Борнхёэ Эдуард

Мститель

Мститель

ПОВЕСТЬ ИЗ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО ЭСТОНСКОГО НАРОДА

1

Сияющая пропасть веков отделяет нас от той эпохи, когда происходили описываемые здесь события. За этот долгий период в нашей стране, как и повсюду в мире, многое кануло в вечность, и тому, кто хотел бы вновь воскресить эти легендарные времена, не удастся вернуть их своими вздохами; возникли новые условия, хоть их и нельзя назвать превосходными. Изменчивый облик мира стал в общем более юным, более приветливым; шестьсот лет тому назад лицо его, если сравнить с нашим временем, было старым и суровым. Особенно для нашей страны.

Позволь мне, читатель, несколькими легкими штрихами нарисовать тебе это отталкивающее лицо. Когда картина имеет свой основной тон, то легче и образам ее придать нужные краски и расположение.

В начале тринадцатого столетия эстонец оказался окруженным весьма своеобразными соседями. Говорят, будто с соседями вообще трудно жить в мире и дружбе. Но у эстонцев в те времена соседи были совсем свирепые, один хуже другого. Они его, бедного грешного язычника, обирали догола, чтобы солнце Рима могло беспрепятственно освещать его темную душу, они избивали его до полусмерти, чтобы он мог как следует вкусить благодати Христовой, превращали его в рабочий скот, чтобы сделать его способным нести на своем горбу блага средневековой культуры. Они заставляли его работать на поле, которое испокон веков принадлежало ему самому; здесь кнут надсмотрщика учил его почитать права новых хозяев, приобщал к просвещению и католической вере и внушал ему презрение к прохладным рощам языческих богов.

Такими милосердными соседями, учившими эстонца всему этому, были датчане и немцы.

Остальные его соседи — шведы, русские, латыши, литовцы — не скрывали хищный оскал зубов под личиной кротости, а показывали зубы с откровенной прямотой, когда имели к тому возможность. Они частенько присаживались за скудный стол эстонца, но, наевшись досыта, а также если дубинка хозяина оказывалась покрепче, непрошеный гость отправлялся восвояси, оставляя язычников в их языческой вере.

В первых битвах «во славу веры и просвещения» датский король захватил земли Харью и Виру. Остальные земли эстонцев стали собственностью Ливонского ордена и епископов.

Когда вслед за войнами на время наступало затишье, немцы и датчане устремлялись в покоренную страну, каждый захватывал себе кусок земли и становился собственником тех крестьян, которые жили на ней. На первых порах эстонец не был еще крепостным рабом, а оставался почти свободным издольщиком. Но чем больше росло число чужеземцев, а вместе с тем и их власть, тем большего требовали они от крестьянина. Через сто лет после покорения страны датский король Христоф II отдал крестьян-эстонцев в полную собственность своим вассалам — датчанам и немцам — на вечные времена.

Впрочем, в этом и не было нужды, так как крепостное рабство уже давно вошло в полную силу. Невыносима была жизнь крепостного крестьянина еще и в наш просвещенный век, но еще более жестоким было иго рабства в суровые времена средневековья, с его опустошительными войнами, суевериями и темнотой. Не приносила умиротворения и религия, так как ее никто не проповедовал в народе. Не достигали вопли и стоны порабощенного крестьянина и слуха королей: короли были далеко и к тому же всегда по горло заняты своими междоусобицами. Они, правда, держали в Таллине своих наместников, но с теми владельцы поместий так мало считались, что сами устанавливали законы и не раз предлагали Ливонскому ордену взять страну под свое управление.

Эстонец стал агнцем небесного стада, однако шерсть с этой овечки стригли только чужеземцы.

О тех временах автор исторической хроники немец Кельх пишет: «Земли эстов и ливов для помещиков подобны небесам, для попов они сущий рай, для чужеземцев— золотое дно, но для крестьянина — ад».

2

В северной части Харьюмаа, недалеко от Таллина, среди векового бора, вдалеке от дорог (поскольку в те времена вообще могла идти речь о дорогах), стояла одинокая усадьба. Ее называли «Метсата-лу»,[1] так как она была со всех сторон окружена лесом. Принадлежала она, как это ни странно, крестьянину по имени Тамбет, который правил здесь, точно какой-нибудь «курляндский король»..

Каким же образом человек этот стал хозяином усадьбы, в то время как почти все эстонцы были уже крепостными?

Это мы сейчас узнаем.

Отец Тамбета был некогда рабом таллинского епископа. Епископу принадлежало много земель и лесов, куда он, несмотря на свою тучность, часто выезжал на охоту. Вахур, отец Тамбета, был высокий, крепкий парень, его огромное тело было налито не только железной силой, но и свинцовой ленью. Он был силен как медведь, но и так же ленив. Но кожа у парня была куда нежнее, чем у медведя, и бесчисленные побои, которые доставались Вахуру за его леность, под конец так ему надоели, что он убежал от своего господина и скрылся в лесу. Епископу было жаль терять такого сильного работника; он поклялся во что бы то ни стало изловить беглеца. Выслав вперед слуг, он взобрался на свою откормленную кобылу и поскакал в лес. Здесь он, правда, заблудился, зато разыскал неверного слугу; тот спокойно спал в тени векового дуба.

— Погоди-ка, сейчас я тебя разбужу! — прошипел епископ, слезая с лошади; он поднял хлыст и — бац!..

Преступник, разбуженный таким «нежным» способом, вскочил как ужаленный и, охая, стал потирать обожженное хлыстом место.

— Ах ты, чертов приспешник! Негодяй этакий, злодей! Вот ты как? Эй, люди, сюда! Вот тебе еще раз!

Духовный владыка снова замахнулся, и злобный свист хлыста возмутил душу «чертова приспешника».

Но тут лошадь с громким ржаньем вырвала поводья из рук епископа и во весь опор помчалась в чащу. Вблизи раздался глухой рев, и внезапно появился большой зверь. Он, казалось, соображал, стоит ли ему подойти поближе и познакомиться с двуногими пришельцами.

— Медведь! — вскричал святой отец и уронил хлыст.

— Ну и громадина! — пробормотал слуга.

— Гоподи боже, что же теперь делать?

Слуга пожал плечами и, не говоря ни слова, уселся на землю.

— О Иисус и Мария! Ты что, с ума сошел? Ведь тут нам и конец! Погибнуть у этого дьявола в когтях! Дурак, мужичье, вставай, бросайся на него — ты же и сам как медведь… Вахур, милый, задуши его, разорви… Смотри, он все ближе… о матерь божья!.. Вахур, помоги, спаси меня, спасителя души твоей!

Вахур серьезно покачал головой.

— Лучше околеть в когтях хищника, чем под кнутом палача.

Медведь все приближался. Епископ переминался с ноги на ногу.

— Ты оставайся здесь, а я убегу!

И епископ хотел удрать.

Но Вахур встал и спокойно промолвил:

— У меня ноги длиннее, чем у господина епископа.

— Я не буду тебя пороть…

Слуга усмехнулся.

— Я отпущу тебя на волю…

Слуга прислушался внимательнее.

— Я дам тебе земли… ай-ай-ай! Господи помилуй… смотри!

Медведь, рыча, поднялся на задние лапы в трех шагах от людей.

— И господин даст мне землю в полную собственность?

— Дам, ей-богу, дам!

— Клянетесь в этом?

— Клянусь, клянусь, клянусь!

Слуга выхватил у епископа из-за пояса охотничий нож и шагнул навстречу медведю, пристально глядя на него. Тот сердито рычал… С минуту Вахур вертелся вокруг зверя и вдруг схватил его за горло своими железными пальцами и глубоко вонзил нож; ему в грудь. Но смертельно раненный хищник крепко обхватил лапами своего противника. Человек и зверь катались по земле. Трещали сучья, вздымалась песчаная пыль, слышалось приглушенное рычание… и вот, наконец, человек победил. Он поднялся на ноги, весь исцарапанный, в разорванной одежде, и торжествующим взглядом посмотрел на огромное тело поверженного врага, бьющегося в предсмертных судорогах.

«На крови этого хищника взойдет цветок моей свободы», — сказал он себе.

Он не ошибся. Епископ сдержал свое слово: он отпустил беглого раба на свободу и дал ему в полную собственность участок леса на окраине земель, окружавших замок Лодиярве; замок этот впоследствии во время войн исчез с лица земли. Вахур был обязан помогать епископу только в случае войны.

Могучий Вахур построил себе в лесу домик, но оказался слишком ленивым, чтобы пахать землю. Он бродил по лесам и добывал себе пропитание охотой. Самой большой утехой для него было истреблять хищных зверей. Своей необычайной силой он прославился по всей округе, а его имя и его подвиги, во сто крат преувеличенные людской молвой, долго жили в народной памяти. Рассказывали, будто он когда-то голыми руками передушил целую стаю волков, в жестокий мороз напавших на него, содрал с них шкуры, а тушки развесил на елке, точно рождественские подарки; оттуда их потом из жалости стащили голодные волчьи сородичи и добросовестно упрятали в свои пустые брюха; будто однажды, узнав от более просвещенных людей, что в древности жил некий силач, не то Симеон, не то Самсон, который связал вместе за хвосты сто волков или медведей, Вахур изловил буйвола, медведя, волка, кабана и еще каких-то диких зверей, укротил их, всем на диво, и, ведя за собой это адское стадо, ходил по деревне; будто бы он вырвал из земли ели вместе с корнями, обломал корни и ветки, а потом из стволов построил себе дом. Много таких рассказов о могучем Вахуре передавалось в народе из уст в уста. У молодых парней, когда они их слышали, загорались глаза, а пожилые крестьяне еще больше сгибали свои натруженные спины, и взгляд раба, устремленный в землю, словно говорил: «Он это делал. А нам не под силу… мы должны терпеть».

Некоторое время могучий Вахур одиноко бродил по лесам; наконец ему это наскучило. У владельца замка Лодиярве он за волчьи шкуры выменял миловидную девушку себе в жены, а ее брата взял в работники. Жену он баловал, землю пахать поручал работнику, сам же был грозой для диких зверей. Умер он в глубокой старости и перед смертью своему сыну Тамбету, который и сам уже был отцом семейства, завещал следующее:

— Ты знаешь, сын, что я получил свободу и землю благодаря своей силе и сохранил их также благодаря своей силе. Ты хоть и рослый парень, но у тебя длинная шея, узкие плечи и тощие бедра. Выкорчевать молодое дерево или убить дикого кабана тебе не под силу. Но у тебя живой ум, и, может быть, ты хитростью добьешься того, чего я достигал силой. Смотри же, береги свободу, которая так легко нам досталась, воля слаще меда, но и тает как мед: ты и оглянуться не успеешь, как она растает у тебя на устах и ты будешь вкушать горечь рабского пота. Возведи высокую стену вокруг нашего дома, купи себе побольше работников, обрабатывай землю, накапливай добро. Сторонись господ, презирай их непонятную веру, молись небесному отцу…

Тут у Вахура прервалось дыхание, он выпил глоток сладкого меду и добавил:

— Я познал рабство, я видел бедствия нашего народа, но я мог только скрежетать зубами. В одиночку ничего не сделаешь. Люди только бормочут проклятия сквозь зубы, а укусить не решаются… Душа народа подавлена и стонет, поверженная к ногам угнетателей… Но ты ищи тех, кто не плачется, буди их, помогай им, призывай и других к этому… и когда грозный гул пронесется по всей стране, беритесь за оружие, и пусть звон его, дойдя до самых небес, разорвет тучи и пробудит скорбящих богов!

Старый Вахур умолк. Душа покинула его дряхлое тело.

Перед смертным одром стояли, проливая слезы, его жена, сын Тамбет со своей женой и их сын Яанус,[2] которому в то время было восемь лет. Вдова Вахура спустя несколько месяцев сошла в могилу вслед за своим любимым мужем. Через два года умерла и жена Там-бета.

Тамбет был живой и деятельный человек, он охотно работал и копил добро, но о страданиях своей родины не задумывался. Он купил еще трех молодых работников, срубил просторный дом с хозяйственными постройками, огородил двор бревенчатой стеной и заложил за нею сад. В подходящем месте, чуть поодаль от жилого дома, он вырубил лес и начал обрабатывать большие участки земли. Немцев, вопреки завету Вахура, он не чуждался, а уже смолоду изучил их язык, часто ездил в Таллин и в замок Лодиярве торговать и закупать нужные ему товары. Своего сына Яануса он тотчас же после смерти Вахура отдал в учение в таллинский монастырь братьев-черноризников.[3] Он стремился воспитать сына в господском духе и обучить его грамоте. О последних наставлениях Вахура он совсем забыл.

Но Яанус о них помнил. Мужчина вообще сохраняет мало воспоминаний о своем детстве: в годы возмужания внезапно пробуждающийся ум считает все составлявшее для ребенка его мирок настолько малозначащим, что вместе с участием в этом мире детства исчезает и воспоминание о нем, и дух как бы рождается заново. Однако отдельные события, в детстве глубоко поразившие сердце человека, припоминаются ему и в зрелом возрасте, приходят на ум в часы одиночества даже в глубокой старости, вызывая то радостные, то печальные воспоминания.

Когда Яанус в первый раз въезжал в Таллин через узкие, темные Харьюские ворота, он, вольный сын зеленых лесов, смотрел полуиспуганно, полупечально на каменные здания огромной высоты, за решетчатыми окнами которых мелькали чужие, угрюмые лица. У Яануса было такое чувство, будто кто-то сдавил ему горло. «Береги свободу!» — звучали у него в ушах последние слова Вахура. Но он свыкся с городом и зимой усидчиво и прилежно изучал монастырскую премудрость, которая в то время была почти единственной наукой. Летом же он с наслаждением бродил по родным лесам.

3

Яанусу было десять лет, когда он в первый раз вместе с отцом поехал в замок Лодиярве, на окраине земель которого, как уже говорилось выше, стояла усадьба Тамбета.

Тогдашний владелец замка, рыцарь Конрад Раупен, был разумным господином; ему нравился умный и ловкий Тамбет. Рыцарь часто вызывал Тамбета в замок, чтобы посоветоваться с ним.

Тамбет вошел в замок, а Яанус остался один на дворе с лошадьми. Он сел на кучу досок, скрестил руки на груди и стал с любопытством осматриваться. Стена, окружавшая двор, по сравнению с городскими стенами казалась ему низкой, а серая сторожевая башня напоминала наседку, сидящую на яйцах. Посередине двора стояло главное здание замка со множеством башенок, шпилей и труб, которые вздымались к синему небу, словно угрожающе поднятые каменные пальцы. В узких окнах мелькали люди, хлопотливо сновавшие туда и сюда. По двору лениво бродили краснорожие и синеносые наемные воины; они перебрасывались плоскими шутками со служанками, пришедшими по воду к колодцу, и девушки то и дело хихикали в кулак. В окошке сторожевой башни виднелся заржавленный шлем старика-привратника и его такой же ржаво-красный нос, сиявший, точно луна, над белым облаком его бороды. Яанус с настойчивостью, присущей подобным мальчуганам, пытался отыскать у этого человека, кроме носа, бороды и шлема, еще и глаза, но напрасно. Ничего, кроме белой бороды, красного носа и ржавого шлема. Мальчик искал, поглядывал иногда по сторонам, потом снова и снова принимался искать.

Вдруг он почувствовал, как что-то, подобно молнии Таары,[4] с треском ударилось у его ног, и звонкий голос крикнул: «Ищи, Тарапита, ищи!» Какое-то страшное черное существо с разбегу так порывисто толкнуло головой нашего друга, что он, бедняга, кувырком перелетел через доски.

Раздался громкий взрыв хохота, и дети владельца замка — мальчик лет десяти и девочка чуть поменьше— подбежали к месту происшествия. Наш паренек только что поднялся на ноги; он теперь понял, что с ним случилось. Его гневный взгляд упал на большую собаку по кличке Тарапита: она, по приказанию своего хозяина погнавшись за обручем, так неловко пыталась его поймать. Собака, казалось, нисколько не чувствовала себя виноватой — она прыгала вокруг с обручем в зубах. Но у девочки лицо омрачилось: она подошла к Яанусу и участливо спросила, не ушибся ли он.

Яанус, глядя на девочку, показавшуюся ему необыкновенно красивой, пробормотал что-то вроде: «Ничего, не беда».

— Вот это было ловко! — расхохотался маленький рыцарь, похлопав по спине Тарапиту, которая вертелась около него, точно вьюн.

— Как тебе не стыдно, О до! — серьезно и укоризненно сказала маленькая барышня. — Он из-за нас больно ушибся, а ты еще насмехаешься над ним. Разве это хорошо?

— Хорошо, так и надо! — воскликнул Одо. — Сам виноват, пусть смотрит в оба. Трах! — и его словно ветром сдуло! Ой, Тарапита, как это ловко вышло! Ха-ха-ха!

Тут Яануса взорвало.

— Это шутка плохая — натравливать на людей собаку, — выпалил он гневно. — Ты глупый мальчишка и больше ничего!

С этими словами Яанус снова сел, сложил руки на груди и, нахмурив брови, стал смотреть в сторону.

Его маленькая защитница глядела на него с ласковой улыбкой.

Мы должны тут шепнуть читателю, что Яанус был красивый, статный паренек и сегодня был одет в свое лучшее платье — настоящее «господское дитя».

Одо покраснел, топнул ногой и сжал кулаки.

— Как ты смеешь называть меня глупым мальчишкой? — крикнул он, сверкая глазами.

— Сам знаешь, за что. Для тебя это самое подходящее название. Твоих кулаков я не боюсь, у меня и свои есть.

И Яанус показал, что у него тоже имеются кулаки.

— Я натравлю на тебя Тарапиту — она тебя на куски разорвет!

Но, хотя Тарапита зарычала, показывая этим свою готовность исполнить приказание хозяина, Яанус и не шевельнулся, только бросил холодно:

— Попробуй!

Может быть, Одо и попытался бы осуществить свою угрозу, но в эту минуту между противниками, жаждавшими кровопролития, встала маленькая посредница, пытавшаяся их примирить.

— Стыдись, Одо! — стала она увещевать брата. — Разве рыцари так поступают? Ты хочешь натравить собаку на беззащитного человека, перед которым сам же виноват. Отец этого не сделал бы. Бери пример с отца. Он скорее попросил бы извинения, а Тарапита за свою глупую выходку была бы наказана. Стыдись, Тарапита, стыдись, ты ничуть не лучше самой простой собаки! Вот как ты платишь мне за то, что я тебя воспитывала! Убирайся, я и видеть тебя не хочу!

Этот выговор возымел свое действие. Тарапита перестала ворчать, а Одо ответил хоть и сердито, но уже более по-рыцарски:

— Тогда он должен со мной биться. Так велит моя честь.

— За мною дело не станет, — храбро заявил Яанус и встал.

— Вы ужасно упрямы, — с грустью заметила маленькая барышня, печально вглядываясь в лица противников и ища в них хоть малейших признаков, которые говорили бы о склонности к примирению. Но, увидев на этих лицах только выражение злобы и заносчивости, она взяла обоих мальчиков за руки и огорченно сказала:

— Не можете же вы биться здесь, у всех на глазах. Пойдемте в сад!

Они пошли в сад. Полем битвы избрали место с мягкой песчаной почвой, среди густых кустов малины, и противники стали друг против друга, готовые вступить в жаркий кулачный бой. Но тут маленькая посредница сделала последнюю попытку покончить дело миром. Горячо сжимая руки противников, она стала их упрашивать мягко и ласково:

— Мальчики, милые, я чуть не плачу… зачем вы меня так огорчаете? («Милые мальчики» почувствовали, что гнев их уменьшился на добрую треть.) Милый чужой мальчик, мой брат такой добрый, такой славный, только сегодня он немножко вспылил, совсем капельку! Право, он очень хороший брат, я другого и не хотела бы… (Одо невольно улыбнулся.) Милый брат, мой новый знакомый — тоже славный, хороший мальчик. (Яанус невольно улыбнулся.) Вы будете добрыми друзьями (мальчики глядели исподлобья, но уже не так злобно, как прежде), право, вы будете добрыми друзьями, а я буду другом вам обоим. Я люблю вас обоих (тут она опять сжала их руки). Мы будем крепко любить друг друга все трое… до самой смерти. Правда?

При этом девочка соединила их руки, сжала их своими ладонями и с боязливой улыбкой заглянула в глаза противникам.

Стыдно признаться, но это действительно так: мужское сердце под мягким женским взглядом быстро оттаивает, как снег под лучами солнца. Со стыдом признаюсь, что спустя несколько минут драчуны уже дружески пожимали друг другу руки, и теперь Эмми — так звали примирительницу — подтрунивала и смеялась над ними, как и полагается шаловливой девочке.

Со стыдом должен я также упомянуть, что теперь на долю неразумной твари — Тарапиты выпало счастье расплатиться своей собачьей шкурой за грехи разумных людей. Во-первых, вполне взрослой и породистой Тарапите пришлось выслушать от малого ребенка Эмми внушительный выговор за плохое поведение. Во-вторых, Тарапиту заставили в честь гостя и для развлечения всего общества проделывать всякие фокусы. Она была отлично выдрессирована и умела выделывать такие штуки, что новые друзья смеялись до колик и хвалили создателя Тарапиты, наделившего ее такими замечательными способностями.

Однако кличка ее Яауусу совсем не понравилась. Он еще по рассказам Вахура знал предания о древних богах эстонцев и считал с полным основанием, что дать собаке такое имя — это надругательство над Таарой, отцом небес. Яанус спросил, кто дал собаке такую кличку.

У Тарапиты раньше была кличка Балбес, — со смехом пояснил Одо, — но собака была такая умная и ловкая, что нам стало стыдно называть ее так и захотелось дать ей более подходящее и звучное имя. Но так как мы не могли ничего придумать, то спросили совета у кубьяса,[5] и тот сказал: «Я знаю, что крестьяне, когда верили в своих старых языческих богов, называли главного бога Таарой; да они и теперь еще продол жают тайно поклоняться ему. Для устрашения мужиков дайте Балбесу кличку «Тарапита», ведь на немецком языке вместо «Таара» говорят «Тарапита». И с тех пор мы Балбеса зовем Тарапитой.

— Кто этот кубьяс? — спросил Яанус.

— Как кто? Наш кубьяс.

— Нет, я спрашиваю, что это за человек — эстонец или немец?

— Бес его знает! Наверно, какой-то выродок. Он говорит на странном языке — вместо «бауэр-хунд» — «пауэрунт», а когда бранится, кричит: «Ха, ту тейвел! Ха, ту тейвел!»[6]

Яанус на это ни слова не ответил; но он ни разу не назвал Тарапиту ее кличкой и хмурил брови, когда другие ее так называли.

Одо этого даже не заметил. Он был с псом в большой дружбе и играл с ним, как с братом. Они гонялись один за другим, боролись, обхватив друг друга, катались по земле, кувыркались и проделывали всякие штуки. Наконец Одо встал на голову, вытянул ноги кверху и крикнул:

— Прыгай, Тарапита!

И стройное, гибкое тело Тарапиты, как стрела, пролетело между его ногами.

— Попробуй-ка ты сделать так же, — сказал Одо Яанусу.

Яанус встал на голову, расставил ноги и крикнул:

— Прыгай, Балбес!

Но собака высунула язык, кончик которого извивался, как змея, глянула, виляя хвостом, своими желтыми глазами на хозяина и скрылась за кустом.

Яанус встал на ноги.

— Ха-ха! — засмеялся Одо. — Тарапита рассердилась, что ты назвал ее Балбесом. Почему ты не крикнул— «Тарапита»? Иди сюда, Тарапита!

Тарапита показалась из-за куста, виляя хвостом. Мальчик и собака легли на землю, Тарапита вытянула лапы, закрыла глаза; казалось, она спит. Вдруг Одо шепнул: «Смотри — кошка!» — и собака вскочила и помчалась как вихрь, а молодой рыцарь за ней.

Когда Одо и собака скрылись, Яанус тихо сказал Эмми, которая поймала на листочке божью коровку и смотрела, как та ползает по ее белым пальчикам:

— Мне пора идти во двор. Отец, наверно, уже ищет меня.

Эмми осторожно сжала пальцы, так что божья коровка оказалась в плену, с сожалением взглянула на Яануса и хотела что-то сказать. Но в эту минуту Тарапита выскочила из-за кустов и так неловко задела руку девочки, что пальцы ее разжались и божья коровка упала в траву.

— Ах ты, глупая! Балбес! — воскликнула Эмми и с улыбкой посмотрела на Яануса. Взгляды детей встретились. Глаза мальчика, отражавшие то, что звучало в его сердце, говорили: «Что за умница! А какая добрая, и ласковая, и красивая, и милая…»

А что было в сердце маленькой женщины, я, как мужчина, не осмеливаюсь прочесть.

