Мэри Чемберлен

Английская портниха

© Елена Полецкая, перевод, 2016

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2016

Посвящается младшеньким — Аарону, Лоле, Козмо, Трилби — и их Ба.

Пролог

Низкое апрельское солнце брызнуло на густочерный шелк, и он заиграл оттенками эбонита и агата, серебра и грифеля. Анни одернула тонкие, почти острые края жакета, разгладила теплую ткань на плече, коснулась алых лепестков на корсаже так, словно это было живое хрупкое соцветие, сотканное самой природой.

Жакет она надела поверх толстого шерстяного свитера и кухонного фартука, и теперь он слишком туго облегал плечи. Нет, хотела сказать Ада, так не пойдет. Вещи не сочетаются. Но придержала язык. Одного взгляда на Анни хватило, чтобы понять: лучше обновы у кухарки отродясь не водилось.

В одной руке Анни держала чемодан, другой вынула из кармана ключ от комнаты:

— Прощай, монахиня. — Бросив ключ на пол, она подпихнула его ногой поближе к Аде.

И вышла вон, оставив дверь открытой.

Часть первая

Лондон январь, 1939-й

Ада не отрываясь смотрела в зеркало с отбитым краем, водруженное на кухонную тумбочку. Приоткрыв рот, высунув язык от усердия, она выщипывала брови ржавеньким пинцетом. Вздрагивала и тихо уйкала, пока брови не истончились до двух изящных дуг. Смазала их «ведьминым орешком», чтобы унять жжение. Окунула голову в щербатую раковину с чистой теплой водой, вытерла волосы полотенцем и расчесала на левый пробор. В свои восемнадцать так она будет выглядеть взрослее. Прядь на средний палец, расчесать, натянуть, прижать указательным, закрутить. Три локона слева, пять справа, пять на затылке — и все внахлест, «елочкой». Заколки и зажимы сидели на голове как влитые, пусть волосы сохнут.

Все своим чередом, без спешки. Ада открыла сумочку, порылась в поисках пудры, румян и губной помады. Того, другого и третьего понемножку, иначе получится вульгарно, но ровно столько, чтобы выглядеть свежо и достойно, как те девушки из «Женской лиги здоровья и красоты». Ада видела их в Гайд-парке, в черных трусах и белых блузках, и знала, что по субботам они упражняются на игровой площадке начальной школы Генри Фосетта. Возможно, она тоже будет туда ходить. Разве плохо быть гибкой и стройной? А форму сошьет сама. В конце концов, она теперь портниха и неплохо зарабатывает.

Ада пожевала губами, равномерно распределяя помаду, проверила, не ослабли ли заколки на голове, взяла зеркало с тумбочки и направилась в спальню. Коричневая твидовая юбка со встречной складкой и кремовая блузка с эмалевой булавкой на вороте — это по-настоящему элегантно. Добротный твид к тому же — иначе Исидор, портной с Ганновер-сквер, не стал бы иметь с ним дело, это он подарил Аде обрезки. Ей исполнилось пятнадцать, когда она пришла к Исидору. Господи, каким же пугалом она тогда была! В парусиновых туфлях, серых от меловой пыли, в жакете с чужого плеча, болтавшемся на ней как на вешалке, она собирала булавки с пола и выметала обрывки ткани и ниток. Потогонная мастерская, наставлял ее отец, где хозяин, капиталист зажравшийся, нещадно эксплуатирует Аду, а значит, она должна бороться за свои права. Но Исидор открыл Аде глаза. От него она узнала, что ткань живая, что она умеет дышать и у каждой материи свой характер и норов. Шелк упрям, говорил Исидор, батист недоверчив. Шерсть строга, фланель ленива. Он научил Аду разрезать ткань так, чтобы та не мялась и не морщилась, кроить по косой, обрабатывать край. Он показал, как делать выкройки и орудовать мелком. Под его надзором Ада освоила швейную машинку, научилась разбираться в пряже и нитках, навострилась вставлять новомодные «молнии», и они были почти незаметны между швами, обметывала петли и подшивала подолы. В елочку, Ада, в елочку. А клиентки, похожие на манекенщиц? Ада замирала, глядя на них. Роскошные волосы, изысканные наряды. Даже белье, и то шилось на заказ. Исидор показал Аде другой мир, и она мечтала в этот мир попасть.

Но пока еще рановато. А что вы хотите, когда мама требует, чтобы Ада вносила свою долю на хозяйственные расходы, и на работу она добирается автобусом, а не пешком, и в день зарплаты они с девочками пьют чай с пирожными в «Лайонз». Словом, к концу недели денег оставалось не густо.

— И не воображай, что теперь ты тут главная, — покрикивала мать, грозя Аде грязным пальцем, морщинистые костяшки как жирные червяки, — только потому, что платишь за себя.

Аде по-прежнему приходилось стирать и убирать в доме, а с тех пор как она стала портнихой, еще и обшивать всю семью.

Дрожать над каждым пенни, ходить в обносках и вычесывать вшей — такая жизнь не по ней, она это чувствовала. Послюнявив пальцы, Ада скатала в гармошку шелковые чулки с носком и пяткой, затем натянула чулки на ноги, убирая морщинки одну за другой, — осторожно, не зацепи! — шов сзади лег идеальной стрелкой. Качество видно сразу. Встречают по одежке. Пока она одета как подобает, ее не тронь. Губы поджаты, подбородок вперед, и будьте любезны. Манеры и стать не хуже, чем у светских дам. Ада далеко пойдет, в этом она не сомневалась, она тоже выбьется в люди.

Перенесла зеркало на каминную полку, причесалась, волосы легли каштановыми волнами. Надела шляпку, сдвинув ее чуть вперед и набок, круглую шляпку из коричневого фетра, что сочинила для нее модистка из их мастерской. Влезла в лодочки цвета шоколада и, подняв зеркало повыше, оглядела себя с ног до головы. Отлично. Модно. Как подобает.

Ада Воан скользнула за порог, все еще влажный от утреннего мытья и выскабливания. Небо тяжело хмурилось, каминные трубы откашливались копотью. Вдоль улицы тянулись дома впритык друг к другу, хлопья сажи липли к желтой кладке и бурым тюлевым занавескам, что рвались наружу из открытых окон под напором капризного городского ветра. Чтобы дым с Темзы и пепел с мыловарни не забились в ноздри, Ада прикрыла нос ладонью; на ее носовом платке с собственноручно вышитым вензелем АВ осталось черное пятнышко.

Цок-цок по Сид-стрит. Входные двери нараспашку, так что можно заглянуть внутрь, дома сплошь приличные, чистые, принаряженные, хороший район, «надо быть непростыми людьми, чтобы снимать здесь жилье», хвалилась мать. Лучше бы уж молчала. Матери с отцом не распознать непростого человека, даже если они столкнутся с ним лбами. Непростые не торгуют рабочей газетой возле пабов субботним утром и не перебирают четки до мозолей на пальцах. Непростые не орут друг на друга, а потом не молчат угрюмо по нескольку дней кряду. Если бы ей пришлось выбирать между отцом и матерью, Ада не раздумывая предпочла бы отца, несмотря на все его закидоны и вспыльчивость. Отец верил в спасение здесь и сейчас, а не на небесах: один последний рывок — и стена предрассудков и привилегий рассыплется в прах, и тогда любой сможет оказаться в том мире, о котором мечтала Ада. Для матери спасение наступит после смерти и долгой жизни, где одни только лишения и страдания. Сидя по воскресеньям в церкви, Ада задавалась вопросом, зачем кому-то понадобилось превращать горе и бедность в религию.

Цок-цок мимо пожарной части и мешков с песком, сваленных у ворот на чрезвычайный случай. Мимо театра «Оулд Вик», где в одиннадцать лет она смотрела по бесплатному билету «Двенадцатую ночь», завороженная сиянием бархатных костюмов и запахом вольфрамовых ламп и апельсиновой кожуры. Она понимала, сердцем чуяла, что сцена с нарисованными декорациями и искусственным светом заключала в себе целый мир, такой же настоящий и необъятный, как и сама вселенная. Все понарошку и все взаправду, и Ада переживала за Мальволио, потому что ему, как и ей, хотелось стать непростым человеком. Она шагала дальше по Лондон-роуд, потом по закругленной Сент-Джордж-Кросс и оттуда на Бороу-роуд. Отец твердил, что не пройдет и года, как разразится война, а мать постоянно подбирала листовки и зачитывала вслух: «При звуке сирены проследуйте, соблюдая спокойствие и порядок…»

Цоканье стихло, Ада подняла глаза. По фронтону здания массивные выпуклые буквы «Политехнический институт Бороу» — сюда ей и надо.

Поправила шляпку, открыла и закрыла сумочку, проверила, не скособочились ли стрелки на чулках, и поднялась по лестнице. Пот под мышками и между бедер — не свежая влага, как после бега, но противная липкость от волнения.

Комната № 35 на последнем этаже, дверь с четырьмя стеклянными вставками. Ада посмотрела сквозь стекло. Столы сдвинуты к стене, а посреди комнаты шестеро женщин полукругом. Стоят спиной к двери, перед ними еще кто-то. Ада не могла разглядеть кто. Вытерев ладонь о юбку, она открыла дверь и переступила порог.

Женщина с огромной грудью, ниткой жемчуга и седыми волосами, забранными в пучок, направилась ей навстречу, разводя руки в приветственном жесте:

— А вас как зовут?

Ада сглотнула:

— Ада Воан.

— От диафрагмы, — прогремела дама. — Ваше имя?

Ада не понимала, чего от нее хотят.

— Ада Воан. — Голос будто споткнулся об язык.

— Вы разве мышка? — прогудела дама.

Ада покраснела. Она чувствовала себя маленькой и глупой. И повернулась к двери, чтобы уйти.

— Нет, нет. Входите же, входите. — Дама взяла Аду за руку: — Не зря же вы проделали столь долгий путь.

Ее ладонь была сухой и теплой, с ногтями, покрытыми розовым лаком, полный порядок. Дама подвела Аду к другим женщинам и поставила в центре полукруга.

— Меня зовут мисс Скиннер. — Слова прозвучали чисто и ясно, как музыка или, подумала Ада, как песенка хрустальной птички. — А вас?

Мисс Скиннер. Совершенно прямая спина, грудь прямо-таки необъятная и тонкая талия. Голова слегка откинута назад, подбородок приподнят.

— Произнесите так, чтобы мы услышали, — улыбнулась мисс Скиннер. Пусть голос у нее и строгий, но лицо все равно доброе, отметила Ада. — Четко и раз-дель-но.

— Ада Воан, — старательно выговорила Ада.

— Можно выглядеть павой, — мисс Скиннер чуть отодвинулась назад, — но если чирикаете, как воробышек, кто примет вас всерьез? Добро пожаловать, мисс Воан.

Мисс Скиннер прижала ладони к талии. Ада смекнула, что дама наверняка носит корсет. Ни у одной женщины ее возраста не бывает такой фигуры без утягивания. Наставница вдохнула: ммммм, побарабанила пальцами по выемке, образовавшейся у нее под ребрами, открыла рот. До, ре, ми, фа, со-о-о… Она долго держала последнюю ноту, пронзительную, как звук пароходной трубы, пока вся комната не зазвенела эхом. Потом опустила плечи и выдохнула остаток воздуха: фффф. Это все ее груди, подумала Ада, невероятно вместительные, она надувает их, точно воздушные шары. Никто другой не способен так глубоко вдохнуть. Природа не позволит.

— Встаньте прямо. — Мисс Скиннер шагнула к ученицам. — Подбородок вверх, зад подтянуть. — Обойдя всю группу, она приблизилась к Аде и одной рукой ткнула ее пониже спины, а другой приподняла подбородок. — Если мы не стоим прямо, — мисс Скиннер отвела плечи назад, расправила грудь, — мы не сможем воспроизвести звук во всей его полноте. — Ее р-р-р грохотало, словно трещотки на шествии Армии спасения. — А без надлежащего звука, — продолжила мисс Скиннер, — мы не сможем произносить слова правильно.

Она повернулась к Аде:

— Мисс Воан, почему вы решили учиться искусству речи?

Ада ощутила колющий жар, поднимавшийся по шее к затылку, лицо у нее тоже наверняка покраснело. Она открыла рот, но не сумела выдавить ни слова. Язык будто парализовало. Хочу быть непростым человеком. Но мисс Скиннер все равно понимающе кивнула. Она успела навидаться таких, как Ада. Девушек с амбициями.

— Я было приняла тебя за клиентку, — сказала достопочтенная миссис Бакли, когда Ада явилась наниматься на работу в прошлом сентябре. — Смотришься завзятой модницей.

Ее приняли за клиентку. Вообразите. А ей только восемнадцать! Ада быстро учится. И уже многому научилась.

Достопочтенная миссис Бакли вела дело под вывеской «Мадам Дюшан». Рослая, с квадратными бедрами, накрашенными ногтями и скромными сережками, она вводила посетительниц в транс, когда принималась сыпать выражениями вроде кутюр, ателье и Париж, ба! Наспех пролистав «Вог», она придумывала фасоны бальных и вечерних платьев, драпируя и накалывая шелк и шениль прямо на стройных дебютантках и их осанистых компаньонках.

Ремесло Ада переняла у Исидора, кураж — у миссис Б., как за глаза называли хозяйку все девочки в мастерской. Если Исидор был мудрым, добрым, забавным и настоящим, то миссис Б. — насквозь искусственной. Ада не сомневалась: ее хозяйка никакая не «достопочтенная» и даже не «миссис», а ее цвет лица так же фальшив, как и ее имя, но все это не мешало миссис Б. привлекать клиенток. То, чего она не знала о женской фигуре и свойствах ткани, уместилось бы на одном уголке почтовой марки.

Сменив Исидора на миссис Б., Ада поднялась на ступеньку выше, по крайней мере в собственных глазах. Париж. Именно этот город нацелилась покорить Ада. Она назовет свое заведение «Воан». Для модного ателье более чем подходящее имя, как Уорт или Шанель, но с британским каше. Это было еще одно словечко, подхваченное у миссис Б., стиль и класс в одном рулоне.

— И где вы так хорошо выучились французскому, мадам? — В лицо девочки всегда называли хозяйку «мадам».

Миссис Б. загадочно улыбалась, покачивая головой на длинной тонкой шее.

— Там и сям, — отвечала она. — Там и сям.

Надо отдать ей должное: миссис Б. разглядела в Аде труженицу, а также девушку с честолюбием и талантом. А поскольку Ада еще и правильно выговаривала «х», без простонародного придыхххания, ее сделали витриной мастерской, живым манекеном мадам Дюшан, и молодые светские дамы начали все чаще обращаться к Аде за фасонами платьев в обход миссис Б., чье лицо и талия с каждым днем становились все более расплывчатыми.

— Мадемуазель, — говорила ей миссис Б., — примерьте вечернее платье.

— Эпонжевое, мадам?

Полночная синь и американская пройма. Втянув живот, походкой заправской манекенщицы Ада пересекала комнату, порывисто разворачивалась, приковывая взгляд к своей обнаженной спине, к игре ткани, пробегавшей мягкими волнами по ее фигуре, а затем по подолу, что заканчивался шлейфом. После чего делала второй круг и улыбалась.

— Теперь шифоновое.

Волшебная паутина на подкладке из тафты, устричные раковины и жемчуг, сияние драгоценных камней. Ада наслаждалась тем, как одежда меняет ее. Она становилась то огнем, то водой, воздухом или землей. Стихийная. Естественная. Такой она и была на самом деле. Поднимала руки, словно желая обнять небо, и ткань колыхалась будто под легчайшим бризом; затем приседала в глубоком реверансе, а когда выпрямлялась, казалось, что ее тело распускается бутоном, каждый член — нежный лепесток, который хотелось потрогать.

Она была объектом восхищения, живой скульптурой, произведением искусства. И одновременно творцом. Улыбаясь, Ада говорила:

— Но если подсобрать здесь или сделать складку тут, тогда — вуаля.

Взмах длинных тонких пальцев, новое словечко вуаля для посвященных — и Ада слегка подправляла изобретение миссис Б., делая его более современным, более желанным. Ада знала, что миссис Б. ценит ее, признавая за ней сноровку и вкус, а также умение занимать клиенток приятным беспечным разговором — спасибо придирчивой мисс Скиннер.

— Если кроить по косой, — предлагала она клиентке, вытягивая платье по диагонали, — видите, как ложится ткань, как на греческой богине.

Ткань наискось перерезала грудь, оголяя плечо, ни дать ни взять русалка, горделиво выныривающая из шифонового моря.

— Нон, нон, нон, — цокнув языком, перебивала по-французски миссис Б., когда Ада преступала границы приличия. — Так не годится, мадемуазель. Платье не для будуара, но для бала. Декорум, декорум. — Затем, обернувшись к клиентке: — Мисс Воан чуть-чуть недостает опыта, она немного наивна в том, что касается светских тонкостей.

Может, Ада и была неопытным подмастерьем, но она изрядно поспособствовала известности мадам Дюшан, модистки с Дувр-стрит, и надеялась, что придет день, когда из ценных работников ее повысят до совладелицы мастерской. Она обзавелась респектабельной клиентурой. Она выделялась талантом, а крой в сочетании с изысканностью линий ее фасонов делал ей честь. Она досконально изучила звездный Голливуд с намерением перенести этот блистательный мир в лондонские гостиные. Ада превращалась в свои модели, была их ходячей рекламой. Повседневное ли платье в цветочек, идеально ли подогнанный костюм, всегда ухоженные ногти и скромные лодочки — Ада знала, что на нее смотрят, когда, выйдя из мастерской, она вышагивала по Пикадилли мимо отеля «Риц» и Грин-парка. Цок-цок, подбородок вверх, с таким видом, будто она живет в Найтсбридже или Кенсингтоне. Но стоило ей свернуть влево, и любопытство окружающих иссякало; по Вестминстерскому мосту она цокала мимо хихикающих уличных мальчишек, что, задрав носы и кривляясь, крались за ней следом на цыпочках, изображая походку на каблуках.

В конце апреля беспросветный дождь забарабанил по крышам Дувр-стрит. Ливни, вскормленные океаном, извергались с небес, обрушивались на землю, просачивались в трещины на мостовых и бурлили черными реками в сточных канавах, скапливаясь в выемках на тротуарах и вокруг высоких домов с лепниной. Дождь стекал с зонтов и темных «практичных» шляп прохожих, а штанины, не прикрытые плащами, промокали до колен. Обувь пропитывалась сыростью.

Ада надела пальто, бежевое с поясом в тон, и взяла зонт. Сегодня после работы ей придется скрепя сердце сразу повернуть налево, к остановке автобуса № 12, который довезет ее до дома.

— Доброй ночи, мадам, — попрощалась она с миссис Б., стоя в дверях, затем вышла на пропитанную влагой улицу. Направляясь к Хеймаркету, она глядела под ноги, обходя лужи. Порыв ветра вывернул зонт, распахнул полы пальто, выгнувшиеся колоколом, а мигом намокшие волосы липли к лицу, словно щупальца осьминога. Ада дергала за металлические спицы, пытаясь вернуть их на место.

— Позвольте мне, — раздался мужской голос, и над головой Ады возник большой зонт.

Она обернулась, едва не ткнувшись мужчине в грудь, — краткое мгновение, но этого Аде хватило, чтобы разглядеть незнакомца. Скуластое лицо, но черты в общем правильные, и под стать им узенькие аккуратные усы. Круглые очки, а за ними ясные светлые глаза. Цвета утиного яйца, определила Ада, и такого нежного оттенка, что казались прозрачными. Эти глаза пригвоздили Аду к тротуару.

Мужчина отступил на шаг:

— Прошу прощения. Я лишь хотел помочь. Вот, держите. — Он вручил ей свой зонт, а другой рукой перехватил ее зонтик. Говорит почти как иностранец, подумала Ада, хотя выговор приятный и даже изысканный. Она наблюдала, как он выгибает спицы, возвращая ее зонт в нормальное состояние. — Пусть и не совсем как новенький, но сегодня он вам еще послужит. Где вы живете? Вам далеко добираться?

Ада начала было отвечать, но слова застряли во рту. В Ламбете. Ламбет.

— Нет, не далеко, — пробормотала она. — Спасибо. Я поеду на автобусе.

— Разрешите проводить вас до остановки.

Она хотела ответить согласием, но испугалась, что он станет допытываться, где же она все-таки живет. 12-й автобус идет в сторону Далвича. Отлично. Она скажет, что живет в Далвиче, это вполне респектабельно.

— Вы колеблетесь. — Он улыбался, прищурившись. — Ваша мама наверняка велит вам остерегаться незнакомцев.

Ада обрадовалась подсказке. Выговор у него был какой-то безликий. Невозможно угадать, откуда он родом или в каком районе Лондона обретается.

— Но вот что пришло мне в голову, — не сдавался незнакомец. — Уверен, даже ваша мама ничего бы не имела против. Не соблаговолите ли составить мне компанию, мисс? Чай в «Рице». В лучших английских традициях.

Что в этом могло быть плохого? Будь у него дурные намерения, он не стал бы сорить деньгами в «Рице». Чай на двоих — да это, наверное, недельное жалованье Ады. И потом, там же кругом люди.

— Я вас приглашаю, — добавил он. — Прошу, не отказывайтесь.

Вежливый, с хорошими манерами.

— Тем временем и дождь прекратится.

— Прекратится? — удивилась Ада. — Откуда вы знаете?

— Откуда? — переспросил он. — Я ему просто прикажу. — Он закрыл глаза, поднял зонт повыше, вытянул вверх свободную руку и трижды сжал и разжал кулак: — Айн, цвай, драй.

Ада не поняла ни слова в этом иностранном наречии.

— Посылаете дождик в рай?

— Шутите? — улыбнулся он. — Здорово. Так вы принимаете мое приглашение?

Он был таким любезным. Артистичным. Аде нравилось это слово. Оно внушало ей ощущение легкости и беззаботности. Искристое слово, как шифоновая вуаль.

Почему бы нет? Никто из ее знакомых парней и думать не думал о том, чтобы сводить ее в «Риц» хотя бы разок.

— Спасибо. С удовольствием.

Он взял ее под локоть и повел через дорогу, через светящиеся огнями арки «Рица», в холл с хрустальными люстрами и фарфоровыми жардиньерками. Аде хотелось сбавить темп, оглядеться, запомнить все это, но незнакомец уже увлек ее в галерею. Ей казалось, что она не идет, а плывет по красному ковру мимо широких окон, волнистых бархатных штор в складках и рюшах, мимо мраморных колонн — прямиком в зал с зеркалами, фонтанами и позолоченной лепниной.

Ада никогда не видела столь огромного, шикарного, блистательного пространства. И она улыбнулась так, словно попала в знакомую и привычную обстановку.

— Могу я взять ваше пальто? — Официант в черной двойке и белом фартуке.

— Не беспокойтесь, — ответила Ада. — Я оставлю его при себе. Оно немного сыровато.

— Вы уверены? — спросил официант.

Ей вдруг стало жарко, она поняла, что допустила промашку. В этом мире о вашей одежде заботятся камердинеры, горничные и лакеи.

— Нет, — быстро нашлась Ада, — вы правы. Пожалуйста, возьмите. Спасибо. — И еле удержалась, чтобы не добавить: смотрите не потеряйте. Торговец на уличном рынке в Бервике сказал, что это настоящая верблюжья шерсть, хотя у Ады на сей счет имелись сомнения.

Она повела плечами, освобождаясь от пальто, зная, что официант в фартуке довершит начатое, снимет с нее пальто, как кожуру, и повесит себе на руку. Зная также, что плечами она поводит медленно и грациозно.

— Как вас зовут? — спросил ее спутник.

— Ада. Ада Воан. А вас?

— Станислас, — ответил он. — Станислас фон Либен.

Иностранец. Ада в жизни не встречала иностранцев. Как это — она с трудом подыскала слово — экзотично.

— И откуда же происходит ваше имя, где его родина?

— В Венгрии. Точнее, в Австро-Венгрии, когда она была империей.

До сих пор Ада слышала только о двух империях — Британской, что угнетала туземцев, и Римской, убившей Христа. Оказывается, были еще какие-то, надо же!

— Я мало кому об этом рассказываю. — Он наклонился к ней: — На родине ко мне обращаются «граф».

— Боже правый! — вырвалось у Ады. Граф. — И замок у вас есть, и всякое разное? — Она знала, что сбивается на простонародный говорок. Но может, он не заметит, будучи иностранцем?

— Нет, — улыбнулся он, — не все графы живут в замках. Некоторые из нас довольствуются более скромными обстоятельствами.

Костюм у него был дорогой, в чем, в чем, а уж в этом Ада разбиралась. Шерстяной. И, очень возможно, из ткани высшего сорта. Серый. Отлично скроенный. Элегантный и неброский.

— На каком языке вы говорили тогда, на улице?

— На родном, — ответил он. — По-немецки.

— По-немецки? — опешила Ада.

Не все немцы плохие, говорил ее отец. Роза Люксембург, например. Мученица. И те, кто борется с Гитлером. И все же папе вряд ли понравится немецкая речь в его доме. Закругляйся, Ада. Рано тебе еще водить знакомство с такими людьми.

— А вы? — спросил он. — Что вы делали на Дувр-стрит?

Ада поколебалась секунду: не сказать ли, что она заходила к своей портнихе? Нет, не стоит.

— Я там работаю.

— Так вы независимая женщина! И кем же вы работаете?

Признаваться, что она портниха, пусть и дамская, Аде не хотелось. На модистку она пока не тянула, до уровня мадам Дюшан ей еще расти и расти.

— Манекенщицей, — вышла из положения Ада. Это целое искусство, добавила она про себя, но сказать вслух постеснялась.

Он откинулся на спинку стула. Ада чувствовала, как его взгляд медленно скользит по ее фигуре, словно по заманчивому пейзажу, которым не только легко восхититься, но и хочется затеряться в нем.

— Ну конечно, — произнес он. — Конечно. — Потом вытащил золотой портсигар из внутреннего кармана пиджака, открыл и поднес его Аде: — Сигарету?

Ада не курила. Не настолько она была утонченной. Как же поступить? Она побаивалась, что, взяв сигарету, потом закашляется от дыма. Это будет унизительно. Чай в «Рице» изобиловал подводными камнями, напоминая о том, сколь многое ей еще предстоит освоить.

— Не сейчас, спасибо.

Прежде чем закурить, он постучал сигаретой по портсигару. А затянувшись, выпустил дым из ноздрей. Пожалуй, Ада не отказалась бы научиться курить.

— И чья же вы манекенщица?

Вопрос вернул Аду на более твердую почву.

— Мадам Дюшан.

— Мадам Дюшан. Разумеется.

— Вы ее знаете?

— Моя двоюродная бабушка была ее клиенткой. Старушка умерла в прошлом году. Вы не были с ней знакомы?

— Я там недолго работаю, — ответила Ада. — Как ее звали?

Станислас рассмеялся, во рту блеснул золотой зуб:

— Не сумею вам ответить. Она столько раз выходила замуж, что не успеешь запомнить одно имя, как она уже его сменила.

— Наверное, это ее и доконало, — предположила Ада. — Все эти замужества.

И точно доконало бы, будь на то воля ее родителей. Она знала, что они скажут о Станисласе и его двоюродной бабушке. Нравственность гиены. В Германии все такие. Но Ада была заинтригована. Женщина не как все, женщина раскованная — освободившаяся от оков? Она чувствовала запах ее духов, видела ее томные жесты, вот она приближается, покачивая бедрами, требуя восхищения, словно кошка ласки.

— Мне нравится ваше чувство юмора, — откликнулся Станислас.

Дождь и в самом деле перестал, когда они вышли из «Рица»; на улице уже стемнело.

— Я обязан проводить вас до дома, — заявил он.

— В этом нет нужды, уверяю вас.

— Это меньшее, что может сделать для дамы джентльмен.

— В другой раз, — ответила Ада и в ту же секунду сообразила, что своим ответом поощрила молодого человека. — Я не то хотела сказать. Видите ли, я сейчас не прямо домой. Мне нужно кое-куда заехать. — Она надеялась, что он не проследит за ней.

— В другой так в другой, — согласился он. — Вы любите коктейли, Ада Воан? «Кафе Рояль» как раз за углом, и это мое любимое место.

Коктейли. С ума сойти. Твердая почва уходила у Ады из-под ног, ее с головой накрывало волною. Что ж, тогда она научится плавать, она ведь смышленая.

— Спасибо, — сказала она. — И благодарю за чай.

— Я знаю, где вы работаете, — напомнил он. — Я вас там подкараулю.

Он щелкнул каблуками, приподнял шляпу и зашагал вниз по Пикадилли. Она смотрела ему вслед. Родителям она скажет, что задержалась на работе.

Мартини, «Розовая леди», мятный джулеп. Постепенно Ада освоилась в «Кафе Рояль», и в «Савое», и в «Смитсе», и в «Рице». На рынке она купила искусственного шелка с изрядной скидкой и после работы сшила себе несколько платьев. Косой крой — и дешевая синтетическая ткань из невзрачной куколки обращается в порхающую бабочку, и Ада облачается в вечернее элегантное платье. Длинные перчатки, коктейльная шляпка. В самые модные заведения Ада входила без робости и стеснения.

— Ох и вскружил он тебе голову, — роняла миссис Б. каждую пятницу, когда Ада после работы отправлялась на свидание со Станисласом. Из опасения за свою репутацию миссис Б. не любила, когда в мастерскую заглядывали мужчины, но Станислас хорошо одевался и вел себя как человек светский, пусть это была и иностранная светскость. — Поберегись.

Ада скручивала колечки из серебристой бумаги, надевала на палец левой руки и красовалась перед зеркалом, когда ее никто не видел. Она воображала себя женой Станисласа, Адой фон Либен. Граф и графиня фон Либен.

— Надеюсь, у него честные намерения, — добавляла миссис Б. — Потому что лично я не припомню случая, чтобы джентльмен влюблялся по уши, да еще так стремительно.

Ада лишь смеялась в ответ.

— Да кто он такой? — кипятилась мать. — Будь он порядочным молодым человеком, он бы уже познакомился с твоим отцом и со мной.

— Мама, я опаздываю, — простонала Ада.

Мать стояла посреди коридора, загораживая входную дверь. Старые отцовские носки спускались ей на щиколотки, линялый передник был весь в пятнах.

— Мало того, что ты по пятницам являешься домой в непотребном виде, так ты еще повадилась шляться посреди недели. Что дальше?

— Почему я не могу провести вечер как мне хочется?

— О тебе станут судачить, — ответила мать. — Вот почему. И пусть он поостережется распускать руки. Никому не нужен второсортный товар, — с презрительной миной подытожила она и важно кивнула, словно ей было ведомо все про то, как устроен мир, где грех прячется за каждым углом.

Ничего-то ты не знаешь, подумала Ада, вслух произнеся:

— Ради бога. Он не из таких.

— Тогда почему ты не приведешь его домой? Позволь нам с отцом судить, из каких он.

Никогда его нога не ступит в этот домишко, зажатый с обеих сторон соседскими домами, заходящийся в дрожи, когда мимо идет поезд, с двумя комнатенками внизу, двумя наверху, с прачечной, пристроенной на задах, и уборной во дворике. Как признаться Станисласу, что ей приходится спать в одной постели с сестрами, а рядом, отгороженные занавеской, спят ее братья, постелив матрасы прямо на полу? Он растеряется, увидев столько малышни, путающейся под ногами. Мать старалась держать дом в чистоте, но сажа сгустками цеплялась за тюль, оседала на мебели, а иногда в летнюю пору они только и делали, что морили клопов, и проводили больше времени на улице, чем дома.

