Эдуард Веркин

Пролог

© Веркин Э., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Эдуард Веркин. Пролог

Повесть

Глава 1. Август

Я помню, словно это было вчера, как, тяжело ступая, он дотащился до старой дурной сосны, оперся на нее плечом, вздохнул и сел устало на землю. У него дрожали руки, он достал из ранца удивительную мягкую бутылку и стал пить и, выпив до половины, замер, словно прислушиваясь к себе, проверяя – правильно ли расходится по внутренностям вода? Потом втянул голову в плечи и остался сидеть, совсем как замерзшая чайка.

Я шепнул Хвосту, что путник, наверное, просто уснул, и предложил не терять времени и идти на Зыбкий Берег искать черемшу – за ней мы, собственно, тогда и отправились. Но Хвост возразил, Хвост сказал, что сейчас незнакомец, может, и уснул, но скоро он наверняка уснет вкрутую, то есть с концами.

– Вид-то у него мертвецкий. – Хвост здраво указал пальцем. – Совсем мертвецкий, не видишь разве?

После чего предложил подождать. Черемша все равно от нас никуда не убежит, а оставлять бесхозного мертвяка глупо и расточительно. Во-первых, его может найти Кошкин с братьями. Во-вторых, его может найти староста Николай, он тут часто ходит на свою смолокурку. В-третьих, волки. Уж кто-кто, а волки на мертвечинку падки, им только дай учуять – сразу прибегут. В любом случае мертвец достанется им, а не нам. А этого допускать категорически нельзя, потому что мертвец – ресурс ценнейший. Взять хотя бы ботинки…

– Ты посмотри, какие это чудесные ботинки! Ты посмотри, какая подошва! В таких ботинках можно ходить всю жизнь! А когда ты тоже умрешь, твои наследники будут биться за них…

Не на жизнь, а на смерть. Над твоим бездыханным телом. Ботинки действительно были хороши, в Высольках таких ни у кого нет, разве что у старосты Николая, да и то он в них выходил только по праздникам, на день Огня, на Стожары, а так как все, в лаптях. Он хоть и староста, а тоже лапотник.

– А перевязь? Где ты встретишь такую перевязь? У самого заседателя нет такой перевязи! Когда он приходил в прошлом году пересчитывать людишек – он приходил в обычном ремне, как всякий, а тут…

И перевязь была хороша, что тут спорить? Но больше всего Хвосту нравился, конечно, топор. Небольшой топорик на длинной, дольше локтя, тонкой рукояти. Думаю, метательный топор, из старых, и металл тусклый, и видно, что непростой, булат или даже табан. Правда, про топор Хвост мне ничего не сказал, собирался его забрать потихоньку, чтобы делить не пришлось.

– Мне топор нравится, – сказал я. – Хороший топор.

– Топор? А, какой же это топор, это клевец, – тут же презрительно сказал Хвост, и я понял, что топор и ему тоже показался. – Бесполезный предмет, таким волка не убить. Ты лучше на ранец его погляди. Я такого и не видал никогда…

Ранец отличный. И в ранце, наверное, тоже много полезного.

Хвост тут же напомнил, что в прошлом году старик Шишкин вот так же пошел в лес, нашел мертвеца – показывать никому не стал, он же не дурак, а в сумке у мертвеца раз – и дюжина серебряных ложек. И теперь все Шишкины едят настоящими ложками, более того, две ложки обменяли на козу, и теперь теми ложками, которые на козу не обменяли, хлебают молочный суп из молока обменянной козы.

– У них сейчас сыр да шаньги, а ты как недорезанный черемшу солишь. Так всю жизнь мимо и простоишь…

Хвост тут же рассказал про своего троюродного брата, который живет в Забоеве и уже не просто так человек. Там, в Забоеве, есть такая дорога, по которой на ярмарку обозы идут, а перед мостом через Синий овраг выросла как раз прокудливая осина. И вот на той осине каждую неделю кто-то да удавится. То коробейник, то костомол, а то и торговец какой случается. Так вот брат Хвоста невдалеке там всегда сидит на лабазе и этих удавленников караулит. И уже имеет с этого свой задел, невзирая на возраст.

Убедил меня Хвост, уселись мы в кустах и подождали некоторое время.

Сначала Хвост смирно держался, потом у меня соль стал выпрашивать. Соль ему давать опасно, он от нее как лось – дуреет. В прошлый раз вот тоже у меня соли выклянчил, я ему дал мешочек, так он щепотями начал есть, оторваться не мог. Я его, конечно, остановил, но поздно и не сразу. Неделю потом Хвост ходил опухший, без глаз совсем. Так что соли я ему не дал. Но Хвост не унимался, сломал веточку с ивы, размочалил ее и размочил во фляге, после чего уговорил меня эту веточку сунуть в соляной кисет. Соль налипла на палочку, и Хвост стал ее жевать. Свою соль всегда бережет, никогда не достает, хотя у самого на шее кисет. Жадный, как все Хвостовы. Старший брат Хвоста такой жадный, что ходит по дворам, выпрашивает рыбью чешую, варит из нее моментальный клей, а потом снова ходит по дворам и этот самый клей продает обратно. Семейное это у них, от Высолек до Кологрива Хвостовы самые жадные люди на свете. Вот если сказать какому-нибудь Хвостову, что в Кологриве кто-то выкинул старые прелые лапти, то он сразу побежит за этими лаптями, выпучив глаза, и про волков не вспомнит.

Путник сидел под деревом недвижим и на самом деле походил на покойника. Лицо у него опять же покойницкого цвета, синее и попятнело даже сбоку, да и челюсть отвалилась.

Подождали мы некоторое время, а потом Хвостов и говорит:

– Чего ждать, пойдем, уже все, остывает. Оттащим его в овраг. Куртку разденем и разыграем, остальное поделим, а самого закопаем по-человечески, он нам еще спасибо скажет.

– Как это?

– Просто. Его скоро волки начнут глодать, растащат по костям, и непонятно где что валяться станет, а так хорошо ему будет лежать, культурно, в одном месте. Я как раз свежий выворотень знаю. Давай, полезли.

– Полезли…

Но лезть никуда мы не спешили, потому что не могли разобрать, кому лезть первым. Некоторое время мы выясняли это обстоятельство, однако совсем не выяснили и полезли вместе.

Незнакомец все сидел у сосны, приложившись к ней затылком и совсем не двигаясь, так что по его телу и даже по лицу уже успели проложить дорогу черные муравьи.

– Говорю же, усоп давно, – сказал Хвостов. – Ты бери за правую ногу, я за левую – и потащим, верное дело…

Я сомневался, что получится утащить. Покойники все тяжелеют, особенно такие вот старые. Пока живой, все скачет, а как помрет, так и не сдвинуть. Да и мы с Хвостом не силачи.

Приближались мы к мертвецу медленно, это и понятно. Про мертвецов слухи разные ходили нехорошие, и давно уже ходили. Поговаривали, что пошаливать стали мертвецы, безобразничать. Вон, в Ворожеве завелся такой, у них овса два клина посеяли, так этот мертвец все и выкатал. Как стемнеет, так он идет в поле, на бок ляжет – и туда-сюда катается, то кругами, то восьмеркой, овес не ест, только портит.

А то еще привязываются в окна смотреть. Приходят ночью или чаще под утро и смотрят, смотрят. А от этого сны совсем печальные снятся. Ладно бы к своим приходили, а то к кому попало лезут. Этот тоже будет бродить, если не закопать его хорошенько. А лучше и правда его под корень заделать, так надежнее.

Заходили на мертвеца справа, чтобы быстро убежать. Когда мы к нему уже почти совсем приблизились, он пошевелил ногой.

Я сразу развернулся, но Хвост зашептал, что это такие конвульсии, жизнь еще не совсем его покинула. Но когда мертвец открыл глаза, я уже понял, что это совсем не конвульсии. Мертвец оказался немножечко живым.

Хвост тут же побежал, а я околел. Вдруг такой страх навалился, что не бежалось совсем.

Мертвец почувствовал муравьев на щеке, смахнул их, обругал природу-матушку, а потом меня заметил.

Он был в очках. Только не в увеличительных, как, например, у старосты Николая, а в зеленых, чтобы солнце глаза не натирало.

– Ты что, солевар? – спросил вдруг путник.

Я сначала удивился, но сразу понял, что ничего удивительного тут нет – солевара легко опознать по съеденным ногтям и просоленному лицу. Но слишком уж он быстро меня узнал, только посмотрел и сразу сделал правильные выводы.

Тут мне в голову прилетела шишка, запущенная Хвостовым, я очнулся и побежал, и Хвост тоже побежал, а остановились мы только на берегу реки у мостика.

– Ты что, не понял, кто это был? – спросил Хвост, дыша.

– А что тут понимать? Бродяга. Игольник, наверное. А может, пуговичник. Или точильщик. Идет в Кологрив на ярмарку, вот и все.

Хвост только рассмеялся.

– Пуговичник… – усмехнулся он. – Точильщик. Еще скажи фуфлыжник.

– Может, и фуфлыжник, кто его разберет?

На фуфлыжника незнакомец, кстати, вполне походил. Скоро в Кологриве осенняя ярмарка, фуфлыжники ярмарки любят, собираются со всех сторон. Некоторые на самом деле фуфлыги пекут, а обычно так просто послоняться собираются.

– А пузырек? – спросил Хвост. – Разве ты не увидел у него на шее пузырек?

Я пузырек совсем не заметил. Вернее, заметил, но подумал, что это не пузырек, а волкобой. Запасной волкобой. Один за пояс заткнут, а другой на шее болтается. Волкобои часто в волках застревают, и тут надо ловко ножом застрявший срезать и на рукоять запасной намотать.

– Но это не пузырек, – прошептал Хвостов, – это…

Хвост огляделся, проверяя – нет ли тут поблизости кого ненужного.

– Это чернильница, – сообщил Хвостов.

– Чернильница? – не понял я. – Зачем пуговичнику чернильница?

– Так это не пуговичник вовсе, – еле слышно сказал Хвостов. – Это грамотей!

Грамотей.

– Точно говорю – грамотей, – повторил Хвост. – На шее чернильница. Глаза красные, как у кровопийцы. Костыль…

– А костыль-то при чем? – не понял я.

– Грамотеи всю жизнь за столом сидят, – объяснил он. – От этого ноги искривляются – вот они и с костылями. Грамотей-грамотей, точно говорю. Носитель культуры.

– Что?

– Что-что, носитель. Культура, знаешь, что такое? – сказал Хвост с превосходством.

Его отец несколько раз был в Кологриве, так что мне тут спорить нечего было, в культуре Хвост наверняка разбирался лучше моего.

– Культура – это дело, – сказал Хвост. – Помнишь, гусельник приходил? Как забряцает на гуслях, так все бабы ревут, как белухи. Во тебе культура! А грамотей гусельника куда как завиднее.

– Ладно, грамотей так грамотей, – согласился я. – Хотя и зачем нам грамотей?

– Как зачем, понятно же! Ты вспомни, как позапрошлым летом было? Как время овес убирать – так сразу и дождь. Овес и пожух. Все лето овес спеет-спеет, а потом дождь, как это?

Я вспомнил. Правда ведь, по делу говорит Хвост, в позапрошлом году дождь не останавливался. Все в склизь размокло, овес и пожух, и погнил, а тот, что не сгнил, медведи съели.

– И в прошлом году хлябалось, – напомнил Хвост. – Еще сильнее. Как пошло лить, так только с морозами и остановилось. Ни толокна, ни отрубей. А?

– Мало ли погода какая? – сказал я. – Такое вот невезенье… В других местах тоже погода шалит. Может, ведьма…

– Какая еще ведьма? Ведьмы там, далеко, на болотах, чего ей у нас делать?

Я не знал. Но погода плохая. Дожди. И овес да, гниет.

– Николай уже давно хотел грамотея вызвать, – сообщил Хвост. – А грамотей как пропишет – так и будет, все знают. Только мало их осталось совсем, отец говорит, что он только одного и видел за всю жизнь, когда в Кологриве был. Это ведьма в каждой берлоге сидит, а грамотей на дороге нечасто валяется.

Про грамотеев я, конечно, слышал. Были раньше такие, умели не только читать, но и писать. И не просто писать, а вроде как даже прописывать. И ходили эти грамотеи по миру, по дорогам и местечкам, по большим селам, по заимкам разным, а если кому надо было что прописать – то и прописывали. Кому удачу в охоте, кому грибы чтобы подземные искались, кому пчел в правильную сторону надоумить, мало ли? Но потом как-то извелись, грамотеи в смысле. Не совсем под корень, но стало их немного, так что люди уже и сомневались даже – есть ли они вовсе.

Я тоже сомневался.

– Грамотей-грамотей, – заверил Хвост. – Брат мне говорил, что грамотей через неделю придет, а он уже, оказывается, здесь.

– А что в деревню не идет?

– Не знаю. Присматривается.

– Это как?

– Мертвым прикинулся, сидит, смотрит, как тут дела. Ладно, пусть сидит, пойдем черемшу собирать.

И мы отправились собирать черемшу на Зыбкий Берег.

Вернулись в деревню уже совсем к вечеру. Хвост побежал к себе, а я к себе, на край. Черемши набрал много, пестер с верхом, а пестер с меня самого ростом, еле дотащил.

Матушка обрадовалась, поздняя черемша тоже не каждый ведь год случается, а тут столько, и тут же стала черемшу разбирать, листья в одну корзину, стебли в бочку. Листья потом в хлеб можно, а стебли простоят всю зиму, и если совсем голодно будет, то черемша выручит. Конечно, зиму доходить на черемше – дело невеселое и худое, но лучше на черемше, чем на лебеде, это всем известно.

Я хотел попить чаю, но матушка велела мне готовить тузлук, чтобы засолить черемшу, пока она не подвяла. Готовить соляной раствор я не люблю, как и вообще возиться с солью. Потому что я на самом деле солевар, я собираю солевой раствор, жарю его на сковороде, соль собираю в мешок, тащу домой, размалываю в мельнице. А тузлук это обратно – готовую соль разбавлять водой, причем непременно холодной, солят ведь только холодной, что груздь, что черемшу, это только в Забоеве солят горячей водой, так они там все ненормальные. Получается солевая бесконечность какая-то, но черемшу надо на самом деле солить.

Стал готовить тузлук. Соль в воде не хотела расступаться, и мне пришлось долго ворочать черпаком, устраивая в кадке вьюны и волны.

На суету с печи показался Тощан. День жаркий был, к вечеру в избе разогрелось, а Тощану все равно холодно, в валенках, в проеденной цигейке, животом урчит, глазом сверкает, как увидел черемшу, так и потянулся, слюной обливаясь. И урчать стал громче, точно не урчал, а разговаривал. Ну, мать его быстро по рукам стукнула, нельзя ему черемшу есть сырую, надо запарить, засолить, а то последние кишки завернутся. Тощан заплакал и полез обратно на печь, а там стал плакать уже громче и жалобней, как только он умел, а чтобы сильнее пробирало, скрипел гвоздем по старому изразцу, отчего получались удивительные звуки.

Матушка скоро эти звуки перестала терпеть и велела Тощану молчать. Он замолчал, но скрипеть не перестал, правда, не с таким старанием, а как мышь совсем, потихоньку. Я предложил матушке залезть на печь и немного Тощана побить, но она только рукой махнула, сказала, что бить его уже нельзя, можно совсем дух вышибить. Сказала, что она сама его с утра крепко крапивой высечет – и наказание, и для здоровья полезно. Но Тощан не очень испугался, он знал, что всю окрестную крапиву мы уже на него давно потратили, а за другой идти далеко, к опушке, никто вечером к лесу совсем не пойдет.

Матушка стала Тощана поносить и обещать ему всякие кары, но тут заявился староста Николай с просьбой.

Староста сказал, что для грамотея он старую ригу поправляет, а пока пусть он у нас переночует, всего одну ночевку. Матушка со старостой спорить не стала, согласилась – Николай человек вредный, лучше с ним не спорить, и вечером к нам явился уже сам грамотей.

От него пахло дымом и вкусным жареным луком, матушка предложила ему каши из толченых корней, и грамотей, несмотря на сытый вид, не отказался. Он вообще держался с достоинством, двигался не спеша, а вокруг смотрел как бы поверх, не задерживаясь взглядом, как будто он находился сильно сверху.

Грамотей устроился за столом и стал есть. Ел он интересно – медленно, равнодушно, с отвращением, так у нас никто есть не умеет. Он ел, а мы все смотрели, первый раз видели, как ест носитель культуры, обстоятельно, с достоинством.

Продолжалось это долго, так что матушка два раза успела ему в миску добавить каши, грамотей принял это как должное, и снова ел и ел, и полведра каши съел, наверное, и только потом ложкой по столу стукнул и разрешил подать себе травяного отвара.

После третьей кружки настроение у грамотея улучшилось, он вытянул ноги и стал похваляться. Сначала достал из ранца рубаху, потряс ею и сказал, что эту рубаху ему дали за отписку одной старухи в Ежовке, старуха померла и завещала, чтобы ее перед смертью вписали в родовую книгу. Грамотей, конечно, вписал старушку, за что благодарные родственники заплатили ему рубашкой.

После этого грамотей сообщил, что прошлым летом он съел полмешка картошки. Да-да, полмешка. Насладившись нашим удивлением, грамотей повторил про полмешка, добавив, что это он сделал за две недели. А эти полмешка ему выдали за то, что он избавил от бессонницы мать одного зажиточного землепашца. Несчастная женщина утратила сон после того, как к ней во сне стал являться Черный Федор и смущать предложениями продать свою душу за сахарную голову. Грамотей отписал ее за два месяца, сочинив новеллу «Овцы, овцы, овцы», причем очень успешно все получилось – после ежевечернего зачитывания этого рассказа поселянка не только вернула сон, но и стала немного предсказывать будущее.

А весной он в Кологриве отписал заседательского сыночка от заикания, и теперь юный заседатель не просто разговаривает как новенький, но еще и песни поет.

Матушка стала спрашивать: как там везде обстоит? В других местах? Все как у нас – волки, дождик, мокрицы, невыносимость, серые туманы?

Грамотей отвечал, что в других местах все так же и гораздо хуже. В Забоеве свирепствует лишай, а Кологрив, как всегда, каждый год выгорает, а что до Макарьева, так там змеи да ядовитые лягушки да по вечерам из горы выходит прозрачный мужик с синими руками, и как кого увидит, так и все, смерть. И везде оно так и есть, мреть, поток, разорение. Волки, непогода, саранча да спорынья, ядовитые болота да кровавый понос, и нет ему предела.

Матушка вздыхала и спрашивала: правда ли, что на севере до сих пор дожди поганские идут – то из лягушек, то из чешуи жгучей, а то и из пены красной? Вот попадет такая пена кому на шею, так и проест всего насквозь. А спрятаться никак. Правда?

Грамотей отвечал, что про пену правда, случается такое. И лягушки тоже падают, только есть их совсем нельзя, потому что они из воды ядовитой и сами тоже сильно ядовитые, сколько ни вари – не вываришь. Потому что к северу и к западу лежат во тьме грязные земли, туда никак не стоит ходить, там не только вода, сам воздух там как сильный щелок, земля как известь, а люди уж и не люди, а псоглавцы да волколаки сплошные, тьфу на них. Оттуда, с тех земель, до сих пор выходит все безобразие, и мор, и хлад, и глад, и сам себе не рад. Что раньше с этим как-то еще боролись, а теперь уж и сил нет никаких, уже ни рогаток не ставят, ни засечных линий, ни колючей проволоки. Так что верно сказано, мир доживает последние дни.

Тощан кинул в грамотея сушеной мышью, а матушка спросила, сколько же стоит прописать себе чего? Счастья, например. Грамотей ответил, что счастье – понятие абстрактное, его прописать нельзя, грамотеи занимаются более приземленными вещами. Вот если икота, или ипохондрия кого одолела, или ползучки в избе поселились, или чтобы лошадь купить исправную – это пожалуйста, сколько угодно. Погоду опять же. Со счастьем никак. Вот вы сами чем тут живете?

Матушка рассказала и про скважину, и про дрова, и про сковородку, соль, одним словом, жарим да мелем, этим и живы. Грамотей вздохнул и сказал, что соль это хорошо, он уже раньше прописывал помощь одному солевару – чтобы раствор стал гуще, а вывар больше, нам он тоже этих преимуществ пропишет, только вот отдохнет немного, полчасика.

Правда, в тот вечер так ничего и не прописал, потому что уснул за столом, как сидел, так и уснул, голова уперлась, а руки остались стоять. Я не стал дожидаться, пока он проснется, полез на печь и попытался уснуть. Но от впечатлений не получалось, к тому же отчего-то в моей голове все крутился и крутился рассказ «Овцы, овцы, овцы».

Я плохо представлял, что грамотей называет рассказом, но сам этот рассказ мне отчего-то неплохо представлялся. Там один человек всю жизнь хотел завести себе овцу для того, чтобы периодически ее стричь, а из шерсти вязать носки и рукавицы. Он всю жизнь собирал средства для приобретения овцы, отказывал себе во всем и потом, уже под старость лет, ее все-таки купил. И вот он взял ножницы и собрался постричь овцу, но тут овца пустила его копытом в лоб и неосторожно убила. Как-то так мне представилось. Не знаю, как такой рассказ мог усыпить жену землепашца?

А проснулся я уже от крика. Мой брат Тощан устроил грамотею мышьяк. Он и мне пару раз мышьяк устраивал, до тех пор, пока я его хорошенько не проучил.

Надо признать, что мышьяк штука пренеприятная, а мой брат готовил его хорошо. Для начала надо устроить так, чтобы человек перевернулся на спину. Это несложно, Тощан проделывал это с помощью воды, достаточно немного намочить человека, и он начинает ворочаться и рано или поздно перекладывается на спину. Дальше уж совсем легко. Тощан действовал так – рассыпал на спящем крупу и крошки, а сам прятался подальше. Через некоторое время человек, открыв глаза, обнаруживал на себе множество резвящихся мышей и громко кричал.

Грамотей тоже закричал, все-таки человек. Мыши прысканули в стороны, а грамотей упал на пол. Он лежал на спине и пытался подняться, но это было нелегко – колени у грамотея болели и опираться на них не получалось, он барахтался на полу, а Тощан хохотал на печке, стучал пяткой в стену.

Я устремился к грамотею на помощь, но он взглянул на меня с видимым бешенством и продолжил подниматься сам, опираясь на костыль одной рукой и цепляясь за стену другой.

Тощану скучно, он всегда на печи да в избе, и только в самый жаркий и сухой день выпускаем его немного посидеть на улице. Ему сырой воздух вреден, от него у Тощана крепчает кашель, а если он дома, то вроде ничего. Соль опять же помогает. Но Тощану скучно. Вот он себе занятий и находит. То ящериц ловит, то сверчка натаскивает, но в основном по мышиному делу, конечно. За время сидения в избе он стал настоящим мышиным повелителем. Когда ему было нечего делать – а ему почти всегда было нечего делать, – он устраивал мышиные войны. Выманивал из подвала диких мышей свистком, сделанным из тростины, а потом обрушивал на них ярость своих мышей, прикормленных. Надо сказать, что мыши бились отчаянно, причем очень скоро в их рядах определились выдающиеся бойцы, настоящие мышиные волки. Их Тощан кормил дополнительно и натаскивал в специальных колесах.

Грамотей все-таки поднялся на ноги, посмотрел на меня и на Тощана с ненавистью. Но появилась матушка. Она стала предлагать грамотею ореховую похлебку, но он не стал у нас задерживаться и убрался, потому что Тощан слишком зловеще покашливал на печи.

А я спросил у грамотея перед уходом, про что был рассказ «Овцы, овцы, овцы». Грамотей явно хотел меня обругать, но потом признался, что это был не простой рассказ, а экспериментальный. Я не понял, а грамотей объяснил, что рассказ состоял из одного слова, но повторенного две тысячи раз. То есть там было только слово «овцы», но его надлежало читать с разным внутренним выражением, от этого многие засыпали.

Он ушел.

В следующие дни я его нечасто встречал. Приближалась осень, подземные реки теряли силу, и солевой раствор хорошо тек не каждый раз и не каждый раз был достаточен. Я сидел возле торчащей из земли трубы и часто проверял воду. За годы солеваренья я научился определять содержание соли в воде даже по внешнему виду, пальцами воду щупал, только когда требовалось определить совсем уж тонкие соляные оттенки.

Когда раствор становился пригоден, я перекидывал ворот в сторону кадки. Кадка наполнялась, я впрягался в нее и тащил на выжарку. Тут все просто и надежно – три камня, на них ставится широкая и глубокая сковорода, кованая, еще из старинных, под сковородой огонь. Пламя следует поддерживать медленное, чтобы рассол испарялся равномерно. По мере испарения в сковороду добавлялось воды из кадки, так постепенно рассол густел и густел, и когда он становился перенасыщенным, почти уж и не рассолом, а расплавом, я вычерпывал его со сковороды в особую бадью. В бадье рассол остывал, и на дно выпадала чистая соль.

Всего у нас в Высольках четыре трубы на разных концах деревни, но соль варят обычно только на трех, на четвертой хозяин Хорт, он ленив и варит лишь по настроению, предпочитая питаться снытью, лебедой, ботвой и прочим подорожником, соль он использует не для обмена, а только для себя.

Поскольку соли в воде становилось все меньше, на соляном дворе я проводил все больше времени, мало интересуясь происходящим в деревне. О событиях узнавал лишь от Хвостова, да и то редко. Но потом, когда август перевалил за середину и листья стали желтеть, соль остановилась вовсе.

На следующий день я отоспался и вышел гулять на берег реки и там увидел необычное сооружение, напомнившее мне бревно. Рядом с сооружением сидел Хвост, он мне и рассказал.

Про Старого Ника и старосту Николая.

Старый Ник этим летом обнаглел совсем. Он съел все, до чего смог дотянуться своими бессовестными усами: он съел всех пескарей на отмелях, и они больше не скрипели по ночам свои протяжные грустные песни; он съел оранжевых тритонов, он съел икру лягушек и самих лягушек, и они тоже перестали наполнять звуком ночи, никто больше не орал при луне глупыми голосами, сделалась тишина, и от этого вдруг стали даже днем слышны волки, живущие в чаще на другом берегу. Старый Ник съел последних ондатр и съел немногочисленных раков, сидевших вокруг омута. А потом, окончательно утратив стыд, стал выходить к берегу даже в дневное время, и не для того, чтобы погреться в лучах, а для того, чтобы кормиться свежими и сладкими побегами рогоза. И очень скоро по берегу стариц образовались протяженные заедины, и Николай, поглядев на это безобразие, сказал, что со Старым Ником надо что-то делать.

Я, кстати, с этим был полностью согласен, еще в прошлом году надо было что-то делать. В прошлом году Старый Ник подкараулил и съел Речную Собаку, а я ей много симпатизировал. Речная Собака водилась у реки очень давно, только я помнил ее лет семь, а то и больше. Собака в отличие от других собак была совершенно безобидной, даже полезной. Например, она умела ловить раков, причем сама при этом почему-то питалась только рачьими головами, шейки же оставляла на песке. Свое раколовное настроение Речная Собака всегда предвещала оптимистическим воем, так что мы с Хвостовым, заслышав ее радостный голос, спешили с корзинами к реке.

От нее была и другая польза, не только пищевая. Сама Собака всегда находилась в хорошем настроении, за все годы, что мы были с ней знакомы, я ни разу не видел ее ни в унынии, ни в другой какой меланхолии, и это настроение Собака каким-то образом сообщала всем вокруг. Греемся с Хвостовым на камнях, тоскуем и хотим есть, тут раз – Речная Собака живым оранжевым пятном пробежит, дружественно прогавкает, и уже как-то стыдно киснуть в печали, и Хвост говорит, что снова знает, где белки прячут орехи, и можно сходить поискать, а я вспоминаю, как прошлой весной вот так же орешить ходили, а вместо орехов в норе нашли гладкую гальку да железные шарики, Хвост сдуру попробовал их раскусить, да только зуб поломал. И смешно уже как-то, и есть не так хочется.

Хорошая, одним словом, собака была Речная Собака.

Поэтому, когда Ник собакой заинтересовался, я попытался ее уберечь. Конечно, мои убеждения на нее не подействовали, она же все-таки собака, пусть и умная, но все равно, и тогда я стал гонять ее пулькострелом. Устроюсь на берегу, дождусь, пока Речная Собака появится, и сразу ей в бочину проволочную галку. Визжит. Сначала это действовало, после пары галок собака с недовольным видом удалялась в береговые заросли и у реки до следующего дня не появлялась. Но я же говорю – умной была – и скоро научилась противодействию: стоило мне с пулькострелом появиться на берегу, как она поворачивалась в мою сторону головой. И я уже не стрелял, боялся глаз вышибить, только ругался и камни вокруг кидал.

Ник решил ее съесть, это случилось солнечным днем, я помню. Мы с Хвостом шли по берегу, копали земляные орехи, а собака, как всегда, стояла на Косой отмели в воде по брюхо и смотрела вдаль, словно ждала, что по воде кто-то к ней приплывет. Она так могла стоять подолгу, замерев и глядя в одну точку и опуская в воду рыжий хвост.

Хвостов предполагал, что она так ждет хозяина. Что у Речной Собаки был когда-то хозяин, они плыли по реке на лодке, лодка наткнулась на камень, собака выплыла, а у хозяина не получилось, его тут же утащили на дно игривые навки и прожорливые лорелеи, так что собака его не дождалась, но все-таки ждет, стоя каждый день у воды.

Я с Хвостовым не спорил, все оно так и могло случиться, вполне себе. В тот день собака тоже стояла в воде, мы устроились на высоком бережку и стали на нее смотреть, чтобы улучшить настроение. Косая отмель не длинная и заканчивается свалом в глубину. В некоторые дни из глубины поднимались сентиментальные раки, на них Речная Собака и охотилась.

Она уже привыкла к воде и по-другому жить не умела, а Старый Ник был существом терпеливым и коварным. Он не спешил и вел свою охоту размеренно и постепенно, день за днем усыпляя бдительность собаки. Каждое утро он выбирался на Косую отмель и лежал на ней недвижим и лишь едва покрываем водой, прикидываясь то ли бревном, то ли мертвым, незаметно глазу пошевеливая хвостом и плавниками. Ник был дьявольски терпелив, и скоро его усилия начали приносить результат – он стал приближаться к собаке.

Мы с Хвостом изо всех сил пытались противодействовать поползновениям Ника. Приблизиться к нему мы, разумеется, не могли, но старались уязвить его издали – кидали камнями и заточенными железными кусками, только все зря: пробить его шкуру у нас не получилось. Мы пытались позвать взрослых – чтобы они пришли и проткнули Ника баграми, но взрослых не занимала Речная Собака. А может, они боялись Ника – ходили ведь слухи, что полынщика, два года назад внезапно совершенно пропавшего, съели совсем не правобережные волки, а вполне себе утащил зловредный сом. Поговаривали, что и Усатая Фрося, не боявшаяся волков и собиравшая на другом берегу щавель и кислицу, вовсе не заблудилась в лесу, а была увлечена под корягу Старым Ником.

Николай, староста Высолек, конечно, осуждал пересуды, но жители упрямо считали, что Ник не просто себе гигантский сом. Некоторые передавали, что Ник смущает свою жертву тяжелым взглядом, и она, лишенная воли и сил, сама падает ему в пасть. Некоторые считали, что он оглушает добычу электричеством, которое собирается у него в усах. Большинство же считало, что пора жаловаться заседателю, еще чуть-чуть, и он тут всех переловит.

День, когда он все-таки утащил Собаку, я не знаю, думаю, что это случилось в августе. Речная Собака перестала появляться на воде, и Старый Ник тоже перестал показываться, отчего мы с Хвостовым решили, что он ее все-таки сожрал и теперь лежит, довольный, на своем сумрачном дне.

Но в Высольках никому, кроме нас с Хвостом, до Речной Собаки дела не было. Еще Тощан ее любил, вот и все, она от Тощана не шарахалась, лизала его в ухо, он ее любил.

Чаша терпения старосты Николая переполнилась этим летом, когда Старый Ник приспособился доить его коз. У старосты жили три козы, и летом, в жаркие тревожные полдни, наевшись травы и устав от оводов, козы спускались на ветерок, к реке, выходили на серп отмели и вставали в воду чуть ли не до рогов.

Старый Ник был хитрец и лакомка, он мог бы легко поутаскивать этих бестолковых животин, однако предпочел их подкарауливать в водах, подманивать хитрыми пузырями и выдаивать. Старостиха, увидев, что молочные показатели упали, призвала старосту Николая решить проблему с сомом раз и навсегда.

Николай попытался обойтись по-простому, послал к омуту мужиков с вилами. К черенкам мужики привязали длинные веревки и стали кидать вилы с берега в надежде проткнуть Старого Ника. Подобная тактика не принесла успеха. То ли Ник отдыхал в другом месте, то ли шкура его была толста, добыть его с помощью вил не получилось.

Сетью поймать его тоже не удалось, потому что все сети, закинутые в реку, он либо рвал, либо ел. Ко времени прибытия в Высольки грамотея затруднения со Старым Ником постепенно перерастали в войну. Сом, разгневанный учиненной на него охотой, вступил в противостояние с общиной с азартом и упрямством.

Первым делом он подломил мост, перекинутый на другой берег. Собственно, это был даже и не мост, а мостки, которые каждую весну сносило разливом и каждое лето их восстанавливали заново из жердей и досок. Жерди вбивали в глинистое дно, Старый Ник подплыл к ним ночью и упорно бодал головой, отчего скоро мост нагнулся, а потом и завалился набок. Пришлось мост чинить, но починки хватило ненадолго – на следующий день сом повторил свое поведение и снова уронил мост. Сообщение с правым берегом прекратилось. Пришлось строить в третий раз, и вместо жердей вколачивать в дно уже вполне себе толстые бревна. Этот мост строили долго, и его Старый Ник уже не смог разрушить, при строительстве же моста один из братьев Хвостовых отрубил себе палец.

Впрочем, староста Николай недолго праздновал одержание, Старый Ник нанес ответный удар. Чуть ниже от моста по течению в реку впадал безымянный ручей, в устье которого устроил свое дело высольский мельник. Мельница получилась небольшой, но для наших жалких нужд ее хватало, иногда, когда соли выжаривалось много, я молол ее не дома, а на мельнице. Старый Ник совершил свое безобразие, как обычно, ночью. Он приплыл к мельнице и разломал всю запруду, за ночь вода растащила остатки плотины, размыла берег и унесла всю мельницу в реку.

Мельник пришел к дому старосты Николая и громко ругался почти полдня.

Староста, исчерпав все возможные средства противоборства со зловещей рыбой, в отчаянье построил на берегу из соломы и палок образ, несколько напоминавший сома. Сделал староста это в натуральную величину и, как мне показалось, даже несколько преувеличил размерность своего противника, Старый Ник все-таки был не таким большим.

Построив из соломы и веток каркас сома, неутомимый староста Николай обмазал его глиной и обсыпал рыбьей чешуей, а вместо глаз вставил кислые яблоки-китайки. Сооружение скульптуры было закончено прикреплением к морде сома черных изготовленных из старой проволоки усов.

Когда глиняный сом был приготовлен, староста Николай приступил к действиям. Сначала он приходил к глинянному сому по утрам и пытался его усовестить и устно убедить покинуть наши воды, отправиться вниз по течению, лучше к Дубровке, там и места глубже, и вдоль берега растет во множестве ревень, а он и вкусен и питателен. Убеждения и укоры на Старого Ника действовали слабо, он продолжал по вечерам булькать в омуте, а по ночам снова упрямо раскачивал мост. Тогда Николай перешел к другим методам.

Он стал ходить по утрам к сому, стегать его плеткой и немного проклинать. Этот подход к успеху тоже не привел, напротив, усугубил положение, Старый Ник утроил коварство. Он подмыл хвостом высокий берег с тропкой, по которой мужики ходили на косьбу, и, когда они отправились сгребать сено, берег подломился и мужики просыпались в реку. Мужики были взрослые, и Старый Ник их совсем не смог утопить, только за ноги покусал. Зато утонули вилы, косы, серпы, таким образом Старый Ник нанес общине значительный ущерб.

От расстройства староста Николай начал сильно чесаться, но от намерений своих не отступил. Он объявил вече на берегу, и когда собрались все, кто мог, староста велел народу с ненавистью плевать в глиняного сома. Мужики удивились, но плевать стали, и плевали так сильно, что отплевали статуе хвост. Но заметного ущерба живому, натуральному сому это опять же не причинило, напротив, скоро Старый Ник приплыл к бабам, полоскавшим белье на мостках, и уволок у них две рубахи.

На следующий день мы с Хвостом болтались на берегу. Работы на солеварне, как я уже говорил, не стало, и поэтому я решил отдохнуть. Мы с Хвостом рассматривали глиняного сома, а Хвост даже выковырял у него яблочный глаз и съел. Сом выглядел глупо, да и вообще лично мне вся затея казалась глупой.

Побродив вокруг сома, мы решили поискать мяты или золотого корня, Хвост заявил, что брат научил его искать золотой корень по приметам, и мы этот корень стали искать, но нашли только две дохлые гадюки. Хвостов сказал, что если кинуть дохлую гадюку в муравейник, то за два дня муравьи выедят все гадючье мясо и останется одна только кожа, а из нее можно сделать отличные ремешки.

Мне с гадюками возиться совсем не представлялось, но Хвост терять их не хотел и поэтому прицепил гадюк к поясу. Потом вдруг Хвост предположил, что у змей мог случиться мор, а значит, надо поискать еще дохлых. Если получится найти их с десяток, то можно сплести змеиную веревку, и если все время ходить с такой веревкой, обвязанной вокруг туловища, то в лесу на тебя не залезет ни один клещ, верное средство. А еще змеиная веревка выручает от усыхания. Если такой веревкой обмотать Тощана, то он вполне сможет выздороветь. Я знал, что он врет, но все равно поверил. Стали искать змей.

Но дохлых змей больше не попадалось, зато в самый разгар поисков показался грамотей. Он пересек луг, вышел на берег реки, задумчиво поглядел на глиняного сома, после чего сел на ранец, а на коленях у себя разложил планшет с бумагой.

– Сейчас волосы драть будет, – сказал Хвостов.

– Зачем?

– Ясно зачем, для вдохновения.

Я не очень хорошо понял, тогда Хвост пояснил:

– Они без вдохновения не могут, мне папка рассказывал. Тот грамотей, которого он в Кологриве видел, перед каждым своим выступлением вдохновлялся. Ты думаешь, почему у грамотеев волос мало? Они их вырывают. Когда грамотей волосы выдирает, у него мысли в голову приходят. Вон смотри, сейчас начнет!

Но грамотей не стал выдирать волосы, просто почесал голову. Ничего интересного с ним не происходило, сидел и сидел. Мы понаблюдали за ним, а потом решили вздремнуть на солнышке, однако не получилось, потому что показался староста Николай, настроенный решительно.

Он принес с собой достаточно толстую палку и пустился крушить своего глиняного сома. Сом к этому времени уже изрядно отвердел, палка сломалась и стукнула старосту по лицу, разбив ему нос.

Грамотей, увидев эти события, рассмеялся. Он смеялся с таким удовольствием и чистосердечием, точно не делал этого уже давно. Староста Николай не понял, в чем тут заключается юмор, грамотей же сказал, что староста Николай ничего не понимает в тонких материях. Более того, вот этим самодельным чучелом он только все сильно ухудшает. Потому что только слепец и законченный лапотник не увидит сходства: Старый Ник – староста Николай. А значит, устраивая надругательства над чучелом сома, староста в чем-то попирает себя самого, своими собственными руками самого себя высекает, и разбитый нос тому подтверждение.

Тогда я впервые подумал… Да, тогда я впервые понял, что есть люди, понимающие вопросы гораздо глубже.

Староста Николай позеленел от злобы и унижения, кинулся было к чучелу сома совсем с топором, но остановился. Грамотей сказал, что теперь уж делать нечего, теперь старосте придется забрать своего сома себе в дом и беречь его до востребования, лучше на чердаке.

Что же касается непосредственно сома в реке, то здесь…

Грамотей спрятал свои бумаги в планшет и стал рыться в ранце. Мы стояли поодаль, но от интереса потихоньку приближались. Староста растирал кровь по щекам.

Грамотей тем временем достал из ранца незнакомые предметы. Три штуки, больше всего они походили на недозрелые яблоки, только продолговатые, и видно, что тяжелые – грамотей уронил один из предметов на землю, а тот даже и не подпрыгнул. Он распихал эти предметы по карманам и направился к берегу. Шагал кое-как, медленно, с трудом передвигая больные ноги, как старая утка. Мы все устремились за ним, и я, и Хвост, и староста Николай с распухшим носом.

Старый Ник обычно водился в глубоком омуте, вымытом течением на повороте. Река здесь была быстрая, она подмыла берег и уронила в воду несколько сосен, и много старых сосен уже гнило на дне, так что омут образовался вполне подходящий, широкий и вольный.

То, что Старый Ник отдыхает на дне, было заметно – вода совсем не волновалась, напротив, выглядела мертво. По поверхности плавали пузыри и жухлые листья, никакого движения, даже течение теперь, казалось, обходило омут по краю.

Староста поглядел на грамотея с сомнением, сам грамотей не сомневался, он достал из кармана круглый предмет. Хвостов предусмотрительно отодвинулся подальше, а грамотей подтвердил, что да, лучше всем отойти от берега, и не только отойти, но и лечь на землю. Мы легли, староста тоже.

Хвост шепнул мне на ухо, что сейчас грамотей устроит грамотейское колдунство. Не знаю, как колдунство, но грамотей тоже быстро улегся на землю. Затем хрустнул плечом, сделал резкое движение рукой и метнул кругляк в омут.

Кругляк булькнул.

Сам грамотей съежился, но ничего не произошло, а мы так и продолжали лежать в траве. Грамотей вздохнул и сказал, что время безжалостно не только к людям, но и к предметам, причем к предметам иногда безжалостнее. После этого грамотей метнул в омут второй кругляк.

Хвост сказал, что это…

Договорить он не успел, потому что земля дрогнула. И грохнуло еще так, что я подпрыгнул лежа и едва не оглох. А с деревьев просыпались шишки. А сверху тут же на нас пролилась вода и упал ил, вонючий и кишащий многочисленной придонной явью.

Грамотей поднялся, отряхнул руки и сказал, что если Старый Ник отдыхал в омуте, то теперь он наверняка отправился к своим скользким прапращурам. Можно забирать.

Несколько оглохший староста Николай спросил, что это было, грамотей ответил, что граната. Оружие из старых запасов. Таким можно хоть кого успокоить. Так-то.

Мы вышли на берег. Омут был взбаламучен, по поверхности плавала грязь и донный мусор, а на берегу растопырились чьи-то неопрятные белые кишки. Грамотей велел следовать вниз по течению и доставать рыбу на берег.

Мы двинулись по берегу к отмели. Хвостов был в восторге. Рассказывал, что грамотеи знают много прежних секретов, что они ходят по старым местам и выносят оттуда оружие и разные вещи, что нашим Высолькам очень повезло на грамотея, сразу видно, дело он знает, хотя и выглядит полудохлым.

Я тоже проникся к грамотею уважением, вот так раз – и Старый Ник мертв. Так ему и надо, поедателю пиявок.

На гром сбежались почти все, кто мог бегать и кому было нечего делать, наверное, почти половина деревни. Все мы остановились там, где река выбиралась из тесного русла и разливалась по широкому плесу. Собрались на берегу и стали ждать, и скоро увидели сома, он плыл вверх израненным брюхом и разочаровывал – не думал, что Старый Ник так невелик. Да, к нашему всеобщему удивлению, сом оказался совсем не таким, я думал, что он по крайней мере в два раза больше, а он был не длинен, хотя и толст. Видимо, размеры увеличила его слава и размах разрушительной деятельности.

Течение вынесло сома на отмель, и он там застрял в песке. Староста Николай громко закричал, как настоящий начальник, прыгнул в воду и воткнул вилы сому под жабры. Все обрадовались.

Кто-то достал веревку, мужики спустились к реке и стали обвязывать этой веревкой хвост. Потом все впряглись в лямку и поволокли. Но Старый Ник оказался тяжел, и вытащить его на песок не получилось, так что пришлось разделить его на три неравномерные части. Этому старому и поросшему мхом негодяю отрубили голову и хвост, брюхо же разрезали вдоль, а требуху вышвырнули в воду. Хвост сказал, что зря, надо было в ней поискать, мало ли в ней чего обнаружится, вдруг самовар?

Смотреть на то, как жители деревни ломают Старого Ника, мне отчего-то не хотелось. Грамотей тоже не смотрел. Он, как мне показалось, тоже испытывал некое разочарование.

Назавтра грамотей на берег не вышел. Мужики, впечатленные судьбой Старого Ника, принесли грамотею разной еды, грамотей, конечно, сильно объелся. У него разболелся живот, и он весь день провел на гумне дома старосты в обнимку с бутылкой с горячей водой. Иногда он протяжно стонал, а иногда пел непонятные песни. Хвостов пояснил, что это так у грамотеев полагается – после какого-то дела всегда впадать в ипохондрию, отец Хвостова, который видел грамотея на ярмарке в Кологриве, говорил, что на следующий день после выступления тамошний грамотей всегда лежал под крыльцом и сильно грустил.

А на послезавтра грамотей на берег все-таки выбрался. Он шагал медленно и опять с помощью костыля, опираясь на него подмышкой и довольно часто останавливаясь, чтобы отдышаться, плюнуть на землю и избить встречный куст или сорняк. Мы с Хвостом шагали за ним чуть поодаль, ожидая, что он будет делать.

Хвостов, как некоторый знаток, уверял, что грамотеи люди весьма в поведении колоритные. Вот кологривский грамотей, бывало, как делал – поднимется утром и идет куда-нибудь с отвращением на лице. А как надоест ему идти, начинает блажить, одежду на себе рвет, плачет, поговорить хочет. Вот так отец Хвостова как-то близ Кологрива шагал по лесу, а навстречу ему как раз грамотей в печали и вывалился. Остановил грамотей хвостовского отца, спросил – отчего так в апреле березы шумят – и, не сходя с места, подарил нержавеющую застежку.

– Вот давай и мы тоже, – сказал Хвост. – Пойдем ему навстречу.

Мне этот план понравился, мы обогнали грамотея и пошагали ему навстречу, а когда до него было совсем немного, остановились и стали стоять просто так у тропы, как бы невзначай. Грамотей приблизился к нам. Про березы он не стал спрашивать, сказал, что мы похожи на свиней, и пошел дальше.

Хвост заметил, что все идет как надо, грамотей в нечеловеческом настроении, надо просто еще раз забежать невзначай вперед. Забежали. Во второй раз он смотрел на нас дольше, а потом треснул Хвоста костылем по спине, обозвал нас грязными попрошайками и даже немного погнался, пришлось убегать.

Получилось весело. Особенно когда грамотей запнулся за корень и покатился по земле, больно охая и бранясь.

Хвост сказал, что никогда не слышал такой удивительной ругани, а я подумал, что мало кто может так искусно работать словом. Поднявшись, грамотей сказал, чтобы мы не подходили к нему и не мешали, после чего снова отправился к реке. Но мы за ним все-таки проследили.

Грамотей добрался до берега, там была копна, ее накосил для своих коз староста Николай, грамотей приблизился к этой копне и упал рядом, совсем немного не попав в сено.

На следующее утро на солеварке стал давить густой раствор, ну и пошло. Пресные дни случались редко, и мне сделалось не до грамотея, с утра до вечера я катал соляную кадку и жарил на сковородке соль. Соли доставалось много, так что и матушка мне на солеварке помогала, а за Тощаном стала присматривать бабка Хвостова, старая женщина.

Хвост в обед приходил на соляной двор, чтобы выпросить соли и поболтать от скуки, рассказать, как там вообще все происходит, как овес, как капуста, как грамотей. Овес ничего, уже скоро молочный, капусту, как всегда, съели гусеницы, а грамотей жег. Я не понял, и Хвост стал рассказывать.

Грамотей, посидев пару дней на берегу реки, сделал себе отдых. Увидев мужиков, шедших корневать, он зазвал их к себе и выучил играть в буру. Проиграв для начала Павлуше Кошкину чернильницу и стеклянный шарик, он потом отыграл у него шарик и чернильницу обратно, а вдобавок еще кожаный кушак, шапку и в долг штаны. Остальные мужики проиграли штаны не в долг, чем чрезвычайно развеселили грамотея, он пришел в хорошее настроение, придумывал мужикам обидные прозвища и всячески веселился.

Староста Николай, пришедший посмотреть, почему мужики не работают, заразился азартом сам и в первый же день проиграл грамотею копну сена. А грамотей вечером эту копну сжег, смотрел на пламя и что-то писал в свои бумаги. Проигранные штаны и лапти грамотей, впрочем, мужикам вернул. От этого мужики грамотея зауважали еще больше, в нашей деревне никто никогда сено не жег.

Староста же немного озверел и всем мужикам строго запретил играть с грамотеем в буру, а самому ему велел не отвлекаться на разные досужие упражнения, а заниматься тем, зачем его позвали, – погоду отписывать. Грамотей сказал, что он и так каждый день этим занимается, то, что он не сидит и не пишет с утра до вечера, как истукан, не означает того, что он не работает. Потому что работает он всегда, и когда сидит, и когда идет, и когда ест, и когда пьет, и когда спит, он тоже работает. А художника обидеть может каждый, каждый чумазый, проходящий мимо, норовит кинуть в художника камень.

Но вообще, если уж совсем честно, август заканчивался, а толка от грамотея видно не было. Тучи собирались на другом берегу и щедро мочили лес и все чаще перебирались на нашу сторону. Дожди получались тяжелые, и овес под ними ложился в землю. Староста тревожился и требовал от грамотея наладить погоду.

Грамотей вроде бы старался. Он установил на берегу реки загородку от ветра и дождя и ходил в это укрытие каждое утро. В пресные дни я оставлял солеварку, и мы с Хвостом частенько подкрадывались к этой плетеной загородке, чтобы узнать, чем занимается грамотей, но занимался он всегда одним и тем же.

Спал.

Он делал это весьма ловко, так что и с близкого расстояния трудно различалось, спит он или нет. Грамотей придавал фигуре рабочее и задумчивое положение, на нос садил зеленые непроницаемые очки, так что о закрытости глаз судить тоже не получалось. И лишь безнаказанное кружение над ним злых осенних мух выдавало сон.

Когда к нему приближался кто-то из мужиков, грамотей тут же оживал и начинал писать, наклонять голову вбок и чесать щеку, мы же с Хвостовым умели подкрасться незаметно. Мстительный Хвост, помня об ударе костылем, заряжал рогатку шипучими жуками, забрасывал их спящему грамотею на шею, а потом мы наблюдали, как тот с криками катается по земле, стараясь этих жуков выловить. Или заряжал пулькострел тонкой проволокой и стрелял грамотею в ухо. Грамотей просыпался с воплем и бешено тер ухо, полагая, что его укусила гремучая оса. Или еще какое раздражение устраивал, в этом Хвост похож на Тощана, хотя и не болеет.

Впрочем, эти забавы происходили все реже и реже, осень совсем приблизилась, дожди почти не прекращались. Иногда они были ленивые, похожие на водяной пар, опускавшийся из туч, иногда равномерные и сводящие с ума, редко резкие и проливные, Хвост говорил, что в такие дожди грамотей из риги не казался. В дни же ленивых дождей он гулял по окрестностям с замшелым видом, устраивался под деревьями и чиркал в записную книжку.

Дрова и хворост отсырели и горели все хуже, но солевой раствор неожиданно приобрел еще большую гущину, хотя обычно осенью происходило наоборот. Упускать эту возможность не хотелось, и я опять начал жарить соль. Соли хотелось запасти побольше, весной, когда уйдет последняя вода, соль сильно поднимется в цене, можно будет обменять на продукты. Соляная скважина – это добро, только из-за нее мы и выживаем кое-как. Вообще в этом году соли мы набрали, но все равно соли много не бывает, в начале мая за горсть соли дадут горсть полбы, а то и пшена.

Я помню, как раз была тяжелая соляная неделя, я уходил на солеварню еще в теми, в туманных влажных сумерках, и возвращался тоже в сумерках, только уже в вечерних. Сильно уставал и, придя домой, сразу валился, даже с Тощаном драться не хотелось. Да и на Тощана эта сырость и мгла тоже подействовала, прижала его к печи, так что его верные мыши, почувствовав, что рука повелителя ослабла, разбежались.

В тот день уже ближе к вечеру постепенный изматывающий дождь сменился дождем злым и колючим. Я не успел закрыть очаг листом железа, огонь залило, и снова развести его я не смог, рассол остыл, вода пропитала все вокруг. Я понял, что устал от соли, затащил сковороду и кадку под навес и отправился домой. Я шел через воду, которая лилась с неба, и не шел, а пробирался. Укрываться от этой воды было совсем бесполезно, разве что надеть на голову ведро. От холода же защитился дерюгой. Вода сквозь нее все равно пробиралась, но тепло вымывалось не так скоро.

Вернувшись, я застал дома грамотея. Он сидел за столом, пил отвар и рассказывал истории про какую-то выхухоль Виолетту. Кто такая выхухоль, было непонятно, кажется, животное, похожее на бобра, но приключения с этой Виолеттой происходили самые что ни на есть. И матушка слушала, и Тощан из-за трубы показывался, смеялся тоже.

Мне грамотей кивнул, что меня опять удивило. Я думал, что он захочет меня поколотить за наши с Хвостом подлые проделки, но грамотей про них не вспомнил, рассказал еще одну историю про эту Виолетту.

Матушка сказала, что грамотей у нас временно, на несколько ночей всего. В риге, в которой он жил у старосты Николая, прохудился потолок, и дождь лил внутрь, поэтому грамотей и попросился к нам. Староста Николай грамотея к себе не пускает, потому что беременная старостина жена грамотея сильно боится. Мне было все равно, я спать хотел, переоделся в сухое, поел, кипятка напился, да на печь.

Утром, еще до рассвета, до первых лягушек, грамотей сбежал. Он приготовился еще ночью, матушка с Тощаном спали, а грамотей тайно пил воду, скрипел хромым костылем и бормотал. А утром он поднялся с лавки, подкрался к двери и долго плевал в замок, а потом отомкнул его потайной изогнутой спицей. Украл, конечно, два кисета с солью.

Ему следовало бежать вдоль реки до дальних бродов, но он отчего-то решил бежать через мост, потому что через мост ближе и тропа там ровнее, не то что эти понадречные закавыки.

Мужики, само собой, дожидались его за мостом, сидели в кустах с дубинами. Грамотей попробовал бежать. Хвост, который пошел с отцом и братом, рассказывал, что грамотея били сильно, но пощады он не просил, терпел молча.

Потом, когда побили уже хорошо, так что стоять у грамотея не получалось, сломали пальцы на руках. Отдельно сломали, чтобы неповадно было. Тут грамотей уже кричал.

Потом грамотея бросили в канаву.

Это уж как полагается.

Глава 2. Осенью

Волки смотрели вверх с надеждой и укором.

Вообще-то я ожидал волков, ничего удивительного в том, что они нас подстерегали, не было, они каждую осень этим занимаются. В прошлом году троих напрочь загрызли, ушли люди в лес, больше их никто не видел, волки. Да, я ожидал, поэтому и соли в карманы набрал и волкобой проверил, хотя я волкобоем не умелец размахивать. Не думал, что их так много выскочит. Никогда такой большой стаи не видел, голов пятьдесят, что странно, обычно волки больше десятка не ходят, им есть просто нечего, а тут… Под деревом все посерело от их спин, стояли и смотрели. Терпеливо.

– Что делать будем? – всхлипнув, спросил Хвост.

– Ждать, – ответил я.

Осенняя погода в том году совсем испортилась. Дожди в жижу размыли поля и тропы, выходить из дома стало невозможно, и весь сентябрь мы провели под крышей. Работы и дома хватало, перемалывали запасенную летом соль, готовились потихоньку к зиме, чинили крышу, которая все чаще не выдерживала воду. А уж когда пришла настоящая осень и в один день замерзла река, мы с Хвостом отправились в лес за хворостом.

И встретили волков.

На волков мы наткнулись сразу за мостом, вступили в лес, а тут и волки, пять штук, а потом шесть. Матерые и сильно обросшие густой шерстью к зиме совсем волки, к долгой зиме. Раздумывать они сильно не стали, сразу кинулись, не откладывая трапезу.

Хвост выхватил волкобой. Он его запасливо хранил за спиной – чтобы не тратить движений, а сразу в один размах, пробить волчий череп. Так у него и получилось, в один размах. Гирька легла ровно между глазами, волчий череп костяно хрустнул, волк упал, перекатился по земле, лягнув воздух лапами.

Но второй раз Хвостов уже взмахнуть не успел, слева кинулся зверь и хорошо, что перехватил Хвоста за рукоять, а не за запястье, запястье волк бы разорвал. Рукоять волкобоя хрустнула, и Хвостов остался без оружия. Тогда в дело вступил я.

Волк бросился на меня, я встретил его горстью соли. В морду ему, в красную жадную пасть, в горло, в глазья.

Волки не любят соль. Не знаю уж почему, но не любят. Если вернее, совсем ее не переносят. Немного соли в глаза – и они слепнут, а если соль попадает на язык…

Мелкая, как пыль, тяжелая, как мокрый песок.

Кто обращается с солью лучше меня? Кто знает соль, кто лучше чувствует соль? Я знаю, как нужно правильно кинуть соль, чтобы она распределилась в воздухе веером, чтобы волк вдохнул соляное облако, чтобы мелкие части попали ему в нос, чтобы соляная крупа врезалась в глотку и чтобы часть соли ушла вправо, на второго, несущегося ко мне волка.

Я учился метать соль с пяти лет. С одной руки, с двух, на скорость, на меткость, как угодно, я в этом мастер. Я могу попасть в яблоко с десяти метров сплавленным соляным куском.

А если использовать рогатку, то и с тридцати.

Но тут рогатки не потребовалось, Хвост убил одного волка, я убил второго, третий ослеп и теперь бегал кругами, остальные их друзья не стали стесняться. Это обычное при встрече с волками поведение – надо убить пару штук, и можно спокойно отступать, оставшиеся в живых волки утрачивают интерес к жертве и нападают на уже поверженных собратьев. Мясо должно быть легким, это главный волчий завет, другие качества мяса волков занимают мало.

Пока волки ели своих товарищей, мы с Хвостовым отправились дальше, хотя надо было возвращаться домой, если по-умному-то, но в тот день ум в нас не очень шевелился, не знаю уж почему.

Хвороста осенью в лесу не так уж много, за лето выбрали, а новый нападать не успел еще, так что пришлось отойти подальше. Ну, мы с Хвостом и отошли, набрали по вязанке, а когда поняли, что это мы зря, то поздно уже было – волки со всех сторон обступили. Точно из-под земли повылазили. А мы с Хвостом дурачками оказались, конечно. Да и волки по осени стали хитрее. И голоднее, разумеется. Чувствовали приближающуюся зиму и нагуливали круглые бока, поедая все, что попадалось на пути, лягушек, мышей, друг друга.

Они кинулись к нам все разом, и тут уж от них никак не отбиться было.

Я нарочно выбрал дерево потолще, дуб обхвата в четыре, не меньше, а то и пять. Если влезть на сосну или на елку, на березу, то у такой стаи появится соблазн дерево подгрызть, так тоже бывало. А так они не грызли, просто смотрели на нас желтыми глазами, молчали, перебирая иногда тяжелыми лапами, поскуливали: слезайте, ребята, мы ведь ничего, мы поиграть только.

Волков пересидеть можно. Еды, конечно, с собой нет, но желуди-то на дубу есть, насобирать ничего не стоит. Конечно, сырыми их жевать приятности мало, но выбирать особенно не приходится. Воды тоже много – мелкие ветки сосульками укрыты, бери да грызи, только осторожно, чтобы горло не простудить. Сами ветки широкие и толстые, не упадешь. Да, волков пересидеть можно.

Если только их не полсотни.

Братьев у Хвоста тоже, кстати, много, они подождут пару дней – и отправятся нас искать, сунутся Хвостовы за мост, посмотрят на земельку, следы увидят, увидят, что тут волков целые сонмища, и в лес не сунутся. Хвоста им, конечно, жалко, как-никак брат, но, с другой стороны, себя всегда жальче. Кому охота быть съеденным на ровном месте?

Матушка тоже рисковать не станет. Она меня, конечно, любит, но тоже в лес не полезет, ей надо Тощана поддерживать.

Так что приходилось устраиваться. У меня была пила раскладная, а у Хвостова большой топор, стали пилить ветки для огня и для шалаша. Дуб в своей середине имел широкую развилку, в этом месте я вырубил небольшое углубление для огня. Вокруг большими ветвями, спиленными Хвостом, устроили что-то вроде гнезда – ограду, не позволявшую вывалиться к волкам во сне. Над головами сложили плотный шалаш от ненастья, стали как-то жить. Волки, глядя на нас, тоже перестали стоять и улеглись внизу, волк, как я уже говорил, существо терпеливое, незатейливое, неотвратимое, если решил ждать, то уж дождется, такая его волчья добродетель.