Садовые ворота скрипнули, показался кубьяс и позвал детей владельца замка. Одо и Тарапита наперегонки бросились к воротам. Тут Тарапита ясно показала, насколько она следует наставлениям Эмми, убеждавшей ее исправиться и вести себя прилично. Одо пришла в голову сумасбродная мысль натравить своего четвероногого друга на кубьяса, и Тарапита с громким лаем, прыгая взад и вперед, начала осаждать беднягу. Тот отбивался от собаки руками и ногами, его худощавое тело смешно изгибалось, он крутился, кряхтел и кричал: «Пошла вон!» Да разве злой враг послушается! Трр! — и в зубах наглого пса уже болтается кусок полы, который он гордо несет хозяину, ликуя, точно вояка после победы. А хозяин держится за живот, покатываясь со смеху, и не обращает внимания на упреки Эмми, тоже прибежавшей сюда вместе с Яанусом.

Кубьяс с жалостным видом ощупывал разодранную полу своего кафтана и визжал:

Тарапиту действительно надо бы проучить. (Его взгляд, исподлобья брошенный на собаку, говорил:

«Я бы шею тебе свернул, падаль этакая!») Смотрите, что она наделала! Вся пола разодрана! Канц фей еррайст! Почему молодой барин не отозвал ее, она чуть не разорвала мне штаны, канц фи айне альте зак! Ха, ту тейвел! Ха, ту тейвел![7]

О Тарапита, дорогая Тарапита! — кричал Одо между приступами смеха. — Своего крестного отца, и вдруг… хвать за полу! Ха-ха-ха… Ах, ту тейвел, ту тейвел!

Яанус оглядывал человека, которого видел впервые, и чувствовал, что какая-то безотчетная злоба наполняет его сердце. Ему казалось, что он должен был бы схватить этого человека за грудь и бросить ему в лицо: «Подлец!». Но и кубьяс следил за ним исподлобья, и когда они через садовые ворота вошли во двор, тихо спросил у Одо:

Кто этот юнкер?[8]

Да, кто он такой? — повторил Одо и сам удивился, как ему не пришло в голову узнать имя своего нового друга.

Послушай, как тебя зовут? — спросил он, когда они шли через двор к входу в замок.

Мое имя Яанус, — последовал ответ.

Чей ты сын? — спросил кубьяс с неожиданной смелостью.

Яанус сделал вид, будто и не слышал вопроса. Голос кубьяса был ему неприятен.

Слышишь, я тебя спрашиваю, кто ты и что тебе тут надо? — повторил кубьяс. Крестьянское имя Яанус, а также то, что молодой господин его еще не знал, вдруг придало этому наглецу смелости. Добился бы он на этот раз ответа или нет — неизвестно, так как в этот

момент хлыст Одо, просвистев в воздухе, обрушился на кубьяса.

Как ты смеешь, негодяй, так разговаривать с моим другом? — крикнул Одо, весь покраснев.

Аи, аи, откуда же я знал, что он друг молодого барина! — лепетал кубьяс—Я думал, это какой-нибудь бродяга… пауэрунт… аи, аи, молодой барин, я не так сказал, простите меня, милостивый юнкер!

Кубьяс извивался под кнутом милостивого молодого господина.

Убирайся, бездельник! — приказал Одо и отпустил кубьясу напоследок еще удар.

Ты тоже сын рыцаря? — спросил он Яануса.

Я сын свободного человека, — гордо ответил Яанус.

Ты живешь в таком замке, как мы? — расспрашивала Эмми. — У вас тоже есть сад и двор?

Нет, мы не живем в таком замке, но у нас есть собственный дом.

И сад тоже?

Сад тоже есть.

Есть у вас и лошади, и слуги? — спросил Одо.

Да, есть и хорошие лошади, и отличные работники. Но кубьяса нет.

Рыцарь Раупен и Тамбет как раз в это время вышли из дверей замка на лестницу. Увидев детей, рыцарь спросил:

Откуда у вас взялся новый приятель? Кто он такой?

Это наш друг Яанус, — в один голос ответили Одо и Эмми.

У него тоже есть замок, — и лошади, и слуги, — добавил Одо.

У него есть и сад, и двор, — прибавила Эмми.

Вот как! — рассмеялся рыцарь. — Какой у вас богатый друг! Кто же он?

Это мой сын Яанус, — пояснил Тамбет улыбаясь. Ему очень льстило, что дети владельца замка подружились с его сыном.

Да? Это, значит, твой сын? — Владелец замка имел обыкновение, говоря с простолюдином, повторять слова его ответа. — Будьте добрыми друзьями, дети, если будете встречаться. Учился ли он где-нибудь?

Он две зимы учился в монастыре.

Две зимы учился в монастыре? Вот как! Это похвально. Ну, будьте послушными детьми! До свидания, метсаский Тамбет, до свидания!

В ответ на низкий поклон Тамбета рыцарь слегка кивнул головой. Яанус с сожалением расстался с тремя друзьями — третий был четвероногий. Они сговорились вскоре опять встретиться и поиграть вместе. Затем Тамбет и его сын вскочили на лошадей и выехали за ворота.

По дороге Тамбет спросил:

Хочешь и в следующий раз поехать со мной в замок?

Хочу.

Проехав еще немного, Тамбет снова спросил:

— Господские дети были с тобой ласковы?

О да! Но они все же не такие, как мы.

Когда они уже приближались к дому, Яанус сказал:

Можно мне иногда одному выезжать на гнедом?

Куда же ты на нем хочешь ездить?

В лес… просто покататься.

Может, и в замок?

И туда иной раз.

Ладно, тогда можно.

4

С разрешения отца Яанус стал часто ездить в замок, под конец почти каждый день. Ездил он и развлекаться, и учиться. Между детьми завязалась крепкая дружба, та юношеская дружба, которая бывает самой долговечной, но, раз нарушенная, редко снова восстанавливается. А уничтожить ее легко. Стоит ее опоре чуть пошатнуться, как все рушится.

Яанусу исполнилось пятнадцать лет. Однажды в летний день он сел на коня — взамен гнедого Яанус получил в подарок к своему пятнадцатилетию прекрасного серого жеребца — и поскакал один по направлению к замку. Невдалеке от замка ему повстречались два всадника — юнкер Одо и барышня Эмилия. Дети рыцаря ехали на тихих, смирных кобылках: у Одо была черная, у Эмми — белая.

Тарапита бежала на своих четырех.

— Смотри, Яанус! — еще издали закричал Одо. — Смотри, на каком бревне я должен ездить! И хлыст измочалил, и шкуру ей исполосовал, а быстрее эта падаль не двигается. Хромая корова, да и только! Но-о! Но-о! Но-о!

Свистя, щелкая языком и хлопая хлыстом, юнкер стал понукать свою кобылку. Та изо всех сил старалась бежать быстрее, но это ей плохо удавалось, так как земля здесь была покрыта буграми и кочками. Эмми было жаль хлестать свою лошадь, поэтому она немного отстала.

Куда вы едете? — спросил Яанус, ловко осаживая своего жеребца.

О Яанус! — жалобным тоном произнес Одо, останавливаясь. — Если бы ты знал, какую глупость я сделал сегодня утром. Я поспорил с Эмми — кто из нас лучше ездит верхом. Подумай, с Эмми! Она ведь свою лошадь и тронуть жалеет!

Ты хвалился, что ты и на корове обгонишь меня с моей кобылкой, — заметила Эмми, тоже подъехав к ним.

Какое лее может быть сомнение? — усмехнулся Одо. — Так вот, мы поспорили, а в судьи позвали кубьяса.

Лучшего судьи найти не могли! — насмешливо заметил Яанус.

Остальные ничего не смыслят! Пугаются, если с ними заговоришь. Настоящие бараны! «Почем я знаю, юнкер?» — отвечает один, если его спросишь, баран он или овца. «Молодые господа оба ездят верхом, как ангелы», — отвечает другой. Тьфу! (Одо сплюнул.) Я должен ездить, как ангел! А спроси у старого привратника, тот забормочет в свою лохматую бороду: «Что вы носитесь, как жеребцы!» Кубьяс же — человек дельный, будь он хоть какой угодно плут. У него всегда готов ответ. Он сказал: «Возьмите одинаковых лошадей, наметьте какое-нибудь определенное расстояние, да и пускайтесь в путь оба разом, тогда и увидите, кто раньше достигнет цели». Я от радости огрел кубьяса хлыстом по ногам, так что он заплясал, потом я побежал на конюшню и хотел выбрать самых горячих жеребцов, да разве Эмми позволит! Она, трусиха, потребовала, чтобы мы сели на этих кляч, о других и слышать не хотела.

Я боялась за тебя почти так же, как и за себя, — спокойно сказала Эмми. — Ты ведь еще не такой искусный наездник, чтобы скакать на ретивом коне.

Искусный наездник! — сердито передразнил ее Одо. — Знаешь ты, что такое искусный наездник! Был бы подо мною сейчас тот горячий жеребец, которого я хотел взять, меня бы и птице не догнать! Я сам лечу, как птица! Фюить!

Одо, увлекшись, так хлестнул свою лошадь, что бедная кобыла от испуга запрыгала. Яанус и Эмми обменялись взглядом, говорившим о том, что оба не одобряют слов и поступков Одо.

Кончилось уже ваше состязание или я вам помешал? — спросил Яанус.

Это не беда, — поспешно ответила Эмми. — Мы, правда, еще только на полпути, но можем отсюда снова поскакать наперегонки. Мы хотели доехать до пещеры старого Пярта-пророка.

Еще бы, конечно, ты помешал! — с досадой перебил ее Одо. — Я был впереди на порядочный кусок и наверняка выиграл бы.

Но раньше ты загнал бы лошадь до смерти и сломал бы себе шею, — серьезно сказал Яанус.

Даже если бы эта кляча издохла, я все равно вы играл бы.

Как так?

Я сел бы верхом на Тарапиту.

И все равно пришел бы первым?

Да, я так думаю. Что ты скажешь, Тарапита?

Тарапита запрыгала, давая этим понять, что действительно «тронута» доверием хозяина.

— Слушай, Одо, давай лучше оставим на этот раз состязание, — начала Эмми и, так как Одо собирался возражать, поспешно добавила: — Славу победителя я оставляю за тобой. Зато мы можем втроем поехать к пещере Пярта-пророка. Правда, Яанус, ты ведь поедешь с нами?

Яанус хотел было с радостью выразить свое согласие, но вмешался Одо:

Я не хочу больше ехать на этом чучеле, ни единого шага.

Но, Одо…

Не поеду. Лучше вернусь домой на четвереньках.

Нам ведь некуда торопиться! — уговаривал его Яанус. — Мы поедем все вместе шагом и поболтаем.

Я понимаю, — ворчал Одо, — тебе-то хорошо ехать шагом. Твой жеребец одним скачком перемахнет через меня и мою лошадь. Но вот что: у меня есть хорошее предложение, хочешь послушать?

Слушаю.

Вот что я предлагаю. Ты возьми мою лошадь, а я сяду на твоего жеребца, и тогда поедем шагом, если хочешь.

Яанус нахмурился. Он, по-видимому, втайне надеялся похвастаться перед Эмми своим прекрасным конем и ловкой ездой и сейчас боролся с собой, решая, что лучше — уступить ли требованиям «бессовестного мальчишки» или нет. Ища помощи, он взглянул в кроткие глаза Эмми и увидел в них что-то вроде просьбы. Этого было достаточно. Но ему захотелось еще раз попытать счастья, уже иным способом.

Послушай, Одо, мой жеребец очень норовистый, он не терпит хлыста. Я боюсь…

Ты боишься, что он меня сбросит?

Сядем на него вдвоем…

Как галки на церковной крыше?

Мы поедем шагом, конечно.

И Яанус расскажет нам про своего дедушку, — поддержала его Эмми.

И ты будешь держаться за гриву, а я за хвост? Кого вы хотите выставить на посмешище? Давай я сяду на твоего жеребца, а ты бери мою кобылу, не то я сейчас же уезжаю домой.

И, осуществляя свою угрозу, он рванул поводья. Яанус опять посмотрел в глаза Эмми, ища совета и успокоения, — и упрямый юнкер добился своего. Яанус со вздохом сошел с коня и помог Одо взобраться в седло, сам же сел на смирную кобылу. Дружеская улыбка Эмми заставила утихнуть вскипевшую было в нем досаду.

Милый Одо, — ласково попросила девочка, — оставайся с нами, поедемте все вместе. И ты расскажешь нам о своем дедушке, хорошо, Яанус?

Расскажи, как он перебил целую стаю волков и повесил их на дерево, — потребовал Одо, поглядывавший на спутников свысока, с царственным видом.

Яанус поехал рядом с Эмми и стал рассказывать. При этом он, однако, время от времени озабоченно поглядывал на Одо. Сперва они ехали по лугу, покрытому травой и цветами, но дальше почва стала неровной, появились кочки и ухабы. Еще дальше начинался лес, где находилась цель их поездки — пещера Пярта-пророка.

Яанус уже довел свой рассказ до того момента, когда могучий Вахур ищет подходящее дерево, чтобы повесить волков; но тут рассказчик замолчал и нахмурил брови. Одо давно уже не терпелось пуститься вскачь, вдруг он свистнул и ударил гордого коня; тот подпрыгнул и помчался как ветер. Тарапита с радостным лаем бросилась вдогонку.

Боже мой! — испуганно воскликнула Эмми.

Поскачем за ним как можно скорее! — сказал Яанус и стал погонять лошадь. Но не успели они проехать и сто шагов, как норовистый жеребец вместе с Одо, прыгая через большую яму, взвился вверх, а через миг понесся дальше уже без седока и скрылся в лесу.

Они нашли Одо лежащим на земле без сознания. Тарапита лизала лицо своему недвижимому хозяину. Яанус опустился на колени около юнкера, расстегнул на нем одежду, прижал ухо к его сердцу и, вставая, сказал:

— Он только потерял сознание — должно быть, ушибся головой.

Но он очнется, он выздоровеет? — со слезами спрашивала Эмми.

Когда он придет в себя, у него, наверное, даже голова не будет болеть. Но сейчас надо отнести его к Пярту-пророку. Ты садись снова на лошадь и возьми кобылу за поводья. Я понесу Одо на руках. Мы его приведем в чувство.

Он поднял безжизненное тело и бодро зашагал вперед. Эмми, лошади и Тарапита последовали за ним. Они все ему верили.

5

Старый отшельник,[9] которого в народе называли Пяртом-пророком (его настоящее имя было Варфоломей Лёвенклау), сидел у входа в свою пещеру на низкой деревянной скамье, обхватив руками колени. Он являл собою воплощение старости и кротости. Взгляд его выцветших, но удивительно блестящих глаз следил за движением листвы, колеблемой слабым ветром. Иногда от опушки леса налетал внезапный шквал, ветви гнулись, листья трепетали, иные, кружась, падали на землю. Они были так же свежи, как и остальные, но облетали под резким порывом ветра. Кому что суждено. И как будто удовлетворенный этой жертвой, ветер стихал, потревоженная листва успокаивалась, словно ничего и не было.

— Одни падают, другие остаются, — пробормотал старик. — Нет в мире равенства для всех. Один погибает незаслуженно, другие без сожаления дают ему погибнуть. Кто знает, когда наступит его черед? Не стоит плакать, не стоит сетовать на свои несчастья.

Старик погрузился в воспоминания.

Из тумана забвения возникли давно ушедшие времена, дни юности горделивого рыцаря. Он жил в довольстве, веселился, любил. Закованный в доспехи, на богато разубранном коне выезжал он на турниры и состязания. Его мужественный облик приковывал к себе взоры прекраснейших глаз, его могучая рука повергала наземь сильных противников. А по вечерам он отдыхал в благоуханных покоях, и подобный рычанию льва клич сурового воина сменялся мягким и робким шепотом любви.

Король призвал его на войну, шедшую в дальней стране. Верный рыцарь исполнил свой долг, вырвался из объятий невесты и, унося с собой клятвы в верности, поспешил на битву. Его отряд, совершив немало подвигов, все же потерпел поражение, а сам он был настигнут копьем сильнейшего врага и бездыханным повержен на землю. Шум сражения пронесся мимо, добросердечные крестьяне подобрали раненого и отнесли в свой дом.

Несколько недель жар сотрясал его ослабевшее тело, смерть уже сидела у его изголовья, считая минуты, чтобы перерезать туго натянутую нить жизни. Но над раненым бодрствовали ласковые девичьи глаза, нежные и быстрые руки оправляли сбившееся ложе, освежали пересохшие губы сладкой влагой, целебными травами возвращали уходящую жизнь. И костлявый призрак, угрюмо спрятав за спину свою косу, с каждым днем отступал от постели все дальше к двери и наконец унесся прочь, в свою страшную обитель.

Однажды утром больной открыл глаза и встретил взгляд прекрасных глаз, которые улыбнулись ему и тотчас же исчезли.

— Не уходи, о ангел! — прошептал больной. — Ты моя Елена?

Но кроткие глаза больше не появились.

Юная сила раненого рыцаря, словно устыдившись, воспрянула и изгнала болезнь.

Через несколько дней юноша встал с постели и от всего сердца благодарил бога и своих великодушных избавителей. Потом он взял посох и, сопровождаемый добрыми пожеланиями крестьян, с легким сердцем отправился в путь. А прекрасные глаза с тоской глядели ему вслед, и бледные губы шептали:

— Он ушел к своей Елене.

Но потом в его судьбе наступил крутой поворот, о котором мудрый старец уже не скорбел более, случилась беда, не вызывавшая более его жалоб.

В Германии бушевала междоусобная война двух королей, там снова господствовало кулачное право, против которого некогда безуспешно боролся первый из Габсбургов. Рыцарь Лёвенклау нашел свою невесту в объятиях другого, свой замок сожженным, а земли разоренными и захваченными противником. Он стал добиваться справедливости, но некому было восстановить ее; он попытался действовать по кулачному праву, но для этого не хватило богатства. Он ушел в монастырь, но показное благочестие и тайное распутство монахов внушили ему отвращение к монастырской жизни. Он утратил желание жить среди людей, долго странствовал по свету, изучал природу, исследовал ее тайны. Наконец попал в Эстонию и нашел здесь желанный мирный приют.

Пещера его была низка и внутри неприглядна. Но близ нее струился светлый прохладный ручеек, в который, как в зеркало, с гордостью гляделись цветы, перешептываясь: «Ах, какие мы маленькие и тоненькие! Ах, какого мы красивого цвета, какой у нас приятный запах!» Вокруг возвышались могучие деревья, достигая облаков и маня к себе свежий ветер и благодатный дождь. И когда в их кронах шумел ветер, они весело протягивали ветви и шелестели листьями: «О ветерок, покачай нас! Покачай нежно, ласково. О, как хорошо!

О-о!»

Старик глубоко знал природу, он умел использовать целебные свойства лесных трав. Он лечил бедняков из окрестных мест, и люди почитали его, как чудотворца. Он никогда не скрывал естественных свойств растений и не стремился к тому, чтобы его' считали волшебником. Но крестьяне твердо верили, что он обладает сверхъестественными знаниями и общается с духами, и тем больше его уважали.

Вот какой человек был Пярт-пророк, один из светлых образов темного средневековья.

6

Яанус, пыхтя под своей ношей, добрался вместе со своими спутниками — Эмми, лошадьми и Тарапитой — до пещеры отшельника и здесь опустил Одо, еще не пришедшего в сознание, на мягкую траву. Отшельнику Яанус коротко рассказал о случившемся. Старик ощупал голову, руки и ноги юнкера, скрылся в пещере и вскоре вернулся, держа в руке пузырек с прозрачной жидкостью. Пузырек он поднес к носу Одо. Как только запах этой жидкости проник в ноздри потерявшего сознание мальчика, он тотчас же зашевелился и, глубоко вздохнув, открыл глаза.

Он приходит в себя! — воскликнула Эмми и в порыве радости обняла брата обеими руками.

О, милый Одо!

Одо широко раскрытыми глазами, еще не совсем очнувшись, оглядел окружающих, приподнялся, сел и, казалось, силился что-то припомнить.

— Больно ты ушибся, дорогой? — спросила Эмми участливо и погладила брата по щеке.

Юнкер удивленно посмотрел на сестру и пробормотал:

Какой ушиб? Когда я ушибся?

Когда… когда этот глупый жеребец тебя сбросил.

Как не стыдно! — произнес Пярт-пророк с добродушной насмешкой. — Молодой рыцарь позволяет себя сбросить наземь, да еще так скоро забывает об оскорблении! Настоящий рыцарь страдал бы от такого позора всю жизнь.

Теперь только в ушибленной голове юнкера стало немного проясняться, и, по мере того, как он припоминал происшедшее, в его мозгу словно что-то закипало. Это была острая злоба, она вдруг воспламенилась, как береста. Юнкер вскочил на ноги, грубо оттолкнул се- стру и крикнул, сверкая глазами:

— Чего мне стыдиться? Перед кем? Перед вами, отребье этакое? Если захочу, все вы получите кнута, как собаки! Попробуйте тогда пристыдить меня! А если бы этот чертов жеребец попал мне в руки, я бы его так отхлестал! Я бы исколотил его в пух и прах — пусть бы издох у меня под ногами! Вот тогда бы я посмеялся! Погоди, злодей, погоди, я еще до тебя доберусь! Юнкер заскрежетал зубами и угрожающе потряс кулаком; тут его взгляд упал на Яануса — тот с недовольным и чуть презрительным видом смотрел на него. Теперь гнев юнкера обрушился на Яануса. Он подался вперед, поднял кулаки, встал перед Яанусом и крикнул вызывающе:

— Ты чего, дурак, на меня уставился? Мужик, собачья шкура! Ведь этот проклятый жеребец был твой, и если я его не поймаю — прикажу выпороть тебя!

(Яанус, нахмурившись, напряженно глядел Одо прямо в глаза.) Смотри, собака, смотри на меня! Из милости я тебя один раз избавил от порки, теперь ты от нее не уйдешь. (Яанус сжал кулаки и, побледнев, шагнул вперед, приблизившись вплотную к противнику.) Посмей только тронуть меня! И если ты еще раз покажешься в замке, я натравлю на тебя собак, чтобы они тебя разорвали, чтоб от тебя одни лохмотья остались…

Но на сей раз угрозы юнкера этим и кончились — в тот же миг перед его глазами мелькнула рука Яануса, и от хлесткого удара у Одо покраснела щека, онемел язык и подкосились ноги. Эмми испуганно вскрикнула, а отшельник оттащил Яануса, тихо сказав ему:

— Парень, подумай, что ты делаешь! Хочешь нарочно погубить себя?

Яанус стоял как столб и молча смотрел в землю. А юнкер, пробормотав угрожающе: «Погоди, уж я тебе отомщу!» — бросился к своей лошади, вскочил на нее и помчался домой. Эмми сперва стояла в нерешительности, со страхом глядя вслед брату, потом тихо попросила отшельника, чтобы тот помог ей взобраться в седло. Старик посадил ее на лошадь и сказал:

— Будь доброй девочкой, Эмми, постарайся одновременно с Одо добраться до замка и расскажи отцу всю правду. Попытайся предотвратить несчастье, которое может случиться из-за этого злого мальчика.

Эмми молча кивнула головой, подала старику на прощанье руку и промолвила, боязливо взглянув в сторону Яануса:

Прощай!

Прощай! — ответил тот отрывисто, не поднимая глаз.

Эмми тронула лошадь и поспешила вдогонку за братом.

Яанус не двигался с места, словно в испуге следя глазами за удаляющейся всадницей. В сердце мальчика тайком закрадывалось сожаление и недовольство собой. Сожаление настойчиво шептало ему: «Ты легкомысленно растратил огромное богатство. Кончилась лучшая пора твоей жизни, ты больше никогда не увидишь друзей». А досада на самого себя бормотала: «Что ты, глупый мальчишка, еще смотришь тут, на потеху другому человеку? Беги, заберись под десяток одеял, чтоб никто твоей дурацкой рожи не видел».

Пярт-пророк несколько минут внимательно смотрел в лицо Яанусу, потом положил руку ему на плечо и сказал ласково:

— Ну как, молодой друг, останешься у меня в гостях или тоже отправишься домой?

Яанус провел рукой по лбу и буркнул:

Конечно, пойду домой.

У тебя теперь, разумеется, будет меньше развлечений, ведь в замок ты больше не сможешь ездить… или пойдешь и попросишь прощения?

Не пойду.

— И расстанешься с друзьями?

Яанус пожал плечами.

— Ну, тогда приходи ко мне. Ты мне нравишься. Я обучу тебя разным наукам и искусству владеть мечом. Хочешь?

Яанус поблагодарил и собрался идти. Ему было стыдно перед стариком за свою вспыльчивость.

— Скажи мне от чистого сердца, — спросил наконец старик, — тебе эти друзья действительно были дороги?

Яанус опять провел рукой по лбу, посмотрел на старика ясными глазами и сказал отрывисто:

Да, были, но я им неровня. Не годится крестьянину водить дружбу с барами.

Вот это умно сказано. Значит, ты не особенно и жалеешь о том, что потерял?

Что об этом толковать? Что прошло, то прошло. Прощайте! Мне надо идти разыскивать коня.

Отшельник, которому прямодушный мальчик действительно понравился, ласково пожал ему руку.

А ко мне придешь?

Приду, если позволите.

И скоро?

Как только будет время. Прощайте!

Яанус ушел. Отшельник посмотрел ему вслед и пробормотал про себя:

— Я постараюсь, чтобы из этого мальчика вышел толк.

