежно следовать по траектории изгиба моей спины своей мошонкой. Его нежная и округлая плоть ласково касалась моей поясницы, и тепло, которое исходило от тела Луи, так же, как волоски, вставшие дыбом и щекочущие меня, дарили приятное незабываемое ощущение. Постепенно я против своей воли начала выгибаться, инстинктивно поднимая и подставляя ему ягодицы.

Вдруг что-то удлиненное и упругое начало похлопывать мои позвонки, как ксилофон. С каждым ударом я издавала негромкое постанывание, словно музыкальную ноту.

Капля семенной жидкости упала на мою разгоряченную кожу. Его возбуждение удесятерило мое удовольствие. Оттянув кожу на своем влажном члене, он начал смазывать своей спермой верхнюю часть моих ягодиц. Его жаждущая головка давила по очереди на два моих полушария, затем зашла посередине и спустилась до радужного цветка ануса, который дрожал и сжимался непроизвольным движением. Нацеленный на него, член Луи ждал разрешения проникнуть в меня.

Я, в свою очередь, протянула руку, чтобы взять букву из сумочки.

A – как анус

Объект: Эль

Инструмент: его член

Существует особое, изысканное наслаждение ощущать инстинктивное сопротивление сфинктера и настойчивость головки, которая давит на него. Если член согласится потратить свое время, чтобы стимулировать внешние зоны, там, где эрогенные зоны, расположенные в темном кольце, являются самыми многочисленными и чувствительными во всем теле, тогда могут родиться ощущения одновременно самые приятные и пикантные, которые не сравнятся ни с какими другими предварительными ласками.

Луи играл в эту игру. Порой он делал вид, что входит в меня, постепенно раздвигая мой сжатый анус, затем внезапно ослаблял давление и ограничивался тем, что смазывал мое отверстие все более обильной жидкостью. Это занятие доводило его до исступления, он едва сдерживался.

Спустя некоторое время я научилась намеренно разжимать анус, создавая ощущение нежного посасывания кончика его члена, втягивая в себя верхушку его уздечки и щель уретры. Он еще не вошел в меня, но при этом моему цветку трепещущей плоти удавалось всасывать его, словно пухлой круглой губе.

Я думаю, что если бы затянула игру, Луи мог бы эякулировать прямо тут, у входа в мой анус. Чтобы избежать этого, он резко отступил назад и предложил:

– Я думаю, надо сделать паузу.

С – как соски

Объект: Эль

Инструмент: перо, его член

После такого дразнящего сеанса, который мы только что испытали, ласки моей груди сначала показались мне довольно слабыми. Луи вооружился черно-розовым пером, которым по очереди гладил мои груди. Огибая каждое полушарие широким жестом, он заканчивал движение снизу, там, где природная тяжесть груди оставляет уязвимую чувствительную бороздку. Затем слегка касался всей поверхности до самого соска и рисовал круг вокруг коричневой, а местами розоватой, ареолы, заканчивая свой маршрут легким щекотанием соска кончиком перышка, возбуждающего желание.

Одновременно с этим я вслепую нащупала вибромассажер «кролик» с двойной стимуляцией, которому дала имя «ирландец» из-за маленького листочка клевера, нарисованного на рукоятке.

Я увидела удивление на лице своего любовника, но сразу же после того, как я включила вибратор и погрузила его внутрь себя откровенным жестом, Луи удовлетворенно улыбнулся. Разве он мог не наслаждаться этим? Ничто так не возбуждает мужчину, как зрелище того, как его женщина мастурбирует. Он отбросил перышко и начал ласкать мои груди своим членом, как делал это раньше с моей спиной и ягодицами. Сначала на ощупь, несмело, затем решился нарисовать небольшие окружности влажным пенисом вокруг моих напряженных сосков. Коснувшись наконец их головкой члена, он начал тереться сверху вниз своей уздечкой, натянутой, как лук, будто хотел извлечь из нее звук.

Временами его член поднимался так высоко над моей головой, что я могла бы лизнуть его кончиком языка. Внизу, там, где моя рука двигала «ирландца» внутри меня, электрические содрогания начали зарождать во мне первые волны оргазма. Моя вагина ритмично сжималась вокруг розового силикона, и, выйдя из своего укрытия, мой клитор реагировал небольшими вспышками на каждое прикосновение игрушки.

Пришла пора менять букву…

Ч – как член

Объект: Луи

Инструмент: моя вагина

Властной рукой Луи вынул из меня «кролика» и подставил свой член к моему широко раскрытому входу, уже истекающему желанием и ожидающему его. Однако он не стал входить в меня одним движением, хотя мы оба уже умирали от желания. Опершись одной рукой на локоть, а другой на мою грудь, он сумел удержать свой член на поверхности моих гениталий, возле больших и малых губ и складок, которые открывали доступ к вагине.

– Сделай это снова, – попросил он на выдохе. – Пососи меня.

Он хотел, чтобы я так же, как делала это раньше своим анусом, подразнила кончик его члена входом во влагалище. Сжимая промежность, я добилась желанного трепетания. Моя щелка закрывалась на конце его члена, словно жадные губы. Я не знала более сладостной эротической пытки, чем эта, которая заключалась в том, чтобы оттянуть как можно дольше момент, когда он овладеет мной. Однако я видела по его глазам, что он не испытывал никакой жестокости. Луи хотел разделить со мной эту сладкую муку ожидания, это поверхностное соитие, которое он мог бы продолжать часами.

– Возьми меня, – взмолилась я.

– Еще не время, моя красавица… У меня другие планы на нас… на эту ночь.

Потом он вскочил с кровати и, указав мне на мою одежду, поспешно натянул свою, призывая меня последовать за ним.

– Ты хочешь пойти на улицу?

– Да, – утвердительно ответил он, положив мне руку на талию.

– Куда же?

– Какой смысл мне готовить тебе сюрпризы, если ты хочешь все знать?

Я оценила то, что он перехватил инициативу.

Я ни за что в мире не согласилась бы вернуться в то время, когда была лишь игрушкой в руках Луи, пешкой в его эротических играх. Но нести одной этот груз нашей интимной близости и его бесконечных неожиданных поворотов было для меня бременем, которое я охотно согласилась разделить с ним.

Он проворно застегнул молнию на моем маленьком лоскутном платье. Я просунула ноги в балетки Repetto телесного цвета, которые покупала, еще работая в агентстве. И мы вышли на улицу Пигаль, где царили летняя беззаботность, смех и шум.

– Ты даже не дашь ни единого намека на конечную цель нашего путешествия? Я надеюсь, мы не пойдем слишком далеко, потому что мои трусики напрочь промокли.

Луи не ответил, но, пройдя несколько сотен метров, по тому, как он наблюдал украдкой за моей реакцией, я поняла, что мы уже достигли цели. Возможно ли, что это?..

– Мы на месте.

Когда мы оказались прямо перед фасадом из резного дерева, он подтвердил мои опасения.

«Две Луны»… Никогда я не говорила ему ни про этот клуб на бульваре Клиши, ни, конечно же, про тот разнузданный опыт, который там получила, принуждаемая Ольгой, посланницей Дэвида. Тогда почему же из всех заведений разврата, которых в Париже, мировой столице запретных наслаждений, несметное количество, он выбрал именно это? Действительно ли это была случайность?

Не говоря ни слова, дрожа не только от возбуждения, но и от страха, я первая прошла сквозь маленькую красную дверцу, которая предоставила доступ сначала к кассе, затем ко входу. Что надеялся найти здесь Луи?

Вечер уже был в самом разгаре, народ толпился в раздевалке и в баре. В гигантском джакузи плескалось множество переплетенных парочек, так что нельзя было догадаться, где и на что отваживались руки в этом клокотании воды.

Мои отношения с Луи зародились в секретности, зацвели в тайне и сейчас распускались в укрытии от прессы. Его внезапный переход в эту вселенную открытой сексуальности рождал во мне горькое ощущение диссонанса.

Нам действительно было это необходимо? Мы уже дошли до истощения желания, которому нужны искусственные вливания распутства, чтобы познать новую силу и энергию?

Тем не менее в этот вечер я была готова принять все его фантазии.

Крупнейшая промоакция на мои желания, клиент всегда прав, и я подчиняюсь его прихотям, какими бы они ни были и какова бы ни была их цена.

Рядом с бассейном многочисленные душевые, достаточно большие, чтобы туда поместились по двое, принимали пары, желающие сполоснуться после бассейна. Мне казалось, что нам это не нужно, однако муж увлек меня туда, под горячую струю воды. Без предисловий он встал на колени передо мной и начал жадно ласкать мою киску.

– Ороси меня, – с мольбой произнес Луи вполголоса.

Я догадалась, что речь шла совсем не о том, чтобы вылить на него струю воды из-под душа.

Я заколебалась на мгновение, затем, закрыв глаза, залила его лицо, рот, его грудь, живот и вставший член. Вопреки ожиданию мне доставило удовольствие видеть его окропленным моей горячей золотистой жидкостью. Луи ответил мне лучезарной улыбкой. Он казался опьяненным этим нектаром, запах и цвет которого смешивались с обжигающей водой. Я оценила удовольствие, полученное им, по тому старанию, с которым он, выключив душ, вылизал мою вагину старательным языком.

– Спасибо…

Он предложил мне повязать вокруг груди парео, которое было выдано клубом, и увлек меня по лестнице к будуарам на этаже.

Мы прошли не останавливаясь хаммам, затем сауну – два алькова, наполненных паром, один влажным, другой сухим, которые были переполнены до отказа, – и Луи не колеблясь провел меня до конца коридора. Туда, где я когда-то делала минет незнакомцу для того, чтобы добиться тайного свидания с Дэвидом.

Я не удивилась, когда увидела этого человека и его компанию в плотной массе слившихся тел. Он трахал «по-собачьи» какую-то сорокалетнюю женщину с короткими седыми волосами и телом подростка, лишенным всяких округлостей. Подружка незнакомца занималась любовью с тремя мускулистыми чернокожими парнями, каждый из которых двигался, постанывая, в одном из ее отверстий. Бедняжка почти задыхалась под их натиском, но при этом не проявляла никаких признаков возмущения. Время от времени то один, то другой шлепал ее по ягодицам, чтобы подбодрить.

– Может, все-таки не пойдем туда?.. – растерянно глядя на все это, спросила я Луи. – Делать так же, как они? Или еще хуже, влиться в это беспутство?

– Нет… Идем.

Он потянул меня к соседней кабинке, где уже резвилась красивая смуглая пара журнальной внешности. Дверь была широко открыта, чтобы пригласить туда всех, кто захочет присоединиться.

– Это те, которые занимаются любовью бок о бок, – объяснил мне Луи. – Они не трогают нас, мы не трогаем их. Просто довольствуемся тем, что делим вместе момент наслаждения.

Знание Луи этого места в таких подробностях, без сомнений, говорило о его прошлых привычках. Но мне казалось, что он в первый раз считал своим долгом вовлечь меня в эти игры, пристрастие к которым прежде ревностно скрывал. Нет, мы не были теми старыми любовниками, которые изо всех сил пытаются активизировать свое угасшее желание: мы дошли до того момента наших отношений, где все, даже самые тайные фантазии или недопустимые действия, может быть осуществлено вместе без опасений.

– Они не трогают нас, мы не трогаем их, – завершил он свое описание. – Ограничиваемся лишь тем, что чувствуем волны, которые исходят от каждой пары.

Поскольку Луи не двигался и казался поглощенным зрелищем пары, я сделала первый шаг. Я увлекла его за собой в небольшую комнатку, уже заполненную интимными запахами и вздохами. Мужчина, который трахал свою партнершу, лежащую на спине так, что ее зад находился на краю матраса, повернулся. Он бросил нам приглашающий взгляд, дав таким образом понять, что мы в его вкусе и наше присутствие ободрило его.

Я чувствовала, как во мне тоже нарастает возбуждение. Я ощущала почти каждый из их спазмов, я слышала их крики, будто они кричали мне в ухо, я вдыхала ароматное тепло, исходящее от их тел.

Мы уже потратили слишком много времени на предварительные ласки, и, расположившись рядом с мужчиной, Луи мягко направил меня к матрасу. Мой бок почти соприкасался с боком соседки. Луи наконец вошел в меня сухим и авторитарным движением бедер, без предисловий. Вскоре, хотя мы, естественно, не договаривались, оказалось, что мы движемся в том же ритме, что и соседняя пара. Я напрасно пыталась сопротивляться этому, мои стоны вырывались из горла в унисон с криками прекрасной брюнетки, которая находилась рядом. «Да», «нет», «еще» и «сильнее» смешивались, и уже было непонятно, ни кто кричит, ни к кому обращены эти слова.

Мы кончили все четверо одновременно. Бок о бок, конечно же, но тем не менее в совершенном единстве.

Пока я переводила дух, полуприкрыв глаза, еще отдавшаяся опьянению, я увидела, как перед нашей комнатой замедлил движение силуэт с великолепной грудью, едва скрытый деревянной решеткой. Девушка продолжила свой путь, бросив мимолетный взгляд на нашу компанию.

– Ольга, – выдохнула я.

– Что ты говоришь? – удивившись, пророкотал Луи.

Но пышная светловолосая шевелюра уже исчезла в глубине коридора.

15

12 июля 2010

– Десять тысяч евро, – с первого раза предложил Луи.

– Пятнадцать, – ответила Ольга, не моргнув глазом.

Оставалось надеяться на то, что в этом заведении не было ни камер наблюдения, ни стукачей, потому что диалог, который мы вели с девушкой, мог бы отправить нас прямиком за решетку.

Итак, мы находились здесь в костюмах Адама и Евы и торговались на очень крупную сумму денег. Ситуация, может, несколько комичная, но, наверное, она возбуждала Ольгу, потому что чем выше поднималась сумма, тем больше напрягались соски ее небольшой груди.

– Согласен, пятнадцать, – выдохнул Луи.

Заинтригованный моей реакцией на появление красивой девушки славянской внешности, Луи легко уговорил меня рассказать о том, кем она была и как я ее встретила, – конечно же, я оставила при себе компрометирующие подробности того первого вечера в «Двух Лунах»…

Тогда он пошел за ней до раздевалки, где и состоялся этот странный разговор. Речь шла не о чем-нибудь, а о том, чтобы подкупить девушку для того, чтобы она согласилась свидетельствовать против Дэвида в последнем раунде слушаний по делу «East X-prod». Получив в качестве вознаграждения некоторую сумму, Ольга могла бы подтвердить, с одной стороны, то, что Луи никогда не участвовал в грязном бизнесе «East X-prod», с другой – то, что Дэвид, не довольствуясь тем, что он лично руководил потоком девушек, поступающих из Бухареста, Киева или Белграда, пользовался правом лично наслаждаться их услугами. Таким образом, знаменитое видео очень кстати подтвердило бы обвинительную речь Ольги. Кто бы поставил под сомнение ее слова, если она сама фигурировала в этом видео?

– Я даю сейчас половину. Вторую часть вы получите только после свидeтельских показаний в зале суда.

– Хорошо, это fair, – согласилась она на «франглийском» языке, смеси французского и английского, окрашенного славянским акцентом.

И только потом, заметив ошеломленного клиента Ольги, Луи, кажется, вспомнил, в каком виде мы тут стоим. Его полотенце соскользнуло на облицованный плитками пол, и член, еще наполовину эрегированный, показался мне обвиняющим перстом.

Если даже я и могла понять лихорадочное волнение Луи – в конце концов, речь шла о его свободе, – я не в силах была сдержать охватившее меня чувство раздражения. Перейти без промедления от такого чувственного страстного мгновения к столь прагматичным размышлениям… Грубиян.

Кроме того, когда Луи высадил Ольгу у Особняка Мадемуазель Марс, где должна была состояться передача денежных средств, я поняла, что муж скрыл от меня тот факт, что у него дома была такая крупная сумма. Я обиделась и, не испытывая никаких угрызений совести, поехала в такси на улицу Трезор.

Моя ночь была короткой и беспокойной. Мне снилось, что я застала врасплох Ольгу и Луи в одной из приватных кабинок в «Двух Лунах». Но они вовсе не были в компрометирующей ситуации, они обменивались какими-то секретами вполголоса с заговорщицким видом. Несмотря на невысокую перегородку из резного дерева, мне не удавалось уловить смысл их слов. То, что меня отодвинули в сторону и я при этом ничего не могла сделать, ввело меня в состояние полной сумятицы. Я чувствовала себя одураченной и преданной, тем более что застала их в самом разгаре беседы.

Ранним утром я слышала, как Соня пробирается в квартиру на цыпочках. Несмотря на ее предосторожности, скрип паркета разбудил меня, и я воспользовалась этим, чтобы расспросить ее о том, как прошел вечер, между тем как она, захваченная моей историей, забросала меня вопросами. Я сама удивилась тому, что раскрыла подруге самые интимные подробности, и мое естество между ног начало просыпаться. Этот рассказ снова пробудил во мне желание Луи. Потому я старалась ограничиваться самыми приличными и целомудренными картинками. Тем не менее Соня, должно быть, поняла мое смущение, потому что скользнула теплой рукой под мою пижаму. Она сделала большие вращательные движения по моей спине.

– Да ладно, мадам Барле, – поддразнила меня Соня, – вы водитесь с подозрительными личностями!

– В конце концов, мы ничего не делали с этой парочкой.

– Поняла, я знаю, что такое заниматься любовью бок о бок с другими. Но все же… Меня поражает, что ты вытворяешь подобные штучки.

Я подняла брови со скептическим видом и выпрямилась только для того, чтобы дать понять ее ладони, что время нежностей закончилось. Мы перешли к более серьезным размышлениям.

– Ты думаешь, Ольга сдержит свое обещание?

– Учитывая оговоренную сумму, я очень надеюсь.

– А ты не думаешь, что она может исчезнуть вместе с половиной этих денег в тундре?

– Есть определенный риск…

– А что об этом говорит Зерки?

– Он не в курсе. У нас еще не было времени проконсультироваться с ним.

– Хмм, – произнесла она сдержанно. – Не уверена, что Зерки оценит необдуманную инициативу подобного рода.

Но подозрительные встречи, которые я и Луи устраивали во время наших ночей разврата, не стали первоочередной заботой адвоката этим утром.

Мы еще не закончили разговор, когда мой мобильный и стационарный телефоны начали звонить одновременно и беспрерывно. Я стремительно выпрыгнула из постели, обеспокоенная тем, что бы это могло означать.

– Да?

– Это я.

Голос Луи не предвещал ничего хорошего.

– Что случилось? Неудача с Ольгой?

– Нет, не совсем. Это Зерки.

София приоткрыла глаза и, увидев мое беспокойство, выпрямилась у стенки, насторожившись. Я включила громкую связь на телефоне, чтобы она слышала.

– А что с ним? – поторопила я его.

– Вообрази себе, что Фред, твой прелестный бывший дружок, около часа назад нарисовался у него в кабинете.

– В такую рань? – удивилась моя подруга.

Луи понял, что я не одна, и заговорил громче, в его голосе можно было различить нотки раздражения.

– Да, в такую рань… Знаю, что для тебя это новость, но некоторые личности начинают свой рабочий день до одиннадцати часов утра, Соня.

– Ну ладно, – остановила я его сразу же, чтобы пресечь все споры. – Предполагаю, что, если ты мне позвонил с такой срочностью, это означает, что они обменялись чем-то большим, чем просто любезностями.

– Именно. Фред был полупьян и вооружен бейсбольной битой.

Соня едва сдержала испуганный крик. Я тоже ожидала худшего.

– Он избил его?

– Нет. Просто угрожал. Но я спрашиваю себя, не предпочел бы я, чтобы он его избил.

– Почему ты говоришь это?

– Потому что тогда, по крайней мере, можно было бы снять побои. А так нет ничего против него.

– Но что же он тогда хотел? Какая связь между его разрывом с Соней и Зерки?

– Фред не нашел ничего лучше, кроме как отомстить твоей подружке, взявшись за меня.

– Как это, за тебя?

– Фред потребовал у Зерки, чтобы тот удалил на его глазах видео, которое он снял при помощи своего ноутбука через панель наблюдения.

– ЧТО? Но Фред не может сделать такое! – возмутилась я. – Он сам передал эту запись твоему адвокату.

Я вспомнила также о том, что Соня не без гордости заявила мне по телефону, когда рассказывала об их с Фредом безрассудном поступке в Особняке Мадемуазель Марс: «Мы все удалили. Ни полиция, ни Дэвид не смогут ничего восстановить. Единственные фотографии против обвиняемого – в наших руках».

Другими словами, если копия Зерки исчезла, то только у Фреда отныне был ключ к положительному решению судебного процесса против Луи.

– Поверь мне, делая так, он прекрасно осознает последствия, к которым его поступок приведет всех нас, – подтвердил Луи.

Я оценила, что он связывает всех нас с этим прискорбным событием, но правда заключалась в том, что вспыльчивость Фреда может отправить моего мужа за решетку. И только он один будет расплачиваться за наши коллективные ошибки.

И все исключительно потому, что Соня несколько грубо дала отставку своему любовнику… Просто потому, что она не решилась, как и я до нее, покончить вовремя с этим романом.

Таким образом, Фред увидел уникальную возможность взять реванш над богатыми подлецами, которые каждый раз лишали его счастья. В некоторой степени мы заплатили наличными за все годы, когда им пренебрегали и презирали его мечты о простой жизни, о домике в пригороде и о собаке в саду.

– Наверное, Зерки не сделал копию видео, – застонала я.

– Естественно.

– Но у вас по-прежнему остаются свидетельские показания Ольги, – с состраданием едва слышно предположила Соня.

– Верно, – признал Луи сухим тоном на другом конце линии. – Но без видео мы опять возвращаемся к начальной точке: слово Ольги и наше против утверждений Дэвида.

После паузы, полной подавленности и разочарования, когда каждый, казалось, переваривал свои неудачи, я спросила его:

– Ты скажешь Ольге об этом?

– Никогда в жизни! Если она узнает об этом, она сразу же исчезнет вместе с деньгами, которые я ей уже дал.

Образы прекрасной блондинки возвращались ко мне вперемешку: картинки с того пресловутого видео и несколько мгновенных кадров наших двух встреч в «Двух Лунах». Я видела, как она сосет дряблые половые члены стареющих типов, подставляет свою молодую аппетитную задницу пенисам малопривлекательных любовников. Очевидно, девушку ничто не остановит, если она увидит хоть краем глаза выход из этой жизни.

– Ольга знает, на что идет, свидетельствуя в суде против Дэвида, и что мы теряем.

Одним простым телефонным звонком Дэвид сделает так, что ее отправят в не важно какую столицу бывшего восточного блока. Она снова отправится прямо в лапы сутенеров, откуда тот ее вырвал. Кошмар, который, без сомнения, Ольга не хотела бы пережить ни за какие деньги.

Как я могла вести переговоры с Дэвидом тогда, когда наши самые ценные и проверенные союзники объединяются против Луи?

Отныне если я соглашусь принять помощь, предлагаемую Дэвидом, я буду всего лишь еще одной интриганкой, готовой на все, чтобы удовлетворить свою жажду успеха.

И этим же самым утром Дэвид прислал мне сообщение с напоминанием:

Ну, что с текстом? Ты мне его пришлешь или предпочтешь, чтобы твоя писательская карьера прошла мимо тебя? Д.

Был ли он уже в курсе инцидента, произошедшего у Зерки?

В тот момент мне на ум пришел фильм «Красота Дьявола» режиссера Рене Клера, где Жерар Филип, двойник Дэвида в мире кино, принес свою солнечную красоту на службу особо убедительного воплощения Зла. Самое чистое и прекрасное из лиц может скрывать порой темные замыслы.

Эта мысль напомнила мне одну из записей, которую я набросала сразу после нашей беседы с Флоранс Дельбар: Проф. Оливье Платон, психиатр, больница Святой Анны, Париж.

В несколько щелчков мышкой на сайте AP-HP http://www.aphp.fr/я узнала, что специалист, который наблюдал Аврору и лечил ее психологические проблемы, по-прежнему работает в том же учреждении.

Убедившись, что меня ни за что в жизни не соединят с ним по его личному номеру, какие бы небылицы я ни рассказывала телефонистке, я быстренько оделась и направилась в 14‑й округ Парижа по адресу: улица Кабани, дом 1.

Вход за ограду больницы Святой Анны не может оставить равнодушным. Несмотря на величественность его портала, само учреждение пугает, и когда я проникла внутрь, у меня сложилось впечатление, что я вхожу в мрачный мир, искаженный безумием.

– Добрый день. Я хотела бы видеть профессора Платона.

– Сожалею, но я не могу пропустить вас к нему, если у вас не назначена встреча, мадемуазель.

У жительницы Антильских островов были короткие волосы и ногти разного цвета. Она обратилась ко мне с уставшим и слегка удрученным видом.

– Это вопрос жизни и смерти… – с надрывом воскликнула я, согласно сценарию, который наспех сочинила, пока ехала в метро.

– Если бы вы знали, сколько раз мне это говорили! – отозвалась она, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться.

В ответ я изобразила самую драматичную гримасу, на которую только была способна.

– Тут все очень серьезно… Речь не обо мне. Это касается моей свояченицы, Авроры Барле. Профессор Платон наблюдал ее более двадцати лет назад. И она бесследно исчезла несколько дней назад. Я на самом деле очень обеспокоена.

– Вы предупредили полицию? – спросила она.

– Нет. Ее муж и родители пока против. Но я нашла имя ее психиатра, который, очевидно, находится в этом кабинете. У меня есть довольно веские основания предполагать, что она уже вышла с ним на связь… Либо должна это сделать в ближайшем будущем.

– Хорошо… я схожу и спрошу, сможет ли он принять вас на пять минут. Садитесь.

Женщина указала мне на ряд старых пластиковых стульев, затем сделала звонок, разговаривая тихим голосом и прикрывая пухлые губы рукой. Прошло около минуты, прежде чем она сказала мне:

– Доктор прекрасно помнит Аврору Барле. Он примет вас здесь через четверть часа.

Мужчина в темном костюме и белой накрахмаленной рубашке, открывший дверь своего кабинета после часа ожидания, приветствовал меня с жизнерадостным видом. Круглое добродушное лицо, и только седеющие кудри волос указывали на его возраст.

– Извините меня, но… С кем имею честь?

– Анабель Барле. Аврора Барле – моя свояченица. Я – жена Луи Барле.

– Была вашей свояченицей, – с укором прервал он меня. – Вы сказали моему секретарю, что она исчезла совсем недавно, но, если мне не изменяет память, Аврора умерла более двадцати лет назад. Должен вам признаться, что только невероятная степень вашей лжи побудила меня встретиться с вами.

Я смиренно опустила глаза и постаралась на этот раз сделать вид, что признаю правду.

– Я очень сожалею… Но без этого вы никогда не приняли бы меня.

– На самом деле, вероятно, так.

– Тем не менее могу вас уверить, что я на самом деле жена Луи Барле, брата Дэвида Барле, мужа Авроры Дельбар.

Я хотела показать ему, что знаю слишком много об этом, чтобы быть просто любопытствующей или ненормальной.

– Пусть так, – согласился он сухо. – И что же я могу сделать для вас?

– Если моя информация верна, вы принимали Аврору у себя в период между ее замужеством в июне 1988‑го и ее исчезновением в декабре 1989‑го.

– В самом деле, вам дали верные сведения. Она даже находилась здесь на лечении несколько раз в течение этого времени.

– Долго?

– Не более нескольких дней. Она никогда не проявляла суицидальных наклонностей. И я должен вам признаться, что такой роковой финал в то время удивил меня. Но все же у нее были приступы бреда, весьма поразительные.

Ребекка, Дэвид и Луи – все они упоминали психическую хрупкость моего двойника. Некоторые даже воскрешали в памяти сильные припадки ревности по отношению к Дэвиду. Но никто из них не подтверждал того, что доктор расценивал как «приступы безумия».

– В чем заключались приступы?

– Это долгая история… Но я особенно хорошо помню, что Аврора путала своего мужа Дэвида с братом, которого она якобы помнила до момента ее удочерения семьей Дельбар.

Следовательно, доктор ничего не знал. Но не я должна была раскрыть ему правду. К чему, спустя столько лет? Однако если же я хотела узнать из его уст больше информации, следовало подкинуть ему какие-нибудь факты для размышления.

– Но у Авроры действительно был брат. Он находился в том же самом приюте для сирот, что и она, в Сен Броладре. И был усыновлен другой семьей несколькими месяцами ранее.

– А, я не знал, что… В конце концов, это ничего не меняет. Аврора была очень неуравновешенной. Порой она замыкалась и уходила в себя. А иногда вела себя неистово, по крайней мере на словах.

– Что она говорила?

– Что ее муж сошел с ума. Что жизнь с ним стала для нее тюрьмой. Что ей не дают говорить правду о семейной связи, которая их объединяет… Характерные речи для параноидального психоза.

Или для кошмара, которым оказался кровосмесительный брак…

– И как Аврора появилась здесь? Она просто так, спонтанно, приехала к вам?

– Нет. Если я все верно помню, первый раз, когда я ее принял здесь, она стала пациентом ГТЛ.

– ГТЛ? – произнесла я, вопросительно подняв бровь.

– Госпитализация по просьбе третьего лица. Помещение в психиатрическую клинику в обязательном порядке, если вам так будет понятнее. Такая практика имеет место, когда семейное окружение обращается с подобной просьбой и когда доктор сочтет это оправданным.

У меня практически не было сомнений в личности подписавшего запрос: изолировав Аврору, Дэвид надеялся заставить ее замолчать или лишить всякого доверия ее обвинения. Аврора-великолепная всего за несколько месяцев стала Авророй-депрессивной, прекрасной супругой с хрупкими нервами. Затем Авророй-безумной, бредни которой никто не воспринимал всерьез. Стратегия, итогом которой является самоубийство, увы, весьма предсказуемое.

– А вы, вы считаете, оно было ей необходимо?

– Послушайте. Да, в тот момент я однозначно полагал, что так будет лучше для нее. Такие решения всегда нелегко принять, знаете ли.

– Она принимала лекарства? – поторопила я его.

Доктор глубоко вздохнул, уже устав от моих вопросов.

– Я не помню… А мои архивы того времени больше не хранятся здесь. Но я сказал бы, что да, Аврора должна была принимать лекарства для стабилизации состояния как минимум.

Да, чтобы погрузить ее в состояние полного умственного отупения, в котором она не отважилась бы разоблачить кого бы то ни было.

– Сейчас, если вы позволите, мы простимся, – подвел доктор итог нашей беседе, поднявшись одним движением. – У меня еще с десяток пациентов, которых я должен принять сегодня вечером. И они вполне живы и здоровы.

Я немного прогулялась по кварталу вдоль надземного метро. По забавному совпадению ноги привели меня к тому месту, где в крупном многоэтажном здании из стекла, возвышающемся над железнодорожным мостом, находилось издательство «Экономиста».

Я задумчиво рассматривала здание несколько минут, погрузившись в свои мысли. Как наяву мне представлялась данная история: казалось, что Дэвид подстроил исчезновение сестры не только из опасения, что Луи разоблачит их кровосмесительство. Он также окончательно обезопасил себя, как полагал, от выходок Авроры. Исчезнувшая и забытая, она отныне принадлежала только ему целиком и полностью. И в дополнение ко всему этому больше не угрожала ему и не могла нанести ущерб его амбициям.

– Франсуа? Это Эль. Я вас не побеспокоила?

Когда я смотрела на полупрозрачные буквы, закрепленные на стеклянном фасаде, внезапно в голову мне пришло безумное предположение, а бывший главный редактор журнала казался вполне адекватным человеком, с которым это можно было обсудить.

– Нет. Соня только что ушла… Я вас слушаю.

– Это насчет Луи…

– Соня рассказала мне историю с Фредом. Я сожа…

– Нет, я не об этом, – резко оборвала я его. – Вам никогда не приходило в голову…

Как выразить эту мысль так, чтобы тебя не сочли сумасшедшей или девушкой со слишком богатым воображением?

– …что он тоже мог быть приемным ребенком?

16

20 июля 2010

Каждый год, когда начинаются летние каникулы, во Франции происходит удивительное явление: время становится пластичным. Под воздействием тепла и всеобщей лени оно растягивается.

В глубине моей квартирки, превратившейся в духовку, я изнывала и размякала в своей вязкой скуке, ожидая новостей, в тщетных поисках информации об Авроре и братьях Барле.

XV палата суда по уголовным делам еще не назначила первое слушание по делу галереи Соважа, а XVI соседняя исправительная палата по-прежнему хранила молчание по поводу процесса, начатого против Луи в деле «East X-prod». Ожидание было невыносимым для всех. Но еще более тревожным оно стало сейчас, когда Фред бесследно исчез, после того как стер единственную подтверждающую вину Дэвида улику. Он был вне досягаемости и не отвечал ни на телефонные звонки, ни на электронные письма.

– Соня дала мне адрес студии Фреда в Нантре, – признался Маршадо, – я звонил туда каждый день по нескольку раз. И даже съездил, но все без толку… Соседи уже давно его не видели.

– Чего он боится, по-вашему? Что Зерки подаст жалобу?

– Может быть… или он получил такие указания.

Мне никогда не приходила в голову мысль, что гнев Фреда настолько велик, что он перейдет на сторону врага. Дэвид ведь совсем недавно его уволил. Он был в большей степени повинен в его несчастьях, чем Маршадо или Луи, и он являлся представителем той касты, которую Фред ненавидел.

– Я обдумал вашу гипотезу об усыновлении Луи, – заявил Маршадо. – Если то, что Флоранс Дельбар рассказала по поводу второго разрешения на усыновление, верно, это вполне может быть правдой. Барле добились двух разрешений на усыновление со стороны Департаментского управления санитарно-социальной помощи: одного – чтобы усыновить Луи, второго – для Дэвида.

– Нет, – прервала я его размышления, – тогда это не сходится с историей обмена детьми, который Гортензия предложила Дельбарам… В таком случае в момент их посещения у нее не было действующего разрешения.

– Думаю, ее визит мог быть лишь блефом, чтобы впечатлить Дельбаров.

– Хмм, – пробормотала я задумчиво.

Гортензия умерла более двадцати лет назад, и мы вполне могли так и не раскрыть ее секреты.

– Если по-прежнему продолжать раскручивать эту версию, – настаивал Франсуа, – то мы, вероятно, придем к предположению, что Гортензия Барле была бесплодна с самого начала. Если нет, зачем тогда усыновлять двоих детей, одного за другим?

– Вы думаете, есть возможность проверить этот момент?

– Я уже попробовал… Но семейный врач, который лечил Андре и Гортензию в Париже, умер больше пятнадцати лет назад.

– Это вполне ожидаемо. В любом случае мне известен более простой способ все разузнать, – самоуверенно заявила я.

– Правда?

– Да.

Я напомнила ему, как выглядит запись в свидетельстве о рождении Дэвида: «Рожден от неизвестных отца и матери». По логике вещей, такая же запись должна фигурировать и в свидетельстве о рождении Луи. Вооружившись своим удостоверением личности, на котором с недавних пор красовалась моя замужняя фамилия (Барле), я без труда заказала копию документа на сайте мэрии Парижа. Именно в столице, как предполагалось, Луи родился 18 мая 1968 года. Нужно лишь набраться терпения, и через несколько дней свидетельство уже будет лежать в моем почтовом ящике и откроет нам еще один секрет семейства Барле.

После очередного льстивого сообщения от Дэвида я раз и навсегда заглушила все угрызения совести и прикрепила к ответному сообщению черновой вариант своего романа. Естественно, об этом я ни слова не сказала ни Соне, ни Маршадо, ни тем более Луи, с которым встречалась каждую ночь в комнате номер два или в «Двух Лунах». Мы все больше и больше испытывали необходимость утопить свои тревоги в сексуальном неистовстве. Эмма и Тони, бок о бок с которыми мы занимались сексом, когда пришли в клуб в первый раз, стали нашими самыми близкими друзьями, хотя, несмотря на связывавшие нас часы удовольствия, мы не обменялись и десятком фраз. Я уже изучила все ласки, на которые отзывалась Эмма, и знала, каким особенным образом нужно сосать толстый член Тони, чтобы он лишился контроля над собой. По изменению их стонов и вздохов я даже могла предугадать момент, когда кто-то из них вот-вот должен был кончить. Мы пробовали заниматься любовью и рядом с другими парами, но, не сговариваясь, решили, что общение с нашими друзьями было более захватывающим и возбуждающим, чем знакомство с новыми партнерами, чья физиология и привычки нам не подходили. Можно сказать, встреча с Эммой и Тони стала большой удачей, и мы не хотели потерять ее.

В течение дня мы с Луи, согласно нашему молчаливому уговору, почти не связывались. Не имея возможности слышать или видеть своего мужа раньше вечера, я часто пересматривала видео, снятые камерами наблюдения, установленными Исиамом. Конечно, должному эстетическому наслаждению мешали фиксированный угол обзора и то, что картинка разбивалась на пиксели из-за слабого освещения. Мы выглядели не в самом выигрышном свете. Но я заметила, что звуки, издаваемые нами во время секса, еще более волнующи, чем изображение. Каждый вечер я мастурбировала с «ирландцем», с закрытыми глазами растянувшись на кровати, убаюкиваемая только своими вздохами.

Мало-помалу, свободные и разнузданные, мы забыли наш алфавит и освободились от условностей. Может быть, потому мы и любили друг друга так страстно, что боялись скорой разлуки.

Когда я не ублажала себя, я писала, вдохновленная уединением. Именно в этот период я описала свои тайные встречи с Луи. И добавила их к рукописи, предназначенной для Бербера.

– Мадам Барле! Или мне можно называть вас просто Эль?

С тринадцатого этажа небоскреба Барле вид на Париж был восхитительный, хоть и чуть менее зрелищный, чем пятью этажами выше, из офиса Дэвида. Сам Альбер Бернштейн мне показался старым и не слишком соблазнительным.

По его седеющим волосам и гусиным лапкам, которые уже начали появляться в уголках голубых глаз такого же яркого оттенка, как и цвет его рубашки, я поняла, что официальные фотографии были сделаны много лет назад.

– Если хотите, – согласилась я.

Я протянула ему руку, но он предпочел тепло обнять меня.

Мужчина указал мне на простой стул, стоящий напротив его огромного кожаного кресла, и обратился с улыбкой, которая показалась мне абсолютно неискренней. Однако стремительность предложений, которые последовали далее, опровергла это впечатление.

– Не собираюсь больше подвергать вас мучительному ожиданию: я в восхищении от того, что прочитал.

– Спасибо, – ответила я, слегка покраснев.

Я не знала, что еще добавить. Реакция на комплименты относится к тому виду искусств, которые никто никогда не вдалбливал в мою голову.

Но я тотчас же спохватилась, подумав, что это Дэвид как-то повлиял на оценку издателя. Кто знает, не подкупил ли он столь радушный прием ценой освобождения его от оплаты аренды на месяц-другой?

– Знаю, о чем вы думаете… Что я делаю все это, потому что чувствую себя обязанным по отношению к вашему деверю.

Он обвел широким жестом свой роскошный кабинет.

– Совсем нет, – неубедительно солгала я.

– Конечно же, вы так думаете, – настаивал он, принимая более торжественный вид, – и, честно говоря, отчасти правы. Если бы Дэвид не настоял на том, чтобы я прочитал ваши рукописи, у вас было бы примерно столько же шансов, чтобы я вас напечатал, сколько шансов у птицы пролететь сквозь это стекло и усесться мне на голову, чтобы справить нужду.

Такая концовка от мужчины с утонченным вкусом удивила меня. Но у него была репутация человека, который мог восхищаться как техничным пасом Зинедина Зидана, так и вычурной фразой из романа XVIII века. Он был адептом веселого и не ограниченного предрассудками сарказма. Некоторые считали его посредственностью, другие – гением. Эти последние ценили в нем открытость ума, которая и помогла Берберу встать в авангарде филологии.

– Но это было до того, как я прочитал вас, – добавил он с видом гурмана.

Я в смущении опустила взгляд.

– Многие считают, что все в нашей профессии делается по блату. Но это неправда. В лучшем случае хорошие связи позволяют преодолеть первую ступень отбора, как только что случилось с вами благодаря Дэвиду. Но никогда он не сможет дать вам талант, если у вас его нет. И поверьте мне, Эль, вы им обладаете ровно настолько, насколько необходимо.

Это было сказано без преувеличения и лести. Должно быть, Бербер говорил о ком-то другом, а не обо мне? Однако именно мне он пристально смотрел в лицо с такой напряженностью в голубых смеющихся глазах.

– Но я ничего вам не гарантирую. Издательство – это не точная наука, и я не могу обеспечить вам стопроцентный успех.

Вот где все усложняется.

– Правда, за тридцать пять лет я не ошибся ни единого раза, – произнес он, постукивая указательным пальцем по кончику носа, – я больше доверяю своему нюху, чем собственным детям.

Затем Бербер опустился в кресло, чутко следя за моей реакцией. Он только что предложил мне издательский договор на мое новоиспеченное детище под названием «Сто раз на дню»!

– Я не знаю, что ответить…

– Прежде всего вы можете вызвать лифт и подняться поблагодарить Дэвида, – сказал он с воодушевлением. – Это именно то, что я сам собираюсь поторопиться сделать, как только вы выйдете из моего кабинета.

Заметил ли он замешательство в моей натянутой улыбке? Оценивал ли тяжесть предательства, которое присутствовало в этой сделке? Без сомнения, и должно быть, он прочувствовал всю комичность и романтичность ситуации.

– Но в моей книге столько секса, – сказала я.

– И что?

– Ваше издательство ведь не специализируется на такой теме…

– Меня это не волнует. Напротив, я полагаю, что рынок сейчас созрел для эротики такого рода. Нечто, по форме предназначенное для широкой аудитории, но радикальное по своей сути.

Конечно, сегодня, когда эротические романы продаются миллионными тиражами во всем мире, подобное предложение кажется вполне естественным.

Но на тот момент, в 2010 году, все было еще так однозначно. Каждый в этой профессии позволял себе говорить, что эротическая литература больше интересует определенную публику любителей, жадных до возбуждающих ситуаций, чем ценителей красоты языка. Исключением стали лишь несколько произведений, которые пришлись по вкусу широкой публике. Таких, как «История О», «Эммануэль», «Сексуальная жизнь Катрин М.». И больше ни одной заметной книги за целое десятилетие.

Если «E&O» процветало, то лишь благодаря смелости и светлой интуиции его создателя. Бернштейн догадывался раньше самих читателей о том, что они вскоре повально будут обожать.

– Мне кажется, читатели в меньшей степени могут создать проблемы… чем главные герои книги, – решительно проговорила я.

Он с любопытством поднял густую бровь.

– Что вы хотите этим сказать?

– Допустим, что… ситуации, которые я здесь описываю, являются не только плодом моего воображения. И задействованные персонажи…

– …вполне реальны! – воодушевился он с широкой улыбкой. – Я знаю! Именно потому и предрекаю успех вашему произведению. После всей этой шумихи в СМИ, которая ведется сейчас вокруг вашего мужа и Дэвида, не хватало только пикантного рассказа о закулисной жизни семьи Барле. И вот появляетесь вы и приносите мне его на блюдечке!

Я не знала, что ответить на подобный цинизм и оппортунизм. Он был прав. Бурный всплеск фанфиков, вызванный блогом «Эль&Луи», являлся еще одним тому доказательством.

– Богатое семейство плюс скандал плюс секс равно успех!

Он ликовал.

– Вы хорошо осознаете, что мы сейчас говорим о личной жизни Дэвида Барле? Дэвида Барле, владельца этого здания, вашего друга и одного из ваших акционеров?

– Конечно. Но, если бы это стало хоть малейшей проблемой для него, он никогда не отправил бы вас ко мне, моя дорогая.

Правда заключалась в том, что меня больше занимала реакция другого Барле. Что скажет Луи? Как он воспримет тот факт, что наша страсть во всех деталях будет выставлена на потеху толпе?

Я отложила эти щекотливые вопросы на потом: нас отделяет еще столько времени от возможной публикации… Столько жизненно важных событий произойдет до тех пор. Я, конечно же, найду способ поговорить об этом с Луи и свести к минимуму последствия, чтобы сделать их приемлемыми…

Не решившись подняться на восемнадцатый этаж, как посоветовал мне Бербер, я позвонила Дэвиду, чтобы поблагодарить его за посредничество, ниспосланное провидением.

– Это гениально. Я был уверен, что Альберу понравится. Ну, или, на крайний случай, что ему понравишься ты.

– Ммм… Поклянись, что ты не заставил его публиковать меня.

– Клянусь. С ним такое не пройдет. Я направлял к нему десятки людей, и ты первая, кого он решил напечатать. Альбер доверяет только своему вкусу и интуиции. Ничто больше не имеет над ним силы.

И все же сомнения продолжали преследовать меня.

– В любом случае… Не знаю, как тебя отблагодарить.

Мне, наверное, следовало бы подумать, прежде чем высказать подобную формулировку…

– А я знаю, – сразу же ответил он.

– Что?

– Как ты можешь отблагодарить меня. У меня есть одна идея.

Теперь я никак не могла пойти на попятную.

– И как же? – отважилась я спросить тоном, в котором явно слышалось беспокойство.

– Мы никогда не ходили в «Жюль Верн», ведь так?

– Нет, насколько я помню.

А я бы об этом точно помнила, само собой: «Жюль Верн» был шикарным рестораном, награжденным звездой. Он расположен на втором этаже Эйфелевой башни, куда можно добраться только при помощи частного лифта, зарезервированного исключительно для его клиентов.

– Надень свое самое красивое платье, поужинаем там вместе.

– Постой… Ты хочешь сказать: вдвоем?

– Нет. К сожалению, вполне возможно, что толпа корейцев из GKMP будет держать над нами свечку.

Я знала, что с Дэвидом ничего никогда не бывает бесплатным. Однако не ожидала от него подобной ловушки.

– И зачем я тебе там нужна? – воскликнула я, сразу же перейдя в оборонительную позицию. – Почему ты не пригласишь Алису? Она же твоя невеста, разве нет?

– Нет… уже больше недели.

У меня перехватило дыхание.

– Серьезно?

– Она забрала все свои вещи и оставила мне записку в две строчки. Видимо, наши отношения большего не заслуживали, – без особой печали вздохнул он.

Блеф? Заранее подготовленная комбинация? Или самое обычное расставание? Как оно могло пройти не замеченным прессой и журналистами?

– Сожалею, – сказала я, не думая об этом.

– Не стоит… Это было ожидаемо. Но корейцы придают столько значения условностям и внешним деталям… Бон-Коо Моон, их директор, не поймет меня, если я приду без своей невесты.

– Шутишь? Ты просишь меня сыграть роль твоей невесты перед новыми партнерами?

Шантаж был очевиден: либо я принимаю приглашение на этот ужин, либо могу распрощаться со своим контрактом с Бербером. Беззвучным голосом я спросила его о дате и времени нашего свидания на Эйфелевой башне.

– Послезавтра. 22 июля. Подходи к семи часам к южной опоре башни. Корейцы ужинают рано.

Мне так хотелось послать всех корейских директоров на земле ко всем чертям. Но было слишком поздно. Смирившись, я отправилась размышлять над нарядом, который позволит мне блистать 22 июля, пока в душе я буду предаваться мрачным мыслям.

17

22 июля 2010

Если бы мы с Луи должны были дать оценку этому дню с точки зрения нашего алфавита, то в нем не было бы ничего эротичного. От чувственного наш язык совершил крутой поворот к драматичному по мере того, как приближалось слушание, где моему мужу предъявляли обвинение в деле «East X-prod». В довершение ко всему это мероприятие было назначено на тот же самый день, что и праздничный ужин, потребованный Дэвидом в качестве компенсации за его добрые дела…

T – как трибунал

Как и в предыдущий раз, Франсуа Маршадо сообщил мне о дате и времени слушания дела в последнюю минуту. 22 июля 2010 г., в 17 часов, XVI исправительная палата суда.

Несмотря на запрет, наложенный Жаном-Марком Зерки, я не сомневалась ни секунды в том, что мне надо присутствовать здесь.

Маршадо и Соня, затерявшись в толпе туристов, уже ждали меня. Я увидела издалека их сплетенные силуэты, впервые соединившиеся на моих глазах. Моя подруга уже два дня оставалась под боком своего любовника на улице Рюей.

Заметив меня, журналист тут же установил целомудренное расстояние между ними и ограничился лишь тем, что взял свою возлюбленную за руку. Соня же с самого начала демонстрировала блаженную улыбку и тщетно пыталась скрыть игривое настроение. Они старались не выставлять свои чувства напоказ, чтобы не задеть меня.

– Привет, голубки! – громко приветствовала их я, надеясь рассеять эту легкую неловкость.

– Вау! Ты всегда так одеваешься на судебное заседание?

И в самом деле, моему наряду было чем удивить, учитывая обстоятельства: короткое черное платье-колокол от Шанель, тренд этого лета, держащееся на ленте с бахромой вокруг шеи. Я напрасно пыталась спрятать его под обычным плащом, это лишь еще больше привлекало внимание.

– Нет, – сморщилась я. – У меня есть еще одно дело после суда.

Эти два события, увы, были так близко расположены по времени, что мне пришлось вырядиться по-праздничному на слушание.

– Вы получили свидетельство о рождении? – резко оборвал нашу шутливую болтовню Маршадо.

– Да, – ответила я, роясь в сумочке, висящей на плече.

Документ, сложенный вчетверо, был доставлен в мой почтовый ящик сегодня утром. Поэтому я еще и не успела сообщить Франсуа о результатах:

Мэрия Парижа

Свидетельство о рождении – полная выписка.

Свидетельство о рождении № 4118

Луи, Шарль, Максим БАРЛЕ

Восемнадцатого мая тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года в шестнадцать часов двадцать минут родился по адресу: д. 37, улица Сен-Ламбер, Луи, Шарль, Максим, мужского пола, от Андре Жана БАРЛЕ, рожденного в Париже (Париж) 14 октября 1938 года, и Гортензии Монрозье, рожденной в Нанте (Атлантическая Луара) 10 апреля 1941 года, проживающих по адресу: Париж, улица Тур де Дам, 3.

Установлено 20 мая 1968 в четырнадцать часов десять минут по заявлению отца, прочтено вслух и подписано в присутствии Мартины Ласко, уполномоченной служащей, ведающей записью актов гражданского состояния в должности офицера гражданского состояния 15‑го округа Парижа.

– Можно провести еще небольшое расследование по поводу роддома, Сен-Фелисите. Он еще существует, – добавила я. – Если только эта Ласко не подтвердила ложное заключение, кажется, Луи и правда биологический сын своих родителей.

Следовательно, моя гипотеза рушилась. Не знаю, почувствовала ли я от этого облегчение или легкое разочарование. Название роддома просто заставило меня вспомнить о моей кошке и о том, насколько ей не хватало меня и как она по мне скучала.

Маршадо прослушал информацию без каких-либо комментариев. Затем он повел нас через лабиринт коридоров, которые хорошо знал, до вестибюля Рене Пароди и входа в XVI палату суда. Там, окинув взглядом журналистов, Маршадо сделал знак надеть солнечные очки. Он властно взял меня за руку, и мы изобразили подобие пары, чтобы обмануть свору газетчиков.

Зал судебных заседаний был переполнен еще больше, чем в прошлый раз. Все также заботясь о том, чтобы остаться неузнанными, мы отыскали три места, расположенные в последнем ряду, вдали от главных действующих лиц, которые, один за другим, поднимались на сцену. Луи и Зерки появились последними, и я не смогла сдержать нервный озноб, глядя на своего мужа, одетого в темный костюм. Изможденные черты лица Луи и обеспокоенные глаза не могли не вызывать у меня тревоги.

Мои товарищи же казались безмятежными. Слишком безмятежными.

С – как слушание

Зерки также с первого взгляда показался мне чрезвычайно уверенным в своем деле. После того как заместитель прокурора напомнил подробности обвинения в адрес Луи, вновь предъявив тот пресловутый документ – свидетельство об учреждении компании «East X-prod», который указывал на моего мужа как на законного представителя общества, адвокат с напомаженными волосами взял слово. Прежде всего он постарался дискредитировать свидетельство Антуана Гобэра, гражданского истца в судебном деле о галерее Соважа.

– Итак, по счастливой случайности, – заявил Зерки с иронией, – доверенное лицо, которое официально зарегистрировало организацию «East X-prod» в Канцелярии суда по торговым делам, – это Антуан Гобэр. Тот самый Антуан Гобэр, который организовал нелегальную деятельность группы Барле, направленную на уклонение от налогов с прибыли, полученной в течение двадцати лет деятельности, при помощи филиала Софиба. Это тот же самый Антуан Гобэр, который представил на рассмотрение в XV исправительной палате суда обвинение против галереи Барле-Соважа, которой управляет мой клиент. Словно бы случайно Антуан Гобэр предупредил полицию в ту самую минуту, когда начинался вернисаж выставки «Permanent sex». Словно его предупредили заранее о том, что будет происходить в тот вечер на улице Севинье!

– Адвокат Зерки! – прогремел председатель суда, более проворный, чем можно было предположить по его внешности приятного старца. – Я попрошу вас не смешивать два судебных дела, которые касаются вашего клиента. Пожалуйста, вернитесь к фактам, интересующим нас, и придерживайтесь их.

Адвокат Луи ожидал, что его вернут в рамки данного процесса, но знал, что это громогласное вступление уже позволило ему набрать несколько баллов.

– Я хочу доказать заседанию, господин председатель, – продолжил он менее горячим тоном, – что моего клиента без его ведома вовлекли в незаконную деятельность общества «East X-prod». Другими словами, все было организовано изначально, чтобы сделать из него подставное лицо и, в случае провала, того, на кого свалят вину. Но самое ужасное, что эту систему создал не кто иной, как его родной брат, Дэвид Барле, и мой клиент сегодня является ее жертвой.

– Это серьезные обвинения, адвокат Зерки. И я надеюсь, что вы можете предоставить больше доказательств, чем просто собственные умозаключения.

– Да, господин председатель. С этой целью я хотел бы вызвать для дачи свидетельских показаний мадемуазель Ольгу Зелингай.

– Прошу вас, – дал согласие председатель, приподнимая полукруглые очки на кончике носа.

Ольга, облаченная в жемчужно-серый приталенный костюм, с волосами, убранными в строгую прическу, зашла в зал под хор восхищенных шепотков. Ее можно было представить в образе русской шпионки, такой изысканной и холодной девушки Джеймса Бонда. Если бы она достала пистолет или совершила какой-нибудь немыслимый кульбит, никто из присутствующих даже не удивился бы. Напротив, все как будто ждали чего-то зрелищного с ее стороны.

Когда Ольга произнесла стандартные фразы клятвы, Зерки расположился перед ней, жесткий и решительный, и начал допрос.

– Мадемуазель Зелингай, вы можете подтвердить перед этим трибуналом, что в течение многих лет снимались в фильмах производства «East X-prod» в качестве порнографической актрисы?

– Да, – сдержанно сказала блондинка.

– В скольких фильмах вы… хм… сыграли?

Намеренная пауза Зерки вызвала волну оживления в аудитории.

– Примерно в трехстах, точно не знаю.

Смешки исподтишка сменились громкими восклицаниями «О!».

– Следовательно, можно абсолютно обоснованно предположить, что вы прекрасно представляете, как функционирует данная кинокомпания?

– Да, я хорошо это знаю, – ответила она с неподражаемым акцентом.

– Замечательно. Не могли бы вы рассказать нам в нескольких словах о том, каким образом вы попали во Францию и как были приняты в «East X-prod»?

Она на секунду опустила глаза, затем гордо подняла голову и заговорила:

– Я выросла в очень бедной семье. Восемь братьев и сестер. Мы жили в Щелково. Это бедный пригород в Подмосковье, на северо-востоке. В пятнадцати километрах от столицы. Три комнаты на всю семью.

– Кто нашел вас в России? Кто предложил приехать во Францию?

– Русский агент, Борис.

– Он уполномоченный представитель «East X-prod», это так?

– Да.

– Как был организован ваш приезд во Францию? У вас потребовали деньги на поездку?

– Да, двенадцать тысяч евро.

– Вы не располагали подобной суммой, не правда ли?

– Нет. Мне сказали: чтобы возместить эту сумму, я должна буду сняться во многих фильмах.

– И за такую цену вас снабдили французскими документами?

– Нет. Никаких документов. Ни у кого из девушек их нет.

– Вы хотите сказать, что все девушки, которых нашли, как и вас, в странах Восточной Европы, работают здесь нелегально в компании «East X-prod», чтобы возместить стоимость своего переезда?

– Это так.

– И удается ли им рассчитаться с долгом?

– Нет, нечасто…

Вслед за восхищением публики последовало изумление.

– Обратимся к фактам, господин адвокат, – снова отчитал его председатель. – Мы здесь находимся не для телерепортажа о подпольных организациях.

Н – как неожиданный поворот

Зерки подошел совсем близко к Ольге и обратился к ней голосом настолько тихим, что даже в первых двух рядах было сложно уловить его слова:

– Если их участия в подобных фильмах для взрослых было недостаточно, что должны были делать такие девушки, как вы, чтобы рассчитывать на покрытие долга?

– Спать с мужчинами.

– За деньги?

– Нет, бесплатно.

Гробовое молчание воцарилось в зале. Волнение и потрясение охватили присутствующих.

– Кто были эти мужчины? Как вы с ними встречались?

– Иногда на съемках или на кастингах… Два-три раза в неделю.

– Сейчас, Ольга, я собираюсь задать вам несколько крайне важных вопросов и ожидаю, что вы ответите мне не колеблясь только «да» или «нет». Хорошо?

– Хорошо.

Он повернулся к столу, где лежали горой многочисленные документы, и достал из верхней папки фотографию.

– Знаете ли вы лично этого человека? Вы его встречали?

– Да.

Зерки повернулся кругом, чтобы показать изображение всем присутствующим.

– Я уточняю для суда, что речь идет о недавно сделанном портрете Дэвида Барле, генерального директора группы Барле. Вы спали с этим мужчиной?

– Да.

– У вас было желание спать с ним? Или вы делали это, чтобы оплатить свой переезд?

– Нет… чтобы оплатить переезд.

– Вы видели его уже раньше, перед тем как спать с ним?

– Да. На съемках. Он присутствовал на них. Иногда брал наши фотографии.

– Хорошо, а он выполнял какую-то конкретную функцию на съемочной площадке? Он находился перед камерой или за ней?

– Нет, он платил съемочной группе.

– Наличными деньгами?

– Да, банкнотами. У него всегда было много денег при себе.

Рассерженный гул толпы поднялся на мгновение в зале, затем снова стих.

– Когда вы спали с ним, где это происходило?

– У него.

– Хорошо… Сейчас я покажу вам отрывок из видео и попрошу ответить, присутствуете ли вы лично на этой пленке.

Прежде чем председатель смог возмутиться по поводу возникновения этого непредусмотренного доказательства, он достал планшетный компьютер, на котором запустил порнографическое видео, которое я считала навсегда утраченным.

Ошеломленная, я резко повернулась к моим двум приспешникам, которые ответили мне плутоватыми заговорщицкими улыбками. Соня наклонилась к моему уху и прошептала:

– Позавчера Фрэнки вышел со мной на связь. Ты его знаешь, он работал программистом в Б‑ТВ. Фрэнки узнал, что сделал Фред, и почувствовал себя чертовски виноватым перед тобой.

– И что потом?

– Ты помнишь тот вечер, когда Зерки вызволил нас из отделения полиции, Фреда и меня?

– Конечно.

– Фред отправил видео Фрэнки эмэмэской как раз перед приходом Зерки. Очевидно, ничего при этом не сказав нам…

– И Фрэнки просто так отдал вам его, потому что почувствовал свою вину?

– Нет, не совсем, – призналась Соня, смущенно покашливая, – в обмен на обещание, что ты дашь свидетельские показания в его пользу на конфликтно-трудовой комиссии. Против Б‑ТВ.

Возможно, Фред и был его другом, но озлобленность Фрэнки против своего работодателя, который бесцеремонно выставил его на улицу, явно одержала верх.

– Что?! – закричала я.

– Знаю… Я немного поторопилась с обещанием. Но согласись, оно того стоило!

Я не знала, что ответить. Мое предательство удваивалось, потому что я собиралась свидетельствовать против Дэвида, услугу которого только что приняла.

Шокирующее видео, снятое в Особняке Мадемуазель Марс, вызвало в зале волну возмущений. Потому Зерки закончил демонстрацию ролика раньше времени и вновь обратился к порнозвезде:

– Вы подтверждаете: это вы на видео?

– Да.

– А мужчина, который угадывается там, кто это?

– Дэвид Барле.

– Где это все происходило?

– Я уже сказала: у него.

– Следовательно, в особняке Дюшенуа, дом 3, на улице Тур де Дам, – уточнил адвокат, чтобы исключить всякую двусмысленность.

Опустившийся на край скамьи адвокат Боффор, который представлял здесь Дэвида и Гобэра в неофициальном порядке, потому что его клиенты не были задействованы в этом судебном деле, принял удар. Зерки бросил на него беглый убийственный взгляд, полный вызова. Ученик наконец победил своего учителя.

– Последний вопрос, мадемуазель Зелингай. До сегодняшнего дня вы когда-нибудь видели моего подзащитного, присутствующего здесь, господина Луи Барле?

– Нет.

– Ни на съемочной площадке при съемке фильмов для взрослых, ни в другом месте?

– Нет, – солгала она второй раз.

Потому что, естественно, не могло идти и речи о том, чтобы упомянуть нашу встречу в «Двух Лунах».

– Значит, вы с ним никогда не спали?

– Нет.

Конкретно по этому вопросу я очень надеялась, что она говорила правду.

– И, насколько вам известно, он был вовлечен в деятельность компании «East X-prod» в ходе съемок тех трех сотен фильмов, в которых вы принимали участие?

– Нет. Никогда.

Напрасно теперь генеральный адвокат пытался предъявить обвинение Луи, напоминая о его недавнем приговоре в деле галереи Соважа или предыдущих судебных делах об эксгибиционизме… Это ничего не дало.

Торопясь закончить слушание, председатель суда несколькими короткими фразами заявил о немедленном снятии обвинений с подследственного, равно как и о возбуждении предварительного следствия против Дэвида с теми же обвинениями, по которым мы находились здесь сегодня: использование нелегальной рабочей силы и сутенерство в особо крупных масштабах. Но на этот раз улики были серьезными. Дэвид Барле не сможет больше ни спрятаться в кусты, ни обвинить других. Он будет осужден. Отныне никто в этом не сомневался.

Р – как радость

В последующей толчее я едва успела заметить, как Зерки поздравил Луи дружеским похлопыванием. Франсуа и Соня бросились мне на шею при выходе из зала заседания, и подруга держала меня в объятиях добрую четверть минуты.

– Это гениально! – повторяла она непрестанно. – Зерки просто гений!

Маршадо положил руку на плечо подруги, чтобы умерить ее энтузиазм. Он изобразил подавленное выражение лица, которое внезапно подпортило мою радость.

– Дорогая… Я не хочу ломать вам кайф. Но в данный момент Луи по-прежнему приговорен к восемнадцати месяцам тюрьмы.

– Ну и что, я уверена, его суперадвокат скоро все урегулирует… «Z» – и это знак Зерки! – пошутила она, напевая на манер мелодии Зорро.

– Боюсь, что все будет не так просто.

Едва он произнес эти слова, как репортер, который оказался более проницательным, чем другие, узнал меня – я забыла надеть солнечные очки. Мы сбежали по бесконечным коридорам, преследуемые сворой журналистов, щелкающих вспышками: «Мадам Барле! Анабель! Всего одно слово, пожалуйста!»

В противоположном направлении я увидела Ольгу, которая выглядела уже не так гордо и независимо. Даже если Зерки гарантировал ей, что она сможет давать свидетельские показания без страха, что полиция вышлет ее потом в Восточную Европу, девушка в любом случае должна была чувствовать себя неловко в суде.

Я хотела бы поблагодарить Ольгу.

В отличие от меня остальные проявили себя у микрофонов достаточно красноречиво, в чем я смогла удостовериться через полчаса, слушая радио в такси, которое увозило меня в сторону Марсова Поля. «Это первая победа, но мы не собираемся останавливаться, – торжественно заявил Жан-Марк Зерки. – У нас остался еще один этап для того, чтобы репутация моего клиента была восстановлена раз и навсегда после тех гнусностей, которые некоторые пытались взвалить на него так несправедливо…» «Пока не будет доказано обратное, Дэвид Барле свободен от всех обвинений, которые ему предъявляют. По крайней мере, до тех пор, пока официальное обвинение не будет выдвинуто в его адрес», – заявил Жак Боффор с осторожностью человека, клиент которого виновен до кончиков ногтей.

С – как сюрприз

Едва только мы проехали музей Орсе и двинулись вдоль набережной, как скрытый номер высветился на моем мобильном. Мне следовало бы остерегаться, но я, не думая, решила ответить.

– Здравствуй… Это я.

Аврора… Пусть слабый, пусть далекий, пусть искаженный волнением, но я узнала бы этот голос из тысячи.

– Где вы сейчас?

– Это не имеет никакого значения…

– Нет, имеет, для меня. Я ждала вас в Динаре.

– Слушайте, – продолжила она жалобным голосом. – Я в курсе того, что только что произошло в суде.

«Уже?» – удивилась я мысленно.

– И я знаю, что Дэвиду не удастся выкрутиться… Не в этот раз.

– В самом деле, возможно, и так… Но что вы хотите от меня?

– Эта девушка, Ольга… Ее ведь вы нашли, не так ли?

Я сдержалась, чтобы не рассказать ей, что перед тем как Луи дал Ольге эти несчастные пятнадцать тысяч евро, русская красавица служила интересам Дэвида без обсуждений. И что по его приказанию меня чуть было не изнасиловали.

– И что с того? – осведомилась я, сменив тон на оборонительный.

– Если она отзовет свое свидетельство, видео не будет иметь никакой ценности. Вы это прекрасно знаете.

– Вы хотите, чтобы я попросила ее отречься от своих слов?

– Отозвать свидетельство, – уточнила она.

– Если я это сделаю, Луи снова будет предъявлено обвинение! – возмутилась я.

– Нет, после сегодняшнего выступления его адвоката с Луи по-прежнему будут сняты обвинения, Дэвид добьется прекращения дела за отсутствием состава преступления в связи с нехваткой вещественных доказательств… и никто не окажется в проигрыше.

Так было всегда. Она собиралась защищать своего брата. Как и я, Аврора хотела, чтобы борьба двух Барле не закончилась смертью ни одного, ни другого. Разница между нами, несмотря на наше абсолютное сходство и общую любовь к Луи, была в том, что она играла на стороне противника.

– Вы забываете о судебном процессе по галерее, – сказала я, вспомнив слова Маршадо. – Игра на самом деле несправедлива. Сам Луи по-прежнему рискует оказаться в тюрьме.

– Если вы согласитесь на мою просьбу… Я улажу дело со своей стороны.

Та, кого я все это время считала жертвой чрезмерной любви брата, могла ли она оказать на него такое влияние? Отдаст ли Дэвид распоряжение Гобэру отозвать свое заявление против галереи по ее просьбе?

– Мы можем увидеться, чтобы обсудить это? – спросила я после долгого молчания.

– Если хотите. Я вам позвоню. А пока подумайте о моем предложении.

Она повесила трубку, вернувшись в небытие.

У – как ужин

Плотная толпа туристов и продавцов, торгующих из-под полы, у подножия Эйфелевой башни помешала мне подойти вовремя к южной опоре башни с другой стороны эспланады.

Перед ступеньками, ведущими к лифту «Жюля Верна», с радушной улыбкой меня поприветствовал молодой лифтер. Как только я поднялась на второй этаж, метрдотель провел меня по узкому стальному коридору, подсвеченному голубоватым светом, к большому овальному столу. Пять или шесть азиатов уже терпеливо ожидали в благоговейном молчании, полностью погруженные в созерцание неподражаемой панорамы. Один из них, мужчина с густыми волосами, в которых мелькали нити седины – Бон-Коо Моон, предположила я, – дал остальным знак подняться. Все исполнили его приказ и склонились передо мной в небольшом почтительном поклоне. С натянутой улыбкой на губах я уже собиралась осведомиться на своем плохом английском насчет того, где же Дэвид, когда он внезапно появился за моей спиной.

– А, дорогая! – воскликнул он, изображая прекрасное настроение. – Наконец-то ты пришла!

По его суховатому тону, по смеху невпопад я догадалась, в каком он нервозном состоянии. Дэвид уже видел себя на скамье обвиняемых, а на языке бизнеса это означало отмену слияния с GKMP и его профессиональный смертный приговор. Значит, он должен был сделать все, чтобы подписать контракт тем же самым вечером, прямо здесь, раньше, чем Бон-Коо Моон и его приспешники узнают о случившемся скандале. Как Дэвиду удалось до сих пор скрывать от них эту информацию? Неужто он устроил для них бесконечный поток развлечений без передышки с того момента, как гости спустились с трапа самолета, вплоть до самого ужина?

Как только Дэвиду предъявят обвинение, акции Барле рухнут. Тогда и речи не может быть о слиянии групп на равных условиях, но скорее всего GKMP не откажется броситься на своего европейского конкурента и сделает публичное предложение покупки акций, поглотив его в два счета.

Как только подали бокалы с коктейлем «Кир Рояль» с клубникой, Дэвид сделал знак Хлое, которая, как я обнаружила, притаилась в углу, принести им копии контракта.

– Oneul wa jusyeoseo modu gamsahabnid, – запинаясь, произнес Дэвид на корейском с произношением, которое заставило некоторых улыбнуться.

Завизировав все страницы нервным росчерком и подписав последний лист, он передал документ своему партнеру через Хлою, руки которой дрожали и которая мелкими шажками поспешила к другому концу стола.

– Uliui sa-eob-e gin sumyeong! Долгой жизни нашему предприятию!

Дэвид поднял бокал раньше времени.

Суровый владелец GKMP, который еще не поставил свою подпись, оказался на этот счет иного мнения. По его нахмуренному виду без труда можно было догадаться, что он не оценил столь внезапной поспешности после долгих месяцев ожесточенных переговоров. Особенно его задевал тот факт, что обязательства принимались на скорую руку, чтобы произнести тост. Поэтому он не притронулся к бокалу и, сидя бок о бок со своей переводчицей и советником, принялся перечитывать каждую страницу со скрупулезностью, одну за другой.

Дэвид ужасно терзался. В то время как два официанта раскладывали по тарелкам комплимент от шеф-повара, он салфеткой вытирал выступившие на лбу капли пота.

– Господа, я прошу вас покинуть зал! Вы не можете зайти сюда без предварительного бронирования!

Д – как драка

Я и Хлоя, которая внезапно бросила на меня растерянный взгляд, были первыми, кто уловил отзвук потасовки, доносившийся с ресепшена и быстро приближающийся к нам.

На помощь метрдотелю пришел один из официантов. Но Луи и Жан-Марк Зерки ворвались внезапно. Мой муж угрожал персоналу своей тростью, чтобы расчистить себе путь.

На исказившемся лице Дэвида можно было прочитать уже не страх, а панику и бешенство. Он походил на бессильное загнанное животное в тот момент, когда на его шею надевают недоуздок. Дэвид сделал движение, чтобы заслонить всех гостей за столом от двух вторгшихся мужчин, но прежде чем он смог произнести хотя бы слово и принять меры предосторожности, Луи обрушил на него сильный удар трости. Серебряный набалдашник ударил всем своим весом прямо по колену Дэвида, и тот сразу рухнул на землю.

Луи, с пеной у рта и безумным видом, казалось, не видел меня, увлеченный отмщением. Это было похоже на то, словно он воспроизводил сцену двадцатилетней давности, когда вмешательство одного из работников кухни в Канкале помешало ему довести ее до конца. На этот раз никто не помешал бы Луи нанести последний удар своему брату.

Я не могла определить, кому из двоих требовалась защита, кто был палачом, а кто жертвой. И когда я бросилась, чтобы вмешаться, уверенная и твердая рука Зерки преградила мне путь, разом охладив мой пыл. Подобная сцена не была во вкусе адвоката, я знала это. Вероятно, он уступил прихоти своего клиента в эйфории победы. Оставалось выяснить, кто мог сообщить Луи об этой встрече, хранимой в тайне…

Корейцы в оцепенении оставались еще более неподвижными, чем до сих пор. Сбитый с толку, Бон-Коо Моон застыл над страницей с подписями, держа между пальцами ручку Montblanc Meisterstuck, подаренную ему группой Барле.

С лицом, искаженным от боли, Дэвид стонал на коричневом ковролине, усыпанном бежевым налетом штукатурки.

– Ты совсем с ума сошел! Ты вообще представляешь хотя бы, что поставлено на карту здесь и сейчас?

– Мы прекрасно все осознаем, месье, – ответил Зерки вместо Луи, – и мой клиент просит прощения за эту небольшую мизансцену.

– Это вы называете мизансценой? Это чистая агрессия…

– Нам доставит удовольствие взять на себя ваши расходы, – резко оборвал его он, – и предложить сумму, которая удовлетворит вас, для возмещения убытков, нанесенных данным инцидентом.

– Два миллиарда евро! – завопил Дэвид вне себя. – У вас есть с собой два миллиарда?

Дэвид попытался опереться на сиденье кресла, чтобы встать, но ему это не удалось, и он вцепился в скатерть, которая сползла со стола, увлекая за собой посуду, бутылки и стаканы. Все рухнуло с леденящим грохотом, и присутствующие застыли в оцепенении. Зерки воспользовался этим без колебаний. С планшетом в руке он подошел к Бон-Коо Моону и протянул ему маленький экран, где русское видео уже проигрывалось снова и снова. Взгляд старого бесстрастного азиата внезапно стал ошеломленным, и все поняли, что он узнал главного героя этого ролика.

– This is him, David, – тем не менее уточнил адвокат. – He produces porn for fun and he casts the girls himself[1].

Словно этого еще было недостаточно, Зерки бросил на скатерть макет завтрашней ежедневной газеты. «Дэвид Барле: окончательный крах!» – даже кореец мог бы понять зловещее значение заголовка.

Больше ничего уже не нужно было делать для того, чтобы седовласый мужчина поднялся из-за стола и затем, сопровождаемый своей свитой, удалился, не оборачиваясь, все еще сжимая пальцами ручку «Mont Blanc» без колпачка.

– Ты понимаешь, что только что растоптал наше соглашение, заключенное двадцать лет назад? – зарыдал Дэвид, еще не поднявшись с пола. – Наше соглашение!

«Какое соглашение?» – чуть было не закричала я. Впервые один из них вслух упомянул тайный договор, который связывал их. Но после того как Луи сделал еще один угрожающий жест своей тростью, чтобы заставить его замолчать, он развернулся и направился к выходу, а оранжевый свет заката, отражающийся от панорамных окон, словно поглотил его.

Я не могла оторвать взгляда от черного пятна, которое расплывалось на последней странице договора. Рана в отношениях между братьями Барле уже никогда больше не исцелится.

У – как ужас

У – как унижение…

18

23 июля 2010

«Два миллиарда на помойку»

«Барле-GKMP: провалившееся слияние»

«Слияние? Нет, конфуз»

«Корейцы с юга заставили французов с севера потерпеть поражение во французских СМИ»

«Корея 1–0 Барле»

На следующее утро все газеты и информационные сайты соперничали друг с другом в изобретательности и жестокости при описании экономических последствий от провала слияния Барле-GKMP. Влияние средств массовой информации в масштабах французского пространства было таким, что снятие обвинения с Луи и возможное выдвижение обвинения в адрес Дэвида в судебном деле «East X-prod» отошли на второй план.

Экономические газеты пристально следили за курсом акций группы Барле, который с каждым часом опускался все ниже. Только за сегодняшнее утро акции уже потеряли около трети от прежней стоимости, достигнув своего исторического минимума за последние десять лет: тридцать два евро сорок восемь центов. Группа Барле за одну ночь опустилась до уровня обнищания в компании биржевых маклеров, став легкой добычей для крупных хищников рынка.

Все это меня не интересовало. Несмотря на встревоженные выступления служащих группы Барле, которые следовали один за другим на телеэкране, я думала лишь об одном мужчине. Моем мужчине.

«Если вы согласитесь на мою просьбу… Я улажу это дело». Я сомневалась, что отныне Аврора была в состоянии добиться от Дэвида еще одной капитуляции. Она могла его умолять или даже угрожать ему, обещая поведать миру о своем существовании, но он никогда не выступит в деле в пользу брата. Холодная война, которую они начали вести двадцать лет назад, сейчас была развязана официально, и она будет масштабной.

– Прекрати винить себя! – без устали повторяла Соня.

– Без этого чертова видео мы сейчас не дошли бы до такого.

Я огорченно указала пальцем на газету, валявшуюся в метре от наших безвольных тел на кровати в студии.

– Да. И без него, – продолжала она увещевать меня, – твой парень бы уже получил много лет тюряги.

– Я знаю…

– Значит, тебе не в чем себя упрекнуть. Слышишь?

– Хммм…

Однако мы были еще только в начале пути. Малейшая новая улика, которая попадала в руки журналистов, тут же провоцировала новый разгул страстей. В этой игре на повышение процветали интернет-СМИ. Особенно «Медиаттак», сайт Алена Бернадини, моего бывшего преподавателя из школы профессиональной переподготовки журналистов.

Лысый усатый журналист вновь вел наступление. Зерки снабжал его информацией из первых рук? Безусловно, потому что после обеда версия русского видео, прошедшая небольшую цензуру, уже была выложена в Сети. Она тут же распространилась по пиратским хостингам и бесплатным платформам, обойдя весь Интернет в течение часа.

Поскольку на видео не было видно лица Дэвида, шакалы, падкие до информационного мусора, откопали более-менее достойные доверия свидетельства бывших любовниц Дэвида. Среди них я узнала некоторых девушек из «Ночных Красавиц».

Но сенсационную новость преподнес сайт еженедельника «People», выложив интервью с Алисой Симончини, записанное всего через несколько часов после объявления о поражении Дэвида. Высокая блондинка, обычно такая высокомерная, здесь выглядела не лучшим образом. Тем не менее в ее словах не прозвучало ни уступок, ни жалости по отношению к бывшему жениху:

«– Алиса Симончини, вы подтверждаете, что разорвали помолвку с Дэвидом Барле?

– Да, уже довольно давно. Это решение не имеет никакого отношения к тем проблемам, с которыми в настоящее время столкнулась группа Барле. Мы с Дэвидом договорились еще несколько недель назад, что наши отношения изжили себя.

– Ваше расставание – это последствие видео, уличающего Дэвида Барле самым явным образом в деяниях, которые ему вменяют в вину?

– Нет. И я не могу добавить никаких комментариев по этому поводу. С недавних пор все то, что Дэвид делает в личной жизни, касается только его.

– Что будет с вашей должностью в группе Барле? Думаете, вы сможете ее сохранить?

– Я уже покинула свой пост в тот момент, когда мы приняли решение расстаться».

«Все это было обговорено с ее адвокатами, – предположила я, – в том числе и с Боффором. Но от того оно не стало меньшим предательством, выпавшим на самый тяжелый для Дэвида период».

Крысы бежали с корабля и заявляли об этом громко и во всеуслышание, не колеблясь и кусая на бегу руку, которая так щедро кормила их долгое время.

«– В таком случае можно вас спросить о том, что же стало поводом для вашего столь неожиданного разрыва?

– Я осознала, что наш союз был скорее сделкой для средств коммуникации, о чувствах речи даже не шло. Это не мое видение брака. Я ожидаю другого от жизни для двоих».

Через три дня после этой первой подавляющей волны в прессе начали появляться слухи о свободной покупке акций группы Барле. Некоторые европейские медиагруппы выступили в качестве покупателей. Однако вскоре самое достоверное предположение появилось на Востоке: если Бон-Коо Моон и выразил возмущение в связи с распутным поведением своего французского коллеги, это не умерило его аппетит к экспансии. Группа Барле сейчас интересовала его еще больше в связи с тем, что он мог позволить себе приобретение ее акций за полцены.

27 июля GKMP заявила о покупке десяти дополнительных процентов акций от капитала группы Барле, доведя свою долю до тридцати семи целых и трех десятых процентов от контрольного пакета. После каких-то мутных действий по обмену акций с другими европейскими филиалами эта пропорция достигла в последующие дни около сорока семи процентов, затем пятидесяти одной целой двух сотых процентов, с 30 июля, что сделало корейскую группу держателем мажоритарного пакета акций.

– Итак, свершилось: отныне резиденция группы Барле находится в Сеуле.

Маршадо, который иногда прилагал усилия и поднимался на шестой этаж, когда провожал Соню на улицу Трезор, казалось, не верил в реальность этих слов.

– Но ведь Дэвид сохранил свою должность, разве нет? – спросила я, чтобы заглушить угрызения совести.

– На данный момент… Но первый же совет директоров, возглавляемый Мооном, вероятно, отправит его в отставку.

Дэвид не только не обогатится и не приобретет миллиарды, но еще и потеряет свою должность, ради которой он столько трудился и интриговал в молодости. После тридцати лет успеха маленький сирота из Динара потеряет все одним махом.

– Но есть кое-что похуже, – добавил Франсуа, который сдерживал свое ликование из уважения ко мне.

– Что может быть хуже, чем потерять предприятие отца?

– У тебя была возможность убедиться, что Дэвид жил на широкую ногу. Даже на слишком широкую, если хочешь знать мое мнение.

Конечно, Дэвид жил в неслыханной, вызывающей роскоши. Но я никогда не задумывалась о происхождении денежных средств, которые позволяли ему окружать себя столь комфортными условиями. Я всегда знала Дэвида богатым, и мне казалось естественным, что деньги у него текли рекой, не иссякая.

– Его персональные инвестиции не всегда были слишком разумны. Он погряз в долгах. Особняк Дюшенуа, например, закладывался по меньшей мере два или три раза, чтобы покрыть проценты, которые Дэвид был должен.

– Разве можно заложить недвижимость несколько раз? – удивилась Соня.

– Пока ты сидишь на солидной финансовой подушке и банки имеют доверие к тебе… Да, это возможно.

– Сейчас, когда акции Барле ничего не стоят, банки испугались, да? – размышляла я.

– Именно так. И все его кредиторы толкаются у дверей, чтобы вернуть свои деньги. Немедленно. И все одновременно.

– Сколько он должен в итоге?

– По-моему, долг исчисляется суммой в десятки миллионов, – угрюмо заявил Маршадо.

Говорят, в долг дают только богатым. И еще вчера Дэвид казался таким состоятельным, что ему одалживали, не беспокоясь о его платежеспособности. А сейчас его единственное отличие от сотен несчастных жертв нечистоплотных кредитных организаций – в размере задолженных сумм.

Тогда Франсуа развернул газету, пролистал ее со знающим видом, затем резко остановился на странице с объявлениями. Он указал обвиняющим перстом на объявление в газете:

– Гляди… Он вынужден продать все.

Коллекция ДЭВИДА БАРЛЕ

Старинная мебель, предметы декора и картины мастеров. Продажа с аукциона на торгах.

Друо Ришелье, зал 12. Вторник 3 августа 2010, 15 ч 30 мин.

Подробные описания и фотографии www.drouot.com

Публичная экспозиция: суббота 30 июля 2010 с 11 ч до 18 ч

понедельник 2 августа с 11 ч до 18 ч

– 30 июля… Это сегодня, – прошептала я.

Никто не отреагировал на мои слова. Пойти к Друо в такой ситуации было, без сомнения, худшей из идей.

– Черт, – посетовала Соня, – это судебная полиция заставляет его продавать все?

– Еще нет. Он торопится, и не без основания, надеясь избежать того, чтобы его вынудили к этому административным постановлением, иначе все имущество распродадут на торгах по бросовым ценам. А так Дэвид по меньшей мере может надеяться получить за все честную цену… Даже если это будет лишь каплей в море его долгов.

Я не хотела такого! И даже сердилась на Луи за то, что он использовал улики, которые я ему предоставила – типа русского видео, – для того, чтобы раздавить своего брата кончиком трости, словно насекомое.

– Короче говоря… Он разорен?

– Хуже, – резюмировал Франсуа, – с ним покончено. Два моих друга, владельцы журналов, сообщили, что Дэвид предложил им свои услуги в качестве «элитного хроникера». Стоит ли говорить тебе о том, что это только рассмешило их. Никто отныне больше не подаст ему руку. Ни в этой среде, ни в какой другой.

Провал Дэвида вовсе не произвел на нас такого же веселящего эффекта, как на владельцев прессы, и каждый хранил сокрушенное молчание. Даже Маршадо, который должен был бы радоваться этому, казалось, ощущал горький вкус своего возмездия.

– Но если Дэвид должен съехать из особняка Дюшенуа, – спросила я, – где он станет жить?

– Поскольку квартира на проспекте Мандель по-прежнему принадлежит управляющей компании недвижимости, владельцем которой является он и Луи…

Управляющая компания недвижимости Тур де Дам: я вспомнила об этой компании, тремя акционерами которой были Аврора, Дэвид и Луи.

– …он спросил своего брата, не возражает ли тот, если он там поселится… Пока никто еще не наложил лапу на эту часть его имущества.

– Значит, они все-таки встретились? – воскликнула я, будучи вне себя от удивления.

– Нет, насколько я знаю, переговоры вели их адвокаты.

Следовательно, Боффор и Зерки. Учитывая их взаимоотношения, я представляла, насколько напряженным должен был быть диалог между двумя коллегами в мантиях.

– И что же ответил Луи?

– Он еще не вынес своего решения.

– Откуда ты все это знаешь? – поинтересовалась Соня.

– Через «Медиаттак». Они попросили меня осветить эту тему.

Выслушивая подробности падения моего бывшего, меня охватило желание защитить его. Если я считала справедливым тот факт, что Дэвид заплатил за свои ошибки, я не могла принять того, что все ополчились против него. Я хотела, чтобы он был наказан, а не унижен.

Вот и я начала занимать ту же позицию, что и Аврора…

– Вы… Вы собираетесь осветить по просьбе «Медиаттака» наши открытия, касающиеся семьи Лебурде?

– Не знаю, – искренне ответил он, – я еще сомневаюсь.

– Не делайте этого… Я вас прошу, Франсуа: не рассказывайте им.

Они с Соней обменялись подозрительными взглядами.

– Почему я должен воздержаться от этого? – спросил Маршадо.

– Потому что если вы вынесете на всеобщий суд эту историю, Дэвид станет не единственной жертвой. Это коснется всех так или иначе: Луи, Авроры… и даже меня. Вы разрушите всю семью.

– Но не вас, – возразил он.

– Напротив… Для ваших коллег я стану двойником, копией той, кого братья передавали друг другу, словно мячик. Копией идиотской игрушки.

Моя подруга задумчиво согласилась с этим.

Пока слушание по обжалованию приговора по делу галереи Соважа не было назначено, на мои свидания с мужем был по-прежнему наложен запрет Зерки. Для меня это стало почти облегчением, настолько меня напрягало беспощадное поведение Луи по отношению к Дэвиду.

Потому наши ласки проходили в тишине.

Тем не менее этим вечером я не появилась на свидании в двадцать два часа. Слишком много было на моей совести, чтобы отдаться наслаждению.

Вместо этого я наблюдала за Луи с экрана своего компьютера. Знал ли он, что его снимают на видео во время близости в комнате номер два? Я так не думала. Мне хотелось бы верить, что Исиам держал язык за зубами.

Поначалу Луи проявлял нервное беспокойство, пройдя сотню шагов в ограниченном пространстве номера под холодным светом ламп. Затем, поскольку я до сих пор не появилась, он погасил свет и разлегся на кровати, вскоре погрузившись в сон. К полуночи пронзительный гудок автомобиля на улице Пигаль вырвал его из дремоты. Он зажег ночник, чтобы посмотреть, который час, и, к моему великому удивлению, предпочел еще остаться там. Почему Луи не позвонил мне, чтобы спросить, отчего я опаздываю? На его месте я бы уже доставала его телефонными звонками и строгими отчитываниями. Он не сделал ничего подобного. Луи полностью разделся и, видимо, вызывая в памяти наши недавние алфавитные игры, принялся медленно мастурбировать. Он высвободил головку члена, затем увлажнил ее двумя пальцами, предварительно смочив их слюной. Наконец начал ласкать себя методичными круговыми движениями от уздечки до основания и снова, до тех пор, пока его член не содрогнулся несколькими сладостными спазмами.

В эту ночь он, казалось, пытался растянуть процесс, как будто опасался того момента, когда уже не сможет сдерживаться. Думаю, Луи еще надеялся на мое появление и хотел сохранить свое семяизвержение для меня. Но через двадцать долгих минут он больше не мог сдерживаться. Несмотря на полумрак, я догадалась об этом по резким движениям и толчкам, которые были предвестниками оргазма. Луи издал дикий рык.

Он не стал сразу же вытирать себя – надеялся ли он еще, что мой язык в конце концов появится и слижет этот густой белый нектар?

Наше следующее свидание было назначено в день торгов аукциона Дэвида. Третьего августа. На этот раз я была верна обещанию и пунктуальна. Я не могла признаться Луи, каким образом сумела вернуть назад наш дневник-талисман, потому отказалась от мысли принести с собой «Сто раз на дню», решив, что он станет моим единоличным сокровищем.

Такое совпадение дат показалось мне метафорой судьбы. Луи и я будем наслаждаться, в то время как Дэвид потеряет то немногое, что у него оставалось. Мы будем вдвоем, снова вместе. Он – еще более одинок, чем когда-либо.

Луи не касался этой темы, но тем не менее я была убеждена: он знает все о том, что в данный момент происходит у Друо. Некоторые предметы, выставленные Дэвидом, его даже наверняка интересовали. Был ли Луи достаточно циничен, чтобы отправить туда представителя, который должен перебить цену от его имени, как это зачастую происходит на аукционных торгах?

Может, он даже мысленно следил за каждым из лотов в то время, когда я делала ему минет, когда он вылизывал меня, когда мы безудержно трахались без слов, как два молодых зверя.

«Лот 14: комод Людовика XV, подписанный краснодеревщиком короля, Жаном-Анри Рьезенером. Начальная цена: 15 000 €».

На протяжении ночей алфавитная игра уже исчерпала долю своего очарования. Для нас тоже пришло время состязаться в сумасбродстве, проявлять больше оригинальности… Одним словом: совершенствоваться.

Я предполагаю, что подобная трансформация естественна перед стадией, которую сексологи называют зрелость пары. Мы еще находились на стадии показушничества, причудливых эротических фантазий, начинаний, о которых, без сомнения, будем сожалеть при их осуществлении, но которые, перед тем как быть реализованными, казались подобны сладострастным озарениям.

Вылизать тело своего партнера с ног до головы, как я это сделала в тот вечер, неугомонным языком? Какая прекрасная идея!

Разрешить засунуть в мое лоно лепестки розы, не помывшись предварительно с мылом? Несомненно, это изысканное наслаждение для него.

В конечном счете мало что имело для нас значение. Все эти безумства избавляли нас от разговоров. Каждая новая вольность отодвигала нас чуть дальше от тем, которые бы иначе невыносимо отдалили наши тела друг от друга. Наши нервы были так напряжены, что я начала испытывать желание, чтобы он грубо обошелся со мной, чтобы трахнул меня как никогда, чего я никогда бы не захотела при других обстоятельствах. Поэтому, когда Луи растягивал наши кошачьи игры, покусывая меня и царапая, я приказала ему в бешенстве:

– Трахни меня в задницу!

Он чуть заколебался, затем судорожно надавил своим огромным напряженным членом в мою дверцу, которая заскрипела под натиском. Я хотела, чтобы Луи взял меня силой, одним мощным и грубым ударом, я хотела, чтобы он причинил мне боль. И причинить ему боль в ответ. Удовольствия было недостаточно. Чтобы я щипала его, чтобы я кусала его, чтобы царапала и раздирала его. Чтобы моя горечь также вопила о любви, потому что мы обречены любить друг друга.

Когда он был во мне – это оказалось проще и менее болезненно, чем в наши предыдущие занятия, – мне было недостаточно чувствовать в себе его неподвижное присутствие, которое раньше казалось неудобным. Напротив, я подбодрила его, умоляя с еще большим неистовством:

– Войди в меня глубже… Двигайся во мне. Давай же!

Не выжидая, он начал двигаться в узком проходе, который обхватил его член во всю длину. Сначала не спеша, а затем все сильнее и сильнее, неистовей и неистовей.

– Я оттрахаю тебя, – прошептал он сбившимся от усилий голосом.

Луи уже покрылся потом, сладким и текучим, как бальзам, который капал на мою задницу и поясницу при каждом движении.

– Да, – выдохнула я, – вот так…

Прощайте, литература и подобранные слова. Я полностью отдалась этому первобытному животному ритму. И не хотела ничего, кроме этих сокрушительных грубых ударов, сотрясавших тело.

«Лот 19: два бронзовых подсвечника в стиле ампир, датируемые 1810 годом.

Начальная цена: 2500 €».

Мы вышли из комнаты. В конце концов, уже наступила поздняя ночь и можно было разгуливать без риска оказаться захваченными врасплох, а прохожие, которые еще бродили в это время по улице, были слишком пьяны, чтобы понять, чем мы тут занимались.

Где-то возле моста Мари на набережной Сены Луи воскликнул:

– Ты видела?

Он указывал на противоположный берег.

– Похоже, что на стрелке острова Сен-Луи больше никого нет. Пойдем туда?

Чуть замедляя шаги из-за хромой ноги и трости, он спустился по нескольким покосившимся ступенькам, которые вели к мощеной набережной, к подножию острова, на запад.

– Ты знаешь, как называется это место? – спросил меня Луи тоном преподавателя.

– Нет, – ответила я.

– Площадь Луи Арагона. Отъявленный пройдоха и проказник, Арагон…

И в самом деле, я вспомнила, что его произведение «Влагалище Ирены» фигурировало в списке эротических источников, рекомендованных Луи.

Чуть дальше находился указатель улицы, посвященной поэту. И на нем были написаны следующие стихи:

Connaissez-vous l’île

Au cœur de la ville

Où tout est tranquille

Éternellement? [2]

Все дышало спокойствием. Здесь никого, кроме нас, не было. Но вечность нашей любви казалась не такой очевидной, как в этом стихотворении.

Когда мы дошли до стоящей на стрелке острова скамейки с видом на течение Сены, Луи сел и привлек меня к себе, посадив на колени. Так как под легкой просторной юбкой на мне не было трусиков, я почувствовала, как мои нижние губы проснулись от прикосновения к его набухшей промежности. Дерево, склонившееся над водой, пропускало лишь редкие лучи света от фонарей, светивших над нами, здесь и на берегах. Иногда прожекторы прогулочных корабликов резко выхватывали нас из полумрака, открывая взору туристов нашу непристойную позу, но мы так быстро возвращались в темноту, что они ничего не успевали понять.

Луи не стал медлить и расстегнул ширинку, достав оттуда свой уже вставший член. Он ввел его в меня без всяких церемоний, держа меня двумя руками за талию, чтобы крепко прижимать к себе при каждом движении. Я сопровождала его толчки легким покачиванием вверх-вниз таким образом, что верхняя часть его члена настойчиво поглаживала самую чувствительную зону моей вагины. Чем больше он ускорял ритм, тем сложнее мне было сдержать крики. Наконец я заглушила их, уткнувшись ему в шею, впившись зубами в вытатуированную розу. Мы быстро кончили, возбужденные опасностью.

– Лоно моей королевы, – прошептал мне на ухо Луи.

Не планируя заранее, мы возобновили наш картографический проект там, где наша драма прервала его.

«Лот 23: исключительно ценный лот, портрет писателя Жорж Санд, выполненный в 1830 художником и меценатом Ари Шеффером. Начальная цена: 175 000 €».

Мы провели остаток лета, отмечая столицу на карте таким образом. Как только наступала ночь, мы выходили из «Шарма» и гуляли до тех пор, пока не отыскивали место, которое нас вдохновляло. Иногда приходилось ждать часами в укрытии под крыльцом или в ночном баре для того, чтобы выбранное нами место обезлюдело и поле для деятельности наконец освободилось. Тогда мы сливались друг с другом возле дерева, в подворотне или на лестничной клетке. Ничто не могло остановить нас. Мы запечатлевали наши чувственные знаки повсюду, иногда даже на асфальте или мостовой. В каждом квартале, на каждой улице или площади мы практиковали разные сексуальные позиции.

Любить друг друга стоя на площади Одеон, я – опершись двумя руками о колонну театра, Луи – расположившись между моих ног.

Совокупляться «по-собачьи» на скамейке бульвара Ришар Ленуар, на центральной разделительной полосе под металлической конструкцией, установленной на рынке.

Ласкать друг друга в саду Тюильри, возбуждаясь от мысли, что нас застанет врасплох случайная парочка других любовников.

Затем спрятаться и остаться в Атлантическом саду на крыше вокзала Монпарнас, предаваясь содомии. Я стою, вцепившись в ограждение крыши, сильно выгибая ягодицы.

Нас мог бы арестовать ночной патруль, но наше рвение не мешало нам оставаться настороже.

Мы предпочитали выбирать места, которые раньше посещали вместе. Маленький садик музея романтической жизни – пришлось для этого перелезть через решетку. В пассаже «Жоффруа» Луи взял меня возле витрины продавца старинных тростей. Наконец, несмотря на нерешительность мужа, я умирала от желания запечатлеть свой след на Орлеанской площади и стереть навсегда воспоминания о собственном двойнике.

Июль и август пролетели полным ходом. Днем, за исключением нескольких ЯМ, мы избегали контактировать друг с другом. Мы проводили это время с пользой, записывая наши ночные приключения. Мы делали успехи в литературных изысканиях, но мало говорили об этом между собой. Я не осмелилась признаться Луи в том, что собираюсь опубликовать свой первый роман, – но Бербер неотступно преследовал меня, умоляя, чтобы я прислала ему следующие страницы.

Со своей стороны Луи не давал мне информации о собственных попытках. Именно поэтому удивление было абсолютным и неподдельным, когда однажды вечером в конце августа он пришел на наше свидание с небольшим прямоугольным пакетом в руках, завернутым в подарочную бумагу.

– Открой, – подбодрил меня Луи с серьезнейшим видом.

Я разорвала упаковку лихорадочным жестом и вытащила оттуда не очень толстую книгу, на обложку которой ошеломленно уставилась, не в силах произнести ни слова.

Луи Барле

АЛФАВИТ ТВОЕГО ТЕЛА

Издательство Галлиматье

Что это: роман, эссе или рассказ – было неясно, на обложке больше не значилось никакой информации.

На первой странице посвящение называло меня по имени, обыграв при этом двусмысленность моего имени «Pour Elle»[3]. Своим таким узнаваемым почерком Луи добавил ниже четыре слова: «Для тебя, вечно твой».

– Книга выходит через неделю, – пояснил он, – конечно, если магазины, которые обещали взять ее на реализацию, сдержат свое слово.

Издательство оказалось засекречено, как об этом можно было догадаться по шутливой омофонии его названия, созвучного с названием престижного издательского дома.

Потеряв дар речи, я листала книгу, слишком впечатленная, чтобы суметь сконцентрировать свой взгляд на строчках.

– Я хотел, чтобы у тебя был самый первый экземпляр, – добавил Луи.

Вернувшись к себе, как только меня отпустили парализовавшие меня эмоции, я наконец-то смогла прочитать ее по-хорошему. И через несколько дней я купила несколько дополнительных экземпляров в «Ля Мюзардин», один из которых оставила для своих заметок на полях, а другой предназначался для изголовья моей кровати.

Затем, лежа обнаженной на кровати, открыв книгу на странице по выбору, я ласкала зону, описанную словами, словно рядом находилась рука, способная сойти с бумаги и гладить меня. Цель Луи была достигнута: его текст заставил меня испытать оргазм, причем многократно.

Аврора не давала о себе знать. Она больше не нуждалась в моем вмешательстве. Зачем играть роль посредников, когда два брата желали навсегда остаться непримиримыми?

Плохие новости продолжали сыпаться градом на бывшего генерального директора группы Барле. Его смещение с поста главы семейного предприятия было обнародовано публично в последних числах августа. Благодаря бурной подготовке к началу учебного года эта новость прошла практически незамеченной. Головокружительное падение Дэвида Барле больше не было актуальной новостью, и отныне уже другие имена фигурировали на первых полосах газет. Его преемника назначили в полном всеобщем равнодушии. Жан-Пьер Мартен, чистый продукт французской технократии, вышедший из высших учебных заведений, прошедший множество министерских кабинетов и крупных предприятий. Согласно официальному заявлению, неубедительно процитированному прессой, он был назначен для того, чтобы вдохнуть новую жизнь в группу B‑GKMP – так теперь называлась компания. Для Дэвида назначение на эту должность столь посредственного человека должно было стать худшим унижением.

Однако не последним…

19

10 сентября 2010

– Господин Барле, прошу вас встать для того, чтобы выслушать вердикт данного судебного заседания относительно вашей апелляции.

Прошло десять секунд, прежде чем он поднялся со своего места, пошатываясь, с пустым невидящим взглядом. Казалось, мысленно Луи был где-то не здесь. Публика оцепенела перед этим ужасающим и жалким зрелищем. Только Жан-Марк Зерки заволновался на соседнем сиденье, жестом приказывая своему клиенту выпрямиться.

В XV палате будто чувствовался запах свежей крови, который как никогда возбуждал журналистов. Нам пришлось преодолеть невероятные трудности, чтобы ускользнуть от них при входе во дворец правосудия.

Луи в конце концов выпрямился, опираясь всем своим весом на любимую английскую трость из черного дерева и серебра, строгую, дорогую и элегантную, которую он доставал только по особым случаям. Я подумала, что в подобных обстоятельствах это крошечное удовольствие было для него ценной поддержкой.

– После рассмотрения апелляции суд приговаривает вас к тридцати месяцам тюремного заключения и штрафу суммой в семьдесят пять тысяч евро…

Я осталась неподвижной на скамье, врезавшейся мне в спину, и тотчас же почувствовала объятия Сони, которая хотела поддержать меня.

– …равно как и к двадцати тысячам евро в пользу APВУГОУ в качестве компенсации морального ущерба.

Всего девяносто пять тысяч.

Но деньги для меня не имели значения. Последствия приговора окончательно распяли Луи и спровоцировали гнев Зерки, который он изо всех сил пытался скрыть под своей обычной усмешкой.

– На основании возложенных на меня полномочий, – добавил судья, – считаю необходимым уточнить, что я отказываю в кассационном обжаловании данного приговора.

Это означало, что больше нельзя было подать ни одного ходатайства или прошения. Подследственный не сможет избежать сурового наказания.

– Тем не менее, адвокат Зерки, суд полагает, что ваш клиент не представляет прямой и долговременной угрозы для своих соотечественников, и, следовательно, суд не предписывает его немедленное заключение под стражу. Начиная с данного момента, господин Луи Барле должен предстать через два дня у ворот тюрьмы Санте для лиц, приговоренных к краткосрочному заключению, где он будет отбывать весь срок своего наказания. Любое отсутствие будет наказываться ужесточением приговора сроком на один месяц дополнительного тюремного заключения за каждый день отсутствия.

Чтобы дать понять, что больше к этому он ничего не добавит, судья резко поднялся, по-театральному взмахнув мантией, и медленно направился к небольшой скрытой дверце для судей и присяжных.

Луи рухнул в свое кресло, как будто обессилев, избегая моего взгляда. Неужели он искренне думал, что ему удастся уйти от наказания? Или был слишком высокого мнения о возможностях своего адвоката?

– На сей раз выиграл не Гобэр, – прошептал мне Франсуа, – это лицемерное ханжеское общество вынесло приговор Луи…

Демонстрация секса на всеобщее обозрение шокирует, и это изменило ход событий, нарушив равновесие. Кому какое дело, что телевидение показывает секс во всех видах и проявлениях, достаточно было лишь одного голоса, который поднялся во имя защиты детства, чтобы нравственный порядок тотчас же восстановил свои права.

Я же видела в этом эпизоде печальный итог долгой братоубийственной борьбы: Луи и Дэвид кончили тем, что разрушили судьбы друг друга. Каждому удалось лишить другого того, что было для него самым ценным: Дэвид потерял свою репутацию и состояние, Луи – свободу… и меня.

Я вознамерилась встать и пройти сквозь толпу, чтобы присоединиться к мужу, заключить его в объятия и никогда больше никуда не отпускать. Но друзья разубедили меня в этом, держа за предплечья железной хваткой. Вцепившись в меня, Соня указала на двух полицейских, стоящих по обе стороны от скамьи подсудимых.

– Если ты сделаешь это, дорогая… они арестуют и тебя, – урезонила она меня.

После мамы Луи был моей второй любовью, которую у меня забрали за этот год.

Конечно, он уходил не навсегда, но чувство несправедливости было не менее болезненным.

– И что? – спросила я ее безжизненным голосом.

Не все ли равно, арестуют меня или нет, когда у меня забирают единственного человека, который хоть что-то значит в моей жизни.

Словно услышав меня, Зерки наклонился к уху своего клиента, чтобы втихомолку обменяться с ним несколькими фразами, при этом не прекращая украдкой бросать на меня взгляды.

Выходя из зала заседаний, я получила от него эсэмэску, в которой он назначал мне встречу сию же минуту в «Двух дворцах». Зерки требовал, чтобы я пришла одна. Раскаленный шар крутился у меня в животе, словно барабан стиральной машинки. Это не предвещало ничего хорошего.

Зерки прибыл на место через десять минут после меня и сел напротив без малейшего намека на вежливость. Вместо приветствия он положил на кривоногий столик закусочной картонную папку и предложил ознакомиться с ее содержимым.

– Я знаю ваше отношение к данному вопросу, Эль… но, учитывая нынешние обстоятельства, прошу пересмотреть его.

Озадаченная, я открыла папку. Я успела прочитать заголовок, написанный жирным шрифтом, прежде чем отпрянуть от нее: «Соглашение о разводе по взаимному согласию».

– Ответ по-прежнему отрицательный, – сказала я ледяным тоном.

– Вы знаете, почему он предлагает развод, не так ли?

– Да. Чтобы защитить меня.

– Именно. Чтобы защитить вас, в том числе и финансово.

Я в недоумении подняла брови.

– Так как вы в настоящее время без работы, – пояснил Зерки, – развод позволит вам получить денежную компенсацию при разводе. Конечно, она обеспечит вам скромные, но регулярные доходы, и к тому же без временных ограничений.

То есть до момента освобождения Луи.

– Без этого, – продолжал Зерки менторским тоном, – не будет возможности воспользоваться его состоянием.

– Я как-нибудь выпутаюсь, – ответила я с гордостью, – в любом случае я твердо решила устроиться на работу в ближайшее время.

– Хорошо, – согласился он, не веря моим словам. – Впрочем, если я могу вам помочь, скажите. У меня еще остались кое-какие контакты в средствах массмедиа.

– Спасибо… Но я постараюсь выкарабкаться сама. Не могу сказать, что в прошлом протекции приносили мне удачу.

Он уловил намек на мое кратковременное пребывание в Б‑ТВ, но предпочел не комментировать его.

Едва я с ним распрощалась, дав обманчивое обещание сообщать свои новости, как пришло сообщение от Луи:

«Встретимся дома. Немедленно».

Просто удивительно, как декорации могут менять внешний вид в зависимости от обстоятельств и эмоций. Вечером накануне новоселья Особняк Мадемуазель Марс показался мне околдовывающим резным дворцом, навечно пропитанным своим романтическим сахаром. Когда я приехала туда жить, то, наоборот, нашла его величественно-строгим и безжизненным. И наконец, почти враждебным, когда обнаружила доказательства, губительные последствия которых мы пережили сегодня. Если бы ничего из этого не случилось, смогла ли я быть счастливой здесь с Луи?

Он взял меня за руку, как только я переступила порог, и увлек этажом выше, к нашей комнате, полной благоухающих ароматов. Комната была завалена белыми букетами, некоторые из них лежали на полу, другие на мебели. Без сомнений, этот декор служил намеком на нашу свадьбу.

Лишь кровать избежала буйного цветения, и я сразу же расположилась на ней. Мы долго смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова и пошевелиться. Затем наконец Луи начал раздеваться медленно, осторожными движениями, причину которых я поняла не сразу, до тех пор, пока он не показал мне свою спину. Почти всю поверхность его нежной кожи, усыпанной родинками, покрывала новая татуировка: огромная кариатида с руками, поднятыми над головой. Это был силуэт обнаженной женщины, изображенной в стиле ар-нуво. Но самым впечатляющим оказалась не скульптурная красавица с изящным профилем. Я даже не ревновала к ней, потому что на ее руках, сложенных в форме ракушки, покоилась огромная буква «Э», что придавало татуировке особый смысл. У меня перехватило дыхание.

Э – как Эль, как я…

– Э – как эротика, – произнесла я громко.

– Как ты хочешь, – улыбнулся он в ответ, польщенный моей находкой.

Э – как Эмили, подумала я, и с тех пор это предположение стало для меня навязчивой идеей.

После того как пришла моя очередь раздеться, я подтолкнула своего любовника, уткнувшегося лицом в простыни, и припала к его покрасневшей спине. Растянувшись на нем, с грудями, расплющенными на лице из черных чернил, я смогла схватить его напряженный член, пропустив руку между ягодицами. Не имея возможности оказывать сопротивление в подобном положении, он позволил мне оттянуть кожу с головки и массировать влажный член пальцами. Никогда мы еще не пробовали такую позу. Никогда я не чувствовала себя настолько господствующей над ним. Когда я ввела влажный палец в его анус, Луи казался удивленным и вздохом наслаждения подстегнул меня к продолжению.

Анус (сущ. м. р.): однажды ты овладеешь моим, как часто я делал с твоим. Это будет естественный жест без стыда, и я приму его без настороженности. Ты овладеешь мной, наконец ты исследуешь мои глубины в свой черед, пальцем или двумя, сначала робко, затем настолько осмелев, что ничто уже не сможет остановить тебя. Я буду наслаждаться этим, как позволено мужчине наслаждаться изнутри.

С членом Луи в руке, палец внутри его, я пригвоздила его к нашему ложу, как бабочку, чье наслаждение требовало лишь усиления. Вскоре он кончил так быстро и сильно, что начал всхлипывать в смятении, сотрясаясь всем телом. Потом прорычал благодарность, приглушенную подушкой.

Едва удовлетворившись, он захотел доставить удовольствие мне, но я остановила его порыв долгим поцелуем. Затем положила его на себя, убедившись, что нам удалось соединить два вытатуированных лепестка. Так же похожих, как горошинки на лоне Эмили и Дэвида. Эта параллель внезапно стала еще более очевидна.

– Пообещай мне, что когда я буду там… – заговорил Луи тихим голосом, – пообещай наслаждаться и кончать. Я имею в виду… без меня.

Я вздохнула, уткнувшись ему в шею.

– Я поняла. Но как ты хочешь, чтобы я это делала?

«Без тебя», – сдержалась я и не произнесла эти слова, хотя они обжигали мне губы, горло, глаза.

– Это… Я оставляю на твое усмотрение, как придумаешь. Ты мне уже доказала, что воображения тебе не занимать.

Намекал ли он на мою коллекцию эротических игрушек? На карту любви, благодаря которой мы разбросали повсюду наши искры удовольствия в Городе-Солнце?

Или он подразумевал более прагматичные способы и думал о том, чтобы я отдавалась Тони и Эмме?

Я предпочитала не знать об этом. И так как он, похоже, собирался углубиться в эту тему, закрыла его рот нежной рукой. У меня тоже были вопросы к нему.

Продолжая гладить лицо Луи тыльной стороной расслабленной ладони, я задала самый смелый вопрос, который когда-либо отваживалась задать. Возможно, неминуемое заточение побудит его быть искренним.

– В «Жюле Верне» Дэвид упоминал о соглашении между вами… Соглашении, которое ты нарушил. О чем он говорил?

В ходе поисков с Франсуа и Соней я высказала предположение о тайной связи между братьями, но никогда существование соглашения не подтверждалось до этого дня.

Луи долго и пристально смотрел на меня, прежде чем ответить. Очевидно, он колебался, разрываясь между страхом и нежностью, которую я видела в его взгляде. Чего еще он мог опасаться сейчас, когда соперник был повержен?

– Если я тебе расскажу… Мы сможем забыть все это? Окончательно?

– Да, – прошептала я одними губами. – Если ты не обманешь и ничего не скроешь от меня…

Это не был упрек, скорее ободрение, и я медленно коснулась его щек, шеи, поясницы и ягодиц, чтобы окутать той любовью, на какую была способна.

Я ласкала его так в течение долгих минут, прежде чем он собрался с силами. Со взглядом, устремленным в лепнину потолка нашей причудливой комнаты, в поисках деталей, которые как будто ускользали от него, Луи приступил:

– Сложно понять, с чего начать…

Чтобы помочь ему, я несколькими простыми фразами подвела коротко итоги того, что мы с Маршадо уже выяснили. Не знаю, почему он решил начать с родительницы. С Гортензии Барле.

– Я это понял слишком поздно. Мама, узнав о том, что произошло в Динаре в 1972 году, попыталась возместить ущерб, причиненный нашим отцом семье Лебурде. Очевидно, она ничего не сказала папе и сделала все самостоятельно.

Значит, мы с Франсуа догадались правильно.

– Почему прошло так много времени между самоубийством Роже Лебурде и усыновлением Дэвида?

– Мама должна была ждать, когда возраст не позволит ей зачать ребенка. Папа не понял бы ее желания усыновить чужое дитя, если бы она могла забеременеть естественным путем. И потом, найти Дэвида и Эмили было непросто. Ей пришлось провести расследование и дать на лапу многим в местной администрации. Когда она наконец нашла детей Лебурде, удочерение Эмили уже состоялось. Было слишком поздно объединять их под одной крышей.

– Это она тебе все рассказала?

– Да. Когда мама узнала, что я собираюсь рассказать все папе, она отвела меня в сторону. Эта сцена разворачивалась накануне свадьбы. Она объяснила мне, как страдала, день за днем восходя на свою Голгофу…

Пока он углублялся в рассказ, я вновь и вновь проводила невесомым пальцем по линиям заглавной буквы на его спине. Иногда он вздрагивал, не в силах сдержаться, и каждый раз я не знала, было ли это воздействие моих ласк или его воспоминаний.

– Голгофу? Однако она достигла своей цели: исправить злодеяния Андре, подарить ему второго сына…

– Мама мечтала воссоздать картинку идиллической семьи. Но все произошло совсем не так, как она планировала. Дэвид быстро превратился в мальчика, которого было сложно контролировать: независимого соблазнителя, манипулятора… А потом все стало хуже, когда он понял, кем усыновлен.

– Ты хочешь сказать: человеком, который подтолкнул его биологического отца к суициду?

– Да, – подтвердил он равнодушным голосом.

– Как Дэвид это выяснил?

– Не имею понятия. Но предполагаю, что он подслушал разговор или рылся в бумагах мамы… С тех пор все начало приходить в упадок. Его заботой отныне стало не заставить приемных родителей любить себя, о чем мечтает каждый сирота, а использовать свое особое положение для того, чтобы взять реванш.

– Захватив власть в группе Барле, это так?

– Не только. Захватить место, предназначенное для меня, не было его самоцелью: это было скорее средство, могущее обеспечить его сестре и ему полный комфорт, которого лишились его родители.

Мне вспомнились слова Дэвида во время нашего последнего ужина в «Дивеллеке»:

«Не было ни одного решения, которое я не принял бы ради того, чтобы защитить Аврору. Ни одного». Защитить ее. Дать все то, чего лишила ее жестокость Андре. Пусть даже пришлось разрушить семью, в которую он проник.

Находки на пляже Эклюз в Динаре, клятвы братской любви в кабинке для переодевания, летняя дружба, которая скрывала кровные узы, – Луи перебрал все эти эпизоды, которые я уже знала.

– Но ты… Как ты обнаружил, что они были братом и сестрой? – удивилась я.

Сначала был тот день, когда Луи застал их врасплох, заглянув в окошечко кабинки, где они переодевались.

– На тот момент мне было десять или одиннадцать лет. Я получил подтверждение их кровного родства следующей весной. Дэвид уехал на неделю в лагерь для скаутов. Впрочем, ему там не слишком понравилось. Он больше никогда туда не возвращался.

– И что же? Что произошло?

– Я рылся в вещах Дэвида, пока его не было. И нашел фотографию.

Рождественскую.

– Снятую прямо перед смертью его биологических родителей. Но ты знаешь, о какой фотографии я говорю, не так ли?

Я молча кивнула.

– Это ты ее поцарапал? Но по какой причине?

– Я не знаю, на самом деле… Думаю, я не перенес того, что увидел Дэвида и Аврору вместе и осознал, до какой степени их связь была нерушима.

– Ты ревновал?

– Я был влюблен, – ответил он прямо.

Я боялась, что Луи забудет детали и перейдет к сердечным делам в своей исповеди. Но казалось, он испытывал такое облегчение, изливая душу, что я не решалась прервать его.

После паузы я в конце концов решилась спросить:

– Почему ты ничего не рассказал в тот момент?

– Я боялся.

– Дэвида?

– Реакции родителей. Особенно папы. Дэвид уже стал его любимым сыном. Папа бы мне ни за что не поверил, и я, безусловно, был бы наказан. Или отправлен в пансион. Это меня ужасало.

Продолжая рассказывать свою историю, Луи уткнулся носом в мою шею, наслаждаясь моим запахом. Он глубоко дышал, словно хотел запастись им на грядущие долгие месяцы заключения.

– Однако во время свадьбы ты же чуть было не разоблачил их?

– С тех пор многое изменилось, Я изменился. Я созрел и больше не боялся Дэвида… У меня даже была собственная подружка, Ребекка.

– В таком случае что же тебя удержало? У тебя были доказательства…

– Я должен был поставить их рядом друг с другом обнаженными, чтобы все увидели их родимые пятна?

Эти нелепые слова заставили нас улыбнуться.

– Скажи правду: почему ты хранил молчание? Это был подходящий момент, чтобы заговорить, вновь занять свое место… вернуть Аврору! – отважилась я спросить в итоге.

Я не могла сказать о версии, которую сообщил мне Дэвид, но хорошо помнила о ней. В саду «Мезон-де-Брикур», в Канкале, он пригрозил своему старшему брату: «Я ему сказал, что если он совершит подобную глупость, то никогда больше не увидит Аврору», – признался он.

– Дэвид пообещал, что окончательно разлучит меня с Авророй, – подтвердил Луи.

– Он уже знал, что у вас с Авророй была связь?

– Очевидно. И сколько Дэвид ни клялся, что никогда не притронется к Авроре, он не мог перенести мысль, что я, его брат, могу обладать ею. Так у него появилась бредовая идея.

– Жениться на собственной сестре, втайне от всех или почти всех, – догадалась я.

Но я прекрасно понимала, что, желая добиться от Луи большего, должна была идти до конца. Прижавшись своей грудью к его, я решила спровоцировать его:

– То есть он обещает разлучить тебя с Авророй, а ты складываешь оружие без боя…

– Напротив, я сражался… Но произошло еще кое-что.

Я не шевелилась и даже не моргала, боясь, что он прервется и все будет потеряно навсегда.

– Я встретил на ралли Ребекку. Она мне очень нравилась, она была старше меня, приятная, веселая, всегда оживленная…

Ребекка безумно влюбилась в него. Это я уже знала.

– Но я никогда серьезно не отдавался нашим отношениям. Когда она забеременела…

Этого я не знала.

– …в мае 1988 года, за месяц до свадьбы Авроры и Дэвида…

– И… что она сделала с ребенком? – прервала я его рассказ.

Лежа рядом, я могла почувствовать, как лихорадочная волна дрожи пробежала по телу Луи. Наверное, я была первой, кому он рассказывал это.

– Она сделала аборт. Внезапно, за неделю до свадьбы.

– Но почему? Она же любила тебя!

– Да… Но она уже поняла, что я не останусь с ней на всю жизнь. И тогда сделала этот выбор, который я уважал.

Короче говоря, выбор, который отлично все уладил для Луи.

– Какая здесь связь с Дэвидом, вашей стычкой и свадьбой?

– Папа, – продолжил он дрожащим голосом, – папа никогда бы не потерпел аборта в семье. Ни в коем случае. Он был так воспитан, понимаешь? Он изо всех сил берег свою репутацию, «лак, придающий делам блеск», как он говорил.

– Дэвид шантажировал тебя этим, да? Ты ничего не говорил про их кровосмесительный брак, а он молчал про твои небольшие проблемы. Ты согласился на эту сделку? – удивилась я.

– Я был молод, – попытался защититься он. – На тот момент папа еще не решил, кто станет его наследником. Я также не хотел усугублять свои шансы из-за такого… глупого инцидента.

Тем самым он окончательно отказался от Авроры, от того, чтобы выставить свою любовь к ней на всеобщее обозрение.

– Это и было ваше соглашение?

– Скажем так: это лежало в его основе. Первая часть.

Луи больше не дрожал. Очищение от секретов шаг за шагом очищало его тело. Рассеянной рукой он обрывал лепестки в букетах, разложенных вокруг кровати, и рассыпал их вокруг нас, создавая дождь из белых лепестков.

– Что ты хочешь этим сказать? Что произошло между вами потом?

– Я не знаю, как Дэвид обнаружил, что мы с Авророй продолжили встречаться после их свадьбы.

– Он испугался, что все в конце концов станет известно?

– Думаю, да.

– И именно тогда у него появилась идея заставить Аврору исчезнуть…

– Именно. И он предусмотрел все, чтобы я не узнал об этом. Я на самом деле поверил, что она умерла! Все поверили в это.

Я представила боль Луи, тем более сильную, что ему приходилось хранить в тайне отношения с моим двойником. Ему было запрещено открыто выражать свои страдания.

– Когда ты догадался, что она жива?

– Примерно через два с половиной года после несчастного случая с «Ривой». Дэвид уже одержал победу и занял особняк Дюшенуа. Я тогда обосновался на проспекте Мандель, в их бывшей квартире. И мне показался довольно странным тот факт, что на этот адрес продолжает поступать почта для Авроры…

Так же, как карточки дополнительного медицинского страхования 1992 года, которые Луи затем оставил в ящике в «Рош брюне» и которые я в конце концов обнаружила спустя десятилетия.

– Сопоставив еще несколько деталей, я выяснил, где он держал ее в заточении. Я с пристрастием допросил Армана, и тот довольно легко признался.

Старый дворецкий был служащим у Дэвида, но ангелом-хранителем для Луи.

– Я не понимаю, ты мог бы раскрыть правду, рассказать все прессе. Дэвид был бы не в состоянии удерживать сестру под колпаком.

– Поверь мне, я хотел это сделать сотни раз…

Те пресловутые документы из сундука служили лишь одной цели: разжечь этот скандал. Но тогда почему же они покрывались плесенью в сарае старой виллы? Какой очередной аргумент придумал Дэвид, чтобы защитить свою честь и положение?

– Именно здесь появляется вторая часть нашей договоренности. Дэвид сказал, что, если я пущу в ход аргументы подобного рода, он направит все свои действующие полномочия и силу на то, чтобы уничтожить меня. Кроме того, и это был не самый слабый из доводов, Аврора никогда не простит мне такого. Он предложил мне новую сделку.

Я уже догадывалась, куда это приведет, но хотела услышать, как Луи расскажет все своими словами.

– Он пообещал мне, что, если я помогу ему найти другую женщину, женщину «как Аврора», он не будет больше возражать против нашей любви.

Следовательно, именно в тот самый момент, двадцать лет назад, я родилась в воспаленном воображении Дэвида.

– Но это полное безумие! – возразила я, пытаясь совладать с раздражением.

– Знаю. Но в то время это мне казалось самым безболезненным выходом. В конце концов, говорят, что у каждого человека в мире есть свой двойник… Нужно было всего лишь найти копию женщины, которую я любил. Это должно быть не так сложно.

– Особенно с «Ночными Красавицами», которые делали всю черновую работу, – сыронизировала я.

– Действительно, была такая мысль.

– Твоя мысль, – подчеркнула я.

– Да… Я думал, что это загладит мою вину перед Ребеккой. Она была без работы. Агентство решило эту проблему. Я думаю, что сегодня она мне более чем признательна.

Я воздержалась и не стала противоречить ему: странная работа – найти двойника той, которую любит мужчина твоей жизни. Неудивительно, что Ребекка посвятила этому так много лет, возможно, не вкладывая в сей труд всю свою готовность и желание.

– Но ваш план не сработал, – подвела я итог вместо Луи усталым голосом.

– Не так быстро, как это предполагалось, и не так, как того ожидал Дэвид.

– Ты навещал Аврору?

– Сначала… В течение года, может быть, двух. Арман предупреждал нас, когда Дэвид уезжал в командировки, и я спешил на Орлеанскую площадь. Мы почти никогда не виделись на улице, опасаясь, что нас могут застать врасплох и что Дэвид узнает об этом.

– Что же побудило вас прекратить встречи?

– Мы больше не могли видеться тайком! А так как у меня не получалось найти ее двойника, мы решили смириться…

– Ты не предлагал ей убежать с тобой?

– Напротив. Однажды мы даже чуть не сделали это, решившись всерьез, сразу после их свадьбы. И затем во второй раз, вскоре после создания агентства… Но Аврора не пришла на условленное нами место встречи, – добавил Луи упавшим голосом.

Она не могла решиться оставить своего брата, такого заботливого, внимательного, любящего до безумия…

– А затем со временем, находясь в длительном заточении, она в самом деле стала психологически хрупкой, в чем ее и хотел убедить Дэвид.

Но история не заканчивалась на этом спиральном витке забытья, в которое постепенно уходила Аврора. Одна.

Чтобы еще больше запутать следы и спрятать за семью замками информацию о своем договоре, братья не прекращали накапливать ложь и выдумки. Так, например, они хотели заставить меня поверить в то, что Луи разбил колено, пытаясь спасти Аврору, когда она тонула. Это была абсолютная ложь, поскольку она никогда не погибала в рифах. Также как и обманом оказалась история о шрамах на руке Дэвида, появившихся в результате попытки самоубийства.

– Зачем надо было требовать, чтобы ты меня посвятил? – спросила я. – Дэвид в конце концов отыскал меня. Он должен был просто жить своей жизнью… и дать тебе жить твоей. С Авророй или с кем-то другим.

– Представь себе. Ты была абсолютной копией его сестры. Дэвиду хотелось, чтобы я тебя унизил, чтобы испортил чистый образ, прежде чем он прикоснется к тебе.

На самом деле это казалось вполне правдоподобным. Вот почему Дэвид был со мной таким жалким любовником. Необходимость спать с образом Авроры выводила его из равновесия и делала слабым. Но по какой причине Луи принял это последнее условие?

– Что до меня, – продолжил он, избавив меня от необходимости задать ему свой вопрос, – думаю, все очевидно: я полюбил тебя с первого взгляда. Даже если у меня не сразу получилось признать сей факт. Сначала я даже подумал, что никогда не смогу сделать это с Авророй.

– Это?

– Заменить Аврору на ее двойника.

Вот почему нужна была эта постановка наших свиданий в «Шарме». Еще до того, как обладать мной, Луи наказывал меня за свое предательство по отношению к Авроре.

Я обняла его изо всех сил, чтобы он понял, до какой степени он был прав, упорствуя в своем желании обладать мной.

– Что заставило тебя поменять мнение?

– Аврора, – выдохнул Луи мне в шею, – я поговорил с ней о тебе, и она убедила меня спасти тебя от Дэвида.

С риском разорвать договор о ненападении между братьями Барле и привести в действие тот ураган, который бушевал вокруг них сегодня.

Внезапно я почувствовала, как его слезы, капля за каплей, стали падать на мою шею, затем потекли ручейками вдоль спины, до самой поясницы. Я знала, что не стоит пытаться утешить эту его детскую печаль. Нужно было, чтобы поток исчерпал себя сам и унес с собой сожаления, гнев и ненависть.

Когда мы поняли, что все уже сказано, он обнял меня своими большими руками, а я положила ладони ему на спину, на букву «Э», которая раз и навсегда запечатлела меня на нем.

Тогда Луи повторил те же самые слова:

– Обещай мне наслаждаться.

20

12 сентября 2010

Я сдержала свое обещание, начиная со дня твоего отъезда. И даже до этого, когда я рассказала тебе, что уже несколько недель снимаю наши любовные игры без твоего ведома.

Ах, я все еще вижу тебя посреди лепестков роз, рассыпанных на постели, удивленного и восхищенного, гордого от того, что ты раскрыл во мне хозяйку нашей любви. Настолько продвинутую отныне на том пути, на который ты направил меня, что я догадываюсь о твоих желаниях еще раньше, чем ты сам можешь их понять.

Хоть тебя и оторвали от меня сейчас, я буду продолжать твое дело. Именно поэтому я возобновила работу над книгой «Сто раз на дню», которую ты сейчас держишь в руках. Ты сможешь продолжать нашу игру там, где находишься с недавних пор.

Я знаю, что твое наслаждение будет редким и что тебе сложно ответить на мое. В таком случае, как ты и просил, я стану поддерживать наше пламя за двоих.

(Рукописная заметка от 12/09/2010)

Мы приехали по адресу улица Санте, д. 42 рука об руку, одетые в первую попавшуюся одежду, которую нашли возле кровати. Мы не выходили из комнаты два дня, заказывая доставку готовых блюд, выключив мобильные телефоны, чтобы воспользоваться каждой секундой, которая оставалась у нас.

Перед огромными воротами из сияющего на солнце ярко-голубого металла нас ждал Зерки. И он был не один.

– Господин Барле!

– Луи! Луи!

– Пожалуйста, несколько слов для Б‑ТВ!

Все средства массовой информации находились здесь, даже те, которым Луи лично помог разориться. Это событие того стоило: нечасто правосудие отправляет за решетку таких важных персон.

В стороне стояли симпатизирующие Луи люди, пришедшие сделать сюрприз и поприветствовать его перед тем, как он отправится в тюрьму. Кроме Сони и Франсуа, я заметила Альбана Соважа и Дэвида Гарчи – эти двое были тут не без причины, поскольку имели непосредственное отношение к сложившейся ситуации, – а также несколько коллег из Б‑ТВ: Люк Доре, Альбан Леклерк и другие, имена которых я не знала.

После приветственных объятий Альбан и Дэвид Гарчи улизнули на минутку и вернулись с двумя транспарантами, обмотанными вокруг древка, в руках.

– Что это? – поинтересовался Луи.

– Небольшой прощальный подарок, – ответил Альбан с заговорщицкой улыбкой на губах.

После этого с помощью еще одного юноши, которого я не знала, владелец галереи и художник развернули полотнища. Затем под пристальными взглядами и камерами друзья Луи гордо и дерзко начали размахивать своим посланием: «Искусство свободно, освободите искусство!»

Второй транспарант содержал исключительно фотографии-репродукции работ Дэвида Гарчи, признанные непристойными XV исправительной палатой суда. В то время как операторы, которые снимали происходящее, устремились к пикантным картинкам для будущих сводок новостей, я заметила, что за тонированным стеклом кабинки охранников мелькнула тень.

Не прошло и минуты, как послышался вой сирены полицейских машин, приближающихся на всех парах. Около десятка полицейских в форме выскочили из двух фургонов и набросились на правонарушителей. Мы напрасно пытались вмешаться, Альбан, Дэвид Гарчи и их пособник были закованы в наручники и отправлены в кузов полицейской машины.

Зерки пытался спорить с полицейскими. Но казалось, ситуацию не изменить.

– Это явное нарушение их прав!

– Вы их адвокат? В таком случае я приглашаю вас сопровождать этих людей в ходе временного задержания.

Зерки повернулся к Луи, обняв его в порыве неслыханной фамильярности, затем подчинился и поднялся, в свою очередь, в ближайший из фургонов.

Когда этот инцидент исчерпал себя, муж в последний раз обнял меня и прошептал ободряюще:

– Помнишь комиксы «Астерикс», про того своенравного сорванца? Я сделаю так же, как он: задержу дыхание до тех пор, пока не добьюсь своего.

– Что это значит? – спросила я с горькой улыбкой.

– Я закрою свои легкие до тех пор, пока не выйду отсюда. Пока все не станет снова так, как было.

Потом он приник своими губами к моим, как подросток, целующийся впервые, дрожащий, неловкий и возбужденный. Затем резко повернулся и нажал кнопку вызова.

Одна из синих дверных створок приоткрылась ровно настолько, чтобы Луи смог проскользнуть туда боком. Едва он зашел, дверь захлопнулась с глухим звуком. Так исчез мой муж, сначала его трость, затем лицо и наконец роза на шее. Вот что такое тюрьма: гигантский голубой рот, который едва соизволил приоткрыться, чтобы проглотить свою жертву. Ленивый людоед.

Я дошла, пошатываясь, до угла улицы, Соня шагала следом и с беспокойством наблюдала за мной.

– Эль? Эль, ты в порядке?

Я ничего ей не ответила.

Под табличкой с названием улицы я заметила надпись, которую какой-то шутник написал краской из баллончика: «За тебя!»

Выпить, почему бы и нет… Это простой и быстрый способ развеять невеселые мысли.

Когда нас разлучили, когда тоска по тебе была особенно острой, мое сознание искажалось. Я видела, как ты появляешься возле меня, словно ты на самом деле был здесь.

Много раз я занималась любовью с твоим призраком. Он брал меня, властный, решительный, почти такой же горячий, как и ты. Это случилось со мной в «Рош брюне», а также ночью в Париже на улице Мартир.

Чувствовал ли ты в тот вечер, как мои ягодицы бьются о твой живот, когда я вцепилась в деревянную лошадку? Заметил ли, как я раскрылась перед тобой, распятая и четвертованная, на гладильном столе прачечной? Помнишь ли ты вкус моего клитора, когда ты целовал его, стоя передо мной на коленях на тротуаре, где вскоре наслаждение настигло меня? Я все еще чувствую твои пальцы, погруженные в меня. Чувствую судороги моего живота, моей вагины и моего ануса, пока они порхали внутри меня.

Ты далеко от меня, но никто не может помешать тебе доводить меня до оргазма.

(Рукописная заметка от 15/09/2010)

Вместо того чтобы отвести меня напиться в первом же баре, Соня и Маршадо подтолкнули меня к своей машине, старенькому потрепанному семейному седану. Направление – улица Трезор.

– Куда едем? – спросила я отсутствующим голосом.

– К тебе.

– Ко мне? – удивилась я.

– Я вчера подписал договор аренды небольшой квартирки на Рюей, – сказал Франсуа с водительского места.

Внутри транспортное средство Маршадо было отражением его жизни: предоставленное само себе, в беспорядке, требующее основательной ревизии. Но там чувствовалась та же заразительная энергия, желание взять все в свои руки и выпутаться из этого.

– Франсуа предложил мне пожить у него, – добавила София.

Из уважения ко мне она обратила все в насмешку.

– Это правда? – спросила я у Маршадо, глядя в зеркало заднего вида.

– Абсолютно, – подтвердил он.

– А я, такая уж я дурочка… – посетовала Соня с улыбкой, – сказала «да»!

Их пара обретала свою форму в тот самый момент, когда моя разрушалась.

Мне бы следовало постичь всю горечь этого, однако я не притворялась, когда с радостью воскликнула:

– Как здорово!

– Следовательно, – продолжала подруга, – мы подумали, что можно будет захватить мои вещи из твоей студии.

Меня ничуть не шокировали их смехотворные заботы в такой мрачный день. Они не украли свое счастье, они имели на него право, и я не могла лишать их этого под предлогом того, что была несчастна.

– Конечно. Отличная идея.

Напротив, наши походы вверх-вниз на шестой этаж, с руками, полными коробок, которые чуть не падали, смех, оживление, всегда сопровождающее переезд, были очень полезны для меня. Это помогло мне не прокручивать в голове картины другой расстановки вещей на новом месте, ведь примерно то же самое сейчас делал Луи в своей мрачной камере.

Когда багажник черного автомобиля был забит под завязку и я собиралась подняться в свое гнездышко под крышей, Соня уверенной рукой посадила меня на заднее сиденье машины.

– Тихо-тихо… И речи быть не может, чтобы ты оставалась сегодня одна. Ты едешь с нами.

– На Рюей?

– Да. Мы покажем тебе квартирку. И организуем небольшой ужин на троих.

– Прямо рядом с домом есть очень неплохой итальянский ресторанчик, – добавил Франсуа.

Они были так милы, оба. Они, должно быть, условились перед тем, как пришли к Санте, не оставлять меня ни на секунду. Несмотря на то что это слегка подпортит их первый день настоящей пары.

Моя паста карбонара тяжким грузом лежала в желудке, но я была счастлива находиться с ними.

– Франсуа объявил тебе великую новость? – весело спросила Соня, отламывая ложкой кусок тирамису, который ей только что принесли.

Так как их совместная жизнь, кажется, только началась, о чем еще могла идти речь: свадьба? ребенок?

– Нет, – осторожно ответила я.

– Твой старый кореш Бернардини предложил ему должность редактора политической рубрики в «Медиаттаке».

– Правда?

Я приняла эту новость с искренней радостью и улыбкой.

– А, да, – подтвердил тот, о ком шла речь, со скептическим видом. – Правда, это не повышение по службе, и оклад больше похож на зарплату официанта фастфуда. Но в моем возрасте я уже не в том положении, чтобы привередничать.

– «Медиаттак» сейчас на пике, они лучшие в новостях, – добавила с гордостью подруга, – нужно видеть, как они выкапывают на свет все скелеты в шкафу Дэвида после провала его сделки с корейцами…

С тех пор как информационные «питбули» набросились на моего бывшего, их клыки не оставили на нем ни одного живого места, хотя общественность мало-помалу забывала эту тему. Действительно, не проходило и дня без того, чтобы очередная новость о его злодеяниях не появлялась в прессе и не освещалась в самых мельчайших и скабрезных подробностях. Там бок о бок шли и грязные деньги, и уклонение от уплаты налогов, и незаконная торговля разного рода, и доступный секс. Упоминались даже вечеринки для лучших клиентов Дэвида с проститутками из «East X-prod». По сравнению с ними «Ночные Красавицы» Ребекки были религиозным сборищем монашек.

Количество и степень серьезности разоблачений, совершенных «Медиаттаком», оказались таковы, что в кулуарах некоторые влиятельные персоны строили козни, пытаясь сдержать ударную волну, так как опасались, что их, в свою очередь, обольют грязью. Но великий серп истины был запущен, и, похоже, уже ни одно темное дело не могло избежать его карающего лезвия.

В конечном счете единственное, что до сих пор не было определено, – это дата, когда бывший владелец группы Барле должен наконец предстать перед правосудием в связи со скандальным делом «East X-prod». Адвокат Боффор использовал все свои связи и влияние в прокуратуре Парижа, чтобы отодвинуть это событие как можно дальше. Он верил, что со временем накал страстей спадет и к его клиенту отнесутся более беспристрастно.

У Сони и Франсуа не было никакого желания задерживаться на этой теме, и они предпочли перейти к рассмотрению тысячи мелочей в новой совместной жизни – от выбора занавесок до поездок в отпуск. Со своей стороны я кратко рассказала Маршадо о том, что доверил мне Луи за два дня до отъезда. Франсуа выслушал меня внимательно и спросил:

– А вы не рассказали ему о намеренном повреждении «Ривы»?

– Нет… к чему еще подливать масла в огонь?

– Это точно, их отношения с Дэвидом не могут быть хуже. По крайней мере, до тех пор, пока он не узнал, что еще ожидать от своего брата.

Изобразив жестом подпись внизу страницы, Франсуа сделал официанту знак принести нам счет.

– А Ольга? – вмешалась Соня. – Ты знаешь, что с ней стало?

– Нет, призналась я. – Это как с Фредом… Она испарилась. Я думаю, что с деньгами, которые дал ей Луи, Ольга смогла не только возместить свои расходы, но также и купить себе обратный билет в Шлоко-как-его-там-дальше.

– Щелково, – поправил меня журналист.

Дни уменьшались, и когда мы вышли из ресторана, на маленькой пустынной улочке уже зажглись уличные фонари.

В нескольких десятках метров от нас мы смогли различить фигуру крупной рыжей женщины в дождевике, стоящей под фонарем. Тут же несколько кадров всплыло у меня в памяти: Сесиль Маршадо. Тотчас же мои приятели напряглись.

– Какого черта ей тут надо? – вполголоса воскликнула Соня.

– Я подойду, – только и произнес Маршадо глухим голосом, – я на пару минут.

Обмен репликами и в самом деле был кратким. Из обрывков разговора, долетающих до нас, я поняла, что они ограничились обсуждением исключительно практических вопросов.

Когда его бывшая супруга уже удалялась в обратном направлении, Франсуа стал переходить дорогу, чтобы догнать нас, не удосужившись проверить, свободен ли путь. По правде говоря, никто из нас не увидел серый автомобиль, который внезапно появился на улице, двигаясь в сторону невнимательного пешехода.

Удар его тела о машину, мчавшуюся как торпеда, был быстрым, сухим, почти безмолвным. Нереальным. Все разворачивалось без особых ошеломительных эффектов, что повергло нас обеих в шок. В течение нескольких секунд мы не могли ни пошевелиться, ни отреагировать иным образом.

За углом, куда поспешно свернула машина, исчезла и Сесиль Маршадо. Значит, она не заметила произошедшего?

Затем на треснутом асфальте проезжей части появилась кровь. Раздались наши крики. Крик Сони более пронзительный, чем мой. И только тогда я услышала визжание шин машины, стремительно удалявшейся с места происшествия.

Я заранее знаю, что мои послания будут открыты, досмотрены, может, даже подвержены цензуре. Мне все равно. Я беру на себя этот риск и прекращу послания, только если ты меня попросишь.

В ином случае я буду продолжать. Я продолжу рассказывать тебе о теле, которое будет наслаждаться без тебя, как я обещала. Но если тебя нет со мной физически, это не значит, что я полностью лишена тебя. Ты все прекрасно знаешь.

В каждом из моих содроганий ты здесь, на моей коже. В каждом из моих оргазмов ты во мне. Каждый раз, когда меня накрывает желание, ты поблизости, я замечаю тебя, я тебя чувствую. Мои эротические мысли – это место, где ты волен бродить, когда захочешь, без ограничений, без надзора и без расписаний. Здесь, вокруг этого парка, нет ни решеток, ни стен, потому что ты в нем – главный садовник.

На другой день, когда я обдумывала свой опыт, пережитый с Соней в «Рош брюне», я была захвачена несколькими кадрами с ней в моем воображении. Для начала я представила ее щель. Из того, что я уже видела раньше, я могу предположить, что она более щедрая, чем моя, ее вагина большая, коричневая и бархатная, где розовое отверстие входа теряется под темной толщиной губ. Женская вагина в ее расцвете, которая источает мускусный аромат, такой мощный, что он действует как приворотное зелье на мужчин.

Мне снился сон, как я робко кладу на ее вагину свою ладонь, затем как ласкаю ее медленно, до тех пор, пока она не начинает истекать на меня от желания. Потом Соня принимается ласкать меня, восхищаясь моей такой нежной и свежей вагиной. Она припадает к ней своими жадными, жаждущими губами, высасывая мои соки в каждой складке плоти, словно высасывая фрукт. Наши стоны постепенно становятся сильнее, наши животы и ягодицы наконец раскрываются, поднимаются и опускаются все сильнее и сильнее. Мы думали, что знаем друг друга, но оказалось, это не так. На удивление, Соня кончила медленно. Ей потребовались долгие минуты движений моих пальцев внутри ее тела, чтобы она наконец приблизилась к моменту наслаждения. Но я расскажу тебе продолжение в следующий раз. Очень важно создать для тебя напряженное ожидание. Потому что, если ты захочешь, я не прекращу писать тебе об этом. Я не прекращу наслаждаться для тебя и заниматься любовью всем своим телом и душой на этой бумаге.

До скорого. Я тебя ЯМ. Я люблю тебя все время и все так же сильно.

Твоя Эль.

PS: здесь внизу небольшая игра. Буду благодарна, если в обратном письме ты укажешь мне на сочетания букв, которые по твоему желанию я использую во имя тебя. Примечание: я – по горизонтали, а ты – конечно же, моя вертикаль.

(Рукописная заметка от 18/09/2010)

21

1 октября 2010

Я всегда считала жалкими тех людей, которые топят свою печаль в чрезмерной работе. Трусами и эгоистами тех, кто отказывается в тяжелой ситуации подставить плечо близким и спасается бегством от их чувств.

До тех пор, пока сама не погрузилась в эту пучину добровольно, хотя никто меня туда не подталкивал, кроме меня самой. Это случилось в начале осени 2010 года.

За то время, что я была так занята написанием последних страниц своего романа-мемуаров «Сто раз в день» (книга имела теперь такое название), моя профессиональная жизнь набирала обороты. Это был один из многих уроков, преподносимых жизнью, – всегда можно найти более равнодушного, чем ты сам… или более приспосабливающегося.

– Эль, дорогая! – воскликнул Бербер, по-отечески широко раскрывая мне свои объятия. – Я уже и не ждал ваш текст! Вы знаете, что это сводит с ума бедную Глэдис!

Глэдис была редактором, контролировавшим работу над книгой. Тем не менее мои контакты с ней сводились к нескольким десяткам писем. Я никогда даже не встречалась с ней, поскольку Бернштейн присваивал себе эксклюзивность того, что он называл, не без непристойной улыбки, как только речь заходила об авторе-женщине, «небольшой интимной связью с талантом».

На этот раз Альбер Бернштейн не упомянул о Дэвиде. С тех пор как его благодетель начал испытывать трудности, он ему даже не протянул руки. Хуже того, я узнала, что, как только появились первые слухи о его опале, редактор сразу же бросился к руководству GKMP в Сеуле, чтобы убедиться, что он не потеряет свое размещение в башне. Урегулировав проблему, Бернштейн тотчас же предал забвению это дело. Он уж больше не думал ни о чем, кроме золотого будущего, которое пророчил моей книге. С глазами, горящими от вожделения, с каждой минутой воображая все более опьяняющие цифры, Бербер без устали говорил о миллионах экземпляров, которые мы продадим вместе.

Которые продаст он.

– Я хотел бы вам представить одного человека. Человека, который будет очень много значить для вас в последующие годы. Я в этом уверен.

Он все еще говорил о цифрах продаж?

– Она в соседнем кабинете. Я сейчас же попрошу привести ее сюда, если вы не возражаете.

Не дожидаясь моего ответа, он нажал кнопку телефона, чтобы вызвать своего ассистента, и распорядился сухим тоном:

– Вы не могли бы пригласить сюда Эву, пожалуйста?

Затем Бербер вскочил резким рывком, очевидно взволнованный, и устремился навстречу женщине, которая в тот же самый момент появилась в дверях кабинета. Лет пятидесяти, элегантная, иссиня-черные волосы и глаза цвета морской волны. Эва мгновенно внушила мне уважение и симпатию одновременно. Несмотря на улыбку и теплые объятия, которыми она поприветствовала моего издателя, шумно отвечая на его восклицания, я не чувствовала в ней того же цинизма, который был характерен для Бербера.

– Эль, позвольте представить вам Эву Джонс.

Та протянула мне руку почти робко и наградила меня ослепительной улыбкой. Наверное, в молодости она была восхитительно прекрасной девушкой.

– Добрый день, – прошелестела я.

– Эва – лучший международный агент, которого я знаю. Она никогда не подписывает ничего меньше суммы с пятью нулями. Она насчитывает в своем арсенале не менее четырех Нобелевских премий по литературе!

– Альбер! – мягко укорила его та, о ком шла речь, с легким неопределяемым акцентом в голосе. – Хватит мне льстить. Я уже слишком стара для этого.

– Не для меня, Эва! Не для меня.

Попытал ли он с ней свою удачу? Берберу приписывали кучу любовниц и навязчивое желание затащить в постель всех красивых женщин, которые встречались на его пути.

– А теперь будем серьезны, – продолжил он. – Через неделю состоится ярмарка международного книгоиздательского дела. Книжная ярмарка во Франкфурте. Каждый год сливки международных издательств приезжают туда на пять дней для активной торговли. И каждый год Эва присутствует там и представляет продукцию «E&O» нашим зарубежным коллегам, чтобы продать им права на публикацию произведений на иностранном языке. В этом году я попросил ее сосредоточиться исключительно на вас.

– На мне? – чуть не задохнулась я.

– Я взяла на себя смелость отдать на перевод первые пять глав вашей книги, – добавила Эва. – Я их сразу же отправила моим основным партнерам в США. И должна вам признаться, что первые отклики очень хорошие.

– Очень хорошие? – воскликнул Бернштейн, притворно возмутившись. – Вы хотите сказать – отличные! Эва уже продала права в пять или шесть стран. Если, как мы полагаем, мы получим предложение от американцев на ярмарке во Франции, это откроет вам международный рынок и вы будете переведены по меньшей мере на двадцать языков!

Все это казалось мне сюрреалистичным. Не преувеличивал ли он слегка? Но союзница Бербера подтвердила его предположения уверенным морганием ресниц. Затем она с серьезным видом пристально посмотрела на меня.

– Речь идет по меньшей мере о цифре в миллион евро за три тома.

– И это только предварительные суммы! – воодушевился Альбер. – Сумма будет еще больше, гораздо больше, ведь мы рассчитываем на экранизацию.

Я не знала, как воспринимать этот поток хороших новостей, и застыла в молчании. Мне казалось, что в тех экстраординарных планах, которые эти двое обсуждали с таким удовольствием и живостью, речь шла не о моих каракулях. Я даже не была уверена, что мне нужен такой профессиональный успех, когда рушилась моя личная жизнь.

Имела ли я на него право?

Эва протянула мне свою визитку, на которой был филигранно выбит цветок, такой же нежный, как и ее рука. Я взяла крохотный кусочек картона, разрываемая горьким и опьяняющим чувством, ведь в этот момент моя жизнь должна была перевернуться. Я собиралась окончательно и бесповоротно сбросить старую кожу, которую тащила за собой до сегодняшнего дня.

После несчастного случая состояние Франсуа Маршадо оставалось очень нестабильным около трех недель. «Скорая помощь» увезла его в больницу Мартине, в Рюейе, а затем он был переведен в хорошо мне знакомую общественную больницу Нантра на улице Макс Фурестье. Франсуа, получившего тяжелую травму головы, погрузили в искусственную кому, чтобы прооперировать его. Только что он очнулся от наркоза, но пока не мог произнести ни слова.

– Думаешь, Франсуа останется овощем на всю жизнь? – сетовала Соня в кафе больницы перед тарелкой супа из вяленых помидоров. – Я знаю, что эгоистка, но никак не могу смириться с мыслью, что эта шлюха Сесиль получила от него все самое лучшее… а я – это дерьмо.

– Ты заблуждаешься. Именно ты получишь все лучшее, моя Соня, потому что он наконец нашел свое счастье. Благодаря тебе.

Моя неловкая попытка утешить ее заставила Соню улыбнуться. Уцепиться за это слабое утешение было лучше, чем размышлять целый день, кто же явился виновником покушения на ее возлюбленного.

Я же не сумела избавиться от желания прокрутить все возможные варианты. Нужно ли было подозревать Фреда, ее бывшего ревнивого любовника? Или Сесиль, жену, вынужденную согласиться на развод? Что касается Дэвида, то он, возможно, испытывающий больше всего злости к Франсуа, казался мне менее всех способным поступить таким образом. Какой властью и поддержкой обладал Дэвид Барле в нынешнее время?

Созерцая Франсуа в разбитом состоянии в его больничной постели, я задала себе вопрос: каким бы было мое отношение к тебе, если бы ты оказался на его месте? Ты обучил меня искусству анатомических загадок, что бы я еще смогла полюбить в твоем теле, если бы от него осталась лишь переломанная груда?

Сегодня я уверена в своем ответе. Любая из твоих конечностей, любой из твоих органов сумели бы довести меня до оргазма. Зоны, которые априори считаются наименее чувственными, сумели бы вызвать у меня ту решительную дрожь, которая приведет к наслаждению. Да, например, я смогла бы заниматься любовью с твоими коленями. Я согнула бы одну из твоих ног так, чтобы коленная чашечка выступала, и села бы на тебя сверху, прижавшись к ней своим лоном. Я бы начала двигаться на тебе всей его поверхностью. И что удивительно, ты тоже кончил бы от этой не самой эрогенной зоны. Тебя бы возбудил тот факт, что я истекаю соками на твой неподвижный бугор и что судороги моей вагины ритмично пульсируют и трепещут на нем. Я бы угадала в твоих полуприкрытых увлажненных глазах непередаваемую вспышку наслаждения. Ты бы стал мужчиной, который наслаждается каждой частью своего тела, даже самой нелепой. Я бы занималась любовью с твоими ступнями, твоими пятками, твоими локтями или даже с таким совершенно не приспособленным для этого костным выступом, как твой подбородок. Каждая часть тебя смогла бы дарить и получать любовь.

(Рукописная заметка от 01/10/2010)

Соня проводила все дни у изголовья постели Маршадо. Так быстро вернуться туда, где умерла мама, было для меня невыносимо. Соня поняла это и избавила меня от необходимости проводить долгие часы рядом с ней.

Снова одна в своей квартирке, пока мой текст был у редактора на вычитке, я не знала, чем бы по-хорошему занять себя, кроме как сочинять письма, где на всех наклеен один и тот же адрес:

Луи Барле

Тюрьма Санте

Улица Санте, дом 42

75674 Париж 01 Cedex 14

Много раз на дню я получала электронные сообщения от «E&O» или от Эвы Джонс. Она не прекращала распространять мой роман по всей планете и в пятницу в полдень позвонила из Франкфурта. Невероятный шум заглушал ее голос с непередаваемым акцентом, когда она сообщила:

– Мы заключили контракт с американским издательством. Двести пятьдесят тысяч долларов.

– Это хорошее предложение? – спросила я простодушно.

– Они предлагали половину, – ответила Эва для того, чтобы я оценила всю ее способность вести переговоры. – Издательство номер два в Соединенных Штатах. Номер три в мире.

Я не смогла вымолвить ни слова. Она воспользовалась этой паузой, чтобы закончить разговор, уже опаздывая на следующую встречу. «Все подробности примерно через четверть часа», – сказала Эва перед тем, как повесить трубку. «Сумасшедшая профессия», – подумала я.

Бербер и его команда подхватили эстафету и тоже сообщали мне исключительно положительные новости. Оливия, одна из представительниц прессы в «E&O», сказала, что «Медиаттак» предлагал сделать предварительную публикацию «самых пикантных» страниц из романа «Сто раз в день». Как предполагал Бернштейн, достаточно преподнести мое произведение как эротические откровения бывшей невесты Дэвида Барле и супруги Луи Барле, как все средства массовой информации и желтая пресса набросятся на него. Трагическая судьба братьев Барле источала запах распущенности, который подогревал интерес общественности к семейной саге. Конфликт братьев, финансовый крах и предательства делали из него полную страсти и ярости драму, которая встречается только в фильмах или книгах.

Некоторые хитрые пользователи Интернета в конце концов догадались провести связь между блогом «Эль&Луи» и моей книгой, продвигаемой громкой рекламой. И за невозможностью заниматься любовью по-настоящему, мы с Луи сплетались в объятиях писателей-любителей на всех языках мира.

Предложения интервью сыпались словно дождь с такой частотой, что Оливия решила придерживаться стратегии недостаточности: «Следует принимать лишь немногие приглашения от телепередач, и только крупнейших», – объяснила она мне.

В любом случае я ограничивалась лишь тем, что соглашалась и напоминала им, по совету Жана-Марка Зерки, что на съемочной площадке воздержусь от всяких комментариев по поводу судебных итогов по делам Дэвида, который все еще ожидал приговора. В остальном только мне принадлежало право определять, какие подробности своей личной жизни я хотела бы раскрыть.

За все это время молчание Дэвида не сулило мне ничего хорошего. Без сомнения, он всеми возможными способами пытался замедлить свое падение. Но я удивлялась при этом, почему Дэвид не пытается заставить меня замолчать. В самом деле, до тех пор, пока он оставался под следствием, все то, что я могла рассказать прессе о его привычках, нравах или бесчинствах, грозило усугубить его положение еще больше. Однако Дэвид не опустился до того, чтобы потребовать от меня снисхождения.

Однажды в полдень все-таки мое любопытство оказалось сильнее, и я отправилась осмотреть места на проспекте Мандель, напротив 118‑го дома и причудливого особняка. На восьмом этаже рулонные ставни квартиры, куда переехал Дэвид, были закрыты. После недолгих колебаний я сделала несколько шагов, отделяющих меня от двери, и нажала кнопку интерфона, где было указано просто «Барле». Неудивительно, что никто мне не ответил.

На указателе на строчку выше, который соответствовал последнему этажу, было имя Ребекки Сибони. Днями раньше, взволнованная тем, что я наконец услышала все секреты Луи, я не подумала о ней… Но сейчас мне это показалось знаком провидения: эта блондинка, встречавшаяся с ним в 1988 году, была ключом к соглашению, заключенному с Дэвидом. Без ее беременности и аборта Луи никогда бы не уступил младшему брату.

Ребекка ответила мне после второго звонка и сразу же открыла дверь.

– На самом деле я ждала твоего визита, – призналась она с улыбкой.

– Почему?

– Я знаю, что Луи рассказал тебе кое-какие подробности перед своим уходом…

Следовательно, мой муж еще поддерживал с ней эту старую дружбу, окрашенную чувством вины и горечи.

Она позволила войти в свою маленькую уютную двухкомнатную квартирку, где чувствовался смешанный аромат розы и жасмина. Атмосфера тут была приятная и, как подумала я, сделав первые шаги, определенно настроенная на откровенность.

Указав мне на диванчик, на котором мы с Соней сидели в прошлый раз, она с покорным видом приступила к беседе:

– Я подозревала, что ты захочешь узнать больше о некоторых событиях.

Ребекка верно предполагала, но я не знала, как начать разговор о ребенке, от которого она отказалась. Напрасно Луи утверждал, что она довольно легко сделала этот выбор, я представляла, какую боль ей пришлось переживать долгие годы из-за своей ошибки.

Я отказалась от чая, который Ребекка предложила мне, поскольку была слишком взволнованна.

– Что произошло между вашей встречей на ралли и свадьбой Дэвида? – спросила я ее прерывающимся голосом.

– Ничего особо увлекательного… – мягко улыбнулась она. – Мы много виделись друг с другом, много разговаривали. У нас были одни и те же вкусы. Луи интересовался современным искусством. Он водил меня по галереям в Париже, в Сен-Мало и Динаре. Несмотря на кажущуюся неприглядность, это был очень радостный период, видишь ли.

– Ваши отношения больше походили на дружбу, чем на настоящую любовь, – осмелилась произнести я.

– Можно и так сказать. Ведь его любовь была направлена на другой объект.

– Вы об этом знали в то время?

– Конечно. Он мне часто говорил о ней.

– Именно поэтому вы сделали аборт? – решилась я наконец задать вопрос.

– Да… И в любом случае я сомневалась, что Андре и Гортензия одобрят наш союз.

– Вы были не в их вкусе?

– Скажем, скорее… я не соответствовала уровню их честолюбивых амбиций по отношению к сыну.

– Но Аврора тоже! – возразила я.

– Аврора тоже, это верно… Но какой красивой девушкой она была! Аврора хорошо держалась и показывала себя на приемах. Я была обычной, вышедшей из еще более скромной среды, чем она. В конце концов, я была старше Луи, я работала… В самом деле, не тот тип свежей и изящно одетой молодой прекрасной особы, которых выставляют напоказ на ужинах.

В первый раз она доверяла мне свою жизнь с такой искренностью и смелостью.

– Луи утверждает, что Дэвид шантажировал его, угрожая рассказать об аборте.

– Да, – подтвердила Ребекка. – Если бы родители Барле узнали об этом, они в ту же секунду отказались бы от него.

Забавная семейка, где мать, Гортензия, предпочла закрыть глаза на инцест, но не на нежеланного ребенка.

– Но я не понимаю, почему Аврора позволила сделать это с собой. Почему она не взбунтовалась против своего брата, чтобы уехать с Луи.

– Ты делаешь ту же самую ошибку, что и Луи в то время.

– Какую? – упрямо спросила я.

– Ты недооцениваешь связь между братом и сестрой. Луи любил Аврору как сумасшедший. И, насколько я могла судить, эта любовь была взаимной. Но Дэвиду достаточно оказалось лишь раскрыть рот, чтобы Аврора тут же замолчала. Он оставался старшим братом, который спас ее из пожара. Который защищал от опасностей в приюте… Который обещал ей золотое будущее.

– Она верила в его благие намерения до самого конца? Даже когда ей пришлось выйти за него замуж? Даже когда он заставил ее инсценировать свою смерть и заточил на Орлеанской площади?

– Да. Она всегда верила в него, и я предполагаю, что по-прежнему верит и сегодня.

Ребекка сделала несколько глотков чая, затем вернулась к разговору.

– Луи пытался убедить ее убежать. Он нашел множество мест в мире, где группа Барле не имела никакого влияния. Они могли бы обосноваться там без риска быть найденными.

– Значит, вот что означали эти его путешествия в молодости?

– Да. Он посетил множество стран, но на моей памяти выбрал только два или три серьезных варианта: Бразилия, Канада… А! И да, еще Южная Корея.

Какая ирония! Я чуть было не рассмеялась: именно Корея только что разорила Дэвида, лишив его всего, чем он когда-либо обладал!

– Но Аврора и Луи никуда не уехали, – продолжила я вместо Ребекки.

– Нет. И менее чем через полтора года после свадьбы с Дэвидом Аврора исчезла.

– Луи сильно страдал тогда?

– Больше, чем ты можешь представить себе. Он даже ненадолго вернулся ко мне… Это явно показывает, до какой степени Луи был в отчаянии.

Эта женщина не имела иллюзий и снисхождений по отношению к себе. Если она любила и ждала Луи долгие годы, если пожертвовала ради него своей материнской судьбой, то могла винить в том лишь себя одну. И она знала это.

– Именно в тот период Луи начал опьянять себя сексом. Сначала это было средство для забытья. Затем стало своего рода игрой, как наркотик…

– До его осуждения за эксгибиционизм, – перебила я ее.

– О, это Луи не успокоило, напротив! Он просто стал проявлять себя более сдержанно, вот и все. Между тем мы создали «Ночных Красавиц», и им стало легко снимать девочек на вечер, не привлекая внимания полиции или средств массовой информации.

– Им стало легко? – удивилась я.

– Дэвиду и ему, – подвела она итог не сомневающимся тоном.

Видео, снятые в «Шарме», записанные на пульте управления в Особняке Мадемуазель Марс, в ускоренном темпе пронеслись перед моими глазами.

– Сначала Дэвид не особо касался этого. Но затем очень быстро проявил себя не хуже своего брата. Это стало еще одним из их соревнований.

– Соперничество продолжилось с новой силой, когда вы обнаружили меня, не так ли?

– Не сразу же, – призналась она, опуская глаза. – Сначала, увидев твое фото на мобильнике Софии, я сохранила информацию для себя. Прошли долгие месяцы. Твоя схожесть с Авророй была такой… такой поразительной, что я знала: это произведет эффект разорвавшейся бомбы.

– Потому что Луи все еще был влюблен в нее?

– Нет. Не по-настоящему. Когда ты вошла в его жизнь, их тайные отношения уже давно закончились. Луи смирился. Они почти не виделись, и их отношения больше не носили интимного характера.

– Но все-таки, – настаивала я. – Я была ее двойником! Именно это ему понравилось во мне, разве нет?

– Сначала без сомнения. А затем он начал тебя узнавать. Луи рассказал мне о прогулке, которую вы совершили в Новые Афины…

Я вновь увидела нас в тот день и почувствовала эту тревожную напряженность, когда он играл для меня роль проводника в своем романтическом саду. Волнение, убаюкиваемое Шопеном, и аромат ванили и лаванды, который источало его тело. Мне казалось, что с тех пор прошло больше века. Как будто наша любовь осталась неподвижной в ее истоках.

– И что же тогда? – поторопила я Ребекку.

– Он мне сказал, что во время этой прогулки влюбился в тебя. В тебя, Эль… а не в двойника Авроры.

Ребекка вздохнула, затем продолжила:

– Некоторым образом для Луи Аврора умерла в тот момент, когда Дэвид организовал ее исчезновение. Луи не признал этого, но он никогда до конца не оправился после этого.

Я отпустила свою фантазию в путешествие. Мой взгляд упал на стену квартиры, под которой скрывалась черная лестница. Было ли возможно, чтобы Дэвид прямо сейчас подслушивал нас, приникнув ухом к этой перегородке?

– Если вы боялись их реакции, зачем представили меня им? Почему не скрыли мое существование?

И снова она отвела взгляд. Очевидно, мой вопрос смущал ее.

– Я это сделала. Напоминаю, Луи по случайности заметил тебя в первый раз на мобильнике твоей подружки.

– Но Дэвид? Почему меня представили ему?

Чтобы позволить этому человеку насытить наконец свое противоестественное желание?

– Я… – стушевалась она, – я плохо тебя знала. Я запаниковала.

– Что, простите?

– Я подумала, что смогу видеть Луи счастливым со своей второй Авророй… Но это оказалось не так.

– Вы меня нарочно бросили в объятия Дэвида? – завопила я. – Из ревности?

– Да, – призналась она, едва шевеля губами, – я знала об их соглашении. Знала, что найти тебя было частью договора. Луи не осмелился бы встать между вами, а Дэвид воспользовался бы ситуацией… и тобой.

Продолжение мне было известно: Дэвид потребовал, чтобы Луи меня посвятил, и постепенно он воспользовался этой ситуацией, чтобы завоевать меня. Раз и навсегда он похитил ту, которую любил, у своего брата.

Мне нужно было вдохнуть свежего воздуха. Я сделала несколько шагов к застекленной двери и приоткрыла ее. Ветер остудил мое лицо.

– Почему вы не сказали мне ничего раньше? Я могу ошибаться, но… у меня всегда складывалось впечатление, что я вам нравлюсь…

– Луи запретил мне делать это. Слово человека, с которым дружишь больше двадцати пяти лет, имеет значение… Особенно если он – мужчина твоей жизни.

Ее признание впечатлило меня. Это не было признание соперницы, но признание сломанной женщины, которая бросает растроганный взгляд на свое прошлое.

– И затем, я узнала в тебе себя. Я не хотела, чтобы козни и интриги семьи Барле перемололи тебя. Меня разрывали все эти чувства…

Шум за стеной, похожий на бульканье переполненного трубопровода, привлек на секунду мое внимание. Я воспользовалась этим, чтобы переменить тему и вернуться в настоящее:

– Вы не знаете, переехал ли в конце концов Дэвид на восьмой этаж?

– Речь об этом шла. Луи в итоге дал свое согласие. Но я не заметила ни одного движения этажом ниже. И, насколько я знаю, никто не встречал Дэвида в этом доме. О нем столько говорят сейчас в прессе, что, если бы его видели, новость распространилась бы здесь за пять минут!

Внезапно лицо Ребекки просветлело. Ее былые раны, казалось, окончательно исцелились в настоящем в глубинах ее сознания.

– Вот как я думаю об этом…

– Да?

– По поводу судебного дела Луи и Дэвида. Целая толпа журналистов приходила ко мне и спрашивала насчет агентства: «Кто же на самом деле являлся его основателем?», «Какова была роль братьев Барле в его организации?», «Многих ли девушек они навещали благодаря ему?», «Есть ли у вас их имена?» и так далее.

– Что вы им ответили?

– Ничего. Но я хочу сообщить тебе, что окончательно и бесповоротно удалила твое досье и досье Софии из картотеки агентства. Больше не существует никаких электронных или бумажных следов во всей моей базе. Официально вы двое никогда не состояли на этой работе.

– Мы никогда не были «Ночными Красавицами».

Я содрогнулась. Я не знала, как мне реагировать. Испытывала ли я облегчение? Да, само собой разумеется. Но не чувствовала ли я, что часть меня словно отрезали? Ту часть, которую бы я желала сохранить, спрятав ее в тайную сокровищницу своих фантазий? Без этой девушки из агентства я никогда не встретила бы Луи. Без этой девушки никогда не стала бы любовницей, которая может удовлетворить любые его желания. Я была бы по-прежнему маленькой Анабель из Нантра, робкой, пухленькой и домашней.

В конечном счете я стольким была обязана Ребекке, что меня вдруг охватил порыв нежности и признательности. Я с чувством заключила в объятия ее хрупкую фигуру.

– Спасибо! – пронзительно крикнула я.

Несколько слезинок смешанной радости брызнули из моих глаз и покатились по ее щекам.

– Ну, будет, будет, красавица! – прошептала она, взволнованно улыбаясь.

Не важно, что Ребекка неправильно расценила значение моего эмоционального порыва.

Я знала, что его вызвало.

22

15 октября 2010

Ты не поверишь мне… и, конечно же, я должна была бы избавить тебя от подробностей такого рода. Мой сегодняшний клиент походил на тебя удивительным образом. То же лицо встревоженной птицы, то же напряжение во взгляде, тот же молчаливый темперамент. Не хватало лишь твоей трости и татуировок.

В отличие от других светских мужчин, которые прибегали к услугам «Ночных Красавиц», он не претендовал на бесконечные предварительные ласки. Едва мы встретились у выхода из метро «Сен-Жорж», как мужчина властной рукой повел меня к «Шарму». Очевидно, он уже посещал данное заведение со многими из моих приятельниц-коллег. Исиам предоставил нам номер «Мария Бонапарт», и, оказавшись внутри, мужчина сразу же принялся за дело. Его член был коротким и толстым. Используя его как сваю, он вынудил мои челюсти раскрыться на максимальную ширину. Огромный энергичный член полностью вошел в меня, как кляп. Я с трудом сосала его. Он не мог двигаться взад и вперед, слишком тесно вклинившись в мой рот. В моем влагалище дело обстояло ненамного лучше. Его член приковал меня к кровати. Создавалось ощущение, что меня пришпилили к кровати, словно бабочку в рамке. Но это не было болезненно, потому что он почти не двигался. Войдя в меня, мужчина замер на долгие минуты. Казалось, он не спешил достичь своего апофеоза. Когда он наконец кончил один раз, я едва почувствовала его финальный спазм. И парадоксально, что в итоге я почувствовала пустоту без него. Из-за того, что моя щель деформировалась от толщины его члена, ей потребовалось время, чтобы вновь обрести форму и эластичность.

Порой некоторые мужчины завоевывают нас силой своего желания. Он же – своим абсолютным присутствием. Действительно, лишенный всяких эмоций секс – это всего лишь вопрос геометрии.

(Рукописная заметка от 15/10/2010, написанная мною)

До какого момента я буду изобретать все то, что пишу Луи в своих письмах? Какую дозу эротической фантазии я чувствовала необходимой добавить, чтобы продолжить стимулировать его желание и подпитывать объединяющую нас тонкую связь?

Вам не нужно знать об этом. Ему тоже. И ни разу он не попросил у меня отчета о приключениях, про которые я ему рассказывала.

Моей главной задачей было подпитывать его фантазии как минимум раз в день. Его ответы становились все более редкими и все менее волнующими, как можно догадаться. Написанные в камере – он находился там с двумя другими сокамерниками, финансистами высокого полета, посаженными в тюрьму за растраты, – его послания рассказывали в основном о повседневной жизни и о тысяче планов, которые мой муж строил, чтобы вырваться из заключения.

В частности, он осведомился об условиях, которые его статус VIP-персоны позволял улучшить. «Поскольку мы женаты, мы можем воспользоваться комнатой для свиданий супругов. Но это пока остается теорией. На практике руководство очень скупо предоставляет такого рода привилегии. На это дают согласие только тем заключенным, чье поведение безупречно, и никогда не дают, если впереди еще многие месяцы заключения…»

Воображать себя ведущей новую жизнь девушкой из агентства, придумывать любовников, вышедших из эротического невероятного бестиария, вспоминать заново позы, уже проверенные с ним на практике в разных комнатах «Шарма», – все эти забавы позволяли мне отвлечься и привнести разнообразие. Я всеми способами избегала рассказов о своей настоящей деятельности в данный момент. Однако она заявляла о себе все интенсивнее и насыщеннее, становилось понятно, что мне будет очень непросто скрывать ее от Луи.

– Эль? Это Элоди, из «E&O». У меня для вас хорошая новость: мы получили предложение восьмичасового выпуска новостей на канале «Франс 2».

Секундное молчание, чтобы переварить полученную информацию.

– Это правда?

– Да, и даже еще лучше. Обычно репортаж о книге ограничивается двумя минутами. Но поскольку вы затрагиваете актуальную злободневную тему, они приглашают вас на съемочную площадку. То есть это по меньшей мере пять минут телеэфира. Может быть, даже десять!

По ее жизнерадостному тону я догадалась, что мы сорвали куш.

На самом деле в прессе вновь активно заговорили о семье Барле. Но на этот раз под углом социальной драмы, которую повлекло за собой крушение группы. В Боне-Коо Мооне не было человечности, я это знала. Но он проявил себя еще более жестоким, чем я ожидала: почти половину парижского штата служащих Б‑ТВ уволили с того момента, как Жан-Пьер Мартен, новый президент-генеральный директор, занял свой пост. Некоторые из тех, чьи имена давно ассоциировались с именем предприятия, тоже неожиданно оказались за бортом, среди них – Альбана, Хлоя и даже Люк Доре. Я каждому отправила участливое письмо, но ни один не ответил мне.

Эва Джонс сумела добиться того, что привлекла внимание одного из представителей крупнейшей голливудской студии. И все же, напомнила она мне с осторожностью, продажа аудиовизуальных прав – это такой долгий и ненадежный процесс, что зачастую проекты срываются.

Но факт остается фактом: всего через несколько дней после выхода книги во Франции все световые сигналы успеха один за другим начали переключаться на зеленый свет. «Разве я не предсказывал это?» – радостно хвастался Бербер, настолько занятый моим продвижением, что даже у меня самой порой не получалось с ним связаться.

Соня тоже была несвободна. Она проводила все время у изголовья Франсуа и за своей новой деятельностью, о которой не желала распространяться по телефону.

– Я расскажу тебе, когда мы увидимся.

– Почему не сейчас? Что это там такого секретного?

– Увидишь…

В ее голосе не было привычной насмешливой нотки, скорее, нотка смущения, и у меня было предчувствие, что разгадка этой истории мне не понравится. На следующий день Ребекка призналась:

– София не решается сказать тебе… В конце концов, это не так ужасно…

– Она начала сниматься в порно? – почти пошутила я и уже опасалась утвердительного ответа.

– Нет. Она возобновила работу «Ночных Красавиц».

Сначала я не смогла произнести ни слова. Вот почему Ребекка должна была навести ревизию в картотеке и удалить оттуда наши имена!

Не в силах сделать вдох, я прошептала:

– Она реанимировала агентство?

– Да. У меня больше нет на это сил. Она молода. Знает бизнес изнутри от и до. Впрочем, она уже возобновила контакты с большинством девушек. Почти со всеми ушедшими, даже с такими притязательными, как Саломея.

– Но агентство больше не является тайной…

…Мое произведение, которое выходит в свет, описывает детально все противозаконные сделки и бесчинства этой специфической торговли – но я сдержалась и не стала упоминать эту подробность.

– …Нельзя больше им заниматься!

– София хорошо взялась за дело, – ответила Ребекка сухо. – Она начала все с нуля: создала новую организацию, нашла новых работниц… и, конечно же, сменила название агентства.

– Как оно теперь называется? – спросила я ее, немного помолчав.

– «Хотелки».

Я открыла рот от удивления. Мало того, что этозвучало двусмысленно и достаточно комично, я была уверена, что это забавное прозвище для девушек из «Ночных Красавиц» осталось в прошлом. Я думала, хотелки исчезли навсегда…

Однако я не сердилась на подругу. Ее будущее танцовщицы было опорочено, и она продемонстрировала свой прагматизм и логику, обратившись к единственной деятельности, в которой когда-либо достигала успеха. Конечно, не шло и речи о том, чтобы Соня сама продолжила оказывать услуги клиентам. Безусловно, Маршадо не перенес бы этого – не сейчас, после того, что он узнал о бывшей супруге.

Когда первый шок от новости прошел, я признала, что эта роль содержательницы публичного дома ей к лицу. Таким образом, секс становился ее заработком, как это и было всегда. По меньшей мере отныне она обеспечит себя сполна. «Королева Хотелок — вот кем моя подруга будет отныне», – подумала я, мысленно улыбаясь.

– Единственная проблема, – заключила Ребекка, – это «Шарм».

– Почему?

– В связи с ликвидацией имущества Дэвида речь идет о том, что гостиница будет продана с публичных торгов.

Я предполагала, что другие акционеры предприятия по продаже недвижимости, Аврора и Луи, уже дали на это свое согласие.

– Если потенциальные покупатели сейчас узнают о прошлом отеля, «Шарм» продадут за четверть от его стоимости. А нам придется найти другое место размещения для девочек… Поверь мне, не так-то просто отыскать место такое же удобное и роскошное. В Париже нет второго «Шарма».

В день выхода моей книги, поскольку мне было нечем себя занять, я пошла, как все начинающие авторы, прогуляться по книжным магазинам. Вопреки всему в большинстве из них я не разочаровалась. Несмотря на поспешность, с которой была опубликована книга «Сто раз в день» – мое издательство и думать не могло о том, чтобы опоздать с выпуском в самый разгар шумихи в прессе, – «E&O» вело дела масштабно. Повсюду я находила свое детище на выгодном месте, выставленное прямо перед входом впечатляющей стопкой. Мы с Бернштейном долго спорили, под каким именем стоит опубликовать книгу. Оставить ли мою замужнюю фамилию, известную всем, которая сразу бы привлекла читателя? Или же, напротив, дистанцироваться от семьи Барле? И какое имя добавить к фамилии? Нужно ли дать слово Анабель, примерной ученице в сфере журналистики, или Эль, горячей девушке из агентства? Далее важную роль играло коммерческое позиционирование книги: шла ли речь о рассказе свидетеля или о чисто вымышленном произведении? Бербер предпочел двусмысленность имени, одновременно узнаваемое и провоцирующее «Эль Барле».

В каждой точке продажи я останавливалась ненадолго, в одном месте, чтобы взять экземпляр в руки, полистать его, вдохнуть с наслаждением аромат страниц. В другом, чтобы понаблюдать, как будущие покупатели вертят книгу в руках, мельком просматривают текст на задней стороне обложки, в конце концов, отправляясь к кассе с увесистым томиком. Нигде мне не хватило смелости или дерзости спросить у продавца: «Это интересная книга? Вы ее посоветуете? Она хорошо продается?»

Очевидно, что продавалась она хорошо, насколько я могла судить об этом по раскупленным экземплярам на стеллажах книжных лавок, которые вновь посетила в следующие дни. Красная зазывающая полоса издательства тоже сыграла свою роль: «Дело Барле: шокирующий сексуальный роман».

К счастью, я не рисковала оказаться узнанной, поскольку моего портрета не было на обложке. Пока можно было наслаждаться этой анонимностью. Я предполагала, что недолго.

Но откуда у меня было странное чувство, что за мной наблюдают?

Это ощущение нарастало постепенно, улица за улицей, и исчезло, лишь когда я вернулась домой. Перед своим многоэтажным домом я бросила взгляд через плечо. Но во всем тупике не было ни души. Ни между клумбами с цветами, ни возле столиков летних оборудованных террас. Однако следующим утром я уже не сомневалась: кто-то постоянно шел за мной по пятам.

К счастью, благодаря Луи и его глубоким познаниям этого округа у меня был способ запутать преследователя. Я вспоминала нашу прогулку возле вокзала Сен-Лазар и крупных магазинов бульвара Османн. Точно так же на выходе из «Гаврского пассажа», хорошо известной торговой галереи в квартале, я вышла направо, на улицу Комартен. Всего в нескольких шагах отсюда, напротив вывески магазина спорттоваров, возвышался сдержанный фасад церкви Сен-Луи д’Антен.

Я зашла в величественное строгое здание. Едва я сделала несколько шагов в задумчивой тишине этого храма, как позади меня раздался звук повторно открывающейся двери, доказательство того, что мой преследователь все еще идет за мной по пятам. Не оборачиваясь, я сделала вид, что брожу бесцельно внутри, по краю нефа. Затем на уровне трансепта свернула налево и быстро побежала в сторону коридора. В конце него была двустворчатая застекленная дверь, ведущая в приходской двор, тайный выход. Я отделалась от преследователя. Но я хотела большего: разоблачить его. Я устроилась в засаде в нише банковского отделения. Шли секунды, минуты, но никто не появлялся. Затем внезапно кто-то похлопал легкой рукой по моему плечу. Я подпрыгнула от неожиданности, едва сдержав крик ужаса.

– Я здесь.

Я повернулась, мое сердце трепетало в груди. Второй раз в жизни я оказалась лицом к лицу со своим двойником. Нос к носу. Недоумение одержало верх над гневом, затем меня охватило непреодолимое желание рассмеяться. Именно тогда из ее уст вырвалось это замечание, весьма неуместное, учитывая обстоятельства нашей встречи:

– Подумать только… Ты тоже его носишь? Я очень любила это платье.

По случаю я в тот день нарядилась в увезенное мной из «Рош брюна» маленькое платье без бретелек, которое раньше, давным-давно, принадлежало ей.

Я сразу же обратила внимание, что она была со мной на «ты», и позволила затащить себя в ближайшее кафе, на улице напротив. Увидев, как мы зашли, настолько похожие, официант наградил нас недоверчивым, почти подозрительным взглядом. Мы были словно близнецы, с разницей в пару десятков лет.

– Имей в виду, что я тоже знаю этот округ, – сказала она, как только мы уселись.

Аврора. Следовательно, это она следила за мной с самого начала.

Я не знала, что сказать ей, пока она сидела здесь передо мной, явно расположенная к разговору. Поскольку я была потрясена, то еще долго не могла начать говорить.

Мои первые слова были:

– Вы… Ты в курсе про Луи?

– Ты имеешь в виду тюрьму?

– Да.

Она подтвердила молчаливым кивком. Может быть, Аврора и жила взаперти, но следила за последними новостями. Средства массовой информации сообщали подробности заточения Луи в тюрьму. Возможно, она узнала об этом благодаря шумихе, устроенной его друзьями у дверей Санте…

– Я больше ничего не могу сделать для Дэвида, – поспешила сказать я, хотя она ни о чем не спрашивала.

– Знаю, знаю…

Смирилась ли она с судьбой брата, решив остаться лишь бессильной зрительницей краха того, кто построил всю свою жизнь вокруг нее?

Сиротливый луч солнца скользнул по витрине и заблудился внутри зала, в котором мы находились, неожиданно осветив лицо моей копии. Ослепляющее сияние стерло некоторые морщинки на ее лице, и она казалась сейчас молодой, как и я. Наше сходство от этого стало еще более поразительным, чем когда-либо.

– В любом случае, – тут же добавила она, – Ольга вернулась в Россию. Я нашла ее проводника. Отдав ему долг, она сразу же села на первый самолет до Москвы.

Именно это я и предполагала ранее. Но я была удивлена, что Аврора оказалась способна на подобные поисковые работы. Думалось, что она уже много лет подчинена своей судьбе, и вот, оказывается, она выходила из укрытия в безумной надежде спасти Дэвида.

Однако ее мрачный вид подтвердил мне, что даже она больше не верила в это.

С отсутствующим взглядом Аврора погрузилась в долгое молчание, руки были безвольно опущены по бокам стула, словно ее неожиданно лишили жизненной силы.

– А Дэвид, где он сейчас?

Аврора быстро взяла себя в руки.

– Я не знаю. Когда Дэвид звонил мне последний раз, он был в Жуан-ле-Пен, улаживал какие-то дела.

Тогда я вспомнила о квартирах-студиях, упоминаемых Маршадо и Хлоей в качестве объектов недвижимого имущества семьи Барле.

– Я думала, что эти квартиры принадлежали вашему обществу управления недвижимостью? – удивилась я.

– Нет. Они принадлежат лично Дэвиду. Это один из последних подарков, которые ему сделал Андре незадолго до смерти. Интересный способ выразить свои предпочтения при выборе наследника.

– Он много еще должен?

– Я не в курсе всех деталей. Да, много. Даже одному своему адвокату. Поскольку все судебные дела, возбужденные против него, не заканчиваются, он тратит целые состояния на судебные расходы. Боффор нанял команду из пяти человек на полный рабочий день только для работы с его судебными делами.

Эти подробности доказывали мне, до какой степени они с братом близки. А какой была их близость, когда я жила с Дэвидом? И раньше? Вероятнее всего, эта парочка на самом деле никогда не расставалась. Сначала тайные брат и сестра в Сен Броладре, затем фальшивые влюбленные на пляже Динара, после чего абсолютно неразделимые муж и жена.

Нет, я не была двойником Авроры. Несмотря на их разницу в возрасте и поле, это они были неразлучны. И достаточно оказалось напасть на одного, чтобы задеть второго. Поэтому, когда Дэвида осаждали со всех сторон, Аврора тоже слабела. До такой степени, что, казалось, ее тусклый призрак постепенно обволакивался дымкой и полностью исчезал с лица земли.

Я хотела бы встряхнуть ее, вызвать у нее желание вновь жить ради себя самой. Я заставила бы ее рассказать о своем прошлом, чтобы она наконец освободилась. Но было слишком поздно. Она показалась мне уже недосягаемой.

Я предпочла спрашивать ее о том, что касалось меня.

– Твои тайные отношения с Луи долго длились после того, как ты поселилась на Орлеанской площади?

Она слегка улыбнулась. Казалось, Аврора испытала облегчение от того, что я не провожу допрос по правилам. В то же время, похоже, она поняла мое беспокойство влюбленной женщины.

– Все зависит от того, как посмотреть…

«Около года, может, двух», – признался мне Луи.

– Мммм… – подумала она, поднимая глаза к небу. – Чуть менее двух лет. И если ты хочешь знать все об этом, сообщаю: я решилась прекратить их.

Вот что противоречило признаниям моего мужа, или скорее дополняло то, что он забыл сказать.

– По какой причине?

– Луи рассказал Дэвиду, что он знает о том, что я жива. Однажды я оказалась невольной свидетельницей очень сильной телефонной ссоры, когда он был у меня. Он думал, что я вышла. Я сняла вторую телефонную трубку незаметно от Луи и подслушала весь их разговор.

– О чем они говорили?

– О соглашении, которое заключили за моей спиной. Они называли это их пактом.

– Ты, должно быть, ничего не поняла… – вздохнула я.

– Достаточно: что Луи пообещал никогда ничего не говорить о нашей кровной связи. И что они оба искали моего двойника, чтобы предложить его Дэвиду.

Именно таковы были условия пакта, как и обозначил их мне Луи. Я могла вообразить бешенство, которое испытала Аврора, узнав, что является предметом недобросовестной сделки.

– Но зачем наказывать Луи? – воскликнула я. – Ведь он тут был ни при чем! Не Луи придумал все это!

– Ты права… Но я не могла больше доверять ему. Я чувствовала себя преданной. Я уже сильно злилась на него за то, что он в первый раз спасовал перед Дэвидом и не рассказал ничего их родителям.

– И ты предпочла остаться с тем, кто тебя погубил, вместо того, чтобы уехать с мужчиной, который любил тебя? – обвинила я ее без обиняков.

Она посмотрела на меня ничего не выражающим взглядом, взглядом суровым и без возраста, стертым годами зрелой жизни.

– В этом нет смысла, я знаю… Но Дэвид для меня все. Я ему обязана жизнью. Если я должна сделать выбор между ним и кем-то другим, я не стану сомневаться.

Так, значит, это всегда был он, более двадцати долгих лет, каждый раз, когда перед ней вставала дилемма. «Ты недооцениваешь связь между братом и сестрой», – упрекнула меня Ребекка за несколько дней до этого разговора. Сейчас я понимала, до какой степени она была права.

– Как ты узнала, что они меня нашли?

– Я больше не виделась с Луи. И Дэвид, естественно, тоже остерегался разговаривать со мной об этом.

– Тогда… Кто?

Ребекка? Господин Жак? Кто-то еще?

– Это Арман.

Старый управляющий казался настолько незаметным и скромным, что я почти забыла о той важной роли, которую он играл. Конечно, именно Арман был посыльным между улицей Тур де Дам и Орлеанской площадью.

– Сначала я ему не поверила. Только когда он показал мне твои фотографии на сайте Ребекки, я начала осознавать, что происходит… И стала делать не пойми что.

– Но почему?

– Когда я увидела тебя на этих фотографиях, мне не составило труда представить продолжение сюжета: Луи влюбляется в тебя. Дэвид наконец-то находит моего долгожданного двойника… Два брата снова рвут друг друга на части.

– И затем? Они ведут войну постоянно. Это не твоя вина. Это их история.

– Не совсем… На этот раз я подлила масла в огонь.

Я с полуслова догадалась, на какую зыбкую почву могло нас это привести. Лежа рядом со мной на постели из лепестков белых роз, прижавшись своей татуировкой Ян к моей Инь, Луи поведал мне: «Я рассказал ей о тебе, и это она предложила отбить тебя у Дэвида».

– Ты подтолкнула Луи к тому, чтобы он увел меня у Дэвида, так было?

– Да. Но не только это.

– Не понимаю…

– Именно я подсказала Дэвиду мысль сделать так, чтобы Луи посвятил тебя. Я сказала ему, что ты настолько похожа на меня, что у него это никогда не получится.

– И он согласился, не сомневаясь? – буквально заорала я. – Просто потому, что ты его попросила об этом?

– Нет… сначала он отказался. Но я пригрозила ему выйти из тени и рассказать все прессе. В отличие от Луи и Ребекки у меня нет никаких старых постыдных дел, которые бы он мог откопать, чтобы шантажировать меня. У него не было другого выбора, кроме как согласиться.

Таким образом, пакт между двумя братьями оказался пактом на троих, теперь, когда Аврора присвоила себе одну из вершин треугольника, он выглядел еще более извращенным. Именно она с тех пор указывала направление, куда двигаться: Дэвид был бы моим супругом, а Луи – любовником. Из этой невыносимой ситуации, неприемлемой ни для одной из сторон, однозначно развязалась бы новая война между двумя братьями, на сей раз без пощады.

– Зачем ты это сделала?

– Чтобы отомстить им за себя…

Луи, в конце концов отвернувшийся от нее. Дэвид, который, несмотря на свою безоговорочную любовь к Авроре, с детства душил ее своей защитой. Вплоть до того, что сделал полубезумной.

– И также, чтобы выйти из тени. Чтобы жить своей жизнью, вообще без вас всех. Ты знаешь, что такое жить долгое время, не имея права существовать на белом свете?

Нет. Я не могла разделить ее боль. Но я видела страдание в этих глазах загнанного зверя, которые остались у нее такими навсегда. Я видела мучившие ее невидимые оковы, которые, казалось, уже никто не в силах снять.

– Я не встречалась со своей матерью больше двадцати лет! – добавила она в пронзительном крике.

Аврора распрямилась, сведенная животной судорогой, затем рухнула всей массой на стул. Она порывалась положить конец нашим откровениям, это было очевидно. Но мощный ливень снаружи заливал сейчас тротуары и держал ее в плену рядом со мной.

Я не знала, что ответить, разрываясь между гневом и жалостью. Я была обязана этой разбитой женщине и лучшими, и худшими событиями своей жизни. Без нее никогда бы Луи не стал моим. Без нее он никогда бы не очутился в тюрьме. Без нее, наконец, никогда бы я не стала той, что сидит напротив нее, ее собственным отражением, более совершенным, чем она могла бы стать…

– Кто мешает тебе пойти и навестить ее?

– Флоранс? – воскликнула она, называя свою приемную мать по имени.

– Да.

– Но… Она знает, что я жива?

– Думаю, нет. Однако с выходом моего романа, должно быть, ей недолго придется оставаться в неведении…

– Не знаю, – подвела она итог усталым голосом. – Я не уверена, что это хорошая идея.

Произнеся последние слова, она на секунду опустила лицо, закрыв его ладонями, чтобы скрыть выступающие слезы.

Ее жизнь постепенно чахла, закончившись прежде, чем успела начаться. И вновь связывать себя такими хрупкими привязанностями было бы для нее слабым утешением.

Моя жизнь начиналась прямо сейчас, полная надежд и обещаний, доказательством чего служила моя первая книга, экземпляр которой Аврора достала из своей дамской сумочки и положила, дрожа, на стол.

– По такому случаю… Ты подпишешь мне ее? – попросила она умоляюще, внезапно робким, почти детским голосом.

– Да, конечно…

Она наверняка еще ее не читала, и я предусмотрительно воздержалась от того, чтобы рассказать, что в одной из последних сцен первого тома было описано открытие ее существования по одной простой фотографии, спрятанной на дне серебристой коробки.

– Мне очень нравится название, – похвалила Аврора, протягивая шариковую ручку.

– Спасибо.

Я занесла перо и надолго зависла над страницей, на которой было написано лишь название «Сто раз в день».

Я добавила к нему три точки, сложившиеся в ровное многоточие, а затем следующие слова, самые искренние, которые могла написать в тот особенный момент:

«…я буду возвращаться мыслями к твоей истории еще много раз, и это сущая правда, такая же, как то, что мы с тобой две стороны одной монеты, которая с каждым новым ударом судьбы будет падать то на твою, то на мою сторону.

С признательностью».

23

2 ноября 2010

На следующий день после моей встречи с Авророй я послала Луи заметку, написанную строго, сухо и без лишних слов:

«Я занималась любовью сама с собой. И я не говорю тебе о простом ЯМ.

Вчера после долгого разговора, который состоялся в кафе «Сен-Лазар», я проводила Аврору до ее дома на Орлеанской площади. Когда я вошла в ее квартиру, у меня сложилось впечатление, что я на самом деле попала в квартиру Жорж Санд. Не из-за количества вещей писательницы, которые так и остались здесь, но потому что, казалось, никто не делал тут уборку уже больше сотни лет. Я даже удивилась, что родители отправляли сюда детей, чтобы брать уроки игры на фортепиано.

Едва я переступила порог, как Аврора взяла меня за руку и повела прямо в свою комнату. Ее окна выходили на площадь, ты и сам знаешь это. Освещение тут было слабым, а темные и пыльные занавесы еще больше затемняли комнату. Не говоря ни слова, она бросила меня на белые расправленные простыни. Потом встала передо мной на колени, сняла мои туфли проворным жестом и задержала свои возбужденные пальцы на моих трусиках. Она застыла так на мгновение, пристально глядя мне в глаза, затем отодвинула полоску белого хлопка и высвободила мое лоно и его ароматы. Оно уже кипело от нетерпения и желания, насколько я могла чувствовать, я улавливала его дурманящий запах. Аврора не спеша приблизилась к моей вагине. Я чувствовала, как чужое дыхание ласкает мои приоткрытые губы и мою щель.

Затем внезапно ее рот припал к тому месту, где был мой клитор, и она начала посасывать его с наслаждением, наблюдая, как он набухает, одновременно твердый и нежный. Аврора получала столько удовольствия от этого, она постанывала и терлась о меня. При каждом исчезновении моего клитора под ее губами я выражала свое наслаждение мимолетным вздохом. Желание бороться и убежать постепенно исчезло. Видеть, как ее лицо – мое лицо! – время от времени появляется внизу моего живота, когда она переводила дух, должно было ввести меня в ступор. Но вся странность этой сцены довольно скоро обрела обратный смысл: в какой-то степени я наслаждалась самой собой, что лишь усиливало мое возбуждение. Думаю, она заметила неотвратимость моего оргазма, потому что резко остановилась. Пришла ее очередь раздеться. Она толкнула меня в центр кровати и с удовлетворенной и мягкой улыбкой заняла место надо мной, погрузив голову между моих ног и припав низом своего живота к моему лицу.

Что может быть более сумасшедшим и приятным, чем предаваться позе 69 со своей точной копией? В тот момент, когда мы одновременно закричали, я почувствовала, как мы стали единым целым, наконец воссоединившимся. Одно удовольствие для двух тел. Двухголовая гидра наслаждения, его пик. Два лица одной монеты, как я уже сказала Авроре об этом чуть раньше».

(Рукописная заметка от 16/10/2010)

После этого послания я не получала новостей от Луи в течение двух недель. Может быть, даже больше. Я не думаю, что он рассердился на мои лесбийские фантазии. Предполагаю, что скорее всего эхо о моем романе «Сто раз в день» дошло до Луи через высокие стены его цитадели.

Но все это было не так страшно по сравнению с появлением моего лица на маленьком экране телевизора в его камере.

– Эль Барле, добрый вечер. Спасибо, что приняли наше приглашение на «Восьмичасовые новости» на канале «Франс 2».

– Добрый вечер, – скромно ответила я.

При ближайшем рассмотрении светловолосый, вечно загорелый ведущий оказался более коренастым, экран немного искажал его фигуру. Прежним оставался лишь этот теплый голос, обволакивающий и спокойный, которым он играл, используя всевозможные модуляции для того, чтобы гостям было как можно комфортнее в студии.

– Источником вдохновения для вашей книги «Сто раз в день» послужили истории вашего мужа, Луи Барле, и вашего деверя, Дэвида Барле, недавние неприятности которого мы много освещали в последнее время. Вы ожидали такого успеха? Такого повального увлечения вашей книгой и такой шумихи вокруг вас?

Соблазнительный взгляд из-под непокорной золотистой челки и полунамек на улыбку… Этот фирменный мимический жест делал из него идеального очаровательного зятя для всех французских домохозяек. В конце концов, перед ним оказалось сложно устоять… Он был львом, а я добычей.

– Нет, – прошелестела я голосом птенчика, которому сейчас свернут шейку. – Вы знаете, я писала все это скорее для себя. Я никогда не могла представить своего читателя и уж тем более коммерческую значимость книги.

– Вы хотите сказать, что писали роман, желая освободиться ото всей этой истории? Своего рода терапия?

– Да… Я думаю, что все романы – это своего рода терапия для их авторов, разве не так?

Элоди тренировала меня весь вечер, чтобы я могла сочинять на ходу экспромты уместных, забавных или хлестких ответов. Но вот под ярким светом прожекторов, в духоте студии, под взглядом голубых глаз ведущего я не нашла ничего лучше, чем ответить ему общими фразами. Если бы Луи видел меня, он, без всякого сомнения, счел бы все это недостойным меня. Недостойным нас.

– Этот роман также рассказывает в очень личной манере о ваших отношениях с вашим мужем, Луи Барле, в настоящее время находящимся в заключении в тюрьме Санте, в Париже. Такое литературное творчество не является ли для вас своеобразным способом поддерживать душевную связь… любовную? Возможно, даже эротическую?

Он растягивал каждую формулировку так, как смакуют лакомство на языке, получая от этого очевидное удовольствие.

– Да, конечно… Наши отношения не прекратятся лишь потому, что наши тела разлучены и он находится в заточении. Несомненно, у нас остаются слова…

И наш алфавит.

– …Особенно когда они так романтичны, – добавила я, в свою очередь, отделяя каждое слово друг от друга. – Когда они так чувственны.

Я намеренно выделила букву «Р», затем «Ч»: мой рот на его члене. Я надеялась, если Луи вдруг случайно увидит это интервью, он получит мое послание, что немного смягчит мое предательство.

Когда моя пытка наконец закончилась, я с удивлением услышала, как ведущий объявил:

– А сейчас встречайте следующего гостя в нашей студии. Впервые на телевидении человек, считающийся виновником скандала в галерее Барле-Соважа: художник и скульптор Дэвид Гарчи!

Ассистент сделал мне знак покинуть съемочную площадку, и я увидела, как молодой человек выходит из противоположного коридора, чтобы занять мое место за столом «Теленовостей». Как будто сотрудники студии хотели, чтобы мы не столкнулись с ним нос к носу. Даже позаботились о том, чтобы скрыть от меня его появление на площадке, боясь, как бы я не отменила из-за этого свое выступление.

– Дэвид Гарчи, как я только что вспоминал об этом с Эль Барле, можно ли сказать без преувеличения, что вы являетесь тем, чьи скандальные и провокационные произведения отправили ее мужа за решетку?

– Действительно, можно рассматривать ситуацию и таким образом, – подтвердил он, кивнув. – Даже если, с моей точки зрения, Луи Барле всего лишь выполнял свою работу владельца галереи. Как и я выполнял свою, выражая озабоченность чрезмерной сексуализацией нашего общества через свои произведения.

Из-за кулис я следила за его неинтересным и шаблонным обменом репликами с журналистом. Конечно, Гарчи был художником, которому можно подражать, но оратор из него не получился. Очень быстро ведущий положил конец этому бесплодному диалогу.

Когда Дэвид Гарчи наконец присоединился ко мне в ложе для приглашенных, казалось, он искренне был рад видеть меня.

– Здравствуйте, Эль.

– Добрый вечер. Я не знала, что буду иметь удовольствие встретить вас здесь сегодня вечером.

Я пыталась шутить, хотя чувствовала больше смущения, чем радости, при разговоре с ним.

– А я знал. Более того, даже надеялся на это.

– Вы надеялись? В самом деле?

Его взгляд на мгновение скользнул к стене из экранов, которыми было увешано все пространство маленькой комнатки, затем вернулся ко мне.

– Я ходил к Луи на прошлой неделе в Санте.

Я не нашлась, что сказать на это, и гнетущая тишина повисла в комнате. Я не могла ответить простым вопросом «Как он там?», таким пустым и нейтральным. Я оценила, насколько это могло быть унизительно, получать новости о своей любви от почти незнакомого человека. Я бесконечно откладывала визит в тюрьму. Это было сильнее меня. Я не могла принять этого. И даже не подала официальное прошение.

– Он хочет бежать, – добавил он, поднимая рукой длинную темную прядь, спадавшую на лицо.

– Простите? – Я с трудом сдержалась, чтобы не закричать.

– Нет, то есть… не по-настоящему сбежать. Больше всего он хочет видеть вас. Луи сказал мне, что если сможет видеть вас, то почувствует себя свободным.

– Он хочет, чтобы я пришла навестить его в тюрьму? Несколько мгновений в комнате для свиданий?

Я очень сомневалась, что Луи будет достаточно нескольких минут разговора под наблюдением. Что до меня, я знала заранее, что не смогу этого вынести и что мне, скорее всего, понадобится несколько дней, чтобы оправиться после такого. Я предпочитала не видеть его, мне было достаточно чувствовать его, не имея возможности коснуться, вдохнуть его запах, обнять его. Лишенная всех ощущений, узнаю ли я того Луи, которого люблю?

Не лучше ли было бережно хранить в сознании образы его розы, его «Э», его тела, лежащего на моем, такими, какими я заботливо поддерживала их в себе каждый день?

– Он хочет найти способ увидеть вас в другом месте, не в тюрьме. Снаружи.

Я не представляла, как это сделать возможным, кроме как приходить к нему с визитами во снах.

– Не уверена, что правильно вас понимаю…

Он снова отвел от меня смущенный взгляд, но затем вернулся к теме, только говорил на сей раз еще более загадочно:

– Луи сказал, что в вашей комнате в «Шарме» есть это.

– Там установлена камера наблюдения, да. Я рассказала эту новость Луи незадолго до его заключения в тюрьму.

– В самом деле, это вариант.

Так вот, значит, каким образом муж хотел прийти ко мне. Читая мои письма и через них зная, как я расцветаю, наслаждаюсь, чувствуя, что я готова к новым удовольствиям, он уже больше не мог утолять свою жажду другими способами… Луи нужны были образы. Нужно было, чтобы мои изгибы, моя кожа и мое дыхание доходили до него.

– Если вы мне покажете приложение, которое используете, чтобы получать картинки, я мог бы помочь и передать его через считывающее устройство.

Проект был дерзкий и небезопасный. Если бы Луи попался, несомненно, ему бы увеличили срок. Но следовать этому безумному плану было так похоже на него…

– Хорошо, – сказала я, с трудом сдерживая улыбку. – Я вам его дам.

Я показала Дэвиду приложение, установленное Фредом, на экране своего смартфона.

– Отлично. Я займусь этим с завтрашнего дня.

Забавный человек Дэвид Гарчи, внешне такой боязливый и робкий, в то время как его произведения такие смелые и безрассудные. Он соглашался предоставить себя к нашим услугам для реализации наших эротических безумств, тогда как сам не мог даже разговаривать со мной не краснея.

– Спасибо.

Я собиралась уходить, когда он вдруг снова тихо окликнул меня:

– Луи поручил мне передать вам еще два сообщения. Во первых… он сказал, что вы можете делать все, что захотите, перед камерой.

А я и не рассматривала иного варианта развития событий.

– Ладно. А что еще?

– Что если у вас получится подарить ему это, он забудет все остальное. Луи сказал, вы поймете, что он имеет в виду.

Очевидно, мою книгу.

На следующий день я послала один экземпляр книги Луи по почте. Я хотела, чтобы он судил меня по моей работе или оценил хотя бы форму и стиль произведения (ведь он такой эстет) вместо того, чтобы слушать, что говорят в прессе.

Мне потребовалось несколько часов, чтобы подписать книгу, посвятить ее ему, ему прежде всех. В конце концов я ограничилась следующими словами, пусть не оригинальными, зато искренними: «Было бы так заманчиво увидеть на этих страницах лишь разрозненные детали нас двоих, как бесформенный и плохо составленный пазл, несмотря на то что мы единое целое».

Спустя два дня Дэвид Гарчи сообщил мне, что ему удалось передать Луи мобильник, оборудованный приложением для просмотра. Следовательно, связь была установлена. Декорации уже расставлены. Не хватало лишь актеров.

Вечером я попыталась еще раз связаться с Соней, которая наконец-то соизволила ответить на мои звонки. Я сразу перешла к делу, не дав ей времени на туманные объяснения, и обратилась с просьбой, услышав которую она просто остолбенела:

– Я хочу, чтобы ты внесла меня в картотеку «Хотелок».

– Если это способ продемонстрировать, что ты в бешенстве и злишься на меня, – ответила она после бесконечно долгого молчания, – то клянусь, это не смешно…

– Я совершенно серьезно, Соня. Я снова хочу работать. Под псевдонимом, естественно.

– Так… Либо ты объяснишь мне свою бредовую идею, либо я сейчас же отключаюсь. Я уже получила свою дозу телефонных розыгрышей на сегодня, поверь.

Тогда я объяснила ей то, что только одна она могла понять.

– Короче, ты хочешь, чтобы я поставляла тебе тщательно отобранных любовников.

На этих словах я живо представила ее хитрое выражение лица.

– Именно. Они будут выбирать меня, но спать с ними я буду, только если они тоже понравятся мне.

– Ты и вправду извращенка, – выдохнула Соня, и по ее голосу я догадалась, что подруга улыбается.

На этот раз я решительно перенимала у нее эстафету в этой гонке сексуальной распущенности, в которой мы обе негласно участвовали.

– Я не закончила. У меня есть еще два других условия.

– Слушаю тебя.

– Я не хочу, чтобы мне за это платили.

– Что?

– Ты меня слышала: я не приму ни цента от этих мужчин.

– Но так они никогда не согласятся! – закричала Соня.

Таков мир куртизанок. Для того чтобы у клиентов была спокойна совесть, требовалось, чтобы они платили. Таким образом они как бы заключали сделку. Они платили и больше ничего не были должны девочкам, которые с того момента становились просто товаром, и мужчины могли их унижать так, как им этого хотелось, не чувствуя себя мерзавцами. Возбуждение от безраздельного господства для некоторых не сравнимо ни с чем.

– Тебе не нужно будет им ничего говорить, обещаю.

– В таком случае ты будешь это делать за меня? – ядовито спросила Соня.

– Да, я скажу им в последний момент, когда они уже получат все то, за чем сюда пришли.

– Хорошо, пусть будет так… А твое последнее требование?

– Они не будут проникать в меня. Если только я сама не попрошу их об этом.

– Отлично… И ты думаешь, мне удастся найти тебе клиентов?

Однако клиентов было очень много, они выстраивались в очередь с самого момента открытия «Хотелок».

И старые завсегдатаи «Ночных Красавиц», и новые клиенты агентства – все хотели знать, кто эта капризная красавица, которая выставляет напоказ лишь расплывчатые, нечеткие снимки и устанавливает свои правила игры… На фотографиях было видно ровно столько, сколько нужно, чтобы заставить воображение работать! Сила моей притягательности достигала неслыханных вершин: я казалась настоящей сучкой, которую они будут иметь удовольствие исправить.

Я же не была настолько возбуждена. Безусловно, мои претенденты оказывались очень достойными людьми: образованными, богатыми, успешными. Но… никто из них не был Луи. Вот так просто.

Несмотря на приближающуюся продажу «Шарма», Исиам спокойно смог меня туда провести. Он явно был очень рад снова видеть меня на своей территории. Он каждый раз делал так, чтобы я и мой партнер могли незаметно проскользнуть, а затем выйти из отеля прямо под носом у господина Жака.

– Исиам, как ты думаешь, ты бы смог на время приютить здесь Фелисите так, чтобы господин Жак не заметил этого?

– Фелисите… Вашу кошку? Я думаю, что могу. Если она будет днем наверху. Месье Жак почти никогда не поднимается туда до наступления ночи.

В тот вечер впервые я вошла в комнату номер два, комнату моей брачной ночи, с другим мужчиной, не со своим мужем. Но каждый жест, каждая ласка, каждое прикосновение, – все, что произойдет здесь, будет посвящено Луи.

Я потребовала, чтобы мой любовник на этот вечер закрыл лицо маской. Едва войдя внутрь, он сразу надел простую белую маску, которую Исиам заранее положил на кровать. Через Соню я предварительно передала клиенту программу нашей совместной ночи. У меня не было желания импровизировать, и я боялась отклониться от задуманного. Для того чтобы мне удалось принять рядом с собой иное тело, кроме тела Луи, все должно быть распланировано согласно моим желаниям. Согласно нашим желаниям. Поскольку я прилагала все усилия, чтобы зрелище соответствовало желаниям Луи. Я не хотела, чтобы он видел и чувствовал, как я делаю с другим мужчиной то, что принадлежит только нам двоим.

1 – Наденьте маску, как только войдете в комнату

Я знала, что под белым картоном скрывается безупречно прекрасное лицо незнакомца. Именно поэтому по фотографии я выбрала его.

Мужчина был высоким, довольно мускулистым, не таким худым, как Луи. Фигурой он больше походил на таких спортивных парней, как Дэвид или Франсуа. Маска спускалась до подбородка и закрывала губы мужчины для того, чтобы он не мог поцеловать меня. Согласно этой древней и до сих пор действующей заповеди публичных женщин, я не позволяла целовать себя.

2 – Разденьтесь, не говоря ни слова

Молча он разделся и обнажил свое мускулистое тело, которое было еще более прекрасным, чем мне рисовало его воображение. Член незнакомца оказался коротким и сморщенным, темнее, чем остальные части тела. Из-за того, что в комнате было прохладно, он оставался вялым всю первую часть нашего свидания. Однако, казалось, мужчину это не смущало, и он демонстрировал явное нетерпение перейти наконец к серьезным вещам. Теперь в игру вступила я.

3 – Отвернитесь, когда я начну раздеваться

Стриптиз предназначался только для глаз Луи. Поэтому, заставив своего клиента отвернуться, я подготовилась подарить себя камере. Я знала, что Луи сейчас смотрит на меня, потому что за десять минут до этого он послал условный сигнал, означающий, что ему удалось уединиться с телефоном.

Каждым из своих членов я чувствовала напряженный взгляд мужа, устремленный на меня. Но даже если бы его не было, я могла ощущать нежность Луи, обволакивающую все мое дрожащее тело.

4 – Смотрите на меня, пока я занимаюсь любовью сама с собой

Если бы для того, чтобы возбудиться самостоятельно, у меня был только этот незнакомец, то, безусловно, затея бы не удалась. Возбуждение мне должна была доставить невидимая связь с Луи. Я представляла его желание. Жажду моего тела, настолько сильную, что он согласился утолить ее через посредника. Разве не в этом состоит само определение любви: желать, чтобы партнер был счастлив безусловно и безоговорочно, даже если без тебя?

Я принесла часть своей коллекции игрушек, которая сейчас могла бы соперничать с коллекцией Сони. Под пристальным взглядом партнера я расположилась на свежих, еще немного жестких простынях и начала возбуждать свое лоно при помощи верного «ирландца». Я позаботилась о том, чтобы направить низ живота в сторону камеры. Довольно быстро я почувствовала, как мои большие губы набухают, моя вагина становится эластичной, мои органы увлажняются, и погрузила внутрь себя вибромассажер. Почти сразу мои стенки затрепетали вокруг его жесткого стержня.

5 – Удовлетворите себя сами, не прикасаясь ко мне

Луи однажды признался, что для мужчины не существует более завораживающего зрелища в мире, чем то, когда женщина сама предается наслаждению. Что любого самца это погружает в такое состояние ступора, что некоторые могут даже на время забыть о собственном желании. Когда наконец у них встает, они удовлетворяются тем, что мастурбируют самостоятельно. Именно так все и произошло. Должно быть, мужчине не часто удавалось видеть мастурбирующих женщин, потому что он замер и долго и неподвижно стоял, повернувшись лицом к кровати, глядя на мои широко разведенные ноги. Когда незнакомец наконец пришел в себя и его член начал вставать, он взял его в кулак неловким неуверенным движением, обхватив только блестящую открытую головку, словно неумелый подросток. Лежа на кровати, я почувствовала резкий запах его пениса, доходивший до меня волнами и смешивавшийся с моим более сладким запахом.

Я пыталась восстановить в памяти другой букет ароматов, другое сочетание и вскоре представила вместо его члена другой, более напористый, более длинный и такой родной.

6 – Дайте мне кончить самой и ждите новых указаний

Когда я кончила в первый раз, мужчина, похоже, был поражен интенсивностью моего оргазма. Судороги поднимали мои ягодицы, сжимали анус, искажали лицо и выгибали грудь мощной волной, которая словно хотела вытолкнуть меня из кровати. На секунду он остановился, а затем вновь взялся за дело с удвоенной силой, изощряясь над своей уздечкой. С каждым новым оттягиванием крайней плоти к низу живота мне казалось, что она вот-вот порвется. Когда мужчина был на пороге удовлетворения, я сделала ему знак подойти ко мне и, указав на свою грудь, велела излить на нее сперму. Пока я продолжала с исступлением ласкать себя, длинная струя внезапно брызнула из члена, замершего в экстазе, и медленно пересекла расстояние, разделявшее нас, опустившись на мои груди с легкостью лепестка. Мужчина издал короткий стон, закрыв глаза, рот его был перекошен от удовольствия. Незнакомец, безусловно, оценил эту вольность, на которую так редко соглашаются дамы. Когда меня накрывала вторая волна оргазма, клитор набух, словно спелый фрукт, а вагина истекала соками, я повернулась к камере и украдкой подмигнула. Вопросительный знак, который означал: «Ты тоже кончил, моя любовь? Это твою сперму я только что ощутила на своей груди?»

Как только меня снова поразила молния экстаза, я закрыла глаза и мне показалось, что я слышу «да» в ответ. Мы только что вместе испытали оргазм. Мужчина, который находился рядом со мной, был всего лишь манекеном. Он просто надел священное одеяние моего любовника. В нем я видела лишь моего Луи, нежного красавца моих желаний, принца моих чувств, императора моего наслаждения.

24

2010–2011: пролетел один безумный год…

Промелькнувший перед глазами год можно описать с помощью лишь нескольких прилагательных. Беспокойный, захватывающий, удивительный… И одинокий.

Потому что безумие, последовавшее за выходом романа «Сто раз в день», растянулось на целый год. Мне все еще было сложно осознать, что прошло уже двенадцать месяцев. Одно событие следовало за другим с невероятной скоростью.

Нет, для описания этого года и меня самой четырех прилагательных здесь явно недостаточно…

Знаменитая

Безусловно, это было самое значимое изменение, которое ворвалось в мою повседневную жизнь. На следующий день после моего выступления в телевизионных новостях у меня больше не было возможности выходить из дома, чтобы не быть узнанной и чтобы меня не останавливали незнакомые люди на улице. Большинство из них были любезны со мной и даже слегка смущались. И только горстка жалких мерзавцев вела себя агрессивно, враждебно, некоторые даже поливали меня грязью: «Давай, скажи, шлюха, тебя не волнует, что ты пишешь такую гадость о семье, которая тебя озолотила?»

На самом деле все было абсолютно не так. Я никогда не была богатой благодаря Барле, я обязана была всем, что имела, своей маме (то наследство, которое она мне оставила) или же плодам собственной работы: книге. Естественно, тема и сюжет произведения были позаимствованы у Барле, потому что речь в романе шла об их истории. Но оглушительным успехом я обязана исключительно своему таланту, который придал ей эту форму.

Эва привезла мне из Соединенных Штатов кружку, надпись на которой показалась мне тонким намеком: «I’m a writer, everything you say or do may end up in my novel»[4].

Бербер, мой издатель, был в восторге. Он заявлял всем журналистам, готовым его слушать, что предвидел этот успех. Бербер без колебаний провозглашал себя первооткрывателем литературной моды на «порно для домохозяек», которая расцвела с моим появлением. Довольно скоро он принялся доказывать, что моя книга стала популярной благодаря своей литературной ценности и авторскому стилю, а не людям, которые там были описаны.

– Утверждать, что книга «Сто раз в день» покорила такое количество читателей из-за юридических скандалов семьи Барле, – это все равно что приписывать гений Виктора Гюго заключенным Тулонской тюрьмы. В этом нет никакого смысла! Я подчеркиваю: не тема делает произведение… но автор!

Он повторил свои слова столько раз, что в конце концов я сама поверила в это. Потому что продажи продолжали расти даже тогда, когда в прессе уже почти не обсуждались темы, связанные с Дэвидом. Большая шумиха по поводу поглощения группы Барле корейской компанией GKMP уже прошла, и он исчез с первых полос газет.

Также и отсылки журналистов к моему бывшему жениху в размышлениях о моей книге становились все более редкими. Хвалебные статьи не иссякали, и после каждого очередного запуска романа «Сто раз в день» на новый рынок сбыта их количество лишь росло. Повсюду я шла с триумфом, даже в тех странах, где книги эротического содержания должны были бы шокировать публику.

Угождаемая

Бернштейн, Эва и Элоди – все они предупреждали: с приходом успеха друзья станут появляться отовсюду. Придется защищать себя и учиться отсеивать искренних друзей от тех, у кого одна цель – урвать подле меня крошки славы.

И на самом деле, помимо многочисленных ежедневных приглашений на приемы и коктейли, которые я все благополучно игнорировала, я получала много сообщений от людей, которых не видела тысячу лет. Отовсюду внезапно возникали бывшие однокурсники из университета, коллеги по практике или какие-то смутные друзья из лицея, демонстрировавшие иногда чудеса изобретательности, чтобы связаться со мной. Напрасно я поменяла фамилию на своем почтовом ящике – обратно на Анабель Лоран, – заблокировала старые сим-карты и изменила все электронные адреса и профили в социальных сетях, некоторым все равно удавалось дойти до конца.

Среди таких явлений из прошлого было письмо, отправленное Аленом Бэрнардирни на адрес моего издателя. Бывший преподаватель поздравлял меня с успехом и предлагал выпить по стаканчику вина в память о временах, когда он сам обучал меня азам писательского мастерства. Несмотря на мою к нему неприязнь в связи с известными событиями, Бэрнардирни все-таки удалось убедить меня. В конце концов, он был новым начальником Франсуа Маршадо, и при отсутствии возможности получить удовольствие от этой встречи я могла бы замолвить слово за своего друга. Прикованный к больничной койке, тот и в самом деле рисковал снова потерять работу.

Поэтому однажды, холодным и снежным февральским вечером, мой бывший учитель оказался в тепле моего офиса «Zimmer» на площади Шателе. Уютное местечко, где, с тех пор как Маршадо открыл его для меня, я чувствовала себя в безопасности. Здесь я назначала все свои деловые встречи и интервью.

– Анабель! – воскликнул он, подкручивая бесконечно длинные усы, когда увидел меня сидящей на диванчике, обтянутом красным бархатом. – Вы еще более чертовски прекрасны, чем я вас помню!

Это прозвучало почти неприлично. Я почувствовала себя неловко от того, что услышала комплименты из уст своего бывшего преподавателя. Он воспользовался этим, чтобы продолжить волочиться за мной все оставшееся время разговора.

– Ах, ах, ах! И после этого нам еще рассказывают, и хотят, чтобы мы поверили, будто издатели выбирают молодых писательниц исключительно за их талант!

Его заигрывания начинали уже тяготить меня, делаясь все более и более откровенными, и я с трудом сдерживалась, чтобы не шлепнуть по здоровой волосатой пятерне, которая с таким упорством стремилась очутиться на моих коленях.

Это был для меня еще один ценный урок, оказавшийся впоследствии главным: по мнению многих людей, женщина, которая открыто говорит о своей сексуальности, становится сексуальным объектом. Мне это представлялось абсурдным и возмутительным. Но следовало привыкнуть к существованию такого мнения. Сейчас лишь те немногие, кто возводил секс в ранг благородного, сложного и глубокого предмета исследования, были способны относиться ко мне иначе, чем как к похотливой кукле. Для этих избранных я была созданием, которое занималось сексом одновременно и на бумаге, и в их воображении.

Шумный успех моей книги принес мне также несколько серьезных, но тем не менее весьма нелепых предложений. Так, например, Мисс О, знаменитая порнозвезда и феминистка, ставшая директором платного эротического телевизионного канала, предложила мне писать в соавторстве с ней сценарий для ее следующего фильма для взрослых. Удивительная ирония судьбы, если знать, при помощи какого рода картинок мне удалось уничтожить Дэвида.

Она настойчиво уговаривала меня несколько недель, но я, конечно же, вежливо отклонила предложение.

Способная сострадать (несмотря ни на что)

Маршадо почти полгода оставался в больнице. Он заговорил лишь через три или четыре месяца и начал более или менее самостоятельно передвигаться лишь к концу своего пребывания в больнице Нантра. Как и большинство пострадавших в автокатастрофах, Маршадо вступил на долгий и непростой путь обучения заново всему в очень известной клинике Реймона Пуанкаре в Гарше.

Мы наконец опять смогли стать сообщниками. В своем окружении он демонстрировал юношеский оптимизм и огромное желание жить, в котором превосходил даже меня. Маршадо спешил наслаждаться каждым мгновением и сгорал от нетерпения вернуться к их новой жизни с Соней. Отныне моя подруга занимала все его мысли, и я не могла сердиться на него, когда он немного опаздывал на наши расследования, потому что полностью посвящал себя возлюбленной. Франсуа полностью заслужил свое абсолютно новое счастье. Над крохотным письменным столом, который ему оборудовала моя подруга, он прикрепил почтовую открытку с надписью, казавшейся как бы эхом этих рассуждений: «У человека две жизни: вторая начинается, когда понимаешь, что жизнь только одна».

– Полицейские по-прежнему ничего не нашли?

– Нет… – ухмыляясь, ответил Маршадо. – Столько времени прошло, я думаю, они закрыли дело.

Значит, мы так никогда и не узнаем, кто покушался на его жизнь в тот день. Но я видела, что он не хотел долго останавливаться на этой главе в его жизни. Вооружившись своими костылями, Маршадо увлек меня в парк больницы, ковыляя кое-как со скоростью улитки.

– А ты узнала какие-нибудь новые подробности о наших друзьях Барле? – спросил он меня в конце концов.

Это было одно из неожиданных проявлений его ненасытной жажды жизни, с которой он отныне жил: Маршадо ко всем обращался на «ты» и требовал, чтобы каждый отвечал ему тем же.

– Нет… Впрочем, я в некоторой степени рассчитывала на тебя. Точнее, на те записи, которые ты, должно быть, сохранил у себя.

– О’кей. Я попрошу Соню, чтобы она тебе их приготовила. Записи, должно быть, лежат, покрываясь плесенью, в картонных коробках в подвале.

Он так торопился вновь начать нормально ходить, что вдруг резко бросил один из своих костылей и попытался пройтись самостоятельно, здорово рискуя опять что-нибудь себе сломать.

– Эй! Потише! – мягко одернула я его.

– Ты видела? У меня почти получилось!

Несмотря на то что этот несчастный случай украл у него почти год жизни, взамен он вернул ему бодрость и задор двадцатилетнего юнца. Играя по-крупному с судьбой, в итоге Маршадо выиграл. Отныне он не хотел, чтобы ему сочувствовали.

Плодотворный

Благодаря деталям, собранным моим другом-журналистом, и под все более настойчивым давлением Бербера я решилась наконец сесть за написание второго тома саги. Издатель решил озаглавить его: «Сто один раз в день».

По правде говоря, ведя жизнь затворницы потому, что мне совершенно не хотелось ненужных встреч и новых проблем из-за свалившейся на меня известности, мне не оставалось ничего более продуктивного, кроме как работать, работать в бешеном ритме. Когда наступал вечер, я едва могла встать из-за стола, оглушенная словами, которые копошились в голове с утра до ночи. Преследуемая призраками своих персонажей, я отправлялась в комнату номер два, чтобы встретиться с одним из любовников, предоставляемых Соней.

Добавив заметки Франсуа к своим собственным, мне удалось восстановить полную и подробную хронологию событий, которые происходили в семье Барле, начиная с шестидесятых годов, с того самого злосчастного поступка Андре: бесчестный выкуп «Изумруда» его группой, который и развязал всю эту драму. Именно так я смогла установить, что в этой истории есть еще несколько черных пятен. Некоторые оставшиеся без ответа вопросы словно затягивали остальную часть событий в пучину неизвестности. Кто соединил панель наблюдения в Особняке Мадемуазель Марс, установленную по просьбе Андре, и некоторые комнаты в «Шарме»? И главное: чья предательская рука нанесла роковые повреждения в румпеле «Ривы», убив Андре и Гортензию и покалечив Луи? В обоих случаях трудно было подозревать Дэвида. Тогда кто? И почему?

Я еще несколько раз пыталась связаться с Авророй в надежде, что та придет мне на помощь. Но она не отвечала. Может, снова уехала из Парижа? Или спряталась в «Рош брюне» или на проспекте Мандель со своим братом?

К концу июня 2011 года, хотя мне так и не удалось найти эти неизвестные в сложных жизненных уравнениях, я все-таки смогла передать Бернштейну первую версию второго тома, который описывал драму Барле-Дельбар-Лебурде и заканчивался свадьбой-сюрпризом с Луи.

В офисе на тринадцатом этаже в башне Барле мужчина с голубыми глазами и в голубой рубашке, увидев мою рукопись, радостно воскликнул:

– Замечательно… а что сейчас? Уже в процессе третьего тома?

Я уже заранее прекрасно знала, что так произойдет, прекрасно знала Бербера и его жадность. Он даже не удосужился спросить меня, но уже объявил всем зарубежным издателям, так же, как и распространителю моих книг во Франции, что мое произведение будет трилогией. Обязав меня предоставить ему обещанные страницы.

Американская.

– Эль? Эль, ты меня слышишь?

Несмотря на помехи на линии и эхо, которое искажало голос, я сразу узнала воркующий акцент моего агента.

– Эва? Где ты?

– В Лос-Анджелесе. Здесь сейчас три часа ночи. Но я не могла лечь спать, не сообщив тебе эту новость!

– Что случилось? – У меня перехватило дыхание.

– Официальная информация появится только через два дня. Сядь, а то упадешь, и держи язык за зубами! Твой роман на первом месте в списке еженедельных продаж в рейтинге «Нью-Йорк таймс»!

Вдруг в моей голове наступила удивительно звонкая тишина. Книга «Сто раз в день» вышла всего лишь две недели назад в Соединенных Штатах.

– Ну, что ты на это скажешь? – спросила она меня.

– Это безумие… Я скажу, что это просто безумие!

– Так они и сходят с ума по твоей книге! И так как хорошая идея никогда не приходит одна, тут на этой волне уже готовится не один эротический роман в стиле «Ста раз в день». По моим сведениям, тут уже у всех конкурирующих издательств полным ходом идет подготовка в данном направлении.

– Правда? Даже до такой степени?

– Да! – возбужденно тараторила она. – Самый серьезный проект – это фан-фикшн одной писательницы, которая опубликовала свои тексты в Интернете, прежде чем ее обнаружило издательство.

– Ну а нам какое дело?

– Это же замечательная новость! Чем больше на рынке модных книг в эротическом жанре, тем больше будет читательниц, а следовательно, это выгодно и нам, потому что в конце концов они купят твою книгу. Это выгодно всем. Ты понимаешь?

– Да… Думаю, теперь я поняла.

– Впрочем, Альбер хочет, чтобы ты приехала сюда на презентацию второго тома.

Турне по Америке. Первое место на крупнейшем издательском мировом рынке. Воплощение грез. Безумная вещь, я вам скажу, особенно если смотреть на это из окна моей квартирки под крышей…

Отмщенная

По просьбе Жака Боффора первое слушание процесса об участии Дэвида в деле «East X-рrod» неоднократно переносилось. Опытный адвокат должен был потратить достаточно много времени, чтобы найти для этого необходимые доводы и аргументы.

Наконец, в начале сентября, почти через год после прекращения судебного дела против моего мужа по данному вопросу и последующего обвинения Дэвида, XVI коррекционная палата отказала в последней просьбе отложения рассмотрения вопроса. Главные герои следствия, Дэвид Барле и Антуан Гобэр, были вынуждены появиться во Дворце правосудия.

На этот раз я решила не ходить на заседание и ограничилась лишь чтением короткой заметки, которую опубликовали вечерние информационные новостные сайты:

«…Дэвид Барле был приговорен к двум годам лишения свободы условно и двумстам тысячам евро штрафа за трудоустройство нелегальных работников и сводничество с отягчающими обстоятельствами. Антуан Гобэр по аналогичным обвинениям, а также по обвинению в подлоге и злоупотреблении корпоративными активами был приговорен к трем годам лишения свободы, из которых полгода – тюремного заключения, и семидесяти пяти тысячам евро штрафа».

Значит, в отличие от брата Дэвиду удалось избежать лишения свободы, но штраф усугубит его и без того крайне сложное финансовое положение. Оно уже оказалось настолько критичным, что Боффор, выступая перед прессой, объявил о новой распродаже активов своего клиента с торгов. И на этот раз Дэвид был вынужден распродавать недвижимое имущество. Зерки, которому я, в свою очередь, задала несколько вопросов, подтвердил, что Аврора и Луи дали согласие на продажу последнего имущества, находящегося в совместном владении агентства недвижимости на Тур де Дам: квартиру на Орлеанской площади – но где же в таком случае собиралась жить Аврора? – квартиру на проспекте Мандель, виллу «Рош брюн» в Динаре и, наконец, особняк на улице Пигаль, в настоящее время занятый под гостиницу «Отель де Шарм». Особняк Дюшенуа, полностью принадлежащий Дэвиду, также будет выставлен на торги.

Пресса, которую уже почти совсем перестала интересовать вся эта история, с новой силой обрушилась на Дэвида. Пока не было Маршадо, другой журналист «Медиаттака», славящийся своей бульдожьей хваткой, основательно покопался в опубликованных архивах группы Барле. Там он обнаружил самые темные тайны Андре, и даже еще до него, тайны его отца, Пьера Барле. Преступные дружеские связи последнего с нацистами во время оккупации вызвали бурное осуждение в обществе. Имя Барле окончательно и бесповоротно было покрыто позором.

Должница

В конце весны, тогда, когда я уже ничего подобного не ожидала, я получила ходатайство Фрэнка Лекоара, известного также как Фрэнки, с просьбой дать свидетельские показания в его пользу перед конфликтно-трудовой комиссией Парижа в судебном споре, где оппонентом была группа Барле. Бывший программист Б‑ТВ не забыл обещания, сделанного от моего имени Соней? и пришел потребовать свой долг, почти извиняясь передо мной.

Я согласилась безо всяких возражений, радуясь, что нескольких минут монолога перед трибуналом пожилых заседателей в бархатных пиджаках оказалось достаточно, чтобы удовлетворить его.

Когда Фрэнки подошел ко мне, выйдя из мрачного и плохо освещенного зала, я не могла не заметить синяк, украшавший его правый глаз. Он был наскоро замазан тональным кремом и пудрой.

– Вы дрались с одним из советников? – пошутила я.

– Нет, с Фредом.

Следовательно, мой бывший (и бывший Сони) еще принимал активное участие в деле.

– Ого… И когда это?

– Десять дней назад. Он поджидал меня, когда я выходил из дома.

– Это все из-за видео? – решилась спросить я, хмурясь.

– Ну да… он так и не смог примириться с мыслью, что я отдал его вам.

– Где Фред сейчас? По-прежнему в Нантре?

– Нет. Он лишился квартиры. Насколько я понял, Фред побил своего домовладельца, когда тот пытался его выселить. Но этот тип, он подал на него жалобу.

Фред, неисправимый Фред. Было похоже, что все от него отвернулись, и отныне он проявлял самоубийственное рвение увязнуть в своей печали.

– Ему грозит серьезная опасность?

– Еще ничего не известно, он не был в суде. Все зависит от состояния того парня, которого Фред побил. Но если он покалечил его так же, как меня, и если судья будет не в настроении, он может нарваться на полгода тюрьмы.

Толстая?

Я почти не выходила из дома и бегала проверять содержимое холодильника через каждые две-три страницы, и вскоре мой организм забил тревогу: складочки тут, жирок там… Во всем теле ощущалась тяжесть и избыток веса, уточнить который, встав на весы, я боялась.

Я была на вершине славы, люди со всего мира говорили мне комплименты и на все лады расхваливали меня, но никогда я еще не чувствовала себя такой непривлекательной и нежеланной. Со временем я все реже стала ходить на свидания в комнату номер два. Не столько из-за того, что боялась косых взглядов клиентов, сколько потому, что хотела защитить Луи от печального зрелища этой деградации.

Однако именно в этот период отвращения к самой себе наши друзья, занимавшиеся с нами сексом бок о бок в «Двух Лунах», Эмма и Тони, вернули меня к жизни.

Восторженная (или предположительно таковая)

Так как существовало правило, что никто из нас не должен интересоваться жизнью своих партнеров за пределами распутного клуба, эта парочка даже не пыталась установить связь между нами с Луи и участником судебного процесса Луи Барле и его женой – знаменитой писательницей. Однако после многочисленных эсэмэс, оставленных без внимания, я решила все-таки ответить на одно из их приглашений октябрьским вечером, когда мне показалось, что будет особенно сложно вынести осенний холод наряду с одиночеством, еще тяжелее, чем всегда.

Тем не менее, вместо того чтобы встретиться с ними в «Двух Лунах», я пригласила их на свою территорию. Разделить наши игры с Луи при помощи камеры показалось мне самым прекрасным подарком, который я могла сделать мужу в заключении.

Тони и Эмма тотчас же согласились. Но, увидев, как они входят в наше святилище, во вторую комнату, я тотчас же пожалела о своей инициативе. Они тоже напрасно пытались показать, что чувствуют себя так же комфортно, как и в разнузданной сауне, это место было явно не для них.

Однако обстановка должна была вполне соответствовать своеобразной природе нашей сексуальности…

Эмма и Тони почти тут же разделись, не спрашивая меня и не стесняясь. Должно быть, они почувствовали мое смущение, потому что не настаивали, чтобы я сделала то же самое. Они расположились на кровати, где почти сразу превратились в кипящий клубок страстей. Их хрипы заполнили комнату, так же, как и смешанный запах гениталий, запах настолько резкий и мощный, что при других обстоятельствах я бы, без сомнения, возбудилась.

Но сейчас я была холодна и молчалива. Мое естество осталось безнадежно равнодушно к их такому гармоничному единению. Тем не менее они вкладывали в него столько пыла, пытаясь соблазнить меня, чтобы увлечь в свое безумство. Через несколько минут Тони протянул руку, чтобы взять мою ладонь, которую он властно приложил к мокрому влагалищу партнерши. Но я стояла неподвижно, и он подтолкнул меня решительным жестом, требуя, чтобы я погрузила в вагину Эммы свои пальцы. Под его напором я уступила и сунула туда всю ладонь сухим и равнодушным жестом. Я прекрасно понимала, чего этот мужчина ждал от меня. Того, что я начну ласкать рукой напряженную вагину его жены. Эмма уже стонала и извивалась от моего проникновения.

Но ничего не произошло. Потому что внезапно я заметила холодный взгляд глазка камеры. Я не смогла избавиться от чувства, что меня преследует неодобрительный взгляд Луи. Муж просил меня наслаждаться за двоих, заставив пообещать воспользоваться чувственной свободой, которую он предложил мне. Но без него, без его любви я не знала, что с этим делать.

Я резко вытащила руку из влагалища, которое трепетно сжималось вокруг нее, в тот самый момент, когда Эмма вытолкнула толстый возбужденный член Тони изо рта. Ее любовник кончил ей на лицо длинными и густыми белыми каплями, которые она пыталась поймать на лету кончиком своего розового языка.

Они кончили без меня.

Приглашаемая

Когда ты – успешный писатель, не проходит и дня без того, чтобы тебя не пригласили на какой-нибудь праздник: коктейли, автографы, вручения премий и еще, конечно же, приемы в салонах. Последние представляли собой свободные площадки, где гости развлекались безо всяких ограничений. Там имелось все, что можно пожелать, все расходы были оплачены, еда была бесплатной, но и народа было огромное количество, как на книжной ярмарке Брив‑ла-Гайард. В поезде, заказанном специально, чтобы отвезти нас туда, я сидела между Бербером и Элоди и развлекала себя тем, что рассматривала звезд, сидевших вокруг, звезд кино, телеэкрана или эстрады. Здесь на квадратный метр знаменитостей было больше, чем на бульваре Круазетт в Каннах, что и являлось основным поводом для гордости этого салона.

Моя книга снова находилась на первом месте в рейтинге самых продаваемых книг во Франции, поскольку скорое появление второго тома подхлестнуло продажи первого, и я была торжественно объявлена главной знаменитостью нашего издательства. Неловкий и не совсем приличный статус, которым меня наградили на трибуне огромного зала, вызвал множество как любопытных, так и завистливых взглядов.

Перед трибуной стояла длинная очередь читателей, которые терпеливо и спокойно ждали меня. В основном это были молодые женщины, уже купившие мое произведение. Именно потому я поняла, что они ждали именно меня. Меня, просто-напросто меня. Легкая дрожь, подобная электрическому разряду, охватила их, когда я прошла рядом и мимоходом уловила несколько фраз, произнесенных шепотом, причем не всегда доброжелательно: «Она хорошенькая, да?», «Тебе не кажется, что она потолстела?», «Дрянь какая, на полчаса опоздала… Она уже изображает из себя звезду, эта Барле».

Однако я всего лишь выполняла пожелания своего издателя. Он считал, что для поддержания образа не следует приходить на встречи в книжный магазин вовремя. Звезда должна заставлять желать ее, это всем хорошо известно. После короткого приветствия я села так, чтобы меня было видно в профиль, и со скромной улыбкой, как бы извиняясь, сразу же начала ставить автографы на книгах, которые протягивали мне читатели: «А вы, сколько раз в день? Эротически ваша, Э. Б.»

Я хотела бы писать что-то более личное в своих посланиях, уделять больше времени беседе с этими женщинами, чтобы понять, как моя книга помогла им раскрепоститься и выявить долго подавляемые ими импульсы и желания. Но я знала, что нужно торопиться. Хотя время от времени, несмотря ни на что, мне все же удавалось перекинуться с ними несколькими фразами.

– Скажите, пожалуйста, где вы читали эту книгу? Дома или в транспорте?

То, что женщина осмеливалась демонстрировать чтение подобного произведения в общественном месте, не боясь косых взглядов и молчаливого осуждения, привело меня в изумление.

– О, везде понемногу, – призналась краснея молодая блондинка, стоящая напротив меня.

– И это вас не… смущало?

– Нет! И каждый раз, когда кто-нибудь садился рядом со мной, он начинал читать книгу через мое плечо! Вот это раздражало! И все из-за вас! – засмеялась она, подмигнув мне.

Большинство из женщин были очень любезны и доброжелательны, не хватало лишь чая и пирожных, чтобы представить себя на ужине с подружками.

После доброй сотни автографов, когда у меня уже начало болеть запястье и я брала следующий экземпляр, даже не поднимая глаз, я вдруг услышала знакомый голос, однако звучал он несколько более неуверенно, чем я его помнила. Я узнала бы его из тысячи.

– Здравствуй, Эль… Ты… Ты восхитительна. Впрочем, ты не изменилась.

Я не видела Дэвида с тех пор, как Луи устроил ту отвратительную сцену в «Жюле Верне». Дэвид, напротив, сильно изменился. Его трудно было узнать: недельная щетина, всклокоченные волосы, потухший взгляд. Я сразу заметила отсутствие повязки, которая обычно маскировала длинные шрамы на его запястье. Думаю, это был первый раз, когда я видела, что он публично демонстрирует их, не опасаясь косых взглядов. Казалось, Дэвид больше не стыдился показать себя таким, какой он есть.

– Дэв… – воскликнула я, но тотчас же осеклась, поймав себя на полуслове, из страха, что толпа узнает его и линчует на месте.

– У тебя будет минутка, чтобы поговорить?

– Да… – выдохнула я. – Конечно. Ты подождешь меня в буфете?

Мне потребовалось более полутора часов, чтобы удовлетворить первую волну фанатов, и только потом я смогла пойти к нему. Я заметила Дэвида сразу. Он стоял один, вдалеке от всех остальных, явно не желая с ними сталкиваться, в руке у него был бокал шампанского и толстая красная картонная папка под мышкой.

Я не знала, с чего начать разговор с человеком, который потерял все за такой короткий срок. В каком-то отношении он казался мне даже более покалеченным, чем его бывший друг Франсуа.

– Вот так сюрприз увидеть тебя здесь, – попыталась я начать с идиотским смешком, которым надеялась растопить лед.

– Признаюсь, я тут не только из удовольствия видеть тебя, – сказал он, поднеся ко рту бокал. – Я ищу издателя.

Он поднял свою папку и потряс ею над головой, словно трофеем.

– Что это?

Я предполагала, каким будет ответ, и как можно дольше старалась оттянуть момент, когда услышу его.

– Книга. Моя книга…

– Правда? – переспросила я, неуверенно улыбнувшись.

– Скорее… скажем так… моя версия всей этой истории.

– Хорошо… И что, – уклончиво спросила я, – у тебя уже есть варианты?

– Нет, – смущенно признался он. – Кажется, ты исчерпала до последней капли тему Барле. Сейчас всем наплевать на крах и падение в ад богача, ставшего бомжом.

Из заметок в прессе я знала, что он несколько перегибает палку. Само собой, у него больше не имелось тех немыслимых богатств, что раньше. Но, несмотря на то что его долги все еще оставались колоссальными, ему пока было где жить. Квартира на площади Мандель пока не была продана, и небольшие пособия обеспечивали Дэвиду минимальный комфорт.

– Представь себе, я даже стучался в дверь к Бернштейну, – добавил он с горькой улыбкой.

– И что же? – спросила я, хотя и прекрасно знала, чем могла закончиться их беседа.

– Он мне ответил то же самое, что и всем, кто приходит к нему после того, как вышла твоя книга с оглушительным успехом: ты очень мил, но у меня уже есть автор. Во всяком случае, сейчас время историй про пастушек, которые становятся принцессами. А не наоборот. Если принц погибает, все ему аплодируют. Но никто не купит его книгу. Твой приятель Фред должен быть доволен: это реванш мелких людей!

Взволнованная

Его личные проблемы помешали ему полностью осознать, что Фреда коснулись те же самые беды, но плюс ко всему еще и тюрьма.

Дэвид ушел, очевидно, оскорбленный тем, что я не предложила ему свою помощь.

В Бриве все званые ужины устраиваются в «Черном Трюфеле», гастрономическом ресторане в центре города, а закончить вечер можно в «Кардинале», видавшем лучшие времена ночном клубе, где сохранилась атмосфера восьмидесятых. Каждый год во время этой книжной ярмарки снобы парижских издательств получают нездоровое удовольствие от того, что могут подвигать попами рядом с танцующими в субботу вечером под ремиксы Далиды или Клода Франсуа.

Бербер силой затащил меня сюда. Он чувствовал себя здесь в своей тарелке, эта фальшивая атмосфера была ему явно по душе, и он изо всех сил голосил популярную песню 70‑х. Настоящий заводила.

– Ну давайте, Эль! Не стройте из себя буку. Развейтесь немного! – подбодрил он меня, пытаясь вытащить на танцпол.

– Думаю, я пойду обратно, – прокричала я ему в ухо, чтобы он услышал меня.

– Мы только начинаем веселиться. Смотрите, разве вам не кажется, что это восхитительно?

Он лукавым взглядом указал мне на разряженных местных простаков. Я не разделяла его классового цинизма. Если бы мне пришлось выбирать, я бы, без сомнения, не выбрала шутника вроде него.

Наконец мне удалось незаметно ускользнуть. Но на выходе из клуба, в вестибюле, я заметила шатающегося Дэвида, которого бесцеремонно пытался выставить вышибала.

– Пусти меня, ублюдок!

– Давай, давай, проваливай отсюда, пока я тебе не врезал, – пригрозил крупный чернокожий охранник, слегка подтолкнув его к выходу.

Дэвид был настолько пьян, что этого толчка было достаточно, чтобы выкинуть его на улицу. Лежа носом на асфальте, съехав в канаву, он еще нашел в себе силы, чтобы промычать:

– Да ты знаешь, кто я такой, ублюдок? Знаешь, сколько миллиардов я стою, а?

– Да, да, конечно, папаша…

– Да я в два счета куплю эту гнилую коробку!

Охранник не велся на провокации, но бывший большой босс уже встал, чтобы немедленно вцепиться ему в горло. Несмотря на свои габариты, тому было довольно сложно разжать душившие его руки.

– Черт! Если ты хочешь получить взбучку, сейчас ты ее получишь, быстро!

После нескольких секунд этих нелепых объятий у него не было другой возможности освободиться от пьяницы, кроме как мощно ударить его в челюсть. Следующая сцена была похожа на кадр из кино: я увидела, как Дэвид летит назад и падает лицом вниз на блестящую мостовую. На этот раз он уже не поднялся.

– Дэвид! – закричала я, поспешив ему на помощь.

Он казался оглушенным, но был в сознании. Он провел дрожащей рукой по разбитому подбородку.

– Нормально, я в порядке, – застонал Дэвид, убирая мои руки. – Оставь меня.

Не глядя на меня, он поднялся и снова сделал попытку наброситься на своего противника. Охранник, должно быть, предвидел его желание и, прежде чем Дэвид успел полностью подняться, сбил его ударом ноги в живот. Затем еще раз ударил в бок. На мгновение мне показалось, что, если бы я не вмешалась, он бы убил его.

– Хватит! Хватит! Черт бы вас побрал! – закричала я, стоя посреди тротуара на коленях. – Вы же прекрасно видите, в каком он состоянии!

Под страдающей ухмылкой моего бывшего, валяющегося в грязи на земле, я разглядела ужасную маску, маску человека, который знает, что он потерял все и ищет последней степени унижения. Дэвид хотел лишь одного: погибнуть по-настоящему (почему бы и нет?!), закончив свою жизнь в глупой потасовке в баре.

– Ага, ладно… Я вызову полицию! – заорал вышибала и двинулся внутрь клуба.

– Нет! Нет, постойте!

Я бросилась следом за ним, чтобы дать ему понять, что сама займусь этим нежеланным посетителем. На нас обоих с нескрываемым презрением смотрели остальные посетители. Нескольких секунд милой беседы оказалось достаточно, чтобы привести охранника в более приветливое расположение духа.

Я вызвала такси, и не прошло и минуты, как оно остановилось перед клубом. Я собрала последние силы, чтобы поднять с земли совершенно потерянного Дэвида и усадить его на заднее сиденье автомобиля. Наконец и я рухнула рядом с ним. Старенькое белое «Пежо» уносило нас двоих в ночь. Для нас праздник уже закончился. В последней попытке заставить себя ненавидеть Дэвид, развалившись в углу салона, пробормотал:

– Это я… Я приказал раздавить Маршадо, как букашку. Ты слышишь меня?

Должно быть, он принял мое молчание за приговор, не подлежащий обсуждению. Но на самом деле я чувствовала к нему больше жалости, чем презрения.

Одинокая

Тем не менее мой порыв сочувствия к Дэвиду закончился на пороге его жилища, где мне на смену пришел дворецкий.

Никакой двусмысленности. А я закончила вечер одна в своей комнате.

Меня обожали, обо мне заботились и предвосхищали каждое мое желание. Но, несмотря на все это, я была отчаянно одинока.

25

Около года спустя, октябрь 2012‑го

– Эль, сколько вы заплатили, чтобы выкупить этот знаменитый отель?

– Простите?

Я чувствовала себя рассеянной из-за болтовни других людей, приглашенных на съемочную площадку. Я будто в тумане плыла куда-то. Однако находилась здесь, на съемочной площадке, вокруг меня сновали телеведущие, технические специалисты и множество гостей, приглашенных для участия в «Большой Библиотеке», литературной передаче, транслируемой на телевидении, – около двадцати человек трещали без умолку рядом и ходили туда-сюда среди декораций.

Ведущий передачи, мужчина лет пятидесяти, имевший немалый опыт ведения интервью, казалось, немного растерялся, увидев мой отсутствующий взгляд.

– Я хотел вас спросить… – Он запнулся. – На самом деле я и сейчас хочу спросить…

Должно быть, нечасто гости витали в облаках на его передаче. Наивысшая похвала для программы, которая восхваляет силу воображения…

Неловкое молчание несколько затянулось, и седой ведущий сделал знак отключить направленную на него камеру. К счастью, передача шла не в прямом эфире. Все будет хорошо, мне только нужно собраться с мыслями. И как только я это сделаю, передача, посвященная на сей раз небывалому успеху новой эротической литературы, пойдет по привычному сценарию.

Его вопрос заставил меня вернуться в прошлое, на несколько месяцев назад, в февраль 2012 года. Вторая и последняя распродажа имущества Дэвида на торгах состоялась в «Друо». Как и в прошлый раз, объявление об этом аукционе появилось в прессе за неделю до его начала. Аукцион снова вела Корнетт-дэ-Сен-Сир, но теперь не было выставлено никаких вещей. Единственным товаром стало последнее недвижимое имущество Дэвида Барле. Мне все это было очень неприятно, и вовсе не хотелось наблюдать за тем, как делят на части его родовое имущество. От Дэвида я уже давно не получала никаких новостей, с нашей последней встречи в Бриве. Франсуа настоял на том, чтобы мы трое, он, Соня и я, присутствовали на аукционе. Как в былые времена, когда мы с подругой мечтали об идеальных мужьях, мы встретились в кафе «Антиквар», прямо напротив гостиницы «Друо». С тех пор как Соня возглавила агентство, она казалась очень занятой и деловой женщиной. Ее бизнес процветал. Без ложной скромности хочу заметить, что шумный успех романа «Сто раз в день», где я упоминаю девушек из агентства, тоже сыграл в этом немалую роль. Старые и новые клиенты стекались туда. Соня особо и не занималась их привлечением, но все они были возбуждены одной уже мыслью испытать такие же захватывающие ощущения, как те, что описаны в моих книгах. В картотеке появилось множество новеньких молодых красоток, а расписание составлялось на несколько недель вперед. Однако, чтобы избежать проблем и не привлекать внимания занимающихся подобными делами органов, которые уже были настороже после дела «East X-рrod», Соня решила вернуться к работе по старинке. То есть без веб-сайта. Чтобы не быть слишком заметной. Клиенты звонили ей на мобильный телефон, номер которого регулярно менялся, или приходили на встречу в маленький офис на улице Аббевиль, в 10‑м округе.

– Единственное, что серьезно тормозит наше развитие, – жаловалась она с непривычной для нее ноткой деловой женщины в голосе, – это вечная нехватка номеров, которые можно снять на час. Днем еще можно как-то выкрутиться: тут какая-нибудь гостиница там. Особенно хорошо получается у нас работать с той, где обитают твои английские подружки у Порт-Доре…

Я уже почти забыла этот маленький и такой уютный отель, где мы с Луи наслаждались друг другом в полной темноте. Я тогда еще похвасталась своей находкой перед Соней, упомянув о тишине, спокойствии, скромности отеля и приятном запахе, витавшем во всех комнатах.

– Но без «Шарма» будет очень сложно найти место для вечерних свиданий.

– Знаю, – согласилась я. – И представь себе, именно поэтому я согласилась прийти в «Друо» сегодня.

– Эммм… что-то я не очень тебя понимаю…

Маршадо попросил меня не говорить ни слова его подружке, чтобы не испортить сюрприза. Поначалу я немного сомневалась, но в конце концов решила, что это очень тонкая и удивительно ироничная идея: обладать тем местом, где обладали мной. В любом случае нужно было как-то распорядиться теми колоссальными суммами, которые не прекращали поступать на мой расчетный счет благодаря Эве. Гонорар от моих авторских прав уже исчислялся миллионами. Продажи книг в Соединенных Штатах возросли еще больше после моего турне, и деньги без конца поступали в мой кошелек.

Франсуа оказался моим единственным знакомым, сведущим в недвижимости, и я проконсультировалась с ним частным образом. Он был счастлив, как мальчишка, что ему выпала возможность поиграть с моими деньгами, как в «Монополию».

– Все очень просто, Соня, – сказала я в конце концов, искоса глядя на Маршадо. – Я собираюсь выкупить «Шарм».

– Что? Ты шутишь?

Однако меньше чем через полчаса я выходила из «Друо», потратив там восемь миллионов шестьсот семьдесят пять тысяч евро. Несмотря на все свое немаленькое состояние, у меня не было такой баснословной суммы и мне пришлось оформить кредит. Но Франсуа старался успокоить меня и говорил очень убедительно:

– Естественно, и речи не идет о том, чтобы ты просто подарила его агентству. Соня будет тебе платить аренду. По моим подсчетам, это без проблем покроет все твои расходы.

– Прости что перебиваю, Эль, – вмешалась Соня, поворачиваясь к своему жениху. – Но если продажи ее книг прекратятся? Если она не сможет выплачивать ежемесячные взносы по кредиту?

– Если верить тому, что говорит Эва, такой риск минимален. Она только что продала права на экранизацию книги с условием авторских отчислений при показах.

Я смущенно кивнула. Уже шли разговоры о подборе актеров, и, к моему великому удивлению, режиссеры согласились предоставить мне решающее право голоса при итоговом отборе исполнителей.

– Если фильм будет так же успешен, как и книга, – продолжил Маршадо, – то все, что Анабель уже получила, покажется лишь небольшими чаевыми по сравнению с тем, что она еще получит.

Все это представлялось мне совершенно нереальным, и я слушала их разговор так, словно он не имел ко мне никакого отношения.

– Именно потому я договорился с твоим банком о досрочном погашении кредита под ноль процентов, – объяснил Маршадо, снова повернувшись в мою сторону. – Если в ближайшие годы ты будешь получать такие крупные гонорары, как это предполагает Эва, то сможешь погасить кредит одним платежом, не переплатив за него ни копейки.

Он определенно предусмотрел все. Кроме некоторых тонкостей продаж на публичных торгах, которых, как всякому известно, нет в правилах обычной торговли. Поэтому «Шарм» чуть не ускользнул из моих рук, когда уполномоченный представитель какого-то анонимного покупателя явно азиатского происхождения – Бон-Коо Моона? – повысил ставку и цена оказалась выше тех средств, которыми я располагала. Теперь заплатить нужно было больше еще на пятьсот тысяч евро, чем тот абсолютный максимум, о котором мы договорились с Франсуа до начала торгов. Но в тот момент, когда я сомневалась, стоит ли делать решающий жест, который бы сделал из меня новую владелицу гостиницы «Шарм», друг поддержал меня уверенным кивком головы.

Я чуть не подпрыгнула на стуле, услышав третий решительный удар молотка.

Мои друзья, которые хотели отметить это безумное приобретение, увели меня из зала почти сразу. Дэвида там не было. Я не смогла увидеть взгляд своего бывшего в тот момент, когда лишила его последней крупной собственности, являвшейся признаком роскоши и богатства.

Снова заработали мощные световые приборы, и глазок камеры, направленной на меня, загорелся красным цветом. Запись «Большой Библиотеки» продолжилась.

– Эль, почему бы вам просто было не озаглавить ваш роман «Хотелки»?

Значит, я плохо расслышала в первый раз. Я постаралась сосредоточиться на том, что происходит в студии здесь и сейчас, приветливо улыбнулась, а потом уверенно ответила:

– На самом деле я думала об этом. Но так как вся история началась с моего пресловутого дневника, то название «Сто раз в день» закрепилось за книгой само собой.

– Хочу напомнить тем, кто еще не прочитал вашу книгу, что сто раз в день – это среднее количество эротических мыслей, которые посещают нас ежедневно.

– Да, – подтвердила я. – Именно так.

– То есть можно сказать, что в своей книге вы исследуете некое несоответствие между мыслями о сексе и реальной сексуальностью?

– Да, вы правы. Между нашими сексуальными фантазиями и реальностью огромная пропасть. И чем больше она становится, тем больше разочарования испытывает пара. Именно так я понимаю эротизм: он направлен на сближение, соединение двух берегов, чтобы сделать их единым целым. По крайней мере, хотя бы на то время, пока партнеры находятся в объятиях друг друга.

Эротика как объединяющая связь между двумя либидо – я отшлифовала свою речь за многие месяцы бесконечных интервью и теперь говорила об этом, даже не думая. Ведущий согласился со всем, что я сказала, на самом деле не слушая и не вникая в смысл моих слов, ему явно не терпелось уже закончить. Он спешил перескочить на следующую тему, очевидно, подгоняемый в наушнике режиссером программы.

Но, несмотря на все это, мы продолжали обмениваться подобного рода шаблонными фразами еще добрую четверть часа. До тех пор, пока наконец он не сказал:

– Хорошо, а теперь настало время представить вам других гостей нашей программы, которые также неразрывно связаны с темой сегодняшней передачи.

С этими словами ведущий повернулся к креслам, стоящим напротив меня, стараясь говорить немного медленнее, чтобы дать моим коллегам-авторам время вернуться на съемочную площадку. Я охотно предоставила ему слово и вновь погрузилась в свои мысли.

После оформления документов по продаже отеля я должна была пойти к нотариусу, месье Оливо. Он передал мне папку с документами и подробный поэтажный план особняка. Я несколько минут разглядывала страницу, на которой был изображен первый этаж, тот, где располагались комнаты-матрешки, «Жозефина» (переименованная нами в комнату один) и комната два. Эта схема окончательно развеяла мои давние подозрения о существовании еще одной, последней комнаты, находящейся за двумя другими. Мне пришлось признать очевидный факт: за комнатой номер два по направлению к углу здания находился один лишь крошечный заштрихованный треугольник, что обозначало цельную поверхность. Место, обнесенное стенами и заполненное изнутри камнями. Это была не комната, а просто груда камней и штукатурки, предназначенная для заполнения полого пространства, конструктивной недоработки архитектора. Вопреки тому, на что претендовало письмо, адресованное Эмили Лебурде, которое мне удалось перехватить, комнаты номер три не существовало. Господин Жак не солгал. Третья комната была лишь плодом моей фантазии. Банальная ошибка в адресе на конверте. Никаких новых сюрпризов «Шарм» мне больше не готовил. Не знаю, что я испытала, облегчение или разочарование.

Последней формальностью оставалось заключение контракта с фирмой Сони. Для этого Франсуа, моя подруга и я еще раз встретились в «Антикваре».

– Если мы сейчас установим арендную плату исходя из поверхности арендуемой площади, – сразу же заявил Маршадо, – сумма будет больше той, которую «Хотелки» могут позволить себе в данный момент.

– О’кей. Что тогда будем делать? – спросила я, пытаясь скрыть раздражение.

В конце концов, это для них и основываясь на их расчетах я решилась на столь дорогостоящую покупку. Сама же я продолжала жить на двадцати квадратных метрах своей небольшой квартиры-студии на улице Трезор, в то время как с той сумасшедшей суммой, потраченной на приобретение «Шарма», могла бы позволить себе купить просторную и удобную квартиру в лучших кварталах столицы.

– У нас есть двойное предложение, которое позволит тебе компенсировать недостаток средств.

– Я слушаю…

Тут заговорила нахмуренная Соня, хранившая до сих пор молчание:

– Мы оставим тебе в пользование две хорошо известные тебе комнаты на первом этаже.

То есть комнаты один и два.

– Вау! Вот здорово! – присвистнула я не без сарказма. – Теперь я смогу жить уже не в квартире-студии, а в комнате «два в одном», без душа и кухни. Какое выгодное решение квартирного вопроса! Стоило ради того продавать миллионы экземпляров книг.

Но на самом деле я не смогла бы найти более приятного и надежного убежища, чем этот отель. Я уже прожила в «Шарме» целый год и не знала более счастливого периода в своей жизни.

И затем, мне уже нужно было как можно скорее переезжать с улицы Трезор. Мой почтовый ящик подвергался нападкам вандалов не один раз, на двери постоянно появлялись граффити типа зияющих вагин и членов, а также разного рода оскорбления («сука», «шлюха», «шалава» и т. д.).

– Мы согласны, это не бог весть что, – отозвался Франсуа. – Но на то время, пока там делают все необходимые изменения, мы предлагаем тебе использовать туалет и ванную комнату, которые будут свободны на том же этаже. А что касается еды, ты сможешь неограниченно питаться за счет гостиницы.

– Ты сможешь заказывать все, что хочешь, прямо в номер! – поспешила добавить Соня.

– Поняла, – засмеялась я, демонстрируя свое согласие. – А в чем заключается ваше второе предложение?

– Мы хотим уступить тебе основной пакет акций компании. Пятьдесят один процент. Тебе не обязательно принимать участие в управлении, если ты этого не хочешь, но каждый год ты станешь получать крупную сумму дивидендов.

– Если они будут, – умерила я пыл Маршадо.

– Без сомнения, будут, – сказал он. – В настоящее время спрос превосходит предложение, особенно в связи с нехваткой номеров, доступных в вечернее время. Если мы исправим это, «Хотелки» станут приносить в десять раз больше дохода, чем приносили «Ночные Красавицы».

При упоминании агентства Ребекки я вдруг почувствовала себя несколько странно. Потому что, в конце концов, ведь именно я буду занимать отныне ее место. Именно я стану хозяйкой всех этих девочек. Я, первая куртизанка Франции.

– И мы вновь возвращаемся на съемочную площадку «Большой Библиотеки»…

Только что закончилась рекламная пауза, и наконец должна была начаться последняя часть съемок передачи. Сейчас вокруг ведущего нас, писателей, сидело трое: я, женщина из Палестины, вызвавшая бурное негодование населения своей страны новыми распутствами, и пожилой бородатый господин – автор «Скабрезного словаря». Ведущий указал на одно место, остававшееся свободным.

– Чтобы завершить нашу передачу, – торжественно заявил он, искоса бросая на меня взгляд, – я хотел бы напомнить вам еще одну вещь о книге Эль Барле: ее предназначение.

Он повернулся ко мне и спросил:

– Понимаете ли вы, что, помимо эротического манифеста, «Сто раз в день» является также своего рода защитной речью для вашего мужа, находящегося в заключении?

Честно говоря, я никогда об этом не думала, и его предположение поставило меня в тупик. Однако, если хорошенько подумать, действительно расследование, которое я вела все время, имело целью реабилитировать Луи прежде всего в моих глазах и, может быть, изменить суровый взгляд правосудия на его судьбу. Выражая свою любовь в каждой строчке, разве я не надеялась пробудить в читателях прилив такого же сострадания?

– Нет, – запнулась я. – Когда я села писать эту книгу, процесса с участием Луи еще не было.

Кого я думала здесь обмануть такими слабыми доводами?

Будто прочитав мои мысли, ведущий посмотрел в камеру и вновь заговорил этим уж чересчур жизнерадостным тоном, который он использовал для своих самых шокирующих высказываний:

– Я задаю вам такой вопрос, дорогая Эль, только лишь затем, что хочу пригласить сейчас сюда совершенно исключительного гостя. Исключительным является и его произведение, как, собственно, произведения всех, кто сегодня находится здесь. И еще исключительным делают появление этого человека у нас в гостях нынешние условия его жизни, из-за которых его присутствие на съемочной площадке стало результатом по-настоящему сложной операции. Я прошу вас принять как можно теплее…

Он намеренно сделал длительную паузу перед его представлением, длинную ровно настолько, чтобы я могла заметить силуэт, вырисовывающийся из тени. У меня перехватило дыхание.

– Луи Барле!

Продюсеры сообщили мне об этом за несколько дней до передачи. Сначала я не давала своего согласия, но в конце концов уступила под их давлением. Больше всего на свете сейчас я хотела увидеть Луи. Хотя бы на несколько минут. Мне было наплевать на эту чертову телепередачу, но мне его так не хватало, и это становилось невыносимо.

Мой муж, прихрамывая, дошел до свободного кресла, ни словом, ни малейшим взглядом не обращаясь ко мне. Должно быть, он так же сильно переживал эти публичные встречи под бесстыдным надзором камер.

– Хочу еще раз подчеркнуть, что ваше присутствие здесь сегодня является исключительным, Луи Барле, потому что в настоящее время вы находитесь в заключении в тюрьме Санте. Вы получили разрешение покинуть ее только для участия в нашей передаче.

– Да, это так, – очень тепло ответил Луи.

– Вы являетесь братом Дэвида Барле, о котором так много говорится в книге «Сто раз в день», также – одним из главных героев романа… и мужем присутствующей здесь Эль.

