Уильям Сароян

Мальчики для девочек, девочки для мальчиков

Tasol nambawan taim God i wokim ol samting, em i wokim man na meri. Orait.

(Gud Nius Mak i Raitim. – Евангелие от Марка на новопапуасском, он же птичий английский.)

Тогда как во времена номер первые Бог слепил их зацело, прямо одним куском – мужчину и женщину. Так-то вот.

(То же самое в переводе с сарояно-американского, он же старохренский английский.)

В начале же создания, Бог мужчину и женщину сотворил их. Аминь.

(Святое благовествование от Марка, глава 10, стих 6, – примерно соответствует тексту Библии на языке короля Иакова, он же занудский школьный английский.)

© В. Бошняк, перевод, примечания, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

® Издательство АЗБУКА

* * *

Глава 1

Они сидели в гостиной, которую оба всей душой ненавидели, но каким-то образом одновременно и любили, – а куда денешься? Они – это муж и жена, в браке породившие двоих детей – сперва мальчика, потом девочку. День завершился, дети наконец-то спят или, во всяком случае, разложены по кроваткам, а они сидят, молчат и силятся придумать, что сказать, чтобы не сидеть совсем тупо, хотя говорить им не о чем, разве что устроить перепалку вроде тех, что случаются между ними частенько.

– Я тут, когда гуляла с дочкой, встретила жену Чарли, – говорит наконец женщина. – А ты, когда гулял с мальчиком, кого встречал?

– Никого не встречал. А кто это – жена Чарли?

– Как кто? Элен. А ты, можно подумать, не видел ни одной девушки?

– Одну видел, она стояла на углу, ждала трамвая.

– И как она? Вместо меня подошла бы?

– Ну, если на разок-другой – может быть, только давай не будем ссориться.

– Ага, не хочешь ссориться, а зачем тогда пялишься на каждую девицу и представляешь ее на моем месте?

– Привычка.

– Гадина какая-нибудь, и ты сам это знаешь.

– Да нет, на первый взгляд вроде нет. Такая прямо девочка-ромашка, взгляд чистый-лучистый, но со временем, конечно, запросто может и в гадину превратиться.

– Ты это к тому, что я в нее уже превратилась?

– Вот уж не знаю, в кого ты превратилась.

– Еще как знаешь.

– И в кого же?

– В добропорядочную жену, в хорошую мать, и я чертовски от всего этого устала, должна признаться.

– Так ты ж сама хотела! Впрочем, это и впрямь, наверное, утомляет. Но если примешь ванну и расслабишься (сейчас-то, вечером, слава богу, дети в ногах не путаются, верно?), глядишь, оно и не будет уже так утомительно.

– Да ну, я так устала, какая ванна! И голодна настолько, что даже есть, наверное, не смогу. Во всяком случае, то, что мы умеем сами приготовить.

– Ничего, примешь ванну, сможешь и поесть.

– А знаешь, чего бы мне на самом деле хотелось? Надеть лучшее платье и пойти куда-нибудь, где можно выпить рюмочку-другую и поужинать в приличной обстановке.

– Ну, это нам сейчас никак, но если ты примешь ванну и наденешь лучшее платье, я открою пару банок рагу из чили с мясом и фасолью. Когда выйдешь, у меня уже будет накрыто, а перед едой пропустим по две-три стопочки.

– Ну поедим, а потом что будем делать?

– Давай сначала поедим.

– Думаешь, потом идея сама придет?

– Думаю, должна. Давай-давай, иди в ванну, и без спешки, с толком, с расстановкой…

– А выйду такая над-ду-ушенная!..

– Да мне и без духов нравится, как от тебя после ванны пахнет, но если тебе – нет, то душись на здоровье. Лично мне нравится просто запах чистой кожи, которая дышит.

– Тогда душиться не буду, ладно… А вдруг от меня будет мылом пахнуть?

– А запах мыла мне тоже нравится.

– Если мальчик вылезет из кровати, дай ему шлепка.

– Ладно.

Он подошел к женщине и обнял ее. От нее пахло усталым грязноватым телом и страхом. Ее кожа задыхалась от пыли и пота, а дорогие духи, которыми она под вечер попрыскалась, делали этот запах только хуже.

– Стоп! Сейчас не целуй меня. Прибереги это на случай, если мы придумаем, что будем делать после ужина.

– Иди уже, мойся!

Женщина отправилась в ванную, и мужчина услышал, как она там напевает – тихонько и почти счастливо. Когда она легла в горячую воду, дверь спальни отворилась и оттуда вышел босой мальчик.

– А где мама?

– Принимает ванну.

– Я тоже хочу к маме в ванну.

– Тебе нельзя. Давай-ка поворачивай обратно и марш в кровать.

– Я пить хочу.

Отец открыл на кухне кран, дождался, когда струя пошла чистая и холодная, и набрал полный стакан воды, которую пятилетний малыш выпил всю и отдал пустой стакан. Вода всегда действовала на него ублаготворяюще. И всякий раз он возвращал стакан с одним и тем же выражением лица – довольным и хитроватым, будто собирается подмигнуть.

– А ты почему не идешь в ванну?

– Я потом.

– А почему вы не моетесь вместе?

– Все, марш в кровать!

– Спокойной ночи.

– Давай-давай.

Он проводил мальчика до кровати; ложась, тот все еще хранил на лице хитровато-довольную мину, словно вот-вот подмигнет. Отойдя от него, отец перешел на другую сторону комнаты, чтобы бросить взгляд на спящую дочку, как раз высунувшую из-под одеяла голую попку. Ее голенькое двух с половиной летнее тельце было, пожалуй, самым красивым из всего, что он видел в жизни. Выходя из комнаты, он думал о том, что за мысли, интересно, посещают ее во сне.

Что за мысли посещают во сне его самого, он знал: на то, чтобы это выяснить, времени было вдоволь – как-никак тридцать девять лет уже прожил.

Он снова направился в кухню, достал две банки чили и принялся разглядывать этикетку в поисках инструкций, но тут решил сначала выпить – одну стопочку: надо ведь подготовиться к моменту, когда его девочка выведет свое драгоценное тело из ванной, и тогда, уже с ней за компанию, можно будет выпить еще.

Глава 2

Выпив, он подошел к двери ванной и говорит:

– Не пойми меня превратно, но мне, вообще-то, неплохо бы тоже помыться, да и мелкий наш тут интересовался: что это я не в ванне с тобой вместе, но ты не думай, это я просто так, без задней мысли.

– Ты ему дал шлепка?

– Да ну, зачем? Он пить хотел. Потом сразу рухнул и спит уже опять без задних ног. Ладно, бог с ним. Приму душ после чили. Не хочу портить тебе удовольствие.

– Ой, брось! Дверь не заперта. Входи.

Он вошел и увидел, что она уже стала куда невиннее и чище, и взгляд повеселел, тоже стал чистый-лучистый, а уж тело в ванне лежит такое – мечта любого мальчишки.

– Я только зубы почищу и побреюсь.

– Ты не потрешь мне спинку? А то мне самой не достать.

– Обязательно, только ты не спеши. Не надо пре вращать это в очередную обязаловку. А когда отдохнешь и помоешься, встань под душ и охладись.

– Фи, не хочу под душ.

– Душ хорошо смывает с кожи пот, грязь и мыло, а если пустить воду похолоднее, кожа обретает упругость и проявляет свой естественный цвет. После ванны всегда надо принимать душ.

– Ну, тогда ладно, о’кей. А я не слишком жирная, как ты думаешь?

– Ты вовсе не жирная.

– Нет жирная. – Она встала. – Ну вот же, здесь. И здесь выше, и тут, и тут, а вот тут?

– Это не жир. Это женственность. Совсем другое дело.

– А у нее как с женственностью – небось, не хуже, чем у меня?

– У кого?

– У той девицы, на которую ты пялился на остановке трамвая. У девочки-ромашки, стоявшей с невинным видом.

– А-а. – Прополоскав рот, он выплюнул воду, белую от зубной пасты. – Нет, у нее хуже.

– Ты это, наверное, нарочно, потому что вовсю уже думаешь о том, что собираешься делать после чили.

– Да нет, она была… ну, скажем, тощевата.

– Ой, ладно, ты просто подлизываешься, уже навоображал себе с три короба насчет того, что будет после ужина, потому что, когда ты вынашиваешь некоторые планы, у тебя даже тон каждый раз делается какой-то не такой.

– Какой не такой?

– Похотливый. И как ты ни стараешься убрать из него похоть, он все равно похотливый, к тому же, когда на тебя это находит, ты сразу делаешься такой хороший – как мертвый индеец. До такой степени, что из тебя хоть веревки вей, совсем дурачком становишься, причем в любой момент – стоит мне только взять вдруг и раздеться.

– А ты при этом дурочкой не становишься?

– Я не к тому, чтобы когда при посторонних или что-то в таком духе. Я насчет того, когда мы одни. А догадалась я об этом еще до нашей свадьбы, когда мы однажды пошли ночью купаться голыми в океане, а вода была жутко холодная и ты сказал, что мужчина в такой воде может себе яйца отморозить. Я думала, это потому, что мы еще не женаты, и специально потом, через пару месяцев после свадьбы, подстроила, чтобы снова пойти точно так же купаться. Хотелось с этим разобраться поточнее.

– Через пару месяцев после нашей свадьбы ты была уже беременна и подобные выходки были тебе противопоказаны медицински.

– Да ну, при чем тут медицина? Врачи в этом ничего не понимают. Кстати, в тот раз мне это нисколько не повредило, зато удалось выяснить, что тогда это было не потому, что мы еще не были женаты. А потому, что, стоит тебе увидеть голую женщину, ты сразу теряешь голову. Даже с риском себе что-нибудь отморозить все равно заводишься и дуреешь.

Причем не важно, моя это нагота или любой другой женщины.

– Может, все-таки важно? – Он начал бриться.

– Мало того! Тебя заводит тело вообще любой женщины, не обязательно даже двадцатилетней девушки: она может быть тридцати-, сорока– или пятидесятилетней. Бьюсь об заклад, что у тебя бывали связи с тетками за пятьдесят.

– Может, и бывали.

– С этими старыми кошелками! Тебе вообще все трын-трава, лишь бы женщина.

– Ну, только не интеллектуалка.

– Да ты и с ними путался за милую душу. И не спорь со мной, сам знаешь, что это так.

– Честно сказать, случалось. Но с ними мне хотя и случалось… случаться, но как-то так, без удовольствия.

– Сколько же ты их перепробовал! Помнишь, ты рассказывал про ту активистку из Коммунистической партии? Которая давала одетая кому угодно – ложилась, не раздевшись, и только в сторону отодвигала то, что мешает, а ее муж в это время внизу выпивал с гостями. Ты мне рассказывал, да еще и показывал на примере: мы еще не были тогда женаты, и я видела, как ты ушел с ней наверх, а когда через десять минут вернулся, я поняла, что ты ее трахнул, потому что она стала со мной так мила, так улыбалась, но как бы сверху вниз, а ты был прямо ну о-очень уж любезен с ее мужем. Неужто ты и тогда ее трахнул?

– И что?

– Надо же, даже одежду не снимала! Просто не успевала. У нее не хватало на это времени!

– Да времени-то хватало.

– Пускаться во все тяжкие, даже не снимая платья! Это что же за женщина такая? Конечно, разве она могла раздеться, когда через десять минут ей надо снова спускаться на первый этаж?

– Ну, не через десять. Может, через одиннадцать или двенадцать…

– Нет, ну что это за женщина такая! А о чем вы с ней говорили?

– О чем мы говорили? О России!

– Да ладно!

– Она рассказывала мне про свою поездку в Киев, а я про то, что видел в Харькове.

– А потом, значит, ты ей засадил.

– Ну, в общем, да, но она продолжала стрекотать про Киев с таким видом, будто только что победила в забеге на сотню ярдов.

– Засадил, и вы продолжали болтать как ни в чем не бывало, будто ничего особенного не происходит. Интересно, другие мужчины тоже так?

– Это уж тебя надо спросить.

– Ну ты же знаешь, что, кроме тебя, у меня никого не было. Ведь когда мы с тобой познакомились, я своей задницы от кротовой норы не отличала. А интересно, у нее и муж так же или он визжит и пищит, как иногда, бывает, хочется некоторым женщинам? Лично мне это как-то всегда неловко – вдруг ты будешь надо мной смеяться.

– Да ради бога, визжи и пищи в любой момент, когда захочешь. Я над тобой смеяться точно не буду. А насчет мужчин думаю, что всяк все делает по-своему, некоторые, должно быть, и визжат, и пищат, но вот насчет именно ее мужа я не знаю.

– А как бы тебе понравилось, если по ходу вечеринки я вдруг взяла бы, увела мужика наверх и дала ему?

– Но ты же не интеллектуалка!

– Тоже мне. Поговорить про Киев я не хуже ее могу. Но ты не ответил: как бы тебе такое понравилось?

– Я бы остановил тебя.

– Зачем? С чего бы это тебе меня останавливать?

– Затем, что тебе бы это не принесло ничего, кроме огорчения.

– Ну, это ты так думаешь. А я обязательно как-нибудь попробую. – К этому моменту она закончила намыливать тело и снова уселась в воду. – Ну, спинку мне потрешь?

Глава 3

Он принялся тереть ее мочалкой, а она говорит:

– А ты не хочешь ко мне сюда в ванну залезть?

Он тер довольно сильно, наблюдая, как ее гладкая розовая кожа становится красноватой.

– Не хочу портить тебе удовольствие. К тому же мне надо там еще чили приготовить, на стол накрыть…

– Вот ты опять хитришь и сам это знаешь. Что-то из того, что я сказала, отшибло у тебя все желание, и теперь ты пытаешься представить дело так, будто ничего такого у тебя и в мыслях не было.

– Не говори ерунды. Я помоюсь под душем после ужина. А ты, когда встанешь из ванны, прими душ и выходи – у меня там будет все уже накрыто. Все, чего я хотел, это почистить зубы и побриться.

– Все, чего ты хотел, это посмотреть на меня, потому что я голая женщина.

– Конечно, я люблю на тебя смотреть. Тереть-то хватит или еще?

– Давай-давай, три еще. Три и тут, и ниже, и везде. – Лежа в воде, она выпрямилась и ждала – где он будет ее тереть? Что ж, он потер и там, где она ожидала, а она не сводила с него глаз, следя за лицом и пытаясь угадать, о чем он при этом думает, а потом говорит: – А вот когда я была в Киеве, там один местный член партии в один прекрасный момент вдруг предложил мне посмотреть театр, построенный специально для детей, ставших сиротами во время революции.

– Да ну?

– Очень умный человек, кстати. Один из самых умных мужчин, которых я когда-либо встречала. Черноволосый такой, чернокожий, и эта штука у него тоже была очень черная, как я потом случайно подглядела.

– Да ну?

– Мы сразу пошли в тот театр, но он был, конечно, пуст, потому что времени было около часу ночи. Такой умный мужчина! Все, что он делал, было ради партии. Он просто жил ради партии. Жил только ради партии день и ночь. Мы устроили банкет прямо на сцене, которая вся была в нашем распоряжении, а мебель на ней изображала обстановку гостиной русского миллионера до революции.

– Замечательно. Теперь давай под душ, а потом неторопливо сохни и причесывайся. Волосы оставь прямыми и распущенными, не надо их поднимать наверх и укладывать хитрым образом под тем предлогом, будто это делает тебя особенно обольстительной.

– Не хочешь послушать еще про Киев?

– Не надо строить из себя интеллектуалку.

– Ты мне скажи лучше, что она-то – что она говорила тебе такого, гораздо более интересного, чем то, что рассказала я?

– Она делала особый упор на том, какая прекрасная жизнь настанет при коммунизме. И ни про каких черноволосых негроидных мужчин даже не упоминала. Я пойду займусь чили и напитками.

– А ты не хочешь рассказать мне что-нибудь про Харьков?

– В Харькове полно кретинов и зануд, так же как и в Сан-Франциско, да и в любом другом месте. Вставай давай под душ и включи холодную воду.

– А нам обязательно надо есть это рагу с перцем чили?

– А что?

– Да я что-то уже и не голодная. А ты?

– Ну, если ты не будешь, так и я не буду.

– Давай просто выпьем.

– О’кей. И не будем чересчур спешить.

– Это ты себе, главное, скажи.

Он вышел и налил себе еще стопку. Но не успел допить, как звякнул дверной звонок. Подумалось: «Если это кто-то из обормотов-приятелей, придется сказать ему, что я работаю и не могу сейчас отрываться».

Он отворил дверь, за ней оказался Чарли Флеш и его жена Элен.

– Привет, – сказала Элен. – Дейзи пригласила нас вечерком зайти. Мы с ног сбились, пытаясь нанять к детям на вечер няню, обзвонили их целую дюжину, но вот – мы тут как тут!

Гости вошли в переднюю, и он показал Чарли, ку да вешать пальто и шляпу. А ведь он просил ее – никогда, никогда не приглашать людей без его ведома, и что теперь? Как говорится, здрасте пожалуйста!

– Как поживаете? Присаживайтесь, я принесу сейчас выпить. У Дейзи нынче был тяжелый день, она в душе. Виски?

– О виски я мечтал сегодня весь вечер, – сказал Чарли. – Если я сперва дерну не разводя, а потом добавлю еще пару стопариков разбавленного, ваших запасов хватит?

– У нас много. А тебе, Элен?

– Спасибо, Дик, мне то же самое, но постойте, дайте я помогу вам со стаканами, или что там у вас.

– Не надо, сидите, сидите. Я сейчас, одну минутку. Хотите, можете радио включить. Или нет, пойдемте вместе, будем сами наливать себе, кто сколько хочет.

– А-а! – одобрительно крякнул Чарли. – Вот это правильно!

Проходя мимо двери ванной, Дик нарочито бодрым голосом воззвал:

– Дейзи, ты там как, слышишь меня?

Громко шумевший в ванной душ вдруг выключился, и из-за двери донесся ее голос:

– Ну что тебе? Хочешь что-то еще рассказать про Харьков?

– Нет. К нам пришли Элен и Чарли. Я накрываю на стол. Давай скорее выходи и присоединяйся.

Ее ответа ждать пришлось довольно долго, но, может быть, Элен и Чарли не заметили. В конце концов она вспомнила, что, встретив Элен, невзначай пригласила ее вечером зайти и тут же об этом совершенно забыла. Теперь в доме гости, сейчас начнут выпивать, и закончится это вряд ли раньше чем за полночь.

– Привет, Элен, привет, Чарли, – раздался ее голос из ванной. – Я сейчас, через минуту выйду.

Глава 4

– Ну что? Как пишется? Как вдохновение? – кинул затравку Чарли Флеш.

– Да я, можно сказать, с этим почти что завязал. Сами знаете, как нынче трудно с нянями для детишек. Нанимаешь очередную старушенцию, и сперва она просто чудо, а потом не успеешь глазом моргнуть – глядь, с ней проблем уже больше, чем с детьми, больше, чем с женой, да и вообще весь институт супружества рядом с ней утопает во мраке. Ты понимаешь, что ее надо уволить, но не делаешь этого, потому что не хочешь, чтобы вся черная рабо та свалилась на твои плечи, при этом жена все пилит тебя и пилит, каждую ночь в постели твердит о том, какая эта няня гадина, как она притворяется, что любит ваших детей, а сама ненавидит, как неуклонно она пытается привить им свое собственное представление о хороших манерах, как она вечно ста вит им в пример своих внуков, которые, конечно же, замечательно умны, красивы, а поведения так просто идеального, как она исподтишка детишек шлепает, оправдывая это тем, что будто бы маленький мальчик сам это предложил, а потом ты наконец даешь ей отступного и посылаешь подальше, что как раз и произошло у нас три месяца назад. Ну и с тех пор мне, естественно, не пишется и нет никакого вдохновения. А как идет парикмахерский бизнес?

– Надо же, просто вот один к одному! – изумилась Элен. – Вплоть до того, что можно подумать, будто быть парикмахером и быть писателем – это одно и то же.

– Хватит чушь-то нести! – весело перебил ее Чарли. – Вот я пью сейчас, и мне хорошо. При этом я знаю, что быть парикмахером – это вовсе не то же самое, что быть писателем, но так уж каждому из нас выпало, и никуда тут не денешься. Я прав, Дик? Причем писателю – как раз потому, что это вовсе не все равно – быть парикмахером или быть писателем, – ему как раз и интересно сравнить свое ви́дение с ви́дением парикмахера или еще кого-то, кого угодно.

– За исключением разве что другого писателя, – уточнила Элен.

– Это не-ет, – посерьезнел Чарли. – С другими писателями Дик разговаривать не любит. Откуда я это знаю? А прочитал в одной из его книжек – в той, которую он подарил нам на Рождество. Верно, Дик? Там где-то про это есть. Как ты куда-то там приходишь и говоришь, что на писателей тебе насрать. Извини за выражение, Элен.

– Знаешь, ты или помалкивай, или следи за языком, – нахмурилась Элен. – То, что Дик не такой, как другие знаменитости, еще не повод строить из себя невесть что.

– Гос-споди, да сама и помалкивай! – обиделся Чарли. – Я же всего лишь цитирую Дика! Скажи, Дик? Раньше я думал, что писатели не пользуются словами, которые в ходу у парикмахеров, но теперь знаю, что ошибался. Теперь я знаю как минимум одного писателя, который пользуется в точности нашенскими словами. Это же Дик сказал, что ему насрать на писателей. Это же не мои, это же его слова!

– Ну хватит уже, сколько можно! – сказала Элен. – Одно дело, когда у Дика что-то написано в книжке, и совсем другое, когда ты это говоришь за столом. Наверняка он имел в виду что-то иное, возвышенное, чего тебе, может быть, даже и не понять.

– И что же ты имел в виду, Дик? – обескураженно осведомился Чарли.

Писатель рассмеялся, не переставая про себя на чем свет стоит клясть тот момент, когда Дейзи, гуляя с дочкой, умудрилась пригласить их в гости, и теперь они сидят тут, надувают щеки, как два комических персонажа из плохого кино, при этом оба немного даже чересчур ушиблены тем, что его имя совсем еще недавно частенько упоминалось в газетах; упоминание же имени в газетах – это для них признак избранности просто невообразимой, а потом говорит:

– Сказать по правде, насчет той моей репризы вы оба правы, но давайте поговорим о чем-нибудь более осмысленном. Элен, расскажи мне лучше про Рональда и Грету.

– А, ну они как всегда. Боже, что они иногда говорят, что выделывают! Сегодня Грета встала, например, после дневного сна и говорит: «Мама, а почему у женщин тут такие штуки? Ну, ты понял, что она имела в виду: то, что у нас сверху, а я, надо сказать, специально перечитала кучу всяких дурацких книжек, в которых про такие их вопросы как раз рассказано; ну, думаю, надо объяснить ей все доподлинно, как есть, а вспомнить ничего не могу, меня прямо что заколодило, и в результате я сказала ей, что это чтобы отличать, кто девочка, а кто мальчик, а она подумала-подумала да и говорит: ага, я девочка, а не мальчик, так почему же у меня тут ничего нет? И как заревет! Вроде как ей положено, а нету. Вот и читай после этого книжки.

– Могла бы сказать ей, что эти штуки даны девушкам затем, что они красивые, а еще затем, что парням нравится, когда они у девушек есть, что может быть проще? – сказал Чарли.

– Надо же, какой у нас папочка умный! Если бы я так сказала, она все равно заревела бы, потому что ей вынь да положь их сейчас! Чего бы я этим добилась? Счастья ей это бы не прибавило.

– А слабо́ сказать ей, что у девушек они затем, что парням нравится на них зырить и тискать руками. Слабо́, а?

– Ой, молчи не могу! И хватит уже пялиться на мои-то, а то уставился как баран на новые ворота.

– Это ты думаешь, что они твои, – усмехнулся Чарли. – А они мои, женщина ты неразумная. Ты просто ходишь, носишь их повсюду, а они все равно мои. И все остальное, что к ним прилагается, тоже. Ну разве я не прав, Дик? Само по себе то, что у меня парикмахерская на четыре кресла – вся, между прочим, чистая от долгов, – совершенно не обязательно должно значить, что я не могу иметь собственных философских взглядов, пусть и не шибко научных, ты ж понимаешь! С тех пор как я кончил школу, я много думал, времени на это не жалел и пришел к кое-каким интересным выводам. Может, некоторые из них и ошибочны, но если и так, то разве что слегка. Все же не зря я пятнадцать лет уже стригу клиентов, на цырлах вокруг них бегаю, и бывает, что за день ни разу даже не присяду. За это время я кое-что уяснил себе – причем сам, без всяких книжек! – и вот что я понял: главное в жизни знаете что? А вот как раз эти две штуковины. – Чарли довольно хохотнул. – Эти две и две с другой стороны, чуть пониже, да спереди еще теплая норка. И все это вместе собрано в аккуратненький такой подарочек, который день ото дня становится все лучше и даже больше, сколько ни убеждай себя в том, что все это фигня. Конечно, и детей этот подарочек приносит, и проблемы создает, да и денег на него уходит изрядно, ну и что? Оно того стоит!

Теперь уже и Элен радостно посмеивалась: больно уж ей понравилось то, что сказал о ней ее муж, и то, какое впечатление он этим произвел на писателя, – да и вообще, надо сказать, так смело и откровенно он раскрывается только тут, в доме у писателя и его жены.

– Ой, молчи не могу! – выговорила она сквозь смех и снова захихикала.

– Ты смотришь и понимаешь: это хорошо, – продолжал Чарли, стараясь контролировать свой голос, чтобы самому тоже не захихикать. – Потому что чертовски хорошо чувствуешь, как это тебя пробирает. Да-да, и тебя тоже, Элен! Примерно так, как это делал с тобой Кларк Гейбл, когда девчонкой ты сидела в кинозале в окружении полудюжины таких же восторженных сикалок-подружек.

– Эй! – воззвала вдруг из ванной Дейзи. – Меня-то подождите! А то сами веселятся, а я?

– Не волнуйся, – выкрикнул в ответ писатель. – Нашего веселья на всех хватит. Правда же, Чарли? У нас его еще много!

– Ой, мын-ноого! – подтвердил парикмахер.

– Давай-ка долью. – Писатель взял у гостя пустой стакан.

– Только чуть-чуть, много не надо. Чу-чуть, чу-чуть. А то я так резво начал, что долго, пожалуй, не продержусь.

Писатель встал, пошел наливать парикмахеру следующую порцию.

Глава 5

К тому времени, когда Дейзи вышла из спальни, где стоял ее туалетный столик со всякими цацками, гости уже распевали любимую песню парикмахера – про то, как Мэгги когда-то была девчонкой, но и тот старик, что взял ее в жены, тогда был тоже еще хоть куда. Дейзи сидела в полной боевой раскраске и празднично принаряженная: приняла меры, чтобы неожиданный приход парикмахера с женой не смог ей испортить вечер, пусть даже у них хватит дурости просидеть до часу или до двух ночи. Она была неотразима и вполне это сознавала, ее муж тоже сознавал это, а парикмахер при ее появлении на секунду перестал петь и восхищенно присвистнул. Однако, свистнув, сразу снова продолжил пение. Элен и Дейзи приветствовали друг дружку, как это водится у девушек, соприкоснувшись щечками, после чего Дейзи говорит:

– Ну, так и что насчет меня, где мой стопарик?

– Сходи за ним сама, а? – сказал ей муж, пытаясь дать понять, что, полностью осознавая ее неотразимость, он не хочет, чтобы она чересчур задирала нос: и так ведь ясно, как он рад, что рядом с ним такая красотка – молодая, свежая и всегда радостно принимающая все их совместные начинания.

Она одарила его взглядом, исполненным наивности и простодушия, взглядом, который всегда означал одно: я – твоя, ты, главное, скажи, что надо делать, и все будет исполнено в лучшем виде, дай приказ, а дальше уж я сама; убедившись, что муж это сообщение прочел, она задрала нос и с видом гордым и неприступным пошла наливать себе выпивку. Гости продолжали петь. Когда ей вроде бы давно пора было уже вернуться, поскольку времени прошло достаточно, чтобы налить даже и в два стакана, муж намек понял и двинулся за ней, оставив парикмахера с женой увлеченно дискутировать о том, что бы еще такое спеть. Ага, вот она, стоит к нему спиной перед пустым стаканом, готовая наливать и смешивать, но стакан пуст. Он подошел к ней, обнял и креп ко прижал к себе, а потом стал водить по ее телу руками, медленно и нежно. Она расстегнула молнию, чтобы ему не мешала ткань, но он застегнул ее со словами:

– Это же твои гости. Не надо их обижать.

После чего очень громко, чтобы его услышали в гостиной, говорит:

– Ишь какая! Она тут втихаря догнать нас решила. Давай-ка, Дейзи, пошли, мы тебя ждем.

– Да-да, – послышался голос Элен, – а то, хоть мы и выпили всего-то каждый по три, Чарли что-то уже поплыл.

– И не стыжусь! – в ответ ей с некоторым трудом выговорил Чарли. – Плыву и млею, и пускаю слюнки, и ты знаешь на что.

Мужчина налил жене в большой бокал, а когда она сделала глоток, вывернул ей голову чуть не задом наперед и приник открытым ртом к ее губам; откуда ни возьмись сразу возник ее язык, выпрыгнул и втиснулся, попытавшись занять все пространство. Но мужчина отстранился, повернул ее к двери, и они вместе вышли в гостиную, где обнаружилось, что парикмахер с женой вовсю целуются.

– Н-да, – проговорил парикмахер, вставая. – Мы, пожалуй, пойдем домой, если можно так выразиться.

– Ах, да сядь ты! – сказала Элен.

– Пожалуйста, как скажешь, – ответствовал парикмахер, – но имей в виду, что если я выпью еще хоть стопку, то, добравшись до кровати, рухну, и все, и проку от меня не жди.

– Можно подумать, в первый раз, – сказала Элен с таким видом, будто говорит совершенно здравые, приемлемые вещи.

– Уж это точно, это даже к бабке не ходи! – гордо подтвердил парикмахер. – Но Дейзи! Хотя ты и сама, наверное, знаешь, что у тебя вид – прям что-то с чем-то, мальчикам до шестнадцати не смотреть. Да ты и сама знаешь. Я прав, Дик?

– Ну, в принципе, это каждая женщина может, если ей предоставить ванну да налить туда горячей воды и сказать пару добрых слов плюс дать вдоволь времени на чистку перышек.

– Есть такое дело, – подтвердил парикмахер. – Все, что им для этого нужно, – это немножко мыла и несколько добрых слов. Я прямо тащусь от того, как просто этой женщине внушить, что у нее есть все тайные штучки, которыми обладает Бетти Грейбл, плюс кое-что свое, такое, чего даже у Бетти Грейбл нет.

– Ой, между прочим! – вступила Элен. – Я, между прочим, обожаю Бетти Грейбл и совершенно не страдаю какими-то иллюзиями насчет себя. Но я, между прочим, моложе мисс Грейбл, да и по части образования, между прочим, знаю, что у меня с этим получше, чем у нее.

– А еще что ты знаешь между прочим? – сказал парикмахер. – Она – о! – она еще много чего знает. Это у нее, видимо, от предков: такая семейка, что бог ты мой.

– Да, мои родители не богаты, – сказала Элен, – но всегда жили честно и в тюрьму не попадали.

– И очень набожные, правда же, а? Ну-ка, расскажи Дику и Дейзи про то, какие они набожные.

– Ну да, ходят в церковь каждое воскресенье, – подтвердила Элен, – и я не думаю, что это так уж вредно.

– Конечно-конечно! – закусил удила Чарли. – Вот расскажи нам про то, как они уже тридцать или сорок лет состоят верными членами конгрегации.

– Может, и больше, – сказала Элен. – Что ж тут такого? Они всегда были хорошими пресвитерианами.

– Она этим говорит знаете что? – сказал Чарли. – Она этим говорит, что ее родители хорошие, а мои плохие, потому что лютеране!

– Да нет же! – с жаром возразила Элен. – Я вовсе не имею в виду ничего подобного! Я, между прочим, очень уважаю лютеран, хотя, если честно, понятия не имею, во что они там верят.

– Они верят в то, что рожать детей есть первейшая обязанность всякой женатой пары, – сказал Чарли, – и я думаю, ты знаешь, почему они в это верят.

– Ну, верят… потому, что так сказано в Библии, – предположила Элен.

– Да черта лысого! – ухмыльнулся Чарли. – Они верят в это, потому что знают, что нужно делать, чтобы появлялись дети.

– Слушайте, – вдруг спохватилась Элен, – это он что, смеется надо мной или как? А, Дейзи?

– Ух, надоели!.. С этой вашей религией, – буркнул Чарли. – Я твоя религия, и без меня ты ничто. Вообще ничто.

– Зато ты без меня круче кучи, – не осталась в долгу Элен.

– Без тебя я просто парикмахер, – несколько сник ее муж, – зато уж с тобой… Ну, мы-то с тобой про это все знаем, правда, Зайчик?

– А как же. Мы-то знаем! – сказала Элен, пытаясь казаться трезвой и одновременно вовлечь в игру Дика и Дейзи. – Мы столько знаем – ух! Если то, что мы знаем, сложить в скорлупку от ореха, там еще хватит места для всех томов Британской энциклопедии.

Раздался телефонный звонок, хозяин снял трубку и минут на десять из общения с гостями выпал. За это время Дейзи с Элен успели сходить на кухню, чтобы наполнить бокалы – свои и Чарли, невзирая на его предупреждение, что, если ему нальют еще, он, как придет домой, сразу рухнет и все сокровенные планы Элен… и так далее. Чарли все это время бродил по гостиной, разговаривая с самим собой и пытаясь не подслушивать телефонный разговор хозяина дома, но, конечно же, догадался, что звонят из Нью-Йорка по поводу пьесы. Когда переговоры закончились, все снова уселись в гостиной.

– Это Купер. Он вроде бы нашел для пьесы продюсера. Да нет, Элен, речь идет о старой пьесе. Которую мне пришлось вытащить из пыльного загашника, потому что Дейзи считает, что мы совсем бедные. Тебя, Чарли, Элен тоже заставляет делать подобные вещи?

– Меня-то? А, да, еще как! Сперва кресел у меня было два, и я неплохо зарабатывал, но она сказала, что нам этого мало, и я поставил еще одно, этого опять оказалось мало, и пришлось поставить четвертое. И что, думаешь, ее это удовлетворило? Черта с два! Теперь она хочет, чтобы я взял в аренду пустующий соседний магазин, снес разделяющую стенку и расширил парикмахерскую до восьми кресел. Она прямо как шило у меня в заду. Колет всю дорогу, тычет, подталкивает! А пьеса хорошая?

– На мой взгляд, полная лабуда, но Дейзи это без разницы. Она помешана на деньгах, вот в чем дело.

– И на мужчинах, – добавила Дейзи.

– Ей плевать, что так я могу загубить свое имя, ей деньги подавай.

– А как пьеса называется? – спросил парикмахер.

– Я хотел назвать ее «Идиоты», но Дейзи сказала, что на пьесу с таким названием никто не пойдет, и я изменил название на «Все против всех».

– А что, тоже хорошее название для пьесы, – одобрил парикмахер.

Он был уже в хорошем подпитии, но пытался держаться, и его речь становилась все более замедленной, а тон уверенным и серьезным. Чувствовалось, что подспудно он чем-то недоволен, как это бывает, когда вершина алкогольной эйфории пройдена и пьяный замечает, что силы быстро убывают и он вот-вот уснет тем одиноким сном мальчишки, который в некий праздник ждет чего-то невероятного, понимая при этом, что его мечты несбыточны.

– «Все против всех», – сказал парикмахер. – Это, что ли, про какую-нибудь драчку?

– Ну, в общем, да.

– Писатели не любят объяснять, про что на самом деле у них где-то написано, – сказала Элен.

– Да ну, Элен, какие глупости, – возразила Дейзи. – Дик очень любит поговорить о своем творчестве. Меня он просто с ума сводит, разглагольствуя об этом почти что непрерывно – утром, днем и вечером.

– Итак, значит, – вновь заговорил парикмахер, – это про какую-нибудь свалку в салуне или что-то вроде, когда все лупят всех, как бывало иногда и у нас, когда я служил в армии. Наша часть стояла тогда в маленьком городке, и туда явились моряки и попытались взять верх. Я правильно понял?

– Ну да, примерно так.

– Господи, – ностальгически проговорил парикмахер, – однажды мне там здорово наваляли. Я уж думал, там и погибну – не на войне, а в этом салуне, – и единственное, что укрепляло мой дух, так это то, что я знал: потом обо мне скажут, что я погиб как герой, и Элен все получит – и страховку, и все мои награды.

Что дальше говорила его жена и жена парикмахера, писатель слушал вполуха, а они продолжали болтать на темы, которые им ближе, – про детей, их нянь, про школы, про училок и прислугу, про цены в магазинах и тому подобное, а потом хозяин дома пошел на кухню налить себе еще, за ним увязался Чарли, и они оставались там до тех пор, пока парикмахер не начал проявлять тенденцию к тому, чтобы выпасть в осадок окончательно, и тут он говорит:

– Боже мой, Дик, ты даже не представляешь, как мне порой бывает жаль, что я не писатель, потому что я знаю столько всего, что из этого можно было бы скомстрячить балдежную книгу. Вот сесть бы да написать, вместо того чтобы корпеть в парикмахерской, пусть я и очень неплохо с этого имею. Бизнес у меня свой, за дом выплачено, Элен покупает шмотки в лучших магазинах Калифорнии – у нее есть платья даже от Маньина и Рэнсохоффа, по сотне долларов, прикинь? – кое-какие деньги у меня отложены и для детей… ну, то есть на образование, ты ж понимаешь, но я не об этом, я о том, что, если бы мне написать толковую книжку, не надо было бы скакать на цирлах в парикмахерской и всяких полудурков развлекать разговорами. Сидел бы с понтом за столом в кабинете, писал книжки…

Перешли в гостиную, где Чарли распорядился:

– Все, Зайка, старому папе пора в кроватку. А тебе, Дейзи, – ну, и Дику, конечно, – мы очень благодарны за приглашение. Утром у меня будет дикое похмелье, но это того стоило. Давно так не смеялся. Может, и вы нас навестите – ну, скажем, в воскресенье вечером?