Жизнь на дереве не очень сложна, скорее скучна, особенно когда погода сырая, гуляет от мороза в склизь и обратно. Поэтому говорили. В основном о еде да о волках. О волках больше, о еде говорить плохо, потому что сразу тоска наваливается, хотя к голоду мы сильно привычные и спокойные. Вот лично я могу вполне себе прожить без еды неделю и даже покачиваться не начну, а если на дереве сидеть, так и месяц можно. Правда, месяц сидеть на дереве не хотелось, потому что все-таки зима скоро. А потом волков, конечно, не пересидеть, это я сразу понимал. Волков много, они станут ходить и питаться по очереди, нам же убраться с дерева некуда.

А вот грамотеи, по уверениям Хвостова, знали много чего против волков. Есть такие особые песни, рассказывал он, только не протяжные, а быстрые, как бормоталки, идет грамотей по лесу, видит – волки, так он сразу начинает бормотать особыми словами, от которых волки начинают кидаться друг на друга, а про грамотея забывают.

Или просто берет и зашибает волка словом. Есть такие слова, которыми можно вполне волка и убить, вот так произносишь его погромче – и у волка в голове главная жила лопается. Но такие слова грамотеи никому не сообщают, тайна ведь. Или гранаты те же. Вот Старого Ника он убил подводной гранатой, а есть еще другие гранаты, земельные. И набиты они мелкими шариками, нарочно для того, чтобы волков шинковать. Только надо хорошенько спрятаться или лечь, чтобы самого не посекло. Да и иные способы есть.

Я спросил, почему тогда грамотей, когда его мужики били, а потом в канаву кидали, не применил эти слова и способы, а Хвост ответил, что тут все понятней понятного – грамотею нельзя человеку вред причинять. Грамотей в сторону людей только с благими целями сочинять может, а иначе у него вся творческая сила иссякнет. А без творческой силы грамотей что есть? Ничто. Себя презирает, по кускам разваливается, причем по-настоящему разваливается, уши гнить начинают, волосы выпадают…

Я напомнил, что волосы они сами себе выдирают, для вдохновения. Хвостов ответил, что для вдоховения они выдирают, это да. А те, что не выдраны, сами по себе выпадают. А я поинтересовался: а если грамотей – женщина? Она что, тоже лысая?

Хвостов смеялся так, что чуть с дерева не свалился.

После чего сказал, что женщин грамотеев не бывает, не принимают их в грамотеи, так уж повелось. А вообще хорошо бы противоволчье слово узнать…

Я предложил от нечего делать самим придумать слово для травли волков, и мы некоторое время действительно придумывали, иногда для проверки поглядывая вниз на самих волков. У Хвоста придумывалось все на «сдохни» и «растерзай», я пытался придумать поинтереснее.

На волков наши уроки никакого впечатления не оказали, как лежали, так и продолжили лежать, позевывать. Даже прибавилось их, видимо, подтягивались на свежее мясцо. В голову мне запала неприятная мысль про то, что это для волков бестолковое занятие – если мы с Хвостовым свалимся с дуба и достанемся им на корм, то каждому волку причтется совсем немного, поэтому смысла так терпеливо вылеживать нас совсем нет. Жаль, что объяснить это волкам не получалось, впрочем, как и растерзать их придуманным словом.

Когда от этих неудобных слов язык стал совсем квадратным, мы остановились и молчали довольно долго. Потом Хвост сказал, что придумывать слова не только сложно, но и, пожалуй, опасно – а вдруг придумается другое слово и не волка убьет, а нас?

Помолчали. Приближался вечер, в природе затихло и внезапно стало слышно, как громко задышали волки. Этим дышанием наполнился воздух вокруг нашего дуба, причем волки как-то усилили громкость, так что стало казаться, что дышит все вокруг. Хвостов стал нервно по второму разу рассказывать про повадки грамотеев, погромче, лишь бы не сидеть в этом дышании, я его понимал.

А потом стал рассказывать я. Почему-то у меня в голове остались только истории про выхухоль Виолетту и ее дурацкие похождения. Правда, рассказы, рассказанные мне самим грамотеем, быстро закончились, и я стал придумывать другие необычные истории из жизни этой самой длинноносой Виолетты.

Оказалось, что это не так уж сложно. Я как-то очень хорошо представлял себе эту Виолетту. То есть я не знал, как выглядит непосредственно выхухоль как существо, но выхухоль как Виолетта мне представлялась. Я придумал историю про то, как Виолетта боролась с нашествием саблезубых мышей с севера. Историю про то, как Виолетта едва не утонула, но ее спасла таинственная Тень. Про то, как выхухоль Виолетта сломала заднюю ногу и целый месяц ходила на трех.

Про сломанную ногу получилось неожиданно смешно, Хвост хохотал так, что опять едва не упал к волкам, они обнадежились и поднялись на лапы, задышали чаще, так что воздух сильнее наполнился их вонью. Я не удержался, достал из кисета соль и стал швырять в этих тварей. Они, конечно, разбежались, и дышать стало полегче, жаль только, что соли потратил. Но какое-то время волки к дубу не подходили, держались поодаль.

Так мы просидели два дня и две ночи. Жевали твердые и чуть сладковатые желуди. Много их нельзя, получишь заворот кишок, так что съели по горсточке всего и водой запили. Хвост сказал, что в старину желудями любили питаться былые свиньи, а теперь желуди остались, а свиней нет, ни диких, ни домашних, все повывелись, даже в Кологриве. Нет свиней, нет птиц, нет дорог, ничего нет. Только тропы, только волки. Кажется, они всех уже сожрали. Вот только выхухоль Виолетта еще где-то есть, сидит в норе.

По ночам было холодно. Мы жгли сухие ветки, но тепла от них получалось мало, больше свет да искры. Сам огонь тоже горел небольшой, отогревались лишь пальцы на ногах или на руках, на туловище тепла уже не хватало. Я мерз молча, Хвост, как всегда, ныл. Говорил, что у него скоро родится брат, поэтому его пропаданию расстроятся не сильно. Что дома его никто не любит, братья его лупят и втайне хотят убить, он давно заметил. И так далее.

На третью ночь волки начали выть. Выли они тоже по очереди, пустились с наступлением темноты и продолжали до утра. Думаю, они это нарочно, чтобы измотать нас. Я не спал. Хвост тоже не спал, в голове все дребезжало. После рассвета волки замолчали, и стало по-настоящему опасно, тут я окончательно понял, в чем заключается охотничий секрет этих песен. Волки замолчали, и я почувствовал, как немедленно проваливаюсь в сон. Я уснул легко и беззаботно, а когда проснулся, увидел, что медленно сползаю по стволу вниз. Я ухватился за ветку и задержался, руку в кровь разодрал, но все равно завис. Волки приплясывали между корнями, поскуливали и ставили друг на друга лапы.

Втянулся наверх. Хвост тоже сползал. Висел, опасно свесившись с ветки. Я поймал его за ворот, Хвост не проснулся.

Волки терпеливо улеглись. Я разбудил Хвоста, он поглядел на меня одурело. В голове было железо. Я знал, что вот-вот усну снова. Пришлось привязываться. Но выспаться толком все равно не удалось, подул ветер, пронырливый и холодный, как бы мы ни пытались устроиться, он проникал к телу и выдирал из сна.

Мы мучились полдня, потом придумали способ. В развилке к тому времени прогорела довольно большая круглая яма, я перекинул над ней несколько толстых веток и улегся. От угольков поднимался равномерный жар, я оказался как бы в потоке восходящего тепла, оно обтекало спину и согревало внутренности. Правда, спать таким способом получалось попеременно, один спал, а другой следил, чтобы угли тлели нежарко и чтобы не остывали совсем. Примерно через час приходилось просыпаться и обновлять угли ветками и листьями, но это было лучше, чем вообще не спать.

Я очнулся оттого, что Хвост тер мне уши и что-то кричал. И потому, что он тер мне уши, я никак не мог ничего услышать. Уши у меня давно отморожены, если к ним приложить силы больше, чем требуется, они болят и могут отвалиться.

Да, я проснулся. В голове было тупо.

– Заморозок! – кричал Хвост. – Заморозок идет!

Да.

Заморозок.

Лес наполнился ледяным шумом. Стеклянным хрустом, звоном и звуками, которые издает согнутая пила. И другими звуками, пониже, точно к нам шагал выше леса великан, и под его ногами трескалась и ломалась замерзшая земля.

Заморозки всегда осенью. Из воздуха вдруг разом исчезает тепло, все крошки тепла, и воздух делается тяжел и обрушивается на землю, как ледяной топор. Если попасть под этот топор…

Вся вода, которая есть в теле, замерзнет и быстро разорвет тебя изнутри. Но это если тебе повезет, если ты окажешься совсем под лезвием ледяного клинка. Если оно пройдет рядом, будет гораздо хуже. Холод не успеет пробраться глубоко внутрь, у тебя лопнут глаза, сгорит и слезет кожа, и ты будешь умирать уже долго. А если заморозок только заденет тебя, улыбнется, проходя мимо, то ты лишишься немногого. Всего лишь ушей и пальцев.

– Волки ушли! – почти в ухо крикнул мне Хвост.

Я поглядел вниз и увидел, что волки на самом деле ушли, под деревом их нет, остались только овальные пролежни в снегу. Волки услышали заморозок, убежали, закопались по своим земляным норам и сбились в дрожащие горячие клубки. И нам пора бежать.

Да, пора было бежать. Если не хотим остаться на дереве навсегда. Примерзнем к толстой коре и отлипнем только весной, и нас подберут новые весенние волки, веселые и голодные.

Мы бежали, Хвост первый, а я отстал, задохнувшись липкой паутиной.

Но успели.

Заморозок вступил на берег, сломал кусты, уронил несколько деревьев и выпил воду из реки, превратив ее в лежащую на земле сосульку. Мост, по которому мы перебрались, выгнулся и разлетелся в стороны острыми щепками. Все. Холодная воздушная сила потратилась на реку. Мы стояли над омутом, над тем самым, где жил Старый Ник, и смотрели на другую сторону, где теперь уже белела зима.

– Это тебе не волки, – сказал Хвост.

– Что? – не понял я.

– Да про грамотея-то. От волков у него, может, слово какое и есть, а против заморозка… Околел, наверное. То есть наверняка околел.

Наверное, околел, тут я с Хвостом согласен был. Хотя кто его знает, заморозок косо ударил, могло и не захлестнуть. Все равно зиму не протянет. В зиму в домах-то холодно, а так, под кустом… Волки и то не все переживают, куда уж грамотею.

Я вспомнил, как в раннюю весну мужики ходят по лесу с топорами и ищут вымороченные волчьи гнезда, волки в них мерзлые и неживые, остается только вырубить их из земли, шкуру снять и шубу править. И грамотея, наверное, найдут, только зря, какая из него шуба…

– Надо весной поискать, – сказал жадный Хвост. – Грамотейскую лежку. Хоть пуговицы срежем.

А я подумал, что мне его как-то жаль. Грамотея. Вот так умереть. В холоде, в одиночестве, бессмысленно, забыто, на другом берегу.

Ладно, пошли домой.

Дома матушка меня долго била, кормила и плакала. Тощан радовался. В печке трещал огонь. В окнах трещал мороз. Кости у меня трещали, и не случайно – на следующий день свалилась оттепель. Так часто бывает после заморозка. Растаял быстро снег, землю отпустило, и из труб ударил рассол. Плотный настолько, что в нем почти стояла ложка. Как всегда упускать это было нельзя, я один уже никак не справлялся, и матушка работала на солеварне со мной. С Тощаном возникли понятные затруднения.

Пока мы сидели на дереве, у Хвостова на самом деле родился брат, и бабка Хвостова больше не могла сидеть с Тощаном. А я выжаривал по полтора мешка соли в день и не успевал засветло, матушка мне помогала.

Сначала мы грузили его в тачку и таскали с собой на соляной двор. Это Тощану даже полезно, поскольку с солью рядом находиться любому полезно, особенно если плохо дышится. Три дня все было хорошо, потом Тощан задохнулся и потерял сознание.

Я, конечно, успел прыгнуть, но поймать его не смог, так что Тощан опрокинул на себя соляную сковородку и обварил ногу. Кожа слезла, Тощан орал и не мог ходить, матушке пришлось обменять целый куль соли на склянку пихтового масла. Масло помогало, нога гнила меньше, но было ясно, что лучше Тощана на солеварню не брать, лучше ему сидеть дома, мог ведь и совсем свариться.

Только вот с кем ему дома сидеть?

Одного Тощана дома оставлять матушка не хотела, разумно опасаясь, что бестолковый Тощан мог напороться на светец, или удариться о стол головой, или просто задохнуться до смерти, или в печь залезть, Тощан всегда придумывал себе новые беды.

Или мыши, таившие на него давнюю обиду, могли прийти разом и съесть этого дурака.

Нет, Тощану требовался присмотр.

Матушка обежала все Высольки, но никто с Тощаном сидеть не согласился, даже за соль. Всем было известно, что Тощан больной, многие считали, что это не заурядный непродых, а хуже. Конечно, в глаза никто не говорил, но я-то знаю – в деревне думали, что в легких у Тощана живет угорь и что этот угорь выдышивает половину воздуха, так что самому Тощану уже не хватает. Угрем никто заразиться не хотел, ну, разве что старая бабка Хвостова, которой было все равно. Но теперь у нее имелся еще один свой внук.

Когда матушка поняла, что с Тощаном сидеть некому, она отправилась к грамотею, я отправился с ней. Я говорил, что скорее всего грамотей вымерз и мы живым его не найдем, но матушка не слушала, так и пошли. Тощана накормили, привязали к скамейке старыми вожжами, чтобы спал и не безобразничал, и пошли.

Грамотей почему-то оказался жив, живучий нам такой попался грамотей.

После избиения грамотей поселился на том берегу, возле дуба. Ноги ему подбили, пальцы раздробили, костыль поломали, не ходок совсем стал. Сначала жил стоя в дупле, потом, когда пальцы срослись немного, поставил кривой шалаш. Волки грамотея на самом деле не трогали. Наверное, Хвостов прав, грамотей какую-то хитрость противоволчью знал. Травилку, или спотыкач, или свисток у него какой имелся, я слышал, есть такие. Во всяком случае, волки грамотея сторонились. Я подумал, что вот хорошо бы знать этот самый секрет, если бы мы его знали с Хвостом, не пришлось бы на дубу куковать.

Первое время грамотей питался рыбой. Конечно, со сломанными руками ловить затруднительно, однако при желании мелочи можно набрать и ногами, достаточно обладать терпением и рыболовной сноровкой. Хвост, кстати, рассказывал, что многие грамотеи имеют не только сильные пальцы рук, некоторые развивают еще и ножные пальцы. Его, Хвостова, отец говорил, что тот грамотей, которого он видел на Кологривской ярмарке, мог писать свои писания не только руками, но и ногами тоже.

Более того, он мог ногами есть.

Вот и этот, наверное, так. Да и помимо рыбы на том берегу можно было кое-как питаться, земляные орехи там всегда росли лучше, чем на нашем берегу, и крупнее. Кроме того, мужикам, которые грамотея побили, сделалось немного стыдно, и они стали присылать грамотею какой провизии, кто полбы, кто репу, кто отрубей, а староста Николай вроде как отправил корзину сущика. Так что совсем с голода грамотей не умирал.

Впрочем, когда мы с матушкой нашли его на другом берегу, выглядел грамотей не очень. Он сидел под дубом на камне и разглядывал колени. Штанов на грамотее не сохранилось, они были обрезаны выше колен, сами колени походили на шары, распухли и напоминали гладкие блестящие гули. Это от голода. То есть от неправильного питания, недостаток питательных веществ, ну да и старость тоже – я заметил, что грамотей сильно постарел и заметно ухудшился по сравнению с летом. Волос у него сохранилось меньше почти в три раза, а те, что остались, разбежались по краям головы, открыв на своем бывшем месте обильные шрамы разного возраста. По этим шрамам читалось, что судьба разочлась с грамотеем от души, не скупясь, не стесняясь. Большая часть шрамов была продольной и поперечной протяженности, однако имелось и некоторое количество полукруглых отметин, тогда я не понял их происхождения, сейчас, конечно, знаю – от кружек.

Грязный он был. И лицо, и колени, и ступни – он сидел без ботинок, а ступни еще и красные через грязь. Видимо, заморозок его все-таки слегка зацепил, ноги отморозил. Не в гной, но все равно отморозил.

Грязный и совсем размок. Видимо, за время дождей. Размок и от этого сильно распух, наполнившись сопливой осенней влагой, распух, разрыхлился и побелел и теперь напоминал боровик-переросток, ткни в бок – и разъедется гнилыми потрохами.

Размок, постарел, обморозился.

Не очень он в таком виде походил на грамотея. То есть совсем не походил, доходяга какой-то, а не носитель культуры.

Да и ранца у него больше совсем не осталось, мужики отобрали. И зеленых очков. Ботинки тоже отобрали. Перевязь. Топор. Только голые грязные пятки остались. Обычная грязь, не целебная, целебная водилась по берегу дальше, возле Вонючего ручья.

В обычной грязи обычный грамотей.

Но в унынии он не пребывал. Сидел себе, невзирая на трудности. А если честно, этих трудностей у него впереди намечалось много, хотя эти самые трудности вряд ли можно назвать непосредственно трудностями – зиму он попросту не пережил бы. Шалаш у него худой получился, ничего он в шалашах не понимал. Ему бы шалаш мхом поверху заделать, а еще лучше землянку отрыть, в землянке как-то можно. Но тут и землянка не выручила бы, без еды ни в какой землянке зиму не перетянешь, хоть камни гложи, хоть зубы ложи.

Матушка так ему сразу и сказала – пойдем с нами, если хочешь жить, а грамотей в ответ стал смеяться, и смеялся до тех пор, пока не упал с камня. Я ничего смешного не видел в этом предложении, а матушка так и вовсе обиделась, но виду не подала.

Грамотей сказал, что от жизни он не отказывается, однако не понимает, чем он будет обязан эту жизнь отрабатывать. И сразу же заявил, что ничего, кроме своего грамотейства, он делать не то чтобы не умеет, но и не станет по соображениям невозможности осквернения таланта. Для грамотея лучше смерть, чем прочий труд. Матушка не поняла, а грамотей пояснил: грамотеи, если они, конечно, настоящие, никогда не занимаются ничем, кроме сочинительства. Если грамотей возьмет в руки заступ, шкуродер или пусть хоть и обычную вульгарную стамеску, то это крайне разрушительно скажется на его способностях. Талант отнимется.

Матушка сказала, что и со стамеской, и с заступом она и сама неплохо разбирается, здесь грамотей не надобен. Задачи же грамотея просты – смотреть за Тощаном, всего-то и приключений. Грамотей поморщился и некоторое время рассчитывал, что лучше: смерть или Тощан, но потом воля к жизни победила. Правда, он предупредил, что если Тощан опять учудит что-нибудь из своего бесчинного набора, то он, грамотей, будет отбиваться всей силой, в том числе и костылем. Кстати, ему нужен новый костыль, лучше осиновый.

Матушка была согласна. Так грамотей поселился у нас. Костыль я ему выстрогал.

Матушка отвела грамотею место между стеной и печью, поставила там топчан и повесила дерюжную занавеску, за ней грамотей и начал жить, выставив пятки. Тощан, конечно, сразу воспротивился, лютовал на печке, кричал, что он не позволит так с собой разбираться, что он не давал своего добровольного согласия, что он без грамотея как-нибудь, пусть даже согласен быть привязанным каждый день к скамье. Пришлось мне немного Тощана поколотить.

Потом я спустил с чердака четыре мешка соли, и первое время грамотей спал между ними и на них, пока лишняя вода не вытянулась из тела. Но даже после этого он все равно оставался пухлым от давней дурной еды и скопившейся меланхолии, но матушка сказала, что к весне это пройдет. Я спросил ее, разве грамотей у нас надолго задержится, а матушка ответила, что она, конечно, этому не шибко рада, но если его выгнать сейчас, он, без сомнения, сдохнет, а все живая душа. Пусть сказки про выхухоль Виолетту рассказывает.

Пусть, мне-то что?

Оттепель держалась долго, так что река, превращенная заморозком в лед, начала подтаивать по краям. В эти проталины собирались со дна проснувшиеся раки, и мы с Хвостом их собирали, вспоминая Речную Собаку. Раки вкусные, дома мы их варили каждый вечер и ели. Грамотей сначала раками брезговал и рассказывал про то, что раки питаются преимущественно утопленниками и от этого нечисты, но потом отбросил предрассудки и тоже стал их есть.

А вот Хвосту они на пользу не пошли. Вместо того чтобы относить раков домой и варить их вечером в кругу семьи, жадный Хвост приготовлял их втихую на опушке возле леса и не варил, а запекал в кирпичах. Отчего он, конечно, получил сильное расстройство желудка и просидел дома почти месяц, а на воздух показался синим и худым, как после двойной зимы.

Оттепель длилась и длилась. Мы с матушкой нажарили так много соли, что размещать ее было уже негде, забили весь чердак мешками. Смотреть на это было приятно, но куда больше девать соль не знали, поэтому, умерив жадность, решили уже закрыть соляной двор до следующего лета. Как-то утром я волок домой жарочную сковороду, тащил ее по земле, и она оставляла после себя скрипучий звук. Хвост поджидал меня возле колодца и напоминал жердь, одетую в одежду.

Мы поздоровались, и Хвост взялся мне помогать волочь сковороду, но на самом деле больше мешал, путался под ногами и то и дело останавливался отдохнуть. Я не торопился и тоже останавливался, слушал, как Хвост ругает своих братьев, которые с каждым годом становятся все злее и после случая с раками придумали ему обидную кличку.

Рассказав о кознях своих родственников, Хвост перешел на грамотея, тоже стал его ругать, не ругать никого Хвост, кажется, не умел.

– Зачем вы его взяли? – спросил Хвост. – От него же никакого толка. Отец говорит, что он исписался. Даже дождь отписать не смог, тоже мне грамотей!

– У него просто творческий кризис, – сказал я. – С грамотеями такое бывает иногда, ты же сам рассказывал. И он совсем не исписался.

Не знаю, с чего это я вдруг взялся его защищать. Наверное, из чувства противоречия. Надоело мне, что Хвост всех подряд только ругает. Хотя у него вся семейка такая, ничего не поделаешь, кажется, их прадед жил в Брантовке.

– Грамотей совсем не исписался, – повторил я.

– Да ладно, не исписался, – ухмыльнулся Хвост. – Исписался вдоль и поперек.

– Я тебе говорю, нет, – сказал я, а потом вдруг добавил: – Он от нас всех мышей выписал.

– Как это? – удивился Хвост.

Это было неправдой. То есть не совсем. Матушка на самом деле попросила грамотея выписать мышей. Грамотей пообещал, но ничего для этого пока не сделал, мыши чувствовали приближающуюся зиму и бесчинствовали без страха. Подъедали припасы, гадили в просо и забирались в карманы моего спального тулупа, и когда я во сне прятал в них руки, кусали меня за пальцы. Тощан, раньше с мышами справлявшийся и даже руководивший ими, сдал свои позиции. Как бы в отместку за долгое порабощение мыши съели у Тощана все волосы, оставили лысым, как горошину.

После этого матушка попросила грамотея обуздать грызунов. Грамотей вроде не отказался.

– Так это, – ответил я Хвосту. – Сел вчера утром, достал бумагу, посидел, подумал, потом что-то раз – и записал.

– Что записал?

– Откуда я знаю, что именно? Я в буквах не разбираюсь. Немного написал, четверть страницы, вот столько.

Я показал пальцами. Хотя, конечно, грамотей ничего не писал, только обещался.

– И как?

– Как-как, просто. Мыши встали и ушли.

– Врешь ты все, – сказал проницательный Хвост. – Никуда мыши не ушли, так и остались сидеть. Ладно, бывай.

– Пойдем к нам, – предложил я. – Соли поешь, чаю попьем, в шашки сыграем.

– Не, – отказался Хвост. – Мне дубовую кору как раз жевать надо. Уже неделю жую.

– Помогает?

– Ага. Понос вроде прекратился, зато тошнит. Но лучше пусть тошнит. И вообще он не настоящий.

– Кто?

– Грамотей твой. У каждого грамотея есть букварь – книга такая, с буквами, а у этого нет. Брательник рассказывал – ничего у него не было в ранце, голодранец он, вот и все. Пока.

Хвост направился домой, а я потащил сковороду дальше. Деревня встречала день дымом из труб и тишиной. А раньше Речная Собака лаяла. Где теперь собаку возьмешь, одни волки остались.

Дома было тепло. Матушка куда-то ушла, а грамотей сидел возле печки, грелся и иногда швырял в зарвавшихся мышей ржавой подковой. Мыши были грамотея проворнее, конечно.

Я поинтересовался. У каждого настоящего грамотея должен быть букварь, это такое правило. Грамотей рассмеялся и сказал, что это все сказки и сплетни. Впрочем, когда-то у него действительно был личный алфавит, но теперь его давно не осталось, он канул в превратностях жизненных бурь. Кому сейчас нужен букварь?

Букварь, действительно, кому нужен?

Букварь – это символ, сказал грамотей. Как непосредственно книга, он не нужен, грамотей его и так наизусть помнит. В доказательство этого грамотей стал рассказывать буквы и рассказал, правда, пару раз, конечно, сбился. Я сосчитал, букв было тридцать три, некоторые я запомнил, а некоторые почему-то даже представил. Я не знал, как они выглядят, но почему-то представлял, мне казалось, что буквы похожи на свои звуки.

Грамотей пересказал буквы еще раз, а потом взял и нарисовал одну угольком на стене. И сказал, что буквы вырезаны на его сердце, мне, погрязшему в постылой дремучести, не понять, да и не к чему. Буква мне понравилась, круглая и спокойная, а еще знакомая, будто я ее уже раньше видел.

Пришла матушка. Тощан, спавший на печке, почувствовал это и сполз в избу, и матушка стала его кормить кашей. Я есть не очень хотел. То есть хотел, но только головой, потому что для того, чтобы сбить голод, я, возвращаясь с солеварни со сковородой, держал под языком соляную горошину. Теперь хотелось пить, а не есть, я достал из кадки ковш воды и напился. Полегчало, впрочем, с голодом я привык мириться. Матушка предложила каши и мне, но я отказался, решив усиливать силу воли.

Грамотей же проголодался сильно, как всегда. Желудок у него громко гудел и булькал, а Тощан нарочно ел охотисто, облизывая ложку, чмокая и то и дело громко нахваливая кушанье, Тощан такой, вредный человечишка, незначителен с виду и невыносим в тесном помещении. Когда он еще не болел грудью и выходил иногда в селение, его многие били только от одного его противного вида.

Грамотей, не в силах переносить громкие рассуждения Тощана о достоинствах каши, отправился было в свое запечье, матушка сжалилась и тоже выставила ему миску. В последнее время каша впечатляла грамотея не в пример сильнее, он не стесняясь хрустел зубами и не показывал прежней надменности.

Тощан умял кашу и потребовал добавки. Матушка плеснула ему в миску еще каши, Тощан стал ее хлебать. Не забывая громко объявлять о том, что каша сегодня необычайно хороша.

Грамотею добавки не полагалось, он был этим несколько разочарован. Голод и озлобление придало ему неожиданных сил, немного посидев в закуте, грамотей вдруг вскочил и сказал, что так и быть, чтобы продемонстрировать свое расположение к хозяевам крова, он готов-таки выписать из избы мышей, равно и других вредителей.

Мне было интересно посмотреть, как именно грамотей вершит свое ремесло. Конечно, он исписался, Хвост прав, но вывести мышей вряд ли очень сложно.

Я напомнил ему, что у него нет бумаги и покалечены пальцы, но эти препятствия его ничуть не смутили, грамотей объявил, что бумага, перо, пресс-папье и другие грамотейские принадлежности ему и не нужны, такую жалкую процедуру, как выписка, он может произвести буквально чем попало.

После этого грамотей полез в печь и достал клок сажи.

Он сказал, что вообще-то чернила изготавливаются из особых чернильных орешков, но сейчас этих орешков нигде не сыскать, поэтому для начала сгодится и унылая сажа, хотя ее стоит добывать из самой верхней части трубы, там сажа не в пример тоньше, и чернила из нее получаются крепче и долговечней, главное, сажу эту смешать с хорошим мягким маслом.

А еще есть чернила из ржавчины.

А еще есть чернила из черных гусениц.

А есть чернила из черники, и их рецепт прост.

Чернила из черной крови бешеного ежа; ежа надо доставать из норы зимой, в последнюю глухую стужу, а потом держать месяц в железном садке, злить бессонницей и беспокоить сквозняками до тех пор, пока еж не придет в неистовство и кровь его не почернеет от лютой злобы.

А есть из слюны морских каракатиц.

Не каждый может правильно приготовить чернила, раньше для этого в Союзе был особый мастер, искусство которого было удивительно и велико, чернила, приготовленные им, не могли смыть ни вода, ни слеза, ни царская водка, ни даже огонь. Если бумага, исписанная такими чернилами, попадала в пламя, то огонь забирал только бумагу, буквы же оставались невредимы, напротив, твердели и были как черное олово.

А бумага? Знаешь ли, что такое бумага? Как тонка бумага? Как прозрачна бумага. Она гладка, как кожа, и остра, как сталь. Бела, как снег, терпелива, как мул. А знал бы ты, как пахнет бумага…

Грамотей принялся рассказывать про запах бумаги. Он знал несметное количество запахов бумаги. Запах бумаги, по которой едва прошлись чернила, и запах бумаги, которая с чернилами была знакома уже давно. Запах бумаги, которую облюбовали клещи. Запах бумаги, поедаемой плесенью. Запах горелой бумаги. Грамотей разговорился и поведал еще о десятке запахов бумаги, в этом вопросе он разбирался, кажется, тонко. Но лучше всего он знал запах чистой, недавно выделанной бумаги, по уверениям грамотея, он был необычайно восхитителен.

Поведав о запахах, грамотей приступил к ощущениям. Оказывается, бумага была весьма разной. Шершавой, колючей, холодной, равнодушной и, наоборот, приветливой, и каждый вид бумаги издавал свою разновидность звуков, и опытный грамотей по тому звуку, с которым бумага опускалась на стол, мог определить ее качество. Потому что грамотей, если он, конечно, настоящий грамотей, будет писать только на достойной бумаге…

И немедленно рассказал историю про то, как однажды у него были две пачки бумаги, и он на них писал роман, и писал не жалея, как старые грамотеи, только на одной стороне листка, с большими полями и крупным почерком. Роман не получился, но те славные деньки он помнит до сих пор. Такой хорошей бумаги он больше не встречал, при том что был знаком с мастером, который мог в день раскатать до тридцати листов! Но старая бумага это да, ее почти совсем не осталось, а ту, что добывают в забытых городах, использовать небезопасно. Вот был один неразборчивый грамотей…

Но про непутевого грамотея он не стал дорассказывать, загрустил, а объевшийся кашей Тощан стал с печки требовать продолжения истории про непутевого. Но грамотей молчал, а потом сказал вдруг отчетливо:

– Бумага есть мерило таланта, именно бумагой можно проверить, стоит что-то грамотей или нет.

– Как это?

– Огнем, конечно. Настоящий грамотей проверяется только огнем. Рукопись не должна гореть, только тогда она рукопись. А если горит…

Тут Тощан потребовал продолжить рассказ про непутевого или рассказать, как он будет выписывать мышей, но грамотея потянуло в другую сторону.

Мир держало Слово. Да, Слово, ведь слово Слово лежит в начале любого дела, как лежит оно в самом сердце неба. Раньше Слово звучало так, что слышать его можно было лишь через войлочные заглушки. Да и то не каждому. Но Вселенная расширяется, галактики, будь они прокляты, разбегаются, и наша несчастная планета все дальше и дальше от центра мироздания, от места, где Слово было произнесено первый раз. Да. Да. Раньше Слово сдвигало горы и расступало моря, теперь я изгоняю Словом мышей. Мы больше не говорим, мы шепчем и скулим. Колокола переплавлены в пуговицы. Где вы, колокола? Я слышу лишь жалкое и ненужное жестяное дребезжанье. Пуговичники идут по миру, пуговичники стоят вдоль дорог. Будь проклято ты, время колокольчиков.

Это выступление грамотея нам всем очень понравилось. Матушка заслушалась и немного всплакнула. Тощан сказал, что про слово это все правильно, он сам парочку слов знает, матушка тут же велела ему молчать, а грамотей тоже замолчал, а потом сказал, что мышами он вот прямо сейчас займется.

Он вышел в сени и вернулся с толстым березовым поленом. Взял нож и распорол полено от верху до низу, ловким, несмотря на пальцы, движением сорвал бересту. Разложил ее на столе и сказал, что бумаги у него свободной нет, но это не хуже, а может, и лучше, во всяком случае, хранится береста гораздо дольше бумаги, хоть тысячу лет.

Мы собрались и стали смотреть на это дело, а грамотей сидел и молчал, только ногти грыз и морщился.

Так мы постояли некоторое время, но грамотей так ничего и не написал. А когда мы простояли еще немного, он рассердился и сказал, чтобы мы ему не мешали и не отвлекали от работы, ему нужно сосредоточиться.

Мы не стали отвлекать.

Ночью я просыпался. Грамотей все сидел над берестой, думал и карябал по коре писалом. Жег лучину.

Ночью в карманах моего тулупа мыши не безобразничали, за пальцы меня никто не кусал, и я спал спокойно, не сжимая руки в кулаки. Однако утром, едва открыв глаза, я обнаружил, что мыши водят хороводы под печкой, а несколько наиболее крупных особей беззастенчиво грызли бересту, которую грамотей забыл на столе.

Сам грамотей спал на лавке.

Слово грамотея утратило вес и перестало пугать даже мышей. Хвост был прав – грамотей стал совсем негодным.

Глава 3. Зга

К Хвосту вот зашел, посидели на крыльце, поиграли в шашки.

Мне вообще-то с ним неинтересно играть, я все время выигрывал и от такой игры никакого удовольствия не получал, только скуку. Я предлагал для интереса на щелбаны играть, но Хвост не соглашался, оберегая лоб. Выиграв в семнадцатый раз, я отставил доску и сказал, что надоело.

– Смотри, не опухни от ума, – буркнул Хвост обиженно. – А то еще в шахматы начнешь играть. Грамотей-то еще тебя в шахматы не приучал?

– Тебе-то что?

– Да ничего. Только я бы с ним поменьше дружил, – посоветовал Хвост негромко.

– Да я с ним и не дружу.

– Вот и правильно, – кивнул Хвост. – Совсем правильно.

Он принялся снова расставлять шашки, но уже не для шашек, а для щелчков.

– Папка говорит, что грамотеи сами во всем виноваты, – добавил Хвост.

– В чем?

– В чем в чем, во всем. Слишком много знали. Когда человек слишком много знает, у него в голове все ломается, и он начинает.

– Что начинает?

– Дурковать. Придумывать разное. Надо брюкву сажать, а он в дудку дудит или в трубу подзорную смотрит. Или просто сидит.

– Ну и что?

– А то. Если все в дудки станут жужжать, кто работать будет? Вот и смотри.

– Что смотреть?

– Вот и смотри, как в шахматы начнет тебя учить – так это знак тебе.

– Что за знак? – не понял я.

– Насторожиться. Если уж дело до шахмат дошло…

– А что шахматы?

– Шахматы – самая грамотейская игра. Нормальные люди в нее не играют. Начнешь в шахматы играть – и все, готово.

– Что готово? – продолжал не понимать я.

– Грамотейством замазался.

Вот оно как.

– Папка говорит, что так и бывает. Старый грамотей, когда помирать решается, он себе ученика ищет. Чтобы секреты ему передать. Смотри, с грамотеем поведешься, сам грамотеем станешь. А тебе это надо?

Хвост щелкнул по шашке и выбил у меня почти все. А вторым ударом так уж совсем все.

– Грамотей, конечно, эфирно живет. – Хвост расставлял шашки. – Работать не хочет, все отрицает, пожрать не дурак. А все остальные должны ему все это предоставить. О-па…

И сразу еще выиграл, в щелчках Хвост был мастер. Насчет грамотея не знаю, мне его жизнь легкой не казалась. Но и спорить с Хвостом тоже не хотелось.

– Ладно, пускай.

– Пускай-то пускай, только ты его гулять не пускай, пусть дома сидит, – сказал Хвост. – А то на вас уже и так смотрят косо – надо же, грамотея прикормили.

– Что ж ему, помирать?

– Все там будем, а ты смотри.

– Да что смотреть-то?

Хвост ухмыльнулся.

– А ты знаешь, как старый грамотей молодому свою силу передает? – спросил он.

– Нет. И как же?

– Известно как. За шею кусает. Только так. Это у них такой старинный способ.

– Как вупырь, что ли?

– Точно, – подтвердил Хвостов. – Как вупырь. Что грамотей, что вупырь, одна короста. Стоит один раз попробовать этого грамотейства – и пропал человек. Одну буковку написал – и все, заражен уже.

– Вранье и брехня…

– Брехня не брехня, а люди говорят. Думай сам. Спать ложишься, кол с собой бери, а то он тебя живо обграмотеит.

Хвостов начал обидно смеяться, и я ушел.

Гулять тоже не хотелось, холодно и ветер, отправился домой.

Грамотей спал за столом. Вокруг были разложены письменные принадлежности. Как оказалось, у грамотея имелся некоторый запас письменных инструментов, которые он хранил в плоском футляре, привязанном к спине. Когда наши мужики били грамотея и ломали ему пальцы, этот футляр они наивно не заметили. Нам грамотей его тоже не сразу показал, боялся, что ли. Только недавно достал, уже обжившись в избе окончательно.

Чернильница, только не та, что болталась у него на шее летом, а совсем другая, более похожая на плоскую еловую шишку размером с кулак, стеклянная и чуть зеленоватая на просвет. Чернильница лежала на боку, и даже издали было видно, что чернил в ней совсем нет, они растеклись по столу и образовали затейливую кляксу, и в одном месте даже не очень и просохли.

Чернила, кстати, грамотей действительно изготовил из сажи, как и говорил. Растер сажу, обжег ржавый гвоздь, растер получившийся обжиг и смешал все с черничным соком, а потом несколько уварил до гущины. Чернила получились хорошие и липкие, Тощан для пробы сунул в них палец, добела отмыть так и не смог, ходил с фиолетовым.

Бумагу, хранившуюся в плоском футляре, грамотей тратить не спешил, успешно заменив ее берестой. Он обдирал запасенные на зиму поленья, расслаивал кору, размачивал ее и растягивал между двумя досками, а потом медленно сушил, каждый день отодвигая от печи. Получались светло-коричневые длинные листы, на которых вполне можно было писать, эти листы грамотей шлифовал куском старой шубы, а потом сшивал в тетрадки.

Рядом с чернильницей лежал серебристый продолговатый футляр. Это была выдающаяся вещь, я таких раньше не встречал. Вообще вещи, которые меня окружали, были совсем другого качества. Обычно грубые, самодельные, изготовленные кузнецом или столяром в самих Высольках, ну или, может, в Кологриве. Каждый гвоздь занимал длину ладони, стулья с трудом сдвигались с места, ухватом можно было задавить медведя. Другого сорта вещи появлялись редко, почти совсем не появлялись.

Футляр, который лежал на столе, отличался. Тонкий и гладкий предмет, на него было приятно просто смотреть, но еще больше мне хотелось его потрогать и узнать, что там внутри.

Грамотей спал, и его футляр лежал у берега кляксы, я протянул руку и взял. Он оказался неожиданно тяжелым. И…

На меня накатило странное чувство. Я вдруг почувствовал у себя в руке не просто кусок серебра, а кусок прошлого, что ли. Того настоящего прошлого, когда мир был огромен и смел, рвался к звездам, пел, смеялся и не боялся волков. На футляре была искусно выдавлена картинка: размашисто сияла звезда, под ее лучами возвышалась штука, похожая на поставленный стоймя чертов палец, к ней шагал улыбчивый человек в чудном дутом костюме с круглой прозрачной шляпой.

Справа на плоском футляре виделся выступ, я нажал на него и футляр раскрылся. Внутри находилась штука, похожая на перо, на то железное перо, которым иногда писал грамотей по бересте. Только золотое. Да, золотое.

У старосты Николая есть золото, большой кругляк, который он таскает на шнурке на шее. Золотая монета из старых опять же времен. Золото не ржавеет, не темнеет, укрепляет здоровье, поэтому у Николая зубы белые – золото всю желтизну отбирает, если на ночь к нёбу приклеивать. Это было золото, золото сложно с чем-то спутать, это я уже понял. В серебряном футляре лежало золотое перо.

Конечно, я его достал.

Золото оказалось еще тяжелее серебра. Витая длинная ручка и блестящий стальной наконечник.

Перо неожиданно ловко легло мне в руку, пальцы нашли свои места и собрались в щепоть, я вдруг опять с удивлением почувствовал, что перо мне впору. Что оно отлито как бы по моему размеру, что я его раньше уже держал в руках, что я…

Дальше произошла опять странная вещь. Я совершил несколько невероятных движений – я подышал на перо, обмакнул его в еще до конца не просохшую лужицу кляксы и написал на берестовой странице букву.

И это была буква «А».

Не знаю от чего, от скрипа пера по бересте или от внутреннего слуха, но грамотей открыл глаза. Он увидел меня и золотое перо. Я думал, что он вскочит и набросится на меня, но грамотей повел себя иначе. Он не сказал ничего, только смотрел.

А потом увидел букву.

У него что-то изменилось в лице. Не удивление, нет. Сочувствие, кажется. Печаль. От этой печали мне тоже сделалось печально, я подумал, что нарушил, взяв это золотое перо, определенные грамотейские правила или традиции какие. Поэтому я быстро вернул золотое перо в футляр и отправился на печь.

Грамотей закрыл футляр и спрятал его в карман.

Я лежал на печи, а в пальцах у меня продолжалось ощущение от золотого пера. Значимость, уверенность, сила, что ли. И буква, которую я написал… Откуда-то я ее знал. То есть рука моя ее знала сама, я написал букву, как ухо почесал.

– Каждый грамотей должен сочинить книгу, – сказал грамотей. – Это обязательно. Мир изменится только тогда, когда мы снова напишем великие книги. Это сложно. Они все сгорели, никто, даже председатель Союза, не знает, про что они были. Но мы должны их восстановить. Написать заново. Каждую книгу, каждую букву.

Он не просто рассказывал, он говорил со мной и как бы с самим собой, но больше со мной:

– Игнатий, председатель Союза, написал целых две. Прекрасные книги, чудесные книги. «Молчащие Холмы» это первая, а вторая «Присутствие рыжей собаки». Мы смогли напечатать их внушительным тиражом, по пятьдесят экземпляров каждую! В Союзе всегда состоит тридцать три человека – и у каждого было по книге. А оставшийся тираж мы отправили в библиотеки…

– Я знал одну рыжую собаку, – перебил я. – Это была Речная Собака, ее утащил Старый Ник. Тот, которого вы убили…

– Старый Ник всегда начеку, – в свою очередь, перебил меня грамотей. – Я убил всего лишь сома, а сам Старый Ник жив и ждет из тьмы, не надо заблуждаться. Мне его не одолеть… Я видел его однажды, в детстве, давным-давно, на площади… он подносил дрова к костру…

Грамотей хлюпнул носом.

– Каждый из нас видит его иногда, – продолжил он. – Ему сложно противостоять, он всегда убедителен. Убедителен и правдив. Да, отец лжи чудовищно правдив, он легко читает в твоем сердце…

Грамотей замолчал.

– Зачем вообще пишутся книги? – спросил я. – Я думал, грамотеи прописывают что-то определенное? Погоду там…

– Это и есть определенное, – с неожиданным жаром ответил из запечья грамотей. – В книгах тоже прописывается погода. Только погода не над одной деревней, а вообще. Погода вообще.

– Как это «погода вообще»?

– Так. Ты не поймешь, потому что не видел ничего, кроме своей Солежуйки. Грамотей… что за дурацкое название… грамотей… Не грамотей, ловец, вот точнее.

– Кого ловец?

– Того, кого надо, ловец, – ответил грамотей. – Того, кто заблудился.

– Где заблудился? В лесу?

– В лесу… Да, в лесу. В лесу, в поле, в овсе. Понимаешь, книги, они…

– А у вас есть книга? – в очередной раз перебил я. – Своя? Вот как та, про которую вы говорили… «В присутствии собаки». Только своя?

Грамотей замолчал, подошел к печке, убрал заслонку и стал смотреть в огонь, опираясь на костыль.

– Знаешь ли ты, что такое книга? – спросил он с сокрушением в голосе.

Я так понял, что это такой вопрос, на который отвечать вовсе не обязательно.

– Нет, откуда ты знаешь, дитя сиротского времени… Это мир. Мир в бумаге, спрятанный в знаках. Он живет во всех тех, кто эту книгу прочитал. Вот здесь…

Грамотей постучал себя по виску.

– Когда случилась война, сгорел не только наш мир, – сказал грамотей. – С ним сгорели сотни и тысячи других миров. Те, что были созданы нами. Книги пылали вместе с взорванными городами. Книги горели на веселых площадях вместе со своими авторами, теплились в стынущих печках черной зимы. Их рвал жгучий паленый ветер и смывала вода потопа. Мы меняли их на гнилой горох и на картофельную брагу, мы затыкали ими щели в наших жилищах, чтобы спастись от холода. Мы перестали их читать, Старый Ник был доволен…

Грамотей захлебнулся, снял с приступка чайник, налил в кружку, стал пить. Рука у него тряслась, и чай много проливался на пол.

– Да, мы перестали их читать, – повторил грамотей. – Наверное, это разгневало Создателя больше всего, да… На нас он давно махнул рукой, мы уже утратили последний образ, яростный огонь творения остыл в наших душах, превратился в золу и прах… Мы стали безнадежны и безжалостны, и Он уже не смотрел в нашу сторону. Но вот ирония – наши книги… наши дети оказались гораздо лучше нас. Они были велики и прекрасны и чисты, и именно поэтому мир держался…

Грамотей поперхнулся, откашлялся и сообщил мне зачем-то шепотом:

– Думаю, мир держался только поэтому. Ангелы собирались по правую руку Его, и Он читал им. То, что придумали мы. И ангелы смеялись и плакали, и Он смеялся и плакал вместе с ними. Никто во Вселенной не мог так, никто и нигде! Ни в бушующем пламени Асгарда, ни в мрачных норах Йотунхейма, нигде, только и только здесь. И мир устоял, уцепившись за трех праведников…

Грамотей хотел показать мне три пальца, но поскольку пальцы у него были сломаны, показал он мне всего лишь дулю.

– Но когда мы стали жечь и забывать своих детей, Его терпение истощилось… Это правильно, это все правильно, нет хуже отца, предавшего своего ребенка… а как пролог всегда смерть, смерть, смерть…

Грамотей замолчал. Я думал. Он сказал слишком много, и я мало что понял. На него, видимо, напала разговорчивость.

Потом грамотей посмотрел на свои кривые пальцы.

– Война длилась семнадцать минут, – сказал он. – Семнадцать минут… За это время атлантам, держащим небо, сломали хребет и выжгли глаза, и небо рухнуло на землю, и наступила зима. Она продолжалась почти тридцать лет… Великанская зима, во время которой замолчали все. Не игралась музыка, не писались книги, только с неба падал черный пепел, и выли волки, и ведьмы, поднявшиеся из топей, сеяли и сеяли по земле жгучую спорынью. На тридцать первый год был написан «Мост через белые волосы». И пепел перестал падать. И солнце впервые взглянуло на землю за многие годы.

– И кто же ее написал? – спросил я. – Эту книжку?

– Он был из старых, – ответил грамотей. – Его настоящего имени мы не знаем, а книгу свою он не подписал… Тогда же он собрал вокруг себя тридцать трех первых. Так возник Союз.

Я слушал. Грамотей рассказывал:

– Он был не просто творчески состоятелен. Он был силен. Он мог налить в бутылку грязной воды из ближайшей лужи, поставить эту воду на стол и сочинить миниатюру. И когда он ставил в своей миниатюре последнюю точку, яд в бутылке распадался, активная грязь оседала на дно, а сама вода приобретала чистоту и пригодность для питья. Он писал повесть, и на следующую весну река уступала в сторону, пробивая иное русло и открывая плодородные отмели. И он научил этому остальных. Он научил. Он им говорил – и они запоминали. Что там, за вратами райского сада, все еще жив единорог…

Грамотей улыбнулся, закрыл глаза.

– Знаешь ли ты, что такое море? – спросил он. – Они еще остались, далеко-далеко в сторону запада. Но если идти, то можно дойти. Это вода и соль. Много воды, много соли, и если войти в этот рассол, то почувствуешь, ты же знаток соли. Ты почувствуешь, как растворяешься в нем, как в книге…

Он вздохнул.

– Союз существует до сих пор? – спросил я.

– Союз? – переспросил грамотей. – Да. Кое-кто еще остался, некоторые еще живы…. раньше выполнялся план, я тебе говорил… надо было умножать количество Слова в этом мире, сочинять книги взамен старых, великие книги, они… они как соль, ты же солевар, ты знаешь. Для чего нужна соль?

– Для придания вкуса и отпугивания волков, – ответил я.

– Точно, – сказал грамотей. – Это ты очень точно сказал, для придания вкуса и отпугивания волков. Книги нужны для того же самого. Погода, вкус и волки… Без соли мир утратил бы цвет и его быстро разорвали бы звери. А мы хотели, чтобы мир стал прежним…

– Но мир как-то не восстановился, – отметил я. – Или это – восстановился?

– Ты прав, – кивнул грамотей. – Ты прав и остроумен, это редкие качества. Твой отец тоже был солеваром?

– Да. И отец, и дед. У нас все в семье варили соль, я знаю секреты…

– Достойная профессия. Мир так и не поднялся, тут ты прав, – сказал грамотей. – Падение было слишком глубоким, а мы переоценили свои силы… Слишком переоценили. Мы оказались слабы, не ловцы, совсем не ловцы…

– Понятно.

– Нет, тебе не понятно, чтобы понять это, надо потратить годы. Видишь ли, мир сдвигают лишь действительно великие книги… Знаешь, есть такая легенда, я расскажу…

Грамотей вернулся к столу, сел, накинул на плечи тулуп, а я хотел услышать легенду, но он почему-то так ее и не рассказал.

– У меня нет книги, – вдруг признался он. – Я ее начал, конечно, начал… У меня сложился сюжет, я проработал концепцию, у меня была сверхидея, я продумал образный строй персонажей, начал писать… но потом… Потом выяснилось, что я очень хорошо отписываю зубы.

– Это как?

Грамотей улыбнулся, у него самого зубы были не лучшего качества.

– Кто-то умеет хорошо смешить, кто-то заговаривать погоду или поднимать из глубины рыбу, а я зубы отписывал. Один раз отписал – заплатили, другой раз – еще лучше заплатили, ну, я и пошел по дорогам. Хорошо тогда жил, сытно, зубы-то у всех болят. А я приду в деревню, сяду в середине – и зазываю. Люди собираются, рассказывают про зубы и локтевые суставы, а я их отписываю. Тучные были времена, можно было за зуб получить целое яйцо…

Грамотей закрыл глаза, видимо, вспоминая. А я яиц вообще никогда, между прочим, не пробовал, слышал только, что они вкусные и питательные.

– А потом?

– А потом я устал. Потом стало получаться все хуже, и уже не каждый зуб я мог успокоить. Потом у меня стали распухать колени, а еще потом и пальцы. Знаешь, как тяжело сочинять, когда твои пальцы похожи на еловые шишки? Когда твои суставы грызет и выворачивает, словно их каждую секунду пилят и жгут…

Грамотей поглядел на пальцы.

– А еще постоянно хочется есть, – сказал он. – Я не заметил, как прошло время… Пока я лечил зубы и избавлял от мозолей землепашцев, минули годы. На моих глазах выросли новые леса и обмелели старые реки. Да-да, годы. И вот в один прекрасный день я вспомнил о книге и решил ее закончить. У меня имелись запасы, я сумел скопить кое-что за годы великого пустословия. Я пришел в одну деревню и купил баню на окраине, чтобы жить в ней и работать…

Я слушал.

– У меня было все, что нужно. Бумага, еда, чернила, покой. Я просидел в этой бане три года и так ничего и не написал. Всю почти бумагу извел, ослеп от лучин, поседел… Ничего не вышло. Книга так и не взлетела. Тогда я ее сжег.

– Книгу?

– Книга не получилась, я же говорю. Баню сжег. Книга… Книга, да…

Грамотей усмехнулся, вспоминая свое грамотейское прошлое.

– Знаешь, это все равно были самые счастливые годы в моей жизни, – сказал он. – Я каждое утро ходил к роднику, а в обед отдыхал под тремя березами. Вот так.

– А дальше?

– Дальше… Дальше хуже. Я решил пройти по старым местам, снова поотписывать зубы. Но зубы совсем перестали получаться, поэтому я теперь не отписывал, а подписывал. Знаешь, многие перед смертью хотят, чтобы на могильном камне имелось имя…

Я, как всегда, не понял. У нас безо всяких камней, ровная земля, чтобы волки ничего не подозревали.

– Это вы тут в невежестве погрязли, а в культурных местах любят, чтобы культурно было. Если человек умер и осталось от него, что хоронить, то не просто так его закапывают, а под именем. На доске вырезается, значит, имя, и эта доска втыкается в могилу. А те, кто побогаче, на камне имя хотят иметь. Вот я и писал.

– Надгробные надписи?

– Да. Людей всегда много мрет. И даже тот, кто прожил безымянным, после смерти хочет получить имя. Жил какой-нибудь Прыщ, или Чукля, или Протя, а как в могилу вступил, так сразу то Серафим, то Александр. Родственники особенно такое любят, чтобы не Протя, а Александр. Вот я этим и занимался. Удобно, и доход есть. Потом, конечно, побили.

– Кто? Мужики опять? Или другие грамотеи?

Грамотей рассмеялся:

– Не, не другие… Графоманы. Графоманы побили. Есть такие… Буквы знают, а в слова их составлять не способны. Читать ведь все равно никто не умеет, вот они и пользуются невежеством, лепят и лепят…

Грамотей хотел плюнуть, но сдержался, стал дальше рассказывать:

– Вот я на такого и нарвался. Он тоже могилы подписывал, только не по-человечески, а как придется. Людям говорит, что там написано «Аскольд Сапрыкин», а сам просто букв накидает, вот вроде как «Кваомджгм Вурадидш». Я его и уличил. А у него, графомана того, друзья были, такие же графоманы. Помню, хорошо меня тогда обломали…

Он поморщился и хрустнул шеей. Разговорился грамотей, к чему бы?

– Сказали, если еще на их территорию сунусь – и вовсе убьют. Вот и пришлось к вам на север подаваться. Хотелось еще немного пожить. Думал, пока буду переписывать погоду, будут кормить. А погода сам знаешь как, сегодня дождь, завтра солнце… Думал, проскочу… Но не повезло. Хотя, с другой стороны, зиму продержался. Так что я был прав отчасти.

Пришла матушка, грамотей замолчал и убрался в запечье. Проснулся Тощан, сначала кашлял, потом будил грамотея, требовал про выхухоль Виолетту, грамотей рассказывал про Виолетту.

Спал я в ту ночь беспокойно. По крыше тянула метель, подвывала в щели. Мне казалось, что это волки, хотя волков зимой не бывает, зимой они в норах. Я закутывался в тулуп и прижимался к трубе. В зиме мало хорошего, пожалуй, единственное, что мне в ней нравится, это вечера у трубы. За стеной стужа, мороз и ветер и тьма, а дома хорошо, тепло и можно дождаться, пока все уснут, спуститься с печи, достать чугунок и объесть спекшуюся по краям кашу. Летом комары и мать не томит кашу в печи, а просто заваривает крутым кипятком, в такой каше корочек не образуется.

А еще зимой можно копать дороги. В Высольках всегда выпадает много снега, так что выбираться из дома трудно. Но можно прокопать тропы. Это интересно, и время проходит быстрее, так что все копают. Тропы копают, а в гости не ходят, зимой все злые, никто друг друга видеть не хочет.

А можно плести корзины. У нас часто корзинными делами занимаются, летом заготавливают кору, зимой плетут. Лапти еще плетут, потом в Кологриве меняют. Но я не корзинщик, я солевар и плести не люблю.

Ложки вырезать еще можно, или матрешки, или баклуши, или фляги. Бочки. А вообще зима долгое время, и, если ее подгонять, она становится еще длиннее. Гораздо длиннее.

После того раза, ну, когда грамотей увидел, как я взял золотое перо, он на некоторое время перестал заниматься своими писчебумажными делами и проводил все время перед печкой. Он взял на себя обязанности истопника, и каждый день теперь топил печь, видимо, это не противоречило его грамотейским устоям. Сидел, смотрел на огонь, так что даже лицо от этого загорело.

Я все хотел его спросить про «А», но почему-то не спрашивал.

Зима тянулась, как всегда, долго и безнадежно скучно. Хвост не казался. У них, у Хвостовых, с валенками обстояли сложности, поэтому они ходили по очереди. В эту зиму до Хвоста очередь пока не доходила. Может, болел.

А в начале декабря грамотей очнулся от оцепенения и снова занялся своей писаниной. Но толком у него ничего не получалось, кажется. Он просиживал целые дни за столом, писал, писал в своих березовых тетрадках, однако потом, когда мы уже ложились спать, все написанное кидал в печку, я слышал, как трещала в ней береста.

Значит, точно не получалось.

В конце декабря, еще задолго до самой злой стужи, заболел Тощан.

Тощан болеет всегда, такой уж он уродился. В отца, отец, по рассказам матушки, тоже всегда болел. Вот и Тощан. Ошпаренная рассолом нога вроде поджила, гнить перестала и покрылось тоненькой гладкой кожей, в которую можно было смотреться почти как в воду. Тощан начал даже похаживать по избе и придумывать для грамотея разные каверзы, но только недолго это продлилось.

Вообще он всегда тяжело болеет, с кашлем и хрипом, стонет на печи по ночам, стучится затылком в стену. Только в этот раз все случилось совсем хуже.

Я проснулся оттого, что матушка кричала. Она спит на полатях в самом дальнем углу печи, за занавеской, а мы с Тощаном у трубы. Матушка всегда первая просыпается и мимо Тощана спускается в избу, вот и тогда она полезла…

Полезла и громко так закричала.

Я проснулся, обполз трубу и увидел тоже.

Тощан сидел возле стены, и весь рот у него был перемазан в крови, губы, подбородок, а на зубах кровь успела уже засохнуть и почернеть, отчего выглядело это страшно, понял, почему матушка кричала.

Я подумал, что Тощан кого-то ночью загрыз. Овурдалачился немного, спустился в избу, зарезал грамотея, вытянул из него кровь. Но грамотей показался из запечья живой.

А Тощан закашлялся, и изо рта у него выплеснулось красное, темный сгусток на длинной черной нитке. Сгусток застрял и пополз вниз по подбородку, Тощан кашлянул еще, и сгусток повис, раскачиваясь. Мать зажала рот ладонью, чтобы снова не закричать, а Тощан взялся за эту нитку и стал ее вытягивать из горла, и она тянулась и тянулась, пока не лопнула.

Тощан хихикнул, и у него снова пошла горлом кровь.

Матушка тут же уложила Тощана, напоила его травяным отваром, а на грудь положила мешочек с горячей солью. Тощан уснул, но через несколько часов снова закашлялся и снова с кровью.

И матушка решила звать лекаря.

Тропы еще не замело окончательно, и за лекарем можно было отправить в Кологрив. Волки спали, и зимние путешествия особой опасностью не отличались, я предложил сходить в Кологрив самостоятельно, но матушка категорически воспротивилась. Пошла к старосте Николаю. Староста уговорил за мешок соли сына кузнеца. Самому же лекарю матушка посулила три мешка мелкомолотой соли первого сорта, если он явится в Высольки как можно скорее.

Стали ждать. До Кологрива было полтора дня пути. Тощан кашлял.

Грамотей топил печь и молчал. Его почти не было видно, свои упражнения он перенес со стола в свой запечный закут, откуда показывался только к обеду. Все же остальное время он проводил, покрывая берестяные тетрадки буквами и рассказами, которые сжигал вечером.

Тощан болел все сильнее. Кашлял, в сознание возвращался редко, обычно под вечер, и то только для того, чтобы поплакать. Ел много, но не впрок – сразу после еды его немедленно выворачивало. От этого он сделался еще тощее. Матушка сидела с ним рядом, меняла мешочки с горячей солью, обтирала лоб. Я не знал что делать. Старался дома бывать поменьше, спускался к реке, смотрел в лес. Хотел зайти и к Хвосту, но меня не пустили и разговаривать не стали, наверное, думали, что я теперь тоже заразный.

Через четыре дня из Кологрива приехал лекарь.

С утра на небе собирались совершенно летние тучи, тяжелые и пузатые, таких не бывает зимой, темных и тяжелых, такие тучи, если они летом, всегда просыпаются градом. А зимой просто висят, сами по себе. Матушка отправила меня в самую рань встречать на берегу лекаря, вот и встречал.

Лекарь приехал со стороны туч, приехал в легких санках, запряженных четверкой пушистых голубоглазых собак. Лекарь был недоволен, что его вызвали в такую даль, ворчал и намекал, что за такие его усилия и жертвы трех мешков соли маловато будет. Матушка согласилась добавить еще полмешка. Лекарь удовлетворился и приступил к деятельности.

Он осмотрел Тощана, простукал его пальцами и промял кулаками, поглядел в глаза и в рот и сказал, что да, в Тощане поселился легочный угорь. Давно уже поселился, обосновался крепко и если его не нарушить, то в ближайшее же время угорь пустится метать икру, а тогда уж ничем больного спасти не получится.

Лекарь опоил Тощана зеленой тинктурой, после чего разложил его на столе, привязал и стал прокалывать длинными и тонкими стальными спицами. Выглядело это страшно и впечатляюще, однако Тощан никакой боли не ощущал, лежал себе со стеклянными глазами. По уверению лекаря, спицами он нащупывал расположение угря в теле Тощана, чтобы его не только найти, но и умертвить. Длилось это довольно долго, но в конце концов охота эта увенчалась успехом, Тощан забил ногами и выплюнул сгусток мелкой липкой чешуи.

Лекарь объявил, что он успел вовремя – убил угря и предотвратил распространение заразы. Еще некоторое время признаки болезни будут сохраняться, но потом организм угря окончательно переварит, и Тощан пойдет на поправку.

После этого лекарь велел нам накормить его собак и уехал со своей солью, собаки оказались сильные, соль потащили и не вспотели даже.

Тощан уснул. Матушка успокоилась. А грамотей сказал, что лекарь дурак, шарлатан и фокусник. Что в легких у Тощана нет никакого угря, угорь не может жить в человеке, в человеке могут быть паразиты, это точно, но их таким способом не извести. А у Тощана-то и паразитов скорее всего нет, у него обычная чахотка, что вот прикладывание горячей соли – это правильно. А еще хорошее питание тоже правильно, соль и хорошая еда постепенно поправят дело, организм молодой.

Но матушка грамотея слушать не стала, а я спросил про чешую. Как тогда Тощан отхаркнул чешую? Грамотей объяснил это тем, что лекарь заранее подложил в рот спящего Тощана комок мятой рыбьей кожи и что ничем он не прокалывает на самом деле, это такие особые складывающиеся струны, надо просто уметь, мир полон умельцами. А все эти лекари – редкие жулики, им нельзя доверять, ничего они не умеют, лишь обирают невежественных простолюдинов, сеют мрак, в то время как надо сеять свет и добро.

Матушка не стала слушать. Да и Тощан успокоился. Лежал и дышал ровно и освобожденно. Грамотей замолчал и стал топить печь. Я лежал и боялся, что вот сейчас Тощан опять закашляет, но он не кашлял, только сипел.

Стемнело рано и непонятно от чего, может, от тех самых туч, они опустились на деревню и заполнили все своей темнотой. Я уснул, в бок что-то кольнуло, я проснулся и лежал, заворачиваясь в старый и любимый еще дедов тулуп и прислоняясь лбом к трубе. Когда я прислоняюсь лбом к теплым кирпичам, то сплю хорошо и почти без снов или с хорошими снами, там, где сияющие лестницы.

Но в ту ночь мне почему-то попался холодный кирпич, так тоже случается. Я приложился к нему, заболело в переносице, завыли волки. Они завыли много и сразу на разные голоса, и со всех сторон. Думал, от холода, в ушах зашумело, отстал от трубы.

Волки.

Много, как тогда под дубом. Только…

Только вот зимой никаких волков быть не должно. То есть совсем. Волки зиму не выдерживают, сидят по норам. А тут вдруг прилезли.

Волки выли вокруг дома, а один стоял у двери и толкал ее лапой. Матушка проснулась и взяла колотушку, а грамотей на своей лавке ничего не слышал, не хотел слышать, лежал, голову зажимал корзиной.

Волки выли так долго, что я стал бояться, что рассвета так и не наступит. Страшно, конечно, очень страшно. Спустился на пол с печи, достал мешок с солью, прорезал дырку в днище, проволок по вдоль стены, насыпал соли дорожкой в мизинец, потом еще раз протащил, чтобы уж в два ряда получилось, для усиления надежности. Ну и сами посолились на всякий случай, обсыпались густо, и матушку, и грамотея, да и Тощана тоже, посолились, у меня даже кожа заболела. А ничего, так до рассвета и прожили.

Замолчали они только поутру, уже с солнцем, так что я не выспался совсем.

А к полудню ближе неожиданно забежал Хвост. Он был возбужден и вертелся на скамье, точно мучился. Я предложил ему пить кипяток со зверобоем, мы стали пить. Хвост за то время, пока я его не видел, мало изменился, Хвост как Хвост, обычный зимний Хвост.

– Сами-то слыхали, что ночью творилось? – спросил Хвост. – Волки-то, а? Удивили. Как скаженные просто, до утра под стенами дрягались, у нас две кошки поседели.

– Это за мной приходили, – сообщил с печки проснувшийся Тощан.

Ему, кажется, полегчало.

Матушка кинула в него ложкой, Тощан увернулся.

– Да нет, – махнул рукой Хвост, – это не за тобой, за тобой потом придут, попозже.

– За мной не придут, – тут же возразил Тощан.

– Придут, никуда не денешься. Ты не думай, что, если ты заразный, тебя волки не сожрут. Им плевать, им разбирать некогда. А зимние волки – неправильные волки, от них чего хочешь можно ожидать. Сожрут, не подавятся, с костями и копытами, не заметят даже.

Тощан швырнул ложкой в Хвоста, не попал.

– Они даже наоборот, – дразнил Хвост. – Они, наоборот, любят, когда больной, любят, чтоб потухлей мясцо…

Тут уже я пнул Хвоста в колено. А нечего ему, пусть своих братьев травит, много их у него.

– А я теперь здоровый, – заявил Тощан. – Меня вчера лечили. Понял, хвостатый?!

– Ладно, я не про это ведь зашел, лечили так пускай, – сказал Хвост. – Я другое принес. Вы думаете, почему волки сегодня всю ночь орали? Почему они вообще повылазили-то?

Я не знал.

Хвост прилип к кружке, сделал несколько больших глотков.

– Так вот, это все не просто так приключилось. – Хвост обварил язык, выставил его подальше и теперь пытался рассмотреть, только не получилось. – Не за так волки выли, совсем не за так. Старостиха-то под утро разрешилась, – сообщил Хвост.

– Давно брюхатой ходила, а тут и родила вдруг.

Ну, родила, и что? Давно все знали, что старостиха пузатая, чего удивительного-то?

Хвост потрогал язык пальцем и добавил:

– Ведьму родила.

Хвост сказал вроде и не громко, а получилось громко, от стены к стене просто так и запрыгало. Ведьму родила, ведьму, ведьму.

Матушка велела нам всем кусать до боли языки, а потом достала из-под стрехи блестящий нож и воткнула его над дверью.

Я укусил язык, Тощан укусил, грамотей не знаю, а у Хвоста и так язык подприкушен, чуть шепелявит.

– Точно ведьму, – подтвердил Хвост. – Не вру ни разу.

– Как это ведьму? – спросил я. – Настоящую, что ли?

Матушка вздохнула, вытащила из печи горящую головню и ходила теперь по избе, совала головню в каждый угол, дымила и сыпала из кармана соль, хотя и так соли уже на полу достаточно скрипело.

– Самую что ни на есть, – заверил Хвост. – Непременную.

– Откуда знаешь? – спросил я.

– А что знать-то, папка ходил уже, смотрел. Ведьма. В каждом глазе по благодати. Все, точно.

Из-за печи показался грамотей. Сегодня он выглядел не лучше, чем обычно, только глаза краснели сильнее.

– И что староста теперь делать хочет? – спросил я.

– Что делать, что делать, ясно, что делать. – Хвост пожал плечами. – Староста давно дите хотел, а тут ему такое удружение. Вот староста и воет. Сидит да воет. Да старостиху свою бьет, лупит ее, коросту, за то, что ро́дила!

Матушка вернулась к нам, оттянула Хвосту воротник и засыпала ему еще горсть соли, и подзатыльник ему вкатила.

Ну и мне тоже за шиворот соли.

– Ведьму-то жечь надо, пока не поздно, – сказал Хвост. – А то как начнется… Сам знаешь. Волки по всей округе проснулись, сбежались, сидят по опушкам. Теперь из дому даже выйти опасно, не то что в Кологрив. А у Захарихи три бочонка с брагой лопнули, вот она орала!

Грамотей взял костыль, подошел к столу, сел и тоже стал пить чай со зверобоем.

– Мужики уже собираются, – сказал Хвост и подмигнул.

– Что же они собираются-то?

– Так говорю тебе – жечь хотят. Ладно, пока маленькая, а как подрастет чуть? Житья не станет. В болотах и так одна есть, все мутит и мутит. А если две ведьмы будет? Опять с места уходить придется. Двадцати лет не прожили – и снова уходить, все бросать, соль бросать. Говорят, почти везде соляные колодцы заросли, рассол не течет, у нас только, да в Забоеве и осталось. Не, мужики уходить не хотят, мужики жечь хотят.

А я не знал, что сказать. У меня еще после ночи в голове какая-то темнота пошевеливалась. Мужики жечь хотят. А у Тощана угорь в легких.

– Столяр уже лестницу собирает, топором стучит.

– Зачем лестницу? – не понял я. – Куда лезть?

– Как это зачем? Ведьму жечь. На лестнице, как полагается. Можно еще в бочке говорят, но на лестнице виднее. А в бочке она как в кошку перекинется, так и лови потом.

– А староста что? Он что, дочку свою так и отдаст жечь?

– Сам виноват, – сказал Хвост. – Зачем он летом дьявола на берегу поставил?

– Какого дьявола? – не понял я.

– Какого-какого, глиняного. С усами.

– Так это сом ведь был! – удивился я. – Он сома хотел…

– Это он нам сказал, что сом, – перебил Хвост. – А мужики говорят, что дьявол. Вот староста идола поставил – и наказало его тут же…

В дверь постучали. Хвост замолчал и нахмурился, а матушка открывать пошла. Оказалось, что староста Николай с трясущимися пальцами.

Матушка была неприветлива, сразу спросила, зачем приперся.

Николай огляделся, увидел всех, увидел грамотея и сразу к нему устремился. Хвост на всякий случай отодвинулся.

Староста встал перед грамотеем и принялся рассказывать, глядя отчего-то в потолок.

Что да, так оно все и приключилось, жена его ночью разрешилась, хотя радовались они рано и зря. Родилась девочка, и да, да, да, ведьма. Ведьма, будь все проклято, ведьма. Едва глазки открыла, так сразу и увидели они, и сразу голову шарфом ей обмотали, чтобы не смотрела. Ничего, потихоньку лежит. А волки орут, вокруг дома тропки протоптали, только свет отогнал. И мужики уже приходили с утра, злые все и с кольями, говорят, топи девчонку. Нагрей в ведре водички и топи, пока спит, чего уж. А если сам не хочешь топить, то мы поможем, только уже топить не станем, а станем жечь. Дали времени до полудня, а потом уже по-настоящему придут, лестницу уже приготовили.

Мы тоже слушали. А староста Николай поглядел на грамотея с надеждой.

Грамотей спросил: что же он сделать-то может? Староста тут же сказал что. Отписать девчонку-то. Он, староста Николай, слышал, один другой грамотей смог ведьму отписать.

Грамотей сказал, что это неправда. Суеверия. Ведьму не отписать, как самоубийцу не отзвонить. А если бы это и было возможно хотя бы примерно, то для такого отписывания понадобился бы роман.

Староста Николай заплакал и стал приговаривать, вытирая сопли:

– Почему так, а? Почему ведьма? Почему именно у меня, а?

Матушка кинулась к нему и осыпала солью так щедро, что Николай еще и закашлялся. А матушка сунулась в печь и еще одну головню вытянула, чтобы совсем уж все вокруг обдымить. У меня уже от дыма глаза слезились, лучше бы солью еще посыпала.

– Пойдем, а? – попросил староста грамотея. – Пойдем? Может, это… напишешь что? Может, все-таки получится?

Грамотей тогда руки свои выложил на стол. Николай отвернулся. Потому что пальцы у грамотея не очень хорошо срослись, кое-как срослись, в разные стороны.

Староста всхлипнул.

– Ты же сам мужиков послал ему руки ломать, – напомнил я. – Они же за мостом его подкараулили, искалечили человека. Как он теперь напишет-то?

– Они ее сожгут, – сказал староста.

Грамотей отвернулся и стал смотреть в окно. Хвост изо всех сил пил чай.

Тогда староста встал на колени.

Матушка стала ругаться уже сильно, а грамотей вдруг согласился. Я не знаю отчего, но грамотей согласился.

Пройдет время, и я пойму, почему. Тогда я был удивлен, а Хвост поперхнулся чаем. А грамотей сказал, что попробует. Он сказал, что ничего не получится, в этом он уверен наверняка, но попробует.

И пошел.

К тому времени грамотей ходил уже совсем плохо. Ему не очень помогали костыли, он еще добирался до уборной и обратно, но долго удерживаться в вертикальном состоянии у него не получалось, в избе по большей части он или сидел за столом, или лежал в своем закуте под дерюгой.

Но, как оказалось, староста это все предусмотрел, на улице нас ожидали санки с шубой, грамотей в эти санки сел, а староста его тут же поволок, забыв про всякое свое начальство.

Я шагал за ними, нес костыль. Неприятно было шагать, возле каждого дома стояли мужики, мрачно смотрели, и каждый во всеоружии. В основном топоры и вилы. Матушка, кстати, меня пускать не хотела, но я не послушался.

У старосты я бывал редко, не ходил, чтобы не завидовать, потому что жил староста чисто и богато, у него не только печь была выбелена, но и стены, а кое-где и узор красный по побелке пустили, лабиринтами да квадратами. И не светец, а свечи. И не кадка, а ведро железное.

Пол был надраен дресвой и блестел, и стол блестел, нарочная такая жизнь. Самовар тоже блестел, я уставился сразу на самовар, раньше я никогда их не видел, раньше у старосты самовара и не было, наверное, он его к событию завел. К доче.

Вообще понималось, что к ребенку здесь готовились: к балке была привязана плетеная люлька, возле печи блестела медная ванночка, видимо, для купания новорожденной, наверное, удобно – в самоваре водичку нагрел, в ванну слил и ныряй себе. Хорошо жил наш староста Николай, аккуратно.

Грамотей с трудом перешагнул порог и качнулся вперед, так что мне пришлось его ловить и приваливать к стене за дверью.

– Проходи, – сказал из сеней Николай. – Проходи, мы ее запеленали, не бойся, она не видит.

Сам староста вошел в избу последним и стал закрывать дверь, это мне не очень понравилось, потому что закрывался староста основательно – с засовом и приставками.

– Проходите, – повторил Николай. – Вот тут у нас так…

За столом сидела старостиха с дочкой на коленях. С ведьмой. Ее совсем не было видно за пеленками, а на голову ребенка старостиха натянула чепчик.

Говорили, что ведьмы мохнатые рождаются и с хвостом. Ну и глаза. Глубокие, в каждом золотое пламя переливается и зрачки само собой поперек. Не знаю, не заметил.

На грамотея старостиха посмотрела дико, меня вообще не заметила. Одурелая совсем.

– Мать, мы тут пришли… – сказал староста.

Старостиха всхлипнула, но с места не сдвинулась, так и сидела, похожая на сопревший стог, на весеннюю свою кострому.

– Это грамотей, – сказал Николай. – Он поможет.

Грамотей молчал, дышал у стены.

– Может, что-то надо? – спросил староста.

Я не знал, что надо в таких случаях. Грамотей отправился к старосте так, налегке, ни пера золотого не взял, ни тетрадок, чем писать собирался?

– Может, перекусите? – глупо предложил староста.

Грамотей отказался. Он дышал с трудом, наверное, из-за ведьмы. Я сам это чувствовал, ведьма, ведьма, присутствие ведьмы, и страшно. Грамотей снял тулуп.

– Ему стул нужен, – сказал я. – А девочку в люльку положите, пусть там пока.

Зачем сказал – не знаю. Но отчего-то подумал, что так как раз и нужно. Староста так и сделал, послушался. Грамотей сел, попросил воды, я подал ковшик, он стал пить. Мужики заглядывали в окна, их страшные тени двигались по стенам.

Староста сначала молчал, потом стал рассказывать вдруг про малину. Что он совсем недалеко от Высолек нашел малиновый куст. Причем малина такая крупная, одна ягода размером с полкулака и сладкая-сладкая, только никак не сорвать, потому что внутри у нее только сок и мякоть, и стоит прикоснуться хотя бы пальцем, как лопается. Поэтому такой малиновый куст надо объедать по-другому, без рук, при этом не стоит забывать про осторожность. Малина опасна, в ней сон…

Меня качнуло, голова закружилась, я поглядел на грамотея. Тот закончил пить и не знал, куда деть ковшик. Оглядывался. И вдруг я понял. И почувствовал, как кожа у меня на затылке собирается мелкими складками. Он вообще молчал. Староста то есть, он молчал, стоял посередине избы, смотрел на свою дочь, лежащую в колыбели. И молчал. Но я его слышал, рассказ про малину звучал и звучал у меня в голове, всего несколько ягод, и можно уснуть и не проснуться, не проснуться…

И тут ведьма заговорила уже по-настоящему.

Я никогда не слышал ведьм, даже издалека не слышал. Знал только, что это необыкновенно ужасно. Что некоторые, услышав ведьму, не сходя с места, сходили с ума. Что некоторые предпочитали оглохнуть, лишь бы не слышать. Глаза выдавливали, зубы выбивали.

Я бы тоже предпочел оглохнуть. Ведьма заговорила, и староста Николай закричал, упал на пол и принялся корчиться, как червяк, насаживаемый на крючок. Люлька качнулась и начала описывать медленный круг по дому. Или это изба начала медленно вращаться вместе с моей головой, все крутилось, с потолка тек малиновый сок…

Старостиха побежала. Вскочила, побежала и ударилась о стену всем телом, и от стены упала на спину и потеряла сознание.

Я попытался втиснуться между белеными кирпичами печи и бревнами, но только не получилось, и тогда я забыл все и двинулся к люльке.

Мне хотелось посмотреть ей в глаза, у нее были самые прекрасные глаза, я в этом совсем не сомневался, это было небо…

Грамотей кинул костыль. Он попал мне под колено, в кость, сбил с ног. Подниматься я уже не стал, закатился под лавку. Но я все видел, конечно, все видел.

Это продолжалось долго, целый день, целый год. Колыбель описывала круги. А иногда не круги, иногда она зависала в совершенно неудобном и невозможном для себя состоянии, веревки, которые эту колыбель держали, то натягивались до дрожи, то провисали, и колыбель держалась в воздухе как бы сама по себе. А иногда она срывалась и крестила избу наискось, от угла до угла.

А ведьма продолжала говорить.

Грамотей стоял в углу и держался за голову. Он сгорбился и совсем присел, точно на плечи ему опустилась гора. А ведьма говорила все громче. То есть говорила она негромко, но в голове у нас ее голос отчетливо звучал. Она рассказывала… Я не понимал уже, про чего она говорила, уже не про малину… Это и не слова были, другое, шепот, жестяной язык песчаной саранчи, он проникал в меня даже не через уши, а через кожу.

Староста Николай плясал на полу, дрыгал ногой и бился головой, а изо рта у него выплевывалась комковатая розовая пена.

А потом я услышал грамотея.

Грамотей говорил. Выкрикивал слова, которые я не очень хорошо понимал, но которые были все вместе, цеплялись друг за друга, цеплялись, раскручивались, как вихрь, набирали силу.

Слова.

Кажется, это были стихи. Точно, стихи, только стихи так могут кружиться над головой. Никогда не слышал стихов. У нас их никто не слышал, забыли, то есть и не знали вовсе.

Сначала я только голос его слышал, не понимал, что именно он говорит, потому что стихи плохо до головы доходили, в стихах нужен опыт. И не понял, зачем он их рассказывает.

А грамотей рассказывал. Его голос дрожал и сбивался, но постепенно все равно набирал силу. Я подумал, что грамотей сошел с ума. Надо было бежать, ведьма ведь, а он пустился стихи читать, а бежать надо, но мы влипли, как во сне, как в смоле.

Стихи.

Про то, как надо ждать, ждать всегда, до последнего вдоха, иначе нет ни в чем ни силы, ни смысла.

Про дождь с утра и горящие свечи.

Про долгое путешествие в Атлантиду, про девушку, живущую в Атлантиде, ту, что ждет всегда.

Про бессмертие и бесстрашие, про тех, кто навсегда заблудился в бессветной ночи и уже никогда не вернется назад.

Про кривую замерзшую дорогу и первый снег, выпавший на нее и укравший осень и весь прошлый год.

Стихи вроде простые, ничего сложного в них не описывалось, обычные вещи и знакомые ежедневные слова, вот только что про Атлантиду не понял. Но все равно, даже лежа под лавкой в комнате старосты Николая, под хохот ведьмы и хрип бьющегося в припадке Николая, все равно я видел.

Седого кентавра, бредущего сквозь ветер над морем, поднимающий песочные тени, золотого лиса на высоком красном берегу и радужных рыб в глубине под ногами, грамотей продолжал. Нет, он точно сошел с ума, только безумец мог читать стихи под песню ведьмы, а он читал и читал. И выступали из мокрого тумана загадочные зеленые острова, а за ними на недостижимой линии горизонта сияли в полуденном солнце священные льды Гипербореи, и сквозь шторм и души убитых кошек упрямо шел к ней потрепанный чайный клипер.

Грамотей читал.

Про то, что лето прошло.

Про хромоногую собаку, жившую под лестницей, дружившую с крысой и боявшуюся шагов.

Про звездолет с перебитым крылом и про мальчика, которому так и не повезло повзрослеть.

Про жизнь прожить – не поле перейти.

Ведьма выла. По избе кружились мелкие злые огоньки, это были не угли и не пламенная пыль, пляшущая над костром, эти искры, точно живые, роились вокруг грамотея, как злая огненная мошкара. Но я этого уже почти и не замечал, я слушал.

Про печальных мертвецов, стоявших в обнимку со старыми деревьями.

Про яблони, похожие на черных всадников, зацепившихся друг за друга своей тяжелой броней.

Про наступающие потемки, которые всегда приводят с собой грозу.

Про любовь.

И снова про то, что лето прошло.

Он рассказывал и рассказывал эти стихи, они заполняли избу, и воздух в ней менялся. Очищался. Вонь уходила из него, собиралась хлопьями, оседала на полу и распадалась в пыль, а из-под потолка начинал течь другой воздух, свежий, прохладный, чистый – такой бывает лишь в самый светлый, самый счастливый день весны.

Так продолжалось долго. Потом люлька остановилась. Она больше не плясала и не рисовала в воздухе широкие круги, просто висела. Чуть покачивалась еще. В трескучей тишине.

Все кончилось.

Грамотей стоял, придерживаясь руками за печь. Из уха у него текла кровь. Ведьма молчала.

Сумерки, зимой сумерки приходят рано. Когда все это закончилось, солнце почти уже село, потемки наступили и принесли за собой грозу. Мужики стучали и в дверь и в стены. Они страшно стучали, озверело, но я отчего-то подумал, что по-настоящему страшно мне вряд ли уже когда будет.

Староста Николай скулил.

Разбилось стекло, и в окно просунулась чья-то рука.

Николай с трудом поднялся на ноги и снял со стены косу.

Грамотей продолжал стоять у печи, теперь он опирался на нее не только руками, но и головой. Лбом.

И старостиха тоже очнулась и сразу поползла к люльке, достала из нее дочь.

Мужики били стекла.

Староста Николай ходил по избе с косой и говорил, чтобы мужики уходили, что у них тут все хорошо. Старостиха прижимала к себе кулек с ребенком и тоже боялась. Грамотей сидел на сундуке у стены и хрипло дышал. Мужики перестали стучать и ломать стекла, и принялись ломать уже дверь. Кажется, они притащили с опушки огневое бревно и теперь вместо добывания огня выбивали им дверь. И уже ясно было, что дверь не выдержит, хотя староста позаботился о ее крепости.

Дверь сломалась, и они ворвались, много, они сразу заполнили избу плечами и злобой. Они не очень-то стали разбираться, приступили к делу. Хвостов, старший брат Хвоста, и Иван Рябой, горшечник, схватили грамотея за руки, дернули его назад, а потом вперед и с размаху ушибли о печь.

Грамотей произвел звук, какой бывает, когда о колено ломают отслуживший свое голик. Сухой хруст. Грамотей прилип к печи, брат Хвостова схватил его за ворот рубахи дернул и разорвал до пояса. Грамотей отстал от печки, на побелке осталась кровь от разбитого грамотейского лица. Сам грамотей покачнулся, кто-то из мужиков проворно подставил ему подножку и добавил поленом.

Староста что-то промычал. Он и его старостиха задвинулись в угол, старостиха прижимала к себе ребенка, а староста Николай выставил перед собой косу.

Но мужики кинулись не на старосту, а на грамотея и стали его бить ногами и поленьями. Грамотей привычно и быстро свернулся, закрыл голову руками, втянулся сам в себя. Лоскуты рубахи на спине разъехались и выставилось голое тело, я заметил, как поперек плеч у грамотея тянется длинная синяя надпись.

Его пинали ногами, а он дергался, и надпись на его спине извивалась и тоже дергалась, точно сбежать пыталась. Я слышал, как хрустели и ломались его ребра. Мужики старались, отталкивали друг друга, каждый хотел успеть.

Глава 4. Соленый стриж

«Возле колодца меня догнал Хвост.

– Ты что это? – спросил он. – Куда уходишь?

Я пожал плечами.

– Все-таки в грамотеи решил податься? – усмехнулся Хвост.

Я не ответил.

– Во дурак-то… – Хвост постучал себя по голове. – Вода ушла, солеварня скоро откроется. Кому это нужно?

Я промолчал.

– А я говорил, что заразишься, – сказал Хвост.

И в этот раз не ответил.

– Ладно уж, – сказал он. – Если ты уж совсем решил… Это тебе. От любого волка таким отмахаешься.

Хвост достал из-за спины топор. Тот самый грамотейский топор. Блестящий. Тогда я сказал:

– Спасибо.

Хвост убежал. Не с кем ему теперь в шашки играть.

Возле реки я связал кучу хвороста и переплыл на другой берег. Тропа была затянута подсыхающим илом и сухой травой, принесенной водой. Но шагать все равно легко. Наверное, из-за весны. Я уходил, на душе моей было легко.

Через четверть часа пути я встретил грамотея. Он сидел недалеко от тропы, возле дерева, возле сосны, привалившись спиной к стволу, совсем так, как я увидел его первый раз.

Он был не похож на себя зимнего. Лицо его было чисто и доброжелательно, спокойно, точно он совсем не был мертвым. Он улыбался. Вода забрала все лишнее, унесла. Пришло солнце, испарило годы, и грамотей был уже просто человеком, а не носителем культуры.

Вокруг было полно волчьих следов. Они кружили рядом, и некоторые осмеливались подойти близко, совсем близко, на шаг, на вдох. Но ни один не решился его тронуть.

Я постоял некоторое время возле, потом отправился дальше, вдоль реки. Я не очень знал, куда идти, но знал, что дойду. Дойду, а чего? Знал, что там, за воротами райского сада, все еще жив единорог. Знал, что в далеких вечерних сумерках овсяного поля уже ждет меня злой и невыспавшийся страж. Я буду краток, если что».

Сестрорецкий закончил чтение и закрыл тетрадь. Выражение лица у него было непонятное, а паузу он повесил умело.

– Ну? – не утерпел я. – Как?

– Пойдет, – сказал Сестрорецкий. – Нормально для дебюта, хотя и длиннотно. Только почему «Соленый стриж»? И где четвертая часть? Тут же явно не хватает логичной четвертой части, одни обрывки. Фрагментарно как-то…

– Не сделал пока, – объяснил я. – Только финал написал. Думаю до конца лета закончить, там и название объясняется. Соленый стриж это…

– Неплохой рассказец может получиться, – отметил Сестрорецкий снисходительно. – Но, конечно, надо дорабатывать. Дорабатывать, добиваться прозрачности звука, избавляться от блох.

Я почувствовал, как горят уши. Зря я Сестрорецкому дал почитать, совсем зря. Сестрорецкий хоть и поэт, а свинья. Блохи ему мешают, блоха свинье не товарищ.

– Правда, есть один большой минус, – сказал Сестрорецкий.

– Какой?

– Вранье все это. – Сестрорецкий почесал моей тетрадью подбородок. – Байки старого примуса, а художник должен глубоко…

Сестрорецкий сжал кулак, потряс им у меня перед лицом, чтобы я не сомневался, что художник должен глубоко.

– Это не байки, это правда, – возразил я. – Все так и было.

– Ага, так все и было, само собой… Кстати, и финал мне тоже не очень нравится.

Сестрорецкий поковырял в зубах ногтем.

– Как-то… не так, – сказал он. – Недожато.

– Что не так? Все так, все дожато. Все так и было. Торчали на крыше, пережидали разлив. Грамотей совсем плох был весной, ноги у него тогда уже отнялись, прострелило всего, лицо набок съехало. Заснул да и свалился в воду.

– Это понятно, – кивнул Сестрорецкий. – Обычное дело, заснул, свалился, захлебнулся, с кем не бывает, все это так. Но вот в конце у тебя что? Вот смотри: «сидел, привалившись к сосне». Как-то… Пусть он у тебя в канаве лежит лучше.

– Почему именно в канаве?

– Это традиционно, – пояснил Сестрорецкий. – В канаве и под забором, вот как должны оканчивать дни настоящие писатели. С поэтами, конечно, все сложнее, но…

– У нас там не было забора, – напомнил я.

– Но канава-то была?

Сестрорецкий пренебрежительно бросил тетрадку на стол. Он всегда так, считает, что только он мастер, а остальные так себе, далеко и вокруг. Поэтому я не люблю с ним в лавке дежурить, лучше одному, чем с Сестрорецким.

– Канава, нищета, непризнанность, – произнес Сестрорецкий с оправданным пылом. – Я в тишь войду – и стихну, был и нету – вот к чему должно стремиться!

– У меня канавой первая глава заканчивается, – осторожно напомнил я.

– Вот видишь, – тут же привычно поморщился Сестрорецкий. – У тебя нет еще прочного сочинительского опыта. Вместо того чтобы приберечь канаву на финал, ты школярски использовал ее уже в первой главе. А в третьей у тебя что? У тебя главный герой вроде как спасает ребенка, а мужики его за это бьют поленьями? Логика где, а?

– Мужики просто настроились уже, – объяснил я. – Надо было кого-то бить. Старосту бить нельзя, начальство все ж, жену его неудобно, баба потому что, я еще мал. Вот они грамотея и побили.

– Не знаю, – покачал головой Сестрорецкий. – Не знаю, не знаю, неубедительно…

На Сестрорецкого села муха, он ее согнал.

– Неубедительно. А потом… – Сестрорецкий не унимался, потрогал мою тетрадь пальцем уже брезгливо. – А потом у тебя же фантастика. Фантастика – не наш метод, ты не забыл?

– Где же там фантастика? – не понял я.

– Там сплошная фантастика. – Сестрорецкий щелкнул пальцем по обложке. – У тебя хромоногий бродяга декламирует какие-то там стихи – и отчитывает ведьму! Это бред и сказки.

Сестрорецкий почесался и повторил:

– Это бред, сказки и вредное мракобесие!

Сестрорецкий разбушевался. Муха снова на него села.

– Фантастика есть тупик и мозговое растление, – заявил он. – Тебе что на семинаре говорили? Фантастика уводит людей с торного созидательного пути в зловонные болота эскейпизма! Ты хоть представляешь, что такое ведьма?!

– Я видел… – попытался я возразить.

– Да ничего ты не видел! – отмахнулся Сестрорецкий. – В феврале на площади жгли, ты же не пошел смотреть! А я пошел! Настоящий художник должен находиться в гуще жизни! В гуще, не на обочине. Вот ты на ведьму смотреть не пошел, а зря, тебе это полезно было бы. Пятеро здоровенных мужиков удержать не могли! У зрителей кровь через поры от ее голоса выступала, лошади падали и умирали, я в штаны наделал, вот что такое ведьма!

Сестрорецкий вытянул ноги, положил их на табуретку. Взял мою тетрадку, свернул в трубку, убил ею настырную муху.

– Лучше бы статусов еще написал, – сказал он мне. – Статусы хорошо разбирают, а этот твой рассказ… Кому сейчас нужны рассказы?

С улицы налетел ветер, в открытые окна ударила пыль, под потолком взметнулись и опали оранжевые вихри. Труп мухи сдуло на пол.

Я чихнул.

Мы сидели в будке на краю торговой площади, немного дежурили. Мы тут каждый день дежурим по очереди, летняя творческая практика. В этом году на площади вот сидим, а на следующем курсе в разъезд отправимся, в поля. Макарьев – городок маленький, но летом тут торговля. Ярмарки часто и вообще. Народу много, заказов тоже много, не голодаем. Дежурим по двое всегда, поэт и прозаик. Поэт обычно по поздравлениям, прозаики по болезням, в Макарьеве часто ноготь врастает, люди мучаются, ненавидят каждого встречного-поперечного, отсюда порча. Порчи много, отписываем помаленьку.

Статусы продаем. Статусы короткие, их можно и наизусть запоминать. Работа и труд все перетрут. Видит око, да глаз неймет. Будь здоров, паси коров. Народная мудрость.

– Ведьму нельзя вычитать, – со знанием дела повторил Сестрорецкий. – Исправить ведьму может только хороший костер. Или осиновый кол. Или голову отрубить. Никакие стихи не могут.

Сестрорецкий поставил в пыли, собравшейся на столе, восклицательный знак.

– Весной был благотворительный поэтический марафон, помнишь, в зеленом зале? – спросил он.

Я помню, я тоже там в зале сидел, на седьмом ряду у стены. Поэты остервенело читали стихи и размахивали руками, я бы поспал, но периодически наш мастер предусмотрительно звонил в колокол.

– Лучшие наши поэты читали свои лучшие стихи, – продолжал Сестрорецкий. – Лучшие, ты понимаешь? Я сам там был. Я читал свое «В твой светлый час…»

Сестрорецкий тут же стал вслух читать, правильно, выцветшим поэтическим голосом подчеркивая стихотворный размер:

В твой светлый час

Собрались мы

В кругу друзей среди зимы

В тот светлый час

В тот светлый миг

Когда сияние воздвиг…

К счастью, на площади заблеял баран. Сестрорецкий бросил читать и выставился в окно лавки, он забыл про стихи, а на лице у него образовалась надежда. Это потому что во вчерашнее дежурство в грамотейскую будку заглянул местный мостник, заказал оду к своему пятидесятилетию и в качестве платы выставил барана. Теперь Сестрорецкий тоже мечтал о баране. Мясо, шерсть, рога.

Сестрорецкий замолчал, затаил дыхание, но заказчик с бараном так и не появился. Сестрорецкий разочарованно пнул табуретку.

– Двадцать шесть часов лучшие поэты читали свои лучшие стихи, – сказал он. – Поэтический марафон, он проходил под девизом «Смерть овражным древоточцам». И что ты думаешь? Хоть один древоточец сдох? Нет, как жили в овраге, так и живут. Если уж двадцать два поэта не смогли выжить даже одного паршивого древоточца, то что говорить о ведьме?

– Но я видел, – возразил я. – Собственными глазами…

– Собственными глазами… – передразнил Сестрорецкий. – Разве можно в наши дни доверять собственным глазам?

– Но это правда. Я видел, как грамотей…

– Правда то, что ты дурак. – Сестрорецкий ухмыльнулся. – Только дурак может пойти в грамотеи добровольно, по своему хотению.

Я пожал плечами.

– Ты у нас один такой, наверное. – Сестрорецкий постучал себя по лбу. – Доброволец…

– А ты?

– Я? – Сестрорецкий печально вздохнул. – Когда мне было семь лет, я по глупости сочинил дразнилку: «Моя сестра Елена, тарам-папам-папам, похожа на полено, парам-папам-папам». За это через год она отдала меня проезжему грамотею. И вот я здесь. Какой дурак станет поэтом по своей воле?

В лавку вошел мужик. Стоял, сиволапо глядел на разложенные статусы. Выбирал вроде как. У нас статусы по цветам разложены: красное – удача, желтое – здоровье, синее – чтобы достаток в дом.

– Здравствуйте, у нас широкий выбор, – сказал Сестрорецкий мужику. – Все возможные статусы. Бриллианты мудрости, жемчужины бесед. А если хотите всклад, то вам ко мне. Я поэт, сочиняю в рифму и недорого. Вам поздравления? Или наоборот? Могу предложить отличные некрологи и эпитафии…

– Мне бы это… – Мужик поежился. – Это…

– На удачу? На здоровье? На урожай? Есть отличные урожайные статусы…

– Мне бы от чирьев. – Мужик снова поежился. – Чирьи замучили…

– Это к нашему прозаику. – Сестрорецкий указал на меня.

Мужик придвинулся ко мне и засучил рукава. Все его руки были покрыты жирными гнойными нарывами, даже смотреть на них было неприятно. Но я удержался, не отвернулся, Сестрорецкий прав, художник не должен отстраняться от жизни.

– Мучаюсь, – сказал мужик. – Не могу больше, по всей наружи повылазило… Можно как-то поправить?

– Можно, – сказал я. – Все можно, почему нет… Нужно знать имя.

– Чье? – не понял мужик.

– Ваше.

– Кордубан, – сказал мужик. – Меня зовут Кордубан.

Кордубан. Это все несколько осложняет. Но и упрощает тоже, человеку с именем Кордубан легко придумать смешную историю.

– У меня это с детства, – сообщил Кордубан. – Трудно так жить. А мне сказали, что вы отписываете…

Кордубан выставил на прилавок небольшое лукошко, покрытое лопухом. Снял лопух, под ним яйца. Сестрорецкий тут же лукошко подцепил.

– Он у нас один из лучших. – Сестрорецкий указал в меня пальцем. – Хоть чирьи, хоть струпья, хоть от чесотки. Пером лишь взмахнет – зудни так и дохнут, так и дохнут.

– Хорошо бы… – Мужик поглядел на меня с надеждой. – А то лекарь много просит…

– Не верьте лекарям, – посоветовал Сестрорецкий. – Они лгуны и нечестивцы. А их предводителя давно пора высечь. А мы совсем недорого берем…

– Хорошо бы…

– Завтра приходите, – сказал Сестрорецкий. – С утра, а лучше к обеду. Все будет как надо. Никаких чирьев, наш прозаик по чирьям мастак. По чирьям и свищам.

Сестрорецкий кивнул на меня:

– У нас его так и называют – Повелитель Свищей. Так что завтра все будет нормально, в течение недели недуг отступит…

Сестрорецкий взял Кордубана под локоть и выпроводил его из лавки. Достал из лукошка яйцо, пробил пальцем дырку, выпил, зажмурив глаза.

– Ему дегтем помыться надо и загорать лучше, – сказал я. – И квас еловый. Чирьи и пройдут.

– Тоже мне, докторишка выискался. – Сестрорецкий пнул меня в ногу. – Дегтем пусть лекари пользуют, а ты словом должен. Словом врачуй души людские! Словом! С чирьями-то справишься?

Чирьи лучше всего юмором. Я давно заметил, чирьи хорошо юмором отписывать. Юмористический рассказ, развернутый анекдот, сатирическая новелла. «Чирьи и тьма», «Адский прыщ Кордубана», «Повелитель Свищей» тоже пойдет. Объем небольшой, обычно странички вполне хватает, чтобы нарывы отступили. Вечером на подоконнике разверну, часа за два. Кривоухий, мой сосед по келье, с таким вообще за полчаса справляется, раз-два, чирьев и нет, а мне повозиться надо. Зато у меня шпора хорошо получается, ко мне уже четверо за месяц приходили, и все удачно. Но надо учиться, расширять круг тем.

– Или на Кривоуха чирьи свалим?

– Сам разберусь, – сказал я.

– Как знаешь…

Сестрорецкий зевнул.

– Все-таки хорошо, что я не прозаик, – сказал он. – Поэзия всяко почище, ни тебе чирьев, ни рожи, ни золотухи. В худшем случае похороны…

Сестрорецкий немного помолчал, потом прочитал с поэтическим выражением:

Скорбим и помним мы любя

В отчаянье заламывая руки

И сердце горем бередя

Приемлем сладостные муки

– Почему сладостные? – не понял я.

Сестрорецкий пошевелил бровями.

– Ну, можно просто муки, – поправился он. – Какая разница? Ты лучше про чирьи свои думай, поэзию не трогай, поэзия это штука тонкая, не всякому по росту…

Сестрорецкий замолчал, достал бумагу, некоторое время писал, яростно размочаливая гусиное перо, терзая внезапное вдохновение. Потом скомкал бумагу, кинул в корзину. Поэты всегда так, совсем бумагу не берегут, такой у них обычай.

– Нет. – Сестрорецкий отбросил перо. – Сегодня решительно плохой день для творчества…

День как день, Сестрорецкий просто кривляется.

– Ладно, ты сиди тут, думай, а я пойду погуляю. – Он поднялся из-за стола и удалился.

Я остался один. От убитой мухи на моей тетради осталась мокрая небольшая клякса, я взял перочинный нож и аккуратно вырезал испачканный кусок. Посмотрел на площадь. Мимо протащился обоз с сушеной рыбой, за ним прошла вольная кошка, за ней ученик лекаря с корзиной лечебных пузырьков.

Открыл тетрадь.

И никакой это не рассказ, это повесть. Небольшая повесть в четырех частях. Четвертую часть действительно не доработал. А потому что времени не хватает. Потому что все свободное время я читаю. В библиотеке Союза почти двести книг, я прочитал только сто двадцать семь. За три года. Это немало. Я вообще быстро читаю, мастер доволен. Вот и писать потихоньку начинаю. Рассказы. Повесть. Может, Сестрорецкий и прав, может, не совсем получилось. Но ничего, первый блин всегда колом.

Скрипнули крылечные доски, в лавку заглянул купец, от него пахло рыбой и солью, наверное, хозяин обоза. Ничего необычного, письмо. Фунт соли. Написать письмо недорого, тут думать не надо, сиди, пиши, думай о своем.

Я расправил бумагу, открыл чернильницу, обмакнул перо, добрый день, веселый час.

«Добрый день, веселый час…»

Я выписывал уважительные имена и обстоятельные поклоны, перечисление новостей и старостей, кто женился, кто купил дом, кого съели волки. По площади, держа друг друга за плечи, шагали слепые. И кошка снова шла за ними, грязная белая кошка с толстыми щеками и отрубленным хвостом. Где-то пели скрипучими голосами голодные лирники, из-за выеденного сытью поля тянулась пьяная сизая туча, пыльные тополя роняли жестяной пух.

Я помню ту весну.

Неожиданный разлив, и мы на крыше, сидим, глядя на воду, греем чай.

Грамотей. Он тогда уже совсем мало двигался, только рукой. Он доставал из своего потайного заспинного хранилища листы бумаги, плотно исписанные аккуратным почерком, складывал из них корабли, лягушек и самолеты. Самолеты летели над водой по ветру, лягушки прыгали. Тощан смеялся.

Утро, когда я проснулся. Грамотея не было. На месте, где он спал, лежал серебряный футляр с золотым пером. Рядом мешок. В мешке самолеты. Много-много. Я обыскал чердак, осмотрел крышу, но грамотея не нашел. Он соскользнул во сне в воду. Самолеты я отдал Тощану.

Тощан. Весной ему стало лучше, кровь перестала лезть из горла, он начал ходить, а потом гулять, начал есть и набирать вес.

Матушка. Она не плакала, когда я собирался, и не плакала, когда я уходил. Ведь я обещал когда-нибудь вернуться.

Добрый час, веселая минутка. В левом внутреннем кармане. Потемневший серебряный футляр. Тяжелое золотое перо. Всегда со мной. Всегда.

Я закончил письмо, свернул в треугольник, запечатал сургучом, все как у нас полагается. Купец оставил соль, удалился довольный.

Лирники запели громче, про безнадегу какую-то. Сестрорецкий вернулся с яблоком, начал с превосходством грызть.

Скорее всего запугал зеленщицу, давно за ним замечаю. Подойдет к какой-нибудь бабе на базаре, станет напротив, достанет блокнот, карандаш угольный достанет и делает вид, что записывает. Поглядит на бабу – и в блокнотике почиркает, поглядит – почиркает. Бабы пугаются, думают, он им грыжу прописывает, и, чтобы не прицепилось, угощают Сестрорецкого, кто морковью, кто кочерыжкой, а кто и патокой.

Захотелось яблока, Сестрорецкий ел его вкусно. Ладно, пускай.

– Слушай, а ты про Виолетту собираешься повесть заканчивать? – спросил Сестрорецкий.

– Собираюсь вроде.

– Да уж… Слушай, отдай ее мне, а? Скоро надо курсовую сдавать, а у меня что-то кризис… Искания какие-то, маета.

– Ты же поэт, – напомнил я. – А про Виолетту проза.

– Так я ее в стихи перелицую, поэма будет. На прошлом съезде тебе что говорили? Что с детской литературой у нас плохо, нет ее совсем, прохудилась в дуршлаг, надо возрождать.

– Ты хочешь ее возрождать?

– А что? Возрожу. Это верное.

– Нет, про Виолетту я сам. Я брату обещал, не могу теперь.

Сестрорецкий зевнул, огляделся.

– Слушай, а что там было написано? – спросил он.

Яблоко Сестрорецкий съедал всегда до последнего кусочка, с семечками, только хвостик оставлял. Хвостик оставил, в меня кинул.

– Где?

– На спине у того бродяги. Ну, наколка, в конце третьей главы. У тебя в рассказе.

– У грамотея-то?

– Да какой он грамотей… – Сестрорецкий достал ножичек и стал аккуратно чистить ногти. – Клован дешевый. Ты же сам рассказывал – он даже мышей толком выписать не мог. Любой сопляк-первокурсник может выписать мышей, даже ты можешь выписать в два счета…

– Он просто болел, – возразил я. – У него пальцы плохо двигались…

– Он просто лгун и клован. Шарлатан. Просто жалкий шарлатан, ему бы в лекари лучше. Могу поспорить, его даже в Союз не приняли. Или выгнали за творческую недостаточность. Так что написано?

– «Убью за «тся» и «ться», – ответил я.

У него на спине было выбито «Убью за «тся» и «ться».

Сестрорецкий достал блокнотик, записал.

– А что, мне нравится, – сказал он. – Хорошая наколка, со смыслом. Ее носитель как бы грамматически непоколебим. Конечно, для статуса не годится, но вообще неплохо, совсем неплохо. Скажу больше – «Убью за «тся» и «ться» – отличное начало для поучительного сонета.

Эдуард Веркин. Весенний рейд

Весенний рейд

День – 10

Скоро.

Скоро рейд.

Уже почти месяц, как мы перешли на рацион «В». Вместо пяти капсул все получают четыре. Четыре капсулы – это тоже ничего, жить можно. Вот если три, то с жизнью возникают сложности – голова кружится и руки дрожат. А если голова начинает кружиться и руки начинают дрожать, на драге работать уже нельзя, не допустят по технике – под гусеницы затянет, потом по отвалам кусочков не собрать. А если не будешь работать, переведут на три капсулы пожизненно как иждивенца. И тогда уже не руки, уже под коленками будет дрожать и не очень весело. Посиди-ка хотя бы четыре месяца на трех капсулах, станешь как смерть!

Невесело.

Вообще четыре капсулы означают только одно – скоро рейд. Рейд. Я уже взрослый, я уже могу участвовать. Вполне.

Рейд – это самое лучшее. Люди месяцами сидят по норам, а это нелегко очень. Особенно для старых. Старым тяжело ощущать сорок ярдов над головой, тяжело находиться в помещении, в котором можно стоять или лежать, а ходить уже нельзя, сразу в стены упрешься. А я вот, наоборот, как раз только такие помещения и люблю, чтобы места поменьше, а многие мучаются. А я не мучаюсь, мне что мало места, что много места – все равно.

Внизу плохо, на поверхности тоже несладко. Неделя на поверхности, чуть зазевался, и все – и заячья болезнь. А ее лечить – одна мука, у меня два раза была. Уколы в глаза, уколы в глаза, пот, тошнит все время, и в зрачках все время солнце, солнце, солнце.

Так что рейда ждут все. А я особенно. Жду, я ведь никогда еще не ходил. Никуда не ходил, ни по вертикали, ни по горизонтали. Я вообще дальше чем на пять миль от города не удалялся даже. Да дальше и некуда тут удаляться, вокруг распадки, ущелья, каньоны и трещины. А лабиринт? Чтобы пройти через него, надо экспедицию организовывать настоящую! С танками.

Ну, иногда вниз еще можно прогуляться, по старым пещерам, это да. Но туда особо далеко не продвинешься, там жарко и радиация и вообще как-то.

Поэтому когда урезали паек до четырех капсул, я понял, что надо потихоньку готовиться.

А еще через три дня мать подарила мне свитер! Тогда-то я уже окончательно понял, что меня возьмут. Возьмут! Всем, кто первый раз идет в рейд, дарят свитер. Это такая традиция.

А потом ко мне заглянул отец. Он был настроен серьезно, это по очкам было видно. Когда отец намечает серьезную беседу, он всегда надевает очки.

Отец уселся на раскладушку и сказал сразу, безо всяких предисловий:

– Через неделю уходим. Плюс-минус дни.

– А почему…

Я хотел спросить, почему не предупредили как обычно, за месяц, а еще лучше за два, чтобы все успели как следует подготовиться и настроиться.

– Активность. – Отец указал пальцем в потолок. – Активность повысилась, пятна дрейфуют. К тому же скоро весна, а весной там не так холодно.

– В прошлые разы и зимой летали… – возразил я. – Подумаешь, холодней на пять градусов…

– Пять градусов оборачиваются килограммами гелия, – вздохнул отец.

– Да у нас гелия – под ногами валяется!

Это точно. После Лучистого Озера нам даже обогащать ничего не надо – просто собирай да прессуй в брикеты. Гелия хватит на тысячи лет – сокровища солнечного ветра. Чего экономить? Лучше бы вместо гелия была вода.

– Так и раньше думали, – сказал отец, – что всего полно… Ошибались. Да и не важно это, разговоры все. Решено, что идем сейчас. Без вопросов.

– Да мне только лучше.

Мне на самом деле лучше. От драги я уже устал, не просто устал, смотреть на нее не могу. И руки болят.

– К тому же сейчас расстояние меньше, – сказал отец. – Почти в два раза. Так что мы сможем пробыть чуть дольше, сделать больше запасов… Чем больше запасов, тем лучше, сам знаешь. Да и воды надо взять…

– Да, – кивнул я. – Вода – это хорошо…

Отец сделался еще серьезнее, чем обычно, затем торжественно произнес:

– Ты готов. Ты сможешь выдержать. Пойдешь в семнадцатой группе.

– Я смогу что-нибудь привезти? – негромко спросил я.

– Ты имеешь в виду вещь? – так же негромко спросил в ответ отец.

Я кивнул.

– Сможешь, – ответил отец. – Каждый может взять одну небольшую вещь. Только ознакомься со списком запрещенных предметов. Предварительно.

– Да я и так знаю…

– Ознакомься. Сам знаешь, если притащишь что лишнее, в следующий рейд могут и не выпустить. Будешь на драге загорать, а в этом мало приятного. Поверь мне…

Я верил. Когда-то давно, когда отец был еще молодым, он привез запрещенную вещь и был отлучен на три рейда. Он тогда даже вызвался с горя в Постоянную Поверхностную Экспедицию и целый год не вылезал из танка, в то время как раз проверяли идею насчет воды, один ученый высказался на тот счет, что на планете есть вода. Сейчас мы знаем, что это бред, но тогда многие верили. Постоянная Экспедиция буравила поверхность в тридцатимильном секторе, каждый второй то и дело валялся с заячьей болезнью, мой отец тоже. С матерью моей познакомился в госпитале, там ему сплавляли сетчатку. Романтическая история.

Отец продолжал:

– Быть отставленным от рейдов… Ничего хорошего. Те, кто не ходит в рейды, – они лишены… они многого лишены. В конце концов, увидеть мир можно лишь со стороны, ты сам знаешь.

– Только через очки, – возразил я.

– Через очки – и то хорошо. Многие вообще никогда из города не выходят…

Это точно, многие не выходят, особенно совсем молодые. Они даже на поверхность не могут выйти – сразу в обморок. Это потому, что агарофобы все, боятся открытых пространств.

Я не боюсь, потому что я в отца. Мой отец пилот, один из Восьмерки, а я в него, между прочим. Правда, пилотом мне не стать, я с вычислениями плохо разбираюсь, но наследственность есть. Может быть, стану техническим инженером, когда-нибудь потом.

И пространства я не боюсь.

День – 9

Сразу после работы отец заглянул ко мне и вручил список запрещенных предметов. Я только что принял вечернюю порцию капсул и пребывал в сонном настроении, после белкового вброса всегда так, хочется полежать и подумать, отрыжка мучает. Но отцу этого ведь не объяснишь, он человек старых правил.

Отец упрям, пришел с книжечкой, тряс ею над ухом. Хотя на самом деле я знаю список запрещенных вещей. Да его все знают почти наизусть, даже самые молодые. Но спорить с отцом не хотелось, так что я книжку взял. Выслушал еще много напутствий и рекомендаций, выслушал лирическую историю про трепет отца перед первым рейдом, дал нужное количество заверений и обещаний, все как полагается.

Отец что-то волновался, не знал, куда руки деть. Вообще-то я понимал, из-за чего он волнуется, рейд – довольно опасное мероприятие, многие не возвращаются. А я у него первый. Ну, в смысле первый нормальный.

Отец волнуется.

И мать волнуется.

На всякий случай я его еще раз заверил, что буду осторожен. Не буду никуда соваться, не буду никуда лезть. Отец покивал и ушел, я принялся изучать список запрещенных вещей.

Как оказалось, не зря. Список обновился и расширился. К обычному перечню: книги, рисунки, игрушки, кинофильмы, музыкальные записи, фотографическая и видеотехника, оружие, статуэтки, кое-что другое, добавились еще и мультфильмы. Отныне их разрешалось провозить только через цензурный комитет. И еще добавили почему-то часы наручные, маленькие рации – ну, это понятно почему, колокольчики и одежду. Раньше одежду можно было провозить, а теперь запретили. Кому помешала одежда?

Ну, да им видней. Одежда так одежда. Хотя какой от одежды вред? А может, мать не зря мне свитер связала? Если теперь одежду нельзя провозить, то придется ее самим делать. Интересно, Ли умеет вязать? Или шить? Надо спросить. Завтра. Она завтра в полдня работает.

День – 5

Ли сидела на скамейке в саду. Выглядела довольно бледно. Она работает на обогатительной фабрике, и когда мы переходим на четыре капсулы, они переходят на три. А про три капсулы я уже говорил – ноги протянешь.

Ли ждала меня. Наши пятнадцать минут. Каждый месяц человек может посидеть пятнадцать минут в саду. Сад небольшой, комната десять на десять, потолок три. Есть небольшой фонтан, и дерево растет, и трава. Под деревом скамейка.

На скамейке меня ждала Ли, а я опоздал на две минуты. Чем Ли была весьма недовольна. Я бы сам был недоволен, а у Ли еще характер кусачий.

– Если тебя берут в рейд, это еще не дает тебе права опаздывать, – сказала она.

Я поглядел на нее с усталым пренебрежением. Мужчина отправляется в рейд, женщина ждет у камина. Кстати, если мы поженимся, то я смогу провезти две вещи. Я поглядел на Ли.

– Думаешь про вещи? – догадалась она. – Зря думаешь, я за тебя не собираюсь.

– А я и не думаю.

– Думаешь, по лицу вижу.

В общем, мы поругались.

День – 4

Сегодня официально объявили списки. Я в них есть.

День – 3

Последний день работы. Ничего интересного, все по плану. Драга врезалась клином в мягкую породу, порода падала на конвейер, отправлялась в дробилку, затем в сепаратор. Моя задача проста – раз в старый час выскакивай наружу и откидывай лопатой крупные камни из дренажных канав. Ну а в промежутках смотри, чтобы драга от горизонтов не отклонялась.

Я остановил драгу за час до конца, проверил, как идет отгрузка. Конвейер работал, все было в порядке. Спустился вниз, прошел дегазацию и дезактивацию, разделся, повторил дезактивацию, вымылся, прошел в зал для собраний. Там уже было изрядно народа, наверное, человек пятьдесят. Все участники рейда. Молодых много.

Сначала мы выслушали лекцию. Все как обычно. Я был на инструктаже перед прошлым рейдом, отец тогда меня позвал. В этот раз говорили точно то же, что и в прошлый раз.

Цели полета. Цели групп. Техника безопасности. Оглашение списка запрещенных вещей.

В конце нас поделили. Я действительно попал в семнадцатую. Группу Хитча. Самого Хитча я знал, редкий дурак, мы с ним уже года три работаем, он наладчик. Остальных двух я не знал, они были тоже новички, как и я. Одного звали Джи, другого Локк. На Джи была вязаная жилетка, на Локке свитер, почти такой же, как у меня. Он мне не брат, а свитер одинаковый. Наверное, свитеры все одинаковые.

День 0

Последние два дня ничего не происходило, я только спал и ел. К обычным пищевым капсулам добавили витаминные шарики, от них все время в горле сохнет.

Ну, мать еще приходила. Вела разговоры на тему «как хорошо мы будем жить дальше» и «я уже давно хочу нянчить внуков».

И, как всегда, совала мне капсулы. Капсулы нельзя долго хранить, два дня от силы, поэтому у матери сэкономлено немного. Сама, значит, она глотает по две, а мне выдает четыре, за вчера две и за сегодня. И самое плохое – отказаться нельзя.

Расплачется. Она ведь на самом деле волнуется. Хотя отец уже двенадцать раз ходил в рейд, она все равно переживает. Я ее успокаиваю, говорю, что переживать совершенно не из-за чего. Корабль надежен. Переход ерундовый, что такое девяносто миллионов для такого крейсера, как наш? Его строили для разведки внешних рубежей, девяносто миллионов для него пустяк. Сама планета безопасна, насколько может быть безопасна любая планета. Там все давно умерло. Ничего живого там не осталось. Даже бактерий. Только холод. Холод и лед. Иногда землетрясения – орбита нестабильна. Да мать и так все знает. У нас все знают про планету. Там тихо.

Но мать все равно не переубедить. Она пилила и пилила меня и под конец чуть не заплакала, хорошо, что заглянул отец и сказал, что мне нужно соблюдать режим. Мать ушла. Отец подождал немного, затем мы стали натягивать комбинезоны.

У нас отличные комбинезоны, универсальные. Держат вакуум, держат температуру, а специально для рейда предусмотрены амортизационные карманы – гасить силу тяжести. И в рейде комбинезоны почти не снимают, так в них и живут. За спиной рюкзак с энергоустановкой, обогревателем и кислородной машиной. Маска. Маска это не маска, а целый комплекс. Обязательный подогрев, стекло… это, собственно, даже не стекло, а особая сверхвязкая смола, ее невозможно разбить, разрезать, расплавить, в обычных, разумеется, условиях. Перчатки, спецботинки, эмблема…

Эмблему, кстати, каждый должен вышить сам, я почти целый старый месяц маялся, вышивая черное солнце, окруженное косматыми оранжевыми протуберанцами. Получилось неплохо, даже хорошо, мне потом потихоньку многие предлагали, чтобы я им тоже вышил. Иногда я даже соглашался, ну, так за пару капсул. Вообще в этом вышивании есть смысл. Эмблема на драге изнашивается быстро, приходится часто переделывать, наверное, раз в пол старых года. Потом так шить научаешься, что можешь сам себе даже одежду мастерить.

Я облачился в комбинезон, затем вспомнил про мамкин свитер, пришлось снова раздеваться, обряжаться в свитер и снова в комбинезон.

После чего мы спустились к танкам.

– Удачного рейда, – сказал отец, подтолкнул меня к танку и ушел.

Так просто.

Моя группа ждала внутри. Хитч сидел за штурвалом, остальные лежали в боксах. Я занял свое место, Хитч велел пристегнуться и рванул к кораблю.

Мы ехали почти четыре часа, каждый час менялись. Я был третьим и не видел корабля, но я знаю, что он похож на тарелку. Огромная тарелка. Танк заехал в трюм, выбросил нас там. Я успел оценить размеры, я никогда не видел таких размеров. Затем один из пилотов провел нас в кубрик и закрыл.

Мы просидели восемь часов в тишине, а потом через интерком нам сказали, что мы уже на орбите. Я думал, что рейд начнется как-нибудь по-другому. Масштабнее. А все было буднично, очень буднично, проще простого.

– Так всегда делается, – с бывалым видом заявил Хитч.

– Зачем? – спросил Джи.

– Затем, чтобы такие вот идиоты не настраивались на героизм, – ответил Хитч. – Все должно быть буднично и даже скучно, а то всякие едва прилетают на планету, так сразу начинают. А другим потом расхлебывать приходится. И вообще, всем спать.

Мы стали спать.

Я был разочарован.

День 1

Весь день мы сидим в кубрике. То есть лежим. Выходить нельзя. Каждая группа – четыре человека – в своем кубрике. На койках. Кроме коек есть малюсенькая туалетная, и все. Кран с водой. Под потолком интерком.

Дверь есть, но она закрыта. Дверь выходит в узенький коридор, коридор тянется до кают-компании и рубки. Но выйти мы не можем. Считается, что группы не должны общаться во время рейда. Чтобы не передраться еще до высадки. Наверное, это правильно. Мне все время хочется передраться, Хитч постоянно что-то рассказывает, от его голоса у меня настроение только ухудшается. Все-таки я привык жить в одиночку, а тут я почти в том же объеме пространства еще с тремя.

Хитч все время болтает.

И показывает всем кусок зеленого камня, нанизанный на цепочку.

– Это изумруд, – сообщает Хитч.

– Зачем он? – спрашивает Локк.

– Зачем… Это койка зачем, это кружка зачем, это ты зачем, а изумруд просто так. В этом его высшая ценность – он просто так.

Хитч вешает изумруд на шею, оглядывает нас с превосходством.

Я снова засыпаю. Под воспаленные рассказы Хитча. Рейд. Рейд.

Когда я проснулся, Хитч уже замолчал. Молчал. Лежал на койке с видом бывалого рейдера. Рожа самодовольная и значительная. Еще бы – в прошлый раз он больше всех тюленей нашел. Почти в два раза. У него самый высокий результат, недаром его после первого же рейда сделали руководителем группы.

– Проснулся? – посмотрел на меня Хитч. – Отлично, скоро пойдем в рубку.

– Зачем? – спросил я.

– Затем, чтобы увидеть мир. Ты же хочешь увидеть мир?

Мир я увидел. Через очки. Вернее, через светофильтры.

Корабль висел на орбите. Разворачивал антенны, сканеры и телескопы, проверял готовность, тестировал состояние обшивки, это продолжалось уже три часа и будет продолжаться еще часов восемь, а то и больше. Пока корабль готовился к переходу, нам разрешили посмотреть. Каждая четверка получила по полчаса. В рубке были экраны, во всю стену, как и рассказывали.

Справа висело Солнце. Отсюда оно выглядело гораздо ярче и злобнее, а корона сияла просто невыносимо, даже через очки и фильтры.

Мир был прямо под нами. Только разглядеть все равно ничего нельзя – на фоне Солнца мир выглядел черным блином. Чернота, и все, даже страшно. Я лично долго смотреть не стал, от всего этого черно-золотого сияния заболела голова, поэтому я вернулся в кубрик. Хотелось поговорить с отцом, но в рубке его не было.

Больше в этот день ничего интересного не произошло. Мы приняли по пять капсул – во время рейда усиленное питание – и легли спать. И я снова хорошо уснул, как всегда, я всегда хорошо сплю. Да и шторки здесь, в кубрике, были отличные, опустишь – и тихо. Тихо, уютно, прохладно, только музыка в ушах играет, вернее, шорох дождя.

День 8

Хитч проводил инструктаж. Ему положено проводить инструктаж, он же старший. Мы слушали, нам положено слушать.

– …Если провалитесь в щель – не бейтесь, не орите и не вертитесь, помните, что энергозапаса комбинезона хватит на семьдесят часов. Ваша задача – дать о себе знать. Для этого у вас есть ракеты. Десять штук. Запускайте их…

– А если волки нападут? – перебил Джи.

Хитч презрительно поморщился.

– Какие волки, дубина? – вздохнул Хитч. – Надо мультики реже смотреть! Там кислорода меньше, чем у нас! Волки…

Хитч принялся ругаться. Ругал нас и наших отцов, которые нас плохо учили, которые нас баловали и вместо того, чтобы вдалбливать в наши головы полезные знания, показывали нам мультики.

Жаль, что нельзя его побить. Хитча. Я бы нос ему сломал.

– А вообще никуда нельзя уходить в одиночку, только по двое. Только по двое – и все тут. Заблудиться там трудно – подошвы ваших сапог горячие, так что они оставляют вполне различимые следы во льду.

Зануда.

– Запрещается подниматься выше четвертого уровня. Это из-за тяги. Тяга – это когда ты глядишь вниз, и тебе хочется прыгнуть. Совладать с собой очень трудно. Так что выше четвертого нельзя. Не, я сам однажды дошел до двадцатого, но я – это другое дело…

Хвастун.

– Запрещается в темное время суток находиться вне танка. Здесь затруднена навигация…

Изумруд вот у него красивый. Никогда не видел ничего такого цветного.

– И не забывайте оглядываться – это очень важно…

Кажется, в списке запрещенных вещей изумрудов нет? Зачем не забывать оглядываться?

День 26

Двадцать шестой день. Я сразу перепрыгнул с восьмого дня на двадцать шестой, потому что в промежутке ничего интересного не происходило.

Ну, разве что Джи. У него стала болеть голова, говорят, во время перехода такое случается. И Джи все время трясся, это чувствовалось даже через шторку. Так что настроения общаться особо не было, каждый лежал в своем боксе.

К двадцать шестому дню Джи, к счастью, выздоровел. Во всяком случае, ему стало лучше, он не стонал, не дрожал и не стучал в шторку головой. Двадцать шестой день – это экватор, ровно середина пути. Первый экватор принято отмечать. Вообще среди нас только Хитч ходил в рейд, поэтому он и был старший. И как старший определял, как именно надо отмечать экватор.

Хитч особой фантазии не проявил, заставил нас есть ботинок.

Ботинок оказался малопитательный и неприятный на вкус, однако мы с ним справились кое-как, а Локк, склонный к альтернативным параметрам питания, выразил мнение, что он бы и от второго не отказался. Хитч послал его просто.

После ботинка у меня сразу забурлило в животе, в утешение мне пошло только то, что вечером всем выдали по большому помидору. В честь экватора. Помидор выдают вообще два раза в год – на Новый год и на именины, третий помидор получить было приятно.

День 34

– …Он увидел такую странную вещь – совершенно гладкая стена, такая гладкая, будто полированный слой металла, будто затвердевшая ртуть. И в этой ртути он увидел свое отражение…

Джи намазал пастой каблук, надел ботинок, встал. Постоял на левой ноге, попрыгал, уселся обратно на койку.

– Так мой отец делал, – сказал он. – Это к удаче.

На железном полу остался отчетливый след. Закрученный против солнца коловрат.

– Дубина, – тут же расхохотался Хитч. – Коловрат по солнцу завернут должен быть, а у тебя наоборот. Это у тебя знак тьмы получился, а не солнца. Надо головой сначала работать, а потом уж дело делать.

Джи растерянно смотрел на подошву. Два старых дня Джи потратил на то, чтобы сплавить протектор каблука в виде солярного знака, совсем забыв про то, что след будет печататься в отражении.

– Это называется зеркало, – сказал Хитч. – Такая вещь, в которой видно отражение.

– Зеркало? – удивился Джи.

– Зеркало – запрещенная вещь, – напомнил Локк.

– Там полно зеркал. В каждом поселении несколько, есть совсем маленькие, а есть во всю стену. В них лучше не смотреть.

– Почему? – спросил Локк.

– Они тоже затягивают. Как высота. Стоит только начать смотреть, как остановиться уже нельзя, все смотришь и смотришь…

Хитч поморщился и потер подбородок, затем продолжил:

– Я знал одного парня, он привез тайком зеркало и все смотрел, а через два дня его самого затянуло в ножи.

– Бывает… – грустно сказал Джи. – После рейдов многое случается… Хорошее тоже случается. И тоже после рейдов. Знаете Добера? Он один раз всего в рейд сходил, а как вернулся, так сразу на иридиевую жилу наткнулся. Ему за эту жилу месяц двойную дозу капсул выдавали.

– Двойную? – сказал с завистью Локк.

Я слышал эту историю, про этого Добера. Иридий-то он, конечно, нашел, только от двойной дозы капсул у него сделалось прободение внутренностей, и прожил он совсем недолго.

– Двойную, – подтвердил Джи. – Повезло…

– Это не повезло, – усмехался Хитч, – это ерунда. Вот одному повезло, это да. Он провалился под лед, в расселину, и стукнулся головой. Его нашли и вытащили, не сразу, но вытащили. И в руках у него была подкова.

– И что?

– Если находишь подкову, то тебе дальше в жизни только везет. Тебя ничто не может взять, ты находишь самородки, находишь гелиевые ведра, надо только подкову с собой носить. Этот носил. Однажды их группу направили в Железную Лощину за рудой. И у них прямо там лопнул реактор. В танке погибли все, а у него только руку обожгло, да и то всего до локтя. И потом еще несколько раз он попадал в сложные ситуации – и ничего, ни одной царапины, палец оторвало. И что самое главное – у него дети нормальные.

– Все? – с недоверием спросил Локк.

– Абсолютно, – кивнул Хитч. – Все до одного. Ни одного виндиго, все хорошие. Вот так. Подкова – это счастье и везенье. Так что, если увидите подкову – вам на всю жизнь повезло.

– Что такое подкова? – серьезно спросил Джи.

– Ты что не знаешь? – усмехнулся Хитч.

– Не знаю.

Хитч пожал плечами и нарисовал на стене подкову. Загогулина, ничего необычного.

– Я таких в кузнице могу за двадцать минут десяток сделать, – пожал плечами Локк.

– Молчи, дурак, в кузнице… В кузнице не годится, надо, чтобы само нашлось…

– А про детей это точно? – спросил Джи.

Джи живет в четырнадцатом секторе, далеко от нас, но я слышал, что с детьми в его семействе проблемы. Сам Джи четвертый по счету, все предыдущие были неудачными. И велика вероятность, что у него тоже будут неудачные. А каждый неудачный – это уменьшение шансов на выживание колонии, это перерасход ресурсов, перерасход площадей, ну и так далее.

– Абсолютно точно, у кого хочешь спроси. Все дети здоровые. И кроме того, он мог в кости у кого хочешь что хочешь выиграть. Любую вещь.

– Во что выиграть? – не расслышал Джи.

– В кости.

Хитч сунул руку в карман, вытащил жестяную коробочку. Потряс ее, в коробочке прогремело.

– Откуда это у тебя? – подозрительно спросил Локк.

– Откуда-откуда, оттуда, – нагло ответил Хитч.

– Разрешено иметь только одну личную вещь, – прошептал Локк.

– Это тебе одну. А мне две можно, я начальник. Я больше всех тюленей набрал, за это мне полагаются облегчения. Вот я могу с собой две вещи взять в рейд. Кости я нашел в прошлом рейде.

– И как в них играть? – Локк свесился со второй полки.

– Просто. – Хитч подкинул кости и ловко их поймал. – Очень просто. Ты берешь одну кость, я беру другую. Сначала ты кидаешь, затем я. У кого больше точек – тот и выиграл. Я же говорю, все очень просто.

Все оказалось на самом деле просто, к вечеру Локк и Джи проиграли Хитчу по две дневные нормы капсул каждый. Я не играл, я видел мультик, там один проиграл другому все, даже свои полосатые штаны.

День 53

Посадка прошла успешно, то есть никак. Мы ее не заметили. Я хотел увидеть планету сверху, рассказывали, что она из космоса белая, что она слепит даже гораздо сильнее солнца, но ничего я не увидел. Поглядеть на планету нам не разрешили, в рубку не пригласили, даже не сказали, что садимся. Просто вдруг дверь открылась, и показался один из пилотов.

– На грунте, – сказал он. – Выходите.

И исчез сразу.

– Подъем! – заорал Хитч. – Подъем, одевайтесь! Пять минут!

Мы управились за три. Хитч проверял комбинезоны, вертел нас и так и сяк, подкручивал клапаны. Остался доволен.

– Сила тяжести здесь гораздо больше нашей – огромная, – рассказывал он. – Без комбинезонов даже ходить не сможете. Даже лежать не сможете…

Меня комбинезоном не удивить, я на драге всегда в комбинезоне, я уже, кажется, говорил, а может, нет. Иногда по три дня сидишь, волосы начинают плавиться, в комбинезонах так в комбинезонах.

– И еще. – Хитч посмотрел на всех и одновременно на каждого в отдельности. – Нервишки берегите. Тут много разного… От чего нервишки расстраиваются. Теперь на выход.

Мы прошли через весь корабль и никого не встретили. Рубка была задраена, лестницы в трюм тоже задраили, мы направились сразу к выходу, отшлюзовались, активировали компенсаторы, повернулись спиной к выходу. Считается, что выходить надо спиной вперед – это хорошая примета.

Мы повернулись спиной, люк открылся, шагнули и ступили на гладкий и твердый лед, потом можно было уже повернуться.

– День, – сказал Локк, – какой странный тут день…

День был черным, но не таким черным, как у нас, здесь чернота смешивалась с синевой и у горизонта резко переходила в белый.

– Точно, – согласился Джи. – День и холодно. И все белое…

Джи поднял левую ногу, проверил. На льду отпечатался коловрат. Неправильно отпечатался, кстати как и предупреждали. Джи придавил его правой ногой, только зря, один след придавил, два оставил.

– Тьма пойдет за тобой, – усмехнулся Хитч, указав на след.

– Тут вообще все темное, – возразил Локк. – Черное…

– Тут все белое, – сказал Хитч. – Это только сначала кажется, что черное, на самом деле все-таки белое, это потом только становится понятно.

– А где солнце… – Джи привычно попытался найти солнце.

– Пока оглядываться нельзя! – рыкнул Хитч. – Эффект весь испортите. Шагайте вперед, оглянетесь, как скажу.

Мы пошагали.

Склон был покатый и плавно поднимался вверх, мне показалось, что он изранен, что ли, – в ледяные массивы врезались широкие заедины какого-то угрожающего вида. Даже смотреть было неприятно. Будто тут жили какие-то ледяные паразиты.

– Почему он изрыт? – спросил Джи.

– Ледорезы, – объяснил Хитч. – Здесь вырезают лед, затем его поднимают на базу, а там уже переплавляют в воду.

– А почему сразу танк не подогнать было? – недовольствовался Джи. – Тут, наверное, мили полторы…

– Дурак ты. – Хитч стучал кулаком по маске. – Ты сколько в кубрике сиднем сидел? Много. Надо хотя бы чуть размяться. Шагай и не ной. И вообще, побольше бодрости.

Джи ответил, что бодро при полуторной гравитации он просто не может себя чувствовать, что он в жизни никуда пешком не ходил, ну и вообще много нюнил. Когда дорога в гору, да еще кто-то канючит… ну, тяжело идти. И гравитация в самом деле. Так вроде бы и не чувствуется, а немного пройдешь – и все, голова кружится, хочется лечь.

Тяжело идти было. Потом, когда до верхнего края осталось, наверное, с четверть мили, Хитч сделал остановку.

– Зачем остановились? – разбурчался Локк. – Почти дошли…

– Можете оглянуться.

Мы оглянулись.

Это было поразительно, странно и вообще… трудно подобрать слово. Мы видели черную плоскость корабля, стоящего на дне широкой полосой воронки. Видели следующую группу, спускавшуюся из люка на землю, а высоко над краем воронки висело Солнце. Солнце было маленьким, гораздо меньше, чем дома. Яркое пятно над горизонтом.

И пустота. Она чувствовалась, пустота, разлитая в пространстве.

– А где база? – спросил Джи. – Почему ее не видно?

– Она за краем, – пояснил Хитч. – Здесь ее нельзя ставить – иногда айсберги откалываются, могут раздавить. Пойдемте, нас там ждут уже. Еще насмотритесь. Это сначала хочется смотреть и смотреть, а потом… Потом из танка не вытащить. А лицам с психическими расстройствами вообще лучше не пялиться. Джи, ты меня понял?

– А это что? – Локк указал пальцем вверх и вбок.

Я посмотрел. В небе болталось желтоватое, покрытое некрасивыми темными пятнами тело. Это был, наверное, спутник, маленькая планета.

– Это спутник здешний, – подтвердил Хитч. – Он вокруг планеты болтается.

– Не упадет? – Джи с опаской поглядел вверх.

– Сам не упади. И вообще, давайте бегом! Встречу вас на границе!

И Хитч рванул вверх. Здоровенными такими скачками.

Мы такой резвостью не отличались, мы поотстали. Я вообще прибежал последним, впрочем, я особо и не старался, успею еще настараться.

Хитч ждал нас наверху. Стоял с первооткрывательским пренебрежением, рожа довольная, это даже через маску было видно. Милях в двух на льду чернело несколько строений, напоминавших трубы, разрезанные вдоль и поперек и сваленные в беспорядке.

– Еще туда идти… – Джи уселся на кусок льда.

– Это и есть база? – спросил Локк.

– Это база, – кивнул Хитч. – Там жилые блоки и склады. А чуть справа – пресс, биореактор и плавильня.

Пресс и плавильня как раз и были похожи на разрезанные поперек трубы. А реактор – на шар, белый шар с коричневыми потеками.

– Тут мы долго не задержимся. – Хитч кивнул на эти трубы. – Завтра уже в поиск уйдем.

– Чего мы так спешим все время? – Джи оглянулся в сторону солнца. – Почему надо обязательно завтра?

– Планеты расходятся. Чем быстрее забьем трюмы – тем меньше идти домой. Если долго тут проторчим, там у нас половина передохнуть может. Слушай, Джи, ты чего вообще-то, а? Ты сам захотел в рейд, ты сам знаешь, что без рейда мы двух лет не протянем, чего ты теперь?

– Ничего.

Джи пожал плечами и направился в сторону базы.

Мы за ним. Хитч как руководитель группы шагал последним.

– А мы что будем делать? – спросил Локк где-то на полпути. – Ну, конкретно?

– Тебе же на инструктаже повторяли, ты что, плохо понял?

– Нет, я понял… Просто во время перехода все могло поменяться…

– С чего это вдруг? Ничего не поменялось. Вы в рейде первый раз, значит, вы занимаетесь тюленями. Первые три рейда все занимаются тюленями. На четвертый раз – уже водой. Ну а потом уже серьезными вещами, для этого надо иметь опыт, для этого надо знания иметь… Но если ты, Локк, хочешь, я могу поговорить, тебя на прессовку определят. Или в реактор…

Локк от прессовки и от реактора отказался, сказал, что это у него после перехода просто усталость во всем теле.

База постепенно приближалась. Она была тоже большая, вообще на планете все оказалось каких-то гигантских размеров, я к такому не привык… Но привыкну. А как по-другому?

Возле крайнего строения нас ждал один из пилотов. Он спросил нас о самочувствии, выдал запас капсул и проводил во временный кубрик. Этот кубрик был гораздо больше корабельного, все койки стояли на полу, в углу располагался стеклянный агрегат, заполненный водой, а рядом на специальном столике стаканы.

Сначала я подумал, что это нам запас на весь рейд, но Хитч подошел к этому устройству, налил целый стакан и выпил. Все мы посмотрели на него как на ненормального.

– Что смотрите? Тут этого добра полным-полно. Пейте.

И налил второй стакан.

Весь остаток дня мы сидели возле этого бака и пили. А я еще ночью вставал и тоже пил.

Это было здорово. Тут вообще было, судя по всему, неплохо. Ну, если не неплохо, то хотя бы воды избыток. Хорошо было бы еще поговорить с отцом, но он наверняка был занят на корабле, готовил его к обратному переходу. Так что до возвращения домой я его не увижу.

Скорее всего.

День 54

Танк оказался как танк, у нас дома тоже такие. Кабина, жилой отсек с боксами, инструментальный отсек, прицеп. Только вместо гусениц тут были колеса. Большие колеса из каучука-В, который не горел, не замерзал, ничего с ним не происходило. А управление точно такое же, как у обычного танка, и почти такое же, как у драги.

Еще башенка наверху с излучателем – это чтобы снег разгонять.

Мы устроились в креслах, даже не успели пристегнуться, как Хитч сорвал с места, он вообще резкий. Выбрал курс, включил автопилот и отвалился на спинку. Лед ровный, ни ям, ни бугров, ни уступов, как у нас дома. Можно с закрытыми глазами ехать. Отдыхай да по сторонам посматривай на всякий случай. Скорость порядочная, но не такая, что не успеешь затормозить.

– А что тут случилось все-таки? – спросил Локк, когда база скрылась за кормой. – Вообще?

– А кто его знает… – пожал плечами Хитч. – Они тут эксперимент какой-то кажется, проводили с магнитным полем… Или еще что… Да разницы нет.

– А тут точно… никого? – прошептал Джи.

– Никого. Тут даже бактерий нет, я же говорил. Простор.

– А чего же мы тогда там сидим? – спросил Локк. – У нас там ни еды, ни воды, ни воздуха. Почему сидим? Почему не перебраться?

Хитч рассмеялся.

– Такой вопрос все дурачки задают, – сказал он. – Почему не перебраться? Потому не перебраться, что тут гравитация жуткая. Ты что, в комбинезоне жить будешь?

– Но можно организовать Постоянную Экспедицию, – сказал Джи. – Как у нас на Железной Равнине. Сменять раз в три года, а рейды будут туда-обратно мотаться…

Хитч усмехнулся:

– Гравитация на мозг здорово влияет. Тут даже нет постоянного гарнизона, какая уж там постоянная экспедиция. Можно продержаться несколько месяцев, это максимум. Так что никакой экспедиции. Базу и то каждый раз приходится расконсервировать. Нет, раньше некоторые оставались, особенно из старых, но долго просидеть никто не мог, даже самые матерые. Не знаю… Оставались, а когда возвращался новый рейд, на базе никого не было. Тут что-то нехорошее… Так что чем быстрее мы наберем норму, тем быстрее отсюда уйдем. Долго тут нельзя…

Долго тут нельзя.

Через шестьдесят миль мы остановились, приняли капсулы, запили водой.

– Если кто хочет, может вылезти наверх. Там небольшой мостик, оттуда отличный вид. Полезете?

Я полез. Надо смотреть, пока есть возможность смотреть.

Мостик – это только сказано так, на самом деле просто кресло железное. Хорошо хоть ветра нет – атмосфера съедена. Но все равно холодно. И страшно.

Мне страшно. Передо мной блестит бесконечная белая равнина, на ней ничего не видно, только белое кругом. Голова кружится. Будто ты висишь где-то.

– Смотри на танк, – советует Хитч. – А то свалишься.

Хороший совет. Я смотрю на танк. Толстые надувные колеса перемалывают снег и лед, так что по бортам создается белый туман из мельчайших осколков, туман долго не висит, со звенящими переливами оседает обратно.

Вернее, это мне кажется, что со звенящим, здесь почти нет воздуха и слышимости, значит, никакой, но я просто знаю, что такая пыль должна звенеть, и она звенит.

Локк и Джи сидят внизу. Их тошнит от просторов, хотя они не агарофобы. А меня нет, не тошнит. Глупо пройти девяносто миллионов миль и просидеть в танке. Поэтому я сижу и смотрю.

Хотя смотреть особо не на что, везде только простор и белизна. И через все это катит наш танк. И впереди белизна, и за кормой белизна, за кормой подпрыгивает огромный колесный прицеп, но он не мешает обзору, мы будто плывем по белому морю, мы будто первопроходцы в далеких странах.

Впрочем, сидеть на броне долго нельзя, даже комбинезон не выдерживает температуры. Я не думал, что в мире бывает так холодно. Промерзает даже броня нашего танка. Это ненормально, но это так. Поэтому, посидев немного наверху, я спускаюсь вниз, греться.

Тут на самом деле много воды, мы все пьем чай и просто воду, столько пьем, сколько можем. Пить хочется почти всегда, то ли от гравитации, то ли от волнения, я раньше никогда так не волновался, даже тогда, когда меня засыпало.

Целый день мы идем через белизну и пока ничего не нашли, вокруг пустота. Только Хитч спокоен, Хитч говорит, что все будет в порядке, что завтра мы все найдем.

День 55

Здесь гора. Наш танк стоит в миле от горы. Хотя, наверное, правильнее будет сказать холм. Это холм.

С утра мы шли ровным маршем, Хитч сидел за штурвалом, Джи и Локк пялились в бортовые экраны, я глядел в перископ. Но ничего не было видно, только лед. А потом вдруг Хитч повел вправо, да так резко, что я себе чуть левый глаз о резиновый рант не раздавил. А Хитч все забирал и забирал, правые колеса оторвались, меня выкинуло на стену.

– Ты чего?! – верещал наткнувшийся на какой-то ящик Джи. – Одурел?!

Локк протирал рукавом экран, его лицо расплющилось о матрицу, оставило скорбные сопливые следы, теперь их надо было затереть.

Хитч выровнял машину, и мы снова шли спокойно и уверенно. Хитч молчал, но по лицу его видно было, что он доволен – Хитч улыбался.

Джи еще поругался немного и вернулся к своему экрану, Локк размазывал сопли. Я вернулся к перископу. В трех милях от нас наблюдалось возвышение. Лед, вздувшийся огромным пузырем.

Мы все этот холм и не заметили, а Хитч заметил. Вот что значит опыт. Или призвание.

– Это… – Джи кивает на пузырь. – Это селение?

– Поселение, – кивнул Хитч. – Причем немаленькое.

– Мы полезем?

– Нет, будем смотреть. Конечно, полезем! Проверяйте маски.

Хитч принялся проверять маски и подкачивать в комбинезон амортизационную жидкость. Мы тоже стали проверять комбинезоны. У меня давление было в норме, а вязкость упала ниже красного – то-то я смотрю ходить тяжело – пришлось вязкость повышать. На это ушло почти полчаса, через полчаса я был готов. И все остальные тоже.

– Идем уже? – спросил Джи.

– Примем сначала капсулы, – сказал Хитч.

– Не время, – возразил Локк. – Да и аппетита нет… Может, потом, после?

– Сейчас. – Хитч раздал капсулы.

– Почему? – спросил я.

– Потому. Потом мы вообще уже не сможем. Лучше сейчас.

Я принял три капсулы, запил их полной кружкой воды. В животе распространилась приятная прохлада, она даже в руки как-то пошла. Остальные тоже приняли капсулы, тоже по три, один Локк взял две. Позавтракав, мы вылезли наружу.

Светло. Звезды светят. Тут они другие, но так и должно быть. Венеру тоже видно, правда, она тут тоже не такая большая, как у нас, так, лампочка маленькая.

– В стороны, – велел Хитч.

Мы спрыгнули на лед и отошли в сторону. Хитч втиснулся в башенку, направил ствол звуковой пушки на холм. Импульса было не слышно, просто дрогнул лед под ногами, а холм осел, лед разошелся, и наружу проступило поселение.

– Залезайте на броню, – приказал Хитч. – Надо подъехать поближе. Мы вскарабкались на танк, и Хитч повел его к тому поселению. В этот раз он не торопился, подбирался медленно, точно опасаясь чего, и чем ближе было, тем медленнее он ехал.

Мы стояли перед странным местным поселением. Изо льда торчал огромный черный параллелепипед, похожий на новый чугунный брус, я поглядел в бинокль и определил высоту. Сорок ярдов.

– Что это? – спросил Локк. – Что это за… вещь?

– Это поселение, – объяснил Хитч. – Что непонятного?

– Почему оно стоит торчком?

– Это не у меня надо спросить, это у них. На самом деле оно раза в три, а то и в четыре выше, остальная часть подо льдом.

– И как мы туда попадем?

– Попадем, – Хитч щурился. – Надо взять резак…

– А может, их там нет… – сказал Локк. – Может, там только пустота?

– Они там.

– Откуда ты знаешь, что они там? – спросил Джи.

– Они там.

– Чутье?

– Чутье. Я всегда их чую. За дело.

Хитч снял с багажника резак, раздал нам инструменты. Разгребая мелкий крошистый лед подошли еще ближе, на вытянутую руку. Хитч долго крутил клапаны на баллонах, колдовал с форсунками, затем неожиданно резак выплюнул синий язык пламени, коснулся стены поселения, стена лопнула и в ней образовалась дыра.

Хитч тут же погасил горелку и посветил внутрь фонариком.

– Джи, ко мне, – приказал он. – Страхуй. А вы смотрите.

Мы с Локком кивнули.

Хитч посветил еще раз и пролез в дыру. Джи почти сразу за ним. Их не было достаточно долго, потом из дыры выскочил Джи. Именно выскочил. Выскочил и отбежал в сторону. Я хотел подойти и спросить, но не успел, поскольку из дыры показались ноги. Большие ступни. Почти сразу же над ногами показалась голова Хитча.

– Сюда идите! – заорал Хитч.

Мы с Локком подбежали к дыре и стали вытаскивать Хитча, а я все смотрел на эти ноги.

На них были ботинки. И штаны. Это были самые обычные ноги, самые обычные…

– Что пялитесь?! – рявкнул Хитч. – Помогайте! Этот герой обделался, пришлось самому тащить, тяжелый попался. Тащите…

Мы приняли Хитча под руки.

– Не меня, идиоты! – заорал Хитч. – Это тащите!

Мы бросили Хитча, схватились за ноги, поволокли.

Первый тюлень, которого я увидел. Он был маленький. На треть меньше, чем Джи, а он у нас и так мелкий.

– Он совсем маленький, – сказал Локк. – Я думал, тюлени… большие…

– Это тяжесть, – ответил я. – Они из-за тяжести такие невысокие.

– Этот еще крупный, – вслед за тюленем выбрался Хитч.

Он самодовольно отряхнул с колен снег, вытащил рулетку и замерил, получилось шесть футов.

– Это еще большой, потянет… – Хитч прикидывал в уме. – На много потянет… Грузите его.

Мы стояли и смотрели на тюленя.

– Чего смотрите, тащите! – заорал Хитч.

Я схватил тюленя за правую ногу, Локк за левую, и мы живо поволокли его к прицепу. Открыли боковой люк, перевалили первого внутрь, он глухо брякнулся на пол. Локк снял с борта багор и затолкал тюленя в дальний угол. Мы вернулись.

Джи стоял на коленях возле колеса. Он сорвал маску, его тошнило. Оболочки капсул уже успели раствориться, и Джи вываливал на лед красноватую однородную бурду, смотреть на это было неприятно. Потом Джи упал. Лицо его побелело и как-то остановилось.

Хитч подскочил к нему мгновенно – реакция у нашего руководителя была что надо, – подхватил под руки и рванул к танку. Мы тоже подбежали. Втроем мы быстро забросили Джи на броню и втиснули в люк.

В танке Хитч действовал быстро. Вскрыл комбинезон, сорвал, отбросил в сторону. Послушал сердце, прощупал пульс.

Джи уже синел. Хитч вытряхнул из инструментального ящика размораживатель, приставил его прямо к груди, Джи дернулся и открыл глаза. Хитч прибавил напряжения. Джи заморгал, задвигал руками, пытаясь Хитча оттолкнуть, Хитч ударил его в лицо. Джи отключился.

Хитч быстро натянул на него комбинезон. Все.

– Через двадцать минут он придет в себя.

Хитч подал мощности на обогрев костюма, зачем-то накрыл Джи одеялом.

– Локк, останешься с ним. Будет подыхать – крикнешь. А мы пошли работать. Все.

Тут я подумал, что Хитча, наверное, не зря назначили руководителем. Совсем не зря.

Мы выбрались наружу во второй раз. И вернулись к поселению.

– Ты дергаться не будешь? – спросил Хитч у меня.

– Не буду.

– Топор возьми, они там все примерзли.

Хитч тоже взял топор. И еще объемную лампу. В пробитую в поселении дыру он пролез первым.

– Осторожно, тут всего много, – сказал он из темноты.

Я просунулся за ним. Глаза долго привыкали, затем я увидел угловатые и одновременно расплывчатые тени, и тут же зажегся свет.

Лампа была прилеплена к стене. Мы находились в помещении… В большом. Оно, наверное, было размером со все поселение или вполовину. И все это помещение было заполнено тюленями, я их сразу увидел. Еще было много других предметов, одни были похожи на столы, другие на мониторы, еще стулья были, но их я заметил позже. Сначала я увидел тюленей. Тюленей было много. Большая часть лежала, большая часть из большей части почему-то на спине. Другая часть сидела, застигнутая врасплох, а один даже стоял, прислонившись к квадратной колонне.

С него мы и начали.

Хитч подошел к этому тюленю, примерился топором. Я думал даже, что он ему сейчас по голове треснет, но Хитч ловко развернул топор и ударил обухом по бетону, отчего колонна глухо прогудела, я услышал это даже через ботинки, а тюлень отвалился. Но не упал, повис на волосах. Волосы у него оказались длинные. Хитч поморщился, перевернул топор и волосы отрубил.

Тюлень упал на пол.

– Взяли. – Хитч подхватил тюленя за ноги.

Мне досталась более тяжелая головная часть. Тюлень был мерзлый и деревянный, но и вокруг тоже все было мерзлое и деревянное, тюлень скользил хорошо. Мы приподняли его и выкинули в отверстие.

– Вот и вся работа, – сказал Хитч. – Бери, тяни, кидай. И никаких нервов. Уяснил?

– Уяснил, – ответил я. – Бери, кидай…

Дальше все было довольно просто, брали, носили, кидали, брали, носили, кидали, потом к нам присоединились Локк и Джи, Джи уже оттаял, работать стало легче.

Через несколько часов Хитч объявил перерыв, предложил вернуться в танк. Но сил не было, в танк мы не пошли, остались сидеть на каком-то длинном сиденье внутри поселения. Только Хитч не сидел, упорно бродил по помещению, копался в вещах. Здесь было много вещей, это я только теперь заметил. Все какие-то непонятные вещи. Может, здесь есть мультики?

– Хитч, здесь мультики можно найти? – прочитал мои мысли Локк.

– Вряд ли. – Хитч потрошил какой-то предмет. – Мультики в других местах бывают, а тут… я не знаю… Раньше в таких местах я не бывал… Но нам здорово повезло…

Из предмета посыпались другие мелкие продолговатые предметы, Хитч подобрал один, повертел в руках, бросил на пол.

– Я вообще не слышал про такие поселения. – Хитч толкнул тюленя, тюлень свалился. – Чтобы были так забиты… Тут хватит на две нормы, может, даже на три… А если разведать еще нижние уровни… Биореактор в две смены придется запускать. Я подам представление о том, чтобы разрешить разработку нижних и верхних уровней…

Мне надоело сидеть, я тоже решил побродить немного. К тому же перед диваном болтались два тюленя, они сидели на стульях и смотрели на нас, а отвернуть их никакой возможности не было, они примерзли к стульям, а стулья сами примерзли к чему-то, и наше сиденье примерзло, тут все было мерзлое. У нас, когда ночь, тоже холодно, даже скалы трескаются, но это от перепадов температур. А здесь холод всегда. Холод днем, холод ночью.

Я пересек помещение. В конце было несколько синих дверей. Обозначены цифрами, некоторые незнакомыми знаками. Но на одной двери знак был знакомый, я заглянул. Так и есть. Лестница. Вниз и вверх.

– Там еще вниз двадцать один уровень. И все забиты тюленями.

Я и не почувствовал, как он подошел. Хитч. Наверное, поэтому тут надо оглядываться. Потому что, если кто подойдет – не услышишь.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

Хитч указал на стену. Ну да, так и написано. Двадцать один.

– Мы что, все двадцать уровней теперь проверять будем?

– Ты что, забыл? Три уровня вниз, три уровня вверх. Дальше нельзя. Но тут и на одном уровне хватит… Надо работать – скоро ночь…

Мы работаем. Отрываем от пола, отрываем от стульев, отрываем от стен, таскаем к выходу. Когда у выхода скапливается достаточное количество, мы начинаем перемещать их к прицепу, а там уже перебрасываем внутрь. После чего забираемся в фургон и распределяем тюленей, здесь много хитростей. Хитч показывает, как правильно распределять, так чтобы в заданном объеме пространства расположить возможно большее количество, на это Хитч мастер.

Мы, кстати, переформировались, теперь я работаю с Хитчем, а Джи с Локком, так у нас, кажется, лучше получается. Быстрее. Производительнее.

– Давай вон того, – указываю я багром, – мужика. Подхватим…

– Не говори ерунды, – тут же перебивает меня Хитч. – Тут нет мужчин и нет женщин, тут есть вытянутые и раскоряки. Тюлени.

Довольно злобно перебивает, зубами скрипит, даже объемная лампа начинает мерцать.

– Запомни раз и навсегда, – продолжает Хитч. – Все, кто тут есть, – все тюлени. Только тюлени, повтори…

– Тут все тюлени, – повторяю я. – Тут все тюлени…

– Вот именно – тюлени. В биореакторе все равны, и нет никого, кто ровнее. А на выходе лишь аминокислоты и немного пепла, и прах к праху… Впрочем, все мы там будем.

Подскакивает Локк:

– Там Джи…

Хитч ругается.

Джи снова на коленях. Хитч бежит к нему.

– Дыши глубже! – Хитч трясет Джи за плечо. – Дыши глубже, не думай!

– Но они ведь… – Джи указывает на тюленей. – Нам говорили, что они не похожи, но они похожи… Они похожи… Я не думал, что настолько…

Хитч выдергивает Джи на ноги, бодает его в маску.

– Успокойся! – Хитч орет. – Успокойся! Ты же знаешь, это минимальное сходство, ты на лица их посмотри! Посмотри!

Джи смотрит.

И я смотрю.

День 58

Мы находимся в поселении уже три дня. Джи, кажется, привык, и теперь мы работаем вместе, вчетвером. Прицеп грузовика забит уже почти наполовину, Хитч планирует скоро закончить и отправиться к базе и к кораблю.

Вообще все это довольно сложно, с тюленями. Сначала вроде привыкаешь, но потом понимаешь, что тяжело. Мы уже отработали всех вытянутых, и теперь взялись за раскоряк. Если вытянутых вполне можно вытаскивать вдвоем, то раскоряк иногда и втроем не выволочь, цепляются за все. За сиденья, за колонны, за других раскоряк. Цепляются. Не хотят в реактор. И места много занимают, один раскоряка как два вытянутых. Но не бросать же их! Хитч пробовал лупить их топором, но эффекта это особого не давало, конечности не выпрямлялись.

И усталость чувствуется. От усталости даже костюмы не спасают. Даже пилюли с витаминами. Локк сегодня два часа хихикал как ненормальный, не мог остановиться.

Так мы и работали, под этот идиотский хохот, работали и даже не заметили, как стало темнеть. Тогда лишь Хитч сказал, что на сегодня хватит. Джи и Локк сразу побежали к танку, а Хитч куда-то делся. Хотя сам недавно наставлял нас в том, что поодиночке ходить никуда нельзя, только парами.

Одному находиться в поселении было не очень-то приятно, я позвал Хитча несколько раз, а потом заметил, что приоткрыта дверь на лестницу.

Хитч сидел на ступеньках.

– Что ты тут делаешь? – спросил я.

– Тише! – прошипел Хитч. – Садись…

Я уселся рядом.

– Слушай, – сказал Хитч и приложил маску к железным перилам.

Я тоже приложил маску.

Сначала ничего. Мы сидели масками друг напротив друга, упершись забралами в трубы перил.

А потом перила дрогнули. Откуда-то снизу дрогнули, я это явственно ощутил.

– Слышал? – Хитч попытался потереть подбородок, у него не получилось.

– Слышал. Что это?

– Не знаю… Там внизу какой-то шум…

– Тут же никого нет? Ты же говорил, что никого нет?

Хитч кивнул.

– Может, все-таки есть? – предположил я.

– Нет тут никого. Тут все промерзло на милю… Это, наверное, мерзлота играет…

– А она играет? – спросил я.

– Наверное, играет… Пойдем, я спать хочу. Завтра закончим здесь. Если повезет, сможем еще один рейс сделать, хотя меня уже, если честно, тошнит…

– От чего?

– От всего.

День 59

Я проснулся рано, едва только светлеть стало. Хитча не было, остальные спали. Я огляделся повнимательнее. В кубрике нет, в санитарном боксе нет, в кабине нет. Ушел.

Опять ушел. Сам плюет на все свои правила. И я буду плевать.

Я быстро нацепил маску и выбрался из танка.

Мы хорошо наследили, разобрать, куда ушел Хитч, было нельзя. Но куда ему было идти? Только к поселению.

И я тоже пошел к поселению. Медленно приближался, было видно, что лампа внутри не горит. Было темно внутри.

Я постоял чуть на границе темноты, затем пролез. Стал пробираться к двери на лестницу. Наверняка Хитч направился к двери.

– Стой.

Это был его голос. Он стоял у стены, только видно его не было.

– Что тут такое? – спросил я.

Хитч схватил меня за руку.

– Там на лестнице…

Хитч сделал что-то, и стало светло, и оказалось, что он вполне внушительно вооружен, за плечом у него винтовка, а в руках резак. Только форсунка распущена и пламя получается не острым и синим, а оранжевым и долгим, так что резак был уже не резак, а почти огнемет. Оружие.

– Там на лестнице… – Хитч указал левым пальцем и поволок меня к двери.

Мы пересекли поселение. Осторожным шагом, с огнеметом наперевес. С огнеметом, отчего на лицах тюленей переливались краски, это было тяжелое зрелище, я пожалел, что забыл прихватить светофильтры.

На лестнице Хитч привернул форсунку, и мы привалились масками к перилам лестницы, почти уже в темноте.

Было тихо. Совсем тихо, в темноте гораздо тише почему-то.

– Там был звук, – прошептал Хитч. – Там скрежетание слышалось, и уже выше оно было, я не знаю, очень высоко… А сейчас тишина…

Мы еще послушали. Слышно было только пустоту, я почему-то прекрасно чувствовал под собой пустоту, много пустоты. И ничем эта пустота заполнена не была. Ну, почти ничем, тюленями только.

Они сидели в своих помещениях, и лежали в своих помещениях, и примерзали волосами к стенам и к полу. Их было много, на самом деле хватило бы, чтобы заполнить три грузовика. А может, и три биореактора.

И вдруг Хитч вздрогнул, стукнувшись о перила. А потом вскочил и устремился к выходу. И я за ним. Наверное, это была паника. Мы испугались чего-то, непонятно чего. И побежали.

Пролетели через все поселение. Хитч поскользнулся и наскочил на тюленя, зацепился за него, вернее, тюлень за него зацепился и поволокся по полу, Хитч заорал, развернулся, сорвал с плеча винтовку и расстрелял в тюленя целую обойму.

И с каждой пулей от тюленя отлетали большие замороженные куски, тюлень крошился, а последняя пуля вообще расколола ему голову. Хитч снова заорал и вынырнул в проход.

Я за ним. Я только выбрался на свет, а Хитч уже ввинчивался в шлюз, показывая чудеса ловкости.

Едва успел, совсем едва.

Через четыре часа мы оторвали Хитча от штурвала. Даже не оторвали, он сам заснул. Все эти четыре часа мы ехали неизвестно куда.

День 62

С рассветом мороз усилился, это было видно по давлению колес – за ночь давление упало почти на треть атмосферы. Хитч сказал, что пробираться вперед нет смысла, лучше отдохнуть и набраться сил. Мы были не против набраться сил. К тому же звезды читались плохо, Локк попытался вычислить координаты, но не получилось.

Может, это и к лучшему, я устал в последнее время, мне хотелось отдохнуть. Да и всем остальным тоже хотелось. Поэтому весь день мы спали в кабине. Над головой успокаивающе гудела кислородная машина, а Хитч устроил настоящий дождь, налил воду в сосуд и сделал так, чтобы она капала из многочисленных дырок в другой сосуд, более широкий. Это усыпляло даже сильней, чем шорох дождя, так что целый день мы лежали и только лежали. Кап. Кап. Кап. Никогда не думал, что вода так капает.

А вечером, когда уж совсем устали спать, мы пили горячую воду и рассказывали страшные истории. Истории были довольно однообразные, но на самом деле страшноватые. В этих историях все время кто-то исчезал при пугающих обстоятельствах.

Уходил в лед и не возвращался, блудился в гигантских поселениях, пропадал, выйдя полюбоваться метеоритным потоком.

А некоторые исчезали прямо из танков. Вечером засыпало четыре человека, а просыпалось уже три – именно поэтому возникло старое правило: никогда не останавливать танк ночью, вечное движение, только у штурвала меняйся. Ну, или автопилот, если местность позволяет.

Но иногда, конечно, не очень часто, исчезал и весь экипаж. Экипаж исчезал, а танк находили. И в этих танках все было внутри замазано кровью.

На седьмой или восьмой истории Джи не выдержал и сказал, что это все легенды и сказки, он сам таких много знает. И рассказал всем известную историю про черных солнечных зайчиков. Что будто те, кто увидел черного солнечного зайчика, умирали в течение трех старых дней. А один увидел черного зайчика и не умер. И три старых дня прошло, и четыре старых дня, и пять, а он все не умирал. А потом он обратил внимание, что никто его не замечает, что его как бы и нет вроде. И вот он пытается выяснить – на самом деле он умер или просто шарахаются все от него.

Ну, дальше там много приключений еще было. Старая байка, нестрашная, мне ее отец раза три уже рассказывал, сейчас мы только посмеялись.

– А смешного на самом деле мало, – сказал Хитч. – В прошлый рейд две группы не вернулись к кораблю. И следов их не нашли, и танков не было.

– Они могли просто заблудиться, – предположил Джи. – Сам же говорил, с навигацией здесь не очень. Или провалиться могли…

– Могли, – согласно кивнул Хитч. – А могли и не провалиться. Тут разное случается. Тут всегда кто-нибудь да пропадает. Гиблое место…

Хитч оглянулся.

– Да… – согласно кивнул Локк.

– Я слышал, тут… – Джи поморщился, – остались… Кто-то остался…

– Чушь, – авторитетно возразил Хитч. – Тут не мог никто остаться, тут все умерли. Тут нет никакой жизни.

Это точно. Тут одна смерть. Смерть вокруг, смерть подо льдом.

День 73

Сегодня мы нашли странное поселение. Точнее сказать, не нашли. Мороз ослаб, и мы вышли утром наружу и где-то в полумиле увидели. Оно торчало изо льда и было похоже на бочку с красной крышкой. Поселение заметил Джи, затормозил.

Хитч был в дурном настроении. Вчера вечером он определил наши координаты, и оказалось, что мы изрядно удалились от базы. Это было не очень уютно ощущать. Поскольку если прогорит реактор танка, пешком мы никуда не вернемся. Нет, конечно, реакторы на танках почти никогда не прогорали, реакторы сверхнадежны, но все может быть. Реактор прогорит, и это будет конец.

– Что это? – Джи указал в сторону.

Хитч приложился к биноклю и сказал, что он не знает, что это, такого он никогда не видел. Вероятно, поселение нового, еще не изученного типа.

– Мне оно не нравится, – сказал Джи.

– Мне здесь все не нравится, – подхватил Хитч. – Но все равно… Здесь лучше, чем где бы то ни было. Надо проверить, тут недалеко, меньше мили…

Хитч решил к этому поселению не подъезжать, и все расстояние мы прошли пешком. Поселение было на самом деле похоже на бочку, а вокруг этой бочки протягивался балкон с перилами. Над крышей торчал блестящий то ли фонарь, то ли другой какой прибор, не мог я точно разобрать.

Мы обошли вокруг, на обратной стороне бочки нашелся черный тюлень. На самом деле черный тюлень, черного цвета. А за ним железная дверь, тюлень сидел, прислонившись к ней спиной.

– Вот и первый! – радостно воскликнул Хитч.

Мы не очень разделили его восторга, было ясно же, что если даже насадить это поселение тюленями, поставить их там одного на другого, то и то прицеп бы не набрался.

Но Хитча почему-то уже переклинило. Он перелез через перила, пнул этого тюленя в плечо, тот остался сидеть, тогда Хитч ловко отжал его топором.

– Отнесите, – велел Хитч.

Джи и Локк потащили тюленя к прицепу и вернулись.

Хитч подергал за ручку. Дверь была закрыта. Хитч пнул. Он пинал ее долго еще, дверь не открылась. Тогда он послал Локка за резаком. Локк сходил и вернулся.

Оказалось, что резака нет. Оказалось, что резак мы оставили возле прошлого поселения. Вообще-то это не мы оставили, это Хитч, удирая, его позабыл. Сам виноват.

Только Хитч про это не вспомнил совсем, он снова пришел в ярость, снова сорвал винтовку и попытался дверь расстрелять. Но дверь оказалась прочной, Хитч выпустил две обоймы. Дверь не поддалась.

Весь день мы потратили на то, чтобы выломать дверь, опробовали разные способы. Привязывали к двери трос и дергали лебедкой, таранили, нагревали, много чего применили, только все без толку.

Я предложил попробовать пройти через крышу, только Хитч меня не стал слушать, ему все равно, он хотел пройти через дверь. Но дверь оставалась неприступна.

Бросили мы это дело лишь тогда, когда стало темнеть. Вернулись домой, то есть в танк. Хитч поставил машину на автопилот, и мы стали описывать вокруг этого поселения широкие круги. На небольшой скорости.

Вечером мне почему-то было не по себе. Мне казалось, что черный тюлень – это не к добру. Остальные, наверное, тоже думали подобное, но вслух никто ничего не сказал, чтобы не накликать.

День 74

Сегодня случилось очень плохое событие, не зря я про примету думал. Или, наоборот, зря. Исчез Джи.

С утра мы приняли капсулы, выпили горячей воды. Потом только обнаружили, что мы, оказывается, стоим. Сбой программы, автопилот отключился где-то в четыре.

Хитч долго смотрел в перископ на поселение и думал, потом сказал, что мы не будем здесь задерживаться, сказал, что вчера он поддался настроению. Что сегодня он понял всю бесплодность своих попыток взломать дверь, и теперь нам надо ехать и искать другое поселение, нечего тратить зря время.

Хитч опустил перископ и устроился за штурвалом. Перевел силовую установку на трансмиссию. Колеса не вертелись. Хитч подавал нагрузку, колеса не вертелись. Хитч заорал и велел Джи посмотреть, что случилось.

Джи натянул маску и выбрался наружу, Хитч вернулся за штурвал.

Двигатель завыл, колеса чуть сдвинулись и замерли.

Хитч заорал и полез наружу сам, его долго не было, потом он застучал в броню. Мы вылезли.

Хитч стоял невдалеке. Рассматривал в бинокль окрестности. Я обошел вокруг танка и прицепа. Ничего. Джи исчез.

– Надо посмотреть следы… – неуверенно предложил Локк.

– Я уже посмотрел! – заорал Хитч. – Я уже посмотрел следы! Нет следов!

– Может, ты не заметил?

– Я заметил!!! Как можно не заметить следы Джи? Он же коловрата на подушки посадил! А все следы с коловратом вчерашние!!! Все! Он вылез на броню и исчез!!!

– Это призрак…

– Нет никаких призраков!!! – Хитч швырнул в простор топор. – Никаких! Искать! Расходимся по спирали! Возьмите оружие!

Мы стали расходиться по спирали, и расходились довольно долго, так разошлись, что уже видно даже плохо было. Ничего мы не нашли и собрались возле танка. Хитч нервничал.

– Надо идти к поселению, – сказал Хитч.

– Почему к поселению? – спросил я.

– А куда еще?! Куда он мог деться, если не в эту дверь?! Пойдем. Пойдем!

И Хитч побежал к строению.

Дверь, конечно, была закрыта, Хитч бился в нее долго, орал, ругался, снова стрелял. Дверь не открылась, и мы вернулись к танку.

Хитч долго молчал, мы тоже, мы не знали, что делать, когда пропадают так. Будто кто схватил его за ноги и выдернул куда-то в небо.

– Притащите мне кого-нибудь, – сказал Хитч.

Тихо так сказал, я чуть услышал. И сразу не понял, что он велел притащить. И Локк не понял, даже переспросил.

– Притащите… – Хитч кивнул в сторону грузового прицепа. – Кого-нибудь…

Мы все переглянулись.

– Вы что, оглохли? – спросил Хитч. – Вы что, не слышите?

– Зачем? – Локк даже сел. – Зачем тебе?

– Хочу… узнать… Этот, последний… Он наверняка знает, как открыть дверь…

– А может, это эти… призраки… – Локк поежился. – Ты говорил про призраков. Джея призрак утащил скорее всего…

– Ты дурак, – прошипел Хитч. – Какие призраки? Никакой призрак не выдержит такие температуры. И отсутствие кислорода тоже не выдержит. Джи просто открыл эту дверь и… Куда-то туда… провалился…

Хитч указал вниз.

– Если он провалился, то он уже мертв… – возразил я. – Бесполезно его искать…

– Чушь, – Хитч отмахнулся, – если он не сломал шею, мы его разморозим. Мы его разморозим. Притащите мне…

И сразу заорал:

– Это приказ!!!

Делать было нечего, мы с Локком натянули маски и двинулись к грузовому отсеку. Прихватили винтовки. Хотя призрака винтовкой вряд ли пробьешь.

Мы отошли к корме танка, к прицепу, Локк меня остановил, схватил за рукав.

– Мне, кажется, Хитч свихнулся, – сказал он.

Шепотом.

– Да нет, – возразил я, – просто он не знает, что делать. Вокруг никого, на сотни миль… эти призраки… К тому же это поселение, оно ненормальное.

– Тут все ненормальное! Мне говорили, что тут хорошо! А тут нехорошо! Хитч просто сбесился. А Джи провалился в трещину.

– Тут нет трещин.

– Трещина может быть засыпана снегом… – неуверенно возразил Локк. – Ты же видел, он тоже ненормальный был, этот Джи. Что нам делать?

Я пожал плечами.

– А зачем ему… – Локк кивнул на грузовик. – Этот?

– Не знаю зачем…

– Ты знаешь. Ты знаешь зачем.

Я запрыгнул в прицеп.

Этот чудной черный тюлень лежал у самого края, я поднял его за ноги и вывалил наружу. Выпрыгнул сам.

– Зачем ему его размораживать? – спросил Локк.

– Откуда я знаю, зачем?! – рявкнул я.

Я взял его за руки и поволок, Локк брел сбоку и не помогал. Втаскивать его мне тоже пришлось одному, Локк помог только в конце, подсадил ноги. Локк вообще будто окаменел.

Через шлюз тюленя протискивать тоже было нелегко. Шлюз быстрый, но предназначен для одного человека, Локк не захотел, и мне пришлось забираться в шлюз с тюленем. Шлюз был действительно мал.

Я вытолкнул тюленя, он вывалился на пол, прямо к ногам Хитча. Через минуту из шлюза показался и Локк.

Мы стояли вокруг тюленя и смотрели на него. Смотрели. Затем Хитч достал размораживатель.

На тюленя размораживатель подействовал гораздо сильнее, тюлень почти сразу сел. Завращал глазами, уставился на нас. Сидел и пялился, а потом заговорил:

– Вы кто? Вы кто? Вы кто? Вы кто?

Его как замкнуло. Он сидел на полу и все повторял и повторял, противным писклявым голосом:

– Вы кто? Вы кто? Вы кто?

Потом тюлень замолчал и уставился на меня, будто я был его братом. Не люблю, когда на меня так смотрят.

– Это, – тюлень указывал на меня, – это… это…

И все остальные тоже посмотрели на меня.

– Это…

Тюлень вытянул палец. Только тут я понял, что он указывает на мой комбинезон. На рукав, а если еще точнее, то на эмблему. На черное косматое солнце с жадными протуберанцами, я его сам вышил, я уже говорил. А этот тюлень тыкал пальцем в мою эмблему. Как-то дико при этом улыбался, все зубы наружу вылезали.

– Меркурий, – сказал тюлень. – Меркурианская база… Вы оттуда?

Мы молчали.

– Почему так… холодно…

Тюлень оглядывался. Бормотал:

– Где я… где я… меркурианская база… вы отряд… Я на Меркурии? Почему вы такие непонятные? Почему вы молчите… что случилось… где я… скажите что-нибудь… почему вы в противогазах…

Тогда Хитч снял маску.

После этого тюлень только кричал. Кричал и шарахался. Мы пытались его успокоить, но он не успокаивался. Он боролся и брыкался, сорвал маску с Локка и стал орать еще громче. Я налил воды, хотел его успокоить…

Прямо у меня над ухом грохнуло. В танке выстрел прозвучал как взрыв, уши сразу заложило, тюлень перестал биться, и из тела у него потекло красное. Прямо на пол.

– Зачем? – спросил Локк. – Ты зачем его убил?

– А что ты предлагаешь?! – злобно осведомился Хитч. – Взять его с собой?! Ну так брал бы! А может, ты ему еще и рассказать все собирался?! О дробилках? О биореакторе? А то и показал бы еще!

Локк промолчал. Хитч пнул стену. Красное продолжало растекаться по полу.

– Выкиньте его! – велел Хитч.

– Я в шлюз не полезу, – сказал я.

И отошел в корму, и взял что-то тяжелое.

Хитч поглядел на Локка.

Тот молча взял тюленя. Тюлень был мягкий. Это непривычно было видеть. Тюлень, как желе, Локк толкает его к шлюзу, а тюлень извивается. У меня голова от этого закружилась.

Но Локк справился.

– Где там этот дурак? – спросил Хитч через час. – Где Локк? Если он тоже плутанул, я его дожидаться не буду… Не буду…

Выглядел Хитч устало.

– Я схожу посмотрю…

– Сходи.

Локк не ушел, он сидел на льду. Я подошел. Локк вырубил топором яму, спустил туда тюленя и засыпал ледяной крошкой. Из-под крошки темнела ладонь со сломанными красными ногтями. Локк сидел и смотрел на эту ладонь, я попытался проводить его до танка, но Локк остался снаружи.

Хитч лежал и спал.

Локк не вернулся. Даже когда стемнело, он не вернулся, остался во льду.

Все пошло не так, наверное.

День 75

Не знаю, как это объяснить. Это страшно. Мы нашли Джи. Вернее, то, что от него осталось. Случайно.

К обеду все-таки вернулся Локк. Он не разговаривал, молчал все время. Хитч к нему не приставал.

Было ясно, что надо уходить. Возвращаться, даже несмотря на то, что фургон не забит. Ситуация вышла из-под контроля, Хитч это тоже понимал. Он молча уселся за штурвал, включил трансмиссию.

Колеса опять не провернулись, танк не двинулся с места.

Тогда мы выбрались, я и Хитч, и проверили колеса. Почему мы раньше их не проверили?

Джи затянуло за третье справа, перемололо, выжало и вплющило в борт. Из Джи получилась баранка, костюм не защитил, да и не мог он защитить.

Только ботинки остались. Удачливые ботинки Джи с коловратами на пятках. Даже не поцарапало их, они были внутри колесных спиц. Лежали себе.

Хитч опять пришел в ярость. Не знаю, от чего больше он пришел в ярость, он схватил топор и принялся вырубать вмерзшие в борт лохмотья Джи. Под ними обнаружился длинный стальной трос – из-за него колесо и заклинило. Хитч заорал и зашвырнул то, что осталось от Джи далеко. А вслед за ними и ботинки зашвырнул.

В лед.

Потом Хитч орал, орал и орал. Мы все-таки уехали.

К вечеру мы наткнулись еще на одно поселение. Оно возвышалось на холме, похоже, что лед был здесь не везде. Поселение состояло из множества строений, отдаленных друг от друга. Мы шагали по этому поселению, вырубали двери и вытаскивали тюленей.

В этот день я только пил.

День 76

На следующий день мы продолжили разработку нового поселения. Делали все молча и сосредоточенно, и к вечеру почти весь прицеп был заполнен.

Локк не работал. Весь день сидел в танке. Хитч орал на него и даже бил, но Локк так и не сдвинулся. Потом Хитчу надоело, и он оставил Локка в покое, оставил его сидеть.

Вечером после работы мы лежали на койках в боксах и молчали. Хитч определял расстояние по звездам и прокладывал курс, что-то у него не получалось, он нервничал и делал расчеты заново, потом снова нервничал, с ним неприятно было находиться. Я думал, что в следующий рейд я с ним уже вряд ли пойду, как-нибудь отверчусь.

День 79

Пока мы спали, ушел Локк. Он ничего не взял, просто ушел в лед. Не взял пищевые капсулы, не взял оружие. Следы тянулись в сторону, их было четко видно. Но только милю. Мы прошли эту милю, а через милю Локк догадался отключить подошвы ботинок, и следы исчезли.

Мы ждали его три часа. Три часа на льду и еще два в танке.

Потом Хитч ругнулся и стал обыскивать бокс Локка. Обыскивал злобно, хотя и обыскивать толком было нечего, но Хитч обыскивал. Опустился на пол и стал шарить рукой под койкой Локка. Достал квадратный блестящий предмет, гладкий, как экран, цвета ртути.

Хитч выругался еще хуже.

– Что это? – спросил я.

– Это зеркало.

Хитч вышвырнул зеркало в шлюз.

– Вот почему. Локк нашел его у тюленя, стал в него смотреть. И свихнулся. Зеркало – запрещенная вещь… У тебя нет зеркала?

Это Хитч спросил уже с подозрением.

– Откуда? Я даже не знаю… не знал, как оно выглядит…

– А может, проверить? Ты тоже… странный…

Хитч шагнул ко мне.

– Может, ты тоже припас?

Хитч протянул руку.

Я давно хотел его вздуть. Я оператор драги, а он всего лишь сортировщик, начальник, но слабак, три удара, и Хитч сломался, ссыпался под койку. Давно мне этого хотелось, увидеть, как он скатится. Командир.

– У меня нет зеркала, – сказал я. – И я не провожу запрещенных вещей. Если хочешь, можешь еще разок попробовать поискать.

Хитч поднялся на ноги, потер разбитую физиономию.

– Надо что-то делать… – сказал он.

– Ты сам виноват. Мы первый раз, а ты опытный. Надо было по-другому, надо было объяснять. А ты только командовал. А теперь надо уходить.

– Я не могу уйти. – Хитч лег на койку.

Он не может уйти, это же понятно. Лучший охотник за тюленями растерял почти всю свою команду. После этого лучшим охотником уже не будешь.

