Сергей Смирнов

J. R. R. как жертва «национального» перевода

(полемические заметки на критическую тему)

«Good! That's settled. Three cheers for Captain Frodo and company!» they shouted; and they danced round him. (J. R. R. Tolkien «The Lord of the Rings», «The Fellowship of the Ring», book 1.)

«Сказано — сделано. Атаману Фродо и всей шайке его — ура!» — закричали хоббиты и заплясали вокруг Фродо. («Хранители», немного сокращенный перевод с английского А.Кистяковского и В.Муравьева)

В дни юности нашего поколения — поколения не столько по возрасту, сколько по корням и по мировосприятию — было не так уж много книг, что влияли на умы. «Три мушкетера» Дюма — за ними тянулся (и тянется до сих пор) шлейф «шпажно-приключенческой» романтики. «Понедельник» Стругацких, после которого все лирики шли учиться на физфаки и физтехи. «The Lord of the Rings» скромного британского профессора лингвистики, с которого во всем мире возродился интерес к героическому эпосу, переросший в повальную «фэнтезиманию».

И я считаю долгом присоединиться к словам благодарности, адресуемым Джону Рональду Роуэлу Толкину по всему литературному миру, и еще раз сказать ему спасибо за то, что мир этот сегодня такой, каким он его сделал.

Моя юность подходила к плавному советскому перетеканию в студенческую пору, когда я прочитал и заболел «Хранителями». Полный перевод, который затем издал «Северо-Запад», ходил тогда в самиздате; мы переснимали его на фотопленку, затем перепечатывали на машинке. После более-менее литературного перевода «Радуги», он казался нам «подстрочником», и мы понемногу его обрабатывали.

Разночтения в названиях, нестыковки в общем настрое переводов, а порой и просто абсолютная несовместимость двух вариантов, казалось бы, одного и того же текста настойчиво звали нас обратиться к первоисточнику. Каким-то чудом, от знакомых через пару лет мне попали в руки англоязычные оригиналы «Хоббита» и первого тома «Властелина колец».

Увы! Оригинал оказался совершенно другой книгой. Настолько другой, что позднее своему сыну я уже не дал читать ни перевод «Радуги», ни, тем более, «Северо-Запада». После нескольких месяцев блуждания по полкам домашней библиотеки они не смогли найти свое место даже рядом с «Волшебником…» Волкова, «Айболитом» Чуковского и «Буратино» Толстого, которые кажутся мне теперь честнее, поскольку не прикрывали свои «вариации на тему…» именами авторов первоисточников.

Переводчики «Радуги» начали с того, что подменили название первой летописи, и из «The Fellowship of the Ring» («Содружество кольца») она превратилась в «Хранителей». Вне всякого сомнения, «Хранители» гениальное название внутри русской литературной традиции. Слово «Хранитель» влечет за собой сразу роман ассоциаций, с обложки придавая книге привкус героических усилий удержать и сохранить вечно падающий во тьму русский мир. Но чем было оригинальное название в англоязычной традиции? Не забудьте, Толкин — профессиональный словист, слова и их происхождения занимают в каждой его книге отдельное, весьма значимое и всегда обоснованное место! «Содружество Кольца» — это отсылка к рыцарским временам, когда вассал должен был исполнять свой долг по отношению к сюзерену в любых условиях (дальше пусть будет, что будет), а Круглый стол короля Артура был не просто символом, но действующим идеалом рыцарской верности в дружбе.

Одним только названием наши литераторы смогли перевернуть смысл целой книги трилогии, превратив Содружество Кольца — хоббитов, людей, гнома и эльфа, добровольно взявших на себя долг перед Хранителем, долг дружбы, — в сборище героев-одиночек, готовых пожертвовать собой, всем и всеми ради спасения мира.

Кольцо хранил лишь один, остальные хранили дружбу…

Следом за заглавием, серьезной правке подвергается весь текст повествования. Для начала займемся именами и названиями.

Baggins заменен на Торбинса, Bag-End на Торбу-на-Круче, Underhill (имя, взятое Фродо как псевдоним в трактире в Бри — в переводе «Радуги» в Пригорье) на Накручинс и т. д. — полный ряд имен всех действующих персонажей. Спору нет, внутри русской традиции «говорящих» фамилий велико искушение перевода фамилий английских, но что у нас получилось? Вместо звучных имен, за которыми неизбежно проступает весь пласт английской культуры со всеми ее отголосками в образе мыслей и поступков, в манере и стереотипах поведения, в особенностях английского юмора, наконец, мы получили скопище висящих в воздухе прозвищ и кличек, не имеющих корней ни в культуре оригинала, ни в той, под которую их пытались приспособить переводчики. Точно также повис бы в воздухе Вильям Шекспир, переведенный как «Ванька — Тряси Копьем», а породисто-невозмутимый Бэрримор с его классическим «Овсянка, сэр!», переведенный как «Сорная Ягодка» или «Крыжовник», вряд ли смог выдать что-либо более благозвучное, чем «Алё, гараж!».

Именно это и произошло практически со всеми переводными персонажами «Властелина Колец», и, в первую очередь, с ведущей четверкой хоббитов. Из дружеского союза трех представителей наиболее уважаемых и богатых клановых семейств, несомненно, получивших «эскваерское» воспитание и образование, и потомственного семейного слуги Сэма в путь отправляется шебутная компания пацанов-переростков, разговаривающих между собой на вульгарном наречии городских окраин с естественными для этой среды «наездами» и «приколами», переходящими в откровенное хамство.

Следовало ли оставить все имена и фамилии в транскрипционном варианте написания? Пожалуй. Хотя у самого Толкина есть ряд персонажей, чьи имена или прозвища стоит перевести или, по крайней мере, дать их перевод в выносных комментариях. Это, несомненно, Арагорн, чье прозвище Straider (Делающий большие шаги) почему-то переведено как «Бродяжник» (русское «Скороход»). Это жена Тома Бомбадила, чье имя Goldberry (Золотая ягода), переведена «Золотинкой» (русское — «Золотиника», как земляника, черника и т. д.). Это владелец трактира «Гарцующий Пони» в уже упомянутом Бри мистер Барлимен, по прозвищу Butterbur (Прилипчатый, словно намазанный маслом). И, естественно, так далее, потому что книга большая и всех мы здесь перечислять не будем.

Но должно же быть чувство меры и осознание ответственности! Иначе право переводчика на поиск созвучий и аналогов перерастает в право деформировать, уродовать и попросту писать отсебятину, вычеркивая целые куски авторского текста, которые ты оказался неспособным понять, либо которые не вписываются в навязываемую тобой картину уже не авторского мира и не авторских взаимоотношений между персонажами.

Примеров масса. Один из них — песенное состязание (competing songs), мимоходом выброшенное из бытовой сцены принятия хоббитами бани в пятой главе первой книги.

Вслед за именами уже понятной переработке подверглись географические названия. Удел (The Shire), в котором проживают хоббиты, просто обязан называться «Уделом» а не «Хоббитанией», потому что переселенцы-хоббиты были «наделены» этой землей от щедрот князя Арнора. И делится он на четыре графства-фарфинга (Farthings), как делится на графства Англия, — потому что в хоббитах (что с некоторой натяжкой можно перевести с английского как «местный житель») Толкин с любовью и иронией описывал себя и своих земляков.

Вековечный лес в оригинале всего лишь Old Forest, что и в русском звучании имеет совершенно другую окраску: Старый лес. Горы Луны (The Mountains of Lune) превращены в Голубые горы; река Барандуин (Baranduin), переименованная хоббитами в Брендивайн (Brandywine = бренди+вино) по той же причине, по которой древние славяне нарекали особо чистые источники «бражными ключами», становится бессмысленным Брендидуимом; столица Удела город Хоббитон (Hobbiton) — Норгордом; а эльфийские Серые Гавани (The Grey Havens) — Серебристыми Гаванями.

Как и с именами собственными, подобных примеров массы. Одни из них просто смещают акценты, другие приводят к полнейшей неразберихе, как произошло со всем, что связано со старейшим и наиболее воинственным хоббитским кланом Олдбаков (Oldbuck). Использовав самое легковесное значение слова «buck» (самец животного, передвигающегося скачками, в т. ч. заяц, олень, кабан), переводчики «Радуги» махом окрестили «старых секачей» Олдбаков в Кролов (кроликов?), Брендибаков — в Брендизайков (пьяных зайчиков?), а клановые земли Бакленда (Bucklend) — в Заячьи холмы и Зайгорд.

Являются ли все эти неточности, огрехи, замещения и чистые выдумки лишь техническим вопросом соответствия одного текста другому? Мне не кажется, я уже уверен, что — нет. Потому что искажено настроение повествования, смещены оценки героев автором, подсунуты читателю другие взгляды, нарушена многослойная взаимосвязь географических и исторических названий и, в конечном итоге, изменен смысл всей книги в целом.

Отдельной критики заслуживают переводы стихов, в отношении которых традиционно допускается большая свобода интерпретации. Но прежде хотелось бы процитировать Максимилиана Волошина, чьи критические труды являются для меня образцом для подражания.

В книге 4-й своего труда «Лики Творчества» в статье о переводах Сологубом Поля Верлэна он пишет:

«Возможен ли перевод такого поэта на иной язык?

A priori я ответил бы: нет, невозможен.

Вообще установившаяся в русской литературе традиция — переводить стихами иноземных поэтов произвольна в основе своей, особенно когда переводится стихами полное собрание сочинений. Такие переводы невозможны, как правило. Перевести чужие стихи несравнимо труднее, чем написать свои собственные. К стихотворным переводам нельзя никак предъявлять требования точности. Как читателю разобраться в том, что от поэта, что от его переводчика?

Самое верное разрешение задачи — это то, которое ей дают французы: добросовестный гипсовый слепок в прозе…»

Что же у нас со стихами в «Хранителях»? Я сознательно писал ранее «перевод „Радуги“», потому что трудно понять сейчас, кто именно из двух переводчиков ответственен за тот или иной промах и замещение.

Другое дело стихи. Указано точно, стихи в «Хранителях» переводил Кистяковский, в двух остальных томах — один Муравьев.

И я снова хотел бы обратиться к Волошину и его статье о переводах Сологубом Верлэна:

«Только чудом перевоплощения стихотворный перевод может быть хорош.

Но чуду не стать правилом, и потому только отдельные стихотворения в случайных совпадениях творчества могут осуществить чудо».

Даже в «Хранителях» чуда не произошло. Переводы же лично Муравьева безобразны. Вот пример: рефрен всей книги, заклятие Саурона, выбитое на Великом Кольце:

Three Ring for Elven-kings under the sky, Seven for the Dwarf-lords in their halls of stone, Nine for Mortal Men doomed to die, One for the Dark Lord on his dark throne In the Land of Mordor where the Shadows lie.

One Ring to rule them all. One Ring to find them, One Ring to bring them all and in the darkness bind them In the Land of Mordor where the Shadows lie.

Перевод Кистяковского:

Три кольца — премудрым эльфам — для добра их гордого, Семь колец пещерным гномам — для труда их горного, Девять — людям Средиземья — для служенья черного И бесстрашия в сраженьях смертоносно твердого, А Одно всесильное — Властелину Мордора, Чтоб разъединить их всех, чтоб лишить их воли И объединить навек в их земной юдоли Под владычеством всесильным Властелина Мордора.

И «французский» вариант по Максимилиану Волошину:

Три Кольца для Королей Эльфов под небом, Семь для повелителей Дварфов в их залах из камня,

Девять для Смертных Людей, обреченных умирать, Одно для Темного Властелина на его темном троне

В Земле Мордор, где Тени лежат в ожидании.

Одно Кольцо, чтобы править всеми остальными. Одно Кольцо, чтобы находить их.

Одно Кольцо, чтобы вести их все и во тьме связать их

В Земле Мордор, где Тени лежат в ожидании.

Был ли Толкин поэтом большого таланта? Нет. Но это не дает права никому коверкать его стихи до неузнаваемости, порой полностью извращая их смысл. Тем более, что внутри «Властелина колец» выверено каждое слово и нет ни единой случайной фразы, которая вступала бы в конфликт с содержанием всего цикла книг, связанных с историей Среднеземья (Middle-Earth), и, в первую очередь, с «Сильмариллионом».

Но вернемся к тексту. Только что я обрушился на Кистяковского за плохой перевод стихов, однако, мы все, познакомившиеся с творчеством Дж. Р.Р. по «Хоббиту» и «Хранителям», обязаны быть ему благодарны — он сдерживал бесчинства Муравьева; и первый том трилогии еще хоть как-то похож на оригинал. О двух остальных томах — о «Двух Башнях» и «Возвращении Короля» — я говорить и писать попросту не желаю. Как Вульф из одного из романов Стаута, я готов топить ими камин на кухне.

Даже из «Хранителей» мы опустим первую часть, которую переводил Муравьев — ему не нужно больше заниматься в жизни такими вещами. Не стоит.

В принципе, вторая часть переведена не плохо. Нельзя сказать, что там есть грубые ошибки или вовсе приписки, которых нет у Толкина и которыми полны следующие два тома. Но то тут, то там изъят кусочек текста. Здесь с описанием природы, которое введено было автором для создания нужного настроения, там — опущено из фразы слово, которое, как удачный блик на картине, было необходимо для описания данного героя.

Самый яркий пример — эпизод, когда Гэндальф падает с морийского моста. У Кистяковского под редакцией Муравьева:

«…Увлекаемый в пропасть тяжестью Балрога, Гэндальф ухватился за Мост руками, однако не удержался и, вскрикнув „Беги-и-ите!“, исчез в пасти Морийского рва; черный обломок разрушенного Моста, похожий на высунутый из пасти язык, мелко подрагивал в наступающей тьме…»

В более точном переводе:

«С ужасным воплем Балрог повалился вперед, и тень его нырнула вниз и исчезла. Но в падении он взмахнул кнутом, и плети захлестнули и оплели колени мага, сдергивая его за край. Маг пошатнулся и упал, тщетно цепляясь за камни, соскальзывая в бездну.

— Бегите, вы, дураки! — крикнул он и исчез».

В оригинале:

«With a terrible cry the Balrog fell forward, and its shadow plunged down and vanished. But even as it fell it swung its whip, and the thongs lashed and curled about the wizard's knees, dragging him to the brink. He staggered and fell, grasped vainly at the stone, and slid into the abyss. „Fly, you fools!“ — he cried, and was gone».

И в завершение этого короткого экскурса в первый официальный перевод «Властелина Колец», я позволю себе привести большой кусок текста, взятый из Кистяковского и из оригинала, и переведенный специально для данной статьи «по-французски», чтобы показать, как накапливаются неточности, искажая весь рисунок книги.

Кистяковский:

«Гости собрались в Трапезном зале, уставленном рядами длинных столов. Элронд сел во главе стола, стоявшего отдельно от остальных, на возвышении, а возле хозяина, лицом друг к другу, привычно расположились Всеславур и Гэндальф.

Фродо смотрел на них — и не мог насмотреться: ведь Элронда, героя бесчисленных легенд, он видел впервые, а Всеславур и Гэндальф — даже Гэндальф, которого он вроде бы знал, — обрели рядом с Элрондом свой подлинный облик, облик непобедимых и достославных витязей.

Ростом Гэндальф был ниже, чем эльфы, но белая борода, серебристые волосы, широкие плечи и благородная осанка придавали ему истинно королевский вид; а его зоркие глаза под снежными бровями напоминали приугасшие до времени угольки… но они могли вспыхнуть в любое мгновение ослепительным — если не испепеляющим — пламенем.

Всеславур — могучий, высокий и статный, с волосами, отливающими огненным золотом, — казался юным, но спокойно-мудрым, а глаза его светились решительной отвагой.

По лицу Элронда возраст не угадывался: оно, вероятно, казалось бы молодым, если бы на нем не отпечатался опыт бесчисленных — и радостных, и горестных — событий. На его густых пепельных волосах неярко мерцала серебряная корона, а в серых, словно светлые сумерки, глазах трепетали неуловимо проблескивающие искры. Он выглядел мудрым, как древний властитель, и могучим, как зрелый, опытный воин.

Да он и был воином-властителем, этот исконный Владыка Раздола».

Оригинал:

«The hall of Elrond's house was filled with folk: Elves for the most part, though there were a few guests of other sorts. Elrond, as was his custom, sat in a great chair at the end of the long table upon the dais; and next to him on the one side sat Glorfindel, on the other side sat Gandalf.

Frodo looked at them in wonder, for he had never before seen Elrond, of whom so many tales spoke; and as they sat upon his right hand and his left, Glorfindel, and even Gandalf, whom he thought he knew so well, were revealed as lords of dignity and power. Gandalf was shorter in stature than the other two; but his long white hair, his sweeping silver beard, and his broad shoulders, made him look like some wise king of ancient legend. In his aged face under great snowy brows his dark eyes were set like coals that could leap suddenly into fire.

Glorfindel was tall and straight; his hair was of shining gold, his face fair and young and fearless and full of joy; his eyes were bright and keen, and his voice like music; on his brow sat wisdom, and in his hand was strength.

The face of Elrond was ageless, neither old nor young, though in it was written the memory of many things both glad and sorrowful. His hair was dark as the shadows of twilight, and upon it was set a circlet of silver; his eyes were grey as a clear evening, and in them was a light like the light of stars. Venerable he seemed as a king crowned with many winters, and yet hale as a tried warrior in the fulness of his strength. He was the Lord of Rivendell and mighty among both Elves and Men».

И перевод:

«Главный зал дома Элронда был полон народу: в основном Эльфами, хотя здесь были несколько гостей и другого сорта. Во главе длинного стола, на возвышении, в огромном кресле восседал, как и полагалось ему, Элронд; подле него с одной стороны сидел Гэндальф, с другой стороны сидел Глорфиндел.

Фродо смотрел на них в изумлении, потому что ни разу до этого не видел он Элронда, о котором рассказывают так много легенд; и сидевшие по правую и по левую руку от него Глорфиндел и Гэндальф (о котором Фродо думал, что знает его хорошо) предстали перед хоббитом как властители, исполненные силы и благородства.

Гэндальф был ниже ростом, чем остальные двое; но его длинные белые волосы, его окладистая серебряная борода, его широкие плечи придавали ему облик мудрого короля из древнейшей легенды. На его старом лице темные глаза под густыми белоснежными бровями были словно уголья, что способны стать вдруг сразу огнем.

Глорфиндел был высок и статен. Его волосы были сияющим золотом, его лицо было прекрасным и юным, бесстрашным и полным радости, его глаза были проницательны и ярки, его голос был подобен музыке; печать мудрости лежала у него на челе, и сила была у него в руках.

Лицо Элронда не знало времени — оно не было старым, оно не было молодым, хотя память множества дел и событий — полных радости и полных печали — оставили на нем свой след. Волосы хозяина дома были темны, как тени сумерек, и серебряный венец охватывал их. В его глазах, серых как безоблачный вечер, был свет, подобный свету звезд.

В своем величии Элронд казался увенчанным множеством зим королем, еще крепким, как испытанный в сражениях воин в самом расцвете своих сил. Он был Повелителем Ривендэлла и самым могущественным среди Эльфов и Людей».

Я специально выбрал отрывок, имеющий не так уж много отличий в переводе, но несущий совершенно разную окраску в повествовании. У Кистяковского — это еще одно сказочное описание внутри сказочного мира. У Толкина — это профессиональная имитация героического эпоса, место из Калевалы или Беовульфа, где описываются герои, их чертоги и пиры.

И тут возникают законные вопросы: следует ли обвинять персонально переводчиков в том, что мы так и не прочитали настоящего Толкина, и только ли Толкина исказили и переиначили при переводе? Ведь не на свои же деньги в советское время Муравьев переводил и издавал родоначальника Фэнтези? Была еще редакция, редколлегия, профком и партком, наконец!

Почему, скажем, Пастернак переводил Шекспира и не переводил Герберта Уэллса? Текст оригинала показался интереснее? Или потому что среда считала одного достойным внимания, а второго — нет?

Думаю, что изначально фантастика и фэнтези (особенно — фэнтези) казались второстепенной литературой, а, значит, серьезные переводчики игнорировали авторов данного жанра. Требования к чистоте и точности переводов были изначально занижены — не редакциями, не издателями учителями литературы будущих переводчиков; и именно поэтому оригиналы большинства известнейших теперь авторов почти никогда не соответствуют переводам, сделавшим этих авторов известными.

Конечно, метод уже подзабытого соцреализма и его преподавание в советских школах сыграли в таком отношении к фэнтези и фантастике немалую роль. Однако, корни подобного отношения к вымыслу в литературе у русских переводчиков находятся на значительно большей исторической глубине.

Не имея возможности в ограниченном пространстве одной статьи подробно развернуть нижеследующую сентенцию, я призываю уважаемого нашего читателя задуматься вот о чем: в русской литературе отсутствует сказочный эпос.

Вернее, отсутствует традиция увязывать в одно целое разрозненные сказания. Более того, у нас существует укоренившееся пристрастие к необработанным литературно (что, почему-то, выдается за истинную старину) сказкам, собранным по заводским окраинам или глухим поселкам. Автору известны лишь два примера литературной обработки сказочного наследия, причем, один — гениальный, а второй — не очень.

Это «Слово о Полку Игореве» неизвестного автора и «Повесть о славных богатырях, златом граде Киеве и великой напасти на землю русскую» Тамары Лихоталь. Вторая из упомянутых книг, будучи попыткой свести в один роман весь героический эпос русских богатырей, оказалась настолько отягощенной присутствием автора, что осталась практически незамеченной, хотя именно с нее, как с корня, могла пойти в рост отечественная фэнтези еще в 1974 году.

И что интересно: никто не сомневается, что все «легенды Древней Греции» — позднейшая литературная обработка, но они включены в обязательное литературное образование русского человека; никто не сомневается, что тексты Старшей и Младшей Эдды, не говоря уже о Беовульфе — поздние переложения и обработки скандинавских сказок, но на их основе строили свои произведения и Толкин, и Желязны, и Голливуд не один десяток раз. И только наша литературная традиция отрицает саму возможность обработки собственных народных сказок и сказаний, превращения их в единый повествовательный слой, в котором отразилось бы наконец-то все то, что ищут русские мыслители — моральная основа, национальная идея, генезис общества и все его идеалы.

Однако, свято место пусто не бывает. И отсутствие собственного эпоса замещается, мягко говоря, вольным переводом эпоса иностранного.

Самый классический пример — господин Волков и его «Волшебник Изумрудного города». Без комментариев. (Автор должен отметить, что он сознательно оставляет вне рассмотрения произведения Андрея Белого, Федора Сологуба, Алексея Ремизова — русского Толкина начала века и прочих авторов «серебряных» и «золотых» дореволюционных годов).

А другой пример — не менее классический, но более печальный — перевод Кистяковского-Муравьева.

Наш сказочный героический эпос внутри нас, мы лишь не написали еще книг о нем, не перевели в буквы те образы и характеры, которые с детства сформированы в нас Кощеями, Ягами и Муромцами. Но в каждой переводной сказке образы эти вылезают из наших авторов — у кого больше, у кого меньше, в зависимости от развитости самосознания, и в формах, соответствующих их личной культуре.

И вместо эпилога. Теперь наступает время русского фэнтези — первые книги уже появились. И как только эта ветвь большой литературы (а другой литературы нет — есть внутри нее маленькие авторы) сформируется, обрастет листьями и плодами, переводная фэнтези найдет своих серьезных переводчиков, а мы, читатели, познакомимся с книгами известных нам авторов именно в том виде, в котором могли бы их прочитать на языке оригинала.

Кстати, Дж. Р. Р. действительно заслуживает честных переводчиков, ничуть не менее талантливых, чем переводчики Фриша, Кортасара, Элиота и Шекспира, и уж тем более заслуживает «академического» перевода в самой этичной по отношению к авторам серии — «Литературные памятники».

Content

Сергей Смирнов
J. R. R. как жертва «национального» перевода
(полемические заметки на критическую тему)