– Конечно, – отозвалась жена писателя с присущей ей простодушной непосредственностью.

– Мы постараемся, – сказал ее муж. – В пятницу Дейзи позвонит Элен, уточнит окончательно.

– О’кей, – подвел итог парикмахер. – Открою по такому случаю бутылочку виски «Блэк лейбл».

Через минуту они ушли, писатель хмыкнул и говорит:

– Все-таки не стоило бы тебе приглашать кого ни попадя, да еще и прямо так, с бухты-барахты, как это получилось сегодня. Ведь ты могла бы сказать: приходите, например, послезавтра, чтобы я мог как-нибудь из этого вывернуться, разве нет?

– Мне казалось, тебе понравилось, – сказала женщина.

– В принципе – да, но я умираю с голоду, пьян в стельку, от скуки совсем одурел, а вечер разбит напрочь, да еще ты тут такая сногсшибательная красавица…

Женщина на это ничего не ответила. Выключила везде свет, оставив маленький внизу, а потом расстегнула молнию на платье и заулыбалась; мужчина тоже начал раздеваться.

– Посмотрим, каким ты у меня дурачком-то сейчас станешь, – сказала женщина, расставила руки и начала медленно пританцовывать. – Или не надо?

– Не надо.

– Ах ты, хитрюга какой!

– Нет, правда не надо.

– О’кей.

Мужчина немного понаблюдал за ней, потом говорит:

– Черт, от меня воняет. Я пошел в душ. А ты давай танцуй дальше.

– Да ну тебя.

– Ладно, тогда пошли поедим чили.

– Чили? Ты что, с ума сошел?

– Да нет, просто жрать хочу. Надо что-то закинуть в брюхо помимо виски.

– Ты в самом деле хочешь есть?

– Да просто чертовски!

– И что, мне снова одеваться?

– Я разве что-то говорил насчет этого?

Стоя в неглиже, он приосанился, втянул живот, чтобы стало не так заметно, как он выпирает. Женщина окинула его взглядом и усмехнулась.

– Нет, вы посмотрите на него! – проговорила она, улыбаясь и тыча в него пальцем. – Вы только посмотрите, он еще хочет есть! Боже, неужто другие мужчины тоже такие?

– Я бы все же съел немного чили. А ты потанцуй еще, пока я не ушел.

Женщина продолжала танцевать, посмеиваясь:

– Нет, надо же, гад какой, не дается, и все тут! Когда же я смогу из тебя вить веревки? Как из других мужчин.

– Никогда, – припечатал мужчина. – Ладно, я сейчас. Там, кстати, где-то была еще коробка крекеров.

Он зашел в ванную, а женщина принялась хлопотать на кухне.

Глава 6

Под душем ему было хорошо, внутри теснились улыбки, потому что она такое нечто в своем роде, такое почти что чудо, каким не бывала ни одна из всех его женщин, и, может быть, даже почти что больше, чем вообще бывает человеку жена – любая, какую ни выдумай, чья угодно, кого ни вспомни; и это притом, что временами она делается настоящим шилом в заднице – ну, то есть когда дети не спят и день еще не кончен, она еще не приняла ванну, а он не пропустил пару стопариков и вообще когда не все идет так гладко, как сегодня, а бывает это частенько, и частенько она к тому же очень не того, слишком не того, если уж она желает услышать о себе правду: частенько она бывает зануда и дрянь такая, что деваться некуда, ходит, нудит, пока не произойдет что-нибудь из того, что было, напри мер, сегодня, да еще и обманщица высшей марки, просто кто бы мог подумать, вдруг может сделаться такой отвратной, что он оказывается перед выбором – или ударить ее, или выскочить вон из дома и броситься чуть не бегом куда глаза глядят, разговаривая с самим собой и ненавидя ее, ненавидя ее дуру-мамашу, ее дуру-бабку, ее придурка-папашу и придурка-деда. Если бы не дети, он давно бы ее вышвырнул вон, сказал бы ей: вали-ка ты отсюда, и когда-нибудь это случится, он скажет ей: давай-ка, дуй туда, откуда пришла, и оставь меня наконец в покое. Ах, если бы не маленькая дочка с ее голенькой попкой, выставленной из-под одеяла в кроватке! При одном взгляде на эту дочкину попку у него внутри все ликует, а ее задумчивое личико вызывает в нем любовь даже большую, чем та, что он испытывает к мальчугану, так что если бы не это, он давно бы уже послал их мать куда подальше, сказал бы ей: давай выходи замуж за того, кого ты достойна, а меня оставь, потому что со мной у тебя нет ничего общего, вообще ни грамма, ты просто села на меня и поехала, обкрутив ложью и мерзостью, которую приходится про себя еще и как-то оправдывать, придавая ей смысл и ценность, которой нет в помине, и приходится терпеть просто потому, что ты умудрилась все это ловко со мной проделать и теперь у нас двое детей. Ах, если бы не мальчуган с этой его манерой, когда всем доволен, смотреть с таким видом, будто он тебе подмигивает, – мол, пусть жизнь и абсурдна, но ведь хороша, скажи? Конечно, ему она хороша, у него есть папа, чтобы о нем заботиться, и мама, чтобы приятно пахнуть и обнимать, прижавшись мягким телом, и у него есть маленькая сестренка, чтобы заботиться о ней, как папа о маме, – сносить ее глупость, эгоизм и невоспитанность, наделяя ее чем-то вроде роли его маленькой невесты, не обращать внимания, когда она тянет к себе его игрушки, выслушивать ее жалобы и позволять ей, когда что-то ее огорчает, искать у него утешения… Если бы не то, с каким жаром мальчуган стремится сблизить их, соединить всех вместе, как он этого всячески добивается, мужчина бы давно уже послал ее подальше, – мол, ну-ка, дорогая, попробуй-ка сама сделать себе имя, и даже интересно, что за поприще ты изберешь: будешь ходить взад-вперед по панели? сделаешься девочкой по вызову? а то, может, еще и в кино станешь знаменитой, переублажав для этого кучу жирных стариков: они ведь любят продвигать молоденьких девчонок! Все было бы совсем по-другому, если бы не дети, но тут она, конечно, молодец, она большой молодец в любом случае, и, несмотря ни на что, вот все равно же у него внутри теснятся и просятся наружу улыбки, хотя он ничегошеньки не забыл и знает о ней всю правду – и о ней, и о себе самом тоже, знает всю гадостную правду о них обоих.

Стол был уже накрыт, рагу из банок переложено в тарелки. Эти тарелки он купил для чили специально: больно уж ему нравится это блюдо, тем более что с ним так просто – в любой момент открой банку и ешь, однако есть его надо все равно из тарелки, как когда-то в давние времена, когда были специальные такие заведения, где чили подавали в тарелках, с красным жирным соусом, в который, прежде чем есть, он крошил крекеры, сразу с полдюжины. Рагу из чили он обожал с детства, вернее, с тех времен, когда ему было тринадцать, и до восемнадцати, да и после этого лакомился им довольно часто – да просто каждый раз, когда попадалось соответствующее заведение, а потом он по этому блюду много лет скучал, но вдруг оно появилось в консервных банках и – ура! – вернулось со всей своей фасолью, осклизлыми мясными кусочками и густым красноватым жирным соусом.

Теперь на ней был персиковый пеньюар, такой тонкий, что сквозь него все было видно, она смотрела печально, как маленькая девочка, которую одолевают грустные мысли (что-нибудь насчет того, как странно устроена жизнь), так что он уже знал, что сейчас воспоследует.

– Ты меня любишь, Дик?

Вот-вот, я так и думал, началось.

Он принялся за чили.

– Вон там спят дети, двое. Мы женаты уже шесть лет. И год еще жили до свадьбы.

– Да, но ты меня любишь?

– О’кей, люблю.

– Врешь, небось.

– Вру, конечно.

– Ну а почему ты меня не любишь?

– Ты пристаешь ко мне с этой темой чуть не каждый вечер в течение семи лет. Я тебе все про это уже рассказал. Хочешь, чтобы я врал, – пожалуйста, буду врать, если тебе это приятнее. Хочешь, чтобы я говорил правду, и на этом настаиваешь – получишь правду. Спасибо за чили. Может, заодно и сама поешь?

Женщина принялась за еду. Она уже не притворялась, не актерствовала и была совершенно серьезна, так что ему вовсе не хотелось обижать ее, но вопросы, с которыми она приставала, принадлежат к числу тех, отвечать на которые надо честно, а это значит, что пусть он даже и не хочет обижать ее, но она ведь поймет, когда он говорит неправду, и ей это не понравится. Она хочет, чтобы ложь была правдой, вот в чем беда.

– Как ты думаешь, почему настоящая любовь в реальности невозможна?

– Не знаю. Хотя это, несомненно, одна из тех вещей, которые мужчина должен для себя выяснить. Но ты пойми, что, когда ты спрашиваешь кого-то, любит он тебя или нет, тем самым ты делаешь его любовь к тебе невозможной. Сам твой дурацкий вопрос это делает. Но это вовсе не значит, что кто-то не может кого-то иногда действительно любить. Может, и очень даже по-настоящему, но утверждать это, отвечая на заданный вот так вот вдруг вопрос, он не может. Потому что при таком раскладе любой его ответ будет представлять собой либо ложь, либо бессмыслицу.

– Ты сказал иногда? А когда ты меня любишь?

– Когда ты на какое-то время умолкаешь. Когда мне начинает казаться, что в твоей головке происходит нечто такое, что делает тебя изнутри этакой тихой и правдивой девочкой. Может быть, даже красивой. Не исключено, что ничего подобного в действительности там не происходит, но я начинаю любить тебя, даже когда просто нет признаков того, что это не так. При этом я люблю тебя по-настоящему. Нежно и искренне. И чуть не напрочь забываю о твоем теле, сколько бы ни было в нем для меня соблазна. В такие моменты я люблю тебя совершенно по-настоящему.

– Ну, все-таки мне не хотелось бы, чтобы ты совсем забывал о моем теле.

– Да я тоже, в общем-то, не хочу о нем забывать, но когда ты умолкаешь и принимаешься тихонько заниматься детьми, по ходу дела успокаиваясь и думая о вещах, отличающихся от тех, про которые ты думаешь обычно, я в такие минуты начинаю любить тебя по-настоящему. А еще я люблю тебя, когда ты плачешь. Нет, правда-правда! Это единственное на свете, чем ты и впрямь можешь из меня веревки вить, потому что, когда ты плачешь, ты становишься похожа на всех сразу плачущих девчонок – глупеньких, маленьких и несчастных. Христом Богом клянусь, когда ты плачешь, у меня просто сердце разрывается. Я никогда не видел, чтобы кто-то плакал на тебя похоже, даже дети, кроме разве что наших – они да, они оба плачут точно как ты.

– Что ж, буду все время плакать. Начну прямо сейчас, не успев доесть это ужасное рагу.

– Давай. Но не думай, будто я не принимаю во внимание тот факт, что по хитрости своей неизбывной ты можешь затевать это в любой удобный для тебя момент. Но даже и так, даже и при этом то, как ты плачешь, надрывает мне сердце и заставляет любить тебя, заставляет хотеть защищать тебя и заботиться о тебе.

– Что ж, это уже нечто в любом случае. А ты не хочешь доесть мое чили?

– Ешь сама. У тебя же с ланча во рту маковой росинки не было. Боже, уже скоро два, а в шесть дети проснутся и начнут ходить на головах.

– А ты не обращай на них внимания. Я же говорила тебе: не обращай внимания или дай шлепка и гони обратно в постель.

– Вот ты какая у нас умница! Попробуй-ка не обрати на них внимания. Их надо умыть, одеть, накормить завтраком и выпустить во двор, где только и начнется их настоящая жизнь.

– Нет, эта гадость в меня больше не лезет. Доедай сам. Не понимаю, как ты можешь с таким удовольствием есть подобную дрянь.

Она придвинула к нему через стол свою тарелку, и он заговорил вновь, только когда доел все, что в ней было.

– Нормальная, здоровая пища. Особенно теперь, когда она доступна в виде консервов. А пиво у нас есть?

Женщина вынула из холодильника банку пива, и, пока проходила мимо, муж шлепнул ее по заду, чтобы знала: он все еще думает о ней, она все еще для него желанна. Она налила пива в стакан, потом говорит:

– Слушай, поздно уже.

– Молчи.

– Нет, правда, уже очень поздно. Ты не думай, я очень благодарна тебе за то, что ты даешь мне утром поспать до тех пор, пока дети не уйдут во двор. Я просто физически не способна вставать по утрам. Так что ложись, тебе надо ловить каждое мгновение сна.

Мужчина встал, допил пиво и вошел в темную гостиную.

– Ты лучше молчи. И иди сюда.

– Нет. Идем в спальню.

– Зачем?

– У меня там все приготовлено. Там уютно и чистенько.

– О’кей.

– А ты мне расскажешь про Харьков?

– Конечно.

– Про все-все, что ты там делал?

– Конечно.

– Хочу все поминутно. Все расскажи мне, все-все!

Глава 7

Когда удовольствие слишком близко, думал он, причем такое, по которому человек томится и жаждет его душой, сердцем и телом, когда он слишком близок к удовлетворению этой его великой и грубой алчбы, подобия которой он не испытывал никогда в жизни, – ни желания, равного по силе, ни услады, сравнимой по блаженству, – в общем, когда такое с человеком происходит, счастье отцовства становится еще важнее, а счастье творчества отступает на второй план, хотя и работа на месте, и искусство никуда не девается, и острота неутоленной потребности присутствует… Или это все слова? – слова, слова, но когда она рядом, с этими ее глазами, волосами, губами и телесной влагой, слова напрасны, слова смолкают.

– Я делаю это ради детей, – сказал он.

– Ну ты и гад. А я – ради тебя.

– Ты это делаешь для себя, я для себя, и давай, черт возьми, прекратим лгать самим себе.

– Это не моя вина, что мне приходится лгать.

– А чья это вина?

– Джонни. Все началось с него.

Что ж, может, и впрямь во всем виноват их спящий мальчик, ведь не появись на свет Джонни, было бы совсем другое дело; а теперь что ж… вырастет еще один мрачный брюнет, темный, как тот день, когда он родился, и темнеющий с каждым днем, хотя кожа у него светлая и в глазах свет; правда, светлые они не цветом, цветом они как раз темные, а светлые тем, что в них свет, свет в точности такой же, как у матери, этой светленькой плачущей девочки, маленькой девочки, которая топает ножками, тре буя любви, требуя господства над своим собственным куском пространства, чтобы не болтаться неприкаянно где ни попадя, а быть всем на свете для одного мужчины, – вот каков был огонь, от которого в нем зажегся свет, свет плачущей девочки, которая уже не плачет, а удовлетворенно про себя думает: «Вот. У меня вышло. Поплакала и все получила».

– Ну, может, пора уже рассказывать про Харьков?

– Слово «Харьков», когда его правильно произносишь, похоже на харканье, которым прочищают горло, но некоторые говорят «А-аркив».

– Как интересно!

– По-нашему «харк» звучит красиво, харк – ларк, рифмуется с жаворонком. А по-русски это вроде места проживания хорьков.

– Харьк, хряк, хрюк. Какое-то даже хрюканье получается, правда?

– Есть немного.

– Все из-за него. Когда он вопрется сюда рано утром, дай ему шлепка. Но что бы я теперь делала, если бы не он? Признайся, ведь ты не можешь сейчас сказать, что не любишь меня?

– Нет, не могу.

Глава 8

Им было слышно, как по улице мчит трамвай, со звоном и громом несется вниз, к океану, причем, скорее всего, пустой, потому что откуда в такой час взяться пассажирам? Наверняка на весь вагон один-единственный какой-нибудь пьяница или старуха, ездившая на ту сторону залива в Беркли навестить замужнюю дочку; кондуктор сидит впереди, рядом с вагоновожатым, оба курят сигареты и болтают, перекрикивая лязг и скрежет.

– Давай мы здесь вот так подоткнем, чтобы было как у девочки-малолетки, да?

– Ну давай. Поглядим, что получится.

– Но ты пока не смотри, я скажу, когда буду готова, ладно?

– Ладно.

Вот из таких дурацких игрищ, думал мужчина, и получается прирост населения планеты.

– Готова!

Он обернулся к ней и увидел, что она лежит действительно точь-в-точь как маленькая девочка, как их спящая маленькая дочка, она удивительно точно изобразила, как девочка лежит, выставив из-под одеяла попку; на сей раз попа, правда, женская, широкая и толстая, да и цветом белее, чем у маленькой девочки, зато лицо в обрамлении этих подоткнутых волос совершенно девчоночье: та же невинность, то же выражение задумчивости, но тут она открыла глаза и стала одновременно и матерью, и ее маленькой дочкой, а глазки-то взрослые, все понимающие, бесстыжие и развратные.

– Ну как, вкусно?

– Да.

– Не хуже сливочного мороженого?

– Лучше.

– А правда то, что говорят о японцах?

– Насчет японцев это была пропаганда, ее запускали специально, чтобы солдаты их ненавидели.

– Я не про войну. Я про их удивительную изобретательность в этом деле.

– Да я понял, понял.

– Разве не удивительно, что японцы к этому подходят так серьезно?

– Ты имеешь в виду их страсть к экспериментам?

– Ты это о чем?

– Об экспериментах.

– Так я и говорю: разве это не удивительно?

– Не знаю.

– А ты был когда-нибудь в постели с японкой?

– Да, но ей приходилось притворяться китаянкой, потому что это было во время войны.

– Ну и как? То, что о них говорят, все правда?

– Да она-то сама была местная, родилась в Калифорнии, а я с ней был один раз и ни о чем таком не спрашивал.

– Да я же не о том, чтобы ты ее о чем-нибудь спрашивал. Нет, вы посмотрите на него! – усмехнулась она. – Ну, ты от этого прямо дурачком становишься. – Смеясь, она выгнулась, приподняв зад. – Если тебе так уж хочется, если тебе непременно надо это дело повторить, давай, вперед! Я могу сколь ко хочешь.

– Не надо вкладывать мне в голову свои желания.

– На твою голову я даже не смотрю. Голова дана тебе для твоего искусства, а мне до него нет никакого дела. Я это к тому, что если тебе надо еще, так пожалуйста, кто тебе мешает, делай все, что хочется.

– Мне хочется почитать.

– Что-то по тебе не скажешь, что тебе хочется читать. – Посмеиваясь и наблюдая за ним, глядя ему в глаза, она принялась медленно вращать большим и круглым белым задом.

Он встал, улыбаясь тому удивлению, которое она в нем вызывает. Надо же, ведь она все еще совершенно его не знает! Он стоял и смотрел, как она медленно вращает задом, глазами выжидательно следя за ним. Ей хотелось, чтобы все было славно и гладко, хотелось, угадав его мысли, понять, что делать, как себя вести, и тут она почувствовала внезапный ожог от удара его ладони. Она вскрикнула, вновь почувствовала ожог, снова вскрикнула, засмеялась, вскочила на ноги и кинулась бежать. Он поймал ее, она снова почувствовала ожог от его удара, на этот раз более сильного. Еще раз и еще, он бил, она смеялась, обзывала его по всякому, а он продолжал ее шлепать, пока она не взмолилась, мол, перестань, а потом заплакала, сжавшись и пытаясь спрятаться, обиженная и жалкая. Он закурил сигарету и спросил, не слишком ли это было неожиданно.

– Ты гад. Подлый обманщик, я думала, ты меня приласкаешь. А ты мне сделал больно, ты избил меня. Ты так избил меня, что я больше не забеременею, потому что ты бил меня даже по тому месту, которым беременеют, ты подлый гад, у тебя больше не будет от меня детей, я думала, ты хочешь поиграть, думала, ты будешь ласкать меня, – ну, один раз еще ладно, ну два, но потом ты меня просто бил, подлый ты гад!

– Успокойся. Ты так разбудишь детей.

– Не хочу больше с тобой разговаривать.

Теперь она была просто зла, она уже не плакала, а просто злилась, потому что он сорвал игру, которая обещала быть такой чудесной. И как не злиться, ведь она с таким удовольствием наблюдала за тем, как он выставляет себя во все более глупом виде, а он все испортил – и сделал это нарочно, чтобы выставить в глупом виде ее.

– И даже не подходи ко мне.

Никакой игривости в ее голосе больше не было. Она была в бешенстве и с каждой секундой разъярялась все больше.

– Вообще больше ко мне не подходи. Я тоже могу быть как другие жены, вот увидишь.

– Заткнись.

– И не смей говорить мне «заткнись».

– Заткнись.

Женщина снова заплакала, на сей раз превратившись в большую, красивую плачущую девочку, плачущую точно так же, как тогда в Нью-Йорке, когда он выгнал ее, велел ей идти домой и больше у него не появляться, – он ей тогда сказал, что должен работать, а ты иди, мол, возвращайся к своим мальчикам, которым работать не надо, и она ушла, но через час, когда он вышел из дому на прогулку и за свежими газетами, смотрит, а она сидит на мраморной скамейке у двери подъезда, плачет и рыдает – глаза красные, лицо все красное, изо рта и носа течет, и он подумал: вдруг я все неправильно истолковал? Вдруг эта девочка гораздо лучше, чем кажется? Все же глупо – взять вот так, не разобравшись, ничего о человеке толком не зная, поставить на нем крест.

– Сейчас, – всхлипывала она, – я только посижу минутку и пойду.

– Ты почему плачешь?

– Не знаю. Не знаю, только мне жаль, что ты ну ничего, ну ничегошеньки не понимаешь.

Вдруг я не прав? – подумал он. Я себя вел с ней так, как, мне казалось, она того заслуживает, то есть как со шлюхой. Но вдруг я и впрямь не прав?

– Ладно, пошли в дом, хотя бы умоешься. Потом я провожу тебя до дому, если ты хочешь домой.

– Я не хочу домой, – хныкала она. – Я домой больше вообще не пойду. Буду сидеть здесь всю оставшуюся жизнь.

– Эта квартира стоит двадцать пять долларов в день. Через несколько дней я отсюда съезжаю, потому что меня забирают в армию.

– И я с тобой! – хныкала она, причем вовсе не для того, чтобы вызвать у него улыбку: просто ей было плохо; прежде она даже не представляла, что ей может быть так плохо.

Он вполне допускал, что ей может быть плохо оттого, что он ее достал, как достала его она, но теперь… теперь, когда он стал свидетелем этого несусветного, невероятного плача, которому невозможно не верить, он оказался полностью сбит с толку: ведь она так плачет, так горестно, неостановимо, даже холодной водой в лицо этот ее плач не унять. Что, черт возьми, происходит? О чем это она?

И почему ей надо плакать на груди именно у него? Все, чего он хотел, – это просто немного развлечься, провести ночь с компанейской телкой, которая симпатичнее и моложе других, и о чем же тут так рыдать и плакать?

Теперь, через семь лет в Сан-Франциско, она опять плачет точно так же, потому что посреди их забав он обманул ее, сломал тот ход игры, который был ей понятен, и этим вновь вызвал тот же плач.

– Ну хватит уже реветь, – сказал он.

Но женщина остановиться не могла, она вошла в состояние, которым не управляла, но и он над этим ее состоянием был не властен, однако именно эта ее способность к такому искреннему плачу как раз и держала их вместе, как это ни печально. Он лег в кровать с нею рядом и заключил ее в объятия.

– Ты мерзкий гад, – хныкала она, быстренько тоже сжав его в объятьях и для верности обхватив заодно и ногами. – Господи, как я одинока, но ведь и ты, ты же ведь тоже! А там, в соседней комнате, наши дети, и мы все… господи, как мы все одиноки! Боже, какой все это кошмар.

– Слушай, ну для разнообразия, замолкла бы хоть ненадолго, а?

Глава 9

Проснувшись, он осознал, что над ним стоит маленький мальчик. Мальчик стоял над ним уже минуту или две. Даже во сне он чувствовал, когда приходит мальчик, хотя тот никогда ничего при этом не делал и ничего не говорил. Просто стоял, а потом отец открывал глаза и вставал. Вот и сейчас отец открыл глаза.

– А ты не хочешь обратно в постельку? Может, еще поспишь?

– Нет, папа. Я хочу одеться.

– А Рози спит?

– Спит? Да это она меня и разбудила!

Мужчина нащупал на ночном столике между двумя кроватями часы, времени оказалось уже почти семь – в общем, не так уж плохо. Он вылез из-под одеяла и увидел, что все лицо мальчика как бы подмигивает, вся мрачность с него сошла и оно светится сиянием довольства.

– Ну ладно, пошли.

Мальчик на миг задержался, чтобы посмотреть на мать. Ее лицо пестрело веснушками – они всегда становились заметнее по утрам, волосы взлохмачены – рыжие на белизне лица, шеи и плеч, а губы чуть приоткрыты, слегка влажные, потому что во сне она всегда пускает слюнку.

– Не хочешь полежать в кровати с мамой?

– Нет, я хочу одеться.

– А Рози к маме в кровать не хочет?

– Она пытается одеваться. Надела вместо кофты на голову мои штаны.

Мальчик на сестренку немного злился, но в то же время ее поведение его забавляло. С утра они поругались: между ними порой возникали трения, всегда одни и те же, когда девочка, проснувшись, принималась донимать брата, стараясь, чтобы он ее заметил, впустил к себе в кровать, пошел с ней вместе по коридору в гостиную, хотя это и запрещено, – в общем, чтобы поскорее началась какая-то активная жизнь.

Мальчик понимал: о том, что он снова ударил сестренку, папа все равно узнает и, видимо, сделает ему по этому поводу внушение, – но папа смотрел на маму, смотрел на свою жену и чуть заметно улыбался.

Мужчина и мальчик стояли голые и совершенно одинаковые, разве что мужчина был велик, волосат и белокож, а мальчик мал, как малый камешек, а кожа у него была темнее и глаже, потому что новое подчас бывает темным и гладким, в особенности если это мужчина, родившийся заново в виде сына.

У обоих мужское достоинство слегка подтарчивало, и мужчина сказал:

– Когда ты утром встал, первым делом надо сходить пописать.

– А я уже.

– А сиденье ты поднимал?

– Я всегда поднимаю сиденье.

– Кто-то все время писает на сиденье.

– Это Рози, и она это не писает, а водой поливает. Набирает в стакан воды и льет в унитаз, и никогда сиденье не подымает. Говорит, это она писает, как я.

– Ладно, о’кей, пошли.

Когда вошли в детскую, девочка оказалась на полу между своей кроваткой и кроватью брата. Она сидела голая, если не считать его штанов, которые она пыталась надеть через голову. Вид у нее был такой же задумчивый, как когда она спит, но, увидев отца и брата, она засмеялась, вскочила и бросилась к ним.

– Привет, папочка!

Он поднял ее на руки и понес в ванную, где обтер полотенцем, смоченным теплой водой, но без мыла. Потом он сполоснул полотенце, опять намочил теплой водой, выжал и передал мальчику, который в пять секунд проделал с ним все необходимые манипуляции. Затем мужчина обтерся им сам и повел детей в их спальню.

– Так, хорошо. Стой спокойненько, Рози. Не двигайся.

– Хорошо, папочка.

– И ты тоже, Джонни. Вот так. Выпрямись. Вот, теперь оба хоть куда. Погодите, не двигайтесь. Я сейчас сам оденусь и сразу вернусь. Не двигайтесь, просто вот так постойте и подождите.

Он оделся не более чем секунд за сорок пять. Когда вернулся в детскую, девочка снова, усевшись на пол, пыталась разобраться со штанами, а мальчик что-то искал у себя под кроватью. Оба вскочили и встали примерно в те же позы, как они стояли, когда он выходил.

– О’кей, сперва Рози. Где твои вещи, Рози?

– Вот все, что у меня есть, – сказала девочка, протягивая штаны брата.

Ее одежда оказалась разбросана по всей комнате, некоторые вещи лежали даже в кроватке, но труднее всего оказалось отыскать один носок, который в конце концов нашелся в кармане злополучных штанов.

– Как он туда попал?

– Его туда Джонни засунул.

– Это не я. Это она сама.

– А еще он меня ударил.

– Ты ударил ее?

– Я не виноват.

К этому времени девочка была уже одета.

– Хорошо, Рози. Поди туда, постой, погляди в окошко, пока я одеваю Джонни.

– Папа, он ударил меня!

– Больно ударил?

– Да, папа, – тихо сказала девочка.

– Да я только так, слегка, – сказал мальчик. – Только разок ее пихнул, чтобы она не совала свой носок мне в карман.

– Мне и сейчас больно, папочка.

– Хочешь, чтобы я его отшлепал?

– Да, отшлепай его, отшлепай, отшлепай!

Отец немного подождал, и через миг она, как всегда, одумалась:

– Но только ты его, папочка, так, понарошку.

Боже правый, подумал мужчина, как же они друг друга любят!

Мальчик лег животом отцу на колено, и мужчина занялся приведением воспитательной меры в исполнение, шлепая несильно, но и не настолько слабо, чтобы всем стало неинтересно, потому что всем хотелось, чтобы каждый шлепок был явственно слышен. Отец с сыном оба при этом смеялись, а про себя отец думал: «Господи, как бы так сделать, чтобы эта девочка никогда не плакала так, как плачет ее мать, чтобы так плакать ей не приходилось, Господи, молю тебя, сделай, чтоб было так».

Девочка бросилась на мужчину, перехватила руку, которой он шлепал мальчика.

– Папа, не надо его шлепать! – сказала она. Говорила она все еще сквозь смех, но настроена была уже серьезно. – Не шлепай его. Он мой брат!

Она обняла мальчика, который смотрел на нее сверху вниз с полным безразличием, при этом всем лицом будто подмигивая, а девочка продолжала:

– Мой маленький братик. Мой ребеночек. Ну не плачь.

Мальчик повернулся и бросил взгляд на отца. Его губы слегка шевелились, потому что как тут удержишься, ну посмотри, ну опять она за свое, такая маленькая и такая хитрюга, все время провоцирует его на то, чтобы он ее бил, а потом, когда ему за это достается – причем иногда даже крепко достается, не то что сейчас, – после всего произошедшего подходит к нему и говорит: «Ах, прости меня, Джонни». И обнимает его, и говорит, мол, не плачь, причем говорит точно таким же тоном, как сейчас, когда он на самом деле вовсе и не плачет.

Мужчина быстро одел мальчика и выпустил его на задний двор, чтобы он там валял дурака и возился со всяким хламом, пока не будет готов завтрак. Лютая страсть этой парочки друг к дружке проявлялась с первой минуты, когда они оставались вдвоем, – они любили друг друга и мучили, пытаясь друг над другом доминировать, непрестанно выдумывая для этого новые способы и применяя их наряду со старыми и проверенными. Но в конце концов мальчик давал девочке тумака, та – в слезы, и вот он уже стоит, страдая от вины и просто от ее жуткого крика и визга.

Мужчина достал из миски над кухонной раковиной апельсины и принялся выжимать из них сок. Потом насыпал в тарелки овсяных хлопьев, добавил сахара и молока, позвал детей, и вот они уже здесь, поднимаются по ступенькам крыльца.

Пока дети пьют апельсиновый сок и возятся с холодной овсянкой (не столько едят, сколько балуются), он заправляет кофейник-перколятор и ставит на огонь. Потом жарит жирненькую грудинку (уж от нее-то они не откажутся!) и в кастрюльке ставит вариться яйца: иногда малыши снисходят до того, чтобы и впрямь съесть целое яйцо или даже два, как если бы действительно проголодались, но обычно они едят плохо, так что отцу с матерью приходится устраивать целые представления, в ходе которых мать уговаривает: это за маму, это за папу, это за Боженьку Иисуса, а отец рассказывает про то, как в Европе сейчас детишкам есть вообще нечего, при всем желании. Но мальчик на это всегда отвечает: «Вот и отдай им мою еду, папочка».

Что ж, всерьез воевать с ними из-за того, что они опять плохо ели, он не станет. Сам-то он, как ему вспоминается всякий раз, когда сын не желает есть, в детстве вечно ходил голодным, но старался соблюдать приличия и частенько отказывался от добавки, даже когда очень хотелось, – правда, только если за столом присутствовали чужие. Когда чужих поблизости не было, он старался съесть все, до чего мог дотянуться, а вот с сыном все по-другому. И с дочерью тоже. Нынешние дети почему-то стали очень плохо есть, думал он. Это теперь у всех так. Теперь всем, чтобы дети поели, приходится всячески заставлять их и уговаривать.

Может, дети знают, что делают, думал он.

Дети в это время лениво ковырялись ложками в каше, переливали из пустого в порожнее молоко и размокшую овсянку, – ну и пусть, черт с ним, думал он, может быть, эти игры им важнее, чем всякая паршивая еда. Может быть, если бы им кто-то сготовил кастрюлю настоящей горячей овсяной каши или чего-то еще в этом роде, они бы ее и съели, но нет, чепуха, не в том дело, потому что это он пытался, но оба настойчиво просили холодных хлопьев. Почему? Да потому, что им проще и интереснее забавляться с холодной кашей, туда-сюда переливать ее, вот почему. Прямо на его глазах девочка подняла свою тарелку и вылила из нее половину на линолеум, но он предпочел не заметить. Она вообще была на такие проделки горазда.

– О’кей, – сказал он. – Дальше у нас бекон. Это тебе, Рози. Это тебе, Джонни. И больше не получите.

– А у тебя там есть еще, – сказал Джонни.

– Это мне.

Бекон с хрустящей корочкой они умяли мгновенно, а потом мальчик говорит:

– Хочу еще!

– Это папе, – сказала девочка.

– Папа может поджарить еще. Мы же не в Европе!

Отец дал мальчику еще.

– А ты, Рози, хочешь еще?

– Нет, папочка. Это тебе. А Джонни – плохой мальчик.

– О’кей. Бери теперь яйцо.

Он облупил с одного конца яйцо и выскреб его ложкой на блюдце с кусочком масла, поставил блюдце перед девочкой, а ее тарелку с остатками овсянки убрал, доев эти остатки, как и остатки овсянки из тарелки мальчика.

– Ты прямо какой-то мусорный бак, – сказал мальчик.

Это он подцепил от матери и повторял каждый раз, когда отец подъедал их объедки. Отец не обижался, и мальчик это знал.

– Нормальная, хорошая еда. Зачем выкидывать?

Мальчику он тоже дал яйцо, и дело на удивление пошло лучше, чем в последние несколько дней. Дети съели и бекон, и яйца, но все равно, к чему притворяться, едоки они аховые, три раза в день в еде лишь ковыряются. К столу со всех ног не бегут. На еду смотрят искоса и думать о ней не желают.

День, однако, начинался погожий. Утро стояло, конечно, туманное, как почти всегда в Сан-Франциско, особенно в их районе, у самого океана, но сквозь дымку уже вовсю светило и грело солнце, так что пусть себе возятся, играют во дворе.

Детей с рук сбыв, пошел, принес утреннюю газету из ящика, поставленного у железных ворот, отделяющих тротуар от дорожки, ведущей к наружной лестничной клетке, потом налил себе чашку кофе и стал просматривать новости.

Первым в дом забежал Джонни.

– Номер два! – провозгласил он.

Мужчина ничего не ответил, и мальчик помчался дальше, распевая «Любовное гнездышко в каше», что было его версией песни «Любовное гнездышко наше».

Не успел он допеть припев, появилась девочка.

– Это ты, Рози? – донесся голос мальчика из ванной.

– Да, Джонни, – раздалось в ответ.

– Чего ты хочешь?

– Номер один или номер два? – спросил у девочки мужчина.

– Три!

– О’кей. Подожди, сейчас Джонни выйдет.

Но девочка, конечно же, не хотела ждать, потому что все, чего она хотела, – это быть тоже там, с ним рядом, вломиться и злить его, достав стакан и налив в него воды.

И вот они уже снова во дворе после десятиминутного тихого противоборства в ванной, и снова слышится голос дочки:

– А мама когда встанет?

– Теперь уже скоро. Спускайтесь во двор и там поиграйте.

– Хорошо, папа, – ответила она, но никуда не ушла, а села на свой маленький стульчик за маленький столик и, подняв с пола оброненную отцом часть утренней газеты, положила перед собой на столик и в нее уставилась.

Около десяти жена, голая, пробежала в ванную. По пути обратно, увидев, что он стоит в гостиной у пианино и смотрит в раскрытую книгу, она задержалась, выждала, пока он оторвет взгляд от книги. И тогда подняла руки, то ли потягиваясь, то ли дразнясь.

– Давай-ка одевайся, а? А я иду наверх, пора за работу.

– О’кей. Сейчас-сейчас. А нынче ночью ты был хорош. Я имею в виду второй раз, когда ты утешал меня. Ты меня любишь?

– Если бы не любил, нам следовало бы выяснить, чем же таким тяжелым я по башке ударен. Не могу больше писать! Мне даже думать об этом противно. И читать не могу. Вся литература кажется дерьмом собачьим.