Ада не в силах была представить его здесь, нет, ни за что.

— Мне давно пора. Миссис Б. скостит мне жалованье.

— Если бы ты вчера вовремя вернулась домой, как подобает приличной девушке, — фыркнула мать, — то не была бы сейчас в таком состоянии.

Протиснувшись мимо матери, Ада выскочила на улицу.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь! — заорала мать так, чтобы все соседи услышали.

К остановке она бежала со всех ног, 12-й автобус едва не ушел у нее из-под носа. Позавтракать она не успела, голова раскалывалась. Миссис Б., возможно, забеспокоится: прежде Ада никогда не опаздывала на работу, никогда не брала больничный. Она неслась по Пикадилли. Июнь, но солнце жарило уже с утра. Значит, днем будет пекло. Миссис Б. должна купить вентилятор, в мастерской прохлада необходима, иначе булавки липнут к пальцам.

— Скажи ей, Ада, — попросила ее одна из девочек, противная дуреха по имени Авриль, совсем неотесанная. — Мы тут потеем прямо как свиньи.

— Свиньи потеют, — ответила Ада. — Джентльмены покрываются испариной. Леди пылают.

— А то. — Гримасничая, Авриль понюхала свой палец.

Пусть себе ехидничает, Аде наплевать. Скорее всего, девчонка ей завидует. Никогда не доверяйся женщинам, внушала ей мать. Что ж, хоть в чем-то мать оказалась права. Никого из знакомых женщин Ада не могла бы назвать своей лучшей подругой.

Часы на универмаге «Фортнэм» пробили четверть, Ада снова бросилась бежать, и тут наперерез ей шагнул человек.

— Думал, ты уже не придешь. — Станислас стоял перед ней на тротуаре, широко раскинув руки, будто ангел крылья. — Еще немного — и я бы отправился восвояси.

Ада вскрикнула от удивления и почти щенячьего восторга. Он явился, чтобы увидеться с ней до работы. Она чувствовала, что краснеет, жар щипал ей щеки. Она помахала ладонью, остужая лицо:

— Опаздываю в мастерскую. Разговаривать совсем некогда.

— Я тут подумал, почему бы тебе не взять выходной, — сказал он. — Прикинуться больной, например.

— Я потеряю работу, если миссис Б. узнает.

— Другую найдешь, — пожал он плечами. Станисласу никогда не приходилось работать, и он не понимал, как тяжело ей далось место у миссис Б. Ада Воан из Ламбета работает у модистки в Мэйфейре. — И потом, твоя миссис Б. ничего не узнает.

Он придвинулся к ней, взял ее подбородок в ладонь и провел губами по ее губам, как перышком пощекотал. Она потянулась к нему, не в силах с собой совладать, словно он — магнит, а она — горка металлических опилок.

— Чудесный денек, Ада. Слишком хороший, чтобы корпеть в четырех стенах. Жизнь проходит мимо тебя, так не годится. — От него пахло одеколоном, терпкий лимонный аромат. — Ты уже опоздала. Так зачем вообще приходить?

Порядки у миссис Б. были строгие. Опоздание больше чем на десять минут — и половину дневного жалованья долой. Для Ады это были немалые деньги. На тротуаре, рядом со Станисласом, она заметила корзину для пикника. Значит, он все распланировал.

— Куда ты собрался?

— В Ричмонд-парк. На весь день, до самого вечера.

Целый день. Только вдвоем, он и она.

— Что я ей скажу? — спросила Ада.

— Зуб мудрости. Этому всегда верят. Вот почему в Вене так много дантистов.

— При чем здесь дантисты?

— Тамошние важные шишки постоянно маются зубами мудрости.

Стоило это запомнить: недуг важных шишек, людей непростых; с простыми такого никогда не случается.

— Мм… — колебалась она. Полжалованья все равно уже потеряно. Если ее накажут, то хотя бы за дело. — Ладно, согласна.

— Горжусь моей Адой. — Он подхватил корзину, а другой рукой обнял ее за талию.

В Ричмонд-парке Ада сроду не бывала, но признаваться в этом не желала. Станислас так много знал, столь многое успел повидать и прочувствовать. Он бы запросто нашел себе женщину — породистую, отменно воспитанную женщину, принадлежащую к сливкам общества, вроде тех дебютанток, для которых Ада шила платья к первому балу, невероятно льстящие их внешности; именно эти юные леди держали предприятие миссис Б. на плаву. Впереди замаячили ворота парка — в два ряда чугунные копья с красивыми наконечниками. Внизу, меж сочной лесной зелени, петляла река, а дальше в просветах между деревьями мелькали меловые холмы Беркшира, отливавшие жемчугом и серебром под голубым небом. Солнце стояло высоко, и казалось, его ласка и тепло предназначались только Аде, лишь ей одной в целом свете.

Они вошли в парк. Перед ними в туманной дымке раскинулся Лондон: собор Святого Павла, лабиринты Сити. Земля была сухой, полузаросшие тропинки растрескались. Древние дубы с шершавыми стволами и цветущие каштаны высились стражами средь травяных кочек и свежего, будто накрахмаленного, папоротника. В воздухе стоял сладкий до приторности запах. Ада поморщилась.

— Так пахнут деревья, когда они занимаются любовью, — сказал Станислас.

Ада прижала ладонь к губам. Заниматься любовью. Никто в ее окружении не говорил о таких вещах. Может, мать права и он завлек ее сюда с определенной целью? Ведь он берет от жизни все.

Станислас рассмеялся:

— Ты не знала? У каштанов цветки делятся на мужские и женские. По-моему, запах издают женские. А ты как думаешь?

Ада отвернулась. Подобные речи лучше игнорировать.

— Я люблю каштаны, — продолжил Станислас. — Горячие каштаны холодным зимним вечером. Нет ничего вкуснее.

— Да, — подхватила Ада, эта тема была более безопасной. — Мне они тоже нравятся. Конские и всякое разное.

И всякое разное. Как вульгарно. Ей надо следить за своей речью.

— Конский — не слишком сытный сорт каштана, — сказал Станислас.

Откуда ей было знать? Ей еще учиться и учиться. Заметил ли он, насколько она невежественна? Если и заметил, то виду не показывал. Настоящий джентльмен.

— Расположимся здесь, у пруда. — Он поставил корзину на землю, вынул скатерть и, прежде чем расстелить ее на траве, встряхнул — скатерть выгнулась летящим лебедем.

Знай Ада, что ей придется сидеть на траве, она бы надела платье с широкой юбкой и подоткнулась бы ею со всех сторон, чтобы ничего не было видно. Она опустилась на крепко сжатые колени, села, сложив колени вбок, и как можно ниже натянула юбку.

— Леди обычно так и сидят, — прокомментировал Станислас. — Но ты и есть леди, Ада. — Он разлил имбирное пиво в высокие стаканы, вручил один ей и уселся напротив. — Очаровательная леди.

Никто еще не называл ее «очаровательной». С другой стороны, у нее и парня никогда раньше не было. Парень. Станислас был мужчиной. Зрелым, опытным. Ему по крайней мере лет тридцать, прикинула она. А может, и больше. Он подался вперед, передавая ей тарелку и салфетку. Существовало отдельное слово для такой салфетки, но Ада никак не могла его вспомнить. Дома на Сид-стрит такие вещички были не в ходу. Затем Станислас извлек из корзины курицу, какая роскошь, свежие помидоры и крошечные солонку с перечницей.

— Bon appétit[1], — улыбнулся он.

Как съесть курицу, не перемазав лицо жиром, размышляла Ада. Все сегодня для нее было внове. Пикник. Она принялась отщипывать мясо по кусочку и класть в рот.

— Ты будто сошла с обложки журнала, — сказал Станислас. — Журнала «Вог». Такая же красивая и загадочная.

Ада опять покраснела. Она потерла шею, притворяясь, что ей жарко, и надеясь, что Станислас не разгадает ее маневра.

— Спасибо.

— Нет, это не пустой комплимент, — продолжил он. — С первого же взгляда на тебя я понял: ты особенная. Все в тебе особенное. Внешность, то, как ты держишься, как одеваешься. Модно. Оригинально. А когда ты сказала, что создаешь одежду… О-о! Ты далеко пойдешь, Ада, поверь. — Он оперся на локоть, вытянул ноги, сорвал травинку и пощекотал легонько ее голую лодыжку. — Знаешь, где тебе самое место?

Ада покачала головой. Прикосновение травинки было приятным. Ей хотелось, чтобы он снова до нее дотронулся, провел пальцем по ее коже и она бы ощутила дыхание поцелуя.

— В Париже. Я так и вижу, как ты плывешь по бульварам и все оборачиваются тебе вслед.

Париж. Станислас прочел ее мысли! «Дом Воан». От миссис Б. она слыхала, что мэзон по-французски означает «дом». Мэзон Воан.

— Я бы хотела поехать в Париж. Стать настоящей модисткой. Кутюрье.

— Что ж, Ада, мне нравятся мечтатели. Посмотрим, что мы можем сделать.

Ада закусила губу, чтобы не взвизгнуть от радости.

Станислас сел, обхватил руками колени. А потом указал на густой папоротник справа.

— Смотри, — тихо произнес он. — Олень. Крупный.

Ада проследила за его взглядом. Не сразу, но она разглядела животное в зеленых зарослях: гордо посаженная голова, свежие шишки на лбу, из которых вырастут рога.

— Они отращивают их весной, — пояснил Станислас. — По побегу на каждый год жизни. У этого к концу лета будет не меньше дюжины отростков.

— Надо же, — удивилась Ада.

— Сейчас ему одиноко, в это время года, — продолжал Станислас. — Но наступит осень, и он обзаведется целым гаремом. Завоюет в битвах с соперниками. И все женщины достанутся ему.

— Мне это не кажется правильным, — заметила Ада. — Я бы не хотела делить своего мужа с кем-нибудь еще.

Станислас глянул на нее искоса. Ну конечно, она опять сморозила глупость. Не при Станисласе с его жизненным опытом и многозамужней тетушкой такое говорить.

— Речь не о женщинах, — сказал он. — О мужчинах. Побеждает сильнейший, вот в чем тут дело.

Ада не совсем поняла, что он имеет в виду.

— Зуб мудрости, — отбарабанила Ада.

Миссис Б. приподняла накрашенную бровь:

— Зуб мудрости? Не пытайся морочить мне голову.

— Ничего подобного!

— Я не вчера родилась. Ты не единственная, кто прогулял работу в погожий летний денек. Авриль я отправила восвояси.

Ада сглотнула. Зачем только она поддалась на уговоры Станисласа?! Миссис Б. уволит ее. Она останется без работы. Что она скажет матери? Ей придется найти новое место сегодня же, пока не спустилась ночь. Знаешь, мам? Я поменяла работу. И соврет, иначе нельзя. У миссис Б. дела идут не очень.

— Ты знала, что поступило много заказов. Как, по-твоему, я с ними управилась бы?

— Простите. — Ада прижала ладонь к щеке, подражая жесту Станисласа, вспоминая прохладную мягкость его прикосновения. Раз соврала, стой на своем. — Он распух. И так сильно болел.

— Ну да, — хмыкнула миссис Б. — Будь на твоем месте любая другая девушка, я бы уже выставила ее за дверь. Только потому что ты хорошо работаешь и нужна мне, я позволю тебе остаться.

Ада уронила руку:

— Спасибо. — Она всем телом чувствовала облегчение. — Мне очень жаль. Я не хотела вас подводить. Больше такого не случится.

— А если случится, — подхватила миссис Б., — второго шанса я тебе не дам. А теперь иди работай.

Ада шагнула к двери кабинета миссис Б., взялась за ручку.

— Ты действительно хороша, Ада, — раздался голос хозяйки. Ада обернулась. — Самая талантливая девушка из всех, кого я видела на своем веку. Не стоит губить свое будущее ради мужчины.

Ада смутилась, кивнула.

— В следующий раз я не буду такой покладистой, — добавила миссис Б.

— Спасибо, — повторила Ада и улыбнулась.

Тонкими пальцами она взяла сигарету, поднесла к губам. Нога на ногу, лодыжки сплетены, словно веревочные пряди. Ада затянулась и с ангельской улыбкой склонила голову набок, наблюдая, как струйки дыма выходят из ее ноздрей. Чуть подалась вперед, взяла бокал мартини. Ресторан «Гриль». Бархат, красные сиденья, золотистые потолки. И зеркала, в которых она и Станислас отражались тысячи раз. В зеркальной бесконечности они становились другими людьми — безымянным мужчиной в элегантном костюме и женщиной в красновато-розовом платье, достойном Голливуда.

— Ты очень красивая, — сказал Станислас.

— Неужели? — Ада надеялась, что ее голос звучит равнодушно, ноншалан, новое французское словечко, подхваченное у миссис Б.

— Ты можешь свести с ума.

Ада расплела ноги, наклонилась и похлопала его по колену:

— Не забывайся.

Бурный роман, так об этом написали бы в журнале «Только для женщин». Любовный вихрь, закруживший Аду. Она обожала Станисласа.

— У нас сегодня юбилей, — сказала она.

— Да?

— 14 июля. Ровно три месяца. — Ада сделала паузу. — Три месяца с того апрельского дня, когда я встретила тебя под проливным дождем.

— Юбилей? — улыбнулся Станислас и нахмурил лоб в задумчивости. Аде уже было знакомо это выражение на его лице. — Тогда мы должны куда-нибудь поехать. Отпраздновать. Куда-нибудь в романтическое место. В Париж. Пари, как говорят французы.

Париж. Пари. Она мечтала увидеть Париж, после пикника в Ричмонд-парке эта мысль не выходила у нее из головы.

— Едем? — спросил он.

Ада не предполагала, что он примет решение так быстро. Тем более сейчас, когда все только и говорят, что о Гитлере и бомбоубежищах.

— А разве войны не будет? Не переждать ли нам немного?

— Война? — Он махнул рукой. — Не будет никакой войны. Все это пустая болтовня. Гитлер получил все, что хотел. Забрал обратно свои немецкие земли. Он не сквалыга, поверь мне.

Отец Ады думал иначе, но Станислас был человеком образованным, он должен лучше разбираться в том, что происходит.

— Ты же хотела поехать, — продолжил Станислас. — Увидишь настоящую французскую моду. Поднаберешься новых идей. Опробуешь их здесь. И быстро сделаешь себе имя.

Ада открыла было рот, но что-то ее остановило. Закусив губу, она прикидывала в уме. Родители ни за что не отпустят ее в Париж, и не только из-за разговоров о войне. Одну с мужчиной? Нет, никогда. Они знали, что она с кем-то встречается, и это лишь удваивало их бдительность. Иностранец в качестве жениха им определенно не понравится. Она говорила им, что он провожает ее домой каждый вечер, так что им не о чем беспокоиться. Станисласу же говорила, что ее родители очень больные люди и поэтому в их доме не бывает гостей. Ей придется пропустить несколько рабочих дней, выдумать причину для отъезда, иначе ее уволят. Что она скажет миссис Б.?

— У тебя есть паспорт? — спросил Станислас.

Паспорт.

— Нет. А где его берут?

— Я, конечно, здесь чужак, — ухмыльнулся Станислас, — но английские друзья рассказывали мне о заведении на Петти-Франс, где их выдают.

— Завтра же пойду туда, в обеденный перерыв. Ты меня дождешься?

Родителям она скажет, что миссис Б. посылает ее в Париж отсмотреть новые коллекции и закупить модные ткани. А у миссис Б. она спросит, не захочет ли та в самом деле дать ей такое поручение.

Да только служащий в паспортном отделе сказал, что нужна ее фотография и свидетельство о рождении, а поскольку ей вряд ли исполнился двадцать один год, бумаги должен заполнить ее отец. Паспорт они могут выдать через сутки, но лишь при условии крайней необходимости; во всех прочих обстоятельствах документы готовят полтора месяца.

— Но, — добавил он, — в настоящее время, мисс, мы не рекомендуем путешествовать за границу, особенно в континентальную Европу. Дело идет к войне.

Война. Только о ней и слышно кругом. Станислас никогда не говорил о войне, и Ада была ему благодарна. Иначе им не было бы так хорошо вдвоем.

— А дойдет ли? Что толку пугаться заранее.

Служащий нахмурился, приподнял бровь. Может, она проявила легкомыслие, но даже если война и начнется, то не завтра, у них со Станисласом полно времени в запасе.

Недовольно шмыгнув носом, Ада сложила бумаги в сумку. Просить отца заполнить за нее бумаги она не будет. Это поставило бы крест на Париже. Она никогда не говорила Станисласу, сколько ей лет, а он не спрашивал. Но узнай он, что она несовершеннолетняя, возможно, струхнул бы и потерял к ней интерес. Она — вольная птица, повторял Станислас, он понял это сразу, как только ее увидел. И Аде не хотелось его разубеждать.

Решение пришло в тот же день. Когда миссис Б. выписывала счет для леди Макнис, Ада вспомнила своего отца: вот он берет ручку и начинает писать — медленно, аккуратно, соединяя буквы петельками и накидами, они у него словно вальсировали. Девочкой Ада любила смотреть, как отец заставляет буквы выделывать танцевальные па, и пыталась копировать его почерк. Подделать такой почерк легко, служащий на Петти-Франс ничего и не заподозрит. Она сознавала, что поступает дурно, но что ей еще оставалось? На карточку она снимется завтра, в обеденный перерыв. На рынке Хеймаркет работает фотограф. Снимок будет готов к выходным. В субботу она отправится в публичную библиотеку, заполнит бумаги, а в понедельник отнесет их в паспортный отдел. И очень скоро все будет готово к отъезду.

— Тогда «Лютеция», — заявил Станислас. — Ни одна гостиница с ней не сравнится. Сен-Жермен-де-Пре. — Он сжал ее руку: — Ты когда-нибудь путешествовала по воде?

— Только по реке. — Ада ездила на пароме в Вулвич.

— Не волнуйся, — сказал он. — Август — отличный месяц для мореплавания. Никаких штормов.

Ада все продумала. Родителям сказать, конечно, надо, но она сделает это после отъезда. Пошлет им открытку из Парижа, чтобы они не обратились в полицию и не объявили ее без вести пропавшей. Когда она вернется, скандал разразится страшный, но к тому времени они со Станисласом уже обручатся, Ада в этом почти не сомневалась. Миссис Б. она скажет, что собирается в Париж на выходные, и поинтересуется, не привезти ли хозяйке образцы тканей, тиссю, переведет она на французский. Миссис Б. наверняка обрадуется и объяснит, в какие магазины нужно идти за тканями. Как мило, мадемуазель, что в свои выходные вы не отказываетесь поработать, — парижане, они ведь обходительные. Заодно Аде будет чем заняться в Париже, и она поднаберется новых идей. А пока она отнесет в мастерскую платья, которые намерена взять с собой в Париж, по одному за раз. Иногда она приносит на работу бутерброды в небольшой хозяйственной сумке, экономя на обеде. Стояло лето, платья и юбки были из легких тканей — искусственного шелка или льняного батиста. Ада знала, как свернуть их, чтобы они не помялись в сумке и не заняли много места. Одежду она спрячет в своем шкафчике, где висит ее зимнее пальто и где она держит сменную обувь. Туда никто не заглядывает. Ей понадобится чемодан. В кладовке у миссис Б. их полно, и дверь никогда не запирается. Ада позаимствует один чемодан. У нее были ключи от мастерской. В назначенный день она придет пораньше и быстро уложит вещи. Потом сядет на автобус до Чаринг-Кросс, явится на вокзал загодя, они со Станисласом уговорились встретиться под часами.

— Париж? — Голос миссис Б. прозвучал как автомобильный гудок. — Родители знают?

— Конечно. — Ада пожала плечами, развела руками. Конечно.

— Но скоро начнется война.

— Не начнется, — возразила Ада, хотя теперь она чуть ли не каждый день слышала жутковатые тренировочные завывания сирен и видела, как в Кенсингтонском парке строят бомбоубежище. — Мы не хотим войны. Гитлер не хочет войны. Русские не хотят войны.

Так говорил ей Станислас. И ему виднее, разве нет? А кроме того, когда еще ей выпадет шанс оказаться в Париже? Ее отец насчет войны думал совсем иначе, но Ада не прислушивалась к его мнению. Отец даже собрался вступить в отряд ГО, гражданской обороны, с нажимом расшифровывал он, чтобы Ада не вообразила, будто он поддерживает империалистическую войну. Теперь отец не выходил из комнаты, когда мать начинала читать вслух свежую листовку. Важно научиться надевать противогаз быстро и правильно…

— Но они хотят эвакуировать Лондон, — возразила миссис Б. — Детишек. Через несколько дней. По радио передавали.

Троих из младших братьев и сестер Ады увозили в далекий Корнуолл. Мама плакала с утра до вечера, папа вышагивал по дому, схватившись руками за голову. Ба! — думала Ада. Пустые тревоги. Люди такие пессимисты. Им бы только пострадать. Дети скоро вернутся домой. И почему из-за этого она должна отказаться от поездки? В Париж! Мама побушует и утихомирится. Ада привезет ей подарок. Духи. Настоящие духи во флаконе.

— Я вернусь во вторник утром, — заверила Ада хозяйку. — Живая и здоровая. — Помолвленная. В мечтах Ада представляла, как Станислас делает ей предложение, опустившись на одно колено. Мисс Воан, не окажете ли мне честь… — Мы уезжаем всего на пять дней.

— Надеюсь, права ты, а не я, — вздохнула миссис Б. — Хотя будь ты моей дочерью, я бы глаз с тебя не спускала. — Взмахом руки она указала на большие окна мастерской, заклеенные крест-накрест бумажной лентой, призванной уберечь работниц от осколков, и на черные шторы для затемнения. — А твой воздыхатель? — после паузы спросила миссис Б. — На чьей он будет стороне?

Аде такой вопрос и в голову не приходил. Само собой разумелось, что Станислас будет на их стороне. В конце концов, он живет здесь. Но если он говорит по-немецки, возможно, ему придется вернуться на родину и воевать за Германию. Тогда она последует за ним. Если они предназначены друг другу, она останется верна ему, куда он, туда и она, что бы там ни было.

— В прошлую войну, помнится, — продолжила миссис Б., — всех немцев взяли под стражу, тех, кто находился здесь.

— Вообще-то он не немец, — возразила Ада. — Просто говорит на этом языке.

— И зачем он сюда явился?

Ада недоуменно пожала плечами:

— Ему здесь нравится.

Ада никогда его об этом не спрашивала. Как и никогда не спрашивала, на какие средства он живет. Не было нужды. Ведь Станислас был графом. Но если его арестуют, это не так уж плохо: она сможет его навещать, и его не отправят на войну. Он не погибнет, а война не будет длиться вечно.

— Не шпион ли он? — прищурилась миссис Б. — А ты — его прикрытие.

— В таком случае, — Ада постаралась, чтобы голос не дрогнул, — это еще интереснее и веселее.

— Что ж, если ты знаешь, что делаешь… — Миссис Б. помолчала, улыбнулась немного криво. — По правде говоря, в Париже есть одно-два места, куда тебе стоило бы наведаться. — Она вынула листок бумаги из письменного стола и начала писать.

Ада взяла листок: рю Дорсель, пляс Сен-Пьер, бульвар Барбе.

— Давненько я не была в Париже. — В голосе миссис Б. слышалась такая тоска, какой Ада прежде за ней не знала. — Эти места расположены в основном на Монмартре, на Правом берегу. (Станислас упоминал Сену.) И будь осторожна.

Их гостиница находилась на Левом берегу, там, где живут художники.

Вокзал Чаринг-Кросс был битком набит издерганными женщинами и хнычущими детьми, сердитыми стариками, мужчинами, озабоченно поглядывающими на свои наручные часы, ошалелыми молодыми парнями в военной форме. Ополченцы, предположила Ада, либо резервисты. Время от времени в толпе прокладывал себе путь локтями доброволец ГО, призывая «держаться левой стороны!». К ним теперь относились всерьез, будто ГО и вправду делала важную работу. Объявили посадку на поезд в Кент, и люди рванули вперед, огромная человеческая лавина. Ада держала оборону под вокзальными часами, ее пихали со всех сторон, стукаясь лодыжками о ее чемодан. Посторонитесь, мисс. Этот безумный ажиотаж только добавлял Аде волнения. Что, если он не придет? Что, если она его упустит? Она вдруг сообразила, что не знает, где искать Станисласа в экстренном случае. Телефона у него не было. Жил он в Бейсуотере, но по какому адресу? Мимо протиснулась женщина с двумя детьми, мальчиком в серых коротких брючках и девочкой в желтом платьице с оборками. Выходит, подумала Ада, что о Станисласе она почти ничего не знает. Даже сколько ему лет. По его словам, он был единственным ребенком в семье. Мать с отцом умерли, как и многомужняя тетка. Ада понятия не имела, зачем он приехал в Англию. Может, он и впрямь шпион.

Она рехнулась. Нельзя ей ехать. С человеком, о котором известно так мало. Мать не зря стращала ее. Белое рабство. Тебя уколют булавкой, и ты потеряешь сознание, а очнешься в гареме. И все эти люди вокруг. Солдаты. ГО. Война действительно будет. Станислас говорил ерунду. Может, он шпион. Враг. Ей нельзя ехать.

Она увидела его. Станислас стоял прислонившись к столбу, в синем блейзере и белых летних брюках, кожаная сумка у ног. Ада глубоко вдохнула. Он пока ее не заметил. Можно развернуться и отправиться домой. На это еще есть время.

Но тут он уткнулся в нее взглядом, ухмыльнулся и начал пробираться к ней, закинув сумку на плечо. Шпион, как же. Ада вспыхнула от смущения. Он упорно пробивался к ней. Все будет хорошо. Замечательно. Прекрасно. До чего он хорош собой, и даже очки его не портят. Честный человек; глядя на него, кто в этом усомнится. Вдобавок человек со средствами. Ей не о чем беспокоиться. Какая же она глупая. От широкой улыбки по его лицу побежали морщинки. Станислас ускорил шаг, он был явно рад ее видеть. Значит, ее Париж состоится, Париж Ады Воан, жительницы Сид-стрит, что в Ламбете, сразу за кварталом Пибоди.

На Гар-дю-Нор давились и потели так же, как и на Чаринг-Кросс, разве что в здании вокзала жара и духота еще сильнее, а толпа еще более шумная и неуправляемая. Ада изумленно озиралась. Почему они не встанут в очередь? Зачем так кричать? Путешествие утомило ее. Накануне ночью ей не спалось, а в поезде до Дувра не нашлось ни одного свободного сидячего места. Когда пересекали Ла-Манш, ее тошнило, и неожиданно для нее самой от зрелища белых скал, уменьшавшихся на глазах до тонкой полоски суши, у нее защемило сердце. В голове билась страшная мысль: а вдруг война все же начнется и они здесь застрянут? На побережье она не могла не заметить мотки колючей проволоки, изготовившейся вцепиться и порвать врага. Голодные чайки парили над пустынными пляжами и чешуйчатыми пластами гудрона в ожидании кусков свежей плоти. Военные корабли в Ла-Манше. Миноносцы, пояснил Станислас; эти металлические громадины, серые, как вода, тоже чего-то ждали.

На судне Станислас преподнес ей кольцо:

— Надеюсь, по размеру. — Одним движением он надел ей кольцо на средний палец.

Тонкая полоска золота. Не настоящего золота, сразу смекнула Ада.

— Советую не снимать его, — добавил Станислас.

Не так она представляла себе предложение руки и сердца, но это, судя по всему, и не было предложением. У Ады снова сдавило желудок, и она перегнулась через борт корабля.

— Я заказал номер на мистера и миссис фон Либен.

— Один номер? — слабым голосом переспросила она.

— Конечно. А ты как думала?

Она не из таковских. Неужели он не понял? Она бережет себя для их первой брачной ночи. Иначе он перестанет ее уважать. Но куда ей теперь деваться? Денег у нее не было. За все платил Станислас и, понятно, рассчитывал на кое-что взамен. Миссис Б. намекала на нечто подобное.

— В чем дело? — рассмеялся Станислас.

Она наклонилась над поручнями, надеясь, что ветер остудит голову, раскалившуюся, как пушечное ядро. Она была не готова к этому. Она думала, что он джентльмен. Эти светские женщины, они все распутницы. Отец всегда так говорил. Станислас решил, что она — одна из них. Но неужели он не догадался, что все это притворство? То, как она одевается, как говорит. Притворство от начала и до конца. Ада дышала ртом, легкие саднило от соленого воздуха. Станислас обнял ее за плечи. Вольная птица. Прижал к себе покрепче, взял в ладонь ее лицо, повернул к себе и поцеловал. Что ж, наверное, через многое приходится пройти, чтобы стать женщиной.

Хозяин гостиницы извинялся. Они были так заняты, с этими художниками, музыкантами, беженцами столько хлопот, знаете ли, мсье, мадам… Номер был небольшой. Две односпальные кровати под покрывалами с рюшами. Две кровати. Какое облегчение. Рядом со спальней ванная комната: черная и белая плитка и туалет со смывом. В комнате крошечный балкончик, откуда открывался вид на весь Париж. Ада могла любоваться Эйфелевой башней.

Ночью в Париже было темно, как в Лондоне. Днем пекло солнце, сиявшее на чистом небе. Они бродили по бульварам, площадям, и Ада старалась не обращать внимания ни на мешки с песком, ни на громкий нервный смех, раздававшийся в уличных кафе, ни на молодых солдат в форме цвета загара и боевой экипировке. Она влюбилась в этот город. И она была уже влюблена в Станисласа. Ада Воан разгуливает по Парижу, не где-нибудь и не с кем-нибудь, но с графом-иностранцем.

Он то держал ее за руку, то брал под локоть, уведомляя весь мир: моя девушка. А ей он говорил:

— Я самый счастливый человек на земле.

— А я самая счастливая женщина.

Легчайший поцелуй. Спали они в разных постелях.

Левый берег. Правый берег. Рю Дорсель, пляс Сен-Пьер, бульвар Барбе. Ада прижимала к щеке шелк, гладила нежный атласный шармез и оставляла следы на бархате, проводя по нему пальцами. Станислас купил ей отрез муара цвета сочной свежей зелени, который мсье продавец назвал шартрез. Вечером Ада перекинула ткань через плечо, обернула вокруг ног и закрепила всю конструкцию бантом на талии. Голые лопатки подчеркивали стройность ее фигуры, и, глядя на себя в зеркало в ванной, она предвкушала, как взгляд Станисласа будет скользить по ее спине и изящным округлостям бедер.

— Гениально! — воскликнул Станислас и заказал два бренди и два коктейля «шартрез» отпраздновать достижение Ады.

На улице Камбон Ада впилась жадными глазами в фасад «Ателье Шанель».

— Самородком, вот кем она была. — Порою английский Станисласа был настолько хорош, что Ада забывала о его иностранном происхождении. — Алмазом в навозной куче.

Он не хотел никого обидеть, а история Шанель, рассказанная им, приободрила Аду. Бедная девчонка достигла немыслимых высот вопреки всему.

— И заметь, — подмигнул Станислас, — у нее был богатый поклонник, да не один, они-то и помогли ей начать свое дело.

Мигом узнаваемая манера, размышляла Ада. Почерк, который не спутаешь ни с каким другим.

К этому и нужно стремиться. Как и у Шанель, своим особым почерком будет выделяться «Дом Воан» на фоне прочих. Ну и от помощи поклонника тоже не стоит отворачиваться, если без этого никак не обойтись.

— Париж, — объявила Ада, когда они возвращались обратно через Люксембургский сад, — город как раз по мне.

— Тогда мы здесь задержимся. — И он опять легонько чмокнул ее в щеку.

Да, хотелось ей крикнуть, навсегда!