– Я не могу уйти, ты сам должен это понимать.

– Я понимаю. Если ты не можешь уйти, тогда давай его вместе искать.

– Нет! – неожиданно крикнул Хитч. – Вместе мы не пойдем.

Он выбрался из койки и принялся подкачивать жидкость в амортизационные камеры.

– Ты же сам зачитывал правила…

– Зачитывал. – Хитч проверял комбинезон. – Только тогда я еще не знал… Нам вместе нельзя уходить. А если мы оба не вернемся? Тогда весь груз пропадет. Тогда все зря… Если я не вернусь через три дня, ты доставишь груз. Координаты определить сможешь?

– Смогу. Но, может, все-таки… поедем?

– Нет, ехать нельзя, с колес мы его не найдем. А так шанс есть. Я найду его. А ты жди. Три дня.

Хитч ушел за Локком.

Я ждал их три дня. И четвертый день тоже, на всякий случай. Но четвертый это уже так, для очистки совести. За три дня в комбинезонах разряжаются батареи.

Сначала отключается обогрев. Через два часа после обогрева отключается кислородная машина. Когда кислорода в резервуаре остается на пять минут, в маску впрыскивается веселящий газ, чтобы смерть была легкой и даже приятной.

Хитч и Локк не вернулись. Я остался один.

Я определил по звездам координаты и проложил курс.

До корабля было пять, может быть, шесть дней пути – придется вести в одиночку. Если бы можно было сменяться, то было бы все гораздо быстрее. Но я был один.

Я никогда не был один. Вообще.

На четвертый день, когда я понял, что они не придут, у меня появилась мысль. Я стал думать. Я много думал, думал и оглядывался назад. Я никогда не испытывал такого ужаса. Мне было страшно, я просто задыхался от одиночества. Я оглядывался назад.

Когда все сделалось совсем уж невыносимо, я остановил танк.

Выбрался наружу и подошел к фургону. Я был один. Одному страшно.

Я подумал, что, может быть, мне стоит просто отцепить фургон и возвращаться на базу так…

Я не отцепил, вернулся в танк и прошел еще несколько десятков миль. Мне требовалось мало воздуха, мало воды – кислородная машина и плавильня работали в четверть загрузки и почти не гудели, двигатель на маршевом режиме тоже почти не гудит, в кабине танка была тишина. Тишина была страшной.

Кажется, я кричал. И пел. Я пел, чтобы звуки заполняли пространство, когда вокруг тишина, боишься услышать чей-нибудь голос. Когда вокруг тишина, все время кажется, что кто-то есть за спиной…

Этого нельзя делать… Этого нельзя делать ни в коем случае. Это навлекает беду, это верно.

Этого нельзя делать.

Утром в один из дней я выкинул размораживатель за борт. Я расстрелял его, он разлетался электронными брызгами. Чтобы не было искушения.

Кто-то за спиной.

День 85

На шестой день я повернул к поселению. Небольшое, оно тоже стояло на холме, а снег вокруг был черного цвета. Черного. Наверное, здесь чего-то взорвалось или сгорело, когда еще был воздух. Я остановился напротив крайнего строения, оно было занесено рубленым льдом по окна. Внутри была мебель, другие вещи. Тюленей тоже было много, но я старался не обращать на них внимания, отворачивался.

Работал.

Я работал несколько часов, в результате чего вся кабина ледового танка оказалась плотно забита разными вещами. Подушками, табуретками, тумбочками, мячами, тазами. Плотно. Очень плотно.

В результате я оказался как бы в коконе, и чувство пустого пространства и чуждого присутствия улетучилось. Я уже собрался уехать, но так и не уехал.

Я увидел.

Увидел. До строения было далеко, но я увидел. Над входом чернела подкова. Изогнутая железная дуга, знак счастья. Надо было ее снять. Я ее сниму, и у меня будет все. Много всего, и нормальные дети, это самое главное.

Я хотел просто снять подкову, но вдруг подумал, что надо зайти и посмотреть, как там внутри, что там внутри под подковой. Я снял подкову и проник в строение. Внутри было много маленьких тюленей. Они сидели в комнате и что-то делали, но когда я вошел, они будто смотрели все на меня, я не выдержал и тут же выбежал.

Я еще кое-что там увидел. Кое-что. Не совсем там, а чуть в стороне.

День 98

Завтра старт. Корабль почти готов, погрузка заканчивается. Закачивают в баки воду.

Больше со мной никаких приключений не произошло. Я добрался до корабля. Привез тюленей больше, чем остальные, но потерял весь экипаж. Не очень удачно. И вообще рейд оказался не очень удачным. Пропала одна группа, а еще в четырех других тоже случились потери. И на базе были сложности. Сначала проблемы с герметичностью, затем с прессом и дробилкой. Пресс не выдавал положенной мощности, дробилка дробила слишком крупно, из-за этого биореактор закипел и синтез белка прерывали два раза. Пришлось перебросить экипаж с плавки льда на починку оборудования. Оборудование починили.

Один раз я видел отца, он похвалил меня, сказал, что я показал себя с лучшей стороны и что в следующий рейд я пойду уже командиром группы. И еще сказал, что следующий рейд будет скоро – мы взяли не так уж много. Нет, конечно, этого хватит, но только впритык. На рацион В мы сядем уже через полгода. Но на рационе В жить можно, я это уже говорил в самом начале. Кое-как можно. А следующий рейд будет удачным, я в это верю. Мы пойдем зимой, но все равно рейд будет удачным.

А вообще я не знаю, что думать, наверное, я устал.

День 103

Старт прошел незаметно.

Мне предложили посмотреть на планету, я посмотрел. Планета на самом деле белая. Белая и гладкая. Я устал от белого. Но я знаю, что это все мне будет сниться. Это мне уже снится. Сны, заполненные белизной. Странные поселения. Когда мне начинают сниться поселения, я просыпаюсь.

Там, в последнем поселении, где я нашел подкову, я видел еще кое-что. Возле одного из строений. Видел кое-что.

Кое-что.

Черемша

Я лучший лесник. Я спокоен. Я знаю, что будущее есть. Солнце взойдет, снова опустится, а потом снова взойдет. Так будет, так было. Каждый день. Каждый день все последние годы. Кто-то сошел бы с ума, а я нет. Нет. Главное, не вывихнуть плечи.

Главное, не вывихнуть плечи.

Вода была зеленоватая. Зеленоватее обычного, Пауль не стал мыться. Нет, они, конечно, говорят, что прогоняют воду через нанофильтры, но почему тогда она зеленая? Споры больше микрона, пройти сквозь сетку они вроде как не могут…

А вода зеленая. Значит, все-таки они проходят. Паулю совсем не хотелось, чтобы эта дрянь проросла. Где-нибудь на голове, например. Или под ногтями. Говорят, у одного водника со станции она проросла, так он со страха себе пальцы сварил. Сначала взял и в кислоту сунул, а потом сварил.

Пауль не хотел варить свои пальцы, он слышал про фантомные боли. Сваришь пальцы, а потом тебя будут преследовать фантомные боли. Это когда болит то, чего нет, ты пальцы вроде бы сварил, а они болят. Пауль не хотел так, не хотел, чтобы еще даром болело, он решил, что мыться сегодня не будет, потом помоется, завтра пусть, и закрутил кран. Трубы свистнули и замолчали. Пауль смотрел в зеркало и думал. Думал, что это все, конечно, же его страхи, а споры не опасны, это каждый ребенок знает с малолетства. Споры не опасны… А у одного слесаря они проросли из глаз. Он проснулся, а ничего не видит.

– Ненавижу зелень, – сказал Пауль негромко. – Ненавижу зелень.

Если говорить «ненавижу зелень» сто семнадцать раз в день, то зелень не привяжется. Точно не привяжется.

Это все страхи, подумал он. Я могу логически мыслить, я понимаю, что если уж мы ее едим в сыром виде, то какой смысл бояться отфильтрованного сока? Но все равно боюсь. Как все, боюсь. Боюсь, ненавижу. Сто семнадцать раз в день. Поганый цвет. Поганый. Нет поганее. Вчера сопляк заявил, что если каждый день тысячу раз говорить «ненавижу зелень», то через год перестаешь ее видеть вообще, верное дело. Только никто не может говорить так долго, требуется большое терпение.

– Ненавижу зелень.

Пауль достал с полки оранжевые очки. Мир приобрел привычный нормальный цвет. Раньше Пауль хотел поставить оранжевые линзы, многие ведь ходят с линзами, но линзы ему не пошли. Оказалось, что линзы сильно жмут, за ночь глаза не успевают отдохнуть, а утром нужны свежие глаза, а то подрезаться можно.

Пауль надел очки, спустился в кладовку, взял три косы. Вообще-то полагаются две косы, штатная и запасная, но Пауль всегда брал и третью. Для надежности. У одного лесника сломалась коса, а потом он наткнулся второй косой на штырь, торчащий из земли, и вторая коса сломалась тоже. Пришлось ему бежать за третьей, и фронт оголился, а закончилось тем, что всем пришлось работать два часа сверх плана.

Спрятав косы, Пауль посидел немного на сундуке, так полагается, для удачи, потом вышел на улицу. Как всегда, с утра посмотрел на небо. Чистое, синее, а через очки оранжевое. Безоблачное, тоже как всегда. Пауль вообще облака видел всего два раза, и то давно, семь, наверное, лет прошло. Они были похожи на пену и на вату.

Возле велосипеда возился сопляк. Его мать в прошлом году заблудилась, она тоже работала на подсеке. А еще раньше заблудился ее муж, отец мальчишки. Они все заблудились, и сопляка подселили к Паулю, Пауль его теперь воспитывал, поскольку был его соседом. Каждое утро мальчишка должен был проверять велосипед, если велосипед был не в порядке, сопляка надлежало колотить, таков порядок.

– Паш, – заныл мальчишка, увидев Пауля, – можно я вечером пойду, а?

– А спать кто будет? – спросил Пауль.

– Ну, почему нельзя играть? Я всего час. Ну, я пойду…

Пауль поглядел на сопляка. В шахматы он играет! Пауль хмыкнул. Один старый учит их играть в шахматы зачем-то. Один учит играть в шахматы, другой строит модели кораблей. Никто никогда даже лужи не видел, а он строит корабли. Лично Пауль бы послал этих старых на побеги, но на побеги их не посылали, даже напротив, платили маленькое пособие. Чтобы они строили свои корабли, играли в шахматы, рисовали картинки и бренчали на гитаре.

Говорят, что шахматы развивают мозг, Паулю же казалось, что гораздо лучше мозг развивает сон. Лучше спать. Чем дольше спишь – тем вернее движения. Но некоторые считают, что старые передают культуру. Какая культура в моделях парусников, Пауль не знал, но спорить ленился. Лучше спать.

– Я хочу поиграть, – канючил сопляк. – Нас должны учить…

Перед работой лучше ни с кем не ссориться, это тоже плохая примета.

– Ладно, – сказал Пауль. – Ладно, сходи…

Он еще хотел что-то сказать, что-нибудь поучительное и веское, но не нашел что. Что вообще сопляку можно сказать? Пауль подумал, что вот в свои годы он в шахматы не играл и вообще считал, что шахматы – это такие фигурки, которые отпугивают травяных духов. Поэтому он не стал ругать сопляка, решив поругать его вечером, зевнул хорошенько, сел на велосипед и поехал.

Дорога шла в гору, это было очень удобно – утром Пауль въезжал в гору, а вечером, уже уставший, катился вниз. Если бы было наоборот, то жизнь была бы тяжелее. Пауль катил вверх, а навстречу ему по глубокому желобу тек сок. Таких желобов всего было семнадцать, они сходились веером к фильтрационной станции. То, что большая часть периметра проходила по возвышенности, было гигантским плюсом – сок поступал на станцию, а затем в полис, и на это не требовалось никакой энергии. Только гравитация. Месяц где-то назад Пауль поймал сопляка, тот с приятелями поднимался почти к периметру, а затем скатывался по желобу до самой станции, Пауль тогда его хорошо отделал. Мальчишку вообще нужно чаще лупить, это улучшает кровообращение. Особенно если лупить силиконовым шнуром…

Пауль поморщился. Вспомнил. Раньше сок возили в бочках, еще в старом полисе. В каждую бочку впрягалось двенадцать человек. Пауль тоже работал на перевозке, до сих пор через плечо шрам – лямка однажды соскочила. Ну, это еще до того, как перешел на подсеку, в самой молодости.

Пауль быстро набирал скорость, он любил последние пятьсот метров проходить с ускорением, пятьсот метров – отличная разминка, да и дорога вдоль опушки хорошая, утоптанная до каменного состояния. Утренняя смена как раз заканчивала работу. Лесники устало махали косами, толстые стебли падали с водянистым звуком, их оттаскивали к мясорубке, разбирали на метровые отрезки и кидали в раструб, в желоб стекал готовый сок. Смена была зеленая, молчаливая и злая, утренняя смена всегда злая. Кто не будет зол, если ему не дают спать?

Сегодня сопляка отлуплю, решил Пауль. Шнуром. Для кровообращения. А то совсем меня не уважает, а я его как-никак на пять лет старше! Пусть старших чтит!

Лесники зачехляли косы, бригадир сидел на опрокинутом ведре и жевал зелень. С аппетитом. Даже с повышенным аппетитом, с таким повышенным, что Пауль отвернулся. Есть такие. Повернутся к зелени спиной и жрут, такая даже привычка есть – сидеть спиной к зелени. Безопасно, конечно, но только на первый взгляд. Сначала молодые сидят спиной к зелени, затем им хочется покрасоваться, они уходят в зелень, проводят там пикники. А потом пропадает страх, и они теряются.

– Как ты можешь есть ее с таким удовольствием? – спросил Пауль бригадира.

– Лучше есть ее с удовольствием, чем есть ее без удовольствия, – философски ответил тот. – Эй, вы, хватит работать, смена…

Смена тут же зачехлила косы и, пошатываясь, побрела к велосипедам. Новички, определил Пауль. Да, новички, бригадиров только к новичкам приставляют, чтобы они не напороли чего. Новички. Один прошлепал мимо Пауля, ковырял мозоль лезвием косы, в глазах зелень – соком забрызгало. Пауль только плюнул – ковырять себя лезвием, это только молодые могут. В двенадцать лет мозг с орех.

Молодой остановился напротив Пауля.

– Ты бы не ковырял, – посоветовал Пауль. – Кто знает, что там в ней…

– Мне кажется, что она стала толще, – не услышал молодой. – Стебли… кора на них толще…

– Это иллюзия. – Бригадир хрумкал стеблем. – Психологическое. Через месяц работы всем кажется, что она становится толще. Но это не так. Она абсолютно не изменилась за последние годы… Не волнуйся, все будет хорошо. Давай домой шагай…

Бригадир сморщился, выплюнул зеленую жвачку. Пауль подумал, что даже очки не помогают, он знает, что она зеленая и воспринимает ее как зеленую, даже несмотря на оранжевость. И еще подумал, что сейчас его стошнит, нельзя есть ее по утрам…

– Потолстела, – повторил молодой. – Она потолстела.

Пауль хмыкнул. Всем, кто работает на подсеке больше года, начинает казаться, что дела идут плохо. Потом проходит. У него прошло.

– Шагай, – кивнул бригадир молодому. – Отдохни.

После чего повернулся к Паулю. И снова плюнул зеленым. Спросил:

– Фронтально или углубляться будешь?

– Фронтально.

Пауль потихоньку ухмыльнулся. Все любят работать фронтально, ни одному здравомыслящему человеку не нравится углубляться в зелень. И легче фронтально.

– А может, углубишься? – спросил бригадир. – Сегодня смена задержится…

– Ладно.

Нечего с бригадиром спорить, чем меньше споришь с бригадиром, тем чаще получаешь выходные. Пауль пристегнул к поясу трос – без троса в нее было лучше не уходить, – вытянул из чехла косу и шагнул вперед.

Первое движение – это важно. Слева направо. Новички, они все секут справа налево, это неверно. Кинематика плеча устроена так, что справа налево удобнее, но это только на первый взгляд. Так действительно легче, только через неделю такой работы начинает воспаляться плечевая суставная сумка, а при воспаленной плечевой сумке не поработаешь. Залечивать ее приходится довольно долго, чуть ли не месяц. Хотя бригадиры новичков и учат, но пока сам не надорвешься, не убедишься. Поэтому слева направо. Слева направо. Железное правило.

Пауль взмахнул косой. Зелень секлась хорошо. Стебли сочные и мягкие, расслаивались первым прикосновением. Но стеблей было много. Среднее расстояние между ними пять сантиметров, даже руку трудно просунуть. Вжих. Остаются черенки где-то в метр, их лучше оставлять – так новые стебли прорастают гораздо медленнее. Для продвижения же вглубь тропинка вырубается почти под корень. Кроме слева направо важен ритм. Только поддерживая ритм можно продержаться смену, ритм и дыхание, Пауль прекрасно это знал. И дышал правильно. Носом.

Он быстро вырубил просеку, небольшую, метров сорок. Потом остановился, пять минут передышки. Прилег, расслабился. Когда лежишь в ней, чувствуешь себя как в колодце. В высоту уходят зеленые, даже через оранжевые очки, стены, они подпирают небо. Впрочем, снизу нельзя долго смотреть вверх, это Пауль тоже знал, и тоже по собственному опыту, – голова начнет кружиться, не сможешь работать. Поэтому Пауль поднялся на ноги и продолжил вырубать периметр. Слева направо. Справа налево и через три часа он совсем промок от сока. Сок был везде, даже в сапогах.

Но Пауль продолжал.

К полудню Пауль освободил значительный радиус. Вокруг этого радиуса она на некоторое время перестанет расти, таким образом, Пауль один, лично, остановил ее продвижение на значительном отрезке периметра. А завтра я ее вообще вырублю.

Пауль подумал и остановился. Надо было пообедать. Многие просто берут свежие побеги и едят, некоторые просто откусывают от стеблей и едят. Как бригадир. Пауль так не мог, он вообще не переносил ее в сыром виде, только запеченную и спрессованную в галеты. Запивал фильтрованной кипяченой водой. И так каждый день. Всю жизнь. Потому, что больше ничего, кроме нее, не было.

Пауль достал ранец с галетами и фляжку. Аппетит… Аппетита не было. Но есть надо. По вкусу она была как она, другого вкуса Пауль не знал. Но есть надо, и Пауль стал есть. Он одолел уже четыре галетины, как появился бригадир.

– Бросай, – сказал он. – Там тебя ждут.

– Что бросать? – не понял Пауль.

– Косу бросай. То есть не бросай, а зачехляй и бери с собой. Там тебя ждут.

– Кто? Где ждет?

– Кому надо. Возле генератора. Поедем лучше. А делянку за тебя выкосят. Я снаружи жду.

Пауль вытер лезвие косы, спрятал в чехол. Он был удивлен. На его памяти подсеку прерывали всего два раза – первый раз, когда засорились фильтры, второй раз, когда взбесился помощник механика. Помощник раскопал где-то винтовку и стрелял по всем, кого видел, и грозился взорвать баки с горючим, остановить его было никак нельзя. Паулю пришлось его убить. Была еще одна винтовка, но стрелять нельзя – можно в баки попасть, поэтому Пауля и вызвали. Он метнул косу. По сложной траектории, даже не видя помощника механика.

Пауль попал. Прямо в затылок. А косу выкинул, другую себе заказал.

Может, и сейчас что-то такое случилось, Пауль решил не загадывать, пристроил чехол поудобнее и выбрался из зарослей.

Бригадир сидел на своем старом дамском велосипеде, ждал. Пауль вытер лицо рукавом – специально, чтобы густеющий сок не мешал ветру.

– Переоденься. – Бригадир снял с багажника чистый комбинезон.

– Зачем? – не понял Пауль.

– Переодевайся.

Пауль пожал плечами и переоделся. Бригадир обошел вокруг Пауля, остался доволен.

– Комбинезон потом можешь забрать…

Но Пауль уже покатил под гору.

Бригадир догнал. Скоро. Его велосипед скрипел и позвякивал, это раздражало, но и было приятно почему-то тоже. И вообще, приятно после работы ехать под гору и слушать ветерок. По-другому ветерка ведь не почувствуешь, в природе его нет, а вентилятор это совсем другое. А тут ветерок совсем даровой.

Навстречу шагала смена, отчего-то раньше времени. Лица недовольные, на Пауля поглядели с удивлением. Он сделал лицо важное – ничего, пусть работают, оборону-то держать надо. Ручкой им даже помахал.

Сначала Пауль думал, что они заедут все-таки в контору, но к ней они не свернули, а направились сразу на техническую площадку, на север.

На технической площадке много чего было сосредоточено, и фильтры, и дистилляторы, и солнечные батареи – все пять штук, но самое главное – генератор. Генератор и мастерские, самое большое здание в полисе, десять метров в высоту, настоящий ангар. Он был почти вровень с ней, а на крыше возвышалась мачта. На мачте Пауль никогда не был, но рассказывали, что ничего интересного там нет – вокруг только она. Зеленая и ровная. Она почему-то всегда растет ровно – та, что в низинах, всегда выше, а та, что на холмах – пониже. Вместе получается ровный ковер. Зеленый.

Пауль плюнул.

Вокруг генератора была протянута колючая проволока, хотя никто и так не полезет, все знают, что если генератор накроется, то худо будет всем. Разве что сумасшедший, как тогда… Рядом с ангаром бочки с топливом под специальной солнечной крышей. Будка с охраной. Все как надо.

Рядом с будкой скамеечка, на скамеечке человек. Бригадир подкатил к нему. Человек зевнул и сказал:

– Спасибо.

Бригадир кивнул и сразу убрался, ему еще работать много. Пауль остался с человеком, отметив, что он его раньше вроде бы не видел.

Наверное, в конторе работает, решил Пауль, шишка какая-нибудь, не шишек-то всех знаю. И по возрасту подходит – старый, даже седой…

Пауль представился.

– Пауль? – переспросил человек.

– Угу.

– Это, наверное, в честь Баньяна? Я ведь слышал, вы лучший?

– Может быть. А кто такой Баньян?

– Это великий лесоруб, – улыбнулся человек. – Он срубал сосну одним взмахом топора. Сказочный персонаж.

– Чего срубал? – не понял Пауль.

– Дерево. Не важно… Значит, вы косарь?

– Лесник. – Пауль кивнул. – Можно и косарь.

– Я всегда думал, что у косарей правая рука чуть лучше развита.

– Не. Надо просто руки менять иногда. Или неделя правой, неделя левой. А вы кто?

– Я биолог, – сказал человек. – Вроде как…

– Настоящий?

Биолог кивнул.

– Я думал, биологи давно вымерли. – Пауль достал косу, почесал ногу. – Ну, еще до нее. Они были не нужны больше и вымерли, переделались кто в лесников, кто в водников…

– Я вообще-то кузнец, – сказал биолог, – биологом я раньше был, давно.

– Понятно. А я все время лесник. Маленьким еще бочки возил только. А зачем сейчас биологи нужны?

– Да вот. Случилось…

– Что случилось?

– Потом узнаете. Удивительная вещь… Ну, пойдемте, там нас уже ждут…

– Куда пойдем? – удивился Пауль.

Биолог кивнул в сторону ангара.

– Туда? В генераторную?

– Нет, на площадку. Там вертолет. Мы полетим.

Да…

Пауль посмотрел в сторону своего дома. Как резко-то. С утра жил себе жил, а тут…

– Нам спешить надо, поверьте. Пойдемте, нас ждут.

– А куда… – Пауль ничего не понимал. – Куда мы…

Биолог прихватил Пауля за локоть и поволок к ангару.

– Мы недолго, – бормотал биолог. – Максимум пару дней там пробудем, а потом сразу обратно. Получим сверхурочные выходные.

– Выходные это нормально… Только надо ведь…

– Не волнуйтесь, все будет хорошо. Возможно, нам даже отпуск дадут, у вас ведь не было отпусков?

– Не было…

– Вот видите!

Биолог спешил, аж подпрыгивал от радостного нетерпения, а Пауль думал, что сопляка он так и не вздул, и тот теперь наверняка разболтается. Хорошо хоть три косы прихватил – наверняка косить придется, зачем еще позвали? Больше ничего я не умею, только косить. Слева направо.

Возле ворот биолог свернул направо, они обогнули ангар, и Пауль увидел. Раньше он его видел только на картинках.

Вертолет. Большая острорылая бочка синего цвета, лопасти устало тянутся вниз. Пауль думал, что вертолеты меньше. Раза в три.

– Это вертолет? – тихо спросил Пауль.

– Вертолет, – кивнул биолог. – Я тоже его никогда не видел… В последнее время во всяком случае…

Пауль смотрел. Вертолет был прекрасен. Он был как море. Прекрасен, как море. Вот что гремело в небе день назад. Вертолет. Его мало кто вообще видел, только слышали иногда. Он прилетал очень, очень редко. По делам.

Вокруг вертолета ходил заросший человек в кожаной куртке и в кожаном шлеме. Он что-то подкручивал в небольших открытых лючках, похлопывал по обшивке, довольно мурлыкал. Вертолетчик, догадался Пауль. Вертолетчик был очень старый. Лохматый и седой. Такие старые даже уже не работали, только ходили туда-сюда или в шахматы играли, короче, бездельничали, Пауль их не одобрял.

А этот старый был вертолетчиком. Он заметил биолога и Пауля, злобно приблизился.

– Вы идете? – буркнул он.

– Мы, – кивнул биолог. – Мы летим. Машина готова?

– Машина всегда готова. – Вертолетчик забрался в кабину.

– Куда мы идем? – спросил Пауль.

– Точка «Ноль», – ответил биолог.

Пауль чуть очки даже не снял.

Точка «Ноль». Есть две точки. «Ноль» и «Земля». Полис – это точка «Земля». Раз в полгода на точку «Ноль» отвозят на вертолете припасы и смену из нескольких человек, а обратно привозят нефть. Там вышка, она качает.

Пауль посмотрел на вышку на крыше ангара. Наверняка та вышка по-другому выглядит. Она качает, а мы перерабатываем, и переработанного хватает на год и даже чуть-чуть остается. На нефти работают фильтры, на нефти работает генератор, все, что крутится, работает на нефти. Можно выжить и без нефти, но это тяжело. Без нефти все будут только работать с утра до вечера, а так нельзя. Если все будут только работать – цивилизация остановится, это все знают. Кстати, до следующего полета на «Ноль» еще три месяца и там тоже неплохие лесники, подумал Пауль. И ему очень хотелось спросить: зачем они туда идут? Он здесь нужен, а там и свои есть…

Но Пауль не спросил. Если уж послан вертолет, если уж нашли биолога, то, значит, действительно случилось что-то важное. Зачем тогда спрашивать?

Турбины заныли, и лопасти сплавились в мутный круг. Биолог подтолкнул Пауля к вертолету, а дальше он плохо помнил, над головой ревело, мир качнулся, и Паулю стало плохо.

Потом он очухался. Напротив мутило биолога. Очень и очень мутило, Паулю даже жалко его стало. И вертолетчика стало жалко, бедный вертолетчик.

Паулю было плохо еще с полчаса наверное, а полегчало как-то резко, разом. И тошнота прошла, и головокружение. Пауль обрадовался и неосмотрительно поглядел вниз, и ему снова стало плохо. Еще хуже, чем раньше. Зелень, кругом только зелень, зелень, зелень. Зеленый цвет, мерзость. Почему вокруг столько зеленого? И где очки?

Очки валялись под сиденьем. Раздавленные. Пауля затошнило еще сильнее, он попробовал закрыть глаза.

– Не стоит, – просипел биолог. – Лучше глаза не закрывать, тогда тошнит меньше… Гораздо…

Вдруг биолог пустился в хохот. Хохотал и хохотал, после чего его вдруг отпустило, и он принялся болтать. Рассказывал про себя.

Это он ведь раньше был биологом, а последнее время работал парамедиком, потом кузнецом, вечером еще учил детей в школе. А совсем раньше два года провел в истребительном отряде, тогда они еще были. Он ездил на танке, и они выжигали и вытаптывали, вырезали и еще по-другому пытались.

По небу тогда еще летали вертолеты. С вертолетов сбрасывали бочки с напалмом. Она выгорала, а через два дня вырастала снова. А через неделю она уже была той же величины, и приходилось снова лететь и сбрасывать бочки. Очень скоро кончился напалм, и бочки тоже кончились, и вертолеты больше не летали, и вообще.

Она даже на севере успевала прорастать. Она вообще прорастала везде. Даже на асфальте.

Биолог принялся рассказывать историю прорастания, хотя ее и так каждый знал. Таяние антарктической шапки привело к опреснению воды и массовой гибели водорослей, плюс вырубание лесов в Амазонии, плюс суперпожар в Приморье, плюс марсианские старты. Кислорода стало катастрофически не хватать, и была выведена она. Она росла в разы быстрей китайского бамбука, распространялась со скоростью подорожника, поглощала углекислый газ и вырабатывала кислород в запредельных количествах, могла расти везде – в пустынях и за Полярным кругом, одним словом, казалась просто незаменимой.

Никто не обратил внимания на тот факт, что она поглощает не только углекислоту, но и воду, а уничтожить ее можно, лишь вскопав землю на метр и засыпав ее солью. Густо.

Ее выпустили. Кислород восстановился быстро, однако оказалось, что недостаток кислорода не главная проблема…

– Наш город зарос за неделю, – болтал биолог, – мы ничего не могли сделать. Прошел слух, что сбросят дефолиант, что надо переждать совсем немного, люди не уехали, а остались в домах. Через неделю она зеленела везде и выйти никуда было уже нельзя. Начался настоящий кошмар. Тогда еще не знали, что ее можно есть и пить. Я помню, помню, как все это было…

Биолог замолчал. И молчал до приземления. Приземлились они почти в сумерках. Вертолет завернул тошнотворный вираж, и Пауль первый раз увидел, как садится солнце.

Потом они опустились в глубины, и стало сразу темно. На посадочной площадке ждал человек. Человек как человек, на бригадира похож. Он и оказался местным бригадиром. Они долго здоровались, потом человек повел Пауля и биолога в вагончик.

Точка «Ноль», насколько Пауль успел ее рассмотреть в сумерках, была угрюмым местом. Никакой вышки, вместо нее нефтяной насос. Насос с неприятным скрежетом вертелся и качался, рядом врыт в землю танк для нефти, чуть наискось стояли два барака и небольшая избушка под жестяной крышей. Больше ничего. Шест с лампой, кажется, только усугублял мрачность, лучше бы уж совсем темно. Впрочем, плюсы Пауль тоже успел отметить – периметр совсем маленький, его могли поддерживать всего человек пять.

Бригадир проводил как раз к этой избушке. В избушке нашлось несколько пустых двухъярусных кроватей, стол, стулья. На столе ужин, от ужина Пауль с биологом быстро отказались, а подоспевший вертолетчик не отказался. Он устроился за столом и стал пить кипяток, хрустеть галетами и сквозь хруст бурчать злобное. Бригадир проследовал в свободный угол, там тоже был маленький столик, за ним и устроились. Он достал лист бумаги и быстро набросал план точки «Ноль». Три квадратика, кружочек, молоток. Рядом с молотком крестик.

– Здесь, – сказал он.

– Сколько человек… видели? – спросил биолог.

– Четверо. Считая Косого.

– Это тот, который пропал?

– Да. Он пропал. Я не знаю, как это случилось… Он успел пристегнуть трос и ушел…

– Вы не пытались пройти по тросу? Нет, конечно… Это правильно. Не стоит. Но вы его не вытащили?

– Нет, – помотал головой бригадир. – Мы оставили. Чтобы направление отследить…

– Правильно, – сказал биолог. – Это правильно, завтра мы пройдем…

– А кого видели-то? – спросил Пауль.

Биолог улыбнулся так широко, что Пауль даже испугался – сейчас он расскажет про зеленых людей. Некоторые считают, что в ней водятся зеленые люди – это что-то вроде оборотней. И что все, кто исчезает в ней, – они утаскиваются этими зелеными. Но это все бред. В траве никого нет.

Пауль глядел на биолога. А биолог на бригадира.

Бригадир долго молчал, потом как-то неуверенно сказал:

– Позавчера четыре человека видели собаку.

– Как? – не понял Пауль.

– Видели собаку, – подтвердил бригадир.

– Какую собаку? – тупо спросил Пауль.

Пауль знал, что такое собака. Это такое существо. Оно, как, впрочем, и другие существа, включая червей, не выжили. Стали ископаемыми.

– Какую собаку? – тоже спросил биолог.

– Белую.

– Белую… А что еще? Расскажите подробно, письмо очень невнятное было…

– Конечно, невнятное – у меня руки тряслись. Я сам ничего не видел, я проверял насос… Прибегает Косой, кричит – собака, собака! Когда я там появился, никакой собаки не было. А Косой уже убежал. Трое остальных рассказали так: они вели подсеку по западу и вдруг увидели собаку…

– Все сразу? – спросил биолог.

– Да. Они так и сказали, ну, что все сразу ее увидели. Она стояла слева от них, на самой границе. И смотрела. Косой был ближе всех. Он, наверное, одурел немножко – кинулся за ней, а она убежала…

– Как? – перебил биолог. – Как она могла убежать?

– Я не знаю… Косой с утра расчистил коридор, метров двадцать, хотел потом пойти от него веером…

– Веером? – спросил Пауль.

– Угу, мы тут веером работаем, это очень эффективно…

– Это могла быть галлюцинация, – сказал биолог. – У тех, кто многие месяцы работает вместе, такое случается…

– Это была не галлюцинация.

– Почему вы так думаете?

– Галлюцинации не оставляют следов.

– Остались следы?! – воскликнул биолог.

И вскочил с таким энтузиазмом, что Пауль даже испугался немного – бродить по ночам возле нее было не очень приятно, даже если фонари светят.

– Я там все отгородил, – сказал бригадир. – Все в порядке, завтра поглядим с утра…

– Какое с утра! – вмешался Пауль.

Вот люди! Пауль даже восхитился. По полгода тут просиживают, а ничего до сих пор не понимают. И кого сюда на подсеку только присылают? Надо со своим бригадиром дома будет поговорить, пусть нормальных косарей выдвинут.

– Это правильно, – сказал биолог. – В темноте плохо видно…

– Вы не понимаете, – перебил Пауль, – там к утру уже никаких следов не будет. Там будут заросли…

– Точно ведь. – Бригадир хлопнул себя по лбу. – Мы же там только расчистили…

– Идем! – Биолог рванул к выходу.

Пришлось и Паулю тоже идти, он уже понял, что его взяли для привычного дела – для подсеки.

Снаружи прохладно. На небе светила луна, луна и фонарь, так что светло было вполне. Они обошли вокруг отключенного на ночь насоса и остановились, от насоса до самой границы чернела зеленка. Нет, на самом деле она была, конечно, не черной, а именно нежно-зеленой, чернота эта происходила от луны.

– Сантиметров двадцать уже. – Пауль наклонился и потрогал верхушки. – У вас хорошо тут растет…

– Почва жирная, – кивнул бригадир.

Биолог молчал. Ему надо было ругаться и вопить, а он молчал.

– А почему следы остались? – спросил Пауль. – Вы как сечете, под корень, что ли?

– Нет, не под корень. Просто мы потом катком еще…

Бригадир повел плечом. Пауль поглядел в указанную сторону. Каток представлял собой большую шипастую бочку с ручками. Видимо, на эти ручки наваливались лесники и толкали каток перед собой. Технология сама по себе неплохая, задерживает рост часов на десять. Радиус тут небольшой, можно и так, наверное. Как это они не задумались над тем, что трава не прорастет?

Пауль покачал головой.

Бригадир рассказывал:

– Мы утром расчищали периметр, как обычно. Сделали подсеку, прошлись катком, затрамбовали. А примерно в обед увидели собаку. Она на Косого смотрела, потом мимо него пробежала и в просеку. Косой стоял сначала, затем пристегнул трос и вслед за ней. Больше мы его не видели. Мы прошли по тросу, трос уходил в траву, а длина троса почти…

– Почему вы не двинулись дальше? – перебил биолог. – По тросу?

– Мы не могли. Нам пришлось бы снять косаря с подсеки, а это нельзя делать – периметр у нас маленький. Поэтому за вами и послали. Ну и выяснить заодно…

Они стояли перед высокой островерхой стеной. Непроходимой. Протиснуться сквозь нее нельзя, в лучшем случае на пару метров. Потом она обнимает со всех сторон, и пошевелиться уже невозможно, только дергаться. Дергаться и дергаться, но сколько ни дергайся, ничего не выдергаешь.

– Вы хотя бы… Что-нибудь сделали бы, что ли…

– А что тут сделать? – Бригадир развел руками.

– Можно было гипсом залить, – сказал Пауль.

Бригадир хмыкнул.

– Какие следы-то хоть были? – уныло спросил биолог. – Размер какой?

Бригадир показал кулак и сказал, что следы были вполовину.

– Наверное, овчарка… – Биолог смотрел на свою ладонь. – Овчарок, только белых, вроде как не бывает…

Он замолчал и прислушался.

Остальные тоже прислушались. Тишина.

– Я что-то… – Биолог глядел в ее сторону. – Что-то…

Понятно, подумал Пауль. Шепот. Те, кто не работает в ней, часто слышат шепот, особенно поначалу. Потом уже привыкают, и ничего, разумеется, не слышишь, а поначалу…

– Шорох какой-то… – Биолог поморщился.

– Это песня травы, – сказал бригадир.

– Что?

– Песня травы.

– Ветер? – не понял биолог.

– На планете нет ветра, – мрачно сказал бригадир.

Это точно.

Пауль вспомнил своего учителя, он, кстати, тоже был еще жив и учил теперь сопляка. Так вот, учитель говорил, что ветер получался от перепада температур, а теперь перепадов температур нет. Теперь везде примерно одинаковая температура. И нет ветра. Вернее, он высоко, а по земле нет.

– Ветра нет, – сказал Пауль. – Считается, что это перераспределение соков. Скопившиеся в верхних частях соки идут вниз, и от этого она покачивается. И шуршит. От этого и звук. Шепот.

– А я по-другому слышал… – возразил бригадир. – Что стебли слишком высокие и центр тяжести у них не внизу или в середине, а вверху. Поэтому стебли неустойчивы. И качаются. Земля, она ведь вращается. А то, что многие считают, что в звуках есть какой-то смысл… Это чушь.

Пауль тоже так считал. Учитель говорил, что человек все время искал смысл не в том, в чем его можно было искать. В полете ласточек. В звуках ночи. В куриных потрохах. Даже в расположении звезд на небе и то искали смысл. Но на самом деле смысла почти ни в чем не было.

– Как странно… – поморщился биолог. – Она всегда шуршит? Я просто как-то сторонился…

– Всегда, – ответил Пауль. – Может, пойдем в домик? Полнолуние почти, можем заглядеться, спать потом плохо будем.

– Да, с луной лучше не шутить, – согласился биолог, – это еще раньше замечали…

– Еще одно обговорить надо. – Бригадир перешел на шепот. – Ребята недовольны. Они считают, что белая собака – это не к добру…

Биолог резко его перебил.

– Не говорите ерунды, – злобно сказал он. – Плохая примета… Вы хоть представляете, что вы здесь нашли?! Вы понимаете, что означает эта ваша собака? Это означает, что она выжила там!

Биолог указал в сторону границы.

– Это ведь может быть новый шаг! Это может быть нашей надеждой! На восстановление биологического разнообразия! Эта чертова трава сожрала все! Реки, озера, океаны, облака! Все! А тут собака! Собака!

– Я понимаю, – кивнул бригадир. – Только ребята отказываются работать. Они хотят, чтобы их сменили.

– Что значит отказываются? – прошипел биолог. – До конца смены четыре месяца! У вас на сколько процентов танки заполнены?

– Я не знаю, на четверть, наверное… Ребята собираются… они не хотят оставаться, они перепуганы…

– В траве часто кто-то исчезает. Вот, наш лучший косарь может подтвердить.

Биолог кивнул на Пауля.

– Это верно, – подтвердил тот. – Это обычное дело – достаточно отойти на двадцать метров – и все, найти уже нельзя. Сколько было лет Косому?

– Четырнадцать, – ответил бригадир. – Он здешний, здесь всегда жил, на «Земле» редко бывал…

– Молодые чаще блудятся, они беспечные. Косой тоже заблудился. Я помню его, кажется, он такой невысокий…

– Невысокий, – кивнул бригадир. – Только он не заблудился… У него трос был, я же говорил. А потом мы все-таки потянули, несильно, чтобы направление не потерять… А на том конце троса ничего нет. Это все белая собака…

Бригадир поежился.

Биолог промолчал.

– В ней никто не способен жить. – Пауль покачал головой. – Я это могу утверждать. Вы сами видели эту собаку?

– Я не видел. Только ребята напуганы, они очень напуганы, я с трудом заставил их…

– Поговорите с ними с утра, – перебил биолог. – Мы не можем подготовить смену так быстро. Нужна хотя бы неделя…

– Я поговорю с ними, конечно, – вздохнул бригадир. – Поговорю…

– Поговорите. А завтра мы уже посмотрим.

– Хорошо. Я поговорю. А сейчас спать пойду, мне рано вставать…

– Идите, конечно, отдыхайте.

Бригадир ушел.

– Мне кажется, никакой собаки не было, – сказал Пауль.

– Почему вы так решили?

– Я много работал в ней. И никого никогда не видел. На планете только мы остались. Мы и она.

– Происхождение видов… – негромко сказал биолог.

– Чего?

– Выживают сильнейшие.

– Это точно, – согласился Пауль. – Только сильнейшие и выживают, поэтому никаких собак нет. А эти ребята…

Пауль тоже перешел на шепот:

– Эти ребята врут. Я такое тоже видал. Тяжело работать – махать косой весь день, вот народ и начинает мутить. Режутся, под дурачков косят. Им просто надо отдохнуть. Через нее пройти нельзя, я точно знаю. И про собак я тоже знаю – их не существует. Они нас дурят. Собаки нет – убежала, следы заросли – дурят.

– И что делать?

– Ничего. Надо соглашаться. Зачем провоцировать? Завтра мы поработаем немного, а потом отправим их домой. Потихоньку. Приедет смена, и все будет хорошо.

Биолог был разочарован, даже нос задергался. Еще бы – хотел встретить последнюю собаку, а встретил саботажников.

– Вы точно думаете, что собаки не было? – жалобно спросил он.

– Не было, – повторил Пауль. – Завтра, конечно, посмотрим получше. А сейчас пойдемте спать, на самом деле уже поздно.

– Я постою еще немного, наверное… – сказал биолог. – Подумаю…

Паулю стоять совсем не хотелось, думать тоже не хотелось, он отправился в домик, лег спать и сразу уснул.

Проспал долго. Никто его не будил, это было непривычно, он спал и спал, спал и спал, пока не проснулся. Солнце поднялось уже высоко, светило в окно и даже в глаза. И еще что-то гудело. Пауль сначала не понял, где он, – обстановка-то незнакомая, и гудит что-то. Потом вспомнил – точка «Ноль». А гул…

Вертолет. Так мог гудеть только вертолет!

Пауль выскочил наружу.

Вертолет уже оторвался. Он висел в метре над землей, набирал обороты. Чуть наклонившись вперед, Пауль рванул к нему, как был, в одних штанах и с косой, успел ее прихватить. Надо было приглядывать за старым воздухоплавателем, думал Пауль, он вчера сразу показался подозрительным, сразу не понравился. Проспал.

Вертолет поднимался.

Эти гады решили меня тут бросить. А может, просто забыли. А может… Тут Пауль увидел биолога, сидящего на земле и связанного, и понял, что они не забыли. Они бросили. Они испугались. Они решили вернуться в полис. А там…

Там можно испортить вертолет. И сказать, что мы сошли с ума. Сломали насос. Взорвали танк с горючим. Да мало ли. Если они улетят…

Если они улетят.

Пауль прибавил скорости. Но вертолет уже набрал высоту, его уже было не достать. Он ревел и медленно поворачивался к Паулю. И Паулю ничего не оставалось, ничего, он выхватил из чехла косу, размахнулся и швырнул ее в вертолет.

Коса описала дугу, чиркнула по фонарю, отскочила в заросли. Но вертолетчик инстинктивно дернулся в сторону, машина дала крен влево, в нее. Турбины рявкнули, лопасти срезали верхушки, в разные стороны полетели ошметки и сок. Машина стала зарываться носом, мир стал изумрудным, вертолет урчал, перемалывая зелень, хвост развернуло в сторону, и хвостовой винт тоже врубился в мякоть, завизжал так громко, что Пауль почти сразу оглох.

Вертолетчик был неплохим вертолетчиком, ему удалось вытянуть машину. Она стряхнула с себя зеленку и стала натужно набирать высоту, потом в ней будто что-то лопнуло, вертолет безо всякого зависания обрушился вниз, и сразу стало тихо. Взрыва не было, просто тишина.

– Так! – заорал биолог. – Так им!

Пауль подошел к нему, перерезал веревки.

– Сволочи! – орал биолог. – Так им!

Он еще долго орал, тряс кулаками, плевался и вообще всячески радовался. А Пауль рядом сидел. Слушал и думал. Потом, когда биолог успокоился, Пауль сказал:

– Надо их найти.

– Надо, – согласился биолог. – Надо найти. Кажется, там упал…

Биолог указал пальцем. В неправильном направлении. Вертолет упал правее. Это плохо, плохо, что биолог не ориентируется, придется искать тросы.

– Стойте тут, – сказал Пауль. – Я сейчас…

Но ни одного троса обнаружить не удалось, Пауль обыскал и домик, и два барака, и сарай рядом с насосом. Тросиков не было. С собой захватили. Предусмотрительно. И другие инструменты захватили. Сволочи.

– Пойдем так, – сказал Пауль.

– Как так? – испугался биолог. – Можно же заблудиться…

– Если не сходить с просеки – не заблудишься. Держитесь за мной. Может, кто-нибудь выжил…

Кто-нибудь мог вполне выжить, Пауль проверял на ногте косу. Высота небольшая, вполне могли…

Пауля интересовали совсем не выжившие, на выживших ему было плевать. Он надеялся, что в вертолете сохранились навигаторы. Компасы. Компас – вот самое важное, без компаса никуда не выйти. По солнцу в ней ориентироваться сложно, почти нельзя.

Пауль приблизился к границе. На вид она была точно такая же. Как всегда. Пауль сделал первое движение, она упала. Как всегда.

– Биолог, – позвал Пауль. – Нормально сечется, пойдем…

– Дайте мне тоже косу, – попросил биолог.

– Не стоит. Они очень острые, мне не хотелось бы, чтобы вы порезались – в наших условиях это опасно…

– В каких условиях?

– А вы не понимаете? – усмехнулся Пауль.

Биолог промолчал.

– Условия у нас хуже некуда, – сказал Пауль. – Я объясню просто, для наглядности. Вот вы знаете, где находится полис?

Биолог задумался, но ненадолго, правда.

– Точка «Ноль» находится от нас на северо-востоке. Значит, полис отсюда на юго-западе…

– Верно, – кивнул Пауль. – А где юго-запад?

– Это легко определить по солнцу…

– В ней солнца будет не видно.

И Пауль принялся врубаться в нее. Спокойно. Спокойствие тоже очень важно. Если будешь сечь ее со злом или даже с бешенством, то легко можешь покалечиться. Плечо вывихнуть. Запястье потянуть. Руку сломать. Поэтому Пауль был спокоен. Он вырубал неширокую – ширина тут была не важна – просеку. Биолог шагал за ним. Пауль молчал, биолог тоже, они уходили все дальше по узкой расщелине. Пауль часто оглядывался, чтобы держать направление, и когда он оглядывался, биолог приседал.

Через два часа Пауль остановился.

– Что? – спросил биолог.

– Промазали, – просто ответил Пауль. – Мы промазали.

– Мне, кажется, мы уже далеко прошли…

Биолог кивнул за плечо.

– Далеко, – согласился Пауль. – Только мимо. Я об этом говорил – стоит хотя бы немного отклониться – и пройдешь мимо. Поэтому нам нужен компас.

– Зачем? – удивился биолог.

– Без компаса идти бесполезно.

– Куда идти? – спросил биолог.

– Домой.

Пауль резко повернул вправо.

– Вы хотите идти домой?! – Биолог поймал Пауля за плечо.

– А что предлагаете вы?

Пауль не обернулся, продолжал работать.

– Я? Я предлагаю подождать. Пока за нами не придет экспедиция…

– Экспедиции не будет, – ответил Пауль. – Вы это должны понимать…

Пауль работал.

– Вы должны понимать, – говорил он. – Вертолета нет. Послать команду нам на выручку нельзя – никого нельзя снять с подсеки. Да и зачем кого-то посылать? Без вертолета точка «Ноль» потеряна. Без вертолета она не нужна. Никого никуда не пошлют…

– Но мы…

– Если мы не выберемся сами, то мы не выберемся вовсе. Извините, мне надо держать дыхание. Принесите воды, в домике есть бочка.

Биолог ушел, Пауль остался один. Он постоял немного и стал рубить дальше. К вечеру он вырубил несколько просек, но на вертолет так и не наткнулся. Когда стало темнеть, Пауль вышел из зарослей.

Биолог сидел на бетонной площадке насоса. Насос не работал, а вокруг площадки проросла зелень. Чуть ли не на полметра.

– Жирная земля. – Пауль кивнул на ростки. – Быстро растет.

Биолог промолчал. Они сидели и молчали долго, потом биолог сказал:

– Наверное, вы правы, наверное, это выдумка. Про белую собаку… Они просто хотели сбежать. А мы попались. Все попались. Что будем делать?

– Периметр большой для двоих. – Пауль обвел косой территорию. – Нам не удержать. Будем только косить и косить, с утра до вечера…

– Тут бетон. – Биолог постучал каблуком по площадке. – Тут можно продержаться…

– Можно, – согласился Пауль. – Тут можно. Только зачем?

– Дождаться помощи…

– Я вам говорил уже, что нас не найдут и даже не будут искать. Единственный шанс – добраться до вертолета и дальше прорываться самим. А тут можно всю жизнь просидеть. Вы хотите всю жизнь провести в окружении зелени?

Биолог покачал головой.

– Тогда спать.

И Пауль направился к домику.

В эту ночь он спал хорошо, как всегда. В отличие от биолога. Биолог во сне кричал.

Утром Пауль не смог открыть дверь.

– Они подперли дверь! – испугался биолог. – Вертолетчик и бригадир! Они хотят нас сжечь!

Биолог забегал. Натыкался на койки и переворачивал стулья. Пауль был спокоен, Пауль вылез через окно на крышу.

Она приблизилась. Со всех сторон. Бетонный квадрат вокруг насоса оставался еще свободным, но Пауль знал, что это ненадолго, через неделю, если не держать вокруг периметр, она поломает и бетон. Она была уже выше человеческого роста. Подобралась к домику и плотно подперла дверь. Пауль шагнул с края крыши.

Она приняла его, прогнулась мягко, спружинила и вытолкнула Пауля наверх. Пауль перевернулся на живот, вытянул из чехла косу, сделал движение под себя и вбок. Зелень разошлась, Пауля залило соком, он встал на ноги. В несколько широких движений освободил дверь. Из домика осторожно выглянул биолог.

– Видите? – Пауль показал косой. – Это только за одну ночь. К завтрашнему дню мы будем изолированы от остальных зданий, к ним надо будет прорубаться. Так что выходите, у нас много работы.

– Какой? – Биолог смотрел в окружающую зелень.

– Надо собрать все, что здесь есть полезное. И снова пробиваться к вертолету.

– Косу не дадите?

– Я сам пока справляюсь. Вы в вертолетах разбираетесь?

– Нет.

– Я тоже. Сейчас мы пойдем к тем баракам. Надо собрать одежду. Всю, что найдем.

– Зачем?

– Одежда быстрее всего изнашивается. Разрывается, треплется, истирается. Зеленка не такая мягкая, как кажется. Кстати, рабочие комбинезоны тоже из нее делают, только из сушеной. Нам нужна одежда и обувь. Это самое главное. Идемте.

Пауль принялся сечь тропу к соседнему бараку. Биолог брел за ним. Одежды в бараке не нашлось. Обуви тоже. Как и во втором бараке. К полудню Пауль и биолог закончили осмотр. Удалось найти топор.

– Тупой… – Биолог задумчиво вертел топор. – Наточить нечем…

– Дайте-ка…

Биолог протянул топор.

– Точно тупой.

Пауль размахнулся и зашвырнул топор в траву.

– Вы что?! – ойкнул биолог.

– Топор не нужен, – хмыкнул Пауль. – Он тяжелый и бесполезный – сечь им нельзя, зачем тогда? От белых собак, что ли, отбиваться?

– Мало ли…

– Топор не нужен. Здесь нет того, что можно рубить. И нам надо поспешить, за два дня там все прорастет. Вперед.

– А завтрак?

Пауль взмахнул косой. Стебель начал падать, Пауль взмахнул еще раз, поймал толстый кусок, протянул биологу.

– Я не люблю сырую…

Пауль пожал плечами и откусил от стебля. На вкус она была омерзительна, как всегда. Кисло-сладкая, к тому же хрустящая. Пауль прожевал ее с трудом, выплюнул жвачку. Откусил еще несколько раз.

– Лучше вам поесть, – сказал он. – Все равно придется ведь…

Биолог покачал головой.

– Как знаете, – сказал Пауль и доел зелень.

После чего принялся сечь просеку, в этот раз он взял на несколько метров правее вчерашней. Биолог шагал за ним.

Пауль сек медленно. Норма не висела, и спешить было некуда.

– Спешить не стоит, – говорил Пауль. – Три года назад со мной паренек работал. Тоже шустрый был, самый шустрый, что я видел. Косил так, что рук было не видно. И наткнулся.

– На что?

– На штырь. Теперь в пекарне работает. Пауль поморщился. В ней легко на штырь наткнуться. А штырей много. Вокруг полиса местность известная, там можно не опасаться, а здесь… От вертолета могло чего-нибудь и отвалиться. Лопасть. А они острые, наверное. Плохо, что фалов не нашли, без фалов лучше далеко не уходить…

– А как далеко вы уходили? – спросил биолог. – Вы ведь в экспедициях участвовали?

– Участвовал, – кивнул Пауль. – Две экспедиции, я в обоих участвовал.

– Расскажите.

– Хорошо. – Пауль остановился, стряхнул с лезвия сок. – Рассказывать только особо нечего. А забирались далеко, почти на десять километров.

– На десять?! – удивился биолог.

– Угу. Специально вытянули металлизированный фал, несколько штук. Каждый по двести метров. Двести метров пройдем – сращиваем фал, пройдем – сращиваем. Так почти десять километров прошли.

– И что?

– И ничего. – Пауль снова принялся косить. – Ничего. Только она. Если раньше что-то и было, она все разорвала, одни штыри остались.

– Почему?

– Штыри торчком стоят, – объяснил Пауль. – Она не может их повредить. А все, что не торчком – все растворяет.

– А зачем фалы? – спросил биолог. – У вас что, компасов не было?

– Компасы… Просто с фалами скорее. Но трудно тоже – она фалы подтягивала кверху, потом приходилось их обратно сдергивать. Хорошо хоть не порвала… Ничего там нет, только пустота.

– Совсем ничего?

– Ничего. Только зелень. Планировалась автономная экспедиция, но не получилось – много ресурсов требует… А вертолет берегли для нефти.

– Да… неплохо бы найти еще кого, – согласился биолог. – Я вот считаю, что еще кто-нибудь да остался, Земля огромная, вряд ли только мы. На других континентах наверняка тоже что-то осталось… кто-то остался…

– Континентов больше нет, – напомнил Пауль. – Ни континентов, ни океанов. Только она. Послушайте, биолог, а как вот с океанами? Они же глубокие. Неужели она их…

Пауль остановился и резко шагнул назад, толкнул биолога, едва не чирканул косой.

– Что? – спросил биолог. – Нашли?

– Нашли.

Пауль снова протер лезвие. Перед ними лежал вертолет. Вернее, стоял. Почти под прямым углом, воткнувшись мордой в землю, уронив поломанный хвост и разбросав лопасти.

Зелень вокруг вертолета была аккуратно выкошена и вытоптана, ровно и красиво.

– Что это? – прошептал биолог.

– Периметр, – ответил Пауль. – Значит, кто-то остался… Кто-то держит периметр…

– Почему же он не вернулся к нам?

– Не знаю… Наверное, дороги не нашел… Хотя… Я на его месте не возвращался бы.

Пауль крутанул косой.

– Что будем делать? – Биолог занервничал.

– Пойдем посмотрим… – Пауль сделал осторожный шаг к вертолету.

Выстрел. Пуля с чавканьем вошла в зелень над левым плечом Пауля.

– Стоять! Стоять, я сказал!

Сбоку послышался металлический звук затвора. Пауль медленно повернулся в сторону звука.

В десяти метрах стоял вертолетчик. С винтовкой.

– Пожалуйста, не стреляйте, – по возможности спокойно сказал Пауль. – Мы можем поговорить.

– Назад, – так же спокойно ответил старик.

– Сволочь ты! – крикнул биолог. – Ты сволочь!

– Что вы делаете? – Пауль стал аккуратно перемещать косу, так, чтобы удобнее было метнуть.

– Да он взбесился просто! – крикнул биолог. – Хотел нас бросить здесь! Убийца! Он и этих своих…

Вертолетчик выстрелил еще. В сторону биолога, но чуть повыше.

– Не дергаться! – крикнул вертолетчик. – Уходите!

– Давайте поговорим… – Пауль поворачивал косу, коса должна была лечь в сгиб локтя. – Произошла катастрофа, это ничего… Мы можем выйти, у меня большой опыт…

– Еще движение – и я выстрелю. – Вертолетчик стал целиться Паулю в голову. – Я же помню тебя, ты хитро кидаешься. Дотянешь до локтя, и я выстрелю.

Пауль отпустил косу.

– Сюда больше не соваться, – велел вертолетчик. – Уходите. Медленно.

Пауль и биолог ушли.

Медленно.

Биолог вертелся, опасаясь, что вертолетчик выпустит вдогонку пулю, Пауль шагал спокойно, если не выпустил, то уже не выпустит.

Они вернулись на точку. Биолог забрался на бетонный квадрат, Пауль принялся молча выкашивать вокруг квадрата периметр. Спокойно. Обдумывая, что делать. Ситуация вырисовывалась невеселая. Пробраться до вертолета нельзя. Просека зарастет, беззвучно вырубить новую не получится – вертолетчик не дурак.

Разве что ночью.

Ночью в траву лучше не ходить. Без фала и ночью – заблудишься за минуту.

Тупик. К вертолету не пробиться. Надо думать. Может, что-то удастся. Есть несколько тонн горючего, может, с этим можно что-то сделать…

Пауль решил, что подумает об этом вечером.

– Откуда? – вдруг шепотом спросил биолог. – Откуда у него винтовка?

– Не знаю. Не знаю, откуда. Может, вертолетчикам полагается…

– Надо его убить, – сказал биолог.

– Надо, – согласился Пауль. – Как, не подскажете?

– Вы же кидаете… – Биолог кивнул на косу. – Я ведь тоже тогда видел… Как вы метнули… Это было… я даже не знаю…

Пауль покачал головой.

– Здесь так не получится, – сказал он. – Этот вертолетчик знает, что я могу. Надо что-то придумывать. Кстати, вы можете мне помочь в зачистке – надо ее в сторону отбрасывать.

– Ага, – согласился биолог.

Но вместо отбрасывания ушел в домик. Пауль не стал его догонять. Во-первых, он любил работать в одиночку, а во-вторых, не собирался ругаться с биологом. Лучше не ругаться, особенно в самом начале.

К четырем часам Пауль управился с периметром. Он поужинал без аппетита, повесил сушиться одежду и стал смотреть, как опускается солнце. Это было неплохо, Пауль редко смотрел на солнце, а это смотрение весьма успокаивало и прибавляло сил.

Когда солнце чиркнуло по верхушкам, Пауль вернулся в домик. Биолог уже спал. Закрывшись бумагой, в углу.

Пауль на всякий случай подпер дверь койкой и тоже устроился на ночлег, и уснул быстро, и быстро проснулся. Биолог стоял над ним. С белым лицом, то ли от луны, то ли от страха. Пауль взялся за рукоять косы.

– Что? – спросил он. – Вертолетчик?

– Шорох.

Биолог дернул носом.

– Какой шорох?

– Там. – Биолог кивнул наружу.

– Бросьте, не слушайте. – Пауль отпустил косу. – Она же всегда шуршит, я вам говорил.

– Не могу не слушать. – Биолог уселся на стул. – Я там жил в самом центре, в полисе, я там не слышал, как она шуршит… А тут она шуршит…

– Вы успокойтесь, – посоветовал Пауль. – Лучше успокойтесь. Полежите, посчитайте чего-нибудь. Ну, звезды. Лучше отдохнуть, завтра нам придется много поработать…

– Надо его убить. – Биолог встал со стула и отошел в сторону, в угол. – Обязательно убить, не откладывая в долгий ящик. Не откладывая в долгий ящик, уложить его в долгий ящик…

Биолог еще долго бормотал, что-то про ящики, но Пауль не слышал, поскольку снова спал.

Через два дня измученный шорохом биолог законопатил в уши воск. Нашел свечу, нагрел ее между ладонями и затолкал в уши. Пауль не стал его разубеждать. С вечера забил воск в уши, а ночью стал орать – голова разболелась. И орал так громко, что Пауль встал и при свете другой свечи долго выковыривал из ушей биолога остатки первой.

Биолог плакал, а потом спросил:

– Что же мы будем делать?

– Будем ждать, – ответил Пауль. – Ждать и держать периметр. Все просто, спите.

На другой день Пауль держал периметр. И на следующий тоже. Слева направо, иногда справа налево, меняя руку. Биолог сидел на бетонном фундаменте. Он почти все время сидел, Пауль к этому относился спокойно. Пусть лучше сидит, думал Пауль, пусть. К тому же биолог не просто сидел, биолог болтал. Рассказывал.

Он рассказывал про свою жизнь, про то, кем он хотел стать, иногда рассказывал какие-то странные истории. Это забавляло Пауля, так было легче работать.

Пауль выкашивал периметр. Четыре метра от бетонного основания и еще восьмиметровый язык в сторону вертолета – чтобы не забыть направление. Шел семнадцатый день. Дни были однообразны и похожи на вчера, и на позавчера, но Пауль дни считал. Это было важно, он знал, единственное, что может спасти – это регулярность. Только ежедневное выполнение правил позволит выдержать. Поэтому он считал дни.

Дни были не то чтобы уж тяжелы, скорее обычны. Подъем в семь, разминка, завтрак, работа, обед, работа. Свободного времени получалось больше – поскольку площади были меньше, к четырем часам Пауль уже протирал косу. Свободного времени было больше, поэтому иногда Пауль вспоминал полис. Свой дом, свою комнату, вредного сопляка. Пауль был спокоен и уверен, что вернется, по-другому и быть не могло.

Правда, как разобраться с вертолетчиком, Пауль еще не придумал. Ситуация была сложная. Нет инструментов, нет вообще ничего, нельзя даже оружие толком собрать. Если бы вертолет находился в низине, Пауль попытался бы залить его нефтью. Залить и поджечь. Но вертолет находился не под уклоном.

Биолог иногда помогал. Отбрасывал скошенную зелень, вытаптывал побеги, но по большей части морально помогал. Анекдотами, анекдотов биолог знал множество, некоторые были даже смешные. Вот вчера биолог рассказывал анекдоты про шотландцев, а сегодня взялся за ирландцев.

После каждой истории биолог как-то нервно похохатывал, от этих похохатываний Паулю становилось не по себе, ненормалинка какая-то в них проскакивала. Но анекдоты были неплохие, Пауль был все-таки рад, что он не один.

– Так вот, – продолжал рассказывать биолог. – Так вот, собрались как-то раз три ирландца, двое из них вертолетчики…

Пауль засмеялся, а биолог вдруг замолчал.

– Ну, что там дальше? – спросил Пауль. – Собрались три вертолетчика…

– Вы что, не слышите? – Биолог поднял вверх палец.

– Нет.

– Выстрел же был.

– Выстрел?

– Ну да, я точно слышал.

Биолог неожиданно принялся хохотать. Пауль опустил косу.

– Баньян! – крикнул биолог. – Баньян, этот урод застрелился!

Пауль вытер косу.

– Он застрелился! – повторил биолог. – Точно застрелился. С ума сошел и застрелился. Пойдем посмотрим!

Биолог соскочил с фундамента и рванулся к выкошенному в сторону вертолета треугольнику, с разбега врезался в зелень, увяз ногами. Подошел Пауль, выручил, выдернул рывком и сразу же начал врезаться. Биолог шагал рядом, даже подталкивал иногда нетерпеливо, но Пауль и в этот раз не спешил. В этот раз спешить не стоило. Пауль опасался, что это засада. Если биолог не ослышался, то это вполне могло быть засадой. Поэтому, пройдя расстояние до половины, Пауль свернул влево и вышел к вертолету с хвоста. Через два часа.

Периметра больше не существовало. Вертолет был плотно окружен ею, она прорастала через фюзеляж и через иллюминаторы, просовывалась через отставшие листы обшивки.

– Застрелился, – удовлетворенно сказал биолог.

– Он не застрелился, – сказал Пауль. – Он ушел.

– Я же слышал выстрел…

– Постой здесь.

– Надо же посмотреть…

– Стой здесь! – рявкнул Пауль.

Биолог кивнул и прислонился к опоре вертолетного шасси. Пауль обошел вокруг машины. Периметр зарос плотно, вмертвую. Пауль заглянул внутрь.

Она была и внутри. И тоже плотно, даже плотней, чем снаружи, – ограниченное пространство спрессовало ее так, что даже пальца не просунуть, не то что руки. Секлось плохо, на то, чтобы расчистить салон, потребовалось больше времени, чем на расчистку полноценного периметра, Пауль вымотался, да все без толку – ничего полезного в вертолете не нашлось, навигационные приборы были выдраны, лишь провода из приборной доски свисали.

– Ну что? – спросил биолог.

– Ничего. Они ушли. Они взяли компасы и ушли. Причем уже давно.

– Догнать можно?

– Нет. Я же говорю, давно ушли, все зарасти успело…

– А вертолетчик? Он же стрелял…

Пауль промолчал.

– То есть у нас нет компасов? – зевнул биолог.

– Нет. У нас нет компасов.

– Прекрасная новость. – Биолог почесался. – Ничего в жизни не слышал лучше…

Пауль опять промолчал. Думал, что делать. Оставаться на месте смысла нет, надо уходить. Можно примерно определить направление…

– Можно определить направление, – сказал Пауль вслух. – И выдвигаться.

– Можно. – Биолог поднялся на ноги. – Завтра вот и выйдем. Кстати, смотри какая штука…

Усмехнулся биолог и указал пальцем. Пауль поглядел.

На одном из стеблей, на самой острой верхушке красовалась вертолетная каска, в стекло попадало солнце. Биолог приблизился к стеблю и принялся его трясти с бешеной энергией. Стебель жирно извивался, каска подпрыгивала, но вниз не падала, Пауль подошел и срезал стебель одним движением. Биолог счастливо засмеялся, подобрал каску и натянул на голову.

– Лучше нам пойти все-таки, – сказал Пауль.

– Пойдем, – с энтузиазмом согласился биолог. – Давай завтра пойдем. С утра?

Пауль спорить не стал. Обследовать пространство вокруг вертолета все равно поздно, она растащила все крупные обломки и похоронила обломки мелкие. Надо было вернуться к насосу, отдохнуть, определить направление. Так Пауль и сделал. Биолог веселился до самого вечера. Сыпал анекдотами и сам от них же и смеялся. Потом солнце стало садиться, когда тени поползли в сторону насоса, биолог устроился под маховиком – в домик уже было не пробиться. Пауль не мог уснуть долго, все приглядывал, приглядывал, потом глаза сломались, и он уснул.

Проснулся от красного. Красный цвет, слишком много красного, даже для рассвета. Пауль сел. По размытой границе тянулся огонь. Сразу много. Пауль вскочил, быстро огляделся. Огонь замкнул круг. Горело не зло, но уверенно.

– Пожар! – крикнул сбоку биолог. – Пожар горит! Горит пожар!

Он сидел на самом углу фундамента, мотал ногами.

– Что ты наделал? – спросил Пауль. – Зачем?

– Затем! – Биолог поднялся на ноги. – Не все же ей!

Биолог плюнул в сторону зелени.

– Я ей устроил! – Биолог указал пальцем в сторону цистерны. – Небольшой пожарчик! Небольшой взрывчик!

Пауль понял. Что разговаривать бесполезно. Поэтому он не стал разговаривать, он еще раз огляделся и нашел место, где огонь был пониже.

– Это вы так думаете! – смеялся биолог. – Что она просто растет! А она не просто растет! Она хочет, чтобы вы думали, что она просто растет! Она выманила нас сюда! Ты знаешь, что это был последний вертолет? Больше их нет! Нет лопастей, их нельзя сделать в наших условиях! И вертолетчик… Может, это был последний вертолетчик! Она забрала последнего вертолетчика!

Пауль шагнул к биологу.

– Дурак!

Пауль шагнул еще.

– Как мы раньше не поняли?! Она – не просто трава! Она непростая! Ее триллионы триллионов особей! У нее электрическая активность, ты знал? Она излучает! А вдруг это она общается? А вдруг это мозг?!

Пауль поднял руки.

– Но это ничего! Ничего! Я отучу ее излучать! Я ее подпалю! Выжигать! Выжигать! Вместе с ее чертовым кислородом!

– Вы устали, – спокойно сказал Пауль. – Такое часто бывает. Зеленый свет только в небольших количествах успокаивает, а в больших количествах наоборот все… Угнетает.

– Не подходи, – вдруг мрачно сказал биолог. – Не подходи.

И он достал из кармана короткий, но острый кусок железа.

– Вы что, зарезать меня решили? – миролюбиво спросил Пауль.

– Себя зарежу. – Биолог приставил железку к горлу.

– Надо ниже уха, – посоветовал Пауль.

И тут же швырнул в голову биолога оселок. Оселок попал в лоб, звонко отскочил и хлопнулся в траву. Биолог упал на бетон.

Жаль, подумал Пауль. Хорошее было точило.

Биолог лежал на фундаменте, тряс головой. Время еще было. Пауль спрыгнул на землю, подошел к биологу, подхватил его на плечи. Повернулся к огню. Огонь приближался, молодая зелень горела хорошо. Конечно, за периметр огонь выйти не мог, в ней было слишком много воды, с таким количеством воды ни один огонь бы не справился.

Зато он легко справится с топливным танком, Пауль прекрасно это понимал. Через десять, может пятнадцать минут огонь доберется до бака, нефть взорвется. И тогда точка «Ноль» перестанет существовать.

Хотя она и так уже перестала существовать.

Пауль решил, что в подобных ситуациях не следует думать, в подобных ситуациях следует действовать. Пауль побежал в сторону огня. Надо было разогнаться как можно сильнее, тогда получится проскочить, вряд ли полоса огня достаточно широка.

Разбежаться не удалось. Биолог оказался слишком тяжелым. Пауль продавился через огонь, пламя повисло на руках, ногах, плечах, Пауль привычным глазом отыскал самые толстые стебли, выхватил косу, рассек их вдоль, чтобы было много воды. Сбил огонь и быстро вырезал маленький плацдарм, на который втащил дымящегося биолога.

Отдышался.

Затем Пауль действовал уже спокойно. Продвигался на несколько метров, возвращался, подтаскивал биолога, снова продвигался. За спиной хлопнуло, в спину ударила теплая волна, Пауль упал на живот. Перевернулся на спину. По небу плыли крупные желтые искры, искры переходили в малиновый цвет, рассыпались и гасли. Он подумал, что это, пожалуй, самое красивое, что он видел. Лежал и смотрел.

Потом он почувствовал, как холод цепляет поясницу. Тогда Пауль встал и отправился дальше. Он никогда не ходил через нее ночью, но выбора не было.

Не было.

Остановился он только тогда, когда небо перестало светиться красным. Высек площадку три на три, утоптал. Собрал ворох зелени, вырыл нору, забрался в нее. Неприятно, но выхода другого не было – она прекрасно держала тепло. Биолога он пристроил сбоку.

Спал Пауль долго, а проснулся от боли. Между пальцами правой руки просунулся резвый стебель. Стебель раздвинул пальцы почти на прямой угол, еще немного, и он бы их сломал. Пауль сел и огляделся.

Зелень. Везде только зелень. Биолога не видно.

– Эй! – позвал Пауль.

Голос утонул в жирно-зеленом.

– Эй! – уже заорал Пауль.

Шорох.

Пауль стал изучать зелень в надежде найти след.

Он нашел. Нашел. В одном месте на толстом старом стебле. Стебель был раскарябан, и на нем краснела кровь. Стекала вниз густыми, засахарившимися каплями. Пауль смотрел на эту кровь долго. Думал.

Откуда кровь.

Почему кровь.

Ну что ж, так оно и лучше. С биологом тяжело, подумал Пауль. Тяжело. С биологом не дойти. Он был неспокойным. Он был нервным и непредсказуемым. Он скоро бы начал видеть белых собак.

Пауль повернулся спиной к крови.

Биолог был неспокойным.

Пауль достал косу, расслабил плечи. Первое движение. Слева направо.

Слева направо.

Вечером, перед тем как уснуть, я слышу ее шепот. Это никакой не шепот, это просто шуршание. Она слишком высокая, а Земля вертится. Вот она и качается.

Пусть.

За день я продвигаюсь примерно на два километра, иногда меньше. Когда солнце начинает садиться, я вырубаю периметр. И сплю. А она шуршит вокруг. Смотрит. Кто-то сошел бы с ума, а я нет. Я рассчитываю добраться до полиса за год. Или чуть больше.

Если не промажу. Без компаса вполне можно промазать. Даже с компасом и то легко промазать. Промажешь – и будешь бродить по ней всегда. Всю жизнь. Вокруг всегда будет она, только она. И ты станешь идти вперед, вперед и только вперед.

До тех пор, пока смогут работать руки.

Промазать легко.

Но я-то не промажу. Я лучший. Я спокоен. Главное, не вывихнуть плечи.

Вонючка

Началось с того, что Алекс не вернулся.

Все ждали его у ворот, вся деревня ждала. Стояли и били в бубны, бубен отлично слышно, зимой лучше, чем летом, но и летом тоже слыхать. Все стучали и весь день ждали, и вечером факела зажигали, но только все бесполезно было, Алекс так и не появился.

Ромулус сказал, что если Алекс не вернулся к вечеру, то не вернется, значит, совсем. Звери его разорвали. Или по пути разорвали, или там, на Кривых Пожнях, вместе с теми фермерами. Значит, надо готовиться к поминкам, чтобы все было по-правильному. Пусть примет его земля, как она принимает всякого доброго человека.

Мы с Крысой забрались под башню, зажгли лучину, сидели, разговаривали. Мне было жалко Алекса. Он был молодой и красивый. И с нами возился. Всем остальным взрослым до нас никогда никакого дела нет, а если кто внимание и обратит, то только для того, чтобы наорать. А Алекс с нами разговаривал. С нами и с другими детьми. И даже в дозор нас брал, по стене ходить или на башне сидеть.

Однажды сидим на башне, смотрим вокруг – ничего не видно, полоса как полоса, а потом Алекс как выстрелит вдруг – прямо влет, он отличный стрелок, самый лучший. И тут же в кустах как заорали, и зверь из них выскочил. Пробежал немного и упал, прямо посередине полосы. Здоровенный такой зверь, метра два с половиной ростом. Так и лежал, как грязная куча, не двигался. Алекс на всякий случай в него еще раз выстрелил, а вдруг зверь притворялся?

Так он и пролежал на полосе до вечера, мухи над ним кружились большие, а на следующее утро мы его уже не нашли, его звери утащили. Они всегда стараются своих утащить. И еще они очень злопамятные, люди давно заметили, что если кто обидит зверя как-нибудь, то этот зверь рано или поздно обязательно отомстит. Именно обидчику. Да и вообще, они злобные все.

А Алекс тогда их обидел, когда застрелил того зверя. И они, наверное, видели, кто именно стрелял, и запомнили его. Мне было Алекса жалко. Крыса тут же сказал, что у Алекса было два седла, и теперь все думают, кому достанется то седло, что осталось. Крыса думает, что седло достанется Ромулусу, он давно себе седло хочет…

Он еще долго размышлял о том, кому унаследуется седло, все время возвращаясь к тому, что мир делится на тех, кто седла заслуживает, и тех, кто совсем не заслуживает не только седла, но даже кошелька кожаного. Он, лично Крыса, еще как заслуживает! Он бы уж это седло применил! Он бы уж с этим седлом добился бы многого в жизни!

Крыса, он вообще такой, бесчувственный мальчишка, его ничего не волнует, ему лишь бы пожрать да повеселиться. Мы сидели под башней, говорили про Алекса и играли в шашки, я уже несколько раз его обыграла и уже влепила ему столько щелбанов, что лоб у него стал красного цвета и выросла на нем шишка. Я бы и дальше его обыгрывала, но тут пришла мать Крысы, просунула под башню руку, нашла Крысу и вытащила его наружу, потому что им пора было работать.

Я осталась одна и еще некоторое время поиграла в шашки сама с собой, но это было уже не так, потому что самой себе пробивать щелбаны неинтересно. К тому же лучина надымила кругом здорово, так что даже дышать сделалось трудно. Поэтому я отправилась домой и легла спать.

На следующий день было все как обычно. Отец отправил меня лущить горох, как раз подоспел второй урожай. Горох поспел крупный, правда, перезрелый, я такой не люблю. А потом, после гороха, за грибами. Всем выдали по настоящей винтовке, и мы пошли на грибную опушку, где еще в прошлом году все выжгли и теперь на выжженном поле росли грибы, да и вокруг видно хорошо, зверю не спрятаться. Десять человек наблюдали за лесом, а все остальные искали грибы.

Грибов на гари всегда много растет, в грибной сезон можно набрать хоть телегу, а грибы – это не горох, грибы есть можно по-всякому.

Искали мы грибы, собирали, а когда уж чуть темнеть стало, в деревню побежали. Там и узнали, что Алекс вернулся живым. Он приехал на телеге, на телеге лежало несколько человек – люди с Кривых Пожней, они-то были все мертвы, конечно. Их задрали звери. Этих людей быстро сняли с телеги, завернули в рогожи и унесли подальше, чтобы никто не смотрел. Но самое главное было не это, все уже привыкли к мертвецам. Самое главное было другое – в конце телеги лежал зверь. Живой, только раненный в ногу.

Алекс рассказал. Что когда он приехал на Кривые Пожни, там уже все были убиты. Ни ловушки, ни собаки, ни винтовки не помогли. Но все-таки, судя по следам, они нескольких зверей подстрелили, потому что вокруг все было кровью перемазано и следы в лес уходили. И еще кое-что осталось. Прямо в доме валялась отрубленная рука, ну, то есть лапа. Видимо, драка получилась знатная, даже до топоров дело дошло, хуторяне наподдали зверюгам жару!

Алекс сразу понял, что зря он один поехал, зря, стоило взять кого-то. Но совсем недавно Алексу, как лучшему стрелку, выдали автоматическую винтовку, и он один поехал, считал, что с такой винтовкой ему нечего бояться. И еще Алекс понял, что, даже несмотря на винтовку, одному ему оттуда не выбраться, потому что скоро ночь уже. А если в темноте они кучей накинутся, то от них ведь никак не убежишь и не спасешься, и никакая винтовка не поможет, даже пусть и автоматическая.

И тогда Алекс придумал, как ему их победить. Он завел лошадь прямо в дом, а сам залез на чердак. А лапу отрубленную на столе оставил. Алекс знал, что звери не любят свои конечности оставлять, знал, что они обязательно за лапой своей вернутся, чтобы ее похоронить потом. Ну, как ночь началась, они и полезли. Сразу два залезло. Алекс их обоих сразу и застрелил. И еще потом двоих застрелил, а третьего ранил только, это уже под утро было. Ну а больше они не полезли. Алекс спустился с чердака, вывел лошадь, запряг ее в телегу с телами убитых, а дом поджег. И поехал быстро, а винтовку свою автоматическую перезарядил и держал ее на коленях, чтобы если вдруг кто выскочит, то сразу стрельнуть.

Он ехал, но никто на него не нападал. Дом горел хорошо, в небо искры разлетались. А как въехал в лес, так сразу увидел раненого зверя, он возле дороги лежал. И был живой, мычал, как корова. Алекс хотел сначала его дострелить, но потом вдруг передумал. Он решил, что если он его возьмет с собой, то другие звери на него не нападут. Алекс прострелил зверю вторую ногу, затащил его на телегу и поехал. Лошадь быстро бежала, чувствовала угрозу за спиной, Алексу ее даже подгонять не приходилось. И доехал он тоже спокойно, хотя иногда по кустам что-то и шуршало, но Алекс на это реагировал просто – направлял в сторону зверя винтовку, и из кустов никто так и не выскочил.

А зверь лежал спокойно, хотя Алекс ждал, что он будет брыкаться. Так и добрались.

Алекс сразу лег спать, а зверя определили в повинную клетку, и вся деревня сразу собралась вокруг, побросала работу. Еще бы! Раньше так близко живого зверя не видел никто, никто не видел его даже мертвого толком, а тут был живой и настоящий. Мы с Крысой тоже побежали посмотреть. Пробиться к центру площади было трудно, но Крыса был кусучим, он кусался и кусался, так что мы продвинулись к клетке довольно быстро.

От зверя на самом деле воняло. Так сильно, что стоять вблизи без привычки было тяжело. Это даже при том, что зверь сидел в дальнем углу. Ничего удивительного в том, что от него воняло, – он был покрыт бурым толстым волосом, причем не только на голове, но вообще везде, везде только одни волосы.

Он оказался совсем не такой большой, как говорили. Все рассказывали, что звери чуть ли не в три метра, но этот выдался совсем невысокий, даже двух метров, пожалуй, не добрал. Мохнатые и толстые длинные руки, большие ноги и на самом деле красные глаза, про глаза не врали. Глаза точно горели, словно в них молодые угли вставили, смотреть в эти глаза было неприятно. И я заметила, как многие вокруг меня тоже не смотрят в глаза зверя, боятся все. Потому что считается, что если будешь в глаза ему смотреть, то можно беду накликать, обязательно потом ноги сломаешь, или руки сломаешь, или вообще – аппендицит.

Так что я не стала смотреть в глаза, а смотрела ему на ноги. А потом кто-то заорал громко, я так думаю, кто-то из родственников тех, кого зарезали на Кривых Пожнях, к клетке подскочила женщина с вилами и принялась тыкать этого вонючку прямо через решетку. А другим это тоже понравилось, все кто палку схватил, кто грабли и давай лупить по клетке. Кто-то даже закричал, что надо принести винтовки и застрелить зверя, но тут появился Ромулус.

Мне наш Ромулус нравится. Конечно, не так сильно, как Алекс, но нравится. Его все боятся. Потому что он может посадить в клетку, побить палками по пяткам, изгнать за ворота. А если человека изгоняют, в одиночку никак. Тем, кого изгоняют, им винтовок не выдают, а без этого не прожить.

Так что Ромулус очень уважаемый человек. Стоит ему появиться где-нибудь, как все сразу замолкают, а если он что скажет, то все слушаются. Только немногие могут с ним поспорить, и то с опаской. А если без опаски, то только один старый Чох.

В этот раз тоже так было, едва появился Ромулус, как все замолчали и перестали драться и ругаться, одна только та женщина все старалась добыть зверя вилами. Ромулус подошел к ней и долго смотрел, как она это делает, а она все не останавливалась. Тогда он просто отобрал у ней вилы и сломал их. О колено. Потом он подождал, пока все совсем уже успокоятся, и сказал:

– Стыдитесь! Стыдитесь, ибо, чиня суд беззаконный, уподобляетесь вы зверям из чащи!

Ромулус всегда так говорит, по-старинному, больше так никто не умеет. Потому что в его доме много книг, а его отец даже умел на каких-то других языках разговаривать.

Ромулус приблизился к клетке и указал пальцем на зверя.

– Вы – такие же! Такие, как он! И путь вам будет в лес!

Он замолчал, а все остальные стали в землю смотреть. Говорят, что у него на самом деле другое имя, но я знаю только это.

– Как смели вы брать на себя ответственность?! – гремел Ромулус. – Кто? Кто из вас сможет вынести ее тяжесть?!

Ромулус достал клетчатый платок из кармана. Это означало, что он начинал по-настоящему уже злиться, а когда он злился и впадал в свирепость, он нравился мне еще больше. От него аж мурашки по коже проходили! Седой, страшный, молнии из глаз так и брызжут.

– Ты?! – Он ткнул пальцем в тетку, пытавшуюся убить зверя вилами.

Тетка сразу покраснела и отступила.

– Ты?!

Ромулус ткнул в другого. Он так еще несколько раз ткнул, и народ быстро разбежался. А мы с Крысой представились грязью и остались. Ромулус еще некоторое время стоял рядом с клеткой, потом тоже ушел. А старый Чох вот остался и тоже еще долго глядел на вонючку.

Вонючка сидел не двигаясь, ничего не делал, нам стало неинтересно, и мы ушли. К тому же я опасалась, что на меня с вонючки перепрыгают блохи, а мне блох совсем не надо, не выведешь потом. Хотя и любопытно тоже было, как он себя поведет? Этот самый Вонючка.

Вонючка, хорошее имя для зверя. Так что на другой день я прибежала с утра.

Он сидел точно так же, как и вчера. Как будто мертвый. Воняло от него здорово, очень здорово. Я хотела ближе подойти, но меня не пустили, оказалось, что Ромулус велел выставить охрану.

Ну, я не очень расстроилась, у меня и других дел было немало. За грибами опять же все собирались. Но за грибами пойти не получилось. Потому что со стен видели слишком много зверей. А уже к вечеру мы совсем не могли выйти из деревни – потому что вокруг стали выть. Звери. Их было так много, и они были кругом, выли и кидались камнями и палками. А у нас все бегали как безумные и кричали, что началась война со снежными людьми.

При чем здесь снежные люди, я вот не понимаю. Никакого снега я никогда не видела. Даже в самые-самые зимы снега нет. Никакие они не снежные люди, они вообще не люди, правильно называть их звери, а многие еще вонючками называют.

Они здорово воняют. А люди не воняют. Нет, воняют, конечно, но даже самый вонючий человек, такой как Пузан, не воняет так, как зверь.

К отцу пришел как-то его друг, он был такой же старый, как отец, и они с другом когда-то учились вместе в школе, когда были еще маленькими, как мы с Крысой. Они долго сидели и пили гороховую брагу, а потом стали говорить про зверей, и из этого их разговора я много что поняла.

Раньше, давно, как раз тогда, когда еще мой отец был маленьким, людей было много. И они жили везде-везде, в городах, в деревнях, в Паулях, даже на воде. А про зверей тогда ничего не знали, думали, что звери – это сказка, что будто их на самом деле нет. Все думали, что их нет, но они на самом деле были. Жили в глухих лесах и в горах, далеко от людей. Иногда они, конечно, к людям выходили и пугали их, но сколько потом эти люди ни рассказывали про зверей, им никто не верил.

Но потом в одной стране решили поймать зверя. Эта страна была очень бедная, поскольку земля там была сухая, лес низкорослый, а железных гор вообще не нашлось. И вот все жители взяли винтовки и сети и стали ловить зверей, потому что за них назначили большое вознаграждение. И через год они поймали пять штук. А еще через десять лет все люди во всех местах вымерли, осталось совсем немного. Все потому, что оказалось, что звери несут болезнь. Звери к ней были привычны, а люди нет, поэтому они все поумирали. Мы сейчас вот уже к болезни этой тоже привычны, а раньше все было по-другому.

Так что людей осталось очень мало, я уже говорила. Их осталось столько же, сколько зверей, а потом еще меньше. Потому что звери размножились и распространились везде и стали нападать и резать людей, и резать скот.

Хорошо хоть у людей остались винтовки, звери винтовок боятся. Но патронов все меньше и меньше, а снаряжать их мало кто умеет. Вот у нас мать Крысы умеет и Крысе самому этот секрет передает, в других деревнях еще несколько патронщиков есть.

Отец сказал своему приятелю, что на самом деле это не звери даже, а тоже люди, только не такие, как мы, а другие. Когда-то давным-давно такие люди, как мы, перебили всех тех людей, которые были как звери, спаслись лишь немногие. А теперь все наоборот получается. После чего отец рассказал историю, которая случилась в одной дальней деревне.

Там жила большая семья, однажды пошел их большак за дровами. Это днем было, и пошел он совсем недалеко, к тому же в их местах звери не очень любили водиться, потому что там от земли чем-то пахло.

Большак ушел и стал рубить дрова, и было слышно, как в лесу стучит топор. А потом топор перестал стучать. И все не знали, что там случилось. Они ждали, ждали, но так ничего и не дождались, и тогда мать решила сходить сама. Она ушла и тоже не вернулась.

А на следующее утро старший сын взял последнюю винтовку и тоже ушел в лес. И на том хуторе остались только дети, они были совсем маленькие и не умели добыть себе еду, ничего не умели.

Потом, где-то через два месяца, их нашел сосед, он со своим сыном и винтовками приехал. А дети были живы. Они только все поседели и перестали разговаривать, почти целый год потом молчали. Это потому что звери умеют пускать страх, такой страх, которого человек не может терпеть. Некоторые от этого страха даже слепнут. Так вот, те дети, которые потом все-таки заговорили, они не смогли ничего рассказать, что с ними случилось. А еще потом одна из оставшихся девочек рассказала, что к ним приходил их отец, только мертвый.

Но это я все не о том.

На следующий день наш Ромулус устроил Большое Собрание, то есть должны были все прийти. Говорил только Ромулус. Он говорил, что у нас теперь трудности большие возникли. Что провизии хватит, но ненадолго. Что звери никого не выпускают. Что они на самом деле объявили нам войну. И все должны решать – что теперь делать с Вонючкой? Убить его или отпустить?

Лучше, конечно, его не отпускать, а убить. Потому что если одного отпустишь, то потом звери обнаглеют и не будет от них никакого спасения. К тому же звери всегда всех убивают. Поэтому он уже все решил сам. Что Вонючку надо убить.

Тут некоторые все-таки заговорили. Они сказали, что, может, не стоит спешить? Что, может, стоит подождать? Поглядеть, что да как…

Но Ромулуса было не переспорить. Он сказал, что не потерпит никаких разногласий. И что начнет все необходимые приготовления.

А кто-то крикнул, что тянуть не стоит – надо просто взять винтовку да и застрелить зверя прямо сейчас. Но Ромулус ответил, что это неправильно. Что убить – это мало. Куда девать тело? Если его отдать зверям, они озвереют еще сильней, если его похоронить здесь, то тоже жизни не станет – потому что известно, что звери никогда не оставляют своих мертвых. Поэтому надо думать.

На этом Большое Собрание закончилось.

В лес было запрещено выходить, потому что звери собрались к нашей деревне со всей округи, а может, даже и из других округ. Да и никто не хотел идти, люди же не дураки.

Днем звери прятались, наблюдали за стеной, а по ночам выли и камни кидали, мешали спать и пугали. Вся наша скотина тоже выла и перестала есть и доиться, такого страха они на нее нагнали, а та, что доилась, кислым молоком сразу и с кровью еще, есть нельзя, все в канавы сливали. Тяжело жить стало, некоторые даже предлагали поджечь лес, чтобы их отпугнуть, но лес поджигать, конечно, было нельзя, лес как загорится, потом его не потушить. Один раз деревня уже переезжала, когда старый лес выгорел.

От соседних поселений тоже никаких известий не приходило, однажды вечером видели, как в небо дым поднимается, и все.

Поэтому народ стал волноваться и высказывать разные мысли по поводу Вонючки. Как его все-таки получше и побыстрее убить. Многие придумывали разные способы и ходили к Ромулусу, но Ромулусу ни один этот способ не нравился, он говорил, что надо все сделать по закону, а если все сделать просто так, как ни попадя, то это будет не наказание и не суд, а месть. А месть это по-зверски, а не по-человечески.

Многие поговаривали, что затягивать с этим не стоит, потому что жить становится все тяжелее и тяжелее. Люди даже пришли к Чоху и попросили его поговорить с Ромулусом, Чох отказывался, а потом все-таки поговорил.

И они даже поругались. Я не видела, а Крыса видел. Он прибежал и сказал, что Ромулус так разозлился, что даже стукнул Чоха своей палкой. Они еще долго ругались и в конце концов решили собрать еще одно собрание, чтобы окончательно обсудить с народом судьбу Вонючки. Чох сказал, что можно устроить сколько угодно собраний, поскольку все равно люди ничего не делают.

– Завтра будут собираться, – сообщил мне Крыса. – Ты пойдешь?

– Пойду. А давай прямо сейчас сходим!

– Куда?

– На площадь. Посмотрим на Вонючку.

– Точно! – восхитился Крыса. – Пойдем! Посмотрим, а может, камнями в него разрешат покидать. Это здорово!

Мы побежали на площадь.

Вонючка сидел в повинной клетке прямо в центре площади. Вокруг клетки была натянута колючая проволока и два человека стояли, охраняли Вонючку, чтобы его не убили заранее. Охранники сначала на нас наорали, потому что Ромулус велел орать на всех детей, которые приходят, сначала наорали, а потом разрешили немного покидать камнями.

Я выбирала камни помельче, потому что мне не хотелось кидать камнями даже в Вонючку, а Крыса, наоборот, швырялся здоровенными. Но Вонючке что маленькие, что здоровенные – ему все равно было, камни от него просто отскакивали. Еще бы – у него такой волос толстый, что он сам как подушка. Это Крысу весьма разозлило, и он достал из кармана ножик и сказал, что кинет в Вонючку ножиком. А один из охранников, ну, тот, который наблюдал за нами, сказал, что, если хочешь его пронять, надо не камнями кидать и не ножиком, а вот как.

И он дал нам рогатку, кусок проволоки и кусачки. Крыса очень обрадовался, он быстро накусал проволоки и нагнул из нее галочек, а потом с большим удовольствием стал стрелять в Вонючку. Но у того была такая толстая шкура, что даже это его никак не волновало. Он сидел, как копна гнилого сена. А может, Крыса плохо стрелял.

Мне скоро надоели все эти забавы, и я ушла. А собрание в этот вечер так и не собрали, народ не явился. Мало то есть пришло. Чох с Ромулусом заперлись и весь вечер опять ругались. Видимо, решали судьбу Вонючки.

Не знаю почему, но решить ее они никак не могли, сколько ни старались. Думали, думали, почти две недели думали. Сидели и ругались. И все это время звери безобразничали, и жить было нельзя совсем.

А тем временем с моим приятелем Крысой случилась такая смешная вещь. Крыса пристрастился к этим своим занятиям. Ну, к мучительству Вонючки. Крыса придумывал все новые и новые способы этого мучительства, а со мной почти не играл, а когда я приходила, он все время чего-то мастерил или размышлял новый издевательский способ. Меня он не прогонял, я ходила на площадь за ним. Там Крыса устраивался на стульчике и начинал шалить.

Он стрелял из особой трубки иглой, смазанной в соке жука-чесалки. И Вонючка начинал чесаться, как бешеный хорек! Он мычал, кусал себя за руку, раздирал на себе кожу, шерсть летела в разные стороны.

Или еще. Крыса брал стекло, кусок железа и начинал пилить. Звуки получались преболезнейшие, Вонючка просто сходил с ума и прыгал на решетку.

Но больше всего Вонючку угнетал прибор, над которым Крыса работал целых три дня. Аппарат состоял из нескольких зеркал, укрепленных по кругу. Что-то вроде зонтика. С помощью этого самого зонтика Крыса пускал такого мощного солнечного зайчика, что от него получался легкий ожог. Этот прибор стал самым главным орудием мучения. Крыса гонял Вонючку по всей клетке, палил ему шерсть, прижигал уши. Вонючка верещал, как кролик.

Но это Крысу почему-то не радовало и не забавляло, он наблюдал за этими мучениями Вонючки совершенно спокойно. Должен был смеяться – очень уж потешно мучился Вонючка. Но Крыса не смеялся.

Мне с Крысой просиживать не было никакой возможности, у меня дела были…

Вру. Работы сейчас никакой нет – за границы-то не выйдешь. Просто рядом с клеткой мне не очень приятно находиться, я чувствую угрозу, что ли. Неприятные ощущения. Поэтому я все больше дома сидела, ну или под башней.

Но вот в один из дней я все-таки пришла на площадь, но Крысу там не обнаружила. И клетку тоже сдвинули в сторону, в самый угол рядом с праздничным столбом, а в середине площади строили какой-то помост, и из него тоже торчал столб. Я забралась на крышу соседнего дома и оттуда за всем этим наблюдала. Скоро прибежал взбудораженный Крыса, он сказал, что сейчас самое интересное начнется, и мы стали наблюдать вместе. Потом пришел Ромулус и стал руководить, он ругался и бил тех, кто строил, палкой, мне казалось, что это только мешало строительству.

Когда все уже построилось, Ромулус велел страже согнать народ. И так быстро все собрались, словно готовились или ожидали. А Ромулус залез на помост и сказал так, я почти все, как он сказал, запомнила:

– Знаю! Знаю, что в сердцах ваших усталость! Ибо тьма распростерла свой плотный плащ над душами нашими, забывшими свет. И пришла тварь из леса, и зарыдала земля, и истекла она кровью!

– Что значит пришла? – негромко возмутился Крыса. – Не люблю, когда завирание начинается. Ее же Алекс привез, никак она сама не приходила…

– Слушай! – Я показала Крысе кулак.

– И не знал я, и был во тьме, и бродил в ней, как души заблудших, и сердце мое разрывалось от трепета и страха. Поскольку слышал! Слышал я скрежет, и рев, и стенания, и вопли, и тряс земляной, и грохот каменный, и свист птиц мертвых, заполнивших небо, и рык звериный…

Ромулус еще долго там перечислял, что он слышал во тьме, некоторое было понятное, другое я не поняла. Про какую-то «сыпь скорбную» или про какую-то «жерлянку обыкновенную». Как раз после этого он замолчал, достал платок и стал протирать голову, я тоже на всякий случай голову причесала.

Ромулус крикнул:

– И понял я, что лишь свет растопит тьму! Лишь свет, творящий и очищающий, лишь свет. А что такое свет?

Он оглядел площадь. Он всегда так, любит задавать вопросы, ответы на которые знает только он сам.

– Что такое свет? – повторил Ромулус. – Что такое свет? Свет – это солнце, которое дает нам жизнь, и всем тварям, и всем, кто есмь.

– Что такое есмь? – спросил Крыса.

– Есмь – это значит… Слушай дальше.

– И лишь тьмы порождениям свет страшен, лишь они крадутся в ночи, сверкая клыками, оглашая покой стенаниями и крови жаждя. Свет – это солнце, отец наш. Свет – это луна, она же солнечное отражение.

Ромулос сделал длинную паузу.

– Свет – есть огонь!

– Они его сжечь хотят! – восхищенно прошептал Крыса.

– Свет – есть огонь!

Толпа зарычала. Не знаю, понял ли Вонючка, что собирались с ним сделать, но он заметался по клетке, даже попытался через прутья протиснуться.

Толпа колыхнулась к клетке, но тут на помост поднялся Чох. Чох был на самом деле очень старый человек, он был старостой еще за два старосты до Ромулуса и много знал.

Чох поднял руку, и народ послушно замолчал.

– Вы хотите его сжечь, – сказал негромко Чох. – Очень хорошо. Но вы не учли одного.

Он замолчал. И я даже услышала, как где-то воет зверь, наверное, старый, мерзкий и тоже вонючий. Это и остальные услышали.

– Вы хотите, чтобы он умер, – негромко сказал он. – Но разве вы не видите?

– Мы не должны ничего видеть… – начал было Ромулус.

Но Чох легко остановил его рукой.

– Разве вы не видите, что это дитя? – спросил он. – Разве вы не видите, что перед вами ребенок?!

А мне сразу показалось, что Вонючка какой-то малоразмерный. Остальные звери были на самом деле зверские, а этот какая-то малявка.

– Вы понимаете, что нельзя убивать ребенка?!

На это даже Ромулус не смог найти что сказать.

– Это… – Чох ненадолго замолчал. – Это можно сделать. Можно. Но это навлечет на нас, на весь наш народ, проклятье.

И Чох сошел с помоста.

Вот, оказывается, о чем они спорили. Чох с Ромулусом. Толпа молчала.

А потом вдруг все стали расходиться. Будто всем стало стыдно. Я поглядела на Крысу. Крыса был красный, как свекла. Наверное, ему тоже было стыдно. Да и мне тоже почему-то нехорошо было. Я побежала домой, легла у печки и стала спать. Как-то противно было.

На следующий день в нашей деревне было вроде как все в порядке, обычный позавчерашний день. Все делали вид, что очень сильно заняты и много работают, хотя на самом деле ничего не делали, просто бродили туда-сюда.

И я тоже бродила туда-сюда, пытаясь придумать, чем бы заняться. Даже хотела веревки пойти плести, но там уже все места оказались заняты. Сходила на стену. На стене тоже было полно народа, все стояли и смотрели на зверей – они мелькали в кустах своими бурыми шкурами. Их собралось много, очень много, мне даже показалось, что кусты шевелятся сами по себе.

Но никто не стрелял. За день я не услышала ни одного выстрела. Все боялись чего.

И я заметила, что мне не очень хочется идти на площадь. Почему-то и Крысу мне тоже не хотелось видеть. Я поболталась немного по улицам, потом вернулась домой. Дома отец чистил ружья. У нас целых два ружья! Одно даже многозарядное, а это большая редкость. И патронов у нас много – четыре коробки. Отец их собирал по штуке, покупал при всякой возможности. Он на кроликов хорошо охотится, а за каждого кролика дают патрон. Так что в случае чего мы можем оборониться. И провизии у нас запасено.

Это тайна, но отец оборудовал в подвале настоящий второй дом. Из первого дома его совсем не видно, он глубоко. Так что даже если случится пожар, то нижний дом не сгорит. Там внизу много припасов и есть даже свой колодец. Хоть год можно просидеть. Только со скуки помрешь. Сиди, смотри на лучину… Вот если бы вместе с Крысой, это бы весело было.

Тут мне пришла в голову одна мысль. Взять и выкопать свое убежище. Чтобы никто не знал. Как раз под башней и выкопать. Я решила немедленно разыскать Крысу, чтобы сообщить ему о посетившей меня идее, но нигде не могла его найти. Ни дома, ни под башней. Я даже на площадь сходила. Но там Крысы тоже не было.

А к вечеру я узнала, что Крыса исчез. Я подумала сразу, что Вонючка его сожрал, но потом побежала и посмотрела на него. Не, не сожрал, как был тощим, так и остался.

Не знаю, мне кажется, зверь просто задурил его, вот Крыса сам и ушел. Сам ушел, никто его не утаскивал. А зачем он им вообще? Это ведь только говорится так, что звери человека жрут, а это только все вранье. Они мясо вообще не едят, только убивать любят. Убьют лошадь и бросят ее. Так что Крыса им не нужен на еду. И для размножения тоже он не нужен им. Вот Алекса для размножения они вполне могли бы утянуть, а Крысу… Не, Крыса мелкий слишком. Не, конечно, годиков через шесть он подрастет и тогда, может, сгодится, но пять годов его запросто так кормить? Не, я бы не стала его воровать.

И не зарезали его тоже. Потому что, звери когда режут, они всегда зарезанных оставляют, чтобы все видели и пугались. А Крысу не нашли, значит, он жив. Зачем-то они его приберегли. У себя.

По поводу этому много говорили, а мне так просто было жалко его. Дурак он. Вот и пропал.

Все вообще перестали выходить из домов, боялись, что тоже пропадут. А тут еще ухудшение случилось. Вонючка вдруг выть стал. И днем и ночью. Воет и воет.

Сжигать его, конечно, никто больше не собирался, передумали, но что-то с ним делать надо было. Ведь уже не только животные перестали доиться, но и люди перестали спать. Я сама ничуть вот не спала, нельзя спать, когда такой вой. И вой не простой, а какой-то уж очень тоскливый, даже дышать трудно. Словно чуял он что-то. Нехорошее что-то.

Все терпели немного, дня два, а потом народ заволновался и решил, что пора с этим кончать. И все решили Вонючку убить, пошли к Ромулусу, но он не захотел в этом участвовать, даже дверь в своем доме не открыл. Я так думаю, что он обиделся оттого, что Чох его тогда осадил.

Люди отправились на площадь, у многих были тоже винтовки, они явно хотели Вонючку застрелить. Но ничего у них не получилось. Из-за матери Крысы. Мать Крысы совсем свихнулась. Никого к Вонючке не подпускала. Стояла с ружьем и целилась в голову, если кто-то подходил. Даже в Алекса она целилась, хотя он ей раньше и нравился.

Ну, никто и не знал, что делать. Мать Крысы – она вообще-то авторитетный человек, она умеет вязать и плести сети и других этому учит. А еще она патроны снаряжает специальной машинкой. Никто с ней ссориться не хочет, даже Ромулус ее боится.

Потом вообще странное произошло. Вонючку кто-то застрелил. Ночью это случилось. Никто не видел, кто это сделал. Я уже утром туда прибежала. Мать Крысы сидела прямо в клетке и орала, а рядом Вонючка дохлый лежал. Он был такой жалкий и какой-то маленький, что я даже отвернулась, хотя все это было глупо.

Мне от всего этого очень грустно стало, и я отправилась домой. Лежала, а перед глазами все этот был… Рука у него еще так свешивалась, не могу просто. Лучше бы он выл.

Мать Крысы дальше с ума сошла, ничего уже не понимала. Она принесла одеяло и завернула в него Вонючку. А одеяло я узнала, это Крысы было одеяло, очень хорошее, он про него рассказывал. После чего она похоронила его по всем правилам, и никто не попытался ее остановить. Она его за стеной похоронила, там, где всех людей хоронили.

И что самое странное случилось, звери эту могилу почему-то не разрыли. А потом и вовсе исчезли. Исчезли, никто их не видел, только следы остались.

Их давно уже не видно. И обычные животные тоже ушли.

Староста Ромулус молчит. С ним никто не разговаривает потому что. Шепчут, что это он сделал, что на нем теперь проклятье.

А зверей все нет.

И от этого еще страшнее.

Вот такая история.

В восьмом кувшине

Золотые рыбки, которые на самом деле были совсем не золотыми, а скорее оранжевыми, цвета старой тигриной шкуры, на мгновение сложились в сложный и тонкий узор. И Великий успел подумать, что узор этот так хорош, что стоит приказать рабам обязательно вышить его на ковре, повесить ковер в спальне и потом, во время приливов дурного и хорошего настроения, разглядывать этот узор и врачевать душу. И еще что-то в этом узоре…

Великий попытался разгадать, что именно есть там, в зыбкой глубине сплетения глаз, плавников и чешуи, застывших в невидимой воде, попытался. Но понимание ускользало, и смысл не шел к нему, он был слишком медлителен в своих мыслях и не умел читать мир по его письменам, как умели это делать его отец и еще некоторые, чьи имена ему были известны.

Тогда он попытался запомнить расположение рыбок относительно отмеченного золотой нитью центра сосуда, разделив его на сегменты…

Рыбки сдвинулись. Узор распался.

Великий привычно вздохнул и приподнялся с подушек. Все знаки являлись стремительно, как падающие в конце лета звезды, и удержать их не удавалось, распад начинался гораздо раньше, чем Великий успевал их осмыслить или хотя бы опознать. Несмотря на математический талант и умение складывать числа в голове, он был плохим учеником, и отец, как ни старался, смог вдолбить ему в голову форму лишь двух главных рун: Жизнь и Смерть.

Жизнь походила на разделенный сложным дырчатым зигзагом круг, правая сторона которого черного цвета, а левая белого, с определенным количеством точек, рисуемых посолонь от центра. Но Жизнь была слишком сложной даже на пергаменте, и Великий за годы забыл порядок ее начертания.

А Смерть, напротив, простой и запоминающейся: пять косых линий и четыре прямые, нарисуешь с закрытыми глазами. Смерть он знал гораздо лучше.

Но знаки, являющиеся Великому, не были ни Смертью, ни Жизнью.

Великий опять сделал глубокий успокаивающий вдох. На рыбок, кружащихся беспечно в высоком хрустальном сосуде, он больше не смотрел, опасаясь увидеть еще что-нибудь и не понять это вновь. Он опустил ноги на пол, встал и вышел на внешнюю галерею дворца.

Ночь, в которую он так и не уснул, заканчивалась, небо начинало приобретать зеленоватую, цвета леса окраску, совсем скоро между двумя горными пиками появится краешек солнца.

Если хочешь, чтобы день наступил раньше – пойди по галерее направо. Так говорил отец. И он, тогда еще совсем маленький и совсем нетерпеливый, бежал по галерее до тех пор, пока солнце не вспыхивало между заснеженными вершинами, победно освещая раскинувшиеся внизу джунгли и Великую Реку, текущую с запада на восток, ослепляя привыкшие к сумеркам глаза и согревая посеревшую за ночь кожу. Ему казалось, что солнце взошло именно благодаря его усилиям, что оно верно ему и дружелюбно, как рыжая собака. Позже Великий стал понимать, что солнце взошло бы и без него и даже вопреки ему – он пробовал идти по галерее налево, но огненный шар все равно поднимался, только чуть-чуть попозже.

Великий присел в кресло и закрыл глаза, а когда он их открыл, день уже начался, и стражники, стоящие на галерее через каждые сто шагов, прикладывали ко лбу золотые рукавицы, блестели медью и всматривались в даль.

Особый день надвигался. Он ждал этого дня двенадцать лет, и еще два года он боялся его наступления. Но день похож на солнце, ему все равно, он неотвратим, как зима, он приближался и приближался, вселяя беспокойство, присылая кошмары, лишая сна и радости.

И день пришел, что было правдой, коей надо смотреть в глаза. Многое предвещало его. Знаки, являвшиеся ему в последнее время то тут, то там, везде и неожиданно. Пугающие знаки, невнятные, но, без сомнения, сулящие беду и несчастье. От которых нельзя отвернуться.

Он хорошо помнил первый знак, показавшийся ему два года назад, за неделю до весеннего Праздника, когда с отрядом гвардейцев он объезжал свою землю от самых глубоких истоков до самого широкого устья Великой Реки. Он помнил также и то странное расстройство, овладевшее им за некоторое время до этой поездки, и мысли, те, что раньше никогда не приходили ему в голову, а тогда, в пути, набросились, точно злые лесные пчелы, набросились и не давали ни увлечься делами, ни забыться весельем, не давали напиться вином и насытиться благосклонностью красавиц, тех, что охотно стекались к нему со всех сторон обозримой земли, тех, кто верил, что дети, зачатые от Великого в дни Праздника, живут в счастье.

Он не слушал доклады алчных волостителей и не раздавал милостыню хитрым нищим, огромные толпы, собиравшиеся вдоль улиц селений для того, чтобы прикоснуться к нему хоть кончиком пальца, не вызывали привычного трепета в сердце и холодка в кишках, молитва, обычно возносимая им неправдоподобно усердно и сплетаемая из сотен налитых тайных смыслом святых слов, текла вяло и без души, как невнятное бормотание полусумасшедших заклинателей духов.

Беспокойство его было назойливо, как пальмовая липучка, беспокойство расшатывало вселенную и отравляло окружающий воздух, Великий не понимал его природу, но он догадывался, почему беспокойство нашло именно его. И он не стал бороться с этим чувством. После того как он увидел первый знак, он почувствовал, что это уже навсегда.

То селение ничем не отличалось от сотен других, встреченных им на его дорогах. Небольшая деревенька на западном склоне горы без названия, они даже не остановились в ней, нечего было в ней останавливаться. Великий, окруженный воинами в медной броне и рабами, несущими паланкин, проплывал над соломенными крышами таких же соломенных хижин, над вереницей почтительно вытянутых лиц и частоколом протянутых рук с черными ладонями, иногда бросал им монетки и смотрел, как люди дерутся за них; семенящий рядом староста, человек, не достающий до плеча ни одному из его рабов, лепетал что-то про урожай, про величие Великого и его предков, про неустойчивость ветров в этой местности, а потом стал выпрашивать деньги на прорытие канала. Великий кинул ему изумруд, и староста отработанным движением площадного попрошайки спрятал его за щеку. Великий кивнул рабу с пергаментом, и тот записал, что через год надо проверить, имеется ли канал в наличии. Староста, конечно, канал не пророет, и его придется повесить…

Деревня кончилась, и он уже собрался задернуть шторы и немного, до следующей деревни, подремать, как вдруг идущие впереди гвардейцы закричали и забрякали оружием, а рабы-носильщики плавно остановились и опустили паланкин на подпорки.

Великий выглянул из-за шторы и увидел, что дорогу перегородило огромное пятнистое стадо, воины уже рассекли его на две части и теперь отгоняли животных подальше от дороги, освобождая проход. Великий подумал, что такое большое стадо наверняка принадлежит старосте и что вскорости оно, видимо, увеличится еще на пару сотен голов и старосту тогда уж точно придется повесить… Мысли о несовершенстве человеческой природы навеяли печаль, и, чтобы отвлечься от нее, он принялся считать коров, привычно выхватывая взглядом пятерки, объединяя их в десятки и сотни. И тут одно животное, по размерам еще теленок, повернулось в сторону паланкина, и Великий с ужасом увидел, что у него голова человека.

Беспокойство приняло форму.

Великий задохнулся и схватил за руку раба-писаря, указывая ему в гущу копошащихся скотов и пытаясь сказать, что он там только что увидел, но писарь от такого внимания лишь сжался, побледнел и задрожал, сделавшись почти неотличимым от своего пергамента.

Теленок с человеческой головой смешался со стадом, Великий не мог его больше различить среди других, перед глазами мелькали лишь грустные черно-белые спины, витые рога с разноцветными ленточками и глупые черноносые морды. Тогда Великий приказал остановиться, кликнул начальника охраны и велел прогнать все стадо перед паланкином. А потом еще раз и еще.

Остановился он лишь в сумерках. К этому времени ему казалось, что он уже знает всех коров в лицо, знает расположение пятен на их мордах и трещин на их носах и может вполне отличить одну от другой. Урода среди них не нашлось, словно его не было и вовсе, словно он был мороком или миражом, тепловым порождением полуденного воздуха. Но Великий знал, что уродец был, не доверять своим глазам – удел крестьянина, но никак уж не его, рожденного дважды. К тому же будь существо мороком – его заметили бы и гвардейцы, а этого не случилось.

Начальник стражи на всякий случай предложил забить весь скот, но Великий уже устал и проголодался, он отдал приказ продолжать путь, и они двинулись дальше, медленно, освещая дорогу факелами. И в ту ночь в прохладных покоях своего восточного дворца впервые за много лет он не уснул, размышляя.

Явившийся зверь с лицом человека – признак ждущей тебя беды, это не вызывало никаких сомнений. И сделать было уже ничего нельзя, то, что приближается – неотвратимо, надо лишь ждать других знаков и готовиться. Пожалуй, именно тогда, за неделю до весеннего Праздника, он впервые подумал: то, что теперь, наверное, его ожидает, вполне может быть связано с тем, что они совершили много лет назад.

И эти мысли не оставляли его, и он все больше и больше склонялся к тому, что так оно и есть.

К утру он написал письмо И. и стал покорно ждать следующих проявлений.

Но других знаков не было долго, почти месяц, так что Великий стал даже сомневаться и успокаиваться, робко предполагая, что беда прошла мимо или, может быть, это была совсем другая беда, не та. Он повеселел и потребовал вина, по дворцу полетела весть, что Великий излечился от своей печали и стал радостен.

Он гулял по галерее, когда стайка стрижей в небе сложилась в странную и никогда не виданную треугольную руну и рассыпалась, едва он моргнул.

Через восемь дней после отправки второго письма прибыл И.

И. шагал по утреннему дворцу, и гуляющий по галерее Великий слышал, как твердо щелкают по голубому мрамору пола его стальные подковы – И. когда-то был воином, и во многом он продолжал им оставаться.

– Привет, Великий, – сказал И. и сел в кресло, – судя по твоим глазам, ты плохо спишь?

Они были знакомы с детства, родители их были приятелями и отдаленными родственниками, и они тоже стали приятелями и, может быть, если бы не разница в положении, стали бы даже и друзьями, именно поэтому И. позволялось гораздо больше, чем всем остальным. Он мог, например, сидеть в присутствии Великого и называть его на «ты».

– Ты получил мое письмо и не ответил, – сказал Великий. – Ты был слишком занят?

– Нет, я не был слишком занят, просто мне нечего было тебе ответить. – И. поежился в кресле. – Прикажи принести одеяло, я мерзну.

Невидимый раб принес одеяло и большую чашу с вином, И. закутался и выпил.

– Ты слишком взволнован и не можешь быть беспристрастным, – сказал он. – Ты уверен, что все именно так, как ты написал?

– Уверен. Мы допустили ошибку, мы заигрывали с Богом…

– Может быть, – согласился И. – Может быть, мы и допустили ошибку, но ведь мы были молоды. А насчет Бога… Ты ведь знаешь, что Бога нет. Есть человек, есть Природа, Бог, если он существует, всего лишь часть Природы, а значит, он не Бог. Так что перед Богом мы безгрешны. И перед Природой тоже – ведь мы ее часть. И я не очень верю во всю эту чепуху, знаки, предзнаменования и так далее…

Великий промолчал. И. допил вино и уронил чашу на пол.

– Ты пишешь, что хочешь залить кувшины асфальтом, – сказал он. – Я думаю, не стоит спешить.

– Почему?

– Во-первых, скорее всего этим ты ничего не изменишь. Согласись – если это Воздаяние, то оно назначено нам за то, что мы уже сделали. Прикажешь залить кувшины – и мы ничего не разрешим и не узнаем. Во-вторых, это не только твое дело, но и мое, я хочу убедиться, я ждал двенадцать лет, подожду и еще два года. И в-третьих, ты же хочешь получить свой камень?

И. извлек из складок платья футляр из леопардовой шкуры и опрокинул его.

Камень лег в ладонь и сразу же заиграл нестерпимо яркими красно-белыми искрами. И, как всегда, Великий не смог устоять – протянул руку и осторожно взял этот оплавленный осколок небосвода, случаем занесенный на Землю бродячими звездными ветрами.

Это из-за него, ну почти из-за него все и началось двенадцать лет назад.

У И. был алмаз. Но не простой алмаз, которых, в общем-то, существует достаточно много, а алмаз необычный и единственный в своем роде. Называли его «Две Звезды», и необычность его заключалась не только в крупных размерах – чуть меньше кулака, а в следующей загадочной особенности – в самой сердцевине камня, в прохладной синеватой пустоте, тяжело переливались две красные капли, похожие на глаза, камень смотрел на тебя, как совершенно живое существо. Почти все, кто долго глядел в эти глаза, впадали в странное отрешенное состояние, как бы отодвигаясь от внешнего мира и погружаясь в свое внутреннее бытие, из которого не могли выйти потом несколько дней. Многие хотели купить алмаз, но И. не продавал, говорил, что нельзя расставаться с семейными ценностями – алмаз достался ему от отца, а он теперь собирается передать его сыну.

Однако во время смуты северных княжеств в одном из многочисленных сражений И. получил ранение копьем, вследствие которого напрочь утратил возможность к продолжению рода. Тогда Великий, воспользовавшись ситуацией, предложил И. продать алмаз ему, но И. вновь отказался. Конечно, Великий мог завладеть алмазом и просто так – несмотря на дружбу, И., впрочем, как и все остальные, был всего лишь вассалом и слугой Великого, и все его имущество, люди и даже жизнь сама принадлежали Великому. Но поступать так было нельзя. А тяжелое сияние красных капель сводило с ума и заставляло придумывать все новые и новые способы достижения заветной цели. Но все сводилось к одному – чтобы получить камень, надо убить И.

Случай подвернулся неожиданно. И. вернулся с севера и отдыхал от войны в гостях у Великого, дни они проводили в пирах, охоте и состязаниях, а вечера в беседах и наблюдениях за небесными светилами – несмотря на свой воинский род, И. был ученым, изобретателем и тонким человеком, а на самой крыше дворца имелась небольшая обсерватория, построенная еще дедом Великого. И как-то раз, устав от головокружительного движения планет и звезд, они спустились вниз и, устроившись в креслах, спорили о том, что движет планеты и как зажигаются звезды.

– Представляется невозможным, – говорил Великий, – что светила движутся сами по себе. Если мы предположим подобное, то нам придется предположить и то, что они двигаются всегда, то есть вечно – а вечность, как и бесконечность, невообразима. Таким образом, кто-то когда-то привел все это в движение. Это и был Бог.

И. улыбался и возражал:

– В твоих мыслях коренятся противоречия, и одно из них следующее. Если Бог источник всего и источник перводвижения, то кто же тогда создал Бога и придал движение ему? И следует, что кто-то создал Бога? Кто тогда создал Того, кто Создал Бога? И так до бесконечности, а она, как ты говоришь, невозможна.

Они снова продолжали свой спор, который мог продолжаться до утра, а иногда и до обеда. Тема для спора не менялась уже давно, последние годы Великий и И. все обсуждали и обсуждали одно – возможность существования Бога, взгляды на которого у них были совершенно противоположны. Великий говорил, что Бог есть и что мир, люди и все вокруг создано им, И. же говорил, что мир возник сам по себе из небесного огня, а люди произошли из зверей и каждый из людей подобен обличием и повадками тому зверю, из кого он произошел.

– Человек толстый, сильный и грузный произошел от медведя, и поведением своим он подобен медведю, – утверждал И., – добр и неповоротлив. А если от тигра – то быстр и храбр и воинственен. А кто от лисицы – хитер и изворотлив. И жители разных областей произошли от разных животных. Вот, например, жители южных княжеств, только взгляни на них – и сразу ясно, что род их произошел от лисиц – мелкие, юркие, хитрые, – все как один торговцы или воры.

– Ты не прав, друг мой, – так же неторопливо отвечал ему Великий. – Человек не произошел ни от медведей, ни от лис и ни от змей, людей создал Господь. И в каждом человеке заложено божественное зерно, и независимо от того, где живет этот человек и как он живет, это зерно произрастает и дает семена. Ибо в этом, и только в этом, заключен божественный замысел.

– Наоборот, – возражал И., – в человеке ничего божественного нет. Человек живет не по божественной воле и не сам по себе, его воспитывают люди, которые окружают его и указывают путь. Родители, учителя, соседи. Не будет их вокруг – и человека тоже не будет.