Женщина подошла к мужчине и обхватила его руками, но мужчина по-прежнему продолжал читать.

– А знаешь, – прошептала она ему на ухо, – все-таки первый раз был лучше. Он был лучшим за всю мою жизнь.

– Конечно, разумеется. Ну, ты пойдешь одеваться? Мне уже пора наверх.

На прощание женщина цапнула его за ширинку, чтобы убедиться в том, в чем убеждаться не было необходимости, засмеялась и убежала одеваться. А мужчина пошел из нижней квартиры, где они жили, в верхнюю, где он работал и где они с этой женщиной пребывали оба, когда у них была няня для детей.

Глава 10

В верхней квартире царил кавардак, но это как всегда. Разило застарелым куревом, потому что, работая или пытаясь работать, он много курил. Запах стоял нежилой, пахло туманом и книгами. Книгами, в которые он не успел еще даже глянуть, хотя многие из них, по-прежнему в обертках, валялись тут месяцами, брошенные стопками на полу и предметах мебели. Вперемешку с книгами лежали кипы журналов, писем и рукописей, а среди них морские камешки и плавник – палки, корни и ветки деревьев, дочиста вымытые морем, – все это он непрестанно таскал и таскал к себе в дом. Камешки лежали кучами на полу и на столах во всех комнатах этой квартиры, некоторые в воде, в стеклянных аквариумах, потому что цвет морских камешков лучше проявляется в воде, а ветки, палки и корни торчали везде, где он только ни исхитрится их воткнуть. Были тут и большие булыганы – белые как мел, бурые, черные, зеленые и голубоватые, по большей части приблизительно яйцевидной формы, но встречались и плоские, и совершенно круглые, они тоже были беспорядочно набросаны повсюду, кроме тех, что служили в качестве пресс-папье.

Он поднял ноздреватый бурый камень, который очень любил, – нашел его во время отлива в крохотной бухточке неподалеку от шоссе № 1 где-то к югу от Биг-Сура; эту бухточку он потом вздумал отыскать снова, приехал туда по тому же шоссе год спустя, хотел выяснить, что он тогда нашел в ней такого особенного, почему она ему запомнилась, с чего он все это время так много о ней думал, но на сей раз ничего не нашел: море поднялось и спрятало ее, и он проехал мимо, дальше, сказав женщине: «Не могу выразить, до чего мне тягостно оттого, что не получилось найти ту бухту».

Пляж бухты состоял из сотен миллионов камешков размером меньше мармеладного драже «джели-бели», океанские волны собрали эти камешки в пологий береговой нанос, ограниченный красноватыми глиняными обрывами трех-четырех футов высотой. В массиве мелких камешков там и сям встречались небольшие скопления более крупной гальки, среди которой попадались камни красоты необычайной – на свету ярко сверкающие, все еще влажные, укрытые и перевитые волокнами водорослей, а стоило эти камни шевельнуть, между ними тотчас обнаруживалось множество мелких живых существ, уже умерших и умирающих или спешащих скрыться, чтобы пожить еще, – это и медузы, и какие-то рачки, креветки, ракушки, и не было там ничего такого, что выдавало бы присутствие человека, – ни консервных банок, ни бутылок, ни битого стекла, ни бумаги, лишь морская галька, скрывающая в себе сокровища, при виде которых он просто сходил с ума, а в воздухе при этом пахло глиной, камнем, морем и морской травой.

Было часов десять или одиннадцать утра или, во всяком случае, не многим позже полудня, а перед этим он долго вел машину сквозь густой туман, ехал так с двух часов ночи; в ту ночь они спать не ложились вовсе, хотя собирались: тогда у них была няня и они планировали лечь спать в полночь и встать в пять утра, чтобы выехать пораньше, но женщина сказала: «А поехали прямо сейчас, давай вообще спать не будем, сядем в машину – и вперед». В тот момент он был на лестнице, спускался с чемоданами из верхней квартиры в нижнюю. А завтракали они в Монтерее, в единственном на весь городок заведении, которое в тот час было открыто, ели яичницу с ветчиной и выпили целое море кофе, но от этого глаза стали слипаться еще больше, так что после Биг-Сура женщина попросила его остановиться, что бы она могла подремать в машине.

– О’кей, – сказал он, – дай только найду местечко, где можно будет съехать с шоссе.

А через час или около того он наткнулся на ту бухту. Они в ней провели больше часа, сперва жена спала, потом встала, сняла туфли и чулки и пошла к нему – туда, где он собирал свои камешки и булыганы.

– В багажнике машины их уже некуда класть, – сказал он.

– Зачем они тебе?

– Ну так… чтобы смотреть на них, – ответил он. – Вот погляди-ка на этот.

Он протянул ей бурый булыжник, который был у него в руках.

Женщина взяла в руки камень и говорит:

– Ты меня любишь?

– Я специально здесь остановился, чтобы дать тебе поспать, так или нет? Конечно, я люблю тебя. Но разве ты не любишь что-то еще?

– Кроме чего?

– Кроме меня, тебя, или о чем ты там беспрерывно меня спрашиваешь.

– Я люблю тебя, и больше ничего.

– Когда кого-нибудь любишь, ты ведь одновременно любишь и другие вещи, разве не так? Ты ведь любишь и все остальное, правда?

– Я – нет. Только тебя, себя, Джонни и Рози, но главным образом тебя, а может, себя, а может, тебя и себя вместе. Нам ведь так и положено, разве нет?

– Да, наверное, конечно. Но даже если и так, все равно я никогда не видел уголка лучше этого. Такое местечко можно искать всю жизнь и никогда не найти.

– Ну, миленькое местечко, но я хочу есть.

– В следующем городке поедим. Только не торопи меня. Мне хочется побыть здесь подольше. Мне тут нравится. Вряд ли я когда-нибудь смогу купить эту бухту.

– А ты не хочешь купить заодно и океан?

– Хорошо бы.

– И солнце. Солнце купить не хочешь?

– А как же! И солнце тоже.

– А ты знаешь что сделай? Как будешь в Голливуде, поговори там с киношниками, с самыми ушлыми, которые обещают золотые горы, посиди с ними, дай им покрасоваться, почувствовать себя шибко умными, и посмотрим, – может, тебе и впрямь удастся хапнуть столько денег, чтобы купить все, что пожелаешь.

– Если бы за деньги и правда можно было купить что-нибудь в этом роде, я бы гнался за ними усерднее.

– Уж не хочешь ли ты сказать мне, что надо довольствоваться морем и солнцем? Подозреваю, что у тебя на уме именно это, но я-то тебе просто подыграла.

– А я на полном серьезе. Я просто хотел бы купить эту бухту, вот и все.

– Ну, она в любом случае ничья. Пользуйся, когда хочешь и сколько хочешь.

– Это самое прекрасное место из всех, где я бывал. Как хорошо было бы тут остаться!

– Ну, это невозможно.

– Знаю.

– А пособираю-ка я тоже.

Она набрала с полдюжины маленьких камешков, однако не очень хороших, потому что у нее с морской галькой не было опыта и она не знала, что искать. Бессмертные, вот какие надо искать – те, которые и формой, и цветом просто криком кричат, что они бессмертны. Те, которые уже произведения искусства, этакие скульптурные миниатюры, целостные и завершенные.

Она была хорошей девочкой, ничего не скажешь, просто в морских камешках не понимала ни зги. Ей хотелось, чтобы он одобрил те, которые нашла она, и он одобрил, сказал ей, что они великолепны: ведь она не пошла назад в машину, не включила там радио, а постаралась как-то его поддержать, она действительно старалась, иногда бывала чудесной, умудрялась превращаться в сущность, созданную ветром, временем и водой, как это бывает с морскими камешками, иногда бывала способна умолкнуть и идти с ним рядом, тащиться вслед за ним, даже когда здравый смысл ей подсказывал, что он движется в никуда, иногда задумывалась и, подумав, приходила к выводу, что в том, о чем он говорит, пожалуй, что-то есть; ну, может, не много, но что-то, какая-нибудь крохотулечка, и тогда на нее смотреть бывало приятно, она начинала выглядеть моложе, чем на свой и так еще юный возраст, – серьезная такая, задумчивая мордашка, иногда сонная, иногда обеспокоенная, ну точно как маленькая девочка, собирающаяся ложиться спать.

– Они правда хорошие?

– Правда.

– А чем они хороши?

– Тем, что их выбрали. Заметили их, подняли и не бросают. Вот этим-то они и хороши.

Теперь же, оказавшись в верхней квартире, он отложил большой бурый ноздреватый булыган в сторону и взялся за листки бумаги со своей текущей работой. Написанное показалось ему безнадежным, дрянью просто несусветной. Он положил рукопись снова на стол и подошел к окну, решив выглянуть на улицу. На улице была та же дрянь. Не понятно было даже, с чего начать. Чего он хотел, так это денег. Что им нужно, так это деньги. Чего у них нет – это денег. А что есть, так это дети и долги.

Он набрал номер телефона, стоящего в квартире внизу, и, когда женщина взяла трубку, сказал:

– Ты знаешь, что мне тут подумалось. Я понял, как нам огрести столько денег, сколько нам нужно. Мы можем продать детей.

– Ты меня любишь? – сказала женщина.

– Это же я тебе звоню, верно? Отвлекся от работы, чтобы позвонить тебе. Хорошенько там береги детей. Постарайся получше покормить их в полдник и немножко приберись в берлоге. А то не дом, а бардак какой-то.

– А ты что будешь делать?

– Немного погодя я спущусь и помогу тебе. Потом будем пить кофе, пока дети спят. Позвони мне, когда они заснут.

Глава 11

Увидев на улице почтальона, он спустился в расположенный на уровне улицы полуподвал, куда как раз и бросали почту. Вдоль всей дальней стены шли полки с книгами и журналами; поодаль, около газовой плиты, стояла детская механическая пианола, та самая, которую он задействовал в своей последней пьесе, шедшей на Бродвее; пьеса, кстати, провалилась, уже третья подряд. Здесь же стоял автомобиль и валялся хлам, привезенный из Нью-Йорка: детские коляски и другие колесные штуковины, на которых возят малышей, плетеные колыбельки и брезентовые ванночки для младенцев, игрушки, трехколесные велосипеды и недавно купленный сыну велосипед побольше, на котором, сидя нормальным образом на сиденье, он кататься еще не мог, но ездить все же ухитрялся и очень это занятие любил, хотя предаваться ему мог только в присутствии кого-либо из взрослых, кто помогал бы и следил, чтобы он не покалечился. Рядом садовый инструмент: секатор для подрезки розовых деревьев и кустов, лопата, грабли и газонокосилка.

Господи, подумал он, лучше бы мне вставать в семь, к девяти сидеть уже где-нибудь на работе в городе, а домой приходить в шесть и жить, как живут все нормальные люди.

Однажды, когда он стриг траву на газоне, позволяя Джонни себе помогать (дело было на закате, около семи вечера), из верхней квартиры дома напротив – точно такого же дома, как у них, – на лестничную площадку вышел мужчина и через всю улицу воззвал: «А можно вас спросить, что вы пишете?»

Письма оказались все ни к черту.

В письме какой-то женщины из Ричмонда (штат Виргиния) сообщалось, что некий персонаж у него, оказывается, дважды назван «культурным», тогда как правильно было бы сказать о нем «воспитанный». Женщина спрашивала, намеренно ли он это сделал, то есть является ли это элементом его стиля, или он просто не знал, как надо.

Человек из лекционного бюро, засыпающий его письмами вот уже пять лет, в очередном письме предлагал в любой момент организовать очень выгодное турне с серией выступлений практически по любым краям и весям, вплоть до Дальнего Запада.

Из издательства пришла справка с перечнем авторских отчислений, из которой только и можно было понять, что перед издательством он тоже еще в долгу, несмотря на то что последние шесть месяцев книги расходятся довольно бодро.

Еще пришло письмо от двоюродного брата, живущего в четырех или пяти милях на другом конце города, тот приглашал съездить вместе на скачки в Бэй-Мэдоуз и сорвать там куш.

Еще пришел чек на двадцать семь долларов и восемьдесят один цент – его гонорар за участие в антологии одноактных пьес.

Еще письмо от девушки, которая в одиннадцатилетнем возрасте сыграла в одной из его пьес, а теперь ей восемнадцать, и к письму приложена ее фотография, где она снята в сильно декольтированном вечернем платье, чтобы он убедился в том, как она выросла и какая стала красотка. В письме говорилось о том, что она по гроб жизни ему благодарна за то, что он тогда выбрал ее из всех других и дал тем самым старт ее сценической карьере. Сейчас она в Голливуде, а он туда в обозримом будущем, случайно, не собирается? А то приехал бы, показал им тут, как надо делать кино! Вот и ее мать тоже – шлет ему привет и просит передать приглашение, чтобы он, когда будет в Голливуде, навестил их в их чудной здешней квартирке.

А еще письмо его жене от ее подружки Лукришии из Нью-Йорка.

Два письма – с чеком на смешную сумму и с фотографией – он сунул в задний карман брюк и направился в нижнюю квартиру, дверь которой открыл своим ключом, предварительно подав голос, чтобы не напугать жену. Остальные письма вручил ей, потому что знал, как она любит, чтобы все было у нее под контролем.

– Это все?

– Что пишет Лукришия?

– Ты уверен, что не отложил куда-нибудь часть писем?

– Давай-давай. Распечатывай и посмотрим, чего она хочет.

Женщина надорвала тонкий, затейливым почерком надписанный конверт и быстрым взглядом пробежала первую из пяти или шести страниц очень тонкой бумаги, а потом говорит:

– Они собираются к нам. Погостить.

– Еще не хватало.

– Мы можем поместить их наверху.

– А вот хрен-то! Я там работаю. И вообще, слушай, ну не хватало мне тут проблем еще с твоими подружками. Нам и так сейчас нелегко, а тут еще какие-то пришлые полудурки…

– Им все равно надо в Голливуд. Они хотят всего лишь заехать поздороваться.

– Это они неделю будут здороваться? Ответь ей, напиши, что я занят, работаю. Мне надо приниматься за работу, и ты прекрасно знаешь, что при них у меня это не получится. Чтобы настроиться на работу, мне нужно время, а тут еще ты – вечно что-нибудь подстроишь, что меня удержит, ни за что не даст подготовиться.

– Ну можно они заедут? Просто чуточку повидаться! Она же моя лучшая подруга, а он такой великий человек!

– Она зануда, и он тоже.

– Ну я же тут совсем никого не вижу. А так хоть какие-то люди, которых мы знаем. Которых ты знаешь. Это же не какие-нибудь мои родственники.

– Вот уж про родственников молчала бы. Месяц назад у нас целых десять дней гостила твоя сестра. А за два месяца до этого приезжала мамаша. Даже и не пытайся повесить на меня эту парочку.

– О’кей. Я напишу, что у нас болеют дети, но думаю, что ты скотина.

– Дети у нас не болеют. Скажи ей, что я работаю. Она поймет.

– Я не могу. Это будет грубость.

– Нет никакой грубости в том, чтобы сказать правду. Я действительно работаю. Мы на мели. Я дол жен что-нибудь придумать, чтобы появились хоть какие-то деньги.

– Хорошо, я напишу ей, что ты работаешь.

– И не пытайся обхитрить меня, как тогда с сестрой. А то устроила: она валится нам как снег на голову, а ты путано объясняешь – мол, неправильно надписала адрес на конверте с письмом, в котором просила ее не приезжать; в результате письма она не получила, а теперь, раз уж она здесь, мы же не можем ее выгнать! Чтобы подобных штучек больше не было! Это был удар ниже пояса.

– Но она правда не получала того письма.

– Ну да, не получала, потому что ты его не писала.

– Я на твоих глазах его отправила, ты сам видел!

– Значит, ты не написала в нем, чтобы она не приезжала. Написала что-нибудь другое. Может быть, написала ей, чтобы она притворилась, будто не получила того письма. Все, что я знаю, – это что ты должна была написать ей, чтобы она не приезжала, потому что я работаю, а тут вдруг к дому подкатывает такси – и она уже здесь, явилась не запылилась. С шестью чемоданами, фифа из Нью-Йорка. Чтобы этого больше не было!

– Ладно.

– Сиди тихо, занимайся детьми и позволь мне наконец сосредоточиться. Может, смогу хоть что-нибудь написать.

– Но я же скучаю по родным!

– Каким еще родным? Дети – теперь только они твои родные!

Выйдя из нижней квартиры, он поднялся по лестнице, и вот он уже снова за рабочим столом, но что проку? – к той начатой работе душа не лежит, уже много дней его подмывает ее бросить, и теперь он понял, что да, все, она брошена. Восемь дней псу под хвост. Это уже десятая или одиннадцатая начатая вещь за десять или одиннадцать недель. Что ж, придется начинать сызнова, стараясь, чтобы на сей раз фальстарта не было. Но каждый раз, когда он начинал придумывать что-то такое, что не было бы фальстартом, ничего в этом смысле надежного в голову не шло – как ни кинь, все клин, он или кто другой, что ни начни, все будет фальстарт, а такой вещи, как плодотворное начало, вообще не бывает в природе.

Он вынул конверт с фотокарточкой, зажег спичку, поднес к нему огонь и бросил в печь. Потом вынул из другого конверта чек и сунул в кошелек, чтобы иметь при себе, когда будет в банке.

Глава 12

То, как в последнее время шли дела, заставляло его жалеть, что он профессиональный писатель, но это ведь тоже глупо: профессия, она и есть профессия, с этим ничего не поделаешь, писательство всегда было его ремеслом, вот только писать ему теперь совсем неохота, не хочется даже пытаться; он уже не стремится, как когда-то, скорей за стол, взглянуть, что у него вчера такое написалось; все, чего он теперь хочет, – это денег, да ведь и всегда ему нужны были только деньги; может быть, если бы вдруг у него их сделалось достаточно, ну, то есть чтоб раз и навсегда: отдать долги и купить жилье в каком-нибудь таком месте, где она сможет чувствовать себя более-менее дома (например, на Манхэттене, Лонг-Айленде или в Коннектикуте), – может быть, тогда она чувствовала бы себя дома комфортно и смогла бы ужиться с няней, с самой собой, с детьми и с мужем.

Может быть, тогда и он был бы способен с ней ужиться, мог бы чуть лучше помогать ей преодолевать всякие заморочки, сумел бы доискаться, зачем ей приходится грызть ногти и вообще так часто пребывать в отчаянии; может быть, если бы он смог внезапно отхватить достаточно крупный куш, это создало бы хоть какую-то возможность забыть о деньгах и на свободе думать уже только о ней, о детях и о работе, не впадая больше в тревожные состояния. Может быть, тогда и она как-то вышла бы из-под гнета непрерывной нервозности, перестала бы изматывать себя истерическим желанием лучшего дома, лучшей одежды, лучших развлечений и всяких прочих вещей, в мечтах о которых проходит, похоже, вся ее жизнь; может быть, тогда она почувствовала бы, что попусту растрачивает свою юность и красоту, успокоилась бы и поняла, что у нее есть ровно столько, сколько может иметь женщина; не исключено, что тогда она была бы благодарна за это и разумно этим своим достоянием распоряжалась, а не уходила в себя, без конца придумывая, чем бы компенсировать себе утрату юности и красоты, не писала подружкам таких писем, словно пишет их из мест лишения свободы, не заклинала бы Христом Богом, чтобы приехали, навестили ее в этой тюрьме, не слала телеграмм, не кричала бы криком по телефону, а закончив нескончаемый трындеж (на сумму в тридцать шесть долларов и семьдесят пять центов) о шляпках, туфлях и платьях, да еще о том, кто, с кем и зачем переспал, не бродила бы как пыльным мешком стукнутая, не в силах ни детей простеньким ужином покормить, ни себе хотя бы бутерброд маслом намазать, ни придумать, чем, на худой конец, заняться.

Может быть, если бы он мог одним махом хапнуть тысяч тридцать долларов, разделаться с долгами и на руках после этого осталось достаточно на новый дом для нее и на то, чтобы дать ей на карманные расходы, ну, хотя бы долларов пятьсот, все можно было бы исправить, и он смог бы опять настроиться на работу, а там, глядишь, чем черт не шутит, может, он и впрямь что-нибудь еще написал бы.

А так ему не взяться за работу, потому что на нее даже не настроиться. С тем, что работа как средство содержания семьи, то есть детей, жены и так далее, не менее важна, чем работа как средство самоутверждения в профессии, он внутренне был согласен, но тут загвоздка в том, что при нынешнем положении вещей он просто не может позволить себе не попытаться поработать на привычном своем профессиональном поприще. Будь он богат, он с радостью непрестанно помогал бы ей, не вдаваясь в сомнения по поводу того, сможет он при этом работать или нет.

Вот перед тобой пишущая машинка, подумал он. Сядь за нее и пиши!

Он вкрутил в машинку лист бумаги и принялся тюкать по клавишам, но через час понял, что ничего не выходит. Он просто не готов. Пока он не будет готов, он не сможет начать работу. А готов он будет только в том случае, когда жена почувствует себя в доме комфортно и хоть какое-то будет иметь понятие о детях, о нем, о любви и удовольствии от жизни, а она, наоборот, или не может, или не хочет чувствовать себя здесь дома и все никак не перестает грызть ногти, то и дело впадая в отчаяние, а в такой атмосфере любая работа, за какую ни возьмись, будет казаться безнадежной и бесполезной, тем более что – господи! – ведь и удовольствие от жизни она умеет получать только одним всем известным способом, после чего всегда опять впадает в неприкаянность.

Писательство всегда было для него борьбой, однако в течение долгого времени его не покидала уверенность, что в этой борьбе он обязательно одержит верх. А теперь в который раз уже он бросается очертя голову, пытаясь выиграть знакомое противоборство, но неизменно рано или поздно оказывается, что сил не хватило. Раньше он всегда верил, что может писать в любой обстановке, при любых обстоятельствах, но теперь выходит, что это не так.

По-прежнему получается иногда ненадолго увлечься чтением, но теперь и в чужих книгах – чьих угодно – в глаза так и лезут недостатки.

Он пытался обдумывать какую-нибудь новую большую работу, что-нибудь такое, чем можно было бы занять себя месяца на два, на три, но тут жена вошла в дверь и говорит:

– Ну, что поделываем?

– Пытаюсь придумать что-нибудь, о чем я мог бы писать месяца два или три, работая каждый день по чуть-чуть.

– Если бы ты только слышал, как он тобой восхищается!

– Кто?

– Леандр.

– Нет, мы не можем их пригласить, об этом и речи быть не может.

– Он мне сказал, что ты крупнейший писатель в Америке.

– Ну пожалуйста, ради себя самой, ну перестань врать!

– Я не вру. Он это сказал мне на одной вечеринке, когда ты был в Европе.

– Слушай, я в любом случае не хочу их здесь видеть, и все. Если они будут у нас в городе, можешь взять такси и провести с ними день или вечер.

– Можно? Ты сказал, можно! Не передумаешь?

– Не передумаю.

– А можно я куплю новое платье, чтобы не выглядеть рядом с ними замарашкой? Что-нибудь недорогое, просто чтобы было новое, – так, в пределах пятидесяти долларов.

– О’кей.

– А еще… можно ты спустишься вниз и побудешь с детьми, пока я схожу в парикмахерскую?

– О’кей.

– Только это надо сейчас. А то у меня назначено на одиннадцать, а уже одиннадцатый час.

– А когда ты успела договориться?

– Полчаса назад.

– Но как же так? Тебе же надо покормить детей, разложить их по кроватям на тихий час…

– Ой, ну, может быть, ты это сам сделаешь? Ну разочек?

– Но почему не перенести на завтра, на то время, когда они будут спать, – ты же всегда так делаешь, ведь ты каждую неделю ходишь в парикмахерскую?

– Понимаешь, после парикмахерской я собиралась сходить купить платье. Наличные мне не понадобятся: они пришлют счет.

– О’кей, допустим. Но, по-моему, ты чего-то недоговариваешь. В чем дело?

– Завтра утром они приедут. Но я позвонила, сказала, чтобы остановились в отеле «Фермонт», потому что…

– Потому что дети болеют?

– Ну я просто не могла сказать им, что ты занят. Они бы этого не поняли. А у Рози и правда насморк.

– О’кей.

Он встал из-за машинки, они спустились вниз.

– Ты можешь дать мне денег на такси и парикмахерскую?

– О’кей.

Он дал ей две десятки и пятерку, но она хотела еще, и он дал еще десятку. Зазвонил дверной звонок, он открыл, за дверью оказался водитель такси. Поцеловав мужа, женщина сказала:

– Ну, буду в пять, наверное. Может, чуть позже.

– О’кей.

Войдя в кухню, он заглянул в холодильник – что бы такое предложить им на полдник? – потом сунулся в буфет, в овощной ящик, всюду, где держат пищу. Так, хорошо. Особого изобилия не наблюдается, но кое-что есть. Придется, видимо, еще раз дать им то, что они ели на завтрак, или открыть какой-нибудь консервный суп и сделать картофельное пюре. Кухонная дверь во двор стояла открытая, но звуков драки слышно не было; что ж, вышел на крыльцо и увидел, что дети лежат рядышком под солдатским одеялом, тихо разговаривают и смотрят вверх – то ли в небо, то ли на крышу дома, то ли на окружающие дома, а может, и просто в никуда. Сосед слева, Туранди Туранда, тихо копается у себя в огороде. А дети либо уже устали его донимать, либо еще не заметили, что он вышел из дома, потому что, вообще-то, они всегда пристают к нему с разговорами, при этом мальчик виснет на заборе, подтягиваясь и пытаясь смотреть поверх, а девочка становится на ящик из-под яблок, чтобы тоже видеть, что делается за забором, и принимать участие в беседе.

Он снова вернулся на кухню, стал чистить картошку. Когда она вовсю уже варилась, со двора послышались голоса. Сосед-пенсионер, бывший штукатур или что-то наподобие, много времени проводил в огороде, и общаться с детишками ему либо нравилось, либо волей-неволей приходилось, потому что они все время торчали во дворе и, стало быть, деваться от них все равно некуда. Иногда он брал девочку на руки, переносил за забор и они вместе бродили по его огороду, и тогда мальчик сам перелезал через ограду, при спуске на ту сторону наполовину падая и всякий раз слегка обдирая ладони. Похоже было, что дети с соседом подружились, да и жена соседа, когда появляется во дворе, тоже с ними разговаривает, девочкой любуется, а мальчика поддразнивает, угрожая посадить в земляную яму. Мальчик ей подыгрывает и вопит (будто бы в ужасе), прекрасно зная, что ни в какую яму она его не посадит. Но вот детские голоса становятся громче, и отец высовывается в дверь, взглянуть, что происходит. Ага, вот они. Туранди Туранда стоит у забора, смотрит сверху и что-то говорит. У мальчика в руках теннисный мячик, девочка отнимает, мальчик не дает.

– Ну будь хорошим мальчиком, Джонни, – говорит Туранда. – Дай ей мячик. У тебя есть другие игрушки.

Мальчик протягивает мячик девочке.

– Засранка, – говорит он.

Туранда обводит глазами окрестности – кто-нибудь слышал? – а потом говорит:

– Вот, Рози, видишь? Джонни хороший мальчик. Скажи ему спасибо.

– Засранец, – говорит девочка. Она произносит это слово тихо и ласково, словно это самое прекрасное в мире слово. – Спасибо, Джонни, мой милый братик.

Сосед возвращается к своим грядкам, а отец думает: надо постараться, чтобы они пореже слышали словечки вроде этого.

Однако словечки вроде этого выскакивают помимо воли, сыплются через одно, и попробуй от них удержись!

Ну вот, полдник готов, он усадил детей за стол, пояснив, что мама ушла за продуктами к ужину, после чего раздел их, уложил в кроватки и, усевшись в гостиной, опять погрузился в раздумья о деньгах. Включил радиоприемник, настроил на станцию, которая передает новости о скачках, перемежая их музыкой. Послушал музыку, а потом передали результаты с двух ипподромов на восточном побережье. Вновь взявшись за утреннюю газету, он открыл спортивную страницу и изучил данные по всем ипподромам; получалось так, что если поставить пару сотен долларов «на все случаи» и выиграть, то сегодня же под вечер можно будет смотаться в город и положить в карман что-нибудь от тысячи до двух или трех, а с этими деньгами можно было бы вздохнуть спокойнее и начать уже что-то делать.

Он выбрал по лошади в следующем забеге на обоих ипподромах, и, когда объявили результаты, оказалось, что одна из лошадей забег выиграла, так что за нее он получил бы сорок к шестнадцати, двадцать к восьми и сорок к пяти, а другая пришла третьей, и за нее дали бы сорок к четырем.

Еще немного поразмыслив, выбрал коня по кличке Сахар, шедшего четыре к одному по пятой дорожке в Арлингтоне. Позвонил знакомому букмекеру, у которого всегда мог рассчитывать на кредит, и поставил на этого коня двести «на все случаи». Сел и с замиранием сердца, прикуривая одну сигарету от другой, стал ждать, когда по радио объявят результаты: в банке-то ведь на остатке счета всего сто сорок!

Конь денег не привез, и он поставил на того, что на седьмой дорожке; этот прибежал третьим, и теперь, значит, он должен букмекеру восемьсот двадцать вместо тысячи двухсот – той суммы, которую был бы должен, если бы денег не привез и этот. Но это все же не выигрыш, этим даже с букмекером не рассчитаешься, не говоря уже о всех других людях, которым он тоже должен, поэтому он поставил на какого-то коня, заявленного в последний забег на одном из ипподромов восточного побережья, однако этот конь опять в зачет не попал, так что теперь он стал должен букмекеру тысячу четыреста двадцать.

Тогда он поставил триста «на все случаи» на лошадь по кличке Я-Первая, заявленную в первый забег на Бэй-Мэдоуз – стартовая позиция номер один, жокей Лонгден; там дебютантки-трехлетки бегут на шесть фурлонгов. Теперь, если Я-Первая окажется не в деньгах, он будет должен букмекеру две тысячи триста двадцать, а значит, придется у кого-то занимать две с половиной тысячи, только вот занимать больше не у кого.

Но эта лошадь пришла первой и навар дала весьма приличный. Еще не подсчитав точную сумму выигрыша, мужчина встал и прошелся по комнате. А когда подсчитал, даже удивился тому, насколько этот навар велик: тысяча восемьсот восемьдесят долларов чистыми! Что ж, с долгами, конечно, и теперь не расплатишься, но это все-таки что-то, это все-таки лучше, чем необходимость идти и пытаться у кого-то занять две с половиной тысячи. Он принял душ, переоделся в чистое и почувствовал себя чуть получше.

В очередной раз вляпался и снова вышел сухим из воды. Теперь вместо ста сорока долларов у него больше двух тысяч. Можно поставить еще на какую-нибудь лошадь – вдруг снова повезет? Да нет, ну к черту. Хотел ведь получить хоть что-то и получил, причем взял больше, чем ожидал, так что хватит. Эх, если бы такое везенье да каждый день хотя бы по чуть-чуть, глядишь, собрал бы денег и на то, чтобы отдать долги, да и себе хоть что-нибудь оставить…

Он одел детей, усадил девочку в машину на детское сиденье и поехал в город. Машину поставил в гараж в полутора кварталах от конторы букмекера и велел смотрителю заправить бензобак и проверить воду и масло. Детям приказал сидеть смирно, папа на минутку за сигаретами и тотчас вернется. Зайдя в контору, несколько минут поболтал с клерками, а потом Лео заглянул в свою амбарную книгу, сказал: «Тысяча восемьсот восемьдесят, правильно?» – отсчитал деньги, да еще и спасибо ему сказал.

Он взял деньги, положил в карман и опять немножко поболтал с ребятами, а потом встал и пошел обратно к машине.

Дети сидели на местах, дружно над чем-то смеясь.

Он расплатился со смотрителем и покатил по бульвару Гири к океану, еще мили четыре или пять проехал вдоль пляжа, а затем, поставив машину около строящихся домов, отправился вместе с мальчиком собирать хворост и плавник для печки в доме, укладывая его в багажник машины: у мальчугана это было самое любимое занятие из всех, с которыми он уже умел справляться. Вернувшись домой, бросил машину перед домом и пешком пошел с детьми в соседнюю аптеку, где взял и им, и себе по мороженому с лимонадом.

Вот бы каждый раз так: понадобились деньги – раз-два, и в дамках.

Глава 13

Благостный и спокойный, он сидел с детьми за столиком в отгороженной от аптеки мороженице; что еще человеку может быть нужно? Ему, например, всегда было нужно именно это – сидеть в уюте и прохладе, глядя на расположившихся напротив детей с их детскими глазами, детскими голосами, ладошками и пальчиками, волосенками и губами, а также зубами, ноздрями и ушами, с их без сбоев бьющимися сердчишками и новенькими легкими, – это же мечта любого мужчины: будучи в согласии с самим собой и своей женщиной, просто сидеть спокойно в окружении детей, радующихся ванильному и шоколадному мороженому и лимонаду, длинным ложечкам и соломинкам, и, как в театре, наблюдать за окружающими – за аптекарем, за девушкой, что разносит заказы, за мальчишкой, накладывающим мороженое в креманки, и за посетителями, сидящими за соседними столиками.

Все, чего может хотеть любой человек, – это мир и покой, но единственное средство для осуществления желаемого – это деньги, и теперь их у него немножко есть. Выиграть на бегах – это лучший способ разжиться деньгами, если уж приходится за ними таким образом гоняться. Выигрывая на скачках, ты никого не обижаешь, потому что, сколько бы ты ни получил, ты получаешь это анонимно, а проигравшего – того, кто поставил в том же забеге не на ту лошадь, ты знать не знаешь. Бизнес этот, разумеется, не очень чистый, можно даже сказать, и вовсе грязный, но если ты выиграл, это же совсем другое дело!

Он спросил детей, не хотят ли они зайти в магазин игрушек, – здесь рядом, через улицу напротив, глянем там на всякие прибамбасы? – дети согласились, и они туда отправились. Каждому было обещано по одной какой-нибудь штуковине, потому что, когда у человека чего-нибудь слишком много или если разрешить ему брать сколько хочешь, это будет ему не в радость, просто собьет его с толку, и в итоге девочка получила красный надувной шарик на палочке, а мальчику купили гироскопический волчок в красивой картонной коробке. Выйдя на улицу, они было двинулись в сторону дома, но по пути мужчина заметил, что старик-парикмахер из Северной Каролины, у которого в парикмахерской всего одно кресло, скучает без клиентов, поэтому он попросил детей посидеть тихонько, пока папа подстрижется, дети согласились, и он подстригся. Потом зашли в торговый центр «Сейфвей», в мясной отдел, и купили там четыре толстых куска вырезки и шесть отбивных из молодого барашка на косточках, но больше ничего покупать не стали, потому что в кассу очередь, а кроме того, везде, кроме мясного отдела, каждую покупку тебе будут долго и нудно заворачивать. В соседней гастрономической секции, где хозяйничала дама, влюбленная в своего огромного мерзкого кота и постоянно под звуки радио расплетающая коврики, сплетая из них другие, он купил шесть банок рагу из чили с фасолью, больше было не унести, и они пошли домой. С сыном на пару выгрузили дрова из машины в подвал. Набрав охапку, он набил палками печку и поджег, потому что всем очень нравилось смотреть на огонь.

Красный шарик лопнул, и вид у девочки сделался удивленный, как это бывало с ней всегда, когда лопнет шарик.

– Ой, мой шарик! – сказала она. – Где мой шарик?

Она стояла, держа на ладони то, что от него осталось, – сморщенный дурацкий кусок резины и жалкую палочку, – и ей это совсем не нравилось. Отец осмотрел остатки, взял нитку и кое-как завязал ею порванный бок шарика. Отвязав пуцку шарика от палочки, к которой она была присобачена, он подул в нее, и девочка снова увидела свой шарик, правда уже другой – перевязанный, скособоченный, изменившегося цвета, с какими-то болтающимися ошметками, но все равно улыбнулась, он ей понравился. Мужчина стал перевязывать пуцку, а девочка ждала, когда ей снова дадут шарик. Получив его в руки, она его стиснула, а потом бросила, чтобы он отскочил от пола, мальчуган же в это время молча сидел и смотрел на огонь.

– А что такое огонь? – спросил он.

– Ну, то, что мы видим в печке.

– Но что это такое?

– Что это такое на самом деле, я не знаю, – сказал мужчина. – Но знаю, например, что солнце в небе тоже состоит из огня.

– Это мой шарик, – сказала девочка. – Тебе, Джонни, я его не дам.

– А у меня зато вот, – сказал мальчик. Он поднял картонную коробку с волчком. – Что бы это ни было.

– Это волчок.

– А что он делает?

– Крутится.

– И зачем?

– Чтобы смотреть, как он крутится. Он крутится и не падает. За этим занятно наблюдать.

Мальчик снял крышку с картонной коробки и перевернул ее, чтобы волчок выпал ему в руку. Поднял волчок к глазам и осмотрел.

Девочка стиснула кривобокий шарик, потерлась о него лицом и подкинула, следя за тем, как он падает. А мальчик, осмотрев волчок, положил его на пол и вновь уставился на огонь. Сидел на полу и смотрел. Потом лег на живот, опершись подбородком на правую руку. Мужчина пошуровал в огне кочергой и подложил еще дров: кусков досок, палок с развилками и прочего хвороста всевозможной формы и конфигурации.

– Когда так смотришь, кажется, будто это церковь горит, – сказал мальчик.

