Корнюшин Леонид Георгиевич

Повести и рассказы

ПОВЕСТИ

Солдаты ехали с войны

I

Военный эшелон медленно, подолгу простаивая на станциях, подвигался с запада на восток — все дальше в глубь России. Другие эшелоны шли в обратном направлении — туда, где лежала, дымилась и пахла горелым железом и кровью почти поверженная Германия.

В вагонах эшелона, который двигался на восток, то есть домой, люди не отрываясь смотрели в маленькие окна на бегущую навстречу землю. А там, за окнами, всюду, куда проникал их взор, — было страшное, горькое разорение. Деревни — где одна, где две уцелевшие хаты — со своими черными, нагими печными трубами проплывали во мгле весенних туманов, чернели на косогорах. Иногда рядом с голой печной трубой какой-нибудь веселый — человек, скинув шинель, махал топором, мелькали худые лица детей, надрывающиеся в возах кони, и все это, соединенное в одну картину, представляло собой горькое и незабываемое зрелище.

Вешней ростепелью пах летящий навстречу мартовский ветер. В дремавших холодных пустынных полях просыпалась жизнь нового дня.

За ночь в теплушке сильно похолодало, по полу гулял сквозняк. Не открывая глаз, Иван рукой дотянулся до железной печурки — лед. Вагон не дергало, не качало, эшелон стоял. По другую сторону печурки, расчесывая светлые длинные волосы обломком гребешка, сидела девушка в пальтушке, в чиненых сапогах и с голодными глазами. Влезла она, наверно, ночью, когда Иван спал, вчера он ее не видел. Других людей не было в вагоне, на полу осталась одна подсолнечная шелуха. Иван закурил, разогнал дым рукой и спросил:

— Мы в России?

— В Белоруссии пока что, — сказала девушка, посмотрев на него со страхом.

— В Белоруссии? — обрадовался он. — Елки-палки, значит, скоро дома!

И впрямь: Россия была тут, рядышком, вон за теми березовыми перелесками в белых шубах, за сугробами и голыми снежными полями.

— Эх, стрельнуть бы! — произнес Иван и спросил: — Ты, наверно, замерзла?

— Дров бы надо, — сказала она несмело и печально. Он с громом отодвинул дверь, вдохнул в себя ветер, засмеялся, крикнул что-то и прыгнул в белую муть.

II

От поленницы свежих еловых дров, притулившейся к подветренной стене старого дома, остро пахнуло смолой. Что-то дорогое, из детства, напомнило Ивану: то ли запах русского леса, то ли благостную зимнюю тишь, в которой слышен едва внятный шорох низового ветра.

Иван стал загребать охапку дров и вдруг выронил их, пораженный, сказал:

— Просто невероятно!

В дырявом ватнике, посинелый от холода, у его ног шевелился куценький комочек.

«Ребенок?! Откуда? Не понимаю…» — Иван оглянулся. Рядом худой солдат тоже смотрел изумленно.

— Это бывает, — сказал он, — такое я видел.

И спеленали как следует, должно быть, рассчитывая, что в добрые руки он попадет не скоро, и даже соска — голубая резиночка — болталась на нитке. Мигнув синеватыми глазенками, ребенок пошевелился как мог и задергался так, как это бывает, когда дите резвится около матери.

— Самый настоящий, — пробормотал Иван.

Худой солдат, махая руками, побежал к вагону, как бы говоря: «Ты как хочешь, а я знаю, чем пахнет эта история». Он оглянулся, поправил шапку и прыгнул в вагон; впереди, в сосняке, шипел паровоз, пробуя стронуть эшелон.

Иван несмело приблизился к ребенку, нагнулся, взял сверток в руки, держа перед собой, как заряженное ружье, и неуверенно пошел.

Ребенок продолжал громко плакать.

Иван на ходу прыгнул в вагон и выглянул наружу.

Тесовый барак и кладка дров, кружась, утекали назад, перепадал тихий снежок, мережили с боков, простираясь до самого горизонта, подернутые тушью сумерек леса.

III

Девушка поднялась со скамьи, изумленно расширила глаза.

Иван шагнул к ней.

— Дар природы.

Девушка продолжала стоять молча.

— Какая-то сволочь подкинула. Вот, — он протянул ей ребенка. — Подержи-ка.

— Где ты его взял?

— Я говорю: одарили.

Она взяла и тоже стала держать в вытянутых руках, а Иван думал, как быть дальше и куда деть найденного ребенка.

Долгое время они ехали молча. Колеса под полом туго и радостно толкли рельсы. Покачивало.

— Положи на скамью, — приказал наконец Иван, — не стоять же так!

Но на скамье ребенок начал громко, жалобно плакать.

Обозленный и растерянный, Иван произнес:

— Ну дает! — И спросил озабоченно: — Твое мнение?

— Сдай куда следует на первой же станции.

— Сдам, конечно!

Вагон уже налился темнотой, и ребенок постепенно умолк. Его убаюкивали сумрак и покачивание.

— Чем же его кормить? — тихо спросила девушка. — Мы и сами-то не емши. — Она вдруг смущенно и стеснительно рассмеялась.

— Ты чего? — спросил Иван.

— Течет же! Глянь…

— Вполне понятно. И ты текла. Распутай пеленки, — сказал он.

Оттуда, из розовых тряпочек, шибануло живым теплом. Иван радостно гмыкнул, откинул назад жесткие волосы.

— Сменить бы надо. Подожди. Я рубаху разорву.

От ворота через подол, пополам, с треском разодрал, примерил и, ликвидировав рукава, протянул девушке:

— Сгодится. Валяй.

Очутившись в сухом, ребенок затих на короткое время.

Иван закурил и, подумав, что нельзя, вредно ребенку, неуклюже разогнал рукой дым.

Сидели молча. Клонило ко сну.

Впереди, где клубилась чернотой ночь, ждали их родная земля, новые заботы, дела, и требовалось петь уже иные песни. Война-то все-таки была позади. Был март сорок пятого, и фашиста добивали.

IV

Совсем темно стало в вагоне. Иван принялся затоплять печку. Осиновые сырые дрова чадили, не загорались. Нащепав ножом лучины, он кое-как разжег. Вскоре в трубе загудело, и явственней почувствовалась за окном мартовская непогода.

Девушка подсела к печке и начала греть руки, которые у нее сильно зазябли, пальцы совсем не слушались.

Ивану почудилось, что сразу запахло или сеном, или полынью, или просто давним вечером в русской деревне.

Ребенок накричался и наконец заснул.

— Так ты куда же едешь? — спросил он ее.

— На кудыкину горку, — сказала она не скоро, закрыв ветхим пальтишком ноги. Она, видимо, находилась в состоянии потерянности и безразличия ко всему, что было кругом, — в плену хороших ли, плохих ли воспоминаний.

— Не хочешь говорить, так и не надо. Я вот посплю, сойду с поезда, а ты дальше поезжай. С пацаном на горку, — Иван привалился спиной к стене и начал дремать.

Спустя минут десять она тронула его за коленку.

— Чего? — Иван открыл один глаз.

— Слышь, ты нашел, ты и вези. А я не возьму.

— А сознание твое где?

— Не возьму! — повторила она испуганно.

Иван почесал себе под мышкой.

— Ладно, там порешим.

Молчали долго. Принялся орать ребенок. Иван ловко плюнул куда-то в угол.

Девушка не утерпела, сходила к скамейке и кое-как его уняла. Села на прежнее место.

— Да-а, — сказал Иван. — Положение. Шамать ты хочешь?

Не ответила. Он вытащил из вещевого мешка банку тушенки, вскрыл ее при свете огня и поставил поближе к ней на полу:

— Не стесняйся особо.

Она незаметно сглотнула слюну и завернулась туже в свое пальтишко. Иван ткнул ножом вкусно пахнущее мясо, положил в рот кусок.

— Ешь, говорю!

Она молча и голодно — словно волчонок в клетке — бросила взгляд на консервы, но не придвинулась. Только чуть-чуть усмехнулась, посмотрела на него загадочно. Иван, вытащив из-за голенища ложку, вывернул ей половину консервов.

Она вздохнула.

— Мне хоть бы такусенький кусочек… — сказала она и, забыв про все, быстро и жадно стала есть; минуты через три банка опустела.

— Сама ты откуда?

— Из деревни.

— И далеко твоя деревня?

— Около Рославля.

— Плохо, что ли, там?

— Все сгоревши. Одни трубы остались.

— А мать, отец?

Она вздохнула:

— Когда бы были…

Вагон качало. Колеса постукивали. Скулил тихонько ребенок. Иван сказал:

— Хуже передовой.

Девушка придвинула скамью поближе к печке, и ребенок постепенно затих.

— Зовут как?

— Шурой. А тебя?

— Иваном. И откуда ты такая рыжая?

Она не обиделась, отозвалась погодя:

— У нас все были рыжие. Должно, в батю.

— А где он?

— Не вернулся с войны. А мамка померла. Еще тем летом, — сказала она, но не жалуясь, а как-то безучастно, словно самой себе.

Иван лег в углу, закрыл голову полой шинели. Она пристроилась по другую сторону печки, пригрелась и стала дремать. Подогнув поближе к себе коленки, с радостью подумала: «Ничего, не пропаду. Дасть бог, цела буду. Вот бы только до теплого додержаться. И ботинками где б разжиться. Да и так жить можно: подметки-то проволокой прикручу».

В памяти подержались какие-то пестрые обрывки: изгиб глинистой дороги, голые печные трубы по всей деревне, пригнувшийся от ветра ольшаник — и все пропало…

V

В дверную щель сочился рассвет. Иван потянулся, вздохнул и, открыв глаза, сел.

Девушка качала ребенка. Эшелон стоял. За стенкой, близко, слышались голоса. Мужской виноватый сиплый голос звал:

— Маруся, а Маруся?

Та отозвалась:

— В гробу тебя видела!..

Надо было, однако, искать молоко. Ребенок снова проснулся, заорал. Трудно было понять, откуда только берется крик.

Шура со страхом глядела на чужого ребенка и с тоской вспоминала довоенную жизнь, теплую русскую печь с мохнатой шубой, запах теленка в закуте, и тихие шепелявые всхлипы теста в квашне, и руки матери…

Иван же вспомнил вчерашнюю женщину из другого вагона, и надежда постепенно укрепилась в нем: прогуливаясь, видел, как та кормила своего грудного. Он решительно шагнул к двери.

— Скоро вернусь. Сиди.

На сырой ветер из вагонов лезли люди, сновали юркие ребятишки. Станция была крошечная, за липками виднелись две крыши под дранкой. Женщину он встретил около путей. У него похолодела спина, когда та взглянула из толстого платка: а вдруг откажет?.. Пока он решался, женщина неожиданно исчезла. Он метался туда-сюда, бегал около вагонов — ее нигде не было. Наконец он заметил ее: с ребенком на коленях спасительница сидела на полу теплушки около кучи узлов. Рядом чему-то улыбалась старуха, обнажив розовые пустые десны.

Потоптавшись на месте и все более теряя решительность, Иван позвал тихо:

— Гражданочка!

Женщина передала старухе ребенка, поднялась на своих могучих ногах, уперев руки в бока. Иван увидел широкое, доброе и рябое лицо ее.

— У нас тоже грудной, — сказал он тоном извинения.

Женщина громко чихнула.

— Так что?

Иван несколько осмелел.

— Покорми, пожалуйста… своей грудью… Выхода нет, гражданочка! — сказал Иван почти умоляющим шепотом, стыдясь чего-то.

Женщина спрыгнула на землю, поперла на Ивана, обнажая белые большие зубы, притрушенный веснушками нос ее прыгал на широком лице.

— Ты что просишь, а? Ты меня знаешь? — притворно-зло закричала она.

Иван ощутил прикосновение ее горячего мягкого тела, пробормотал:

— Я же добром прошу. Своего вон кормишь. Бью на твою совесть…

Из вагона кто-то крикнул звонко:

— Дурочку нашел, паразит! Покажи ему…

Иван, вспотев, вертел головой, а женщина все насмешливо наседала, округляя глаза.

— Я тебя прошу исполнить свой гражданский долг. Ребенок чужой. Мы его с девушкой нашли, — бормотал Иван, пятясь.

Женщина вдруг сказала несердито:

— Ну, веди, что ль, сморчок.

Пошли рядом. Она назвала себя Агриппиной, по дороге рассказала:

— Мы за семенами ездили во Владимирцы, а там сами такие. Напужала я тебя? Я баба здоровенная, кого хошь попужаю. Ребенок-то большой?

— Какое! — махнул он рукой.

Влезши, кряхтя, в вагон, деловито оглядела ребенка, изучила рот, заглянула зачем-то в ушки и буркнула Ивану:

— Отвернись, губошлеп.

Ребенок мигом нашел коричневый длинный сосок, вздохнул и впился в него, весь затрепетал и затих в самозабвении.

Убирая в кофту грудь, женщина сердобольно вздыхала; уходя, оглядела Шуру, подмигнула:

— Парочка: баран да ярочка.

Когда поехали, Иван сказал изумленно:

— Силищи сколько! Немки, к примеру, не чета: плошее. Сухопарые.

— Будет болтать-то! — строго прикрикнула Шура, покачивая ребенка.

Вечером, во время остановки, женщина снова пришла, покормила, перепеленала ребенка, спросила озорно:

— Живы, голубки?

Выкурила с Иваном две папиросы, спокойно пожаловалась:

— Мужа месяц назад убили. Красивый был мужик. Красивых побили, а вшивые остались.

— Пуля — дура, — сказал Иван.

— Завтра мы слезем; утром я покормлю, а там уж приспосабливайтесь.

Утром же наставляла:

— Вам надо в деревню прибиваться. Без молока малец пропадет. А курвов, которые детей кидают, на суку бы вешала!

Она проехала с ними целый час, по-прежнему вздыхала, рассказывала про мужа, всплакнула с Шурой; когда женщина ушла и навсегда исчезла, Иван сказал:

— Человека до донышка раскусить, так другую его сторону увидишь.

Перестояв долго в каком-то тупике на разрушенной станции, эшелон опять тронулся на восток.

Иван встал, потягиваясь, и принялся растоплять печурку. Холодно было очень.

VI

Эшелон сбавил ход, остановился. Сразу за полотном — кустарник, притертая санная дорога, в полукилометре темнела деревня. Мимо вагона побежали бабы и старики. У всех на плечах были узлы.

Ребенок кричал так, что Иван зажал уши ладонями. Ротик у него был маленький, розовый, как осенний листочек, свернутый в трубочку. Из него — просто немыслимо — вырывался сплошной крик. Шура суматошно качала его, изредка опуская на колени, и снова, точно куклу, трясла перед собой. В щели дверей виднелся нос, кто-то хрипато, наставительно говорил:

— Что тебе симфония!

— Маму бы такую… арапником по одному месту, — сказал другой.

Иван обеими руками сжал котелок, шагнул к двери. Надо было искать молоко.

— Сбегаю в деревню. Тут рядом.

— Спроси, сколько стоим. Не отстань. Я боюсь, — прошептала Шура.

Он спрыгнул и побежал к паровозу. По спине колотил крик ребенка. Около вагонов мело, скулил ветер, где-то пиликала гармонь — беспомощно вытягивала мелодию «Синего платочка».

— Батя! — закричал Иван, подбежав к паровозу.

Выглянул оттуда мазаный дядя — он чего-то брал из тряпочки и жевал. Другой машинист, помоложе, подкручивал у колес гайки.

— Чего тебе?

— В деревню хочу смотаться. С полчаса постоим?

— Минут двадцать, — сказал машинист под паровозом.

— Горилку захотив? — спросил машинист сверху.

— Какая к черту горилка! Ребенка везу. Молока хочу разжиться.

— Беги, мабуть, успеешь.

Сняв шапку и прижав к бокам руки, Иван бежал расчетливо и сильно. Мешали полы шинели. Около крайней хаты стайка ребятишек шарахнулась врассыпную.

В хату ввалился, пошатываясь, дыша запальчиво, с шапкой в руке, мокрый. Перевел дыхание:

— Молока!

Сухонький старик, крошивший ножом табак, посмотрел на него горестно, но сказал бодрым баском — к такому привыкли:

— Нема. Давно нема.

В двух словах рассказал Иван свою историю. Старик слушал расслабленно, потухший взор его был уже далек от тревог и забот жизни, но вдруг встрепенулся и тонким, птичьим голосом крикнул в окошко:

— Федька, ходь сюда!

Вошел маленький бледный мальчик лет семи в длинных штанах и, раскрыв глаза, любопытно уставился на Ивана.

— Веди товарища к Панкратихе. Нехай она сколь могеть даст молока, — и пояснил Ивану: — У ей у одной корова. Через нас девять разов проходил хронт.

Когда побежали, Иван понял: так не управишься и за целый час. Кинул Федьку себе на плечи, сжал руками ножонки:

— Указывай куда!

И Федька кричал, как шоферу в машине:

— Вонатко туды. Вонатко сюды. Вон-вон, тое крыльцо-то.

Молодая высокая женщина, выслушав его, кинулась к столу, но кувшин уже был пустой и стоял вверх дном, перевернутый.

Она вырвала из рук Ивана котелок, метнулась на улицу.

Иван и Федька затопали следом.

Рыжая худая коровенка в хлеве повернула голову на шум шагов, посмотрела удивленно на вытянутые руки хозяйки с котелком, огромные фиолетовые глаза ее опечалились — казалось, корова скажет сейчас страшным человечьим голосом, что она плохо кормлена и не успевает готовить молоко. Но она молча и покорно ждала, пока радостно, звонко цвикали о котелок струйки и наполнили его пузырчатой теплой пеной, готовой пролиться. Тогда женщина встала, протянув ему котелок, и погладила худой, мосластый бок коровы.

— Спасибо вам! — Иван закрыл котелок крышкой, шагнул и поцеловал женщину в щеку — та крепко зажмурилась, испытав горькую вдовью тоску, а когда открыла глаза и вышла, то солдат уже бежал со всех ног в сторону железной дороги. Еще было видно, что машут ему из всех вагонов, потом громко и обрадованно закричал паровоз, тронулся и стал удаляться, и леса его поглотили.

Женщина поняла, что весь эшелон ждал этого одного солдата; теплое удушье охватило ее, она вздохнула и пошла раздумчиво в свою избу — жизнь продолжалась.

VII

Проснулся он не от холода, хотя из вагона вытянуло все тепло, а от мысли: не Смоленск ли уже? Еще вчера он решил заехать к двоюродной сестре.

Стояла глухая ночь. В дверной щели плавал алюминиевый обрезок ясного месяца. Выше его и чуть левей смутно туманился, высеивая дорогу, Млечный Путь.

Иван пошарил рукой шинель и немного помедлил. Будить было жаль.

— Слышь? — легонько тряхнул девушку за плечо.

Она торопливо села, ничего не понимая со сна, посмотрела на него, не узнавая.

— Вставай, вылезать будем.

— А где мы?

— Смоленск, кажется.

— Ночью-то? — спросила боязливо Шура.

— Ну и что ж?

— Не, туда нельзя. Там бедно. Он огоревший. Наши ездили, говорили. А я к тетке поеду.

Иван осердился:

— Скажи пожалуйста, к тетке! А она тебя ждет?

Шура поежилась.

— Наверно, не так чтобы.

— То-то и оно. Сиди, а я пойду узнаю, как и что, — сказал он решительно. — Эх, деревня!.. У сестры муж крупный товарищ. Он нас в один момент пристроит. Он запросто. Ему это что?

— Оно-то так, — и вздохнула.

— Сестра актриса. Хорошо жила до войны, — говорил он, надевая шинель. — Пристроит пока. А там будет видно. Там сообразим.

Колеса застучали тише, звякнули буфера, вагон полихорадило, протащило, и он стал. И сразу же, словно караулил, на воле начал хрипатым, злым голосом ругаться человек:

— Буду жаловаться в высшие инстанции! Так возят трупы в последний путь.

Густой басок перебил раздраженно:

— Гражданин, что вы каркаете? Здесь же не поле — нормальная остановка!

— Протрите глаза: она вам приснилась. Вы ослепший!

Иван вернулся минуту или две спустя.

— Прыгай. Тронет сейчас. Пойдем! — Он сгреб ребенка и прямо, как в пропасть, провалился с ним в темноту и крикнул оттуда: — Давай!

Шура нахмурилась и прыгнула… Они пошли, подталкиваемые ветром, но вскоре она остановилась.

— Ты непутевый, заманишь!.. А я одна останусь, — выкликнула скороговоркой. — Я не пойду с тобой.

Иван выругался, что-то крикнул — она не разобрала, — и пропал. Бежали и смеялись люди. Снизу задувал ледяной ветер, подлезал под одежду к самому телу. Колеса вагонов катились прямо, шум эшелона удалился и заглох совсем. Она стояла одна около путей. Ей было холодно и страшно.

Вернулся Иван и, крикнув: «Недотепа!», схватил за руку и потянул к едва мигающим огонькам вокзала. Ночь стояла темная, немая, горькая. Подошли к вокзалу. Около крыльца топталась кучка людей. Женщина звала протяжно:

— Нюрка, а Нюрка? Иде ты?

С телефонного столба, часто прерываясь, срывался железно-патетический голос диктора. На другом столбе тускло горела одна лампочка, отбрасывавшая на снег масленое пятно света.

Старик с шапкой в руке шептал восторженно:

— Вот шпарит! Гений слова, истин крест!

— Как в трубу! — произнес кто-то саркастически.

— Тише! Не мешайте вы! — огрызнулись.

Толпа выросла больше и гуще, заполняя пространство. Были видны разинутые рты, бороды, уши, носы; все стояли без движения.

Диктор называл чужие города, которые взяли наши, и толпа согласно вздыхала с радостным облегчением, точно речь шла о домах, в которых жили эти люди. Один старик крестил грудь и плевал себе под ноги. Лицо у него было маленькое, похожее на печеную картофелину, на нем блестели глазки, и он все что-то делал своими руками. При каждом упоминании нового города он тянулся кверху, точно ввинчивал голову в воздух, сверкал глазами и кричал:

— Так, верно, мы им покажем!

Инвалид на костыле курил, окурок жег палец, но он не бросал и зачарованно глядел вверх, запрокинув голову.

— Конец, видать, скоро, — произнес чей-то задумчивый голос.

— Пора, народу попортили!

— Пошли, а то совсем закоченела, — шепнул Иван.

В вокзале было не так чтобы тесно — большинство выбежали слушать радио. Они пристроились в уголке около старой, потресканной кафельной печи — та хранила еще тепло, топили, видимо, вечером. Сели на скрипучую скамейку. Малыш открыл глазки, обвел все кругом, внимательно посмотрел на того, кто его держал, на Шуру, собрался плакать, но его начали поить из фляжки с соской. Он посопел, посопел и заснул.

Иван болтанул фляжку: в ней чуть-чуть плескалось еще.

Вокзал был странный: к старой кирпичной стене пристроили дощатое сооружение с разными перегородками, отделами службы, на дверях белели наклеенные бумажки: «Дежурный по вокзалу», «Комната матери и ребенка», «Кассы» и даже — совершенно немыслимая роскошь! — «Парикмахерская». При виде этой таблички у Шуры заискрились глаза: еще ни разу не была в парикмахерской.

Иван задумчиво разглаживал полу шинели. Было таинственно в полуосвещенной комнате и радостно от близости людей.

Он тихо сказал:

— Положи пацана на скамейку. Тяжело так.

— Мне не трудно, — отозвалась Шура.

Между тем ребенок открыл глаза, пошевелил губами, но говорить он не мог, немые звуки его не хотели разгадывать, и он заорал.

Крик получился такой пронзительный, что сидящая с ними рядом старуха перекрестилась и сослепу — задремала — схватилась за свои узелки.

Женщина около стены, сонная, посочувствовала:

— Грудь дай, вишь, требует.

Шура недоумевающе оглянулась на Ивана: как быть? А тот, подмигнув, шепнул:

— Пусть допьет. Сейчас вернусь, — отдал фляжку, а сам пошел, стараясь не задевать спящих, к другой стене. Вернулся оттуда быстро, покопался в вещмешке, что-то взял, маленькое, свернутое трубочкой, а также фляжку, снова отошел — и вот опять всунул ей в руки целую, с молоком.

Шура даже рот раскрыла:

— На что обменял?

— На материю. Пои.

— Битюг здоровый, самый едок, — сказала старуха, пристально посмотрев на Шуру и на Ивана, потом на грудного — наверно, искала сходства.

— Чего перевидали-то. Страсть. Дети уродами могут стать, — сказала женщина, так же как и Шура укачивая ребенка и напевая мягко, дремотно, точно пел песенку ветер:

Серый волк, не ходи,

Ты меня не буди…

Лампочка под потолком полупотухла, в желтоватом свете лица людей оплыли, огрузнели, потеряв форму, все вещи утратили реальность, как в театре или во сне.

Кто-то вдохновенно захрапел у стены. Шура протянула Ивану мальчонку, краснея:

— Подержи маленько.

Когда вернулась, поднялся Иван, тоже, посмеиваясь, пошел наружу. На дворе бесился ветер, косо сек крупной картечью град, на крыше, около трубы, свирепо грохотал оторванный лист железа.

VIII

Остаток ночи Иван спал, не спал: то задремывал (Шуре он постелил шинель на полу), окунаясь в мягкое, как в подушку, то выходил курить, отгоняя от себя путаный рой мыслей. Какая же, оказывается, огромная жизнь, ей нету нигде края — ни в людской судьбе, ни в этом небе!

Мать умерла, но прорастила семена свои в его сердце. Она и будет жить в нем, в своем сыне, пока он не исполнит все сполна и не уйдет туда же, куда и она. Но и тогда не погибнет ее семя, если даже не будет внуков, — добро остается после людей, как полоска дороги, усыпанная золотым зерном во время жатвы.

Огромна жизнь! И непонятна и тревожна — слишком мало сердце, чтобы все вместить и на все отозваться.

Перевидал полсвета, думал — сердце задубенело, как оголенная на морозе потресканная земля, — ломом не уковыряешь…

Убивал людей, которые хотели убить жизнь, но не ожесточился. Двое приросли к нему, а может, даже и вовсе теперь у них не три жизни, а одна?

Какая-то женщина встала, не проснувшись до конца, большими бельмастыми глазами непонимающе огляделась и кинулась в дверь.

— Ишь родную понесло, — сказали усмешливо.

До Ивана сквозь полудрему донесся разговор:

— Своих же бойцов в сорок первом хозяйственные мужички раздевали. В чем мать родила. Откуда такие-то?

— Темного в человеке еще много. Это верно. Каждого быстро не перестругаешь.

— А надо бы.

— Понятно — надо. И перестругаем. Немцы вон были какие спесивые! А разбили нос. Человек, брат, силен своей свободой. Хороших-то побольше!

Баба вернулась и спросила с тревогой:

— Семен, поезд не пропустили?

Он не ответил. Баба опять повторила, зевая.

— Не, отстань, — сказал он неохотно. — Чего, дура, прилипла? То-то что баба и есть баба. Черт бы вас всех побрал, бегают, как овцы! Ни ума, ни понятия.

— А кусок хлеба вчерась человеку последний отдал. Это как? — спросил кто-то.

— Все жалость человеческая. А подумать: так чего их, людишек-то, жалеть? Мухи, чистое дело мухи!

Высокая, плоская, с большими руками баба подошла к говорившему и села на край топчана.

— Нут-ко, подвиньси-ка, уселся, прокурор тоже. Лечь дай, ноженьки не держат.

Человек хотел сказать что-то резкое, но подвинулся, уступая ей место.

— Жалей их, дураков, ишь стадо овец, — сказал он быстрым говором.

— Что правда, то правда, — сказал какой-то безрукий человек в шинели. — Закурить не дашь ли, товарищ?

— Много вас, чертей, на дармовину шляется. У самого табачку на остатную только. Жалей вас всех, дураков. Как же! — Он с минуту посидел молча, слушая, как хлипает, все не успокаиваясь, в углу ребенок, и вытащил кисет.

— Возьми, что ль. Тут на махонькую, а я обойдуся. Бери! — прикрикнул он. — Да тут не смоли!

Инвалид высыпал половину махорки.

— Вот ублажил, браток. Тебе тоже оставил, — сказал он ласково.

Ребенок в это время залился так громко, что стал надрываться.

— Ох, господи, господи! — сказал кто-то со вздохом.

— Эй, кто там! — сурово сказал человек в шинели. — Передайте-ка ему сахарцу кусочек, ишь, пострел, заливает трели!

Несколько рук в полусумраке тянулись туда, откуда передавался сахар; маленький белый кусочек наконец достиг цели, и ребенок развлекся и успокоился.

— Спасибочко, дяденька, спасибочко тебе! — донесся благодарный голос молодой матери.

Человек, казалось, не слышал этих слов, он туго завернулся в свою старую шинель, привалился к стене и устало закрыл глаза.

Иван улегся на полу около скамейки, но сон по-прежнему не шел почему-то; хотелось курить, а папиросы все вышли.

Под стеной повизгивал ветер, и в трубе протяжно выло и всхлипывало что-то.

Иван встал, поправил Шурину руку. Девушка спала, как говорится, без задних ног. Спал и мальчонка. Разносилось кругом ровное и спокойное храпение.

Инвалид тоже спал, храпел вовсю, на лице у него было умильное, размягченное выражение ребенка, уснувшего безмятежным сном около матери. А мужчина, который с ним разговаривал, спал странно, осторожно сопел, — из-под приспущенных век мерцали настороженно щелочки глаз. Он, возможно, караулил свою суму от людей или думал о чем-то.

Иван сел, обнял колени и начал задремывать. За окном захрапели, подрались и заржали кони. Там выругались охрипло:

— У, черт!..

— Ой, мамочка, иди сюда, тут не страшно! — закричала девчонка возле печи.

Гладя волосы дочери, женщина тихо жаловалась кому-то:

— Как глаза закроет, так кошмары плетутся. Насмотрелась беды, господи! Да, спи, спи, усни, касатушка! И зайчик в лесу спит, и все птички, и травка дремет. Всему свой черед… Вот вырастешь большая, большая, ладная, красивая. Спи, миленькая, деточка моя…

Ей отозвался голос:

— Не горюй, перемелется — мука будет.

Шура на минуту оторвала голову от руки, открыла глаза, огляделась с удивлением, спросив Ивана:

— Не спишь? — и заснула мгновенно.

Под окном вдруг застукало, зашипело, и хриплым, ворчливым голосом крикнул паровоз. Спавшие женщины, старики и дети вскочили разом, похватали сумки, узлы.

— Минский приехал! Минский приехал!

— И мы пойдем? — спросила, проснувшись, Шура.

— Подождем, темно еще, — сказал Иван.

IX

Навьючив на себя ее котомку и свой вещмешок, Иван первый вышел наружу.

На истоптанном в грязную кашу снегу во дворе около пошатнувшегося забора стояли впряженные в розвальни лошади. Мягкими губами они выбирали былинки в снегу. Воробьи вовсю прославляли жизнь: прыгали по спинам коней, копошились в сенной трухе, в санях, где лежали какие-то мешки. Воздух пах конями, сеном. Иван беспричинно и радостно рассмеялся, сказал:

— Держись за мой карман.

Он шагал, длинный, а Шура катилась маленькая, как клубочек, едва поспевая за ним.

Под ногами приминался мягкий, подвыпавший ночью снежок. За курганом — на нем жутко чернели развалины — чисто вымытое, розовое всплывало солнце. Над ним взбухало от огня небо, но выше оно было синенькое, как незатейливый ситчик. Ни автобусы, ни трамваи в городе не ходили. Сразу около вокзала, спускаясь с некрутого холма вниз, к путям, вздымались мрачные торосы битого кирпича и покореженной, опаленной огнем арматуры. И дальше, уже выше к горе, на которой был основной центр города, зыбились те же притрушенные снегом развалины. Воронки густо лепились по привокзальной площади.

Молчаливые женщины и девушки с ломами, лопатами и кирками на плечах упрямо шли навстречу ледяному ветру, как солдаты к переднему краю.

Иван проводил их глазами: «Война еще продолжается».

А Шура несла ребенка и думала со страхом: «Куда я иду?»

Вскоре началось мертвое пространство — не виднелось никакого подобия города. По сбитому на скорую руку мосту перебрались на другую сторону реки. Внизу кряхтел лед, но еще не трогался; по санной дороге, утыканной еловыми лапками, черно змеились цепочки людей.

Ветер выжимал слезы из глаз, хлестал в спины озверело и безжалостно.

Иван наклонился и прокричал:

— Дай пацана!

Легонький орущий сверток, ребенка, прижал к шинели, пошел тише, боясь оскользнуться. Перейдя мост, они начали подниматься в гору. На обледенелом булыжнике скользили ноги. Иван чуть не упал, боком проволокся до другого кювета, удержался за столб. Шура уцепилась за него сзади. Люди, которые шли им навстречу, тоже жались к развалинам, некоторые опирались на лопаты и ломики — город, было заметно, жил напряженной, хмурой жизнью.

Вверху, на холме, немыслимо сказочно светился своими голубыми куполами, позолотой крестов старинный Софийский собор. Он возвышался совершенно нетронутый среди пепла и хаоса, но в сознании Ивана и в церкви виделся не бог, а Родина, Россия, с ее просторами, лесами, страждущим народом, и что-то еще бесконечное, должно быть, судьба ее.

Старая крепостная стена на валу была во многих местах взломана, около, пониже, щетиной дыбились колья с колючей проволокой. К холму вороньим крылом припадала низкая снеговая туча. Из нее туманилась седенькая муть. Ознобкий ветер гнул сучья клена у подножия холма, жестко гладил железную непреклонную голову Кутузова.

— Смотри, они его не посмели разрушить, — указал Иван на памятник. — Он стерегет город.

Старый полководец стоял, тяжело опершись на саблю, устало и озабоченно глядел на далекие холмы, подернутые беловатой полумглой, — на запад, откуда шло нашествие тогда, откуда навалилось нынче — и оба раза побитое.

Немного задержались около памятника. Немой каменный человек со своей высоты смотрел на них. Ему, может, нравилось, что молодые люди стоят под ним и думают так же, как и он.

— Ты «Войну и мир» читала? — спросил Иван.

— Нет.

— Он Наполеона побил. Хоть и с одним глазом.

— Смотри, как живой все равно.

— Ладно, пойдем. А то мы сто лет идти будем, — сказал Иван.

С пустыря, тоже испятнанного воронками, ошалелым комочком выскочил заяц; под улюлюканье и свист Ивана покатился вниз к кустарничку.

— Лопух косой, нашел где прятаться, — рассмеялась Шура.

Около собора теплилась глубокая тишина. Двери были полуоткрыты, из них бочком, встряхивая большой круглой головой, вышел торопливо маленького роста человек, мелко засеменил к желтому флигельку с начисто срезанным снарядами вторым этажом: остался только обломок стены. Но в нижнем на всех трех окнах висел тюль и виднелись цветы в горшочках. В одном окне расплывчато липло к стеклу чье-то лицо.

Иван нерешительно остановился:

— Может, зайдем? Я ни разу не был в церкви.

— Ага, погреемся, — согласилась Шура.

Переминаясь с ноги на ногу, боязливо вошли: впереди Иван с ребенком, за ним — испуганная, с широко раскрытыми глазами Шура.

Из гулкой пустоты, с купола, со стен на них летели на розовых крыльях ангелы, голубоватой мантией обнимал мир Христос. Бог был таким ушибленным, бескровным и бестелесным, что делалось странно и страшно при одной мысли о сопоставлении Его и Мира и той всесильности, с какой он проник в жизнь.

Иван подошел к алтарю — из глубины глядел все тот же бог, только в другой, зеленой мантии. Ивану стало отчего-то зябко и неловко, он переступил с ноги на ногу.

Шура сделала Ивану знак рукой. Он оглянулся.

Посреди собора стояли две старухи и одна средних лет женщина — они истово и жадно крестились на иконы. Маленькая сухая старуха опустилась на колени, быстро и часто кланяясь до самого пола. Неясные тихие шорохи заполняли собор. Иван прижимал к себе мальчонку — тот молча таращил глазки. «Бога нет, а Россия стоит на своем месте и никогда и никуда не сдвинется, и никакой ее не возьмет огонь!» — думал солдат с трепетом и с каким-то облегчающим и просветляющим душу восторгом.

От двери бесшумно шел грузный поп, с красным лицом и во всем черном. Он быстро пододвинулся к Ивану; несмотря на упитанность и полнокровность, у попа на лице было разлито то же выражение, что у Христа на картинке, особенно поражали глаза, глубокие, грустные.

— Крестить? — спросил он, заглядывая в лица Ивана и Шуры.

У Ивана пересохло во рту, — он первый раз говорил с попом.

— Нет, нет, мы так просто, — торопливо сказал он. — Посмотреть, — добавил он, робея под этим смиряющим взглядом.

Поп вдруг озорно подмигнул, с лица его сошло выражение аскетической святости — стоял здоровый мужик, просто мужик, а не проповедник.

— Война скоро кончится? — спросил он тихим голосом, припоминая что-то.

— Теперь скоро.

— Пора, пора. Я был солдатом в первую мировую, — сказал он, рассеянно мигнув, и пошел за амвон.

Иван посмотрел на его мужицкую спину, неопределенно подумал: «Сложная у людей жизнь».

Они вышли из церкви. В открытую дверь были видны сгорбленные спины старух. Одна, маленькая, все еще истово, надрывно крестилась… Иван сбил на макушку шапку и скорым шагом пошел со двора. Он хотел сказать что-нибудь значительное, большое, но не мог выразить своего чувства словами; все слова ему казались маленькими и ничтожными в сравнении с тем, что было в его душе и что было во всем этом мире.

Повернувшись, Иван глянул на город.

Из сизой мглы отступившей ночи по лобастым холмам — раньше тут лежали проспекты и площади с зеленью в скверах — громоздились молчаливыми отрогами развалины, уходя к горизонту, зарываясь в низкие тучи. Яркое всплывало из развалин солнце, и в чистом его свете еще страшнее казалось содеянное людьми.

С соборной крыши кидал одинокие клики ворон.

X

Основным учреждением, в котором нуждались как в воздухе люди, отыскивая следы убитых или живых, было справочное бюро. В Смоленске оно лепилось в полуразвалине: в комнате стояли впритык три стола, за ними сидели работники. В большом шкафу лежали папки.

Бориса Николаевича Стернякова, мужа Ирины, оказывается, вовсе не нужно было искать в бюро: просто спросить у любого, и тот показал бы.

Иван знал, что Стерняков какой-то большой начальник, а стало быть, его легче было искать, чем сестру, хотя та и носила его же фамилию. Он так и сделал. По тем почтительным интонациям в голосе, какие звучали у пожилой служащей справочного бюро, когда Иван назвал фамилию Стернякова, он без труда догадался, что фигура эта крупная и важная в городе. На улице, когда вышли из бюро, закричал напропалую ребенок. Кое-как успокоили. Молоко уже все вышло.

В центре города возвышался большой дом с четырьмя колоннами. Иван ринулся к нему, но оказалось, что здесь располагались руководящие организации. А вот дом в четыре этажа — там жили люди — стоял напротив, через улицу и виднелся сквозь жиденькую аллею молодых липок. Тридцатая квартира находилась на четвертом этаже. На металлической табличке было написано: «Б. Н. Стерняков».

«Странно, как в кабинете…» Иван подтянул ремень, только теперь обнаружив, что шинеленка у него совсем никудышная, прожженная и обтрепанная; зря поторопился ехать, можно было бы подождать сутки и получить новое обмундирование. Из почтового ящика выглядывала кучка писем.

Шура неуверенно и покорно топталась за ним в своих больших подшитых валенках.

Позвонили. За дверью послышался детский голосок.

В глубине квартиры зашелестели шаги или шорох платья, появилась женщина в мягких тапочках и радужном, обрызганном желтыми цветами халате. Ирина была старше Ивана на девять лет, кончила перед войной театральное училище, стала актрисой, ею все гордились в деревне — эта не станет хлебать щи лаптем, как их хлебала родня. Она тогда, наезжая к ним, ходила какая-то недоступная для мирских дел, для нехитрых деревенских забот, снисходительно улыбалась, носила высоко красивую голову, а Иванов отец кряхтел, скрипел стулом и говорил веско:

— Высоко летает — птица не наших небес. Актриса!

Сейчас Иван стоял немного боком, чтобы Ирина не сразу его узнала.

— Вам, товарищи, кого? — холодно спросила она, вежливо рассматривая лицо Шуры.

С тех пор как подошли к большому дому и потом поднимались по лестнице на четвертый этаж и она смотрелась в обломок зеркала, словно не узнавая себя, Шурой овладело безотчетное чувство страха; сейчас под взглядом этой необыкновенно красивой женщины, который был направлен на нее, она готова была заплакать или повернуться и бежать назад.

«Боже мой, я тоже когда-то была такая, нетронутая, чистая». Ирина грустно вздохнула.

— Переночевать бы… — Иван согнулся, как бы кланяясь и тая усмешку.

— В городе, кажется, функционирует Дом колхозника.

Тогда он, разогнувшись, повернулся к ней лицом и рассмеялся. Ирина сказала растерянной скороговоркой:

— Ваня? Это ты, да?..

Он положил на пол вещмешок и, козырнув правой, свободной рукой, протянул ее:

— Здорово, сестренка!

— Здравствуй, Иван. Вы… проходите, пожалуйста, — она показала глазами на одну из комнат.

Иван быстро определил, что квартира немыслимая, из четырех, а возможно, из пяти комнат. В коридоре, на вешалке, громоздились шубки и пальто, на полу, вдоль стены, лежали чемоданы и какие-то упакованные мешки и коробки.

— Садитесь. У нас тут хаос. Недавно переехали. Год в развалине жили. Сейчас согрею чай. Вы, наверно, голодны? — сказала Ирина, вводя их в просторную комнату с нарядной дорожкой на полу и с круглым полированным столом посередине. Около стены стоял черный кожаный диван. На окнах теснились малиновые огоньки в горшочках. Какая-то красивая, отдаленно похожая на Ирину женщина в глухом черном платье и с вихрящимися волосами, точно их рвал ветер, смотрела со стены. Смотрела весело, очарованно, как живая.

— Да, мы не сыты, — сказал Иван. — Познакомься. Это Шура. А это, — кивнул себе на руки, — это… Андрюша.

Ирина кивнула головой:

— Очень приятно.

— А это ты? — Он показал на портрет.

— Я. Играла в «Трех сестрах».

Шура все с тем же испуганным, радостным и робким выражением на лице, с каким она вошла, шевелила губами и не знала, как ей стоять и куда деть свои крупные сильные руки. После сырой и темной землянки в деревне, где она жила, после холода, голода, после пустых холодных зимних полей это был другой свет.

Ирина озабоченно начала расставлять чайную посуду.

— Восторгаетесь хорошей квартирой? Сама никак не привыкну. Несколько сот семей разместились в новых четырех домах. А сколько еще ютится в развалинах! Иван, мы успели эвакуироваться, но люди, люди ужас что пережили, — сказала она, зябко поеживаясь.

Наступила небольшая пауза.

— Какая славная крошка! — похвалила Ирина, потрогав розовую щечку малыша, который теперь лежал на коленях Шуры. — Ты давно женился?

Иван неудобно промолчал.

— Фронтовая любовь — это романтично, — глаза Ирины подернулись туманом, она что-то все вспоминала, вспоминала, но то, как видение, ускальзывало. В глазах ее заблестели слезы, она их вытерла и сказала плаксиво:

— Жаль дядю Николая, твоего отца, — помолчала. — Где он погиб, Ваня?

— Под Курском.

На столе тонко, уютно и добродушно-ворчливо запел чайник. Сели за стол. Сквозь струйки пара волосы и тонкое лицо Ирины казались воздушными, как будто она превратилась в картину.

— Ты здорово устроилась, — сказал Иван, оглядываясь.

— Ничего. Знаешь, страшно ходить по комнатам на виду всей разрухи. Я боюсь этих комнат.

— Это-то верно. Работаешь в театре?

— У меня, Ваня, ревнивый муж. Запрещает.

— Ты, значит, домохозяйка?

— Пока да, — она смутилась. — Буду играть, видимо, в новом сезоне.

Шура сидела как-то бочком, поджав ноги: все боялась чего-то, возможно, испачкать яркую дорожку.

— Слушай, где у тебя можно умыться? — Иван тоже не знал, куда деть ноги в мокрых сапогах.

— Извините, забыла, вы же с дороги. Ванна пока не работает. Скоро обещают. Умывальник там.

Шура неуклюже и все так же боязливо пошла в ванную первой. Закрывшись на крючок, сняла чиненую кофтенку, намылилась, зафыркала под ледяной струей. Быстро вытерлась мохнатым полотенцем, отраженная в двух зеркалах со своими испуганными глазами. «Артистка, а простая», — подумала.

За дверью, в комнате, закричал ребенок.

Шура, растопырив руки, вышла.

Ребенка укачивала Ирина. Она встретила ее ласковым женским взглядом и сказала вздохнув:

— Возьмите его. Сейчас молоко принесу. Кушать просит.

Шура стояла перед ней свежая, с пухлыми добрыми губами — вся прелесть юности, как пахучая почка весной, только лопнула и распустилась.

— А ты красивая, — и глаза Ирины приняли ореховый оттенок.

— Помылась у вас здорово, — сказала Шура, вся светясь.

Ирина скрылась в кухне и тотчас вернулась с молоком в кружке. За ней, держась за платье и робко выглядывая, с пальцем во рту, стояла девочка в малиновом платьице.

Ребенок стал сосать соску с молоком, успокоился.

Подошел Иван — оказывается, успел побриться, — нагнулся к девочке.

— Ух, какая!

— Уже читает и знает буквы, — сообщила Ирина. — Музыкой занимается.

— Не совсем холосо, — сказала девочка, глядя смело на чужих, и засмеялась.

Сели за стол. Ирина разлила чай. Пах он вкусно — воскресил давнее, довоенное. Иван и Шура, раскрасневшиеся, сидели рядом. А шинель и Шурино пальтецо лежали около двери на мешке. Ирина, позванивая о стакан ложечкой, сказала:

— Вы хорошая пара.

Они выпили по три стакана чаю и съели по два вкусных бутерброда с колбасой.

— Потом будем ужинать, когда вернется муж.

Ирина включила патефон, потекла музыка, просто немыслимая еще час назад, когда карабкались под порывистым, злобным ветром на гору, — вальс «Дунайские волны».

Ирина поставила стул, села на него, положив подбородок на спинку, и, проводя мизинцем по вспухшим губам, часто мигала и смотрела на них рассеянно.

Пластинка захрипела. Ирина, вздохнув, сменила ее — поставила модный в то время танец, кивнула им:

— Давайте снова чай пить, ребята.

А Иван вдруг выпалил:

— Знаешь, мы не муж и жена. И ребенок тоже не наш.

— Странно… Чей же?

— Ребенка я нашел. Около эшелона, — сказал спокойно Иван. — И вообще была война. Для меня, по крайней мере. Другие еще воюют. И вернутся-то не все.

Ирина мигала, ничего не понимая.

XI

Раздался звонок. Ирина открыла дверь, вошел мужчина лет сорока семи, среднего роста, плотный, в сером пальто, в меховой шапке-ушанке и с пристальными, редко мигающими глазами.

Он по-хозяйски снял пальто, повесил на вешалку. На нем были защитного цвета китель и погоны полковника госбезопасности, синие брюки-галифе, хромовые сапоги. Пригладив руками высоко подстриженный бобрик, он вопросительно взглянул на Ирину.

— Знакомься, Борис, — сказала она. — Приехал мой двоюродный брат Иван. Ты знаешь ведь.

— Я знаю, — произнес Стерняков.

Вежливо поздоровались за руку. Стерняков сразу же прошел в дверь справа, в свой кабинет. Поставив кастрюлю на керосинку в кухне, Ирина скрылась за той же дверью. В ее движениях появилась суетливость.

В патефонном ящике, забытая, хрипло терлась без звуков пластинка. Иван снял иглу и закрыл ящик.

Ирина, выйдя из кабинета мужа, несколько рассеянно посмотрела в окно, поправила волосы, вздохнула и ушла в кухню. Минут через двадцать стол был накрыт, появилась бутылка водки. Стерняков, облаченный в старенькую пижаму и тем самым весь измененный и похожий на усталого учителя, потер кончики пальцев и, неясно, осторожно улыбаясь, рассказал случай, как в сорок первом, летом, за ним в поле гонялся «мессершмитт». Он умел живо и образно рассказывать и то и дело, сидя за столом и ожидая, пока Ирина разливала по тарелкам хорошо пахнущий борщ, хлопал Ивана по коленке.

Прежнее чувство недоверия и неприязни к этому человеку, мгновенно возникшее, как только он вошел в квартиру, в душе Ивана вытеснилось чувством всеобщей радости и доброты, воцарившейся за столом. Их объединяло всех в этот момент одно чувство людей, переживших большую беду, и ожидание новой, послевоенной хорошей жизни.

— Ты по ранению демобилизован? — спросил Стерняков и дольше, чем нужно, посмотрел на Ивана.

Ивана смущал напряженный холодный взгляд его, он чувствовал, что человек этот знал о нем больше, чем он сам о себе.

— Да, три месяца в госпитале валялся, — сказал Иван, продолжая находиться в том же состоянии радостной взволнованности.

— Ну, вояки, давайте выпьем за мирную жизнь, — сказала Ирина, когда муж разлил по рюмкам водку.

— Выпить нужно, — и Стерняков подмигнул Шуре: будь, мол, как дома.

В тот момент, когда они выпили — одна Шура лишь пригубила свою рюмку, — заплакал ребенок.

Ирина сходила в другую комнату и принесла кусок мягкой байки для пеленок.

Шура раскрутила мальчишку, перепеленала и, смущенная — так ли сделала? — присела к столу.

— Где вы его нашли? — спросил Стерняков, что-то обдумывая.

— На маленьком разъезде, в Белоруссии, — сказал Иван.

— Заявлял куда-нибудь?

— Нет. А кому? Сейчас ведь всем плохо.

Стерняков закряхтел и прищурился, всматриваясь в окно: был виден кусок фиолетового неба, обсыпанного звездами, и узенькая полоска луны.

— Трудно, верно. В городе нет помещений для детприемников. Но что-либо сообразим — я завтра позвоню куда нужно, — сказал он и, подойдя к малышу, лежавшему с закрытыми глазками на диване, посмотрел на него, покачал головой, сел на прежнее место так, что жалобно скрипнул стул. — Детей надо растить. Тут ничего не попишешь. В Германии сейчас жарко?

— Еще бы! — произнес Иван.

— Немцы нас будут помнить. Пора им кое-чему научиться.

Ирина встала и, смутно улыбаясь, позвала в кухню Шуру. Стерняков посмотрел им вслед и сказал:

— Пойдем-ка ко мне, солдат.

В кабинете размеренно стучал будильник. Это была просторная квадратная комната с массивным столом, кожаным диваном в углу и тяжелым каменным бюстом Сталина около окна — на бюст падал свет от настольной лампы, и слегка колыхавшаяся штора создавала движение теней, неясно пробегавших по куску стены, загороженной огромной картой военных действий. Стерняков кивнул Ивану садиться в потертое черное кресло около стола, а сам взял одну из трех лежащих на бумагах трубок, пососал ее, пустую, и, вынув изо рта, постучал ею по ребру ладони.

— Девушку давно знаешь?

— Несколько дней назад встретились в вагоне.

— Думаешь жениться? Симпатичная она.

— Может быть.

Стерняков снова стукнул по ладони трубкой, открыл жестяную коробочку, засыпал табак, чиркнув спичкой, внимательно посмотрел на огонек и задул его.

— Хочешь у нас остаться?

— Если, конечно, не возражаете. Пока подыщу работу и что-либо устрою с жильем.

— Ну какой разговор. Неделю, месяц ты пожить можешь. У тебя есть специальность?

— Нет. Меня призвали восемнадцати лет. А на фронте я был в пехоте.

— Ничего, дорогой, подучишься. Вот с жильем в городе дело дрянь.

Наступила пауза. Стерняков окутался желтым табачным дымом и спросил осторожным голосом:

— Ты, кажется, в плену был? Что-то Ирина говорила…

— Был.

— Где тебя взяли?

— Под Смоленском. Здесь недалеко, у Красного.

— Красное, Красное… Разве там туго было?

— Очень.

— Видимо, в августе сорок первого?

— В августе, да. Я чисел не помню.

— А потом этапы, концлагерь? — И, не дав ответить, вздохнул, заговорил о стойкости русского человека, вспомнил историю — 1812 год, суворовские походы, продекламировал:

Скажи-ка, дядя, ведь не даром…

А глаз был остер, зорок — не история тлела в нем. И спросил, как бы между прочим:

— После лагерей ты в штрафной попал?

— Зачем? В обычную часть.

Удовлетворенный ответом, Стерняков подошел к Ивану и стиснул своей сильной рукой узкое упругое плечо сержанта, подмигнул:

— Выстоял? На то, брат, мы русаки. Мы везде удержимся. Спать, пожалуй, пора. Завтра я что-нибудь похлопочу… Между прочим, в плену тебе ничего не предлагали? Я это спрашиваю, дорогой мой, по-дружески, ты ни о чем не думай — мы родственники.

— Нет, не предлагали.

— Ничего? Разве они не вели агитработу с нашими военнопленными?

— Может, и вели; но я не знаю. Я в лагере был всего три недели и бежал.

Глаза Стернякова не мигая, пронзительно смотрели ему в глубину зрачков; Иван спокойно выдержал его взгляд.

— Бежал один?

— Вдвоем. Товарищ погиб, а я добрался.

— Так, завтра я что-нибудь, может быть, устрою с ребенком, но заранее не обещаю.

— Спасибо, — Ивану было неловко стоять и чувствовать, как щупает его плечо, пробует, изучая силу мускулов, эта тяжелая, сильная рука.

Утром, когда он проснулся и встал с матраца, положенного на пол (Шура с ребенком спала рядом на диване), он услышал осторожный, тихий шорох слов, доносящийся из-за неплотно прикрытой двери. Он подошел и в щель увидел склоненную ершистую голову Стернякова: он что-то тихо говорил Ирине.

Несмотря на то, что Иван не издал ни единого звука, голос умолк, и Стерняков оглянулся на дверь.

За завтраком опять было, как вечером, по-семейному, вежливо и ласково, но Иван продолжал непрестанно испытывать его изучающую и давящую руку…

Ирина хлопотала, Стерняков приветливо улыбался, трепал по щечкам малыша. А Иван неторопливо и неуклюже вдруг начал надевать свою шинель.

Шура, быстренько сообразив, тоже схватилась за свое пальто.

Ирина искренне расстроилась, удивилась и всплакнула, уговаривая их остаться. Стерняков укладывал им в мешок еду, также удивляясь этой поспешности молодых гостей.

— Если что, возвращайтесь, — сказал он. — Мы, знаете, по-родственному, по-простецки, как свои люди. Людей надо любить, да, надо, надо любить!

— Ваня, сумасшедший, куда же ты? — спросила Ирина.

— Забыл… меня друг звал… он в Ярцеве.

Их ласково проводили до парадного; они вышли на улицу, под порывы ветра и мятущегося мокрого снега.

На улице Шура спросила:

— Погостевали и надо совесть знать?

— А ты как думала, — невесело усмехнулся Иван.

XII

Между тем требовалось думать: куда идти? Было по-прежнему ветрено, холодно, тоскливо и безлюдно. Иван, прижав ребенка к шинели, огляделся. Появилось бледное солнце, желтый свет его облил разрушенный город, было жутко в нем. В небе густо шли тучи, низко, едва не цепляясь краями за купол собора.

Иван посмотрел в сторону моста, который едва угадывался среди мутных силуэтов развалин.

— Придется опять к вокзалу топать.

Выбирать было нечего — пошли. Мост миновали без затруднений. Около вокзала одиноко топтался ветер — безлюдно. В самом вокзале — то же самое: подремывали по углам человек пять. Шура перепеленала мальчика. Тельце у него было розовое, — тугое, как комочек теста. Она завернула пеленки в узелок и пошла их мыть: в коридоре стоял бачок с горячей водой и под ним таз. Иван кусал спичку и ждал, пока она кончит, — романтичного было мало. Как ни кидай, их придется мыть каждый день, месяц, год… Он тяжело заворочался на топчане.

Шура вернулась, развесила пеленки на печке. Иван смущенно и виновато кашлянул.

Сев около, положила на колени мальчика, укачивая, запела что-то ласковое, тихое, какое ей шептала у люльки когда-то мать.

— Клеенку бы вам надо, — сказала одна женщина.

А Шура подтвердила:

— Надо. Взять негде.

— Это мы достанем, — сказал Иван и добавил твердо: — Достанем!

Подошла маленькая женщина в шали, из нее сверкнули черные очи цыганки, поглядела оценивающе на пару: гадать бесполезно, едут с войны; вздохнула и попросила закурить. Иван дал ей папиросу. Цыганка сказала:

— У вас будет счастье.

— Будет, — подтвердил Иван.

Спустя немного он вышел курить, думая: «Теперь и цыганам плохо».

Таинственная, необозримая работа свершалась на путях. С тихим стуком на запад уходили эшелоны. Где-нибудь скользнет луч фонарика, вырвет из тьмы ощетиненный ствол пушки, кухонный котел, разяще сверкающую новенькую танковую гусеницу — и опять только постук колес, то удаляясь, то нарастая заново.

Безграничен мир — такое только осмыслить, ежели глянуть с птичьего полета, замереть на миг со сложенными крыльями…

Один эшелон стоял на запасном пути. Солдаты покуривали уже явно без стеснения — немца не боялись, наше было небо в космато обложенных тучах. Иван подошел с сильно забившимся сердцем: они ехали туда, где он оставил свою часть, с которой прошел и прополз полземли, отмерил столько дорог. Наверно, и через полсотни лет, когда вот так затукает поезд, тоже встанет живая и немеркнущая картина похода во всех подробностях.

Солдаты были молоденькие — против них Иван выглядел ветераном, — ехал доламывать Гитлеру шею 26-й год рождения. Иван разжился у них махорки: дали целых три пачки. Закурили. Маленький — при затяжках трепетал вздернутый нос, белые пучки бровей — солдат, поеживаясь, рассказывал, как собрался жениться, да передумал, потому что захотел проверить ее посредством разлуки. Толстый веселый парень, поглядывая в небо, сказал:

— Ты как купец.

Солдаты рассмеялись. Впереди, в голове эшелона, прокричали команду. Пробежал офицер в полушубке, повторил охрипло:

— По вагонам! Живо!

— Счастливо тебе приспособиться к мирной жизни, — сказал Ивану маленький солдат.

Иван помахал им в пасмурную полумглу рукой, задумчиво почесывая щеку.

Долго еще курил, смотрел в ту сторону, подмываемый непоседливым чувством. Так, наверно, укатывали во тьму и предки — поколения русских людей кровью завоевывали себе жизнь во времена опустошающих нашествий.

Он вернулся в вокзал. Шура не спала, к чему-то прислушивалась, на лице ее застыло выражение напряженного внимания. Шепнула:

— Тише, я с ним замучилась.

— Ревел?

— Ага, кажись, заснул.

Иван достал и дал ей сухарь.

— На, пожуй.

Шура стала тихонько жевать. Солдат со страшными, туго переплетенными на лице шрамами сверлил комнату одним маленьким, но незлым глазом, говорил, сильно окая:

— Пойду учиться. Я хорошо успевал в школе. В институт поступлю.

Он замолчал, задумался и отвернулся к окну.

Кто-то шумно вздохнул, ругнулся и плюнул.

Человек в кожаной куртке, с обмотанной бинтом головой под заячьей шапкой, маленький, носатый, сел на скамью и, глубокомысленно посмотрев на Ивана, сказал:

— Европа умрет с голоду. Она будет кушать лягушек.

Толстый дядя с озабоченным лицом и вставными зубами просипел, словно шланг, готовый смыть человечка:

— Бросьте каркать, черт побери! Главное — мы победили!

Пришла румяная крупная девушка в вязаном платке и с выражением гордой самоотреченности в лице, взяла под руку изувеченного, и они пошли куда-то.

Иван и Шура тоже вышли следом за ними на улицу.

— Его огнемет подкараулил, — Иван оглянулся: двое медленно уходили в обратную сторону, исчезли за развалиной. Еще две жизни во взбаламученном океане, две судьбы.

Туманное, сырое ползло утро. Где-то еще далеко, в невидимых полях, сторожко, на цыпочках, капризничая, подкрадывалась весна.

На липах сидели вороны, они звонко орали, крики их будили пустоту пространства и побуждали что-нибудь делать или двигаться. Снег чернел, источал запах талой воды, в лужах хрустел ледок, крошился под ногами.

Иван выгибал грудь, веселел без причины. Хорошо было идти, воздух ядренил молодые мускулы. Около груды кирпичей Иван нашел согнутый, но не обгорелый гвоздь, подержал его, рассматривая, на ладони, положил в карман.

Шура спросила:

— А зачем?

— Соржавеет, а вещь нужная. Пригодится.

— Куда мы пойдем-то?

И тут неожиданно возникло перед ними то, что заставило их остановиться, о чем тайком думали, — на облупленной фанерке над дверью изрешеченного пулями кирпичного дома было ровными буквами написано: «Детясли».

XIII

Из дома через пустырь, обсаженный тощими березками, стремглав пробежала девушка в белом халате; оттуда потащила бидон, вероятно, с молоком.

Они молча и нерешительно пошли по усыпанной крупным песком дорожке. С крыльца им навстречу полоснули разноголосые детские крики.

Мальчишка на руках у Шуры живо откликнулся плачем.

В маленькой комнате, где стояли большие продовольственные весы и накрытый чистой льняной скатертью стол, сидела на табурете пожилая, с рябым некрасивым лицом женщина и, держа торчмя обкусанную школьную ручку, что-то старательно писала в журнале. На вошедших подняла лицо, посмотрела холодно и мутно. Под глазами рябой темнели круги, и морщин было много на нестаром, но заработанном, поблеклом раньше времени лице ее.

— Напасть нынче, — проворчала она, увидев вошедших и жалуясь кому-то.

Девушка, которая катила бидон, рыженькая, с мелкими белыми зубами, сверкавшими из-под веселых губ — очевидно, к ней обратилась рябая, — спросила торопливо и шепеляво:

— Чем докажете, что ребенок не ваш?

Иван растерялся. В затылок ему часто дышала Шура.

— На одной станции подкинули. У меня есть документы: я служил на Первом Белорусском фронте. Вот, отметки везде есть, — голос Ивана задрожал. — А у нее нет ничего, — добавил он. — Она так едет. — Помолчал и уточнил: — Мы на время, пока пристроимся где-нибудь. Кормить нечем.

— Из колхоза, что ли? — спросила рыженькая, неулыбчиво глядя на Шуру.

— Из деревни, — сказала Шура, моргнув.

Рябая читала, шевеля губами, не отрываясь, раз десять подряд документы Ивана, сличала фото с оригиналом и, глядя в пол, сказала твердо:

— Места нету. Ясли забиты, вы же видите. Мы ничего не можем, товарищи, поделать.

Рыжая девушка посмотрела на пришедших по-прежнему подозрительно, пошевелила рукой документы на столе и, переступив ногами в валенках с галошами, сказала:

— Треп разводят, тетка Вера, ихний это ребенок. Врут!

— Не может их быть, — сказала твердо и авторитетно тетка Вера.

Не столько по документам, не столько по их словам, а чутьем опытной, перевидевшей многое на свете женщины она поняла: это был чужой ребенок.

— Что делается на белом свете! — сказала возмущенно рыжая, отворачиваясь.

Появилась еще одна женщина, маленького роста, с ясными робкими и болезненными глазами, халат на ней сидел дыбом, неуклюже, как на рогатине; она сказала, кивнув на чердак:

— У восьмерых сыпь опять, ужас невозможный.

— У кого?

— Все у девочек.

— Так! — сказала тетка Вера, сжала кулаки, положила их упрямо на стол и посмотрела на них.

— А мальчонку рахитного в больницу справьте, — строго произнесла маленькая женщина, говоря своим взглядом Ивану и Шуре, что ей не до них, чтобы рассматривать, потому что много дела.

— Надо справить, — приказала тетка Вера рыжей: — Раскрути дите, свешай, обмой, — и вышла из комнаты, тяжело волоча ноги, на пороге обернулась. — Имя дали?

— Есть! — сказал Иван.

Тетка Вера, вздохнув, пристально посмотрела на молодых людей и вышла.

— Обождите, запишу ваши адреса, — сказала рыжая, уже не глядя на них.

— У нас нет адресов, — сказал Иван.

— Тогда фамилии. Кладите, чего вы! — прикрикнула она грубо-насмешливо на Шуру.

Шура, нагнувшись, положила ребенка на продранный диванчик. Рыжая быстрыми, ловкими руками стала раскручивать его. Выражение доброты появилось в ее лице, но не к ним — к ребенку. Ребенок сразу перестал скулить и затих.

— Мочится нормально? — спросила рыжая.

— Вроде, — кивнула головой Шура.

— Навроди Володи, — хмыкнула маленькая женщина.

— Уходите, — сказала рыжая, записав в толстый журнал их фамилии. — Вы сдали, а мы приняли. У нас много работы.

— Ну, до свиданьица, — сказал Иван извиняющимся голосом, держа шапку в обеих руках.

Рыжая не ответила; согнувшись, что-то делала с ребенком.

…Прошли они шагов сто и, не сговариваясь, остановились. Свернули с дороги под стену развалины, тут не так задувало.

Плохо слушающимися пальцами Иван закурил. Обоим было тоскливо, словно что-то потеряли. Молчали долго. Смотрели в разные стороны.

Шура спросила:

— Что, Иван, загорюнился?

Он шваркнул кулаком по исхлестанной пулями стене.

— Сволочновато вроде… У них и так под завязку.

— А что ж делать-то?

— Видала, какая там рыжая?

— Радости им мало, да и нам с ним тоже.

— Фронт, — точно эхо отозвался Иван.

Он раздвинул ноги и Долго, думая, глядел в землю. Потом положил около стены почти пустой вещмешок и пошел назад. Спустя немного появился с ребенком. На крыльце показались две женщины в белых халатах.

А он, засовывая в карман шинели пол-литра молока, сказал громко и несколько торжественно:

— Четыре кило весит. Что-то да значит!

XIV

Через час далеко за спинами у них остался город.

Шли большаком. Изъеденный оттепелью, излизанный сырыми ветрами, толокся под сапогами в мелкое крошево снег. Пятнами, рыжими плешинами темнели бугры, впереди и с боков сине громоздились леса. Разбитый снарядами дуб около самой дороги — лет двести прожил на свете — обрастал молодыми сучьями.

— И война не взяла, — указал глазами на дуб Иван.

Шура оглянулась назад, укачивая ребенка, попросила:

— Погоди. Не могу, заморилась. Руки мерзнут.

— Дай-ка жителя.

— Нет. У тебя будет плакать. Я ничего. Маленько постою только. А куда мы придем?

— Куда-нибудь.

Иван подкинул повыше вещмешки, надвинул чуть ли не на нос шапку. В голове плавала путаница. «Гордый, могли бы у сестры остаться». Сердце хотело видеть хорошее, а злое отскакивало; за четыре военных года должно бы оно опустошиться — такими бывают одни черные пни, жалкие остатки могучего леса после пожара, — оно же призывно и радостно билось под сукном шинели.

В голову полезли какие-то хмельные мыслишки. Он-то слабым себя еще перед жизнью не чувствовал… Он глядел перед собой, на обожженную землю, и сызнова полымем встали в памяти картины войны. Холодная ночь на левобережье Днепра… Он ползал на животе, минируя, — одинокая душа перед бедами; потом ощущение своей силы на земле, когда, казалось, недоступный смерти, он проходил с оружием в руках по горьким дорогам и полям России, — не забудет, пока живой.

— Что ты молчишь? — донесся до него наконец голос Шуры.

Иван замедлил шаг, остановился. Придется в каком-нибудь селе, видимо, весну переждать.

А Шура вдруг закричала:

— Смотри! Это же грачи!

Иван вгляделся по направлению ее руки. На прогалинках, истекающих седым дымом, дегтярно-черными комками ходили по летошнему бурьяну грачи. С хозяйской проворностью обшаривали птицы еще скованную стужей землю, подпустив очень близко к себе людей. Особенно поразили их два грача. Обессилев от долгого перелета из-за теплых морей, один грач блаженно лежал на примятом клочке сухобылья, чистил лапкой свой сизый лакированный нос, а другой, упруго разводя отливающие синевою крылья, длинным носом гладил его спину. Затем, отдохнув, они легко оторвались от земли, покувыркавшись немного, плавно сели поодаль, оглядывая поле.

— Это у них любовь, — усмехнулся Иван.

Шура удивилась:

— У птиц?

— А ты думаешь? Любовь даже в травинке. Во всем.

Ветер низом нес горьковатый запах летошней сгнившей травы, из низин тянуло сыростью. Иван остановился, долго нюхал, сказал:

— Чабрец и за зиму не смерз. Живой!

— А я ничего не чую, Иван, — сказала Шура.

Ею овладела апатия, шла, механически переставляя ноги, только бы идти и ни о чем не думать.

Дорога сползла в овраг. Налитые соком, кровяно светились кусты ольхи. Кусты вербы едва приметно вынашивали желтоватые бугорки сережек. Обернутый бело-розовым ситчиком, тесно стоял по склонам молодой березняк. На одной березе кто-то сделал засеку, воткнул в белое мясо древесины желобок. С него прозрачными капельками слезился сок. Иван протоптал в потемневшем снегу тропку к березе, опустился на колени, высосал, зажмурясь, несколько капель, встал, уступив место Шуре.

— Сильней шампанского. Пей, — и подложил мешок, чтобы она уперлась в него коленями.

Шура тоже пососала; облизывая сладкие вспухшие губы, сказала счастливым голосом:

— Мама, бывало, по ведру его приносила. Мы квас делали. Кре-епкий, как самогонка.

Он выдернул желобок, швырнул в кусты, пальцами притер лохмотья бересты, заглаживая рану на дереве, — береза благодарно вздрогнула, запела тонко и радостно и будто белей еще стала.

— Пацаны ради потехи портят. Быстро нынче сок пошел. Лето, значит, холодное будет, — сказал он.

— Нет, не должно чтобы холодное, — возразила Шура, подумав и посмотрев вокруг, на приметы.

В природе было глухо, пустынно, и тихонько кто-то невидимый открытому глазу все понемножку просыпался и наполнял эти печально-тихие, грустные поля чем-то новым, радостным, отчего у человека само собой с губ срывается улыбка. Все живое осторожно отходило от зимы.

Сбоку дороги, завязывая хитрое кружево, тянулись в разные стороны заячьи следы, рядом шел волчий, широкий и крупный. В кусте торчал клок бурой шерсти. Иван сказал:

— Волчица брюхо чесала. Линька, видишь, началась, — и хрустнул мускулами, весь потянулся. — Дождались наконец весны!

Безлюдная проселочная дорога, изогнутая меж курганов, уходила в сумерки и пропадала где-то. Провода на столбах пели все одним, удручающим, колыбельным, тоном.

Подал голос ребенок. Иван наклонился к нему.

— Дай мне, замерз небось?

— Нужно искать ночевку, — озабоченно сказала Шура, оглядываясь.

Иван глянул вправо: близко раскидывалась по косогору уцелевшая деревня, над ней витыми хлопушками чернели дымки — пахло оттуда жизнью.

— Самим пожрать тоже не худо бы, — принюхиваясь, сказал Иван.

XV

Свернули к крайнему высокому дому, спрятанному за новым, еще не усохшим плетнем. На дорогу глядело пять окон в резных голубоватых наличниках. Под сараем, со стрех струилась капель.

Выглянула из хлева старуха.

— Нам обогреться бы, — сказал Иван.

Скрипнула из дома дверь, оттуда вышел бледный, одетый в тряпье мальчик лет десяти, с испуганным выражением на маленьком лице старичка, остановился в сторонке и замигал болезненно.

Старуха, ни слова не говоря, повела их в дом. Крыльцо и сени были новые, кругом стоял запах свежего дерева, но не обжитости, а скорей той же разрухи.

Иван потягивал носом воздух — пахло теплым ржаным хлебом немыслимо вкусно!

В доме где-то за стеной сонно, как бьющийся об стекло шмель, урчала самопрялка. На полу лежали бордовые половички; около стены — кованный железом, закрытый на замок сундук; чисто побелена русская печь. В углу, на иконах, завешенных вышитым полотенцем, тлели лики святых. Милые звуки тронули сердце Ивана: в дежке, под скамьей, охлюпко, распирая покрывало, бродило и весело шепталось тесто.

Ивану и Шуре тесто напомнило дом, мать, давнюю жизнь, детство.

— С едой худо, не гневайтесь, — сказала старуха, проследив цепкий взгляд Ивана, заскользивший по столу. — Разжились мучицы, семью кормим. А их у нас, глядите, восемь душ.

Заскрипел пол, Иван обернулся. Из боковой двери вывалили мал мала — не то четверо, не то пятеро лохматых детей: три мальчика и две девчонки. Женщина молодая появилась из сеней.

— Хлопца чужого присыновили, — сказала старуха. — А куды деться-то? — И она указала в окно на бледного мальчика, которого Иван увидел на улице.

Появился, поскрипывая рыжими сапогами, пожилой мужчина в стеганке и ватных брюках. Пегая скомканная борода его знаком вопроса выглядывала из-под отворотов. Присел около порога, сказал отвлеченно:

— Ох, беда, беда! — и осмотрел пришедших подозрительно.

Иван поднялся, молча кивнул Шуре на дверь.

Мальчик, как тень, вошел в это время в комнату, грустно посмотрел в глаза Ивану, словно силился вспомнить что-то, но не мог. Этот недетский взгляд смутил Ивана. Выходя, старался не оглянуться на него, но чувствовал, что не может не сделать этого. Он оглянулся — мальчик смотрел на него.

Шура попросила Ивана, крупно шагавшего прочь:

— Немножко потише.

…Мальчишка догнал их далеко за селом, в редком осиннике.

Он, видимо, бежал, запыхался, старую кепчонку комкал в руках, немытые волосы репьем лезли в глаза, закрывая уши.

Некоторое время шагал в отдалении, потом боязливо приблизился, позвал робко:

— Дядя, а дядь?

— Что тебе?

— Возьмите с собой. Дяденька, возьмите!

— Не чепуши! — прикрикнул Иван. — Вернись сейчас же домой. Что ты придумал?

Мальчик подошел ближе, прижал к груди тонкие руки. Он страшно побелел, губы дрожали, но слез в глазах не было, в них тлел сухой огонь, и с решимостью прошептал:

— Ей-боженьки, могу всякую работу, только возьмите, я все вам мигом, я работы не гнушаюсь. Я уже всякую спытал! Дя-де-енька-а! — вдруг вскрикнул он высоким, горловым голосом: — Некуды назад-то. Возьми, товарищ! Им самим как жить? Сами еле прокормются, — он всхлипнул.

— У нас у самих ни кола ни двора, — сказал Иван.

Мальчик уже весь дрожал, точно в лихорадке, но было видно, что он как-то пытается взять себя в руки.

— Дядя не муж этой женщины?

— Не, на квартире у него. — Глядя далеко в поле, хватаясь за последнюю возможность, мальчик сказал невыносимо тоскливо: — Могу, дядь, сапоги чинить.

Шура посмотрела мальчику в худое лицо и моргнула ему: мол, ничего, проживем. Иван поглядел в направлении взгляда мальчика, за поле. Потом, махнув рукой, нерешительно и молча пошел. Шура, не оглядываясь, семенила за ним следом. На повороте дороги она не выдержала, торопливо оглянулась. Мальчишка все двигался на отдалении. Остановились. Стал и он, топтал снег худыми ботинками. Пошли снова молча. Так прошагали с километр. Обогнала, подвывая мотором, полуторка. В кузове колотились пустые железные бочки. В кабине сидел мужчина с озабоченным лицом, думал какую-то думу.

Иван снял шапку, вытер ею вспотевшее лицо, ждал. Мальчик робко приближался. Его крохотная, сжавшаяся фигурка походила на щенячью.

Зашагали дальше втроем, точнее — вчетвером, потому что одного несли, как не умеющего еще ходить по земле.

XVI

Впереди по горизонту вороньим крылом наползала туча. Левей, в сторону лесов, к земле припадало другое мутное крыло — вихрился снег. Темнело. В правой части неба, ранние и бледные, глянули звезды. Пора было думать о ночлеге. Продрогли, проголодались.

Студенило к ночи, снег опять засахарился, хрупко кололся под подошвами. Сбоку, за бугром, слышался собачий брех. Обтыканная хворостом — метили во время снегопадов, — туда извилисто сползала дорога. Плакал, не поддаваясь Шуриному укачиванию, ребенок. Пока двигались к бугру, завели разговор:

— Зовут тебя как? — спросил Иван.

— Митькой.

— Лет сколько?

— Одиннадцатый уже.

— А батя где же?

— Погибший он. В Венгрии.

— А мать?

— Померла ишо летось. От тифу.

— Писать-читать ты можешь?

— Не. В школу не успел пойтить…

— Ничего, еще ученым станешь, — Иван легко хлопнул по его худенькому плечу.

Митька покачал головой, тихо ответил:

— Не стану… Я повреженный.

— Наголодовался, понятно, — сказала Шура.

— Как разволнуюсь, так заик берет. И рахитиком болел. У меня, глянь-ко, и зубов нету, — открыл рукой рот, пощупал пальцем розовые десны и стеснительно засмеялся.

— Выбили?

— Не, сами вывалились. Три года соли мы не видали. Удобрений поели пропасть, что, ай вы не знаете?

— Я знаю, — сказала Шура.

Дорога перевалила через бугор. В лощине, уже облитой бледными сумерками, лежала деревенька. Хат сорок было. Кое-где над крышами ветер ерошил дымы, валил их к земле.

Митька, глянув на дымы, сказал:

— К теплу.

По ту сторону деревни высоко вздымался заснеженный берег, а дальше, окаймленная кустами, едва угадывалась река и шла далеко в пространство.

— Что за река? — спросил Иван.

— Угра, — сощурился Митька. — Как бы лед днями не стронулся. Вздувает, вишь.

Тропинкой подошли к хате. Была она хоть и не новая, но еще крепкая. Глядела весело на дорогу, окна с резьбой в наличниках.

Ветер с одной стороны разворошил сгнившую солому на крыше — голо торчали стропила. Сенечная дверь не висела на петлях, а приставлялась; петли соржавели, червленая краснота от них растекалась по растресканным притолокам — сказывалось отсутствие мужских рук.

Под окошком, зябко встряхивая сырыми ветвями, чем-то подраненная у комля, стояла тонкая молодая рябина.

XVII

Хозяйка была Мария Кузьминична, женщина лет тридцати семи, большая, с широким лицом и молчаливая на редкость. Она только сказала, когда вывалила на стол чугунок вареной картошки в «мундире», что село зовут Большие Курыли, а совхоз — «Парижская коммуна», что директор — Микешин, человек непьющий и не кричит, тихий вроде, а глаз тяжел и хмур — прислали год назад.

— С ним дело не поднимем, — сердито добавила она, оглянувшись на дверь, словно Микешин мог подслушать.

На печи в хате сопел старый дед, отец Марии Кузьминичны; он доживал свой век, почти не показываясь на улицу. С фотокарточки глядел ее муж — курносый мужчина с косматой гривой: в веселую голову цокнула пуля где-то под Варшавой. Детей у нее не было, она обрадовалась пришельцам, как близкой родне, и суетилась около стола.

После еды взяла усталость. Разопрел и Митька; его положили на полати около печи. Мария Кузьминична распеленала ребенка, достала из обитого жестью сундука сухие чистые тряпки, протерла его тельце, — мальчик, освобожденный, брыкал ножками, дергался и пытался пальчиками схватить женщину за нос.

— Ишь ты какой! — сказала она певуче и грустно и пригорюнилась.

Видимо, вспомнила что-то из прошлой своей жизни, которая была очень далеко, навсегда отрезанная войной.

— У меня такой вот как раз помер зимой сорок первого, — сказала она после молчания все так же грустно, но не жалуясь.

Иван и Шура сидели без движения, будто оглушенные, — Мария Кузьминична им стелила вместе, на кровати за ситцевой шторкой. Вот сейчас уйдет, скажет: «Одеяло там, накроетесь». Шура вся холодела, тело ее зябко поджималось. Она искоса взглянула на Ивана. Он краснел, прикованно и ненужно рассматривая потертый кисет. «Ох, совсем дети!» — подумала Мария Кузьминична, повздыхала и полезла на печку.

Иван, сняв гимнастерку и сапоги, осторожно лег с краю на кровать и закрыл глаза, слушая тишину. Шура копошилась в углу, на полу около стены. Огонек в фонаре «летучая мышь» едва тлел, выгорал остаток керосина, тени сгустились в избе, и был виден только кружочек света на столе, и чуть-чуть светлело окошко. Перебежав по полу босиком, поеживаясь от холода, Шура быстро дунула в закопченное стеклышко фонаря; тьма тотчас сгустилась, стало хоть глаз выколи; она ощупкой, затаив дыхание, напряженно легла на полу.

Иван приподнялся, вглядываясь, позвал:

— Иди сюда… Шур? А, Шур?

Послушал. Ветер тонко, уныло и досадуя на что-то, шептался за стеной, а больше не доносилось никаких звуков, только за печкой заговорил сверчок.

Полежав немного, он снова приподнялся, спустил ноги на пол, неуверенно пошел с вытянутыми руками.

Иван присел на корточки посреди хаты, вгляделся: голова Шуры смутно виднелась близко от него.

— Не шуми, дуреха. Мы все оформим… чин чином. В сельсовет сходим, распишемся, — пообещал он прыгающим голосом.

— Тогда и разговор будет.

— Дело же не в бумажке!

— Не задуряй. А то тетку кликну.

— Да ты на кровать ляжь. И пацана тоже туда возьми.

— Нам и тута ничего.

— Дура! Иди на кровать, — сердитым шепотом, задержав дыхание, прошипел он во тьму.

Молчание было долгим. Ивану надоело так, на корточках, он поднялся и тогда услыхал Шурин шепот:

— Стой, счас мальца перенесу.

Она перескочила на кровать. Иван приблизился на дрожащих ногах к кровати, дыхание у него смешалось, он пробормотал:

— Не обману… Что мне тебя обманывать? Ты пойми… Так получается. Люблю… такого слова никому не говорил еще…

Руки его оттолкнула слабо, бездумно, подчиняясь им, выпалила скороговоркой:

— Обдуришь. Все вы такие… Уйди!

А сама обомлела, потерлась щекой о его горячую небритую щеку, как-то звеняще, но не зло, прошептала в ухо:

— Уйди же, паразит.

У Ивана в глазах запрыгали искры.

— Я не гулящая. Коли жениться хошь, коли по-хорошему… так я подумаю. — А так не хулигань.

Иван отошел к порогу и сел впотьмах на что-то мягкое.

Шура все еще прижималась к стене, смутно и загадочно белея лицом. Ивану казалось, что она смеется; он прислушался: билось только его сердце и пилил сухо сверчок за печью.

— Ладно, не бойся, — сказал он серьезно. — Мы тогда свадьбу справим. У меня чекуха спирта имеется. Хорошо?

— Свадьба ж другое дело, — отозвалась. — И расписка.

Иван лег на разостланную шинель.

Луна выплыла из туч, круглая, ясная, добрая, заглянула в окошко, и в избе посветлело сразу.

Утром разбудили его воробьи, чирикавшие за стеной. Около печи слышались шипенье и тихие голоса. Иван глянул на кровать, вспомнил, что было вечером, и быстро оделся.

Печь уже была истоплена. Мария Кузьминична и Шура ждали его. На столе парил чугунок картошки, лежали ломтики хлеба, огурцы в миске.

Ребенок, распеленатый, видимо покормленный, бусинками глаз смотрел на Ивана.

— Ух какой бутуз! — сказал Иван и, большой, нескладный, остановившись над этим крохотным человечком, потрогал его пальчики.

Шура, покраснев, отвернулась.

— Иди умойся, Иван, — сказала Мария Кузьминична, вопросительно посмотрев на нее. — Полей ему, Шур, — добавила она.

В сенцах, протекая сквозь щели, бились пыльные золотые дорожки, под стеной квохтала курица, и было хорошо, в самом деле как дома.

Пробежал по сеням в избу Митька и с обычным, прижившимся выражением испуга на лице открыл дверь.

За завтраком Мария Кузьминична нет-нет украдкой бросала взгляд то на Шуру, то на Ивана и все угощала их, вздыхая:

— Ешьте, картошки еще много.

Митька положил сушить на загнетку мокрые ботинки и, поеживаясь, сверкая глазами, уписывал за обе щеки. Успел, видимо, исколесить все село.

Когда кончили еду, Иван поблагодарил хозяйку и сказал Шуре:

— Пошли, на село глянем.

— Я постираю. Белье на нас, глянь, все грязное.

Иван подумал с теплотой: «Семья вроде у меня».

Шура у порога шепнула ему в ухо:

— Мы тут останемся?

— Будет белка, а свисток найдем, — загадочно пообещал Иван.

Он вышел с Митькой на улицу. Капель уже цокала вовсю, в лунках сизо пенилась вода, ветер морщинил синие лужи, в темных голых липах стоял оглушающий вороний крик.

Тощий бесхвостый петушишка орал напропалую на клетке дров. Плетни, срубы хат, мост через овраг посреди села — все слюдянисто сверкало, точно обмазали черным лаком. Сквозь зыбисто морщинящую воду дорога проглядывала голубизной крепко впаянного в землю льда. С пригорка в овраг бешено ярилась вода, чисто звенели, сшибаясь друг с другом, мелкие льдинки.

«За ночь все сломало!» — Иван огляделся.

Свернул к скотному двору, увязшему в огромных кучах навоза. Ворота были распахнуты — оттуда вместе с сивым паром летел голодный коровий рев.

Картина была тоскливая: коров привязали, чтоб не упали совсем, — бескормица…

У одной, рыжей, шершавый язык вывалился наружу, по белому пятачку на лбу сочились падающие сквозь пыльное оконце солнечные брызги, страшно сутулилась обтянутая кожей спина, с немым укором смотрели лиловые глаза. Подошел старик в шубейке.

— Глаза не глядят, — махнул он рукой.

Солнце ненасытно долизывало снег, обнажавшаяся бурая земля источала кисловатый запах. Куст вербы, залитый водой, нырял, как раскоряченный поплавок, — был уже весь унизан сережками. За стеной грызли измочаленное дерево и вздыхали коровы. Из скотного двора вышел наружу бык. Тотчас на его острую, обтянутую бурой шерстью хребтину села сорока, начала что-то выклевывать, но он безразлично и понуро стоял как живой памятник военному лихолетью. На могучих боках страшно выпирали ребра, дрожали мелко ноги, слезились глаза.

— Укатали, вишь, сивку… — проговорил старик, дивясь то ли тому, что худоба одолела такую матерую силищу, то ли тому, что бык еще мог жить на белом свете и смотреть на красное, словно облитое кровью, солнце.

XVIII

В старом амбаре ждала другая беда. Когда Иван ступил на крыльцо, ему навстречу из двери выскочила маленькая женщина с распущенными волосами — платок комком у нее бился на затылке, — крикнула безумно:

— Ох, выручайте семена!

В теплой полутьме Иван ткнулся в тугой бабий живот. Кто-то пронзительно закричал в самое ухо:

— Там дырка: забить надо!

Тотчас послышалось:

— Анисья, топор дай!

— Мешки тяните, бабы! Рожь плывет!

В один миг он определил: полая вода проломила подшившую дощатую стенку около пола и с клекотом широкой струей обрушилась на левую часть закрома.

Сунули ему в руки топор. Несколькими ударами он разбил пустую пыльную загородку, кинул через плечо:

— Ищите гвозди!

Митька, вертевшийся волчком между ног, где-то нашел целую горсть, ссыпал их в карман Ивановой шинели.

— Ложитесь сами, запружайте, пока я одну сторону прибью.

Трое полезли, но захлебнулись; Иван оттащил их, выругался и стал бить гвозди в доску. Перегороженная вода выхлестывала по бокам, особенно справа, где еще оставалась широкая лазейка — ее загораживала спиной женщина; другая прижимала к щели снятый с себя полушубок, вся мелко, ознобко тряслась.

Вскидывая топор, Иван вбивал гвозди — доски пластались одна к другой, легла и последняя на место, которое собой загораживала женщина. Тонкими струйками вода теперь сочилась лишь в щели на стыках, а там, под стеной, сипела и ухала, как звереныш.

Распоров ножом мешковину, Иван рассовал в руки женщин полоски ряднины, приказал:

— Шпаклюйте щели.

Слышались натуженное сопение, дыхание разинутых ртов и чей-то, должно простуженный, хрип и кашель.

Работали молча. Иван пощупал с левого края зерно: оно было мокрое, а дальше, к середине закрома, сухо и звонко текло в ладонях, он вжал в него потное лицо, ощутил вплотную сладкий аромат хлеба и, наполняясь радостью, сказал:

— Которое в левой стороне, надо немедля пересушить. Выгребайте его оттуда.

Он шагнул наружу из душной хлебной сухости. Женщины молча грудились в дверях амбара. Одна крикнула вслед:

— Солдат, ты откуда?

Он не ответил, пошел, стиснув кулаки, по улице, удивляясь себе: чем больше выпадало перетрясок, тем тверже становился он сам.

«Делишки тут махровые. Мужчины, какие есть, наверно, в руководстве штаны трут, плюнули на все», — подумал невесело.

Он был мокрый, деятельно возбужденный, в руках тянуче ныл зуд — просились еще работать. На колодце достал бадью воды девчонке, напился сам с удовольствием, вытер платком лицо. «Жизнь наладить, окромя нас, некому».

Митька радостно крутился около.

— Чего к нам пристал?

— Ты добрый, — не моргнув, сказал Митька. — Пойдем на речку?

— Нет, в хату, — и подумал: «Постричь его надо».

В избе Мария Кузьминична говорила:

— Люди обозлились: Микешин везде имеет свою руку. А жизнь вон видите — забот по горло. На меня взъелся: правду сказала, что ворует с дружками и брательниками. Из совхоза грозит выгнать.

— Руки короткие, — Иван звякнул солдатской алюминиевой ложкой. — Обломаем!

— Людей преследует. Корит оккупацией. Не доверяет. «С немцами тут путались». А через нас восемь разов фронт переходил. Люди и так забиты, что же это? Ведь он, морда, воевал, в погонах капитана к нам приехал. С орденами. А себе дом отгрохал за совхозные деньги! — уже разгоряченно выкрикивала подрумяненная волнением Мария Кузьминична.

На печи утробно закашлялся дед, пошуршал шубой по вытертым кирпичам, из-за трубы высунул комок свалявшейся бороды, прохрипел:

— Полегше, Марья, будет-то. Были у нас в руководстве и другие. Ты знаешь. Ему мурло свернут — дай мужикам вернуться!

— Вертаться вроде бы мало кому, дед.

— Да, добрых мужиков уложили. Ну погоди, Федор Масленников вернется: этот отовсюду дерьмо вытряхнет. Ишо кое-кто подмогнет.

— Подможем, — сказал Иван и подумал: «Не на словах доказывать надо — на деле».

Он встал, надел шинель, начал яростно застегивать крючки и уже из сенцев упрямо прогрохотал:

— Где Микешин живет?

— Увидишь в конце деревни. У него дворец, — отозвалась удивленная Мария Кузьминична.

Они с Шурой припали к окошку, видели, как шагал он по расхлюстанной грязи — длиннющий, руки в карманы, полы шинели откинуты ветром — мимо землянок, хибар, к дому под железом.

Когда подошел к аккуратному крашеному заборчику — поразила пронзительная до крика картина. Три женщины в отрепье, худые, плоские, с засеревшими губами, толкались возле калитки; одна, лет пятидесяти, шмыгала носом, слезинка стыла на впалой щеке, обложенной пятнами нездорового румянца.

— Что ж нам, помирать? — крикнула, оглянувшись на окна.

— В чем дело? — спросил Иван.

— Печка рухнула. Не дает человека, говорит, нету! — и прокричала опять в эти чисто промытые, новые, закрытые окна, холодно сверкавшие под косыми лучами: — А как жить без печки, ежли одна я, без мужика, а у меня ить их пятеро, едоков-то? — Она сморщилась жалко, сжалась, прислонилась к забору.

— Власти на них еще нет, на чертей, — сказала другая женщина, помоложе, в плисовой жакетке.

— А мы с вами не власть? — кивнул Иван и, топая сапогами, первый вошел в дом. Глаза застлало. Сердце уже било в виски. Все качалось — так было там, под Кенигсбергом, после контузии…

Невысокого роста мужчина в защитной телогрейке, в серых, обшитых кожей буркех писал за столом в чистой прихожей. Он быстро встал, шагнул навстречу, спросил тихо:

— В чем дело, солдат?

— Пишете? А там семена чуть не погибли! И печника нет. Вы что, не видите этих женщин?.. — Иван ткнул пальцем: — Ну? Сидят в холоде. С ребятишками. Идем немедля!..

— Как разговариваешь?

— Гражданин… — горло словно перекусило. — За себя не ручаюсь, как есть контуженый…

— У них у всех то печи, то крыши дырявые. А люди где? Ты вот пойдешь?

— Идем!..

Микешин начал надевать шубу. Руки его суетливо дрожали…

День кончился. Солнце притомленно пряталось в волокнистое облако, полыхал закатный огонь в лесах — одинокие макушки сосен хорошо прорезывались зубчатыми пиками на бледно-фиолетовом небе. За рекой, по низине синим шелком стлалась вода, утопив берег, — кипела до самого леса.

Мария Кузьминична и Шура ушли на двор по хозяйству. Иван, сняв сапоги, ходил босой по щелястым половицам — отдыхал. День пестрел перед глазами своими диковинными происшествиями. Хорошее утвердил, семена помог спасти. А возможно, какую-то частицу веры вдохнул в людей, отчаявшихся и голодных. Россия терпела много, но такой беды, видать, еще не выпадало на ее долю…

Прошла с охапкой дров Шура, сказав на ходу:

— Погоди, сейчас картошки наварим.

Сложив осторожно дрова около печи, торопливо ушла за занавеску и вдруг закричала там жутким, надорванным голосом:

— Ребенок кончается!

Иван пробормотал:

— Ты что?

— До него, глянь, дотронуться нельзя, весь горит, — ухом прижалась к ротику, оторвалась бледная, ожесточившаяся. — Что же делать? — Опять припала, слушая дыхание.

Ребенок с закаченными глазами часто, раскрытым ртом дышал — был слышен легкий хрип. Шура выпрямилась, лицо ее дрожало, под ресницами нехорошо чернели зрачки.

— Что ты торчишь как пень!

Прыгающей ногой Иван ловил сапог, голенище скручивалось трубкой, нога тыкалась в половицу, не попадая.

— А, черт!

Вбежала, услышав крики, испуганная Мария Кузьминична. Иван гаркнул на всю хату:

— Доктор близко есть?

— В Матвеевке. Километра четыре будет. Прямо вон по дороге.

Шинель натягивал на ходу, в сенях опрокинул ведро с водой, вылетел в проулок. Митька пустился следом. На повороте Иван обернул страшное свое лицо, крикнул: «Назад!» — и ускорил бег.

Навстречу волоклись низкие рваные тучи; накрапывал мелкий дождь. Грязной волчьей шерстью клубились вдалеке над лесом сумерки.

XIX

Белая от наледи дорога змеисто забирала вправо, там обрывалась в черном трясучем омуте. Сбоку, воткнутый в клекотную глубину, поплавком играл прут. Быстрым течением несло трухлявые коряжины, клочья травы, тележное колесо без втулки — оно крутилось, точно юла, пущенная сильной рукой. На нем жался зайчонок, очумевший от страха.

Клочья сизой пены лизнули сапоги. Прикинув глазом, куда может заворачивать дорога в том месте, где пропадала — ближе ли к ракитовым кустам или, наоборот, в сторону одинокой ели, — Иван несмело пошел. Подошвы скользили по отточенному льду, но вода еще не доставала через голенища, и это успокаивало.

Митьке через спину крикнул:

— Не смей идти!

Тот мотался около воды, что-то вопил, набегавший справа ветер сносил крики.

Льдистая дорога подвела к тому месту, где издали был виден обрыв, — дальше рябила сплошь вода, кипела темными застругами. От нее тек седой пар.

«Не могла же она пропасть». Иван пощупал ногой — вода; повел левее — уперлась в твердое; шагнул — и тотчас обжигающий холод пронизал все тело, в глазах знойко сверкнули искры, ледяная стужа остановила дыхание. Шинель, враз намякнув, потащила книзу. На миг увидел почему-то разрезанное пополам, удлиненное солнце — неслось прямо на него, как две красные мины. «Конец… отыгрался!»

Руками и коленями оттолкнув режущую холодом воду от себя, сцепив зубы, зверея, прошептал: «Врешь, собака!»

Ноги начала сводить судорога, но руки гребли, слушались; он протащился метра четыре в сторону, повернул, глаза слипались в какую-то прозрачную сосульку… Он все шептал: «Врешь, врешь!..»

Солнце опускалось в лиловый туман.

Колени наконец ткнулись в твердое, руками обхватил стеклянный горбыль, ушедший под воду, нащупал дорогу, глянул назад словно сквозь пленку: маленькая фигурка Митьки троилась в глазах — близко к страшному месту.

Иван крикнул:

— Назад! Убью!

Митька повернул обратно.

На той стороне разлива Иван оглянулся. Мальчишки уже не было видно, кругом мутнело и дымилось сплошное половодье.

Оранжевую полоску заката гасили сумерки. Издалека наплывал в уши малиновый звон, рассыпался, нарастал заново. Ладонями растер лицо: звон отдалился, угас, и тогда в пустой тишине он слышал глухой и слитный шорох воды. Он побежал. Показались темные избы. Кое-где светляками шевелились огни. Добежав до первой хаты, ввалился в тепло, спросил про доктора. Ему указали на новую хату — рядом, через дорогу. Постучал, пнул дверь, открылась — вошел.

В тесной комнате стояли шкаф с книгами, стол, кровать. В печи весело потрескивали поленья, по стенам пугливо дрожали красные блики. Молодая, высокая, в черной кофте женщина глянула на Ивана хмуро и косо, ничего не спрашивая, неохотно пошла звать мужа за перегородку.

Кругленький, в очках, в бурках и фуфайке, вошел доктор неопределенных лет, в тонких белых пальцах крутил шелестящую ленту стружки, подслеповато щурился.

— Дежурство я сдал, — сказал он уныло, предупреждая дальнейший разговор.

Иван сказал тихо:

— Умирает ребенок!

— Где? — тем же голосом спросил доктор.

— В Больших Курылях.

Доктор снял фуфайку, открыл в углу ящичек, достал бутылку и налил стопку.

— Выпейте, это спирт, вы весь дрожите, — пощупал рукой его лоб, опять полез в ящик, дал таблетку. — Не мешало бы вам смерить температуру.

— К дьяволу! Умирает мой пацан, понятно?!

Доктор возмущенно сел на табуретку, ища взглядом поддержки у жены. Сказал не очень уверенно:

— Слушайте, около Курылей, говорят, затоплена дорога.

— Это не жизнь, это ужас, — сказала женщина незлым голосом.

— По дороге идти еще можно, — сообщил Иван.

Минут через десять вышли. Землю плотной шалью уже кутала темнота. С другого края большого районного села заливалась собака. При скупом свете месяца дорога угадывалась смутной тенью. К разливу воды подошли, когда заметно посветлело.

Иван цеплялся взглядом за знакомые, едва угадываемые предметы: согнутое коленце чуть-чуть приметной дороги, клубящуюся полынью; все напоминало какую-то знакомую картину. Посветил фонариком — пучок света вырвал круг ярящейся воды.

Доктор зябко весь укоротился и, пятясь, прошептал:

— Не могу, я потону. Честное слово.

— Тут чуток, — Иван влез по самые колени — обожгло, но виду не подал, выдавил на губах усмешку. — Действуйте, доктор, смелее. Дайте руку.

— Возьмите, пожалуйста, чемоданчик. Я уже тону. О, это конец!

— Руку дайте-то!

— Чепуха, я сам, — вдруг храбро сказал доктор и решительно шагнул.

Иван зажмурился. Когда посмотрел, доктор боком приседал, выгребая руками воду.

Иван, поймав, крепко сжал правую руку доктора, повел за собой, как маленького. Теперь он хорошо помнил злополучную промоину, где чуть не утонул два часа назад. Мерцающей деготной чернью играла вода, высматривая жертву.

— Держитесь за меня крепче, — сказал он доктору, ощупью ставя ноги на скользкий лед ушедшей под воду дороги.

Доктор, как клещами, вцепился в спину, сопел в ухо. Один раз оборвалась нога Ивана, качнуло вбок, но рывком выпрямился, устоял.

Вышли. В ближайших кустах стонал ветер. Странно приседая, отряхиваясь, доктор произнес:

— Думал, богу душу отдам. Скорей, скорей! — заторопил он Ивана.

Вскарабкались на бугор. Иван бежал, держа на отлете чемоданчик с медикаментами. Огонек в хате то подплывал вплотную к глазам, то, выцветая тускло, удалялся.

На крыльце виднелась фигура.

— Вань, это ты?

— Живой?!

— Покуда дышит.

Затопали по сеням в хату. В хате жарко горела печь. Доктор, сбросив пальто, погрел мгновение около огня скрюченные руки, размотал шарф, снял ушанку, протер носовым платком очки. Спросил:

— Где?

— Здесь! — указала Шура.

Доктор посмотрел на свои ноги:

— Я разуюсь, извините. В сапогах вода.

Мария Кузьминична суетливо сняла валенки:

— Наденьте вот. Носки тоже скиньте.

Но доктор ушел за шторку босой, ступая широкими ступнями. Через минуту оттуда просунул голову:

— Вскипятите, пожалуйста, воду. Побыстрей, если возможно.

— Готово, — сказала Мария Кузьминична: она поддерживала кипяток на углях.

Иван, не глядя, стянул ногами сапоги, размотал мокрые портянки и стал совать по очереди ноги в печь, почти в самый огонь.

— Шерстью пахнет, — сказала деловито Мария Кузьминична.

Шура, испуганная, стояла неподвижно около стены. Колыхнулась шторка, вышел доктор, медленно вытиравший ватой руки.

— Что с ним? — спросил Иван.

— Воспаление легких. Через несколько дней кризис пройдет. На улицу не выносить ни в коем случае. Лекарства я оставил там. Написал, как употреблять, — посмотрел на свои носки, которые висели перед печью, потрогал — мокрые, сел на табуретку, сказал: — В сущности, не страшно, — и стал обуваться.

— Уходить надумали? — забеспокоилась Мария Кузьминична. — Или у нас места не хватит?

— У меня в ваших Курылях дружок есть, — сказал доктор. — Мы в шахматы резанемся. Водки дернем. Я сильно промерз, — глянул на Ивана, подмигнул: — Спиртом разотрите ноги. И внутрь соответственно. Я оставил пузыречек. Мальчика кормили холодным молоком? Коровьим. Но воспаление, видимо, не от этого — застудили. Ребенок чужой? Понимаю. Значения не имеет. Да, да. Прежде всего человечность. Да! — Опять подмигнул: — В канавке-то мы с вами того — чуть не кувыркнулись. Потеха!

Он ушел, шаркая раскисшими сапогами и бубня под нос:

Во дни печали и томленья…

После его ухода они долго сидели молча в полутемной хате.

В светце, как в давнюю старину на Руси, потрескивала лучина, загадочные тени шевелились по стенам, в ведро звучно шлепались дымящиеся огарки, за окном свистело, скреблась в раму ветка, а им всем было хорошо и радостно, словно в детстве.

1963 г.

Холодное лето

I

В жидких вечерних потемках, в седенькой мгле вдруг в эшелоне все увидели, как потянулись вместо приглаженных рощиц и островерхих черепичных костелов растрепанные березы в своих белых кофточках, овраги, хаты со скелетами почти что голых стропил на крышах, немые печные трубы на пожарищах, колодезные журавли…

Заглушая дробный перестук колес, сорвав с головы выгоревшую пилотку, какой-то солдатик крикнул во всю силу:

— Братцы, Россия!

Изо всех дверей, высовываясь на весенний ветер, ударили из винтовок и автоматов.

— Наша!..

— Глядите, и вправду наша земля, дери ее черт!

Били до тех пор, пока не разрядили обоймы.

И тогда видавший огонь и медные трубы паровоз, распуская сизые усищи пара, стал подгонять орущий эшелон к выщербленному перрону.

Федор увидел низкий уцелевший вокзал, а правее, в туманных сумерках, расплывчатую голову водонапорной башни. Прибился домой!

Из вагонов, как горох из мешков, сыпались серые фигуры солдат. А где-то в хвосте взахлеб, напропалую наяривала уже гармонь и по горбылястому булыжнику грохотали каблуки, отстукивая «Барыню».

Где-то там, вдали, лежала задымленная, разваленная Германия — им было отчего плясать.

И сосед Федора, ушастый белозубый ефрейтор, пробормотал:

— Вот солдатня! Дорвалась до мира…

Густая, насыщенная запахом пота и махорки солдатская масса колыхалась в зыбком, неверном свете, скудно падающем из окон теплушек и ходившего ходуном вокзальчика. Мелькнет в освещенном квадрате коротко остриженная голова, чей-то крепкий затылок, смоленские скулы со вздернутым носом, спина в белой, точно притрушенной мукой, гимнастерке, — и опять все канет в единой жаркой и вздрагивающей массе людей, утекавшей в сумрак ненастной ночи.

А в кружочке желтого света, размахивая руками в такт ногам, являлся новый плясун, колотил каблуками землю, рвал размашисто и разгульно:

— Расступись, Европа, Иван домой пришел!..

Тугая струя людей вынесла Федора куда-то за железнодорожные пути. Она уже двигалась и бурлила сбоку, левее, а ему все еще казалось, что качается на волне. И хлестало еще по спине — разгоряченно и дерзко:

— Лычкин, куда унес флягу? Выпить охота.

Кричавший бежал перед самым лицом Федора — нырял в гудящую толпу.

Стиснув рукой постромки вещмешка «сидора», Федор зашагал по мокрой дороге. Сумеречная тишина оглушила его своей немостью. Ее еще нельзя было принять — она походила на новорожденного.

И тотчас забытые, почти неразличимые звуки и запахи обступили со всех сторон. Дохнуло свежей, смоченной дождем землей. Пахло горьким — не то полынью, не то молоденькой крапивой или лебедой, а может, и сразу всем вместе.

Спускаясь в овраг, заросший кустарником, продравшись сквозь него, Федор оглянулся.

На станции колыхались, вскидываясь грозно к небу, багровые, разорванные полосами темноты клочковатые костры. Это на путях разжигали топки паровозов. Федор жадно дышал и смотрел по сторонам — ему чудилось, что он во сне и сейчас полетит. Но все непроницаемо окутывала ночь. Куда-то вбок ушла дорога, и он опомнился только тогда, как ноги его стали вязнуть в сырой и липкой глине оврага. Часа полтора двигался бездорожно вдоль ручья, вслепую. На дне оврага долго пил из ручья холодную, ломившую зубы воду.

Впереди, наконец, мигнул спасительный огонек. Мигнул и пропал. Федор омыл лицо ладонью. Бредит он, что ли? Огня не было, а были видны впереди, в лощине, какие-то бугры. Пахнуло, как бы из брошенной русской печи, золой и головешками. Впереди явно лежало село. Три крыши торчали между бугров.

«Землянки», — подумал сумрачно Федор, сворачивая к крайней хате.

Возле завалинки передохнул, костяшками пальцев стукнул в оконную раму. Потом ждал. Минут пять, а может, и больше. Изнутри к стеклу придвинулось смутное, расплывчатое лицо. Он мотнул головой в сторону крыльца. Дверь не открыли, а отодвинули: должно быть, приставлялась без петель.

— Переночевать бы, — попросил Федор.

— Входи. Низко, не ударься, — сказал сонный женский голос.

Шагнул. Парное тепло толкнулось ему в лицо. Откуда-то из угла тихо сказала женщина:

— Постой!.. Засвечу огонь.

Сверху, с печи, сонно и как-то скуляще спросили:

— Кто плисол?

— Спи, горюшко, — сказала недовольно женщина и зажгла «катюшу»: стреляную гильзу с тряпичным фитилем. Желтый огонек, пугливо вздрагивая, осветил лицо женщины: над лбом темные спутанные волосы, черные блестящие, с косинкой, глаза.

Что-то не по здешним местам красивое, диковатое и яркое светилось в лице женщины. «Видно, южанка, а сюда забросила война», — отметил про себя Федор.

— Садись, — сказала она. — Угощать нечем…

Федор послушно сел на скамью поближе к огню, снял фуражку. Обтер для порядка лакированный козырек, спросил:

— Плохо?

— Хуже некуда.

— Мы пухнутые. Жлать нечего, — сказал все тот же девчоночий голосишко вверху.

— Фроська, уймись, — строго сказала женщина, зябко запахнув на груди кофту.

За трубой, где шепелявила Фрося, послышался уже другой, мальчишеский голос:

— Мам, это татка?

И тут же шелестящий Фроськин шепоток:

— Ен чужой, с хронту. Ай не видишь?

Чтоб спугнуть ребячий шепот, женщина пошумела ухватом в пустой печи, вздохнула и, отойдя к своей постели и сев на нее, виновато произнесла:

— Отоспались, карапузики.

Федор развязал свой вещмешок, выложил провизию: свиную тушенку, черствый кирпич хлеба, колечко колбасы, пересыпанный махоркой сахар. Женщина, не шевелясь, удивленно и зачарованно глядела на такое добро; не поверила, видно, подошла поближе и, сглотнув слюну, опустилась на скамью.

— Зови детей, — Федор повел рукой, смахнув со стола какую-то зеленую, легкую, будто пыль, труху, похожую на крошки заплесневелого хлеба.

— Что это? — спросил он, нюхая крошку, разминая ее в пальцах.

— Козелец. Лепешки пекем. Слыхал?

— Нет. До войны ведь их не пекли.

Женщина вдруг сказала с болью, ожесточенно:

— Слышишь, забирай-ка ты эти банки! Семья у тебя.

— Кусать, — сказала Фрося уже не на печи, а на полу, совсем рядом.

Коротко рассмеявшись, Федор поймал девчонку в какой-то длинной, до полу, рубахе. Фроська не то засмеялась, не то захлипала, дернулась гибким, худеньким тельцем, пропищав:

— Не тлогай, укусу.

— Бессовестная! — прикрикнула мать и, погасив на губах улыбку, пояснила: — Она у меня бойкая.

За спиной Фроси стоял тонкий, как гвоздик, мальчик лет девяти в длинной и широкой, явно мужской рубахе, скуластый, с голубовато-молочными печальными глазами.

— За стол — марш! — скомандовал Федор.

Фрося согнулась, кошкой юркнула между ног, мелькнув голой попкой, влезла с ногами на скамью и не села, а легла тощим животом на стол. Мальчик все стоял, перетаптываясь, посматривая на чужого печально, исподлобья, недоверчиво.

— Зовут как? — спросил его Федор, открывая тушенку.

— Семеном, — сказал строго мальчик, глядя на мать.

Та бочком, боязливо, страдательно выгнув брови, подсела к столу, оправила на груди складки ситцевой, крапленной мелким цветом кофты.

— А я дядя Федя, — сказал Федор, дотронувшись ладонью до шероховатой руки женщины.

— А мамка Валвала, — сказала Фрося, незаметно отломив от хлебного кирпича корочку.

— Смышленая! — похвалил Федор.

— Ремня зарабатывает, — сказала без сердца Варвара.

Когда в руках Федора появилась бутылка, женщина несмело и тоскливо, снизу вверх, заглянула ему в лицо, произнесла:

— Ей-богу, ни к чему.

Но он уже налил в стакан.

Дети набросились на еду. Фрося черпала ложкой тушенку. Сеня, преодолев робость, тоже ел, шмыгая носом от удовольствия. У него бисеринками проступил пот между белесых бровей. Выпив, взрослые потянулись ложками к банке, но оказалось, что тушенки уже нет: усердно посапывая, Фрося добирала остатки.

— Поправим беду, — сказал Федор, быстро достал новую банку, вскрыл, подвинул к женщине: — Ешь.

— Идите спать, — строго приказала Варвара, видя, что у детишек уже сонно щурятся глаза и сидят они разморенные, вялые.

Фрося сползла на животе со скамьи, скакнула по одной половице к печке, нащупала там серыми, в цыпках ногами заступок и гибкой птицей махнула за трубу.

— Семка, айда, — позвала оттуда.

Сеня вразвалочку, степенно прошагал по хате, так же, как и Фрося, всунул в заступок ноги, ухватился руками за красный вытертый кирпич, подтянулся и юркнул в темную теплынь.

Варвара покачала головой:

— Смотри, и спасибо не сказали, озорники.

— Ничего. Дети — мировой народ, — похвалил их Федор. — Ты давай налегай сама. Ешь, — и он еще ближе придвинул тушенку, налил по второй, неожиданно положил ей на плечо большую, тяжелую, в бороздках вен руку. Не сбросив ее, она покорно улыбнулась, протянула к нему стакан:

— С возвращением тебя!

— С победой! — сказал Федор, наморщил лоб, хотел еще сказать что-либо умное, какое говорил в таких случаях политрук, и, не найдя слов, опрокинул стакан в рот.

Варвара только пригубила свой. Он спросил:

— Ты чего?

— Отвыкла, боюсь.

— Боюсь, боюсь… Пей!

— Нет, Федя, запьянею. А рано в поле идти.

— Ну, тогда шуруй тушенку.

— Зря ведь: домой-то как явишься?

— Был бы дом… — Федор свернул цигарку — кривую загогулину, выдохнул из себя едкий дым.

Варвара закашлялась. Федор неумело длинными руками стал разгонять дым.

Разговорились. Говорил Федор, а женщина слушала. Мать и отца немцы спалили в хате, а о том, что в деревне осталась Люба, невеста, он умолчал. Да и к чему говорить об этом, если за спиной была целая война? Ждет ли…

Замигал, зачадил фитиль в гильзе, затем потух, и стало очень глухо и темно, хоть глаз выколи.

— Керосин, видно, кончился, — Варвара суетливо шарила где-то руками.

— Погоди, я посвечу тебе фонариком, — сказал Федор. — И залью водку. Водка здорово горит. Только дай горсть соли.

Варвара вытащила сбоку гильзы пробку, из спичечной коробки потрусила немножко соли. Федор воткнул в дырку горло бутылки, слил остатки водки, сказал:

— Царский огонь.

— Пожалеешь, Федя.

— Зажигай.

Зеленый, похожий на голодный волчий глаз огонек закачался в темноте, раздвинув ее. Федор засмеялся.

— Неплохо! Муж там? — кивнул головой за окно, где чернела ночь.

— Да. Два месяца назад получила повестку.

— Он у тебя на каком же фронте был?

— А лихо их знает. Все фронты прошел. А на самом конце пропал.

— Война… — раздумчиво сказал Федор. — А деревня?

— Пожечена.

— Откуда приехала? С юга?

— Нет, мы с Иваном в Ярцеве жили. Оккупацию пришлось здесь.

Помолчали. В углу, за печкой, скреблась мышь, и лишь эти тихие шорохи нарушали тишину сонной низкой избы. В оконной раме торчало тряпье: было всего два или три стеклышка.

— А ты издалека? — спросила Варвара, прямо и долго посмотрев ему в лицо.

— Близко. Отсюда по большаку — километров восемнадцать. Из Зуевки. Не знаешь?

— Не знаю.

— Понятно. Мы другого района.

— Давай спать. А то ночь кончается. Ложись сюда, — она показала на грубо сколоченную деревянную кровать с тощей постелью. Добавила, опустив запунцовевшее лицо: — Хоть сенник, а мягко.

— Да… — сказал Федор, прикованно глядя на ее босые тугие ноги. — А ты?

— На печку полезу.

— На полу лягу, — Федор распустил скрученную в скат шинель, постелил рядом с кроватью, на одну полу лег, а другой накрылся, предварительно подложив под голову вещмешок. Постояв немного, Варвара подула на огонь, поеживаясь, сбросила платье, влезла под одеяло. Минут двадцать лежали, как в секрете на передовой, сторожа шорохи и дыхание друг друга.

В окно просочился, заголубил тьму рассвет. Федор перевернулся с боку на бок. Варвара перестала дышать, сдавив ладонями груди. И увидела, как неловко, согнувшись и вытянув растопыренные руки, Федор поднимается со своей шинели. Сердце у Варвары заколотилось в самом горле, а под мышками и на животе проступила испарина. Жаркое, обрывистое дыхание Федора коснулось ее лица.

— Не-ет, — простонала она и села, натянув к подбородку одеяло.

— Ду-ура-а. До ветру я. Дверь где? — гмыкнул добродушно Федор.

— Правей чуток.

Он продолжал стоять. Потом пошел, натыкаясь на ухваты, размахивая руками. Вернувшись, тихо спросил:

— Спишь, а?

Не ответила. Постоял, лег, что-то проговорил и задышал ровно и сильно. Женщина, чуть приподняв от подушки голову, смотрела на него. Затем тоже задышала ровно, глубоко и сильно. Под окнами сторожко, медлительно кралось туманное утро.

II

…Проснулся он от шорохов и тихих, будто летящих, шагов. Возле стола стоял Сеня в длинной солдатской рубахе и латаных отцовских штанах. На ногах у мальчика, как и у Фроси, тоже чернели цыпки. Страшная худоба Сени больно уколола Федора.

Из-за стола виднелась худенькая, испачканная сажей, веселая мордашка Фроси.

— Иди кусать тоснотики, — позвала девочка.

Тошнотики — оладьи из гнилой летошней картошки пополам с травой — серой грудой лежали на столе. Федор разломил Одну такую лепешку, понюхал: пах тошнотик сырым жмыхом, болотом.

Пили кипяток из чашек и железных кружек, прикусывая черствым солдатским хлебом. А тошнотики так и лежали нетронутые. Напившись, Сеня и Фрося удрали на улицу. Федор тоже вышел из избы. Было ветрено, сыро. С сучьев липы срывались холодные капли. В поле, за оврагом, то угасала, то снова поднималась песня про фронтовую землянку. Поодаль одиноко и старчески-горбато поджидал кого-то колодезный журавль.

А вправо и влево громоздились бугры землянок. Между ними змеилась густо поросшая лебедой, еще не потерявшая своей правильной формы траншея. Три уцелевшие избы возле сосенника зияли темными дырами полураскрытых крыш. И эта, Варварина, хата тоже была раскрыта: сквозь серые пласты соломы выглядывали обнаженные стропила. Сеня стоял около Федора и настороженно, терпеливо следил за его лицом.

— Соломы нет? — спросил Федор.

— Я железа из леса натаскал.

— Здорово! Ищи молоток и гвозди.

— Сейчас, молоток тутка, — Сеня кинулся в избу и буквально через полминуты вернулся с молотком и гвоздями в баночке.

Залезли на крышу. Федор стучал молотком. Сеня перетаскивал с места на место связанную веревкой жесть. Внизу, у завалинки, слышался голос Фроси:

— Ен не татка, ен дяденька Федор.

Потом они ходили по пустырям, бывшим пожарищам, нашли целую кучу битого стекла. И как бы то ни было, а спустя немного оба окошка в избе оказались застекленными.

За эти часы между ними установились свои особые, пусть не родственные, а какие-то близкие отношения.

Сеня ловил его взгляд, вбирая в свое маленькое существо тот рабочий зуд, каким был охвачен старший. Солнце уже стояло высоко и жгло. Мутная грива пыли тянулась по дороге, там визжал на сорванной ноте грузовик. Подвернулась ватага мальчишек, и Сеня убежал с ними.

Федора будоражили мысли, новые и обрывистые. Хотелось жить по-другому. Не так, как до сорок первого. А как — не знал. Он свернул к одной землянке. Возле нее стояли два мальчика и девочка. Мальчики были разномастные, один рыжеволосый, а другой белый, низенький, голова большая, глаза близко у переносья, губы обшелушились от ветра. Девочка смуглая, черноволосая, тоненькая, в коротком ситцевом платьице.

— Новый батя? — спросил малый ростом, но постарше других годами и серьезно посмотрел на подошедшего сержанта.

— Здравствуйте, ребята! — весело поприветствовал он детей.

— Тебя матка прислала? — опять спросил маленький и, как голодный котенок, оглядел глазами карманы солдата.

— Я сам, — сказал Федор. — Живете как?

— Мы бедны-ы-и-и, — протянула девчонка, сморщилась и заревела.

Маленький приказал коротко и властно:

— Манька, не ори!

Девочка сразу перестала плакать, бочком отступила назад и оттуда, из-за локтя высокого, стала глядеть на Федора.

Федор вошел в землянку, обставленную как попало по той поре: из досок — кровать и стол, облезлый шкаф, ведро, чугунки… Посреди, на земляном полу, стояло еще трое детей: две девочки и мальчик. Веснушчатый, тонкий, с бледным, бескровным лицом мальчик подошел к тому маленькому, которого Федор принял за старшего, и что-то шепнул ему. Пухлая девочка отошла в угол. Вторая, очень худая девочка в материной кофте, боязливо залезла в шкаф, прикрыв дверцу тонкими и грязными пальцами и выглядывая оттуда одним темным глазом.

— Мотька! — прикрикнул маленький.

Мотька, кряхтя от усилий, вылезла из шкафа, хихикнула, показав желтые мелкие зубы и щербатину.

— Большая семейка, — сказал Федор, попробовав потрепать вихры черноволосой девочки, но та испуганно увернулась от его руки.

— Так ты не к мамке? — недоверчиво спросил старший.

— Нет.

— А то оставайся. Мамка обрадуется.

— У ей теперь Николай есть, из Ивантеевки, — сказал деловито веснушчатый мальчик и болезненно замигал.

Старший дернул говорившего за штанину, тот поморщился, переступил ногами и стал позади девочек.

— Отец ваш где?

Старший шмыгнул носом:

— Мой и Мишкин убитый. А ихние неизвестно. Кто где…

— Хоть помогают?

— Зинкин татка, тот ничего. Тот и одежи прислал. И муки привез.

— Два мешка, — с гордостью сказала Зина.

Приглядевшись, Федор заметил, что Зина совсем не рыжая, а русая, кудрявенькая. И смотрела она, исключая старшего, как-то смелей других, независимо. «Разных красок, скажи, пожалуйста, как в детсаду», — не слишком весело улыбнулся своим мыслям Федор. Спросил:

— Батьки-то хоть приходят?

— Они про нас забыли, — сказал белоголовый мальчик.

— Матка такая, — сказал старший, бросив строгий взгляд на толстушку Зину, которая собралась было сказать что-то. — Была б хорошая…

— Жизнь, парень, трудная, — сказал Федор, защищая незнакомую ему женщину.

— Гулять любит. Каждый год нараживает, — старший прищурился на свою родню и вздохнул, как крохотный старичок. Шагнув наверх из сырых и липких полутемок, Федор сильно ударился головой о конец бревна, и вместе с болью в сердце толкнулась неосознанная радость: сквозь подгнившую ступеньку, пропоров словно шилом дерево, лезли к свету острые, упругие изумрудно-зеленые стебельки.

— Ишь чудики! — прошептал Федор, погладив рукой один стебелек.

Недалеко от землянки стояли Сеня и Фрося, поджидая его.

— Мамка идет, — смело сказала Фрося.

Пройдя шагов сто, Федор оглянулся: дети ватагой стояли возле землянки и смотрели ему вслед.

Варвара принарядилась, надела синее, в цветочках платье, в маленьких ушах голубели сережки. Она похорошела, проговорила смущенно:

— Забоялась, что уйдешь. Смотри, помог как! Не растрачивайся на нас, Федя.

— Ничего. Еще изгородь подправлю.

Варвара отослала детей в избу:

— Ешьте там. В чугунке вареная картошка.

А сами, не сговариваясь, отошли, сели на охапку хвороста с подветренной стороны. У ног весело пенились хлопья одуванчиков. Кустистые гроздья уже заматеревшей крапивы источали острую горечь. Иногда вместе с ветром из-за угла тянуло тонким мятным душком медуницы. Минут пять молчали. Высокая грудь Варвары, туго обтянутая ситцем платья, будила желание в Федоре. В перекошенном зеленоватом зрачке женщины стыли и боль и надежда. В нем боролись два чувства: хотелось обнять эту женщину, целовать ее, и в то же время, как солнечный зайчик, теплилось другое — помнилась Любка в купальнике, с отзывчивыми губами, в глазах — смешинки.

Новое чувство на миг перебороло то, что походило на солнечное пятнышко.

Обняв Варвару, он увидел у своих глаз ее жадно раскрытые шероховатые и будто застывшие губы. А глаза источали боль. И боль ее обожгла Федора.

— Поля-то хоть засеяли? — опомнясь, спросил он рассеянно и глухо.

— Не все. Семян не хватило, — Варвара жалко улыбнулась и, нахмурясь, отвела лицо в сторону.

Федор плохо гнущимися пальцами скрутил цигарку.

— Техники нет?

— Что спрашиваешь?!

— Понятно…

На тропинке, под покореженной одинокой березой остановилась женщина в потертой плисовой жакетке, стоптанных хромовых полусапожках. Крикнула со смешком, кокетливо:

— Варь, ходи-ка сюда!

— Что тебе? — строго спросила Варвара.

— Ниток… желтых нет? Мне кофту заметать.

— Нету.

— А-а… Думала, есть. Извини…

Медленно, несколько раз оглянувшись, женщина скрылась внизу, за речкой. Федор вдруг рассмеялся и рассказал о землянке и детях.

— Так она их мать, — перебила его Варвара. — Ты гляди, Федя, и тебя затянет. У нее так получается…

— Опиум, — сказал Федор и сплюнул через плечо в пространство.

Не заметили, как от реки подкрался вечер. От землянок потянуло смолистым дымом. В низине, у леса, белыми дерюжками стлался туман. По дороге прошагали мужчина и женщина, оба говорили сразу, не слушая друг друга.

В сенях, низких и темных, Варвара взяла его за руку, как маленького, и Федор подчинился ей, было хорошо так идти за женщиной и слышать знойный запах травы, который источала она.

В избе, уложив детей спать, они сидели рядом обнявшись.

Варвара сказала вдруг зябко:

— Зимы боюсь. В прошлую еле выжили.

В груди ее слышались частые, словно кто стучал молотком, удары.

— Бушует как! — улыбнулся Федор.

— Кто?

— Сердце твое.

— От нежности отвыкла… А ты? Может, поужинаем?

— Детей накормила, а сама еще не ела?

Федор в потемках нащупал руками вещмешок, уже заметно потощавший.

— Давай доедать. У меня сардины есть. Три банки.

— Нет, ты не должен прийти домой с пустыми руками.

Федор задумчиво повертел в руках мешок, вытащил одну плоскую, с золотой наклейкой баночку, остальные бросил обратно.

— Ладно, те снесу.

Варвара зажгла «катюшу» и посмотрела в чугунок — на дне белела только одна картофелина:

— Слопали, чертенята!

— Им расти, нам стариться.

— Смотри-ка, старичок лет в двадцать шесть! Что это у тебя на шее? Рубец вроде? — спросила она.

— Осколок дерябнул.

— Глубоко?

— Голова, видишь, цела.

Позвенела его медалями и два и три раза:

— Смотри, отличился!

— Садись, про еду забыли.

Ели из одной банки, случалось, их руки сталкивались.

В небо всползла луна, и в избе сделалось светло. На щербленые половицы легли крест-накрест голубые полоски.

Потяжелевший Федор вылез из-за стола, кинул на пол шинель.

И так же, как и вчера, долго лежали, сторожа друг друга, каждое движение. Он сдержанно рассмеялся. Варвара улыбнулась:

— В рот смешинка попала?

— Вроде попала.

— То-то, вижу…

Федор, раскинувшись, уснул, а она долго еще лежала с открытыми глазами, слушала тишину, бесшумно ступая, слазила на печку, поправила сползшие с подушки головенки детей. Затем легла, сладко, до боли, потянулась, сжалось сердце. Не в силах сдержать свои чувства, всхлипнула. Так и заснула с мокрыми глазами.

III

«Надо немедленно уходить, мне тут нечего делать!» — подумал он, проснувшись на другое утро. Оно занималось такое же дождливое. Но на востоке чуточку светлело. Низкие рваные тучи ползли над полем. Федор шагнул к вещмешку. Следившая с печки Фрося плаксиво протянула:

— Подозди мамку-у!

А Сеня позвал с улицы:

— Айда в лес, дядя Федор?

Нет, не так просто ему порвать с этой избой! Опять обнаружились дела: подремонтировал половицу, сбил из кусков досок что-то вроде шкафчика, отыскал на огороде погнутый ржавый рукомойник, пристроил его возле порога. Став на табуретку, Фрося стала дергать за гвоздик крана, как все равно коровий сосок, и радостно пропищала:

— Холосо водичка тецет!

— Давай мордашку помоем, — Федор зажал в коленях худощавое тельце девчонки, ладонью долго тер под холодной струей ее личико. Та колотила об пол пятками, брыкалась. Утер девочку полотенцем. Нос и щеки Фроси вспыхнули румянцем.

Вырвавшись, наконец, от своего мучителя, выбежала из избы, спряталась за ствол одинокой яблони.

— Здоловый, а дулной, — прокартавила там.

И тут он увидел в окно, как за речкой по пригорку плотной пестрой толпой женщины тянут на себе плуг. Пашут!

На улице к Федору пристроились еще двое мужчин. Один — высокий, узкоплечий, другой — низенький, хлипкий, с больными, слезящимися глазами.

Подошли к женщинам. Те стыдливо застегивали кофты, обдергивали подолы юбок. Ясная, точно отполированная, березовая слега была обмотана веревкой, женщины разбились поровну: шесть с одного конца, шесть с другого.

Федор увидел Варвару: она все прятала от него лицо, о чем-то шепталась с худенькой черноглазой, похожей на подростка женщиной.

— Бог помочь, — сказал мужчина с больными глазами.

— Становись побочь, — сказала толстая, с могучей грудью и белыми волосами и бровями женщина.

— Они наблюдать пришли, — поигрывая карими глазами, бросила та, с которой шепталась Варвара.

— Валентина, Марья, вы баб за плугом смените, — распорядилась большая женщина. — Мужики за коренных станут.

— Йогого, — передразнил кто-то.

— Сонька, умолкни! — хороня в подрагивающих ноздрях улыбку, прикрикнула толстуха. — Ну, становись, пошли!

Обжав пальцами скользкую и теплую, нагретую женскими руками слегу, Федор с усилием дернулся всем корпусом вперед, но слега больно ударила его по коленям, а плуг сзади ничуть не подвинулся.

— Хоть ты, солдат, и войну прошел, а конек необъезженный, — с необычной певучей добротой и мягкостью сказала толстуха, подмигнув Варваре, как бы говоря: парень, мол, что надо.

— Мировыми именами замечено: женщина выносливей, — глубокомысленно изрек напарник Федора, ущипнув молодайку с черными усиками.

— Я вот тебе замечу! — стукнула та кулаком по плечу озорника.

— Держите плуг, тяните! — приказала толстуха.

Плуг сперва полз трудно, будто впутался в сплетение корней, потом пошел ходко, и пласт глянцевито-рыжего суглина, дымясь, начал заваливаться через предплужник.

Как-то так, волей или неволей, Варвара оказалась рядом с Федором, изредка они сталкивались плечами. Сержанту подумалось, что это Любка идет рядом, но он встряхнул головой, и видение пропало. Возле локтя опять шла, гянула слегу Варвара. Ей было трудно, но она улыбалась ему. Кто-то затянул песню — ее многие пели по той поре:

Выходила на берег Катюша…

Сперва пела одна молодайка с усиками, пела мягко, грудным убаюкивающим голосом, потом вступили в строй разнородные голоса других. Особенно звучал голос толстухи, как-то прыгающе, басовито, по-мужски.

И Федор, и тощий мужчина тоже подтянули, и песня всплеснула полуденную тишину:

Про того, которого любила,

Про того, чьи письма берегла…

Федор взглянул на женщин — все лица дышали странным возбуждением. Что-то подняло в этот миг людей. В глазах уже не было бабьей горькой тоски. Петь кончили, и тогда все стали покрикивать, и опять что-то удально-задорное появилось в лицах.

— Заморилась? — шепнул Федор на ухо Варваре.

— Ни капельки. А ты?

— Мне-то что! Мне в охотку! — рассмеялся Федор.

— Эй, не любезничать! — прикрикнула на них толстуха.

— Прасковья, хрен тебя ешь, все ноги поотбивала, — проворчал худой мужчина.

— Терпи, Николай Васильевич.

— У него, смотри, аж штаны блестят. Засиделся, бригадир, — подали реплику.

Работали еще часа три. Под конец молчали. Только слышался шорох отваливаемой земли, чей-нибудь кашель, покряхтывание.

Толстуха вывернула из борозды плуг, куском кирпича счистила с него налипшую глину, обтерла рукавом нос и сказала:

— Хватит. План перевыполнили.

— Ты как? — спросил у Федора мужчина: он часто дышал, сбрасывая со щек ладонью крупные зерна пота.

— Ничего.

— А я еле ноги переставляю.

Федор и Варвара неторопливо пошли с поля по густо обросшей травой меже, не оглядываясь, но чувствуя, что им смотрят вслед, им завидуют. От травы волнами поднимался пар, и внизу, под обрывом, в молочном кружеве такого же пара белела река. Не сговариваясь, спустились к воде. Река Рясна одичала за войну: берега оплел кустарник, песчаные отмели затянуло бурым илом, на середине текучей зыбью клокотала светло-зеленая вода.

— Искупаемся? — спросил Федор.

— Что ты, вода еще очень холодная, — сказала Варвара.

Федор попробовал рукой воду:

— Холодная.

Он снял сапоги, раскрутил портянки, сел на валун и начал плескать себе на ноги. Варвара быстро развернула портянки — на них желтели разводы от пота.

— Постираю. У меня есть носки, — сказала она. — От мужа.

— Не стоит, я сейчас пойду.

— Потом воняют.

— Не беда.

— Хотя, правда, дома тебе выстирают, — тонко выгнув брови, сжала губы, отвернулась.

— Рыба, наверно, есть, — глядя на реку, проговорил наобум Федор и начал обуваться.

— Всю переглушили.

В селе одиноко, боязливо и звонко прокукарекал петух. Они слушали точно зачарованные.

— Один остался. На развод, — нерадостно усмехнулась Варвара.

— Разведет. Куры плодущи, — уверенно кивнул головой Федор.

Когда они вернулись в избу, со стола поднялся рой мух, на клеенке виднелось несколько хлебных крошек. Вещмешок лежал на своем месте, на скамье возле окна, но Федор понял, что его внутренности пошарили чьи-то руки.

— Паршивцы! Смотри, хлеб твой съели, — покачала головой Варвара.

— Мы вместе, — защитил детей Федор.

В окне промелькнула радостная и лукавая мордашка Фроси. Мелькнула и скрылась. В избу не пришла. Сеня тоже бегал где-то на улице: Федор разогнулся, светло и раздумывающе оглядел избу:

— Ну, все. Я двинул.

— Переночевал бы? Стемнеет скоро.

— Пойду. А то от тебя не выберусь.

— Смотри…

— Давай сядем.

— Давай, Федя.

Присели. Федор свернул цигарку и задымил. Варвара закашлялась. Он, как всегда в таких случаях, замахал своими длинными руками. На глаза ему попалось ведро с оторванной ручкой.

— Как же воду носишь, Варя? — впервые назвал он женщину по имени.

— Обеими руками, перед собой. Сенька отломал.

— Тяни-ка молоток. И пошукай гвоздь. Побольше.

Кривым ржавым гвоздем пробил дырку пониже ободка, всунул в нее ручку, сказал:

— Теперь сойдет, — и встал, перекинув за спину вещмешок, шагнул к порогу.

Варвара шагнула за ним.

— Провожу немного.

С улицы она приперла дверь колом, и Федор заметил:

— Полное доверие. Без замка.

— Красть нечего, — сказала Варвара.

Поросшая кудрявой муравой дорога петляла меж кустарников, мимо братских могил со звездочками на обелисках. Выглянувшее из туч низкое солнце заваливалось в поля, и там, далеко, хребтился пустынный в предвечернюю пору большак. Обгорелые, черные деревья тоскливо сторожили его. Женщина все время держалась за ремень солдата, и так, шагая в ногу, они миновали лощину с кустарником, поднялись на взгорье. Поток закатного солнечного света ослепил их. Все вокруг — и воронки, и черные деревья, и обычная неброская пестрота травы — было окрашено этим трепетным, ярко-рыжим светом.

— Дальше не пойду, — оказала женщине, зябко пожимая плечами.

— Счастливо тебе, — сказал Федор, размахивая почти пустым вещмешком.

— Спасибо за помощь, Федя.

— Какая там помощь!

И опять, как и в избе, медлил уходить.

— Обожди попутную. В такое время из Рубцовского совхоза ходят.

— Доберусь. Ты детишкам сшей одежду. Я там немецкий отрез оставил. На лавке, в углу.

— Ну к чему? Смотри, какой ты!

— Какой, какой! — передразнил он. — Свои туфли починить снеси. Расшлепала до ручки.

Она покорно ответила:

— Снесу, Федя.

— Ладно. Я пошел, — и вдруг, не глядя на нее, крупно и быстро зашагал по дороге, продолжая размахивать вещмешком.

«Оглянется — свидимся», — загадала Варвара.

Федор удалялся не оглядываясь. Она все стояла и смотрела вслед и пошла назад только тогда, когда фигура Федора скрылась за поворотом. Ей стало холодно, тоскливо и страшно одной в поле. И почему-то подумалось, что с детьми случилась какая-нибудь беда. Она свернула с дороги и, продираясь сквозь кустарник, побежала вниз, где чернело, таращилось оголенными печными трубами на пепелищах село.

IV

На безлюдном большаке Федору сделалось как-то не по себе… Всю войну, злые четыре года, пронес чувство к Любке, думал о ней в землянках, в траншеях под дождем, в госпиталях, в жару и в холод, в редкие минуты тишины после боя. Ведь ничего же и не было с этой женщиной. Чего же ему терзать себя? Не было… Но что-то родилось в душе. Чем дальше уходил от сгоревшей деревни, тем родней и ближе становилась она ему; из глаз не уходила картина, как пахали: разгоряченные лица женщин, березовая слега. Варвара, замирающая с ним рядом. А тут встали и заслонили все живое вокруг дети: сорвиголова Фрося с милой, родной своей шепелявостью, застенчивый, скромный Сеня. Чужие дети — не его. Что же так крепко въелись в кровь эти чужие дети? А потом туфли Варвары…

Но, подвигаясь вперед, Федор поймал себя на мысли, что ни война, ни эта женщина с детьми не заглушили того крохотного живого росточка, какой связывал его с Любкой.

«Любка-голубка» — так дразнили ее до войны. Он зашагал быстрее. По обеим сторонам большака виднелись воронки от бомб и снарядов. Они уже покрылись бурной цветенью красноватых полевых маков, желтели в убранстве ромашек, душистыми кострами рос кукушкин лен. За полем зеленел лес, и минут через десять Федор вошел в него. Запахи окончательно опьянили. С расстегнутым воротом, с всклоченной шевелюрой Федор около получаса шел через лес. На опушке его догнал грузовик. За рулем сидел пожилой мужчина в отслужившей свой век, вылинялой гимнастерке и таких же брюках с заплатами на коленях. Лицо его, дробное, с глубокими западинами на щеках, было угрюмо. Ни слова не говоря, он принял в кабину попутчика и молча правил. Вскоре машина вынырнула из леса и пошла непаханым, млеющим в теплой испарине полем.

— Рук не хватает, — промолвил шофер, кивнув на поле.

«Я ее сейчас, наверное, и не узнаю», — думал о Любе Федор.

Натянуло сумерки. Проскочили железнодорожный разъезд. Неужели Чусово? Федор, прикусив от напряжения губу, смотрел на низкий с продавленной крышей домишко. На его месте до войны стояли три каменных дома.

Из домика вышла с желтым флажком девушка в огромных кирзовых сапогах и с тоненькой, точно у ребенка, шеей. И руки были тоненькие и, должно быть, легкие, как птичьи крылья. За переездом уже пошла «своя» земля: вдоль большака побежали зеленые шапки ракит, ссутулившаяся от ветхости ветряная мельница. Тут, на мельнице, ребятишки играли в прятки. Тут и Любка бегала, голенастая и смешливая.

— С поезда? — попытал шофер.

— Два дня в Никитине пробыл.

— Свои там?

— Чужие. Помог немного.

— Силы не хватит всем помогать, — сказал шофер, горбясь.

— Ты у той кривой ракиты остановись.

— В Зуевку?

— Да. Плохо у них?

— Кому как. У кого мужчина — терпимо. Пожгли ее крепко.

Заметив, что Федор полез в карман, шофер притормозил и сказал обиженно:

— С фронтовиков не беру.

Федор один остался на дороге. Справа тянулся неглубокий овраг, весь обросший высокой, будто кустарник, крапивой. Левее жидкое и словно бы бесконечное тянулось мелколесье. Синие сумерки путались меж белых стволов молодых нежных березок, меж серого осинника и буроватого дубняка. Заморенная пара гнедых коней щипала сочную, уже налившуюся в полную силу траву.

В овраге крапива достигла пояса и кое-где жгла сквозь брюки. На дне тоненькой голубой струйкой теплился источник. Надсадно и однотонно звенели комары.

По-мальчишечьи быстро Федор взобрался наверх. Уже стало совсем темно. Впереди по пригорку была рассыпана горсть огней. «Зуевка», — обрадовался Федор. Сердце колотилось, как захлопнутая силком пичужка. Он причесался, поправил подворотничок, разгладил под ремнем складки гимнастерки, тревожно огляделся. Здесь не был он пять лет. Отсюда, когда он ушел на фронт, немцы угнали родных, побили их в Белоруссии… Федор уперся в чей-то низкий плетень. Перелез. Из земли, как из преисподней, краснело пятно света, послышался плач ребенка. «Землянки и у нас», — подумал он.

Моренковы до войны жили на северной околице, у старого, разбитого молнией дуба. Оглядевшись, двинулся по стежке. Где-то левей весело и беззаботно дрынкали на балалайке «Камаринскую». Певучий женский голос позвал:

— Витька, жрать иди.

«Кажется, Алдошкина Степанида», — улыбнулся Федор, узнав голос.

Дуб выстоял. У него отросли боковые сучья, и теперь, в темноте, казалось, что он снова молодой, красивый и могучий. Рядом, шагах в двадцати, — дом. Пять окон в ряд. Три ярко освещены, а два тускло и холодно поблескивали стеклами. Дом обнесен частоколом. Возле калитки в лицо хлынул запах сосновой смолы, дерева, стружек. «Только что построили. А дом что надо, лучше, чем до войны», — подумал Федор и потянул к себе калитку. В освещенном, крайнем к крыльцу окне проплыла женская тень. «Любка?!» Во рту пересохло, зарябило в глазах. Под гимнастеркой в кожу плеч вкалывались иголочки. Так бывало перед атакой. Стукнул тихо в дверь. В сенцах зашлепали шаги, резкие, мужские. Замерли.

— Кто? — голос басовитый.

«Афанасий Матвеевич», — узнал Федор и сдержанно попросил:

— Открой, дядя Афанасий, свои.

Тот пробубнил:

— Нынче все свои… Степаныч, ты?

— Это я, Федор.

Минутное раздумье. Наконец звякнула щеколда. На пороге стоял, пригнувшись, высокий мужчина в накинутой на плечи стеганке.

— И вправду ты, Федор? — спросил он сдержанно, недоверчиво и посторонился. — Входи, входи.

От русской, хорошо побеленной печи в прихожей комнате повернулась низкая толстая женщина в рыжем сарафане — Домна Васильевна. Лицо ее, мягкое и бесформенное, задрожало, из оплывших век блеснули зорко и беспокойно глаза.

— Гость, мать, — сказал Афанасий Матвеевич и так же зорко и цепко, как и жена, оглядел заявившегося сержанта.

— Здравствуйте, — сказал Федор, стоя посреди комнаты и не зная, то ли пройти и сесть на стул возле стены, то ли стоять так и ждать.

— Здоровенько, Федя, — оживилась Домна Васильевна и показала рукой на стул: — Садись, не стесняйся.

Федор смущенно положил вещмешок на подоконник (по нему сразу скользнули взгляды хозяев), напряженно сел на табуретку.

Осмотрел комнату: стены оклеены розовенькими обоями, в глубину дома ведут две двери. Одна полуоткрыта, оттуда — «тик-так» — доносился звук ходиков. На полу чистые половички, стол накрыт скатертью, в углу дымилась лампадка. Женское пальто на вешалке, красная кофта… Любкино, наверно.

Афанасий Матвеевич торопливо и молча принялся натягивать сапоги. Федор подумал: «Как его называть: „батя“ или по имени-отчеству?» И спросил:

— Далеко?

— Любку кликну.

— А она… где?

— В клубе. На танцульках.

Федор встал:

— Вы, пожалуйста, не беспокойтесь. Я сам схожу.

— Клуб-то в сарае. Что возле Карасевых. Найдешь? — спросила Домна Васильевна.

— Найду.

Федор шагал в темноте, смутно предчувствуя неладное, шагал без радостной улыбки, со сжатыми губами Что-то ему показалось. Но он постарался отогнать эти мысли. Неласково встретили? Не сын, не муж — чужой, собственно. Десятая вода на киселе. Как еще должны были встретить?

В то трудное лето клубы по селам ютились в жалких, едва прикрытых хатчонках, в амбарах и тесовых, сбитых на скорую руку балаганчиках. За два-три дня до танцев табунок девчат и парнишек шел, случалось, за пять-десять километров договариваться с именитым гармонистом. Тот ломался, тянул, гнул цену в двести-триста рублей за вечер, назначал «своего кассира», какого-нибудь дружка или брательника. В сумерках гармонист входил в Зуевку — сапожки складочками, чуб снаружи, кепочка на затылке, и рвал мехи, сзывая на танцы. Девчонки по избам и землянкам надевали искусно подштопанные, сильно пронафталиненные платья и бежали на вечеринку, где их поджидали ребята. У двери уже стоял «кассир», тоже, как и сам гармонист, полный величия, — стоял с кепкой в вытянутых руках. Всех, кто совал в кепку мятую трехрублевку, он пропускал в таинственную, еле-еле освещенную «залу» в каких-нибудь пятнадцать или двадцать квадратных метров. Рвали «Барыню», кружили вальс и чардаш до поздней ночи, до петушиного крика. Так в Зуевке шло, билось в бесхитростных людских радостях лето сорок пятого года…

Федор подошел к сараю.

— Стой, клади деньги, — посверкивая глазами, паренек в мятом выгоревшем пиджачке загородил ворота в сарай Косматая чуприна его лезла из-под какого-то затасканного берета, закрывая уши. Он стал, подбоченясь и уважительно поглядывая на Федоровы медали.

— Лешка, сдурел, что ли, фронтовик же, — сказал начальственным баском другой паренек, тонкий и смуглый, похожий на цыганенка, и, оттолкнув кудлатого, гостеприимно предложил: — Входите, товарищ сержант.

В свете двух фонарей «летучая мышь», привязанных к стойкам, качались, шевелились, текли и сливались в единый живой клубок танцующие. В первую минуту ничего нельзя было понять, где лица, руки и плечи, — все казалось одним огромным и беспокойным существом. Но в тот миг, когда существо это начало распадаться на отдельные и вполне ясные пары, Федора довольно сильно огрели кулаком по спине, потом не менее напористо дернули за плечи. И после этого раздался, грохнул над самым его ухом голос:

— Федька, друг!

Федор увидел у своего лица глаза — круглые, с желтыми выпуклыми белками и, совсем как у Тараса Бульбы, хвостищи-усы.

— Николай, ты?

Тот скрипнул новенькими сапогами и ремнями, подвинул плечо: там, на просвете погона, сидела одна звездочка.

— Ого, в офицеры вылез!

— Не тушуйся, тут теперь и на сержантов спрос, — подмигнул Николай.

И едва он успел это проговорить, как кто-то опять толкнул Федора в бок, кто-то дохнул в лицо перегаром лука и махорки. Закрутили его, затормошили, задергали, и осталось ему только что поворачиваться и охать и произносить одно и то же:

— Товарищи, легкие отобьете.

— Федя, черт длинноногий, писем-то не писал!..

Но всех перекричал — трудно сказать, как это ему удалось, — тот паренек, что задержал в воротах Федора:

— Танцуем фикстрот!

И все опять затряслось и заколотилось в сарае под дырявой крышей. Дальние пары окунались в темноту, точно в деготь, и выныривали оттуда на свет, к фонарям, где с мокрым, залепившим глаза чубом «работал» гармонист.

Среди этой толчеи, улыбок, смешков и шарканья подошв Федор увидел, наконец, лицо Любки: оно плыло от фонаря, странно измененное, взрослое лицо женщины с подкрашенными углем бровями и ресницами, с неестественно красными, будто кровоточащими губами. Он увидел и ее закрученные в мелкие колечки, медно-красного отлива волосы и, сам не веря, что это она, Любка, сделал два крупных, размашистых шага вперед, наступив своими пыльными сапожищами на чьи-то ноги.

Танцующие, как нарочно, стиснули их так, что Федор почувствовал, как она прижалась к нему низкой мягкой грудью. Положив ему на плечи руки и глядя радостно и испуганно в глаза, Любка тянула его в круг, в тесную толчею, говоря рвущимся голосом:

— Здравствуй, Федя! Думала, уже не приедешь…

«Не приедешь…» — повторил про себя Федор и, рассмеявшись, шепнул ей в самое ухо:

— Здравствуй, Люба.

Пять лет он не танцевал и теперь, переваливаясь по-медвежьи, стал кружить Любку, кого-то толкая плечами. Он инстинктивно оглянулся назад, к фонарю, и встретился с блестящими черными глазами капитана. Тот стоял, выделяясь выправкой кадрового военного, какая остается до самой смерти. Пройдя еще один круг, Федор снова оглянулся. Капитан хмуро отвернулся к воротам.

— Липнут… — сказала Любка тоном извинения.

— Пошли отсюда, — проговорил Федор и, держа ее под локоть, провожаемый взглядами парней и девчат и чьим-то шушуканьем за спиной, повел Любку из жаркой плотной тесноты. Из сарая выходил он собранной, напружиненной походкой, будто занимал исходную позицию перед атакой. В воротах Любка боязливо передернула плечами, в глазах ее плавал, как дым, испуг.

Безлунная ночь тотчас окутала их. Звук гармоники долетал сюда, на крохотный бревенчатый мостишко, где они остановились, приглушенно и невнятно, веял легкой грустью.

В теплой, насыщенной травами и тишиной темноте они находили руки и губы. Губы у Любки были мягкие, какие-то податливые, она их жадно и опытно выворачивала, всхлипывая от страсти. А он на короткий миг вспомнил те, другие, будто не Любке принадлежавшие губы, которые так сладко и чисто пахли земляникой…

— Подожди, передохнем, — осторожно попросил он.

Она, очевидно, и ждала этих слов, отстранилась, одернула на мягкой груди тесную черную кофточку, поправила прическу. Во всех этих движениях — и в том, как поднимала полные руки и как легонько, краем батистового вышитого платочка обтерла немного вспухшие губы, — было что-то хорошо заученное, наторенное, больно отзывавшееся в его душе.

— Ты здорово целуешься, — глухо сказал он. — Аж опьянел…

А Любка спросила уютно, по-семейному:

— Дома уже был?

— От твоих — прямо на танцы.

— Зря не написал, я бы встретила, — сказала Любка и оглянулась на сарай с танцами.

Федор тоже оглянулся. Ему показалось, что где-то тут рядом стоит капитан с блестящими глазами. Но поблизости никого не было. С мостика свернули в белую кипень тумана, в сырую мглу и шли, тесно обнявшись, по росной траве, мимо каких-то темных кустов, то и дело спотыкаясь. Потом опять целовались под ракитой. Прижимаясь к нему тугим животом, Любка прошептала:

— Иди сюда…

— Опасно тут, — обрывающимся шепотом сказал Федор.

— Подстели гимнастерку, — предложила Любка. — Платье у меня тонкое, крепдешиновое…

Потом Федор, сутуля плечи, долго курил. В речке, в сизых туманных кустах, безудержным хором пели похвалу миру лягушки. В голове было пусто, вертелись какие-то обрывки фронтовых окопных снов: Любка в белой кофточке, с букетиком цветов в руке бежит через минное поле. И еще: Любка в купальнике стоит на отмели и кричит звонко: «Дождик, дождик, припусти…» Сны эти, припомнившиеся сейчас, были далекие и несхожие с явью. Она оказалась опытной женщиной. И он думал о том, как бы это обойти в разговоре, не зацепить колючим, занозистым словом. Об этом теперь говорить было трудно… Сквозь омут облаков засветились звезды, но луны все не было, и плотная, какая-то липкая темень, разбавленная туманом, сдавила, стиснула все вокруг. Федор был рад, что очень темно и он не видит лица Любки. Сейчас ему отчего-то не хотелось видеть ее лицо. Он помнил ее такой, какой оставалась она летом сорок первого, — всю пропахшую сеном и ягодами. Теперь Любка этим не пахла… Она сидела на его гимнастерке, стиснув руками колени, чисто вымытая для танцев, как кошечка: наспех обласканная, и, чуть наклонив голову, ждала слов. Федор очень долго молчал. Затем спросил:

— Работаешь в бригаде?

— На ферме. Молоко вожу.

— Куда теперь его возят?

— В Лыткино. В Долгушине маслобойка сгорела.

— Работа не так трудная, — качнул головой Федор.

— Теперь легко. А раньше ходила на полеводство. Намучилась.

— На себе таскали плуг?

— У нас до этого не дошло. Немного осталось лошадей.

Федор погладил Любкину руку. Она качнулась, укусила мочку его уха и, дробненько рассмеявшись, села в прежнюю позу.

— Сдурела, больно, — потер он ухо.

На мосту девичий голос пропел:

Мой миленок, как теленок, —

Только веники жевать:

Проводил меня до дому

И не смог поцеловать.

— Зинка Зотова, — узнала Любка по голосу. — С Митькой Карасевым ходит.

— Давно вернулся?

— С месяц как. Лейтенант, — голос ее прозвучал с упреком.

— Теперь ничего не значит, что лейтенант, — сказал Федор.

— Я только к слову.

Помолчали. Вверху, над ракитами, неприятно прокричала сова.

На мосту спросили:

— Наших не видели?

Федору хотелось узнать от Любки про то, как жила, как тут было в войну, во время оккупации, и еще что-нибудь пустяковое, про личное, но он стеснялся. Любка была благодарна, что он ни про что не расспрашивает.

— Сыро, — Любка вскочила, оправила подол платья. — И наши, гляди, заждались.

— Капитан тот… твой? — деревянным языком спросил Федор, надевая гимнастерку.

— Что на танцах? Глупый ты, Федя… Просто знакомый. — И первая торопливо зашагала по тропинке.

Федор догнал ее, резко повернул к себе, стиснув руками плечи, бешено и ненавистно бегал глазами по этому совсем чужому лицу.

Любка стала будто меньше ростом, мигнула, улыбнулась жалко. Скобочки подведенных бровей замерли поднятыми.

Федор пошевелил губами, но слов его не послышалось, и он снял свои руки с ее плеч.

V

Афанасий Матвеевич и Домна Васильевна сидели за столом, поджидая молодых. На краю стола, уставленного едой, на подставке горела керосиновая лампа «молния».

— Садитесь, все простыло, — сказал Афанасий Матвеевич. Он сходил за перегородку, принес пол-литровку водки, со звучным шлепком ладонью выбил пробку, разлил по голубым стопкам.

Все тут было обжито, прочно, словно и не прошла война. Страшная война была и в Зуевке — пожгла, побила, исковеркала почти всю деревню. А тут новый дом под железом. И стопочки голубые…

— Бери, Федор, тяни, — Афанасий Матвеевич хлопнул будущего зятя по плечу, в глубине темных глаз высеялись смешинки. — За победу! Тяжелехонько она далась.

Опрокинув в рот рюмку, понюхав корочку, спросил:

— Ты что молчишь, Федор?

— Так. Дум много.

— Знаю. Родителей жалко. Да не у тебя одного горе. Оно в кажном дворе.

При свете за домашним столом Любка казалась красивее, чем на танцах в сарае. Неловко ставя ноги, Федор принес вещмешок. Три пары ждущих глаз скрестились на его руках Он вытащил две баночки шпрот и красную, как огонь, кофточку, протянул Любке.

— Трофейный подарок, — сказал он.

Афанасий Матвеевич натянуто кашлянул, насупленно глянул на Любку.

Домна Васильевна, вздохнув, осуждающе поднялась, зашаркала галошами к печи. Любка, кривя губы, примерила кофту, пощупала материал.

— Сойдет, — сказала она, глядя в стол.

«Я же с войны вернулся! — молча возмутился Федор. — Что им нужно?»

Мать и дочь возле печи о чем-то пошептались. После, этого Любка уплыла за перегородку стелить постель.

Мужчины остались одни в комнате.

— Необструганный ты, как был, — с отеческой теплинкой сказал Афанасий Матвеевич.

— Вы это о чем?

— Что скрытничаешь? Вижу: не по душе мы тебе. Меня, Федька, не проведешь.

— Разве я что сказал плохое о вас?

— Эх, Фе-е-дя-я! Я ведь жизнь на разной подкладке щупал. Мало ли людей за шестьдесят годов перевидал? Взять немцев. Сколько крови оне нашей пущали? Земля добрых десять лет без навоза родить будет. А вы, значит, и барахлишка ихнего не могли тронуть? Кровь-то, Федя, тежельше всего. К тому, победителей, говорят, не судят. Я, глянь, с первой мировой вон тот ковер приволок. Он мне всю жизнь греет!

— Мы, дядя Афанасий, об этом не думали.

— Человек, Федя, не ветер — его душа свою потребность имеет. Ему попусту дуть нельзя.

— Мы Берлин брали, — тихо и раздумчиво сказал Федор.

— Взяли! — Афанасий Матвеевич вылил в рюмки остаток, сказал мягче, улыбчивее: — Раз Европу прошел — давай дотянем остаток.

Вилкой торчмя Федор ловил бархатистый соленый гриб, он катался, ускальзывая, по тарелке. В голове занозой стояло брошенное Любкой слово «сойдет».

Афанасий Матвеевич спросил:

— Подчистую? Или, может, в отпуск?

— Демобилизовали.

— В каких странах довелось побыть?

— В Польше, в Венгрии. В Германии, понятно.

— В Европе как — сносно живут?

— Нам на их жизнь некогда было оглядываться.

— Оно так.

— А вы на фронт не попали?

— По белому билету. Ступня плоская.

Где-то в глубине дома рождались милые сердцу звуки: шепеляво всхлипывало тесто в дежке, убаюкивающе напевал сверчок, уютно мурлыкала кошка под столом. Федор на миг представил мать и батю с изгрызенным мундштуком в зубах, убитого под Ржевом брата Михаила, свою довоенную хату с окнами на четыре стороны, горшки с цветами, козу с кривым рогом, ящик с отцовым инструментом. Все это было родное-родное… А теперь никого нет, остался один, выбирай дорогу, живи. Создавай семью.

Темнея лицом и горбясь, Федор курил папиросу за папиросой. В сизом клочковатом дыму лицо Афанасия Матвеевича то приближалось, то удалялось, быть может, он что-то и спрашивал у него. А Федор слышал лишь звуки чужой избы, такие родственные той, своей.

— Ты как зачумленный, — наконец донесся до него голос. — Спать, говорю, пора. Светать скоро станет.

Федор пошевелил плечами, омыл ладонью глаза, поднялся.

— Что ж, пора.

Афанасий Матвеевич поскоблил тылом ладони небритый подбородок, обиженно кашлянул:

— Серчаешь?

— Почему так думаете?

— За Любку…

— Мы с этим как-нибудь сами разберемся.

— Ну да, — и Афанасий Матвеевич ушел куда-то за печку.

Федор шагнул в дверцу перегородки. Возле стены белела кровать, и что-то копошилось на ней. Прошелестел Любкин шепоток:

— Раздевайся… весь… Догола, а то жарко.

…Тягостный, как затяжная болезнь, приснился сон. Лежал плашмя под минометным обстрелом на ровном поле, затем куда-то бежал, привычно падая, ввалился в землянку, забитую женщинами, детьми. И среди них увидел Варвару с грудным ребенком. Рядом мать с трясущимися руками шептала молитвы. А Варвара зачем-то гладила материно плечо.

Нарастающий визг втиснул их всех в стенки щели, удар оглушил, комья больно били по спине, голове, и где-то уже далеко, как с того света, кричала, звала мать:

— Федя, Федя…

Дым развеялся. Варвара, жалко улыбаясь, смачивала свой платок в его крови, которая била из пустого рукава гимнастерки, и говорила просительно:

— Я чуть-чуть. У меня вся вытекла.

Он закричал, страшно, дико, рванулся к ней. Уже проснувшись и ощупывая себя, еще ничего не понимая, пробормотал:

— Фу, черт!

Перед кроватью стояла Любка с удивленным и испуганным лицом.

— Ты кричал. Я с полчаса как бужу…

— Война приснилась.

— Умывайся, а то завтрак простынет.

Вышли на крыльцо. Перед домом красовались, что невесты перед выходом женихов, молодые отцветшие яблони.

Сад лез на суглинистый косогор, яблони перемежались с вишнями, а между ними теснились кусты смородины, малины, крыжовника. Волна жаркого меда кружила голову. А за садом, как и в том селе, где прожил Федор двое суток, темнели обгорелые печные трубы, горбились землянки.

Завтракая, сидели рядом. Хлебали жирные щи, потом пили ряженку, ели вареники, пили острую бражку, пахнущую проросшим житом.

Исподволь Федор увидел, что Любка задабривает его, ласкается слишком навязчиво. Во всем этом было что-то кошачье.

— Родные где?

— На базар поехали.

— Вы хорошо живете.

— Многие завидуют, — быстро нагнулась, обхватила шею руками, крепко поцеловала, и уже с улицы донесся ее голос:

— Спешу на ферму. Замок на окне. Ключ возьми с собой, если куда пойдешь.

«Что же это, а? — мелькнуло в голове у него. — У чужих и я чужой. Нужно уйти. Сейчас. Никого не видя». Слова плелись злые, нехорошие: «Шлюхой стала. Ты письма по десять раз перечитывал, а она…»

VI

Навесив большой замок, задами дворов и землянок он вышел к месту, где раньше стоял свой, рубцовский дом. Крапива, дедовник и лебеда, уже набравшие силу, лезли из-под темных головешек, из-под ржавого железа и битого кирпича. Ни печи, ни трубы не осталось. В уцелевшем предпечье, в гнездышке, попискивали только что вылупившиеся желтые птенцы. Федор бесцельно пошел от родного пожарища. Навстречу похрамывал на деревяшке мужчина лет тридцати в солдатской паре и фуражке с черным околышем.

Это оказался Василий Бочкарев: с ним Федор в июле сорок первого вместе попал на формировочный пункт.

— Федька, дорогуша, живой! — Бочкарев сморщил худое, изможденное лицо, на круглых глазах навернулись слезы, ручьями брызнули по щекам.

— Здоров, Вася!

— Здоровенько, Федя!

Они обнялись, как братья.

Сели возле низкого, кое-как прикрытого соломой сруба. Федор присмотрелся к Бочкареву: от левого уха, наискосок, через скулу и шею вился коричневый пухлый шрам, и потому казалось, что одна половина лица у него чужая, чудом прижившаяся. Из-под темных усов пробивалась скупая, но добрая улыбка.

— Где тебя шлепнуло? — спросил Федор.

— На Курской дуге. А ты, я вижу, не ремонтированный?

— Не скажи: четыре месяца отдежурил в госпитале.

— Где думаешь корешки пустить?

— Может, и здесь.

У Бочкарева к скулам прилип неровный румянец, на лице явилось жесткое, колючее выражение — голос запрыгал возмущенно:

— Это, значит, у Моренковых? У них ты хочешь свить свое счастье?

— А что, Вася?

— Видал, он еще спрашивает! — Бочкарев с озлоблением постукал по камню своей деревяшкой. — А гордость у тебя есть?

— При чем гордость? Я не понимаю…

— Маленький! А может, Федя, ты еще ничего не знаешь?

— И не желаю знать! — с сердцем и грубо сказал Федор.

Бочкарев поглядел куда-то в бок, шевеля растрепанными бровями, после молчания сказал:

— На корню гибнут герои!

— А что Афанасий делал во время оккупации? — не утерпел Федор.

— Прикидывал да выжидал, на чьей стороне будет верх. Кто нагишом и покалеченным остался, а этот нажился на войне. Но попробуй уколупнуть? Склизкий, белобилетник, хуже пиявки! Вот и рассуди сам, Федя: можешь ты заиметь себе родню с таким нутром? Если решишься, я первый тебе не дружок. Ты уж тут на меня не серчай, Федор, но тогда беги с моих глаз подальше — говорю прямо.

— Мне не с Афанасием жить. Не век под его крышей.

— Думаешь, Любка крутила только с капитаном? — Бочкарев блеснул набором железных зубов. — Тут и полковники бывали. Поверь слову! Но это все-таки хоть и тварь, а терпимая…

— Ты потише, а то я тебе, знаешь, что сделаю?! — Федор вскочил, расставил ноги, лицо побелело, руки искали в воздухе опоры.

— Больше того, что мне сделали, ты не придумаешь, — тихо сказал Бочкарев и желтым, будто медная пуговица, ногтем соскоблил с потресканной дубовой ноги комочки присохшего навоза, снизу вверх ожег зрачками товарища и с еще большим ожесточением продолжал: — Ну, капитан, полковник — хрен с ними, наши все-таки. А то ведь фрицы!.. Вот куда хватила, стерва!

Бочкарев яростно забил на своей щеке комара, плюнул и отвернулся.

Федор со страданием произнес:

— Хватит, Василий!.. Молчи!

— Я умолкаю. Однако, Федор, обидно. Для кого мы столько вытерпели?

— Для всех.

— Это по идее… А тебе вот, герою, и притулиться не к кому, кроме этой Любки, ее отца…

Остаток дня Федор пролежал под летошней копной соломы.

То натягивало на дождь и брызгало невидимой сыростью, то верховой ветер, разрывая тучи, приносил издалека сухое тепло лета. Такие же разрозненные, разноликие, как погода, одолевали Федора мысли. На душу оседало что-то огромное, тяжелое, оно давило и в то же время хотелось тряхнуть плечами, сделать что-то необыкновенное и, может быть, страшное. Сила молодости не вмещалась в рамки нежданно свалившейся беды — рвалась сквозь сердечную боль наружу. Может, все наговор? Может, кому завидно? Все-таки замуж не вышла. Ждала. Его, Федора. Длинную войну, четыре года. И тут заслонил все вчерашний вечер под берегом, вспомнились мягкие губы, податливое тело. Но всплыли опять те слова, скомканные, кинутые наспех. Тревожно, противно. Кажется, на передовой было легче. Главное, людских глаз стыдно.

Мимо копны, где лежал Федор, прошли две старухи. Шепчась и оглядываясь, они скрылись в овраге. Федор вскочил, стиснул кулаки. Его жалеют, как инвалида… Удары сердца в горле, в висках. А память услужливо выносила, точно зыбкие струйки на песок, Любку в купальнике, и звенел ее голосишко: «Дождик, дождик, припусти…»

Теперь и Любка другая и сам он какой-то… не свой.

И Федор впервые почувствовал: жизнь его не втиснишь в этот душный Любкин мирок; нет выхода, кругом — туман, и дорога, вчера еще ясная, спуталась. Как жить, как жить?!

Между ними, точно черная яма, пролегла война. До жути отчетливо, точно высвеченная ракетами, вспомнилась ночь перед атакой под Кенигсбергом. Прижатый к земле шквальным огнем минометов, он ждал сигнала к атаке. И когда рванулся вместе со всеми туда, где захлебывались в селении пулеметы, где караулила каждого из бегущих смерть, ему вдруг до яростной боли представились и погубленная семья, и Любка в купальнике — единственная, родная… Любка вела его и дальше, в глубь Германии. Треугольничек Любкиного письма из ученической тетради в косую линейку лежал всегда вместе с кисетом махорки. Без него, без этого простенького треугольничка, Федору нельзя было воевать. И другие, даже в возрасте, шли через войну со своими треугольничками. Людей к победе вела любовь…

Внизу, над речкой, зашелестели кусты. На тропинке показалась Любка. Через плечо перекинуто полотенце, мокрые волосы плотными кольцами уложены на затылке. На лице у нее мелькнул испуг.

Поравнявшись, удивленно спросила:

— Ты что, Федя?

— Так, полежал немного.

Пошли рядом — не то свои, не то чужие. Когда поравнялись с росшим в одиночестве дубом, Федор не вытерпел:

— Расскажи, Люба, как жила?

— Как и все… — настороженно пролепетала Любка.

И больше Федор не находил, о чем же еще можно спросить, — вертелись ненужные, горькие и обидные слова.

У калитки Федор сказал:

— В дом я не пойду. Вынеси вещмешок.

— Белье нестираное, — вырвалось у Любки.

— Ничего.

Закусив губы, она постояла, покатала ногой голыш, черные брови замерли где-то на середине бледного лба. Молча сходила в дом, принесла вещмешок. Глядя под ноги, протянула Федору. В доме к стеклу приникло пухлое лицо Домны Васильевны. Даже отсюда, с улицы, было видно, что глаза ее сузились до крошечных пуговичек.

Из сеней уже, откуда-то из-за нагромождения кадушек и сундуков, до Федора донесся ее голос:

— Голь-моль, а воображает…

Федор пошел не оглядываясь. У Лысого оврага, уже далеко, Любка догнала его. С километр — до Амшаринского болота — шагали молча.

Темнело. Накрапывал дождь. По горизонту, над лесом, полыхнула изломанная игла молнии. Ветер дышал запахом пепелищ. На опушке леса, куда стекала дорога, Любка остановилась. Сказала отчужденно и самолюбиво:

— Не думай, жалеть ни капельки не буду.

Федор больше сгорбился, сжал крепче губы, промолчал, затем произнес:

— Застудишься, ветер. Иди.

— В жалости не нуждаюсь.

— Как хочешь.

— Мне ухажеры найдутся. И не такие еще!

— Конечно. Ты очень красивая.

Спокойный тон и вежливость Федора обезоружили Любку. Она почувствовала бессилие и как-то скуляще всхлипнула.

— Федя, наговорили про меня? — спросила жалобно.

— Не та причина… Просто не судьба нам.

Он стиснул ее руку и пошел на большак.

Любка тихонько пошла назад, а когда оглянулась, то Федора уже не было. Сумеречная тишина стояла кругом, и где-то под горой, в селе, тоскливо выла собака. А над головой шумел величественный и недоступный ее грешным мыслям, тот самый одинокий ясень, пои которым она впервые поцеловалась с Федором.

Старый, дремучий, он убаюкивающе и бесстрастно шептал листвой о чем-то своем, загородив собою весь мир…

Любка почувствовала тошноту и, не в силах идти дальше, тупо села под деревом. Под горой все выла и выла собака.

VII

Если порвал, если все кончено и к старому возврата нет, к чему терзать свое сердце? Федору было муторно, хоть на белый свет не гляди. Трезвый по характеру, он не любил сентиментальничать. Легко и как-то бездумно обходил беды, какие выпадали за короткую жизнь. Подсмеивался над ребятами, когда те получали тревожные письма от девушек. Чужие болячки казались пустяковыми царапинами. Но вот болячка въелась не в чье-то, а в его, Федора, сердце. И все связанное с Любкой показалось грязным и ложным. Ложь и обман — вот она жизнь.

Ложью обернулось все, что связано было с Любкой. Кривой, холодной казалась светящаяся в тумане луна…

Всю ночь он шел мокрым, угрюмым лесом, мимо все тех же братских могил с фанерными обелисками, мимо обросших травой воронок. Сбившись с дороги, очутился утром на круглой поляне, которую обступал частый осинник. Посреди поляны стояла хата-пятистенка. Под навесом сарая мужчина лет пятидесяти, в залатанной фуфайке и солдатских брюках тесал бревно. На шорох шагов он обернулся. Не успел Федор поздороваться, как мужчина воткнул в бревно топор и шагнул ему навстречу.

— Федор? Сын Алексея Рубцова? — спросил он.

— Да.

— А меня не узнал?

Федор пригляделся, узнал клочковского лесника.

— Дядя Антон?

— Помнит, дьяволенок! — обрадованно пробасил Антон.

В избе Антон в каких-нибудь пять минут поведал о себе: три месяца назад вернулся с войны, гнездо это нашел опустелым, жена и двое детей жили в Сибири, и он теперь ждет их со дня на день. А лес, между прочим, страшно запущен, покалечен, и он не знает, как ему одному работать.

В свою очередь, скупо Федор рассказал о себе. И, помолчав, попросил:

— Водки бы?

— Можно, — Антон сходил за печку, пошумел там, вернулся с обмотанной тряпками бутылью.

Разлив по стаканам мутную жидкость и достав тарелку с солеными огурцами и ломтем черного, как кусок торфа, хлеба, сказал:

— Поехали.

Федор залпом выпил два стакана, но на третий Антон положил свою широкую волосатую ладонь.

— Желаю вы-и-пить! — крикнул Федор, налегая грудью на стол.

Антон, точно железную, продолжал держать ладонь на стакане.

— Мутная, стерва. Ею душу не прочистишь. Ты погоди-ка. Так трошки посидим. Потом подбавим. Это первак. Лют шибко. Пожуй.

— Мы на фронте и спирт пили.

— Теперь, браток, не фронт. Ты пожуй, пожуй.

Тишина большой избы убаюкивала Федора, и также мягчили и проясняли душу слова Антона:

— Любка мимо твоей жизни, как та пуля, пролетела: душу продырявила трошки — и все. Про-ойдет. Все, брат, пройдет. Гениальный поэт сказал: как с яблонь дым. Точно. Я ихнее семейство знаю. Старорежимники! Но не в том дело. Война всех проверила, кто на что способен. Теперь люди, Федя, будут по-другому жить. Теперь, после всего, что мы пережили, уж по старым меркам не жить. Натурально! Глупостей мы не наделаем. Обожгло нас. И в водах студеных мы тоже моченые.

Опять же, что главное? Сердце ты уберег? Уберег! Хорошего не раскидал? Не-ет! Ну и, значит, полней, Федор, и легче жить будешь. С сердцем-то без пятен люди добрей живут. Тебе сейчас хреново. Я знаю. И со мной бывало. Опять же годы. Годы человека лечат: тогда, пожив, все ясно делается. Поживет человек — ему как с горы: далеко, брат, видно. А ты видишь пока тот бугорок, что Любкой зовется. Хорошо еще, что ушел. Так-то оно в жизни…

— Пойдем, дядя Антон, на улицу. Что-то здесь душно, — поднялся из-за стола Федор.

— Пошли, лесом подышим, — согласился Антон.

В небе, между редких, быстро бегущих туч, синими и чистыми искрами дымились звезды. Полная луна светила над притихшим лесом. Смутные тени бродили на поляне. Воздух пах уже не одной сыростью — пах он хмельно малинником, лебедой, соками. Чувствовалось близкое тепло, настоящее лето.

Где-то левей дороги, на озере, прокричала сонно и и тягуче птица.

— Выпь, — сказал Антон, к чему-то принюхиваясь и вслушиваясь.

Ступал он бесшумно, точно ноги его были завернуты в мягкое. И сам Антон весь был мягкий, тихий и убаюкивающий, как ветер.

— Пойдем-ка спать, а утро покажет, — Антон обнял Федора за плечи, будто отец сына.

Бывает же такое: после ненастья жгучее солнце ударит по земле, и все озарится новым светом. И Федор, проснувшись, почувствовал освобождение. Черные мысли исчезли. Любка жила еще в нем, но уже какой-то другой, обособленной, малознакомой жизнью. Федор собрался в путь. Антон проводил его до опушки.

— Оживает, смотри-ка, и лес, — вздохнул он и разгладил в своих корявых ладонях тоненький зеленеющий побег на разбитой снарядом березе.

Федор протянул руку.

— Спасибо, дядя Антон.

— Куда надумал?

— Недалеко тут зайду… А потом не знаю.

— Ну и добро. Бывай, Федор. Дорог, брат, много. Бывай! Всяк должен по своей идти.

«Сколько хороших людей рядом!» — думал Федор, шагая по большаку. Над головой светлело, распогоживало.

VIII

Справа и слева тянулось нескончаемое заболоченное мелколесье. Далеко впереди, где краснели крыши, вилась белая пыль. Рядом с дорогой сочно, набирая силу, пестрел луг. Мимо протарахтел грузовик. Девчата, сидевшие в кузове, забросали Федора желтыми ромашками. Жизнь все-таки катила по своим дорогам вперед. Тучи рвало в клочья, расталкивая их за горизонт, — чистая синяя полоса все ширилась в небе. К обеду начало припекать солнце, и все сушилось после вчерашнего дождя, сверкало и грелось. Теплый пар вставал из низин. В одном месте до одури пахло заячьей капустой. Федор нарвал этих голубеньких цветочков целую охапку. На дне крошечных желтых чашечек, как слезинки, блестели капельки влаги.

За полдень он свернул на луговую тропинку. Перешел вброд Рясну. На отлогом берегу, криво воткнутая в землю, стояла фанерка с надписью: «Разминировано 16. VIII. 43 г. Сержант Махоркин». Поодаль, пробитая спереди пулей, валялась наша каска. Федор хотел повесить ее на фанерку, но, нагнувшись, замер.

В ней копошились, елозили желтыми мохнатыми комочками птенцы малиновки. Увидев человека, они жалобно запищали. Поправив подвернувшееся крылышко одного птенца, Федор ускорил шаг, ему показалось, что идет он очень медленно, и он почти побежал лугом, прямо на выглядывающий из-за лип колодезный журавль. На поляне, возле колодца, к нему подбежала Фрося, все в том же совсем застиранном платьице.

— Велнулся? Да? — пролепетала Фрося и пошла рядом с ним, снизу вверх смело и радостно глядя ему в глаза.

Федор спросил:

— Дома как?

— Татка плисол. Дядя Хведя, ты не ластлаивайся. Татка нехолосый.

— Отец? — остановившись, спросил Федор и зачем-то ненужно поправил подворотничок гимнастерки.

— У его длугая зонка есть. А мамка лугалась.

— Ведь он убит?

Фрося покачала головой и сморщилась, как маленькая старушка, чтобы не заплакать.

«Вернуться назад, на большак. Сесть в первый попавшийся поезд и мотануть подальше, хотя бы в Сибирь». А ноги несли его все ближе и ближе к черной кривой крыше, и не было воли повернуть обратно. Так, весь собранный в комок, он очутился на пороге. Из-за стола, оправив ремень на гимнастерке, поднялся мужчина лет тридцати пяти, высокий, полуседой; прозрачные, похожие на карамельки-леденцы глаза его глядели из-под сросшихся пучковатых бровей выжидательно, и в то же время была в них насмешка. Почти неуловимый оттенок вражды друг к другу возник сразу между ними, и стоило большого труда сдержаться. Варвара сидела на другом конце стола, красная и смущенная. С печки из-за трубы строго, как судья, глядел Сеня. А Фрося поглядела затравленно, будто посаженный в клетку галчонок, и шмыгнула за печку.

— Это Федор, — сдержанно сказала Варвара, — познакомься, Иван.

За печкой, надорванно что-то произнося, захлипала Фрося.

Иван оглянулся, беспомощно расправил пальцами у глаз отечные бурые складки, дрогнувшим голосом позвал:

— Доченька, ты что? Иди-ка сюда. Я сахарку дам. А?

За печкой хоронилась пугливая тишина. Иван суетливо начал свертывать папиросу. Поднял голову, примирительно сказал:

— Одного боюсь… суда твоего, Варя! Боялся все время, а нынче еще больше!

— Мой суд, Иван, нестрашный. Жизнь нас разделила с тобой, — сказала она четко и внятно.

Иван не выдержал ее взгляда, отвел глаза в сторону. Он нащупал ногой под лавкой чемодан, выдвинул его, раскрыл, вытащил оттуда пламенно-красный рулон шелка, сказал:

— Варя, тебе принес!

Багряное шелковое пламя заметалось по хате, шелестело, вздымалось крыльями и опадало, образуя причудливые, красивые склажи, и показалось, что все сейчас вспыхнет и затрещит га этом буйном костре.

— Возьми. Пошей детишкам и себе что надо. Матерьял добрый, немецкий, — сказал Иван.

Варвара сглотнула слюну, глаза ее расширились от изумления и восторга, на лице застыло выражение девочки, которая в эту минуту открыла что-то таинственное, новое.

У выглянувшей из-за печки Фроси было такое же выражение на курносой мордашке. Осторожно Варвара дотронулась ладонью до прохладного шелка и вдруг отдернула руку.

— Забери, Ваня, мы не возьмем, — сказала и посмотрела на Федора, немо спрашивая: «Что делать, скажи?»

— Пустяки, я не мелочной, Варя. Тут лет на пять хватит, — сказал Иван, продолжая раскручивать рулон и искоса наблюдая за Федором.

— Сгодится, бери, чего там, — сказал Федор, поймал на лету край шелка, накинул, как пламя, на плечи Варвары. И та преобразилась в одно мгновение — вспыхнули щеки, глаза, словно другая женщина стояла посреди хаты.

Морща низкий лоб, отчего лицо приняло страдальческое выражение, Иван с минуту, любуясь, смотрел на жену, точно не узнавая: оказывается, она красивая.

— Сгодится, — сказал он и заторопился: — Пойду. Возможно, успею на минский поезд.

— Иди, Иван. Я провожу тебя, — и Варвара опять взглянула на Федора: «Правильно ли говорю?»

Федору хорошо были видны фигуры Варвары и Ивана. Вот миновали мостик, вот дорога полезла на взгорье, и они пропали за перевалом, в зеленом пространстве.

А в небе что-то творилось странное… Бурные крылья ветра гнали на запад последнюю аспидно-черную тучу, она где-то там, у дальних горизонтов, еще росла, ширилась, точно едкий дым, но ближе уже редела и рвалась на клочья, обессилев. Другая, солнечная часть неба была так ослепительно ярка, и глубока, и бесконечна, что становилось больно глазам.

1963 г.

Маша

I

Пришло привольное и ласковое русское лето. Из-за бугров стекало в деревню тепло хорошо прогретой земли, зелени.

Вдоль переулка, у плетней выложилась мягкой шерстью мурава, зацветала пахучим зноем липа, выголубилась на солнечных местах свинячья цибулька, запламенел оранжевыми головками махорчатый и жесткий дедовник, еще нежный, не выпустивший своих колючек. В сырых, тенистых местах, спеленатых до утра туманом, окутались нежнейшим желтым утячьим пухом черные сережки камыша, а выше, за глинистыми обветренными отвалами запестрел, наполнился зеленым соком луг.

Лешка беспричинно рассмеялся потягиваясь. Хрустнули мускулы: выгулялся за зиму. Игнат свесил голову с последнего венца дома: «С этим кобелем заробишь на табачок!»

Попросил, завидуя чужой молодости:

— Жируешь? Кинь-ка закурить.

— В обед еще кончились, — сказал Лешка. — Свой имей.

Топор Игната умолк, но долото Воробьева, шпаклюющего на верхотуре венец, по-прежнему бросало на землю дятлиные отголоски.

Игнат слез по лестнице на землю, обошел сруб, растирая рубахой пот на спине и груди, достал кисет. Присев в тень акации, сказал:

— Дотеши ту стропилину.

Глаза Игната скользнули по пышущим щекам Лешки: «Работничек! Одни думы про девок».

Лешка глянул на янтарно выступившую смолу на еловом бревне, на огненный солнечный жар, пошевелил толстыми губами, обмахнулся веткой: лезть в пекло не хотелось.

— Не кончим же.

— Разговорчив больно стал! Нам нет смысла тут торчать.

На птичьей высоте свежей обдувал стомленный внизу ветер.

Сев на сруб, Лешка залюбовался своим топором. Он любил его и сроднился с ним. Лезвие было тонко и ясно — видел в нем, как в зеркале, свое лицо. Топорище же было особое. Год назад, по первому морозу, Лешка срубил молодой звонкий дубок у Евсейкиного оврага.

Мочалистый, переплетенный жилами дубок долго шелушился заусенцами, но ножик и стекло выточили до блеска. Топорище с горбом, с зацепом на конце, с овальным закруглением — сам Игнат, волк-плотник, завидует.

Наконец-то он кончил эту проклятую стропилину. Майка и штаны, насквозь пропотелые, липли к телу, жгли. В глаза и в рот затекали соленые струйки, щипали в горле. Воробьев тоже спрыгнул на землю, вытираясь рукавом.

— Фу, печет, язви его в душу! — как ослепший, полез под куст, зачерпнул из ведра кружку воды, выпил.

Игнат, не признающий жару как помеху работе, хозяйственно примерился взглядом к бревну.

— Не худо бы еще балку обтесать, ребяты?

— Жар заморил, завтра обтешем, — сказал Воробьев, упреждая Лешку: за последнее время тот все чаще цеплялся к Игнату.

— Назавтра хоть бы с потолком уладились, — обиженным тоном проговорил Игнат.

— Молчал бы! — огрызнулся Лешка.

— Конфликтуем, — оскорбленно сказал Игнат. — А не я ли тебя, Пронин, к жизни вывел? На светлый путь?

Не он ли? Лешка резкостью не ответил, смолчал. Кое-что нажил — не по трудодням, а тут, в шабашниках…

— Омоемся, что ль? Она нас очистит! — Воробьев, собирая инструмент в ящик, нетерпеливо глянул на сельпо.

— Опосля, как сдадим работу, да и жарко больно. — Игнат посмотрел в спину удаляющемуся Лешке. — Долго не спи, поране начнем завтра.

Лешка не ответил, размахивая руками, пошел прямиком, через картофельные огороды к Угре.

II

Под обрывистым берегом, обросшим редким лозняком, дремала вода. Над нею — желтый, удушающий зной. В стороне от видневшейся Анютиной рощи, справа, морщинистым ситцем желтела отмель. В небе, далекая, стороной, не проронив ни капли, спешно уходила чернеющая туча.

…Лопунов гонял в губах пустой мундштук, напряженно смотрел на тропинку, сбегающую к Угре.

Он мстительно ждал Лешку, знал: придет после работы купаться. Ревность, как жажда, пекла его душу с тех пор, как Маша с вечеринки ушла с Лешкой. С тех пор и надломилась его жизнь.

Днем, на работе, ревность как-то притуплялась, а вечером под стон гармошки около клуба готов был проткнуть землю.

Увел ее средь бела дня, вероломно, ни с того ни с сего — скрипи зубами или вой. Хрустнули кусты, шаги…

Сжал рукой увесистый голыш, но пересилил себя — встал с земли навстречу Лешке без камня.

— Здорово!

— Здравствуй.

— Ты чего же? А?

Лешка, насвистывая, пошел по ископыченному козами песку к воде, на ходу снял рубашку, не ответил.

Лопунов на плохо слушающихся ногах двинулся следом туда же. Попытался всунуть папиросу в мундштук — сломалась.

— Ее задурил, а еще прикидываешься?

— Этого не касайся. С тобой она не жаждет.

— Брешешь! Ты ее на женитьбе попутал.

— Осенью женюсь. — Лешка с издевкой, безжалостно глянул в помутненные от боли и ненависти глаза Лопунова, отшвырнул ногой камешек, засмеялся, полез в воду. Коричневая от загара спина скользнула, словно ракета, вздыбился фонтан воды.

У ревности, как и у любви, нет законов…

Саженками достиг середины реки, на стремнинном течении, где сильно крутило, нырнул. Лопунов поплыл ему навстречу, разрезая грудью воду. Тот, вынырнув, забирал к светлеющей отмели.

— Не пугайся! — крикнул Лопунов.

Лешка, оглянувшись, сверкал белыми зубами.

— Кого бы?

Поплыли рядом.

— Давай наперегонки, — неожиданно запросто, как раньше, озорно предложил Лешка.

Но Лопунов в изломе мокрых бровей таил непримиримую вражду. Руки его плохо слушались, он с усилием двигал ими и, поймав дно ногами, полез из воды.

Минут через десять сидели на расстоянии друг от друга в траве, молчали. На суку ольхи, подергивая хвостом, смеялась над ними сорока… Когда-то они дружили, но то было давно — в детстве. Когда-то их вместе застукали в яблоках, надрали уши, обоим наложили в штанишки крапивы; снесли мужественно, только у Лопунова выкатилась на нос слезинка — и та не от слабости, а от злости. Сейчас Лешка видел на лице Лопунова застывшее, непроходящее страдание, но ему не было жаль его. Наоборот, все больше и больше в нем разрасталась враждебность; он лежал, растирая в ладонях жесткий песок, отчего-то боялся глянуть в оголенно-голубые глаза Дмитрия.

— Все спутал. Залез как вор! Хорошо у нас было… И знай: с тобой она жить тоже не будет. Ты привык на чужом горбу в рай ехать. Не такой ей нужен!

— А как ты? — тихо спросил Лешка.

Он легко встал, посмотрел сверху зло, насмешливо.

Втыкая каблуки ботинок в глинистый берег, он продрался сквозь кусты, поднялся наверх. Лопунов, встав с земли, проводил его долгим немигающим взглядом. За рекой часто и насмешливо стрекотала сорока. Он подогнул ноги, сел, согнулся чуть не до земли. Нет законов у любви.

III

Маша стояла около клуба. Щеки ее горели, она то и дело поправляла прическу в шестимесячном перманенте, который сделала впервые специально для него. Около клуба ей назначил Лешка свидание. Она замирала от восторга перед таинственной, не испытанной еще силой любви, неожиданно родившейся в ее сердце. Ей шел девятнадцатый год. А Лопунов… с ним она так… изредка встречалась, и он был теперь для нее уже далекий-далекий и ненужный.

С темной улицы в освещенные окна клуба было видно, словно в кино, как текут, шевелятся в зале танцующие пары. Она размечталась о том, как Лешка возьмет ее за руку и пойдет с ней расписываться, и ей почудилось, что она летит куда-то в голубую пропасть…

«Что это со мной? — испугалась она. — А вдруг не придет?» — и услыхала шаги. Она узнала их — эти широкие, сильные шаги: так ходить мог только он.

В электрическом свете Лешка выглядел картинно: он был в новом пиджаке, в сапогах с сильно напущенными брюками и в красной, огненной, как солнце, рубахе. От него пахло одеколоном «Сирень». Привычно, ничего не говоря, как делал с другими девушками, он увлек в полутьму Машу, обнял властными, железными руками, сжал ее до ломоты и впился губами в упругий, пахнущий парным молоком Машин рот.

— Одурел ты, — прошептала она, возмущенно, наконец освободившись от его цепких рук, отпихивая и в то же время удерживая его, стыдливо оглядываясь по сторонам. Вокруг никого не виднелось; фонарь на столбе почему-то качался, словно часовой маятник. — Давно уже стою! Где ты был?

Пиджак купил, не видишь, что ли?

За крыльцом тонким девичьим голосом запели:

Я помню чудное мгновенье,

Передо мной явилась ты…

Лешка еще раз поцеловал Машу, и они пошли в клуб.

Играл Игорь Черемухин, подросток, вальс «Амурские волны». А Сивуков, настоящий гармонист, уморившийся, с баяном на коленях, дремал рядом.

Танцевали почти все — и ребята и девушки, % углам лишь жались, шушукаясь, юные девчонки и совсем еще пацаны.

— Привет, — небрежно сказал Лешка кому-то, а вернее, всем, с целью, чтобы заметили его приход и его новый пиджак.

Когда баян умолк, говор усилился, волны качнулись к стенам. Около порога виднелось несколько удивленных, с ироническими улыбками лиц: это были приехавшие на практику столичные студенты из Тимирязевки; они постепенно осваивались в деревне.

Игорь неожиданно резанул «Барыню», кто-то пьяно крикнул: «Оторви, Федя!», и Федор Крапивин, выгнув грудь, мелко постукивая каблуками, пошел выщелкивать первым. Он вприсядку обошел круг и начал выплясывать чечетку около Маши, делая отходы и вызывающие подходы.

Маша зачем-то оглянулась на Лешку: тот поднял брови, но не мигнул, то есть не разрешил, и она почувствовала, что подчиняется ему, как маленькая, которую ведут куда-то в неведомое с завязанными глазами, но ей не страшно, а хорошо.

Игорь уплыл, а Вера отвела Машу в угол.

— Митя про тебя спрашивал.

— А мне все равно.

— Жаль. Парень хороший. — Вера улыбнулась, что-то вспоминая.

— А у тебя как с Василием? — спросила Маша, снова оглянувшись на Лешку: он, окруженный ребятами, громко смеялся.

— Ну их всех, Машка, к бесу! Разве это кавалеры?

Вера кивнула на окно: задним стоял, смутный, как тень, Лопунов. Он вглядывался внутрь клуба.

— Пусть ходит, мне-то что, — Маша торопливо спряталась за стену.

В круг в это время впорхнула Наталья Ивлева, разведенная, доцветающая, никогда не пропускавшая ни одной вечеринки; ее не любили все женщины колхоза при молодых мужьях: она опытно умела разбивать семьи.

Наталья прошла несколько кругов, подрагивая крутыми бедрами, плотно обтянутыми клетчатой юбкой.

Я миленочка любила,

Я миленка тешила.

Безопаской его брила,

Целовала бешено.

Круг сузился еще тесней, и Наталья, раскрасневшись, кинула Вере платок.

Я девчонка боевая,

Я девчонка хоть куда, —

Что на целования

Иль соревнования…

Плясали до первых петухов. Расходились из клуба, когда по деревне из конца в конец колыхалась их бодрящая перекличка. От плетней веяло стомленной, захоронившейся со дня духотой. Над дубом, одиноко темнеющим на бугре, висела белая луна. У переулков, удаляясь, некоторое время слышалась гармонь, затем совсем угасла, и стало очень тихо, тихо, лишь булькала и шипела в речке под мостом вода.

Маша шла домой, обостренно чувствуя нетерпеливые прикосновения Лешки. Она раза два отталкивала с груди его горячую требовательную ладонь.

Брели потихоньку по сонной, шелестящей под ногами пыли. Луна давно ушла от дуба, застряла над лопуновской хатой, которая была по ту сторону речки. Сеялись золотым зерном звезды.

Боялась одного: его прикосновений.

Как только показался свой плетень, она ловко вырвалась из рук Лешки, юркнула в калитку, торопливо накинув с обратной стороны крючок. Лешка налег на ветхий плетень грудью: он хрустнул.

— Так быстро? Подожди!

Маша приподнялась на цыпочках, больно упершись голыми коленками в хворост, обожгла Лешку блестящим взглядом и, постукивая каблучками, протопала к крыльцу. В сенцах растаял ее смех, пропал.

IV

Жаркое пекло лето. С мая не перепало ни одного дождя. В начале июня без влаги, впустую, сухо палили грозы, раскаленный диск солнца ненадолго заволакивало тучами — они громоздились стороной. Солнце выжигало все живое. Деревня словно вымерла, онемела. В подворотнях, в тени плетней и сараев копошились разморенные куры, томились собаки. В хатах остались одни старики да детишки. Заглохла жизнь и на ферме: скот перекочевал ближе к корму, на летнее стойбище в Гумаревскую балку.

В деревне пятьдесят один двор. Лежала она в низине, припрячась от ветров, правое же ее крыло, заречное, взбегало на сухой глинистый бугор. За последние годы расстроилась также в сторону большака: там свежо, молодо светлели четыре новые пятистенки. Остальные избы стояли старые, еще те, что остались после «смуты», то есть когда разделились: лучшая, богатая часть некогда большой деревни Нижние Погосты отмежевалась, потихоньку перекочевала на чернозем за реку Рясну, в четырех километрах. Там были Корешковы, Богодулины, Лыковы, переплелись родней, деревню назвали «Пескари». В Нижних Погостах испокон что-то дружба не ладилась, частенько закипали злобноватые ссоры, драки, иногда пахло поножовщиной. Но, как река, отшумевшая по весне в берегах, улеглись страсти, и прошлое помаленьку забылось.

Рано утром в четверг нижнепогостинцы выехали на сенокос. Вторая бригада Анисима Круглякова — тридцать пять человек — прибыла в Малинину отрогу стоговать. Тонкое полевое сено — перетомленный мед, хоть чай заваривай — давно пересохло, крошилось под ногой в порошок. Перележиваться дольше было опасно: не корм соберешь — труху. К тому же не за горами была и жатва яровых; рожь тоже гнула усталый колос к земле, золотой рябью текла по залитым жаром полям.

Бригада пристроилась жить в летошних шалашах на левом берегу Угры: тут было вольно с водой, чтобы варить еду, пить, а главное — мыться после изнурительного рабочего дня.

Разбились на четыре группы. Маша попала вместе с Верой Крагиной и Любой Змитраковой. Уместились в одном шалаше над самым берегом: отсюда начинался крутой, восьмисаженный спуск с нагой обветренной глиной, едва прикрытой у самой воды лозняком, красноталом.

На другой день к ним в шалаш перебралась еще Анисья Малашенкова — сильная сорокалетняя баба, вдовеющая с самой войны.

Сдвигал сено в валки на конных граблях Сивуков. Голый, в одних трусах, с замотанной полотенцем головой, Сивуков гонял коней по рядам, истекая потом, покрикивал:

— Шевелитесь, девочки, дождь бы не натянуло!

Но сизое небо, кроме яростного солнца, пока ничего не сулило. К навильнику не притронуться рукой — успели набить мозоли: гребли в перчатках. Анисья, как самая сильная, ухая, отрывала вилами от земли огромные беремя, вершила копешки. Люба, Вера и Маша, повязанные по самые глаза косынками, гнали вилами трескучие вороха сена.

Они поснимали кофты, а Вера и юбку, стеснительно поглядывая на Сивукова, — отворачивались, когда тот подгонял близко косилку.

— Девчата, вы меня не бойтесь, я смирный! — крикнул им Сивуков: сам же жадно, как кот, маслился взглядом, бегая по их спинам.

— Испугались, дожидайся, — отругнулась Анисья.

В ложбинах высоких грудей Анисьи копился, блестел пот. Она сняла резавший спину лиф, рукавом кофты утерла влагу, пробормотав:

— Прямо Африка!

— Градусов, тридцать пять. Давно такой жарищи не было, — отозвалась маленькая чернявая Люба.

Плечи Маши — она тоже сбросила стыдливо кофточку — словно покрылись лаком. Вера, высокая, с угловатыми плечами, проговорила сквозь смех:

— Нас, девчонки, только на кино снимать.

Когда Сивуков завернул стрекочущие грабли, Анисья попросила:

— Ох, погодь ты трошки, пусть немножко жару сгонит. Невозможно!

— Кругляков приказал отрогу нынче убрать. Тпру-у, че-орт!

Сивуков слез, поправил сбившуюся шлею на одной взмыленной кобыле, опять взобрался на железное, по форме трефы, сиденье с подстеленной и вмятой охапкой клевера, оглянулся на полураздетых копнителей, даже губы раскрыл от изумления:

— Мощные вы… — пробормотал он, неспокойными руками наматывая на ладонь вожжи.

— Чего уставился! — осердилась Вера. — Будто не видел?

Как черная птица, сеногребка снова поплыла в травяное дымящееся марево, окунулась в ложбинку, Пропала в ней, выползла, загибая по кругу. Стрельчатый, однообразный звон кузнечиков сгущал жару. В ближних кустах попискивали молодые дрозды. А в воздухе по-прежнему лютовало одно колючее, ненасытное солнце. От травы текла густая, тягучая, точно патока, сладость.

Маша нет-нет да и ловила себя на мысли, что часто засматривается на дорогу в сторону Нижних Погостов. С чего бы ей туда смотреть? Это странное, нетерпеливое чувство приходило к ней всегда, как она расставалась с Лешкой. Вот и сейчас невольно глаза высматривают, не спрыгнет ли с попутного грузовика он, единственный, желанный? А ведь давала себе зарок: до расписки и не думать о том запретном и стыдном, чего добивался Лешка…

К вечеру, когда немного сбавила жара, работа пошла ходчее, веселей. Закопнили почти всю отрогу: осталось немного за бугром. Девчата так разработались, что казалось, могли двигать граблями безостановочно. Сивуков распряг наконец-то замученных коней и, не стреножа, а лишь спутав, пустил пастись около Угры.

Солнце сверкало над лесом, садилось в раскинувшееся на полнеба огниво. По низине, за рекой, едва угадываемые, вились сумерки.

Сивуков, словно ослепший, утирая лицо и грудь рубахой, пополз под берег — купаться. Оттуда, снизу, крикнул:

— Идите, девчата! Я вас топить буду!

— Мы с тобой не мечтаем, — сердито бросила Вера.

Сивуков слыл бабником — девчата побаивались его быстрых, грубых, нахальных рук.

Наскоро похватав в шалаше полотенца и мыло, стайкой ушли метров на триста ниже по течению: тут была отмель с крепким дном и узкой полосой песка на берегу. С того берега вода отливала закатным разящим огнем, струилась, а с этого стояла недвижная, голубая, тихая.

Они разделись совсем. Маша стыдливо загородилась руками. Анисья, похлопывая себя по грудям, усмехнулась:

— Стыдливая. — Прибавила, поучая: — Привыкать пора бы. Бабе своей красы стыдиться нечего.

Она плашмя, грудью ударилась о воду, поплыла рынками к другому берегу. Маленькая и диковатая Люба, всегда боявшаяся воды, взвизгнув, села на мелком — она не умела плавать.

Вера поплыла свободно, ровно выбрасывая руки, — саженками. Маша, умевшая кролем, стала догонять Веру, обернувшись, крикнула Любе:

— Купайся смотри у берега!

Вскоре легли на теплый песок. Анисья начала чесать гребенцом длинные темные волосы; они текли волной под руками. Вера погладила ее могучую спину, спросила:

— Отчего, Аниска, у тебя детей не было?

Анисья долго не отвечала. Сказала, поглядывая за реку:

— От котов не хочу, а муж знаешь где… С войны не вернулся. Жили с ним мало.

— Ты вот золото, а Нюрка Ухтина — прости господи, а каким мужчиной владеет. Не пойму я это, — задумчиво проговорила Люба.

— С мужиком жить — ума большого не надо, — прищурилась Анисья, немного погрустнев, но тут же встрепенулась, и на лице ее разлилось обычное, ровное выражение доброты и ясности.

— Любовь, однако, тяжело найти, вздохнула Вера, — она не валяется.

— Это точно, — сказала Люба.

— Вы-то что знаете обо мне? — громко и насмешливо спросила вдруг Анисья. — Водку пью, матерщинюсь? Правда, бывает. А я, может, присушенная, девки.

— Это чем же? — попытала, блестя глазами, Люба.

— Любовью своей. Старой, какая была и которой никогда не быть уже. Была, да сгорела.

Они замолчали. Вера провела ладонью по животу, швырнула на него горстку песка.

— Хороший был твой Егор? — спросила она Анисью после молчания.

— Хороший?.. Кому как. А мне — лучшего б в мире не надо. В свете с огнем не найдешь. Тряхнет, бывало, чубом — меня наскрозь так и прожжет, умел он так делать. Тряхнет — меня как иглой в сердце, — Анисья сильно, до хруста потянулась. Затем, раскрыв изумленные глаза, словно увидела что-то ранее недоступное, умолкла на мгновение. — Помню, как я его провожала, он взял мою руку и сказал: «Коли убьют — так ты не горюй, ты у меня вечная». Потом знаете как было: запел паровоз, а я подумала: «Это он нас разлучил навеки». А потом листок бумаги — и все. — Анисья сердито и быстро встала на ноги. — Айда, девчата, завтра опять вставать рано.

Маша, раскинув руки, прокричала в пустоту поля — в сторону Нижних Погостов:

— А-у-у!

Вера, удивленная, обернулась:

— Что ты?

— Я его видеть хочу, — тихо, чтобы не слышали остальные, прошептала Маша и всхлипнула.

— Тю, лю-убовь, что ли? И откуда она? Такого добра, как Лешка, хватает, — сказала Вера сердито и покачала осуждающе головой.

V

Зной палил по-прежнему, сенокос не кончался. После того как закопнили, начали стоговать. У девчат обгорели лица. Приклеенные носы из подорожника не держались одной минуты, сохли, опадали. Сивуков теперь подвозил воду и еду: ее готовили в первой бригаде. Утром он ездил за продуктами в Погосты. Маша ждала обеда с нетерпением и каким-то страхом.

Ей почему-то казалось, что Сивуков должен непременно привезти дурные вести. А вести эти связывались с Лешкой, да и за деда беспокоилась. В этот день работали на втором стоге. Маша стояла на тесовой подклети, швыряла кверху охапки сена. Принимала от нее Анисья, возвышающаяся с краю.

Перед обедом Маша решила поговорить с Сивуковым. Он распрягал кобылу, развязывал въевшуюся в клещи хомута сыромятную супонь.

— Ты Лешку не видел?

— Видел. Пиво в сельпе пили. Жигулевское.

— Спрашивал он что-нибудь?

— В каком разрезе? — Сивуков глуповато замигал не понимая.

— Ну, обо мне… Не передавал ничего?

— Нет, а Лопунов спрашивал.

Маша потеребила концы косынки, отошла. Ей сделалось пусто и горько, даже работа перестала нравиться.

«Дура, сохну по нем».

Она села в тень, под стог: обедать ей не хотелось. Подошла Вера с кружкой молока и куском ржаного теплого хлеба.

— Обедать будешь?

— Заморилась. Не хочется.

— Молоко как сливки.

Оно и вправду было вкусное, пахло лугом, но Маша ела без вкуса, сосредоточенно глядя в землю, на замученную травяную былинку. Анисья еле доплелась, развалилась поблизости, вся мокрая, как выкупанная.

— Сухмень, черт! — выругался Анисим Кругляков, бригадир. — Завершайте, бабы, этот стог, а я во вторую группу смотаюсь, — он влез на пегую кобылу и без седла, подпрыгивая, рысью затрусил над Угрой в сторону Кардымовского леса.

В той стороне, куда уехал Анисим, мелькнуло и быстро пропало красное пятно. Маша вскочила всматриваясь.

Пятно больше не показалось.

— Что там? — поинтересовалась Вера.

— Думала, едет кто…

А саму пронзила догадка: «Лешкина рубаха».

— Ненормальная! У них же работа.

Пообедав, бабы улеглись маленько отдохнуть поодаль от девчат, под стогом. До Маши донесло ломкий, с хрипотцой, голос старой Ивлевой:

— Леха не в батю. Афанас покладистый. Я с ним в прошлом году лен возила в Дорогобуж. Выпил он пол-литру, охмелел и начал своего Лешку и Устинью ругать последними словами. «Я бы, — говорит, — я бы от них запросто отказался, кабы б не мое сердце. Оно у меня доброе». Заплакал даже.

Ей поддакнули:

— Не секрет — крутоват малый. В мамашу.

— С нахрапом…

«Как они могут о нем так говорить?!»

На дороге запылило: показались две машины с сеном. Женщины и девчата снова вылезли на солнечное пекло, разбились кто где стоял. Но, несмотря на жару, работали, как и в те дни, дружно, зло, с упрямством: хоть небо падай, а раз надо — то надо, и дело привычное…

На второй день, к вечеру, в бригаду приехал Лопунов. Маша отряхивала платье и хотела уже догонять девчат, как увидела его. Лицо у него было серо, сковано страдальческой полуулыбкой, он похудел, изменился.

— Здоровенько, Маша, — сказал Митя шутливо, но глаза не смеялись, просили к себе внимания.

— Здравствуй.

Они пожали руки. Маша стала торопливо отцеплять свою кисть от его потных Огрубевших пальцев: задержи он немного — и подчинилась бы ему.

— Как тут у вас?

— Жара замучила.

— Второй стог кончаете?

— Второй.

— Сено хорошее?

А глаза выпытывали другое. Подбросил комок земли, разбил его носком ботинка. Стояли молча.

— Скучаешь?

Она боязливо пожала плечами, как бы говоря: «Этого ты не касайся». Он вытащил из кармана пиджака бумажный сверток, протянул ей:

— Конфет купил. «Белочку» в сельпо привезли.

— Не нужно, Митя.

— Возьми. Не сердись.

— Я не сержусь.

— Бери, тебе же покупал.

Маша взяла, кивнув головой, пошла. Лопунов стоял, зашагал обратно, но тут же окликнул:

— Подожди!

Достал из кармана аккуратно сложенный, обвязанный по краям красно-голубым узором батистовый платочек, который она подарила ему и специально вышила.

— Не разворачивал, чистый, как был. Вот…

Круто повернулся, побежал, высоко вскидывая ноги. Грузовик увез его обратно. Машина, удаляясь, запылила и скрылась. Маша удивленно посмотрела на платок и тихо пошла к шалашам, изредка нагибаясь и срывая оранжевые метелки конского щавеля. Оглядываться ей не хотелось: ей было все равно.

VI

Из шалаша доносилось жизнеобильное храпение Анисьи. Маша согнулась и прислушалась, позвала:

— Вера, Вер?

— Что? Пора на работу?

— Вечер теплый. Вылезай, на берегу посидим. Присматриваясь к темноте, потягиваясь, Вера спросила:

— Сколько сейчас времени?

— Стемнело только. Вы рано легли, — сказала Маша.

— Устали, мочи нет. А ты где была?

— Митя приезжал.

— Давно? Я не видела.

— Как мы работу кончили.

— И чего?

— Конфет привез. Ешь. «Белочка».

— Самостоятельный! Чем он тебе не понравился? — спросила Вера, выбравшись наружу и присматриваясь к Маше: лицо ее было смутно, расплывалось.

— Не объяснишь.

— Дурочка ты — это уж точно. Лешка тебе еще покажет. Хорош гусь. Знаю я его!

— А какие ты против него имеешь факты?

Вера близко и как-то безжалостно посмотрела ей в глаза, недобро рассмеялась:

— Факты! С животом останешься — тогда узнаешь факты.

В Маше все возмутилось, и она сказала обиженно:

— Люблю я его.

— В том-то и горе, — сказала Вера. — Слепая эта любовь. Ребята нас этим и берут. Только и я не дура. Я на них на всех вприщурку гляжу. Семь раз отмерь, а раз отрежь — это верно. Ох, до чего же жить трудно, чтобы все верно было, как надо! — Вера задумалась, опершись на локоть.

Притихли на теплой земле. Она неистово источала зной срезанной и свяленной полыни, нежно наплывал запах мяты, мед клевера. Вера, раскинув руки, прислушалась. Внизу, в кустах ракитника, крадучись, ощупкой шатался ветер, пошевелил ситчик девичьих платьев, побежал прочь. Под ленивым лунным светом, чуть посеребренный, уходил вдаль скошенный луг с молодой отавой, облако шалью наплыло на луну, закрыло — светлело лишь пятно. Стало совсем-совсем темно и загадочно.

— При Лешке ты и замужем сиротой будешь. Я в таких делах умная. Лучше уж одной, чем так. Мне как-то Василий пытался свою программу навязать: на того-то не смотри, не разговаривай с мужчинами. Отучила. — Вера усмехнулась с осознанной властью над ними, вообще над парнями. — А то как же? Учти: их самих надо в кулаке держать. Без гордости женщине тоже нельзя. Пропасть можно.

Из шалаша показалась большая встрепанная голова Анисьи:

— Девки, чего не спите?

— Там душно, а тут хорошо, — отозвалась Маша. — Иди к нам.

— Покурить бы, — Анисья звучно высморкалась около шалаша, присаживаясь, сказала: — Доктор говорил — прочищает. Когда так-то, по-вольному.

Девчата долго смеялись. Анисья же невозмутимо глядела поверх их голов, за ночное поле. В темноте пролетел на свою мудрую и непонятную людям работу жук. Далеко осветила небо зарница.

— А что, не рассказать вам, девки, как я первый раз влюбилась? — вздохнула Анисья сдержанно.

— Расскажи, — попросили они в один голос.

Анисья придвинулась поближе.

— Под Дорогобужем всегда лагеря стояли. Ехала я как-то на подводе из города по большаку. Шла весна, листья только показывались. У старой мельницы — от ней нынче одни сваи торчат из речки — дорогу подчистую размыло. Там — вы же знаете — глина и место низкое. Мостишко вдребезги раскидан, бревна кверху задрались. Коня направила: думала, что проеду, а села по самые втулки. Вечереть начало. Холодно. Морось пошла, я озябла, а машины ни одной. Потом показалась-таки машина. Она в лагеря ехала, в ней шофер и командир. Молоденький. Покраснел, как увидел меня с кобылой. Помог коня распрячь. Машина взяла на буксир телегу, вытащила. Когда я села, чтобы ехать, командир чудно поглядел на меня, аж мне нехорошо сделалось отчего-то. Очень странно, девки, посмотрел, засмеялся и сказал: «Приезжай в воскресенье в город. Я тебя в пять часов около базара буду ждать». Ничего я не сказала, мало ли кто подойдет, хлестнула коня хворостиной и даже не оглянулась ни разу. Гордая я была. Прошло три дня. Не выходит он, однако, из головы. Хожу как чокнутая. И все не так, не по мне. С батей поцапалась. А как пришло воскресенье, снарядилась — и махнула в город. Он ко мне с букетиком: «Рад, что пришли!» А их часть в тот же день перебрасывали на западную границу. Походили мы с час, и я на попутной обратно домой приехала. Прошел после того целый год. А я живу и жду, дура, чего-то. Со своими ребятами не встречалась. Сяду, бывало, на кладках у речки, что против Фирсовых, и все на дорогу смотрю. Мать от сглазенья хотела к бабке сводить. Мать я, понятно, изругала. Поехала в Смоленск по делу. Кажется, на семинар по льноводству. — Анисья умолкла, пошевелила могучими плечами, попросив: — Почешите, девчата, промежду лопаток, я обгорела, луплюсь. Крепче, крепче. Ну, хватит. — Приподнялась на руках, посмотрела рассеянно на реку и прислушалась. — Может, днем дождь будет, — сказала она другим, бесстрастным и деловым, голосом. Немного погодя стала снова рассказывать: — Около вокзала, на горе, кто-то меня, слышу, догоняет. Оглянулась — аж пот прошиб: Владимир, он. Смеется так — от уха до уха. «А я, — говорит, — знал, что мы обязательно встретимся. Иначе нельзя». Повел в закусочную. Водки выпили. Часа три вместе побыли. А как он ушел к себе в поезд — опять ехал по назначению, — так от меня, девчата, как половину тела отрезали. Муторно стало. Снился ночью: то мы на свадьбу ехали, то целовались. Похудела сильно. Это я теперь баба агромадная, а тогда другая была. На вечеринке ребята комплименты сыплют, а мне ноль. Его все вспоминала. Одному даже в зубы дала, — Анисья передохнула, взглянула в небо затуманенным взглядом, помолчала недолго.

— А дальше как было? — нетерпеливо спросила Маша.

Проснувшаяся в шалаше Люба шепеляво, сквозь щербатину хихикнула:

— Ох, и здорова заливать!

Анисья повела бровями, на реплику не ответила.

— Дальше я за Егора вышла, — сказала она тихо и грустно.

— Не по любви, значит? — Вера покопошилась, растирая левой рукой сомлевшую правую.

— Сперва Егора дичилась. С месяц так даже спали порозь. Егор — душа. Характера золотого был мужик. Таких-то я больше и не видела. Засмеется, бывало, и говорит: «Бей, Аниска, по другому плечу. Мне приятно». А я что только на него не несла! Как только, идиотка, над ним не измывалась! Баба я зародилась брехливая. Самой нынче тошно, как вспомню. С год так: то я от него уйду, то он от меня. Прижились. Когда провожала на фронт, ревела. Вместе-то много соли сгрызли, — Анисья тяжело привалилась широкой спиной к стенке шалаша — хворост хрустнул. Маша задумчиво произнесла в пространство:

— А тот командир, возможно, поблизости ходит?

Анисья долго не отвечала; губы ее вздрагивали.

— Погиб, — сказала она наконец. — Когда с беженства в сентябре вернулись, убитых хоронили в саду около Анютиной рощи. Глянула на одного — он! Пуля в затылок родному цокнула. Я его под тремя елками схоронила. Не видели, что ли, вы ту могилку?

— Это ты ее каждое лето дерном обкладываешь? — спросила Вера с любопытством, обмахивая лицо ольховой веткой.

Анисья, не ответив, согнулась и полезла в шалаш.

На девчат из-за реки стеснительно засматривалась едва угадываемая продрогшая рыженькая заря — они тоже пошли спать.

Пилил неутомимо коростель за берегом.

VII

Плотники подгоняли последние наличники. Пять окон в ряд, уже остекленные, весело и ясно смотрели на проулок.

Пахло еловыми щепами, новой постройкой. Игнат вогнал клинья в дверную коробку, вытер о штанину руки, отошел на захламленный пустырь. Славный получился дом! Любо глазу смотреть на высоко вознесенный фронтон, на вязь резьбы, на дело плотницких рук. Сейчас редко уже по деревням вытачивают вот это белое древесное кружево в наличниках и карнизах, начинает пропадать это старинное искусство мастеров даже там, где оно еще радует глаз.

Игнат предложил свой кисет, Воробьев всыпал на бумажку табаку. Лешка был мутен лицом, курить не стал, отвернулся от мужиков. Они ждали бабку Ивлеву, которая должна была принять дом и произвести расчет.

Игнат спросил Лешку:

— Ты, может, приболел?

Лешка плюнул и, долго помолчав, сказал со злобой:

— Не лезь!

— Завтра к Косачихе пойдем. Позавчерась с ней обговорил. Хату просит перекатывать.

— Начинайте без меня. Я отлучусь… — Лешка смятенно посмотрел в ту сторону, куда нижнепогостинцы перекочевали на сеноуборку, и потянулся с хрустом в плечах. «Маша… видеть хочу — без нее свет не мил».

Явилась бабка Ивлева — жилистая длинноносая старуха, долго и придирчиво лазила по всем углам просторной пятистенки. Из морщинистых ладоней хрустящие десятирублевки перекочевали в три пары рук. Поделили поровну, но Игнату, как старшому, отрядили лишнюю красненькую: так было всегда.

Втроем не спеша отправились было в сторону сельпо, но на полдороге Лешка вдруг отказался, повернул вправо по сильно прибитой ногами и скотом тропе. Бегая по его спине прыгающими вверх-вниз глазами, Игнат произнес:

— Мы не «Московскую». Стрельчиха «Столичную» припрятала. Седня положено, Лексей.

— Лакайте. Не прельщает, — отозвался тот.

У клуба ему встретился Тимофей Зотов, председатель колхоза. «Газик», разворачивая хвост пыли, направился к большаку, но круто вильнул, остановился. Лешка хотел скользнуть вбок, к кузнице, мимо машины, но Зотов зычно окликнул:

— Пронин, постой-ка!

Зотов открыл дверцу и высунул шарообразную голову, прикрытую серой модной кепкой.

— Долго думаешь тянуть волынку? — спросил он жестко, но где-то в интонации теплилась мягкость: мало молодых рук в колхозе, заработки липовые, тут особо не покричишь.

Лешка знал цену своей личности в хозяйстве, где время и нужды повыдергали молодых. А шофер, механизатор и плотник — основа основ, без которых артель не проживет и дня.

— В колхозе же сейчас нечего строить.

— Думаешь, не найдется дела?

— Там будет видно, — но уходить медлил и ждал, чтобы первым уехал «газик» с председателем, — время покажет.

— Зачем тебе шабашники? Такому? — Тимофей отечески кашлянул, устало махнув рукой, отвалился на спинку, — жалуясь, захрустели пружины в сиденье. Ехать тоже все медлил. Лешка смотрел на свои ботинки, стоял боком.

— Ну?

— Не запрягли пока что.

— Смотри, Алексей: не маленький — уже армию отслужил, а сознательности нисколько.

— А сознательным жить тяжелей. Вот так.

«Зачем шабашники?» — подумал Лешка, шагая один под пыльными сонными ракитами, все глубже увязая в своих мыслях, не находя ответа.

«Зачем?..» Вспомнил он прошлую зиму, выграненный заморозком лес, в белой чистейшей полумгле застывшие деревья, ровные петли прошедшего по первопутку зайца на молодой пороше, — тогда тоже, стоя на лыжах, спросил: «Зачем?»

Сложен мир человека, стянут он узлами, бывает, распутывает себя до самой смерти, да так в таинственной неразгаданности и сходит в могилу.

На крыльце Лешка нога об ногу скинул ботинки, стянул рубаху, долго мылся под рукомойником, прибитым к столбу на дворе.

Отец, Афанасий Петрович, фуганил доску в холодке, под навесом сарая. Маленький, ощетиненный, он был похож на ежа своей колючей внешностью, а больше характером.

В доме — дремучая тишина. Соня, младшая сестренка, шевеля губами и опустив ресницы, что-то заучивала, отгоняя мух кустиком полыни. Лешка полистал учебник алгебры, вспомнил школу, свою зубрежку и швырнул книжку на лавку — давно было. Давно.

— Не хулигань, — сказала Соня.

Где мать?

— На дворе управляется.

Лег грудью на диван; только закрыл глаза, как скрипнула дверь, протарахтели быстрые отцовы шаги, и услыхал сиплый шепот:

— Жениться-то думаешь?

Лешка повернулся спиной, но Афанасий Петрович петухом подскочил к дивану, повис над ним, дыша часто, — прыгала, раздвоившись, борода.

— Оглох?

— Отстань.

— Ты мне ответь! — тонким голосом вскрикнул отец. — Шкодишь!

Лешке сделалось невмоготу, и он сел. Он встретился с родителем глазами, но долго не мог смотреть в оголенные, озабоченные зрачки, отвернулся и встал, изготовившись к отпору.

— Пока не собираюсь.

— С петухами домой приходишь, кобель.

— У меня другой молодости не будет, батя.

— Смотри, Алексей! Ремень плачет.

Отец вышел снова на улицу, громыхнул дверью в сенях. Лешка подумал и выпил полгорлача топленого молока. Ему чего-то сильно не хватало. Что-то зудело внутри, под сердцем, и он понял, что неотступно, каждую минуту думает о Маше. Потолкавшись из угла в угол, нагрубив Соньке, он надел выглаженную красную рубаху, взял пиджак. Сумерки уже втягивались в деревню. На дворе повеяло чуть-чуть прохладой. Нащупав в кармане пачку денег, Лешка почувствовал успокоение. Он разделил пачку пополам, одну протянул отцу, сказал:

— За хату получили.

Афанасий Петрович пересчитал, подумал, глядя в землю, и повеселел несколько:

— Не серчай. А с женитьбой волынку тянуть нет смысла. К зиме, Алексей, надо округлить.

Устинья шла с подойником от хлева, шмыгая большими галошами на рыхлых ногах-колодах. Увидев, что Лешка прилаживает велосипед, она спросила:

— Куда ты?

— На сенокос съезжу.

— Зачем бы?

— Мало ли…

— Не возвернешься. Они у Малининой отроги, за восемь километров.

— У них заночую.

Он налег на педали, и вскоре избы со старыми ракитами уже скрылись из глаз. В поле при закате сплошняком стлался густой лен. Ветер гнал к дороге дымную острую марь: не то поблизости горели бурьяны, не то пожар выедал лес за Дрогинином.

Синие глаза васильков мягко светились в льняной густоте. Лешка слез с велосипеда, надергал васильков большую охапку, связал веревочкой и, бережно прикрепив к раме, поехал дальше. За льном началась колосистая рожь. Впереди белым крылом завиднелся березовый лес. На опушке пахнуло древесным соком, малинником. В лесу, когда потянулись старые елки, было уже сумеречно. Думал упорно о Маше и плохо правил. Один раз он налетел на пень, упал, зашиб ногу и от этого еще злей налег на педали. Ему казалось, что Маша с кем-нибудь в обнимку сидит под копной сена. Застилал глаза пот, и знойно колотилось сердце. Он уже совсем не видел ничего вокруг, а работал ногами механически. За лесом, в ленивом повороте Угры, проглянули стога. Дорога оборвалась, и Лешка поехал прямо кошеным лугом, велосипед бешено прыгал по кочкам. Сбоку, над горизонтом, бугрились тучи. Далеко тихо постукивал израсходовавший силу гром, больше не повторился и заглох. В шалашах никого не было. Около одного на веревке сохло белье. Лешка узнал знакомую, в васильковых цветочках, выгоревшую ситцевую кофту. Он зарыл в нее лицо и понюхал. Кофта пахла речной водой, мылом и Машей. Лешка счастливо засмеялся и закурил. Потом сел на велосипед и поехал к стогу.

Навстречу ему с поля завиднелись люди. Через минуту его окружили облупившиеся, загорелые бабы. Они его забросали вопросами, больше спрашивали про письма, как будто Лешка должен был непременно знать про это. Он же искал глазами Машу — ее не было — и забеспокоился еще больше.

Увидев Веру, подходившую к остальным, Лешка скоренько направился к ней.

— Где Мария?

— Там, — она кивнула в сторону реки. — Ты смотри не распускайся! — Предупредила.

«Все, черти, лезут в наши отношенья».

Он что есть силы погнал велосипед к речке. Маша шла по тропинке и плохо виднелась в сумерках: не столько узнал, сколько догадался — она.

— Маня! — Лешка бросил велосипед, побежал к ней, раскинув руки.

Обняв за плечи, он крепко и жадно поцеловал ее.

Она не вырывалась. Лешка почувствовал, как она, словно не владея собой, привалилась к его плечу. Раньше такого он в ней не примечал. Он сам испытывал какой-то угар и даже не чуял своих ног и рук.

— На ромашке гадала. Вышло: приедешь.

— Эх ты! Сгорела как! — Лешка поцеловал ее снова.

— Жарюка невозможная. Ты обо мне думал?

— А то нет!

— К нам заходил?

— Три раза заглядывал.

— Дед здоров?

— Мы с ним еще пол-литру раздавили.

Маша улыбнулась, потерлась лицом о его щеку.

— Как щетка, — и подумала: «Всю бы жизнь так!»

— Времени в обрез. Некогда бриться.

— Ты все с шабаями? — спросила она.

— Они народ тоже прогрессивный, — сказал Лешка неуверенно, хотел добавить еще что-то крепкое, да раздумал.

Давно собиралась сказать ему про то, чтобы бросил Игната и Воробьева, а шел в стройбригаду, как прежде, но умолчала и сейчас. «Бесхарактерная».

В темноте брели по полю, наткнулись на копну, сели. В висках у нее застучало: «Уходи!.. Уходи!» А сил не было. Он шептал близко, опаливая щеку дыханием:

— Останемся тут… Моя ты…

— Пусти! Подожди немного… Боюсь я… Леша, не надо, — просила она, а сама не отталкивала, слабела, бессознательно прижимала его к себе.

«Ой, не имеет же значения! Все…» — ее охватила страшная решимость, и выкрикнула со стоном:

— Не обманешь?!

— Люблю же.

Звезды покачнулись.

— Ой, мамочка!..

…Ураган схлынул. Звезды опять горели на своем месте. Ночь пахла травами. Просеивался лунный свет на реку, вычеканивая ее чистым серебром. Все было прежнее и уже другое, испытанное. Хорошо и страшно чего-то. Как жила — так не жить.

— Леша?

— А?

— Любишь?

— Да! Да!

В середине ночи Анисья проснулась, пошарив руками по пустому Машиному месту, разбудила Веру. Люба тоже лежала с открытыми глазами.

— Выглянь, дождя нет? — попросила Анисья.

Вера высунулась: обдало предутренней вольной прохладой, ветерком.

— Незаметно.

— А их не видать? — отчего-то шепотом спросила Люба.

— Нет.

— Должно, к счастью, — вздохнула Анисья и шумно перевернулась вниз животом.

— Я сомневаюсь, — сказала Вера сердито, даже жестко: Лешка ей никогда не нравился.

В просвете шалаша, в лазе, стеклянной переломленной иглой вычеканилась молния.

VIII

Зотов оторвался от сна, лишь заголубело в окнах. Что-то не спалось, хотя и принял на ночь таблетки. На широкой дубовой кровати, рядом с ним, белело круглым пятном лицо жены. Он со смешанным чувством, все больше раздражаясь, подумал: «Спит как убитая, хоть стреляй из пушки. Господи, неужели она была молодой!» Слез на пол, босыми тяжелыми ступнями нащупал половицы, оделся бесшумно, вышел в кухню. Под рукомойником поплескал в лицо жидкие теплые струйки, не вытираясь, держа сапоги в руках и стараясь не шуметь, вышел на крыльцо.

В хлеву, хлопая со свистом крыльями, заорал полковничьим басом петух. Петух у них был особенный, отменный, злой. Днем он взбирался на деревянный дубовый столб ворот, поднимая пестрый, всех цветов радуги хвост, зорко поджидал чужих людей. На голову человека, входящего в зотовскую калитку, набрасывался, как камень, пущенный из рогатки. Не один человек ходил с расклеванной макушкой, не один в душе ругался последними словами, проклиная вместе с глупой птицей и хозяев, но петух все еще не кипел, не тушился в чугунке. «Убью, сегодня же уничтожу проклятого, не петух, а вражина!» — твердо сказал себе Зотов; тяжко кряхтя, еще минуты три-четыре послушал на редкость могучие петушиные выголоски, пошел по двору. От яблонь, теснившихся у высокого забора, пахнуло росой, зеленым соком. Петушиная перекличка неслась из края в край по деревне. Позади дворов, огородов, в речной тинистой заводи безумствовали лягушки.

«Жизнь… Замотался на перекладных, очерствел, дубарь дубарем… Ишь мерзкие, как накручивают, чисто музыка! Что-то я такое вспомнить хочу?.. То ли сон то был, то ли правда настоящая? Я на хлебном возу сидел, а кругом пели соловьи. Да, это было в молодости, когда я любил, страдал, когда во имя добра под пули мог стать. А нынче?» Зотов свернул в переулок, вышел за околицу на межу, потянул носом — пахло сладостью близкого хлеба, живительным и родным духом деревенской жизни, ясно ощущаемым в разгар лета. Хлеб уродился что надо — такого Нижние Погосты не видали, пожалуй, с последнего предвоенного года. Зотов вошел в рожь, укрывшую его с головой, нагреб к себе охапку колосьев, вылущил в полусумраке один — зерна уже твердели, не брызгали молоком, как неделю назад. «Ага, вот-вот косить надо. Черт возьми! Да это же целое богатство! Думал, так и сгнию в этих проклятых Погостах, а хорошего хлеба не увижу».

Он стал вспоминать долги. Их было у колхоза порядочно: старыми миллион. «Сразу не рассчитаться, нет, но постепенно, может, осилим». Роса брызгала ему на руки, вымочила колени, но он шел по тесной тропинке в тугой ржи, чувствуя, что рожь редеет и становится ниже ростом. Зотов сразу отяжелел и, пригнувшись, увидел, что рожь действительно тянулась с проредями, будто кем-то смятая, обкусанная. Он миновал это плохое место, и дальше опять заколотили по его плечам тяжелые, увесистые колосья. «Ничего, половина, видно, дурной, половина хорошей». Вернулся он в деревню возбужденный, деятельный, когда совсем светало.

Почему-то задержал шаги около хаты Егора Миронова. В деревне так всегда и говорили: «Егора Миронова», хотя сам он давно был убит и похоронен в чужой земле, в Восточной Пруссии; он солдатом прошел от самой Москвы, давно заросли травой его дороги, но люди не забывали. Жена его, Евдокия, имела большую семью; неудачно вышли замуж две дочери, вернулись домой без мужей с маленькими детьми на руках, да еще были дед и бабушка, старики.

Зотов увидел дым над трубой и решил зайти к ним. Евдокия, худая деятельная старуха, топила печку. Бедность в хате — на стене висели старенькие, обтрепанные пальтишки, валялись под столом туфли со стоптанными каблуками, на окнах вместо занавесок простиранные тряпочки — так и стеганула Зотова по глазам.

«Вот он, мой срам неприкрытый!» — Зотов сел, поздоровавшись, спросил:

— Ну как, Дуня, жизнь? — И отметил про себя: «А ведь впервые я так спрашиваю».

— Да как? Живем. — Евдокия посмотрела на него с удивлением: что это с ним? Обычно только и спрашивал про работу?

— Пацаны не болеют, что-то я слыхал?

— Витька Шуркин и правда болел.

— Теперь выправился?

— Здоровый, мне уже помогает, — улыбнулась Евдокия, показывая обломки желтых съеденных зубов.

— Одежду вам надо бы купить.

— Надо.

— Ничего, нынче, думаю, дадим по трудодню. Мы и деньгами авансировать будем.

— Сдается мне, что и летось ты говорил так?

— Говорил, верно. Да руки у нас были короткими.

Евдокия рассыпала ядовитый смешок.

— А нынче что, длинные стали?

— Вроде подлиннели…

Очутившись в переулке, он закряхтел, вспоминая усмешливый, налитый иронией взгляд Евдокии. «Народ оболванивал я, что ли? Тыкал рукой — того туда, того сюда, а вот о чем думают, ни разу не поинтересовался. Черт его знает, туп я для руководства? Колхоз никак не выправлю. Отчего?»

Он шел по деревне, отягощенный думами. Завернул в коровник. Утренняя дойка уже кончалась. В окошки, затянутые паутиной, цедился скупой свет. В станках было полусумрачно, тихонько цвинькали струйки молока о края ведер, слышались теплое коровье дыхание, шорох молодого сена в кормушках. Коровы за лето отгулялись, выгнали голод, в них не проглядывала та лютая худоба — нынешняя зима была особенно страшной, голодной: без кормов остались уже в конце января. Подошла сливать молоко Дарья Лопунова. Он спросил:

— Как дела?

— Ничего. В эти дни хорошо дают.

— Запарник в телятнике наладили?

Дарья широко улыбнулась:

— Теперь все разогретое. Телятки сразу оживились.

«Ага», — Зотов, повеселев, сдвинул на затылок кепку. Женщинам-дояркам он сказал:

— Думаю, гонять обратно коров не нужно. Пусть ночуют в поле. Вас на дойку на машине возить будут.

Вскоре он в тележке подъехал к дому агронома Васильцова: тревожился о кормах, силосе, решил с ним вместе посмотреть подсолнечник и кукурузу в поле за Горбатой балкой.

На громыхание в сенях не скоро — Зотов успел искурить полпапиросы — вышел сам хозяин, жмурясь со сна, неясно, как-то по-кошачьи поеживаясь, в майке и трусах, выглянул в дверь:

— Здравствуй, Тимофей. Ты чего?

— Спишь больно долго. Натягивай штаны, в поле заглянем.

— Погоди немного, сейчас.

Минут через пятнадцать вышел — большой, с лысиной, обложенной клочьями сивых волос, носатый, кряхтя — ему шел пятидесятый, — влез в тележку, так что та перехилилась, скрипнули жалобно рессоры. Зотов разобрал вожжи, скользнул глазами по крайнему окну добротного, светлеющего пятистенного дома: там, в просвете меж цветов в горшках, показалось круглое молодое женское лицо. Мелькнуло и скрылось.

Зотов пустил коня с места рысью, тележка дернулась; Васильцов, отдуваясь, схватился толстенными руками за поручень, повел глазами: с председателем нынче неладно…

В один миг выскочили за околицу, перевалили бугор, мимо потянулся лен, слегка буреющий на высоких, подставленных солнцу местах.

Васильцов все еще как следует не очнулся от сна с молодой женой, толстые красные губы его шевелились, на дрябловатых, уже сильно тронутых старостью щеках, тлел неровный, пятнами, румянец, глаза были какие-то опоенные.

— Медовый месяц укатал?

— Вроде бы, — Васильцов неуверенно, как-то боязливо, точно по принуждению, рассмеялся.

Зотов закурил и, выпустив дым, сказал прямо и с суровой безжалостностью:

— На новый дом позарилась небось. Зачем бы ты ей, молодой, нужен?

— Завидуешь? Понимаю, Тимофей, — несердито отозвался Васильцов, протирая носовым платком лицо.

— Прости, ежели обидел.

Васильцов неопределенно отозвался:

— Не в том, понимаешь, вопрос. Я же не обижаюсь. Жизнь есть жизнь… У кого молодая, у кого старая.

Вскоре мимо них поплыл желто-рудой, оплавленный медным зоревым светом подсолнечник, а слева потянулась чахленькая, с гнездовинами пустой земли, затянутой сурепкой и лебедой, кукуруза. За кустами, любуя глаз густой росой, привольно шелковел овес.

Остановили коня, вылезли, разминаясь, оглядывая прощупывающе поле. Овес стлался ровной бахромчатой скатертью, ниспадал в овраг и низкорослой щетинкой взбегал на бугры.

— Получше, чем в прошлом году, но и нынче худо будет на фермах с кормом, — отметил Зотов.

Молча прошагали к реденькой кукурузе. Васильцов захватил в широкую ладонь зеленый шуршащий стебель, спросил:

— Тебе не сдается, что силосовать пора?

— Пусть подрастет еще. Сено сперва надо прикончить. В Малинину отрогу вчера не ездил?

— Некогда было. С отчетами, ты же знаешь, проторчал весь день. Сивуков приезжал — говорит, последний стог уже начали.

Они осторожно, боясь помять, вышли из кукурузы, присели на меже около канавки в высокую траву. Закурили зотовский «Беломор».

Зотов как-то устало, но несломленно гнулся к земле, цепкими ореховыми глазами скользил по прожилкам зеленого широкополого лопуха. «Что с ним? В райком, кажется, не ездил? — думал Васильцов, искоса приглядываясь к напряженному лицу его. — Мудрует в последнее время, кусается…»

Кособокое поле за дорогой, грива кустов ракитника вдоль телеграфных столбов постепенно наполнились красноватыми бликами, из-под застывшего белого перистого облака, как бы уложенного спать на горизонте, выкатилось, оживляя и будя все окрест, молодое умытое солнце. Острей и слаще, словно сдернули с них покрывало, сразу пахнули поля созревающей ржи и овса. Зотов оторвался от дум, требовательно спросил:

— Как будем жить дальше, Николай?

«Мудрит, мудрит», — подумал Васильцов, медля с ответом. Зотов выжидающе молчал, упершись глазами в одну точку.

— Как жили? — Васильцов поднял вопросительно брови.

— Так, как жили, дальше невозможно!

«Муха укусила — это точно». Васильцов уточнил:

— Ты о чем, Тимофей?

— А про то, что мы народ свой, колхозников, обделяли.

— Мы? Не пойму, поясни: в каком смысле — мы с тобой?

Зотов взглянул на него, усмехнулся недобро. У Васильцова в дыбом стоявших, до желудевой желти прокуренных усах шевелилось прочно укоренившееся довольство. «Словами его не проймешь — из берданки стрелять надо!» — Зотов закряхтел.

— Подумай хорошенько, что мы давали на протяжении многих лет людям в нашем колхозе! Палочки в тетрадку…

— Ты же знаешь наши возможности, Тимофей.

— Возможности! — Зотов двинул локтями, точно ему было тесно. — Они в людях, Николай Васильевич. В людях! В нас с тобой.

— Не понимаю…

— А мы к ним спиной стоим, точнее — задом. Задом мы их, людей, видим! И ты, и я, и некоторые другие… А пора бы, пока нам самим шею не накостыляли, повернуться. Пора, Коля! Сколько мы вкруговую можем взять нынче зерновых?

— Точно сказать не могу, покажет намолот. Видимо, центнеров по тринадцать. Я так думаю.

Зотов долго молчал, обдумывая, сказал после этого решительно:

— Тогда мы дадим на трудодень по килограмму, а также попробуем авансировать.

Васильцов произнес как-то испуганно:

— Что ты! Что ты! Мы этого сделать не сможем. План недодать нельзя.

— План, который будет спущен, выполним до зернышка, а весь лишек, кроме семенного материала, уйдет колхозникам на трудодни.

— Такие дела надо бы нам, Тимофей, согласовать, — осторожно предложил Васильцов.

Зотов тяжело, с сопением встал с земли, не отряхивая мятых штанов, пошел к тележке. Васильцов шел следом, нюхал кустик полыни, мял его голубые цветочки в широкой ладони, бегал взглядом по квадратной спине Зотова. «Меняется!..» Зотов стал торопливо взнуздывать кобылу, впихивая в мягкие губы железо удил. Не сказал, а словно огрызнулся:

— У нас есть устав артели. А в нем не написано, чтоб по всякому поводу оглядываться.

— Там решим… — неопределенно буркнул Васильцов.

— Я во вторую бригаду. Ты со мной?

— Нет, в деревню пойду, отчеты еще не кончил.

Охлестывая прутом кобылу, весь подпрыгивая вместе с легкой тележкой, Зотов на повороте дороги оглянулся. Васильцов одиноко стоял посреди поля, словно вырастал из него неровной, суковатой коряжиной…

Зотов подумал о нем:

«И это агроном, да еще секретарь? Лучший представитель крестьянства!..»

IX

Удары грома рею ночь полосовали небо, а дождя ни капли все-таки не перепало. Утро народилось все с тем же опустошающим зноем.

Кругляков, успевший сбрить щетину, бодро покрикивал на женщин:

— Поднажмем малость, последний стог остался.

Вера старалась поймать взгляд Маши — взгляд ее, как весной сосулька, словно в глаза набрызгали родниковой воды. Маша, казалось, даже не видела подругу.

— Ты что такая? Не поколотил, часом?

Она, наконец, взглянула на подружку, улыбнулась обцелованными, вспухшими губами.

— Я?..

— Уехал давно? Утром? Ты что подурнела?

Покраснев еще больше, даже уши загорелись огнем, Маша молча подошла к берегу. Внизу бойко, взахлеб, гомонили лягушки. На той стороне Угры, в лозняке, рассыпал свои деревянные звуки коростель.

С берега открылась даль: отрезок дороги, на изгибе сосна с разбитой макушкой. Маша невольно потянулась туда взглядом. Вера, хищно-настороженная, проследила за ним: от сосны удалялось и наконец пропало красное пятно Лешкиной рубахи. Маша оторвала взгляд от дороги, посмотрела на часы.

— Наши давно работают. Побежали скорей.

Вера так и ахнула.

— Подарил? Золотые?!

— Позолоченные. И стрелки светятся.

Она посмотрела в несколько растерянные глаза Веры: «Вот ты считала, что он плохой, а теперь видишь — ошибалась».

С этой ночи Маша будто переродилась. Красные, дразнящие губы так и остались налитыми. В ямочках щек таилась, розовела беспричинная улыбка. О грешной ночи в копне откуда-то, словно подглядный нашептал ветер, узнала бригада, от нее пошло по деревне. Ничего не знал только один дед Степан, который большую часть дня сидел и лежал в хате и редко выходил во двор, поглядывая плохими глазами вдоль проулка. Но и он узнал в полдень другого дня. Зашла соседка, бабка Алевтина Воробьева, шибко охочая до новостей, не раз попадавшая в перетряски за сплетни.

— Живой, старый?

— Покуда живой, — Степан сурово посмотрел в морщины Алевтининого лица: не терпел ее за сплетни и жадность.

— Свадьбу играть надумали?

— Нам не к спеху, — сказал нехотя дед.

— Вчерась будто твою Маньку с Лешкой Прониным под копешкой видали…

— То брехня! — отрезал Степан, кряхтя, встал, застучал костылем, ушел в избу.

Желтый платок Алевтины проплыл у изгороди и пропал. А в сердце Степана колючками дедовника закралось беспокойство. Все припадал к окну, всматриваясь, бормотал сам себе:

— Врет, дура старая. У них все такие. Что Осип, что зятья. Малина одного леса. — И утешал себя: — Ну, а слюбились, так оно и дело, может быть. Худого тут нет.

На том дед Степан успокоился и стал сильней ждать Машу.

Деревня жила полевыми заботами, все так же пустовала. С сенокоса приезжали за продуктами, увозили газеты, письма. Через два дня во второй бригаде завершили последний стог. Кругляков придирчиво три раза обошел вокруг и приказал всем лезть на землю. Стог был выше остальных, прямо красавец: ровный, с хорошо выложенным конусом, макушка упиралась в самое небо.

— Забирайте все из шалашей, машины подгоню. — Кругляков обмахнул рукавом пот с лица, захромал (натер ногу) к грузовикам.

Минут через двадцать женщины покидали в кузов узелки, вилы и грабли, сели сами, и машины поехали в деревню.

Маша не загораживала лица от ветра: в нем слышался голос Лешки. Ей казалось, что она летит на крыльях. Но чем ближе подъезжали к Нижним Погостам, тем томительней становилось у нее на душе: она боялась чего-то. То ее волновали предчувствия беды — что-нибудь могло случиться с Лешкой, и он теперь лежал, умирая. Потом она поняла: просто боится за свою любовь, как будто она ее украла и теперь кто-то чужой должен был украсть у нее же самой.

Поймав на себе взгляд Анисьи, она впервые не отвела сухо блестящие глаза в сторону, а улыбнулась прямо и открыто. «Чистая девка, добрая колхозница, вся на ладони, не изломали бы только плохие люди», — подумала Анисья.

Сперва Маша утаивала часы, которые подарил Лешка, а потом раздумала и перестала закрывать рукой маленький сверкающий золотой ромбик. Наталья Ивлева заметила первой, толкнула в бок Любу:

— Гляньте-ка! Да ты когда, Мань, купила?

— С неделю назад, — сердито и быстро сказала Вера. — За пятьдесят рублей.

— Смотри! Не то на них написано что? — наклонилась Наталья.

Вера и тут быстро сообразила, склонилась, закрыв Машину руку копной своих темно-русых волос, разглядывая корпус часов. Сбоку мизерными буковками было написано: «Дарю сердце и любовь. Леша».

— Это завод и марка, — сказала Вера, перевернув Машину руку часами вниз. — Где возьмешь, когда не купишь за кровные? Одеться прилично за наши трудодни — одно несбыточное мечтание. А Маше дед дал.

Наталья подумала: «Ври больше — я-то знаю такого деда… Обгулял, видать, Лешка, это верно. А недотрогой считалась».

По деревне рассасывались предвечерние тени. Под горой, в другой части деревни, трудолюбиво сопел мотор трактора. От плетней пахнуло знакомым: нагретой землей, огуречником, запахом скотины. Из открытых настежь окон правления доносился осиплый рассерженный басок Тимофея Зотова.

Анисим Кугляков спрыгнул на землю, распрощался с бригадой:

— Отдыхайте, бабы, завтра на прополку.

Маша словно впервые увидела свою деревню.

И хаты с темными соломенными крышами, и колодец с задранным «журавлем», и сочная молодая крапива за баней — все казалось иным, несказанно милым сердцу.

Но после широты лугов, неба и душевной перемены в ней самой хата оказалась теперь тесной и темной. На столе, под скатертью, укрывшей хлеб и посуду, слышался слитный мушиный гуд. Дед около порога сечкой крошил вареную картошку курам. Увидев Машу, сильно обрадовался, бросил сечку. Посередине избы валялся веник, опилки и стружки белели около стола. Кот, обмотавшись стружкой, по-хозяйски выглядывал из-под табуретки.

— Как ты намусорил, дед, — оглядываясь и боясь за что-либо взяться, сказала она.

— Здоровенька, Маняш, — просипел дед, — я тут кой-чего делал. Двое грабель выстругал. Ну-ка, глянь! — Он, явно хвастаясь, показал глазами на перегородку: там и вправду висело две пары новеньких грабель.

Маша принялась убирать хату. Моя пол, спросила:

— Телка ничего?

— Округлилась. Стоящая телка.

Дед ушел на двор по хозяйству. В избу долетал его смешной голос: «Тип-тип-тип». Вымыла пол, постлала половики, вынесла колотить дедову перину. Солнце уже заваливалось за Анютину рощу. Охваченные закатным огнем, полыхали листья клена, росшего у крыльца. Под легким ветром в поле навстречу ей мелкими живыми волнами бежал торопливо лен. Она ласкала его глазами: лен почему-то напоминал Лешку. Когда дед вернулся в избу, она спросила, стараясь придать голосу равнодушный тон:

— Кто-нибудь к нам приходил?

— Лопунов хлопец. Вчерась забегал. Об тебе пытал.

«И что ему нужно?»

Ей сразу расхотелось что-либо расспрашивать, стало скучно. Она пошла за перегородку и, сев на кровать, начала думать о своей жизни, которая сошлась воедино с Лешкиной, и от этого никуда не деться. Она уже знала, что никогда не перестанет о нем думать, даже если расстанутся.

Наступил вечер, и пришла ночь. На печи, за трубой, громко кашлял и шептал что-то дед, возможно, он разговаривал сам с собой, ругая свою тяжелую судьбу и жизнь.

Маша разделась, влезла в постель, поджала ноги к горячему животу. Потом она решила, что если завтра Лешка не придет, то наведается к нему домой сама, стерпит позор, унижение, будет его просить на ней жениться, а при самом последнем случае отказа назовет его подлецом и навсегда уедет из Нижних Погостов.

На печи слышались слабые шорохи и кашель деда, турчал сверчок, под окошком беззаботно шептался с кленом ветер, и Маша заснула очень крепко.

X

Лешка пришел, когда Маша еще хлопотала около печи: вся хата была наполнена огненными сполохами. Она прилаживалась поднимать на загнетку с пола двухведерный чугун с пойлом теленку. На скрип рассохшихся половиц под знакомыми шагами обернулась. Лешка ласково поздоровался, рывком оторвал от пола огромный чугун, поставив на загнетку, вдвинул его ухватом внутрь. Маша отрадно смотрела на его широкую спину.

— В сельсовет поедем, — сказал ласково Лешка. — Зотов лошадь дал.

— Зачем? — недоверчиво спросила она, боясь смотреть ему в глаза, и подумала с трепетом: «Неужели сбылось? Да, да!» — запело в ней все.

— Распишемся.

— Правда?

— Тю, неверка, — потянулся к ней радостно, поцеловав в щеку.

Она, отвернувшись, краснея, спросила:

— Ты завтракал? Хочешь яичницы с салом?

— Спасибо, не хочу. Я ел.

Побив чепелой головешки, закрыла заслонку. Раскрасневшаяся, мельком взглянула в зеркало: «Как будто не мои глаза блестят». Собралась за одну минуту. Взяла на руку плисовую жакетку и неудобно, словно туфли жали ноги, шагнула к порогу:

— Я готова, Леша.

Он с рассеянной улыбкой смотрел на нее, думал о чем-то.

— Переоделась бы, — стряхнул невидимые соринки со своего нового пиджака.

— Сейчас. Подожди.

За перегородкой переодела платье. Шитое из бледно-голубого шелка три года назад, когда кончила восьмилетку, платье выцвело, но еще выглядело празднично и хорошо шло к ней.

А Лешка хозяйственно кивнул головой, сказал:

— В норме. Туфли только колоссально потрепаны.

— Других у меня нет, — она зябко переступила ногами.

— Пока сойдет, — он опять оглядел убожество хаты, старые лавки, полати за ситцевой шторкой, огромную перекосившуюся печь с выбитой загнеткой и о чем-то снова подумал.

Гнедая лошадь, привязанная к клену, теплыми атласными губами выдергивала из завалинки лебеду.

Выехали. На улице встретилась Анисья, помахала рукой:

— Счастливо!..

Сквозь облачную паутину начинало припекать солнце. По придорожному лугу, на травинках и лозовых кустах в волшебном утреннем свете еще сверкала роса. Лешка пустил гнедую кобылу размашистой рысью. За тележкой столбом вздыбилась пыль, заслонила солнце. Покусывая соломинку, сжав руками колени, Маша боялась отчего-то говорить, молчала.

Сельсовет был в деревне Плосково, в пяти километрах.

Вскоре дорога запетляла старым глухим лесом, В нем стоял негустой туман и вовсю пели птицы. Лешка свернул на поляну, по краям светлеющую березняком, остановил кобылу: та сразу потянулась к траве.

— Зачем? — спросила Маша, беспокойно оглядываясь.

— В кустах немного полежим… — он прикованно смотрел на ее смуглые, поросшие белесым пушком ноги, перевел взгляд на лицо, странно рассмеялся.

— Увидеть могут же…

— Ни души. Скорей!

— Не надо. Зачем?

Он бережно взял ее, поласкал дыханием щеку и понес в ближний ореховый куст.

…Сели в тележку через час. Солнце уже вышло в свой простор, и над землей было очень светло, жарко. Маша сидела сзади, крепко сжав губы, ничего не видя отуманенными глазами, кроме его широкой сильной спины.

На опушке леса Лешка крикнул со смехом:

— Держись, прокачу!

Дорога стекала слегка под уклон, лошадь получила удар прута и с рыси перешла на галоп. Березы около дороги закружились, стали переворачиваться кронами кверху. Цепляясь обеими руками за решетку тележки, Маша просила сзади:

— Держи ты ее, разобьемся.

Лешка осадил кобылу: та, заедая железо удил, медленно сошла на шаг.

Плосково — деревня в двадцать восемь дворов на опушке елового леса — встретила чьим-то весельем. Девчата, видимо выпившие, танцевали на дороге и пели частушки про любовь. Одна маленькая женщина впереди передвигающейся группы металась вприсядку, помахивая выгоревшей косынкой. Кудрявый парень, низкорослый, в цветастой ковбойке, бесшабашно наяривал на баяне.

Другой парень, с лысиной, в чистой парусиновой паре, пьяным голосом пел частушку и хлопал себя по коленям ладонями:

Охо-ха-хахоночки,

Милые девчоночки…

Лешка, сощурясь, оглядел гуляющих, с какой-то неизбывной тоской заметил:

— Матроса провожают. — Он вздохнул и плюнул.

Отутюженный, точно с картинки, матрос шел сбоку дороги, стараясь не запылить ботинки и клеши, подмигнул Лешке.

Лешка проводил его дремучими глазами и снова сокрушенно плюнул. Около сельсовета однорогая, с комочками присохшего навоза коза щипала траву, а над крыльцом, на потресканной фанере висел лозунг: «Живи и трудись честно!» Второй лозунг, прибитый выше, тоже на выцветшей фанере, был про хлеб и молоко. «Кругом идейность!» — подумал Лешка. Слезли неуверенно. Он бросил клок клевера кобыле, скользнул глазами по окнам. Оттуда волной качнулся шум голосов. Мужчина, держа перед грудью обеими руками кепку, вышел на крыльцо, с наслаждением откашлялся и зашагал вдоль улицы. Маша обтерла рукой рот и, как в яму, шагнула следом за Лешкой в сельсовет. Дым колыхался бурой завесой, и кто-то простуженным голосом говорил:

— Такую справку дать не могу. Ты мне липу подсовываешь.

Несколько женщин, лузгая семечки и разговаривая, сидели около стены на стульях. Четверо мужчин с виноватым выражением на лицах топтались перед столом председателя. Маша кивком поздоровалась со знакомыми. Почему-то ей казалось, что все они, когда узнают, зачем явились, станут осуждать их за то, что пришли не по хозяйственному делу, а по личному, по расписке.

Одна молодая знакомая женщина — Маша не помнила, как ее зовут, — подошла и спросила тихо:

— Зачем приехали?

— Так, дело одно…

— Как жизнь у вас в Погостах?

— Кто ее знает, обычно. Сенокос кончили вчера. — Маша умоляюще вцепилась взглядом в Лешкины, тоже неспокойные, с ореховыми искорками глаза: «Подожди немного, пусть поразойдется народ. Стыдно».

Лешка тер беспричинно щеку, сопел от напряжения, его и самого вдруг охватила неуверенность. «Хомут надеваю…» Маша плохо слышала, что ей говорила женщина, — донеслось словно издалека, как разорванное ветром:

— Замуж еще не вышла ты?

— Кто? — переспросила она.

— Да ты, господи, у тебя что, голова болит?

— Ой, подожди, сейчас решаться будем…

Женщина удивленно расширила глаза, отошла, села около женщин, и они начали шептаться и шушукаться, оглядывая Лешку и Машу, которые все еще стояли в стороне от стола.

— Вы в Ковылях у себя кончайте ремонт клуба, — сказал председатель сельсовета высокому сухощавому мужчине, причесывавшему седой жесткий вихор. — Пора, затянули до невозможности. Насчет радиолы я вопрос поставлю, думаю — деньжонок дадут. Ко мне еще есть что?

Седой кашлянул:

— Все вроде бы.

— Ну, тогда идите.

Мужики стали расходиться, и перед столом председателя образовалось свободное пространство. Филиппенкову было шестьдесят лет, он прошел войну и ходил на истоптанной деревяшке, которая виднелась из-под штанины, и он ее регулярно красил в красный цвет.

— А, Пронин? Здоровенько, ты с чем? — спросил весело Филиппенков, заметив Лешку.

— Мы, Константин Павлыч, насчет расписки, — Лешка неловко моргнул и удивленно умолк, подвинувшись к столу.

— Так… Ага, — крякнул. — У вас давно уже отношенья? — Филиппенков внимательно посмотрел на них обоих.

Маша стояла около стены ни живая ни мертвая, комкая в руках батистовый платок. Он подумал: «Чистая девка, как цвет лазоревый».

— Уже порядочно как. Давно.

— Что ж, подавайте заявление. Через неделю зарегистрирую, — одобрительно кивнул головой Филиппенков.

Маша чувствовала падение в пустоту, она чуть подвинулась вперед, вся обмирая, тихо попросила:

— А теперь не распишете?

Знакомая женщина, с которой она разговаривала, поддержала:

— Не разводи формализм, Павлыч: им некогда ездить. Уборка.

Филиппенков в знак несогласия рубанул рукой и стукнул под столом деревяшкой:

— В городе отпускают месяц. Я сокращаю до недели. Дело не шутейное. Не на вечеринку собираются. Соображать бы надо. Дайте, товарищи, заявление. Все. В следующую среду оформлю. Приходите.

— Может, передумаете еще, — вставила пожилая женщина.

Лешка промолчал, не сказал ни слова. А Маше больше всего хотелось, чтобы он возразил и настоял на расписке сейчас. Ей этого очень хотелось. Она плохо понимала, как села в тележку и выехала из Плоскова. Малость опомнилась только около леса. Лешка вяло, расслабленно шевелил новыми пеньковыми вожжами, покусывал сенинку. Повернув голову, спросил:

— Что ты, Мань, приуныла?

— Так, от жары, наверно.

Усеянные тревожными точками глаза ее чего-то ждали, и Лешка виновато отвернулся. Он знал, что если бы как следует настоял, Филиппенков не выдержал и расписал бы. Но он также знал, что сбросил с плеч тяжесть, а теперь легко и нет никаких у него твердых обязанностей перед жизнью. В лесу, на том самом месте, Лешка снова остановил кобылу, соскочил.

Маша покачала головой, вся поджалась в угол тележки, прошептала:

— Я не сойду!

До Нижних Погостов доехали молча. Маша спрыгнула на ходу возле сельпо. Он обернулся:

— Вечером приду. Жди.

Лошадь рванулась и пошла рысью, простучали колеса по мосту, и тележка выскочила на ту сторону реки.

Маша раздумала идти домой переодеваться и прямо в шелковом платье, как была, направилась в поле на работу.

XI

Задождило. Шли, налетая из-за бугра, из-за меловых залысин и речных отмелей бешеными волнами, грозовые летние ливни трое суток подряд. В овраге, что примыкает с севера к Нижним Погостам, поднялся обмелевший, оплошавший совсем ручей. Пополнела, грозя выбиться из берегов, Угра. В деревню отовсюду вместе с потоками воды текли дурманные запахи: хлеба, травы, хвои, гниющей листвы — падалицы. Не одна туча, обвисая черными крыльями, переползла через деревню, и не один раз думала Маша о своей быстро и диковинно переменившейся жизни.

Неделю спустя после поездки в Плосково она управилась около печи пораньше. Лешка со старым армейским чемоданом перешел жить в ее хату. Он торопливо мылил щеку, брился, посматривая на часы, — опаздывал на работу. Перед этим сдали хату Черемухиным, а с утра было решено в селе Лубки ставить другим пристенок.

Маша подошла сзади с блинной заболткой, с минуту смотрела в стриженный под бокс круглый Лешкин затылок, млела и терялась начинать этот тяжелый разговор, спросила наконец:

— Ты забыл? Нужно в сельсовет ехать.

— За каким бесом?

«Забыл!» — ахнула.

Она попыталась улыбнуться.

— Да расписываться!

— Не к спеху. Еще успеем.

— А я бы сейчас хотела, Леша, — робко настаивала она на своем.

— Я бы хотел слетать на Луну, — недовольно сказал Лешка. — Бумага — не главное. Умные люди говорят. — И смягчился: — Не горюй, что ты заволновалась?

— Понимаю, — согласилась она, припомнив многие разговоры об этом. Некоторые считали, что загс действительно не основа, а формальность.

После этого разговора поселилась у нее в душе неуверенность. А Лешка был на редкость приветлив, заботился. Кончив работу, сразу бежал домой, начинал хлопотать по хозяйству, носил воду, сам поил телку, даже белье полоскать как-то взялся, но Маша не разрешила:

— У нас же разделение труда.

Он поднес к глазам ее ладонь, всю вдоль и поперек изрезанную въевшимися глубоко в кожу морщинками, тронул мозолистую огрубелость.

— Тебе вон как трудно одной!

Она радовалась: «Верка завидует, все-то у нас пока хорошо. А с росписью действительно успеем». Но ночью опять пугалась: ей казалось, караулит где-то тут, близко, несчастье. Все чаще Лешка вздыхал, кряхтел, перемалывая в себе непонятные ей мысли, и в темноте ловила она антрацитовый блеск его глаз. О чем-то упорно, неотступно думал, что-то ломал в себе. По три-четыре раза за ночь вставал к окну курить, глядел в рябое от звезд небо, на луну, заливавшую синеватым светом деревню, пытался понять, чем недоволен, в голове вертелись обрывки ненужных слов: сам себе объяснить не мог. Голой пяткой растирал о половицу окурок, ложился. Зверствовал, выматывая ее, в яростной страсти. Потом, опершись на локоть, она искоса разглядывала в темноте выражение его лица.

— О чем думаешь, Леша?

— Спать хочу, — и отворачивался спиной.

Однажды, сидя сбоку постели, сказал ей холодным, чужим голосом:

— Бедно мы с тобой живем. Хата плохая. Тряпье кругом. Мебели никакой. У людей не так.

Маша хотела спросить у него, куда он денет деньги, которые заработает в Лубках, да передумала. Она только сказала:

— Были бы руки — наживем.

— В шибаях, может, и наживу, — усмехнулся Лешка.

…Дни напластывались один на один, нагоняли все новые заботы. После дождей по скошенному лугу зеленой бахромой закудрявилась отава. Вплотную подступила уборка яровых. Поспел ячмень, вызревала рожь.

Несмотря на засушливость, урожай ожидался толковый. Шевеля потресканными от ветра губами, Зотов высчитывал, сколько можно будет взять с гектара ячменя и жита. Но кукуруза — царица поля — никак не радовала: топырилась низенькая, чахоточная, хоть бы на развод где-нибудь налился початок. Половину скармливали, как и в прежние годы, на подножном скоту, остальную готовили под силос. Так в Нижних Погостах было из года в год.

Агроном Васильцов говорил, сам не веря словам:

— Ухаживать не умеем за кукурузой. А сеять мы ее будем. Без кукурузы не достигнем прогресса.

Это уже звучало как заклинание.

Дмитрий Лопунов напросился на заготовку леса в Брянскую область. Вернулся худой, с каштановой бородкой, но она не шла к его широким скулам и оттопыренным ушам. Как-то столкнулся с Машей на колодце.

Ока, зачерпнув воды, уже вдевала петли коромысла в дужки ведер. Почувствовала его взгляд на своем лице и фигуре, покраснела.

— Без свадьбы жить стала? А я-то думал: водчонки попью на свадьбе, — сказал он и улыбнулся натянуто; тот же застенчивый и любит, как и прежде.

— Времени не было, но мы сыграем, — пообещала она и закраснелась; в ней где-то под сердцем кольнуло больно: «Правда ведь, без свадьбы живем, как что украли».

— Счастлива?

— Да. Мы не ругаемся, — холодновато проговорила она. — Мне другого счастья и не надо.

Разошлись. У своего плетня она оглянулась; Митя все стоял у колодца, словно врос в землю. Но ей не было жаль его.

Под навесом сарая Лешка тесал доску. Взмокший чуб лип ко лбу, тугие, крепкие связки мускулов шевелились на руках. Маша, присев, ласкала искрящимися глазами его сильную фигуру. Муж!.. Вот он, красивый, единственный на деревне, по которому многие сохли, теперь он ее, и, когда будет трудно (мало ли что выпадет в жизни), можно спрятаться за этой широкой спиной. Раз он рядом, около, ничего ей не страшно. Лешка, с ходу воткнув в стулец свой ловкий сверкающий топор, подошел, обнял неумело, опалил ее дыхание мужским потом, табачным перегаром.

Она, уткнувшись лицом в его грудь, придушенно, по-голубиному, рассмеялась.

— Ты что? — спросил он, пыхнув желтым самосадным дымом, и тоже засмеялся.

— А так… Хорошо… ты дома.

— Эх, теря-метеря, моя труженица, — он чмокнул ее в ухо, приглядевшись, спросил: — Смотри, Мань, у тебя тут родинка, как картечина, а я и не знал.

— У тебя тоже на плече, я видела.

— Разве?

— Ага. Говорят, будто к счастью.

— Предрассудки.

Лешка притушил папиросу, окурок положил в железную коробочку, взглянул на нее ласково:

— Что же мы, давай свадьбу устроим? А то так… нехорошо.

— Правда, Леша, — кивнула она, — нехорошо.

— Как раз в это воскресенье можно. Справим в батином доме: К нашим пойдем. Ты с ними незнакома.

— Я их знаю, — и посмотрела ему в глаза. — Давай сперва распишемся. А так… не по-людски, плохо.

Ответил не сразу.

— Предрассудки это. А кто вообще узнает? — И докончил подчеркнуто-весело: — Потом, Маня, свадьба же поважней расписки.

Промолчала: «А и то верно».

Село Кудряши, где жили родители Лешки, — в четырех километрах от Нижних Погостов. Маша любила туда ходить еще девчонкой на гари по ягоды и орехи. Как-то раз она пила у них воду и пережидала дождь — это было года три назад, а Лешка чинил во дворе велосипед и даже не заметил ее.

Маша засобиралась, готовясь к свадьбе. В хате перевернула все.

Сходила в поселок Вырубы в парикмахерскую, сделала высокую прическу, отчего как-то выросла, похорошела. Две ночи спала, оберегая ее, чтоб не смять.

Готовились к веселью и в Кудряшах — туда ездил Лешка. Устинья, ничего толком не выпытав у сына, какую он приведет сноху, тайком вздыхала, чуя неладное, возясь около печи, как-то бросила:

— Слыхала, голь-моль. Влипнул, видать, Лешка-то.

Афанасий Петрович, муж, прикрикнул:

— Много ты знаешь!

Пришла наконец суббота. Кругляков отпустил Машу немного раньше с работы, предчувствуя, что и ему в этом деле должна перепасть изрядная выпивка. Она пригласила его на свадьбу. Кругляков, щуря кошачьи глаза, быстренько согласился, не дал себя упрашивать.

— Явимся, не сомневайся.

Дед Степан с тревожным изумлением следил за Машей с печки: он только что выпарился в бане и там обсыхал по-тихому.

— С телкой и курями не хлопочь, сам управлюсь, — сказал он, кашляя.

— Я сготовила, ты только снеси, — и, сияя глазами, выбежала на проулок.

— Куда ты? — спросил Лешка.

— К девчатам сбегаю, позову на свадьбу.

— Много не зови. Мы по-узкому, — наказал.

Она сообщила пятерым из своей бригады, а потом побежала к Вере. Вера неожиданно обрадовалась, хоть и таила неприязнь к ее нареченному, и они вдвоем всплакнули.

— Дай мне свое белое платье, — попросила Маша.

— Счас, из сундука выну, — засуетилась Вера. — Мой бог, и туфли же надо!

— Да ты потихоньку, чтоб мать не видела.

— А то сама не знаю?

Перед вечером они вышли из деревни. Дорога круто огибала песчаный, с лысиной бугор; туман наплывал дымом в лощину, пластаясь по кустарникам. В золотом закатном мареве стлалась впереди, как ковер, равнина. Маша крепко держалась за Лешкин локоть, крупно вышагивая, старалась не отстать. Вся ее жизнь рисовалась ей такой же прямой и широкой, как эти родные поля и перелески. Нижние Погосты пропали, но, взойдя на холм, она увидела свою старую хату с кленом под окошками, поваленный плетень — и не удержалась, всхлипнула.

XII

Просторный дом Прониных стоял на отшибе деревни, ближе к лесу Обнесенный частоколом, он утопал в вишнево-яблоневом саду. Натоптанная до глянца тропа, виляя в крапиве, спускалась в овражек к колодцу. За двором — болотистое лесистое займище с осокой, правей — ровный, как по нитке, проулок, упирающийся в большак.

Из-под навеса вышла старая пегая сука с облезлыми боками. Обнюхав Машу, она равнодушно зевнула, пошла, понурив голову, нюхая ее след, а Лешка сказал:

— Пенсионерка.

На крыльце показалась толстая Устинья; осторожно ощупывая рыхлыми ногами ступени, спустилась с пустым подойником — собралась доить корову.

Маша, увидев ее, почувствовала холодок под сердцем.

Поздоровались. Устинья, поставив ведро, шмыгая спадающими галошами, молча повела гостей в дом.

Длиннорукая пятнадцатилетняя девчонка, Лешкина сестра Соня, с черными вьющимися волосами, торопливо вскочила им навстречу из-за стола. Чистые бордовые половички вели в две другие комнаты.

— Мы пришли гулять свадьбу, — сказал Лешка, внимательно наблюдая за выражением лиц своих. — Ее зовут Марией. Вот.

Соня затопала ногами от радости.

— Тихо ты! — прикрикнул отец из другой комнаты, вышел босой, в гимнастерке распояской, невысокого роста, взъерошенный. — Здравствуй, Мария, — он весело, заплетая ногами, подошел к ней, пожал руку. — Проходи смелее. Садись.

Засуетились. Афанасий Петрович пошел забивать овцу. Маша вместе с Соней потрошила во дворе индюшек. Братнина жена как-то в одно мгновение понравилась Соне, и она начала рассказывать ей свои нехитрые девчоночьи тайны:

— Вчера ко мне подошел Сережка Пивоваров. Ты знаешь, наверно, рыжий, он пастухом два лета был. А теперь на механизатора учится в Лавадах. Знаешь?

— Какого-то рыжего видела.

— Его все знают. «Хочешь, — говорит, — при всех поцелую?» — Соня по-девчоночьи рассмеялась, замерла с ясным изумлением на чистом, без единой тени, лице, А Маша подумала: «Я их всех люблю. Теперь она моя родня».

На двор к девчатам выглянула Устинья. С круглого, простреленного рябинами, дрожжевого лица ее стекал пот. Вытерлась рукавом, позвала:

— Девки! Несите индюшек. Надо ставить тушить.

Двор освещала электрическая лампочка, а вокруг уже сгустилась тьма, и в ней кто-то играл на гармони вальс «Амурские волны».

В доме жарко горела печь, по стенам весело прыгали отсветы огня. У порога, уже освежеванная, лежала на охапке ржаной соломы овца, и Афанасий Петрович ловкими, сильными ударами рубил ее на дубовом стульце.

— Алеха, ты где? — позвал он. — Помоги-ка мне.

Какие-то три незнакомые старухи уже хозяйствовали возле печи.

Одна, низенькая, с маленьким, испеченным лицом, добродушно оттолкнула Машу от печи:

— Иди, иди, молодая, одне управимся.

— Не худо бы в церковь, — сказала высокая худая старуха, пронзительно все время глядевшая на Машу.

— Мечты старой эпохи, — огрызнулся Лешка из другой комнаты.

— Ох, молодежь ноне! — вздохнула третья, дородная и пышная, и вдруг озорно, подмигивая безбровым лицом, рассмеялась: свою свадьбу, возможно, вспомнила.

Соня и Маша в другой комнате готовили занавески на окна. Мирно, родственно, счастливо… Лучась глазами, Маша оглядывала золотые, под осенний дубовый лист обои. Свои люди, близкие. Совсем недавно чужими были, теперь свои. Вошел Афанасий Петрович, вытащил пачку сигарет, выпроводил Соню:

— Помоги мамке баранину готовить.

Афанасий Петрович закурил.

— Расписались?

— Пока что нет, — и подумала, что нужно бы назвать «папа», но ей было отчего-то неловко.

— Расписаться необходимо. Ты ему, Мария, волю не давай. Парень с нахрапом. Запрягет — не выпутаешься, — старик пыхнул дымом.

— Мы пока что не ругаемся.

— Пока что живете без года неделю. Дай-то бог.

В доме угомонились, когда светало и пели первые петухи-крикуны. Разморенные радостными хлопотами, предчувствием близкого гулянья, разошлись спать.

Лешка, на ходу засыпая, стягивал рубаху прямо в прихожей.

— С утра побегешь в сельпо за водкой. Ежели нету шампанского — придется на велосипеде сгонять в Бражино, — сказал строго Афанасий Петрович. — Там должно быть.

Спали часа три, не больше. Первой очнулась, как всегда, Устинья. Помолившись, принялась вымешивать тесто в дежке. Тесто охлюпко лезло через края, сладко и радостно шептало под быстрыми, ловкими ее руками. Маша, заспанная, вышла из боковушки, поздоровалась:

— Доброе утро.

Устинья на миг залюбовалась снохой: упругим, как это тесто, телом, детским милым лицом, слегка отрушенным веснушками. «Добрая вроде, да голая, видать!»

— Утворяй блины, молодуха, а я схожу на колодец и корову выгоню.

Маша взглянула на рыхлые, отечные ноги Устиньи, обутые в галоши, сказала:

— Утворяйте, вам тяжело, я сама воды наношу.

— И корову выгонь, милушка.

— Ага.

Устинья припала к окну, следя, как босые смуглые ноги снохи мнут на лужке двора дымящуюся росу. Зорко присматривалась.

«Поглядим, как пойдет дале у них. Без нас решился, пострел, рази его в пятку. Мальцом послухменней рос. Но и то сказать что, может, сживутся», — неопределенно думала она.

Деревня не была похожа на Нижние Погосты, но к тут было тоже хорошо, привольно и знакомо. За селом, у скотных дворов, слышался тонкий выщелк кнута. В березах, окаймлявших пруд, до боли в ушах кричали грачи. Маша открыла ворота, прогнала пеструю корову с рыжим теленком на проулок; вздела ведра на коромысло и пошла к колодцу. По Кудряшам лишь кое-где топились печи. Пахло ромашкой, обильно омытой росой. Из первого ведра она с наслаждением напилась холодной как лед воды, боязливо и радостно заглянула в таинственный квадрат колодезного омута. Отображение качалось в бездонной глубине, манило и пугало своим сходством.

— Не хочу! — крикнула Маша и засмеялась в колодец.

Дом проснулся окончательно. Сливая воду в кадушку в сенцах, Маша слышала хлопотливый топот ног, стук ножа, разговоры. Лешка, потягиваясь, в одной майке и закатанных брюках, босой, вывел из сеней велосипед.

— Совсем голый, оденься, — Маша, не удержавшись, снова беспричинно рассмеялась.

Лешка едва шевельнул сонными губами:

— Неохота. Гладь костюм и рубаху. Я смотаюсь в Бражино за шампанским.

Она стояла долго около забора и пошла в дом тогда, как Лешка исчез на большаке в березах. За двором, где пахло куриным пометом и полынью, сорвала крупную ромашку и, затаившись, принялась гадать, выдергивая белые треугольники лепестков; вышло, «любит».

Из окон послышалась бодрая, праздничная музыка: начиналось веселье. В полдень стол был накрыт; пришли нижнепогостинцы. Приковылял с костылем и дед Степан. На пиджаке у него звенели и качались два Георгиевских креста и медаль «За победу над Германией»: их дед надевал только на Первое мая и на Октябрьскую — свадьба была исключением. Дед Степан был в новой белой рубахе, которую берег к смерти, в бумажном костюме и в полосатых ярких носках. Из женщин — пестро разодетая Анисья, Вера в зеленом элегантном платье, не похожая на себя, Люба, Ивлева Наталья. Афанасий Петрович бережно повел под руку деда Степана на видное место, по правую сторону от невесты. Дед Степан снял кепку и, растопыривая руки, сказал:

— Покуда, сват, сяду около окна. Отдышусь маленько.

То и дело подходили незнакомые кудряшинцы, в сенцах, во дворе топтались девчонки, с любопытством заглядывая в растворенную дверь. Кругом слышались смех, говор, хохот парней, которые целой толпой курили под яблоней.

Устинья, косясь на незваный народ, не очень-то вежливо расталкивая кого-то руками, то и дело бегала в погреб за продуктами, бормоча:

— Пройти дайте-то, прямо как в театре.

Афанасий Петрович гостеприимно зазывал:

— Всем места хватит. Проходите, проходите, сельчане.

Лешка успел уже вернуться с двумя незнакомыми Маше парнями в одинаковых пестрых пиджаках и кепках, деловито прошел в боковушку с аккордеоном. В это же время еще целая толпа веселых нарядных мужиков и женщин валила к дому Прониных. Лешка не то сердито, не то изумленно выглянул из боковушки:

— Весь колхоз собрали?!

Глаза его мутновато скользнули по дому, по уставленному графинами и рюмками столу, по радостным лицам людей, невольно подумал: «Теперь все — на танцы не побегаю!»

— Тебе не нравится? — спросила у него Маша.

— Шуму много. И денег пугнем будь-будь.

Потом, чтобы не слышали другие, она шепнула:

— Мне так хорошо, Леша!

Уселись за сдвинутые столы. Руководил усаживанием незнакомый Маше лохматый пронырливый старик с какой-то серой мятой бородой и при галстуке. Он неприятно все подмигивал голыми, без ресниц, глазами и касался всех потными узкими ладонями. Во главе стола — по обычаю — сидели молодые; справа — просветленно улыбающийся Афанасий Петрович, слева, как солдат в строю, выгибая по возможности грудь, — дед Степан.

Устинья не садилась — хлопотала. Пошел дым столбом…

* * *

Лопунов в это время тоже брел в Кудряши. Сердце его изнылось. Три раза он садился на землю в поле, успокаивая себя, старался думать о чем-либо постороннем, но перед ним неотступно маячило лицо Маши. Ему казалось, что душа его обуглилась, стала черной, как головешка. Он пришел в Кудряши уже в сумерках и в сельпо купил сразу литр «Столичной». С тоской, выглаживая горлышко бутылки, долго смотрел на дом Прониных. Его кто-то несколько раз окликнул, но Лопунов никого не увидел. Не знал даже, кому сказал:

— Я с водкой, выпьем.

Тот пошел за ним не столько для того, чтобы выпить на дармовинку, сколько оттого, что взяло верх любопытство. В лопухах за скотным Лопунов зубами сорвал тонкую алюминиевую пробку, запрокинулся и выпил целую пол-литру, не отрываясь. Хмель не затуманил его. Пожилой колхозник, поняв положение, ногой, незаметно закатил вторую пол-литру в лопухи, а на немой вопрос Лопунова сказал:

— Опорожнил и ту. Спасибочко тебе. Ты бы домой шел, Митяй.

Лопунов не ответил, встал, согнулся и, как слепой, побрел к лесу, уже затянутому сумеречьем. Не развеять ветру людскую тоску — нужно время.

* * *

Во втором часу ночи разгул свадьбы разгорелся с новой силой. В ход пустили самогон, обманчиво подчерненный сушеной ягодой. Гармонисты работали дружно, попеременно.

Из Нижних Погостов в тарантасе с Тимофеем Зотовым приехали Кругляков и Сивуков со своим баяном. Зотов произнес короткую, но зажигательную речь:

— Семья — это главное в жизни. Можно сказать, железобетон. И не так-то просто ее построить. От правления колхоза «Заря», дорогие товарищи, я приветствую этот ваш союз. Рожай, Маша, детей, которые, однако, не должны удирать из колхоза.

Анисья нет-нет подкидывала в огонь дровишки — исправно, с маленькими интервалами вопила «горько».

Через нарядно убранную комнату, залитую огнями, волной качался пьяный гул, сквозь него — Маша это плохо слышала — выделялся чей-то смех. Она похорошела и расцвела, чувствуя на себе взгляды, слыша перешептывание и шушуканье со всех сторон. Выключили электрический свет, зажгли свечи. На столе появился громадный пирог, на нем — аккуратными белыми вензелями — буквы: «Желаем счастья».

— Слышишь, Егор, налей-ка!

— Налью, алкоголик.

— Давай рюмку-то.

Кто-то в сенцах упал, загрохотали кадушки, по комнате качнулся хохот.

— Сергей Свирин нализался.

— А чего — дармовинка!

Вера, наклонясь, что-то шептала Маше на ухо, но та не расслышала, горячо дохнув ей в щеку, рассмеялась.

Устинья отозвала в сторону крепко упитого Афанасия Петровича.

— В церковь надо. Что мы как бусурмане?

Старик, отодвинув ее, икая, неверно поплелся к столу, кинул не оборачиваясь:

— На кой, обойдемся. Пей, ребяты!

Лешка смотрел на раскрасневшиеся лица, чувствовал, как испаряется в нем веселье. Он плохо понимал себя. Если бы кто-нибудь осмелился увести от него Машу, он убил бы того человека. Но, думая так, он смутно чувствовал, что это не то, не так, как надо, а как — хорошо не знал и сам. Про себя шептал: «Дело не в хате — наживем. Черт с ней совсем!»

— Горько!

На другом конце стола шушукались старики:

— Дите надо в люльку!

— Здоровые — народят.

— Нынче хитрые: одно дите — и не боле.

— Целуйтесь, черти!

— Горьк-а-а!

Пол качнулся, звонко запел под каблуками; Наталья Ивлева пошла, поплыла царицей по кругу, мелькая молочно-белой шеей и полыхающими щеками.

Кто-то крикнул:

— Это теперь не в моде! Играй твист.

Девушка-практикантка, до изнеможения затянутая кофточкой и юбкой по последней моде, выбежала в круг, огляделась. Она, закрыв в упоении глаза, вошла в ритм, извиваясь, мелькая ногами, руки ее быстро и слаженно, точно делали важную работу, помогали ногам, — протанцевала минут двадцать.

Дед Степан даже высунул кончик языка от диковинного танца, притопывал ногой, шептал:

— Ну, шельма!

Вскоре заиграли другое, и моду оттерли с круга каблуки Веры: плясала «Барыню».

Над рекой ракита,

А под ней Никита

Допеть не дали. Вошла в круг Анисья. Устинья не выдержала и, подперев рукой щеку, прошла бойко, подпрыгивая, по-гусиному вытягивая шею, — годочки, знать, вспомнила.

Афанас «танцевал» бровями и ушами, но ноги были накрепко влиты в пол. Кругляков, упитый и разморенный, пытался вилкой поддеть соленый гриб, выводил старинную песню:

На поле боя умирал солдат,

Головой чубатой он к земле поник…

Сивуков перебрал лады баяна и заиграл медлительный, как волны, плавный вальс «На сопках Маньчжурии».

Лешка и Маша вошли в тесный круг танцующих.

— Ой, я как лечу! — пролепетала она.

Сивукова сменил кудряшинский гармонист. Он сел и заиграл опять обычное — «Барыню». Все поджались к стене. Теперь выбивала дробь рыжая, в шестимесячном перманенте Фрося из Кудряшей:

Он ходил, ходил ко мне —

Брал на воспитание…

Фрося сделала два захода перед Лешкой, но он отказался выходить: деловито курил с ребятами около порога.

— Горька-а!

— Ну и глотка, мать честная!

— А что? Целуйтесь, смотреть хочу.

— Горьковато — это точно. Лешка, хватит дымить!

Лешка подошел, смущенно поймал стыдливые Машины губы, огрызнулся:

— Кончайте! Какого дьявола…

Мудрая хитрая Анисья заметила, что надо бы молодым новое, посветлей, жилье, и все обернулись к Зотову.

— Вернется Алексей в бригаду — хату построить поможем, — отрубил тот не в тон веселью.

А старики вели свои разговоры:

— Лето жаркое, значит, жди зимой морозы.

— Такое лето в сорок первом стояло.

Вплелся голос деда Степана:

— Это что, а я Карпаты помню.

— Ты расскажи!

— Первый крест я получил во время брусиловского наступления. Сидим, значит, в окопах, а он сам на позиции сказался. Генерал Брусилов. Подозвал меня: «Ты можешь достать ихнего солдата?» — «Чего ж, — говорю, — черта не можно, а солдата в аккурат». В сумерках я пополз. Сел в кустах, глянул: около окопа двое. Прикараулился. Один ушел, а этого, с караула, я взял.

— А ты как же его взял, Степан?

— Как… Сманеврировал — и за шиворот. В рот кисет сунул и говорю ему: «Покуда без зуботычин пойдешь, а ежели шухер-мухер устроишь — прощай твоя Германия». Кулак ему показал. А он у меня был пуд весом. Русский солдат и оружием и кулаком берет…

— Кулак, верно, и нам, мужикам, служит, — поддакнули.

Смеялись от души.

А вскорости, на рассвете, свадьба как-то сникла, угас пыл, начали сами собой расходиться. Ушли к себе домой нижнепогостинцы. Дед Степан тоже поковылял, хотя новая родня его отговаривала, но он сослался на то, что надо кормить теленка. Молодые остались. Зотов велел Маше Тоже поспеть к началу работы. А Лешка неожиданно дал ему слово, что, не откладывая, развяжется с шабашниками и вернется опять в колхозную стройбригаду.

XIII

Над Нижними Погостами вилась седая паутина. Бабье лето пахло антоновскими яблоками, свежим золотым зерном, соломенной половой. Лето закатилось незаметно. В полночь уже тянули из-за бугра студеные сквозняки, тонко посвистывая в сучьях, предвещая близкие холода. Осень требовательно и властно незваной хозяйкой входила в леса, порошила листопадом Закровенела под окнами хат рябина, посмуглела жестяная листва осинника, в прозрачный янтарь оделись березы.

Только старые раскидистые дубы на окраине деревни зеленели так же, как и в разгар лета.

Лешка слово сдержал — оставил бригаду Игната и Воробьева. Перед тем как уйти, был у них разговор. Сидели на бревне. Игнат, встревоженный, уламывал:

— Неужели всурьез? Это что же — за палочки вкалывать станешь? Ты много летось-то заробил? На штаны не вышло!

— У него перековка, — заметил Воробьев.

А Лешка сильно озлился:

— Что вы обо мне знаете?! И кто вы, собственно, такие? Отбросы колхозного общества. Мусор истории, деляги. Сравняли меня с собой!

Игнат, морщась, выбросил вперед кривую, опаленную работой и солнцем черную руку развернутой ладонью кверху.

— Погоди лаяться! — У него дрогнул голос и борода. — Как ты сразу это?.. Давай-ка обтолкуем, горячку пороть — последнее дело.

— Нечего толковать. Мне с вами не по дороге — разошлись. Успехов вам, мальчики! В рай вы не попадете, а в аду вас топить тоже нет смысла.

А сам подумал: «Зря я на них, тоже кое-что сделали мне. Тоже люди».

Он уходил по пронизанному осенним солнцем проулку, а те двое онемело стояли, глядя ему вслед. Игнат гладил рукой руку — дрожала отчего-то в последние дни.

При встречах не разговаривали, не здоровались: что-то невидимое их связывало. Вскоре у них объявился третий, на место Лешки, какой-то залетный мужчинка неопределенных лет, с голой блестящей головой и сморщенной, похожей на мехи гармони шеей.

В колхозе готовились ставить новый коровник. Строители дни проводили в лесу. Заготовку вели в двадцати километрах от Нижних Погостов. Как-то под вечер Лешка с Сивуковым возвращались с последней машиной.

Лешка захотел пить. Машина с трудом тащила еловые бревна по разбитой дороге. В большом селе Максимовке Лешка слез, чтобы напиться. Он исчез в калитке; в глубине сада на шорох шагов к нему навстречу вышла девушка.

Она была в желтой кофточке и в брюках. Девушка курила. У нее было очень белое, не тронутое загаром лицо и мелкие зубки, которые белелись в раскрытых губах.

— Вы к отцу? — спросила она и потушила папиросу. — Его нет дома, он в конторе.

— Дайте, пожалуйста, напиться.

Она принесла воды, он выпил до дна, хотя кружка была пол-литровая, а вода очень теплая. Уже у калитки он спросил, повернув голову:

— Вы не здешняя?

— Мы всей семьей приехали из Смоленска.

Сивуков на улице яростно сигналил, но Лешке почему-то не хотелось уходить из чужого сада. Он с трудом, волоча ноги, ушел и оглянулся, уже сидя в кабине. Сквозь зелень на него смотрели, стушевываясь, глаза этой девушки.

На другой день, когда въехали в Максимовну, Лешка снова слез, а Сивукову наказал ехать домой одному.

— Дело какое? — удивился Сивуков.

Лешка не отозвался, подождал, пока грузовик завернет на большак. В доме, к которому он приходил вчера, жила семья директора совхоза Анохина: уже успел узнать. Невидимая, властная сила толкала его к высокому ровному крашеному забору. Снова те же глаза, та же странная, приковывающая к себе полуулыбка. Она повела его гостеприимно в дом, кивнула садиться на диван.

Лешка поразился, что так чисто и необыкновенно культурно можно жить в деревне. В доме было пять комнат, и всюду стояли полированные, блещущие лаком вещи. В маленькой комнатке, оклеенной нежными сиреневыми обоями, пахло девичьим царством. На тахте лежал зайчонок с перевязанной лапой, а на окне — фарфоровая собачка и белочка.

На стене висели рисунки и акварели. Но как ни силился Лешка что-либо понять, что на них нарисовано, он не мог: это было какое-то странное сплетение желтых, красных и черных линий.

На одном рисунке в черный круг была воткнута красная стрела и на ее копье сидел маленький, размером с булавку, человек с зелеными ногами.

— Что обозначает? — спросил Лешка.

Она вздохнула снисходительно. Он видел ее точеные, ровные зубки, которые дробили слова, как звонкие камешки:

— А так, чепуха. Рисую от нечего делать, — она провела по губам мизинцем. — Кое-кто хвалит, а я знаю: льстят. Ну что здесь хорошего? Что обозначает?

И сама, откровенно, не знаю. Хотелось выразить символами жизнь.

— Ты художница?

— Немного училась в студии.

— А что делаешь в деревне?

— Я архитектор. Пока баклуши бью. Буду, видимо, преподавать в строительном техникуме в Комолах или устроюсь на строительство ГРЭС.

За дверью послышались шаги. Лешка насторожился.

— Кто там?

— Мама… А ты колхозник?

— Плотником работаю. Но я кончил десятилетку.

Она насмешливо улыбнулась.

— Оба строители, значит.

Лешка пошевелился: ее дразнящие яркие полные губы были совсем близко. Она опять закурила.

— В деревне девушки не курят, — сказал он.

— Я тоже так, балуюсь. Как тебя зовут?

— Лешкой. А тебя?

— Ирой.

Они замолчали. Лешка подумал: «Хороша ягода, да не с моего поля».

Из кухни спросили:

— Ирина, ты с кем?

Она сказала:

— С одним знакомым.

За стеной стали играть на фортепьяно. Звуки доносились тихие и мягкие, а Лешка думал, что увязает безнадежно в топину… Ирина прислушалась.

— Моя мама когда-то выступала на концертах, — сказала она, притопывая в такт музыке босоножкой. — Жаль, все бросила.

— Вам будет трудно в деревне, — сказал Лешка. — У нас глухо.

— Пока что ничего. А ты сегодня тоже пить захотел? — спросила она, сощурясь, внимательно и в то же время лукаво оглядывая его.

— Нет, — серьезно сказал Лешка, краснея.

— Нет? — она стояла так близко около него, что он рассмотрел в ее больших немигающих зрачках золотящиеся точки. Чувствуя, что глупо краснеет, обернулся вполоборота, молчал.

— Ну? Только честно.

— Я же сказал…

— А тогда зачем?

— Ты не спрашивай. Нравишься мне…

Он испуганно оглянулся на дверь: ему подумалось, что на пороге стоит Маша со своими удивленными глазами и она сейчас заплачет.

— Ты ведь встречаешься с кем-нибудь?

— Вообще да. Бывает… «Не все ли равно, что вру: теперь крышка!»

Темнело, и надо было уходить. Под окном фыркнула машина: подкатила голубая «Волга».

— У нас председатель обычно на коне ездит, — сказал ненужно Лешка.

— У папы на работе «газик». А «Волга» наша, — сказала Ирина.

Лешка на улице поздоровался с полным, в очках мужчиной, с Анохиным, который, насвистывая неопределенное, вытирал ветошью «Волгу».

Далеко отойдя от Максимовки, на взгорье, Он оглянулся: даже отсюда виднелся большой высокий дом Анохиных среди маленьких серых хат. «Культурно живут».

Доехал в Нижние Погосты на попутной уже в сплошной темноте.

В речке жадно ополоснул лицо, выбрался на берег, стоял, слушая лягушек, пошел несмело и долго топтался под окошком, стараясь успокоиться.

XIV

Еще тесней и глуше показалась ему жизнь в Степановой хате. Под отцовскую крышу в Кудряши переходить в своем семейном положении Лешка не хотел. Там ждали на жительство брата с женой и сынишкой. Нет, такое не устраивало. С Машей стал сух и груб — вымещал злобу из-за пустяков, а оставшись наедине с собой, путаные гнал думы: «Обмещаниваюсь. И черт с ним со всем: живем-то один раз!»

А хата Степана и вправду была худая… По стенам снаружи сиротливо стояли подпорки, крыльцо сгнило, меж кривых ступеней проросла трава, в сенцах надо пригибаться, чтоб не стукнуться головой о скосившуюся балку, оконца опустились чуть не до земли. В пазах сруба яичным порошком желтела червоточина. В красном углу, над столом, тлел засиженный мухами лик божьей матери, сверлил и пугал полусумрак хаты горючий и кого-то поджидающий огонек лампадки. Дед Степан в последний год часто и много простаивал в углу (раньше крестился даже), безжизненными губами шептал молитвы.

Цветы на окнах в глиняных горшках цедили сквозь себя и без того скупой свет, какой проникал в хату через два маленьких окошка. Все время стоял сырой, плесневый запах, а под печкой, откуда ощеривались ухваты, Лешка два раза видел земляную коричневую пучеглазую лягушку. Житье не радовало, оно пугало…

В окованном сундуке у Маши добра — застиранное платье, ситцевые ношеные ночные рубашки, перештопанные чулки. И все. Как бросил Лешка шабашников, так утек и заработок. В колхозе ввели было и денежную оплату; выдали за два-три месяца плохонький аванс. Потом отменили, так как платить было нечем — колхоз сидел в крупных долгах.

Рядом с Нижними Погостами — совхоз «Гигант», созданный вместо трех объединенных колхозов. Поговаривали, что вскорости присоединят к нему и «Зарю», но этого что-то не происходило. Как ни говори, как ни кидай, а в совхозе каждый месяц зарплата, хоть тридцатка, да есть чего ждать.

Торопились с уборкой хлеба. Рожь уродилась дельная: с некоторых участков взяли по восемнадцать центнеров. Зотов, мусоля карандаш в корявых пальцах, горбился до первого петушиного крика в правлении, подсчитывал: сполна рассчитаются с государством, можно раскинуть по полтора кило на трудодень. Но радоваться пока рано: подкинут вдруг дополнительную или сверхплановую сдачу зерна — и поминай как звали полтора кило на трудодень…

Теплилась надежда на лен: хорош уродился в Нижних Погостах; но его всегда сдавали поздно осенью, после вылеживания и вымочки — за такой долгунец больше платили денег на льнозаводе.

Новостей в деревне не было. Если не считать того, что неожиданно, прямо в поле, родила двойню безмужняя Наталья Ивлева. Наталья никому не сказала от кого: догадывались же, что к этому делу причастен был не кто иной, как Кругляков. Когда об этом спрашивали Наталью, та отвечала сдержанно и уклончиво:

— С ветру…

Ушел работать в «Гигант» Лопунов. Он теперь редко показывался в деревне и словно бы чуждался ее. Сперва он ходил домой, а ближе к зиме устроился на квартиру, и его не видели в Погостах. Родные его, встречаясь на проулке с Машей, сухо здоровались, копили обиду.

Осень вольно и степенно, как медлительная художница, прохаживалась по лесным отрогам, выжелтила березовую рощу за околицей. Крылья низового ветра, отрываясь от земли, порывисто касались вершин деревьев, с тихим и грустным шорохом катилась по земле кроваво пламенеющая листва. Шорохи листопада наполняли деревню из конца в конец. Полегчал и посветлел воздух, глуше и необжитей стало в полях, горизонты отодвинулись — сердце тянулось вдаль…

Маша пожелтела лицом, темные тени легли под глазами, отбило от мясного, тянуло на соленое. Однажды она попросила:

— Леш, купи селедку.

Он лежал на кровати — дочитывал роман про шпионов, — нехотя поднялся, пошел в магазин.

Жирную, обсыпанную коричневыми точками перца селедку Маша съела почти полностью.

Лешка с теплинкой в голосе спросил:

— Проголодалась? Мы же только поужинали.

— Соленого захотела.

Обдумывала целую неделю, как признаться, что затяжелела. Все боялась: а вдруг рассердится? Около хаты пилили дрова. Дубовый кряж, выкатанный из сарая, Лешка поднял с одного конца на козлы, попросил:

— Подсоби маленько, Мань.

Она ухватилась и тотчас почувствовала острую, пронизавшую насквозь резь в животе. Огненное поплыло перед глазами, губы сразу воспалились; отошла, скорчившись, села на теплые щепки.

— Голова закружилась? — спросил он встревоженно, подходя.

Обхватив руками колени, она подняла к нему бледное лицо, виновато сообщила:

— Хотела сказать, Леша… Беременная я. Потому и селедку просила вчера.

Он сломал щепку и тоже мгновенно вспотел, потер щеку ребром ладони.

— А тебе не показалось?

Маша прошептала захлебываясь:

— Давно заметила, боялась говорить только.

Лешка задумался. Минут десять они молчали, слушая, как хрумкает сено за стеной теленок.

— Людям пока не рассказывай. Придумать что-то надо, — он пошел к козлам, даже по спине видно было — не одобрял. Она встала, держась руками за живот, не понимая:

— Что придумать? О чем ты?

— Не знаю… Надо, Маня, разобраться…

На другое утро, перед уходом на работу, он вызвал ее на двор, чтобы не слышал дед. Вид у него был растерянный, руки неспокойные — все искал что-то в карманах.

— Ребенок пока не нужен, — сказал, силясь придать голосу мягкость, — живем мало… и вообще… Сходи к Егорьевне.

— К Егорьевне? Зачем? — Маша, холодея, прислонилась плечом к сенечной притолоке. — Нет, никогда! — выкрикнула она, и стало жарко ее глазам.

— Я предупредил. Мы мало живем… Ты, пожалуйста, не сердись. Я хочу, чтоб хорошо было… тебе самой… Понимаешь? В жизни по-всякому поворачивается. Мы молодые, жизни-то, сказать по правде, еще не нюхали как следует. А ребенок не кошка, его воспитывать надо. Вот решай сама. — Лешка, словно ублажая, заглаживая жесткие эти слова, обнял ее за плечи, заглянул близко в глаза ее: в них смятение, неуверенность, горечь. — Думаю, как лучше… обоим.

Она задрожала всем телом, проговорила беспомощно:

— Боюсь, Леша. Что ты говоришь?

Голос его тоже дрогнул:

— От дуреха! Ты не одна. Так многие делают.

Несколько дней почти не разговаривали, спали порознь.

Лешка уходил на сено в сарай. Вдыхая запах клевера и слушая, как укладываются спать под застрехами ласточки, старался понять себя, чем он все время раздражен, недоволен.

Невольно из полусумрака вместе с птичьей и мышиной возней в уши сочился мягкий, грудной голос Ирины. Чистая, образованная… Юбочки в обтяжку, сапожки с кисточками. Представил себе, как она сидит, расширив зеленые глаза, у окна, как, зябко перебежав по полоскам неверного света, влезет под пушистое, с синими окаемочками, одеяльце: он и его приметил. Все чисто, изящно, другой далекий свет, другая жизнь… Но память услужливо вылепляла и проясненное, задрожавшее, доверчивое лицо Маши с этой золотистой пылью веснушек у переносья, когда первый раз ее обнял. Помнил Лешка ее и девчонкой, как купались в Хомутовке в озере, прыгая с зеленых, обомшелых, ослизлых свай около старой мельницы. Помнил весенний гром, лапту, как схватил за косички один раз, давно — она, завизжав, дала ему кулачишком под дых, вырвалась и пошла улепетывать, мелькая ногами со смуглыми икрами…

Весь раздвоенный, как расщепленный молнией ствол дерева, засыпал.

У нее же за эти дни вызрело и начало крепнуть желание повидаться с Егорьевной. Восьмидесятилетняя одинокая бабка эта жила на окраине, возле кладбища. Несмотря на преклонный возраст, старуха держала хозяйство: была корова, поросенок, куры, в саду виднелось три улья. Егорьевна месила вареную картошку в корыте, когда увидела бледное Машино лицо. Ничего не спрашивая — девушки и женщины к ней ходили за одним, — повела в хату. Помыв жилистые сухие руки, внимательно общупала ее живот. Спросила деловито:

— Который месяц?

— Третий уже, бабуля.

— Ишо будто не поздно. Лежи. Я счас, струмент прокипячу.

Спустя немного за перегородкой на электрической плитке закипела вода. Было слышно, как бабка прошмыгала просторными галошами по полу, что-то булькнуло заклокотало. Маша в ужасе поджала коленки, закатила глаза. Бабка выглянула в дверку — на лице ее без бровей, со склеенными, почти невидимыми губами застыло выражение таинственного всезнайства.

— Много перебывало… не одна ты. Не сумятничай.

Сердце неистово, готовое разорваться, колотилось. Разделась и, стыдясь себя и стен, стала ждать, слушая шорохи за перегородкой. Звякнул накинутый на пробой крючок.

Маша сдавила ладонями груди. Бабка занавесила окно, зажгла свет. Лампочка вспыхнула резко, ослепляюще.

На стене растопыренной птицей качнулась бабкина тень. Проскрипела половица.

— Не бойся, я скорочко, — морозил ее голос Егорьевны.

Она увидела в ее руке что-то черное и длинное. «Все, смерть моя!» Попыталась крикнуть, но голос пропал, изба качалась, перед глазами мельтешило что-то белое… Бабка неслышно приблизилась, наклонилась. Маятник ходиков словно бил по ушам.

— Что? Отойди! — проговорила Маша шепотом.

— Не мыкайся, — суетливая и хваткая бабка подступила вплотную, но Маша рывком, как кошка, не осознавая, прыгнула с кровати, схватив платье, у порога начала его натягивать на себя.

— Не боись ты, дело спытанное… — как жарким ветром опалило из угла.

Сверкнув по бабке глазами, Маша опрометью вылетела во двор. Неслась словно угорелая по сумеречному проулку, свернула на огороды, царапая ноги и приминая картофельную ботву, выскочила в поле. Ветер свистел и давил на уши. Легла в траву, чувствуя ее знойную, умирающую горечь, заплакала.

Но она плакала странными слезами радости и облегчения от сознания, что того, страшного, не случилось.

Приподнялась и огляделась, ничего не узнавая вокруг.

Над горизонтом уже зажглась, остро мерцала звезда, и недоступно голубела далекая лесная отрога, витым, роскошным вензелем уходил ввысь след реактивного самолета, и откуда-то доносились хватающие за сердце, тоскующие клики журавлей.

Тронулись в эту осень рано.

XV

Он любил ее цепкой, непроходящей любовью. И все-таки понял, что счастья такого в этой гнилой избе ему совсем не нужно, как себя ни успокаивай.

Уйти из Нижних Погостов — прибиться к другому берегу, забыть. И конец нервотрепке! Мало ли в молодости бывает ошибок! Смутно чувствуя каждый день неудовлетворенность своей жизнью, Лешка понимал, что выхода нет. Костюм из чистой шерсти, который хотел себе справить к зиме, ухнул. Ухнул и аккордеон — давняя мечта, и впервые подумал, что зря отдавал деньги своим родителям, когда был холостой. Теперь и подавно ничего не приобретешь: надо было жену одевать. За летние месяцы строителям все еще не платили, подсчитывали баланс, что-то там не сходилось. Потом он принес получку. Можно было купить, конечно, материал на костюм, но деньги нужны и на жизнь: они так и разошлись. Купили туфли и пальто Маше, она радовалась: ни копейки не утаил! А Лешка подумал, что кое-кто из ребят устроился жить легче: не они покупают, а им дают. Была еще ночка, словно уворованная, от которой не мог опомниться; несколько дней ходил одурманенный и преследуемый родившейся в душе жалостью к Маше, пытался забыть, что там произошло… С той ночи, какую провел в Максимовке на анохинском сеновале с Ириной, чувствовал вину, угрызение совести. Маше в глаза не смотрел, старался ее задабривать. Вечером того же дня собрался в баню. Поцеловал в щеку, попросил:

— Собери мне белье, Мань.

Она вся загорелась от его ласки, внимания. Много ли нужно любящему сердцу!

Из старого, окованного жестью сундука достала чистые трусы и майку, дала выглаженное полотенце.

— Леша, а носки дать?

— Эти еще чистые, позавчера надел… Ты тяжелой работы не делай. Береги себя.

— Ладно. Скорей возвращайся.

— Я по-быстрому.

Дед Степан проследил, как Лешка неуверенно вышагал со двора, нарочито громко громыхнул пустым ведром. Сел чинить старые сапоги. С внучкой дед разговаривал редко, но ценил ее золотое сердце и умелые руки — вышла в родителей, в мать: та, бывало, тоже воробья за всю жизнь не обидела, царствие ей небесное вместе с покойным Степанычем, убиенным на войне.

Годы, годы все позабрали: силу, здоровье, детей; всех пережил дурень старый…

Из хлева донеслось веселое Машино мурлыканье. Хорошо ей — вдвойне хорошо деду. Загляделся в окно на малиновый холодноватый закат, на облитую багровостью рябину. «Ишь закат ядренит, не иначе как к близким холодам». Дед Степан вспомнил, как чуть не помер прошлой зимой, еле выходила внучка. «А нынче помру, не иначе», — подумал он, но ему не было тоскливо и скучно: отлегло удушье, ноги не казались такими тяжелыми. С гулким стукотом Маша вывалила охапку еловых дров возле печки, разогнулась. На щеках — ровный, здоровый румянец, ясные глаза.

— Дедусь, ты бы в баню сходил. Пока Леша там, — сказала она.

— Эту неделю повременю, — а сам подумал: «На мытье не тянет — жить еще буду». И спросил: — Тебе он говорил чего-нибудь?

— Про что?

— Мало ль. О дальнейшем?

— Особого ничего. А почему спрашиваешь?

— Ему, знать, хата наша не нравится?

— Что же в ней хорошего, дедусь!

Дед попробовал прикурить, но руки повело, задрожали — три спички испортил. Сказал твердо:

— Пускай тебя ведет в Кудряши. У их просторно. Обо мне не горюй: я нынче слава богу. Покудова поживу один.

— Одного тебя не оставлю, — покачала головой Маша. — В Кудряши его брат с семьей переезжает. А Леша не хочет. Я уже с ним говорила.

Закурив, дед затуманился в дыме, стал очень старый и совсем сивый. Маша ткнулась лицом в его острые и выпирающие под рубахой лопатки:

— Какой ты плохой!

Степан сморгнул не то слезу, не то в глаз что попало.

— Униженья не допускай. Свою гордость держи. Вижу: он тоже бобер… Ухватистый малый. Глазами все водит. Блюди гордость, Мария!

— Что ты, дедуля, он же хороший!

— Ну да, — отозвался дед не сразу и нехотя, — все хороши, покуда спят.

Пришел из бани Лешка. Красный, запаренный. От него пахло березовым веником, речной водой, молодостью и здоровьем. Потер руки, сел к столу.

— Давай ужинать, Мань.

— Сейчас. Оладьев напекла.

Степан по обыкновению полез было к себе на печь, щупая ногами выступы, но Лешка остановил его ласково:

— И ты с нами садись, Степан Михеевич. Я пол-литру купил.

Дед не пил с самой свадьбы, но сейчас не отказался, живенько, как молодой, примостился за столом.

Водка радостно булькала по стаканам.

— За мир и дружбу, — предложил тост Лешка.

Дед перекрестился, понюхал ржаную корочку и влил в себя полстакана. Белесые, выпитые жизнью глаза его расширились, он затряс головой, выдохнул обрадованно:

— Прошла, кажись!

Маша хлопотала, радовалась: «Все будет так, как и думала. Хорошо за столом в своей маленькой семье! Больше ничего и не надо, было бы всегда так».

Вышла в хлев посмотреть телку.

Лешка еще плеснул в стакан Степану.

— Давай, помирать один раз.

— Так-то так, — согласился дед, отодвигая, однако, стакан на середину стола. — Опорожняй, не могу, сынок. Стар я.

Немного охмелев, Лешка долго ловил вилкой скользкий, — катающийся по тарелке соленый грибок, наконец, наколол, бросил в рот. Дед Степан, посмотрев на него, увидел озабоченные, сумрачные глаза. «Тяжеловат малец!»

— Про что задумался? — спросил Степан, пытаясь вывести его на откровенный разговор.

— Много, дед, разного лезет в башку.

— А все ж?

— Живем вроде бы не очень.

— Молодые, сынок, и коли умелые руки есть…

Лешка, шумно вздохнув, тихо заговорил:

— Молодость не вечная. Годы улетят, а другие мне в правлении колхоза не выпишут. Если хочешь знать, как жить желаю, я тебе, дед, скажу: надо все брать по силам. Если я знаю, что можно лучше, чем есть, и что есть гаврики, которые серей меня, а пользуются всем, чего захотят, даже разъезжают в собственном автомобиле, то почему бы и мне такого не добиться? Я же, Степан Михеевич, не рыжий и не козел отпущения, чтобы жизнь делала на моей шее свои больные зарубки и мяла бока, а я во поте лица насаживал бы на трудовых руках мозоли. Совесть — она тоже, с какой фигуры на нее глядеть, ее можно судить по-всякому…

Старик понял, что Лешка мечется, как захлопнутая бреднем щука, и вряд ли обойдется все хорошо. «Уйдет, бросит Маню, ему не эта нужна жизнь», — заключил он, прислушиваясь к Лешкиному неровному голосу и боясь возражать ему: осознавал, что он, старый и совсем сивый, как слегший в берлоге медведь, плохо понимает жизнь молодых.

Пришла с улицы Маша с миской свежих, помытых огурцов: от них пахнуло скоротечным грозовым ливнем, огородом, духом земли.

Будто бы невзначай спросила:

— А где ты, Леша, ночевал в четверг?

Это-то и подтолкнуло… Он положил вилку, слегка вздрогнул. Вилка сильно звякнула.

В лицо смотреть ей боялся.

— Я же, кажется, говорил: к Жорке Хвылеву в Проскурино ездил.

— Ты, Леша, про Жорку не говорил. Ты что-то путаешь. Не хитри.

— Путаю?

— Да. И не кричи. Мне это вредно.

«Ребенок будет… Значит, сидеть здесь жизнь? Пропади пропадом!»

Молча вылез из-за стола, раздраженно взглянул на Машу. Деда Степана затрясло, но смолчал, дернул суетливой рукой бороду — им жить, им же мириться.

…Сперва она не придавала значения слухам, потом поняла: не зря люди говорят, что видели его не раз в Максимовке, а что был ласков с ней — просто заметал следы. Надо бы высказать правду ему в лицо. Но она почувствовала, что Лешка мечется из-за кривой хаты, из-за проклятой бедности.

Однажды, когда они с Верой подвозили корм на скотный, Маша, воткнув вилы, попросила:

— Разгрузи одна, я схожу к Зотову.

— А на кой ляд?

— Нужно.

На пустыре около почты, привязанная к пыльному забору, стояла подседланная гнедая взмокшая кобыла председателя, с тоской в глазах жевала постное жесткое сено. Изнутри слышался раскатистый усталый бас Зотова — распекал кого-то. Она подождала на улице. Вскоре показался Зотов и, покряхтывая, пошел к коню. Он был чем-то расстроен, сердито бормотал про себя и шаркал подошвами.

— Дядя Тимофей! — окликнула его Маша.

— Чего? — спросил Зотов, посмотрев на нее.

— Нам бы ссуду на новую хату охлопотать.

Зотов словно не видел ее, смотрел сквозь, что-то решая трудное.

— А? — Он уставился на нее немигающими глазами.

— У нас личная жизнь рушится. Нам ссуду надо. На свадьбе обещали насчет хаты.

— Вряд ли дадут: долги. Я вот в райкоме был, выговор влепили, хотя и отбрехивался… А хату построим, хоть липово Лешка работает. Как ферму закончим.

Зотов по-стариковски, в несколько приемов, вскарабкался на кобылу, посидел согнутый.

— А коли Пронин твой так ставит вопрос — и в новом доме тебе не будет счастья. — Он разобрал поводья и, опустив голову, тихо направил коня по оголявшейся от осеннего листопада улице, оглянулся, пообещал: — Ждите.

Зотов ехал домой, чутко прислушиваясь к тишине и к стуку копыт кобылы, и думал… Он думал о скорой зиме, о скотине на фермах, которую надо кормить, и о личных коровах, для которых не отпустил ни сажени луга под сено. На взгорке остановил коня и оглянулся на Нижние Погосты. С бугра деревня проглядывала еще меньше, плоше, серей. Хаты с темными соломенными крышами одна к одной лепились по рыжему глинистому склону и по низине. Новые избы смотрели на него весело и беззаботно, но их было мало, новых, а старых — большинство, они, как рыжие тараканы-прусаки, разбегались по лощине. У него тяжко, игольчато-колюче ворохнулось сердце. «Почему же, а?! — все закричало в нем. — Может, и я сошлюсь на тех, которые были, протирали тут штаны до меня, старались нажить себе славу, нарастить загривки, а про людей, про этих Иванов, Егоров и Манек, верно, совсем забыли?» Зотов закурил, но табачный дымок не успокаивал, раздражал, он смял и швырнул папиросу.

Кобыла, не чувствуя поводьев и воли хозяина, тихо брела по сонной, как следует не ожившей дороге. Она свернула в канаву, потянулась к рыжим будыльям конского щавеля. «Людские боли пролетали мимо как ветер, а я все сбоку жил. Жил, жрал, выходит, ради своей глотки? К черту! Война виновата? Да, но она ушла в историю. Сколько уже спето новых песен! А я, как и тот Солдатов, а до него Просухин, бывшие председатели, тоже все тыкал пальцем на послевоенную разруху. А уже семнадцать лет как кончилась война. Вот и поразъехались наши пахари и строители по разным отходам, умотали на заработки. А те, кто удержался кое-как, с теми вроде и связь потеряли. Рухнул меж нами мосточек такой. Остались на том берегу Маньки в халупах… Не то думаю! Людей же люблю, в партию не с корыстью влез, а людям чтоб хорошо было на нашей земле. Вот и добейся!.. Тяни, не хныкай».

Зотов тронул поводья и глянул перед собой: впереди виднелись уже другие, под железом, бригадирские, да бывших голов колхоза крыши. «В бессилье расписываешься? Сломай заборы, что мешают ходить! Выстроились, черти!»

Кобыла потянулась было за ольховой веткой, но получила удар в бок и, екая селезенкой, вытягиваясь, прыгнула из канавы, пошла размашистой рысью к дому.

«А у Маньки с Прониным совсем дрянь. Мутный парень, оглоед. Надо бы поговорить с ним. Но как? Это же личный вопрос. И дело не в том, что он, видно, недоволен бедностью и прочими неурядицами. Дело в характере, глубже. Разные они… А мы заелись — факт. Позавчера на Семенихину наорал. А она, между прочим, приходила коня просить дров привезти… Зажрались на высокой оплате!»

Зотов скрипнул зубами, зажмурился. Он открыл глаза и вздрогнул. Ему даже почудилось в сумерках, что костлявая Семенихина тянется к его горлу… «Фу ты черт!»

В конюшне пахло сеном, сбруей, но сейчас он ничего не слышал, завел лошадь, снял седло, закрыл стойло и пошел, тяжело втыкая в пыль ноги.

На крыльце своего дома Зотов подумал: «В хоромах живу, построенных за счет колхоза. А люди — в хибарах, и я же на них кричу, когда просят лошадь, чтобы привезти лесу».

Он с силой ударил ногой в дверь, но ему долго не открывали. Поеживаясь плечами, спустя некоторое время открыла жена:

— Думала, заночуешь в Кардымове. Ты не ездил?

В кухне Зотов сел на стул и с ненавистью посмотрел на три двери, которые вели в глубины пятистенного дома, — оттуда, как вода по камешкам, сочилось убаюкивающее, сонное тиканье часов. «Царство прозябанья».

— Ты вот что, Варвара… Мне и за тебя вложили в райкоме… Ты завтра в полеводство пойдешь. По разнарядке. Хватит сидеть дома! Ты еще здоровая, не старуха. У людей есть глаза, а я не король Англии. Все, теперь я спать хочу. Чтобы ни слова!

Работать в колхозе Варвара бросила давно, пять лет назад, как Тимофея избрали председателем и построили домину под железом. Тимофею за эти годы приходилось ловчить, изобретать доказательства, что жена болеет, а как выправится, так обязательно вернется в поле… Потом все свыклись с тем, что председательская жена не должна работать.

Зотов стянул с себя одежду, выпил, не передыхая, полкувшина молока и, сняв сапоги, лег на диван вверх лицом. Свет погас в доме, во мраке по стенам зашевелились пугливые тени, покачнулся в окне ясный слепок месяца. Засыпая, он почувствовал теплую и живительную усладу в своем сердце, и сознание все глубже охватывала уверенность в чем-то истинном, без чего невозможно жить дальше на свете. Он понял, что это окрепла гордость за людей, которых ничто не сломало, и что он все-таки с ними рядом, а не за тем мостом, не там, не там… Там была пугающая пустота — утоление жажды власти, одиночество, конец…

XVI

Вечером, подойдя к плетню, Лешка увидел Машу — выносила из хлева навоз, маленькая, похожая на подростка. Старая, обметанная снизу юбка облеплена комочками навоза, серая кофточка порвана в двух местах, и в них виднелась смуглая кожа. Фигура ее округлилась, заметно выделялся живот. Желтоватые круги расходились от переносицы по щекам.

«Подурнела. Что это, всегда так во время беременности?» — думал он, неуверенно подходя, морща в улыбке губы.

— Принеси воды, Леш, — попросила она, прислонясь спиной к стене сарая, — я устала сегодня.

Лешка ходил к колодцу, глядя себе под ноги. Восемь ведер вылил в кадушку. Маша выбежала из хлева, замахнулась на соседского петуха навильником:

— Кыш отсюда!.. Хоть бы ты, Леша, калитку починил: в грядках все повыдрали, черти.

— Чинить тут нечего: сжечь только, — сказал он и подумал: «А ведь я сам плотник, могу дома строить. Чего же хандрить? Выхлопочем лесу — и стройся». Но и этого тоже не хотелось. Пока построишься, все наживешь — десять потов сгонишь. А годочки уйдут. Значит, так жить, терпеть вот такое положение, мириться со всем, закрыв глаза?

Лешка вспомнил цыганку, молоденькая такая, красивая, шельма, покуривая папироску, счастье нагадала ему: с червонной, а у ног трефовый король — не Маша, значит, со своими рыжими косицами? Плевать на цыганку — гривенники выманивала из его кошелька. Голова у самого крепкая. В школе первым учеником был. Сергей Кармазин, тупица, бездарь, жить устроился по-человечески, в городе, нашел одну: тут тебе и квартирка, и мебель, и мотоцикл. Видел его недели три назад: костюм с иголочки, ботинки нашвабрены до янтарного блеска, сорочка белей снега. Одни уши выдали — широкие, оттопыренные (левое рваное: в драке давно кто-то неловко приложился), а то Лешка и не узнал бы. Зашли в кафе «Венера», пили «Столичную»; Сергей рассказывал, явно хвастаясь, про свою жизнь; Лешка ему изредка поддакивал: «Правильно, правильно», а сам думал, что жизнь его еще не устроена, не удалась. Поймать бы жар-птицу за хвост — ухватить главное, без чего и жизнь не жизнь, закрыты какие-то лучшие ее стороны, которые доступны даже тупице Кармазину, но не ему с его трезвой и умной головой. В конце вечера они поругались. Лешка что-то кричал ему оскорбляющее, а Кармазин, чертыхаясь, обозвал его неудачником.

Лешка вспоминал: один человек, когда он ездил в Краснодар в командировку, тоже говорил ему про это: «Неудачник!» Да ведь как в воду, идиот, глядел — точно, неудачник!..

…Несколько дней Лешка жил, стараясь не думать о своем положении: ел, спал, работал. Два раза тайком, второпях, наведался еще в Максимовку… А потом опять и опять бросались в глаза убогость хаты, эти застиранные ситцевые занавески, щербатые чугуны и перекосившаяся печка, кашель деда Степана, — и тогда он шептал, выйдя в темноте на двор:

— Пропади пропадом, нелюбая жизнь! В гробу я тебя видел, во сне чтобы не приснилась, проклятая!

Но Маша, Маша — она-то рядом с ним каждый день, в сердце занозой засела. Может, поэтому не отозвался пока, получив от Ирины записку, — она тоже рядом была и звала его, манила к своим огням и к тому, о чем Кармазин говорил ему в «Венере».

Когда стало известно, что денежного аванса в колхозе ждать не придется — Лешке в стройбригаде выплатили лишь половину, а Маше в полеводстве и вовсе ничего, — он вдруг решил уйти из Нижних Погостов насовсем. Это подтолкнуло: решение окрепло. В совхоз, к Ирине, — скорей, скорей!

Он вошел в хату, торопливо сложил свои вещи в чемодан, вынес его и стал привязывать к велосипеду. В окне мелькнуло лицо деда Степана. Маша громко смеялась на дворе, глядя на дерущихся воробьев около куриной кормушки, и вдруг вся насторожилась и бессознательно воткнула вилы в землю.

— Ты далеко?

— К своим съезжу. Побуду дня три… Наказывали: мать хворает.

Он повел велосипед со двора, зацепился полой пиджака за куст смородины. Руки у него были неспокойные, дрожеватые, и Маша это не столько увидела, сколько почувствовала.

«Уходит? Держись, не кисни!» Туже затянула узелок на косынке, тихо и просто проговорила в спину:

— Ты красную рубаху забыл. Возьми.

Он вздрогнул, остановился, сказал торопливо:

— Принеси вообще-то…

Несуетливо, подчеркнуто спокойно она вернулась с хорошо отутюженной и бережно сложенной рубашкой.

— Я провожу тебя, — и неожиданно тревожно улыбнулась.

До старого сарая, давно брошенного, с обвалившейся обомшелой крышей, не обмолвились ни единым словом. За сараем Лешка протянул ей руку:

— Пока.

Маша своей не подала отчего-то, спрятала за спину, стояла, вся вытянувшись, бровь одна подрагивала немного.

— Насовсем?!

— Сказал же… мать хворает.

— Ой, неправда это! — И, отворачиваясь, добавила: — Что ж, счастливо!

— В субботу, пожалуй, вернусь. — Лешка моргнул.

Он сел и поехал, не оглядываясь, под уклон, с силой налегая на педали.

В кустарнике Лешка пропал, а Маша села в заросли иван-чая с ртутинками вечерней росы, прилегла щекой к земле и прислушалась. На дубах за Угрой кричала ворона, ее тоскующе-хриплые отголоски долго дрожали в прохладном и пугливом воздухе, гасли где-то за горой.

XVII

После теплых дней бабьего лета ледозвонили ранние заморозки. Вскоре выпал на вершок снег, прикрыл наготу бугров, по пороше — узорной расшивкой — легли петли заячьих следов.

Снег согнало в тот же день, но заморозки по ночам крепли. В полях по утрам под низким солнцем искрился голубыми иглами иней, онемел, опустынел лес.

Острей по деревне пахло смолистым дымом, ржаным хлебом, от хлевов — теплом коровьего дыханья. Гуси, выгуливаясь, давно хватившие первого ледка и жиреющие, полулетом проносились, гогоча, по лугу за околицей, оставляя лапчатые следы.

Зазимок… Вот-вот должны были подойти вплотную холода, и в колхозе спешно заканчивали вязать в снопы вылежанный лен. Бригада Круглякова кончала последнюю делянку за Смородиновыми бродами. Сухие и легкие снопы тресты тут же грузовики увозили, на льнофабрику в Кардымово. Руки вязальщиц огрубели и обшелушились. Лица тоже были обдутые, исхлестанные злой северкой. Тяжелехонько давалась работа. Выручала привычка: не ново это было все, испокон. За день сгибания и разгибания за горстями побелевшей тресты так натруживались спина и ноги, что к вечеру греющее сквозь рваные тучи солнце начинало прыгать, как мячик, и тогда казалось, что нет возможности ничего больше видеть, кроме серых стелющихся, причесанных осенними затяжными дождями льняных рядов. Маша за последнюю неделю совсем потемнела лицом и плохо чувствовала жизнь. Она и работала как во сне, но от других не отставала. Набирая беремы льна, скручивая снопы, вынашивала желание увидеть Лешку, вернуть его к себе, даже если нужно будет унизиться перед ним. Несмотря ни на что, она продолжала любить его еще глубже и сильней, чем раньше. Часто видела Лешку во сне. Сны были хорошие, радостные, а после них еще острей примораживала ее грусть. Девушек приезжал фотографировать товарищ из областной газеты, и вскоре в «Рабочем пути» появилась заметка о ней, Вере и Анисье как о хороших колхозницах.

Настроение в бригаде в этот день царило приподнятое: с делянкой кончались трудные полевые работы года. Кругляков уже успел опорожнить четвертинку и в силу этого расчувствовался, вместе с женщинами вязал снопы и пел под нос веселые песни.

— Давай, давай, потряси жир-то, — усмехалась Анисья.

— Ох, мочи нет, руки мучают, — вздохнула старая Воробьева: черные потресканные ладони она часто поднимала кверху, к низкому ненастному небу, держала их над головой — так лучше отдыхали.

— Пойте, бабы, — сказал Кругляков, — легче будет.

Но петь отчего-то не стали. К вечеру наконец-то со льном управились, и бригада двинулась к деревне. Шли усталые, еле передвигая ноги, но по-крестьянски терпеливые, собранные в один натруженный крепкий кулак…

Вера и Маша отстали от других. Некоторое время шагали молча.

— Ушел? — спросила Вера.

— Да.

— Я же говорила. Увидишь — так к лучшему.

Маша не ответила, свернула к хате Егорьевны — решила погадать на картах. Старуха кормила кур, покорно затопала по сенцам в хату: любила смертельно свое ремесло.

Егорьевна, мусоля карты, быстро, суетливо двигала их по столу, поясняла нагаданное:

— Не горюй, девонька, он об тебе думает. Антереса ему нет с пиковой. Ни на копеечку. Вот, глянь-ка сама, вот…

Маша сидела, вытянув ноги, закрыв глаза: перед ней все плыли ряды тресты, перезванивало в ушах.

— Вернется, бабуля?

— Дальняя дорога, милушка, предвидится.

На другой день Маша ездила в Кардымово на станцию — Зотов посылал проверить, как отгружались минеральные удобрения для колхоза. Попутный грузовик забуксовал как раз посреди Максимовки.

Маша слезла с кузова, взволнованно оглядела большое, привольно раскинутое село, увидела высокий дом около дороги, и у нее вдруг остро защемило сердце. «В нем Лешка живет», — почему-то определила она.

Какая-то сила толкала к ровному крашеному забору, к светлым, ловившим холодный закатный отблеск зимнего солнца окнам. Она подошла к дому и, неуверенно толкнув калитку, очутилась на широком, обсаженном яблонями дворе. Поднялась по новому крыльцу, постучала в дверь.

Ей открыла молодая черноволосая девушка с яркими, словно кровоточащими, губами. Цветастый халат очень шел к ее смуглому лицу.

«Она, она!..» Голова у Маши погорячела, сразу обессилев, она прислонилась плечом к стене.

— Вы к отцу? Он в конторе.

«Голос я такой где-то слышала», — отметила Маша, прикрыв глаза отяжелевшими веками.

— Вам плохо? Вы больны?

— Нет! — Маша выпрямилась, пронзенная, как иглой, своей гордостью. — Здоровая я.

— В чем же дело?

На гвозде висела темная от пота, нестираная Лешкина красная рубашка. Прикованно глядя на нее, Маша вспомнила смех Лешки, вечеринки в клубе и ту, уже далекую жизнь… «Я бы постирала. Эх, Лешка, Лешка, дурак, куда ты влез! И зачем ты все это придумал, не видеть тебе счастья». Сдерживая дрожь в теле, присев на стул, попросила:

— Дайте, пожалуйста, напиться.

Ирина принесла стакан воды. Маша выпила половину, заметила под стулом старые кирзовые сапоги. «Его… Плохо ему живется». И, переломив взгляд Ирины, почему-то заставила ту покраснеть.

Молчание затягивалось, оседало тяжестью.

В приоткрытую дверь виден был угол спальни, голубое, как кусочек неба, покрывало, над кроватью этюд с изображением грозового неба: одинокая сосна, молнии, изгиб дороги… «Под такой сосной около Анютиной рощи целовал он меня первый раз», — обожгло ее.

Внимательно разглядывая ее, Ирина спросила:

— Откуда вы пришли?

«Смеется! Красивая… Унижаться не буду. Посижу и уйду. А Лешка теперь мне совсем-совсем не нужен!»

— Садитесь, пожалуйста, сюда. — Ирина показала рукой на диван, почему-то подумала: «Она принесла нехорошее».

В другой комнате зашумели шаги. Проскрипел передвигаемый стул. Маша вся напряглась.

«А если он сейчас придет, что я скажу?» Она с трудом поднялась со стула, сделав три неверных шага к порогу, повернулась. Брови Ирины сломились, глаза ее потемнели. «Догадалась? Ну и пусть!»

— С женатым спуталась!

Слова хлестнули Ирину по глазам. Она отшатнулась, поправив ненужно волосы. Машу охватило необузданное ликование: «Вот тебе, вот, думала: мол, дурочка, деревенщина».

— В городе, наверно, не с одним любовь крутила. На наших позарилась. Рубаху постирать ленишься. Жена! Какая же ты жена?!

— Молчи! Впрочем, тебе ничего другого не остается… — Ирина подвинулась было к ней, но Маша, удивляясь своей решимости, опять крикнула:

— Бери мои облюбки! Получай! А ко мне он все равно вернется. Хоть сколько времени пройдет — заявится, увидишь. Не будет и по-твоему!

— Какое ты имеешь право так себя вести! — крикнула пронзительно Ирина.

— Пра-аво-о? — Маша распахнула пальто, хлопнула по своему вздутому животу. — Вот оно, мое право! Смотри — я законная.

— Тебе не будет даже алиментов с твоим законом! — взвизгнула Ирина.

Маша усмехнулась ей в лицо.

— Рано торжествуешь!

Она вышла на крыльцо и не заметила, как очутилась за селом, на обезлюдевшей сумеречной дороге.

XVIII

Вскоре после Октябрьских прикатила настоящая зима. В ноябре вольно шатались но полям и лесогорьям метели, забивая их свежим сыпучим снегом; недолго подержалась волглая оттепель, а потом стукнули морозы. Ночью доходили до тридцати пяти градусов. Сугробы извилистыми волнами висели над оврагами, громоздились у хат и сараев, и сделался вдруг одиноким продутый ветрами большак. Поля обезлюдели.

Вся жизнь в деревне переместилась на фермы и скотные дворы. Из бригады Круглякова доярками пришли Анисья Малашенкова, Вера Крагина и Маша. Остальные женщины, а точнее старухи, веяли семенное зерно, двоих послали на птичник. Тимофей Зотов надеялся, что вернутся осенью парни из армии, — их дослуживало пятеро, — пришел же лишь один Григорий Черемухин. Три дня гулял, подметал матросскими клешами погостинскую пыль, задурил голову Любе Змитраковой, но не женился — уехал куда-то один. Слышали, под Краснодар вроде, на стройку.

Игнат, покуривая тогда на срубе, изрек:

— Тревоги века.

Маше досталась группа в четырнадцать коров.

В колхозе действовала только одна «елочка», Остальных доили руками, и на стене скотного уже десять лет висел желтый плакат: «Внедрим механизацию!» Год назад смонтировали две «карусели», коровы пугливо стригли ушами, видя диковинную нечистую силу и не свыкаясь с ней, не отдавая до конца молоко, охотно подставляли под добрые и теплые руки доярок сосцы. Доить было трудно, и в первые дни Маша остро почувствовала ломоту в руках. Потом руки отошли, и она хорошо свыклась со своей новой работой и с новыми условиями жизни. Лешка все еще не уходил из ее памяти и жил в ней, но не так близко, как тогда, чувствовала себя опять здоровой, молодой и сильной, лишь иногда екало сердце, не могла забыть его совсем — это уже было не в ее силах.

В день приходилось таскать по восемьдесят ведер воды, и вскоре старая доярка Пелагея Лопунова, мать Мити, совсем обезножела, и в ближайшие дни ее торжественно проводили с фермы.

Они все скопом отметили это событие: пили водку и ели жареную баранину в хате Лопуновой. Дмитрий был с ними, но с Машей не разговаривал, он тихо сидел с другого конца стола, не ел и много пил, но не хмелел.

Она вдруг почувствовала острую, нестерпимую резь в животе, которая разлилась и заполнила все тело. Стены хаты покачнулись, Маша, корчась, дотянулась до подоконника, прижалась лбом к стеклу, ловя раскрытыми губами слезинки влаги.

Суматошно отыскивая пиджак, Митя крикнул женщинам дурным, сорвавшимся голосом:

— Одевайте ее! Сейчас машину подгоню, — и ринулся на улицу без шапки.

Машу трясла судорожная, мелкая лихорадка. Пелагея бесшумно выпроваживала из хаты гостей:

— Не мешайте, нынче не до веселья.

Люди расходились, и в хате остались одна семья Лопуновых, Вера и Анисья. Машу уложили на кровать. Зубы ее сильно стучали, у глаз и на лбу копился, маслено блестел пот.

Пелагея было собралась за Егорьевной, но Вера решительно запротивилась:

— Еще что! Не нужно, повезем в больницу в Кардымово.

Минут через пятнадцать председательская «Волга», отремонтированная несколько дней назад, остановилась около плетня.

Вбежал бледный, перепуганный Дмитрий.

— Готово!

Он завернул Машу в шубу, оторвал от кровати и понес, сказал через плечо:

— Вера, поедешь со мной.

На дворе текла, кружилась замять — мороз в ту ночь немного осел. Звонко хрустел под валенками снег. Вера села с Машей на заднем сиденье, Лопунов рядом с шофером, пожилым, малоразговорчивым человеком, недавно приехавшим на жительство в Нижние Погосты.

Была полночь, стылая и немая. Под луной сверкал, искрился остро снег. Большак во многих местах переметывали снежные заструги, но колеса справлялись с ними.

Маша, кусая темный распухший язык, металась на сиденье, выла страшным, не своим голосом:

— Моченьки нет! Больно! Ой!

Вера старалась удержать ее танцующую голову, и в уши ей летел разорванный, наполненный диким ужасом шепот:

— Умираю… никаких сил… Верочка, миленькая, нагнись, я тебя поцелую.

— Ты терпи, это натурально, — сказал молчавший до сих пор шофер. — Все терпют. Закон природы.

Машину закидывало в рытвины, колеса карабкались, ползли и снова катились — хоть глаза зажмуривай! — в бездну.

На подъезде к лесу дорогу перемело начисто. Буруны вилюжились сплошной изломистой линией. Машина увязла, став поперек дороги, накренясь на правый бок, и шофер сказал:

— Хана, теперь трактором надо вытягивать.

Митя и шофер побежали смотреть путь. Ветер свистел и швырял в стекла снег, заляпывал их. Уродливо извиваясь по сиденью, Маша издавала хриплые стоны, хватала горячими руками плечи Веры, кричала бессвязно. Вера, нагнувшись, пыталась рассмотреть лицо подруги, но моталось лишь расплывающееся, смутное пятно. В уши ее давил один и тот же разорванный полустон, полушепот:

— Ой, не могу! Ой, как больно, маменька моя, да что же это! Ой, ой!..

Вера уже не плакала, а ревела во весь голос, прижимая к груди голову подруги, гладила щеки и мысленно подгоняла: «Ну, скорей, скорей!» К стеклу снаружи прилипло широкое лицо Мити. Вера больше догадалась, чем услышала его вопрос:

— Как дела?

Она открыла дверцу — пахнуло снегом и холодным ветром, — крикнула в щель:

— Почему не едете? Маша помирает.

— Ни черта не выберешься, ты же видишь, — бормотал Лопунов, пытаясь что-либо рассмотреть внутри машины.

Оттуда — слитный, раздирающий душу стон.

— Так бегите в Лыткино, — закричала изо всех сил на них Вера, — просите трактор!

— До Лыткина пять километров, — сказал шофер. — Мы не успеем.

«Боже, да чтоб я когда родила сама, да лучше умереть, чем такое-то терпеть. Какой ужас! Неужели у всех так?» — думала Вера, вся съежившаяся в маленький комочек. Она боялась смотреть туда, в угол на сиденье.

Так прошло несколько мучительных минут.

Судорожная дрожь пронизала Машино тело, колени ее подпрыгнули, и вся она страшно изогнулась, словно собралась кого-то схватить. Затем — убивающая тяжелая тишина. Даже не слышалось дыхания роженицы. Вере сделалось жутко, она позвала испуганно, ощупывая ее руками:

— Манечка! Что у тебя? Что ты?

По ней хлестнули какие-то облегчающие слова:

— Возьми ребенка, перережь пуповину, скорей!

Что-то мокрое, скользкое, еще теплое попалось Вере в руки.

Сперва она их брезгливо отдернула от того, что должно было быть рожденным человеком, но, пересилив себя, стала гладить ребенка кончиками пальцев.

Ребенок был мертвый, недоношенный.

Она аккуратно завернула его в Машин полушалок, положила рядом с собой на сиденье.

Маша старалась приподняться на руках, спросила радостно, обессиленно:

— Как, Вер? Кто?

— Да, кажется, мертвый… — всхлипнула Вера.

А за стеклами на самый край света, на тысячи километров тянулась вьюжная русская зима, и где-то далеко за темнеющим лесом кралось нехотя, пугливо, ощупью холодное утро.

XIX

Лешка жил в Максимовке, все чаще убеждая себя в том, что иной жизни ему не нужно, — к чему стремился, того и достиг. Но чем больше он себя успокаивал, тем неуютней и горше было у него на сердце. Кроме проснувшейся совести и вины перед Машей, в нем копилось, как дождевая влага в туче, раздражение против Ирины, образа ее жизни, как-то исподволь чувствовал: чужой он для нее, первый, опустошающий дурман схлынул, и все… Работал он в совхозе плотником.

Ирина работала в местечке Гриблово в архитектурной мастерской, где полным ходом готовилось строительство огромного комплекса ГРЭС. Она умела водить машину, имела права, домой приезжала поздно, какая-то настороженная, молчаливая. О своей работе рассказывала мало, вздыхала, когда Лешка, сняв валенки, ходил босиком по полу, по дорожкам, радуясь теплу, покою после холода и ветра.

Раз она сказала:

— Слушай, брось, надень тапочки. Противно смотреть. Некультурный ты!

Повиновался, удивляясь себе и чувствуя, что как-то незаметно весь перестругался, мельчал, как речка при суховеях, покорным становился.

Заводили бесплодные разговоры. Что не выливалось в словах — хоронили во взглядах. Чужими делались день ото дня. Разговоры сворачивались больше к ее упрекам — напирала на его малокультурность. Он отбивался, точно в клетку загнали.

— Кому-то и хаты тоже рубить надо, — вставил Лешка.

— Надо, но умно, а не тяп-ляп, как вы их рубите.

— А как это — умно?

— Мастерами надо быть. Строить красоту.

«Начиталась, книжная. Ну да, навоза не нюхала, как я. Разные мы — действительно как будто даже чужие», — думал он, стараясь погасить в себе раздражение.

— Силищи в тебе, Алексей, много, земляной такой силищи, — продолжала Ирина, — я не разграничиваю: город — одно, деревня — другое. Сейчас эти понятия рушатся. Но в некоторых, и не только у деревенских, есть тяжелая сила, такая инерция, которая давит их, заставляет все делать по-старому. Ты в людях не возбуждаешь любопытства, плотник.

— А что я — канарейка, что ли, с перышками? — горячился Лешка.

Он любил сидеть на верхотуре, затесывать коньки и стропила, смотреть в небо — такое было хорошо знакомо и привычно… Она не может его понять. Свое видит.

— Ты же обещал учиться, ты должен сдать экзамены, — говорила Ирина.

В ее интонации звучало уже незамаскированное раздражение. Лешка пожимал плечами, мутнел, огрызался:

— Зачем? Я не хочу. Обойдусь. Не дави.

Анохин, присматриваясь к неналаживающейся их семейной жизни, говорил дочери:

— Ты брось пилить его с учебой: каждому свое. Парень крутой — это тебе не Сизов. Он сам кого хочешь ломать может.

Алексей ему нравился — не пьет, строгий, вроде серьезный, — но разговаривали мужчины мало, по пустякам. Они с Ириной занимали две комнаты. В квартире была чистота, стояла хорошая мебель — то, что так поразило тогда Лешку. Теперь же вещи эти давили его, он словно стыдился зеркальных шкафов, боясь к ним прикасаться. Дорожки на полу лежали яркие, малиновые — всегда приходилось снимать ботинки в кухне и надевать тапочки. Но со всем этим он уже свыкся — дорожки были и в деревне не в диковину. Его подтачивала тоска. Он неосознанно чувствовал: что в прошлом его связывало с Ириной — грубая физическая страсть, — то сгорело, остался лишь один легковатый приторный дымок, не больше. Рвался к чистой жизни, а обернулась она хуже той, какую оставил в Степановой хате. Запутался… Иногда ночью, проснувшись, он вспоминал Машу, запах ее рук, ямочки на щеках, старую хату, темные сенцы с запахом полыни и березовых веников на жердях, — тогда он выходил на крыльцо, долго смотрел в ту сторону, где были Нижние Погосты. Он все чаще ловил себя на мысли, что думает о ней и, несмотря на время, она не уходит из его головы. Днями тоже частенько смотрел на белое снежное поле, ждал: вдруг появится она, и уйдут вместе, и станут жить, как и раньше. А Маша не являлась.

Как-то в воскресенье в Кардымове на базаре Лешка встретил Анисью Малашенкову. В плисовой жакетке, разрумяненная морозом, она возвышалась на возу, продавала ряженку. Лешке всегда нравился базар, с детства запомнившийся запахами коней, сбруи, поросят, сена, муки, парного молока и дегтя. Но теперь его тянуло на базар одно желание: или увидеть Машу, или кого-нибудь из Нижних Погостов, чтобы расспросить о ее жизни. Высчитал, что должна бы родить. Сходиться обратно — нет, не собирался, но сердце тянуло… Анисья сидела на возу со взбитой выше колен юбкой, с пунцовыми щеками, толстая, важная.

Лешка три раза сзади подходил к возу, но на глаза Анисье показываться боялся. Кружил по людной толкучке, а сам то и дело поглядывал на воз. Наконец он купил в промтоварной палатке набор распашонок за двенадцать рублей, кусок ситцу и приблизился.

— Вот, Мария себе платье сошьет. И это тоже… Ты ей скажи: я ее не забыл, но пусть пока ни на что не надеется… — проговорил он, избегая ее взгляда.

Анисья, сдвинув брови, нехорошо раскрыла губы в усмешке:

— Подарок-то забери обратно. Он ей не нужен.

— Тебе трудно передать?

— Не трудно. Только и она о тебе, о кобеле несчастном, не сохнет. Таких гусаков много! Хватит, не беспокойся. Ого, какие находятся! Культурный человек, благородный парень берет ее. У них свадьба скоро. — Глянула в суженные Лешкины зрачки, выпалила злей, ядовитей: — Так что хвост трубой не подымай: цена тебе — ломаный пятак, не больше-то.

Лешка отчего-то сморщился, выкинул руку.

— Погоди лаяться. Вправду, что ли, выходит за кого?

— Стану я врать. Точно, у них все улажено.

— А ребенка что же, родила?

— От таких не рожают. Очень нужно!

Слова ее покоробили его, он раздумчиво отошел, потерянно оглянулся: даже издали можно было угадать на губах Анисьи язвительную, убивающую наповал улыбку. Поджидая на горе попутную, он машинально развернул сверток, зачем-то понюхал распашонки, опять уложил их в розовенькую папиросную бумагу, сунул сверток в руки встретившейся девчонке и быстро пошел по большаку.

До Лысого оврага его обогнало несколько грузовых машин, одна была совхозная, его позвали садиться, но он отказался. Ему необходимо было остаться наедине с собой, чтобы обдумать и решить что-то очень важное для себя. «К этому берегу не прибился и от того отстал. Качаюсь на волне, куда вынесет. Нет, врешь! — Он прижался спиной к молодому дубку у самой дороги. — Я в рубашке родился, на некоторых не похож. Устроюсь жить лучше других. Рано еще тебе, дура толстозадая, хихикать, как бы вас всех завидки не взяли!»

XX

Зима еще не сдала совсем, а телку уже кормить было нечем. Маша встала рано и быстро истопила печь, закрыла вьюшкой трубу, разбудила деда.

Степан хворал вторую неделю: ломило ноги, стреляло в поясницу, всего перекручивало, и в запалых глазах появился горячечно-масленый, нездоровый блеск.

— Чего ты? — просипел дед, выглядывая из-за трубы.

— Телку на базар думаю свести.

Степана мигом, как молоденького, сдуло с печи. В исподнем, необыкновенно длинный, костлявый и худой, стал перед нею: он хорошо знал цену деревенской жизни без коровы.

— Сдурела! Тимоха обещал сена дать. Сходи к нему. Даст, мужик деловой, не трепуха.

— Откуда? На скотных тоже плохо. Силос кончается.

Маше самой еще три дня назад Зотов сказал: «Дадим в виде исключения тебе воз сена, когда закупим в Краснодаре, а потом вычтем из трудодней».

Зотов слов на ветер не бросал: сена даст, но когда это будет? Да и вычтет потом. Как-то грустно телку кормить за свои трудодни: хватит ли их? Денег нет. Вот и решила продать телку. На вырученные деньги можно справить самое дорогое платье, туфли, а если хватит — и демисезонное пальто. Пусть увидит Лешка: и она красивая во всем новом. Нарядная появится в Максимовке, а если он подойдет — ответит ему одним презрением.

— Поведу, дедуся, — вздохнула она, — с ней тоже, сам знаешь, морока. А я ведь еще хочу учиться поступать, на заочное. Не управиться мне.

Степан с минуту подумал и согласился, как всегда в таких случаях, глядя в пол:

— Ладно, прах с ней, веди. Приглядись только, чтоб не облапошили тебя.

Обратав телку, вывела ее на проулок. По деревне разносился петушиный крик. Над хатами, пригибаясь в полусумраке к земле растрепанными хвостами, вились дымы — к близкой оттепели. Наталья Ивлева со своей старой однорогой коровой дожидалась уже возле плетня: тоже вела продавать, уговорились идти на базар вместе.

— Припозднились мы, — Наталья подобрала под тяжелую шаль волосы, — раньше бы выйти.

Дед Степан, чикиляя вывернутыми ступнями, внутренне охая от боли, проводил внучку до калитки. В последние дни его угнетало какое-то тайное предчувствие. Когда женщины отошли шагов десять, услышали слабый голос деда Степана.

— Меня звал, дедусь? — повернулась Маша.

— Не простудись, ветрено нонче. Да возвращайся поскорее.

— Ладно. Сам иди, а то холодно.

— Ну, с богом!

«Это я, дурак старый, размяк больно. Про бога в последний год вспомнил, раньше-то лоб не крестил». Дед Степан вошел в хату и огляделся, словно все видел впервые. «Дрянно живем, — подумал он, прохаживаясь с каким-то отчуждением, точно не он тут прожил всю жизнь от самого рождения. — Мебели нету, и хата убогая. Так я новой и не построил, хотя, конечно, мечтал».

Тут он поскреб обросшую щеку, испытывая какое-то душевное неудобство, вину свою перед внучкой.

«Нонче плох, а был и помоложе, однако хату не срубил. Как ни трудно было, а мог бы. Мужик все-таки — не баба».

Степану было тяжело смотреть на старую, гнилую хату, но потом он успокоился: он знал — не зря все же потоптал траву по белому свету. Для колхоза сделал многое: сколько взрастил хлебов, построил, перепахал, перестругал досок, покрыл крыш, — откузнечил; попрел на дождях и мерз зимами, понасажал яблонь, поухаживал за пчелами, сшил хомутов — сколько всего! Сосчитай-ка…

Дед сел на лавку, просветленно взглянул на простенок, на фотографии.

Старший сын, Григорий, отец Маши, смотрел на него с желтой армейской карточки. Славный был сын, а вот война взяла, земля изъела, ненасытная, его молодое тело, а теперь ждет, чтоб взять к себе и самого Степана. Он перевел глаза на другого сына, на Павла.

«Письмо бы ему написать, ежели смогу. Отругаю, что никак приехать не соберется. Гляди, годов десять, как я не писал». Павел жил в Донбассе и был какой-то крупный начальник на шахте — дед Степан его не видел с самой войны. Он взял школьную ручку, обмакнул в пузырек с фиолетовыми чернилами, согнулся, прикусил кончик языка и начал водить дрожащей рукой по тетрадочному листу. Перо цеплялось и скрипело, как будто через хату протаскивали пьяного, а буквы выбегали несуразно кривые и наползали одна на другую.

Бросив писать, в задумчивости постоял около печки, вспомнил жену. Рано она померла, почти на тридцать годов пережил. Зажился… Дед Степан вышел на двор и сел с подветренной стороны на камень, прислонив спину к стене. Солнце тихонько грело его голую голову, но тепла он не чувствовал. Обескураженный, он посмотрел на него открытыми глазами — их не резало, хотя сегодня солнце было совсем незимнее, горячее. У ног его копошились воробьи, по суку вишни сновала бойкая синица. Петух потоптал пеструю курицу, распустил огненный переливчатый хвост и прошелся хозяйски около стены.

«Плетень скособочился. Починю-ка». Степан взял топор, удачно затесал и вбил два столбика, выпрямил целую стенку плетня — из сил выбился, задыхаясь, подумал: «Видно, крышка тебе, Степан!» Останется Маша одна, хотя кругом хороших людей много, но все же чужие. Павел — тот черствый, письмо раз в год присылает. Однако деньги отцу переводил, и пришла раз посылка с шубой… Одна жить будет. А как? Горячая, невезучая. Ребенка похоронила. Телку продает: с ней морока, корму нет, это она верно решила. Пускай Для себя поживет… Степан снес к хате топор, стал посреди двора. Ветер кружил около ног, по-кошачьи мяукал. Дед закачался, кашлял долго, надрывая грудь. В глазах — желтые мухи. Снег казался зеленым и тек сплошной взвихренной лентой. «Крышка! И сапог не справил, Маньке остались бы…» Степану стало тяжко отчего-то, он оглянулся на хату: действительно, ничего не нажил.

«Худо, худо. Схожу к Тимофею, пущай ставит вопрос насчет новой хаты». Дед Степан пошел по дороге в верхнюю часть деревни. Снег резал ему глаза, перехватывало дыхание. С наружной стены правления, с плаката румянолицый товарищ призывал хранить деньги в сберкассе. У румянолицего на книжке было сто тысяч старыми — у Степана аж зарябило в глазах, он протер их кулаком. «Мудер рыластый, — вздохнул Степан, — у меня-то их никогда и не было в кармане». Тугую дверь еле выжал на себя.

За столами сидели счетные работники, а Зотова не было. Счетные перекидывались новостями о международном положении. Степан послушал о жизни далекой Африки и решил сходить на скотный, чтобы поглядеть Машиных коров.

На улице ему встретился Анисим Кругляков, он был навеселе — по случаю субботы успел выпить. Кругляков полез было обнимать Степана, но тот пригрозил костылем, и они без прений разошлись.

Дом у Круглякова стоял новый, под железом, в ряду с бывшими председателями. «Что-то не то… Зотов, видать, слабак на обе коленки, не в силах порядок навести», — сказал себе дед. На скотном было веселей, чем в остальной части деревни, здесь громыхали бидонами, разговаривали и смеялись доярки. Они заканчивали обеденную дойку. Цвинькало молоко о стенки ведер. Степан прошел к Машиной группе — ее доила Анисья. Половина коров — молодняк, еще в хорошем теле, и дед сильно порадовался:

«Ишь молоко свищет».

— Ты бы, Степан, лежал, холодно на улице, — сказала Анисья.

— Надоело… Сколько ж такая коровяка дает? — поинтересовался.

— Десять литров.

— Ого! — И подумал с гордостью: «Молодых коровенок, видать, Маня выходила».

Но у других коров было плохо с молоком — один-полтора литра, и Степан закряхтел. Он сел на ржаную солому в угол, и стал ему грезиться сон. Сон был скверный: за ним гонялся бык Мурзик, и в тот момент, как он настиг, Степан очнулся и увидел, что женщины, кончив доить, выносят в другое помещение бидоны с молоком.

«Быка и коров видеть к хворобе».

Он отозвал в сторону Анисью:

— Ты баба добрая. На случай чего… Маньке пособляй. Одна она. Родня-то у нас — свищи ветер. Около меня выросла!

— К чему говоришь, Степан Михеевич? — В голосе у нее прозвучала всегдашняя доброта и в то же время чувствовалась тревога.

— Мало ль…

Он тихо удалился с фермы с сознанием, что сделал необходимое, важное. Падал редкий, рыхлый снежок, по всему было видно: за околицей караулит весна. Дорога уже чернела, с дымящихся проталин несло духом ожившей земли.

Степану захотелось посидеть под зеленым дубом, послушать его вечный шепот и птиц, подремать. Но, видно, оттоптал траву, и лета ему не дождаться. «Перевидал свету — пора и совесть знать». Много на веку было, и он все помнит отчетливо. Вот идет он по зимней дороге в Москву, чтобы повидать самого Ленина. В Москве голодно, люди худые, но возбужденные, и Степан ходит среди них, и тут его настигает короткое слово: «Умер»… Синим дымом стлался мороз, хватал за уши и студил глотки людей, которые выкрикивали: «Ленин умер!» Он тогда чуть не замерз, вернулся в Нижние Погосты каким-то переломленным: одну половину самого себя, темную, оставил там, а другая возродилась к новой жизни. Как он ею налился, этой жизнью! Словно от хворости очнулся: делал все, что попадало под руку. Жизнь… Ушла, улетела. Старый. А давно ли молодость стояла? Жизнь — тальянка: отыграла…

«Надо пойти на гумно, — подумал Степан. — Кажись, года четыре я в нем не бывал».

Гумно он любил всегда за запах теплого, усыхающего жита и за то, что там тихо и никто не мешает думать.

Гумно прилепилось к глинистому косогору. Около перекосившихся дверей играла льняная мякина. «Еще, должно, летошнюю тресту сушат». Степан с трудом протиснулся внутрь, ощупкой нашел фонарь «летучая мышь» и зажег. На полатях в двуряд лежали снопы недосушенные. Он заложил в печь сырых осиновых дров, брызнул из жестянки керосину, и огонь захватил, загудел. Тени сгустились и нависли над ним. Степан прилег, положил голову на чьи-то забытые валенки и начал дремать прислушиваясь. Гудел огонь, сипела влажная осина, где-то поблизости скреблась мышь.

«Кажись, каюк, вроде помираю, — в последний раз подумал он, проваливаясь, — сапоги не дошил… Маша-то как будет?»

Судорога пронизала громоздкое костлявое тело деда, печь перевернулась вверх ногами, огонь померк, и он затих навсегда.

XXI

Деда Степана хоронили с духовым оркестром. Гроб несли на руках через деревню к старому кладбищу на горе. Около могилы собралась толпа нижнепогостинцев.

Был яркий зимний полдень, добро, по-весеннему грело солнце. В припорошенном снегом ельнике, набирая высоту, глохли медные звуки оркестра, и тогда слышно было, как где-то глухо оседает снег и тихонько шепелявит, копится под настом вешняя вода.

Тимофей Зотов произнес короткую речь, закончил ее словами:

— Прощай, товарищ и боец. Много ты оставил своих трудов в колхозе. Мы соорудим тебе из камня памятник и напишем: «Он выше Гомера!» — И снова подумал про себя с укором: «О живом я так не говорил и даже не вспоминал о нем…»

Маша молча смотрела, как прыгали по крышке крашеного гроба мерзлые комья глины, их глухие дрожащие звуки пугали ее. И когда земля, увеличиваясь, скрыла последний кусочек красной доски, Маша горько заплакала. Она почувствовала одиночество. Она оставалась одна в этом грозном и прекрасном мире. Рядом стояли друзья, их было много, всегда помогут в беде, но не заменят родного. Вера и Анисья с обеих сторон поддерживали ее под локти — Анисья что-то шептала успокаивая.

Насыпали холмик и положили на него венок из цветной жести, который привез из города Павел, сын Степана. Это был высокий человек сорока лет, с интеллигентным широколобым лицом, в очках и в очень дорогом пальто. Павел не плакал и, видно, боялся, что глина измажет ему темно-коричневое пальто, он отряхивал его поминутно.

Народ стал расходиться. Маша отстала и пошла в деревню одна. Ей хотелось побыть одной и пожалеть своего деда. Дед был ей отцом, матерью, семьей, а теперь его не существовало. Она уже не плакала, а строго обдумывала свою жизнь, поджав по-бабьи губы. Слишком много событий произошло за последнее время — они оглушили ее своими сильными ударами. Раньше бегала на танцульки, ни о чем не думая, — плыла в утлой лодочке по своей жизни. Маша присела под дубом, прислонясь спиной к могучему стволу. Над головой у нее под ветром тихо гудели сучья.

Неподалеку, в овраге, с тяжким хрустом оседал снег.

Встав, Маша огляделась и прислушалась. Ей почудилось, что она услышала слабый отзвук голоса деда, который звал ее. Но это было лишь воображение слуха, и Маша побрела домой.

На дороге стоял Зотов, тяжелый, как каменный столб, — ждал ее.

— Нос-то особо не вешай. Кругом люди. — Хотел прибавить веское, да не нашел что, зашагал.

…Павел тем временем стоял посреди хаты и, брезгливо морщась, укладывал свои вещи в чемодан. Окна были раскрыты настежь, чтобы вышел весь дух покойника, и по хате вольно и зябко гулял ветер.

Маша присела на краешек табуретки.

— Вы уже уезжаете? — спросила она у него робко и испуганно: одной было боязно оставаться в хате.

Провела ладонью по лбу. «Неужели так сразу можно уехать? И что же это за люди!»

— Думаю поспеть на девятичасовой поезд. — Он, тщательно протерев никелированные стаканчики бритвенного прибора, уложил их в кожаную коробку.

— Остались бы хоть на сутки.

— Нет, нет. Работа у меня.

Захлопнув чемодан. Павел прошелся по хате, — заглянул на печку: там горбом топорщилась шуба отца, Степана, и лежали, аккуратно сложенные, его старые валенки. Отойдя к окну, побарабанил по стеклу пальцами. Маша, как всегда робевшая в присутствии незнакомых, близко посмотрела ему в лицо, не обнаружив в нем ни боли, ни огорчения. Лицо было бесстрастно замкнуто и ничего не внушало.

— Долго он болел? — скучным голосом спросил Павел, закуривая сигарету.

— Мало. Он умер хорошо.

— Он все на печи лежал?

— На печи. Иногда выходил, в полушубке.

— Это тот полушубок, что я прислал?

— Тот.

— А в колхозе живется легче, чем раньше?

— Легче.

— Ты где работаешь?

— Сейчас на ферме, а летом в полеводстве.

Павел посмотрел на часы и взял свой чемодан.

Он немного помедлил уходить.

— Ну, до свиданья. Приезжай к нам в гости, — сказал Павел нехотя. — А трудно будет — насовсем, жить в Донбасс. Устроим. Дыра тут.

— Спасибо.

Потер щеку, желая, видимо, что-то еще спросить, но вышел молча. Он исчез с чемоданом, в своем богатом пальто в слякотном поле, ни разу не оглянувшись на деревню и ту хату, где появился на свет, рос и откуда ушел отец в вечное забвение.

Пригорюнившись, Маша вернулась в избу, подмела веником пол, бережно повесила дедову шубу, накормила кур и побежала на ферму.

Вечерняя дойка была в разгаре.

— Павел уже уехал? — спросила Вера.

— Да.

— Хоть подарок какой привез?

— Не нужен мне его подарок!

Вера вдруг вся побелела.

— Да как же так?! Черт мордатый, отца похоронили, а он что камень, — она не устояла, пробежав по проходу, зацепила ногами доильное ведро, села на него, перевернутое вверх дном. — Да он же хуже Лешки! Морду мало набить подлецу.

Анисья сказала сердито:

— Он тебе сам наколотит. А хлопцем был хороший…

Надоили хорошо. Как-то незаметно выравнивалась с приходом полеводов ферма. Был налажен распорядок дня, да и с кормом на фермах в этот год вышло легче, не то что в прошлую зиму — с января уже сидели на соломе и покупном сене. Маша взяла щетку, почистила своих коров, теплой водой промыла вымя у первотелок: у них все время трескались соски, это им причиняло боль, и они не отдавали до конца молоко.

В тот вечер после похорон Маша позвала к себе ночевать Веру: боялась одна в хате. Они долго не могли заснуть. Около клуба пиликала черемухинская гармонь, и Маша с новой силой затосковала по деду, потом по Лешке, по его голосу и скуповатой улыбке. Сидели в полутемной хате, ленясь зажечь огонь, и слушали, как стихает и глохнет на улице жизнь.

— Не спишь, Маш?

— Что-то не хочется.

— О чем ты думаешь?

Подруги обнялись. Вера вдруг сняла свою руку с ее плеча, повернула резко очерченное лицо.

— Ненавижу я раскислость. Мне кажется: все в нас самих. Все, понимаешь? И жизнь в колхозе нам самим надо за жабры взять. Мы же выросли, не девчонки-несмышленыши!

— У нас Зотов есть, — отозвалась Маша шутливо и тоже вдруг встряхнулась. Хотя у него, может быть, голова прохудилась?

— Нет, я считаю: хныканье — к черту лысому! Где у тебя тут спички? Давай печку растоплять, еду пора готовить. Есть жутко охота. Помираю просто.

— Сейчас, сейчас, — засуетилась бодро и Маша.

XXII

Горе тоже забывчиво — вянет как срезанная полынь. Маша вспомнила, что из Кардымова на вырученные за телку деньги она привезла туфли, шелковое платье, модное пальто. Не стыдно было бы с Лешкой пройти во всем этом, а его нет, и вещи лежат в чемодане, ненужные. Не для кого их надевать.

А дни постепенно прибывали, нагоняя новые заботы.

Кружило по небу шальное солнце, дотаивал снег, твердела земля на буграх, малахитом проглядывала трава. Вода катилась в овраг с пеной и клекотом, унося сгнивший мусор, обломки плетней. Прилетели тощие, но крикливые и деятельные, как всегда, грачи. Птицы по-хозяйски разгуливали по деревне, черными шапками висели в голых деревьях, вили гнезда. От их радостных криков ломило в ушах.

В Нижних Погостах исподволь готовились к посевной. Тимофей Зотов в эту весну сильно сдал, похудел, обозначились скулы, но был веселый, деятельный. В его вихрах прибавилось седины. Как-то он зашел к девчатам на ферму и, посмотрев, как они наладили дело, пообещал, что они останутся здесь, а в полеводство не пойдут.

Но через два дня решение переменил: молодых рук в колхозе было по-прежнему мало, их ждали полевые работы. Анисья на этот счет шутила:

— Мы незаменимые. Мастера на все руки.

Около Машиного носа опять насыпало веснушек, но они не портили ее простенького симпатичного лица. В ее фигуре появилась женская округлость, и она, несмотря ни на что, сильно покрасивела в эту весну.

Обнизались пушистыми кисточками вербы над Угрой, гудевшее несколько дней половодье схлынуло, оставив на глинистых буграх у яров и оврагов уродливо размытые трещины, сухобыл, мусор. Подобревшее солнце плавало до захода в синем, ослепительно-синем, без единой тучки небе, в полдни по-летнему жгло. Ожили зеленые мухи на солнцепеке. За рекой над лесом первый, молоденький и картавый, пророкотал гром. После дождя отогревалась земля, парила на солнце. В Нижних Погостах выехали сеять.

Весна эта как-то углубила и повзрослила Машу. Она дивилась спокойствию, которое в ней поселилось. Решила жить одной работой, а личного ей ничего больше не нужно — то было уже далеко-далеко…

Отсеялись в две недели, в срок, хотя весна и капризничала. Девчата, побелевшие за зиму, опять засмуглели. Неожиданно собралась замуж Люба Змитракова. Свадьбы никакой не играли, демобилизованный Владимир Воробьев повез ее из Нижних Погостов в большой город. Владимир в деревне прожил пять дней, его Зотов уламывал остаться, но он уехал сам и увез с собой еще пару крепких молодых девичьих рук. Вместо поздравления Зотов незлобиво ругался посреди деревни:

— Комсомольцы называются! А хлеб кто будет сеять? Пушкин, что ли? Закон нужен, чтоб солдаты из армии возвращались в родные колхозы. А то охиреют деревни, черт бы побрал нас совсем!

Перед отъездом они втроем — Маша, Вера и Люба — долго сидели за столом в Машиной хате, принесли бутылку вина, патефон, тихонько пели, танцевали, вспоминали школу — учились вместе.

Потом Люба заплакала. Маша гладила ее плечи, спросила:

— Чего ты, Люб?

— Боюсь. А вдруг бросит.

— Володька не такой, — вмешалась Вера, чему-то неясно, расслабленно улыбаясь.

Люба вдруг счастливо рассмеялась, сверкнув цыганковатыми, с косинкой глазами.

— А бросит, так я его утоплю, — сказала не то шутя, не то серьезно.

Заплаканная и подурневшая, через два дня Люба уезжала с Владимиром на станцию.

Так же неожиданно собрался жениться Лопунов. На другой день он подкараулил Машу на проулке, окликнул:

— Подожди, Мань.

Отозвав в сторону, сильно волнуясь, сказал:

— Если ты согласишься, я ее брошу, а жить стану с тобой.

Лопунов ждал ответа, напряженно мигая, — любил он ее, видно, зло, непроходяще, упрямо.

— Нет, — сказала она сдержанно, — лучше век буду жить одна, чем так… Счастливо тебе! На меня не надейся.

Вот и все. На том и расстались.

Через несколько дней Лопуновы сыграли свадьбу. Известие это не огорчило Машу, но где-то под сердцем немножко кольнуло, когда Дмитрий прошел по селу с молоденькой медсестрой, которую привез из Кардымова. Была она тоненькая, с косой, стеснительно краснела под взглядами деревенских. «Хорошая, а он отказаться хотел», — вздохнула Маша.

У заборов и плетней цвела черемуха, выбрасывали белый цвет припозднившиеся вишни, сочно зазеленела трава. Вплотную накатывало лето. Однажды Маша решила съездить во всем новом в Кудряши. Вызрело у нее тайное желание: пусть Устинья увидит чисто одетую, нарядную. А может быть, даже схитрит и скажет, что выиграла по облигации десять тысяч рублей и что теперь у нее невероятное богатство. Заставляло туда идти и другое: слышала — Лешка и Ирина немирно живут, мало ли как могло повернуть дело… Родители могли повлиять — в душе еще боролась за Лешку. Она, быстро собравшись, вышла на большак. В поле трепетали и звенели серебряные комочки жаворонков. Даль вздрагивала, изменчиво меняя очертания, затянутая вешней марью и дымом: второй день у Сизовой балки выгорал сухостой.

Через сорок минут хорошего хода по крепкой стежке сбоку большака она уже подходила к Кудряшам. На дубах у околицы оглашенное орало воронье. На дорогу просеялся, закропил из низкой тучи теплый редкий дождик.

Устинья додоила корову, вышла из хлева. Чужим и малознакомым казался сейчас Маше этот дом, молодой вишенник и малинник в саду; она растерялась. Устинья, увидев ее, холодно кивнула, приглашая за собой, скрылась в доме. Машу охватило отчаяние. Она неудобно, под слепыми глазами окон, села на ступени крыльца. Спустя немного Устинья высунулась из окна, позвала сухо:

— Чего ты, заходи.

— Я пришла сказать… — начала Маша, глядя в вопросительно поднятые брови Устиньи, — Леша теперь в Максимовке живет. С другой. Вы это знайте!

— Мы это знаем, — учтиво сдерживая себя, сказала Устинья, точно ждала именно этих слов. — Нерасписанные, не по закону жили-то. Тут тебе корить, молодуха, некого. Сама влипла. Недюже, видать, старалась, чтобы Лешка остался. Он у нас не последыш — любая на шею кинется.

В Маше вспыхнуло самолюбие, словно ее ожгло крапивой, она откинула голову:

— Я за него не держусь!

Устинья скользнула взглядом по фигуре молодой женщины, по лицу, задержалась на нем, похорошевшем, на новых туфельках, на платье в талию И, тертая в житейских волнах, хоть потеплела, но оглянулась на дверь: «Не вышел бы старый, испортит, дьявол, жалостью…» — заговорила опять суховато:

— Мы, старые, вашу жизнь склеить не могем. И просить тебе нечего. Не хулю — ты стоящая, да жизнь, девка, не гладкая дорога. У Лешки — свое, худо, добро ли там, а к тебе он, видать, не вернется. Ты ему поперек дороги не стой. Но и загадывать нельзя… Всяко могет быть.

— Да я и не просить пришла. Я не нищая. Еще неизвестно, кто как будет счастлив. Мимо вашей деревни проезжала и вот…

«Чужая я здесь, чужая», — подумала.

— Спасибочки, что проведала. Не гневайся, молодуха.

Маша тяжело поднялась, туже стянула под подбородком концы полушалка. Со стены со своим веселым скомканным чубом смотрел на нее широко раздвинутыми глазами Лешка. Подкашивало коленки. Оперлась плечом о стену, не было сил сдвинуть ноги, и она вытянула шею, словно прислушиваясь к чему-то.

— Ай заболела? — спросила слегка родственным голосом Устинья, снова почему-то оглядываясь на дверь.

— Я просто устала. — Маша выпрямилась. У порога гордо обернулась. — А Лешку я не приму, хотя бы и вернулся. Так и передайте. Никогда! Никогда!

А саму пронзило: «Ой, что я говорю!»

Выбежала на улицу, понимая всю несостоятельность своих слов, брела, плохо видя молчаливо вьющуюся дорогу. Около одного забора девушки лузгали семечки. В спину ей бросили насмешки:

— С Нижних Погостов. Лешка наш бросил.

— Дура: согласилась жить не расписавшись.

— В Максимовке он с директоровой дочкой, говорят, живет.

— Ты, Клавка, злишься, что Лешка тебя не взял…

За деревней она свернула с большака и вскоре по едва виднеющейся тропинке вошла в разросшийся подлесок. С тихим и грустным шелестом молодой листвы качались на ветру орешники, зелено просвечивали молодые осины. Маша села на холодную землю, прислушалась. В вершинах свистел ветер и громко кричали вороны. Земля не грела, а стыла комкасто под ее коленями. Так и просидела до вечера. Было зябко, темно и страшно, как в яме, в этом вечернем лесу.

Плохо соображая, натыкаясь на кусты, царапая руки и ноги, прямиком пошла к деревне. На опушке бесился, крутил вешний ветер, разъяренно рванул с головы платок.

С той стороны деревни, около клуба, тихонько пиликала гармонь Игоря Черемухина. «Я оттанцевалась. Одна. Все смеются», — мельком подумала Маша. По деревне вспыхивали огни, но в окошках их хаты было темно, они пугали. Перелезла через изгородь, по картофелищу подошла к хате и, не отдавая себе отчета, шагнула в покосившиеся воротца хлева. Телка соседей (попросили место в хлеву), заслышав знакомые шаги, обрадованно, призывно промычала. Маша неторопливо подложила ей сена, погладила мягкую, атласную шерстку на лбу, — телка покорно нашла руку, лизнула благодарно.

Плохо сознавая, что делает, она с деревянного крюка сняла веревку, стала на скрипучий ящик и накинула ее на выступ стропила в низкой крыше. Она влезла шеей в петлю, чувствуя, как та остро похолодила кожу, — в запрокинутое ее лицо в прореху крыши заглядывала ранняя робкая вечерняя звезда. «Ну, все…» Приготовившись оттолкнуть ступнями ящик, услышала громкий размах крыльев старого петуха, а спустя мгновение и его яростный, клекотный крик. Петух не пел с прошлой зимы, хворал, а теперь он ожил и заорал напропалую. И, словно разбуженная его криком, Маша глубоко вздохнула, почувствовав, что сильно хочет есть; сняла веревку с шеи и со стропила, слезла с ящика и торопливо вышла из хлева на ветер. Весна, трудная и прекрасная, звала ее к себе со своими делами и заботами.

Ветер усиливался, стонал и плакал в ожившем саду, уходил в поля, наполняя мир неумирающей бодростью.

XXIII

Время шло. Маша жила одна в своей хате. Все, что было с ней, начало понемногу забываться, тускнеть.

Лешка однажды вечером неожиданно появился с пол-литрой в кармане и в той своей красной, но уже блекло выгоревшей зазнобушке-рубахе. Хмурый и вялый, он боком приблизился к столу и сел, оглядываясь с удивлением вокруг, точно видел это впервые.

Он сильно похудел и был небритый.

На проулке играл на гармони Игорь Черемухин; девичий голос пел частушку:

Я по милом не скучаю.

Я по нем не сохну…

В окне о стекло билась большая зеленая муха, зудела, как отклеившаяся бумага на ветру. А Лешка думал, что это он бьется головой об стену, пробивая себе дорогу к какой-то новой, неведомой, прекрасной жизни — и все напрасно…

С Ириной у него не складывалось, туда больше не тянуло. И здесь сидел, понурив голову, неясно улыбался, встречаясь с бывшей женой глазами.

Маша суетилась, собирая на стол вечерять. Лицо ее горело, в ней боролось столько чувств, что боялась выдать себя.

Она пошла за водой на колодец. Возвращаясь обратно, опустив на землю ведра, прижалась к плетню. В окне была видна голова Лешки. «Пришел… Может, с повинной, угождай, угождай — останется». Другой голос шептал: «А гордость? Растоптала!» На проулке шибче заиграла гармонь, знакомый девичий голос затянул нежно и бездумно:

Золотая, золотая, моя золотиночка…

Переставляя плохо слушающиеся ноги, она пошла в хату. Лешка сидел все в одной позе — покорный. Был он смятый, слинялый, словно сорванный с дерева осенний лист. Такого жалеть бы, простить бы все, забыть… Забыть? Любовь растоптал. Домой, бывало, бежала с поля точно угорелая — для семьи старалась, надеялась… Получился мертвый выкидыш. Думала: кончено все, а любовь не прошла — под сердцем еще теплится.

— Садись, Маня, — Лешка откупорил бутылку, разлил по рюмкам.

Она, присев на стул, неуверенно потянула к себе рюмку. Гармонь утихала в другом конце деревни. В раскрытое окно от речки ворвался хор лягушиной музыки.

— Интересная ты стала, — залюбовался ее лицом, потянулся поцеловать, но не удалось.

— А ты, Леша, как живешь? — спросила она тихонько.

— Так… Серединка на половинку, — глядел в пол сосредоточенно, словно что-то старался увидеть. — О разводе с ней думаю.

— Что же?

— Не светит мне тот берег.

— А какой светит?

— Не знаю, — помолчал, разглядывая искрящуюся в рюмке водку. — Я люблю свободу. Ты знаешь. А она, Ирина, слишком тонкая…

— Красивая.

— А ты откуда знаешь? — насторожился Лешка.

— Наши… видели…

— Красота не кепка: не наденешь. Пей!

— Не проси, не буду.

Лешка налил себе новую рюмку. Все жужжала около стекла муха, в растворенную дверь натягивал бодрящий холодок вечера. От куста сирени в огороде пахло любовью. На мосту, близко, опять заиграла Игорева гармонь. Пела частушки Вера, но слов нельзя было разобрать.

Лешка, прислушиваясь, спросил:

— С кем Верка теперь встречается?

Она не удивилась — в этой оголенной простоте был весь Лешка. И такого она любила.

На стене равнодушно ходил по своей бесконечной дороге часовой маятник. Стрелки уже скрестились на двенадцати. Было поздно, по деревне гасли огни, и от клуба не доносилось ни звуков гармони, ни припевок.

— И как же ты думаешь дальше? — спросила Маша испуганным голосом: хотелось его удержать и боролась за свою гордость.

Лешка, не отводя глаз, долго смотрел на ее тугие сильные ноги. Сказал уклончиво:

— Там увидим… — и тихо, упрашивающе: — Поздно, Мань, стели.

С ужасом она видела, как он снял рубашку, майку. Таким до боли дорогим, знакомым пахнуло от его сильного красивого тела, что у нее закружилась голова, задрожали колени. Донеслось, как во сне:

— Часто вспоминал тебя…

Поднялась с сухими, невидящими глазами, прижалась спиной к стене.

— Ничего не будет. Мне не нужно такого счастья. Не хочу. До свиданья, Леша. Живем раз — так уж не крохами жить, а как надо. Уходи!

— Да? — Он удивился, стоял со снятым одним ботинком. — Не хочешь?

— Не хочу. К чему это все? Баловаться не хочу. Другую себе поищи.

— Не баловаться. — Лешка замолчал, исчезли слова, он наморщил лоб и стал сразу словно старый. — Мы же жили… и потом…

— А, жили… — огорченно улыбнулась она и отвернулась. — Уходи!

Он постоял, оделся и пошел, но от порога вернулся:

— Не передумала, Мань?

— Нет.

Она притронулась лбом к оконному стеклу, а Лешка исчез из хаты и пропал бесследно в ночи. Не проклинала его; ей было гораздо легче, чем тогда. Перегорело.

…Утром ее вызвал в правление Зотов, кивнул головой садиться. На столе лежала отпечатанная на машинке с кудрявой подписью бумага. Председатель положил на лист свой тяжелый кулак. Возле окна, роясь в портфеле, стоял злой, хмурый Васильцов.

— Собирайся, поедешь в Смоленск на годичные курсы бригадиров, — сказал Зотов, просветленно глядя на Машу. — Нам среднее звено укреплять надо. Бумагу вот мы на тебя оформили. С ней приедешь в обком комсомола. Они там в курсе. Счастливо тебе, Мария! Из скота у тебя одни куры?

— Да.

— Мы можем взять на птичник, а когда вернешься — новых дадим. Иль ты их забьешь?

— Заберите на птичник.

— А огород мы выкопаем и картошку в твою яму сгрузим. Не беспокойся…

В середине дня она собрала чемодан. Провожали ее из Нижних Погостов Вера и Анисья. Они наказывали ей, что купить, и давали деньги. Вера просила купить туфли-румынки черного цвета на тонкой шпильке и шерстяную кофточку.

— Ой, Манечка, смотри, пожалуйста, чтобы каблучок вот такой был, то-оненький-претоненький. И носок смотри, чтобы узкий. А кофту, если будет, с белой оторочкой.

— Ладно, побегаю, не беспокойся.

— С ребятами-то построже, — вставила Анисья по-матерински. Все растрогались и всплакнули.

Машина рванулась; деревня покатилась прочь, обратно.

Через час, поднимая пыль, она неслась через Максимовку. Около знакомого забора Анохиных стоял в красной рубахе и в кепке Лешка с каким-то мужчиной. Машина проехала в двух шагах от них. Маша видела выражение лица Лешки: оно было грустное и упрямое. Они встретились на мгновение взглядами и разошлись. Все притихло кругом, ни одного звука не слышалось по деревне, даже грачи почему-то не шумели в березах. Горьким туманом застлало Машины глаза, все закачалось, поплыло…

Машина перевалила через холм, покатила дальше, все дальше, зеленым полем.

В Кардымове она купила билет до Смоленска, села в вагон и, оживленная, взволнованная, уехала к новому берегу своей жизни, — с прошлым, как считала, было покончено навсегда.

Ночью около Машиной хаты старая Егорьевна видела Лешку. Он сидел, согнувшись, на ступеньке крыльца и курил папиросу за папиросой. Где-то за околицей в зарослях речки стонала выпь, клики ее зыбкими отголосками неслись по Нижним Погостам, навевая тревогу.

После этой ночи Лешка неожиданно исчез из Максимовки, не было его и в Кудряшах в отцовском доме — говорили, что сильно сох по Маше, уехал ее искать или пропал бог знает где. А хата ее осталась еще стоять, пугая людей своей черной, продавленной крышей, подгнившим крыльцом и маленькими окошками.

1964 г.

Вещевой мешок

I

Над тундрой еще падали и тотчас гасли холодные звезды. Еще густо синело от сумерек небо, и были слегка видны облака на восходе, где томилось, ожидая своего часа, солнце. Была предутренняя, глубокая тишина, изредка нарушаемая лишь тонким писком мышей. Лето на убыль шло в здешних местах, от болот поднимался волглый пар, пахло горечью от последний, каких-то желтеньких мелких цветов.

Подопригора пошевелил рукой — подчинилась. Это обрадовало его, но остальное тело он пока не чувствовал. «Дернул же дьявол лететь в этот мерзкий туман!» — подумал он и пошевелил ногами. Ноги тоже немножко повиновались. Особенно правая, которую он всегда любил за то, что она редко уставала и могла идти пешком хоть через всю тундру. Левую ранили в войну, давно, но она все не набиралась полного здоровья, и мускулы ее были слабее, чем у правой.

Подопригора еще раз растер пальцы левой, тоже ожившей ноги и понял, что тело его невредимо. Он внимательно осмотрел кабину. Всюду валялось «небьющееся» стекло, и кабина стояла не ровно, а криво и несколько торчком.

Константин Чистяков, второй пилот, с которым Подопригора летал четвертый год, полулежал рядом, с поцарапанным кровоточащим лицом, упирался ногами в фюзеляж. Он порывался что-то спросить, но губы были беззвучны и вялы. Подопригора сказал ему:

— Осмотри рацию.

— Она разбита… — проговорил наконец Чистяков. — Как чувствуешь?

— Кажется, нормально.

— У тебя, видимо, было легкое сотрясение.

— И те тоже целы? — Подопригора кивнул в сторону хвоста, увидев сквозь обломки фюзеляжного стекла две смутные фигуры: высокую тощую унылую фигуру солдата и маленькую круглую — того пассажира в коричневом пиджаке, которого он при посадке назвал про себя Чичиковым. На самом же деле его звали Семеном Павлюхиным. У него одного был вещевой мешок. Другие же были с пустыми руками.

Они выбрались из покалеченной кабины. Чистяков спрыгнул первым на землю; солдат подбежал, согнулся, и Подопригора сел ему на спину, точно на бревно: чувствуя приступ тошноты, вдохнул в себя воздух. Кругом еще сочилась светлая, с полной луной и звездами, короткая мгла тихой ночи. Синей дорогой-просекой угадывался Млечный Путь. Далеко где-то раздумчиво, картаво бабахал гром, заглушая тоненький гуд комаров.

Не верилось, что все это произошло с ними, а не с другими людьми, о чем иногда читаешь в газетах или смотришь в кино.

Солдат был самый молодой среди них, ему шел двадцатый год, но своей громоздкостью, нескладностью и хмурой сосредоточенностью на лице он выглядел гораздо старше, хотя, посмотрев на него, нельзя было почему-то не улыбнутся.

При взгляде же на Павлюхина пропадало всякое подобие улыбки: на него можно было смотреть только с напряжением.

Было два часа восемь минут. Ночь сломилась и шла на убыль, чуть-чуть светлело на востоке, словно там брызгали жиденьким, снятым молоком. Дымившийся костер еле спасал их от гнуса. Подопригора приказал ложиться спать. Он был просто первый пилот и не имел власти над остальными тремя, но в минуты опасности из случайно собранных вместе людей всегда найдется старший, Потому что кто-то должен вести остальных, и они пойдут за ним, даже если потом придется жалеть или расплачиваться за ошибки.

II

Первым проснулся солдат и начал скручивать шинель в скатку. Остальные еще спали, и он подумал, что с ними, с гражданскими, в данной обстановке наберешься беды, вздохнул и задумался. Время как раз было такое, когда у него на Кубани, где он родился, начинали поспевать арбузы и в станице на рассвете, наверно, у плетней целуются девчата, которые нравились и ему, — он чуть не каждой, по юношеской глупости, предлагал жениться.

«Я был несозрелый». Солдат еще раз вздохнул, пошевелил руками около себя, осваивая местность, как во время ночных марш-бросков, и пожалел, что получил по командировке деньгами, а не продуктами. «Это я допустил колоссальную ошибку», — подумал солдат, аккуратно причесал жесткие темные волосы и надел фуражку.

В тундре было тепло, лето еще жило на этой земле и в воздухе, оно лишь притомилось, и уже ничем не пахло, и ждало своего часа, когда придет холод и ему нужно погибнуть.

Подопригора встал и подошел к самолету. Он угрюмо осмотрел машину: сломано крыло и повреждена система управления. Ему было очень жаль расставаться со своим «ишаком», на котором он налетал много километров и попадал во всяческие передряги, но выходил из них невредимо. Однажды у него отказал мотор, он посадил машину в овраг, пассажиры обезумели от ужаса, а он им сказал: «Стерпит! Чего там, я его знаю», — он похлопал с любовью самолет по крылу.

Сейчас все было кончено.

Подошедший Чистяков спросил:

— Ты горючее не проверил? Возможно, шлепнулись из-за него?

— Что-то стряслось с рулевым устройством. Я отлично помню, как оно отказало, — сказал Подопригора.

Он залез в кабину, перетрогал мертвые приборы, которые не светились своими зелеными и красными глазами в серой полутьме; убедившись, что ничего сделать невозможно, он выпрыгнул на землю, погладил заплаты на животе «ишака» — знал каждую заклепку, — круто повернулся и пошел не оглядываясь, Трое молча пошли за ним. Оглянулся только один Павлюхин, он с удивлением подумал, как это люди быстро расстаются с добром, ради которого живут на свете, и непонятно им, легкомысленным, что так нельзя, без штанов можно остаться в старости.

Мгла редела. Тундра незаметно пробуждалась. Выгорел и едва угадывался дымный Млечный Путь. Пролетел большой жук по надобности, на работу; чибис вспорхнул у самых ног, проплакал над ними и унесся на болото.

Подопригора развернул планшетку с картой, повел глазами по району тундры. Он ее знал хорошо за многие годы полетов, и даже любил, и сердился, когда ее называли то тюремной, то серой, как солдатское одеяло, землей, хотя она и была серой, унылой, без светлых березовых лесов и оврагов с речками. Да, тундра — это нескончаемые болота, лишайники, мхи, долгие лютые зимы. Тундру мог любить только лишь тот, кто с нею породнился, кого не пугали ее немые, пустынные пространства с волчьим вытьем. Подопригора летал восьмой год над тундрой; его переводили в среднюю полосу, на хорошо обжитые авиалинии, но он остался тут, хотя жена его ругалась и настаивала… Сейчас они находились примерно в трехстах километрах от Верховинска, в который вчера вылетели строго по расписанию. Это был ближайший город — туда и требовалось теперь медленно продвигаться. В другой стороне, ближе Верховинска, примерно в ста километрах, было оленеводческое хозяйство; в прошлом году Подопригора туда летал, но теперь идти к нему опасно: совхоз свободно мог переместиться с оленями на лучшие пастбища.

Подопригора высказал эти свои мысли троим.

Те молча вглядывались в тундру. Она уже очистилась от потемок и туманов, уходила далеко — исчезала за горизонтом, в небе. Ядовито-рыжие пятна болот пестрели перед глазами. Слева, над болотом, мутной стеной просматривался дождь. Кругом было немо и нереально, как во сне, в ушах тихонько что-то позванивало — это тишина давила на слух. Кроме Подопригоры, который знал такую странную тишину, остальные поразились ей. Чистяков тоже поразился тундре, хотя много летал над ней, но ни разу не стоял среди ее голой пустоты.

— На Верховинск, — сказал Чистяков. — Единственный выход.

— Осилим! — уверенно сказал солдат.

И все, замолчав, посмотрели на Подопригору. Тот ответил не сразу.

— Другого решения быть не может. К тому же нас будут искать именно на этом направлении, — отозвался он.

«Теперь надо меньше говорить, — сказал неслышно самому себе Павлюхин, — а то быстро израсходуешься». Он подтянул за спиной вещевой мешок повыше, размеренно зашагал последним. Он любил все делать последним — оттуда выглядывал он на жизнь, отчетливо видя ошибки и непоправимые трагедии людей.

III

День занялся теплый и тихий. К полудню припекло солнце. Цвела во мху северная медуница, радовали глаз, успокаивали ее синие цветочки.

Нога уходила в мягкое, как в подушку, но, к счастью, мхи скоро кончились, — теперь двигались по бурой, более или менее крепкой земле. Иногда ровная гладкая полоса земли, напоминавшая дорогу, круто виляла вбок, и тогда Подопригора погружался в низкие чахоточные лишайники, чтобы не сбиться с пути, — он шел строго по компасу.

Если лишайники были не сплошь, а местами, они обходили их. Горизонт стлался все так же далеко, и тундра впереди из пятнистой сливалась в ровный белесый цвет, словно там побрызгали ее оленьим молоком…

Подопригора знал: пока на руках у него компас, нацеленный на Верховинск, люди до последних сил будут идти за ним, и он будет вести их на одной воле.

«Главное — внушить людям, что обязательно дойдем до Верховинска без единой корки хлеба, на одной траве. Дойдем, хотя бы на это потребовался месяц. Черт бы побрал эту аварию!»

Длинные четыре тени медленно перемещались по тундре. Солнце уже пылало на закате, под ним растекалось красное зарево, а выше белые облака громоздились диковинными далекими городами, и над всем царствовал вечный, нерушимый покой.

— Красоты сколько! — восхищенно проговорил Подопригора, но не остановился, лишь немного замедлил шаги: он твердо решил как можно реже делать привалы.

— Землю поймешь, когда по ней ногами потопаешь, — отозвался Чистяков сзади тоном пожилого, опытного человека.

Солдат вытащил пачку «Беломора». Закурили и пошли ходче. Хрустел под подошвами жесткий мох.

Закат линял, вытекая, точно прохудился, и в невидимую дыру исчезал красный огонь.

Впереди, где с утра видели припадающий к земле дождь, засверкала изломистая, похожая на лист папоротника быстрая молния. Она изгибалась, хлестала через края огромной пустынной земли, потом уходила спиралью ввысь, сверля небо. По белым призрачным городам, созданным из облаков, прокатился гром. Налетел короткий сердитый ветер, травинки робко, болезненно жалуясь, прошептали что-то. Испуганно пискнула птица и смолкла. Ветер ушел, тундра насторожилась под взъерошенными тучами. Острей и внятней запахло теплым мхом и чем-то горьким. В траве прошуршали капли. Одна, крупная, упала на щеку солдату, он стер ее пальцем и сказал практичным голосом:

— Дождь — наш попутчик.

— Почему? — спросил Чистяков.

— Можно лечь, раскрыть рот и так напиться. Мы на походе так делали.

— И все-таки, ребята, я его не приветствую, — сказал озабоченно Подопригора, поглядывая в небо.

— Дождь не всегда нужен, — промолвил Павлюхин и подумал, что эти произнесенные три слова за день — намного, но лучше бы совсем молчать, а поговорить можно на отдыхе, и это будет даже полезно.

Тьма от надвинувшихся туч постепенно сгущалась, все скручивая в клубок и суживая мир земли. Люди пристроились гуськом, один за одним, — их фигуры под выкатившейся луной потянулись далеко, как огромные столбы.

Нудно хотелось есть, но о еде не надо было думать. Требовалось идти, идти…

IV

Без четверти час ночи развели костер, легли на землю и забылись, но сон к ним не шел. Дождь не пролился, прошел стороной и пропал там… Только гром еще картавил невразумительно в северной части неба, но вскоре и он заглох.

Павлюхин встал, взял пузатый вещевой мешок, огляделся… Отошел осторожно за кусты.

— Куда ты? Далеко не уходи, — предупредил Подопригора.

— Я тут, — отозвался Павлюхин, отмахиваясь: «Проклятый гнус!»

Сняв сапоги и размотав портянки, солдат в блаженстве аккуратно разложил их около себя, чтобы продуло ветром. Чистяков, поморщившись, сказал:

— Гнусный запах, убери, пожалуйста.

Солдат смотал портянки, не возражая, положил себе под голову и подумал, что такому, как Чистяков, не мешало бы тоже понюхать солдатчины, а так он, кормленный белым хлебом, — слабак.

— В каком роде войск служишь? — поинтересовался Чистяков.

— Пехота, — нехотя отозвался солдат.

— То-то от ног пехтурой воняет, — сказал Чистяков и засмеялся.

— А ты думал, в пехоте дом отдыха? — упрекнул его Подопригора и спросил солдата: — По какому году?

— По второму.

— А дом твой где? Не землячок, часом?

— Я с Кубани. А вы?

— Родился в Вологде. А жил везде. Только у черта лысого не жил. — Подопригора прислушался: ни звука, ни шороха. — Куда он запропастился? Что-то нет его долго.

Чистяков приподнялся на руках.

— Возможно, поискать?

— Что вы егозите, он осторожный, — сказал сердито солдат.

В это время почти неслышно подошел Павлюхин, лег и положил голову на свой мешок. Комары отстали от него за костром.

— Ты где был? — спросил Подопригора после молчания.

— Живот заболел. Понос изводит.

— Полыни пожуй. Помогает, — посоветовал солдат.

— Попробую.

— С чего бы живот? — удивился Чистяков.

— Пил на болоте днем. Может… с воды, — буркнул Павлюхин.

— Спать, хлопцы, — приказал Подопригора. — Никаких разговоров!

Над ними всплыла полная сверкающая луна, потом припряталась в тучу, — оттуда засматривала узким ведерным ободочком, как в начале затмения, и словно дрожала в дымке костра.

V

Павлюхин был человек лет сорока пяти, с коротким, как бы стесанным туловищем, с жирными ляжками и с непроницаемым выражением лица. Он работал директором крупного промтоварного магазина и летел по командировочным делам в Верховинск. Павлюхин никогда не делил жизнь на хорошую и плохую, так как имел совершенно твердые, незыблемые убеждения, сводившиеся к тому, что плохая жизнь у тех, кто не умеет жить, а хорошая у тех, кто умеет, и себя он относил к последним. Всюду, где он работал, считали его гуманным человеком, иные даже прекрасным потому, что он никогда не кричал, не выходил из ровного состояния и делал ту очевидную внешнюю приятность людям, которая не стоила ему никаких усилий. Правда, люди умные, зоркие, он это знал, ненавидели его, но сам Павлюхин, исходя из своего понимания жизни, считал их обиженными, не умеющими жить, и потому на людях милостиво прощал их такое отношение к нему.

К сорока пяти годам жизни он имел все, что должно быть у наделенного значительными возможностями человека, — большую квартиру, дачу, машину, и были хорошо пристроены в институты дети, — так что теперь Павлюхин был вполне доволен собой: он добился всего.

Сейчас он хвалил себя, что взял вещмешок, который ему очень пригодился, и чувствовал свое превосходство над этими людьми, которые не умели жить.

«Я сильней, чем вчера, а это хорошо», — подумал Павлюхин утром, проснувшись и затягивая штаны на прежнюю, обычную дырочку ремня. Начинались вторые голодные сутки.

Подопригора медленным взглядом повел по лицам, хотел что-то сказать ребятам, подбодрить и раздумал: держатся спокойно. Он пошел снова впереди, а они тронулись за ним цепочкой.

Но Подопригора вскоре остановился, по-кошачьи вглядываясь в пустынный горизонт. Солдат задрал голову: над ними лишь плавало, как недозрелый подсолнух, негорячее солнце.

— Лобов пошлет именно «Яки», — сказал Подопригора. — У них слабый мотор — далеко не услышишь. Надо раскладывать и оставлять за собой костры.

Через полчаса они оглянулись: за их спинами в тундре одиноко темнел дымок.

…Павлюхин испытывал упругость своих ног, в груди по-прежнему хорошо билось сердце. Широко вдыхая чистый воздух, он думала «Ничего, спокойно только. Каждый рождается, чтобы ходить по своей дороге, получать, что дает жизнь. Главное, ни в чем не нарушать закона, остальное в самом человеке, все для него и в нем же умрет».

Часа через полтора он сказал себе: «Думать надо тоже меньше. Надо силы копить, а когда думаешь — тоже опустошает».

— Запеть можно? — спросил солдат и посмотрел на Подопригору. Тот подумал и кивнул головой.

Солдат откашлялся, прилаживаясь, потрогал рукой свою длинную шею, убеждаясь, на месте ли она, вскинул голову и запел неожиданным для его роста тенором:

Выхожу один я на дорогу,

Сквозь туман кремнистый путь блестит,

Ночь тиха, пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит…

Чистяков вспомнил, как эту песню пели по радио, пели нежно и таинственно, — солдат же пел по-своему, высоким, однообразным голосом.

Когда солдат кончил, Подопригора, посмеиваясь, похвалил:

— Просто в Большой театр человек просится.

— У него талант горшки выливать, — сказал, усмехаясь, Чистяков.

Солдат опустил голову, смущенно потрогал вихор волос. Лицо его еще дышало песней.

«Люди не умеют себя сохранять. Болтуны. Все разговаривают, даже поют», — подумал Павлюхин. Он немного отстал, чтобы его не раздражали голоса, — так он шел легче и ходче.

Расстегнув ворот гимнастерки, солдат поглядел на тундру, пошевелил ушами и сказал:

— Не надо думать о еде. Нас на походе учили.

— Мысль верная, я ее поддерживаю, — согласился Подопригора.

— Спой еще, — попросил Чистяков и посмотрел вдаль. Тундра тянулась к самому концу света, унылая, однообразная, — хоть рыдай от голода и тоски.

Солдат снова встряхнулся.

— Можно, — сказал он, — это можно.

Он рассмеялся, расширил глаза и ноздри и вытянул высоким прерывистым голосом:

Нас побить, побить хотели,

Нас побить пыталися,

А мы тоже не сидели —

Того дожидалися…

Подопригора потер щеку, подумал: «Вот человек… посмотреть — оглобля, в цирке выставлять, а в душе — золото».

Солдат кончил песню и сказал деловым голосом:

— Я знаю триста пятьдесят частушек.

— Ты их учил, что ли? — поинтересовался Подопригора, продолжая смеяться одними губами.

— Сами запомнились, — фыркнул солдат.

— Феномен, — сказал Чистяков.

Уже за полдень снова постукал по горизонту гром. Но туча, нависшая было с юга, ушла. Зажгли еще один костер.

Люди легли на землю, ловя разинутыми ртами редкие капли. Влага бесследно исчезала в траве, огонь не тух, а дымил. Подопригора посмотрел внимательно вокруг: почва лежала сырая и низкая — должна быть вода…

— Ждите здесь, я осмотрю, — приказал он.

Вернулся минут пятнадцать спустя с мокрым лицом и волосами, весь сияющий, радостно сообщил, отбиваясь от гнуса:

— Озерцо гнилое, а пить можно. Тут рядом.

Чистяков сорвался и побежал — с утра мучила жажда, а голод жил в них еще притупленно, будто во сне.

— Иди шагом! — сердито крикнул Подопригора. — Никаких резких движений! Я запрещаю. Сколько можно повторять?

Ржавая с прозеленью вода лежала сонно в маленьком, оплетенном кустарником озере. У берега тесным дремучим забором густилась осока.

Солдат снял сапоги, разложил портянки, от которых опять запахло его едким потом, засучил штаны, вошел в воду, напился пригоршнями и помыл лицо основательно. Семен положил вещмешок, сел и загородил его ногами, чтобы он меньше бросался в глаза.

— А ты чего? — спросил его Подопригора.

— Малость отдышусь, я сейчас, — отозвался он.

Когда трое вышли на берег, он влез в воду, раздвинул аккуратно жирный вонючий слой, зажал локтем мешок и долго пил с закрытыми глазами. Над озером, едва видимые, желтыми знойными пятнами перемещались комары; воздух был наполнен их тонким гудением.

Отбиться от них было невозможно. Подопригора поторопил:

— Пошли отсюда скорей!

Ноги просили отдыха. Но они не сели, боялись разомлеть от выпитой воды и усталости. Впереди была ночь для сна и голодного отдыха.

«Что со мной?» — тревожно думал Семен, вдруг испытывая сильный голод. Он сглотнул слюну, облизал языком губы. Мысленно он подгонял к земле солнце, которое несильно грело и словно остановилось в неподвижном небе. Ему хотелось, чтобы скорей пришла, легла черная ночь и все исчезло бы из видимости.

VI

Солдат накрыл себя, Подопригору и Чистякова своей шинелью. А Семен лег, как обычно, немного поодаль, покопошился и затих. Солдат подгреб под спину рукав шинели, подогнул коленки и прислушался к своему организму. В нем свершалась какая-то таинственная работа, которую он не мог понять и не чувствовал никогда раньше. Прежде, в той жизни — ее он уже отделил от теперешней, — не было того, чтобы он не ел двое суток. Значит, это было новое в его жизни, и организм вырабатывал свой иммунитет против голода.

«О еде действительно надо не думать, это хуже, — решил солдат, — мысли о еде гнусно действуют».

Но оттолкнуть эти мысли было очень трудно, просто невозможно. Воображение рисовало кольца колбасы, пахучие котелки с гречневой кашей, горы котлет, окороков. И он снова начал прислушиваться к себе. В желудке сосало и тихонько булькало, а все остальное тело наполнялось непонятной легкостью, словно должен был оторваться и полететь. «Скверно, конечно, что становлюсь таким пустым, — подумал он, стараясь осознать свое состояние, — но это ничего, еще хуже будет. В войну, говорят, не то еще было».

Еще до наступления северной ночи Подопригора учил, как отвлекаться: нужно больно ударить себя, чтобы встряхнуться и вспомнить что-нибудь иное, интересное из своей жизни, особенно интимное.

Но у солдата в жизни пока ничего интересного и интимного не было, как он считал, и он стал думать о своем будущем на Кубани. Он перенесся мыслями к доброй земле, к своей станице. Вот уж край заповедный!

Солдат любил свою природу, она для него была такой же живой, как и люди.

Сейчас мысленно он шел по оврагам, по дну чистых речек и по рощам. И он удивлялся, как люди могут жить в городах, в толкучке и бензинной гари, а не в полях и в лесах, среди благодати.

Промаявшись и слыша посапывание Подопригоры, который всегда засыпал сразу, как только ложился, солдат сказал себе: «Спи, порядок есть порядок: ночью нужно спать».

В это время шорох коснулся его слуха. Солдат раскрыл глаза и увидел тень, которая удалилась в темноту и исчезла в ней, а больше ничего не было слышно и видно, и все замолкло.

Чистяков придвинулся ближе к солдату, тихо спросил:

— Он не лунатик?

— Я не верю в предрассудки, — сказал солдат.

— А как оцениваешь? Он же боится гнуса, а уходит…

— Характер. У каждого свой мотор.

— Что ты бузишь! Какой еще мотор?

— Ты все понимаешь как «А» да «Б», — тоном учителя сказал солдат. Подумав порядочно, он больше ничего не прибавил и перевернулся на другой бок.

Чистяков висел над его лицом мутной тенью.

— Третью ночь бегает. Слышишь?

Солдат не отозвался. Чистяков лег на спину и посмотрел в небо. Веселая светлая звезда прямо над его лицом вздрагивала и сверкала своими серебряными гранями. Чистяков зажмурился, проваливаясь в сон, подумал: «Жениться и то не успел, дурак…»

Павлюхин вернулся к костру, радуясь тому новому, сильному и здоровому чувству, которое снова к нему пришло, и, успокоенный, лег и положил голову на мешок: он заметно уменьшился. В его душе уже не было той смутности и борьбы, как во вчерашнюю ночь, когда он так же отлучался. Сознание того, что он ни в чем не нарушил закона, успокаивало его совесть — ее ведь можно по-всякому толковать.

«Догадываются, почему отлучаюсь с мешком? Как бы не отобрали!..»

И он заснул тем крепким, глухим сном праведника, каким спят после длинного изнурительного перехода паломники, совершившие единственную и верную молитву. В полночь он очнулся в ознобе, хотя по-прежнему было тепло и тихо. Ему почудилось, что на него смотрят в упор три пары глаз, а шесть рук тянутся к горлу, чтобы навсегда разлучить с жизнью. Но те трое спали. В тундре нигде не слышалось ни звука. Вокруг только бесприютно шатался ветер, чуть шелестя жесткими травами.

VII

Весь день четвертых суток была сильная, изматывающая жажда и голод. Подступала тошнота — словно легкое, мятное вино кружило голову. Это было иное, отличающееся от прежних суток состояние — так бывает, когда ныряешь в воду с открытыми глазами, в уши давят глухие шумы и видишь дно сквозь зеленую текучую пелену.

Утром дважды, стороной — один раз ближе, другой раз дальше, — пролетели самолеты, — но всей видимости, как определил Подопригора, поисковые «Яки». Люди махали руками, но «Яки» не заметили ни их, ни костер — пропали на северо-востоке.

К середине дня голод усилился и, казалось, должен был сжечь все тело. Во рту сохла вяжущая кислота, хотелось пить, и в мире ничего не было, кроме этой жажды и голода.

Перед глазами Чистякова появились серые точки, количество их мгновенно увеличилось, — теперь они плыли сплошной бурой колышущейся лентой. Он мигал, тер кулаками глаза.

— Опусти ресницы, пусть отдохнет зрение, — посмотрев на него внимательно, сказал Подопригора.

Чистяков сделал так. Пройдя немного, он открыл глаза, увидел прежний, нормальный мир с добрым солнцем, безмятежной тундрой и несколько успокоился.

Солдат произнес таким тоном, как будто он один знал тайну голода:

— Потерпи, скоро нам станет легче. Точно говорю.

Он смутно помнил голод по годам войны, по далекому детству, а также по книгам Джека Лондона, которые ему открыли новые качества в человеке — выносливость, мужество.

— Все, кажется, нормально, — сказал Чистяков, досадуя на себя за то, что именно он первым обнаружил признаки слабости, а не этот длинноногий солдат или Павлюхин. — Могу еще топать хоть сто верст.

Искали ягоды. Как назло, место тянулось низкое, безводное и безъягодное, — одни стелющиеся лишайники, кочки. Но в двух местах нашли голубику — растравили себя, а она кончилась.

Солнце слабым желтым пятном светилось сквозь тучку. От согретых лишайников пахло вечной осенью, хотя еще не скоро ветры, прилетевшие от Ледовитого океана, начнут вить свою холодную паутину — еще благодать, еще лето в тундре.

Солдат, шагая, поглощал эти скупые запахи бедной в убранстве земли. Любил он жизнь во всех ее проявлениях. Беды пока не коснулись его молодого сердца, он их не принимал, отгонял прочь все дурное. Солдат считал, что если бы пахать да сеять землю как нужно и дать полную волю разуму, то можно бы людям жить да жить. Жаль только, что не всегда ее верно пашут, даже у них на благодатной Кубани…

Подопригора скосил глаза на Чистякова. Его обрадовало выражение похудевшего лица Константина: оно было задумчиво, но ясно, в глазах уже не мельтешил сизый пепел лютого бессилия. В своем теле он тоже чувствовал какой-то излом: голод словно утих, посасывал притупленно, но жажда исподволь, черным зноем пекла горло, грудь. Он знал по книгам, в которых описывался голод людей, что опустошающая жажда пищи постепенно притупляется и потом только хочется пить, но и эта жажда утихает, и тогда надо идти в какой-то тяжелой пустоте, идти безостановочно, потому что не будет силы подняться. Приступ голода обычно бывает два раза. Второй — опаснее, коварней. Второй приступ — это на седьмые, восьмые сутки — обрекает человека на медленную смертельную муку угасания жизни… Подопригора подумал: «Чтобы сберечь атомы энергии, необходимо усилить волю, а чтобы это сделать — надо перебороть страх в себе».

Они вытянулись цепочкой. Все внимание было сосредоточено на ногах, которые необходимо верно ставить, минуя неровности, топь, скрытые мхом ямки.

Они смотрели на свои ноги. В этом однообразии еще протащились несколько часов. Натягивало опять хмарь. Рваная, выгибалась впереди туча.

Теперь на глаза Чистякова наползало что-то мохнатое, жаркое — оно напоминало шубу зимой на печке, когда укутаешься в ней с головой, а за стеной слышно потрескивание мороза.

Остальные — солдат, Павлюхин, Подопригора — видели так, как и надо.

На спине Павлюхина, заметно потощавший, тихо и почти невесомо шевелился вещевой мешок.

VIII

Лежали под низкой ржавой ольхой, подстелив под себя охапки мха. Он хрустел под боком, пах вечной мерзлотой и неведомыми, укрытыми туманом болотами, кишевшими неистребимым гнусом.

Прямо над ними зажглась острая, сопровождающая их каждую ночь звезда. Сквозь облака промигивало далекое и призрачное северное сияние. С той стороны, где был в безмолвии океан, тянуло ощутимым в эту ночь холодом. К югу небо сползло в густую тьму. Там, рассекая ее пополам, пастушьим кнутом стегала молния. Над тундрой полыхали, злобясь, уродливо распахивая небо, последние грозы. Лето заметно начинало, видимо, катиться на избыв, побаловав здешние места добрым солнцем. Где-то, уж не так далеко, затаившаяся как старая волчица, поджидала осень.

Подопригора укрыл Чистякова своей тужуркой, и тот вскоре засопел уютно над его ухом. Сам он лежал, охваченный вязкой тиной дремы, и, запрокинув лицо, смотрел в пестрое светлое небо. Еще с вечера он решил дать ребятам лишь короткую передышку, часа три, не больше. Их высасывал не сон, а голод, и он все время толкал не вперед, а вниз, к земле. Требовалось сопротивляться.

Подопригора с радостью прислушивался к дыханию Чистякова. Пусть хоть маленько поспит, за него он больше всего боялся. Парень тонкий, женственно-мягкий, не нюхавший беды, он мог сгореть за каких-нибудь четыре-пять дней. Теперь Подопригора чувствовал: как и в нем самом, в Константине одна убывающая сила сменялась другой, запасной, как у бегуна или пловца при втором дыхании.

Солдат тоже не спал, пошевелился. Тело его на земле было раскинуто длинно и нескладно.

Подопригора попросил у него:

— Дай закурить.

Солдат вынул из кармана махорку, обрывок газеты и спички.

Подопригора жадно втянул в себя кислый и едкий дым. Солдат сказал:

— На куреве тоже можно держаться.

— Вряд ли. Скорей привычка.

Солдат что-то крепко обдумывал. Спросил погодя:

— Верховинск ничего город?

— Северный. Оленины полно.

— Я вот мозгую, из чего бы стрельнуть? Птиц много.

Подопригора, почесываясь, отозвался:

— Чем тут стрельнешь? Брось глупости.

Солдат долго думал. Подопригора встал, наломал бурьяну и запалил костер.

— Чем, чем! Тогда силок смастерим. Не пропадать же. Я знаю одного гаврика: он в войну месяц так промышлял. В лесу, правда.

— То в лесу. Там белку можно за хвост поймать.

Луну накрыл толстый настил туч, стало очень темно, прохладно и жутковато, как в заброшенном погребе. За спинами у них послышался шорох шагов. Солдат весь напружился и приник к земле. Шаги, удалившись, стихли. Около уха над кочкой пищал, скулил один ветер.

Солдат встал, согнулся углом, вматриваясь.

Подопригора сказал:

— Далеко не ходи. Ничего не видно. Тронемся скоро, как чуть туман разгонит.

Глаза у солдата были зоркие. Он отошел шагов тридцать, присел на корточки. Впереди ровно расстилалась тьма, сквозь нее, над невидимой чертой горизонта, низко слезилась тусклая зарница.

«Исчезает, как привидение», — подумал солдат. Осторожно, на ощупь, он двигался в тумане, кружил по пространству вокруг ночевки. Павлюхина нигде не было, словно провалился.

Солдатом окончательно овладело любопытство. Изогнувшись по-кошачьи, теперь он прочесывал окрестность, стараясь не натыкаться на кусты.

В кустиках он смутно увидел голову и сереющее лицо. Семен сидел и что-то колдовал около себя руками — может, по нужде, а то еще что-нибудь… Солдат приблизился и спросил шепотом:

— Что ты делаешь?

— От гнуса отмахиваюсь… — Павлюхин испуганно приподнялся, добавил мутно: — Желудок мучит, черт бы взял его совсем…

— С чего действительно? Ветру туда, что ли, надуло?

Павлюхин спросил с усмешкой в голосе:

— А ты думал: я бежать собрался?

— А мешок зачем за собой таскаешь?

— Он же маленький. Кинешь — так хрен найдешь.

— А мы беспокоимся… — недоверчиво сказал солдат. — Пропасть можешь. Жена осиротеет навек.

— Живот вяжет, прямо спасу нету, — сказал Павлюхин и скрипнул зубами.

— Гадство, конечно, в нашем положении, — согласился солдат. — Раз у меня было. Кровавым свистел.

— У меня, кажись, до того не дошло.

— Дойдет, — неопределенно, утаив в голосе усмешку, отозвался солдат.

Впереди послышался голос Подопригоры:

— Пошли, хлопцы, пора. Где вы там?

Было очень сумрачно от тумана, хоть вытягивай руки, чтобы не наскочить друг на друга. Подопригора шел, изредка подсвечивая фонариком компас.

Слышался шорох ног по росной земле, изредка — хруст кустарника или раздавленной кочки, кашель.

Ветер подул со спины, и чем-то съестным запахло.

— Вы чуете? Хлебом пахнуло, — пробормотал солдат и оглянулся.

«Чего они? — подумал Павлюхин. — Откуда это — от меня?»

Четыре тени немножко ясней проступили в густом тумане…

IX

Мглистая и сырая дышала в лицо тундра. Брезжило чуть лишь справа, откуда всегда показывалось солнце. Гнус куда-то исчез. Трусила водяная пыль; невидимая и неслышимая, она пропитала пиджаки, ботинки. Над их головами, но очень высоко прогудели моторы. Небо не просматривалось, гул удалился, все заглохло опять, и в тишине стал слышен шепот ленивого дождя. Подопригора весь потеплел при мысли о самолетах.

Павлюхин протер кулаком глаза: впереди что-то мерцало, вытягивалось горбом к небу, удаляясь и снова подступая ближе мутной громадой. «Горы? Откуда же они могут быть?»

Он прошел несколько шагов с закрытыми глазами. Потом открыл, но гор не было, а в теле у него разливалась все глубже опустошающая слабость. Он чувствовал в своем рту хлебный дух, который еще не успел испариться, но сила убывала с невероятной быстротой, словно открыли потайной клапан, — она текла и текла.

«Надо успокоиться», — сказал себе Павлюхин.

Он начал припоминать вчерашний день, когда тело его было упруго, а ноги тверды, и было вольно, нестесненно на душе. И теперь с ужасом он понимал, что того не вернешь, исчезло навсегда, как дым в небе.

«Это я привыкаю. Мой организм свыкается с обстановкой, — успокоил он себя. — Ничего, пройдет. Я же должен быть сильнее. Переживу…»

У него вспыхнула ненависть к длинной спине солдата, которая все плыла однообразно, как полусогнутый ствол дерева, впереди.

Из тучи, уже завалившей полнеба, полил дождь. Он сек жесткими косыми струями, а вверху ошалело стукал гром, бил в тучу, — та развалилась наконец на куски, а в темной глубине между облаками, как в пропасти, висела и медленно шевелилась окутанная голубой мантией фигура человека… Павлюхин увидел протянутые к нему две тонкие костлявые руки, прошептал: «Господи, спаси меня. Я тебя не хулил, ты всегда со мной».

Слова канули, а силы не прибавилось. Тогда Павлюхин тайком, не спуская взгляда со спины солдата, два раза перекрестился. Легче опять не стало — сделалось стыдно. Громовой удар расколол небо. Шафранная, с беловатой оторочкой туча раздвоилась и, гонимая ветром, вскоре пропала в бледном небе.

Солдат, обернувшись, сверкая белыми зубами, крикнул:

— Во наяривает!

Голос его прозвучал таким же живым громом. А Павлюхин с тоской подумал, что он так уже не крикнет, что весь сомлел, изнемог, отощал. И это его снова поразило.

«Почему я, а не они? Чистяков вчера едва не скопытился, а сегодня идет как бессловесная животина!»

Павлюхин взглянул кверху, чтобы хоть немного отвлечься и разогнать горестные мысли. Дождь утих, но падали крупные редкие и сильные капли.

Давили на плечи промокший пиджак и вещевой мешок. Он взял его к себе на грудь, уже совсем маленький, тощий, и сунул за пазуху. От мешка пахло жизнью — это несколько успокоило.

Слева завиднелись какие-то предметы: то ли охапки валежника, то ли вбитые в землю столбы.

Оказалось, покинутое стойбище оленеводов: куски хворостяного плетня, обломки досок, головешки в черных кругах костров. Они тщательно обследовали стойбище, отыскивая что-либо съедобное, но ничего не нашли. Возможно, что-нибудь осталось после людей, но птицы и мыши все подобрали. Подопригора аккуратно вытер носовым платком мокрое лицо, посмотрел в затянутую серой мутью тундровую степь.

— Они долго не живут на одном месте.

Солдат расширил ноздри, принюхался.

— Да, тут был запах людей, — сказал он.

Подопригора пощупал ладонью головешку, посеревшую от дождя.

Шли без единого звука. Где-то неясно, даже не угадали, в каком месте, рывками прогудел мотор самолета — то ли вправду летел, то ли показалось.

Решили отдыхать лишь полтора часа. Голодный сон страшней пули. Не успеешь прислонить голову и закрыть глаза, как мерещатся кошмары; очнешься разбитый, раздавленный, а то и намертво прихватывает земля — тогда с ней вовек не разлучишься.

Павлюхин шевелил губами, затаенно и нетерпеливо ждал, пока не заснут. Изнутри его сжигало что-то: не то ненасытный голод, не то усталость вымороченно притягивала к земле, точно магнит.

Не дождавшись храпа Подопригоры, он, согнувшись, отошел, сжимая руками грубый комочек вещевого мешка. Под пиджаком колотилось сердце… Минут через десять он швырнул в куст пустой вещевой мешок. Его охватило тихое умиротворение, неосознанная радость. В него заново влилась жизнь, исчезла резь из глаз. Он стоял один в серой теплой мгле под сизым, без звезд небом, чувствуя себя сильным.

Его позвали из мглы хрипатым голосом:

— Ты куда пропал? Пошли.

Он крупно зашагал навстречу голосу и шевелящимся теням.

— Здесь я.

Когда он подошел к ним, солдат спросил пронзительным голосом:

— Все гонит понос?

Лицо у него было черное, запалое, чужое, белели лишь зубы.

— Остановилось вроде, — пробормотал Павлюхин.

Вытянулись, зашагали вяло. Павлюхин забылся, пошарил по себе, по груди и плечам, руками, отыскивая неосознанно мешок. «Фу ты, черт, я же бросил!»

Впереди, прямо, куда двигались, лежала, расплываясь, ночь. Кто-то оступился, выругался сипло. Теней не было видно.

X

Трое, когда рассвело, не заметили, что Павлюхин шагал теперь налегке, без того защитного вещевого мешка. Теперь была лишним грузом собственная нательная рубаха с твоим же въевшимся в рубцы потом. Поэтому при коротком отдыхе, в полдень, сперва никто ничего не сказал. Лишь солдат спросил, сумрачно поглядев в брови Павлюхину:

— Ты его куда дел, мешок?

Павлюхин раскрыл было рот, чтобы что-то ответить, но Подопригора опередил его, произнес с едва уловимой грустинкой:

— У меня в точности такой был, только в заплатах.

Павлюхин молча отвернулся, пряча глаза. Солдат попытал пилота:

— От Волги до Одера таскал?

— До Кенигсберга.

Разговоры на этом надолго угасли. Шли, как и прежде, гуськом. Павлюхин ковылял сзади. С каждым шагом ноги его тяжелели, наливались свинчаткой. Здесь была гуще, зеленей трава, редко перепадали мхи. Рваные гривы туч уносило на восток, а к югу нежной синевой наливалось небо. В одном месте нашли немного розовой морошки, сжевали ягоды вместе с листьями и тронулись дальше. Голод окончательно притупился, заглох. Солдат посмотрел в белое, сниклое лицо Чистякова, тряхнул плечами и вдруг пропел звонко и удально, словно после выпивки вломился в клуб:

Мой залетка паразит,

Говорит, что он джигит…

Солдат оборвал припевку, почесал пальцем нос, подумал и запел опять длинно, голосисто, как женщина:

Ой, скачки, скачки, скачки,

Зелены полозеночки,

Купил я милочке очки

На черные глазеночки.

Он передохнул, облизал губы и неожиданно трепетным голосом затянул «Дубинушку».

«Он скоро выдохнется, по дурости расходует силенку, и тогда ему крышка», — подумал Павлюхин.

Чистяков пошевелил губами и оглянулся на Павлюхина. Широкие косматые брови того показались ему вопросительными знаками.

Семен, встретившись с его взглядом, отметил про себя: «Протянет недолго…»

Павлюхину почудился чей-то крик, хотя люди молчали. Он обругал себя, потер пальцем за ухом. В голове было тупо, что-то звенело в ушах. Унылое и глубокое, как в могиле, молчание не нарушили до вечера.

Шагали до глухих потемок. В тундре тьма наплывает очень медленно. Небо сереет, у горизонта скапливаются паутиной тени. Землю охватывает вымерший покой. В эту пору не услыхать ни единого звука. Тундра, окропленная закатным светом, излучает скупые запахи болот, гниющей травы.

Тьма заволакивает землю, гасит бедные краски, и тогда, черная, осторожная, приходит и ложится ночь.

…Павлюхин пошевелился в холодном, знобком поту. Прямо над ним, широко раскинутое, струилось холодными звездами небо. Оно не было нарядным, как дома, над городом. Павлюхин высвободил из-под головы левую руку, покомкал ее правой, — она была чужой и одеревеневшей: отлежал. Ему стало страшно одному в темноте с самим собой. Он потолкал в бок солдата:

— Ты не спишь?

Тот пробормотал:

— Готовлюсь. Живот опять?

— Да нет. Ты как себя чувствуешь-то?

— А я законсервировался.

— То есть?

— Ничего не чувствую. Я лежу, а потом пойду.

— А сила откуда?

— Отстань к черту! Банный лист.

Павлюхин с тоской подумал: «Господи, зачем я говорю? И почему я невозможно ослабел? Их держит какой-то дух, какого нет во мне… Они не брали в рот маковой росинки. Сколько же дней? Неужели это конец? Отчего ж не дохнет этот проклятый солдат со своей широкоскулой тупой мордой? Наверняка дурак, а родитель пьяница. Но отчего я? Господи, святой боже, смилостивись, помоги мне! Прости, что я не веровал, теперь, теперь я верю, помоги только!»

Поднялись перед рассветом. Было сыро, холодно. Липкий туман держался до полудня, пока не пробилось сквозь него, просеяв дрожащие, скупые лучи, солнце.

Теперь Павлюхин шел, отсчитывая каждый шаг и мысленно заклиная свои ноги. Внутри его пустело все больше, с каждым часом. Голод душил все сильней. В одном месте, где трава стояла погуще, он сел на четвереньки, по-собачьи, руками выдирал с корнями зелень, запихивал в рот, жадно жевал. Колени его дрожали, дышал часто, с придыхом.

Подопригора взял Павлюхина за плечи, поднял — раскрытые глаза, налитые голодом, тупо и бессмысленно глянули ему в лицо.

— Иди! Осталось уж не так много. Слышишь, иди!

— Погодите… Голова у меня закружилась.

К концу дня приступ голода у него прекратился. Он боязливо послушал, стучит ли сердце под пиджаком. Оно стучало. Несколько успокоился, подумал: «Теперь, наверное, не погибну». Впереди, как и раньше, колыхалась спина солдата. Неприязнь к этой однообразно качающейся спине постепенно переросла в лютую ненависть. «Живу-учий, своло-очь!»

Подопригора обернул к ним заросшее, черное лицо, спекшиеся губы вытолкнули слова:

— Дышите носом. Старайтесь ни о чем не думать.

«В хлебе и золоте — сила…» Это говорил Павлюхину дед, это завещал ему отец, и сам он знал, что так оно и есть.

«Где же сила, если я совсем выдохся? За свою жизнь я много ел хлеба. А они идут. И этот солдат с длинными ногами сильнее меня… А ведь сидел сызмальства, наверно, на картошке! Что ж это за люди? И как я их ненавижу!»

На короткий отдых присели в маленькой балочке, приткнувшись в сухой кустарник: ложиться Подопригора запретил.

Небо в эту ночь стояло тихое, пепельное. Павлюхин смежил веки. Он слышал, как сквозь стену или толщу воды, голоса солдата и Чистякова, но смысл улавливал плохо:

— Зажимай руками живот — легче так.

— Мысли о еде не выкинешь.

— А жениться ты скоро думаешь?

— Отслужусь — там видно будет.

— Как бы тут не отслужились…

— О смерти не думай. На психику давит.

— А как это умирать, а?

— Да так, ноги протянешь — пиши некролог.

— Все-таки странно: почему разрушится мое тело, если я столько-то дней не пожрал? Все цело, на месте — руки, голова, ноги…

— Надо сопротивляться.

— Но как?

— Вешки помечай, — сказал солдат. — Сперва до чего-нибудь дойдешь. Потом еще до чего. Я это делал.

— Ну и что?

— Цель будет.

Они замолчали, затем в уши Павлюхину опять поползли раздражающие звуки слов:

— Жизнь… Только сейчас понимаю… Копейка — думал.

— У каждого свой корень.

— Смерть нельзя осознать… Люди какие города построили, атом расщепили, а вот ее-то и не превзошли. Но мы еще, кажется, не легли костьми.

— Само собой.

Оттолкнувшись руками, поднялся Подопригора. Они видели, как он покачнулся, но на ногах удержался и сказал охрипло:

— Трогаем дальше, ребята.

Солдат встал свободно, как механический человек, в котором кто-то нажал кнопку. Чистяков встал в несколько приемов, но от чужих рук отказался. А Павлюхин понял — сам не встанет.

Над ним склонились, он увидел их запалые, измененные, бледные при слабом ночном свете лица. Их глаза, три пары, излучали сжигающий его огонь, он инстинктивно весь укоротился — точно страшной косой обрезали нижнюю часть туловища — и услыхал над собой голос Подопригоры:

— Тебе плохо? Головокружение?

— Помогите мне, — попросил Павлюхин, холодея от ужаса при мысли о том, что они могут уйти, а земля его уже никогда не отпустит. — Братцы, ради всего святого!

Они поставили его на ноги. Павлюхин качался, лица их прыгали — вверх и вниз.

— Двигаться сможешь?

— Смогу, кажется.

— Дыши носом. Ногами не мельчи, прилаживайся к нашему шагу. Пойдешь рядом с солдатом.

— Хорошо, — он кивнул головой. — Я пойду.

«Они что-то знают, чего я не знаю», — думал Павлюхин враждебно о них и обо всем белом свете.

Солдат крепко, как плоскогубцами, стиснул его локоть своей большой, загребастой рукой, молча шагал рядом.

— Рассохся? Авось склеишься! — дохнул он жарко ему в заросшую щеку, коротко обнажив белые зубы, усмехнулся.

Погожая, чистая сочилась в сером тумане заря.

XI

Павлюхин слабел час от часу. В полдень он уже еле передвигался, боясь потерять из глаз ноги солдата, которые ставились и двигались с прежней размеренностью. Иногда по привычке он ощупывал рукой плечо, но вещевого мешка давно уже не было. Нестерпимо сохло во рту, в горле. Дышал раскрытым ртом, часто.

Он выбросил из карманов лишние вещи: пустой портсигар, перочинный ножик с перламутровой рукояткой, автоматическую ручку, мыльницу и зубную щетку с пастой, которые переложил из вещмешка.

Уже шли совсем молча, был слышен один шорох ног в траве. Костров не жгли — кончились спички. Лицо солдата стало рыжее, а Подопригоры — почернело так, что нельзя было разобрать выражения. Чистяков обрастал мягкой каштановой бородой. С лиц глядели одни глаза да торчали носы.

Мысли у Павлюхина тянулись длинные, тягучие. Почему-то ему все время было жалко себя. В глазах у него свертывались слезы, они жгли изъеденные гнусом веки.

Постепенно его охватывал ужас: «Они не бросят меня? Не имеют права!» Он оглянулся. Не так далеко торчал полуголый уродливый ствол одинокой ольхи, над ним, распластав крылья, каруселил коршун. «Глаза мои склюет, собака. Зинка красивая, другого найдет. Крышка. Ну, погоди еще!»

Мысли кружились, как коршун над деревом.

«Плачу крокодильими слезами». Другой голос спрашивал: «Почему? О праве вспомнил…»

«Но я же по закону жил… Никогда ни за что меня не посадят в тюрьму… не нарушал, как другие, не крал».

«В деда пошел. Сдох — креста на могилке люди не поставили».

Семен Павлюхин застонал, скрипнул зубами. Солдат лучше приспособил свою руку к его руке.

Павлюхину сделалось немного легче. Он слышал, как во сне, где-то далеко внизу движение, бесконечное и размеренное, длинных ног солдата. «Черт ногастый, ему хоть что!» Он прошептал:

— Погоди-ка трошки.

Солдат не расслышал Семенова голоса, он больше по движению губ догадался, что тот что-то произнес. Вопросительно, огромными глазами смотрел ему в лицо.

Павлюхин гмыкнул, посучил ногами, подогнулся и сел на землю, упершись руками в нее. Не глядя, суетливо надергал травы, набил ею рот, лег боком, подогнув коленки. Уши, нос, брови пришли в медленное, однообразное движение, а глаза были пустые, какие-то вытекшие — в них едва тлела угольками жизнь.

Солдат хотел вырвать из его рта траву, но Подопригора махнул рукой, чтобы он не мешал ему мучиться. Отошел, еле волоча ноги.

Небо в глазах Павлюхина перевернулось, голова солдата, как арбуз, подпрыгивая, покатилась. Он выплюнул траву, ухватил себя за волосы и завыл.

Спустя немного головокружение прошло. В ушах разливался сильный, нарастающий звон, было больно в висках.

— Смотри вверх, — послышались слова из черной неподвижной бороды. — Идти можешь?

Павлюхин мотнул головой.

— Не… Не могу вроде.

Тогда они вдруг исчезли. Он, холодея, оглянулся. «Ушли?» Он прополз маленькое расстояние на четвереньках и сел. «Они не имеют права!»

— Куда вы? Обождите!

Крикнул или же просто подумал, не знал. Он увидел их в кустарнике.

Оттуда показалась плечистая фигура Подопригоры, за ним шли солдат и Чистяков, они несли что-то в руках. Казались неестественно большими.

Тонкие, связанные прутья образовали ручки носилок, днищем служила прикрепленная шинель солдата.

Павлюхин видел и чувствовал, как они его подняли и положили. Он сжался в комок и затих под мерное, убаюкивающее, тихое колыхание.

В тундре не слышалось ни единого звука. Холодело слегка.

Кто-то в потемках над ним наклонился:

— Живой?

Он ощупал руки, грудь, поправил пиджак. В глазах прыгала, утраиваясь, слюдянисто-колючая борода.

— Потерпи!

XII

Павлюхин похолодел: ему снова показалось, что они его бросят и уйдут одни, — он протянул руку с мольбой.

— Чего вы хотите?

— Ты лежи! — сказали сердито и понесли.

Он успокоил себя. Иногда к нему возвращалась сила, он шевелил руками, но кружилась голова, и тогда Семен понимал, что ослабел совсем. Кто-то споткнулся, носилки повело набок, но удержались, глухой голос сказал:

— Нащупывай осторожно.

Потом выругались по-матерному, как могут только одни русские люди, когда трудно, чтобы полегчало.

Подопригора спросил:

— Ты что?

— Кровь, кажется, пошла из носа.

— Отдыхай, я возьму.

Носилки покачнулись, опустились на мгновение и опять поплыли.

Подопригора старался думать о постороннем. Но это плохо удавалось. Он стал воскрешать уже стертый временем дорогой образ матери, родные черточки лица, маленькие и неустающие руки, запах парного молока, который она всегда приносила…

Он остановился — нес первым, — обернулся и спросил солдата:

— Двигаться еще можешь?

— Могу, — сказал солдат. — Я всегда могу.

Носилки опять поплыли качаясь.

Чистяков шел рядом, отдыхал, изредка проводил ладонью по воспаленным глазам, облизывая сухие губы, пытался вспомнить, сколько суток они уже идут. Семь, восемь? Или вечность?

Солдат думал: «Приспособить организм к новым условиям. Черт бы с ним, с голодом, главное, делать метки, от одной до другой дотягиваться…»

Он прищурился: кругом было темно, к телу подбирался холод. Ночь, видимо, еще была на середине, но постепенно осветилась тундра, тени людей вытянулись, побежали через посеребренные лишайники. Бред?

Солдат приладил руки к концам хворостин: пальцы не ощущали ни боли, ни тяжести.

Павлюхин задремал, очнулся и понял: его все несут, они, видимо, даже не отдыхали. Носилки вместе с ним покачивало. Едва слышался топот ног. Тундра пахла кладбищем. Павлюхин застонал, глотая обильную слюну, и укусил себя за палец.

XIII

На рассвете, когда они наконец опустили его на землю, он испугался:

— Подыхаю… Дайте чего-нибудь. Братцы-ы!.. Маленько тра-авы хоть, бра-атцы… — хрипел он.

Ему всунули в рот пук травы. Павлюхин впился в него зубами, но трава была пресная, сухая, вязла в зубах.

Он швырнул ее прочь, подогнул к груди ноги. Рот его судорожно кривился, виднелся распухший изжеванный язык. Подул северный ветер, принес холод, тоску. Павлюхин прислушался, силясь приподняться.

Трое сидели изнеможенно около и молчали, а вверху все слышалась странная песня.

«Почему я? Почему я, а не они? Господи, помоги мне…»

— Кто там поет, ребята?

Тот же черный — Павлюхин не узнал, кто это, — склонился к нему, хриплым басом произнес:

— Голод.

Песня утихла, но теперь слышался голос отца, который умер год назад: он странным тоном звал к себе Семена, своего сына. Закусив губы, Павлюхин крикнул в черную бороду:

— Вы бредите или нет?!

— Нет, — сказала борода, — мы не бредим.

— А почему я?

— Не знаем. Закрой глаза. Будет легче.

— Зачем? Я не хочу… Жить… Братцы!

— Жить хотят все.

— Если умрем, то вместе.

Носилки опять поплыли по тундре. В ложбинах стлался сырой и липкий туман. Они смутно видели друг друга. У Чистякова, он это почувствовал, не стало сил передвигать ноги, — согнувшись, помогал им руками, подталкивал себя, чувствуя, что вот-вот упадет.

«Как в мультфильме», — подумал он, пробуя рассмотреть что-либо впереди: глаза застилала муть.

А Павлюхин почуял запах жареного мяса, застонал и подумал: «Жилье где-то близко». Забылся в полубреду, в уши тиснулись обрывки слов:

— Мой друг в войну, точно, месяц без крохи…

— Надо побороть…

— Именно. Инстинкты…

— А вещевой мешок?

— Этого, что ли?

— Зачем отлучался?

— Понос…

— Я больше не могу. Ноги одеревенели.

«Они тоже выдохлись, теперь конец». Носилки ткнулись в землю. Трое, скорчившись, лежали около. Разрезанное пополам солнце пугливо разбегалось между облаков в разные стороны. Небо, тоже разорванное на клочья, качалось. Солдат попытался подняться, но повалился на бок, злобно выругался. Кто-то из них сказал:

— Пройдет. Лежите спокойно.

Павлюхина стиснул ужас. Постепенно ужас сменился успокоением, затем — слабой надеждой. Что-то в него влилось, живое, здоровое. Сперва он не поверил этому превращению, двинул ногами, те подчинились, уперлись пружинисто в прутья носилок. Он почувствовал, что может подняться.

Видимо, тело отдохнуло, пока несли. Сполз на голую землю. Встал. Ноги тряслись, но держали. Солнце уже не казалось раздвоенным. Подопригора жег его лицо немигающими глазами. Он прошептал, пошевелив беспомощно правой рукой:

— Иди.

Павлюхин легко тронулся, всматриваясь вперед.

Шепот подогнал, словно по спине стегнули ременным кнутом:

— Иди прямо. Теперь близко. Скорей!

Шатаясь, он сделал два-три десятка шагов, оглянулся на них, — те виднелись темными пятнами. Он согнулся и побежал сколько мог. Ему показалось, что трое, уже мертвецы, кличут к себе жуткими голосами. Он заткнул уши, чтобы не слышать, коленки подкашивались, в глазах кровенел свет. Побрел шагом, удаляясь. Он шевелил губами, пытаясь вытолкнуть комочки слов, но звуков не послышалось. «Без хлеба — пыль, мираж, хрен с луковицей, прости господи».

Страх и радость толкали его в спину, гнали и гнали безостановочно вперед. Впереди, неясно расплываясь, маячили какие-то голубые громады зданий.

«Город, наверно, Верховинск. Ну, однако, поднажму, скоро достигну».

Город вдруг исчез в облаке, Павлюхин бегал взглядом по унылой земле: кустарник, мшистые кочки, одинокое кривое дерево справа. «Я же его видел, не может быть!» Протер глаза: ничего не было, на горизонте горбатилось все то же хилое кривое дерево, словно нищий при дороге. Он закричал, но эхо не отдалось в тундре, с этим криком от него что-то оторвалось, он сел и, не раздумывая, пополз на четвереньках. Пальцы его нащупывали гнездовины травы, цепляясь за нее руками, он тянул за собой казавшиеся чугунными ноги.

Руки ослабли. Солнце куда-то стремительно катилось. Он приподнял голову, ничего не узнавая. Косо махая крыльями, наперекор ветру, в сторону невидимого города летел ворон. Павлюхин с надеждой оглянулся назад: троих нигде не было видно, чернело лишь кривое дерево, где недавно деревенел он на носилках.

Ворон повернул обратно, снизился, сел шагах в пяти. Вытянул загнутый лакированный клюв, стал ждать.

Павлюхин выставил кверху кулак, придерживая левой рукой правую. Ворон захохотал, как ему послышалось, но не поднялся — продолжал сидеть…

XIV

Его несли снова; над головой плыла звездная россыпь, слева маячила косо срезанная половинка луны. Павлюхину показалось, что его, видимо, подобрали другие люди, но, приглядевшись, он узнал знакомую спину солдата. Чистяков, как тень, кашляя, двигался сбоку. Подопригора, хрипло дыша, шел сзади. Солдат опускал концы носилок на траву, растирал кисти рук.

После отдыха солдат становился на колени, шарил руками по земле, отыскивая концы хворостин, дрожа и вихляясь, выпрямлял ноги, продолжал идти. Павлюхин видел, что подъем — самое трудное дело, и он немножко, по возможности помогал им, упираясь в землю ногами.

Иногда Чистяков просовывал сквозь хворост руку, желая помочь, но сзади Подопригора издавал хриплый звук, чтобы он бросил и шел налегке.

Отрываясь от полубреда, Павлюхин замечал одну и ту же позу солдата. А солдат между тем продолжал делить путь на отрезки. Цепкими зрачками даже в темноте отыскивал намеченный предмет, стискивал зубы, тянул до него, считая в уме шаги.

Ночью лег неожиданный заморозок. Вызвездило. Под ногами хрустела примороженная трава. Или это им всего лишь казалось?

— Дорога… где-то здесь… Стойте, посмотрю.

Носилки перестали колыхаться. Павлюхин отошел от полубреда, услыхал близкий запах холодной земли: похоже было, что его тащили волоком.

Занимался рассвет. Каждый метр земли давался с натугой, — они, трое, подолгу лежали без движения, заново волоклись по сухой, жесткой земле навстречу новому дню. Далеко в тумане, как в преисподней, послышался едва внятный звук мотора, он усилился, вырос отчетливей, заполнил собой все и тотчас же погас и ушах Павлюхина…

XV

…«Жить хочешь? Тянешься?»

«Хочу! Спаси… Кто ты, бог?»

«Совесть. Ты мне не верил».

«Я же крестился!..»

«А подличал… Давно слежу за тобой. Теперь мучайся. Гореть будешь…»

«Где гореть-то?»

«В себе… Горишь, нечистая сила? Сгори!»

«Боюсь… Кровопивка ты, подлюга!»

А та — молоточком горячим, как из горна, по макушке, по темени:

«Червь ползучий… Людская болезнь…»

И сквозь дым сновидений — отец с бородой, зеленой, как мох, с черными руками:

«Сынок… Семен!..» — зовет.

«Тебя… Ненавижу!.. За золотом как ходил? Запамятовал? Мозги отшибли старатели? Головешек горячих в карман напихал — золото, думал. Мужик соседский ходил — целый остался, добра принес. А ты… Вот и кипишь. Ненавижу, батя! В тебя я…»

Пропало все. Пустота… Глаза чьи-то, не отцовьи, лицо жуткое, как у Подопригоры. Руки тянутся к глотке.

«Врешь! Не достанешь!» — крикнул ему.

«Не уйдешь! У меня крылья», — прохрипел тот.

«Крылья, а тоже подохнешь…»

«Нет, я живу, а ты уже мертвый…»

Из бреда — что-то мучительно знакомое, яркое, как радуга над Окой… И то ритмичные вздохи кукушки, то вкрадчивые выголоски иволги… И вроде не сон это, а явь из юности — девчонка с косицами… Ах, сладко было сердцу молоденькому, чистому, нетронутому… Пронеслась и она мимо, к кому-то. Все мимо.

…И опять тундра, дожди непроглядные и пустота — до старости… Окурки в горшке, забвенье…

Глухота одинокая, немая, отравленная.

Жизнь… Куда ушла? Когда, зачем, почему?

И не приснилось это — явь проклятая! Ответь-ка?

XVI

«Я все еще не умер, и кажется, что вроде еду», — сообразил он, очнувшись из небытия, из беспамятства, и пошевелил около себя руками. Под ним дрожал кузов грузовика, в уши давился клекот работающего мотора.

«Едем? Куда?..»

Он забылся снова в своем голодном бреду, а когда открыл глаза, то увидел над собой черное, все увеличивающееся лицо с проваленными щеками.

Павлюхину стало нехорошо, точно его, живого, опустили в могилу и сейчас должны закопать.

Черное лицо усмехнулось запалыми губами и исчезло. И тогда он почувствовал, что страшное это лицо всегда будет стоять над ним со своим невысказанным безмолвным укором и презрением.

1965 г.

Приговор пока не выносите

I

Глубокой ночью поезд прибывает в Москву. Долго втягивается в пригороды, освещенные скупым светом. Синие, красные, зеленые огни на путях подмигивают мне сквозь оконные стекла. В кармане штанов я нащупываю бумажку с адресом: где-то в районе Сокольников, около церкви, живет Зюзин. С ним я расстался два года назад.

Судя по времени, он укрепился в новых берегах. Я, голодный, уже предвкушаю обильный стол. Полные дорогих воспоминаний из давней жизни, окружают меня тени знакомых.

Проводник провожает до самой двери. Лицо у проводника тверже камня. Но здесь происходит перемена. Как только мои подошвы касаются перрона, лицо его преображается. Улыбка пляшет под усами, он даже машет мне ручкой: спихнул опасного пассажира. Всю дорогу он следил за мной, от — самого Устюгинска. Не верит папаша трудовому человеку!

Толпа всасывает меня в вокзал. Запах пота и пеленок проникает в мое обоняние. Придется до утра ждать, и я дремлю на диване. Щупая рукой единственную трехрублевку, тоскливо думаю, что жизнь — это двадцать одно: как выиграешь, так и будет.

В «дом отдыха» для зеков[1] я попал еще в романтическом возрасте и оттюрил шесть лет. Я имел до трудовой колонии, говоря откровенно, немало побед над девчонками, но любви не имел. Я стирал их губную помаду со своих щек, шагая ночью по улице родного Саратова, и размышлял о том, что все девчонки похожи одна на другую. Они не трогали во мне дорогую струну, и мое воровское сердце не екало. Раз только, в одной школе на выпускном вечере, я повстречал ту, с аттестатом зрелости, которая проникла в меня, как дурман, и я на миг почувствовал все радости жизни, но она исчезла, точно дым. Навсегда. Специальности у меня нету, прилежания к вдохновенному труду — абсолютный ноль. Во всяком случае, такие мысли в мое существо внедрили мои наставники. Основным в «доме отдыха» был Волин. Он остался там, и он сказал мне на прощанье: «Ты пена на здоровой груди океана».

Это мне он говорил и раньше. Сказать по правде, мне это нравится. Я даже привык и поверил: так оно и есть — я пена, а он, Волин, — океан.

Моя натура не трепещет перед новинками века. Нейлон еще не проник ни во внутренний, ни во внешний мой мир. Вероятно, потому, что нейлон двинули в народ в то время, когда я был там, а как дальше — я не знаю.

В зале между тем происходит движение. Взглядываю на часы. Без четверти восемь. Женщины и мужчины кидаются с чемоданами во все двери.

Я беру свой тощенький мешочек — пара белья, безопасная бритва, полотенце, горбыль хлеба — и иду за всеми. Летнее утро захватывает дыхание, почему-то задрожавшими ногами я переступаю порог…

II

На углу инстинктивно оглядываюсь: не смотрит ли кто за мной? Но я один в гигантском городе, одетом в камень. Иду по теплому тротуару, сворачиваю в улицы, какие-то переулки, выхожу на площадь, в прохладу подземных переходов. Мне мнут бока в ГУМе — совершенно непонятно, зачем туда попадаю, — я щупаю зачем-то ткани, примеряю ботинки, присматриваюсь к пылесосам и радиоприемникам, к женским шубкам и байковым кальсонам. В центре ГУМа распускает водяные усы фонтан, а красивая и, видно, глупая женщина говорит пожилому мужчине:

— Это похоже на Везувий.

Бритыми старыми губами что-то мямлит ей в ответ мужчина. Толпа двигает меня в отдел грампластинок. Тут сплетаются тонкие, трагичные, заклинающие голоса о любви. Томные девицы в ярком нейлоне и с красными, кровавыми губами придирчиво слушают этот хор.

«Ну жизнь!» — думаю я уже на улице. Струится флаг над синим куполом кремлевского здания. Стая ворон кружится над церквами. Шесть лет назад на рассвете меня провезли через Москву, и я тогда шептал огням в зарешеченное окошко: «Мы еще вернемся за позабытым!»

А что же я забыл? Разбитые ботинки?

Снова улицы, площади, метро… Трешку я не меняю. Вместо пятачка я показываю женщине мозоли на руках.

И она шепчет испуганно:

— Идите, товарищ.

Я чувствую, что чужд городу, а он мне, и мы стоим с ним один на один: он и я — саратовский вор.

К Зюзину идти бесполезно: наверно, на работе, — придется ждать вечера.

Узкий переулок, наполненный воробьями и тополиным пухом, приводит меня к странному кирпичному дому, и я читаю: «Третьяковская галерея».

Железная пасть дверей впускает меня.

Черная и маленькая, как грачиха, женщина не трепещет перед мозолями.

— Товарищ, — говорит она непроницаемо, — без билета не выйдет.

— Ладно, — говорю я, — пейте мою кровь. Сосите!

Возмущенный гражданин с золотыми зубами приходит в негодование:

— Его надо сдать в милицию!

А я говорю:

— Милиция нас бережет.

Я проскальзываю, как угорь. Я ввинчиваюсь в толпу, растворяюсь в ней. Отголоском доносится: «Держите его!»

Нет, я не могу тратить последнюю трешку. Что готовит мне судьба завтра? Что кинет? Я песчинка, вышвырнутая прибоем…

Мой взгляд рассеянно блуждает по залам. Он скользит по голубым мундирам старых генералов, по лицам царей, по рощам и прудам с тихой водой, по тощему лицу Христа, который все знает и про меня, по столам с роскошной едой, по дорогам, напоминающим мне этапы…

Все троится и четверится в моих глазах, и чем дальше, тем больше. Я уже ничего не вижу, в глазах все слилось в одну пеструю, сверкающую картину, такую непохожую на все, что окружало меня много лет, — я первый раз на выставке, среди картин.

Толстенький коротыш в очках что-то шепчет на ухо своей даме: я нечаянно толкнул ее.

— И таких берут на поруки!

«Спокойно, — говорю я себе. — Колымы ты больше не хочешь. И не задирайся сам». И здесь я обмираю. В своих драных, с вылезающими пальцами ботинках, в пиджачке с обтерханными рукавами и в штанах, грубо залатанных на заду по форме очков, стою я перед картиной. Жгучие глаза девушки, как звезды, устремлены в меня. И я бормочу остолбенело:

— Какая? Откуда она?

Живая девушка, тоненькая, в легком цветастом сарафане и сандалетах на немыслимо выточенных смуглых ногах, прикладывает палец к губам:

— Тише вы, пожалуйста.

— Кто у нее был муж? — спрашиваю я, пораженный картиной и этой девушкой, стоящей рядом со мной.

— Она незнакомка.

— И такая жила?

— Это обобщение красоты. Тише. Сейчас заговорит.

Девушка становится на цыпочки и бледнеет. Я вытягиваю шею, как гусь, который хочет достать облако, но оно уплывает. Я бормочу:

— Загибаешь. Молчит же.

— Для вас молчит, для меня — нет.

— А чего слышишь?

— Я слышу стихи.

— Стихи? Темнишь ты.

— Тише!

— Так в жизни ее не было?

— Неизвестно точно. Возможно, нет.

— Откуда он почерпнул?

— Творческое воображение.

— А глаза?

— Руками, пожалуйста, ко мне не прикасайтесь.

— Не любишь?

— Не люблю. Вы примитивно понимаете искусство.

— А где я мог научиться, ты знаешь?

— Человек всюду должен учиться. Нынешний век большого прогресса.

— А если он ослаб или, скажем, сбился человек?

— Это я очень хорошо знаю. Это очень посредственные люди. Их миллионы. Серая толпа.

— А ты, значит, не из них? Не из миллионов?

— Я достигаю цели — значит, нет.

И мы стоим без движения, может быть, с полчаса.

Потом я иду за ней, за шорохом ее платья, как тень, — на меня смотрят и качают головами осуждающе.

III

Улица обжигает. Кажется, сейчас расплавится, потечет асфальт. Воробьи лежат в тени под забором.

Над переулком висит белое, как перина, облако. Мы с ней стоим в тени тополя. Она поправляет прическу:

— Вы часто ходите на выставки?

Киваю: мол, часто.

— Что доминирует в современной живописи?

Я долго думаю. О длинных зимних ночах, о завывании пурги вокруг барака, о запахах вонючих портянок и грязного человеческого тела — и о своих каких-то несбыточных мечтаниях. Разве возможно ей такое понять, да и надо ли? Зачем?

Она произносит нетерпеливо:

— Ну же?

И тогда я говорю:

— Одолевает реализм.

— Очень общий ответ, товарищ.

— Не дави на психику.

— Не понимаю… Кто же вы?

— Я вор.

Не верит и смеется. Наивно так, колокольчиком, нежно звенит в мои уши:

— До свидания.

И потом уже издали — со страшным презрением, без всякого снисхождения, с полным правом судить:

— Докатился, ничтожество! Не подходи, я буду кричать!

— Погоди-ка…

Но она уходит по переулку, красивая, чистая и гордая, постукивает босоножками по нагретому булыжнику, окунается в синеву и пропадает в ней бесследно.

IV

Зюзин округлился, загорелое лицо, как надраенный кусок меди, блестит. Рубаха на нем расшита крестиками, с отложным воротником, толстые ноги покоятся в мягких туфлях.

— Произведем звон бокалов, — подмигивает мне Зюзин, хищно выворачивая толстые красные губы, вливает в себя стакан, нюхает корочку, охает с самозабвением и оглядывает меня карамельками глаз. — Оплошал ты. Обтюрхался. Облопушили? Ладно, ощути аромат.

Пью. Весь стакан одолеть разом не могу: отвык, голоден, а я знаю, что околеть мне сейчас совершенно не нужно.

Зюзин мясистым пальцем подвигает розовые тарелочки с закусками, предлагая усиленно:

— Клюй, Леха, еда — наша радость.

В тарелочках заливная рыба, студень, тушеное мясо. Ошалеть можно!

— Форсисто живешь, Зюзин!

— Не блеск, но в атмосферу быта внедрился.

— Работаешь?

— Вполне трудовой элемент. Вкалываю на желдортранспорте.

— И что за работка такая?

— Вагоны сцепляю.

— Платят кругло?

— Да нет, Леха, мякинка — куска не выходит. Сволочно!

— На стороне удается?

— Откуда? Шпалу не загонишь. А с воровством кончил.

— В самом деле?

— Бесповоротно. Перековка.

— Не тянет?

Зюзин глядит мутно в пол, промежду ног, бормочет неопределенно:

— Мало ль…

Черноволосая и миловидная жена его приносит что-то еще в миске, вкусное и душистое. Сразу поднимается целое облако пара, и в нем на миг утопают лицо Зюзина, комната и я тоже.

— Тяни, Леха, позабудь тревоги века.

В голове начинает шуметь — от водки, обилия пищи, теплого домашнего пара; я закрываю глаза и мысленно падаю в то голубое, что когда-то было, что утрачено и не воротишь…

— Как делишки в «курорте»? — пытает Зюзин, закуривая.

— Теченье обычное. Бодягин побег делал.

— Бодягин? Постой, постой, рыжий такой, что ль?

— И с кривым носом.

— Застукали?

— Да. В порядке дополнительной льготы одарили двумя лишними годочками.

— Натуральный исход. Кормежка псовая?

— Не ахти, но жить можно.

— Червь тоже живет, — Зюзин выпускает колечки дыма и долго следит, пока они не расходятся совсем, потом чешет ребром ладони подбородок и задумывается.

В комнату бочком, глядя на нас исподлобья, входит крошечный человечек в зеленом костюмчике — маленький мужичок, — ясными, безвинными глазенками оглядывает меня, переводит их на Зюзина, мигает удивленно и весь розовеет.

Зюзин испуганно трет ладони, огромные, шероховатые, покрытые трещинами, кряхтит, шевелится на стуле, — ему явно не по себе, матерому и познавшему жизнь с разных сторон, под этим чистым, омывающим сердце взором ребенка. Он бормочет постным голосом:

— Вот, Леха, произведенье мое.

— Пацан?

— Ага. Глазенки-то, глянь, — шелк аль небо.

— Глазатый. Может, Зюзин, вырастет отменный вор? Международник? Скудеют наши ряды — гибнут корифеи.

Налегая на стол тяжелыми руками, разинув рот с полным комплектом железных зубов, Зюзин скоренько наливается бордовой краской в тугих, с желваками скулах.

— Тому не бывать! — выдыхает со страшной силой, крепко жмурясь: ресницы влипают в сумчатые мешочки, кажется, они не отклеятся. Но ресницы чутко вздрагивают, омытые теплой влагой глаза Зюзина помягчели; поправляя на сынишке куртейку, он заключает:

— Так-то вот им в моргалки глядеть…

Женщина уносит ребенка, который что-то лепечет безвинное, а я опять погружаюсь в давнее-давнее, в худой памяти всплывает звонкая ледяная горка, замороженные лубки, чьи-то косички, руки матери, гладящие мою голову, ее голос, я даже раскрываю рот от потуг отыскать еще что-то, но все уходит. И сызнова я сижу с Зюзиным, он с бульканьем выливает остаток водки в стаканы.

— Соси! Со вступлением на другую планиду.

— Взаимно, Зюзин.

— Куда направишь стопы?

— Сам не знаю.

— В столице Родины не приткнешься: стальной закон прописки. Зюзин, выпив, морщит свой косо срезанный низкий лоб. — Хотя варьянт есть: одна имеется на примете. Разведенная. Бабец с комфортом — у ей две комнаты и телевизор «Темп». Холодильник.

— Она старуха?

— В соку. Тридцать с маленьким прицепом. Смотри, бытовой вопрос — хлеб жизни!

— Надо обдумать.

Вывернув локоть, Зюзин щелкает кнопочкой, включает телевизор. На молочно-белом экране появляется актриса, очень толстая, она заламывает руки и произносит почему-то свистящим шепотом:

— Если бы он меня любил!..

Зюзин быстро выключает, сердито бубнит:

— Любовь — предрассудок…

Уже раздетые, перед сном, на балконе докуриваем папиросы. Гул машин трепетно и глухо поднимается сюда, на девятый этаж, и перед сполохами огней, дрожащих над городом, под звездами неба, я вижу себя потерянным, точно иголка. Когда-то, перед Колымой, мне цыганка нагадала счастливую судьбу. Маленькая черная женщина в радужной шали врала про какой-то большой личный интерес, про любовь, бессовестно врала за мятую пятерку. Ах, цыганочка, за волосищи бы тебя да головой об стенку!..

— Житуха была вольная. Чего? Имели хрустящие и про черный и про красный денек, — откуда-то издалека, точно с облака, доносится голос Зюзина. — Но мы, Леха, отпотели за нее. Нам сполна всунули: ты шесть, я семь с половинкой — срок! Тут соображенье пускай возьмет верх над черной бездной наших душ. Думаешь, я вполне легко клюнул на перековку? Заблужденье. Иногда та жизнь приснится, аж пот прошибет, лежу и думаю: «Вор ты по крови, Зюзин, в Одессе крал, в Ростове, в Воронеже, в Москве, имя заимел на этом поприще — и на, псу под хвост, к сознательности потянулся». Вникаешь? Зато с этой другой жизненной медалью, с которой теперь живу, сердце не екает, когда на горизонте дорогой товарищ в фуражечке с красным околышем появится. Должон, Леха, взвесить — не пихаю тебя на стезю строителя с моральным кодексом. Твоя личная инициатива, но запомни: как бы мы под старость не обрисовались вонючим грузом в виде мешка с костями.

— О старости, Зюзин, я пока что не поминаю. Мне двадцать семь! Еще не оплешивел.

— Я в перспективе истории.

— А на историю чихал. Но что товарищ в фуражке не караулит — весьма существенный факт.

— Еще бы! Свобода — освежающая волна.

— Кидаешь афоризмы?

— С ними легче осознать красоты жизни, — Зюзин смеется.

В балконную дверь просовывает голову зюзинская жена.

— Спать пора, мальчики.

— Мы закругляемся, — кивает головой Зюзин.

— Слушай, есть у меня дружок — Митя Афанасьев. В газете прочитал: тянет железнодорожную ветку где-то через тайгу, — говорю я. — Начальник стройки. Адрес списал. Твой взгляд?

— Паскудно. Та же Колыма, но без конвоиров. Комары сожрут. Вообще завтра направим стопы к Марине. Железо надо ковать, когда оно мягкое…

Минут через двадцать я засыпаю, падаю в какую-то пустоту.

V

Днем я бреюсь, вакшу ботинки, чиню штаны и даже глажу их — смехота невозможная, но выхода нет. Мать Зюзина, старуха, следит за каждым моим движением, как черный ворон. В половине пятого является Зюзин и говорит, что он позвонил этой Марине и что она будет ждать нас.

Зюзин оглядывает мои штаны, качает головой, вынимает из шкафа свои новенькие, серо-стального цвета, таким же образом меняю рубашку, отыскивается и зеленый, в крапинку, галстук, и это уже совсем другое дело.

— У тебя рожа внушает доверие, — Зюзин хмыкает, — не рожа уголовника — побачим…

И мы едем с ним в каком-то трамвае около получаса.

В подъезде большого серого здания во время ожидания лифта наставляет:

— Никакой грубятины. Ты вольный человек, на севере мыл золотишко, но поскольку честен, как бог, ничего не украл, состояния не скопил, свободен душой и гол, точно бритый затылок. Дошло?

— Вполне.

Еще не доехав до этажа, слышим рыдание радиолы.

— Завела, — резюмирует Зюзин. — Опыт!

Женщина средних лет открывает нам. Конечно, она удивляется, делая вид, что мы пришли совершенно неожиданно.

Она в малиновом халате — таком ярком, что режет глаза; ворот расстегнут чуть-чуть ниже обычного, настолько, чтоб увидеть вырез между полными грудями и больше ничего.

— Ах, Вениамин, у меня же такой непорядок, — произносит она, немножко подняв брови, поигрывая кокетливо черными, будто ночь, глазами.

— Мы не бароны, — практичным голосом, потирая руки, говорит Зюзин.

Приглашает войти. Низкие кресла, модные столики, зеркальный блеск шкафов и тумбочек и наивный карандашный рисунок на стене — молоденькая девушка с раскрытыми восторженными очами смотрит на нас. Это, наверно, она такая была давно — как воспоминание: смотри, скорби и рыдай, то кануло в пучину…

Мы знакомимся. Руки у Марины пухлые, точно оладьи, и вся она белая, мягкая и какая-то уютная, голос грудной, очень низкий, игривый, пенится, как вино.

— Вы похожи на Лолиту Торрес, — глупо выпаливаю я.

— Все женщины перед ней меркнут, — Зюзин хозяйственно оглядывает стол и, увидев коньяк, снова потирает кончики пальцев.

— Не говорите комплименты одинокой женщине, — Марина обворожительно улыбается тремя золотыми зубами.

Закуска отборная: красная, черная икра, рыба, салат, горошек, ветчина, — с ума сойти, просто глаза разбегаются! Первый тост пьем за знакомство, второй за будущее, третий за ее глаза, четвертый уже конкретно — за нашу совместную жизнь, которая озарится, по выражению Зюзина, «факелом процветанья».

— Вы откуда приехали? — Марина вглядывается в меня как в вещь, которую надо надеть, но неизвестно, подойдет ли.

— Из дальних краев… пополнял золотую базу, — быстро за меня отвечает Зюзин. — Ездил по вербовке.

Она живо интересуется:

— Трудно было там жить?

— Всяко… — говорю я.

Руки наши уже под столом, но мы оба чувствуем какую-то стеснительность. Через узкий столик глядим друг другу в зрачки — два запутанных и, наверно, ненужных человека, чего-то жаждущих, что еще не получили от жизни. Зюзин быстренько понимает ситуацию, уже изрядно упитой, вылезает и, приплясывая, уходит в другую комнату.

Мы сидим, внимательно смотрим друг на друга, и каждый из нас думает о своем. Какая-то животная физиологическая потребность, на миг возникшая между нами, прошла, и мы опять стали людьми. «Тебе, может быть, требовалось маленькое житейское удовольствие, и я не обвиняю тебя, потому что и мне это требовалось, и страсть не люблю обвинителей, а теперь очень рад, что мы с тобой просто товарищи. Мужчина и женщина, запутавшиеся в жизни!» Она вдруг проводит несколько раз рукой по моим спутанным волосам и шепчет ласково, по-своему, по-женски убаюкивающе:

— Ты, видать, парень, грубый, но хороший. Не злой. Я ужасно ненавижу злых мужиков! Мне бы вот так все сидеть и сидеть. Все как-то, парень, в жизни проскочило, понимаешь… Таким дымом невозвратным — воротить бы хоть капельку… маленькую самую, ты понимаешь! Ах, боже мой, какая ночь! Какая необыкновенная, святая ночь! Женщины не бойся. Женщина всегда облагораживает. Даже жутких циников.

Я же говорю совсем другое, отвлеченное:

— Жарища…

— Ужасное лето, — вздыхает она.

— Хотя б дожди прошли.

— Душно, гроза будет, — она раскрывает окно, странно выразительно заломив руки, поправляет прическу и закуривает.

Снизу натягивает прохладный ветерок, в небе слезятся чисто перемытые звезды, кувыркается в облаках половинка луны. А мне почему-то слышится в сонной ночной тишине крик заблудившегося, потерянного человека.

Я киваю на рисунок и спрашиваю:

— Это ты?

— Как раз школу кончила. Я тогда увлекалась фигурным катанием. О, это все было, было!.. — Она встряхивает головой, волосы рыжим костром рассыпаются по ее плечам, длинные и тонкие, которые бы могли украсить, как корона, саму королеву.

— Не надо только преувеличивать свое несчастье. Годы, все лучшие годы смываются водой, — говорю я ей, сам удивляясь какой-то своей зрелости.

Зябкая улыбка стекает с лица женщины, и срываются быстрые и горячие слова с ее губ:

— Я так, знаешь, мечтала свою жизнь красиво устроить! Во сне видела: я в белом платье, а он держит мою руку и шепчет: «Навек!» Это был сон, Алеша, только сон. Почему? Почему не улыбнулось счастье? Была красивая… Гордая, говорили. Потом к черту полетело все вверх тормашками. Скажи!

— Счастье… у кого какое, его кует судьба, — отзываюсь я.

Она долго, утомляюще-однообразно хохочет, волосы раздуваются; быстро опрокидывает рюмку коньяку и, гордая, грозит кулаком в окно ночному небу:

— Я покажу!

Потом мы сидим на диване, я глажу мягкие волосы женщины, и она просит дрожащим, детским пугливым голосом:

— Расскажи что-нибудь особенное, необыкновенное. Хотя бы вот про Мексику, а? Я страшно хочу побывать там, увидеть этих разъяренных быков! А еще, знаешь, раз во сне я видела египетские пирамиды… Ах, такие необыкновенные, необыкновенные пирамиды! Такое, парень, забвение меня взяло, ну прямо как наяву. — И в темноте дышит мне в ухо горячим зноем своих слов: — Я, знаешь, очень привлекательная собой была. Я, знаешь, мечтала певицей стать. Зал, сумрак, сотни глаз, а я — перед ними… Это так возбуждающе, ты понимаешь? Необыкновенно! Моя мама пела когда-то. Дай-ка закурить, а?

Фосфорическим блеском светятся во тьме ее глаза, горячий свет их пугает и радует меня, наполняя чем-то хорошим мою грешную душу.

— Ты и сейчас ничего. Может, и петь можешь. Только захотеть надо, — говорю я ей искренне, — сильно так захотеть.

— А грозы все нет, — Марина ладонями плещет на свое лицо воздух. — С ума сойти. Наверно, сто градусов! Нет, петь я уже не могу — отпелась!

В тишине мы слышим, как со свистом храпит и глупо бормочет в другой комнате Зюзин. Я взмахиваю в ту сторону рукой:

— С ним у тебя было?

— Нет. Слишком пошл, потрепан.

— Откуда его знаешь?

— По работе. Была у них бухгалтером в одно время.

В небе происходит грохот. Кажется, кто-то пьяный или сумасшедший танцует босиком на порожней железной бочке. Удары грома усиливаются, все трещит, ухает, стонет, точно бесы спустились на землю и празднуют свою жуткую свадьбу. Молния, извиваясь стальным ясным прутом, стегает по туче, она разваливается на куски, там пляшет в жалких осколках луна, и гром невиданной силы снова встряхивает землю. В трубе около окна клокочет дождевая вода, отрадная прохлада обдувает тело. Я начинаю одеваться. Делаю это механически, медленно.

Я не знаю почему, но мне кажется, что нужно немедленно уйти отсюда, от женщины.

От ее слов, от этого полусумрака тихой ночи и, конечно, от Зюзина. Мне теперь нужно искать совсем другой мир. Все это было каким-то предисловием, таким ненужным, к моей душе. И все так просто: только подняться на ноги! Самое верное — это одеваться. Кто-нибудь, конечно, допьет до дна, а я не в состоянии на такое… Самое верное — это одеваться.

— Ты уже уходишь? — спрашивает женщина испуганно.

— Да.

— Совсем?

— Совсем.

— Не знаю почему, но мне, знаешь, было бы приятно встретиться еще раз.

— Кто знает? — пожимаю плечом. — Тужить особо нечего. Ни тебе, ни мне.

— Я тебя понимаю. Ты все-таки честный. А ты куда теперь?

— Не знаю. Куда-то надо.

— Только, парень, не женись пока. Это я тебе совет даю как женщина. Если хочешь — даже как мать. Добейся чего-то, а потом подумай. Ужасная дрянь — болтающиеся мужики.

— Разбуди, пожалуйста, Зюзина.

— Хорошо, Алеша.

Зюзин моргает со сна пьяными глазами, я натягиваю ему на нос кепку и подталкиваю к двери. Он ничего не понимает:

— Черт… Куда ты? Дождь же!..

VI

Дождь неистовствует, и мы стоим около столба, под упругими струями, обливающими нас с ног до головы. Зюзин кричит мне прямо в открытый рот:

— Ты что, не поладил?!

Я поднимаю голову и вижу высоко в открытом окне среди бешено извивающихся молний встрепанную голову Марины, и мне слышится вдруг осенний, грустный крик журавлей, тонкой иглой вонзающийся в сердце.

Мы бредем по мокрому сонному городу.

— Наклевывалось на полную катушку, — бормочет Зюзин, все еще ничего не понимающий. — Объясни, в конце концов, из-за какого беса не снюхались?

— Так лучше.

— Гад ты, Тузов, — хрипло и страшно произносит тихим голосом Зюзин. — Я-то старался. Скотина ты тупая. Ишак! На тебе возить оцинкованные гробы.

— Молчал бы.

По какой-то неписаной статье мы все-таки приходим к общему знаменателю, умолкаем, садимся в такси и едем по Садовому кольцу на вокзал. Под колеса машины с шипением катится радужная пыль огней — осколки чужих радостей. В вокзале, набитом пассажирами, Зюзин криво дергает толстой щекой:

— Куда ты решил?

— Дай мне на билет.

— Ого, он едет по билету! Нету у меня…

— Я тебе не хотел напоминать… Ты, наверно, забыл, как брал у меня в свое время бумажки?

— Сто тебе чертей в печенку, Тузов! — ругается Зюзин, но двадцатку все-таки с кряхтением выскребает, мусолит в пальцах и протягивает мне. — Далеко?

— Я говорил — в тайгу.

— Смотри, «дом отдыха» еще об тебе поплачет.

— Посмотрим, пророк.

— Куда ты? Конкретно?

— Куда? Куда? — переспрашиваю и я. — Да хотя бы к Митьке Афанасьеву.

— Вряд ли нужно. Ты бы лучше в Саратов махнул. Домой. Родители встретят.

В Саратов… Каждый камень — болячка; там живет отец, отказавшийся от своего сына-вора. Нет, в Саратов возврата нету — как река не переменит свое течение.

Красноярский отходит через двадцать одну минуту. Билет я не покупаю: тащиться в Сибирь без копейки не очень-то весело.

Дождь кончается, только падают с шорохом крупные одинокие капли. Пахнет мокрой пылью, листьями и дорогой, неведомой и прекрасной…

И снова зазывно мигают передо мной огни путей, уходящие в укутанную сумерками даль. Те же зеленые, синие, красные огни… Мы стоим на платформе.

Зюзин покусывает зубами черенок пустого мундштука, молчит и плюется. Только мы двое торчим около вагонов — две сироты, две горькие плакучие ивы, вывернутые жизнью. Впрочем, Зюзин уже пустил корни.

— Бывай, Леха! — он жмет мой локоть, а глядит вбок, в землю. — Бывай! Я все же люблю тебя.

— С приветом и вниманием! — весело отзываюсь я.

— Влил бочку яда и еще скалишь зубы?

— Святой Георгий сказал: не точи топор на ближнего.

— Болтун! Я читал и Ветхий и Новый завет. Святой Георгий такого не изрекал. Болтун!

— Плохо читал. С перепою.

— Злословишь, Леха, а меня кровавая слеза прошибает, как подумаю о твоей судьбе.

— Ну прощай, что ли. Спасибо за брюки и деньги.

Тискаем руки, я впрыгиваю на подножку, чувствуя необычную легкость в теле, прислоняюсь затылком к железной стенке. Платформа удаляется, фигура Зюзина становится все меньше, крошечной, и пропадает в ночи.

VII

Ранним утром на третьи сутки поезд приближается к таежной станции Чернуха. За окнами лес, ели и дубы карабкаются прямо на насыпь и стоят около рельсов, как часовые. Иногда возникает простор: роскошные долины с изломистыми и синими пятнами озер, и тогда я еще острей испытываю соленый пот на груди и спине: в вагоне стоит адская жара, а мысль о купании приводит в трепет. Поезд часто останавливается прямо в лесу, я вдыхаю запахи и рву цветы. Их очень много, они подмигивают своими безвинными лепестками, а мне отчего-то боязно брать их в свои ладони. Цветов я нарвал столько, что они стоят в каждом купе — женщины-пассажиры мне исключительно благодарны. Особенно в восторге от моей щедрости женщина с младенцем: измазала щеки и нос желтой цветочной пыльцой и все благодарит меня. Восторженное состояние не разделяет, пожалуй, один лишь старик в льняной паре, то и дело хватается обеими руками за левый бок, где расположен грудной карман, чешет пальцем нос, следит за каждым моим движением.

Высаживаюсь в Чернухе — это моя конечная станция. В сорока километрах отсюда на северо-восток располагается хозяйство Афанасьева.

Мне объясняют, что часа через полтора оттуда должны быть машины — приедут за материалом и смогут прихватить меня.

Чернуха — это тоже стройка. Должно быть, лет пять назад стояло одно деревянное здание вокзала, по которому я сейчас прогуливаюсь, а теперь между деревьями виднеются крыши домов, черные логовища свежих котлованов, клетки возводимых стен, хоботы кранов. Люди, сошедшие с поезда вместе со мной, куда-то исчезают: осталось лишь человек десять, слоняющихся, как и я, без дела в ожидании машин. С одним из этих я разговариваюсь: едет не к Афанасьеву, а в леспромхоз — на заработок из смоленского колхоза. Мужик низкорослый, заросший страшной щетиной, с фанерным чемоданом, перевязанным шпагатом. С ним двое, но в разговор не вступают, покуривают в сторонке. Пилы и топоры перевязаны тряпками и сложены в кучу.

— Условия тут не ахти — ребята ездили, но деньжонки платят, — рассказывает мужчина, странно подмигивая одним глазом. — За лето до покрова кой-чего можно царапнуть. Деньжонки покедова дают свою политику.

Он скуривает папироску, но окурок не бросает, а закладывает за ухо, даже клок газеты прячет в карман, щурит желтые глаза на лес.

— Человеку много ли надо…

Через несколько минут они цепочкой, один за одним, точно гуси, бредут по дороге, болтая связанными пилами.

В буфете я выпиваю бутылку теплого и кислого пива, стопку водки и выхожу на улицу.

День только начинает разгораться. Солнце, окруженное розовым маревом, висит в бледном небе. Лес, уходящий в бесконечность, крыши и желтая, выгоревшая трава — все окутано этим едким миражным облаком.

Кажется, за всю жизнь не припомню такого дикого лета, словно я попал в пустыню Гоби или Сахару.

Рубаха и штаны, услужливо подаренные мне Зюзиным, в один миг пропитываются потом. Зерна влаги стекают с ушей, ползут в рот, выедают глаза.

Вскоре показываются машины — штук двенадцать.

Да, они со стройки железной дороги, могут и подвезти. Мне только пришлось обождать около часа, пока не погрузились. Грузчики, обросшие, но веселые люди, по дороге домой рассказывают, что дела и жизнь тут тяжелые. Тесная банька, одна парикмахерская, перебои с табаком, неважный медпункт, и люди часто болеют от резкой перемены в климатических условиях. Жилье — семейным тесовые сборные бараки, холостякам — палатки, которые переносятся по мере продвижения вперед. А если глянуть с точки зрения физиологии полов, то диспропорция кошмарная: мужчин процентов девяносто, женщин — десять.

В общем веселого маловато. Длинный жилистый парень, носатый и рябой, ругает почем зря все: жизнь, гнус, которого здесь миллиарды, порядки, начальство, жену, уехавшую от него совсем недавно, и свою «сволочную судьбу». Ругает длинно, занудливо — его никто не слушает.

Мы трясемся в кузове, набитом мотками проволоки, какими-то ящиками и железными коробками. Четверо других помалкивают.

— Тебя что, как безработный элемент списала столица? — спрашивает меня рябой и хихикает, показывая полный рот желтых зубов.

— Рябых не видел, а ты тут — глянуть захотел.

— Гы, гы! — скалит зубы рябой.

Он швыряет от себя моток проволоки и смотрит мутно на дорогу.

— Удерешь. Знаем!..

— Брось, Акимов, — просит его пожилой товарищ в куртке, от которой пахнет невыносимо соляркой, бензином, вообще автоколонкой.

Акимов умолкает на миг, шевелит бровями, на лице у него тупое упрямство, какая-то дума гложет душу и, когда уже проезжаем километров десять, произносит с тоской:

— Меня жизнь обидела. Я в самодеятельности играл, когда в школе учился. Один знающий стезю указывал: «Иди, Акимов, по дороге драматизма, портреты печатать будут». Сорвался, подлец, ушами схлопал, сгубил талант.

Мужики пересмеиваются — тихонько, без злобы. Акимов, вздохнув, говорит:

— А по женке я не сохну. Баба хорошая, да дура. Все бабы дуры-ы. Только в Ростове одна была — ангел, романсы мне пела. Упустил, идиот, поздно свистать-то.

Видно по всему: Акимов и другие успели в Чернухе пропустить по рюмке, вот и развезло его после длительной войны с гнусом, с тоской по уехавшей бабе, по чему-то еще, что не свершилось так же, как у меня, что ушло за дальние повороты, не оставив и следа…

Машины натужно карабкаются в гору. Глубокий овраг лежит у нас по правую руку, внизу колышется густой белый туман, дна не видно, словно вдруг разверзлась преисподняя. Бока оврага туго сплетены красным прутом, березняком, гибким мочалистым дубом, кедрачом, тут ни пройти, ни пробиться вовек — глушь. Машины вскарабкиваются на гору и круто поворачивают вправо. Дорога ползет около узкой, но Шумной пенистой речки, мы, осоловелые, жадно смотрим на игру воды, но шоферы останавливаться не думают. За разбитым мостишком дорога начинается немного ровней. Тонкие гудящие сосны облиты горячим пятнистым светом. И я когда-то писал стишки про птиц и солнце, про звон воды в каменной трущобе.

— Эй, доброволец, тебе туда надо!

Я встряхиваюсь, открываю глаза. Лес отступил немного, машины въезжают в разворошенную стройку. Штабеля шпал, кладки свежесмазанных рельсов, гравий, бульдозеры, экскаваторы, серые дощатые крыши бараков, а дальше за всем этим, в глубине леса — огни костров.

— Зачем палят? — спрашиваю я.

— Гнус же, — кряхтит, переваливаясь через борт, Акимов. — Гнус заел.

— Много?

— Да мильены. Хуже водородной бомбы!

Пожилой опять показывает рукой на ближний барак с какой-то облупленной табличкой над входом.

— Наше управление. Иди туда.

— Встретимся! — кричит Акимов, хватаясь рукой за щеку.

Меня тоже что-то, как уголь, жалит в шею, в затылок, но я не обращаю внимания и шагаю к бараку.

VIII

С Афанасьевым мы росли в Саратове, он был старше меня на год, но учились почему-то все время в одном классе.

Мы вместе гоняли голубей около старых сараев, лазили в сады, дрались и ходили на школьные праздники. Митька учился не лучше меня, но был удачливее и лет с четырнадцати стал готовиться удивить здешний мир. Ведь он был выше ростом и красивее меня. В него влюблялись все в классе, в школе и за ее пределами. А в меня — только Абрамкина Шура, да и та была конопатая.

Помню наш разговор во время сильного ливня, под перевернутой вверх днищем лодкой. Кругом клокотала вода, потоки барабанили по старому мшистому днищу, ползли к нам; Митька прижимался к борту, боясь намокнуть.

— Я всю Волгу могу переплыть. А ты? — подзадорил я Митьку.

— Зачем? Пока ты будешь шлепать своими саженками, я обгоню тебя в моторке, — усмехнулся он.

— А закричать, чтоб тебя услыхали на том берегу?

— Горла не хватит. Да на это есть телефон, — Митька снисходительно улыбнулся.

Я смотрел на него с завистью: он далеко пойдет, а я?

Мы вылезли из-под лодки и медленно пошли по мокрому песку. Волга косматила волны, у берега хлюпко оседала желтая пена, и далеко из воды вырастал огромный белый пароход. Через реку дугой перекинулась цветная дрожащая радуга.

Митька сверху вниз посмотрел на меня.

— Какой ты еще маленький! — сказал он насмешливо. — Очень маленький.

IX

Секретарша — полная строгая женщина в очках — кивает мне на стул у окна и просит обождать. Как доложить, спрашивает.

Нет уж, доложусь я сам. Мы с Митькой сами должны узнать друг друга. В этом есть истина. Слышу за дверью высокий голос — наверно, Митькин, но я не узнаю его. Я чертовски взволнован, словно меня подменили; не мигая смотрю на фанерную дверь. Оттуда выходит красный взъерошенный человек с большим портфелем. Секретарша показывает мне на дверь.

— Можете войти. Но имейте в виду: у товарища Афанасьева скоро совещание.

Он за столом и что-то торопливо пишет. На висках преждевременная седина, коричневый пиджак висит на спинке стула, его плотную грудь обтягивает бледно-синяя тенниска. У него очень выразительный профиль — сидит ко мне боком.

— Садитесь. Что вам? — не отрывая лица от бумаги, говорит Афанасьев звучным голосом, и тут я вспоминаю опять Волгу, и лодку, и ту радугу, под которой мы стояли, и школу.

Сажусь к нему боком, сгибаюсь и жду, скошенным глазом встречаюсь с его тоже скошенным, напряженным взглядом; после маленькой паузы он уже спрашивает нетерпеливо:

— Насчет оформления?

— Да.

— Иди в отдел кадров.

— Был. Не берут.

— Специальность?

— Я из заключения. Могу на общие работы.

Афанасьев, словно получив в спину толчок, выпрямляется. И я тоже. Гигантская сила таится в этом коротком слове «заключение».

Теперь, поднявшись, мы смотрим в глаза друг другу. Мы смотрим и молчим очень долго; тишина уже давит в уши, а звон мухи на стекле становится пронзительным криком сирены. У переносья Афанасьева спутываются мелкие морщинки. Он рассматривает меня с головы до ног с каким-то холодным любопытством.

— Алешка?.. Ты?..

— Здорово, Митька!

— Здравствуй!..

Жмем руки и садимся — напротив. Снова пауза. И снова почему-то встаем. Афанасьев испуганно оглядывается на дверь и поправляет телефонный шнур. Спрашивает очень тихо:

— Как ты узнал, что я здесь?

— Из прессы. Тебя рекламируют.

— Вот как… И давно приехал?

— Десять минут назад.

— Откуда?

— Вообще или сейчас?

— Вообще.

— С Колымы.

Афанасьев задумывается, закуривает, пробегает взглядом по бумагам. Трубку перебрасывает из руки в руку, из нее сыплются искры. Одна, упав на бумагу, прожигает ее.

— Я мельком слышал… тогда… За что тебя посадили?

— Мы ограбили банк. Я стоял на дежурстве.

— Да, да, теперь вспоминаю… В Саратове?

— В Саратове. Об этом в газете писали.

— Ты хвастаешься, Алексей?

— Голому прикрывать рукой стыдное место не годится.

— Выпустили досрочно?

— Срезали четыре года.

— Мне о тебе писал Соловьев, кажется.

— Соловьев? Где он трудится?

— В Донбассе, в шахте. Герой соцтруда.

— Понятно.

— Люди, Алексей, растут. А жизнь, ты знаешь, не ждет.

Он ненужно перекладывает на столе телефонный шнур и какие-то бумаги, покашливает.

— Не оправдывайся только. Я этого не люблю.

— Я не оправдываюсь.

— Лично считаю, Алексей… Тебе надо меньше шутить.

— Хорошо.

— Советую: возьмись за ум. Тебе двадцать семь. Тебе скоро тридцать!

— Это еще не так много.

— С какой точки смотреть.

Афанасьев ударяет меня по плечу и смеется. Смеюсь и я — наверно, получается как на сцене.

— Хочешь работать на стройке?

— Хочу или же нет — не имеет смысла.

— Рабочим, разумеется?

— Возьми своим замом.

— Рабочие нам нужны. Рабочим можно.

— Благодарю. Я, Митька, работы не боюсь. И там ее не боялся.

— Вот это молодец!

Афанасьев барабанит пальцами по столу. Его гложут какие-то сомнения, я вижу это по напряженному, скользящему взгляду, устремленному в окно, — он, может быть, решает огромного значения вопросы.

— Рабочим можешь? — повторяет он полувопросительно.

В дверях показывается голова в кепке. Афанасьев взмахивает рукой: занят. Голова исчезает. Он несколько растерянно потирает виски. И я никак не поймаю его взгляд: дробится, все ускользает и недоступен мне.

— Покажи документы.

Просматривает долго, углубленно, особенно характеристику, где, между прочим, сказано: «Может стать настоящим гражданином общества…»

— Судили раз?

— Раз. Товарищеский суд еще был.

— Брали на поруки?

— Брали. Пенсионеры мне поверили.

Афанасьев подходит к окну, закрывает его, прохаживается, бросая на меня быстрые взгляды.

— Слушай, ты должен взвесить обстоятельства… А они таковы, что ты кое-что обязан понять, Алексей, — Афанасьев явно волнуется, поправляет чернильный прибор на столе.

Я устало прикрываю глаза, чувствуя, как сильно проголодался.

— Видишь ли, мне бы хотелось… В общем у тебя одно, у меня — другое… Дороги разъехались. Я думаю, что ты со своим умом вполне понимаешь положение? Должен, видишь ли, правильно понять… Я никогда не отказывался от старых товарищей, это знают все. Но есть рамки гражданских, нравственных отношений, которые выше наших личных интересов…

— Понятно.

— Ты, вероятно, голоден? К сожалению, прихварывает жена. Не могу тебя пригласить на квартиру. Есть столовая. Разыщи товарища Дубенко, это комендант, он даст койку в общежитии. Николай Васильевич Дубенко. Оттуда — в отдел кадров.

Я встаю и иду к порогу, соленая жижица щекочет в носу, першит в горле, и ноги у меня мягкие, тряпичные, мне хочется оглянуться, но я иду, так что шарахается в сторону секретарша.

X

— Обстановка такая, что хуже некуда. Линию тянем отсюда, — черный палец Зубрилова загибает низ потрепанной карты, висящей на стене. — А дальше туда, видал? — И тычет выше, где густо, черно затушеваны целые квадраты. — Много рек, приходится тую. Уложили триста километров полотна, еще надо семьсот. Идея дороги: свяжет недавно открытые залежи железной руды с Алябьевским металлургическим комбинатом… Ты лопай, между прочим, колбаса домашнего производства: мамаша прислала. Набирай силу — пригодится. Что тебе еще объяснить? — Опять рука ползет по цветной карте (нарисовал ее сам, потому что увлекается). — Этот район, куда сейчас подошли, исключительно плодовит гнусом. Не испытывал? Счастливчик! Гнус нас преследует уже второй месяц. Там зима была, да и места получше, а тут… — и разводит руками.

Зубрилов — маленький, черный, похож на усатого жучка, глаз сметлив, боек и горяч; кирзовые сапоги зашлепаны грязью, рубаха выгорела, красные цветочки стерлись. У него руки музыканта: тонкие, покоя не находят — что-то комкают, куда-то снуют, берут, ломают. Первое впечатление — парень мне нравится. С ним буду жить в комнате. Он наш бригадир, лет ему двадцать шесть, кончил техникум. Все выложил за какие-нибудь три минуты. Барак — последнее слово техники: в коридоре умывальник, туалет на отшибе, есть утюг, гармонь, крыша не течет и даже имеется форточка.

В комнате трое, а я четвертый — те двое на работе.

— Главное, Алексей, — продолжает Зубрилов, — исключить хандру. Сгубила прекрасных работников, смалодушничали, удрали.

И он перечисляет с чувством лично оскорбленного человека, кто бежал: какой-то техник Самойленко, прораб Маринкин, Лесовой…

— Человек — это два тела: одно вырабатывает энергию и мысль, другое поглощает. У тех товарищей доминировало второе тело, то есть оно все поглощало, но ничего не вырабатывало, и люди высохли, как коряги на солнце.

Спрашивает, что идет в Москве в театрах, вздыхает по столичной культуре и тут же жалуется, подняв кверху указательный палец:

— У нас масса блох. Даже дуст не помогает. Но войну ведем успешно.

В это время является комендант Дубенко, сорок минут назад препроводивший сюда меня. Вид у него такой, точно он собрался улететь, и похож на шар — весь воздушный, лицо пухлое, непорочно румяное, очки, как ненужная утварь, болтаются на кончике носа. Лысина отполированная, я вижу в ней себя с сапогами, когда он садится напротив, и даже висящий на стене чайник.

— Товарищ Зубрилов, выдь на минуту, — просит Дубенко выразительно.

Зубрилов, пожимая плечами, выходит, а я остаюсь один на один с Дубенко.

— Темнишь ты, парень? Смутный ты человек, а Дубенко, к сведению, не любит смутных. Ни боже мой!

Я смотрю в его толстое, рыхлое, женоподобное лицо и никак не могу встретиться с ним глазами. «Проживет счастливеньким, в почете, и похоронят его с оркестром, который наймет горкомхоз, и будут говорить речи, что вот, мол, какой хороший этот человек был, Дубенко, жил для людей, и никто не скажет, как он допрашивал меня, как он не понимал однажды одного маленького, ничего не добившегося, свихнувшегося в жизни человека, как он презирал его и не знал, что у него была своя душа и своя жизнь. Нет, я все-таки не заготовлю на погибель белые тапочки этому Дубенко — ведь мы же братья с ним, детки человечества!»

— Чего вы хотите?

— Почему приехал сюда?

— Ваша физиономия мне нравится.

— Я шуток не люблю, — предупреждает Дубенко.

— А я обожаю. Особенно когда мне щекочут нервы.

— Я их щекочу?

— Конечно!

— На вопрос не ответил.

— Можете быть спокойны, я не стану красть матрацы, тумбочки и портянки моих собратьев. И ваши штаны.

Он смеется, но сдержанно, осторожненько, одними рыхлыми губами.

— Мастер каламбуров?

— Дерзаю.

— На вопрос все-таки не ответил. Жду!

— А кто вы такой?

— Чего? — Белые брови Дубенко ползут через лоб, к тому месту, где бывают волосы, и совсем исчезают в румяных складках кожи.

— Отстаньте, я голодный, устал.

— Молодой человек! Я еще член профкома участка.

— Ого!

— А также в трех комиссиях, — сообщает он совершенно серьезно.

Тон уже явно без юмора, дело закругляется куда-то в иную сторону. Дубенко сопит коротким розовым носом, брови снова возвращаются на место, и толстые, поросшие рыжими волосиками пальцы его бегают по замкам засаленного портфеля. Но и я не могу удержаться, я уже шепчу ему в самые брови с упоением и ненавистью:

— Наел ряшку! Измываешься над его величеством трудовым классом! Кто ты такой? Пигмей! Ублюдок, сосущий червь на теле народа. Сто тебе чертей в толстое брюхо!

Несу явную несуразицу, я это хорошо понимаю, но мне трудно сдержаться.

Дубенко прыгающими пальцами пытается застегнуть портфель, но это ему не удается, и он сует его себе под локоть.

— Подлюга же ты! — сипло произносит он и выходит как-то боком.

Минут через двадцать, однако, женщина приносит одеяло, простыню, подушку, полотенце. Зубрилов смеется.

— Принюхивался? Ко всем так. В людях людей не видит. А вообще мужик терпимый. В нем есть какая-то фанатическая святость к соблюдению своих обязанностей. Это я уважаю. Но недалек и глуп. Глуп до смешного.

Вторым жителем в комнате оказывается Акимов. Третьим — совсем хлопец, худой, в очках, с лицом поэта и с кудрями Бетховена — Игорь Бубнов. Рука у него холодная, как сосулька, и очень тонкая.

— По такому делу необходимо обмыть встречу, — говорит Акимов, почесывая щеку и соображая.

Он куда-то исчезает, возвращается очень быстро, ставит пол-литра на стол, срывает пробку, разливает по трем стаканам — четвертый, мой, еще не принесли. Подняв над головой голубую жидкость, Акимов выпивает залпом, кисло морщится и начинает тупо и молча жевать зубриловскую колбасу. Бубнов тоже пьет до донышка, но не ест, а сидит, как филин, сверкая очками.

Зубрилов рассказывает:

— Четвертая бригада села на пробку. Аврал, на дне глубокая река, по берегам трехсотлетние дубы. Заложили динамит, расколошматили. И что? Размыло, все плывет, оказывается, высокие грунтовые воды, а почва — торфяник.

Он птицей вымахивает из-за стола, что-то помечает на карте и, вернувшись к столу, объясняет:

— Аналогичная картина скоро появится и на нашем участке. Капризы тайги. Нам предстоят бои, ребята.

— Тоска! — говорит Акимов. — Брошу все, уеду. Я культурно жить хочу. Тоска, сволочь!

Я видел, что человек этот был раздвоенный, разбитый, лишившийся всяких устоев, но на него иногда находили те минуты «блаженства», как он говорил сам, прозрения, те счастливые, радостные минуты, когда он хотел, и тоже по его собственному признанию, «полной человеческой гармонии». Однажды, когда мы после работы, поужинав, сидели около барака, и низкое горячее солнце сказочно золотило воздух, и в мире кругом было как-то особенно отрадно, он говорил мне:

— Я ведь тоже мальчонком был. Я, брат, тоже не сучьим молоком поен, и у меня, имей ты в виду, матерь была. Матерь человеческая. Я такой тихий рос, хлюпкий парняга, дед, бывало, поглядит, как я таращу на свет божий глазенки, да и скажет: «Блажен человек вырастет, по-божьи жить будет. Худа людям не сделает, как бы только не сломался. Ломальщиков-то в жизни хватает…» Любил я щебет воробьиный, любил я, браток, песни соловьев! Было это у меня, было, было! Плакал я чистыми, детскими слезами… — и, как бы встряхнувшись, что наговорил лишнего, он остановился, сощурился и, опустив голову, долго и молча смотрел между своих ног в землю.

Дня через три он мне опять говорил:

— Талант имел я, мог консерваторию пройти. Во мне гений померк! По морде твоей вижу — поверить не можешь. Не можешь потому, что сам дерьмо. Дерьмо ты, Тузов, черной завистью измываешься. Сдохнете вы все!

Зубрилов убирает со стола: он в этой компании самый аккуратный. Бубнов углубляется в шпионский роман — затрепанный, с оборванными обложками: «Медная пуговица». Когда-то я им захлебывался. Над его кроватью висит картинка рыцаря со шпагой в руке.

Акимов кряхтит и сквозь зубы матерится: его носки истлели от пота, и он их вышвыривает в окно.

Зубрилов что-то записывает в тетрадку и ложится, отвернувшись к стене, и сразу, наверно, засыпает. Я раздеваюсь и тоже ложусь.

Из туч выглядывает луна и вплывает в наше окно. Я вижу ее голубые призрачные моря, дымные ущелья, пыльные дороги, пустоту, такую же, как и здесь, вокруг, и мне хочется выть, выть…

XI

Гнус действительно кошмарен. Он совершенно не видим простым глазом, он неслышим, им кишмя пропитан воздух, раскаленный до одури, и он вкипает в кожу, и ты дерешь ее ногтями до крови, но бесполезно.

Гнус нас заедает. Проникает под рубаху, набивается в штаны, жалит, пьет нашу кровь — мы совершенно бессильны перед его титанической мощью.

Единственное спасение — дым. Дыма гнус боится. Когда дым хвостом плескается от бесконечных костров, мы видим знойные желтые тучи гнуса, отогнанные от нас, и тогда мы сами себе кажемся бессильными и маленькими перед матерой силищей природы. Костры жжем от зари до глухих потемок. Лица наши искусаны и безобразно вспухли.

На тридцатипятиградусной жаре невозможно снять рубашку и даже расстегнуть ворот — так и коптимся. Огребая с лица крупные горошины влаги, Акимов бормочет:

— Больше моей ноги тут не будет.

Но так он говорил и в первый день моего приезда, и сейчас, на седьмой, и, наверно, год назад.

Мы валим деревья, мы рубимся сквозь буреломы, за нами, в трех километрах, идут те, кто трамбует насыпь, укладчики шпал и рельсов, разные подсобные хозяйства. Мы — это головной дозор, и мы ночуем не в бараках на основной базе, а в палатках. Бригада наша из тридцати восьми человек.

Мы работаем втроем — Акимов, Бубнов и я. Зубрилов в одной палатке с нами, но днем видим его редко: он бригадир, у него много забот. Работаем молча, нам не до разговоров. Деревья валим электропилой. На седьмой день идут сплошняком дубы. Это не те приземистые, с корявыми суками горные дубки — это дубы, которые еле обхватываем вдвоем, а то и втроем.

Они вздымают свои кроны к самому небу, в них не вгложешься, как в железо, и нам приходится сгонять сто потов около каждого дерева. Сперва мы делаем топорами засеки, стругаем, клюем, потом по белому древесному мясу, туго сплетенному жилами, пускаем пилу.

Она звенит и колотится, как в лихорадке. Когда правит пилой Акимов, он высовывает кончик языка, раздвигает ноги, и тогда для него ничего не существует.

Акимов врастает в пилу и в ствол дерева, бурый и заскорузлый, и мы с Бубновым глотаем дым, курим, отдыхаем. После Акимова пила переходит к Бубнову. У каждого из нас свой метод. Если Акимов весь врастает, то Бубнов делает наоборот. Бубнов виртуоз. Руки его едва притрагиваются к рукояткам, а тело абсолютно свободно, легко, и он весь похож на циркового артиста.

Работает Бубнов играючи, с лихостью резвого ребенка, точно с закрытыми глазами, а Акимов говорит:

— Укатают!..

Пила в моих руках — расстроенная балалайка. Вырывается и прыгает, аппарат звенит на такой высокой ноте, что Акимов затыкает листьями свои уши, ругается люто:

— Мы дадим план ноль целых дулю десятых. Бездарный хмырь!

А вообще ничего, жить можно. Дни тянутся однообразно, высасывающие нашу энергию. Едим трижды опостылевшую пшенку или перловку, редко привозят картофель, еще реже показывается водка.

Вечером иногда устраиваем нечто вроде самодеятельности, Акимов, как всегда, пробует свои силы. Он то играет разбойника Карла Моора, то хитрого, изворотливого царедворца, то каламбурит напропалую, изображая Теркина или батьку Махно, который ему особенно удается. Выкатив глаза, весь трясущийся, он захватывает воздух длинными заграбистыми руками, мечется, колет врага, хохочет, подбоченясь, отдает приказы, танцует, хрипит; кого-то бьет кулаком наотмашь, топчет ногами. В масленом сумраке ночи, сгустившемся около костра, я вижу разинутые от напряжения рты, сверкающие глаза строителей нашей бригады. Акимов их покорил, они в его власти, они подчинены ему, вот-вот завихрятся так же, как и он, дико, превратившись в необузданную толпу, но они молчат, и слышно лишь частое, скомканное дыхание.

Расходятся тихо и молча. После «концерта», перед сном, с Акимовым по обычаю мы курим около палатки и глядим в небо.

— Тайга имеет свою особенность. Здесь забываешь то, кем ты был когда-то. Взять меня… — но о себе он почему-то умалчивает, озадаченно глядит в небо, шевелит губами, свернув разговор в сторону. — Жизнь грубая, люди злые. Норовят ухватить, что поближе. Но я на людей не в обиде. Я их, брат, знаю, Алексей, не пойму одного: если я жру, сплю, целую женщин, хамлю — что ж еще? И это все? Мне кидают лозунг: упрячь инстинкты, укоротись, очистись от грязи. А кто меня чистит? Святых я не вижу — где они? Я чищусь сам! Жизнь — она как ночь, бездонная. Ее не постигнешь. Мне мудрости занимать не надо, сам постиг, но я требую уважения.

— Какого?

— Как какого? Обыкновенного, пускай видят во мне личность.

— У тебя штаны всегда рваные. Сказал!

— Обряжусь в сейлон или лавсанчик — другой буду. Штаны в наш век изобилия не проблема. При чем тут штаны?! Я требую уважения!

— Обрядишься? А куда лицо денешь — уголовника?

— Хамишь, Алексей. Химеру проповедуешь. Хмырь ты, у меня к тебе полное недоверие. Вор! Ты вор, врожденный!

— У воров, Акимов, цельные натуры, говорят. Но покрутить мозгами нам с тобой надо.

— В каком аспекте? — Акимов впивается зелеными глазами в мой рот.

— Кто мы? Люди или черви после дождя?

Он долго молчит.

— Плохо тебе будет, — произносит наконец. — Не копайся в психике. Так хуже.

Падучая звезда чертит в небе голубенький след. Призрачный дымок протягивается из необозримых глубин близко к нам, к грешной земле, и он быстро гаснет, и снова пугливая тьма давит нас, как тисками.

— Иногда бывает разжижение… Взбредет в башку штуку выкинуть, — голос Акимова странно, искренне дрожит. — Меня часто прорабатывают, суют в нос — пережиток. А я бросаю в лицо идейным: «Не требуйте от человека святости!» Афанасьев вызвал как-то: «Бузотеришь, марку строителя портишь». А я ему: «А кто заглянул ко мне в душу?»

— Интересного, значит, там мало.

— Человек, брат, всегда интересен.

— Нет, брат, не всегда.

— У Гегеля — круги. Я его философию на Соловках почитал, книжка в уборной попалась. Умный, шельма!

— Человека, Акимов, в круг не всунешь.

Смеется странно, ядовито и молчит.

— Что скажешь про Афанасьева? — спрашиваю я.

— Мы его раз в год видим. В четверг после дождичка.

— И все-таки? Что народ говорит?

— Всякое. Народ — понятие растяжимое. Одни говорят — сильный руководитель, другие — карьерист.

— А твое мнение?

Акимов долго думает.

— Сделает себе красивую жизнь, — говорит он наконец и встает. — Разрази гром, сделает. Спать пора. Ах, ночка, где мои годочки… Ах, подлюка!..

Засыпает Акимов сразу как убитый: ему достаточно приложить ухо к подушке. Я знаю — Акимов сидел около пяти. Застукали на мелочах: в Одессе, на рынке, колхозный ларек ограбил. Не то машину, не то три овощей куда-то сбыл. Но до этого ворочал покрупнее комбинации — сходило, Однако.

Все, вероятно, до поры до времени… Зубрилов и Бубнов спят, а я, поджав ноги, сижу на своей кровати — тощенький комочек, слабое дитя человечества, и по-прежнему думаю с тоской: «Мама, мама, зачем же ты меня родила?..»

XII

В бригаде появилась учетчица Ася — белокудренькая, глазастая, в льняном сарафане, с торчащими косичками. Она замеряет нашу работу в свой журнал и всем нам улыбается одинаково. Живет в палатке с поварихой Максимовной.

С Асей как-то сталкиваюсь после обеда в речке.

Она вскрикивает и лезет в куст одеваться, а я кувыркаюсь, ныряю, потом мы с ней сидим в теплой траве на берегу и слушаем, как орут сладострастно лягушки и звенят кузнечики, тихонько всплескивает рыба на середине реки. Гибкие, загорелые, цвета кофе ноги Аси, обнаженные выше колен, немыслимо правильной формы. Сейчас, при свете солнца, нас не жалит гнус.

— Вы здесь недавно? — спрашивает Ася.

— Недавно.

— Я всех знаю. Я с самого начала. С первым эшелоном приехала.

— Сама захотела?

— Конечно, сама. По путевке комсомола. Вам здесь не нравится?

— Жить можно.

— Не очень это заметно, между прочим.

— Что?

— Что вам хорошо.

В речке, на отмели, ударила за мелочью щука — мы даже ее увидели: хищную, сверкающую, сильную.

Ася смеется тоненько, как комар над ухом. Я тоже улыбаюсь, почему-то плохо слышу все остальные звуки, которые долетают со стройки сюда.

Приближает ко мне лицо со своими загадочными глазами, долго рассматривает мою физиономию, перебитое и сросшееся ухо и спрашивает уже на «ты»:

— Тебя били?

— С чего ты взяла?

— А ухо?

— Однажды упал…

— А девчонки любят? С таким ухом?

Я отрицательно встряхиваю головой.

— Зря: я думаю, тебя можно любить.

— Почему можно?

— В тебе есть то, чего нет в других.

— Но такое есть в каждом, что-то свое.

— Ты, кажется, цельный. Хотя и корявый. Может быть, от этой работы? На руках у тебя много мозолей. Я полюблю только цельного. В человеке все должно быть прекрасно. Эта чеховская истина вечна. Но я не очень-то признаю, когда пороки так, знаешь, быстренько лечатся. Да, с пороками умирают. А наши художественные произведения показывают обратные примеры. Они частенько бессовестно врут. Я им не всегда верю. Надо выработать в себе непримиримость к плохому. В конце-то концов порочный человек пусть заражает порочного. Хорошее — с хорошим, плохое — с плохим. Такая моя философия. Хотя я ее не всегда придерживаюсь, — Ася задумывается, положив голову на колени, и смотрит в траву. — Жизнь, конечно, куда сложней. Я понимаю.

— Люди, значит, первого и второго сорта? — спрашиваю я, плохо понимая ее.

— Ну, здесь, в тайге, пропорции другие, — она поднимается, поправляя платье. — Хочу, чтобы мой молодой человек доставлял мне лишь хорошее.

— А ты ему?

Смеется, мигает длинными ресницами:

— Я подарю ему улыбку… Так у тебя, правда, нигде нет девчонки?

— Правда. Что мне врать?

— Но была?

— Как у всех.

— У тебя есть ее фотокарточка?

Я вытаскиваю из потрепанной записной книжки мятую карточку какой-то очень красивой девушки с высокой прической: я нашел ее в Москве на Ярославском вокзале. Ася долго рассматривает, потом возвращает.

Спохватывается:

— Идти надо. Обед ведь кончился.

— Мы встретимся? Я соврал тебе про девчонку.

— Так ее не было?

— Да.

— А кто же ты? Кто ты вообще такой?

— Кто я? Не знаю. Не в рубашке родился, как некоторые.

— Ты любишь деньги?

— Нет. Там, на Волге, наши скучали: «Ах, гады чистые, интеллигентики — сотнями загребают в месяц». Мне было смешно слушать. Около банка, когда мальчики в нем «работали», а я дежурил, этот дурман ударил в голову. Жизнь нарисовал, аж рот разинул, идиот, от собственной фантазии. Но все проходит. Это поэт верно подметил. Хочу чего? Звезд доставать я не собираюсь. Шумные аплодисменты не по мне. Остап Бендер правильно изрек: «Не надо оваций». Что надо? Дьявол знает. А что-то надо. Три нормы дать могу, чтоб и меня — на Доску почета. А кто меня такого посадит туда?

Что-то я в самом деле разговорился. Отчего-то хочется выговориться и понравиться, наверно. Только и слова корявые, кажется, получаются, как я сам…

Мы долго сидим молча.

— Так мы встретимся?

— Если ты хочешь…

— Я очень хочу, — говорю я.

— Тогда в семь. Тут же, около речки. Сегодня в семь. Хорошо?

— Какой разговор!

Акимов встречает воркотней:

— Где черт носит? Пора тол закладывать. Зубрилов вон лается.

Второй день мы рвем «Сопку Маньчжурии» — паршивый земляной козырек, который нам мешает. Земля — что-то среднее между камнем и плотным слоем глины. Один взрыв пятикилограммовой шашкой пробивает лишь небольшую ямку. Стоит адская пыль, нет ни дуновения, одна духота.

Акимов потерял свою серую, блином, фасонистую кепку — ищет, чертыхается:

— Куда делась? Сидела на башке… Черт!

Четыре часа отбегания, пригибания и глотания пыли выматывают нас окончательно.

Я ложусь животом на горячую землю, закрываю глаза. Мне это не в новинку, видел и похуже, но добра все-таки маловато. Саднит ушибленное колено, в глазах от усталости и жары желтые мухи. Губы склеиваются. Я уже не слышу гнуса — его, кажется, здесь меньше.

Минут через пятнадцать Акимов трясет за плечо.

— Вставай, дернем.

В руке бутылка наполовину с водкой. Пить в жару — последнее дело. Но я глотаю острую жидкость — не то спирт, не то водку. Бубнов осоловело, без очков, мигает на нас из куста.

Акимов вздыхает.

— Ах, житуха… проклятая.

Я знаю, что от него ушла жена, успокаиваю;

— Вернется.

— Вряд ли. С фасоном. Ты ее не знаешь. А я плевал.

Приезжает на грузовике Зубрилов. Только теперь замечаю, как сильно сдал он за последние дни, осунулся. Длинней стал нос. В уголке рта потухшая папироса.

Начинает дико ругаться. Я ни разу не видел его таким освирепевшим. Этот человек, вероятно, не может жить для себя. Один костюмишко на вешалке болтается.

— С шурфом сегодня покончить! — кричит он. — Завтра будем делать подчистку, а послезавтра сюда придут уже машины со шпалами. Считаю, что дошло? — резко поворачивается и лезет в кабину грузовика.

Снова тащим ящик с толом. Снова отбегаем и прибегаем. Бубнов снимает рубашку, аж дымится. Воздух жаркими волнами бьет в лицо, выжимает слезы, взрывы трясут тайгу, и эхо пугливыми белками прыгает по вершинам.

В конце концов «козырек» мы разворачиваем. Рыжая земля пахнет пылью. Мы, будто ослепшие, сползаем к речке прямо в штанах и рубахах и плюхаемся в воду.

Тут же трое из бригады, мелькая белыми ягодицами, ныряют с коряжины. Лупят друг друга по спинам, гогочут.

Мы с Бубновым вылезаем раньше. На бубновских часах четверть седьмого. Значит, еще сорок минут до свидания.

Пока Акимов купается, мы разговариваем. Меня поражает наивность вопросов его, но парень мне нравится. Спрашивает:

— Что будет лет через сто?

Пожимаю плечом: что? В самом деле: что-то будет, хотел бы я знать?

— Кто-то будет жить. Целоваться, — говорю я.

— А мы им, будущим, чудаками казаться не будем?

— Чудаками?

— Ага, придут-то на готовенькое. Им не придется такую вот дорогу в тайге прорубать. Как думаешь, Алексей?

— Я думаю, им будет сложней жить, чем нам.

— Вряд ли. Почему это сложней?

— Потому что умней будут. Дуростью нашей не переболеют. А умным, Бубнов, тяжелей жить.

Бубнов сидит некоторое время молча.

— А когда ты… стоял около банка… боялся?

— Боялся.

— Тебя тянуло?

— Не помню. Наверно.

— Что-то я, знаешь, не очень тебя понимаю: и боялся красть и тянуло? — Бубнов мигает женскими, симпатично загнутыми ресницами. — Ты или хитрец почище Талейрана, или просто любитель каламбуров.

— Ладно, — говорю я, — прикроем-ка прения.

Мне хочется, закрыв глаза, отдыхать и не думать ни о чем. Ни о чем на свете. Но он говорит мне:

— Знаешь, тебе, по-моему, надо жениться.

— Почему?

— Мужики добрей становятся. И плавятся, как свечи, не замечал?

— Я не хочу оплавляться. Обкатываться.

Бубнов хмурится, желая, должно быть, выглядеть вполне взрослым мужчиной, и умолкает. Выходит из воды Зубрилов, и мы втроем, еле двигая от усталости ногами, бредем по облитому солнцем лугу домой, к палаткам.

На скорую руку ем кашу, выпиваю стакан молока и спешу к речке, но не туда, где купались, а к месту протоки. Ася ждет меня. На ней модное синее платье, в руках какой-то томик. Оказывается, Есенин. Она очень любит Есенина.

Сидим на берегу, смотрим, как крутит волна, на игру воды и на отраженные в ней сиреневые облака.

Из невидимых чащ ползет острая гарь. Воздух раскаленный, так и дышит, обжигает лица.

— Лес горит, — Ася тревожно всматривается в горизонт, который уже подергивается дымом. — В тайге это ужасно страшно. Как бы не было грозы.

Ломаясь углами словно по ступеням, в небо вонзается молния. Молния высекает удар, он бьет в землю, колотит воздух, сыплет дальше, по горящим от заката облакам. Становится очень тихо, немо и невесомо. Видно, как далеко над тайгой туча пустила стену дождя.

Мы вытягиваем шеи и ждем. Не шевелится ни один лист, все облито синим зноем. Птица разморенно пискнула в кустах и смолкла. Где-то близко слышен всхлип первых капель. Одна, крупная, как ртуть, падает мне за воротник. На тайгу наползает зловещая тень, она гасит закат, сквозь сумеречье рубиновыми точками дрожит свет. Вверху, в вершинах, вольно прошумел ветер, отряхнув на нас иглы, мох, кусочки седой коры.

— Бежим под дерево. Скорей! — Ася тащит меня за руку. — Ты смелый! Мне с тобой ничего не страшно.

Дождь выплескивает как-то сразу. Густые лапы елки спасают на какую-нибудь минуту, но мы удачно перебегаем под другую. Вода льет и клокочет, точно целое море опрокидывается над тайгой. Мы погружаемся в полумрак.

Я прижимаю к себе девчонку. Я весь в сладком тумане. Упирается кулачками в мою грудь, смотрит напряженно, не мигая, и я чувствую, как напружены ее гибкие ноги.

Мне жутко хочется ее целовать — чистую и свежую, пахнущую только что распустившимися цветами, но она смотрит из какой-то дали на меня, точно из другой земли, — знакомая и чужая.

— Можешь меня полюбить? — спрашивает она скороговоркой, улыбаясь одними губами и не подпуская к себе.

Мог ли я ее полюбить? Я уже слышу какие-то другие звуки в мире, вижу, как стал чище. Этот лес и сам я прочистился, что ли, и не злобятся глаза так, как прежде, не кусаюсь — с самой той встречи, как я ее увидел.

— Я могу, могу…

— Бежим под дождем! Так здорово…

Я не успеваю ничего сказать. Она похожа на молнию, только треплется по гибким коленям подол платья и мотаются косички. Я лечу за ней, разрывая кусты, болтая длинными руками, я пьяный, и ничего нет для меня — ни гнуса, ни жары, ни холода, ни прошлого — я в синей пустоте…

Вымоченные до нитки, мы медленно бредем к палаткам. Дождь все еще льет, но мы не пытаемся от него защищаться. Ася босая, босоножки держит в руках. Впереди виднеются огни — вероятно, подтягивает свои силы вторая бригада.

Ася в сумерках жмет мою руку.

— Мне очень хорошо!

— Не простудись. Мне тоже.

— До свидания, Алеша.

Она растворяется мгновенно. Я провожу ладонью по лбу и глазам. Я шепчу: «Не для тебя… себя обманываешь… Чужая песня». Я нюхаю руки — они пахнут земляникой, лесом — иным, чем до сих пор пахли.

Акимов выползает из палатки. Дышит в лицо перегаром водки:

— Спятил, что ли? Лезь в сухое — пол-литру давим.

Опять у них прежнее, известное… А я смеюсь, хохочу на всю тайгу, на белый свет, совершенно ошалевший от счастья и, наверное, такой непохожий на себя прежнего, что от меня, как от чумного, отскакивает даже Акимов…

XIII

В нашем холостяцком житье происходит перемена: приехала в отпуск жена Акимова. Это плоская длиннолицая женщина с золотым зубом. У нее странная фигура: широкая кверху и узкая книзу, грудей, кажется, совсем нет. Волосы выкрашены рыжей краской В палатке плавает запах духов — щекочет мужское обоняние. Акимов ходит как опоенный, не кряхтит, не вздыхает — он счастлив.

Глядя вбок, бормочет:

— Радость надо хватать голыми руками…

Зубрилов приказывает разбить им палатку рядом.

Посмеивается:

— Пусть нежатся голубки.

Женщину зовут Маргаритой. Иногда она развлекает нас: играет на гитаре, поет цыганские песни и танцует. Поет она гулким, каким-то барабанным голосом.

Акимов упоительно шевелит тонкими губами, поедая взглядом спину супруги. Иногда Маргарита танцует твист. Узкие бедра ее приходят в невероятные движения. В таком случае кто-нибудь из рабочих уходит, поругиваясь сквозь зубы:

— Развели тут, крохоборы!

Акимов мне поясняет:

— На работе ее ценят. Мы с ней жертвы.

— Жертвы?

— Да, быта. Нас сгубил быт.

— А не ты ее?

Несмотря на внешнее буйство, что-то в ней есть такое, упрятанное, глубокое…

А в мозг мне все сочатся и сочатся слова Акимова:

— Ее надо осмыслить — самородок.

Зубрилов, когда остаемся наедине, выносит заключение:

— Вместе этим людям быть нельзя. Невозможно!

Маргарита приглядывается сперва к Зубрилову, потом, не получив взаимности, — ко мне. На поляне она жарко сжимает мне руку, близко придвигает глаза. Не то какие-то собачьи, не то растерянные, с наивными искорками. Тоже поплавок в житейском океане… Мне в них смотреть больно. И я ей говорю, чтобы не ранить, чтобы уберечь, опять и опять не узнавая перемены в себе — не сентиментален ли я, Тузов, делаюсь:

— Брось. Выкинь из головы. Остынь, оглянись ты маленько. Брось ты к черту все это, ей-богу! Акимова брось. Себя брось — беги куда глаза глядят. На работе похихикивают? Догадываюсь. А ты презрей. Думаешь, я святой? Такой же. А паскудно. Поняла? Романсы пой, а рукоприкладства Акимову не позволяй. Зазвезди ты ему. Силу в тебе почувствует.

Она едва слышно шепчет:

— Вот… Ишь ты… какой, смотри! — И, по-детски краснея, отходит и оглядывается на меня.

Акимов же размышляет:

— Это, Алексей, жестокая женщина. Ее била судьба, но она выдержала смертельные удары. Кажется, только я один ее понимаю. Скрутила меня.

Зубрилов мне говорит:

— Людей, как бы то ни было, надо все-таки уважать.

А в общем-то живем без приключений. Злосчастный «козырек», над которым мы изрядно попотели, остался далеко позади. После него выпилили уже целый километр. Но впереди завидного мало: овраг, размытый карьер, зубья известняка, — все это придется рвать, выравнивать, приводить в божеский вид. После дождей нам немного легче. Иногда встречаюсь с Асей. Настроена враждебно: повлияли, возможно, трезвые товарищи, пояснив, что я элемент малоблагонадежный. В бригаду несколько раз наведывался Дубенко. Привез смену постельного белья, новенькие желтые тумбочки, робу. Видимо, он и наговорил Асе про меня.

Она ускальзывает всюду, неслышно и незаметно. Иногда я караулю ее, но девушка похожа на ветер. Неуловима. Я сжимаю кулаки в карманах штанов. Солнце мне кажется тусклым. И несправедливой вся эта земля, воспетая поэтами. В столовой сталкиваемся лицом к лицу. Она прижимается к стене, давая мне возможность пройти. Брови ее подняты, глаза ледяные.

— Не ходите за мной… Пожалуйста, Алеша, мне не хочется. Вот… отступите… Вот и все, — и прошмыгивает мимо меня торопливо, с опущенными глазами.

Я знаю, что ничего не докажу. Ничего…

В четверг во время обеденного перерыва около палаток появляется «Волга» Афанасьева. Мы уже все знаем, что его забирают от нас, — переводят куда-то выше. Стоим под старой, раздвоившейся сосной. Дмитрий подозревает:

— Сердишься, что тогда не угостил? И завидуешь?

Смотрит Афанасьев по-прежнему выше меня, на макушки старых темных сосен.

Я пожимаю плечами.

— Жизнь есть жизнь, Алексей.

А я опять говорю старую фразу — почему-то она не сходит с языка:

— Всегда знал, что ты хороший человек. На работу устроил.

Афанасьев прищуривается:

— Да? Ну до свидания, — сует руку и, забыв уже обо мне, идет к машине.

Минут через пять тайга заглатывает «Волгу». Лишь легкая пыль бурунчиками висит некоторое время в воздухе, затем и она гаснет. Мне чего-то жаль, но чего — я не знаю точно.

Бубнов не совсем понимает происходящее. Почесывая грудь, долго сощуренными глазами смотрит в ту сторону, куда уехал только что Афанасьев.

— Объясни: нормально подобное?

Я спрашиваю:

— Что именно?

— Ну, бывший наш… Скользкий, угорь, — и туда, в верхи… А?

— Им видней.

— Кому?

Я показываю глазами на небо. Бубнов тоже смотрит вверх, потом себе под ноги.

Я натягиваю рубаху: пора тол закладывать под берег оврага.

А когда отдыхаем после взрывов, начинает снова:

— Ответь!

— Он, видимо, хороший организатор, — говорю я.

Мы смотрим, как тягач, хрипя и вздрагивая, тащит целую гору шпал на наш участок, визжит трагично — вот-вот заплачет от тяжкого труда.

— Его раскусят, ты прав. Иначе нельзя. Его еще спустят… хотя… кто знает…

Я стараюсь ни о чем не думать. Моя голова никогда не занималась сложным анализом жизни. Я плавал по мелким речкам. В уши сочится бубновский басок:

— Хочу докопаться до некоторой закономерности, — Бубнов поправляет очки, яростно отхлестываясь от гнуса. — Вот, — он загибает палец, вымазанный в глине, и смотрит на него, точно впервые видит, — человек взбирается сюда, — кивает в небо, — потом сюда, — кивает на землю между ног, где валяется окурок. — Логический орешек?

— Судьба, Бубнов. Судьба играет человеком.

— Вся жизнь, какая б ни была, в наших руках.

Бубнов обхватывает колени и задумывается. Он похож на Архимеда.

— Идем-ка лучше грызть тайгу. Зубрилов ругается, — встаю я.

Руки мои потрескались, в царапины набилась пыль, и они сильно болят, особенно ночью. К концу дня мы втроем спиливаем и уносим с трассы тридцать четыре дерева.

Затем шашками тола подрываем пни — это гораздо эффектней, чем выдирать их корчевателем: и быстрей и меньше затрат. Группа по очистке сучьев жжет костры, а под благодатной завесой дыма, желтого и едкого, точно горчица, мы все-таки отдыхаем от страшного гнуса.

Акимов сегодня чем-то озабочен. Всю смену молчит, уходит немного раньше какой-то полинялый. Наши палатки в километре отсюда. Я вижу, как за кустами бежит Акимов, он похож на хищную птицу со своей длинной, жилистой шеей и журавлиными ногами. Бубнов внимательно наблюдает за ним из-под козырька ладони. Поворачивает ко мне удивленное лицо:

— Что с ним?

— Трагедирует, пингвин.

Встречает нас еще больше скисший, весь опустившийся, глаза бесцельно блуждают, губы трясутся, будто он смеется. Лицо стало еще длиннее.

Маргарита оставила ему клочок бумажки, записку: «Не ищи меня, Коля. Пустое все это. Буду одна жить».

В эту ночь он напивается до бесчувствия. На него противно смотреть: из глаз льются слезы, патлатый, вывалянный в земле, он дико топчет ее фотографию, а когда я засыпаю, то слышу, как клекот воды, озлобленный голос Зубрилова:

— Опаскудился сам и сделал такой же ее. Жизнь хочешь в гальюн превратить. Слабак! С такими дерьмовыми нервишками полезай в красный ящик. Научись жить!

Я крепко закрываю веки и зажимаю уши. Какое мне дело до чужой судьбы? Надо в себе еще разобраться. А солнце и жизнь вечны, и в какие-нибудь райские времена меня уже не будет; из меня вырастет лопух, ни одна грешная душа не помянет, — зачем же я живу?!

XIV

Мучила жара, а теперь дожди. Четверо суток льют почти что без перерыва. Тихие, мирные, без гроз и громов, они наполняют тайгу непередаваемо-грустными шумами. Земля расхлюпалась. Из оврагов тянет грибной и осенней сыростью. Грибов — великое множество. Мы их варим, жарим, эти белые, никогда не видевшие людей грибы. Брезентовые куртки нас не спасают: набухают, становятся железными. Штаны тоже, а на сапоги невозможно смотреть — раскисли, как губки. Самое скверное — негде сушить одежду. Костры гасит дождь. Печек в палатках нет. Устраиваем приспособление: посреди палатки вырываем ямку, в ней разводим маленький огонь и так сушимся, обступив его со всех сторон.

И, несмотря ни на что, работаем. Бубнов и четверо рабочих обслуживают бульдозер и грузят породу на самосвалы. Прибыло пополнение: группа молодых парней. От них узнаем: кончили срок службы — и сюда, гнусовую тайгу покорять. Баян привезли. В житве несколько повеселело. Я тружусь на пару с Акимовым.

Какие-то скрытые, невидимые простым глазом силы все время толкают нас друг к другу так же неотвратимо, как закон инерции толкает пущенные на путь вагоны.

В нас, видимо, сказывается родство душ. Мы точно спутаны одной веревкой. Я благодарен Акимову, что он молчит, он мне — за то же самое. После пафоса и рыданий уже больше не разглагольствует, посерел и похож на вяленого сазана.

Иногда Акимов гундосит песни. Бриться он бросил. По моему предположению, у него должна вырасти роскошная бородка.

Мы пилим ели. Это старые крепкие деревья. Смолой измазаны куртки и руки. Смола как спирт — даже кружит голову. Во время перекура мы иногда разговариваем. Начинает, как обычно, Акимов:

— Надолго думаешь задержаться?

— Время покажет.

— Что мы заработали: псу под хвост!

— Пропиваешь.

— А ты?

— Я коплю состояние.

— Зеленый наив. Увезешь ревматизм и прочие дары.

— Иди к черту! Тошно! Нам хорошо платят. Не пей.

— Про меня что-нибудь знаешь?

— Знаю.

— Уверен, что зря выпустили?

— Отстань.

— Я сильно трудился, Алексей.

— Где маячил?

— Триста километров от Вологды. Места не столь отдаленные, но памятны. По гроб не забуду!

Акимов молча скрипнул зубами.

Подходит Зубрилов. Куртка, лицо, брюки — все в грязи. Как всегда, деятельный.

Просит закурить. Объясняет, что делать дальше: будем рвать крутой склон оврага, нужно завалить его, сюда прибывают грузовики, бульдозеры, экскаваторы, — словом, готовится штурм. А мы уже и так еле волочим ноги.

— Тол закладывайте прямо по флажкам. Давай, ребята, — Зубрилов взглядывает на часы. — Минут через тридцать-сорок придут машины.

Бикфордов шнур тушит дождь: нам приходится укрывать его еловыми лапками. Пока огонек скользит под зеленью, мы отбегаем. Тычусь лицом в мокрую траву, в раскисшую землю. Земля скрипит на зубах, ею забиты уши и ноздри, трудно дышать.

Акимов сипит в ухо, но я не слышу — видимо, матерится. За дождем плохо видно движение машин, но гул моторов в перерывах между взрывами стоит очень сильный.

Нас отыскивает Бубнов. Что-то сует нам в руки.

— Лопай, ребята: Ася угостила. Велела всем дать.

Изюм без косточек, сладкий и пахучий. С тех пор как встретил в столовке, больше я ее не видел. При упоминании о ней во мне начинает дрожать тонкая больная струна. Раскисаю, что ли?

Нет, другое… Из темных тайников души черной липкой мутью поднимается обида. Пленкой застилает глаза. На них наворачиваются слезы, горькая, разъедающая накипь. «Сопляк зеленый!»

Кто-то темный склоняется ко мне.

— Двигайте к бульдозерам. Что вы уши развесили?

Зубрилов неутомим, как ишак, и мы трусцой бежим за ним по испаханной гусеницами земле.

Воздух пропитан гулом моторов. Люди молча двигаются во всех направлениях. Мы этот сволочной овраг должны во что бы то ни стало одолеть к утру. Нас все время подстегивают какие-то графики, планы, чья-то воля заставляет бегать, орать, потеть до изнеможения.

Я тоже захвачен вихрем. Дождь усиливается, собственно, мы его уже не замечаем: ноги переставляем механически.

Скорей не наяву, а во сне доносится разговор:

— Бомбить бы самолетами.

— Толу не жалейте.

— Легче, по ноге ударил.

— Свистунов, гони машины.

С ног до головы окатывает грязью. Я отряхиваюсь. Глаза налиты водой: перед ними серая пелена. Протираю кулаком и снова берусь за лопату. Ручка жжет ладони, выскальзывает, точно живая рыбина.

Швыряю землю на зубья экскаватора, тугое тесто глины никак не хочет поддаваться воле машины, но рабочие руки все могут.

Сталкиваюсь с Акимовым. Лицо его вытянуто, и нижняя губа отвисла. Мы с остервенением вонзаем лопаты. Теперь нигде не слышно разговоров. Теперь говорят и поют машины, напрягаются наши мускулы. Изредка кто-нибудь чертыхнется. Хруст отваливаемой земли, звяк железа о железо, глухой шорох, надорванный вой грузовика, ползущего с породой из оврага… Постепенно в сизой мути проступают контуры тоннеля.

Слева и справа вспыхивают прожекторы. Их много, штук семнадцать. Столбы света выхватывают маленькие фигурки людей, которые ползают по земле. Акимов потерял снова кепку, уже вторую за одну неделю. Везет же человеку! Голова у него острая, похожа на тот копыл, на котором мой дед плел когда-то лапти. На такой голове кепке удержаться весьма трудно.

— Не видал, а? Плисовая, баба привезла. Парижская мода, люкс… Не видал? — бормочет Акимов, тычась во все стороны.

Я стискиваю зубы. Я фанатик. Каждая клетка моей кожи впитывает звуки. Я работаю. Так я в жизни еще никогда не работал. Наступает короткая передышка, по сторонам сгущаются сумерки, но кусок оврага, по которому мечемся мы, освещен ярким светом.

Люди теперь стоят без движения.

Почти все дышат разинутыми ртами. В свете прожекторов люди кажутся зелеными, как призраки. В моем сердце происходит смещение. Я утратил, что было до сегодня, и ни к чему понятному еще не пришел: стою на полдороге…

Акимов и Бубнов курят. Бубнов дергает полу куртки Акимова:

— Палец горит.

Акимов всасывает последнюю затяжку, поясняет:

— Стойте тут. Пойду за толом. Зубрилов велел с той стороны рвать.

Карабкаемся вверх. Внизу шевелятся люди и машины.

Здесь тихо, только шорох дождя. Сопит какой-то человек. Еще приволок толу. Говорит возбужденно:

— Зубрилов велел начинать.

Он быстро скользит, сползает вниз, к прорубаемому тоннелю. Закладываем сразу пять шашек, шнур кладем короткий — успеваем отбежать, наверно, метров сорок — сорок пять. Вжимаемся в землю. Взрыв трясет, обжигает дыхание.

Бубнов скоренько ощупывает себя руками.

Акимов тоже: голову.

— Кажется, цела?..

Снова показывается тот паренек, который приносил тол.

— Ребята, никого не зашибло? — Он смеется.

Он совсем юный и очень трусливый. Акимов ворчит:

— Марш отсюда, сопляк!

Еще четыре взрыва срывают целый пласт породы.

Валимся от усталости. Воздух налит водой. Над тайгой, в сторону востока, чуть-чуть заметно сереет утро. Больше рвать опасно: как бы не зацепило рабочих, которые в какой-нибудь полусотне метров от нас.

Зубрилов удивленно оглядывает рваный котлован, хвалит:

— Молодцы, ребята. Сейчас кончим. Еще немножко!

Дождь, к счастью, стихает. Стихает и гул. Глубокая, ничем не нарушаемая тишина теплится над тайгой. С веток падают капли, но воздух становится суше и добрей к нам. Берег мы разрубили и часть оврага засыпали, будь он неладен.

Две отвесные стены стоят друг перед другом. Мы сползаем вниз, в это мокрое дымящееся ущелье. Несколько машин, загнанных но самые оси, торчат в сплошном месиве грязи.

Шоферы безучастно курят около них. Уходят и они вместе со всеми. Разговоров не слышно. Чмокают сапоги, кто-то ругается беззлобно:

— Погодка, пропади она, черт!

В столовой, свалив в кучу ватники, сушимся и пьем водку. Акимов сосет маленькими глотками, сощурив один глаз. Бубнов — законный трезвенник — и тот прилипает к стакану.

Кто-то волосатый дышит в затылок луком.

— Канавку схоронили, кукиш ей в печенку, хлебнем, мальчики!

— С трудовой победой!

— Есть за что — попотели!

Акимов через стол двигает красными вялеными губами.

— Заслуженно. Пот наш пускай тайга нюхает.

Бубнов мне:

— Ну работка! Голову мутит?

— Есть немного. Хотя видел и похлеще.

— А я не видел, — признается он. — Меня здесь ветром обдуло, — и смеется.

Один товарищ не может усидеть, срывается в развевающейся старенькой гимнастерке, очарованно встряхивает головой с копной волос, выбивает подметками дробь.

На балалайке режут «Барыню». Я же уткнулся головой в мягкое и вонючее, проваливаюсь все глубже и глубже — в голубую пустоту. Сплю.

XV

Просыпаюсь почему-то в нашей палатке. Акимов грызет большое зеленое яблоко. Поворачиваю будильник на тумбочке: четверть десятого. Здорово я поспал!

Зубрилова и Бубнова нет. Акимов чем-то взволнован: он то и дело пересаживается с кровати на кровать, ходит.

— Мойся и ешь, — говорит он. — В Чернуху поедем. Ответственная командировка.

Он гладко — даже щеки лоснятся — выбрит. И костюм на нем новый: серый, английское трико. От него пахнет одеколоном «Шипр», что еще Маргарита привозила.

— Командировка?

— Доверие сознательным! Я дружинник, а твою кандидатуру Зубрилов подработал…

— Короче?

— Мы должны получить зарплату. То есть получит ее Люся. Ну да, Люся, та рыженькая. Кассирша. Ты еще ей комплименты говорил. Мы как физическая сила будем Люсю сопровождать. Дошло?

— Мы? Вдвоем с тобой?

— Поедет один… дядя Коля, милиционер. Доверчивый, дитя ясноглазое. Лопух.

Я как-то сразу не могу толком осмыслить, что это такое, и бормочу:

— Зарплату бригаде?..

— Крупней! Всему спаянному коллективу.

— Ты брешешь, что ли?

Акимов ощеривается, показав свои крепкие желтые зубы.

— Вопросы оставь при себе, идиот. Соображай.

Я брызгаю в лицо струйки воды и, не вытираясь, ничего не понимающий, выхожу наружу следом за Акимовым.

Около палатки дожидается «газик», мы залезаем в него и выезжаем. Шофер низенький, едва из-за баранки виден. Уши оттопыренные, пожилой. Под ломаным козырьком фуражки — колючие, хориные глазки. Оглядывает нас подозрительно.

На участке третьей бригады нас дожидаются дядя Коля и Люся. До этого я только раз видел дядю Колю: приходил зачем-то в семейный барак по соседству. Он длинный невероятно, похож на столб с гладко срезанной верхушкой: голова до ясноты выбрита, плоская, можно на ходу стакан с водой ставить — не разольется. В этот столб воткнули две кривые длинные палки — руки. В губах папироска. Глаза — светлые карамельки — безмятежны и наивны.

— Слыхали, мальчики, как Ботвинник срезался? — сообщает он нам так, как будто должно небо повалиться. — Очень, можно сказать, неожиданно.

— Слыхали, — спокойно отзывается Акимов, залезая в машину. Дядя Коля весь переламывается и лезет следом, долго впихивает свои ноги.

Люся — существо явно романтическое. Ей лет девятнадцать. На щеках ямочки. Она вся шоколадная, ситцевое платьице, обрызганное цветочками, открывает коленки.

Расспрашивает, между прочим, кто вчера выиграл в Москве: «Спартак» или «Динамо». Она обожает футбол, игру в поло и езду на конях. Здесь, к сожалению, ничего этого нет. Из культуры одна отрада: телевизор с местными передачами. Люся щебечет милым, с картавинкой голоском. Акимов бросает на нее доброжелательные взгляды. Даже по плечу ее похлопывает:

— Не хнычь, стадион соорудим. Чтоб мне провалиться.

— Тяжело здесь, — вздыхает Люся. — Но я привыкла.

Акимов озабоченно косится на шофера, а на дядю Колю он не обращает никакого внимания.

Прогулка мне непонятна совершенно. Акимов — дружинник? Сверхсшибательное что-то. Люди — это слепцы, что ли?

Акимов сует мне розовое яблоко.

— Скушай. Витамины.

И Люсе дает такое же: ему, видимо, посылку горемычная мать прислала. Яблоко очень сладкое, мягкое, так и тает во рту.

Задремываю, а мысли бродят и бродят, и все ноет плечо — вчера ночью в овраге, около тоннеля, кто-то лопатой задел.

Про что-то мягким голосом рассказывает дядя Коля: наверно, опять про шахматы, я не прислушиваюсь и все хочу поймать какую-то главную мысль, остановиться на ней, чтобы хорошенько обдумать нечто важное.

— Таль силен, если бы не спешил. Возможно, наверстает. А Смыслов так и останется эксом…

До чего же уютные слова у этого дядя Коли!

Машина наконец вырывается из тисков тайги. Между деревьями мелькают крыши, красные цистерны с горючим. Шофер тормозит около серого дома. Здание банка нетипичное: двухэтажный пыльный особнячок с резными окошками и крыльцом. Шофер неспокойно говорит, оглядываясь на группу парней шагах в десяти:

— Буду ждать. Получайте.

Парни, человек пять-шесть, с книжками, сидят в крохотном скверике из молодых липок, который примыкает сбоку к банковской стене. Один — гигант в майке — поплевывает семечки, спокойно поглядывая на нас. Читают что-то коллективным образом.

На крыльце я инстинктивно оборачиваюсь. Шофер жует губами мундштук и пристально смотрит то на нас, то на парней.

Акимов внутри дома, в узком коридоре, боком пропускает вперед Люсю, дядю Колю, а мне дышит в ухо словами, шипит, как примус:

— Стой здесь. Понял? Не вздумай дурить. Предупреждаю!

Во мне что-то напрягается, по спине бегают иглы, потеют веки. Дурацкая штука, когда они потеют. Я наконец понимаю и разгадываю его ходы… Когда ехали, мне ничего похожего не пришло в голову. И вдруг вот она, обнажившаяся истина, караулившая меня повсюду день и ночь после Колымы… «Предупреждаю» — значит, он меня вроде как завербовал еще дома, когда я проснулся. Но мне все-таки наплевать, ничего не стоит шагнуть в эту обитую железом дверь и сказать дяде Коле и Люсе… И я уже берусь за ручку, которая отчего-то, как кусок ледышки, морозит мне пальцы. Почему-то я отдергиваюсь назад: нет, нет, меня никто, ни одна душа не видит. Я один с самим собой… Я читал книги про воров — тогда, зелененький, совсем пухлоротый, в родном Саратове, дружок, главарь из той компании, мне их подсовывал. В книжках герои легко, как будто стакан пива выпивали, крали ценные сокровища. Бог ты мой, чего же, чего же мне так невыносимо тяжело? Как будто на спину посадил удава, я согнулся и волоку его. Книжки врали, акимовы врали… Замусорили душу. «Копаешься?!» Это уже надо мной чей-то чужой голос издевается. Во мне как бы два черта — один страшней другого — тянут: кто кого?.. И шелест денег из-за двери. А ладони чешутся, а тело мое радостно поет — горячие денечки были, поработали!

Наверное, уже много проходит времени — возможно, полчаса, сорок минут? За это время кто-то мимо стучит каблуками. И все шелест, шелест… бумажек. Загораживаюсь, а в них — голубенький дымок легкой жизни. Дачка из нагретого камня вырисовывается за окошечком, протяни руку — море. Бархатное. Раз живешь — другую жизнь на этом свете по разнарядке не выписывают. Хватайся!..

— Иди. Туда. Вниз. Скорей! Скорей!

Лицо Акимова прыгает, в левой руке сжимает чемодан. Он его взял около кассы и стал выходить первым. Сильно прихлопнул дверь.

Там, с той стороны, задергали ручкой. Не успеваю моргнуть глазом, как рука Акимова сует в замочную скважину свой, припасенный ключ. Щелчок…

За дверями крики, Кажется, голос дяди Коли, Люськин пронзительный. Судорожно барабанят. Орут в телефон.

— Скорей, идиот! Ну?!

Толкает в спину, дышит в затылок.

И я скольжу по истертым ступеням черного хода нетипового дома.

— В тот переулок. Не беги. Улыбайся!

Солнечный свет ослепляюще ярок — режет глаза.

Парадный вход в банк вместе с нашей «Волгой» скрыт желтой облупленной стеной. Мы и скользим, как тени, вдоль нее.

Переулок виляет, мы ускоряем шаги, и на нас надвигаются почему-то черные, как уголь, спасительные ели — они и укрывают от погони… Чулюканье воробьев поднимается до звуков целого оркестра. Мы все дальше уходим, судорожно несемся от серого дома. Все дальше, навстречу своей погибели.

XVI

Никогда не думал, что в такой вечно сонной рябой развалине, как Акимов, столько энергии и оптимизма.

В тоскливых жалобах его на жизнь я улавливал лишь одно — разложение. Сейчас он весел и деятелен.

Чернуха исчезает из горизонта. Тайга смыкается за нашим следом. Она вокруг и над нами — черная и немая.

Под молодой березой валимся на траву. Сил больше нет. Я зарываю в траву лицо. Горячечный зной меда вытесняет все: стройку, Асю, Акимова и это небо с вылинялыми облаками — все начисто. Я хочу одного: зарыться и умереть. Но через некоторое время меня будят звуки слов. Акимов стоит на коленях, как идол, и истерично хохочет.

В раскрытом чемодане — туго спрессованные зеленые и красные купюры. В глазах мельтешит, я протираю их подолом рубахи — не галлюцинация ли? Тогда хохочу и я. Мы стоим вдвоем на коленях перед чемоданом. Мы перебираем эти плотные, пахнущие единственным — деньгами — пачки и все не верим глазам. Приступ смеха проходит. На каждой пачке стоит цифра. Из штанов Акимов извлекает огрызок красного карандаша, нанизывает колонки цифр на крышке чемодана. Мои глаза не успевают бегать за карандашом.

Невероятно хочется пить.

Акимов что-то орет в самое ухо. Постепенно осмысливаю. Он называет цифру. Ну да, страшную цифру. Не что-то отвлеченное, а реальное, как то, что сейчас наступает вечер. Я столбенею.

Акимов сдавливает железными пальцами мой локоть.

— Возьми в руки башку! Пойдем ополоснемся. Тут, кажется, ручей.

Не раздеваясь, плюхаюсь в воду, пью. Холодная, родниковая, она ломит скулы. Ныряю еще четыре раза. Выбираемся на берег и снова садимся под березой.

— Давай пожрем, кой-чего прихватил, — он извлекает из травы сверток, раскручивает. — Поезд без четверти четыре утра. Раньше в город показываться нет смысла.

— Куда мы поедем?

— План примерно такой. Сойдем, не доезжая Казани. Пересядем на другую линию. Нас овеют кавказские ветры. Там много наших.

— Ваших?

— Не отделяйся от кровного ствола. Я сказал — наших!

Насытившись и напившись ручьевой воды, я с наслаждением растягиваюсь на траве. Сумерки опутывают лес, лишь далеко золотой щелочкой рдеет закат. Но вскоре он угасает.

Акимов опоясывает ремнем чемодан, ложится рядом со мной, намотав конец ремня на правую руку.

Где-то справа кричит филин. Равнодушно, вернее, немножко жалобно отзывается выпь.

— Не страшно? — голос Акимова полон злой насмешки. — Не бойся. Основа — паспорта. В Сочи есть приятель. Сработает чисто. Он может. Оттуда махнем на запад, в Литву.

— Нас застукают.

— Я так мрачно не настроен. Мы женимся.

— Вряд ли. Мы не способны найти таких женщин.

Он ложится, завернувшись в пиджак. Краснеет полоска подтяжки. Пахнет от него псиной, ничем человечьим.

Мне он не страшен. Страшен его чемодан…

— Не доверяешь? — из пиджака, как с того света, шипит Акимов.

— Не очень.

— А зря, Тузов. Мировых воров губило недоверие.

Наползает облако, и тьма сгущается. Шумит монотонно лес.

— Не спишь? Не кисни, детка. Не мякни! Мозолей мы понатирали — мерси. А теперь жить будем. За глотку, когда надо, всех возьму, ух, лю-юдей, тварей, я ненавижу! Дряни, скоты! Мой вождь — Махно, хотя, между прочим, он был тоже сволочь вшивая, неврастеник. Но я его обожаю! — Акимов сладко скребет тело ногтями. — Законы! А мы дадим себе волю, по их пыльным страницам без штанов проскочим. Все равно околевания достигнет, так хоть пожить. Баб зубами грызть буду. На такую шею, как моя, найдутся. Нам никто не доверяет. Вникни! Общество нас вышвырнуло на задворку истории. А мы будем жить! Даже девчонка, перед которой ты размяк, даже она показала тебе свое презренье. Несчастные крокодилы, им не понять воров.

Яд слов выбрасывает семена. Я утопаю в их логике. Семена прорастают в моем сердце сквозь тлен, но другая сила борется во мне: я словно воочию слышу хруст падающих деревьев, ритм своего дыхания там, когда бегали, взрывая берег оврага. Да и мозоли на ладонях никак не дают забыть, что было, чем жил совсем недавно.

А слова ползут и ползут:

— Червями, Алексей, будем промежду людей. Никто ничего не доверит. Получку, скажешь, доверили? Они же товарища в фуражечке, дядю Колю с нами послали! Ты только вернулся. А я уже четыре годочка живу по-писаному.

Акимов умолкает и вытягивается. Он очень долго лежит без движения, как покойник, даже дыхания не слышно, потом вскакивает, руками нащупывает чемодан, бормочет исступленно:

— Мы добудем все! Иным и не снилось.

— Гробы, — бросаю я.

— Спи, Алексей! Тебе нужно спать, хорошо и много спать. Спи, детка! Спи, мой голубочек ненаглядный.

«Нужно?» — подозрение шевелится, точно паук: убьет он меня ночью или же нет?

XVII

…Она в розовом платье, тоненькая и легкая, точно ветер, а я лечу за ней, по ее следу. Далеко, в тумане, я слышу Асин голос: «Сюда, сюда!» Я разрываю кустарники, и мое сердце поет мне песни. Вот-вот настигну ее — я уже вижу косынку, вытягиваю руки, но она исчезает, откуда-то с неба, из пустоты, ветер доносит лишь серебряный смех девчонки…

Кто-то толкает в бок. Мне больно, но я продолжаю бежать, хотя уже чувствую, что напрасно, не на самом деле.

— Проснись! Не ори. Что ты орешь, идиот!

Надо мной целый мир звезд, они текут сквозь ветви березы, гаснут и светятся ярко, как электрические огни, обжигая мои глаза и лицо. Лучащиеся нити света, скрещиваясь, вонзаются в мою кожу.

— Нам пора, — Акимов смотрит на светящиеся часы и прилаживает ремень, чтобы приспособить чемодан за спиной.

Я мою росой лицо. Роса пахнет листьями, травой, жизнью. Смотрю в его немигающие, остановившиеся глаза.

— Ночью хотел убить меня?

— Хотел.

— В чем же дело?

— Живи. Наслаждайся.

— А деньги?

— Хватит обоим.

Тьма медленно утекает кверху. Солнце еще не взошло.

Глаза Акимова шарят вокруг, но лишь настолько, чтобы не выпустить из поля зрения меня, мои руки и лицо.

Шепчет едва слышно:

— Чего хочешь? Разделим поровну.

— Сундук нам не кинет счастья.

— Перестругался?

— Увидел другие горизонты.

Сейчас что-то сработает автоматически. Мы уже нажали кнопку.

— С огнем играешь, Тузов.

— Спрячь лапы, дерьмо!

Он бьет меня в грудь подбородком, что камнем, я отлетаю в сторону. Все решает один миг. Может быть, полсекунды. Успеваю вскочить, изогнуться, ударить ногой в поджарый живот и, не давая ему опомниться, бью в висок кулаком. Потом второй и третий раз.

Акимов рычит, длинные ноги его полусогнуты.

— Кат! Сыграешь в ящик!

Дикая боль пронзает голову. Все делается зеленым, и падают, падают кверху ногами, кружатся в небе березы как сумасшедшие. Горячее залепляет глаза. Очень липкое, оно течет из меня, точно из крана, — много и, вероятно, бесконечно…

Ударов в спину я уже не слышу, а скорей догадываюсь о них, и мне не больно. Я нащупываю рукой камень, его острые выступы и вздыхаю облегченно. Камень послушен моей силе. Обрушиваю на голову, на серый, похожий на этот камень затылок. Ноги Акимова подгибаются, он схватывает обеими руками голову, всхлипывает и становится на колени, как будто хочет молиться. Из-под его пальцев пенится кровь.

Тошнота и бессилие толкают меня к земле. А кругом тоже липко, тоскливо.

По-собачьи скуля, извиваясь на земле, мы уползаем друг от друга, дальше от чемодана, а над нами, над слепыми, над жалкими, рыдает и хохочет красная, чистая, умытая заря, затем все гаснет бесследно…

XVIII

— Человек — раб денег.

— Чуть полголовы не стесано.

— Разукрасили как бога.

— Тише, ему вреден шум.

Белые крылья проносятся надо мной, чьи-то теплые мягкие руки, как ветер, гладят лоб, шею, щеку…

— Температура?

— Тридцать девять и семь.

— Вчера?

— Сорок. Сорок и четыре.

— Никаких раздражителей. Меньше движений.

— Слушаю, слушаю, слушаю, слушаю…

Это уже опять полубред, который бьет в уши, в виски. Нарастающая тишина, затем в ней — что капли с сосульки:

— Другой-то живой?

— В седьмой палате. Череп пробит и четырех зубов нет.

— А чем били?

— Тупым: то ли железом, то ли камнем.

— Люди людей уродуют-то, господи! Человеку жить — глазом не мигнуть, того гляди заказывай оркестр.

— Рановато тебе, папаша. Рановато!

— Чужих болезней-то не видать. Чужое тьмой покрыто.

— Загадка: избили, а деньги что ж?

— Не успели, вероятно. Мильен старыми.

— Высмотрели их, что ли?

— Ясно. Говорят, как в банке получали. Группа одна их дожидалась.

— Нашли?

— Ищут.

Чье-то дыхание касается моего лица. В уши сквозь тугой клубок бинтов сочится басок:

— Не нравится мне его рожа.

— Лицо как лицо.

— Шрам на ухе.

— Во-во, и я говорю: меченый.

— Внешний вид не дает внутреннего содержания.

— Ты не видишь, а я вижу.

— И что же ты видишь?

— Темноват герой-то. Темен!..

— Мозоли на руках. Много работал.

Кто-то щупает мои руки — я охотно сую им свои растопыренные пальцы, наслаждаясь невиданным никогда ранее к себе вниманием.

— Окостенели, хоть ножом режь.

— Нарастил, бедняга.

— А ты — рожа!

— Мозоль мозолю — рознь.

— А его дружок?

— Крови много потерял, как и этот. Теперь плачет, жизнь ругает последними словами.

— Гимн не запоешь, когда обрядят вот так…

Белое крыло вспугивает разговоры. Оно наклоняется ко мне, нос щекочут мягкие надушенные волосы, я благодарно ищу руками, но ничего не нахожу и слышу мягкий девичий голос:

— Все хорошо, хорошо…

Куда-то везут. Но теперь я уже испытываю беспокойное, подмывающее чувство, я весь обострен и натянут, не так, как раньше, и я жду: что же будет?

XIX

— Человек не ангел: дорожка через рогатины.

— Согласен: один устоит, другой упадет.

— Этот устоял?

— Думаю. Сидел шесть лет. Деньги не соблазнили.

— Еще не доказано…

— Я хочу думать так. Сделайте укол.

— Мышцы у него крепкие.

— Рабочий!

— Темная, однако, история. Деньги целы… Почему? Вопрос!

— Не выносите вы своих поспешных выводов. Верить человеку нужно. Сломал силу денег. Ради бога, тише, он же в сознании. Слышит.

Солнце давит в зрачки; налитые тяжестью веки в узкие щели всасывают свет, и я поднимаю их. После мрака забытья, слепой тьмы я не могу освоиться. Я в белом тумане, как той ночью в лесу. Смолистая борода надвигается на меня и загораживает все. Человек упирается тяжелыми кулаками в колени:

— Как видишь?

— Кажется, нормально.

— Кажется?

— Где я?

— На Марсе. Ночью перелетели.

Зубы показываются в бороде — ровные, в линеечку.

— Сообразил?

Другой, высокий, бледнолицый, поджав губы, смотрит на меня в упор от стены. Мне становится плохо под его взглядом. Он уходит из чистой, залитой солнцем комнаты, прямой, похожий на памятник.

Борода все висит надо мной. Гудит басом:

— Отремонтировали. Живи! — И командует: — Иди в свою палату. Третий номер.

— Не могу я.

— Сможешь!

Усилием воли, сцепив зубы, поднимаюсь с деревянного топчана. Балансируя руками, вихляясь из стороны в сторону, иду. В коридоре, около раскрытого окна, я встречаюсь с Акимовым. Из оранжевых его «фонарей» глядит на меня мое прошлое, моя жизнь, моя проклятая тоска воровская.

— С боевым крещением! — шепчу я ему.

— Взаимно, — шепчет и он.

— Желаю улыбок.

— Чтоб ты сдох!

— Нас хвалят. Пока что.

— В каком понимании? — «Фонари» под глазами Акимова меняют цвет — лиловеют. Он, наверное, ничего не знает, он все еще, бедняга, ждет в гости товарища в сине-красной фуражке.

— За геройство.

— Да?.. — Акимов раздавленно юлит глазами, чешет шею пониже бинтов.

Все хочет что-то уяснить и все не может, только юлит глазами. Таким его и оставляю — скрюченным и униженным на подоконнике…

XX

— Ты должен правильно понять, Алеша. Дубенко о тебе сказал тогда много плохого. Я в человеке хочу видеть… — Ася лепечет все так же самозабвенно, мило, дробя слова, звуки слов своими красивыми, очень белыми зубами.

Значит, так оно и есть — пустили версию о нападении на нас. Будут распутывать.

— Между нами должна быть ясность. Я, знаешь, строго воспитана. В школе всегда была комсоргом. Я, конечно, допускаю отклонения, но у меня есть весьма строгая мера судить людей. Я отрицаю всякую распущенность. В человеке все, все должно быть прекрасно, замечательно, об этих словах Чехова нельзя забывать!

Она очень красивая, поразительно красивая. Она в зеленом платье и в серебряных сережках. Ее глаза горят святой чистотой. Своими, мутными и собачьими, я не могу в них смотреть. Боже мой, какая она чистая!

— Объясни, как это было? Шофер сказал, что в тот момент, как вам надо было выходить из банка, несколько подозрительных человек направились к входной двери… Они что — принудили вас и повели с деньгами через черный ход? Всех вызовут к следователю.

Я не хочу разрушать ее иллюзий; пусть она живет так, придумывая людей. Выдумав и меня, она постигнет радость. Ей, правильной, наверно, так очень легко жить.

Я хочу умолчать, но помимо воли моей рождается голос, а с губ срываются искренние слова:

— Мы хотели украсть эти деньги.

— Не понимаю тебя?..

— Нас никто не избивал. Это мы сами друг друга…

— Ты оригинал или ты шутишь?

До нее, кажется, доходит. Ася отшатывается.

Подавленная и уже недосягаемая, с бледным лицом, она уходит прочь по длинному-длинному больничному коридору, такому ровному и длинному, что кажется: ему нет конца.

А я беззвучно кричу в этот теплый, залитый солнцем, сверкающий и все-таки прекрасный мир, на всю землю:

— Обождите с приговором! Обождите!..

1965 г.

Где-то в России

Памяти отца моего

Самая худшая болезнь — память.

Не только днем, при свете солнца, она тревожила Егора даже ночью. Память в сумраке ночи становилась у его изголовья, как привидение, до тех пор, пока заревой свет не начинал сочиться в окна дома. Но и утром Егор мог припомнить такие детали, что все прошлое вставало обостренно, ныло, как старая открывшаяся рана. Может, потому он и размышлял упорно о прошлом, хотя давно уже позарастали травой и обвалились братские могилы. Да и слезы тоже повыплаканы. Жизнь вошла и устоялась в новых берегах, и поются новые песни. А он вдруг вспомнил предателя Василия Харитонина, исчезнувшего бесследно в океане жизни. Двадцать лет прошло… Неужели все эти годы Егор, пока был здоровее, жил беззаботно? Здоровый живет будущим, больной — прошедшим.

…По выжженному и снегом притрушенному суходолу Харитонин брел в одном исподнем белье. Партизаны схватили и выволокли его, теплого, из постели в помещении зондеркоманды.

Егор аж глаза протер: да, это он, школьный дружок, Харитонин Васька!.. Тот бегал глазами, стараясь поймать взгляд Егора, вымаливал пощаду.

В уши вползал умоляющий, страхом наполненный его шепот:

— Ради Христа, Егор… Война, сволочь, спутала все. Ты же знаешь меня…

Так он, жалкий, стоял перед ним, проклинал войну и немцев с их ужасной зондеркомандой. А был отменным полицейским головорезом. Егор только и бросил ему сквозь едва разжатые зубы:

— Знаю… Иди, иди, рассчитаемся!

Студеная чернота зимнего леса, скрип снега под валенками в озяблой тишине, далекий перестук пулемета — уже за спинами партизан, разгромивших зондер-команду. Вот и овраг… Орава полицаев устроила здесь засаду — на их стоянку в деревне Богодилово, видно, успели сообщить, — ударила неожиданно. Четверо партизан из отряда Бати так и остались лежать в снегу. Харитонин в суматохе Кинулся вбок — был ловок и хитер, — пополз к полицаям, выгребая снег руками. Егор взял было его смутно мелькавшую голову на мушку, но промахнулся, и тот успел скатиться в овраг. Отстреливаясь, партизаны кое-как ушли через — болото на базу, к своим. Красновские леса укрыли партизан…

С тех пор Василий Харитонин пропал, в округе о нем больше не было слышно. Возможно, убоялся расплаты, ушел куда-то подальше от здешних мест, где мстил бы ему каждый камень. Слух проходил: свое кровавое дело Харитонин творил потом и в Белоруссии. После войны же он словно сгинул, но память оставил…

* * *

Зима ложилась долго. Снег вывалил при первом зазимке; дымом и ветром сгоняло его три раза, но в декабре замело прочно. Жали сухие, трескучие морозы. К Новому году ударили за тридцать; осиянные светом луны, тянулись вдаль сугробы — за хребтины старых смоленских холмов, спокойно охраняющих дремучую историю. Диковинно синий Днепр заковало в ледяную неволю. По зеленоватому льду путаным пушистым кружевом сучилась поземка.

В лесах стыла глубокая тишина. Заяц крепкими зубами глодал липу и клен, ночью заходил в сады, искал стволы помоложе, где много тягучего сока.

Страшно, тоскливо выл около оврага волк. Матерый, взъерошенный старый волк наводил ужас на старух с самых горьких военных зим.

Ночью, когда слышались его унылые подвывы, Варвара холодела от страха, шептала:

— Беду накличет, паразит.

Выходя на крыльцо и долго слушая волчий вой, Егор однажды решил: «Убью!»

Две ночи, закутавшись в шубу, он просидел впустую около старой, полуразвалившейся часовни. К утру приходил обмерзший, но возбужденный.

Варвара ругалась:

— Нашел дело! И так непохож на человека. Страхота!

Слушая голос ее, искал в интонациях уважение и гнулся еще более, не находя.

Третью ночь караулил волка в брошенном на бугре сарае. Сугробы отливали разящей синевой, низом идущий ветер дышал стужей. С хрястом лопалось и звенело промороженное дерево.

В сарае слежались запахи хлебной пыли, мышей, напоминавшие далекое детство, — оно подходило к нему, стояло тут, рядом — залезь на сарай да лишь крякни на все поле, и поскачет ребячье эхо, как белка. Но, видно, он поутратил давно огонь молодости, и даже эта таинственная ночь в сарае уже не тронула сердце так, как раньше.

Волк был хитер и неуловим. Егор караулил его и под сараем, но зверь заходил с другого конца, от грейдерного большака, и сызнова выл. А Егор шептал в яростном бессилии:

— Допляшешься, сдеру шкуру!

Четвертую ночь высидел в кустах около оврага. Волк появился в полночь, провыл два раза. Цепенея, Егор выждал, принюхиваясь к ветру, пахнувшему волчьей шерстью, подпустил на три-четыре шага, увидел острую пасть, пружинистые ноги — и ударил из обоих стволов.

Снежная пыль взметнулась кверху, когда улеглась — не было ничего. Оставляя кровавый след, волк ушел тропами по оврагу, оттуда в лес, и с этой ночи не стало слышно его вытья.

Зимние ночи как вечность. После охоты на волка у него пропал сон. Частенько стал выходить на крыльцо, курил, смотрел на сверкание снегов под луной, на посеребренный лес, и мысли сами собой оборачивались к прошлому.

Был он когда-то крепким и ловким парнем, любил и страдал больше других, целовал под плетнями девчонок, пел песни, лазил в сады за яблоками — все было, было…

Так неужели ушло навсегда? Ему только сорок с небольшим, но он болен, старая военная рана дает о себе знать. Что же? Дуреть от скуки, резаться в «козла» с пенсионерами? Или таскать корзины и кошелки на базар на пару с супругой? А во взглядах горожан: «Егор! Не тем ты был… Обмещанился…»

За спиной стояли его же молодые Годы, наполненные грозами, и люди их помнили. Там были его труды, где он и косил, и строил дома, и пахал, и сеял хлеб, и молотил, разводил колхозный сад, гнил на торфоразработках, осушал землю — подсчитай-ка все содеянное его же руками! Но больше уже ничего нет, а ему всего лишь сорок четыре и прописан покой, как инвалиду войны. Жизнь…

Студеный ветер жег ему лицо, холод обволакивал тело, но он недвижно стоял на своем крыльце, изрядно замерзая, — не хотелось ему идти назад, в теплый и тихий дом, где всегда пахло вкусно драчонами, хмелем, пирогами и здоровым телом Варвары, его жены. Его угнетало это.

Яркий, красный Марс, когда Егор только выходил на крыльцо, постепенно начинал тухнуть, вытекать понемногу, и небо далеко высвечивалось зеленью, приобретая цвет недозрелого яблока. Бледнела и луна, она уже не казалась живой, а будто вырезанной из бумаги, наклеенной на фиолетовое стекло.

Сильно промерзая, Егор испытывал состояние деятельности, жажду работать, чтобы запел каждый мускул. А на память ему все чаще и чаще стал приходить странный и глупый стишок:

Мы жизнью странною живем.

Мы от военных ран умрем…

На крыльце, кутаясь в пуховый платок, появилась сонная Варвара и сказала ему:

— Сдурел ты, замерз же! Завтра надо поране встать. Я там много чего нести наготовила. Подсобишь, не барин. Люди-то хапают… Соленые огурцы в сезоне. Да не на вес — штучно, штучно надо. Маренковы, глянь, машину купили. Слышь ай нет, Егор?! Оглох!

Он молча пошел следом за женой и подумал о том, что когда-то нечаянно оступился, сойдясь с ней, так с тех пор и падает в пустоту и все летит, летит, как во сне, не в силах остановиться.

* * *

Счастлив тот, кто без страха и упрека может услышать безмолвный, но неумолимый для больной совести голос мертвых, оставивших после себя мир и жизнь и уже забытых… Егор слышал эти странные голоса, но бреда тут не было, а явь стояла, как и память, на обеих ногах около него.

…Приникая к земле русой головой, смертельно раненный Акулин шептал тогда в холодном январском поле после боя:

— Засеять бы землю одним добром… Уберегись, Егор!

Много сеял он, казниться ему нечего. Но всему виной его сердце, чем-то недовольное, еще с детства привыкшее не искать покоя. Работал — совесть свидетель. И если ветер иногда приносит слова погибших, то это упрек уже не прошлому, а настоящему.

Да и как упрекать старые раны?

Егор вылез из постели и сел, с непонятной грустью прислушиваясь к яростному петушиному крику. Сквозь плотные двойные рамы он просачивался сюда, оседая в пыльных цветах, в тяжелых шторах. «К хорошей погоде», — подумал он. Вмятина в перине хранила тепло жены. Он с удивлением и отчужденностью скользнул взглядом по тесно уставленной комнате. Седьмой год он уже так смотрит — то равнодушно, то бунтующе.

Он прислушался: в кухне был слышен топот шагов Варвары, и в голове у него завертелись колючие мысли. «Жизнь, елки точеные, но я-то не канарейка и не попугай, чтобы веселить кого».

На базар он не пошел, не встал, зная, что заглянет туда днем, но уже с другой целью…

Варвара топила печь. Много ли нужно на семью из двух человек? Но каждое утро в ее руках ухват, который то двигает, то выдвигает из печи чугуны. Егору казалось странным, что они поедают все приготовленное ею — так много?

Варвара обернулась к Егору:

— Люди не брезгуют. Тебе-то, святому, ничего не требуется… Дурочку нашел. Об жизни хлопочу, зараза ты этакая!

Начиналось известное… Егор обессиленно облокотился о подоконник.

— А для кого все? Зачем нам? Дом построил. Ради кого еще? Не хапай!

Варвара выронила половник.

— Святой! Гляньте-ка, люди, святой отыскался!

Махнув рукой, шагнул в сени.

Ледяная колодезная вода освежила расслабленные мускулы. Он наскоро утерся, надел пиджак, меховую шапку, мельком увидел себя в зеркале — желтый, с запалыми щеками, какой-то незнакомый, больной, но с блестящими, молодыми и зоркими глазами человек смотрел на него.

«Я плоховат… За последний год сдал». Егор, не оглядываясь на Варвару, заспешил наружу.

«Интересно: страшно это или преувеличенно?» — подумал Егор, выйдя на крыльцо, впервые размышляя о смерти как о последней работе, которая должна свершиться как завершение жизни.

Над крышами домов прямыми синими палками стояли дымы. Красный пожар восхода зажигал леса на Длинной версте, он растекался все шире, соединяясь с небом, и какая-то радостная тихая музыка была разлита в морозе.

Егор тронул валенками снег — он звучно заскрипел, застонал и запел — и стряхнул с себя горькие мысли. Он пошел быстро, легко и бесцельно вверх по улице в ту сторону, где был огонь восхода, откуда занималась всегда жизнь нового дня.

* * *

Самым отрадным местом в этот ранний час в Глебове был базар. Туда стекались машины, возы, люди почти изо всех сел и деревень района. Квадратная горбатая площадь была огорожена деревянным забором с покосившейся аркой и выцветшими лозунгами, призывающими как можно больше вырастить хлеба, надоить молока и внедрить прогресс.

Егор вошел в эту арку, огляделся…

Базар дышал ему в лицо запахом коней, потной сбруи, бензина, поросят, молока, калины и клюквы.

В морозном чистом воздухе все это чувствовалось до боли и радости в груди. Он долго стоял посреди гомонящей, орущей веселой толпы мужиков и баб с красными, исхлестанными ветром лицами, наполняясь и сам непонятным ликованием. От тесноты, от мороза, крепких запахов, обступивших его, становилось легко и свободно. Но не одно желание потолкаться по базару тянуло его. Кто-то невидимый все время понуждал Егора вести войну с хапугами и спекулянтами. Не его дело, не милиционер, а смотреть спокойно не мог, как сновали меж рабочего народа проворные люди, что-то предлагая из-под полы.

И, едва оказавшись за аркой, он включился в базарную жизнь — искал дядю с разбавленным водой молоком, но тот исчез, заметив Егора, — у него были и раньше с ним стычки. Он долго еще ходил позади возов, где пахло летом, высматривая дядю с молоком, спекулянтку с самогоном, но те пропали бесследно, и направился к арке.

Проходя мимо кинотеатра «Россия», недавно построенного из бетона и стекла, Егор с трепетом остановился. Прямо на него с афиши смотрела окутанная дымом волос молодая и невероятно ослепительная киноактриса. Работница райзо Зямова, полная пожилая женщина в очках, приостановилась на краю тротуара.

— Здравствуй, Егор Максимович. Не твоя Людмила? — спросила заинтересованно.

— Здравствуй. Нет, другая.

— А как похожа!

Он обернулся, посмотрел издали.

«Не моя. Как-то там у нее? Работа трудная, а легких соблазнов, наверно, много…»

Солнце между тем вставало над этим маленьким русским городком и припекало лобастые камни булыжника, стены домов, холм с последней развалиной, которая должна была напоминать людям о зле, о крови и ранах, а также о добре, поборовшем его.

Тяжело, обходным путем он который раз поднимался на этот холм, еще насыпанный крепостными мужиками, глядел вдаль, в поля, и снова ритм жизни захватывал его своей коловертью. Снова Егор как бы не ощущал слабого тела, тосковавшего по здоровью, и еще острее думал о своей комсомольской юности, обожженной той дальней войной. И он шептал не только себе, а как бы всему белому свету: «Врешь, песни-то не допеты, и мы еще должны жить!»

* * *

К полудню мороз сломился, затеплело. Пора бы, пора. Начало марта уже. В прошлом году в это время как раз против холма встал Днепр, очистился в каких-то два дня, а нынче и не думает.

Егор сошел с холма по узкой петлястой тропинке, обвитой серыми стеблями летошнего конского щавеля, дедовника, полыни. Мимо садов, густо разросшихся за последние годы, спустился в овраг. Овраг глубок, порос молодой березой, кленом и осиной. На дне его прозрачным стеклом звенел родник. На склоне серым пауком прилепилась разоренная временем и людьми часовня. Высокий крест упирался в слезящееся от туч небо. Ниже ее, посверкивая кое-где железными крашеными оградками, дремало кладбище. В большинстве над могилами ставят деревянные кресты, но кто посильней — памятники.

«Уехать надо, к черту все, отупею я в своем собственном доме», — думал он все чаще.

И там где-то, рисовалось ему, в неведомой земле, он выздоровеет совсем, там будет другая, легкая, веселая, настоящая жизнь. Дали всегда ведь манят человека.

Годы, годы… Видел себя Егор маленьким, русоголовым, видел и другого — кудрявого, с пухлыми щеками, мастера сплясать в клубе, а то и выпить с ребятами.

Помнил стройку цементного завода, ударные песни, ночные смены, старенькое знамя комсомольцев — хорошая была жизнь! Была? Значит, пересел он с быстроногих коней в тихую арбу, которую еле-еле тянет хромоногая лошадь. Сколько ни тяни — все на одном месте…

Дома — царство цветов, пронафталиненной одежды, шуб, запахи пирогов и чего-то едкого, приторного. Но не дядя же со стороны все это устраивал — жена.

Дом Егор построил еще с первой женой, с Натальей, около него разбил небольшой садик. Дом четырехкомнатный; думал, загадывал на будущее: пойдут дети, разрастется семья, жить нужно по-человечески.

Но Наталья вскоре неожиданно умерла. Сидели обедали, Егор вышел покурить в кухню, услыхал раздирающий Людочкин крик. Инфаркт.

Потом Людмила незаметно выросла, уехала учиться, и ему стало одному как-то неуютно в этом большом и полупустом доме. Затем он заполнился, как склад, всем вот этим — уже при новой жене, при Варваре…

А годочки между тем стучали, стучали — необратимым далям никогда уж не вернуться.

…Ноги сами собой привели его к новому дому с другой стороны оврага. Дорожка хорошо расчищена, куда ни глянь — всюду хозяйский порядок, каждый гвоздь в деле. Егор оглядывался — слишком благоустроил себя человек, нет времени жаворонка услышать. Проклятая благоустроенность! О, как он ее ненавидел!

Осип Скворцов, старый друг, крепкий, рыжий и круглый, десятый год работал парикмахером. Старое здание сломали два месяца назад, мастерскую пока закрыли — Осип был, соответственно, в длительном отпуске.

Скворцов встретил Егора во дворе: орудовал рубанком по доске, мягкие белые стружки пенились под его ногами, и пахло тут лесом, смолой, здоровьем, молодостью.

— Заходи, — сказал Скворцов, помахав рубанком. — Здорово.

— Здравствуй.

— Хандрючишь?

— Без дела плохо.

— В баньку не заглянем?

— А ее топят?

— Бабы истопили уже.

— Это бы недурно, — сказал Егор.

— Идем.

Банька зажилась на свете. Давно уже планировали ее на снос (в городе действовала большая, новая), но эта еще жила, смуро глядя на добрый свет крохотными кривыми оконцами, придавленная черной крышей, пахло от нее березовым веником, глиняной печью, угаром.

Подойдя к бане, они увидели Алексея Сивукова, который был их приятелем и ждал тут с веником под локтем, совсем молодой, лет двадцати семи, толстый, медлительный и вялый, точно он всегда спал, даже когда шел, и только по странной причине не падал.

— Привет пролетариату, — сказал Алексей, улыбаясь тремя железными зубами.

— Готово? — спросил Осип.

— Натопили — люкс: уши горят.

— В магазине был?

— Бутылки ждут, ребята.

Алексей работал в конторе коммунального хозяйства шофером, но пятый день гулял отпуск, от чрезмерного употребления опух, позеленел и казался пожилым человеком.

Они разделись в предбаннике, где было холодно и неуютно, как в голом осеннем лесу. Алексей телом был белый, гладкий и напоминал скобленую, вымытую рыбу, перепоясанную ремешком.

Войдя в парилку, где стоял обжигающий зной, Осип сказал:

— Нагинайтесь, газу дам.

Он зачерпнул полный ковш холодной воды, опасливо присел, размахнулся, секанул струей по раскаленным камням — оттуда столбом выполз синий зловещий дым, он подхватил огнем уши и волосы, словно их и вправду зажгли. А Егор крикнул в раскаленное пространство:

— Еще! Еще!

В печке клокотало и гудело на все лады.

Осип раскорячился, обеими руками сжал зеленый, запаренный, пахучий веник и, ошалевая от радости, приказал:

— Ложись на полок! Луплю!

Веник вжикнул, описав дугу, засвистел, заухал, замолотил по острым, тощим лопаткам, по длинной спине, где-то над осклизлым парным полком моталась увертливая голова Осипа, неслись нечленораздельные крики, и качалась, прыгала электрическая лампочка под потолком.

* * *

Одетые, распаренные, пили водку в предбаннике. Осип нюхал корку хлеба, выворачивая хищные губы, подвинул к ним стаканы:

— Ну, за счастьице, поехали!

— Сильна, мерзкая!

— Зверобой, — сказал Алексей. — И что хорошо: на психику не действует.

«Эх, здоровые мужики! А ведь я им завидую, черт возьми! Простые и, может, грубые, а живут — молодцы — на полную катушку. Был и я… Ну врешь, еще не весь вышел!» — Егор упрямо сжал губы.

— Звякнем стаканами. Соединим!

— Какой разговор!

Звякали, соединяли. Пахло луком, водкой, веником, баней.

Потом, гнусавя, начинали петь разную смесь, через пень-колоду: куплет из одной, из другой песни, звуки то взмывали вверх, то падали, всхлипывая и рыдая, — пьяные глотки, не подчиняясь разуму, выводили немыслимые мелодии.

Наступила тишина. Осип в этот миг попал во власть каких-то возвышающих его душу чувств, зрачки его сузились, наполнились чистым светом, лицо побелело, он быстро провел ладонью по горлу, взъерошил волосы и вдруг запел высоким мягким голосом:

Под этот вальс, под этот вальс

Ходили мы на круг…

Осип, не в силах усидеть, полусогнувшись, вскочил, размахнул руками, словно хотел ухватить ту далекую пору, вырвал лишь жалкие перышки и вытянул на самой высокой, рыдающей ноте:

И каждый думал и мечтал

О чем-то дорогом…

Сильные звуки хлынули из тесного предбанника, ушли и угасли в морозной пустоте полей. Тогда наступила глубокая тишина. Рассеянно поводя головой, Осип глядел на свою кривую тень на стене, но он уже утратил буйство в себе и снова стал серый и скучный, как сапог.

«В каждом такое есть, оно лишь дремлет, — подумал Егор. — До поры до времени».

Осип произнес уже будничным голосом:

— Я судьбу не хулю. Каждому дано свое. Баба мне плохая попалась. И детей нет. А без детей что? Пустошь. Во сне видел: сын генерал… Генерал, понимаешь, большой человек — по уму и таланту. И вот, братец ты мой…

— Твои побасенки мы эти слыхали, между прочим, — сказал Алексей.

— Ты не скалься! — прикрикнул Егор. — Старших ты должен уважить!

Идея эта, весьма несбыточная, должно быть, уже давно укоренилась в сознании Осипа. Он некоторое время, не шевелясь, сидел, глядя в проем двери, где виднелся манивший его, всегда звавший куда-то Млечный Путь. Когда он заговорил, то в голосе его послышалась судорожная взволнованность — он как бы решил выговориться на эту тему до конца.

— И получаю, понимаешь, письмо. Такой большой казенный конверт. А сын пишет: хватит, мол, тебе колом торчать там в хате, город у вас махонький, скучный, и езжай-ка ты в Москву. Будешь жить во всех удобствиях. Нынче, мол, за кол-двор только одни дураки держатся. А ты как генеральский папаша должен получить полный почет, уважение и достаток. Ну, понятно, думаю про себя, слыханное ль это дело в нашем роду — сынок генерал с полным бантом! Меня от мысли аж пот прошиб. И вижу я, брат, дальше — еду к нему, а везут-то меня егоные подчиненные. Ну а на улице, понятное дело, обыватель всегда сыщется: разинул рот — вот оно как, что значит папаша-то генеральский! А самое тут важнейшее, ребятки, самое истинное как раз то, что ничего мне тут не жалко. Не оглянулся я на хату-то. Черт с ней, с проклятой! Я ведь тоже, к слову, человек нынче с потребностями. Все хочут чистого, и я хочу! — Это, видимо, было самое важное для Осипа, и был уже вовсе не сон, а давние и сильно волновавшие его мысли.

Егор, услышав эти слова, напряженно улыбаясь, посмотрел близко ему в лицо. Выражение лица Осипа тоже не понравилось.

— С холодным, стало быть, рассудком и уехал бы? — спросил он.

— И уехал бы. Я тоже не с бритым затылком.

— Так запросто?

— Не дал только такого мне сынка господь! — не отвечая на его вопрос, вздохнул Осип.

«Вчера он еще держался крепко за эту землю!» — подумал несколько встревоженно Егор; он еще раз посмотрел ему внимательно в лицо, но больше не стал говорить об этом.

Алексей захохотал, сверкая зубами.

— Нашел об чем тужить, — сказал Алексей. — И вообще, старики, надо жить проще.

Егор уточнил, похрустывая огурцом:

— А как проще?

— Я же не бог. Но мне, Егор, кажется, что ты зря иногда бесишься по пустякам. Некоторые живут как у Христа за пазухой — спокойно.

— Так его: курица яйцо учит! — крикнул Осип.

— Механика простая: загнуться можно, — рассеянно проговорил Алексей.

— Прав, прав, — подхватил Егор. — А злое бить нужно. Только не в одиночку, конечно. В одиночку верно — загнешься.

— Вот именно: не в одиночку, — согласился Алексей.

— Вы пейте, ребяты, — сказал Осип.

Они выпили и помолчали. Алексей, потягиваясь, тихонько произнес:

— Люблю жить! Эх, жизнь… Хорошего-то, верно, много.

И умолк, обхватив руками колени, застыл, как факир на молитве. О чем-то подумал, потом сказал:

— Просто не могу понять: откуда берется злоба? Я б ее век не замечал.

— Ты хороший малый, Алексей, — сказал Егор. — На таких стоит жизнь. Но злобу не замечать — значит помогать ей расти и убивать живое. Равнодушие, знаешь, тоже предательство.

— Да, — кивнул головой Алексей, — у нас в погрузочном цехе Возняков был. Человек дерьмовый. Мы его выкурили.

Егор рассмеялся.

— А куда сбыли? Он и там, брат, засмердит. Что-то другое требуется.

За стеной, в баньке, тихонько, шепеляво журчала вода, а на воле копошились, укладываясь на ночлег, вороны на березах. В предбаннике все еще пахло веником, теплой пылью и чем-то горьким — может, угаром. Осип высморкался. Большое лицо его смутно виднелось круглым пятном. Алексей в темноте пошелестел бумагой. Они сидели и думали.

— Интересно, какая-то жизнь будет лет через сто? — спросил удивленным голосом Алексей. — Рай? Полное тебе изобилие? Никто никому плохого. Одни улыбки. А? Будет?

— Будет-то будет, иначе нельзя, человек во все времена к хорошему тянется, — задумчиво сказал Егор.

— Через мозоли опять же, — вставил Осип. — Привычно. Рай хорош, ежели строился праведно.

— Кто его знает… Жизнь — каждый день загадки, — отозвался Егор после молчания.

Алексей засопел от напряжения: он думал. Думать ему было всегда тяжело, хуже, чем ворочать камни.

— Я учился мало, — проговорил он.

— Учись, чего тебе: семьи нет, — сказал Осип. — Постигай высоты.

— Неохота. Лучше работать люблю.

— Дотянем, что ль? — спросил Осип, дав хороший тумак в крепкую Алексееву спину: тот только молодо и сочно загоготал, притворно замахнувшись на него.

— Вы тяните, я повременю, — сказал Егор.

Они вдвоем выпили.

— Люська, Егор, ученье не кончила еще? — попытал Осип.

— На последнем курсе уже.

— Гляди-ка, а то как и вправду актерка выйдет? Иль в таком роде?

— Спрашивает, — перебил его Алексей. — У них там жизнь! Они там жи-иву-ут, — и глаза его отуманились.

— Молодец девчонка, — похвалил Осип.

Егор промолчал и произнес после долгой паузы, словно себе самому:

— Рано, рано…

— Что? Что рано-то? — не понял Осип.

— Хвалишь. Пока ничего не сотворила.

— Строг ты, Егор, — и согласился: — И то верно, нечего покуда хвост трубой держать.

Далеко в морозном воздухе залаяла собака. Лаяла люто, по-волчьему, с подвывом.

Осип прислушался и спросил:

— Твой горло дерет?

— Мой, — глухо сказал Егор.

— Откеля Варвара привезла?

— Из Починка вроде бы.

Егор про себя решил: «Убью!»

Молча жевали хлеб с салом и луком.

Егор неожиданно спросил Осипа:

— Харитонина помнишь? Василия?

— Который из Хвылевки? И был полицаем?

— Того.

— По поводу чего спрашиваешь?

— К слову просто. Что-то он мне припоминаться стал.

Егор первый вышел из предбанника. В высоком и темном весеннем небе светилась яркая звезда. Он внимательно посмотрел на нее и подумал, что звезды этой не видел с сорок второго года, с ранней весны, когда она так же горела во тьме и тихо стояла над бедами людей.

* * *

Женился Егор шесть лет назад. Варвару Цыганкову привез из другого, соседнего, Издешковского района. В Глебове говорили, что Егор видел ее всего два раза перед этим. При третьей встрече она уже сидела в грузовике, повязанная узорчатой шалью, — нездешней, чужой явилась в Глебов.

Пышнотелая, здоровая, она внесла в Егорову жизнь дух прочности и порядка, какой давненько угас в этих пустых комнатах, с самого того дня, как умерла Наталья, первая жена.

В доме с приходом Варвары стали являться краснощекие женщины в плисовых жакетах, такие же смекалистые мужички в кирзовых сапогах — ее ближняя и дальняя родня.

После тишины и затворнической жизни Егору было сперва радостно видеть мелькание этих лиц, энергичных людей, слышать их шум, пить с ними водку, хотя врачи настоятельно советовали не делать этого.

Пестрой ниткой потянулись тогда дни. За переездом на перекатах мелел Днепр. Желтым зноем нагонял ветер с полей сухостойную марь. По буграм пестрели полевые цветы. Лето млело в безветрии. Дождей не видели с самых майских праздников. Неумолчный звон кузнечиков сухо доплескивался до городка. Только ночами остывал тяжелый зной. Но с утра заново он палил желтым огнем. Солнце выжигало живое.

Варвара сперва устроилась на молокозавод, но потом перешла в продмаг, а оттуда в голубой, как небушко, киоск с пивом. Вечером приносила выручку — мятые, пахнущие чужими карманами трехрублевки, пятерки, считала их. Часть их оседала в его, Егоровой, принесенной с войны полевой сумке: ее она для этого приспособила.

Он ершился:

— Почему лишок получается? Продаешь ведь по весу и мерке!..

Варвара обрывала:

— Не суйся!

— Но запомни: в моем доме не будет ничего краденого.

— Да все же так…

— Н-не все. Врешь ты, Варвара! Брось это…

А ночью она, вздыхая, не насыщаясь его слабыми ласками, шептала с раздражением:

— Жить не умеешь. Чудной мужчина. Только на язык кусачий. Праведный!

— Не праведный, а противно.

Он все больше худел, выдыхался, сушел телом, седел. Мутный, с желтыми глазами, днем отлеживался в горнице на зеленом диване. Ходики равнодушно делали свою работу над его головой. Он уже четыре месяца сидел как пенсионер.

Проклятая хвороба, инвалид войны…

На него, как невидимый фронт, надвигалась грозная и враждебная его душе сила — пенсионный покой.

Он его боялся и ненавидел.

После короткой тишины в дом опять наползла бойкая женина родня, заново шли разговоры о ценах, о дороговизне жизни, о том, чтобы Егор как бывший завотделом райсоцобеспечения, которого все знают и ценят, помог бы какому-то Илье выхлопотать пенсию, хотя у того не хватало стажа. Егор им отказал наотрез:

— Ни за что!

И посмотрел на просившего, на двоюродного брата Варвары, тем спокойным, не злым, но полным решимости никогда в подобных делах не уступать взглядом, что человек этот увернулся от него, отошел прочь приплясывающей походкой. Разговоры об этом отпали, прекратились. Не тот Егор человек, которого можно было по-родственному и по обычным житейским правилам уломать за бутылкой водки.

* * *

До открытия киоска Варвара каждый день уходила на базар с бидоном и корзинкой: хапала ненасытно деньги. В темной сухой кладовой, куда не любил ходить Егор, стоял во все проникающий запах продуктов и товаров для базара. Ничего в жизни иного для Варвары не существовало. Когда Егор просыпался, брился, мылся и ел, то откуда-то из-за печи, из теплого полусумрака слышался ему зловещий шелест денег. День ото дня Варвара лютела в своей безумной жажде наживы. Даже цвет глаз у нее сделался другой — зеленоватый стал, кошачий.

Он скорей спешил из дому… Дом теперь пугал его, точно в нем навек поселился покойник. Чесались руки, хотелось работать, отмахать бы гектар косой, да не было сил.

Под навесом сарая около часа простругал доску. Боже мой, что же от него осталось! За час выдохся, не может пошевелить руками. Обострилась старая рана. Ему не говорили, что у него еще болит и опасно это или же нет, — с ним молча делали процедуры. Его просвечивали, брали анализы, возили в Смоленск, в областную клинику. Но напрасно — не помогало.

Возвратившись домой и по-прежнему не смиряясь с этими своими новыми условиями жизни, Егор испытывал какую-то жадную потребность в действии.

Говорили в Глебове в то время об одном случае… Егор как-то шел берегом Днепра: у старых ракит, к которым спускаются огороды, остановился, пораженный.

Трое мужчин совали без стеснения красный новый кирпич под буксующие колеса грузовика, и те вдавливали их в ненасытную грязь, на его глазах она заглотала добрую дюжину.

«Что же это, что!» Безмолвный крик замер в нем, но высек подъем духа. С этими людьми потом у него была затяжная война, был суд. Егор обвинял, им присудили штраф, и он сказал при большом количестве народа:

— За то и живем!

Егор вспомнил, что сегодня субботний день, может быть, к ним приедет Людмила — его дочь.

Москва не так далеко, триста километров, дочь иногда наезжала на три-четыре дня. Здесь была ее родина, отшумело ее детство, но Егор догадывался, что дочь интересовало в Глебове больше другое — яблоки, которые водились в доме в любое время года, окорока, копченая рыба.

Людмила была очень красивая. Такой в его роду еще не водилось. Когда он ходил с ней по городку и все смотрели на его дочь, ему было радостно от гордого сознания, что это он дал ей жизнь, а не кто-нибудь другой.

Хорошо, если бы она сегодня приехала. Он давно с ней не разговаривал как следует и не знал точно, как живет и что с ней будет дальше.

С сердцем и смутно думал он о Людмиле, что как-то проглядел, проморгал за своими болезнями ее душу. Выросла, словно не родная кровь — чужая, непонятная…

И еще думал о себе: «А может, ты сам отстал от жизни? Хочешь ее догнать, как говорил Алексей, а ветер не гонит твою лодку».

И снова стишок просился на язык:

Мы от военных ран умрем…

Дался же он ему, в самом деле!

Людмила не приехала.

Егор вошел в дом, огляделся. Он знал здесь все, изо дня в день вещи окружали его, но почему-то не замечал он так остро зловещей силы, заключенной в пузатых фарфоровых чашках, в креслах, в коврах, в самоваре — ими наполнены были все комнаты.

Часы в коричневом футляре пробили четыре. Егор вздрогнул, всмотрелся: ему послышался слабый зовущий голос Прохорова, убитого под Рославлем. Он протер ладонью лицо: мертвые требовали отчета…

Зима шла на убыль. В саду почернел и сплюснулся снег, под забором взыграл и задымился первый ручей. С поля, где недавно еще высвистывали вьюги, наконец-то повеяло живой землей.

Росшая у окна береза выбросила под синий ветер тугие почки. В доме едва внятно пахнуло березовым соком — Варвара успела подсечь дерево и нацедить уже целое ведро.

Сок был липкий, светлый, как глянешь, так и зарябит твое отражение, будто в капле росы.

Даль за Днепром, курганы, лес по горизонту, седой излом старой смоленской дороги — с утра и до сумерек все купалось в парных белых туманах. На середине реки лед взломало и унесло со звоном и грохотом вниз, но закраины еще держались — грозили и могли сорвать слабый переезд. Дымом, ветром, обильным солнцем грозилась все сломать весна…

Егор перестал ходить в сторону баньки, хотя Алексей и Осип натирали подошвами порог его дома чуть ли не каждый вечер. А он им говорил одно:

— Не могу.

И не столько даже потому, что плох был, здоровье подвернулось, — не тянуло.

Алексей морщил лоб, щурил глаза, изрекал:

— Мелеем, высыхаем.

Осип же помалкивал, темнел лицом да зорче приглядывался к Егору. От его карих совиных глаз нельзя было скрыть худобу, лишние морщины, пробившуюся седину. Нос Осипа внюхивался, ловил раздражающий запах лекарств — раньше вроде не чуял этого в доме Егора.

Осип брал Алексея за рукав и подталкивал к порогу: уходили вдвоем.

Еще на той неделе Егора кололи два раза в сутки, а на этой — пять раз. Он изучил руки сестер. У одной, у рыжей, с подведенными блудливыми глазами, укол был самый болезненный. Колола она его как-то лихо, безжалостно, равнодушно. Не успевал Егор спустить брюки и кальсоны, как в его тощую ягодицу с ходу втыкалась острая игла. Сестра произносила одно и то же:

— Скрипишь?

А молоденькая, маленького роста сестра Зоя колола просто по-божески. Долго растирала мягкими теплыми руками кожу, смягчала ее влажной ватой, прилаживала, клоня набок, иглу и медленно погружала ее в тело. В такие мгновенья Егор благодарно думал: «Талант!»

Ночью его давило, корчило в сухих спазмах удушье. И только мозг — великий дар жизни — сопротивлялся. Егор как-то чувствовал тоску по работе, побывал в райсобесе, где на его месте сидела пожилая внимательная женщина — Мария Федоровна Королькова. Его особенно беспокоило одно темное, путаное дело некоего Лыбезина, приехавшего совсем недавно на место жительства в Глебов из Починка. Лыбезин просил пенсию, собрал справки, все подтверждалось, стаж получался как раз по форме, но что-то Марию Федоровну удерживало: то ли юркие, нагловатые, масленые глаза просителя, то ли дефект в бумажках, и она указала Егору именно на это дело, как опытному человеку, съевшему зубы на таких вопросах.

— Сдается мне, Егор Максимович, что он мутит, — сказала она, с надеждой глядя в зоркие суженные зрачки этого непримиримого ко злу человека.

Егор, испытывая прилив сил, углубился в бумаги. Он просидел над ними четыре дня, связался с тремя пунктами по телефону. В одном месте, в Зяблове, в райцентре этой же области, запнулись, подтвердили скороговоркой, что был такой, работал и что именно в указанное время. Егор нюхом почуял, что это ложь, и выехал туда.

Вернулся на другой день совсем разбитый, с запалыми глазами, но оживленный, сказал Корольковой:

— Липа. В Зяблове этот Лыбезин никогда не работал. Надо передать на него материалы в суд. Там еще Никитин есть, он ему устроил.

Лыбезин утром явился к Егору в дом.

В прихожей они стояли друг перед другом — высокий, с опущенными плечами и заостренным лицом Егор и круглый, крепко сложенный человек с голым румяным черепом, — он с лютой, вражеской, дикой ненавистью шептал (потерял голос, перекушенный злобой) Егору в непреклонные глаза:

— Правду ищешь! Сдохнешь, почернел весь, смерть ходячая. Запомни: Лыбезин не простит, на том свете достану, мертвого в куски изрублю! У-у, отродье! Топтал бы, погоди, отплачу, гад!

Егор, чувствуя наплыв тошноты, Пересилил ее, сломал того взглядом и, бледный, произнес так, что Лыбезин отскочил к двери:

— Я не мертвого, я живого найду. Хоть на Сахалине. Хоть под землей. Уходите отсюда! Уходите!

А дома одинаковые, похожие один на другой, разматывались дни. Варвара по-прежнему после работы считала рубли и трешки, прятала их от Егора; стала поздно возвращаться и засыпала сразу, как только ложилась.

Егор прозрачно догадывался, что отлучки жены из дома куда-то в верхнюю часть городка связаны с любовными делами. В сердце не рождалась ревность, как в былые годы, а когда-то он чуть не убил кирпичиной своего соперника!

В следующую субботу, после базара, Варвара принесла долгожданную телеграмму от Людмилы: «Едем устраивать свадьбу».

Об этом-то как раз Егор почему-то никогда и не думал. Смотри — уже свадьба!

Варвара сказала ему:

— Приберись как следует. Сходи в баню, в парикмахерскую. Культура едет!

— Да, да, — забеспокоился и разволновался Егор, а сам все никак не мог осмыслить, что значит «устраивать свадьбу». Он все еще считал дочь девчонкой.

* * *

Гости явились в дом, как набег татар, во второй половине дня в воскресенье. Они были хорошо одеты и молоды. Все они — их было восемь человек вместе с Людмилой — галантно здоровались и с ним, и с Варварой.

Одетая в тесное зеленое платье, Варвара услужливо кивала парням и девушкам, в особенности высокому, хорошо упитанному молодому человеку в куртке на «молниях», — ему и улыбалась в придачу.

Едкий запах цветочного одеколона, распространенный Варварой, с этих минут потонул в каких-то нездешних, тонких и дорогих запахах, которые привезли молодые.

— Знакомься, папа, это Лера, — сказала своим мягким голосом Людмила, подводя к Егору упитанного парня в куртке. — Знаешь, у него очень звучная фамилия: Гвоздев. Мастер спорта, футболист. Вот, мой муж теперь, — она немного смутилась.

— Сражается как бог, — сказал парень в вельветовой паре и с золотым зубом. — Устилает пути голами.

— Здравствуйте, Валерий, — сказал Егор, пытаясь по возможности крепко сжать его руку, чтобы не показать своей слабости. И, улыбаясь его завидному здоровью, симпатичной внешности, прибавил уже как отец, внимательно присматриваясь: — Вон вы какой!

«А вы не такой, как я думал», — сказал взгляд Гвоздева.

— Из каких мест родом сам?

— Его места, папа, юго-запад Москвы, — сказала Людмила, небрежно, невнимательно, скользяще улыбаясь и мужу и отцу.

— А батька-то живой?

— Живой, что ему, — сказал Гвоздев. — Мой батька хитрый: следит за собой дай-то боже. Сто лет проживет.

— Вы очень даже хорошая пара, — сказала Варвара, не по-родственному, интимно улыбаясь Гвоздеву и Людмиле с той грубой развязностью молодящейся и малоразвитой женщины, считающей, что и она не лыком шита. — Очень даже симпатичная.

Приехавшие сразу стали ходить по дому, топать ногами, передвигать стулья, курить. Они потребовали горячей воды, чистые полотенца.

Варвара металась по дому — ей нравилось принимать гостей. Егор, тоже испытывая бодрое и деятельное состояние духа, с нетерпением ждал случая, когда Людмила кончит умывание и с ней можно будет неторопливо поговорить. Он ходил из угла в угол в кухне и внимательно прислушивался к быстрым, отрывистым голосам молодых людей в коридоре, около умывальника.

К нему подошел Лера в одной тенниске, и Егора снова поразило его здоровье. Он с хорошей завистью смотрел на эту чужую жизнь, на его крепкое молодое тело.

Лера закурил.

— Ты что, спортсмен? — спросил Егор уже без вежливого «вы».

— Тружусь. Дали мастера.

— Кончил школу?

— Восемь классов. Мне надоела эта зубренция.

— А спорт не надоел?

— Смешной вопрос. Я же пока король. А потом — это же развеселая жизнь! Я побывал почти во всех странах.

— Ездить, конечно, интересно, — согласился Егор.

Лера посмотрел на него с какой-то странной улыбкой:

— Спорт — основа жизни. Вам тоже вообще-то надо заниматься спортом. Не помешает.

— Не всегда удается, — сказал Егор.

Расхаживая, трогая вещи, Лера поделился своими мыслями о Глебове:

— Городишко дрянь. Плохие дома, кучи мусора, пива нет. Россия еще не устроена как следует.

Из-за открытых дверей тоненькая черноволосая и очень хорошенькая гостья сказала:

— На улице много лозунгов. Странно: лозунги и жизнь несовместимы.

«Спокойно, — сказал себе Егор, — эти восемь не свалились с облака, они среди тысяч своих же сверстников, которые думают иначе. Их надо понять».

Лера сказал вдруг иным, думающим и сердитым голосом:

— Кривляться, однако, просто. Это мы мастера.

— Надо много пожить, — сказал Егор, — чтобы совместить.

Лера пожал одним плечом, развел руками и вышел из кухни. А из другой комнаты явилась Людмила, яркая, ослепительная. На ее узких покатых плечах лежали прекрасные распущенные каштановые волосы. Словно выточенные, длинные, гибкие ноги были оголены выше колен. Егор протер глаза: не снится ли это?!

Людмила подошла близко к нему, оглянула с ног до головы и сказала укоризненно:

— Ты постарел, папа. Надо чаще бриться и заниматься зарядкой. Лера верно говорит. Знаешь, это очень помогает.

— Садись, Людочка, хочу поговорить с тобой.

— Потом, потом, папа!..

И тут же, забыв о нем, веселая и равнодушная, она исчезла в доме.

Егор сел на стул и положил на колени руки: они казались очень тяжелыми.

Третьи сутки подряд, без перерыва, дом гудел, как пчелиный улей, куда залезла медвежья лапа.

Любители попить на дармовщинку, глебовские жители опухли от опохмелок. Даже крепкий на это дело Алексей Сивуков и тот размяк, отодвигал граненый стакан, услужливо подсовываемый ему Варварой, бубнил:

— Упитой я. Больше не вбираю.

Лишь один человек был трезвым на свадьбе — сам Егор. Он тоже выпил приличную дозу, но хмель его не брал и не туманил голову, и она оставалась ясной. Рядом с Егором, как часовой, сидел Осип, он не очень-то вежливо отстранял руки, которые то и дело тянулись с бутылкой к рюмке отца невесты.

Но Осип напрасно заботился: Егор больше не бросал взгляда на рюмку — та стояла который час только пригубленная. Иногда Егор делал два-три глотка легкого сухого золотистого вина, а к водке не притрагивался. Все трое суток вынашивал надежду поговорить с глазу на глаз с Людмилой, но дочь ускользала от него, как будто догадывалась и не хотела этого. Опять наползли в дом те, кого он разогнал совсем недавно, — родня жены. С клочковатыми, мыльного цвета волосами, окольцевавшими белую, точно блин, плешь на крупной голове, родной брат Варвары, Михаил, часто порывался с поцелуями к пасмурному Егору. Но Осип верно исполнял свою должность телохранителя. Он шевелил черный кулак и глухо советовал:

— Сиди смирно, друг!

А Михаил, распалясь, орал в Егорово ухо:

— Не носи камень за пазухой. Свои мы! Сроднимся!

Далеко за полночь гости считали пьяными ногами ступени крыльца дома. В переулке плескались разговоры:

— Вот это свадьбочка!

— Денег-то пугнули.

— Люська — картинка. Этюд, мать ее за ногу!

— Красива, шельма. Не нашим чета.

— Жених тоже — раз стукнет, некролог сочиняй.

— Кра-асавец, по спорту мастер.

— А пьет — я те дам, стаканами кидает.

— А ты думал! Такую деву удержать не всякому, бра-ат, дано. Ка-артинка! Да был бы разум-то.

— В столице, видишь, приспособились.

— А Егор темен. Вид плохой.

— Может, болеет. Душа, известно, потемки.

Голоса гасли во тьме, дом со свадьбой наконец-то погружался в тишину. Вязкая весенняя тишина царствовала теперь в мире.

В доме по углам сопели и копошились приехавшие девицы. Егор курил у открытой форточки, обостренно вслушиваясь в шорохи — не выйдет ли из другой комнаты к нему Людмила? Ему с ней нужно, не откладывая, поговорить обо всем — она его кровь, и он ее отец.

Он вспомнил ее деревенское детство, милые картинки и куклы, и как носил ее на плечах, летние грозы, ягоды, грибы… Он больше всего боялся, что из нее вырастет плохой человек, легкий и бездумный. Неужели так оно и есть? А то, может, это одни предчувствия?

Наконец Людмила вышла к нему в кухню. Кажется, и не к нему, а зачем-то, но тем не менее тихая минута нашлась, когда можно спокойно спросить, что нужно.

То выражение безмятежного спокойствия, которое было на ее лице, сразу исчезло, когда она увидела бледное и строго нахмуренное лицо отца. Она в эту минуту, как бы сбросив всю свою утонченность, выглядела той прежней, милой и доброй девушкой, которую так любил он, отец. Вид его встревожил ее.

— Ты еще не спишь? Тебе плохо? — испуганно и быстро спросила она.

— Нет, у меня ничего не болит. Я очень рад, что вы приехали к нам ради такого важного дела. Утешили старика!

— Ну как же я могла, папа, не приехать?!

— Всякое бывает в жизни. Бывает, не приезжают.

Дочь снова спросила его о здоровье. Егор улыбнулся, показав свой железный зуб, и она что-то вспомнила, очень давнее, связанное с ним, и тоже улыбнулась. Эта улыбка опять напомнила ему ее прежнюю, ее маленькую, и он очень обрадовался этому воспоминанию.

— Я поговорить хочу. Мы редко видимся, Людмила! Как ты живешь?

— Вообще пока что ничего, можно сказать — даже процветаю, — она улыбнулась этому слову, как шутке, привычно произносимой.

— Ну а так… счастлива?

— О да, очень! Пожалуй, очень. Я добилась, ты знаешь, чего хотела.

— Ты его любишь?

Она подумала немного.

— Лера мне нравится. Он вообще неплохой парень. Ты не смотри на него как на сноба, с таким бы я не сошлась, уверяю тебя. Он не сноб, он молодой человек, который не сильно задумывается о том, что такое жизнь, вот и все. О таких людях ведь нельзя сказать, что они плохие?

— Правильно, нельзя. Да я и не говорю. С чего ты взяла, что я его в чем-то обвиняю?

— Мне так показалось, папа, и я бы хотела, чтобы ты его полюбил, — она посмотрела на отца, и глаза ее снова опечалились и приняли кротко-испуганное выражение; она видела, что отец нездоров, и это огорчало ее. — Знаешь, у нас еще будет время, сейчас поздно, поговорим в другой раз обо всем?

— Хорошо, — сказал он.

Потягиваясь, переступая ногами, Людмила приблизилась к темному окну и, отодвинув шторку, пыталась что-то рассмотреть во дворе. На лице ее появилась детская, мягкая и нежная улыбка.

— Улица, улица — нельзя надеть туфель… Перезабыла все. Как будто попала в чужое место. А городок хороший. Вспоминаю иногда.

— Весна, — сказал Егор.

— Какое дерево под окном, папа? Кроме березы?

— Так это же дуб наш! Разве забыла, мы его с тобой сажали? Летось молнией ударило.

Людмила искренне и сконфуженно улыбнулась:

— Завертелась… из головы выпустила просто, — и ушла.

Егор задумался — он еще не понимал ее. Он долго стоял, смотрел на темное беззвездное небо и все думал о ней, вспоминая ее маленькую, прекрасную и чистую.

* * *

На другой день отец и дочь пошли прогуляться по городку. Небо, с утра обложенное низкими тучами, к обеду прояснилось. Подсыхала земля на высоких, продутых ветром местах. Выпутываясь из городской неволи, из придвинутых близко берегов, Днепр далеко в маревых полях расходился двухкилометровой сплошной разливной зыбью. Там же, прямо из половодья, серой шапкой неясно просматривался курган. В городке было грязно, сочившаяся отовсюду вода несла навоз, мусор, рябились то тут, то там лужи. Воробьи, казалось, населившие всю землю своим бойким племенем, сновали под самыми ногами.

Людмила шла, обходя в модных туфельках лужи, посмеиваясь, поглядывала на тесно придвинутые к булыжной мостовой дома — она совершенно не узнавала городок.

Глянула в окошко парикмахерской с уже выставленной второй рамой: там курносая девушка-мастер, посверкивая ножницами, упорно трудилась над чьей-то шевелюрой. Людмиле было приятно наблюдать за изумленным выражением на лице парикмахерши, когда та, оторвавшись, ее увидела.

— Я бы здесь уже жить не смогла, — призналась Людмила, снова с иронией во взгляде оглянувшись на хлопотливую парикмахершу.

— Не смогла? — переспросил отец.

— Да. Каждому свое.

— Это верно. Ты любишь Москву?

— О, безусловно: это же чудесный город! — откликнулась она быстро.

— А я плохо ее знаю, — что-то припоминая, сказал отец. — В войну провозили: темно, ни огонька, трудно было на нее смотреть, на такую.

Людмила закурила, но тут же притушила стеснительно папироску: в райцентре женщины этим не занимались, и на нее обращали внимание.

— Курить что — мода?

— Общее поветрие. Вообще успокаивает.

Они вышли на окраину, спустились к одиноким, старым, заброшенным сваям разрушенного в войну моста. Вода шипела и лизала зеленое, оплывшее слизью дерево, кипела коловертью — видимо, крутили глубинные ключи.

Людмила, облокотившись о сваю, сняла по очереди туфли, покачивая головой и приговаривая: «Оля-ля», вытерла их обрывком газеты.

— Надо было резиновые сапоги надеть, — сказал отец.

Людмила удивленно посмотрела на него:

— Что ты, это же невозможно! Я не ступлю и шагу без высоких каблуков.

Помолчали. На середине звонко всплеснула рыба. Щука, должно быть. Возможно, сом: тут, в тихом месте, они водились. Над обмелевшей заводью стоял и тихо колыхался синий прозрачный пар испарений. Между зеленых, обомшелых свай быстро скользила тень щуки. Пахло илом, гниющими осокорями и едва внятно разлитым в воздухе тонким и нежным соком набухающих вербовых почек.

— Как ты живешь, дочка?

— Думаю, хорошо.

— Я рад, если так. Ты в этом году институт заканчиваешь?

— Собственно, я уже ВГИК кончила: теперь у меня начинаются съемки по дипломному фильму. И в другом фильме еще снимаюсь.

— Тяжело?

— Иногда. Но я уже все-все знаю, — уверенно произнесла она и, едва докурив, всунула в яркий рот новую сигарету. — А было тяжело, попыхтела. Я все-таки неплохо училась. Мастера довольны.

— Зря так много куришь, — сердечно сказал отец.

— Нервы успокаивает, — отозвалась, глядя на реку.

— Нервы? Ты здорова? — Он встревожился.

— Здорова, — прищурилась, сдвинув брови: к углам глаз сбежались тонкие морщинки, и лицо стало заметно старше.

Егор присматривался к ней.

— Денег тебе хватает, что я присылаю?

— Спасибо, папа. Денег у меня много. За мою первую роль хорошо заплатили. Я тебе обязательно скоро пришлю приличную сумму.

— Ты неуравновешенно живешь? — осторожно спросил он.

Было долгое молчание. Ей сделалось немножко неудобно под отцовским взглядом.

— В искусстве нельзя жить уравновешенно, талант сохнет, — проговорила она наконец.

— И ты считаешь себя талантливой? — Он внимательно, как будто отыскивая что-то особенное, смотрел ей в глаза.

Она, видимо, находилась в том состоянии своей исключительности, что не могла понимать его слов. Она с легкой улыбкой, как взрослая на маленького, смотрела сейчас на отца.

— А разве это не так? — спросила она.

— Артистов нынче много. Тут великий ум не требуется… Ты уж извини за невежество, а многие телевизорные художества любить я не могу. Лучше вон птиц послушать.

— Ты, папа, консервативен, — с тонкой улыбкой на губах заметила дочь. — Новый, знаешь, век — новые песни.

На это он ничего ей не ответил и спросил немного погодя:

— Загуливаете?

— Бывает. Это мы любим, — она непонятно и неприятно, как уже опытная женщина, рассмеялась и поправила свою высокую огненную прическу.

Отец напряженно поморщился, потом спросил:

— О будущем как думаешь? Ты в Москве, значит, останешься?

— Да, конечно, — быстро сказала она. — Где же еще? Теперь все остаются в Москве.

— Понимаю. У Валерия квартира есть?

— У его родителей приличное жилье. Да и сами что-либо придумаем.

Отец задумался и будто отошел в сторону, чтобы оттуда, издалека, получше разглядеть и дочь, и ее друзей… «Силы, здоровья, свежести сколько! Только бы радоваться, только топтать траву и жить, жить, жить…»

Пробежали, перегоняя друг друга, крича и визжа, с удочками в руках ребятишки. Один, поддергивая штанишки и крутя стриженой головой, что-то прокричал им.

В небе как серебро рассыпали — залился жаворонок.

Егор, запрокинув голову, радостно поискал упругий комочек, а потом посмотрел на дочь. Ему хотелось, чтобы она тоже взволновалась и откликнулась на этот чистый зов жизни, но та стояла равнодушная и, как он почувствовал вдруг, чужая — подпиливала ногти.

— Постарел ты, папа, изменился, — ласково сказала Людмила, легко дотронувшись рукой до его плеча.

— Есть малость.

— Ты мог подумать: «Накрасилась». Я и сама знаю, что не такая была, — голос Людмилы чуть-чуть дрогнул.

— Но с тою, Люда, разницей, что жизнь человека не звук, который глохнет в пространстве.

— Что-то похожее я слышала от тебя и раньше.

— Я принципов не меняю.

— Пошли, укладываться нужно. Нам уезжать пора.

— Отцов и детей, оторванных друг от друга, у нас нет. Реку питают ручьи — жизнь обогащают дети. Есть негодные родители — есть такие же дети. Только и всего. Так и не иначе, — говорил Егор, когда они поднимались по крутой улочке. — Меня, не скрою, тревожит твое будущее. Не знаю, прав ли, но есть такое скрытое отцовское чувство — боюсь за тебя. Боюсь.

— Я-то проживу, — откликнулась она, удивленная. — Мне всюду везет. С чего ты взял?

* * *

Утром пешком пошли на станцию. Глинистая, разъезженная дорога за Днепром тянулась на изволок. Егору было трудно идти, глаза постоянно застилала какая-то муть, кололо в боку, но он изредка шутил и самым последним волочил ноги.

В желтом зале станции было холодно и пустынно. Две старухи сидели на деревянной скамье и что-то ели из кошелки, разложенной на коленях.

Гвоздев купил на всех билеты.

Егор топтался в сторонке. Несколько раз он порывался завести разговор с Людмилой — ему казалось, что не сказал вчера главного, но та ускальзывала в сторону, а он стоял один и ждал, что сейчас поезд увезет ее к другой жизни.

Наконец где-то не очень далеко засопело и закряхтело. Они веселой толпой вышли на ветреную платформу и увидели углистый, растекающийся дым над соснами за нешироким полем.

Пыша жаром и вздрагивая, черный большой паровоз подвез к щербатой платформе вагоны, и они зарябили своими окнами в глазах Егора. Быстро, суетливо, едва прикоснувшись, Людмила притронулась губами ко лбу отца, легкая и гибкая, вскочила на подножку и скрылась в вагоне. Вся блестящая и галдящая орава исчезла вместе с ней. Но Людмила тут же выбежала как безумная, сжала руками его голову, крепко поцеловала в щеку, всхлипнула и метнулась обратно — в вагоне пропала. И теперь около Егора свистел один ветерок, и было холодно и пусто. Он вытянулся, замер в грустном раздумье.

Паровоз распустил веселые усищи пара, зафукал, в нем начала свершаться таинственная работа, от него дохнуло горячим, колеса тронулись, голодно и звучно застучали буфера, вагоны мягко и упоительно защелкали — покатились.

Он почувствовал, как будто отрезали, оторвали от него что-то главное и увезли, и не вернут.

Тогда Егор увидел в окне прекрасное, как в раме картины, лицо Людмилы. Смотрела она и на него, и в то же время мимо, сквозь, в голые поля, и слабо помахивала рукой не ему, а так просто, как это делают отъезжающие и даже те, кого никто не провожает.

— Ты приезжай, приезжай! — закричал Егор запоздало и замахал обеими руками.

Ветер налетел, смял слова и унес с собой.

Домой он шел один, несколько раз присаживался отдыхать, курил, шептал что-то ласковое и все смотрел в сторону леса, куда уехала его дочь.

* * *

Добрая выдалась в этом году весна!

К концу апреля схлынули полые воды, ветер начисто высушил поля, и уж по дорогам заклубилась легкая пыль, точно птичьи крылья. Пошла обильно в рост молодая трава, в зарослях защелкали соловьи над берегом Угры.

В один из таких ясных дней в Глебове появилась Аксинья Горбачева: с мужем и детьми она уехала в Краснодар еще в сорок седьмом году — нагрянула гостить к родной сестре. В тот же вечер она, маленькая, похожая на сваху, в коротеньком плисовом жакете и в новых ботинках, пришла почему-то именно к Егору. После первых приветствий и взаимных расспросов на цепкой рукой взяла Егора за локоть и вывела на улицу: в доме была Варвара.

— Про Ваську Харитонина чего-нибудь ты слыхал?

— Нет. А что? — встрепенулся Егор.

— Вот хоть режь, а его морду на базаре у нас в Краснодаре видела.

— Погоди, ты по порядку. Ну?

— Иду пять дней назад, утречком, глядь, он, морда, торгует чем-то. Не то садовым вином, не то самогонкой. Покуда я подскочила, его и след пропал. Прямо на глазах. Только кривой зуб над оттопыренной губой промелькнул. Я туда, я сюда: скрылся! Я так думаю: в станице Семеновской жить пристроился.

Егор не мог все еще оправиться от волнения.

— Почему в Семеновской?

— Не иначе — самогонку сбывал, а оттедова часто возют.

— Заявляла куда-нибудь?

— В милицию. Сверились: нету, говорят, данной фамилии.

Егор сел на бревно и положил кулаки на острые коленки.

— Я его найду! Хоть под землей.

«Иначе нельзя. Должен найти! Мой долг. А тут — плесень, деньги, деньги проклятые…» — думал он, проводив Аксинью.

Еще была — на донышке сердца — его боль не постоянное беспокойство — дочь. В его сердце столкнулись эти противоположные и в чем-то тяготеющие друг к другу силы — потерянный след изменника, Варвара и нравственный облик дочери.

Харитонин был грубым и жутким уродством, изнанкой войны, упрятанной от людских глаз как бы в преисподнюю жизни, и Варвара словно бы заслонила след Харитонина. А Людмила оставалась его совестью, надеждой, всем. Надо было хлопотать и тревожиться, пока стучало еще сердце, чтобы покарать одного и вырастить сильной и здоровой другую.

С вечера Егор собрал вещички в старый военный вещмешок — пару белья, мыло, бритву, полотенце, — решил уйти тихо, ночью.

Из комнаты ползло осторожное дыхание Варвары.

Необъяснимый мир огромной весенней ночи, когда он вышел, тотчас окружил его. Звезд не было, не виднелось и той, какую он каждые сутки примечал над Михайловым лесом.

На мокрых досках моста, где было открыто со всех сторон, ветер люто набросился на одинокого путника, силясь повалить с ног. Ветер, ветер… Его тоже нужно уметь слушать — он перелистывает страницы необъятной книги жизни, по которой проходят люди. За мостом, между двух холмов, совсем было тихо и покойно. Здесь Егор закурил, перевел дыхание.

В предрассветной полумгле серыми домами проступал городок — самая лучшая для Егора на земле точка.

…Варвара догнала его, когда он подходил уже к станции.

Она прошагала какое-то расстояние молча. Потом тихо, без обычной своей развязности и бойкости спросила:

— Куда ты, Егор?

— Мне надо уехать. Пока не поздно…

— Но ты вернешься?

— А зачем?

— Мы же живем…

— Сосуществуем. Ничего общего. У меня есть дело… Я найду! Прощай, прости… но я не могу, не могу так жить!

— Егор!.. — В голосе ее зазвучали виноватая просительная интонация и еще тревога, скрытая, бабья. На минуту она показалась ему очень жалкой и маленькой, но он пересилил в себе эту мимолетную человеческую слабость.

— Чужие мы, Варя… Как разные деревья в лесу. Иди…

— Егор!.. Глумной ты. Ты умрешь!

Она хотела еще что-то говорить, но взгляды их встретились, и оба поняли, что слова уже ничего не значили для них.

Он вошел, не оглядываясь, в вагон я пропал в нем. Сердце его мучительно ныло — все-таки вместе жили, однако в это мгновение от него оторвалось все прежнее и старое. Мимо Варвары двинулся поезд, в окнах виднелись какие-то люди, они смотрели на нее огромными, слитыми воедино глазами, и ей стало горько, одиноко и зябко.

Она начала осторожно шмыгать носом, потом длинно, как по покойнику, завыла, — в ответ же ей донесся лишь удаляющийся паровозный гудок.

* * *

Казалось бы, пора ему остыть, угомонить свое сердце, пожить хоть какой-то отрезок времени для себя. Можно было бы смотреть сквозь пальцы на ее, Варварину, жизнь и плыть по той отмели, на которой тихонько покачивалась ее лодка. И можно бы не тревожиться за жизнь Людмилы. Забыть также, что где-то ходит среди людей Василий Харитонин безнаказанно и вольно. Какое ему, в сущности, до всего до этого дело?! Все зло жизни искоренить нельзя.

Можно просто жить, не замечая, и ждать своего часа, когда невидимый сторож отобьет железной палкой последнюю минуту.

Какая ясная голова была у Егора в эти утренние часы, когда он лежал на вагонной полке! Он точно летел над землей на крыльях и видел тронутые дымкой дали, в обычной жизни упрятанные от глаз. Он находился в волшебном состоянии воспоминаний из очень далекой, золотой, отрадной поры своего босого крестьянского детства и чувствовал в этом успокоение. Он чувствовал прилив к глазам светлых, радостных слез и находил в своей душе какой-то новый источник вдохновения и страстную потребность любить этот трудный, но славный мир. «Все хорошо, и как бы то ни было, сколько бы люди ни вредили друг другу и ни запутывали себя, а жизнь должна прийти к согласию и счастью!» — думал он, засыпая.

Только что ему снова приснился Харитонин. Они находились вдвоем в холодном поле, в узкой щели, ожидая сигнала атаки. А когда пошли, то Егор видел, что Харитонин стреляет ему в спину, а пули проходят сквозь него, не делая больно, не убивая. Харитонин, видно, надеется, что огромная степь с незнакомыми людьми укроет его надежно, до самой смерти. Годы ведь зализывают следы… Мог же он, в конце концов, отсидеться? Во всяком случае, дороги назад нет — он будет искать его. Найдет и покарает.

Сразу же после войны и потом позднее, как поползли слухи о том, что Харитонин цел и невредим, Егор сделал несколько запросов о нем с точным описанием внешности, но вернулся один ответ в добротном сером конверте: ни живым, ни мертвым Харитонина нигде не значилось. Исчез, словно в воде иголка…

Мимо поезда назад уносились омытые первыми ливневыми дождями зеленые леса, овраги, долины с речками и озерами. Встречь поезду, рвущемуся к югу, катило сухое тепло раннего лета. Мурава на лужайках сверкала с такой яркостью, что было больно глазам.

Великое множество птиц кружилось над цветущими лесами. Могуч и непобедим дух обновления! Горизонты расширились до таких масштабов, что потеряли очертания, и где-то в нескончаемости небо сливалось с землей в одну струящуюся голубую линию. Леса постепенно все ушли, и поезд вырвался в хлебные теплые равнины.

Утром Егор сошел на маленькой и пыльной станции. В киоске выпил два стакана газированной воды и внимательно огляделся. От станции тянулась к горизонту степь с синими миражами, прямыми белыми дорогами, сочными зеленями. Пахло в степи уже не еловой хвоей, как на Смоленщине, пахло простором.

Егор немного посидел на скамейке, встал и медленно пошел в городок по ровной улице.

* * *

Это была большая станица Семеновская, приспособленная под районный центр, она встретила пылью и не совсем привычной жарой. Молодые тоненькие тополя давали лишь скудную тень. В тень пряталось все живое.

Первое, куда пошел Егор, был районный архив. У многих жителей расспрашивал, как найти, и наконец отыскал его в старом деревянном доме. Егор любил такие дома — в них прелесть тишины и незыблемости жизни сочеталась с рабочей энергией. В таких домах рождались миллионы детей по всей России и уходили в забвение те, кого покидала жизнь.

По расшатанным ступеням Егор поднялся на крыльцо, постучал в дверь с тусклой надписью: «Архив с 9 до 5».

На стук никто не отозвался, дверь была заперта. Егор обошел вокруг дома, заглядывая в окна: на длинных стеллажах лежали серые папки. Старуха из дома напротив объяснила ему, где можно найти заведующего Асокина, прибавив при этом, что сегодня суббота; архивщик был любитель двух вещей — охоты и выпивки.

Асокин жил в коммунальной квартире на склоне бугра, в самом конце улицы. Так что пока Егор доплелся до места, солнце уже успело оплавить степь в цвет ярко натертой меди. Мутнели тени сумерек.

Новую дверь открыла женщина в сарафане — прямо-таки богатырского сложения женщина.

— Мне требуется по делу товарищ Асокин, — сказал Егор тоном личной просьбы и при этом посмотрел в черные глаза женщины так, что та, ничего не сказав, молча повела гостя в глубину квартиры. В кухне сидел, жикая напильником по пиле, плотненький дядя в майке, в старых солдатских штанах и галошах на босу ногу. Лицо поднялось навстречу шагам и успело сменить выражение равнодушия — оно оживилось.

— Чего? — спросил мужчина, почти что не шевеля губами.

Егор сел на табуретку, очень коротко объяснил цель своего прихода. Ему казалось, что говорит он неубедительно, неправдоподобно, фальшиво, смешался и замолчал.

— Я кончил работу, сегодня короткий день, — сказал Асокин громко, а потом еще проворчал, но, что именно, разобрать было невозможно.

В скулах Егора от напряжения проступила бледность. Постепенно она залила все лицо. И во взгляде было такое упорное выражение, что Асокин сказал уже другим тоном — ворчливо:

— И черт вас знает, носит лихоманка! Все им до корней докапываться требуется. А у меня узаконенный нормированный рабочий день, я по закону не обязан идти на свое служебное место. И черт вас всех знает! — крикнул он, но Егор почувствовал в его голосе; скорее добродушие, чем гнев.

Он, ожидая, все так же упорно смотрел в его круглое багровое лицо. Это упорство, очевидно, победило колебание архивариуса. «Любопытно то, что и я сам тоже такой неугомонный человек», — подумал он, все еще ворча что-то себе под нос, где можно было разобрать только: «лихоманка», «черти прокаженные» и «никакой дисциплины». Он с удовольствием произнес непечатную фразу, положил пилу, взял в квартире ключи и пошел в архив, сильно приплясывая ногами. Егор еле поспевал за ним.

Мир бумаг, папок, толстых пудовых книг обступил его в сравнительно небольшой комнате, где стоял запах пыли и мышей. Асокин, кряхтя, сел за голый стол — стояла одна чернильница и стаканчик с ручками, — спросил:

— Откуда человек? Какая фамилия?

— Харитонин Василий. Родился в Смоленской области.

— Факты имеешь, что именно сюда жить приехал?

— Имею, — сказал Егор.

— Он обокрал тебя в свое время? Родня?

— Нет. Полицай был. Я его должен найти.

Асокин удивился:

— Почему ты? Это дело органов… Он расстрелял кого-нибудь из твоей семьи?

— Он был моим другом. Но не в том вопрос.

Асокин рассмеялся.

— Хороший ты ему подарочек готовишь, — он углубился в себя, словно сделавшись меньше ростом. — Такая фамилия мне ни разу вроде не встречалась. Впрочем, попробуй их все упомнить. Где он может быть?

— Во всяком случае, в селе, в станице. Не в городе.

— Почему?

— Меньше людей. Глушь.

— Но у нас сорок колхозов и четырнадцать совхозов!

— А для чего, спрашивается, твой архив? Для уборной?

Асокин надел кепку на круглую макушку.

— Вот гусь. Я в баню собрался. У нас она по субботам. — Встал и показал Егору на дверь. — Я думал, ты знаешь конкретно, а ты липу ищешь. Мы только по конкретным фактам работаем. Мы не угрозыск.

Егор упрямо попросил:

— Давай все-таки поищем! Отсюда не уйду.

Асокин засопел и полез в угол — искать.

* * *

Время и впрямь размыло следы. Из архива вышли около двенадцати ночи. Для Егора весь мир наполнился тихими шорохами листов бумаги. Они просмотрели сорок шесть папок — впустую.

На улице дремала душная степная ночь. Откуда-то сверху доносился ленивый голос певицы. Нежная мелодия трогала грустью сердце.

Асокин взял под руку Егора, спросил:

— Ты здоров?

Егор не ответил и шагал, с усилием передвигая ноги. Им овладевали тяжкие предчувствия, но они его отчего-то не пугали. Поужинали в маленькой кухне Асокина. Егор, не раздеваясь, сняв лишь пиджак и ботинки, лег на одеяло, в мягкую перину и сразу заснул очень крепко.

Но в середине ночи Егор почувствовал тошноту и головокружение, внутри что-то горело. Он неожиданно вспомнил фамилию какого-то Клыкова, которая была в одной папке. Неспроста обратил он внимание именно на нее. Этот Клыков был тут, в ближней станице, с первого послевоенного года.

Натянув ботинки впотьмах, долго искал дверь, куда ушел спать со своей женой Асокин. Он нашел ее и открыл, начал будить:

— Асокин! Товарищ!

Асокин храпел самозабвенно.

Женский голос подсказал:

— Уборная у нас на улице.

— Гражданочка, побудите мужа.

— Что вам нужно?

— В архив идти надо.

— Вы сошли с ума? Сейчас середина ночи! Можно дождаться утра.

— В чем дело? А? — спросил Асокин и зажег настольную лампу.

— Я, кажется, нащупал, — сказал Егор.

— Ты спятил, вот что! — строго отозвался Асокин. — У меня теперь нет сомнения.

Он погасил свет, лег на живот и быстро захрапел. Егор отошел, схватился руками за стену, сполз на пол. Приступ боли прошел, и он встал на колени, отдышался и вернулся опять к полураскрытой двери.

В немую темноту произнес:

— Я ждать не в состоянии. Мне плохо. А я должен его найти!

В сонном же переулке, когда вышли, Асокин сложно, по-русски выругался и умолк.

От пруда тянуло свежей водой. Стон лягушек, казалось, зачарованно слушал весь мир.

— К погоде, зеленопузые, наяривают, — радостно проговорил Асокин, словно слушал, как играли симфонию в театре.

А около архива он остановился и покачал головой.

— Поздно, однако, ты хватился. Поздно!

В архиве Асокин включил свет, а Егор попросил:

— Дай ту книгу, что за сорок шестой год.

В книге значился совхоз «Бородинский» и действительно стояла фамилия Клыков. Асокин ничего не понимал. Сидел некоторое время молча.

— Но при чем тут Харитонин?

— Видишь, он приехал в сорок шестом. Из Белоруссии. А туда — со Смоленщины. И тут написано: прибыл один, без семьи. Зачем одинокому мужчине понадобилось ехать в степную станицу? Мало ли, скажешь, зачем? Война людей раскидала. Верно. А почему один, без семьи? Ему-то, смотри, годов порядочно. А такой вариант — почему удрал от жены? Может быть? Вполне!

— От жен многие убегали, время, знаешь, стояло трудное. Тоже вариант.

— А если он заметал следы? Фамилию сменил. Возможно? Да! Я буду искать этого Клыкова!

Он аккуратно списал все данные на бумажку и, захлопнув папку, взял свой вещмешок, направился к порогу.

На улице таяла ночь, занималось сухое, без росы и без ветра теплое утро. Степь, просыпаясь, слабыми очертаниями обозначалась вблизи, а дальше она уходила в туман, в вечность, только снившуюся людям.

Егор держался рукой за грудь — там совсем не слышалось сердца, и он повернулся к Асокину:

— Где дорога на «Бородинский»?

— По столбам. Ты обождал бы. Днем грузовики ходят.

Егор отрицательно покачал головой и упрямо пошел.

Сзади Асокин кричал:

— Вернись, ты очень плохой! Вернись!

Человек уходил по прямой дороге, он пропал было в белом тумане, но спустя минуту стал вырастать из него.

«Здоровья бы ему, что бы он сделал! Одним духом силен», — подумал Асокин и побрел домой. Он три раза останавливался и стоял подолгу, думая и глядя в землю, чувствуя, что чего-то не понимал в людях.

* * *

— Нет, Харитонин у нас не проживал, — сказала старуха, вынося Егору в садик кружку квасу и внимательными, цепкими глазами глядя ему в лицо. — А Клыков, верно, жил. Летось, как бы не наболтать, аккурат в такое время уехал. С женкой и мальцом.

Егор выпил квас, поблагодарив старуху.

— Куда уехал? — спросил он.

— В Ольгинскую, болтали.

— Колхоз?

— Совхоз. Тут недалече, километров десять так. — Она махнула рукой в сторону жидкой рощицы, из-за которой поднималось прозрачное солнце, уже окруженное тенями знойной дымки.

— Откуда он к вам приехал?

— Из Белоруссии, кабы не набрехать.

— Жил здесь с женой?

— С женой. Он ее из местных брал, из наших. Наталью Вальцову.

— Она из вашего совхоза?

— Теперь нашего, а то был «Крылья Советов». А ты чего пытаешь?

— Дело, — сказал Егор.

— Вся жизнь на деле, — сказала строго и внушительно старуха.

— Вел он себя здесь как?

— Тихой мужик. По разнарядке работал.

— Внешность-то его упомнилась тебе?

— Рыжий, смугел лицом. А боле чего — мужик и мужик. Зуб кривой передний.

— Кривой?! Так, так… Ну, спасибо, бабуся.

На выходе из Бородинской станицы Егор испытал новый приступ тошноты. Думал, что это рвота, но она не шла, а тошнота превратилась в огонь, поднимавшийся от низа живота выше к груди, и огонь захлестнул горло.

Он уперся головой в землю, потом лег на нее грудью, затих; хотел вспомнить Людмилу, но все расплылось, сделалось мягким, дрожливым и теплым…

* * *

«Я еще живу, и это скоро должно пройти, — подумал он. — Я плыву по волне, а опереться не на что. Но какие славные, славные я слышу где-то песни!»

Свет проник в его зрачки. Егор вздрогнул плечами, а спустя немного сел. Это был один из тех обмороков, какие с ним случались за последнее время. Он лежал в молодой душистой, цветущей траве сбоку дороги. В роскошных этих травах свершалась своя таинственная жизнь, и он радовался, как ребенок, тому непосредственному чувству свободы, какая была разлита кругом. Прямо перед глазами Егор видел красноватую метелку конского щавеля, пронизанную пятнистым, неровным светом солнца. «Живет, погибнет осенью, а весной народится новая, и так всегда. Но у человека так не может быть — каждый уходит со своей болью и душой, и никто не повторит его жизнь. Никто не свершит его несбывшихся надежд, у всякого своя тайна». Егор удивился, открыв неожиданно в себе черту к философствованию, которую он раньше не замечал, запрокинул голову и увидел птицу, похожую на орла. Протер глаза — и птица исчезла.

Звуки, доносившиеся откуда-то справа, заставили его вздрогнуть. Но он ничего не увидел, как ни всматривался. Никто не ехал и не шел, и было тихо в степи. Встал, ветер качнул его и туда и сюда. «Нужно шагать!» — приказал себе шепотом Егор.

На дороге звуки усилились, это пели свою нескончаемую песню провода на столбах, в проволоке рождались волшебные звуки, которые несли пестрые обрывки жизни со всех сторон.

Ему послышались топот конских ног и людской гомон, крики. Он посмотрел пристально по сторонам, но по-прежнему степь хранила свою пустынность; Егор подумал: «Во мне еще жива война».

Тело свое ему казалось легче обычного, словно вспышка болезни убила его тяжесть, и он ускорил шаги. Звуки над головой сгустились и надавили в уши, а когда Егор встряхнул головой, они родили стишок, который приходил ему на память и раньше:

Мы жизнью странною живем,

Мы от военных ран умрем…

Ему вспомнились слова одного доктора, который объяснял, что разрушающееся тело обостряет дух человека, и тогда происходит странное возрождение — человек вырастает над своими обнажившимися ошибками и в самом конце пути может ясно понять смысл всей жизни.

Он, должно быть, очень долго лежал там, около дороги, потому что день кончился и уже нарождался вечер. Где-то близко слышались веселые молодые голоса и пахло зеленями, источавшими тепло солнца.

Несколько грузовых машин обогнали его, но не посадили, и он все шагал один по дороге к станице.

Егор снял ботинки, связал их шнурками, перекинул через плечо и пошел босой по мягкой, шелковой пыли, гладящей кожу ног. Затем он стал плохо ощущать пыль, и ноги были чужими. Он растер ступни руками, даже царапнул ногтем кожу — в ней продавилась белая вмятина, но не заполнилась кровью, как обычно, и прикосновения рук к ступням он не почувствовал.

Тогда Егор бросил вещмешок и пиджак, чтобы было легче идти. Спустя немного его догнал грузовик, шофер затормозил; и когда он влез в кабину, увидел на сиденье свои вещи.

Шофер спросил:

— Потерял?

Егор попросил высадить его в Ольгинской. Наконец показались изгороди из белого ноздреватого песчаника, крыши, железные и шиферные, сады. Со всех сторон к станице весело пылили и бежали дороги.

Он вылез и подошел к крайней белой мазанке, спросил, что надо, и там ему указали на южную часть станицы. Улица долго петляла мимо садов с буреющими плодами, мимо темных кизячных клеток, и ему три раза еще пришлось спрашивать.

Остановился около большого, с пятью окнами на дорогу дома под зеленой, пахнущей краской крышей. Черный, с белым брюхом кобель залился клокочущим лаем и загремел проволокой. Молодая полная женщина показалась между яблонь и замахнулась смуглой рукой на собаку.

— Здесь живет Василий Харитонин?

— Нет, — сказала она, — здесь живет Клыков.

— Его нет дома?

— Он скоро придет. Вы подождете?

— Да, Клыков мне тоже нужен. Нет ли его фотографии?

— Фотографии? Не понимаю?..

Женщина, удивленная, пошла в дом и вернулась, однако, с любительской карточкой. Она подозрительно посмотрела на Егора:

— А что?

— Спасибо. Все в норме, — с облегчением сказал Егор.

— Вы будете ждать ай пойдете? — спросила женщина голосом, в котором было не столько любопытства, останется он или же нет, сколько душевной тревоги за свой дом и маленький мирок, который зовется семьей.

— Я полежу у вас в саду. — Егор направился по узкой, вьющейся между слив и яблонь дорожке и скрылся в зелени.

Около забора он лег в широкие лопухи и посмотрел в небо. На нем уже народились ранние звезды. Они текли, сливаясь в сверкающий узор, опадая к самому горизонту, — холодные, чистые и немые. И небо, и звезды, как казалось ему, должны были ответить на все время мучивший его, какой-то неразрешимый и мучительный вопрос.

Отдельно лишь стояла та звезда сорок второго года, опушенная серебристой пылью, гораздо ярче и крупней других, и тоже безмолвная, впитывающая в себя радости и беды земли и не отвечающая ей ничем. Звезда эта, лучась и играя, как бы освещала людям великий и волшебный, еще никем не проторенный путь.

— Что ты молчишь?! Ты такая высокая и безгрешная, а людям бывает трудно, — прошептал Егор этой военной звезде, а потом полежал и погрозил ей еще кулаком; она была безмолвна.

Затем наплыла боль и охватила его. Он прижался щекой к земле, испытывая тепло, понимая, что уже не сделает десятка метров к крыльцу и не исполнит свой последний долг — то, к чему он бессознательно всегда стремился.

«Да ведь это я помираю, — прошептал он, стараясь понять, чего же хотел все эти годы и всю жизнь. — О, это так просто! Это, наверно, все просто, — тогда чего ж мне всегда не хватало?» — «Неразрешимого и огромного, чего ты так страстно хотел», — сказал ему другой голос. «Да достижимо ли оно?..» Ему никто не ответил.

Судорога прошла по его обострившемуся лицу, скомкала рот в неслышном крике. И охватило успокоительное забвение, тишина и мрак…

Услышав шаги и увидев мужа, женщина вышла к нему на дорожку. Она сказала, что его ждут, и первая направилась через сад к забору. Мужчина, топая каблуками, пошел следом за ней.

Она успела заметить, как тонкие, всегда поджатые губы его совсем вытянулись и сомкнулись, будто бы рот зашили ниткой.

— Ты знаешь его? — спросила женщина, не спуская взгляда с непроницаемого лица мужа.

Клыков медленно покачал головой.

— Этого человека я ни разу не видел. Нет, ни разу, — сказал он.

Тут он быстро нагнулся, бегая проворными и нервными пальцами по одежде Егора, отыскивая документы в карманах пиджака и брюк.

Он чувствовал твердеющее тело, из которого вышло уже почти все тепло, но он не знал, что внутри еще, как уголек, тлела жизнь.

— Нет, не видел, — повторил он почти беззвучно, испуганно оглядываясь.

Огромный зрачок, присыпанный пеплом, глядел из него в упор…

* * *

В полночь, скупо освещаемый луной, одинокий человек вышел из станицы на ровную, молчаливо вьющуюся через степь дорогу. Встречный грузовик с двумя столбами яркого света летел ему навстречу. Человек торопливо сошел в густую траву, переждал, спасаясь от фар, и оглянулся на темные хуторские сады. Машина проехала, и он бесследно растворился во тьме.

Степь лежала ласковая, тихая и бесстрастная, погруженная в свою таинственную ночную жизнь.

1964 г.

Племянник

I

Сошел он на маленькой захолустной, с серыми драночными крышами, с палисадами, с золотыми подсолнухами в огородах и одной очень прямой улицей, которая терялась где-то в полях, станции Издешково. В подворотнях лежали собаки, копались куры, на лугу позади домов хрюкали вывалянные в грязи свиньи. И пока ехали в маленьком обшарпанном автобусе со станции в отцовскую деревню Усвятье, опять пошел дождь и быстро стемнело. Даль все терялась, все сказочно угасала за зелеными холмами, за оврагами. Тут была уже не заволжская степь со своим простором и горячими лугами, тут было все уютней, но скучнее от обилия мелких ольховых кустов, от обветренной красной глины, от уродливой, выбитой, тянувшейся между оврагов безобразно нагой и широкой дороги. Автобус нырял, как в волны, к колесам липла и летела клочьями густая грязь, приходилось хвататься за что попало руками, что было тоже необыкновенно. Особенно поразил его старый смешанный, такой дремучий лес, какого он еще ни разу не видел, — дорога неясно вилась сквозь пахучую непроходимую чащу. А за лесом, уже на зеленом просторе, на покатом холме неожиданно вся открылась, затемнела крышами небольшая деревушка — и было это Усвятье.

Двор Василия Федоровича, брата отца, стоял третьим с другого конца деревни — на него указала девочка лет десяти, встретившаяся у колодца. Ельцову хотелось заглянуть в колодец, чтобы увидеть тот таинственный блеск воды в глубине, который он помнил по детскому впечатлению, но ему было стыдно, потому что на него не по возрасту внимательно смотрела девочка. Затем девочка скорым шагом пошла направо по зеленой мураве и два раза с удивлением оглянулась.

Уже почти стемнело, когда он вошел в калитку. За хорошим, крытым шифером домом в пять окон на дорогу виднелся довольно большой старый яблоневый сад, и сбоку, у забора, стояла низенькая, с закопченной трубой, с тесовой крышей хибарка, должно быть, баня. Слева от входа в дом были под одной связью хлев и сарай, и оттуда доносился визг свиньи и изредка, с перерывами, квохтанье курицы. На вошедшего во двор Ельцова быстро и вопросительно взглянула, а затем почти пробежала к крыльцу и скрылась в сенцах высокая, сильного сложения девушка.

Он остановился около крыльца, не зная, подниматься или же ждать тут, пока девушка скажет домашним и его позовут они сами. В окнах дома промелькнули удивленные лица. Подумав, Иван Ельцов шагнул в длинные, хорошо пахнущие сухими травами сени, открыл дверь и вошел в прихожую.

Это была просторная, уже не на старый манер деревенской хаты, а на новый, городской, прихожая, и не с русской печью, какую думал и желал увидеть Ельцов, а с кафельной печью-голландкой и с широким лежаком. Не виднелись и лавки вдоль стен, что должны были сопутствовать крестьянской избе, как помнил он по старой деревне, а стояли желтые венские стулья, и не было красного, с лампадой и иконами, угла, что тоже обязательно должно было быть. Стоял непокупной, видно ручной работы, очень просторный обеденный стол, который украсил бы любую городскую квартиру. На бревенчатых, с пазами и видневшимся свежим зеленым мхом в Них, а оттого особенно привлекательных стенах висело много фотографий в рамках, под стеклами, и это уже было частью прошлой, старозаветной деревни, что тоже, как и все в этой комнате, тронуло и умилило Ельцова.

Посередине прихожей, пожалуй ближе к печи, стояла огромных размеров женщина, с той русской величавостью в круглом, пышущем здоровьем лице, в могучих плечах и груди, какая все реже и реже встречается нам, да и то в захолустье. Из-за плеча женщины с любопытством и одновременно испугом выглядывала девушка, которая ему встретилась во дворе. За столом, в красном углу, сидел мальчик лет четырнадцати, очень мелкий, видимо отцовской породы, и с неестественной кротостью послушания в выражении глаз учил уроки.

— Вам кого? — спросила женщина, быстро вглядываясь в Ельцова, должно быть определяя, какое отношение он мог иметь к ее семейству.

— Здравствуйте, — сказал Ельцов, — видите ли… — Но он не успел договорить, потому что в это время раздался какой-то грохот в сенях.

— Где он есть? Это же наш Иван! — гремел там рокочущий бас, отчего женщина нахмурилась и недовольно двинула рукой, но своей позы не переменила.

В прихожую из сеней несуетливо, но легко, даже слишком легко для своих пятидесяти лет шагнул худой, жилистый, с плоской грудью и прямыми сильными плечами человек в сером, в клетку, пиджаке и сапогах — это был Василий Федорович, брат отца. Ельцов сразу узнал дядю — фотография его была у них дома.

— Ну здорово, Иван, здорово! — И Василий Федорович помахал перед его лицом бумажкой. — Вот Афоня упредил, да поздно — сей минут дала телеграмму об тебе почтальонша.

— Господи, да это ж Иван, — всплеснула руками женщина, ее звали Анастасьей.

— Нежданно, нежданно, — засмеялся Василий Федорович.

Потом уютно и укачивающе клокотал самовар на столе, на белой чистой льняной скатерти, а в раскрытые в сад окна несло воздух полей, летнего тепла, запах скотины, свежей травы.

Стол был богато убран, богато по-деревенски: ветчина в хрене, пирог с яблоками, тушеная гусятина, и такая необыкновенно вкусная, что у Ивана блестели глаза, когда он ел ее. За столом Василий Федорович помалкивал, он, казалось, все хотел спросить что-то и все не решался или откладывал на конец вечера. Анастасия вздыхала, несколько раз вставала, выходила в угловую маленькую комнату и шепталась там со своей матерью, старухой девяноста лет, которая была уже глуха, как стена, и почти что слепа. Катя, дочь хозяев, из приличия сидела за столом и, откровенно посмеиваясь, переводила взгляд с Ивана на стену, потом она встала и пошла шептаться в угол с Митей, и тот язвительно захихикал, так неприлично громко, что Василий Федорович нахмурился и, бормоча, сказал:

— Воспитание у нас подхрамывает. — Затем, помолчав, спросил Ивана про отца — как тот живет и как его здоровье, то есть все то, что он знал, должно быть, из писем, но спрашивал потому, что о чем-то надо же было за столом говорить.

— Папа преуспевает, — ответил Иван, подняв кверху вилку, будто подчеркивая тем отцовское благополучие.

— Бог умом Афанасия не обидел. И вот, скажи ты, в кого он пошел: в роду-то у нас, кроме Семена, темнотой жили. Чудной мы народ, но опять, я скажу, вещественно независимый ни от кого. Да! Мы, брат Ваня, Ельцовы, не один век тут в земле ковырялись-то, а он, Афоня, возвел наш род в генеральский чин, и мне, брат, проходу нету, все лезут с расспросами, как да что, — Василий Федорович выпил еще стаканчик (Иван, подражая ему, тоже выпил). — Я и говорю: откуда эта необузданная хватка? Ежели взять вопрос детской поры, то там он ничем не выделялся, хотя учился с толком, а такого, скажем, поразительного Афанас не вытворял, а теперь светилам воздал пример, да про него и газеты вон пишут! Откудова?

— От бога, — сказала сердито из своего угла старуха Анфиса Степановна, подчеркивая этим свою линию в каком-то давнем споре с ним.

— Но ежели верно от бога, то отчего она, эта незаметная егоная сила, не всякий-то раз проявляется? Особая, что ли, она? — воскликнул Василий Федорович как бы в недоумении или пораженный.

— От бога, — сказала вновь старуха, не придавая ни малейшего внимания замечанию Василия Федоровича и тем как бы показывая, что ее с этой точки не сдвинешь. — Бог захочет, так весь народ в тлю обратится. Ишо придет, чай, тот срок!

— Я говорю тебе, — с запальчивостью продолжал, почти крича, Василий Федорович, обращаясь уже к Ивану, — что хотя бы и бог, да бог-то в каком таком обряде? В облике, что ль, человека, с двумя, что ль, руками, с нашей-то всей требухой?

Старуха с поджатыми губами прошла из угла в сенцы, и лицом своим, и всем видом подчеркивая, что она не ценит ни одного сказанного им слова и презирает его.

Василий Федорович сейчас же встал и, пьяно и как-то удально махая руками, крикнул ей в спину:

— Сдела-ай милость, Анфиса Хрычовна, не презирай инаковерующего! Я твою лиригию вот, тьфу — во снах не вижу, а все равно ты меня уважишь, уважишь, уважишь! Нету в тебе, в душе в твоей пустой, внутрях у тебя ничего нету, чтоб одолела ты меня! Сгинь, сгинь! — Он, покачиваясь, засмеялся, крутнулся на каблуках, но вдруг осклабился и умолк.

Старуха не вернулась, и это обстоятельство его смутило. И, будто отрезвев, он пробормотал:

— Пойдем, Иван, на сено. Там, брат, и воля, и лаять хотя бы некому, — и приказал Анастасье, уже стоя на пороге, что утром будить его надо рано, должно быть, поедут на косьбу.

Когда влезли на чердак и укрылись вонючей и грубой дерюгой, Иван спросил Василия Федоровича:

— Меня косить не возьмете?

— Косить-то? — Тот закашлялся, но Иван видел, что притворно. — Взять можно, чего не взять. Взять можно, — повторил он с едва угадываемой иронией, — хотя чуток не позабыл — я ехать завтра не могу. Что, брат, осуждаешь — грыземся, мол? Собаки, а? — поднял он голову.

— Да нет, с чего ты взял… — солгал Ельцов; он действительно поразился непонятному неспокойствию в доме.

Василий Федорович быстро схватил его за плечо и, оттолкнув, засмеялся:

— Врешь, врешь, наскрозь вижу! А когда бы не лаялись мы, слышь-ка, так ведь царская жизнь была бы! — И уже снизил голос и спросил почти шепотом, с интересом: — Что ж у вас там за житуха? Батя-то как?

— Отец в почете, академик.

II

Косить выехали в Глинкин лес, по обложьям и мелким оврагам, где к середине лета выгулялась по пояс сочная трава и куда нельзя было пускать ни конные, ни тракторные косилки. Выехали еще до света, и на заре, далеко до восхода, уже были на месте. Две пароконные телеги, на которых приехали, оставили на поляне около дороги, а сами, не говоря ни слова, быстро и слаженно стали разбиваться. Всего косцов было пятеро мужиков, не считая Ивана Ельцова. Степан Агеев, лучший косец в деревне, был как бы за старшого. Это был высокий, с поджарой грудью, с рябым носатым лицом старик лет около семидесяти, одетый в желтую шелковую, цыганскую, как все говорили, рубаху, в солдатские штаны и старые ботинки. На лице Агеева сияло выражение того полного счастья, которое было на лицах и других мужиков, исключая лишь одного Филиппа Савушкина. Филипп Савушкин, низкого роста, с широкой спиной и квадратными сильными плечами, заметно окающий, хмуро и даже злобно, с иронической насмешкой изредка взглядывал на неуверенно топчущегося Ельцова. Черная его бородка, дегтярные суженные глаза и необыкновенно широкая спина будто говорили студенту: «Слабоват, малец!» Ельцов чувствовал, что ему предстоит тяжелая и, видимо, непосильная работа; может быть, ему и следовало идти обратно в деревню, сославшись на головную боль, но что-то удерживало его. Таинственным синим огнем блестели в свете зари лезвия кос, таинствен был и паривший туманом большой лесистый луг, переходящий по левую руку в глухой, поросший лозняками овраг, а справа упирающийся в едва сереющее вдали льняное поле. Таинственно тихо, как при сотворении жизни, было в этих милых русских березово-еловых перелесках, на этой пустынной и еще дремлющей лесной дороге, загадочно радостно светлел на уже побелевшем небе месяц. Еще было сумрачно и холодно от росы, от раннего утра. Вся даль — большак за кустами, Глинкин лес, овсяное поле, громадная и одинокая сосна на поляне, деревни со своими соломенными крышами — все скрывалось во мгле сумерек и тумана. Мужики, покидав в траву сумки с харчем, стали готовить косы; хотя они наточены и отбиты были еще с вечера, но перед делом, по заведенному правилу, их требовалось снова точить. И Ельцов несмело и неуверенно, боясь порезать руки, начал водить тонким излизанным бруском по лезвию с той осторожностью, какая сразу отличает новичка. Руки же мужиков бегали так быстро, что Ельцов не поспевал за ними глазами, и он еще не справился с носком, как они разом кончили, обтерли травой лезвия и, поплевав на ладони и внимательно посмотрев на траву луга, начали слаженно и неторопливо заходить на ряд.

Первым выдвинулся Степан Агеев, исполняя свою роль старшого и не желавший уступить ее никому другому. В спину Агееву, второе место, занял Егор Фокин, выносливый косец, мужик лет пятидесяти, с жестким, тугим, красным лицом, со светлыми, навыкате, глазами, одетый в просторную, навыпуск, серую рубашку с короткими рукавами и в клетчатые бумажные брюки. Филипп Савушкин, уже ненавидимый Ельцовым потому, что тот своими ироническими репликами и презрительными взглядами духовно отверг его от бригады косцов, прилаживался вслед Фокину, третьим. Четвертым должен был идти Бодров, лет сорока пяти тихий человек с мелким, незначительным лицом, вдовец, бездворный, так как жил горожанином, то есть стоял на квартире в крайнем за Угрой доме, у Чибисовых. И наконец пятым, перед Ельцовым, приготовился дед Прокофич, очень костлявый и прямой как палка старик под шестьдесят пять лет, высоко заносивший узкой жеребячьей грудью. В отличие от других косцов у Прокофича были прямые, ровные и, казалось, негнущиеся ноги, тоже, как и плечи и спина, узкие и будто вылепленные из гипса. Волосы у Прокофича росли прямо от самых бровей, а пронзительно рыжая, пополам с сединой борода делала его похожим на скульптуру. Прокофич, не вынимая изо рта угасшую трубку, плюнул в ладонь, привычно занес вперед левую и, оставив правую ногу, взял наизготовку косовище. Ельцов, не спуская глаз со спины и движений Прокофича и желая сейчас только одного, чтобы не сбиться и делать как он, весь напружиниваясь, принял его позу и приготовился.

— Пошел! — радостно и громко крикнул впереди Агеев, сделав первый замах.

III

Брызнула во все стороны сапфиром роса, и задымилась срезанная стенка травы. Раздался протяжный и слаженный в глубокой тишине звук в лад откинутых кос: «ааахх-ыыхх». Ельцов знал, что отстать или косить хуже, чем они, нельзя, что тогда лучше совсем уйти с поля, а этого не хотелось. Но уже первый десяток шагов показал: он резал или самые верхушки, или выдирал пяткой целые гнезда травы с корнем, или втыкал острие в землю так, что получалась срамота. Все время он не мог приспособить правую руку, державшую навыворот, с обратной стороны рукоятку, а надо было обхватывать, как делали все косцы, снизу, что совершенно не удавалось ему. Пот уже заливал Ельцову глаза, капал прямо на ряд со лба и с носа, и взмокла на спине рубашка. «Жох-ыых-ууух», — пели косы двигавшихся впереди мужиков, но Ельцов не мог никого из них видеть: теперь он сосредоточил свое внимание и взгляд лишь на стенке травы прокоса и даже не видел спины Прокофича. Но он знал, что все они чувствуют его безобразную косьбу, в особенности это чувствовал Савушкин, один раз обернувшийся все с той же презрительной улыбкой. Коса в руках Ельцова запрыгала еще нелепее, еще чаще стала драть пяткой, брызгая землей по сторонам. Уже невозможно было сохранять и равновесие своего тела, и равномерно опускать и поднимать косу, — все усилия он направлял лишь на то, чтобы стричь выше, не хватать лезвием земли и не упасть нечаянно самому. Рубаха его вымокла и стала черной. В это мгновение Степан Агеев вдруг остановился, хотя не оборачивался и не видел косьбы Ельцова, и, бегло скользнув взглядом по прокосу назад, приказал Прокофичу:

— Стань в хвост, а Иван нехай пятым.

С бесстрастным, ничего не выражающим лицом и беспрекословно Прокофич перешел взад, и вся группа косцов тронулась дальше. Теперь Ельцов испытывал еще большее неудобство, зажатый спереди и сзади, — неудобство от того, что боялся замешкаться и напороться на косу Прокофича или же ударить своей косой Бодрова. Первый ряд ему казался бесконечной и изнуряющей дорогой, и кончил его он так же неумело и трудно, как и начал. Волоча ноги, с пересохшим горлом и мокрой спиной, он почти трусцой побежал за мужиками, чтобы догнать их. Когда косцы стали один за одним заходить на второй ряд, никто не обратил внимания на безобразно ободранный прокос Ельцова: или же они были сосредоточены на своих мыслях, или же не заметили. Краснея от стыда, Ельцов еще более робко начал второй ряд, до его середины повторялось опять то же, и он все время ждал замечания Прокофича. Однако старик косил молча, укладывая ровный ряд своего прокоса. Между тем из-за молодого, свежезеленеющего березняка ширилась золотая полоса близкого восхода и чистый утренний бледный полумесяц угасал над лесом. Уже полностью пробудились и загомонили птицами и луг, и лес, и воздух, а рассеявшийся туман открыл за березками необыкновенно белый, густо пылившийся на севере большак. Перед глазами Ельцова горячечно и радужно все плыла раскаленная трава, хотя она еще с ночи была холодна и влажна. Второй ряд, в особенности в конце, был таким негодным, что он со стыда отстал от мужиков, — наконец-то они могли что-то сказать про его работу! Но те продолжали не замечать его мучений. Не обмолвясь ни единым словом, мужики поднялись из низины кверху и ритмично и ходко начали отмахивать третий. Едва перевалив за его середину, Агеев остановился, обтирая косу травой, и другие сделали то же. Прокофич, на ходу пробуя пальцем лезвие, подошел к прокосу Ельцова и, неодобрительно покачивая головой, молча, у самых его ног, положил три отмаха, выбривая траву под ровную и короткую щетку. Потом он поднял на него бесцветные, но еще с искрами живости глаза и, не подчеркивая его неумелости, чтоб не обидеть, тихо сказал:

— Бросай свободней косовище. Пятка сама уравнит, ты ее не жми, не жми к земле-то. И зачинай с потягом, как режешь все равно длинным ножиком хлеб — дай свободу косе.

— Я понимаю, — еще больше краснея, благодарно кивнув старику, пробормотал Ельцов.

Больше никто ничего не произнес, и тронулись дальше. И дальше, до конца третьего ряда, и потом, до конца четвертого, который Ивану Ельцову показался особенно мучительным, он чувствовал себя настолько разбитым и физически и духовно, что все усилия и мысли сосредоточил на одном — чтобы не упасть. Но здесь совершенно неожиданно пришло облегчение, и он не мог понять сразу причину, но что он, Ельцов Иван, был уже по ту сторону, по какую-то вполне определенную «ту», это было ясно ему. Он будто сбросил с себя тесный обруч, сковывавший все его движения, — это было теперь новое, до сих пор неизвестное ему ощущение свободы и чего-то большого, во имя чего ему стоило жить. Начиная с пятого ряда пошла уже не изнуряющая, а желаемая, радостная работа. И по мере того как ширился и оголялся скошенный луг, как все ниже к оврагу отступала трава, как все жарче припекало солнце и хотелось пить, все властней, все самозабвенней хотелось работать. Однако сил уже не было, и временами ему казалось, что он упадет и не встанет, а кругом по-прежнему раздавался один слившийся звук режущих кос и тихий и ласковый ропот травы. Теперь он не знал ни того, сколько сейчас времени, ни того, как идут мужики и что делается кругом, — он ничего не видел, кроме одного своего прокоса, кроме того, как покорно, с трепетом, с хрустом ложилась под косой трава. Он не понимал своего странного состояния покоя и уверенности движения, так как уже не было удушающей тяжести и бессилья — он неожиданно окреп. В это самое время что-то произошло впереди, мужики остановились, и Ельцов с ходу, ничего не видя, наскочил на прокос Бодрова, чуть не задел косой его ногу и тоже остановился, вопросительно оглядываясь. Степан Агеев из-под руки внимательно поглядел на солнце, и кто-то из них впереди сказал:

— Завтракать, завтракать.

Необыкновенно вкусным показался ему квас из летошнего жита, который всем наливал Прокофич, поднося каждому огромный белый эмалированный чайник; был так же чуден по вкусу очень душистый, домашний, немагазинный ржаной хлеб с рисунком по исподу от кленового листа. Ельцов запихивал в рот целые куски, и так же поспешно, будто боясь опоздать к чему-то важному, ломали мужики этот хлеб из общей мягкой круглой ковриги, пили квас и топленое, в золотых пенках, душистое молоко и ели мягкий творог. Ельцов ничего не взял с собой и ел ихнее, хотя стеснялся сперва брать, но, увидев, что мужики искренне обижаются, стал есть так жадно, как никогда раньше. Никто ни о чем не говорил, все спешили, только Савушкин все время — Ельцов это чувствовал — хотел сказать что-то. Он изредка бросал на Ельцова сердитый взгляд, значительно вздыхал и, отворачиваясь, плевал в траву. Наконец не выдержал и, приподнимаясь на руках, кивая на кошеное, начал было с намеками говорить, что кто-то напорол, как его перебил, будто не слыша, Агеев:

— Пора, пора, в жару не накосишь. — Он первый легко, как мальчик, встал, а за ним молча встали и пошли к прокосу все остальные. Но если перед самым завтраком Ельцову стало легко косить, то после короткого отдыха почувствовалась сильная боль в руках и пояснице; пройдя шагов сто он уже подумал, что придется, видимо, косить отдельно от них, потому что не угнаться, как тяжесть в руках и пояснице исчезла, и все его молодое тело жадно потребовало работы. Это было так хорошо, что он опять слышал воинственное вжиканье и легкий призывной свист своей косы. Потребность любви ко всему живому, чего он не замечал за собой раньше, неожиданно охватила его. Это был новый строй чувств и мыслей, какого не было у него никогда.

В порядке мужиков изменений не произошло: снова впереди ровно и будто играючи кидал свою легкую косу Бодров, сзади, за спиной Ельцова, шел Прокофич, а всю бригаду, как и до завтрака, вел Степан Агеев. Иван давно уже потерял счет времени и прокосам. Теперь время как будто остановилось для него. Все неудобство составляли лишь завороты, когда надо было, кончив ряд, заходить на новый, и в такие минуты на короткое время он выпадал из «хомута», что расхолаживало, очевидно, только его одного; мужики же шли в косьбе и обратно налегке одинаково свободно и ровно. Усилившаяся к полудню жара начала заметно усложнять работу. Сперва солнце припекало в спину, но затем, как косцы, все больше разворачивались к югу, оно уже огнем брызгало в лица, так, что становилось больно глазам. Но, несмотря на сильную жару, косьба не замедлилась, а даже, может быть, ускорилась, как всегда, к концу луга (до оврага оставалось уже саженей четыреста), и еще потому, что пора была обедать и пережидать эту палящую сушь. Для Ельцова дело еще усложнилось тем, что на его прокосе, уже у самого оврага, попался густой и высокий бурьян старой крапивы и конского щавеля. Надо было прилагать большие усилия и ловкость, чтобы с маху, не нарушая ритма и не замедляя хода, пробиться сквозь этот жесткий бурьян, который тянулся почти до самого прокоса и упирался в овраг. Ельцов определил, что его оттирают выше, видимо, для того, чтобы облегчить ему работу на нетрудной, легкой траве; было заметно, что Бодров, налегая на косу, берет шире размах своего ряда и захватывает часть бурьяна; в то же время сзади, без устали откладывая валок, как бы наседал на пятки Ельцова Прокофич, и, таким образом, зажатый и спереди и сзади на сильно суженном своем прокосе, Ельцов должен был взять значительно правее, то есть миновать бурьян. Но он не сделал этого и не сошел ни на четверть метра вбок и, давая ритмичный отмах, упрямо и довольно быстро восстановил ширину прежнего прокоса и свое устойчивое положение на ряду. Со звоном и яростью коса его укладывала в валок бурьян, и он двигался словно по прорубленному коридору. Чувствуя, что упадет, может упасть и потерять сознание, Ельцов стиснул зубы, стараясь не думать ни о бурьяне, ни о конце ряда. И вдруг коса его, не захватывая привычно густой и высокой травы, легко и вхолостую описала дугу и задела слегка брусничную кочку. Передние мужики, оживленно потряхивая косами и расправляя плечи, с радостными лицами поджидали Ельцова и Прокофича у самого оврага.

— Пора обедать! — сказал Агеев и, перекинув на плечо косу, первый направился вверх лесного поля, к телегам.

IV

Собиравшиеся с утра тучки развеялись, сухой земле не перепало ни капли дождя, и на пепельном, необъятном и пустынном небе, стоявшее в зените, немилосердно жгло солнце. Весело переговариваясь о пустяках, косцы покидали пиджаки и уселись на траве под ореховым кустом, а двое, Бодров и Савушкин, рядом под телегой. Пахло колесной мазью, лошадиным потом от оглобель и хомутов и медово-приторно уже привяленной травой.

Ельцов не взял с собой еды, и ему было неудобно так сидеть под кустом и смотреть, как они станут обедать. Степан Агеев разложил на коленях чистую белую тряпицу, нарезал складным ножом хлеб, огурцы и жирную отварную курятину, подвинул к Ельцову, угощая его.

— Что-то не хочется, — сказал Ельцов, стараясь казаться равнодушным к еде.

— Ешь, малый, после такой-то парки, — ласково проговорил Агеев, пододвигая все ближе, и стал жадно жевать.

— Это тебе не мамкины пуховики! — с желчной иронией заметил Савушкин из-под телеги и ехидно засмеялся. — Не бульвар и ее ручки в бручки, — добавил он, с заметным удовольствием выделяя слово «бручки» и вкладывая в него какой-то свой смысл.

— Всюду дело, — сказал Агеев неодобрительно по отношению к этому замечанию Савушкина и беря этим под свою защиту Ельцова.

— Покушай-то деревенских щец, понюхай табачку! — не слушая Агеева, уже явно наслаждаясь своей иронией и подчеркивая свое какое-то превосходство, произнес Савушкин.

— Всюду дело, дурак, — мягко, чтобы не обидеть Савушкина и поправить его в неверных воззрениях по отношению к иной, недеревенской жизни, сказал опять Агеев. — «Ручки в бручки» у нас и своих хватает, а вкалывают и там. Верные сыны и легкие племяннички, брат, есть повсюду.

Но больше никто ничего не сказал, и он тоже, хмурясь, молча доедал что-то из узелка.

После обеда стали курить и умащиваться на отдых.

Через каких-нибудь десяток минут мужики уже спали; от куста доносился сочный, здоровый храп Егора Фокина. Мирно вились и убаюкивающе гудели большие зеленые мухи, и дребезжаще выли огромные слепни. Солнце все так же немилосердно жгло, и в тени, под кустом орешника и под телегами, стояла особая, нарушаемая лишь храпением Фокина тишина. Ельцов лежал под кустом лозы, пытаясь о чем-нибудь думать, что не удавалось ему; сердце у него сильно колотилось, и было жарко и больно глазам от стучащей крови в висках. Беспрерывно плыли горячие, пестрые от цветов ряды луговой травы, мелькали синие лезвия кос, и в ушах все стояли одни и те же звуки сенокосной работы. Хитро щурясь, Филипп приподнял голову под телегой и коротко взглянул на него, но тотчас же уронил ее на сено и, заглушая Фокина, захрапел еще звонче и крепче. Ельцову чудилось, что он плывет по чему-то бесконечному, по огненной, малиновой реке сквозь горячий воздух, в какую-то заветную дорогую даль, потом явилась в сон с напудренными щеками мама, потом глядевший своими обычными ироническими и хмурыми глазами товарищ по университету Егоров, потом все смешалось, и он очнулся. Солнце уже стояло не на том месте, не в зените, а чуть выше выделяющейся над лесом старой черной сосны, и уже не жгло, а излучало ровное и мягкое сияние. Весь скошенный луг радостно и свежо блестел, подсыхали и едва заметно парили валки, и все было кругом неузнаваемо, чисто и ново. «Вот та желанная и добрая жизнь, часто снившаяся мне и которую я не знал и презирал в сытой родительской колыбели!» — подумал искренне Ельцов, но какой-то голос сейчас же опроверг эти его мысли. Тот голос выдвинул усиленные доводы против самого Ельцова, издеваясь над этим его высоким и потому ложным складом мыслей. Ельцов постарался заглушить его. Из-под телеги доносился воинственный звук точившего сталь бруска. Он оглянулся — никого уже не было под кустом, а сбоку телеги сидел Фокин и точил его, Ельцова, косу. Впереди, за оврагом, поднимались к новому лугу остальные косцы. Фокин бросил точить, молча передал косу Ельцову, и они спешно направились в ту сторону, где заходили на ряд остальные мужики.

V

После обеденного отдыха и сна Ельцов чувствовал себя разморенней, чем после завтрака, и он невольно сравнил себя с мужиками. Ни Степан Агеев, становившийся опять на первое место, ни Прокофич и никто из них не проявлял ни малейшего признака усталости — они были все те же, как и на заре перед делом. Луг за оврагом, который они хотели скосить до вечера, был раза в три меньше прежнего, но с более густой травой. И к тому же у них оставалось меньше времени, и требовалось торопиться. После обеда Ельцов занял свое прежнее место между Прокофичем и Бодровым, но старик сзади заметил, что студенту неудобно в середине и что он боится его острой косы, а потому после первого же ряда поменялся с ним местами. И верно: Ельцову было спокойней и вольней ходить последним, и чувство нежности к этому почти безмолвному старику вызвало в его сердце необыкновенный восторг. Люди эти понимали его и, может быть, любили, как сына. Косцы проходили ряд за рядом и через каждые десять рядов, в конце загона, в молодом осиннике, коротко и молча точили косы. Солнце наполовину зашло за вершины дубов, и вся западная сторона Глинкина леса, вся видимая даль была облита лучистым и горячим светом. Над лесом уже несмело всходил бледно-зеленый молоденький рожок месяца, и уже заметно засумеречило, когда косцы уложились с большей частью этого луга. Оставался не очень объемистый клин между старыми раскидистыми дубами. Пестрые цветочки иван-да-марьи, охряно-золотистые венчики козельца, нежные и мягкие созвездия анютиных глазок, разбросанные по шелковому чистому ковру травы, веселили и радовали косцов. Особенно отрадно Ельцову было доходить до конца ряда, обмакивать, как это делали все, свою косу в прозрачном источнике, после чего словно легче становилась она и легче и приятней сама работа. Светом зашедшего за лес солнца освещены были только те косцы, что всходили к верху луга, а внизу, в лощине, уже остро пахло росой, поднимался белый пар и совсем темнело.

Ельцову порой чудилось, что где-то поют необыкновенно звучные голоса, но когда он напрягал слух, то слышал лишь звон работающих кос, знакомый протяжный звук «аах-ыыхх» и больше ничего. Но как только он начинал отвлекаться, уходить в себя, как опять радостно и тихо продолжала звучать в нем эта непонятная и волшебная песня, которую он никогда не слышал. «Как хорошо, как прекрасно, повторится ли когда еще это?» — думал он с замиранием сердца. В это время над головами косцов пророкотал гром, откуда-то подул ветер, овеивая их лица свежим и душистым дыханием; спустя совсем немного из круглой тучи, нависшей над лесом, пролился короткий и очень теплый дождь; еще острее запахло травой — мятой и срезанной сырой полынью. Агеев поглядел на небо, покачал головой и, не разгибая спины при заходе на свежий ряд, опять пошел откладывать ровный, едва светлеющий в сумерках валок. Старик Прокофич все так же шел впереди Ельцова, и, когда закапал и забрызгал ненужный дождик, он что-то пробормотал про себя. Дождик быстро утих, вечернее небо расчистило, еще светлей и прозрачней встал над лесом месяц, и замерцали, осыпали серебром небо яркие звезды. Уже было темно, но свет месяца и звезд хорошо освещал луг, приобретший теперь какую-то таинственную силу и власть над косцами. И луг, и лес, и остро мерцавшие изредка под светом звезд лезвия кос, и звуки подрезываемой травы — все уже было исполнено иного смысла и значения. Никогда в Иване Ельцове ощущение братства людей и чувство восторга перед их трудовыми руками не было так ясно обнажено, как под этим огромным, расцвеченным звездами небом. Коса его работала словно сама собой, он лишь приноравливался теперь к ней, через определенные промежутки поднимал и опускал косовище, но тяжести и усилий почти не чувствовал. Загадочными и полными тайны казались ему двигавшиеся в полусумраке фигуры косцов, их медленные и ритмичные взмахи, и их проход с поднятыми косами, и их расстановка на новом ряду. Он сильно огорчился, увидев, что луг уже почти кончился: остался саженей на сто кусок по самому верху. И на этот кусок опять установившимся порядком один за одним стали заходить косцы и налегли с прежней силой. Весь Глинкин лес был охвачен сонной тьмой, и только этот луг со своей лощиной и бугром, с комарами и звоном кос был разбужен летней страдой. Скошено за день было так много, что этого пространства могло бы хватить на двое или на трое суток и не шести, а десяти косцам. Докосив последний выем, мужики слаженными и быстрыми движениями вытерли сырой травой косы, забросили их за спины и молча и неспешно пошли к телегам устраиваться на ночевку.

VI

Легли опять, как и после обеда, — кто под кустом, кто под телегой. Ельцов лег рядом со Степаном Агеевым; по правую руку от него, сладко почесываясь, приладился Бодров, который, казалось, тотчас же крепко заснул. Филипп Савушкин встал и, недовольно покрякивая, пошел куда-то во тьму, а Степан наказал ему в спину:

— Глянь лошадей.

— Или я сторож? — проворчал Савушкин. Спустя немного со стороны оврага послышался его грубый и злой голос: — Балуй, стерва!

«Ему человека прибить ничего не стоит», — смутно думал Ельцов, все больше возбуждая в себе неприязнь к этому темному, как он считал, мужику. Спустя какое-то время Савушкин приволок большое беремя хвороста, присел на корточки и разжег костер. Огонь, жадно вскинувшийся столбом кверху, осветил его презрительно-сосредоточенное лицо, на котором очень ярко выделялись крупные белки глаз и жесткие, обкуренные и ржавые у губ усы.

Тьма мгновенно расступилась, круг света костра расширился, затрепетал, и там, где, по определению Ельцова, должна была быть вторая телега, показалась будто выточенная, с гладкой блестящей шерстью и радужным прекрасным глазом голова лошади, но свет сузился, и она исчезла.

Старик Прокофич, то ли шепча молитву, то ли ругаясь, все никак не мог удобно улечься под кустом, все копошился, елозил ногами и сел наконец, окликнув Агеева.

— Дай закурить, Степка. Чтой-то не спится, — сказал он.

Агеев, зевая, сел тоже и протянул пачку папирос. Пачка его сразу пошла по рукам, и все, и Ельцов тоже, закурили, спать им не хотелось, и, должно быть, просился вылиться какой-то смутный и новый для студента разговор. Так и вышло — начал его Егор Фокин, втягивая в себя со всхлипом дым и кашляя через определенные промежутки:

— А я, ребятки, вот чего… в одно время руки приложил к убийству человека. Я уж про него, про грешного, вовсе забыл, дело-то житейское, а вот севодня после обеда во сне увидел. — Фокин закашлялся, верно неудачно затянувшись, и ловко плюнул в траву.

— На фронте не один ты был, — заметил трезво и рассудительно Агеев, думая, чго речь шла про войну.

Фокин помолчал некоторое время.

— Когда б на фронте. А то в мирной-то жизни, — сказал он.

— Брось к черту эти бабьи слезы! — равнодушным тоном перебил его Савушкин и легко засмеялся, видимо не желая ничем опечаливать себя и оттого выработав ко всему презрительное отношение; однако в тоне его промелькнула еще и тень любопытства, должно быть, он проявлял интерес к истории, которую намеревался рассказать Фокин. — Все перемелется на муку. Куда уж нам таким до святости!

Прокофич сердито взглянул на Савушкина и, отвернувшись от него, веско и резонно произнес:

— Ты святых не касайся, не твоего это ума, — подчеркнул он значительным тоном последние слова и обратился к Фокину: — Как же это было?

— Было-то просто, вы все дело сами хорошо знаете, — произнес Егор Фокин, затягиваясь. — Дело было в тридцать шестом году. Вора Лодочку вы, чай, не забыли?

— Он у меня корову первотельную увел, не позабудешь, — засмеялся Прокофич, и в этом его смехе, и в этой его интонации не чувствовалось уже ни тени озлобления.

— Вор он был, понятно, толковый, украл немало, — вставил свое слово молчавший Бодров.

— Прямо сказать, с умом и талантом вор, — подтвердил Прокофич, — по деревням, я хорошо помню, напустил страху.

— С талантом крал, это правда, а вот ума его там не было, — покачал головой Агеев. — Потому как в краже ума никогда не бывает.

— Вот что правда, то правда! — почти воскликнул Фокин. — В то время я был председатель сельсовета. Вечером нас, активистов, собрали в Михаськине для инструктажу, чтобы утром идти в облаву на Яблоневую засеку, где Лодочка со своими хоронился в землянках. Двенадцатого февраля, едва начало светать, мы на лыжах достигли засеки. Из землянок выбили их в кальсонах. Лодочка из обреза ранил двоих товарищей НКВД. Был он сам в нательной рубахе, но сапог-то, знать, не сымал на ночь — выскочил в своем зеркальном хроме. Получил Лодочка четырнадцать ран — наскрозь продырявили пулями, как чучело, страшное дело! На пятнадцатой пуле он свалился, запрокинулся, зачал трястись, пошла розовая пена из губ. В этой самой нательной батистовой-то рубахе, красной от крови, кинули его в голые сани, повезли. Нам велено было везти его и дружков в районный центр, в Демидово, чтобы сдать куда следовало, ежели, понятно, будет мужик живой. С версту везли на двадцатиградусном морозе в одной рубахе, и тут я снял с себя ватник, накинул на него.

— Правильно, — вставил одобрительно Агеев.

Получив одобрение своему поступку, Фокин потушил недокуренную папиросу, заговорил уже не так досадливо и с заметным облегчением:

— На четвертой версте, как раз на спуске к богодиловской мельнице, Федька начал сучить по себе руками. Это я-то хорошо знал, перед смертью человек завсегда себя обирает, ему чистым на тот свет охота пойтить. Везли мы его втроем, и даже в таком положении, с пятнадцатью ранами, боялись мы его. Вдруг он подозвал пальцем Ивана Малявина. «Пить!» — прошептал Лодочка. Малявин молча показал на ствол винтовки: «Лежи, сука!» Вдруг Федька обперся на руки, захрипел, приподнялся. «По православному обычаю дайте глотнуть водки. Ради Христа хотя бы! У тебя вон в штанах бутылка!»

Цена-то за кражу стоила самой жизни, — тихо и медленно продолжал Фокин. — На мосту через Свирь Федька почуял неладное, прошептал: «Братцы, не убивайте, больше не допущу грабежа. Братцы, заблудший я! Не хотел я, не хотел я такого позору принять на себя, чистоту в душе берег, да так вышло. Пожалейте брата своего, примите покаяние, прощать надо людям — заблудшие они часто бывают, а ежели им не прощать, то двойное зло получится. Птиц я любил, живность всякую обидеть не мог, над воробьем убитым жалобился, да огрубела душа, споткнулся раз…»

Малявин не дослухал, сорвал с плеча винтовку — да в грудь Федьки, а я, недолго думавши, думать-то люди потом начинают, я тоже нацелил и… и… в лоб — и… навылет. — Фокин подогнул ноги, приладил удобнее под головой пиджак, должно быть, не желая больше говорить на эту тему.

— Конечно, поторопились, в Демидово надо было живого доставить, суд бы постановил, — сказал Степан, медленно подбирая слова, — да знал бы, где упасть, говорят, так нашлась бы подстилка.

— За кражу большая цена — это верно, — подтвердил раздумчиво Бодров.

— Вскинулся он, бедняга, весь в своей залитой кровью рубашке, одно право выпрашивал он у нас — милосердие!

— Об том горевать нечего, — вставил Савушкин и презрительно плюнул между ног, — мало ли кто как околевает. Все там будем, одна стезя, — он стащил один за одним кирзовые сапоги, раскрутил, распространявшие потное зловоние портянки и, с наслаждением надирая толстыми пальцами подошвы босых корявых ног, повернул лицо к Бодрову. — Папиросы остались, что ли?

Бодров молча протянул ему пачку. Савушкин прикурил от светящегося красным глазом сучка, кинул его обратно в костер и, с жадностью выдыхая сладкий дымок, заметил:

— Германская сигарета, дрянь. — И философически добавил: — Надо курить кубинские сигары. Дерет до кишок!

— Я не могу, нутро выворачиваеть, — отозвался Агеев.

— Хоть крепки, верно, а табак хороший, — сказал, кивая головой, Прокофич. — Стоющий-то табак!

— Так он мне, верите — нет, Федька этот, часто снится, — продолжал Фокин, но уже в его голосе не чувствовалось прежней страсти, а как бы желание лишь выговориться. — Как сырая погода, так обязательно, бедолага, тут как тут, и все слышу я его голос: «Больше не допущу!» Вот и сгнил давно, а снится! — Фокин, видимо, утерял всякий интерес к этому воспоминанию, пошевелился, потуже закутался в пиджак, лег к кусту и приготовился спать, но Ельцов видел, что лежал он с открытыми и заметно блестящими в полутьме глазами.

Филипп Савушкин встал и, небрежно позевывая, пошел куда-то в сторону искать хворосту для костра, который уже почти угасал и лишь необыкновенно хорошо краснел углями.

За другой телегой, в овраге, проржал жеребец, и тонко, и нежно, призывно ему тотчас ответила молодая кобылица. Опять стало тихо. И опять над мужиками, над дремлющим лесом, над скошенным лугом стояла и обнимала их тихая июльская ночь, и, как казалось все время Ельцову, кто-то невидимый пел легкую, радостную, убаюкивающую песню. Но вернулся, хрумкая тяжелыми сапогами, Савушкин с беременем валежника, и песня пропала. Он швырнул валежник в потухающий костер, огонь захватился и рванулся снопом кверху, отчего мужики немного отодвинулись от него.

— Дурью мучаешься, — сказал авторитетно Савушкин, едва заметно кивнув головой Прокофичу. — Раз он натворил, так тебе не об чем думать: убил — и пущай себе спит навечно. Это вон студентику рилику разводить, а наше дело простое. У нас тут твердые, стало быть, понятия.

Ельцов, вспыхнув, поднялся было у костра, чтобы с гордостью уйти к дальней телеге, но его снизу за брюки потянул молча Бодров, и он, переламывая трезво себя, опустился обратно. Савушкин выжидательно смотрел на него, глаза его остро мерцали.

— То-то тебе легко все, — сказал Агеев. — А людская кровь — не водица, про то верно говорят.

— Дурной крови в народе много, — сухо сказал Савушкин, как бы желая прикончить этот разговор.

Агеев засмеялся и ничего не ответил, но погодя немного отбил его довод:

— Да и на злобе городов не выстроишь.

— Наши понятия простые, — сказал трезво Савушкин. — Он к нам приехал, к примеру, хоть и косил, да нас с тобой презирает. Брезговает он нами, мальчик!

— Зря говорите, — сказал Ельцов, стараясь не попасть в тон оправдывающегося или обозленного человека. — Я народа не чуждаюсь.

— Он не чуждается! — подчеркнул Савушкин насмешливо, прикуривая. — Я хотел бы знать, как ты запоешь через годик. Поешь-то здешних щей, помеси грязь! Лично я не доверяю конкретно тебе — не всей интеллигенции.

Мужики как бы ждали чего-то; никто не проронил ни слова порядочное время. Затем Агеев решил отвести принимающий нехороший оборот разговор, и он спросил Савушкина:

— В овраге волка не видел?

За него ответил Фокин:

— Всех перебили волков.

— Туда им и дорога, — отозвался Савушкин, — нашел кого жалеть!

— Палач ты! — сказал вдруг молчавший до сих пор Бодров. — Истинный палач.

— Каждый живет как может, я не конь, чтоб меня на обрати держать. Без свободы и волк дохнет.

— А это как же — волки? Они тут при чем? — спросил Фокин.

— При том. Раз нужно бить, так нечего лить слезу в жилетку.

Агеев, покачивая головой, подбил сено; он что-то пошептал, глядя на восток спокойно и блаженно. И заговорил тоном простым и сердечным:

— Без волков и лес сирота. А волк, он только по виду зол, а так трусоват, и первый не кинется, боже упаси. Главное, успейся приноровиться к нему.

— Он те успеет — когтями за душу, — сказал Савушкин, совершенно уверенный в своей непогрешимости и трезвости суждений.

— Или взять медведя, — сказал Агеев, — тоже с огнем нынче не встретишь, а раньше был свой у нас в лесах. Был, да кончился, да вот была оказия с последним…

VII

Савушкин принял позу, явно независимую ни от рассказа, ни от этих людей и земли, которая на них накладывала свою печать и власть, но не действовала на него, и еще подчеркивая, что он не намерен слушать всякую житейскую и неумную брехню. Он, позевывая и отвернувшись, глядел на тихо дремавшие звезды, осыпавшие все небо серебристой пылью, и на туманившийся и неясный ковшик Большой Медведицы и о чем-то думал.

— С этим медведем была целая история, хоть в книгу пиши, — проговорил Степан, собрав на лбу сплошные морщины и прислушиваясь к своему голосу. — В нашем же Глинкином лесу, под Плосковом, стояла до войны лесничая хата. Ноне ее нет, сожгли немцы во время нашего партизанства. Лесником был с самого тридцатого года Федор Кусков. Прокофич, ты его помнишь?

— Я его знал и ночевал раз, — сказал Прокофич, поправляя костер.

— Лет так пять назад этого Кускова я встретил на базаре в Издешкове, он продавал колхозных бычков, он теперь живет в Волочке, и как мы ехали обратно на его подводе, вот какую оказию рассказал он мне про последнего медведя.

— Почему последнего? — спросил Ельцов.

— Перебили, — сказал Фокин, удивляясь его недогадливости.

— Утром по ранней осени разбудила его как-то жена. «Вставай, — говорит, — медведь пришел». — «Какой медведь?» — «Да глянь, дурак, вон под окошки заглядает». Федька встал, да к окну, и глядь: и верно, баба-то не брешет, — огромадный медведища стоит на трех лапах на поляне. А четвертую, переднюю свою лапу, как человек, сует к окнам и мычит жалостливо, прямо-таки плачет. Баба Кускова аж побелела вся и шепчет: «Счас зачнет двери ломать, окна бить». А баба-то она глазастая, глаз, как шило, да и оробела попервости, а потом пригляделась и говорит: «Бери клещи, у него заноза в лапе». Федька Кусков чесаться стал: идти добровольно медведю в лапы! А баба толкает — не бойся, не тронет. Ну, вышел, а у самого ноги трясутся, вот потеха: в лапе целый сук. Куда там клещи, клещами делать нечего; хвать он руками сук — медведь аж сел на зад и застонал. Федька сук вырвал, а медведь помотал головой и пошел прочь — только треск по лесу. Кусков стал уже про медведя забывать, как тот опять объявился. Приволок раз овцу к сторожке, да какую овцу — котную! Придавил ее налегке лапой, чтобы не поранить, и мычит, хозяина к себе зовет. Кусков вышел, взял овцу за шиворот, а медведь, шельма такая, сволочь ушлая, как бы поклонился, и только его видали. — Агеев помолчал, удобней разрывая под боком траву. — Овечка та окотилась. Баба Кускова, Настя, поглядела на ягняток и говорит Федору: на ночь запирать на замок не надо, а только, значит, двери прикрыть, чтобы овца не выскочила. Этой ночью, говорит, медведь обязательно придет, я это хорошо знаю. Кусков мне объяснил, что обозвал ее дурой, а наутро что б вы думали? Сунулся он в хлев — овца и ягняты, как помешанные, бьются со страху в стены, медведь их ночью напужал, а одного ягненка, как и предсказала Настя, унес. А Настя опять свое: ворота не запирать на ночь. Медведь подряд забрал и других, а овцу оставил и больше к хлеву не пришел. По первому уже снегу Федька рубил березу в километре от сторожки, и той же березой его зашибло. Федька упал без сознанья, а как очухался, так что за черт: не может понять, где он есть, руки и ноги болтаются, а под ним пыхтит медведь. Так он приволок его на хребту на самое крыльцо, положил и скрылся. — Степан значительно помолчал, будто давая им возможность обдумать услышанное, а Фокин сильно изумился:

— Цирк прямо. И что ж дальше?

— А дальше ничего. Той же зимой, уже к весне, родной братец Кускова выглядел его и наповал — из обеих-то стволов. С тех пор до самых Брянских лесов на полтыщи километров ни одного медведя с огнем не найдешь. Ни медведя, ни волка — все, брат, чисто.

— Злобный человек! — с ненавистью по отношению к брату Кускова сказал Прокофич.

Ельцов видел, что мужики необычно взволнованны рассказом, и даже, к его изумлению, был не совсем свой и Савушкин, тоже убийца всего разумного и живого, как только что считал студент; теперь он не мог понять, откуда взялось это презрение к застрелившему медведя Кускову? У него, у Савушкина, должно быть, была еще какая-то вторая душа и другая жизнь, о которой Ельцов вовсе не подозревал. Разевая широко рот и блестя крепкими белыми, до единого сохраненными зубами, Савушкин резко приподнялся, упер толстые руки в колени и, раскачиваясь заметно из стороны в сторону, произнес взволнованным и решительным тоном:

— Четвертовать мало!

Ельцов с замиранием сердца вслушивался, как рвут, сочно и жадно, зубами траву лошади в овраге.

— Да вон и дичь, считай, пропала, — сказал Фокин. — Нынче уже не та охота.

— Кое-какая есть, это ты зря, — сказал Бодров. — Зайцы есть.

— Закурим, ребята, что ль, по последней? — спросил Агеев. — У кого что есть?

Бодров дал свою вторую пачку, она быстро пошла по рукам; Ельцов тоже взял папиросу и закурил. Над ними простиралось все такое же пестрое, серебристое от звезд небо; но луна уже не сияла, как с вечера, а словно устала и окуталась белесой кисеей; легкие смутные облака сквозили и проносились тенями мимо нее. Слабо заметный, стелющийся беловатым дымом туман вставал над оврагом. Стояла середина ночи. Ельцову не хотелось смотреть на часы, он боялся пошевелиться и спугнуть что-то таинственное и чудное, что было кругом.

— Ты во сны веришь, Степан? — спросил Егор Фокин резко прозвучавшим в тишине и грубым голосом.

— Один сон, брат, сказка, а другой от совести, — ответил Агеев.

— Смотри-ка, сны делит! — засмеялся Фокин.

— Не сны, а все дело в людской душе. У кого душа есть — у того и сон бывает вещий.

— Ну это ты не мели, — проговорил в своей обычной дурашливой манере Савушкин. — Я такую чепуху каждую ночь вижу, что просто смех.

Больше никто ничего не сказал, все устроились и легли окончательно спать. Костер угас, лишь два или три уголька, подергиваясь белесым пеплом, еще слабо краснелись в двух шагах от куста. И телега, и лошади внизу, в овраге, и одинокий, стоявший среди скошенного луга дуб, и зубчатая стена вершин леса — все исчезло и оплыло туманом. Неба над головами засыпающих тоже не было видно, а висел теплый мягкий сумрак; одна звездочка, как неугасимая свеча, отчетливо блестела на том месте, где совсем недавно туманилась Большая Медведица. «Хорошо как! И где я? И зачем я? И что это такое все?» — подумал Ельцов, куда-то проваливаясь, и там уже не было ни мужиков, ни этой волшебной ночи со своими звуками и вздыхающими в овраге лошадьми.

Проснулся он или от ощутимого холода, сырости, или от странных, доносившихся откуда-то шумов. Он, озябнув и оттого чувствуя себя еще более сильным и молодым, встал с травы и огляделся. По его лицу тотчас пробежало свежее прохладное дуновение. Первый ранний ветерок, шелестя и разглаживая, как материнскими руками, запотевшие листья на осинах и березах, уже весело пронесся над кустами и оголенным лугом. Звезды мигали слабым, угасающим светом у самого горизонта, и все расширялось, бледнело, дрожало, и все розово окрашивалось в нежные, трепетные тона небо на востоке. Туман слабел, жидкий свет зари заметно сквозил на фоне просыпающегося леса, пробуждая и оживляя все кругом; лес уже был полон неясного, но усиливающегося шума, вздохов и первых голосов птиц. В овраге, сквозь редкий белый туман, стали видны спины щиплющих траву лошадей. Мужики еще спали тем безмятежным сном, какой бывает только утром у хорошо поработавших людей. Савушкин спал, по-детски раскрыв жесткие губы, и во сне он не казался таким суровым и всегда готовым на ироническую насмешку. Прокофич отчаянно храпел. Степан Агеев был весь, с головой, укрыт брезентовой накидкой. Бодров и Фокин, свернувшись калачиками, мирно спали под телегой, спина к спине, и головами у самых колес. Отойдя шагов десять, очарованный и заколдованный, Ельцов поворачивал то вправо, то влево голову, боясь что-либо пропустить из великого мига пробуждающейся жизни. Но быстро, один за одним, встряхиваясь и нарушая первобытную тишину, начали подниматься с земли косцы. Приминая широкими, разлатыми босыми ступнями некошеную и облитую росой траву, Фокин с уздечками спустился в овраг за лошадьми. Быстро надели хомуты, фыркающих лошадей поставили в оглобли, покидали в телеги косы, одежду и покатили на новый луг, в версте от ночлега, который нужно было кончить за этот день.

Там был небольшой луг.

Они управились до захода солнца. Ельцов также, наравне со всеми, косил и выдержал. Это была его победа. Она чувствовалась прежде всего в том переломе, который произошел в Савушкине. Теперь он не усмехался, а как-то пристально, тяжело и упорно бросал взгляды на долговязого «нахлебника», каким считал вчера Ельцова.

Но студент все-таки чувствовал также, что между ним и мужиками еще был барьер.

Обратно ехали неторопливым шагом. В задней телеге сидели Савушкин, Агеев и Ельцов. Правил Степан, а Савушкин полулежал, прижавшись широкой спиной к горячей решетке, и, заметно сузив глаза, глядел на пепельное, душное небо; его, должно быть, угнетало или томило однообразие летней июльской дороги. И, угадывая его состояние, обернувшись, Агеев спросил, подмигивая почему-то не Савушкину, а Ельцову:

— Душа, знать, просит?

— Когда б было что в сельпе, — сказал Савушкин, усмехнувшись.

— Да она, Катька, вроде обещала завезть. — И, как бы объясняя студенту важность предпринимаемого дела, прибавил: — Без ней жить скучно, совсем нельзя, душа заржавеет, — и добавил глубокомысленней и авторитетней, тоном умельца в этом деле: — А всякие зубоскалы пущай зубы скалят, они похихикают, а мы ноздри утрем, когда нужно будет и кому придется, это известно. Мы и выпьем-то с наперсток, а видно всем, но вот талант свой пропить не можем, не может быть того — богат он, чтобы суметь утопить его в рюмке!

— А вот на той неделе, к примеру, мой племянничек приезжает в гости, и что ты думаешь: мне ж заехал в ухо! А ведь я его, кобла проклятого, пять лет не видал, добра ему сколько сделал, одежду давал, деньгами помогал, а? Вот он — народ! — встрял Степан.

— Ну ты особенно не лай! — сказал, хмурясь, Савушкин. — Народ не лай. Ты его к племяннику не подтягивай.

— Да господи боже ты мой! Разве я лаю? Да этот случай с племяшом — разве по-людски, а? Мне-то каково, после добра-то, которое я делал!

— Каждый свое добро видит, а племяш — это тебе не народ.

— Знаю, знаю, знаю! А все ж таки в ухо, сволочь, двинул! Я что ж, другое подставить должон был?

— Ну и подставил бы, коли дурак.

VIII

Ельцов пошел под гору по пыльной и местами сильно разбитой дороге. С другого конца деревни, откуда слышался рев и глухой топот, вгоняли колхозное стадо. В воздухе стоял запах пыли, парного, свежего молока и дыма, особенно отрадно действовавшего на Ельцова. Огнистое, брызгавшее наискось лучами солнце медленно садилось за холмом; лиловые мягкие тени сумерек как бы в задумчивости уже ложились вдоль хворостяных плетней и по заросшим муравой дворам. У самых плетней и на задах огородов фиолетовыми цветочками, наподобие куриной слепоты, зацветал картофель, и знойно золотились уже распустившиеся молодые подсолнухи, и жадно кустилась и зеленела крапива. В теплом воздухе над желтеющими хлебными полями вились и кричали к закату галки, навевая успокоение и мысли о привольной и вечной жизни, которой никогда не будет конца… На бугре, сквозь редкие сосны, за церковью виднелось сельское кладбище с кривыми крестами и безо всяких оградок. Но кладбище не возбудило в Ельцове мрачных мыслей о скоротечности людской жизни, он все время испытывал в себе тот подъем души, какого не было раньше. Хозяйки хлопали калитками, отпирали и запирали ворота в хлевах. Иные, подоив, несли через дворы к низким крылечкам бело-розовое пенистое молоко в бадейках и доильницах; другие еще доили, и отовсюду слышалось, как туго и звучно звенели струи молока. Казалось, совершенно не было усталости за длинный и тяжелый день работы. На выгоне грохотал, разворачиваясь и сотрясаясь всем телом, трактор. Пока Ельцов шел по деревне к дядиной хате, на него смотрели, приставив к глазам ладони, женщины и старухи. Во дворе, разрытом свиньями, около корытца для кормления кур, посередине стоял Митя с вилами в руках.

Он насмешливо посмотрел на входившего в калитку Ельцова и скрылся в хлеве, нанизывая на вилы беремя травы. Василий Федорович отбивал косу на наковальне под навесом сарая и, увидев медленно подходившего племянника, быстро, но несуетливо, что отличает деревенских людей, встал с елового чурбака и спросил:

— Как там? — Видно было, что его волновало то, справился или же нет на косьбе племянник, опозорился, вытянул? — Кончили, что ль, весь участок?

— Кажется, ничего, — ответил Ельцов, чувствуя, что в этом было скрыто громадное значение крестьянской трудовой жизни, то есть то, чтобы выйти наравне со всеми и не опозориться. И он подробно рассказал, как шла косьба. Он с чувством неловкости сказал также, что чуть не упал в одном месте на ряд, но все-таки выдержал и дотянул. Как ни старался Иван объяснять все сдержанными и спокойно выраженными словами, он, должно быть, не замечая того сам, выразился не без умысла, выставляя с хорошей стороны свою работу. Иван увидел, что Василий Федорович как-то странно, точно близоруко, сощурился и по углам его глаз пробежала быстрая тень насмешки, значение которой не было понятно студенту, но и в то же время он не мог не почувствовать ее иронический смысл. Когда племянник замолчал, Василий Федорович со странным и непонятным Ивану жестом дернул книзу его руку и скупо похвалил:

— Я рад, рад. Позору не было у нас в роду. И не должно его быть, — добавил он и пошел в хлев к скотине. Ельцов же отправился в хату. В чисто подметенной зеленым березовым веником горнице пахло тестом и перегнанным молоком. Жарко топилась печь, строкали и гудели смолистые сучья, шипела яичница на огромной и очень черной сковороде, кипел двухведерный чугун с запаренными отрубями. Анастасья обернула на его шаги сквозь бьющий столбом пар широкое и плоское лицо и, дрожа огромными, болтающимися без лифа под кофтой и видимыми в незастегнутой прорехе грудями, ловко и быстро вывернула дымящийся чугун в деревянную шайку. И, крикнув: «Катька, толки!» — стала орудовать ухватом в печи. Смущенная появлением Ивана, Катя быстро подошла к шайке и живо начала колотить в ней толкачом, так что паром заслонило ее всю.

— Есть хочешь? — крикнула Анастасья таким голосом, как кричат на лошадь, на корову, и тут же решила, не ожидая его ответа: — Ничего, подождешь, малец, пока все.

— Подожду.

Он хотел предложить свою помощь толочь пойло, но раздумал и, еще больше горбя плечи и пощипывая бородку, которая особенно ненужной была здесь, среди мужиков-колхозников, в большинстве уже не носящих бород, стоял около стены.

— Подождешь, — сказала женщина, но не зло, а добродушно и, видимо, как сыну. — Хватит толочь, неси. Эй, Митька! Ты че, пострел, носишься? Я тя куда послала? — закричала она в окно. — Ну, погоди у меня!..

Поужинав, Иван вышел за ворота. В деревне продолжал отовсюду слышаться говор и смех. Была суббота. В клубе, что стоял на возвышенности, ярко светились окна, играла музыка, и там, должно быть, намечались танцы. Он остановился в окутанном полумглой проулке и прислушался. И внизу, и выше, в сторону огней клуба, слышался все тот же смех и говор молодых голосов; затем все заглушил звонкий голос, который с выкриком пел частушку. Частушка с ёканьями и подхватами другими сильными голосами показалась ему необыкновенно звонкой и веселой по своей удали.

Та высокая музыка, что поразила его на косьбе, вновь и с большей силой зазвучала в нем. Мимо него, белея кофтами и отплясывая на ходу, прошли девушки. Одна из них оглянулась на студента, и Иван узнал ее и вспомнил, что о ней говорили как о бедовой. Когда он подошел к клубу, танцы были в самом разгаре. Скуластый, очень крупного роста и большой физической силы парень в накинутом на плечи пиджаке внимательно посмотрел на приблизившегося к ярко освещенному кругу Ельцова и сейчас же нагнулся к маленькому, с рассеченной губой и щекой своему товарищу и что-то сказал ему. Тот сдвинул на ухо кепку, что-то шепнул ему в ответ и, не спуская глаз с Ельцова, стал пристально следить за ним. Ельцов чувствовал, что за ним следят, как за чужим. Огромный парень, тоже не спуская глаз с Ельцова, с полным спокойствием подошел к нему. Отставив левую ногу назад, он с высоты своего роста спросил:

— Откуда взялся?

Ельцов не знал, что сказать ему. Парень еще дальше отставил ногу. И как-то машинально Ельцов сделал то же самое, отчего подошедший парень сразу нахмурился и будто немного смутился, но быстро принял опять позу спокойной уверенности в себе.

— С нашими смотри не заигрывай, нос расшибем, — сказал он, подмигивая, но все смущаясь чего-то, возможно, того, что эту свою позу он только осваивал и еще не привык хорошо к ней.

Студент улыбнулся на эти его слова. Естественная и примиряющая улыбка Ельцова несколько озадачила парня. Он тоже, выказывая доброту души, улыбнулся во все необъятное свое лицо, но помимо воли, не желая казаться простодушным, проворчал:

— Я это к слову.

Вытащив портсигар и предложив папиросу, Ельцов тем самым окончательно растопил недоверие к себе. Парень усмехнулся, закурил и, хлопнув его по плечу, отправился в клуб.

Идти в клуб после всего этого Ельцову не хотелось. Постояв какое-то время, он бесцельно пошел в конец деревни. Звуки радиолы удалялись и глохли, и теперь около него стоял лишь один ничем не нарушаемый покой засыпающей земли.

Иван не заметил, как очутился за околицей, за последним двором деревни, и под серебристым светом звезд на него набежала охваченная дремотой, уже колосившаяся рожь, а за полем странно светлел большак — древняя дорога, идущая мимо этих привольных хлебных равнин, засыпающих деревень и людей, так много сделавших славного на этой доброй земле. Вышедший из-за облака месяц хорошо осветил впереди тихо шелестевшую наливающимся колосом и уходящую до далекой гряды кустарников цветущую высокую рожь. Справа, обметанная ветлами, дремала и едва внятно бормотала на перекате река. Внизу, под берегом, томно и сладостно, словно состязаясь в безотчетном веселье, кричали и захлебывались от восторга лягушки. Вечер стоял тихий, лунный и настолько прекрасный, что очаровывало все кругом; он свернул с тропинки и шел, как во сне, по туго бьющейся о колени траве.

Он остановился и осмотрелся. Над осеребренной заводью сквозь легкий туман виднелись спины пасшихся лошадей. Было так дивно, так отрадно кругом! На месяц нашло облако, закрыло его совсем; желтое пятно постепенно становилось ярким, оранжевым, а над рожью за рекой, над деревней все трепетало тихое голубое сияние, все темнело небо с востока и все больше и гуще прибавлялось звезд на западе, все ярче и ярче мерцали они в реке.

Он прошел шагов сорок назад и остановился около какого-то плетня. За ним, за яблонями, смутно обозначались пустынный и широкий двор, крытый соломой сарай и большой дом с пятью освещенными окнами на дорогу. От копны сена, видневшейся в левом углу двора, текла будоражащая хмельная пряность. Ельцову показалось, что в сене кто-то шевелится. Он с бьющимся сердцем отбежал в тень акации и, прижимаясь к высокому плетню, стал напряженно слушать.

— Ты что ж это, а? — полушепотом проговорил там парень.

— А то, — сказала девушка и засмеялась.

— Я говорю: куда бегала? Ну?

— Не твое дело!

— Ты смотри не кидайся! Я тебе не кто-нибудь, говорю вполне серьезно, — пригрозил он, но затем голоса затихли, теплый ветерок прошелестел крапивой около плетня, послышался тихий девичий смех, и опять смолкло все. Он пошел дальше. У темного и очень длинного молотильного тока, пахнущего пылью летошнего хлеба, Ельцов остановился, пытаясь понять свое состояние. Эта чудная, просто волшебная июльская ночь, эти приглушенные голоса на дворе, эта чужая любовь не давали ему покоя.

Он пришел к себе в комнату за перегородку, раскрыл окно и сел около него, понимая, что не в состоянии был уснуть. Его томило неясное поэтическое, любовное чувство.

Он посмотрел на небо. Синий звездный шатер небес был все так же прекрасен; месяц поднялся выше, излучая на землю ровное серебристое сияние; Млечный Путь блестел и туманился в разверзнутой бездне. На перекатах, в извивах, освещенная светом звезд и месяца, таинственно темнела река. Лягушки, кричавшие с вечера, угомонились в пруду за околицей. Он выпрыгнул в окно в росистый, облитый светом месяца сад и, очарованный этой волшебной, тихой и теплой ночью, с бьющимся сердцем сел на ступеньку крыльца. Все кругом было погружено в сон, нигде не слышалось ни звука, и только изредка, с большими промежутками, как бы очнувшись, начинал убаюкивающе трещать коростель где-то на том берегу реки в зарослях кустов. Затаив дыхание, Ельцов слушал необыкновенную тишину и продолжал думать. В природе, пока он стоял и думал, произошел перелом от ночи к утру; звезды уже не блестели на высоте, а тихо окутывались молочной пеленою. Месяц сдвинулся, но еще не утратил своего зарева. Внизу, над рекою, смутно белел и колыхался туман. В чьем-то дворе, как будто сорвавшись, вдруг молодым чистым и звенящим голосом крикнул первый петух; ему тотчас отозвались десятка два других, закричавших разными голосами в линию по деревне.

IX

Все великолепие этой тихой деревенской жизни исчезло, когда полили дожди, когда потемнела и взбухла Угра, еще темней стали крыши хат, расхлябанней грязные дворы, а тракторы и машины разбили дорогу улицы, превратив ее в колдобины с налитой водой, когда казалось — не то день, не то сумерки, и нет возможности куда-нибудь деться вечерами: не смотреть же один фильм целую неделю! Скверно было ходить по нужде через раскислый двор, в потемках ступать в лужу, обляпав ботинок жидкой грязью, счищать ее гольнем на крыльце, вытирать подошвы о напитанный водой половик, снимать обувь у самого порога и ходить босому по половицам (тапочки он забыл дома). Быт этой суровой и простой жизни тоже как бы сразу преобразился — и в худшую сторону; как бы увидел Ельцов то, чего не замечал при ясных, солнечных, великолепных июльских днях — почему-то начало пахнуть скотиной в хате, показался ниже потолок и уже окна. Приближалась пора учения — первое сентября. К ней деятельно готовилась Катя: сама себе чинила портфель, стирала и подштопывала форменное коричневое платье, собирала тетради и книги, и во всем ее облике была знакомая Ельцову одухотворенность. Ельцову казалось сперва наивным, что было когда-то пережито это им самим, что когда-то — и уже представлялось, что очень давно, — он сам испытывал восторженные слезы от свежей краски в классах, от пахучей хрустящей кожи портфеля и от желтого новенького пенала. Мысли о школе перескочили на университет — и ничего не представилось ему веселого. При одном воспоминании о высшей математике, об интегралах, о жуткой своей бесталанности, когда он краснел и сопел около доски, вызывая негодование у преподавателя, — при одном этом было страшно и думать, чтобы вернуться опять в эти высокие строгие аудитории, где сильные умы подавляли поверхностных людей. «Нет, я туда не вернусь, мне там нечего делать!» Но, говоря это себе, он как бы раздваивался, и тот, который упорно тянул к постижению мужицкой жизни, разбивался вдребезги о хорошо проложенные понятия другого. И он вспомнил мудрую присказку Василия Федоровича, что сперва пущай тебя хозяйская собака признает, чужой аль свой, а потом в хату гребись. И вышло-то как раз так, что его, как и в первый день, не признавал Трезор — маленький, черный, с белым пятном на лбу, с обрубленным хвостом кобель, особенно злобно лаявший именно тогда, когда он говорил ему ласковые слова.

— Гляди, шельма, не хочет принять, — сказал как-то Василий Федорович.

Трезора пришлось засадить на цепку. Анастасья пришла в искреннее изумление:

— Как вседно сбесился. Чего это с ним?

— В собаке и то больше ума, понять, что ль, трудно? — Василий Федорович рассмеялся. — У него нюх дай боже — всех, тварь, за версту чует. Хитер, шельма! Он, брат ты мой, не прошибется.

Поражало Ивана и то, как много и старательно ели в семействе дяди, что не было за столом, как дома у родителей, той чопорной воспитанности, того желания для всех быть добрыми и приятными. В таких жизненных делах здесь было просторнее, вольнее. Особенно нравилось пить чай из старого, имевшего сизый цвет, с огромным, в форме петуха, краном самовара, и в те минуты, как гасили большой свет, люстру под потолком, и зажигали малый, электрическую лампочку, искусно вделанную в керосиновую лампу и прикрытую желтым картонным абажуром, Иван испытывал какое-то успокоение души. Глубокая тишина таилась в углах, на широкой печи, в погребе под полом, куда то и дело лазила Анастасья. Было странно также, что независимо от всех уже доживала свою жизнь старая, девяностолетняя Анфиса, и как-то спокойно, рассудительно и без тени боязни готовилась она к великому и страшному своему мгновению — к смерти. Она часто и подолгу молилась в углу, стоя на коленях, опуская до пола белую голову, а подняв ее, исступленно всматривалась маленькими тусклыми глазами в сумеречную глубину, где виднелся лик иконы, шептала привычную и страстную молитву. Но поражала его и даже пугала почти злобность, когда смотрела она остановившимися, уже неземными белыми глазами-бельмами на его сытое лицо, на его замшевую нарядную куртку, на нейлоновую рубашку. И, неестественно прямя сухогорбую спину, чтобы подчеркнуть независимость и крепость своей натуры, она отчеканивала каждое слово:

— Чистые штаны носить — большого ума не надо! Был бы ум их заработать.

Старуха горевала о кроснах, о прялке, о своем золотом и невозвратном времечке.

В конце августа приехал проведать родню брат Василия Федоровича — Семен. Это был мелкого телосложения, с узкой грудью, с сиплым голосом, с худым морщинистым, когда-то, видимо, красивым и одухотворенным лицом человек лет сорока пяти — он жил в районном городке Рославле. Но теперь он уже разрушался с той трагической и безжалостной неизбежностью, что бывает с истинно талантливыми, но нестойкими людьми.

В первый же вечер, после ужина, крепко выпив, он еще крепче начал ругать всю родню, и отца Ивана, и самого Василия Федоровича, обвиняя их в жестокости, что лучше у чужого что попросить, чем у них.

— Свои! — кричал он, еще выпив стаканчик и приходя в обычное горячечное состояние повышенной деятельности, которой он всегда гордился. — Вспомнил обо мне братец! Академик… Он думал однажды, что я ему кланяться пойду, в ножки ему ударюсь, да вот что твоему папаше, понял ты, — дулю ему! — И он, сжав темный кулак, ткнул им Ивану под нос, потом как-то, совершенно неожиданно, царственно улыбнулся и сделал изящный жест рукой: — Я, конечно, извиняюсь, но ты все-таки Семена Ельцова уважь! Уважь! Сделай ты такое одолжение!

На другое утро, только что проснувшись и лежа на диване, он поманил Ивана пальцем и, словно ввинчиваясь в его глаза, спросил:

— А ты кто такой?

— Вчера кричали на отца, а сегодня не знаете?

Он какое-то мгновение смотрел на него молча, видимо думая, нужно или не нужно говорить ему серьезно с племянником. Он будто переродился после вчерашнего вечера, лицо его было строго и серьезно.

— Вчера? Гм… так то, братец, вчера, а то — сегодня. Сынок Афанасия, что ли? Ты кто же? Студент? Что-то я слышал, между прочим, университеты проходишь? Ну до чего выглаженная рожа, зацепиться не за что, фу. — Он взял Ивана за пуговицу, прищурился, и Иван почувствовал какую-то неотразимую силу проницательных его глубоких смеющихся глаз; в лице его вдруг промелькнуло выражение ясности и природной доброты. — А теперь беги с глаз, и точка!

Ельцов чувствовал потребность возражать ему; к тому же он видел, что дядя не считает нужным говорить с ним о серьезных вещах, это заело его, и с тактом хорошо воспитанного человека он стал говорить относительно, во-первых, суждения о человеке по его внешним качествам, и, во-вторых, что и народ уже не тот, изменилось самое воззрение на него.

Услышав это высказывание, Семен, казалось, утратил всякий интерес к Ельцову. Глаза его приобрели сухой и даже едва уловимый презрительный оттенок. Он строго и прямо смотрел ему в лицо, ожидая, не скажет ли студент еще чего. Но Иван молчал…

Намеревался Семен пробыть две недели, но уехал на четвертый день, тихим влажным утром, когда в мерных, теплых еще полях уже по-осеннему кричали вороны и начинала сквозить первая позолота кленов и лип. Выпив две пол-литровые кружки парного молока, он зашагал мимо заборов и сонных, поивших сучья в воде озера ив, в своем выношенном рыжем дешевом пиджаке, в не менее старой, сдвинутой на ухо кепке и сапогах с выбитыми на одну сторону каблуками.

На вопросы Ивана, что он за человек, Василий Федорович отмалчивался, поплевывал себе под ноги, говорил как-то неопределенно, вскользь:

— Известно кто — человек, не птица.

Но спустя немного Иван о нем узнал подробности, те мелочи жизни, которые перевернули его взгляд на этого человека, как на потерянного пьяницу. Обо всем этом рассказал Василий Федорович на третий день после его отъезда.

— Все растерял, да при таком-то уме! Ты знал ай нет, что ему академика дать могли бы? Слыхал ты об том?

— Нет, а за что?

— За ум, за крупную голову, вот за что! Он ить ашпирантом был ай как его там? Словом, пошел после института кверху, лен нового сорту вывел, тот лен не только по нашей, по десяти областям сеять начали, и надо бы как раз книгу ему до конца довести, на академика выйти, как прослышали мы, что ушел Семен насовсем из города, из института, определился агрономом в совхоз. Оказалось, с ним один ловкий учился. Я его видал раз, сам на коротких ногах, ухи оттопырены, жирен и лыс, как кормленый боров. Никакого таланту и ума господь бог ему не дал, а хитрости и ловкости рук хоть отбавляй, ужом извернется, а своего из-под земли достанет. Есть, брат, такой сорт людишек подлых, въедливых, наглых, готовых все государство ободрать до костей ради своего брюха. Так он, стало быть, весь егоный научный матерьял, все его дело себе приписал, живо обработал в книгу — и был гусь бесталанный, а стал король, на легковой машине возят, двухэтажную дачку приобрел. А Семка, как видишь, остался при своих антересах, и без почета, и в битых сапогах, с ломаным грошом в кармане и одиноким колом посеред жизни. И все, брат, с таким-то умом! Вот тебе и сказка про белого бычка — спробуй отгадай! — Василий Федорович поднялся и ни с того ни с сего стукнул носком ботинка ластившуюся к его ногам кошку.

X

Оголялись поля за деревней, выше и бездоннее становилось небо, золотой метелью покрывались леса, уже бурели и дубы за околицей. Стало как-то просторней, светлей и добрей в мире. По огородам палили дрямь и картофельную ботву, пекли картошку, поздними вечерами у костров шевелились смутные тени людей, за колхозным садом вставали белые туманы, и в чистом, прозрачном и легком осеннем воздухе пахло антоновскими яблоками, теплым духом скотины. Была уже середина сентября, уже оставались считанные дни до нового учебного года (занятия начинались первого октября), уже давно Ивана ждали в Москве родители, а он все оттягивал, не ехал, твердо чувствуя, что тут делалось что-то важное, полная огромного значения совершалась работа, которую он искренне хотел понять. Была еще одна изумившая его поездка с Василием Федоровичем в Глинку на ярмарку (они уже исчезли совсем почти повсюду, почему-то удержалась в одной этой Глинке), в трех километрах от бывшего поместья великого композитора, на краю большой деревни Овсюково. Выехали они на колхозной подводе далеко до света. Долго в полусумраке тянулись овраги, убранные поля, в ближних деревнях кричали сонные петухи. Но вот хмарь ночи разогнало, поплыл по низинам туман, оголились и затемнели верхушки деревьев, побелели и сместились, а затем начали гаснуть звезды, и начало заметно прохватывать от свежести утра, от полевого студеного воздуха. На перекрестке дорог увидели стоявшую подводу и машину — Агеев и Бодров тоже ехали на ярмарку. Они разговаривали с молоковозом, который стоял около машины, нагруженной пустыми бидонами, и чему-то смеялись. Молоковоз, грузный смуглолицый мужчина в брезентовой куртке и кирзовых сапогах, увидев Василия Федоровича, бодрым голосом крикнул:

— Об футболе спорим!

— Там повстречаемся, — сказал Агеев Василию Федоровичу.

Проехали через мост мимо пустынного еще двора межколхозной мельницы, мимо дремлющего озера с сухо трущимся камышом, слушая, как звучно и радостно внизу колотилась об доски вода, поднялись на глинистый изволок и увидели пеструю колышущуюся огромную луговину, запруженную народом, машинами, лошадьми. Остановились с краю, у коновязи. Пахло дегтем, бензином, яблоками, огурцами, конским потом. На дощатых длинных столах лежали искусно вырезанные деревянные ложки, ларцы, погребки, расписанные яркими цветами полотенца, медные крохотные сундуки — все дело талантливых рук. Василий Федорович начал прицениваться к поросятам и купил три боровка с ящиком. Через час у Ивана уже ломило в ушах от гомона, от криков, от визга поросят; ощущение необыкновенного зрелища ярмарки изумило его. К Василию Федоровичу подошел в сдвинутой на затылок шапке, с папиросой в зубах Агеев, оглядев поросят, похвалил:

— Хороши. А я корову высматриваю.

Обедали они в кафе. Обратно ехали нешибкой, ровной рысью. Около мельницы, миновав мост, Василий Федорович вылез из телеги, затем закурил и стал оглядывать чертившее колесо. Иван, покусывая соломину, глядел вниз, в спокойную зеркальную воду озера. Там, в прозрачной воде, между атласных широких листьев лилий, недвижно, как колоды, дремали огромные темные сомы. В желтеющих камышах тихонько ходил и шептался ветер. Иван испытывал потребность сказать что-то важное и значительное. Этот тихий, дивный покой, эти дремавшие сомы и содрогавшаяся, белая, обсыпанная мукой мельница были как будто из сказки.

— Жизнь! — сказал Иван, понимая под этим духовное здоровье, крепость и мудрость, но Василий Федорович нахмурился, точно услышал в его словах еще и другой, снисходительный оттенок. Он искоса, с хитрой насмешливостью и как-то быстро взглянул на него.

— Одного такого человека заносил к нам бог, — сказал он, удерживая на лице все ту же неясную улыбку. — Так он мне, темному мужику, втолковывал, что ежели мы отроду не сносили хорошей обуви, не ели из фарфору, то нам это и не в надобность, а что в надобность ему, да не нам. Вот куда подвинтил-то! — Василий Федорович помолчал, докурил папиросу, положил в жестянку окурок и сказал дальше: — Только этот знахач прошибся маленько: мне тоже в хорошей жизни охота пожить, ишаки нынче вывелись. Телевизор или же, скажем, холодильник мне тоже не помешают. Но ежели взять ванну, то это так себе — в русской-то бане куда способней, никакого даже сравнения. Один березовый веник вылечит десяток мигреней. — Василий Федорович заметил, что Иван порывался что-то сказать, и замолчал, вопросительно поглядывая на него.

— Я ведь, дядя Василий… не против даже… — он запнулся, — совсем остаться у вас. В университете я не ахти как блистал. — Иван намеревался сказать, что туда его устроил отец и ему от этого стыдно, но он держался и, помолчав, признался: — Трояшник — моя высшая оценка.

Василий Федорович долго молчал, как бы не понимая того, что ему говорили.

— Значит, какого-то толкового хлопца выпихнул, а совесть дала об себе знать?

— Ребятам… невозможно в глаза смотреть.

Старик с пониманием покачал головой. После молчания спросил:

— В деревню, выходит, сплавляють на выучку?

Такое замечание оскорбило Ивана, ему казалось, что он уже после работы с мужиками имел право становиться с ними в один ряд.

— Я не хуже мужиков косил, — напомнил он.

— Косил ты, к примеру, так себе.

— Так научусь же! — воскликнул Иван с той искренностью, которую должен был оценить Василий Федорович, не заметивший, однако, ее. Он смотрел на племянника как на шаловливого и не такого уж безобидного ребенка.

— Ай в мужичка поиграть захотел? Вон и бороденка у тебя, это тоже в моде нынче. Так мы таких-то игроков, промежду протчего, видали!

Задетый за живое, оскорбленный этим резким отпором, Иван замолчал, отчетливо вспомнив свой разговор со сторожем Егором Ляховым. Как-то в конце августа Иван зашел в сад — такие ароматные, такие дивные запахи спелых яблок текли оттуда, что нельзя было пройти мимо, не окунуться в эту глубокую тишину, изредка оглашаемую лишь смехом и визгом работающих девчат и баб.

Сторож Егор всегда был «выпимши», как он говорил о себе, всегда ходил заросший щетиной и вывалянный в сенной трухе, почти весь день толкался в сельпо, сманивая на «чекуху» и отпуская всякие шутки. Посасывая черную гнутую трубку и с промежутками сплевывая на землю, маленький, небритый, в расстегнутой выгоревшей гимнастерке, с голубой серьгой в левом ухе, с низким морщинистым лбом, но полностью сохранившимися белыми зубами, в которых бегал обкусанный черенок трубки, Егор спросил:

— Как она, брат, жизня, племянничек? — И, не дав ответить, поймал белую мягкую руку студента, с нарочитой шутливой значительностью пожал ее, притягивая к себе вниз, все пронзительней, остро и умно въедаясь в глаза молодого человека своими цепкими веселыми зрачками. — А ты чего бородку-то не броешь? У нас вон мужики с этим-то покончили! — И он потрогал свой голый подбородок. — Заходи в гости.

Низкая хата его озарялась жарко топившейся русской печью. Жена Егора, худая, высокая, с очень добрым выражением на лице, с выбившимися из-под платка волосами, ловко подкидывая ухватом, вдвигала и выдвигала чугуны.

— Ты вот, племянничек, закуси-ка пирога, — сказал Егор, пододвигая к нему жестяной противень, по краям которого ползали мухи.

— Да нет, я сыт, спасибо.

Егор отодвинул противень, засмеялся ему в лицо и промолчал.

— Не приставай, малец, вишь, брезговает, — встряла жена Ляхова, одновременно как бы и извиняясь за то, что не совсем чисто, и в то же время давая понять, что слишком чисто бывает у тех, кто ничего не делает.

— Ей-богу, я только что позавтракал, — сказал Иван, краснея оттого, что она так прямо выразила его состояние.

Провожая студента к концу сада, Егор протянул ему жесткую руку и, глядя своими оголенными зрачками в одну точку, сказал:

— Не вся та жизнь, брат, что в высоком-то окне.

Иван не понял, что значила эта фраза, но чувствовал, что она отвечала на какой-то важный вопрос жизни, смысл которого был неясен ему. И слово «племянничек», прозвучавшее явно иронически, было, очевидно, исполнено того же смысла. И, испытывая неосознанную еще враждебность к этому сторожу, к его хориной, ничтожной, как он считал, жизни, выходя из сада, Иван бормотал:

— Сгниешь — и ни одна душа не узнает. Несчастный пропойца. Нашелся философ! — И, однако ж, чувствовал, что бормотал-то от уязвленного самолюбия и бессилия своего.

То же самое было и сейчас, при разговоре с дядей. Тот же, что у сторожа, склад мысли его разбивал логику ума Ивана, как ни напрягался он в усилиях доказать что-то. И, заметно обескураженный и будто ущемленный, он проговорил:

— Идейный ты, дядя Василий!

— Да и у вас, у ребяток, зубенки острые, как шилья. Будь здоров, попадись на них! Вот ты за косьбу себе уже медаль спрашиваешь. Косьба-то у тебя, оказывается, особенная — геройская! Покуда рановато, племяш, похарчись тут годиков двадцать. — Василий Федорович вдруг словно опомнился и укорил себя за суровость, он мягко улыбнулся, этим показывая, что злобы у него на душе не было, но и особой доверчивости тоже. Он сел в телегу и стал разбирать вожжи, но в это время из-за поворота на настил моста выехала, бренча ошинованным ходом, подвода возвращающихся с ярмарки деревенских. Сзади телеги шла привязанная медно-красная, с обломанным рогом, мелкой степной породы корова-первотелка. Бодров и Агеев были заметно навеселе. Когда они остановились и вылезли из телеги, Агеев спросил:

— Глянь-ка, Василий, как на твой глаз?

Осмотрев зубы и пощупав пахи коровы, Василий Федорович похвалил:

— Должна быть молочной.

На крыльцо мельницы, содрогающееся от жерновов и забитое мучной пылью, вышел заведующий, человек лет пятидесяти пяти, на совершенно белой, с медным ободом на конце, деревяшке. Он был в белой фуфайке, из-за которой виднелся ворот красной фланелевой рубахи.

— А, Михайлович! — улыбнулся Агеев. — Ну как, не закрыли твою контору пока?

— Пробовали, дураки, да учли, что в день перемалываю десять возов. Не так уж мало, — сказал заведующий.

— А ведь шпыняли тебя в местной-то газете! — крикнул Бодров.

— Мало ли чего было… Вы не ко мне?

— Нет, мы проездом, брат: у нас нынче покупной хлеб, сельповский.

— А-а, — заведующий ухмыльнулся, — сувалковскую пекарню я знаю: скулья свернет от того хлебца. Избави бог.

— Дрянь пекет, это ты в точку высказал. — И, когда заведующий, позевывая, исчез в дверях, Агеев повернулся к стоявшему в отделении Ивану и спросил: — А что малец кислый?

В глазах Василия Федоровича промелькнула бесхитростная тень усмешливости.

— Собрался, вишь, кинуть ученье за ради деревенской жизни.

— Тю! — протянул Бодров. — А что так малому приперло?

— Да он пока это шутейно, — заступился Василий Федорович, непонятно подмигивая Ивану одним глазом.

— Коль вон бороденку решил отпущать, тут ничего такого странного не может быть, — сказал уверенным тоном Степан. — Хотя она, конечно, совсем другого сорту, — добавил он с той добродушной искренностью и простотой, что не любил Ельцов в людях, считая это невоспитанностью и грубостью.

Он хотел сказать что-то уничтожающее и едкое, желая высмеять прямолинейность Бодрова, но не произнес ни слова, и до самой деревни они молчали.

На другой день Иван уезжал в Москву. Василий Федорович вышел проводить его до ворот. Он подал свою бугристую черную руку, испытующе, строго и вместе с тем ласково глядя в лицо племянника. Очень серьезно и очень памятно сказал:

— Ты вот что, Иван… Заканчивай свой университет, и поскорее — к делу. В городе, деревне ли, но — к делу. Не то так и останешься для всех людей только племянником. Не сыном, слышь, не братом, а племянником. Так-то. Страшная эта, брат, роль — болтаться поплавком посеред жизни. Ищи в себе крепость, люби людей. Горе ехидному и злому. Сегодня ты такой милый и безобидный, а завтра ты уже презреешь саму черную работу. Потому как всякую работу на пользу людям делают с душой. Презревший же ее — жалок и одинок, у жизни — раб. У нас в государстве грамотные люди, интеллигенция, давно с народом разделили пополам судьбу. Одним, брат, все хлебцем кормимся — и Отечество у нас одно, любить его надо, другое нам не выпишут. Боже избавь остаться на обочине. Хочу, племяш, верить я в тебя!

Иван ехал в Москву со странным и смутным чувством неопределенности и неясности. Значение этого своего чувства он не понимал хорошо. Но ему представилось вдруг что-то титаническое, не имеющее границ, совершающееся на его глазах, и ему было стыдно и не по себе оттого, что во всем этом он пока что не принимал никакого участия. Он чувствовал свою вину и чем больше осознавал ее, тем определеннее видел эту неизмеримость жизни, бегущую мимо него.

1970 г.

РАССКАЗЫ

Три мешка пшеницы

I

На шесте около землянки закричал единственный в деревне петух. Петух был такой ослабевший за голодную зиму, что едва удержался, прислушиваясь и, должно быть, ожидая привычного такого же повторного и радостного крика пробуждения. Но ему никто не отозвался. Было тихо и грустно. Только слышались глухие смутные шорохи холодного зимнего ветра в будыльях сухого летошнего бурьяна, торчавшего над снегом возле землянок. Высоко в шафранном небе одиноко и задумчиво стоял, угасая, над дремлющими немыми полями, над сожженными деревнями и над идущей бог знает в какие земли дорогой светлый месяц. В небе заметно светлело; восточный величественный склон окрашивался нежной малиновой акварелью; синие сугробы снега ловили розовые блики игравшей молодой зари. Околицей, возле поваленных тынов, ходким шагом по убитому насту прошел куда-то голодный волк. Волк был старый, с поджарым, пустым брюхом. Он вытянул на ветер острую пасть и долго стоял и слушал. Но в деревне по-прежнему не было ни звука жизни, словно все вымерло совсем; не было также знакомых запахов скотных хлевов и овчарен.

Но в это время где-то гулко стукнула примороженная дверь, послышались скорые шаги и говор. Волк пригнул голову, сузил желтые глаза, всматриваясь. Трое баб, приминая лаптями снег, вышли в проулок. Волк еще больше поджал брюхо и, быстро работая ногами, поддал в поле, за которым сквозил и менял свои очертания во мгле далекий лес.

Передняя баба остановилась, задохнула полную грудь чистого и пахучего воздуха, зачерпнула рукой снега и стала его глотать.

— Кажись, перезимовали! — сказала она.

— Народ живуч, — неясно и радостно улыбаясь, сказала другая баба.

— А ить чуток не померли, — сказала высокая и очень худая третья.

— Председатель, кажись, мальцов посылает за семенами в уцелевшее место.

— Что ж, они у нас мужики, — сказала, посмеиваясь, первая баба.

Жизнь, казалось, убитая досмерти, пробуждалась, и на эту русскую древнюю изуродованную землю приходил новый день…

* * *

— Леша, Леш? Правда, что и на звездах живут?

— Отстань, Рыжая! — Лешка вышел из хаты, сел на оттаявшую завалинку. Было тоскливо и голодно — не до Мотьки. Она и ее мать, тетка Прасковья Мохина, жили в их хате уже год как погорельцы. Лешка вытянул шею, прислушался: как бы не разревелась, что обозвал Рыжей. Из избы ничего не доносилось. «Ишь, Рыжая», — подобрел Лешка и поглядел на сугроб: снег потемнел, съежился. Скорее бы кончалась эта зима — тянучая и голодная: осталось чуть-чуть подмороженной картошки.

На плетне сидела старая сорока и, подергивая хвостом, чекотала. «Новость будет», — подумал хозяйственно Лешка. Вот бы лето скорее: можно собирать ягоды, грибы, заячью капусту. А пока подстрелить бы из винтовки хоть зайца.

Колька Козлов вышел к Лешке из-за сарая.

— Айда в контору. Митрохин кличет.

Слева, за рекой, в тумане, заплакала женщина — длинно, с причитанием. Колька сказал:

— Игнатиха. Волосы рвет. Похоронку и ей принесли.

В Германии убили?

— В Венгрии. Наших сколько побили! — вздохнул Колька. — Ты сегодня чего-нибудь ел?

— Тошнотики одни из мерзлой картошки, — обозлился Лешка. — А Митрохин за дровами, наверно, опять пошлет.

Подошли к тесовому бараку — там была колхозная контора. Возле нее, привязанная к изгороди, мягкими мокрыми губами добирала остатки сена кобыла. В санях сутулилась тетка Мохина — она с материнским состраданием взглянула на ребят, пошевелила рукавицами в знак приветствия.

Митрохин сидел за столом, придавив бумаги протезом руки.

— Ехать надо, хлопцы, — сказал он, кашлянув.

Митрохин взглянул на худых голодных ребят и нахмурился; его большое лицо собралось в морщины, сразу постарело.

— В соседней Белоруссии, под Минском, есть совхоз «Заветы Ильича»… Без семян мы весну встречаем, — с ребят он перевел глаза на окно — за ним тянулось всхолмленное поле с потемневшим снегом, с кустарником, разросшимся за войну, с линией колючей проволоки наискосок. — Михаил Степаныч, дай-ка бумагу, — сказал он счетоводу, пробежал глазами листок, потом дыхнул на печать и посадил ее там, где стояло слово «Митрохин». — Вот, — протянул он Лешке, уставился в него добрым и строгим взглядом. — Правление колхоза тебя и товарища Николая Козлова командирует за семенами. Ясно? Вот по этой бумаге дадут вам три мешка пшеницы. Сеять ее будем! На словах скажите — деньжонок пока нет. Потом, когда чуть окрепнем, заплатим. Директор того совхоза Федулин — знакомый мне. Я с ним в одном окопе сидел. Ежели упрется — плачьте. Так, мол, и так — голод и после победы за горло возьмет, если мы не посеем. Ясно? Ревмя ревите.

— А со школой как? — спросил Колька.

— Уладим, — оглядев ребятишек, Митрохин вздохнул: — Ваня, дай-ка им тулуп… Сейчас садитесь в сани — и на станцию. Там — на любой эшелон. Довезут. Военные — народ сознательный. Мешки, понятно, вам не по силенкам. Но помогут. Погрузят и выгрузят — тут сомнения не может быть. Ну, всего, товарищи! — Он встал, вышел из-за стола, пожал им, как взрослым, руки. — Больше ехать некому, сами видите положение. — Митрохин махнул рукой, отвернулся к окну и стал закуривать.

«Здорово дело повернулось, — подумал Лешка, чувствуя, что он словно летит куда-то, — и жутковато и ново…»

II

На станции хрипло, натуженно кричали паровозы. Пахло углем и мазутом. Вокруг эшелона бурлила серая солдатня. Тетка Мохина повздыхала и молча доехала обратно. Солдаты, которые с винтовками и автоматами шли на посадку, добродушно, но решительно отгоняли ребят.

— Давай под вагон, — шепнул Лешка.

Перелезли на другую сторону пути. Тут длинной шеренгой стояли, сидели и бегали женщины и старики с мешками.

Вдоль вагонов шагали два офицера в новеньких шинелях с красными повязками. За ними тесной кучей валили мешочники.

— Товарищи, к этому эшелону не цепляйтесь. Запрещается категорически, — сказал старший офицер.

Опять полезли под вагоны. Неожиданно лицом к лицу столкнулись с Мотькой. В руке она держала узелок с харчами. Улыбнулась Лешке, показав щербатину:

— Я тоже с вами. По путям бежала…

Лешка сдвинул на затылок шапку:

— Чего-о-о?!

— Ты не дерись только, — как-то по-взрослому предупредила Мотька и всхлипнула.

Колька ухмыльнулся.

— Вот народ, — посоветовал: — Пускай едет.

Лешка подумал, поглядел по сторонам и вдруг, согнувшись, побежал по шпалам. Колька и Мотька — она высоко задирала коленки — со всех ног кинулись за ним.

Впереди, раздувая тучи пара, яростно, грозно дышал паровоз. Товарные вагоны тихонько катились мимо ребят с мягким шипением. На открытых платформах таращились зенитные пулеметы. Лешка прыгнул на подножку, больно стукнулся коленкой, ползком пробрался в тамбур.

Колька и Мотька сопели где-то за спиной. Кругом вихрилась снежная пыль. Похоже было на то, что поехали.

На одной какой-то станции, где стояли мало, в вагоне появился новый попутчик. Это был очень худой и оборванный мальчик лет двенадцати, если не меньше, в сапогах, прикрученных проволокой, и в каком-то длинном сером зипуне. На худом умном липе его было выражение взрослого мужика, который хорошо знает, что делает. Он с чувством много повидавшего, все испытавшего человека оглядел ехавших детей, и в быстрых светлых глазах его промелькнула тень насмешливости. Должно быть, дети эти возбуждали у него лишь жалость, как это бывает у вполне взрослого человека, снисходящего до общения с несмышленышами. Он замкнуто сел, подогнув под себя ноги, и, вынув из кепки окурок, закурил, обстоятельно затягиваясь до тех пор, пока огонь не стал жечь ему пальцы. Тогда он потушил окурок, положил в коробочку и, засунув ее в глубокий, необъятный карман зипуна, прямо, блестящими глазами взглянул на Лешку. Лешка чувствовал, что это был какой-то необыкновенный мальчик, и боялся заговорить с ним.

— Откуда ты едешь? — спросил он наконец.

Мальчик, видимо, не хотел отвечать. Он закутался в свой зипун и закрыл глаза, но потом вдруг открыл их. Теперь он уже совсем насмешливо смотрел по очереди на сидевших перед ним детей, возбудивших в нем лишь жалость. «Какие малые и глупые, что они знают», — подумал он.

Лешка повторил опять свой вопрос.

— С войны, — сказал он, чуть раздвинув губы и как бы нехотя.

— Тебя разве брали по призыву?

— Я из Европы еду, дурак, — сказал он совсем насмешливо.

— Значит, угоняли?

— Всю деревню угнали. Все кончились, померли начисто, а я один остался.

Мотька, услыхавшая это, раскрыла глаза и всхлипнула от жалости и сострадания, потому что у нее была очень уязвимая душа. Услышав всхлипывания, мальчик презрительно взглянул на нее и отвернулся.

— А ты как же из Европы-то из этой едешь?

— Поездами. Известно как.

— Ну и что ж — Европа-то, она длинная ай круглая?

— Она ненашенская. Там русскому человеку хуже как в тюрьме. Я у баронов работал. Жил в хлеве со свиньями.

— Ах, сволочи! — вырвалось у Кольки.

— И жив?! — как бы ахнула Мотька.

— Мы, брат, повсюду выживем. Бежал я от них ночью. Крышу разрыл. Вот только на крышу залезть было чижало, обессилимши не жрамши-то. Лез, лез, а брюхо поджалось, и потею этак. Ажно как выкупанный, и вроде как помутнение в голове, вроде, ребятки, как я вниз головой переворотился. Ну, слава богу, не упал, отодрал доску, ссунул черепицу — и припустил. Я месяц по этой Европе шел, покуда на нашу армию не напал. Там нашему народу невозможно жить. Там все приглажено. Даже бань нету… И песен петь не умеют. Я дуже, ребятки, люблю, как у нас поют. Наши-то бабы голосисто этак, — мальчик, словно укорив себя за говорливость, замолчал и грустно потупился, то ли дремать стал, то ли скучно ему стало с ними.

— А куда сейчас? — Лешка смотрел с восторгом.

— Куда-нибудь. Россия, брат, большая. Куда ни то да приеду.

Они замолчали.

— Вот только бы, ребятки, харчом разжиться, — сказал парень. — Без харча худо.

Вскоре поезд остановился на какой-то глухой станции. Мальчик приставил к стене ящик, забрался на него и внимательно поглядел в маленькое окошко. Сощурился, как старичок, о чем-то подумал и гибким, ловким движеньем, точно изогнувшаяся кошка, прыгнул в узкую щель отодвинутой двери, и сразу исчез.

Поезд тронулся. Они стали смотреть, толкаясь, в эту щель, но ничего не увидели, кроме плывущих мимо вагона каких-то забитых снегом кустов.

— Пропадет малый! — сказала с сердцем девочка.

— Цел будет, видишь, смелый! — сказал Лешка с восхищением.

— А мне так жалко всех, всех на свете, — горестно вздохнула Мотька и пригорюнилась.

— Известно, что ты девка, — нарочито грубо проговорил Лешка.

Опять замолчали.

— Гляди, земли сколько! Где ж ей край? — Лицо Мотьки было нежным и бледным от светивших в окошко звезд.

— Где-то да есть, — сказал.

— А далеко?

— Должно, далеко, за пяти морями.

— Ой, ой! Вот бы поглядеть-то! Страсть как хочется!

Нежный голосок девочки неожиданно вызвал у Лешки какое-то странное умиление, и ему отчего-то захотелось ей сказать особенные, ласковые слова, например, про то, что больше не станет ее дразнить и таскать за волосы, а будет всячески жалеть и уважать ее. Но он, однако, обругал себя тряпкой, и, чтоб не потерять мужского достоинства и независимости, отвернулся от нее, и стал рассеянно смотреть на виднеющийся в окошке кусочек чистого звездного неба.

Вскоре совсем зазябли. Сумерки затемнили поле, наползли и в лес, который все бежал рядом с эшелоном. Выплыл месяц — катился куда-то направо, как сумасшедший. У Мотьки из тяжелого платка виднелись одни глаза. Колька лупил себя рукавицами по бокам, бормотал:

— Че-ерт! Окандрычишься.

Лешка сказал:

— Давайте пихаться. Осторожней только — как бы не вывалиться.

Начали колотить друг друга. Мотька двигалась, хихикала:

— Эх, вы! Слабачки! Я сильней вас.

Лешка ненароком обхватил Мотьку, почувствовав под руками крепкие, как камешки, груди, зажмурился и замер, а в глазах засверкало что-то горячее, будто из них посыпались те высокие звезды. Мотька вырвалась, отступила подальше и притихла. Глаза ее стали еще больше. Лешка постоял немного с растопыренными руками — в груди что-то загорелось, точно набросали туда углей. Неуклюже сел. Колька тоже опустился. Скорчившись, сидели рядом.

Эшелон начал сбавлять ход. Впереди и с боков надвигались темные расплывчатые громады домов. Огней нигде не было видно…

III

— Отвести к коменданту! Безобразие! Мы же не детский дом на колесах. Пусть разбирается, — сказал очень большой офицер и пошевелил угрожающе черными усами. Он разглядывал двух (мальчишек и девочку так, как будто их кто-то подбросил как малолеток.

— Конечно, — подтвердил пожилой старшина. Затрут пацанов.

Лешка яростно сопел, вращал глазами, соображая, и вдруг крикнул звонко на всю площадь:

— Нам сеяться надо! Вы небось хлеб едите?

— Ловкий, смотри, чертенок, — усмехнулся старшина.

Лешка начал пихать им в руки бумажку Митрохина:

— Тут все написано… Читайте!

Большой офицер недоверчиво прочитал, подумал, потрогал ус, посмотрел на Лешку, протянув бумагу. Лицо его чуть-чуть помягчело.

— Ну, двигайте, — сказал он.

…В вагоне было зябко, страшно и тревожно. Колька высунул лицо в дверь. Сек ледяной ветер, кругом таилась зловещая темнота. Им всем троим показалось, что эшелон повернул назад.

— А мы туда едем, Лешк? — боязливо спросил Колька.

— Не видишь, куда земля заваливает? — не очень уверенно пробурчал Лешка. — Ясно, туда.

— Ой, а если в Германию завезут? — жалобно испугалась Мотька.

Лешка тоже боязливо высунул лицо, почесал в голове и сказал:

— Ладно, куда-нибудь привезут. Развязывай, Мотька, харчи — есть хочется.

Краюхой темного, пополам с картошкой хлеба да тремя солеными огурцами лишь заморили червяка.

У Лешки раскраснелся широкий нос от зверского аппетита, но он сыто похлопал себя по животу:

— Ух, как здорово!

Эта длинная дорога напоминала ему небо — сколько ни гляди, а конца все нет и нет…

На подъезде к лесу неожиданно взахлеб заярились на открытых платформах зенитные пулеметы.

Вагон рванулся и замер. Выли, приближаясь к земле, бомбы. Оторвав прижавшуюся к стенке Мотьку, Лешка крикнул:

— Тикайте скорей!

Кувырком повалились из вагона, сдирая корку хрусткого снега, скатились с насыпи.

Солдат со сбитой на макушку ушанкой кричал простуженным голосом:

— А ну, дальше от дороги! Разорвет на клочья.

Побежали. Поползли. Снег забивал рот, нос, судорожно стонала земля. Кое-как одолев страх, Лешка при свете ракет увидел черный длинный хвост, тянувшийся за «юнкерсом», — самолет из последних сил утекал вперед, по ходу эшелона. Но дальше на мгновение все пропало — и небо с горящим «юнкерсом», и Колька с Мотькой, и дорога с солдатами. Лешка лежал в какой-то странной пустоте, не то живой, не то мертвый…

Он подвигал руками, увидел близкое и почему-то большое лицо Мотьки.

Она тихонько скулила и дергала его за карман:

— Леш, ты что? Ты убитый, Леш?

Пощупав свою голову, Лешка убедился: она цела, но была какая-то странная, нечувствительная, словно не его, — дернул себя за ухо и встал.

— Живой. По затылку чем-то огрело.

Бойцы, как муравьи, лезли на насыпь, к эшелону.

Когда и ребята влезли в свой вагон, Колька сказал:

— Давай голову потру.

— Сама отойдет… — сказал Лешка.

Осторожно, толкая друг друга, выглянули из вагона. Эшелон ящерицей выгибался из-за поворота. Над лесом висел черный дым, зловеще заволакивая небо.

Колька растянулся на полу и сразу захрапел. У Лешки все еще кружилась голова, мельтешили в глазах красные мухи, точно вагон бегал по кругу.

Серел ранний рассвет. Луна вся вытекла, начала пропадать совсем.

Мимо, на буграх, виднелись голые и страшные обгорелые печные трубы. На телеграфной проволоке сидели вороны.

Мотька молчала — боялась говорить с Лешкой. Ей было непонятно: чем дальше жила на свете, тем все трудней становилось разговаривать с ним. Она глядела в серое поле — оттуда, как ей показалось, доносились какие-то странные звуки: будто кто-то играл на гармони. Над полем светила звезда. Мотька встряхнула головой, зажмурилась и открыла глаза. Звезда все бежала, подмигивая, и манила ее к себе.

— Может, Минск скоро, Леш? — не вытерпела она.

— Не лезь.

— А я тебя вчера во сне видела. Хороший сон — ты шел в новых ботинках…

Лешка отвернулся, стал глядеть на землю, совсем разоренную, которая плыла мимо вагона, и хозяйственно думал: «Без семян нельзя. Пропадем!»

— А после войны что будет? — Мотька покраснела и мигнула под строгим взглядом Лешки.

— Известно… Жизнь, — сказал Лешка веско.

— И еды будет много?

— Будет, если посеем.

— А я себе тогда куплю туфли. На самом высоком-высоком каблуке.

— А где деньги возьмешь?

— Ну, заработаю…

Вагон задергало. Снова взахлеб ударили зенитные пулеметы. Мотька, как и тогда, схватилась за щеку и раскрыла рот от страха.

Колька спросонья полез на стенку.

— Куда вы?.. Тут не пройдешь, — пробормотал он. Немцы, видно, бомбить не думали — полетели дальше.

Перед глазами ребят, скрещиваясь, возникло много железнодорожных путей. Пути были забиты вагонами. Вагоны, как избы в деревне, дымили.

— Смотри, цуцики, куда залезли! — перед дверью стоял детина — солдат с пустым ведром в руке, подмигнул и сказал: — Вытряхивайтесь. Минск. Тут формировка.

«Все, приехали». — Лешка нащупал бумагу и первый спрыгнул на землю. Колька и Мотька сопели сзади.

IV

За путями, на перекрестке, стояли указки: «На Германию!» и «Совхоз „Заветы Ильича“». На первой указке сидела старая седая ворона — с острыми когтями, с длинным клювом. Она пошевелила крыльями и пронзительно посмотрела на ребят. Колька запустил в нее ледышку. Ворона каркнула и улетела.

Дорога к совхозу тянулась через холмы, таращилась хворостом, истертыми, измочаленными бревнами. По канавам, как таракан, полз колесный трактор с прицепом. В прицепе сидели мужики и бабы. Лешка побежал к ним. Колька и Мотька слышали, как он что-то им кричал. Вернувшись, Лешка сказал:

— Совхоз совсем рядом. За бугром.

К городу, натужно воя, ползли перегруженные военные грузовики. Дымили кухни. Мотька глотала слюну, косила по сторонам свои восторженные огромные глазищи.

За бугром действительно показалось несколько крыш. А за полем виднелись самолеты — там был аэродром.

Возле одной хаты, на отшибе, стояли две подводы и старая полуторка. Лешка почесал в голове, свернул к этой хате и сказал:

— Главное что? Главное — мы погорельцы. Так, мол, и так. — И Мотьке: — Чуть что — реви. Поняли?

Колька и Мотька замотали головами в знак полного согласия.

Из конторы на улицу доносились высокие и грубые голоса. Дверь была обита рваным войлоком. В сенях, в закуте, толкалось штук пять телят. «Живут справней, чем мы», — отметил Лешка. Он обеими руками взялся за ручку и потянул на себя дверь. В лица им шибануло дымное, накуренное тепло. За столом сидел худощавый, с хорошо побритым лицом мужчина в заломленной на затылок серой каракулевой папахе и в расстегнутой армейской фуфайке. Через щеку и висок виднелся розоватый шрам. Другой мужчина, очень большой, с толстой красной шеей в диагоналевых синих галифе и короткой ему кожаной куртке, туго натянутой на плечах, сидел на подоконнике, крутил здоровенную папиросу. Несколько женщин, одетых кто как, толпились перед столом. Человек в каракулевой папахе дышал на печать и звонко лупил ею по каким-то бумагам. «Это и есть Федулин», — определил Лешка и, расталкивая женщин, пробрался к самому столу.

— Мы от Митрохина, — значительно сказал Лешка, положил на стол бумагу и перестал от напряжения мигать.

Федулин налег руками на стол, подписывая что-то и косясь крупным левым глазом на Лешкину бумагу.

— Кто такой? — спросил он хрипато, не поднимая головы.

— Да как же? Вы же с ним в одном окопе сидели! — залпом выпалил Лешка, краснея пятнами.

— Погоди-ка, погоди… — оживился Федулин.

Лешка подсунул ему поближе свою бумажку. Федулин начал шевелить серыми губами. Оживился еще больше, поднял голову, посмотрел на Лешку, в его сосредоточенное худенькое лицо.

— Ну как он там?

— Живой. Вот семян просим.

Федулин начал постукивать прокуренными ногтями по столу:

— Да, да… Сами сидим, хлопчик. Сами, дорогуша, кукарекаем…

Мотька все поняла и мгновенно заревела. А Колька, подвывая, стал странно, как шмель, гудеть за ее спиной.

Кто-то среди женщин сердобольно захлипал. Забубнили неясно голоса. Кто-то плюнул ожесточенно и сказал:

— На психику действуют.

— Не давай, Федулин, сами голодуем. Ишь, прыткие на чужое.

«Стоять на своем, и все!» — решил Лешка, ошарашенно вращая глазами, и крикнул:

— Товарищи, что же вы?!

Мотька реванула еще больше. Федулин согнулся пополам за столом и долго думал. Поймал взглядом Лешкины глаза, ввинтился в них:

— Три не могу. А два дам. Мария, сведи хлопцев к Гавриле, — решил Федулин.

— Дядечка, родной, нам же три надо! — взмолился Лешка.

— Не-е ммо-огу-у, — отчего-то заикаясь, сказал Федулин. — Мме-е-шок у Со-о-рокина попросим… Все! Мария, скатай с хлопцами к Сорокину. — И начал писать ему записку.

…Часа через полтора показалась полуторка, которая ездила к Сорокину. В кузове торчала голова Лешки. Колька и Мотька, накормленные, дожидались возле конторы. Два мешка пшеницы стояли тут же, на крыльце, — были насыпаны под самые завязки. Полуторка начала подгоняться задом к крыльцу. Лешка кубарем на ходу выкатился из полуторки, шепнул Кольке:

— Агромадный мех привезли. Без слова. И накормили. Дядька знаешь какой!..

— А мы у Федулина пожрали, — сказал Колька.

Вскоре полуторка с пшеницей и ребятами, бренча и подпрыгивая, потихоньку начала подходить к сортировочной.

Тут вообще было невозможно разобраться: дымя, шли туда и сюда паровозы, тянулись открытые платформы с пушками и танками, и всюду сидели, стояли, бегали солдаты и орали мешочники. Возле столба шофер полуторки сложил мешки и, уезжая, подмигнул Лешке, посоветовал:

— Бери на слезу коменданта. Иначе не возьмут.

На кирпичном двухэтажном здании висела написанная красной краской табличка: «Вокзал». На грязной лестнице пахло табаком и порохом. Заглянули в одну дверь — народ, в другую — тоже. За третьей сидел седой горбоносый полковник, а около стола стояли навытяжку майор и капитан. Над головой полковника висела огромная карта, утыканная красными стрелами. Стрелы с разных сторон тянулись к слову «Берлин». «Вроде полковник не злой», — отметил про себя Лешка.

Полковник спросил:

— Какое дело?

Лешка объяснил ему и толкнул в бок Мотьку. Она и без того все расширяла свои глазищи, и в них уже начали копиться чистые, как роса, слезы. Мотька вдруг так заревела, что военные, глядя на нее, заложили ладонями уши.

— Не реви, мы сознательные, — подобрел полковник и что-то тихо произнес на ухо наклонившемуся над столом майору. Майор усмехнулся и, разглядывая ребят, спросил:

— Вам на запад или на восток?

— На восток, — сказал Лешка.

— Топайте за мной, — сказал майор.

V

— Будете на довольствии стоять, — сказал Кривоногий сержант лет сорока пяти и кивнул на кухню, которая дымила посреди эшелона.

— У нас документа нету, — нахмурился Лешка.

— Так дадут. Скажи — от Трефы.

Колька не понял, спросил:

— А это чего — трефа? Карта игральная?

Кривоногий покачал головой и произнес оскорбленно:

— Чего… Трефа — это я. Темнота!

Он куда-то пошел, приплясывая ногами.

Мотька уже сидела в вагоне с мешками пшеницы — их втащили туда бойцы — и радостно сверкала глазищами.

— Мальчишки, идите сюда, тут тепло, — сонно пролепетала она.

Вагон был странный: половина завалена тюками с обмундированием, в другой половине, за дверью, гудела печка и слышался шум голосов. Изредка через первую половину проходил какой-нибудь боец и, глядя на ребят, произносил что-либо ободряющее.

Лешка сразу же приказал Мотьке:

— Высовывайся. Нюхай ветер. Как запахнет кухней, едой, так и скажи.

Мотька нанюхалась ветра пополам с дымом и спустя немного сказала:

— Пахнет вроде…

Лешка высунул наружу лицо, задвигал ноздрями: пахло. Сказал:

— Ужин готов. Как станем — так пойду.

Из заросших кустарником низин натекали сумерки. Зажглась первая звезда — закачалась, как фонарик. Кругом за вагоном стояла глубокая тишина. Колеса тукали: «Домой, домой».

В лесу, на маленьком полустанке, эшелон остановился. Бойцы загремели котелками и начали прыгать в снег. Лешка тоже побежал вместе со всеми. Возле кухни уже загибалась очередь. Лешка деловито пристроился и стал глядеть в небо — ему не нравился один черный, с усиками, солдат, который сердито все ловил глаза Лешки.

— Черт их знает, лезут тебе в котелок, — сказал с усиками и все цеплялся за Лешкины глаза.

Лешка почувствовал, как понемногу его оттирают. Он нагнулся, пролез между ногами, уперся головой в пышущий, вкусно пахнувший черный котел.

Повар, рыжий дядя в белом колпаке, взглянул на Лешкины руки: они были пустые.

— Мы на довольствии, — сказал торопливо Лешка. — Трефа приказал.

Сзади, за спиной, добродушно гоготали.

— В подол я тебе, что ли? — ухмыльнулся рыжий. — Хотя постой… У меня чугунок есть. На сколько?

— На троих.

— Вали побольше! — поддержали сзади.

— Свои люди — сочтемся.

— Война, сволочь!.. — выругался кто-то сквозь зубы.

— Об том-то и речь, — подытожил Лешка.

Чугунок с кашей Лешка понес на вытянутых руках к своим.

Поели. Повеселели. Темнота пугливо придвинулась ближе, замутила холмы, кустарники, только еще маленько светлело над лесом, как все равно из склянки плескали голубой водой. Мир казался добрей — Лешка даже поправил полушубок на уснувшей Мотьке.

VI

Лешка пошевелил спросонья губами, потянулся и сел.

В окошке синело — видно, занималось утро.

Непонятно было: то ли он лежит в хате на печке, то ли еще где… На перевернутом вверх дном чугунке, из которого ели кашу, сидел и курил Трефа. Автомат стоял у него промежду ног, как лопата.

— Станцию не прокатили? — спросил Трефа.

— А какая была?.. — спросил Лешка.

— Соболевка, кажись. Политрук говорил. Об вас беспокоился.

— Не. Наша Лопатино. Теперь скоро.

— Разорили вас?

— Жизни ж никакой нету!

— Земля, гляди, отощала?

Лешка почесал в голове:

— Какой разговор!

— А пожечено хат много?

— Одни трубы. Все пожгли… Ничего, начнем строиться. Лесов у нас много.

— А настроение? — Трефа трогал пальцами губы, лицо его было взволнованно, серьезно, с каким-то глубоким выражением, как будто он только что постиг таинственную мудрость жизни.

— Бабы терпят пока.

— А все ж? — пытал Трефа.

— Похоронка у кажной почти семьи. Мужчин многих побили. Старики с бабами да мы работаем. Тут и спрашивай.

Трефа показал кулак в сторону немцев, где еще грохотала война.

— Мракобесы! — гневно сказал он и замолчал надолго.

Мысли у Лешки были отрывистые, прыгали с одного на другое. А Трефа упорно, неотступно тянул одну мысль — о земле и хлебе. Лешка спросил:

— Вы еще Берлин не взяли?

— Покуда рано. Еще до него, до сволочи, идти сколько!

— Бо-ольшой небось? — протянул Лешка и загоревшимися глазами оглядел форму Трефы: самому хотелось туда, брать Берлин.

— Здоровый. Но ребята расколотят. Нас вот на восток кидают — там тоже зашевелились, гады. А так бы показали кузькину мать!.. — Трефа сломал в пальцах пустую спичечную коробку, сжал ее, пристукнул кулаком по коленке и встал.

— Эй вы, фараоны, Лопатино! — весело крикнул толстогубый старшина из двери, со второй половины вагона.

— Откуда знает, что наша станция? — удивился Лешка.

Трефа ухмыльнулся:

— Забыл полковника? Приказал доставить в полной сохранности.

— Чудно, — сказал Лешка и радостно засмеялся.

Мотька задвигалась, зашумела своей шубой.

— Уже наша, Леш?

Колька тер кулаком глаза, бормотал:

— Приснилось, будто я лезу по горе булок… Ерунда какая, скажи!

Вагон стал. Трефа и еще двое, покряхтывая, вытащили наружу мешки с пшеницей.

— Покуда, хлопцы. Счастливо вам, — сказал Трефа, потоптался, потрогал рукой шапку и прыгнул в вагон.

Солдаты махали шапками и руками и что-то кричали, но ветер рвал и относил их слова. Мокрый и сильный ветер пахнул оттаявшей земной горечью, летошней прелью, весной.

Эшелон, тяжело погромыхивая, быстро пропал в рассветных сумерках. Лешка постоял около мешков, растопырив руки, оглядел землю, сказал:

— Ждите тут. Транспорт пойду шукать. Ничего, приспособимся. Теперчи живы будем.

Из-за покалеченной снарядом липы, провисая чуть не до земли, ползла брюхатая дождевая туча.

1965 г.

Егоркин

В первых числах сентября пришлось мне охотиться на куропаток. Погода стояла устойчивая, ясная; с утра белые мелкие облака открывали бездонную лазурь неба; в прозрачном воздухе, серебрясь на косых лучах, плавала тонкая паутина; небо мягко, не имея четких очертаний, как бы трепещущим шелком опускалось на землю. Деревья еще не скидывали листа и только кое-где багрово-красный, кленовый, уже начинал обрываться. Березы, осины и орешники, еще не тронутые, излучали золотистое сияние. Жестяные листья осин, налитые у черенков буро-рудым цветом, тихо шевелились и шуршали на легком ветре. На полянах, в затишье, стоял недвижно пахучий прозрачный воздух; стало глуше и печальнее в мире; только лесные одинокие родники звенели в побуревшей траве. Над оврагами, над мелколесьем вставали сухие теплые туманы, и во всем этом привольном и добром свете чувствовалась та отрада и покой, какой устанавливается ранней осенью. Однако на четвертый день охоты, которая была успешной, погода резко изменилась. Мы начали подаваться на север.

В Жиздренском лесу начались обложные дожди. Какая уж тут охота? Я убил лишь тощего селезня. Чугунов, работник райплана, сказал, глядя в землю:

— Надо в Глотушино еще двинуть. Самое близкое…

Пошли в Глотушино. С кустов и деревьев струилась вода. Угрюмое, разорванное в клочья небо висело на макушках старых седых елей. Чугунов — коренастый, косолапый, угнув голову, двигался бесшумно, как приведение. Я с трудом поспевал за ним. Мы шли долго, а Глотушина все не было, все тянулся мокрый лес да изредка дорогу пересекали мрачные овраги.

— Левей бери, в Каменный Угол как бы не попасть, — произнес Чугунов озабоченно.

Каменный Угол — топкое, комариное болото. Мы взяли значительно левей, пошли по цепким кустарникам, вминая их в раскисшую землю. И, сколько ни шли, Глотушино как провалилось. Чугунов подумал, снова глядя в землю, сказал:

— Теперь, значит, правей надо.

Пошли правей. Не прошли и трехсот шагов, как Чугунов опять за старое:

— Левей бери.

Взяли левей. Покрутились по замкнутому кругу, уперлись в овраг. Чугунов поглядел в небо.

— Дрянь лето, — вздохнул он. — Атом действует, дери его маковку.

Чугунов прислушался к чему-то и побежал. Поддерживая руками полы, я кинулся за ним следом. Мы услышали треск падающего дерева. Звук, похожий на то, как плюхается в воду что-то огромное, замер в мокрой непроглядной тьме. В короткую, пугливую тишину вклеился быстрый встревоженный говор людей. Говор был смутен, его заглушил на редкость звонкий, высокий голос.

Чугунов приостановился, послушал и сказал:

— Егоркин. Это точно. Зацапал, видно: ловкачи лес воруют.

— Зачем?

— Тугой на соображение? Частный сектор: левым путем на Кубань вывозят. Там-то земля выбритая, вольница. Вот ловкачи втридорога и рвут за древесину. Иные сорок рубликов за кубометр. Ловка-а?..

Эти слова Чугунов договорил уже на дороге, которая вползала в долину, налитую фиолетовыми сумерками. Впереди, в чернилах сумерек, далеко, призывно и робко светлел огонек.

— Это его, Егоркина, хата, — сказал Чугунов, пристально всматриваясь прямо перед собой.

— А он кем же работает?

— Лесником. Техникум кончил. Ему место в какой-то большой конторе выгорало. Аж в областном центре.

— Чего же не пошел?

— Тут и закавыка! Характер — огонь с музыкой… — Чугунов помолчал и прибавил; — Новый тип — вот оно что.

— Позволь, что же за тип?

— Попер против излишней собственности, — Чугунов ткнул в пространство рукой. — И с жинкой на этой почве разрыв. Жинка — она свою линию ведет. Чтоб по дому все, значит, было. А Егоркин спать норовит на голых досках. И пошла карусель. Тип, да и все, дери его маковку… Да вы сами его увидите. Прозренье ума или черт его душу знает, и не такой уж безвредный — пример-то заразителен для молодежи. Таким ведь любят, знаете, поклоняться.

Мы еще немного прохлюпали по черной грязной дороге в сторону помигивающего огонька. Близко послышалась ругань — яростная, дикая. Ругался при свете фонарика толстый мужчина в плаще с капюшоном. Высокая сутулая фигура Егоркина (его мне показал Чугунов) была нема, но неукротима; светом фонарика он, казалось, жег браконьера.

Постепенно крики затихли. Где-то на дороге, левей, фыркнул мотором грузовик. Мы с Чугуновым оказались почти что возле самой хаты на небольшой поляне. Здесь не было ни частокола, ни изгороди, ни плетня, которые извечно сопутствовали всякому сельскому и лесному жилью. Прямо посреди пустыря темнела хата, к тому же, к нашему удивлению, оказались отпертыми двери, которыми тихонько поигрывал ветер. И тотчас, как только мы с Чугуновым захлюпали ногами на низеньком крыльце, из загадочной избяной глубины выплыла маленькая фигурка в белом. Неожиданно вспыхнувшая молния осветила девочку лет десяти, худую, с растрепанными волосами и как бы дикую; пошевелив сонными большими губами, девочка опять испуганно оглянулась на нас и скрылась в хате. Я шагнул за Чугуновым в темное пространство через порог. Сонная теплота разливалась в избе.

Чугунов посветил фонариком. В кружок желтого света попала русская печь, вся обвешанная какими-то кореньями, травами и маленькими сухими ветками.

Кружок света, пугливо вздрагивая, пополз выше, и мы увидели у трубы девочку. Она глядела на нас серьезно и просто, без обычной для сельских детей пугливости, но с необычным обостренным вниманием.

— Мы заночуем, — сказал Чугунов, нюхая теплый воздух: в избе вкусно пахло тушеным мясом и еще чем-то, наверно, сушеными лепными травами.

Мы уже собрались стелить себе на полу, возле стены. В сенях послышались решительные шаги, дверь хрипло скрипнула, и в избу вошел Егоркин.

Резкий, сильный свет ручного фонарика ударил в наши лица. Узнав Чугунова, Егоркин прошел к столу и зажег лампу.

Сняв куртку, он молча присел на табуретку, снял сапоги, вытащил пачку смятых папирос, закурил и, закрыв глаза, покачиваясь, долго с наслаждением курил. Я рассмотрел его лицо. Под иссиня-черным, должно быть, жестким чубом выступали тоже черные, ломленные углами брови, нос с горбинкой нависал над бритыми губами, гонявшими из угла в угол окурок.

Выкурив папиросу, Егоркин ухватом достал из печи чугунок, открыл крышку, удовлетворенно и радостно шмыгнул носом. Длинными руками он принес чугунок на стол, сел сам, а потом сказал:

— Ешьте.

Здесь мой взгляд упал на стол, сработанный из грубых досок, с пятнами от чернил.

Егоркин выдвинул ящик стола, достал две тарелки и ложки и, не спрашивая согласия, налил поровну — мне и Чугунову.

За трубой, на печи, мгновенно начала двигаться и шуметь шуба. Эти звуки мне были давно знакомы по детству, и я сразу сообразил, что шуба двигается вследствие вкусного, душистого запаха, шедшего от чугуна. Сбоку трубы, как и в минуту нашего прихода, появилась голова девочки, но уже с другим лицом — лучезарным и ясным, точно солнышко.

Егоркин усмехнулся одними губами, полез в шкафчик, достал что-то оттуда, подошел к печи и протянул девочке. Шуба окончательно успокоилась — оттуда, с печи, доносился лишь воинственный и неумолкающий хруст разгрызаемых орехов.

Егоркин сел к столу, откусил от ломтя ржаного хлеба, медленно, методично задвигались уши его. Через минуту по избе разносился равномерный стук двух ложек да усиленное сопение Чугунова.

Егоркин убрал пустую посуду.

Он не задвинул ее в уголок, тотчас же перемыл, перетер, поставил на место и стал курить возле открытой двери. Мы легли на полу. В избу через раскрытую дверь заглянула из облаков круглая, полная, очень светлая луна, и на минуту стало как-то призрачно.

Я спал плохо, то ли кусали блохи, то ли не мог приладиться к чужому жилью. Потом, должно быть, на середине ночи мне послышались смутные звуки далеко в лесу.

Выглянувшая из туч луна скрылась опять, и в избе стало сумрачно. Но все же я различил фигуру Егоркина, который почти что бесшумно натягивал возле порога на плечи куртку. Звуки в лесу усилились, но понять было все же нельзя, что они значили, — возможно, стонала сова или скрипело больное дерево.

Егоркин чиркнул спичкой и прикурил. Я увидел настороженное, бледное, полное внимания лицо его — он чутко прислушивался к звукам в лесу.

Вдруг он рывком, в два прыжка, сорвал с гвоздя ружье, накинул его на плечо и пропал за раскрытой Дверью во тьме.

Чугунов закопошился и сел.

— Отчаянная голова, — протянул он медленно. — Как бы не застукали. Отчаянная голова, — повторил Чугунов, и в тоне его прозвучало сожаление.

За окнами поднялся настоящий ливень. В угловом окне, просясь в сухое, скреблась о стекла одинокая ветка, да тонко, как побитый, скулил ветер где-то на поляне.

Девчонка слезла с печи, прошлепала босыми ногами по половицам и скрылась в непогожей тьме. Вернулась она через минуту, неся в подоле что-то живое, попискивающее, мокрое, и, сверкнув глазами по нашим телам, в одно мгновение пропала за трубой.

Я покосился на скрипевшую дверь, послушал глухой шум леса и спросил:

— Зачем ему понадобилось идти?

— Семижильный… Видишь, опять почуял. Зараз накроет, от него не уйдешь. — Чугунов снизил голос почему-то до шепота: — Как есть семижильный.

Я пробрался к его постели. На деревянной кровати лежал тощий матрац. И подушка свежо и звонко похрустывала сеном.

— В том-то и гвоздь, — развел руками Чугунов. — Тут и спрашивай, отчего, вишь, с бабой не в ладах. Чудной. Кругом говорят: мол, пыльным мешком ударенный. Я с ним летось сталкивался. Мы в Яры за минеральными удобрениями ездили. Один водитель через мешок на машине проехал. Так Егоркин, видишь ты, весь побелел, в глотку шоферу вцепился… — Чугунов примолк вслушиваясь.

Где-то пронзительно и скрипуче, как помраченная, гыкала сова, вероятно, чем-то потревоженная. И дверь все скрипела. Было страшно подумать, что в лесу, во мраке, в сырости ходит Егоркин, «Семижильный», как выразился Чугунов.

— …А результат какой? — продолжал Чугунов. — Вышло обыкновенно: Егоркину же за действия против того водителя десять суток дали. Понятно: факт мордобития, на полном законном основании. Статья есть.

— А жена, что ж, часто приходит?

— Треплют, будто бы за другого вышла и к нему все-таки ходит. А там неизвестно.

— Девчонка — сестра?

— Сестра. В него вся. Одна, вишь, всю ночь на печке сидит. И хоть бы хны. Моя же дочка ростом с колокольню, а комара боится. Выходит, разные точки воспитания.

Чугунов лег на спину, почесал грудь и почти мгновенно заснул. Мне не спалось. Мне было немного жутко в этой отворенной среди ночи и леса избе. Возможно, и потому еще жутко, а вернее странно, что я ни разу не видел ночью открытых дверей в людском жилье.

Ветер усилился. Сосны вскинулись и зашумели.

Чугунов сел опять.

— Слышишь, Семен, а Семен?

— Ну?

— Да человек вроде кричит.

Я послушал. Гудел лишь лес от ветра.

— Тебе показалось.

Чугунов лег, но тут же, через мгновение, сел, шаря в карманах папиросы.

— Прибьют, истин бог, прибьют. А жаль: хороший парень.

Под окнами послышались быстрые непонятные голоса, затопало несколько пар ног на крыльце, и тотчас в избу ввалились трое мужчин в мокрых накидках, с которых струилась вода. За ними, сутуло, махая руками, шагнул Егоркин.

Не обращая внимания на этих людей, он сел за стол, отвинтил самопишущую ручку, попробовал перо о палец и быстро что-то написал в тетрадке, которую вытащил из кармана кожаной куртки.

— Фамилия? — спросил он большого носатого мужчину.

— Глушкин.

— Где живете?

— Брось, чего порешь! — с затаенной злобой сказал Глушкин.

— Где живете?

Глушкин на секунду задержал громадный кулак над головой Егоркина и нехотя сунул его в карман.

Сдерживая голос, весь тяжелея, посоветовал:

— Не прынципияльничал бы, Егоркин: хуже может быть…

— Погоди, Иван, мы поладим, — отстранил Глушкина мужчина в кепке козырьком назад.

— Все, идем к участковому, — Егоркин встал за столом, откинул со лба волосы, целую живописную гриву волос, и в упор посмотрел на мужчину в кепке: вероятно, он был старший в этой компании.

Минуты четыре или пять они глядели и уничтожали друг друга взглядами.

— Пиши: совхоз «Ольгинский». Моя фамилия — Годик. Иван Годик. Но мы встретимся!

Глушкин запоздало мигнул Годику, кивнув на дверь, — лицо его смяла усмешка. Он что-то, видно, замыслил.

— Оглоед ты, Егоркин! — выкрикнул фальцетом Годик. — Петля по тебе плачет!

— Все. Гут морген, ребята, — сказал Егоркин, и на лице у него затеплилась скупая улыбка. — Не вздумайте забрать лес!

Глушкин пнул кулаком мягкую шляпу и, не надевая ее, шагнул в сенцы. Его напарник, который не проронил ни слова, — маленького роста мужчина с румяным и круглым безбровым лицом, помедлил, смущенно поглядел в пол, ненужно схватился рукой за щеку и вышел.

Мне все еще не спалось. Егоркин лег, забыв даже снять мокрые сапоги и куртку.

А дождь шумел по крыше и скрипел дверью. Я снова посмотрел в открытую дверь — таинственная, непогожая летняя ночь таилась за порогом.

Я стал догадываться, что Егоркину, наверно, было очень тесно жить в городском уюте; здесь же, посреди леса, ему хорошо, покойно и вольно, как птице…

Когда я, подремав немного, открыл глаза, Егоркин сидел за столом в накинутой на плечи фуфайке и читал. На лице у него было сосредоточенное и вдохновенное внимание, как у мудреца, когда он с молодости постиг истинную жизнь и хочет вдохнуть ее в людей.

Из-под стола доносились какие-то странные, чмокающие звуки. Я взглянул и увидел длинные, худые, с засученными до колен брюками ноги Егоркина.

Уж стало сереть в окне, когда Егоркин захлопнул книгу, сладко, до хруста в костях, с полузакрытыми глазами потянулся, провел по лицу рукой и прямой как столб подошел к жесткой своей кровати, рухнул на нее и мгновенно уснул.

Дождь стихал за окном, утренний холодок туманом вползал в избу. Я закутался в просохший плащ и тоже заснул.

Проснулся от чьих-то шагов и почувствовал взгляд на своем лице. Посреди хаты, трынкая под нос что-то песенное, стоял Чугунов. На столе остывала сковород с яичницей: моя доля. Чугунов, кислый и вялый, начесывал на бурую плешь клочки своих сивых волос. Видно, он был недоволен прошлой ночью. Он привык к мягкой постели, горячему борщу, настоечке к обеду, теплым шлепанцам и тихим шорохам маятника в массивных стенных часах. И даже во время охоты искал он ночлега с комфортом. Так жизнь и проскочила мимо него — скромного труженика небольшой городской контору.

— Семен, ты не хочешь сходить в одно место, к моему знакомому? — спросил он.

— Далеко?

— Здесь, в Кондрашовке, с километр.

— А что делать?

Чугунов щелкнул себя по горлу и сказал:

— Погода-то, дери ее черт…

Я отказался, а Чугунов ушел. Оставшись один в избе, я внимательно осмотрел ее. В избе были крепкий дубовый стол, громадная и несколько неуклюжая полна с книгами. К тому же книги еще грудой лежали в углу прямо на полу, и на подоконнике, и на кожухе печи. Кроме книг, стояло три жестких стула.

Под кроватью я увидел гантели и какие-то куски железа неопределенной формы. В стене посверкивал деловито и холодно продолговатый осколок толстого зеркала. «Эге, — подумал я, — да это не Рахметов ли современный? И не на гвоздях ли он спит, бедняга?»

Над кроватью висела фронтовая поцарапанная, пробитая осколком каска. Сколько их, с дырочками, перевидел я и по оврагам и по полям! Но эта каска в мирной избе лесника не казалась мне музейной. Я долго не мог оторвать от нее своего взгляда. Еще на бревенчатой стене висел тетрадочный лист — расписание рабочего дня Егоркина. В нем не находилось места для отдыха, как для ничегонеделания. Отдых был разнообразный: и труд и чтение, которое кончалось только в час ночи. Чем-то необычным, как от каски, веяло и от этого листа бумаги — лист почему-то тоже напомнил мне давнишние военные грозы.

В избе было душно. Я вышел из сторожки и сел на сухую завалинку вдоль глухой северной стены.

В это время к избе прошли Егоркин и маленькая, закутанная в розовый плащ женщина. Они не прошли в сторожку, а сели на крылечную скамеечку — на некотором отдалении друг от друга. Они долго молчали. Потом женщина, вздохнув, сказала:

— Пойми, ведь не жизнь мне без тебя.

Егоркин раскурил кривую трубочку. Даже сюда, к глухой стене, пополз исключительно едкий дым.

«И табак у него занозистый», — подумал я.

— Ты говоришь неправду, — сказал Егоркин.

— Вот, Коля, какой ты!.. — упрекнула женщина.

Егоркин промолчал, дымя трубкой. Молчала и женщина, не зная, вероятно, что сказать.

— В город я не поеду, — сказал он наконец. — И вообще…

— А я, дура, считала, загадывала, будет у нас с тобой счастье.

— С какой стороны глядеть, — прервал он ее.

— Железо ты, бревно бесчувственное! — Женщина зло всхлипнула и отодвинулась еще дальше, к самой стене.

И меньше будто стала ростом, совсем подростком-девчонкой.

— Какой революционер объявился! — женщина нервно усмехнулась, но смех этот угас быстро. — Курам на смех. Смотри, не то обовшивеешь на своем житье. Вон и лицом похудел. Господи боже ж мой, одни скулы. Щеки, смотри, провалились. На кого ты похож!

Егоркин молчал по-прежнему, затем кашлянул напряженно.

— Все было так хорошо, Коля, — продолжала убеждать женщина. — Нам многие завидовали. Разве я тряпичница? Я ведь женщина — мне своего маленького счастья надо было, Я живая, не героиня с плаката.

Егоркин упорно хранил молчание. Женщина хрустнула пальцами.

— Я даже могу от всего отказаться. Даже на голых досках спать могу. И жить буду по расписанию, как ты. Хочешь, Коля? — спросила она отчаянно.

— Не-ет, — сказал наконец Егоркин. — Ты будешь себя неволить. А я не люблю жертв. Всего хорошего. Мне нужно работать.

— Ты злой! Ты мою жизнь зарезал, — сказала она, поднявшись. — Ненавижу!

Она не двигалась и стояла с опущенными руками. Вероятно, ждала ответного удара.

А Егоркин встал и протянул руку — стоял прямой и глядел куда-то поверх леса, далеко.

— Иди, Зина, — мягко и тихо сказал он.

Как ослепшая, женщина шагнула с крыльца, остановилась, поправила желтую косынку, накинула капюшон, и вскоре ее маленькая фигурка пропала за деревьями.

Егоркин сходил в избу, о чем-то невнятно переговорил со своей младшей сестренкой, и та спустя минуту пробежала через поляну с сумкой в руках. Егоркин вышел на крыльцо и, не двигаясь, долго о чем-то думал.

Я подошел и сел на скамью у стены, где только что сидела маленькая женщина.

Распогоживало. Меж макушек сосен, правей поляны, сочился свет солнца. Тучи, толпясь, чернея у горизонта, все дальше уходили на север. Теплый ветер нес запах смолы, пахло сеном.

Егоркин невозмутимо продолжал глядеть выше леса, в даль — там, тихонько бубня, угасал последний гром.

— Погода будет, — сказал Егоркин, думая, вероятно, о другом.

— Пора уж, — сказал я.

Егоркин вдруг резко повернулся ко мне, под близко сведенными бровями его сверкнули глаза. Высокий, очень белый лоб, излучающий какой-то холодный свет, был без единой морщинки.

— А вам не жалко попусту тратить время? — спросил в упор Егоркин.

— Да разве мы тратим? — крайне удивился я.

Егоркин невозмутимо, не мигая, продолжал смотреть мне в лицо.

— Охота — баловство. И вы больше слоняетесь без дела, чем стреляете. — Егоркин покачал головой, вздохнул, и глаза его стали еще колючее, суше.

— Человек — существо сложное, — сказал я, — ему много надо.

— У человека — геморрой от долгого безделья, а он говорит: «Я сложный, мне много надо!» Так ведь пустота, понимаете?! Пустота жизни! — воскликнул он.

Я пожал плечами:

— Почему? Среди таких, как мы, и труженики и герои.

— Э, бросьте! Вы лень оправдываете.

— Мы же в мирные дни живем, — проговорил я, несколько поколебленный его твердым убеждением, непримиримостью и ясностью.

— «В мирные дни»? — повторил он с иронией над таким понятием; должно быть, это мое замечание ничего не значило для него. Он сощурил свои блестящие глаза, улыбнулся и, быстро взглянув на меня, как на маленького, едва заметно качнул головой.

— Я ненавижу все эти отвратительные так называемые культурные мероприятия, эти наполненные орущими бездельниками стадионы, эти фильмы с продолжением у телевизоров! Гипертоники века! Посмотрите на процент таких заболеваний. В сорок лет наедают животик, а потом, в пятьдесят, становятся развалинами.

Но я попытался отстоять свою точку зрения.

— Не пугайте меня начитанностью. Я знаю историю, — спокойно возразил Егоркин, засунув руки в карманы. — Главное что? Тот огонь не должен погаснуть. Огонь, который давно тот же Рахметов зажег. А очень многие его затаптывают из-за уютца… — Лицо его побледнело, он сжал губы и тут же вытолкнул горячие слова: — Слишком сытую молодость ненавижу… Вы слышали наш разговор? — Егоркин взволнованно и даже немного краснея откинул назад свои жесткие волосы. — Я не против мягких диванов. Не-ет! Против другого воюю, — кашлянул он. — Да, если хотите, я про своего бывшего товарища расскажу. Недалеко живет, тоже лесник. Я с ним четыре года за одной партой сидел. Мы и дело делали: сад в Горьевске на ста гектарах общественным порядком посадили. Потом гляжу: Василий будто помазанный ходит. Я его как-то на рынке встретил. У бабы одной барахлишко заграничное выторговывал. — Егоркин побледнел еще больше и опять откинул с высокого лба волосы. — С этого барахлишка, возможно, и началось. Однажды он мне сказал: «В Москву поеду, там нейлоновые вещи появились. Их можно пять лет носить». Бросил работу — а какая подступала работа! — уехал. — На лице Егоркина было по-прежнему ясное и холодное спокойствие. — Приехал я к ним в сторожку. Жена его встретила. Гляжу — и в ней алчность какая-то. Рабыня вещей… Василий вылез из свинюшника. На меня смотрит, а глаза как маслом намазаны. Не то боятся чего, не то мою душу ублажают: гляди, мол, перенимай опыт, учись, как жить. В доме, в трех комнатах, адская теснота. Телевизор в углу парусиной зашит. Василий лег на диван, стал прикидывать, когда сможет купить жене шубу из норки за три тысячи. Я понял, что человеческое тело — слабое и бренное, но дух, но воля, но идеи, как приводы, — они должны быть выше наших устоявшихся предрассудков, наших физиологических потребностей. — Егоркин замолчал и в волнении стал ходить по крыльцу — туда и сюда, безмолвный и собранный. Очевидно, то, что произошло с его школьным товарищем, нанесло ему ощутимый удар. Я видел, что Егоркин борется в эту минуту с самим собой: ведь и в нем, как в живом человеке, есть та частица, что и у Василия. И он ее отвергал.

— Теперь тот лесник потихоньку спекулирует лесом. Шубу ведь норковую за такую зарплату не купишь, — сказал Егоркин, сузив глаза. — А не купить боится, жена разлюбит: диалектика!.. И я стал бы таким, как Василий. Как и моя жена. Но я ушел от такого… счастья. И товарища или уведу из этого рабства, или на воровстве леса застукаю! Ненавижу я такую жизнь с уютным зелененьким светом под абажуром, — усмехнулся Егоркин.

— Но ведь голая лампочка режет глаза.

— Нет. Она не дает мне раскиснуть, как мокрой курице. Я впитываю в себя натуральный свет. Э, да что: вероятно, вам этого не понять, — махнул он рукой, а помолчав, добавил: — Жаль. Впрочем, вон и ваш товарищ идет.

По поляне, размахивая руками, явно веселенький, передвигался Чугунов. Егоркин угрюмо смотрел, как он весьма шатко перебирал ногами, и сказал с желчной иронией:

— Зачем ему бодрость? — И пожал одним плечом. — Впрочем, бодрость, как и молодость, не всякий чувствует.

— Пожалуй, всякий, — возразил я.

— Здоровое тело — да. Но хватит болтать. Болтовня тоже губит человека…

Чугунов полез к Егоркину обниматься, но встретил жесткий, все тот же непримиримый взгляд — Егоркин стоял, засунув руки в карманы, слегка наклонив голову.

Тут сталкивалось что-то гораздо большее, чем просто два живых смертных человека: трезвый и выпивший. Они были разные в чем-то другом, более глубоком, непримиримом.

Чугунов нахмурился, вероятно трезвея, и, пошатываясь, пошел в дом за ружьем и сумкой. Он вернулся, пропел что-то нелепое, и мы пошли.

Нам нужно было поспеть к утру в Горловский лес. Егоркин выводил нас из бесконечных, то и дело пересекающихся оврагов. Он шел очень быстро, не оглядываясь на нас, — молчаливый, длинноногий и прямой.

— Счастливо, — сказал он наконец чуть-чуть насмешливо и протянул руку.

Он резко повернулся и, сутуля спину, пошел назад. В ту сторону, где огнисто, жарко горело от заката мелколесье. И чем дальше он уходил от нас, тем выше вырастал к небу из этого красного, пылающего заката.

На лесном взгорке нас перегнал сильно забрызганный грязью грузовик. Наверху на аляповато-красных, с пузатыми ножками креслах, сидел кудрявый круглолицый парень в расстегнутой прорезиненной куртке. Лицо парня выражало блаженство и покойную радость. Сзади, привязанные к ножкам одного из кресел, бренчали четыре голубых эмалированных ведра и какие-то кастрюли, прикрепленные проволокой.

Увидев нас, парень горделиво улыбнулся и незаметно повернул кресло, показывая его ярко-красную спинку.

— Заграница, — сказал Чугунов завистливо, и глаза его заблестели. — Австрийский, должно, гарнитурчик. Люкс! Соседний лесник, Василий Кошкарев. Смекалистый, — произнес Чугунов. Он повернулся назад, где остался Егоркин, и пробормотал:

— Застукает, вишь… Отчаянный!

Егоркина уже нигде не было видно. И лес, и поля, и птицы, и люди, радуясь благодатному свету, не хотели знать о его жизни.

1965 г.

Потапов

Мы терпеливо, уже четвертый час, ждали паром.

Днепр у своего истока, близ села Большие Махры, крутобережен, с быстриной и вирами — случалось, крутило, как поплавок, большую плоскодонную лодку. В летнюю пору берега были источены копытами скота, зазеленены муравой. А сейчас, в середине апреля, и справа и слева тянулось тускло мерцающее половодье. В складках правобережья, как куски войлока, серел снег. Ветер, бьющий из-за бугра, еще не пах весной, как в полдни, — он пронизывающе пах тающим снегом.

Уставкин посмотрел туда, откуда тянул низом этот полоумный ветер, зачем-то похлопал, сняв ушанку, по своей круглой, уже почти растерявшей волосы макушке и раздраженно сказал:

— Ты бы, Михаил, на общественность повернул дело. А так-то что? Так, брат, себя рубишь.

Михаил Потапов потер широкий озябший нос, фукнул в ладони, махнул рукой на Уставкина:

— Поворачивал.

— А вышестоящие?

Михаил раздраженно ощерился на надоедливого спутника, грубо сказал:

— Не лезь.

Извиняюще покашляв, Уставкин действительно некоторое время молча копошился, подгребая под себя полы пальто, и, не выдержав, спросил:

— Шильцова из «Коммунара», кажется, ты выкурил? Мне, помню, сноха рассказывала.

Потапов долго не отвечал.

— Ну я, — нехотя признался он и пробормотал: — А табак-то отсырел.

— Постой, постой… — припоминающе сказал Уставкин. — И с Федюшкиным ты не в ладах был? Тогда, позапрошлым летом? В пятьдесят девятом году?

— Ну, был.

— Это какой Федюшкин, Лексей? — спросил тягучий, точно отсырелый, голос. — Который в снабе сидел?

— Тот самый.

— А ведь силен мужик был, колупни его под ребро! — сказал отсырелый голос. — Крепко выступал на собраниях.

— С какой точки подойти, — сказал философично Уставкин. — С одной, может, и силен… А с другой — оно, видишь, и сковырнули.

Помолчали. Я начал тереть ноги — они окоченели. Уставкин тоже заворочался, закряхтел — глянул вниз, под берег, где смутно, дегтярно чернела вода: нейдет ли?

Но внизу, на реке, все было тихо, лишь по кустарникам сторожко, крадучись, шатался ветер.

— Ишь, дрянь, спит, поди, паромщик, — сказал Уставкин, глядя на звезды, которые вдруг открылись на равнине очистившегося от туч неба. Выражение лица его сейчас было младенчески нежным, хотя и не утратило строгости. Он как будто только что осознал в себе силу, о которой не знал раньше, и находился в состоянии каких-то раздумий. Он, казалось, был в недоступности от суетливого житейского быта, и его сильно тревожила и волновала какая-то большая идея.

— Какой спит, — пробурчал отсырелый голос. — Свадьба в Дедовке. Вот и завалился.

— Курить, товарищи, есть у кого? — спросил Потапов, отыскивая взглядом телегу, которая стояла в пяти-семи шагах от нас и едва виднелась в туманной мгле.

— Держи «Беломор», — сказал Уставкин, протягивая пачку.

Вытянув папиросу, Потапов начал жадно курить.

— Значит, и Федюшкина ты скинул? — начал опять Уставкин. — Так сказать, с высоты небес?

— Зачем? Я только начал. А кончали Климцов, Фокин.

— Много ж вам бегать пришлось? — спросил отсырелый голос. — Федюшкин увертливый был.

Потапов раздумчиво молчал.

— Выходит, из Первомайского совхоза тебя выгнали за этого Федюшкина?

— Нет, это я против Копыленко попер.

— Управляющего, что ль?

— Был, да сплыл. Сейчас на пенсии сидит, — сказал Потапов.

— Гляди, не на простой пенсии — на персональной? — предположил Уставкин и спросил: — Глебов, ты ведь с ним тоже тягался? За сено, кажется, а?

У Глебова отсырелый голос мгновенно приобрел железные нотки.

— Всем гадам гад! Моя племянница, женщина больная, детей полная комната, так он, колупни его под ребро, без сена ее оставил, коровенку нечем кормить.

— А люди принимали его за такого, ну… ну как бы это? — запамятовал Уставкин.

— За партийного, — подсказал Глебов.

— Вот-вот.

— Подзагнился, как все равно речка у берега. На быстрине крутит дай боже, а у берега — тина, ряска, пальцем не проткнешь… — Услышав шаги, Уставкин кашлянул и оглянулся на Потапова. Тот улыбнулся.

— Испугался?

— Показалось, будто чужой кто идет. А баба твоя, чай, замерзнет…

— Снесет, она у меня привычная.

— А все ж, Михаил, ей, гляди, надоело за тобой мотаться. За год, наверно, два местожительства сменял?

— Три. Но дело не в том. Дело в прынципе…

На возу заплакал ребенок. Глотка у него была сильная и крепкая; Глебов, видимо, в восхищении слушал его.

— В меня пацан, горластый, — гордо сказал Потапов и беззаботно, по-мальчишески рассмеялся.

— Вот я и говорю: тяжело с тобой бабе…

— И за таким бегает.

— А ты, Мишка, ить весь — косточка в косточку — в батю. Батя-то тоже такой был, передвижник, — припомнил Уставкин. — Я вот, к примеру, всю жизнь мечтал иметь детей, а, видишь, один как пень остался. У человека не должен род погибать. Ах, прости боже, прости ты меня, господи, значит, ослаб я, как мужик. — Он страстно вздохнул и опечалился. — Хотя, с другой стороны, с детками тоже не всегда мед. У меня вон сусед бежал от этого самого лучезарного ихнего счастья — даже адреса деткам не оставил. Как Лев Толстой. — Он помолчал и затем спросил: — Парнишка-то, видать, в тебя? Ишь, глотку дерет. Ишь, накручивает, родной!

— Ясно, одна кровь, — поддакнул Глебов.

Ребенок на возу умолк. Явственней и скуляще послышался посвист ветра в кустах да на другом берегу, где-то далеко, тоненько и зазывно всхлипывала гармонь.

— Паромщик гуляет? — раздраженно спросил Уставкин.

— А то нет, я же сказал, — ответил Глебов. — Пир горой: комсомольско-молодежная свадьба.

— Напридумать разного рожна можно, — осуждающе сказал Уставкин. — Раньше без комсомола в церкви венчались, а семья дай боже держалась.

— На религии? Ненадежная, папаша, держава! — Потапов громко и независимо рассмеялся и нетерпеливо, захрустев суставами, встал.

— Ненадежная!.. Я со своей бабой сорок лет живу. И без трагедий, без разных там фихи-михи.

Опять голосисто залился ребенок.

Потапов с тревогой в голосе спросил в темноту:

— Галина, чего он?

— А я знаю? Замерз, наверно! — крикнул с воза мягкий грудной голос и запричитал: — Ох, горюшко ты мое…

Легко оторвавшись от земли, Потапов подбежал к возу.

Глебов, посмеиваясь, заметил:

— Огненный парень.

— А счастья ему не будет. Поверь, Иван, слову — не будет счастья, — убежденно сказал Уставкин. — Дорожка ему, вишь, батина.

— Счастье, брат, тоже разное.

— Без угла какое, Ваня, счастье? По морям, по волнам. Только жизнь-то не песенка.

Глебов начал шарить в карманах курево. Не найдя, тактично покашляв, спросил у меня:

— Не угостите, извиняюсь?

Я протянул Глебову пачку сигарет. Уставкин тоже потянулся к пачке, и они задымили. Становилось холодно. С реки ползла едкая по ранней весне сырость.

Пахло невыветрившейся за зиму горечью оттаявшей полыни — невнятно и грустно. Звезд и луны не было видно, тучи придавили берег, и в темноте, за кустами, урчала полая вода, опадая, должно быть. Уставкин и Глебов заговорили про посевную, а я, уткнувшись в воротник, начал дремать. Такая зябкая дремь напала.

Послышались сильные быстрые шаги, подошел Потапов, попрыгал на месте, и, шевеля руками, присел.

— Угомонился ребенок-то? — спросил Уставкин.

— Заснул.

— Не простудили бы вы его, Михаил, — сказал Глебов.

— А что было делать? — невесело спросил Потапов.

— Обождал бы малость. Пока половодье схлынет.

— Что ж, я без дела посевную должен сидеть?

— Тоже верно, — сказал Уставкин. — При такой вражде с председателем оставаться в нашем колхозе нельзя. Мартынов насядет, добра не жди.

— Ну и отъезд тоже победа не блестящая, — возразил Глебов раздумчиво. — Скорей даже поражение.

— Ничего. Я его и из Роговского совхоза достану, — тихо, но со скрытой силой пообещал Потапов. — Борьба не кончилась. Временное затишье.

— У Мартынова, слышал, и в области рука своя есть, — предупредил Уставкин.

Потапов долго молчал, охватив худые колени руками, думал о чем-то.

— И до той руки доберемся, — пообещал он, смял в кулаке кепку и натянул ее до самых ушей.

— А ты, Иван, на какой атмосфере с ним срезался? С Мартыновым? — продолжал выпытывать Уставкин.

— Атмосфера простая: очки втер насчет жирности, молоко приписывал.

— Зачем? Какая же польза? От приписного? — не понял Глебов.

— Орден на грудь — вот какая, — усмехнулся Потапов и умолк.

— Выходит, за липу, — заметил Глебов.

— С липы хоть лыко драли. А этот за воду норовит получить. Ну и штука-арь! — протянул возмущенно Уставкин.

— Ты бы так на собрании о нем сказанул, — уколол его Глебов.

— А что собрание? Его, гляди, Мартынов готовил. Не знаешь, как бывает? — оправдался Уставкин.

— У людей глаза есть, — напомнил Глебов.

— Плохо я выступил на собрании, — пожалел Потапов. — На глаза да на память понадеялся, а бумажками не запасся. И логику не туда повернул. Без логики нельзя.

— Вот-вот, он тебе и показал свою логику! Ты драпаешь, а он как был, так и есть, — не утерпел Уставкин.

— Лысого беса ему! Как было — так дальше не будет, — жестко пообещал Потапов.

Уставкин, должно быть, считал это детским понятием, которое разобьется при первом соприкосновении с жизнью, и, щадя самолюбие молодости Потапова, прищурясь, спокойно смотрел на тихо мерцавшие и отражавшиеся зелеными алмазами в воде звезды.

Осторожно прошелестели шаги. Показалась из темноты небольшая фигура в пальто и платке, из которого почти не виднелось лица.

Потапов нахмурился и поднялся.

Глебов, покряхтывая, побежал греться куда-то за темные кусты.

Меня охватывала все та же зябкая дрема, по телу ползли холодные мурашки, хотелось есть.

— Не понимаю, — произнес Уставкин, почесываясь.

— Чего?

— Фактически Михаил себя губит. Правду ищет… А надо так: приспособился — вот и правда.

— Ножки под брюшко и хрюкай себе под нос, — иронически досказал Глебов, подходя. — Уж ты шалишь!

Мы замолчали — от воза, куда ушел Потапов с женой, полз приглушенный шорох слов.

— Да брось егозить, приедем, и больше никуда, — гудел простуженно Потапов.

— Никуда, никуда! Ты уже сколько так говорил.

— Честно, Галя: последний раз.

— Так я и поверила. Ездим, ездим, как дураки. И хотя бы что путное… — она захлипала.

— Эх, ты! — пожалел он.

— Вот и эх! Все надоело. И что ты все заедаешься, Миша? — упрекнула она.

— Не заедаюсь, а борюсь. Конфликтую во имя справедливости и прогресса!

— Борюсь! А в дураках остаешься, — сказала они с нескрываемой добротой в голосе.

— Урожай, знаешь, по осени считают, а сейчас весна, — пообещал он самоуверенно.

Они замолчали; там, у телеги, заворочались, должно быть, грелись обнявшись.

Ввыси, где-то в потемках, радостно и хмельно курлыкали журавли. И долго стоял над землей их будоражащий, зовущий и бодрый крик.

Потапов возле телеги вдруг раскинул широко руки и крикнул так, что эхо, расколовшись, долго осколочками катилось по берегам, будя и оживляя их.

— Перевозчик! Эге-гей-й!

— Силы сколько у черта, — сказал с восхищением Глебов.

Уставкин проронил:

— Обкатают… Дело, брат, известное. Молодо, чай, зелено.

Они встали и спаренно, как по команде, тоже закричали «эге-гей», но голоса их разошлись, не взвились, эхо тоже не подхватило, и они угасли где-то тут рядом, в ближних кустах.

На реке что-то зашлепало, сперва глухо, чавкающе, потом чище и звонче и все ближе, и вот, наконец, приблизился темный паром.

Фыркнули, чуя переправу, лошади и, приседая на задние ноги, скрипя сбруей, начали спускаться к берегу, Потапов шел сбоку телеги, мускулистый и высокий, как наездник, и тянул вожжи.

Глебов, Уставкин и я, придерживая руками полы, тоже поползли вниз. Пока заводили на паром телегу, пока паромщик — круглый, в телогрейке, шапке и высоких сапогах — искал оброненную рукавицу, уже рассвело. Туман утекал за левый берег, полз на крутизну и гас там. Вода отсвечивала тускло-мерклой сталью, и в ней за пологим правым берегом по пояс стояли ракиты, точно нарисованные.

Галина, маленькая курносая женщина, сидела на возу и все укачивала ребенка, который чмокал и, посапывая, тянул розовую соску. Взглянув на воду, женщина выгнула брови, похожие на спелые ячменные колосья, глаза ее расширились от детского изумления, из них хлынул чистый и синий свет. Потапов подошел к канату, вцепился в него и начал мерно тянуть.

— Мишка, мы Ленькину куклу забыли! — смеясь глазами, крикнула с воза Галина.

— Другую купим, — сказал Потапов и рассмеялся.

Я разглядел его. Был он молод, лет двадцати пяти, худощав, из-под сбитой набок кепки вылезали, словно пук игл, рыжие волосы. И глаза его цвета молодого дубняка, тоже с рыжинкой, брови весело топорщились под бугристым лбом. И хотя в нем было что-то нескладное, даже комичное при первом взгляде, но вся фигура его и лицо дышали энергией, живой и ясной, как утро.

Я слышал его голос и понимал что-то житейски твердое в его мыслях и какое-то напряженное чувство. Уставкин же, проповедуя в жизни этакий рационализм, был все-таки прав по-своему. Он был прав с житейской стороны. Он не понимал и не хотел даже капельку постигнуть тот мир страстей, в котором жил Потапов, и видел лишь ненужную и глумную суету, не могущую ничего изменить в жизни. Что касается меня, то я уважал Потапова, как это всегда бывает при виде карабкающегося на кручу человека, любуясь в это время его храбростью и зная, что уже завтра она может забыться. Такие люди редко бывают счастливы. «Этот, известно, не приспособится, а все-таки дурак», — подумал Уставкин, взглянув на Потапова. А маленький, как ежик, Глебов, отогреваясь, повеселел, посмеиваясь:

— Славное, славное утро, дай бог всегда так!

Глебову, видно, было хорошо, что рядом находились сильные, здоровые молодые люди. И он вслух вспомнил своих товарищей, тридцатые годы, строительство железнодорожной ветки… Тогда были тоже свои Потаповы, которых боялись приспособленцы.

Уставкин и здесь, на пароме, бубнил, что жить нужно тихо, а не лезть на рожон, как эти молодые горлохваты. Подавай, видишь, им правду. Правда-то в том у каждого, как и чем он живет, на чем он держится…

К берегу паром подошел бесшумно, ткнулся в песок. Загудели колеса, насторожились лошади, паромщик весело махнул рукой и полез в воду приставлять сходни.

— Держись! — крикнул Потапов и, взяв за узду лошадей, повел, сдерживая, на сходни.

Галина на телеге прижала к груди ребенка и с веселой жутью в глазах следила за мужем и лошадьми.

Выскочив на твердое, лошади натянули постромки. Потапов хлестнул их хворостинкой, затем забежал за телегу и, помогая, подпирал ее плечом.

Он разбойно засвистел, заухал — лошади рванулись и вынесли телегу на берег.

— Видишь ты, лихач… — пробормотал с парома Уставкин, мусоля в замерзших, негнущихся пальцах папиросу. — А счастья не будет.

Глебов не ответил и сошел на берег. Уставкин шагнул за ним. Я тоже поднялся следом, свернул за телегой влево и пошел вдоль берега по дороге, которая тянулась длинно, ухабисто и неровно.

1966 г.

Палата

I

Ночью Григорий очнулся, хотел встать, ощутить, как раньше, свое гибкое, пружинистое тело. Но тело было чужое, обмякшее, точно его обложили ватой. И что-то кололо в поясницу, в спину, резь отдалась в низ живота, потом огонь боли охватил и голову — в глазах замелькали противные зеленые мухи. Григорий знал, что это ненадолго, скоро пройдет, станет легко и небольно. А тело все-таки будет бескрылым, и не пробежишь по степи, не хватишь, как прежде, во всю силу и «Яблочко». И не запоет в тебе каждая клетка… «Нет, о себе больше не буду думать. Ничего со мной не было, и я такой же, как и был. Ну, что ж ноги? Что — ноги? Если я живой, если есть у меня душа, сердце — жизнь. Я живу на белом свете — так что такое ноги? Это пустяк по сравнению с моей душой и моими мечтаниями!» — оборвал он хор обступивших его мыслей и посмотрел в окно. Утро все еще не занималось, ветер свистел в темноте, а в окне, просясь к теплу, билась еловая лапа.

Самое обидное, самое скверное было то, что не шел человек, которого он спас, заслонил собой. То была высокая худая женщина в старенькой стеганке и серых подшитых валенках. Странно, он даже не узнал ее фамилию и не помнил лица, только не проходили из памяти, не исчезали ее смертельно испуганные глаза. Кто она? Почему застряла с тележкой на переезде? Что же она, не слышала крик его, Григория, и пожилого машиниста? И когда он, Григорий, опередив скрежещущий тормозами паровоз, прыгнул и сшиб ее вместе с тележкой с ног, увлекая прочь от полотна, он и увидел эти ее выросшие пустые глаза, эти тонкие жилистые руки, вцепившиеся в него. Кажется, женщина что-то крикнула ему в тот самый момент, когда он почувствовал сильный удар сперва в правое плечо, потом в спину. И даже тогда, когда ноги его подвернулись к страшному месту и горячее, огненное в один миг резануло по ним все сильней и нестерпимей — он и тогда еще слышал этот ужасающий крик…

«Возможно, она не знает, где я нахожусь?» — подумал он.

Битюгин ворочался, скрипел пружинами, несколько раз вставал, выходил в коридор и, наконец, подсел к. Григорию на постель.

— Плохо тебе? — спросил он, почесываясь и ища блестящими, нетерпеливыми глазами взгляд Григория.

— В эту ночь ничего. Открой, пожалуйста, окно.

В форточку ворвалась зима — был пьянящ запах снега и сухой, хорошо промороженной хвои — под окнами жила одинокая сосна. Степь, огромная, немая, стояла у самых стен, и угрюмый зовущий ее тихий шум уже не возбудил в нем то чувство таинственности, как позапрошлой зимой, когда приехали сюда ветреной ночью. Теперь Григорий знал, что совсем недалеко, семнадцать километров на юго-запад, строится большой город. Туда, в степь, прокладывают новые рельсы. Федька Коржин, наверное, сидит на экскаваторе. Рукавицын, как всегда, ругает Сидорина, а тот молчит и думает о своем. Впрочем, ребята сейчас спят, а кругом только степь и ветер.

Тихо и ровно стучал будильник — тот самый, что еще прошлой год принесла в общежитие Лена, и под его постукивания Григорий заснул.

Утром пригрело висок яркое солнце. На вчерашней опустелой кровати теперь сидел старик с лысой, похожей на большой сморщенный огурец головой. Он ловко здоровой рукой (левая была подвязана) крошил ножом ядовито-зеленый соленый помидор.

— Я с грыжей лежу. А руку трошки об гвоздь дерябнул, — сказал старик очень звонким, молодым и веселым голосом. — Мне четвертый раз режут. Один раз в Москве резали, — он засмеялся и подмигнул Григорию.

«Ну этот Щукарь не помрет», — подумал Григорий, веселея и стараясь припомнить опять то, что с ним было. Но голова оставалась тяжелой, хотя и менее мутной, чем в последние дни.

— Тут не люкс, тут и в уборной дует и еда богова… Сеструшка, мне бы кипяточку! — крикнул старик в открытую дверь и, взяв стакан, быстро в полосатых больничных штанах выбежал за дверь.

Битюгин грыз такой же зеленый помидор.

— Папаша огненный. Его жена бросила. Говорит: из-за грыжи. А он на другой женился.

— Фартовый дед, — Григорий с трудом сел. Его поташнивало, дергало, точно нарыв, в левом боку.

— Где Филипыч?

— Повезли на анализы.

— А я что… без памяти был? Меня куда-нибудь возили?

— Не возили. Тебя смотрел тот, с черной бородкой.

— Симеонов?

— Ну да. Сказал — ничего. Сердце, Гришка, у тебя «будь-будь». Это он сказал.

— А сколько я был без памяти?

— Четыре часа.

Григорий опять лег: стало больно, мутила тошнота. Пришла Фенечка, сестра, маленькая женщина с веснушчатыми добрыми руками и пестрым, но милым лицом. Фенечка сделала укол, наказала лежать и вышла.

— Круговорот жизни. Кто, стало быть, жеребчиком топает, а кто лежмя, как мы, — сказал старик, возвращаясь из коридора со стаканом кипятка.

— Ты, дед, умолкни, нам больно! — неожиданно грубо сказал Григорий и спросил: — Ты кто? Поп, что ли?

Старик хихикнул, показав красные беззубые десны:

— Промашка. Мы здешние. Я на Алтай, парень, такусеньким прибился. А ты — поп…. Миронов я, Елизар. Может, слыхали? Я хлеб растил, лекорды побивал.

— Знаменитость! — фыркнул Битюгин. Но умолк, внимательно присматриваясь к старику и прислушиваясь к голосу, как-то помимо воли покорявшему его.

Старик снял тапочки, пошарил в тумбочке, ничего не нашел, лег, о чем-то размышляя.

— Ладно, даст бог, поправитесь, — сказал он. — Вот я в первую германскую каких только бед не нагляделся. Волдырями кожа покрылась, ревматизм, спину прострелили. Ну, думаю, теперя оттопал землю Елизар, теперя родная баба и та не признает.

Когда с хронту пошли по дворам, я еще вдобавок хватанул тифу. Тиф выкатал — матерь божия, ажно глядеть невозможно на меня! Одни мослаки торчат, ребро за ребро чепляется. Отощал так, что от станции на подводе плашмя лежал. Тут Дуська моя показалась: сустречать шла, бедолага… А все бог принял, снял болезни. Так-то, ребятушки, с богом ложись и с ним вставай, ну и сам рот не разевай опять же.

— А когда тебе грыжу будут удалять? — поинтересовался Битюгин.

— Вроде послезавтра.

— Ну и эта жена уйдет. Это как раз.

— Лександра не уйдет. Жалостливая. Я ей теперя что колесо в телеге: ей нельзя без меня.

— Почему же нельзя? — спросил Григорий.

— Потому, — ухмыльнулся старик, продул мундштук, всунул полпапироски, понюхал и зажал между двумя пальцами. — Она, ребятки, присохшая.

— К тебе, что ли, присохла?

— А то к кому!

— Да-а… — сказал Григорий.

Битюгин лег на живот, думая над словами старика; он чувствовал, что слова эти, как семя на хорошую пахоту, прочно ложились ему на душу.

Через несколько минут привезли Филипыча. Дед как-то сразу весь сжался, отвернулся к стене и прикинулся спящим. Было видно, что он боится Филипыча.

По глазам Григория опять, как и вчера, покатились радужные шары. Он скрипнул зубами, дернул себя за волосы, всхлипнул. К нему сердобольно перегнулся Филипыч. Лицо его тоже походило на желтый зыбкий шар.

— Что, больно? — спросил он тихо.

— Глаза. Странно, все мелькает что-то.

— Возможно, устали. Закрой. Сегодня скажем врачам.

«Сегодня придут наши. Лена», — радостно и тревожно подумал Григорий, закрывая глаза.

II

Лена держала руку Григория, молча большими глазами смотрела в осунувшееся и далекое, как в раме, его лицо.

Борис молча ерошил волосы, неуклюже ерзал на узеньком, в форме сердца, стуле.

— Как дела, ребята? — спросил Григорий.

— Ремонт заканчиваем, — сказал Борис и взглянул на Лену.

— Дворец культуры открыли, — быстро сказала Лена и мягко, осторожно сжала руку Григория.

Григорий оживился. Дворец! Перед глазами всплыли развороченный котлован, хлюпкая бурая земля, косой дождь, маленькие фигурки людей, экскаватор — и вот теперь стоит в голой пока, ветреной степи дом.

— Спектакль бы там закатить! — сказал Григорий.

— Пустые мечтания, — сказал Битюгин. — Артистов нет.

— Почему вы так считаете? — обиделась Лена. — У нас драмсамодеятельность.

— Прогресс, — засмеялся Битюгин.

Филипыч сказал:

— Ты помолчи, сморчок.

— Я тебе скоро ландышей привезу, — тихо шепнула Лена.

Григорий почувствовал, что ему становится жарко.

— Ну еще не скоро. Еще мороз, — сказал он.

— Что ты, уже весной пахнет! — взволнованно произнесла Лена.

— А мы тут не слышим.

— Ты скоро выздоровеешь, правда. Мы с главным врачом разговаривали, — соврала Лена и покраснела.

— Брось, не надо, — сказал Григорий, поглядев на нее из-под опущенных век. — Не надо! — сказал он строго-повелительно.

И им сразу стало трудно, тяжело и душно, как если бы прекратился доступ кислорода. Григорий понял, что Лена не видела главного врача, просто решила утешить.

— Да не волнуйся, ерунда, заживет, — простуженным басом прогудел Борис.

Красные, большие, похожие на лопаты руки его, не желавшие знать покоя, теребили конец простыни: от них теперь еще сильней запахло соляром, бензином и вообще машиной. Григорий наклонился ближе к рукам Бориса, закадычного своего дружка по степной трудной жизни, чтоб острей слышать запах трактора.

— Твой еще в ремонте? — спросил Григорий.

— Кончаю.

— Граждане, сольцы не имеется? — спросил дед, не спускавший глаз с молодых людей. — У меня яички тухнут.

— Вам соль не положена, папаша, — сказал за дверью голос Фенечки.

— Геройская жизнь, — сказал дед и хихикнул.

Филипыч повел кудлатой бровью, крякнул и отвернулся к стене. Дед почесал под мышкой и тоже отвернулся.

Тихими шагами вошла Фенечка и сказала, что пора уходить. Лена побледнела, округлила глаза и прижала опять свои огрубелые, жесткие, в трещинках руки к высокой груди.

— Ничего. Перемелется — мука будет, — пошутил Григорий.

— Я и говорю, чего хандрючить, — во все необъятные скулы улыбнулся Борис, вставая.

Лена вдруг наклонилась к Григорию, прижалась грудью к его груди, и он почувствовал на своих губах упругую сладость ее горячих, обжигающих губ.

Угарный туман ударил в голову, закружил, смешался с чем-то больным, и он сказал:

— Хорошего понемногу. Пока, счастливо.

— Ну будь, — сказал Борис, легонько пожал руку больного, повернулся и пошел вперевалку на своих кривых могучих ногах.

Лена бесшумно вышла вслед за ним.

Некоторое время в палате стояла тишина. Старик посморкался, покрякал и как-то боком, что-то ища в карманах, выскользнул в коридор. Филипыч свирепо взглянул на него, но, едва закрылась дверь, оплывшее, дрожжеватое лицо его подобрело, помягчело.

— Из одного совхоза? — спросил он, смутно улыбаясь.

— Да.

— Славная дивчина. Кто она?

— Зоотехникум кончила.

Битюгин поскреб ногтями грудь.

— А ты агроном, — сказал он. — Пара как раз…

Филипыч сказал задумчиво:

— Такая, я думаю, не может отмежеваться…

В палату входил тихий полусумрак вечера. Где-то в конце коридора слышались стеклянный звон колбочек и быстрые голоса и шаги. Григорий подумал, что так будет продолжаться всю жизнь, и трудно, первый раз в жизни, скупо заплакал. А в голове, как заноза, вертелись слова, бередя и разжигая:

«Все пройдет, как с белых яблонь дым».

III

В степь хлынул теплый южный ветер. Снег почернел и осел. Талая вода взыграла по неглубоким балкам, ринулась она и в городок, неся летошнюю бурую траву и запах только что набирающей силу весны. И по-иному пахла теперь степь: к хмельному горькому духу земли примешивался тянкло-сладкий, духовитый и смутный запах, суливший первую молодую зелень, солнечное тепло.

Степь лежала теперь черно-бурая и разморенная. Весна властно и дерзко перевернула жизнь в Городищенской больнице. Филипыч, несмотря на боль, на плохое свое сердце, трынкал под нос старые революционные песни.

В эти ветреные, полные света дни из палаты исчез старик. Перед уходом, рано утром, он подсел на кровать к Григорию, пощупал его ноги и спросил сердобольно:

— Что, парень, болит?

— Нет, — сухо сказал Григорий. Ему было неприятно присутствие старика.

— Плохо без ножек-то. Были, гляди, бы-ы-стрыя? Эхх! А все горячка. Поколенье новое. А ножек и нету. А баба — чего ей? Баба бегает. Это, бра-а-т, такой у людей корень. Он в нас, в печенках: по русской, значитца, поговорке: что на себя надел, ну, то и ближе. Греет. Натуральный вопрос. Болит… — покачал головой старик, помолчал и, как-то весь преобразясь, заговорил громким шепотом: — Если хошь… я тебе, парень, сушеной травы принесу… Враз сымет, вот те крест, дело испытанное. Доктора-то больше все словами лечут. Оно ясно: тело, может, и знают, а душу не-ет.

— Нет, нет, я не хочу, — быстро сказал Григорий.

— Молодой, — покачал головой старик. — Жить не умеете. Вот оно! У меня есть племяш. Тоже свет мерит не на рупь, а на совесть. А чего, спросить, достиг? Тридцать два года, а ни кола ни двора… Нынче прилип гдей-то в Сибири, город ему, видишь, строить захотелось. И летось строил и позалетось. А жить, спрашиваю, когда?

— Это и есть жизнь, — сказал Григорий. — Кто как понимает.

— Ты парня оставь, Миронов, — тихо и глухо сказал Филипыч. — Тебе пора.

Старик бросил сощуренный взгляд на Филипыча и вскинул на плечо свою сумку с вещами.

— Ну прощайте, жители. Тоже правдолюбец нябось да покоритель. А вот — надел тапочки, и лежи чуркой. Ох, господи, как люди не понимают — спешить-то некуда! Пользуйся жизней, как душа велит, супротив пошел — и кончен. Хорош бы ты был, кабы соломку под других стелил, а то нябось сам ноженки суешь на сухое. Ох-хо-хо! Прости нас, боже, за прогрешенье и дай нам хлебца про черный день. Хлебец-то у тебя нябось имеется про тот самый день, а? Хотя ты и с идеями?

— Прощай, — все так же глухо, несколько веселее сказал Филипыч.

Боком, хороня на лице непонятную им улыбку, старик вышел.

Некоторое время они лежали молча, охваченные одним чувством, — они поддались ласке теплого, чистого, сотканного из золотых игл света, который безудержно и дерзко вливался в два окна. И каждая вещь в палате, серой и скучной, осветилась и заиграла своими особыми, непередаваемо яркими красками.

Луч упал на лицо Филипыча, он крепко зажмурился, вытянулся всем своим большим телом, глубоко и радостно вздохнул, быстро открыл глаза — из них, как прозрачная вода из родника, ударило такое же чистое горячее солнце.

— Скажи, Филипыч, я вот, честно, не понимаю, — Григорий с трудом сел, крепко держась обеими руками за кровать. — И он, этот старик, как и ты, как и другие, тоже революцию делал. А теперь… Ну какой он теперь человек!

— Видишь ли, Гриша… По сути, по нутру он, я уверен, и тогда, молодой, такой вот был. Это, брат, так. В десяти котлах вари — не вываришь. На яблони вырубку сделаешь, время пройдет, вроде молодым, зеленым обросло, а ковырнешь — увидишь след выруба. Тем паче в человеке.

— Кто же ему вырубку сделал? — наивно спросил Григорий.

Филипыч, кряхтя, подправил подушку и после молчания сказал:

— Жизнь. Веками она свои зарубки ставила.

— Тогда хочу спросить: как же мы их выведем? Отец мой и помер с этим, так и не переделался.

— Не знаю, Гришка, когда…

Они, думая, помолчали. В стекло снаружи тюкнул носом воробей. Маленький и растрепанный, но живой серый комочек.

Пришел из коридора Битюгин, от него, как от осьмушки, пахло куревом. Он сел на кровать и стал писать последнее за день, девятое письмо. Когда кончил, посмотрел в окно и спросил:

— В шашки играть будете?

— Я не хочу, — сказал Филипыч.

Григорий молча глядел в окно. Там курилась прозрачным голубым дымом, млела под вешним солнцем, заваливалась за горизонт в своей земной горечи сто раз им самим проклятая и все-таки родная и прекрасная степь.

IV

Ночью в больничную крышу били мощные раскаты первого грома. В окнах извилистыми плетями вилась молния, потом хлестнул ливень. В палату сразу вползли освежающая влага и запахи молодой, только-только пробившейся травы и земляных, терпких, как хорошая брага, соков.

Филипыч крепко спал, коротко и нездорово всхрапывал и что-то путаное бормотал во сне. Григорий прислушивался к шуму близкого ливня и к ударам грома и подставлял лицо под форточку, под яростный, все нарастающий клекот дождевой воды.

Битюгин заворочался.

— В конце концов баба просто дура, а то, чего доброго, была пьяная. Стоило ли, Григорий, калечить себя? Баба к тебе даже ни разу не пришла и теперь спит без задних ног. А ты крутись в бинтах и стискивай зубы, — голос Битюгина задрожал, он изо всех сил сдерживал себя, чтоб говорить тихо и не разбудить Филипыча. — Откровенно, Григорий, я не полез бы. Знаешь, Матросов — я понимаю! Или Гастелло, или Туркенич из «Молодой гвардии». А то, извини, ты погибаешь, а баба даже своим детям не расскажет. Ради чего ты пошел на риск?

— Я не думал, ради чего, — тихо и трудно сказал Григорий. — Если бы я раздумывал, ее бы зарезало.

— А попал сам!

— Судьба, значит, моя такая, — горестно обронил он.

— Ерунда! — отмахнулся Битюгин.

— Может быть, — сказал Григорий и неожиданно добавил с большой уверенностью: — А она придет. Просто не знает, где я. Придет!..

Гром ударил в одинокое дерево через дорогу. Белый ослепительный огонь молнии скользнул по стволу, но тотчас потух — только слышался треск разламываемого на части дерева.

— Крепко лупит! — Битюгин встал, выглянул в окно, поежился от сырости, плюхнулся на кровать и тотчас уснул, задышал спокойно и ровно.

«Баба просто дура», — прошептал про себя Григорий слова Битюгина и подумал с завистью: «Вот он заснул, как камень. А я и здоровый дома до полночи ворочался, передумывал разные события дня и намечал, что нужно делать на другой день…»

Ливень и гром не утихали. Григорий представил себе, как преображается сейчас степь. Он чувствовал ее разнородные запахи. В окно было видно ему черное, освещаемое сполохами молний небо. Гром постепенно заглох в однотонной музыке ливня.

Весь в холодном поту, Григорий встрепенулся и замер от дрожи во всем теле.

«Умираю? Нет!.. Ноги горят. Это все у меня от ног», — он повернул голову и услышал спокойное посапывание Битюгина.

Постепенно дрожь унялась. Стихли гроза и ливень. Свежая, ароматная сырость вползала в палату. Небо чуть-чуть серело.

V

Рассвет все еще только подкрадывался.

Филипыч подсел к Григорию на койку.

— Расскажи, как было, — горячим шепотом попросил Григорий.

— Ты про что? — не понял Филипыч, всматриваясь в осунувшееся лицо парня.

— Про семнадцатый год.

— Ну было!.. — задумчиво и радостно улыбнулся Филипыч.

— Нет, по порядку.

— Да ить много чего было, — Филипыч кашлянул, морщиня лоб, припоминая.

— Ты в каком был полку?

— В 107-м инфантерши.

— А это что — инфантерия?

— Пехота, чудак.

— А, я где-то читал. Ну, расскажи.

— Слушай, Гришка, я, ей-бо, ни беса не помню.

— Что-нибудь-то помнишь?

— Ладно, я про зарубинскую операцию расскажу.

— А где было?

— Под Пермью. Мы тогда к Черному морю пробивались, — Филипыч задумался. — Ночь выпала холоднющая, мы в своих шинеленках жмемся. Костров жечь нельзя. Кругом — поле голое. Сбоку — какие-то сараюшки. А в них как раз банды Золотарева засели. Лежу я и думаю: вот пожрать бы чего — Золотарева, этого белого гада, мы бы расчихвостили… Тут в атаку скомандовали. Я побежал. Да куда! Пулеметы ихние нас прижали, и мы легли. Ни взад, скажи, ни вперед. И тут — я не знаю, откуда она взялась, — вдруг баба с грудным ребенком выскочила. Выскочила, волосы треплются и, главное, кричит что-то. Ну, по ней из пулеметов жарят белые, значит. Я рукав шинеленки зубами прихватил: такое, понимаешь, нашло, что хоть землю гложи. Мы ей кричим: «Ложись!.. К нам ползи, мы свои». А она все к другой, к золотаревской, стороне руки протягивает. Упала. Я шинель скинул, пополз. Ползу, а сам думаю: «Ежели ее убили, то ребенок жив». Действительно, мертвая. А рядом — девочка живая. Взял я ее — и назад. За пазуху посадил, ремнем затянул шинеленку. И сколько я ее потом по окопам таскал, пока отпуск получил!.. Посажу, бывало, под шинеленку, гляжу в ее глазенки чистые, ясные и думаю под звездным небом: боже мой, скрозь какие муки за свою историю прошел народ! Измывались над ним татары, жгли его тевтонцы — псы, секли немцы — управляющие, погибал он в тифозных вшах, мер в голодные годины, гноился несчетно в тюрьмах, пропадал на переселенческих дорогах, в гражданскую войну шел друг на друга, класс на класс, мильонами устлал поля Европы в эту последнюю бойню — и что ж ты думаешь: жив народ! Жив, крепок, незлопамятен, поднялся он к этой своей крепости осознаньем своей силы и правды, какую отстаивает. Греха таить не надо, полаивали его иные: мол, грязноват, темноват… А все ж гордая Европа поставила ему памятники!

— Это она к тебе позавчера приходила? — тихо спросил Григорий.

— Она. Вот я и говорю: бесконечная, брат, жизнь. Как небо, и краю нет. И не потому, что одни помирают, а другие нарождаются. А потому, Гришка, что после себя добро оставляют люди. На добре добро вырастает.

— Зла тоже много, дядя Игнат. Самое поганое — что зло под добро рядится, что раскрыть его совсем не просто, — люди слепцами бывают.

— Ну, много. А оно привитое. Для зла на земле, видишь ли, температура неподходящая.

Григорий с усилием, порывисто сел, отыскал жесткую корявую и теплую руку Игната.

— Дядя Игнат! — Он облизал пересохшие губы и заговорил более резко, прерывисто: — Мое дело конченое… Ты не успокаивай. Я вот здорово это чувствую. А смерти боюсь, жить хочу, понимаешь?

— Хороший переживает злодея — в жизни таких примеров порядочно. Хороший часто живет на сухарях, а дрянь в масле купается, аи глянь — отходную-то споют раньше. Что благо, то истинно, что бито, то дорого, как старички говаривали. Не думай о теле — тело мешок костей, — думай об душе, о людях думай, об их благополучии и счастье, не живи днем, а живи ста днями, не живи животом, а живи духом во имя добра. Прозревший истину людского добра никогда не падет ниц. Не на одежде грязь страшная — в душе.

— Это красные слова, дядя Игнат! А я хочу жить! Неужели каюк? — Григорий изнеможенно упал на подушку, затих, затем он снова сел с невероятным упрямством и неожиданно мягко, ясно рассмеялся — было видно, что тяжелое состояние духа его как бы осветилось солнечным лучом. — Извини. Черт знает… Лежать опостылело. Я никогда не любил безделье.

— Прокляни, малец, это неверие. Это сила еще в тебе не пробудилась, спит она, а ты пробуди, пойми, гляди ясней да греби повыше. В реке вода быстрая, да не всякого сносит, — Филипыч замолчал и отвернулся, должно быть, не желая больше говорить; он судорожно, тяжело дышал.

За окнами снова с яростным клекотом заструился дождь. Наконец-то по-настоящему рассвело. Битюгин, белый, в одном исподнем, как привидение, сел на своей кровати.

— Давайте в шашки лучше сыграем. Все тоска пройдет, — он зевал почесываясь.

— Я не хочу, — сказал Григорий.

Битюгин сидел на кровати, шевеля босыми широкими ступнями ног, с иронией поглядывая на Филипыча, который все надрывался от выворачивающего душу кашля. «Выдумывает, дурак, жизнь, какой нет и никогда не будет!» — думал он о нем.

— Ну и что же — много ты своей правды доказал? — спросил он весело старика.

Филипыч двигал острым морщинистым кадыком и вытирал красные от выступивших слез, веселые глаза.

— Много ли, мало ли — не твоего это ума, — сказал он.

— Греб выше, а нагреб вот эту железную кровать с казенным одеялом. — Битюгин улыбнулся с осознанием того, что он как бы прозрел в своих понятиях. — А старикашка этот Морозов не такой уж дурак: он жизнь понюхал. Трезвые разговоры! Старикаш-то подноготный!

— То-то, что тебя проняло от его речей, — сказал с насмешливостью Филипыч. — Иные слова, подумавши, бывают похуже плети. В народе верно говорят.

— По крайней мере, он не лгет, а ты брешешь. Да мне в личности нету смыслу никого слушать. Меня на слове не подденешь: я, брат, сам знаю, почем красная цена всяким речам. Нашкипидарился, имей в виду, речами-то. Правда у него, а не у тебя; ты правду выдумываешь, а тот ее с изнанки выворотил, с потрохами.

Филипыч, должно быть, находился в состоянии полного безразличия к таким речам; он смотрел Битюгину в рот и, казалось, находился в меланхолическом состоянии.

— Вот она, правда, что ноги ему отрезало, а бабенка и в ус не дует. Вот он, папаша, твой героизм, ежели его оглянуть с реализмом снаружи — и так всегда было, есть и будет! — будто вдалбливая гвозди, сказал даже с торжественностью Битюгин.

— Пророк! — Филипыч махнул рукой и отвернулся, прижмуренным умным глазом глядя в серевшее окно.

— Тебе я не верю, ты лживый старик. Ты наскрозь мудростью пропитан, да цена ей малая. А тому я старикашке верю! Верю, заразе! И вроде ничего особого не сказал, маленько обмолвился, а распрекрасный мир-то он мне приоткрыл. Подколодный старик! Он тихо действует — он ищет не твое правдолюбство, а что надо человеку про черный день. Человеку жрать надо — сытый много думать не любить. Сытый напролом попрет. Вот как верно подметил! Мы все, людишки, перво-наперво об животе думаем, а сказать открыто — так куда там! Я с одним ехал в вагоне, так он так, сволочь, косточки курицы глодал, что меня и сейчас по телу мурашки продирают. Когда он все обглодал — сам пузатенький, со стесанным бабьим задком — и пояснил мне, облизывая губы: «Все очень просто, парень, что попало на зуб, то обдирай начисто. Запомни ты это!» И тут — точка опоры. Раньше я таких вот твоих героических речей наслухался, да теперь прозрел: теперь тоже буду косточки глодать, одну труху оставлю. Я тоже не рябой, знай ты это, чтобы на моей шкуре отыгрывались такие глодальщики.

Филипыч с доброй и ласковой улыбкой взял его за руку, посмотрел в глаза и, покачав головой, ничего не ответил ему и лег спать. Битюгин раскрыл было рот, чтобы добавить что-то, но, видимо, спокойный, ясный и пронзительный взгляд старика поразил его; он чувствовал, что в человеке этом была какая-то тяжелая сила, которая давила его, хотя он и делал вид, что не подвластен ей. Они все молчали. Тонко скулил под окном ветер.

…Необычно буйно и празднично цвела в том году степь. Она дышала хорошо прогретой засемененной землей, полынной горечью, знакомым и дорогим запахом свежих озимей. Необъятная степь-матушка, обласканная жаркими лучами, излучая животворящий дух древней земли, казалось, тянулась на тысячи безграничных, уходящих к горизонту верст.

Привстав, подтянувшись на руках к подоконнику и слегка запрокинув голову, можно со второго больничного этажа окинуть взором цветущую, звенящую степь, которая медленно переходит в небо или наоборот — кто же тут поймет: все бесконечно! Только… нет теперь молодых, крепких ног, что топтали степь, ходили по ней до бесконечности. А есть эти скучные четыре стены да плохо побеленный, весь в желтых потеках потолок.

И как ни шептались о нем врачи, он услышал как бы брошенное вскользь страшное слово — гангрена. Иглами оно впилось в мозг, на губах вскипал крик. Ему нужны, нужны те его молодые, гибкие, пружинистые ноги!..

Целую неделю к нему не впускали знакомых. Он тосковал по ребятам, по Лене. Его много обследовали. И когда врачи выходили из палаты, он и услышал это жуткое слово «гангрена». «Не у меня, не у меня гангрена», — шептал про себя Григорий.

Наконец-то пришла Лена, а с ней какая-то маленькая женщина с веснушчатым, словно напуганным лицом. Женщина вошла робко, бочком, смешно семеня ногами, она села на стул, взяла руку Григория, прижалась к ней щекой, слезы ручьем хлынули у нее из глаз.

Григорий высвободил руку и, краснея, всматриваясь в нее, спросил:

— Это вы?

Да, он понял, что это она. И Григорию стало не по себе оттого, что она плачет над ним, как над иконой или над покойником.

— Бросьте. Не нужно. Бросьте плакать! — почти прокричал он. — Ненавижу слезы.

— Ой, миленький! Ой, голубочек, золотце мое! — запричитала женщина, все не отпуская его руку и содрогаясь всем телом.

— Как вас зовут?

— Да Катериной…

— Откуда вы?

— Из совхоза «Октябрьский».

— Почему стояла на переезде? Что с вами тогда было?

— Да напужалась же я. Как глянула — поезд идет, так вся обомлела. Тележка, окаянная, застряла. Железная ведь: поезд-то сойти мог… Я и так и эдак ее — не строну, хоть плачь…

— Тележка? — Григорий взглянул удивленно на женщину. — Вы бы платком замахали. Машинист увидел бы издали… А вы, значит, собой рисковали, могли бы погибнуть…

— Не сообразила, хоть и ребятишек своих, без отца-то остались, жа-а-лко… Сынок, что ж ты за них, за меня, дуру, без ног?.. Как же, а? Жи-ить, сыночек, как же? Все тебя искала… Вся извелась. Помочь чем, сынок?

Вошел доктор, поправил очки и сказал:

— Больному нужен покой.

Григорий и Катерина встретились глазами. Катерина испытывала материнскую жалость к этому парню, ей хотелось прижать его голову к своему сердцу, и слезы благодарности опять полились из ее добрых, кротких глаз.

— Не надо, не надо!.. — строго сказал Григорий. — Это не имеет никакого значения.

— Успокойтесь, — сказала Лена.

Женщина разрыдалась. Доктор опять поправил очки и неуверенно сказал:

— Все хорошо будет. Не волнуйтесь. Он будет жить. Он богатырь.

— Слышишь, Гриша, — Лена стиснула руку Григория.

— А теперь прошу, — доктор проницательно взглянул в лицо Лены — что-то строгое, отцовское было в этом взгляде, и девушка слегка побледнела и стояла натянутая, как струна. — Через сорок минут мы его повезем на аэродром.

— Куда? Куда? — прошептала Лена и застыла с поднятыми руками.

Легкая тень радости, гордости и теплоты засветилась в пожилых умных глазах доктора: ему нравилось, что девушка так переживала.

— В Москву, на операцию. Больше ничего не спрашивайте, — предупредил следующий ее вопрос доктор.

— Хорошо, я не буду… — облегченно вздохнула Лена.

Григорий улыбнулся женщине:

— Вы там по переезду не ходите больше.

Та откликнулась низким, хриплым от сдерживаемых рыданий, горловым голосом:

— Да что ты, миленький! — И замахала руками. — Да господи боже ты мой! Да возьми ж ты кровь мою! Я виноватая, я виноватая, казни меня, дурочку, ноженьки молоденькие из-за чего потерял! Я виноватая, я, я!

— Известно, дуры бабы, — проворчал Филипыч, все лежавший молча на своей койке. — Бог тебя простит, не ходи босая. Ох, жизнь человеческая! Знал бы, где упасть-то, сенцо и, верно, подстелил. А все суета, суета… да и благодать есть.

Битюгин, хмуро кусая пустой мундштук, вставил философично:

— Благодать твоя в книгах, которым я, к примеру, не шибко верю.

Когда Лена и женщина вышли, доктор тяжело, могуче опустился на кровать Григория, приблизил свое широкое, все иссеченное глубокими морщинами лицо с крепкими, как бы обожженными скулами, к лицу больного, требовательно произнес:

— Терпеть! Сто раз терпеть!

— Будут опять резать? — напряженно мигнув, спросил Григорий.

— Да.

— Пожалуйста, скажите этой девушке… Что здесь сидела… Я хочу… Пусть приедет на аэродром.

— Я уже, дорогой, это сделал, — доктор в третий раз задумчиво поправил очки и посмотрел в окно, в степь, вздохнул, ударил кулак о кулак и вышел.

VI

Они простились около трапа. Они не знали, суждено ли им встретиться когда-то еще. Хотела ли Лена говорить ему о своей любви, хотела ли она утешить его, он не знал этого. Он находился во власти жизни; это было новое, никогда не испытанное состояние отчуждения от всего мелкого, житейского, от той суеты, которая вдруг открылась ему. Он чувствовал, что должен был жить иначе, добрее относиться к людям и прощать им их заблуждения, ошибки и даже злобу, так как нравственный закон добра, открывшийся ему сейчас, требовал этого. Закон этот, он знал, что это было так, открыл ему вчера Филипыч. Теперь он понимал жизнь не так, что надо было только есть, спать, ходить на работу и развлекаться, но так, что в жизни была еще таинственная, скрытая, духовная сторона, которая не зависела от его физического уродства и требовала жить как-то совсем иначе. Он спокойно смотрел на Лену и боялся говорить с ней. Она, видимо, тоже находилась в состоянии, которое испытывала впервые. Она желала ему сказать, что никогда не бросит его, но какой-то голос все время ее удерживал от этого, говорил, что этого не нужно делать, потому что в жизни может получиться иначе.

— До свиданья. Прощай! — строго, почти сурово сказал он и отвернулся.

Ей было неудобно стоять над ним и так же неудобно разговаривать нагнувшись, — и так и так было обидно для него.

— Я буду писать тебе, не забуду, ты это, Гриша, помни, помни! Мне другой судьбы не надо, — быстро, точно боясь, что ее перебьют, проговорила она.

— Я без ног, — едва слышно проговорил он.

— Но что же это, ты не хочешь? Ты не веришь мне? — дрожащим голосом проговорила она.

Он был бледен и сосредоточен, лишь розовели верхушки щек.

— Жизнь, Лена, куда сложнее такой откровенной минуты.

У нее открылись и вздрагивали, как у собирающегося заплакать ребенка, губы.

— Ты не смей так говорить! — прошептала она, проглатывая слезы. — Я… люблю тебя!

— Прости, всегда скверно разочаровываться. Я тоже… я… — он нахмурился, — прощай, прощай! Будущее покажет.

— Пора, — сказал пилот наверху трапа.

Она сжала порывисто его руку, прижалась к ней горячими губами и, судорожно всхлипывая, как ослепшая, пошла быстрыми шагами прочь от самолета.

Григория подняли и понесли по трапу. Потом он почувствовал мягкие и частые толчки, как если бы плыл по зыбкой воде. Он не слышал и не ощутил момента, когда машина оторвалась от земли, он уже всем существом чувствовал, что летит.

На миг ему показалось, что отныне он расстается со всем, что окружало его в жизни двадцать четыре года; все это — и учеба, и степь, и Лена, — все было освещено новым, необычным ощущением полета. Состояние непричастности к земле и ее многоликой, сложной, трудной и радостной жизни быстро прошло, то есть прошло с того момента, как он взглянул в маленькое, похожее на рыбий глаз оконце. Под крыльями ровно и бесконечно стлалась степь. По горизонту она синела своими знойно-солеными озерами, а потом опять и опять шли углисто-черные массивы свежей пахоты, вдоль и поперек ее дымными темными столбами пылили дороги, а небо где-то очень далеко падало в эту страдную земную бесконечность.

1963 г.

Березовый крест

Море, огромное и седое, билось у наших ног. Волны разгневанно лизали песок, оставляя хлопья пены, похожей на первый снег.

— Вы тоже в Ленинград? — спросила она меня по-русски, с немецким акцентом.

Дремотно и величаво шумели прибрежные сосны — о чем-то своем, прожитом и тревожном.

— Нет, я здешний, — ответил я ей по-немецки, и это, видно, расположило ее к беседе.

Пляж пустовал. Бодрились лишь мы — я и она, беловолосая, со слегка ссутуленными плечами. В ее медлительных движениях, в мутных утомленных глазах стояла мольба вернуть что-то потерянное навсегда в житейских бурях. На ветряной мокрый пляж она пришла в ожидании парохода. На сильном ветру женщина простояла до тех пор, пока не пришли ночные хозяева пляжей — пограничники. Тогда мы пошагали рядом по дощатому настилу прочь от моря. Я заметил ее не белесые, как считал часа три назад, а совершенно белые, седые волосы. Должно быть, седина трудно пробивалась сквозь чернь волос — еще виднелись жидкие темные пряди.

Она подняла голову, вглядываясь за выступающий мол, и, щурясь, тихо произнесла:

— Ветер… Я слышу голоса ушедших. Он доносит какие-то слова, я не знаю их смысла. — Женщина повернула ко мне заострившееся лицо с тонкими блеклыми губами и едва заметно улыбнулась; общее выражение ее лица было строго и печально, Я чувствовал, что она вся зябла, но не от пронзительного балтийского ветра, а оттого, что страдала ее душа. Она находилась во власти душевной муки и переживаний. — Это очень странно, что жизнь продолжается, что я сама живу и дышу. То же небо и тот же ветер. И тот же бог равнодушно смотрит на грешную землю. Все это я не в состоянии понять.

— Да, ветер жизни, — произнес я.

За нами, за спинами, укладывалось спать море. Сюда, в парк, долетал однообразный стон волн, и с ним сливался шепот деревьев. Нескончаемая ночь стояла над нашими головами.

Женщина скользила между деревьев, как тень, а я шел за ней, едва поспевая. Мы вышли в центр дачного городка. Справа немой пирамидой возвышался костел, слева смутным и огромным ковром пестрели разбитые клумбы, а прямо, ровная как стрела, уходила улица. Женщина посмотрела на нее долгим взглядом. Вдали улица переходила в царство лунного серебра, зыбкого и призрачного света. Там, далеко за лесами, полями, селами и большими городами, была она, Россия. Я узнал, что там остались навек ее дети, ее сыновья, но и теперь ее тоскующее материнское сердце полно ожидания, полно тревоги и скорби.

Исподволь я вдруг понял, что женщина не любит ветер, любит солнце, тихое солнце своей Германии. Но ветер проносился и над огромной, распростертой по лесам, по суровым степям страной, где дремали в своем вечном сне ее дети. Значит, ветер мог гладить своими упругими ладонями бугорки земли, а может, он даже трепал их вымытые дождями волосы. Ведь не каждому выпадала могила.

Ветер, значит, пел свою особую для нее песню…

Мы шли ровной уснувшей улицей по каменным плитам в сторону восхода солнца. А ветер, шальной балтийский ветер, полоумно и подвыпивши крутился у наших ног и рвал старомодную шляпку с белых, совершенно белых волос женщины.

Потом неожиданно ветер сбавил силу, пошел низом, по самой земле, вскоре и вовсе исчез в ночном безмолвии — и мы вдруг почувствовали разгар лета, его благодатное тепло и запахи. Снова выплыла схоронившаяся было в тучах луна.

Мы повернули назад, прошли немного под раскидистыми вершинами старых каштанов, прошагали мимо медово пахнущей клумбы и сели на жесткую скамью.

Впереди перед нами за группой сосен белел дачный корпус со своими резными верандами.

— Я выросла и родила сыновей в Шнайдемюле, маленьком городке, — медленно сказала женщина по-русски, словно бы прислушиваясь к своему голосу, должно быть, не доверяя собственному знанию чужого языка, — и там был похожий пейзаж. Правда, вместо каштанов у нас растут липы.

— Ваши мальчики любили играть в разбойников?

— Нет. Они играли в войну.

Женщина медленно покачала головой. Завозилась, зашарила руками по коричневой куртке на «молниях», чиркнула спичкой, прикурила. Курила молча, старательно, точно делала важную работу. А потом по-мужски, о скамью притушила крохотный окурок.

— Особенно азартно играл Курт. Он был любимцем. Карл, мой муж, был в восторге от его шалостей. Он всегда говорил: «Нам нужны такие, как наш Курт». О, если бы вы знали: Карл молодел, когда видел эту игру детей! — Женщина вытерла кончиком платка глаза и недолго помолчала, снова устремив в сторону восхода свой тоскующий взор. — Но мой Вилли, Вилли — совсем другое дело. О, какая нежная, любящая натура! В восемь лет он исполнял Листа. И как исполнял! О нем писали, да… Прошу вас, я не вру, я могу показать. Писали не только у нас, в Шнайдемюле. И даже дальше Берлина. Вот, битте, пожалуйста. Париж писал. Вот, — чуть ли не силой она впихнула в мою ладонь лоскут шероховатой бумаги, очевидно считая, что я не могу не прочитать строчки о ее Вилли, ее сыне, хоть и на чужом языке, да к тому же еще и ночью.

И чтоб не обидеть, я повертел бумаги перед своим лицом, бережно сложил и вернул обратно. Она подержала бумаги на раскрытой ладони, словно взвешивая силу заключенных в слова мыслей о сыне, спрятала их у себя на груди и продолжала:

— Вилли все дальше отходил от Курта, его друзей, его компании. Курт пел новые песни. Он приобрел ботинки на железных острых шипах. Ему нравилось, когда гвозди скрежетали по камням мостовой, царапали пол. А Вилли был тих, задумчив и грустен. Из музыкальной школы, куда он сдал блестяще экзамены, приходил с пачками книг, — голос женщины тек тихо и ровно. Вероятно, так же тихо и грустно, как когда-то ходил ее сын Вилли. — Да. Но все начинается с мелких вещей. И у них тоже. Курт и Вилли с мелочей, с личной неприязни перешли к чему-то большому. То есть, я вам скажу, их разделяла граница. То, что хотел Курт, было совершенно чуждо Вилли. И Вилли ушел от нас. О, это был для меня черный день! Муж, мой Карл, сказал мне очень спокойно: «Это к лучшему, Гретхен… Пусть Вилли поживет самостоятельно». А я терзалась: неожиданно и как-то спокойно рушилась моя семья.

С тех пор все наши заботы мы перенесли на Курта и Генриха. Мы совершенно не заметили, как он подрос, Генрих. Белокурые волосы, голубые глаза, нежный цвет кожи. Мне казалось — я родила будущего Шиллера. В голубых глазах моего маленького я читала отречение от мелочного в жизни. Я, скажу вам, почему-то стала считать, что мой Генрих станет крупным писателем. Я так и думала: бог и провидение не забыли мои мольбы — Вилли и Генрих не узнают тех низостей, какие пережили мы. Но Карл не радовался, когда думал о Вилли. Карл наполнялся непонятным мне озлоблением. Генрих же его пока не волновал — он ведь был еще ребенком. Но вскоре, осенью, Курт и Генрих пришли пьяные поздно ночью. С той тревожной ночи Генрих, как и Курт, стал петь новые песни. И в голубых глазах младшего я не видела больше любознательных искорок. Это были странные глаза — глаза одержимых, уверенных в себе людей. «Такие мальчики покажут, на что способна Германия!» — с восторгом говорил муж.

А я стояла на каком-то распутье. Я видела Германию сильных людей — рабочих с заводов Круппа. Они любили труд. Одержимые презирали его. Скажу вам, мне было страшно, когда, запершись в комнате, мои дети пели эти новые песни. Они стучали каблуками, наполняя грохотом весь дом. Карл с улыбкой потирал руки. В его лице, в его глазах тоже появилась пугавшая меня улыбка. Иногда муж казался совершенно чужим. Однажды утром он сжег все мои русские учебники. Во дворе соседи жгли русские книги. Жгли Толстого. И Карл сказал, довольный: «Германия встает с колен!» Я любила книги, я знала русский. И я знала, что в этой огромной стране такие же рабочие, как и наши. Дым от горящих книг выедал мне глаза. Но и я молчаливо согласилась. «В конце концов, — подумала я, — так, вероятно, и нужно». И мы забыли про Вилли. Он был среди нас чужим. За стеклами очков светились его глаза. Я специально ходила в нужное время на троллейбусную остановку, чтобы поговорить с ним. А что сказать — я не знала. Скажу откровенно, я не совсем понимала, что хочет Вилли. И глаза его были очень непримиримые. Я терялась. Клянусь вам, я не знала, что сказать Вилли, моему Вилли. И когда я заговаривала, он ласково улыбался, пожимал мне руку и уходил! Вилли действительно шел по другой дороге. Только я, мать, и могла рассмотреть выражение его глаз — Вилли шел против всех. Почему? И кто прав? Это мучило меня. Особенно ночами, когда засыпал город. Я ворочалась и не могла заснуть. Мне казалось, что я, мать, в чем-то виновата: ведь это я дала жизнь моим мальчикам. О мой бог, то были ужасные ночи ожидания! Мы все, молодые и старые, чего-то ждали.

Женщина сжала губы, замолчала. Она закурила мятную, успокаивающую сигарету, затянулась несколько раз подряд, — в горле у нее что-то всхлипывало жалобно и безутешно.

Равнодушные далекие звезды глядели на землю, освещенную голубым светом. Тени от каштанов, недвижных, похожих на изваяния мудрецов, стояли на дороге возле костела.

— Вилли, наконец, кончил школу и блестяще поступил в консерваторию. Потом он победил в конкурсе — о нем писали в газетах. Но Карл и Курт стояли все на том же, другом берегу. Правда, муж ездил к Вилли искать примирения, звал под родительскую крышу. Вилли отверг его предложение. Он сказал — о мой бог! — он сказал, что лучше провалится сквозь землю, чем станет слушать бред Карла и Курта.

Карл говорил мне: «Это дело коммунистов. Они приведут Германию к катастрофе. Завтра наши дети будут убивать своих родителей». Мне было дурно. Потом в музей, где я тогда работала, ко мне пришел Вилли. Он был очень мрачен, но я видела, что в худом, слабом теле его клокочет вулкан энергии. Мы сидели на увитой плющом террасе и слушали, как на площади маршировали под музыку штурмовики. Не скрою, было очень красиво смотреть, как колыхались ровные коричневые шеренги. С балконов им аплодировали домохозяйки. И вдруг я увидела своего Курта. Он шел крайним и шел очень красиво. Я даже встретилась с ним глазами.

А Вилли побледнел. «Мне страшно, мама, — сказал Вилли. — Мы сгорим».

И он ушел, закрыв ладонью лицо. Но самое страшное было потом, вечером, ночью. Курт и Вилли сцепились на тротуаре. Курт был очень сильный, он много занимался боксом. «Унесите эту красную сволочь, чтоб не воняла!» — кричал Курт, когда Вилли корчился от боли.

Женщина опять умолкла и надолго, все ниже клонясь к земле; теперь она показалась мне старухой.

— И тогда я ушла из дома. Через четыре дня я вернулась. Сейчас я презираю себя… Но так было… Я простила Курта. Он приходил ко мне каждый вечер. В его глазах сверкал огонь. Он говорил: «Мама, о нас еще будут складывать песни. А Вилли проклянет наша германская история». То же самое мне говорил Карл. То же я читала в горячих глазах младшего. И потихоньку я, мать, тоже стала понимать: Германии нужны сильные люди. Нет, я не осуждала Вилли, поймите. Мой мальчик был слишком хрупок, он вызывал в моем сердце лишь одну жалость. А Курт… как ни странно… освежал мозг, сердце… В газете промелькнуло имя Вилли. Он вошел в какую-то антивоенную секцию. Огонь уже полыхал там, у вас, в России. И Вилли погнали туда, в штрафную роту. Вот я вижу тот миг. Закатное солнце, музыка, букетики цветов… Улыбки девушек. Улыбки, море лиц и улыбок, тех, кто уезжал с Вилли. Но Вилли не улыбался. Он угрюмо кивнул мне головой, ссутулил плечи. Больше он не оглянулся, и долго я видела его плечи и тонкую, совсем детскую шею. А через двадцать четыре дня мы получили извещение, что он убит. Где-то под Смоленском.

Женщина снова умолкла. Несколько раз, от усталости ли, от того ли, чтобы снять с себя видение прошлого, она судорожно провела ладонью по лицу. И так минуты на две-три задержала эту узкую сухонькую ладонь на своих глазах, склонила, понурила голову. И ночью, даже ночью, в густой ветреной темноте, слабо и призрачно освещаемой недавно всплывшей луной, первым снегом — порошей белела ее седина.

— Пожалуйста, есть у вас сигареты? — попросила она, подняв голову. — Мои кончились.

— У меня плохие папиросы, — сказал я.

— Все равно.

Ночь, должно быть, стекала к своему концу: уже по горизонту, по вершинам старого бора, неясно, робко проступил свет нарождающейся далекой зари. Казалось, черные сосны стояли в густом розовом молоке. Женщина потушила недокуренную папиросу.

— Кажется, устанавливается погода, — сказала она, посмотрев на небо.

— Пора бы. Дожди портят курортный сезон.

— Дожди… — произнесла женщина задумчиво. — А тогда, в то лето, было очень сухо. Стояла тридцатиградусная жара. Это было настоящее пекло. Я верно произношу — пекло?

— Да, вы говорите с небольшим акцентом.

Женщина сказала глухо, глядя на свои ноги:

— Русский язык я усовершенствовала там, в одной штабе СС. Но тогда я еще плохо владела русским.

— Вряд ли, — сказал я, — иначе они не взяли бы вас.

— Но это все из-за Курта. К нам на квартиру, прямо на квартиру, в час ночи вместе со своим начальником он привез до полусмерти избитого, сбежавшего из лагеря, русского комиссара. О, я не знала рангов, знаков отличия. Я видела лишь его разбитое большое лицо. Курт сказал мне: «С этого дня ты будешь переводчицей органов СС. Допроси его».

У Карла в ту пору обострился радикулит. Его не взяли, но на войну он ушел сам. «Я исполню свой долг», — сказал мне Карл.

Из штаба на фронт уехал и Курт. Я провожала его. Мне горько сознавать, что Курт — мой сын. Да, поймите — Курт стал чужд мне. Я даже его боялась. Боялась своего сына. Он иногда шутил, но у него не было на лице улыбки. А я заплакала, когда прощались. Я тогда подумала, что моя жизнь пришла к концу. Я одна шла по улицам нашего старого Шнайдемюля. В этом городе я познакомилась с Карлом. Здесь родила и вырастила детей. А теперь я была одна. Я села в сквере на скамейку. «Вот, — пришло мне в голову, — здравствуй, одинокая старость». Мне показалось, что я вижу на востоке зарево. Зарево над вашей Россией. О, я не скрою — вместе с ужасом мне было даже приятно. Ведь наши мальчики добывали нам рай. Но приятно было лишь миг. Сердце… Поймите — сердце женщины, материнское сердце. Сердце мне подсказало: «Они добывают гробы». «Березовый крест» — эти два слова часто произносил Вилли. Мне почудилось, что по улицам ползут кресты. Я поднялась со скамейки, вышла из парка. На улице мне встретилась женщина примерно моих лет. Она была в черном, траурном платье. Я узнала — это была Маргарита, жена Краузе, владельца пивной. «Мой муж убит», — сказала она мне, но не заплакала. Она даже усмехнулась. «Отто пишет, что отомстит за Фридриха», — сказала Маргарита немного спустя.

А я опять подумала: «Березовый крест». Но дух возбуждали газеты, радио, кинофильмы. Все это кричало о великих свершениях. Иногда это действовало на психику. Возбуждали письма моих мальчиков с фронта. «Германия поднялась из пепла», — писал Курт. У Карла в отличие от Курта и младшего не было оптимизма в письмах. Я понимала, что Карлу тяжело физически — ему шел пятидесятый год. Постепенно он не стал приписывать: «Хайль Гитлер» и «Мы победим». И дядя Ганс, наш сосед, уже не ворчал на него. «Старый ворон без мозгов», — как он говорил о Карле.

Весной, ранней холодной весной сорок второго года, неожиданно вернулся Карл. В квартиру его внесли на носилках — у мужа не было обеих ног. Я не узнала Карла: передо мной сидел изможденный, покалеченный человек. В груди у него хрипело, он все время кашлял. Карл взял мою руку и стал плакать. «Гретхен, — сказал он, — мы пережили ад русской зимы». День ото дня Карлу становилось все хуже. Иногда у него мутилось сознание. Мне было страшно с ним. А ночью снился Вилли — со своей грустной тревожной улыбкой. Я не могла спать, Вилли был моим богом, моей совестью. Поверьте, я не могла себе простить… Да, простить свою слепоту! Я вдруг увидела черную яму — в ней сидели мы. А Вилли даже мертвый был где-то наверху. Карл угасал. Он упорно цеплялся за жизнь. В полевом госпитале ему плохо ампутировали ноги: он их обморозил, и начали гнить кости. Требовалась срочная операция. Но сердце могло не выдержать. Оно едва слышно стучало в груди Карла. Мы начали ждать рокового конца.

Женщина выпрямилась, провела ладонями по своим щекам.

— Однажды, уже в разгар лета, Карл попросил меня надеть подвенечное платье. Я подчинилась ему. Платье хорошо сохранилось. Знаете, мы, немцы, любим аккуратность. Карл смотрел на меня. У него были будто чужие глаза, очень светлые. Таких глаз у него никогда не было. А я вспомнила Вилли. Его глаза. Вилли, мальчик мой! — Она всхлипнула и долго молчала. Так долго, что становилось уже трудно сидеть в этой напряженной, натянутой и давящей тишине.

«Сними, теперь я умру», — сказал Карл.

Но он прожил еще почти месяц. Хоронить приезжал Курт. Дома он пробыл десять дней — ему дали отпуск. Я с надеждой пыталась разглядеть в нем перемену. Нет, Курт был прежний. А я боялась смотреть на его руки — иногда представлялось, что они в крови. Я боялась прикасаться к его черному мундиру. К крестам, которыми наградила моего сына Германия. Иногда глубокой ночью, когда Курт спал, я подходила к его кровати и шептала молитвы. Я просила бога пощадить моих детей. Мне было жутко подумать, что я останусь одна. Совсем одна в этом страшном мире. На этой земле. В день отъезда Курта на фронт я увидела в его волосах несколько седых прядей. «Дети стареют, не увидев молодости», — подумала я.

Генрих с войны писал мне веселые, ребяческие письма. Мне было трудно поверить, что где-то там, в чужой стране, люди боялись моего мальчика. Потом он прислал мне фотографии, как они — наши дети — мучили других людей. Я слегла в постель. А потом Генрих прислал письмо. Это было письмо усталого человека. «Мамочка, мы делаем ужасы», — написал он. А передо мной все стояли глаза Вилли. И березовые кресты. Я понимала — это галлюцинация. Но было тяжело. Я жила как сумасшедшая. Сам город, казалось, был похож на крест. Генриха убили в сорок четвертом. «Ваш сын погиб геройски за „третий рейх“», — написало мне командование. Стояла очень холодная зима. Я мерзла в своей огромной пустой квартире. У меня пропал сон. Как привидение, я ходила по городу. Должно быть, я действительно походила на сумасшедшую. Однажды меня свезли в психиатрическую больницу. Но доктор сказал: «Она — мать, а теперь все матери сумасшедшие». Доктор был чем-то похож на Карла. Он все вздыхал. Я пришла домой. В замочной скважине виднелся лоскуток бумаги. Бумага была очень знакомая — такую присылали на Генриха. Не читая, я вошла в свою ледяную квартиру и села на кровать. Просидела так очень долго. Теперь я была одна. Утром пришли эсэсовцы, бывшие сослуживцы Курта. От них пахло шнапсом и сигаретами. Эсэсовцы принесли черный крест, которым посмертно наградила Курта Германия. Этот крест казался белым, березовым. И очень большим. Мне выдали денежное вознаграждение. Марки жгли мне руки…

Она замолчала опять. Она запахнула плотней свою шерстяную кофту — к телу проникал предутренний сырой холод. Где-то над морем в туманной мгле явственно родилась заря. Ее чистый розовый свет проникал все дальше в пространство. Уже завиднелись отроги далеких дюн, похожие на причудливые горы. По дюнам, выгоняя последнюю прихмурь ночи, бродил все тот же свет чистой холодной зари. Разрастаясь, свет тек точно из невидимого родника — с востока, из далекой громадной страны, где вечным сном спали дети этой женщины. Дети Германии.

— Однажды мне показалось, что я напала на след Вилли, — сказала она тихо. — Да, под Смоленском. О, я шла точно по тоненькой ниточке! Все время казалось: вот-вот оборвется. У вас там, — кивнула она на Россию, — много добрых людей. Они распутывали узлы давних следов. И вот я стою на лесистой поляне, среди бугорков. Среди могил. Но без крестов, без плит. Вы понимаете? Почти сровнявшиеся с землей, в траве. Ведь гитлеровцы срывали кресты. Правда?

— Да. Им так было удобней, — сказал я.

— А след моего младшего вел на Украину. Я искала его под Винницей. Там очень высокое небо и много солнца. Генрих любил его, когда был маленький. В тополиной роще я снова увидела могилы. «Они где-то здесь», — сказала мне фрау Краузе, искавшая вместе со мной своих детей. Мужчина, который сидел на тракторе, сказал нам: «А я потерял своих сыновей у вас там, в проклятой Германии…»

Теперь я ищу новые следы. Я ищу их уже пятнадцать лет… Пятнадцать лет я езжу в Россию…

Неожиданно налетевший ветер отнес слова женщины, разорвал их на клочки, и они понеслись по утренней, умытой росой земле. Они канули в невиди, слились с высоким чистым звуком — звуком могучего моря.

Женщина поднялась, ветер набросился на ее седые распущенные волосы, рванул их с молодой утроенной силой.

Она вытянула руки в сторону дюн, к востоку, замерла в немой мольбе. Красное, огненное солнце всплывало над легким призрачным туманом, над той необозримой страной, чужой и громадной, куда был обращен взор женщины, матери.

— Будет еще теплое лето, — сказала она тихо.

— Пора бы, — сказал я.

— Слишком много было холодов.

— Что верно, то верно.

С востока все выше и выше пробивался чистый свет.

А женщина повернулась в обратную сторону — на запад. К земле прижимались рваные клочья туч, углисто-черные у самого горизонта, наползали зловеще и угрюмо. И она пошла, маленькая и одинокая, отягощенная невыплаканным горем, в сторону черных туч, которые все еще клубились над морем, над пароходом, ждавшим конца шторма, чтобы плыть в Ленинград.

1961 г.

Катина служба

Почтовое окошко маленькое: виден стол, на котором тетя Рая обычно раскладывает свои журналы, синий почтовый ящик и плакат на стене: «Товарищ, не кури и не плюй». Скучно. В разгар дня к окошку «До востребования» почти не приходят: с самого утра побывало всего человек десять.

В Глуховске живут десять тысяч человек, в нем обувная фабрика, ресторан, баня — городок как городок. Вечером можно пойти в кинотеатр «Космос», или в Дом культуры, или на веранду танцев, но там толкаются, и дорогой билет, и не напасешься обуви — одно разорение. На «шпильки» уже невозможно смотреть, а новые еще даже не улыбаются: на пятидесяти рублях не очень-то разбежишься.

Три дня назад Катя купила заграничную помаду. Губы получились такие яркие, что испугалась их сама и посмывала краску. А теперь почему-то расхотелось делать и перманент — сидела на службе серая, как ворона.

Все-таки ужасно несправедливо получается: одна красавица, другая дурнушка, а душа-то есть и у той, и у другой. Великий писатель верно сказал, что каждый человек рожден для счастья, как птица для полета. А какое ждать счастье ей, Кате, со своими скулами, да вдобавок еще поналезло пропасть веснушек? Вчера она слышала, как на кухне соседка Вострецова говорила: «Если и выйдет Катька замуж, то за какого-нибудь урода или пьяницу». Катя сперва хотела побежать и выцарапать глаза Востряковой, но получилось просто: как дура расплакалась. Утром на службу Катя шла чинная и недоступная, выше людских сует — она уже знала, что будет жить с мамой, а когда и ее не станет — одна. Кате очень понравилось свое самоотречение от земных радостей, ей чуточку стало легче, спокойней на сердце. Работу она любила, но не такую, как теперь, нынче шла одна тягомотина. Катя любила очередь у своего окошка. Ей особо нравились студенты — те всегда веселые, с голодными глазами и говорят комплименты. Терпеть не могла Катя пожилых плешивых мужчин с блудливыми глазами и напудренных женщин, которым по тридцать или тридцать пять; она веровала, что у всех у них семьи, а за почтой «до востребования» ходят, чтоб назначать тайно свидания.

Прошлый год Катя не выдала сорок шесть писем какой-то Мышкиной. Ей писал заведующий парикмахерскими Рогачев, клялся бросить троих детей и жену-старуху и жаждал «соединиться узами по жаркой любви». Катя холодно и гневно глядела в напудренную переносицу Мышкиной, говорила одно и то же:

— Вам ничего нет.

Мышкина бегала жаловаться в контору, и через несколько дней на столе заведующего лежали письма Рогачева. Катя вместо раскаяния поняла лишь свою оплошность: зря не пожгла их. Тимохин, заведующий, вынес Кате выговор, читал полтора часа мораль — толстый, со спутанными волосами. Когда Катя уходила, Тимохин вылез из старого плетеного кресла, подошел к двери, взял Катю за пуговицу на кофте и сказал неначальственно:

— Ты душу-то запрятай… Работа, понимаешь!

Катя подняла брови, посмотрела Тимохину в лицо и вышла, не проронив ни слова.

Глуховск нравился Кате больше всего на свете. Нравились сугробы зимой, а летом заливные луга за рекой Можаркой, запахи укропа и огуречника в огородах, базар с конями, гусями и поросятами. На базаре пахнет овсом, земляникой, ряженкой, конями, людским потом. Больше же всего Кате нравилась осень — не поздняя, когда на Глуховск наваливались дожди, лезли из-за бугра тучи, а ранняя, в голубой паутинке, с запахом яблок и тянклым, чистым опалым листом. Листопадом забивает улочки: и кленовыми лапчатыми, мелкими, свернутыми в трубочки липовыми, и тополиными, и похожими на пятикопеечные монетки листьями молодых берез в аллее Победы. Люди ходят по листьям, как по нарядным шуршащим половикам. Листья налипают на скаты колес, на подошвы ботинок, их волокут в дома, боясь счистить, оставить за порогом солнечный зной уходящего лета. Здоровый воздух осени возбуждал энергию. Катя тогда прошлой осенью хотела неожиданно уехать подальше: на целину, в Казахстан. Взяла расчет, сидела уже на вокзале с чемоданом и авоськами. Пришел поезд, свистнул, из ноздрей паровоза ударил синий дым, от колес пахнуло мазутом и жаром. Катя же, опять неожиданно, повернулась и почти побежала прочь от поезда домой.

Часто думала Катя о счастье. Думала, глядя на напудренные носы женщин, которые поглощали взглядами ее, Катины, руки. Неужели они ждали свое, нужное, без чего не жить, счастье? А как же то, что создали раньше, в семьях — ведь, наверно, хорошие слова говорились, светились глаза, — было же, было.

Счастье… А может, она просто вздорная девчонка, может, эти конверты, которые текут через ее руки, — это и есть их, людей, счастье?

Вот как сложно, ума просто не хватает! Кате хотелось бы жить спокойно в своем самообречении. А было все-таки плохо, тоскливо, одиноко, и смех был грустный, чужой какой-то. Она не стала ходить в парк поздно вечером — там под деревьями шептались парочки, слышался шорох ласковых, нежных слов, смеялись девчонки.

Прошлой осенью Катя много думала о замужестве. Справила три платья, туфли на «шпильке», гарнитур, бегала искать разные безделушки: слоников, Буратино, пудреницы. Ее мама, Серафима Григорьевна, вздыхала, тайно надеясь, что в дом скоро придет парень и все ее материнство перейдет и на него, как на сына. Но покупки так и остались… безделушками.

Теперь, ранней весной, эти хлопоты с выдуманным замужеством казались Кате смешными и грустными.

Тянулся апрель — мокрый, в дождях. Снег почернел, ссутулился под речным обрывом. В полдни, когда припекало, дымилась капель, под стрехами зазвонили сосульки, из полей толкался в город бесприютный ветер, гудел железом на крыше почты. Лохматые грязные воробьи лезли в Катино окошко: она крошила им хлеб, и дошло до того, что они лезли внутрь, бегали по столам, по бумагам, по солнечным плиткам на полу. Катина сослуживица Летучкина шаркала по полу щеткой, ругалась злыми словами Кате казалось невероятным, что у такой женщины может быть добрый, заботливый, интересный муж, — он приходил к концу смены, всегда с кошелками, сумочками, с молочными бутылками, подтянутый, в отутюженных брюках, с седыми висками. Жену он называл странным именем Фофа. Летучкина глядела на мужа, как на воробья, захлопнутого силком: сколько ни трепыхайся, вырваться не удастся.

«Фофа», — думала Катя, когда Летучкина уходила на улицу, величавая, точно памятник.

Однажды, уже в начале лета, Катя услышала:

— Возьмите паспорток: моя буква «л». — В окошке появилась круглая, с розовой плешью голова.

Его фамилия оказалась Левушкин, а звали Федор Арнольдович. Лет ему около сорока. Он был из тех, кои входили в Катин разряд «нехороших». Глаза были у него зеленые, молодые, а лицо дряблое, в морщинах, губы серые и все время почему-то подергивались. Левушкин вдруг стал ухаживать за Катей. Сперва она возмутилась, не позволила идти рядом с собой, но он пришел на другой вечер, и на третий, и на четвертый. Они шли по Нахимовской, потом сворачивали на Набережную, где меркло отражались в реке радужные огни, потом по Советской до конца. И тут, на пятый день их свидания, Левушкин взял Катину руку, прижал к боку (Катя чувствовала, как пружинилась под пиджаком подтяжка) и стал говорить о могучей силе полового чувства. Левушкин походил на какого-то актера из фильма. Катя то поддавалась потоку его слов, то холодно, недоступно глядела в широкое пористое лицо мужчины.

Ночью она неспокойно спала… Пропал аппетит, питалась мороженым, булочками. Мать встревожилась: не случилось ли чего?

Левушкин куда-то исчез на две недели. Пришел он к концу работы, какой-то вялый, ссутуленный — одна ялешь блестела выразительно.

— Свинство! Вся жизнь — свинство, — сказал Левушкин.

Когда они пошли опять вдоль Набережной, он неожиданно обнял Катю, начал целовать с тем наигранным, отрепетированным исступлением, какое бывает у людей потрепанных, разбросавших свои чувства еще в ранней молодости.

— Бросьте, укушу, — вырвалась Катя.

— Катя, милая, золотце, вы не понимаете диалектики чувства. Чувство потом приходит, так сказать, в процессе наслаждения, — объяснял Левушкин.

— Не паясничайте. Вам стыдно. Да! Вы мне в папаши годитесь. У вас, наверно, десять детей.

— Проза века! — философично сказал Левушкин. — Вы пожалеете.

— Ни капельки. Несчастный старик!..

— Ха-ха-ха!

Кате сделалось плохо, тоскливо. Левушкин вобрал в плечи шею, замолчал и закурил.

— Прощайте, — сказала Катя.

— Я буду бороться со своими страстями, — очень правдоподобно пообещал Левушкин.

— Боритесь, — вежливо разрешила Катя.

Она одна шла по засыпающим улицам, по сонным пахучим скверам, в них нахлестывали скворцы, а из-за реки тянуло первой молодой зеленью. В пруду возле дома кричали лягушки — тоже, наверно, любили. Луна над домом стояла теплая, мирная, косоротая — смеялась.

— Дуреха, — сказала Катя луне и заплакала.

А дни все тянулись и тянулись — уже по-летнему нескончаемо длинные. В комнатах и коридорах конторы пахло пылью, сургучом и кожаными брюками Тимохина. В стенной газете неожиданно появилась заметка, разоблачающая бюрократизм в конторе связи: карикатура изображала Тимохина, который буквально «сидел» на плечах работниц в своих кожаных брюках.

Тимохин трудно переносил заметку, посерел, потяжелел, распекал работниц за малейшие упущения.

Как-то Катя решила записывать счастливых в свой блокнот. Сперва эта мысль показалась ей наивной, детской, но мысль окрепла, и Катя принялась за дело. Счастливыми считала тех, кто светился глазами у ее окошка, а таких, правда, насчитывалось очень мало.

«Счастливым» в середине дня явился большой, неуклюжий парень в коричневой грубой куртке на «молниях», в кирзовых сапогах примерно сорок пятого размера. Небритый ежик волос лез из-под синего берета, веселые, озорные глаза говорили о том, что ему решительно все нравится на белом свете, — всунул широкое смеющееся лицо в окошечко, подмигнул и сказал:

— Посмотрите, пожалуйста, Боровикову.

Катя, как всегда у новеньких, внимательно изучила паспорт счастливого, он шибко пах табаком и потом и был старый, весь переломанный, а с фотокарточки глядел совсем желторотый парнишка в клетчатой ковбойке — наверно, десятилетней давности.

Боровиков ходил целый месяц, день в день, и все такой же счастливый, все с тем же веселым лицом. Только Катя заметила, что у самых глаз его набежало морщинок, будто Боровиков шел через пелену паутины — она и налипла. А между темных разлатых бровей прижилась еще складка, и сразу в ней утонул пушок, что стеснительно и по-детски смотрел с лица. А еще заметила Катя — может, одна она, — парню больно, нехорошо и трудно ему бороться со своей жизнеобильной веселостью, которая лезет из него, как травка после дождя, она лезет, а ее бьет горьким дымом.

— Нет, ничего нет, — как можно ласковей говорила Катя и не глядела на Боровикова; тот топтался еще немного, ненужно покашливал, вздыхал, уплывал косолапо к выходу; дверь за ним закрывалась, тягуче скрипя.

Между тем дни все шли, а писем не было. Все мысли Кати теперь были заняты одним — письмом Боровикову. К окошку «До востребования» Боровиков приходил около шести вечера, и, поджидая его, Катя складывала в голове слова, какие скажет ему.

Как-то ночью он ей приснился — она, замирая от счастья, шла с ним по цветущей долине, потом он исчез, а Катя долго бежала, чтобы найти его…

Катя вылезла из постели, села на подоконник Снизу, со двора, текла предутренняя свежесть и запах жимолости, и кто-то, наверно сторож, ходил по улице, гремел сапогами и кашлял.

Потом Катя видела, как по сонной, еще туманной улице от гостиницы, вниз к реке, прошагал с полотенцем на плече Боровиков. Катя высунулась из окна второго этажа — Боровиков спустился к воде, его укрыли туман и берег, но было слышно, как он ворочает своим телом воду: сильно, упрямо. Катя влезла в постель, улыбнулась и стала глядеть в потолок: там розовели и шевелились заревые пятна света, похожие на него. Думая о женщине, которая не писала Боровикову, Катя старалась представить себе ее. Она, почему-то рисовалась ей тоненькой, в желтой шляпке, с усиками на капризной губе, с прической «бабеттой». Вот они шагают по улице, Боровиков подпрыгивает, толкает ее, неуклюже держит за острый локоть, а женщина холодно улыбается. Катя придумала мстительные слова женщине, но тут же забыла про них — давно трезвонил, содрогаясь, будильник: звал на службу.

Три дня Боровиков не приходил на почту. Явился он на четвертый день, пыльный, усталый, измученный ожиданием.

— Вы обязательно получите. На днях, — сказала Катя, покраснев. — Правда. Письму долго идти.

— Близко, — мрачно усмехнувшись, сказал Боровиков и протянул заказное письмо.

Так вот она кто — Елизавета Егоровна, и фамилия у нее его, Боровикова. А город и правда не дальний: Смоленск.

Катя списала в свою записную книжку адрес, еще не зная как следует зачем, тщательно проштемпелевала, наклеила марки, письмо положила поверх большой стопки — не пропало бы.

Утром не знала еще о командировке, а после обеда выяснилось: ей, Кате, нужно ехать в Смоленск.

Иногда увидишь то, что не предназначено твоему глазу. Перед отъездом в парке Катя встретила Боровикова. Он сидел на лавке, зажав пальцами потухшую папиросу. Лицо большое, страдающее, горько сжатые губы. Боль пронизала сердце Кати, ей захотелось подойти к нему, сказать что-либо душевное и важное. Есть же в жизни более значительные, возвышенные цели. Но есть и мелочи, просто люди позорно запутались, погрязли в мещанстве, в страстишках. И так переживать нельзя, потому что… и хорошие девушки есть…

Подивившись своим мыслям, Катя не окликнула Боровикова. Она пришла домой, походила по кухне, разогрела суп. Потом начала укладывать в спортивный чемоданчик вещи: деньги, пудреницу, пузыречек духов, зеркальце, книжку со стихами — и, все та же самоотреченная, спокойная и недоступная для мелочей, уехала автобусом на вокзал.

На вокзале в ожидании поезда Катю не покидало чувство ответственности. Командировка была несложной, но Она боялась и терялась перед разговором с той, неизвестной, женщиной. Вокзальчик был крошечный, весь желтый, с пивным киоском, с деревянными топчанами и картиной трех богатырей. Сев на диван, Катя начала думать о Елизавете Егоровне. Глупая, какого счастья не видит!

А возможно, что-нибудь случилось, болезнь или какая другая беда?

Вошел дежурный — маленький, кривоногий, погремел сапогами и многозначительно сказал, посмотрев на Катю:

— Все ездют, ездют… — И ушел.

Быстро сделалось темно. Огня в вокзале почему-то не зажигали. Пахло куревом, дорогой, а с улицы в фортку полз острый запах угля и еще чего-то. Катя впервые ехала в большой город — сердце постукивало взволнованным молоточком, странно все обмирало в груди, точно летела на крыльях.

По коридору прогомонили голоса, протопали сапогами, на улице под окнами кто-то звучно, как после понюшки табаку, чихнул, высморкался и сказал простуженно:

— Так крепче прочищает.

Другой человек засмеялся и сказал молодым голосом:

— Перепонки можно сорвать.

Издалека с фырчанием прикатил паровоз, мимо окон затукали, останавливаясь, вагоны. Катя быстро вышла на плохо освещенную платформу и неожиданно увидела Боровикова. Он стоял посреди платформы, широко расставив ноги, и глядел в вагоны, отыскивая взглядом кого-то.

Катя даже встретилась с ним глазами — он болезненно, напряженно глядел сквозь нее и, наверно, ничего не видел.

Торопливо сев в вагон, Катя стала следить в окно за Боровиковым. Поезд тронулся, набрал скорость — Боровиков и вокзал поплыли назад, и кругом теперь липла к вагону темнота, земля казалась маленькой, уснувшей и без людей.

Кого он ожидал? Конечно, ее… жену. Всеми силами своей девчоночьей души Катя полюбила с этих минут Боровикова: там, дома, чувство к нему было неясно, бродило легким вином по сердцу, теперь же было жутко хорошо и одновременно горько.

Легла на полку, а сердце не успокаивалось. Потом она несколько раз прошла по вагону. В своем отделении дремал сивоусый проводник, в руке был зажат желтый флажок, на столике остывал в железной кружке кипяток. Катя постояла, подумала, потрогала прическу, погляделась в зеркальце — нос казался шире обыкновенного, и больше выделялись веснушки на скулах…

За окнами плыла ночь, кругом было черно, пусто. Кате было жутко и интересно смотреть на огоньки сел, которые то светились издалека, то горели близко. Уснувшие загадочные холмы выглядывали шапками богатырей.

На одном маленьком полустанке, где поезд стоял всего две-три минуты, к Кате в купе села красивая, — а модном желтом платье-костюме молодая женщина с высокой прической, в маленьких розовых ушах позванивали длинные серебряные сережки — от нее пахло хорошими духами, чистым бельем, здоровым телом.

Катя изумленно следила за ней, как она высоко и трагично заломила руки, раскрыла серые глаза — за окном, на платформе, с кепкой в руке стоял парень, фонарь освещал его большие плоские уши, широкий, как у самой Кати, нос. Вагон дернулся, покатил в ночь, парень замахал одновременно и кепкой, и свободной рукой, и побежал рядом с окном, и что-то кричал, но в вагоне не было слышно, только был виден раскрывающийся рот. Женщина молча, округлив глаза и подняв тонкие темные брови, все махала, вернее, шевелила в воздухе рукой, а парень все бежал со своей кепкой, свет фонарей исчез, парень тоже пропал, но Катя чувствовала, что он продолжает бежать — наверно, за своей судьбой. А женщина оглядела деловито сумочку и содержимое чемодана, покопалась в вещах, вздохнула, пошла в тамбур, там накурилась, от нее сильно пахло табаком, как от папиросного киоска.

— Вы в Смоленск? — спросила она Катю.

— Да, в Смоленск, — отвечала Катя. — Я в командировку еду.

— Здесь кошмарные дороги, — не к месту сказала женщина. Она расстелила постель, расстегнула лиф, легла с закрытыми глазами. В полусумраке купе она казалась еще красивей, как принцесса из сказок, которых Катя начиталась в детстве.

«Ошалеть можно, какая красивая, а курит…» — думала Катя. И было жалко того парня: сейчас, может быть, плетется по плохой дороге. А она спит, и ей не жаль его, как не жаль Боровикова его жене…

Катя проснулась от света и шороха, открыла глаза. Было совсем светло, а женщина уже сидела умытая, с красными губами, собранная и смотрела вопросительно на Катю.

— Подъезжаем. Вставайте, — сказала она.

Перрон пах асфальтом и газированной водой. Катя протолкалась через толпу встречающих и вышла на широкую площадь, по которой полз желтый трамвай с торчащими из дверей спинами и ногами. За липами на горе сверкал медью и синевой собор, краснела ниже его старая крепостная стена, а еще ниже, как пчелиные ульи, лепились маленькие дома. Катю впихнули в трамвай, и он поплыл через горбатый мост. Внизу текла большая река. «Днепр», — вспомнила Катя географию. На реке тужился с плотом леса буксир, а по берегам копошились маленькие фигурки людей — как муравьи.

В городе стояла душная истома, листья на деревьях не шелестели весело, как в Глуховске, они походили на тряпичные, как на декорации. Асфальт слабо дымился и плющился под ногами людей — они шли и шли бесконечно, разморенные, озабоченные и суетливые.

На площади Коммунаров ее подхватил поток людей, она ныряла в нем до серого, с массивными дверями дома и тут увидела золотую надпись своей конторы.

Ее принял высокий сухощавый мужчина с бритой головой и с усами. У него под локтями то и дело звонили два телефона. Мужчина брал сразу две трубки, одну прижимал к уху, другую держал над головой и кричал сиплым, простуженным голосом. Катя поняла, что начальник нестрашный, и усы у него добрые, и он чем-то похож на Тимохина.

Катя сдала свои бумаги, расписалась в книге, рассказала о работе почты, пожаловалась на сокращение штата (по заданию Тимохина) и вышла из сумрачного здания на солнечную, гомонящую, орущую улицу. Полдня она нарочно ходила по городу, стараясь не думать о незнакомой женщине, к которой нужно пойти и сказать что-нибудь большое, веское. Солнце постепенно перестало жечь, но над городом, на холмах, у крепостных стен стояла сухая духота. Где-то далеко, на заречной стороне, прокатился гром.

Ветер налетел порывом на зашумевшие листья, пыль штопором завихрилась вдоль ровной улицы, по самому центру ахнул гром. Люди бежали кто куда, а вверху, по тучам и крышам домов, стегали ленты молний. Катю охватил восторг, она рассмеялась и пошла искать адрес Елизаветы Егоровны. Улица Войкова оказалась недалеко от парка, она была обсажена молодыми липами, и в конце, у собора, стоял с мечом в руке Кутузов. Катя вспомнила, что тут соединились две русские армии, — все еще дышало тем далеким тревожным временем.

Восемнадцатая квартира была на третьем этаже, Катя позвонила, но дверь не открыли. Она дернула за ручку и тут заметила в замочной скважине тоненькую бумажную трубочку.

«Приду в шесть. Целую. Борис». Не понимая еще зачем, вся клокочущая, Катя приписала в конце записки: «А я приду в шесть тридцать. С приветом. Федор».

Сунув записку в скважину и выйдя на потемневшую взвихренную улицу, Катя села на скамейку за кустом акации и стала смотреть на подъезд. Ей вдруг на один миг сделалось стыдно, как будто она что украла, но минута эта прошла, и в сердце снова зашевелились гнев и возмущение, а перед глазами стояли раскрытые глаза Боровикова. Ветер волок по улице хвост пыли, по ней проплыла фигурка женщины. Катя видела синий берет и точеные ноги в туфлях на изумительно тонкой шпильке.

Суматошная пыль втолкнула женщину в подъезд. «Она», — подумала Катя. В голове стало жарко, пересохло во рту, пыль скрипела на зубах, ветки акации кололи коленки.

По пыльной улице подошел высокий мужчина, рукой он держал шляпу на голове. В подъезде он два раза оглянулся и исчез. Катя подумала, что сейчас женщина читает записку, а мужчина уже входит в ее квартиру. И теперь они стоят посреди комнаты как прихлопнутые, и с ней, наверно, случится истерика.

Гром ударил в землю, что-то затрещало, молния прошла почти над самой площадью, и где-то уже близко, точно вздыхая, шелестели в листьях первые капли. Лицо Кати омыла прохладная свежесть, холодная капля поползла под кофточку. Вокруг все забулькало, зашипело, сквозь низкое солнце секли площадь и дома косые светлые, точно стеклянные, струи.

Катя вымокла в одну минуту, но и мокрая не сводила глаз с подъезда. Возле него плевалась сточная труба, и прямо в эту нечистую воду изнутри, как из преисподней, шагнул мужчина, он снова оглянулся и быстро пошел, махая руками, через площадь. Вверху на третьем этаже из окна высунулась голова той женщины с медными волосами и тревожным лицом.

Катю охватило мстительное чувство. Она шагнула в подъезд. С нее лилась на ступени вода, она походила на вымоченного, рассерженного котенка.

И когда Елизавета Егоровна открыла ей дверь, Катя удивилась тому, что не ошиблась, заранее нарисовав ее портрет. Перед ней была молодая и красивая, кал та, в поезде, женщина, лицо ее выражало и удивление и растерянность.

Должно быть, Елизавета Егоровна никак не могла осознать то, что вместо Боровикова пришла какая-то девушка, мокрая, оробевшая, но с упрямыми немигающими глазами.

Минуты три они стояли так друг перед другом, затем женщина настороженно спросила:

— Что вам нужно?

— Я хотела спросить, сказать…

— Ну, пожалуйста. Вы зайдите в комнату.

Катя шагнула через порог, как через яму. Запах духов и чего-то еще мятного, душного плыл из другой, смежной комнаты. Со стены справа устремились на нее знакомые веселые глаза Боровикова, и Катя удивилась, как же Елизавета Егоровна не стесняется, не боится его глаз?

— Я слушаю, — нетерпеливо поторопила ее Елизавета Егоровна.

— Боровиков, видно, зря на почту ходит, — сказала Катя трудно, точно языком повернула камень, и обрадовалась вдруг изменившемуся лицу женщины.

— Простите, какое вы к этому имеете отношение? Не понимаю…

Катя переломила ее взгляд:

— Все понимаете!

— Странно… Кто вы такая? Это наша личная жизнь.

— Я с почты «До востребования», — гордо сказала Катя.

В коридоре послышались шаги. Елизавета Егоровна съежилась, подняла тонкие брови, поправила смятую прическу, неловко усмехнулась и устремила взгляд на дверь; шаги застучали, однако выше, по лестнице.

— Вы сегодня должны написать ему письмо. Всю правду, как есть.

Брови Елизаветы Егоровны поднялись выше, и она долго молчала.

— Вот как! Вы мне приказываете? — спросила она насмешливо.

— У меня такая служба, — смущенно сказала Катя: ее бодрость и решимость куда-то пропали, но лишь на одно мгновение.

— А как он там? Он в гостинице устроился? — вяло осведомилась Елизавета Егоровна.

— Нет. Ему дали квартиру. Из двух комнат и кухни. И газ к нам подводят. А Дворец культуры уже работает, — соврала правдоподобно Катя. — У нас и ресторан взаправдашний.

Елизавета Егоровна опять странно, одними полными губами, усмехнулась:

— Сколько километров от станции этот Глуховск?

— Да какие там километры! Станция в самом городе. Летом красиво, к нам даже из Москвы один писатель жить приезжает. Вы, может, слышали? — назвала Катя писателя.

— О, такая знаменитость!

— И в магазинах у нас все есть, — похвасталась Катя.

— Конечно, я верю — материальный базис и культура народа прогрессируют и у вас в Глуховске. — Елизавета Егоровна, зевнув, потянулась к столику и закурила.

«Прогрессирует…» — язвительно подумала Катя, но сказала о другом:

— С дорогами только неважно. Но это же не главное, правда?

— Правда, — кивнула головой Елизавета Егоровна. — С точки зрения большой идеи.

— И Москва не сразу строилась, — добавила Катя и потопталась на месте: надо было уходить, чтобы поспеть к вечернему поезду, а она все медлила.

— История доказывает, что не сразу, — выпустив колечко дыма, согласилась Елизавета Егоровна.

Катя вспомнила и про афиши об открывающейся и Глуховске художественной галерее, но, взглянув в лицо Елизаветы Егоровны, ничего не сказала и пошла к двери.

Елизавета Егоровна вышла следом за ней в коридор, постояла, послушала шаги. Внизу бухнула дверь. Она быстро вернулась в квартиру, открыла окно и увидела свою гостью.

Катя стояла посреди площади с растопыренными руками. Милиционер показывал ей рукой на конец улццы Первомайской, где находился вокзал. Там было красное, огненное, как акварель, небо после грозы. Елизавете Егоровне сделалось нехорошо, страшно, и она отчего-то заплакала.

В вагон Катя села через полчаса. Ей хотелось скорей к себе домой, в Глуховск. Большой шумный Смоленск и Елизавета Егоровна уже не жили в ее сознании. Глуховск же был не просто городком, где она выросла и прожила все свои неполные восемнадцать лет, — он был еще дорог тем, что там жил теперь Боровиков. Сладкое, непонятное чувство поднималось в сердце при одной мысли о нем. Катя даже прижала руки к упругой груди, боясь, что сердце опять опустеет.

Поезд гремел и гремел, все ближе к Глуховску. Катя не могла уснуть, она ходила как неприкаянная по вагону, а сердце тюкало молоточком и пело.

«Это я всю пою, — размышляла она, — то есть не я сама, а кто-то другой во мне… Боровиков».

В окно Катя видела, как в ночи рождалось утро с зеленым смутным светом и далекой светлеющей зарей. Над дальними темными лесами еще лежала мгла ночи, но в полях уже сквозил жидкий живой зеленый свет, уже открылась белеющая, вьющаяся по мирной привольной долине дорога и пестрое, счастливо ночевавшее на лугу стадо коров.

Катя удивилась, что она так и не ложилась спать, и совсем не хочется.

Вот и Глуховск. Наконец-то!..

По улице полз туман, и сквозь него пятнами проступали дома, как в деревне утром. От заборов пахло парным молоком, лопухами, дымом. Звонко журчали в подойниках струи молока, пели петухи — наверно, к хорошей погоде. Катя пошла по сонному еще берегу, надеясь увидеть Боровикова, — как раз в эту пору он ходит купаться. Но его не было, а только виднелась над туманом голова старика Гмузина, который каждое утро ловил тут рыбу. Сняв ботинки, Катя вошла по колени в воду и начала умываться. Ей во всем хотелось походить на Боровикова, и она счастливо засмеялась.

— Какая ты нынче, Катюша, красивая! — заметила тетя Вера, работавшая в школе уборщицей.

— Я? Я обычная, — весело отвечала ей Катя, а в груди пело: «Да, да, и я стала… красивая!»

На кургане стоял Боровиков с полотенцем на плече и тоже смотрел на Катю.

— Здравствуйте, — сказал он, — где это вы пропадали?

Катя растерялась и долго молча смотрела на него.

— Вы красивая сегодня, — сказал Боровиков, залюбовавшись одухотворенным лицом девушки.

А Катя все молчала, перекатывая ногой камешек.

— Если желаете, мы можем в кино пойти. На восемь тридцать, — Боровиков скатал в комок полотенце и пнул его кулаком. — На «Коллегов».

— Я желаю, — почему-то шепотом и часто дыша сказала Катя.

— Ровно в восемь я буду вас ждать. Идет?

— Хорошо, — снова шепотом сказала Катя.

Боровиков о чем-то задумался, глядя вдаль.

Внизу были видны весь городок, и заливные луга, и пестрое стадо коров за рекой, и дорога, которая шла далеко и ровно, как будто на самый край света.

— Я уже у вас привык, — сказал Боровиков. — Жить можно. Ничего.

— Ничего, — сказала Катя.

— И мы еще свое скажем! — Он снова пнул кулаком в полотенце, и, казалось, забыл о Кате.

— А на почту вы приходите, — сказала Катя. — Люди всегда ждут. Иначе нельзя.

— Мы еще скажем! — проговорил в другой раз боровиков.

«Это он для Елизаветы Егоровны говорит, — сказала себе Катя. — А меня даже и не видит».

Боровиков перекинул за плечо полотенце, сорвался и побежал к реке, разрывая грудью цепкий кустарник. Затем наверх долетел сочный, сильный всплеск.

В четверть девятого вечера Катя шла ко Дворцу культуры. На ней было лучшее, шитое к выпускному вечеру белое платье, черные туфли на «шпильке», в руке она держала телеграмму Боровикову от Елизаветы Егоровны.

Катя несла ее в вытянутой руке и, бледная, взволнованная, слушала свое сердце: оно билось и пело.

И не знала — к радости или к горю…

1961 г.

Запах хлеба

I

Под крыльями самолета, затянутая зноем, стлалась заволжская степь. Она выплывала из-за горизонта, то ржавая от выжженных солнцем хлебных полей, то синяя от дальних озер, — степь походила на тигриную шкуру.

Наш «ишачок», на котором я вылетел из областного центра, пошел наконец-то вниз, ткнулся в землю, немного пробежал и замер возле белого аэровокзала.

Мне нужно было за Волгу, в колхоз «Верный путь», в село Сикаревку. Я спустился к причалам. Здесь стояло свое особое царство лодок и баркасов, катеров и буксиров. Здесь пахло мазутом, смоленым деревом, водой и мешками пассажиров. Здесь сидели, стояли и лежали на теплых досках причала люди, измученные проклятой сорокаградусной жарой, — все осоловело глядели на реку. На другую сторону курсировал знакомый Мне по прошлым приездам белый и хлопотливый пароход «Минин».

Ко мне подошел стриженный под «бокс» мужчина лет сорока, в речной форме, помигал, всматриваясь в песчаную отмель, и сказал:

— Погибаем от температуры.

— Кошмарное лето, — сказал кто-то за моей спиной.

— Без хлеба останемся, — произнес стриженый, продолжая глядеть на Волгу, — сгорел начисто. А ведь хлеб — корень жизни…

Люди вдруг зашевелились, пошли по причалам, — из воды вырастал «Минин».

Показалось, что «Минина» погнало вниз течение, но вот он очутился у самого берега, легонько ударился о мокрые доски причала и замер.

На палубе появился невысокий, в спецовке, мужчина со швартовыми в руках, размахнулся и кинул веревку.

— Леонов, примай! — крикнул он охрипло.

Леонов тотчас осторожненько протянул мужчине о спецовке тугой, перетянутый шпагатом сверток, и тот сказал нарочито громко:

— Рубашки все заштопала?

— Все как есть, — сказал Леонов, подмигнув.

— Ну бывай, — сказал мужчина в спецовке.

На сходнях другого берега ждала такая же группа людей.

В сторонке стоял худощавый и смуглолицый парень в цветной ковбойке, в рыжих кирзовых сапогах и а серой кепке, посаженной на самую макушку. Как только «Минин» пришвартовался, парень подошел к мужчине в спецовке. Тот протянул сверток, но его рука повисла — парень не взял. Высокий и собранный, он что-то резкое сказал мужчине. У того даже лицо потемнело; зажав локтем сверток, он начал поспешно закуривать. Я видел, как подрагивали у него пальцы, хмурело грубое лицо. А парень еще сказал ему что-то, непримиримо взмахивая длинной рукой…

Не успел я подняться на изволок, как сзади послышался шорох шагов — за мной следом поднимался длиннорукий парень. Мы пошли рядом. Земля дышала жаром. Над желтой пшеницей текло, точно сотканное из стекла, голубое марево. Дуновения даже не было. Пересохшие колосья мертво щетинились под насыщенным зноем небом. Сухая, выжженная трава хрустела под ногами, как проволочная. В стороне, прямо по пояс в редкой пшенице, стоял мужчина, угрюмо глядел на поле — он походил на одинокого воина после битвы. Не сговариваясь, мы вместе с парнем шагнули в хлеб. Это не были живые, налитые соком земли, упругие и духовитые стебли пшеницы, отягощенные колосьями, — стояла нескошенная, почти пустая солома.

Парень пошевелил обветренными губами, раскинул руки, сгреб охапку стеблей и с дрожью в голосе произнес:

— Сгорела наша пшеничка!..

На дорогу он вышел будто ослепший.

В равнине за балочкой показалось село. Открылась ровная длинная улица, сплошь застроенная одинаковыми, под щепой и железом, домами. В центре стоял большой типовой дом с колоннами — видимо, Дворец культуры.

— Снизу село перенесли? — спросил я парня.

Парень был смугл от загара, худощав, выгоревшие волосы стояли дыбом над высоким просторным лбом.

— Снизу, — сказал он.

Неожиданно свернул и, как на ходулях, зашагал своими долговязыми ногами к большому дому. В глубине двора, за забором, загромыхал цепью черный косматый пес. Увидев своего, пес зевнул и полез обратно под ворота сарая, оттуда высунул наружу хищную морду.

Я видел, как парень, словно в яму, шагнул в калитку. «Боязно ему, что ли?» — подумал я.

Председатель колхоза Горун долго читал мою командировку. Свернув бумажку, почесал за ухом и, протянув мне, сказал:

— Можно к Чехломееву. У него просторно.

— Он колхозник? — спросил я.

— Бригадир.

Адрес привел меня к знакомой калитке.

Выкатившийся на середину двора пес злобно зарычал, приседая на задние лапы.

Двор виднелся просторный — к нему примыкал молодой, но уже набравший силу сад.

По дорожке от дома к калитке шел грузный, с большим лицом мужчина в солдатских защитных брюках, в синей рубашке и галошах на босу ногу. Он замахнулся на пса, и тот сразу покорно умолк. Мужчина настороженно спросил:

— Кого надо, товарищ?

Я объяснил цель своего прихода. Мужчина царапнул ногтем подбородок, пристально посмотрел на меня и гнусаво крикнул в сени:

— Варвара, к нам гость!

II

На крыльцо тотчас вышла, словно выкатилась, маленькая пухлая женщина с рябым лицом и мучными руками.

Женщина безмолвно воззрилась на меня темными, без зрачков, глазами:

— Устрой! — коротко и строго сказал Чехломеев.

Она спрятала за спину руки и, слегка кивнув, повернулась и пошла в сени. В темных сенях, очень глухих, пахло то ли хмелинами, то ли кожей, когда ее дубят дубовым корьем.

В кухне стояла хорошо побеленная русская печь, на левой стороне — буфет, стол и скамья.

Две внутренние двери вели в другие комнаты. Их оказалось четыре. Была хорошая мебель: кровать-диван, зеленые стулья, громоздкий платяной шкаф, телевизор, приемник. Женщина провела меня в маленькую угловую комнату с узкой кроватью и круглым столом. Возле стены в просторном ящике кучей были нагружены красные крупные помидоры. Окно выходило в сад, за которым виднелось все то же знойно-золотистое пшеничное поле и отрезок дороги от Волги.

— Федька, принеси графин, — сказала женщина в сторону одной из дверей, за которой слышался легкий перестук молотка.

— Некогда, — сказал за этой дверью голос парня, который шел со мной от пристани.

Мужчина в кухне кашлянул, сильно пнул ногой дверь — его громкие шаги застучали по сеням.

Женщина улыбнулась мне краешком губ.

— Малец упрямый, — она кивнула на смежную комнату. — Беда с ним. От рук отбился.

Алла, девчонка лет двенадцати, чернявенькая, хмуро и замкнуто выглянула из комнаты, где был брат.

Снаружи, со двора, послышался гулкий стук — Чехломеев, вероятно, что-то делал.

— Федька, сходи, в сельпо, соли нет, — сказала женщина, как-то робко, неуверенно заглянув на сыновнюю половину.

— В погребе много, все копите, — сказал Федька.

— Кончилась, вчера еще кончилась, — запричитала мать.

Алла стрельнула по мне своими черными, с косинкой, глазами — в них светилась удивительная чистота: девчонка еще не научилась обманывать.

— Соли полная кадушка, — сказала девочка.

Женщина вздохнула и пошла в погреб.

В кухню вышел в новом клетчатом костюме парень, Федька, мне он показался почему-то выше ростом, тяжелей. Он неторопливо закурил папиросу, три раза сильно затянулся, пыхнул дымом и, настороженный, вышел на улицу. Сразу же явился Чехломеев, большой, плотный, и присел к столу. Вытер шею, лицо, красные уши платком и властно приказал:

— Жена, сготовь стол.

Посидел немного, приподняв брови, спросил:

— Вы, товарищ, по части посевной?

— Я по другой части.

Чехломеев кашлянул в кулак:

— Стало быть, из РТС?

— Из поисковой группы. Буду составлять карту местности.

— Вот оно что! Интересуются верха нашими недрами?

— Интересуются.

— Нынче все в движении, — обобщающе сказал Чехломеев. — Сплошная диалектика. А у нас с хлебом беда. Хлеб повыгорел. Два поля начисто. Тошно глядеть.

Еще было довольно рано. Солнце — красное, налитое — клонилось к земле. Мне нужно было кое-что уточнить на завтрашний день в правлении, главным образом выпросить машину для поездки в Большие Старцы, село этого же колхоза.

Все живое попряталось от страшной жары. Разморенные, вялые собаки лежали под крылечками, в подворотнях. Только возле колодезного журавля стоял визг, хохот — четверо молодых людей, среди которых был и Федька Чехломеев, нещадно обливались холодной колодезной водой. Возле изгороди дома — напротив от колодца — я заметил того мужчину, который возле причала давал сверток Федьке. Он напряженно смотрел в сторону колодца.

«Очень тут все странно», — подумал я о том свертке, который почему-то не взял Федька.

Договорившись в правлении насчет машины и просидев там с полчаса, я вышел опять на улицу. Просинь сумерек заметно проглянула в поле, солнце уже зашло. В огне заката нескончаемой ровной дорогой светлела Волга. По дороге стремительно катилось, разрастаясь все шире, белесое облако пыли.

Оказывается, мчался лишь один грузовик. Он с грохотом вырвался из облака пыли, затарахтел по крепкой дороге главной улицы в сторону правления. В кузове я увидел тех парней, что обливались возле колодца.

Федька подмигнул мне сверху, махнул выгоревшей кепчонкой, как давнему знакомому.

Не в состоянии дальше двигаться, я сел под ближайший плетень.

Мужчина лет сорока, тоже разморенный, сидел рядом в канавке и грыз арбуз. Отломив и протянув мне увесистый кусок, он кивнул на грузовик и сказал:

— Видишь ты, ударники маются.

— Что за ударники? — спросил я.

— Мы хлопцев так шутейно зовем. Организовали комсомольский пост. Хлеба-то, видите, нынче кот наплакал. Ну и бьются ребята. Прорехи, значит, ищут К Антону теперь привязались.

— А кто Антон?

— Да родня Федьки Чехломеева. С родни, видишь, начал. Геройский парень. Только жаль — худо будет ему.

— Почему?

Мужчина задумчиво обтер губы ладонью, покачал головой:

— Оттого, что тут у них, у Чехломеев, родня на родне. Заедят. Крепную жилу рубит. Родную…

В это время группа парней, возглавляемая Федькой, подошла к дому, из-за плетня которого недавно выглядывал Антон, дававший сверток на причале.

Антон вышел к калитке, ребята, окружив его, пошли с ним к сараю.

На крыльце что-то громко закричала женщина, потом завыла в голос, даже жутко стало немного, — выла как на поминках.

— Антон в колхозной кладовой работает. Федька не дурак, унюхал: ворует хлебушко-то. А то нет? Известно, воруют. На ворованном, гады, всю жизнь строят! — Мужчина со злостью швырнул арбузную корку в пробегавшую мимо собачонку, та с визгом кинулась по улице, пугая кур под плетнями.

По селу медленно и трудно прошагала группа женщин. Лица и руки их были темные, они шли так, как в войну двигались солдаты после боя.

— Хлебушек-то в магазине сладок, — продолжал мужчина. — А тут горек, горчей полыни, — и зло сверкнул глазами по дому Антона. — У Чехломеевых воды не выпросишь в жаркую пору Такой род злостный. Помню, я пацаном был. Игнат разбогател за счет чужих горбов. Мельницу свою открыл. Вон, за горой, на протоке. В ту пору по этим местам какая-то личность проезжала. Богатая, стало быть, личность. Не то скупщик скота, не то артист знаменитый. Ну Игнашка с брательником подкараулили под бережком… нашли личность с проломленным черепом в затоне. Разбогател Игнат. Своей, однако, смертью не умер — нашли его задавленного. Семен, батя Федьки, тогда подростком был.

У него, как и у бати, эта самая живучесть обнаружилась. Советская власть, понятно, корешки подрезала. Это так. Однако, скажу тебе, душу-то не вырежешь. А душа с черными пятнами, — мужчина замолчал, прислушиваясь к голосам, из сарая, провожаемые Антоном, выходили парни. — Федька муравьиную кучу разворошил. Антон — брат Семена, Семен — батя Федьки. У Семена еще два брата тут. А у братьев своя родня. Сплелось. Попробуй резать — себе руку отхватишь. Однако жарко, черт! — Мужчина поднялся, вытер подолом рубашки лицо, посмотрел на спины парней. Впереди шатал Федька — махал руками. Они свернули к дому под железной крышей.

— Теперь, смотри, за другого дядю берется, — сказал мужчина, — за Илью, — и он непонимающе посмотрел в небо: что-то противное ему самому, этому мужчине, делалось вокруг, куда-то выгребал против положенного течения жизни этот длиннорукий Федька.

Мужчина вдруг снизил голос до шепота, оглянулся, расширив глаза:

— Тут дело до родного батьки дойдет. Отчаянный малый! Рубанет… Хряпнет — не пожалеет.

На небе загорелась первая звезда. Пугливо вздрагивая, как живая, глядела вниз, на землю. Я пошел к Чехломеевым.

III

За столом, горбясь, сидел сам хозяин, Семен, отец Федьки. Под рукой — телевизор. Он что-то подкручивал, вывернув локоть, — глядел же не в молочно-белый экран, на котором актриса заламывала руки, убеждая в своей любви флегматичного блондина, а на дверь сына, Федьки. Там, за дверью, хоронилась тишина.

Поговорив о погоде, о ценах на рынке, о какой-то Фоминой, которая без мужа родила тройню, мы разошлись спать.

Я полез на чердак, на сено. Туда мне принесла подушку и простыню Алла. Едва я начал задремывать, как услышал внизу, на крыльце, насмешливо-ласковый басок — голос Антона, и глуховатый — Варвары Трофимовны.

— Федька, не лезь на рожон, — говорила мать. — Иль Антон нам не свой?

Тотчас забормотал басок Антона:

— Свой, свой. Я тебя, Федя, вот такусеньким на спине носил. Ты натурально, может, и не помнишь. А мать-то знает. Скажи, мать!

— Да что говорить? — вскинулась Варвара Трофимовна. — Неслух ты, Федор. Супротив родителей пошел. И в кого, скажи, поганец зародился! Маленький смирный был.

Я осторожно выглянул вниз. В свете лампочки, прикрепленной под сенечной крышей, были видны мать и Антон — они стояли с обеих сторон угрюмо молчавшего Федора. И он наконец сказал:

— Ничего не выйдет. Свези хлеб назад. Столько ты не мог заработать.

— А я, может, купил? — голос Антона задрожал, пошел на низкой ноте, обессиленно и со злобой.

— Мы докажем, как ты и купленную за ворованный хлеб шерсть сбыть предлагал на переправе, — твердо сказал Федька. — Есть время. Подумай.

— Ну!.. — промычал Антон. — Ну! — и скрипнул зубами.

Федька звякнул щеколдой, загрохотал ногами по, сеням.

Антон и Варвара Трофимовна долго молчали.

Пришла какая-то женщина, с чердака в лунном свете мне были видны длинные разлохмаченные ее волосы.

— Звонили из суда, — сказала она люто. — На завтра вызывают. На четыре часа. Паразит!

— Та-ак! — сказал Антон и прислонился к перилам.

«Жена Антона», — решил я.

Темной тенью по двору прошагал Чехломеев.

Оглядываясь на чердак, они стали о чем-то тихо, приглушенно разговаривать. Изредка слышались лишь громкие восклицания Антоновой жены. Много и долго говорил Чехломеев. Затем они исчезли во тьме.

Ушла в дом и Варвара Трофимовна. На крыльце остался один Чехломеев. Стоял, курил, глядел на пятно красного света в Федькиной комнате. Притушил окурок, шагнул в сени. Мне не хотелось спать. Почему-то не шел сон под этой железной, выкрашенной ядовито-зеленой краской крышей чужого дома. Тут на глазах разыгрывалась одна из самых глубоких и кровоточащих драм, которую я не мог осмыслить и понять. Это были какие-то особенные, горько-трагичные и сложные отношения жизни — борьбы правды со злом, и мне неясно было, откуда все бралось.

По крыше царапала ветками рябина, что-то всхлипывало в трубе, и тихонько, тоненько, равнодушно пел свою песенку ветер.

IV

Два нарочных из райотделения милиции увезли из села Антона.

Федька по-прежнему работал в кузнице. Утром фыркал под рукомойником, чистил зубы, пил молоко и молча уходил работать. Приходил поздно, ел, читал у себя в комнате Джека Лондона, ложился спать. Внешне он не изменился, но я заметил, что глаза его стали горячей и тревожней. И как-то неприметно вокруг твердых губ пролегли две морщинки. Три раза в неделю он ходил в село Кочнево на курсы механизаторов — возвращался с клеенчатым портфелем, набитым до отказа книгами. Читал иногда за полночь, а потом, сел на подоконник, долго курил перед раскрытым окном, глядел на звезды и думал…

Назад Антон не вернулся. На гвозде возле двери висела его пропахшая окалиной куртка. Ее обходили стороной, как покойника.

Дней через пять, как его увезли, стали по селу поговаривать о суде над ним.

Комсомольский пост пока притих — парни эти, такие строгие и значительные во время выполнения своей миссии, теперь были обычными молодыми колхозниками. Ходили в клуб на танцы и кинофильмы, целовали под плетнями девчонок. Федька же, как я заметил, девчат сторонился. Всегда озабоченный и собранный, он жил какой-то своей односторонней, упорной и очень ясной жизнью. Братья Чехломеева, Илья и Василий, перестали ходить к ним в Дом, старались не встречаться с Федькой в переулках.

В один из вечеров, когда Федька возвращался с курсов, кто-то его подкараулил у Мокрого луга, в трех километрах от Сикоревки, — пробили голову, сломали ребро. Окровавленный, еле дотянул до большака Рославь — Издешково. Первый попутный грузовик увез в райцентр Арепьевск, в больницу. К Илье и Василию явился следователь, но говорят: «Непойманный — не вор», — ушел ни с чем.

Я наведался к Феде в больницу, он сказал, что его ударили сзади по голове чем-то тупым, когда пришел в сознание, вокруг было пусто, и он никого не увидел…

Глухо и тихо стало после этого в доме Чехломеевых.

Спать ложились рано, засветло. Одна Алла долго, до полуночи, копошилась за трубой, часто хлипала. Я старался не разговаривать с хозяевами. Дни проводил в полях, вечерами чертил схемы, готовил наброски к карте. Срок моей командировки двигался к концу.

Ползли зловещие слухи о громадных хищениях хлеба Антоном из колхозной кладовой. Чехломеев с тех пор помутнел лицом. Работал он бригадиром, в его ведении находились тока. Случалось, хлеб возили с токов до глубокой ночи — ведь мог же завернуть грузовик не к кладовой, а в другую сторону…

Каждое утро, когда шел суд, с опаской, напряженно Чехломеев разворачивал районную газету, шевелил будто деревянными губами, читая о процессе. Антон принял удар на свою голову — его куда-то увезли. И все вроде бы улеглось, как постепенно после разлива укладывается в свои берега река.

Чехломеев повеселел. Вечерами стучал топором под сараем, бубнил мотивчик, начал заводить со мной пространные разговоры о жизни. Горбился, однако, когда встречался с Антоновой женой, в совиных глазах той копилась злоба, что-то невысказанное…

И Чехломеев произносил после таких встреч:

— Этого я разу-умом не-е пойму. Отказываюсь понять! Новое время, што ни говори. Изменилась жизнь, ах ты, господи! Без мира да ладу народу невозможно жить — погибель ему.

Федька живуче и быстро двигался на поправку, наливался молодой силой.

В колхозной кладовой на месте Антона сидел теперь Иван Бочкин, маленький узкогрудый мужчина со строгими, насупленными бровями. Казалось, эти брови — сам глас закона.

Председатель колхоза Горун, схлопотавший на Антоновом деле выговор по партийной линии, говорил при встрече со мной о Федьке:

— Герой. И даже выше, — Сфинкс! — И разводил руками, не то удивляясь Федьке, не то кляня себя, что проглядел.

Жара между тем уже сломилась. Зарыжели на склонах бугров березки, молодые дубы. Зазолотилась и чехломеевская рябинка. Отстоялся, полегчал и посветлел воздух, глуше и необжитей стало в опустевших полях. Косяки журавлей, трогая легкой грустью людское сердце, в небесной сини потянулись в дальние края. К Сикаревке подкрадывалась осень. Чехломеев сощуренными глазами провожал журавлей, вздыхал:

— Живем как на турецкой перестрелке. Все мало нам! Яму роем друг другу.

И уходил под навес — начинал слышаться воинственный звон рубанка. Домой из больницы Федька вернулся под вечер. Я еле узнал его. Исхудалый и полинявший, с тонкой шеей и бело-розовыми рубцами на остриженной наголо голове, в своих прежних порыжелых ботинках и сером, явно коротком, куценьком пиджачке, махая руками, Федька прошагал медлительно и твердо под родительскими окнами, обмел веником пыль с ног, потянул на себя дверь.

Из калиток через переулок выглядывали удивленные старушечьи лица…

V

Как жить под родительским кровом? Горчей полыни отцовский хлеб, к тому же если еще знаешь, что добыт он с черного хода… Как жить?

Рос, учился, читал книжки про смешные и забавные приключения, писал стишки, бегал по чужим садам, отшумело короткой летней грозой детство, отрочество. Там все было ясно как день. А тут вдруг навалились заботы, обязанности, а главное — держи ответ перед грозным судьей, перед своей совестью. Казалось бы, просто: коли раскручена нитка преступлений, так руби одним ударом!

Рубанул, разорвал эту живую нитку… Разорвал и забыл. Однако жалость… Ветерком-шептуном она вползала в Федькино сердце, — я это знал из коротких реплик, из того, как хмурел он день ото дня. Я знал, что трудно ему в войне с отцом, с его большой родней, со всем тем, что зовется словами: «Бьет по своим».

Как только Федька переступил порог, так засуетилась, всплакнула мать — загремела ухватами в печке, собирая обедать. Чехломеев не ушел из комнаты, как обычно, при виде сына — смотрел на него, под усами таилась легкая усмешка.

Все-таки не чужие: Федька — родной сын, он, Чехломеев, — родной батька.

— Здорово, сынок, — и тут же предложил: — Сходим-ка попаримся. По случаю субботы.

— Вот мирово! — вырвалось у Федьки: казалось, только и ждал этого предложения.

Варвара Трофимовна с залучившимися глазами в одну минуту собрала белье, сунула под локоть сына пахучий березовый веник.

— Смоем соль. Дела, шут бы их побрал, — в том же дружеском тоне проговорил Чехломеев. — Мы, знаешь, наконец-то с хлебом убрались. Кончили!

— Как? Сдали мало? — запальчиво спросил Федька.

— Мало. Только чего так к сердцу принимаешь? Дело колхозное, нынче нет, завтра будет. Государство потерпит.

— Да, да… — думая о своем, сказал Федька.

Пошли в баню. Вернулись через час красные, распаренные. На столе появилась бутылка водки. Запыхтела на сковороде глазунья. Подливали друг другу. Угощали:

— Пей, Федя: не часто мы так-то…

— Ты сам пей. Смотри, захмелел я, батя.

— Эх, Федька! На братьев не серчай. Не они — другие, гады, стукнули тебя в Мокром лугу. Следствие покажет. Я распутаю. Всех найду.

— Не будем об этом, — попросил Федька, хмурясь.

— Именно. Ну, тяни.

— Взаимно. Смотри, ты седеешь, батя.

— Седею. Старость подкатывает. Работ под завязку. Бригадир!

Варвара Трофимовна, бросая частые разомлевшие взгляды на стол, возилась возле печки. Только Алла настороженно и боязливо глядела из-за трубы, ждала чего-то.

— Пей, Федя!

— Пей, батя!

— Ма-ать, еще бутылочку, — попросил Чехломеев.

Но Федька перевернул вверх дном стаканы, положил на колено отца узкую ладонь. Кашлянул, провел ладонью по бритой голове.

— Батя?

— А?

— Свези хлеб, что в сарае на полу. Плохой это хлеб, с токов. — Голос Федора надорвался от волнения.

Чехломеев дрожащими пальцами начал закуривать.

— Сперва, сынок, доказать надо, — тихо сказал он. — Вот тебе и поговорил по душам со своим сыном!

— Доказать легко. Сверить по ведомости, сколько мы нынче на трудодни получили, — и все.

— А может, то летошний хлеб?

— Не было летошнего!

— А комиссия знает?

— Я знаю, батя!

Чехломеев тяжело поднялся. Федька тоже шагнул к нему.

Голова отца с налитым, красным лицом как раз пришлась по грудь сыну.

— Свези, — прошептал Федька. — Свези! Потом будет поздно. Батя, свези эту пшеницу! — Федька поймал руку отца, но тот вырвал ее из горячих, вздрагивающих рук сына, как окаменевший стоял на месте. Чехломеев тяжело дышал, подолом рубашки отер пот со лба, путаными, пьяными ногами пошел в спальню.

За трубой копошилась Алла. Варвара Трофимовна стояла, как пришибленная.

VI

В доме было душно. Я вышел на крыльцо, сел на ступеньку. Во всю свою силу светила луна. Откуда-то слышалась лягушечья симфония. Далеко, на западе, легонько постукивал первый за лето гром. Земля все источала зной, но из полей чувствовалось влажное, облегчающее дуновение. Серебряное сияние от загоревшейся Капеллы стояло над мирной засыпающей деревней. Слышно было, как уютно, рассеивая радостно отдающийся в сердце шорох, за старым, ненужным гумном терлись и шептались колосья поспевающего жита. Вспыхнула, пронеслась через небо и угасла зарница.

Федька тоже вышел на крыльцо, сел и закурил: Но курил как-то отсутствующе, глядел за дорогу, на посеребренную и зачарованную под звездным небом степь. По выражению его лица я понял, что Федька как бы переступал через какой-то невидимый, но очень высокий барьер. А за ним, как эта немая, уснувшая степь, было неведомое, манящее и дорогое, точно интересная сказка в детстве. Он вдруг встрепенулся, сказал тихо:

— Смотри, хлебом пахнет. — И поведал: — Помню, и мы, бывало, блины ржаные пекли. Мы тогда хлеб по зернышкам в поле собирали. Я запах того черного хлеба помню. — Он встал, широко взмахнул руками, запрокинув к небу лицо.

Казалось, Федька слушает какую-то неведомую, понятную ему одному музыку. Музыку хлебной степи.

— Слушай, а ведь будут! — воскликнул негромко Федька.

— Что? — спросил я.

— Ну, другие люди. Другая жизнь. Вообще… А?

В его голосе мне послышалось какое-то железное упрямство. Я взглянул ему в лицо; оно казалось как будто вырубленным из серого крепкого камня. Он, должно быть, испытывал духовное страдание от той войны, какую вел в родительском доме, мучился и не мог примирить свою совесть с жизнью. «Какую надо иметь силу, чтобы вести такую борьбу», — подумал я.

— Да! — Федька упорно покачал головой. — Да! Они все же обязательно должны быть!

Снова закурил, но тут же смял в кулаке папиросу, провел рукой по голове — вероятно, забывая, что нет волос.

— Ты уедешь скоро? — спросил он.

Я кивнул головой.

— Ага. Ну айда спать. Ночь кончилась. — Уходя, уже в сенях, сказал непреклонно: — А свое мы утвердим!.. Пусть нас не жалеют мещане.

…Днем я пошел в поле завершать работу. Вернулся, когда по улице пылило стадо.

Возле дома Чехломеевых стояла подвода. Я увидел тех парней из комсомольского поста, которые несколько дней назад ходили по селу. Они бодренько таскали мешки с хлебом из сарая. Председатель колхоза Горун и милиционер стояли в сторонке, о чем-то переговариваясь. Чехломеев, в разорванной рубахе, бледный, сидел на бревне, ненавидяще смотрел в Федькину переносицу. Федька щупал рукой бугристую бритую голову, молчал.

В доме глухо выла Варвара Трофимовна…

1965 г.

Древо жизни

Весна была плохая, поздняя, с холодными дождями, с туманами, с мглистыми сырыми сумерками и серыми днями. Но к середине мая дождь прекратился, над полями колокольцами зазвенели жаворонки, подсохла земля, и в конце мая установилось ровное и мягкое тепло лета. У плетней быстро налилась и пошла в рост трава, дурманящий запах черемухи стоял в теплом деревенском воздухе и в этих тихих летних ночах, когда всплывал и окутывался в фиолетовых сумерках дымчатой вуалью ласковый огромный медно-красный лик луны, чувствовалось то довольство и покой, какой устанавливается у нас в центре России в начале лета.

За черемухой пришла очередь цвести садам. У нас в Дорогобуже маленькие сады: возле каждого дома отыщется штуки три-четыре яблони, пяток вишен и слив, но и этого вполне хватило, чтобы забелить голую еще землю, неприветливо темные дворы.

Матерая антоновка Ершовых цвела особо буйным, ярким цветом.

То ли потому, что за ней внимательно ухаживали, то ли так стосковалось по теплу и солнцу все живое — яблоня за одну ночь покрылась ажурно-белой массой цвета и, недоступно-чистая, чем-то похожая на невесту, стояла благоухающая днем и сказочно светящаяся ночью.

Несмотря на все довольство расцветшего, облитого светом мира, несмотря на великое обновление жизни, Иван Ершов не изменил своего душевного настроя. Он не замечал ни первой шелковистой травки-муравы, ни нежного бело-розового цвета яблонь, ни веселого гомона птиц и возбужденного состояния людей, всегда устанавливающегося в такую пору страды, — он находился в своем состоянии холодной созерцательности. Он как бы говорил всему этому блеску и возрождению: «А за весной и за летом будут осень, и дожди, и распутица, и вьюги, так зачем же обманывать себя? Зачем радоваться, если знаешь, что еще есть другая сторона жизни! Вы можете обманываться, это ваше дело, но я знаю, что такое жизнь, и я знаю, что после смеха еще бывают слезы».

Из-под низко надвинутой кепки он строго, спокойно и озабоченно приглядывался к окружающей его жизни. Он не торопился жить и осуждал всякую суетливость и те душевные порывы, которые всегда заглушают трезвый рассудок и приносят разочарование впоследствии. Он вдруг как бы понял ненужность такого суетливого подъема и с иронией видел подобные человеческие слабости.

В нем что-то сломалось этой капризной весной. Я знал Ивана давно, мы с ним учились в школе, и чем больше в этот приезд в Дорогобуж я приглядывался к нему, тем все больше не узнавал его. Вроде он был тот же Иван — быстрый и жадный до работы, но прежнего все-таки уже не было. И в эту весну, как и раньше, мы жили рядом, на улице имени генерала Карбышева. Кривая, с неровным булыжником улочка сползала к Днепру — в тихий и безмятежный мир мальчишек, прохудившихся лодок, песчаных отмелей и хозяйства ширпотреба, помещавшегося в дощатых строениях. Ширпотреб пахнул дегтем, смолой, кожей и жестью. А на верху улочки, у наших домов, торжествовал — который уже день! — сладкий, медовый запах цветущих яблонь.

С полей и лугов накатывало лето, а у нас в городке буйствовала весна.

Каждое утро с Иваном перед его уходом на работу мы усаживались на крыльцо, выкуривали по сигарете. Разговаривали мы редко, молча глядели на яблоню, чуть-чуть розоватую в сполохах зари.

— Ты бы, Ваня, обрезал нижние сучья, — как-то сказал я. — Ей света будет больше.

— Жалко резать, — сказал Иван и, тряхнув чубом, рассмеялся: — Пусть отцветет.

— Теперь уже скоро.

— Да еще, пожалуй, с неделю. — Иван посмотрел вниз, на улицу: там тоже белели шапки цветущих яблонь. — Если не больше, — добавил он. — Пока сок выбродит.

Он поднялся, обошел вокруг яблони, внимательно осмотрел ствол и остановился, глядя себе под ноги, в землю. Выражение лица его было бесстрастно. Потом он вдруг резко обернулся ко мне, с насмешливостью прищурился и, глубоко засунув руки в карманы брюк, быстро зашагал по тропинке к своим механическим мастерским.

На крыльцо вышла, поеживаясь от прохлады, мать Ивановой жены — худая старуха в синей, с белым горохом кофте и галошах на босых ногах.

Прищурясь, старуха поглядела на удаляющуюся спину зятя, чмокнула, как бы что-то пришептывая, губами и сердито зашаркала галошами к сараю.

Выбросив оттуда несколько чурбаков, она поплевала на ладони, обжала, прилаживаясь, черенок топора, дала резкий отмах вверх и назад и, выдохнув «аах», ударила.

С громом и звоном полетели в стороны поленья.

Старуха распрямилась, обтерла рукавом кофты лицо и пошла и пошла крошить поленья!

Позавидовав такой ловкой колке дров, я все же с какой-то тягостью пошел со двора.

Иван женился прошлой зимой на кассирше льнокомбината Люсе Сапожковой, полной румяной блондинке, — я ее видел два-три раза, да и то мельком. Люся со своей матерью приехала из другого, соседнего с нашим, райцентра — из Ярцева.

Дом, в котором жил со своей новой семьей Иван, все ниже и ниже оседал к земле; некогда резные, а теперь уже потерявшие форму наличники четырех окон потускнели, перекосились, из гнилых бревенчатых пазов бурыми клочьями вылезал мох — в нем свили себе гнезда расторопные воробьи.

Крыльцо тоже расхудилось, ступени пели на все лады. Пошел разговор о том, что Ивану скоро дадут квартиру в новом трехэтажном доме на западной стороне городка, куда как-то незаметно начал перемещаться центр. Я видел дом — там уже вовсю шли отделочные работы.

В Дорогобуже я не жил ровно четырнадцать лет, если не считать нескольких коротких наездов: отпылило здесь, сгорело мое военное детство. Еще и сейчас на кургане, что шапкой богатыря возвышается посреди городка, в память, должно быть, людям оставлена иссеченная осколками, вся продырявленная снарядами, обугленная коробка бывшего Дворца пионеров.

И ясно, до боли ясно, вот как живой, помнил я наш Дворец пионеров, куда мы с Иваном бегали в какие-то кружки. Помнил облезлого доброго медведя возле дверей, и рыжих белочек, и протертые, но всегда чистые половички, и дядю Мака, учившего мастерить планеры.

В те же золотые дни мы с Иваном разбойно орудовали в чужих садах, и не раз нам били носы, драли за волосы, срамили наших родных, а мы все шин и шли своей нехоженой ребячьей тропой. Годы, годы… Пролетели, пронеслись, как тот бесприютный ветер.

Из мастерских Иван пришел в легких потемках, от него пахло мазутом, и мы по обыкновению сели на крыльцо и закурили.

Иван рассказал, что в мастерских скопилось много работы, а людей в обрез и не блестящий заработок, так что жизнь идет через пень-колоду.

— А где наши остальные ребята? — спросил я.

— Кто где. Валька Федоров на ГРЭСе пристроился. Колька Пивоваров под Смоленском в Красном, кажется. Василий Панков институт тракторный кончил. В Ельню направление получил.

— А Илья Веслов?

— В совхозе. В Лукашовском. У него уже трое детей.

— А ты, Иван, хорошо живешь?

— Серединка на половинку, — после недолгого молчания сказал Иван.

— Ну а все-таки?

В окно высунулась голова старухи, матери жены.

— Ты чего сел, Иван, ай работы нет?

Крутнув головой, Иван приклеил к каблуку окурок, тюкнул его о ступеньку, та болезненно скрипнула, простонала, Иван еще раз тюкнул, а я удивился, что он не растюрюшил его.

Ушел. В доме послышались стук и грохот. Раза два, мелькая смуглыми икрами, бегала к сараю Люся — они готовились к отъезду. Я же влез на курган, перепрыгнул через полуобвалившуюся траншею — здесь была партизанская оборона — и неожиданно, как во сие, вспомнил, что яблоню посадил отец Ивана, работавший лет двадцать лесником и не вернувшийся с войны. Память — надежная кладовая. Положишь в нее что-нибудь и вроде забыл, потерял, а потом снова отыщемся.

Мы с Иваном были совсем маленькими детьми, когда Ершов принес тоненький саженец, бережно замотанный в рогожу. Яблоню он посадил осенью, уже перед самыми холодами; вскоре лег снег, и отец Ивана каждую ночь ходил греть беззащитный стволик: раскладывал рядом костер. Холода держались весь январь и половину февраля — саженец уцелел. В первую весну у него проклюнулись почки, он качался и гнулся, когда садились воробьи.

Кто-то, кажется тетка Мильчиха, бессемейная и бездетная женщина, посоветовала:

— Лучше бы, Сергей, вскопал грядку — пользы больше. А так переедешь в другое место, а яблонька другим достанется. Дом-то казенный!

Отец Ивана покачал большой головой и посмотрел на Мильчиху так, что та сразу отошла мелкой, семенящей походкой. Больше она об этом, кажется, не говорила.

Отец, помню, мне как-то давно рассказывал, что и там, в Вышнем Волочке, где жил до Дорогобужа Ершов, он тоже сажал яблони, и они остались чужим людям.

С кургана я вернулся поздно, горели яркие, будто натертые, звезды, и вовсю светила полная улыбчивая луна. От заборов тянуло все тем же свежим и сладостным запахом цветущих яблонь. Городок засыпал, только сторожем где-то на другом берегу, за Днепром, ходила девичья песня. Иван сидел на крыльце и курил.

Я сел рядом, и мы долго молчали. Затягивался Иван резко, порой судорожно, со всхлипом, что-то тренькало у него в горле, и был он весь какой-то собранный, стянутый в узел мускулов. К нам на курево, как обычно, выбрался с правой стороны из соседнего дома Митин — друг Иванова отца. Митин постукивал об ступеньку деревяшкой, гмыкал, покусывал крепкими зубами цветной мундштук. Спросил, сверкая хитрыми глазами:

— Ты чего, Иван, такой зачумленный?

— Работы много, — отвлеченно сказал Иван.

А перед нами, как святая, обласканная шелковистой полутьмой, по-прежнему чисто и недоступно светилась яблоня.

— Еще дня два, а потом опадет, — сказал Иван, думая о чем-то.

— Долго, — сказал я, — наверно, лето будет сухое?

— Дело не в поверьях. Я ее удобрил, оттого и цветет. За деревом уход нужен, Коля, — в голосе Ивана слышались доселе неизвестные мне нотки деловитости, хозяйской сметки и чего-то будничного: точно Иван сам родил все живое на земле.

— Конечно, — согласился я.

— Ишь, какая красавица стала! — восхищенно проговорил Митин, любуясь яблоней, и спросил Ивана: — Прививать не думаешь? Можно новый сорт яблок получить. Научными умами доказано.

Иван встрепенулся, точно кто-то внезапно прочитал его тайные мысли.

— Не к чему, — сказал он сухо.

Иван встал, обошел раза три яблоню, снова сел, почесал висок. С ним действительно творилось неладное, он чем-то был озабочен: может, переездом, может, отношениями с матерью жены, то ли еще чем.

Но я видел, чувствовал — неладно у него на душе.

Митин тоже обошел яблоню, понюхал веточку и поковылял спать.

— Заработок, Коля, у тебя с руки? — спросил Иван, проводив глазами Митина.

— Вроде нормально. Хотя никогда нет лишних денег.

— То-то и оно.

— Переезжать-то когда думаешь? — спросил я, в свою очередь.

— Завтра. Сегодня ордер оформил, — Иван уперся немигающим взглядом в широкую крышу соседнего дома.

Под забором, вспугнутый острым электрическим светом — его включили в крайнем к дороге окне Иванова дома, — неожиданно дурным голосом крикнул петух, забил крыльями, ища выход со двора Ершовых.

Иван вскочил, опрометью бросился к забору. Минут десять он гонялся за ним по двору, что-то свирепое бормотал. Из дому на помощь выбежала старуха: приседая, как курица-квокуха, удивительно резво метнулась с крыльца, крикнув:

— Липатовский, гляди? За шию, за шию хватай!

— Попробуй поймать! — обозленно огрызнулся Иван.

Петух, наверное, все-таки угодил в руки, взвился захлебывающимся голосом, суматошно забил крыльями где-то уже за пределами владений Ершовых и закококал там дребезжаще, болезненно: точно кто из живого петуха тянул сухожилья.

— Паразиты несчастные! — старуха выругалась в сторону соседнего дома, высморкалась и, шаркая галошами на босу ногу, скрылась в сенях.

Бочком-бочком, как виноватый, Иван сел на крыльцо, нашарил в кармане папиросы, но закуривать не стал и сунул пачку обратно. А петух все кококал, по-своему всхлипывал уже в своем огороде, потом постепенно утих.

Иван, согнувшись, долго сидел молча.

Во всей его позе, в складках наморщенного лба, в суженных глазах было что-то жесткое, так далекое от того Ванюшки, с которым я рос, ловил рыбу и бегал по садам.

— Я для себя живу. А потом уже для Тех же Липатовых, — медленно выцеживая слова, заговорил Иван глухим голосом. — Жизнь не резина, ее не растянешь. Семьдесят годов настукает — и точка! Мне говорят лекторы: «Оставляй добро людям», — Иван туго двинул шеей и на короткое время умолк. — Я, значит, оставлю, а какой-нибудь сосед Липатов мое же себе приспособит. Будет пользоваться и меня же ругать: «Дурак, по книжкам живет. По кинофильмам». Я не в смысле работы, ты это разграничь. Я работаю получше других, сто процентов с накидкой каждый месяц гоню план.

Вон Липатовы — у них полон хлев скота. Две коровы держат. Каждый день тянут с базара деньгу. А я живу своими мозолистыми руками. У меня скота нет. Я пролетариат. И знаю: они мне ничего не оставят. Я им то же самое, соответственно. Всему есть граница. Потому что все на своем стоит. Петух этих гадов Липатовых на мое залез, я его, соответственно, — гоню к своему забору. И вообще все мое — для меня. Я загнусь — перейдет детям. От детей — опять же детям. Но моим! Жизненный круговорот, Коля.

— Да, конечно, — проговорил я, начиная немного понимать Ивана. Происшествие с петухом вдруг осветилось Для меня полней и четче.

— Может, ты меня осуждаешь, — Иван сверкнул в темноте своим золотым зубом. — Петуха, мол, чуть не задрал. И я тебя понимаю: чужой он для тебя, петух. И мой огород, мой забор тоже опять же чужие. И, яблоня эта чужая. Тебе все равно, кто с нее будет собирать яблоки. Ну а я не желаю, чтобы мои яблоки потекли через руки Липатовых на базар. Не желаю! Ты пойми.

Иван умолк, сконфуженно улыбнулся, в эту минуту мне даже показалось, что он застеснялся своих мыслей. В нем, вероятно, жил и тот ясноглазый мальчишка, какого я давно знал и любил, и вот этот сидящий и отчего-то сутулящийся и не совсем понятный мне Иван со своей враждой к Липатовым и застегнутой на все пуговицы душой. Это было странно в человеке: плохим людям платить их же монетой.

Ванюшка перерастал в Ивана, в какого-то другого, нового человека.

Вверху, в липах за огородами, забила крыльями проснувшаяся ворона, и где-то далеко на цыпочках осторожно подкрадывался к Дорогобужу рассвет. Дрожащий зеленый свет зыбкими тенями поднимался все выше, к куполу еще черного неба.

Иван встал, посмотрел внимательно на светящуюся яблоню, натужно кашлянул и пошел в дом.

Утром меня разбудил шум на дворе, слышалось несколько голосов; я подумал, что это, наверно, из-за петуха. Я оделся, не стал умываться и пошел во двор послушать.

Мать Ивановой жены размахивала руками, и обзывала соседку, у которой полузадушили и общипали живого петуха, и кричала, что это они в отместку срубили яблоню, и заплакала в голос, с подвывом.

Дом Ершовых уже был пустой.

— След, видишь, заметают, — сказал кто-то о Ершовых. Возле сарая на затоптанной гряде копошились воробьи в соломенной трухе: ее вывернули из матраца.

Яблони не было. Низенький пенек затек желтым липким соком, зеленые мухи кормились им, а вокруг не пахло благовестом весны — пахло клопами и чем-то зимним, залежалым от вытряхнутой соломы. Массу лепестков поднимал от земли низовой ветер и крутил тут же, по двору, и чудилось, что это метель, которая вот-вот заплачет.

— Батюшки, да кто ж яблоню-то срубил? — спрашивала всех какая-то женщина. — Кому замешала?

«Древо жизни, — подумал я. — Яблоня давала плоды. А в плодах есть сок, и сок в земле, и соком наливаются наши дети. Что же тут срублено: целая жизнь или просто старое дерево?»

На дворе появился, прихрамывая, маленький подвижный Федор Митин.

Митин подошел к пеньку, ударил об него деревяшкой — рой мух, жужжа, взлетел кверху — и долго молча стоял на одном месте. Потом он как-то странно взмахнул обеими руками, как будто ему было все равно смотреть на содеянное.

— Все, брат, под топор! Горевать некому и не надо. Тут целая небожественная вера: очисти пространство после себя. Выстрой себе сам жизнь на голом месте. Это уже вера, она хоть и старая, закоренелая, да в новой окраске. Старички, бывало, хоть гвоздь дать могли, к примеру, погорельцам.

Иван стоял тут же, в сторонке, с потухшей папиросой во рту и, будто от озноба, поеживался плечами.

Митин подошел к нему. Я увидел, как люто сверкают его глаза под взлохмаченными, близко сведенными бровями.

— Не яблоню ты срубил, дурень несчастный! — грозно и тихо сказал Митин. — Ты корни свои подсек. Жить-то чем будешь? Пожалел оставить ее Липатовым? А отца не пожалел? Его рубанул по самому больному. Память отцовью выдрал. Эх, Иван… Гад же ты! — Митин умолк, глаза его затянулись как бы дымом — он точно ушел в себя и воскрешал что-то в памяти, быть может, самое дорогое.

Иван пошевелил губами, желая, возможно, что-то произнести, но промолчал, покосился на посторонних: люди, вероятно, не слышали слов Митина, они все шумели возле пенька.

Митин побледнел еще больше, даже побелели всегда желтоватые скулы, и, маленький, непрощающий, подступил к самой Ивановой груди. Тот стоял точно каменный. У Митина начали угрожающе шевелиться ноздри.

— Черт с ней, с яблоней. Свой век отжила. Другую люди посадят. А корни-то, Ваня, у жизни… одни. Раз выдерешь — назад не впихнешь.

— Слабо доказал, — сказал бесстрастно Иван, — вовсе не доказательно…

Митин махнул рукой и, похрамывая, гремя деревяшкой, заспешил со двора. Женщины и ребятишки разошлись молча вслед за ним.

К концу дня, вернувшись из поездки в село Плосково, я застал Ивана на старом дворе: он угрюмо сидел на ступеньке. Липатовский мальчишка пустил от сарая старую бочку; глухо бренча, она покатилась через весь двор.

Иван хмуро, затравленно жевал губы и глядел, как она, эта сырая бочка, облипает еще не совсем увядшим яблоневым цветом, спросил:

— Прогноз не слышал?

— Передают дождь.

— Опять развезет.

— Да, глина, — сказал я.

— Погоду искалечили, — сказал Иван, нагнулся, поднял тонкий гибкий сучок с палево-ажурной кожицей, он хрустнул в его ладони — по пальцам потек золотистый яблоневый сок.

Иван торопливо спрятал руки за спину и пошел со двора. И оттуда, с дороги, он казался очень маленьким, потом совсем исчез на ровной улице, будто растворился в земле.

…Через несколько дней Митин посадил саженец яблони рядом с пеньком. Он долго не приживался, сох, мы поливали его, прикрепили к колышкам. Митин сумрачно и люто бил по земле деревяшкой и ругал почем зря Ершовых, называл их «оглоедами».

Ночью ударил заморозок, иней забелил нагие бугры, потухли луга за Днепром, стало звонко, грустно и очень далеко слышно, как все равно с земли сняли перегородки. Митин три раза за ночь выходил смотреть саженец, обмотал его паклей: торчал лишь вверху бурый отросток. Днем отпустило, но траву побил мороз, на огороде уже почернел огуречник, и по нему ходили гуси на своих красных лапах.

Встретил меня Митин повеселевший, оживленный, без кепки, с расстегнутым воротом.

— Уцелел, дьяволенок! — обрадованно сообщил он, ласково расправляя в темных, заскорузлых ладонях кончик саженца, и добавил: — Думаю, сдюжит. Должон!

1962 г.

Перекати-поле

Я ехал в командировку в Семлевский район — самый отдаленный от областного центра. Четвертый год я работал в сельхозуправлении зоотехником, теперь ехал «изучить и по возможности внедрить в жизнь», как выразился мой начальник, ценный опыт какой-то Логиновой. «Логинова… интересно… — думал я. — Знакомая; однако, фамилия. Слышал я ее где-то, что ли… Или, возможно, читал о ней?»

Я напрягал память, перебирая прошлые встречи и события, — там нигде не значилось Логиновой. И все-таки мне было как-то не по себе, странно — точно я ехал в гости к старому другу, забыв его имя. Рабочий поезд вез меня по холмистой равнине. Высокое, налитое синевой небо начиналось где-то впереди, вырастало из желтеющих и будто призрачных лесов.

Там, за лесами, была деревня Вязьмичи с сонной речкой Лещенкой, с лопухами и яблонями и первыми поцелуями у соломенного омета на рассвете… Там мне пришлось жить в войну.

Семлевский район, по которому я сейчас ехал, был соседним с тем, где я жил, — Хомутовским.

И когда сразу за Семлевом по крутому косогору зашелковела дикая толокнянка и загорелись целые костры кукушкина льна, когда через желтовато-зеленый луг девичьим пояском завилась тропинка, я вдруг остро, до сердечного томления, вспомнил все это пережитое в наших Вязьмичах… Я вспомнил робкую, розовую, крадущуюся из полей зорю, тихий всхлип гармошки, росу и эту простенькую, но милую толокнянку… Зябкие плечи какой-то девчонки, теплые шевелящиеся губы, восторженные, счастливые глаза. «Кажется, они были голубые?.. — начал припоминать я. — Ну да, как это небо. А как ее звали? Вера, Зина, Алла? Не помню…» Лицо этой девчонки с радостными глазами, едва прояснившееся в памяти, начало растворяться и пропадать среди лиц других девчонок. Теперь они все оставались за моей спиной, как туман, но почему-то вспомнились лишь эти чистые, как бы сбрызнутые росой, глаза девчонки из Вязьмичей.

Через минут двадцать я уже сидел в кабинете председателя колхоза «Парижская коммуна», где жила эта Логинова…

— Михаил, глянь, опять к Александре! — крикнул, натужив до багровости лицо, председатель в сторону полуоткрытой боковой двери.

В дверь высунулась сперва желтая, как клок пергаментной бумаги, плешь, потом длинный, с горбинкой, нос, потом большие, сильно оттопыренные, рдяные от солнца уши.

— Откуда? — строго спросил ушастый.

Я показал свое командировочное удостоверение.

Председатель потюкал желтыми ногтями по крышке стола — должно быть, соображая, по рангу или нет везти меня на ферму к Логиновой в «Волге», которую я видел возле правления, или же на грузовике.

— Скажи Сереге, пусть свозит товарища.

Серега был малый лет тридцати, с крупной, высоко подстриженной головой и очень широкими бровями.

Мы поехали в «Волге».

В поезде воспоминание о Вязьмичах было хотя и сильным, но все же как бы приглушенным. Здесь, вблизи, все нахлынуло с новой силой… Мы миновали расхлябистый мостишко, овраг, ржаное поле, какую-то деревню со звенящей полуденной тишиной, опять овраг со стоячей рыжей водой, и наконец потянулись ометы свежей соломы. А у меня снова засосало под сердцем, заскребло, в мозгу пчелиным роем зашевелились воспоминания… «Я люблю смотреть на звезды, они совсем живые…» — вот оно начало всплывать, проясняться — даже фраза этой девчонки не забыта. Я нахмурился, удивляясь, почему именно теперь начала приходить мне на память жизнь в Вязьмичах и девчонка возле омета, — ведь за спиной лежали восемнадцать лет. Неужели за эти годы я ни разу о ней не вспомнил? Чтобы отвлечься, я начал пытать Серегу про Логинову. Я спросил, между прочим:

— Какое у нее семейное положение?

— Без положения, — сказал Серега. — С матерью живет, — и прибавил неприятное слово: — Вековуха.

— Некрасивая, что ли?

— Красивая. Мужики липнут. Но она — никого.

— А как ей далась трудовая победа? Настоящий она маяк?

— Она не маяк. Она доярка.

«Однако остер Серега», — размышлял я, глядя на глинистую, красноватую дорогу и мыслями переносясь к Логиновой.

«Это, значит, она в чем-то ущербная, коли в таком возрасте не была замужем и мужчин не терпит», — решил я.

Въехали в небольшое село. Серега кивнул на опрятный домик под железной крышей. Под окнами, как девчонки в желтых косынках, стояли две березки.

— Тут Логинова живет, — сказал Серега.

Я взошел на крыльцо и загремел щеколдой. Дверь открылась, из нее выглянула старуха с очень морщинистым, словно испеченным, лицом. Старуха загородилась от солнца такой же морщинистой ладонью.

— К Александре, — сказал я, угадывая, как сквозь дым, что-то малознакомое в лице старухи.

— Ну заходи, — и, повернувшись, пошла в дом.

«Странно, в голосе ее тоже есть знакомые нотки», — подумал я.

Пристальный взор старухи несколько смутил меня. Глаза ее сузились и потемнели и уж совсем исчезли в бесконечном сплетении поперечных и продольных морщин.

Мне стало невыносимо тяжело под этим взором. Я подчеркнуто торопливо начал двигать руками, точно намереваясь этим сбросить с себя ее пристальный взгляд.

— Саша кончает дойку. Вы обождете? — спросила, не мигая, старуха.

— Пожалуй, я пойду на ферму. Напиться бы только.

— Погоди, принесу квасу.

Старуха исчезла за дверью. Я же стал осматривать внутренность дома. В комнате стояла аккуратная, хорошо побеленная русская печь, вдоль оклеенных светлыми обоями стен — четыре стула, шкаф для посуды.

В открытую дверцу в перегородке видна была такая же просторная другая комната с широким книжным шкафом, письменным столом возле окна и тахтой с маленькими смешными вышитыми подушечками. На гвозде перегородки висела выгоревшая, совсем белая противогазная сумка времен войны с полуоторванным ремешком и расковыренными дырочками. Я очень долго смотрел на нее — сумка мне многое напомнила. Что-то большое, тревожное. Я успокоил себя: «Мало ли валялось в то время таких сумок!»

Старуха вернулась с пол-литровой кружкой квасу. Она опять посмотрела мне прямо в лицо тем зорким и мудрым взором старого человека, под которым трудно усидеть, чтоб не пошевелиться, не кашлянуть. Я действительно кашлянул, откинул со лба волосы.

— Издалеча-то приехали? — спросила старуха суховато.

— Из Смоленска.

— А по какому делу?

— Я зоотехник.

— Так, так, сынок… — сказала старуха с теми же едкими интонациями, остро опять посмотрела мне в лицо, отвела в сторону глаза — в них промелькнуло что-то злопамятное.

— Из Смоленска, значит… — произнесла она раздумчиво, оправила неторопливо на кофте складки; лицо ее сделалось не злым, а горьким.

— Как жизнь и работа у Александры? — спросил я, посмотрел на противогазную сумку, подошел, потрогал покоробившийся брезент, понюхал его — он почему-то душисто и вяжуще пахнул полынью.

— Работа добрая. А жизнь, что ж… — сердито нахмурилась старуха, и в то же время в лице ее появилось что-то озябшее, жалкое, невысказанное. — Нешто жизнь одной бабе?

В это время послышался на дороге резкий, нетерпеливый гудок «Волги». Тотчас вслед за гудком через порог влез непроницаемо-замкнутый Серега.

— Материал будете черпать сразу или я домой поеду? — глядя под ноги, спросил он.

— Погуляйте, я думаю, что справлюсь сегодня, — сказал я.

Серега почесал плечо, вздохнул и вышел.

— Возможно, ей нравится такая жизнь? — сказал я, когда вышел из дома Серега.

Старуха пришлепнула ладонью муху.

— Кабы нравилась. Худо ей одной-то!

— Да ведь, говорят, она у вас красивая?

— Бог не обидел, нет. Знамо, есть которые и получше Александры, да только и она неплохая. Во, погляди-ка, — старуха метнула на меня недобрый, что-то скрывающий взгляд, сходила в другую комнату, пошумела там бумагами, принесла Любительскую карточку. На лугу босая, с косынкой в руке стояла смуглая светловолосая девушка. У нее было полное, очень миловидное лицо. На левой щеке темнела родинка. И что-то опять знакомое, как и у старухи, я уловил в этом лице на любительской карточке.

Что-то оборвалось во мне, внутри, под сердцем, но память была туманной.

— Красивая, — сказал я, возвращая фотографию.

Старуха посмотрела мне внимательно в глаза, рассмеялась недобро:

— По одному парню долго сохла Сашка…

— Бывает, — сказал я. — Дело молодое.

— Бывает! — Старуха снова шлепнула муху. — А сохла-то, видно, зря. Жидок парень. Не золотник, не серебреник. Пустомеля! А каких женихов упустила! Районный прокурор, видный мужчина, и разведенный, около нее год крутился. Так куды! Вроде с ним, как и со всеми, ласковая, а как доходит до того… Тот и так и этак, и конфет, бывалоча, волокеть, и туфли купил на длинном каблуке. Лександра только посмеялась, туфли, значит, назад вернула. А ему говорит: «Маленькие, — говорит, — пальцы жмут». А я-то, я-то думаю: хвост бы тебе, дурехе, зажать да мокрым веником. Ждать-то, думаю, некого. Пустомеля-то, известно, не вернется. Его ветер гоняет… На озерищенской учительке женился прокурор. Бабы болтали — нынче ребенка родила ему.

— Пойду на ферму. Дойка, наверно, кончилась, — я поднялся и, не глядя на старуху, шагнул в сени. Далеко от дома я оглянулся: старуха все стояла на крыльце и, заслонясь от солнца, смотрела мне вслед. «Неприятная старушенция», — подумал я, шагая к ферме, и еще несколько раз оглянулся: желтый, похожий на подсолнух платок старухи все виднелся возле дома.

«Пустомеля… — повторил я мысленно несколько раз слово старухи. — Не золотник, не серебреник…» Вот он — народный ум! Хлестко…

На ферме было тихо, люди разошлись, косое солнце насквозь пронизывало просторный пустой скотный двор.

Высокая пожилая женщина сказала, что Логинова уехала в бригаду по своим делам и что вернется она к вечеру, Никак не раньше.

Остальную часть дня я провел на другой, соседней ферме и на полевом стане. Серега в десяти шагах ездил за мной на малой скорости и то и дело сигналил.

То, что навеяли дорога и старуха, во мне начало глохнуть. Я с беспокойством поглядывал на часы, было грустно: в райцентре Семлево, где я уже уплатил деньги в местной гостинице, я назначил на девять часов вечера свидание с хорошенькой кассиршей железнодорожной станции. Теперь шел уже шестой час, а я еще не повидал Логинову, не поговорил с ней, не сделал то, что нужно, к тому же было целый час езды до Семлева.

В молодом парке, позади фермы, я вспугнул нечаянно чужую любовь: маленькая курносая девушка и вихрастый, в голубой майке парень яростно целовались под рябиной. Красные и растерянные, они побежали, взявшись за руки, через луг. Во мне задрожала какая-то болезненная струна.

Моя любовь была кинута давно в крохотном селе Вязьмичи — теперь я не помнил даже, как, звали девчонку.

Я многих целовал после нее. В моем сердце все спуталось…

Солнце уже стало опускаться в теплый золотисто-лиловый туман за селом на западе. — К ферме верхом на лошади подъехала среднего роста, с полной грудью женщина. Желтая сбившаяся косынка едва держалась на толстом узле волос. Волосы были почти что белые и чуть-чуть вились над высоким лбом. К легкому ситцевому, василькового цвета платью явно не шли тяжелые и старые, с низкими каблуками кирзовые сапоги. На шероховатых губах ее еще угасала смутная, какая-то детская улыбка, — я видел, что на околице, у въезда в село, она минут пятнадцать разговаривала с каким-то мужчиной.

Легко и свободно, точно, молоденькая девчонка, она спрыгнула с лошади, быстро поправила сбившееся платье. Обернувшись, она вдруг начала медленно, неровно бледнеть, глаза ее расширились, остановились на мне, скользнули по груди, ногам. Через миг, будто окаменев, стала не своими, плохо слушающимися руками расседлывать сильно вспотевшую лошадь.

— Здравствуйте, — сказал я. — Заедался вас.

— Здравствуйте, — сказала она тихо.

— Хочу обобщить ваш опыт, — ближе к делу перешел я, мельком поглядев на часы: стрелка зловеще уже ползла к семи. — Вот, пожалуйста, мандат мой.

Все теми же плохо слушающимися пальцами она взяла бумажку, скользнула по ней беглым, но все поглощающим взглядом и протянула назад.

— Если вас не затруднит, мы могли бы сейчас побеседовать, — и я, оглянувшись, кивнул на довольно большую охапку оранжево-красного клевера возле стены.

— Даш, отведи на конюшню лошадь! — крикнула Логинова.

«Да, и голос я где-то слышал, слышал, слышал», — отметил я, усаживаясь рядом с женщиной на хрустящий сухой клевер.

Вытащив по обыкновению блокнот и ручку, я аккуратно сверху написал фамилию, имя, отчество. Она смотрела на меня в упор.

— Так, с чего бы нам начать? — проговорил я и подумал: «Так бывает, когда просыпаешься и на тебя в упор смотрят».

Я поправил волосы рукой.

— Расскажите, пожалуйста, как вы, собственно, добились успехов? — спросил я. — Трудно вам было?

Логинова легонько, одними губами, улыбнулась, и взгляд ее опять посветлел, и поголубели глаза, только темные лучи еще бились в их глубине, да откуда-то натекло морщинок к уголкам глаз и губ.

— Как я добилась… — задумчиво повторила она и тряхнула головой, отягощенной узлом волос. — Не знаю. Попытайте у других. Я работаю, и все.

— У вас же выдающиеся показатели. Во-он куда шагнула ваша слава!

Невольно мой взгляд упал на ее темные, иссеченные мелкими трещинками руки с въевшейся навечно травяной прозеленью, и мне вдруг стало совестно за свой прямой и в общем праздный вопрос: эти руки могли славно, не уставая, работать!

Я задумался, глядя вдаль, за поле, на пылившуюся дорогу, спустя немного спросил:

— Сколько в вашей группе сейчас коров?

А она вытерла платочком губы, глубоко и сильно вздохнула чистый воздух полей и вдруг тихо сказала:

— Здравствуй, Федя.

И засмеялась звонким, совсем девчоночьим голосом, как когда-то давно-давно, в босоногую пору елового смолистого детства.

И на миг, только лишь на миг, она всплыла в моей прохудившейся памяти — в коротеньком, из которого явно выросла, платьице с синим горохом по подолу и с двумя стоящими дыбом хвостиками своих косичек.

Я не знал еще хорошенько, кто это всплыл, какая девчонка; та ли, что я целовал у ометов в Вязьмичах, или другая, — я просто в этот миг связал что-то трепетно-дорогое, навсегда канувшее, безвозвратно ушедшее… Та девчонка все еще не оживала во мне со своим голосом и улыбкой, она выплывала как бы из влажного утреннего предосеннего тумана…

— Я помню, все помню, — сказал я, напряженно мигая и неловко, ненатурально улыбаясь, чтобы как-то оправдать, сгладить свою забывчивость.

— Ничего ты не помнишь! — с досадой и с горечью, с чем-то непередаваемо трогательным сказала она, побледнела и посветлела лицом.

Я покусал губу и минуты с три, а то и все десять сидел молча.

— Саша?.. Здравствуй, Саша! — сказал я тихо, почему-то боясь смотреть ей в лицо.

— Узнал?! Ну спасибо, Федя! — обрадованно вздохнула она.

Глубокий вздох, вернее выдох, все же не разрядил напряженности. Но как бы то ни было, а незримая струна все-таки оборвалась. Мы молча, не сговариваясь, встали, я взял ее теплые, чутко и нервно вздрагивающие руки.

— Вот как, — она сделала паузу, — когда мы встретились…

Во мне рождалось желание сказать ей, вернее солгать, что все эти годы, длинные годы, после того, как мы расстались на рассвете в сорок седьмом году близ деревушки Вязьмичи, где мы жили и откуда я уезжал насовсем, я искал ее, но житейский след спутался, его размыло водой, а годы шли и шли, и бывшее уходило в невозвратную даль…

Я хотел ей сказать, во голос совести отпугнул этот рождающийся фальшивый звук, и он замер во мне, и я произнес:

— Я был у тебя дома.

— Мать, наверно, узнала тебя?

— Кажется, да. Но ведь я ее видел всего раза два!

— Верно, Федя: мать жила тогда в Рославле у брата. А ко мне приезжала гостить. Как видишь, у нее острый глаз.

Я снова ненужно поправил рукой волосы.

— Ты долго еще жила там, в Вязьмичах?

— До пятьдесят второго года.

— Сюда переехали сами?

— Перебросили на укрепление.

Мы очень долго молчали. Я уже чувствовал и знал, что сейчас я не способен расспрашивать ее о работе. Слишком сильно вдруг заколотилось, а затем тихонько заныло мое сердце.

— Федя, ты рано поседел, — сказала она, быстро оглядывая мою голову, и в глазах опять забегали бесенятки, и передо мной теперь уже стояла не эта заслуженная, известная женщина, а та девчонка из Вязьмич. «Я люблю смотреть на звезды, они совсем живые», — вспомнилось снова мне.

— Текучка жизни, — сказал я.

— И мало волос. Смотри, совсем редкие на висках.

— Мало. А ты, Саша, хорошо выглядишь.

Со сдерживаемой молодой силой она подняла полные, коричневые от загара руки, развязала косынку, взмахнула ею, как бы крохотным удлиненным солнышком.

— Достиг высот? — спросила она.

— Карабкаюсь.

Во мне рос и ширился поток высоких и прекрасных слов.

Но она ласково улыбнулась, опередила меня, сказав: Не нужно, Федя. Быстро стиснула мою руку, отпустила тотчас, звонко рассмеялась и предложила: — Пошли к нам, буду давать материал об опыте.

Помедлив, я наконец сказал:

— Не сейчас. Я приеду завтра.

В губах у нее шевельнулось не сожаление, нет — всепонимающая полуулыбка.

Я все же не утерпел:

— Ты извини. Я тогда два письма написал. Но… заботы… И вообще… не в письмах же дело!

— Вот именно, — сказала она. — Не в письмах. Пойдем, провожу до дороги, — и оглянулась на «Волгу»: Серега терпеливо дожидался шагах в двадцати пяти. — На ней приехал?

— На ней.

Мы шли по селу, изредка дотрагиваясь друг до друга локтями, а я заклято выбивал из головы назойливую, давящую на мозг фразу: «Я люблю смотреть на звезды, они совсем живые».

Вот и село кончилось, дорога некруто полезла на взгорок — здесь стоял раскидистый старый дуб. Мы почему-то остановились под ним, под его тенью. Во все стороны тянулись леса, а внизу, в синих тенях ранних сумерек, лежало маленькое село, где шла своя жизнь и свое счастье под каждой крышей. Теперь я упорно думал, почему же я не мог идти назад, под крышу, куда меня позвала она? Ну хотя бы ради ее опыта? На глаза попался одуванчик — маленький, хрупкий, будто стеклянный зонтик, который всегда чем-то напоминает перекати-поле. И там, под крышей, мне нужно было бы окунуться в дымку прошлого, чтоб глубже и лучше осмыслить настоящее и самого себя, а этого я уже не мог. Перекати-поле ведь гоняет по земле ветер…

Я не мог сейчас остаться с ней наедине.

— До свидания, Федя, — Александра первая протянула руку.

— До свидания, Саша.

— Тебе пора, скоро стемнеет.

— Да, теперь уже рано темнеет.

Она повернулась, резко взмахнула косынкой и быстро, скользяще побежала вниз со взгорка.

Я запоздало поднял руку, а потом понял, что мне нечего сказать. На языке вертелись ненужные бессмысленные слова. Вдруг, именно вдруг, я вспомнил, что и тогда, ранним утром сорок седьмого года возле Вязьмичей, мы тоже расстались под таким же дубом. Только тот, кажется, был помоложе, потоньше.

Этот же могуче и грозно закидывал в самое небо свою необъятную крону, тихо и дремотно шептал листвой; но вскоре в моих ушах его шум слился в рыдание, а когда оно исчезло, то на дороге слышались лишь частые сигналы, которые подавал Серега…

1962 г.

Корни

Егор Федорович проснулся еще затемно. Не спалось. За ночь четыре раза вставал курить, с крыльца глядел в темень, радостно-взволнованно думал: «Квартира у Петра, наверно, из пяти, а то семи комнат».

И, представив все это, судорожно двигал острым кадыком, рисовал в воображении уклад большой столичной сыновней жизни.

А потом вспомнил газетные статьи, где имя Петра ставилось рядом со знаменитостями, и душу охватило сладостное волнение.

Умылся, не зажигая огня, чтоб не шуметь, и вышел наружу.

Утро сторожко подкрадывалось к Карповке. Холодно и меркло посверкивал посреди проулка лист жести.

Месяц уже потух; звезды почти все угасли, и только красный Марс, склонившись к лесу, блестел сквозь белые перистые облака. По саду сквозили розовые сполохи зари; листья яблонь и ракит запотели; по росистой густой траве стлался след от пробежавшей собаки. За крайним двором, в поле, доносился серебряный голосок горлинки, а в березовой молодой роще все раскатывался, все щелкал, заходился в нежной и томительной истоме соловей. «Славен хлебушко, добытый народом, и трижды славна грешная земля!» — думал Егор Федорович, испытывая умилительное и радостное чувство и торжество духа, какое все реже бывало у него теперь, и только в то время, когда оставался он один на один с землей.

«Петру пожалуюсь: нехай деятелям хвоста накрутит. Другой месяц без председателя живем».

Возле изгороди, похрустывая сеном, стояла пара коней, впряженных в высокую рессорную тележку.

Егор Федорович понял это как знамение: значит, помнят люди страсть сына к езде на конях, если пригнали не машину, а вот этих тонконогих буланых красавцев.

Фигура Тихона на телеге казалась каменной: сидел без движения, терпеливо ждал, когда Егор Федорович пожалует на улицу.

— Едем, — коротко приказал Тихону Егор Федорович, подходя к телеге.

Тихон услужливо подбил сено, улыбнулся:

— Поехали!

Рывком взяли с места. Застоявшиеся кони, туго натягивая постромки, красиво и резво покатили тележку вниз, в сторону дремлющего большака.

Через час показалось желтое приземистое здание районной станции. Из-за сосняка ползло красное, налитое, как бы перекипающее, солнце.

Приехали, оказывается, рано: поезда пришлось ждать с полчаса. Егор Федорович беспокойно выглядывал за угол и то и дело спрашивал:

— Не идет?

Тихон покашливал, два раза попытался угостить Егора Федоровича папиросами, но тот ничего этого как будто и не замечал: он напряженно глядел лишь вдаль, на, убегающие к синему лесу рельсы.

Тихон хотел все что-то сказать, но как только произносил: «Егор, а Егор…» — умолкал и начинал о чем-то думать. Наконец Егор Федорович спросил:

— Чего хотел?

— Сделай милость: попроси хорошенько своего Петра. У него же там связи. Сам знаешь — ученый! Ему Ваську моего пристроить в институт легче, чем папиросу скурить. Дрынкнет по телефону… А то на этих-то, на экзаменах, живьем режут. Нешто осилишь!

— Поговорю. Это действительно Петру пару минут твоего пацана пристроить.

Глаза Тихона оживленно блеснули:

— За мной не станет. Будь другом.

— Тошно слушать. На кой мне твои деньги? Пережитки тебя заели.

— Засыпают, просто беда! В Москве из совхоза самосильно разве ж пройдешь? Угробють.

— Сказал, хватит про это, — прервал Егор Федорович. — А тебе скажу так: кто захочет учиться, тот дорогу найдет.

Тихон поджал губы, моргнул и промолчал. «Опять своим сынком хвастает», — подумал он.

Наконец за станционными постройками прогудел паровоз.

Уже совсем близко в зеленоватое небо выбросились клочья черного дыма. Тонко, вибрирующе запели рельсы.

— Идет, — постным голосом сказал Тихон.

— Идет! — враз оживился Егор Федорович и пошел на середину платформы. Выражение озабоченности появилось на его лице. Тихон на расстоянии последовал за ним.

— С глупыми вопросами не лезь! — сказал Егор Федорович наставительно.

— Само собой, — сказал Тихон, старательно кивая головой: все, мол, понятно.

И едва только Петр — высокий, широкоплечий, с темной буйной шевелюрой, в светло-сером новеньком костюме и со светлой мягкой шляпой в руках, — едва он показался в дверях вагона, как Тихон наклонился к Егору Федоровичу, восхищенно прошептал:

— Герой! Вот это сын, елки-моталки. Не нашей шантрапе товарищ!

Егор Федорович только вздернул плечи, как бы говоря: «Я это давно знаю».

— А я думал, придется на попутных добираться, — ясно улыбнулся Петр, спрыгивая с подножки и подходя к отцу.

— Здорово, сынок! — Егор Федорович острым стремительным взглядом окинул крупную фигуру Петра от волос до черных туфель и, оставшись довольным, смешно, нахохлившимся петухом, пошел на него, а тот, смеясь, подставил свое широкое плечо, и они по-мальчишечьи закружили друг перед другом.

— Здравствуй, батя, здравствуй, — говорил Петр, продолжая теснить отца к краю платформы и фыркая от избытка радости.

— Садись, победил, — усмехнулся Егор Федорович, отступая от сына и снова, еще пристальнее, разглядывая его. — Крепок ты!

«Соловьем заливаешься, жизнь хорошую построил. Тебя бы всадить в мою шкуру», — подумал Тихон, выдавив на губах скучную, завистливую улыбку.

— А это Тихон, — сказал Егор Федорович, взяв Петра под руку. — Ты еще малышом к нему в сад заглядывал. Помнишь?

— Хорошо помню, как же, — сказал Петр, — пожимая руку Тихону.

— Очень благодарны, Петр Егорович, за вниманьице, — сказал Тихон и снова старательно закивал головой.

— Смотри, какая красотища! — растроганно произнес Петр, оглядывая гнедых коней и широкую, с новыми березовыми решетками тележку.

Егор Федорович улыбнулся:

— Люди помнят твою любовь к коням. Хотя в машине бы лучше. Ты привык там, в верхах!

— И хорошо, что ты в тележке приехал. Детство припомню. Сено, видно, свежее.

— В ночь косил.

Выехали.

«Видать, в месяц тыщи три старой деньгой заламывает, никак не меньше, — думал Тихон, и от этой мысли его даже пот прошиб. — В какую жизнь вышел! А когда-то сорванцом бегал по деревне. Времена, елки-моталки!»

— Наконец-то ты пожаловал, Петр, — сказал намеренно громко и вдохновенно Егор Федорович, когда телега перестала трястись по неровному булыжнику пригорода и мягко, с тихим шелестом покатилась по пыльной проселочной дороге. — А мы, признаться, с матерью все глаза проглядели.

— Дела, отец. Я еще в мае к вам рвался. Но ты же знаешь, какая моя работа. Просидел весь год над книгой. С головой ушел в нее. По горло работы!

Егор Федорович поправил кнутовищем сбившуюся шлею:

— Да об чем речь! У тебя, известно, колокольня повыше нашей. Книгу-то новую пишешь?

— Да. О повышении плодородия наших суглинков.

— На большое дело ты замахнулся. А та, старая твоя книжонка, она у нас на столе лежит. Про обработку льна. Читаем мы ее.

«Сейчас в аккурат и самый бы момент ему про моего Василия намекнуть, как раз про науку заговорил, — с досадой подумал Тихон, беспокойно перекидывая с руки на руку вожжи. — Оборотистый черт, этот Егор, словами так и стелет».

Лошадь шла неторопливой рысью. Говорили с ленцой, о пустяках. Кругом стояли недвижно травы, будто остекленевшие. Сильно парило.

— А мать будет здорово рада твоему приезду, — продолжал Егор Федорович. — Напекла-наварила столько, что за весь свой отпуск не поешь. Хорошо, Петр, что в эту пору приехал! На охоту сходим. Ты ведь это баловство любил раньше. Может, отвык в столице? — И подмигнул любовно-насмешливо.

— Отвык, — отвечал Петр.

— Ничего удивительного в том нету, — Егор Федорович в широком жесте развел руки, как бы давая понять Тихону, что в Москве этими пустяками заниматься не положено.

— Там высшие умы работают, — сказал Тихон в тон Егору Федоровичу.

— Именно! — тот пожевал губами. — Образование — великая штука.

— Батя, деревня ведь тоже другая стала, — заметил Петр, оглядываясь.

— Оно-то, конечно, сынок, так. Ежели рассуждать по-книжному. Или по газетке. Ну а на самом деле еще живем темновато. Чего греха таить. Да ты поживешь — увидишь.

Дорога круто поползла под гору. Желто-ржавый суглинок тянулся мимо, то тут, то там пестрели огнистые, как разгорающиеся костры, цветы полевых диких маков. Казалось, земля охвачена чем-то томительным и буйным, точно небо перед грозой. Сладостно пахло гречишным медом. Петра охватила теплая, хмельная истома.

— Хорошо как! — сказал он порывисто. — Так и дышит земля привольем.

— Богатое лето стоит, — Егор Федорович разгладил усы. — Нынче в нашем колхозе льны толково уродились. У нас на Смоленщине даже льнокомбинат открывают.

— Уголь, кажется, бурый нашли? — спросил Петр.

— И уголек рубят. Это под Сафоновой. Помнишь, Петр? Ездили мы туда с тобой?

— Помню, смутно, правда.

— Ты у меня памятливый! — с горделивой ноткой в голосе проговорил старик. — С детства таким был.

Тихон с непроницаемым видом сидел впереди. Изредка, оттопыривая губы, шипел на лошадь, в разговор не вступал.

— Сестренка выросла, наверно? — спросил Петр задумчиво.

— Куда там! Невестится. К тому же звеньевая в полеводстве. Грамоты имеет. Э-э, да что эти грамоты! — Егор Федорович вздохнул. — Бумажками сыт не будешь, — и, повернувшись, глянул на сына. — Вот ты у нас по крупному горизонту ходишь. Ты погоди, не кривись. Слава есть слава. А она об тебе по всему району идет. Ученый Зотов — кажный знает!

— Как же! Я в областном центре был прошлым летом, — промолвил Тихон, искоса наблюдая за лицом Петра, — так и там даже про ваше имя слыхал.

— Авторитет — это категорический факт, — для весомости довода Егор Федорович ткнул перед собой кулаком.

— А как товарищи, с которыми я в школе учился? Андрей Погашев где?

— Застрял в самых низах, в мазуте. На Богодиловской станции электриком работает.

— А Маякин?

— Куча детей у него. Женку взял, правда, из города. Бригадиром в колхозе ходит парень. Шибко водкой увлекается.

Помолчали.

— Послушай-ка, Петр, — обеспокоенно сказал Егор Федорович, — ты что же один к нам? Жену с дочкой чего не прихватил?

Петр думал о чем-то другом, не ответил.

Между тем солнце поднялось над дальним курганом. Близко от дороги вилась, то пропадая, то снова появляясь, крошечная речонка, похожая на синий поясок. Негорячие лучи малиновыми нитями ложились на дорогу и на высокую некошеную траву. Из-под самых ног лошади, шурша крыльями, взлетали сытые дрозды.

— Земля вашего колхоза? — спросил Петр.

— Она самая. Ее ни с чьей не спутаешь. Беднота, — сказал Егор Федорович.

Справа от дороги пошло мелколесье. Худосочный кустарник врезался в поле. По нему ходили две старухи с подоткнутыми подолами. Они волочили за собой мешки с травой.

Вскоре въехали в лес. Лошадь пошла шагом. Тележка затарахтела по бурым, переплетающимся корням. Лес был старый, еловый. Кое-где взбегали на небольшие поляны, тесня ельник и сосонник, стаи крепких берез. На полянах в траве краснела земляника. Петр спрыгнул на землю, шел за тележкой, точно в душистом, теплом тумане.

Егор Федорович с расслабленной, мягкой улыбкой поглядывал на сына.

— Утиные места, — сказал он. — И лисица тоже водится.

Петр подумал: «А отец не переменился».

— А вот и родничок, — унылым голосом сказал Тихон и потыкал куцей рукой вправо. — Мировая вода. — А сам с завистью думал о Петре: «Хорошо выглядит. Сколько ж это он сотен хапает? Ну ясно дело — не мене пяти! Боже мой, верно ведь говорят-то: кому что на роду!»

— Рясна, помнишь, Петр? — сказал Егор Федорович.

— Забыл, — смутился Петр.

— Вода тут действительно мировая, — все тем же голосом произнес Тихон, — первый сорт вода. Бывало, на косьбе мужики по ведру за раз выпивали. Лечебная просто-таки вода. — И опять зависть кольнула в сердце: «Везет же людям!» Но вся фигура Тихона в этот момент изображала только одно: готовность услужить.

Егор Федорович, испытывая тайное удовлетворение, подумал: «Хитер ты, брат. Да только и я не из дураков. Помню, как учетчиком ты был и мне трудодень занизил. Я не забывчивый. Пусть твой оболтус своей башкой в институт поступит».

Чем дальше въезжали в глубь леса, тем жарче и томительней становилось идти. Петр прыгнул в тележку. Спросил:

— Отец, ты уже теперь в лесничестве не работаешь?

— Э-э, куда там! — махнул рукой старик. — Ноги стали плохи. К тому же заработок больно низок. Не с руки это.

Тихон густо покашлял и повел кудлатой бровью.

— И пчеловодство тоже бросил? — спросил Петр.

— Бросил, — сокрушенно ответил он. — Председатель у нас был больно крут. Стучался к нему не раз, а ответ какой: пчела, говорит, дело нерентабельное. Без меда, мол, жить можно. С другой стороны, и мне выгоды мало: не одну сотняшку своих денег выложил, когда пчелы мерли. Так и пришлось ульи соседям продать.

— Жаль, — нахмурился Петр.

— Не везет нам, Петр, на председателей. То пьяница попадет, то жулик. Такая вертушка. А было время — жили зажиточно и культурно. То был председатель с головой. А теперь… — Егор Федорович кашлянул и чиркнул прокуренным ногтем по горлу.

— Что ж, другой, толковый придет, — тихо сказал Петр.

— Поджидаем. Авось припожалует.

Петр промолчал.

— Орден Ленина области дали, — сказал он. — Ни за что, выходит?

— Зачем? Это заслуженно. За лен.

— Сколько на трудодень в прошлом году вышло?

— Хлебом по четыреста граммов.

— Какой годовой доход колхоза? Не знаешь?

— Грошовый. Волынимся в долгах.

— И сейчас долги?

— Долги, Петр. И крупные. Тебе-то это зачем? — спросил старик несколько настороженно.

— Интересуюсь просто, — довольно долго помолчав, ответил Петр.

Темную стену елового леса сменил молодой березовый подлесок. Здесь все было залито теплым золотистым светом. Впереди сквозь жидкий березняк длинными полосами заиграли тени. Телега выехала на опушку. В лицо пахнуло жаром и светом. Внизу, в зеленой лощине, лежало большое привольное село. Петр приподнялся, вглядываясь в него.

Егор Федорович посмотрел на сына:

— Наша Карповка.

Навстречу неслось, приближаясь с неудержимой силой, рыжее мохнатое облако пыли. Мимо прогремел поток грузовых машин, груженных хлебом. Лица людей, пыльные, загорелые, виднелись из грузовиков. Телега въехала в деревню.

— Останови, отец, на минутку, — попросил Петр, свернув на пустырь, посредине которого стояло приземистое строение, окруженное со всех сторон машинами.

В низкой прокопченной кузнице яростно и утробно дышали мехи, голубые горсти искр стреляли из жаровни, смутные тени метались по стенам. У жаровни двигались две фигуры — одна огромная, громоздкая, другая маленькая, должно быть, подростка.

Петр, закашлявшись, шагнул через порог кузницы. В лицо ударил едкий запах жженого угля и терпкая окись стальной окалины.

— Здравствуйте, — сказал Петр.

Большая фигура выплыла к порогу, и Петр увидел широкие скулы, плоские, как слегка сплюснутые ракушки, уши и бритую голову.

— Смотри-ка, Петька! — обрадованно прогудел мужчина и протянул руку.

— Привет, Семен. Вот ты где окопался, — тоже обрадованно сказал Петр.

Когда-то, лет двадцать назад, сидел Петр с Семеном Дергачевым на одной парте, были они дружками, не раз участвовали в ребячьих мордобитиях, из которых выходили победителями: ни тот, ни другой на силу не жаловался. Как было то давно! Теперь оба с пристальным и обостренным вниманием оглядывали друг друга.

— Ты гляди, Петька, а то замажешься, — снисходительно улыбаясь, проговорил Дергачев и поскреб ногтем усы.

Отступать назад, не попробовав в руках молота, было как-то неловко и перед Дергачевым, и перед Тихоном, которые могли подумать о нем как о белоручке. Петр сказал:

— Ничего. Я сниму пиджак. Скажу откровенно: захотелось потюкать. — И Петр не очень уверенно, с любопытством заглядывая через плечо старого товарища в глубь кузни, снял пиджак, галстук, сорочку, кинул их топчущемуся в дверях отцу.

— А сможешь?

— Посмотрим.

— Митька, положи брус, — приказал пареньку Дергачев.

Митька изогнулся по-кошачьи, быстро и озорно ожег приехавшего черными, близко посаженными глазами, что-то вырвал клещами из утробы жаровни, огненная головня прочертила круг в полусумраке и, подпрыгивая, будто невесомая, забилась на плоской стальной наковальне.

— Бери молот. Делай грани. Это брус под сеялку. Что у семенных карманов. Дошло? — спросил скептически Дергачев.

— Тоже наука! — вставил Егор Федорович насмешливым тоном, однако в голос закралась неуверенность: сможет ли?

— Ага. Дошло. — Испытывая зуд в руках, Петр обжал ладонями углисто-черную и толстую ручку молота, шагнул к наковальне.

— Расставь ноги! — приказал Дергачев. — Еще шире. Так. Держи, Митька, крепче. Ну, лупи!

Петр ударил. Молот пошел куда-то вбок, едва сбив белую, как снег, окалину, сила тяжести потянула Петра, и он, напрягшись, еле удержал страшно дрожащую, словно заколотившуюся в ознобе ручку.

Егор Федорович, вытянув горбоносое лицо и оглаживая рукой быстро бегающий по шее кадык, так и впился глазами в широкую сыновью спину. Где-то за спиной тактично, выжидательно сопел Тихон.

— Делай пружинистую оттяжку, легче пускай руки! — по-деловому строго приказал Дергачев.

— Дядя, не спешите, — сказал, в свою очередь, Митька.

«Не везде силен твой сынок!» — со злорадством ответил про себя Тихон.

Ударил еще раз. Опять неудачно. Трещали, сыпались хлопья окалины. «Врешь, возьму я ее!» — упрямо подумал Петр и, приладившись, стал бить по брусу.

Теперь молот не лихорадило и не вело набок, и под ним уже не шипело, а мягко и податливо плющился раскаленный металл. «А-а-хх, а-хх!» — разносилось по кузнице.

Теперь в Петре играл и как-то пел каждый мускул, и он легко, точно играючи, клал молот, чувствуя свою власть над сталью. С лица Тихона сползла улыбочка. Оно все больше и больше вытягивалось.

— Хватит, Петька, — остановил Дергачев, энергично перехватил щипцы у Митьки, и болванка, минуту назад бесформенная, а теперь с четкими гранями и вмятостями, скользнула в железную бочку с водой. — Вижу: можешь! — похвалил он.

— Масштаб! — радостно поглядывая на Тихона, сказал Егор Федорович.

— Личность, — промямлил Тихон.

— Спасибо, Семен, заходи. Соскучился я по всех вас! — с хрустом потягиваясь, сказал Петр.

— Зайду, дюже интересно узнать, какой ты стал, — просто отозвался Дергачев.

Петр пошел к телеге. Егор Федорович а Тихон в отдалении последовали за ним. Подвернули к просторной пятистенной избе. Пять окон в белых резных наличниках, новое крыльцо, добротный сарай с тяжелым черным замком на двери, щеповая крыша… А кругом были избы старые, с соломенными крышами, местами уже совсем сгнившими.

«На мои деньги все, — прикидывал Петр. — Значит, в колхозе худо дело со строительством».

За плетнями и заборами, как подсолнухи, закачались женские головы. Высыпали ребятишки. В деревне, если приезжает городской, всегда так встречают.

«Минута, какую ждал всю жизнь!» — с замирающим сердцем подумал Егор Федорович, бросая кругом независимые взгляды.

— Стой! Приехали! — громко крикнул Егор Федорович, оглядываясь с улыбкой.

Быстро, молодо он спрыгнул с телеги, потянул из сена большой кожаный чемодан.

Петр разминался возле телеги. Кто-то вскрикнул на ступеньках крыльца. Петр увидел все проясненное, залучившееся лицо матери и шагнул ей навстречу.

Но тут же, откуда-то сбоку, на него налетели и затормошили чьи-то, все в атласном золотистом загаре руки.

Петр увидел у самых своих глаз большие, в коротких палевых ресничках глаза, налитые чистой синевой.

— Братушка приехал! Ой, братушка приехал! — любовно-ласково, и по-девичьи бездумно взвизгивала Наташа, прыгая на одной ноге вокруг Петра и целуя его лицо.

— Будет тебе, Наташка, — проворчал Егор Федорович, хороня в усах довольную усмешку. — Бери чемодан. В дом тащи его.

— Боже мой, сестреночка, как ты выросла! — уже не в силах отбиваться, смеялся Петр.

— Ух, как же мы тебя ждали! — Блестя глазами, Наташа потерлась щекой о плечо брата и потянула его к крыльцу.

Мать подошла бесшумно, протянула руки к лицу Петра, наклонила его голову и, чинно сжав губы, поцеловала в лоб.

— Ехал-то хорошо, Петя? — спросила она певуче.

— Очень хорошо, мама, — сказал Петр, с нежностью расправляя складочки на ее темной, с белым горошком кофте.

— Большой какой стал! — сказала она, любуясь им.

— Ну я поехал, что ль? — нетерпеливо и завистливо сказал Тихон.

— Распряги кобылу, — сказал Егор Федорович.

— Распрягу. — Тихон вопросительно кивнул на Петра, но Егор Федорович коротко бросил:

— Знаю.

В доме было четыре просторные, чистые и очень светлые комнаты. Едва Петр переступил порог, как вспомнил далекую, полузабытую пору детства. Он стоял посреди кухни и смущенно поглядывал на свои запыленные ботинки. От чистых желтых полов тянуло прохладой. На них лежали свежие бордовые половички. На окнах — несчетное количество простеньких цветов, названия которых он уже и не помнил.; Вся правая стена была завешана фотографиями, а левая поблескивала гладким и пахучим деревом. Вдоль стен не было заветных старинных лавок, сопутствовавших, из века в век русской избе: стояли красные пузатые стулья. В доме вообще ничего не было старого. Старой, пожалуй, была только лампадка, висевшая в углу другой, спальной комнаты. Синий, призрачный огонек ее пугливо вздрагивал. Петру он показался удушливым.

Егор Федорович, перехватив взгляд сына, коротко пояснил:

— Пережиток.

— Я тебя вчера во сне видела,! — крикнула Наташа от печи, где что-то сладко зашипело.

— Десятилетку в будущем году кончит… — Егор Федорович подсел ближе к сыну, вытащил красный, потертый на изгибах кисет, развернул его, нащупал пальцами щепоть табаку. — Вся надежда на тебя, Петр, ты ее должен в институт пристроить. Девчонка, скажу, тебе, с понятием.

— Ладно. Там будет видно, — сказал Петр.

Принесли на стол самовар, и он зафыркал веселыми струйками пара. Мать бесшумно расставляла посуду. Петр вынимал из чемодана подарки. На плечи матери он накинул тяжелую темную шаль. Наташке протянул крошечные золотые часики ромбиком. Сильно побледнев от волнения, она изумленно и долго, разглядывала их на свет и, не выдержав, взвизгнула от радости, выбежала на улицу.

Подарком Егору Федоровичу оказался новенький, янтарно отсвечивающий рубанок.

Тронув пальцем лезвие, старик поднес рубанок к глазам, еще раз тронул, пристукнул по нему ногтем и сказал, сильно запинаясь:

— Ублажил. Буду век помнить, сынок. Первейшая вещь!

Он тут же торопливо сходил на улицу, вернулся с шелестящей, остро пахнущей белой стружкой, накрутил ее на палец и сказал дрогнувшим голосом:

— Огонь, а не струмент! — Повернулся к печи и крикнул так, что дрогнули стекла: — Жил в столице и не забыл, а?!

Выпили по первой рюмке. Егор Федорович похлопывал сына по колену:

— Рад я, что ты приехал. Дюже рад. Давно в гости ждали. Эх, Петр!

Петр оглядел стол:

— А что, в деревне тоже жить можно?

— Можно, — сказал Егор Федорович.

С хрустом разжевывая огурец, спросил:

— К нам надолго? Поживешь?

Петр не ответил и потянулся к кисету, спросил:

— Свой самосад?

— Табачок-то? Свой. Я его каждый год сею. Нужная вещь.

Помолчали. За окном, через пыльную знойную улицу, ложились смутные вечерние тени. А на другой стороне реки еще ярко, красно горели окна от заката. Петр отвернулся от окна. В доме рождались странные и милые его сердцу звуки: за печью звонкой скороговоркой заговорил сверчок; под покрывалом возле стены тягуче-шепеляво всходило тесто.

Лицо Егора Федоровича закраснело широкими пятнами. Он закружил возле стола — его так и распирало что-то.

— Ты один на большой дороге стоишь, Петр! — воскликнул он горделиво. — Кругом тут шантрапа, а у тебя слава. В ученые вымахал, и за то, сынок, отцовское спасибо тебе! — Егор Федорович низко наклонил голову, затем снова подсел к сыну и налил по другой рюмке. — Ну крой!

Мать засморкалась в фартук.

— Да, Петр, — снова начал с подъемом Егор Федорович. — Когда еще маленький ты был, я уже видел: ты в мазут и в навоз не пойдешь. Нет и нет! Тебе другая дорога намечена. Вот как!

— Батя, — сказал Петр, просветленно глядя в глаза отца.

Тот наклонил голову:

— А-а?

— Понимаешь, дело какое… Я не в гости приехал. Насовсем я к вам. Жить.

— Шутник ты!

— Батя, я серьезно.

Старик крякнул. Поднял брови, набычив шею, спросил в упор:

— То исть?

Петр поднялся из-за стола, вынул из кармана сложенный лист бумаги и протянул его отцу.

— Жить буду, работать. Вот мой документ.

Егор Федорович некоторое время подержал лист на ладони, точно взвешивая силу заключенных в ней слов, торопливо накинул на нос очки, впился в строчки суженными зрачками и вдруг поверил, сгорбился и стих. Усы и брови потянулись книзу, лицо посерело.

А на губах еще играла давешняя улыбка.

Мать уронила тарелку.

— Значит, жить к нам? — тихо спросил старик.

— Да. Буду работать председателем колхоза. Если изберете.

— Так, так. По охотке ай по приказу?

— Я член партии, отец. Но, если хочешь знать, заявление написал по личной инициативе, по твердому убеждению, что должен работать в деревне. Я вырос здесь. На здешней земле ходить учился. Это ты должен понять. Всегда меня тянула родная сторона, и я ее не забыл. Это дело решенное. Жена приедет вслед за мной. Так надо, батя. У меня уже седая голова, а жизнь не ждет.

— Так. Понадеялся на трудодень, сынок? Или, рассчитываешь, тебе городскую зарплату положат?

— На трудодень рассчитываю.

Егор Федорович суетливо и жалко взмахнул руками.

— С чем тебя и поздравляю. — Он, как недавно, поклонился сыну в пояс: — Спасибочко тебе! Родительское!

— Не юродствуй, батя.

— Колхоз, выходит, станешь подымать? До передовых? — В голосе старика были и насмешка и боль.

— Постараюсь.

— А силенок хватит? Пуп не надорвешь? Много перебывало у нас таковских подымальщиков.

— Я, батя, ученый. Меня много и долго учили понимать землю. А у вас плохо растет хлеб. Как же я могу, образованный человек, сидеть в стороне? Да грош ломаный я стою, если мои теории останутся на бумаге. — Петр положил на колени большие упрямые ладони. На его лбу толстым жгутом вспухла вена. Откинул со лба волосы и еще горячей сказал: — Пойми: мои теории тут должны приложиться. Хлеб, батя, нельзя больше сеять без широкой грамоты. Точка! Старому больше не быть. Мы сдвинем этот мертвый камень. Будет тяжело — за советом приду. К тебе первому. Ты когда-то толковым был хозяином. Подскажешь.

Петр улыбнулся, подобрел лицом и попробовал обнять за плечи отца, но тот отодвинулся, резко отстранил его руки.

С минуту стыла натянутая, как струна, пауза. Егор Федорович кашлянул, точно проглотил скомканный горячий блин. Жевал, будто резиновые, посеревшие губы: «С такой высоты удариться плашмя в грязь! Не будет моего прощения».

— Хрен я тебе, а не советчик! — озлобленно отрубил старик.

— Дело твое. Обойдусь. Но не отступлю. Мои убеждения разменивать на мелкие монеты не стану. — Петр прошелся по комнате, под ногой скрипнула половица. — Колхоз плохой, а люди, как везде, и хорошие и дурные.

— Сей хлеб сам по своим теориям. Жизнь все стерпит, много вы тут натеоривали, что, вон, пять центнеров с гектара берем. Нашел рай!

Сын непонимающе смотрел на отца; он знал его приверженность земле, его неискоренимое упорство, с которым он держался всегда за крестьянскую жизнь, и теперь не понимал строя его мыслей; старик как бы переродился за это короткое последнее время, пока он его не видел.

— Но разве ты любил людей, которые уходили прочь от земли? — спросил он с удивлением.

Егор Федорович долго не отвечал. Он будто сконфузился, услышав эти слова, но тут же коротко и не очень ласково улыбнулся глазами, как бы говоря сыну о легкомысленности такого вопроса. Он покачал головой.

— Или мы лысые? Или нам ничего не надо? Дураки вывелись!

Сгорбись, Егор Федорович закуривал. Кусок газеты прорывался, на колени просыпался табак. Так же горбясь, он отошел к стене, беспомощно поводя ладонями по рубахе, точно счищая с них что-то липкое.

Вдруг с силой пнул кадку с тестом. Фыркая белыми хлопьями, тесто поползло по половику. Все, что годами копил в душе, чем гордился и жил, — все сейчас было вырвано с корнем. Егор Федорович вспомнил завистливые глаза Тихона и других односельчан — и опустошающая вспышка гнева охватила его. Кинулся в сени прямо головой, будто нырнул в ледяную воду. Там загудело опрокинутое ведро. На крыльце схватился обеими руками за перильце, замер.

Над селом плавала мертвая тишина. За речкой однотонно, как окаянный, пилил коростель. Раздражающе горели огни, как волчьи глаза.

Егор Федорович скрипнул зубами, простонал:

— Боже ж мой!..

Из темноты пугливой тенью надвинулся Тихон. За ним стояла другая — длинная и несуразная, — его сыночка.

— Ну как, поговорил? А, Егор?

Устойчивую тишину на крыльце нарушал лишь клекот дыхания Егора Федоровича. Тихон переступил с ноги на ногу. Его голос перешел на самые покорные ноты:

— Ведь две недели до экзаменов осталось. Егор?

Егор Федорович оторвался от перильца, покачнулся:

— Притопал? Уйди, сволочуга!

Тихон опасливо отступил на шаг:

— Ты чего это?

Сын дернул его за карман, сказал ломким басом:

— Денег ему дай, папаша. Чего мнешься?!

Как пика, торчал кверху левый ус Егора Федоровича.

Тихон повернулся к ярко освещенным окнам и увидел: в комнате, прижавшись к груди Петра, плакала мать и гладила его плечи руками.

Тихон вздохнул: дело сорвалось.

1962 г.

Карпаты молчали

Брату Владимиру, убитому на войне

Было тихо в мире…

Ни единым звуком, никаким признаком жизни не отзывалась изуродованная, оскорбленная земля. Земля пахла прахом и забвением. Ни птиц, ни пчел, ни колыхания травы не было видно и слышно. Над долиной стоял смрад дыма и гари. Низом, из южных плоскогорий, тянул осенний грустный ветер; он не приносил радости и отрады.

Над рвом продолжала жить только береза, обгорелая и покалеченная, но все еще величавая в своей вечной молодости. Туманные сумерки уползали к горам.

Степан увидел небо: оно подтекало рудыми полосами. «Что же это… Где Антонов, Кузьмин? И почему так тихо? Меня не убило?»

Пощупал ноги, грудь — живой.

— Пи-ить!

А сверху тонко и длинно:

— О-о-о!

Заскреб, зацарапал пальцами по земле, потянул на руках мешковато обвисшее, с простреленными ногами тело. Собираясь с силами, полежал.

Было покойно, хорошо и пахло чем-то. Пахло сладко и даже дурманно. А потом сверху, кругами, ударило красное по глазам. Степан чмокнул губами, засмеялся, опять чмокнул, целуя что-то, и рванулся туда, вверх. Ведь совсем невысоко оказалось — понадобился один рывок. Руками зашарил по себе, нащупал ноги — целы, только нет одного сапога, но портянка не размоталась, и нога липкая и очень горячая. Попытался сесть и не смог, завалился на бок, лежал скрюченный, а сердце все же чувствовалось сквозь гимнастерку, и было все-таки радостно, что оно стучит, стучит…

«Живу. Водички бы только…»

— О-о-о!

Стон, жалобный, просящий, — с того света, что ли?

По колючему рыжему бугру мохнатились пятна скупого осеннего света. Правей бугра — распластанная змея траншеи, воткнутая штыком винтовка.

А больше ничего и никого, тихо, пусто. А где же Иван, Кузьмин, Прохоренко?

— Иван!..

— О-о-о! Курт?

Упираясь в крепкую землю локтями, Степан приподнял голову.

Длинный, нескладный, в очках на крючковатом носу, в распоротом на плече мундире лежал немец. И тут Степан вспомнил, как он бежал из оврага, как уже достиг траншеи и хотел было прыгнуть в нее — по его ногам резанула очередь, и, падая, перед лицом своим видел этого немца.

В белой мути лицо немца расползлось в бесформенное пятно. Степан долго мигал, вглядываясь.

«Может, брежу?» Но видение не пропало; когда Степан открыл глаза, немец лежал на боку; он суженными, мелкими зрачками впился в воткнутую винтовку.

До нее было шагов семь, как и Степану.

Легкий, точно птичьи крылья, ветер теперь шелестел над головой, и пить больше не хотелось. Весь мир сузился до крохотного клочка земли, а вне его, в пространстве, не было живого.

Так они долго лежали. Потом у них появилась резь в глазах, опустили лица в траву. Откуда-то прилетел ворон и сел на бугор, рядом. Ворон был старый, седой. Сидел и смотрел, а они лежали. Степан чувствовал, как земля отдавала телу свое последнее тепло, а он ненасытно поглощал его, и все же было холодно и тоскливо.

«Фриц слабей, я его ухайдошу», — вяло подумал Степан.

Откуда-то с луга ветер принес запах отцветшей, умирающей медуницы. А еще нес хмельную дремь земли да сладкий сок березы. «Интересно, холостой Фриц или семейный? Может, как и я, одинокий, и ему никого не жаль…»

Никого… Мысли Степана перебежали в родное село, к матери. Дров бы кто заготовил! Без дров-то куда? А как он любил их рубить!

Немец судорожно дернулся и сколько-то прополз, до винтовки осталось меньше шагов. Лихорадочно пополз и Степан, и тут качнулось небо, затрепетала метелка травы, он глубоко вздохнул — и все погасло. Сознание не скоро вернулось к нему. Первое, когда он очнулся, было ощущение, что он не мертвый. Какой-то миг Степан наслаждался сознанием своей причастности к миру, но только миг. Вспомнив про фрица и увидев его, Степан понял — все. Роковое пространство — пять шагов — немец прополз. По губам немца скользила улыбка сильного. Губы были нерусские, тонкие, склеенные.

Лежать становилось скверно, комья вдавливались в грудь, в колени, в локти, жесткие, как железо.

«Зря отдал пистолет Остапенке», — впервые в жизни пожалел Степан, что сделал когда-то не так, как нужно.

Ему требовалось наверстать упущенное. Сперва Степан положил перед собой правую руку, а левой уперся в косматую гриву травы. Еще нужно схватиться за зеленую чуприну и правой снова потянуть вперед тело, тяжелое и обмякшее.

Он полз, задыхаясь, стонал. В кровавых зрачках немца таяла усмешка и застывал страх.

«Ты думал о моей смерти, а сейчас подумаешь о своей». Степан неожиданно почувствовал власть над чужой жизнью. Это было новое и страшное чувство. На какое-то мгновение немец был в его власти: Степан мог его убить, притом по полному праву солдата, так что совесть здесь не должна была играть никакой роли. Но, испытав власть над чужой жизнью, он тут же понял, что не может убить этого немца. Они были врагами, но они были и людьми… Сама поруганная земля взывала их к человечности.

Последние слова, наверно, он произнес вслух, потому что немец крикнул что-то.

Одинокая осинка, росшая возле рва, испугавшись, стряхнула лист — и он долго и медленно кружил над ними, как крохотный золотистый парашютик. Лежа, они следили за листом, забыв в это время, что они враги.

Степан оторвал свой взгляд от листа и тотчас понял — снова он, а не немец ближе к смерти.

Немец лежал возле винтовки. Его крючковатые пальцы царапали плоский винтовочный штык.

Смерив глазами расстояние до винтовки, Степан подумал, что к тому времени, пока он сделает эти свои два шага, черный ствол уже глянет ему между глаз.

Должно быть, у того, кто воткнул винтовку, не было времени: штык он вогнал как раз до того места, где был центр его утолщения. Хватаясь за штык судорожными пальцами, немец пытался пригнуть винтовку. Но штык еще глубже, по самые заклепки, вошел в грунт, а приклад лишь чуть-чуть наклонился.

Немец выругался.

«У тебя дрожат пальцы, а у меня рука спокойна, но в ней нет силы», — подумал Степан. И, напрягая все, что еще осталось в нем живого, он рванулся вперед.

Огненный дождь заструился перед глазами, и Степан вспомнил, что так вот в далеком-далеком детстве падал он с яблони — в звезды, в крапиву.

Сознание вернуло его к немцу. Тот стоял на коленях и горбился, как бы свершая молитву.

«Значит, ты меньше, Ганс, потерял крови или ты живучей, чем я», — Степану почему-то расхотелось звать его Фрицем — Ганс было звонче, злей и больней.

Слабо покачиваясь то влево, то вправо, винтовка все выше и выше заслоняла небо.

С упрямством робота, сосредоточенно и трудно немец вытаскивал из земли штык, а руки все так же, как и раньше, била мелкая, знобкая лихорадка.

Степан понял: винтовку немец вытащит. Ожесточенно ждал, задрав острый мальчишеский подбородок, и зачем-то стал считать до десяти.

Пошарил руками. Голо. Только трава, рыжая, прихваченная первым заморозком, косматая трава. Такая была и на Рязанщине по подлескам и просекам и по берегам Куры — разве мало он ее потоптал! Хоть бы полено, хоть бы голыш!

Он нащупал пряжку на ремне брюк — тяжелую флотскую бляху тусклой меди. Три дня назад, перед атакой, бляху подарил ему морячок, какой-то лихой судьбой закинутый на фронтовое сухопутье. Степан снял бляху с ремня и, зажав в кулак, выждал момент, когда немец пригнул голову с хрящеватыми и оттопыренными ушами. Собрал остаток сил, закусил губы, дал отмах руке — швырнул.

Немец оскалил редкие желтые зубы, завалился на лопатки, держа в обеих руках винтовку, — достиг!

«Не зря цыганка гадала: короткая будет жизнь. Конец».

Степан глянул на солнце — бордовое и почему-то в черной окоемке, оно стремительно неслось на него. Сердце же, обрываясь, падало вниз, грудь наполнялась пустотой. Руки выдрали дерн, он крикнул в черный ствол:

— Кончай!

Послышался сухой щелчок осечки. Степан удивленно мигнул. Немец, ругаясь, перезарядил патрон.

Смерть опять глядела в зрачки Степану, и он снова крикнул:

— Скорей!

Голос выдал его беспомощность.

«Куда попадет?» Невероятно, ожесточенно хотелось жить.

Пополз было вбок, в две-три секунды растратил остаток сил, лежал распластанный.

«У последнего патрона не будет осечки. В последний патрон меньше попадает сырости», — подумал он.

Немец рвал затвор. Зацепы извлекли из канала ствола последний, с золотой окоемкой, патрон.

И опять щелчок. Русскому, наверное, помогает бог?

Выронив из рук винтовку, немец глянул в небо. Он задрал голову так, что стал похож на подбитую птицу. Степан расслабил мышцы и тоже запрокинул голову.

Руки окаменели. Не то от озноба, не то от напряжения. И ног не чувствовалось.

По горизонту, как отблеск, долго сочилось зарево заката. День упорствовал, не хотел уходить. Жидкая полоска легла на тонкую шею Степана, потом потянулась дальше, постояла на лице немца, угасла. Померк, слинял пожар по горизонту. Надвинулась темнота. Где-то, уже далеко, ухали пушки. Черной безглазой и побитой сукой на земле улеглась ночь.

К полуночи в нагорную долину хлынул холодный ветер. В непроглядной тьме он один буйствовал над землей, шелестел в метелках трав, свистел тонко и жалостливо.

Ветер выдул остаток тепла из одежонки, и леденящий предрассветный холод пробрался к самым костям.

До полуночи у них над головами голубел Млечный Путь, словно зазывая в свои необитаемые дебри, но ближе к рассвету багровый шелк далекого зарева затмил его. От зарева не стало теплей и легче.

«Темная ночь, только пули свистят по степи…» — вспомнил Степан слова песни и горько улыбнулся.

Хоть бы пули, а то ничего — мертвая пустота. И этот Ганс где-то рядом все тянет занудливо: «О-о-о».

Чужая земля, и ветер чужой…

Мысли Степана ушли в детство. Он с родителями жил в селе под Курском. Летом село тонуло в садах, в лопухах и огуречнике. Над столом, над книжками и тетрадками мчался на коне Чапаев, и Степка думал с замирающим сердцем, что когда-нибудь он тоже сядет на коня и так же поскачет по полям и дорогам.

Мечты, мечты!..

Зарево в небе, холодная земля под лопатками, звездная россыпь над головой, скулящий Ганс и простреленные ноги — вот и все, что выпало ему этой ветреной ночью. Гимнастерка, прорванная в двух местах, не грела. Начала гореть, дергать, саднить левая нога. Степан согнул ее в колене, устроил поудобнее и стал припоминать атаку. Он бежал на левом фланге роты. Рядом, справа, бежал длиннорукий Кузьмин. Беспалый бежал на один шаг сзади, и было хорошо слышно его дыхание — частое и отрывистое.

По ногам Степана ударило так, как раньше, в детстве, били в мальчишечьих боях из рогаток. Падая, он видел заросший худой затылок Кузьмина, его сутулые плечи и этого Ганса, похожего на длинный кривой гвоздь. Может, Ганс угробил и Кузьмина и теперь Максим лежит вовсе бездыханный, с остекленелыми глазами? А ворон, что днем кружился над Степаном, устерег эти глаза, и теперь пустые глазницы умывает ветер?..

— Гад! — Степан собрал последние силы и, высоко вскидывая руки, пополз: теперь он покажет ему Карпаты.

Немец вдруг закричал — скуляще и тонко, выставил худые и трясущиеся руки, растопырил кривые пальцы.

Тягучий крик охладил Степана. Молча, сторожа движения друг друга, они пролежали около часа.

Мелкая дрожь, которая била Степана еще с ранних сумерек, сменилась покоем — из него, как из отворенной комнаты, ушло все тепло. Одеревеневшие руки уже не чувствовали прикосновения к жесткой земле, лицо перестало покалывать и болеть от острого низового ветра.

Теперь холод пронизывал его насквозь.

Онемели пальцы рук. Степан с силой царапнул мизинец, но не почувствовал боли и укусил палец. Легкая боль разлилась по телу немного спустя: глухая, мятая боль — чувствовалась грань мертвого и живого тела. «Может, я живу то на том, то на этом свете», — подумал солдат.

Раненые, не сговариваясь, напряженно поползли друг к другу. Гнал их холод. Придвинулись спина к спине, затылок к затылку.

Пала роса. Утих ветер. Сквозь туманную муть холодно тлела заря. Выцвел и потух Марс. Голубой узкий месяц, ясно светивший на призрачную мертвую долину, угасал в светлых утренних облаках.

Немец отодвинулся и начал шарить руками. Степан легко раненной ногой лягнул винтовку — та поползла в ров, пропала там.

«Без оружия немец всегда слабый, — подумал он, — без оружия и без еды никуда не годен».

Потом перестал думать об этом немце. Мысли перенесли его в другую, светлую, счастливую область жизни. Он вспоминал родительский дом, свою мать, сестру, маленького брата, и страдания уже не казались такими ужасающими и тяжелыми. «Как все это быстро прошло, как будто ничего и не было. Но как славно, как хорошо-то все, ох, и дядька играет на балалайке! Как хорошо, как я люблю эту жизнь!» — подумал он и взглянул на немца.

Это был длинный, худой, с острым кадыком, горбатым носом и жилистыми рабочими руками ефрейтор. Немец шептал молитву. Он прикладывал ко впалой груди руку и кивал головой. Когда немец кивал и нагибался, Степан видел у него на боку пятно запекшейся крови и рваную дыру в мундире. Немцу было лет двадцать пять. На левой руке его посверкивал бирюзовый перстень. Нежный, лучащийся свет дорогого камня был кусочком жизни и, возможно, чужой, загубленной.

Кончив молитву, немец посмотрел на русского, которого так и не убил. Русский был скуласт и курнос. Они все такие, эти русские, с лицами каменотесов. У них свое, непонятное мышление, а руки похожи на жилистые корни дерева. Его нужно убить, убить, пока он не собрался с силами…

Степан вспыхнувшими зрачками прямо, в упор ломал злобно-трусливый взгляд немца. Ганс опустил глаза, и рыжеватые веки прикрыли их.

О вечном примирении и доброте шептали им осыпавшаяся пшеница, метелки травы и вся осенняя, умытая росой земля. Вечное примирение и доброту сулило им небо.

Ласковый шепот природы прервал немец.

— Капут! — крикнул он исступленно, рванувшись к русскому.

Степан ударил его кулаком в лицо, выругался и плюнул.

Ганс, взвизгнув, уткнулся рыжим лицом в землю, затих.

Пробовали голоса птицы. Сперва робко, пробуждая жизнь. Потом заголосили, зачирикали, защебетали. По рыжей траве кружевом стлалась роса. За глыбами гор томилось солнце. Пятна мягкого теплого света скользили по тем дальним горам, а здесь, на плато, было холодно и пустынно.

Немец поднял голову, и Степан поймал его страдальческий взгляд. Им было одинаково холодно, больно и одинаково хотелось к теплу, к голосам, к своим. Ожесточение прошло. Степану стало нехорошо, что ударил. Немец лежал на боку и мигал светлыми ресницами. Камень в перстне потух, притрушенный землей. Степан напрягал слух, но леденящая, жуткая в своем бесстрастии тишина не приносила звуков.

— Холодно, — сказал немец и всхлипнул. — О мой бог!

— У тебя, Ганс, нет бога, — сказал Степан.

— Я не Ганс, я Курт.

Немец закрыл глаза и замолчал. Степан подумал: «Завоеватель… И по-нашему кумекает».

Но боль мешала думать — казалось, кто-то горячими клещами тянет из ног сухожилия, толчки крови били в виски, и не проходило все время красное из глаз. Ловил воспаленными губами росу, ее было мало, и он стал рвать зубами и жевать жесткие листья. Немец тоже лизал листья, жалко, вымученно улыбаясь, — в этом было что-то собачье. «Звереем, — подумал Степан. — Даже раненые звереем», — вспомнил он свое единоборство.

Наконец-то взошло солнце. Малиновые ниточки лучей робко, наискось поползли через плато. Далеко, у черты горизонта, вилась белыми фонтанчиками пыль. «Дорога. По ней наши пошли вперед, на Германию…» И чуть позднее Степан подумал: «А этот Ганс не вернется».

Где-то там, за плато и синеющей пирамидой гор, лежала Германия, сто раз проклятая чужая страна, и он долго смотрел туда, а затем схватился обеими руками за свой левый сапог, рванул. Теряя сознание от режущей боли, видел мохнатый желтый цветок с синей чашечкой: он безвинно и безмятежно тряхнул на его щеку золотую пыльцу.

«Зачем смерть?! Я не хочу, не хочу умирать, кто отнимает у меня жизнь? Ах, и поют же где-то, как складно, по-народному поют! Ну крепче, давай, давай, ах, как хорошо!»

Стройный волшебный хор поднимался все выше, наполняя его душу страстными, радостными и необъяснимыми звуками.

— Рус, рус, — тихо позвал немец.

«Из ямы, что ли? Глухо как», — подумал Степан. В полуоткрытые зрачки ему ударило солнце.

Сознание вернуло все, что было раньше.

Степан сел и увидел свою левую ногу, похожую на сверток. Пощупал правую — цела, а ступня не чувствует, как чужая, и это было странно — Степан любил свои гибкие сильные ноги. «Пуля, наверно, слегка попала в правую, а левую разбило осколком», — предположил Степан.

— Моя рубашка, — сказал немец, и потрогал туго перевязанную ногу русского, и повернулся к нему раненым боком.

— Осмотрю твой бок, — сказал Степан.

— Огонь, — сказал немец и судорожно заслонил ладонью свою рану. — Гросс огонь.

— Жарко?

— Очшень.

— Ну ерунда. Терпи.

Немец припал головой к земле. Степан начал снимать с него тяжелый мундир, но пальцы не гнулись, плохо слушались.

— Отдохну немного. Лежи так.

Немец закрыл глаза.

В кармане своих брюк Степан нашел перочинный нож. Задрав гимнастерку, распорол исподнюю рубаху: на теле остались лишь рукава да воротник.

— Ощупаю рану, Ганс. Доходяга-завоеватель!

— Курт. Двадцать пять год Курт. Арбайт, метальист.

— Ну, хрен с тобой, — махнул рукой Степан. И подумал, добрея: «Гляди, металлист!»

Рана была рваная, осколочная. Она уже подернулась фиолетово-сизой пленкой. В ране белело ребро.

— Йод нужен. Немного йода, — сказал Степан.

— Плёхо? Я умираль?

— Кажется, ты легко отделался. Рана неглубокая, — соврал он.

— Твой тоше, Иван, неглубокой рана.

— Степан я.

— Карошо, Степан, — жалко улыбнулся немец.

— Дурак, — сказал вдруг Степан беззлобно. Ему хотелось заплакать с досады: вот чем кончилось их единоборство…

— Я, я, аллес дурак, польшой дурак, — признался немец, затих и заплакал.

«Ишь ты, дошло, видать», — подумал Степан.

Поползли. Впереди, разрывая грудью жесткую сухую траву, полз Степан. Немец полз по его следу. Миновали траншею, окоп, проволочное заграждение, разрушенный каменный дом. На обгорелой кроватной сетке лежал зайчонок с опаленным ухом. Зайчонок был рыжий, с белыми лапами.

Потом долго, очень долго ползли между трупами. Их было много. Пахло гарью и кровью. Немца стошнило. Степан жевал траву. Ползли дальше. Грело солнце. Долина наполнилась светом, но Степану казалось, что это кругом струится жаркая густая кровь.

Солнце перевалило за полдень. Возле воронки лежала гнедая лошадь. Глаза ее — слюдянистые, с прозеленью — глядели в небо. В них стыли жалоба и тоска.

Самое скверное — немец снова начал стонать. Стонал он тягуче, однообразно. Степан скрипел зубами, плевался. Так, вслепую, ползти было трудно, мучительно, бесконечно. Степан вспомнил, что давно, мальчишкой, когда куда-нибудь ходил, делил дорогу на отрезки. Сейчас он тоже стал загадывать. Впереди белел валун. Доползти до него, передохнуть, а там можно и дальше, опять до чего-нибудь. Немец застонал глуше, протяжней, а Степану чудилось, что это скрипит большое дерево.

Вот он, наконец, и валун. Какой жаркий камень! Немец прижался к нему обросшей щекой и закрыл глаза. Степан видел сиреневую, в слезинках росы метелочку травы… Он приподнялся на руках, чтоб видеть дальше. А дальше было все то же. Все такие же далекие, голубые, тревожные и молчаливые, впереди вставали Карпаты.

…Степан через светлые сени входит в свою хату. На окнах цветы — «огоньки», фикусы, столетник. Дремотно и ласково жужжит шмель, тычется бархатной тупой мордочкой о стекло.

Мать возле печи, а в печи горбом поднимается блин со сковороды и шипит, фыркает глазунья.

Степан садится к столу, чисто выскобленному, и ждет, вытянув ноги.

На полу посреди хаты — блики. Солнце дремлет на половичках, кошка Мила намывает мордочку. За перегородкой его, Степана, царство: ящик с инструментом, гитара, гармонь, ружье.

Степан выгибает грудь, закидывает за голову руки, беспричинно смеется. Мать тоже улыбается — огню, всему белому свету.

Хорошо дома!

— …Стьепан, Стьепан!

Кто это?.. Качается печь, гаснет лицо матери, куда-то летит стол, а сам он взмахивает руками. Что за дьявол, опоры нет, и все качается, качается…

Потом медленно и величаво приходит с запада ночь… Все погружается в сладкий и тихий сон. Спят, охраняя деревню, раскинутые шатрами по околице дубы; окунулся в таинственно мерцающую воду реки голубой и прозрачный месяц; над соломенными крышами светлым дымом стелется необъятный и великий Млечный Путь; в теплом хлеве слышится здоровое и ласковое дыхание дремлющей скотины; чутко спит и вздрагивает недавно народившийся гнедой теленок. Однотонно, убаюкивая в темной тишине, поет свои песни сверчок. Немая, блаженная, усмирившая человеческую душу ночь распростерла свою власть над землей…

— Стьепан!..

От серого камня отделилось лицо немца. Длинный нос, пучковатые брови, дрожащий подбородок. Степан вспомнил все…

Опять поползли, цепляясь руками за землю.

К вечеру полиловели Карпаты.

Низкое солнце еще горело у их подножья. А здесь, в долине, темными узелками завязалось сумеречье. Отсырела, попрохладнела земля.

Руки онемели. И ноги тоже. А в груди, в душе было покойно, небольно, мягкая дремотная теплота разливалась все глубже, хотелось спать.

Степан перевернулся на спину. Небо доносило какие-то звуки. Казалось, там, между звезд, кто-то играл на органе. Звуки лились то резко, взбудораженно, то тихо, убаюкивающе.

Звезды то разгорались, то угасали, какой-то необыкновенный бледно-синий свет быстро пробегал между дремавшими облаками.

«Как хорошо! — подумал Степан. — Разве я умираю? Мне двадцать три. Ну да, скоро будет… Я не хочу умирать!»

А потом опять дом, сени, мать…

Чудные только сени — полутемные, и много разных вещей, цветных тряпочек. А на кадушке сидит черная, со сверкающими глазами кошка. Кошка смотрит Степану в лицо и что-то говорит по-человечьи. И не лапы у кошки, а руки, и они гладят его волосы, а издалека слышен голос матери:

— Где ты, Степа?!

Взмахивая руками, Степан выскакивает из сеней. Яркий и необыкновенно чистый свет ослепляет его. Только на один короткий, короткий миг.

Где-то за Карпатами, на Востоке, в России, нарождалось утро. В сонной полутьме скользили тени. Никогда в жизни не была такой ясной голова Степана. Холод проник и в грудь, но сердце постепенно отогрелось, застучало напряженно, трудно и радостно.

Ноги ныли тупо, боль волнами разливалась по телу, но сознание было ясно. Степану стало даже смешно — мозг и сердце не воспринимали боль. Немец лежал на боку, согнув руку, а правую выбросив вперед. Жесткий подбородок был каменно крепок и холоден. На бровях немца блестели капли росы. А глаза с тусклыми бельмами были открыты — Степан увидел в них себя. Даже ноги свои увидел.

Росинки уже не подтаивали. Степан подумал, что надо бы закрыть чем-нибудь лицо немца, он это знал, но не закрыл и пополз, быстро работая локтями, не оглядываясь.

Трава здесь была гуще и выше и пахло тут не так, как вчера, не горько, а пряно, ржаным хлебом. Трава и цветы почему-то казались белыми, и все так же далеко-далеко, точно на краю света, бело-молочные, громоздились Карпаты.

И опять сверху, из голубого неба, донеслись тихие звуки музыки. Степан с детства любил народные песни, я любил волшебного Глинку, и хлеб молотить любил под музыку. Какой-то чудак, кажется Миша Вихров, пристроил в то последнее мирное лето приемник возле риги. Вот чудак, ей-богу! Музыка и хлеб… А потом еще, когда бежали к речке с Валюшкой, тоже Глинку передавали. Платье на Валюшке было белое, с синим горошком, а какие волосы? Ах, какие волосы! Красные? Почему это красные? Ведь не бывает же красных волос. И почему ему кажется, что красные? Нет, зеленые… Ну да, точно — зеленые. Вот чепуха — не бывают же и зеленые волосы!

Степан замер. Музыка оборвалась. Только тихо-тихо, едва различимый, радостный, счастливый, доносился благовест. Ему представилось, что это в небе играли волшебные колокольцы, но постепенно Они превратились в песенки жаворонков; и он увидел над собой эти маленькие трепетные, полные жизни комочки в необыкновенно синем, теплом, недосягаемом небе. И заново откуда-то пришла боль. Приподнимаясь на локтях, он увидел огнистое, лучезарное солнце, нависшее над Карпатами. Солнце брызгало через края горячий брусничный сок, расплываясь, он полз все шире, все ближе.

И странно, соку, как по воде, пришел немец — без мундира, в исподней рубахе и почему-то с углисто-черными ногами. Степан хотел подать ему руку и что-то спросить, но ничего не спросил, а только засмеялся деревянными, не своими губами.

Карпаты приблизились. Он увидел буро-коричневую россыпь обвалов, чахоточный кустарник в расселинах, дым туманов над падями. Мучительно припоминая события дня, Степан понял: надвинулись вовсе и не Карпаты, а его болезнь, и что горы далеко, а за ними, наверно, наши.

…Сейчас бы потоптать траву здоровыми ногами, как часто топтал пьяный от счастья после игрищ!

Сейчас бы завалиться в мягкую и душистую кипень луговых цветов и, запрокинув голову, следить за уплывающими облаками.

А то, раздевшись, в чем мать родила, ринуться с береговой кручи в синюю бездонную пропасть, чтоб переломился от крика хребет Карпат:

— Я жи-иву!

Но ему никто не ответил на этот безмолвный крик. Предгорная широкая долина уже мягко озарялась теплым молодым светом зари и пробуждалась к новым свершениям в своей вечной, незыблемой жизни.

1961 г.

Полынь

Я полынь-траву с корнем вырвала,

с корнем вырвала, посмеялася:

не расти ты, полынь, под моим окном,

не горчи ты мою бабью молодость.

(Из народной песни)

Обмелевшую за лето Угру, затянутую шелковистой ряской, Кузьма перешел вброд на рассвете. Всю дорогу от станции, восемнадцать километров, он прошагал ночью, в густых теплых сумерках. Выйдя на другой берег, он облегченно обернулся назад. В выволочке сизых и зыбких туманов оставались его жизнь и поиски счастья. Горбясь, закурил. Но даже папиросный дым не смог заглушить родной и живительный душок медуницы вперемешку с заячьей мятой — голубенькой травкой, какую, бывало, топтал на покосе, не замечая. Сейчас он выделил этот запах из десятка других. И сразу почувствовал, как подступил к горлу комок, удушливый и жаркий.

С минуту Кузьма стоял на берегу, вслушиваясь. В полусумраке светились красные, схожие с кострами цветы кукушкина льна и тянулась цепочка желтых ромашек. Там, на Урале, где последнее время он жил, все было буйно, ярко, с простором. А здесь крохотные лоскуты полей и по-другому пахнет воздух: чист и отстоян на смоле ближних лесов, на меде.

Туман редел, зеленая текучая заря, чуточку розовая по кромке горизонта, слабо осветила землю. Кузьма сразу увидел Еловку. Правда, еще смутно, но уже можно было различить и крыши домов, и горбатый мостик, и какое-то темное, на отшибе, строение, по-видимому, скотный двор. В деревне кричали петухи.

Кузьма пошел прямо, на крайнюю избу, и стал припоминать, чья она может быть. Лошонковых? Они, кажется, выше жили. Да, да, не их это изба, а Драгуниных. Кузьма посмотрел на рыжий, изрядно потертый чемодан. И ему стало стыдно своего богатства: три пары белья, грязные рубашки, поношенный костюм, кило дешевых конфет детям в подарок да васильковая, в цветочках, ситцевая кофтенка жене — вот и все, что нажил за пятнадцать лет странствий!

Он шел по горбатой улочке. Как, оказывается, может измениться жизнь! Раньше ютилось село в тридцати корявых дворах, уцелевших от войны: бельмастые, заткнутые тряпьем окна, худые крыши, поваленные изгороди… Сейчас тоже были еще кое-где такие хаты. Кузьма бессознательно пересчитал их — оказалось семь, а остальные молодо светлели стенами… Село огибало овраг и спускалось вниз, к Угре, и там опять белели дома. Справа, по косогору, отсчитывала жидкие тени редкая осиновая рощица. «Ишь ты, уцелела», — почему-то подумал Кузьма с удивлением.

Теперь его исподволь начала сверлить мысль: а вдруг Анны тут давно нет? Испугавшись этой мысли, он ускорил шаг.

Кузьма неожиданно почувствовал слабость в теле, особенно в ногах: они сделались точно тряпичными. Миновать два двора, пройти по петлястой стежке меж гряд — и вот родной угол.

Впереди показалась фигура женщины. Его опалило: «Анна!» Кузьма остановился и стал ждать. Нет, это не Анна. Застегивая на ходу вязаную кофту, женщина спросила вежливо:

— Кого-нибудь ищете?

«Из мелюзги подросла, а может, заезжая», — решил Кузьма, не узнавая, и спросил:

— Где Строговы живут?

— У нас их много. А вы, наверное, из райцентра? — И не дала ответить: — Тогда надо Анну Тимофеевну. Вон ее дом, в конце улицы.

Женщина заметила на его лине перемену выражения и, заинтересованная, медлила уходить.

— Это ж чего… она председатель, выходит?

— Выходит, так, — сказала женщина, деловито поправила платок, вздохнула и, покосившись на лицо Кузьмы, пошла по улице, часто оглядываясь.

Анна — председатель! Память выхватила обрывки прошлого: в исподнем, с распущенными ворогами, избитая, Анна мечется по ветреной улице между сонными домами, а он в избе ворошит свое фронтовое добро: среди мужских рубах и брюк завернутые в розовую бумагу модные туфли. Разве такой-то жене сгодится?!

Около пяти месяцев жил не жил. С тягостным чувством после работы входил в косую дверь, угрюмо встречал взгляд Анны — чуя недоброе, с бабьей жадностью та ловила его взгляд. Тяжелая работа, казалось, пригнула ее к земле, вычернила некогда румяное, с мелкой россыпью веснушек лицо. Теперь ему стало больно и неприятно глядеть в это некогда родное лицо. Похлебав на скорую руку постную похлебку вприкуску с липким, пополам с травой хлебом, Кузьма до ночи уходил под навес сарая. Топор тонко и позывно гудел в его руке. Тесал полозья саней, жерди для телег, а перед глазами плясала, гомонила многоязыкая Европа. Где-то, кажется под Веной, видел женщину: словно чистая сытая кошечка, бездумно озираясь на русских солдат, шла по улице. Широкие бедра, белое лицо, шнурочки бровей…

В голове туманилось. С силой втыкал в колоду топор, уходил со двора. Ночью чувствовал: лежит Анна рядом — горячая, притихшая. Утром видел: торопливо натягивала на колени старую юбку — нечего было переменить. На исходе сентября сорок пятого Кузьма осторожно в рассветной мгле оделся, отыскал под кроватью чемодан, пошел из избы. На пороге оглянулся. За печной трубой, словно у затравленных галчат, сверкнули глаза девчонок: не спали, видно, караулили.

Незаметно дошел до просторного пятистенного дома: возле высокого крыльца куча стружек, под окнами вишни-малолетки, поваленный кусок плетня.

По главной дорожке Кузьма не пошел — свернул на огород и, удивляясь своей ловкости, без труда перемахнул через хворостяной плетень. «По всем понятиям, Нюшка зятя приняла, а с другой стороны, недоделок много», — решил он, пробираясь меж гряд с луком, огурцами, пахучих зонтов укропа.

Остановился возле глухой, подветренной стороны сарая. Было слышно, как поблизости, за стеной, жует корова. Кузьма сел на полусгнившую чурку, облепленную куриным пометом, и, растирая ушибленное колено, стал глядеть поверх крыши на крыльцо, едва видневшееся из-за веток. Чтоб хоть немного успокоиться, он сунул в рот пустой мундштук. Послышались голоса. К изгороди подошли две женщины.

В высокой, грудастой Кузьма без труда узнал Пелагею Корыстылеву, а другую, молодую, он не признал.

Корыстылева перегнулась через крыльцо и стукнула кулаком в стекло.

— Нюра, — позвала она негромко.

Кузьма застыл. Схватившись обеими руками за бурьян, он вытянул шею и медленно, потихоньку опустился на корточки. О сруб стукнулась наружная дверь, и на крыльцо шагнула высокая женщина, повязывающая на ходу косынку. Обернулась и крикнула в сени:

— Окно закрой; Вера. Как бы гроза не нашла.

И все втроем, приглушенно разговаривая, вышли за калитку.

Кузьма не успел что-либо сообразить, как к дому на велосипеде подъехал худощавый парень в пестрой ковбойке и спортивных брюках. Не сходя с велосипеда, парень добрался до завалинки и свистнул три раза. Окно, перед которым он остановился, с шумом распахнулось, и в нем показалась коротко остриженная девичья голова.

— Иду, — сказала девушка, взволнованно-радостно рассмеялась и скрылась в доме, а спустя минуту ловко и легко перелезла через подоконник.

— Эх ты, соня, — сказал парень, обнял ее за плечи и тихо-тихо, смешно поехал рядом с ней.

Чмокнул звонко поцелуй. И опять над проулком улеглась тишина. Кузьма заключил: «Это, по всему видать, Зина. В мать пошла».

Бурьян, за который он схватился руками, не выдержал, обломился. Раскорячив ноги, Кузьма ткнулся лицом в жесткую землю, завалился на бок. Выругался. Долго не мог подняться, загребал руками воздух, а когда сел, то услышал рядом звонкий девичий голос:

— Что это вы на ровном валяетесь?

Из-за вишенки сверкнули два крупных глаза.

«Верка, это Верка», — подумал он.

Продолжая смотреть на него смеющимися глазами, оправляя красную ситцевую кофту на крепенькой — два стиснутых кулачка — груди, Вера неслышными шагами приблизилась к нему.

— Вы устали? Здесь есть скамейка. Пройдите, пожалуйста. А может, вам принести квасу? — сказала она.

— Квасу можно, — Кузьма запнулся, — если не жалко.

— Ну что вы! Его у нас много. Летом, знаете, он хорош, жажду сгоняет.

Хлебный ржаной квас, ледяной и резкий, Кузьма пил большими, судорожными глотками, запрокинув слегка голову.

Перебирая проворными пальцами складки кофты, Вера смотрела с состраданием на его острый кадык, на худую, с выступающими ключицами шею и, мучительно морща лоб, стала припоминать, где она раньше видела это лицо. «А нигде не видела», — сказала она себе. «Нет, ты вглядись, вглядись, видела».

Возвращая жестяную литровую кружку, Кузьма тоскливо отметил: «Не признала». Он ввернул в мундштук сигаретку, закурил. Вера стала подметать дорожку березовым веником.

— А ты что, на работу не ходишь? — осторожно спросил Кузьма.

— Сейчас не хожу. К экзаменам готовлюсь.

— Понятно. А куда?

— Думаю в университет.

— Вот оно что… — Кузьма кашлянул напряженно. — Коли не секрет, в какое место?

— В Москву. На Ленинские горы.

— И долго… учиться-то?

— Пять лет. Ужасно долго.

Кузьма со всхлипом затянулся, раздвинул колени, долго надтреснуто кашлял, потом притушил о каблук недокуренную папиросу, спросил:

— Из заведения кем выйдешь?

— Физику изучать буду.

— И думаешь одолеть?

— Одолею. — И спросила: — А вы уполномоченный? Из райкома партии?

— Считай так, дочка, — хмуро улыбнулся Кузьма, впервые назвав ее дочкой не мысленно, а вслух, и от этого ему сделалось еще тоскливей.

— Вам, значит, придется мать искать.

— Трудно ей, неученая, — выпытывал он.

— Ох, трудно! — У Веры это вырвалось с такой глубокой болью и горечью, что у Кузьмы слегка помутнело в глазах.

После короткой паузы спросил:

— Книжки небось читает?

— Читает потихоньку. Не много, но читает. Вы, видно, ослабли? Зайдите к нам, — она ласково махнула рукой на крыльцо.

— Я потом, потом, может, зайду. — Кузьма поднялся и, не глядя на нее, пошел к калитке, обернулся: — Построились-то давно?

— Да уже года с два.

— А батя… он где ж у вас?

— Он нас бросил.

— И ты не помнишь его?

— Я не помню.

— А он живой?

— Живой. Последнее время в Свердловске был, в торговой сети работал. Да, говорят, выгнали за пьянку.

Глядя вбок, нагнув по-бычьи голову, Кузьма хрипло сказал:

— Мало ли что говорят. Ты что же не съездишь к нему?

— Мать против.

— Интересно… почему?

— Ну это долго рассказывать, — нахмурилась она. — Да и не расскажешь каждому.

— Это верно.

Ссутулив плечи, Кузьма вышел на двор, но в переулок не пошел: не хотел встречаться с людьми. Двинулся огородами, спустился в овраг, поднялся наверх по тропке и, ослепленный потоком чистого теплого света, долго стоял, смежив дремотно веки. А когда открыл глаза, солнце уже отделилось от лесистого горизонта и, будто до краев переполненное брусничным соком, брызгало огнистые искры на землю. Тут, за околицей, пахло рожью и свежей, слегка прибитой коротким летним дождем дорожной пылью.

Далеко-далеко проплыли, словно в море корабли, цветастые грузовики: ехали на покос женщины. Все это — и Вера, и поле с бабьим разноцветьем, и двор с чистыми дорожками, и межа с ржавой полынной проседью, хлопанье петушиных крыльев на зорьке, и дымящиеся пироги на столе под холщовыми полотенцами, и Анна, и Зина с молодым парнем, — все это уже не его, чужое… Поблизости Кузьма приметил небольшой, сметанный наспех стожок сена и свернул к нему. День он провалялся в этом стожке. Он то забывался в полном и глубоком сне, то лежал, охваченный полудремой, вверх лицом, отяжелевший, с набрякшими кистями рук, отдаваясь свободе, покою. Где-то надсадно, тяжко выли моторы. Слышались голоса: «Строгову Нюшку не видели?» — «Она у лысовских, у них комбайн сломался». Нет, что там ни говори, а жизнь выплясывала странным манером. Битая им нещадно и не один раз, бессловесная, затюканная Нюшка сейчас вот ворочает хозяйскими делами, руководит людьми. Это простая мысль разжигала Кузьму. В полдень он голый, в одних трусах, сходил в овраг и долго мылся в мелководном ледяном ручье — источник этот звали Серебрянкой. Ему приходилось раньше не раз пить ее родниковую воду. Мылся до тех пор, пока не заломило в спине и не застучал зубами от озноба.

Возле стога на скорую руку побрился. Долго чесал жесткие, с обильной проседью волосы, все старался скрыть круглую, как блин, плешь. Вот и подкралась старость, обвисли плечи, потяжелели ноги, а что нашел, к чему прибился?!

Сейчас ему было стыдно припоминать многочисленные перемены работ, выговоры в личном деле, укоры товарищей. Его потянуло к былой жизни — к своему гнезду, к самовару с помятыми боками, к навесу под сараем, где можно в холодке час-другой помахать топором.

Кузьма резко, рывком поднялся.

Поле впереди плавилось в густом красном пожаре. Текучая золотая рябь спелой ржи, как необыкновенная полная река, шумела перед ним. Он пошел через поле, прямиком, по свежей стерне.

Над землей струился жар. Вспархивали из-под самых ног сытые куропатки, свистя крыльями, проносились ласточки. Анну Кузьма заметил еще издали. С оттяжкой, по-мужски, она обкашивала возле плетня траву. Он подумал: «Поправлю плетень». Калитку толкнул тихо, ржавые петли лениво скрипнули, будто спрашивая: «Впускать или нет?» Анна обернулась. Лицо ее, темное, шершавое от солнца и ветра, с широким лбом, не выразило ни удивления, ни радости. Никакой перемены чувств не произошло на нем. Лишь руки, и Кузьма это заметил сразу, мелко дрогнули и крепче сжали черенок косы. Губы Кузьмы скривила вымученная гримаса: было непонятно, то ли хотел плакать, то ли смеяться.

С придыхом, сделав неуверенный шаг, спросил:

— Зайти-то можно?

Несколько минут она стояла молча, с враждебным любопытством разглядывая его лицо. Прислонив косу к плетню, резко повернулась к крыльцу.

— Входи, входи, — сказала она, не оборачиваясь.

В темных прохладных сенях Кузьма зацепил ногой пустое ведро — громыхая, оно покатилось в угол. Звон порожнего ведра как бы вывел их обоих из состояния скованности, сорвал отчужденность.

— Все выбросить собираюсь, — сказала Анна душевно, с едва приметной картавинкой и с той протяжной певучестью, какая свойственна коренным смолянам.

Обрадованный душевностью последних ее слов, Кузьма торопливо подхватил:

— Зачем бросать? Я враз починю. Сгодится.

Лицо Анны посветлело:

— Ну здравствуй, Кузя!

— Здравствуй, Нюра!

И засуетилась:

— Ты умывайся, дров сейчас порублю.

Но Кузьма уже размашисто шагнул к порогу:

— Я сам. Топор где?

Вскоре возле крыльца выросла горка дров, а Кузьма все колол толстые, в обхват, кряжи. Анна молча прибирала их под навес сарая. Изредка сталкивались руками. Он слышал ее дыхание на своем затылке, и кровь угарными толчками подступала к глазам.

Работали молча. Кузьма разбил последний кряж, воткнул в колоду топор, распрямился и поймал на себе изучающий взгляд Анны.

— Погоди, перетаскаю, — сказал он.

Он чувствовал неуемную, пробудившуюся силу в своих руках — была голодная тоска по здоровому физическому труду.

За эти годы пришлось работать учетчиком, счетоводом и даже парикмахером, продавцом, завом — много других мест обошел он, истощая некогда сильное тело на «дохлой работенке», как считал в душе.

Кончили с дровами. Кузьма взглянул на плетень и, поплевав на ладони, опять потянулся руками к топору.

— Не надо, Кузя, потом, — решительно сказала она.

Кузьма тряхнул головой, покорно шагнул на крыльцо.

Красная, кумачовая Анна подавала ему глазунью, нарезанное сало, пироги с поджаренной корочкой. Он, хмельной, взмокший от выпитой водки, духоты и близости Анны, неуклюже, будто обмороженными руками, тыкал вилкой во все сразу, бормотал:

— Отвык я… все по закусочным больше.

А она почти ничего не ела: только разглаживала и разглаживала шершавой ладонью скатерть.

Кузьме она казалась и близкой и далекой одновременно. «Настрадалась», — подумал машинально. Вытер рушником губы, натуженно кашлянул. Поднимая от стола лицо, встретился с ее сторожкими и ждущими глазами. И не удержался. Что-то скидывая со стола, потянулся к ней руками, головой, всем туловищем. Охватив крепко за плечи, целовал теплую мягкость волос на затылке, лоб, губы, нос. Анна всхлипывала, терлась лицом о его нетвердые, дрябловатые и морщинистые щеки. Наконец отстранилась, сказала прерывисто:

— Кузьма, я устала. Нельзя.

— Ишь, седина уже по вискам пошла, — после длинной паузы произнес он.

Она спросила, в свою очередь:

— Трудно тебе жилось, Кузя?

— Бывало и лихо.

— А теперь? Специальность имеешь?

— Счетные курсы я закончил. Только в торговлю перекинулся.

— Продавцом?

— Нет, магазином заведовал. — Кузьма вздохнул и похмурел.

— Ты не горюй, всяко бывает, — попыталась утешить его.

— Сам я, Нюра, малость сплоховал — жуликам доверился, — откровенно признался он и похмурел еще больше.

Анна дотронулась рукой до его шеи и, не отрывая, несколько раз провела ладонью по щекам:

— Исхудал сильно. Не болел?

— Бог милует пока.

Помолчали немного.

— Девчонки-то небось выросли? — старался он не выдать волнения, но голос дрогнул, слова произнес врастяжку и хрипло.

— Выросли, Кузя.

— Оно ить понятно — время, — и бестолково зашарил руками по одежде, отыскивая курево.

Неверными пальцами ломал спички, а все же закурил.

Ворочая шеей, точно был тесен ворот рубахи, Кузьма теперь оглядывал комнату, так непохожую на ту избу, из которой ушел пятнадцать лет назад. Вот стол, половина его завалена книгами, какими-то исписанными листами, тетрадками, в стаканчике щетинятся ручки, цветные карандаши, лежит подушечка для печати. За столом, на лавке, в нише подоконника — кукурузные початки, засушенные колосья, зерна льна в консервных банках.

Правее стола — зеленый, с откидными валиками диван. Кружевные салфетки, букет простеньких полевых цветов в кувшине со щербатиной. Этот кувшин он хорошо помнит — в тридцать седьмом году привез его с ярмарки из Смоленска. «Целый», — толкнулась мысль. В вишневой раме на стене — большой групповой снимок.

Приглядевшись, Кузьма узнал напряженное, с прищуренными глазами лицо Анны, а рядом чье-то другое, очень знакомое лицо — должно быть, большого человека: он видел его часто на портретах, но никак не мог припомнить, кто это. И при одной мысли о том, что рядом с этим человеком сидит Анна, что она, вероятно, разговаривала и даже смеялась с ним, при одной этой мысли Кузьма почувствовал: набухает от пота, липнет к лопаткам рубашка и на переносье, в глубоких морщинах на лбу также выступил крупными зернами пот.

В это время с улицы настойчиво стукнули в раму. Возле окна стояла скуластая толстая девушка со смешным вздернутым носом и маленьким, как туго сложенные лепестки, ртом.

— Ты чего, Тоня? — Анна открыла окно, по ее лицу было видно, что она прячет подальше свою радость, но ей это не удается.

— Я, Анна Тимофеевна, насчет телят хотела, — нерешительно протянула девушка, раскрыла глаза от изумления: увидела за плечом Анны красное лицо Кузьмы.

«Значит, все эти годы тут не было мужчин», — определил Кузьма по выражению глаз девушки.

— Сыворотку маленьким пока не давай. Пои их чистым молоком. Клевер подкашивай. У Ярского болота, знаешь? Ну все, извини. У меня гости. Гости! — Анна затеребила свой ситцевый платок.

И едва скрылась за калиткой девушка, как тучно и валко вошел здоровенный мужчина, с круглой и бритой наголо, словно арбуз, головой, на которой сидела кепка с пуговкой. Голубые прижмуренные глазки его цепко скользнули по окну.

— Ну?! — резко крикнула Анна, встала, оперлась широкими ладонями о подоконник, и что-то каменное, властное и непонятное для Кузьмы появилось во всей ее позе.

— Извиняюсь, конечно… — пробормотал мужчина, шмыгнул носом и сделал покорное лицо.

— Ломов, я уже сказала: хватит! А ты хотел, чтоб я стала выгораживать твою беспринципность?! Четыре дня пьянствовал, в бригаде развал, на скотном коровы в навозе потонули. А я-то, дура, доверяла!

Ломов угрожающе придвинулся к окну:

— Товарищ Строгова! Поимей снисхождение.

— Все. Иди. Твой вопрос выношу на завтрашнее партсобрание.

— Ну гляди, оно можно промахнуться, — Ломов сжал кулак, пнул им в воздух и пошел назад.

— За потраву озимка в бригаде из твоих трудодней вычту! — крикнула ему вслед Анна.

Ломов не обернулся. Кузьма подумал, радуясь: «Крепко Нюшка режет», и, оглядываясь то на висящую карту полей колхоза, то на Анну, спросил:

— Справляешься?

— Всякое бывает.

— Снимочек… где ты была?

— В Кремль вызывали… на совещание.

— Вон оно что… — кашлянул, — взлетела куда!

Анна опять подвинулась к окну, крикнула:

— Филимоныч, во второй сеялка стала. Проверь!

— Какая ты!.. — неожиданно вскрикнул Кузьма.

Как бы отстраняя его слова, Анна нетерпеливо взмахнула рукой.

— Переменилась… даже не узнаю… — пробормотал он.

— Что ж. — Анна опустилась на стул. — Многому научилась, годы… Не стоят же они. Как ты тогда ушел, худо мне было, Кузя. Помню, села посеред хаты, реву во всю глотку, а девчонки рядом. Скулят так, знаешь, по-щенячьи. Дня три чумная ходила. Однажды прибегаю домой, а в доме у меня девчонки смеются. И бабы сидят: Марфа Солдатенкова, Дарья Рысьева, Пелагея Максючиха. Иван Кондаков баранки на стол выложил. Сам же знаешь, как было голодно, сорок пятый год кончался. Дарья из бумажки кусочки сахару развернула. Я накипятила чаю, лепешек травяных напекла. За стол сели. Сейчас это для того, кто не испытал, мелочи. Ну а мне душу потеплил тот вечер. Попьем чаю, а потом поревем и опять за кружками тянемся. И Иван об пол деревяшкой стучит — ногу потерял на фронте, — кричит что-то. Никогда не ведала, Кузьма, что наши, деревенские, такие люди хорошие. Помнишь, говорили часто «злыдня». Это про наших, про еловских. А вот подперла нужда да горе — пришли. Взять хотя бы Кондаковых. Что батя их, что сам Иван — от людей сторонились. А тут то жену пришлет, и она полдня за девчонками присматривает, то сам заглянет. Совсем печь тогда повалилась, крыша раскрытая, стропила торчат, чуть дождь — заливает, спасу нет. Недели две Иван крыл, колхоз соломы выписал. Мало-помалу, чувствую: из прорвы выбиваюсь. Подрастать девчонки стали. Как-никак, а уже помощники! За Веру я, Кузя, сильно боялась. Такая росла, прямо не на что глядеть. Одни глазенки. До четырех лет почти ничего не говорила. Смотрит и смотрит, даже не моргнет, как, скажи, ее сглазил кто. Я к врачу в район повезла. Женщина очень ласковая, смеется. «Пройдет, — говорит, — это от жизни плохой».

На своем участке лен я хороший вырастила. Позвали в правление. Бригаду полеводческую дали. Года три бригадирила. Ничего. Справляюсь вроде. Приладилась. Потом собрали в клуб колхозников. Из обкома товарищ приехал. Встал и — бух — меня в председатели! У меня ажно помутилось в глазах. И что же ты думаешь? Живу, работаю. Вот только иной раз тоска схватит. Не лошадь же я — женщина!

Кузьма сидел не шелохнувшись. И почувствовал, как горячие пальцы Анны легли на его руку и стиснули. Ее страсть, будто ток, передалась Кузьме. Еле владея собой, проронил:

— Виноват я.

— Теперь это прошлое.

— Родная моя… — Задыхаясь, Кузьма с трудом приподнял ее, понес в угол.

Громыхнула наружная дверь, послышались шаги. Глухо вскрикнув, Анна рванулась из его рук. А он так и остался стоять с поднятыми руками. Вошла Зина, старшая дочь, кивнула головой и, помедлив, тихо сказала:

— Добрый день, отец.

— Здравствуй, здравствуй, — заторопился Кузьма.

И в это время опять затопали в сенях. Шла другая дочь. Вера обожгла Кузьму взглядом. Она что-то сказала, должно быть, не злое, но он не расслышал. Взгляд младшей — ясный, чистый и непрощающий — заставил его опуститься на табуретку.

Девушки скрылись за перегородкой. Звонко щелкнул крючок, и все смолкло.

Натянуто улыбаясь, Кузьма взглянул на Анну — у нее дрожал подбородок, странно дергались брови, и он понял, что ее душат сухие слезы.

Из-за тонкой перегородки доносился слабый шелест разговора. Но что говорят — понять было нельзя. Лицо Анны стало спокойным. Теперь они оба чувствовали: возникшая близость бесследно рушится. Они это поняли и боялись об этом заговорить. Сейчас они вообще боялись говорить. Наконец Кузьма сказал:

— Нынче погожее лето. К урожаю.

— К урожаю, — будто издалека, отозвалась Анна.

— Дождей давно не было?

— На той неделе шли.

— Грибов небось много в лесу? Белых.

— Не особо. Год не грибной.

— А малины?

— Малина есть.

Дверца в перегородке рывком распахнулась. В ней стояла Вера — белая, в лице ни кровинки. За ней — сухая чернь глаз Зины.

Вера вспомнила: и мать на холодной улице в одном исподнем, и розовую бумагу с модными туфлями, и шепот боязливых материнских слов ночью на кровати — упрашивала Кузьму остаться. Раннее утро вспомнила: остылые за ночь печные кирпичи, крадущиеся, сторожкие шаги отца, как дверь прикрывал — тихонько, затаив дыхание, подымал ее кверху, чтобы бесшумно вставить в проем.

Теперь осознанно, незажитой, незарубцевавшейся болью отозвался в сердце тот давний вскрик матери, когда проснулась. Она шарила, став на колени, руками под кроватью, кинулась за печь, оттуда под лавку, подметала рубахой пыль и паутину — искала его чемодан… Как билась об лавку головой без слез и сучила руками по кофте — горло сжимало удушье. Такое не простишь, не спишешь. В затылок жарко, часто задышала Зина. Вера, словно ослепшая, оглянулась. И сестра не прощает… Под колосками бровей все та же сухая чернь глаз. Горячая, удушливая волна подтолкнула изнутри: простить нельзя!

Вера шагнула вперед, сказала тихим, низким голосом:

— Отец, уйди!

— Сейчас же уходи из нашего дома! — еще тверже проговорила Зина. — Мать простит — мы из дома уйдем.

Дверца захлопнулась. В доме повисла тишина. После длинной паузы Кузьма позвал:

— Нюра?

— Уходи, — прошептала Анна.

— Ведь к тебе пришел. Наскитался я!

— Уходи, Кузя!

— Может, потолкуем?

— Нет, уходи.

— Гонишь?! Ну бог с тобой. Я не калека, проживу.

— Проживешь, Кузьма.

— Пойми — домой тянет!

— В другом месте гнездо совьешь.

— Поздно вить-то.

Все с той же бабьей мягкостью Анна собрала в узел ему еду. Из сундука, откуда-то со дна, с нафталинного сумрака, достала забытую им тогда вышитую рубашку.

— Возьми, сгодится, — и протянула дрожащей рукой.

И дрожащей рукой принял ее Кузьма.

В сени шагнул сутуло — будто нырнул в ледяную воду.

Анна на крыльце прижалась к перильцу.

— Прости, Кузя, — в голосе у нее задрожали слезы.

За плетнем рос клен. Одинокий, но могучий и величавый в своей старости, он дремотно шумел листвой, заслонив небо.

Возле клена Кузьма придержал шаг, на миг сравнил себя с ним, одиноким, — и полынная горечь захлестнула его горло.

Он испытывал щемящее, горькое и безотрадное чувство отверженности, бессмысленности, пустоты своей никому не нужной жизни. Вскоре проселок поглотил его…

1958 г.

Послесловие: Эстетика обыкновенного

Пристрастие Леонида Корнюшина к поэтизации обыкновенного не носит демонстрационный характер (как иногда бывает в литературе) — оно органично для его дарования, что показал весь предшествующий творческий опыт писателя. Вместе с тем любой частный эпизод, а также общая, «вечная» проблема в повестях и рассказах Л. Корнюшина не предстают в некоем нивелирующем, спокойном описании, которое, на внешний взгляд, должно было бы «подходить» к обыкновенному или давно известному в литературе. И изображение обычных ситуаций, и повествование, связанное с решением «вечных» человеческих вопросов, — все это пронизано собственной авторской интонацией и вполне оценочно-субъективно в той мере, в какой это допускается законами художественного творчества. Читатель найдет в сборнике немало страниц, эмоционально насыщенных, психологически действенных.

При внешней стилистической непритязательности, без метафорических «красивостей» авторское повествование тем не менее отличается выразительностью и напряженностью. Причина одна: Л. Корнюшин верен своей художественной манере — сюжетному динамизму, не допускающему ни статичных диалогов, ни детализированных описаний пейзажа и обстановки. Оттого эпизоды в повестях и рассказах Л. Корнюшина часто обнаруживают свое сходство с кадрами киносценария.

Конечно, это требует от автора немалого композиционного мастерства, которое и заметно в большинстве его произведений. Понятно, что тяготение к такому повествованию заставляло автора четко следовать замыслу и сюжетному плану. Это чувствуется почти всегда. Вот рассказ «Палата» с его традиционной темой добра и зла. Он ясно построен: словесно, «теоретически», может победить зло, но типичнее то разрешение спора, которое предлагает жизнь. В сюжете рассказа так и происходит: к больному все-таки приходит спасенная им женщина, его любимая остается верной ему. Конечно, подобная заданность может обернуться художественным схематизмом, но Л. Корнюшин за редким исключением счастливо избегает его.

В сборнике Л. Корнюшина множество нравственных проблем. В их решении нет ничего необычного, как нет исключительности в сюжетных подробностях, связанных с этим решением. И подвиг молодого агронома, спасающего на железнодорожном переезде от гибели женщину (рассказ «Палата»), и душевная отзывчивость девушки — почтового работника (рассказ «Катина служба») — все это само по себе, разумеется, не составляет открытия Л. Корнюшина. Но индивидуальный авторский голос, обращающий на себя особое читательское внимание, оригинальность стиля книги — в особой сдержанности, в отсутствии даже намека на патетичность. Тут угадывается стремление автора передать естественность, повседневность человеческого подвига и, так сказать, распространенность нравственной щедрости. Может быть, это наиболее показательно для художественного повествования Л. Корнюшина, которое хочется назвать эстетикой обыкновенного.

Все повести и рассказы Леонида Корнюшина, вошедшие в книгу, в свое время были напечатаны порознь. Теперь, объединенные в большой сборник, частично переработанные, они смогут дать читателю более полное представление о творчестве автора.

Лучшие вещи сборника Л. Корнюшина позволяют считать, что читатель получил нужную книгу. Ее художественные достоинства, стилистические и композиционные свойства бесспорны. Иной читатель впервые, а иной вновь, но с непременным интересом вглядится в страницы повестей и рассказов и останется благодарным автору.

П. А. Николаев, доктор филологических наук

Примечания

1

Зеки — заключенные.

Content

Корнюшин Леонид Георгиевич
Повести и рассказы

ПОВЕСТИ

Солдаты ехали с войны

Холодное лето

Маша

Вещевой мешок

Приговор пока не выносите

Где-то в России

Племянник

РАССКАЗЫ

Три мешка пшеницы

Егоркин

Потапов

Палата

Березовый крест

Катина служба

Запах хлеба

Древо жизни

Перекати-поле

Корни

Карпаты молчали

Полынь

Послесловие: Эстетика обыкновенного

Примечания