Кожевников Алексей Венедиктович

Микитка шалавый

А. Кожевников

Шпана: Из жизни беспризорных

Микитка шалавый

I

Знает Микитка подпасок, что горе на свете есть. Лежит оно в сумке у злого черного монаха и c ним где–то по свету шатается…

По городам, по большим дорогам, по селам, по домам и людям. Говорил Микитке про горе дедушка Андрюша. Отца–матери у Микитки нет (бывают сироты и он сирота), а есть у него медный рожок и лыковые новые лапти за спиной.

По утрам, когда поля лежат в тумане, выходит Микитка на улицу, садится на прясло, поднимает свой медный рожок и начинает дудить. Дудит он, а ему откликаются влажные поля, откликается лес, из–за реки слышится отклик, и радостно Микитке, думает он, что будит своим рожком весь мир.

Выходят на Микиткин рожок коровы с мыком, овцы, свиньи, выбегают из дворов прыгуны–козлята, а потом выходит и сам дедушка Андрюша с кнутом.

Дедушка Андрюша набольший над Микиткой — пастух в починке Кугунур — Большое поле. Кругом починка действительно большие поля, верст на восемь. Кугунур заплаткой сел, своя плешь у починка небольшая.

Собирает Андрюша скот по улице и угоняет в поля, а Микитка все дудит и дудит. Немного поздней забирает он скот у заспавшихся хозяек и с ним уходит к главному табуну.

Знает Микитка, что горе на свете есть, а не видал его, не заходило оно в починок Кугунур. Бывало, слыхал Микитка как говаривали люда:

— Корова в овраге теленочка родила, задохнулся, не доглядел ты, дедушка, горе–то какое!..

— Кобыла ногу зашибла, пахать бы, люди пол поля обернули, а у нас? Горемычные мы…

— У людей праздник, а у тебя, Микитка. работа, вставай, дуди, паси, сиротинка ты горькая.

Но не верил парень, что это и есть горе.

— Горе к нам не заходило, нечего попусту жалобиться, обходит оно нас, чуждается! — скажет на людские слова дед Андрюша и отвернется.

— Не горюй! Кому соха, кому скот пасти, у кого праздник, у кого рожок, так што ль, Микитка? — Похлопает подпаска по спине.

— Так, дедушка! — Ответит Микитка и смолит себе подошвы у новых лаптей, чтобы крепче были, не поддавались жесткому жнивью и скошенной траве. Скот разбрелся, ищет непрокосы, в лесу кукует последним кукованьем кукушка.

Слушает подпасок звонкое кукованье и не горько ему, напротив, радостно щемит в сердце.

II

По одно лето лежал Микитка на берегу реки и слушал кукушку и казалось подпаску, что кукует она совсем по–иному, грустно, будто плачет и надрывается над кем–то. Подсел к Микитке дедушка Андрюша и сказал:

— Горе, Микитушка, пришло, теперь пришло, не в сумке монах принес (это я тебе для понятности говорил), с засухой, с бездождьем пожаловало, с ветром налетело. Горе починку, горе скотине, дедушке Андрюше и Микитке подпаску! — Верно — теперь горе?!

— Не знаю, дедушка, — ответил подпасок.

— Пришло. Микитка… побеги–ка, овечки далеко забрели. Измучился ты, ничего, ничего. Э-эх!

Андрюша поднял старые, выветренные многолетним пастушеством глаза и вздохнул: — Поля. Травки скотинушке надо, а травки–то нету. Пыль… песок… межи золой рассыпались.

Побрел дед обходом грудить стадо.

Большие поля лежали, как пыльные разливы. Над ним коршуном летал жаркий ветер, вцеплялся в межи и выбивал последнюю траву. Ветер вгладывался в песчаный берег речушки, перемалывал его в желтую муку и засыпал последние водопои.

Андрюша остановился над речушкой и, покачав головой, проговорил:

— Высохла. Нет протоку, не доит небесная коровка.

Речушка стояла болотом. Скот измесил иловатое дно и замутил воду, никак не отстоится и не очистится.

Дед обходил стадо и рассуждал:

— Разбрелась, не табунится скотина. У коей ноги крепки, держится, ищет, чего–то находит, а коя ослабла…

Старик заметил буренку, которая лежала и не могла подняться. Он погнал ее кнутом и уговором:

— Ну, вставай, вставай, нельзя ложиться, земля притянет, не поднимешься. Вдругораз сегодня легла, сказать надо, чтобы дома тебя оставили, резали чтобы, издохнешь.

Корова слушала пастуха и мычала, потом поднялась и, шатаясь, пошла разыскивать траву среди пыльных и душных просторов.

Дед завидел бегущего подпаска и подумал:

«Эх, не случилось ли чего? бежит больно. Замотался парень, лапотки надо ему сделать».

За плечами у Микитки не было запасных лаптей. Бродит голодный скот, ищет траву, не дает присесть, и некогда Андрюше сплети для подпаска новые лапти.

— Дедушка, овечку унесли Падчаринские! — Крикнул подбежавший Микитка,

— Да что ты говоришь? — Андрюша затряс головой.