В их последнее утро оба проснулись от воя сирен. На секунду Аде почудилось, что она снова в Лондоне. Станислас соскочил с кровати, открыл рывком металлические ставни и вышел на балкон. Квадрат дневного света упал на ковер и на изножье постели Ады, и сквозь открытую балконную дверь она увидела, что синее небо больше не кажется свежим и словно умытым. Неужто они проспали до полудня?

— Очень тихо, — сообщил Станислас с балкона. — Ненормально тихо. — Он вернулся в комнату: — Что-то с Парижем не так… Ну и ладно, мы же сегодня уезжаем.

Они возвращаются домой, а Станислас до сих пор не сделал ей предложения, но и не воспользовался ее слабостью. Может, даже ее родители не стали бы ругаться, расскажи она правду. Но лучше соврать. К тому же она заранее все продумала. Скажет, что ездила в Париж с одной девушкой из мастерской по поручению миссис Б. Жили они в одном номере. Гостиница была невероятно шикарной.

— Вставай, — отрывисто бросил Станислас, торопливо одеваясь; Ада свесила ноги с кровати. — Жди меня здесь.

Скрежет замка — и за Станисласом захлопнулась дверь. Ада побежала в ванную, открыла краны и с грустью смотрела, как теплая вода наполняет ванну, булькая и растворяя добавленные ею соли. Она успела отвыкнуть от корыта с кипятильником на кухне в Ламбете. От помывки раз в неделю куском дешевого мыла.

Минул час. Ада села, загребла руками остывшую воду, и та выплеснулась через край на пробковый коврик на полу. Ада встала на коврик, взяла полотенце, завернулась в пушистую ткань, наслаждаясь мягким хлопковым ворсом в последний раз. Париж. Я вернусь. Выучу французский. Это не займет много времени. Ада уже освоила несколько фраз: merci, s’il vous plait, au revoir[2].

Вернувшись в комнату, она надела сорочку и трусы. К их свадьбе со Станисласом она приготовит настоящее приданое. Разумеется, за все заплатит он. На свое жалованье Ада едва может позволить себе панталоны. Она купит комбинацию, а то и две, и пеньюар. Всего три дня в Париже, а сколько новых слов она узнала! Ада взглянула на часы на прикроватной тумбочке. Станисласа не было уже довольно долго. Распахнула дверцы платяного шкафа. Сегодня она наденет платье в диагональную полоску с рукавами-фонариками и воротником-галстуком. Ада чуть с ума не сошла, подгоняя полоски, а сколько ткани извела, обрезков хватило бы еще на одно платье, но оно того стоило. Гибкие, как кошки, темно-зеленые с белыми косые полоски повторяли движения ее тела. Ада втянула щеки, так она еще более неотразима. Она была благодарна Станисласу за то, что он выходил из комнаты, когда она утром одевалась, а вечером раздевалась. Истинный джентльмен.

Раздался тихий стук в дверь — их сигнал, — однако Станислас ввалился в номер, не дожидаясь ответа.

— Война. — Лицо у него было пепельным, осунувшимся.

Аде вдруг стало зябко, хотя в комнате было тепло, она вдруг как-то ослабла. Войны не должно было быть.

— Уже объявили?

— Пока нет, — ответил Станислас. — Но офицеры, которых я встретил внизу, сказали, что их мобилизовали и войска привели в полную готовность. Гитлер вторгся в Польшу. — Ада впервые слышала, чтобы он говорил с такой отчаянной злостью.

Война. Сколько Ада себя помнила, ей приходилось отмахиваться от этого слова, как от назойливой осы. Но «оса» неустанно кружила рядом, и Ада научилась терпеть ее болезненные укусы. Отец плакал только раз в год, каждый ноябрь; в шляпе с высокой тульей, траурном сюртуке он будто съеживался, с трудом извлекая слова из памяти, замутненной газами. Он пел гимн в честь своего брата, погибшего в Великую войну. Достаточно храбр, чтобы умереть за свою страну, но недостаточно хорош для чертова орденского Креста; солдатская медаль — и только. Ему было всего семнадцать. Господь нам подмога во веки веков…

Война. Мать молилась за своих братьев, которых Ада никогда не видела, сгинувших в ненасытной утробе Ипра и Соммы; пропали без вести, предположительно погибли, погребены в топкой грязи на поле боя. Исчезло целое поколение молодых мужчин. Поэтому тетя Лили так и не вышла замуж, а тетя Ви ушла в монастырь. Только говоря о войне, мать прибегала к непристойностям. Сраная бойня. Столько людей положили. И за что? Хуже смерти, чем утонуть в трясине, Ада не могла вообразить.

— Мы должны вернуться домой. — Ада плохо соображала, голос ее срывался. Война внезапно стала реальностью. — Надо сообщить моим родителям. — Она надеялась, что они не получили ее открытки. Иначе их удар хватит.

— Я послал им телеграмму, — сказал Станислас. — Прямо отсюда, из гостиницы.

— Телеграмму? — Телеграммами сообщают только о смерти. Да они обезумеют, когда к ним явится почтальон.

— Они ведь тяжело больны, — пояснил Станислас. — Им просто необходимо знать, что ты жива-здорова.

Ада забыла о том, что наговорила ему. Ну конечно.

— Ты… — она замялась, подыскивая слова, — очень добр. И внимателен.

Поступок Станисласа тронул ее. Во всей этой неразберихе его первая мысль была о ней. И о ее родителях. Ей стало стыдно. Она наплела ему, что родители не выходят из дома. Может, даже сказала, что они прикованы к постели. Она непременно с этим разберется, когда вернется домой, и все исправит. Хватит лгать.

— Телеграмму я отправил на имя миссис Б., я же не знаю твоего адреса. Она даст знать твоим родителям. Полагаю, все будет в порядке. — И, прежде чем Ада успела ответить, Станислас добавил: — Кто присматривает за ними? Ты оставила их в надежных руках?

Ада кивнула, но в его взгляде читалось неодобрение.

Собирались они молча. Гостиничный холл оккупировали офицеры в голубой форме. Попадались и солдаты. Ада никогда не видела столько военных сразу. Прочие постояльцы — многих Ада знала в лицо, встречала их по вечерам в ресторане — либо спорили о чем-то, сбившись в кучки, либо, навалившись на стойку портье, кричали и размахивали руками. Ада ощущала мускусный запах взбудораженных мужчин, и бушевала в них не похоть — кровь.

— Следуй за мной. — Станислас взял ее чемодан. Они пробрались сквозь толпу к вращающимся дверям парадного входа. — Гар-дю-Нор, — бросил Станислас мальчику-посыльному, и тот свистнул, подзывая такси.

Улица, еще утром пустынная и пугающе тихая, наполнилась звуками: по тротуарам сновали люди, мимо с ревом проносились автомобили. И ни одного такси, ни единого. Ада понятия не имела, далеко ли до вокзала. У нее сдавило виски. Неужто они застрянут здесь, во Франции? Не смогут вернуться домой? Наконец вдалеке замаячило такси, и расторопный мальчик-посыльный подогнал машину к крыльцу.

— Ты не расплатился, — сказала Ада, когда они отъехали от гостиницы.

— Я все уладил. Когда отправлял телеграмму.

Ада закрыла глаза.

Чем ближе к вокзалу, тем плотнее по обочинам вырастала живая стена: мужчины, женщины и дети, старые и молодые, солдаты, полицейские. Большинство нагружено чемоданами или заплечными мешками, и все двигались в одном направлении — к вокзалу Гар-дю-Нор. Двигались молча, разве что в коляске, доверху заваленной тюками, хныкал ребенок да раздавались крики полицейских: Attention! Prenez garde![3] Стиснутые со всех сторон, люди не могли пошевелиться. Весь Париж обратился в бегство.

Последний километр Аде и Станисласу пришлось идти пешком. Таксист остановил машину, всплеснул руками и открыл дверцу: C’est impossible[4].

— Это безнадежно, — сказала Ада. — Другой дороги нет? — Сзади на них напирала толпа. Ада быстро огляделась, увидела переулок, но тот был запружен людьми, как и широкий проспект. — Что нам делать?

Станислас задумался на секунду и сказал:

— Переждать, пока схлынет толпа. Люди в панике. Ты же знаешь, каковы эти латинские народы. Возбудимые. Эмоциональные.

Используя чемодан в качестве тарана, он проторил проход сквозь человеческую стену.

— Выпьем кофе, — предложил он. — Поедим. А попозже совершим вторую попытку. Не волнуйся, золотко.

Ада предпочла бы чашку чая, крепкого, без молока, с двумя кусочками сахара. Кофе — это, конечно, хорошо, если налить в него побольше сливок, но Ада сомневалась, что когда-нибудь привыкнет к этому напитку. Дальше от вокзала толпа стала пореже. Они нашли маленькое кафе на бульваре Барбе со столиками на улице.

— Мы здесь были, — припомнила Ада, — покупали ткани. Это совсем рядом. — Она показала пальцем в ту сторону, где, по ее мнению, находился магазин.

Сидя на краешке стула, Станислас достал сигареты и закурил одну, не предложив Аде. Он был рассеян и явно не в настроении, часто затягивался, стряхивая пепел на тротуар. Затушив сигарету, он тут же раскурил следующую.

— Все хорошо, — попробовала Ада его утешить. — Мы выберемся отсюда. Не беспокойся.

Она погладила его по предплечью, но он сбросил ее руку.

Официант принес кофе. Станислас положил в чашку сахар и принялся размешивать так энергично, что бурые капли выплеснулись на блюдце. Челюсти у Станисласа были стиснуты, но губы шевелились, словно он разговаривал сам с собой.

— Нашел из-за чего убиваться. — Ада сочла необходимым развеять его дурное настроение. — Нет худа без добра. Почему не остаться в Париже еще на денек?

Сама она этого совершенно не хотела: родители сойдут с ума, миссис Б. рассвирепеет. Ада представила, как хозяйка ехидно поизмывается над ней, прежде чем с треском выставить за дверь. Миссис Б. однажды проделала этот номер с другой девушкой, вовремя не вернувшейся из отпуска. По-твоему, я благотворительностью занимаюсь? Верно, они попали в передрягу, из которой надо выбираться, но сейчас они связаны по рукам и ногам. И ей не на кого положиться, только на Станисласа. Официант оставил хлеб на столике, и Ада окунала кусочки в кофе, а потом с удовольствием высасывала сладкую жидкость.

— Кто-нибудь сумеет нам помочь, правда? — спросила она.

— Как?

— Не знаю, — немного растерялась Ада. — Просто отправить нас домой. — Французы не станут им помогать, это ясно, у них своих забот полон рот.

Станислас скрипнул стулом, поставил локти на стол и наклонился к Аде. С наморщенным лбом он выглядел совсем мрачным.

— Дело в том, Ада, — начал он, — что я не могу вернуться. Меня арестуют.

Ада медленно, с трудом вдохнула. Говорила же ей миссис Б., всякое разное говорила. Миссис Б. предупреждала ее и об этом тоже, поправила себя Ада. Нельзя терять контроль над собой, особенно сейчас: а вдруг Станислас объявит, что им придется расстаться? Я ошибся в тебе.

— Но за что? — спросила Ада. — Ты ведь не немец. А знать немецкий — не преступление.

— Австрия, Венгрия, мы теперь все враги.

Ада сложила руки на коленях, повертела дешевое колечко на пальце, вправо, влево, вправо, влево. Положение у нее не позавидуешь. Она должна возвращаться домой одна. Но удастся ли ей, сумеет ли она отыскать нужный поезд? По радио сделают объявление, а она ничего не поймет. Дома на Южной ветке такое постоянно бывает: «Поезд до Бродстера в 9.05 отправляется с другой платформы… Приносим наши извинения». Она застрянет. Посреди чужой страны, одна-одинешенька, не зная французского. И даже если доедет до Кале, как попадет на паром? А вдруг паромы уже не ходят? Что она тогда будет делать?

— Что ты будешь делать? — тонким, срывающимся голосом спросила она.

— Обо мне не беспокойся. Я справлюсь.

День клонился к вечеру. Подошел официант, указал на их чашки:

— Fini?[5]

Ада не поняла, но помотала головой, лишь бы только официант оставил их в покое.

— Encore?[6]

Она опять не поняла, однако на этот раз кивнула.

— Я не могу покинуть тебя, — сказала она. — Останусь с тобой. У нас все будет хорошо. — На миг ей привиделось, как они гуляют по Тюильри рука в руке.

Станислас колебался.

— Беда в том, золотко… — заговорил он медленно, запинаясь, и даже акцент куда-то пропал, к удивлению Ады, привыкшей к огрехам в его произношении, — беда в том, что у меня нет денег. В данный момент нет. Из-за войны я не смогу телеграфировать, чтобы мне их выслали.

Ада не в состоянии была вообразить Станисласа без денег. У него всегда находился фунт-другой, да что там, он сорил деньгами. Их бедность — это не надолго, верно? И в любом случае бедность в Париже со Станисласом не то что бедность в Ламбете. Она вдруг испытала прилив нежности, любви к этому человеку, вскружившему ей голову, и ей стало тепло, уютно, и в будущее она уже смотрела с оптимизмом.

— С деньгами мы разберемся, — заявила она. — Я пойду работать. Я позабочусь о нас.

Опять появился официант с двумя чашками кофе, поставил их на стол и сунул счет под пепельницу.

— L’addition, — сказал он и добавил: — La guerre a commencé[7].

Станислас вскинул голову.

— Что он говорит? — спросила Ада.

— Что-то насчет войны. «Герр» по-французски «война».

Официант встал по стойке смирно:

— La France et le Royaume-Uni déclarent la guerre à l’Allemagne[8].

— Началось, — сказал Станислас.

— Ты уверен?

— Конечно, уверен, черт возьми. Может, я и ни бум-бум во французском, но это я понял.

Он резко поднялся, толкнув столик и пролив кофе, сделал шаг в сторону, словно намереваясь уйти, но вернулся и снова сел:

— Ты останешься со мной? Здесь, в Париже? Устроимся на работу, ты и я. Скоро мы опять разбогатеем.

Минуту назад Ада не сомневалась, что все так и будет, но внезапно ее охватила паника, страх сдавил желудок. Война. Война. Ей отчаянно захотелось домой. Очутиться в кухне вместе с родителями, братьями и сестрами, вдыхать терпкий запах белья, сохнущего над плитой, слушать, как булькает картошка в кастрюле, а мать перебирает четки и смеется, когда отец ее поддразнивает: «Славься, Маркс, великий и могучий, да пребудет революция с тобой, да благословен ты будешь среди рабочего класса…»

Но домой пути нет; по крайней мере, в одиночку она этот путь не найдет. Ада кивнула.

— Ты не против, — продолжил Станислас, — если я назовусь Воан?

— Зачем?

— Моя фамилия слишком иностранная. Французы тоже могут меня изолировать.

— Пожалуйста, называйся.

— От своего паспорта я избавлюсь, — Станислас говорил быстро, почти без пауз, — скажу, что потерял его. Или украли. И тогда я смогу стать кем угодно. — Он засмеялся, и в вечернем солнце блеснул золотой зуб. Пошарив в карманах, он расплатился с официантом мелкой монетой и взял их багаж: — Идем.

— Куда?

— Нам нужно где-то жить.

— Гостиница, — оживилась Ада. — Мы вернемся в гостиницу.

Станислас обнял ее, потерся подбородком о ее макушку:

— Там все занято. Я их спрашивал утром. Найдем что-нибудь. Прелестный маленький пансион, например.

В комнате кровать с ржавой железной рамой и продавленным матрасом с бурыми пятнами мочи, напротив крошечный облезлый стол, стул с дыркой в сиденье, крючки на стене. Обои ободраны, но не до конца — по углам и над плинтусами они держались крепко, а под ними шуршали либо дрыхли клопы.

— Я не могу тут жить. — Ада с чемоданом шагнула к двери. Станислас никогда не был беден и не понимал, как низко они пали.

— И куда ты пойдешь? — поинтересовался он. — Без денег. В гостиницах все занято. Армия реквизировала их. — Он сел на кровать, подняв облачко пыли. — Иди ко мне, — с обезоруживающей нежностью позвал он. — Это только пока мы снова не встанем на ноги. Обещаю.

Они найдут работу, их положение улучшится. Ада уже через такое проходила и пройдет еще раз.

— Чем ты займешься? — спросила она. — Какую работу будешь искать?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Я не привык работать.

— Не привык работать?

— Не было необходимости.

Она и забыла, ведь он граф. Ну да, графы же не работают. Как лорды и леди. Паразиты проклятые, так отзывался о них ее отец. Жиреют за счет бедняков. Ада вдруг увидела Станисласа в ином свете: чужак совсем из другого мира. Она подметила и кое-что еще: он был растерян, не знал, куда податься. Наивный и неопытный, она же — уличная девчонка, знающая все ходы и выходы. Аде стало его жалко. И словно наяву, услышала возмущенный голос отца: Жалко? Думаешь, тебя они пожалеют? Как бы не так. Жалел русский царь своих крестьян? И получил по заслугам, черт его дери.

Ада встала. На ней все еще было платье в косую полоску. Платье слегка помялось, но Ада разгладила его ладонями и выудила из сумочки губную помаду. Подкрасила губы, слизнула лишнее.

— Я скоро вернусь. — Пора ей брать ответственность на себя. Она знала, куда идти.

В первом же заведении ее взяли на работу. Ада не могла поверить своему счастью. Но, сдается, такой уж она уродилась — везучей. Платили немного, но без дела она не простаивала. Предприятие мсье Лафитта процветало. Торговля оптовая, розничная и пошив одежды. Мсье Лафитт был благожелательным человеком средних лет, он напоминал ей Исидора. Говорил он быстро, но ради Ады замедлял речь и тратил время, помогая ей выучить французский. Ада заняла место подмастерья, который ушел добровольцем в армию; в одиночку мсье Лафитт не справился бы. Ада жаждала создавать новые модели и порою предлагала изменить форму воротника или разрез кармана, но каждый раз встречала отпор. Мсье Лафитт, насупившись, грозил ей пальцем: non. Нет.

Спустя неделю они со Станисласом переехали из вонючей комнатенки в небольшую мансарду на бульваре Барбе, в лучшей его части и ближе к месту работы Ады. Благодаря мсье Лафитту и консьержке, мадам Бретон, Ада пусть коряво, но заговорила по-французски, ей даже удавалось объясниться с клиентами.

Не верилось, что идет война. В городе было тихо, и оттого война казалась выдумкой, хотя на улицах, в барах и кафе солдат только прибывало. Здания по углам обкладывали мешками с песком, а в парках и на площадях строили бомбоубежища. Мужчины и женщины ходили с противогазами, перекинутыми через плечо.

— Даже проститутки, — отметил Станислас. — Интересно, как они занимаются своим ремеслом с этими штуковинами на головах?

Им противогазы не выдали, но Станислас раздобыл парочку, а когда принес их в мансарду, постучал пальцем по ноздре, мол, не спрашивай, где достал.

— Дельце образовалось, — только и сказал он.

Ада любила его, любила его таинственность, и обаяние, и странный акцент, что иногда сгущался, а иногда рассеивался в зависимости от того, насколько спокоен или взволнован был Станислас.

Время от времени завывала сирена, но ничего не происходило, а по ночам окрестности накрывала беспросветная тьма. Ткани становились дефицитом, по крайней мере хорошие ткани, и Ада теперь кроила одежду более облегающую и меньшей длины и на швы оставляла впритык.

— Чем ты занимаешься целый день, пока я на работе?

Они сидели в «Бар дю спорт». За два месяца в Париже они сделались завсегдатаями этого бара и, прежде чем съесть ужин, обязательно выпивали по бокалу красного вина. До коктейлей в «Смитсе» этой выпивке было далеко, и тем не менее, отправляясь ужинать, Ада старалась принарядиться. Мсье Лафитт позволял ей забирать остатки и обрезки, и, спасибо новой моде на простые фасоны и укороченные подолы, Ада соорудила вполне презентабельное теплое платье на выход, не считая нескольких повседневных юбок и блузок. А когда мсье Лафитт отдал ей старую одежду, принадлежавшую, по его словам, его дяде, ныне покойному, Ада перешила ее для Станисласа. Мадам Лафитт одарила ее слегка поношенным зимним пальто, и Ада приспособила его для себя. Станисласу не помешал бы новый пиджак, и мсье Лафитт намекнул, что, возможно, ему перепадут излишки армейской ткани. В общем, они сводили концы с концами, да и у Станисласа опять завелись деньги.

Отношения между ними были почти как раньше, в прежние беззаботные деньки, но с некоторой разницей. Теперь они были мужем и женой. Незаконными, но все же супругами.

— Я буду ласков, — сказал он в первый раз, — и надену резинку.

— Что?

— Галошу. Или как там эти штуки у вас называются?

Ада не знала. До нее долетали обрывки разговоров девушек в мастерской миссис Б., но никто и никогда не садился напротив и не объяснял, что случается в первую брачную ночь. Ее мать твердила о таинстве брака, и Ада решила, что это таинство настолько святое, что у незамужних дети появляются совсем по другим причинам, чем у супружеских пар. Станислас покатился со смеху, когда она ему рассказала. Это берем, а то ни-ни. Да, корила себя Ада, заниматься этим, не будучи женатыми, дурно, но все казалось таким естественным: объятия до того тесные, что ее тело пропитывалось его мужским запахом, а ее плоть трепетала и таяла от исходившего от него тепла. Она была уверена, что он сделает ей предложение, как только закончится война, то есть всего через несколько месяцев она снова сможет называть себя порядочной женщиной.

— Ты правда не хочешь вернуться домой? — спросил Станислас.

Ада покачала головой. Она с ним, и в Париже, и не желает оказаться ни в каком другом месте. Вдобавок она так и не получила вестей от своих, хотя Станислас говорил, что отправил им еще одну телеграмму. Все хорошо. Работаю в Париже. Телеграммы стоят денег, это понятно, но все равно они могли бы написать ей — хоть что-нибудь.

После ужина заняться им было особо нечем. Вечерами город погружался во тьму, улицы пустели, кафе и бары прятались за закрытыми дверями и затемнением на окнах. Они играли в карты, в «пьяницу» или «двадцать одно». Ада пыталась читать по-французски, но это давалось ей тяжело. В газетах, насколько она понимала, по большей части писали о Германии и России, рассуждали о намерениях американцев и жаловались на поведение британских войск во Франции. Тем для разговора тоже не находилось. Станислас твердил, что Ада ничего не смыслит в бизнесе, и она прекратила его расспрашивать. Ее работа любопытства у него не вызывала. Что может быть интересного в подшивании подолов и экономном крое? В такие моменты Ада скучала по дому, по братьям и сестрам. Маме и папе. Она даже скучала по девочкам в мастерской миссис Б. С ними хотя бы бывало весело.

С декабря Станислас начал уходить по делам на всю ночь. Два-три раза в неделю. Долгие одинокие вечера — ни дела, ни мало-мальских развлечений. Старая чугунная батарея в комнате потрескивала и постукивала. Ада так и не привыкла к этому шуму, ей все казалось, что в дом кто-то вломился и топчется в темном углу, примериваясь, как бы половчее ударить. Со Станисласом рядом она не боялась, но по вечерам, когда его не было, она ложилась спать рано, стараясь согреться и оставляя зажженной маленькую свечку на тумбочке — убирайся, не подходи ко мне, — пока наконец не засыпала. Батарея грела слабо, а в десять отопление и вовсе выключали, и к рассвету в комнате стоял лютый холод. Порою вода в миске, которую они держали на столе, покрывалась тонким слоем льда.

Ада надеялась, что со временем они смогут позволить себе жилье получше, пусть с маленькой, но кухней; она бы готовила домашнюю еду для разнообразия — нельзя же каждый вечер ужинать в «Бар дю спорт». Ей надо научиться стряпать. Ада умела готовить тушеную баранину, но вряд ли ей удастся купить перловку, столь необходимую для этого блюда. Она могла бы освоить французскую кухню. Омлет, например, или суфле. Ада представила, как взбивает яйца; у поварихи в «Бар дю спорт» это получалось очень изящно.

На ее кухне непременно будет сушильный шкаф для белья, сейчас Ада развешивала постиранное на спинках кровати. А может, даже и небольшая гостиная: стол под красной плюшевой скатертью и зеркало у стены. Гостиную Ада украсит свежими цветами, если найдет их, букетиком в банке из-под варенья. Платили ей немного, однако их совместного заработка хватило бы, чтобы жить без затей, но достойно.

Но кое-что в их жизни изменилось.

— Видишь ли, Ада, — все чаще говорил Станислас, — я должен быть в настроении.

Поначалу она говорила себе, что должна считаться с его настроением, но потом забеспокоилась: когда супруги не прикасаются друг к другу, наверное, это неправильно. Однажды вечером она погладила его по щеке, пробежала пальцами по носу, пощекотала усы, легонько отбила ритм на его губах. Станислас отстранил ее руку:

— Нет, Ада. Не сейчас.

Она слушала, как он дышит, тяжело и вроде бы сердито, воздух толчками выходил у него изо рта.

— Ты любишь меня? — спросила она.

— Прекрати, Ада.

Он отбросил одеяло, встал. Ада слышала, как он натягивает брюки в кромешной тьме, путаясь в пуговицах и ругаясь, хватает рубашку со спинки стула, надевает ботинки и выходит, хлопнув дверью. Ада застыла. Зря она задала этот вопрос, зря приставала к нему. Мать говорила, мужчины таких не уважают. Мужчина предпочитает добиваться женщины. Она извинится, когда Станислас вернется. И они помирятся.

Станислас, которого она встретила в Лондоне, обворожил ее неназойливыми ухаживаниями, лестными комплиментами. Теперь он был другой. Война изменила его, война и его бизнес. Ночь за ночью он исчезал — по делам. Ей надо что-то предпринять, стать более соблазнительной. Купить новую помаду, если денег наскребет. Ада слишком молодо выглядит, щеки до сих пор не утратили девичьей округлости. Надо постараться выглядеть взрослее. Возможно, этого хочет Станислас — женщину постарше, поопытнее. Волосы у нее отросли. Она заплетет их и обернет косу вокруг головы — сейчас это модно среди самых изысканных парижанок. И он снова ее полюбит. Кто сказал, что в семейной жизни все и всегда гладко.

На Рождество она подарила ему носовые платки и трубку. Завернула подарки в газету и обвязала лентой, выпрошенной у мадам Лафитт.

— Спасибо, Ада. — Станислас взял пакет и положил на пол рядом с кроватью. Ей он преподнес рождественский чулок; точнее, простой серый носок, набитый фундуком, и флакончик духов.

L’Aimant, — прочла она. Влюбленный. Ну конечно! Он просто не мог произнести это вслух. С мужчинами такое случается. На флакончике стояло клеймо «Коти». Ада надушилась за ушами. На ее вкус, запах был сладковат, но ее радовало, что Станислас подумал о ней, потратил время и силы, набивая чулок, пусть всего лишь фундуком. Дома рождественскими чулками для всей семьи заведовал отец — кочешки брюссельской капусты чаще всего и пара картофелин. Ха-ха, ловко я вас надул, смеялся довольный отец. Но без апельсина в самой глубине чулка или маленького волчка никогда не обходилось, а мама к этому дню всегда шила им обновы.

Ада еще ни разу не проводила Рождество вне дома. Дорого бы она дала, чтобы оказаться сейчас на Сид-стрит. Пойти к мессе, пока отец готовит завтрак — яичницу с беконом и поджаренный хлеб. Потом он с мальчиками отправлялся в «Герб короля» выпить кружку портера, а мать с Адой готовили праздничный обед.

Ланч в «Бар дю спорт» ни по настроению, ни угощением не походил на рождественский обед дома. Они выложили кучу денег за бутылку вина. Настоящего французского. Вино было густым, тяжелым, темного, почти рубинового цвета и напоминало Аде сироп, разведенный водой. Ада к этому напитку почти не притрагивалась, но Станислас опрокидывал бокал за бокалом, словно воду пил, а прикончив бутылку, заказал бренди.

Он похлопал себя по животу, подмигнул ей:

— Главное в жизни — хорошо поесть, верно, Ада? Как насчет сыграть в «пьяницу»?

— Я не против. — Ада поднялась из-за стола.

В этот час мама обычно подает рождественский пудинг. Если отцу выплатили премию, значит, он купил капельку бренди в аптеке и полил им основное рождественское блюдо. Выключите свет! Отец поджигает спичкой бренди и несет к столу пудинг, полыхающий голубым пламенем.

— Ты хорошо пахнешь, — сказал Станислас. Открыв дверь в их комнату, он притянул ее к себе. От него несло алкоголем.

— Ты пьян, Станислас?

— Просто весел, Ада. Мужчина имеет право повеселиться на Рождество, разве нет?

Он обхватил ее руками, крепко сжал. Наверное, ей давно следовало пользоваться духами.

Разжав объятия, он упал на кровать и похлопал по матрасу, приглашая Аду присоединиться. Она сняла платье, чулки и легла рядом. Глаза у него были закрыты, он крепко спал, причмокивая бархатистыми губами и закинув одну руку за голову. Ада смотрела на него не отрываясь, пока не сгустились сумерки. Надо был встать, задернуть занавески, включить свет. Но в комнате было так тихо, так покойно в сумеречном свете, а Станислас все еще спал. Тыльной стороной ладони она провела по его щеке, лаская мягкую кожу, жесткие короткие волосы на висках. Он поймал ее запястье, крепко стиснул, и она вскрикнула от боли.

— Отстань, Ада. Сколько можно повторять? — Он взглянул на нее как на чужого человека, затем толчком уложил ее на спину: — Ладно, если тебе неймется…

Потянулся за резинкой, надел ее непослушными пальцами, ткнулся в Аду и отвалился, не издав ни звука. Потом перевернулся на другой бок и уснул.

Ада зарылась головой в подушку. Это не любовь, совсем, совсем не то, что было между ними раньше.

Зима уступила весне, и та обсыпала зелеными крапинками парки и деревья на бульварах. Несмотря на жуткий холод, зима, казалось, хранила людей от беды, спрятав под большим толстым одеялом затемнения. Теперь вечера стали длиннее, дни ярче, и Аде чудилось, будто невидимые поисковые огни высвечивают все вокруг, а когда над ней пролетал самолет, она вздрагивала. Самолетов летало все больше, и колонны солдат все чаще маршировали по улицам и бульварам, печатая шаг. Почти каждый день Ада покупала газету, а мсье Лафитт принес в мастерскую радиоприемник. Мадам Лафитт рассказывала, что, навещая сестру, видела британские танки неподалеку от бельгийской границы, неуклюжие чудовища, вспахивающие асфальт. По словам ее сестры, британцы переправили через границу тысячи людей; значит, жди лиха. Ада не могла вообразить такое количество солдат. Множество молодых мужчин в военной форме. Откуда они взялись? Кто их нарожал?

Станислас лишь пожал плечами:

— Чему быть, того не миновать. Мы с этим ничего поделать не можем. — Он вдруг стал прежним — беззаботным, улыбчивым.

Но Аде было не по себе. Война маршировала в подбитых гвоздями сапогах, левой, правой, левой, правой. Улицы в окрестностях бульвара Барбе заполонили беженцы: потрепанная одежда, изможденные лица, пожитки в детских колясках. Станислас словно не замечал их. Ничто его не беспокоило. А все потому, что он с континента. Континентальным все нипочем. И внешность у него не как у островного британца, иностранная наружность: уши, прижатые к черепу, светлые короткие волосы, полоска усов над верхней губой — почти как у Гитлера, думала Ада, хотя в то время многие так подстригали усы, следуя моде. Невероятно светлые глаза за стеклами очков. Он всегда носил очки. Ада не представляла его без них. Каким же крушением должна видеться ему их нынешняя жизнь, близкая к прозябанию.