Мужчина заглянул в печь, проверяя, так ли это, и оказалось – действительно, когда так смотришь, кажется, будто это горит церковь.

– Но пустая, в ней никого нет, – сказал мальчик. – Церкви не сжигают с людьми вместе. Людей всегда сперва выпускают, а потом поджигают, чтобы люди любовались на пожар. А в колокола, когда жгут церкви, звонят?

– Не думаю, – сказал мужчина. – Но когда колокола падают, грохот, наверное, стоит будь здоров.

– А ты видел, как горит церковь?

– Видел. Тогда я был чуть старше, чем ты сейчас. Было темно, все туда-сюда бегали. От жара близ ко было не подойти, но все было видно, потому что пожар давал очень много света. Слышно было, как трещит в огне дерево и как внутри церкви что-то падает, а потом и колокола стали со звоном падать. Мы тогда пошли домой, а на следующий день там было все черным-черно, как в печке, когда прогорят дрова.

– Я не люблю, когда в печке черно, – сказал мальчик.

В течение часа они так сидели и тихо разговаривали, а потом услышали, как к дому подъехало такси, и через несколько секунд вошла женщина. Водитель внес за ней с полдюжины пакетов. Девочка подбежала к ней, и женщина схватила ее в объятия и расцеловала, что-то ласково бормоча, а потом показала таксисту: мол, свертки вон туда, на кровать. Женщина вручила ему какие-то деньги, таксист, приподняв фуражку, поблагодарил и вышел. Женщина затворила за ним дверь и замерла, радостная и счастливая.

– Вот погоди, посмотришь, сколько я всего накупила!

Она подхватила на руки мальчика и прошлась с ним по комнате в танце, потом опустила его.

– Как тебе моя прическа?

Женщина сняла с головы шарфик, и в глаза бросились яркие волосы, рыжие и пышные.

– Мамочка, какая ты красивая! – выдохнул мальчик.

– Ах, Джонни. Погоди, посмотришь на маму в новом платье! Мне его как – сразу надеть?

– Да, да, мамочка!

– Надеть? – спросила женщина мужа.

– Конечно. Давай посмотрим на него.

На бегу приобняв мужа, женщина заскочила в спальню и закрыла за собой дверь, но девочка приотворила дверь и вошла туда, за ней протиснулся и мальчик, и мужчине стало слышно, как они там разговаривают. Женщина вышла, платье ей было действительно к лицу.

– Оно стоило сотню, но у нас все равно уже столько долгов, что я подумала: а, плевать! Ты ведь не будешь ругаться? Ну как, тебе нравится?

– Да. Выглядишь замечательно.

– Я и еще кое-что купила. Но это я тебе потом покажу.

– О’кей.

– Это все тоже примерно на сотню долларов, но все мне действительно нужное – туфли, чулки, бюстгальтеры и парфюм. Ведь ты не заставишь меня все это посылать им обратно, правда, милый? Это было бы так унизительно! Один разочек, последний-перепоследний. Зато теперь у меня уже все есть.

– Да конечно. Оставь все себе.

– Другие женщины тратят по тысяче на одно платье!

– Ну, на тебе и это очень хорошо смотрится.

– А я боялась, ты разозлишься.

– Да ну, зачем? Я рад, что ты себе столько всего купила.

– Правда? С чего это вдруг?

– Теперь давай все снимай и готовь детям ужин. А мы с тобой потом поедим, когда они лягут. Я купил им отбивные из молодого барашка, а нам вырезку.

– Чудненько, – согласилась женщина. – Джонни, Рози, ступайте в свою комнату и поиграйте там, пока мама готовит ужин.

Дети отправились по коридору к себе. Женщина затворила за ними дверь, потом подошла к мужу, обняла его и говорит:

– Ах, я тебя так люблю! Как мы прекрасно живем! А уж как я люблю Джонни и Рози!

Мужчина обнимал ее сначала нежно, потом с силой прижал к себе и поцеловал.

– Подожди, увидишь меня нынче вечером!

Она была счастлива тем, сколько у нее появилось обновок, и тем, что побывала в салоне красоты, а главное, завтра приедут друзья из Нью-Йорка, которых она встретит во всем блеске красоты – и на них посмотрит, и себя покажет.

Глава 14

Женщина приготовила детям на ужин вкусные жареные бараньи отбивные с отварным шпинатом, а на десерт компот из консервной банки и молоко. Всё они, конечно, не съели, но поели прилично. Кроме того, каждому она дала по две чайные ложки густого коричневого сиропа, в котором якобы содержится вообще все, причем сироп они принимали с явным удовольствием, а давала она его каждый вечер после ужина вот уже больше месяца кряду. Название сиропа звучало так, будто его кто-то специально выдумывал. Врач говорил, что это штука полезная. Сказал, что он и своим детям его дает. Внешне сироп был похож на патоку, но пах все-таки хуже. Пах он не то чтобы рыбой, но и не конфетами, это уж всяко.

– Можно я сегодня приму ванну? – сказал мальчик.

– Спроси папу.

Мальчик вошел в гостиную и говорит:

– Пап, можно я сегодня приму ванну?

– Спроси маму.

Лицо мальчика сделалось насмешливым.

– Пап, – сказал он, – я маму спрашивал. Она сказала, спроси папу. Пойду спрошу Рози.

Он резво кинулся опять на кухню, чтобы шутка не успела простыть.

– Рози, – сказал он, – можно я сегодня приму ванну?

Девочка поглядела на него искоса: она поняла, что это шутка.

– Сегодня не стоит, – наконец сказала она. – Сегодня я слишком устала.

Мальчик во все глаза смотрит.

– Кроме того, сегодня ты был плохим мальчиком.

Мальчик все смотрит.

– А еще ты сегодня ударил свою маленькую сестренку.

Тут у него совсем пропал дар речи.

– А еще сегодня нет воды, – продолжала нанизывать девочка.

Будет что-то еще?

– И вообще ты какашка.

Неужто все?

– Какушка, вот ты кто!

Этой радостной новостью она поспешила поделиться, вбежав в гостиную.

– А Джонни какушка, правда же, пап?

– Это кто сказал?

– Да я так знаю. Он какушка, какашка и пипишка. Поэтому ему нельзя сегодня принимать ванну.

Он писюшка. Пиписька он, вот кто! – вдруг догадалась она, разразившись смехом.

– Пиписька? – удивился мальчик. – Я тебе покажу «пиписька»! Я тебе такую пипиську покажу, будешь знать!

– Ну что ты будешь делать! – сказала женщина. – Может, выкупать их сегодня обоих? Но я их только что купала. Позавчера!

– Выкупай, выкупай, – сказал мужчина. – А я разберусь тут на кухне.

– А с их постельным бельем как? Что-то я давно им его не меняла. По меньшей мере неделю.

– Поменяй. А я приготовлю ужин.

– Хорошо. Если они так уж настроены вымыться, то пусть у них и белье будет чистое. А ты тогда сделай зеленый салат, только уксус возьми виноградный, который от «Ванессиз», ладно?

– Обязательно.

– Вкуснотища будет, – сказала женщина, – пальчики оближешь.

Ну, вот и счастье настало. Она бы и все время была счастлива, если бы никому ничего не надо было делать и все бы только радовались и веселились и больше ни о чем не думали.

И она по-своему права. Ее система была бы совершенна, если бы работала. Я бы и сам у нее эту систему перенял, прямо завтра же, если бы она работала.

Глава 15

Сидят, едят. Молчание, потом ее вопрос – в тысячный раз, наверное, один и тот же:

– Что ты сегодня писал?

– Когда?

– Нынче утром, когда наверху был.

– Ну, дословно-то я не помню, но какие-то, видимо, мм, слова.

– Но ведь потом эти слова чем-то станут?

– Да нет, думаю, так словами и останутся.

– Но это же всегда так, в любой литературе, разве нет?

– Да нет, в литературе-то как раз не так.

– Тогда зачем тебе были те слова?

– Да ни за чем. Если бы суть литературы составляли слова, писать было бы просто. Литература – это то, что получается, несмотря на слова. Без слов ничего получиться не может, но если что-то иногда выходит, то несмотря на слова. То, что в литературе тебя захватывает, – это не история, изложенная словами, а то, что ты читаешь между строк. Как-то вот примерно так.

– Но ты ведь, когда эти слова записывал, наверное, о чем-то думал?

– А как же! Думал о деньгах. Это единственное, о чем я в последнее время думаю. По большей части люди о них не помнят. А я вот не могу забыть. И думаю о них, и думаю – постоянно.

– Нам нужно их жутко много, правда же?

– Тридцать тысяч. Ну, то есть на первый случай.

– Это чтобы долги отдать и всё-всё?

– Да. Я на бумажке все посчитал, получилось тридцать тысяч – отдать долги и чтобы чуточку осталось.

– «Чуточку» – это сколько?

– Тысяч семь.

– И что мы с этими семью тысячами сможем сделать?

– Схватить их, и дай бог ноги. Потом сесть на них и сидеть. Любоваться. Нюхать. Накупить на них серебряных долларов и складывать столбиками в гостиной. А еще у меня есть идея вымостить ими коридор. На это уйдет не больше двух тысяч, зато гости будут в отпаде.

– Вообще-то, и я тоже. А какие еще у тебя идеи?

– А еще я думал, если разменять тысячу долларов монетками по десять центов – всего-то тысчонку! – это ж какой классный мешок денег получится!

– А еще?

– А еще, если бы у меня оставался хоть пятачок с каждого доллара, который я профукал на протяжении жизни, я все равно был бы богат, потому что двадцать пятачков – это доллар, а было их тысяч двести.

– Как же это тебе удалось – профукать двести тысяч?

– А вот это как раз легко.

– Большую часть этих денег ты потратил до нашей встречи.

– Ну, кое-что и после.

– Вряд ли много.

– Где-то, наверное, тысяч по тридцать в год.

– Шесть лет. Это сколько же получается?

– Сто восемьдесят тысяч.

– Хо! И всего-то?

– А может, и не тридцать, а сорок тысяч в год. Тогда это получится около двухсот сорока тысяч.

– Мрак. Но в тот год, когда мы не были женаты, ты тоже что-то тратил.

– Ну, то, что я тратил тогда, я все равно бы потратил.

– Какой ужас! Но и те двести сорок тысяч ты бы тоже все равно потратил, разве нет?

– Не знаю, не знаю. Но тут скорее дело не в том, сколько я тратил, а в том, зарабатывал я или нет, чтобы потом тратить, а я как раз нет, не зарабатывал. С тех самых пор, как пришел из армии, вообще ничего еще не написал такого, за что заплатили бы.

– Или с тех пор, как туда ушел. Это сколько же лет уже?

– Три там, три потом. Шесть.

– Вот и женаты мы как раз столько же. Но такого, что приносило бы деньги, ты не писал с тех пор, как мы познакомились.

– Ну, что-нибудь да, с тех пор. Все деньги поступали от того, что я написал до нашего знакомства.

– Вот тебе раз. Я, получается, тебя не вдохновляю?

– О, вдохновляешь, вдохновляешь, даже слишком.

– Я думала, жене и положено вдохновлять мужа.

– Ага, наталкивать на мысли о деньгах.

– Кошмар! Я что, так много трачу?

– Да нет, дело не в этом. Просто я ничего не пишу. Все, чем я занят, – это мысли о деньгах.

– Так любишь деньги?

– Так в них нуждаюсь. Не могу сказать, что я их ненавижу, но я терпеть не могу в них нуждаться.

– Ну и что же нам теперь делать?

– Видимо, бедствовать. Ходить в лохмотьях. Облизывать тарелки и подбирать крошки. Наслаждаться тем, что дешево или что вовсе ничего не стоит. Закаляться и стараться не болеть. Радоваться жизни. Забыть про деньги и вспомнить все остальное.

– А как же мы будем выплачивать долги?

– А мы и не будем. Во всяком случае, временно. До тех пор, пока не забудем про деньги настолько прочно и надолго, что вдруг хвать-похвать – а я уже, оказывается, что-то написал. Да такое, что денег нам дадут просто немерено.

– А дождемся?

– Может, и дождемся. Раньше ведь такое случалось.

– Кошмар. Что-то мне не хочется быть бедной.

– Я понимаю. Но это вовсе не так плохо, как ты думаешь.

– Ненавижу быть бедной.

– Да ладно. Бедность делает человека активнее. Но я, между прочим, даже когда деньги на меня дождем сыпались, не переставал быть бедным.

– Но это же собачья чушь!

– Все дело в том, что чем больше у тебя становится денег, тем беднее у тебя жизнь.

– А вот и нет! Чем больше у тебя денег, тем богаче у тебя и жизнь, и все прочее.

– Нет, жизнь становится беднее. Становишься вообще как нищий. Чем больше денег получаешь, тем больше становишься как нищий. Господином может себя чувствовать только тот, кто о деньгах не думает. А тот, кто думает, – это калека: руку протянул, и заколодило. Вот я все время думаю о деньгах. Жутко унизительно.

– А разве не бывает, что иногда ты думаешь о чем-нибудь другом?

– Нет. Всё, о чем бы я ни подумал, при ближайшем рассмотрении тоже оказывается деньгами.

– Всё-всё?

– Всё-всё.

– И вчера ночью? Даже в первый раз?

– И в первый раз, и во второй тоже.

– Кошмар. Я тоже много думаю о деньгах, – поразмыслив, созналась женщина, – но я все-таки больше думаю о других вещах.

– Эти твои другие вещи – тоже деньги, – возразил мужчина. – Ты только думаешь, что думаешь о других вещах, а на самом деле нет. Никогда. Если бы это было не так, ты была бы другим человеком.

– Я тебе не нравлюсь как человек?

– Чтобы ты понравилась как человек, это надо очень постараться.

– Что ж, можешь со мной развестись.

– Нет, не могу.

– В любой момент, когда захочешь, можешь подать на развод. Да хоть завтра. Я не желаю быть замужем за человеком, который меня не любит. Не хочу, чтобы со мной занимался любовью мужчина, который меня не любит. Давай завтра разведемся. Что, завтра тебе никак?

– Этого я просто не могу себе позволить.

– Давай завтра же и разведемся.

– Да и детей я бросить не могу…

– Ага, меня ты бросить можешь, только детей не можешь. Давай, получишь свой паршивый развод прямо завтра.

– Сказал – не могу, и хватит об этом.

Он встал из-за стола, обошел гостиную кругом, пошуровал в печке и подбросил туда еще дров.

– Я не хочу, чтобы меня любил мужчина, который меня не любит! – выкрикнула она.

Он двинулся по направлению к кухне. Отбросив стул, женщина вскочила и, прячась за столом, побежала от него.

– Если не любишь меня, убирайся вон!

– Сколько раз говорил тебе: я не хочу, чтобы дети слышали эти крики.

– Видеть тебя не хочу! – завопила женщина, а потом упала на пол, заливаясь тем ревом, который как раз и заставлял его все время думать о деньгах, не давая думать ни о чем другом.

Он поднял женщину и сжал в объятиях:

– Никогда так не плачь! Не смей так плакать! Любить тебя я и сам хочу, но ты же мне не даешь. Слушай, женщина, почему ты мне это не даешь? Ведь все было бы так просто! Тебе даже не надо ничего делать, только будь на уровне, люби Джонни и Рози и прекрати непрерывно болтать!

Когда она перестала всхлипывать, он с ней вместе перешел в гостиную и сел, усадив ее рядом с собой. Они сидели молча, глядя в огонь. Дрова уже почти прогорели, огонь еле теплился. Дверь спальни вдруг отворилась, и в коридор вышла девочка, всхлипывая точно так же, как только что всхлипывала ее мать. Стоит там голенькая, плачет.

Женщина подбежала к девочке, взяла ее на руки.

– Что с тобой? Плохой сон приснился? Ну-ну, все прошло, не надо больше плакать. Сядь-ка вот, обними мишку, мама тебе сейчас водички даст, а потом надо назад, в кроватку, и спать, спать…

Всхлипывания девочки прекратились, а потом он услышал, как женщина тихонько разговаривает с дочкой в спальне.

Вернувшись, женщина сказала:

– Боюсь, что она нас слышала. Мне так стыдно!

Если бы у меня было тридцать тысяч долларов, подумал мужчина, все это можно было бы исправить.

Глава 16

Семь лет назад, когда он ее еще не встретил, ему было тридцать два, он был свободен и все у него было еще впереди, потому что он был сыном, а не отцом, но хотел-то он – больше всего на свете хотел! – быть как раз отцом. При этом он хотел, чтобы матерью его детей была правильная женщина, поэтому выжидал.

Мужчина должен иметь терпение и ждать, нельзя же заводить детей с кем попало! Ты хочешь, чтобы у них была хорошая мать, и это правильно, потому что, когда какая-нибудь женщина станет их матерью, она станет их матерью навсегда. Это следует учитывать.

Каждый знает, как много в нашей жизни зависит от матери. Если человек подождет и в конце концов доберется до женщины, которая будет более-менее похожа на то, что называется «правильный выбор», то есть на ту, которая для них предназначена, время, потраченное на ее поиски, будет потрачено не напрасно, потому что они-то ведь никогда даже и не узнают, сколько на это ушло времени, они просто будут иметь в этой жизни больше, чем если бы это время потрачено не было, а иметь больше они будут потому, что их мать сможет им больше дать.

Обо всем этом следует думать заранее, потому что с тем, кем ты являешься сам, ничего уже не поделаешь, зато с тем, кем будет их мать, что-то поделать еще можно. И надо принять меры к тому, чтобы она оказалась лучшей из всех, кого ты можешь для них найти. Так что смотри и выбирай.

Процесс этого выбора мало того что приятный сам по себе, еще и для детей крайне важен. Ты хочешь, чтобы их у тебя было несколько – не два или три, а шесть, или семь, или восемь, или девять. Если их мать правильная женщина, то почему бы и нет? Можно нарожать их целую кучу. Им и самим это понравится. Запросто может выйти так, что все в их жизни им будет нравиться – и мать, и отец, и братья с сестричками, и все окружающие.

Конечно, пока ты их ждешь, тебя мучит одиночество, но лучше страдать от одиночества и дальше, чем видеть, как они несчастны, или как им все равно, или как они недовольны жизнью или недостаточно хорошо выделаны изнутри и снаружи. Тебе почти все время будет одиноко, но ты должен держаться и продолжать поиски, вновь и вновь задавая себе вопрос, на что они, скорей всего, будут похожи, если родятся вот от этой или от вон той, и родятся ли в достаточном количестве? Понятно, что пока на все эти вопросы у тебя нет ответов, надо ждать дальше.

И какими бы им ни было суждено оказаться, они вправе рассчитывать на то, чтобы их матерью была лучшая женщина из всех тех, кого сумеет отыскать их отец, потому что он-то у них тоже один. Уж какой достался, такой и есть. Или он, или вовсе никто.

Была у него одна актриса, когда-то знаменитая, но выпавшая из обоймы и все время теперь из-за этого пьющая, которая уверяла его, что сможет нарожать целый выводок, уж трех-то обязательно; на сцену она попала еще ребенком, теперь ей тридцатник, но тридцать – это разве много? [Как посмотреть.] Кое-что для будущих детей у нее было, но заснуть она могла, только напившись или наглотавшись снотворного, и вид с утра имела жутковатый, а в себя приходила не ранее чем к пяти вечера, тогда как до этого ее все время слегка даже потряхивало. На детях это могло сказаться нелучшим образом. Но кое-что у нее было, даже много чего: тут и чувство юмора, и добродетель, и простодушие, за которое ее нельзя было не полюбить, – и таки да, любовь с ней затевало с полдюжины известных плейбоев и наверняка еще с полдюжины неизвестных. Ко всем прочим своим достоинствам она обладала стройной фигурой и очаровательной манерой речи, устоять против которой было невозможно, однако не потому, что эта ее манера была естественной, – наоборот, она была напускной настолько, что частенько ни с того ни с сего исчезала вовсе, но она так ласкала ухо собеседника! О, это надо было слышать, как ее голос то замрет, то в нужном месте аж зальется этаким колокольчиком, причем настолько фальшиво, что это даже умиляло.

А еще была девушка, которую в детстве учили балету, но выучилась она совсем другим танцам, потому что надо на что-то жить, и она танцевала почти голая в ночных клубах, о чем рассказывала примерно так: «Ты не представляешь, это так унизительно! Особенно когда хамят, когда всякие слова говорят. Однажды в самом начале номера меня шлепнули по ягодице [смягчено], а я даже остановиться не могу, но потом, когда номер отработала, я вот так села и расплакалась».

Она была хорошо сложена и приятна в общении. Скромная и серьезная, она смеялась, когда ей бывало весело, и не хотела зарабатывать танцами. А вот детей заводить боялась. И не просто боялась, как боятся-боятся, а потом перестают. Нет, она боялась этого, потому что, когда ей было четыре года, ее мать умерла, рожая ее сестренку, и все это было при ней, она все слышала.

Еще была девушка, которая писала утонченные стихи и на вид была так себе, пока не увидишь ее всю и тут уже, конечно, удивишься – тому, какая она вся белая и обалденная, потому что все остальное время она выглядела довольно блекло и неинтересно, – видимо, потому, что лицо у нее такое блеклое и неинтересное, а волосы жидкие и как будто грязноватые. Она много рассказывала о технике стихосложения. (Ничего интересного.) Она обладала кое-какой известностью в мире поэзии и любила работать над стихами. Однажды, гуляя, он с ней забрел в какие-то трущобы, и попавшаяся им навстречу чумазая и сопливая маленькая девочка сказала ей «здрасте», а она девочке ничего не ответила и только говорит: «Не понимаю, зачем только их рожают!»

Еще была девушка с некоторой сумасшедшинкой: зайдя в отель, она скользнула мимо портье и пробежала по лестнице вверх тридцать маршей: боялась, что лифтер ее остановит; позвонила в дверь номера, а когда он открыл, вошла и быстро-быстро стала расстегивать спереди платье, поясняя: «Мне надо в душ, мне срочно надо в душ, потому что на этаж я поднималась пешком».

Причина, по которой он рассматривал ее кандидатуру наряду с прочими, состояла в том, что она была из крестьян – на старой родине ее родители были виноделами. У нее были красивые ступни, правда очень темные и несколько грубоватые из-за того, что она совершенно за собой не следила. Еще у нее были густые черные волосы и такие белые зубы, каких он никогда ни у кого, кроме чернокожих, не видывал. У ее родителей было одиннадцать детей, и она была чуть не самой младшей – кажется, третьей с конца, – а родители всегда были бедными, но каждый раз ухитрялись выставлять на стол кучу всякой еды, чтобы все наелись, и вина. Если бы он ее даже выбрал, ничего бы у них не вышло, потому что единственным ее желанием было попасть на сцену. Она пришла и во второй раз, опять поднималась пешком, и он распорядился, чтобы ее пускали в лифты. Она была ему за это благодарна, но сказала: «Да ну, зачем это?» [Никогда ее не забуду.]

Еще была женщина, которая сказала, что пишет о нем очерк для какой-то газеты в Южной Каролине, и попросила об интервью, но не задала ни одного вопроса, и у него создалось впечатление, что она принимает его за человека, написавшего книгу, которую написал совершенно другой писатель.

Еще была женщина, которая делала рекламу одному известному ночному клубу, и все было с ней нормально, пока однажды вечером она не сказала: «Слушай, а давай я буду твоим агентом по рекламе».

Были и другие, и все они ему подходили прекрасно – ему, но не будущим детям. Они подходили на данный момент, но не навечно.

Ну вот, а теперь это, стало быть, навечно. Он уже не сын, и вот она, его женщина, бедняжка, вот она, их мать, сидит в отчаянии у печки и грызет ногти, наманикюренные в салоне пару часов назад.

Глава 17

Он стоял у окна, глядя на проезжающие машины и трамваи. И думал о том, что пять минут уже они не разговаривают, потому что опять поссорились.

Они ссорились каждый день, но приблизительно раз в неделю ссорились по-крупному, когда женщина визжала, а мужчина ее бил. Ссоры возникали все время. А серьезные ссоры бывали очень серьезны. Потом их мучил стыд и безнадежность, а единственное, что выводило из этого состояния, – это дети, о которых нельзя забывать и надо заботиться – примерно так, как эта женщина только что успокаивала плачущую дочку.

Мужчине хотелось что-нибудь сказать – что-то такое, что будет правдой и поможет, но что бы он после ссоры ни говорил, ничего все равно не менялось и на следующий день они опять ссорились. А через шесть или семь дней снова ссорились по-крупному.

Он уже объяснил ей, как им быть, но это он объяснял ей во время и после почти каждой их ссоры, кроме, разве что, самых мелких. Может, проще было бы просто плюнуть? Может, перестать что-то от нее все время требовать, может, смириться, пойти туда, куда хочется ей, а не тащить ее за собой насильно?

Что ж, можно.

Он так и поступил бы, если бы не нужно было писать.

Вот ведь во что все уперлось.

Если бы можно было разом хапнуть тридцать тысяч долларов и рассчитывать на доход в двадцать пять тысяч в год, не было бы проблем. Ей было бы не нужно меняться. А он радостно скакал бы вслед за ней и был бы рад забыть о пишущей машинке.

Почему нет?

Все, чего он хотел, что ему в этой жизни было нужно, – это иметь семью. Главной причиной того, почему он пишет, первым делом была возможность иметь семью. Иметь бы детей побольше, а пишут пусть другие писатели.

Проблема в том, что чем больше у тебя детей, тем больше тебе нужно денег, а деньги добывать он умел только писательством.

– Думаю, нас вот что может выручить, – сказал он ей, крепко подумав. – Раз в год я буду куда-нибудь на месячишко уезжать и возвращаться с написанной книгой. Весь остальной год у нас будут деньги. Если я буду работать в поте лица, то при некотором везении, думаю, эта система сработает.

Женщина разговаривать не желала. Она даже ухом не повела.

– А еще я подумал знаешь что? – сказал он. – Весь этот месяц ты сможешь думать о том, что интересно тебе, а мне и думать будет не о чем, кроме той книги, которая у меня в работе. Месяц пробежит быстро, мы оглянуться не успеем, а остальной год весь наш… Я это к тому, – продолжил он, – что у меня через месяц будет книга, а значит, и аванс. А после публикации заплатят столько, что хватит на год. А если получится написать такое, что заинтересует Голливуд, то мы заработаем даже и больше чем на год жизни.

Женщина по-прежнему не отвечала. Мужчина отвернулся, опять уставившись в окно.

Знать бы, что сказать, чем пронять ее, думал он.

– Давай езжай прямо сейчас, – сказала женщина без всякого воодушевления. Ее голос был усталым и злым.

Мужчина повернулся к ней, но она по-прежнему смотрела на огонь.

– Если тебе так не терпится от меня сбежать, езжай прямо сейчас.

– Я думал, надо сперва как-то организовать это. Обговорить детали.

– А я и без тебя знаю, что надоела тебе, так что катись. Сегодня же.

– Я думал это как-то запланировать… Ну, например, на первое число следующего месяца. Это даст нам пару недель на то, чтобы все организовать, а я за это время смогу придумать, про что писать, чтобы, когда уеду, можно было сразу браться за работу, не тратя на предварительные размышления неделю или две.

– Если бы я тебе не надоела, мог бы и наверху писать. У других писателей тоже есть жены.

– Не знаю, как у них это получается. Может быть, кто-то из них тоже на месяцок-другой уезжает.

– Да пожалуйста, можешь ехать. На месяц, на два… Можешь на год. Представляешь, сколько ты напишешь за год! Можешь вообще навсегда. Тогда сможешь написать вообще все.

– Слушай, какой смысл все делать еще хуже?

– Вот и я говорю: какой смысл?

– Я думал, ты меня поймешь…

– Ну а вот я – не понимаю!

– Тогда ладно, забудем.

– Чего это я должна забывать? Хочешь уехать и писать – давай. Чего это я буду забывать?

– Я не смогу писать, если уеду таким вот образом. Я буду слишком переживать за тебя и за детей.

– А ты за нас не переживай. Давай, встал и пошел. И пиши себе…

Женщина поднялась и направилась в спальню.

Надо придумать какой-то способ, как продуктивно работать наверху, подумал он.

Он вошел в спальню, сел на кровать.

– Ладно, слушай сюда. Я буду работать наверху. Буду вставать утром и поднимать детей, чтобы ты могла как следует выспаться, но когда я уже наверху, предоставь мне там оставаться, пока я на день все не закончу. Это будет что-нибудь до пяти. Может, до шести. А кое-когда, может, и до семи. Но я должен буду оставаться там все время. Спускаться не буду даже к ланчу. Буду всякий раз что-нибудь брать с собой, класть там в холодильник и по мере надобности этим питаться. Детей буду видеть меньше, но для них это еще и лучше. Сейчас я слишком много времени с ними. Все будет не так уж плохо. Я и сам не хочу уезжать на месяц. И заскучаю, поди, да и дорого это слишком, а у нас тут наверху целая квартира – работай не хочу. Все, что надо сделать, – это чуток там прибраться, очистить палубы по-боевому и зарубить себе на носу, что надо соблюдать режим работы, как у всякого рабочего человека. Калитку будем держать на замке, чтобы никто не мог даже в дверь позвонить. Ты будешь знать, что войти никто не может, и бояться не будешь. Там для работы идеальная обстановка, надо только чуть-чуть прибраться. Уходя с детьми на прогулку, ворота запирай. По воскресеньям будем с ними вместе выезжать куда-нибудь на пикник. По воскресеньям я работать не буду, только по будням с десяти и что-нибудь до пяти или шести. По вечерам будем слушать радио и танцевать, или читать, или болтать. И оглянуться не успеешь, как ты опять окажешься беременна, а я буду работать и нам будут присылать деньги. Это я к тому, что все будет нормально, заживем на славу.

– Ты уверен, что так тебе будет лучше, чем уезжать?

– Да, конечно! Я должен видеть тебя каждый день.

– Не только детей? Меня тоже?

– Да, тебя тоже. Мы все так организуем, как будто меня дома нет. Завтра сходишь, повидаешься со своей подружкой, но послезавтра начнем подготовку, приборку и все прочее. Чтобы там все подготовить, нам обоим дня три-четыре придется основательно потрудиться. Я помогу тебе здесь внизу, а на верху сам все сделаю, потому что раз начали, останавливаться будет уже нельзя. Тебе надо будет здесь внизу привести все в порядок, чтобы потом по ходу дела ты не слишком уставала. А когда все обустроим и ты будешь знать что и как, будет совсем не трудно, а даже интересно.

– Прости меня за то, что я сегодня вытворила. Ты меня прощаешь?

– Да, конечно.

Женщина подбежала к нему и нежно его обняла, потому что оба были одинаково беспомощны и несчастны.

Глава 18

Вернувшись из детской, женщина сказала:

– Оба дрыхнут без задних ног. Времени всего десять. Может, позвоним кому-нибудь, позовем в гости?

– Как там Рози?

– Спит сладким сном.

– Ты подоткнула ее?

– Да нет, она так разметалась. Пошли посмотришь.

Они вошли и увидели девочку, лежащую на спине, разметавшуюся, расслабленную и голенькую. Женщина указала на ту часть, по которой видно, что этот ребенок женщина, и тихонько усмехнулась тому, до чего она прелестна. Мальчик тоже лежал раскинувшись, но лицом вниз, расставив руки в стороны и свесив ладони по сторонам кровати, а лицо у него было при этом темным, серьезным и без всякого намека на подмигивание.

Мужчина отвернулся от мальчика и, обняв женщину, прижал к себе:

– Какие чудесные дети! Оба такие чудесные. Они лучше, чем мы того заслуживаем.

Теперь он держал ее лицо в ладонях, пытаясь объяснить ей, до чего он ее любит. В каждом его слове звучало смущение и надежда, он пытался высказать больше, чем вмещает в себя голос и язык, пытался высказать всю свою жизнь, пусть даже придется как-то объяснять ей это на том единственном языке, который она понимает, – дурацком языке фильмов и спектаклей, бульварных романов и эстрадных скетчей, бессмысленном языке болтунов и шутов гороховых, лишь строящих из себя людей, у которых есть сердце, разум и живые чувства; но есть надеж да, что он до нее достучится, и она поймет то, что он хочет ей сказать, это ведь так легко, почему она никак не поймет? Ведь он живет любовью, она у него не в словах, он ею живет каждую минуту, работает над ней и ни на миг ее от себя не отпускает, он живет ею, потому что нет другого пристойного способа на этом свете выжить. Все это высказав, он смутился, потому что слова были просто дрянь, они лгали и раньше всегда лгали, будучи упрощением, которое превращало единственно пристойный, человеческий образ бытия в какую-то эстрадную репризу, – и все-таки да, образ бытия, способ выжить, все-таки любить, несмотря ни на что, любить, несмотря на ложь, несмотря на правду, несмотря на безобразие и уродство, несмотря на ненависть, несмотря на безумие, на проклятую разницу уровней и положений, на бесчисленные нестыковки, на отчуждение, на безответственность, на злой раздор, самонадеянность и происки, притворство и обман.

Впервые с тех пор, как они познакомились, он пытался ей все это объяснить в надежде, что она поймет, услышит не слова, которыми они так часто перекидываются попусту, а просто вот возьмет да и поймет, вникнет, сумеет постичь, даст этому себя пронять. Он заглянул ей в глаза взором обнаженности и смирения, а затем поцеловал в губы, сперва тихонько, как бы от всей своей внутренней сущности, а потом с удовольствием, со страстью и вожделением, вложив в этот поцелуй все свое тело. Сперва ее губы были сухи и уклончивы – конечно, после такой сцены! – но через миг помягчели и вкус сменили с какого-то болезненного на нечто вроде молока и меда, что означает мир с самой собой, мир и довольство. Это ее состояние он любил и прерывать его никогда не стал бы, потому что именно этого он и добивался – чтобы она была мирной и довольной, причем всегда, а не только в ситуациях вроде этой.

– Давай сядем и выпьем, – сказала женщина.

– А, да, конечно!

Они сели за стол на кухне и принялись выпивать.

– Я так взволнована! Поэтому мне надо выпить. Хочу напиться. И ты чтобы тоже напился.

– Легко.

– Это ж какое счастье, что я завтра с ними увижусь!

На мгновение мужчине показалось, что она имеет в виду детей, но он тут же вспомнил, что завтра приезжает ее подружка с мужем, и все понял.

Одним глотком осушив до льда свой стакан, он налил в него еще.

– Это у тебя было неразбавленное?

– Да.

– Давай так, чтобы в стельку.

– Легко.

– Пьяным в хлам ты мне больше нравишься.

– Ну, стало быть, твое здоровье!

– Ты такой милый, когда напьешься! Может, позвоним кому-нибудь, позовем в гости?

– Кого?

– Элен и Чарли, например.

– Но они были у нас вчера.

– Кого бы тогда…

– Не знаю. По мне, так лучше бы никого, но если тебе кого-то хочется видеть, звони.

– Давай посмотрю в записной книжке.

– О’кей.

Женщина принесла свою записную книжку и принялась читать фамилии в алфавитном порядке. Все это были люди главным образом из Нью-Йорка или Голливуда. Каждый раз, когда запись указывала на людей из Сан-Франциско, это был кто-нибудь вроде Элен и Чарли, и женщина зажимала нос. И он ее не очень винил, потому что ему тоже было с ними скучновато. С этой парой они познакомились случайно – то ли на верхнем этаже отеля «Топ-оф-зе-Марк», то ли в «Ванессиз», то ли в «Фермонте», а может, и в каком-то еще заведении, куда жители Сан-Франциско ходят, когда хотят что-нибудь, что называется, отметить. Все остальные в ее списке – те, что из Нью-Йорка и Голливуда, – по большей части были знаменитости, но скучновато было и с ними тоже. С ними было даже еще скучнее, чем с людьми из Сан-Франциско, если уж на то пошло. А некоторые из них были и вообще, если вдуматься, в чем-то чудовищны.

Наконец она добралась до человека, который лет тридцать играл в кино злодеев, а теперь пребывал на заслуженном отдыхе, посвятив себя пятой жене, женщине на тридцать с лишним лет его моложе, а также их приемному сыну и дочери.

– Они ведь нравятся тебе, правда же? – сказала женщина.

– Ну, против ничего не имею.

– Мы так здорово проводили с ними время, когда были в Нью-Йорке. Оба такие обаяшки, да и от тебя в восторге. Почему бы не позвонить им, чтобы прилетели с нами вместе выпить? Они живут недалеко от Бербанка, самолеты оттуда летают каждый час. Они были бы здесь к часу или к двум, и можно было бы пить до четырех или пяти. А спать их можно уложить наверху или отправить в отель. Ты можешь съездить, привезти их из аэропорта на машине. А я дома подожду. Бояться не буду: ворота будут заперты. Давай им позвоним.

– О’кей.

Женщина принесла из коридора телефон, водрузила на кухонный стол перед собой. И через несколько секунд уже вовсю болтала с подружкой. Из их разговора было понятно, что отставной злодей не много устал, но жена, похоже, сумеет его уговорить.

– Она пошла спросить его. Только бы они приехали! И уж повеселимся тогда на славу, у нас ведь еще скотча целых три бутылки.

Отставной злодей колебался, ему эта идея не очень улыбалась, и тогда женщина упомянула то обстоятельство, что утром из Нью-Йорка к ним прилетает еще пара их общих знакомых и они смогут всей компанией позавтракать, а потом устроят совместный шопинг, потом пойдут куда-нибудь пить коктейли, а потом будут обедать и опять где-нибудь пить и болтать. Жена отставного злодея снова пошла его уговаривать, после чего сказала, что они, так уж и быть, попробуют позвонить в аэропорт и в отель в Сан-Франциско, а потом перезвонят.