И старик вернулся в свою пещеру.

7

Пять лет спустя, в одно прекрасное утро в конце лета, в замке Лодиярве царило большое оживление и шум. Много окрестных помещиков собралось здесь на охотничий праздник, который рыцарь Конрад Раупен устраивал для развлечения своих детей. По залу замка прохаживались молодые рыцари, внизу на дворе шатались без дела их оруженосцы и слуги. Хотя беседы рыцарей и записаны в исторических хрониках, но мы не станем их здесь повторять. Там, где веселятся молодые люди, умных речей ждать нечего. Спустимся, читатель, во двор замка, проберемся в толпу слуг и послушаем, о чем они толкуют.

Они рассказывают друг другу о своих подвигах в сражениях с русскими и литовцами, которые в те времена отдельными отрядами нападали на ливонские и эстонские земли и разоряли их. Каждый восхваляет — не самого себя, ибо человеку, который сам себя хвалит, мало кто верит. Нет, наши почтенные воины были в этом кротки как агнцы и мудры как змии. Каждый восхвалял своего господина, который-де, подобно льву, всегда первым бросался на неприятеля, убивал две дюжины врагов, две дюжины смертельно ранил, две дюжины сбрасывал с коней и несколько дюжин обращал в бегство. И все же… тут рассказчик начинал говорить о себе. Что мог бы сделать его господин при всей своей силе и храбрости, если бы он, рассказчик, не дал ему хитрого совета, благодаря которому неприятеля удалось заманить в засаду; или если бы он, рассказчик, своим мечом не спас господина от верной смерти в толпе врагов или не рассек бы пополам самого сильного из неприятелей, после чего с остальными уже легко было справиться?

Слуги болтали и врали так, что на губах пена накипала. И тем не менее не все в их словах было чистейшим враньем.

Все вы знаете Куно Райнталя, — начал свой рассказ коренастый рыжий человек, которого за цвет его волос и бороды звали «Ребане-Рейн».[10] — У него в голове, хоть он и молодой, больше ума, чем в десяти других, даже еще и седобородых. А какой рубака! Поверьте, даже я… струсил бы перед ним, то есть я не удрал бы, ибо вообще ни от кого не удираю… но было бы страшновато с таким сразиться.

Ха-ха-ха! — весело захохотали слушатели при этом ловком повороте речи рассказчика и хором по требовали, чтобы он поподробнее познакомил их с подвигами рыцаря Куно фон Райнталя.

Прошлым летом, — начал рассказчик, покручивая свои рыжие усы, — мы почуяли, что литовцы нас в этом году в покое не оставят. Когда предстоят подобные дела, у человека глаз как будто зорче становится и нюх острее.

Да, да, глаз как у зайца и нюх как у козули, — засмеялся кто-то из слушателей.

Нет, я правду говорю, острее становится глаз и нюх, как будто заранее знаешь, что случится. И вот — нагрянуло! В один прекрасный день прибегают в замок двое крестьян, живших вдалеке от замка, и вопят: «Литовцы наступают!». Вот тебе и на! У всех на лице ужас, все кричат. Только я один поднял голову…

Хотел, наверно, трясясь от страха, за стену выглянуть, — заметил кто-то.

Нет, нет, я правду говорю, я один поднял голову и сказал: «Пусть идут! Уж мы их встретим!». Рыцарь, который меня знает и которому известно, что я и черта не боюсь, сказал: «Иди в разведку!». Я— на кобылу и понесся как ветер. По дороге мне навстречу бежали

крестьяне вместе с женами и детьми. Они кричали, выли, ругались: «Пусть же теперь рыцарь защищает своих рабов!» И с такой завистью смотрели на меня, сидящего верхом на гордом жеребце…

На кобыле, — поправил кто-то.

Нет, я правду говорю — они с такой завистью смотрели, как я бесстрашно, как бог войны Аристотель, скакал на гордом жеребце…

Да что ты все о себе мелешь! — закричали из толпы. — Скажи, что твой господин сделал, а сам скачи куда хочешь.

Подождите, расскажу, я же рассказываю! Я быстро разыскал литовцев, немедля поскакал обратно в замок, и мы заперли ворота. Вскоре грабители появились поблизости и начали просто потехи ради убивать тех крестьян, которых мы не успели впустить. Бедняги

совсем ошалели от ужаса и отчаяния: молиться они неумели, потому что веры у них, по правде говоря, и нет никакой, только ругались, а женщины блеяли вперемежку: «О Иисус! О ты, отец небесный! О святые пророки и апостолы!». Некоторые в смертельном страхе с разбегу стукались головой о стены замка, так что мозги брызгали во все стороны, а сами валились, как бревна.

Хватит, хватит! — раздалось несколько голосов. — Расскажи, как вы спаслись. Вы точно гончие на охоте. Погодите, я все расскажу. Рыцарь Куно не вытерпел, созвал людей, вскочил на коня и вылетел через отворенные ворота прямо на литовцев. Ой, братцы, если бы вы видели, как его меч сеял смерть и гибель среди разбойников! Но он был слишком горяч, он проник в самую гущу врагов и бился там, как дикий кабан среди своры собак. Я испугался — вдруг ему оттуда не вырваться, кровь во мне закипела, я взревел: «Иисус и Мария, помогите!» — и бросился к нему. Мы одержали победу. Шайка разбойников с криком рассыпалась, как стая гусей. Мы разили их так, что сердце в груди прыгало. А рыцарь Куно накормил и напоил уцелевших крестьян и, отправляя их по домам, сказал:

— Вы видите теперь, что сами вы не в состоянии себя защитить. Вы нас браните, а мы вас защищаем. Поэтому не будьте неблагодарными и не ропщите на господ, а почитайте их и служите им честно.

Так говорил мой мужественный и храбрый господин, а старый капеллан замка, глубоко растроганный, прибавил:

— Да, и отрекитесь также от ваших темных и злых суеверий, молитесь божьей матери, чтите наместника святого Петра и повинуйтесь тем, кого он поставил своими слугами в этом грешном мире. Если вы не будете исполнять их повелений, то здесь, на земле, истребит вас огонь, затопит вода и поразит меч, а соблазны врага рода человеческого ввергнут вас в бездну вечной гибели. Аминь. Идите с миром!

Получив такое наставление, крестьяне ушли. Ну, а теперь кто из вас посмеет не признать, что рыцарь Куно — слава и гордость всех юных рыцарей!

Я этого не скажу! И я! Что верно, то верно! — раздался хор хвалебных возгласов.

Он мне дал целый золотой, когда я принес ему весть о том, что Тапс, охотничья собака нашего рыцаря, ощенилась.

А за меня он заступился, когда мой хозяин хотел меня наказать — я выцедил вино из бочки.

Он любит угощать и гостей, и слуг!

А верхом ездит не хуже меня.

Он доблестный рыцарь!

Храбрец!

Чертов парень!

Так звучали похвалы из уст почтенных слуг, и это доказывало, что восхваляемый рыцарь, если он обладал хоть десятой долей тех качеств, какие ему приписывали, был действительно человек достойный.

Мало того, что он силен и отважен, — снова с большим воодушевлением начал слуга рыцаря Куно, — он еще и любимец всех барышень из окрестных замков. Он красив, как блестящий новый медный шлем, голос у него сладкий, сердце доброе, он приветлив и красноречив.

Что правда, то правда, — хором подтвердили вокруг.

К толпе слуг приблизилась тщедушная фигурка кубьяса. Заметив их оживление, он спросил на своем ломаном немецком языке:

Нельзя ли узнать, о чем вы тут так усердно судачите?

А, вот и кубьяс! — воскликнул Ребане-Рейн. — Здравствуй, Голиаф! Мы тут говорим о самом доблестном муже, когда-либо вскормленном грудью матери.

Вот как, не обо мне ли вы сплетничаете?

Ха-ха-ха! Ты ведь козел и вырос на козьем молоке. Поэтому о тебе и речи нет.

Ах так! А ты вскормлен помоями. Я еще издали услыхал, что твой поганый язык называл имя рыцаря Куно Райнталя, и тут мне пришло в голову нечто совсем особенное.

Ну-ка, скажи, что тебе пришло в голову, мы посмеемся.

Смейтесь, вы ведь ничего больше делать не умеете. Вы, наверно, будете смеяться и тогда, когда святой Петр вам скажет, что зубоскалов на небо не пускают. Безмозглые у вас головы. Знаете, что у вас в башке?

Что же у нас в башке?

Такая же ржавчина, как на ваших ленивых мечах, да пивная муть.

Ах ты, тля этакая! — крикнул смеясь какой-то горлан. — Что от тебя останется, ежели я тебя чуточку прижму между большим пальцем и мизинцем?

Останется столько, что у тебя большой палец совсем отнимется, а мизинец скрючится. А хотите знать, что я слышал сегодня утром?

И, заметив на лицах слуг выражение жадного любопытства, кубьяс хитро улыбнулся, поднес палец к губам и сказал, понизив голос:

— Но вы должны держать язык за зубами. Тут дело касается рыцаря Куно, а я боюсь, что он шутить не станет, если его секреты откроются раньше времени.

И кубьяс стал шепотом рассказывать.

Утром в этот же день, о котором идет речь, мы могли видеть почтенного кубьяса под дверью, ведущей в комнату владельца замка; кубьяс подглядывал и подслушивал, прикладывая к замочной скважине то глаз, то ухо.

По комнате ходили рядом из угла в угол двое мужчин.

Один из них был человек высокого роста, лет пятидесяти на вид, с приветливым и открытым лицом.

Другой, лет двадцати пяти, был строен, силен и гибок. У него было бледное лицо, тонкий нос, живые карие глаза, темные волосы и усы. Молодой рыцарь вообще обладал внешностью, радовавшей взгляд.

Старший из собеседников был владелец замка Ло-диярве, младший — рыцарь Куно Райнталь.

И теперь дела ваши снова в полном порядке? — спросил владелец замка, после того как Куно ему о чем-то подробно рассказал.

Да, благодарение богу! — ответил молодой рыцарь звучным голосом. — Разбойничий набег литовцев прошлым летом хоть и нанес мне ущерб, но зато так устрашил моих крестьян, что они теперь работают с еще большим усердием. Сам я тоже потрудился, так

что почти возместил свои потери, и думаю, что от соседей своих не отстал.

Оба помолчали.

Однако, — снова начал владелец замка, — разве вас, молодого и деятельного человека, не одолевает скука, когда вы так один, изо дня в день, работаете среди грубых простолюдинов? Я думаю, ваше рвение к труду не уменьшилось бы, если бы по вечерам моло дая женушка поцелуями разглаживала на вашем челе морщины, наложенные заботами.

Это очень приятно представить себе, но…

Поверьте, молодой друг, женщина может превратить жизнь в цветущий сад, если только в сердце ее не властвует суровая зима, которая губит цветы и оставляет только шипы.

Их-то и надо опасаться.

Против них я знаю хорошее лекарство. Как только женушка показывает шипы, муженек превращается в льдину. И тогда видишь, как среди шипов появляются цветочки и спрашивают робко: «Разве эта злая льдина не помнит, что раньше она была живительной

влагой?» Однако льдина остается льдиной, пока шипы остаются шипами. Но как только все шипы станут цветочками, льдина снова превращается в воду и ласковые волны несут женушку к исполнению ее желаний.

Ох, рыцарь, если бы женушки вас слышали!

Боже упаси, тогда шипы никогда не извелись бы.

И вы сами тоже когда-нибудь применяли это лекарство?

Наивный молодой человек, лекарства можно весьма хладнокровно придумывать целыми дюжинами, но когда в них является необходимость, разве кто-нибудь может сохранить хладнокровие? К тому лее мне, слава богу, никогда не приходилось прибегать к такому лекарству. Моя покойная супруга была ангел небесный, на небо она и возвратилась.

Какое несчастье потерять такую супругу!

Скорбь моя была велика, траур бесконечен. Но я нашел утешение в своей дочери, которая во всем похожа на мать и теперь освещает и согревает мою старость.

Я вам завидую.

У вас есть все основания завидовать мне. Даже невеста не всегда, дарит жениха такой сердечной, бескорыстной привязанностью, какую моя Эмилия питает ко мне. Вы знаете, какое чувство овладевает путником, когда он, смертельно усталый, изнуренный жарой, вступает в прохладный сад, здесь, собрав последние силы, срывает с дерева ветку, всю красную от вишен, и опускается на траву, на мягкую благоухающую траву. Такое чувство испытывает мое старое сердце по вечерам, когда Эмилия заботливо усаживает меня в мягкое кресло, садится ко мне на колени, обвивает руками мою шею и начинает подробно расспрашивать, много

ли забот было у меня за день, здоров ли я, как я себя сейчас чувствую. Друг мой, хорошо тогда моим старым костям, я тогда счастлив, как юноша, который, стоя перед зеркалом, видит у себя на губе первый пушок, а в эту минуту как раз в комнату входит хорошенькая кузина.

Я вижу, вы любите свою дочь больше, чем иной жених невесту.

По-иному, правда, но еще более преданно.

Жаль.

Почему жаль?

Боюсь, что вы никогда не пожелаете расстаться с дочерью.

Расстаться? Как расстаться?

Я думаю, что если в сердце молодой девушки… но тут это как будто вообще невозможно.

Что невозможно?

Чтобы в сердце такой девушки рядом с глубокой любовью к отцу могло ужиться еще и другое чувство. Простите, это нечаянно сорвалось у меня с языка.

Я вижу, что вы заблуждаетесь, — улыбнулся старик. — Отцовская любовь не так слепа, как страсть юного существа, она зорко оберегает счастье любимого ребенка. Если моя дочь по влечению сердца выберет себе мужа, который будет достоин рука об руку с ней

вступить в жизнь, — я не буду препятствовать и дам свое согласие с радостной улыбкой, хотя и с грустью в сердце.

От всей души благодарю вас за эти слова. Вы знаете меня, знаете, каким имуществом я располагаю. Ответьте мне откровенно: если бы мне когда-нибудь удалось пробудить в сердце фрейлейн Эмилии нежное чувство к себе, сочли бы вы меня достойным рядом

с ней вступить в жизнь?

Старый рыцарь остановился, с минуту поглядел на собеседника как будто встревоженно, потом сказал спокойно:

Вы во всех отношениях прекрасный молодой человек, и глаза ваши говорят о вашем мужестве и прямодушии. Попытайте счастья. На мою помощь не рассчитывайте, но если вам посчастливится, то — с богом!

Благодарю вас, благодарю! — вскричал молодой рыцарь в порыве радости.

Человек, подслушивавший у замочной скважины, едва успел отскочить, как дверь отворилась и вышел рыцарь Куно. Когда звук его шагов затих, кубьяс, как кошка, прокрался во двор и поспешил поведать другим слугам только что услышанные новости.

А старый рыцарь раз-другой прошелся по комнате, приблизился к окну, медленно провел рукой по лицу, по бороде и стал задумчиво смотреть вдаль.

— Радоваться мне или печалиться? — бормотал он про себя. — Пожалуй, радоваться… это разумнее… Чему быть, тому не миновать! Мне ведь недолго осталось жить…

Легкие серебристые облака, гонимые свежим утренним ветром, плыли по небу и исчезали в лазурной дали. Старику захотелось и самому последовать за ними.

8

Часа два спустя кавалькада охотников выехала из ворот замка.

Впереди виднелась высокая фигура рыцаря Конрада. Несмотря на свой возраст, он все еще прямо и гордо сидел на прекрасном коне. Барышня Эмилия ехала рядом с отцом. Ее девичья красота сияла юной свежестью, в голубых глазах светилась радость. Она радовалась зеленеющим лесам, пронизанным золотыми лучами солнца, с наслаждением вдыхала изумительно чистый, живительный воздух.

За ними следовали рыцарь Куно и юнкер Одо, беседуя между собой; но в то время как Одо с увлечением обсуждал план предстоящей охоты, рыцарь Куно, не споря, во всем соглашался с юнкером, втайне обдумывая планы совсем другой охоты: здесь наградой охотнику должно было стать сердце красавицы Эмилии.

За ними ехало множество всадников, и более и менее знатных, — все в богатых одеждах и на отличных лошадях.

Отряд замыкали оруженосцы и слуги с охотничьими собаками и соколами, одетые в грубое платье, верхом на более простых лошадях; да и речи они вели более грубые, чем ехавшие впереди.

Вскоре кавалькада выехала на открытую равнину—здесь должна была начаться охота. Крестьяне, заранее посланные на поиски звериных нор, сообщили о своих находках; рыцарь Конрад попросил охотников держаться по возможности ближе друг к другу; спустили собак, и общество разделилось на небольшие группы. При такой охоте добыча не имела большого значения, главная прелесть заключалась в гонке за зверем.

Группа всадников, в которой были Эмилия и рыцарь Куно, вскоре обнаружила лисицу, и охотники с криками пустились за ней. Эмилия, не любившая бешеной скачки, отстала от других и поехала шагом. Заметив это, рыцарь Куно также остановился и подождал, пока Эмилия не поравнялась с ним.

— Я, видно, не настоящая рыцарская дочь: так загонять лошадей не доставляет мне никакой радости, — сказала девушка, улыбнувшись. — В награду за эту отчаянную скачку и разодранное платье получаешь только одно сомнительное удовольствие — видеть агонию за

травленного до смерти несчастного зверя. В такой прекрасный день в тысячу раз лучше просто проехаться по лесу.

Все же девушка слегка тронула свою лошадь хлыстом, и резвый конь, встрепенувшись, рысью пошел вперед.

А вы любите охоту? — спросила Эмилия.

Да, люблю, уважаемая фрейлейн, — почтительно ответил рыцарь Куно, — хоть и не одобряю бесцельной скачки и безжалостной травли зверя. Но все же человек, находящийся в обществе, должен подчиняться воле общества.

Почему же вы не поскакали вместе с остальными?

Я сейчас нахожусь в самом приятном обществе и подчиняюсь его воле с самым большим удовольствием.

Девушка на это ничего не нашлась ответить.

А рыцарь Куно, осмелев, принялся рассказывать о своей жизни и надеждах, о своих радостях и печалях, о добрых и злых людях. Он говорил оживленно, мягким, звучным голосом, искусно оттеняя нужное слово, говорил плавно, не требуя ответа. Его темные глаза заблестели, щеки покрыл легкий румянец; жестикулируя, он часто, как бы невзначай, дотрагивался рукой до руки девушки.

О таких молодых людях обычно говорят, что перед ними девичьи сердца долго устоять не могут.

Эмилия порою быстро, как бы боязливо, взглядывала в лицо своему спутнику. Такую живую, проникновенную и плавную речь она слышала впервые, но доходили ли до нее все эти красивые слова?

Вдруг девушка подняла голову.

Совсем близко в кустах послышался треск. Показался крупный лесной зверь, пугливо посмотрел на пришельцев и стрелой пустился бежать.

Олень! — воскликнула Эмилия.

Прекрасное животное, — заметил Куно. — За таким стоит погнаться.

Скорее же скачите за ним! Чего вы ждете?

А моя спутница?

Ваша спутница требует, чтобы вы не осрамились перед другими охотниками.

Но у нас нет собак.

Это не беда. Вперед, за ним!

С этими словами девушка стегнула свою лошадь, и та понеслась вскачь. Куно, искусный наездник, тотчас же догнал Эмилию. Стройное тело оленя мелькнуло между деревьев и исчезло.

— Он прыгнул в реку! — крикнула Эмилия, несясь вперед. — В этом месте река широка и глубока, но выше и ниже по течению ее легко переехать вброд. Поезжайте налево, а я поеду направо, и на том берегу мы нападем на него с двух сторон.

Она быстро повернула свою лошадь вправо. Рыцарь Куно, в душе которого страсть охотника боролась с другой страстью, подняв копье, поскакал в противоположную сторону.

Через несколько минут перед Эмилией заблестела река. Вода с журчаньем струилась по неглубокому каменистому руслу. Это была та же река, что протекала близ пещеры старого отшельника. На берегу девушка остановила лошадь. Она хорошо знала это место. Над поверхностью воды выступали камни, по которым пешеход мог перейти через реку, не замочив ног. Девушка уже не думала об олене. «А ведь эти камни положены для меня, — вспомнила она. — Да, да, мы с Одо как-то хотели отправиться к Яанусу и не смогли перейти на другой берег, пока на наш зов не явился Яанус и не снес камни в реку… Я не видела его уже пять лет, в замок он ни разу не приходил. Как он теперь выглядит? Дом его тут, поблизости… Пойти навестить его… или вернуться?»

Но лошадь уже вошла в воду. Девушка переехала через реку и, как бы колеблясь, опасливо и робко пустила лошадь шагом по узкой тропинке между деревьев, которая вела к белевшему вдали бревенчатому забору.

«Яанус, наверно, теперь уже большой, умный, — думала Эмилия, давая волю лошади, — он был такой приветливый, смышленый мальчик…»

Девушка прервала свои воспоминания и, выехав из лесу, круто остановила лошадь. Посреди поляны поднимался высокий бревенчатый забор. За ним, во дворе, виднелась крыша жилого дома с широкой дымовой трубой, а рядом несколько крыш хозяйственных построек. У ворот росли два раскидистых ясеня. К забору примыкали фруктовый сад и огород. Яблони и груши со спелыми плодами привлекали взгляд, под деревьями зеленели ягодные кусты, а дальше пестрели грядки овощей.

Вид этой живописной усадьбы, затерянной среди тихого бора, удивил бы любого путника, как одинокая сияющая звезда на облачном небе. Эта мирная картина наполняла душу покоем и манила к себе.

У садовой ограды Эмилия почти бессознательно, точно лунатик, сошла с седла, привязала лошадь к воротам и вступила в сад. Она прошла по песчаной дорожке, остановилась у круглой клумбы, восхищаясь искусным подбором цветов, и сорвала розу…

Но ее вдруг охватил страх.

«Что я делаю? Забралась в чужой сад и порчу чужое добро!»

Она боязливо огляделась по сторонам, но все вокруг дышало такой тишиной и уютом, что страх ее сразу исчез, уступив место чувству покоя. Эмилия пошла дальше, туда, где прохладная беседка, увитая диким виноградом, так и манила отдохнуть в ней. Однако тут смелость покинула девушку и она в испуге остановилась.

Какой-то юноша сидел на плетеной скамье за столом и, подперев голову руками, читал рукописную книгу.

Легкий вскрик, вырвавшийся у Эмилии, заставил сидевшего поднять голову, и мягкий вдумчивый взгляд его устремился на девушку.

Барышня!

Яанус!

Юноша вскочил. Лицо его выражало растерянность, и это вернуло девушке смелость и даже вызвало у нее улыбку.

— Прости, Яанус, — сказала она, протягивая руку старому другу, — я во время охоты совсем нечаянно попала сюда. Мы не виделись уже пять лет, подумай, пять лет! Как ты изменился… Почему ты больше не приходил в замок?

На это Яанус ничего не смог ответить. Девушка поняла, что задала неуместный вопрос, и тут же добавила:

— Сначала нам было очень скучно… Но как ты вырос и возмужал! Должно быть, ты стал теперь очень умным! Мы, конечно, оба постарели, но это ничего, мы ведь по-прежнему друзья, не правда ли?

Ласковый взгляд, сопровождавший эти слова, словно пронизал Яануса до мозга костей, так что он смог только пробормотать, запинаясь:

— Фрейлейн, ваше желание для меня закон.

Этим Яанус сделал большую глупость.

Сначала девушка онемела от изумления, потом стала серьезной и сказала, опустив глаза:

— Простите мне, господин Яанус, эту постыдную ошибку. Я полагала, что найду здесь доброго старого приятеля, а попала, как дурочка, к чужому человеку. Простите меня.

Теперь Яанус, бедняга, попал в тупик. Он не мог прийти в себя от удивления при виде прекрасной девушки, показавшейся ему в своей цветущей юности ангелом из иного мира, и в то же время злился, что не осмелился встретить этого ангела как друга! Вот как!.. Но разве женщину поймешь! Нельзя совсем портить дело излишней робостью.

Яанус собрался с духом.

— Эмми!

Назвав ее по имени, он загладил совершенную им глупость.

— Эмми, — продолжал Яанус все смелее, чувствуя, как сладко ему повторять это имя. — Эмми, ты так сильно изменилась, что я тебя почти не узнал…

Эмилия засмеялась.

— Ты думал, что я и вырасти не сумею? Посмотри, какая я большая.

Эмилия выпрямилась; она была по плечо Яанусу. Глаза ее шаловливо смеялись, но весь ее облик дышал такой девственной чистотой и серьезностью, что Яанус снова почти позабыл, что знал ее ребенком и дружил с ней. Все в этой девушке-ребенке было так очаровательно, так пленяло ум и сердце, так опьяняло — и в то же время все было так по-детски невинно! А эти глаза, эти большие, глубокие, лучистые глаза! Яанус некоторое время вообще ничего не видел, кроме этих глаз.

Ты действительно выросла, стала большой и… красивой, — выпалил он в ответ.

Смотри-ка, ты подобно легкомысленным молодым рыцарям начинаешь прельщать девушек сладкими речами! А теперь садись и расскажи мне, как ты жил все это время, что мы с тобой не виделись.

