Саля Павел

Теперь мы будем хорошими

Павел Саля>

Теперь мы будем хорошими

Ни одно существо не может являться частью Бога, и в то же время

это существо непременно является частью дьявола.

Ангелус Силезиус

Театральная пьеса в трех актах

Od dziś będziemy dobrzy: Paweł Sala (2004)

Перевод Ирины Киселевой.

Действующие лица:

Фонарь, 13 лет, рыжеволосый.

Нацист, 17 лет, бритый наголо, хорош собой.

Пахан , 19 лет, коренастый.

Кермит, 15 лет, бледный.

Утюг, 12 лет, тучный.

Телка, 15 лет, длинноволосый, очень красивый.

Мелкий, 8 лет, маленький, нахальный.

Кабель, 13 лет, очень худой, заморыш.

Брат Камиль, настоятель, пожилой, традиционалист.

Брат Павел, молодой монах, идеалист.

Брат Феликс, среднего возраста, одухотворенный.

Брат Хороний, молодой, основательный, спортивного вида.

Чичолина, с большой грудью, примерно 40 лет, внешность вызывающая.

Полицейский.

Мать Кабеля.

Отец Кабеля.

Акт I

Сцена 1

На одном конце сцены монах в белой рясе неопределенного ордена, на другом — мужчина в черной полицейской форме. В глубине длинноволосое рыжее существо в джинсах примерно 13 лет. Стоит, повернувшись ко всем спиной и не обращая внимания на то, что ему говорят. В руках у него кубик Рубика или любая другая игрушка, помогающая убить время, на запястьях наручники. Время от времени искоса поглядывает на разговаривающих.

Брат Павел (шепотом). Но ведь здесь одни мальчики…

Полицейский. Ну да.

Брат украдкой показывает на рыжего.

Брат Павел. Мы не можем принять девочку, вы знаете, что тут начнется… У нас и без того проблемы.

Полицейский. Это мальчик.

Брат Павел. Тссс… Что?

Полицейский. У него писюн как у всех, можете проверить.

Брат Павел. Что вы! Такие вещи надо деликатно, можно травмировать…

Полицейский. Этому уже никакая травма не страшна…

Брат Павел. Когда формируется личность, надо проявлять особую деликатность.

Полицейский. В его случае я сильно сомневаюсь.

Брат Павел. Сомневаетесь?

Полицейский. Если хотите, чтоб я забрал его обратно…

Брат Павел. Нет. Пусть остается.

Полицейский. Может, вы все-таки посмотрите его документы, прежде чем…

Брат Павел. Зачем?

Полицейский. Чтобы хотя бы знать, что…

Брат Павел смотрит на паренька. Тот на мгновение прерывает игру и разглядывает монаха, как будто только что его заметил.

Полицейский. …что это за фрукт.

Брат Павел. Фрукт? У нас здесь только такие.

Полицейский. Да? (Внимательно смотрит на парнишку, который снова увлекся игрой. Время от времени тот поправляет впивающиеся в запястья наручники.) Я думаю, такого экземпляра в вашей коллекции нет.

Брат Павел. Хорошо, давайте конверт и оставляйте парнишку, без… (показывает на наручники) без этого, разумеется.

Полицейский. Что, снять?

Брат Павел. Да. Пожалуйста.

Полицейский. Но суд по делам несовершеннолетних…

Брат Павел. Я знаю, пожалуйста, снимите.

Парень прерывает игру и издалека смотрит на Брата Павла со все большим интересом, однако по-прежнему делает вид, будто все, что творится вокруг, его не интересует.

Полицейский. Вы все-таки загляните в конверт, там есть снимки…

Брат Павел. Снимки?

Полицейский. Ну да… материалы следствия… полная документация.

Брат Павел подходит к конвоиру, достает из конверта бумаги, среди бумаг есть и фотографии. Не глядя на них, шепчет.

Брат Павел. Хотите меня напугать?

В этот момент взгляд монаха падает на один снимок. На его лице появляется выражение ужаса, но он быстро берет себя в руки. Перебирает снимки, нехотя их просматривает, делая вид, что они не производят на него никакого впечатления. Но это не так, и он пытается скрыть, что ошеломлен. Парень на секунду прерывает игру и смотрит на монаха с довольным видом.

Полицейский. Я только хотел вас предупредить.

Брат Павел прячет снимки в конверт.

Брат Павел. Что ж, спасибо, вы уже это сделали.

Полицейский. Ну и что скажете?

Брат Павел. Неприятно…

Полицейский. Неприятно? Вы сказали «неприятно»? (Его явно раздражает отсутствие возмущенной реакции.)

Брат Павел. Так, может, ему сразу в лоб пальнуть? У вас есть пистолет? (Подходит к полицейскому, протягивает руку, точно хочет достать у него из кобуры пистолет.)

Парень удивленно смотрит на монаха, но не реагирует. Монах, дотронувшись до пистолета, резким движением приставляет палец парню к виску и делает вид, будто нажимает на курок. Парень уклоняется, словно на самом деле испугался выстрела.

Брат Павел. Паф! И все.

Фонарь. Классный прикол! Прицельтесь-ка еще разок.

В приемный покой входит пожилой монах в рясе, Брат Камиль. Здоровается за руку с конвоиром.

Брат Камиль. Пожалуйста, извините, брат Павел у нас еще молодой, его иногда заносит… (Брату Павлу.) То, что мы сделали только что, непедагогично, нам это понятно?

Полицейский. Это я виноват, прошу прощения… мне кажется, содержать вот таких вот типов в тепличных условиях… ммм… больно жирно. И вообще не совсем справедливо.

Брат Камиль. Ваши чувства понятны, но мы должны смотреть на это и с другой перспективы…

Брат Павел. Это не нам решать. (Подходит к конвоиру, отводит его в сторону и шепчет ему на ухо.) А вы знаете, что у нас здесь есть парень, который перерезал горло собственному отцу? Просто взял нож, подошел ночью… и вот так… (Показывает на своем горле.) Раз, и готово!

Полицейский (выпучив глаза). Что?

Брат Павел. У нас богатая коллекция: вымогательство, кражи, нападения — обычное дело. Но есть и более интересные экземпляры. Один, например, размозжил человеку голову металлическим огнетушителем.

Брат Камиль. Спасибо, что привезли мальчика, надеемся, он здесь приживется…

Полицейский. Возможно… только я бы посоветовал вам поставить решетки на окна…

Брат Камиль. Вы один?

Полицейский. Нет, «воронок» с водителем стоит у монастыря.

Брат Камиль. Может, выпьете кофе? Оба…

Полицейский. Нет, нет, спасибо… (Брату Павлу.) Какая-то у вас здесь странная атмосфера…

Брат Камиль. В таком случае спасибо, и с Богом!

Полицейский. Бог в помощь! (Выходит.)

Затемнение.

Сцена 2

Спальня, везде кровати. Когда рыжий входит в спальню, ребята как раз устраивают кому-то темную. Некоторые не участвуют в этом, а только наблюдают со стороны. Внезапно все поворачиваются. Нацист закрывает глаза.

Нацист. Блин, прямо по глазам. Кто включил фонарь?

Все гогочут, глядя на рыжего.

Кермит. Потушите свечку!

Брат Павел. Это новенький, Пшемыслав. Зовите его Пшемек!

Все. Фонарь! Фонарь! Фонарь!

Нацист. Брат Павел, погасите свет!

Монах осматривается, ничего не понимая. Гасит свет и выходит. В этот момент зажигается множество фонариков, направленных на огненную шевелюру Фонаря. Фонарь заслоняет глаза рукой.

Фонарь. Чего надо? Отьебитесь!

Кермит. Интересно, как отреагирует Черный? Мне кажется, он не любит слишком яркий свет…

Фонарь. Какой Черный?

Кермит. Ша! Чувачок, бля, не знает, кто такой Черный… Черный Чел, ха, ха, ха…

Нацист. Наш местный Шварценеггер.

Фонарь. Пиздишь…

Кермит. Ну-ка, Утюг, поди сюда… покажи новенькому, что тебе сделал Черный…

Подходит неприметный, худенький мальчишка, немного испуганный. Останавливается перед Кермитом, не зная, что делать.

Кермит (показывает). Повернись! (Задирает рубаху на спине Утюга.)

Лучи фонариков направлены на его спину. Фонарь с явным неудовольствием смотрит на красные шрамы в форме утюга. Их несколько, явно видны следы ожогов, еще не совсем заживших. Фонарь садится на кровать.

Фонарь. Бля, это что такое?

Кермит. Видишь, Черный может все. Так что ты поаккуратнее.

Нацист. Спроси Мелкого, он тебе еще кое-что расскажет.

Фонарь. А мне насрать!

Нацист. О’кей. Только чтоб потом не было…

Фонарь садится на свободную кровать. Рядом кровать Мелкого — худенького восьмилетнего мальчика. Тот мгновенно срывается с места и подбегает к Фонарю.

Мелкий. Ты, друг, пошел отсюда.

Фонарь. Почему?

Мелкий. По кочану! Там твоя шконка! (Показывает на кровать у окна, рядом дверь в туалет.)

Нацист. Ты что? Глухой?

Фонарь нехотя встает. Видит вокруг злые лица. Садится на кровать у окна. Окно открыто, на нем нет решеток. Рядом на кровати сидит Кермит. Долгое время царит молчание. Когда все отворачиваются, Фонарь спрашивает.

Фонарь (шепотом). А кто этот ваш Черный?