– Как здорово! – сказала женщина. – Я знаю, они приедут. Я буду в новом платье, а ты побреешься и наденешь темный костюм. Сейчас много не пей, тебе ведь еще ехать в аэропорт. Можешь уже идти бриться, и я тоже с тобой, приму ванну. Пить начнем, когда они будут здесь.

– О’кей.

Он допил третью стопку и пошел в ванную бриться. Стоя под душем, услышал, как женщина объявила:

– Они едут! Будут в аэропорту в час пятнадцать. А если на этот рейс не успеют, будут здесь в четверть третьего. Давай скорей, мне нужна ванна.

– О’кей.

Глава 19

Побритый, в темном костюме, он ехал их встречать в аэропорт, начиная ощущать действие трех порций виски, которые выпил перед душем, и еще двух, которые выпил после. Чувствовал себя при этом хоть куда.

А сделаю я это так, произнес он почти вслух. Возьму деньги, которые выиграл сегодня. Половину опять поставлю на бегах. Если проиграю, пущу в игру остальное. Если выиграю, на денек сделаю передышку. Послезавтра сделаю то же самое. Думаю, выиграю. Ведь все, что нужно, – это правильно угадать. Что же я – не сумею правильно угадать? Поставлю опять «на все случаи», чтобы, если абсолютно правильно угадать не получится, все-таки что-нибудь да выиграть или хотя бы не проиграть. Мне всегда везло, повезет и завтра, и послезавтра тоже. И никогда мне везти не перестанет. Мне всегда нравилось писать, но никогда это не нравилось мне больше, чем радоваться жизни. Я понимаю, что надо работать в поте лица, вкалывать серьезнее, чем это делаю я, но зачем? Сейчас у меня нет на это настроения. Множество людей вкалывают вовсю, но им не везет, и их результаты куда скромнее моих. Вкалывать-то они вкалывают, а получают шиш, потому что нет у них моего везенья. У них, кстати, и вид соответствующий. Выглядят как черт-те что, а уж как себя чувствуют, это можно только догадываться. И настоящей радости от жизни никогда не получают. На это у них нет ни времени, ни энергии. С жуткой серьезностью они бьются над работой, а удачи нет как нет, поэтому они быстро стареют и умирают, не вкусив вообще никакой радости жизни. И зачем все эти труды? Чтобы критики (тоже, между прочим, невезучие и никогда в жизни, наверное, не решавшиеся чем-нибудь рискнуть) собрались всей своей немногочисленной невезучей кучкой и сказали, что все написанное этими неудачниками дрянь? И дело не в том, что это не так. Что, как не дрянь, может сочинить писатель, который не знает вкуса удачи и ни разу в жизни не пошел на риск? Конечно дрянь, но они над этой дрянью еще и в поте лица работают – в надежде, что кто-нибудь внезапно выдумает новое мерило, согласно которому эта их дрянь и гадость, именно по причине выдающейся гадостности, как раз и окажется великим искусством. Писатель, не знающий, что такое удача, может и впрямь, наверное, найти себе в подобных мыслях утешение. Вдруг его писанина окажется настолько вялой, скучной и безнадежно нечитабельной, что ее признают великой литературой? Любой писатель-неудачник может спросить: а что такое великая литература? И ответить так, как ему будет угодно. А я вот как раз удачник, и мне эти вопросы ни к чему. Все, что мне нужно, – это перестать волноваться о детях. Дети ведь чьи? Они ее и одновременно мои, и мои волнения о них никакой пользы им не принесут. Все, что могут эти волнения сделать, – это спугнуть удачу. Вообще-то, уже семь лет они держат ее от меня на расстоянии, но у меня еще не все потеряно. Все, что я должен сделать, – это перестать волноваться. О детях вообще забыть. Забыть о литературе. Забыть о семье. Забыть о том, что я хочу еще детей. Хотеть можно и дальше. Если я перестану волноваться, они у меня скоро будут. Забыть о ссорах. Забыть обо всем и положиться на удачу. Глянуть на результаты предыдущих забегов, позвонить Лео, сделать ставки, выиграть и забрать деньги. Нельзя ждать от Дейзи, чтобы она шла по стопам жен писателей-неудачников. Зачем ей это? Она красивая женщина, которая чутьем понимает, что в жизни важно, а что нет. И подделку она тоже распознает чутьем. Зачем ей пытаться жить так, как живут жены писателей-неудачников? Они садятся на пол, посасывают шерри и болтают. Их мужья всегда вымотаны: работали в поте лица и все скудные запасы своей энергии растратили. Их несчастные дети без психоаналитика не могут одолеть даже начальной школы. А мы с Дейзи как-нибудь друг к другу притремся. Я просто не буду слишком многого от нее требовать. Как и вообще от жизни. Не буду так переживать, и удача ко мне вернется. Сегодня она уже немножко вернулась, несмотря на то что я все время дико переживал. Надо же, все равно вернулась! Ведь без удачи у меня все равно ничего не получится. А единственный способ вернуть удачу – это перестать волноваться.

Он отыскал место для парковки, пошел в бар аэропорта, одним глотком выпил полстакана и усмехнулся той своей усмешкой, которая появлялась на его губах то и дело во времена, когда удача была при нем и ему не надо было в нее верить.

– Горный Лис, – сказал он бармену. – Не знаете, Горный Лис завтра бежит в Бэй-Медоуз?

– Щас гляну, – сказал бармен.

– Третий забег, по-моему…

Он помнил этого жеребца, к тому же ему нравилась картинка, которую рисовала его кличка: лис в пустынных горах, бежит и улыбается. Он загадал: если тот вообще бежит, значит в третьем забеге – безо всякой на то причины.

– Что-то я нигде его не вижу.

– Эх, если бы он завтра бежал и к тому же в третьем забеге, я бы на него поставил. А если бы он бежал в первом или пятом, я бы все равно на него поставил, но не так много.

– А дистанция?

– Да ну, любая. Это там что, приземлился тот, который час пятнадцать из Голливуда?

– Да, думаю, это он.

– Налейте, пожалуйста, еще одну, прокину по-быстрому.

Он залпом выпил вторую порцию и вышел. Сразу увидел знакомые лица и пошел навстречу, улыбаясь, как положено счастливцу.

Они выглядели прекрасно и сами, а про него сказали, что он выглядит просто на редкость.

– Погодите, вы еще детей не видели, – сказал он и тут же, все еще смеясь, почувствовал, как в душе что-то больно сжалось, да так, что он чуть не сблевал. Но смеяться не перестал, нет, и им не позволил.

Они хохотали почти всю обратную дорогу, потому что кругом все действительно было очень забавно – лица, голоса, слова…

Так и приехали.

Глава 20

Отставному злодею было за шестьдесят, он отяжелел, утратив атлетическую стройность, которая была ему присуща в дни его наибольшей славы, когда он плотоядно поглядывал, а бывало, и накладывал лапу на красивейших женщин киноиндустрии.

– А я всегда был расположен к полноте, – сказал он. – Просто я был целеустремлен – очень уж хотелось стать знаменитым. Поэтому не толстел.

– Какой же вы толстый? Вы не толстый, – возразила женщина. – Правда же? – обратилась она за поддержкой к жене злодея. – Тебе, конечно, виднее.

Жена киноактера была иного мнения:

– Он толстый, и ему это нравится. Более того: я тоже толстая!

– Да ну, перестань. Уж кто толстый, так это я. А у тебя просто пышные формы. Правда же, у нее роскошная фигура, а, дорогой?

– Что? – вскинулся мужчина.

Он в это время думал о горном лисе, как тот скачками движется по склону вверх и победительно улыбается. Никакой боли писатель уже не чувствовал и был рад гостям. Да и люди-то, люди-то какие! Милейшие люди в мире.

– Знакомься: Элис, – обращаясь к собственному мужу, сказала женщина. – Элис Мёрфи, безродная девчонка, с голодухи вышедшая замуж за Оскара Барда, польстившись на его деньжищи. А я ей, помню, тогда еще сказала: «Фу-у, он же такой стра-аш-ный!»

– Ну тебя, Дейзи, ты не меняешься, – рассмеялась Элис. – Ты просто ревнуешь меня к тому, что я живу в Голливуде и у меня каждый день дом полон знаменитостей. И одеваюсь лучше тебя. Но ты не расстраивайся, с сегодняшнего дня я буду более внимательна к убогим. Например, пришлю тебе одно из моих платьев – оно от Кристиана Диора, и я надела его один раз. Да я их больше раза и не надеваю, разве что вдруг окажется, что у бедняжки Оскара затруднения с любовью, если я не в каком-нибудь определенном платье, и тогда я, конечно, надеваю его и с утра, и к ланчу, и вечером в нем хожу, и, разумеется, спать ложусь опять в нем же. Правда, дорогой?

– Да у тебя же их всего два, – ухмыльнулся злодей, – и оба куплены в Лос-Анджелесе в универмаге «Мейсиз», если не считать лохмотьев, что были в твоем чемодане, когда ты перебралась жить ко мне. Некоторые из тех тряпок ты и впрямь предлагала считать платьями.

Они непрерывно улыбались и смеялись, пили и болтали, подшучивая над самими собой, потому что это самое лучшее отдохновение души.

– Неправда, это были платья, которые достались мне в наследство от матери, – надув губки, сказала Элис. – Ты ведь знаешь мою мать, дорогой? Помнишь, как она позвонила и говорит: «Мистер Бард, я бы хотела поговорить с дочерью, если не возражаете. Насколько я понимаю, вы ее учите актерскому мастерству. Ей девятнадцать лет, имейте это в виду». Ты помнишь мою маму, а, дорогой?

– Между прочим, если уж говорить о тебе и твоей мамочке, – сказал Оскар, – то вы это наверняка вместе и подстроили. Небось, вся ситуация была у вас тщательно продумана. Иначе откуда маме знать, где ты? И где, интересно, она раздобыла мой телефон, если его нет ни в одной телефонной книге? Шутка была хорошая, но ты сама же над собой и посмеялась, потому что я-то и рад. Счастлив до безобразия. В смысле, я рад был залучить тебя к себе, а тебе теперь со мной помирать со скуки еще лет пять, десять, а может, и все пятнадцать.

– В каком, в каком смысле? Объяснис! Пожалуйста, объяснис, – потребовала Элис. И, подражая матери, добавила: – Если не возражаешь, конечно.

Над этим они с Дейзи хохотали особенно долго.

Мужчина видел, как лис остановился и обернулся, затем устремился дальше. Злодей захихикал, потому что, раз она над собой же и посмеялась, к этому следует присоединиться: смеются ведь не над ним, а над ней и ее матерью. Когда ты на седьмом десятке, да не бог весть какой красавец и был (уж это ты о себе понимать должен), и вдруг тебе в койку падает такая сладкая фифа, вряд ли это можно назвать жизненной неудачей.

– Пять, десять, может, пятнадцать лет? – повторила за ним Элис. – Пять, десять, пятнадцать лет, а потом что? Развод? Собираешься, как только я постарею, от меня отделаться? Ты в этом смысле? Ну уж нет, ты от меня так легко не отделаешься! Я на тебя уже столько всякого накопала, что бросить меня тебе не удастся.

– Ты выглядишь просто сногсшибательно, – сказала женщина, обращаясь к Элис. – Не правда ли, дорогой?

– Элис? Ну, выглядит, как, может быть, лучшая телка в Голливуде.

– А что, в Нью-Йорке есть телки лучше? – обиделась Элис.

– Может, они есть в Сакраменто? – сказала Дейзи. И в шутливом гневе повернулась к мужчине. – Попробуй только скажи мне, что она лучше всех!

– Я же сказал: может быть.

– Ну, ты-то кому угодно то же самое скажешь, хоть бы и мне тоже, даже и это свое «может быть» забудешь.

– Да уж я-то конечно.

А вот взять Рози: она похожа на мать как две капли воды. Но вот сумеет ли преуспеть в жизни? Не рыдать точно так же, или визжать, или грызть ногти, или ломать голову над тем, чем бы еще таким развлечься – позвонить в Нью-Йорк или попросить случайно встреченного на улице знакомого зайти вечером в гости, или выклянчить у старой подружки по Нью-Йорку, чтобы та подняла среди ночи мужа и приволокла его в Сан-Франциско. Сподобится ли Рози хоть немножко лучшей доли, чем ее бедная мамочка? Ее бедной мамочке где-то когда-то, должно быть, очень не повезло. Придется ли и Рози так же лгать, искренне веря, что говорит правду, или, зная что лжет, спокойно на это поплевывать, или ей повезет в жизни больше, чем бедняжке-маме?

– Что значит «ты-то конечно»? – напряглась женщина. – Что это, черт подери, должно значить?

– То, что сказал. Ты лучше всех.

– Ты знаешь, что это так и есть. И знаешь, что лучше у тебя никогда никого не было.

– Нет, никогда не было.

– Вот, слышали? Он так все время! Клянусь здоровьем мамочки.

– Как, кстати, поживает старая кошелка? – отвлекла ее Элис.

– Она по сию пору, когда хочет сказать «говно», говорит не «шит», а «шайт»: думает, что так интеллигентнее. Помнишь, в тот раз, когда ты ночевала у меня и мы пришли домой в четыре утра, а потом только в пятом часу вечера проснулись, она вошла к нам и как раз так и сказала?

– Шит, мамочка, шит, сказала ты, – веселилась Элис. – Когда говорят «шайт», это звучит нарочито. Люди никогда не догадаются о том, насколько ты на самом деле интеллигентна, если ты будешь говорить «шайт», сказала ей ты. А я вообще раньше не слышала, чтобы так говорили. Думаю, она единственная в мире, кто это слово так произносит. Она там мужа-то еще не отравила?

– Пока нет. Но он и так вот-вот дуба даст. Ждем со дня на день.

– Ему что, правда девяносто два?

– Нет. Он только выглядит на девяносто два. Но уж за восемьдесят ему точно перевалило.

– А вашей матери сколько? – спросил злодей.

– Сорок, – сказала женщина.

– Так много? – Злодей рассмеялся. – Это он как-то слабовато. Я выступил куда круче. В шестьдесят два у меня жена двадцати трех лет, неплохо, а?

– Пока еще двадцати двух. Двадцать три мне стукнет только послезавтра, – объявила Элис.

– Да, но вы-то молоды, Оскар, – сказала Дейзи. – А он старый. Знаете, как это бывает с мужчинами. Одни всю дорогу молодые, а другие с самого начала старые. Вот он всегда был старый. Старый и страшный. Впрочем, она его обожает. Ну, или говорит, во всяком случае, что обожает. Знаете, как некоторым приходится от отчаяния обманывать самих себя. Правда же, люди от отчаяния сами себя дурачат, а, дорогой?

– Да и не от отчаяния тоже.

Девушки прыснули, злодей хмыкнул.

– Может быть, хотите кофе? – спросил злодея мужчина.

– Да ну его к черту, нет. Кофе может только все испортить. Я много лет уже так хорошо себя не чувствовал. Сижу рядом с такими двумя красотками и молодею, вот в чем дело. Когда вы позвонили, я чувствовал себя развалиной. Сам себе был противен. У меня такие состояния довольно часто, причем смолоду. Но я сказал себе: черт возьми, почему бы и нет? Это сумасбродство, да, но, черт возьми, почему бы и нет? И почему мы всегда так не делаем? Да и вообще, мне тут нравится. Сидеть, выпивать и болтать, глядя на девушек. Всю жизнь я работал как вол. И за каким, спрашивается, хреном? Чтобы двадцать лет меня все узнавали как кинозлодея? А настоящего-то злодея я ведь так в жизни и не встречал. Откуда? А сами-то вы кофе не хотите?

– Нет, но мне подумалось, может, вы хотите, да и закусить бы. С разносолами у нас не густо, но есть стейки и бараньи отбивные, поджарить можно в любой момент. Хлеб тоже где-то валялся, – сказал он и вдруг зашелся от хохота. – Это ж надо, как я хлеб-то до сих пор люблю! – а успокоившись, быстро добавил: – Если когда-нибудь разбогатею, куплю пекарню. Вы поняли, Элис? Стейки и отбивные; как проголодаетесь, так сразу.

– А что, ням-ням – это у-ум, – сказала Элис.

– Нет! – испугался злодей. – Ни в коем случае, дорогая. Бога ради, еще только полчетвертого! Начнешь возню со стейками, нарушится вся атмосфера. Вы знаете, в таком доме, как ваш, я не бывал много лет. Ну, то есть в доме, где живут. В доме, который дом, а не декорация на съемочной площадке. Просто дом. Я бы, пожалуй, сам купил себе в Сан-Франциско такой же и туда переехал бы.

– Не делайте этого, Оскар, – сказала женщина. – Он гадок. Мал. Входную дверь откроешь, и весь дом нараспашку. Еще и гостиная заодно с холлом. Это вообще не дом.

– Это лучший дом из всех, где я когда-либо бывал, – сказал злодей.

– Когда я пришел из армии, из нового больше ничего не было, – сказал мужчина. – Дейзи была беременна, так что нужно было торопиться, и я подумал: ну пускай, рядом океан, нормально. Тогда оке ан был прямо рукой подать, а в доме шла отделка – уже стены красили. У меня еще были кое-какие деньги, я заплатил наличными, и мы въехали. Он, конечно, гадок, но не так уж и плох. При нем большой огороженный двор – почти сплошь лужайка с розовыми кустами и тому подобное. Детям есть где играть. А наверху вторая квартира, точно такая же, как эта, я там работаю. Если бы у нас была няня, жили бы там оба, а дети с няней внизу, и я работал бы в верхней спальне, такой же, как и та, в которой здесь спят дети, но там на спальню уже нет и намека: стоит письменный стол и всюду полки, полки. Конечно, комнатка маленькая, а когда там установили стеллажи, стала еще меньше, но работать там хорошо. Я специально хотел, чтобы рядом был океан. Такое место, где океана нет, мне было даром не нужно.

– Это лучший дом из всех, где я когда-либо бывал, – сказал злодей. – А вот мой дом как раз не дом, а какая-то организация, учрежденная для помощи неимущим. Одних садовников трое. Я вышел из нью-йоркского Ист-Сайда, а живу в замке посреди Беверли-Хиллз. Как я могу там чувствовать себя дома?

– Но ты там прожил чуть не тридцать лет, – обиделась жена кинозлодея. – Как это – ты не чувствуешь себя дома? Ты это к тому, чтобы заставить меня переехать в Нью-Йорк на Ист-Сайд или как?

– Я просто пьян, – неожиданно признал злодей, – и это прекрасно. Хочу напиться еще больше. Просто ваш дом такой, в каком мне хотелось бы жить. Знаю, что этого никогда не будет, и тем не менее.

Вот как я это сделаю, думал мужчина. Горный Лис. И это слишком ценно, чтобы путать с другими планами. Дети спят. С ними все в порядке. Все, что я должен сделать, – это вернуть себе удачу и заполучить деньги, которые нам нужны.

Лис запрыгнул еще выше по склону, остановился и обернулся, улыбающийся и одинокий.

Глава 21

Их вечеринка закончилась, когда было уже светло; злодей с женой сели в такси и уехали в отель «Сент-Фрэнсис», и женщина сказала:

– Я все время ей это твержу: что ты несешь, зачем ты делаешь из меня какую-то лгунью!

– Слушай, уже шестой час. Совсем скоро Рози начнет будить Джонни. Так что если ты по-прежнему собираешься завтра оттянуться по полной, тебе лучше бы лечь и поспать.

– Сон не единственное, что мне нужно ночью. Ты не хочешь лечь со мной и немножко меня поукачивать.

– Я не собираюсь ложиться.

– Почему?

– Могу заснуть, и трудно будет встать, когда выйдет Джонни.

– Ну, он не выйдет еще как минимум час. Давай-ка раздевайся и ложись.

Мужчина растянулся на ее кровати, но не снял даже туфли. Женщина лежала под одеялом, он его подоткнул вокруг нее и крепко ее обнял, потому что она была пьяной, одинокой, счастливой и полумертвой.

– Ах, – сказала она, – какие они богатые! У них столько денег! Ты видел, какое на ней было платье? Как думаешь, сколько оно может стоить?

– Пять тысяч долларов.

– Целую тысячу! Она мне сказала. Но все равно она не такая красивая, как я, правда же?

– Конечно.

– Нет, ты скажи это как надо, открытым ротом.

– Да, ты была красивее. Ты становишься чуть-чуть красивее с рождением каждого ребенка. А у нее детей нет совсем.

– Да ну, при чем тут это. Я в принципе красивее.

– А я разве спорю?

– Но она обаяшка. Лукришия – нет, а Элис – забавная такая обаяшка. По сравнению с Элис Лукришия полнейшая дурында, но уж зато та-акая красавица! Правда же, Лукришия куда красивее, чем Элис?

– Ну, наверное.

На самом деле все они выглядели примерно одинаково – то есть как молоденькие, смазливенькие девчонки.

– А Лукришия красивее меня?

– Да пожалуй, что нет.

– А точно ты не знаешь?

– Нет-нет, ты красивее.

Через эту волынку он проходил уже столько раз, что не мог не знать: даже усталая до смерти, она страшно расстроится, если он не будет с ней соглашаться по всем пунктам. Иначе она затеет спор, который будет продолжаться часами, иногда днями. Да он и сейчас продолжается. Все это часть такого спора, потому что давным-давно, годы тому назад, он попытался что-то объяснить ей насчет красоты, про то, как она исходит изнутри, и женщина, совершенно обычная снаружи, запросто может быть красива, потому что она красива внутри. Сама она не обладала этой красотой изначально, не проявилась она в ней и после рождения Джонни, и даже после Рози. Что-то такое начинало теплиться у нее внутри – не красота, но хоть что-то, – только когда она разражалась рыданиями. Красивой она при этом не была, была несчастной.

– Небось, хотел бы переспать с Лукришией?

– Нет.

– Наверняка хотел бы, но только посмей у меня к ней приставать. Этим ты бы меня так унизил, что я не смогла бы на нее глаз поднять. Вообще никогда. После того, как я ей все уши прожужжала про то, как ты меня обожаешь. Ну скажи, ты ведь не будешь к ней приставать, а?

– Не буду.

– Даже вот ни капелюшечки? И ты вот что. Не смотри на нее таким взглядом, как это у тебя бывает. Просто будь с ней вежлив, но не смотри на нее так. Вчера ты так смотрел на Элен Флеш. Я на тебя за это не в обиде, потому что Элен, она и есть Элен, но с Лукришией это было бы ужасно.

– Когда приедет Лукришия, я буду ходить с закрытыми глазами. Ну, разве что чуть приоткрытыми.

– Ой, не шути над этим. Это серьезные вещи. Элис и Лукришия – мои лучшие подружки. Элис – ладно: она действительно любит мужа, и к тебе насчет нее у меня претензий нет – за всю ночь ты ни разу на нее так не взглянул. А вот Лукришия мужа не любит. Говорит, что любит, и думает, что любит, но я-то знаю, не любит она его ни чуточки, так что одно движение с твоей стороны – и все, моя жизнь разбита. Так что не надо. Не будешь?

– Не буду.

– Ты меня любишь?

– Да.

– Всем сердцем?

– Да.

– Я правда самая красивая девушка в мире?

– Правда.

– Правда же, я лучшая жена, о какой только может мечтать мужчина, и лучшая мать, и лучшая любовница, и самая умная и одухотворенная девушка?

– Да.

– Ну, тогда еще поживи.

Хихикнув над собственной шуткой, она быстренько подставилась под поцелуй и сразу заснула.

Мужчина подержал ее в объятиях еще немножко, потом встал, поправил на ней одеяло, задернул шторы, чтобы в комнате было как можно темнее, вышел и затворил за собой дверь.

Постоял под дверью детской, послушал. Ага, вот Рози в полусне что-то бормочет… Он пошел в ванную, побрился, принял душ и оделся, после чего поставил на плиту кофейник, принес из ящика утреннюю газету и сел за кухонный стол – надо же вникнуть в расклад, хотя бы чуть-чуть.

Шестой забег смотрелся знатно. Тут и Макаи, и Санфейр, и Заплати-Мне, и Колд-Ролл… ба! – да еще и Корт-Тубо, Слава Победе, Валдина Эндайр и Циклон! Что-нибудь в полчетвертого надо будет позвонить Лео и поставить пару сотен на Заплати-Мне из расчета четыре к одному. Забег состоится около четырех, к четверти пятого гонка кончится, но он и пальцем не шевельнет, чтобы узнать, кто ее выиграл. Он просто забудет, что сделал ставку. Деньги на нее у него есть, денег хватит даже и еще на парочку таких же ставок. Он отложил газету, потому что не хотел бороться с искушением поменять ставку, уже сделанную интуитивно. Зачем? Все и так хорошо. Шесть сотен долларов на Заплати-Мне – чтобы на победителя, на приз и на показ.

И все. На весь остаток дня вопрос денег из головы улетучился.

Из детской вышел мальчик и встал в дверях кухни, зевая, потягиваясь и улыбаясь.

– Кофейком запахло!

– Да вот, завариваю.

– Папа, а почему маленьким мальчикам нельзя… Почему уже большим мальчикам нельзя пить кофе?

– Тебе можно пить кофе.

– Нет, нельзя.

– Сегодня утром немножко кофе я тебе дам.

– Сколько немножко?

– Да сколько захочешь.

– Ой, быть не может, правда?

– Правда, можешь выпить немножко кофе. В кофе нет ничего плохого. Сейчас налью тебе чашечку. А Рози проснулась?

– Почти что. Лежит и говорит смешные слова.

– А ты не хочешь еще немножко поспать?

– Спать еще? Нет, хочу одеться. Хочу кофе. Можно я сяду за большой стол вместе с тобой?

– Конечно. Только говори потише, чтобы Рози могла еще поспать.

– Да разве она спит! Лежит и говорит: какушка, пипишка и всякое такое.

Он одел мальчика, потом девочку, они вместе позавтракали за большим столом, а потом он их выпустил во двор.

Заплати-Мне, шестой забег.

Глава 22

К полудню женщина встала, потребовала кофе. В одной руке держа чашку, другой стала накручивать телефонный диск, организовывать мероприятия дня. В два часа все три пары встретятся в отеле «Сент-Фрэнсис», это будет ланч. После ланча девочки отправятся на шопинг, а мальчики либо пойдут с ними, либо сядут где-нибудь, чтобы выпить и поговорить. В шесть разъедутся по домам – всем надо отдохнуть и переодеться, а потом в девять где-нибудь встретятся, это будет обед. После обеда придумают что-нибудь еще.

– А как быть с детьми? – спросил мужчина.

– Я думала, ты Марте уже позвонил. Пусть проведет здесь ночь. А мы можем лечь наверху, а то и в отеле. А что, забавно будет провести ночь в отеле, правда же?

– А мне казалось, ты не хочешь снова видеть в доме Марту.

– Ну хорошо, но кого еще мы можем высвистать? А она все-таки как бы член семьи. Ее знают дети. Оставив детей на попечение кого-то другого, мы никогда не сможем быть так спокойны. Я ее ненавижу, но кого еще мы можем позвать?

– Давай я посижу с детьми. А ты иди. А после обеда, если захочешь, тащи всех сюда. Я куплю еще скотча и что-нибудь на закуску.

– Да зачем же тебе сидеть с детьми? Пусть придет Марта и сидит с ними.

– В последний раз мы поступили с ней не очень хорошо.

– Ай, да ну. Пускай. Позвони ей. Больше все равно позвать некого.

– Давай я посижу с ними.

– Но я уже всем сказала, что буду с тобой. Ну хорошо, я сама позвоню Марте.

Женщина обменялась с няней парой слов по телефону, после чего говорит:

– Надо сказать, мое предложение она приняла с радостью, да и чему тут удивляться? Она должна быть счастлива, что ей дают шанс пообщаться с такими детками, как Джонни и Рози. Она готова в любой момент. Где что у нас лежит, она знает. Говорит, будет только рада оставаться у нас столько, сколько нам будет нужно. Вдруг мы захотим провести в отеле не одну ночь, а парочку, а потом, может, на пару дней съездим куда-нибудь, может, отвезем Элис и Оскара домой и переночуем у них или еще что-нибудь…

– Ладно, я поехал за Мартой.

– Что с тобой? Ты что, обиделся?

– Да просто устал немножко. Привезу Марту и пойду наверх вздремну, пока ты одеваешься.

Марта жила в маленькой квартирке километрах в пяти, он за ней съездил. На обратном пути она попросила, чтобы он остановился у «Сейфвея». Вышла оттуда с целой картонкой всякой снеди. Мужчина принял у нее картонку, положил в багажник и вручил ей сотню долларов.

– Это на случай, если нас не будет пару дней. Я, разумеется, позвоню.

– Хорошо. Ничего, если я сделаю в доме уборку?

– Да ну, зачем вам эта лишняя морока.

– Мне же не трудно. Мне это даже нравится. Я даже и в обеих квартирах уборку сделаю, если позволите.

– Ну, верхняя квартира – она, честно говоря, в уборке действительно нуждается. Я буду вам очень благодарен, Марта.

– Ой, пожалуйста, не говорите глупостей.

Женщина выбежала им навстречу в комбинации, насквозь прозрачной, и принялась обнимать и целовать Марту, как она делала со всеми – что друг, что враг, – и мужчина отправился наверх.

Желая поскорее выкинуть это из головы, он позвонил Лео и сказал:

– Спиши с меня двести долларов на «все случаи» на Заплати-Мне в шестом.

Ну, так тому и быть. Жребий, можно сказать, брошен. Если Заплати-Мне выиграет, это будет значить, что удача к нему возвращается и в ближайшее время образуется и все остальное.

Он растянулся на диване в гостиной, которую использовал как рабочий кабинет, когда жили внизу. Здесь он работал за ломберным столиком. Другая комната, первоначально отведенная под кабинет, была слишком мала. В ней он чувствовал себя как в клетке.

Когда женщина разбудила его, он вспомнил сон про лиса.

– Как я выгляжу? – спросила женщина.

– Прекрасно. А на подбородке что – прыщик?

– А что, разве видно? – Она открыла сумочку и стала разглядывать прыщик в зеркальце. – Что ж, очень такой красивенький прыщик. Ты не находишь?

– Что? – проговорил мужчина. Он еще не вполне проснулся и силился вспомнить, что еще делал во сне этот лис.

– Ну, насчет прыщика. Правда же красивенький? Загляденье!

– А, – сообразил мужчина. – Да, конечно.

Женщина захихикала: она знала, как ему трудно даются ответы на все эти глупые вопросы, от которых она просто никак, ну вот никак не может удержаться. Он это понимал, но всей душой молил Бога, чтобы когда-нибудь это прекратилось. Он встал.

– У тебя есть какие-нибудь деньги? – спросила женщина. – Я к тому, что они-то, конечно, богатые, но все равно платить должны мы, потому что они у нас в гостях.

– Кое-что есть.

– Только не двадцать и не тридцать долларов. Надо, чтобы у тебя было хотя бы сотни полторы, и мне хорошо бы иметь по меньшей мере полсотни. По дороге надо заехать в банк.

– Я там вчера был, – сказал мужчина.

Вынул из кошелька пятидесятидолларовую бумажку, отдал женщине.

– Сколько там у нас осталось?

– Ну, счет закрывать пока рано.

– А дальше-то мы что будем делать?

– Скоро должны прийти кое-какие деньги из Англии. Ничего, прорвемся.

– Ты уверен?

– Ладно, пошли.

Если Заплати-Мне выступит удачно, он заберет деньги, положит на счет и скажет, что это те, которые пришли из Англии. Остальное пусть полежит живой наличкой.

Сели в машину, поехали в город.

– Ну что, не будешь приставать к Лукришии?

– Она мне вообще не нравится. Она мне нравится еще меньше, чем Элис. Зачем бы я стал к ней приставать?

– А я думала, тебе Элис нравится. И Лукришия тоже.

– Я ничего против них не имею, потому что они твои подруги, вот и все.

– Ну, в любом случае ты к ней, главное, не приставай. Понятно?

– Понятно.

– Вот уж отдохнем сегодня, скажи?

– Да я уж который год отдыхаю. С тех самых пор, как пришел из армии.

– Ах, да успеешь ты еще обогатить литературу. Переступить через целых три года, убитых в армии, такой человек, как ты, сразу не может, это как раз понятно. Тут нужно время.

– Время было, три года как отдать.

– Что ты сравниваешь, будто был там каким-нибудь полковником или еще кем. Ты-то ведь был рядовым. После такого надо долго отдыхать. Вот сегодня и отдохнем! Как там прыщик – ужасен?

– Да никто и не заметит.

– Как я есть-то хочу! Назаказываем там – всего-всего! Хорошо?

– Конечно. Лично я буду луковый суп и стейк. Похмелье, ч-черт, после вчерашнего!

– А Лукришия тебя побаивается.

– Слушай, давай это замнем.

– Так прямо мне и сказала. Она считает тебя загадочным.

– Да ну ее в ж-ж-ж…

– Понятно, она ревнует меня, но это она мне искренне сказала – ну, про то, что она тебя побаивается. Сразу, конечно, спохватилась, пожалела, что ска зала это, но я поднажала и заставила выложить все до точки. Это было, когда они приходили к нам обедать – еще тогда, на Лонг-Айленде. Она сказала, что, когда ты на нее смотришь, ей кажется, что она вся липкая.

– Слушай, заткнись, а?

– Поэтому сегодня ты должен будешь смотреть все время на меня.

Машина остановилась, светофор впереди горел красным, и мужчина повернулся лицом к женщине:

– Отстань хоть ненадолго, ну пожалуйста! Устал человек, ты можешь это понять?

Женщина захихикала, а потом прижалась боком к нему.

– Ах, я так тебя люблю! – проворковала она.

Цвет светофора сменился, они поехали дальше.

Заплати-Мне. Что ж, значит, так тому и быть. Заплати мне, заплати мне. Заплати мне, потому что мне это очень нужно. Заплати мне, потому что у меня жена чокнутая и мне очень хочется ей помочь. Заплати мне, потому что я от нее скоро тоже свихнусь, но мне очень не хочется, чтобы я вдруг сделал что-нибудь из тех вещей, от которых изо всех сил себя удерживаю. Заплати мне, чтобы я мог все это как-то выправить. Заплати мне, чтобы денег у меня стало достаточно на то, чтобы забыть о них вовсе и прикинуть, как помочь этой девочке, которая одновременно мать Джонни и Рози и моя жена. Заплати мне, чтобы я смог подумать о том, как вернуться к работе. Заплати мне, всего и делов.

Глава 23

В полтретьего пополудни они вошли в вестибюль отеля, но так как там никого не оказалось, женщина позвонила Лукришии. В начале разговора ее голос был громким и возбужденным, но быстро сник. (Ага: видимо, они решили отказаться от ланча.)

– Случилось что-то ужасное, – сказала женщина.

Пошарив в сумочке, она вытащила флакон нюхательной соли, который всегда носила с собой, отвинтила колпачок и несколько раз провела горлышком крохотной бутылочки под носом.

– У Леандра был сердечный приступ. Тяжелый. Час назад его увезли в больницу. Говорят, не выживет. Это я разговаривала с Элис. Она там у них в номере одна и перепугана до смерти. Они с Оскаром видели, как это случилось. Оскар поехал вместе с Лукришией, а Элис осталась в номере ждать, когда Оскар позвонит. Думаю, нам надо тоже подняться.

– Как насчет сперва выпить в баре?

– Лично мне выпить просто необходимо, но она нас ждет. Я сказала, что уже подымаюсь.

– Тогда давай – ты наверх, а я выпью и скоренько буду тоже.

– У них комната одиннадцать ноль семь.

Она бросилась мужчине на грудь и отчаянно его обхватила.

– С тобой такое ведь не может… Не может, да? – прошептала она.

Потом захихикала и говорит:

– Как же! С тобой – пусть только попробует!

Но когда он взглянул на ее лицо, у нее в глазах стояли слезы.

– Бедная Лукришия, мне ее так жалко, – сказала она.

– Но это же не у нее был сердечный приступ.

– Как он может быть у нее? Ей двадцать три. Давай только быстренько и ни на кого не смотри.

Она удалилась с таким видом, будто спешит на вечеринку, которая обещает оказаться потрясающе веселой. Мужчина же направился в бар, расположенный в бельэтаже, предпочтя его «Мужскому бару»: там наверняка толпа, сплошь состоящая из представителей элиты городского бизнеса, а слушать их разговоры он не хотел даже краем уха.

Быстро осушив порцию, он собрался уже встать и идти наверх в номер, но тут решил, что сперва следует выпить еще хотя бы одну. Кроме всего прочего, девушкам потребуется время, чтобы убрать с лица следы их истинных переживаний; пусть уж к его приходу как следует освоятся в роли скорбящих и безутешных.

Войдя в комнату, он нашел обеих девушек в слезах.

– Он умер, – сказала женщина. – Лукришия пыталась выброситься из окна больницы. Хорошо, что Оскар был рядом.

– Оскар только что позвонил, – сказала Элис. – Лукришии дали успокоительного и пытаются уложить в постель, но она не хочет.

– А чего она хочет?

– Хочет выброситься из окна, – сказала женщина.

– А на каком они там этаже?

– А, ч-черт, – проговорила его жена, после чего обе женщины, до этого горестно всхлипывавшие, захмыкали и заухмылялись.

– Ну ты мерзавец какой, а! – сказала женщина.

– Вы лучше поделились бы, над чем смеетесь?