— Для вас, мадам. — Станислас вынул руку из-за спины и подал ей круглую коробку. Ада развязала ленту: шляпка из лимонной соломки, без полей, с черной в крапинку вуалью. — Ваш пасхальный головной убор.

Шляпка не сочеталась с ее зимней одеждой, и на улице было не настолько тепло, чтобы надеть летнее платье, но Станислас, вероятно, из кожи лез в поисках подарка, ведь всем известно, что такого рода плетеные изделия нынче редкость.

Ада надела шляпку, опустила вуаль. Вещь не для девочки, но для женщины, взрослой женщины.

— Спасибо, — поблагодарила она.

— Не согласишься ли ты, как выражаются французы, faire une promenade?[9]

Ада засмеялась. Станислас редко говорил по-французски, по крайней мере с ней. Обычно по-английски, и он до сих пор путал «в» и «ф» и не мог произнести носовое «н», сколько Ада ни пыталась его научить. Настроение у него часто менялось. И он завел привычку делить кровать на две половины, свою и ее, баррикадой, сооруженной из чего попало.

Через две недели после Пасхи Германия вторглась в Норвегию, нейтральную Норвегию. В газетах писали о силах сопротивления и упорных боях, о британских войсках, посланных на помощь. По радио все кому не лень обсуждали линию Мажино и решали, что делать, если Германия нападет на Францию. Беженцев надо подвергать тщательной проверке. Симпатизирующих врагу расстреливать. Долг Франции собрать волю в кулак и ударить по захватчикам.

Соседи втянули головы в плечи, мсье и мадам Лафитт заметно приуныли. Особый запах витал в парижском воздухе. Его источали кожа женщин и рты кричащих младенцев, взрослые мужчины и лохматые псы, задиравшие ногу у фонарных столбов. Ада постоянно чувствовала этот запах — в ноздрях, на своей одежде, на Станисласе, когда он лежал ночью на своей половине кровати. Так пахнет, припомнила Ада, гнилая луковица, так пахнет страх.

Ходили слухи о введении продуктовых карточек. До чего же Станислас упрям, огорчалась Ада. Ах, если бы она сумела уговорить его уехать! Им лучше вернуться домой, пробиться обратно в Англию. Мсье Лафитт начал поговаривать о том, чтобы уйти на покой, тем более теперь, когда заказы почти иссякли, а пошив армейской формы — целая наука, для которой он слишком стар. Это грозило Аде потерей работы. И что тогда?

— Вам нельзя здесь оставаться, — сказал ей мсье Лафитт. — Такой молодой девушке. Слишком опасно. Поезжайте домой. Пока это возможно.

По ночам Ада думала о родном доме рядом с рекой, доками и портом, о младших братьях и сестрах, обретающихся бог весть в какой глуши, о матери, исхудавшей от переживаний, и о Станисласе, пропадавшем неведомо где до раннего утра; в одиночестве и тьме Аде не на что было отвлечься, и она вгрызалась в свою тоску и тревогу, словно лиса в лапу, защелкнутую капканом.

Однажды поздним майским вечером Станислас вернулся с опухшим носом и кровоточащей губой, очки в помятой оправе криво сидели на носу.

— Собирайся, — сказал он. — Мы уезжаем.

— Что случилось?

Он сполоснул лицо водой из-под крана. На кухонный стол упали бледно-розовые капли. Станислас утер полотенцем лицо, промокнул кровь на губе.

— Что случилось? — повторила Ада. — Кто тебя ударил?

— Неважно, — ответил он. — Просто собирай вещи. Немедленно.

Она потянулась с салфеткой к ссадинам на его лице, но он перехватил ее руку и отвел назад.

— Собирайся! — заорал он. — И побыстрее.

Ада знала, что он повышает голос, только когда сильно обеспокоен. Может, его приняли за немца?

— Ты меня слышишь? Мы должны уехать.

Он стащил ее чемодан с гардероба и бросил на кровать. Ада достала из шкафа платье, начала складывать.

— На это у нас нет времени. — Станислас вырвал платье у нее из рук, сгреб всю ее одежду вместе со шляпкой и запихнул в чемодан, сдернул ее белье со спинки кровати, где оно сушилось, швырнул сверху и с силой захлопнул крышку. — Идем.

Сам он не взял с собой ничего. Ада бежала за ним по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и все равно отставала. Запыхавшись, она уцепилась за перила из опасения споткнуться и упасть:

— Но куда?..

— Заткнись, — оборвал ее Станислас.

Консьержка уже ушла домой; в помещении, где она обычно сидела, было темно и пусто, на окне затемнение. На улицу они вышли через двор прямиком к черной машине, припаркованной у тротуара; этой машины Ада никогда раньше не видела. Станислас открыл багажник, сунул внутрь ее чемодан и распахнул дверцу:

— Садись.

Ада забралась на холодное кожаное сиденье, по голым ногам побежали мурашки. Станислас дергал за рукоятку стартера, пока машина, захрипев, не ожила, потом сел за руль рядом с Адой и рванул с места в темную ночь по узким треугольникам тусклого света, что отбрасывали затененные фонари. У Ады стиснуло желудок, и она ощутила во рту металлический привкус — привкус страха.

— Куда мы едем?

— В Бельгию.

— В Бельгию?

— Бельгия нейтральна.

Значит, она верно догадалась: его приняли за немца. Ей хотелось посочувствовать ему. В темноте она не видела его лица, но была уверена, что губы Станисласа крепко сжаты и он не желает обсуждать с ней случившееся. Он — сильный человек.

— Где ты взял машину?

— Одолжил.

И вдруг она вспомнила:

— Образцы! Мои образцы, я забыла их. Давай вернемся.

— Даже не мечтай.

— Ну пожалуйста, Станислас.

Он рассмеялся, злое насмешливое «ха-ха». Таким она его еще не видела.

Других машин на дороге не было, и они мчались по Парижу на всех парах, темные улицы и пригороды мелькали за окном. Наверное, они смогут вернуться сюда, но попозже, когда нынешний кошмар развеется без следа. Мадам Бретон сбережет образцы для Ады. Ведь консьержки всегда так поступают.

— Ты знаешь, как ехать? — спросила Ада.

— Кто я, по-твоему?

— И сколько времени это займет?

— Часов пять или шесть примерно.

Шесть часов — это долго. Станислас не сбавлял скорости.

— Они нас не догонят?

— Ты о ком?

— О тех, что взъелись на тебя.

Он промолчал, у Ады тоже отпала охота разговаривать. Она закрыла глаза, словно обессилев. Желудок у нее горел, в голове роилось множество вопросов, но урчание мотора и мерная тряска укачивали. Что-то произошло, что-то серьезное. А вдруг эти люди их догонят? Тогда и ей перепадет.

Должно быть, она заснула, потому что, когда Ада снова открыла глаза, мягкий серый свет пробивался сквозь ветви высоких деревьев и прозрачными пятнами ложился на дорогу.

— Рад, что тебе удалось поспать, — съязвил Станислас.

Ада потянулась, сжала и разжала ладони. Дорога стрелой уходила за горизонт, по обе стороны сельские угодья.

— Где мы?

— В Пикардии. Вроде бы.

Отец Ады часто пел «Розы цветут в Пикардии…», одну из своих самых любимых песен. Эту и еще «Типпирери». Услышать бы сейчас отцовское пение, с тоской, острой, как лезвие ножа, подумала Ада. В голове зазвучал его голос, тихий, нежный, и она начала подпевать ему, и до чего же печален был их дуэт: «…под серебристой росой. Розы прекрасны в Пикардии, но им не сравниться с тобой».

Станислас развернулся к ней лицом:

— Откуда это?

— Песня военных лет, — ответила Ада. — Солдаты пели ее в окопах. Наверняка у вас, немцев, были похожие песни.

Он сжал руль так, что костяшки побелели, мускулы на лице напряглись:

— Я не немец.

— Знаю. — Ада была сердита, измучена. Конечно, она сморозила глупость. Но и ему не следовало бы так грубо с ней разговаривать. Она ему не враг. — Думаешь, здесь опять будут воевать?

— Заткнись.

Ада вжалась в спинку сиденья и уставилась в окно, слезы щипали ей глаза. Она понятия не имела, где они находятся, по пути им не встретилось ни одного указателя. Они проехали мимо военного отряда — форма цвета хаки, каски и ружья наперевес.

— Британцы! — воскликнула Ада. — Остановись, я хочу с ними поговорить. — Она спросит, куда они направляются и зачем. Может, они возьмут ее под свое крыло. Доставят домой. — Пожалуйста, остановись, — взмолилась она.

— Не будь дурой! — рявкнул Станислас и добавил: — Навязалась на мою голову, так терпи, мать твою.

Прежде он никогда при ней не ругался. Повернув голову назад, Ада смотрела, как солдаты исчезают из виду.

Машина начала замедлять ход.

— Только не это… — простонал Станислас.

Он жал на педаль, переключал рычажки на приборной доске и отчаянно скрипел зубами. Мотор вдруг захлебнулся и затих. Машина встала.

— Нет! — выкрикнул Станислас.

Он вышел из машины, хлопнув дверцей. Ада испуганно наблюдала, как он открывает багажник, а потом закрывает с такой силой, что машина вздрогнула. Затем он подошел к ее дверце, дернул ручку:

— Вылезай.

— Но в чем дело?

— Бензин кончился.

— И что теперь?

— Пойдем пешком.

Ада ступила на подножку и спрыгнула на землю. Глянула назад, но солдат и след простыл. А что, если броситься бежать? Она могла бы их нагнать.

Крепко взяв за руку, Станислас с силой потянул Аду за собой.

— Чемодан, — опомнилась Ада. — Я не могу без него.

— Забудь. С чемоданом мы будем еле тащиться.

— Но моя обувь. Я не могу идти пешком в этих туфлях.

У нее была единственная пара туфель, скромные лодочки на высоком наборном каблуке. Она приехала в них во Францию и с тех пор носила не снимая, одна подошва протерлась до дырки. Вполне удобные туфли, но не для ходьбы.

— Тогда сними их. — Станислас не отпускал ее руку и не сбавлял шага.

— Далеко нам идти?

— Километров десять. А может, пятнадцать.

— Сколько это в милях?

— Семь миль, — ответил он. — Приблизительно. Или десять.

Десять миль. Ада никогда в жизни не одолевала такие расстояния на своих двоих, и вот поди ж ты, она мелко и часто перебирает ногами, почти подпрыгивает, стараясь держаться вровень со Станисласом.

Привал они сделали только однажды, когда Станисласу понадобилось облегчиться. Ада была рада передышке. У нее болели икры, и, усевшись на обочине, она скинула туфли. Старые и поношенные, они по крайней мере не натирали. Который сейчас час, она не могла сообразить, но солнце уже высоко стояло в небе. По пути им встретилось несколько солдатских подразделений. Аду так и подмывало крикнуть им: «Удачи, ребята!» — а потом попросить, чтобы помогли добраться домой, но Станислас велел ей помалкивать, пригрозив, что утихомирит ее раз и навсегда, если она хотя бы пикнет. Кроме них людей на дороге было изрядно: кто шел пешком, кто ехал на велосипеде — мужчины с подружками или женами, сидевшими на раме. Одна пара везла младенца и еще одного маленького ребенка, привязанного к багажнику. Иногда мимо проезжал автомобиль, доверху нагруженный багажом. Состоятельные люди, подумала Ада, таким плевать на перебои с бензином, для них топливо всегда найдется. Любопытно все же, у кого Станислас одолжил машину.

Он был суров с ней, но ведь он в ответе за них обоих. И старается как может. Он — ее защитник. Все будет хорошо, твердила себе Ада. Она везучая. Они оба везучие. Обойдется. И опять же, это бегство немного смахивало на приключение. Ей было жаль забытых тканевых образцов, но и только, да и ничего из того, что лежало в брошенном чемодане, везти в Англию в принципе не стоило. Одежда, которую она упаковала, — Станислас упаковал — износилась и повытерлась. А когда они окажутся дома, Ада мигом станет на ноги и нашьет себе новых нарядов. То есть, конечно, если миссис Б. возьмет ее обратно на работу. А если не возьмет? Не страшно, найдет другую, ведь нашла же она себе место в Париже. Хотя, возможно, они задержатся в Бельгии. Ада мало что знала о Бельгии. Она вытащила носовой платок, высморкалась. Спасибо, ее сумочка до сих пор при ней, и ей хватило ума перед отъездом сунуть в нее губную помаду и расческу. А кошелек и паспорт она всегда хранила в сумке, в боковом кармане.

— Мы почти у цели, — сообщил Станислас. Он повеселел, подал ей руку, помог встать. Дурным настроениям он никогда не предавался подолгу. — Пожалуй, — продолжил он, — объясняться с пограничниками будешь ты. Твой французский лучше моего. Ты не против?

— Что я им должна объяснять?

— Я избавился от своего паспорта, забыла? Скажешь, что он потерялся, или его украли, или мы выронили его впопыхах. Да что угодно. Я должен выехать из Франции.

— Но в моем паспорте не указано, что я замужем. Это документ незамужней женщины. Будь я на самом деле твоей женой, у нас был бы один паспорт на двоих — твой.

— Сочинишь что-нибудь.

Людей прибывало, и Ада увидела впереди очередь, змеившуюся по направлению к караульной будке и двум офицерам, которые стояли перед ней.

— Это она? — спросила Ада. — Бельгия?

Станислас кивнул, обнял ее за талию, прижал к себе.

Большинство в очереди говорило по-французски, но порою и на каких-то других языках, которых Ада никогда раньше не слышала. Спокойствие и порядок обеспечивали солдаты, что прохаживались туда-сюда. Французские солдаты, смекнула Ада. Двигалась очередь медленно, дюйм за дюймом. Порывшись в кармане, Станислас дал франк мальчику, толкавшему тележку с багетами и стальным бидоном, поблескивавшим на солнце. Ада, мучимая голодом и жаждой, была счастлива поесть хлеба и выпить воды; правда, металлическая кружка, прикрепленная цепочкой к бидону, могла быть и почище. Ну да французы всегда пренебрегали такими вещами.

Очередь не столько уменьшалась, сколько увеличивалась. Люди все подходили и подходили. Их здесь, наверное, сотни, прикидывала Ада, тысячи. Будто пол-Европы бежит в поисках спасения. Туфли начали ей жать. Она мечтала присесть, а еще лучше лечь, опустив голову на мягкую пуховую подушку. С такими темпами они простоят здесь весь день и всю ночь. Пограничники не торопясь проверяли документы, задавали вопросы, пристально вглядывались в беженцев. Открывали чемоданы, вытаскивая то хлопковое платье, то широкий пояс под смокинг — реликвии прежней жизни, с которыми люди не пожелали расстаться. Станислас стоял рядом с ней, озабоченно хмурясь.

Они чуть-чуть продвинулись. Ада скажет, что Станислас — ее брат. Простоватый — и она постучит пальцем себе по лбу. Мол, у него не все дома. Он не обидится? А может, выдать его за глухонемого? Мой брат не умеет говорить. У него украли паспорт. Не набросится ли он на нее потом, когда все закончится: «За кого ты меня принимаешь?» Или, наоборот, воскликнет: «Молодец, Ада! Я знал, что ты выкрутишься». Мысленно она репетировала фразы, припоминая французские слова и обороты. А вдруг она их забудет? Или офицеры глянут на нее и сразу поймут, что она врет? Это не ваш брат. Пройдемте со мной, мсье, мадемуазель. Надо бы предупредить Станисласа: не говори ни слова. Ада боялась, что синяки и ссадины на его лице вызовут подозрения.

Медленно, невыносимо медленно. По большей части людей пропускали через границу, но кое-кого заворачивали. Большая семья, бабушка с двумя сыновьями и дочерью — а может, невесткой — и внуками. Общим числом примерно человек десять. Дети были в гольфах, спускавшихся гармошкой по тощим ногам, мальчики в серых фланелевых шортах, девочки в нарядных платьях. Они стояли неподвижно, глядя широко открытыми глазами, как один из отцов тычет пальцем то в документы, то в детей. Пограничник покачал головой, знаком подозвал другого офицера с цветастой нашивкой на форме. Ада не слышала, о чем шла речь. Один из мальчиков взял пограничника за руку, пожал ее, улыбнулся, и вся семья перешла на другую сторону, в Бельгию. Ада вздохнула с облегчением. Если целой семье удалось пересечь границу, у них со Станисласом все будет отлично. Она наблюдала за каждым беженцем, не спускала с них глаз, а когда пограничники пропускали людей, улыбалась, радуясь за них. Семьи, одинокие женщины, старики… Наконец они оказались третьими в очереди. Пожилая пара впереди, он в пальто, подпоясанном веревкой, она в черной юбке с неровным подолом, колыхавшимся вокруг искривленных мясистых лодыжек. В войну все выглядят неказисто, ходят в старой одежде, заплатанной, заштопанной. Наверное, лучшие вещи берегут для перемирия. Пограничник проштамповал их документы, и Ада смотрела, как они, шаркая ногами, побрели в Бельгию.

Перед ними остался только один молодой человек, на вид ровесник Ады, розовые гладкие щеки без признаков растительности. При ближайшем рассмотрении пограничник казался угрюмым, недовольным. Крепкий орешек. Если Станисласа не пропустят, думала Ада, что тогда? Его арестуют? Отправят в тюрьму? А если он заговорит, они поймут, что она соврала. И ее тоже возьмут в оборот. Может, лучше остаться во Франции? Они могли бы спрятаться. Поменять имена. И все было бы шито-крыто. Зря они сюда притащились. Но еще есть время развернуться и двинуть обратно в Париж.

Мозоли давали о себе знать, и, пытаясь встать так, чтобы опираться только на одну ногу, Ада наступила на маленького игрушечного медвежонка, валявшегося на земле. Шерстяного, мягкого, набитого ватой, с ровными гладкими швами по бокам. Сдается, кто-то вязал свитер мужу, а из оставшихся ниток сплел игрушку для ребенка. Ада огляделась. Ни одного малыша поблизости. Она оставит медвежонка себе, он будет ее талисманом. Ада сунула находку в сумку.

Пограничник изучал документы молодого человека, вертел их так и сяк, разглядывал на свет. Затем отдал парню и указал налево, где на расстоянии нескольких метров располагалась небольшая контора.

— Mais[10]… — начал парень. Опустив голову, он едва не плакал. Но пограничник, не слушая его, уже подзывал Аду и Станисласа. Парень перекинул рюкзак через плечо и побрел к конторе.

Они подошли к офицеру. Ада лихорадочно припоминала заготовленные фразы. Мой брат, у него украли…

— Nationalité?[11]

Она не знала, стоит ли показывать паспорт. Она полезла за ним в сумку, за этой темно-синей книжечкой. Но вместо паспорта стиснула в ладони мягкого медвежонка. Принеси мне удачу.

— Nous sommes anglais[12].

Офицер, задрав подбородок, всматривался в их лица. Ада не осмелилась даже краем глаза взглянуть на Станисласа. Ее прошиб пот. Она ощущала влагу в подмышках, под коленками и на ладонях.

Не проронив более ни слова, пограничник небрежным взмахом руки отправил их на ту сторону и подозвал следующих в очереди, большую семью с пятью детьми.

Перейти границу вот так запросто? От напряжения Аду едва не тошнило, но теперь она испытывала нечто вроде разочарования. Ей даже не дали возможности произнести заготовленные фразы. А Станислас так и не узнал, до чего же она смышленая.

— Пронесло, — сказал он.

Они были в Бельгии.

Облегчение скоро сменилось страшной усталостью. Болели ноги, ныла спина, на пятке у Ады кровоточила мозоль. Поскорей бы все это закончилось, думала Ада. Ей хотелось лишь одного: приехать домой, открыть дверь — здравствуй, мама, вот и я. Казалось, не хватит сил сделать еще хотя бы шаг, и она представления не имела, где они находятся.

— Море отсюда далеко? — спросила она.

— Море? — засмеялся Станислас. — Очень далеко.

— Куда мы отправимся?

— В Намюр.

— Зачем?

— Намюр, ты что, не слышишь? Нам мир, — хитро подмигнул он. — Вот зачем.

— Как туда ехать?

Семья, что стояла в очереди за ними, суетливо пробиралась куда-то вперед, царапая Адины ноги чемоданными застежками, прижимая ее к Станисласу. Она положила голову ему на плечо:

— Хочу домой. В Англию. Разве нельзя отправиться туда прямо сейчас?

— Наверное, можно, — ровным тоном ответил Станислас. — Наверное. Но сначала Намюр.

— Почему? Я хочу домой. — И чуть не добавила «сию минуту», топнув ногой, как маленькая девочка.

— Нет, — сказал он. — Намюр.

— И что в Намюре?

— Одно дельце, Ада. Важное.

Что за дельце у него может быть в этом бельгийском городе, недоумевала Ада. Неизвестность и страх доканывали ее.

— Обещай, — она посмотрела Станисласу прямо в глаза, — что потом мы поедем домой.

Он поднес ее руку к губам, поцеловал костяшки пальцев:

— Обещаю.

На попутках они добрались до Монса и сели в битком набитый поезд, что останавливался на каждой станции и каждом семафоре. В Намюр прибыли уже к вечеру. С тех пор как почти сутки назад они покинули Париж, у Ады и крошки во рту не было, не считая багета в очереди на границе; она еле держалась на ногах. От вокзала Станислас повел ее по каким-то переулкам. Опираясь на его руку, Ада не спрашивала, куда они идут и знает ли Станислас адрес того места, куда ему нужно попасть, но в конце концов они остановились у маленького кафе, над которым висела вывеска «Пансион».

— Подожди здесь, — сказал Станислас, — пока я обо всем договорюсь.

Она села за столик перед кафе. Эта сторона улицы была в тени, но Ада слишком устала, чтобы перейти на другую сторону, освещенную последними косыми лучами майского солнца. Появился Станислас:

— Я все устроил. Хозяйка накормит нас тем, что у нее осталось, а пока мы едим, ее дочь приготовит комнату.

Не успел он договорить, как к ним подошла хозяйка с двумя бокалами пива. Станислас поднял свой бокал:

— За тебя, Ада Воан. Намюр.

Она нащупала медвежонка в сумке, чокнулась со Станисласом и улыбнулась. Им повезло.

Паштет, хлеб, колбаса. Пиво было мутным и сладким, но Ада выпила два больших бокала. Хмель ударил в голову, чему она нисколько не огорчилась. Напротив. Последний раз она была навеселе еще до войны — сто лет назад, как теперь казалось. «Кафе Рояль», мартини, один, другой, с вишенкой на палочке. Взволнованные влюбленные, они шли чуть враскачку по Пикадилли к остановке 12-го автобуса, где Станислас целовал ее под фонарным столбом, нежно касаясь губами ее рта. По дороге домой она сосала мятные леденцы, чтобы отбить запах алкоголя. И сейчас все было как тогда. Мрачность Станисласа как рукой сняло, ему — им — больше нечего опасаться. Намюр. Нам мир. Он больше не станет орать на нее или сердито молчать. У него снова легко на сердце, но как же резко он переходит от света к тьме. Это беспокоило Аду. Его настроения увлекали ее за собой. Когда он сиял, и она сияла, ей все удавалось, и счастье переполняло ее. Но когда он темнел лицом, ей чудилось, будто ее окутывает холодный туман.

Поужинав, они поднялись наверх, в отведенную им комнату. Аду пошатывало, она чувствовала, что от нее противно пахнет кислятиной, а волосы слиплись от пота и пыли. Заботливая хозяйка оставила на столе большой кувшин с водой, таз, полотенце и тряпочку для мытья.

— Я должна… — язык у Ады заплетался, — помыться.

Станислас кивнул и встал у окна спиной к ней. Ада намочила тряпицу, принялась обтираться. Ей послышался голос матери, и она увидела себя девочкой, стоящей у раковины на кухне. Тянись, тянись, выше, выше, тянись, тянись, ниже, ниже. Ада хихикнула и вдруг заплакала, от тоски по дому и страха у нее все сжалось внутри, в глазах потемнело, она словно падала в пропасть и не за что было зацепиться.

Это был не обморок, сознания она не теряла. Станислас подхватил ее и, уложив на кровать, торопливо расстегивал пуговицы на ширинке. У Ады кружилась голова, веки отяжелели. Ей хотелось только одного — спать. Она не увидела, но ощутила, как он раздвигает ей ноги, входит в нее нетерпеливо, с размаху, и она вскрикнула от пронзившей ее боли. Он скатился с нее и лег рядом. По ногам у нее текло. И даже пивной дурман не помешал ей заметить: он не снял рубашки.

Проснулась она в кромешной тьме. Затем раздался шум. Отдаленный грохот взрыва, уханье тяжелых орудий. Они не задернули шторы, и за окном в ночном небе вспыхивали белые и красно-оранжевые полосы.

— Станислас. — Его надо разбудить, Ада протянула руку.

Кровать была пуста, простыни холодные и несмятые. Ада села, окончательно проснувшись, паника сгребла ее в кулак, она задыхалась.

— Станислас.

Имя эхом прокатилось по пустой комнате. Случилось что-то плохое, предчувствие не обманывает ее. На ощупь нашла свою одежду, быстро натянула на себя. Господи, умоляю, пусть он вернется. За дверью послышались шаги. Всего-то вышел стрельнуть сигарету. Ада распахнула дверь — хозяйка поднималась по лестнице, освещая себе путь масляной лампой.

— Мадемуазель… — хозяйка запыхалась, карабкаясь наверх, — немцы здесь. Вам надо спуститься в подвал.

— Мой муж, — сказала Ада. — Где мой муж?

— Идите за мной. — Хозяйка повыше подняла лампу, чтобы света хватило обеим, и подобрала подол ночной рубашки.

— Но мой муж. — В голосе Ады звенел ужас, пронзительно, настойчиво, как гудок автомобиля. — Его здесь нет.

Они вошли в помещение кафе. Ада различала в темноте столики и стулья, тусклый блеск бутылок за стойкой бара. Хозяйка открыла люк, ведущий в подпол, и начала спускаться.

— Идемте, — обернулась она.

Ада искала Станисласа во тьме, пыталась уловить шелест его дыхания, учуять его запах, но в нос шибало только пролитым пивом и жженым сахаром.

— Мадемуазель, право, вы должны спуститься. Здесь опасно. — Хозяйка дернула Аду за лодыжку.

В кафе Станисласа не было. Он был на улице, в ночи, совсем один, в опасности. Взрыв, как удар грома вдалеке. Аду опять дернули, теперь за щиколотку и с такой силой, что она потеряла равновесие и схватилась за спинку стула:

— Спускаюсь.

В подполе она медленно огляделась в поисках огонька от сигареты, тени Станисласа под сводами. Я тебя заждался, Ада. Хозяйка закрыла люк и включила свет, единственную лампочку, едва рассеявшую тьму. В подполе было тесно от бочек, уложенных друг на друга в пять рядов, и громоздких грузовых тележек. От земляного пола пахло грибами. Хозяйка заранее принесла сюда кусок линолеума и два стула с прямыми спинками. Не забыла и корзинку с хлебом и сыром. Она подготовилась к этому дню, понимая, что войны не миновать. Жаль, что Ада этого раньше не понимала.

— Мой муж, — всхлипнула она. — Его нет.

— Ваш муж?

— Да. Где он?

— Ваш муж?

— Да. Mon mari. — Уж не глухая ли она, подумала Ада, или совсем глупая. — Человек, который снял у вас комнату вчера. С усами. В очках. Мой муж.

— Ах да, да, знаю, о ком вы говорите. Он еще вчера вечером уехал.

У Ады подогнулись колени, она села на стул. Кровь стучала в висках.

— Уехал? — тоненьким голосом переспросила она.

— Oui, — подтвердила хозяйка. — Отправился за женой. Они собирались в Остенде сесть на паром, а оттуда в Англию. Я сказала ему, что это еще как повезет, транспорт теперь ходит не по расписанию. А чему удивляться, с топливом-то беда. Но он уперся.

— Нет, — встрепенулась Ада. — Это какая-то ошибка.

— Ну что вы, — бодро и даже весело возразила хозяйка. — Он твердо стоял на своем. Говорил, что ему очень нужно вернуться в Англию.

Станислас уехал? Вместе с женой? В Англию, где ему светит тюрьма? Бессмыслица какая-то. Нет, это просто невероятно.

— А как же я? — вырвалось у Ады.

— Он сказал, у вас другое на уме. Мол, такая, как вы, не пропадет.

Силы покинули Аду, она сгорбилась и оцепенела. Наверняка хозяйка имеет в виду кого-то другого. Утром, когда рассветет, Ада пойдет его искать. Он где-то там заблудился. А может, и ранен. Она найдет его. Немецкие пушки пока далеко, пусть по звуку и кажется, что совсем близко.

Погреб вырыли рядом с дорогой. Ада слышала звуки проезжающих автомобилей, топот чьих-то ног по брусчатке, скрип тележек и резкий звонок велосипедов. Деревянный люк открывался на улицу, через него поставщики спускали бочки с вином и пивом. Сквозь щели пробивался дневной свет.

— Вам нельзя выходить, — сказала хозяйка. — В последнюю войну… с немцами же… тут такие ужасы творились. — Натруженные пальцы сомкнулись клешней на запястье Ады.

Ада выдернула руку:

— Может, он стоит там, на улице, и ждет. Надо впустить его.

— Он уехал, — помотала головой хозяйка.

Она не знает Станисласа, подумала Ада. Или неверно его поняла. Французский у него отвратительный. До нее донеслись голоса, приглушенные, сбивчивые, но о чем говорили, она не разобрала. Город не спал, наверху кипела жизнь, и Станислас — часть этой жизни.

Ада отодвинулась от хозяйки, взяла свою сумку, поднялась по ступенькам и открыла люк, ведущий в кафе. Все помещение было залито утренним светом, пылинки роились в солнечных лучах. Ада обернулась, хозяйка устало опустилась на стул.

— Vous êtes folle![13] — вздохнула старая мадам.

Отодвинув засовы на входной двери, Ада вышла на улицу. Воздух был свежим, солнце низким и теплым. Но сама улица погрузилась в безмолвную пустоту, будто по ней прошлась армия упырей и вычистила все живые души. В воздухе витал душистый аромат молодой листвы, распускавшейся на разлапистом дереве, что росло у обочины. Так пахнут деревья, когда они занимаются любовью, вспомнилось Аде, она со Станисласом в Ричмонд-парке — как же давно это было. Стертые ноги все еще саднили; Ада сорвала немного листьев, засунула их под пятку и зацокала, слегка прихрамывая, по улице.

Высокие дома из красного кирпича, остроконечные крыши с волнистыми башенками. Ада свернула на другую улицу. Никого. Какие немцы? Их тут и близко нет. К Аде приближался человек на велосипеде, и на секунду ей показалось, что это Станислас. Светловолосый мужчина миновал ее и обернулся, ухмыляясь. Ада прижала ладонь к груди. Ночью впопыхах она криво застегнула пуговицы, в образовавшемся просвете виднелась сорочка. Одевалась в спешке. Ночная бабочка. Выждав, пока велосипедист не отъедет подальше, Ада привела в порядок платье и бросилась бежать по булыжной мостовой, опасаясь, что мужчина вернется; мозоли запылали огнем. Мостовая закончилась у большой площади, кишевшей людьми. Ада остановилась, прикрыла нос рукой. Запах страха, который она впервые ощутила в Париже, пронизывал площадь, оседая противным едким привкусом на языке, замутняя слух и зрение. Лица, исполненные решимости, глаза, устремленные вперед, расставленные локти — люди кричали, орали, волоча детей и чемоданы, толкая велосипеды и детские коляски, нагруженные пожитками. Старуха в тачке: седые прямые волосы, худое изможденное лицо, слезы текут по впалым щекам, костлявые пальцы вцепились в деревянные боковины, а ее сын старается из последних сил не опрокинуть тачку. Все на взводе. Ада уже видела такое в Лондоне, в Париже. Но теперь все было по-настоящему. Немцы вот-вот войдут — в Бельгию, где еще вчера многие искали убежища.