Кермит (шепотом). Тихо, потом узнаешь.

Гаснут фонарики, зажигается свет. Фонарь оглядывается, замечает открытое окно.

Фонарь. Во, блин, прикол!

Нацист. Что?

Фонарь. Вид классный, а где решетка?

Кермит. Если хочешь, можешь свалить прямо сейчас… (Подходит к окну, открывает его как можно шире.)

Все подходят и окружают их. Смотрят на Фонаря, как бы ожидая его реакции. Фонарь смотрит то на окно, то на ребят вокруг, оценивает ситуацию. Они подходят ближе, как бы намереваясь вытолкнуть его в окно. Фонарь начинает нервно вертеться на месте.

Фонарь. Ну… нет… Вы чего, парни, расслабьтесь. Вы мне нравитесь.

Нацист. Нравимся…

Кермит. Пиздит.

Мелкий. Посмотрим, понравится ли он Черному.

Все расходятся, комментируя.

Утюг. Пусть только попробует, Арнольд ему ноги из жопы повырывает.

Мелкий. Да, он бы его точно…

Кабель. По-любому поймает и ноги переломает…

Утюг. А как же иначе… за побег…

Мелкий. Или, бля, так отмочит, что тот не встанет.

Кабель (Мелкому, шепотом). Знаешь, что Пахан придумал? Только тихо, ша…

Мелкий. Ну…

Кабель. Помнишь, решетка из железных прутьев пропала…

Мелкий. Кто-то ее спиздил на металлолом…

Кабель. На металлолом? Будешь проходить мимо окна, раскрой глаза… В кустах под самым окном…

Мелкий. Врешь!

Кабель. Он закопал… Не полностью, немного торчит, но ни фига не видно…

Мелкий. Чего ты гонишь… а этот хотел свалить…

Кабель. Новенький — это новенький, а ты никогда не прыгай из этого окна, если не хочешь откинуть копыта.

Мелкий. С чего бы это?

Кабель. Не дошло? Прыгаешь вниз — и все твои кишки остаются на решетке.

Мелкий. Гонишь…

Кабель. Не веришь, прыгай.

Мелкий. Отвали!

Фонарь делает вид, что увлечен кубиком Рубика. Он лежит на свободной кровати и собирает кубик. Возможно, Кабель говорит это специально, чтобы Фонарь услышал.

Сцена 3

Брат Феликс ведет занятие по религии. Он читает отрывки из раскрытой книги и комментирует их. За партами сидят подростки из Центра перевоспитания. Создается впечатление, что они слушают, но главное для них — достать новенького. Кто-то заплетает ему косички, кто-то дергает его за волосы, стреляет в него из резинки и т. д.

Брат Феликс (проникновенно). Если бы не было темноты, человек не понимал бы своей испорченности, а если бы не было света, не было бы и надежды на выздоровление.

Пауза.

Мелкий. Можно сказать?

Брат Феликс. Что случилось?

Мелкий. Ужасно режет глаза!

Взрыв хохота.

Брат Феликс. Пустяки! Сосредоточьтесь на том, что действительно важно! Если не сумеете отличать важные вещи от глупостей, вы пропали!

Нацист. Мы и так пропали.

Брат Феликс. А вот здесь ты ошибаешься! Знаешь, почему?

Нацист качает головой.

Брат Феликс. Потому что Бог любит каждого из вас. (Снова открывает книгу и читает.) Вот почему не только верно, но и полезно для нас, что Бог частично скрыт, а частично открыт: для человека одинаково небезопасно как познание Бога без осознания собственного убожества, так и осознание собственного убожества без познания Бога. (Закрывает книгу и всматривается в лица сидящих за партами учеников.)

Никто ничего не понял, ничего до них не дошло. Все придуриваются и хохочут, нагибаясь и прячась друг у друга за спинами.

Затемнение.

Сцена 4

Фонарь сидит на стуле с ножницами в руке и отрезает свои длинные волосы. Входит Кабель.

Кабель. Что делаешь?

Фонарь. Я больше не слушаю металл.

Кабель. А что ты слушаешь?

Фонарь. Диско-поло, ха!

Кабель. Охуел? Такой отстой!

Фонарь. А чё, нельзя? Говно — ну и пусть…

Кабель. Пидарасный музон просто.

Фонарь. А ты?

Кабель (поет). Ты — Бог на небе, ха, ха, представь это себе, себе!..

Фонарь. А эти? Ну… святоши? Слышали?

Кабель. Конечно.

Фонарь. И что говорят?

Кабель. А чё, нельзя? Мы, в конце концов, свободные люди. И живем в свободной стране. В принципе они ничего, нормальные ребята, только странные…

Фонарь. Странные?

Кабель. Все время только о Боге… Постоянно одно и то же: Бог то. Бог сё! А кто он такой?

Фонарь. Кто?

Кабель. Ты видел его когда-нибудь? Он к тебе приходил?

Фонарь пожимает плечами.

Фонарь. Ты чё? Ко мне?

Кабель наблюдает, как Фонарь мучается с ножницами, чтобы обрезать ровно. У него ничего не получается.

Кабель. Давай, подровняю.

Фонарь. Нет… Вдруг кто-нибудь войдет.

Кабель. Ну и что?

Фонарь. Не хочу, чтоб меня, бля, снова в чем-то заподозрили…

Кабель. В чем?

Фонарь. Что я педрила.

Кабель. Знаешь, как говорят? Иди лесом. (Берет ножницы и подравнивает волосы, но у него это получается еще хуже.) Ты мог из этого дреды сделать.

Фонарь. Хочешь, чтобы меня лысые замочили?

Кабель. Здесь нет лысых.

Фонарь. А Нацист?

Кабель. Да понты одни…

Фонарь. А железо под окном — правда?

Кабель утвердительно кивает.

Фонарь. Кто-то уже напоролся?

Кабель. Ты должен был стать первым.

Фонарь. Спасибо, что предупредил… Я бы точно прыгнул, если б не ты…

Кабель. Да ладно… Сочтемся… По опыту знаю, поводов до хера будет! (Закончил стрижку.) Вроде все. (Смотрит внимательно на Фонаря. Морщит нос.) Блядь! Не получилось.

Фонарь ощупывает остатки волос на голове.

Фонарь. Я фигею, чего ты мне тут настриг?

Кабель. У брата Павла есть машинка, сходи к нему.

Сцена 5

Фонарь сидит на кровати. Смотрится в маленькое зеркальце. Рядом на своей кровати Кермит.

Фонарь. А Кабель — что за кликуха? По кабелям, что ли, спец?

Кермит. Да уж спец, все виды знал, все сечения…

Фонарь. А, электрик?

Кермит. Лучше всего такой, трехжильный — от этого ему больше всего досталось. Посмотри. (Показывает фотографии.)

Фонарь смотрит, на лице у него появляется гримаса отвращения.

Фонарь. Вешался?

Кермит. Нет, это его предок. Повесил когда-то сынка в сортире…

Фонарь. В сортире? Охренеть. А что, предок на кабельном заводе работал?

Кермит. Тссс… не парься, на фига… Я спиздил эти фотки у монахов, им они уже ни к чему… А нам еще могут пригодиться.

Фонарь. Ну да, повесим над кроватью. (Еще раз просматривает фотографии.) Ну и месиво. У чувака лица нет.

Кермит. Видел? А сейчас есть…

Фонарь. Это тоже он?

Кермит. Ну, нехило он его кабелями, а?

Фонарь. Б-о-о-о-же! На фига ты мне это показываешь?

Кермит. А ты что думал… откуда Утюг-то? Сам видел.

Фонарь. Так это же его этот… Арнольд.

Кермит. А Телка, как думаешь, почему он сюда попал?.. Здесь все стуканутые, только братья — святые!

Затемнение.

Сцена 6

Брат Павел ведет урок. Постоянно кто-нибудь поднимает руку, Брат Павел дает ученикам слово. Они задают вопросы, а он старается на них ответить.

Мелкий. А гладить циклопа?

Брат Павел. Не понял.

Кермит. Ну, гонять лысого — тоже грех?

Брат Павел. Грех.

Пахан. А порево?

Брат Павел. Я не знаю, что ты понимаешь под словом «порево», но, по-видимому, да.

Телка. А кореша обокрасть тоже грех?

Брат Павел. Тоже.

Нацист. А если случайно кого-нибудь пырнуть?

Брат Павел. Случайно?

Нацист. Ну, например, в автобусе?

Кермит. Или в подземном переходе, или в подъезде?

Брат Павел. Тоже.

Утюг. Тогда все грех?

Брат Павел. Не все.

Кермит. А целка может мне… того?..

Брат Павел. Не может!

Мелкий. А что можно с ней делать?

Брат Павел. Ничего… Ну, то есть не совсем… Много вещей можно…

Все (ржут). Ха-ха-ха!

Кермит. Палку бросить?

Брат Павел. Нельзя…

Нацист. А чтоб в рот взяла?

Брат Павел. Ни в коем случае!

Мелкий. Тогда все грех.

Брат Павел. Не все.

Телка. А если кинуть лоха на сотню или больше… на штуку, две… Это же не очень большой грех? Чувак же мог потерять или по доброте отдать.

Брат Павел. Я уже сказал, это большой грех.

Пахан. Блядь, ну ничего нельзя.

Брат Павел. Это тоже грех.

Пахан. Что? Уже даже говорить нельзя?

Брат Павел. Говорить можно, даже нужно! Но выражаться нельзя.

Кермит. Эээ, а как тогда жить? Это же нереально.

Нацист. Тогда лучше зарезаться.

Брат Павел. А это самый большой грех.

Пахан. Ебнуться можно — даже помереть нельзя! Лучше уж быть неверующим, поменьше будет проблем.

Брат Павел. Неверующие, знаешь, где гниют? Как тебя вертухаи… того, а тут ты — как у Христа за пазухой.

Затемнение.

Сцена 7

Фонарь сидит в келье Брата Павла. На потолке висит лампа и освещает его рыжую голову. На плечах Фонаря полотенце. Брат Павел включает машинку для стрижки волос.

Брат Павел. Под ноль или как?

Фонарь. А спасти ничего нельзя?

Брат Павел. Станешь скинхедом и будешь иметь полный респект у остальных.

Фонарь. Мне по хер!

Брат Павел. Поаккуратнее выражайся, это Божье место.

Фонарь. Правда?

Брат Павел. А ты не видишь? (Указывает на крест, висящий на стене, с распятым на нем Христом.) Будешь выглядеть адекватно тому, что натворил.

Фонарь. Что?

Брат Павел. Я видел фотографии. Полный отчет о преступлении.

Фонарь. Я не хотел. Так получилось…

Брат Павел. Не пизди!

Фонарь с удивлением смотрит на Брата Павла.

Фонарь. Вы что? Здесь же Бог… (Взглядом указывает на крест.)

Брат Павел. Вот именно! И поэтому не ври!

Фонарь. Я не вру. Я правда не знал этого чувака, но если мне девчонка сказала, что с ним надо что-то сделать, то что я мог?

Брат Павел. Надо было ей сказать…

Фонарь. Он ее ударил, надо было ему ответить, ведь женщин не бьют, верно?

Брат Павел. Если она дура, то, может быть, заслужила?

Фонарь. Это была девчонка друга.

Брат Павел. Ну и что?

Фонарь. Он пришел ко мне и сказал, что чувак ударил его девушку, и что надо его оттырить.

Брат Павел. Оттырить, значит пару синяков поставить, и все. (Состригает остатки торчащих волос. Рыжие клочья падают на пол, повторяет задумчиво, с иронией.) Оттырить… оттырить. (Смотрит на рыжего парня, который теперь, с обритым черепом, выглядит еще более юным и невинным.)

Фонарь. Я лично к этому чуваку ничего не имел, но есть же какие-то правила, скажете, нет?

Брат Павел. Да, есть еще какие-то правила в мире, а самых главных — десять. Это так просто. Одно их них — не убий!

Фонарь. Да не хотел я его убивать. Нож был так, для понта, я всегда его с собой носил, парни мне завидовали. Уважали. Я даже одолжил его таким двоим, братьям. Это их девушка, Анжелика. Не знаю которого, может, обоих…

Брат Павел. И надо тебе было ножом… из-за какой-то девчонки с сомнительной репутацией…

Фонарь. Я вроде нехило его пырнул. На ноже был след, лезвие чуть не целиком вошло. Мягкий он очень, что ли, был, не знаю. Вечером мы еще фильм посмотрели на видео, потом поиграли на компе. У кореша есть клевая игра, но кто-то пришел и сказал, что тот коньки отбросил. Бля, надо было смываться, все же видели, как я его пырнул.

Брат Павел. Ну да, ведь есть же какие-то правила…

Фонарь. Кореша сказали, что могила — ни слова, а эта овца… нельзя бабам верить. Бля… все из-за нее, на фига она с этим козлом связалась? Ну а я теперь получаюсь в каком виде? Двинулся в сторону Згожельца. Думал, как-нибудь через границу просочусь, а там, в Европе, — свобода. Где-нибудь зашифруюсь.

Брат Павел. И далеко бы ты удрал? Может, в Ливию или в Афганистан, там даже таких, как ты, любят…

Фонарь. Кто-то меня спалил. Может, и коза эта… знать бы хоть, как она выглядит. Может, и не стоило?

Брат Павел. Стоило. Сидишь теперь тут, как у Христа за пазухой. Койка, жратва, все есть. Где ты лучше найдешь?

Фонарь. Чего вы меня все время подъебываете?

Брат Павел. Не выражайся, Господь… (Показывает на крест на стене.)

Сцена 8

Урок религии. Брат Феликс читает «Цветочки» Франциска Ассизского. Его никто не слушает, все вертятся, толкают друг друга. Время от времени брат замолкает и смотрит на ребят, те на минуту успокаиваются и сидят смирно. Один только Нацист как-то необычно возбужден и все больше заводится.

Брат Феликс. Святой Франциск отвечал: «Когда мы придем в обитель Святой Марии дельи Анджели, промокшие под дождем и трясущиеся от холода, покрытые грязью и обессилевшие от голода, когда мы постучимся в ворота, придет злой привратник и спросит нас, кто мы такие…

Нацист (что-то шепчет про себя). В пизду эти цветочки!

Брат Феликс делает вид, что не слышит.

Брат Феликс. …если мы скажем ему: „Мы двое братьев“, он ответит сердито: „Вы говорите неправду. Вы просто самозванцы, пришедшие, чтобы обмануть мир, и украсть милостыню у нищих. Уходите, я сказал!“»

Нацист становится все более агрессивным. Начинает кричать.

Нацист. Достали меня эти хреновы цветочки! Тошнит…

Брат Феликс (прерывает чтение и смотрит невозмутимо на класс. Когда становится более-менее тихо, продолжает). «…если после этого он откажется открыть нам и оставит нас снаружи, беззащитных перед снегом и дождем, страдающих от холода и голода, в ночи, — тогда, если мы примем такую несправедливость, такую жестокость и такое оскорбление с терпением, без досады и ворчания, смиренно и милостиво, понимая, что привратник на самом деле знает нас…»

Нацист вскакивает. Бьет кулаком по столу. Видно, что ему хочется кого-нибудь ударить. Текст, который читает Брат Феликс, выводит его из себя.

Нацист. Меня тошнит от этих блядских цветочков! Затоптать все, и конец! Блядь, взять косу, и жах!

Брат терпеливо ждет, давая Нацисту выпустить пар, после чего читает дальше.

Брат Феликс. «…и что это по воле Бога он так говорит против нас, напиши, о Брат Лев, это есть совершенная радость… И если, побуждаемые холодом и голодом, мы постучимся вновь, позовем привратника, умоляя его со слезами открыть нам и дать приют ради любви к Богу…»

В какой-то момент в классе воцаряется тишина, слышно только Брата Феликса и Нациста.

Нацист. А на хуй эти цветки вообще? На хуй!

Брат Феликс прерывает чтение, смотрит на разъяренного и мечущегося Нациста. Не реагирует на его слова. Когда тот садится, продолжает читать дальше.

Брат Феликс. «…и если он выйдет еще более рассерженный, чем раньше, восклицая: „Упрямые негодники, я разберусь с ними, как они того заслуживают“ — и, взяв узловатую палку, схватит нас за капюшоны, повалит на землю, вываляет нас в снегу и будет бить нас и ранить сучками палки…»

Нацист перебивает монаха, подходит к нему и кричит прямо в лицо. Кажется, он вот-вот его ударит. Брат Феликс, похоже, готов дать сдачи. Но драки не происходит.

Нацист. Мозги мне ебут, и все! (Отворачивается, стоит у окна, словно раздумывая, прыгнуть или нет.)

Брат Феликс с наигранным спокойствием продолжает читать.

Брат Феликс. «…если мы снесем все эти несправедливости с терпением и радостью, думая о страданиях нашего Благословенного Господа, которые мы разделим с ним из любви к Нему, напиши, о Брат Лев…»

Нацист поворачивается и направляется в сторону двери.

Нацист. Иду блевать!

Брат Феликс. «…это, наконец, и есть совершенная радость».

Нацист хлопает дверью. В классе царит гробовая тишина.

Сцена 9

Будуар Чичолины. Кермит стоит в дверях, он только что вошел. Чичолина — вызывающе одетая сорокалетняя женщина с большим бюстом. Кермит смущен.

Чичолина. Так это ты девственник?

Кермит. Не понял?

Чичолина. Ну, ты спал когда-нибудь с женщиной или только сам себя?..

Кермит, смутившись, поворачивается боком, стараясь не смотреть ей в лицо. Она встает и подходит к нему.

Кермит. Ну, о таком не говорят…

Она берет его за подбородок и смотрит ему в глаза. Он вырывается.

Чичолина. У меня обо всем говорят, как на исповеди.

Кермит вырывается и отворачивается, как будто хочет убежать.

Кермит. Во дает, прям как у монахов…

Она хватает его за рукав, тянет за собой.

Чичолина. У меня не выражаться, понял? Ты знаешь, кто я?

Кермит. Мммм…

Чичолина. Ну, кто я?

Кермит. Ну, знаю.

Чичолина. Если знаешь, скажи.

Кермит робко смотрит на нее.

Кермит. Ну, блядь…

Чичолина хватает Кермита и бросает на кровать.

Чичолина. Не смей выражаться!

Кермит. А че такое?

Чичолина. А ничего! Скидывай все!

Кермит. Как это?..

Чичолина. Я что, непонятно говорю? Раздевайся!

Кермит. Но я только…

Чичолина. Ты зачем пришел? Наверное, не поговорить.

Кермит. Как раз поговорить.

Чичолина. Говорить можешь там, с монахами, а у меня надо работать… За дело!

Кермит. Я только хотел узнать, как это бывает… Кореша мне столько о вас рассказывали…

Чичолина. Кореша? Какие кореша?

Кермит. Ну, Пахан, например…

Чичолина. Вроде мужики, а языками мелют, как бабы, ха, ха! Ну, целка, вперед!

Кермит. Я не целка!

Чичолина. Нет? Ну это мы сейчас узнаем. (Выключает свет.)

На сцене видны только темные силуэты. Слышна какая-то душещипательная мелодия. Потом ее сменяет «Ты тоже Бог, пойми ты это…»

Акт II

Сцена 10

Брат Феликс входит в спальню, неся в руках стопку глянцевых журналов. На всех обложках обнаженные женщины с огромной грудью.

Брат Феликс. Кто это сюда принес?

Все. Это не наше.

Брат Феликс. Откуда здесь взялась порнография?

Кабель. Порно? Здесь? Не может быть!

Брат Феликс. А это что? (Показывает журналы.)

Все бросаются вперед.

Пахан. Можно?

Кермит. Мне тоже!

Мелкий. И мне!

Телка. Можно посмотреть?

Пахан удивленно смотрит на Телку.

Пахан. Ты?

Брат Феликс. Вот именно.

Все расхватывают журналы. Листают, ржут.

Кермит. Это художественные журналы.

Пахан. По искусству…

Брат Феликс отбирает у них журналы и прячет в рукаве рясы.

Брат Феликс. Это искусство? Это?

Пахан. Еще какое.

Все (ржут). Искусство любви!

Кермит. Вот кто дышит полной грудью!

Мелкий (писклявым голосом). У них и на чем сидеть есть!

Брат Феликс. Тихооооо!

Фонарь. …Козлы!

Брат Феликс. Я этого не говорил. (Смотрит на ребят, переводя взгляд с одного лица на другое.)

Тишина. В спальню входит Брат Камиль. В этот момент из рукава Брата Феликса выпадают порножурналы.

Брат Камиль смотрит на пол, наклоняется и поднимает один из них.

Брат Феликс (стушевавшись). Еще раз спрашиваю: откуда это здесь взялось?

Кабель. Из киоска. Не видели? Тут рядом, в газетном киоске этого навалом, только бабла нет…

Брат Феликс. В киоске, здесь, рядом?

Пахан. Да, газеты и журналы, свежая пресса.

Брат Камиль. Нам придется обратить на это внимание.

Кермит. Нам тоже.

Мелкий. Только где взять бабло?..

Затемнение.

Сцена 11

Все сидят в классе за партами. Брат Хороний забрасывает мяч в корзину.

Брат Хороний. Мы создадим харцерский отряд.

Все. Урааааааааа!

Брат Хороний. Вы получите форму.

Пахан. Наконец-то нормальные шмотки.

Мелкий. Военную?

Брат Хороний. Какую захотите… Скорее, харцерскую.

Нацист. Лучше военную…

Мелкий. Как у десантников!

Брат Хороний. Тихо! Спокойно! Надо придумать название.

Минуту царит тишина. Все смотрят друг на друга.

Брат Хороний. Ну, как мы себя назовем?

Все (хором). Отморозки!

Брат Хороний. Нет! Так нельзя…

Кермит. Но ведь нас так зовут.

Брат Хороний. Ладно, оставим это. Начинаем урок.

Мелкий хочет что-то сказать. Он поднимает руку.

Брат Хороний жестом дает ему слово.

Мелкий. А стволы какие-нибудь нам дадут?

Брат Хороний. Стволы?

Пахан. Пушки.

Брат Хороний. Зачем?

Нацист. Как зачем? Без оружия чего мы стоим?

Брат Хороний. А с кем вы собираетесь воевать?

Кермит. А если кто заступит дорогу…

Утюг. С бандюками!

Мелкий. С Черным Челом!

Брат Хороний. Может, со злом?

Все удивленно смотрят на Брата Хонория, будто ждали чего-то другого.

Брат Хороний. Большинство из вас уже держали в руках оружие… (Оглядывает гордые лица пацанов.) И это плохо кончилось… Может, достаточно?

Все (с явным недовольством). Ээээээээ!

Брат Хороний. Кто-нибудь из вас знает, когда мы получили независимость?

Нацист. Чего?

Брат Хороний. Независимость.

Пахан. Видал я эту независимость!

Брат Хороний. Что значит видал? Ты знаешь, что такое независимость?

Пахан пожимает плечами.

Нацист. Кермит знает!

Брат Хороний. Тогда пусть скажет.

Кермит. Независимость — это когда человек не сидит…

Брат Хороний. А ты?

Нацист. Он не сидел, а его предок — да.

Брат Хороний. Ты о себе говори!

Нацист. Мой предок тоже сидел. Так что нам от этой независимости…

Фонарь. Вот именно, нам от этого…

Утюг. Вообще, мы тут при чем?

Кабель. Вот именно, нам-то что от этого?

Брат Хороний открывает томик поэзии Мицкевича. Читает стихотворение о независимости, при этом жестикулирует, из-под рукава у него выглядывают шикарные часы. Мелкий водит взглядом за рукой монаха, тычет в бок Телку.

Мелкий (шепотом). Смотри, часы! Золотые.

Телка (шепотом). А разве монахам можно носить золото?

Мелкий. Э, наверное, лажа какая-нибудь, а не золото.

Телка. У этого золотые.

Мелкий. Откуда ты знаешь?

Телка. Спорим?

Мелкий. Ну откуда?

Утюг. Слушай, кореш. Телка в этом сечет, он работал на рынке… У него в ассортименте и не такое было.

Мелкий. Правда?

Телка. Я мог бы когда-нибудь открыть ювелирный магазин.

Сцена 12

Брат Феликс тащит под мышкой альбомы по искусству и репродукции.

Брат Феликс. Сегодня я покажу вам разные изображения красивых женщин. Мы посмотрим, как их представляли известные художники. Для начала изображение Мадонны.

Все. Ууууууу!

Брат Феликс. Я так понимаю, это возглас одобрения. Может, кто-то хочет сказать что-нибудь на эту тему?

Все. Какую тему?

Брат Феликс. Сегодняшнюю.

Утюг. Речь идет о…

Брат Феликс. Да, да…

Утюг. О Мадонне.

Телка (подсказывает). Ну, о певице, короче.

Брат Феликс. Певице?

Телка. Вы что, не знаете? Как это у нее?..

Мелкий (напевает). Justify my love…

Брат Феликс. Кто-нибудь знает еще какую-нибудь Мадонну?

Телка. А есть еще?

Брат Феликс. Да. Но она не поет.

Все. Ээээээ.

Брат Феликс достает одну из репродукций и показывает всем.

Брат Феликс. Хватит придуриваться. Смотрите, о ком идет речь.

Все. Аааааааа.

Брат Феликс. Согласитесь, она очень красивая. Нарисовал ее Микеланджело.

Пока Брат Феликс рассказывает о живописи, Кабель рассказывает о видеоклипе с Мадонной.

Кабель. …она сначала с чемоданом… идет… идет… длинный коридор, а с боков бабы, переодетые в мужиков, и какой-то черномазый, извивается как змей, точно хочет какую-то бабцу снять… ну, а эта идет с чемоданом, а в чемодане все ее шмотки, потому что на ней почти ничего… А как мужика увидит, присядет на корточки, ноги раскорячит и чешется, а мужик идет себе, и ничего…

Мелкий. Как — ничего?

Кабель. Ну, ничего. А потом она входит в такую комнату, ну, типа борделя.

Мелкий. Чего?

Кабель. Ну, агентство «Досуг». Что, никогда не был?

Утюг. Как у Чичолины?

Кабель. Ну, не совсем. Короче, она туда входит, там стоит огромная шконка, все готово для этого, ну, понял…

Мелкий. Кто входит?

Кабель. Ну, та баба с чемоданом и с этим, как его, с каким-то ёбарем…

Утюг. И что?

Кабель. Что они могли делать?

Мелкий. Ну, не знаю.

Кабель. Ты что, не знаешь, что может баба сделать такому фраеру?.. Не выводи меня.

Мелкий. Мне же 8 лет… я еще не успел, пока меня не замели, а ты?

Утюг. Я успел.

Мелкий. А ты?

Кабель. Надо тебя к Чичолине отвести, она тебе все расскажет, а может, и…

Мелкий. Возьмешь меня как-нибудь?

Кабель. А что я с этого буду иметь?

Мелкий. А чего бы ты хотел?

Кабель озирается, смотрит на Брата Феликса, видит на руке у него детские пластмассовые часы. Кабель смотрит на часы, недоумевая.

После паузы.

Кабель. Знаешь… я бы хотел… часы… помнишь? Брат Хонорий… харцерский отряд и все эти прибамбасы…

Мелкий. А может, эти хочешь? (Показывает на пластмассовые часы Брата Феликса.)

Кабель. Охуел? Те золотые!

Мелкий. Заметано. У меня — как в банке.

Брат Феликс. Перестаньте разговаривать. (Показывает картину.) Этот образ, созданный Боттичелли, считается самым прекрасным изображением женщины. Если захотите, я дам вам репродукции, и вы сможете их у себя повесить.

Телка. Я хочу.

Брат Феликс. Это Венера. Вы знаете, как она родилась?

Утюг. Так же, как и мы.

Брат Феликс. Ну и как же?

Утюг. Не хватило резинок!

Пахан. Ее аист принес.

Нацист. Нашли в капусте.

Брат Феликс. Нет! Она восстала из пены морской.

Нацист (Пахану). Ничего не пойму: он серьезно или прикалывается?

Брат Феликс (Телке). Возьми. Можешь повесить ее у себя над кроватью.

Teлкa забирает репродукцию у Брата Феликса и вешает ее на стену над своей кроватью.

Затемнение.

Сцена 13

У Чичолины. На ней халатик с оборками. Она расставляет стаканы с чаем. На кровати сидят трое пацанов, руки на коленях, тихие и спокойные.

Чичолина. Ну, что там у вас? Говорите!

Кабель. А у вас как дела?

Чичолина. Лучше не бывает. А у вас?

Нацист. Да вот, малолетку привели.

Чичолина. У меня нет леденцов.

Нацист. Он никогда еще… ну, вы понимаете…

Кабель. Целка.

Чичолина поворачивается и внимательно смотрит на ребят.

Чичолина. Только он, что ли?

Кабель опускает глаза. Подтягивает кверху левый рукав и украдкой смотрит на часы. Это часы Брата Феликса.

Нацист. Может, расскажете ему, откуда дети берутся?

Чичолина. А может, еще и показать?

Кабель с гордостью демонстрирует часы. Нацист кивает и поднимает вверх большой палец.

Кабель. Мммм.

Чичолина. Вот когда монахи возьмут меня на работу воспитательницей, тогда и расскажу. А за бесплатно ничего не будет.

Нацист. А вы можете мне…

Чичолина. Что?

Нацист. Ну, частные уроки…

Чичолина. Да ты знаешь, сколько у меня урок стоит? Перед вами специалистка высокого класса. (Смотрит на Нациста.)

Он опускает глаза.

Чичолина. Кончайте о сексе. Расскажите что-нибудь про настоящую жизнь.

Мелкий. Ээээ, какая там жизнь…

Чичолина. А сидел бы ты щас в тюряге — вот это была бы жизнь, да?

Нацист. Этот еще мелкий, а за этим вот (показывает на Кабеля) предки приехали, хотят домой забрать.

Чичолина. Так радуйся, малыш. Нигде не будет лучше, чем у мамы!

Мелкий. А он не хочет.

Чичолина. Ты что, рехнулся? С монахами будешь жить всю жизнь?

Кабель. Лучше это, чем…

Чичолина. Чем угол в семье? Да они же вспомнили о ребенке. Лучше поздно, чем никогда.

Нацист хватает Кабеля за руку. Тянет к себе, а потом задирает ему рубаху на спине.

Нацист. Покажи. (Показывает спину Кабеля, всю в рубцах и шрамах.) Вот как они его любят!

Чичолина смотрит на исполосованную шрамами спину мальчика.

Чичолина. Что это? (Прикасается к шрамам, а потом обнимает Кабеля.) Ту сволочь, которая это сделала, я бы за яйца подвесила.

Кабель (плачет). Это отец…

Взволнованная Чичолина притягивает к себе Кабеля, прижимает к своей большой груди. Нацист и Мелкий сидят на кровати и наблюдают за Кабелем. Тот все сильнее прижимается к пышному бюсту Чичолины. Кореша кивают одобрительно, мол, так держать. Потом видят, что Кабель подмигивает им и улыбается довольный. Нацист и Мелкий стукаются ладонями.

Затемнение.

Сцена 14

Трапезная. Брат Камиль сидит за столом, на котором лежат документы Кабеля.

Отец Кабеля. Мы имеем право.

Брат Камиль. А разве вас не лишили родительских прав?

Отец Кабеля. За что это?

Сидящий рядом Брат Павел достает фотографии.

Брат Павел. За это!

Мать Кабеля. Но ведь это не доказано.

Брат Павел. Но вы-то точно знаете, кто это сделал? (Пристально смотрит в лицо матери. Однако она кажется невозмутимой.)

Мать Кабеля. Мальчик шустрый, сам покалечился.

Брат Павел. И сам потерял сознание.

Мать Кабеля. Так врачи сказали.

Брат Павел. И основание черепа тоже разбил… себе сам.

Мать Кабеля. Не знаю, я в этом не разбираюсь.

Брат Камиль. А зачем вы его забираете?

Отец Кабеля. Он наш сын.

Брат Камиль. Это мы знаем.

Мать Кабеля. Его место — дома.

Брат Камиль. А если он не хочет возвращаться?

Отец Кабеля. Мы имеем право забрать его, и все.

Брат Павел. Ваш сын исчез, мы его ищем…

Отец Кабеля. Как это? Слинял? Говорил я, надо его в нормальное место, с решетками.

Брат Камиль оглядывает трапезную. На стене висит крест. Он смотрит на него.

Брат Камиль. А здесь место ненормальное.

Отец Кабеля. Парень должен знать порядок, а не так…

Брат Павел (иронично). Дисциплина должна быть.

Отец Кабеля. Твердая рука еще никому не повредила.

Брат Павел все время иронизирует. Отец Кабеля этого не понимает, но Мать что-то подозревает. Она внимательно наблюдает за Братом Павлом и своим мужем.

Брат Павел. Отец должен быть главным, да?

Отец Кабеля. Иногда парню надо напомнить, где его место.

Брат Павел. Лучше пусть собственный отец приложит, чем кто-то чужой.

Отец Кабеля. Вот именно.

Мать нетерпеливо дергает мужа за рукав.

Мать Кабеля (шепчет мужу). Успокойся!

В этот момент в трапезную входит запыхавшийся Брат Хороний.

Брат Хороний. Пропал! Мы не знаем, где он.

Отец Кабеля. Как это?

Мать Кабеля. Сбежал?

Отец Кабеля. Надо звонить в полицию.

Брат Камиль. Это уже наше дело.

Затемнение.

Сцена 15

Спальня, на стене висит репродукция Боттичелли, Венере пририсованы мужские гениталии, а внизу надпись: Телка — пидор.

Телка включает магнитофон с хаус-музыкой и начинает дрыгаться. Все лежат на кроватях. Кермит встает и подходит к Телке. Тащит за руку, как будто хочет с ним танцевать. Телка вырывает руку и поворачивается к Кермиту задом. Делает вид, что не замечает его. Все с кроватей следят за ними.

Пахан. Кермит, трахни Телку… Смотри, как завелась. Кермит. А как?

Пахан. Как? Нормально, как баб трахают.

Нацист. Черный бы знал, как это делается…

Телка, испугавшись, ретируется. Забивается в угол кровати и закрывается руками. Между тем ребята становятся все смелее, все агрессивнее, подзуживают друг друга. Фонарь наблюдает за происходящим издали: как новенький, он лежит в стороне от всех.

Кермит. Трахни Телку, чё такого?

Пахан. Ну, давай!

Нацист. Можно, я первый?

Пахан. Дайте Мелкому, он небось еще ни одной палки не кинул. (Мелкому.) Ты — целка?

Мелкий краснеет, смутившись.

Нацист. Мелкий — целка! Мелкий — целка!

Мелкий. Ну и что? Я готов.

Пахан. Ладно, пусть малышня покажет, что может…

Кермит. Если есть чем! Ха, ха, ха…

Все хохочут. Мелкий, который младше Телки, подбегает к его кровати и набрасывается на него. Телка сопротивляется.

Пахан. Ты, Мелкий, не так… с Телкой надо ласково… они это любят.

Мелкий. Ну и чего делать? Телка не хочет…

Пахан. С женщинами надо уметь обращаться.

Мелкий по-прежнему пристает к Телке. Тот его отталкивает, в какой-то момент Мелкий расстегивает штаны, спускает трусы. Все покатываются со смеху. Фонарь наблюдает за этим издалека, потом шепчет Кабелю, который лежит на соседней кровати.

Фонарь. Сделай что-нибудь.

Кабель. Что?

Фонарь. Кончай этот цирк, ты же можешь.

Кабель. Чтобы я кайф сломал?

Фонарь. Мне это не в кайф.

Нацист (кричит). Ну, давай! Арни бы знал, что с бабцой надо делать.

Все обступают Телку, начинают хватать его за руки, тащат на середину спальни. Фонарь, не выдержав, кричит.

Фонарь. А Черный — педик?

Кермит. Что?

Фонарь. Я спрашиваю: Арнольд — педик?

Нацист. Нет, а чё?

Фонарь. Он бы пацана не трогал.

Пахан. Какого пацана?

Фонарь. Этого.

Кермит. Да ведь это Телка.

Фонарь. Телка — пацан.

Кермит. Отъебись, понял?

Фонарь. Телка — пацан. Ты же не хочешь стать педиком?

Нацист. Телка — это Телка.

Фонарь. Так он же пацан.

Кабель. Ты, Телка, покажи им свой конец, чтоб от тебя отвяли!

Нацист. Блядь, вы чё? Бабу защищаете? Может, она у вас берет?

Фонарь. Черный бы этого не сделал.

Кабель. Черный — не педик…

Фонарь. Телка, покажи ты им, пусть отьебутся!

Фонарь не выдерживает, подбегает к лежащему на полу перепуганному парнишке и тормошит его. Тянет за брючины, штаны сползают, пацаны замирают, вытаращив глаза. Телка совершенно сбит с толку. Ему страшно, он больше не защищается. Все стоят язык проглотив.

Нацист. О бля, точно есть!

Кермит. А мы думали — баба.

Мелкий (плачет). Вот подстава!

В этот момент звенит звонок, словно бы призывая всех к порядку. Мелкий застегивает штаны, вытирает рукавом слезы. Телка встает с пола, застегивается.

Кабель. Пошли молиться.

Мелкий. Блевать хочется.

Пахан подходит к Телке и дружески похлопывает его по спине, как будто ничего не произошло.

Пахан. Че ты паришься? Ничего же не случилось.

Телка недоверчиво смотрит на него.

Пахан. Ты думал, эти, ну, того?..

Телка утвердительно кивает.

Пахан. Пацаны хотели оторваться…

Нацист. Тоска такая, крыша может поехать.

Пахан. Оторваться — милое дело.

Телка. Так засунь себе фанату в жопу!

Кермит. Знаешь что, Телка, мы за тебя помолимся.

Все ржут. В спальню входит Брат Хороний.

Брат Хороний. Ребята, время молитвы. Сбор в часовне через 5 минут. И прошу вас, во время молитвы не разговариваем. Выдержим хотя бы 10 минут, хорошо?

Все. Так точно, брат Хонорий!

Затемнение.

Сцена 16

Часовня, аскетичное убранство. Все стоят на коленях перед деревянным крестом с белоснежным гипсовым распятием. Впереди, слегка сутулясь, стоит на коленях Брат Хороний.

Брат Хороний. Слава в вышних Господу, теперь мы будем хорошими и честными, укрепи нас в нашем решении, аминь.

Кабель. …теперь мы будем хорошими…

Все. …хорошими и честными, помоги нам, Господи, и укрепи нас в нашем решении…

Пахан. Аминь.

Брат Хороний. Пресвятая Богородица, будь нашей заступницей у Сына Твоего. Радуйся, Мария, полная благодати; с тобою Господь.

Кабель. Благословенна ты в женах…

Все. …и благословен плод чрева твоего Иисус.

Брат Хороний. Святая Мария, Матерь Бога, молись за нас, грешных, даже и в час…

Кабель. …и в час смерти нашей…

Брат Хороний. Теперь мы будем хорошими!

Все. Теперь мы будем хорошими! Аминь!

Все поднимаются с колен.

Затемнение.

Сцена 17

Все сидят тесной кучкой. Возможно, это то же место, где они только что молились. В центре Пахан, который отдает указания. Он говорит, понизив голос, чтобы не услышал никто из посторонних. Фонарь стоит в стороне, он ведь новенький.

Пахан. Слушайте, пацаны, надо залезть в дом навороченного итальянца и забрать ребенка.

Нацист. Навороченного? Это как?

Пахан. Получится примерно по 5 кусков на рыло.

Кермит. Ни хера себе, сколько бабла!

Пахан. Не спеши, все надо обмозговать. Ты, Утюг, получишь бабки и купишь маски и перчатки.

Утюг. О’кей. Будет сделано.

Пахан. Перед делом получите пушки…

Кабель. Ураааааа!

Пахан. Липу.

Нацист. Липу?

Пахан. А на хрен нам нужны настоящие? В четырехлетнюю мелочь будешь стрелять?

Фонарь (иронизирует). Можно еще маманю замочить.

Пахан. А ты, блядь, не встревай.

Утюг. А где вы этого пацана хотите держать? Здесь?

Нацист. У меня на прицеле один подвал.

Утюг (издевательски). Прикольно, на куче угля, с крысами…

Кермит. Он прав, если ребенок заболеет или еще чего похуже, бабло мимо носа пролетит.

Пахан (Фонарю, агрессивно). Тебе что-то не нравится?

Фонарь. А если у итальянца есть охрана или собаки, ротвейлеры, тогда что? Будете в них из своих концов стрелять, пиф-паф?

Пахан. Не пизди. За день до этого мы все разведаем, чтоб облома не вышло.

Кермит. Можно я?

Пахан. Я беру малыша, он меньше в глаза бросается. (Кермиту.) Ну а ты чего можешь?

Кермит. Мы уже такое проворачивали с пацанами с нашего двора, почистили один магазин.

Утюг. Рыбный, что ли?

Кермит (стушевавшись). Да нет, оптовый.

Утюг. Пивной ларек небось? (Всем.) Так ужрались, что их всех тут же и повязали.

Кермит. Утюг, ты что, блядь, пиздишь? Получить хочешь? (Подскакивает к Утюгу, но Пахан разводит их.)

Пахан. Классно, если б дверь открыла его баба. Итальянец подозрительный, надо будет его сразу связать. Утюг, купишь еще скотч, только хороший.

Утюг. Скотч — самое оно.

Пахан. И ни к чему там не прикасаться. Связать родителей, рты им заклеить, чтоб не выли, и забрать мобилы на всякий. И за детеночком аккуратненько наверх.

Нацист. Говоришь, итальянец на бабле сидит?

Пахан. Ну, сидит, это метафора такая.

Нацист. Мета… блядь, что? То есть не лежит?

Пахан. Он лавэ в банке держит. Надо его заставить, чтоб все снял, только и делов. Забираешь сумку, и все.

Фонарь. Ты забыл о пацанчике.

Пахан. Ты чего приебываешься, новенький?

Кермит. Фонарь будет его нянчить!

Пахан. Нет! Блядь, если ему не нравится, пусть уебывает, больше бабла выйдет на рыло.

Фонарь. Я свою часть пожертвовал бы на часовню святого Франциска.

Кермит. Пиздишь?

Фонарь. А ты?

Кермит. Ну, не знаю… Музыкальный центр куплю.

Кабель. А я сваливаю.

Фонарь. Куда?

Кабель. В… Англию, или в Ирландию, или в Мексику, там меня предок не найдет.

Нацист. Утюг поедет в санаторий худеть.

Утюг. Да я себе столько жратвы куплю…

Пахан. Пацана продадим за границу, будут еще бабки… Можно монахам сколько-нибудь подкинуть, пусть радуются, они ничего ребята.

Фонарь. Про Телку забыли.

Нацист. Телке дадим на новое платье! Ха, ха, ха!

Затемнение.

Сцена 18

Келья Брата Павла. Брат просматривает учебники, готовясь к завтрашним занятиям. Посреди кельи робко стоит Телка.

Брат Павел. Ну что у тебя?

Телка. Брат Павел, что значит спасенный?

Брат Павел перестает писать. Внимательно смотрит на Телку.

Брат Павел. С чего вдруг такой серьезный вопрос?

Телка. Я хочу знать…

Брат Павел. Встречаешься с Господом лицом к лицу и можешь на Него смотреть.

Телка. В небе?

Брат Павел. Можешь назвать это раем или Божьим домом.

Телка. И у меня тоже есть шанс?

Брат Павел. Милосердие Божье безгранично.

Телка. Но я… вы знаете, я плохой.

Брат Павел. Все мы грешны.

Телка. Но не так, как я, я больше.

Брат Павел. Мне кажется, ты никого не убивал.

Teлкa отрицательно качает головой.

Брат Павел. Ну, видишь? Ты не перерезал никому горло, не проламывал никому голову огнетушителем, не поджигал товарища…

Телка. Я думал, я хуже всех.

Брат Павел. Почему?

Телка. Мне все это говорили.

Брат Павел. Все?

Телка. Ну, несколько пацанов.

Брат Павел. Несколько — это еще не все. Может, им хотелось, чтобы кто-то был еще хуже них. И выпало на тебя.

Телка. Значит, у меня есть шанс?

Брат Павел. У всех есть шанс, и у тебя точно есть.

Телка. Значит, я могу быть спасен?

Брат Павел. Ну, конечно!

Телка. А как?

Брат Павел. Ну, ты должен выполнить некоторые условия…

Затемнение.

Сцена 19

В спальне внезапно зажигается свет. Влетает запыхавшийся Брат Хороний. Все вскакивают с кроватей. Брат идет к кровати Фонаря.

Фонарь лежит, съежившись, весь в крови. Брат хватает его за руку. Тот не реагирует.

Брат Хороний. Кто это сделал? (Смотрит на окруживших его ребят.)

Фонарь лежит неподвижно. Молчит. Все смотрят на Фонаря и Брата Хонория. Тишина.

Брат Хороний. Кто это сделал? (Наклоняется к Фонарю.)

Тот открывает глаза. У него все лицо в крови.

Брат Хороний. Скажи, кто это сделал. Мы с ним разберемся.

Фонарь пробует улыбнуться.

Брат Хороний. Если ты будешь укрывать зло, мы никогда с ним не справимся.

Фонарь. Интересно, а что вы ему сделаете?

Брат Хороний. Оно будет наказано.

Фонарь смотрит на него с ненавистью. Столпившиеся вокруг ребята не сводят с Фонаря глаз.

Брат Хороний. Ну, скажи, кто это сделал?

Фонарь. Черный.

Брат Хороний. Кто это такой?

Фонарь. Черный Чел — Шварценеггер.

Брат Хороний. Шутишь?

Фонарь отрицательно качает головой.

Брат Хороний. Кто из них? (Испытующе смотрит на окружающих.)

Их лица непроницаемы, не выражают ни жалости, ни сочувствия. Брат поворачивается к Фонарю и смотрит на его окровавленное лицо. Фонарь отрицательно качает головой.

Брат Хороний. Здесь такого нет.

Фонарь. Есть.

Брат Хороний. Кто?

Фонарь. Есть. Он везде.

Брат Хороний. Кто?

Фонарь. Его все боятся. И вам бы надо.

В этот момент появляется Брат Камиль.

Брат Камиль. Что случилось?

Брат Хороний. Кто-то порезал его лезвием…

Брат Камиль. Опять?

Брат Хороний. Что значит опять?

Затемнение.

Акт III

Сцена 20

Трапезная. За столом сидят четверо монахов. В центре на стуле — побритый наголо Нацист, 17 лет, состояние здоровья хорошее, психическое состояние в норме. Братья просматривают его бумаги, задают краткие вопросы.

Брат Камиль. Ты сбежал из Пщинской колонии, да?

Нацист утвердительно кивает.

Брат Камиль. Это тогда случилось?

Нацист. Тогда еще нет.

Брат Камиль. А когда?

Нацист. Позже… гораздо позже…

Брат Хороний. Но зачем?

Нацист. Не знаю… я чувствовал, что должен ее убить. Я не видел другого выхода.

Брат Камиль. Ты хорошо ее знал?

Нацист. Магду?

Братья молчат, сверля взглядами парня. Тот ежится под их взглядами.

Нацист. Я жил с ней в одной комнате, а ее мать жила в другой. Она не сказала мне, что ей только четырнадцать, выглядела старше. Ее мать работала в библиотеке и никогда не лезла в наши дела.

Брат Павел. Вы жили вместе под одной крышей? Как одна семья?

Нацист. Ну нет. Мать у Магды была иногда очень, ну, такая, добрая. Лучше всего было в праздники. Супер, как в семье.

Брат Феликс. Вы ходили в костел? Молились?

Вопрос очень удивляет Нациста.

Нацист. Да вы что? Мы?

Братья молча смотрят на него. Он продолжает.

Нацист. Ну, мать ее, наверное, ходила в костел, потому что пропадала иногда, наверное, в костеле была.

Брат Камиль. И что дальше?

Нацист. После Нового года Магда меня взбесила. Ну, короче, оказалось, что у нее вши.

Брат Феликс. Что, что?

Нацист. Вши, ну, такая хрень в волосах.

Брат Павел. Где она их подцепила? (Молчание.) От тебя?

Нацист. Может быть, но я побрился наголо, а она не захотела. Мыла волосы керосином, денатуратом, так, блин, воняло. Я на стену лез.

Братья просматривают документацию, шокирующие снимки, пробуют смотреть на них отстраненно. Однако Брат Павел не выдерживает. Один из снимков он разглядывает более внимательно.

Нацист. Она стала огрызаться.

Брат Павел. У нее были татуировки?

Нацист. На плече я ей когда-то выжег сигаретой знак, что она меня любит.

Брат Павел. А эти шрамы?

Брат Феликс. Что?

Брат Павел. Ее чем-то порезали.

Брат Феликс морщится.

Нацист. Мы друг дружку резали… ну, как бы по любви…

Брат Камиль. Сильная была любовь.

Брат Хороний. Тогда почему ты ее убил?

Нацист. Я же говорю, она стала меня бесить. Я прямо отвращение чувствовал… надо было что-то делать.

Брат Хороний. Поэтому ты решил ее убить.

Нацист. Я не один, с друзьями. Мы ее били, а потом, когда она уже лежала опухшая и ничего не говорила, я ее спросил, какую смерть она выбирает: повесить ее, отравить, на кусочки порезать, сжечь или утопить?

Брат Павел. Вы хотели ее сжечь живьем?

Брат Феликс встает, поворачивается ко всем спиной и хочет выйти. Остальные молчат. Сидят минуту неподвижно, как бы ожидая чего-то.

Брат Феликс (шепотом). Достаточно!

Нацист. Не рассказывать?

Брат Камиль. Нет. Рассказывай!

Нацист. Я ей советовал, чтоб выбрала петлю, а она уперлась, чтоб отравили. Повесить — раз плюнуть, легко, быстро и не больно.

Брат Павел. Вы решили ее отравить?

Нацист. Она сама так захотела. Мы ей вылили все лекарства в глотку, но ее через минуту вырвало. Я разозлился, потому что она все загадила! Сказал ей умыться, но она не могла…

Брат Павел. Вы же ее перед этим избили до потери сознания?

Нацист. Ну да.

Брат Павел. Так откуда же ей взять силы?

Нацист смотрит на Павла, как бы не понимая вопроса.

Нацист. Не было у нее сил. Я помог ей одеться. Потом мы отвели ее на кладбище.

Брат Хороний. Хотели ее там убить?

Нацист. По дороге кто-то сказал, что она, может быть, исправится, но ей нельзя было верить на слово. А если не исправится?

Братья смотрят на Нациста, они уже не в состоянии задавать вопросы.

Нацист. Я выбрал дерево, пацаны помогли ее поднять, я перебросил веревку через ветку. Они тянули с другой стороны. Она начала хрипеть. Я отпустил веревку, подумал, что она на меня блеванет. Она так висела несколько минут, а когда мы ее опустили на землю, она еще дышала. У нее были судороги.

Брат Феликс все время ходит по трапезной. Он подходит к Нацисту, смотрит ему в лицо, словно стараясь что-то отыскать, потом отворачивается и отходит.

Нацист. Ну, надо было что-то делать. Я вынул из сумки нож и два раза черканул по горлу.

Брат Феликс. Ты понимаешь, что говоришь? Понимаешь значение слов, которые ты произносишь?

Братья смотрят на Брата Феликса, потом на Нациста, который не понимает, чего тот от него хочет.

Нацист. Нуууу… мы ждали, пока она совсем умрет. Молились: Господи, возьми ее к себе и прости ей всё. Потом я сказал пацанам, чтоб они нашли свободную могилу, но все было занято. Поэтому мы ее спрятали под мусором.

Брат Феликс стоит лицом к братьям. Смотрит на них пронизывающим взглядом, повторяя одно и то же.

Брат Феликс. Молились!.. Молились!.. Молились…

Брат Павел. У него все психологические тесты в норме, исследования специалистов тоже ничего не выявили.

Брат Феликс. В норме.

Брат Хороний. А когда все закончилось, что вы делали дальше?

Нацист. Домой пошли чай пить, потому что поздно уже было.

Затемнение.

Сцена 21

Монахи одни. Брат Феликс в шоке от услышанного. Он не знает, что делать дальше.

Брат Феликс. Что мы, собственно говоря, делаем?

Брат Камиль. Делаем, что можем.

Брат Феликс. То есть…

Брат Феликс снимает рясу. Аккуратно складывает. Остальные братья молча наблюдают за ним.

Брат Феликс. Мы ничего не можем.

Брат Камиль. А ты бы хотел одними молитвами уничтожить все зло?

Брат Феликс. Молитва может помочь тому, кто молится.

Брат Павел. Да, правда.

Брат Феликс. Их язык — не для молитвы. Они говорят на совершенно другом языке.

Брат Камиль. Дело не в языке… (тише) а в сердце.

Брат Павел. Но понимаем ли мы их? Это настоящая Вавилонская башня!

Брат Феликс. А что здесь понимать? Какую ты выбираешь смерть?

Брат Павел. Что?

Брат Феликс. Что мне с тобой сделать: отравить, сжечь, четвертовать?!

Брат Хороний. Перестаньте, братья!

Брат Феликс. Ты с ними по-людски, а ведь они подонки!

Брат Хороний. Может, как раз в этом принципиальная разница, которую надо понять?

Брат Феликс. А что здесь понимать? Они находятся за стеной, которую нам ничем не прошибить!

Брат Камиль. Я понимаю ваше нетерпение, может, брат Феликс хотел бы все сразу, а здесь надо потихоньку, шаг за шагом…

Брат Феликс. Если появится надежда, что мы к чему-нибудь придем.

Брат Камиль. Ты что, передумал?

Брат Феликс. Передумал?

Брат Камиль. Ну, снял рясу, то есть хочешь уйти?

Брат Феликс. Я? Куда мне идти?

Брат Камиль. Ну, не знаю, ты можешь отказаться от служения Господу, снять рясу, жениться, стать антиклерикалом, все возможно, ты — свободный человек.

Брат Феликс. Свобода имеет свои границы.

Брат Камиль. Ну видишь, и если они это поймут — они спасены.

Брат Феликс. А если нет?

Брат Павел. Если мы от них отвернемся, кто тогда?

Брат Хороний. Вот именно, кто?

Брат Павел. Сокрушаться о бренности значит сокрушаться о том, что вечно…

Брат Камиль. Поэтому нельзя! Нам нельзя!

В этот момент в дверях появляется Телка. Его лицо в крови. Братья, увидев окровавленного парня, как по команде, бросаются к нему.

Брат Камиль. Началось!

Брат Хороний. Что это? Что здесь происходит?

Брат Феликс. Всё, нам конец!

Брат Павел (спрашивает у Телки). Что случилось? Кто это сделал?

Телка (планет). Он меня порезал…

Брат Павел. Кто тебя порезал?

Брат Феликс. Никто им уже не поможет… всех заберут… закроют центр… это конец.

Брат Павел. Братья, надо ему помочь, вызвать врача! (Телке.) Кто это сделал, скажи?

Телка. Черный…

Брат Павел. Какой Черный? Кто это?

Телка. Черный Чел. Он приходит ночью и это делает.

Брат Павел. Надо его поймать, позвонить в полицию или…

Брат Камиль оттаскивает Брата Павла в сторону. Тем временем Брат Хороний уже перевязывает искалеченного парня.

Брат Камиль. Мальчика надо перевязать и положить в отдельной келье. А с остальным разберемся утром.

Брат Хороний. Раны неглубокие. Заживут, и следа не останется!

Брат Павел. Так или иначе, надо провести следствие, так этого оставлять нельзя.

Брат Камиль. Завтра устроим охоту на Черного. А сейчас мы идем молиться. Это все.

Брат Феликс. После такого трудно найти слова для молитвы.

Затемнение.

Сцена 22

У Чичолины. Она полураздета. Братья Хонорий и Павел стоят посреди ее комнаты.

Чичолина. Я не готова к такому визиту. Прошу прощения, но я должна что-то на себя накинуть… (Скрывается за ширмой и начинает переодеваться. Братья ее не видят, но зрителям она видна. Переодеваясь, она разговаривает с монахами через ширму.) Такие гости не каждый день приходят, значит, надо хорошо выглядеть.

Братья, явно смущенные, стоят на месте и озираются.

Брат Павел. Простите, что мы нарушили ваш распорядок…

Чичолина. А, какой там распорядок, постоянно одно и то же…

Брат Хороний. Монотонная работа?

Чичолина. Любая работа монотонная, главное — не погрязнуть в рутине.

Брат Павел. Мы только на минутку.

Чичолина выходит из-за ширмы, она прилично, по ее понятиям, одета, однако главной деталью ее наряда остается большое декольте.

Чичолина. Я так понимаю, что вы не останетесь, как все прочие…

Брат Хороний. Может, я начну…

Чичолина. Они что-то натворили?

Брат Павел. Кто?

Чичолина. Пацаны. Ваши подопечные.

Брат Хороний. Вот именно. Мы знаем, что они к вам ходят…

Чичолина. Приходят как к педагогу.

Брат Павел. Мы ни на что не намекаем, то, что они здесь делают, это наверняка служебная тайна.

Чичолина. Да, я должна молчать. Профессиональная этика.

Брат Хороний. Но ситуация исключительная, несколько ребят искалечены, кто-то нападает на них, а они его покрывают.

Чичолина. Может, боятся сказать?

Брат Павел. Они говорят, что это Черный.

Брат Хороний. Черный Чел — Шварценеггер.

Чичолина. И что? Вы его поймали?

Брат Хороний. В том-то и штука.

Брат Павел. Боюсь, что это выдумка…

Чичолина. Врут?

Брат Хороний. Вы его знаете?

Чичолина. Шварценеггера?

Брат Павел. Черного?

Чичолина пристально смотрит на братьев.

Чичолина. Но это же вы боретесь со злом, а я… я сама плохая…

Брат Хороний. Не надо преувеличивать…

Брат Павел. Вы не такая уж и плохая.

Чичолина. Как? Вы хотите сказать, что даете мне шанс?

Брат Павел. Какой шанс?

Чичолина. Встать на вашу сторону?

Брат Павел. Шанс есть всегда.

Чичолина. Я должна стать главным свидетелем, и за это вы отпустите мне?..

Брат Павел. Мы должны его найти…

Чичолина. Кого?

Брат Хороний. Черного.

Брат Павел. Черный их терроризирует. Мы должны его поймать.

Чичолина. А того, кто вас терроризирует? А того, кто меня терроризирует… всех вам удастся поймать?

Брат Хороний. Мы должны его найти, иначе нам конец.

Чичолина. Боитесь…

Брат Хороний. Можно и так сказать, хотя нам нельзя произносить это вслух.

Чичолина молчит, размышляя над чем-то, задумчиво улыбается.

После паузы.

Чичолина. А может, это страх?

Брат Павел. Что?

Чичолина. Если Черный так опасен…

Брат Павел. Вы хотите сказать…

Чичолина. Да, это может быть страх.

Брат Хороний. А мы думали, вы слышали что-нибудь и подскажете нам, возможно, это один из них.

Чичолина. Один из этих мальчишек?

Брат Павел. Это опасные преступники.

Чичолина. Смотря для кого опасные и где… Для меня они обыкновенные мальчишки, все могли бы быть моими детьми.

Затемнение.

Сцена 23

В спальню мальчиков входит Брат Камиль с родителями Кабеля. Кабель лежит на кровати, отвернувшись от света.

Брат Камиль. Вот его кровать.

Отец Кабеля. Э, Мариуш, что с тобой?

Мальчик не реагирует. Он лежит, повернувшись ко всем спиной. Остальные сидят на своих кроватях и наблюдают за развитием событий.

Брат Камиль. Не поздороваешься с родителями? Они столько проехали…

Мальчик не реагирует.

Мать Кабеля. Не собрался еще? Ты должен был собраться, мы же звонили, что приедем, ты должен был быть готов, теперь из-за тебя мы опоздаем на поезд.

Отец Кабеля (матери). Перестань. Он сейчас соберется.

Мелкий. Кабель не поедет!

Отец Кабеля. Чего? Кто?

Мелкий. Он.

Брат Камиль. Ребята, не могли бы вы выйти отсюда… Оставьте Мариуша с родителями.

Никто не двигается с места. Все сидят на кроватях, как будто не к ним обращаются. Мелкий, видя реакцию остальных, смелеет.

Мелкий. Он мне сказал утром, что никуда не поедет.

Отец Кабеля. Ну, это мы еще посмотрим.

Мать Кабеля (Мелкому). А ты, я вижу, маленький, но уж больно шустрый. Лучше не вмешивайся.

Брат Камиль. Ребята, я попросил, чтобы вы оставили нас одних.

Никто из ребят не реагирует. Отец Кабеля хватает сына за плечо и трясет.

Отец Кабеля. Я что, непонятно сказал?

Кабель. Отстаньте от меня!

Мать Кабеля. Заговорил наконец. (Кабелю.) Ну ты и упрямый.

Отец хватает Кабеля за рубашку и тащит. Глядя на это, встает Нацист. Подходит к отцу Кабеля.

Нацист. Он вам ответил, что, неясно?

Отец Кабеля. Отвали!

Нацист. Что? А ну, повтори!

Мать Кабеля (Нацисту). Не вмешивайся, это не твое дело.

Нацист. Почему?

Отец Кабеля. Потому!

Брат Камиль видит нарастающее напряжение. Подходит к ним, пытается их развести.

Брат Камиль. Может, оставим мальчика. Дадим ему время подумать…

Отец Кабеля дергает сына за одежду.

Отец Кабеля. Ты что, засранец, выделываешься? Думаешь, главнее всех, что ли?

Нацист толкает Отца Кабеля, тот падает на соседнюю кровать рядом с Мелким.

Мелкий. Еще чего! Педофилов не хватало на моей шконке!

Брат Камиль. Успокойтесь!

Мать Кабеля. Ну и бардак!

Брат Камиль. Попрошу выбирать слова.

Мать Кабеля (мужу). Пойдем, Леон, позвоним в полицию, приедут — и дело с концом.

Отец Кабеля. Значит, не хочешь домой, ублюдок, ладно, мы тебе устроим.

Брат Камиль. Вы не можете его забрать насильно.

Отец Кабеля. А кто нам запретит?

Брат Камиль. Мы передадим дело в суд, у нас есть свидетели. (Показывает на ребят, которые наблюдают за происходящим.)

Отец Кабеля. Эти подонки?

Мать Кабеля. Идем, что ты с этими бандюками разговариваешь, пошли!

Затемнение.

Сцена 24

Брат Хороний собрал ребят для беседы. Монах сидит на столе, ряса подвернута до колен, из-под нее видны джинсы.

Брат Хороний. У Святого Августина, отца Церкви, был внебрачный ребенок.

Ребята в шоке.

Кермит. Да? Неправда! Вы нам лапшу вешаете!

Брат Хороний. Нет! Честное слово. Я говорю правду. А святая Мария Магдалена отдавалась за деньги…

Пахан. Ээээ, это какая-то лажа. Вы прикалываетесь…

Брат Хороний. Да нет! Правда. А святой Павел преследовал первых последователей Христа… Был такой святой Стефан, так Павел приказал забросать его камнями насмерть…

Кермит (Пахану). Это как ты… Помнишь кореша, которого ты кирпичом замочил.

Пахан. Нереально, чтоб такой святой…

Брат Хороний. Ну нет, это не так, как Пахан… впрочем, он тогда не был святым, и звали его Савл.

Все смотрят на него с недоверием.

Брат Хороний. А сколько пап римских не знали латыни.

Утюг. Чё, правда?

Брат Хороний. Ей-богу. Могу принести вам книги.

Все. Нееееет! Мы верим.

Брат Хороний. Только не говорите отцу Камилю, он с этим не согласен… ему всегда тяжело это слышать.

Все. Урааааа! Мы святые!

Брат Хороний. Тихо, тихо… Не так сразу! Надо сначала кое-что изменить.

В этот момент в спальню входят двое полицейских, а за ними Отец Кабеля и Брат Камиль. Кабель, увидев их, вскакивает с кровати. Озирается, как будто ищет, куда убежать.

Брат Камиль (бормочет). Мне очень жаль! Тебе придется ехать с родителями, они имеют право забрать тебя.

Полицейский 2. Это который?

Отец Кабеля. Вот этот сопляк.

Полицейские направляются к Кабелю. Кабель бросает взгляд на окно. На лицах ребят напряжение. Кабель, видя приближающихся полицейских, вскакивает на подоконник и прыгает вниз.

Фонарь. Неееет!!!

Все подбегают к окну, высовываются наружу. Брат Хороний выглядывает вместе с ребятами. Увидев страшное зрелище, отворачивается.

Брат Хороний (шепчет). Господи, Боже мой…

Затемнение.

Конец

Content

Саля Павел Теперь мы будем хорошими

Павел Саля> Теперь мы будем хорошими

Акт I

Акт II

Акт III