Великий разгорячился.

– Человек останется человеком в любом случае и в любом положении, ибо на это есть высшая воля! – упрямо сказал он.

И вот здесь-то все и началось – И. как бы очнулся от дремы и, посмотрев Великому прямо в глаза, что позволялось ему лишь в самых крайних случаях, сказал:

– Есть способ проверить или, наоборот, опровергнуть твою правоту.

И добавил:

– Если окажешься прав ты, я отдам тебе это.

И. продемонстрировал заветный кисет из леопардовой шкуры.

– А если прав окажешься ты? – спросил Великий.

– Ты отдашь мне Предгорье и право на владение.

Великий задумался, но лишь на мгновенье, он ничуть не сомневался, что прав он и что он одержит в споре верх, он просто решал, к лицу ли ему, потомку древних из древнейших, вступать в подобное соглашение с низшим, но потом слепящий блеск «Двух Звезд» смыл всю эту бесплодную и пустую гордость.

– Я согласен, – сказал он.

Великий велел принести золотую булавку с двумя острыми концами, и они, обговорив предварительно условия, скрепили соглашение кровью, как это и было принято. Хотя и обоюдного слова было бы вполне достаточно.

План, предложенный И., был прост.

И. указал, что человек достигает совершеннолетия к четырнадцати годам (женщина несколько раньше, но ведь женщина и не человек), к четырнадцати годам человек может стать воином, может жениться, он может приобретать имущество и посещать представления бродячих театров, может уйти из дома и пойти против воли своего отца. В четырнадцать лет человек становится человеком. Поэтому надобно взять восемь младенцев…

Почему именно восемь, спросил Великий. Восемь сторон света, восемь планет, восемь возрастов человека…

Надобно взять восемь младенцев и кормить их насильно до тех пор, пока они не научатся есть сами. Затем их следует поместить в закрытое пространство, например в большой кувшин, и держать четырнадцать лет, не позволяя ни с кем общаться, даже с охранниками.

Не слишком ли долго, спросил Великий.

Долго. Но меньше нельзя. Если в человеке есть божественная искра, то она разгорится никак не раньше и через четырнадцать лет из кувшина выйдет невежественный, но вполне нормальный человек. Тогда спор выиграл Великий и И. отдает ему «Две Звезды».

Если же через четырнадцать лет из кувшина выйдет дикарь, неспособный для жизни, то выиграл И. и Великий дарует ему Предгорье и наследственное владение, хотя зачем ему наследственное владение, если у него нет наследников?

И все было сделано, как предлагал И.

Великий созвал лучших гончаров со всей земли, и они не подвели, вылепили и обожгли восемь огромных кувшинов, или горшков, из дорогой белой глины, упроченной специальными секретными примесями, придававшими кувшинам необычайную твердость. Каждый из горшков высотой был в три человеческих роста, а шириной в четыре человека, раскинувших руки от кончика до кончика пальцев. Кувшины были пузаты, тяжелы и непроницаемы, горловины кувшинов узки, в них с трудом пролезает воин без панциря, пробить изнутри нельзя и взобраться по гладким, как зеркало, стенкам тоже нельзя; таким образом, вылезти из кувшина без помощи извне невозможно. Впрочем, попасть внутрь тоже – горловина каждого закрывалась решеткой из бронзы.

Кувшины поставили двумя рядами по четыре штуки в каждом в дальнем конце дворца возле старых конюшен. Пространство между ними засыпали мелким черным камнем и желтым песком, а затем утрамбовали, так чтобы можно было ходить и сверху наблюдать за их содержимым. На случай дождя или другой какой непогоды над кувшинами надстраивался навес из широких пальмовых листьев, убиравшийся в солнце.

Когда же кувшины были готовы, а на это ушло почти полтора месяца, пришло время выбрать младенцев. Это была самая легкая часть всей затеи, не вызвавшая никаких затруднений, – близилась осень, и с нею приближался осенний набор в тяжелую пехоту, кавалерию и погонщиков боевых слонов; со всей земли крестьяне (а в армию принимали лишь крестьян, рослых и здоровых) приносили ко дворцу своих детей, и военачальники отбирали тысячу наилучших. До совершеннолетия обычно доживало меньше половины.

Великий и И. шли вдоль бесконечных лавок с младенцами, орущими от палящего солнца и мух, и И. по каким-то одному ему известным признакам выбирал детей и передавал их следовавшему за ними гвардейцу.

Это было четырнадцать лет назад, давно, целую вечность назад.

А два года назад, когда Великий, сильно напуганный происходившими вокруг него вещами, предлагал И. залить кувшины асфальтом, И. улыбался, показывал свой безумный алмаз в леопардовом облачении и советовал съездить на южное побережье к морю, полакомиться жареным осьминогом и синими водорослями.

А год назад, когда И. нанес ему свой предпоследний визит, Великий заметил, что пальцы его дрожат, чего никогда не замечалось раньше, а в глазах красные прожилки и муть. Алмаз И. уже не показывал; он стоял на галерее и смотрел на лес, уходящий от стен дворца до гор у самого горизонта, и оглядывался на бамбуковый календарь. Календарь был неутешителен.

Дым кальяна, выдыхаемый И., складывался в воздухе продолговатым квадратом, разлитое молоко чертило по полу остроуглые загогулины, осколки кувшина рассыпались причудливыми орнаментами, птицы говорили по-человечьи.

Сегодня Великий не спешил выбираться из кресла; он жмурился, следил за поднимающимся солнцем и слушал. Он надеялся, что И. не придет и вскрытие кувшинов можно будет отложить еще на время, хотя бы на день… Он услышал подковы И. И. был точен, он обещал прийти на рассвете этого дня и пришел.

Он шагал так же уверенно, даже увереннее, чем обычно, жестко впечатывая в разноцветные плиты каждый шаг, из чего Великий понял, что И. испуган ничуть не меньше его самого, и это Великого немного порадовало.

– Ну что, ты готов? – спросил И., войдя на галерею.

За год И. изменился, волосы на его голове почти все выпали, а кожа пожелтела и высохла, но он был удивительно хладнокровен, что, впрочем, соответствовало его роду и положению воина.

– Ты плохо выглядишь, – сказал Великий. – Может, вина?

– Спасибо, не стоит. Я думаю, нам лучше приступить.

– Да? Ну да, конечно.

Великий опять вздохнул привычным глубоким вздохом. Он почему-то представил себя приговоренным к смерти, который слишком долго не мог дождаться исполнения приговора и который уже научился любить свое состояние между жизнью и небытием, и вот вдруг его вытащили из привычного существования и поволокли к костру. Он недоволен и растерян. Он хочет назад в свою камеру.

– Пойдем! – повторил И.

Великий кликнул охрану, очень хорошо вооруженную охрану, и личных рабов с длинными ножами (на что И. только улыбнулся), и они отправились к кувшинам.

– Тут все как тогда, – говорил Великий по пути, – все, как мы условились. Никто не проникал в кувшины все это время, я проследил за этим строго, не беспокойся.

Он показал опаловый перстень с барельефом человека с двумя головами.

– На решетках кувшинов замки, а на них государственные печати. На дне каждого кувшина углубление в виде чаши, прямо под горловиной, – продолжал Великий скороговоркой. – Раз в день раб наливает туда воду и кидает пищу, раз в год в питье им подмешивается сонное зелье и рабы убирают кувшин от… отходов.

– Ты говорил, что кувшины не чистили уже шесть лет, – сказал И.

Он шел справа от Великого и с интересом рассматривал клетки с животными. Год назад здесь их еще не было, а теперь Великий собрал в этом саду зверье со всей земли. Аисты, речные лошади, крокодилы. Интересно, зачем они ему?

Великий остановился возле клетки с черной лесной пантерой.

– Отходов оказывалось слишком мало, все мгновенно высыхает, – сказал он, – смысла чистить нет. Жарко.

Пантера подошла к вязаной решетке и уткнулась мягкой мордой в толстые прутья, Великий хотел погладить ее между ушами по короткой бархатистой шерсти, но опомнился и отдернул руку.

– Так даже лучше. – И. привычно встал справа, как предписывал этикет.

И. думал, что очень скоро, может, к окончанию этого дня, он сможет стать на одну линию с Великим, как законный владетель и как равный.

А может, и нет.

– Так даже лучше, – снова сказал И. – Чистота опыта нам обеспечена. Шесть лет – это время. Ты зачем зверья притащил?

– Не знаю, – ответил Великий. – Мне с ними как-то спокойнее. Как будто и не один.

– Ясно. Идем.

Они двинулись дальше и остановились лишь в самом конце двора возле кувшинов, которые из белых стали темно-серыми и немного вросли в землю.

И. стал обходить каждый кувшин вокруг, постукивая эфесом меча по толстым стенкам и проверяя их целостность и непроницаемость, а Великий поднялся по лесенке наверх и рассматривал свинцовые печати на замках решеток, сличая их с изображением на своем указательном пальце.

Печати были целы, двуглавый человек улыбался с них надежной и искренней зубастой улыбкой, какой он улыбался уже вторую тысячу лет, двуглавый человек говорил о том, что никто так и не осмелился нарушить целостность замка и волю владыки. Впрочем, и без печати было видно, что решетки не поднимали уже давно – вокруг них скопились целые холмики красного мусора, в котором уже построили свои дырчатые жилища желтые муравьи.

– Как у тебя? – крикнул снизу И. – Печати целы?

– Все в порядке. – Великий спустился на землю. – Тут все заросло, но это ничего. Можно начинать.

Он брезгливо вытер о халат руки и осторожно, не поднимая головы, одними глазами, поглядел на небо, но там было все в порядке, чисто и даже без облаков, и это было плохо, Великий чувствовал бы себя лучше, если бы там собрались тучи.

И. кивнул воину, тот поднял наперевес тяжелый боевой молот и направился к крайнему кувшину.

Великий услышал, как у него позорно задрожали коленки, и увидел, как И. продел руку в широкую кожаную лямку, продетую сквозь рукоять меча.

Первый кувшин лопнул сразу, даже с какой-то неприличной готовностью, будто все это время только и ждал, когда в него вопьется шипастая сталь молота. В его гладком боку образовалось большое треугольное отверстие, из него вырвалось густое облако пыли, которое коконом окутало молотобойца; воин выронил оружие, согнулся пополам, и его вырвало. Дрессированные гвардейцы ощетинились копьями с отравленными наконечниками и выставили перед собой кожаные щиты с бляхами, мгновенно отгородив Великого и И. от любой возможной опасности, включая бешеного носорога. Рабы трусливо отпрыгнули в стороны.

– Это просто воздух, – сказал И. – Он отравлен, вернее, застоялся. Я думаю, он безвреден, взгляни на солдата.

Великий посмотрел на солдата. Выглядел тот смущенно, но уже вполне здорово, стоял прямо и пытался скрыть носком своего сапога свой же грех.

– Назад, – приказал Великий, и окружавший их кожано-железный шар распался, расчистив проход.

– Я, пожалуй, пойду первым, – сказал И., и Великий спорить не стал.

И. вытянул из ножен свой меч-осетр, хмыкнул и шагнул в треугольный проем, за ним последовал один из гвардейцев, тоже с мечом на изготовку, и только потом, достав из кармана пропитанный эссенцией роз платок и приложив его к носу и рту, а другой рукой подобрав полы платья, в кувшине исчез Великий.

Воняло на самом деле сильно, Великому даже показалось, что вонь режет глаза и что от нее перехватывает грудь и не спасает и розовый платок; Великий попытался задержать дыхание, но получилось ненадолго – он вдохнул и сразу жестко и болезненно закашлялся, а И. стал сильно и больно стучать ему по спине.

Когда глаза привыкли, Великий осмотрелся и понял, почему воняет: дно кувшина толсто покрывала чешуйчатая короста, в некоторых местах всползавшая даже на стены. Но, кроме грязи, в кувшине никого не было, он был пуст; Великий раскрыл с удивлением рот и собрался…

– Вот он, – шепнул И. и указал клинком на противоположную стену.

Великий сощурился и, растянув пальцами глаза, вгляделся в самый кончик лезвия.

Возле стены сидела худая черная обезьяна, она была совершенно грязна и поэтому неотличима от окружающей обстановки. Обезьяна лениво копалась в своей черной гриве, наматывая на пальцы длинные пряди волос, что-то в них выискивая и засовывая результаты поисков в рот. На вошедших она не обращала совершенно никакого внимания, слишком поглощена была своим занятием.

И. вытянул руку и слегка поцарапал лезвием существо, но оно никак себя не проявило, продолжая свои задумчивые поиски. И. победно улыбнулся и произнес лукаво:

– Видимо, он ищет в себе божественные зерна.

Великий отодвинул И. и шагнул вперед.

– Ты слышишь меня?! – громко спросил он у существа.

Обезьяна не ответила.

– Ты слышишь меня, несчастный?! – повторил он свой вопрос.

Обезьяна засунула руку в рот и стала грызть пальцы.

– Он нас не слышит и не видит, – сказал И. – Он не знаком с людьми и не может их воспринимать.

– Ты прав, пожалуй, – с грустью сказал Великий. – Он совершенный дикарь.

– Он не дикарь, – возразил И. – Он никто. Дикарь кинулся бы на нас и попытался убить, а ему все равно. Он даже не животное, он пустота. Если в нем и было что-то изначально, то оно не проросло.

Они вылезли из кувшина, Великий потребовал подать сока, и они его пили и с удовольствием морщились от нестерпимой кислоты, заглушавшей, как им казалось, этот тяжелый запах.

Затем они продолжили.

Во втором кувшине сидела точно такая же обезьяна, что и в первом.

В третьем, четвертом и пятом тоже.

Великого тошнило от запаха и содержимого кувшинов, голова отяжелела, а к постыдной подколенной дрожи прибавилась еще и ручная, но ее Великий уже не пытался скрыть.

Ощущение беды продолжало сгущаться.

В шестой кувшин, видимо, когда-то заползла змея, ее кожу нашли на самом дне под слоем засохших отходов. А находившееся в кувшине существо омерзительно корчилось, извивалось на полу, шипело и пыталось укусить вошедших, выбрасывая в их сторону подозрительно длинный язык. Гвардейцу пришлось потрудиться – человекообразная змея ловко уворачивалась от его выпадов и плевалось черной слюной. Воин рассвирепел, проткнул человеку-змее горло, выпустил кровь и принялся рубить его в куски. В шестом кувшине Великий чуть не лишился чувств и не упал, но И. предусмотрительно поддержал его за плечи.

После шестого кувшина они сделали перерыв и долго отдыхали, сидя на земле.

В седьмом кувшине не воняло. На дне, утонув в толстом слое рыжей пыли, лежал скелет. По стенам проросла невысокая остролистая трава, и кувшин походил на мохнатый изнутри шар.

– Почему он такой маленький? – спросил Великий. – Он карлик?

– Он просто не успел вырасти. – И. присел возле скелета на корточки и опустил руки в пыль, как в воду, и стал ими шарить по полу. – Так я и предполагал. – И. вытащил из пыли змеиную кожу. – Он не карлик, он ребенок. В эти два кувшина как-то заползли змеи, этого змея убила, а тот, вероятно, сам стал ею. Людей рядом с ним не было…

– И он стал подражать змее, – раздраженно закончил Великий. – И ничего божественного… Я понимаю. Ты выиграл наш спор…

– Еще один кувшин. – И. тронул скелет сапогом, и тот рассыпался в мелкие белые косточки. – Надо закончить все это дело.

– Я не думаю…

– Надо все-таки закончить. По-другому нельзя.

– Ты выиграл, и я дарую тебе Предгорье и право на владение, – торжественно сказал Великий. – Отныне ты…

– Вскроем восьмой кувшин, я осмелюсь на этом настоять! – И. никогда не перебивал Великого два раза подряд. – Вскроем!

Восьмой кувшин оказался пуст. В нем не было ничего.

Великий, И. и одуревший гвардеец стояли в кувшине и растерянно смотрели по сторонам.

– Может, мы забыли сюда его поместить? – спросил И., впрочем, довольно неуверенно.

– Шесть лет назад здесь еще кто-то был, – ответил Великий. – Последняя чистка показала, что все на месте. И это… – Великий указал на покрытый грязью пол. – Это откуда-то взялось?

– Печати точно целы? – И. подошел к стене кувшина и стал ее внимательно рассматривать.

– Я поднимусь, посмотрю. – Великий выскочил из кувшина и спешно поднялся по мостикам к его горловине.

Прикрученная к решетке золотой проволокой печать была нетронута, как он и предполагал. Великий сорвал ее и внимательно осмотрел потемневший свинец, поворачивая его и так и сяк на солнце и убеждаясь в том, что печать за прошедшие годы никто не тревожил. Сверху было видно, как на дне копошится гвардеец, расковыривая по приказу И. донную грязь.

Великий попробовал приподнять решетку, но напрасно, она прочно вросла в насыпанный между кувшинами грунт, и Великий едва не сорвал себе спину. Он присел на горловину кувшина, он ощущал усталость и безразличие, ему хотелось спать.

Великий улыбнулся, он вдруг понял, что, пока они возились со всеми этими кувшинами и обезьянами, он совсем перестал бояться.

– Спускайся, – позвал снизу И., и Великий спустился.

И. вышел из кувшина и теперь, сидя на невысоком бамбуковом стульчике, счищал кинжалом налипшую на сапоги глину. И. был мрачен.

– Печати, конечно, целы? – осведомился он, вытирая клинок о панцирь ближайшего воина.

– Целы.

– Внутри, кажется, тоже все в порядке, – сообщил И. – Никого нет, в стенках ни одной трещины, я проверил. Кто охранял кувшины?

Они допрашивали охрану больше трех часов, но не выяснили ничего, и Великий хотел уже прибегнуть к испытанию огнем, но И. сказал, что в этом нет никакой нужды. И нет нужды сидеть на этом солнцепеке, надо возвращаться во дворец.

– А может быть, это крысы? – предположил Великий.

– Крысы могли бы съесть и плоть и кости, но они не смогли бы подняться по полированным стенам, а крысиных скелетов в кувшине нет. Это не крысы.

– А муравьи?

– Муравьи оставили бы скелет. Это не крысы и не муравьи.

– А кто?

И. не ответил.

– Ответь мне! – потребовал Великий.

– Ты иди, отдохни. Я должен подумать и побыть один.

Великий сидел возле пантеры и смотрел, как зверь нервно ходит по клетке и с шумом втягивает воздух. Он кинул ей мяса, но пантера не стала есть. Ей было жарко, хотя по небу теперь то и дело проплывали невесть откуда взявшиеся пухлые облака, закрывавшие солнце. Свет-тень, свет-тень. Глаза устают.

В это время года не бывает таких облаков, белые облака – это ненормально. Да.

На галерее показался И. Он не спеша проследовал по балкону и так же не спеша спустился по лестнице, подошел и встал рядом с Великим, справа и чуть позади, как велит этикет.

– Кувшин не тронут, – сказал он. – Я осмотрел его еще раз. Только пыль. Пыль, пыль, пыль.

– Значит…

– Значит, восьмой обитатель сумел покинуть кувшин, пройдя либо через стенки, либо через решетку.

И. замолчал, а затем продолжил:

– Я надумал следующее. Предположим, что в человеке на самом деле может быть заложен какой-нибудь необычный Дар, пусть божественное зерно, как ты его называешь. Конечно, он есть не у всех, он есть лишь у немногих, например у одного человека на сто тысяч. Попав в обычную обстановку, в крестьянскую общину, к ремесленникам или к воинам, Дар, за своей ненадобностью, замещается другими полезными именно данному человеку навыками, ну, например, приемами взращивания риса, Дар чахнет, как растение, окруженное сорняками. Иногда это происходит не до конца, и Дар тлеет, как искра в очаге, проявляясь в припадках ясновидения или огромной физической силы. И появляются великие силачи или колдуны. Но обычно Дар все-таки погибает. А ведь подобный навык надо лелеять или хотя бы не мешать ему развиваться. И вот теперь представь, что в наш восьмой кувшин попал человек с Даром. Его ум не занят ничем, его ничего не страшит и не волнует, о пропитании ему заботиться не надо, и Дар зреет и растет, подобно упавшему на плодородную почву злаку. Он огражден от мира, вернее, для него мир – это кувшин. И закономерно, что он рано или поздно начинает размышлять: что находится вовне? И поскольку времени у него достаточно, он придумывает способ, как выбраться наружу.

– Но как? – крикнул Великий.

– Этого я тебе не скажу. И никто не скажет. Но тот, у кого есть Дар, сможет проникнуть сквозь любое препятствие, ни расстояние, ни время ему уже не помеха, они – пыль и пепел.

– Пыль и пепел. Хорошо. И что дальше?

– Ничего. Это доказывает, что Бог есть. Во всяком случае, он вполне может быть. И, значит, ты выиграл.

И. достал леопардовый кисет.

– Только это, пожалуй, уже не важно, – добавил он.

– Почему?

– Тот, кто мог в любой момент уйти, в любой момент может и вернуться. И ничто его не остановит. И я не думаю, что он испытывает к нам чувство благодарности. Впрочем, возможно, он уже вернулся.

И. указал пальцем на небо.

Великий поднял голову и увидел, что пушистые белые облака медленно сливаются в руну из пяти продольных и четырех поперечных черт. Но в отличие от предыдущих эта руна распадаться не спешила, и Великий прекрасно помнил ее значение. Мог даже нарисовать с закрытыми глазами.

Все силы Земли

Варкалось[1].

«Алиса в Зазеркалье»

Отец подпрыгивал от футбола, мать переключалась между «Крыльями любви» и «Лучшими подругами», Арт смотрел «Рыцаря магистралей». Он не любил «Рыцарей», но все равно смотрел – очень хотелось узнать, чем все дело кончится, станет ли Дивайн Великим Гонщиком Пустошей или нет. Одновременно с просмотром сериала Арт мастерил арбалет, чертежи которого недавно скачал. Арбалет следовало закончить до вторника, во вторник должно было состояться соревнование лучников и арбалетчиков, в котором Арт собирался принять участие. Можно, конечно, арбалет и купить, деньги на это у Арта имелись, но с покупным оружием в соревновании было участвовать позорно. Поэтому Арт работал.

Он уже приступил к настройке спускового механизма, как вдруг трансляция «Рыцарей» прервалась, и по экрану побежали какие-то странные квадратные помехи. Сначала квадратики были крупные и мутные, потом они стали уменьшаться в размерах, приобретать резкость и складываться в угловатую фигуру. И через несколько секунд собрались в зеленого мужика, обряженного в черную броню. Мужик стоял с таким значительным видом, что Арт решил, что это реклама очередного сериала. Он дотянулся до пульта, перешел на канал ниже, музыкальный. На музыкальном канале тоже стоял зеленый мужик.

Арт быстро сообразил, что гонять по всем каналам рекламу не станут. Значит, это не реклама.

Он полистал каналы еще, но зеленый мужик не исчез. Тогда Арт решил поглядеть, что происходит в других местах дома. И перешел в гостиную.

– Что за чума! – Отец бешено давил по кнопкам пульта. – Что за пучеглазая зеленая чума?!

– Котик! – послышалось из комнаты матери. – Котик, тут какие-то странности…

– Я знаю! – бешено завопил отец и запустил пультом в стену. – Знаю!!!

Это был уже третий пульт за последний год, в коробке под диваном лежало еще несколько, так что отцу стесняться не приходилось.

– Котик, это, наверное, антенна! – снова позвала мать. – Иди погляди! Там вороны!

– Сама погляди! – крикнул в ответ отец.

Зеленый человек в броне продолжал смотреть через экран.

Отец выскочил из кресла, подбежал к телевизору и принялся стучать по нему ладонью. Арт подумал, что это уж совсем ни к чему, стучи не стучи – ничего не выстучишь, но отец, человек старых правил, свято верил в обратное.

И у него получилось.

Во всяком случае, ему удалось выбить звук. Отец отскочил обратно в кресло.

Динамики захрипели, и зеленый мужик произнес с железом в голосе:

– Обитатели Земли, к вам обращается Лорд Дестройдер, Верховный Иерарх Четвертого Сектора! Покоритесь! Придите под державную длань Четвертого Сектора! В противном случае вызываю все силы Земли на Решающее Сражение, которое состоится здесь!

– Два раза сдохни, обезьяна зеленая!!! – Отец стукнул по креслу.

На экране возникла спутниковая карта Земли. Поверхность стала приближаться, и вдруг, к своему удивлению, Арт различил знакомую реку, разлапистую дельту и похожий на кольцо правый приток, пустыню, раскинувшуюся к северу от дельты. В центре пустыни красовался красный крестик.

– Это же совсем рядом! – воскликнул Арт.

– Здесь! – прогрохотал зеленый Лорд Дестройдер. – Здесь армия Земли сойдется в Смертельной Битве с армией Четвертого Сектора!

– А я думал, их по весне выпускают, – сказал отец.

Лорд Дестройдер указал железным пальцем за рамки экрана. И тут же стала видна огромная, до горизонта площадь, на которой стояли корабли. Корабли были черные и угрожающие – похожие на взбесившиеся готические соборы, но отлитые при этом из чугуна. Рядом с кораблями аккуратными квадратами стояли субъекты, очень похожие на самого Лорда Дестройдера. Зеленые и в броне. Над площадью в черном небе крутились разноцветные спирали чужих галактик.

– Если в течение суток все правительства Земли не ответят повиновением, Решающая Битва состоится через неделю, в день субботы на рассвете! Победитель получит Землю! Конец связи!

– Да пошли вы все! – завопил отец и принялся шарить вокруг в поисках пульта.

Пульта не нашлось, и отец швырнул в телевизор тапкой. Лорд Дестройдер распался на составляющие квадратики, квадратики побледнели, растаяли и по полю тут же забегали футболисты.

– Аа! – зарычал отец – за время Дестройдера его любимый клуб умудрился пропустить целых два мяча.

Арт понял, что в ближайшее время родителя лучше не задевать, и вернулся к себе. «Рыцари магистралей» уже кончились, вместо них крутили дебильные мультфильмы про скунсов-шизофреников. Мультфильмы Арт не любил, поэтому телевизор успешно выключил.

Немного посидел за столом, погонял по стеклу железный шарик, затем вернулся к конструированию арбалета. С арбалетом возникли сложности – спусковой механизм никак не хотел регулироваться, был то слишком тугим, то неоправданно мягким. Арт мучался долго, но спусковой механизм не получался. И еще что-то мешало. Что-то сидело в голове и отвлекало, мешало сосредоточиться. Арт отложил оружие и вдруг понял, что мешает ему сосредоточиться Лорд Дестройдер.

Зеленый никак не вылезал из головы, вертелся назойливо, гундосил жестяным голосом свои угрозы. Арт плюнул, отложил арбалет и направился к компьютеру.

Интернет вменяемого ответа не предоставил. Арт набрал в поисковой машине «Лорд Дестройдер». Компьютер озадачился, экран моргнул, после чего было сообщено, что близких совпадений не обнаружено. Арт попробовал поискать по другим системам, но нашел только «Лорда Дезинсектора» – фирму по борьбе с тараканами, и «Лорда Десмодрома» – агентство по выгулу собак. Никаких Лордов Дестройдеров.

Арт был озадачен. Обычно Интернет знал все. Впрочем, может, это на самом деле было рекламным трюком. И стоило немного подождать – информация должна была распространиться. Арт и решил подождать пару часиков, а пока пойти немного погулять.

Он сбежал вниз, выкатил из гаража велик и отправился к центру.

Он катил по Березовой улице, поглядывал по сторонам. Жизнь продолжалась. Никакой паники, никакого беспокойства. Даже дорожники в оранжевых жилетах меняли какую-то трубу, что совсем не вязалось с грядущими неприятностями.

Значит, на самом деле реклама. Арт сказал себе, что не будет больше об этом думать, лучше пройдет еще немного «Цезия 4», в прошлый раз он как раз вышел на уровень «Пустыня». Но не получилось. Арт припарковался на велостоянке, поднялся на второй этаж, пнул дверь и сразу все понял.

Системный администратор Борис ползал по полу с крестовой отверткой в зубах, что означало проблемы. Арт поинтересовался у помощника и выяснил, что проблемы на самом деле наличествуют – половина компьютеров отпала вовсе, в другой обвалились дрова. И теперь Борис пытался все это восстановить. Разумеется, ни о каком «Цезии» не могло быть и речи. Чтобы не терять зря времени, Арт решил поиграть во что-то другое. Он устроился за древней восьмой машиной и проверил, что в ней есть. Ничего вдохновляющего не нашлось. Пара аркад, квест, доисторический шутер. И вообще все доисторическое…

Арт обнаружил игру «Армагеддон послезавтра».

Игра соответствовала своему бестолковому названию. Ничего интересного и уж тем более выдающегося. Арт тоскливо погонял «Армагеддон» полтора часа, потом двинул в сторону дома.

Возвращаясь, Арт вдруг понял одну вещь. Он понял, что игра «Армагеддон послезавтра» здорово походит на сегодняшнее происшествие с Лордом Дестройдером. В игре все было очень даже похоже – объявлялся Конец Света, а один парень просыпался и обнаруживал, что в его комнате стоит робот. И робот этому парню говорит: ты Избранник. Ты должен спасти мир. Но не здесь, а на планете Гроддек – на тренировочных территориях. Ты должен подготовиться к схватке с силами зла, прикупить оружия, брони, ну, все, как полагается. А потом, как следует прокачавшись, вернуться на Землю и вступить в битву с Властителем Бездны. Ну и спасти мир. Конечно, никто ему, Арту, лично не говорил, что спасти мир должен именно он, но вообще… На Лорда Дестройдера. Тип на скрине загрузки игры был похож.

Арт не был легковерным человеком, скорее даже наоборот. Один дурачок в их классе всерьез утверждал, что он видел Курта Кобейна. Живого. Возник спор, ребята решили проверить.

Арт не был поклонником гранжа и с творчеством «Нирваны» был плохо знаком, но ради принципа он пошел со всеми. Они заглянули в тот бар, и их почти сразу выгнали. Однако Арт успел разглядеть бармена. Он на самом деле немного походил на Кобейна, только на толстого. Посовещавшись на пустыре, ребята пришли к выводу, что это на самом деле Кобейн, только замаскировавшийся. А Арт сказал, что все это ерунда, они даже подрались тогда с тем парнем. Потом выяснилось, что этот мужик Кобейну в отцы годится.

Так что Арт не был легковерным, но что-то во всей этой истории было такое… непонятное.

Арт размышлял как раз об этом, когда на пересечении Блестящей аллеи с улицей Березовой переднее колесо велосипеда попало в незнакомую рытвину, руль резко вывернулся вправо, Арта выкинуло вперед. К счастью, он весьма удачно приземлился, только немножко головой ударился.

Ударился, встал, поехал дальше. Но почти перед самым домом вдруг подумал: а почему, собственно, не я?

Во всех фильмах, комиксах и играх мир спасают ничем не примечательные люди. Живут себе живут, под лестницей, а потом вдруг выясняется, что у них на заднем дворе зарыт миниатюрный космический корабль, в котором куча мертвых инопланетян и какой-нибудь Кристалл Силы. Или Тороид Пространства.

Наверное, это неспроста. Наверное, так и должно – мир должен быть спасаем обычным человеком, в этом смысл. Я – самый обычный парень, учусь в самой обычной школе, родители у меня самые обычные – кому, как не мне, быть Тем, Кто Назначен Судьбой?

Арт загнал велосипед в гараж и поднялся к себе. Потом спустился, взял в холодильнике сок со льдом, вернулся и стал думать дальше. Думал он о том, что все это не случайно. Явно не случайно. Цепочка событий выстраивалась вполне определенная.

Не случайно два месяца назад он решил смотреть «Рыцарей магистралей». Тогда как раз обрезали «Кентавров Плутона», любимый сериал Арта (только дурак может счесть его нерентабельным), и вместо него запустили вне очереди тухляцких «Рыцарей магистралей». Со злобы Арт стал их смотреть, хотя знал изначально, что сериал тоскливый. А если бы «Кентавров» не сняли, то они бы закончились за неделю до сегодняшнего дня, и по плану поставили бы «Рыцарей», а просто так пялиться на приключения юных дорожных полицейских Арт ни в жизнь бы не стал. И сегодня сидел бы в гараже, а не перед телевизором. В гараже ведь мастерить арбалет гораздо удобнее, там тиски…

Это он. Он должен спасти мир. Точно. Какая скука.

Арт подумал про арбалет и еще больше убедился в обоснованности своих подозрений. С чего это он вдруг ни с того ни с сего решил смастерить арбалет? Раньше он никогда не испытывал никакого интереса к оружию, а тут вдруг задумал немного поработать… Арт принялся вспоминать, когда именно в его голову пришла арбалетная идея. И очень скоро вспомнил.

Это случилось еще в декабре. Мать тогда потащила Арта в соседний город с шопинговыми целями. Они обошли почти весь торговый квартал, и вдруг начался дождь. И, спасаясь от него, мать затащила Арта в магазин. К удивлению Арта, это оказался книжный.

Мать устроилась в кресле возле входа, а Арт отправился погулять – он никогда не бывал раньше в книжных магазинах, и ему хотелось посмотреть, как тут все. Магазин оказался большой, а полки были расставлены в весьма произвольном порядке, Арт скоро заблудился и оказался в дальнем и глухом уголке, в нем хранились какие-то старые книжки, в основном с черно-белыми картинками, таких книжек Арт вообще никогда не видел. Он стал их разглядывать, и тут позвонила мать. Она сказала, что надо купить книжку – ей слишком неудобно находиться внутри без покупки, а края дождю пока не видать. Арт спросил, какую книжку взять, мать ответила, что все равно. Арт взял наугад одну с ближайшей полки, мать за нее заплатила. Книга была толстая, но недорогая, сидя возле матери на скамейке и ожидая прекращения дождя, Арт принялся ее листать.

Книга рассказывала про оружие. Арт прочитал страницу, потом другую, потом продолжил читать и дома. В книге сообщалось про разное оружие, это оказалась вообще энциклопедия, по алфавиту. Сначала шла алебарда, а после нее сразу арбалет.

Алебарда Арту совсем не понравилась, больше всего она походила на топор на длинной ручке, ворочать таким топором было наверняка тяжело и неудобно. А вот арбалет Арту приглянулся. Удобное и красивое оружие, и бьет на расстоянии. Автор книги рассказывал, где был придуман арбалет, как он назывался в разных странах, какие разновидности арбалета существовали и какие были самые удобные и убойные. А еще в книжке рассказывалось, что папа римский на Втором Латеранском соборе проклял арбалет как богопротивное оружие Конца Света – потому что тот слишком хорошо убивал людей. Но что позже это проклятье было снято, поскольку арбалеты очень помогли в какой-то там Столетней войне. После этой самой войны арбалеты были, наоборот, реабилитированы и признаны правильным и в высшей степени христианским оружием, поскольку только арбалет мог пробить стальную кирасу, закаленную по тайной дамасской технологии.

Через день (опять же совершенно случайно) Арт посмотрел передачу про конкурс стрелков, оказалось, что стрельбой из арбалета занимается целая куча на редкость симпатичных девчонок. И решил поучаствовать.

Все эти обстоятельства не могли быть простым совпадением…

Вдруг у Арта промелькнула дурацкая мысль. А что, если… Что, если отец и мать наблюдали только простые помехи? А Лорда Дестройдера лицезрел только он?

Арт решил спросить у матери. И у отца.

Для начала Арт отправился к матери. Ее у себя не было, уехала на процедуры.

Отец тоже был занят. На полу посреди гостиной стояла коробка с коллекцией программок футбольных матчей. Отец перебирал программки, откладывал в сторону двойные, остальные размещал в альбом по кляссерам. Беспокоить его явно не стоило, но Арту очень хотелось спросить.

Он подумал немного, потерся о косяк, потом все-таки осмелился:

– Па, а чего это было?

– Где? – Отец не отрывался от альбома.

– Ну там, по телевизору.

– Что «там по телевизору»? Ты что, не можешь по-человечески говорить? Тебе что, делать нечего?

– Ну, этот… Там, где про Лорда Дестройдера показывали сюжет… Ты что про это думаешь?

Отец поднял очередную программку и принялся изучать ее на просвет. Арт ждал.

– Ерунда все это, – доходчиво объяснил отец и спрятал программку в альбом. – Ерунда. Даже хуже. Реклама.

– А что так можно рекламировать?

– Да все что угодно! Ну это… Страховую компанию, например. Застрахуй свои уши или их отрежет этот… этот… Кто?

– Лорд Дестройдер.

– Лорд Дестройдер…

– Но сразу по всем каналам…

– Ты что, дурак?! – заорал отец. – Ты что, не понимаешь, что все передачи выходят из одного места?! Достаточно влезть в сигнал, это же элементарно! Понятно?! И вообще, вали, а? Не видишь – я занят?!

Отец скрежетнул зубами. Арт кивнул и вернулся к себе. Значит, Дестройдера видел не только он. Это хорошо. Если бы Лорд явился ему одному, можно было подозревать, что он, Арт, немножечко тронулся. Но начальника Четвертого Сектора видели все…

Хотя нет, все его не могли видеть – кто-то же был на работе или вообще неизвестно где, в метро например. Значит, передача должна повториться, чтобы все ознакомились. Широкая аудитория телезрителей.

Арт включил телевизор. Ничего интересного. Передача про каких-то кроликов. Полистал каналы. Тоже тишина. Дестройдера нет. Арт на всякий случай поглядел на календарь. Нет, день обычный, никакого повода для розыгрышей.

Тогда Арт решил позвонить своей однокласснице Марии. Мария была отличница и все всегда знала.

– Видела по телику? – спросил он.

– Видела. – Мария сразу поняла, что именно она должна была видеть.

– И что думаешь?

– Графика плохонькая.

– Чего? – не понял Арт.

– Графика, говорю, плохонькая, могли бы полигонов побольше подогнать.

– Это точно… Слушай, какие полигоны, что ты вообще думаешь? Ну, по этому поводу.

Мария замолчала, Арт понял, что она скоренько перебирает в голове варианты ответа. Через полминуты перебора Мария сделала выбор:

– Короче, так. Это шутка. Розыгрыш. Оператор протащил на транслятор диск с этим зеленым чучелом, ну и, короче, пока начальство хлопало ушами, он его поставил. Такая история.

– А ты откуда знаешь?

– Оттуда, – высокомерно ответила Мария. – У меня свои связи.

– Так быстро узнала через свои связи? – поинтересовался Арт.

– А тебе что?

– Да так, просто. Такая фигня приключилась… Ты не думаешь, что все эти штуки могут быть на самом деле?

– Какие штуки? – равнодушно спросила Мария.

– Ну, Лорд Дестройдер, битва… Это может быть на самом деле?

– Ты что, дурак? – спросила Мария.

– Сама дура, – ответил Арт и рассоединился.

Ему стало стыдно. За себя. За то, что он навоображал разную глупость. А потом ему еще стыдней стало. Арт вспомнил, что однажды сказал ему дедушка, который уже давно помер. Дедушка сказал, что самое главное никогда нельзя предавать себя. Тот, кто предает себя, – тот самый большой дурак. Поэтому Арт сказал:

– Сама дура.

И на всякий случай еще заглянул в Интернет.

В этот раз не зря. Одна из новостных лент сообщала о инциденте, имевшем место сегодня. Телевизионное вещание по всей планете было прервано маловразумительной передачей. Предполагается, что данный эффект вызван повышенной активностью хромосферы солнца, вероятно, в ней отразился фрагмент одного из телефильмов. Фрагмент не выясненным пока способом смонтировался с сигналом спутника, в результате чего получился такой большой охват. Правда, фрагмент какого именно фильма, выяснено не было. Дальше, само собой, вспоминался хрестоматийный случай с постановкой Орсона Уэллса «Война миров», в результате которой во многих городах возникла паника, когда обыватели решили, что марсиане на самом деле высадились с экспансионистскими намерениями. А в конце заметки с иронией сообщалось, что где-то на юге две пенсионерки получили сердечные приступы, а один старичок даже был парализован.

Никакой другой информации не было ни в блогах, ни на лентах. На всякий случай заметку Арт скопировал. Хотя она показалась Арту не очень логичной. Если передачу показывали на весь мир, то как тогда в остальных странах ее поняли? Языки-то везде разные?

Арт решил посмотреть, что пишут в других странах. Но выяснить это не удалось, кроме своего родного языка, Арт не знал больше ни одного. Он немного расстроился и лег поспать.

Это было удивительно, поскольку обычно Арту сны вообще никогда не снились. Сон был короткий, но какой-то чрезвычайно яркий. Арт увидел долину среди темных холмов, долина была погружена в мрак и только далеко, у начинающего краснеть горизонта, горел маленький огонек.

Арт проснулся. Был уже вечер. Он спустился вниз. Мать гремела чем-то на кухне, отец лежал на диване и полировал семейную реликвию – подкову, которую дед привез еще с самой Второй мировой. Подкова охраняла его в боях, а однажды в нее попала даже разрывная пуля. Отец полировал подкову, и это означало одно – у отца хорошее настроение. Арт посмотрел на полирование подковы, а потом зачем-то, даже сам не понимая зачем, заныл:

– Па, нам на лето задали много, опыты провести, книги прочитать, понимаешь, многие ребята уже…

– Сколько? – раздраженно спросил отец, не отрываясь от подковы.

– Да там много не надо, можно купить на распродаже…

– Ну, возьми там, ты знаешь… Иди, иди, не видишь, я занят!

Арт пошел и взял. Денег в заветном месте хранилось много, Арт знал, что можно взять одну десятую. И взял. Вернувшись к себе, пересчитал – за такие деньги можно пересечь страну в обе стороны, причем с изрядным комфортом.

И в следующую же секунду он подумал еще: а ведь теперь можно вполне добраться до…

– Так! – На пороге тут же появился папаша. – Я тебе что, столько велел взять?!

– Сколько…

– Давай сюда! – заорал отец. – И чтоб больше не брал!

Арт отдал деньги.

– Похож на свою мать! – Отец хлопнул дверью.

Арт остался один. Обидно. Очень. Арт погасил свет и включил телевизор.

Через десять минут вернулся отец, Арт понял, что отцу стало стыдно. Отец сказал что-то про кредиты и их отдачу, про то, что жизнь дорожает…

Тут на экране появился глава департамента по связям с общественностью ведущего телеканала, и Арт перестал слушать отца. Глава комментировал «инцидент Дестройдера». Он назвал случившееся актом телевизионного вандализма и даже терроризма и пообещал, что виновные в ближайшее же время будут наказаны по всей строгости закона. Также глава департамента сообщил, что ответственность за произошедшее взяли на себя «Латинская Республиканская Гвардия», «Виртуальный Рабочий Курдистан», «Белоснежки», «Мученики Святого Патрика» и еще несколько менее известных радикальных организаций.

Арт спросил у отца, как такое может быть, на что отец загадочно ответил, что весь мир кишит скотами. После чего достал из кармана купюру и оставил на тумбочке. Арт дождался, пока отцовские шаги не стихнут, скомкал бумажку и кинул за диван.

На следующий день Арт решил разобраться во всем серьезно. Для этого стоило обратиться к специалистам. Арт изучил телефонную книгу и очень быстро нашел то, что ему было нужно. Он спустился в столовую, сказал матери, что хочет съездить на стадион, мать его легко отпустила. Даже денег на такси выдала.

Арт отправился на другой конец города. Но не на стадион, а в городскую уфологическую ассоциацию «Чандрасекар».

«Чандрасекар» Арта несколько разочаровал. Арт предполагал, что уфологическая ассоциация должна помещаться в серьезном здании современной архитектуры, по крайней мере двухэтажном, а она располагалась в двух составленных буквой «Т» трейлерах. Причем не в очень новых трейлерах. Такие в кино про маньяков часто показывают, они там своих жертв маринуют. Возле ассоциации красовался черный «Понтиак» – тоже довольно маньяцкий аксессуар.

Арт подумал, что вряд ли в таком месте могут раскрыть ему глаза на мир, но делать было нечего, не зря же он тащился сюда через весь город? Набравшись храбрости, Арт приблизился к двери и позвонил.

Он ожидал, что дверь откроет лохматый истощенный человек в толстых очках. Или жирдяй с пончиком. Или индус. В кино всегда уфологи такие, не как все. Но, к удивлению Арта, на пороге образовалась довольно симпатичная особа лет двадцати, в шортах и в майке с буржуазной надписью «Я – Тиффани».

– Тебе чего? – спросила Тиффани.

– Меня зовут Арт, – вежливо представился Арт. – Я хочу узнать про Лорда Дестройдера.

– Про кого?! – скривилась Тиффани.

– Про Лорда Дестройдера. Ну, вчера по телевизору показывали. Вы разве не видели?

– А, ты про это… Заходи тогда.

Арт знал, что нельзя заходить в гости к незнакомым людям. Но Тиффани выглядела вполне безопасно, так что он решился.

– Садись на диван, я сейчас. – Тиффани удалилась на кухню и принялась там чем-то гудеть.

Арт устроился в кресле и стал изучать окружающее пространство.

Внутри ассоциация уфологов выглядела интересно, лучше, чем снаружи. Много было вокруг разных интересных вещей. И вещиц. Большой телескоп, выставленный в люк, прорезанный прямо в крыше. Какие-то странные, не очень правильные черепа. Старый, очень старый компьютер, еще с монохромным зеленым экраном. Какие-то карты, плакаты, а одна стена была от пола до потолка заклеена мутными фотографиями. А в углу стоял настоящий скафандр с нашивкой «NASA». Короче, достаточно впечатляющие внутренности. Рядом с диваном столик, на нем тоже фотки. Арт взял ближнюю.

– Что это? – спросил Арт.

– Посадка НЛО, – ответила прямо из кухни Тиффани. – Если приглядеться, то можно увидеть. Как они выходят.

Арт пригляделся и увидел – из пришельческого корабля вылетают небольшие светящиеся шары.

– Так что там тебя интересует? – Из кухни появилась Тиффани.

В одной руке у нее был стакан с молочным коктейлем, в другой что-то с зонтиком. Тиффани устроилась рядом, сунула Арту стакан с зонтиком.

– И что ты хочешь узнать?

– Ну вчера… Показали Лорда Дестройдера, теперь я думаю… Мне интересно – что это? А никто не говорит, никто не рассказывает. А вы должны знать, вы же как раз этим занимаетесь… тарелками…

– Мы серьезные люди, – Тиффани отпила из стакана, – мы не занимаемся ерундой, мы не занимаемся тарелками, Арт. Тебе надо было в фэн-клуб обратиться…

– Но это ведь не ерунда! Он сказал, что собирается поработить всю Землю!

Тиффани выдула из стакана большой белый пузырь.

– Послушай, Арт… Арт, это от Артур или от Арчибальд?

– Артур.

– Так вот, Арт. Неужели ты на самом деле думаешь, что кому-то там…

Тиффани указала в потолок не по-уфологически ухоженным пальцем.

– Неужели ты на самом деле думаешь, что кому-то там нужна наша задрипанная планетка? – спросила она. – В галактике сотни миллиардов звезд, вокруг этих миллиардов звезд миллиарды планет, на этих планетах есть все. А то, чего нет на планетах, – есть в межзвездном пространстве. Мы никому не нужны, это точно. Ни наша Земля, ни наша кровь. Мы интересны им сугубо с научной точки зрения, они исследователи. Тебя похищали?

– В смысле?

– Пришельцы тебя изымали?

– Нет.

– Меня два раза.

И Тиффани продемонстрировала Арту руку. На запястье с внутренней стороны краснели два треугольных шрама. Эти шрамы Арту ничего не говорили, и он взглянул на Тиффани вопросительно.

– Когда тебя изымают, то ставят метку, – поучительно объяснила та. – Меня два раза изымали.

– Правда?

– Правда. Это так интересно…

– Зубы сверлили?

– Чушь. – Тиффани бросила в Арта соломинкой. – Они зубы не сверлят, они мозг сверлят. Прямо вот здесь.

Тиффани постучала себя по лбу. На лбу никаких шрамов не обнаруживалось.

– Сверлят и сверлят, сверлят и сверлят, сверлят…

– Расскажи лучше про передачу, – перебил Арт.

– Ладно, – сбилась Тиффани. – Тут все просто, все очень просто. Лорд Дестройдер – это трансляция. А трансляция – это стандартный эксперимент.

– Что за эксперимент? – не понял Арт.

– Обычный. Такой проводят спецслужбы.

Тиффани ткнула пальцем в плакат. На плакате был изображен город, закрытый от солнечного света черными очками.

– Зачем?

– Как зачем? Для того чтобы выявлять людей с повышенной внушаемостью, с необычным восприятием мира, активных. И занести их в свои списки. А потом, когда пробьет урочный час, по этим спискам произведут облавы. Ты-то хоть никуда не звонил?

– Нет…

– И не звони. Ни в коем случае. Попадешь в черные файлы… А сейчас иди, у меня много дел.

Арт молчал.

– Сейчас у меня много дел, – повторила Тиффани.

Арт выбрался из дивана. Тиффани нетерпеливо кивнула на дверь.

– Так, значит, Лорда Дестройдера нет? – в последний раз спросил Арт.

Тиффани аккуратно выставила его на улицу.

Арт возвращался домой в пустом автобусе. Было жарко, пусто, он усиленно думал про все, что с ним приключилось, а когда посмотрел в окно, то обнаружил, что пошел на второй круг. Автобус добрался до конечной и теперь возвращался обратно. Арт решил, что второй раз посещать уфологическую ассоциацию «Чандрасекар» ему не хочется, и выскочил на ближайшей остановке.

Хотелось пить, Арт огляделся, но ничего вокруг не обнаружил, ни аптеки, ни магазинчика. Хотя в конце квартала на углу торчал бутербродник под зонтом. У бутербродников всегда есть вода и мороженое, в жаркий день разбирают эти радости быстро, Арт поспешил.

Но это оказался совсем не бутербродник. Под зонтиком на плетеном соломенном стульчике сидел угрюмый парень в черной вязаной шапочке. Рядом с ним стоял большой холодильный ящик, а справа от ящика велосипед с плакатом. На плакате был изображен Лорд Дестройдер собственной персоной, зеленый и угрожающий.

Арт растерялся.

Парень, напротив, смотрел на него вполне спокойно, даже деловито.

– Пить хочешь? – спросил он.

– Ага.

Парень достал из ящика бутылку с минералкой. Арт напился. Потом сказал:

– Я хотел спросить… Ну, про Лорда Дестройдера…

Арт кивнул в сторону плаката.

– Давай сначала познакомимся. – Парень протянул руку. – Меня зовут Александр. А тебя?

– Я Арт.

– Вот и хорошо. Теперь скажи, почему ты ко мне подошел?

– Я думал, ты хот-догами торгуешь, у них всегда и лимонад продается. Мне захотелось пить, я подхожу, а тут Лорд Дестройдер…

– А чем тебя так заинтересовал Лорд?

– Ну… Это… Он же хочет Землю завоевать.

– А ты что, хочешь ее спасти? – ехидно осведомился Александр.

Арт покраснел. Александр рассмеялся.

– Не надо этого стесняться, – сказал он. – Я тоже хочу мир спасти. Вот, записываю и других желающих.

Александр помахал блокнотиком.

– Ну и как, много вписалось? – поинтересовался Арт. – Ну, народу?

Александр покачал головой.

– Немного, – сказал он. – Ты будешь второй.

– А ты первый? – усмехнулся Арт.

– Ага. А ты что, уже передумал?

– Нет, – твердо ответил Арт. – Не передумал.

– Вот и хорошо. – Александр сложил зонтик и стал собирать остальные вещи. – Я тут с самого утра загораю, и интерес ко мне проявляли уже… Знаешь, ко мне с утра восемь раз привязывались, а один раз даже по морде.

Александр продемонстрировал длинную царапину на левой стороне лица.

– Народ пошел нервный, – сказал он. – Все смеются, всем плевать. Гиблые времена…

– Нормальные, – не согласился Арт. – Как всегда. Мой папаша вот верит, что процессоры для компьютера нашли в метеоритах. Говорит, что человеческий ум не может придумать такую сложную вещь, что это из космоса прилетело…

– А как же их тогда делают? Или они до сих пор из космоса падают?

– Не, не падают. Они просто из старых размножаются, как амебы.

– В размножающиеся процессоры он верит, а в Лорда Дестройдера он не верит? Так? – хмыкнул Александр.

– Ага.

Про отца Арт соврал. Отец вообще не знал, что в компьютере бывают процессоры.

– Такое у нас везде. Вообще говорили, что на комету мы наткнемся вроде как. Или она на нас наткнется.

– Это еще не скоро, через двести лет.

– Дурак этот Дестройдер, – сказал Арт. – Зачем ему наша Земля, если комета все равно врежется?

– Ему комету сбить – что икнуть. И вообще, через двести лет любой дурак комету сможет сбить…

Арт согласно покивал головой, огляделся.

– Мир собирается рухнуть, – сказал он, – а даже в правительстве никто не чешется. И тут все… Все как раньше. Слушай, а если это маневр такой? Этот Дестройдер объявил, а на самом деле он не через неделю нападет, а завтра? Что, если он использует фактор неожиданности?

– Не, – помотал головой Александр, – не использует. У него и так фактор неожиданности – он может напасть в любой момент. Так что он нападет тогда, когда объявил.

– Да… – согласился Арт. – А чего ты именно здесь устроился? Пошел бы в парк, там народу много.

– Не. Парк не подходит совсем. Видишь ли, в этом должна быть задействована… ну, судьба, что ли… Избранный должен пройти избранным путем, а в парке ко мне бы одни психи подвалили. Так что вот. Выбрал место побезлюднее и стал ждать. И все. Так ты и появился.

– А если бы я не появился? – спросил Арт.

Александр задумался, а потом сказал:

– Кто-то другой появился бы. Я в этом совершенно уверен. По-другому быть и не могло.

– Ясно. Только вот я одного никак понять не могу – почему он это все затеял? Дестройдер этот? Ведь на самом деле удобнее напасть вдруг, чтобы никто не успел подготовиться. Конечно, у него армия, но у нас ведь ядерное оружие…

– Никакого ядерного оружия нет, – авторитетно заявил Александр.

– Как нет?

– Так нет. Это все сказки. Мифология. Обман. Гонка вооружений, гонка вооружений… Чтобы из людей денежки выжимать на оборону.

– А как же испытания? – недоуменно спросил Арт. – Все время ведь что-то испытывают, взрывают…

– А кто тебе сказал, что испытывают атомные бомбы? Это не атомные бомбы, это просто много взрывчатки. Ты что думаешь, если бы у кого была в наличии настоящая ядерная бомба, он бы ее не применил, что ли? Обязательно применил бы! Таков человек. Человек кидает бомбы. Всегда кидает. А если не кидает, то их у него нет. Ядерное оружие – это все пропаганда, не более того.

Арт поглядел на Александра с завистью. Александр явно был умным.

– А что касается того, почему Лорд Дестройдер не напал втихаря… Я много об этом думал. Почти всю ночь. И вот что я придумал… У тебя, кстати, есть какое-нибудь оружие?

– Не-а… То есть есть, да, арбалет. Но недоделанный.

– Надо доделать, – серьезно и задумчиво сказал Александр.

Арт кивнул. В конце улицы показался парень. Александр уставился на него, как-то даже набычился, точно шагал кто-то знакомый. Парень приблизился, постоял немного напротив, плюнул на асфальт.

– Вы что, бараны? – осведомился он.

– Почему это? – набычился Александр.

– Да потому. – Парень ткнул пальцем в плакат с Дестройдером. – Вы что, на самом деле в это верите?

– А что?

– Ну вы и лопухи! Это же надувало! Это же телешоу! Набирают дураков! Приедете туда, вас там снимут на камеры, а потом покажут всем. Всему миру! Это же телепрограмма такая – «Идиот-шоу» называется!

Парень обидно расхохотался.

– «Идиот-шоу», – повторил он.

– А тебе-то что? – спросил Александр. – Ты что, уже поучаствовал?

– Бараны, – лениво сказал парень и отправился по своим делам.

Арт подождал, пока он отойдет подальше, и спросил:

– А как же быть с другими странами? Что получается? Получается, что люди из других стран не смогут явиться на битву?

Александр задумался.

– Получается, что только мы можем в ней участвовать? – не успокаивался Арт. – Им, остальным, ведь далеко добираться сюда…

– Я не знаю точно. Но это не важно ведь.

– Почему? – спросил Арт.

– Потому что Дестройдер ничего не знает про разные страны, для него мы все одинаковы. Мы все жители Земли. Остальное мелочи.

– Но ведь народу мало соберется… – Арт с опаской посмотрел в небо. – Если так все, то никто на Битву и не придет… Надо что-то делать, Александр! Надо народ поднимать…

– Хочешь попасть в психушку? Сейчас знаешь, в соответствии с законом о терроризме… быстренько припишут «дестабилизирующие действия». Чтобы не сеял панику среди мирного населения. Знаешь, один парень ехал в лифте в час пик, а лифт застрял. А там с ним народу еще человек десять было. Они застряли, свет аварийный включился, а этот парень взял да и булькнул, что, наверное, бомбу нашли. Ну, в лифте все распсиховались, стали звонить… Короче, когда их достали, то этому полгода припаяли. Так что опасаться стоит…

– Но ты же не опасаешься. Стоишь вот тут, агитируешь…

– А я ничего и не делаю. Стою да, но не агитирую. Как бы не при делах…

Это верно, подумал Арт. Александр хитро придумал. Тот, кто должен прийти, тот придет. Так он, кажется, сказал. И тут очередная пугающая мысль посетила Арта.

– А может… – сказал он. – А может, весь этот терроризм происходил только для того, чтобы мы все привыкли, а? Чтобы отвлечь от главного? Вот, чтобы Лорд Дестройдер прибыл, а все на него никакого внимания даже не обратили. Чтобы все подумали – а, очередной придурок. А Лорд Дестройдер не придурок.

– А я тебе о чем говорю! – сурово кивнул Александр.

Хотя по лицу его стало ясно, что ни о чем подобном Александр и не думал.

– Поэтому никого никуда призывать и не надо, – сказал он. – Поэтому каждый должен сам прийти. Решающая Битва – это… индивидуальный выбор. То есть не государства должны решать, а каждый сам. За себя. Вот ты точно решил?

– Точно.

– Тогда будем действовать так. Обменяемся телефонами, а через два дня свяжемся, договоримся уже окончательно.

– Хорошо…

– Ну а пока лучше нам разойтись.

Александр погрузил ящик на багажник велосипеда, притянул его шпагатом, плакат с Лордом Дестройдером погрузил сверху.

– Ты пойдешь туда, на остановку, – кивнул Александр. – А я покачу к дому. Потом созвонимся. Пока.

– Погоди…

– Чего? – повернулся Александр.

– Это ведь… это ведь все на самом деле?

Александр хмыкнул.

– Это уж ты сам решай, – сказал он.

И укатил.

Арт постоял еще немного, затем побрел в сторону остановки.

Неделя прошла незаметно. Большую часть Арт сидел в подвале, в мастерской. Он заканчивал арбалет, затем стрелы к нему, работы было много.

Вообще-то Арт считал, что арбалет ему не понадобится, вряд ли самострел потянет против Лорда Дестройдера, Арт позвонил и спросил об этом у Александра. Александр ответил, что с оружием проблем не возникнет, скорее всего оружие им раздадут на месте. И вообще Александр посоветовал Арту не думать о мелочах, а сосредоточиться на главном. И отключился.

Арт не стал перезванивать, стал прилаживать к арбалету лук и поглядывать в телевизор, настроенный на автоматический двухсекундный перелист. Ничего нового по телевизору не показывали. Про Лорда Дестройдера почти не упоминалось, один раз было сказано, что задержан какой-то дроссельщик, который тайно проник в студию и поставил диск, в другой раз показали разгром квартиры хакеров, подозреваемых в проникновении в компьютер вещательных сетей. Персона самого Лорда Дестройдера не обсуждалась, видимо, в силу ее незначительности.

Интернет же оживился. Мнений было много. Большинство склонялось к тому, что это все-таки начало новой мощной пиар-кампании. Только непонятно, что рекламируют. Одни говорили, что раскручивают свежий блокбастер, другие – что это банальные кукурузные хлопья, третьи утверждали, что с помощью такой экстравагантной выходки повышают акции энергетических компаний.

Вопрос о том, что Лорд Дестройдер может представлять угрозу, даже не обсуждался.

А потом случилось.

Во время ежегодной пресс-конференции Президента на сцену выбежала мышь. При виде грызуна Президент пришла в волнение, немного завизжала и наступила на мышь туфелькой. В зале повисла гробовая тишина, которую разрывали лишь предсмертные визги несчастной.

Мышь пала в прямом эфире, и инцидент замять не удалось. Общественность, потрясенная таким жестокосердием, требовала ответа.

Президент извинялась и апеллировала к тому, что мышей она с детства боялась, и этот ужасный поступок был совершен ею в состоянии аффекта и только ввиду самозащиты. Что мышь была убита машинально, под действием рефлексов. Эти оправдания услышаны не были – оппозиция задавала резонный вопрос: нужен ли стране Президент, который прежде делает и только потом думает?

Рейтинги падали.

Выяснилось, что Мышь была несовершеннолетней, что усугубило ситуацию. Президент обязалась тратить четверть своих доходов на приют для грызунов, пострадавших от человеческого произвола.

Рейтинги падали.

Было решено кремировать Мышь и развеять ее прах над просторами океана. Для проведения церемонии погребения был арендован атомный ледокол.

Общественность волновалась. Президент и Мертвая Мышь мелькали по всем каналам. Известный сценарист Во Линь засел за написание байопика, две ведущие киностудии соперничали за право съемок фильма, над Президентом нависла угроза импичмента. В пригородах начались волнения под лозунгом; «Сегодня Мышь, а завтра мы». Полиция применила газ. Биржи лихорадило.

Мышетрясение содрогало все массмедиа до самой пятницы, про Лорда Дестройдера забыли окончательно.

В четверг вечером позвонил Александр. Спросил: все ли в порядке? Арт поглядел на распоротую жестяную копилку и ответил, что все.

На самом деле все было в порядке. Два дня назад, во вторник, Арт окончательно понял, что ехать на битву надо. В этот раз не случилось никаких совпадений, просто Арт подумал.

Что он никогда ни в чем не участвовал. Никогда не помогал голодающим в Африке. Никогда по причине брезгливости не шел работать в городские больницы – помогать слепым. Многие шли, а Арт нет. Никогда не участвовал в демонстрациях протеста, в соревнованиях, да вообще ничем не занимался.

Никогда и ничем.

А значит, пришел и его час. Сделать что-то. Так подумал Арт.

А если это на самом деле какое-нибудь телешоу, так и пусть. Попадет бесплатно в телевизор. Не все же там мышам резвиться.

И уже на следующий день, в пятницу, они ехали в поезде на запад. Убегать из дому не пришлось. Александр устроил так, что на адрес родителей Арта пришло приглашение на участие в конференции «Арбалетных Стрелков Запада», снабженное билетами, страховками и всем, чем полагается. Отец позвонил по указанному телефону, и Александр ответил взрослым голосом. Больше отец ничего проверять не стал.

Они встретились на вокзале. Александр был обряжен в рыбацкий костюм, в сапоги, за спиной рюкзак. Рядом с ним стоял невысокий мальчишка в очках.

– Это Баг, это Арт, – представил Александр.

– Он тоже? – спросил Арт. – С нами поедет?

– Угу, – сказал Баг.

Больше он ничего не говорил, всю дорогу молчал. Они погрузились в поезд и отправились в путь. Поезд оказался на редкость скучным. В нем ехали все какие-то понурые работяги, одни работяги выходили, другие работяги появлялись, и все были мрачные. Те, кто ехал на работу, сидели в каком-то оцепенении, те, что с работы возвращались, жевали бутерброды, тоже, впрочем, в оцепенении.

Молчун Баг спал, Александр читал какую-то книжку, Арт смотрел в окно. После обеда Арт позвонил домой, сказал, что с ним все в порядке. В трубке были слышны недовольные крики, видимо, родители ругались. А может, это просто шла очередная серия «Лучших подруг», точно Арт не разобрал. От этого звонка ему стало как-то нехорошо, и он вообще отключил телефон. И тоже решил поспать, в последнее время он вообще спал много, хотелось спать.

Уснуть получилось легко, солнце разморило Арта, он приложился к теплому стеклу, мерная вибрация вошла в висок и скоро усыпила, а проснулся Арт уже вечером. Солнце почти село, в вагоне горел свет, а за окном была тьма. Его спутники не спали, Баг разогревал на миниатюрной спиртовке термос с кофе, Александр мастерил бутерброды.

– Почти приехали, – подмигнул он. – Через час будем выходить. Надо быстренько перекусить, ты не против?

Арт был не против. Они съели бутерброды, выпили кофе, пожевали жвачку. Александр достал из рюкзака карту местности и принялся сверять ее с компасом. Он был деловит и совершенно спокоен. А Баг нет. Правая нога у Бага подпрыгивала и никак не могла остановиться. Потом поезд стал замедляться. Александр спрятал карту, поглядел на часы, сказал, что почти не опоздали и что пора собираться.

Станция Бага напугала. Он никогда таких станций не видел, это была настоящая станция-призрак. Пустой вокзал, пустые скамейки, фонари горят, свет в окнах, а людей нет. Никого. Даже собак нет.

Они обошли вокруг вокзала и двинулись через город, даже не город, так, пять домов. Город тоже был пуст, совсем как вокзал, только свет в домах не горел. Можно было предположить, что они там спали, но Арт почему-то знал, что не спали. Их просто там не было.

Людей.

– Никого… – шепотом сказал Арт. – Странно…

– Ничего не странно, – бодро ответил Александр. – Они ушли туда, на место. Там дожидаются.

Александр указал пальцем в темноту.

– А жители? – спросил Арт.

– А жители ушли оттуда.

Александр достал фонарик и принялся светить перед собой и по сторонам. От этого становилось еще неприятнее. Видимо, Александр почувствовал то же самое.

– Ладно, – сказал он и погасил фонарь, – двинули.

И подчеркнуто уверенно двинулся по дороге, ведущей из города.

Идти пришлось долго. Дорога виляла между невысокими холмами, глаза привыкли к темноте, и теперь Арт видел, что вокруг них пустыня. Самая пустая на свете пустыня, даже кактусов не видно, тишина, только их жуткие шаги по асфальту. Арт достал арбалет, но стрелять было не по кому, даже койоты и те молчали, от этого становилось еще страшнее. Страшно было не ему одному, Арт заметил, как Александр сунул руку за пазуху, а Баг достал из-за пояса нож.

Очень скоро Арт почувствовал холод. Он подумал, что так и должно быть в пустыне – днем жарко, ночью наоборот. И еще Арт подумал, что стоило одеться потеплее, взять свитер, носки, захватить с собой побольше кофе…

Дорога завернула вверх, шагать стало тяжелее. Когда дорога задралась вверх окончательно, они остановились передохнуть.

– Далеко еще? – спросил Арт.

– Нет, не должно, – ответил Александр. – Уже рядом. Скоро. Пить охота…

– У меня кофе, – сказал Баг, – только холодный…

– Кофе не пойдет, – помотал головой Александр, – кофе нельзя напиться. Ладно, потерпим. Ну что, двинули?

– А это точно тут? – недоверчиво спросил Арт. – Может, мы ошиблись?

– Тут. Мы не ошиблись.

Холм был какой-то слишком уж выпуклый и гладкий, дорога повернула влево и вильнула в обход, Арту казалось, что они взбираются на какое-то яйцо. Дойти до верхушки, впрочем, не получилось, шоссе обогнуло яйцо и нырнуло вниз.

– Ого! – восхищенно сказал Баг.

– Да уж… – выдохнул Арт.

– Все правильно, – покивал Александр. – Все так и должно быть…

Перед ними лежала долина, широкая, длинная, но не совсем такая, как в его снах, не темная – мелкими пятнами по всему темно-синему пространству светились огни. Костры, догадался Арт. Много костров. Сотни.

– Ну вот и пришли, – сказал Александр.

– Кто это? – спросил Баг. – Кто это там?

Александр не ответил. И они быстро, почти бегом, направились вниз.

У подножия холма выяснилось, что до ближайших костров далеко. К тому же дорога была… никакой дороги не было вообще. Земля изобиловала кочками и рытвинами, передвигаться по ней получалось тяжело. Арт то и дело проваливался и спотыкался о сухие и твердые корни каких-то растений, хотя никаких растений не замечал.

А Баг так и вообще разбил колено. После этого Александр сказал, что спешить не стоит, не хватало еще поломать ноги до грядущей битвы!

В результате до ближайшего костра они добирались почти два часа. Костер был небольшой, и вокруг него сидели несколько человек. Александр помахал им рукой, и те помахали в ответ.

– Сначала сами разведем костер, затем уже познакомимся, – сказал Александр. – Давайте собирать дрова.

Собирать дрова долго не пришлось, дрова валялись повсюду. Александр сложил сухие корни шатром и подпалил. Они собрались у огня. Тепло и хорошо, Арт почувствовал, что ему хорошо, уютно, ему давно уже не было так хорошо и уютно. Он пододвигался и пододвигался, погружаясь в лень и уже не уворачиваясь от стреляющих угольков, и все-таки споткнулся и, стараясь поймать равновесие, сунул руки в пламя, но, к своему удивлению, не почувствовал ни жара, ни даже боли. Огонь быстро обтекал ладони, оставляя в них приятное щекочущее чувство.

Он засмеялся и повернулся к товарищам. Баг открыл от удивления рот, а Александр важно кивнул – так, мол, и надо – и тоже погрузил руки в огонь. Баг хихикнул и осторожно потрогал пальцем, потом уже смелее, засунул руки чуть ли не по локоть и тоже засмеялся, и они смеялись вместе.

Арт заметил, что соседи иногда поглядывают на них и улыбаются. И…

Люди, сидящие возле соседнего костра, выглядели странно. В широких плащах, с белыми длинными волосами, они не разговаривали и сидели спокойно и умиротворенно. Арт подумал, что так, наверное, и надо держать себя перед битвой. Спокойно. Он сощурился и увидел, что рядом с соседним костром воткнуты в землю большие двуручные мечи и стоят в пирамидах длинные копья с причудливыми наконечниками. Люди тоже грели у огня руки и жарили насаженный на прутики хлеб.

Арт вдруг подумал, что все это жутко глупо. У Лорда Дестройдера наверняка есть лазеры и атомные ракеты, а у них мечи, арбалеты и пики. Но подумал он это не со страхом или с обидой, а как-то тоже спокойно и тихо.

И подумал еще, что он все еще хочет пить. Еще сильнее, чем раньше.

– Пить охота, – вздохнул Арт.

– Да уж… – согласился Баг.

Человек у соседнего костра неожиданно поглядел в его сторону. А затем поманил Арта рукой. Арт подошел.

Человек улыбнулся и протянул ему флягу, плащ распахнулся, и Арт увидел, как под плащом красным от огня золотом блеснула броня. И лицо человека показалось Арту почему-то очень знакомым, где-то он его видел, только никак не мог припомнить где. Но видел, видел, это точно.

– Спасибо, – буркнул Арт и взял флягу.

Фляга была стеклянная и тяжелая. Арт даже подумал, что она хрустальная или из другого какого дорогого материала. И пробка была старомодная, из какого-то дерева. Фляга открылась звонким хлопком, вода оказалась вкусной, Арт пил и не мог остановиться. Александр и Баг смотрели на него жадно, и Арт вдруг подумал, что он увлекся – выдул почти половину.

Арт вопросительно поглядел на человека в плаще и в броне, человек кивнул. Арт вернулся к своему костру и передал фляжку Александру. Александр пил долго, потом передал Багу. И тот тоже пил долго. Свет от костра странно отражался в тяжелом стекле, Арту даже почудилось, что это стекло поглощает свет. И вообще странно, думал Арт, я отпил больше половины, и Александр с молчуном тоже не стеснялись, но воды во фляге хватило. И даже, кажется, ее там больше стало. Во всяком случае, когда Арт относил ее людям в серых плащах, она была такая же тяжелая.

– Спасибо, – еще раз сказал Арт.

Человек кивнул и привесил флягу к поясу. После чего поднялся на ноги и стал смотреть в небо.

– Время! – прошептал откуда-то сбоку Александр. – Время пришло! Быстро как…

Человек расстегнул застежку, и плащ упал на землю.

За плечами человека расправились неожиданно большие и сияющие белым светом крылья. Крылатый улыбнулся и заговорщически подмигнул. Арт задохнулся и отскочил к своему костру.

– Это же… – Он схватил соседа за руку. – Это же… Я его видел в…

Но он не успел договорить. Земля дрогнула, костер смешался, и огонь погас, небо разошлось.

– Началось! – крикнул Александр.

Он вскочил, забегал, засуетился, сунул Арту арбалет, а сам выхватил из-под мышки блестящий длинный револьвер и дрожащими руками стал заряжать в него патроны. Но Арт этого уже не видел, он глядел на свой арбалет, вернее, на стрелу. Стрела светилась. Точно таким же белым, как крылья соседа, светом.

На потемневшую равнину, разворачиваясь в боевые порядки, с огненным ревом уже опускались черные корабли Лорда Дестройдера.

Арт очнулся.

Пахло дымом. Рядом с ним очумело бродил Баг, он постанывал и держался за голову. Александр сидел рядом, недалеко.

Арт потряс головой, но ничего не понял. Было уже светло, тьмы не было, а с правой стороны с холма в долину стекало мутное серое пятно, Арт пригляделся и понял, что это стадо. Овцы. Овцы были, а Лорда Дестройдера не было. И дым от погасших костров поднимался.

– Что случилось? – спросил Арт.

– Не знаю… – мрачно ответил Александр. – Массовая галлюцинация…

– А как же корабли? И все светилось…

– Не знаю… Ты тоже видел?

Арт кивнул.

– Газ, что ли, какой… – Александр понюхал воздух. – Химией какой-то пахнет…

– А где эти? – Арт кивнул на костер соседей, соседей не было, а костер дымил, и Александр рассеянно затаптывал угли.

– Кто эти?

– Ну, эти, в плащах.

– А, эти… Ушли… Я когда очнулся, тут один только оставался…

– Ну и что?

– Сказал, что мы победили вроде как…

– Как это? – удивился Арт. – Сраженья ведь не было? Они только начали приземляться, а потом… Как это мы победили?

– Не знаю. – Александр пнул головню. – Он сказал что-то… Какое-то изречение, я не понял…

– И что?

– И тоже ушел.

– Нас же было мало… – не понимал Арт. – А их много… А как же сраженье? Оно что, вообще не состоялось?

– Да отстань ты…

Александр пожал плечами, раздраженно плюнул в костер и почесал щеку.

– Теперь уже до конца… – Александр вздохнул.

– Что до конца? – не понял Арт.

– До конца жизни буду чувствовать себя дураком.

Кусатель ворон

Вода в аквариуме дрогнула и чуть перелилась, неоны брызнули в укрытие, улитка всплыла, притворившись мертвой. Это ховер. Башня наша старая, давно пора ее расселить, но никак не расселят, а она, между прочим, уже сто лет почти стоит и не падает. Но упадет, еще лет двадцать, и упадет. Лифты не работают, лестницы стерлись и похожи на пандусы, стекла помутнели, а ховерная площадка совсем разболталась, силовые ловушки прокисли, и если на площадку становится новый ховер, то слышно во всем доме. Иногда даже стены трясутся и стекла дрожат.

Это пстель прибыл. К нам в будни только он и прилетает, а так никого до пятницы. Книгу пишет, что тут поделаешь? Ради него, кстати, запустили лифт до последнего этажа, чтобы удобнее ему было спускаться и подниматься, чтобы лестницы от важного не отвлекали, пстель пишет всегда, даже и во сне.

Я его, кстати, один раз видел – он проходил по коридору нашего уровня с сильно задумчивым видом, остановился у окон, уставился на город и думу думал три минуты. Они всегда так, любят подумать, собраться с мыслями.

Бум-бум-бум!

В дверь постучали, причем явно ногой, с нетерпеливым размахом. Я открыл.

Пстель. Вспомнил о нем, он и явился.

Сегодня он был в длинном черном пальто, в черных очках, с помятым творческим лицом. Это у них тоже так заведено, чтобы подчеркнуть терзания. Но сегодня что-то слишком. Видимо, творческий кризис.

– Тебе за что деньги платят?! – сразу начал ругаться пстель. – Я уже третий раз прилетаю – и третий раз у тебя на крыше не протолкнуться! В прошлый раз в двигатель затянуло сразу три коптера, ты знаешь, во сколько мне обошлась профилактика?

– Так вы отпугиватель поставьте, – посоветовал я. – Если хотите, то Петька из соседней башни совсем недорого…

– Ты мне порассуждай! – Пстель притопнул ногой. – Ты должен за порядком на крыше следить, а не рассуждать! Я завтра прилечу – чтобы ни одного коптера на посадке! Почему у тебя там целые стаи? А?!

Они все такие. Творческие личности. Любят поорать, особенно в кризис.

– Так это же… – зевнул я. – Штормовое предупреждение передавали. На крыши не выходить без особой надобности, вот я и не пошел. А у нас самая высокая башня в этой части города, вот они сюда, как мухи на лед, и собираются…

– Я тебе устрою предупреждение! Я тебе устрою мух!

Пстель надулся от ярости и вдавился в дверь. Ну, если он мне трепку решил задать, то зря, не угонится. На всякий случай отступил назад, но тут с пстелем произошло что-то, лицо у него утратило надменность и сделалось вполне себе человеческим.

– А кто твой отец? – Пстель сердито нахмурил брови.

Я снова зевнул. Сейчас, прямо так и отвечу.

– Отвечай немедленно, молодой человек! – взвизгнул пстель. – Кем подвизается твой отец?!

И тут же сканер достал и в меня направил. Сканер достал – врать бессмысленно.

– Вандализатор, – ответил я. – Мой отец – вандализатор.

Глаза у пстеля блеснули каким-то алчным блеском.

– Вандализатор… – сказал он задумчиво. – Я так и знал…

Верно говорят – чутье у них. Не знаю, уж по каким признакам он определил – может, по сундуку в коридоре, или по литографиям на стенах, или по люстре, а может, и в самом деле почуял. Запах у нас стоит крепкий, отец с утра морил морилкой, пстель мог и по этому запаху догадаться.

– А на чем специализируется твой отец? – спросил пстель уже без нервов, а, напротив, даже с уважением.

Я почувствовал, что гнев его отступил и сменился интересом, и немалым. Поэтому я повел себя нагло.

– А вы к гостье прилетели? – в свою очередь, спросил я.

– К гостье? – Пстель смотрел поверх меня в коридор, ему явно хотелось пройти туда и дальше, в хранилище. – Да, к гостье. Я работаю над книгой…

– А она из какого года? – перебил я.

– Она? Она из будущего, конечно. А почему ты интересуешься?

Пстель уставился на меня с пристрастностью, на лоб у него съехала прядь волос, и пстель закинул ее обратно движением головы.

– Мне кажется, мы с тобой уже где-то встречались, – сказал он. – Не могу вспомнить…

Пстель потер виски писательским жестом.

– Мне кажется… – Пстель стряхнул руки. – Впрочем, оставим. Так, значит, твой отец вандализатор, – кивнул сам себе пстель.

– Это очень хорошо, у меня к нему есть вопросы. Ты не знаешь, он не занимается книгами?

– Он же вандализатор, – напомнил я. – Все вандализаторы занимаются книгами. Но мой отец специализируется больше по механике.

– По механике, как интересно. У меня есть чудесный игровой автомат…

Пстель замолчал.

– Мне пора. – Он поглядел на часы, кстати, механические. – Отец завтра дома будет, не знаешь?

Я кивнул:

– Будет. После обеда.

– Тогда я завтра еще зайду, – стал рыться в карманах пстель. – Нам надо кое-что обсудить.

Пстель достал из кармана визитную карточку и вручил мне.

«Алексис Ф. Шклянский, ведущий литератор».

– Гостью зовут Ая, – сказал Шклянский. – И крышу все-таки почисти, пожалуйста.

После этого он удалился, ведущий литератор. А я его тоже вспомнил.

Я действительно должен расчищать крышу, у меня контракт на каникулы. Я каждое лето подрабатываю, иногда на первых этажах псевдокрыс гоняю, а в этом году вот коптеров много развелось, так что с ними вот занимаюсь. Коптеры мне больше нравятся, чем псевдокрысы, да и вообще я высоту люблю и простор. К тому же в коптерах есть микроджеты, а в них, в свою очередь, рений, если наловить побольше коптеров, то к концу лета можно набрать грамм пятьдесят.

А это немало.

Но я ленюсь.

Вот и сейчас я не гонял коптеров уже почти две недели, так что они стали полетам мешать. Ладно, надо поработать чуть-чуть, а то этот Шклянский еще отцу пожалуется, с ведущего литератора станется.

Я сходил в кладовку, взял разрядник и кукан, затем на кухню заглянул, взял бутерброды. Вооружившись, поплелся на крышу. Попробовал на лифте подняться, только оказалось, что его включили специально для Шклянского, я же, сколько ни пытался, запустить его не смог. Так что пришлось идти пешком.

Это не очень удобно, идти приходилось по самому краю лестниц, потому что по центру ступеньки на самом деле стерты, причем в некоторых местах до желоба. От такой ходьбы ноги сильно выворачивались, так что через сорок этажей у меня колени заболели и заболела спина.

На крыше было солнечно и тепло. Ховер Шклянского висел в колыбели и вызывал зависть – это был новехонький «Баст» малинового цвета, скоростной и высотный, с функцией отключения автопилота. Я позавидовал Шклянскому, думаю, все ему завидовали. Вот сейчас он напишет книгу про эту Аю, и у него появится «Баст-М». А я набью коптеров и куплю…

Вот часы отцу куплю. Он хочет часы, но никак не может побороть профессиональную жадность – стоит ему добыть хорошие часы, как он немедленно вандализирует их в пятницу. Тут уж ничего не поделать, вандализировать часы изволит каждый второй, скоро их почти совсем не останется.

Коптеры кружились над «Бастом», стараясь прицепиться к волне и выцедить из нее немного энергии, «Баст» был неприступен. Но коптеры не отставали.

Я натянул мусорный костюм, больше всего напоминавший стручок фасоли. Я связал его из проволоки, кусков фольги и другой разной дряни, в таком костюме можно подкрасться к коптерам поближе, но не то чтобы вплотную. Коптеры в последнее время стали пугливыми, иногда мне кажется, что они постепенно умнеют, и если раньше они в соответствии со своей задачей к человеку устремлялись, то теперь, наоборот, шарахаются. Поэтому, несмотря на костюм, стоило осторожничать.

Я лег на крышу, перевернулся на спину и пополз к ховеру. Это заняло минут десять, может, чуть больше, торопиться не стоило. Коптеры роились над «Бастом», я насчитал штук тридцать, целую стаю. Разрядник у меня слабенький, самодельный, если честно, то им и один коптер завалить сложно, особенно если новый. Но другого разрядника у меня нет, я просил отца добыть настоящий, но это запрещено, так что приходится гонять коптеров тем, что есть.

Целиться, когда они в стае, бессмысленно, поэтому я навел на место, где они вертелись погуще, и нажал на гашетку.

Коптеры с визгом шарахнулись в стороны, но одного я все-таки зацепил, он не смог удрать, потерял высоту, подвис и теперь барахтался в воздухе, стараясь отгрести от крыши на простор. У коптеров всегда по нескольку двигателей, от четырех до двенадцати, погасить все одним выстрелом не получается никогда, так что коптеры удивительно живучи. А конденсаторы разрядника заливаются за три минуты, так что до второго выстрела коптер успевает удрать. На такой случай у меня есть боло. Обычный боло – тросик и три подшипниковых шарика, размахнулся и запустил.

Коптер запутался и свалился на крышу. Я подбежал к нему. Самое сложное – подбить первого, дальше легче. Коптер забился, стараясь вырваться из боло, а когда не получилось, ни с того ни с сего вывесил передо мной рекламную голограмму:

«Самая новая! Самая функциональная! Самая надежная! Турбоческа! Без царапин и повреждений! Сенсорное управление! Десять режимов! Стерильно и стильно! Покупайте турбоческу сегодня и получите завтра комплект сменных насадок совершенно бесплатно!»

Турбоческа походила на большого таракана, я вспомнил, что на первых этажах, кажется, таких встречал. Наверное, по прошествии времени турбочески, обувесушки, пылесборки и другие мелкие механизмы деградируют в псевдокрыс и переселяются в подвалы, где сбиваются в стаи и влачат существование, подкарауливая в вестибюле припозднившихся пенсионерок и предлагая им свои бесполезные услуги.

«Приобретайте турбоческу! Сезонные скидки! Бойцам Иммиграционной службы турбоческа за полцены!»

Это было смешно. Пытающийся спастись рекламный автономный аэробот пробовал соблазнить меня турбоческой. А псевдокрысы иногда прикидывались мертвыми. Это интересно, неживое подражает живому, стараясь спастись.

На рукояти разрядника засветился зеленый огонек, конденсаторы залились, но я не стал добивать коптер. Я освободил его от боло, пристегнул на длинный линь и подкинул в воздух. Коптер радостно зажужжал, рванул на свободу, линь натянулся, коптер повис.

Манок, однако.

Я отошел в сторону от посадочной площадки, на ровную крышу и продолжил охоту. Сел поудобнее, всклокочил вокруг себя мусорный костюм, притянул коптера пониже и стал ждать.

Через несколько минут к моему коптеру подлетели еще две штуки: октокоптер-курьер и совсем древний хромой винтокрыл. Винтокрылы самые опасные – их производили еще до ховеров, и они их совсем не боятся. Поэтому за винтокрылов всегда отдельная плата. Моторчики на винтокоптерах слабенькие, одного разряда им с горой хватает. Я прицелился и выстрелил.

Двигатель винтокрыла заклинило, и коптер упал на крышу и разлетелся на части. Разбившись, он стал гораздо больше похож на птицу, чем когда болтался в воздухе. Я подобрал лопасти с выбитым заводским номером и отметил, что за все десятилетия, что коптер был в эксплуатации, они почти не износились.

Октокоптер, испугавшийся моего выстрела, скоро вернулся снова, и я вполне успешно подбил его, подобрал и прицепил на линь. Октокоптер – хорошая добыча, сразу восемь микроджетов, и в каждом рениевые пластинки. Лучше только двенадцатимоторный карго, но они редко залетают.

Но в тот день мне везло. Я подбил еще три рекламных мелкомоторника, прицепил их на лини, и они гудели на них, и эта стайка все-таки приманила карго. Он подобрался и с любопытством завис прямо надо мной, накрывая мусорный камуфляж черепахообразной тенью. И я влупил ему прямо в контрольный центр! На секунду карго потерял управление и начал сваливаться, я отбросил костюм, подпрыгнул и уцепился за грузовые скобы.

Каргокоптер просел, я повис над крышей. Моторчики там довольно мощные, если на форсаже, то карго до пятидесяти килограмм поднимает. Коптер заревел и поволок меня к краю крыши. Правда, хватило его ненадолго, заряд закончился, и коптер послушно завис над бетоном, а я пристегнул его на линь.

На этом охота закончилась. Я собрал коптеры, посадил их на кукан и отправился домой. Коптеры шумели за спиной, шевелились и то и дело запускали рекламу, я спускался по лестнице в облаке техножужжания, сервострекотания и голографических миражей.

За несколько уровней до своего, я услышал, как со скрипом прополз по шахте лифт. Пстель Шклянский закончил сегодняшние литературные труды и отправился ужинать в свой загородный особняк, обдумывать новую книгу. И верно, скоро здание дрогнуло – стартовал пстель еще неаккуратнее, чем садился.

На моем уровне пахло табаком, видимо, пстель по пути курил трубку. В коридоре покачивалась пыль, взбеспокоенная перемещением крупной писательской фигуры, я несколько раз чихнул, а коптеры принялись выдавать рекламу о вреде курения и пользе стевии. Гостья из будущего сидела на радиаторе и грызла тыквенные семечки. Была она одета совсем просто, как я: брезентовый высотный комбез, башмаки, каскетка. По виду и не скажешь, что из будущего, только имя странное – Ая. Хотя тут у всех имена странные. И лицо уже… нормальное. Первое время, как она у нас поселилась, так сразу было видно – чужая, а теперь ничего, притерлась и как все уже.

– Привет, – сказал я.

– Привет, – сказала она.

– Что делаешь?

– Семечки ем. Хочешь семечек?

Я не стал отказываться.

Вообще, это правда, я давно с гостьей собирался познакомиться. В нашей башне из молодых только я да Суставов. Но он внизу живет, и характер у него противный, Суставов увлекается боевой суггестией и отрабатывает на тебе свои приемы. Так что общаться с ним сложно, неясно – это он с тобой по-человечески разговаривает или пытается тебя загипнотизировать. Так что, когда гостья поселилась в нашей башне, да еще на нашем этаже, я обрадовался. Будет с кем поговорить.

– Зачем ты их ловишь? – спросила Ая и указала на кукан.

– Они мешают движению, – объяснил я. – Роятся над крышами, а если их в двигатель затянет, то ховер может разбиться. И в суперстаи сбиваются иногда, а это уже совсем опасно.

– Их тебе не жаль?

– Кого? Коптеров? Они же машины.

– Ну не знаю… – Ая поглядела на коптеры. – Они как живые…

Я дернул тросик, коптеры на кукане зажужжали.

– Они на шмелей похожи, – сказала Ая. – Смешные такие. Или на птиц…

– У вас что, коптеров не было? – поинтересовался я.

– Нет. У нас птеры были, они по-другому совсем летали.

– Ясно. Тут тоже птицы есть, но они в город редко кажутся.

Я попробовал тыквенных семечек, соленые, вкусные.

– А чего ты на батарее сидишь? – спросил я.

– Гуляю, – объяснила Ая. – Ко мне писателя прикрепили, так он каждый день ходит и расспрашивает.

– Шклянский?

– Угу. У меня после его расспросов голова болит.

– Они все такие, – сказал я. – У всех головную боль вызывают. Но никак.

– А он хороший писатель? – спросила Ая.

– Шклянский-то? Да, хороший. Наверное, один из лучших. Ты видела, какой у него ховер? Таких на весь город штук десять всего. Такие только у настоящих классиков. Прижизненно включен в ряды.

– Включен в ряды… – кивнула Ая. – А почитать его можно?

– В каком смысле?

– Как в каком? – растерялась Ая. – Почитать. Он же писатель?

– Ну да, пстель.

– И у него есть книги?

– Полно. Сама посуди – кто бы ему такой ховер просто так выдал? Вот мы с отцом уж который год не можем даже сильно подержанный купить – а у него там «Баст»! Он самый что ни на есть писатель.

– Но книг его никто не читал? – продолжала допытываться Ая.

– Не то чтобы совсем никто, кто-то, наверное, прочитал. Но у нас вообще мало читают…

– Зачем же он их пишет, если их никто не читает? – Ая уставилась на меня непонимающе.

– Как зачем? – уже не понял я. – Понятно же для чего.

– Для чего?

Я растерялся. Вот уж никогда не думал, что кто-то не будет знать ответа на такой простой вопрос.

– Для чего тогда книги?

– Вот он завтра прилетит – сама и спросишь, – ответил я. – А мне пора. Буду сегодня пилить.

– Что пилить?

– Коптеров. – Я дернул трос кукана. – В них рений.

Ая посмотрела на кукан с жалостью.

– Слушай, Виктор, – Ая взяла меня за руку, – а может, ты это… Может, ты не будешь пока их распиливать?

– Не знаю, – ответил я. – Вообще-то рений дорожает…

– Ну да… – Ая вздохнула. – А зачем вам рений, если вы звездолеты не строите?

– Из него катализаторы делают, – объяснил я. – А с помощью этих катализаторов масло синтезируют. А это масло… одним словом, с помощью него добиваются отрицательного коэффициента трения в динамических системах.

– Это важно, – кивнула Ая. – Вечный двигатель.

– Вечный не вечный, а эти…

Я снова дернул кукан.

– Эти уже по тридцать лет летают. А некоторые и по пятьдесят.

– Ая!

В коридор высунулась Зойча Поликарповна, увидела нас.

– Ая! Немедленно домой! Ужин стынет!

Ая спрыгнула с батареи и поспешила домой. А я к себе домой поплелся. Загнал коптеров в кладовку, но сразу разбирать их не стал, настроения не было. Коптеры развесились по стенам и стихли, и лишь ночью, когда над городом засветилась луна, робко зашелестели моторчиками.

На следующий день пстель Шклянский заглянул к нам. Отец был дома, проверял кофемолки. В конце месяца в Техническом Музее намечался большой тематический вечер, и отец отвечал за вандализацию. Кажется, он собирался вандализировать кофемолки посредством мясорубок или, наоборот, мясорубки посредством кофемолок. Сложное, одним словом, художественное мероприятие. Но ради Шклянского отец оторвался от этих важных дел и отправился с писателем в хранилище.

Я не стал, конечно, подслушивать, но периодически из хранилища доносились восторженные возгласы Шклянского и его же рукоплесканье. Пстель пребывал в восторге.

Экскурсия по хранилищу продолжалась почти час, потом оба вышли в холл и стали пить газировку. Мне надоело сидеть в своей комнате, я тоже выбрался в холл.

– Не ожидал. – Шклянский вытер платком слезу умиления. – Не ожидал, что у вас настолько богатая коллекция.

Отец согласно промолчал.

– Полагаю, одна из лучших, – сказал Шклянский.

Отец скромно кивнул.

– Нет, разумеется, лучшая, – поправился Шклянский. – Я сам, знаете ли… Но по сравнению с вашей…

– Обращайтесь, – предложил отец. – Могу содействовать.

– Спасибо. Но у меня к вам еще одна нескромная просьба. – Шклянский потупился.

Отец вздохнул, сделал вид, что привычен к нескромным просьбам.

– Так получилось, что я литератор, – отчего-то с отвращеньем произнес Шклянский. – Я пишу книги. И я хотел бы…

Он замялся, поставил стакан с газировкой на полку, достал из кармана книгу.

– Я хотел, чтобы вы… Понимаете, все книги любимы автором. Но одна из них… Я считаю ее своей безусловной творческой удачей. Не могли бы вы ее вандализировать?

Отец промолчал.

– Понимаю. – Шклянский кивнул. – Понимаю и ценю вашу щепетильность. Но если бы вы могли взглянуть шире…

– Нам бы ховер, – перебил я.

Отец взглянул на меня строго.

– Не слушайте его, – сказал отец. – Он шутит.

– Не до шуток тут, – продолжал я. – Без ховера жить тяжело – в школу по три часа каждый день добираюсь. Но ладно я, вот отец на службу по пять часов добирается. Вы сами художник, должны понимать.

Отец поперхнулся от моей наглости.

– Да, я понимаю, – неожиданно согласился Шклянский. – Без ховера как без рук. Я, пожалуй, что-нибудь придумаю. У моего приятеля есть лишний. Разумеется, не новый, подержанный, возможно, он…

Отец взял из рук Шклянского книгу.

– Спасибо! – Шклянский искренне вспыхнул. – Спасибо!

Шклянский начал пятиться к выходу.

– Спасибо вам большое…

– А вы сейчас к Ае? – спросил я.

– Да, – кивнул Шклянский. – Мы работаем над моим новым романом…

– А можно я с вами?

– Зачем тебе? – натужно улыбнулся Шклянский.

– А может, я тоже. – Я кивнул на книгу. – Может, я тоже хочу. В литераторы.

– Какой умный мальчик, – поморщился Шклянский. – Ладно, пойдем. Только обещай сидеть тихо.

Я пообещал.

Шклянский пожал руку отцу, поклонился, улыбнулся и вышел.

– Ты что, действительно хочешь стать писателем? – с обидой поинтересовался отец.

– Да ну, ты что, – отмахнулся я. – Я, как ты, вандализатором хочу быть.

– Вот и правильно, – выдохнул отец. – Правильно, это надежное ремесло. А все эти литературы – это мираж…

Я согласно кивнул и выскочил в коридор. Шклянский дожидался меня возле двери Аи.

– А ты, я гляжу, шустрый парень, – сказал Шклянский. – Толковый. На самом деле в литераторы хочешь?

– Хочу. А что, в литераторы кого-то особенного берут?

– Да нет, – пожал плечами пстель. – Талант только нужен.

– С этим все в порядке, – сказал я и постучал в дверь.

Зойча Поликарповна, новая мама Аи, открыла дверь и посмотрела на нас с ненавистью, я этому не удивился, она всех ненавидела, даже себя. Но со Шклянским шутить не получалось, он поздоровался, отодвинул хозяйку в сторону и проследовал в холл.

– А ты куда? – Зойча Поликарповна схватила меня за руку.

– Этот мальчик со мной, – сказал Шклянский.

– Этот мальчик хулиган, – прищурилась Зойча.

– Хулиган, но со мной.

Зойча меня пропустила, хотя синяки от ее пальцев теперь наверняка останутся.

Ая уже находилась в холле, сидела в кресле и грызла печенье. Шклянский лежал в кресле напротив и перебирал листы бумаги. Я кивнул Ае и устроился в дальнее кресло.

– А я вот давно хотела спросить, – негромко сказала Ая.

– Да, конечно, – пробормотал Шклянский, не отрываясь от бумаг. – Спрашивай.

– А зачем надо писать про меня книгу?

– Это не про тебя книга, – ответил Шклянский. – Это книга про будущее.

– А зачем про это писать книгу? Я ведь все про будущее рассказала…

– Книгу писать просто необходимо, – заверил Шклянский. – Книга должна предотвратить это будущее. Оно ведь не очень радужное, метеорит, а если точнее, осколок кометы…

Он ткнул пальцем в лист.

– Разве можно одной книгой предотвратить метеорит?

– Разумеется, можно.

– Как? – это уже я спросил.

– Как? – и Ая тоже спросила.

– Видишь ли, Ая, это вопрос сложный. – Шклянский поднялся из кресла, прошелся по холлу и как бы в задумчивости остановился у стены, приложил тыльную сторону ладони ко лбу. – Не знаю, получится ли тебе объяснить…

– А вы попробуйте, – сказал я.

Шклянский пронзил меня злобным взглядом, его руки как-то сами выставились из рукавов и, как мне показалось, даже увеличились в длине. Но потом Шклянский опомнился.

– Я не эхо-физик, конечно, – Шклянский обуздал руки и встряхнул прядью, – и мне это тоже непросто. То есть метафизику я понимаю, чего нельзя сказать о физике…

Я устроился в кресле поудобнее.

– Есть некоторые фундаментальные законы, которые нельзя обойти, – изрек пстель. – Каждый гость, прибывающий из грядущего, своим появлением уже нарушает причинно-следственную цепь. То есть любой скачок во времени уничтожает будущее, если говорить проще. Если бы у нас имелась возможность отправить тебя обратно, то ты бы попала в мир, совершенно тебе незнакомый. После изобретения где-то там в будущем машины времени мы, в нашем настоящем, живем в одном вечном дне, в котором нет ни сегодня, ни завтра. Мы навсегда застряли внутри зеркального коридора. Даже не так – внутри зеркального шара!

Шклянский разволновался, теперь он ходил по комнате и рассказывал, а я подумал, что он, наверное, еще и преподает. На каких-либо курсах, где воспитывают пстелей.

– Хочешь насмешить Господа – расскажи о планах на завтра. – Шклянский с достоинством выпрямился в центре комнаты, и я убедился – настоящий пстель. – На этом основана вся наша стратегия противостояния грядущему. Давно подмечено, что почти все писатели, пытавшиеся предсказать будущее, просчитались – оно вывернулось из их цепких, казалось бы, лап. Да, будущее не терпит чужого взгляда и уходит в сторону. Поэтому наша задача проста – встретиться с гостем…

Шклянский коротко поклонился Ае.

– Определить сектор…

– Сектор? – это я уже спросил.

– Разумеется. Все разделено по секторам. Эпидемии, атомные войны, природные катастрофы, восстание машин. Я персонально занимаюсь космическими угрозами – метеориты, вторжения, взрыв Солнца. Поэтому с Аей работаю именно я. Поверьте, я профессионал. После того как определяется сектор, техническая задача превращается в творческую, а дальше все просто.

Шклянский многозначительно наморщил лоб:

– Вот, помню, был случай…

– Значит, теперь Земля не столкнется с метеоритом? – наивно спросила Ая.

– Конечно, нет, – заверил Шклянский. – Хотя не все так просто, конечно. Бывает, что одной книги недостаточно для предотвращения, и требуется серия или даже межавторский цикл. Но результат всегда положительный. Кстати, Ая, вы представитель вымирающей породы, вы – последний метеоритный гость. Предыдущий, с которым я работал, случился уже как четыре года назад. Метеоритная угроза больше не на повестке дня.

Ая как-то погрустнела. А я слушал, интересно же. Кто его знает, а вдруг я на самом деле подамся в литераторы?

– И какую книгу вы будете про меня сочинять? – спросила Ая.

– Я уже все придумал. Это будет повесть про девушку, не такую как все. Она живет в мире, где под предлогом защиты от метеоритной атаки построен режим тирании и жестокой деспотии. Население страдает от голода и непосильного труда, а развращенная элита жирует в охраняемых карательными войсками районах. Неожиданно девушка узнает, что от нее, равно как и от остального населения, скрывают зловещую тайну…

Я хихикнул. Шклянский поглядел на меня с упреком.

– Это только экспозиция, – как бы оправдываясь, сказал Шклянский. – Впрочем, мы отвлеклись. Ая, расскажите, пожалуйста, про метеорит подробнее. Вы помните ваши ощущения, когда узнали, что ваш мир обречен? Опишите!

Шклянский выхватил блокнот и ручку.

Дальше было скучно. Пстель расспрашивал, Ая отвечала, пстель записывал. Я послушал немного про будущее. Будущее предстояло, как всегда, безрадостное, так что скоро я отправился к себе. По пути заглянул в номер триста пятнадцать, я люблю там посидеть в свободное время, а сейчас лето, свободного времени у меня полно.

Лифты на лето отключили, так что вниз я спускаюсь редко, ленюсь. Туда час, обратно час, да и непонятно, чего внизу делать? Отец понятно, он по делу туда-сюда носится, а я нет. Вот прошлым летом я в город вообще ни разу не выбирался, что там делать?

В триста пятнадцатом нет одной стены, блок вывалился лет пять назад, очень удобно наблюдать за миражами, они по вечерам особенно хороши. Я могу сидеть там часами, я притащил туда диван, иногда там и засыпаю.

На следующий день была пятница.

Я проспал почти до обеда, отец летом меня не беспокоит. Погода стояла хорошая, солнечная, по квартире гулял теплый ветерок, в такую погоду я могу сколько хочешь спать. Это ведь такое счастье – спокойно спать. Проснулся, только когда захотелось есть.

После обеда пытался поковыряться с коптерами, разобрать их наконец на моторы и рений, но отчего-то передумал и поплелся к Ае.

Постучал в дверь Аи. Открыла, конечно, Зойча Поликарповна. Она всю жизнь работает на креветочной фабрике, и от этого сама давно стала похожа на креветку: длинное лицо, шелушащаяся кожа, взгляд блуждающий и странный. С таким экстерьером чайлд-тест сдать непросто, так что Зойча Поликарповна усыновила гостью. Аю.

– Тебе чего? – подозрительно спросила она.

И пахло от Зойчи тоже креветками. Отец говорит, что она их тайком выносит со своей фабрики и продает на черном рынке.

– Ая выйдет? – спросил я.

– Чтобы она с тобой по крышам шаталась? – подозрительно спросила Зойча.

– Зачем по крышам, можно по лестнице, – ответил я.

Зойча Поликарповна стала краснеть от прилива злобы.

– Да мы по коридору погуляем, – успокоил я. – Не переживайте вы так, Зойча Поликарповна!

– Смотри у меня! – Зойча показала мне облупленный кулак. – Девочка столько пережила, ты мне ее с пути не сбивай!

Я пообещал не сбивать.

– Я тебя и папашку твоего знаю, – повторила Зойча. – Если что – я на него вмиг донесу!

Я кивнул.

– Ая! – позвала Зойча Поликарповна. – Тут за тобой! Сейчас выйдет.

Зойча захлопнула дверь у меня перед носом.

Через минуту появилась Ая. Она держала в руках бумажный промасленный пакет, мы отошли по коридору подальше, выбрали радиатор, уселись. Ая открыла пакет, в нем оказались жареные креветки. Вкусные. Сидели, болтали ногами, ели креветок, Ая не знала, как их правильно чистить, а я показывал. Потом покажу ей триста пятнадцатый, посмотрим на миражи. Или уток покажу, тут через два уровня утки живут.

– А у тебя в мире были миражи? – спросил я.

– Не знаю. Может. Мы почти все время сидели в бункере.

– Зачем? Если метеорит, то зачем сидеть в бункере?

Ая не ответила.

– Зачем в бункере-то сидеть?

Наверху бумкнуло, по трубам радиатора прошла дрожь, Ая тоже вздрогнула.

– Ховер, – пояснил я. – Шклянский прибыл.

– Писатель вроде сегодня не собирался…

– Это к отцу в гости, на культурную пятницу.

– Сегодня разве пятница? – спросила Ая.

– Наверное. А может, и не пятница. Это надо в Службе Точного Времени узнавать. Но поговаривают, что они тоже врут.

– Для чего?

– Чтобы никто не знал точного времени.

– Почему нельзя знать время? – удивилась Ая.

Мне с ней хорошо, все понятно. Интересно, она много спрашивает и умеет удивляться. У нас в классе еще два гостя из будущего, один все время молчит и не снимает шлем, а другой каждую минуту радуется, что успел сюда к нам отправиться – а то его как раз собирались техноморфировать в крабо-танк.

– Для ограничения иммиграции, – ответил я. – Если нет четкой привязки к событиям, то и неясно, куда совершать тайм-прыжок. Настоящее укрыто неопределенностью. Так что Шклянский правильно говорил – времени нет. А отец, когда находит что-то интересное, устраивает пятницы.

– И чего там делают?

– Ну как, по-разному. Разговаривают, меняются, продают-покупают. Вандализируют, конечно.

– А это что?

– Ну… это сложно так в двух словах…

Зашумел лифт, хлопнули двери. Я думал, это кто-нибудь из отцовских гостей, но это оказался сосед из триста семнадцатого, Йан Профатилло, боец Иммиграционной Службы, он долго шагал по коридору, лязгая доспехами и оружием и ойкая. Прошел мимо нас, не заметил, потом вернулся.

Выглядел он не очень хорошо – под глазом синяк, бронекостюм залит краской, кроме того, Профатилло хромал и присвистывал через выбитый зуб. Остановился, уставился на креветки.

– Угощайтесь, – вежливо предложила Ая.

– Спасибо, – прошепелявил Профатилло.

Выбрал себе креветку потолще, закинул в рот нечищеную, зажмурился от удовольствия. Но не жевал, а как-то мусолил, извлекал соки.

– Что случилось? – спросил я.

– Чрезвычайная ситуация, – ответил Йан через креветку. – Не все гости одинаково адекватны.

Профатилло кивнул Ае.

– Сегодня с гостями не повезло. Пять проколов!

Профатилло показал грязную пятерню, ноготь на безымянном пальце почернел, а сам палец здорово распух.

– Такого уже семнадцать лет не было, – сказал Профатилло. – Чтобы сразу пять гостей… И все пятеро выживальщики!

Я хмыкнул, с трудом не рассмеялся. Представил, как Йан гоняется за выживальщиками.

– Только двух удалось взять, остальные оторвались. – Йан проглотил креветку и потрогал синяк под глазом. – Ищи их теперь…

– И откуда они? – спросила Ая. – Из какого будущего?

– Что-то новенькое. – Профатилло выбрал себе еще креветку. – Одного успели допросить, так он рассказал, что у них там какие-то нити.

– Нити? – переспросил я.

– Угу. – Профатилло закинул креветку на язык. – С неба падают и внедряются во всю органику. Чтобы тебя эти нити живьем не слопали, надо очень быстро бегать. Вот они и бегают. А мы за ними.

Профатилло вздохнул, пожевал креветку.

Нити. На самом деле что-то новенькое. Будет работы литераторам, подумал я. Пстельский хлеб трудный, как всякий честный хлеб. Пиши теперь про нити.

– Не каждое будущее одинаково безобидно, – сказал Йан. – Далеко не каждое…

– Йан, приходи сегодня на пятницу, – пригласил я. – Отец обещал что-то интересное сегодня. Ты же любишь.

– Сегодня вряд ли. – Йан запустил руку в пакет с креветками, набрал в горсть. – Сегодня я с фокусом не в ладах. А завтра опять у меня заботы…

Йан запихал креветок в рот, жевать не стал, а просто держал, выпучив щеки. Креветки свешивались хвостами из его рта, отчего Профатилло стал похож немного на осьминога. Я думал, он еще что-то скажет, но он развернулся и отправился к себе. Я представил, как он будет лежать в своем боксе на диване со ртом, набитым креветками, обливаться слюной и мечтать. Смешно.

– Так ты не дорассказал про вандализаторов, – напомнила Ая. – Чем они занимаются?

– Пойдем, посмотришь сама, – предложил я. – Скоро собираться начнут. Я тебе хранилище покажу, там интересно.

Но хранилище я показать не успел, едва мы вошли в нашу квартиру, показался отец. Он принес что-то большое в большой коробке, которую с трудом держал в руках. Я помог ему, и мы отнесли коробку в холл, отец распаковал приобретение.

– Это же швейная машина, – сказала Ая.

Отец посмотрел на нее с уважением:

– Правильно, швейная машина. А ты откуда знаешь?

– У нас такая была. У бабушки. Она и шить умела…

– У вас была швейная машина? – поразился отец.

– Она из будущего, – напомнил я. – У них там швейные машинки и метеорит.

– Ах да, точно… Рад познакомиться!

Отец старомодно пожал Ае руку, она старомодно поклонилась.

– Ладно, вы тут посмотрите, а я скоро…

Отец убежал входить в образ, мы остались в холле. Ая погладила машинку по выгнутой спине, а я подумал, что машинка здорово напоминает псевдокошку.

Ая покрутила ручку, затем откинула машинку в сторону.

– А ты разбираешься.

Что-то щелкнуло, и Ая достала из внутренностей круглую штуку, похожую на маленький реактор.

– Это челнок, – сказала Ая. – Самая важная деталь. Сердце.

Она протянула его мне, и я взял. Тяжеленькое.

Стали прибывать гости, вода в аквариуме подрагивала, а неоны не казались из глиняного горшка. Первым явился, само собой, нетерпеливый пстель Шклянский, он подобострастно поклонился отцу серебряным бюстиком Ахиллеса и сказал, что у него есть несколько очень влиятельных друзей, давно желающих войти в круг ценителей искусства, и, если можно, он бы позвал их на следующую пятницу.

За Шклянским повалили другие люди, кто журналистской профессии, кто из науки, несколько коммерсантов, нашедших в себе тягу к прекрасному, несколько работников культуры, как всегда упоительно нищих, чиновники, землевладельцы, пестрая публика, собиравшаяся по пятницам у отца. Нас с Аей выгнали из кресел, и мы перебрались на подоконник.

Время близилось к вечеру, но отец не начинал, дожидались Крученого – старого вандализатора, отцовского учителя. Он появился неожиданно, без стука в дверь, просто оказался среди прочих гостей, похожий на старого облезлого грифа.

Отец объявил вечер открытым. Гости принялись бродить по холлу, пить газировку, обмениваться новостями. Вокруг отца собрался кружок, спрашивали совета, приценивались к вещам, торговались, все, как обычно.

Потом принялись помаленьку вандализировать. Сначала любительски, конечно. Один коммерсант сжег палехскую шкатулку, другой чиновник растолок фарфоровый чайник, третий, кажется работник культуры, откусывал головы у пластиковых кукол, ничего интересного. Крученый смотрел на это, как полагается, равнодушно. А отец, напротив, одобрительно, иногда даже хлопал в ладоши.

– Зачем они портят вещи? – спросила шепотом Ая.

– Они их не портят, они их вандализируют, – поправил я. – Это совсем другое дело.

– А в чем разница?

– Разница огромная. Вандализация – это искусство. Сломать любой дурак может, а вот вандализировать… тут талант нужен.

Ая не стала спорить.

Любительские вандализации закончились, и вступил отец. Отец отхлебнул из стакана газировки и сказал негромко, но проникновенно, как только он умел:

– Продолжим наш вечер литературой. Это необычно, поскольку я, как вы знаете, особо этим искусством не упиваюсь. Но сегодня я сделаю исключение. Сегодня я хочу вандализировать книгу… Это очень необычная книга, необычная. Она называется «Зверь из Облака Оорта»…

Я удержался. В последний раз отец вандализировал «Красную Новь» с «Происхождением мастера», кстати, с большим успехом, а сегодня будет «Зверь из Облака Оорта». Чего не сделаешь ради подержанного ховера. Крученый неодобрительно покачал головой.

– Художник… – Отец сделал паузу. – Художник всегда в поиске, ему свойственно беспокойство. И порой это беспокойство диктует ему новое… Новые формы…

Отец замолчал, а в холл вступил человек с необычайно развитой мускулатурой. Причем мускулатура эта сосредотачивалась преимущественно в верхней части туловища, ноги же были сухи и тонки. Я узнал его – Потемкин из Иммиграционной Службы, профатилловский приятель, известный гипер. Из одежды на нем были только длинные просторные шорты, зато мышцы блестели серебрянкой, отчего Потемкин был точно тяжелая ожившая ртуть.

– Встречайте. – Отец протянул Потемкину книгу. – «Зверь из Облака Оорта».

Потемкин принял античную атлетическую позу, мышцы его угрожающе встопорщились, затем Потемкин выдохнул и разорвал книгу пополам. И еще пополам. Потемкин делал это молча, не забывая при каждом движении выгодно вспучивать мускулатуру. Книга делилась на части, которые с каждым мышечным приливом делались все мельче и мельче. Через некоторое время от «Зверя из Облака» остались лишь мелкие незначительные обрывки. Потемкин замер, как выключившийся робот, постоял, удалился.

Пстель Шклянский сидел на кушетке возле торшера и скромно улыбался, хотя по лицу было видно, что он чрезвычайно доволен.

Отец запустил вытяжку и кусочки бумаги стали медленно подниматься к вентрешетке в потолке. Подсвечиваемые, они походили на снежинки, падающие вверх.

– Красиво, – прошептала Ая.

Я погордился. Все-таки мой отец действительно большой мастер. Художник, действительно художник. Мастер. Вообще-то он хочет открыть вандализаторный театр, но Депертамент Культуры пока не дает разрешения. Но я в отца верю. У нас будет театр, мы переедем из башни за город, мне не надо будет бегать в школу по полкилометра вниз-вверх каждый день, купим ховер, заживем, наконец. Обязательно заживем.

Публика захлопала. Крученый поморщился.

– Спасибо, – поблагодарил отец. – Это была небольшая прелюдия. А теперь главный объект нашего вечера! Швейная машина «Госшвеймаш»! Встречайте! «Госшвеймаш»!

Публика захлопала громче. Отец встал рядом с машинкой и, как совсем недавно Ая, похлопал ее по выгнутой черной спинке.

– Художник… – сказал отец. – Художник не ищет легких путей…

– Может, пойдем? – попросила Ая.

– Ты же хотела посмотреть.

– И так понятно, – вздохнула Ая. – Распиливать будут?

– Необязательно. Распиливать – слишком просто…

– Пойдем?

– Хорошо.

Мы спрыгнули с подоконника, прокрались вдоль стены, выскользнули из холла и перебрались в мою комнату.

– И какой в этом все-таки смысл? – спросила Ая.

– Культура, однако, – ответил я.

Надо было накормить неонов.

– А почему писатель так радовался, когда его книгу рвали? – продолжала расспрашивать Ая.

– В этом вся соль. – Я насыпал неонам сушеной коретры. – Вандализировать можно только настоящее, то, что является действительно ценным. Если предмет вандализируют, то он уже как бы переходит в идеальный мир. Поэтому пстель и радовался.

– Но он же сам мог свою книжку порвать, – возразила Ая.

– Сам кто хочешь порвать может, я же говорил тебе. А ты вот попробуй убедить порвать художника! Попробуй вандализируй!

Из подводного горшка высунулся разведочный неон, схватил коретру, спрятался, двигая жабрами, в субстрат. И тут же остальные накинулись.

– Так что вот как-то так.

Я достал из кармана челнок. Сердце швейной машинки. Забавно. Ее сейчас там вандализируют, а сердце у меня осталось. Тяжеленькое. Я открыл дверь в кладовку, хотел челнок на полку пристроить, но из кладовки вырвались коптеры, насаженные на кукан, закружились по комнате, застыли.

– Странно тут, – сказала Ая, поглядев на зависших под потолком коптеров. – Когда меня отец сюда отправлял, он мне говорил, чтобы я предупредила… чтобы вы начинали строить лазер… А вы тут машинки швейные распиливаете.

– Но ты же предупредила, – возразил я. – Ты же рассказала, что на Землю летит метеорит, пстель теперь его отгонять будет.

– Я думала по-другому…

– Да брось ты про это мучиться, – сказал я. – Шклянский все наладит. Пойдем лучше погуляем. Через два уровня вверх бассейн старый есть, там утки теперь живут.

– Утки?

– Ага. Они там даже утят выводят. Интересно.

– Нет, давай как-нибудь в другой раз.

– Что-то ты сегодня невеселая, – сказал я. – Скучаешь по дому?

– Да… Наверное.

Ая опять поглядела на коптеров.

– Ничего, это пройдет…

– Не знаю.

– Вот увидишь.

– Сегодня мой день рождения, – сказала вдруг Ая.

– Откуда ты знаешь?

– Я считала. Как попала сюда, дни считать стала. Так что сегодня.

Я не знал, что принято делать в этих случаях, я поймал насаженных на кукан коптеров и подарил их Ае. Все восемь штук.

– Поздравляю, – сказал я.

– Спасибо. А что мне с ними делать?

– Что хочешь.

– Что хочу? Я могу их выпустить?

– Выпускай.

– Тогда пойдем на крышу.

И мы отправились на крышу.

То ли по забывчивости, то ли по причине хорошего настроения пстель Шклянский оставил включенным лифт, так что до верхних уровней мы добрались уже через минуту.

Половина крыши была заставлена ховерами прибывших к отцу ценителей вандализации, мы с Аей ушли на свободную. На крыше у меня есть зонтик и раскладные стулья, мы разложили зонтик и уселись в креслах. Ая держала коптеров на кукане, а я просто сидел, ничего не делал, наслаждался простором. Когда вокруг нет стен, когда вокруг километры воздуха и свободы, я могу сидеть часами. Я люблю простор.

Мы сидели на крыше, смотрели на город. Над головами жужжали коптеры.

– Писатель говорит, что все будет хорошо, – негромко сказала Ая.

– Конечно, будет. Да уже все хорошо.

– Да, хорошо, – вздохнула Ая. – Здесь хорошо… А я вот родилась в мире, на который должен был свалиться метеорит… Каждую ночь я смотрела в потолок. Я не видела метеорита, но знала, что он там, в темноте. И что он придет за мной. Что может быть хуже?

– Ну… – Я почесал подбородок. – Всякое бывает. Бывает и хуже.

– Например?

Коптеры зажужжали громче и надоедливее, чуяли простор и рвались на волю.

– Ты могла родиться в мире, который захватили демоны, – сказал я. – Который стал их пиршественным залом. В котором люди были лишь главным блюдом. В котором…

– Ну все, хватит, – перебила Ая. – Я и так плохо сплю.

– А я хорошо.

– Хорошо у тебя получается ужасы рассказывать, – сказала Ая. – И вертолеты ловить.

Это да, хорошо. Ужасы и коптеры. Я потомственный кусатель ворон, я помню это, хотя и хотел бы забыть. Восемь лет прошло, но это трудно забыть. Невозможно забыть. Отец пытается мне помочь и почти каждый месяц приносит старинные амнезаторы, и механические, и электронные. Помогает плохо, я все еще помню. Помню.

Чтобы отправить меня сюда, мой папа, мой прежний папа наловил триста тринадцать ворон и собрал слезы от каждой. Мой папа взял слизь триста тринадцати жаб. И икру тридцати полосатых гадюк. И сорвал цветок папоротника в ночь равноденствия. А еще заклинание – как без него? Он исписал им пол и потолок и, когда пришло время, читал его вслух почти два часа, пока демоны рвались в наш дом. Потом стены исчезли в сияющей вспышке. И демоны. И папа. Исчезло все, и мир, в котором я родился, утонул в ослепительном и прекрасном свете.

Кстати, путешествовать во времени удивительно больно.

– Да это не ужасы, это из книжки, – сказал я. – «Багровый пир» называется.

– Так ты все-таки читаешь книжки?! – Ая ткнула меня в бок.

– Да я всего пару штук прочитал, и то случайно. Мне не понравилось. Но Шклянский хороший пстель, у него должно получиться.

– А я люблю почитать, – сказала Ая. – А теперь и сама в книжку попала. Смешно, да?

– Бывает, – посочувствовал я.

С запада прибежал ветерок, тросик у кукана натянулся, коптеры зажужжали.

– Ты мне их точно подарил? – спросила Ая.

– Ага.

– И я могу их выпустить?

– Выпускай, – сказал я. – Самое время, ветер поднимается. Их как раз подальше от нашей башни унесет.

– А как же рений?

Я пожал плечами:

– Мы же все равно не строим звездолеты.

Ая хихикнула. Она распустила затяжку кукана, коптеры тут же рванули врассыпную. Двое умудрились сцепиться плоскостями и теперь кувыркались в воздухе, пытаясь освободиться друг от друга.

Ая рассмеялась.

– У нас выпускали птиц на счастье, – сказала Ая.

– У нас тоже, – сказал я. – Кажется.

– Ну и пусть летят.

– Ну и пусть.

Примечания

1

Перевод Д. Г. Орловой.

Content

Эдуард Веркин
Пролог

Эдуард Веркин. Пролог Повесть

Глава 1. Август

Глава 2. Осенью

Глава 3. Зга

Глава 4. Соленый стриж

Эдуард Веркин. Весенний рейд

Весенний рейд

День – 10

День – 9

День – 5

День – 4

День – 3

День 0

День 1

День 8

День 26

День 34

День 53

День 54

День 55

День 58

День 59

День 62

День 73

День 74

День 75

День 76

День 79

День 85

День 98

День 103

Черемша

Вонючка

В восьмом кувшине

Все силы Земли

Кусатель ворон

Примечания