Станисласа в толпе она не нашла. Может, он сбежал, либо его поймали и застрелили, и его тело уже гниет где-то во вражеском тылу. Ада закрыла глаза, пытаясь отогнать эту мысль, пытаясь разобраться в том, что произошло с ней и с ним. Откуда у него могла взяться жена? Покинув Лондон, они не разлучались ни на один день. Он всегда возвращался домой, пусть и за полночь. Ада бы догадалась. Нет, хозяйка пансиона ошиблась. Но зачем еще уезжать из Парижа так внезапно? И почему в Бельгию и обязательно в Намюр? Почему именно сюда?

Ее толкали и пихали. Ада сообразила, где она находится — рядом с вокзалом. Люди явно направлялись туда. Ей хотелось выбраться из толпы, подумать. Она попробовала развернуться и двинуться против течения. Ее не замечали, никто не уступал ей дорогу. Она была одна среди тысячи испуганных, рвущихся прочь людей. Станислас исчез бесследно. Она понятия не имела, куда ей идти и что делать. И спросить не у кого. Пусть уж лучше толпа ведет ее за собой. Наверное, эти люди знают, куда идут. Знают, где укрыться от войны.

Париж. Почему бы не вернуться в Париж? Мсье Лафитт, мадам Бретон. Они позаботятся о ней. Она объяснит, как получилась, что она уехала, никого не предупредив. Станислас попал в небольшую переделку. Его приняли за немца.

И вдруг мысль, как пощечина: что, если Станислас — на самом деле немец? Ведь говорила же ей миссис Б. и, сдается, была права. Он — шпион, Ада — его ширма. Она снова попыталась развернуться, но толпа давила со всех сторон. Двигайся вбок, велела она себе, вбок, вперед и опять вбок. Туда, где толпа пожиже.

Мужчина наступил ей на ногу, Ада вскрикнула.

— Excusez moi, mademoiselle, — обронил он, не поворачивая головы, не отрывая глаз от лишь ему ведомой цели. — Excusez moi[14].

Выбравшись на край площади, Ада встала под аркадой в стороне от толпы. Что он делал в Англии? Она ни разу не задала ему этот вопрос. Он привез ее в Париж. Уверял, что войны не будет, а потом сказал, что не может вернуться в Англию. И она не смогла его оставить. Они казались прекрасной молодой парой, она служила ему прикрытием. Откуда он брал деньги? Какими такими делами занимался? Любил ли он ее?

Какой же она была дурой. Обманутой простофилей. Затем Бельгия, Намюр. Нам мир. Ну конечно, он знал, что немцы наступают, не мог не знать. Это они хотят завоевать весь мир, и с ними у него была назначена встреча, не с женой, нет у него жены. Это всего лишь слово-пароль, у шпионов так принято. И конечно, она в глаза не видела его паспорт. Он не мог его показать. Этим он бы себя выдал. Объясняться с пограничниками будешь ты, Ада. Бросил ее здесь, избавился, как от лишнего груза, все кончено. Прикрытие ему больше не нужно, задание выполнено.

Самолет, возникший над головой, ровно и без умолку жужжал, словно гигантская оса. Он летел настолько низко, что Ада разглядела свастику на хвосте, крест на фюзеляже и призрачную фигуру пилота в кабине. Мгновение спустя — взрыв, совсем рядом, так что площадь содрогнулась. Толпа заголосила и рассыпалась. Ада слышала испуганное ржанье лошадей, крики детей, видела, как падают люди и по ним бегут те, кто устоял на ногах. Окаменев, Ада смотрела на то, что творилось на площади. Еще один самолет — и тут она сообразила, что летчик, заметив толпу, собирается ее бомбить. Расталкивая людей, она бросилась вон из аркады в ближайший переулок. Бежала что было сил. Когда упала вторая бомба, еще ближе, земля будто выгнулась, и Ада споткнулась и упала. Вставай, вставай. Она понимала, что надо побыстрее убраться с улиц и найти укрытие. Оглушительный грохот. Впереди осыпалось здание — великан на подогнувшихся ногах падал в густом облаке строительного мусора. Нужно вернуться в пансион, к хозяйке, в погреб, в убежище.

Она заставила себя подняться, огляделась. В воздухе клубы грязной пыли, жирные серые сгустки забивались в нос и рот, липли к ладоням, на ощупь и на вкус они были как пепел. Ада пыталась выплюнуть эту дрянь, но пыль облепила язык, будто промокашка, что впитывает слюну. Где находится пансион, на какой улице и как он называется, Ада понятия не имела и чувствовала, что заплутала. У нее намокла ступня. Падая, она разбила колено, и кровь стекала прямо в туфлю. Ступни пульсировали. Ада сбросила туфли. Надо бежать. Подальше отсюда. Наверное, пансион где-то справа. Она рванула через площадь. Затем вверх по улице, первый поворот направо, но улица, изогнувшись, опять вывела ее на то же место. Она лишь сделала круг. Толпа рассеялась в поисках спасения. Вдалеке опять зажужжал самолет, послышался резкий стрекот пулемета. Самолет подлетел ближе, и Ада, будто околдованная, смотрела, как продолговатая черная бомба падает за домами, окружавшими площадь. Кругом все затряслось. Звон выбитого стекла, осколок оцарапал Аде руку, и соседнюю улицу заволокло густым черным дымом. Самолетов все прибывало, бомбы сыпались все чаще. Нигде не было от них спасения. Повсюду битое стекло, а она босая. Ада снова надела туфли, морщась от боли, и снова побежала, теперь по другой улице, совершенно незнакомой, лишь бы подальше, подальше отсюда, и в такт бегу в голове у нее звучали слова — впервые за много месяцев она молилась. Прошу тебя, Господи, смилуйся надо мной…

За угол. Там двое. Стоят спокойно, не прячутся и смотрят на нее.

Сестры Благой Стражи. Черные рясы из толстой ткани и белые накрахмаленные апостольники. Ада узнала их по одежде. Точно в такой же ходит ее тетя Ви, вступившая в этот орден пятнадцать лет назад.

— Прошу вас, — слова кубарем скатывались с языка, рвались наружу, лишь бы только их услышали за ревом бомб, — пожалуйста, помогите. Aidez moi[15]. Меня зовут Ада. Моя тетя — монахиня, одна из вас, сестра Бернадетта из Лурда. Наверное, вы знаете ее? Послушницей она служила в Бельгии. (Или во Франции? Ада не помнила. В ту пору она была ребенком.) Я заблудилась. Мой муж… — Что им сказать? — Я осталась одна.

— Ваш муж? — переспросила одна из монахинь.

Раз соврала, стой на своем.

Ада поспешно кивнула. Стрельба и взрывы прекратились. Дым и пыль пеленой окутали город, в воздухе стоял запах раскрошенных кирпичей и гари. Другого шанса ей, скорее всего, не представится.

— Я потеряла мужа.

Она пошатнулась, перед глазами поплыло. Когда Ада пришла в себя, оказалось, что она сидит на мостовой, уткнув голову в согнутые колени.

— Мадам, — обратилась к ней одна из монахинь, — мадам, вам нельзя здесь оставаться. Это опасно.

— Помогите мне. — Голос Ады звучал глухо, словно издалека, в голове что-то щелкало. — Мне некуда идти.

Монахини подхватили ее под руки, подняли.

— Идемте с нами.

Ада оперлась на них, ноги покорно шагали, но тело обратилось в мягкую губку, сил больше не было.

Будто сквозь сон Ада слышала странную жуткую тишину, видела клубы дыма, плывшие в голубом небе, реку, сверкавшую под солнцем, и высоко на холме замок. Щербатая брусчатка, осколки стекла, а затем арка с надписью из кованого железа: «Обитель Святого Иосифа». Монахини ввели ее в просторную прихожую с мраморным полом в шахматную клетку и статуей святого Иосифа в натуральную величину в центре помещения. На сгибе руки святого покоилась лилия, другая рука застыла в благословляющем жесте. Одна монахиня двинулась по коридору, вторая подвела Аду к длинной деревянной скамье:

— Asseyez-vous. Attendez[16].

Ада села. Она по-прежнему чувствовала слабость и шум в голове. Особый шум: звуки падающих бомб и разлетающихся вдребезги зданий. Она давно толком не ела, ей бы сейчас картошки с мясом, а еще неплохо бы выспаться. Пошевелив ступнями, она освободилась от туфель. Ноги были черными от грязи и запекшейся крови. Она притянула к себе сумку, поцарапанную, пыльную и бугрившуюся там, где лежал игрушечный медвежонок. Если Ада до сих пор жива, то, конечно, благодаря медвежонку, он приносит ей удачу. Она порылась в поисках пудры и губной помады. Надо привести себя в божеский вид.

Звяканье четок, шелест тяжелых подолов, немудрящий запах талька — к Аде приближались монахини. Одна из тех, что привели ее в обитель, несла поднос. Рядом с ней незнакомая высокая и худая монахиня, вид начальственный. Должно быть, она здесь главная. Как к ней следует обращаться? — припоминала Ада рассказы тети Ви. Достопочтенная? Матушка? Мать-настоятельница? За высокой шла пожилая монахиня со строгим лицом в красных прожилках и в роговых очках. Первая поставила поднос на скамью рядом с Адой. Стакан воды и хлеб. Высокая подошла к Аде, протягивая руки в приветствии.

— Я мать-настоятельница, — назвалась она.

Ада попыталась встать, но у нее подогнулись колени. Настоятельница села рядом, указала на поднос. Mangez[17]. Ада выпила воды, смягчившей ей горло. Отломила кусок хлеба и сунула его целиком в рот.

— Вы англичанка, — продолжила настоятельница, — и вы потеряли мужа. (Ада кивнула.) Ваше имя?

— Ада Воан.

— Вы племянница нашей возлюбленной сестры Бернадетты Лурдской?

Ада опять закивала. У нее дрожали губы. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой и такой напуганной.

— Напомните, как звали вашу тетю, прежде чем она приняла святой обет?

— Тетя Ви, — брякнула Ада и тут же поправилась: — Вайолет. Вайолет Гэмбл.

— И когда она вступила в орден?

— Не помню, — призналась Ада. Она понимала, что ее проверяют. А вдруг она самозванка. Ответь она неверно, и ее выгонят обратно на улицу. — Я была совсем маленькой, когда она уехала из Англии, но, по-моему, это случилось лет пятнадцать назад. Или десять. — И добавила: — Если не ошибаюсь, она провела какое-то время здесь, в Бельгии.

— А где она жила прежде? — спросила краснолицая монахиня. По-английски она говорила с ирландским акцентом и на Аду смотрела недоверчиво, словно та бессовестно врала.

— В Лондоне, — ответила Ада. — В Уолворте, на Инвилл-роуд, дом 19.

Краснолицая скосила глаза на мать-настоятельницу, взглядом подтверждая сказанное пришелицей.

— Пожалуйста, помогите мне, — взмолилась Ада.

— Как? — спросила настоятельница. — На нашем попечении старики. В первую очередь мы должны позаботиться о них.

— Я буду работать у вас. — Тетя Ви говорила, что они постоянно нанимают мирян, чтобы те убирали помещения, мыли посуду, заправляли постели. Ада могла бы делать то же самое. Они должны взять ее к себе. — Позвольте мне остаться, прошу вас. Я буду выполнять любую работу. Мне некуда идти.

Настоятельница погладила Аду по руке, встала и направилась в угол прихожей, знаком подзывая строгую монахиню. Повернувшись спиной к Аде и сдвинув головы, они держали совет. Какие доводы приводили обе, Ада не слышала, да и вряд ли поняла бы, если бы даже услышала. Настоятельница говорила очень быстро. Спустя несколько минут решение было принято.

— Мы дадим вам приют, — объявила настоятельница, возвращаясь к скамье, а затем пожала плечами: — Но как надолго? — Она развернула ладони вверх к потолку: — Je ne sais pas[18]. Если британцы помогут нам и отгонят немцев, то на неделю или две. Но потом вы должны уйти.

Ада тихонько выдохнула. Здесь она будет в безопасности даже в большей безопасности, чем в пансионе. Вдобавок пансиона ей все равно не найти, особенно теперь, в дыму и под бомбами.

— Спасибо, мать-настоятельница, — сказала Ада. — Я вам так благодарна.

Скоро сюда придут британцы. И все наладится. Аду отправят в Лондон, к маме и папе.

Молча приняв благодарность, настоятельница сложила руки под наплечником.

— Сестра Моника, — движением головы она указала на другую монахиню, неодобрительно взиравшую на Аду, — опекает наших послушниц. Вверяю вас ей. У меня очень много дел. — Повернувшись на каблуках, настоятельница зашагала по коридору.

— Не только у нее дел невпроворот, — сурово заметила сестра Моника. — Времени ни на что не хватает.

— Я могу помочь, — вызвалась Ада, хотя больше всего ей хотелось спать.

— Ты? Как?

— Я умею шить. И убирать, и…

Сестра Моника фыркнула и направилась прочь, бросив через плечо:

— Ну тогда иди за мной. Мать-настоятельница велела сделать из тебя монахиню.

Ада встала, зажав сумку под мышкой:

— Сделать из меня монахиню?

— Сказала, что надо переодеть тебя в нашу одежду. Святотатство, — прошипела сестра. — Не говоря уж о том, чем нам это грозит. А что, если немцы одолеют? А?

В конце коридора была высокая двустворчатая дверь, Ада прочитала: «Только для насельниц обители». Сестра Моника провела Аду через эту дверь, затем вверх по длинной деревянной лестнице, ведущей в другой коридор, и оттуда в просторное помещение, где на полках лежали стопки одежды, белья и полотенец. Сестра Моника швырнула Аде полотенце и указала на дверь напротив:

— Тебе надо помыться. Но потом не трудись одеваться. Накинешь вот это, — сказал она, подавая длинную белую сорочку, — и возвращайся сюда. Мойся побыстрее, а не до глубокой ночи. Воды наливай на два дюйма, не больше, и не забудь прибрать за собой.

Большая ванна на ножках в форме звериных лап. Плиточные пол и стены. Зеркала нет. И ладно, подумала Ада. Ей бы не хотелось увидеть, на кого она сейчас похожа. Она открыла кран. Трубы с воем и стонами изрыгнули воду. Ванной здесь не часто пользуются, сообразила Ада. В трубах полно воздуха, точно как в колонке в родительском доме. Раздевшись, Ада ступила в горячую воду, мозоли пощипывало, и вода вскоре слегка помутнела от ее грязных ног. Ада опустила голову на край ванны, намочив концы распущенных волос. Закрой она глаза, крепко уснула бы.

Сестра Моника нетерпеливо застучала в дверь:

— Выходи. Некогда мне тебя дожидаться.

Ада наскоро вытерлась, надела сорочку через голову. Ткань липла к влажному телу. После ванны и еды Ада чувствовала себя лучше, почти самой собой.

— Садись. — Сестра Моника придвинула ей стул. В руке монахиня держала огромные ножницы. Ада уставилась на этот секатор. — Даже не думай противиться, — продолжила сестра Моника. — Я тебя насквозь вижу, Ада Воан.

Ада покорно села, и сестра Моника ухватила прядь ее волос. Ножницы лязгнули — каштановый локон плавно упал на пол. Ада слыхала, что монахини бреют головы, но если она здесь всего на несколько дней, зачем ей это? Что за дурацкий вид у нее будет, когда она вернется в Лондон. Клочья волос скатывались по сорочке ей по ноги.

— Так, встань вон там, — закончив, приказала сестра Моника.

Ада пощупала голову. Ее не обрили, но подстригли почти под ноль, до сухой колючей щетины. Волосы густого янтарного цвета валялись на полу, словно ворох опавших листьев. Ее нарочно так оболванили. По злобе. Теперь ей придется носить шляпу, пока волосы снова не отрастут. Жаль, что она не смастерила тюрбан из образцов тканей, забытых в Париже, тогда бы она не особо расстроилась. А теперь придется ходить с этим безобразием, разве что найдется платок, чтобы повязать на голову.

Сестра Моника рылась на полках, вытаскивая одно одеяние за другим.

— Наденешь то, что осталось от сестры Жанны. Она умерла на прошлой неделе. Держи панталоны. С них мы начинаем. — Она протянула Аде ситцевый квадрат с двумя штанинами: — Вступи в них и завяжи. На талии. И на ногах.

Ада так и сделала. Панталоны были широченными.

— У вас нет поменьше?

— А потом ты потребуешь трусы, сшитые на заказ у французского портного? — огрызнулась сестра Моника; Ада промолчала. — Теперь это.

Лифчик и нижняя юбка, ряса и наплечник (саржа, черная), пояс и четки. Сестра Жанна была крупной монахиней, Ада путалась в ее одежде. Туфли и чулки были велики не на один размер.

— И наконец, апостольник. — Сестра напялила его на Аду, крепко натягивая, чтобы он плотно облегал голову. — Застежка вот здесь. — Пальцы сестры царапали Аде подбородок, пока та впихивала пуговицу в тугую петлю на крахмальном льне. — И еще кое-что, — вспомнила сестра. — Когда начнутся месячные, подойди ко мне и попроси прокладку. А это что, обручальное кольцо? — прищурилась сестра. — Отдай мне.

Ада сняла кольцо и вручила монахине.

— И почему, скажи на милость, оно оставило зеленый след на твоем пальце?

Ада и без нее знала, что золото не настоящее. Хмыкнув, сестра Моника вонзила в Аду тот самый взгляд, которым видят насквозь:

— Сестра Бернадетта, знаешь ли, рассказывала мне о вашей семье. И я многое запомнила. Воан — твоя девичья фамилия. Замужем она, как же. Ты — падшая женщина, блудница, я матери-настоятельнице все про тебя выложила.

Ада растерялась. Зачем она соврала? Теперь, если она скажет правду, никто ей не поверит, никто не посочувствует. Поскорей бы отделаться от сестры Моники, найти мать-настоятельницу. Ада ей все объяснит. Настоятельница была так добра к ней.

— Дай свой паспорт, — деловито продолжила сестра Моника. — Он будет храниться у нас.

Ада открыла сумку, вытащила медвежонка и паспорт. Сестра Моника сунула паспорт в карман.

— Сумку надо сжечь. На тот случай, если придут немцы.

Ада не осмелилась возразить и покорно передала ей сумку.

— И медвежонка.

Медвежонок приносит ей удачу, но вряд ли монахиня поймет, а тем более такая. Ада затрясла головой, нащупала карман в рясе и спрятала в него игрушку.

Стены загудели, и секунды спустя раздался взрыв. Немцы опять бомбили, снаряды падали где-то поблизости. Сестра Моника перекрестилась, схватила Аду за руку, и они бросились бежать по коридору. Тяжелые юбки затрудняли бег. Через двери, те, что «Только для насельниц», со всех ног в большую палату, пропахшую дезинфекцией, где десятка два стариков лежали плашмя либо сидели на краю постели, спустив ноги. В помещении было два выхода, и Ада увидела, как монахини, выстроившись в цепочку, волокут через дальнюю дверь кровати в коридор. Они эвакуировали палату и, прежде чем закатить кровати в лифт, подтыкали простыни.

— Помоги им, — приказала сестра Моника.

Взглянув на молодую женщину, что выводила из палаты стариков, Ада подошла к ближайшей кровати, обхватила руками дряхлое старческое тело, подняла на ноги, и старик тяжело навалился на нее. От него воняло мочой, изо рта дурно пахло. Найдя свою палку, он зашаркал прочь. Ада направилась к следующему подопечному. Этот был крупнее, Ада едва не сгибалась под его тяжестью. Сам он идти не мог, и Ада подпирала его сбоку. Медленно, с трудом они спускались вслед за остальными по крутой каменной лестнице в сводчатый подвал.

Иногда бомбы падали так близко, что пол в обители ходуном ходил. А порою тишину прорезывало лишь пулеметное так-так-так вдалеке. Ада спала в постели покойной сестры Жанны и жила по ее расписанию. Подъем в пять, колокол, призывающий к молитве, «Ангел Господень», утренняя служба. Стоять на коленях было больно из-за незатянувшейся ссадины. Ада отсчитывала дни — уже четвертые сутки она в монастыре. Работа с утра до ночи. Она мыла старух, расчесывала их тонкие седые волосы, брила мужчин и обтирала их «принадлежности». Хуже всего было выносить судна. Случалось, старики мочились в постель, и Ада снимала промокшие простыни, наводила чистоту. Господи, прошу, молила она про себя, сделай так, чтобы немцы отступили. Позволь мне уехать домой. Она была благодарна настоятельнице за то, что ее приютили, но чувствовала, что долго здесь не выдержит, а тем более под присмотром сестры Моники. Сестра Злыдня — дала ей прозвище Ада.

Обитель по большей части переместилась в подвал. Мать-настоятельница решила, что так будет спокойнее дожидаться, пока немцы отступят и бомбардировки прекратятся. Каждое утро после «Ангела Господня» настоятельница пересказывала новости, почерпнутые у священника, слушавшего радио. Пятый день, подсчитала Ада. Немцы прорвали оборону союзников в Арденнах. Ада представления не имела, где это, но понимала, что ситуация принимает серьезный оборот. Шесть дней. Восемь. Брюссель пал. Девять. Антверпен захвачен врагом. Ада зажимала уши ладонями. Десять. Тяжелые бои. Четырнадцать. Шестнадцать. Больше двух недель прошло. Но не может же это длиться вечно. Остановите их. Прогоните. А вдруг наши ребята не смогут сдержать немцев? Что тогда? Ада не хотела жить в подвале в облике монахини, подчиняться настоятельнице в каждой мелочи, непрестанно молиться, вместо того чтобы выйти наружу и сражаться, как те солдаты, британские парни, что встретились ей на дороге. Хотя и не была уверена, хватит ли ей храбрости.

Тугой жесткий апостольник натирал подбородок, от него чесалась голова. Однажды она увидела свое отражение в окне. Черная и бесформенная. В монашеском одеянии было жарко, и Ада подумывала избавиться от какого-нибудь из нижних слоев, но трусила: вдруг сестра Злыдня уличит ее? Среди монахинь были и англичанки, насколько Ада могла судить, но все они вынужденно говорили по-французски, и Ада затруднялась определить, кто из них ее землячка, а кто нет. Ей не с кем было поговорить. Она скучала по Станисласу.

Затем настоятельница сообщила им, что король Бельгии сдался, как и армия после восемнадцати дней упорного сопротивления. Страной теперь управляет Германия. Но здесь, в обители, они должны и впредь следовать своему призванию заботиться о бедных, больных и немощных, что бы там ни было. А как же я? Этот вопрос Ада не успела задать — в парадную дверь позвонили, потом опять. Звон гулким эхом отскакивал от сводов маленькой часовни, устроенной в подвале. Основание креста вибрировало, свечи мигали.

Мать-настоятельница жестом велела монахиням сесть. Послышались голоса сперва в отдалении, потом все ближе. Стук сапог над головой, ать-два, ать-два, топот на каменных ступенях, затем в коридоре. В ожидании настоятельница стояла у алтаря, глядя поверх голов. Дверцы часовни распахнулись, ударившись о стену. Вошли двое немецких военных в сверкающих сапогах, в серой форме, чистейшей и отглаженной, воротники наглухо застегнуты и проколоты знаками отличия. Ада не сомневалась, что эти двое явились не одни, остальные караулят у входа в монастырь. Военные промаршировали к алтарю. Один из них снял фуражку, повернулся к монахиням лицом и заговорил по-французски.

У Ады пересохло во рту, сдавило горло. Вот она, британка, сидит перед нацистами — и так близко, что могла бы дотронуться до них. Враг. Прижимая ладони к бедрам, Ада пыталась унять дрожь в коленях. Монахиня, сидевшая рядом с ней, перебирала четки, лицо у нее было пепельно-серым. У той, что сидела впереди, тряслись плечи; уж не плачет ли она, подумала Ада. Она не понимала, о чем говорит немец; его французский был очень правильным, но у Ады не получалось уследить за его речью. Что-то о паспортах, иностранцах, врагах. Британки. Ради их безопасности. Спокойствие. Собрать вещи. Выйти и встать у входа в обитель.

Военный кивнул настоятельнице, вытянул руку: Хайль Гитлер — и вместе с напарником зашагал обратно между рядами скамеек, печатая шаг.

Стальные нашлепки на их сапогах выбивали искры на холодных каменных плитах.

Мать-настоятельница выждала, пока они не покинут часовню, и закрыла двери. Засов тихо, благопристойно щелкнул. Настоятельница глубоко вздохнула:

— Помолимся.

Монахини опустились на колени, уткнули лица в ладони. Беззвучная молитва. Службы Ада любила за возможность помечтать, но сегодня она молилась всерьез, отчаянно. Вот она, война. Настоящая. Не та невсамделишная, что они со Станисласом застали в Париже, когда ничего, по сути, и не происходило. Но теперь война стоит у порога, и Ада одна в чужой стране, где оказалась исключительно по собственной глупости. Почему она не вернулась в Англию, когда по Ла-Маншу еще курсировали суда? Станислас исчез, а она осталась далеко-далеко от дома. Господи, прошу, умоляю, спаси меня. И добавила: Спаси нас всех. Мать-настоятельница оторвалась от загородки, что окружала алтарь, и встала:

— Сестра Бригитта, сестра Августина. — Такой мягкой, нежной интонации в ее голосе Ада никогда еще не слышала. Названные сестры встали. — Сестра Тереза, сестра Жозефина, сестра Агата, сестра Клара.

Монахини поднялись одна за другой.

— Сестра Клара, — повторила настоятельница, глядя на Аду.

Забыла! Ей дали это имя. Клара. Она его ненавидела. Имя было не по ней.

— В обители пять монахинь из Британии и сестра Клара, у которой имеется британский паспорт. Теперь в Бельгии хозяйничают немцы. Ради всех и каждой из нас мы должны им подчиняться. Мы не можем солгать им, сказав, что вы бельгийки. — Уставясь на запертые двери, настоятельница снова перевела дыхание. Монахини сидели не шевелясь, только отвороты апостольников шуршали с каждым их вздохом. — Да благословит вас Господь, да сохранит Он вас.

По проходу к Аде приблизилась сестра Моника:

— Ты тоже.

— Зачем?

— Немцы отлавливают британцев. — Голос у сестры Моники дрогнул, она закусила губу, явно сдерживая слезы. Ада и не представляла, что сестра Злыдня способна чувствовать. — Они сделают из вас военнопленных. Ты должна пойти с ними. И, самое главное, не выдай ни себя, ни других. Их жизни зависят от того, станешь ли ты держать язык за зубами, поняла?

— Но почему это зависит от меня? — растерялась Ада.

— Мы солгали, да простит нас Господь. Сказали, что ты монахиня. Если они выяснят… — Маленькие глазки за очками сестры Моники смотрели страдальчески. Творились ужасы, говорила хозяйка пансиона. И отец Ады: Немцы едят младенцев, ты не знала? — Последствия будут губительными, и целиком на твоей совести.

— А вы разве не идете с нами?

— Нет, — устало ответила сестра Моника. — У меня ирландский паспорт. — Она коснулась Ады, пожала ей предплечье, непредвиденный жест участия. — Можешь взять сумку сестры Жанны и ее Библию.

Из часовни Ада выходила, перебирая одной рукой четки, а другой сжимая в кармане свой добрый талисман — медвежонка.

Прежние тревоги — как добраться до дому без денег, без вещей — показались сущими пустяками, когда на плечи Ады навалились новые страхи, и эта поклажа с каждым днем становилась все тяжелее. Она в ловушке. Все они в ловушке. О том, чтобы сбежать, не было и речи. Неужто ей навеки уготовано остаться сестрой Кларой и ухаживать за стариками в доме для престарелых посреди нацистского Мюнхена?

Сестре Бригитте удалось взломать чердачное окошко, но теперь его нельзя было закрыть. Аду это не беспокоило: в комнатенке под самой крышей было жарко и душно. Ранним утром прилетали голуби, царапая крышу и курлыкая со своими дружками и подружками. В комнатенке, где стояло двое нар, обитало шесть монахинь. Спали по очереди. Неудобств это не причиняло, поскольку трое работали по ночам, занимая постели тех, кто отправлялся в дневную смену.

Никогда еще Ада так не выматывалась. От неизбывной усталости она стала дерганой и слезливой, совсем как тетя Лили: в Первую мировую дирижабли-бомбометатели довели тетушку до нервного расстройства и облысения. Ада старалась не вспоминать о доме из боязни утратить всякую выдержку, хотя сестра Бригитта уговаривала монахинь сосредоточиться на счастливых моментах довоенного времени, мол, это придаст им сил. Сестра Бригитта была у них главной, их новой матерью-настоятельницей. Иногда они так к ней и обращались. Она была не слишком старой, слегка за тридцать, по прикидкам Ады. Тем не менее сестра Бригитта вела себя невозмутимо, благоразумно и слыла умелым переговорщиком. Упорствовала, когда это было необходимо, уступала, когда того требовала осторожность. Она добилась, чтобы им постелили матрасы на нары и разрешили присутствовать на службах, которые вел приходящий священник. Отец Фридель был дряхлым стариком. По нему плакала койка в их доме для престарелых. Из молитв на латыни он помнил только In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti[19], объемистый саквояж священника оттягивал ему руку, и после службы, шаркая ногами, он обходил палаты вместе с доктором, путая имена живых и умерших.

Ада с сестрой Бригиттой и «серой мышкой» сестрой Агатой работала днем. Дневная смена была куда утомительнее ночной: бодрствующих стариков требовалось кормить и мыть, давать им лекарства, выдавливать гной из царапин и язв. От пациентов дурно пахло. Целыми днями они лежали в кроватях, шевеля костлявыми пальцами, руками-граблями. Ада стригла им ногти на ногах, выковыривала въевшиеся в кожу ороговелости. Она же обмывала покойников, белесые сероватые тела, которым уже ничто не разгонит кровь. Поднимала окоченевшую руку до щелчка в лопатке и терла мыльной тряпкой по зернистой обвисшей коже. Левая рука. Правая. Перевернуть тело на живот, помыть спину, перевернуть обратно, вывернуть правую ногу, высвободив мошонку, помыть «принадлежности», затем левую ногу. Ступни и между пальцами. Остричь ногти, вытянуть покойника по струнке — и вот он готов к встрече с Создателем.

Ада не знала, насколько ее хватит, как долго она сможет терпеть эти окоченевшие трупы, свернувшуюся кровь, запахи гниения и формальдегида, пропитавшие все вокруг. Ей хотелось прикасаться к тугой плоти, заглядывать в светящиеся глаза, а не закрывать веки над тусклыми впадинами. Хотелось бархатистой кожи, пульсирующей крови и надежды, что возникает вместе с жизнью и дыханием. Аде едва исполнилось девятнадцать. Она была молода, самая пора жить на воле, на свободе, но ее окружала смерть, она была у смерти в плену. Так много мертвецов, еще больше немощных, тронувшихся умом. Отец Фридель у могильных ям, брызгающий святой водой на гробы.