— Верно, и меня видели, а забрали. Бежал я, не догнал, двое их.

— У двоих не отобьешь, вот оно… какую хоть, чью?

— Ивана Кривого, серую.

— Горе–то… Воровать на глазах пошли. Беги туда, чтоб оставших не унесли, сгрудь стадо.

Подпасок убежал. Дед остановился среди поля и рассуждал:

— Не по плечу Микитке табун. Что будет? Сказать издохла, искать пойдут, не оставят так. Волки? Не бывало волков, забыли с коих пор. Не скроешь, не утаишь. Может тучка набежит? Нет. пылью замутилось небо, вылились все тучки, пробежали. Э-эх! поля–а–а!

III

Починки собрались на сход, велели притти и пастуху с подпаском. Толпа исхудалых, каких–то песчаных, людей стояла на улице у пожарного сарая и волновалась. Андрюша был в середине толпы, а Микитка прижимался к пряслу и обнимал свой медный рожок.

— Прекратить надо, пятую овечку из табуна унесли… Устрашить!

— Чужие будут наше мясо есть, а мы сами что? В землю зубы? С дрекольем в Падчару и отбить пять овечек заместо наших.

— Совести у них нету. Съели!

— Не в одной Падчаре дело, пастухов заменить надо, стар да мал, чего с них и спрашивать?! — озлобленно выкрикивали люди и трясли худыми костистыми кулаками.

— Микит, про тебя говорят, — шепнул подпаску Васька Трубка, закадычный товарищ, — слышишь?

— Слышу.

Микитка крепче обнял свой рожок. Он испугался, что его отнимут.

Толпа немного поутихла, и расслышал Микитка голос Андрюши.

— Товарищи, соседи!.. Голодает скотина, весь корм выела, с корнем, не табунится» нельзя двоим пастухам в руках держать ее, не под силу. Микитка выбился весь, измочалился парень. Товарищи, соседи, пастуха третьего прибавить надо. — Говорил старик и кланялся народу.

— Третьего на свои хлеба посадить? а табун–то в половину прошлогоднего, невыгодно. Микитку заменить надо! — зашумели голоса.

— Заменить Микитку! И для нас выгода и жалость к парню — не будет мучиться!

— Хорошо пожалел, сбирать хочешь пустить, — промолвил Андрюша.

— Третьего дать!..

— Много, не по плечам починкам. Микитку в город, в приют, на казенные хлеба, сирота он.

Председатель записывал предложенья и думал: «Как с Микпткой быть, он безродный, кому, если не мне, о нем позаботиться?»

Все сошлись на одном — взять в главные пастухи Петруньку Скорнякова, больше всех обедневшего от голода, а в подпаски ему деда Андрюшу.

— Андрюшу главным оставить, так было с незапамятных времен, починский обычай. За ним оставить! — Заступился за старика Софрон, да Пет–рунька поднял руки и крикнул:

— Товарищи хорошие, стадо дороже; и обычай, коли скот сохранить думаете, переступить надо,

И переступил и, взял и пастухом Петруньку, Андрюшу подпаском, а Микитке постановили быть в детском доме на казенных хлебах. Мал он, в летах не вышел, и выгоды кормить его никому нет и обязанности тоже.

— Покуль миром покормим, а ты в город отпиши, что есть, мол, у нас нахлебник и теперь он нам не надобен, пусть заберут, — наказали починцы председателю и начали расходиться. — А ты. Скорняков, принимайся, чтобы ни одного ягненка!

— Постараюсь уж, не забуду общественную милость. — Скорняков снял перед народом шапку. — Умру, а ни одной шерстинки не отдам падчарин–ским.

К Микитке подошел Андрюша. Он тряс головой и лепетал:

— Дай мне рожок–то, теперь я подпаском пойду. Грудь–то хоть и износилась, духу не хватает, а дудить буду. Э-эх! — старику было горько и за себя и за подпаска.

— А я, дедушка? — спросил Микитка.

— Мир будет кормить, ми–ир. Дай рожок, — Андрюша наклонился к парню, — Микитка, ты не подумай, что я сам беру рожок, никогда, во век бы не взял его у тебя. Обществом постановили, по приказу беру… не сердись на деда… Ладно? Приходи потом на рожке играть.

— Махалку, дедушка, не отнимут?

— Нет, нет, махалка твоя, сам вил, твоя будет.

Отдал Микитка медный заливно–голосистый рожок дедушке-Андрюше и с махалкой пошел вдоль по улице.

Бывший подпасок шел и глядел на солнце, которое выбежало на небесный простор, как одичалый конь, охваченный огнем. Одурелое, угарное солнце с пожаром в гриве.

«Само солнышко от жары помутилось, спуталось в дорогах» — думал Микитка и казалось ему, что солнце идет не прошлогодним, не настоящим своим путем, а бродит стороной и бездорожьем.

— Эй, Микит. Микитка! — крикнул Васька Трубка и махнул рукой, — айда. Ты не подпасок?

— Нет, Андрюшу подпаском сделали.

— Пойдем на Каменку раков ловить, поджаришь и есть можно. Хорошо.

— Ладно, — согласился Микитка.

— Махалку брось, пастухом, ведь, не быть уж!

— А если буду? К тебе в амбар положим.

И друзья до поры до времени положили махалку в амбар к Ваське Трубке.

IV

Микитка — Неподпасок (установилась за ним эта кличка) кормился по домам. Но кормили его неохотно и частенько говорили:

— Сами голодаем, а тебя кормить приходится. Да ешь, ешь, ты ведь не виноват. От голоду, от горя говорим, молчать знамо лучше!..

— Микитка, рано пришел, побегай, погодя зайди.

Микитка приходил погодя, а ему говорили:

— Поздно, ждали, ждали — не дождались, съели все, думали — забыл или накормился где, ничего не оставили.

Уходил Микитка голодный и ждал ужина. Не каждый день приходилось ему и ужинать.

— Мы не ужинаем, раз в день едим! — И Непод–наска выпроваживали на улицу.

Он голодал и худел. Работы не было, даже взрослые руки стали лишними. Всего и дела — солому с крыши содрать и уцелевшую скотину накормить соломенной сечкой. Ни косить, ни жать, ни сеять не надо. Пришло избавление от трудов. Радуйтесь!

В починке Кугунур были скормлены все крыши сараев. Стояли сараи с оголенными жердями и переводами, как скелеты дохлых лошадей.

Начали чаще отказывать Микитке в хлебе, и пошел он тянуть руку ко всем окнам — где дадут.

Но давали неохотно. Случалось, обойдет Микитка весь починок и ничего не получит кроме обид;

— Постыдись, ты всех объедаешь, очередь забросил. По два раза за день к окну подходишь.

Выходило, что всех объедал Неподпасок, а на деле он голодал больше всех. Ослабел парень и перестал ходить на Каменку за раками.

Видел преседатель, что чахнет Микитка, ходит с голодными глазами, и собрал починки на сход.

— Стыдно будет, если сирота Неподпасок с голоду умрет, — сказал он. — Кормить надо. Как было постановлено кормить миром, так и надо.

Починки накинулись на председателя:

— А что не везешь в город? Обещался, теперь на попятный. Корми сам, не наш он, мы не родили!

— Совесть надо иметь. Не ваш? Два лета скотину пас.

— Пять овечек потерял, хорошо пас!

Не поладил председатель с голодным и злым народом, взял Микитку и увез в город.

В комиссии помгола было много ребят. Пришли оставленные родителями, матери–вдовы привели своих, а Микитку вот председатель привез, общество послало. Микитка и председатель в очереди дождались приема.

— Общество отказывается кормить, ничей он, никто из починских не родил, прислали в революцию, заводской. Был хлеб, молчали, теперь отказываются: голод, стихийное!.. — говорил председатель.

— Совет пусть организует помощь, один ведь. Обяжет пусть, — ответили ему.

— Голодные, совет для них — плевать, сожрут еще мальчонку.

— Ну что ты? — удивился инспектор из помгола.

— Правду говорю, пробовал я, на меня и свалили. Говорят: «Корми сам, твой он, мы не родили. Прислали — пусть берут».

— Подожди, сговорюсь там, справку возьмем о степени голода в починке Кугунур, — инспектор ушел в другую комнату.

А председатель посадил Микитку к стенке, сам же ушел на улицу взглянуть и проведать свою лошадь.

Ушел председатель и не вернулся.

«Одного–то лучше примут, а то еще взвалят на общество, на совет, куда с ним? Уморят в починках, чужой, расположенья нет, всяк кусок для себя пасет!» — решил он.

Посидел Микитка и пошел искать председателя. Город против починка был такой громадный, запутанный, что с трудом нашел Микитка постоялый двор.

— Тебя, мальчик, отпустили проститься, а он уехал, — встретила Неподпаска хозяйка двора.

— Дядя Миша уехал? — хрипло переспросил парень и задрожал, — домой уехал?

— Давно, с час… Хорошо там? — выспрашивала хозяйка.

Заплакал Микитка.

— Что ты? Жалко, тоскливо? Привыкнешь, будет хорошо, — утешала женщина.

— Он меня оставил, бросил, там не кормят, чужие! — выкрикивал Микитка.

— Привыкнешь и кормить будут. Где ты был?

— В белом доме, ребят голодающих ведут туда.

— Там и принимают. Ты беги скорей, не то закроют, запоздаешь. — выпроводила хозяйка Микитку, чтобы у нее на руках не остался он.

Задыхался, бежал Микитка в помгол, а когда прибежал, в помголе никого уж не было, одна служанка выметала вороха бумаг и пыли.

— Кого тебе? Нету приема, ушли все, — сказала она.

— Не кормят здесь? — спросил Микитка.

— Не кормят, прием здесь. Завтра приходи. Постоял Микитка перед плакатом на двери, где: мальчик пузатый, барабан–брюхо, а ноги и руки — палочки, и шея — палочка, голова, точно горшок, надетый на кол.

Микитка был неграмотный, а догадался о чем написано:

«Помогите, накормите!» — беспременно это.

Тихонько вышел он на площадь. Там собака грызла кость. Она заворчала на Мпкитку, когда он проходил мимо. Горячей улицей городка шел Микитка и к прохожим тянул руку, как в починках. Не давали, проходили мимо. Но здесь ничего не говорили и было легче, может и тяжелей было.

«Не обижают, словом не колют, молчат! Нечего сказать… чужой я. Чужой!» — думал Микитка и тянул руку в окна нижних этажей.

— Корочку, кусочек, — шептали сухие полумертвые губы.

В одном доме захлопнулось окно, и задернулась занавеска, в другом окне дали очищенную от мяса кость. Грыз ее Неподпасок и повернулся лицом к забору, чтобы не заметили и не отняли голодные, как и он, дети.

Привлекли Микитку паровозные выкрики. Слыхал он про машину от дедушки Андрюгаи, который с турками воевал и на машине ездил. Вышел Микитка на станцию, там было много попрошаек. Дети, как на том плакате, с большими головами, просили у вагонов и на пристанционном базаре. Другие пением зарабатывали хлеб.

Микитка не умел петь.

«Рожок бы мне, сыграл бы уж я на нем, потешил!» Подумал он, но рожка не было, и он начал просить. А когда базар разошелся, подбирал с земли вместе с другими детьми брошенные гнилые помидоры, потерянные картофелины и раздавленные огурцы, очищал с них пыль, сор и ел. Ночь проспал Микитка на площади за кучей сухого навоза. Много раз за ночь отбивали часы, и колокол, казалось Микитке, кричал в жаркую ночь спаленным полям;

— Идем!.. Идем! Идем…

И Микитка пошел за колоколом. Идет он дорогой меж хлебов. По деревням крыши заново покрыты. Приходит в починки, дает ему дедушка Андрюша медный рожок и говорит:

— Ты подпасок, а я пастух, вырастешь, надел земли дадут, своя полоса тебе колосом поклонится, и своя избушка улыбнется. Белобревенная закрасуется она на солнце, как суслон свежих аржаных снопов, как Белянка председателева круторогая с веселыми глазами.

Солнце нового дня накалило Микиткину голову, и он проснулся.

«Пойду в починки, рожок попрошу, не дам падчаринцам ни одной овечки. Надел дадут, и будет свой хлеб! — решил он.

По каменным, горячим, не остывшим за весну и лето, улицам торопился Микитка.

— В починок, дяденька, где дорога? В починок Кугунур? — спросил он у прохожего.

— Кугунур, Кугунур? Не знаю, — ответил прохожий.

Не знал никто дорогу в Кугунур; знали, как пройти в село Куршаково, там и Кугунур в 10 верстах, да никто, и сам Микитка, не знал про это соседство. Не узнал он дорогу, не ушел в Кугунур — Большое поле.

Чаще проходили мимо протянутой Микиткиной руки, чаще и злее закрывали окна перед ней.

На базаре у станции однажды взял Микитка кусочек хлеба у торговки и тихонько пошел, он не мог бежать. Догнала торговка, а Микитка присел у ее ног и ел, давился, но ел.

— Воришка, волчонок, съел уж?! — крикнула торговка.

Он поспешил забить кусок без остатка в рот.

— Вот тебе, получай! Миллион стоит, — кулаком стукнула торговка Микитку по голове.

— Щенок бездомный, расплодили вас, а хлеба не приготовили, грабить пустили, чирей бы им на живот, чтобы не родили!..

Не понял Микитка обиду в словах, только больно было, как, в спину коленкой сунула торговка и сапогом двинула в ноги. Застучали Микиткины костоватые коленки.

«Съел хлеб… побили, чужой, нельзя!» — соображал парень, и черным камнем, булыжником, который приготовили бросить в тебя, представился ему чужой хлеб.

Отлежался Микитка. встал и пошел собирать гнилые помидоры, сердечки съеденных яблок, выглоданные арбузные корки. Жевал он слабым обессилевшим ртом, улыбался и тихонько говорил:

— Ничьи, ничьи…

V

Спать Микитка пришел туда же на площадь за кучу сухого навоза, но место было занято. Постоял Микитка над спящим человеком. Темная куча, не отличишь от навозу, только две голых пятки блестели парой медных пятаков; месяц на них остановился.

— Кто здесь? Спишь? Мое место занял. Вставай, мое оно! — сказал Микитка. Поднялась голова, два других пятака заблестели — глаза, и зубы белым забором, как у лошадиного черепа,

«Такой на огороде у починского Кузьмы Кураки повешен, ворон пугать и куриц» — вспомнил Микитка.

— Твое, а по–моему мое! — ответила голова.

— Я много ночей здесь спал.

— А что с собой места не взял? Твое бы было.

— Куда его, это не сумка.

— Вот и получается, место не твое. Вчера твое, сегодня мое. Своим считаешь — возьми!

— Уходи ты!

— Отбей… трусишь? Ну отбей!

— Я завтра раньше тебя приду и займу.

— А я тебя выгоню, пером вылетишь — голова опустилась на сухой навоз.

— Захватил!

— И не дам никому, ты вот не сумеешь, у тебя всяк отнимет.

— Бессовестный! — упрекнул Микитка.