– Смеяться нельзя, а то сейчас придут Лукришия и Оскар, – продолжая смеяться, сказала Элис. – Лукришии наконец выдался случай пострадать, а Оскар до смерти боится инфаркта. У всех его друзей инфаркты уже были.

– Как насчет ланча?

– Ланча? – Тут женщину вновь потряс приступ смеха. – Как ты можешь в такой момент говорить о еде? Надо сидеть тут, ждать, когда снова позвонит Оскар.

– Он в таком ужасе, даже заикаться начал, – сказала Элис, пытаясь не смеяться. – Никогда раньше не слышала, чтобы он заикался. Спрашивал меня: может быть, нужно позвонить в Ассошиэйтед Пресс, а еще все пытался выяснить, кто у Леандра мать. Он полагает, что у каждого есть мать.

– Какая мать, он уже сам дедушка, – сказала женщина. – Ему сколько было-то? Почти семьдесят?

– Н-да, судя по тому, сколько было ему, – сказала Элис, – его матери, будь она сейчас жива, должно быть минимум лет сто.

– Так, у нас дальше что намечено? Я бы все-таки не прочь перекусить.

– Не оставляйте нас тут одних, – сказала Элис. – Давайте поедим в номере. Я позвоню сейчас в рум-сервис, закажу. Вы что будете?

– Луковый суп и филей, с кровью, но я не хочу есть здесь. Они же вот-вот явятся.

– Я тоже поем, – сказала Элис. – Проголодалась жутко. А они еще долго не явятся. Это же для Лукришии прямо бенефис. Да и Оскар – когда еще он дозвонится до Ассошиэйтед Пресс, а потом Л. Б. Майеру, да и мамочке своей в Нью-Йорк он обя зательно должен будет позвонить. Так что реально надо ждать их только к вечеру.

– Тогда и я поем, – снизошла Дейзи. – Мне то же самое плюс что-нибудь вкусненькое на третье. Мы заплатим.

Жена злодея заказала ланч, и когда его принесли, жена писателя расплатилась, дала официанту на чай и подождала, пока он, кланяясь и пятясь, выйдет за дверь номера, в котором у знаменитого Леандра Аспа случился сердечный приступ. После этого опять разразилась смехом.

– Он не заметил, что мы смеемся, как ты думаешь? – спросила Элис. – А то Лукришия, если узнает, никогда нам этого не простит.

– Да он вообще ни сном ни духом, – сказал мужчина. – Они все ходят с таким видом, во всех дорогих отелях. Сколько ты ему заплатила?

– Сорок.

– Будет врать-то!

– Не веришь – не надо, а мне отдай сорок, – сказала женщина.

Мужчина дал ей сорок долларов, они сели и принялись есть. После ланча мужчина растянулся было на одной из кроватей в спальне, но женщина стала его гнать:

– Только не здесь, это та самая кровать, на которую уложили его.

Несмотря на это, мужчина не двинулся, и женщина сама прилегла тут же рядом и обняла его.

– С нами все будет в порядке, – сказала она. – Мы оба молоды и здоровы, так что пускай.

– Ну да, ты молода, я здоров, но с нами все будет в порядке в любом случае.

– А все-таки что там у нас с деньгами? Текут прямо между пальцев! Тебе из Англии действительно должны что-то прислать или ты только так говоришь?

– Да нет, должны, должны. Жду со дня на день.

Он бросил взгляд на запястье с часами.

Сейчас, наверное, их вывели на паддок, седлают, думал он, а может, уже и к стартовым воротцам ведут.

Жена злодея вошла к ним в комнату и говорит:

– Эй, вы, нечего тут!

Женщина встала, и они с Элис вышли в другую комнату. Мужчина слышал, как они там тихо переговариваются, но больше уже не смеются. А что, бежать ей под седлом Валенсуилы, он лучший жокей на треке, уж он-то соки из нее повыжмет… Глаза мужчины закрылись, и он уснул мертвым сном. Когда проснулся, в комнате было темно, как бывает после пяти. Протянув руку, снял телефонную трубку и услышал, что по параллельной линии его жена тихонько разговаривает с Лукришией. О похоронах, которые назначены на послезавтра в Сан-Франциско, потому что, по словам Лукришии, ее покойный муж всегда любил Сан-Франциско. Сюда уже вылетели его адвокаты с кучей бумаг на подпись и всем прочим и с ними его секретарь Энтони. Мужчина положил трубку, подождал пять минут и попробовал еще раз. На том конце трубку взял сам Лео, и мужчина спросил:

– Ну, как там мои дела?

– Одиннадцать к сорока, семь к восьмидесяти и четыре к сорока. Я еще не подсчитал, во что это в итоге выливается. Ты как, забежишь ко мне через полчасика?

– О’кей.

Он положил трубку и снова провалился в сон.

Когда минут через пять проснулся снова, первое время ему казалось, что все это ему приснилось. Но, немного подумав, вспомнил, как услышал в трубке голос жены, говорившей с Лукришией, и заключил из этого, что нет, вроде было наяву. Валенсуила и впрямь втащил Заплати-Мне в тройку призеров. И выигрыш за нее дают, похоже, даже круче, чем ожи далось. Особенно хороший отскок получился у ставки «на приз». Он встал, зашел в ванную и плеснул в лицо холодной воды.

Вышел в другую комнату и без удивления отметил, что, разговаривая, девушки тихо всхлипывают.

– Ну, что Оскар?

– Он просто потрясен. Лучше бы он этого не видел. Собирается бросить пить и говорит, что попробует больше ходить пешком. И сразу по приезде домой хочет пройти полное медицинское обследование. Но на похороны мы, конечно, останемся.

– Как Лукришия?

– Она в полном отчаянии, – сказала Дейзи. – Я разговаривала с ней, так она вообще не понимает, куда ступить, где повернуть. Я обещала ей, что после похорон она поживет у нас. Мы собираемся каждый день носить цветы ему на могилу.

– В течение какого времени?

– Ой, ну не знаю – два, три дня, наверное. Или как минимум до тех пор, пока фотографы не перестанут там без конца снимать. Они и сегодня вокруг Лукришии с Оскаром кишмя кишат, но себя она им снимать не разрешает, говорит, что жутко выглядит.

– Ах, Дейзи, – сказала Элис. – Это же был и впрямь великий человек. Ему платили по десять тысяч долларов за портрет. Он написал всех, все высшее общество.

– Мою мать он не писал и твою, надо сказать, тоже. Попробовал бы он вытянуть десять тысяч долларов из твоей матери! Хо-хо! Пусть даже любая старая карга на его портрете выходит похожей на Грету Гарбо.

– Ах, Дейзи, я так скучаю по мамочке. А ты нет?

– Мне иногда из мамочки и пятидесяти центов бывало не вытрясти, – сказала Дейзи. – Но я, наверное, тоже по ней скучаю. Но плакать по этому поводу – вот уж дудки! Я тут уже наплакалась позавчера ночью, когда муж взял да и избил меня опять за то, что у меня нет платьев и нет денег, и скука ему со мной смертная, и никуда мы не ходим, да еще и муха в комнате. Ну, поплакала, но из-за того, что скучаю по мамочке, я плакать точно не буду. Это был бы уже перебор. Ну скажи, ну тебе-то о чем плакать? Давай-давай, признавайся. И не вздумай вешать мне лапшу.

– Да тоже примерно та же история, – сказала Элис.

– Я пойду немножко пройдусь, – сказал мужчина. – Вам чего-нибудь принести?

– Только денег.

Прихватив из киоска в фойе вечернюю газету, он направился в «Мужской бар». Нашел полную роспись шестого забега и обнаружил, что Валенсуила умудрился просто на бровях выцарапать победу у Макаи, которая натянула нос Колд-Ролл, причем в самом буквальном смысле – опередила ее всего на пару дюймов. Всю прямую они прошли вровень, но потом Валенсуила заставил Заплати-Мне рвануть вперед, обогнав всех на считаные дюймы. Вот это уже другое дело. Мужчина подсчитал свой выигрыш: это оказались четыре тысячи сто двадцать долларов чистыми, так что он даже перепроверил сумму вторично: навскидку казалось, что выйдет меньше, причем раза в два. Но сумма снова получилась та же. Он выпил еще стопочку и неспешно, пешочком направился к Лео. В конторе у Лео присел к его рабочему столу.

– Четыре тысячи сто двадцать, правильно? – сказал Лео, вынул свернутую в трубку пачку банкнот и стал отсчитывать.

Вернувшись в отель и поднявшись в номер, он обнаружил там Лукришию и Оскара. Оскар был весь на нервах, вид имел бледный и испуганный. Лукришию била дрожь.

От мужчины не укрылось, что его жена пристально за ним наблюдает.

– Примите мои искренние соболезнования, Лукришия, – сказал он.

Лукришия припала к его плечу и завсхлипывала, но лишь на пару секунд, после чего принялась возбужденно расхаживать, тихо переговариваясь с Дейзи и Элис о том, у какого великого человека ей выпала честь побывать в женах (она именно так и сказала) в течение года и десяти с половиной месяцев.

Тут надо сказать, что писатель был даже рад, что не увидит его больше живым, поскольку мертвым он был гораздо симпатичнее, особенно с учетом того, скольких людей он сделал по-настоящему счастливыми. Кто по нему действительно скорбел, так это отставной злодей, но он понятно – он скорбел по себе. Посмотрим, он еще, возможно, попытается с похорон сбежать, чтобы скорей попасть домой и там устроить себе тотальный медосмотр.

Глава 24

– Вам всем надо поесть, – сказала Лукришия. – Я-то, конечно, есть не могу… Я теперь много дней не смогу есть. Я просто убита горем. И вы знаете, что я думаю? Я думаю, это неправда. Он был так полон жизни до того самого момента, когда это случилось, что я просто поверить в это не могу. Я не верю! Нет, не верю. Мне все кажется, что он вот-вот возьмет да и зайдет сюда этой своей неподражаемой походкой и скажет своим грудным неподражаемым голосом: «А вот и я, мой Персик». Он с самого начала стал меня так называть, еще с тех пор, когда мы были не женаты. Бедный Леандр, где ты теперь, дорогой мой, мой бедненький, чудненький лапочка?

Она кинулась на грудь отставного злодея, который стал утешать ее, но так, чтобы не злить жену. То и дело он на нее бросал затравленные взгляды, но вдова недолго его собой обременяла. Ей пришло в голову сказать что-нибудь еще, что-нибудь необычное и оригинальное, особенно для человека в трауре.

– Он был самым молодым из всех, кого я когда-либо знала. В его голове ни одной старой мысли и то не было! Ни одного старого чувства не было в его… – Тут она помедлила, колеблясь: ведь кто ж его знает, где у человека должны гнездиться чувства… и наконец решилась: – В его теле, в его чувственном юном теле.

– Но Лукришия, – вырвалось у Элис. – Как же мы будем есть?

– Вам надо, надо, надо, – опять завсхлипывала Лукришия. – А на меня не обращайте внимания: я теперь буду такая много дней. Я в полном отчаянии. Пожалуйста, позвольте мне заказать вам ужин. Оскар, миленький, я сейчас не способна говорить по телефону. Пожалуйста, закажите на всех.

Вопрос о том, кто что будет есть, злодей пытался задавать так, чтобы и в этом тоже проявлялась скорбь, но ответы звучали как-то очень уж обыденно – вроде жареного филея с картофелем по-лионски и зеленым салатом (это был заказ жены писателя, непроизвольно мстившей этим Лукришии, которая своим нарочитым актерством перешла уже все мыслимые рамки) или ростбифа с кровью и вареной картошкой, но главное, чтобы на первое был, конечно же, салат из лобстеров, это обязательно.

– Да, дорогая, – плачущим тоном выговорила Лукришия, переводя взгляд с жены злодея на жену писателя. – На первое салат из лобстеров. Дейзи? Тебе тоже на первое салат из лобстеров?

– Да, да.

– Ты тоже любишь лобстеров? – продолжала всхлипывать Лукришия. – Ах, я бы только ими и питалась! Бедный мой, бедный Леандр, если бы ты не ушел от нас, мы бы все сейчас ели лобстеров. Как он любил лобстеров! Дик, салат из лобстеров будете?

– О’кей.

Злодей взялся за телефон и, с трудом преодолевая заикание, сделал заказ.

Пока все ужинали, вдова слонялась вокруг, предаваясь воспоминаниям (так говорила она сама) и заглядывая всем в рот. В конце концов Дейзи заставила ее сначала сесть за стол, а затем и попробовать чуточку лобстера, а затем и чуточку ростбифа, а затем и немножко зеленого салата. Вдова какое-то время пробовала, потом ей поставили тарелку, и она принялась наворачивать – печально, но с удовольствием. За кофе ничего необычайного выкинуть не пыталась, просто пила его как нормальная, здоровая фабричная девушка в обеденный перерыв.

После ужина ей пришла в голову идея, которой, как она чувствовала, сопротивляться не посмеет никто: позвонить в рум-сервис, чтобы принесли ведерко со льдом, две стопки и бутылку скотча для мальчиков и бутылку шампанского для девочек, но сама она, разумеется, ничего пить не будет. Сопротивляться никто не стал, и, когда заказ принесли, злодей сказал, что одну стопочку из уважения к памяти Леандра Аспа выпьет. Набросившись на шампанское, Дейзи и Элис не стали это оправдывать ничем и вскоре бутылку прикончили, так что к тому времени, когда их уговорам поддалась и Лукришия, остался только виски. Ее это нисколько не смутило, и она принялась за него с видом нестерпимого горя и в то же время явного удовольствия.

К часу ночи все девочки были пьяны и говорили честно. Оставшийся трезвым злодей был вымотан и напуган. Ему хотелось домой, в кровать, но вслух за говорить об этом он не решался. А еще он никак не мог для себя решить, как понимать некоторые из девичьих откровений.

Писатель все не мог решить, нравится ему то, как скорбит вдова, или нет, но это как раз понятно: все дело в выигрыше, который принесла ему Заплати-Мне, – у него ведь теперь тоже много денег.

– Как насчет немного поспать? – предложил писатель не столько за себя, сколько за отставного злодея.

– Ой нет, рано! – вскинулась Лукришия. – Я теперь много дней буду вообще никакая. Попозже я прилягу вот на этот диванчик, но спать, конечно же, не буду. Вы с Дейзи можете лечь в спальне, но не сейчас. Рано еще расходиться. Хочу напиться до бесчувствия. Мне это надо. Иначе я не знаю, что я сделаю.

– Может, лучше тогда, если с вами на ночь останутся только Дейзи с Элис? Оскар будет здесь рядом в отеле, а я, может, того? домой?

– Да, – согласился злодей. – Я буду здесь напротив, через коридор. – И он поднялся на ноги.

– Ой нет, Оскар, пожалуйста, – взмолилась вдова. – Пожалуйста, выпейте еще в память о Леандре.

– Насчет этого снадобья я все ж таки должен себя ограничивать, – засомневался Оскар. – А что, Леандр любил скотч?

– В рот не брал, – сказала вдова. – Пил только вина. Он даже готовил на винах. У нас часто вино было даже на завтрак. За этот год и десять месяцев я каких только вин не перепробовала. Ах, Оскар, миленький! Это не от виски с ним такое случилось, это…

На языке у нее, вероятнее всего, при этом вертелось «от старости».

– …это судьба, – продолжила она. – Это Господь призывает к себе своих любимцев. Леандр был как раз таким любимцем. И Господь позвал его домой. Я ведь очень верующая. Ну пожалуйста, Оскар, выпейте еще стопочку в память о Леандре.

– Ну ладно, последнюю.

Он налил себе чуть-чуть, выпил, обнял жену, пошептался с ней, потом пожелал всем доброй ночи и вышел.

– Боится до смерти, – сказала его жена.

– Он-то чего? – удивилась вдова.

– Того, что случилось с Леандром, – объяснила Элис.

– Ну, ему это не грозит, – сказала вдова. – Он ведь не пьет вина, верно? Все из-за этих проклятых вин. Я его насчет них предупреждала, но вы же его знаете. Все и во всем должно было быть так, как хочет он. Господи, он всюду пихал карри. А я ненавижу карри! Спрашивается, Оскару-то чего бояться? Он ведь не заставляет тебя ложками есть карри!

– Нет, но все равно ему уже шестьдесят два.

– Да при чем тут это! Есть масса милейших людей, которым шестьдесят два, и живут себе.

К писателю вдруг подошла его жена.

– Только посмей бросить меня, – прошептала она.

– Ну так и пойдем тогда домой. Марта наверху застелила кровати и везде сделала уборку. А с Лукришией пускай останется Элис.

– В такой момент мы не можем оставить ее одну, но и ты тоже не можешь вот так вдруг встать и уйти. Мы могли бы поспать здесь на диванчике, а они в спальне.

– Дейзи, ты не знаешь, почему он так любил карри? – спросила вдова.

– Ну, некоторые любят брокколи, – сказала Дейзи.

– Я эту гадость ненавижу. А вы, Дик?

– Мне как-то все равно. Слушайте, Лукришия, я собираюсь забрать Дейзи домой. Но как только мы будем нужны, подскочим мигом. У вас ведь есть номер телефона нашей верхней квартиры?

– Ой, Дейзи, – заныла вдова. – Как ты можешь меня сейчас бросить? Не смей даже думать об этом! Если бы твой муж вдруг раз – и помер, ты ведь знаешь, я никогда бы тебя не бросила, так почему же ты меня бросаешь?

– Я плохо себя чувствую, – сказала Дейзи. – Вот честно-честно. Мне надо домой, надо позаботиться о своем здоровье. По-моему, я снова беременна.

Вдова так и прыгнула на Дейзи, так на ней и повисла.

– Ой, дорогуша! – умилилась она. – Как это чудесно! Это же у тебя будет третий. Подумать только! Трое детей, а тебе только двадцать три. Но ты можешь и здесь позаботиться о своем здоровье, дорогуша. Ну пожалуйста, ну не уходи.

– Ладно, позвони мне, когда утром проснешься, – сказала Дейзи.

По дороге домой мужчина спросил:

– Что ты имела в виду под тем, чтобы «позаботиться о своем здоровье»?

– Да надо бы принять очень горячую ванну. Мы не можем позволить себе еще одного.

– Позволь мне самому решать, что мы можем себе позволить, а что нет. Ты, конечно, заботься о своем здоровье, но не таким образом.

– Да может, я вовсе и не беременна. Может, у меня просто задержка. Но я весь день чувствовала себя беременной и действительно хотела, чтобы ничего не было.

– Почему?

– Ты еще спрашиваешь? Она флиртовала с тобой с момента нашего прихода и до самого конца, вот почему. И не говори мне, что ты этого не замечал.

– С чего ты взяла? В чем ты увидела флирт?

– В чем был, в том и увидела. С чего это я буду тебе еще одного ребенка рожать?

– Во-первых, с того, что ты беременна. Если беременна. Во-вторых, флиртовала она со мной или нет, не имеет к этому никакого отношения. Я общался с этими людьми, потому что они твои друзья и потому что тебе нет в жизни счастья, пока ты с ними в разлуке, и ты не дашь мне покоя, пока я тоже с ними не подружусь. Это же твои подруги, причем, как она сказала, «до гробовой доски».

– И ты весь вечер ей в этом подыгрывал.

– Я просто был вынужден весь вечер там находиться. А подыгрывал я ей не больше, чем той же Элис или тебе. Христом Богом клянусь, я бы вздохнул с облегчением, если бы мне сказали, что я их никогда в жизни больше не увижу.

– На Лукришию просто смотреть тошно. Такой притворщицы белый свет не видывал.

– Она же твоя подружка. Ты дозвонилась ей в Нью-Йорк и заставила приехать. Если бы ты к ним не лезла, бедняга, возможно, до сих пор был бы жив.

– Давай съездим куда-нибудь. Давай ездить всю ночь. Поехали в Рино. Ты ведь не пьян.

– Нет, не пьян, но я устал, а ты, может быть, беременна. Мы едем домой. Ты ложишься спать в свою кроватку, я в свою. Потом, когда будет окончательно ясно, беременна ты или нет, мы куда-нибудь обязательно съездим, но до тех пор, пока остается шанс, что ты беременна, я хочу, чтобы ты заботилась о своем здоровье. Хочу, чтобы завтра ты спала очень долго. Что-то мне говорит, что у нас будет еще один мальчик.

– А что насчет денег?

– О деньгах предоставь заботиться мне. А ты заботься о своем здоровье.

Глава 25

– Хватит читать, – сказала женщина. – Выключай свет и давай поболтаем.

– Сейчас, дай только вот это закончу…

– Что, всю книгу?

– Да тут всего пара страниц осталась.

– Про что там у тебя?

– Про то, как Достоевский однажды встретился с Тургеневым.

– Фи! Кому это может быть интересно?

– Двадцать лет назад я это читал уже. Достоевский разобиделся на Тургенева за то, что тот ненавидит Россию и любит Германию. Хочу поточнее выяснить, как это было.

– Ну, читай тогда вслух, что ли.

– «Гончаров, – начал читать мужчина, – все мне говорил о Тургеневе, так что я, хоть и откладывал заходить к Тургеневу, решился наконец ему сделать визит. Я пошел утром в двенадцать часов и застал его за завтраком. Откровенно Вам скажу: я и прежде не любил этого человека лично. Сквернее всего то, что я еще с пятьдесят седьмого года, с Wiesbaden’a, должен ему пятьдесят долларов (и не отдал до сих пор!). Не люблю тоже его аристократически-фарисейское объятие, с которым он лезет целоваться, но подставляет Вам свою щеку. Генеральство ужасное; а главное, его книга „Дым“ меня раздражила. Он сам говорил мне, что главная мысль, основная точка его книги состоит в фразе: „Если б провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве“. Он объявил мне, что это его основное убеждение о России. Нашел его страшно раздраженным неудачею „Дыма“».

Быстро пробежав глазами по странице, мужчина почти всю ее пропустил, поскольку она была по боль шей части про нигилистов, атеистов и религию.

– «Между прочим, Тургенев говорил, что мы должны ползать перед немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая – это цивилизация и что все попытки русизма и самостоятельности – свинство и глупость. Он говорил, что пишет большую статью на всех русофилов и славянофилов. Я посоветовал ему, для удобства, выписать из Парижа телескоп. – Для чего? – спросил он. – Отсюда далеко, – отвечал я. – Вы наведите на Россию телескоп и рассматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно. Он ужасно рассердился. Видя его так раздраженным, я действительно с чрезвычайно удавшеюся наивностию сказал ему: „А ведь я не ожидал, что все эти критики на Вас и неуспех «Дыма» до такой степени раздражат Вас; ей-Богу, не стоит того, плюньте на все“. – „Да я вовсе не раздражен, что Вы!“ – и покраснел. Я перебил разговор; заговорили о домашних и личных делах, я взял шапку и как-то, сов сем без намерения, к слову, высказал, что накопилось в три месяца в душе от немцев…»

Видишь, как бывает, – сказал мужчина женщине. – Достоевский сбежал из России из-за долгов и в надежде поправить здоровье. Но начал играть и проигрывать, и чем больше проигрывал, тем больше ненавидел немцев. При этом он не замечает, что, если бы выиграл – особенно если бы выиграл столько, сколько нужно (то есть чтобы можно было расплатиться с долгами и вернуться в Россию), – он, может, и не так бы уже ненавидел немцев, глядишь, они бы ему даже и очень понравились. Но это его бодрит – просто вот ненавидеть их, да и все тут.

«„Знаете ли, какие здесь плуты и мошенники встречаются. Право, черный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глупее, то в этом сомнения нет. Ну вот Вы говорите про цивилизацию; ну что сделала им цивилизация и чем они так очень-то могут перед нами похвастаться!“ Он побледнел (буквально, ничего, ничего не преувеличиваю!) и сказал мне: „Говоря так, Вы меня лично обижаете. Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского и горжусь этим!“ Я ответил: „Хоть я читал «Дым» и говорил с Вами теперь целый час, но все-таки я никак не мог ожидать, что Вы это скажете, а потому извините, что я Вас оскорбил“. Затем мы распрощались весьма вежливо, и я дал себе слово более к Тургеневу ни ногой никогда. На другой день Тургенев, ровно в десять часов утра, заехал ко мне и оставил хозяевам для передачи мне свою визитную карточку. Но так как я сам сказал ему накануне, что я раньше двенадцати часов принять не могу и что спим мы до одиннадцати, то приезд его в десять часов утра я принял за ясный намек, что он не хочет встречаться со мной и сделал мне визит в десять часов именно для того, чтобы я это понял. Во все семь недель я встретился с ним один только раз в вокзале. Мы поглядели друг на друга, но ни он, ни я не захотели друг другу поклониться.

Может быть, Вам покажется неприятной, голубчик Аполлон Николаевич, эта злорадность, с которой я Вам описываю Тургенева, и то, как мы друг друга оскорбляли. Но, ей-Богу, я не в силах; он слишком оскорбил меня своими убеждениями. Лично мне все равно, хотя с своим генеральством он и не очень при влекателен; но нельзя же слушать такие ругательства на всю Россию от русского изменника, который бы мог быть полезен. Его ползание перед немцами и ненависть к русским я заметил давно, еще четыре года назад. Но теперешнее раздражение и остервенение до пены у рта на Россию происходит единственно от неуспеха „Дыма“ и что Россия осмелилась не признать его гением. Тут одно самолюбие, и это тем пакостнее».

– Ну, это уже конец? – спросила женщина.

– Там есть немножко еще, но я хотел перечитать именно эту часть.

Он выключил свет и сполз по кровати ниже.

– А у него что, долги были и впрямь а-а-гро-менные?

– Да, видимо, довольно крупные. Пришлось уносить ноги. И довольно долго потом жить за границей. Два или три года. Все это время он ужасно тосковал по родине. Но тут еще такой вопрос: неизвестно, может быть, живи он в это время в России, его бы все равно мучила та же тоска? Я хочу сказать, ну вот он в Россию вернулся, даром потеряв в Европе три года и все деньги, которые сумел назанимать, и что хорошего Россия ему дала? Ведь все равно же денег у него не прибавилось или, во всяком случае, прибавилось не настолько, сколько ему было нужно! Что хорошего, если бы он вернулся в Россию, а писать не смог? Когда он говорит о России, он очевидным образом имеет в виду себя и свое творчество, а когда Тургенев говорит о Германии, имеет в виду себя и свое. Один писатель ставит один регион и народ выше другого, потому что с этим регионом и народом в прошлом были связаны некоторые его удачи в литературе. А игрок-то он был паршивенький.

– Но когда-нибудь он выигрывал?

– Он каждый раз вначале немножко выигрывал, но потом его охватывал азарт, он видел, что другие игроки ставят больше и больше выигрывают, и ему казалось, что раз им можно, стало быть, можно и ему. И говорил себе: конечно, мне-то ведь деньги куда нужней, чем им! Но ему, похоже, все время не хватало какой-то малости, чтобы выиграть по-настоящему много, и всякий раз кончалось тем, что он все просаживал, писал длиннейшее письмо другу, в котором объяснял, как это случилось, просил никому не говорить и умолял одолжить денег – обычно во второй или третий уже раз, – или просил аванс за новую книгу, или повторить аванс…

– А другие игроки тоже все были писатели?

– Не надо над этим смеяться. Хотя, между прочим, кто-то из писателей там мог быть и кроме него – может, один или двое, – но много ли писателей ты встретишь в казино у рулетки?

– А тот, второй писатель, которого он так ругает, играл?

– Нет. Он был богатым человеком. А про его генеральство ты только что сама слышала. Этакий сноб – как минимум по отношению к человеку, чье положение заведомо ниже, – к тому, кто, проигравшись в пух и прах, думал, что его снедает ностальгия по России, тогда как на самом деле это была ностальгия по удаче, хоть по какой-нибудь, хоть по каким-нибудь деньгам и покою. Но конечно же, будучи тем, кем он был, он не мог позволить себе удачу, пусть даже маленькую, поэтому не мог разжиться даже маленькими деньгами или хоть как-то насладиться покоем. Но насколько же он правдив в своем творчестве – тревожном, мучительном и абсолютно чудесном! Зато письма́, которое бы он написал после того, как что-то выиграл и остановился, он, по-моему, так никому ни разу и не прислал. Может быть, такого вообще не бывало. Он всегда продолжал играть, пока не просадит все: только так он мог оставаться Достоевским. Даже странно, что это не приходило в голову ему самому.

– Моя бы воля, так пусть бы выиграл кучу денег, – сказала женщина. – Хотя он был хороший писатель, это я знаю: помнишь, мы смотрели фильм «Преступление и наказание»? Мы его еще до свадьбы смотрели. Очень было хорошее кино. Только больно уж там все мучились. Если бы у него было много денег, может, они бы не так мучились?

– Да он от денег все равно бы избавился. Ему бы просто пришлось. Он думал, что хочет, чтобы жизнь не была мучением, но он не понимал сам себя. Для него жизнь и должна была быть мучением. Иначе бы она утратила всякий смысл. Да и красоты бы в ней иначе тоже не было. В этом одна из проблем с литературой. Здоровому, счастливому и хорошо устроенному в жизни писателю писать-то особо и не о чем.

– Или он может сказать: «Мы тут сидим себе и весело проводим время, а что еще нужно?» Прикинь, да?

– Да, что-нибудь примерно в таком духе. И это общая проблема с любой литературой, с драматургией и даже с восприятием жизни как таковой. Похоже, счастье никого не удовлетворяет. В нем недостаточно волнения, нет остроты. Люди становятся скучны сами себе, чувствуют, что теряют шанс жить полной жизнью. Это, конечно, бред. В том смысле, что никакой такой полной и осмысленной жизни не бывает, разве что только если всем выйти и сказать: мы не хотим жить, жизнь – это обман, дайте нам лучше боль, уродство и всякие горести вместо удовольствий, красоты и покоя. Но вот с покоем как раз хуже всего. Никто не знает, что с ним делать. Он не драматичен. Не интересен. Не требует работы души. И так далее. Я этого вообще не понимаю. Я думаю, покой и драматичен, и интересен, и работа души в покое тоже имеет место, но что поделаешь, никто его еще ни разу ни в одном романе не описал – во всяком случае, в сколь-нибудь хорошем романе. Вот ведь какая проблема-то.

– А зачем вообще писатели пишут? Все это так ненадежно, да они еще и ненавидят один другого, вроде Достоевского с Тургеневым, и каждый при этом в то, во что он якобы верит, верит ну прямо свято. Во что там верить-то? Да еще и свято.

– Во что-нибудь свято верить писателю необходимо. Не очень даже важно во что, можно и ошибаться, главное – верить свято. Но это необходимо и всем остальным тоже.

– Лично я свято верю в деньги. А также в то, что мальчики для девочек, а девочки для мальчиков. А ты во что веришь?

– Я верю в бесконечные попытки выяснить, во что я верю и почему.

– А помимо попыток выяснить и безо всяких «почему» ты во что-нибудь веришь?

– В тебя. В Джонни, в Рози, в того, который еще будет, если он на самом деле будет. Вообще-то, я много над этим думал и, может быть, даже знаю, почему я в эти вещи свято верю, причем даже без всяких «почему». Потому что, если говорить об этой нашей земной жизни (а я пока что буду придерживаться ее пределов, да и как бы я, интересно, мог их не придерживаться?), то здесь такие вещи и вообще неоспоримы, и даже не как идеал, не обязательно в их лучшем проявлении. А просто как данность, такие вещи есть и должны быть, и слава богу: я просто рад, что ты у меня такая юная и красивая, и хорошая любовница, и рожаешь мне детей, не теряя здоровья и красоты, и дети тоже получаются здоровыми.

– Ой, я и не думала, что ты такой милый!

– Да я тебе все это раз сто говорил, причем задолго до того, как мы поженились. Мы говорили об этом каждый раз, когда ездили на машине в какой-нибудь дальний город, и много раз, когда вот так же лежали наедине, если бывали обуреваемы не одной только похотью, а пытались быть людьми, заботиться друг о друге и надеялись друг друга понять настолько, чтобы в трудный час быть друг другу полезными, когда этот час придет, а он – это уж как пить дать – придет обязательно, причем снова и снова.

– А я разве тебе не полезна, когда приходит твой трудный час?

– Нет, и я тебе тоже нет. Но я хочу быть тебе полезным и всячески пытаюсь, хотя знаю, что у меня ничего не выходит. Возможно, могло быть хуже, если бы ты вышла замуж за кого-то другого. Но терпение и бережное отношение к людям никогда не было моей сильной стороной. Едва я кого увижу, мне сразу кажется, что все, что мне надо, я про него уже знаю. Сколько раз я пытался быть терпеливым, но мне это так трудно, что эти попытки даже сказываются на моем здоровье. По большей части я тут же начинаю нервничать; у меня даже завелись какие-то такие маленькие мускулы и нервы, которые начинают подергиваться и все последние годы довольно сильно меня мучают. И больше всего они меня мучают, именно когда я изо всех сил пытаюсь культивировать терпение. Думаю, что по самой своей природе я предрасположен к радости, к здоровым развлечениям и покою, а еще для меня характерен вдумчивый подход к интеллигентности, истине и личностному росту: ведь сколько радости в том, чтобы быть умным, знать истину и расти. Когда стараешься быть по-настоящему приличным человеком – это ведь радость, а вовсе никакая не мука.

– Если бы у нас было много денег, все было бы по-другому, – сказала женщина.

– Много денег – это, конечно, подспорье, но только для начала, а не как венец всему. Деньги можно было бы пустить на оплату долгов, чтобы я не чувствовал, как они на мне висят и давят на мозги. Кроме того, эти деньги я пустил бы на самые лучшие развлечения и обеспечил себе с их помощью самое крепкое здоровье, какое только возможно.

– Но денег нужно все-таки немножко больше, чем на то, чтобы просто отдать долги. Без денег у всех начинается сразу какая-то усталость. Это я по себе сужу. Просто вот как узнаешь, что их не очень много, так сразу же устаешь. Потому-то мне, наверное, и приходится так долго спать по утрам.

– Ну, тебе приходится спать допоздна, потому что ты поздно ложишься, – все равно же каждый день какое-то время на сон необходимо, но тут еще вот что: тебе не хочется вставать раньше, потому что тебе не нравится твоя жизнь.

– Но ведь долги – это не моя вина!

– Нет, не твоя. Моя. Я всегда играл, но раньше мне никогда не приходилось задумываться о последствиях проигрыша. В результате я никогда много не проигрывал, а частенько даже и выигрывал. А теперь, когда я играю, я понимаю, что это я не один играю, это мы все, и если я проиграю, это ударит по всем. И это приводит к появлению опасений и волнения там, где не должно быть вообще никаких раздумий.

Игрок должен действовать абсолютно машинально. Он должен просто угадывать, не очень заботясь о том, правильно он угадывает или нет. Ай, ладно, черт с ним.

– Я не хочу, чтобы ты снова начал играть, – сказала женщина. – Мы из-за этого уже такой ад прошли! Обещаешь?

– А ты можешь обещать, что не будешь несчастна, если не сможешь жить так, будто у меня денег просто куры не клюют? Если ты мне это можешь обещать, то и я пообещаю больше не играть.

– Но мы же не можем жить в этой приказчицкой халупе вечно? Я этот дом ненавижу, всегда ненавидела и всегда буду ненавидеть. И Сан-Франциско я ненавижу. Какой прок в том, чтобы притворяться, будто это не так? Одна только мысль о том, что я проснусь и окажусь снова в этом паршивом доме и в этом паршивом городе, вызывает у меня ненависть.

– О’кей. Но не значит ли это, что я должен продолжать думать о том, как бы переместить нас куда-нибудь туда, где тебе будет нравиться, в такой дом, в котором тебе будет хорошо? Не значит ли это, что я должен каждый день терпеть, терпеть, терпеть – до того, что на это уже уходит мое здоровье? И не значит ли это, что изо дня в день я не могу спокойно сесть и сосредоточиться на работе настолько, чтобы написать уже что-нибудь такое, что не вызывало бы у меня тошноты? А раз так, разве я не должен непрерывно ломать голову над тем, как бы заработать денег быстрее, чем литературой, и разве это ломанье головы не приводит с неизбежностью прямиком к игре?

– Ну, понятно: во всем виновата опять я, все как всегда, без этого ты не можешь.

– Да отчего же? Но неужели нельзя взглянуть на все это иначе? Смирись с тем, что есть, хотя бы на год. Пойми: всего через год мы сможем вести жизнь, которая будет ближе к той, что тебе нравится, потому что в течение года я смогу работать и зарабатывать деньги, а не думать все время ни о том, как ты несчастна, ни об игре.

– Все, я хочу спать и надеюсь, что я не беременна.

– Я тоже хочу спать и надеюсь, что ты беременна.

Глава 26

Много позже, спустя множество бессонных мгновений, когда далеко в прошлое одно за другим кануло множество невысказанных изъявлений дружбы, любви, нежности, вражды, ненависти и отвращения и незаданными осталось множество горьких вопросов, они лежали, то и дело невзначай почти соприкасаясь руками и слушая дыхание друг друга; при этом каждый чувствовал близость другого и одновременно его непреходящую какую-то растревоженность, и женщина сказала:

– Ты не спишь?

– Сплю без задних ног.

– Мне страшно.

– Чего вдруг?

– Не знаю.

– Если ты это к тому, чтобы перебраться ко мне в кровать, то давай.

Женщина выпросталась из-под одеяла и голая, упруго сотрясаясь, запрыгнула к нему и вжалась в него спиной, чтобы он мог обхватить ее и прижать к себе, как он всегда ее обхватывал и прижимал, когда она говорила, что ей страшно.