С восьми утра до восьми вечера, день за днем, неделя за неделей. Ужин. Отдых. Отдых? По вечерам они стирали свою одежду, коленкоровые панталоны и нижние юбки набухали тяжестью и не столько сохли, перекинутые через перекладины нар, сколько плесневели; подкладки для месячных побурели, апостольники обмякли и утратили белизну. Ада штопала чулки. Сестра Бригитта раздобыла у охранников иголку и немного штопки, и Ада с удовольствием водила иглой, сплетая нитяные заплатки. Это занятие поднимало ей настроение, она словно переносилась в то время, когда работала портнихой, в ту прошлую жизнь. И молитвы. Всегда эти молитвы. Ада закрывала глаза и норовила вздремнуть, пока они молились; стоя на коленях, слегка раскачиваясь, она старалась заглушить благочестивое бормотание сестры Бригитты мыслями о Станисласе.

Она удивлялась, как они выжили, пока их везли в вагоне для скота из Намюра через Францию и пол-Германии. Июньская духота, вечные сумерки в вагоне, где день ото дня становилось все жарче. Ада оказалась зажатой между сестрой Бригиттой и другим пленным, мужчиной из Глазго, он ругался и дергался, то и дело пихая локтем Аду. На каждой станции к ним заталкивали новых арестантов и в конце концов набили вагон так, что уже нельзя было пошевелиться. Ада пробовала разминать ноги, вставая на цыпочки и снова опускаясь на пятки, но щиколотки все равно опухли, и даже огромная обувка сестры Жанны начала жать. Высокий мужчина, стоявший в углу, взял на себя роль старосты. Англичанин и, судя по выговору, из богачей с университетским образованием; наверняка, думала Ада, раньше там, на родине, он был большим начальником, возможно в военном чине, или врачом.

— Мы едем на море, — раздавался его зычный голос, — с ветерком. Давайте же затянем песню. Вместе, хором: «Десять бутылей уснули на стене, и одна, бух, свалилась во сне…»

Сперва пение встряхивало Аду, но шли дни, голоса слабели, вагон стихал, и молчание нарушали только нервные всхлипы или крик ребенка. Самозваный староста заставлял их двигаться ради циркуляции крови, норовил освободить место для больных, чтобы те могли присесть или прислониться к стенке. Люди продирались то вперед, то вглубь вагона, наступая Аде на ноги и толкаясь, но вскоре она перестала ощущать эти толчки. У них не было воды, спали они тоже стоя, под стук колес и лязг тормозов.

— Возблагодарим Господа за Его милость к нам, — сказала сестра Бригитта, когда спустя шесть дней они прибыли в Мюнхен и узнали, чем им придется заниматься. — Наше призвание — обихаживать больных стариков, и неважно, где они обитают. — Она взглянула на Аду: — Или что они за люди.

Сестра Моника, должно быть, рассказала ей, что и кого она разглядела в Аде. Надо вести себя тихо, подумала Ада.

Ада не соглашалась с сестрой Бригиттой. Пусть старые и дряхлые, но эти люди были врагами.

На весь вагон было одно ведро. Многие стояли в запачканной одежде, плача от унижения. Ноздри Ады были забиты ее собственной едкой вонью, а во рту и горле было сухо как в пустыне. Тук-тук, тук-тук-тук. Поезд остановился. На путях послышались отрывистые крики. Боковины вагона опустили, и узники заморгали от яркого света; они тянулись наружу, жадно глотая воздух, словно рыбы, выброшенные на берег, и не замечая, что спотыкаются о тела мертвецов и умирающих. Надпись на здании вокзала: Мюнхен.

— Бавария, — прошипела сестра Бригитта. — А еще католиками называются.

Да какая разница, где они и куда попали? Ада не знала, где находится Бавария, и не желала знать. Все, чего ей хотелось, — сбежать или умереть. Пусть ее пристрелят, разорвут на части, лишь бы не мучиться здесь. Но она была слишком слаба, чтобы бежать, и слишком напугана.

В палатах им не разрешалось разговаривать ни друг с другом, ни с кем-либо еще. И пусть не в тюрьме, но они были заключенными, дармовой рабочей силой, охрана не спускала с них глаз. Дом для престарелых был крупным учреждением, но предназначенным только для мужчин, бывших армейских офицеров и отошедших от дел людей с доходными профессиями, непростых людей, способных платить за услуги. Сюда приходили и здоровые мужчины, вдовцы по большей части, не умевшие наладить быт после смерти супруги и не желавшие нанять экономку. В их распоряжении была уютная гостиная, просторная столовая и обширная оранжерея с выходом на свежий воздух. Немощные постояльцы были много старше, их размещали в больничном корпусе. Охранники являлись в палаты, тыкали в монахинь дубинками, орали на них и на работавших там женщин, полек с нашитой буквой «П» на обтрепанной одежде. Польки мыли полы в палатах, стирали постельное белье, копали могилы и работали на огороде.

— Вежливость ничего не стоит, — объявила сестра Бригитта на одной из вечерних проповедей. — Пусть нам и не позволено разговаривать с ними, но польские женщины — такие же пленные, как мы. Они попали сюда не по своей воле, их превратили в рабынь. Поэтому улыбайтесь им. Уступайте дорогу. Кивайте при встрече. Помните, им страшно и одиноко не меньше, чем нам.

И даже больше, догадалась Ада, когда полька начала лихорадочно оглядываться, не заметил ли охранник внимания к ее персоне, а потом мелко затрясла головой: не надо, нам станет только хуже; не навлекайте на нас беду.

Монахиням поручали вывозить кровати с больными стариками в сад — пусть себе греются на солнышке и дышат свежим воздухом. Летом было жарко, но сейчас, в октябре, температура по ночам опускалась ниже нуля. В их чердачной комнате отопление отсутствовало, и каково же нам будет зимой, задавалась вопросом Ада, со сквозящим оконцем нараспашку и одним одеялом на человека.

— Нам повезло, что мы не погибли, — повторяла сестра Бригитта, — и заняты делом. Ленивцы — дьяволу пожива.

Стариков кормили хорошо. Ходячие пациенты помогали заключенным выращивать овощи на огороде, но СС забирало большую часть урожая, оставляя больнице крохи. Прикованных к постели лежачих кормили с ложечки жидкой пищей. Монахини ели капустный суп с клецками, и Ада толстела.

— Хотелось бы побеседовать с вами, сестра Клара, — сказала однажды вечером в конце октября сестра Бригитта, когда они поднимались по лестнице на свой чердак после смены.

Я в чем-то провинилась, насторожилась Ада. Но в чем? Может, разговаривала во сне и выругалась ненароком. Или выдала свои секреты, хотя много ли ей осталось утаивать. Сестра Бригитта знала, что Ада не настоящая монахиня, и, скорее всего, сестра Моника поделилась с ней своими соображениями насчет того, что и женой Ада была не настоящей. А вдруг она получила какие-нибудь известия? Ада находилась неподалеку, когда сестра Бригитта сказала охране — то есть не сказала, ведь по-немецки монахиня не говорила, — но просто нарисовала крест и ткнула в него пальцем.

— Красный Крест, — объяснила она свою настойчивость сестрам, — сообщит нашим родным, где мы и что с нами.

Но так и Станислас может связаться с Адой. А что, если он здесь, в Германии, и разыскал Аду, и приехал, чтобы вызволить отсюда? Я заплутал в ночи. Вернись ко мне, Ада. Что ж, она вернется. Простит его. То, что между ними произошло, — досадное недоразумение, не более.

— Я не могла не заметить, — сестра Бригитта опустилась на нижнюю полку нар и жестом пригласила Аду сесть рядом, — что у вас все это время не было месячных. Не должна ли я спросить о причинах?

— Переживания, — пожала плечами Ада; от матери она не раз слыхала, что такое бывает. — Нервы. Усталость.

— Вас тошнит?

— Только когда обмываю покойников. Этот трупный запах, я не выношу его.

— Вы были замужем?

Сестра Бригитта явно не слушала Аду, иначе она бы не задавала такие дурацкие вопросы. При чем здесь замужество Ады?

— Да, но… — осеклась она. Неофициально она решила опустить на тот случай, если сестра Бригитта не знает правды.

— И вы вступили в супружеские отношения?

Какое ее собачье дело?!

— Когда вы в последний раз были вместе со своим мужем?

Замолчите! — вертелось у Ады на языке.

— Вы ждете ребенка?

От неожиданности Ада вздрогнула. У нее и в мыслях ничего подобного не было. Ребенок. Исключено. Но тот вечер, когда он уехал из Намюра… От изнеможения и выпивки она была как в тумане, Станислас улегся на нее. И это ощущение, когда он вошел в нее, — ей было больно. Потом, когда он закончил, внутри у нее было мокро и немножко кровило. Резинку он не надевал.

Ада уставилась на свои руки, сложенные на коленях. Пожалуй, вопрос сестры Бригитты не такой уж вздорный. Наоборот, все сходится: месячные пропали, Ада набирает вес. Она даже чувствовала какое-то трепетание внутри. Как это называется? Шевеление плода. А она думала, что у нее живот болит от плохой пищи.

— Вы не знали? — спросила сестра Бригитта.

Ада в ужасе покачала головой. Ребенок сейчас?

Куда она его денет? Где поместит?

— Что мне делать? — Голос ее был тонок и слаб, в животе забурлило. Беременна. А вдруг немцы узнают?

Она не могла забеременеть. Без резинки они делали это только один раз. Никто не беременеет так легко, это всем известно. Ребенок.

— Вы совсем притихли. — Сестра Бригитта погладила ее по колену. — Господь укажет нам путь.

— Нам?

Ада всех подвела под угрозу. Они все поплатятся, если она родит и немцы поймут, что она не монахиня и что другие монахини солгали ради нее. Ада запаниковала.

— Скажу, что меня изнасиловали. — А что еще можно сделать в такой ситуации? — Какой-то солдат. Тогда, наверное, с нами ничего не случится.

— Но вы солжете.

— Может, это тот случай, когда ложь необходима? — Ада с трудом сглотнула. Во вранье она поднаторела. — Они не отберут у меня ребенка?

— Солгав единожды, — мягко возразила сестра Бригитта, — вам придется с этим жить, и рано или поздно правда выйдет наружу. Жить во лжи.

— Но ребенок?

— Будем надеяться, его усыновят, среди немцев тоже есть добрые люди.

— Моего ребенка?

— Сестра Клара, мы не можем держать здесь младенца. Где мы его спрячем? Малютки — шумный народец.

Она ни за что не отдаст своего ребенка, только не немцам. Она сбежит. Наденет чьи-нибудь обноски, стащит у других заключенных. Лохмотья. Прикинется полькой. И никто не опознает в ней монахиню. Пройдет через охрану. Польки ночуют где-то в другом месте. А потом тихонько ускользнет. Может, ей встретятся хорошие немцы, что сжалятся над ней. Помогут вернуться домой. Или найти Станисласа. И они опять будут вместе, конечно, будут. Он станет заботиться и о ней, и о ребенке. Я всегда хотел сына, Ада.

Нет, она никогда его не найдет. Какой же она была дурой, что поверила ему. Надо было унять его в тот вечер в Намюре, их последний вечер до прихода немцев. Я слишком устала, Станислас, слишком устала. А теперь посмотрите на нее: узница, которая готовится стать матерью. И жива она только потому, что ее превратили в монахиню, живет во лжи.

Ладно, она сбежит. А если ее поймают? Пострадают сестра Бригитта и все остальные. Ада представила, как охранник размахивает дубинкой: Где она? Признавайтесь! Сестра Бригитта ни звука не проронит, но другие… особенно эта «серая мышка» сестра Агата. Но если она останется и они узнают? Что тогда? Тупик. Выхода нет.

— Встанем на колени и помолимся, — сказала сестра Бригитта.

Ада сползла с койки и неуклюже опустилась на колени. Подсчитала в уме: получается, она на пятом месяце. Беременная. В плену. Она закрыла глаза. Горячие гневные слезы потекли по щекам.

Каменные плиты были ледяными. Голые ступни мерзли, пальцы ног, обхватившие край ступеньки, коченели. Ноги, словно якорь, приковали Аду к полу. На лестничную площадку внизу падал лунный свет, белесый вытянутый прямоугольник на фоне черноты лестничной клетки.

Ада подалась вперед, качнулась, отпрянула.

В пролете было пятнадцать ступеней и столько же в следующем. Она их сосчитала. В их доме на Сид-стрит ступенек было всего двенадцать, но этого хватило, чтобы у соседки, упавшей с такой лестницы, случился выкидыш.

Тонкая сорочка не грела, Аду била мелкая дрожь. Она вцепилась в перила, другой рукой крепко оперлась о стену. Один рывок.

Она совершала смертный грех, но не только ради себя. Еще и ради каждой и всех сестер, иначе им придется туго. Считай до трех, велела она себе. И на счет три…

Она сгорбилась, крепко держась за стену и перила. Нужно лишь качнуться вперед и опустить руки. Но если она лишь переломает себе кости? Или расшибет голову?

Раз.

Ада перенесла вес с одной ноги на другую. Каменные ступени. На Сид-стрит ступеньки деревянные. Соседка отделалась парой синяков и шишкой на лбу.

Два.

Она перестала дышать. До ручейка лунного света на площадке внизу лететь долго. Пролет был крутым, ступени высокими.

Далеко внизу открылась дверь, послышались голоса. Ада наклонилась, пошатнулась, запуталась в сорочке. Она пыталась остановить падение, чувствовала, как голова и спина бились о ступени, руку придавило, тело рикошетило от стены к стене. Она услышала свой крик, пронзительный вопль, разносившийся по округе. Резкая вспышка света.

Ада лежала скрючившись, нелепо подогнув ноги. Она недалеко улетела. Ступеней на пять, хотя казалось, что падала до самого низа.

— Was ist los?[20] — Над ней стоял немецкий солдат, сапог прямо у ее лица, дуло автомата нацелено на нее.

В голове у Ады дробно стучало, в боку была нестерпимая боль. Она попробовала ответить, но у нее перехватило дыхание и вместо слов раздался лай.

— Сестра Клара, — голос сестры Бригитты сверху, — что с вами?

Сапог опустился на ступеньку ниже.

— Она упала. — Сестра Бригитта подбежала к Аде. — Она ходит во сне, вот и все. — Взмах руки — мол, инцидент исчерпан.

Солдат поколебался, затем повернулся и зашагал вниз по лестнице.

— Одно ребро точно сломано, — сообщила сестра Бригитта, — а скорее два. И огромная шишка на виске. Но по крайней мере вы не потеряли ребенка.

От боли Ада не могла дышать. Она лежала на спине, не в силах пошевелиться. И все это зазря. Но может, пережитый страх сыграет свою роль. Может, так оно и происходит — ребенка теряешь после. Он получил изрядно тычков. А значит, ослабит хватку, выплеснется из нее.

— Маленький бедняжка, — сестра Бригитта щупала Аде живот, — наверное, вообразил, что катается на горке-вьюне.

Сама сестра Бригитта верит в то, что сказала солдату? Ада ходила во сне. Споткнулась о подол сорочки. Потеряла равновесие. Сдается, верит; во всяком случае, она не видела, как Ада намеренно выходит на лестницу. О ребенке сестра Бригитта говорила так, словно он уже был личностью. Бедняжка вообразил. Ада жалела, что не погибла. Не сломала себе шею, не расколола череп. Но пролет оказался слишком узким. Она застряла. И она опять здесь, живая, в нацистской Германии, со сломанными ребрами и кипящими мозгами. А внутри нее растет ребенок. Аду затошнило.

— Все хорошо, — говорила сестра Бригитта. — Я знаю, что делаю. По специальности я медсестра. Просто лежите и не шевелитесь.

Ада всю ночь пролежала, не смыкая глаз в ожидании схваток: вот-вот потечет кровь и простыня под ней станет липкой. Острая боль в ребрах при каждом вдохе. Когда в крошечное чердачное окошко просочился серый рассвет, на крышу с нежным курлыканьем слетелись голуби. Ада тосковала по матери, сейчас бы к ней, домой. Конечно, мать взвилась бы: дочь не замужем, и на тебе. Но Ада что-нибудь наплетет. Ни звука о ребенке, просто «упала с лестницы, случайно». Мама бы за ней ухаживала. Тебе нужен полный покой. Аде даже предоставили бы всю кровать целиком. Сисси спала бы на полу или на кресле-кровати в гостиной, где спал дядя Джек, пока не умер. Какао. Она пила бы какао с сахаром, много-много сахара размешивая ложкой, устраивая водоворот в большой кружке, вдыхая шоколадные ароматы.

Она слышала, словно издалека, как сестра Бригитта проводит молебен, умывается. На цыпочках выходит из комнаты. Проснулась Ада, когда монахиня просунула руку под ее спину.

— Сядьте и нагнитесь вперед, — велела сестра Бригитта.

Ада с усилием села, морщась при каждом движении. Сестра Бригитта задрала ей сорочку, обнажив грудь. Ада охватила себя руками.

— Скромница нашлась, — засмеялась сестра Бригитта. — Думаете, я такого раньше не видела? Разведите руки в стороны.

Аде почудилось, что ее костяк разрывают надвое. Сестра Бригитта обматывала ей туловище бинтом, слой за слоем.

— Бинт не вылечит, — сказала она, — но так вы сможете встать. Пора на работу.

— Я не могу.

— У вас нет выбора. Соберитесь. — Сурово глянув на Аду, она подставила ей локоть. Ухватившись за эту опору, Ада вылезла из кровати. Сестра Бригитта взяла ее за подбородок и посмотрела прямо в глаза: — Вы согрешили. Уверена, вы больше не станете пускаться на всякие хитрости. Молите Господа о прощении.

Сестра Бригитта все знала. Догадалась, что было нетрудно. У Ады сердце упало. Что же с ней теперь будет?

Ряса Ады зацепилась за что-то, когда она проходила мимо одного из стариков. Она знала его в лицо. Вдовец из здоровых бодрячков, что расположились по-королевски в жилом корпусе заведения, и все перед ними пресмыкаются. Ада остановилась, обернулась. Старик прижал ее подол к полу тростью и засмеялся — высокий мужчина в темно-сером суконном жилете, застегнутом под шеей, и зеленых молескиновых брюках. Он был по-своему красив, белые волосы и глаза той же прозрачной голубизны, что и у Станисласа. Аде на секунду взбрело в голову, уж не родственники ли они. Но она быстро одумалась.

— Вы очень хорошенькая монахиня, — сказал старик. Ада вспыхнула, и оставалось лишь уповать на то, что под апостольником румянец не заметен. — Как вас зовут?

Ада огляделась. Им не разрешали разговаривать. Поблизости никого не было, кроме обитателей приюта.

— Вы говорите по-английски? — прошептала Ада.

— Немного, но язык забывается, если ему нет применения. Как вас зовут?

Ада, едва не брякнула она. Как же легко попасться.

— Сестра Клара.

— Сестра Клара, — повторил старик. — А раньше, прежде чем вы стали монахиней?

Ада слегка растерялась. Она не знала, позволено ли монахиням называть свои мирские имена. Но было так приятно говорить на английском. Да и с молчанием на протяжении целого дня нелегко свыкнуться.

— Все в порядке. — Старик словно прочел ее мысли. — Мне можно сказать.

Она посмотрела по сторонам. Они были одни.

— Ада, — пробормотала она.

— Ада, — опять повторил старик, — уменьшительное от Адельхайд. Имя сугубо немецкого происхождения. Вы это знали?

Она покачала головой. Ни из ближней двери, ни из дальней никто не появился. Ей хотелось продолжить беседу:

— А вас как зовут?

Старик убрал трость с ее подола и встал во весь рост:

— Герр профессор Дитер Вайс.

— Много же у вас имен. — Аду разбирал смех. Она вдруг поняла, как давно не смеялась, много месяцев. И поежилась. Ребра заныли. Они были по-прежнему одни, никакой охранник не ворвался с плеткой и криком: Es ist verboten, zu sprechen[21].

— «Герр» — это «мистер» по-немецки, профессор всюду профессор, Дитер — имя, данное мне при крещении, Вайс — фамилия.

— Среди моих знакомых профессоров еще не бывало. — Старик нравился Аде. У него было имя, и это делало его личностью, а не мешком плоти, которую ей приходилось мыть и кормить.

— Я на пенсии, — улыбнулся герр Вайс, — но раньше преподавал в гимназии. У вас в Англии сказали бы «в старших классах школы». — Он указал тростью на окно, точнее, на то, что было видно из окна: солдат курил, прислонясь к дереву: — Это мои ребята. Я учил их всех. Едва выросли из коротких штанишек.

— Что вы преподавали?

— Историю, — ответил герр Вайс. — Немецкую историю. Пожалуйста, присядьте, и мы спокойно обо всем побеседуем.

Ада с беспокойством озиралась:

— Это не разрешается.

— Почему не разрешается?

— Просто нет, и все, — пожала плечами Ада.

— Но это теперь и мой дом. И в своем доме я разговариваю с кем пожелаю. — Он махнул тростью в сторону солдат за окном: — Я по-прежнему пользуюсь уважением в качестве их бывшего учителя. Не волнуйтесь.

Он засмеялся. У него были чистые ровные зубы, свежевыбритые щеки, и от него не воняло. Ада почувствовала, что ей необходимо присесть.

— Идемте со мной, — сказал он, — в оранжерею. Они онемеют от такой мерзости.

— Мерзости?

— Я употребил не то слово? А какое нужно?

— Дерзости, наверное, — сказала Ада. — Это значит «смелости».

— Вот видите, — он взял ее за локоть и повел по коридору, — вы уже оказали мне услугу.

Ада не сопротивлялась. Всего лишь помогаю пожилому человеку дойти до оранжереи, герр начальник. Вдруг ее осенило. Если он, в свою очередь, будет учить ее немецкому, если она освоит этот язык, с ней все будет хорошо и она выпутается из любой передряги. И кто знает, возможно, ей удастся выбраться отсюда. Она держала его трость, пока он усаживался в кресло.

— Мистер Вайс, — начала Ада. — Мистер профессор Вайс, если я помогу вам с английским, вы научите меня немецкому?

Сжав трость в кулаке, он резко ударил ею об пол:

— Вы забываетесь, милочка. Вы — пленница. Я — ваш тюремщик. Не вам торговаться со мной.

Ада была уверена, что он согласится. Она повернулась, чтобы уйти, но ее рясу опять пригвоздили к полу. На этот раз трость задела по ноге. Она остановилась.

— Но если вы попросите меня давать вам уроки немецкого, ответ, возможно, будет иным.

Он привык к тому, что последнее слово остается за ним, это видно. Мужчина на высоком посту, и все же мужчина, который находит ее хорошенькой. Подыграй ему. Дай ему понять, что он — величина, а ты — малость.

— Прошу вас, будьте так любезны, научите меня немецкому.

Он подался вперед, крепко взял ее за руку:

— Сестра Клара, с превеликим удовольствием. А вы подправите мой английский.

В оранжерею вошел солдат, куривший под деревом. Ада точно не могла сказать, но он походил на того охранника, что обнаружил ее на каменной лестнице нескольким ночами ранее. Тогда она не заметила, насколько он молод. Он еще не брился, и кожа у него была гладкая, как у мальчишки. Он мог бы быть ее младшим братом. Ада выдернула руку, положила ее на плечо герра Вайса, притворяясь, будто успокаивает его.

— Ганс, — сказал герр Вайс, — ты прикажешь ей учить меня английскому. Каждый день.

Ада не смела встретиться глазами с солдатом. Ее трясло, она сжала кулаки, чтобы не выдать дрожь. Даже такое обычное дело, как разговор, грозило ей опасностью. Сейчас он набросится на нее. Заорет по-немецки. Может, слов она и не разберет, но смысл уловит в точности: Я здесь распоряжаюсь, жить тебе или умереть.

Солдат пожал плечами, сказал что-то, герр Вайс ответил. Солдат щелкнул каблуками, поднял руку:

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер.

— Он должен получить согласие от коменданта, — пояснил герр Вайс. — Но вы, сестра Клара, будете приходить ко мне по вечерам, после работы. Мое маленькое хобби не должно мешать вам исполнять свой долг перед рейхом. — Он вскинул руку: — Хайль Гитлер.

Ада замялась. Он явно ждал, что она ответит тем же. Но она не смогла, не пересилила себя. И потом, по вечерам после работы она так устает, страшно устает. Но Ада понимала: это приказ. Профессор снова взял ее руку, пожал и провел большим пальцем по ее ладони.

Рождество 1940-го давно миновало. Запомните этот день, говорила сестра Бригитта. Мы должны помнить этот день. Начался следующий год, 1941-й. Ада не уставала поминать добрым словом сестру Жанну за ее полноту. На восьмом месяце беременности одежда покойной монахини стала Аде почти впору, хотя она удивлялась, как такое могло произойти. Ела Ада даже не за одну, не то что за двоих. Капустный суп. Разок-другой кусочек сыра, что совал ей герр Вайс. Но из добрых ли побуждений? Два дня назад по пути в гостиную герр Вайс обнял Аду за талию, он рассказывал ей о люфтваффе, о бомбежках Лондона и особенно Сити. Холодными ясными ночами в январе каменные церкви светятся словно призраки, и летчики выпускают снаряды, озаряющие улицы. От Сити было недалеко до дома, ее дома; впрочем, об этом своему спутнику Ада не сообщила. Одна шальная бомба — и все кончено. Всего одна. Они подлетают к Сити с верховьев реки? Или с низовьев? Герр Вайс не знал.

Догадывался ли он о ее положении, когда оглаживал ее талию? Огромной Ада не была. По словам сестры Бригитты, в первый раз женщины не раздаются чересчур и беременность не бросается в глаза. Слава богу. Ада выскользнула из-под руки герра Вайса, когда ребенок начал пинаться.

Ему тоже хотелось есть? Но ему наверняка хочется еще и жить, этому мальчонке. Иначе он не цеплялся бы так за свою жизнь. Он еще не родился, а на его долю уже выпало столько бед. Тревога молотом стучала у нее в голове, пожирала ее, будто алчные черти на Страшном суде.

— Господь нас не оставит, — повторяла сестра Бригитта.

У Ады не было веры сестры Бригитты. В стойкости она ей тоже уступала. Мне не хватает мужества, с грустью признавала Ада. Каждый день мог оказаться последним, и это держало ее в страхе. Трудно ли не угодить придирчивому охраннику или сболтнуть лишнее в разговоре с герром Вайсом? Иногда он выказывал норов. Британцы бомбили Бремен, сказал он ей. Мы отомстим. А иногда бывал мил и приятен. Если не смущал ее, когда долго не выпускал ее руку из своей или касался тростью ее ноги выше, чем позволяли приличия. Ей надо следить за собой. Жизнь и смерть на весах. Им не позволяли об этом забыть.

Она уже придумала имя ребенку — Томас. По-немецки это имя пишется так же, как и по-английски, разве что читается иначе. Малыш Томас, Томмикин. Она понимала, ей нельзя любить его, ее маленького Томихена. Если он родится слабым или даже мертвым, она будет горевать, но не сожалеть. Но что, если он родится крепким и здоровым, что тогда? Она старалась не думать об этом, но попробуй-ка не думать. Лежа по ночам, она чувствовала его локоть или коленку, икала вместе с ним, знала, когда он спит, а когда бодрствует. И вопреки желанию она проникалась любовью к этому нерожденному младенцу. Все хорошо, шептала она ему, гладя живот. Все будет хорошо. Я позабочусь о тебе. Ее ребенок, другая новая жизнь, что будет петь, надеяться и любить. Среди смерти и тьмы он был ее счастьем, ее будущим. Больше у нее ничего не было. Она не могла просто отмахнуться, вымести его вон, как мусор. Она любила своего ребенка, дитя Станисласа, их дитя.

В тот февральский вечер она почувствовала себя плохо.

— Я что-то не то съела. Живот крутит.

С завтрака у нее маковой росинки во рту не было. Ее слегка лихорадило. Ребенок спал, вольготно устроившись на ее мочевом пузыре. Спал он уже двое суток, хотя в животе у Ады творилось бог знает что. Он готовится, пояснила сестра Бригитта. Собирается с силами.

— Не больно? — сестра Бригитта ощупывала Аду. — Странно. Ты почти полностью раскрылась. — Сестра поковыряла у Ады внутри: — Давай-ка ему поможем.

И хлынули воды, стекая с нар на пол. Как бы им не устроить потоп и не промочить потолок внизу.

— Так, не торопимся, — сказала сестра Бригитта.

Сестра Агата стояла на карауле, прижав ухо к двери. Закрепив дверную ручку ножкой стула, она молилась: «Пресвятая Дева Мария, прошу, пусть охрана играет в карты, пусть они не суются к нам». Охранники никогда не являлись к ним с проверкой. Что способны учудить монахини ночью, высоко под крышей и без посторонней помощи? Но лучше подстраховаться: а вдруг расслышат подозрительные звуки.

— Ш-ш-ш, — сестра Бригитта приложила палец к губам, — кричи тихо.

Схватки накатывали одна за другой, как раскаты грома. Сестра Бригитта велела дышать, превозмогая боль, и что-нибудь петь про себя, что угодно.

В Пэддингтон-Грине жила Полли Перкинс…

— Тужься.

Прелестна, как бабочка, горда по-королевски.

— Тужься.

Он вышел из Ады в предрассветный час холодного февральского утра, и крохотного, багрового, его положили ей на грудь. Сестра Бригитта обтерла его ветхим полотенцем, бросила плаценту в помойное ведро (она опорожнит его по дороге на работу) и вымыла Аду настолько чисто, насколько смогла.

Заодно сестра окрестила младенца:

— На всякий случай, мало ли что.

Томас. Томихен. Томмикин.

— Хороший святой, — одобрительно сказала сестра Бригитта.

— А что теперь? — подняла голову Ада. Она должна выдать себя. Заберите меня, но их не трогайте. Убейте меня, но не их. Пощадите моего ребенка. Умоляю, пощадите моего ребенка.

Мой ребенок. Ада не ожидала такого всплеска любви, такого прилива нежности. Она гладила его висок, мягкий родничок на голове, любовалась его губами, сложенными в трубочку, его маленькой челюстью, чуть выдававшейся вперед. Он спал, словно понимал, что шуметь нельзя. Сестра Бригитта взяла его, завернула в полотенце, положила на край нар и вышла из комнаты. Сестра Агата сняла с Ады окровавленную сорочку, помогла ей переодеться и сесть рядом с Томасом.

Вскоре вернулась сестра Бригитта — с отцом Фриделем. Священник щурился, старческие глаза плохо видели в чердачном сумраке.

— Младенец. Мы нашли младенца. Ада, — сестра Бригитта кивком пригласила Аду к участию в переговорах, — твой немецкий лучше моего. Скажи отцу Фриделю, что мы нашли новорожденного. У черного хода, снаружи. Не могли же мы оставить его там на всю ночь. Попроси, чтобы он забрал ребенка, вынес его в своем саквояже. Пусть скажет, что ребенка нашел он в церкви, младенца подкинули.

Сестра Бригитта все продумала заранее и посвятила сестру Агату в свой план. Аде придется отдать ребенка. Отдать священнику. Расстаться с младенцем. А потом надеяться и молиться, что его усыновят добрые люди. Ее ребенка, ее Томихена.

Она стиснула ладони. В немецком она недалеко продвинулась, но герр Вайс просветил ее: английский когда-то был немецким, а значит, если она не знает какое-то слово, стоит попробовать английский.

— Ребенок, — начала она. — Wir haben gefunden. Vor der Tür[22]. — Ада убрала край полотенца с маленького личика. Она должна запомнить свою кроху. — Подкидыш. — Объяснения давались ей с трудом.

Отец Фридель сморщил лоб в недоумении. Мать рассказала ей однажды, как подкидывают младенцев, всего-то открывают нижнюю створку в двери и кладут ребенка под порогом с внутренней стороны. Ада показала знаками: вот она открывает откидную створку, сует кулек с ребенком, закрывает створку.

— Ja, ja, — сказал отец Фридель. — Ein Babyklappe[23].

Ада не была уверена, правильно ли он понял, но утвердительно кивнула.

— Скажи ему, — продолжила сестра Бригитта, — что никто не должен об этом знать. Что он должен забрать ребенка прямо сейчас, пока тот спит. Положить его в саквояж. И никому ничего не говорить.

Если отца Фриделя поймают с таким грузом, им конец. И Томасу тоже. Ада показала на младенца, потом на сумку.

— Still, — она приложила палец к губам, — nicht ein Wort[24]. — Еще один жест: выносите его.

— Ja, ja, — повторил отец Фридель.

Понял ли он, чего от него хотят, и способен ли вообще понять, но священник был их единственной надеждой: только он мог вызволить Томаса и дать ему шанс выжить.

Ада рывком встала на ноги. Нельзя обнаружить, насколько она измучена, иначе отец Фридель догадается, что это она родила мальчонку. Сестра Бригитта принялась за дело: взяла саквояж священника, поставила его на нары, раскрыла, орарь отодвинула к одной стенке, распятие и склянку с елеем к другой. Подняла Томаса и уложила его на дно саквояжа. Отец Фридель наблюдал за ней, улыбаясь. У него старческий маразм, подумала Ада. Совсем из ума выжил. Господи Боже. Сестра Бригитта уже закрывала саквояж.

— Погодите. — Порывшись в глубоком кармане, Ада достала шерстяного медвежонка. Нагнулась над саквояжем, спрятала медвежонка в складках полотенца и поцеловала Томаса в лоб, гладкий, как воск. — Это на счастье, — шепнула она. — Я вернусь, мой маленький Томихен. Я найду тебя.

Она вытащила орарь с вышитым распятием и накрыла им ребенка. Если солдаты заставят отца Фриделя предъявить содержимое сумки, то, увидев орарь и крест, возможно, не станут копаться дальше.

— Мы назвали его Томасом, — обернулась она к священнику.

— Ему пора уходить, — поторопила сестра Бригитта.

— Пожалуйста, — по-английски сказала Ада, — прошу, позаботьтесь о нем.

Как сказать это по-немецки, она не знала. Самые важные слова, а она не умеет донести их смысл. Томасу было всего три часа от роду. Ее ненаглядному малышу. Она понимала, что медлить дольше нельзя. Она еще наглядится на него — впереди целая жизнь. Защелкнув замок, она подала саквояж священнику.

Отец Фридель пожал плечами, ухватился покрепче за ручку, а другую ладонь поднял, благословляя: In nomine Patris…

Сестра Бригитта вышла его проводить. Ада слышала их шаги на каменных ступенях. Пятнадцать ступенек до лестничной площадки, потом еще пятнадцать. Постепенно шаги стихли. Дверь в комнату захлопнулась. Ада бросилась на постель, зарылась лицом в жесткий матрас и завыла.

На следующее утро сестра Бригитта выудила из-под матраса припрятанные бинты и обмотала ими живот Ады.

— Вы не станете об этом говорить, — почти по складам произнесла монахиня, бинтуя потуже. — Понятно?

У сестры Бригитты никогда не отнимали ребенка, она никогда не наблюдала беспомощно, как ее сына кладут в сумку и уносят неведомо куда. Ей не понять Адиной тоски: где сейчас Томас, жив он или мертв? Такого отчаяния сестра Бригитта никогда не испытывала. Ада же никогда не чувствовала себя настолько одинокой.

— Сочтите это жертвой, — продолжила сестра Бригитта, — искупительной. А кроме того, — она еще сильнее натянула бинт, — от вашего молчания зависит наша жизнь.

— Но отец Фридель…

— Он ничего не знает, — отмахнулась сестра Бригитта. — Никому ни слова. — Она обняла Аду: — Можете встать?

Опираясь на сестру Бригитту, Ада поднялась.

— Вам бы полежать дней десять, — сказала монахиня таким тоном, будто это Ада рвалась встать на ноги, — отдохнуть, восстановиться. Но перевязка, — она похлопала Аду по животу, — поможет избежать выпадения влагалища.

Выпадение… У старух оно нередко случается, и тогда от них воняет мочой. Аду передернуло.

— Я не могу вас больше прикрывать. Грудь болит? Много молока?

Томихен. Томмикин. Ада попыталась вызвать в памяти его личико, сморщенное, розовое, с набухшими веками, но детали уже начали забываться, хотя минуло всего два дня. По запаху она бы его точно узнала, не сомневалась Ада. Он пах ею, подушкой из ее внутренней плоти. Она закрыла глаза, изо всех сил цепляясь за ускользающее воспоминание.

— Сестра Клара, извольте ответить.

— Извините, — очнулась Ада. — Просто я не могу не думать…

— Вы должны перестать думать, — резко перебила сестра Бригитта, — иначе рехнетесь. А теперь берите меня под руку, и мы попробуем одолеть лестницу.

Куда подевалась ее молодая прыть? Ада еле ковыляла. Изнеможение, какого она прежде не знала. У лестницы она остановилась. Если она сейчас упадет в обморок, то потянет и сестру Бригитту за собой. Ада вцепилась в перила и шагнула на ступеньку.

С наступлением лета у герра Вайса вошло в привычку поджидать Аду в оранжерее, примыкавшей к больнице, — просторной стеклянной постройке с выходом в сад и плетеными креслами вдоль стен. Зимой они встречались в общей гостиной, и герр Вайс постоянно жаловался, что там слишком шумно, хотя никто, кроме них, почти не разговаривал, насколько могла заметить Ада. «Здесь же, — сказал он, приглашая Аду усесться рядом, — мы одни. Вы и я». И, как обычно, стиснул ее руку.

— Расскажите о себе, — попросил он однажды вечером. — Чем вы занимались до того, как стали монахиней? Мне нравится воображать, какой вы были в ту пору.

Сама Ада с трудом припоминала, какой она была в Лондоне и в Париже, и тогдашнее счастье, реальное или выдуманное, тоже подзабылось. После родов она исхудала, ряса сестры Жанны висела на ней мешком. Будь у Ады иголка с ниткой, она бы ушила себе одежду, подогнала по размеру, но стоило ли суетиться. Она выглядела чучелом, это несомненно, ну и плевать. Кожа у нее шелушилась, на лице проступили морщины.

— Я была портнихой… Шила для дам.

— И что же вы шили?

— Бальные наряды и платья на каждый день, костюмы и юбки, блузки разных фасонов, — вспоминала Ада свои изысканные творения, но перечень получался банальным и куцым, словно ложь, в которую больше не верят.

Он взял ее руку, прижал к своему паху:

— А вы надевали эти платья?

Ада попыталась вырвать руку, но он прижал ее еще крепче.

— Иногда я выступала в роли манекенщицы, — судорожно сглотнув, ответила Ада. Что он делает? Это омерзительно.

— Наверняка вы были прелестны. — Его пенис твердел под ее зажатой в тиски ладонью. — Расскажите, как вы выглядели.

— Герр Вайс, — прошептала Ада. — Пожалуйста. Bitte.

— Вам это не доставляет удовольствия? — засмеялся герр Вайс и стиснул ее пальцы с такой силой, что она вскрикнула. — Я хочу представить вас в бальном наряде, увидеть ваше декольте, разрез на спине. Хочу представить, как вы приближаетесь ко мне, покачивая бедрами. Говорите же.

Где он, тот мир, та другая Ада? Далеко, очень далеко. Стихийная красота, пронзительная и тонкая, выпала из ее памяти, отслоилась, как плоть от трупа. Все, что ей осталось, — дребезжащий скелет.

— Говорите же! — повысил голос герр Вайс.

— Розовое, — испугалась Ада. — Розовое платье. — Она вспомнила себя и Станисласа, их отражение в зеркалах «Кафе Рояль». Вместе они отлично смотрелись. — Нет, светло-вишневое. Скроенное по косой. Вы понимаете, о чем я?

Он отрицательно покачал головой. Прикрыв глаза, он энергично водил ее ладонью вверх-вниз.

— Крой под углом к кромке. — Под двойным гнетом страха и отвращения она произносила слова отрывисто, хрипло. — Сорок пять градусов. Ровно. Ткань тянется. Идет волной. Подчеркивает формы. Струится на бедрах, замирает на животе.

Герр Вайс застонал и, тяжело дыша, ослабил хватку. Ада тихонько выдернула руку и отодвинулась от него как можно дальше.

— Уходите, — сказал он. — Я увижусь с вами завтра.

Ада встала и попятилась к двери, ощупью нашла ручку. Во рту у нее был привкус железа, и каждая жилка в теле тряслась. Сестре Бригитте она не расскажет о случившемся. Та обвинит Аду в кокетстве. В конце концов, она была не настоящей монахиней. Неужели она и вправду его спровоцировала? Но как? И разве могла она вообразить, что мужчина в преклонных летах способен на такую гнусность? Аду мутило.

Но что, если он потребует большего? А когда она откажется, ее, конечно, накажут. Он — власть, она — подневольная. У нее потемнело в глазах. Старик. Как это противно. И она, монахиня, ну или якобы монахиня. Не сыграть ли ей на этом? Герр Вайс, я приняла обет целомудрия.

С тех пор ей каждый вечер приходилось сидеть рядом с ним. Деваться было некуда — здесь приказывал он. Ада усаживалась так, чтобы ему было нелегко до нее дотянуться, и, сцепив руки, прятала их под наплечником.

— Видите ли, — сказал он примерно месяц спустя, снова притиснув ее ладонь к своему паху, — пока я в силе, я жив.

Ада смотрела в одну точку, стараясь ничего не чувствовать.

— Старики, лишенные силы, мужественности, — он покрутил пальцем у виска, — слегка дуреют. Такое случается. В старости.

Похотливый старикашка, думала Ада. Как будто это спасет тебя от слабоумия.

— Они никчемны, — продолжил герр Вайс. — Они только берут. И ничего не дают взамен. В сущности они — паразиты. Как и дебилы. Или евреи. Или содомиты.

— Не понимаю, — пробормотала Ада. О ком он говорит? И о чем?

Герр Вайс ее не слушал:

— Зачем оставлять их в живых? Пустая трата времени и денег. — Он сжал ее руку и мягко отодвинул от себя. — Пожалуй, не сегодня, голубушка, — произнес он таким тоном, словно это она его домогалась, — я не в настроении, кажется. — Улыбнувшись, он развалился в кресле: — Но вы ведь сообразили, верно? Пока я силен, меня не внесут в список.

— Список?

— Фигурально выражаясь, — пояснил он. — В число тех, кто не достоин жить. Умственно отсталые. Калеки. Что у них за жизнь? Не лучше ли положить конец их мучениям? Смерть как избавление.

— Вы убиваете их?

— Мне более по вкусу сравнение с садоводством. То же самое я говорил моим ребятам, — он указал тростью на окно, хотя охранников нигде не было видно. — Хотите вырастить мощное и высокое дерево? Тогда ухаживайте за крепкими ветками и обрезайте трухлявые. Нужно руководствоваться наукой, а не сантиментами. Евгеника. За ней будущее.

Ада почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она судорожно закашлялась, грудь саднило.

— Немецкий народ подобен дереву, — вещал герр Вайс, — которое следует избавить от паразитов и гнилья. Старики, инвалиды. Хилые дети. Зловредная шваль, что присосалась к нам, сильным.

— Дети? — встрепенулась Ада. — Какие дети?

— С дефектами. — Он стукнул тростью об пол. — Неизлечимые. Сироты. С преступными наклонностями. В таком ключе.

Томас. Как удар под дых. Что с ним? Она должна знать. Отец Фридель, он скажет ей. Не может не сказать. В исповедальной под клятвой. И если сестра Бригитта будет против, Ада ее не послушается. Ей необходимо встретиться с отцом Фриделем. Но она его давно не видела.

— Отец Фридель? — запаниковала Ада. — Где отец Фридель?

— Фридель? — усмехнулся герр Вайс. — Зачем он вам? Он умер, разве вы не знали?

— Нет. — Ада уже не владела собой. Еще чуть-чуть — и она заплачет. — Нет.

Герр Вайс обернулся к ней, распрямил плечи, прищурил светло-голубые глаза, словно целился:

— Что у вас с ним?

Она увидела Томаса: некогда розовое, полное жизни крошечное тельце посинело и застыло.

— Ничего. — Ада опустила глаза. Соберись. Веди себя нормально. — Просто вы говорили об умирающих. И я, естественно, подумала о последнем причастии. Об отце Фриделе. Он постоянно приходил сюда.

Ответ явно успокоил герра Вайса.

— Его обезглавили, — прежним ровным тоном сообщил он.

Ада вытаращила глаза, закрыла рот ладонью.

— Недели две назад, — добавил герр Вайс. — Проповедями он настраивал прихожан против нас. Называл наши действия убийством. Не могли же мы ему это спустить. Да и с какой стати? Aktion T4[25] — разумная выверенная процедура. — Он снова откинулся на спинку кресла, и по его лицу расползлась довольная улыбка. Жестом он отослал Аду прочь.

Ее Томаса, ее чудесного, невинного Томаса убили. Неужто отец Фридель попался с ребенком в саквояже? Ада считала его выжившим из ума, но, вероятно, он обо всем догадался. А значит, должен был помалкивать о том, где он нашел младенца. Он бы грудью защитил ее мальчика. Томас был таким маленьким, слабеньким. И совсем не капризным, ни разу не заплакал и даже звука не издал, просто лежал на матрасе и дремал. Может, он родился простачком? И так ли уж плохо, что ему не довелось увидеть все ужасы этого мира?

А Станислас. Сидит себе посиживает где-то там, в Венгрии, Австрии или Германии. Он не мучается, не страдает. Не как она. Не как Томас, его сын. Как он мог бросить ее? И до чего же надо быть бессердечным, бесчувственным! Он наверняка понимал, что ее схватят, знал, как тяжко ей придется. За Адой никогда не водились ни злобность, ни мстительность. Но Станислас был ее возлюбленным. В душе у нее закипала ярость, будто лава в чреве земли, испарениями затмевая разум. Ничего подобного она прежде не испытывала.

Сестра Бригитта вела вечернюю молитву. Ада бесшумно протиснулась к своей койке и опустилась на колени. Спускались сумерки. Может, Томас жив? Отец Фридель отдал его в хорошую семью, добрым людям, которым «процедура Т4», или как она там называется, отвратительна. Они полюбили мальчика, заботятся о нем. Ада закрыла лицо руками и в кои-то веки с благодарностью присоединилась к монахиням, бормоча затверженные мантры, что отвлекают от всяких мыслей. Благословенны скорбящие…

— Sie. — Охранник ткнул в нее дубинкой. — Herkommen. Folgen[26]. — И зашагал к выходу.

Шел он быстро, Аде приходилось бежать, чтобы не отстать. Куда он ее ведет, гадала она. По коридору, на улицу, в предрассветное январское утро. Впервые с тех пор, как она здесь оказалась, Ада вышла из четырех стен. 1942-й год. Она провела в этом приюте почти полтора года, и скоро исполнится год, как родился Томас. На земле лежал снег, низкое небо словно наливалось желчью. Наверное, ее засекли на вечернем свидании с герром Вайсом. Кто-то из охранников углядел, что она прикасается к профессору. Это запрещено. Или же она надоела герру Вайсу и он приказал от нее избавиться, сделать так, чтобы она исчезла, — польки, что работали в приюте, постоянно исчезали.

Они приблизились к грузовику, и охранник велел ей сесть в кузов. Кроме нее, в кузове никого не было. То ли от холода, то ли от страха Аду затрясло сильной болезненной дрожью, так что зуб на зуб не попадал. Откуда-то появились двое солдат, они курили и смеялись. Один из них забрался в кабину, другой в кузов, где сидела Ада; поплотнее запахнув зимнюю шинель, он надел теплые зимние перчатки. Грузовик дернулся и покатил к воротам, а затем выехал на городскую улицу.

Герр Вайс говорил Аде, что их заведение находится в центре Мюнхена. Они ехали по улицам с высокими домами по обе стороны, мимо соборов со шпилями на башнях, мимо больших просторных скверов. Вскоре дома поредели, уступив место полям и деревьям. Ада куталась в безразмерную рясу сестры Жанны, грубая толстая саржа пусть немного, но защищала от ветра; спрятав руки под наплечником, Ада сгибала и разгибала стынущие пальцы на ногах. Миновали одну деревню, другую с квохчущими курами и дымком, клубящимся над печными трубами. Залаяла собака, сорвалась с привязи, бросилась за грузовиком, потом отстала, задрала ногу у дерева, снег под горячей струей таял и желтел.

Куда ее везут? И только ее одну. Без монахинь Ада чувствовала себя потерянной. Сила в сплоченности. Случалось, они брались за руки, она, сестра Бригитта и сестра Агата. Они заботились друг о друге. И не нужно было ничего говорить. Мы понимаем. Каково Аде будет без них? И где она окажется — в тюрьме или где еще похуже?

Впереди замаячили постройки, с виду фабричные. Длинные низкие строения, за ними высокая труба, изрыгающая едкий черный дым. Ограда, ворота, а поверх надпись железными буквами: Arbeit macht frei. Интересно, над чем они тут трудятся, подумала Ада. Труд освобождает. Повезло им. Но не ей, свободы она здесь не увидит. Дорога огибала фабрику. «Дахау», — прочла Ада на указателе, и минуту спустя грузовик затормозил у большого дома с двойными воротами, стоявшего на краю фабричной территории.

Солдат откинул борт грузовика и спрыгнул:

— Runter![27]

Ада выбралась из кузова. Солдат подтолкнул ее к воротам. Другой, тот, что сидел за рулем, распахнул ворота, провел Аду в дом и ушел, заперев за собой дверь. Ада осталась в прихожей, где было бы совсем темно, если бы не круглое окошко, скупо пропускавшее блеклый утренний свет. В полумраке Ада различила подставку с сапогами разной формы и размеров. Черные армейские сапоги до колен, начищенные, сверкающие; две пары женских сапожек, одни коричневые, изящные, другие замшевые с меховой опушкой и на каучуковой подошве. Пара галош и маленькие детские ботиночки. Стены были выкрашены в скучный серый цвет, помещение не отапливалось. От холода и сырости у Ады изо рта шел пар.

Дверь, что вела внутрь дома, отворилась, и в проеме появился очень худой человек. На нем была грязная полосатая куртка с желтой звездой на груди, и он явно забыл, когда брился в последний раз.

— Komm her[28], — произнес глухим безжизненным голосом.

Следуя за ним, Ада вошла в другую прихожую, парадную, просторное квадратное помещение с панелями темного дерева и большим витражным окном над лестницей. Облокотившись на стойку перил, эффектная стройная женщина курила сигарету в длинном мундштуке. Ее платье цвета рубинового портвейна было из шерстяного крепа, отметила Ада, белый поплиновый воротник-матроска оторочен кружевом. Такой элегантности Ада давно не видывала. На секунду ей почудилось, что она вернулась в мир своей мечты, мир воздушной красоты, и она улыбнулась. Женщина выпрямилась и направилась к ней, мягко постукивая каблуками по отполированному паркету.

— Мне сказали, что вы дамская портниха, — заговорила она по-немецки, оглядывая убогое одеяние Ады, и добавила с усмешкой: — Хотя верится с трудом.

— Я портниха, — ответила Ада. Герр Вайс. Из-за него она очутилась здесь. Только он знал о ее прежней профессии.

— Говорите по-немецки?

— Немного.

— Впрочем, от вас требуется лишь понимать. Идемте.

Женщина завела Аду в маленькую комнату рядом с чуланом. Почти все пространство занимал большой стол, не пустой — на нем лежали листок бумаги, ножницы, портняжный мелок, подушечка с иголками, сантиметр и кусок черной ткани, муаровой, определила Ада по характерному блеску. Под окном стояла швейная машинка, ручная, не педальная. В одном углу гладильная доска с электрическим утюгом. В этом доме жили богатые люди. В углу напротив старое мягкое кресло.

Женщина взяла со стола листок бумаги и помахала им перед носом Ады. Это был снимок, вырванный из газеты, фотография дамы в вечернем платье.

— Сошьете мне такое платье, — сказала женщина, — к вечеру.

— К сегодняшнему вечеру? Мадам, это… — Произнести «невозможно» Ада не успела, ее перебили.

— Вы находитесь в доме коменданта, обер-штурмбанфюрера Вайса, — отчеканила женщина, в ее голосе звучала сталь. — Не смейте возражать.

Выходит, это фрау Вайс. А ее муж приходится родственником герру профессору Вайсу. Герр Вайс рассказал им, кто Ада такая и чем занималась раньше. Но что еще им известно о ней, забеспокоилась Ада.

— Вот мои размеры, — женщина указала на манекен в дальнем углу комнаты, — если одежда сидит на нем, значит, она сидит и на мне. Я не примеряю неготовое платье.

Но платье не шьют на твердых деревянных манекенах, растерялась Ада. Его нужно подогнать по фигуре, посмотреть, как струится ткань в движении и как она ложится, когда заказчица стоит на месте. Вдобавок Аде хотелось спросить, имеется ли выкройка или хотя бы еще одна фотография платья. Та, что ей вручили, была слишком нечеткой, чтобы разглядеть детали.

— Та еврейская коротышка, что была здесь до вас, не уразумела моих правил, — продолжила женщина. — Я не позволю вам ко мне прикасаться. — Сперва женщина показалась Аде красивой, но жесткая линия рта и гладкая, как броня, кожа не предполагали добросердечия. Женщина шагнула к двери, задержалась на секунду: — Ровно к шести вечера. У вас есть все необходимое для работы.

Ады услышала, как поворачивается ключ в замке.

Даже с выкройкой и благосклонной клиенткой Аде было бы трудно сшить платье для официальных приемов за один день. Она уставилась на снимок. Облегающее платье, горделивый воротник «хомут», начинающийся от самых плеч, рукава три четверти. Фасон не сложный, хотя с воротником придется повозиться, если учесть, что косой крой морщит ткань, да и плечи всегда доставляют немало хлопот. Верх и низ должны быть подогнаны идеально. Такое платье в умелых руках знающей свое дело портнихи может выглядеть на сотню фунтов. Но если его запороть, место ему на вешалке в непритязательном универмаге. Фрау Вайс, понимала Ада, никогда не купит готовое платье.

Она разложила муар на столе, провела пальцами по нежному набивному рисунку, что поблескивал на свету, переливаясь едва уловимыми оттенками черного. Многие считают черный скучным стылым цветом, но он таит в себе бездну тонов, вспыхивая то синим, то красным сиянием. Этот муар был не из натурального шелка, но искусственного, несчастная ткань, припомнила Ада пояснения Исидора, роняет нитки, как безутешная вдова слезы. В отрезе было по меньшей мере пять ярдов, вполне достаточно, чтобы сшить платье. И даже останется на коктейльную шляпку и какое-нибудь другое украшение на голову. Ада накинула ткань на манекен. Кисеи, чтобы сметать пробную модель, ей не выдали. Придется шить сразу начисто.

Ада засучила рукава, перекинула сантиметр через шею, утыкала булавками наплечник и взялась за работу. Не должна ли она испытывать благодарность? К герру Вайсу. Разве он не сделал ей щедрый подарок, направив ее сюда?

К трем часам платье безжизненно свисало с манекена. Фрау Вайс не появлялась весь день. Даже если манекен — точная копия ее фигуры, человека куклой не заменишь. В платье надо походить, вдохнуть жизнь в полую форму, и тогда ткань станет единым целым с телом и кожей.

Ада прислушалась. За дверью было тихо. Ада стянула через голову наплечник, сбросила тяжелую рясу, потом нижнюю юбку, сорочку и поежилась, оставшись только в коленкоровых панталонах. Тишина. Ада вышагнула из панталон и мигом натянула платье, расправляя воротник, разглаживая корсаж на груди. Искусственный шелк бальзамом лег на кожу, тончайшей гладью обвился вокруг бедер. Ада встала на цыпочки, имитируя каблуки, сделала один пируэт, второй. Зеркала в комнате не было, и она не увидела себя с распущенными волнистыми волосами в муаре, то сверкающем, то темнеющем под вечерним солнцем. На этом фоне ее кожа казалась еще светлее, а молодость еще наивнее, она словно окунулась в свою прежнюю жизнь, где правили бал элегантность, красота и свобода, в ту жизнь, какой она могла бы быть, не повстречай Ада Станисласа. Вытачку надо чуть убавить, иначе будет сборить. Воротник идеально расположился на плечах, заканчиваясь там, где начинался рукав. Ада ощупала спину. Переставить крючки здесь и здесь.

Снаружи раздались голоса. Ада замерла. Потом впопыхах стащила с себя платье, влезла в сорочку и панталоны. Мужские голоса, слов не разобрать. Теперь быстро: нижняя юбка, ряса, пояс, дважды обернутый вокруг талии. Наплечник надевать не стала. Он только мешает. Подняв платье с пола, Ада села за швейную машинку. Голоса смолкли в отдалении.

Пока она меняла иголку в машинке и вставляла нитку, пальцы у нее дрожали. Если бы ее застукали в платье, то наказали бы, и очень сурово. Она разгладила швы, обметала их, снова повесила платье на манекен, подправила рукава, чтобы не морщили, и занялась подолом. Будь у нее органза, Ада, подшивая подол, проложила бы ее между слоями ткани, и юбка колыхалась бы словно под дуновением легкого ветерка. Тогда в елочку, Ада, в елочку. Крючки и петли, пятнадцати достаточно. Свет за окном мерк. Воткнув вилку в розетку, Ада зажгла единственную лампочку над столом. Горела лампочка тускло, и Ада поднимала шитье поближе к глазам, иначе ничего не разглядеть. Последняя глажка, на подол сильно не давить. Под столом она нашла коробку с плечиками и повесила платье на рейку на стене вместо картины.

Даже в полумраке было видно: это шедевр. Когда война закончится, подумала Ада, настанет время «Дома Воан».

Она перебрала остатки ткани. Обрезки, но муар — крепкая ткань. Сделать розочку? Если прикрепить ее к простой маленькой шляпке, это будет смотреться отменно, а фрау Вайс может прикалывать шляпку к волосам невидимками, если таковые в Германии имеются.

Впервые с тех пор, как родился Томас, почти год назад, Ада не думала о нем. Вспомнила только, когда покончила с работой: очень скоро, 19 февраля 1942-го, ему исполнится год. С днем рождения, Томихен.

Вечером человек в куртке с желтой звездой забрал платье, с плечиков не снял, но держал на вытянутой руке.

— Простите, — сказала Ада. — Где туалет?

Он указал на ведро у двери, выключил свет и запер за собой дверь. В комнате стало темным-темно. Шаги человека со звездой постепенно стихли. Где-то плакал ребенок. Ада припомнила детские ботиночки в передней. Плач был не громким, но непрестанным. Наверное, комната ребенка находится над ее «мастерской». И как давно бедняжка плачет? Глаза ее привыкли к темноте, лунный свет проникал сквозь зарешеченное окно, разрисовывая тенями стол. Ада слышала, как открываются и закрываются двери, слышала шаги, женский голос — фрау Вайс, наверное, — окликающий кого-то. Прозвенел дверной звонок сочным раскатистым дзынь, новые голоса, смех, опять дверной звонок. У хозяев гости. Комната Ады была недалеко от кухни, откуда до нее доносился шум: люди входили и выходили, звенели бокалами, с глухим чпок открывали бутылки шампанского, смех становился все громче, а наверху кричал ребенок.

Ада облегчилась в ведро и села на табуретку у швейной машинки. Со вчерашнего дня она ничего не ела и не пила, кроме глотка воды сегодня утром. Они сказали сестре Бригитте, где она? Иначе сестра будет волноваться, беспокоиться, не натворила ли Ада глупостей — например, не подалась ли в бега. И герр Вайс будет ждать ее зазря. Он этого не потерпит, профессор легко выходит из себя. Будет сидеть в гостиной, стучать тростью об пол, возмущаться. Задаст охранникам жару.

Хотя герр Вайс наверняка знает, куда увезли Аду. Лично добился разрешения, чтобы она пропустила один день в приюте для престарелых. Хор голосов снаружи редел, ребенок умолк. Устал плакать и заснул, бедняжка. Из посудомоечной доносился шум, там мыли столовые приборы и тарелки, полоскали бокалы в мыльной воде. Гости разошлись. Теперь есть кому ею заняться и отправить обратно в Мюнхен.

Но дом затих, в «мастерской» Ады стало холодно, и никто не пришел. Ада перебралась в старое кресло в углу. Сиденье проваливалось под ней, пружины давно сломались, но в этой развалюхе было уютнее, чем на табуретке, и она могла дать отдых спине. Кресло пованивало. Ада устала и оголодала. Ей недоставало сестры Бригитты и других монахинь, их теплоты и тихого похрапывания во сне. Ей хотелось с ними поговорить. Не то чтобы они ей очень нравились, но они жили той же жизнью, что и она, боялись того же, что и она, и, хотя Ада не верила в Бога, все они молились об одном и том же. Они были на одной стороне, и они были вместе.

Утром человек в полосатой куртке с желтой звездой отпер дверь и показал на ведро:

— За мной.

Подхватив ведро, Ада проследовала за ним через посудомоечную к уборной на улице. По стене уборной вился шиповник, усыпанный крупными красными ягодами. С таким удобрением этому красивому вьюну все было нипочем и солнца, наверное, хватало. Ада зашла в уборную. Судя по грязному унитазу и вони, здесь не чистили годами. Ее сопровождающий отвернулся, когда она опорожняла ведро. Затем он привел ее в посудомоечную и подал старую эмалированную миску, наполненную до половины бежевой жидкой кашей. Ада никогда не любила овсянку, ела ее, только посыпав сахаром, но нынешняя Ада, другая Ада жадно уплетала месиво. Человек с желтой звездой не уходил, дожидаясь, пока она поест.

— Кто вы? — спросила Ада. Он сжал губы. — Вы немой?

Он покачал головой. Das ist nicht gestattet, погрозил он пальцем. Verboten[29].

Он отвел Аду в «мастерскую», где она обнаружила фрау Вайс — с тканевым свертком и женским журналом. Во Франции ввели карточки, подумала Ада, а в Германии? Эта женщина, кажется, не испытывала недостатка ни в чем.

Фрау Вайс положила сверток на стол, перелистала журнал и, открыв нужную страницу, вручила его Аде.

— Это, — ткнула она пальцем в дамский костюм, затем в материал на столе.

Ада рассматривала картинку. Жакет в талию, застегнутый доверху, по центру ряд блестящих пуговиц. Юбка трапецией. Скучно до зевоты. Ткань была не лучше — ослиного серого цвета в буро-коричневую клетку. Старушечья расцветка. Ада прикинула: если сделать застежку сбоку, добавить воротничок-стойку и ложные карманы с клапанами, а юбку сделать «дудочкой» с разрезом сзади, то костюм будет выглядеть свежо, modisch[30]. Это словечко она подцепила у герра Вайса. Похоже на английское, только пишется немного иначе. Фрау Вайс развернула материал, внутрь были вложены подкладочная ткань и нитки. Она ни словом не обмолвилась о платье, но оно наверняка ей понравилось, иначе бы Аду отсюда выдворили.

Она подняла глаза на хозяйку.

— Мадам… — Ада запнулась, но продолжила: — Может, — она водила пальцем по картинке, — застежка здесь, карман тут. Более modisch. — Она ожидала, что фрау Вайс раскричится, но та внимательно слушала. — У вас есть бумага и карандаш? — спросила Ада. — Я вам покажу.