С этими словами она опустилась на скамью, Яанус сел рядом. Тут взгляд девушки упал на книгу, которую читал Яанус. Она взяла книгу, писанную на пергаменте, и, рассмотрев буквы, удивленно воскликнула:

Ты читаешь на латинском языке? Где ты научился?

Я еще в монастыре начал учить его, потом отшельник, глубоко образованный человек, помогал мне, так что теперь я понимаю все, что читаю.

Ты был настолько близко знаком с Пяртом-пророком?

Да. Он научил меня также обращаться со всяким оружием.

Что ты сейчас читал?

Здесь рассказывается о Мессенских войнах.

О Мессенских войнах? Ты любишь историю?

Да, люблю. Но более глубоко изучить ее я не мог, для этого у отшельника, да и в монастыре, слишком мало книг. Но все же я учусь на примерах великих и мудрых людей, радуюсь вместе с теми, кто был счастлив в древние времена, горюю вместе с обездоленными. Мне тогда кажется, что я живу среди них. История вдохновляет и окрыляет на свершение подвигов. Речь Яануса была ясной и звучной, но отличалась некоторой тягучестью — свойством, унаследованным от предков. Говоря, он смотрел перед собой на стол, где лежала его правая рука. Эмилия слушала его с участием и, когда Яанус умолк, спросила:

— Тебя, наверное, трогает стремление мессенцев к свободе, принесшее им столько несчастий. Ты ведь так увлекся чтением, что даже не слышал моих шагов.

Яанус ответил не сразу.

— Когда человек бывает в беде или считает, что попал в беду, — тихо сказал он наконец, — то и чужой крик о помощи врезается ему в сердце глубже, чем в благополучные времена. Как может не трогать меня стон страдающего и гибнущего народа, если…

Яанус замолчал и отвернулся.

— Почему ты загрустил? — с тревогой спросила Эмилия. — Что ты хотел сказать?

Яанус стал говорить о другом.

— Как счастливо жили те люди, которые во времена Перикла были гражданами цветущего города Афин! Под ногами земля, подобная раю, над головой неизменно лазурное небо, на свободных морях крылатые корабли, весь город украшен произведениями искусства, на улицах радостный, свободный народ, просвещенный всеобщим образованием и защищенный мудрыми законами. Я хотел бы жить в то время в Афинах… либо в будущем, через тысячу лет, когда, быть может, и в нашей стране просвещение и свобода превратят хмурое небо в лазурь, а можжевельник в розы.

Яанус явно старался красивыми словами скрыть свои подлинные чувства. Это поняла и Эмилия.

Ты недоволен своей родиной, Яанус, — сказала она серьезно.

Я люблю свою родную землю, — сказал Яанус, — я люблю ее горячо и беззаветно. Но мне тягостно, я одинок. Когда я брожу по лесу один, когда синее небо сияет над моей головой, поют птицы, журчит ручеек и таинственно шелестят деревья, мое сердце наполняется радостью, мне хочется обнять друзей и воскликнуть на родном языке: «Благодарите, братья, небесного отца, давшего нам такую прекрасную родину!» Но я один, вокруг ни души, некому разделить со мной мои радости и печали, да и мне некого одарить братским участием.

Эмилия, как бы опровергая своим сочувственным вниманием последние слова Яануса, заметила с сожалением:

— Я теперь понимаю, как тебе бывает тоскливо с такими мыслями. Но почему ты не ищешь себе общества, почему прячешь от всех свой ум и свои знания? Ведь благодаря им ты мог бы найти и почести, и славу, и сколько угодно друзей и утешителей.

Яанус покачал головой.

— Это невозможно. Родину мою я не могу покинуть, а если бы я стал искать здесь почестей и славы, то, несомненно, должен был бы перейти в стан поработителей моего народа, перенять их образ мыслей, сделаться их пособником и тем снискать себе почести

и благодарность.

Значит, ты враг датчанам и немцам? Значит, ты и мне враг?

Кто станет называть врагом червяка, который корчится на земле под топчущей его ногой?

Ты же не червяк какой-нибудь!

Но какую пользу принесло бы мне или моему народу, если бы я, безвестный юноша, объявил себя врагом двух могущественных народов? Да и глупо было бы ненавидеть весь народ из-за его отдельных представителей. Я ненавижу только тех, кто угнетает мою родину, независимо от того, к какому народу они принадлежат. Но какая от этого польза? Выступить против них я не могу, помогать им не хочу ни в чем, ибо то, что выгодно им, идет во вред моим братьям. Я связан по рукам и по ногам.

Но если бы у тебя было больше сил, если бы, например, твой народ снова поднял мятеж;… начал бороться за свое освобождение, — тогда ты был бы на стороне моих врагов?

Этот чисто женский поворот разговора не понравился Яанусу. Он промолчал.

— Скажи, — снова начала Эмилия, задетая за живое, — смог бы ты злобно преследовать нас: моего отца, брата, меня? Мог бы ты перед боем молиться богу, что бы он уничтожил нас, как твоих врагов?

При этом Эмилия положила руку на плечо Яанусу, как бы требуя клятвы, и пристально посмотрела ему в глаза. Яанус отвернулся и не сказал ни слова.

Скажи! — повторила девушка.

Яанус попытался отделаться шуткой.

Погоди, дай мне хоть немножко времени!

А если я дам тебе немного времени, тогда скажешь?

Если будет что сказать.

Сколько же тебе надо времени?

Яанус попал в тупик.

Чтобы обдумать ответ? — спросил он.

Да, — ответила Эмилия.

Столько, сколько ты сама мне дашь, Эмми.

— Да? Тогда можешь думать, пока я не сосчитаю до трех.

Ну, вот…

Раз… — считала Эмилия.

Брось эту пустую затею, Эмми.

Два…

Нет, так скоро я ничего не скажу.

Обманщик! Да ты и не хочешь сегодня ничего говорить. Но где же я тебя еще раз увижу?

Последние слова девушка произнесла с каким-то испугом.

— Да, где? — озадаченно повторил Яанус.

Наступило молчание. Эмилия опустила глаза, Яанус разглядывал сустав у себя на среднем пальце, который был толще и краснее других.

Вдруг вблизи послышался топот конских копыт, и над оградой показались две головы — лошади и всадника. Это был рыцарь Куно.

Эмилия встала.

— Меня разыскивают, — сказала она торопливо, — мне надо идти. Этот молодой рыцарь — один из моих товарищей по охоте. Рыцарь Куно! — крикнула она, выходя из беседки.

Рыцарь Куно обернулся, и лицо его выразило удивление: он не ожидал найти барышню здесь, в крестьянской усадьбе.

Фрейлейн, как вы сюда попали? — спросил он, останавливая коня.

Случайно… Тут живут мои старые знакомые. Это мой самый любимый друг детства, — сказала Эмилия, указывая на Яануса.

Молодые люди холодно обменялись приветствием.

— Ну, надо идти, я и так засиделась. Я сейчас поеду с вами, рыцарь.

Девушка хотела попрощаться с Яанусом, но тот проводил ее до ворот и по-рыцарски помог ей сесть в седло. Девушка слегка оступилась и упала бы, если бы Яанус ее не поддержал. Одно мгновенье Яанус держал ее хрупкое тело в своих объятиях, и у него словно огонь пробежал по жилам. Девушка, покраснев, вскочила на коня. Она как будто хотела еще что-то сказать Яанусу, но тут к ним подъехал рыцарь Куно.

— Прощай, Яанус! — сказала девушка и быстро пожала ему руку. — В другой раз поговорим обо всем подробнее.

— Счастливого пути! — ответил Яанус, внешне оставаясь спокойным.

Отъехав, Эмилия оглянулась еще раз-другой. Рыцарь Куно пустил коня быстрее, и вскоре всадники исчезли из виду.

Яанус несколько минут стоял неподвижно. Потом вернулся в сад, сел на скамью и опять взялся за Мес-сенские войны. Но буквы у него перед глазами стали прыгать и размахивать мечами, как будто сами были теми храбрыми воинами, о подвигах которых они рассказывали. Юноша бросил книгу, оперся о стену спиной, заложил ногу на ногу, обхватил колено руками и неподвижно уставился на него. Но ему чудилось, что с колена его поднимаются какие-то странные смутные образы, они мелькали, вились, колыхались и под конец приняли очертания женской фигуры. Он обнял это видение и ощутил на своей груди и руках сладостное прикосновение… Яанус лег на скамью, положил руки под голову и стал смотреть на потолок. Но потолок исчез, и образ Эмилии заколыхался в вышине, в мерцающем свете… Яанус повернулся на бок, лицом к стене, и зажмурился. Веки его были закрыты, но чьи-то большие, глубокие глаза по-прежнему сияли ему из темноты…

9

Яанус вскочил на ноги, провел рукой по лбу и тряхнул головой.

«Что такое? — пробормотал он. — Вдобавок к тоске еще и новое несчастье». Но все же он был полон счастья — о несчастье речи не было.

Он свернул книгу, сунул свиток за пазуху и, выйдя из сада, направился в лес. Красоты своего любимого леса он сегодня даже не замечал. Он всецело был поглощен своими мыслями. Они появлялись и исчезали с такой быстротой, что Яанус ни на одной из них не мог остановиться. Но в мыслях этих не было грусти, об этом можно было судить по его высоко поднятой голове и легким, стремительным движениям. Яанус шагал быстро и не замечал, как сухие сучья трещат у него под ногами и низко свисающие ветви задевают по лицу.

Лес поредел. Перед глазами путника, в раздумье остановившегося на опушке, желтели нивы созревающего хлеба. Среди полей чернело несколько жалких избушек. Это была деревня. Подумав немного, Яанус свернул направо, прошел шагов двести по опушке леса до проезжей дороги, которая вела из замка в деревню. По этой дороге Яанус направился к деревне.

Тут было почти безлюдно. Мужчины были заняты на охоте, женщины работали на полях. У дверей крайней избушки сидели две старухи и ели мучную похлебку. Яанус, проходя мимо, поздоровался и пожелал им «хлеба-соли». Одна из них подняла голову, поднесла руку вместе с ложкой к глазам, чтобы лучше видеть, и, узнав Яануса, прошепелявила:

— А, здравствуй, метсаский парень.

Тут и другая старуха подняла голову, тоже приложила руку с ложкой к глазам и сказала:

Из усадьбы Метса, значит.

Как, бабушки, поживаете?

Слава богу! — ответила первая. — Где ты был все это время?

Ездил в город за книгами.

Вот как! Одуреешь ты в конце концов от этих книг.

Старухи опять принялись за похлебку.

Яанус зашагал дальше по деревне. Собаки знали его и виляли хвостами, когда он, проходя, звал их по кличке. Полуголые дети в рваных, грязных рубашонках бежали ему навстречу, здоровались с ним и просились на руки. Перед самой ветхой, покосившейся лачугой Яанус остановился и шагнул в низкую дверь. Ему пришлось спуститься по ступенькам, так как пол избушки был ниже уровня земли. После дневного света он сначала ничего не мог разглядеть в полутемном помещении — слабый свет проникал сюда через затянутое пузырем отверстие в задней стене. Из одного угла раздалось блеяние ягненка и кудахтанье кур, а из другого чей-то голос прохрипел словно из-под земли:

Кто там?

Это я… метсаский Яан, — ответил Яанус и стал пробираться к говорившему. Его глаза уже немного привыкли к темноте, и он различил перед собой постель из соломы, на которой полулежал седой исхудалый старик. Рядом с ним лежал укрытый тряпьем мальчик, по-видимому, спавший.

— Тише, тише! — прошептал старик, глянув исподлобья на спавшего мальчика, и указал рукой на низенькую трехногую скамейку, стоявшую у стены. Яанус пододвинул скамейку к постели и сел.

Но кудахтанье кур, очевидно, все же разбудило мальчика. Он глубоко вздохнул, пошевелился и открыл глаза.

— Черт побери! — заворчал старик. — Опять проснулся!

Яанус стал ощупывать свои карманы, но не нашел никакого лакомства.

— Жаль, — сказал он огорченно, — у меня сегодня с собой ничего нет. Я зашел случайно, даже не думал сюда идти.

Мальчик, которому с виду можно было дать лет пятнадцать, услышав голос Яануса, поднял голову и хотел приподняться на локте, но вдруг лицо его исказилось и он со стоном опустился на свое ложе.

Что такое — спросил встревоженный Яанус. — Маанус болен?

Да, хороша болезнь! — злобно проворчал старик и махнул рукой.

Боже мой, что с ним?

Спроси у кубьяса.

Что?

Я ничего плохого не сделал, ничего! — со стоном проговорил мальчик и перевернулся на живот. — Ой, больно, больно!

Яанус, побледнев, опустился на колени около мальчика. Осторожно отвернув легкое покрывало, Яанус отпрянул назад. Рваная рубашка мальчика была вся окровавлена и во многих местах прилипла к телу, как приклеенная. Старик отвернулся и пробормотал сквозь зубы:

— Они избили его до полусмерти.

Яанус, потрясенный этим страшным зрелищем, накинул покрывало на тело несчастного мальчика и дрожащим голосом спросил, когда произошло это несчастье.

— Сегодня утром он пришел домой весь исполосованный, — проворчал старик в ответ.

Но за что?

Старик пожал плечами.

— Парнишка говорит, что назвал собаку молодого господина лютым волком, а тот приказал кубьясу отвести его на конюшню и там выпороть. Чему тут удивляться!

Маанус повернул голову и застонал от боли. Глаза его были закрыты, но губы шептали прерывисто:

— Он связал меня… и порол… кнутом… как собаку… Я ничего не сделал… я только… сказал… о-о!.. о-о!..

Сердце Яануса сжалось от сострадания.

— Есть у вас холодная вода? — спросил он старика, который лежал на постели неподвижно, как бревно, и вместо ответа только покачал головой. Яанус встал и осмотрелся кругом. В углу он нашел ведро, взял его и, велев старику поискать льняных тряпок, пошел к колодцу за водой.

Когда он вернулся, старик был уже на ногах и рылся в сундуке, бормоча что-то про себя. Яанус поставил ведро у постели, приподнял мальчику голову и стал шептать ему на ухо ободряющие слова. Мальчик вздохнул, лег ничком и стал терпеливо ждать.

Ну, нашел? — спросил Яанус у старика, который все еще, склонившись над сундуком, перебирал разное тряпье.

Черт побери, я не нахожу тут ни клочка, — пробурчал он.

Яанус сам подошел к сундуку, порылся в нем и нашел, наконец, кусок тонкой льняной материи.

— Будет старуха опять кричать, — прокряхтел старик и снова улегся, подперев рукой щеку. Он молча на блюдал, как Яанус промыл раны Маануса, перевязал их, заботливо помог мальчику приподняться, убрал мокрую солому и подстелил свежую. По лицу Маануса

было видно, что прикосновение к его телу причиняет ему острую боль, но, понимая, что все это делается от доброго сердца, он сжал зубы и со страдальческой улыбкой глядел на Яануса.

— Теперь лежи, пока тебя оставляют в покое, — сказал Яанус, вставая. — Ты крепкий парень и скоро поправишься. Сейчас мне надо идти домой, но если я смогу, я приду вечером и принесу тебе чего-нибудь, чтобы унять боль.

Но ему не удалось выполнить свое обещание. Когда он вышел из избушки, край неба закрывали исси-ня-черные тучи; подгоняемые внезапно поднявшимся ветром, они быстро заволокли весь небосвод. Яанус ускорил шаг, и едва он успел укрыться в лесу, как сверкнула первая молния и загремел первый раскат грома. Яанус пришел домой промокшим до нитки.

Весь день и всю ночь дождь лил как из ведра.

10

В течение трех дней никто из усадьбы Метса не мог попасть ни в замок, ни в деревню. В воскресенье вечером Яанус собрался навестить Маануса. Он шел лесом, пока из-за поредевших деревьев не стали видны поля. Здесь он остановился и вдруг повернул направо, к замку. Почему? Об этом он не стал думать. Он за пять лет ни разу там не был, а сейчас почему-то потянуло.

Когда вдали забелели строения замка, Яанус взял немного в сторону, где зеленел сад, памятный ему с детства. Тут он заметил, что на крыше замка развевается черный флаг. Что бы это значило? Не умер ли кто-нибудь из семьи владельца замка? Легкая дрожь испуга мгновенно пронизала тело Яануса.

Он долго пробирался вдоль стены сада и наконец нашел место, где стена была пониже. Отсюда ему был ясно виден весь замок. Яанус оперся на стену и стал прислушиваться.

Из замка доносился глухой шум.

«Там, должно быть, охотники еще в сборе, — думал Яанус, — еще пируют вовсю. Но этот черный флаг? Что это значит?»

Тут заскрипели железные ворота, ведущие из двора замка в сад, послышался гул голосов.

«Гости идут в сад погулять», — подумал Яанус и сделал несколько шагов в сторону. Теперь густой, высокий кустарник скрывал его от взоров людей, вошедших в сад. Группа молодых господ, громко разговаривая, шла по широкой песчаной дорожке. У всех, по-видимому, в голове шумело, шаг был нетвердый и язык заплетался. Несколько человек поддерживали друг друга под руки.

Послушай, Одо! — сказал один. — У тебя нет ни малейших оснований ныть. В двадцать лет ты уже самостоятельный хозяин… Черт побери, будь я на твоем месте, я и от хрена не проронил бы ни слезинки.

Верно, верно, — подтвердил другой, — я ради такого наследства отправил бы в могилу добрый десяток отцов да еще каждый раз заплатил бы могильщику вдесятеро! Правду говорю.

Тише, тише! — раздался голос Одо. — Не говори так громко, а то твой отец услышит… Смотрите, как он трусливо озирается по сторонам! Вот ты и доказал, что слова твои действительно идут из глубины сердца!

Вся компания рассмеялась.

Черт побери! — уже тише проворчал человек, готовый похоронить десяток отцов. — Разве все идет из глубины сердца? Чего тут смеяться? Не все ведь идет от чистого сердца.

А я вот говорю от чистого сердца, — начал Одо громко, — что я не ныл бы даже в том случае, если бы отец не оставил мне в наследство и хвоста от старой кобылы. Что умерло, то умерло. Я тоже должен буду когда-нибудь умереть, но мне и в голову не приходит

требовать, чтобы меня оплакивали. Я просто еще не опомнился от этого страшного испуга. Видел ли кто-нибудь такую внезапную смерть? У меня на глазах молния ударяет в дерево, конь моего отца взвивается на дыбы, отец падает — и голова у него размозжена

о пень. Все кончено!

Группа скрылась среди деревьев и кустарника, и шум голосов, удаляясь, затих. Яанусу казалось, что он все это слышал во сне. Возможно ли! Добрый старый господин умер — и так неожиданно, так ужасно!

Песок на дорожке снова заскрипел — медленно приближались два человека, мужчина и женщина. Яанус их сразу узнал — это были рыцарь Куно и барышня Эмилия.

Эмилия была в черном платье и, насколько можно было различить в сумерках, очень бледна. Она опиралась на руку молодого рыцаря. Очевидно, она нуждалась в сочувствии, и рыцарь Куно изливался в утешениях, как и надлежит истинному рыцарю.

— Если бы вы знали, уважаемая фрейлейн, — звучал мягкий, ласкающий голос Куно, — как глубоко я разделяю ваше несчастье, вы бы с большим вниманием прислушивались к моим искренним словам. О, если бы вы знали, какая острая боль, подобно уколу кинжала, пронзила мое сердце, когда вы сегодня на похоронах отца с душераздирающим криком упали наземь! Я отдал бы десять лет жизни, если бы этим мог вернуть вашего покойного отца хоть на десять минут в этот грешный мир, чтобы он мог сказать вам, что ему теперь хорошо и что он желает вам жить долго и счастливо до вашей грядущей встречи.

Эмилия ответила печальным, усталым голосом: — Не говорите об этом, рыцарь. Я знаю, вы добрый человек и хотите меня утешить, но ваши усилия напрасны.

Рыцарь умолк. Они тихо прошли мимо, а Яанус еще долго стоял за стеной. Он был глубоко потрясен.

«Какое ужасное несчастье! — говорил он себе. — Эмилия любила, своего отца больше всего на свете, это я знаю. Как тяжко теперь страдает ее доброе, нежное сердце! (Бог знает, почему Яанус был так уверен, что у Эмилии доброе и нежное сердце.) Печаль может ее самое свести в могилу. Но эта мысль ужасна. Эмилия в могиле! Боже спаси!»

Яанус еще раз со скорбью взглянул на замок; над ним, колеблемый вечерним ветром, весело развевался черный флаг, словно считал постыдным, хоть и был символом траура, из-за грусти предаваться ленивому покою. Б замке зажглись огни, прислуга сновала туда и сюда, в саду затих пьяный гомон молодых господ. Яанус вздохнул и медленно пошел по направлению к своему дому.

«Бедная, бедная девушка, — думал он, проходя темным лесом. — Почему это ужасное несчастье должно было поразить именно ее? Она еще так молода, слаба и нежна… как она теперь уживется с грубым, вспыльчивым Одо? Теперь она будет каждый день плакать одиноко в своей комнате, пока не потускнеют ее глаза и щеки не побелеют как снег. Кто теперь защитит ее? Кто утешит? О, если бы я, как раньше…»

Но тут одно воспоминание прервало течение его мыслей. Он подумал о молодом блестящем рыцаре, который в саду утешал Эмилию такими красивыми словами, куда более красивыми, чем он, Яанус, мог бы придумать. И она опиралась на его руку… Чистым, отзывчивым сердцем Яануса овладело, вместе с глубокой скорбью, и какое-то другое, чуждое ему и горькое чувство. Он пытался заглушить его, хотел заставить себя думать только о несчастье милой подруги, но не мог отделаться от назойливой мысли. Себялюбие в той или иной мере свойственно каждому. Жило оно и в душе Яануса, хоть и в малой мере, и сейчас подзадоривало его: «Ты глуп, Яанус. Твои рассуждения наивны. О чем ты думаешь? Чтобы у Эмилии да не нашлось защитников и утешителей! У нее их целые дюжины, и каждый из них вдесятеро лучше тебя. Разве она на тебя обратит внимание? Помнит ли она, что ты вообще существуешь на свете? Ступай домой и плачь о том, что ты так жалок и убог».

Мучимый такими мыслями, утомленный больше душой, чем телом, он через час достиг дома.

Когда он вошел в комнату, старый Тамбет сидел за ужином вместе с работниками и прислугой, Яанусу не хотелось ни есть, ни разговаривать; сославшись на головную боль и пожелав всем спокойной ночи, он ушел в свою комнату.

Узкое и низкое окно ее выходило во двор, как раз против калитки, ведущей в сад. Комната была сравнительно большая и высокая, все предметы обихода и кровать, стоявшая у задней стены, были простые, но чистые и имели более привлекательный вид, чем в других крестьянских домах. Окно и калитка были отворены, и свежие ночные ароматы, лившиеся из сада, наполняли комнату.

Яанус сел к окну, подперев голову руками. Ветер утих, сияли звезды. Из леса донесся резкий крик совы, и снова воцарилась ночная тишина.

Безграничная горечь наполняла сердце Яануса. Незнакомо и ново было для него это чувство. Он не находил ему ни имени, ни объяснения. У него разболелась голова. Он встал и, не раздеваясь, лег на кровать. Но долго не мог уснуть. Наконец веки его сомкнулись.

Но что это?

Яанус как будто не лежал в своей комнате на кровати, а все еще продолжал стоять за стеной господского сада и видел все, что там происходило. Там гуляли с надменным видом молодые господа в роскошных одеждах, и каждый из них кричал и восхвалял самого себя. Потом появилась одинокая пара, это были рыцарь и какая-то барышня. Они шли, дружески держась за руки, и часто с улыбкой заглядывали друг другу в глаза. Рыцарь, наклонившись к ушку барышни, что-то говорил мягко и ласково, глаза девушки сияли, и счастливая улыбка озаряла ее лицо. И вдруг рыцарь обеими руками обнял ее…

Яанус хотел крикнуть, хотел броситься на помощь, но как будто окаменел — не мог произнести ни звука, не мог шевельнуть ни рукой ни ногой. И вдруг — о чудо! — рыцарь и девушка, которую он горячо обнимал, начали подниматься в воздух, все выше и выше… и, наконец, исчезли в облаках. Яанус устремил взгляд туда, где исчезло видение, и глядел до тех пор, пока в глазах не потемнело и две тяжелые слезы не покатились по щекам. Он протянул руки и воскликнул: «Эмми, Эмми!..» Внезапно облако снова разверзлось и показалось бледное лицо мертвеца — старого владельца замка; горящими глазами посмотрел он на Яануса, тощие руки его угрожающе протянулись к юноше, увядшие губы раскрылись, и раздался голос, подобный далекому раскату грома: «Оглянись, крестьянин! Оглянись, посмотри, что у тебя за спиной, о раб!» Яанус повернул голову и увидел большое желтеющее поле, где сотни рабов, мужчины и женщины, жали хлеб. Горячее солнце жгло им спину, с лица ручьем катился пот. Свирепый кубьяс ходил среди них взад и вперед, бранился и хлестал тяжелым кнутом каждого, кто осмеливался хоть на минуту выпрямиться. Приглушенные стоны, свист кнута и внезапные крики боли раздавались по полю. Когда Яанус посмотрел на лица рабов, ему показалось, что в каждом он узнает своего родного брата, свою родную сестру. Он закрыл глаза… Вдруг ему послышалось, что кто-то невдалеке окликает его по имени. Он открыл глаза и увидел, что кубьяс привязывает к скамье мальчика, которого Яанус хорошо знал, и начинает его беспощадно хлестать. Тяжелые удары кнута со свистом падали на спину несчастного, из ран брызгали. крупные капли крови. Мальчик корчился и страшно кричал… Опять Яанусу послышалось, что кто-то назвал его по имени, он хотел с яростью наброситься на безжалостного кубьяса…

«Яанус! Яанус!» — отчетливо прозвучал в ушах Яануса жалобный голос, и он проснулся.