– Как-кая же все это ложь! – сказала она, когда согрелась и расслабилась.

– Это ты о чем?

– Да все о том же. Потому-то я и верю только в деньги и в то, что мальчики для девочек. Ту ложь, которой мальчики окружают девочек, а девочки мальчиков, деньги делают гораздо приличнее и гораздо приемлемее для обеих сторон.

– Ложь – это начало всякого зла, неустройства и грязи.

– Да все равно же все лгут! Все лгут, и ты это знаешь. А раз так, наверняка это тоже для чего-нибудь нужно, а если это нужно, то не лучше ли это принять и смириться?

– Не знаю. Может быть. Но даже если так, такая идея мне не нравится. Она непрактична. Гораздо проще с самого начала не лгать. Зачем кого-то обманывать? А главное, зачем обманывать себя? А причина моей надежды на твою беременность в том, что если детей у нас будет достаточно много, то, может быть, из них хотя бы один или двое нормально в эту катавасию впишутся.

– Те двое, что у нас уже есть, вполне нормально в нее уже вписались, разве не так?

– Кто знает? Не исключено, что у них все нормально только до тех пор, пока жизнь не устроит им проверку, и тогда может оказаться, что все не совсем нормально. А вот если их будет достаточно много, кто-то один вдруг да и прорвется даже и сквозь проверку.

– Проверку тем, что, повзрослев, они превратятся в такое же дерьмо, как и все остальные? Ты это имеешь в виду?

– Ну да, если тебе хочется излагать это в столь изысканной форме.

– Рано или поздно дерьмом становится кто угодно. Во всяком случае, любой, кто не помер в детстве, лет до одиннадцати. Просто кто-то становится бо́льшим дерьмом, кто-то меньшим. А кто-то становится дерьмом, даже и не повзрослев, вроде тебя например.

Женщина быстро и радостно перевернулась, взгромоздив на мужчину все одеяло и простыни, и прыснула со смеху.

– Что тебя так развеселило?

– То, что я это сказала. А ведь это правда! Сказала и сама удивилась. Твоя детская непосредственность плавно перейдет в старческий маразм. Ведь чистая правда же! Спроси кого хочешь. Ты же собственного зада от кротовой норы не отличишь, а ходишь, щеки надуваешь, выдумываешь что-то великое, что-то все пишешь, доискиваешься какой-то ясности… Ты либо родился взрослым, и тебе пришлось впасть в детство, чтобы дерьмом стать, либо родился дерьмом, так что тебе и взрослеть не пришлось, чтобы стать им, – в этом я пока не разобралась.

– Очень остроумно.

– А что, вот ты любишь правду. Попробуй скажи, что это не правда.

– Отчасти правда, но только отчасти. И даже если по большей части это правда, тут ты упускаешь то, что если это правда обо мне, то о других это еще большая правда.

– Всему виной твое паршивое эго. Может, других это не очень-то и касается. Откуда нам знать? Может, они об этом вообще даже не думают.

– Вот и я о том же. Если бы им это хоть раз пришло в голову, если бы они захотели и смогли рискнуть, задумавшись над этим, наверняка вышли бы из подобной передряги в куда худшем виде, нежели я.

– Ага, и кто получается умнее, ты или они? Явно они, и ты это знаешь. Им это вообще на фиг не нужно! Зачем им поднимать все эти вопросы, раз все равно выяснится, что они дерьмо?

– К этому обязывает прогресс, – сказал мужчина. – Прогресс и модернизация – этому подвержены даже сигареты, которые вдруг сделались на дюйм длиннее.

– Как что вдруг сделалось на дюйм длиннее? – Захихикав, она влезла на него верхом. – Давай-давай, соберись, хочу, чтобы ты снова стал ласковым. Что такое сигаретная фабрика? Та же тюрьма, наказание, разве нет? А миллион долларов? Сплошные праздники, не так ли? И кто там, интересно, задерживает мои праздники?

– Может быть, мальчик? Тебя бы разве не обрадовало, если знать, что их задерживает мальчик?

– Вот так-то лучше. Таким ты мне больше нравишься. Сразу стал ласковый. Я же вижу тебя насквозь – вместе со всем, что скопилось в твоей башке: битые бутылки, ржавые колеса и жалкие, иссохшие репьи, притворяющиеся розовыми кустами, а ты между ними ходишь, все что-то ищешь. Так и вижу, как ты, заметив на высохшем колючем стебле что-то похожее на бутон цветка, про себя думаешь: «Бог ты мой, вот проклюнулась истинная вещь, новая вещь, ну наконец-то! Вот наконец и красота, дождались! Может быть, из этого выйдет само совершенство, во что бы оно ни вылилось.

– Неправда, внутри моей головы старый город на берегах Евфрата, и растут там вовсе не репьи и бурьян, а оливковые деревья и виноград. Во снах я там бывал много раз, и там я чувствую себя дома. По большей части там теперь пустыня и руины, но зато какие великолепные!

– Вот. Это уже ближе к делу. Зачем было нести чушь про сигарету, которая будто бы становится на дюйм длиннее? Лжец, лжец!

– Ты что, не веришь, что я действительно все это видел?

– Ты все это выдумываешь прямо на ходу. Когда-то, наверное, увидел в учебнике древней истории фотографию раскопок доисторической бакалейной лавки, в ту же ночь эта фотка тебе приснилась, и с той поры ты решил: «Ах, какой я утонченный, благородный мальчик, у меня благородные сны и благородное прошлое».

– А ты, конечно, знаешь, как все это было и с чего началось. Тем не менее это правда, во сне я и впрямь бываю в древних городах. Помню, однажды все бродил по брошенному зданию, которое когда-то стояло на берегу моря. Это был самый красивый сон в моей жизни. И пусто – ни людей, ничего…

– А что же случилось с городом на берегах Евфрата?

– С каким городом? А, ну его я, может, и выдумал. Или нет – думаю, просто переместил наш город на берега Евфрата, туда, где из века в век жил мой народ.

– Ай, ну тебя с этим твоим народом. Можно подумать, он дал миру что-то хорошее. Вы хоть что-нибудь изобрели? А то ведь так и пришлось человечеству ждать бедного пацана, которого нещадно драли за уши, пока он не изобрел электрическую лампочку, и фонограф, и все прочее. Это даже я знаю, в школе проходила. Всего один человек, вообще непонятно из какого народа выйдя, изобрел вообще все на свете. А из твоего народа кто-нибудь что-нибудь изобрел?

– Говорят, мой прадедушка Хайг Рыжий строил красивые дома из камня.

– Это что, его настоящее имя?

– Настоящее.

– А почему у него такое странное имя?

– Чем оно странное? У него были рыжие волосы.

– Не было.

– Были.

– Я всегда думала, что в той части света волосы у всех бывают только черные.

– Ну, у большинства. А вот у него волосы были рыжие, вот его и звали Хайг Рыжий.

– Но у тебя-то волосы не рыжие!

– У меня нет, зато у тебя да, поэтому Джонни, может быть, вырастет рыжим. Твой рыжий цвет волос мне очень помог.

– Помог в чем?

– Помог решить, что ты как раз подходишь.

– Подхожу для чего?

– Чтобы мы легли в кровать, проговорили всю ночь и ты стала матерью Джонни.

– Это ты тогда думал о таких вещах?

– А ты будто об этом не знаешь! Разговор об этих вещах у нас возникал каждый раз, когда мы бывали вместе. Что с тобой? Тебе память отшибло?

– Вот оно что! Просто я думала, ты мне так мозги пудришь – ну, чтоб я стала расслабленной и доступной, чтобы меня было проще оприходовать и все такое. Всерьез я это никогда не принимала. Ну а, допустим, не было бы у меня рыжих волос, и что тогда?

– Тогда я мог решить, что ты мне не подходишь.

– Но волосы у меня могли быть и крашеные. Те бе-то откуда знать? Это дело нехитрое. Откуда ты мог знать, что я не крашу их при каждом визите в парикмахерскую? С тем же успехом у меня могли быть и черные волосы. И ты бы поп-па-а-ал!

– Слушай, женщина, не надо так говорить! Я знал: у матери моих детей волосы будут рыжие!

Женщина резво перевернулась и стала подкапываться, заползая под него.

– Ну ничего, – сказала она. – Ты, главное, будь нежен и ласков, но, честно говоря, в такие моменты я думать перестаю и несу вообще незнамо что…

Глава 27

– А интересно, есть в этой квартире какая-нибудь еда? – сказала женщина.

– Нет, если Марта не положила что-нибудь в холодильник.

– А ты ее просил?

– Нет, но, может быть, она сама сообразила. А если нет, тоже не беда: шмыг вниз, там хвать – и сюда.

– Ты что, тоже есть хочешь?

– Ну так, немножко. Что-нибудь съел бы.

– Не поздно ли? Уже четвертый час ночи, между прочим.

– Ну так и что? С детьми у нас Марта. Вставать мне завтра не надо. Так что спать буду до вечера.

– Нет, это не получится. А как же Лукришия?

– А ты встань часа в два или в три, если тебе так неймется. Возьми такси, сгоняй на какое-то время к ней, а часиков в семь опять в такси и домой, и мы вместе съездим куда-нибудь, пообедаем.

– А как же Элис с Оскаром?

– Возьми и их с собой. И Лукришию тоже. Я просто хочу сказать, что спать намерен до тех пор, пока мне это не надоест. Надо же и мне как следует выспаться.

– Нет, тебе надо в какое-нибудь пристойное время встать и отвезти меня к ним. Ишь, хитренький! В самый ответственный момент хочешь всех бросить – и в кусты. Для Лукришии настают самые что ни на есть звездные мгновенья, и уж я-то знаю, как она расстроится, если ты не посмотришь, как она будет в центре внимания красоваться, хотя бы даже и на фоне скорых похорон.

– Я бы хотел как-нибудь из этого дела устраниться. Все-таки я ведь его толком даже и не знал. Почему бы тебе одной туда не сходить, а потом вернулась бы и вместе куда-нибудь съездили да и пообедали бы на славу. Похороны только послезавтра. Если ты считаешь это обязательным, я схожу на похороны, но только, ради бога, после похорон не тащи ее сюда.

– Но я ее уже пригласила, и она согласилась. Так что теперь нам от этого не отвертеться.

– Ничего, отвертимся. Просто скажи, что мы не можем. Дети заболели, или я заболел, но как-нибудь отвертись. И я сейчас объясню тебе зачем. Я хочу, чтобы мы побыли где-нибудь четыре или пять дней вдвоем. Надо много чего обсудить, а нам и поговорить-то даже толком не удается – то дети мешают, то мы устали и раздражены. Кстати, работать я даже и пытаться не буду. Хочу просто где-нибудь побыть четыре или пять дней с тобой вдвоем. Это очень важно.

– Все это мы можем сделать, когда Лукришия уедет. Я, правда, предложила ей оставаться сколько угодно, но больше недели-то она вряд ли тут проторчит.

– Неделя – это слишком. Один вечер – это бы еще туда-сюда, но на один вечер приглашать как-то не принято. Так что ты уж от этого дела отвертись.

– А о чем нам с тобой говорить?

– Да обо всем!

– Давай сейчас и поговорим.

– Нет. Вот только что, сегодня, когда ложились спать, мы чуть было опять не поссорились, но удержались. Я думаю, если нам поработать над этим чуточку еще, можно было бы все поправить. Но на это нужно время, и чтоб ни дети, ни всякие посторонние не мешали. И вот что я тебе скажу. Хотел сказать потом, когда весь этот сыр-бор слегка уляжется, но скажу сейчас. У меня теперь больше шести тысяч долларов. Этого недостаточно, но это куча денег. Это больше, чем другие зарабатывают за год тяжелой работы. Я выиграл эти деньги на скачках. За два раза. Вчера сыграл, пока ты была в парикмахерской, и сегодня, когда лег вздремнуть в номере у Лукришии. У меня хорошая кредитная история, ну, я и рискнул. Первые три ставки вчера я продул, но со следующей оторвался и вышел в плюс. А сегодня только один раз поставил и сразу получил такой отскок – в два раза больше, чем ожидал. Ну вот, так о чем бишь я поговорить-то хотел… А, вот. Нехорошо это. Больше этого делать нельзя, но теперь у нас есть деньги, на которые можно год жить припеваючи. Я это к тому, что всю дорогу я переживал, а играть, когда волнуешься и переживаешь, нельзя ни в коем случае. Не волновался я только вечером, когда ехал в аэропорт встречать Элис и Оскара, да и то потому, что был пьян и в полном отчаянии. На тот момент в банке у меня оставалось сто сорок долларов, и я знал, что, если еще и Лукришия приедет, они разлетятся мигом, и я сделал то, что сделал. Но я понимаю: мне просто дико повезло, и я не хочу больше в это дело соваться и снова все потерять: и это потерять, и то, чего у меня даже и не было, чтобы потом пришлось опять брать в долг (или, во всяком случае, пытаться), позориться самому и подставлять семью. Но все-таки я рад, потому что это и впрямь большие деньги, которые я получил благодаря выдержке и самообладанию. А сейчас я хочу вообще забыть о деньгах. Хочу положить деньги в банк и только выписывать чеки, когда будут приходить счета, а о деньгах вообще забыть и думать только о семье и работе. Я знаю: через год у нас все будет в порядке, может быть, даже раньше. Я очень устал. Я, можно сказать, даже испуган: больно уж легко мне эти деньги достались. Кажется, это так просто. Выбери лошадь и ставь. Но это вовсе не просто. Когда выигрываешь, это каждый раз чудо. Но мне теперь не до чудес, и снова проиграться я больше тоже не хочу. Не нужен больше мне этот вынужденный самообман. Хочу успокоиться и о деньгах забыть. Азартные игры задолжали мне дикую кучу денег, куда больше, чем эти шесть тысяч, но я должен забыть о том, что они мне что-то должны. Буду лучше тихо радоваться, что я получил эти шесть тысяч, когда они мне были позарез нужны, когда они нам всем были так нужны. Деньги из Англии придут, это я не врал. Долларов сто, что ли. Всего-навсего. А больше ничего и ниоткуда. За несколько лет я не написал ни рассказика, который у меня купили бы и напечатали в каком-нибудь журнале. Когда я вернусь к работе, я, может быть, опять смогу время от времени выдавать рассказы, которые будут покупать. Ну, то есть пока буду работать над чем-то более объемным. Но тут те бе придется помогать мне. Вот только не надо сра зу этого – «да, конечно»! Ты всегда говоришь «да, конечно», и я знаю, ты пытаешься, но в этот раз тебе придется и впрямь мне помогать. Ты должна будешь полностью устраниться, иначе я не знаю, что с нами может произойти.

– А я уж думала, господи, и о чем это он со мной поговорить вдруг решил! – рассмеялась женщина.

– Нет, ты погоди. Рано радоваться. Это позор. Хотя и жалко тоже… Сейчас я быстро это скажу, чтоб сразу принять и забыть. Это так унизительно… Никто, кроме нас с тобой, ничего знать не должен.

Это даже пугает меня, как если бы я выиграл шестьдесят тысяч долларов. Бред. Дичь. Когда-то я ставил по две тысячи долларов «на все случаи» каждый раз. Но эти деньги я выиграл, поставив всего две сотни. А представляешь, если бы я – вот точно так же, по телефону, – вдруг забылся и просто по привычке сказал бы «две тысячи»? Лео принял бы эту ставку с той же легкостью, как принял ставку в две сотни. И результат был бы точно тот же самый, только выиграл бы я в десять раз больше, но – всё, больше об этом ни слова. Шесть тысяч долларов я хочу положить в банк, и тогда посмотрим, сможем ли мы с тобой сработаться и быть приличными людьми.

– Эх, лучше бы ты сказал «две тысячи»! – приуныла женщина.

– Конечно, надо было сказать «две тысячи», но я этого не сделал, потому что смертельно боялся. Но занимать потом шесть тысяч было бы примерно так же трудно, как и шестьсот, а уж ты-то знаешь, каково мне это – просить у кого-то в долг, у кого угодно. Вообще-то, поначалу я собирался сразу тебе об этом не рассказывать. Думал, не подавая вида, просто держать марку – ну, то есть в вашей тусовке: с тобой, с Лукришией, Леандром, Оскаром и Элис, а время от времени заглядывать в сводки и по телефону делать ставки, чтобы, может быть, через несколько дней иметь тридцать, сорок, пятьдесят или шестьдесят тысяч долларов, но ты ж понимаешь, это фантазии, причем фантазии смертельно опасные, от которых можно сделаться совсем уже идиотом. Разумеется, надо было сказать «две тысячи», но если бы та лошадь оказалась не в деньгах, кто помешал бы мне выбрать другую лошадь и снова поставить две тысячи, теперь уже на нее, а если бы и эта денег не принесла, то как бы я, интересно, удержался – да при этом еще и непрерывно пьяный, и каждый раз результат – вот он, будет через пятнадцать минут! – короче, неужто я удержался бы и не выбрал еще одну лошадь и не поставил бы еще две тысячи на нее? А если и эта лошадь тоже проиграла бы скачку? Тут я бы так влип! Мне пришлось бы платить восемнадцать тысяч долларов прямо утром или максимум на следующий день. Все, не хочу об этом даже думать. Хочу думать о других вещах. Хочу омлет из шести яиц, а потом заснуть и обо всем забыть. Но ты должна мне помочь. Ты меня понимаешь?

– О’кей, – сказала женщина.

Она выбралась из кровати, что-то на себя накинула и вышла в кухню. В холодильнике ничего не нашлось, и она сказала:

– Давай вместе спустимся, заодно посмотрим на детей.

Они посмотрели на детей, женщина обменялась несколькими словами с Мартой, после чего они взяли продукты и все, что нужно, и поднялись наверх. Женщина приготовила омлет с зеленью из восьми яиц, они сели и поели омлета с подогретым хлебом, жареным беконом и кофе.

Потом мужчина лег и заснул, но снились ему опять сплошные лошади и деньги, как он выигрывает и проигрывает, и та часть его сознания, которая никогда не спит, во сне ему говорила: «Забудь это, забудь ради всего святого». Но забыть не получалось. Плач Рози, которая рыдает так же, как ее мать, не давал ему этого забыть. И то, как Джонни бросается на него, защищая свою мать, которую он бьет, тоже не давало ему ничего забыть, и он говорил себе: «Молись Всевышнему, проси Его, чтобы Он забыл, отдай все Господу, Он милостив, забудет все, но пусть это будет Ему, отдай все Ему».

Потом он наконец вроде бы забыл, потому что оказался снова на том старом месте, где-то в долине Евфрата, и Джонни тоже – он вроде как был даже рад там оказаться, и Рози тоже гуляет себе по солнышку, а женщина вдруг подходит к нему и не то чтобы не плачет, а, наоборот, говорит: «А что, я люблю нашу жизнь, люблю ее, потому что это такая жизнь, которой хотелось бы жить всем и каждому, причем всегда, и мы будем жить так всегда начиная прямо с сегодня». Тут он возвеселился сердцем, и его отпустило.

Глава 28

Он спал, и снились ему вещи добрые, через которые и дальнейшее добро проистекает; сон был о том, как их делаешь, как говоришь с любимой женщиной, какая яростная между ними любовь, какое рыцарское соперничество у мужчины с его сыном, как его сын благороден и великодушен, а также о том, какую нежность чувствуют друг к другу мужчина и его дочь.

Когда же стал просыпаться, просыпался медленно и умиротворенно, в уверенности, что на дворе вечер, тогда как времени было всего шесть утра. Спал два часа. Он вылез из кровати, чтобы обойти дом, но нога, несмотря на то что он наконец отдохнул, опять захромала.

Если он долго не спал и изо всех сил бодрился, начинала хромать нога – то одна, то другая. Если позволял себе отдохнуть и чересчур расслабиться, опять то же самое. Это дает о себе знать возраст, вот и все. Возраста было не так уж много – лет-то всего тридцать девять! – но проблема хромой ноги вошла в его жизнь, когда ему было от силы тридцать. Тогда это его напугало: он не был готов признать, что приходит старость. Просто не верилось, что когда-нибудь он не сможет скакать без устали, сколько захочет, а хотелось ему всегда. Боль превосходила все вообразимые пределы, но самое удивительное, что никаких ее причин обнаружить так и не удалось.

Он взял стул, стоявший у рабочего стола в гостиной, и перенес к окну. Сел на него и стал смотреть на улицу и на небо. Да, местечко тут, конечно, депрессивное: сплошной туман, кругом все серое, мокрое и холодное. Но куда денешься? В Нью-Йорке тоже ничего хорошего. Какое место ни возьми, все дрянь, но люди живут везде. Дело не в месте. Пригороды Дублина, например, неплохое местечко, чтобы пожить там год-другой. Осло тоже – вполне годится в качестве временного пристанища. Но и в Дублине, и в Осло наверняка многие думают о том, как здорово было бы переехать в Сан-Франциско.

Ну вот, он отдохнул. Теперь может мыслить ясно. Два часа глубокого сна одновременно и взбодрили его, и вытащили на поверхность доселе где-то таившуюся хромоту, предупреждая, что пора сбавить темп. Они найдут новую няню. Убьют на это много времени, но найдут хорошую. Она будет жить с ними постоянно, внизу, а они наверху. Он будет работать каждый день, медленно и не напрягаясь, без спешки, не тревожась, не ставя себе никаких сроков, не задумываясь об успехе и выгоде. Садиться за работу надо будет часиков в восемь-десять и вставать из-за стола между четырьмя и шестью. После этого они вместе будут отправляться на долгую прогулку, или в поездку на машине, или куда-нибудь обедать, или в театр. Ложиться спать будут около полуночи. Пройдет издерганность, жить будут плавно, только настоящим. Станут воспринимать все легко и не будут требовать многого от себя самих. Не будут изводить детей лишней опекой и станут относиться к ним спокойнее.

Что до покупки дома, то это всегда правильно. Тем более тут как бы сразу два дома. Каждый, конечно, маловат – что верно, то верно, – но все-таки это две отдельные квартиры, каждая с ванной, кухней, собственным входом и верандой; каждая с хорошей мебелью, с коврами, портьерами на окнах и без излишеств, что обеспечивает легкость поддержания порядка. Участок имеет ворота, которые в любой момент можно запереть, отгородившись от улицы. Хороший дом, хотя и похожий чем-то на корабль в тумане. Но все равно хороший дом, да и океан не так уж далеко, его даже видно и с лестницы, и в окна задних комнат. И в том, что вокруг всегда летают чайки, тоже нет ничего плохого.

Он честно не мог понять, почему им никак не выстроить в этом доме нормальную жизнь, почему перед ними все время маячит соблазн оттуда съехать. Ну да, он узкий, зажат с обеих сторон такими же домиками, и весь его объем вытянут главным образом вверх, почти без глубины, но в нем все есть: и холл, и гостиная с печкой, и основная спальня, и кухня с обеденным пространством, и заднее крыльцо, и большой подвал с гаражом и кладовкой. А ведь есть еще вторая спальня, из которой внизу они устроили детскую, а наверху он в этой спальне вроде как должен был работать, но потом от этого отказался – слишком тесно. Да прекрасный же дом!

Тут он услышал, как его зовет женщина, в голосе которой уже звучали панические нотки:

– Дорого-ой! Где ты?

– Здесь. Сижу у окна в гостиной.

– Зачем? Что случилось?

– Проснулся.

– Бога ради, ложись в кровать. Я тут лежу, не сплю, слушаю каждый звук, перепугалась до смерти.

Мужчина подошел к кровати, сел.

– Ты бы накинул что-нибудь. Холод жуткий.

– Да мне не холодно.

– Что случилось? Почему тебе не спится?

– Я замечательно поспал, но потом проснулся и решил немножко походить, только вот нога у меня опять крякнулась, поэтому я сел у окна. А ты почему проснулась?

– Я всегда чувствую, когда тебя нет в постели. Я это чувствую прямо сквозь сон. Пугаюсь и просыпаюсь. Тебя не было больше года, и все это время рядом со мной было это холодное пустое место. И я теперь никак не могу привыкнуть к тому, что ты вернулся. Что случилось-то?

– Со мной все прекрасно. Просто я думал, что просплю до вечера, но вот… Выспался!

– Так ты что, больше не ляжешь?

– Пока нет. Мне ведь, вообще-то, раннее утро всегда нравилось. Когда-то я вставал на рассвете. Конечно, после того, как спал всю ночь, а не так, как сейчас, но все равно. В этот час все такое новое, чистое и печальное… Да, полное печали и смирения, но хорошего такого смирения, каким бывает объят человек, которого ждет работа, и он к ней стремится.

– А ты? Ты тоже полон печали?

– Я говорю о безличной, обобщенной печали. О тишине, царящей в городе на рассвете. Конечно, и я полон печали. И ты, и Джонни, и Рози.

– Я? Еще чего. Я просто злюсь – на то, что ты никак не хочешь переселить нас из этой убогой дыры, вот и все.

– Не могу. Если бы я мог! Но не могу. А даже и мог бы, – ну где мы найдем такое место, в котором не окажется каких-то своих недостатков, которые нам снова будут не нравиться? Везде ведь все более-менее одинаково, так что, я думаю, тебе лучше выбросить из головы то, что мы живем в дыре и этот дом убогий. Это не так. Дом как дом. Несколько минут на зад я его весь осмотрел как будто новыми глазами. Так бывает: куда-то рвешься, хочешь убежать, когда дело совсем в другом. Ты просто больше не акцентируй на этом свое внимание. Лучше наслаж дайся жизнью.

– Ага, если бы это было так легко.

– Давай сделаем, чтобы это было легко.

– Как?

– Да просто смотри на этот дом открытыми, приемлющими глазами. У нас два полноценных дома в одном новехоньком здании, прекрасный двор, большой подвал с гаражом, все полностью оплачено, две кухни, две ванные, две печки, на стенах картины хороших художников, полно книг, пианино, фисгармония, радиоприемники, патефоны. Все это в Калифорнии, на моей родине. К тому же еще и в Сан-Франциско, где я прожил лучшие годы своей жизни. Да, он стоит в ряду точно таких же домиков, в которых живут отставные военные невысокого ранга, приказчики из универмагов, банковские кассиры и тому подобный люд, но какая разница? Денег нам хватит на год. Это может быть год спокойствия, трудов и наслаждений, а время от времени можно будет даже съездить на пару денечков в Рино.

– Я тут чувствую себя просто ужасно. Словно меня здесь бросили одну и забыли. Я понимаю, звучит глупо, потому что здесь у меня муж, здесь мои дети, но это так. Не знаю почему. Хочешь знать, о чем я мечтаю? О том, чтобы мы продали этот дом и уехали в Нью-Йорк. Почему нет-то? Сейчас мы можем выручить за этот дом больше, чем заплатили тогда. Можем продать его вместе с мебелью, избавиться от всего, уехать в Нью-Йорк налегке, снять там новую квартиру, обставить ее, начать все с чистого листа.

– Ну, вообще-то, мне не хочется в Нью-Йорк, но это можно обдумать.

– Да что тут думать!

– Позволь я об этом подумаю. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя брошенной и одинокой.

– Твои-то все здесь! А моих никого.

– Но мы ни с кем никогда не видимся. Мы с ними увиделись, только когда ты на этом настояла.

– Это потому, что я ненавижу твоих родственников, а ты моих, вот и все.

– Ну хорошо, все так, но мне здесь всегда лучше всего работалось, да и для детей, мне кажется, здесь лучше, чем в Нью-Йорке, но я подумаю, я подумаю. Мне, честно говоря, не хочется над этим думать, но бог с ним, я подумаю. Только я немножко расслабился, и здрасте… Но я не хочу, чтобы ты чувствовала себя брошенной и одинокой. Это того не стоит. Ничто этого не стоит.

– Я не к тому, чтобы прямо сейчас. На то, чтобы продать дом, нужно около месяца. Да и на то, чтобы найти жилье в Нью-Йорке, тоже нужно время. Слушай, в Нью-Йорке сейчас сколько? Ага, полдесятого. Давай я позвоню в агентство по недвижимости, которое с нами работало той зимой, когда мы жили на Лонг-Айленде?

– О’кей. Посмотрим, что у них есть.

Мужчина принес из холла телефон на длинном шнуре, вручил его женщине, и вскоре она уже разговаривала с той же сотрудницей агентства по недвижимости, с которой имела дело когда-то в Нью-Йорке. Пока женщина разговаривала (а разговаривала она довольно долго), мужчина бродил по дому.

– У них есть несколько чудесных предложений, – наконец объявила она.

– Почем?

– Ну, самое дешевое – десять тысяч в год.

– Это слишком дорого. Если за этот дом со всей обстановкой удастся получить двадцать пять тысяч, в сумме у нас окажется тридцать одна. Долги, которые надо отдавать срочно, тянут тысяч на двадцать. Остается одиннадцать. К тому времени, когда мы будем готовы ехать, у нас уйдет по мелочам минимум тысяча или две, но пусть это будет тысяча. Остается десять. Чтобы на новом месте обставиться, даже в рассрочку, потребуется как минимум тысячи четыре или пять сразу и по меньшей мере пятьсот в месяц в течение пары лет. Остается пять тысяч. А там одной квартплаты почти тысяча в месяц. Как ни крути, это дьявольски неподъемная ноша, и жаль, конечно, но выходит так, что переезд нам придется малость отложить. А тем временем надо как-то постараться, чтобы заработал этот дом. Ты согласна со мной, что пытаться съехать отсюда сейчас было бы ошибкой?

– Ну, наверное, – сказала женщина. – Вот гады, какую квартплату дикую дерут! Почему нельзя снять хорошую квартиру за пятьдесят долларов в месяц?

– А как выглядит та квартира, за которую просят десять тысяч в год?

– Ну, если уж совсем честно, она не многим больше одной из этих наших квартир. Жилье в Нью-Йорке такое дорогое! Зря только я звонила. Но что же нам делать-то?

– Лично я сейчас лягу спать, – сказал мужчина. – Как начну обо всем этом думать, сразу в сон клонит. Просить тебя взглянуть на этот дом по-иному не буду: вижу, что ты все равно не сможешь.

Он снова лег в кровать.

– Все, больше не буду просить тебя пытаться как-то так себя переломить, чтобы этот дом тебе понравился. Уедем, ладно, уедем. Куда-нибудь да уедем. Если не сможем в Нью-Йорк, значит уедем еще куда-нибудь, где тебе понравится. Куда угодно. А ты давай-ка ложись спать тоже. Забудь, все забудь. Мы это сделаем. Уедем отсюда – как только, так сразу.

Ну вот, гнетущая ноша снова давит, тревога вернулась, опять та же напряженность, глубинное беспокойство, все то, что изводило его и прежде.

Он просто слабеет, сдает, вот и все. Нет в нем былой неутомимости, вся вышла. Стареет, и хромота теперь с ним навсегда, чтоб знал и помнил. Вон туша стала какая жирная, живот торчит вперед, шея как у быка. Все это стало теперь грузом, заставлять себя таскать который он никогда не собирался, но вновь вернуться в былую форму, к добрым старым былым размерам он просто не способен, он не в силах вернуть себя к былой упругости, легкости и быстроте. Стал медленным, тяжелым и усталым. Мордатый стал от обжорства – ужас! – а вместе с тем, если не есть так много, вообще ноги протянешь: попробуй-ка потаскай такую тяжесть.

Да, думал он, вот оно дело-то в чем: старым стал, жирным и медленным – и это в том возрасте, когда мужчина должен только-только входить в самую силу. Старый стал, жирный, глупый боров. Ай, красота! Это дело надо заспать. Забыться сном. Проспать все к чертовой матери. Проспать весь день, потому что ночь, слава богу, упущена. Все проспать, чтобы не втискиваться в режим, не переходить опять к спанью по ночам и работе днем, не возвращаться к правильному распорядку, а просто забыться на несколько часов и за эти несколько часов чуть-чуть отдохнуть, чтобы не впасть в совсем уже свинский ступор. Спать, но не для восполнения сил, когда свежим и бодрым потом встают и снова берутся за прерванную работу, а чтобы на время умереть. Спать, чтобы немножко приблизить смерть, впустить ее в себя чуть глубже, дать завязаться еще слою жирка, чтобы медленность стала еще медленнее, еще дальше в угол задвинулись остатки пыла и энергии нормального смиренного трудяги, идущего на работу по налитым печалью рассветным улицам. Спать, чтобы, убежав от жизни, заключить в объятия смерть.

Глава 29

Он встал в двенадцать и спустился как раз вовремя, чтобы увидеться с детьми прежде, чем их уложат на тихий час.

Дети были в порядке, их так и распирало от рассказов о приключениях с Мартой, от впечатлений, полученных от игр и от того, как Рози вновь и вновь вылезала из кроватки и выходила в холл и как она не давала Джонни спать и они полночи хохотали.

Он поднял девочку на руки, прижал к себе и вышел с нею в гостиную, раздумывая над тем, как ей сказать, что ему не хотелось бы, чтобы она не спала ночами, но все не мог придумать, как объяснить это так, чтобы запрет был не слабее удовольствия, которое она от подобных шалостей получает, а если дело не в удовольствии, то не слабее ее нужды в них; вообще-то, он давно знал, что, когда мамы и папы нет дома, она вечно норовит вылезти из кроватки и выйти в холл; иногда она это проделывает, даже когда они дома, но когда в доме кто-то чужой, она проделывает это чаще, особенно когда в доме Марта, которая так ее любит, или какие-нибудь другие чернокожие девушки или женщины, всегда к ней очень расположенные и умеющие сидеть в темноте около нее и шепотом с ней разговаривать или тихонько петь, удерживая ее от вылезания из кроватки. Он понимал, что без этого вылезания ей почему-то никак и она все равно будет вылезать, если это будет сходить ей с рук. Некоторые няни пытались с этой ее привычкой бороться, каждая по-своему, но если они шлепали ее, он их увольнял – не потому, что шлепали, а потому, что общение с ней им не было достаточно интересно и они не пытались изыскать способ, как удержать ее одновременно в покое и довольстве.

Сам он так и не понял, что она хотела этим своим выкарабкиванием из постельки сказать, но делать это она начала очень рано, задолго до того, когда в большинстве своем дети вообще научаются карабкаться и лазать, и задолго до того, как у родителей появляется право думать, что малышка может делать это, не подвергая себя опасности; и она действительно частенько падала. Со стуком, который он неоднократно слышал. Потом встанет и заревет – ну точь-в-точь как ее мать, этак испуганно и потрясенно, сердито и разочарованно – и с ревом выходит в холл. А через десять минут снова выкарабкивается и уже не падает. Ведь что-то же она этим хотела сказать! Не могла же она просто так подвергать себя таким испытаниям. За здорово живешь, ни с того ни с сего взять да и променять теплую постельку на холодный холл! Притом что поисками матери это тоже не было: отправившись искать запах матери или близость ее теплого тела, или звук голоса матери, говорящей ей что-нибудь ласковое, едва она все это находила, как тут же ей надоедало; она даже не засыпала на руках у матери. Просто такой у нее был характер: девочка, которая во что бы то ни стало должна снова и снова выкарабкиваться из кроватки, и хоть ты тресни.

В тот раз он тоже не стал ее за это ругать, а только прижался лицом к ее лицу и встал с нею на руках у окна в гостиной. Потом передал дочку Марте, которая помыла ее и раздела. А он сел на кухне и принялся болтать с мальчиком, отвечая на добрую дюжину его вопросов о Боге, а потом, когда Джонни и Рози были уложены в кровать на тихий час, он налил чашку кофе Марте и чашку кофе себе и они стали пить кофе и разговаривать.

– Встает, ну да, – сказала Марта. – Но я говорю, пусть ее. Ну хочется человеку! Зачем ее этого лишать? Я не возражаю.

– Но вы можете предположить, зачем она это делает?

– Да ни за чем. Она активная и очень умненькая девочка, прямо как ее мать. Вы посмотрите, как она на мать похожа!

– Похожа, да; вы тоже это заметили?

– Конечно. Большего сходства я в жизни никогда не видела. Я видела многих деток, но никто из них не был так похож на мать, как она. А мальчик, братец-то каков! В точности ей под стать. Как он с ней замечательно ладит! Никогда таких любящих братьев не видела.

– Да он же бьет ее!

– Вы это называете битьем? Это ерунда. Она в точности как ее мать, а он прямо как вы. Я смотрю на них, слушаю, и у меня теплеет на сердце. Просто улыбаюсь и смеюсь всему, кроме некоторых слов, нехороших слов, которые они говорят, не зная, что слова нехорошие. И говорят их так нежно, так невинно, а главное, так к месту!

– Вы у нас можете остаться подольше?

– Да сколько хотите. С вашими детьми мне одно удовольствие. Езжайте смело. Везите свою красавицу в путешествие. И ни о чем можете не беспокоиться. Ворота там, телефон тут. Я старая учительница воскресной школы, забота о малышах для меня величайшее счастье.

– Если что-то будет вам нужно, пожалуйста, дайте знать. А я пошел – принесу-ка я им мороженого. Знаю, как они его любят.

– А у меня есть мороженое. Вчера под вечер хо дили гулять, купили целый килограмм. Сегодня ближе к вечеру тоже гулять пойдем. У меня все по списку. Все есть. Так что можете смело про детей забыть. Везите вашу красавицу в какое-нибудь красивое местечко, воркуйте и развлекайтесь.

Он спустился по лестнице в подвал посмотреть почту, но ничего нового не пришло. Съездил в банк, положил деньги на счет. Заехал в офис к Берни Перчу и попросил Берни подскочить к их дому, глянуть на него свежим взглядом – сколько за него можно выручить, если со всей обстановкой. Берни сказал, что будет запрашивать двадцать семь пятьсот и позвонит, если проявится реально заинтересованный клиент.