— Помалкивай! Мое, мое… Будишь, дам вот по шее! Нищенка, знаю я тебя, просить тебе пристало, пойди место попроси, — голова поднялась снова, — Чего караулишь: ждешь, чтоб ребра посчитал? Получишь.

— Мое ведь занял. — Микитка заплакал.

— Ах, ты плакса. Тянет одно, пошел!

Захватчик двинул Микитку в спину и ударил по шее.

— Получи на дорогу. Чье место? Твое? Поди вон их из домов выгонь. Сумеешь, твое будет. Да где тебе! Не забудь новое место с собой захватить, не то отнимут!

Микитка ушел с площади и прилег на крылечке, которое выходило на улицу. Проснулся он от толчка ногой, над ним стоял человек и говорил:

— Нельзя здесь спать, иди, ну–ну!..

— Куда? Некуда! — вырвалось у Микитки.

— Я не знаю куда, а здесь нельзя, мешаешь, видишь дом, живут и ход.

Пошел Микитка искать место, где не живут. «Ничье чтобы… В чужое чтобы не попасть» — думал он.

Злил его больше всего тот, что занял место за навозной кучей на площади.

«Разлегся, присвоил, поди отбей. Хозяин у дома, нельзя, а тот нахрапом взял».

Заснул Микитка под мостом, в сухой каменной трубе, проложенной для стока воды. В ней было удобно и пусто.

«Ничье, мое будет» — засыпая, радовался Микитка.

Под утро, когда занималась заря и в трубе посветлело, пришел мужчина.

— Подвинься, малец! — попросил он.

— Мое это место! — сказал Микитка.

— Ха–ха, твое… ничье! — человек расхохотался.

— Ну, ничье, а я занял…

— Вот и подвинься. Казенное, дорожное, вместе погонят, Ничье — вот и делись.

— И отсюда погонят? — спросил испуганно парень.

— Увидит милиционер, не оставит.

— Где же можно, ничье чтобы, и погнать было нельзя?

— Такого, пожалуй, не найдешь, а если и есть, так мало, редко. Свое иметь надо, без своего плохо! — человек лег рядом с Микиткой.

«Надо свое, и хлеб свой и место свое». Горько думал Микитка. А тот, который занял навозную кучу, злил.

VI

Микитка нашел дом, где записывали на кормежку, тот, в котором его бросил председатель. У закрытой двери стояла очередь голодающих ребят. Микитка встал в очередь. На стене над ним картина — Ребятам барыня кашу раздает. Голодающие ребята, а барыня на учительницу похожа. Видел ее Микитка, она по полю мимо табуна проходила и остановилась, послушала медный голосистый рожок. На картине было что–то написано. Силился понять Микитка, но не мог.

«Кормите все, я вот кормлю», — подумал он, — «А может и нет».

— Прочитать думаешь? По–американски написано, по–заграничному: Арой зовется, ребят голодающих рисовой кашей кормят, — сказал один из оборванцев.

Заглянул Микитка в лицо говорившему и спросил:

— Будто видел где? — Показалось ему лицо знакомым.

— Узнаешь? А я тебя сразу узнал. Шалавый ты.

— Нет, Микитка Неподпасок!

— По–моему шалавый, тихоня, вчера я тебя прозвал так. квартиру свою ты не мог отбить.

Обида подкатила у Микитки.

— Бессовестный ты! — крикнул он.

— Не шалавый, а ты шалавый, и везде тебя погонят, обижать будут, зубов у тебя нету. Зачем сюда?

— На кормежку записаться.

— Кусочки поперек горла стали. Где ночевал?

— Не скажу.

— Боишься? Говори, я не выгоню, на старой твоей квартире удобно. Съедят вот тебя, поймают ночью и сожрут.

— Тебя не съедят?

— Я убегу, отобьюсь, а ты тихоня.

— Ты кто?

— Иван Григорьевич Чаваев.

— В приют берут? Меня в приют общество назначило, — спросил Микитка.

— В приютах набито, то и гляди разорвутся приюты от ребят. На Ару зачислят, кормежку раз в день получай и… будь доволен!

Микитку, хоть общество и назначило, в приют не приняли, а зачислили на Ару.

Рисовую кашу и белые булки раздавала женщина, как на картине.

Чаваев ухитрился получить две булки и две порции каши. Глядя на него, Микитка пошел за второй порцией.

— Нельзя, нельзя, животик лопнет, другим надо, — отказала ему женщина и погладила по голове.

— Лучше бы каши прибавила, нечего посуху жалеть, — проворчал Микитка.

— А в Москве Ары дают сколь хочешь, — сказал один.

— Ты был там?

— Сказывают.

— Мало ли чего сказывают. Я вот и здесь досыта ем, — похвалился Чаваев, — а шалавым, в роде него, везде плохо, — и кивнул на Микитку.

Микитка поверил, что в Москве кормят досыта, забился в теплушку с прочими голодающими и поехал в Москву, чтобы досыта есть Ару.

VII

В Москве ребята не знали, что Микитка был Подпаском, Неподпаском, потом Шалавым обозвали его, и называли парня просто Микиткой. Присмотрелись к нему вокзальные ребята, как и ко всякому новичку, и решили из парня сделать для себя выгоду.

Поймал Микитку оголец Петька Косарь и сказал:

— Работать со мной будешь! Удивился Микитка.

— Не таращи глаза–то, лягушенок! На носу заруби — работать со мной будешь, не уходи с вокзалу. Уйдешь — во… теребочку задам, своих забудешь! — Косарь подошел ближе и поласкал: — для тебя же лучше, всех мы обучаем и тебя обучим. Кусошник ты, просишь?

— Прошу.

— А мы тебя деловым сделаем.

— Хлеб тогда свой будет?

— Свой, много хлеба!

— А ты кто?

— Петька Косарь — вокзальный оголец.

— О новичках заботишься?

— Забочусь, приучаю.

— А сам как, делаешь чего?

— Хлеб достаю, жратву. Все за жратвой бегают, и я не отстаю от прочих.

Не верил Косарю Микитка, что хлеб свой будет, а с вокзала не уходил, боялся угрозы. Вечером Косарь, Микитка и Колесо пошли красть дрова на склад по Гаврикову переулку. Склад под месяцем и фонарем был как снежная поляна.

Белеют доски и березовые дрова. Боязно итти под этот свет, заметят сразу человека. Обошли забор. Косарь прильнул к щелке и осмотрел двор.

— Никого нет. Вот здесь песок, сюда выкидывать будем. Микитка, ты вали через забор и поленья оттуда выкидывай, на песок чтобы попадали. Ну, ну, берись!

Косарь прислонился к забору и согнулся. Колесо на него, получилось что–то вроде лестницы. Микитка на Косаря, с него на Колесо, тому на плечи, вытянул руки и достал до края забора.

Легонько уперся в голову Колеса и перемахнул во двор на поленницу. Хрустнули дрова, каждое полено плотней прижалось к другому.

Микитка черной тенью поднимался над забором и перекидывал березовые поленья — белых лебедей. С густым кряком падали они на песок. Косарь и Колесо, как тени на экране кино, шарахались с поленьями через узенький переулок к развалившемуся дому. Там стояла двухколесная тележка и нагружалась дровами.

Вдруг Микиткина тень дернулась вниз и не выскочила больше.

— Красть дрова, разможжу!.. Не знаешь, что я за каждое полено отвечаю? — и железным костылем поднялась рука сторожа над Микиткой, но не ударила.

— С кем ты, кто там относит? — спросил сторож.

Микитка молчал и дрожал от страха.

— Не один, ведь, кто дрова подбирает? — настаивал сторож.

— Косарь и Колесо.

— Колесо? — чушь не мели!

— Ребята, зовут их Косарь и Колесо.

— Шпана?

— Вокзальные.

— Вокзальные! — протянул сторож, поднял кулак к Микиткину носу и проворчал: — Развелись, как черви. Грызут…

Сторож отказался от намерения задержать Косаря и Колесо. Они давно уже угнали тележку с дровами. Хотел он выместить свой гнев на Микитке, но мальчонка стоял испуганный и доверчивый, без намерения бежать. Глаза открыты и покорно смотрят на угрожающий кулак.

— Чего вот с него возьмешь? — раздумчиво сказал сторож. — Как же мне тебя выпустить? Ты, малец, не ходи воровать, лучше будет. На меня напал, добрый я, пугнул и все, а другой двинет, внутренности отшибет. Много сбросил?

— Немного,

— Этим живешь, воровством?

— Косарь повел, кусошник я, прошу.

— И то лучше, а чужое брать — чужое, уметь надо. Чужое, даром это не проходит!

— Бьют? — спросил Микитка.

— Бьют, за решетку сажают. Подымайся на поленницу и прыгай, ключ от ворот не у меня.

— Дяденька, здесь все чужое?

— Не знаю. Может и твое где есть.

— Нету моего. Ничье может есть.

— Ничьего нету, все к рукам прибрано.

— А свое как бы иметь? Мне ведь немного надо, хлеб один. Ночевать я на воле привык.

— Свое чтобы, работать надо.

— Работать?

— Да, да!

— Подпаском я в починке был, отказали…

— Прыгай, прыгай! — торопил сторож. — Не то хозяин нагрянет и скажет, что я дрова тебе сплавляю.

— Поддержи, дяденька, — попросил Микитка.

— Ну, ну, вали!

Микитка спрыгнул в песок и пошел переулком.

«И земля здесь чужая, в починках спать везде можно было, а здесь нельзя» — думал он.

Пошел Микитка мотаться по чужой земле, искать среди чужого ничье.

VIII

— А, Шалавый, выкрутился, здорово били?

Остолбенел Микитка, откуда Косарь знает его кличку.

— Не били, поругали и пустили, — ответил он.

— Легко отделался. Тихоня, ты, брат, Шалавый. На Сухаревку пойдешь работать?

— Чужое?

— Смешной — чье же? — Косарь весело захохотал: — Знамо чужое.

— Не пойду, чужое. Свое надо.

— Стянешь — и твое будет.

— Все равно. Увидят, побьют.

— Не попадай. Знамо побьют, не похвалят.

— Свое надо, чтобы не били.

— У буржуев только свое–то, у богатеев.

— У нас в починке у каждого,

— Они работают. Не пойдешь?

— Нет!

— Шалавый, толку из тебя шиш будет.

— А работать если?

— Воровать лучше, за работу мало дают, — Косарь повернулся и убежал.

Микитка ходил по городу и думал, что надо работать. Без работы человек, как лебеда в поле, никому он не нужен, рады его вырвать, а погибнет, не пожалеют, даже порадуются, что мешать перестал.

Припомнилось Микитке, как лебеду выпалывали в полях и огородах.

«Без толку, зря растет. Надо, чтобы не зря, по делу». Прояснилось у Микитки, понял он, что по делу надо жить, а не как лебеда.

Рабочие перебирали мостовую. Микитка подошел к ним и попросился, чтобы и его приняли перебирать мостовую.

— Какой ты работник? Мал, сколько лет?..

— Двенадцать.

— Тебе нельзя, такие не работают, каменная работа у нас, тяжелая.

— Я в деревне работал, скотину пас.

— Это под силу, туда бы и сейчас.

А работу Микитка решил найти обязательно, иметь свое дело для жизни.

«На чужое жить нельзя, гонят за него, бьют, лебедой ненужной на поле считают, а ничьего нету — одно выходит, одна дыра — работать и свое иметь».

На вокзале рабочие грузили небольшие ящики в вагон.

— И я бы мог, — сказал Микитка и взялся за ящик.

— Куда ты? — закричали на него.

— Попробую — смогу ли.

— Ну–ну, попробуй!

Микитка не только поднять, а и повернуть ящик не смог.

— Что, не берет?

— Не берет, — признался он.

— Гвозди в них.

Попробовал Микитка пилить дрова на станции, но скоро бросил. Выло не по силам и это. Остановился Микитка на вокзале у окна, за которым сидела девушка и постукивала машинкой. Машинка крутилась и разматывала бумажную ленту.

«Легкая работа» — подумал Микитка, «и я бы справился с этакой».

Девушка оставила машинку, подошла к Микитке и спросила:

— Что тебе, мальчик?

— Я бы мог по–твоему стучать, — сказал он.

— Нет не мог бы — хитро. — усмехнулась девушка.

— Одним–то пальцем, хитри? Стук–стук, стук–стук, во–от!

Микитка ногтем ударил в стекло.

— А бумажку машинка сама тянет.

— Не мог бы, бумажку читать надо, и написано на ней по–хитрому.

— Читать я не умею. Чего тут написано?

— Этого не знаешь, а говоришь, мог бы. Видал проволоки на столбах? Много их натянуто, по проволокам сила идет — электричество.

— Оно и горит? — догадался Микитка.

— И горит и машинку эту крутит. Я постукиваю, пальцем пишу, а сила эта в другом городе такую же машинку крутит, и пишет машинка мои слова. И письмо готово — перелетело.

— Перелетело, далеко?

— Куда угодно, телеграммой зовут такое письмо.

— И в починок послать можно?

— Куда угодно, по всей земле.

— Пошлешь мое письмо к дедушке в починок?

— Пошлю, только деньги надо.

— Денег у меня нету, так пошли…

Девушка подумала и сказала:

— Ладно, приходи завтра в эту пору, а теперь я окно закрою.

— Хорошая ты, добрая, — похвалил девушку Микитка и пошел в город.

Не нашел он за весь день никакой работы и пришлось просить ему чужой хлеб. Встал он в булочной у двери и протянул руку. Подавали обрезки, кусочки, довески. Маленькие тут же съедал Микитка, покрупнее берег для другого дня.

Приказчик заметил Микитку и махнул рукой:

— Уходи!

Не понял Микитка, подошел к нему, думал, что дадут хлеба, но приказчик взял его за шиворот и вывел на улицу.

— Здесь нельзя просить! — сказал он.

И пошел Микитка на Сухаревку, где было можно просить, где хоть и редко давали, но не хватали за шиворот и не гнали.

IX

Людским котлом кипела Сухаревка среди каменных домов города, плескалась о старую красную башню. Трамваи резали толпу людскую, а Мцкитка тянул к ней руку, ко всем и к каждому.

— Лови, держи их! — неожиданно плеснулся выкрик над площадью.

Мимо Микитки юркнул мальчишка и на протянутую руку кинул брюки.

— Передай, чужие — крикнул он. — Двигай дальше!

Обожгли руку чужие брюки, бросил их Микитка и сам в толпу, дальше от них, на край Сухаревки.

— Шалавый, где они? — появился перед Микиткой Колесо.

— Бросил.

— Бросил? У, пес, бросил. Честный, бросать тебе их дали? На переначку шли, не можешь ты бросить, передать должен. Шалавый! — Колесо двинул Микитку по лицу. — Сдеру твои, да куда они годятся, барахло. Пойми ты, что переначка, не моги бросать. Косарь тебе прибавит. Тихоня!

Микитка глотал слезы и жаловался кому–то:

— Воруй — одни бьют, не воруй — другие, и своего нет, и ничьего нет, чужое руки жжет! Одна дорога в починок, подпаском быть: шалавый, последний человек, лебеда.

Понимал Микитка, что плохо шалавому в Москве, ему здесь нечего делать, лебеда он.

X

Микитка стоял за окном, а девушка стучала машинкой, улыбалась и кивала:

— Посиди немного, кончу и тебе будем.

Он терпеливо ждал, как разматывалась белая бумажная лента.

— Давай твое, у тебя нет письма? — спросила девушка.

— Нету.

Она взяла бумажку и устроилась на подоконник. Микитка стоял рядом и говорил:

— Пиши. В починок Кугунур — Большое Поле подпаску дедушке Андрюше. От Микитки Шалавого письмо будет.

«Помнишь, дедушка, Микитку? Я тебя помню, и починки не забыл, а теперь вовсе вертаться задумал. Как меня председатель Миша оставил, бросил, вышло, я много спроизошел. Ару, американскую кашу, ел, добавки они не давали, на машине катил. Захватила она всех и бежать — бежать. Как лешак какой орет и дымом хлобыстает, ажно теплена из зеленой пихты.

«В Москве много чего есть, а только чужое все, прибрано к рукам и ночевать там, где хошь нельзя и за шиворот из булочных выводят.

«Чижолый, дедушка, чужой–то хлеб, камня чижалей. Ничье я искал, чтобы значит можно брать, и не били, и за шиворот водить нельзя, и кулак под нос нельзя. Не нашлось, всего помидоры, да огрызки яблочные ничьи, когда они на улице валяются. Брюхо с них подводит. Так что я, дедушка, хочу свой хлеб знать. И шиворот больно, особливо, если с ним вместе волосы прихватят. Болючие волосы на затылке, самые болючие!

«В Москве работы чижолые; каменные да гвоздяные, а то хитрые — с машинкой по чужой грамоте… В починке работа для меня самая подходящая, и прошу тебя, дедушка, подпаском меня взять. Скорняков исправился чай, миновала голодуха, и ты, дедушка, за главного будешь, я подпаском пойду, ни одной овечки не дам. Теперь я большой и уберегу. Похожу подпаском, а там, может, и надел дадут, свой будет хлеб, своя земля, не чужая. Чужой испробовал, не хочу. А Ваське Трубке от меня скажи, чтоб махалку мою он берег, не раскручивал и не давал никому. И хлестать тоже не надо, у меня три узелка на конце были, приеду я и сосчитаю. Расхлещет, сердиться буду и товарищем считать перестану.

«Дедушка, дедушка, рожок цел ли, не испортился ли? Здесь много–много коров пригнали, показывали горожанам, забыли они, какая из себя корова есть. Я глядел через тын. Одна, что твоя Белянка председателева. И лошадей тоже и свиней показывали.

«Поклон от меня, дедушка, тебе, до земли до самой, а еще почтенье совету передай и обществу просьбу мою великую: подпаском хочу быть, я уж изо всех сил стараться буду. И надел потом получить. Письмо это по машинке, по проволоке, электричеством полетит, барышня добрая оказалась, согласилась. Спасибо ей большое».

— Все? — спросила девушка.

— Постой, прибавь. «Не сержусь я на тебя, дедушка, и никогда сердца не держал, что рожок ты у меня взял. В Москве меня Микиткой Шалавым зовут, и ребята здесь нехорошие, воруют. Ответ мне пиши, Васька Трубка грамотей, напишет, а бумаги у председателя выпроси, книжка у него старая есть, не пожалеет, чай. И присылай мне ответ на Москву Микитке Шалавому, что на Рязанском вокзале ночует. Все знают. Еще кланяюсь тебе, дедушка, совету и обществу, подпаском хочу больно ходить и хлеб чтобы свой. Вольнее камня чужой–ат! Микитка Шалавый подпасок в починке Кугунур — Большое Поле был».

— Теперь полетит по проволокам, а в починок проволоки не заходят, там как? — спросил Микитка.

— Привезут из города. Передаем.

Смотрел, не отрывая глаз, Микитка, как барышня письмо передавала.

— Летит? — беспокоился он.

— Летит. В городе уж читают.

— А там всего двадцать верст до починков. Скоро все?

— Скоро, скоро. Готово все!

Сияющим, счастливым стоял Микитка.

— А это куда? — показал он на бумажку, на которой было написано его письмо.

— Я у себя оставлю, — свернула барышня письмо.

— Там к дедушке такие же слова улетели?

— Самые такие.

— Ну, прощай, спасибо!

— Заходи ко мне, от дедушки, может, письмо скоро прилетит.

Барышня–телеграфистка приписала к письму свой адрес и просила Кугунурский совет ответить Микитке, взять его подпаском, потом запечатала в конверт и передала на почту заказным.

— Важное! — сказала она.

— Прилетело? От дедушки? — спрашивал заходя Микитка.

— Нет еще, жди немного, прилетит, — успокаивала его телеграфистка, а сама думала: «По проволоке–то оно не прилетит, а почтой, может, и придет. Ждать будем».

Content

Кожевников Алексей Венедиктович Микитка шалавый

А. Кожевников Шпана: Из жизни беспризорных Микитка шалавый

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X