Юноша открыл глаза. Холодный пот покрывал его лоб. Комната была залита ярким лунным светом.

«Какой ужасный сон! — подумал он и даже удивился, что это было только сновидение, — так ясно он все видел. — Я готов поклясться, что действительно слышал свое имя».

— Яанус! Яанус! — отчетливо раздалось снова.

Это было уже наяву.

Яанус быстро посмотрел в окно и, слегка вскрикнув, вскочил.

За окном стоял человек и глядел в комнату.

Маанус! — воскликнул Яанус, узнав мальчика. — Как ты попал сюда глубокой ночью?

Дорогой Яанус, впусти меня! — попросил мальчик. Он был бледен как мертвец и дрожал всем телом.

Влезай прямо сюда.

Маанус с трудом пролез через узкое окно.

В комнате он чуть не свалился от слабости. Яанус поддержал его и провел к своей кровати. Маанус бессильно опустился на нее, опершись спиной о стену и свесив голову на грудь.

Что с тобой, Маанус? — встревоженно спросил Яанус.

Хлеба… кусочек хлеба!.. Я голоден… — произнес мальчик прерывающимся голосом.

Яанус вышел на цыпочках, пошарил на кухне, в кладовой, нашел кусок хлеба, мяса и кувшин кислого молока. Мальчик с жадностью голодного волка набросился на еду.

Долго ты голодал? — спросил Яанус, озабоченный тем, как бы мальчик не наделал себе вреда.

С субботы, — пробормотал Маанус, поглощенный своим занятием, и откусил большой кусок хлеба.

Тогда тебе нельзя съедать все сразу.

Маанус в испуге посмотрел на юношу.

Ты себе наделаешь беды, перестань.

Но, милый Яанус…

Давай сюда, потом сможешь еще поесть.

Маанус с сожалением отдал оставшуюся пищу, Яанус поднял его на ноги, поправил кровать и сказал — Сейчас мы разденемся и ляжем спать. А пока расскажи мне, если можешь, что с тобой случилось. И пока они раздевались, Маанус рассказал сонным, но уже несколько окрепшим голосом, что кубьяс в субботу утром застал его дома и хотел наказать, как лентяя. Маанус в страхе бросился на двор, кубьяс с руганью погнался за ним. Быстрые ноги мальчика на этот раз спасли его, но вернуться домой он побоялся, так как кубьяс грозился засечь его до полусмерти. Он бродил всю ночь и весь воскресный день по лесу, пока, наконец, голод не привел его сюда.

Они залезли под одно одеяло. Маанус, свернувшись клубочком, прижался к груди Яануса и шепнул, уже засыпая:

— Делай со мной, что хочешь, я… я… ужасно… устал…

Тут силы покинули мальчика, глаза его закрылись и вскоре глубокое, мерное дыхание показало, что он уснул крепким сном.

Яанус еще долго ворочался в постели без сна, положив руки под голову. Неожиданное происшествие немного рассеяло его мысли, но какая-то странная печаль, как бы предчувствие большого несчастья, давила его сердце. Наконец, незадолго до восхода солнца, он погрузился в глубокий, тяжелый сон.

11

На другое утро Яанус проснулся поздно. Маанус еще спал. Когда Яанус одевался, со двора послышались голоса людей, о чем-то громко споривших. Он поспешил во двор. Здесь стоял старик Тамбет со своими работниками, а против него кубьяс с двумя слугами из замка. Тамбет, казалось, резко — опровергал какое-то утверждение кубьяса.

— Как он мог попасть сюда? — говорил старик. — Не мог же он проникнуть через крышу! Как бы я мог его не заметить?

Тщедушный кубьяс переминался с ноги на ногу, качал головой, скалил зубы и пищал:

— Не обманешь ты меня, братец, не обманешь! Не обманешь! Здесь он, и сейчас здесь! Ей-богу! Если ты не знаешь, то сын твой знает.

— Что я знаю? — спросил Яанус, подходя ближе.

Кубьяс круто повернулся, посмотрел на Яануса, щелкнул пальцами и закричал:

— А вот и он! Вот и он сам! Ну, сыночек, куда ты девал беглеца? Куда ты спрятал этого каналью? А?

Яанус повернулся к нему спиной и, хотя догадывался, о чем идет речь, спросил отца:

Что это значит?

Черт его знает, что это значит, — ответил Тамбет с несвойственной ему резкостью. — Насколько я понял, он ищет саареского Маануса, который будто бы сбежал.

Он здесь, я говорю, что он здесь! — снова закричал кубьяс. — Кто вечно сидел в Сааре и нянчился с мальчишкой? К кому он мог убежать, как не к своему дорогому Яанусу? Не остался же он в лесу! Ну подумайте, у кого есть мозги в голове, — мог ли он остаться в лесу?

Яанус нахмурился. Его чистая душа презирала ложь, но правду он сейчас никак не мог сказать. Он молчал, не зная, что ответить. Кубьяс, как ястреб, зорко следил за выражением его лица.

Как бы там ни было, — продолжал Тамбет, — но я знаю, что здесь его нет.

Врешь! Врешь! — закричал кубьяс, размахивая руками. — От меня не уйдете! Куда ты от меня уйдешь? Приведите его, сейчас же вытащите его за волосы, иначе я обыщу весь дом. Да, да! Ты не хочешь? Не желаешь? Идем, ребята, обшарим все до последнего угла. Но тогда берегитесь! Ох, берегите свою шкуру!

С этими словами он направился было к дому, но Яанус встал в дверях и сказал, закипая гневом:

Этот дом принадлежит свободному человеку, сюда никто не может войти без разрешения.

Вот как? — протянул кубьяс насмешливо. — Так-то, значит? Посмотрим, надолго ли хватит вашей хваленой свободы. Небось, новый хозяин вам покажет свободу, негодяи! Погодите, погодите, скоро мы увидим кое-что новое!

Старик Тамбет, пораженный, подошел поближе.

Новый хозяин? Какой новый хозяин?

Ха-ха-ха! — рассмеялся кубьяс. — Ты даже и не знаешь, что старого рыцаря вчера похоронили. Вот болван!

Боже мой! — тихо проговорил Тамбет, бледнея.

Да, да, у нашего нового господина все будет по-другому. Этот с вами нянчиться не станет. Он умеет и приказать и заставить…

Но каким образом…

Каким образом? Ха-ха-ха! Уж он знает, каким образом. Ничего, скоро увидите, каким образом!

Яанусу надоели эти препирательства.

Я знаю, как это произошло, — сказал он отцу, — я потом расскажу тебе. А твоих угроз, кубьяс, мы не боимся. Ступай своей дорогой! — И он указал ему на ворота.

Ишь ты, какой важный! — с издевкой отвечал кубьяс—Петух да и только! Настоящий петух! Никуда я не пойду, сыночек, пока не обыщу весь дом. И попробуй-ка мне помешать!

Кубьяс хотел взяться за ручку двери, но Яанус стал перед ним лицом к лицу, поглядел ему прямо в глаза и спросил, принуждая себя казаться спокойным:

— Ты уйдешь или нет?

Кубьяс видел, что дело осложняется.

Хватайте его! — дрожащим голосом крикнул он господским слугам. Но те не осмелились дотронуться до Яануса.

Я два раза сказал тебе, чтобы ты убирался подобру-поздорову, — сказал Яанус глухо. — Теперь не жалуйся, если в третий раз будет хуже. Выбросьте его за ворота! — приказал он своим работникам.

Восемь сильных рук схватили и подняли на воздух барахтающегося и визжащего кубьяса, отнесли его к воротам и швырнули так, что он покатился кубарем. Ушли и слуги, втихомолку прыская со смеху. Ворота заперли на замок. Яанус увел отца в дом, чтобы тот не слышал ругательств кубьяса. Юноша был немного бледен, но с виду спокоен, когда рассказывал отцу, что видел и слышал у садовой стены замка. Тамбет озабоченно покачивал головой и бормотал:

— Плохо дело… очень плохо… я сегодня утром пошел и потребовал, чтобы мне вернули господское добро, они стали бранить и поносить господина, а мне переломали все кости. Ох! Ох! Кровь бросилась в лицо Одо. Он крикнул:

— Как ты, собака, осмеливаешься мне это говорить? Почему ты сразу их не связал и не привел сюда?

— Ох, милостивый господин, что я мог сделать один против целой толпы! Я приказал вот им, — и кубьяс показал на слуг, у которых колени начали дрожать от страха, — прийти мне на помощь и не допускать, что бы оскорбляли честь господина, но они смеялись. Толь

ко я один…

Они смеялись?

Да, смеялись оба, только я один…

Эй, люди! — громко крикнул Одо и хлопнул в ладоши. Прибежало несколько слуг.

Отведите этих негодяев на конюшню! — громовым голосом приказал молодой рыцарь. — По сто розог каждому, а потом — в самый глубокий подвал!

Дрожащих преступников увели. Одо снова обратился к кубьясу, на лице у которого мелькнула злорадная усмешка.

— Правда ли все это?

— Все, до последнего слова! — подтвердил кубьяс, ударив себя кулаком в грудь.

Убирайся отсюда! Удар хлыста был наградой верному слуге за защиту чести господина. Кубьяс отошел, прихрамывая.

Что это за история? — спросил с любопытством один из гостей.

История, конец которой еще впереди, — ответил Одо, сгибая хлыст. — Крестьяне меня оскорбили. Они избили моего слугу — это оскорбление! Клянусь богом, я этого не прощу!

Что за вздор? Каким образом крестьяне могли тебя оскорбить? Твои собственные крестьяне? — удивленно спрашивали гости.

Да, верно, ведь вы этого не знаете, — отвечал Одо. — Там, на границе моих земель, живет семья одного так называемого свободного крестьянина, которому какой-то полоумный епископ даровал необычные права. Отец мой благоволил к этим людям, и эти выродки настолько обнаглели, что уже ни в чем не знают границ. Они укрыли у себя беглеца из моей деревни, избили моего слугу и этим самым, да еще вдобавок бесстыдной руганью, нанесли мне оскорбление. Скажите, как мне с ними поступить?

У молодых рыцарей щеки запылали от праведного гнева.

Клянусь богом! — вскричал Клаус Коркенпропф, цветущий молодой господин с рыжеватым пушком на подбородке, свидетельствовавшим о его мужском достоинстве. — Подобной истории я еще не слыхал! Свободный крестьянин? Это что такое? Такой гриб на на

шей земле не растет, а если он вдруг где-нибудь появится, его надо тотчас лее растоптать.

Чего же мы ждем! — заявил долговязый, курносый и кудрявый юнкер Клопфлейш. — Едем туда, вздернем этих негодяев на сук, а гнездо их подожжем.

Вот это правильно! Все ясно. Веди нас сейчас же туда, Одо! — зашумели в толпе.

Едем! — крикнул Одо со все возрастающим возбуждением. — Я должен наказать этих собак. Пока я этого не сделаю, ни капли вина в рот не возьму!

Это решение было встречено радостными восклицаниями. Рыцари созвали слуг, сели на коней и поскакали в лес. Рыцаря Куно не было среди них, он и не знал об их намерении.

Он сидел в богато убранной комнате и развлекал красивую девушку, которая, иногда улыбаясь сквозь слезы, слушала его то серьезную, то веселую, но всегда мягкую и плавную речь.

Бедный Яанус!

12

В усадьбе Метса держали совет, как быть с Маанусом. Сам Маанус сгоряча готов был уйти, убежать в лес далеко, далеко, все равно куда, лишь бы выручить из беды своих заступников. Старик Тамбет, обычно живой и деятельный, несмотря на свои годы, был ошеломлен последними событиями. Он мало говорил, больше что-то бормотал про себя и часто озабоченно качал головой. Да и у Яануса было тяжело на сердце, но он и виду не подавал, стараясь подбодрить

Кубьяс всю дорогу бранился, осыпая слуг всевозможными угрозами. Хромая, добрался он наконец до дому.

Молодой владелец замка с толпой гостей как раз спускался по лестнице. Они только что позавтракали и все были в отличном настроении.

— Я вас так скоро не отпущу! — сказал Одо, лицо которого сияло весельем. — Вы должны помочь мне скоротать дни траура… А ты чего тут ковыляешь, старый пес? Что ты корчишь такую жалостную мину? Что за хворь на тебя напала?

Последние слова были обращены к кубьясу, который вместе со слугами подошел к крыльцу. Он так сильно хромал, что казалось, будто у него укорачивается попеременно то правая, то левая нога; при этом он охал и испускал душераздирающие стоны. Подойдя к своему господину, он сложил руки, поклонился до земли, свесил голову и стал жаловаться плаксивым тоном:

— Господину хорошо смеяться, господин может сделать со своим слугой что хочет. Но меня, господского слугу, оскорбили и избили до полусмерти.

И тощее тело кубьяса завертелось, точно коловорот.

Кто же тебя так избил, бедный ягненочек? — рассмеялся Одо.

Метсаский Яанус.

Кто?

Метсаский Яанус. И старый Тамбет, его отец. Меня били, а господина ругали. Ох! Ох!

Лицо молодого рыцаря, до этой минуты не терявшее веселого выражения, внезапно омрачилось.

Что ты мелешь? — спросил он резко. — Они меня ругали? Меня?

Ругали и поносили так, что страшно было слушать. А меня избили. Ох! Ох!

— Ты с ума сошел. За что… да как они посмели?

Гости окружили их и смеялись над кривлявшимся кубьясом.

— Они воры! — вскричал кубьяс. — Настоящие воры и разбойники! Кто знает, сколько добра они уже стащили из замка! А теперь они еще и укрыли у себя в доме беглого раба из деревни, принадлежащей господину, и не хотят его выдать. Сущие разбойники! А когда

других. По его мнению, надо было выкупить Маануса у его господина.

Но старик Тамбет покачал головой:

— О выкупе сейчас с новым владельцем замка уже и говорить нельзя. Задета его гордость, а гордость эту я знаю. С Маанусом мы как-нибудь еще уладили бы дело, но мы рассердили самого господина, а этого он непростит. Плохи дела, очень плохи!

Среди собеседников на некоторое время воцарилось молчание.

Вдруг со двора донеслись сильные удары в ворота. Все трое испуганно переглянулись. Тамбет встал.

— Яанус, ты спрячь Маануса, — сказал он, учащенно дыша, — а я пойду узнаю, что им надо.

Старик поспешил во двор. Яанус повел мальчика в кладовую, откуда вела лестница на чердак, велел ему подняться наверх и хорошенько спрятаться. Мальчик взобрался наверх. В это время на дворе поднялся сильный шум. Яанус, предчувствуя недоброе, поспешил туда и увидел, что двор полон всадников, а отец его лежит на земле, поваленный тяжелым ударом. Сердце юноши закипело страшным гневом, он готов был обрушиться на противника и разнести его в прах.

— Люди, на помощь! — крикнул он своим работникам и, подобно каменной глыбе, катящейся с горы, налетел на всадника, который сбил с ног его отца. Словно железными клещами, схватил он его за руку и за грудь, одним рывком стащил с седла и бросил себе под

ноги. Остальные оцепенели от удивления и испуга. — Яанус показал мощь, достойную Калевипоэга.

Сила старого Вахура, дотоле дремавшая в теле его внука, теперь грозно просыпалась.

Прежде чем товарищи оглушенного юнкера успели прийти в себя от испуга, Яанус обнажил меч юнкера, отступил на несколько шагов и крикнул громовым голосом:

— Что вам нужно, люди? Зачем вы, как разбойники, ворвались сюда?

Побагровев от ярости, размахивая хлыстом, Одо подъехал почти вплотную к Яанусу, который не отступил, однако, ни на шаг, и крикнул:

— Ты смеешь еще огрызаться, собака?

Остальные также подъехали поближе.

— Назад! Назад! — прогремел Яанус и так взмахнул мечом, что лошадь Одо со страху встала на дыбы. — Я такой же свободный человек, как и вы, и сумею отплатить за оскорбление. Я знаю, зачем ты привел сюда эту шайку убийц, бесчестный юнкер. Ты по навету своего озлобленного раба пришел в этот дом творить суд по кулачному праву. Я презираю тебя, наглый мальчишка, я презираю тебя, ты порочишь свое рыцарское достоинство.

Тем временем четверо работников с острыми топорами в руках встали за спиной Яануса. Одо побледнел, но тотчас же вновь покраснел до корней волос. Губы его затряслись, голос странно задрожал.

— Как ты смеешь? — глухо пробормотал он. — Я могу приказать изрубить тебя на куски… Ты уже второй раз оскорбляешь меня…

Яанус ответил спокойно:

Если ты считаешь, что я тебя вторично оскорбил, то отомсти мне, как подобает мужчине! Но ты побоялся прийти один, привел целый отряд. Сдается мне, у тебя чувство чести не больше твоей бороды, а ее у тебя и вовсе нет.

Молчать, собака!

Иди-ка, попробуй заставить меня замолчать! Но один против одного, как того требует обычай свободных и честных людей.

Сто чертей! — проревел Одо и слез с коня. — Оставьте меня, пусть никто не сует нос в наше дело! — приказал он своим товарищам и обнажил меч.

Прежде чем мы начнем биться, еще одно слово, — сказал Яанус. — Если я паду, ты можешь, делать с моим трупом, что хочешь. Но я прошу тебя, оставь в живых моего отца. Обещаешь?

А-а? Теперь ты просишь, собака!

Не за себя, щенок, а за своего ни в чем не повинного отца, который стонет там, на земле, израненный.

Ладно, он будет жить, но будет гнить в самом глубоком подземелье, пока смерть не спасет его. Но ты умрешь. Издохни же, собака!

Мечи скрестились! Поединок начался.

Одо был смел, ловок и горяч. Яанус был храбр, ловок и хладнокровен. Вначале Яанусу стоило немало труда защитить себя от бесчисленных ударов и уколов,

следовавших один за другим с молниеносной быстротой. Мечи сверкали так, точно с клинков сыпались огненные искры.

Окружающие молча следили за поединком. Тамбет приподнялся на локте и напряженно смотрел на бойцов. Во дворе царила зловещая тишина. Слышался только раздражающий звон оружия.

Но мало-помалу Одо, чересчур рьяно вступивший в бой, стал ослабевать, удары его делались все реже и, наконец, он вынужден был перейти к обороне.

Между тем юнкер, которого Яанус сбросил с коня, снова поднялся на ноги. Он с досадой вспомнил, что с ним произошло, и еще больше разозлился, когда увидел, как искусно пользуется крестьянин его рыцарским мечом. Молодой господин попросил у своих товарищей меч, чтобы наказать своего оскорбителя, но так как ни у кого не было охоты расставаться с оружием, то он поднял большой камень и заковылял к сражающимся. Его никто не удерживал, так как все видели, что положение Одо делается хуже, чем хотелось бы рыцарям.

Но вмешательство нового врага разъярило Яануса. Страшным ударом перерубил он меч противника пополам и, как молния, обратился к другому врагу. Но этот герой, лишенный меча, со страхом выронил камень и показал пятки.

Остальные с криком бросились вперед и окружили обезоруженного и словно онемевшего Одо.

Что это значит? — крикнул Яанус, бледнея.

А вот что это значит! — с насмешкой ответил юнкер Клопфлейш, направляя своего коня прямо на Яануса. Тот понял, что спасения нет, и в отчаянии заскрежетал зубами:

О, подлые обманщики, собаки!

Сильным ударом он рассек голову коню нападающего, отскочил назад, к работникам, которые и сами уже вступили в бой, и крикнул:

Пришел нам конец, братья!

Конец так конец, делать нечего, — был общий ответ. Один из работников повалился с разбитой головой, остальные продолжали мужественно сражаться.

Под их сильными ударами пали сразу две лошади: одна придавила своего седока, другой же рыцарь едва успел подняться на ноги, как топор работника впился ему в плечо. Рыцарь тяжело повалился на землю. Работник с такой силой рванул топор из раны, что сам отлетел к стене. Но в это мгновение чье-то копье пронзило ему шею и пригвоздило его к стене.

Копье это метнул юнкер Клопфлейш, которому удалось выкарабкаться из-под павшей лошади. Видя, как он удачно попал в цель, юнкер громко рассмеялся. Но это был его последний смех на этом свете: Яанусов меч сверкнул в воздухе — и голова рыцаря оросила землю своей кровью. Яанус видел, что работники защищаются из последних сил; сопротивление их ослабевало с каждой минутой, но с уст не сорвалось ни единого крика о пощаде. Они не искали спасения, они старались как можно дороже продать свою жизнь. Им не пришлось долго ждать. Один из них вскоре схватился рукой за грудь, пронзенную копьем, хрипло застонал и упал навзничь. Рыцарь, его сразивший, направил коня, топча еще содрогающееся тело, но тут последний оставшийся в живых работник взмахнул топором, и лошадь со всадником грохнула наземь.

Луч радости пробежал по лицу работника. Он искал глазами своего юного хозяина, который только что мощным ударом свалил с лошади какого-то бледного молодого рыцаря.

Спасайся, хозяин! Я умру с радостью! — закричал работник, ловко отбивая удары нового противника.

Нас только двое? — крикнул Яанус, на миг оборачиваясь. — Так умрем же и мы, но умрем с честью!

Во время сражения Яанус искал глазами виновника всех бед — Одо. Наконец он увидел его: Одо стоял близ ворот один, бледный, с опущенными глазами. В ту сторону Яанус и начал прорубать себе дорогу через толпу. Удары его были страшны, меч его глубоко врезался в тело врага. Неиссякаемая, исполинская сила, казалось, была в его руках. Никто уже не осмеливался напасть на него прямо, его старались окружить железным кольцом, сжимающимся со всех сторон. Он не обращал внимания на эти попытки врагов и продолжал прокладывать себе путь.

Но тут до его слуха донесся крик — то кричал последний из его работников. Яанус круто обернулся. Трое рыцарских слуг отрезали ему путь отступления.

Но он увидел, что дверь в дом раскрыта настежь и тело последнего из его людей лежит на пороге. Несчастный в смертельном страхе пытался укрыться в доме, но, распахнув дверь, получил роковой удар и свалился у входа.

При виде раскрытой двери у Яануса мелькнула новая мысль. Он был один против кровожадной стаи врагов; со всех сторон глядела на него, оскалившись, безжалостная смерть — ив юном мужественном сердце проснулась могучая жажда жизни.

С внезапным подъемом сил бросился он на противников, преграждавших ему дорогу, — одному рассек голову, другому пронзил мечом шею и, перескочив через тело убитого работника, очутился в доме.

Господа и слуги остановились в оцепенении, и каждый мог прочесть в глазах у другого: «Не хотел бы я попасть к нему в когти! Это не крестьянин и вообще не человек, а сам дьявол…»

Наконец, кто-то из них, оказавшийся побойчее, заговорил:

— Лисица сама попалась в ловушку. Нам остается только поджечь гнездо и поддеть лису на копье, если она выскочит из какой-нибудь дыры-

Это предложение было принято с восторгом. Шайка окружила дом со всех сторон, чтобы ни одно живое существо не могло из него выбраться. Окно в комнате Яануса оказалось открытым, его тотчас же заделали. Никому и в голову не пришло, что в этом подобном замку крестьянском доме могут быть потайные выходы. Слуги обложили стены дома соломой и сухим хворостом и разом зажгли их. Пламя взвилось по бревенчатым стенам, коснулось высокой кровли, ворвалось через отворенную дверь в дом и со свистом заплясало в окнах. Из объятого огнем дома выбежали две перепуганные насмерть служанки с обгорелыми волосами и платьем. Их встретили грубыми насмешками и объявили военной добычей. Пламя жалобно свистело и выло, точно ему жаль было уничтожать это жилище, так долго служившее приютом счастливым людям. Поджигатели ждали, что вот-вот раздадутся вопли несчастного Яануса, преследуемого дымом и огнем, подобные уже доносившемуся из хлева мычанью скота, ждали, что вот-вот он появится, в горящей одежде,

с опаленными волосами. Но в горящем доме ничего не было слышно, только ревел огонь да искры трещали и плясали в столбах дыма, взвивавшихся к небу.

Старик Тамбет все еще лежал у ворот. Удар, нанесенный мечом плашмя по его обнаженной голове, оглушил его, он ослабел от потери крови, страшное несчастье помутило его разум. С трудом подняв голову, он пристально глядел в огонь; спутанные, окровавленные волосы покрывали его лоб, рот был открыт, нижняя челюсть отвисла и по временам судорожно вздрагивала.

Одо все еще стоял тут же, прислонившись к бревенчатому забору, скрестив руки на груди, и смотрел, сердито кусая губы, что творили его спутники. Он знал, что враг нашел свою гибель в горящем доме. Но это его не радовало! Он отомстил не так, как подобает честному человеку, эта расправа накладывала на его честь новое несмываемое пятно.

Яанус, сын мой, где ты сейчас? — шептал старик про себя. Одо слышал это, и на лице его появилось злорадное выражение, которое, однако, сразу исчезло.

Твой сын сейчас жарится там, в доме, — сказал он глухо.

Старик, хотя и слышал эти слова, не повернул головы и не проронил ни слова. Только тихо, еле заметно, покачал головой.

— Слышишь, старик? — повторил Одо. — Твоего сына там жарят живьем. Тебя это радует?

Тамбет опять ничего не ответил, но на этот раз легкая усмешка скользнула по его лицу. Эта усмешка говорила: «Если бы мой сын Яанус был еще в доме, он не позволил бы себя изжарить, как поросенка. Этот поросенок схватил бы сковороду и хорошенько разукрасил бы поварам головы».

Вдруг сквозь шипенье и треск огня донесся пронзительный крик. Пламя настигло бедного Маануса. Его бледное, искаженное болью лицо на одно мгновенье показалось в слуховом окне. Но тут обрушилась часть крыши, узкие языки пламени заметались из стороны в сторону — и больше ни звука, только треск пожара…

Все, кто слышал крик, сбежались, и стали со страхом спрашивать один другого, не был ли это «он сам». Но люди, которые видели лицо несчастного мальчика, ставшего жертвой пламени, молча качали головами. Все недоумевали и изумлялись. «Что он — погиб уже или так и сгорает живьем без единого звука?» — думали они.

С грохотом провалилась вся крыша. Искры рассыпались далеко вокруг, амбар и хлев тоже загорелись, пламя лизало и забор вокруг дома. Люди стали выбегать со двора. Одо наконец очнулся от своего оцепенения. Его спутники хотели бросить старика Тамбета в огонь, но Одо приказал поднять его и отнести в замок.

Весь отряд собрался на опушке леса против горевших строений. Прежнее беспечное веселье исчезло. Спасаясь от огня, уцелевшие унесли с собой убитых и раненых, и тут оказалось, что трое цветущих отпрысков рыцарского рода, бывшие утешением для своих родителей и отрадой для возлюбленных, поплатились жизнью за эту легкомысленную выходку. Кроме того, убито было трое слуг, и глубокие раны давали чувствовать многим участникам набега, что веселая затея превратилась в печальную действительность.

Медленно рушились горящие строения, пока, наконец, не превратились в груды дымящихся головешек. Высокая печная труба еще стояла и, как бы угрожая, поднимала к небу свою почерневшую, задымленную голову. До последней минуты у всех, кто смотрел на пожар, было какое-то странное чувство: им казалось, что исполинская фигура бесследно пропавшего Яануса вот-вот покажется среди дымящихся развалин. Но только синий дым клубился над чернеющими углями и, поднимаясь, плыл высоко в воздухе багрово-серым облаком.

Наконец все сели на коней и медленным шагом поехали к замку. Разговоров не было слышно. Даже грубые слуги не решались хвастаться друг перед другом. Победа была бесславная.

Пожарище на месте усадьбы Метса дымилось до ночи. Наконец пошел мелкий дождь и погасил последнюю искру в куче углей. Высокая труба стояла еще долго, и вороны, не находя знакомых построек, кружили около нее с удивленным карканьем. Пришла зима и похоронила развалины под снежным покровом. Бродячий волк, изгнанный из своего логова, нашел себе убежище в пустой печи. Верхушка трубы, черная как сажа, стала белоснежной. Вороны иногда разрушали ее убор, но зима вскоре заменяла его новым. Кирпичи в трубе обрушивались один за другим, и в конце концов сильный порыв ветра опрокинул ее с таким грохотом, что укрывавшийся в печи волк выскочил, испуганный, и больше сюда не возвращался.

13

Наступила весна. Это была весна 1343года.

Апрель месяц, как всегда, показывал и в этом году свой капризный, изменчивый нрав. В полдень солнце тепло и ясно светило с синего неба, вечером заходило в полном блеске, и запад долго еще горел золотистыми, красными, розовыми и лиловыми красками. Люди радовались и надеялись, что завтра будет погожий день. Но едва потухали последние отблески заката, как с другой стороны небосвода поднимались черные тучи, резкий северо-восточный ветер развеивал их по всему небу, и дождь, смешанный со снегом, с шумом низвергался на землю. Утром небо было серое, ветер холодный, земля мокрая, и струи мутной воды, журча, стекались в пенистые ручейки.

Однажды ненастной ночью — это была ночь под Юрьев день — одинокий всадник остановился на высоком холме, милях в полутора от Таллина. На плечах у всадника была длинная крестьянская накидка, на голове войлочная шляпа, надвинутая низко на глаза. Ночь была, как уже говорилось, ненастная, небо темное, но не сплошь, а местами, точно земля, покрытая кочками. В тучах то здесь, то там появлялись просветы, и тусклые лучи месяца лились на спящую землю. Ветер глухо шумел в окрестных лесах и завывал в ветвях одинокой сосны, над головой всадника.

Вдали на темном фоне леса светились окна замка Лодиярве, точно кошачьи глаза.

— Там собрались гости, — пробормотал всадник, глядя в сторону замка, — сейчас было бы легко уничтожить все это гнездо. Но пусть крестьяне делают что хотят. Я не стремлюсь ввергнуть эту семью в бедствие. Бог с ними!

Хотя на вершине холма, на ветру, вовсе не было тепло, всадник снял шляпу и несколько раз отер рукой лоб. Пелена туч разорвалась, и неверный свет месяца упал на лицо всадника. Лицо у него было еще молодое и, хотя бледное и исхудалое, но мужественное и суровое.

Всадник снова надел шляпу, вынул из-под накидки смоляной факел, зажег его и поднял стоймя, как свечу. Пламя высоко взметнулось на ветру.

И тут произошло нечто поразительное.

Далеко вокруг, насколько хватал глаз, стали загораться в темноте огоньки; они горели с минуту и снова гасли.

Человек все еще стоял под сосной, высоко подняв свой факел, и время от времени размахивал им над головой. Огоньки, не переставая, зажигались и потухали. Потом на некоторое время кругом воцарилась темнота. Потух и факел на холме.

Вдруг вдали запылал новый огонь. Но он не угасал, а рос и увеличивался с каждой минутой, пока, наконец, пламя не поднялось, как высокая башня, рассеяв ночную тьму ярким светом. Это уже не был огонек, это был пожар. Горело поместье.

Прошло немного времени — ив другой стороне кроваво-красное пламя вырвалось будто из-под земли, быстро разрослось, раздуваемое ветром, и поднялось выше первого. И тотчас же в новых двух, трех, четырех точках горизонта возникли новые пожары. Казалось, раскололась грудь эстонской земли и горящая лава бьет наружу из бесчисленных расщелин. Вокруг не было больше ночной мглы, темные провалы между огнями то исчезали, то снова расширялись, колеблясь, смотря по тому, насколько высоко поднималось пламя. В бескрайней дали, где огней уже не было видно, небосклон покрылся кроваво-красным заревом.

Это не могло быть ни несчастной случайностью, ни совпадением отдельных поджогов — это было восстание и война!

Не было никакого сомнения в том, что горели все неукрепленные поместья в окрестности, и не только поместья, но и все дома, где жили датчане или немцы. Беспощадно угнетаемый и истязаемый крестьянин собрался с последними силами, и теперь грозный голос

его гремел, возвещая поработителям о пробудившейся в нем жажде свободы Отсвет пожаров, пылавших в немецких поместьях, обагрял небо, а вскоре кровь угнетателей обагрила землю. И тогда они с ужасом поняли, как опасно низводить человека до положения рабочего скота, наглядно обучать его животной жестокости. Крестьянин, с которым обращались хуже чем со скотом, теперь не знал человеческой жалости и уничтожал без разбору и немедля каждого, кто принадлежал к ненавистному ему племени. Крестьяне рубили на куски мужчин душили женщин и бросали детей в огонь. Они преследовали беглецов, как диких зверей, обыскивали все укрытия, и тех, кого находили, безжалостно убивали.

Глухой шум, звучавший страшнее, чем завывания беснующихся ночных духов, слышался со всех сторон вокруг пустынного холма Когда порывы ветра не были так сильны до слуха одинокого всадника, все еще стоявшего на прежнем месте, диким хором доносились торжествующие возгласы крестьян, стоны жертв, захлебывавшихся в своей крови, вопли матерей, чьих детей мятежники пронзали копьями, крики о помощи, проклятия и треск огня.

Всадник, сложив руки на груди, задумчиво глядел вдаль Глаза его блестели, бледное лицо покрылось легким румянцем, он шевелил губами, разговаривая с самим собой.

— Начало положено — страшное, кровавое начало! Небо пламенеет пожаром восстания. Кроваво-красным восходит солнце свободы. Помоги, милосердный дух, чтобы оно не закатилось таким же… Мечта Вахура исполнилась. Чего не сделал сын, то совершил внук; грозный клич гремит по всей стране, и клич этот пробудил я!.. Пусть он умолкнет лишь тогда, когда я буду отомщен и освобожу мой народ. О надежда, как ты сладостна!.. Я охотно спас бы тех слабых и беспомощных, что сегодня ночью умирают без всякой вины, но я не могу. Железная необходимость требует, чтобы кровь чужеземцев была пролита до последней капли, чтобы и тени их не осталось на нашей земле. Только тогда к нам вернется свобода, мир исцелит измученный народ, исчезнет страх из умиротворенных сердец и ты, о солнце просвещения, разольешь свой свет над долинами радости…

Всадник умолк. Его глаза сияли, грудь поднималась, яркое пламя на мгновение осветило его одухотворенное лицо… Взгляд его устремился вдаль, туда, где на опушке леса угадывались очертания замка Лодиярве. Там еще все было спокойно.

— Мой бедный отец! — вздохнул всадник, и голова его опустилась на грудь.

Снизу донесся приближающийся шум голосов и топот копыт. Отряд всадников собрался у подножия холма, и чей-то огрубевший голос спросил;

Ты еще здесь, Тазуя?[11]

Я здесь. Приблизьтесь! — последовал ответ.

Вскоре отряд поднялся на холм и остановился перед одиноким всадником. Это были большей частью крестьяне из Лодиярве. Оружием служили им топоры, косы, дубины, несколько старых заржавевших пик и мечей, которыми, вероятно, сражались еще их предки. На лицах всадников отражалось страстное желание как можно скорее пустить в ход это столь разнообразное оружие.

Еще молодой, быстрый в движениях человек которого звали Андресом, взмахнул мечом щелкнул пальцами и сказал:

Не пора ли начинать?

Где вы достали таких прекрасных лошадей? — спросил Тазуя.

Прежде чем прийти сюда, заглянули на конюшню в соседнее поместье, — с усмешкой ответил Андрее.

Почему же вы сразу не напали на замок?

Люди не решались начать без тебя, — объяснил Андрее, который, как видно говорил от имени остальных.

Если бы кто-нибудь в эту минуту заглянул в глаза Тазуя, он заметил бы в них что-то вроде тайной радости.

— Я же вам сказал, когда вы избирали меня главой отряда, что в этом деле я вам помочь не могу, — сказал он глухо.

Отряд молчал, но видно было, что люди не согласны со своим вожаком. Замок был лакомым куском, да и многим нужно было свести там старые счеты.

Но Тазуя пояснил:

Теперь в замке уже подняли тревогу, там уже поняли, что происходит, и приготовились отразить нападение. Нас заставят с позором отступить, и мы бесполезно прольем свою кровь.

Я ничего не боюсь, когда ты с нами, — горячо возразил Андрее. — Я прорвусь, будь против меня хоть дюжина чертей! Да и остальные от меня не отстанут.

Отряд шумно подтвердил его слова.

— Поймите, так будет лучше, — повышая голос, убеждал крестьян Тазуя. — Сейчас у нас людей мало, а времени достаточно. Когда соберем побольше войска, сможем начать осаду замка… «Может быть, за это время она проберется в Таллин», — досказал он про себя свою тайную мысль.

Среди людей поднялся ропот. Одни говорили, что им стыдно перед своими собратьями, которые дочиста выжгли поместья своих господ, а самих хозяев отправили на тот свет. Другие же прямо спрашивали, для чего же они выступали и что им теперь делать. Не смотреть же, сложа руки, как другие действуют!

Тазуя немного подумал.

— Люди! — крикнул он, и его громкий голос заставил утихнуть всякий ропот. — Я хорошо понимаю, что вы хотите настоящего дела. Но скоро у нас будет отличная работа. Как вы считаете, вы ведь не очень-то любите монахов и других черных воронов?

Возгласы, раздавшиеся в ответ, звучали жаждой крови; ответ этот неопровержимо свидетельствовал о том, какое ничтожное место завоевали в сердцах этих угнетенных полуязычников тогдашнее христианское вероучение и «благодеяния» монахов.

Я передушил бы всех этих выродков с их черными хламидами! — решительно заявил Андрее.

Вот там-то нас и ждет работа, — продолжал Тазуя. — Отсюда до монастыря в Падизе всего несколько часов езды. Монастырь этот хоть и основан недавно, но трудами наших братьев уже накопил немало богатств. Говорят, что монахи стригут своих крестьян почище, чем иной помещик. Мы могли бы без большого труда поучить святых отцов христианскому смирению, пока к ним подоспеет помощь. Вы согласны?

В толпе поднялся радостный крик:

— Пойдем, осветим попам дорогу в пекло! Они нас тащат на небо, пусть же сами черные вороны летят туда в дыму пожара. Мы им поможем!

Вскоре весь отряд промчался на юго-запад, по направлению к лесу, и исчез в темноте. Холм опустел, все стихло; только ветер шумел и завывал в ветвях одинокой сосны, точно искал убежища от тех ужасов, отзвук которых он разносил по стране.

В эту страшную Юрьеву ночь эстонец дал волю ненависти, издавна накопившейся в его душе, и несколько тысяч датчан и немцев, мужчин и женщин, стариков и детей нашли свою гибель на эстонской земле.

14

После того как в сельских местностях все чужеземцы либо были убиты, либо бежали, отряды восставших крестьян собрались под Таллином. Число осаждающих достигало десяти тысяч, и у всех было только одно желание: сражаясь за свободу, победить или умереть. Прежняя жизнь стала им настолько ненавистной, что даже смерть казалась им лучшим исходом. Они избрали из своей среды старейшин, а из их числа — четырех верховных старейшин, которых немцы в насмешку называли «королями», и отправили в Финляндию послов с просьбой о помощи. Епископ Выборгский обещал прислать восставшим корабли и людей, но за это потребовал, чтобы Таллин после падения перешел под власть шведского короля.

В городе, где число жителей сильно возросло за счет бежавших из сельских местностей, царили страх и отчаяние. Здесь опасались, что крестьяне сразу начнут штурмовать город, и тогда никому не миновать мучительной смерти. Можно было предполагать, что озлобленные крестьяне не пощадят городских жителей так же, как не щадили господ в поместьях. Тайно были посланы гонцы к магистру Ливонского ордена Бурхарду фон Дрейлебену с просьбой о помощи.

Но эстонцы не стали штурмовать город, а только осадили его. Они ждали прибытия еще одного крупного отряда, который во главе с Тазуя разгромил Падизе-ский монастырь, истребил монахов, помог окрестным крестьянам уничтожить их господ и поднял восстание среди жителей Ляэнемаа. Из Ляэнемаа пожар восстания перекинулся через проливы на Сааремаа, где воинственные крестьяне в один день перебили почти тысячу немцев, в том числе и наместника магистра ордена со всеми должностными лицами. Наконец отряд Тазуя прибыл под Таллин, в лагерь восставших крестьян, где был встречен восторженными криками. Тазуя знали почти все эстонцы, но его прошлое, так же как и его подлинное имя, было известно лишь нескольким повстанцам из его отряда, а тем он строго приказал хранить все это в тайне. Многие жалели, что Тазуя из-за его молодости нельзя избрать верховным старейшиной, хотя он, с его пламенной речью, знанием военного дела и умом, был как бы создан для этого. Все его начинания до сих пор увенчивались успехом.

Когда Тазуя проезжал через лагерь, направляясь к вместительному шатру, выстроенному для совета старейшин, радостные возгласы не утихали; все — и стар и млад — старались пожать руку доблестного мужа или хотя бы приветствовать его ласковой улыбкой. Разумеется, были здесь и насмешники, но когда же их в Эстонии не было?

Смотрите, молодежь! — говорил какой-то старик. — Вот это храбрец! Мы и подумать не осмелились бы о восстании, если бы он, переходя по ночам из деревни в деревню, не созывал людей и не пробуждал в них дух свободы. Разве не подвергал он себя сотни

раз смертельной опасности, разве не боролся, чтобы уничтожить в народе оцепенелую тупость и страх перед кнутом? Всякому это давно надоело бы, а он совершил невозможное.

Я ему не верю, — возразил кто-то вполголоса. — Выдает себя за повстанца, а сам наполовину господин.

Чем он лучше меня? — недоумевал другой.

Говорят, господа его обобрали до нитки, — заметил крестьянин помоложе.

А разве он когда-нибудь жаловался на это? — живо отозвался старик. — Разве он говорит о себе? Ни слова. Если его и спросишь, он начинает говорить о другом. Он так же мало думает о себе, как о прошлогоднем снеге. Он все делает только для других.

Ну, ну, он тоже ложку мимо рта не пронесет, — с сомнением пробормотал кто-то.

Я слыхал, — возразил новый собеседник, также считавший себя осведомленным, — будто он вовсе и не из крестьян. Говорят, он сам был вольным человеком и владельцем усадьбы, но за то, что он заступался за крестьян, немцы сожгли его усадьбу и перебили всю его семью.

Конечно, он не крестьянин, — подтвердил другой. — Он умеет читать греческие, еврейские и латинские письмена, а с барами, с которыми наши люди расправляются, он говорит на чистом немецком языке. Если он не немец, то, наверно, колдун.

Я за ним пошел бы в огонь, — прошептал какой-то юноша, и глаза его загорелись воодушевлением.

Когда Тазуя вошел в шатер, все старейшины были в сборе — здесь происходил военный совет. Годами они все были старше Тазуя, некоторые уже седовласые, но, когда он вошел, все встали и приветствовали его с особенной приветливостью, доходившей до почтительности. Затем все сели в круг. Высокий седой старик, которого все остальные почитали, как верховного старейшину, посмотрел на Тазуя и сказал:

Тазуя, сын мой, ты возвратился с тяжелой и изнурительной работы и, вероятно, изрядно устал. Скажи, сколько времени ты хочешь отдыхать?

Я готов приняться хоть сейчас за самую тяжелую работу, если это принесет пользу нашему делу, — просто ответил Тазуя.

Взгляд старика с видимым одобрением скользнул по стройному, сильному телу и серьезному, бледному лицу юноши.

— Ты — краса и гордость нашего народа, — сказал он, — в твои руки он мог бы смело вверить свою судьбу. Послушай, о чем мы здесь совещались, и дай нам совет — ты мудрее всех нас. Мы со дня на день ждем помощи из Финляндии и до этого не хотим штурмовать

город. Мы должны его плотно окружить, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Но для этого нам нужно укрепить свое собственное положение. В тылу у нас находится замок Лодиярве. Его охраняют толпы слуг, и там нашли себе убежище множество бежавших из окрестностей. Они могут нанести нам большой ущерб, так как в случае вылазки со стороны городских войск защитники замка нападут на нас с тыла, и мы очутимся между молотом и наковальней. Поэтому нам следует очистить свой тыл, то есть либо завладеть замком, либо стереть его с лица земли.

Старик на минуту умолк. Тазуя также не проронил ни слова; его серьезный взгляд был устремлен в землю.

Я знаю, что ты родом из здешних мест, не правда ли? — спросил верховный старейшина.

Да, — ответил Тазуя коротко.

Значит, ты лучше всех знаешь окрестные места, наверное, хорошо знаешь и замок Лодиярве.

Да, знаю.

В таком случае выход найден. Хочешь ли ты со своими людьми напасть на замок? Это, собственно говоря, только укрепленное поместье. Но как бы оно ни было укреплено, я думаю, что ты со своими орлами не испугаешься. Согласен?

Тазуя ответил не сразу. Он опять в раздумье опустил глаза. Наконец поднял голову, огляделся вокруг и спросил:

— Нет ли кого-нибудь среди вас, кто взял бы на себя эту задачу? Я охотно остался бы здесь и помог бы обучать людей военному искусству.

Все старейшины молчали. Они не понимали Тазуя. Людей достаточно, все вооружены и готовы к бою — к чему их еще учить? Когда Тазуя увидел, что никто ему не отвечает и что верховный старейшина хочет еще что-то разъяснить, он твердо заявил:

— Сегодня мои люди утомлены, но завтра еще до восхода солнца мы будем у стен замка.

С радостью одобрив это решение, старейшины встали и разошлись, каждый к своему отряду. Совещание, о важном значении которого никто не догадывался, окончилось.

Тазуя также вышел из шатра. Он глубоко вздохнул, огляделся и, встретив всюду доверчивые взгляды своих бесчисленных собратьев, смотревших на него с приветливой улыбкой, чуть слышно произнес:

— Родина — превыше всего!

Он поправил свою шляпу, украшенную перьями, и зашагал к отряду. Не успел он еще отойти далеко, как на краю лагеря поднялся шум. Большая толпа окружила человека в рваном платье и с растрепанными волосами, который, размахивая руками, рассказывал что-то, казалось, сильно встревожившее слушателей.

Идем к шатру старейшин! — закричали люди, и толпа, все увеличиваясь подобно снежному кому, стала двигаться к середине лагеря.

Что случилось? — спросил Тазуя, когда шумная толпа подошла поближе.

Рыцари идут! Правитель Ливонии идет на нас из Пайде с большим войском! — закричали ему в ответ. Толпа увлекла Тазуя за собой. На шум собрались и старейшины. Услышав тревожные вести, они вошли в шатер и позвали туда вестника.

Попытайся успокоить народ, — сказал верховный старейшина, обращаясь к Тазуя; тот встал на камень, и его могучий голос заглушил крики и шум.

Люди, успокойтесь! Рыцари еще не могут быть так близко, а пока они дойдут сюда, все еще может измениться в нашу пользу. Не мешайте старейшинам спокойно совещаться. Прошу вас!

После этого шум несколько утих, только глухой ропот, подобный морскому прибою, раздавался вокруг шатра. Тазуя соскочил с камня и вошел в шатер.

— Сам ландмейстер[12] с большим войском перешел границу Харьюмаа, — рассказывал вестник. Он говорил отрывисто, тяжело дыша, икая и запинаясь, как человек, который долго бежал или сильно испуган. — Я сам их видел… это было ужасно… о, как это было ужасно!..

Я и рассказать не могу. Где только находили наших людей, там и рубили их… О, язык мой костенеет, произнося это… они рубили их мечами на куски, вешали на деревьях, топили, как котят. Вся округа в страхе и отчаянии, не от кого больше ждать ни помощи, ни совета. Мы погибли… погибли… погибли…

Говоривший закрыл лицо руками и громко захныкал. Старейшины молча переглянулись. В тишине, воцарившейся в шатре, слышен был только громкий плач беглеца, звучавший как дурное предзнаменование.

— Где, по-твоему, могут быть сейчас рыцари? — спросил наконец верховный старейшина.

Беглец вытер рукой глаза, поднял голову и снова стал рассказывать:

— Я их видел… позавчера после полудня. Нас было несколько человек, мы как раз дубасили во дворе сгоревшей мызы опмана,[13] которого вытащили из погреба. Вдруг из-за рощи выехало бесчисленное множество всадников, все в железных доспехах и шлемах, а копья так и сверкали на солнце. Заметив нас, всадники налетели как вихрь Я едва успел залезть в погребе под бочку. Остальных поддели на копья, точно салаку на вертел. Я дрожал как осиновый лист и долго не осмеливался высунуть голову из-под бочки. Когда, наконец, я приподнял край бочки, была уже ночь и всякий шум утих. Тогда я изо всех сил пустился бежать по направлению к Таллину. Бежал две ночи, а днем прятался в лесах и болотах. Я залез бы хоть в горящую печь, лишь бы не видеть этих страшных рыцарей, — и все же пришлось мне еще раз их увидеть, когда они жгли деревню и убивали крестьян. Я бросился бежать без оглядки, как заяц от гончих, пока, наконец, от усталости не упал носом в лужу.

Рассказ этого храбреца, возбуждавший и смех и жалость, прерываемый икотой и сопровождаемый странными телодвижениями, невольно вызвал улыбку на озабоченных лицах старейшин. Первый испуг прошел, уступив место бодрости и надежде.

Ты так и не сказал, где же, по-твоему, могут быть сейчас рыцари, — заметил верховный старейшина.