Он купил вечернюю газету и развернул на странице скачек. Восьмой заезд, пожалуй что, выглядел заманчиво: Как-Его-Папа, Перевал Нэнби, Знак Брокера, Морской Летчик, Чудный Светоч, Загребай-Нога, Глупый Доктор, Тиа Хуана и Вэл Зун. Да что тут думать-то! Конечно Как-Его-Папа, но играть он не будет. Не поставит даже двух долларов! Не хочет. Не может. Но ставить, конечно же, имеет смысл именно на эту лошадь. Вряд ли за нее дадут больше чем пять к двум, но что-нибудь дадут. Ну и пусть. Ставить он не будет, точка. И не стал. (В тот же день чуть позже он увидел в отчете, что Как-Его-Папа при шел третьим, проиграв Перевалу Нэнби и Морскому Летчику.)

А он и должен был привезти деньги, подумал он. В особенности потому, что я на него не поставил.

Он поехал домой, поднялся наверх и там обнаружил, что женщина еще только-только проснулась.

– Ой, сколько времени?

– Да так, часика два.

– Можно я еще немножко поваляюсь?

– Да валяйся сколько душе угодно. Дети в порядке. Марта велела мне свозить мою красавицу куда-нибудь в долгое-долгое путешествие.

– Прямо так и сказала?

– Это ее собственные слова.

– Лгунья. Она ненавидит меня.

– Мне почему-то так не кажется.

– Ну, значит, я ее ненавижу. Видеть ее не могу.

– Тем не менее дети под присмотром, и мы можем делать что хотим. Но ты не торопись: мне надо еще ответить на несколько писем.

– Чертова Лукришия. Почему она до сих пор не звонит?

– Потому что спит еще. И будет теперь так много дней. Ну а как насчет твоих праздников?

– Нет как нет, – сказала женщина. – Похоже, я попалась. Залетела по полной.

– Так тебе и надо.

Глава 30

Отвечать на письма оказалось неожиданно трудно. Все они представлялись никчемными, бессмысленными и жалкими – такими же, какой ему давно уже виделась вся литература. К письменному столу было тошно даже приближаться.

О чем писать? Зачем?

Неважно, письмо ли, стихотворение, рассказ или пьесу.

Да, туго. Туговато идет. Никогда ведь не знаешь и половины того, что нужно. А того, что знаешь, и половины не рассказать. Где-то на середине пути я сбился. Потерял удачу. Главное, и об этом ведь рассказать не смогу, даже половины. Даже малую толику честно рассказать и то не получится. Не выходит ничего толком, и все тут. Жизнь всегда интереснее, чем у меня когда-либо получалось о ней рассказывать. И всегда ужаснее, чем у меня это получалось. Что-то я такое утратил. И не хотел терять, а все равно потерял. Хочешь не хочешь, терять приходится всем. Это уж такое дело – все, что тебе дается, дается только для того, чтобы ты это потерял.

Я скажу, чего я хотел. Хотя… даже этого я, пожалуй что, не сумею честно высказать. Хотел-то многого, но без утайки рассказать – увы – не получится. То, чего я хотел, сплелось воедино с тем, чего не хотел, и скоро я вообще не смогу отличить одно от другого. Нельзя сказать, чтоб я хотел прямо все сразу, однако я хотел чего-то такого, что очень на это смахивает. И никогда я не смогу взять в толк, как рассказать о том, чего же я все-таки хотел. Была у меня такая идея, чтоб все это вместить в себя, что если в это поверишь, досконально поймешь, истово примешь, то что-то получится, но объяснить это я не могу.

Среди корреспонденции писателю попалось пись мо от его адвоката, сообщавшего, что пора платить очередной взнос подоходного налога – боже мой, почти две тысячи долларов! Он выписал чек, вложил в конверт с адресом и выкинул это из головы. Но теперь у него осталось уже меньше четырех тысяч.

Ага, вот еще письмо – от какого-то деятеля из Оклахомы, составляющего хрестоматию короткого рассказа для студентов колледжа. Он просит разрешения перепечатать рассказ «Дядька с красным носом» и хочет, чтобы автор сопроводил его кратким предисловием, из которого студенты узнали бы о том, как ему пришла в голову идея этого рассказа.

«Это было вечером, десять лет назад, когда я был в Техасе, в городе Сан-Антонио, – написал он. – Я ждал, когда автомеханик разберется, почему у моей машины перегревается двигатель. Сидел в кафешке через улицу от мастерской. Вошел какой-то человек, заказал кофе и две пышки безо всего. В дальнем конце помещения два мальчика и две девочки кидали монетки в проигрыватель-автомат и танцевали. Та же официантка, которая принесла мне чашку черного кофе, принесла и новому посетителю его кофе с пышками, но ему она принесла кофе с молоком, и тот человек сказал ей, что просит прощения, но он забыл сказать: он хотел черного кофе – и не будет ли она так добра, не заменит ли кофе на черный? Официантка сказала, что ей придется взять с него деньги и за первую чашку, на что тот сказал, ладно, пускай. Нос у этого человека не был красным, он вообще никаким цветом не выделялся. В том кафе ни у кого не было красного носа. Да я и вообще за много лет ни разу не видел человека, у которого нос был бы красным. Возможно, я и вовсе никогда не видел ни одного человека, у которого был бы красный нос, за исключением разве что клоуна в цирке. Из кармана пиджака я вынул листок бумаги и написал на нем: Написать рассказ под названием „Дядька с красным носом“. Через три месяца, наткнувшись на этот листок среди всякого другого бумажного сора, я сел (это было уже в Сан-Франциско) и написал „Дядьку с красным носом“. Только не спрашивайте меня, почему я не назвал рассказ „Дядька с черным носом“».

Терять приходится каждому – одному одно, другому другое. Что-то есть у Джонни, и он это потеряет. Что-то утратит Рози – вдруг однажды обнаружит, что вот было и нету. Будет ли она плакать? Он надеялся, что нет, но от одной мысли о том, что Рози столкнется с утратой, ему стало муторно. Он не хотел, чтобы она сталкивалась в жизни с потерями. Джонни – ладно, пускай себе теряет, но мысль о том, что что-то потеряет Рози, вызывала отторжение. Не важно даже, что именно.

Следующее письмо он написал своему агенту в Лондоне: тот сообщал о неких предложениях из Италии, Швеции и Германии. Предложения были так себе, ценностью от силы четыреста или пятьсот долларов, да и то через полгода-год, но он велел агенту принять их. Просить его попробовать поторговаться смысла не имело. Что там выторгуешь?

Раздался звонок телефона, женщина взяла трубку, и по ее голосу он понял, что это Лукришия или Элис.

Потом он ответил на письмо от какого-то типа из Нью-Йорка, который утверждал, что был когда-то крупным продюсером в Вене, пока ее не захватил Гитлер, а теперь он занимается тем же в Нью-Йорке и был бы рад спродюсировать одну из его пьес. Этому человеку он велел связаться по телефону с Мэлони и обговорить это с ним. Потом он написал Мэлони, предупредил, чтобы ждал звонка от этого человека и выслушал его, даже если будет складываться впечатление, что денег у него нет. Пусть этот тип из Вены ставит «Все против всех», если ему так неймется.

Работа над письмами его все более раздражала. После письма агенту он ее прекратил, потому что – да ну, глупость какая-то! Взял вечернюю газету, сел на диван и еще раз просмотрел страницу скачек. Н-да, все же придется еще разок крутануть эту рулетку. А куда денешься? Ведь совершенно же забыл, что подошел срок платить две тысячи налога. Он поставит пару сотен, выиграет, вернет себе эти две тысячи или даже больше или проиграет шестьсот.

– Звонила Лукришия, – сказала женщина по пути в ванную. – Как выйду, расскажу.

Он набрал номер Лео и сказал:

– Двести на все случаи на Семейный Круг в шестом.

– Представляешь, – продолжала женщина, – у нее жуткое похмелье. А Элис с Оскаром хотят сегодня вечером уехать. Оскар говорит, что сильно простудился. Элис с ним не разговаривает. Может быть, она с ним и не уедет. Ей-то что, дети ведь не ее. Всего лишь приемные. А она хочет родить своих.

– Что за бред! Ты о чем, вообще, говоришь?

– О том, что, когда мы вчера ночью ушли, Элис с Оскаром разругались, а Лукришия сказала Элис, что собирается теперь выйти за мужчину, от которого сможет забеременеть, – так, может быть, и Элис имеет смысл сделать такой же финт ушами? Разумеется, Оскар ничего про этот их разговор не знает.

– Ничего, уедет с ним вместе как миленькая.

– Лукришия так не думает.

– Ну хорошо, и каков план действий?

– Я сказала, что через час мы будем у нее.

– О’кей.

Глава 31

Злодей в отставке вместе с юной женой оказался там же, в номере вдовы; с первого взгляда было видно, что в жизни старого актера началась черная полоса. Дейзи с Элис принялись громко обсуждать Лукришию (та была в ванной), а писатель, видя, что актеру нужна помощь, затеял с ним разговор.

– Может останетесь? – сказал он. – Зачем вам улетать прямо сегодня. Здесь торчать, конечно, радости мало, но и дома ведь по большому счету ничего хорошего. Это я к тому, что о вашей простуде я наслышан. Неприятно, да… но мне это состояние так знакомо! Я, можно считать, всю жизнь хожу простуженный. И вы наверняка тоже. Так что – плюньте. Элис-то не простужена. Пускай резвится.

– У меня прямо все кости ломит, – сказал актер. – И дрожь какая-то внутри – как это все случилось, как увидел, так и началось. Лучше бы мне этого не видеть. А ведь на сцене я инфаркт изображал десятки раз, видел, как это делают великие, но это совершенно все не то. Искусство, вся эта игра – какая чушь! Одни глаза чего стоят, в них вдруг – бац! – и словно свет на хрен выключили. Как электрический фонарик – горел, горел, и нету. Но и это тоже чушь какая-то. Я, в смысле, когда умирают. Так быстро все, а это ведь и с тобой тоже, ты смотришь и не хочешь верить. Вы, кстати, в курсе, что, когда у него вовсю уже началось, он пытался не подавать виду, потому что ему было неловко? Он хотел жить, быть молодым, а взял и умер, да и молодым он давно уже не был, как и я, впрочем. С этими юными сикалками все как спятимши. Вон сидят, моя с вашей. Вы-то еще не стары, но уже и не молоды – во всяком случае, не так молоды, как ваша красотка, а я так и вообще – черт! – своей в деды гожусь, и это не смешно, это… вообще. Потому что я от этого балдею. Ой, тащусь! А кто нет? Но если б вы только видели бедного дурачка – а ведь он, поди, всю жизнь дурачком прожил, раз пытался в такой момент не подавать виду; первостатейным был дурнем, раз ему, видите ли, неловко было перед этой сикалкой, перед едва половозрелой голописькой предстать будто бы в глупом и немощном виде; если бы вы его видели в момент, когда он это огреб и продолжал огребать, все больше и больше, вы бы тоже себя почувствовали немножко старше, чем вы есть, да-да. Но я рад за вас, что вы этого не видели. Лучше бы и мне не застать момент, когда он отдавал богу душу: ведь я мертвых-то видел, и ничего в этом особо страшного нет, но когда смотришь, как человек умирает, смотришь, как враг забирает его, это совсем другой коленкор. Я всю ночь не спал. Лежал один… да, в общем-то, и черт с ним, что один, – лежал до пяти утра, и тут приходит Элис, разделась и захотела развлечься. Захотела, чтобы я сделал ее беременной, так и сказала. Вот прямо сей же час. А ну-ка, папик, сделай меня беременной, сказала она. Правильно, к чему экивоки? А мне и тошно, и напился опять, а ведь хочу ее, хочу так, что и про дурня умирающего забыл, и про что угодно, – так ее хочу, так хочу сделать ее беременной, все в мире бы отдал, лишь бы смочь, но… облом. А она такая юная, пьяная, дико сексуальная, и я ведь хочу ее, хочу все это и ничего не могу. Вы ж понимаете, бедному телу за тем, что в голове, уже не угнаться, куда ему, – и вроде все на месте, все как бы работает, и порох, казалось бы, еще есть в пороховницах, но нет, лежит такое нечто, смотрит на полшестого, такая старая, усталая скотина, которой глупые фантазии покоя не дают, всё дразнятся, – в общем, дурь одна, да глаз завидущий.

Надеюсь, я вас не слишком огорошил, все это вывалив. Очень уж я расстроен. Она не для меня, вот и все. Но мне, конечно, не хотелось бы, чтобы она поняла, что я это понимаю. Я, честно говоря, даже и сам это понимать отказываюсь. Но она не для меня, как и Лукришия была не пара бедному дурню Леандру. Толком-то он и рисовать не умел, думаете, я не в курсе? Зато умел льстить и драть бешеные деньги за дрянные портреты чудовищ в женском обличье, кошмарных баб, каждая из которых у него выглядела ангелом во плоти, но рисовать-то он не умел, нет. Даже я это отчетливо вижу. Но она мне не пара. Ну что мне, ч-черт подери, тут сейчас притворяться! Но я, понятно, постарался, навешал ей лапши, чтобы она думала, будто она мне пара, или она сама это себе в голову вбила, но она – не-ет… Я даже вообще не думаю, что она может быть парой кому угодно, разве что какому-нибудь совсем уж юному молодчику, половому маньяку, ухарю, который только ради этого и живет. Эту дырку, знаете ли, не заткнешь, хоть ты умри. Леандр тоже молодец: чем больше старался, тем дальше от цели…

Но я, ладно, останусь. Почему нет? Все же ей со мной не хуже, чем с кем бы то ни было. Дети ее любят, нуждаются в ней, и я тоже нуждаюсь, но в чем нуждается она – вот вопрос! Впрочем, ей это тоже нужно. Ей это нужно, и у нее есть право на то, чтобы это было ей нужно, право попытаться все же как-то встроиться в совместную жизнь. Я думал, главное деньги, все остальное само у меня срастется, но вот уже больше тридцати лет у меня денег столько, что я не могу придумать, куда их девать. Она, да… Она мне нужна, но не Элис, если я вас еще не запутал напрочь. Мне нужна она, а у Элис здорово получается создать иллюзию ее присутствия.

В какой-то довольно значительной мере она и есть она; во всяком случае, замены лучше мне так и не подвернулось, но я нуждаюсь в ней все же меньше, чем она в нем: ей бы этого его, да побольше, меня ей мало, тут мне и дергаться нечего, ей мало даже того меня, который был. Хотя было время, всего каких-нибудь лет двадцать назад, когда его во мне было выше крыши, почти достаточно. Такая – ч-черт – досада! Но все, я затыкаюсь, все-все-все, наболтал тут, но мы сделаем вид, будто я ничего не говорил. – Глаза актера блеснули, он усмехнулся. – Нет, я ее не брошу. Даже если из-за этого умру, все равно. Пускай это меня убьет. Что-то ведь все равно когда-нибудь убьет, в любом случае, так пускай это будет она. Я хочу ее, причем все больше и больше, и надо будет просто последить за тем, чтобы с сегодняшнего дня правильно питаться. Думать надо, что ешь, вот и все. Что впереди, знать невозможно, но отныне я буду следить за тем, чтобы, когда день кончен и она снимает с себя одежду, в моем животе присутствовали русские бобы. Бог с ним, остаемся. Сейчас объявлю ей. Это будет все равно что сказать: «О’кей, кысочка, мне тебя было мало, хочу еще, на твоих условиях, на любых условиях, только до вечера все-таки подожди». Вот увидите, что будет, и полюбуетесь заодно, как я буду вынужден сейчас немножко попереигрывать. Да посмотрите же на нее, ради бога! Посмотрите на них обеих, как они обсуждают эту великую проблему. Как у них все это серьезно! В общем, полюбуйтесь на то, как Оскар сейчас будет обрабатывать свою кисулю.

Времени актер терять не стал и начал действовать уже во время разговора. Вживался в роль постепенно, сначала стал выше ростом, откуда ни возьмись в нем появилась юношеская подвижность, он весь подобрался, напряг мускулы, высоко поднял голову и повел плечами, улучшая циркуляцию крови, затем медленно, как бы на пробу, выставил вперед одну ногу, потом другую, – глядь, он уже готов идти с ней на мировую и даже искренне этому рад: конечно, это же само собой разумеется, ведь, если вдуматься, как вообще можно сомневаться в абсолютной правильности такого решения? Его глаза светились, с лица напрочь сошло выражение брюзгливости и безнадеги, исчезло замешательство, страх и даже возраст. Он выглядел молодым и годным практически хоть куда.

– Послушай-ка, – проговорил он совершенно юношеским голосом, при этом не двигаясь, но такое было впечатление, будто он непрерывно пребывает в процессе подросткового какого-то вихляния. – Слушай, Кисуля. До похорон еще двадцать четыре часа. Я это к тому, что почему бы нам сейчас не съездить в какой-нибудь хороший ресторанчик, закатить себе царский ланч, потом слетать в Рино, там оторваться по полной, потом, часа в три ночи обессиленно упасть, проспать до полудня – и на самолет.

А прилетев обратно, похоронить уже наконец этого несчастного сукина сына.

Жена актера среагировала мгновенно. Куда он клонит, угадала с первых слов. Ее лицо оживилось, она подбежала к нему и говорит:

– Ах, Оскар, тебе правда лучше? Нет, я не могу тебе этого разрешить. Мы сейчас же летим домой!

С этими словами она заключила его в объятия и расцеловала. Поверх ее головы актер бросил взгляд на писателя и подмигнул. Все, он оправился. Он в своей стихии.

– Давай иди к ней и скажи вдове, чтобы шевелила своим толстым задом, – сказал актер. – Пора уже, пора, пора! А то ведь здесь кто угодно раскиснет, к чертям собачьим.

Жена актера выбежала в другую комнату – глянуть, что так задерживает там Лукришию, а жена писателя подошла к нему и говорит:

– Как я рада, что ты развеселил Оскара!

Актер последовал за своей женой, а писатель махнул рукой:

– Да ну, какое там, он развеселил себя сам.

– Мы тоже едем, да? Мы едем? Летим вместе со всеми в Рино, правда? Только ради бога, не надо все портить, хорошо? Мы это должны, должны ради бедной Лукришии. Ей обязательно нужно отвлечься. Мы там прекрасно проведем время. Только зачем сначала где-то есть? Почему не поесть прямо в Рино? – Последние слова она произнесла громко, чтобы их услышал актер. – Почему не поесть прямо в Рино, Оскар? Летим прямо сейчас, первым же самолетом!

– О’кей, – отозвался актер, – но пока мы ждем, когда будет готова Лукришия, я бы все-таки съел кусок мяса. Но больше ничего, чтобы в Рино снова захотелось есть.

– А остановимся в том новом отеле, – сказала женщина. – Я сейчас туда позвоню. Хочу номер люкс с окнами на реку. Как она там называется? Мы ведь можем это себе позволить, правда же?

– Конечно, дорогая, – сказал мужчина.

Быстренько по телефону заказали два стейка, билеты на ближайший самолет и три люкса один над другим в новом отеле; потом мужчина позвонил домой.

– Марта, – сказал он, – мы тут ненадолго уезжаем. Вернемся завтра к вечеру. Как там дети?

– Они сейчас просыпаются, – сказала Марта. – С ними все прекрасно. Желаю вам с вашей красавицей-женой хорошо провести время.

Примечания

С. 14. …ты сразу делаешься такой хороший – как мертвый индеец. – Аллюзия к фразе «Хороший индеец – мертвый индеец». Ее автор, генерал Филип Генри Шеридан (1831–1888), после Гражданской войны вместе с генералом Шерманом и многими другими очень хорошо поработал над окончательным геноцидом американских индейцев.

С. 28. …чертовски хорошо чувствуешь, как это тебя пробирает. Да-да, и тебя тоже, Элен! Примерно так, как это делал с тобой Кларк Гейбл, когда девчонкой ты сидела в кинозале в окружении полудюжины таких же восторженных сикалок-подружек. – Уильям Кларк Гейбл (1901–1960) – американский актер, кинозвезда и секс-символ 1930–1940-х гг., носивший прозвище Король Голливуда.

С. 29. …распевали любимую песню парикмахера – про то, как Мэгги когда-то была девчонкой, но и тот старик, что взял ее в жены, тогда был тоже еще хоть куда. – Имеется в виду старинная (1864) песня, в ХХ в. ставшая джазовым и блюзовым стандартом, «When Yo u and I Were Young, Maggie» (слова Джорджа Джонсона, мелодия Джеймса Баттерфилда).

С. 32. …как просто этой женщине внушить, что у нее есть все тайные штучки, которыми обладает Бетти Грейбл… – Элизабет Рут «Бетти» Грейбл (1916–1973) – американская актриса, танцовщица и певица. Ее знаменитое фото в купальном костюме принесло ей в годы Второй мировой войны славу одной из первых красавиц того времени.

С. 51. …на ту сторону залива в Беркли… – Беркли – город на восточном берегу залива Сан-Франциско, в округе Аламида штата Калифорния. Назван по имени епископа и философа Джорджа Беркли (1685–1753).

С. 64. …заправляет кофейник-перколятор… – Полвека назад кофейники-перколяторы были в большой моде, в том числе и в России; самого слова «перколятор» у нас в ходу, правда, не было. Такой кофейник представляет собой высокий сосуд, придонная область которого вертикальной трубкой соединена с отдельной перфорированной емкостью для молотого кофе, расположенной в верхней части. Для приготовления кофе в основную емкость кофейника заливается вода, а в верхнюю засыпается кофе. В процессе варки кипящая вода поднимается по трубке выше емкости с кофе и выливается на нее сверху. Затем просачивается сквозь молотый кофе и стекает через перфорацию на дне емкости, смешиваясь с водой в основном объеме сосуда. Получается нечто полупрозрачное, вкусом отдаленно напоминающее кофе.

С. 67. «Любовное гнездышко наше» – зонг Луи Гирша и Отто Гарбаха «Just a Love Nest» из мюзикла «Мэри» (1920).

С. 71. Шоссе № 1 – проходит вдоль большей части побережья штата Калифорния; знаменито тем, что пролегает вблизи одной из самых живописных береговых линий в мире.

Биг-Сур – живописный район побережья центральной Калифорнии, где у самого побережья Тихого океана высится горный хребет Санта-Лусия.

С. 72. Монтерей – город в штате Калифорния. Стоит на берегу залива Монтерей.

С. 80. Бэй-Мэдоуз – ипподром в г. Сан-Матео (Калифорния). Действовал с 1934 по 2008 г.

С. 93. …поставить… «на все случаи»… – Ставка «на все случаи» включает в себя три вида ставок: «на победителя», «на показ» и «на приз» (win, show, place). Выбранная лошадь должна финишировать в числе трех первых. Выигрыш суммируется по всем трем как бы отдельным ставкам. Наиболее крупный выигрыш получают те, что угадал порядок, в котором три выбранные лошади придут к финишу. (Ставка «на показ» выигрывает, когда в забеге лошадь приходит к финишу первой, второй или третьей. Когда ставят «на все случаи», в ставках «на приз» призовыми местами считаются только первое и второе место.)

С. 94. …по пятой дорожке в Арлингтоне. – Арлингтонов в США пять штук (в разных штатах), однако здесь имеется в виду не город: дело в том, что в Чикаго, в районе Арлингтон-Хайтс, с 1927 г. действует знаменитый «международный» ипподром «Арлингтон-Парк».

С. 95. …жокей Лонгден… – Джон Эрик Лонгден (1907–2003) – знаменитый американский жокей, основатель гильдии жокеев США (1940). Его отец переехал из Англии в Канаду в 1909 г., к 1912 г. обустроился и вызвал к себе жену с сыном, которые должны были плыть в Америку на «Титанике», однако из-за задержки поезда к отплытию опоздали.

С. 95. Фурлонг – 1/8 мили = 220 ярдов = 201,16 м.

С. 96. Бульвар Гири – одна из транспортных артерий Сан-Франциско. Назван в честь Джона Гири, первого американца, ставшего мэром Сан-Франциско после аннексии Верхней Калифорнии Соединенными Штатами в 1848 г. Вообще-то, до этого и самого города Сан-Франциско не было: существовавшее на его месте испанское поселение до 1848 г. называлось Йерба-Буэна. Сейчас бульвар Гири является неформальным центром русской эмиграции в Калифорнии. В его начале находится Русский православный собор, а вдоль бульвара и в его окрестностях расположены кондитерские, магазины и прочие городские заведения с вывесками на русском языке. Здесь же имеется Русский центр, основанный еще в 1939 г. Хотя в толпе русских мало, преобладают азиаты и кавказцы с арабами.

С. 107. «Ванессиз» – знаменитый итальянский ресторан в Сан-Франциско, процветавший с 1936 по 1960-е гг. и закрывшийся в 1997-м. В 1940 г. туда из-за цвета кожи не впустили Поля Робсона, уже знаменитого во многих амплуа (спортсмен, адвокат, кино– и театральный актер, певец). Тогда правозащитники подали на ресторан в суд, но дело проиграли.

С. 110. – Как же это тебе удалось – профукать двести тысяч? / – А вот это как раз легко. – Упомянутый ниже муж старшей «Вандербильдихи» пропил за первую четверть XX в. 20 миллионов долларов. И помер от цирроза печени.

Но в тот год, когда мы не были женаты, ты тоже что-то тратил. – Автобиографическая проговорка. Сароян был женат на Кэрол Маркус (Грейс) с 1943 по 1949 г., а потом вторично с 1951 по 1952 г.

С. 111. Но такого, что приносило бы деньги, ты не писал с тех пор, как мы познакомились. – Сароян со своей будущей женой познакомился в 1941 г. в Голливуде, куда семнадцатилетняя Кэрол прилетела на свадьбу своей ровесницы и подруги Глории Вандербильт-младшей – дочки той «Вандербильдихи», с которой заочно состязалась Эллочка-людоедка в романе Ильфа и Петрова. Между прочим, в романе «12 стульев» (1928) имеется ошибка. Там Эллочка соревновалась с «дочерью американского миллиардера Вандербильда». На самом же деле в те годы (1920-е) в свете блистала Глория Морган-Вандербильт (урожденная Мария Мерседес Морган, 1904–1965), жена Реджинальда Вандербильта (1880–1925), который, едва успев на ней жениться, умер от пьянства. То есть дочерью она была все же Моргана, а Вандербильту приходилась [второй] женой, хотя по возрасту и впрямь годилась в дочки. Тогда как дочерью Вандербильта стала ее дочь, тоже Глория (р. 1924), которой пред стояло сделаться подружкой будущей жены Сарояна, своей ровесницы. Но на момент издания романа Ильфа и Петрова дочери Вандербильта было всего 4 годика.

С. 132. Наконец она добралась до человека, который лет тридцать играл в кино злодеев, а теперь пребывал на заслуженном отдыхе, посвятив себя пятой жене, женщине на тридцать с лишним лет его моложе, а также их приемному сыну и дочери. – Лоренс Ли и Барри Гиффорд, авторы выпущенной в 1984 г. биографии Сарояна, утверждают, что здесь имеются в виду Чарли Чаплин и его четвертая жена Уна.

Бербанк – город в округе Лос-Анджелес, штат Калифорния. Город находится в восточной части долины Сан-Фернандо, к северу от делового центра Лос-Анджелеса.

С. 145. – Шит, мамочка, шит, сказала ты, – веселилась Элис. – Когда говорят «шайт», это звучит нарочито. 〈…〉 Думаю, она единственная в мире, кто это слово так произносит. – Не единственная. Согласно словарю «Urban Dict.», с такой отзвучкой произносят это слово британцы, и, мало того, произнесенное таким образом в Америке, это ругательство будто бы звучит крепче.

С. 148. …живу в замке посреди Беверли-Хиллз. – Беверли-Хиллз – город, расположенный на западе округа Лос-Анджелес в штате Калифорния, США. Беверли-Хиллз со всех сторон окружен городом Лос-Анджелесом и вместе с районами Лос-Анджелеса Бель-Эйр и Холмби-Хиллз образует так называемый «Золотой треугольник» с улицей Родео-драйв в центре.

С. 154. Тут и Макаи, и Санфейр, и Заплати-Мне, и Колд-Ролл… ба! – да еще и Корт-Тубо, Слава Победе, Вал дина Эндайр и Циклон! – Клички лошадей реальные. Все они работали на американских ипподромах в 1940– 1950-е гг.

С. 161. Ты-то ведь был рядовым. После такого надо долго отдыхать. – В армии Сароян занимался демонстративным саботажем. (В разгар войны!) Например, когда ему заказали сценарий учебного фильма «Погрузка боеприпасов в вагоны», он в качестве такового представил листок с единственной фразой: «Грузить боеприпасы в вагоны очень просто». Получил нагоняй и был отправлен изучать вопрос в разные воинские части, находящиеся в разных городах США. Вернувшись из командировки, представил листок, на котором было написано: «Грузить боеприпасы в вагоны очень сложно». После этого на некоторое время угодил на освидетельствование в психиатрическую клинику.

Лонг-Айленд – низменный длинный остров в Атлантическом океане вблизи устья реки Гудзон на юге штата Нью-Йорк. Отделен от материка протокой Ист-Ривер и проливом Лонг-Айленд. На острове расположены четыре административных района, два из которых (Куинс и Бруклин) входят в состав Нью-Йорка, тогда как другие два (Саффолк и Нассо) составляют его пригородную часть, и местные жители под Лонг-Айлендом обычно подразумевают именно их.

С. 163–165. У Леандра был сердечный приступ. 〈…〉 Он умер… Лукришия пыталась выброситься из окна больницы. – Лукришия и ее престарелый муж Леандр явно напоминают все ту же Глорию Вандербильт с ее тогдашним мужем, знаменитым дирижером Леопольдом Стоковским (который, правда, умер хотя и от инфаркта, но гораздо позже – в 1977 г., а с Глорией Вандербильт благополучно развелся в 1955-м). Все три подружки – Уна О’Нил, Глория Вандербильт и Кэрол Маркус – еще в школе дали зарок непременно выйти замуж за всемирных знаменитостей. Уне достался Чарли Чаплин, Глория со второй попытки обрела Леопольда Стоковского, а Кэрол нарвалась на Сарояна.

С. 166. Л. Б. Майер – Луис Барт Майер (1884–1957) – один из первых кинопродюсеров, известный как руководитель и один из основателей голливудской киностудии «Метро-Голдвин-Майер», а также американской Академии кинематографических искусств и наук. Родился, между прочим, в Минске.

С. 168. Валенсуила – династия переселенцев из Мексики, где все из поколения в поколение работают конскими тренерами и жокеями. Сейчас (2016) на пике жокейская карьера Патрика (Пэта) Валенсуилы, а в середине ХХ в. по всей Америке гремела слава его дяди Исмаэля («Мило») Валенсуилы (1934–2009), но были в этой семье и другие славные представители той же профессии.

С. 180. Рино – город в штате Невада. До расцвета Лас-Вегаса был игорной столицей США. Кроме того, Рино еще и столица быстрых разводов. В Рино, в частности, развелись Мэри Пикфорд, Вандербильт-младший, Джек Демпси, Рита Хейуорт, Артур Миллер. Правда, для того, чтобы там развестись, надо прожить в штате Невада не меньше шести недель. По оценкам экономистов, развод – главный кормилец города.

С. 183. …должен ему пятьдесят долларов… – В русском подлиннике писем Ф. М. Достоевского – «талеров».

Не люблю тоже его аристократически-фарисейское… – В русском подлиннике «Записок о русской литературе» Ф. М. Достоевского – «фарсерское» (от слова «фарс»).

Нашел его страшно раздраженным неудачею «Дыма»… – Здесь и далее приведены точные цитаты из письма Ф. М. Достоевского своему другу поэту А. Н. Майкову от 16 (28) августа 1867 г. В этом письме Достоевский рассказывает о ссоре с Тургеневым в Баден-Бадене 28 июня (10 июля) 1867 г., после которой их отношения были окончательно разорваны.

С. 184. При этом он не замечает, что, если бы выиграл… он, может, и не так бы уже ненавидел немцев, глядишь, они бы ему даже и очень понравились. Но это его бодрит – просто вот ненавидеть их, да и все тут. – Внимательный читатель здесь может удивиться: о какой ненависти говорит автор? Ведь в подлиннике письма, который здесь приведен, такого слова нет! Все дело в том, что Сароян опирается не на подлинник, а на английский перевод. Если то место письма, где в английском переводе появляется «ненависть к немцам», перевести обратно на русский, получится вот что: «Перед уходом я, как бы невзначай и не имея в виду никого конкретно, высказал всю ненависть, которая за эти три месяца накопилась во мне против немцев». В подлиннике же этого письма (см. ниже) о ненависти говорится только как о ненависти Тургенева к русским. Таковы переводы: в них пропадают шапки и до времени возникают сильные чувства.

Правда, в другом письме Майкову, отправленном примерно годом позже, 22.06 (04.07). 1868 г. из Веве, Достоевский уже и в самом деле говорит о своей ненависти к европейцам. Достали, видимо, уже и его за год с четвертью: «О, если б Вы понятие имели об гадости жить за границей на месте, если б Вы понятие имели об бесчестности, низости, невероятной тупости и неразвитости швейцарцев. Конечно, немцы хуже, но и эти стоят чего-нибудь! На иностранцев смотрят здесь как на доходную статью; все их помышления о том, как бы обманывать и ограбить. Но пуще всего их нечистоплотность! Киргиз в своей юрте живет чистоплотнее (и здесь, в Женеве). Я ужасаюсь; я бы захохотал в глаза, если б мне сказали это прежде про европейцев. Но черт с ними! Я ненавижу их дальше последнего предела!»

С. 186. …когда Тургенев говорит о Германии… – Германии в это время (1867) еще нет. Германская империя будет провозглашена в 1871 г. Тургенев, как и Достоевский, говорит не о Германии, а о немцах. В английском переводе, который был под рукой у Сарояна, Германии, естественно, тоже нет. Но его логика понятна: раз есть немцы (по-английски Germans, «германцы»), значит должна быть и Германия.

С. 188. Хотя он был хороший писатель, это я знаю: помнишь, мы смотрели фильм «Преступление и наказание»? – Имеется в виду американский фильм Джозефа фон Штернберга (1935), в котором Раскольников почему-то не Родион, а Родерик. Впрочем, там и другие персонажи переименованы. Вместо Дуни, например, там какая-то Антоня. Соня и Антоня. В этом смысле прав был Набоков, вместо Алисы отправив в Страну чудес Аню. Им можно, а нам, что ли, нельзя?

С. 198. Прогресс и модернизация – этому подвержены даже сигареты, которые вдруг сделались на дюйм длиннее. – В пятидесятые годы вошли в моду сигареты с фильтром, и производители сигарет стали делать сигареты длиннее, чтобы потребитель не чувствовал себя обманутым: часть длины теперь занимает фильтр, – что ж, дадим потребителю то же количество табака за те же деньги. Длина сигареты увеличилась с 70 мм до 84 (т. н. размер «кинг-сайз»), то есть на полдюйма с лишним.

С. 199. …внутри моей головы старый город на берегах Евфрата… По большей части там теперь пустыня и руины, но зато какие великолепные! – Протоармянские племена, придя из Македонии (Фригии), осели, согласно ассирийским источникам, в долине Верхнего Евфрата на месте современной турецкой провинции Малатья и частично провинции Элязыг в юго-восточной части Армянского нагорья.

С. 200. …так и пришлось человечеству ждать бедного пацана, которого нещадно драли за уши, пока он не изобрел электрическую лампочку, и фонограф, и все прочее. – Томас Альва Эдисон (1847–1931) – американский изобретатель и предприниматель. Получил в США 1093 патента и около трех тысяч в других странах мира. Усовершенствовал телеграф, телефон, киноаппаратуру, разработал один из первых вариантов электрической лампы накаливания, изобрел фонограф. Бедным пацаном, правда, Эдисон никогда не был, зато вором был. Фактически украл $50 000 (по тем временам это примерно то же, что теперь миллион) у работавшего на него Николы Теслы, пообещав заплатить, но так и не заплатив за усовершенствования, которые тот по заказу Эдисона разработал. Свой поступок Эдисон объяснял «спецификой американского юмора».

…мой прадедушка Хайг Рыжий… – Гайк, Хайг, Айк – имя мифического прародителя армян.

С. 229. …и написал „Дядьку с красным носом“. Только не спрашивайте меня, почему я не назвал рассказ „Дядька с черным носом“. – Здесь Сароян чуток кривит душой. Такое название (хотя на самом деле рассказа с таким названием у Сарояна нет), скорее всего, может быть навеяно популярной со времен Первой мировой войны австралийской солдатской песенкой: «Что это за дядка с большим красным носом? / Смотри, он спиртное сосет как насосом! / Чем больше сосет, тем красней носопыра – / Не нос, а кровавое жало вампира!» и т. д., что-то в таком духе.

С. 237. …отныне я буду следить за тем, чтобы, когда день кончен и она снимает с себя одежду, в моем животе присутствовали русские бобы. – Считается, что с сексуальным желанием у мужчин тесно связано потребление допамина, который содержится в бобовых, особенно в конских (или русских) бобах Vicia faba, Faba vulgaris. Эти бобы якобы помогают также при… атеросклерозе пениса!

В. Бошняк

Content

Уильям Сароян
Мальчики для девочек, девочки для мальчиков

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечания