Борнхёэ Эдуард

Князь Гавриил, или Последние дни монастыря Бригитты

Князь Гавриил, или Последние дни монастыря Бригитты

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ ИЗ ВРЕМЁН ВЕЛИКОЙ ЛИВОНСКОЙ ВОЙНЫ (1558–1583)

1 Неудача юнкера Ханса

Был прекрасный, теплый день начала августа 1576 года. Ласково и мирно сияло солнце над Харьюмаа, окутывая землю прозрачной золотистой дымкой. Но вид самой местности не радовал сердце и не ласкал взор: поля, заросшие сорняками и чертополохом, развалины сожженных мыз и деревень, — вот что тогда представляла собой Харьюмаа. Большая часть этой некогда богатой и цветущей земли за восемнадцать лет войны превратилась в немую пустыню, а немцы и поляки, русские и шведы, совершая сюда набеги, расхищали жалкие остатки ее прежнего благосостояния.

По ухабистой, изрытой колеями дороге, ведущей из Таллина в Пайде, ехали четыре молодых всадника в одежде немецкого покроя. Настроение у них, как видно, было отличное. Один из них казался особенно весел. Его румяное, несколько глуповатое лицо так и сияло, как бы соперничая с его огненно-рыжими волосами и усами. Этот молодой рыцарь ни на минуту не давал покоя своему великолепному жеребцу, что-то напевал, болтал без умолку и сыпал шутками, сам смеясь им громче всех. На лице его отражалось то неисправимое легкомыслие, которое позволяло помещикам и горожанам Ливонского орденского государства забывать о бедствиях страшной войны и так часто удивляло русских. Прежнее орденское государство распалось под ударами русских, много людей было убито, поместья и деревни уничтожены, будущее покрыто черными грозовыми тучами; но, несмотря на все это, в укрепленных городах люди жили полной жизнью, и как только немного стихал грохот войны, владельцы мыз возвращались из городов в поместья, справляли свадьбы, устраивали пиршества, как будто снова наступила веселая и беззаботная жизнь орденского времени. И тут только обнаруживалось, какие неисчислимые богатства немецкие помещики накопили в течение четырехсот лет потом и кровью коренного населения страны, — ни военные неудачи, ни безумные пиршества не могли эти богатства окончательно истощить.

Но, помимо обычного легкомыслия, у рыжеволосого юнкера была и особая причина для веселого настроения. Правда, его поместья были разорены дотла, отец и братья пали на войне, мать сошла с ума, но что ж из этого? Сам он все еще обладал большим состоянием и, кроме того, являлся женихом прекрасной Агнес фон Мённикхузен, дочери богатого и знатного владельца поместья Куйметса. Сегодня была пятница, а на воскресенье была назначена его свадьба.

Помните, друзья, — воскликнул веселый юнкер, — что на своей свадьбе я трезвых голов не потерплю. Кто на закате солнца еще будет ясно помнить свое имя, у того лоб познакомится с дном моей кружки. Прежде всего напоминаю об этом тебе, Дельвиг, — обратился он к одному из своих спутников, казавшемуся немного серьезнее других. — Ты всегда ходишь повесив нос, а сейчас еще и завидуешь мне — тому причиной прекрасная Агнес. Мне очень жаль, но что я могу поделать, если Агнес тебя не избрала в мужья!

Потише, потише, юнкер Ханс фон Рисбитер, — ответил Дельвиг, насмешливо улыбаясь. — Возможно, конечно, что Агнес фон Мённикхузен не пожелала выйти за меня замуж;, но чтобы она так уже стремилась стать твоей женой — это, по меньшей мере, сомнительно. Пока ясно только одно: отец Агнес хочет взять тебя в зятья.

У него есть на то основание, — хвастливо заявил Рмсбитер. — Ведь это я своими собственными руками в Пыльтсамаа захватил в плен Фаренсбаха — государственного советника короля Магнуса[1] и заклятого врага Мённикхузена.

— Вот так подвиг — вытащить из постели дряхлого старика! — насмешливо заметил Дельвиг. — Моя гончая Диана, пожалуй, еще лучше с этим справилась бы!

Эти слова вызвали недовольство остальных спутников.

Не затрагивай чести рыцаря, Дельвиг! — укоризненно произнес юнкер Гильзен.

Это никуда не годится — упоминать имя зятя Мённикхузена рядом с кличкой собаки, — проворчал юнкер Адеркас.

Ты сравниваешь меня со своей собакой? — с угрозой в голосе спросил Рисбитер.

О нет, — улыбнулся Дельвиг, — я настолько ценю свою Диану, что ни на кого ее не променял бы.

Ты напрашиваешься на ссору? — воскликнул Рисбитер. — Не забывай, Дельвиг, что мой меч при мне!

Так и пускай его в ход там, где это уместно! — раздраженно ответил Дельвиг. — Я повторяю: твой подвиг в Пыльтсамаа еще далеко не делает тебя достойным руки Агнес фон Мённикхузен. Невелика заслуга — напасть с отрядом в двести человек на незащищенный поселок, перебить жейщин и детей и захватить в плен семидесятилетнего старика. Был бы это, по крайней мере, хоть сам король Магнус! Но стоило какому-то злому шутнику крикнуть: «Русские идут!» — как ты первый показал пятки.

Разве я мог отбиваться в одиночку, если все остальные бросились бежать?

Я не бежал, — сказал Дельвиг, — это подтверждают следы мечей на моем лице. Но в том-то и беда наша, что каждый из нас всегда сваливает вину на другого. Русские единодушны в своих действиях, и все повинуются приказу одного военачальника, мы же постоянно идем вразброд, каждый старается спасти свою шкуру и прячется за спину другого. Поэтому нас и ждет неминуемая гибель.

Ты сам больше всех боишься русских.

Я боюсь их потому, что сознаю нашу слабость. Мы любим кутить и хвастать, когда враг далеко, а как только он неожиданно появляется перед нами — обращаемся в бегство. «Бежим, бежим!» — этот призыв русские так часто слышат на нашей стороне, что принимают его за наш боевой клич.

Так может говорить только изменник! — воскликнул Рисбитер.

Кто говорит правду, тот у лгунов всегда считается изменником, — ответил Дельвиг. Лицо его залилось краской.

Это кто лгун?

Во-первых, тот, кто не терпит правды; во-вторых, тот, кто врет своему будущему тестю, будто вытащил его кровного врага из толпы воинов, уложив при этом дюжину их на месте; в-третьих…

А в-третьих, да падут на твою голову все беды земные и небесные![2] — вспыхнув, закричал Рисбитер и выхватил меч из ножен. То же самое сделали и остальные: Дельвиг — чтобы защищаться, Адеркас и Гильзен — чтобы помешать поединку.

Ого! — насмешливо воскликнул Адеркас, протягивая свой меч так, чтобы он разделил спорящих. — Если мы уже сейчас начнем рубить друг другу головы, что лее нам тогда делать на свадебном пиру?[3]

Помешать схватке оказалось нетрудно, так как Дельвиг был человек хладнокровный, а Рисбитер очень хорошо сознавал, что противник превосходит его в силе и ловкости. Все вложили мечи в ножны, но настроение на время было испорчено. Рисбитер пришпорил коня и опередил товарищей на довольно большое расстояние. Дорога круто сворачивала в лес. Вдруг юнкер увидел впереди, шагах в ста, одинокого путника; тот, заметив всадника, сошел с дороги и исчез за деревьями. Рисбитер был в таком настроении, когда человек ищет с кем-нибудь стычки; юнкер вполне справедливо рассудил, что одинокий пешеход, которого ему, всаднику, особенно бояться нечего, попался под руку как раз для того, чтобы юнкер мог сорвать на нем злобу, рисбитер оглянулся — не очень ли отстали его товарищи, потом поскакал в лес и вскоре настиг путника. Это был рослый человек, еще молодой, крепкого телосложения, в длинном крестьянском кафтане. На голове у него была широкополая высокая шляпа, на ногах сапоги с высокими голенищами, какие тогда носили воины. По его одежде трудно было определить, кто он — воин, горожанин или крестьянин. Черты его загорелого лица были тонки и красивы, глаза черные, живые. В руках он держал толстую дубинку. Когда всадник подъехал ближе, человек спокойно оперся на палку. Рисбитер направил своего коня прямо на путника, но тот, не отступив ни на шаг, сильной рукой схватил коня за узду и остановил его.

— Юнкер, как видно, слепой — едет прямо на человека, — сказал он хладнокровно.

— Отпусти лошадь! — грозно крикнул Рисбитер.

Незнакомец заставил коня податься назад и тогда только выпустил узду из рук.

Почему ты свернул с дороги? — уже немного тише спросил юнкер.

Да ведь крестьянину полагается бояться рыцаря. К тому же в нынешнее время человека по лицу и не распознаешь — разбойник он с большой дороги или кто другой.

Уж я тебе покажу, как ты должен меня бояться. Ступай туда! — и Рисбитер указал пальцем на дорогу.

— А мне надо в другую сторону. Прощайте, юнкер! Незнакомец повернулся к юнкеру спиной и собрал ся уходить.

— Стой! — крикнул Рисбитер. — Эй, друзья, сюда! Спутники его, пустив коней вскачь, быстро приблизились.

— Это подозрительный человек, — сказал Рисбитер, — должно быть, русский шпион. Мы должны взять его с собой на мызу.

Молодой крестьянин пристально, но без малейшего страха смотрел на гордых всадников, среди которых он так неожиданно очутился.

Кто ты такой? — спросил Дельвиг.

Шведский король, — серьезно ответил незнакомец.

Юнкеры невольно улыбнулись.

Оставь свои шутки, мужик! Смотри, как бы потом жалеть не пришлось! — сказал Дельвиг предостерегающе.

Раз вы сами знаете, что я крестьянин, зачем же вы спрашиваете? — сказал незнакомец, пожимая плечами.

Что тут еще болтать попусту! — нетерпеливо воскликнул Рисбитер. — Я накину ему петлю на шею, пусть бежит за мной рысью. Ступай сюда, мужик!

Рисбитер отвязал от седла конец повода. Но так как крестьянин и не думал двигаться с места, юнкер направил лошадь прямо на него и попытался набросить ему петлю на шею. В ту же минуту крестьянин быстро взял свою палку в зубы, обхватил юнкера обеими руками, стащил его с коня и поставил перед собой на колени; сам же отскочил на несколько шагов назад, прислонился к толстому дубу и, выхватив скрытый в дубинке обоюдоострый меч, воскликнул:

Простите, юнкеры, но с вами я не пойду!

Помогите! — завопил Рисбитер. Он так и застыл на коленях, в ожидании смертельного удара. Товарищи придержали его испуганного коня.

Встань, храбрый Рисбитер! — с насмешкой сказал Дельвиг. — Рыцари не сражаются, лежа на животе!

Рисбитер поднял голову и робко огляделся. Увидев, что крестьянин стоит в нескольких шагах, прислонившись к дереву, юнкер вскочил, взобрался на коня и закричал как одержимый:

— Не давайте ему удрать! Это опасный человек, шпион, русский! Мы должны взять его с собой, живым или мертвым!

Всадники окружили крестьянина; каждый пытался нанести ему удар своим длинным мечом. Только Дельвиг держался в стороне — ему было стыдно, что они вчетвером напали на одного пешего человека. Но этот пеший удивительно искусно владел мечом и как бы играя отбивал все удары всадников. Вскоре меч Рисбитера со звоном полетел на землю. Юнкер, пробормотав проклятие, выхватил длинноствольный пистолет. Однако злоба словно ослепила стрелка: выстрел грянул, но пуля не попала в цель.

Этот человек — сам дьявол! — закричал Рисбитер и вытащил другой пистолет. На этот раз он целился тщательнее.

О-о! — раздался вдруг молодой, звонкий голос. — И не стыдно вам, господа, вчетвером нападать на одного, да еще на пешего?

Юнкеры обернулись, пораженные, и увидели красивую девушку с надменным выражением лица, подъехавшую к ним верхом на белой лошади. Поодаль из-за деревьев показалось еще несколько всадников. Щеки девушки пылали от быстрой скачки, а может быть, и от негодования, глаза как-то странно блестели.

Фрейлейн фон Мённикхузен! — в один голос воскликнули юнкеры. Рисбитер чуть не выронил из рук пистолет.

Это ты, дорогая Агнес! — в радостном смущении пролепетал он. — Каким чудом ты оказалась здесь?

Мы с отцом решили совершить прогулку, — коротко ответила Агнес — Вот он, едет сюда… Но что здесь произошло?

Рисбитер не нашелся что ответить и, покраснев до ушей, предостерегающе мигнул товарищам.

У Ханса вышла маленькая неприятность, — ответил за него Дельвиг. — Он захотел помериться силой с крестьянином, а тот вдруг стащил его с лошади. Это позорное пятно мы и хотели смыть со щита Рисбитера мужицкой кровью.

Вы упали с лошади? — рассмеялась Агнес, а Рисбитер в это время делал отчаянные знаки предателю Дельвигу. Дочь рыцаря и молодой крестьянин вдруг встретились взглядами; сперва в глазах девушки отражалось лишь холодное любопытство, тогда как взор крестьянина с удивлением и почтительностью остановился на прекрасном лице Агнес. Между тем к ним подьехал старый рыцарь фон Мённикхузен с несколькими другими всадниками. Мённикхузен был высокий седобородый старик, державшийся очень высокомерно. Юнкеры почтительно его приветствовали.

— Что тут происходит? — коротко спросил фон Мённикхузен.

— Мы поймали русского шпиона, — поспешно ответил Рисбитер.

— Шпиона! — невольно повторила Агнес и как бы с сожалением посмотрела на молодого крестьянина. Она считала шпионов самыми презренными людьми на свете. У этого человека такое открытое, веселое, мужественное лицо — неужели он мог быть шпионом?

— Кто ты такой? — спросил крестьянина Мённикхузен.

— Вольный человек, — спокойно ответил тот.

— Как твое имя?

— Габриэль.

— Ты русский шпион?

— Шпионы не ходят среди бела дня по большим дорогам.

— Он свернул с дороги, увидев меня, — сказал Рисбитер. — Я сразу заметил, что он меня боится. Почему ты удрал от меня, мужик, почему ты дрожал, стоя передо мной?

— Я не убегал от тебя, не дрожу перед тобой и сейчас, — ответил Гавриил улыбаясь.

— Он уже доказал, что его не так-то легко напугать, — сказал Дельвиг. — Он заставил Рисбитера вертеться волчком, потом один отбивался от нас, четырех всадников, и с первого же удара выбил меч из рук Рисбитера.

— Дельвиг лжет, я сам нечаянно уронил меч, — возразил тот.

— Тише! — приказал старый Мённикхузен. — Вы постоянно грызетесь между собой. Что тебе здесь нужно было? — обратился он к Гавриилу. — Что ты за человек? Где ты живешь?

— Я воин, — ответил Гавриил. — Где воюют — там я и дома. Сейчас я направляюсь в Таллин, к шведам, искать службы.

— Ты немец?

— Я вырос среди немцев.

Мённикхузен задумался. Агнес прикоснулась к его руке и что-то шепнула ему на ухо. Старый рыцарь кивнул головой, потом громко сказал:

— Ты говоришь, что идешь искать службы. Хочешь поступить на службу ко мне?

— Я не поступаю на службу к тем, кого я не знаю.

Мённикхузен насмешливо улыбнулся.

— Я должен назвать тебе свое имя? Ладно, господин Габриэль. Я — владелец поместья Куйметса и начальник ливонского мызного отряда[4] Каспар фон Мённикхузен. Теперь ты мне больше доверяешь?

— Ваше имя, рыцарь фон Мённикхузен, широко известно, — ответил Гавриил с легким поклоном. — И все же я не хочу служить вам.

— Почему? — спросил, нахмурившись, Мённикхузен.

— Я не хочу быть воином мызного отряда.

— А знаешь ли ты, что я могу бросить тебя в темницу или велеть тут же вздернуть на сук?

— Вы можете повесить на сук только мой труп, но бросить меня в темницу или хотя бы заставить себе служить вы не можете. Вы сами воин, рыцарь фон Мённикхузен, и должны были бы знать, что настоящего воина угрозами не запугаешь.

Краска гнева выступила на лице Мённикхузена. Агнес снова тихо дотронулась до его рукава. Старый рыцарь сердито махнул рукой и проворчал:

— Если тебе так уж хочется умереть с голоду— иди к шведам! Они и нам не в состоянии платить жалованье, а тем более такому, как ты. Если же ты хочешь видеть лучшие дни и жить в довольстве, приходи ко мне. Сильные и смелые люди мне всегда нужны.

Сегодня до вечера ворота Куйметса будут для тебя открыты. Благодари бога, что я не в плохом настроении, и хорошенько подумай, прежде чем совершить величайшую глупость и отказаться от моего милостивого предложения.

Сказав это, Мённикхузен повернул лошадь и со своими спутниками выехал обратно на дорогу. Агнес оглянулась и увидела, что Гавриил неподвижно стоит на прежнем месте и как бы с сожалением смотрит ей вслед.

— Что за наглый негодяй этот мужик! — ворчал Рисбитер, ехавший рядом с Агнес. — Не понимаю, почему твой отец не наказал его.

— А почему ты сам не наказал его? — спросила Агнес улыбаясь.

— Разве я смел пойти против воли твоего отца?

— А если бы я тебе велела, ты бы вернулся туда и проучил его?

— Если ты этого так желаешь… — бледнея и запинаясь, проговорил Рисбитер.

Фрейлейн Агнес, — сказал Дельвиг, слышавший их разговор, — не заставляйте своего жениха безоружным бросаться в львиную пасть. Вы же видите — у него, бедняги, даже меча нет.

— Где твой меч? — спросила Агнес, сдвинув брови.

Рисбитер оставил свой меч у ног противника в знак своего глубочайшего к нему уважения, — насмешливо заметил Дельвиг.

Юнкер Ханс! — торжественно произнесла Агнес. — Знайте, что Агнес фон Мённикхузен никогда не отдаст своей руки тому, кто не имеет меча. Как же вы сможете защитить свою молодую жену, если у вас даже нет оружия?

Дьявол и ад! — выругался Рисбитер. — И может же человек быть таким забывчивым! Я нечаянно выронил свой меч и совсем об этом забыл. Это твоя вина, Агнес: твое неожиданное появление помутило мою память и мысли. Вряд ли найдется человек, который при виде тебя не позабыл бы не только свой меч, а еще и многое другое… Если только этот бродяга не украл его и не удрал с ним!..

Он еще стоит на том же месте, — сказала Агнес, снова оглянувшись.

— Послушай-ка, парень! — крикнул Рисбитер молодому слуге, ехавшему впереди. — Ступай, принеси оттуда мой меч!

— Нет, юнкер Ханс, — резко прервала его Агнес, — вы должны принести свой меч сами.

Если хорошенько попросишь, может быть, крестьянин отдаст его добром, — язвительно вставил Дельвиг.

Поедем втроем, я помогу вам упросить его, — шаловливо смеясь, воскликнула Агнес.

Они повернули лошадей и поехали туда, где Гавриил все еще стоял, прислонясь к дереву. Остальные всадники были уже довольно далеко и не заметили, что Агнес со своими спутниками вернулась в лес.

Подними мой меч и подай его мне! — надменно приказал Рисбитер.

Твой меч? — спросил Гавриил, как бы очнувшись от забытья, и веселая улыбка скользнула по его лицу; он только сейчас заметил, что у его ног блестит светлая сталь. — Если твоя невеста за тебя попросит, я отдам тебе меч.

Откуда вы знаете, что я невеста этого юнкера? — слегка покраснев, спросила Агнес.

Я сужу по необычайной храбрости юнкера, которая иначе была бы необъяснима.

Я без жалости застрелю эту собаку! — крикнул Рисбитер, заскрежетав зубами, и выхватил пистолет.

Остановитесь, юнкер Ханс! — воскликнула Агнес, бледнея. — Господин Габриэль, а если я вас попрошу поднять меч…

Она еще не успела договорить, как Гавриил поднял меч и с учтивым поклоном подал его молодой девушке, сказав:

— Все условия выполнены, и мир заключен. Я нерешился передать меч самому юнкеру, он не умеет обращаться с оружием и мог бы себя поранить.

Дельвиг разразился громким смехом, да и Агнес невольно улыбнулась.

Юнкер Ханс, вот ваш меч, — сказала она, передавая оружие жениху. — Поблагодарите меня и в будущем старайтесь действовать более искусно. Счастливого пути, господин Габриэль!

Прощайте, сударыня!

Агнес резко ударила лошадь хлыстом и во весь опор помчалась за отцом. Дельвиг и Рисбитер, красный как вареный рак, поспешили за ней.

2 В мызном лагере

Гавриил вложил свой меч в дубинку, вышел на дорогу и с задумчивым видом направился в сторону Таллина. Пройдя несколько сотен шагов, он остановился и оглянулся.

— Странно, — пробормотал он, покачав головой, — не могу понять, в чем дело, но что-то задерживает мой шаг, ноги у меня точно свинцом налиты, я словно и не хочу двигаться дальше. Тот старый бородач сказал, что ворота его мызы до сегодняшнего вечера будут для меня открыты. Какая колдовская сила таится в этих словах, что они не выходят у меня из памяти? Уж не собираюсь ли я стать мызным воякой? Нет, у меня слишком много причин презирать и ненавидеть этих людей. Агнес фон Мённикхузен… Это имя до сих пор мне было ненавистно, а теперь… Ведь это один из Мённикхузе-нов в битве при Колувере разбил крестьян, а моего деда велел повесить на дереве. А от руки моего деда пал один из Рисбитеров. Если это был отец юнкера Ханса, то мы с ним теперь квиты. Глупый мальчишка, этот юнкер Ханс! Не понимаю, как Агнес фон Мённикхузен может этого рыжеволосого юнца… но что мне до этого? У меня есть более важные дела, чем ломать себе голову из-за глупого юнкера и высокомерной рыцарской дочери. Вперед, в Таллин!

Гавриил зашагал дальше, но вскоре опять остановился в раздумье. Он никак не мог отделаться от одной навязчивой мысли.

— Гм! Спешить мне особенно незачем. Таллин от меня не убежит. Не попаду туда завтра — попаду послезавтра. Почему бы мне не поглядеть на мызный лагерь? Разве я боюсь этого юнкера? Нет, как раз ему-то я и хочу показать, что совсем не боюсь его.

Последняя мысль разрешила все сомнения Гавриила; он тотчас же повернул обратно и пошел только что пройденной дорогой. Через час он достиг Куймет-саского лагеря.

Лагерь состоял из множества палаток и строений, разбросанных частью во дворе мызы, частью на прилегающей к ней поляне. Вокруг всего лагеря и мызы был возведен вал из бревен и земли, с двумя воротами и несколькими отверстиями для пушек. Гавриил без труда прошел в ворота, так как стражи были пьяны и не потребовали у незнакомого крестьянина ничего, кроме нескольких монет на пиво, которые Гавриил им и дал. В лагере шел пир горой; несколько дней назад изголодавшиеся мызные наемники совершили набег на Пыльтсамаа — резиденцию «короля Ливонии» Магнуса в то время, когда самого «короля» там не было, и, дочиста разграбив богатый поселок, возвратились с большой добычей. Таков был обычный образ жизни мызных отрядов. Окрестные земли были настолько разорены, что голод заставлял мызных вояк неделями рыскать в поисках пропитания. А потом, как бы отправляясь на войну, они уходили в глубь страны, грабили и убивали людей. Если такой поход удавался, то добычу тут же проедали и пропивали.

Удивительная страна эта Эстония! Восемнадцать лет длилась страшная война, столько разных войск, грабя и истребляя все на своем пути, прошло через нее, кто только не сражался здесь друг против друга, и все же эта несчастная земля еще в состоянии была кормить остатки своего населения и тысячи врагов!

В этот день в лагере у торговцев пивом и разной снедью дела шли блестяще. Вокруг них теснились толпы мызных людей, болтали, пели и пьянствовали. Гавриил сам был воином и привык к войне, но вид этой шайки пьяных разбойников, кутивших за счет крови и слез его родины, наполнил его сердце гневом и отвращением. Он уже собрался было повернуть обратно и пойти своей дорогой, как вдруг почувствовал, что чья-то тяжелая рука опустилась на его плечо. Быстро обернувшись, он увидел перед собой широколицего воина, подносившего ему полную кружку пива.

— На, выпей, приятель! Ты славный малый и радуешь мое сердце. Видел я, как ты в лесу заставил плясать четырех юнкеров!

— Так это он и есть? — раздалось со всех сторон.

— Ну да, он самый!—подтвердил широколицый воин. — Жаль, что я своими глазами не видел, как он сбросил Рисбитера с коня. Такое дело стоит, по меньшей мере, бочки пива.

Поделом Рисбитеру! — раздались голоса кругом, и со всех сторон к Гавриилу потянулись кружки с пивом. Гавриил взял нехотя одну из них и выпил. Теперь он уже не мог отделаться от этих вояк. Его усадили, чтобы все могли посмотреть, «что он за человек».

С сегодняшнего дня мы с тобой друзья, хоть ты и крестьянин, — сказал другой воин, сжимая, как клещами, руку Гавриила, которая, к счастью, тоже не отличалась изнеженностью. — Да будет тебе известно, что мы все терпеть не можем рыжего юнкера. Этот глупый мальчишка слишком много о себе мнит. Как будто таких, как он, раньше не бывало! Видишь вон там этого оборванного пьянчужку? — Он указал на человека, лежавшего ничком на земле и мутными глазами смотревшего на Гавриила. — Это потомок графа и сам носит графский титул. И таких у нас много.

— Дай выпить, тогда подарю тебе свой титул, — пробормотал пьяница.

Громкий хохот покрыл его слова.

А Ханс Рисбитер не стоит даже этого оборванца, — продолжал новый приятель Гавриила. — Мы бы уже давно как следует проучили юнкера за его заносчивость, скупость и бессовестные доносы — с такими начальниками мы шутить не любим; да жаль, что старик

Мённикхузен к нему благоволит и хочет даже выдать за него свою дочь. Как тут не разозлиться каждому порядочному человеку! Жаль, что ты не помял юнкера покрепче, когда он был в твоих руках! Свернул бы ему его кривую шею перед свадьбой — вот это была бы штука, лучше и не придумаешь!

Мённикхузен прежде не слишком жаловал Рисбитера, — прибавил другой, — но с тех пор, как тот в Пыльтсамаа захватил в плен Фаренсбаха и привел его к Мённикхузену, старик словно переродился. Теперь Рисбитер первый человек на мызе, послезавтра справляют его свадьбу с прекрасной Агнес.

— Послезавтра уже свадьба? — переспросил Гавриил оторопело.

Это бы не беда, старика мы знаем, свадьбу он устроит пышную, перепадет и на нашу долю добрый глоток; но вот что чертовски скверно — жениха настоящего на свадьбе не будет. Что это за жених? Тошно глядеть на него! Будь я на месте фрейлейн фон Мённикхузен, я, даже стоя перед алтарем, отказал бы такому жениху. Что делать голубке с таким рыжим, веснушчатым, кривоногим галчонком?

— Да что о лице говорить! — сказал, махнув рукой, третий вояка, которого природа красотой не наделила. — Лицо — это уж от бога, но дело в том, что сам человек никуда не годится. Глуп, как теленок, с подчиненными заносчив и зол, перед начальством ползает на брюхе, скряга, трус, а врать и хвастать первый мастер. Одним словом — негодяй! За твое здоровье, приятель! Молодец, что проучил Ханса!

Гавриил пил и, сам тому удивляясь, с сосредоточенным вниманием слушал, как эти люди поносят юнкера Рисбитера. У Гавриила не было чувства злобы к этому человеку, он считал его только вздорным мальчишкой, но все же испытывал в душе странное удовлетворение, замечая, что о Рисбитере никто не говорит ни единого доброго слова.

Рыцарь фон Мённикхузен еще до прихода Гавриила возвратился со своими спутниками на мызу и сейчас сидел за обеденным столом. По обычаю того времени, длинный стол был уставлен всякими яствами и напитками в таком изобилии, что в наше время ими можно было бы досыта накормить втрое больше людей. Кубки и пивные кружки беспрерывно двигались вкруговую, говор не стихал ни на минуту. Дельвиг рассказывал о неудаче Рисбитера, всячески стараясь выставить его перед всеми на посмешище. Рисбитер, правда, изо всех сил возражал ему и пытался представить дело в другом свете, но видно было, что большинство слушателей склонно верить Дельвигу, а не ему; мало было здесь людей, которые не завидовали бы незаслуженному счастью Рисбитера, становившегося обладателем прекрасной и богатой Агнес фон Мённикхузен. Агнес была задумчива и часто поглядывала через окно во двор, откуда явственно доносился шум мызного лагеря. Рисбитер сидел рядом с невестой и старался оживленной болтовней отвлечь ее внимание от рассказов и шуток Дельвига, но, не добившись успеха, в конце концов замолчал и с досады напился пьян. Когда обед кончился, юнкер схватил Агнес за руку и, пошатываясь, почти насильно увел девушку в смежную со столовой комнату. Это что за дурачество? — начал он, еле ворочая языком. — По-почему ты сегодня такая странная? Не говоришь со мной ни слова, не отвечаешь мне… Что все это значит? Ра-разве ты меня больше не любишь?

— Я и сама не знаю, — ответила задумчиво Агнес.

— Что это еще за выдумки! Сама не знаешь! Ведь ты со мной об-обручена, ты моя невеста! Ты должна меня любить. Ханс фон Рисбитер не позволит над собой издеваться, слышишь?

Последние слова прозвучали так угрожающе, что Агнес с недоумением подняла на жениха глаза.

— Вы пьяны, юнкер! — сказала она, слегка покраснев. — Отпустите мою руку!

Но Рисбитер не выпустил ее руки; он вдруг с шумом упал перед девушкой на колени и плаксиво заговорил:

— О, я несчастный человек, все против меня! Прости меня, милая, дорогая Агнес, если я тебя рассердил, но у меня так накипело на сердце, что я больше не могу терпеть. Этот чертов Дельвиг отравляет мне жизнь своими насмешками и клеветой. Он выставляет меня глупым мальчишкой, трусом, тряпкой. Скажи, Агнес, неужели ты веришь тому, что он на меня наговаривает?

— До сегодняшнего дня не верила, — серьезно сказала Агнес.

Не верь ему, Агнес! Он мне ужасно завидует и старается очернить меня. Какой же я глупый мальчишка и трус, если я своими руками отбил у врагов Дитриха фон Фаренсбаха и захватил его в плен? Нет, дорогая Агнес, я храбрец, я человек умный. Я бы давно заткнул Дельвигу его ядовитую глотку, но я не решаюсь поднять на него руку, потому что он твой родственник.

— О, из-за этого тебе не стоит его щадить, — сказала Агнес, улыбаясь.

— Нет, Агнес, — торжественно заявил Рисбитер, поднимаясь с колен. — Я буду его терпеть ради тебя и твоего отца. Что сказал бы твой отец, если бы я изувечил его племянника! Сегодня по дороге он так меня разозлил, что я обнажил меч, я уже не владел собой.

— И плохо бы ему пришлось, бедняге, если бы другие не вмешались.

— Разве ты так искусно владеешь мечом? — с сомнением спросила Агнес.

— Я — лучший фехтовальщик во всей Эстонии, — скромно заявил Рисбитер.

— А как же в лесу с тобой случилась эта неудача?

— Какая неудача?

— Ведь у тебя не было меча, когда я туда приехала!

— Ах, ты говоришь об этом наглом мужике?

— Он ведь сказал, что он вольный человек.

— И ты этому веришь? О, Агнес, не верь ему! Вообще не верь ничему, что тебе болтают. Этот мужик был русский шпион, ручаюсь головой. Я увидел это по его лицу и ударил его ногой, но при этом как-то нечаянно подбросил вверх ножны, и меч выпал.

— А как случилось, что ты сам свалился с лошади?

— Кто тебе сказал?

Дельвиг говорил это в твоем же присутствии.

— О, бесстыдный лгун! Я и не заметил этого вранья, не то дал бы лжецу достойный ответ своим мечом. Он говорит, будто я упал с лошади? Этого со мной не бывает! Ты ведь знаешь, какой я искусный наездник. О, Агнес, сколько мне приходится бороться и страдать из-за тебя! Все мне завидуют, все стараются меня очернить, не гнушаются даже самой низкой ложью. Но все равно — пусть делают что хотят, я их не боюсь, пока я уверен, что ты меня любишь. Поцелуй меня, Агнес!

— Не поцелую, — резко ответила Агнес и вырвалась из объятий Рисбитера.

— Что это значит? — пробурчал юнкер. — Я же твой жених, почему ты мне отказываешь в поцелуе? Ты должна поцеловать меня!

— После свадьбы! — ответила Агнес и смеясь выскользнула из комнаты.

Рисбитер, сильно раздосадованный, вышел во двор, чтобы немного рассеяться и освежиться. Проходя между палатками, он, к своему неописуемому удивлению, увидел, что среди воинов сидит тот самый человек, который сегодня доставил ему столько неприятностей. Рисбитер по природе своей был трус, но, как известно, такие люди под влиянием вина становятся самыми большими крикунами и задирами. При виде Гавриила в ГРУДИ юнкера вдруг вспыхнула вся накопившаяся в нем злоба.

— Ты, собака! — заорал он на Гавриила. — Как ты еще осмеливаешься показываться мне на глаза? Что тебе здесь нужно?

Гавриил не спеша повернулся к разбушевавшемуся юнкеру.

— А, это тот самый маленький юнкер, который умеет так хорошо кувыркаться, — сказал он добро душно.

Воины засмеялись. Лицо у юнкера Ханса позеленело.

— Наглый бродяга! Сейчас же встань и сними шляпу, когда разговариваешь с рыцарем!

— Я сейчас с рыцарем не разговариваю, — сказал Гавриил улыбаясь, — но когда маленький юнкер говорит со старшим, не мешало бы юнкеру приподнять шляпу.

Смех, раздавшийся вокруг, показал, что ответом Гавриила вояки остались довольны.

— Слуги! — закричал Рисбитер, чуть не плача от злости. — Хватайте этого пса! Всыпьте ему на конюшне сто ударов розгами!

Слуги не двинулись с места и продолжали смеяться и зубоскалить, глядя на юнкера. В безумной ярости Рисбитер вытащил меч и бросился к Гавриилу. Но тот вдруг вскочил, сбросил с плеч кафтан и предстал перед оцепеневшим юнкером в одежде воина, с блестящим мечом в руке.

— Посмотрим, чья шкура больше просит ударов, — сказал он угрожающе.

Мечи скрестились. Никто из мызных людей не вмешивался; все с любопытством смотрели на сражающихся, и в глубине души каждый, вероятно, желал, чтобы заносчивый юнкер был как следует наказан. Но борьба продолжалась недолго. После двух-трех ударов меч Рисбитера взлетел кверху, несколько раз перевернулся в воздухе и упал далеко под окнами мызы. Следя за мечом, Гавриил случайно взглянул на окно и встретился глазами с другим взглядом. За окном стояла Агнес. Она была свидетельницей ссоры с самого ее начала до конца. Гавриил не знал — действительно ли это было так или ему только показалось, что на розовых губах девушки как будто мелькнула довольная улыбка. Правда, Агнес сейчас же стала опять серьезной и отвернулась, но от ее улыбки в сердце Гавриила остался как бы отблеск счастья. Он почувствовал, что в нем проснулись все лучшие человеческие качества: великодушие, миролюбие, доброта, любовь ко всем людям наполнили суровое сердце воина.

— Идите отдыхать, юнкер! — дружелюбно посоветовал он. — Сегодня вы достаточно показали свою храбрость и ловкость. Ваш меч — самый легкий танцор на свете; будь у него'крылья, его можно было бы принять за птицу, так легко он летает по воздуху. Если вам когда-нибудь еще случится выступать на состязании, всегда берите с собой искусного птицелова, иначе ваш меч улетит и вы его лишитесь.

Рисбитер, на минуту застывший в оцепенении, теперь невольно глянул в сторону, где на земле лежал его меч. Агнес все еще стояла у окна, но улыбка исчезла с ее гордого лица и между бровями залегла легкая морщинка. Через миг окно опустело. Рисбитер то краснел, то бледнел. Он не решался ни на кого поднять глаза, справедливо опасаясь увидеть у всех на лицах насмешливую улыбку.

— Ты осмелился поднять руку на рыцаря. Ты еще об этом пожалеешь, — сказал он, наконец, запинаясь, круто повернулся и поспешил удалиться. Воины проводили его громким хохотом. Гавриил против своей воли и без всякого труда приобрел много друзей. Половина лагеря сбежалась посмотреть на смельчака, который проучил ненавистного Рисбитера. Об уходе Гавриилу не дали и говорить, да, правду сказать, он и сам не слишком спешил. Тайный голос в его сердце повелевал ему остаться здесь.

3 Сомнения невесты

В субботу начались приготовления к свадьбе. Старик Мённикхузен всегда и во всем следовал обычаям старины. Свадьбу дочери он хотел отпраздновать точь-в-точь так, как это делалось еще до войны, в золотые дни Ливонского ордена, с той лишь разницей, что свадьбу справляли не в городе, как это в большинстве случаев бывало прежде, а на мызе. На пиршество были приглашены все харьюмааские помещики. Все, однако, не смогли явиться — иные пали в боях, другие были захвачены в плен, третьи бежали от войны в города, четвертые, совсем разоренные, отправились скитаться по белому свету. Но некоторые все же прибыли со своими женами, дочерьми и слугами; в первую же очередь свадебными гостями являлись все мызные воины, происходившие из рыцарского рода. О, какое оживление царило в этот день в Куйметса-ском лагере! Сколько здесь можно было видеть роскоши и пышности, сколько раззолоченного убожества! Рыцари и юнкеры были одеты в великолепное праздничное платье, на груди у них сверкали золотые цепи, на шляпах развевались перья; сбруя их коней ослепительно блестела на солнце; их жены и дочери были так разубраны в жемчуга, золото и драгоценные камни, что под их тяжестью еле держались на ногах. Рыцарство здесь показало, что от его былых огромных богатств уцелели хотя бы эти блестящие осколки.

После обеда, когда на мызе шли приготовления к вечернему пиршеству, из лагеря выехали на роскошно убранных конях все мужчины, принадлежащие к рыцарскому сословию; они собрались на открытой поляне вокруг некоего старого помещика, и тот обра-тился к ним с речью, закончив ее следующими словами:

— Высокочтимые господа рыцари и юнкеры! Вы собрались здесь в честь нашего любезного товарища, доблестного Ханса Рисбитера, и его невесты, прекрасной и благородной Агнес фон Мённикхузен. Поэтому я по-дружески прошу вас отпраздновать эту христианскую свадьбу в мире и веселье, как и подобает добрым христианам. Если же кто-либо из вас питает к другому злобу или вражду, то пусть он тут же о них забудет. Тот, кто согласен это выполнить, пусть поднимет руку и поклянется сдержать свое слово.

Все подняли руки и обещали сохранять на свадьбе мир и согласие. Затем рыцари поехали обратно в лагерь под барабанный бой и звуки труб, стреляя из ружей и бряцая мечами, точно выиграли великую битву. Два раза проскакали они мимо балкона, где, окруженная дамами, стояла Агнес в полном свадебном наряде и смотрела на всадников.

После этого всадники разделились на два отряда — один в честь жениха, другой в честь невесты, — и рыцари помоложе начали во дворе мызы шуточные состязания, сражаясь тупыми пиками и жестяными мечами. Все воины и слуги собрались вокруг участников турнира, шумно выражая свое одобрение тем, кто проявлял наибольшую силу и ловкость, и едко высмеивая побежденных. Громче всего хохотали зрители, когда Ханс фон Рисбитер, которого Дельвиг вызвал на состязание на копьях, вылетел из седла. Увидев это, Агнес порывисто поднялась и ушла с балкона. Никто из женщин за ней не последовал, так как все напряженно следили за состязанием. Агнес поспешила в свою комнату и там, обессиленная, опустилась на стул. У нее было тяжело на душе, голова полна смутных мыслей; только одно она ясно сознавала — свое недовольство Хансом фон Рисбитером.

Агнес, еще наивное дитя, выросла под опекой строгого отца и нежной матери и до сих пор не знала никаких бед и несчастий, кроме тех, что принесла с собой война; ужасы войны были, правда, Агнес хорошо известны, ведь ей было восемнадцать лет — ровно столько, сколько продолжалась великая Ливонская война. Меньше всего Агнес знала свое собственное сердце. Ведь в то время чтение романов не было обычным времяпрепровождением рыцарских дочерей, и для Агнес этот современный легкий и доступный курс сердечной науки был совсем незнаком. Она знала только, что девушки, достигшие примерно двадцатилетнего возраста, выходят замуж по воле родителей; устраивается пышная свадьба, затем молодая чета уезжает в свое поместье, где ведет веселый, беззаботный образ жизни, насколько это позволяет война. Когда молодые живут вместе, так называемая любовь должна прийти сама собой, и это, по мнению Агнес, было вполне естественно: она ведь до сих пор тоже любила всех, с кем жила вместе, — отца, мать, покойного брата, родственников, своих нянек, охотничьих собак отца, белую кошку тети Матильды и всяких птичек. Рисбитер не был красив, не отличался и большим умом, но отец говорил, что юнкер — достойный молодой человек и единственный наследник большого состояния; к тому лее отец, по его словам, у Рисбитера в большом долгу — тот взял в плен его злейшего врага. Во всяком случае, Рисбитер не хуже других женихов, почему же Агнес не выйти за него замуж? Со свадьбой она охотно повременила бы, ей тяжело было расставаться с отцом, но отец уже назначил день свадьбы, а воле отца надо было беспрекословно подчиняться. В делах менее значительных старик Мён-никхузен охотно уступал дочери и позволял ее нежной руке управлять его поступками, но в отношении замужества Агнес никогда и в голову не приходило противиться воле отца.

Однако сейчас она вдруг поняла, что в этом случае все же недостаточно одного желания отца, ей захотелось самой во всем разобраться, еще повременить, все взвесить. Она смутно чувствовала, что никогда не сможет полюбить Рисбитера, не будет с ним счастлива; мало того, Агнес убедилась, что жених ей просто противен. Как и все женщины, Агнес в глубине души считала виновным мужчину. Она не разбиралась в действительных причинах, по которым Рисбитер стал ей противен, и дала волю своему чувству, а это чувство говорило: Ханс — лгун, жалкий хвастунишка, лицом он некрасив, телом тщедушен, словом, он не такой, каким должен быть настоящий мужчина. Я никогда не смогу гордиться им, а он никогда не сможет защитить меня.

Я уже не питаю к нему никакого доверия, как же я могу верить его обещаниям сделать меня счастливой?

— Агнес! — послышался за дверью голос отца.

Агнес испуганно вскочила, но отозвалась не сразу.

Впервые в ее детской душе заговорил голос упрямства и своеволия. Почему отец хочет выдать ее замуж против ее желания? Странное дело! До сегодняшнего дня ей и в голову не приходило, что отец принуждает ее выйти замуж. А сейчас?

В эту минуту дверь приоткрылась и старый Мённик-хузен заглянул в комнату.

— Почему ты так долго не показываешься, Агнес?

Агнес боролась с собой — высказать ли все, что тяготит ее душу, или промолчать и безропотно повиноваться воле отца? Но желание высказаться оказалось сильнее.

— Можно мне поговорить с тобой, отец? — робко спросила Агнес.

— Хо-хо, а когда же тебе это запрещалось? — весело ответил старый Мённикхузен, входя в комнату. — Но что с тобой, дочурка? Ты бледна, лоб у тебя в морщинах, губки искривлены — что это значит? Рассердил тебя кто-нибудь или тебя так волнуют заботы предстоящей супружеской жизни?

Агнес, как бы ища защиты, прижалась к груди отца и, ласкаясь к нему, сказала:

— Я — глупый ребенок и сама не знаю, что со мной. Мысли мои путаются. Дорогой отец, дай мне добрый совет!

— Добрый совет? Что я, старый воин, понимаю в кружевах и лентах? Вряд ли тебе нужен какой-ни будь другой совет.

— Отец, неужели ты всерьез считаешь, что молодой женщине, которая готовится завтра стать супругой, ни в чем другом совета не требуется и что у нее только кружева да ленты на уме? — с некоторой горечью спросила Агнес.

— Ну, тогда, может быть, ты о своем жемчуге и драгоценных камнях…

— Отец! — воскликнула Агнес таким голосом, какого Мённикхузену еще не приходилось слышать из ее уст; вместе с тем старый рыцарь с изумлением и испугом заметил, что слезы затуманили ее ясные глаза.

— Этого еще недоставало! — растерянно сказал старик и даже отступил на шаг: он, как настоящий мужчина, боялся женских слез пуще огня. — Тебя, кажется, беспокоит что-то серьезное… Вот тебе раз, уже и слезы льются… Боже мой, что же теперь делать? Подожди, подожди, я сейчас позову женщин…

— Никого не зови! — испуганно сказала Агнес и поспешно вытерла глаза. — Я хочу с тобой поговорить наедине, но мне стыдно, я не знаю, с чего начать.

— Тебе стыдно, ты не знаешь, с чего начать? Лучше я все-таки позову женщин…

— Нет, нет! Я хотела кое о чем тебя спросить. Как ты думаешь… как ты считаешь…

— Ну?

— Думаешь ли ты, что… что юнкер Рисбитер такой же мужчина, как, например, ты?

— Хо-хо! — рассмеялся Мённикхузен. — Смешной вопрос. Не женщина же он!

— Я хотела спросить — такой ли он храбрый, честный, правдивый, добрый…

— Ну, и что еще?

— Одним словом, достоин ли он того, чтобы стать зятем Каспара фон Мённикхузена? — смело закончила Агнес.

— Ого, Агнес! — удивился старый рыцарь. — Я и не знал, что ты так горда. Это правда, наш род старинный и окружен большим почетом; твой родной дядя, мой брат, был епископом и владетельным князем…

— Я не говорю о нашем роде, — перебила его Агнес, — я спросила только, считаешь ли ты Рисбитера достойным тебя?

— Если я сам избрал Рисбитера себе в зятья, то, значит, он достоин этой высокой чести. Или у тебя есть на этот счет какие-нибудь сомнения?

— Я еще не успела узнать его поближе.

— Тем лучше. Совсем нехорошо, если молодая девушка поближе узнает мужчину.

— Даже и в том случае, если этот мужчина должен стать ее мужем?

— Когда они поженятся, у них будет достаточно времени, чтобы узнать друг друга.

— А если они не подойдут друг другу, тогда что?

— Девочка, девочка! Откуда у тебя эти странные мысли? — воскликнул старый рыцарь, качая головой. — Таких слов я еще ни от одной девушки не слышал. Откуда ты знаешь, что вы не подходите друг другу? Это ведь мое дело — выбрать тебе мужа, и если я наконец его подыскал, то это и значит, что вы отлично подходите друг другу. Не думай, что я не знаю людей.

— Ты действительно так хорошо знаешь Рисбитера? — тихо спросила Агнес, впервые усомнившись в правоте отца.

— Как же мне его не знать? С его отцом мы были добрыми друзьями, сам он уже три месяца живет в моем поместье и за это время совершил выдающийся подвиг. Я ему глубоко обязан.

— Но я-то ему ничем не обязана, — смело возразила Агнес.

Старый рыцарь в замешательстве почесал затылок. Вдруг он вскочил, просияв, как будто ему в голову пришла хорошая мысль:

— Черт меня побери, если я во всем этом хоть что-нибудь понимаю! Что значат эти разговоры? Что ты хотела мне сказать?

Теперь Агнес в свою очередь пришла в замешательство. Она не сразу нашлась что ответить, покраснела и опустила глаза.

— Ха-ха, я начинаю догадываться, за что ты досадуешь на своего дорогого жениха, — засмеялся Мённикхузен. — Тебе хотелось бы, чтобы из молодых мужчин он был самым сильным и ловким. Дорогое дитя, не печалься! Маленькая неудача со всяким может случиться.

— Если бы девушки стали презирать каждого, кому случалось вылететь из седла, они никогда не смогли бы выйти замуж..

— А если я вовсе и не хочу выходить замуж? — вдруг сказала Агнес.

Мённикхузен разразился громким смехом.

— Ты не хочешь выходить замуж:? Ха-ха-ха! Знаю я этих девиц!.. Я думал, ты умнее и искреннее других, а теперь вижу, что все вы на один лад. Ведь иная барышня, даже стоя перед алтарем, заставляет себя полчаса упрашивать и уговаривать, прежде чем скажет «да». Девичий стыд — вещь хорошая, драгоценная, но всему должна быть мера.

— Я никогда не стыжусь говорить правду, — гордо заявила Агнес.

— Пустые слова, болтовня! Почему же ты сейчас не говоришь правду? Хотела мне сообщить что-то важное, а я до сих пор не слышал от тебя ни одного серьезного слова. Вертишься, как кошка вокруг горячей каши. Я вижу, у тебя что-то есть на душе, разумеется, какой-нибудь пустяк, но девичья стыдливость мешает тебе довериться родному отцу и сказать ему всю правду. Не так ли, моя стыдливая дочурка?

При первых словах отца в глазах Агнес вспыхнул странный огонек. Она ответила ясным и твердым голосом:

— Я хотела бы, чтобы свадьба была отложена.

Отец широко раскрытыми глазами посмотрел на дочь. Он знал, что Агнес в известной мере обладает твердой волей или «упрямством», благодаря которым она, если требовалось, брала верх и над отцом; а сейчас выражение лица у Агнес было такое серьезное, взгляд так суров, что у храброго рыцаря на миг дрогнуло сердце.

— Почему? — спросил он, оторопев.

— Я не могу это объяснить, — в раздумье ответила Агнес и опустила глаза.

Увидев это, старый рыцарь почувствовал, что в нем опять растет смелость и решимость по отношению к дочери, но шутить с ней он все же больше не отважился, считая, что сейчас необходимо серьезное отеческое внушение.

— Агнес, Агнес, что с тобой? — сказал он укоризненно. — Ты требуешь поистине невозможного и даже сама не знаешь, почему ты этого требуешь! Ты подумай, на что это похоже: свадебные празднества уже начались, пиршество подготовлено, гости съехались — и вдруг я явлюсь к приглашенным и объявлю: «Ступайте по домам, вам здесь делать нечего — свадьба отложена на неопределенное время». Что скажут люди? Как я решусь смотреть им в глаза? Я буду навеки опозорен, стану посмешищем для всего рыцарства эстонской земли. В этом еще большой беды нет, насмешек я не боюсь. Но подумай, что стали бы говорить о тебе самой!

Что же? — пролепетала Агнес, веские слова отца и его серьезное лицо снова смутили ее.

Ох, Агнес, ты — невинный ангел! — от всего сердца вздохнул Мённикхузен. — Как мало ты еще знаешь наше милое помещичье общество, его злые мысли и еще более злые сплетни. Опрометчивый поступок, которого ты так необдуманно требуешь от меня, развязал бы все языки, несмотря на невзгоды и бедствия войны. Честь благородной девицы — такой несказанно нежный цветок, что достаточно одного злого слова — и он может увянуть.

Как же это может коснуться моей чести, если…

Если свадьба не состоится? Ох, Агнес, если бы ты знала, как легко может быть задета наша честь нашими же лучшими друзьями и как мне трудно тебе это объяснить! Каждое событие имеет свою причину, и если этой причины люди сразу не видят, то начинают ее искать и судачить. Если свадьба не состоится без всякой видимой причины, пойдут всякие кривотолки…

— Какие кривотолки? — прервала отца Агнес.

— Ну, например, о том, будто между тобой и Рисбитером стоит какой-то другой мужчина.

— Другой мужчина? — испуганно переспросила Агнес.

— Ну вот, ты и сама испугалась, — улыбнулся старый рыцарь, в душе радуясь своей удавшейся хитрости. — Не заставляй меня подробно разъяснять эти не приглядные вещи, мне это очень тягостно. Люди злы и охотно осуждают ближнего, в особенности если этот ближний — молодая женщина. Если жених с невестой или супружеская чета расходятся без видимой и всем понятной причины, то подозрение прежде всего падает на более слабую сторону, как если бы именно женщина сошла с верного пути.

— Этого никто не должен думать! — сказала Агнес, гордо подняв голову. — Забудь о моей просьбе, отец! Теперь я сама вижу, что была глупым ребенком и хотела невозможного.

— Пусть это послужит тебе уроком на будущее, — торжественно закончил Мённикхузен и поцеловал дочь в чистый белый лоб.

Агнес опять вышла на балкон к другим женщинам; те стали наперебой расспрашивать ее, почему она так долго отсутствовала. Агнес тяжело было выслушивать эти вопросы; с холодной дрожью думала она о том, что было бы, если бы все эти женщины стали допытываться о причинах другого, более серьезного и важного обстоятельства. Она отвечала небрежно. Лицо ее было надменно и холодно. Ни разу взгляд ее не обратился в ту сторону, где среди воинов стоял Гавриил, привлекая взоры всех женщин своим мужественным обликом.

«Несказанно прекрасна и несказанно горда, — думал Гавриил, глядя на красивую невесту. — Настоящая княжеская дочь. Я не верю, что она любит Рисбитера, но еще менее возможно, чтобы она полюбила человека, стоящего хотя бы на волос ниже ее по происхождению».

4 Русские идут

Вечером началось большое пиршество, в котором принял участие весь лагерь. В залах господского дома пировали званые гости и военачальники, которых было едва ли не больше, чем подчиненных, в палатках вокруг пивных бочек валялись простые воины с кружками пенящегося пива в руках.

К полуночи ни на мызе, ни во всем лагере не оставалось ни одного трезвого человека, за исключением разве только Гавриила. Он поместился в самой большой палатке. Ему пришлось изрядно выпить со всеми, чтобы «поддержать компанию», но он умел соблюдать меру. Вид пьяных вояк, их бессмысленное бормотанье и храп вызывали у Гавриила отвращение и презрение. Неужели эстонская земля должна трепетать перед этим разгульным сбродом? Горсточка русских могла бы сейчас без труда разогнать эту шайку разбойников.

Когда пьяные погрузились в глубокий сон, Гавриил встал и вышел из палатки. Небо заволокло тучами, над землей простерлась темная ночь. В лагере погасли последние огни, но в помещичьем доме окна еще были освещены. Изредка то тут, то там слышались голоса, невнятный говор, песни.

Гавриил прошел под окнами дома и очутился в саду, куда старый Мённикхузен, желая угодить дочери, велел не впускать воинов. Тут веяло ароматом свежей травы и цветов. Гавриил решил здесь переночевать. Он выбрал полянку под яблонями, покрытую мягкой травой, и растянулся на ней. Сырость, поднимавшаяся от земли, и ночная прохлада не могли повредить его железному здоровью.

«Завтра двинусь в путь, — думал он, засыпая. — Глупо я поступил, оставшись здесь. Не понимаю, что вообще привело меня сюда. Что мне здесь было нужно? Неужели я действительно еще так неразумен, что стремился еще раз увидеть эту заносчивую девицу, или была у меня другая причина? Нет, по правде говоря, никакой другой причины у меня не было. Ведь не хотел же я стать мызным воином! А значит, я, несмотря на свои почтенные двадцать семь лет, все еще настолько пустой, легкомысленный человек, что готов бежать за первым попавшимся смазливым личиком. Плохо это говорит о моем мужском достоинстве и разуме!.. Странно, что она выходит замуж; именно за этого глупца Рисбитера. Разве сейчас, в такое грозное время, этот шаткий тростник может служить ей опорой? Странно!.. Но какое мне до этого дело? По своему происхождению и высокомерию они вполне достойны друг друга. Пусть будут счастливы или несчастны — мне безразлично».

С этой суровой мыслью Гавриил спокойно уснул.

Он проспал, вероятно, около двух часов, как вдруг его разбудил сильный шум и ружейные выстрелы. Он сперва подумал, что это ссорятся между собой пирующие, как часто случалось на свадьбах того времени, но вскоре заметил, что шум доносится не со стороны мызы, а из лагеря. В окнах дома свет потух, там царила глубокая тишина. Лагерь был отделен от сада зданием мызы, поэтому Гавриил не мог видеть, что происходит в лагере. Он вскочил и прислушался. Шум все нарастал, и вперемешку с ружейными выстрелами ясно слышался лязг холодного оружия. Вдруг до слуха Гавриила донеслись испуганные крики: «Бегите, бегите! В лагере русские!»

Теперь Гавриилу все стало ясно. Русские, стоявшие в Пайде, каким-то образом проведали о свадебном пиршестве на мызе Куйметса и, воспользовавшись тем, что мызные воины пьяны, напали на лагерь.

Гавриил колебался — принять ли ему участие в схватке или спокойно ждать ее конца? В обоих случаях могла быть и оборотная сторона дела. К кому же ему примкнуть? Мызных воинов Гавриил презирал и ненавидел всей душой, но сейчас поднять на них руку не мог — он ведь был их гостем. А если он останется безучастным зрителем, можно опасаться, что его насильно вовлекут в борьбу. Разумнее всего было спокойно уйти своей дорогой, пока это еще казалось возможным. Но Гавриил все же не ушел. Непонятное чувство заставило его остаться на месте, настороженно выжидая.

В окнах мызы замелькали огни. Шум приближался — как видно, русские ворвались на мызу. Вдруг Гавриил вспомнил гордую дочь рыцаря, и со всеми колебаниями было покончено. Когда он поспешно шагал через сад к мызе, зазвенели разбитые оконные стекла, одна из дверей с треском распахнулась и мимо него промчалось несколько темных человеческих фигур. Гавриил хотел войти в дверь, но оттуда вырвалась новая толпа беглецов, и проникнуть в дом стало невозможно. Гавриилу пришлось посторониться. Кто-то из бегущих в давке толкнул его локтем в бок. Гавриилу показалось, что это был юнкер Рисбитер.

«Хорош жених — сам бежит, а невесту оставляет в беде!» — подумал Гавриил, скрипнув зубами, и погрозил кулаком вслед убегавшему Рисбитеру.

Вдруг со второго этажа донесся громкий крик. Подняв глаза, Гавриил увидел на балконе белую тень; в то же время он заметил узкую витую лесенку, которая вела из сада на балкон. Не теряя времени, он быстро взбежал по лестнице наверх.

— Кто там? — послышался испуганный голос Агнес, и белая тень, как бы защищаясь, вытянула руки вперед.

— Друг! — вполголоса ответил Гавриил. — Я хочу вам помочь бежать, фрейлейн Агнес, вы позволите?

— Где мой отец? — спросила Агнес в отчаянии.

— Этого я не знаю. Смотрите, как все бегут… Может быть, среди них и рыцарь Мённикхузен. Подумайте лучше о себе, фрейлейн Агнес!

— Нет, нет! Я не тронусь с места, пока не узнаю, что с моим отцом…

Слова замерли у нее на устах — за своей спиной она услышала грубые голоса, что-то кричавшие на незнакомом ей языке.

— Хотите попасть в руки русских? — сказал Гавриил почти угрожающим тоном.

— Нет, нет! — вскрикнула Агнес, вся дрожа от страха, и обеими руками схватила сильную руку Гавриила, как бы ища защиты.

Он взял девушку на руки, как беспомощного ребенка, и, спустившись с лестницы, поспешил к железной калитке, с которой бежавшие раньше уже сорвали замок. С трудом выбрался Гавриил со своей драгоценной ношей из толпы беглецов и вышел на открытую равнину, по которой, как черные тени, в одиночку и группами неслись люди, спасавшиеся бегством.

— Теперь опустите меня на землю, — шепотом попросила Агнес.

Гавриил повиновался, хотя и с сожалением, и, взявшись за руки, они побежали по равнине в ту сторону, где неясно темнела опушка леса. Но не пробежав и нескольких десятков шагов, Агнес вскрикнула от боли и упала на колени.

— Что с вами? — спросил Гавриил.

— Я ушибла ногу о камень, — простонала Агнес.

— Вы босиком, фрейлейн Агнес?

— Не только босиком, но и…

Она не смогла договорить, у нее от стыда осекся голос. Ведь она, бедняжка, вынуждена была бежать прямо из постели!

Не тратя времени и слов, Гавриил сбросил свой длинный кафтан, закутал в него нежное тело девушки, снова бережно взял на руки свою дорогую ношу и только теперь попросил разрешения:

— Можно мне опять нести вас на руках?

Агнес молча кивнула головой. У нее больше не было сил да, пожалуй, и желания противоречить этому сильному и в то же время такому вежливому человеку. Ею овладело какое-то сладостное упоение, она на миг забыла все ужасы этой страшной ночи. Но недолго длилось это счастливое забытье: не успели еще беглецы достигнуть леса, как им стало освещать дорогу багровое зарево и, оглянувшись, они увидели, что вся мыза объята пламенем. Агнес вскрикнула и, вырвавшись из рук Гавриила, соскочила на землю.

— Вперед, вперед! — звал ее Гавриил. — Русские с минуты на минуту могут нас настигнуть!

— Разве вы не видите, что мыза горит! — пролепетала Агнес, глядя на огонь точно зачарованная.

Гавриил пожал плечами. Он считал, что девушка слишком уж горюет о потере своего имущества, и пробормотал ДОВОЛЬНО ХОЛОДНО:

— Что поделаешь? Это право войны.

— Но мой бедный отец, что с ним теперь будет? — вскричала Агнес в отчаянии.

Гавриил не произнес больше ни слова.

Вдруг Агнес, как безумная, бросилась обратно, к горящей мызе. Но далеко ей уйти не удалось — длинный кафтан Гавриила запутался у нее в ногах. Пробежав несколько шагов, она споткнулась и упала. Гавриил поспешил к ней.

— Не трогайте меня! — умоляюще воскликнула Агнес, задыхаясь. — Я хочу остаться здесь и умереть!

С этим Гавриил никак не хотел согласиться. Он сказал ей сурово:

— Вы не должны умирать, фрейлейн фон Мённикхузен. Ведь еще определенно неизвестно, что ваш отец умер или попал в плен. А если он жив и услышит о вашей смерти, это известие действительно может сократить его драгоценную жизнь.

Агнес быстро поднялась на ноги.

— Так вы думаете, мой отец жив? — спросила она, испытующе глядя в глаза Гавриилу.

— Я не только думаю, я в этом твердо уверен, — ответил Гавриил.

— Почему вы в этом уверены? — спросила Агнес.

В ней снова пробудилось сомнение.

Я видел, как многие бежали с мызы, среди них был и ваш любимый жених, — прибавил Гавриил с не которым злорадством.

— Он бежал… раньше, чем я? — пролепетала Агнес, отвернувшись, — она не хотела, чтобы Гавриил заметил краску стыда на ее лице.

— Бежал одним из первых и с удивительной поспешностью, — безжалостно подтвердил Гавриил. — Не бойтесь за его жизнь, фрейлейн Агнес: я не думаю, чтобы русские могли его настигнуть, если только у них нет крыльев за спиной. В этот раз русские опять показали, что в таких битвах, когда надо окружить противника, им не хватает ловкости и хитрости. Они же знали, что все воины в лагере пьяны и что можно без труда проникнуть в ворота, оставшиеся без охраны, но им и в голову не пришла мысль окружить высокую садовую стену за мызой. Ваш отец — мудрый военачальник: он, очевидно, сразу понял, что сопротивление тут бесполезно, а дорога для отступления еще открыта, и сам отдал всем приказ бежать. В таких случаях отступление, по законам войны, не считается позорным делом, оно подсказано разумом. В руки русских попало, вероятно, лишь несколько пьяных воинов… а их не очень-то и жаль, — прибавил Гавриил про себя.

Удивительное впечатление произвели на Агнес спокойные, дельные слова Гавриила. Она почувствовала, что страх и отчаяние в ее душе рассеиваются, и твердо поверила, что отец спасся.

— В какую сторону мог бежать мой отец? — живо спросила она.

— Должно быть, к Таллину, — ответил Гавриил.

— О, так поспешим сейчас же за ним!

— Я тоже так думаю… но тише, я слышу какой-то шум… Ляжем на землю!

Они приникли к земле и стали напряженно прислушиваться. До них явственно донесся топот лошадиных копыт по каменистой почве. Вскоре при смутном свете пожара они увидели приближающихся со стороны мызы всадников. Как тени, пронеслись они в каких-нибудь ста шагах от беглецов. Сердце Агнес билось учащенно. Она бессознательно придвинулась поближе к Гавриилу.

— Это не русские, — прошептал Гавриил, — мне кажется, я узнаю рыцаря Мённикхузена. Видите шляпу с красными перьями? Это он!

— Отец! — закричала Агнес, вскакивая. — Отец, услышь меня! Отец, дорогой отец, я ведь здесь, твоя Агнес!

Гавриил тоже хотел было крикнуть, его сильный голос донесся бы до всадников, но — то ли от опасения, что громкий окрик еще больше испугает скачущих и заставит их ускорить свой бег, то ли от другой, неведомой причины — голос его замер в груди. Агнес несколько раз повторила свой зов, но ее никто не слышал; всадники ни разу не оглянулись, и вскоре их тени исчезли в темноте. Агнес в отчаянии ломала руки.

— Страх смерти делает людей глухими, — сказал Гавриил улыбаясь.

— Мой отец не боится смерти, — гордо ответила Агнес.

Возможно, но я все-таки думаю, что жизнь ему милее, и он жаждет жить еще долго, вам на радость. Пусть это будет для вас хорошим примером, фрейлейн Агнес. Теперь у вас больше нет ни малейшей причины желать смерти. Мы должны серьезно подумать о тех требованиях, какие ставит нам жизнь. Скоро рассвет, русские могут нагрянуть сюда с минуты на минуту. Единственное спасение для нас — укрыться в лесу. Там мы сможем отдохнуть и подумать, что делать дальше.

— Да, бежим, бежим! — сказала Агнес, как бы пробуждаясь от сна.

Она, не противясь, позволила Гавриилу снова взять ее на руки. Вскоре они добрались до опушки леса, но Гавриил здесь не остановился, потому что мызные воины на большом пространстве вырубили лес и он сильно поредел. Гавриил стремился унести свою драгоценную ношу как можно дальше от опасности. Он и сам не знал, почему эта ноша стала ему так дорога; ведь девушка, которую он сейчас нес на руках, была надменное дитя рыцарского рода, дочь начальника ненавистных мызных людей. И все же Гавриил за всю свою жизнь не мог припомнить ни одного подвига, который доставил бы ему более глубокую радость. В глухой лесной чаще он наконец остановился, тяжело переводя дух. Он немного устал, но чувствовал себя счастливым. Агнес, как только встала на землю, блестя глазами и зарумянившись, протянула Гавриилу руку.

Как мне вас благодарить?

Благодарить? — смеясь переспросил Гавриил. — Если бы вы только знали, как меня позабавило это бегство, вы не благодарили бы меня и еще от меня потребовали бы благодарности.

Как? Это вас… позабавило? — протяжно повторила Агнес и отдернула руку.

Самым настоящим образом позабавило, — весело подтвердил Гавриил. — Я охотно возвратился бы на мызу посмотреть, нет ли там еще какой-нибудь благородной девицы, желающей воспользоваться моей помощью.

Так идите! — поспешно сказала Агнес.

А если русские меня не впустят?

Неужели вы их так боитесь? — с насмешкой спросила Агнес.

Вы же сами видели, как проворно я от них удирал!

— Ну, тогда оставьте меня здесь и… бегите дальше!

Правду говоря, Агнес немного помедлила, прежде чем это сказать, но она была раздражена, и презрительные слова в конце концов как бы сами сорвались у нее с языка.

«О, какое высокомерие! — подумал Гавриил, при свете разгорающейся зари всматриваясь в лицо молодой девушки, на котором бледность быстро сменилась румянцем. — Удивительно, как она еще не говорит мне «ты»! Должно быть, сердится, что я осмелился своими грубыми крестьянскими руками прикоснуться к ее высокородному телу». — С бегством пока нечего спешить, — продолжал он вслух, — здесь мы хорошо укрыты и можем отдохнуть.

— Я не устала, — холодно сказала Агнес. — Я знаю дорогу на Таллин и сейчас же отправлюсь в путь.

Вы забываете, что ваша карета и лошади остались в руках русских, а со своей добычей они не так-то легко расстаются. Я боюсь их как огня и не хотел бы их тревожить. Ваш отец и доблестный юнкер Ханс внезапно уехали в Таллин, из мызных слуг, к сожалению, никого нельзя найти — как же вы, фрейлейн Агнес, думаете отправиться в путь?

Мне ничьей помощи не нужно, я пойду одна, — гневно заявила Агнес.

Нет, фрейлейн Агнес, одна вы не пойдете, — серьезно возразил Гавриил. — Можете отталкивать и презирать меня от всей души — я не оставлю вас, пока не передам вас живой и невредимой вашему отцу. Добраться в Таллин не так легко, как вы думаете. Путь долог и опасен. Если уж благородные юнкеры нападают на одинокого, ни в чем не повинного путника, как это позавчера случилось здесь неподалеку, то подумайте, что с вами было бы, если бы вы натолкнулись на бродяг и разбойников, которыми сейчас кишмя кишит наша бедная родина. Мы должны держаться в стороне от больших дорог, искать путей через леса и болота. Но прежде чем мы пустимся в дорогу, вам крайне не обходимо раздобыть еще кое-что. Ваш теперешний костюм (Агнес, вдруг покраснев, опустила глаза), как, вероятно, и всякий другой, вам очень к лицу, но для бегства он не совсем годится; нужнее всего обувь.

Я предложил бы вам свои сапоги, но боюсь, что они вам не подойдут (Агнес невольно улыбнулась). Знаете что, по-моему, сейчас лучше всего сделать? Я знаю привычки русских. Это, вероятно, была только небольшая кучка смельчаков, которые решили неожиданным набегом рассеять мызный отряд и с легкой добычей вернуться домой. Возможно, что к восходу солнца ни одного русского в Куйметса уже не останется. Русские знают, что большая часть мызного отряда бежала; но они могут предположить, что мызные воины и их начальники, заметив немногочисленность противника, соберутся здесь поблизости, чтобы со своей стороны напасть на русских. Я-то этого не думаю, так как видел, с какой поспешностью и усердием юнкеры удирали; но русские ведь этого не знают и могут считать, что мызные люди подстерегают их где-нибудь здесь же, в лесу.

Я сейчас предлагаю следующее: вы останетесь здесь, в чаще леса, и хорошенько спрячетесь, а я пойду на разведку, чтобы узнать, не ушли ли русские из Куйметса. Если там все тихо, я пороюсь в развалинах мызы или в лагере; может быть, найду там какую-нибудь уцелевшую от пожара и грабежа одежду или немного съестного, которое нам тоже крайне необходимо. Уже рассвело, я отправлюсь сейчас же.

Нет, нет! — вдруг вскричала Агнес, качая головой.

Почему? — удивился Гавриил.

Я не хочу, чтобы вы из-за меня подвергались смертельной опасности.

Я и не думаю подвергаться смертельной опасности, — улыбнулся Гавриил. — Не брошусь же я, сломя голову, на русских. Вы знаете, что я их боюсь как огня. Но если они ушли своей дорогой, чего же их бояться?

А я тоже могу пойти с вами? — робко спросила Агнес.

Нет, нет, это не годится, — резко ответил Гавриил, и холодная дрожь пробежала по его телу, когда он представил себе страшную картину, которая ожидала бы молодую девушку на мызе, на месте ночной схватки и грабежа. — Ваша жизнь, фрейлейн Агнес, слишком дорога, вы должны ее беречь для вашего отца и… жениха.

При этом последнем слове у Агнес между бровей появилась морщинка.

— Ну хорошо, идите и посмотрите, — холодно сказала девушка.

Гавриил вынул из-за пазухи заряженный пистолет и, дав его Агнес, сказал:

Если во время моего отсутствия вам будет угрожать какая-нибудь опасность, дайте мне об этом знать выстрелом из пистолета.

Только дать знать? — насмешливо спросила Агнес. — Неужели вы думаете, что дочь рыцаря фон Мённикхузена, имея в руках оружие, не сумеет сама себя защитить? Поверьте мне, я искусный стрелок.

Да? — произнес Гавриил с сомнением.

Хотите, попробуем сейчас? — воскликнула Агнес, поднимая пистолет. — Видите шишку на вершине ели?

— Отложим это испытание до другого раза, — поспешно перебил ее Гавриил. — Я и так верю, что вы меткий стрелок, но для стрельбы время сейчас не совсем подходящее. Лучшая защита для беглецов — осторожность и тишина… Могу я надеяться, что найду вас на этом же месте и в добром здоровье?

Агнес молча кивнула головой, а Гавриил направился к опушке леса.

— Господин Габриэль! — крикнула Агнес ему вслед.

Гавриил удивленно оглянулся. Агнес бегом догнала его, порывисто схватила его за руку и сказала умоляюще:

— Не подвергайте себя опасности, возвращайтесь целым и невредимым!

Гавриил пытливо посмотрел девушке в глаза и увидел в них, кроме сочувствия, еще и нечто другое, на миг наполнившее его сердце удивительным ощущением счастья. Голос его слегка дрожал, когда он ответил шутливо:

— Не бойтесь за меня, фрейлейн Агнес! Я хитрый лис, так легко в капкан не попаду. Меня гораздо больше тревожит то, что вы останетесь в лесу одна, как бы с вами здесь не случилось что-нибудь неприятное. По этому еще раз прошу вас: спрячьтесь хорошенько и соблюдайте тишину. Ноги укройте кафтаном — утренняя роса может вам повредить. Если я, вернувшись, вас здесь больше не найду, то буду очень жалеть об этом.

С этими словами Гавриил пожал девушке руку и быстрыми шагами удалился.

5 Первая любовь

Удивительная сила таится в первой любви. Агнес еще не знала, что такое любовь, не сознавала и того, что полюбила Гавриила, но она чувствовала, что на сердце у нее легко и невыразимо радостно.

Образ Гавриила все время носился в ее воображении: она беспрестанно видела его перед собою, слышала его проникающий в душу голос, мысленно повторяла каждое его слово, припоминала все подробности пережитого вместе с ним. Ужасы этой ночи, прерванный сон, бегство в одной сорочке, босиком, — все эти события, сами по себе значительные, но не касавшиеся Гавриила, словно изгладились из ее памяти. Она сейчас с удовольствием, как в детстве, побегала бы по лесу, ей хотелось петь, даже кричать от радости; но она вспомнила, что «он» велел ей хорошенько спрятаться и сидеть тихо. Послушно закутавшись в длинный кафтан, Агнес уселась на пень и стала, спокойно ждать.

Гавриил долго не возвращался. Солнце поднялось уже высоко, наступило мирное, золотое летнее утро, в лесу зазвучали тысячи птичьих голосов, а Гавриила все не было. У Агнес сжалось сердце. Она все время прислушивалась и посматривала в ту сторону, где, как она считала, должна была находиться мыза. Иногда девушке чудился треск валежника, она вскакивала с радостным испугом, но всякий раз оказывалось, что она ошиблась. Гнетущее отчаяние все больше наполняло душу Агнес, страшные картины сменялись в ее воображении. Ни разу не подумала она о том, что будет с нею, если ей придется бежать одной; но при мысли, что она, может быть, никогда больше не увидит Гавриила, сердце ее сжималось. К чему тогда и бежать?

Агнес не в силах была дольше терпеть эти мучения. Она вдруг вскочила и бросилась к опушке леса. Но тут остановилась, пораженная ужасом. От мызы Куйметса не осталось ничего, кроме дымящихся развалин; крыша исчезла, почерневшие стены, вздымавшиеся к синему небу, глядели как-то чуждо. Не слышно и не видно было людей. Где же Гавриил?

Действительно ли русские ушли или он попал к ним в руки?

При этой мысли у Агнес подкосились ноги. Ведь она слышала, а иногда и сама видела, как во время этой ужасной войны мучили пленных, как их жгли на медленном огне, живыми варили в котлах и подвергали другим пыткам. Со страшной отчетливостью мелькали эти жуткие видения в возбужденном воображении Агнес; и все же она готова была бежать туда, подвергнуться таким же мукам ради одной лишь надежды еще хоть единственный раз увидеть Гавриила.

Вдруг сердце у нее сильно забилось и трепетный вздох облегчения вырвался из стесненной груди. Из-за развалин показалась мужская фигура с большим узлом за плечами и двинулась по направлению к лесу. Человек был еще далеко, но Агнес все же сразу узнала его. Если бы Гавриил сейчас внезапно появился перед ней, живой и невредимый, она, наверное, со слезами радости бросилась бы ему на шею. Но так как прошло некоторое время, прежде чем Гавриил достиг опушки леса, Агнес успела собраться с мыслями, совладать со своими чувствами, как приличествует благовоспитанной девушке из рыцарского рода. Она сделала несколько шагов навстречу Гавриилу и сказала приветливо — только приветливо:

Русских там уже нет?

Конечно, нет, — ответил Гавриил улыбаясь, — иначе ваш покорный слуга едва ли предстал бы перед вами без единой царапины. Но почему вы вышли из леса, фрейлейн Агнес?

Мне наскучило ждать и очень хотелось посмотреть, что сталось с нашей мызой. Нельзя ли нам сейчас пойти туда?

Нет, фрейлейн Агнес, не делайте этого, — серьезно возразил Гавриил. — Я понимаю, вам тяжело расстаться с родным домом, но ваше нежное сердце не смогло бы без потрясения перенести это страшное зрелище. К тому же русские могут неожиданно вернуться.

А там действительно так ужасно? — тихо спросила девушка.

Да, ужасно. Погибло много мызных людей.

— Среди убитых есть и рыцари и… женщины? — со слезами на глазах спросила Агнес.

Этот вопрос, сам по себе вполне естественный, почему-то заставил Гавриила нахмуриться. Он ответил сухо.

— Из рыцарей пало трое-четверо, в том числе и юнкер Дельвиг. Из женщин никто не погиб: они либо все бежали, либо русские увели их с собой. Мыза и лагерь разгромлены, строения превращены в дымящиеся развалины. Мне пришлось обшарить все углы и закоулки, пробираться между грудами тлеющих головней, пока я, наконец, не разыскал то, что нам необходимо: хлеб, мясо и — не пугайтесь! — костюм мальчика. Да, фрейлейн Агнес, времена так изменились к худшему, что вы должны будете переодеться мальчиком: женской одежды я не нашел, да она и не очень-то годилась бы для бегства. В этом узле вы найдете все, что вам нужно, чтобы подкрепить силы и изменить вашу внешность. Но прежде всего пойдемте в глубь леса.

Молча, потупив глаза, последовала Агнес за своим спутником. В лесной чаще Гавриил опустил узел на землю и отошел далеко в сторону. Когда он немного погодя возвратился к прежнему месту, перед ним оказался красивый мальчик в одежде немецкого покроя. Платье было ему узковато, но все же очень к лицу; и мальчик, казалось, это сознавал — глаза его сияли счастливым блеском, щеки покрывал густой румянец. Гавриил должен был втайне признаться, что «надменная рыцарская дочь» принадлежит к числу тех немногих людей, которых не платье красит, а которые сами украшают собой любую одежду.

С добрым утром, юнкер! — воскликнул Гавриил весело. — Как вас зовут?

Юнкер Георг.

Отлично. Вы и будете юнкером Георгом, пока мы не доберемся до Таллина, а я буду вашим смиренным слугой Габриэлем. Если нам на пути встретится кто-нибудь, у кого будет сила и право принудить нас назвать себя, вы будете юнкером Георгом фон Мённикхузен,

а я мызным слугою Габриэлем, которого назначили вашим оруженосцем. А если мы вдруг столкнемся с разбойниками— я буду бедным, но честным крестьянином, а вы моим младшим братом Юри, для которого я украл немецкую одежду. Было бы удивительно, если бы два таких молодца, как мы с вами, не сумели выбраться из беды. Я немного владею мечом, а у вас, чтобы вы могли защищаться, останется пистолет. Надеюсь, вы не боитесь выстрела?

Я попадаю в птицу на лету, — с гордостью сказала Агнес. — Не забывайте, господин Габриэль, что я дочь военачальника и выросла среди воинов.

Верно, верно, вы уже раньше мне об этом говорили. Я очень рад, юнкер Георг, что вы бывалый воин, закаленный в боях, но помните, что я не «господин Габриэль».

А кто же вы?

На несколько дней — ваш слуга, которому вы должны говорить «ты».

Но как я могу говорить вам «ты»?

А почему бы вам этого не делать?

Вы совсем не похожи на слугу. Боюсь, что если нас увидят вместе, то подумают, что вы рыцарь, а я ваш оруженосец.

Мы, к сожалению, не можем утверждать, что эти слова девушки и восхищенный взгляд, которым она окинула стройную фигуру своего спутника, как-либо уязвили сердце Гавриила.

Я боюсь, что такая мысль вряд ли пришла бы кому-нибудь в'голову при виде нас, — сказал Гавриил улыбаясь. — Я так же похож; на рыцаря, как ворон на ястреба.

Разве вы не рыцарского происхождения? — простодушно спросила Агнес.

Нет, — сухо ответил Гавриил и, заметив, как ему показалось, на лице Агнес оттенок сожаления, еще суше прибавил: — Вы, наверное, скоро убедитесь, что я рожден быть слугой. Когда вы скажете мне три раза «ты», то сами удивитесь, как это в первую же минуту не пришло вам в голову. Давайте попробуем. Какое приказание даст мне милостивый юнкер?

Хорошо, Габриэль, — сказала Агнес, слегка откинув голову назад, — возьми узел на плечи и пойдем дальше.

Вот так, правильно, — одобрительно произнес Гавриил, выполняя приказание.

Слуга не имеет права ни хвалить, ни осуждать своего господина, — заметила Агнес улыбаясь.

Прошу прощения! Впредь я не открою рта, пока милостивый юнкер не прикажет.

Выбравшись из зарослей, они вышли на тропинку, тянувшуюся через леса и болота к северу. Местность была пустынна, редко попадались здесь следы человека. На более открытых местах путникам кое-где бросались в глаза клочки желтеющих нив и пепелища деревень; от крестьянских лачуг оставались лишь черные головешки, а жители, по-видимому, из страха перед мызными людьми, давно уже бежали в леса или города. И все же ландшафт не казался безжизненным и печальным, потому что солнце ласково сияло на ясном голубом небе, пели птицы и природа зеленела в своем пышном летнем убранстве. По мнению Агнес, это было очень веселое бегство. Изредка, когда ей вспоминалось несчастье отца, разгром Куйметса и гибель родственника Дельвига, на глазах ее появлялись слезы, но ненадолго. Чудесная песня радости непрестанно звучала основным тоном в ее сердце, но Агнес стыдилась ее, старалась быть серьезной и молчать, хоть и испытывала горячее желание слушать голос Гавриила, вести с ним задушевный разговор и даже шутить. У Гавриила тоже было такое желание, но он не хотел нарушить добровольно взятое на себя обязательство — быть только слугой. Ему приходилось довольствоваться тем, что он время от времени посматривал исподлобья на юнкера Георга, лицо которого, как розовый бутон, выглядывало из-под широкополой шляпы.

Габриэль! — робко сказала Агнес немного погодя.

Что угодно юнкеру Георгу?

Я… я не могу выполнить договор.

Какой договор?

Я не могу говорить вам «ты» и вообще разговаривать с вами, как со слугой. Какой вы слуга? Вы совсем не похожи на слугу.

Как так? Уж не провинился ли я в чем-нибудь, не был ли я, чего доброго, дерзким?

О нет, нет! Но я не желаю, чтобы вы слишком унижались передо мной. Если это будет необходимо, мы сможем снова вспомнить наш уговор, и я обещаю быть таким гордым и суровым юнкером, каким вы только захотите меня видеть. Но пока в этом ведь нет нужды, и… одним словом, я хочу побеседовать с вами как с веселым товарищем и о многом, многом вас расспросить.

«А-а! — подумал Гавриил. — Рыцарской девице наскучило молчать, и она готова, если нет под рукой ничего лучшего, поболтать и с человеком, стоящим ниже ее». — Спрашивайте, фрейлейн Агнес, — сказал он вслух.

Мой первый вопрос таков: не можем ли мы немного отдохнуть и позавтракать? Здесь такая славная полянка, что было бы жаль пройти мимо, не посидев на ней.

Этот вопрос заслуживает серьезного внимания, — сказал Гавриил и тотчас же сбросил узел с плеч. Сам он растянулся на траве и стал с удовольствием наблюдать, как Агнес проворно развязывает узел и вынимает копченое мясо и огромную ковригу хлеба.

У вас есть нож.? — спросила Агнес.

Да, есть, но берегитесь, чтобы не порезать себе пальцы, — сказал Гавриил и подал ей блестящий острый кинжал, серебряная рукоятка которого была покрыта искусной резьбой и украшена драгоценными камнями. Гавриил сам взял бы на себя труд порезать хлеб и мясо, но не решался: слишком уж приятно было смотреть, как гордая дочь рыцаря приготовляет завтрак.

О, какая прелесть! — воскликнула Агнес, разглядывая нож. — Откуда он у вас?

Память о хорошем человеке, — коротко ответил Гавриил. — Но кто вас научил так искусно резать хлеб, фрейлейн Агнес?

Уж не думаете ли вы, что меня до восемнадцати лет держали в пеленках? — рассмеялась Агнес. — Поверьте, я была бы хорошей домашней хозяйкой.

Женой помещика, — поправил Гавриил.

Домашней хозяйкой, — продолжала Агнес, не давая себя сбить, — потому что я вела хозяйство у отца целых шесть лет, с тех пор, как умерла моя мать.

При последних словах блестящие глаза Агнес затуманились. Помолчав немного, она вдруг весело сказала:

У вас нет никакого основания так низко ценить дочерей помещиков. В нашем роду женщины всегда были образцовыми хозяйками. Одна из моих теток (у меня их несколько) сейчас в Германии замужем за простым ремесленником и очень хорошо справляется с хозяйством, имея всего одну служанку.

Как же могло случиться, что ваша тетушка вышла замуж за простого ремесленника? — спросил Гавриил. — Ведь по законам этой страны женщина из рыцарского рода не имеет права выйти замуж; за человека низкого происхождения.

Моя тетя и вышла замуж; за этого человека не по закону, а по своей воле. Юноша этот приходил на мызу работать, тетя тогда была еще молодой, красивой девушкой. В одно прекрасное утро они оба исчезли, как в воду канули. Лишь через год родственники узнали,

что тетя в Германии стала женой простого ремесленника. С тех пор наша родня отказалась от бедной тети и не признает ее своей родственницей. Отец мне строго-настрого запретил при нем произносить ее имя. Это меня огорчает — я еще с детства помню, что тетя была красивая и добрая женщина и я ее ужасно любила. Не понимаю, как она могла совершить такой тяжкий поступок; ведь это страшный грех — против воли бога и всей семьи выйти замуж; за низкого человека!

Разве это был такой уж низкий человек?

По натуре он таким не был, но ведь он низкого происхождения и все же осмелился рассчитывать на благосклонность девушки из высшего сословия. Разве это не низкий поступок?

Самый настоящий грабеж и разбой, — холодно подтвердил Гавриил и с аппетитом принялся за еду. Агнес проглотила два-три кусочка, но пища показалась ей невкусной; у нее вдруг пропал аппетит. Она продолжала:

В нашей семье только я одна время от времени тайком подаю ей весточку и получаю от нее ответ. Я не оправдываю ее ошибку, я считаю это большим грехом, но…

Разве это не умаляет вашего уважения к тетушке?

Моей любви к тете это не умаляет. Я могла бы ей простить еще много грехов, пока сохраняются дорогие для меня воспоминания. Правда, ее поступок мне понятен. Ведь она совершила ошибку ради любви, и тот, кто ее соблазнил, был, по крайней мере, чистый немец, красивый и благовоспитанный юноша; его самым искренним стремлением было и по сей день осталось — сделать тетю счастливой. Но мне совершенно непонятно, как девушки высокого происхождения могут выходить замуж; за эстонских или латышских крестьян, как здесь не раз случалось в эти страшные военные годы.

Беда заставляет, — улыбнулся Гавриил.

Даже в самой большой беде человек не должен унижать себя в своих собственных глазах! — воскликнула Агнес, и щеки ее запылали.

Вы еще не испытали самой большой беды, фрейлейн Агнес.

Против самой большой беды есть средство— добровольная смерть!

Смерть — горькое лекарство, фрейлейн Агнес.

Я скорее бы умерла тысячу раз, чем…

Чем стали бы женой эстонского или латышского крестьянина, — подхватил Гавриил, так как Агнес не находила подходящих слов.

Чем сделала бы что-нибудь такое, что сама считала бы неправильным, — с суровой серьезностью добавила Агнес.

У Гавриила появилось такое чувство, будто холодный ветер пахнул ему в сердце и в нем что-то застыло.

«Очень хорошо, — подумал он, — что все это я слышу из твоих собственных уст. Я считал тебя холодной и гордой, но иногда в твоих глазах отражается нечто такое, что противоречит всем моим суждениям и порождает мечты. Впредь буду осмотрительнее. Жаль, что она даже в мужской одежде так прекрасна и чиста, что голос ее так нежен и пленителен. Иначе я бы ее отчитал как следует».

Господин Габриэль! — сказала Агнес после короткого размышления.

Опять «господин Габриэль»!

Я не могу иначе к вам обращаться; по-моему, вы — господин. Но разве это не удивительно, что я досих пор не знаю, кто мой случайный спутник? Вы даже не назвали мне своего полного имени.

К чему? — сказал Гавриил, пожимая плечами. — Я не из вашего общества, фрейлейн фон Мённикхузен, и не могу остаться вашим знакомым. Дня через два мы, бог даст, доберемся до Таллина и сразу расстанемся — мы ведь и встретились случайно.

Расстанемся? Почему вы хотите, чтобы мы расстались? — спросила Агнес, оторопев.

Я боюсь, что если бы вы узнали, кто я, то немедленно прогнали бы меня и прокляли тот час, когда вынуждены были со мной пуститься в дорогу.

Ну, мы еще посмотрим, — сказала Агнес улыбаясь. — Кто же вы такой?

Большой грешник, — холодно ответил Гавриил. — Самый низкий из людей, ибо в моих жилах течет крестьянская кровь.

6 Кто был Гавриил?

Гавриил ошибался, полагая, что эти слова, как удар грома, поразят гордую рыцарскую дочь. Вначале Агнес, действительно, немного испугалась, но уже через минуту с ласковым недоверием посмотрела Гавриилу в глаза и, улыбаясь, сказала:

— Вы шутите?

Гавриил решил, что нужно действовать резче: он испытывал странное желание показать высокородной девице, что он гордится своим низким происхождением.

Я не только из крестьянского сословия, — сказал он жестко, — но моя мать, кроме того, была дочерью эстонского крестьянина, то есть крепостного, так что я потомок крепостного раба.

Почему вы стараетесь себя принизить? — спросила Агнес слабым голосом.

Я вовсе не стараюсь себя принизить, — сухо возразил Гавриил. — Вы желали знать, кто я такой, и я исполняю ваше желание. Вы глубоко ошибаетесь, думая, что я стыжусь своего происхождения. Нисколько! Я горжусь тем, что в моих жилах течет кровь доблестного, но несчастного народа. Разве может быть для меня позором то, что предки мои были насильственно обращены в рабство? Если человек без всякой вины попадает в тюрьму, разве это позорно? Вы сами еще вчера были богаты и свободны, как королевна, а сегодня вы несчастная беженка — так разве вы себя за это презираете? Мои предки отважно сражались за свою свободу, и дух вольности и поныне не угас в их потомках. Мой дед возглавлял тех крестьян, которые шестнадцать лет тому назад были грозой для немецких рыцарей. У вас есть причина еще сильнее ненавидеть меня, чем презирать. Ведь это от руки моего деда пал в битве при K°-

лувере отец вашего жениха, Иоган фон Рисбитер. Крестьяне тогда не добились успеха. Они проиграли битву, дед мой попал в плен и по приказу вашего отца был, как мятежник, предан мучительной смерти.

Агнес широко раскрытыми глазами взглянула на Гавриила и произнесла, бледнея и запинаясь:

Вы знали все это и все-таки… все-таки спасли мне жизнь!

Я не сражаюсь с женщинами, — с улыбкой ответил Гавриил.

Вы должны были бы жестоко меня ненавидеть! — воскликнула Агнес, скрестив руки на груди.

Нет, я не питаю к вам никакой злобы. Я охотно спас бы вас из во сто раз большей беды, но полагаю — как вы и сами теперь видите, — что я могу быть вашим… знакомым только пока это крайне необходимо. Но чтобы вы окончательно убедились, насколько я заслуживаю вашего глубочайшего презрения и ненависти, выслушайте и еще кое-что: мой отец был русский, и всего несколько недель назад я сам состоял в русском войске, то есть был врагом вашего народа и орденского государства.

На лице Агнес бледность сменилась краской.

Значит, вы все-таки.. — пролепетала она, словно умирающая.

Что?

Тот, за кого вас принял юнкер Рисбитер…

Русский шпион? — закончил Гавриил, слегка покраснев. — Нет, я не шпион, не изменял я и своей родине. Я честно сражался против немцев и шведов, и я так же искренне желаю, чтобы владычество их в этой несчастной стране кончилось. Жизнь населения этой страны не может стать хуже, чем была под тяжелой рукой немцев, а под властью Москвы могла бы улучшиться, ибо царь Иван Васильевич, прозванный Грозным, правда, очень крутого нрава, но народ его свободен[5] и перед суровостью царя трепещут прежде всего упрямые бояре, в то время как простой народ может жить в мире и благоденствии. Московские цари — большие ценители просвещения, поэтому они уже давно стремятся завладеть прибалтийскими землями и гаванями как воротами к западноевропейскому просвещению, и рано или поздно эти земли перейдут к ним. Тот, кто помогает русским в осуществлении этих намерений, сокращает бедствия нашей несчастной родины и приближает мирные, счастливые времена. Гавриил произнес эти слова звучно, почти торжественно, как пророчество, и во взгляде его сверкнул огонь подлинного вдохновения.

— Простите! — прошептала Агнес. Вздох облегчения вырвался из ее груди, на глазах заблестели слезы — слезы благодарности. Она не хотела презирать этого человека!

Довольно долго царило неловкое молчание. У Агнес аппетит совсем пропал; между тем Гавриил молча кончил свой завтрак и прилег отдохнуть на мягкую траву, подперев голову рукой. Он не решался поднять глаза на Агнес, потому что чувствовал себя виноватым и был недоволен собой.

«Какой дьявол заставил меня все выболтать? — с сожалением думал он. — Было бы куда лучше, если бы она принимала меня за сына какого-нибудь немецкого графа и с полным доверием отдала бы себя под мою защиту. А теперь настроение ее испорчено, дружба наша разрушена, доверие потеряно. Удивительно, что она еще терпит мое присутствие. Как я все-таки еще молод и глуп, да и сердце у меня, видно, черствое, если я мог так необдуманно огорчить и расстроить бедную, всеми покинутую девушку. Правда, не я один виноват. Почему она так кичилась своим сословием? Кровь во мне вскипела. Но глупость сделана, и я должен постараться как-нибудь ее исправить. Как она, вероятно, в глубине души теперь меня презирает и ненавидит!»

Но когда Гавриил немного погодя осмелился поднять глаза, он с безмерным удивлением увидел, что лицо Агнес не выражает ни гнева, ни презрения. Правда, она немного побледнела, но лицо ее оставалось спокойным, взгляд, который она обратила на Гавриила, был полон нежного участия.

Расскажите мне о своей жизни, — сказала Агнесс тихо.

О моей жизни? — воскликнул Гавриил с удивлением. — Что мне еще о ней рассказывать? Вам уже известно, кто я и чего стою. Я полагал, что у вас нет ни малейшего желания что-либо еще узнать о таком человеке, как я.

Агнес серьезно покачала головой.

По тому, что мне известно о вашей жизни, я совсем не могу судить, кто вы и чего вы стоите. Вы ведь не какой-нибудь заурядный человек, о всей жизни которого можно рассказать в двух-трех словах. Говорите что хотите, но я пока остаюсь при убеждении, что вы стремитесь унизить себя в моих глазах. Расскажите мне все, тогда я сама увижу, что мне думать о вас. Или вы скрываете какую-нибудь тайну и боитесь предательства с моей стороны? У вас нет доверия ко мне?

Я никакой тайны не скрываю.

Отчего же тогда вы не хотите удовлетворить мое любопытство? — настаивала Агнес. — Вспомните, вы же сами вызвались быть моим слугой и обещали повиноваться мне. Разве вы уже забыли, что я — строгий юнкер Георг фон Мённикхузен, который не потерпит непослушания и упрямства своего слуги.

Что правда, то правда, — улыбаясь, сказал Гавриил. — Каждый хозяин вправе требовать от слуг, чтобы те докладывали ему о своих проделках. Так выслушайте же, юнкер Георг, если у вас хватит терпения, скучную повесть о жизни вашего верного оруженосца Габриэля.

Агнес, покраснев от радости, кивнула головой, скрестила руки на коленях и приготовилась спокойно слушать.

Гавриил начал рассказывать.

— Двадцать восемь лет тому назад, за десять лет доначала великой Ливонской войны, жил в долине реки Ягала, пониже большого водопада, всем известный охотник и рыболов, по прозванию оруский Юхан, со своей женой и единственной дочерью. Несмотря на то, что оруский Юхан считался крепостным монастыря Бригитты, жил он как вольный человек, выплачивал еженедельно монастырю свою крепостную дань дичью и рыбой. Но остальную, большую часть своей добычи он продавал в Таллине, привозил оттуда нужный крестьянам товар и стал мало-помалу зажиточным человеком. Он свободно говорил по-немецки, умел читать и писать, а если требовалось — умел и обсчитать таллинских купцов, которые, тем не менее, его очень ценили. Шла молва, что у него в устье реки спрятано небольшое судно, на котором он плавал в Финляндию торговать. Зная, что он богат, многие давно советовали ему выкупиться из крепостного состояния. Оруский Юхан не отвечал на это ни «да» ни «нет», только отмахивался рукой и давал понять, что дожидается лучших времен. Нужно еще сказать, что он был хороший семьянин и нежно любил жену и дочь.

Однажды на хуторе Ору появился неизвестный юноша, не говоривший ни по-эстонски, ни по-немецки. Он предложил Юхану золотую монету и знаками попросил приютить его на несколько дней. Юхан от денег отказался, но пришельца принял, так как видел по его лицу, что несчастный смертельно устал. Юноша был одет как русский крестьянин, но по белому лицу его и учтивому обращению было видно, что он не простой крестьянин. Отдохнув несколько дней, пришелец снова знаками попросил Юхана взять его к себе в работники. И эту просьбу Юхан исполнил и ни о чем юношу не стал расспрашивать, только попросил его назвать свое имя. Человек ответил: «Гаврило», и Юхану этого было достаточно. Гаврило остался в усадьбе Ору, охотно и весело исполнял свою работу и удивительно быстро научился эстонскому языку. О своей прежней жизни он никому ничего не говорил. Оруский Юхан ни о чем не спрашивал, а когда другие заводили об этом речь, Гаврило отмалчивался. Вначале по его виду заметно было, что его гнетут тяжелые воспоминания: он по временам становился грустен и втайне проливал слезы. Но постепенно печаль его прошла, и Гаврило, казалось, примирился со своей новой жизнью. Произошло это потому, что между ним и дочерью хозяина, Маали, зародилась любовь.

Это было вполне естественно. Гаврило был красивый юноша, отличался тонким обхождением, нравом пылким и жизнерадостным. А Маали была цветок, выросший под сенью лесов, нежный, свежий и чистый. Они должны были полюбить друг друга — иначе и быть не могло. Маали еще не знала, что такое любовь, она не сумела уберечься от разрушительного пламени, внезапно вспыхнувшего в ее груди. Год спустя Гаврило стал просить у Юхана руки его дочери; как честный человек, он должен был так поступить. Оруский Юхан в первом порыве гнева чуть не убил его, но Гаврило на коленях умолял простить ему его вину и клялся всю жизнь носить Маали на руках. Вместе с тем юноша наконец признался, кто он такой. Гаврило был знатный человек, родом из Московского государства; по своему легкомыслию он провинился перед царем Иваном Васильевичем и бежал от его гнева за рубеж:. На родину он вернуться не смел, ибо там его ожидала мучительная смерть. Гнев Ивана пылал неугасимо, на прощение надежды не было. Единственное, что могло бы облегчить тяжкую долю Гаврилы, было примирение с родственниками; те также были на него злы и сначала даже слышать о нем не хотели, так как провинность Гаврилы навлекла царскую немилость и на них. Гаврило надеялся, что время угасит гнев его родных, он сможет получить от них помощь и с почетом жить на чужбине. Оруский Юхан простил своего высокородного батрака, согласился выдать за него свою дочь и устроил им пышную свадьбу. У молодой женщины родился сын, и его в честь отца назвали Гавриилом. Вскоре после свадьбы оруский Юхан послал своего зятя вместо себя в Таллин по делам. Это оказалось несчастьем для всех них. В это время в Таллин прибыли послы от московского царя, о чем Гаврило ничего не знал. Он случайно встретился с послами на улице, те его узнали, и за ним началась погоня, причем городские жители, стараясь угодить могущественному царю, помогали преследователям. Гаврило чудом спасся и вернулся на хутор Ору как беглец. Но долго там оставаться он не мог, так как в Таллине знали, где он укрывается. Оруский Юхан на своем судне переправил зятя в Финляндию. С этого времени Гаврило как в воду канул. Его считали погибшим. Маали не могла ни пить ни есть, ничто ее не радовало. Она начала хворать и через год угасла как свеча под жестоким ветром горя. Ее сын рос в усадьбе Ору под присмотром дедушки и бабушки здоровым, резвым и упрямым мальчиком.

Однажды, когда семилетний Гавриил один играл на берегу реки, шагах в двухстах от дома, к нему подошел незнакомый человек благородной внешности, но одетый в грубую одежду, взял его на руки и несколько раз поцеловал. Малышу это не понравилось, он начал кричать и отбиваться, стараясь вырваться из рук пришельца, но тот, успокаивая его, сказал: «Не бойся меня, Гавриил, я твой отец». Мальчик стал внимательно к нему приглядываться, и в памяти ребенка навсегда запечатлелись тонкие черты этого лица, изможденного болезнью и трудом. Гавриил звал его домой, к дедушке, но незнакомец ответил: «Я не смею явиться к нему — он ненавидит меня как убийцу твоей матери. Когда вырастешь, вспомни о том, что ты сын знатного человека. Отправляйся в Россию и разыщи князя Федора Никитича Загорского; он мой родной брат и твой дядя. Боясь царского гнева, он не осмеливается признать меня своим братом, но он человек не злой и не может таить против тебя зло. Возьми эти вещи и тщательно береги их!» С этими словами пришелец дал мальчику кинжал, золотое кольцо и запечатанное письмо и добавил: «Если ты покажешь дяде эти вещи, он примет тебя». Человек еще раз горячо поцеловал мальчика, отер слезы и поспешно удалился. Образ отца и его слова навсегда остались в памяти сына.

Вскоре после этого скончалась бабушка Гавриила. Если уже после смерти дочери оруский Юхан сильно изменился, то теперь он был и вовсе убит горем; он стал сторониться людей и запустил свои дела. Но мера его бедствий еще далеко не была полна. Разразилась война, русские завладели землей Вирумаа и оттуда неожиданно вторглись в Харьюмаа. Оруский Юхан, оставив все свое добро и деньги, бежал в Таллин, отдал внука на попечение своего старого друга, монетного мастера Петера Шенкенберга, а когда русские двинулись дальше, на Ляэнемаа, возвратился в усадьбу Ору, чтобы спасти остатки своего имущества. Усадьба Ору каким-то чудом не пострадала от прихода русских, но однажды, когда Юхан там был занят своим хозяйством, на Ору напал отряд немцев, бежавших под натиском русских из Пайде вниз по течению реки. Они разграбили усадьбу дочиста, подожгли ее, и Юхан, с оружием в руках пытавшийся защищать свое добро, остался с проломленным черепом среди дымящихся развалин. Однако Юхан выжил и поклялся мстить всем немцам кровавой местью. Он составил отряд из крестьян, которые были озлоблены против помещиков за их ужасные притеснения, стал нападать на мызы и замки и без пощады убивал всех мужчин рыцарского рода, попадавших в его руки. Его намерением было истребить всех помещиков на эстонской земле и со всем своим народом перейти под покровительство московского царя, чтобы жить свободно под его защитой. Это начинание, направленное к столь важной цели, не увенчалось успехом, как и все прежние попытки такого рода. Крестьяне осадили замок Колувере, где укрылись многие бежавшие от них помещики. Замок был сильно укреплен, и его защитники отбивали нападение с мужеством отчаяния, так как знали, что им нечего ждать пощады от озлобленных крестьян. К осажденным неожиданно подоспела помощь. Как раз в то время, когда крестьяне пошли на замок штурмом, на них с тыла напал рыцарь Каспар фон Мённикхузен с большим мызным отрядом. Крестьяне очутились между двух огней и почти все погибли. Оруский Юхан был тяжело ранен и заточен в тюрьму; его подвергли страшным пыткам и потом повесили. Этим закончилось восстание крестьян. Чеканщик Шенкенберг взял маленького Гавриила себе в приемыши и по-отечески о нем заботился. Гавриил рос вместе со своими назваными братьями, Иво и Христофом, — они были почти сверстники. Старый почтенный мастер не видел большой радости ни от своих сыновей, ни от приемыша, ибо все трое были озорные, своенравные мальчишки и постоянно ссорились между собой. Иво и Христоф дразнили своего названого брата то русским, то татарчонком, а Гавриил отвечал им кулаками. Чем старше становились мальчики, тем больше росла их вражда. Наконец, Гавриил (ему было тогда уже семнадцать лет) не смог дольше терпеть придирок названых братьев. Он в последний раз наградил их обоих пощечинами, крикнул: «Если я русский, то русским и останусь!» — и бежал из дома своего приемного отца, прямо в Вильянди, так как слышал, что там у русских военачальником один из князей Загорских. Здесь Гавриил с отчаянной смелостью пробрался прямо к князю. Тот, увидев его, отпрянул назад и воскликнул: «Да ведь это мой брат Таврило!» — Да, Гаврило, только не брат, а племянник, — смело ответил мальчик. Он рассказал князю свою историю и передал ему кинжал, золотое кольцо и запечатанное письмо. Князь, прочтя письмо и признав вещи, поверил юноше, взял его к себе и вырастил храбрым воином. Гавриилу теперь жилось хорошо, так как дядя, не имевший детей, любил племянника, как родного сына, и обещал отказать ему все свое имущество. Когда Гавриил достиг совершеннолетия, дядя назначил его начальником отряда в тысячу человек и разрешил действовать, как ему заблагорассудится. Гавриил использовал это разрешение для того, чтобы как можно сильнее досаждать немцам, шведам и полякам. Имя его вскоре прославилось среди русских более, чем он того заслуживал. Сам царь Иван призвал его к себе, благосклонно с ним беседовал и, быть может, оказал бы ему милость и на деле, если бы Гавриил не заговорил о своем несчастном отце и не попросил, если тот окажется жив, помиловать его. Услышав это, царь Иван нахмурился — примета, которая в Московском государстве приводит в трепет тысячи людей, — повернулся спиной к дерзкому просителю и ничего ему не ответил. Друзья и знакомые Гавриила дрожали за его жизнь и сторонились его, как зачумленного, дядя Федор Никитич укорял его суровыми словами. По счастью, гнев царя на этот раз не имел серьезных последствий. Всякий рассудительный человек из подобной неудачи извлек бы для себя урок на будущее и в другой раз действовал бы гораздо разумнее — совсем иначе, чем ваш покорный слуга Гавриил; но он, увы, по натуре упрям и во всяком деле любит поступать так, как велит ему его упрямая голова. У него не было никакого основания считать, что отец его еще жив, но эта мысль засела у него в голове, и он упорно ее держался.

В следующем году Гавриил со своим отрядом пошел на штурм одного из сильно укрепленных замков в южной Ливонии, одержал победу и захватил в плен важного противника. У дяди явилась мысль, что Гавриил, быть может, умилостивит царя, если сам отдаст пленника в царские руки. Гавриил вынужден был повиноваться и отвез этого пленника вместе с другими во Псков, где тогда находился Иван. Царь был обрадован, без гнева припомнил Гавриила и велел ему просить для себя какую-нибудь, награду. Гавриил, не задумываясь, попросил помиловать его несчастного отца. Снова сурово сдвинулись брови Ивана, и он спросил: «Да разве твой отец еще жив?» — Я не знаю, но надеюсь! — таков был ответ Гавриила. Царь расхохотался, что случалось крайне редко, и воскликнул, качая головой: «Ох ты, глупец! Просишь пощады преступнику, а сам и не знаешь, жив ли он еще. Ну ладно, я обещал и сдержу свое слово. Если ты сам доставишь Гаврилу Загорского живым в мои руки и он чистосердечно покается в своем грехе, я, быть может, его помилую. А до тех пор не показывайся мне на глаза. Ты мне угодил, и за это я прощаю тебе мой двукратный гнев. Но не забывай, что своеволия бояр я не терплю».

Таким образом, из-за своей настойчивости Гавриил вторично лишился царской милости, на которую надеялся его дядя. Когда Гавриил вернулся от царя с пустыми руками, дядя вспылил и пригрозил арапником выгнать его из дому, если он еще раз осмелится упомянуть имя отца. Дядя был скор на злое слово, но в той же мере и добросердечен. Арапника он и в руки не взял, а полюбил своего племянника еще больше. Гавриил некоторое время даже не заикался об отце, но тайно продолжал свои розыски. За несколько недель до этого он в Ливонии взял в плен небольшой отряд шведов и услышал от одного из пленных, что в шведской столице якобы совсем недавно жил, терпя крайнюю нужду, какой-то русский, по описаниям похожий на Гаврилу Загорского. Гавриил не смог больше терпеть. Он рассказал обо всем дяде и стал просить позволения отправиться на поиски отца. Дядя в сердцах приказал казнить пленного, а Гавриила велел на время взять под стражу. Такие меры не только не сломили упорство Гавриила, но, напротив, еще более укрепили в нем волю к противодействию. Он бежал из-под стражи и на свой страх отправился разыскивать отца. Он намеревался сначала добраться до Таллина, а оттуда в Швецию. В пути у него было много разных приключений, о которых не стоит говорить. Последняя неудача— а может, это было к счастью? — случилась с ним вблизи мызы Куйметса. Этим и заканчивается жизнеописание Гавриила Загорского. Что произошло дальше, юнкер Георг знает и сам, ибо Гавриил, о котором шла речь, — не кто иной, как ваш покорный слуга.

7 Договор

Агнес слушала с большим вниманием. Когда Гавриил умолк, она глубоко вздохнула и сказала мягко:

Вы хороший рассказчик и еще более хороший сын. Счастлив будет человек, которого… «которого вы полюбите», — хотела сказать Агнес, но, покраснев, не договорила.

Которого — что? — безжалостно спросил Гавриил.

Агнес свела речь на другое.

Боюсь, что вы теперь не пожелаете быть моим слугой, князь Загорский, — произнесла она, робко улыбаясь. — Вы вправе смотреть на меня сверху вниз, я ведь дочь простого рыцаря, а вы человек княжеского рода.

Если вы полагаете, что я сколько-нибудь горжусь прежним положением моего отца, то вы ошибаетесь, юнкер Георг, — сухо возразил Гавриил. — По законам этой страны я не кто иной, как крепостной монастыря Бригитты, уклоняющийся от своих обязанностей.

Но про себя он подумал: «Очень хорошо, что она теперь считает меня более равным себе. Это укрепит в гордой рыцарской дочери доверие ко мне и облегчит наше путешествие».

Вслух он прибавил:

Достаточно ли вы отдохнули, юнкер Георг?

О, я совсем не устала, — весело ответила Агнес.

Тогда мы можем идти дальше, ведь нам предстоит сегодня еще долгий и трудный путь.

Жаль! — невольно вздохнула Агнес.

Жаль отсюда уходить или жаль, что путь такой трудный? — спросил Гавриил.

— Жаль, что путь трудный, — ответила Агнес, наклонившись над узлом и проворно его завязывая.

Гавриил попытался ей помочь, их руки соприкоснулись. Сладостная дрожь пробежала по телу Гавриила. Ему захотелось обеими руками охватить красивую златокудрую головку девушки, двигавшуюся так близко подле него, и прижать к своему лицу. Боясь, что опасное желание станет непреодолимым, Гавриил резко поднялся. В ту же минуту ему почудился в лесу хруст сухих веток; потом опять все стихло.

Вы слышали что-нибудь? — спросил он Агнесс с сомнением в голосе.

Мне послышалось, будто кто-то наступил на сухой сучок, — ответила Агнес — Может быть, это какой-нибудь хищный зверь?

Они прислушались. В лесу царила глубокая тишина.

— Наверное, ничего там не было, но все-таки я лучше пойду посмотрю, — сказал Гавриил.

Он вытащил из дубинки меч и направился в ту сторону, откуда донесся шум.

— Гавриил! — воскликнула Агнес, вдруг охваченная страхом. — Не ходите туда!.. Там, за этой толстой сосной, прячется человек, смотрите, смотрите, вон, справа!

В тот же миг из-за дерева, на которое показывала Агнес, выскочила темная фигура и из длинного пистолета прицелилась в Гавриила. Курок щелкнул, но выстрела не последовало. Человек тотчас же повернулся и опрометью пустился бежать в глубь леса. Но у Гавриила ноги были подлиннее; через несколько десятков шагов он настиг беглеца и собирался было схватить его за шиворот, но тот отскочил в сторону, остановился и повернулся лицом к преследователю.

Это был коренастый мужчина средних лет в изношенной и разодранной крестьянской одежде. В его руках сверкнул кинжал с длинным клинком.

Постой! — сказал он, тяжело дыша. — Не заяц же я, что ты меня так бессовестно травишь!

А кто тебе велел удирать? — спокойно возразил Гавриил.

Ого! Да разве мне, старому человеку, с двумя молодыми справиться?

Мы на тебя не нападали.

Ну, кто это мог знать? Я думал — вы разбойники.

Врешь, дружище, этого ты думать не мог. Разве этот юноша похож на разбойника?

Агнес подбежала к ним. Увидев в руке у чужого человека нож, она встала рядом с Гавриилом, навела на незнакомца пистолет и воскликнула, сверкая глазами:

Застрелить этого злодея?

Нет нужды, юнкер Георг, — улыбаясь, успокоил ее Гавриил, — я и один надеюсь с ним справиться.

Если вы не разбойники, то отпустите меня с миром, и я пойду своей дорогой, — сказал незнакомец.

Подожди, куда ты так спешишь? — невозмутимо ответил Гавриил. — Мы-то честные люди, но у меня есть причины думать, что ты сам разбойник. Мне кажется, я тебя немного знаю. Тебя зовут Сийм, не так ли?

Человек широко раскрыл глаза и вдруг заорал во все горло:

Это еще что за штуки! Я в жизни своей ни о каком Сийме не слыхал! Чего вы ругаете порядочного человека?

Молчать! — крикнул Гавриил, угрожая ему мечом. — Твои товарищи, наверно, здесь близко и ты хочешь криком дать им знак? Попробуй еще раз завопить— я тебя заставлю замолчать навеки. Своим криком ты еще больше себя выдал. Точно так же ты кричал двадцать лет назад, когда тебя поймали на воровстве и начали пороть. Тогда тебя все знали, как вора и разбойника, было бы прямо чудом, если бы ты за это время стал честным человеком. Я не решусь оставить тебя здесь, ты должен пойти с нами.

Сийм вдруг сунул два пальца в рот, но в ту же минуту Гавриил, как тигр, набросился на него, повалил его на спину и, встав ему коленом на грудь, сказал:

Потише, потише, дружище! Что ты сейчас хотел сделать?

Свистнуть! — злобно пробурчал разбойник.

Зачем?

Мои товарищи недалеко, они могут подоспеть с минуты на минуту. Если тронешь меня — берегись!

Трону тебя, и крепко, если ты не бросишь свои гнусные проделки. Ты теперь уже разбойничьим атаманом стал, что ли? Раньше ты воровал один.

А ты что за дьявол, что все так хорошо знаешь? — удивился разбойник.

Старый знакомый — всю твою подноготную знаю.

Ну, ну, не очень-то хвастайся, это со всяким может случиться. Но черт меня побери, если я помню твое лицо. Ты, наверное, тоже из нашей братии, только похитрее меня?

Почти так! — засмеялся Гавриил. — Но не стоит тебе утруждать свою память. Давай-ка лучше поговорим по-хорошему.

Я не прочь, поговорим по-хорошему.

Ты понимаешь, что твоя жизнь в моих руках?

Я понимаю, что ты сильнее меня. Ты — страшный зверь. Боюсь, что у меня во всем теле ни единой целой косточки не осталось.

Так говори всю правду, а не то…

Гавриил сверкнул мечом перед глазами разбойника.

Мое слово — что аминь в церкви, — сказал Сийм, моргая.

Сколько у тебя человек?

Около дюжины.

Где они?

Там.

Разбойник указал пальцем на запад.

Далеко?

Шагов с тысячу отсюда.

Хорошо, мы сейчас отправимся дальше, и ты пойдешь с нами. А если случится, что мы там (Гавриил указал на восток) встретимся с твоими товарищами, ты сразу получишь в бок добрую пядь холодной стали. Не хочешь ли что-нибудь добавить к своим словам?

Нет.

Такая же неприятность может с тобой стрястись и в том случае, если ты без моего приказания осмелишься хоть пискнуть или попытаешься бежать.

Понимаю.

Пистолет и кинжал ты передашь мне.

Охотно.

— Ну, тогда двинемся в путь, но тихо, как тени. Если тебя о чем-нибудь спросят, отвечай шепотом, а вообще держи язык за зубами.

Гавриил встал и приказал Сийму идти вперед. Они возвратились к опушке леса, где оставался их узел. По приказу Гавриила разбойник взвалил узел себе на спину. Увидев это, Агнес не смогла удержаться от смеха.

— Это только справедливо, — сказал Гавриил. — Я должен тащить его оружие, пусть он за это несет мой мешок с едой.

Они вышли из леса и через поля и пустоши, покрытые редким кустарником, направились на северо-восток. После трех часов ходьбы они снова попали в большой лес, в те времена покрывавший берега рек Козе и Ягала на протяжении нескольких миль и отчасти сохранившийся и сейчас. За время пути никто не произнес ни слова. Когда они перешли через мелководную реку Козе, Гавриил остановился и, обратившись к Сийму, у которого со лба катился пот, сказал:

Мы уже достаточно насладились твоим приятным обществом, но я все еще не решаюсь отпустить тебя на все четыре стороны. Кто знает, какую злую штуку ты вздумаешь сыграть напоследок. Самое правильное было бы вздернуть тебя на эту красивую сосну, тогда было бы спокойнее и нам, и другим людям. Как вы полагаете, юнкер Георг?

Нет, нет, — воскликнула Агнес испуганно. — Это было бы убийство! Не будем обагрять наши руки его кровью.

А недавно вы сами хотели его застрелить, — улыбнулся Гавриил.

Да, но тогда… я думала, что он бросится на вас с ножом.

И хотели прийти мне на помощь? Благодарю вас! Плохо ли мне теперь жить на свете под защитой такой сильной руки! Но что нам делать с этим мошенником? Если мы отпустим его, он позовет своих товарищей и погонится за нами. Придется, пожалуй, привязать его к дереву, чтобы он не мог двинуться с места. К счастью, я захватил на мызе кусок веревки.

Гавриил поставил Сийма, нисколько не сопротивлявшегося, лицом к толстой сосне, протянул его руки вокруг ствола и связал их по другую сторону дерева, потом еще несколько раз обмотал веревку вокруг сосны и тела разбойника.

Но вы же меня бить не будете? — с опаской спросил разбойник.

Гм! — произнес Гавриил. — Это хорошая мысль, а мне она и в голову не пришла: ты, видно, сам лучше всех знаешь, чего заслуживаешь. Я бы охотно выдубил твою грешную шкуру, но какой в этом толк? Ты ведь сам доказал, что порка тебя исправить не может.

Но если вы меня оставите здесь связанным, — проворчал разбойник, — то я умру с голоду или меня сожрут дикие звери.

Ой, неужели тебе так себя жалко! — засмеялся Гавриил. — А тех, кого ты грабишь дочиста, ты тоже так жалеешь? Скажи по совести, что бы ты с нами сделал, если б мы попались тебе в лапы? Не бойся, я оставлю тебе еды — во всяком случае, ни сегодня ни завтра ты с голоду не помрешь. А диких зверей тебе особенно бояться нечего, они ведь не трогают себе подобных. Твой кинжал и пистолет я возьму себе на память; в твоих руках они уже достаточно причинили зла, может, пригодятся теперь и на какое-нибудь доброе дело.

Гавриил вынул из узла ковригу хлеба и сунул ее разбойнику за пазуху, так что тот мог достать ее зубами. Снова взваливая узел себе на спину, Гавриил сказал:

— Прощай, Сийм. При следующей встрече ты, наверно, скорее припомнишь мое лицо. Если можешь, исправься; а не сможешь — будь в другой раз хотя бы осмотрительнее, чтобы не попасть в руки разбойников.

Разбойник только заскрежетал зубами. Гавриил и Агнес прошли лесом довольно большое расстояние, потом Агнес сказала:

Это приключение меня больше позабавило, чем испугало. Поверите ли, мне жаль этого бедного незадачливого разбойника!

Верю, но тут ничего не поделаешь, — пробормотал Гавриил. — Вы не должны всех людей считать подобными себе, юнкер Георг.

Но ведь он тоже человек!

Это верно, но если человек сам себя превращает в дикого зверя, то с ним и обходиться надо, как с диким зверем.

Он там действительно может погибнуть.

Это было бы для многих великое благо, но я не думаю, чтобы он погиб. У злодеев душа живучая. Это хитрый лис, всегда найдет лазейку. К тому лее, я его не так уж крепко привязал; через несколько часов ему, наверное, удастся освободиться от веревок.

Эти слова пробудили в золотом сердце Агнес горячий порыв радости и благодарности.

— Вы великодушный человек! — растроганно воскликнула Агнес дрожащим голосом, и Гавриил вдруг ощутил на своей руке прикосновение чего-то мягкого и теплого.

Гавриил резко остановился.

— Юнкер Георг, что вы делаете? Вы целуете руку слуги!

Гавриил попытался говорить шутливым тоном, но голос его прервался, все тело охватила дрожь. Как бедная грешница, стояла перед ним гордая дочь рыцаря; глаза ее были опущены, лицо пылало. Ее девичья красота в эту минуту показалась Гавриилу почти сверхъестественной, и такую же сверхъестественную силу воли проявил он, устояв против искушения.

Подумайте о вашем сословном достоинстве, фрейлейн фон Мённикхузен, — проговорил он после короткого молчания странно звучащим, прерывистым голосом.

Я рассердила вас? — испуганно пролепетала Агнес.

Нет, но я не хотел бы, чтобы вы потом сердились на себя самое.

Солнце уже склонялось к западу, когда путники подошли к маленькому ручью, с ленивым журчанием струившемуся по лесной поляне. Вблизи ручейка стоял заброшенный сенной сарай. Осматривая его, Гавриил увидел немного сена, оставшегося здесь бог весть с каких времен.

— Небо к нам милостиво, — обрадованно сказал Гавриил. — Я уже с тревогой думал о том, где нам найти пристанище на ночь. Правда, и этот приют не блещет пышностью, и избалованный юнкер Георг, наверное, сделает недовольную гримасу. Но все же он сможет, по крайней мере, отдохнуть на мягком ложе, под кровом. А я, как верный слуга, буду стоять на страже у дверей.

Неужели вы совсем не устали? — удивилась Агнес.

Нисколько.

А я совсем выбилась из сил, — вздохнула Агнес, устало опускаясь на мягкое сено.

Ох я, глупец! — воскликнул Гавриил, досадуя на самого себя, и тотчас же принялся устраивать из сена ложе, а потом покрыл его своим длинным кафтаном. — Где была моя голова, как я раньше об этом не подумал! Что гнало меня все время вперед? Это была непростительная ошибка с моей стороны, это было прямо преступление! Как могли вы, молодая, слабая девушка, после бессонной ночи вынести еще и такой долгий, трудный путь?

— У меня был приятный спутник.

Гавриил с сомнением покачал головой.

Вы сами ввели меня в заблуждение, фрейлейн Агнес. Весь день вы были веселы и бодры, как же мне могло прийти в голову, что вы устали? Если бы вы хоть раз пожаловались на усталость!

Я в течение дня и не чувствовала усталости.

Я теперь понимаю: вас окрыляло горячее стремление поскорее увидеться с любимым отцом и… может быть, и с прекрасным юнкером Хансом.

Господин Гавриил!

В голосе Агнес послышалось вдруг такое искреннее огорчение, что сердце Гавриила, как это ни странно, затрепетало от радости.

Сапоги не натерли вам ноги? — вздохнул он с притворной озабоченностью.

Ноги у меня так одеревенели, что я боли и не чувствую.

Бедная, бедная фрейлейн Агнес! Что же нам теперь делать? Я был бы осужден на вечную кару, если бы вы завтра утром не смогли подняться на ноги или — храни нас небо от этого! — совсем расхворались! Каким тяжелым, каким страшным должно вам казаться это путешествие, а оно — увы! — грозит еще больше затянуться!

— Да нисколько, — возразила Агнес не раздумывая. — Мне, наверное, никогда еще не было так радостно и спокойно, как сейчас.

На это Гавриил сумел ответить только одним: движимый внезапным порывом чувства, он склонился перед девушкой, схватил ее руки и поцеловал их. Откуда у него вдруг появилась такая смелость? Это тайна зарождающейся любви. Агнес быстро отдернула руки и закрыла ими свои глаза. Следы усталости исчезли с ее лица.

Несколько неуверенным голосом Гавриил пожелал девушке спокойной ночи и вышел из сарая. За дверью он растянулся на траве, с твердым намерением не поддаваться дремоте и бодрствовать всю ночь. При его душевном состоянии выполнить это решение было нетрудно. Он не испытывал ни малейшей усталости, во всем теле чувствовалась легкость, голова была полна светлых дум. В природе царила тишина, ничто не нарушало течения его мыслей. Он скрестил руки под головой и стал пристально смотреть в темно-синее небо, на котором ласково сияли звезды. Но Гавриил не видел ни одной звезды, перед глазами его проходили события последних дней. Со все возрастающей радостью припоминал он все происшествия, связанные с Агнес, а перебрав их в памяти до конца, без устали снова возвращался к первым. Порой ему казалось непостижимым, немыслимым такое счастье — Агнес здесь, близко, под его защитой. И тогда ему всякий раз приходилось бороться с собой: его неудержимо тянуло войти в сарай и собственными глазами убедиться, что Агнес действительно здесь, что это не сон и не призрак. Ухо менее стыдливо, чем глаз. Если Гавриил не мог видеть своего счастья, то хотел его по крайней мере слышать. Он напряженно прислушался и удивился, что из сарая не доносится мерное дыхание, которое служит признаком спокойного сна. Может быть, Агнес тоже не спит? Нет, это невозможно. Ведь бедная девочка устала до изнеможения, она должна спать глубоким сном, если только ее не взволновали какие-нибудь странные и сложные мысли. Сердце ее спокойно, она могла уснуть. Гавриил был в этом вполне уверен. А мы в этом вовсе не убеждены. Мы боимся, что Агнес оказалась в этом случае ничуть не благоразумнее Гавриила и ни разу не вспомнила о завтрашнем путешествии; а ведь перед дорогой необходимо было освежить тело сладким сном. Мы боимся, что усталые глаза Агнес ненадолго сомкнулись лишь перед рассветом.

Гавриил сдержал свое слово: он всю ночь не закрывал глаз. Побуждаемый осторожностью и в то же время странной потребностью двигаться, он время от времени вставал, обходил вокруг сарая, прислушивался то тут, то там; но напряженнее всего слушал он у щелей в стенах сарая, как будто оттуда могла исходить самая большая опасность. Наконец, к его большой радости, ему почудился звук ровного дыхания, которого он так долго ждал.

Солнце поднялось уже высоко, Гавриил умылся в ручейке и позавтракал, а в сарае по-прежнему царила тишина.

«Бедное дитя! — растроганно думал Гавриил. — Как она, бедняжка, должно быть, устала! Спи спокойно! Правда, пора бы отправляться в путь, но у кого хватит духу разбудить так сладко спящую девушку? Я охотно заглянул бы в сарай, посмотрел бы, как там обстоят дела, но я не решаюсь, я трус».

Гавриил долго боролся с собой. В конце концов он все-таки тихонько вошел в сарай. Агнес спала спокойно, ничем не укрытая, в своем мужском платье, которое не вполне скрадывало нежные формы юного девичьего тела. Мягкую войлочную шляпу она подложила себе под голову, золотистые пряди волос вились на ее чистом белом лбу; щеки пылали, согретые сном, меж полуоткрытых губ, подобно синевато-белым жемчужинам, смутно поблескивали зубы, по всему лицу был разлит отблеск мирного счастья и невинности.

Гавриилу казалось, что он совершает грех, что своим жадным взглядом он омрачает прелесть этой картины, но он не в силах был оторваться, словно пригвожденный к месту. Долго смотрел он на спящую девушку и чувствовал, как в его сердце исчезают последние следы неприязни к гордой дочери рыцаря, уступая место удивительной нежности, предчувствию великого счастья и страху перед великими страданиями. Это сокровище, которое благосклонная и в то же время жестокая судьба на время доверила ему, отдала ему прямо в руки, это сокровище ведь не принадлежало ему; еще несколько дней — и он должен будет беспрекословно его отдать, навеки с ним расстаться. О, эти сладостные алые губы, как они влекут к себе, зовут и манят, сами того не зная и не желая, какое пьянящее счастье сулят они тому, кто осмелится их поцеловать! Один только раз! Разве это такое уж большое преступление?

Да, это преступление, это низкий поступок. Гавриил! Будь мужчиной! Неужели ты хочешь злоупотребить доверием несчастной девушки, которая без страха, без колебаний вверилась твоей защите? Одна мысль об этом заставила Гавриила покраснеть. Он стиснул зубы и собрался мужественно отступить. Он сделал два-три шага к двери и… снова вернулся; он не мог оторваться, не мог уйти. Здесь, здесь было счастье его жизни, здесь был кубок с опьяняющим напитком, какого жизнь ему никогда больше не даст отведать; так неужели же пройти мимо, не прикоснувшись к нему? Одну лишь каплю из этого кубка, а там — будь что будет!

Гавриил вдруг упал на колени и наклонился к лицу спящей. Сладкое опьянение затуманило его голову. И в тот же миг «преступление» было совершено. Гавриил прижал свои горячие дрожащие губы к теплым, мягким устам спящей, сначала нежно, еле касаясь, потом все сильнее и сильнее: одну лишь каплю хотел он испить из кубка счастья, но почувствовал, что жажда его неутолима!

По телу Агнес пробежал трепет.

— Гавриил! — прошептали ее дрожащие губы, и она открыла глаза. Она не испугалась, увидев над собой побледневшее от глубокого душевного волнения лицо Гавриила, а радостно улыбнулась; ведь это видение было лишь продолжением ее сна, и ей казалось, что она все еще грезит.

— Агнес! — прошептал, дрожа, Гавриил. — Прости меня, я виноват!

Теперь только Агнес совсем очнулась. Она быстро вскочила со своего ложа. Гавриил продолжал стоять на коленях и, схватив руки девушки, повторял: «Прости, прости!»

— Какую вину я должна тебе простить? — спросила Агнес глухим голосом.

— Я люблю тебя, я не в силах был устоять против искушения, я поцеловал тебя, когда ты спала.

Яркая краска залила щеки Агнес, но в глазах засиял луч счастья. Она ничего не ответила, лишь молча обвила руками шею Гавриила и заставила его встать.

— Почему же только во сне? — спросила она мягко и немного насмешливо.

Губы их слились в долгом, горячем поцелуе.

Агнес! Агнес! — повторял Гавриил со все возра стающим волнением. Кроме имени любимой, он не находил больше ни одного слова, чтобы выразить охватившее его чувство счастья.

Ты меня действительно любишь? — спросила Агнес, плача на его груди.

Ты еще спрашиваешь об этом! — воскликнул Гавриил от всего сердца. — Я люблю тебя с той минуты, когда увидел тебя впервые в лесу. Но ты… неужели это возможно?

О, какой ты недоверчивый! — укоризненно сказала Агнес, улыбаясь сквозь слезы. — Как может девушка, увидев тебя, не полюбить?

Это не может быть причиной, — сказал Гавриил, покачав головой. — Меня многие девушки видели, но до сих пор никто не полюбил… А теперь ты, Агнесс фон Мённикхузен, которую я считал стоящей так высоко, так далеко от меня!..

Да, очень высоко и далеко! — со стыдливой насмешкой произнесла Агнес. — Ведь я и днем и ночью только и думала о тебе, так высоко и далеко стоял ты от меня, ты, бедный, низкий человек, что надменная рыцарская дочь не стыдилась следить за тобой из-за за навесок.

Но когда ты ушла с балкона, а потом, много времени спустя, вернулась, ты больше ни разу на меня не взглянула, — сказал Гавриил.

И ты это заметил? Выходит, что ты ничуть не лучше меня. Я смотрела в другую сторону, но видела только тебя.

Это большое искусство! — засмеялся Гавриил.

Потом, вдруг став серьезным, сказал: — Все это так не выразимо хорошо, так чудесно, что я едва осмеливаюсь этому верить. Но если наши сердца действительно нашли друг друга, то я хотел бы, ради своего блага, чтобы они навеки остались вместе. Разлука была бы, по крайней мере для меня, слишком тяжела. Поэтому я спрашиваю: захочет ли юнкер Георг настолько уни зить себя, чтобы навсегда взять слугу Гавриила в спутники на жизненном пути?

Юнкеру Георгу незачем брать себе спутников, но Агнес фон Мённикхузен с радостью стала бы покорной служанкой князя Гавриила.

Но что скажет твой отец, твои родные и прежде всего… что скажет юнкер Ханс Рисбитер?

Агнес рукой зажала ему рот.

— Не нарушай радость этого счастливого часа, Гавриил! — сказала она брезгливо. — Человек, который оставляет в беде свою невесту, а сам бежит, — по-моему, самый подлый человек на свете. Я не хочу больше слышать его имя.

И, гордо подняв голову, она прибавила:

— Твоя любовь даст мне силы бороться со всеми. Кто презирает тебя, тот мой враг, будь он хоть самый близкий мне родственник. Но кто осмелится презирать тебя? Ты ведь сын князя! Я полюбила тебя, когда ты был еще только простым воином Гавриилом; из благо дарности ты должен теперь меня возвысить в сан княгини. С этой минуты я твоя невеста.

Против этого Гавриилу нечего было возразить. Он крепко прижал Агнес к своей груди и, чтобы скрепить договор, приложил к ее устам горячую печать.

8 Зоркий глаз немца

Если не считать важного утреннего события, этот день не принес нашим путникам никаких особенных происшествий. Они неутомимо двигались вперед — вчерашнюю усталость Агнес как рукой сняло, — но шли они не прямо на северо-запад, к Таллину, а отклонялись больше к северу, и вот по каким причинам. Первая, о которой они друг другу не говорили, была та, что оба не очень-то спешили попасть в Таллин; трудный путь теперь казался им таким приятным, что они охотно удлинили бы его втрое, если бы сумели найти какое-нибудь разумное оправдание такому промедлению. Во-вторых, Гавриил знал, что в Козе, на Ууэмыйза, стоит отряд мызных воинов, поэтому дорога вплоть до Таллина небезопасна; а у Гавриила сейчас не было никакой охоты сталкиваться с этими вояками. В-третьих, У Агнес вдруг явилось желание познакомиться с той местностью на берегу реки Ягала, где прошло детство Гавриила. Гавриилу втайне и самому хотелось побывать там, поэтому он тотчас же согласился. Начиная от Кивилоо, которое они в этот день после обеда миновали на далеком расстоянии, вся местность, все дороги и тропинки были с детства знакомы Гавриилу и вызывали в его душе то радостные, то печальные воспоминания. Вообще же дорога в этот день показалась путникам еще веселее, чем вчера. Правда, им приходилось с трудом пробираться сквозь лесную чащу, обходить болота, шагать по пескам, но зато солнце светило так ласково, птицы пели так весело и, что важнее всего, в сердцах путников бил струей такой живой, свежий источник радости, что они совсем не замечали трудностей дороги. Если заросли оказывались слишком густыми, болото слишком топким, ручей слишком глубоким, Агнес охотно позволяла Гавриилу брать ее на руки, и сладкие уста вознаграждали его за труд такой платой, которой он не променял бы ни на золото, ни на серебро. Несколько раз они замечали вдалеке людей, но старались держаться от них в стороне, не столько из страха, сколько из желания укрыть свое юное счастье от чужих глаз. Удивительная сила сказывалась в нежном теле Агнес. Она ни разу не пожаловалась на усталость, у нее даже не хватало терпения подолгу отдыхать, шаг ее был легок, как полет птицы, голос звонок, бодрость духа неизменна. Если Гавриил предлагал ей опереться на его руку, она соглашалась, на миг прижималась к своему спутнику, опускала голову, как будто утомленная, на его плечо, а потом, шаловливо смеясь, убегала далеко вперед.

К вечеру они дошли до того места, где река Соодла вливается в Ягала. В лесной чаще они остановились на ночлег. Гавриил соорудил из ветвей и листьев шалаш, устроил для Агнес мягкое ложе из мха и пожелал ей доброй ночи. Сам он опять лег отдыхать под открытым небом.

На этот раз Агнес уснула сразу, но спала беспокойно. Ее мучил тяжелый, страшный сон. Ей снилось, будто Гавриил играет с большим медведем. Вначале медведь был настроен добродушно и дружелюбно. Но вдруг он рассвирепел, поднял лапу, свалил Гавриила на землю, и Агнес увидела, что Гавриил лежит в большой, глубокой луже крови.

— Гавриил! — в ужасе вскричала Агнес и проснулась.

— Что случилось? — откликнулся спокойный голос Гавриила.

Горячий порыв радости охватил сердце Агнес. Она встала и быстро вышла из шалаша. Гавриил долулежал, прислонившись к дереву. Услышав шум и увидев перед собой Агнес, он вскочил и спросил встревоженно:

— Что с тобой, Агнес?

Не говоря ни слова, девушка обняла своего спутника и порывисто прижала к себе. Потом, волнуясь, пролепетала:

Я видела дурной сон. Мне показалось, что ты умер.

И это тебя так сильно испугало, дитя? — весело сказал Гавриил и провел рукой по волосам девушки.

Гавриил! — дрожа всем телом, прошептала Агнес. — Не смейся над этим! Береги себя! Не забывай, что твоя жизнь — это моя жизнь, твоя смерть — моя смерть.

С этими словами она резко отстранилась от Гавриила и вернулась в шалаш.

Долгий путь и последние тревожные ночи сломили в конце концов и железные силы Гавриила. На заре глаза его сомкнулись, и он заснул как убитый.

Солнце стояло уже высоко, Агнес давно встала, а Гавриил все еще спал глубоким сном. Агнес не решалась его разбудить; она тихонько села у изголовья спящего и задумчиво смотрела на его загорелое лицо. Черты этого лица были словно высечены из темного мрамора, лоб высокий, открытый, брови гордо изогнуты, нос прямой; если верхняя часть лица говорила о мужестве и уме, то маленький рот и круглый подбородок свидетельствовали о мягкости и сердечной доброте — редкое сочетание природных качеств, более всего нравящееся женщинам. Душа Агнес исполнилась радостью и гордостью.

«Я никогда не видела более красивого мужчины. И теперь он мой, мой! — звучал ликующий голос в ее сердце. — Если бы он знал, как горячо я его люблю! Если бы он знал, с какой радостью сижу я у его изголовья, как я желала бы вечно так охранять его! И он мог думать, что я презираю его из-за его сословного положения!.. О, тетушка Барбара, я теперь только по-настоящему понимаю тебя и верю, что ты действительно счастлива, ибо что может быть в мире прекраснее, чем всегда жить вместе с любимым человеком! Будь я даже принцессой, наследницей королевского трона в большом государстве, я бы все отдала и поселилась в лачуге, если бы он меня туда позвал… Со мной случилось чудо; из моей памяти изгладилось все, что не касается его; и во сне и наяву он всегда у меня перед глазами. Что было бы со мной без него, как бы я перенесла это ужасное несчастье, о котором я теперь едва помню? Мой бедный отец, где ты теперь?.. Как спокойно он спит! Может быть, он тоже видит сон, видит во сне меня? Я в этом уверена. Разве может быть иначе? Ведь он любит меня, он любит меня! Какое счастье испытываю я при этой мысли! Мне кажется — я слышу пение ангелов, вижу, как разверзается небо… Совершаю ли я грех, сравнивая небесное блаженство с земным? Прости меня, милосердный боже, что я никакое иное счастье не могу ценить выше того, которым сейчас обладаю!

Слезы затуманили глаза Агнес. Она упала на колени и к синему небу вознеслась горячая молитва, исходившая из сердца верующего, нежного, трепещущего от счастья и в то же время от страха потерять это счастье…

В полдень Гавриил и Агнес обедали, сидя на высоком берегу реки Ягала, и так увлеклись беседой, что совсем не заметили всадников, которые приблизились по песчаной почве почти неслышно, скрытые кустарником; путники увидели их только тогда, когда спрятаться было уже невозможно. Всадники их заметили и понеслись прямо к ним.

О боже, мой сон! — испуганно воскликнула Агнес.

Если это шайка Сийма, то мы постараемся подороже продать свою жизнь, — сказал Гавриил, вскакивая. — Где были мои глаза и уши? Бежать теперь уже не стоит. Может быть, они нас и не тронут. Я не вижу среди них Сийма.

Только не серди их понапрасну! — сказала Агнесс умоляюще.

Боже сохрани! — улыбнулся Гавриил. — Если противник сильнее меня, я делаюсь смирнее ягненка. А я со своей стороны прошу тебя: побольше хитрости и хладнокровия! Я думаю, это какие-то беглецы, либо крестьяне, промышляющие грабежом. Придется и нам с волками выть по-волчьи: я, конечно, такой же, как они, крестьянин, а ты… согласна ты на время стать моим братом Юри?

— С радостью.

— Прекрасно.

Гавриил сделал несколько шагов навстречу всадникам. Их было десять человек, одеты они были чрезвычайно пестро, по-разному, и снабжены самым разнообразным оружием; некоторые из них вели на поводу по одной или по две свободных лошади.

— Здорово, земляк! — крикнул на чистом эстонском языке всадник, ехавший впереди, и тотчас же спрыгнул с лошади; остальные последовали его примеру, — Мы подоспели вовремя: у вас стол накрыт, а мы как раз проголодались.

— На здоровье, если только еда по вкусу придется, — сказал Гавриил.

— По вкусу-то придется, только подавай! А кто этот смазливый юнкер?

— Это не юнкер, это мой брат Юри.

— А сам ты кто такой?

— Здешний рыбак. А вы кто?

— Ты много не спрашивай, а подавай лучше есть, — заносчиво ответил предводитель всадников и тотчас же набросился на еду, которую Агнес тем временем вынула мз мешка и разложила на траве.

Люди были очень голодны, целый окорок и хлеб вмиг оказались перемолоты их челюстями. На своих радушных хозяев они почти не обращали внимания. Из нескольких слов, которыми люди обменялись между собой, Гавриил понял, что они составляют часть более крупного отряда, который недавно совершил набег на Вирумаа, и что вожака их зовут Андресом. Один из этих людей, судя по чертам лица и по странному выговору, был чужеземец. Он долго и подозрительно смотрел на Агнес, потом заговорил с ней по-немецки. Но Агнес отрицательно покачала головой и ответила на чистейшем эстонском языке:

— Не понимаю.

А немец все смотрел да смотрел — и вдруг разразился смехом:

— Ты есть не мальчик, ты есть красивый девушка! Я это узнал!

Агнес побледнела и попыталась через силу улыбнуться.

Люди захохотали, уставились на «Юри» и начали высказывать всякие грубые предположения — каким образом можно было бы выяснить правду.

Это есть легко узнать, — сказал немец; он придвинулся к Агнес и протянул руку, но прежде, чем он достиг цели, кто-то сильной рукой схватил его за шиворот и без особенного озлобления отбросил на несколько шагов назад.

Оставь парня в покое, — сказал Гавриил спокойно. — Я не терплю, когда его трогают.

Агнес вскочила и дрожа спряталась за спину Гавриила.

— Не раздражайся, Гавриил! — попросила она шепотом.

Гавриил продолжал спокойно сидеть; он не изменился в лице, только ноздри его вздрагивали.

— Ты очень смел, рыбак, — сказал Андрее без злобы. — А знаешь ли ты, что мы можем сделать с тобой все, что нам вздумается?

Со мной делайте что хотите, но мальчика оставьте в покое, — ответил Гавриил.

Это не есть мальчик! — закричал немец; он тем временем уже поднялся на ноги и пытался опять приблизиться к Агнес.

Тут встал и Гавриил.

Назад! — крикнул он таким угрожающим тоном, что немец, оторопев, отступил на несколько шагов. — Люди! Вот как вы благодарите меня за то, что я дал вам поесть, встретил вас как друзей? Я считал, что исполняю свой долг, ибо видел, что вы — эстонцы,

как и я. Разве это было преступление, за которое нас следует карать?

Тебя никто не трогал, — заметил Андрее резко, но все еще без гнева. — Ты сам поднял руку на нашего товарища.

Кто трогает моего брата, тот затрагивает и меня. Подумай сам: у тебя, скажем, есть младший брат, и какой-нибудь немец вздумает протянуть к нему лапу, — разве ты станешь это терпеть?

Это был искусный поворот разговора. Среди людей послышались возгласы, говорившие о том, что кое-кто соглашается с Гавриилом.

Ты говоришь, точно пастор с кафедры, — сказал Андрее более мягко. — Но не обманываешь ли ты нас? На мой взгляд, твой Юри так же может оказаться мальчиком, как и девушкой, но немец куда хитрее; он обошел весь свет и слышит, как трава растет. Если он говорит, что парень этот — девушка, значит, это и есть девушка.

Я даю свой голова — этот мальчик есть девушка, — с живостью подтвердил немец.

Будь то мальчик или девушка — он под моей защитой, — сказал Гавриил уже с раздражением, так как заметил, что глаза у людей странно загорелись.

Ого-о, братец, разница тут есть! — засмеялся Андрее. — Не упрямься попусту, оставь девушку нам, а сам можешь убираться с миром.

Гавриил сдерживался из последних сил.

Не делайте зла, земляки! — сказал он почти просительно. — Мало ли мы натерпелись от чужеземцев? Подумайте о том, что все мы — сыны одного народа, подданные одного государства. Вы ведь не на вражеской земле, где всякое злодеяние допустимо.

На войне все равно — своя земля или чужая.

Но есть же у вас начальники, которые не терпят насилия. Я предостерегаю вас — не накликайте беду на свою голову!

Мы-то знаем своих начальников. Да что тут зря болтать! Немец, хватай мальчишку, посмотри, что это за птица!

Агнес вскрикнула. Немец, оказавшийся за ее спиной, вдруг сдернул у нее с головы шляпу и распустил связанные узлом волосы. Как золотистое покрывало, упали длинные, мягкие как шелк пряди на плечи Агнес. У людей вырвался крик радостного изумления, Гавриил ударом кулака свалил немца с ног, схватил Агнес за руку и оттащил на несколько шагов назад, за пределы круга обступивших ее людей. Прислонясь спиной к толстому дереву, они, стоя рядом, ждали нападения врагов. В руках Гавриила сверкнул меч, Агнес держала наготове пистолет. Все произошло так быстро, что люди не успели даже подняться на ноги. Андрее и еще несколько человек вскочили и со всех сторон окружили Гавриила и Агнес.

Красивая девка! — слышались голоса у них за спиной.

Не троньте ее, Иво Шенкенберг даст за нее хорошую награду.

Услышав это, Гавриил вдруг крикнул:

Если Иво Шенкенберг ваш начальник, отведите нас к нему! Я его хорошо знаю.

Вот так чудо! — насмешливо сказал Андрее. — Кто же сейчас не знает Иво Шенкенберга? Другой вопрос— знает ли он тебя?

Он мой названый брат! — воскликнул Гавриил.

Послушай-ка, приятель, — смеясь сказал Андрее. — Ты нам уже достаточно наврал, сдавайся теперь добром. Мы наелись и нам просто лень убивать тебя.

Как видно, у людей и в самом деле не было охоты нападать на Гавриила. Только один из них был действительно зол. Немец не мог забыть удара, доставшегося ему от Гавриила. Он приподнялся на боку и прицелился из пистолета в Гавриила. Это заметила только одна Агнес. Два выстрела грянули разом. Немец перевернулся два раза, упал ничком и остался недвижим. Он был мертв. Из рук Агнес выпал дымящийся пистолет. Девушка побледнела, пошатнулась и упала бы, если бы Гавриил не подхватил ее.

Агнес! — воскликнул он в отчаянии.

Прощай, Гавриил! — прошептала она, и грустная улыбка промелькнула на ее побледневшем лице. Она потеряла сознание. Гавриил осторожно положил безжизненное тело на землю и, забыв о всякой опасности, опустился перед ним на колени. У Агнес на левом плече сквозь одежду проступала кровь. Пуля немца, предназначавшаяся для Гавриила, по ошибке попала в Агнес. Гавриил острием меча поспешно распорол куртку и рубашку, вырезал из раны свинцовую пулю, сплющившуюся при ударе о плечевую кость, затем перевязал рану лоскутом рубашки. Люди оторопело стояли вокруг. Они чувствовали, что произошло тяжкое несчастье, и в их ожесточенных войной сердцах пробудилось сострадание. Душевные муки Гавриила были так очевидны, белое как снег лицо девушки так несказанно прекрасно… Когда немца осмотрели и убедились, что он действительно мертв, о нем больше никто не вспоминал.

Принесите мне из реки холодной воды, — приказал Гавриил.

Какая удивительная сила заключалась в этом приказе, что он был так послушно выполнен? Два человека тотчас же побежали вниз, к реке, и вскоре вернулись, неся воду в своих шляпах. Гавриил обрызгал водой лицо, грудь и руки Агнес. Спустя несколько минут легкий румянец выступил на щеках девушки, она глубоко вздохнула и открыла глаза.

Она жива! Она жива! — ликующе воскликнул Гавриил. Голос его оборвался и перешел во всхлипыванье. Гавриил, склонившись над здоровой рукой Агнес, орошал ее слезами.

Чертов парень! — проворчал Андрее, отворачиваясь. Среди людей слышался неясный гул.

Гавриил! — прошептали бледные губы Агнес.

Я здесь! — ответил Гавриил.

Берегись, он целится в тебя из пистолета.

Уж я его проучу!

Ты не ранен?

Нет.

Слава богу! — вздохнула Агнес с облегчением, и луч радости блеснул в ее глазах. — Не знаю, что со мной, мысли путаются.

Больно тебе? — спросил Гавриил.

Больно? Да, плечо горит, в теле какая-то тупая боль. Я упала?

Да, ты сильно упала.

Я сама виновата, расшалилась… Но что это за люди?

В глазах Агнес отразилась внезапная тревога.

— Успокойся, это друзья.

Гавриил сказал это не без основания: бросив один лишь взгляд на людей, он убедился, что те действительно стали им друзьями.

Глаза Агнес сомкнулись, и забытье — на этот раз благодетельное, подкрепляющее силы — снова овладело ею. Гавриил устроил ей из одежды мягкое изголовье и укрыл ее своим кафтаном. Потом он обратился К ЛЮДЯМ:

Хотите почти без труда заработать много денег?

А почему бы нам не хотеть денег? — протянул Андрее. — Но кто ты, в конце концов, такой, что вдруг предлагаешь нам деньги? Сперва назвался рыбаком, потом из-под кафтана появился воин, а теперь ты вдруг стал богачом.

Это все равно, кто я такой. Я прошу не за себя. Главное — спасти это несчастное дитя. Ее отец очень богат и может с лихвой отплатить вам за доброе дело. Хотите получить задаток? Возьмите все, что у меня есть с собой.

Гавриил сунул руку за пазуху, вынул мешочек, высыпал из него на ладонь много золотых монет и роздал их людям: те не заставили себя долго упрашивать.

— А теперь отвечайте на мои вопросы. Действительно ли Иво Шенкенберг, сын таллинского чеканщика ваш начальник?

Конечно, — с гордостью ответил Андрее.

Где его лагерь?

На берегу реки, примерно милях в двух отсюда, вниз по течению.

Гавриил с трудом мог скрыть свое волнение: ведь это была та местность, где он родился и провел свои детские годы.

Сколько там людей?

Около четырехсот.

Кто они?

Да откуда ты взялся, что не знаешь людей Иво Шенкенберга?

Мы издалека, с юга. Я несколько лет не видал своего названого брата Иво и никак не мог предположить, что он стал военачальником. Как это произошло?

Это всякий ребенок знает. В Таллине собралось много голодных крестьян, оставшихся без крова. Городские власти не захотели их даром кормить, выдали им оружие, поставили над ними начальником Иво Шенкенберга и послали воевать с русскими. Сейчас отряд Шенкенберга прославился на весь мир и русские боятся его больше, чем чертей. Недавно мы разграбили и сожгли половину Вирумаа и Ярвамаа; те, что были там, у русских, добром нас не вспомнят.

Значит, вы, эстонцы, сражались против эстонцев?

Кто во время войны об этом думает? Мы брали всюду, где могли, и по эту сторону границы, на берегу Ягала, накопилась такая груда добычи, что не хватило телег для обоза. Начальник и послал нас вчера поискать в округе лошадей. Мы вот нашли десятка полтора и сейчас едем с ними обратно в лагерь.

Хорошо, тогда возьмите нас с собой и помогите нести мою раненую спутницу.

Андрее почесал в затылке и произнес, растягивая слова:

Это легко сказать, но кто ответит за убитого немца? У Иво Шенкенберга нрав крутой и вспыльчивый.

Я отвечаю за все, — быстро заявил Гавриил. — Немец понес заслуженное наказание. Иво мой названый брат, знает он также и мою спутницу; поверьте мне, он встретит ее с большими почестями.

Андрее, правда, недоверчиво покачал головой, но горсть золота, а также серьезность и смелость Гавриила произвели на него такое впечатление, что он больше не противоречил. С помощью людей Гавриил сделал из веток носилки и положил на них Агнес, которая уже очнулась и, видя Гавриила подле себя, спокойно доверилась окружающим. Затем Гавриил попросил спутников, чтобы те по очереди помогли нести раненую; остальные вскочили на лошадей, и шествие двинулось к крестьянскому лагерю.

9 Названые братья

Лагерь Шенкенберга находился на западном берегу реки Ягала, в том месте, где сходятся дороги, идущие из Вирумаа и Ярвамаа, — ныне Нарв-ское и Пийбеское шоссе. Общий вид лагеря поражал своей пестротой. Среди палаток самого различного вида и цвета с шумом сновало множество людей, внешне более походивших на разбойников, чем на настоящих воинов. У некоторых сохранилась еще прежняя одежда эстонских крестьян, другие были одеты в шведскую и русскую военную форму, третьи — в тряпье, награбленное у людей разных национальностей и сословий. За несколько месяцев это «стадо голодных мужиков», ранее бывшее тяжелой обузой для таллинских немцев, образовало сильный военный отряд, который под умелым водительством немца Иво Шенкенберга совершал настоящие чудеса: он разбил отдельные группы русских, вторгся далеко в глубь Вирумаа, разгромил и сжег бесчисленное количество мыз и деревень. Кучи всякого добра, стада скота и огромное количество пленных свидетельствовали о том, что и на этот раз обитатели лагеря не с пустыми руками вернулись из похода на своих же сородичей, находившихся под властью русских. Воинам Шенкенберга грабеж; нельзя ставить в упрек: они были не лучше и не хуже других во-енных отрядов, ибо в те времена война сама должна была кормить войско, доставлять ему богатство и прочие блага жизни; обязанность воина сводилась к тому, чтобы нанести наибольший ущерб противнику. Иногда под видом неприятеля большой ущерб терпели свои же соплеменники, но на это в шестнадцатом веке еще меньше обращали внимание, чем в наше время.

Если вначале крестьяне роптали, что начальником над ними назначен сын немецкого бюргера, то теперь они были этим военачальником вполне довольны. Иво Шенкенберг был храбрый и опытный воин, хитрый и лукавый, безобразный лицом, но сильный, как медведь; со своими он был, смотря по обстоятельствам, милостив или суров, а для врагов — настоящий дьявол. Русские боялись его больше, чем иного шведского генерала. Его называли «Ганнибалом Эстонии», ибо он бесстрашно вторгался со своим маленьким отрядом в неприятельские земли, подобно тому, как в древности великий карфагенянин Ганнибал вторгся в могущественное Римское государство. Вдобавок Иво Шенкенберг еще и тем походил на Ганнибала, что был слеп на один глаз.

Шатер Иво Шенкенберга, некогда бывший собственностью русского князя, блистал неописуемой роскошью; снаружи он был расшит золотом, серебром и жемчугами, внутри землю устилали дорогие меха, стены покрывали красивые пестрые ткани. Шатер был разделен толстым занавесом на две половины. Когда Андрее с низким поклоном вошел в шатер, в первом его отделении за столом, уставленным напитками, сидел Иво со своим братом Христофом и тремя красивыми девушками: Иво был большим поклонником прекрасного пола и только в женском обществе по-настоящему чувствовал вкус к еде и питью.

Ну что, нашли лошадей? — обратился Иво к Андресу.

Привели пятнадцать коней, — ответил тот, вытянувшись.

Откуда?

С реки Ханн.

Плату требовали?

Что говорить о плате, если можно даром получить! — с усмешкой заявил Андрее.

Андрее! — сказал Иво, нахмурясь. — Помни, что мы теперь опять у себя на родине и грабеж здесь воспрещен.

Да мы и не грабили. Брали, где могли. Не наша вина, если никто не требовал платы.

Ладно. На, выпей!

Андрее залпом осушил поданный ему кубок, поблагодарил и потом, потупившись, произнес:

Я должен еще рассказать об одном скверном деле.

Говори.

Немец Дюфтлер погиб.

Дюфтлер погиб? Жаль, это был хороший разведчик. Как же он погиб?

Он пал от руки девушки.

Девицы, сидевшие за столом, расхохотались.

Вот счастливец! — сказал Иво улыбаясь. — А как это случилось?

Дюфтлер с пистолетом бросился на девушку, но та оказалась проворнее и застрелила его.

Ха-ха! Не думал я, что он такой дурак, чтоб с пистолетом бросаться на девушку, — рассмеялся Иво. — Что же это была за девушка?

Девушка как девушка, да только она, чудачка, была в мужском платье.

Девицы за столом чуть не лопнули от смеха. Андрее со своей глупой речью показался им очень забавным. Они и не подозревали, что Андрее был хитрее их и представлялся дурачком, чтобы смягчить гнев Иво. Это Андресу удалось. Иво засмеялся:

Да благословит бог твое красноречие, праведный Андрее! Если в будущем мне понадобится поскорее внести ясность в какое-нибудь дело, я прежде всего спрошу тебя. Ну, выкладывай дальше — что потом было с этой девушкой в мужском платье?

Она была ранена.

Кто ее ранил?

Дюфтлер.

Уже после своей смерти!

Нет, до смерти. Они выстрелили разом. Мы услышали только один выстрел и увидели, что упало два человека. Дюфтлер сразу умер, а девушка осталась жива. Будь она мужчиной, мы бы тотчас же прикончили ее, но так как она девушка, то мы привезли ее на суд к высшему начальнику.

Правильно. Она красива?

Как агнел.

Приведи ее сюда.

Она во дворе, на носилках, не может встать. У нее есть спутник, такой чудной, говорит, будто он названый брат начальника, Гавриил.

Мой названый брат Гавриил! — воскликнул Иво, вскакивая. — Что же ты, болван, мне это сразу не сказал?

Иво поспешно вышел из шатра, все остальные последовали за ним. Гавриил стоял во дворе, окруженный многочисленной стражей. Подле него на носилках лежала Агнес. Ее бледное прекрасное лицо было открыто, тело прикрывал кафтан Гавриила. Названые братья тотчас же узнали друг друга: у старой вражды память острее, чем у старой дружбы. Их первое чувство, по крайней мере у Иво, было враждебное.

— Смотри-ка, наш татарчонок опять воскрес! — воскликнул он насмешливо, и его единственный глаз злобно сверкнул. — Я думал, ты в России уже давно помер с голоду.

Во всякое другое время Гавриил ответил бы резко. Кровь и сейчас бросилась ему в голову, но он сдержался и ответил тихо, почти умоляюще:

— Иво, ты вправе надо мной насмехаться. Ты стал человеком известным и могущественным, а я скитаюсь по белому свету. Я пришел к тебе не ради себя самого, мне от тебя ничего не нужно, но будь милосерден к этой несчастной девушке — она тяжело ранена и может умереть, если будет лишена заботливого ухода.

Что-то тронуло жестокое сердце Иво — то ли смиренный, просительный тон, какого он никогда в жизни не слыхал от Гавриила, то ли вид бледной, прекрасной Агнес; поэтому Иво сказал уже гораздо мягче:

— Кто эта красивая девушка?

Я не хотел бы говорить об этом при всех, — тихо ответил Гавриил.

Тогда пойдем в шатер.

Я не могу оставить больную, пока не увижу, что она хорошо устроена.

Поднимите девушку и уложите ее на постель в моем шатре, — приказал Иво.

В твоем шатре? — запинаясь спросил Гавриил, предчувствуя недоброе.

А что такое? — резко спросил Иво. — У меня здесь для больных лазарета нет. Если девушку, которая убила моего человека, я принимаю в свой шатер, то это большая милость с моей стороны.

Гавриил вопросительно посмотрел на Агнес — та еле заметно кивнула головой. Ни слова не говоря, Гавриил взялся за носилки. Когда Агнес уложили на мягкую постель за занавесом, Иво приказал всем выйти и остался с Гавриилом в передней половине шатра, чтобы переговорить с названым братом с глазу на глаз. Гавриил коротко рассказал, что произошло с ним и его спутницей после нападения русских на мызный лагерь в Куйметса. Но о тех событиях, которые он считал самыми важными для себя, он, конечно, умолчал.

Иво выслушал его с напряженным вниманием, потом, подумав с минуту, спросил шепотом:

Ты любовник этой рыцарской барышни?

Глаза Гавриила сверкнули, но он холодно ответил:

Твоя шутка неостроумна, Иво Шенкенберг.

У меня только один глаз, но он остер, — усмехнулся Иво. — К чему напрасно отпираться? Ведь мы старые друзья и названые братья, между нами тайн быть не должно. Или ты так боишься гнева старого Мённикхузена? Не бойся предательства с моей стороны, хоть я и не был бы слишком огорчен, увидев тебя на висе лице.

Я ведь в твоих руках, ты можешь и сам вздернуть меня на виселицу, если это тебя позабавит, — возразил Гавриил с невольной язвительностью. — Это была бы самая подходящая расплата за те бесчисленные пощечины, что ты от меня получал.

Хорошо, что ты напомнил мне о пощечинах, — проворчал Иво, немного покраснев. — Это придает делу более серьезный оборот. Мне очень хочется повесить тебя вверх ногами, как это сделали с твоим дедом.

— Иво!

Словно глухое рычание вырвалось из груди Гавриила. Еще немного — и детские воспоминания Иво нашли бы себе подтверждение в новых пощечинах. Храбрый воин оторопело отступил на шаг назад и схватился за меч.

Я вижу, ты человек опасный, — сказал он нетвердым голосом.

Гавриил! — донесся из-за занавеса мягкий умоляющий голос. Гавриил, услышав его, задрожал всем телом. Он понял, что в своем внезапно вспыхнувшем гневе зашел слишком далеко. Сдержать себя было не легко, но Гавриил все лее овладел собой.

Не сердись, Иво! — сказал он спокойно. — Мы ведь выросли вместе, зачем лее нам постоянно травить и задирать друг друга? Я никогда не таил злобы ни против тебя, ни против твоего брата; если иногда я, по своей вспыльчивости, бывал неправ, то сам из-за этого страдал. Что мешает нам помириться и впредь оставаться друзьями? Подумай, ты счастливее меня и сейчас гораздо могущественнее, а долг всех счастливых и могущественных — проявлять милосердие и великодушие.

Я сам знаю, что повелевает мне долг, — проворчал Иво. — Нечего тебе меня учить. Моя первая обязанность — обезвредить опасного пройдоху. Ты — сын русского бродяги и бежал из дома моего отца прямо в Россию. Кто мне поручится, что ты теперь не русский шпион?

Нет, Иво, я не шпион, — сказал Гавриил серьезно и печально.

Это, видно, произошло совершенно случайно — что русские напали на Куйметса как раз в то время, когда ты там находился?

Я пришел туда с совсем другой стороны и ничего не мог знать о намерении русских, стоявших в Пайде.

Удивительное совпадение! — насмешливо произнес Иво. — Зачем лее ты тогда явился в Куйметса, что тебе там нужно было?

Ничего. Я проходил мимо лагеря, и сам начальник мызных воинов пригласил меня туда.

Откуда лее ты шел и куда направлялся?

Я шел из Вынну, направляясь в Таллин.

Что ты делал в Вынну?

Был русским воином.

Опять странное совпадение, — насмешливо заметил Иво. — Русский воин из Вынну случайно попадает в мызный лагерь, и сам начальник приглашает его к себе. Это все так ясно, что невольно поверишь.

Я лее сказал тебе, что шел в Таллин.

Что тебе нужно было в Таллине?

Я разыскиваю своего отца.

Твой отец, вероятно, первый бургомистр в Таллине?

Мой отец леивет в Швеции.

Весьма вероятно, если только голод или виселица не сократили его драгоценную жизнь… Тише, тише, оставь свою дубинку в покое. То прекрасное время, когда мы угощали друг друга кулаками и дубинками, к сожалению, миновало. Сейчас мы с тобой поговорим по-другому.

Иво отдернул занавес у входа в шатер, велел десяти человекам войти и, указывая на Гавриила, сказал:

— Свяжите этого человека и отведите его в палат ку моего брата.

Люди, как волки, накинулись на Гавриила.

В ту лее минуту в другой половине шатра раздался болезненный, душераздирающий вопль. Гавриил вырвался из рук людей, бросился к постели Агнес и упал перед ней на колени. В глазах Агнес отражалось безумное отчаяние.

Они хотят тебя убить? — крикнула она с ужасом.

Это не беда, но что будет потом? — в смятении воскликнул Гавриил.

Сильные руки снова схватили его за ворот и за руку. Как разъяренный лев, вскочил Гавриил, стряхнул с себя нападавших, вытащил из дубинки меч и воскликнул, сверкая глазами:

— Живым никто меня не свяжет! Да падет моя кровь на твою голову, Иво Шенкенберг!

Не разыгрывай комедию, — холодно сказал Иво. — Никто не жаждет твоей крови, но ты подозрительный человек и за тобой надо следить. Ты останешься в заключении, пока мы не придем в Таллин.

А потом?

А потом суд разберет, виновен ли ты в разгроме Куйметса. Если суд решит, что ты не виновен, ты можешь с миром отправляться на поиски своего отца.

Выслушайте меня! — вдруг воскликнула Агнес.

Она приподнялась на постели, глаза ее горели, на бледном лице появилась легкая краска; девушка была изумительно хороша в своем глубоком душевном волнении. Как зачарованный глядел на нее Иво. В шатре все затихло.

Вам известно, что я — дочь владельца Куйметса, Каспара Фон Мённикхузена? — сказала Агнес твердым голосом.

Я это знаю, — пробормотал Иво.

Хорошо. Я свидетельствую и клянусь, что этот человек не виновен в падении Куйметса. Верите вы мо ему свидетельству?

Я верю, что вы, высокочтимая фрейлейн, этому верите; но, к сожалению, мой долг перед родиной повелевает мне быть недоверчивым., — ответил Иво улыбаясь.

Вы оскорбите меня и моего отца, если тронете этого человека, — воскликнула Агнес, вспылив. — Рыцарь Мённикхузен могущественен, и он дорожит им.

Я не боюсь угроз, — холодно ответил Иво.

Простите, я не угрожаю, я прошу, — пролепетала Агнес; в лице ее опять не осталось ни кровинки.

Не унижайте себя, фрейлейн фон Мённикхузен, — вмешался Гавриил, хмуря брови.

Вы сами видите, уважаемая фрейлейн, как упрям этот человек, — сказал Иво, пожимая плечами. — Даю вам честное слово, фрейлейн фон Мённикхузен, что я не жажду его крови. Я не трону и волоска на его голове, если он сам не выведет из терпения меня или моих людей. На нем лежит тяжкое подозрение, и он должен оправдаться перед судом в Таллине.

— Я не боюсь суда, но связать себя не позволю, — твердо сказал Гавриил.

Агнес с отчаянием вглядывалась в лицо Иво; на его упрямом лбу было написано, что уступок здесь ждать бесполезно.

Гавриил, одно слово! — тихо попросила Агнес. Гавриил наклонился к ней.

Помни: твоя смерть — это моя смерть, — прошептала ему на ухо Агнес. — Смирись ради меня!

Ты этого желаешь? — печально шепнул Гавриил в ответ.

Потом он выпрямился, бросил свой меч к ногам Иво и глухо произнес:

— Теперь делай со мной что хочешь!

В одну минуту руки его были связаны за спиной. Еще раз с грустной улыбкой склонил он голову перед Агнес, и люди потащили его вон из шатра. Агнес бессильно опустилась на постель…

С этого дня жизнь в лагере несколько изменилась. Если до сих пор Иво Шенкенберг спешил возвратиться в Таллин, то теперь он действовал так, будто хотел навсегда остаться на берегу реки Ягала. Он строго запретил шуметь около его шатра и никого туда не впускал, кроме опытной женщины, которая в лагере исполняла обязанности врача и слыла чуть ли не колдуньей. Эта старуха днем и ночью сидела у постели девушки, и благодаря ее заботам и лечению рана Агнес вскоре зажила. Часто, когда больная засыпала, Иво навещал ее. Подолгу смотрел он на лицо Агнес, перешептывался со старухой о том, о другом и удалялся на цыпочках, как только больная начинала проявлять признаки беспокойства. Когда Агнес не спала, старуха заводила с ней разговор и всегда умела ловко свести речь на Иво, превознося его до небес и всячески восхваляя; но если Агнес спрашивала о Гаврииле, старуха не находила достаточно слов, чтобы заклеймить этого «предателя родины и шпиона». Агнес вскоре заметила, что и похвалы, и порицания старуха высказывала по заранее обдуманному плану. Поэтому у больной чувство благодарности к сиделке охладело удивительно быстро, Агнес стала суровой и недоверчивой. Она радовалась, слыша, что Гавриил цел и невредим, а все другие речи пропускала мимо ушей.

Спустя десять дней после того, как Агнес была ранена, старуха сообщила Иво, что больная поправилась и хочет встать. Иво приказал старухе подождать во дворе и направился к больной один. Агнес сидела на постели.

— Что делает мой бедный спутник? — был первый ее вопрос.

Иво чуть заметно нахмурился.

Вы принимаете такое большое участие в этом человеке? — спросил он глухим голосом, жадно глядя на бледное лицо девушки и ее глубоко впавшие глаза, которые в полумраке шатра казались почти черными.

Он спас меня от смерти и плена, — ответила Агнес тихо, — как же я могу оставаться безучастной к его судьбе?

Ему было легко освободить вас из рук русских потому, что он сам привел их в Куйметса.

Это ложь! — с жаром воскликнула Агнес.

Иво пожал плечами.

Это покажет допрос на суде в Таллине.

Невинного никакой суд не может осудить.

Кто знает?

Подождите еще, Иво Шенкенберг! — попросила Агнес. — Не предавайте его суду, пока не явятся подлинные свидетели. Только мой отец может по-настоящему засвидетельствовать, виновен Гавриил или невиновен. Мой отец никогда не допустит, чтобы учинили беззаконие над человеком, спасшим от смерти его единственную дочь.

Свидетели из Куйметса, разумеется, нужны, и было бы весьма желательно, чтобы рыцарь фон Мённикхузен сам выступил свидетелем против предателя, — мягко сказал Иво. — Но тогда, уважаемая фрейлейн, нам, к сожалению, пришлось бы до конца суда держать вас в плену.

Почему? — с испугом спросила Агнес.

Ваши глаза могли бы всякого свидетеля направить по ложному пути, фрейлейн фон Мённикхузен.

Как так?

— Какой же мужчина мог бы сказать «да», если вы говорите «нет»? Неужели вы так мало сознаете свою силу, прекрасная чародейка? Я увидел вас впервые несколько дней назад и за это короткое время стал другим человеком. До сих пор я считал своего дорогого названого брата злым, хитрым, лживым человеком, а теперь, глядя вам в глаза, я почти готов верить, что он чище ангелов.

Лесть Иво произвела странное впечатление на Агнес; у нее было такое чувство, будто ее слуха коснулось шипение ядовитой змеи. Холодная дрожь пробежала по телу девушки, а в сердце тайный голос прошептал: будь настороже!

Вы считали своего названого брата… недостойным человеком? — робко спросила она.

Я не только считал его таким, но я его знаю как недостойного человека, — печально подтвердил Иво. — Удивительно, что вы, уважаемая фрейлейн, с таким воодушевлением защищаете его, в то время как он… но об этом не стоит говорить.

Говорите!

Вы приходите в отчаяние и дрожите за жизнь этого негодяя, а он ни разу не осведомился о вас. Он ни о чем не тревожится, пирует с утра до ночи и болтает всякий вздор.

Как он может это делать, если он связан? — с сомнением произнесла Агнес.

О, он так просил и ныл, что я из жалости велел его развязать. В благодарность он теперь портит моих людей, спаивает их и восстанавливает против меня.

Гавриил просил и ныл? — повторила Агнес недоверчиво, и насмешливая улыбка невольно скользнула по ее лицу.

Беда научит просить, — проворчал Иво, тихо скрипнув зубами. — Вы испугались бы, фрейлейн Мённикхузен, если бы я вам полностью открыл, как низок, как подл этот человек. Я не решаюсь все сказать.

Все равно — говорите!

Он, по-видимому, очень хорошо знает, насколько он может на вас рассчитывать. Он тоже ждет спасения от вашего отца, но, к сожалению, на совсем иных основаниях, чем вы, уважаемая фрейлейн.

Что это значит?

Вы не поверите, как мне тяжело это объясниить, хотя дело само по себе очень просто. Этому человеку известно, как велико могущество и влияние вашего отца, и в то же время он знает, что рыцарь Каспар фон Мённикхузен скорее умрет, чем допустит хоть малейшее темное пятно на чести своего семейства. Этот негодяй угрожает, если рыцарь Мённикхузен его сразу неосвободит, открыть на суде нечто такое, что сильно задевает честь вашу и вашего отца.

Я не понимаю смысла ваших слов, — пробормотала Агнес, дрожа всем телом.

Короче говоря, Гавриил хвастает тем, что Агнесс фон Мённикхузен его любовница.

Агнес выпрямилась, на щеках ее запылали ярко-красные пятна.

— Вы лжете! — крикнула она резко.

Единственный глаз Иво сверкнул.

— Вы любите этого человека, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

Лицо Агнес залилось краской, которая сразу сменилась смертельной бледностью. Тихим, но твердым голосом она сказала:

Да, я люблю этого человека, и ничто — слышите, Иво Шенкенберг! — ничто, никакая клевета не в силах поколебать эту любовь!

Значит, вы верите ему, а меня считаете лгуном, — прохрипел Иво, побледнев от гнева. — Вы забываете, что мне ложь не надобна. Вы забываете, что жизнь Гавриила и… еще кое-что другое — в моих руках.

Агнес осенила догадка, что Иво полюбил ее, и в ту же минуту странная мысль мелькнула в ее голове: «Если этот злой человек меня любит, не разыграть ли мне с ним комедию, пока Гавриил не будет спасен?». Но Агнес сейчас же с презрением отвергла эту мысль: ее честная, правдивая натура не допускала низких уловок.

— Его и моя жизнь — в руках божьих, — сказала она спокойно.

Иво шатаясь вышел из шатра. Во дворе он угрожающе сказал ожидавшей его старухе:

Я последовал твоему совету. Если дело сорвется — береги свою шкуру!

Уж я-то девушек знаю! — пробормотала в ответ старуха, оскалив почерневшие обломки зубов.

Иво вскочил на коня и во весь опор помчался из лагеря. Когда он поздно вечером возвратился домой, лошадь его была вся в мыле, а лицо у Иво было такое страшное, что все встречные в ужасе сторонились. Он соскочил с лошади и направился к палатке своего брата Христофа, в которой Гавриила держали под стражей. Перед палаткой у костра сидел Христоф с другими людьми. Иво их прогнал. Все удалились, не говоря ни слова, остался только Христоф. Он посмотрел на брата, покачал головой и сказал:

Что ты задумал Иво?

Не твое дело, — вспылив, бросил тот.

Твое лицо не предвещает ничего доброго. Ты ищешь ссоры с Гавриилом.

Ты тоже его любишь?

Люблю или нет, но, сказать по правде, он парень неплохой, и, главное, — он действительно невиновен.

Убирайся с моих глаз! — заорал Иво, поднимая кулак. — Не то я могу забыть, что ты мой брат!

Христоф, зная бешеный нрав своего брата, отступил назад, пожимая плечами. Иво вошел в палатку, слабо освещенную отблеском горевшего во дворе костра. Гавриил лежал один в углу палатки. Руки и ноги его были закованы в цепи. Оковы его тихо звякнули, когда он повернул голову к вошедшему.

Вот и прекрасно, что ты сам пришел навестить бедного пленника, — обратился он к Иво. — Долг хозяина — развлекать гостей.

Тебе, наверное, скучно стало, — процедил Иво сквозь зубы.

Я этого не отрицаю, — ответил Гавриил, зевая. — Не понимаю, почему ты здесь замешкался. Все удивляются, что ты не продолжаешь свой путь на Таллин: добыча вся собрана, лошади и телеги готовы, поход окончен — чего же ты еще ждешь?

Тебе не терпится скорее попасть на виселицу.

Лучше болтаться на виселице, чем быть твоим гостем. Твоя братская забота обо мне заходит слишком уж далеко. Ты держишь меня, точно ребенка в пеленках, боишься, чтобы я раньше времени не сбежал. Неужели ты считаешь меня таким неблагодарным? Неужели ты мне больше не веришь? Ты ведь с давних времен знаешь, что я не мастер лгать. Ты, наверное, еще помнишь: в детстве, хогда нам случалось вместе напроказить и нас собирались сечь, ты всегда умел повернуть дело так, что мы вышли бы сухими из воды, если бы я, по своей великой глупости, в конце концов во всем не признавался; нам задавали добрую порку, и за это-то ты меня больше всего и ненавидел.

Иво слушал, молча скрежеща зубами. Он чувствовал себя бессильным перед этим человеком, чья жизнь была в его руках. О, с какой радостью услышал бы он от Гавриила мольбу, стенания, крики — все то, о чем он сегодня налгал Агнес! А вместо этого он должен был сносить спокойные насмешки Гавриила и убеждаться в том, что упрямого названого брата ничто не может сломить. Каждое слово Гавриила было подобно удару хлыста по самолюбию Иво.

— Да, вот еще о чем я хотел спросить, — продолжал Гавриил, все еще полушутя, но уже гораздо более мягким тоном. — Как поживает фрейлейн фон Мённикхузен?

Иво стиснул зубы и не проронил ни слова; на лбу у него выступил холодный пот. Гавриил сказал с живостью:

От Христофа я узнал, что больная сегодня встала с постели. Ты действительно по-отечески заботился о ней и во всем проявил себя настоящим рыцарем. За это доброе дело я приношу тебе свою горячую благодарность и безоговорочно отпускаю тебе все прегрешения молодости. Я умру с радостью, если буду знать, что моя бедная спутница пользуется заботливым уходом.

Ты, кажется, надеешься, что я берегу ее для тебя? — сказал Иво с едкой насмешкой. — Ты легковерен. Может быть, этот лакомый кусочек я берегу для себя!

Цепи звякнули. Гавриил резко приподнялся и сел.

Что это значит?

Это значит, что Агнес фон Мённикхузен с сегодняшнего дня — любовница Иво Шенкенберга, — ответил Иво злорадно. Испуг Гавриила его безмерно забавлял.

Не шути этим, — сказал Гавриил дрожащим от волнения голосом. — Так далеко даже твой произвол заходить не должен. Это не какая-нибудь пастушка, которую ты мог бы оскорблять безнаказанно. Рыцарь фон Мённикхузен — человек могущественный, он может сломить шею и покрепче твоей. Бесчинствуй сколько можешь, но не забывай, что твоему насилию есть предел.

Кто говорит о насилии? Разве ты применял насилие, когда она бежала с тобой? И ты ведь — ничто, а я — прославленный военачальник, Ганнибал Эстонии! Можешь ли ты хотя бы минуту сомневаться, на чьей стороне сейчас благосклонность прекрасной Агнес? Ха-ха-ха!

С минуту Гавриил действительно сомневался. Как острый меч, пронзила его мозг недобрая мысль: может быть, болезнь и несчастье помрачили разум Агнес и она в самом деле… но нет, этого быть не может, это совершенно невозможно! Агнес неверна ему, Агнес — любовница Иво Шенкенберга? Это просто смешно! Гавриил рассердился на себя самого. Как могло такое низкое подозрение хотя бы на миг прийти ему в голову? Разве он недостаточно хорошо знал Иво как бесстыдного лгуна? Иво хотел его только помучить — это было ясно как день. Гавриил испытывал теперь такое же душевное состояние, как Агнес утром, но, к сожалению, у Гавриила было еще меньше хитрости, еще меньше терпения.

— Ты лжешь, Иво, — сказал он с холодным презрением.

Хотя бы он разозлился, вспылил! Его спокойный голос, звучавший презрением, снова воспламенил ярость Иво, немного утихшую под влиянием злорадного чувства.

Попридержи язык! — скрежеща зубами, прохрипел он.

Еще одно слово в пояснение, потом я замолчу, — холодно сказал Гавриил. — Мне кажется, с тех пор, как я без сопротивления позволил себя связать, ты возымел обо мне ложное представление. Может быть, ты думаешь, что я тебя боюсь. Ты ошибаешься. И тогда я не боялся тебя, не боюсь и теперь. Я знаю, что ты можешь сделать со мной все, что тебе вздумается: ты можешь вырезать у меня язык, выколоть глаза, сварить и изжарить меня живьем, но не надейся, что я стану тебя молить о пощаде или что я поверю твоим словам. Так! Теперь между нами все ясно и у меня с души свалилось бремя, все эти дни меня тяготившее.

Рука Иво судорожно ухватилась за кинжал, торчавший у него за поясом.

Ты нарочно меня злишь? — с хрипом вырвалось из его груди.

Ага, ты, наверное, и шел сюда с мыслью выпустить мне кровь? Тем лучше, тогда мне не придется иметь дело с виселицей. Ведь от твоих так называемых судей мне все равно живым не уйти. У меня есть еще одна просьба: отвези Агнес фон Мённикхузен к ее отцу. Можешь быть уверен, ты получишь щедрые чаевые. А на большее не надейся! Агнес видит разницу между честным человеком и Иво Шенкенбергом. Я не знаю, какого она мнения о тебе, но я уверен, что после моей смерти мнение это не улучшится. Ты можешь ей клеветать на меня с пеной у рта, что ты уже, кажется, и делал…

Иво вдруг наклонился и изо всей силы вонзил кинжал в грудь Гавриила. Гавриил приподнялся, короткий стон вырвался из его груди; потом он безмолвно упал на спину. Иво несколько минут стоял неподвижно, затем махнул рукой, вытер лезвие кинжала полой своего кафтана, вышел из палатки и, позвав людей, коротко приказал им:

Уберите эту падаль и бросьте в реку!

Иво, Иво, что ты сделал? — воскликнул Христоф, глядя на брата широко раскрытыми глазами.

Отплатил изменнику по заслугам. Смерть его пусть останется тайной! — мрачно ответил Иво.

Христоф круто повернулся к брату спиной и ушел. Люди сняли с рук и ног Гавриила цепи, подняли безжизненное тело и отнесли его на высокий берег реки. Внизу смутно блестела черная поверхность воды. Раздался всплеск… и волны сомкнулись над исчезнувшим телом.

— И кто велел ему спешить к названому брату! — с сожалением пробормотал Андрее — он тоже был в числе людей, тащивших тело. Остальные пожали плечами, еще с минуту поглядели вниз и отправились обратно в лагерь. Их совесть была спокойна. Они исполнили свой долг.

10 Встреча

Спустя несколько дней после описанного события Иво Шенкенберг со своим отрядом подошел к Таллину. Он не вошел с войском в город, а расположился лагерем под Ласнамяги, на месте нынешнего Кадриорга. Из города толпами стекались люди, чтобы посмотреть на лагерь и накупить у воинов награбленного добра. Лагерь превратился в огромный базар, где продавалось все: скот, рабочие инструменты, домашняя утварь, платье, зерно и… рабы, главным образом девушки; однако спрос на них был невелик — девушек и без того в городе набралось достаточно, их можно было добыть чуть ли не за корку хлеба.

Роскошный шатер Иво стоял отдельно, в дальнем конце лагеря, и вокруг него была расставлена стража, не подпускавшая близко никого из посторонних. На следующее утро после прибытия в Таллин Иво и Агнес сидели в шатре за завтраком. Агнес поправилась, только левая рука ее была еще на перевязи. Но девушку не выпускали из шатра: прогулки, как объяснила старуха, могли бы на первых порах еще повредить слабому здоровью Агнес. На ней уже было не мужское платье, а роскошная женская одежда и драгоценные украшения, которые Иво почти силой заставил ее принять в подарок.

Агнес не хотелось ни есть, ни пить; грустно сидела она напротив Иво и думала о Гаврииле, который, по словам Иво, злоупотребил дарованной ему свободой и… бежал.

Речь Иво была мягкой и учтивой, он не скупился на любезности, шутил и рассказывал о своих славных подвигах. С врагами быть дьяволом, с друзьями ангелом, с женщинами покорным рабом — таков был, как утверждал Иво, его девиз, которым он руководился во всех своих поступках; следуя этому правилу, он побеждал врагов, приводил в восхищение друзей и покорил не одно женское сердце. Иво удивлялся и втайне досадовал, что его вдохновенные речи не находят у Аг-нес такого же отклика, что его пламенные взоры не вызывают блеска в потускневших от слез глазах девушки; хуже того, он с болью должен был признаться себе, что в глазах Агнес, если она случайно встречалась с ним взглядом, отражался тайный страх, недоверие и даже отвращение. Едкой горечью наполнялось сердце Иво, когда Агнес в сотый раз заводила речь о том, что занимало ее мысли.

В какую сторону мог бежать Гавриил? — спрашивала она, как бы разговаривая сама с собой.

Куда же, как не к русским, ведь от них он и явился, — сухо отвечал Иво.

Но у него было дело в Таллине.

Какое дело?

Он ведь разыскивает отца.

И вы верите болтовне этого плута? — презрительно смеясь, отвечал Иво. — Его отец был русский бродячий торговец, его двадцать лет тому назад повесили в Таллине за кражу.

Опять этот недоверчивый, выражающий отвращение взгляд! Иво слегка тряхнул головой и продолжал уже в менее хвастливом тоне:

— В сторону Таллина он бежать не мог — он знает, что его там ждет: расплата за предательство, страшная, мучительная смерть. Я верю, что он раньше стремился в Таллин. У русских, несомненно, есть намерение напасть на Таллин, и они выслали этого человека вперед как лазутчика; Гавриил прямо-таки создан для этого — он знает город с детства, владеет всеми языками и вообще хитер как лиса. То, что он по дороге попал нам в руки, было, вероятно, большим счастьем для нашей родины: это показывает, что какая-то высшая сила охраняет древний Таллин. Жаль, что я поддался на его плаксивые просьбы; теперь он на свободе и может нам еще немало насолить. Но сейчас, по крайней мере, нечего опасаться, что он когда-либо осмелится появиться в Таллине. Есть одна причина, которая заставляет меня даже радоваться его бегству: этот негодяй, к сожалению, мой названый брат. Мой отец до сих пор проклинает тот день, когда из милости принял в свой дом сына коробейника, но что поделаешь? Он вырос вместе со мной, и мне было бы больно увидеть его на виселице, изуродованного пытками. Кроме вас, фрейлейн Агнес, я никому не решаюсь признаться в этой душевной слабости, а то подумают, что я намеренно дал ему возможность бежать.

— Он, значит, действительно бежал? — спросила Агнес, точно пробуждаясь от сна; казалось, она ни слова не слышала из того, что так долго объяснял ей Иво.

Иво отшатнулся и пробормотал, бледнея:

Странный вопрос!

Вы от меня ничего не скрываете? — спросила Агнес, смотря в лицо Иво острым, испытующим взглядом. — Не случилось ли с ним какое-нибудь несчастье?

У него вспыльчивый нрав, он мог поссориться с вашими людьми и… кто знает? Может быть, вы скрываете это от меня, боитесь меня испугать и огорчить? Не бойтесь, я смогу вынести самую страшную правду, но эта неизвестность может меня убить.

На лбу Иво блестели капли холодного пота, зубы его стучали. Он не выдержал пристального взгляда Аг-нес, вскочил и несколько раз прошелся по шатру. Потом сказал сдавленным голосом:

Вы бредите, фрейлейн фон Мённикхузен; я вижу, болезнь вас еще не покинула. Вам крайне необходим покой и отдых. Я сейчас пришлю старуху для ухода за вами.

Я не хочу видеть эту женщину! — воскликнула Агнес с отчаянием и отвращением. — Я вполне здорова, отпустите меня в город!

Не могу… Я отвечаю за вашу драгоценную жизнь, — холодно сказал Иво. — Еще несколько дней отдыха, а потом посмотрим!

С этими словами Иво вышел из шатра. Во дворе он подозвал к себе брата и старуху и приказал им охранять и развлекать Агнес.

Что, все еще не сдается? — насмешливо шепнул ему Христоф.

Если не сдастся — силой заставлю! — проскрежетал Иво в ответ. Страже он сказал:

Вы головой отвечаете за то, чтобы госпожа не выходила из шатра и чтобы никто сюда не смел приблизиться.

Потом он вскочил на коня и во весь опор помчался к городу.

Несколько часов спустя из города выехала группа знатных господ, чтобы осмотреть лагерь Шенкенберга. В числе всадников были бургомистры Таллина Фридрих Зандштеде и Дитрих Корбмахер, начальник мызного отряда Каспар фон Мённикхузен и юнкер Ханс фон Рисбитер. Мённикхузен после несчастья в Куймет-са стал еще более угрюмым и вспыльчивым, между тем как Ханс по-прежнему оставался легкомысленным хвастуном и лгуном; натура у него была слишком мелкая, душа слишком низкая, чтобы сознание постигшего его несчастья могло в ней глубоко укорениться. Без сомнения, юнкеру жаль было потерять красивую невесту, и он громогласно делился своими сожалениями с каждым, кто только хотел его слушать, но никогда не забывал прибавить, что уложил на месте дюжину русских и, наверное, освободил бы Агнес из их рук, если бы все мызные люди так же доблестно, как он, исполнили свой долг; вместе с тем он давал торжественный обет, что вырвет Агнес из «пасти льва», как только разбежавшиеся мызные люди будут опять в сборе. Если кто-нибудь удивлялся тому, что Ханс фон Рисбитер, перебивший двенадцать русских, сам не получил ни единой царапины, он пожимал плечами и давал понять, что в искусстве владеть мечом он достиг совершенства. Увидев пестро одетых воинов Иво, большинство которых составляли бывшие крестьяне и крепостные, юнкер Ханс сморщил нос и презрительно сказал:

Я готов признать себя мужиком, если эти бродяги хоть одним глазом видели русских.

Не только видели, но и побеждали, — поправил его бургомистр Зандштеде.

Хороши победители! — насмешливо возразил Рисбитер. — Дайте мне десяток бравых мызных людей, и я все это стадо доморощенных вояк мигом сброшу в море.

Не делайте этого, юнкер Рисбитер, — сказал Зандштеде с тонкой усмешкой. — Это было бы жаль, потому что сейчас эти «доморощенные» — наши лучшие воины.

Сразу видно, что вы не воин, господин бургомистр, иначе вы не стали бы так щедро раздавать это почетное звание.

Воин я или не воин, но я все же вижу, что эти люди вернулись с победой и богатой добычей, а доблестный мызный отряд, бежав со своей земли, пришел к нам с пустыми руками, в поисках убежища.

Ого, вы хотите нас оскорбить.

Тише, Ханс, — вмешался в разговор Мённикхузен серьезно, почти печально. — Нам нечем гордиться, ибо наше самое драгоценное сокровище в руках врага.

О Агнес, дорогая Агнес! — вздохнул Рисбитер, прижимая руку к сердцу. — Скоро ли настанет тот день, когда я своими руками смогу вырвать тебя из пасти льва? Где найду я для этого подвига достойных соратников? Куда девались все наши отважные воины? Крестьяне и крепостные носят теперь звание воина, а сын ремесленника Иво Шенкенберг, имени которого вчера еще никто не знал, стал знаменитым военачальником!

Разве это имя вам действительно так неизвестно, юнкер Рисбитер? — спросил Зандштеде, улыбаясь. — Припомните-ка!

У меня памяти не хватит помнить имена всех горожан и ремесленников.

Быть может, вы еще помните жаркую схватку, что произошла прошлым летом на таллинском рынке между юнкерами и сыновьями горожан? Иво Шенкенберг был предводителем последних, и рыцари потом очень настойчиво, но тщетно требовали, чтобы его наказали.

Рисбитер покраснел как вареный рак; он хорошо помнил, что тогда был жестоко избит Иво.

Разве и ты участвовал в этой постыдной драке? — спросил Мённикхузен, нахмурясь.

Я? — пробормотал Рисбитер. — Не помню… Смотрите-ка, что это за роскошный шатер? Поедемте, посмотрим!

Остальные согласились, и все поскакали к шатру, который охраняли четыре человека.

Назад! — крикнул подъезжающим первый страж, беря копье наперевес.

Чей это шатер? — спросил с удивлением Зандштеде.

Иво Шенкенберга, — ответил тот.

А сам Шенкенберг тоже здесь? — осторожно спросил Рисбитер.

Начальник уехал в город. Отъезжайте подальше, к шатру никому не разрешено приближаться.

Ты с ума сошел, негодяй? Знаешь ли ты, с кем говоришь?

Мне все равно.

Я — юнкер фон Рисбитер!

По мне, будь хоть Писбитер, но отойди, не то заколю!

Наглец! — завизжал Рисбитер, вытаскивая меч.

Не раздражайтесь, юнкер! — успокоил его Зандштеде. — Послушай, человек, разве ты меня не знаешь?

Не знаю.

Я первый бургомистр города Таллина Фридрих Зандштеде, и твой начальник мне подчиняется.

А я подчиняюсь своему начальнику, и приказ его таков, чтобы никто из посторонних не смел близко подходить к шатру.

Что же там такое?

Не твое дело. Убирайтесь отсюда!

Наглый мужик! — закричал теперь и Зандштеде, вспыхнув. — Я могу сделать так, что и ты, и твой начальник пожалеете об этом.

Нет, бургомистр, этот человек прав, — заметил Мённикхузен одобрительно. — Воин должен повиноваться приказу начальника. Оставим этого молодца в покое и пойдем своей дорогой.

Отец! отец! — донесся вдруг из шатра звонкий голос.

Мённикхузен задрожал всем телом… Все прислушались.

Отец, спаси меня! — опять прозвучал голос Агнес и вдруг смолк, как будто его насильно заглушили.

За мной! — загремел Мённикхузен, соскакивая с коня. Он ударом меча отбросил копье стража и ринулся к шатру. Некоторые из спутников последовали за ним. Стража бросилась им навстречу.

Прочь с дороги, безумцы! — закричал старый рыцарь. — Хотите стать между отцом и дочерью? Прочь с дороги, не то быть беде!

До беды было недалеко, так как стража не отступала ни на шаг и люди со всех сторон спешили к ней на подмогу. Рисбитер и пикнуть не решался, в то время как Мённикхузен яростно размахивал мечом, а бургомистры тщетно старались водворить мир. Началась было горячая схватка, как вдруг занавес у входа в шатер отдернулся и появился Христоф Шенкенберг.

Что тут за спор? — спросил он громко.

Христоф Шенкенберг! — воскликнул с упреком Зандштеде. — Вот как здесь принимают бургомистров Таллина?

Христоф сделал вид, будто он только сейчас заметил высоких гостей.

Вы здесь, господин бургомистр? — воскликнул он, широко раскрыв глаза. — Назад, люди, разве вы не видите, кто эти господа? Как могло случиться такое тяжкое недоразумение? Поверьте, господин бургомистр, я и мой брат в этом нисколько не виноваты. Я очень сожалею…

Хорошо, хорошо. А теперь исполните немедленно желание этого господина.

Этот господин…

Рыцарь Каспар фон Мённикхузен.

Каспар фон Мённикхузен! — повторил Христоф с притворным удивлением. — Прошу прощения, что сразу вас не узнал. А чего желает прославленный рыцарь?

Отдайте мне мою дочь! — гневно воскликнул Мённикхузен.

Вашу дочь? Мой брат недавно спас из рук русских молодую женщину. Она была тяжело ранена и около недели находилась между жизнью и смертью. Только несколько дней назад, благодаря заботливому уходу, она стала поправляться, но все еще не совсем здорова. Мы боимся, что болезнь помутила ее рассудок. Она все время кричит: «Отец, отец!» — и порывается бежать. А так как в подобном состоянии необходим покой, то Иво, уезжая в город, велел никого чужого к шатру не допускать. Мы — воины и должны исполнять приказы начальника. Если вы хотите видеть больную, то прошу подождать, пока Иво не вернется из города.

Очень странно, что запрет Иво сильнее нашего приказания, — сказал едко Зандштеде. — Но пусть будет по-вашему, мы не хотим ссоры. Иво сам ответит нам за это. Но до вечера мы тут ждать не можем. Если нельзя войти в шатер, пусть барышня выйдет сама; она ведь может уже стоять на ногах?

К сожалению, и это запрещено, — ответил Христоф, вежливо кланяясь.

Агнес! — громко позвал Мённикхузен. Из шатра ему ответил звонкий крик и вслед за ним послышался как бы шум борьбы. Кровь застыла в жилах Мённикхузена. Но прежде чем он, охваченный новым порывом гнева, успел поднять руку, занавес шатра отлетел в сторону и Агнес, в разорванном платье, пробежав мимо Христофа, с радостным криком упала на грудь отца.

Старый рыцарь был растроган до глубины души. Он долго не находил слов, только бормотал: «Дорогое дитя, дорогое дитя!» — и, схватив обеими руками голову дочери, то целовал ей лицо и волосы, то немного отстранял ее от себя, смотрел на нее и опять целовал. Когда он несколько успокоился, юнкер Ханс решил, что настал его черед.

Я все время говорил, что вырву тебя из пасти льва! — воскликнул он с воодушевлением и протянул руки, ожидая, что вновь обретенная невеста бросится в его объятия. Но Агнес отшатнулась от него и сказала с невыразимым презрением:

Вы?

— Да, я, — подтвердил Рисбитер. — Ведь это мне захотелось поближе осмотреть шатер, и я сразу же обрушился на стражу. Удивительное чутье или, вернее, голос сердца подсказали мне эту счастливую мысль.

Агнес резко повернулась спиной к счастливцу, обладавшему столь удивительным чутьем, и сказала отцу:

Уйдем отсюда, мне страшно оставаться здесь.

Страшно, если я тут? — гордо ответил Мённикхузен. — Не бойся ничего, рыцарь Мённикхузен сумеет защитить свою дочь. Но почему у тебя рука на перевязи? Ты действительно была ранена, бедное дитя?

Да, я была ранена, но сейчас я уже здорова. Ох, отец, мне много пришлось вынести… — Голос Агнес задрожал. — … с тех пор, как я видела тебя в последний раз. Но здесь не место говорить об этом.

Бедное дитя, бедное дитя! Я искал тебя в ту страшную ночь по всем углам, но ты как в воду канула; только когда пропала последняя надежда найти тебя, я бежал с горящей мызы.

А я, пробиваясь к твоей комнате, уложил на месте дюжину русских, но комната оказалась пуста, — смиренно прибавил Рисбитер.

Можешь ли ты уже сидеть на лошади, Агнес? — спросил Мённикхузен.

Конечно, могу, но я пешком охотно пошла бы за тобой, — радостно ответила Агнес — Поверь мне, отец, я стала выносливым пешеходом и прошла длинный путь.

Фрейлейн фон Мённикхузен не подобает ходить пешком, — заметил старый рыцарь высокомерно.

А тем более невесте Рисбитера, — торопливо прибавил юнкер Ханс. Он подвел невесте лошадь и с учтивым поклоном подставил руку, чтобы Агнесс могла сесть в седло. Агнес минуту колебалась, но ее сердечная доброта взяла верх над неприязнью к Рисбитеру. Предупредительность юнкера ее тронула. Она подала ему руку, которую тот почтительно поднес к своим губам.

Еще минуту! — сказала Агнес. Она обратилась к Христофу, который безмолвно наблюдал происходящее. — Я в последний раз прошу вас сказать мне правду! Куда девался мой бедный спутник? Вам я больше верю, чем вашему брату.

— Мне нечего прибавить к словам брата, — холодно ответил Христоф.

— Заклинаю вас, скажите правду!

Христоф молча пожал плечами.

Значит, мне здесь больше нечего делать, — печально вздохнула Агнес и позволила юнкеру Хансу помочь ей сесть на коня. Ханс же взял лошадь одного из слуг. Всадники медленно выехали из лагеря. Никто не осмелился их задержать. Христоф с озабоченным видом смотрел им вслед.

Почему ты допустил это? — прошипела старуха, подойдя к нему.

А что было делать?

Что теперь скажет Иво?

Пусть говорит что угодно, — ответил Христоф, сердито махнув рукой. — Не мог же я силой противиться таллинским бургомистрам.

По дороге Агнес рассказала отцу о своем бегстве. Услышав имя Гавриила, Рисбитер вскричал, прерывая ее:

Это тот самый, которому я в лесу задал взбучку?

Тот самый, который вам в лесу задал взбучку, — холодно ответила Агнес.

Рисбитер хотел что-то возразить, но Мённикхузен приказал ему молчать, а Агнес попросил продолжать рассказ. Когда она кончила, рыцарь, нахмурясь, сказал:

Я не понимаю, почему они тебя еще задерживали, если ты сама чувствовала себя здоровой; может быть, они имели намерение потребовать с меня большой выкуп?

Я думаю, что у них было другое, более злое намерение, — прошептала Агнес, бледнея.

Злодеи! — заскрежетал зубами Мённикхузен, грозя кулаком в сторону лагеря.

Не проклинай их, отец, — сказала Агнес более мягко. — Я все же должна быть им благодарна — они очень хорошо заботились обо мне. Если бы я только знала; что они сделали с моим спутником!

Хорош спутник, который в опасную минуту удирает! — с едкой насмешкой произнес Рисбитер.

Я знаю и таких спутников, которые удирают еще до опасной минуты, — живо возразила Агнес — Но вот что меня мучит: я не могу поверить, что Гавриил действительно бежал. Боюсь, что они бросили его где-нибудь раненым, может быть, даже мертвым.

Почему же ему было не бежать, если он знал, что его, как русского шпиона, ожидает в Таллине?

Молчите, юнкер Рисбитер! — воскликнула Агнес, сверкая глазами. — Вы сами не знаете, что говорите. Гавриил не шпион.

Ну, ну, — успокоительно произнес Мённикхузен. — Не беспокойся о своем спутнике; кто мог бы так уж сильно жаждать его смерти? Вот увидишь, в один прекрасный день он появится у нас и потребует свои заслуженные чаевые.

Эта мысль показалась Агнес настолько нелепой, чтем она даже не смогла рассердиться. «Если этот человек еще жив, — подумала она с улыбкой, — то он не удовольствуется чаевыми, а потребует большего…»

— Смотрите! — вдруг воскликнул бургомистр Зандштеде. — Это, кажется, Иво Шенкенберг?

Со стороны города мчался одинокий всадник. Подъехав к Мённикхузену и его спутникам, он резко остановил коня и, словно оцепенев, уставился на Агнес своим единственным глазом.

Простите, что я без вашего разрешения вышла из шатра, — приветливо обратилась к нему Агнес. — Благодарю вас за вашу заботу, но осторожность ваша была излишней: я вполне здорова и, кроме того, счастлива, потому что, как видите, опять нашла своего дорогого отца.

Кто выпустил вас из шатра? — пробормотал Иво, бледнея.

Никто не выпускал, я вышла сама и притом не без затруднений. — Агнес, улыбаясь, указала на свое разорванное платье. — И это ясно свидетельствует о том, что надсмотрщики исполнили свой долг; не гневайтесь на них напрасно. Я — птица, выросшая на воле, такая для клетки не годится.

Иво как будто онемел. Агнес направила свою лошадь к нему поближе, пристально посмотрела ему в лицо и шепотом спросила:

— Где Гавриил?

Только теперь Иво, казалось, очнулся. Его глаз сверкнул, злобная усмешка искривила губы.

Ищите его! — ответил он хриплым голосом и пришпорил лошадь. Напрасно Мённикхузен и оба бургомистра звали его обратно. Иво ни разу не повернул головы и, как безумный, помчался к лагерю. У своего шатра он соскочил с покрытой пеной лошади. Христоф вышел ему навстречу. Не говоря ни слова, Иво поднял кулак и ударил брата по лицу. Христоф пошатнулся и в страхе отступил в глубь шатра. Иво бросился за ним.

Предатель! — накинулся он на брата, с мольбой протянувшего к нему руки. — Зачем ты это сделал?

Хочешь меня убить, как убил Гавриила? — тяжело дыша, произнес Христоф. — Я ничего не мог поделать, бургомистры хотели силой проникнуть в шатер, а стража их чуть не убила. Подумай, что из этого могло бы выйти! Благодари небо и меня за то, что я предотвратил страшное несчастье.

Иво не слушал его. Он, шатаясь, прошел за занавес, ударом ноги вышвырнул оттуда старуху, обеими руками схватился за голову и, скрежеща зубами, с глухим рычанием повалился на опустевшее ложе Агнес.

11 Венчание

Каспар фон Мённикхузен был очень богат. Едва ли кто-нибудь из помещиков Эстонии так пострадал от войны, как он, и тем не менее он ни в чем не терпел недостатка. На Тоомпеа[6] у него все еще были великолепные дома, а в них огромное количество всякого имущества, благодаря чему он мог жить по-княжески; смог он также собрать разбежавшихся мызных людей и снова подготовить их к военным походам. Он твердо решил отвоевать у русских Куйметса.

Но раньше нужно было отпраздновать в Таллине свадьбу Агнес с Рисбитером и отправить молодую чету подальше от шума войны, в Курляндию, где находилась мыза Рисбитера. Напрасно Агнес противилась этому, в сотый раз повторяя, что в такое опасное время она не хочет расставаться с отцом, напрасно всячески старалась презрением и колкими насмешками оттолкнуть от себя жениха — ничто не помогало. Мённикхузен оставался непоколебим в своем решении. Свадьба была назначена на середину сентября. Агнес плакала ночи напролет, думая о Гаврииле. Сердце ей говорило: если Гавриил жив, он должен меня разыскивать, что бы ему здесь ни угрожало. Он знает, что я в Таллине. Почему же он не появляется? Может быть, он болен? Может быть, умер? Это всегда бывало последней гранью размышлений Агнес, и каждый раз у нее судорожно сжималось сердце, как только мысль ее доходила до этого предела. К чему тогда и жить? Агнес часто думала о смерти, но наложить на себя руки не хотела. Ведь без Гавриила смерть и так не заставит себя долго ждать. Как могла бы она, невеста Гавриила, быть сча-. стлива с Рисбитером, дожить до старости? Мысль эта была для Агнес отвратительна: это означало медленное увядание и смерть.

А Гавриил все не появлялся.

Иво Шенкенберг со своим лагерем еще стоял под Таллином. Казалось, Иво в значительной мере утратил свою былую ретивость. Он часто сидел один в своем шатре, погруженный в невеселые думы, и никого к себе не пускал. К своим людям он стал еще суровее, чем прежде. Кое-кто из них убежал, но зато много прибавилось новых, потому что в голодных людях, ищущих себе пропитания на войне, к сожалению, не было недостатка. Отряд Иво, увеличиваясь с каждым днем, вырос в настоящее войско, и шведы, находившиеся в таллинском замке, начинали уже опасаться, что оно может стать угрозой для них и для города. Бургомистры ста- рались их успокоить, говоря, что Иво готовится нанести сильный удар русским.

Однажды вечером — это было в сентябре, — когда Иво сидел в шатре один, вошел страж и доложил, что с начальником хочет говорить какая-то знатная дама.

Иво тотчас же вспомнил, что Агнес фон Мённикхузен уже несколько раз приглашала его к себе, но безуспешно.

Кто она такая? — спросил Иво, вскакивая.

Она не называет своего имени, но с ней бургомистр Зандштеде и двое слуг.

Пусть женщина войдет сюда одна.

Страж: удалился, а Иво стал ждать; сердце у него билось учащенно.

Зашелестел занавес, и в шатер вошла женщина; ее лицо было скрыто под густой вуалью.

— Фрейлейн фон Мённикхузен! — глухо воскликнул Иво.

Агнес приподняла вуаль. На лице ее отражалась сильная душевная мука, глаза потускнели от слез, веки были красны. Иво почувствовал, что в его застывшем сердце что-то дрогнуло — то ли от злорадства, то ли от сострадания. Он предложил гостье сесть и сказал мягко, почти робко:

Чем объяснить такую честь, что фрейлейн фон Мённикхузен…

Вы не захотели прийти ко мне, — сказала Агнесс усталым голосом, — поэтому я принуждена была явиться к вам; ведь я должна вам выразить такую глубокую благодарность.

Вы мне ничем не обязаны, фрейлейн фон Мённикхузен, — ответил Иво с некоторой горечью.

Нет, нет, я вам обязана многим. Вы ведь действительно спасли меня от смерти.

И тем не менее вы боитесь меня, высокочтимая фрейлейн: вы даже взяли с собой для защиты бургомистра.

Бургомистр Зандштеде относится ко мне по-отечески, он мой друг. Отцу я не осмеливалась сказать об этой поездке, но и не могла ехать так далеко без провожатых. Почему бы мне вас бояться! Я знаю, что вы честный человек.

И все же вы мне не доверяете.

Как так?

— Вы пришли не благодарить меня, а допрашивать.

Агнес молча опустила глаза.

Вы расспрашивали и моих людей и предлагали им деньги, — безжалостно продолжал Иво. — Вы плохо знаете моих людей: они умеют повиноваться.

Значит, вы им все-таки запретили говорить правду? — с живостью спросила Агнес. Ее потухшие глаза заблестели; она как будто пыталась через единственный глаз Иво проникнуть взглядом в самую глубь его души.

Может быть, — угрюмо ответил Иво.

Агнес вдруг упала перед ним на колени, протянула сжатые руки к этому жестокому человеку, и с ее уст полилась пламенная мольба, исходившая из глубины взволнованного сердца.

Скажите мне правду, Иво Шенкенберг! Зачем вы терзаете меня? Какое зло я вам причинила? Скажите мне, где Гавриил, и я вечно буду вас благодарить и благословлять. Вы видите, как трепещет моя душа, в каком я отчаянии. Неужели сердце у вас каменное и муки другого человека вас совсем не трогают? Почему вы боитесь сказать правду? Пусть эта правда будет самой страшной, как и подсказывает мне мое сердце — чем могу я, слабая девушка, вам повредить? Говорите, и я скрою все, как священную тайну, в глубине своей души. Я прошу, я заклинаю вас памятью вашей матери, скажите мне, что вы сделали с Гавриилом?

Гавриил умер, — глухо ответил Иво.

Агнес встала. Она была бледна как смерть, но спо-койна.

Вы его убийца, — произнесла она твердо.

Он пал от моей руки в честном поединке.

Почему вы это сделали?

Потому что я люблю вас.

Агнес отпрянула от него, как от дикого зверя.

— Будь проклят, презренный убийца! — воскликнула она, простирая руку. Иво зарычал, как раненый хищник, и шагнул вперед, но Агнес уже не было в шатре.

Когда она приехала домой, ее на лестнице ждали Мённикхузен и Рисбитер.

— Где ты была так долго? — воскликнул Мённикхузен. — Мы уже беспокоились о тебе!

Агнес соскочила с седла, не дожидаясь помощи Рисбитера, передала лошадь слуге, подошла к отцу и холодно сказала:

Теперь делайте со мной что хотите.

Что это значит?

Это значит, что я больше не буду противиться и свадьба может состояться.

Этого я давно ждал, — улыбнулся Мённикхузен; юнкер Ханс, между тем, схватил руки невесты и по крыл их поцелуями, а затем стал целовать и ее бледные губы. В своем упоении он не замечал, что Агнесс в его объятиях оставалась холодной и равнодушной, как статуя.

Наверное, прогулка верхом была очень веселой, что твое жестокое сердце так внезапно смягчилось, — пошутил Мённикхузен.

Да, это была очень веселая прогулка, — сказала Агнес со странной улыбкой.

Если она принесла такие хорошие последствия, я не стану тебя бранить, как сперва намеревался. Это с твоей стороны было неосторожно — выехать из города поздно вечером почти одной, в то время как повсюду рыщут грубые, разнузданные люди Иво Шенкенберга. Надеюсь, ты не столкнулась с ними?

Нет, — равнодушно произнесла Агнес.

Если бы ты взяла с собой меня, — сказал Рисбитер, — ты могла бы не бояться никаких столкновений.

Да, Агнес, — мягко сказал Мённикхузен, — я от души радуюсь тому, что ты теперь переходишь под защиту более молодого и сильного человека. Я не думаю, чтобы он тебя любил больше, чем я; но он, вероятно, сумеет лучше защитить тебя от какого бы то ни было насилия и от твоего собственного легкомыслия, чем это удалось мне.

Старый рыцарь, растроганный, обнял дочь и поцеловал ее чистый лоб. Видя в этом хороший пример для себя, юнкер Ханс собрался было во второй раз пойти на штурм сладостных уст невесты, но та, заметив его намерение, выскользнула из рук отца и поспешила подняться по лестнице.

Следующий день был занят приготовлениями к свадьбе. Она должна быть отпразднована по старинным обычаям и со всем великолепием старых времен — таково было непоколебимое решение Мённик-хузена. Гостей здесь, в городе, было гораздо больше, чем в Куйметса, так как Таллин кишел помещиками. Большой дом Гильдии едва мог вместить всех приглашенных. Рыцари, их жены, дочери и даже лошади блистали роскошным убранством, хотя наряды и драгоценности были большей частью взяты напрокат у презренных бюргеров. Сознание своей бедности никому не мешало веселиться; знаменитое ливонское легкомыслие в последний раз расцвело здесь пышным цветом. Вино и пиво отгоняли все заботы, мужчины бахвалились друг перед другом и распевали песни, женщины бойко судачили и раскидывали свои сети, словно в самые мирные времена. Из всех присутствовавших только один человек не принимал участия в общем веселье, и это был… сама невеста. Агнес оставалась молчалива и безучастна, лицо ее поражало мертвенной, почти прозрачной бледностью, черты его словно окаменели, а на неподвижных губах застыла улыбка, какую можно иногда видеть на лице покойника. Шутки гостей, не всегда деликатные, не вызывали краски на ее щеках, ни разу не заставили ее улыбнуться. Слышала ли она эти шутки? Слышала или видела ли она вообще что-нибудь? Едва ли, так как она не проронила почти ни слова, ее тусклый, ничего не выражающий взгляд был все время устремлен куда-то в беспредельную даль. Она исполняла все, что ей приказывал отец и опытные в таких церемониях женщины, она позволяла наряжать себя, терпеливо стояла с тяжелым венцом на голове, в то время как кавалькады гостей в честь ее торжественно дефилировали мимо дверей дома Гильдии.

— Красивая невеста, но холодна как лед, — говорили горожане, толпившиеся на улице. — Слава богу, в наших девушках больше свежести и жизни, чем в этой дочери многовекового рыцарского рода!

Наступило воскресенье. После богослужения пышное свадебное шествие двинулось к церкви на Тоомпеа. Впереди молодой пары шли музыканты и люди, несшие свечи. Двери старинной рыцарской церкви были украшены знаменами и венками, точно для приема княжеской четы. В церкви жениха и невесту встретили игрой на органе и пением. Пастор произнес длинную проповедь; он с воодушевлением говорил о соединении двух знатных родов — во славу божью и на пользу родине. Затем молодая пара в сопровождении шаферов и подружек подошла к алтарю — Рисбитер горделиво, гулким шагом, Агнес — будто в полусне, с опущенными глазами. Как хвастливый победный клич прозвучало на всю церковь сказанное Рисбитером «да». Пастор обратился к Агнес:

— И тебя, невеста, спрашиваю я, согласна ли ты в сердце своем взять в супруги жениха своего Ханса фон Рисбитера, и соединиться с ним на всю жизнь, и делить с ним все, что господь ниспошлет тебе, — счастье и горе, радость и печаль, богатство и бедность, и не разлучаться с ним, пока сам бог не разлучит вас смертью. Если такова твоя воля и решение, то скажи ясно, во всеуслышание: да!

Агнес ответила не сразу. В первый раз за все время венчания она подняла глаза, в первый раз из ее измученной груди вырвался болезненный, дрожащий вздох. Она чувствовала себя покинутой богом и людьми, одинокой в чуждом ей мире. Как бы ища поддержки, она взглянула мимо пастора на толпу людей, стоявших по обе стороны алтаря. Вдруг ее взгляд задержался на одной точке, сперва застыл, как бы от испуга, потом засиял неописуемой радостью. Там стоял Гавриил, возвышаясь над другими на целую голову; щеки у него ввалились, темные глаза глубоко запали, лицо было бледно как у мертвеца, черты искажены горьким чувством. Это был уже не прежний гордый, своенравный и жизнерадостный Гавриил, а, видимо, жестоко преследуемый судьбой человек, измученный болезнью и душевными муками, но это был несомненно он, он был жив!

— Нет, и тысячу раз нет! — громким криком вырвалось из уст Агнес. Мертвенная бледность покрыла ее лицо, она пошатнулась и упала: она лишилась чувств. В церкви, набитой до отказа, поднялся шум и говор. Случалось нередко, что невесту перед алтарем приходилось упрашивать и уговаривать, прежде чем она произносила заветное «да»; но такого громкого и решительного отказа никто еще не слыхал. Это что-нибудь да значило, здесь явно крылась какая-то тайна. О, об этом можно будет немало посудачить!

Благодаря помощи женщин и находившегося в церкви врача Агнес через несколько минут пришла в себя и встала на ноги. Прежде всего она стала искать взглядом Гавриила, но он исчез.

Отвезите меня домой, я больна, — прошептала Агнес.

Милая, дорогая Агнес, скажи сперва «да»! — умолял Рисбитер: по его красному лицу струился пот.

Отец, спаси меня! Уведи меня отсюда, иначе я умру! — простонала Агнес, с ужасом отстраняясь.

Мённикхузен обнял дочь, дрожавшую как осиновый лист, и сказал грустно:

Дитя, дитя, что ты делаешь? Зачем ты навлекаешь позор на мою седую голову?

Прости, отец, я не могу иначе, — шепнула Агнес, пряча свое вдруг зардевшееся лицо на груди отца.

Старый рыцарь вынужден был, пожав плечами и нахмурившись, объявить пастору и гостям, что дочь его внезапно захворала и венчание состояться не может. Но гостей он попросил все же не расходиться, так как церемония, сегодня прерванная, может быть, закончится завтра. Церковь постепенно опустела, но на улице еще долго стояли толпы людей, оживленно обсуждая происшедшее.

12 Нищий, больной сердцем

Мённикхузен полагал, что его дочь действительно больна, — ничем другим он не мог объяснить ее безрассудное упорство. Он отвез Агнес в закрытой карете домой и оставил на попечение врача, подружек и теток, сам же поспешил в дом Гильдии принимать гостей. Женщины почти насильно уложили Агнес в постель, хотя девушка и уверяла их с улыбкой, что она уже не больна, а только чувствует усталость и небольшое головокружение. Врач предлагал ей то одно, то другое лекарство, но Агнес полупросительно, полунасмешливо отклонила его помощь, так что почтенному господину ничего другого не осталось, как сердито махнуть рукой и удалиться. От женщин было труднее отделаться. Напрасно Агнес описывала им в живых красках картины праздничного веселья в зале Гильдии, уверяла, что ее легкое недомогание никому не должно служить помехой, старалась объяснить, что ей нужен только покой и одиночество, — ничто не помогало: все хотели остаться с ней, бодрствовать подле нее. Наконец Агнес, действительно усталая, закрыла глаза и притворилась спящей. Женщины некоторое время перешептывались между собой, потом начали зевать и вопросительно поглядывать друг на друга. Постепенно из комнаты ушли сначала молодые, потом более пожилые и… больше не вернулись; все они спустились с Тоомпеа в город. Только старая тетка, жившая в доме Мённикхузена, осталась у постели больной. Агнес открыла глаза и начала именем бога умолять тетю, чтобы та оставила ее одну: она, мол, не может уснуть, пока в комнате сидят люди; если ей что-либо понадобится, достаточно будет помощи прислуги. Тетка удалилась, потихоньку ворча.

Через несколько минут Агнес позвонила. Когда вошла служанка, молодая краснощекая эстонка, Агнес одним прыжком вскочила с постели и весело воскликнула:

— Скорей, помоги мне одеться, чтобы я стала как можно красивее, слышишь?

Девушка от удивления широко раскрыла рот и глаза и, запинаясь, спросила:

Подвенечный наряд?

Нет! — резко ответила Агнес. — Подай мне праздничное голубое платье, драгоценностей не нужно.

Причесывая Агнес перед зеркалом, девушка робко спросила:

Значит, барышня уже поправилась?

А разве я похожа на больную?

О нет, барышня свежа и красива, как восходящее солнце!

Ты хорошо умеешь льстить.

Но отчего барышня сегодня в церкви упала в обморок?

Этого я не могу тебе сказать.

Наверное, от жары и духоты — ведь церковь бы ла набита битком.

Ты тоже была там?

— Да, я стояла позади, в углу.

Ты все слышала?

Нет, всего я не слышала и не видела, но слышала, как барышня громко сказала «нет».

Ты очень удивилась этому?

Что мне, глупой, удивляться! Но люди в церкви и вправду удивлялись, почему барышня не хочет взять себе в мужья юнкера Рисбитера.

А ты хотела бы за него выйти замуж?

Я?

Да, ты!

О, господи боже мой!

Ну, отвечай!

Как я смею об этом думать?

Почему же не смеешь? Представь себе, что в моей власти тебя с ним поженить. Вышла бы ты тогда за юнкера?

Ну, он, конечно, не очень-то красивый мужчина, — протянула девушка.

Кто же ценит мужчину по внешности? — назидательно заметила Агнес. — Но он все же, по-твоему, человек дельный, честный, щедрый, смелый, к тому же безмерно богатый?

Господи помилуй! — воскликнула девушка смущенно. — Я ведь не знаю господина юнкера, но его собственные люди говорят, что…

Что они говорят?

Как будто господина юнкера нельзя назвать хорошим человеком.

Одним словом, ты не хотела бы взять его себе в мужья?

Девушка, краснея, покачала головой.

— Вот видишь! — сказала Агнес с улыбкой. — Если и ты не хочешь выходить за него замуж, как же мне этого хотеть? Так, а теперь поди и принеси из сада самую красивую розу, я приколю ее себе к волосам. Только никому не говори, что я встала с постели. Я хочу остаться одна.

Когда роза была принесена и приколота к волосам, Агнес отослала девушку, заперла дверь на ключ, распахнула окно и стала смотреть из-за занавески. Комната находилась на втором этаже, и из окна был виден двор и единственная узкая улочка, ведущая к дому. И двор и улица были безлюдны.

Почему Агнес так жаждала остаться одна? Нужно ли ей было что-то скрыть от чужих глаз? Да, ей действительно нужно было кое-что скрыть: неописуемую радость, наполнившую ее сердце, вновь пробудившиеся жизненные силы, упоительное чувство утерянного и вновь обретенного счастья. Гавриил жив, Гавриил здесь! — звенела в ее сердце ликующая песнь. Агнес не отрываясь смотрела на улицу. Она знала: Гавриил должен появиться оттуда! Надежды Агнес дважды оказывались обманутыми: там проходили люди, которых рыцарь Мённикхузен присылал из дома Гильдии узнать, как здоровье его дочери. Им ответили: «Барышня спокойно спит», — они поспешили удалиться, и улица снова опустела.

Когда наступили сумерки, на улице показалась какая-то мужская фигура. Может быть, опять разочарование? Агнес не могла ясно разглядеть идущего, но сразу узнала Гавриила по его богатырскому росту, по его походке, движениям. Это был Гавриил! Он вошел во двор и стал пристально смотреть вверх, на окна дома. Агнес только теперь заметила, что Гавриил одет в рубище нищего, в руках у него палка, а за спиной мешок.

«Подаст ли кто-нибудь милостыню такому нищему?» — с сомнением подумала Агнес.

Она отодвинула занавеску и выглянула из окна. Их взоры встретились. Они кивнули друг другу головой. Большего им сейчас и не нужно было — одним этим взглядом и кивком головы они все объяснили друг другу, обменялись долгими речами.

Гавриил поднялся по ступеням лестницы быстрее и легче, чем полагалось бы настоящему нищему, и постучал в высокую сводчатую дверь дома. Через несколько минут за дверью раздался голос служанки:

Кто там?

Бедный нищий. Подайте Христа ради кусочек хлеба! — был ответ.

Агнес услышала, как дверь отперли.

Ах ты, лентяй этакий! — укоризненно сказала служанка. — Здоровый, сильный мужчина — и не стыдно тебе побираться?

Не сердись, прелестная девица, — льстиво произнес Гавриил, — злость ангелам не к лицу. Пусть недобрая мысль никогда не омрачит этот гладкий белоснежный лоб, пусть холод сердца не угасит луч доброты в этих кротких голубиных очах. Я твердо верю, что ты настолько же добра, как и прекрасна.

«Плутишка! — подумала Агнес улыбаясь. — Он хочет возбудить во мне ревность?»

Это все пустая болтовня, — сказала девушка насмешливо, но уже гораздо мягче. — Ну, подожди здесь, я вынесу тебе чего-нибудь.

Постой, доброе дитя, — попросил Гавриил. — У меня есть еще одна, совсем особенная просьба. Видишь ли, насколько я, по-твоему, здоров и силен, на столько же я немощен и хвор на самом деле. Я болен тяжелой сердечной болезнью, из-за нее-то мне и при ходится просить милостыню. Старая знахарка предсказала мне, что я выздоровею только в том случае, если невинная девица, у которой хватит смелости даже перед алтарем сказать «нет» своему нелюбимому жениху, даст мне поцеловать свою нежную руку. Я долго искал такую девицу, но пока все мои старания были напрасны: все перед алтарем охотно говорят «да». Сегодня я случайно услышал, что в этом доме живет ангел, который может меня исцелить. Может быть, это ты, милое дитя, — моя спасительница?

Нет, — ответила девушка смеясь.

Жаль! А кто же она?

Не надейся найти здесь спасение. Этот агнел, о котором ты говоришь, — сама наша высокородная барышня.

Она злая или заносчивая?

Сам ты злой и заносчивый! — рассердилась девушка. — Наша милостивая барышня — настоящий ангел небесный.

Тогда почему же ей не помочь бедному человеку?

Кто же осмелится из-за тебя, оборванца, беспокоить барышню?

Пусти меня к ней, я сам ее попрошу!

Я не могу впустить в дом чужого человека.

Тогда вызови барышню сюда!

Еще лучше! Бери свой кусок хлеба и иди с миром!

Выслушай меня, милое дитя! — настойчиво продолжал Гавриил. — Сейчас я только жалкий нищий, но я знавал и лучшие дни.

Это видно по твоему лицу, — заметила девушка.

У меня с прежних времен сохранилась одна дорогая вещь. Видишь это кольцо?

Ах, какое красивое! — в восхищении воскликнула девушка.

Оно из чистого золота, и в нем драгоценный камень. Кольцо мне дорого как память, но здоровье, на мой взгляд, еще дороже. Я подарю тебе это колечко, если ты позовешь сюда барышню так, чтобы никто об этом не знал.

Агнес ждала с нетерпением. Если бы девушка продолжала отказываться, милостивая барышня, может быть, и без просьбы сбежала бы вниз, чтобы спасти нищего от сердечной болезни. Но нет, служанка не смогла устоять против искушения. Рассмотрев кольцо, она после короткого размышления спросила как бы вскользь:

Оно в самом деле золотое?

Из чистого золота, а у драгоценного камня есть еще то особенное свойство, что если долго будешь в него вглядываться, увидишь лицо своего суженого.

Девушка засмеялась.

— Ну, так и быть, я возьму кольцо. Подожди здесь, а я попытаюсь уговорить барышню сойти вниз.

Она осторожно закрыла дверь, задвинула засов, чтобы нищий не мог войти без разрешения, и поспешила к барышне.

За дверью стоит нищий и просит милостыни.

Какое мне до этого дело? — холодно ответила Агнес. — Если он достоин сострадания, накорми его и пусть уходит.

Это я и хотела сделать, — запинаясь, сказала девушка, — но это какой-то совсем особенный нищий: он ни от кого другого не хочет принять подаяние, как только из рук самой барышни.

Вот как! Если он такой наглец, прогони его!

Милая барышня! — умоляюще сказала девушка, бледнея. — Будьте милосердны к этому бедному человеку. Он тяжело болен и уверяет, что не сможет вы здороветь, если только невеста не скажет «нет», — ох, я глупая, что я говорю! — если милостивая барышня недаст ему поцеловать свою благородную руку.

Что за глупости ты болтаешь! — сердито оборвала ее Агнес, втайне радуясь тому, что внезапный румянец, заливший ее лицо, можно объяснить вспышкой гнева. — Оставь меня в покое и поступай со своим нищим, как хочешь!

Милая барышня!

Иди, иди!

Девушка, всхлипывая, вышла из комнаты, Агнес тотчас же ее догнала.

Почему ты плачешь?

Ох, дорогая барышня, мне так жалко этого бедного человека.

Неужели ты плачешь только от жалости к нему? — недоверчиво спросила барышня.

Да, и у него такие большие, глубокие, черные как уголь глаза, что… что…

Ах, вот что! — засмеялась Агнес. — Ну, если у него такие красивые глаза, тогда пойдем посмотрим.

Агнес взяла со стола листок бумаги, завернула в него золотую монету и вместе со служанкой спустилась вниз. Нищий до земли поклонился барышне и начал взволнованно излагать свою просьбу.

— Я все знаю, — перебила Агнес и сунула завернутую в бумагу золотую монету в руку нищего. Без дальнейших просьб нищий схватил ласковую руку и прижался губами к ее шелковистой, мягкой колее. Это был горячий, долгий, жадный поцелуй и… гордая барышня, к великому изумлению служанки, ему не противилась. Наконец ей пришлось силой отнять свою руку, так как нищий, казалось, совсем забыл, что ее надо выпустить.

Ты теперь выздоровел? — спросила Агнес странным, дрожащим голосом.

Нищий выпрямил свой могучий стан; на его исхудалом лице, действительно, как будто заиграл здоровый румянец.

У меня такое чувство, будто я испил из самого источника здоровья, — сказал он с воодушевлением. — Знахарка правду сказала: чудодейственной силой обладает рука милостивой барышни.

Я очень сомневаюсь в этой чудодейственной силе, — сказала Агнес с улыбкой. — Думаю, что в этой бумажке скрыта гораздо более могучая волшебная сила.

Я не нахожу слов, чтобы выразить свою благодарность милостивой барышне. Да благословит ее бог и да пошлет ей поскорее такого жениха, которому она перед алтарем с радостью скажет «да»!

Не благодари меня так горячо и не благословляй, — сказала барышня с суровой серьезностью. — Свою благодарность ты лучше всего выразишь тем, что впредь не будешь лениться и нищенствовать, а постараешься жить честным трудом. Иди с миром!

Нищий еще раз низко поклонился и вышел. За углом он развернул бумажку и прочел: «Садовая калитка с улицы, налево от ворот, в полночь будет открыта. Ночного сторожа угостят свадебным пивом».

Нищий поцеловал бумажку и золотую монету и, окрыленный, стал поспешно спускаться с Тоомпеа.

Агнес весь вечер не выходила из комнаты. Около девяти часов Мённикхузен сам навестил дочь и нашел ее спокойно спящей в постели. Свет его свечи разбудил Агнес, она открыла глаза и спросила:

Это ты, отец?

Да, я, — ответил Мённикхузен. — Как твое здоровье?

Я здорова, но все еще чувствую усталость и слабость.

Завтра встанешь?

Надеюсь.

— И отпразднуем свадьбу?

Агнес печально покачала головой.

Прости меня, дорогой отец! Я знаю, что тяжко виновата перед тобой. Видит бог, я не питаю никакого зла к юнкеру Рисбитеру, но стать его женой не могу.

Подумай о том, что я дал ему слово!

Я думаю об этом и всем сердцем скорблю, что ты должен из-за меня нарушить свое слово, но… я не могу иначе.

Когда Агнес произносила эти слова, на лице ее отражалась подлинная душевная боль; но, быть может, вызывалась она тем, что Агнес, до сих пор до глубины души презиравшая ложь и обман, сейчас была принуждена притворяться перед любимым отцом.

Твоя болезнь серьезнее, чем тебе кажется, — пробормотал Мённикхузен полусердито, полусочувственно. — Если бы ты была здорова, ты говорила бы разумнее. Я не могу оставить тебя на ночь одну, я пришлю к тебе женщин.

Не присылай никого! — взмолилась Агнес в испуге. — Мне достаточно служанки. Мне ничего не нужно, кроме полного покоя и отдыха. Если мне дадут спокойно отдохнуть, я завтра встану здоровой.

Мённикхузен пожал плечами.

Пусть будет по-твоему. Спокойной ночи!

Спокойной ночи, отец.

Мённикхузен вышел, взяв с собой свечу. Агнес же встала в постели на колени, сложила руки и начала горячо молиться о прощении только что содеянного греха…

Стояла непроглядно-темная осенняя ночь. Небо было покрыто тучами, сильный ветер сгибал верхушки деревьев, осыпая землю увядшими листьями. Под деревьями было тише — густой кустарник и высокая стена, окружавшая маленький сад, служили защитой от ветра. На башенных часах Тоомпеа как раз пробило полночь, когда Агнес открыла садовую калитку и в нее проскользнула высокая темная фигура. Через минуту Агнес была в объятиях Гавриила.

Они пошли, держась за руки, мимо кустов крыжовника и смородины в конец сада, где под большой липой стояла каменная скамья. Агнес без сопротивления позволила Гавриилу взять ее к себе на руки. Она чувствовала, что тут ее настоящее место, ее подлинный храм, ее венчальный алтарь; здесь она не говорила «нет», не оставалась холодной и равнодушной, а, напротив, была полна трепета жизни; здесь она снова обрела свой искренний смех и искренние слезы и давала им волю. Когда на самые важные вопросы ответы были даны, когда улегся первый порыв чувств, Гавриил начал рассказывать о своем удивительном спасении. Он говорил тихо, шепотом, но ведь они были так близко друг от друга!

Гавриил рассказал:

— Как ты знаешь, меня со связанными руками увели от Иво в палатку его брата Христофа и там заковали в цепи по рукам и по ногам. Я обещал тебе, что не буду сопротивляться, и сдержал свое слово. Я был смирнее ягненка, ведомого на заклание. Против ожидания, Христоф Шенкенберг, которого я считал таким же, как его брат, оказался, по сравнению с ним, действительно человеколюбивым. Он все время предлагал мне пищу и питье, но я только тогда стал есть и пить, когда узнал, что твоя рана быстро заживает. Напившись пьяным, Христоф часто сожалел о моей несчастной судьбе и проклинал Иво, который своей злобой и грубостью отравляет жизнь даже родному брату. Сам Иво несколько дней не показывался. Однажды вечером он пришел ко мне один и начал зло издеваться надо мной. Я и без того был раздражен долгим заключением, и насмешки Иво нисколько не улучшили моего состояния духа. Я отвечал ему резко; слово за слово — и дело кончилось тем, что Иво вонзил мне в грудь нож;.

Мне он сказал, что ты пал от его руки в честном поединке, — вставила Агнес.

Нисколько не сомневаюсь, что Иво мог так сказать; он только забыл прибавить, что в этом поединке я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. К счастью, в палатке было темно, и острие ножа не коснулось сердца, как того, без сомнения, хотел Иво; все же удар был настолько силен, что у меня дыхание замерло и я лишился чувств. Сколько времени продолжался мой обморок, я не знаю, но очнулся я уже в холодной воде и заметил, что мои руки и ноги свободны от оков. Вероятно, Иво, считая меня умершим, велел бросить меня в реку. Я лег в воде на спину, и волны понесли меня вниз по течению. Когда я оказался уже довольно далеко от лагеря, над которым виднелось зарево от костров, до моего слуха донесся шум большого водопада; я подплыл к берегу, выбрался на сушу и упал в изнеможении. От большой потери крови силы мои совсем иссякли. Я не мог даже шевельнуться и почувствовал, что опять теряю сознание. Что со мной было дальше, не могу сказать. Как я потом узнал, я несколько дней лежал без памяти и бредил.

Бедный Гавриил! — вздохнула Агнес, гладя его по щеке. — О, если бы я тогда могла быть с тобой!

Да, жаль, что тебя не было, но обо мне все же хорошо заботились. Слушай дальше. Придя в себя, я с удивлением увидел, что нахожусь в жалкой лачуге, на убогой постели. Подле меня сидел бедно одетый старик и чинил сети. Когда я заговорил, старик повернулся ко мне и дружески улыбнулся. Я сразу узнал его: это был мой отец.

Твой отец! — воскликнула Агнес в радостном изумлении.

— Тише, тише, Агнес! — удержал ее Гавриил, указывая на дом. — Ты выражаешь свое удивление почти так же громко, как я тогда. Следствием моего радостного возбуждения было то, что кровь хлынула у меня из носа и рта, и я чуть было опять не потерял сознание. Когда эта опасность, к счастью, миновала и я снова несколько оправился, отец рассказал, как он меня нашел. Он долго жил в Швеции, терпя сильную нужду. Потом шведы стали требовать, чтобы он помогал им в войне против его родины; отец не согласился и вынужден был бежать. После долгих скитаний он прошлой весной вернулся в те места, к которым влекли его дорогие воспоминания. От хутора Ору давно уже не осталось и следа, тесть и жена умерли, сын исчез, вся местность была превращена в пустыню. Отец тяготился жизнью; он решил остаться здесь и ждать смерти. Он построил себе на берегу реки хижину и жил рыбной ловлей. От людей Иво Шенкенберга он скрылся в лесу. В ту ночь, когда меня бросили в реку, отец отправился посмотреть издали, находится ли еще лагерь на прежнем месте. Проходя по берегу, он натолкнулся на человека, лежавшего без сознания в луже крови. Убедившись, что тело еще теплое, отец из жалости взвалил раненого себе на спину и отнес в свою лачугу. Он еще не знал, кого спас от смерти, но когда снял с меня одежду, то нашел кинжал и кольцо. Он стал пристально всматриваться в мое лицо и убедился, что случайно спас жизнь собственному сыну.

Благодаря его нежному уходу я, прохворав несколько недель, оправился от тяжкой болезни. Можешь себе представить, сколько за это время мы должны были рассказать друг другу! Узнав, что царь Иван обещал его помиловать, отец был настолько растроган, что громко разрыдался. Он потерял уже последнюю надежду когда-нибудь увидеть свою родину, увидеть Москву, от радости старый боярин чуть не сошел с ума.

И теперь… теперь вы оба отправитесь в Россию? — спросила Агнес еле слышно.

Теперь мы поедем в Россию. Я не успокоюсь, пока честь отца не будет полностью восстановлена. Я твердо уверен, что царь сдержит свое слово.

Жаль! — вздохнула Агнес.

Как так — жаль? — удивился Гавриил.

В Москве много красивых княжон…

Тем лучше, — тихо, но от всей души рассмеялся Гавриил, — тем легче я переживу тяжелое время разлуки с тобой.

Гавриил!

Глаза Агнес блеснули в темноте, но Гавриил не знал, что тому причиной — оскорбленная гордость или внезапно набежавшие слезы.

— Ну, ну, ничего! — произнес он успокоительно, прижимая к себе дрожащую девушку. — Подумай о том, что я, как только смог держаться на ногах, сразу же поспешил в Таллин разыскивать своего потерянного спутника, хотя мне это и грозило виселицей. Разве это ничего не значит? Прежде чем какая-нибудь княжна станет тебе опасной соперницей, ты, может быть, уже сто раз меня забудешь.

Не говори так, мне больно это слушать, — сказала Агнес.

А если я должен буду прожить вдали от тебя не сколько месяцев, может быть, целый год, останешься ли ты мне верна? — спросил Гавриил с тревогой в голосе.

Неужели ты можешь в этом сомневаться?

Ведь ты совсем недавно чуть не вышла замуж за другого.

Ради бога!

Скажи мне, Агнес, в ту минуту, когда ты подходила к алтарю, у тебя уже было намерение сказать «нет»?

Не было, — тихо ответила Агнес.

Ну вот видишь! Ха-ха!

Не смейся, Гавриил! — сказала Агнес дрогнувшим голосом. — Я считала тебя погибшим и хотела этим поступком продлить жизнь своего бедного отца и сократить свои собственные печальные дни. Я жаждала последовать за тобой. Без тебя жизнь для меня не имеет никакой ценности.

А может быть, жизнь без отца и родины тоже не имеет для тебя ценности? — спросил Гавриил с притворной суровостью.

Что это значит?

— Согласна ли ты, когда нужно будет и когда придет время, уехать со мной в Россию? Подумай, я ведь наполовину русский!

Агнес и минуты не медлила с ответом.

С тобой я пойду куда угодно, хоть на край света. И если ты наполовину русский, то русские не могут быть такими злыми, как о них говорят. Я постараюсь стать достойной княгиней.

Ты должна стать княгиней. Царь сдержит свое слово. Но пока — надо терпеть и молчать.

Я буду терпеть и молчать. А сейчас я должна вернуться в дом — я ведь больна, тяжело больна.

Ты… больна?

Я должна быть больной, не то меня тотчас же опять поведут венчаться с Рисбитером.

Ну, тогда будь больна так сильно, как только сможешь, но смотри не умирай!

Нет, теперь мне снова хочется жить!

Голоса их замерли в долгом поцелуе. Наконец Агнес решительно освободилась из объятий Гавриила и твердым шагом направилась к садовой калитке. Она не хотела напрасно увеличивать тяжесть разлуки.

Но на другое утро Агнес не встала с постели. Она действительно заболела.

13 В монастыре Бригитты

Свадьба расстроилась, и недовольные гости принуждены были разъехаться по домам.

Хотя рыцарь Мённикхузен и вправе был жаловаться на упрямство дочери, но это свойство характера она унаследовала от него же самого. Старик Мённикхузен был еще упрямее. Он принадлежал к числу людей, которые никогда не отступают от принятого решения. Если намерения у них благие, то такие люди могут принести миру большую пользу; в противном же случае они часто навлекают несчастье и на себя, и на других. Мённикхузен восторгался человеком, которого избрал себе в зятья, уже далеко не так, как в те дни, когда Рисбитер привез из Пыльтсамаа в Куйметса его заклятого врага Фаренсбаха. Через некоторое время русские опять освободили Фаренсбаха из плена, и у Мённикхузена как бы спала с глаз пелена — он увидел все недостатки юнкера Ханса. Но он дал юнкеру слово и должен был его сдержать, если только Рисбитер сам не откажется. Рисбитер же и не думал отказываться. Он тщательно оценил все свои физические и духовные качества и пришел к выводу, что у Агнес нет ни малейшего основания презирать его. Ханс фон Рисбитер был твердо уверен, что другого подобного ему человека на свете не существует. Раз уж он удостоил какую-либо девушку сватовством, то она должна была, как спелый плод, упасть в его объятия, иначе мир перевернулся бы. Он, Ханс фон Рисбитер, — отвергнутый жених, мишень для насмешек товарищей! Да разве это вообще возможно? О чем она думала, эта Агнес, когда осмелилась по отношению к нему, Хансу фон Рисбитеру, так по-детски озорничать? Ведь эти выходки нельзя было объяснить ничем другим, как только озорством девушки. Ни разу юнкеру Хансу не пришла в голову мысль, что другой мужчина может затмить его в глазах какой бы то ни было девушки, тем более в глазах гордой Агнес.

У старика Мённикхузена такая мысль, правда, возникла, но он отгонял ее от себя. Среди знакомых юнкеров он не находил ни единого человека, на которого могло бы пасть подозрение. Агнес ко всем относилась одинаково. Или она настолько сбилась с пути, что какой-нибудь мужчина из низшего сословия… но нет, эту ужасную мысль старый рыцарь никак не мог решиться додумать до конца. Хотя Мённикхузен и считал себя человеком справедливым, он все же ненавидел свою бедную сестру, двенадцать лет тому назад «попавшую в сети подлого человека», и находил, что она опозорила свой род; он никогда не произносил ее имени и скрежетал зубами, когда нечаянно вспоминал об этом «ужасном событии». Нет, Агнес слишком горда, слишком дорожит своей честью, она не может пасть так низко. Но какой же злой дух вселился в это доселе кроткое дитя? Откуда у нее такие странные настроения, такое непреодолимое упрямство? Это было совершенно непонятно.

Мённикхузен понимал только, что суровость и насилие тут бесполезны, одно лишь время могло исправить дело. Мённикхузен твердо на это надеялся.

Агнес с неделю пролежала в постели, причем ни один врач не мог определить, чем она больна. Когда она встала после болезни, все заметили, что в ней произошла глубокая перемена. Агнес не была уже ни такой живой и шаловливой, как в Куйметса, ни такой безжизненной и вялой, как в последнее время в Таллине; она была спокойна, серьезна и часто впадала в задумчивость. Домашним хозяйством она занималась с еще большим усердием, с гостями была приветлива и предупредительна, но сама не любила ходить в гости. После выздоровления она расцвела полной, зрелой девичьей красотой. Рисбитер навещал ее ежедневно, так как, по его мнению, он был и остался женихом Агнес, хотя капризы девушки его на некоторое время отстранили. С тех пор как отец перестал принуждать Агнес к замужеству, она обходилась с Рисбитером точно так же, как и с другими гостями, с той же приветливостью, позволяла говорить себе «ты», хотя сама неизменно обращалась к юнкеру на «вы».

Однажды Рисбитер сказал шутя:

Поверишь ли, Агнес, ты уже давно была бы моей счастливой супругой, если бы я захотел быть немного похитрее.

Я думаю, вы и так достаточно хитры, — спокойно ответила Агнес.

Да, это так, но я не хотел против тебя действовать хитростью. А сейчас я, к сожалению, по твоему поведению вижу, что в любовных делах без хитрости не обойтись.

Это вы видите по моему поведению?

Да, конечно. Ведь ты играешь со мной, как кошка с мышью, зная, что эта игра, точно кузнечный мех, раздувает пламя моей любви. Если бы я в свое время поступал так же, то дело, пожалуй, сейчас обстояло бы как раз наоборот.

Может быть.

Ну вот видишь! Когда я думаю о твоих капризах, у меня иногда возникает желание и сейчас еще поиграть с тобой, как кошка с мышью.

Что ж, попытайте счастья!

Хорошо! Но не слишком ли это будет больно твоему маленькому сердечку?

Посмотрим!

Например, если бы я стал к тебе немного холоднее или даже некоторое время избегал бы тебя, а?

Это было бы для меня заслуженным наказанием.

Ну, так выбирай теперь сама: наказание… или свадьба?

Думаю, что я больше заслуживаю наказания.

Ты действительно заслуживаешь наказания за свои капризы, — сказал Рисбитер более резко, — но я, при своем великом терпении, все же предпочел бы свадьбу. Скажи наконец, Агнес, почему ты позволяешь себе такие выходки и заставляешь меня напрасно ждать?

Я совсем не заставляю вас ждать. Устраивайте свадьбу, когда хотите, только не со мной.

Пустое упрямство, пустое упрямство! — проворчал Рисбитер. — Ты хорошо знаешь, что мне нетрудно было бы найти другую невесту, но это ничего не значит. Я хочу жениться на тебе, и ты хочешь выйти замуж; за меня, так как лучшего мужа нигде не найдешь; но ты издеваешься надо мной и медлишь, ты не веришь, что я тебя люблю, и играешь со мной, как кошка с мышью. Но ведь я доказал своими славными подвигами, насколько горячо я люблю тебя. Ради тебя я почти один ворвался в Пыльтсамааский замок и захватил в плен смертельного врага твоего отца, а в Куйметса я наверняка спас бы твою жизнь, если бы ты подождала немного. Ты улыбаешься, но что правда — то правда. Ради тебя я перебил две дюжины русских, и с твоей стороны было ошибкой, что ты позволила себя спасти презренному человеку.

Прошу прощения…

Следствием этого разговора было то, что на следующий день Рисбитер уехал в Курляндию, в свое поместье. Прощаясь с Агнес, он придал своему лицу хитрое, многозначительное выражение, как будто хотел сказать: «Не моя вина, если я терзаю твое сердце! Ты меня достаточно подразнила, теперь кайся! Теперь я — кошка, ты — мышка!».

По странному стечению обстоятельств, отъезд Рис-битера совпал как раз с тем временем, когда рыцарь Мённикхузен готовил со своим отрядом новый поход против русских; можно было подумать, что у юнкера Ханса нет большой охоты выступать против русских, будто ему наскучило совершать геройские подвиги; так, по крайней мере, говорили его враги, а среди мызных людей врагов у него было более чем достаточно. Мённикхузен отпустил его без сожаления: он был доволен, что хоть на время избавился от этого человека, присутствие которого постоянно напоминало рыцарю о его нарушенном обещании.

Когда Рисбитер со своим обозом удалился, Мённикхузен грустно сказал дочери:

Как было бы хорошо, если бы вы вместе уехали отсюда, сопровождаемые моим благословением!

Неужели тебе так хочется от меня избавиться? — печально спросила Агнес.

Я хочу прежде всего, чтобы ты была счастлива.

Я ведь счастлива. Мое счастье — это быть с тобой, любить тебя, заботиться о твоем доме.

Мённикхузен покачал головой.

Со мной ты сейчас все равно не можешь остаться… Я иду на войну, а там не место девушке.

С тобой, отец, я ничего не боюсь.

Тем сильнее я боюсь за тебя. Я не хочу, чтобы ты вторично подверглась смертельной опасности. Кроме того, я теперь вижу, что не гожусь в воспитатели девушки. Мой способ воспитания принес дурные плоды.

Отец!

Ну, ну, не пугайся! Я не хочу сказать, что ты плохая дочь, но я тебя слишком избаловал, ты стала капризной и упрямой. Тебе крайне необходимо более строгое воспитание, иначе ты сама себя сделаешь несчастной. Послушай теперь, что я решил относительно тебя: для начала я отправлю тебя в монастырь Бригитты,[7] под надзор аббатисы Магдалены — родной сестры твоей матери. Аббатиса — святая женщина, может быть, ей удастся молитвами и благочестивым примером сломить твое упорство.

В глазах Агнес отразился испуг.

Ты хочешь держать меня в заточении, в монастырских стенах! — воскликнула она, бледнея.

Не в заточении, а только под более строгим надзором, для твоего же блага, — сказал Мённикхузен, глядя в сторону. — Не думай, что тебя хотят постричь в монахини. Ты воспитана в благочестивом учении Лютера, и никто не посмеет принудить тебя от него отказаться. Ты должна только снова научиться молиться богу— ты, по-видимому, разучилась это делать. Когда я вернусь с войны и увижу, что ты исправилась, все окончится благополучно, к нашей общей радости.

Но я не хочу жить в монастыре! — возбужденно воскликнула Агнес. — Тетя Магдалена недолюбливает меня, у меня всегда был тайный страх перед ней! Чемя провинилась, что ты отталкиваешь меня? Я тайком убегу из монастыря и последую за тобой.

В монастыре стены высокие, — улыбнулся Мённикхузен. — Есть только одно средство, которое может тебя избавить от всего этого.

Какое? Скажи, дорогой отец! Я все исполню, лишь бы ты не отталкивал меня.

Тогда пошлем гонца за Рисбитером и позовем его обратно.

Луч радостного возбуждения угас в глазах Агнес. Она поникла головой, словно увянув, и тихо сказала:

— Лучше пойду в монастырь.

Несколько дней спустя Агнес поселилась в монастыре Бригитты, а Каспар фон Мённикхузен с отрядом мызных людей ушел из Таллина.

Монастырь Бригитты — наследие периода католицизма, окончившегося в Эстонии в 1525 г., в описываемое время еще был огромным, величественным строением. Монастырь обладал большими богатствами и угодьями и славился глубоким благочестием своей тогдашней аббатисы. Монастырский устав отличался большой строгостью: он требовал уединения, молчания и бесконечных молитв. Главное здание монастыря находилось у северной стены большой церкви и имело два этажа; наверху находились кельи монахинь, в нижнем этаже — кельи монахов. Монахи и монахини могли встречаться только в церкви, куда с каждого этажа вела особая лестница. Высокая стена, окружавшая монастырь, была в последнее время еще надстроена и дополнительно укреплена; это было крайне необходимо, потому что с введением новой веры у таллинцев поубавилось уважения к святому месту и богатства монастыря стали приманкой для грабежа. Аббатиса Магдалена была женщина строгая, с твердым характером, ее ничто не могло испугать. Происходя из старинного немецкого рода, она твердо верила в непоколебимую мощь и силу своих соотечественников и презирала русских. С начала великой войны городские власти неоднократно требовали удаления из монастыря его обитателей, чтобы превратить монастырь в крепостной заслон против русских, но аббатиса об этом и слышать не хотела; она не приняла даже шведского отряда, предложенного ей для защиты монастыря, так как не верила, чтобы какой-либо враг осмелился посягнуть на монастырь. Ее уверенность повлияла и на Мённикхузе-на. Когда он пожаловался на свое несчастье, она сказала: «Отдай Агнес на полгода под мой надзор, и я ее превращу в ягненка». Мённикхузен, правда, пожал плечами и недоверчиво улыбнулся, но в глубине души он все же надеялся на хороший исход, зная благочестие и святость аббатисы; на свою отцовскую власть он уже не возлагал никаких надежд. Он предоставил аббатисе полную свободу действий, поставив лишь единственным условием, чтобы Агнес не обратили в католичество и не уговаривали стать монахиней.

В монастыре для Агнес отвели комнату более просторную и светлую, чем кельи монахинь; из высокого окна открывался вид на залив, на другом берегу которого стены и острые башни Таллина вставали, казалось, прямо из воды. Агнес должна была присутствовать на ежедневных богослужениях и молитвах в церкви, а также участвовать в общих трапезах монахинь; и она все это охотно исполняла, так как все же видела человеческие лица и вместе с тем никто не приставал к ней с расспросами, как это беспрестанно случалось в городе. В течение нескольких недель Агнес вполне свыклась с монастырской жизнью, занималась рукоделием, читала, молилась богу и думала о Гаврииле. Если она вначале и испытывала тайный страх перед «воспитательными приемами» тетки, то теперь в глубине души просила у нее прощения, надеясь, что та оставит ее в покое. Аббатиса навещала свою племянницу редко, говорила мало, но смотрела на нее каким-то сверлящим взглядом, будто хотела своим взором проникнуть в душу Агнес.

Однажды аббатиса, велела призвать Агнес в свою келью — она жила так же скромно, как и все монахини. Агнес пошла к ней, не предчувствуя ничего дурного. Войдя в келью, она вдруг оробела, потому что желтое, морщинистое лицо святой женщины было холодно как лед, а взгляд подобен жалу.

— Садись сюда и слушай, я должна с тобой поговорить, — сказала она, указывая на низенькую скамеечку у своих ног.

Агнес послушно села.

Я уже достаточно тебя изучила и вижу тебя насквозь, — начала аббатиса сурово. — Ты хитрая, скрытная, и сердце у тебя злое.

Тетя!

Молчи! Я вижу, что кроется в глубине твоей души. Я надеялась добротой и лаской повлиять на тебя так, чтобы ты добровольно во всем созналась, как дитя своей матери. Ты этого не сделала — это плохой признак.

В чем я должна была сознаться?

Ты таишь в своем сердце греховную любовь! — произнесла аббатиса тихо и внушительно.

Агнес побледнела, но ни слова не сказала в ответ.

— У тебя в сердце горит греховная любовь, — повторила аббатиса, безжалостно отчеканивая каждое слово. — Дело мне кажется серьезным, так как ты не покраснела, а стала бледной как стена. Я надеюсь, что ты не станешь напрасно таиться от меня. Я женщина, и у меня зоркий глаз. Твой отец не хочет и не может поверить тому, в чем я тебя сразу заподозрила. Ты считала меня слепой, а я все время приглядывалась к тебе, изучала каждую мысль на твоем челе, читала ее в безмолвном движении твоих губ. Откуда у тебя взялась бы смелость перед богом и всеми прихожанами воспротивиться воле отца, нарушить самый священный закон, если бы в твоем сердце не пылала греховная любовь? Откуда у тебя, легкомысленное дитя света, явилась такая твердая решимость покинуть отца, свое общество, все мирские блага, похоронить себя за высокими стенами монастыря, безропотно переносить скучную жизнь, даже радоваться одиночеству и тишине? Разве я не видела, как в церкви, во время молитвы, твои уста часто оставались немыми, а твои глаза смутно глядели куда-то вдаль, где ничего не было видно? Не спаситель, не высокий образ божьей матери, не святые ангелы стояли тогда перед твоим взором, а — страшно подумать! — человек из плоти и крови, мужчина!

Аббатиса вздрогнула, как будто «страшная мысль» коснулась ее тела, и перекрестилась. Агнес не произнесла ни слова.

Что ты можешь на это ответить? — глухим голосом спросила аббатисса.

Ничего, — тихо ответила Агнес.

Кто твой возлюбленный?

Это слово пробудило в Агнес чувство женской гордости.

Хотя ты и моя тетя, но так говорить со мной ты не имеешь права, — сказала она, вставая.

Оставайся на месте! — прикрикнула на нее аббатиса. — Ты, негодница, вздумала меня учить, как я должна говорить с тобой?

Я не негодница.

Ты такая же негодница, как и тот, кого ты любишь!

Я никогда не могла бы полюбить негодяя, — сказала Агнес с ледяным спокойствием, так как чрезмерная резкость тетки начала возбуждать в ней презрение.

Впредь здесь позаботятся о том, чтобы ты вторично так низко не пала; но сейчас ты пала — ты вздыхаешь о человеке, который по своему сословному положению недостоин тебя. Если бы он был достоин тебя, ты бы уже давно во всем призналась. Но все это делается втайне, украдкой, шепчутся в темных углах и… бог знает, что там еще творилось! (Аббатиса опять вздрогнула и перекрестилась.) Ты хотела пойти по следам сестры твоего отца, тайно бежать из родительского дома и навлечь величайший позор на себя и своих родных? Кто знает, что еще могло бы случиться, если бы ты дольше оставалась в Куйметса!

— Магдалена Цёге! — сказала Агнес с нескрываемым презрением. — Если вы не стыдитесь позорить то имя, которое я имею честь носить, то вспомните, покрайней мере, что вы — аббатиса монастыря Бригитты.

Этот упрек подействовал так, что аббатиса вместо резких слов стала пользоваться более ядовитыми.

Именно потому, что я хотела сберечь славное имя твоего отца от нового позора, я и взяла тебя под свою опеку, — сказала она хриплым голосом. — Ты не уйдешь из моих рук до тех пор, пока твое упорство не будет сломлено силой и твои помыслы, ныне блуждающие на путях греха, не будут направлены к благу.

Я не могу поверить, чтобы мой отец отдал меня сюда в заточение.

Думай что хочешь, но прежде всего ты должна поверить тому, что в этих стенах вся власть и сила в моих руках. Твой отец далеко, и он доверяет мне больше, чем тебе. Он не хочет тебя видеть, пока я не извещу его, что ты этого достойна. Не бойся, что я посягну на твою жизнь, но тело твое я подвергну истязаниям, твою оскверненную душу очищу мучительным огнем. И все же ты можешь облегчить свое наказание, если открыто назовешь того, кто увлек тебя на путь греха.

Шальная мысль промелькнула в голове Агнес: «Тетя ведь женщина, может быть, ее гложет простое любопытство?».

Она продолжала молчать.

— Скажи мне только его имя, — настаивала аббатиса. — Это было бы первым признаком твоего исправления; этим ты смягчила бы свое наказание и сама помогла бы с корнем вырвать из твоего сердца воспоминание об этом гнусном человеке.

В воображении Агнес вдруг предстали Иво Шен-кенберг и его старуха. Как они старались оклеветать Гавриила, всячески очернить его! Не хотела ли почтенная аббатиса использовать то же средство, чтобы вырвать «греховное воспоминание» из сердца Агнес? Аббатиса была похожа на ту старуху… кто знает? Агнес мысленно поклялась никому не называть имени любимого до тех пор, пока он сам не даст на это согласия. Аббатиса выжидала, глядя на нее, как ястреб на свою жертву.

Ну, скажешь? — спросила она наконец с возрастающим гневом.

Нет, — холодно ответила Агнес.

Убирайся с глаз моих долой!

Агнес ушла, не чувствуя никакого раскаяния.

— Подожди, я отучу тебя говорить «нет»! — пробормотала аббатиса, провожая ее злобным взглядом.

До Агнес еще донеслись эти слова.

С той поры Агнес не имела в монастыре ни одного спокойного дня. Тетка старалась отучить ее говорить «нет», причем действовала по определенному плану. Придирки и наказания градом сыпались на голову Агнес. Ей пришлось оставить полюбившуюся ей комнату и поселиться в простой монашеской келье; сначала один раз в неделю, затем два и три раза питаться лишь хлебом и водой, во время общих трапез принимать пищу в одиночестве на каменном полу, в то время как другие сидели за столом. К Агнес приставляли то одну, то другую монахиню, которые не давали ей покоя ни днем ни ночью, все время увещевали ее и по сто раз читали одну и ту же молитву; потом Агнес оставляли по целым неделям в одиночестве и никому не разрешали перекинуться с ней хотя бы единым словом. Только аббатиса каждую субботу вечером спрашивала: «Скажешь?» — и Агнес в конце каждой мучительной недели с неизменным упорством отвечала: «Нет».

Разгневанная аббатиса не уставала придумывать все новые виды наказаний: она приказала на ночь запирать Агнес в церкви, заставляла ее после богослужения ложиться навзничь перед лестницей, по которой проходили монахини, так что те шагали через ее тело; приказала остричь ее прекрасные волосы и надеть на нее одеяние кающейся грешницы; наконец, велела запереть ее в узкую, темную келью, где она, как тяжкая преступница, должна была спать на каменном полу, на соломе, и питаться лишь хлебом и водой, которые ей три раза в неделю подавали через узкое отверстие в стене. Каждую субботу вечером шипящий голос злобно спрашивал через это отверстие: «Скажешь?» — и каждый раз из кельи мягкий, страдальческий, с каждым днем слабеющий голос отвечал: «Нет».

14 Осада Таллина

22 января 1577 года высланные из Таллина разведчики принесли весть, что на город наступает большое русское войско и что оно уже достигло Иыэлахкме. Бургомистры Фридрих Зандштеде и Дитрих Корбмахер велели объявить об этом народу на большом рынке и призвали население стойко оборонять город. Горожан не очень пугала предстоящая осада, так как городские стены были высоки и крепки, город кишел воинами, пушек и боевых припасов было собрано огромное количество. В замке расположился шведский губернатор, храбрый и опытный военачальник Хинрик Хорн со своим испытанным в боях отрядом; несколько дней тому назад в город прибыли также Каспар фон Мённикхузен и Иво Шенкенберг с остатками своих отрядов. Мызных воинов опять по-стигла неудача: русские неожиданно напали на них в Куйметса и Ууэмыйза и обратили их в бегство. Особенно тяжким был этот удар для военачальника мызных людей. Мённикхузен отдал все свои денежные средства и имущество для снаряжения войска, надеясь, что вдесятеро возместит свои расходы военной добычей, разгромив русских и подвластные им эстонские и ливонские земли. Теперь Мённикхузен был беден как церковная мышь; он потребовал возмещения убытков от шведов, но те не пожелали дать ни ему, ни другим рыцарям даже жалкой милостыни, а напротив, са- ми потребовали возмещения убытков, нанесенных мызными людьми шведским подданным, жившим в Харьюмаа и Ляэнемаа. Нетрудно себе представить, как это несчастье угнетало гордого Мённикхузена. От Иво Шенкенберга в последнее время счастье тоже отвернулось. Он встретил достойного противника: русские двинули против него отряд из крестьян Виру-маа и Ярвамаа, который вел князь Гавриил Загорский. Таким образом, здесь эстонцы воевали с эстонцами. Оба отряда были храбры и опытны в военном деле, оба хорошо знали все дороги и самые захолустные места страны, оба имели искусных военачальников, но победа все же клонилась на сторону Гавриила. Он не давал Иво передышки, преследовал его по пятам, нападал на него и днем и ночью и, наконец, заставил его бежать без оглядки из открытой местности и искать убежища в стенах Таллина. Звезда Иво закатилась, в то время как имя Гавриила Загорского гремело по всей Эстонии, наводя страх на противников. Отзвук его славы проник и в кельи монастыря Бригитты, где при упоминании его имени монахи и монахини осеняли себя крестом; не достигали эти слухи лишь того глухого уголка, где томилась в заключении Агнес фон Мённик-хузен.

23 января на Ласнамяги появились первые отряды русского войска. Осажденные подожгли все пригородные дома, снесли все заборы и вырубили деревья, чтобы враг во время приступа не нашел прикрытия. Русские до вечера подтягивали свои силы, и к утру Таллин со стороны суши был окружен полностью.

Все русское войско, численностью около пятидесяти тысяч человек, было разделено на пять лагерей, занимавших пространство от Ласнамяги до Черной речки. Верховным начальником русских был родственник царя князь Федор Иванович Мстиславский, его помощником и правой рукой — знаменитый военачальник Иван Селиметин-Кольцов, поклявшийся царю, что он либо возьмет Таллин, либо погибнет. На их призыв — сдать город русским без кровопролития и жить спокойно под могучей защитой царя — из Таллина ответили насмешками. У города и у шведов было в пять раз больше пушек и боевых припасов, чем у русских; было также известно, что тогдашние русские войска, грозные в бою, неискусны в ведении осады. Поэтому таллинцы полагали, что могут смело пренебречь численным превосходством противника. Люди жили беззаботно и даже устраивали празднества и свадьбы, в то время как в русских укреплениях на Тынисмяги гремели пушки и первые раскаленные ядра с грохотом пробивали черепичные крыши домов.

Чтобы точно узнать численность русских и их намерения, Иво Шенкенбергу приказали со своим отрядом и частью шведской конницы произвести внезапную вылазку и захватить живыми несколько русских. Иво исполнил приказ. Темной ночью были подняты Вируские ворота, и из них выехал отряд всадников. Они сперва продвигались медленно, по возможности держась под прикрытием развалин сгоревших домов и направляясь к лагерю русских, расположенному под Ласнамяги, на месте нынешнего Кадриорга. Шагах в двухстах от лагеря они остановились и прислушались. В лагере царила глубокая тишина, в двух-трех местах между палатками виднелся отблеск догоравших костров. Ранняя оттепель очистила землю от снега, сильный южный ветер гнал по небу черные тучи. Для внезапного нападения момент был благоприятный.

По сигналу, данному Иво, всадники сразу пришпорили коней. Когда скакавшие впереди уже преодолели низкий земляной вал, в лагере началась тревога. Русские поднялись; одни схватились за оружие и стали отбиваться от всадников, другие в замешательстве обратились в бегство, полагая, что на лагерь напало все немецко-шведское войско. Люди Иво могли бы теперь легко выполнить свою первоначальную задачу и, взяв в плен несколько русских, отступить, прежде чем остальные оправятся от неожиданности; но страсть к убийству и грабежу оказалась сильнее и придала им излишнюю смелость. Отряд Иво продвигался все дальше и дальше в глубь лагеря, и часть людей уже начала опустошать оставленные русскими палатки. Вдруг в дальнем конце лагеря, у подошвы Ласнамяги, возник новый шум; ясно был слышен радостный крик русских: «Князь Загорский! Князь Загорский!».

Гавриил со своим отрядом прибыл в тот же вечер под Таллин и стал лагерем в каменоломнях на Ласнамяги. Ночью он услышал из-под горы глухой шум и, поняв, что там происходит, тотчас же поднял людей, сел на коня и с быстротой вихря помчался со своим отрядом вниз с горы. Как молния обрушились они на врагов, которые, увидев всадников и услышав имя Загорского, в испуге стали отступать. При тусклом свете лагерных костров Гавриилу показалось, что в одном из отступающих, человеке высокого роста и крепкого сложения, он узнал Иво Шенкенберга. Гавриил погнался за всадником, догнал его, прежде чем тот успел перескочить через земляной вал, и одним ударом меча свалил с лошади. В тот же миг Гавриил сам спрыгнул с коня и приподнял окровавленную голову убитого. Нет, это был не Иво, а простой шведский воин.

Пока Гавриил смотрел на него, ему пришла в голову странная мысль. Он быстро снял со шведа мундир, натянул его на себя, на голову надел рассеченную шляпу шведа, всю пропитанную кровью, вскочил на коня и помчался во весь опор мимо своих людей, вслед за отступающими. Он догнал их уже у городских ворот. Ворота подняли, и вслед за шведами и людьми Иво в город пробрался их враг, наводивший на них такой ужас.

Несмотря на позднее ночное время, главные улицы города были оживлены и полны движения. У Виру-ских ворот собралось много людей; при свете факелов они глазели на воинов, возвращающихся с окровавленными головами и, выражая им весьма мало сочувствия, едко подшучивали над ними. Уже было известно, что вместо русских пленных они привезли только следы русских ударов.

Когда Гавриил проезжал через толпу, кто-то крикнул:

А этому новую голову приделали!

Лицо у него так забрызгано, словно на нем с самого вечера давили клопов! — с насмешкой вставил другой.

Ему, наверно, ударом мозги набекрень сдвинуло— скачет как бешеный! — добавил третий.

Гавриил провел рукой по лицу и почувствовал, что оно липкое; рука от прикосновения к лицу была вся в крови. Теперь только Гавриил понял, что причиной этому была окровавленная шляпа убитого шведа, понял, что его, Гавриила, принимают за раненого, и порадовался тому, что это обстоятельство делает его еще более неузнаваемым. Быстро проскакав по оживленной улице Виру, он придержал лошадь, свернул в боковую темную улицу и стал думать, как быть дальше.

Он с радостью поднялся бы прямо на Тоомпеа и пробрался в дом Мённикхузена, но как пройти через ворота Тоомпеа, мимо шведской стражи так, чтобы она не обнаружила обмана? Гавриил знал, что начальник мызных воинов принужден был вторично бежать в Таллин, но куда девалась Агнес? Гавриил жаждал узнать, где она; побуждаемый этим желанием, он и совершил отчаянно-смелый поступок, пробравшись один в неприятельский город.

В задумчивости подъехал Гавриил к знакомому трактиру, стоявшему близ Харьюских ворот. В окнах светился огонь и слышался глухой гул голосов. Заглянув в окно, Гавриил увидел человек шесть мужчин, по-видимому, горожан из низшего сословия: они сидели при свете сальной свечи за кружками пива и оживленно беседовали. Гавриил слез с коня и постучался в дверь.

Дверь отворилась, и на пороге показался трактирщик.

Кто там? — спросил он сонным голосом.

Швед, — ответил Гавриил. — Нельзя ли здесь получить глоток пива и стойло для лошади?

Трактирщик не мог разглядеть пришельца, но при слове «швед» заметно оживился — он знал, что шведы большие охотники до хмельного и платят щедро.

— Подожди, подожди, я открою ворота. Но скажу заранее, что за лошадь твою я не отвечаю: в городе полно нищих, сбежавшихся из деревень, они повсюду рыщут худее псов.

Поставив лошадь под навес, Гавриил вошел в трактир. Его появление поразило присутствующих, некоторые даже вскрикнули от испуга.

О-хо-хо! человече! — воскликнул трактирщик, при свете разглядев лицо гостя. — Откуда ты явился с такой головой?

А что такое с моей головой? — полушутя спросил Гавриил.

Тебя, видно, отчаянно поколотили, — шляпа разрублена, а лицо будто в кровь окунули.

Не беда, таких голов вы, наверное, еще не мало увидите, — ответил Гавриил, садясь. — У русских кулаки крепкие.

Что? Разве русские уже в городе?

Нет, но мы побывали у них в лагере. Я еще легко отделался, едва чувствую свою дыру в голове, а другим куда хуже пришлось. Дай скорей пива, у меня страшная жажда, да и устал я порядком.

Трактирщик поставил перед гостем кружку с пенящимся пивом и спросил:

— Не хочешь ли умыться?

Гавриил залпом осушил кружку, потом ответил:

— Нет, если я с такой головой явлюсь к коменданту, он меня произведет, по меньшей мере, в вахмистры.

Теперь и горожане с любопытством придвинулись поближе и набросились на Гавриила с расспросами.

Ты был, как видно, в том отряде, который выслали для захвата пленных?

Да, — ответил Гавриил.

Ну что, добыли пленных?

Мы благодарим судьбу, что сами в плен не попали.

Как это случилось? Расскажи!

Что тут рассказывать? — произнес Гавриил с досадой. — Мы были неосторожны, подняли слишком сильный шум. Русские проснулись и начали отбиваться. Мы, конечно, сразу пустились наутек, а они гнались за нами до самых Вируских ворот и чуть не ворвались вместе с нами в город.

Ну, ну, здесь бы их встретили совсем по-другому, — хвастливо заявил один из слушателей со спесью, свойственной таллинским горожанам. — Но как они могли преследовать вас? Ведь вас послали против нижнего лагеря у Ласнамяги, там до сих пор неприятельской конницы не замечалось, а вы все, насколько мне известно, были на конях. Неужели у русских такие быстрые ноги, что они могут угнаться за лошадьми?

В том-то вся беда — никто и не подозревал, что там есть конница. Всадники выросли у нас перед глазами словно из-под земли и начали задавать нам жару.

Гм, странное дело! Уж не был ли там этот чертов Загорский, о котором люди Иво Шенкенберга рассказывают такие страшные вещи?

Он-то как раз и оказался там, чтоб ему пусто было! — выругался Гавриил.

А ты видел его своими глазами?

Я видел его собственными глазами, а он пощупал меня рукой.

Каков он на вид?

Он не дал мне времени разглядеть его.

Это он и рассек тебе шляпу?

Это — дело рук Гавриила Загорского.

Откуда же ты это знаешь, если ты его даже хорошенько не разглядел?

Когда он напал на нас, люди Иво, указывая на него, закричали в ужасе: «Загорский, Загорский!» — и пустились от него бежать, как от привидения. Я не очень боялся, так как считал его не какой-нибудь диковинной птицей, а обыкновенным человеком; только когда он занес меч над моей головой, я увидел, что у него невероятно безобразное лицо и маленькие, дьявольски хитрые глазки.

Неужели он в самом деле так безобразен? — не доверчиво спросил один из слушателей.

Мне и сейчас еще тошно становится, как вспомню о нем, — подтвердил Гавриил.

Тогда он, наверное, изменил свой облик — ведь люди Иво говорят, что у этого дьявола лицо, как у красивой девушки, и большие черные как уголь глаза. Но он, как известно, колдун и может сегодня выглядеть так, а завтра иначе, может скрыться под землю и появиться там, где его меньше всего ждут; он ведь уже один раз умер, а потом опять воскрес.

Глупое суеверие! — сказал другой горожанин, презрительно скривив губы. — Люди Иво стараются уменьшить свой позор, потому и представляют своего врага колдуном. Но, по правде говоря, и сам Иво, и его люди уже никуда не годятся. Было время, когда их превозносили до небес, а теперь оказывается, что они ничего лучшего не умеют, как только грабить да жечь. С прошлой осени Иво ни одно дело не удалось. Раньше он чуть не лопался от гордости, считал себя великим полководцем, на своих друзей юности и смотреть не хотел, а теперь живет, как крот, зарывшись в землю, и не решается никому на глаза показаться. Не понимаю, почему захват пленных поручили именно ему; ведь можно было заранее предвидеть, что из этого ничего не выйдет.

Из горожан никто не поднял голос в защиту Иво. Трактирщик сказал:

— Люди Иво говорят, что он стал совсем другим человеком с тех пор, как дочь Мённикхузена вырвалась из его когтей.

Сердце Гавриила сильно забилось; он стал напряженно слушать. Трактирщик продолжал:

С тех пор он стал бесноваться, как будто в него вселился сам сатана. Своему родному брату наставил синяков, старуху, всегда бывшую при нем, искалечил сапогом, а стражей избил до полусмерти за то, что те позволили увезти девушку. Прежде он любил шутить,

прощал небольшие провинности, терпел, когда ему дельно возражали, принимал умный совет и сам был мастер на всякие военные хитрости; но с того дня от него никто больше не слышал ни единого шутливого слова, со своими людьми он теперь обходится прямо как дьявол, а против врагов ему уже ничего не удается сделать, хоть его отряд и увеличился. Говорят, он, как услышит имя Загорского, всякий раз бледнеет и дрожит. Одним словом, от сильной злости у него разум помутился.

А что ж его так сильно разозлило? — спросил Гавриил невинным тоном.

Да то, что старик Мённикхузен увез свою дочь, когда самого Иво не было в лагере. Ты об этом еще ничего не знаешь?

Нет, я только недавно приехал в Таллин.

Ну, так слушай: Иво спас дочь Мённикхузена от русских и при этом сам потерял свое сердце. Он берег девушку, как зеницу ока, держал ее взаперти в палатке, никому ее не показывал. Между ними, видно, было что-то серьезное, потому что, когда старый Мённикхузен об этом узнал и насильно увез девушку домой, она совсем рехнулась и перед алтарем громко крикнула «нет», когда ее хотели обвенчать с юнкером Рисбитером. Дома она страшно вопила и чуть не выцарапала отцу глаза. Старый Мённикхузен не знал, что делать с сумасшедшей дочерью, и отправил ее в монастырь Бригитты, надеясь, что благочестивая и святая аббатиса Магдалена своими молитвами изгонит из нее злого духа. Да не тут-то было! Девушка стала еще злее, сыпала мерзкими словами и покушалась на жизнь аббатисы. Монастырские люди рассказывают, что аббатиса проделывала над ней разные штуки, но это ничуть не помогло. Теперь ее держат в темной келье, взаперти, как дикого зверя, и никого к ней не подпускают, чтоб злой дух не перешел из нее в другого человека.

Гавриил встал, расплатился, попросил постеречь его лошадь — ему, мол, нужно еще в городе выполнить кое-какие дела, прежде чем ехать в замок, — и вышел на улицу. У колодца он умылся и отправился бродить по улицам, прилегавшим к городским стенам, пока не обошел весь город. Сердце у него ныло. Он хотел бы тотчас же отправиться в монастырь Бригитты, но… не мог выбраться из города. Все ворота были заперты, стены высоки, внизу повсюду горели сторожевые огни, наверху шагала бдительная стража, вооруженная ружьями. Гавриил понял, что выбраться из города сегодня ночью невозможно. Он был узником, и весь город был его тюрьмой. А что будет, если он завтра случайно столкнется с людьми Иво и те его узнают? Своей чрезмерной смелостью Гавриил навлек на себя большую опасность, но он ни минуты не сожалел о своей смелости — он ведь теперь знал, где находится Агнес. Против опасности надо было пустить в ход хитрость.

Гавриил бродил часа два по пустынным улицам, потом вернулся в трактир. С удивлением заметил трактирщик, что швед, ушедший несколько часов назад с измазанным лицом, но с трезвой головой, возвратился с чистым лицом, но с хмельной головой — он шатался и распевал песни.

Так вот какое дело было у тебя в городе! — ворчал трактирщик. — Не мог ты здесь напиться, что ли? Думал в другом месте лучшее пойло найти?

Не сердись, хозяин! — просил швед заплетающимся языком. — Что сделано, то сделано. Но в таком виде я не могу показаться в замке — комендант с пьяными очень строг, он велит меня избить до полусмерти. Спрячь меня куда-нибудь, чтобы я мог сутки проспать и никто меня не видел бы, а сам никому об этом не заикайся!

Во время этой длинной тирады, которая излилась из уст Гавриила далеко не так гладко, как мы здесь передаем, пьяному шведу удалось сунуть в руку трактирщику блестящий золотой кружочек и тем придать своим словам чудодейственную силу. Трактирщик тотчас же перестал брюзжать, проводил пьяного гостя в свою лучшую комнату, приготовил ему мягкую постель, сам стащил с него сапоги и вежливо пожелал ему спокойной ночи.

Гость проспал половину ночи и весь следующий день, причем сна его не тревожил грохот пушек, раздававшийся в тот день то из города, то из лагеря осаждающих. Вечером трактирщик явился его будить.

Вставай! Может, ты тоже пойдешь бить русских?

Бить русских? — повторил Гавриил, делая вид, будто еще не совсем проснулся, а сам в то же время напряженно слушая.

Конечно! Сегодня ночью выйдут все: немцы, шведы, городские парни, Иво Шенкенберг со своим отрядом, а кроме того и Каспар фон Мённикхузен со своими голодными мызными вояками. Начальником на этот раз будет сам комендант Хинрих Хорн. Они собираются взять штурмом заставу на Тынисмяги, отобрать у русских пушки и повернуть против них же самих. Дует сильный северный ветер, идет снег, и это нашим людям на руку. Если дело пойдет удачно, завтра город будет свободен.

В котором часу будет вылазка? — спросил Гавриил, зевая.

В час ночи.

Гм! — проворчал Гавриил. — Моя бедная голова, правда, еще гудит от вчерашнего тумана, но если все пойдут, то и мне отставать не годится. Сейчас я еще не решаюсь показаться в замке, но когда наступит время вылазки, я украдкой пристроюсь к остальным; если мне случится в бою совершить какое-нибудь геройское дело, никто потом не станет спрашивать, где я сегодня пропадал. А коня еще не украли?

Конь в конюшне, я его кормил чистым овсом. Отличный жеребец, нужно признаться. Откуда ты его взял?

У меня богатые родители, — коротко ответил Гавриил. Он расспросил еще о том о сем и велел подать себе есть, причем в руку трактирщика скользнул второй золотой кружочек.

В час ночи были подняты Харьюские ворота, и шведско-немецкое войско в глубокой тишине выступило из города. Когда все вышли и ворота уже начали опускать, прискакал еще один шведский всадник, догонявший остальных. Он еле-еле успел проскочить под опускавшимися воротами.

Снег перестал. Временами из-за разорванных туч выглядывала луна, освещая побелевшую землю. В русских укреплениях на Тынисмяги огни были потушены. На земляном валу стоял сторожевой и дремал, опершись на длинное ружье. Вдруг он выпрямился и стал прислушиваться. Со стороны города доносился неясный шум. Какая-то черная тень быстро приближалась по белеющей равнине. Воин приложил ружье к щеке и крикнул:

Кто идет?

Князь Загорский! — был ответ.

Не верю. Стой, стрелять буду!

Но прежде чем часовой успел привести в исполнение свою угрозу, всадник оказался на валу. Прогремел выстрел, с головы всадника слетела шведская шляпа. Через миг Гавриил сорвал с воина шлем и надел его себе на голову; шведский мундир он уже сбросил раньше. В то же время он крикнул оторопевшему сторожевому:

— Беги вдоль палаток и кричи изо всех сил, как я:

«Вставайте, русские люди, враг идет!».

И враг действительно был уже близко. Как вихрь, несся большой отряд всадников к земляному валу, а за ними бегом следовали пешие воины. Гавриил один не мог их остановить, ему пришлось, отбиваясь, отступить к заставе. Но большая часть русских уже поднялась на ноги и взялась за оружие. Завязалась жаркая рукопашная схватка. Редко слышались ружейные выстрелы, дрались большею частью мечами, копьями и топорами; в темноте, в ужасающей сумятице боя, то тут, то там русский погибал от руки русского, немец от руки немца.

Гавриил сражался в первом ряду русских, его меч бушевал среди вражеских всадников. Он искал Иво, но нигде его не находил. В одном из немецких рыцарей, который был одет в железный шлем с красными перьями и бился, как лев, впереди немецкого отряда, Гавриил, как ему показалось, узнал Мённикхузена и старался держаться от него в стороне. Но рыцарь как будто преследовал его. Напрасно Гавриил отступил к палаткам — рыцарь пробил себе дорогу между пешими воинами и стремительно обрушился на Гавриила.

Остановись, рыцарь Мённикхузен! — сказал Гавриил по-немецки, защищаясь при этом мечом от ужасного удара. — Я не хочу твоей смерти!

А я не хочу жить! — сказал Мённикхузен, поднимая руку для нового удара.

Беги, рыцарь! — настойчиво продолжал Гавриил. — Ты видишь, что не можешь меня одолеть. Беги и живи на радость своей единственной дочери!

У меня нет дочери! — гневно заскрежетал зубами Мённикхузен. — Я не вижу твоего лица, но ты, на верное, какой-нибудь предатель из наших же. Ты хочешь меня уговорить и этим спасти свою жалкую жизнь, но ты погибнешь от моей руки.

С большим трудом отбивался Гавриил от яростных ударов противника, но сам не отвечал на них. Он решил утомить рыцаря и взять его живым в плен. Но судьба решила иначе. Луна на миг показалась из-за туч. Невдалеке от сражающихся раздался выстрел. Мённикхузен пошатнулся и, словно пораженный молнией, свалился со вставшего на дыбы коня. Тотчас же соскочил с коня и Гавриил, наклонился и приподнял голову упавшего рыцаря. Мённикхузен был еще жив, но не мог произнести ни слова, кровавая пена показалась у него на губах. Ружейная пуля попала ему в грудь. Гавриил призвал двух русских воинов и велел им отнести раненого рыцаря в палатку начальника заставы князя Приемка.

Когда Гавриил возвратился оттуда и снова поспешил в бой, большая часть немцев и шведов была уже вытеснена из заставы и обращена в бегство. Последними отступали Иво Шенкенберг и четыре-пять человек из его отряда. Иво сражался храбро, с меча его текла кровь, но отступил лишь тогда, когда убедился, что исчезла последняя надежда на победу. Ружейные пули при лунном свете все чаще и чаще стали свистеть над его головой. Далеко объезжая русских, преследующих бегущего неприятеля, он по освещенной равнине поскакал к своим.

Стой, Иво! — прогремел за его спиной голос, заставивший задрожать храбреца. Он пришпорил коня.

Остановись, трус! — кричал Гавриил, гонясь за ним. — Тебе не уйти от меня, мой конь резвее твоего. Я всажу тебе меч в шею, если ты не остановишься.

Иво резко повернул коня и остановился.

— Что тебе от меня надо? — произнес он сквозь зубы.

Я принес тебе привет с того света — там сегодня ждут одного из нас, — ответил Гавриил. — Готовься в дорогу, черед может оказаться за тобой, так же, как и за мной.

Я не хочу с тобой сражаться, ты не человек, ты — призрак.

Ты еще помнишь, как я стал призраком? — мрачно усмехнулся Гавриил. — Как было дело? Бежал я или пал от твоей руки в честном поединке, как ты сказал Агнес фон Мённикхузен?

Откуда ты это знаешь?

Это ведь право призраков — проникать повсюду. От имени Агнес я должен еще поблагодарить тебя за искусную ложь, которой ты развлекал ее, и за все твои постыдные проделки, которые ты называл своею любовью.

Жалкий предатель! — крикнул вдруг Иво, бросаясь на Гавриила. — Сейчас я увижу, бессмертен ли ты!

Борьба продолжалась недолго. Страшным ударом Иво рассек железный шлем Гавриила и с ликующим криком поднял руку для смертельного удара, но в этот миг меч Гавриила пронзил его шею и свалил его на снег мертвым.

— Прощай, Ганнибал Эстонии! — тихо проговорил Гавриил, смотря на лежащего. — Жаль, что такой сильный и хитроумный человек был лишен благородства души!

15 Святая женщина

В ту лее ночь в ворота монастыря Бригитты кто-то сильно постучал. Только долгое время спустя, после того как стук повторился несколько раз, из узкого окошечка высунулась голова привратника и сердитый голос спросил:

Кто там стучит?

Гонец от рыцаря Мённикхузена, — отвечал незнакомый голос. За воротами стояла лошадь с санями и виднелась высокая мужская фигура; но все это с трудом можно было различить, так как небо снова покрылось тучами и пошел густой снег.

Пусть рыцарь Мённикхузен присылает своих гонцов днем, ночью сюда никого не впускают, — проворчал сторож;, и голова его скрылась в окне. Он хотел захлопнуть ставню, но стоявший на улице человек просунул в окно свой кнут и настойчиво потребовал:

Впустите меня немедленно! Я должен сейчас же переговорить с аббатисой.

Приходи днем, тогда я увижу, что ты за птица.

Это невозможно. Ты знаешь, что город осажден русскими. Мне удалось выбраться из города через Морские ворота, в то время как на другой стороне шел горячий бой; я примчался сюда по льду через залив и должен спешить обратно, пока еще валит снег и не наступил рассвет, иначе меня могут схватить на дороге.

Какой же приказ ты привез?

Это я могу сказать только самой аббатисе и прошу сейчас же ее разбудить.

Еще лучше! — пробурчал сторож. — Если ты даже не хочешь сказать, что тебе надо, то убирайся прочь!

Не навлекай беду на свою голову, старик! — воскликнул пришелец, теряя терпение. — Я начну стучать в ворота и подниму такой шум, что аббатиса сама проснется и тогда — береги свою шкуру!

И гонец тут же стал приводить в исполнение свою угрозу.

— Да подожди ты, бешеный! — выругался привратник и с шумом захлопнул окно.

Прошло почти полчаса, прежде чем звякнул засов и отворилась узенькая калитка. Двое монастырских слуг с алебардами в руках стали по обе стороны гонца и провели его через двор, вверх по лестнице, затем по длинному темному коридору в монастырскую трапезную, освещенную восковыми свечами. Там на высоком стуле восседала аббатиса. Магдалена, величественная и суровая; вокруг стояло несколько монахинь. Слуги почтительно остановились у дверей, а гонец с низким поклоном предстал перед настоятельницей монастыря. Монахини не без удовольствия заметили, что гонец, одетый в простое платье мызного слуги, — молодой, красивый человек, с гордым тонким лицом и болыними черными как уголь глазами. Аббатиса зорко оглядела его и спросила:

Ты слуга моего зятя?

Я состою на службе у рыцаря фон Мённикхузена, — ответил с поклоном гонец.

Какие вести ты привез?

Гонец ответил не сразу, а посмотрел, как бы о чем-то сожалея, в сторону монахинь. Аббатиса движением руки велела им отойти в сторону. Тогда гонец начал тихим голосом:

Я привез печальную весть. Рыцарь фон Мённикхузен тяжело ранен и всеми покинут. Фрейлейн Агнес — единственное сокровище, оставшееся на этом свете у моего милостивого и несчастного господина. Это сокровище он жаждет получить обратно и приказал мне увезти отсюда дочь. На дворе стоит лошадь с санями; я надеюсь под покровом темноты и снегопада благополучно пробраться в город, где нас будут ждать у Морских ворот.

Есть ли у тебя какое-нибудь доказательство того, что ты действительно послан моим зятем? — спросила аббатиса.

Гонец сунул руку за пазуху, вынул перстень с печатью, украшенный гербом Мённикхузенов, и сказал, подавая его аббатисе:

Это кольцо дал мне милостивый рыцарь как доказательство.

А какого-нибудь письменного доказательства у тебя нет? — спросила аббатиса, внимательно разглядывая кольцо.

Ведь рыцарь фон Мённикхузен тяжело ранен, он не смог ничего написать, — ответил гонец, слегка краснея.

Когда же он был ранен?

Во время вчерашней вылазки.

Кольцо это мне незнакомо, — холодно сказала аббатиса. — Если у тебя нет лучшего доказательства, то я не могу доверить тебе мою племянницу.

Высокочтимая аббатиса да будет милосердна! — настойчиво просил гонец. — Было бы тяжким не счастьем, если бы я предстал перед моим господином с пустыми руками. Когда я сказал, что рыцарь фон Мённикхузен ранен, я открыл не всю правду, так как не хотел слишком волновать высокочтимую аббатису. Рыцарь не только тяжело ранен — он борется со смертью. Он намеренно искал смерти, после его тяжких бедствий жизнь ему опостылела. Быть может, он уже не увидит свет грядущего дня. Высокочтимую аббатису справедливо считают святой женщиной, как же она, в своем великом милосердии, может запретить дочери поспешить к смертному одру отца?

Пока гонец говорил, острый, пристальный взгляд аббатисы был прикован к его лицу.

Ты принимаешь такое близкое участие в этом деле? — спросила она подозрительно.

Как же мне не принимать в нем участия, если мой бедный господин при смерти и жаждет в последний раз увидеть свое любимое дитя? Да не медлит высокочтимая аббатиса, иначе будет поздно и тогда никакие сожаления не смогут помочь делу. Если высокочтимая аббатиса не знает этого кольца и не доверяет мне, пусть покажет его фрейлейн Агнес. Она наверное узнает кольцо и без сопротивления последует за мной.

Ты так думаешь? — спросила аббатиса со странной, еле уловимой улыбкой. — Ты так хорошо знаешь фрейлейн Агнес?

Пока гонец, несколько смущенный, искал ответа, аббатиса знаком подозвала к себе одну из монахинь и что-то шепнула ей на ухо, после чего та вместе с другой монахиней вышла из зала. Посланец хотел еще что-то сказать, но аббатиса повелительным движением руки велела ему молчать. Монахини вскоре вернулись. Между ними шла Агнес фон Мённикхузен. На ней было длинное одеяние кающейся грешницы; лицо ее, со впалыми щеками и мутным взглядом, поражало своей бледностью. Свет, которого она была лишена долгое время, слепил ей глаза. При виде ее из груди гонца вырвался болезненный, гневный стон. Агнес задрожала. Взгляд ее, словно застыв, остановился на высокой фигуре гонца, кровь бросилась ей в лицо, она громко вскрикнула, пошатнулась и упала бы, если бы ее не поддержали монахини.

— Отведите ее обратно в келью, я все видела! — сказала аббатиса, не спускавшая глаз с Агнесс и гонца.

Остановитесь! — закричал гонец, преградив дорогу монахиням. — Что вы сделали с фрейлейн Агнес?

В этом я не обязана давать отчет слуге, — надменно и сурово заявила аббатиса. — Уведите ее!

Но гонец не давал монахиням двинуться с места.

— Раньше я должен добиться полной ясности! — крикнул он громовым голосом. — Агнес фон Мённикхузен, я спрашиваю именем вашего отца, почему на вас эти позорные одежды, почему вас держат здесь в заточении?

Прежде чем Агнес успела что-либо сказать, аббатиса громко ударила в ладоши. Дверь залы распахнулась, вошли шесть монастырских слуг, вооруженных длинными алебардами, и окружили гонца, который их даже едва ли заметил. Но тем яснее видела все это Агнес; в лице ее опять не было ни кровинки. Она с мольбой смотрела на посланца, и ее взгляд говорил: «Беги, Гавриил! Зачем ты губишь и себя, и меня?»

Я жду ответа, — сказал Гавриил спокойно. — Кто разрешил держать вас здесь в заточении, как преступницу, фрейлейн Агнес? Неужели таково желание вашего отца?

Я не знаю, — печально ответила Агнес. — Мой отец, видно, совсем меня покинул.

Это неправда, он зовет вас к себе. Согласны ли вы ехать со мной к отцу? На дворе нас ждет лошадь с санями.

В глазах Агнес сверкнул, как молния, радостный блеск и тотчас же угас.

Я с радостью поеду, если аббатиса разрешит, — сказала они тихо.

Вы слышите, аббатиса? — воскликнул Гавриил. — Фрейлейн Агнес доверяет мне, хочет со мной ехать. Почему же вы ей запрещаете? Помните, что времени у нас мало.

Кто ты такой, что осмеливаешься так нагло разговаривать со мною? — спросила аббатиса, сдвинув брови. — Я не верю, чтобы рыцарь фон Мённикхузен мог терпеть у себя на службе таких дерзких слуг. Как твое имя, молодой повеса?

Мое имя тут ни при чем, — сказал Гавриил резко, так как его терпение истощилось. — Вы видите, что фрейлейн Агнес меня знает и доверяет мне. Я в последний раз спрашиваю: согласны ли вы добром отпустить ее со мною?

— А если я не согласна, тогда что? — насмешливо спросила аббатиса.

Глаза Гавриила сверкнули гневом.

Тогда вы сами ответите за последствия вашего произвола. Я предупреждаю вас, аббатиса: не навлекайте страшную беду на себя и на эту тихую обитель!

Ты осмеливаешься еще угрожать мне, наглец! — побледнев от злобы, прошипела аббатиса. — Слуги, вяжите его!

Гавриил вдруг наклонился к дрожащей Агнес, шепнул ей на ухо: «Мужайся, я скоро вернусь!» — сильным ударом оттолкнул слугу, схватившего его за локоть, вырвал у него из рук алебарду и, размахивая ею над головой, закричал:

— Вы, негодяи, хотите схватить воина?

Не успели оцепеневшие от изумления слуги прийти в себя, как Гавриил исчез за дверью. Не оглядываясь, он промчался по длинному коридору, взобрался с верхней ступеньки лестницы на стену, спрыгнул оттуда с двухсаженной высоты вниз, вскочил в сани и исчез в темноте, так что высланные за ним в погоню слуги не смогли даже увидеть его.

Агнес, которую отвели обратно в келью, без сна ворочалась на своем жестком ложе. Тревога и отчаяние терзали ее сердце: она еще не знала, спасся Гавриил от своих преследователей или попал в их руки.

Спустя примерно час загремел замок в дверях кельи. Дверь отворилась, и вошла аббатиса, держа в левой руке подсвечник с горящей восковой свечой и плеть из нескольких бечевок. По лицу аббатисы было видно, что и она не сомкнула глаз. Она плотно прикрыла за собой дверь, поставила подсвечник в нишу стены и сказала Агнес, в удивлении поднявшейся с постели:

— Так это и есть твой возлюбленный?

Вся девичья гордость, все прежнее упрямство вдруг проснулись в сердце Агнес от этого издевательства.

— Это мой жених, я с ним помолвлена, — произнесла она спокойно.

— Прекрасный жених, нельзя не признаться, — с насмешкой сказала аббатиса. — И уже помолвлены? Разумеется, с согласия и благословения твоего отца?

Агнес не отвечала.

— Может быть, твой отец еще и не знает, что ему выпало такое счастье — стать тестем своего слуги или крепостного? Как он будет благодарить бога за то, что единственная дочь доставила ему такую радость! Здоровый, румяный молодчик — этот будущий зять Мённикхузена! И какой смелый, хитрый плут! Ведь он хотел просто выкрасть тебя из моих рук!

С уст аббатисы сорвался короткий, хриплый смешок.

— Быть может, ты теперь назовешь славное имя своего жениха?

Агнес продолжала молчать.

Я с горестью вижу, что ты все еще упрямишься, — сказала с достоинством аббатиса, качая головой. — Чем ты гордишься, девушка? Все еще надеешься на отца, который своей сумасшедшей нежностью слишком избаловал тебя, вырастил себе на беду? Так слушай же: твой отец теперь жалкий нищий, которого я впредь должна буду кормить из милости. Он проклинает и бранит тебя, ибо своим непослушанием ты повергла в бедствия и себя, и его. Если бы ты согласилась выйти замуж; за Рисбитера, твоему бедному отцу не пришлось бы теперь носить нищенскую суму. Несчастье и твои грехи помрачили его разум, он, может быть, даже простил бы тебя, если бы ты подошла к нему со своими хитрыми кошачьими ласками. Но это не должно случиться, иначе не стало бы никакой справедливости в мире. Каждый из вас должен в одиночку нести кару за свои грехи. Его уже наказал бог, а тебя…

буду карать я. Ты теперь в полной моей власти, никакая сила не сможет вырвать тебя из моих рук.

Что ты хочешь со мной сделать? — холодно спросила Агнес.

Я хочу сломить твое страшное упорство, истерзать твое тело, очистить твою душу мучительным огнем покаяния. Сними с себя эту одежду!

Кровь бросилась в голову Агнес.

— Вспомни о том, что я не крепостная, я дочь Каспара фон Мённикхузена! — воскликнула она, сверкая глазами.

Тем хуже, если дочь рыцаря заслуживает наказания рабыни.

Я не позволю бить себя плетью!

Против этого есть средство. За дверью стоят двое слуг. Если ты будешь сопротивляться, я позову их сюда.

Агнес прижала ладони к глазам.

— Ради тебя, мой единственный Гавриил, я перенесу этот позор, — прошептала она неслышно. Затем она исполнила приказание.

— Стой на месте! — воскликнула аббатиса, ликуя.

Плеть просвистела в воздухе. Сперва аббатиса била медленно, смакуя каждый удар, с тайным злорадством разглядывая каждую ранку на белой, мягкой как шелк коже, жадным взором впиваясь в каждую каплю крови, — потом все быстрее и быстрее, словно ее возбуждала и опьяняла страстная жажда пыток и крови.[8]

Агнес ни разу не вскрикнула, хотя ее нежное тело горело как в огне; но со лба у нее катился холодный пот, губы дрожали и в уголках рта показалась легкая пена. Наконец аббатиса выбилась из сил.

За что ты меня истязаешь? — глухо спросила Агнес.

За то, что ты разгневала святую женщину, — прохрипела аббатиса, задыхаясь.

Агнес тихо покачала головой.

— Ты не святая, тетя, потому что ты ненавидишь меня. Я знаю также, за что ты меня ненавидишь. Когда ты была еще молодой девушкой, ты любила моего отца. Ты никогда не могла простить своей сестре, что отец любил ее больше, чем тебя. Поэтому ты пошла в монастырь — не для того, чтобы посвятить себя богу, а чтобы утешить свое раненое сердце. Ты ненавидишь меня потому, что я похожа на свою мать. Нет, тетя, ты не святая, ты грешный человек; ты не наказывала меня, а утоляла свою злобу. Да отпустит тебе бог этот грех!

Лицо аббатисы позеленело; широко раскрыв глаза и рот, она смотрела на Агнес. Ее пересохшие губы двигались, но она долго не могла произнести ни слова.

— Да, я ненавижу тебя! — прошипела она наконец, как обозленная змея. — Я буду мучить тебя каждый день, я изуродую тебя, я медленно превращу тебя в прах. Пусть я не святая, но с тобой я буду настоящим дьяволом, так же, как твоя мать была дьяволом, разрушившим счастье моей жизни!

Сверкая глазами, с пеной у рта, скрежеща зубами, аббатиса еще раз взмахнула плетью над Агнес, в которой эта бешеная ненависть вызывала больше омерзение и жалость, чем страх. Резко повернувшись к двери, аббатиса внезапно остановилась и затряслась всем телом. В коридоре послышался сильный шум и топот быстро приближающихся тяжелых шагов. Сквозь отверстие в стене проник отблеск яркого света. Дверь кельи распахнулась, и на пороге появился Гавриил с горящим факелом в руке. Ему было довольно одного взгляда, чтобы понять, что тут произошло. В порыве гнева схватил он аббатису за тощую руку, вытащил ее в коридор и ногой захлопнул дверь кельи. В коридоре толпились воины, между ними, дрожа от страха, стояли несколько обитателей монастыря.

Проклятая старуха, что ты сделала с этим ангелом? — прогремел Гавриил, злобно тряся аббатису.

Пощади, будь милосерден! — простонала аббатиса, в испуге падая на колени.

А ты к ней была милосердна? — гневно вскричал Гавриил. — Я предупреждал тебя: не накликай беду на себя и монастырь! Ты пренебрегла этим, ты яростно жаждала крови, ты стала ночью терзать свою жертву. Кайся теперь! Твоей власти конец, для монастыря Бригитты настал последний день!

Аббатиса быстро поднялась. К ней вернулась ее прежняя самоуверенность. Лицо ее было бледно, но в глазах отражалась непреклонная гордость древнего рыцарского рода.

— Кто ты, раб, что осмеливаешься так говорить с властвующей аббатисой монастыря Бригитты? — воскликнула она торжественно.

— Мое имя Гавриил Загорский.

Аббатиса еще больше побледнела и сказала, понизив голос:

Подумайте, князь, о том, что место, где вы находитесь, — священно! Берегитесь осквернить его!

Не может быть священным место, где властвует дьявол, — горько усмехнулся Гавриил. — Богу не угодны богатства этого монастыря, добытые обманом, накопленные потом и кровью рабов. Пусть же его сокровища достанутся храбрым воинам!

И, обращаясь к своим людям, он добавил:.

— Этого дикого зверя и всех обитателей монастыря возьмите с собой в лагерь, но не посягайте на их жизнь! А это разбойничье гнездо можете разгромить до основания.

Аббатиса с мольбой простерла руки к воинам, но те, не мешкая, схватили ее и повели вместе со всем монастырским людом во двор. Гавриил остался в коридоре один. Когда все вышли, он тихонько через отверстие в стене спросил:

— Ты готова, Агнес?

И впервые через это окошко из уст Агнес долетел радостный ответ:

— Да!

Агнес больше не противилась, о нет! Гавриил распахнул дверь кельи — и Агнес зарыдала на его груди.

Бедное дитя, бедное дитя! — говорил Гавриил, нежно гладя волосы девушки.

Люби меня, Гавриил, я вынесла многое ради тебя, — прошептала Агнес, тяжело дыша.

Гавриил взял ее, как ребенка, на руки, отнес в сани, закутал в теплую шубу, сел рядом и взял в руки вожжи. Они быстро понеслись к лагерю.

За их спиной слышались вопли монастырских людей, под ударами топоров трещали сундуки и шкафы, и вскоре зарево огромного пожара слилось с лучами встающей зари…

Это был последний день монастыря Бригитты.

16 Заключение

По дороге Гавриил осторожно подготовил Агнес к некоторым неожиданным для нее известиям. Все же велико было ее недоумение, когда на Ласнамяги сани остановились перед шатром Иво Шен-кенберга.

Иво умер, — ответил Гавриил на вопрос Агнес. — Ведь он был почти мой родственник, поэтому неудивительно, что перед смертью он завещал мне свой роскошный шатер. Теперь он принадлежит тебе. Я дарю его тебе с тем условием, чтобы все печальное, что ты в нем пережила, было предано забвению.

Как умер Иво? — спросила Агнес.

Он пал в честном поединке.

От чьей руки?

В битве он подвернулся мне под руку, дрался как лев и чуть было не отправил меня на тот свет, но… небо было против него.

Со смешанным чувством любви и уважения смотрела девушка на Гавриила, так скромно говорившего о своей победе.

Мой отец здесь? — тихо спросила Агнес.

Он здесь и ждет тебя, — ответил Гавриил. — Войди тихонько к нему и… будь благоразумна, Агнес! У него сейчас лейб-медик нашего военачальника. Я твердо уверен, что большого несчастья опасаться не надо. Я должен на некоторое время оставить вас, но в полдень я вернусь. Если тебе что-нибудь понадобится, то у палатки ты найдешь людей, которые ждут твоих приказаний.

Агнес молча вошла в шатер. Гавриил сел в сани и помчался обратно к монастырю Бригитты, местоположение которого указывал густой столб дыма. Через несколько часов он вернулся со своим отрядом, пленными и возами военной добычи. Пленных и часть добычи он направил к верховному начальнику, князю Мстиславскому, другую часть разделил между своими людьми. Из всех монастырских сокровищ он взял только одно, самое для него дорогое, — это была Агнес.

Мы не знаем, о чем говорили между собой отец и дочь. Когда около полудня Гавриил посетил их, Агнес сидела с заплаканными глазами у постели отца. Старый рыцарь был в полной памяти, но на лице его уже лежала тень приближающейся смерти. Собрав последние силы, умирающий протянул руку Гавриилу и попытался ласково улыбнуться.

Благодарю вас, князь Загорский, за ту радость, которую вы доставили мне, привезя сюда Агнес, — сказал он слабым, еле слышным голосом. — Я знаю все и всем доволен. Агнес — доброе дитя, она прощает мне мою жестокость и даже оплакивает меня. Теперь я могу умереть спокойно.

Не думайте о смерти, рыцарь, — старался утешить его Гавриил. — Вы должны еще долго жить, на радость Агнес.

Мой час уже близок, — ответил Мённикхузен тихо. — Знаете, князь, у вашего военачальника очень умный врач-немец. Он так же умен, как и я сам: он предсказал мне, что я не увижу завтрашнего дня. Так и я думаю. Не старайтесь, дети, напрасно успокаивать меня, я в этом не нуждаюсь. Я умираю с радостью. Какую пользу я могу еще принести? Что на этом свете еще может порадовать меня? Блеск моей военной славы померк, мое отечество — Ливонское орденское государство — уничтожено, все мое имущество растрачено, свое единственное дитя я сделал несчастным, отдав его на истязание его злейшему врагу…

Дорогой отец, не говори так! — сказала Агнесс умоляюще, беря руку отца и обливая ее слезами.

Это хорошо, Агнес, — прошептал Мённикхузен, улыбаясь. — Держи мою руку в своей, это даст мне силы высказать все, что у меня на душе. Да, дитя, я был к тебе очень несправедлив. Я хотел тебя насильно обвенчать с Хансом Рисбитером, но, к счастью, ты знала его лучше, чем я. О, это невыразимо низкий человек! Когда я в последний раз попросил у него взаймы денег, знаешь, что он мне ответил? — «Отправьте Агнесс сейчас же ко мне, тогда я пришлю денег, иначе я не согласен!» — Он хотел у меня купить тебя за деньги. Да падут на его голову все беды земные! Если бы он тогда попался мне в руки… но к чему мне отравлять мои последние минуты воспоминаниями об этом негодяе? Ты знала его лучше… и сама сумела сделать достойный выбор. Князь Загорский, дайте вашу руку!.. Вы твердо решили взять себе в жены Агнес фон Мённикхузен?

Да, — ответил Гавриил, глубоко растроганный.

Тогда я соединяю ваши руки и объявляю вас женихом и невестой. Да сопутствует вам на жизненном пути благословение умирающего! Поверь мне, князь, до сегодняшнего дня я не отдал бы тебе руки своей дочери, потому что я немецкий рыцарь и умираю врагом твоего народа! Но ты сам боролся за нее и завоевал ее. Ты умный и честный человек и не станешь презирать Агнес за то, что я, кроме имени, не мог дать ей никакого приданого. Я — нищий, но она все же дочь Каспара фон Мённикхузена и уже благодаря одному этому имени достойна стать княгиней!..

В последний раз глаза старого рыцаря блеснули безграничной родовой и сословной гордостью. Потом веки его устало сомкнулись.

Вечером Мённикхузен скончался. Князь Загорский со своим отрядом ушел из-под Таллина и прежде всего направился в Куйметса, где бренные останки рыцаря, по его последней воле, были преданы земле на семейном кладбище. Затем князь, передав на время свой отряд под начало надежного лица, отправился с невестой в Россию, к своему отцу, который по воле царя был восстановлен в правах и получил обратно свои поместья, однако с тем условием, чтобы он никогда не появлялся в Москве. Здесь, у отца, и была отпразднована пышная свадьба Гавриила и Агнес. После свадьбы царь Иван призвал к себе молодых, принял их благосклонно, подарил новобрачной дорогое украшение, а Гавриила назначил на высокую должность при своем дворе. В Ливонии и Эстонии Гавриил больше в войне не участвовал.

Рассказать, как закончилась великая Ливонская война, — это дело истории. Мы здесь укажем только, что русским тогда не удалось взять Таллин: после семинедельной осады они вынуждены были отступить из-за недостатка боевых припасов.

Над тем, как протекала в дальнейшем жизнь Гавриила и Агнес, мы можем опустить завесу, ибо знаем, что свет безмятежного счастья и неугасимой любви пробивается и сквозь эту пелену теплым отблеском. Имя князя Загорского мы находим среди имен тех героев, что с удивительной стойкостью защищали город Псков от знаменитого польского короля Стефана Батория и тем самым спасли Московское государство от тяжких бедствий, в которые хотели его ввергнуть грозные силы объединенных врагов.

Вскоре после этого царь Иван заключил мир с польским и шведским королями, рассорившимися между собой из-за дележа остатков разрушенного орденского государства. Еще много, много лет эта несчастная страна должна была страдать от страшной опустошительной войны, в то время как Московское государство крепло и постепенно наливалось той изумительной силой, благодаря которой оно впоследствии сломило мощь Швеции и Польши и принесло изнуренным землям бывшего орденского государства мирную жизнь и процветание под его непоколебимой защитой.

ЭДУАРД БОРНХЁЭ И ЕГО ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОВЕСТИ

Эдуард Борнхёэ является одним из выдающихся представителей эстонской литературы конца XIX века. Его лучшие произведения — исторические повести — нашли живой отклик среди читателей и пользовались популярностью не только в первые годы после их появления в печати, но и в последующие десятилетия. Эдуард Борнхёэ (Э. Брунберг) родился 17 февраля 1862 года. Его отец, проживавший в то время в северной Эстонии, близ Ракве-ре, служил на мызе кладовщиком. Позднее он оставил службу на мызе, в течение пяти лет работал сельским учителем и волостным писарем, затем переехал в Таллин, где нашел службу в железнодорожных мастерских.

Во время своего обучения в начальной школе и затем в Таллинском уездном училище молодой Борнхёэ проявил выдающиеся способности, особенно в словесности, рисовании и музыке. К годам обучения в уездном училище относятся первые литературные опыты Борнхёэ, часть которых была даже напечатана. По примеру Борнхёэ начал писать и его двоюродный брат, в школьные годы живший в семье Брунбергов, — Эдуард Вильде, впоследствии наиболее выдающийся представитель критического реализма в эстонской литературе.

Окончив уездное училище в 1877 году, Борнхёэ работал некоторое время в Таллине в чертежной землемера и выполнял рисунки для архитекторов и газет. В 1878 году он поступил учеником в коммерческую контору в Петербурге, откуда вскоре перешел в железнодорожную контору в Ковно (Каунас). Весной 1879 года он снова вернулся в Таллин, а в августе того же года поселился в Пыльтсамаа и стал работать помощником учителя приходской школы. Здесь Борнхёэ семнадцатилетним юношей написал свою повесть «Мститель». В 1881 году Борнхёэ отправился на Кавказ и работал там недолго учителем в Ставрополе и Тифлисе. В этом же году он побывал в Армении, Турции и Персии.

Возвратившись в 1882 году в Эстонию, Борнхёэ пробыл в течение двух лет домашним учителем в семье помещика, затем преподавал иностранные языки и музыку в семинарии. Некоторое время он работал журналистом, выполняя рисунки и карикатуры, как на родине, так и в Западной Европе, главным образом в Германии. В 1888 году он сдал экзамен на аттестат зрелости при гимназии и поступил в Тартуский университет, с тем, чтобы изучать филологию, но должен был прервать учение из-за материальных затруднений. В 1890 году Борнхёэ служил органистом в Новгородской губернии, а в следующем году был домашним учителем в Петергофе и в Тульской губернии, где он встречался с Львом Толстым. После странствования по Западной Европе Борнхёэ в 1893 году поселился в Таллине, работал в окружном суде, сначала переводчиком, затем архивариусом. В 1898 году он совершил свое самое далекое путешествие, побывав в Турции, Палестине, Египте, Греции и Италии. С 1907 года Борнхёэ работал судьей в гор. Йыхви, с 1919 года мировым судьей в Таллине, где и умер 17 ноября 1923 года.

Формирование Борнхёэ как писателя происходило в период значительных исторических перемен в жизни эстонского народа. С развитием в Прибалтике капиталистических отношений возникло национальное движение, зародилась литература и периодическая печать, сложилась эстонская национальная культура, которая была тесно связана с борьбой против экономического и национального гнета помещиков.

С особенной силой развернулось национальное движение в 1860–1880 гг., охватив широкие народные массы. В год рождения Борнхёэ вышло первое народное издание эпоса «Калевипоэг», в котором эстонцы впервые смогли прочесть о своей былой свободе и самоотверженной борьбе с поработителями-рыцарями. Появляется ряд книг и статей авторов, писавших на эстонские исторические темы, повысился интерес к материалам исторических хроник.

Обращение представителей эстонской демократической культуры к историческому прошлому вполне понятно. Этим путем стало возможно с особенной внушительностью рассказать народу о его многовековых страданиях, о жестоком произволе угнетателей, об упорной борьбе народа за свое освобождение. Обращение писателей к исторической тематике не было бегством из настоящего в прошлое, оно было вызвано стремлением найти в исторических фактах опору для социальной борьбы в настоящем. В то же время было переведено на эстонский язык много исторических произведений, созданных писателями других народов, в том числе «Капитанская дочка» Пушкина, «Тарас Бульба» Гоголя. Эти произведения способствовали появлению в эстонской литературе исторических повестей и привлекали внимание эстонских писателей к темам народных восстаний и борьбы за свободу.

Борнхёэ был знаком с этой исторической литературой, исследовал прибалтийские хроники. Владея многими языками, он имел возможность знакомиться с литературным богатством разных народов. Хотя Борнхёэ и получил образование в немецкой школе и ему приходилось тесно соприкасаться с остзейско-немецкой средой, он уже в юные годы стремился к приобретению культурных ценностей во всех доступных ему областях.

Мощное общественное движение против пережитков феодализма было источником смелых выступлений Борнхёэ против высокомерного, гордящегося своим сословием и национальностью прибалтийского немецкого дворянства. Уже в начале своего творческого пути Борнхёэ понял антинародную сущность остзейского «особого порядка». Основной темой в его творчестве является ненависть народных масс к угнетателям и их пособникам. Он показывал, что поработители обладают материальными богатствами, сословными привилегиями и крепкой организацией, которым порабощенный, униженный и эксплуатируемый народ может противопоставить свою стойкость, прирожденный ум, любовь к свободе и из поколения в поколение передающуюся ненависть к врагу.

Центральное место в творчестве Борнхёэ занимают его исторические повести — «Мститель» (1880), «Борьба Виллу» (1890) и «Князь Гавриил, или Последние дни монастыря Бригитты» (1893).

В повести «Мститель» и «Борьба Виллу» Борнхёэ впервые в эстонской литературе изображает народное восстание против угнетателей. Рассказав в этих произведениях о событиях 1343 года, писатель помог широким народным массам познакомиться с одной из самых героических страниц борьбы эстонцев за свою свободу.

Немецкие феодалы, осуществляя агрессивный «натиск на восток», в конце XII и начале XIII века устремились в Прибалтику. В длившейся двадцать лет упорной борьбе против превосходящих сил крестоносцев древние эстонцы защищали свою независимость, они наносили врагу тяжелые удары и с помощью союзников — русских неоднократно изгоняли его из своей страны. Но относительно лучшая военная техника захватчиков и неслыханно дикие, жестокие приемы ведения войны привели к тому, что разрозненные эстонские племена оказались не в состоянии сопротивляться врагу и подпали под иго чужеземцев. В 1219 году к немцам присоединились датчане, которые напали на эстонцев с тыла, захватив северную Эстонию. «Крестовый поход» против «диких язычников» поддерживали римский папа и германский император. В 1227 году истощенная длительной борьбой Эстония подпала под власть немецких феодалов, принесших ей, по выражению К. Маркса, «христианско-германскую скотскую культуру».

Но покоренный народ не прекратил борьбы с поработителями, изменился только ее характер. Эстонцы находились под жестоким гнетом, феодальным и колониальным. С едким сарказмом разоблачает Борнхёэ в «Мстителе» истинную сущность деятельности «носителей культуры» среди эстонского народа. Писатель приводит цитату из хроники Кельха: «Земли эстов и ливов для помещиков подобны небесам, для попов они сущий рай, для чужеземцев — золотое дно, но для крестьянина — ад».

Этот жестокий гнет встречал со стороны народа как пассивное, так и активное сопротивление, выраставшее иногда в значительные восстания. Русские и литовцы неоднократно наносили немецким захватчикам сокрушительные удары. Пользуясь этим, поднимали восстание и эстонцы, как это было, например, в 1260 году. В крупное восстание, которое можно назвать крестьянской войной, вылилось выступление эстонцев в ночь под Юрьев день 1343 года. В 1342–1343 годах велась война между Ливонским орденом и Псковским княжеством, в которой рыцари понесли ряд серьезных потерь. Это явилось благоприятным моментом для начала восстания, тем более, что орденские войска в это время были заняты осадой Из-борска. Уничтожив феодальную власть во всей северной Эстонии, восставшие объединились в народную дружину численностью свыше десяти тысяч человек и приступили к осаде Таллина, в то время как другая часть восставших окружила епископский замок Хаапсалу. Сразу же после начала восстания эстонцы отправили послов в Псков, чтобы позвать на помощь русских; с такой же просьбой восставшие обратились и к шведским властям в Финляндии. Магистр ордена немедленно прекратил военные действия против Пскова и с большим войском поспешно направился к Таллину. Чтобы выиграть время и заманить руководителей восстания в ловушку, магистр ордена вызвал их к себе в Пайде для «переговоров». Туда прибыли четверо избранных старейшин (немецкая хроника называет их королями) в сопровождении трех воинов. Но вместо переговоров совершилось заранее подготовленное убийство — послы были изрублены на куски. После этого магистр отправился со своим войском под Таллин. По дороге этому войску пришлось выдержать несколько кровавых сражений с передовыми отрядами эстонцев. Только на десятый день орденские войска подошли к Таллину, где магистр вступил в новые «переговоры» с восставшими, а затем, успев тем временем привести свое войско в боевую готовность, вероломно атаковал их. Эстонцы сражались с отчаянной храбростью; один из отрядов в числе трех тысяч человек пал до последнего воина, остальные, понеся большие потери, вынуждены были отступить.

Несколько месяцев спустя вспыхнуло восстание на Сааремаа, куда переправилось много эстонцев с материка; снова восстала и северная Эстония. С юга на немцев напали русские войска. Но, получив большое подкрепление из Пруссии, немцы в конце 1343 года вторглись в северную Эстонию. Они разоряли охваченную восстанием местность, а население зверски убивали. После упорных и жестоких сражений были уничтожены последние очаги сопротивления эстонцев на материке. Дольше всего, до 1345 года, длилось восстание на Сааремаа, но и эта героическая борьба за свободу была подавлена огнем и мечом.

В «Мстителе» Борнхёэ повествует о том, как внук свободного крестьянина Яанус, помня заветы своего деда Вахура, видя страдания народа, а также сам столкнувшись с жестокостью феодалов, становится организатором и одним из вождей восстания крестьян. Несмотря на поражение восстания, Тазуя своей героической смертью указывает путь в борьбе за освобождение; лучше умереть, сражаясь за свободу, чем жить в рабстве, — такова основная идея повести. В образе Мстителя (Тазуя) нашли свое воплощение лучшие качества народного вождя — мужество, любовь к страдающей родине, мудрость, благородство, преданность своему делу. Борьба с угнетателями за освобождение народа является для Тазуя высшей целью, его девиз — «Отечество превыше всего!». Он преодолевает как внешние препятствия, так и тяжелые внутренние противоречия, подчиняя свои личные чувства интересам общенародной борьбы. Тазуя стал в сознании эстонских читателей легендарным образом народного героя, символом вековой борьбы с чужеземными угнетателями.

Главным представителем стана угнетателей в повести является молодой владелец замка Лодиярве Одо фон Раупен, которому присущи характерные черты остзейского рыцарства — жестокость, чванство и грубость. С презрением и острой иронией изображены и предатели из среды эстонцев. Лодиярвеский кубьяс — лукавый и гнусный пособник угнетателей — является злейшим врагом порабощенного народа.

Повесть «Мститель» — романтическое, произведение, созданное на основе подлинных исторических фактов и проникнутое пафосом народной борьбы за свободу. Чтобы ярче выразить основную идею повести, автор, не задерживаясь на незначительных событиях, сосредоточивает свое внимание лишь на главных моментах, усиливая тем самым динамичность и захватывающий драматизм произведения. Любовь Яануса к Эмилии, принадлежащей к враждебному лагерю, придает развитию событий в повести особое внутреннее напряжение.

В одном из своих писем Борнхёэ, касаясь создания повести «Мститель», указывал, что у него было намерение, написав произведение «простым, всем понятным языком», показать народу «выросших в его собственной среде героев, такие их качества и подвиги, которые захватывали бы простого читателя (других и не было); я считал, что эти образы помогут пробудить самосознание народа, воспитать в нем чувство гордости…»

После выхода в свет «Калевипоэга», стихов Лидии Койдула, публицистики К. Р. Якобсона появление «Мстителя» имело большое значение; оно усилило в эстонской литературе демократическое направление, связанное с народным освободительным движением. Тема борьбы против угнетателей получила в повести «Мститель» исторически конкретное и поэтически яркое воплощение. Автор последовательно проводит ту мысль, что между враждебными лагерями не может быть примирения, не может быть настоящего личного счастья, пока не освобожден угнетенный народ.

Повесть вскоре приобрела исключительную популярность. Появление второго издания «Мстителя» в 1888 году (в это же время повесть была издана и на финском языке) показало автору, что его творение нужно народу и пользуется его любовью. Это послужило для писателя стимулом к дальнейшему литературному труду.

С историческими событиями 1343 года связана и вторая повесть Борнхёэ — «Борьба Виллу». Герой повести, кузнец Виллу, вначале равнодушен к страданиям своего народа и даже поддерживает дружбу с комтуром и другими представителями феодальной власти. Но в ходе событий, сам став жертвой произвола и насилия, Виллу решает принять участие в подготовке восстания. Он связывается с соседними эстонскими племенами, посещает также Новгород, Псков и Литву. Чтобы показать союзникам свою готовность к борьбе, восставшие крестьяне в Фомин день делают попытку, спрятавшись в мешках, якобы наполненных зерном, проникнуть в Вильяндиский замок и захватить его. Но в результате предательства восстание было потоплено в крови, а кузнец Виллу заживо погребен в подземелье замка, где его ожидала мучительная медленная смерть.

Вильяндиские события Фомина дня, описанные Борнхёэ, не вполне исторически достоверны; в хрониках того времени о них имеются лишь противоречивые и неясные сведения. Существует мнение, что этот эпизод является легендой, бытовавшей у нескольких народов и внесенной в хронику по политическим соображениям: немецкие хронисты пытались таким образом оправдать жестокое кровопролитие, учиненное Ливонским орденом после событий 1343 года. Это, конечно, не уменьшает значения повести Борнхёэ как литературного произведения; в нем, как и в «Мстителе», предполагаемые исторические события изображены с позиций угнетенного народа.

В течение десяти лет, отделяющих появление «Борьбы Виллу» от выхода в свет повести «Мститель», в общественной жизни Эстонии многое изменилось. Борнхёэ не мог не замечать углубляющегося кризиса национального движения, обострения социальных противоречий среди самих эстонцев. Взгляд писателя на жизнь становится более критическим, можно сказать, даже скептическим. Некоторое отражение этого можно найти и в «Борьбе Виллу». Но резкие выступления против произвола и несправедливости угнетателей имеются и в «Борьбе Виллу»; остро разоблачаются и в этом произведении жестокость, алчность и подлость феодалов.

В последней исторической повести Борнхёэ «Князь Гавриил» отображены события, происходившие во второй половине XVI века, в дни Ливонской войны. Герой повести, молодой русский князь Гавриил Загорский, по матери эстонец, в начале повести выступает как эстонский крестьянин. Впоследствии Гавриил примыкает к войскам Ивана Грозного, набирает отряд из эстонских крестьян и, став во главе их, наносит тяжелые поражения немецким помещичьим войскам, затем в составе русских войск участвует в осаде Таллина в 1577 году. После многих перипетий Гавриил освобождает свою возлюбленную, дочь рыцаря Агнес, из монастыря Бригитты, где она томилась под властью жестокой аббатисы.

Борнхёэ первым из эстонских писателей дал освещение исторических событий Ливонской войны, как бы прямо полемизируя с концепциями остзейских историков. Остро высмеивается в повести остзейское дворянство, особенно в лице «рыцаря» Рисбитера. Иво Шенкенберга, которого прибалтийские историки всячески превозносили и идеализировали, Борнхёэ в своей повести показывает ничтожным, подлым человеком, настоящим атаманом разбойничьей шайки.

Герои повестей Борнхёэ — Тазуя, Виллу и Гавриил — не являются историческими лицами в прямом смысле слова; это литературные образы, созданные писателем путем художественного обобщения. При помощи этих образов он показывает исторические события и их движущие силы. «Источниками для создания исторических повестей мне служили все имеющиеся хроники Эстонии и Прибалтики, данные которых (в отношении внутренних эстонских дел — очень скудные) я использовал по своему усмотрению, — писал Борнхёэ. — Сами события, в основных чертах обрисованные немцами, исторически вполне достоверны. В более широком смысле, с эстонской точки зрения, историческими являются и главные герои, Яанус (Мститель) и Виллу, если иметь в виду, что такая широкая и всеобщая освободительная борьба (в немецком толковании — «мужицкий бунт»), какая охватила в 1343 году всю Эстонию, была бы немыслима без выдающихся личностей, которые побуждали бы народ к действию… Вымышленными они являются в том смысле, что у них нет заверенного историей свидетельства о крещении, нет исторически установленного имени и паспорта». При этом писатель замечает: «Таким историческим героем, не имеющим паспорта, но пользующимся горячей любовью народа, является и Вильгельм Телль, о котором современные ему историки ничего не говорят».

Наиболее сильным произведением Борнхёэ является, несомненно, «Мститель». В повестях «Борьба Виллу» и «Князь Гавриил», хотя они и написаны более опытной рукой, не чувствуется такой горячей заинтересованности автора в судьбах героев, как в повести «Мститель». Чаще появляются приключенческие мотивы, искусственные приемы, рассчитанные на то, чтобы захватить и ошеломить читателя. Кроме того, и главные герои этих повестей не отличаются той цельностью характера, которая свойственна Тазуя. Герой тем сильнее и выше, чем прочнее его связь с народными массами, чем яснее мы чувствуем за ним нравственную мощь народа. В этом отношении Виллу и Гавриил не могут сравниться с Тазуя, у которого священной целью и смыслом жизни является борьба за счастье и свободу народа.

Историческая обстановка и колорит эпохи, а в еще большей степени личные взаимоотношения героев в повестях Борнхёэ воссозданы в духе романтизма XIX века. Некоторые погрешности против исторической правды объясняются отчасти тем, что в то время материалов по истории Эстонии было мало, а имевшиеся источники еще не подвергались разработке. С другой стороны, автор иногда сознательно отклонялся от точного описания исторических событий, в соответствии со своим литературным замыслом.

Характерные черты писательского дарования Борнхёэ — умение увлекательно рассказать о событиях, создать живую фабулу, яркие образы, искусно построить диалог. Язык писателя — сжатый и красочный; в наиболее напряженные драматические моменты повествования спокойный эпический тон автора сменяется взволнованной, проникновенной речью, захватывающей читателя силой романтического пафоса (например, описание начала восстания в повести «Мститель»). Эти творческие достижения Борнхёэ означали большой шаг вперед в развитии эстонской художественной прозы.

Вслед за «Мстителем» в 80-х годах прошлого века появилось много исторических повестей; лучшие из них также были проникнуты духом протеста против социального и национального гнета. О том, насколько велико было общественное значение повестей Борнхёэ и других авторов (А. Сааль, Я. Ярв и др.), свидетельствуют гнев и смятение, которые эти книги вызвали во вражеском стане. Произведения эти подверглись резкой критике в реакционной периодической печати, власти видели в них опасную литературу, подрывающую устои законности. Губернатор Эстляндии князь Шаховской в 1892 году писал в своем докладе министру внутренних дел, что эстонские исторические рассказы «возбуждают в эстонских читателях ненависть к немцам (пасторам и помещикам)… Целью их издания является разжигание страстей народа против существующих аграрных порядков». Губернатор считал, что исторические рассказы оказали также влияние при возникновении волнений среди рабочих Нарвы и даже «породили социалистические взгляды». По приказанию Главного управления по делам печати тартускому цензору было предписано запретить издание «брошюр», описывающих освободительную борьбу прибалтийских народов против немецких поработителей. В 1899 году на основании этого же предписания был запрещен выпуск нового издания «Мстителя».

Произведения Борнхёэ, написанные на современные темы и рисующие городскую жизнь конца XIX века, не имели такого значения, как его исторические повести, но в них есть много ценного. Реалистически описывая жизнь эстонской буржуазии и мещанства, взаимоотношения их с представителями дворянства, онемечение городских эстонцев и т. д., Борнхёэ обращается к новым жизненным явлениям, вносит в эстонскую литературу новые темы.

В книге «Таллинские шуты» (1892) писатель сатирически изображает чудачества мещан, одержимых манией славы или богатства. Заслуживает внимания также книга «По тропам паломников» (1899), которая является одним из первых путевых очерков в эстонской литературе. В путевом очерке «По Волге» (1905) заметны отзвуки революционно-демократических настроений.

Борнхёэ рано отошел от литературной деятельности. По-видимому, причиной этого был внутренний идейный и творческий кризис, которого писатель не мог преодолеть. Борьба против остатков феодализма, проявлявшаяся в форме национального движения и с целями которой было так тесно связано литературное творчество Борнхёэ, выполнила свою объективную историческую задачу. Сложились новые общественные отношения, возникли новые противоречия. Борнхёэ был последним выдающимся писателем периода эстонского национального движения. Но его творчество не утратило своего значения и в течение последующих десятилетий; оно оказывало большое влияние на развитие литературы и общественной мысли. Произведения Борнхёэ благодаря заключающимся в них демократическим идеям и своему боевому духу не только помогали бороться против пережитков феодализма, но и приобрели в новых общественных условиях новое революционизирующее значение; они звали народ к борьбе против всякого угнетения. Велико было влияние повестей писателя в дни революции 1905 года (именно в это время собрание сочинений Борнхёэ появилось в массовом издании, как приложение к газете).

Трудовой народ всегда любил и ценил боевые, направленные против угнетения и социальной несправедливости произведения Борнхёэ, они сохранили свое идейное значение и в наши дни. С особенной силой это проявилось в годы Великой Отечественной войны, когда «Мститель» стал для эстонских трудящихся как бы прямым призывом к борьбе против захватчиков.

Произведения Борнхёэ до сих пор выходят в Советской Эстонии крупными тиражами, что является доказательством постоянного интереса к ним. Его исторические повести неоднократно издавались и на русском языке. В 1969 году на экраны страны вышел фильм «Последняя реликвия» (сценарий Арво Вальтона), созданный по мотивам повести «Князь Гавриил».

Творчество Борнхёэ проникнуто идеей последовательной и непримиримой борьбы против угнетателей народа. Эти произведения близки советским людям, они учат нашу молодежь ненавидеть рабство и угнетение, еще являющиеся уделом многих народов мира, воспитывают мужество, стойкость и патриотизм.

Э. Нирк.

Примечания

1

Магнус, принц датский и герцог голштинский, во время Ливонской войны был правителем созданного Иваном IV вассального государства; его называли «королем Ливонии». Позже перешел на сторону поляков. В описываемое время поселок Пыльтсамаа был резиденцией «короля». (Прим. перев.)

2

Проклятие, часто употреблявшееся в то время. (Прим. авт.)

3

Авторы исторических хроник свидетельствуют, что в то время помещичьи свадьбы в нашей стране редко проходили без ссор и кровопролития. [Прим. авт.)

4

Moisamehed (эст.) — дословно: мызные люди. (Прим. перев.) Мызными людьми во время великой Ливонской войны называли помещиков бывшего орденского государства и их слуг, которые целыми отрядами нанимались на службу то к шведам, то к русским, то к датчанам или полякам, но в большинстве случаев, ни к кому не примыкая, как настоящие разбойники, разоряли страну. Находившийся в подчинении у Мённикхузена отряд помещался в укрепленном лагере Куйметса и номинально состоял на службе у шведского короля. (Прим. авт.)

5

В то время крепостного права в России еще не существовало. (Прим. авт.)

6

Тоомпеа — Вышгород, центральная, возвышенная часть Таллина, в те времена окруженная укреплениями и рвом. (Прим. перев.)

7

Полное название — монастырь святой Бригитты. Находился в Мариентале, близ Таллина, у устья реки Козе: развалины его видны и теперь. Монастырь строился с 1407 по 1466 г. и был одним из так называемых смешанных монастырей (claustrum mixtum), т. е. предназначался и для монахов и для монахинь. Монастырь состоял под управлением женщины знатного происхождения (аббатисы). Последней аббатисой его была Магдалена фон Цёге. (Прим. авт.)

8

Читатель не должен думать, что здесь искажается история. Избиение кнутом было весьма распространенным наказанием в средневековых монастырях. Вообще истязание плоти считалось необходимым для спасения души. (Прим. авт.)

Content

Борнхёэ Эдуард Князь Гавриил, или Последние дни монастыря Бригитты

Князь Гавриил, или Последние дни монастыря Бригитты ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ ИЗ ВРЕМЁН ВЕЛИКОЙ ЛИВОНСКОЙ ВОЙНЫ (1558–1583)

1 Неудача юнкера Ханса

2 В мызном лагере

3 Сомнения невесты

4 Русские идут

5 Первая любовь

6 Кто был Гавриил?

7 Договор

8 Зоркий глаз немца

9 Названые братья

10 Встреча

11 Венчание

12 Нищий, больной сердцем

13 В монастыре Бригитты

14 Осада Таллина

15 Святая женщина

16 Заключение

ЭДУАРД БОРНХЁЭ И ЕГО ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОВЕСТИ

Примечания