Когда я их видел в последний раз вчера, они были приблизительно на полпути от Пайде до Таллина, — ответил рассказчик. — Я думаю, намного ближе они еще не успели подойти, так как, преследуя наши небольшие отряды и разрушая деревни, они теряют

время.

— Хорошо, — сказал верховный старейшина после короткого размышления. — Выйди теперь к нашим людям и расскажи им о своем бегстве так же занимательно, как и нам. Это, наверное, возбудит у них скорее смех, чем страх. А мы, старики, посоветуемся, что

предпринять.

Вестник вышел. Старейшины начали обсуждать тяжелое положение, в котором находились их войско и народ. Мнения старейшин разошлись. Только в одном все были единодушны: либо рабство должно быть уничтожено, либо — смерть. Верховный старейшина склонялся к мнению тех, кто советовал предложить Ливонскому ордену взять Эстонию под свою защиту и платить ему ежегодную дань.

Тазуя, долго молча слушавший других, встал и попросил слова.

Верховный старейшина прав, — сказал он, — наши люди еще неопытны в ратных делах, наших сил еще недостаточно для борьбы против двух неприятелей. Я думаю, мы для видимости предложим ордену взять нас под свое управление и этим попытаемся задержать его войска, пока не обучим людей и к нам непридут на помощь финны. Тогда мы завладеем Таллином, а раз город будет в наших руках, мы сможем и с рыцарями поговорить по-другому.

Я боюсь только, — прервал его один из старейшин, — что ландмейстер не примет нашего предложения. Рыцари слишком горды, чтобы вести переговоры с восставшими крестьянами.

Тазуя, внимательно выслушав его, продолжал:

В этом старейшина, к сожалению, прав. У рыцарей есть еще и другие причины к тому, чтобы стать на сторону наших врагов. Они озлоблены событиями на Сааремаа и опасаются не без основания, что крестьяне во всех их владениях поступят так же, как мы сейчас.

И если рыцари нас победят, то возьмут у датчан все эти земли в возмещение своих потерь. Поэтому мы не можем надеяться, что они удовольствуются одним лишь верховным управлением и данью.

Тогда будем бороться! Будь что будет! — крикнул один из старейшин, ударяя кулаком по столу.

Это, пожалуй, для. нас единственная возможность, — спокойно подтвердил Тазуя. — Наши люди отважны, но руководить ими надо умело. У меня мысль такая: отправим к ландмейстеру послов; пусть они предложат ему взять нас под свое управление, как свободных, платящих дань вассалов. Может быть, он задержится еще на неделю; тем временем прибудут финны со своими кораблями, а вы пойдете на город приступом с суши. Я завтра на рассвете выступаю, как приказано, к замку Лодиярве и попытаюсь захватить его самое большее в три дня. Вы же обучайте людей, готовьте их к штурму. Нужна подготовка и подготовка, и пусть приказ одного будет законом! А если все же случится так, что ландмейстер подойдет сюда с войском и нападет на вас прежде, чем вы захватите город, то я со своими людьми ударю со стороны замка рыцарям в тыл, и мы с двух сторон зажмем их в клещи. Может быть, таким путем мы с ними справимся, если они дадут нам хоть немного времени. Несколько дней решают все. О, если бы у нас было время!

Твое предложение разумно, — сказал верховный старейшина, — только одно тут вызывает сомнение. Если ты действительно завладеешь замком — а я в этом не сомневаюсь, — то можно опасаться, что ландмейстер, прежде чем явиться сюда, со всем своим войском

обрушится на тебя. Тогда ты пропал, и мы напрасно потеряем наших лучших людей.

Но раньше мы им нанесем хороший удар у замка, — уверенно сказал Тазуя, — и выиграем время, так что вы успеете лучше подготовиться. Кроме того, замок стоит среди леса и должен остаться в стороне, если рыцари будут наступать оттуда, где их недавно виде

ли. Может быть, они нас и не заметят, пока мы сами не ударим им в тыл.

Предложение Тазуя, выраженное ясно и точно, было принято единодушно. Старейшины встали и вышли из шатра. Люди все еще слушали болтливого беглеца, без устали повторявшего свой рассказ. При появлении старейшин он замолчал. Тазуя стал на камень и объявил людям о только что принятом решении. Оно было выслушано в полном молчании.

Послами избрали четырех старейшин, и те немедленно выехали из лагеря навстречу войску ландмейсте-ра, напутствуемые горячими пожеланиями успеха.

15

На другое утро в Лодиярве раздались крики: «Мятежники окружают замок!»

Число людей, находящихся в замке, как и предполагал верховный старейшина, возросло за счет беженцев. Кроме женщин и детей, здесь было около ста мужчин, способных носить оружие. Услышав эту весть, все — и мужчины и женщины, и молодые и старые — устремились на крепостную стену. Вокруг замка кишели толпы вооруженных людей.

Недалеко от ворот остановился большой отряд всадников, среди которых обитатели замка узнали многих крестьян из своего поместья. Все они были одеты в обычное крестьянское платье. Эстонцы не любили тогда рядиться в чужое тряпье, хоть его и немало попадалось им в руки в разгромленных поместьях. Только несколько шлемов и оружие были военной добычей и победно блестели в лучах восходящего солнца. Тазуя особенно выделялся среди всадников своей мужественной осанкой, великолепным конем и шляпой с развевающимися петушиными перьями.

По его приказанию один из всадников развернул белый флаг, приблизился к стене и громко крикнул:

— Кто из вас владелец замка?

Одо, скрестив руки на груди и нахмурившись, поглядел на крестьян и ответил резко:

— Ты что, негодяй, не узнаешь господина? Шляпу долой!

Но посланец торжественно продолжал:

Если ты — Одо Раупен, владелец замка Лодиярве, то выслушай требования, которые посылают тебе старейшины свободного народа этой земли. Этот замок твоей собственностью остаться не может; сдай его нам без сопротивления, и тогда ты сможешь, как и все другие рыцари, которые сложат оружие, свободно покинуть эстонскую землю и отправиться куда угодно. Но все наемные воины будут взяты в плен и останутся в плену до тех пор, пока в стране не установится твердая власть.

Чего каркаешь, ворона? Иди-ка лучше сюда со своей шайкой бродяг, попробуй-ка взять замок! — с насмешкой отвечал Одо. — Собачьих плеток и соленых розог у меня для вашего брата заготовлено достаточно.

Если ты немедленно не выполнишь волю старейшин, — продолжал всадник с непоколебимым спокойствием, — замок будет взят приступом и разрушен до основания, а все население его будет беспощадно истреблено. Такова воля старейшин, и она будет выполнена. Решай сам и дай мне ответ.

Прочь, собака! — крикнул Одо, чей буйный нравне терпел никаких возражений. — С мятежными рабами и разбойниками я в переговоры не вступаю!

Посланец повернул лошадь и ускакал обратно к своему отряду.

На крепостную стену вышла и Эмилия. Увидев Та-зуя, она испугалась, снова вгляделась в него, покачала головой и обратилась к брату с вопросом:

— Ты видишь того всадника с перьями на шляпе?

Одо хотел было ответить презрительной насмешкой, но взгляд его невольно упал на Тазуя, который находился шагах в пятидесяти и как раз в эту минуту повернулся лицом к замку. Одо отпрянул и уставился на него. Тазуя, заметив это, быстро отвернулся и стал отдавать приказания своим людям.

Если бы я не был уверен, что он тогда сгорел, я бы поклялся, что это он, — пробормотал Одо.

Ну что? — дрожа спросила Эмилия.

Я его не знаю… собака, как и все остальные, — проворчал Одо.

Люди, окружавшие замок, задвигались. Они спешились и разбрелись к деревьям.

Одо готов был сейчас же сесть на коня и вместе со всеми находившимися в замке обрушиться на крестьян; он считал, что их можно просто разогнать кнутом. Но рыцарь Куно, приехавший в гости еще до начала восстания и не решавшийся оставить друзей в такое тревожное время, всеми силами воспротивился этому намерению Одо. Тот в конце концов уступил и, злобно погрозив кулаком в сторону крестьян, вошел в замок. На стене стало тише, только стража ходила взад и вперед, выкрикивая насмешки и ругательства; крестьяне тоже в долгу не оставались. В течение трех дней слышно было, как в лесу рубят деревья. Осаждающие строили стенобитные сооружения и лестницы для штурма, оттачивали оружие и пели боевые песни, издавна жившие в народе и передававшиеся из поколения в поколение. Отдельные небольшие отряды ходили вокруг замка и следили, чтобы никто не мог выйти оттуда или пробраться внутрь.

Наступил вечер третьего дня. Тучи неслись по небу, гонимые ветром. Быстро стемнело. В замке зажгли огни. Спать в эту ночь никто не мог. На стене была выставлена усиленная стража.

Тазуя тоже поставил вокруг замка дозорных. Остальные легли спать. Тазуя спать не хотелось. Он сел на пень, оперся подбородком на руку и в задумчивости стал глядеть на замок. Ветер шумел и свистел в ветвях деревьев. Его завывания звучали сегодня так жалобно, так угрожающе! Казалось, это стонут ночные духи, предвещая беду… Глаза Тазуя то и дело устремлялись к одному из окон замка, где из-за решеток сквозь белую занавеску проникал слабый свет ночника. Он был не в силах отвести глаза от этого знакомого окна. Била ли копытом сонная лошадь у него за спиной или с шумом пролетала в ветвях одинокая ночная птица — он настороженно озирался кругом, но взгляд его опять неизменно возвращался к той же точке. Иногда за освещенным окном двигалась темная тень, вдруг останавливалась, и тогда глаза Тазуя раскрывались шире, он глядел жадно, словно ждал, что тень вот-вот превратится в тело и, подобно белому призраку, выйдет из света в ночную тьму. Тогда он закрывал глаза и губы его шептали одно-единственное имя…

Глухое бормотание за его спиной заставило его снова обернуться. Андрее говорил во сне: «Мм! Мм!., да, реви теперь… голову долой, как кочан капусты…»

Опять переведя взгляд на окно, Тазуя вдруг испугался и затаив дыхание стал пристально смотреть. Занавеска была сдвинута в сторону, и темный силуэт стоял за решеткой окна.

Если бы ночь была светлее, Тазуя мог бы увидеть, как эта темная фигура прижалась бледным лицом к холодному стеклу и искала чего-то глазами в темнеющем внизу лагере крестьян, тяжело вздыхая и что-то шепча про себя.

Силуэт вскоре опять исчез, и только прежний тусклый свет пробивался сквозь белую ткань. Наконец погас и он; окно стало таким лее темным, как и стены. Тазуя еще долго сидел на своем пне, печальные мысли угнетали его. Было далеко за полночь. Топот конских копыт отвлек Тазуя от его мыслей. Он стал прислушиваться. Топот затих, послышались голоса. Минуты две спустя затрещали ветки под ногами приближающихся людей.

— Кто там? — спросил Тазуя вполголоса.

Перед ним стояли двое мужчин; один из них был дозорный.

Это ты, Тазуя? — прошептал он. — Я привел гонца, он из-под Таллина, с дурными вестями.

Что случилось? — спросил Тазуя, вставая.

Беда, правда, еще не стряслась, — сказал гонец. — Но как знать, может быть, она себя долго ждать не заставит.

Говори, брат!

Вчера вечером ландмейстер с большим войском подошел к Таллину.

Все-таки!

Наши послы не вернулись, говорят, их повесили за ноги. Мы второй раз послали послов к ландмейстеру с предложением взять нас под свое начало. Но датчане и владельцы поместий, находящиеся при нем, всячески стараются склонить его на свою сторону. Рыцари ордена с ними заодно… Сейчас ландмейстер еще колеблется, быть может, счастье еще повернется в нашу сторону, но может быть и так, что завтра для нас наступит последний бой.

Эта весть заставила содрогнуться мужественное сердце Тазуя.

— Тогда нельзя терять время! — сказал он быстро. — К утру замок должен быть в наших руках, потом мы придем к вам и либо поможем одержать победу, либо умрем вместе с вами.

Выслушав это решение, гонец ускакал. Тазуя поднял своих людей и сообщил им о происшедшем.

— Мы должны немедленно идти на приступ! — продолжал он. Глаза людей, сверкавшие в темноте, говорили о полном их согласии с этим решением. — Ты, Андрее, возьми двадцать человек и проберитесь через стену в сад. Двое или трое пусть спрячутся

в кустах у стен замка, остальные пусть ждут в садовой беседке. Когда мы пойдем на приступ со стороны главных ворот и стража на стене обернется к вам спиной, постарайтесь ее потихоньку уничтожить. Потом взберитесь на высокую березу, что нависает над стеной, и прыгайте на стену. Если это вам удастся, я пришлю туда еще людей. А мы сейчас пойдем на штурм и попытаемся разбить ворота.

Люди задвигались бесшумно, как тени. Поднесли штурмовые лестницы, двадцать человек подняли на плечи длинное тяжелое бревно на перекладинах. Серые стены замка едва виднелись в темноте, на них выделялось черное пятно ворот. На него и было направлено бревно. По приставленным к стене штурмовым лестницам с кошачьей ловкостью поднимались черные тени. Первый громовой удар потряс ворота замка.

Но там тоже не дремали. Наверху все вдруг ожило и зашумело, точно потревоженное осиное гнездо; смоляные факелы замелькали в темноте, бросая дрожащий отсвет на лица осаждающих. Воины бежали на стену, и едва первый из людей, взбиравшихся по лестницам, поднял голову над стеной, как ему навстречу сверкнуло оружие. Размахивая мечом, он попытался вскочить на стену, но один из воинов быстрым ударом переломил его меч, другой рассек ему череп. Убитый свалился на головы своих товарищей, а воины с силой ухватились за конец лестницы и опрокинули ее вместе со всеми находившимися на ней людьми. То же самое происходило всюду, где крестьяне пытались взобраться на стену. Кто сломал себе шею, кто — руки и ноги; уцелевшие снова поднимали лестницы и устремлялись на приступ. В пылу боя у людей разгорелась кровь, они забыли о страхе; никто не дорожил своей жизнью, каждый стремился сразить противника. Грохот тарана, потрясавшего ворота, временами покрывал шум боя. Но и здесь осаждающие не могли достигнуть успеха, так как сверху на них дождем сыпались копья, стрелы и камни; люди гибли как мухи, бревно падало наземь, но его снова поднимали другие.

Более получаса продолжался безуспешный штурм; заря заалела на небосклоне, смоляные факелы полетели сверху на головы штурмующих, люди продолжали сражаться в предутренней мгле.

Тазуя, все время руководивший приступом, понял, что таким путем не добиться успеха, и отозвал своих людей назад. Осаждавшие отступили от стен замка, захватив с собой лестницы и таран. Наверху раздались радостные крики, насмешки посыпались градом.

— Мы должны соорудить защитную крышу и под ее прикрытием проломить ворота, — сказал Тазуя. — Передайте Андресу — пусть он остается в укрытии.

Люди ушли подальше в лес, чтобы в замке не догадались об их намерении. Из лесу доносились только частые удары топора. Защищавшие замок напряженно ждали, не решаясь еще предпринять вылазку.

Солнце стояло уже высоко, когда люди со стенобитным бревном снова направились к воротам, на этот раз укрытые от смертоносного оружия противника. Остальные вскочили на коней, чтобы, как только ворота падут, сразу ворваться внутрь.

От первого же мощного удара ворота сильно зашатались. Еще несколько таких ударов — и они рухнут. Хотя сверху и бросали на защитную крышу тяжелые камни и горящие факелы, она от этого не пострадала, так как была сооружена из крепких ветвей и покрыта землей и дерном.

— Мы должны сделать вылазку, — скрежеща зубами, сказал Одо, стоявший вместе с рыцарем Райнталем на стене. Тот молча кивнул головой. Одо приказал страже и гостям сесть на коней. Часть людей поспешила к конюшням. Но тут ворота рухнули со страшным

треском, и толпа крестьян с Тазуя во главе шумно хлынула во двор. Стена опустела, все бросились вниз, на встречу нападающим. Начался жестокий бой. В первых рядах сражались Одо и рыцарь Куно. Тазуя увидел первого из них и устремился прямо на него. Взгляд Одо

встретился на мгновение с горящими глазами противника, страшное воспоминание, как молния, пронизало его мозг, и, внезапно объятый страхом, молодой рыцарь повернул назад, пробрался сквозь толпу своих людей и взбежал по лестнице замка. В зале он повалился

на пол, бледный как мертвец. Эмилия наклонилась над ним и услышала, как он дрожащими губами прошептал: «Я видел призрак…»

Во дворе люди, оборонявшие замок, сражались с отчаянной храбростью и уже начинали теснить крестьян, которые могли только небольшими группами проникать через узкие ворота, спотыкаясь о трупы. Но по опустевшей стене во двор пробрался Андрее со своими людьми и с громким криком бросился на рыцарей с другой стороны; те стали медленно отступать и заперлись, наконец, в замке, забаррикадировав за собой двери всевозможными предметами. Крестьяне начали ломать двери.

Тазуя, видя, что Одо от него ускользнул, сошел с коня и направился с несколькими крестьянами к южной стене замка, где низкая железная дверь вела вниз, в подземелье. Ее взломали ломами, и Тазуя с людьми спустился по каменным ступеням. Ему в лицо дохнуло затхлым воздухом и удушливой вонью. Они зажгли захваченный с собой факел и осветили узкий сводчатый коридор, где два человека едва могли разойтись. В глубине коридор был погружен в темноту. Низкие и узкие железные двери по обе стороны прохода вели в тесные камеры. Двери, оказавшиеся запертыми, взломали. Камеры были пусты. В самом конце коридора была еще Одна еле заметная дверца, скорее дыра. Тазуя сам взломал ее ломом. Входя в камеру, он принужден был низко наклониться, так как высота помещения едва достигала четырех футов. Стены были сырые и при свете факела казались зеленоватыми. Пол покрывала зловонная грязь. Свет сюда не проникал, здесь царила вечная тьма.

У задней стены виднелась человеческая фигура, сидевшая на корточках. Человек этот был за шею прикован к стене железным кольцом. Одежда висела на нем лохмотьями, тело местами было обнажено. Голова его свисала на грудь, обе руки судорожно впились в грязь.

Тазуя опустился перед этим человеком на колени и осторожно приподнял его голову. Седые волосы нависали липкими прядями ему на глаза. Когда Тазуя отвел волосы с его лба и свет упал прямо на лицо узника, крестьянин, державший факел, отскочил в испуге и вскрикнул:

— Метсаский Тамбет!..

Это не было лицо живого человека, это был череп мертвеца, темный, покрытый зеленоватой кожей. Потухшие глаза были широко раскрыты и глядели из глубоких впадин пристально, страшно, неподвижно…

Тазуя несколько минут, не отрываясь, смотрел на это лицо, потом нежно закрыл мертвецу глаза и снова медленно опустил его голову.

— Конец! — прошептал он беззвучно.

Когда он поднялся, лицо его было мертвенно-бледно, но спокойно и холодно как лед. Спутники глядели на него со страхом. Лицо его не походило на человеческое. Даже разбойников, когда им во сне являются призраки их жертв, такие глаза могли бы повергнуть в ужас. Молча вышли люди из подземелья на дневной свет.

Тем временем крестьяне разбили главные двери замка и ворвались внутрь. Сражаясь и окупая кровью каждый шаг, поредевшие ряды рыцарей отступали в зал, где укрылись женщины и дети.

Тазуя только хотел подняться по лестнице в замок, как в ворота на полном скаку ворвался всадник.

— Тазуя! Тазуя! — закричал он еще издали.

Тазуя с наружным спокойствием обратил к нему взгляд и спросил:

— Какие вести ты привез?

Я прямо из-под Таллина, — сказал всадник, тяжело дыша. — Ландмейстер со своим войском внезапно напал на нас… и наши люди в беде…

Они еще держатся?

Да, держатся, но просят твоей помощи, битва идет жаркая.

Я приду, — спокойно ответил Тазуя. — Но раньше я должен здесь покончить.

Он бросился вверх по лестнице, в зал.

Здесь немцы защищались из последних сил, заслоняя собой дрожащих женщин и детей. Рыцарь Куно сражался как лев; Одо, оправившийся от испуга, также рубил вокруг себя, как бешеный. Сражающиеся ежеминутно спотыкались о трупы, пол был залит кровью. Звон оружия, глухие звуки смертоносных ударов, проклятия, стоны, вопли женщин и жалобный плач детей — все это слилось в страшный хор, подобный завыванию урагана, за которым следует самое глубокое безмолвие — безмолвие смерти.

Тазуя устремился вперед сквозь ряды своих людей, встретивших его появление радостными возгласами. Одо также сразу увидел его.

Сюда, кровавый призрак! — закричал он Тазуя. — Покажи, действительно ли ты бессмертен!

Ты этого хочешь? — ответил Тазуя, и на его за стывшем лице снова появился проблеск жизни. — Так прими же смерть от моей руки, и пусть это будет тебе возмездием за убийство моего отца!

Мечи их скрестились.

— Яанус! — воскликнула Эмилия.

Но меч Тазуя сверкнул в воздухе и вонзился прямо в сердце противника. Бездыханное тело Одо упало к ногам Куно, устремившегося к нему на помощь.

Один сражен, пусть падет и второй! — пробор мотал Тазуя про себя и бросился на Куно. Но тут Эмилия упала на колени.

Яанус, пощади, пощади! — молила она, обнимая колени Тазуя.

На миг наступила тишина. Руки людей, занесенные для удара, опустились: все глаза были устремлены на Тазуя, застывшего на месте.

Пощадить? — повторил он сурово. — А кто щадил моего несчастного отца, когда он заживо гнил в зловонном подземелье?

Ты ведь уже отомстил, — ответила девушка с мольбой, — ты убил единственного виновника, пощади же невинного.

Разве не виновен тот, кто проливает кровь моих братьев?

Тогда пусть твой меч пронзит и мою грудь, о жестокий убийца! — вскричала Эмилия в отчаянии. — Я сожалею о нашей детской дружбе, сожалею впервые. Это мой жених… Я люблю его так же, как те бя ненавижу и презираю.

Глухой крик вырвался из груди Тазуя, меч его со звоном упал на пол. В эту минуту лицо его сделалось таким же безжизненным, как тогда, когда он склонялся к трупу отца. Он стоял, холодный и недвижимый, как каменное изваяние; руки его бессильно повисли, по могучему телу пробежала дрожь, холодный пот покрыл лоб.

В зале царила гробовая тишина.

Наконец прерывистое дыхание вырвалось из груди Тазуя. Он прикрыл глаза ладонями, медленно провел ими по лицу, наклонился, поднял меч, обернулся к своим людям и, ни на кого не глядя, сказал глухо:

— Наши братья в беде — поспешим к Таллину, к ним на помощь.

Твердым шагом прошел он сквозь толпу своих воинов, направляясь к выходу; остальные с молчаливым удивлением последовали за ним. Немцы, как окаменелые, смотрели вслед крестьянам, пока последний из них не скрылся за дверью.

Что это значит? — с изумлением спросил рыцарь Куно; все остальные еще хранили молчание. — Какой удивительный человек!

Какой удивительный человек! — повторила Эмилия, все еще стоя на коленях. — Он сейчас пошел на смерть, я это видела по его лицу, — добавила она тихо и закрыла глаза руками.

Крупные горячие слезы жалости, а может быть, и любви медленно покатились по тонким белым пальцам Эмилии.

16

Тазуя вскочил на коня и со своим сильно поредевшим отрядом во весь опор поскакал к Таллину. Когда он примерно час спустя прибыл туда, сражение было уже на исходе. Против рыцарей, закованных в железные доспехи и искусных в военном деле, крестьянам было не выстоять, несмотря на их численность и отвагу, — они не были в нужной мере подготовлены и не имели опытных военачальников. Рыцари прорубали кровавые просеки в их рядах и, отделив отряды друг от друга, истребляли их до единого человека. Но эти кучки людей погибали на том же месте, где стояли, не отступив ни на шаг, и тот, у кого еще были силы, умирая, убивал и противника.

Огромное большинство сражавшихся эстонцев, в том числе почти все старейшины, пали в битве, покрыв своими телами родную землю, окровавленную, обманувшую их чаяния, но все же любимую. Тазуя, теперь уже не грозный вождь повстанцев, освободитель своего народа, а несчастный, ищущий смерти крестьянский юноша Яанус, понял сразу, что здесь уже не остается никакой надежды на победу. И в его собственном сердце угасли все надежды, все было пусто, холодно и страшно.

— Братья! — воскликнул он, и его мужественный голос в последний раз прозвучал в полную силу, а глаза засверкали нечеловеческим блеском. — Братья! В этом мире нам нечего больше ждать. Нас зовет смерть… Она манит нас так ласково, так нежно… Приди же,

о смерть, и принеси избавление своим сынам!

— Умрем, убивая! — прогремело в ответ.

Страшный как разгневанный бог войны, бросился Тазуя в самую гущу рыцарей, за ним устремились его товарищи. Беспощадно разила врагов его мощная рука, одного за другим предавал он смерти; он снова стал кровавым мстителем. Его воины пали, и неисчислимые полчища врагов прошли по их телам, но могучий меч Тазуя еще долго сверкал, каждым взмахом умерщвляя противников, и перья на его шляпе долго развевались в самом сердце вражеского войска. Но вот и его меч блеснул в последний раз… Его не стало, и ряды врагов сомкнулись над телом павшего героя.