Внутри меня, по всему моему телу, блуждал вверх-вниз расплавленный огненный шар, он мешал мне говорить, оставляя во мне обжигающий след, который полностью парализовал меня. С другой стороны площадки я могла чувствовать такую же волну возбуждения, которая шла от моего любимого. Точно так же, как и я, он сдерживался, чтобы не наброситься на меня. Встретиться в таких условиях было еще более жестоко, чем не встретиться вообще.

– Эль, я надеюсь, что этот наш маленький подарок доставит вам удовольствие…

«Удовольствие встретить свою любовь на глазах у миллиона зрителей? Удовольствие не иметь возможности прикоснуться к нему, мне, которая отдала бы сейчас все на свете за несколько секунд близости с ним? Идиот!» – беззвучно закричала я.

– Да, – еле слышно прошептала я.

Мои коллеги тоже, казалось, были шокированы этим жестоким способом свести нас и в то же время держать на расстоянии друг от друга. Можно ли придумать худшую пытку?

На мгновение мне показалось, что Луи сейчас выпрыгнет из своего кресла и решительно утащит меня из этого ада. Но он не шевелился. Могла ли я сердиться на него за это?

Что знала о лишениях я, которая могла видеть его столько, сколько захочется, на наших старых видеозаписях? Что я знала о потере свободы, я, которая могла совершенно открыто выражать свою сексуальность?

– Луи Барле, – продолжил ведущий, желая сгладить неловкую паузу, – вы здесь сегодня еще потому, что опубликовали это небольшое произведение более года назад. Оно является своего рода одой вашей жене: «Алфавит твоего тела» издания «Галиматье».

Ведущий отыскал в куче книг на столе небольшую тонкую книжку, которую я сразу же узнала, как только он ее показал.

– Книга была недавно переиздана с большим успехом, чем в первый раз. Вы могли бы рассказать нам о ней в нескольких словах?

– Скорее… скорее, в нескольких буквах, – загадочно ответил Луи.

Наконец он повернулся ко мне. Он не сводил больше с меня глаз, приковав меня к креслу своим напряженным взглядом. Я прекрасно видела, что Луи больше не может сдерживаться. Что сила, которая назревала в нем, постепенно брала верх над правилами благопристойности. Покажем ли мы ту сцену, которую ожидали ответственные за передачу и которая взорвала бы их телевизионные рейтинги?

В наушнике ведущий, наверное, услышал, как там кричат подсказки типа: «Давай, публика уже готова! Дай им сказать друг другу что-нибудь, черт побери, не важно что!», потому что с застывшей дежурной улыбкой он обратился к Луи:

– То есть? Может быть, есть какие-то буквы, с которыми вы хотели бы обратиться к Эль?

– Да, – пробормотал мой муж, и все мускулы на его теле судорожно напряглись. – РР, РГ, РШ, РК, РВ…

– Подождите, подождите! – прервал его телеведущий. – Может быть, вы объясните, что это означает, чтобы наши телезрители тоже смогли вас понять?

Понять? И украсть то, что принадлежит только нам двоим?

Это было уже слишком. Я резко встала на ноги, чтобы уйти со съемочной площадки. Я не знала, чего хотела больше: сбежать, дать пощечину ведущему или броситься на шею мужу. Но перед тем как уйти, я подошла прямо к Луи, так близко, что он мог ощутить мое дыхание на своем лице. Я почувствовала его запах, совсем близко.

– Это означает, что он целует меня в губы, в шею, целует мои ягодицы, грудь, клитор… и мою киску.

Я схватила руку озадаченного ведущего и с силой прижала ее к низу моего живота, как будто желая наглядно показать ему, что я имела в виду. Они хотели получить шокирующую сцену? Они ее получат! Если вы сталкиваете двух хищников в одной клетке, остерегайтесь их когтей.

– Вот что это означает, – гневно возмущалась я, уже абсолютно не пытаясь сдерживаться. – Достаточно, или вы хотите еще?

Я сорвала коробочку, подсоединенную к моему миниатюрному микрофону, и бросила ее на безупречно чистый пол, одной ногой уже будучи за кулисами. Кровь так сильно стучала в висках, что я едва услышала топот ног за своей спиной. А потом прозвучал голос:

– Эль! Эль, подожди!

Я остановилась, лишь дойдя до гримерной, где оставила свои вещи. Луи поспешил вслед за мной и, выгнав двух гримерш, которые сплетничали внутри, закрыл за нами дверь на ключ.

– Как ты мог?

Он заставил меня замолчать, запечатлев на моих губах голодный поцелуй, поцелуй, сотканный из боли и воздержания, поцелуй пустоты, которую нужно было заполнить. Его рот дрожал, словно Луи внезапно ослеп и должен был искать мои губы в полной темноте.

Но вскоре этого ему стало недостаточно. И пока барабанили в дверь, Луи лихорадочно расстегивал мою одежду, чтобы открыть все те зоны, которые он перечислил на съемочной площадке. Мой рот, шею, ягодицы, груди, клитор и гениталии – он поцеловал их в точно том же порядке.

Как только Луи закончил собирать мед с моего тела, я раздела его и сделала с ним то же самое. Меня опьянило обладание его телом, округлившимся из-за нехватки физической активности и посредственной кухни в тюрьме. Мне нравились эти новые формы, эти округлости, появившиеся вокруг его бедер, на его ягодицах и даже на животе, раньше таком плоском, что он казался почти впалым. Они представились мне эхом, откликавшимся на мои округлости. Мы сейчас были настолько едины, что даже наши тела изменялись одновременно, каждое приобретало те пропорции, которые лучше всего подходили для единения с партнером. Потом, припав к нему, обнаженная, я почувствовала, что все происходит так, как должно быть, нет никакого несоответствия, как если бы наши тела никогда не разлучались друг с другом.

Несмотря на то что в коридоре нарастал шум голосов, который становился с каждой минутой все громче, мы стояли неподвижно долгие минуты. За дверью один голос перекрыл все остальные: наш ведущий пытался привести в чувство толпу:

– Да будет вам, будет… успокойтесь! Оставьте их в покое на десять минут. Он же не будет резать там ее на кусочки, это не смертельно.

Да что он знал об этом?

Я могла лишь просить об этом. Чтобы Луи разорвал мою плоть, чтобы стер меня, трепещущую и изнеможенную от наслаждения, в порошок.

– Это всего лишь… короче, им просто нужно немного побыть наедине.

Как будто дождавшись разрешения, мой муж смахнул тыльной стороной ладони все склянки и флаконы, стоявшие на туалетном столике, и посадил меня туда, ягодицами прямо на россыпь пудры. Он встал на колени передо мной и начал вылизывать мои горящие гениталии, судороги которых уже давали знать о приближающемся первом оргазме. Луи почувствовал это и слегка изменил угол наклона, проникнув в меня кончиком языка. Член моего мужа был великолепен – тонкий, длинный и твердый. Но его язык, о мой бог, нет ничего более подвижного, проворного и точного, чем его язык. Это так прекрасно! С каждым новым проникновением ему удавалось коснуться новой, неизведанной зоны, которая оказывалась еще более чувствительной, чем предыдущая, особенно – да, тот бугристый склон на передней стенке. Я почувствовала, что мои соки, подобно эякуляции, сочились на его лицо, его рубашку и пиджак. Вскоре он был уже весь мокрый. Луи вытер лицо ладонью, расстегнул другой рукой ширинку брюк и вынул свой возбужденный член. Потом припал к моим губам своими губами, пахнущими моим соком, затем вошел в меня.

Я широко раздвинула ноги. Он крепко обхватил меня за талию, словно его мощные удары могли уронить нас обоих.

Он входил внутрь меня все более сухими и резкими толчками, диким натиском, который сопровождался животными выкриками. Я нечасто чувствовала, чтобы он отваживался входить в меня так глубоко, сливаясь со мной, пытаясь стать единым с моей маткой. Заключенный во мне, пленник моего лона, он на мгновение возвращал свою свободу. Я была самой желанной и сладострастной клеткой, которую он избрал для себя.

Луи мог бы оставаться тут часами и выходить из меня только перед наступлением оргазма. Он мог бы использовать все свое искусство, чтобы растянуть наше удовольствие. Но за дверью в коридоре снова оживились. Нам хотели подарить несколько минут встречи, но нельзя было злоупотреблять этим. Гримерки телевидения – не дом терпимости. Скромное «тук-тук» вернуло нас к реальности как раз в тот момент, когда он кончил в меня. Припав к моей груди, уткнувшись носом в мою шею, Луи улыбнулся и выдохнул:

– Мне хорошо… Мне так хорошо.

В тот момент, когда он говорил это, я увидела, как на его щеке появилась маленькая ямочка.

Мне было наплевать, что я не кончила во второй раз. Мое счастье было в этом признании, которое делало нашу любовь еще сильнее, чем раньше. «Мне тоже, – ответила моя вагина, многократно сжимаясь вокруг его члена. – Мне тоже».

26

20 октября 2012

Я не стану пересказывать тебе эту сцену, потому что ты был там. Я не стану напоминать тебе обстоятельства, потому что именно ты захотел их. Но то, чего ты не знаешь, – это того смятения, в которое меня погрузили несколько минут, проведенные вместе.

Нехватка, зияющая дыра, непреодолимая необходимость, которую я вынуждена заполнять вновь и вновь. Потому что все так и есть, ты делаешь меня ненасытной. Едва лишь я насладилась тобой, как хочу еще снова и снова, и больше, и разнообразней, с новыми красками. Везде, где ты уже исследовал меня, но также и в тех местах, которые ты даже не можешь себе вообразить. И я снова обращаюсь к тебе с вопросом, который задавала сама себе в предыдущем письме: мог бы ты довести меня до оргазма своим локтем, подбородком, лбом или коленом? Мог бы ты довести меня до экстаза настолько, чтобы на моем теле не осталось больше ни одной не исследованной и не получившей наслаждения области?

Давай, приложи свои губы или член к этому листу, чтобы я смогла почувствовать их, вдохнуть их запах, полизать их, затем приложить туда, куда сочту нужным. Бумага – это наша кожа. Ты не веришь? Попытайся же тогда коснуться меня. Видишь маленькое пятнышко внизу страницы? Это капля меня, предназначенная для тебя. Давай, оживи ее, добавив немного слюны. Смажь ею член. Через нее я шлю тебе свои чувства. Приятно пахнет, не правда ли? Это мой запах, это наш запах. И вскоре твоя камера и вся тюрьма за ее пределами будут благоухать нашими ароматами. Все твои приятели займутся самоудовлетворением благодаря нам, для нас, даже сами этого не зная. Мы подарим им оргазм свободы.

(Рукописная заметка от 10/10/2012)

Everybody knows (Все знают), Леонар Коэн

После выпуска в эфир передачи от 10 октября я стала получать многочисленные отзывы как со стороны журналистов, так и от знакомых. Так, например, некоторые люди, которые не появлялись в моей жизни со времени выхода романа, сочли своим долгом возобновить утраченную связь. Мне написали Ольга (она перебралась в Москву), Дэвид Гарчи (прислал приглашение на свою очередную выставку, более скромную, чем предыдущие, в новой галерее, открытой Альбаном Соважем), Ребекка (прислала душевную эсэмэску), Альбан Леклерк («Может, выпьем по стаканчику, когда-нибудь на днях?») и даже Флоранс Дельбар. Последняя только что прочла мой первый роман, а за ним и второй том, вышедший всего несколько недель назад. Теперь она пыталась всеми способами возобновить контакт со своей приемной дочерью, ведь для Флоранс отныне не было секретом, что та жива. Я дала обрадованной женщине адрес квартиры на Орлеанской площади, хотя особой надежды на что-то хорошее не питала. Несмотря на все мои уговоры встретиться с матерью, я поняла, что Аврора так и не появилась у нее. На самом деле некоторые главные герои упорно оставались в тени, не желая оттуда выходить: Дэвид, Аврора, Фред. И скорее всего, мое появление на телевидении ничего не изменило в их жизни.

– Ну и что ты об этом думаешь? – внезапно вывела меня из оцепенения Соня. – Все знают… Все все поняли.

Да, думаю, зрители без труда представили, что происходило за кулисами прямо после того, как мы так спешно покинули съемочную площадку. Столь эмоциональное завершение программы сохранили при монтаже, ведущий «Большой Библиотеки» рассчитывал, что оно создаст немалую шумиху.

– Вы так вызывающе вели себя в эфире, – продолжила Соня, – вы не трахались уже несколько месяцев… Не нужно быть сексологом чтобы догадаться, что вы делали за кулисами!

Разорванная связь, Жан-Луи Мюра

Но связь, возобновленная на несколько волшебных мгновений в этой гримерке, не имела никакой возможности продолжиться в ближайшее время. Потому что все просьбы о предоставлении нам супружеской комнаты для встреч отклонялись без четкого объяснения причин.

На мой взгляд, моя известность раздражала судей. Но затем, однажды… Я представляю, как кто-нибудь, например министр юстиции, был растроган и тронут, увидев нашу встречу в «Большой Библиотеке».

Прошло меньше восьми дней после выхода передачи, когда нам сообщили, что наш запрос будет рассмотрен в ближайшие сроки. Пролетело еще два дня, а затем меня пригласили в Санте.

Последствие, Ноутвист

Весь день перед свиданием я провела в приготовлениях. Моей первой мыслью было составить новый плей-лист, как во времена наших ночных встреч в «Шарме». Нам дали ровно час времени – и мы не будем растрачивать его впустую на слова. Единственное средство, которое у нас остается для того, чтобы создать нужную атмосферу и добавить немного света в эти жуткие серые стены, – музыка.

«Найти подходящую музыку, подходящую для того, чтобы заниматься под нее любовью, – долгая работа, – рассказал мне как-то Луи. – Для некоторых – это работа всей жизни». У меня же было лишь несколько часов, чтобы успеть сделать более или менее подходящую подборку и найти подходящий наряд. Я воспользовалась ими по максимуму, одновременно слушая музыку и перебирая гардероб в поисках идеального наряда. Фелисите терлась о мои ноги. С тех пор как я вновь обосновалась в «Шарме», кошка не покидала меня ни на шаг. Здесь, в моем отеле, мы с ней чувствовали себя двумя владелицами замка.

С согласия Сони и Франсуа я кое-что изменила тут, то, что казалось мне необходимым. Месье Жак оставался по-прежнему консьержем заведения, а его начальником я назначила Исиама. Отныне «Шармом» управлял улыбчивый и заботливый молодой шриланкиец. Эти качества я ценила в нем прежде всего. Он даже не сердился на большого лысого консьержа за то, что тот так плохо с ним обращался в прошлом. Никогда не делал попыток отомстить ему. Я предполагала, что Исиам великодушен и умен, и не была разочарована. Сердце отеля билось сейчас так же нежно, как и его комнаты пульсировали энергией и чувственностью.

Утро разбилось (Morning has broken), Cat Stevens

Наступило утро. Наконец-то. Я должна была прийти за полчаса до назначенного времени. Я прошла через комнату досмотра, справа от огромных синих ворот, и меня попросили ожидать в маленькой холодной и грязной комнате, которая казалась олицетворением самой тюрьмы. Устойчивый запах пота – страха? – щекотал мой нос.

Потом я услышала лязг ключей и отдаленные окрики, и вскоре за мной пришел надзиратель в синей куртке. Он вел меня по тому маршруту, который, как я предположила, был выбран, чтобы не слишком шокировать посетителей. После долгих минут ходьбы до конца коридора он открыл двумя поворотами ключа комнату без окон, освещенную тремя лампами ослепляющего неонового света. Из мебели здесь был только низкий диванчик, покрытый зеленой клеенкой, который стоял посередине комнаты. Как в «Двух Лунах», подумала я, и от этой мысли чуть не расхохоталась, но с трудом сдержала смех.

Внутри Любви (Inside of love), Нада Серф

С Луи я поняла, что означает для меня слово «любовь»: я нежилась в его любви, как в теплом коконе, сплетенном исключительно для меня. И сейчас я должна была попробовать любовь с ним в совершенно другом месте, совсем не похожем на наше надежное убежище.

Я положила на пол колонки от МР3‑плеера, которые мне позволили взять с собой, и снова перелистала плей-лист, еще не решив, какую именно музыку включу в тот момент, когда он войдет. В конечном итоге Луи застал меня врасплох сидящей на корточках в не самой изящной позе, повернувшись к нему спиной. Он тоже выглядел не лучшим образом. На нем были грязные джинсы и старая поношенная футболка. Полагаю, что оставаться элегантным в тюрьме не очень-то просто, да и не очень важно.

Я обняла мужа, не говоря ни слова, и прижала к своей груди, будто пытаясь вытянуть из него весь этот сок тоски, тесноты и несчастья, который заполнял его. Сок тюрьмы.

Я не знаю, от чего я могу тебя спасти —

I don’t know what

I can save you from,

Kings of convenience

– Ты знаешь, кто только что пришел сюда? – спросил он меня, чтобы начать разговор.

– Нет, – шепотом ответила я. – Я?

Он улыбнулся моей догадке.

– Антуана Гобэра тоже посадили в эту тюрьму.

Антуан Гобэр, скандал с галереей Соважа. Тот, кому Луи был обязан своим нахождением здесь. Предохранитель Дэвида, который перегорел одновременно с ним самим в ходе судебного процесса. Гобэр использовал все средства, имеющиеся у него в распоряжении, но в конце концов все-таки и сам оказался за решеткой. Я могла бы спросить Луи, пересекался ли он с ним в столовой, был ли Гобэр более приятным сокамерником или таким же отвратительным человеком, как и на свободе. Я могла бы его спросить, не осужден ли в конце концов Фред и не отправили ли его удивительным образом тоже искупать свою вину в Санте.

Но электронные часы показывали, что нам уже осталось всего лишь пятьдесят шесть минут до того, как охранник вернется за моим мужем. Я сняла свою одежду под его жадным взглядом и осталась так перед ним, стоя босыми ногами на ледяной плитке, дав время, чтобы он насытился. Время, чтобы его глаза прошлись по всему моему алфавиту от А до Я, чтобы после составить слова и фразы, которые ему понравятся.

Пылающий костер, Этьен Дао

Заниматься любовью в камере, зная, что за вами наблюдают… Иметь из всех возможных благ только музыку, которую вас попросят убавить ударами дубинки в железную дверь… Прижиматься друг к другу на кровати, которая не шире, чем полка в вагоне поезда… Заниматься так любовью – это наказание.

Тем не менее мы прочувствовали все с невероятной силой. Вероятно, потому что, дойдя до определенного уровня близости, влюбленным, которые хотят друг друга, удается абстрагироваться от всего, что их окружает. Герметичный непроницаемый кокон защищал нас, и внутри его каждое соприкосновение наших обнаженных тел распаляло нас до предела. Таким образом, мы потратили еще десять минут на то, чтобы сблизить наши тела настолько, чтобы почувствовать, как между нами циркулирует невероятное тепло. Вскоре у нас не осталось иного выбора, кроме как переплавить наши тела в раскаленный металл.

Луи лег на меня, вошел в меня кончиком головки, его проникновение было легким, похожим на поцелуй в лоб. Нам приходилось ограничивать движения и довольствоваться друг другом, не меняя положения, используя как можно меньше жестов. Мы походили на двух лентяев в разгар сиесты. Это был один из тех случаев, когда я больше наслаждалась душой, чем телом. Моя самая обширная эрогенная зона теперь сконцентрировалась где-то в глубине моих мыслей. Ни криков, ни царапин, ни безумств. Только нежное покачивание, сладостный плеск волн и легкая рябь счастья на поверхности спокойной воды, в которой плавали мои мысли.

Эта рана, Лео Ферре.

Нам оставалось не более четверти часа, когда мы неподвижно сидели, приклеившись друг к другу, и молча слушали последние мелодии. Мы давали словам влиться в нас. Я воспользовалась моментом и ласкала его тело: впалые щеки, ямочку, иногда появляющуюся на левой щеке, высокий лоб и все остальное, пока наконец не остановила ладонь на изувеченном колене. Я припала к нему губами, чтобы вторить волнующему голосу певца. Я хотела забыть о той драме, которая чуть не разлучила нас двадцать лет назад.

Я убедила себя в том, что необходимо покончить с этим. Загадка «Ривы» была неразгаданной. Смерть его родителей останется нелепым преступлением, виновник которого так и не найден. Может быть, это Дэвид? Или Аврора? А может быть, кто-то другой, призрак, исчезнувший в мутных волнах? Так ли важно узнать сейчас правду? Неужели мы не могли жить без этого ответа? Наша любовь, наш успех, «les Hotelles», возрожденные из пепла, Соня и Франсуа вместе – разве всего этого нам не было достаточно для счастья, недостаточно, чтобы затянулись наши последние раны?

Неужели рана так никогда и не заживет?

Вы готовы, что вам разобьют сердце, Ллойд Коул

Are you ready to be heartbroken, Lloyd Cole

Нет, я не была готова оставить Луи, не так быстро, не сейчас, но когда рука надсмотрщика легла на его плечо, он не придумал ничего другого, кроме как прошептать мне на ухо:

– Не будем этого повторять, да? Не здесь…

Я кивнула, хотя и знала, что снова подам прошение на свидание. Он шел по коридору грязно-желтого цвета, и часть меня, моей кожи и моих запахов уходили вместе с ним, этих тайных пассажиров не удалось бы высадить ни одному охраннику.

Прекрасный день, Лу Рид

Perfect day, Lou Reed

Ужасный день. Едва я, с совершенно пустой головой, вышла из тюрьмы Санте, бесцельно бредя по пустынным тротуарам бульвара Араго, чувствуя до сих пор на себе аромат Луи, я получила эсэмэс от Жана-Марка Зерки.

«Просьба об условно-досрочном освобождении отклонена. Сожалею. Я знаю, что вы должны видеться с Луи сегодня. Буду благодарен, если вы ничего ему не скажете. Я сделаю это в течение дня… или завтра».

Да. Завтра. Мне казалось, что завтра будет лучше. Словно плохая новость станет менее печальной. Итак, Луи отбудет свое наказание до конца, полные тридцать месяцев, или девятьсот десять дней, в этой крысиной дыре. Наказание, которое похоже на взятие заложника в варварской далекой стране.

И тем не менее сейчас нас двоих разделяло лишь несколько метров.

Мое лоно принадлежит тебе. Это твоя территория, ты завоевал ее. Другие могли топтать ее. Другие еще могут пройтись там. Но ты единственный, кто поставил там свое знамя, мой клитор, прямой и гордый. Он носит только твои цвета. Я твоя новая граница. И ты еще не до конца освоил меня.

(Рукописная заметка от 21/10/2012)

27

Февраль 2013

Трагические новости, касающиеся нас напрямую, ранят еще больнее, когда узнаешь их из средств массовой информации. Наверное, потому что у тебя нет возможности побыть наедине со своим горем, у тебя похищают твою боль и делят ее со всем миром.

Тем не менее я знала, что эта печальная новость для большинства людей пройдет незамеченной:

«Тела двух человек, мужчины и женщины, были найдены обгоревшими в руинах дома в Динаре, на острове Иль-э‑Вилэн. Происшествие не вызвало бы особо бурной реакции, если бы это не произошло на месте предыдущей трагедии. Действительно, дом уже сгорел более тридцати пяти лет назад. Именно эта деталь побудила прокурора департамента Ренн возбудить уголовное дело о непредумышленном убийстве и провести экспертизу ДНК двух найденных там тел».

Я заранее могла бы сообщить им результаты анализа. У меня не было ни тени сомнения, кто эти двое незнакомцев, мужчина и женщина.

«Может, вы знаете, вернутся ли они сюда снова?» – спросила тогда старая соседка Лебурде во время нашей с Соней прогулки в Сен-Энога.

– Вернутся? Но кто они?

– Ну как кто, два призрака!

Да, они вернулись! Дельбаре объединились здесь навсегда, Эмили-Аврора и Дэвид превратились в одну кучку человеческого пепла, который порыв ветра может унести в морские дали.

Потребовалось две недели, чтобы подтвердить мою гипотезу: мужчина, обезображенный до неузнаваемости огнем, конечно же, был Дэвидом Барле, бывшим генеральным директором компании с тем же именем. У женщины оказались родственные с ним гены, что явно говорило об ее родственной связи с мужчиной. Сестра? Кузина? Этот вопрос так и остался без ответа – ни следствие, ни журналисты не сумели установить, кем она ему приходилась. «Брюнетка лет сорока» – вот все, что сообщили об Авроре.

После двадцати лет своей тайной жизни во лжи Аврора окончательно перестала существовать, и уже никому не было интересно выяснять, кто она такая.

Прошло еще несколько дней, и эта новость наконец получила развязку. Жительница Сен-Мало, Флоранс Дельбар, пришла в полицию Динара на опознание, и тело неизвестной женщины обрело имя.

Расследование пришло к выводу, что было совершено самоубийство путем самосожжения. Экспертиза показала, что вещество, щедро разлитое на месте трагедии, на обугленных руинах и одежде потерпевших, было денатуратом. Вследствие чего дело закрыли.

С этим вердиктом были согласны все, и тем более я. Казалось, все успокоилось.

Приблизительно через неделю после этих событий я получила по почте письмо из конторы нотариуса г‑на Оливо. Вопреки ожиданию оказалось, что Дэвид упомянул меня в завещании за несколько недель до смерти. В своем самом глубоком падении он подумал обо мне.

Так как ему почти нечего было больше завещать, я не удивилась и не разочаровалась, обнаружив свою часть наследства: два конверта из крафтовой бумаги, подписанных моим именем, Эль Барле.

В первом конверте лежал ключ, похожий на те, которые у меня уже были, открывавшие двери комнат номер один и два в «Шарме». На потрепанной бирке, прикрепленной к кольцу старым кусочком скотча, было написано: «Комната номер три». Я вздрогнула от страха и любопытства. Сначала я не могла найти в себе сил распечатать второй конверт, еще более плоский, чем первый. Когда же наконец решилась, то была разочарована, увидев, что в нем лежит лишь подробный план гостиницы. Казалось, этот вариант не отличался от моего, только был явно старше, и местами на нем были пятна, появившиеся с годами.

Но, разглядев его внимательнее, я заметила одно отличие на странице с планом первого этажа. В продолжении «Жозефины» и ее соседки, комнаты номер два, была обозначена третья комната, очень маленькая и тесная, которую сложно было оборудовать из-за ее треугольной формы. Там, на другом варианте этого плана, было обозначено лишь заполненное пространство, но здесь было четко показано, что комната пуста. Более того, можно было даже различить что-то похожее на дверь, которая связывала вторую комнату и ту самую комнату номер три.

– Я не понимаю, – удивился Исиам, вытаращив большие черные глаза. – Когда мы с вами там искали, мы слышали «бум-бум», а не «тук-тук».

По моей просьбе и не без некоторых угрызений совести в конце концов он согласился позвать на помощь одного из своих друзей, Ягдиша, которого иногда незаконно нанимал в качестве мастера на все руки. Ягдиш оказался почти полной копией бывшего коридорного. Однажды утром этот молодой человек появился в моей комнате с сияющей улыбкой на лице и инструментами в руках.

– Вы уверены, мадемуаз’Эль? – настойчиво переспросил Исиам. – Ломаем стену? В моей стране есть поговорка: «Сломать стену не к добру, если не знаешь, что за ней находится».

– Хм, – сказала я, слегка нахмурившись. – Все возможные беды уже случились, знаешь ли. Несколько разломанных кирпичей вряд ли что-то изменят.

После этих моих слов он дал знак своему приятелю выполнять поручение. Ягдиш, несмотря на то что выглядел щуплым, довольно быстро справился с толстым слоем штукатурки и сломал балки, преграждающие проход. Вскоре под этим слоем можно было различить очертания двери.

Потребовалось немало времени, чтобы полностью все расчистить, освободить от мусора петли, дверную раму и замок, чтобы открыть дверь, а не ломать ее. Когда все наконец было сделано, молодой шриланкиец почтительным жестом указал мне на замочную скважину, и я, дрожа, вставила в нее длинный ключ. А если пословица Исиама говорит правду? Если другие ужасы поджидают меня за этой дверью? Но что могло произойти со мной еще более прискорбного, чем разлука с любимым мужем? Неужели это еще не все несчастья, уготованные на мою долю? Будут ли всяческие суеверия сильнее, чем желание узнать загадку потайной комнаты?

Замок заскрипел, но потребовалось еще немало масла, прежде чем мне удалось повернуть ключ в старой скважине. За эти годы между дверью и наличником скопилась целая гора обломков штукатурки, и невыносимый скрежет раздался в тишине, когда я наконец смогла повернуть ручку и решительно потянуть ее на себя.

Комната, которую я только что открыла, оказалась погружена в кромешный мрак. На самом деле на плане не были обозначены окна. Мы ожидали увидеть какую-то клетушку, жалкую и запущенную, со стенами, изуродованными плесенью, но перед нашими глазами предстала маленькая уютная комнатка, едва изменившаяся под слоем накопившейся пыли.

Кто замуровал эту комнату? Кто и зачем вообще ее сделал?

Когда я наконец пришла в себя, то заметила, что в комнате стоит деревенский комод из янтарного дерева, какие можно часто встретить в Париже на блошиных рынках. Спереди у комода были четыре узкие ящичка без ручек. На нем стояла лампа в стиле ар-деко с декоративным стеклом цвета охры. Возле стены находилась металлическая раскладушка, достаточно широкая для одного человека, с матрасом и белыми простынями; она была вторым и последним предметом мебели в этой комнате. Значит, предполагалось, что кто-то будет спать здесь. Или, по крайней мере, этот кто-то мог тут прилечь отдохнуть.

Я сразу вспомнила об Анне Франк и о том убежище, которое оборудовали ее родители в их квартире в Амстердаме, чтобы укрыть девочку от нацистских набегов. Могла ли эта крошечная комнатка служить той же цели?

Я не могла поверить, что это место было замуровано со времен войны. За семьдесят лет сюда никто не зашел и даже не догадался о существовании потайной комнаты? В самом деле? Нет, обстановка здесь показалась мне более современной.

При помощи инструментов Ягдишу удалось открыть один из ящиков, а затем приоткрыть все остальные так, что туда можно было просунуть руку. Он вынул содержимое ящиков и положил его на маленький прямоугольный ковер, лежащий на полу.

Первый документ, который я развернула, оказался копией свидетельства о рождении Луи, склеившийся от влажности и заточения, копией того экземпляра, который получила я лично. Луи был тут записан как сын Гортензии и Андре Барле, признанный последним «20 мая 1968 года в 14 часов 10 минут» в мэрии 15‑го округа Парижа.

На следующем документе стояла эмблема и адрес врача в 9‑м округе, доктора Либлиха. Речь шла, по всей видимости, о результатах анализов, и я немногое поняла из этого огромного количества непонятных цифр. В самом низу страницы было заключение, написанное от руки и практически нечитаемое. Тем не менее кое-что мне все-таки удалось разобрать: «Сперма пациента страдает хронически недостаточной концентрацией сперматозоидов без возможной ремиссии». Другой рукой было добавлено следующее замечание, подчеркнутое тремя жирными чертами: «Бесплоден!»

Пациент, которому вынесли этот страшный диагноз, был, без сомнения, указан вверху страницы: Андре Барле, д. 3, улица Тур де Дам, 75009 Париж.

На несколько секунд от всего увиденного у меня перехватило дыхание. Под вопросительными взглядами Исиама и Ягдиша я несколько раз шепотом повторила, словно пытаясь убедить себя в этом:

– Андре был бесплоден. Он не мог иметь детей.

Несколько недель назад Эва дала мне прочесть забавный роман, что-то вроде комедии, в котором шла речь о потерявшем надежду мужчине, который признавал всех детей, хотя те заведомо были не от него. Из этой милой книжонки я узнала, что во Франции любой мужчина может пойти в мэрию и даже без временного свидетельства о рождении из родильного дома объявить себя отцом ребенка. Никаких доказательств не требуется, не нужно даже подтверждения матери ребенка. Андре заявил, что он зачал Луи, этого еще грудного младенца, с Гортензией. Он официально был ее мужем, и у работницы мэрии, Мартины Ласко, не было оснований не поверить ему. Достаточно оказалось раскрыть документы из других ящичков, чтобы ответить на следующий вопрос: если не Андре, то кто же являлся биологическим отцом Луи Шарля Максима Барле?

Так же, как и переполненные документами коробки в «Рош брюне», эти ящики были завалены фотографиями. Абсолютно новые, неизвестные снимки, которые я не видела ни у Дэвида, ни у Луи, ни даже на той вилле в Динаре, куда трижды ездила, пока не нашла там все, что можно.

Судя по тому, что внешне эта пара почти не изменилась, фотографии были сделаны приблизительно в одно и то же время. В течение нескольких месяцев, возможно, нескольких лет, в конце шестидесятых годов. Гортензия казалась здесь довольно молодой. Впервые ее сходство с Луи четко бросилось мне в глаза. Я увидела, что у нее изящный овал лица, темные, глубоко посаженные глаза, длинный нос, высокий лоб и даже ямочка на левой щеке – все те черты, которые я так любила у своего мужа.

Что касается Армана, поскольку нельзя было не узнать мажордома в этом мужчине, который сжимал ее в объятиях, то он казался смущенным. На одной фотографии они стояли, обнявшись, в саду «Рош брюна». На другой, более поздней, находились на пляже в Сен-Энога, в день, когда Гортензия, вероятно, оставила с кем-то Дэвида и Луи, чтобы сбежать от супружеской жизни и улучить этот краткий момент близости со своим любовником. Там также имелась целая серия снимков, сделанных в комнате номер три, где их можно было видеть тесно прижавшимися друг к другу на крохотной кровати. Снимки были сделаны моментальной камерой, очевидно, для того, чтобы не оставить никаких следов этой связи: ни негативов, ни других фотографий.

Арман… Как я могла не подумать об этом?

«– Почему мне кажется, что вы больше принимаете сторону Луи, чем его брата? – спросила я Армана во время нашего последнего свидания, с момента которого прошло уже более двух лет.

– Я вам уже сказал, я знаю его намного дольше».

«Гортензия всегда считала, что Дэвида следует держать возле себя… А Луи – защищать от брата», – добавил он тогда.

Я в тот момент была чересчур озабочена своими поисками и не услышала этого признания в его фразе: Арман, ангел-хранитель Луи.

Его отец.

В моей охваченной пламенем голове все постепенно вставало на свои места. Вот чем объяснялась нежная забота старого дворецкого обо мне, как, например, в тот день, когда я переехала в Особняк Мадемуазель Марс. Арман был постоянным участником всех секретных дел семьи Барле и хранителем самого страшного из них.

Кто знал, кроме него? Ребекка? Дэвид? Андре? Луи, первый, кому это было нужно знать? Нет, никто из них, я не сомневалась. Если бы это было не так, они упустили бы какие-нибудь детали и оставили следы. Если бы это было не так, Гортензия не позаботилась бы о том, чтобы столь тщательно спрятать доказательства в невидимой комнате в «Шарме», от которой лишь у нее одной имелся ключ.

У меня остался всего один вопрос: почему Дэвид, у которого прямо под носом хранились эти улики с момента кончины родителей, никогда не попытался сломать перегородку? Может, он боялся того, что скрывала в себе комната? Или ему было просто все равно, он был так озабочен мыслью о собственной мести, так преследуем навязчивой идеей на веки вечные привязать к себе сестру, что никакая другая семейная история не имела для него значения? Однако Дэвид покинул этот мир и не мог ответить на мой вопрос.

Я была не просто разочарована, осознавая, что от меня ускользнули некоторые ответы. Я чувствовала себя виноватой. С момента покупки группы Барле корейской GKMP и первых неудач Дэвида я ни разу даже не вспомнила о нем и не позаботилась узнать, что случилось со стариком. Конечно же, его материальное состояние было обеспечено наследством, оставленным Гортензией. Но где он жил с тех пор, как особняк Дюшенуа перешел к другому владельцу? Кто заботился о его здоровье? Был ли он еще хотя бы просто жив?

После того как Луи посадили в тюрьму, шофер Ришар покинул свое постоянное место работы на службе у моего мужа. К большому нашему сожалению. Но Зерки настоял на том, чтобы урезать все бесполезные расходы в хозяйстве. При увольнении Ришара мы заключили с ним договор, в котором условились платить ему минимальную зарплату за то, что он возьмет на себя ответственность за содержание бесконечно длинного «Мерседеса», пылившегося сейчас на частной парковке на площади Трините.

Потому, когда длинный автомобиль остановился этим утром перед «Шармом», я никак не ожидала увидеть Ришара за рулем. Удивление и радость зашкалили до предела, когда, заглянув в салон машины, я обнаружила на заднем сиденье бесконечно родных мне людей: Луи, которому разрешили выйти с электронным браслетом на руке, Ребекку, которая, кажется, еще больше похудела, Соню и Франсуа, прижавшихся друг к другу как парочка голубков. Муж поцеловал меня в лоб, я прижалась к любимому и свернулась клубочком у него под боком, чтобы больше не отходить от него ни на шаг до нашего приезда в Бретань. За все время пути не было произнесено ни слова.

На кладбище Рокабей было мрачно. Мелкий ледяной январский дождь пробивал насквозь наши дождевики, и я спрашивала себя, может ли он просочиться сквозь гранитную плиту, вокруг которой мы все собрались. Казалось очень странным хоронить человека, официально умершего двадцать лет назад, чье имя уже было выбито на стеле рядом со «своими»: Дельбар Амеде (1910–1985), Сюзанна (1912–1999), Жан-Франсуа (1938–2005) и Аврора (1970–2013). Единственное изменение было лишь в этой последней дате, выбитой на камне, которую недавно заменили, добавив немного золота в оформлении.

На опухшем лице Флоранс Дельбар я не увидела ни печали, ни гнева. Скорее даже облегчение. Сейчас, казалось, уже не больно снова принять тот факт, что она не увидит больше свою приемную дочь живой. В конце концов, траур Флоранс длился двадцать лет.

– Спасибо, что пришли, – прошептала она мне на ухо, шмыгая носом.

Я была очень удивлена внезапным излиянием ее чувств и, оказавшись в объятиях пухлых рук, не сразу нашла, что ответить. Я ограничилась звонким поцелуем в покрытую красными пятнами щеку. И снова, как в прошлый раз на лестнице ее дома в Пласитре, сладкий тошнотворный запах ударил мне в нос.

Когда священник, несколько смущенный необычностью ситуации, произнес несколько слов и традиционных прощальных молитв, мы молча подошли к склепу Барле. Мы приехали сюда оплакивать Дэвида, но никто из нас этого не делал. Наши глаза оставались такими же сухими, как и сердце ушедшего из жизни. Но я точно знала, что Дэвид обладал большими достоинствами, чем тот суровый образ, который он сам создал вокруг себя.

Все-таки судьбе было угодно, чтобы брат и сестра разлучились навечно. В конце концов Дэвид потерял ее. Их пепел будет покоиться хоть и на одном кладбище, но все же довольно далеко друг от друга.

Священник повернулся к моему мужу и, приподняв бровь, настойчиво спросил:

– Луи? Вы не желаете сказать последнее слово о брате?

– Нет, – решительно прошептал он.

Тот не стал настаивать, и короткая церемония прошла так же печально и сухо, как и предыдущая.

Дождь становился все сильнее, и сквозь плотную его пелену я вдруг увидела мужчину и женщину под большим зонтом, которые шли по кладбищу, держась за руки. Внезапно они остановились, и мне показалось, что они разглядывают нас, Луи и меня, двух фальшивых Барле. Это было совершенно нелепо. Но на какие-то доли секунды мне показалось, что я узнала Дэвида и Аврору, пару призраков, которые пришли сюда совершить свое ежегодное паломничество.

– Эль? Ты в порядке?

Я пошатнулась, и Соня одновременно с Луи поспешили поддержать меня, чтобы я не упала на землю. Со мной рядом были два самых дорогих мне человека: с одной стороны – любовь всей моей жизни, с другой – лучшая подруга. Капли били по моему лицу. Два призрака снова отправились в небытие. Отныне больше ничего не могло со мной случиться.

– Да… Да, спасибо, все хорошо.

Когда траурная церемония наконец закончилась, Флоранс Дельбар подошла ко мне и, на удивление крепко взяв меня за руку, отвела меня в сторону. Она подняла на меня опухшие от слез глаза и сухо и прямо задала свой вопрос:

– Почему вы скрыли ее от меня?

– Я думаю, что она хотела бы сообщить вам об этом сама в тот момент, когда сочла бы нужным.

– Черт знает что, – выругалась Флоранс.

– Все, что я могу вам сказать, – произнесла я, пытаясь немного защититься, – это то, что в последний раз, когда я видела Аврору, я посоветовала ей навестить вас.

– Она приходила, – еле слышно прошептала Флоранс пухлыми губами.

Признание, которое, очевидно, обозначало: слишком поздно.

– Правда? Но когда?

Значит, Аврора все-таки послушала меня? Однако ее самоубийство доказывало, что этот поступок не принес ожидаемых результатов. Она так и не вернулась к жизни. Аврора позволила своему брату увлечь себя за собой. Дэвид выиграл последнюю партию

– Я уже не помню. Наверное… за несколько дней до ее… до всего случившегося.

То, как нерешительно говорила Флоранс эти явно тяжелые для нее слова, показывало, насколько сильно она страдала.

– И… Что она вам сказала?

– Немного, – с сожалением произнесла Флоранс глухим дрожащим голосом. – Мы мало успели сказать друг другу.

Я обняла бедную женщину не в силах сказать то, что так отчетливо понимала: ничто не могло спасти ее дочь. Флоранс, как и я, сделала все, чтобы избавить Аврору от влияния старшего брата. Но это было напрасно. Совершенно напрасно.

Вдруг еще один силуэт показался в густой пелене дождя. Он неподвижно стоял на некотором расстоянии от нас. Но на сей раз это был живой человек.

На нем не оказалось ничего, что могло бы защитить его от дождя, не считая старого бежевого плаща без капюшона. Седые волосы были совершенно мокрыми. Его никто никогда особо не замечал в семье Барле, но тем не менее он охранял ее, как отец.

Мой взгляд случайно упал на могильную плиту напротив: Андре и Гортензия Барле, 6 июля 1990 года. Умерли вместе.

Ирония судьбы?

28

Март 2013

Однако в день похорон Авроры и Дэвида мы с Арманом так и не поговорили. Время было неподходящее да и место тоже. И, ко всему прочему, он быстро исчез, такой же скромный и скрытный, как всегда.

Я не стала рассказывать при Луи про свои открытия в комнате номер три. Зачем сейчас усугублять его состояние подобными откровениями. Придет время, когда он наконец навсегда сможет вернуться ко мне, и тогда я расскажу все.

Возвращались мы в Париж уже поздно вечером, и в лимузине снова царило молчание. Соня заснула в объятиях Франсуа, а я – в руках Луи, уткнувшись носом в ложбинку на его шее с вытатуированными цветами. Опьяненная его ароматом, я уже подсчитывала дни, оставшиеся до его освобождения и до наших новых чувственных встреч.

Через полуприкрытые веки я видела ночной пейзаж и длинную туманную дорогу. Иногда ее освещали встречные фары, и их яркий свет падал на призрачные лица, которыми были наполнены мои сны: лица Авроры и Дэвида, изящные черты Гортензии, такие, какими я увидела их на тех фотографиях. Суровое лицо Алисы неожиданно появилось в моих видениях, и этот сон был вещим, потому что через несколько дней она тоже решила свести счеты с жизнью. Я не знаю подробностей. Но предполагаю, что она не перенесла гибели своей большой любви и захотела присоединиться к Дэвиду в загробном мире.

К счастью, в этот период жизни у меня было очень много дел, и суета на время отвлекла меня от этих черных туч. «Сто два раза в день», третий том моей эротической саги только что вышел одновременно в двадцати пяти странах. Он обещал быть даже еще более успешным, чем два предыдущих тома. Эва, Бербер и зарубежные издатели убеждали меня, что пора начинать новые литературные проекты.

– А что, если тебе сделать спин-офф? – спросила меня Эва однажды дождливым мартовским утром.

– Сделать что?

– Взять какого-нибудь второстепенного персонажа, например, Софию, и написать про нее отдельную книгу. Рассказать ее историю и описать работу агентства изнутри, сделать новую отдельную сюжетную линию.

– Хмм, – скептически скривилась я. – Надо признаться, у меня был задуман другой проект.

Даже если посмотреть на эту историю с другой стороны, сменить декорации и главных действующих лиц, я все равно плохо себе представляла, как можно бесконечно ходить вокруг и около одного и того же сюжета. И потом, мне, главному акционеру агентства Сони, казалось не безопасным проливать таким образом свет на наш не самый законный бизнес. С тех пор как я купила «Шарм» и отдала комнаты отеля в их распоряжение, «Хотелки» процветали как никогда. Но меня все равно не покидало ощущение, что это очень хрупкая затея.

– У меня есть две идеи, но я не уверена, что они тебе понравятся… – заявила я.

– Почему?

– Потому что ни одна из них не будет обладать художественной ценностью.

То есть, говоря на языке издателя, ни одна из двух не будет иметь коммерческого потенциала.

Речь шла о проектах, которые мы планировали сделать в четыре руки, вместе с Луи. Мы хотели изложить все наши эротические опыты и фантазии в манере одновременно и более откровенной с одной стороны, и несколько поучительной с другой. Сейчас, когда миллионы читателей по всему миру готовы были следовать за мной, я чувствовала себя обязанной разделить с ними то, что придавало моим отношениям с Луи такую уникальность, богатство и своеобразие. Я хотела, чтобы они, в свою очередь, смогли придать особую форму своей любви и сотворить из нее настоящий чувственный шедевр. Я всегда открыто призывала к тому читателей в многочисленных интервью: «Ваша сексуальная жизнь становится поистине эротичной, когда перестает быть просто практикой, а делается объектом для изучения в полном смысле этого слова. Объектом для изучения, споров или просто для интимной беседы. Это я и называю искусством жизни».

– Я еще не придумала названия… Например, первый проект будет посвящен историческо-эротическим прогулкам по Парижу.

– Ты имеешь в виду что-то вроде прогулки по местам знаменитых любовников?

В это время огромным успехом пользовался «Метроном», произведение актера Лорана Дойча, который рассказывал о столице, художественно излагая разные интересные и подчас забавные исторические события. Я не хотела идти таким же путем, моей целью скорее было развить идею Луи, согласно которой каждая парижская улица помнит любовников, предававшихся там страсти.

– Луи, со своими энциклопедическими знаниями, расскажет факты, а я набросаю портреты великих любовников.

– Ну а вторая книга?

– Это нечто более практичное.

Я прекрасно видела, что мои предложения сбивали ее с толку.

– Своего рода путеводитель по лучшим местам, где можно заниматься любовью в Париже.

– Общественные места? – сдавленно переспросила она.

– Да. На самом деле не только… но действительно там будет несколько публичных мест.

Я двигалась вперед, не посоветовавшись при этом с мужем. Я даже не знала, чем он собирался заняться, выйдя из Санте. Конечно, мы сейчас ни в чем не нуждались, но я не могла себе представить его ведущим безбедную, сытую жизнь, ничего не делающим и посещающим галереи. Присоединится ли он ко мне или предпочтет найти для себя другое занятие?

Напрасно я пыталась сосредоточиться на этих приятных перспективах, некоторые вопросы не прекращали преследовать меня с того дня, как я открыла тайну комнаты номер три. После того как содержимое кладовки было передано на хранение в подвал, я попросила Исиама заняться ремонтом маленькой комнатки. За некоторую сумму Ягдиш постарался привести ее в надлежащий вид, и ему даже удалось благодаря умелому чередованию настенных панелей и нескольких зеркал создать иллюзию того, что это небольшое пространство без окон как будто бы имеет выход на улицу. Комната казалась в два раза больше, чем была на самом деле.

Во второй половине дня, еще до наступления сумерек, я под проливным дождем отправилась в родильный дом Сен-Фелисите. В огромном многоэтажном здании шестидесятых годов меня встретила монахиня в белом.

– Здравствуйте, мадам, – обратилась она ко мне радостным певучим голосом. – Вы по вопросу поступления?

– Эээ, нет… – запнулась я.

Как сказать ей, что в данных обстоятельствах я больше интересовалась прошлым, чем своим гипотетическим материнским будущим?

Она по-прежнему улыбалась.

– Я хотела бы изучить ваши архивы.

Я достала из сумочки свидетельство о рождении Луи и протянула его монахине.

– Это свидетельство о рождении моего мужа. Он родился здесь в конце шестидесятых годов.

– Я вижу, – ответила она внезапно сухо. – Что вы еще хотите знать об этом?

– У меня есть основания полагать, что свидетельство, выданное в мэрии, было подделано. Я хотела бы убедиться, что предварительное свидетельство, выданное вашим родильным домом, подтверждает, что мой муж является биологическим сыном своей матери.

– У вас есть документ, удостоверяющий личность?

Я показала ей паспорт, а также свидетельство о браке. Сестра ушла, а через некоторое время появилась снова с прямоугольником пожелтевшей бумаги в руках.

– Вот все, что я нашла. Это дубликат.

Документ, который она протянула мне, был озаглавлен как «Сертификат родов» и содержал в себе следующую информацию:

«Я, нижеподписавшаяся мадам Тереза Лелуш, главная акушерка родильного дома Сен-Фелисите, удостоверяю, что названная Гортензия Барле с нашей помощью родила 18 мая 1968 года в 16 часов 20 минут живого младенца мужского пола.

Составлено в Париже, 18 мая 1968 года».

– Сегодня уже больше не делают таких документов, – уточнила служительница церкви. – Только когда ребенок мертворожденный. В противном случае сразу делают временное свидетельство о рождении.

Значит, Луи и вправду был сыном Гортензии. Осталось доказать, кто же на самом деле его отец. Как я и предполагала, Андре, имея на руках этот документ, без каких-либо проблем объявил ребенка своим.

За хорошее поведение Луи добился сокращения срока наказания лишь на десять дней, не более. Вопреки тому, что думали некоторые, успех романа «Сто раз в день» и положительный портрет моего мужа, который я там нарисовала, не имели никакого влияния на правосудие. Луи не делали в тюрьме никаких поблажек, и вышел он оттуда ровно в назначенный день, унылым мартовским вечером в понедельник.

На самом деле его первые минуты в качестве свободного человека совсем не были похожи на праздник. Только я и Зерки ждали его под дождем перед синей решеткой и огромными стенами. Где были друзья, поддерживавшие Луи, когда он туда шел? Альбан, Дэвид Гарчи и прочие, которые держали транспаранты и говорили бунтарские речи?

Выйдя из ворот, он подбежал ко мне, чтобы спрятаться от дождя под большим зонтом-тростью, который я держала дрожащей рукой.

– Куда ты хочешь пойти? – спросила я тихим голосом, прижавшись к нему.

Луи знал, что я покинула Особняк Мадемуазель Марс уже несколько долгих месяцев назад. Какое место он выберет сейчас, чтобы заложить основание нашего семейного очага?

– К Стефан.

Его неожиданный ответ застал меня врасплох. То, что он хотел провести первые мгновения своей свободы с мастером татуировки, было несколько обидно.

– Ты уверен?

Он кивнул.

Ришар быстро привез нас на улицу Руа де Сесиль. Несмотря на то что моя квартирка на улице Маре находилась всего в нескольких кварталах отсюда, я не заходила в салон уже несколько лет. Последний раз я была здесь тогда, когда мы со Стефан придумывали татуировки на лобке, которые появились на наших с Луи телах в день свадьбы. Ничего не изменилось с тех пор, и Стефан по-прежнему носила бейсболку в стиле милитари, повернутую козырьком назад.

Когда Луи закончил излагать свою новую идею, девушка не смогла скрыть разочарования.

– Весь алфавит полностью?

– Да, вокруг моей правой руки.

То есть напротив его пера-кадуцеи на левом предплечье. Ручка, которая исцеляет словами.

Этот новый план полностью разрушал идею проекта «Человек-Алфавит». Изначально идея была такой: на протяжении всей своей жизни Луи станет наносить символы по всему телу таким образом, чтобы каждая татуировка соответствовала важному моменту его существования.

– Но тут будут повторы, – возразила Стефан.

– Я знаю. Это не важно.

– Хорошо, тебе решать. Но могу я тебя спросить: зачем?

Луи повернулся ко мне, немного печально улыбнулся и решительно ответил:

– Потому что никогда не знаешь, сколько у тебя времени в запасе.

Нанося все двадцать шесть букв на свое тело одновременно, он хотел носить мое тело с собой всегда. Наши тела больше никогда не расстанутся, его кожа будет окутана моей. Я поняла это сразу же, и, когда он исчез за ширмой, где собиралась священнодействовать Стефан, я без предупреждения присоединилась к ним.

– Я хочу то же самое, – решительно и громко заявила я.

– Что, прости? – выдохнула Стефан, недоверчиво округлив глаза.

– Я хочу, чтобы ты вытатуировала мне такой же алфавит. На моей правой руке. Точно так же, как у Луи.

Муж схватил меня за руку и сжал ее так сильно, что я чуть не закричала. Он ничего не требовал от меня, но это мое желание, вероятно, тронуло его сильнее, чем все слова о любви, существующие на свете. Когда пришла моя очередь, я почувствовала назойливое жжение иглы, которая прокладывала свой путь на моей коже. Не двадцать шесть раз, а как минимум в десять раз больше. Для каждой буквы Стефан прокладывала след по многу раз. Каждый раз чернила и кровь смешивались на нежной коже моего предплечья. Сначала я подумала, что боль будет нестерпимой, но, пережив первый шок, привыкла к ней. Потребовалось более двух часов, чтобы нанести рисунок на каждого из нас. Когда Стефан закончила, наши руки, которые от природы были такими непохожими, выглядели как два близнеца.

– Так вам подойдет? – спросила она нас, смазывая мою покрасневшую кожу успокаивающим бальзамом.

– Это просто прекрасно, – ответила я.

Луи молчал, но я знала, что муж разделял мое счастье. Отныне он был покрыт мною во всем моем разнообразии, от А до Я. Как и я им.

Наша кожа еще горела, когда мы направлялись в сторону «Шарма», где нас ждал праздничный ужин с шампанским, который я заказала у Исиама и который, вероятно, уже остыл. Но это было не важно. Мы не чувствовали голода. Тут же утащив Луи в недавно отремонтированную комнату номер три, я раздела его медленными и осторожными движениями, как обычно стараются делать при крупных ожогах. Я обращала внимание не только на татуировки… Я чувствовала, какой он особенно хрупкий сейчас… Я не хотела, чтобы на него так сразу обрушился весь этот слишком свежий ветер жизни на воле. Я хотела, чтобы каждый кусочек его снова свободной кожи был покрыт поцелуем. Потому что не только его душа вышла из тюрьмы. Но также лицо, губы, живот и член. Я покрывала поцелуями затылок, плечи, торс, лаская Луи везде, где его тело нуждалось в моем тепле.

Я вспомнила, как несколько лет назад, когда мои будущие книги были всего лишь просто отдельными отрывками без структуры и общего сюжета, я описала «5 наивысших моментов наслаждения в “Шарме”». И в этот вечер я хотела воспроизвести их все для того, чтобы наверстать два с половиной года, проведенные без секса.

Когда Луи был полностью раздет, я поцеловала каждую из его татуировок, конечно, кроме той, которую ему только что сделали. Темные ложбинки его тела казались мне воротами, и к ним было достаточно прикоснуться губами, чтобы Луи полностью открылся передо мной. Его тонкий член поднялся. Я встала на колени, чтобы принять его в свой рот, как принимают бродягу, которому больше некуда идти. Глаза Луи были закрыты. Каждый его мускул дрожал под кожей, и от волнения он весь покрылся мурашками. Должно быть, Луи представлял эту сцену тысячи раз. Но сейчас, когда она происходила наяву, сейчас, когда мой язык давил на его член и насмешливо извивался вокруг него, он молча придерживал мою голову. И не двигался.

– Остановись, – прошептал он. – Постой, это слишком хорошо. Я так очень быстро кончу.

И в самом деле, судорога уже пробежала по его члену. Он испытывал такое сильное желание, что все его тело стало настолько чувствительным, что превратилось в одну сплошную эрогенную зону. Сейчас даже простого прикосновения было достаточно, чтобы довести Луи до оргазма.

Тогда у меня появилась идея: чтобы он не мог так быстро кончить, я решила лишить его чувств, которые многократно усиливали возбуждение. Протянув руку за спину, я закрыла за нами дверь комнатки и выключила свет. Наступила почти абсолютная темнота. Мы должны были вновь познать друг друга на ощупь, вслепую. Мы станем обращать больше внимания на запахи, которые усилятся в ограниченном пространстве, на контакт наших пальцев и губ, на мимолетные и неловкие удары между нашими нетерпеливыми телами. Нам потребовалось всего одно мгновение, прежде чем мы оба, на ощупь, нашли свое место рядом друг с другом. Стоя возле меня, его член между моих ягодиц, он погрузил в меня палец. Луи ласкал меня ненасытно, без остановки, до тех пор, пока первая волна оргазма не накрыла меня и не залила всю его ладонь липким соленым соком.

Услышав последовавшие за этим звуки, я догадалась, что он облизывал свои пальцы, наслаждаясь моим удовольствием. Проведя ладонью по обнаженной головке его члена, я заметила истечение семенной жидкости, знак того, что он тоже близок к апогею.

Комната была такой узкой, а складная кровать такой маленькой, что я спрашивала себя, как Арман и Гортензия могли заниматься любовью в таких условиях. Однако именно тут, без сомнения, они зачали мальчика, которого я сейчас прижимала к своей груди. Интересно, в какой позе они это сделали? Какая неудобная позиция произвела на свет существо, которым я так дорожила? Я хотела бы, чтобы они оказались здесь и прошептали мне на ухо секретную формулу, чтобы и мы, в свою очередь, зачали ребенка в маленькой тайной комнате в сердце «Шарма».

Попробовав все позы в этом небольшом пространстве, мы остановили выбор на вертикальной позиции. Это было лучшее решение для того, чтобы мы оба могли получать максимальное наслаждение. Луи знал, что, кроме глубоких проникновений, я также очень люблю те, которые позволяют стимулировать переднюю стенку влагалища. Поэтому он повернул меня лицом к стене и устроился сзади, прильнув низом живота к моим ягодицам, расположившись ровно на таком расстоянии, чтобы дать своему члену касаться моей щели, полностью мокрой от желания. Таким образом, при каждом проникновении его уздечка водила по бугристой поверхности взад и вперед, словно смычком, пытаясь вырвать оттуда ноту. Но звуки исходили не из влагалища, а из моего горла. Пронзительный хрип, затем восхищенные стоны. Оргазм Луи был таким сильным, что я почувствовала, как его левое колено резко согнулось под весом наших слившихся тел.

– Все в порядке? – инстинктивно забеспокоилась я.

Луи ответил нежным покусыванием моего затылка. Он сдерживал свой голод, свое желание поглотить меня всю целиком. Его член содрогнулся в последнем приступе и еще раз надавил на мою заветную точку.

Я думала, что мы отныне обладаем всей гостиницей, чтобы любить друг друга, что мы будем сплетаться в объятиях в самых прекрасных комнатах Парижа. Мы станем заниматься любовью под благоволящим взглядом самых отчаянных куртизанок: Жозефины Богарне, Марии Бонапарт, Прекрасной Отеро и всех остальных, – но всегда будем возвращаться сюда, чтобы любить друг друга в этой маленькой темной неудобной каморке, отныне и во веки веков.

И, так как тень его родителей все еще витала здесь, я не смогла больше сдерживаться.

– Ты знаешь, кто еще занимался здесь любовью?

Сначала он не поверил. Затем, одевшись, выслушал мои аргументы, подтвержденные документально. Он был шокирован, но ему пришлось признать, что я права. Я приложила все усилия, чтобы смягчить жестокость этого откровения. Но по мере того, как я двигалась вперед, рассказывая, я видела, как он закрывался в себе, словно улитка, забирающаяся все глубже в свою раковину.

Когда я закончила, его лицо было напряжено и искажено пугающей гримасой. Потухшим, но крайне решительным голосом он приказал мне:

– Позови его. Сейчас.

Он стучал своей тростью по полу.

– Подожди…

– Скажи ему, чтобы он пришел сюда! – глухо прорычал Луи.

Арман отреагировал на мое неожиданное приглашение на удивление спокойно, не возражая и не проявляя излишней скромности. Должно быть, он ждал этого с момента своего появления на кладбище Рокабей. Может, даже надеялся на это. Исиам, несомненно, сообщил ему по простоте душевной о работах, которые проводились в комнате три. С тех пор Арман знал, что приближается момент истины.

Когда два часа спустя он появился на пороге «Шарма», месье Жак тотчас же сообщил мне. Луи настоял на том, чтобы разговор с этим мажордомом – он не называл его никак иначе – состоялся в нейтральном месте. Маленькая гостиная справа от главной двери подходила идеально. Мы спускались туда по лестнице, когда, стоя на одной из последних ступенек, я заметила Армана, сгорбленного и еще сильнее состарившегося с момента нашей последней встречи.

– Здравствуйте, Эль, – поприветствовал он меня слегка дрожащим голосом. Вымученная улыбка исказила его морщинистое лицо.

– Здравствуйте, Арман.

Отец и сын не осмелились протянуть друг другу руки, Арман лишь чуть заметно робко кивнул, приветствуя Луи. Тот тяжело рухнул в кресло красного бархата, как пораженный молнией. Было ясно, что мой муж не сделает ничего, чтобы сгладить неловкость, и что вести этот непростой разговор придется мне.

– Вы знаете, зачем я попросила вас прийти сюда. Не так ли?

– Да, – признал он, опустив голову, словно провинившийся ребенок, пойманный с поличным.

Одетый, как всегда, в свои бессменные бархатные брюки и застегнутый на все пуговицы вязаный жилет, Арман казался персонажем, сошедшим с экрана черно-белого кино. Он мог бы играть там роль учителя начальных классов или вышедшего на пенсию слуги, которого его неблагодарные хозяева отправили на покой.

Как и «Рива», с которой случилась беда в «Рош брюне», Арман провел свою жизнь в зависимости от семьи Барле. Он всегда оставался на заднем плане, едва осмеливаясь заявлять о собственных нуждах, не говоря уж о законных желаниях. Я на секунду вдруг вспомнила о моторной лодке из лакового дерева и подумала: что же с ней могло стать дальше после продажи виллы на торгах? Наверняка она закончила свою жизнь на свалке или была списана на дрова для отопления и ее сожгли во время суровой зимы.

Краем глаза я наблюдала за Луи, опасаясь, как бы он не набросился на старика или, напротив, не рухнул без сознания.

И вдруг Арман резко заговорил. Задыхаясь, с раскрасневшимися от волнения и алкоголя щеками, он шел напролом, прямо к цели.

– Все, что можно было сделать, я и Гортензия сделали… Мы сделали все, чтобы сохранить семью.

Экономическая империя Барле, прекрасная семья, в которой были Андре, Гортензия, Дэвид и Луи, каникулы в Динаре, прогулки по морю на «Риве»… Чтобы не испортить эту красивую картинку, Арман согласился отказаться от всего. И в первую очередь от возможности объявить во всеуслышание о своей большой любви к Гортензии.

– Как долго это продолжалось?

Луи внезапно нарушил свое гневное молчание. Он с трудом взглянул на сидящего перед ним седовласого мужчину. Арман сделал вид, что не понял вопроса.

– Мама и ты, – он словно отрезал каждое слово, – как долго это длилось?

– До самой ее смерти, – тихо сказал наш гость.

– А вы… Я имею в виду: как это началось?

Арман поднял на нас полные печали глаза и приоткрыл рот. Я всегда замечала в нем какое-то благородство, даже аристократичные черты, но сейчас видела лишь уставшего и изможденного старика. Теперь я лучше чем когда-либо понимала его чрезмерное пристрастие к алкоголю.

– Весь этот бизнес… твоего отца никогда не было дома. Конец шестидесятых – то время, когда компания стремительно развивалась. Андре старался скупить все маленькие местные газеты.

Среди которых был и пресловутый «Изумруд», которым руководил до своего самоубийства Роже Лебурде, отец Дэвида и Эмили-Авроры.

– Его почти никогда не было дома, постоянно в разъездах, – добавил он, чтобы закончить свои оправдания.

– А ты, значит, был тут, – резко заметил Луи. – Так?

– Я знаю, что ты думаешь. И я тоже всегда так думал. Особенно когда Гортензия сообщила мне о бесплодии Андре. Но я не был просто удобной заменой ему…

Пытался ли он убедить себя в этом? Представить красивую версию своей запретной любви? Я вспомнила некоторые фотографии Гортензии. На них она казалась действительно влюбленной, а он, несомненно, безмерно обожал свою богиню.

– Мы любили друг друга.

– А папа… Андре, – заговорил Луи. – Он должен был знать, что не является моим биологическим отцом, ведь так? И он никогда не подозревал тебя?

– Подозревал, конечно… Но предпочитал закрывать на это глаза. Он никогда не говорил об этом. Ни мне, ни Гортензии. Я думаю, все, что было важно для него, – это сохранить свою семью во что бы то ни стало. Даже если от нее останется одна лишь видимость.

Луи вздрогнул. Даже став взрослым, человек никогда не сможет отказаться от детского восприятия образа своих родителей, любящих, которые всегда будут вместе, ведь это залог его существования. А сейчас несколькими словами мажордом перечеркнул идеальную картинку, и все детские воспоминания Луи разбились, ускользая от него, словно куски разобранного пазла.

– В таком случае почему вы тогда не убежали вместе, мама и ты? Почему она просто не оставила папу?

– Видишь ли, тогда было другое время. И потом… – Он посмотрел на меня тяжелым, полным сожаления взглядом.

– И потом? – бесцеремонно поторопил его Луи.

– Были еще Дэвид и Аврора. И самое ужасное, с ними был ты.

– Я не понимаю.

– Гортензия очень быстро поняла истинную натуру Дэвида. Она усыновила его, надеясь искупить тем самым зло, которое сделал Андре. Но со временем становилось все более очевидно, что Дэвид пытается переписать прошлое.

– Отомстить?

– Да… Я бы скорее сказал, вернуть себе то, что они с Авророй потеряли.

– А при чем тут я?

– Гортензия боялась, как бы Дэвид не растоптал тебя на своем пути, как он давил всех вокруг себя. Поверь мне, она тысячу раз порывалась рассказать всем, кем приходились Аврора и Дэвид друг другу. В том числе и в день их свадьбы.

– Почему она этого не сделала? Ее поступок все бы изменил в моей жизни! Она же знала, что я был без ума от Авроры!

Отчаянный крик Луи перевернул все внутри меня от сочувствия и ревности.

– По той же причине, которая помешала ей уйти от своего мужа: ей нужно было защитить тебя от Дэвида.

Арман, невидимый отец, не переставал оберегать сына и по мере возможностей облегчать ему жизнь. В конце концов братья уничтожили друг друга, Арман не выполнил свою миссию. По-видимому, старый мажордом чувствовал себя ответственным за это несчастье.

– Вы думаете, что Дэвид смог бы совершить покушение на жизнь Луи? – перебила его я.

– Нет, не думаю…

– А несчастный случай с «Ривой»? – воскликнула я. – И все Барле уничтожены! Не говорите мне, что вы не подозревали Дэвида!

Он заломил руки, пристально посмотрел на нас, на того и другого, а затем заговорил, и его глаза наполнили слезы:

– Я знал, что Дэвид не имел никакого отношения к этой катастрофе.

– Как ты можешь быть так уверен? – бросил с вызовом Луи.

– Потому что… – сказал он, шумно закашлявшись. – Потому что это я подпилил перо руля «Ривы».

Луи потерял дар речи. На мгновение я подумала, что он сейчас бросится на него, град ударов трости обрушится на сморщенное тело его отца. Но мой муж остался неподвижен, не в силах отреагировать на услышанное.

– Вы пытались убить вашего сына и мать вашего ребенка? – запинаясь, спросила я.

– Никогда в жизни! – горячо воскликнул он. – Гортензия и Луи никогда не поднимались на борт этой посудины. В противном случае я не совершил бы ничего подобного!

Действительно, все свидетельские показания сходились на том, что «Рива» была игрушкой исключительно Андре и Дэвида. Только они ею управляли. Только они стояли у штурвала и плавали на ней. За исключением того дня в июле 1990‑го…

– Вы надеялись устранить Дэвида и Андре, так?

Он кивнул, а затем добавил:

– Жажда власти Андре, жажда мести Дэвида… Все несчастья в семье шли от них. Знаю, это может показаться безумием, но я вообразил, что без них…

Он прервал свою исповедь, крупные слезы катились по его покрытым красными прожилками щекам…

– Вы надеялись на долгую и счастливую жизнь втроем? – предположила я.

– Счастливая жизнь, да… Это было ужасно наивно, я знаю.

Он, Гортензия и их ребенок. Не так уж наивно и необоснованно, если задуматься над этим хорошенько.

Но все случилось так, как случилось. Арман покалечил Луи и окончательно потерял Гортензию. С тех пор он всячески старался все исправить. Держать Дэвида как можно дальше от его брата. И исправить бесчисленные промахи собственного сына.

Потому, когда два брата заключили между собой это ужасное соглашение, он поступил на службу к Луи и его сумасбродным желаниям с виноватой услужливостью. Он составлял записки и приглашения на наши ночные свидания, доставлял серебристые конверты, подслушивал слова, которые я бормотала в полусне. Он был готов на все, чтобы украсть меня у Дэвида и способствовать нашему соединению с Луи.

– Та жизнь, которую вы так и не смогли построить с Гортензией, вы хотели подарить ее нам с Луи, – осмелилась предположить я.

– По мере моих возможностей… Да.

Рассказав Авроре о моем существовании, он сделал все, чтобы развязать войну между Дэвидом и Луи, руководя процессом из-за кулис так, чтобы лагерь сына победил наверняка. Луи завоюет меня, похитит у Дэвида, сделает то, что не удалось сделать его отцу.

Но меня мучила еще одна, последняя загадка.

– Это вы соединили видеопульт в Особняке Мадемуазель Марс с комнатами в «Шарме». Вы заново запустили систему наблюдения, установленную Андре… Я не ошибаюсь?

– На самом деле да… когда Дэвид начал развлекаться с девочками, которых он заставлял сниматься в порнофильмах собственного производства, я понял, что однажды это может оказаться полезно для нас. Я и не представлял тогда до какой степени… Не знал, что именно ты будешь той, кто нажмет на кнопку записи в нужный момент.

Его стремление освободить Луи от ярма брата, без сомнения, с одной стороны, стоило жизни Андре и Гортензии, но также, с другой стороны, благодаря этому Дэвид и Аврора, покончив жизнь самоубийством, больше не могли никому навредить.

Арман подключил пульт, я нажала на кнопку записи – мы оба были убийцами из-за любви. И более того, мы были связаны в этом преступлении общей страстью, имя которой – Луи.

Луи, похоже, оценил всю силу связи, которая объединяла нас троих, потому что поднял на отца взгляд, полный сочувствия и, может, даже вины. Конечно, ему нужно было еще время, чтобы выразить старику свою признательность и любовь. Я надеялась, что ему это удастся сделать прежде, чем Арман покинет нас. Отныне у них было все, чтобы стать наконец настоящей семьей.

29

Май 2013… и потом

По мере того как мы заново узнаем друг друга, у Луи появляются некоторые новые привычки. Я не знаю, почему нам с недавних пор так стала нравиться поза 69. В ней есть что-то нежное, медленное, в ней нет проникновения, это тот способ позаботиться о партнере, который хорошо подходит нам. Устроившись таким образом, мы ласкаем друг друга без устали долгое время. С недавних пор Луи нашел для себя удовольствие брать мой клитор в рот полностью. Он посасывает мой маленький возбужденный пенис, словно леденец, который незаметно проскальзывает между губ. Через несколько долгих минут мой бугорок становится настолько чувствительным, что малейшего прикосновения достаточно, чтобы меня пронзило словно током. Иногда мой маленький орган сохраняет это возбуждение и на следующий день, реагируя даже на трение трусиков.

Мы не стали медлить с переездом в Особняк Мадемуазель Марс, ведь там официально был наш дом. Но на самом деле большую часть вечеров мы проводили в «Шарме», в комнатах два и три, переходя из одной в другую, как нам того хотелось.

Луи мечтал жить в своем дворце на улице Тур де Дам. Я безропотно подчинилась его желанию, оценив все, что он совершил ради меня в прошлые годы. Посудите сами, он отказался от Авроры, предал соглашение с Дэвидом, был готов принести в жертву скорее своего брата, чем любовь ко мне.

Тем не менее многие вопросы по-прежнему вызывали споры. Стоит ли сохранить систему видеонаблюдения, придуманную Андре, но запущенную в реальную жизнь, как известно, Арманом? Посовещавшись, мы решили, что оставим кое-что, в частности, налаженную связь между пультом управления и комнатами в «Шарме». Спустя годы можно будет устроить несколько отличных сеансов вуаейризма за счет «Хотелок» Сони. Со временем, знаете ли, в супружеские ночи нужно добавлять немного остроты и фантазии. Но зато мы отключили камеры, которые были установлены в комнатах Дюшенуа. Джанфранко, итальянский миллионер, выкупивший дом Дэвида, стал нашим другом. Мы бы не опустились до того, чтобы подглядывать за его похождениями без его ведома.

Что касается камеры в комнате два, она стала лучшим инструментом нашего супружеского влечения, увековечивая самые горячие моменты нашей близости.

С того времени, как возвратился Луи, у меня появилось странное и довольно пьянящее чувство, что наша совместная жизнь – это всего лишь длительные сексуальные отношения, иногда прерываемые краткими эпизодами повседневности. Наша жизнь – только наслаждение, и бытовые заботы, которые порой неизбежно возникают, вдохновляют нас на новые сладострастные фантазии. Когда мы не занимаемся любовью, мы о ней думаем, мы говорим о ней, мы о ней пишем или снова ласкаем друг друга, нами постоянно движет неутолимое желание. Я раньше заявляла, что секс становится по-настоящему эротичным лишь тогда, когда перестает быть просто актом физической близости и превращается в объект исследования. Сейчас же я думаю, он настолько неотделим от нашей жизни, что практика и анализ объединяются, как слившиеся в одном порыве тела любовников.

Самая сложная ситуация была у нас с Арманом. Со дня продажи особняка Дюшенуа он ютился то здесь, то там где-нибудь у друзей. Не могло быть и речи о том, чтобы взять его на работу в Особняк Мадемуазель Марс, как предлагал он сам. В конце концов мы нашли выход, предложив ему занять должность консьержа в «Шарме», которая освободилась после того, как уволился месье Жак, не перенеся того факта, что он находится в подчинении бывшего коридорного. Арман чудесно вписался в эту роль, словно специально созданную для него, и природное добродушие старика радовало всех гостей отеля. Он, в свою очередь, был занят целыми днями, что давало ему ощущение независимости от нас. Мы могли видеться с ним каждый раз, когда приходили ночью в отель. Мало-помалу отец и сын приглядывались друг к другу и с каждой встречей становились все ближе, что не могло не радовать их обоих.

Что касается моей квартирки-студии на улице Трезор, мы решили сохранить ее в качестве рабочего кабинета, куда каждый из нас мог уйти в течение дня, если хотел остаться один и посвятить несколько часов литературному творчеству. По правде говоря, мы проводим там вместе восхитительно распутные вечера под предлогом того, что работаем над проектами книг, которые мы обсуждали с Эвой. Мы занимаемся любовью на моей очень маленькой кровати, нам неудобно, и мы чувствуем себя словно два неловких и куда-то спешащих студента.

Когда вы проводите свою жизнь, занимаясь любовью, время искажается удивительным образом. Ваши живые разбуженные чувства постоянно удерживают вас в настоящем. Чувственный поток проходит сквозь вас непрерывно, с непередаваемыми ощущениями, отталкивая все иные формы существования. Нет больше воспоминаний, нет ностальгии, вы едва ли сможете вспомнить прошлые оргазмы. В это время наслаждается мозг, не тело. Мы с Луи научились доставлять наслаждение нашим душам, как если бы это были такие же эрогенные зоны, как любые другие… Хотя, может, в таком случае мы бы чувствовали все еще сильнее и тоньше.

Но очень скоро Луи захотел воплотить в жизнь кое-что еще, помимо наших совместных литературных проектов. С моего согласия и с позволения Бербера, который выкупил мои авторские права на книги, он назвал свою новую галерею «Сто раз в день». Она располагается в бывшем механическом цехе возле канала Сен-Мартен, и у нее нет таких чрезмерных амбиций, которые погубили галерею Соважа. Луи решил отказаться от Дэвида Гарчи и его разрушительных инсталляций. Достаточно скромная галерея, в которой располагаются эротические фотографии, а также уголок с книгами, бесспорно, сможет соперничать с самым мифическим магазином «Ля Мюзардин». Луи снова привлек к работе Альбана, попросив его уделить внимание выставочной части галереи, в то время как сам занялся своей давней страстью: книгами. Он постоянно пополняет закрытый фонд библиотеки, добывая для постоянных клиентов какие-нибудь редкие и очень ценные экземпляры.

Отчасти благодаря своему названию, с недавних пор известному во всем мире, галерея «Сто раз в день» не пустеет, там всегда много посетителей, в том числе иностранных туристов. Реальной прибыли она, конечно, не приносит, но заработанных средств вполне хватает для того, чтобы содержать трех служащих. Луи отказался от своей части вознаграждения. Он может позволить себе роскошь работать только ради собственного удовольствия.

Лишь тогда, когда ты не нуждаешься в деньгах, приходит ощущение оторванности от всего материального, и это чувство выросло еще чуть больше, когда я получила первые отчисления от Голливуда. Через несколько лет бесконечных поисков и сомнений экранизация моей саги наконец-то завершилась. За это время у проекта поменялись продюсеры, а в Интернете велась бурная полемика по поводу выбора актеров на главные роли, вплоть до того, что мне самой пришлось пересмотреть свое мнение при окончательном выборе. Но сейчас это уже не важно. Мне совершенно все равно, как я буду выглядеть на экране. Они могут выбрать слишком старую актрису, или яркую блондинку, или бесчувственную, как бревно. Эта история больше не принадлежит мне. У меня другая жизнь. В ней нет страданий и интриг. Она проходит и пишется здесь и сейчас моими чувствами.

Когда ты входишь в мой рот, моя любовь, у меня создается ощущение, что я насыщаюсь на многие дни вперед. Пропитанная тобой, я наслаждаюсь жизнью, меня питает мое желание. Ты так любишь, когда я делаю тебе минет, что порой ты даже почти не входишь в меня. Ты иногда шутишь: «Детей надо делать не так». Разве это важно? Это так серьезно? Разве мы так этого хотим?

Иногда до нас доходят новости о друзьях. В конце весны я получила электронное письмо от Ольги, которая радостно сообщала о своей беременности. Это плод ее любви с украинским бизнесменом. Она еще не знала пол ребенка. «Если родится девочка, я назову ее Анабель», – пообещала Ольга.

Приглашение на свадьбу Сони и Франсуа растрогало меня до слез, ведь этот союз должен был залечить раны моей подруги после стольких лет страданий. Конечно же, я стану свидетельницей на ее свадьбе. Конечно же, она позовет меня с собой, чтобы я помогла выбрать ей платье. Когда речь зашла о месте проведения торжества, то я даже не удивилась, узнав, что оно будет проходить в павильоне Буа-Прео, пристройке к замку Мальмезон, где поженились мы с Луи. Эта подробность тронула меня, потому что в этом я увидела еще большее сближение наших двух пар.

– Я хотела нам тоже сделать татуировки, – сказала мне Соня по телефону.

– Ты… и Франсуа? – удивилась я.

– Да, он не слишком-то загорелся этой идеей поначалу. Но потом, когда я ему сказала, что татуировки будут на ягодицах и никто другой, кроме нас, их не увидит, он согласился.

Я улыбнулась.

Эмма и Тони не раз приглашали нас присоединиться к ним в «Двух Лунах», желая возобновить распутные безумства прошлого. Но тогда нам показалось это уже минувшим этапом, и мы не захотели продолжать.

Из газет мы узнали новость, что B‑GKMP, французский филиал корейской компании, только что была повторно продана шведскому пенсионному фонду. Уже объявили о новой волне сокращений.

Антуан Гобэр отсидел свой срок и тоже вышел из тюрьмы Санте.

Сесиль Маршадо собиралась вступить во второй брак с бывшим руководителем Франсуа в «Экономисте», чем еще раз доказала свою склонность к продажности, но это уже никого не волнует.

К сожалению, мы так ничего и не знаем о Фреде. Обидчивый байкер полностью исчез из нашей жизни. Спустя несколько месяцев Пегги, вторая лучшая подруга Сони, сообщила, что она якобы узнала его в одном бомже, которого встретила на площади Шателе, но ничто так и не подтвердило ее шокирующего предположения.

По нашей просьбе Исиам установил большой плоский экран в комнате номер два. Время от времени мы смотрим на нем картинки, снятые камерой. Мы снова воспроизводим наши сексуальные игры. Там мы видим себя многократно размноженными, наслаждающимися друг другом с одинаковой силой во всех возможных размерах и позах. Не существует больше ни одного закоулка времени или пространства, который ускользнул бы от нашего наслаждения. Мы насыщаем вселенную, мы – галактические гедонисты.

Однажды вечером в начале лета по телевизору показывали «Незнакомку из Парижа», этот злосчастный фильм, где я тогда, давно, случайно заметила Аврору. Когда я снова увидела ее на экране, дрожь пробежала по моему телу. Я не смогла сдержать внезапно брызнувший поток слез.

Посвящение, которое я написала для Авроры незадолго до ее смерти, показалось мне еще более точным, чем когда-либо:

«…я буду думать о тебе с этого дня, и, несомненно, еще больше, и это сущая правда, такая же, как то, что мы с тобой две стороны одной монеты, которая с каждым новым ударом судьбы будет падать то на твою, то на мою сторону».

Получается, что в конечном счете монета упала на мою сторону. Ее стороны больше не существовало. С этих пор я должна была жить за двоих. Насыщенно и, насколько возможно, долго.

На следующий день после этого по странной случайности Луи вернулся домой позднее обычного с тем видом заговорщика, который я так хорошо знала. Знаменитая ямочка на щеке выдавала его лукавое настроение. Он потряс небольшой коробочкой, обернутой лентой, и протянул ее мне.

– Но… У меня же еще пока не день рождения! Он будет на следующей неделе.

– Я знаю. Наплевать на это. Открывай!

Я с большим трудом развязала ленточку и приподняла крышку. Свет отразился от круглого циферблата часов. Я достала их и долго разглядывала не в силах сказать ни слова от удивления и волнения.

– Когда ты их купил? – наконец произнесла я.

– Уже несколько лет назад. По правде говоря, через пару дней после того, как ты их впервые увидела.

Он уже тогда присутствовал в моей жизни и уже тогда был так внимателен к моим желаниям.

Винтажные часы «Ролекс», которые я когда-то обнаружила в витрине антикварного магазина и мечтала подарить Дэвиду, сейчас спокойно тикали в моей дрожащей руке.

– Но почему… Почему сейчас?

– Я ждал подходящего момента.

– Ты думаешь, он настал? – растерянно спросила я, глядя на его торжествующую улыбку.

– Да… я думаю, да.

Ему не нужно было ничего мне объяснять. Я прекрасно поняла, что означал этот подарок: мы пережили вместе определенный этап в жизни. «И даже неплохо получилось», – сказала бы Соня.

Когда печаль иногда вдруг приходит ко мне, она смешивается с радостью в моих венах. Две эти эмоции создают единое целое. Дела семьи Барле и их прошлое больше не влияют на меня. Я живу только настоящим. И сейчас пишу эти строки, которые вы читаете.

Вы видите, не правда ли, как по мне проходят судороги наслаждения, когда я лежу на постели под руками своего мужа? Вы видите, как я наслаждаюсь, когда он жадно припадает к моему лону и его член захватывает меня? Вы чувствуете, как и я, эту дрожь, эти первые шаги будущего, эту вспышку жизни, которая разливается в моем теле, когда он оплодотворяет меня?

Через наши тесно прижавшиеся друг к другу животы наши татуировки Инь и Ян соединены навсегда. Однако вскоре, может, уже с завтрашнего дня, они не будут одиноки. Они пустят другие ростки.

Эпилог

18 июня 2015

Две пухленькие ножки на мгновение застыли неподвижно. Но внезапно зашевелились, заволновались суетливо и беспорядочно, еще не умея ходить. Цветастое платье, развевающееся вокруг пухлых бедер, взлетает и опускается на голову, когда маленькая девочка с коричневыми кудряшками падает на натертый воском паркет, заливаясь слезами.

Я спешу к малышке, чтобы поднять ее. Мой ребенок, моя дочь. Здесь же, в этой комнате, находятся несколько наших близких и друзей, которые нежно смотрят на нас: Арман, Ребекка, Альбан, Бернштейн, Эва и даже Зерки. Большой живот Сони маячит недалеко от меня.

– Какое счастье, что у меня будет мальчик! Они хоть и начинают говорить позднее, чем девочки, но по крайней мере в десять месяцев уже практически ходят.

– Вот зараза! – одергиваю я ее со смехом.

Луи, в костюме-тройке, такой же стройный и элегантный, как в нашу самую первую встречу, опираясь на одну из своих тростей с серебряным набалдашником, подает знак, что пришла моя очередь брать слово. Мимоходом он целует меня в затылок, как любит это делать.

– Мадемуаз’Эль, – слышу я усиленный микрофоном голос Исиама. – Прошу вас сказать пару слов…

Да, я должна сказать, потому что именно в мою честь сегодня устроили этот праздник. Соне пришла в голову идея такая же восхитительная, как и нелепая, назвать моим именем одну из комнат в «Шарме». Это был свободный, недавно заново отремонтированный номер, которым до сих пор не пользовались.

На ресепшене он был обозначен как комната Эль Барле, для удобства многочисленных туристов, у которых это место наверняка станет пользоваться немалым спросом.

И значит, сегодня я на одной ступени с великими куртизанками, которых прославляет гостиница. Здесь, думая именно обо мне, еще находящейся в добром здравии, будут заниматься любовью самые разные пары. И я этим горжусь, даже если и не совсем уверена в том, что заслужила подобную честь. Да ладно, прочь ложную скромность. В конце концов, мои рукописи оживили сексуальную жизнь миллионов читателей!

Франсуа Маршадо улыбнулся мне. С тех пор как он снова начал ходить, он тоже больше не расстается со своей тростью. Впрочем, это мой муж подарил ее ему. Если смотреть на Франсуа и Луи издалека, то кажется, что они похожи на двух товарищей по несчастью.

Пока я иду к небольшой трибуне в углу комнаты, украшенной в современном стиле, Луи хватает дочь, которая все еще немного хмурится, очевидно, до сих пор переживая свое падение. Этот решительный маленький лобик, эта упрямая нежность… Она напоминает мне маму. Уже прошло пять лет, как Мод ушла от нас. По крайней мере, моя дочь будет знать своего отца. По крайней мере, он будет рядом с ней.

Конечно, привлеченный моей известностью, мой родитель связался с Эвой, написал ей издалека, из Канады, куда был выслан. Он хочет видеть меня. Он сожалеет обо всех этих годах своего отсутствия и молчания. Я еще ничего ему не ответила. И не знаю, отвечу ли когда-нибудь. Я не чувствую себя готовой.

Так как малышка шумит все сильнее, вырываясь из сильных рук отца, я наклоняюсь к микрофону и нежно зову ее, пытаясь успокоить:

– Эмили… Эмили, солнышко мое. Дай маме сказать пару слов. Ты не против?

Всего одну минуточку.

Примечания

1

Это он, Дэвид. Он снимает порно для развлечения и лично проводит кастинг девушек.

2

Вы знаете остров,

Где вечный покой,

Где дымка теней

Оседает порой?

3

«Для Эль/Для нее». – Примеч. пер.

4

Я писатель, и все, что вы говорите или делаете, может оказаться в моем романе.

Content

Эмма Марс
Спальня, в которой мы вместе

1 8 июня 2010

2 10 июня 2010

3 12 июня 2010

4 15 июня 2010

5 16 июня 2010

6 18 июня 2010

7 19 июня 2010

8 20 июня 2010

9 1 июля 2010

10 3 июля 2010

11 5 июля 2010

12 6 июля 2010

13 8 июля 2010

14 10 июля 2010

15 12 июля 2010

16 20 июля 2010

17 22 июля 2010

18 23 июля 2010

19 10 сентября 2010

20 12 сентября 2010

21 1 октября 2010

22 15 октября 2010

23 2 ноября 2010

24 2010–2011: пролетел один безумный год…

25 Около года спустя, октябрь 2012‑го

26 20 октября 2012

27 Февраль 2013

28 Март 2013

29 Май 2013… и потом

Эпилог 18 июня 2015

Примечания