Так последние лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь громады туч, озаряют берега эстонской земли и горят красным отблеском на пенных гребнях волн. Но вот солнце опускается в море, и умолкает ветер, и медленно утихают мятежные волны…

После поражения под Таллином военное счастье покинуло повстанцев. Ландмейстер преследовал их всюду, как диких зверей; тяжкая кровавая кара обрушилась на несчастный народ, совершивший смелую попытку силой вернуть себе утраченную свободу. Через год в опустошенной стране снова воцарилось спокойствие.

Два года спустя, в 1346 году, датский король продал эстонскую землю, уже ранее взятую магистром ордена в залог, за девятнадцать тысяч марок серебром Тевтонскому ордену.

Дух свободы вспыхнул среди эстонцев ненадолго. После этого они не отваживались более оказывать сопротивление, хотя железное ярмо рабства и давило их еще сильнее, чем до восстания. Эстонец, казалось, на время забыл свою народность, забыл о своих предках и их свободе и погрузился в долгий, тяжкий сон.

ЭДУАРД БОРНХЁЭ И ЕГО ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОВЕСТИ

Эдуард Борнхёэ является одним из выдающихся представителей эстонской литературы конца XIX века. Его лучшие произведения — исторические повести — нашли живой отклик среди читателей и пользовались популярностью не только в первые годы после их появления в печати, но и в последующие десятилетия. Эдуард Борнхёэ (Э. Брунберг) родился 17 февраля 1862 года. Его отец, проживавший в то время в северной Эстонии, близ Ракве-ре, служил на мызе кладовщиком. Позднее он оставил службу на мызе, в течение пяти лет работал сельским учителем и волостным писарем, затем переехал в Таллин, где нашел службу в железнодорожных мастерских.

Во время своего обучения в начальной школе и затем в Таллинском уездном училище молодой Борнхёэ проявил выдающиеся способности, особенно в словесности, рисовании и музыке. К годам обучения в уездном училище относятся первые литературные опыты Борнхёэ, часть которых была даже напечатана. По примеру Борнхёэ начал писать и его двоюродный брат, в школьные годы живший в семье Брунбергов, — Эдуард Вильде, впоследствии наиболее выдающийся представитель критического реализма в эстонской литературе.

Окончив уездное училище в 1877 году, Борнхёэ работал некоторое время в Таллине в чертежной землемера и выполнял рисунки для архитекторов и газет. В 1878 году он поступил учеником в коммерческую контору в Петербурге, откуда вскоре перешел в железнодорожную контору в Ковно (Каунас). Весной 1879 года он снова вернулся в Таллин, а в августе того же года поселился в Пыльтсамаа и стал работать помощником учителя приходской школы. Здесь Борнхёэ семнадцатилетним юношей написал свою повесть «Мститель». В 1881 году Борнхёэ отправился на Кавказ и работал там недолго учителем в Ставрополе и Тифлисе. В этом же году он побывал в Армении, Турции и Персии.

Возвратившись в 1882 году в Эстонию, Борнхёэ пробыл в течение двух лет домашним учителем в семье помещика, затем преподавал иностранные языки и музыку в семинарии. Некоторое время он работал журналистом, выполняя рисунки и карикатуры, как на родине, так и в Западной Европе, главным образом в Германии. В 1888 году он сдал экзамен на аттестат зрелости при гимназии и поступил в Тартуский университет, с тем, чтобы изучать филологию, но должен был прервать учение из-за материальных затруднений. В 1890 году Борнхёэ служил органистом в Новгородской губернии, а в следующем году был домашним учителем в Петергофе и в Тульской губернии, где он встречался с Львом Толстым. После странствования по Западной Европе Борнхёэ в 1893 году поселился в Таллине, работал в окружном суде, сначала переводчиком, затем архивариусом. В 1898 году он совершил свое самое далекое путешествие, побывав в Турции, Палестине, Египте, Греции и Италии. С 1907 года Борнхёэ работал судьей в гор. Йыхви, с 1919 года мировым судьей в Таллине, где и умер 17 ноября 1923 года.

Формирование Борнхёэ как писателя происходило в период значительных исторических перемен в жизни эстонского народа. С развитием в Прибалтике капиталистических отношений возникло национальное движение, зародилась литература и периодическая печать, сложилась эстонская национальная культура, которая была тесно связана с борьбой против экономического и национального гнета помещиков.

С особенной силой развернулось национальное движение в 1860–1880 гг., охватив широкие народные массы. В год рождения Борнхёэ вышло первое народное издание эпоса «Калевипоэг», в котором эстонцы впервые смогли прочесть о своей былой свободе и самоотверженной борьбе с поработителями-рыцарями. Появляется ряд книг и статей авторов, писавших на эстонские исторические темы, повысился интерес к материалам исторических хроник.

Обращение представителей эстонской демократической культуры к историческому прошлому вполне понятно. Этим путем стало возможно с особенной внушительностью рассказать народу о его многовековых страданиях, о жестоком произволе угнетателей, об упорной борьбе народа за свое освобождение. Обращение писателей к исторической тематике не было бегством из настоящего в прошлое, оно было вызвано стремлением найти в исторических фактах опору для социальной борьбы в настоящем. В то же время было переведено на эстонский язык много исторических произведений, созданных писателями других народов, в том числе «Капитанская дочка» Пушкина, «Тарас Бульба» Гоголя. Эти произведения способствовали появлению в эстонской литературе исторических повестей и привлекали внимание эстонских писателей к темам народных восстаний и борьбы за свободу.

Борнхёэ был знаком с этой исторической литературой, исследовал прибалтийские хроники. Владея многими языками, он имел возможность знакомиться с литературным богатством разных народов. Хотя Борнхёэ и получил образование в немецкой школе и ему приходилось тесно соприкасаться с остзейско-немецкой средой, он уже в юные годы стремился к приобретению культурных ценностей во всех доступных ему областях.

Мощное общественное движение против пережитков феодализма было источником смелых выступлений Борнхёэ против высокомерного, гордящегося своим сословием и национальностью прибалтийского немецкого дворянства. Уже в начале своего творческого пути Борнхёэ понял антинародную сущность остзейского «особого порядка». Основной темой в его творчестве является ненависть народных масс к угнетателям и их пособникам. Он показывал, что

поработители обладают материальными богатствами, сословными привилегиями и крепкой организацией, которым порабощенный, униженный и эксплуатируемый народ может противопоставить свою стойкость, прирожденный ум, любовь к свободе и из поколения в поколение передающуюся ненависть к врагу.

Центральное место в творчестве Борнхёэ занимают его исторические повести — «Мститель» (1880), «Борьба Виллу» (1890) и «Князь Гавриил, или Последние дни монастыря Бригитты» (1893).

В повести «Мститель» и «Борьба Виллу» Борнхёэ впервые в эстонской литературе изображает народное восстание против угнетателей. Рассказав в этих произведениях о событиях 1343 года, писатель помог широким народным массам познакомиться с одной из самых героических страниц борьбы эстонцев за свою свободу.

Немецкие феодалы, осуществляя агрессивный «натиск на восток», в конце XII и начале XIII века устремились в Прибалтику. В длившейся двадцать лет упорной борьбе против превосходящих сил крестоносцев древние эстонцы защищали свою независимость, они наносили врагу тяжелые удары и с помощью союзников — русских неоднократно изгоняли его из своей страны. Но относительно лучшая военная техника захватчиков и неслыханно дикие, жестокие приемы ведения войны привели к тому, что разрозненные эстонские племена оказались не в состоянии сопротивляться врагу и подпали под иго чужеземцев. В 1219 году к немцам присоединились датчане, которые напали на эстонцев с тыла, захватив северную Эстонию. «Крестовый поход» против «диких язычников» поддерживали римский папа и германский император. В 1227 году истощенная длительной борьбой Эстония подпала под власть немецких феодалов, принесших ей, по выражению К. Маркса, «христианско-германскую скотскую культуру».

Но покоренный народ не прекратил борьбы с поработителями, изменился только ее характер. Эстонцы находились под жестоким гнетом, феодальным и колониальным. С едким сарказмом разоблачает Борнхёэ в «Мстителе» истинную сущность деятельности «носителей культуры» среди эстонского народа. Писатель приводит цитату из хроники Кельха: «Земли эстов и ливов для помещиков подобны небесам, для попов они сущий рай, для чужеземцев — золотое дно, но для крестьянина — ад».

Этот жестокий гнет встречал со стороны народа как пассивное, так и активное сопротивление, выраставшее иногда в значительные восстания. Русские и литовцы неоднократно наносили немецким захватчикам сокрушительные удары. Пользуясь этим, поднимали восстание и эстонцы, как это было, например, в 1260 году. В крупное восстание, которое можно назвать крестьянской войной, вылилось выступление эстонцев в ночь под Юрьев день 1343 года. В 1342–1343 годах велась война между Ливонским орденом и Псковским княжеством, в которой рыцари понесли ряд серьезных потерь. Это явилось благоприятным моментом для начала восстания, тем более, что орденские войска в это время были заняты осадой Из-борска. Уничтожив феодальную власть во всей северной Эстонии, восставшие объединились в народную дружину численностью свыше десяти тысяч человек и приступили к осаде Таллина, в то время как другая часть восставших окружила епископский замок Хаапсалу. Сразу же после начала восстания эстонцы отправили послов в Псков, чтобы позвать на помощь русских; с такой же просьбой восставшие обратились и к шведским властям в Финляндии. Магистр ордена немедленно прекратил военные действия против Пскова и с большим войском поспешно направился к Таллину. Чтобы выиграть время и заманить руководителей восстания в ловушку, магистр ордена вызвал их к себе в Пайде для «переговоров». Туда прибыли четверо избранных старейшин (немецкая хроника называет их королями) в сопровождении трех воинов. Но вместо переговоров совершилось заранее подготовленное убийство — послы были изрублены на куски. После этого магистр отправился со своим войском под Таллин. По дороге этому войску пришлось выдержать несколько кровавых сражений с передовыми отрядами эстонцев. Только на десятый день орденские войска подошли к Таллину, где магистр вступил в новые «переговоры» с восставшими, а затем, успев тем временем привести свое войско в боевую готовность, вероломно атаковал их. Эстонцы сражались с отчаянной храбростью; один из отрядов в числе трех тысяч человек пал до последнего воина, остальные, понеся большие потери, вынуждены были отступить.

Несколько месяцев спустя вспыхнуло восстание на Сааремаа, куда переправилось много эстонцев с материка; снова восстала и северная Эстония. С юга на немцев напали русские войска. Но, получив большое подкрепление из Пруссии, немцы в конце 1343 года вторглись в северную Эстонию. Они разоряли охваченную восстанием местность, а население зверски убивали. После упорных и жестоких сражений были уничтожены последние очаги сопротивления эстонцев на материке. Дольше всего, до 1345 года, длилось восстание на Сааремаа, но и эта героическая борьба за свободу была подавлена огнем и мечом.

В «Мстителе» Борнхёэ повествует о том, как внук свободного крестьянина Яанус, помня заветы своего деда Вахура, видя страдания народа, а также сам столкнувшись с жестокостью феодалов, становится организатором и одним из вождей восстания крестьян. Несмотря на поражение восстания, Тазуя своей героической смертью указывает путь в борьбе за освобождение; лучше умереть, сражаясь за свободу, чем жить в рабстве, — такова основная идея повести. В образе Мстителя (Тазуя) нашли свое воплощение лучшие качества народного вождя — мужество, любовь к страдающей родине, мудрость, благородство, преданность своему делу. Борьба с угнетателями за освобождение народа является для Тазуя высшей целью, его девиз — «Отечество превыше всего!». Он преодолевает как внешние препятствия, так и тяжелые внутренние противоречия, подчиняя свои личные чувства интересам общенародной борьбы. Тазуя стал в сознании эстонских читателей легендарным образом народного героя, символом вековой борьбы с чужеземными угнетателями.

Главным представителем стана угнетателей в повести является молодой владелец замка Лодиярве Одо фон Раупен, которому присущи характерные черты остзейского рыцарства — жестокость, чванство и грубость. С презрением и острой иронией изображены и предатели из среды эстонцев. Лодиярвеский кубьяс — лукавый и гнусный пособник угнетателей — является злейшим врагом порабощенного народа.

Повесть «Мститель» — романтическое, произведение, созданное на основе подлинных исторических фактов и проникнутое пафосом народной борьбы за свободу. Чтобы ярче выразить основную идею повести, автор, не задерживаясь на незначительных событиях, сосредоточивает свое внимание лишь на главных моментах, усиливая тем самым динамичность и захватывающий драматизм произведения. Любовь Яануса к Эмилии, принадлежащей к враждебному лагерю, придает развитию событий в повести особое внутреннее напряжение.

В одном из своих писем Борнхёэ, касаясь создания повести «Мститель», указывал, что у него было намерение, написав произведение «простым, всем понятным языком», показать народу «выросших в его собственной среде героев, такие их качества и подвиги, которые захватывали бы простого читателя (других и не было); я считал, что эти образы помогут пробудить самосознание народа, воспитать в нем чувство гордости…»

После выхода в свет «Калевипоэга», стихов Лидии Койдула, публицистики К. Р. Якобсона появление «Мстителя» имело большое значение; оно усилило в эстонской литературе демократическое направление, связанное с народным освободительным движением. Тема борьбы против угнетателей получила в повести «Мститель» исторически конкретное и поэтически яркое воплощение. Автор последовательно проводит ту мысль, что между враждебными лагерями не может быть примирения, не может быть настоящего личного счастья, пока не освобожден угнетенный народ.

Повесть вскоре приобрела исключительную популярность. Появление второго издания «Мстителя» в 1888 году (в это же время повесть была издана и на финском языке) показало автору, что его творение нужно народу и пользуется его любовью. Это послужило для писателя стимулом к дальнейшему литературному труду.

С историческими событиями 1343 года связана и вторая повесть Борнхёэ — «Борьба Виллу». Герой повести, кузнец Виллу, вначале равнодушен к страданиям своего народа и даже поддерживает дружбу с комтуром и другими представителями феодальной власти. Но в ходе событий, сам став жертвой произвола и насилия, Виллу решает принять участие в подготовке восстания. Он связывается с соседними эстонскими племенами, посещает также Новгород, Псков и Литву. Чтобы показать союзникам свою готовность к борьбе, восставшие крестьяне в Фомин день делают попытку, спрятавшись в мешках, якобы наполненных зерном, проникнуть в Вильяндиский замок и захватить его. Но в результате предательства восстание было потоплено в крови, а кузнец Виллу заживо погребен в подземелье замка, где его ожидала мучительная медленная смерть.

Вильяндиские события Фомина дня, описанные Борнхёэ, не вполне исторически достоверны; в хрониках того времени о них имеются лишь противоречивые и неясные сведения. Существует мнение, что этот эпизод является легендой, бытовавшей у нескольких народов и внесенной в хронику по политическим соображениям: немецкие хронисты пытались таким образом оправдать жестокое кровопролитие, учиненное Ливонским орденом после событий 1343 года. Это, конечно, не уменьшает значения повести Борнхёэ как литературного произведения; в нем, как и в «Мстителе», предполагаемые исторические события изображены с позиций угнетенного народа.

В течение десяти лет, отделяющих появление «Борьбы Виллу» от выхода в свет повести «Мститель», в общественной жизни Эстонии многое изменилось. Борнхёэ не мог не замечать углубляющегося кризиса национального движения, обострения социальных противоречий среди самих эстонцев. Взгляд писателя на жизнь становится более критическим, можно сказать, даже скептическим. Некоторое отражение этого можно найти и в «Борьбе Виллу». Но резкие выступления против произвола и несправедливости угнетателей имеются и в «Борьбе Виллу»; остро разоблачаются и в этом произведении жестокость, алчность и подлость феодалов.

В последней исторической повести Борнхёэ «Князь Гавриил» отображены события, происходившие во второй половине XVI века, в дни Ливонской войны. Герой повести, молодой русский князь Гавриил Загорский, по матери эстонец, в начале повести выступает как эстонский крестьянин. Впоследствии Гавриил примыкает к войскам Ивана Грозного, набирает отряд из эстонских крестьян и, став во главе их, наносит тяжелые поражения немецким помещичьим войскам, затем в составе русских войск участвует в осаде Таллина в 1577 году. После многих перипетий Гавриил освобождает свою возлюбленную, дочь рыцаря Агнес, из монастыря Бригитты, где она томилась под властью жестокой аббатисы.

Борнхёэ первым из эстонских писателей дал освещение исторических событий Ливонской войны, как бы прямо полемизируя с концепциями остзейских историков. Остро высмеивается в повести остзейское дворянство, особенно в лице «рыцаря» Рисбитера. Иво Шенкенберга, которого прибалтийские историки всячески превозносили и идеализировали, Борнхёэ в своей повести показывает ничтожным, подлым человеком, настоящим атаманом разбойничьей шайки.

Герои повестей Борнхёэ — Тазуя, Виллу и Гавриил — не являются историческими лицами в прямом смысле слова; это литературные образы, созданные писателем путем художественного обобщения. При помощи этих образов он показывает исторические события и их движущие силы. «Источниками для создания исторических повестей мне служили все имеющиеся хроники Эстонии и Прибалтики, данные которых (в отношении внутренних эстонских дел — очень скудные) я использовал по своему усмотрению, — писал Борнхёэ. — Сами события, в основных чертах обрисованные немцами, исторически вполне достоверны. В более широком смысле, с эстонской точки зрения, историческими являются и главные герои, Яанус (Мститель) и Виллу, если иметь в виду, что такая широкая и всеобщая освободительная борьба (в немецком толковании — «мужицкий бунт»), какая охватила в 1343 году всю Эстонию, была бы немыслима без выдающихся личностей, которые побуждали бы народ к действию… Вымышленными они являются в том смысле, что у них нет заверенного историей свидетельства о крещении, нет исторически установленного имени и паспорта». При этом писатель замечает: «Таким историческим героем, не имеющим паспорта, но пользующимся горячей любовью народа, является и Вильгельм Телль, о котором современные ему историки ничего не говорят».

Наиболее сильным произведением Борнхёэ является, несомненно, «Мститель». В повестях «Борьба Виллу» и «Князь Гавриил», хотя они и написаны более опытной рукой, не чувствуется такой горячей

заинтересованности автора в судьбах героев, как в повести «Мститель». Чаще появляются приключенческие мотивы, искусственные приемы, рассчитанные на то, чтобы захватить и ошеломить читателя. Кроме того, и главные герои этих повестей не отличаются той цельностью характера, которая свойственна Тазуя. Герой тем сильнее и выше, чем прочнее его связь с народными массами, чем яснее мы чувствуем за ним нравственную мощь народа. В этом отношении Виллу и Гавриил не могут сравниться с Тазуя, у которого священной целью и смыслом жизни является борьба за счастье и свободу народа.

Историческая обстановка и колорит эпохи, а в еще большей степени личные взаимоотношения героев в повестях Борнхёэ воссозданы в духе романтизма XIX века. Некоторые погрешности против исторической правды объясняются отчасти тем, что в то время материалов по истории Эстонии было мало, а имевшиеся источники еще не подвергались разработке. С другой стороны, автор иногда сознательно отклонялся от точного описания исторических событий, в соответствии со своим литературным замыслом.

Характерные черты писательского дарования Борнхёэ — умение увлекательно рассказать о событиях, создать живую фабулу, яркие образы, искусно построить диалог. Язык писателя — сжатый и красочный; в наиболее напряженные драматические моменты повествования спокойный эпический тон автора сменяется взволнованной, проникновенной речью, захватывающей читателя силой романтического пафоса (например, описание начала восстания в повести «Мститель»). Эти творческие достижения Борнхёэ означали большой шаг вперед в развитии эстонской художественной прозы.

Вслед за «Мстителем» в 80-х годах прошлого века появилось много исторических повестей; лучшие из них также были проникнуты духом протеста против социального и национального гнета. О том, насколько велико было общественное значение повестей Борнхёэ и других авторов (А. Сааль, Я. Ярв и др.), свидетельствуют гнев и смятение, которые эти книги вызвали во вражеском стане. Произведения эти подверглись резкой критике в реакционной периодической печати, власти видели в них опасную литературу, подрывающую устои законности. Губернатор Эстляндии князь Шаховской в 1892 году писал в своем докладе министру внутренних дел, что эстонские исторические рассказы «возбуждают в эстонских читателях ненависть к немцам (пасторам и помещикам)… Целью их издания является разжигание страстей народа против существующих аграрных порядков». Губернатор считал, что исторические рассказы оказали также влияние при возникновении волнений среди рабочих Нарвы и даже «породили социалистические взгляды». По приказанию Главного управления по делам печати тартускому цензору было предписано запретить издание «брошюр», описывающих освободительную борьбу прибалтийских народов против немецких поработителей. В 1899 году на основании этого же предписания был запрещен выпуск нового издания «Мстителя».

Произведения Борнхёэ, написанные на современные темы и рисующие городскую жизнь конца XIX века, не имели такого значения, как его исторические повести, но в них есть много ценного. Реалистически описывая жизнь эстонской буржуазии и мещанства, взаимоотношения их с представителями дворянства, онемечение городских эстонцев и т. д., Борнхёэ обращается к новым жизненным явлениям, вносит в эстонскую литературу новые темы.

В книге «Таллинские шуты» (1892) писатель сатирически изображает чудачества мещан, одержимых манией славы или богатства. Заслуживает внимания также книга «По тропам паломников» (1899), которая является одним из первых путевых очерков в эстонской литературе. В путевом очерке «По Волге» (1905) заметны отзвуки революционно-демократических настроений.

Борнхёэ рано отошел от литературной деятельности. По-видимому, причиной этого был внутренний идейный и творческий кризис, которого писатель не мог преодолеть. Борьба против остатков феодализма, проявлявшаяся в форме национального движения и с целями которой было так тесно связано литературное творчество Борнхёэ, выполнила свою объективную историческую задачу. Сложились новые общественные отношения, возникли новые противоречия. Борнхёэ был последним выдающимся писателем периода эстонского национального движения. Но его творчество не утратило своего значения и в течение последующих десятилетий; оно оказывало большое влияние на развитие литературы и общественной мысли. Произведения Борнхёэ благодаря заключающимся в них демократическим идеям и своему боевому духу не только помогали бороться против пережитков феодализма, но и приобрели в новых общественных условиях новое революционизирующее значение; они звали народ к борьбе против всякого угнетения. Велико было влияние повестей писателя в дни революции 1905 года (именно в это время собрание сочинений Борнхёэ появилось в массовом издании, как приложение к газете).

Трудовой народ всегда любил и ценил боевые, направленные против угнетения и социальной несправедливости произведения Борнхёэ, они сохранили свое идейное значение и в наши дни. С особенной силой это проявилось в годы Великой Отечественной войны, когда «Мститель» стал для эстонских трудящихся как бы прямым призывом к борьбе против захватчиков.

Произведения Борнхёэ до сих пор выходят в Советской Эстонии крупными тиражами, что является доказательством постоянного интереса к ним. Его исторические повести неоднократно издавались и на русском языке. В 1969 году на экраны страны вышел фильм «Последняя реликвия» (сценарий Арво Вальтона), созданный по мотивам повести «Князь Гавриил».

Творчество Борнхёэ проникнуто идеей последовательной и непримиримой борьбы против угнетателей народа. Эти произведения близки советским людям, они учат нашу молодежь ненавидеть рабство и угнетение, еще являющиеся уделом многих народов мира, воспитывают мужество, стойкость и патриотизм.

Э. Нирк.

Примечания

1

Metsatalu (эст.) — лесная усадьба

2

Яанус — имя Яан, измененное на латинский лад, как это делалось в средние века. (Прим. авт.)

3

Этот монастырь стоял на том месте, где сейчас находится католическая церковь. (Прим. авт.) Речь идет о монастыре доминиканцев.

4

Таара — главный языческий бог древних эстов. (Прим. перев.)

5

Кубьяс — надсмотрщик в поместьях прибалтийских баронов. (Прим. перее.)

6

Кубьяс коверкает немецкие слова: «Bauerhund» («мужицкое отродье») и «du Teufel!» («ты, черт!»). (Прим. перев.)

7

Искаженное немецкое «gans verreisst» — совсем порвана; «ganz wie ein alter Sack» — совсем как старый мешок.

8

Юнкерами называли молодых рыцарей.

9

Отшельники были люди, жившие праведной жизнью в одиночестве, вдали от мирской суеты. (Прим. авт.)

10

«Rebane-Rein» (ст.) — Хитрый Лис.

11

Tasuja (эст) — мститель

12

Ландмейстер — правитель земли. (Прим. перев.)

13

Опман — управляющий имением. (Прим. перев.)

Content

Борнхёэ Эдуард Мститель

Мститель ПОВЕСТЬ ИЗ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО ЭСТОНСКОГО НАРОДА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

ЭДУАРД БОРНХЁЭ И ЕГО ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОВЕСТИ

Примечания