Фрау Вайс вышла и вернулась. Рисовала Ада плохо, но изобразить фасон ей было по силам, пусть и в манере «палка, палка, огуречик». На губах фрау Вайс заиграла улыбка. Она была тщеславной женщиной.

— Костюм мне нужен завтра. Ja. — Она вышла из комнаты.

Еще и на подкладке. С этим за день не управишься, придется работать всю ночь.

Ада посмотрела на обложку журнала. Нацистская символика на первом плане и надпись NS Frauen-Warte[31]. Ада пробежала пальцами по буквам. Читать по-немецки она не умела, но что значит Frau, догадалась. Чуть ниже снимок: толстая немка в длинном вышитом сарафане и белой блузке сидит на скамье и вяжет носок. Рядом с ней в люльке пухлый младенец. Подпись под снимком была сделана причудливым старинным шрифтом. Малыш на обложке выглядел ровесником Томаса, он сидел в люльке, улыбался, волосы его были аккуратно расчесаны на пробор.

Наверху опять раздался детский плач. Почему фрау Вайс не возьмет его на руки? Ада никогда бы не допустила, чтобы ребенок плакал часами напролет. Так он наживет себе грыжу. Фрау, видимо, неуступчива как дверной косяк. Тщеславные обычно такими и бывают.

Аду выпускали из комнаты дважды, приводили в посудомоечную, где давали водянистый суп с куском черного хлеба; она и человек с желтой звездой ели стоя, в молчании. Потом обратно в комнату, где она кроила и сметывала, строчила и пришивала. Жакет надо было утяжелить, чтобы он не висел как тряпка. Ада огляделась: занавески на окне — ветхая ткань едва держалась на поржавевшем карнизе. Ощупав нижний край занавесок, она выудила из них несколько кусочков свинца. Она вошьет их в низ жакета. Когда в доме было тихо, Ада примеряла костюм, отмечала, где он жмет или морщит, доводила до ума вытачки. Крошечные грузила в подкладке она закрепила французскими узелками. Пусть эта шерсть и не была красивой, но ее мягкость многое искупала, да и подкладка приятно льнула к телу. Фрау Вайс никогда не узнает, что Ада надевала ее костюм и шелковистая, словно паутина, подкладка ласкала ее кожу так же, как и кожу фрау. Эта мысль радовала ее.

Она заснула в кресле. На рассвете фрау Вайс зашла в комнату и не говоря ни слова забрала костюм.

Распорядок дня не изменился. Ада опорожнила ведро, съела водянистую кашу, вернулась к себе.

На этот раз, однако, приставленный к ней человек принес корзину с одеждой и всучил ее Аде:

— Починить.

Корзина была огромной, не обхватить руками, и битком набита вещами. Ада принялась вынимать их по одной. Носки заштопать, женские чулки со спущенной петлей в том месте, где чулок пристегивался к поясу, привести в порядок. Кардиганы и свитеры с замахрившимися манжетами и протертыми локтями, брюки с потерянными пуговицами, юбка со сломанной молнией, блузки, на которых разошлись швы, платья с обвисшим подолом, лифчики с оборванными крючками. В корзине нашлось и одеяло с потрепанными краями, жакет с дырявой подкладкой, твидовое пальто большого размера, оказавшееся здесь непонятно зачем, разве что для перелицовки, и порванные детские ползунки.

Что же она за хозяйка, эта фрау Вайс, как ей удается накапливать столько вещей для починки, превращая пустяковое дельце в тяжкую обязанность? Верно, некоторые женщины не умеют шить, и фрау Вайс, очевидно, одна из них, но она могла бы постараться и пришить хотя бы пуговицы. Записная бездельница и неряха, вот она кто, думала Ада, удивляясь своей злости, удивляясь, что ей не все равно. Потребуется не один день, чтобы привести все это в божеский вид. Отведут ли ее когда-либо в дом для престарелых к сестре Бригитте, к монахиням? Увидит ли она когда-нибудь что-то еще, кроме этой комнаты и уборной? Выпадет ли ей шанс снова поговорить по-английски? Или хотя бы просто поговорить, вернуться домой, вернуть себе свободу?

Ада потеряла счет дням и начала отмерять время по менструальным циклам. В приюте для стариков по крайней мере воскресенья отличались от будней и по ним можно было отсчитывать недели, но здесь все дни были одинаковыми. Аду выпускали поесть и в уборную. Ей выдали тазик для мытья и мочалку. Однажды она получила посылку с новеньким апостольником, панталонами и сорочкой. Надо полагать, от Красного Креста. Сестра Бригитта связалась-таки с ними, умница. Хорошо бы получить еще и письмо.

Как там говорила сестра Бригитта? Запоминайте даты. Это важно. Ада решила помечать дни — мелком на нижней стороне столешницы. Стояло лето, конец июля 1942-го. Она провела здесь семь месяцев, на ее глазах снег превратился в дождь, а дождь сменился солнцем. У нее потели пальцы, когда она шила, и она постоянно вытирала их о кусок ветхого полотенца, чтобы не оставлять жирных следов на изысканном крученом льняном батисте и жоржете фрау Вайс.

Как-то в жаркий день дверь отворилась и, постукивая тростью об пол, в комнату вошел герр Вайс, подтянутый, холеный, в белой сорочке и жилетке защитного цвета.

— Nönnchen[32], — приветствовал он ее. — Племянник сообщил мне, что вы здесь.

Она не ошиблась. Герр Вайс все это устроил, воспользовался родством с оберштурмбанфюрером, которого Ада до сих пор ни разу не видела. Она подобралась, сжала кулаки так, что пальцы вонзились в ладони, стиснула зубы.

— Ну же, моя малышка сестра Клараляйн. — Металлический наконечник трости звучно сигналил о его приближении. — Вы мне не рады?

Зачем он явился? Спустя столько месяцев? Что ему нужно?

— Вы даже не улыбнулись вашему старому профессору. — Потянувшись тростью, он приподнял подол ее рясы. — Разве не чудесно вновь услышать английскую речь?

Будь вежлива с ним. Не напрашивайся на неприятности. Ада улыбнулась коротко, принужденно. Добившись своего, он расплылся в улыбке.

— Я уже забыла, как она звучит, эта речь.

— Родной язык нельзя забыть, — засмеялся герр Вайс. — Он остается с нами навсегда. Не присесть ли нам?

Ада взяла за правило убирать свою постель по утрам, возвращать подушки на кресло, сворачивать наплечник сестры Жанны и прятать его под нижнюю подушку. Она придумывала себе повседневные обязанности, чтобы привнести порядок в свою жизнь, и эти самые обыкновенные действия, напоминавшие о другом мире, помогали держаться.

— Здесь лишь одно кресло, — заметил герр Вайс, направляясь, прихрамывая, к ее «постели». Стук, стук. Он сутулился сильнее, чем прежде. Совсем старик, подумала Ада.

— Я сяду на табуретку, — сказала она. На безопасном расстоянии.

— Как хотите, — пожал плечами профессор, — как хотите.

Она села, напряжение спало, мускулы расслабились. Не бойся, твердила она себе. Он пришел, просто чтобы поговорить, еще один урок английского. И не более того.

— Как вам здесь? — спросил герр Вайс.

— Как в тюрьме, — ответила Ада, — неплохо.

Это было правдой. Куда тяжелее мыть стариков, мертвых или умирающих, со сморщенными мошонками и руками-клешнями, цепляющимися за одеяло. Пусть она недоедала, и у нее не было ни сменной одежды, ни приличной кровати, и работала она с утра до ночи, но этой работой она могла гордиться. Хотя фрау Вайс никогда не хвалила ее и тем более не благодарила, Ада знала, что хозяйка ценит ее мастерство.

— Я не сомневался, что вам понравится, — заявил герр Вайс. — Я пришел бы навестить вас раньше, но подумал, что надо дать вам время освоиться.

Он явно хитрил. Что у него на уме? Они были одни в комнате, и никто сюда не зайдет. Ножницы на столе, Ада легко до них дотянется. Если он подойдет к ней, она вскочит и схватит ножницы. Сердце у нее колотилось. Получится ли у нее? Он хотя и старик, но крепкий старик, сильный. А она худа и слаба. Неравный бой.

— Странно, дорогуша, — говорил он, — вы не кажетесь счастливой. В жизни случаются вещи и похуже, поверьте. В следующий раз, когда я приду, я бы хотел рассчитывать на более благосклонный прием. Но сейчас пора ужинать, мой племянник помешан на пунктуальности.

Он рывком встал с кресла, взял трость, которую прежде прислонил к подлокотнику. Щелкнул каблуками, поклонился:

— Полагаю, нам подадут дикого кабана с отменным французским кларетом. Урожай 1921 года. Наше немецкое вино — хорошее вино, но ему недостает французской текстуры. Доброго вам вечера, сестра Клара. — Он заковылял к двери, но задержался на секунду, обернувшись в Аде: — Нам многое нужно отпраздновать. Русские отступают. — Герр Вайс улыбнулся, кивнул на прощанье: — До следующего свидания.

Ада не шевелилась, пока звук его шагов не смолк в глубине коридора. Утерла глаз тыльной стороной ладони. После стольких месяцев она воображала, что освободилась от герра Вайса, от его липких заигрываний, костлявых пальцев, что мертвой хваткой прижимали ее ладонь к его паху, пока он извивался и стонал. Ее тошнило от этих воспоминаний, и вот теперь эта гадость вновь нависла над ней. Придет ли войне конец когда-нибудь, начнет ли она новую жизнь? Но что останется, когда закончится война? Кто останется? О том, как идет война, она мало знала. Фрау Вайс никогда об этом не говорила. Но если русские отступают, это что-то значит. Ада плохо разбиралась и в географии, и в политике, но отец, помнится, рассказывал ей об огромной России. И даже не о России, но Союзе Советских Социалистических Республик. Ты только подумай, Ада, величайшая страна в мире, и это социалистическая страна. Рай на земле. Если они отступают, значит, теперь Германия — самая великая. Как там герр Вайс называл свою страну? Третий рейх.

Она мечтала услышать отцовский голос. Хлебнула ты лиха, дочка. Мечтала начать сначала, с того момента, когда все в ее жизни пошло не так, потому что она встретила Станисласа. Вернуться к миссис Б. и в тот лондонский вечер сделать иной выбор. Нет, спасибо. Я должна ехать домой и не могу принять вашего приглашения на чай в «Рице». Где бы она была сейчас? Мисс Воан, наша самая искусная модистка. Она смогла бы найти себе мужа. Верного, честного, а не предателя, как Станислас. Мужа себе под стать.

Вместо всего этого ее заперли в тюрьме, где герр Вайс может делать с ней что пожелает, где она портит себе зрение, а ее молодость улетучивается. Рабский труд, Ада это понимала, — но все же она шьет, она создает. Модистка. Когда война закончится, если она вообще закончится, Ада опять поедет в Париж. Почему нет? В конце концов, опыта у нее изрядно прибавилось. И она не станет распространяться, откуда этот опыт взялся. Дом Воан. Нужно, чтобы кто-нибудь ее поддержал на первых порах, как Коко Шанель в свое время, тот, кто разглядит ее талант. Modiste extraordinaire[33]. Как назывались те стародавние волшебники, что превращали металл в золото? Алхимики. Она из их числа и занимается тем же. Вот что такое война, ее война. Металл. И она превратит это в золото. Когда-нибудь. Возможно. Она должна надеяться. Ада потеряла любимого человека, родителей, братьев и сестер, своего ребенка, но это ей нельзя потерять.

Она бросилась к ведру, и ее вырвало сухой саднящей желчью. Ей нечего было изрыгать, кроме тоски и горя.

Доковыляла до табуретки. Она в тупике. Если она выйдет отсюда живой, больше никогда и никому не позволит собой помыкать.

Она снова взялась за шитье, склонилась над столом, щурясь, воткнула иголку. Наверху опять закричал ребенок. И у Ады перед глазами сразу возник Томас — его худенькое несчастное личико, над которым вот-вот закроется саквояж священника. Она не могла избавиться от мыслей о нем, ее мальчике, сыночке, брошенном на произвол судьбы. Аде тоже хотелось кричать. Что с вами не так, фрау Вайс? Ваш ребенок страдает, а вам хоть бы что? Его нужно утешить. Или дать укропной воды. Он плакал часами напролет, потом, обессилев, натужно всхлипывал и наконец смолкал. Лучше бы Аду пороли каждый день, чем вынуждали беспомощно слушать, как мучается ребенок. Лучше герр Вайс с его грязной похотью.

Лучше умереть.

Она уставилась на ножницы, пощупала, насколько они остры. Сколько времени понадобится, чтобы истечь кровью? Час? Целый день? Повеситься выйдет быстрее. Сплести веревку — пара пустяков. Она накинет ее вокруг лампочки под потолком. Отодвинет стол, встанет на табуретку и оттолкнет ее. Провод на вид изношенный. Может не выдержать ее веса. Она должна быть уверена, что умрет.

Ада положила ножницы на стол. Этого они добиваются? Чтобы она уработалась до смерти? Или они хотят свести ее с ума? Что произошло с той женщиной, что была здесь до нее? Обезумела от тишины и одиночества? От страха? От криков ребенка? Эти вопли, не вгоняли ли они ее в тоску по собственным детям?

Ада опять поглядела на электрический шнур. С табуретки забралась на стол. Стол зашатался, и Ада пригнулась, удерживая равновесие.

Это бред. У нее не хватает даже мужества броситься на пол со стола.

К черту их всех. Она будет бороться за жизнь. Победа им не достанется. Будет разговаривать сама с собой, если уж нет другой компании, придумывать истории со счастливым концом. Декламировать стихи, выученные в школе. Буйный ветер деревья с треском ломал. Кто это написал? Тонул в черных тучах месяц-ладья. Ада не могла вспомнить. И спросить было не у кого. На лунной… Нойес, Альфред Нойес! На лунной тропе грозно вереск мерцал.

— Скачет разбойник, шпорит коня, — вслух проговорила Ада. А дальше?

Мчит он во весь опор.

Стой! За пустошью постоялый двор.

В сентябре 1942 года фрау Вайс начала водить к Аде своих приятельниц, полных и стройных; они были не такими вспыльчивыми, как фрау Вайс, но не менее заносчивыми. Дамы являлись, обведя кружочком картинку в журнале Wiener Bunte Mode[34] или NS Frauen-Warte. Простые фасоны. Немаркая практичная одежда без изюминки, без фантазии. Ада по-своему кроила ворот, меняла длину подола, добавляла или убирала какую-нибудь деталь, и платье получалось иным, оригинальным, а его обладательница выглядела в нем прежде всего женщиной и только потом женой и матерью. Иногда они приносили снимки знаменитостей, Цары Леан дер или Эммы Геринг[35], актрис, а то и кинозвезд, предполагала Ада. Тыча в картинку, они требовали сделать им такой же наряд.

Приятельницы фрау Вайс не походили на клиенток миссис Б., светских женщин, подчеркнуто вежливых с прислугой. Вот что значит порода, говаривала миссис Б. Деньжата у этих немок водились, но неотесанность под купюрами не спрячешь. Густой баварский акцент. Мужья — лавочники или аптекари, а то и врачи. Фюрер то, фюрер се. Поток слов, то разбивавшийся о названия, прежде Аде неведомые: Ванзее, Сталинград, Эль-Аламейн[36], то круживший водоворотом вокруг имен, ей незнакомых: Иоганна, Ирма[37]. Та самая фройляйн.

Манекенщица, господи прости. Фотограф[38]. Здесь, в Мюнхене. Кого фюрер хочет обмануть? И почему Магда Геббельс помалкивает? Ей самое время сказать фюреру пару слов. Ада напряженно прислушивалась, не промелькнет ли в этой болтовне что-нибудь о ее родине: генерал-губернаторство… люфтваффе… Лондон. Но приятельницы фрау Вайс на военных темах не задерживались, куда охотнее они сплетничали о других женщинах. Цвет лица у той фройляйн. Слишком хорош. Не иначе раздобыла пудру. И губную помаду. Видать, тяготы военных лет на ней не сказались и ей не приходится затягивать пояс на одну-две дырки, как всем прочим.

Они выкаблучивались друг перед другом. Ада кроила, прикладывала ткань к их телам, приметывала тут, закалывала булавками там — они ее не замечали. Шелк теперь только для нужд армии, не сыскать ни чулок, ни масла. Но фрау Вайс поила их кофе, настоящим кофе, от одного знакомого человечка, с загадочной улыбкой сообщала она и подавала выпечку, подслащенную сахаром, настоящим сахаром. Прыгала вокруг них, угощайтесь, bitte schön, гордясь своей щедростью, милостиво делясь с ними своим маленьким секретом и своей монахиней-портнихой. Но чтобы фрау Вайс о себе ни воображала, Ада знала ей цену: выскочка с дурными манерами и фальшивой улыбкой. Если бы не искусница Ада, никто из этих женщин и не подумал бы подыгрывать фрау Вайс.

Они все выглядели отлично в одежде, сшитой Адой. В этом и заключалось ее волшебство, ее особый талант: она умела так разгладить и растянуть ткань, что на теле та ощущалась второй кожей, безупречно подогнанной по фигуре, — нигде ни морщинки. Плевать они хотели на то, как у нее стучало в висках по вечерам и двоилось в глазах по утрам и как сводило желудок от голода. Sehr feminin. Modisch[39]. Они входили в ее комнатенку деревенщиной, а выходили королевами. Ich könnte ein Filmstar wie Olga Chekhova sein[40]. Они нуждались в Аде, и она это знала. Она видела их такими, какие они есть: голыми и уязвимыми, за их напускной важностью и притворной любезностью просвечивали обычные женщины, ничем не отличавшиеся от Ады или тех же полек. Без Ады они были простушками, не стоящими внимания. Она ненавидела их. Каждый раз, когда они появлялись, ее переполняла ярая звериная враждебность. Фрау Вайс, холодная как камень, равнодушная к страданиям других людей. Безнравственная, сказала бы мать Ады. Никаких моральных устоев. Раньше Ада не всегда соглашалась с матерью, но с тех пор много воды утекло. Она помирится с мамой, загладит свою вину перед ней, добившись успеха в жизни. Дом Воан. Она сделает маму красивой. Подарит ей хорошие кремы, грацию, идеальные лифчики, оденет ее в крепдешин и тончайший атлас. Берегись, говаривал Исидор, атлас — хитрющая ткань. Ненадежная. Коварная. Ада представляла себя в своем ателье на залитом светом чердаке с окнами от пола до потолка, точь-в-точь как в студиях художников на Грей-Вест-роуд. Портняжный манекен в углу, разборный, с дополнительными деталями, чтобы подходил к любой фигуре. Двойная рейка, одна над другой, с ее творениями, шест с крюком, чтобы вешать и снимать платья. Восточный ковер на полу, посреди ковра играет Томас, строит мосты из металлического конструктора.

Что случилось с отцом Томми, Ада? — Он погиб. Ужасная смерть. На войне. Я не хочу об этом говорить.

Эти женщины, эти немки, герр Вайс, для всех них она — рабыня, женщина, лишенная чувств.

Иногда у нее кружилась голова. Она голодала и уставала, а от колючего осеннего ветра ныли кости. Она ходила в той же одежде, в которой приехала сюда в январе. Подол и манжеты обтрепались, ткань стала жесткой от грязи и натирала, когда Ада двигалась. Стоило ей устроить передышку в работе, и вот уже фрау Вайс отвешивает ей пощечину или хлещет кожаной плеткой по спине, и от боли не спасала даже грубая саржа рясы. Она страшилась возвращения герра Вайса, ей чудилось, что она слышит щелчок замка, дверь распахивается и в комнату входит этот старик. Аду начинало колотить мелкой неуемной дрожью, иголки вонзались в пальцы, ножницы не слушались, пока удар гонга не созывал домочадцев к ужину, и тогда Ада могла перевести дух.

За осенью пришла зима. Оконные рамы покрылись наледью, мороз въедался в стены, и от сырости грибок на кирпичах разрастался, а в комнате пахло как в погребе. Аде выдали одеяло. Она приспособилась снимать подушки с кресла и укладывать их на пол. Понизу сквозило, но хотя бы можно вытянуться во весь рост. Ряса сестры Жанны превратилась в смрадные лохмотья, провонявшие потом и грязью, но Ада привыкла к вони и, ложась спать, поплотнее закутывалась в рясу. По ночам она почти не мерзла и старалась не вспоминать о родительском доме, о кровати, что она делила с Сисси, о маленькой гостиной, она же столовая по большим праздникам, где семья собиралась на Рождество. Сестра Бригитта постоянно твердила: «Вообразите, что вы дома, в тишине и покое, думайте о тех, кого вы любите и кто любит вас». У Ады перед глазами вставала картина: дома накрывают на стол, приносят из кухни окорок и печеночный паштет, пирог со свининой и студень, мясной рулет и холодную говядину, нарезанную кружочками колбасу и бычий язык, потом кровяную колбасу, свиные рубцы и целую гору яиц по-шотландски в мясной корочке, ее любимое блюдо. Мать и тетя Лили протискиваются в гостиную-столовую с чашками чая, а отец стоит с бутылкой пива «Уотниз» наготове или с кувшином портера, стряхивая табак с губы. Вот и теперь Рождество не за горами. Ада взяла портняжный мелок и написала 1942 на столешнице снизу. Декабрь. Она провела в этом доме без малого год, в Германии — почти два с половиной.

Ада ворочалась в постели, широкая ряса сбивалась на сторону. Входная дверь в их доме была выкрашена в черный цвет, как и все прочие двери на Сид-стрит. Вот мама, стоя на четвереньках, тряпкой, отяжелевшей от мыла, скоблит и надраивает каменное крыльцо. Пустая трата времени. Кому это надо? У Ады защипало глаза, она пробовала отогнать это воспоминание, но оно упрямилось, словно несмываемое пятно, ширилось, обрастало подробностями, пока в нем не появлялась Ада: она переходит дорогу на цыпочках, чтобы не застрять каблуками в брусчатке, и прыг на тротуар. Я на суше, говорила Ада, когда была маленькой и еще училась в школе, воображая проезжую часть океаном, а себя — уплывающей под надутыми парусами в далекое путешествие на годик и еще денек. По тротуару Ада идет налево, мимо скучных черных домов и таких же скучных соседей, чья жизнь не простиралась дальше автобусной поездки за полпенни, мимо магазина на углу с желтыми и черными пирамидами банок с чаем «Лайонз» и горчицей «Колман», и намалеванными на стене буквами ОМО — стиральный порошок; у магазина коляска на тормозе, в которой крепко спит ребенок. Мать всегда заглядывала в коляски, и Ада не понимала зачем, но теперь поняла. Теперь она тоже мать, только ее ребенка нет рядом с ней, он где-то бродит один, никому не нужный. И тяжесть на сердце становилась невыносимой, будто к сердцу привязали гирю.

Любовь и боль, отчаяние и надежда, будущее и прошлое. По ночам, свернувшись клубком под ворохом тряпья, она старалась вытолкнуть эти мысли из головы. Но они были упрямы, как шелк: Томас и ее родные. Она задремывала и вдруг просыпалась. Станислас. Не прекращай надеяться, говорила она себе.

По утрам, когда Ада выносила ведро, было морозно. Человек в полосатой куртке давно исчез, еще весной. На его место пришел мужчина средних лет, кожа на его костлявом теле висела складками. Надо полагать, некогда он был крупным мужчиной, любившим хорошо поесть. Он подмигивал Аде, посылал ей воздушный поцелуй. Она улыбалась.

Его сменил высокий, сутулый, неуклюжий человек, похожий на труп. Он кусал губы, на Аду не глядел, словно боялся увидеть в ней отражение своей собственной беды. Однажды утром Аду выпустила во двор фрау Вайс, велев срезать его тело с перекладины в сарае, где тот ночевал. Изорвав куртку в клочья, он сплел веревку, один конец закрепил на балке, другой перекинул через шею. Оторванную желтую звезду Ада обнаружила в помойном ведре. Он пробыл с ней всего неделю.

В конце концов Ада потеряла счет людям, исполнявшим обязанности ее тюремщика. Они появлялись и исчезали. Из Красного Креста опять пришла посылка. И опять без письма. Только два новеньких апостольника, нижнее белье и ряса. Стоило ли стараться, думала Ада. Она бы предпочла обычную одежду. Новая ряса была ей почти впору, старую она, однако, не выбросила, оставив вместо одеяла.

От холода у Ады немели пальцы. Фрау Вайс и ее приятельницы приносили толстый твид на зимние юбки, темно-зеленое грубое сукно на пальто, кашемир на платья, синель для вечерних нарядов. Ада кутала руки в шерсть, и ланолин, оставшийся в твиде, подлечивал ее исколотые пальцы. Из остатков кашемира она соорудила себе перчатки без пальцев для работы, а из обрезков твида — пару рукавиц и носки, в них она спала. Днем она прятала эти вещички в корзинке для швейных отходов. Прячь дерево в лесу.

Весна в 1943 году припоздала. Из унылых туч днями напролет лил холодный дождь, пока внезапно не закончился в самом начале мая. И тогда на них обрушилась необычайная жара. Лоб фрау Вайс лоснился потом, когда она отдавала Аде кусок невзрачного льна, желая получить обратно модные летние брюки. Лен сердит, припомнила Ада наставления Исидора. Не перечь ему. Ада сбрасывала наплечник, рясу и апостольник, от которого у нее чесалась голова. Волосы пришлось подстричь. Что вышло из этой затеи, Ада понятия не имела, зеркала ей по-прежнему не полагалось. За работу она садилась в сорочке и нижней юбке, невольно отмечая, как огрубели ее пальцы, съежились мускулы, набухли вены.

Однажды утром ближе к концу мая в ее комнату заявилась фрау Вайс, держа за руку маленького мальчика лет двух, не больше. У него были светлые волосы, голубые глаза и серьезный важный вид. К груди он прижимал коричневого вязаного медвежонка. Он глянул на Аду, и выражение любопытства на его лице сменилось ужасом. Мальчик закричал. И Ада узнала голос ребенка, что каждый вечер убаюкивал себя плачем и криком.

Томас. Ее Томас.

— Nein, — фрау Вайс шлепнула его по плечу, — прекрати плакать. Ты уже не маленький.

Ада шагнула к мальчику, опустилась на корточки и протянула к нему руки. Она знала, что ей нельзя этого делать, но не смогла удержаться. Это ведь так естественно: он же ее сын.

Фрау Вайс подхватила мальчика на руки и пнула Аду, отчего та растянулась на полу.

— Не прикасайся к моему ребенку! Не разговаривай с ним! — Опять пинок, на сей раз в спину. — Никогда! — Следующий пинок пришелся по ребрам. — Никогда! Nie! — Она орала, ребенок вопил. — Das ist eine Hexe[41], — взвизгнула фрау Вайс и взяла ребенка за подбородок, понуждая его смотреть на Аду, — недочеловек.

Затем она поставила мальчика на пол:

— Ты не станешь ее бояться. Ты много лучше ее. И ты должен вести себя по-мужски.

На лбу фрау Вайс выступили капли пота, ладонь, лежавшая на макушке мальчика, подрагивала. И Ада поняла: фрау Вайс боялась ее.

Вы сделали меня пленницей, думала Ада, своей рабыней, но я раскусила вас, фрау Вайс. Вам надо быть жестокой, чтобы выжить. Но жестокость уничтожит вас прежде, чем уничтожит меня. Вы ненавистны самой себе, поэтому и взъелись на свою портниху. Без меня кто даст вам это ощущение личного превосходства? Кто сделает вас красивой?

А что, если я дам вам отпор? Острые ножницы всегда у меня под рукой, один бросок — и кровь хлынет из вас пенистым фонтаном, и вы будете извиваться, как змея, у моих ног. Тогда я возьму Томаса, обниму его крепко и больше не отпущу никогда. Почувствовать его тело в своих объятиях, развеять его страхи, утереть ему слезы — ради этого многим можно рискнуть.

— Оденься, монахиня! — рявкнула фрау Вайс, потом погрозила пальцем ребенку: — Мы сделаем из тебя мужчину, Йоахим.

Она выскочила вон из комнаты, заперла за собой дверь, оставив Йоахима с Адой. Малыш колотил по двери, лицо его покрылось красными пятнами, а кричал он так неистово, что начал икать и задыхаться:

— Mütti, Mütti[42].

Ада торопливо натянула рясу, надела апостольник, наплечник и разложила на столе поплин, готовя ткань к кройке; в голове у нее звенело от воплей ребенка.

Если она заговорит с ним, гнев фрау Вайс в первую очередь падет на мальчика. Фрау Вайс назвала его Йоахимом, но Аду не проведешь. Будь он действительно сыном этой фрау, у нее бы сейчас все внутри переворачивалось, она бы не вынесла страданий мальчика и уже давно вернулась. Недаром говорят: пуповина, соединяющая мать и ребенка, никогда не обрывается. И разве безоглядная любовь, что Ада испытывала к мальчику, не являлась весомым доказательством, что это Томас, ее Томас.

Когда война закончится, когда немцев победят, а Гитлера уничтожат, Ада покажет фрау Вайс, что такое материнская любовь. Она нежно обнимет Томаса, не плачь, мамочка с тобой. Отвезет его домой. Найдет им приличное жилье. Маленький коттедж в деревне. В школьные годы Ада каждое лето ездила в Кент, в лагерь от фонда «Детский отдых в деревне». Розы вокруг входных дверей, мальвы в садах, соломенные крыши. Загляденье. Туда они и отправятся. Там они будут счастливы. Лучше места не найти. А если Станислас их разыщет, она скажет ему: уходи. Какой из тебя отец? Ты нам не нужен.

— Mütti, — рыдал Йоахим, в ужасе таращась на Аду.

Ада притворялась, будто не замечает его. Она догадывалась, что фрау Вайс наговорила мальчику много небылиц про нее, мол, Ада — злая колдунья, вредительница. И конечно, подойди она к мальчику поближе, с ним бы случилась истерика. Надо петь, осенило Аду, просто петь.

В Пэддингтон-Грине жила Полли Перкинс,

Прелестна, как бабочка, горда по-королевски.

Она вернулась к работе, разрезала ткань, пометила вытачки. Второй куплет, теперь громче и так до самого конца:

Черны ее глазки, как семечко груши,

А голос так нежен, невольно заслушаешься.

Томас перестал кричать. Краем глаза Ада увидела, что он оторвал ладошки от лица и смотрит на нее. Он все еще всхлипывал, болезненно вздрагивая. Ада продолжала петь:

Локоны вьются, мила чудо как.

Думал, она любит меня, — ну и дурак!

Заключительный протяжный всхлип, и слезы мальчика высохли. Ада снова запела, и довольно громко, но не настолько, чтобы фрау Вайс могла услышать за дверью.

В Пэддингтон-Грине жила Полли Перкинс,

Прелестна, как бабочка, горда по-королевски.

Она умолкла. Томас стоял, хлюпая носом, и пристально глядел на нее. Ада принялась закалывать вытачки. Мальчик опять заплакал, и Ада опять запела.

Я звал ее замуж. «Бог мой, что за бред.

Ты вроде рехнулся» — таков был ответ.

Мальчик затих. Как же ей хотелось улыбнуться ему, сказать: Ich bin sein Mütti, Tomichen[43]. Я тебя не обижу. Ты любишь музыку, да? Не бойся меня. За дверью раздались шаги фрау Вайс. Едва переступив через порог, она схватила ребенка за руку и уволокла прочь.

Ада по-прежнему отсчитывала месяцы по регулам, делая пометки мелком на столешнице: слева месяцы, справа год. Уже полтора года она здесь, у фрау Вайс. Июнь, 1943-й. Долгие дни и ночи, тянувшиеся до рассвета, пока Ада мастерила из льна юбки, из батиста блузки, купальники из плотного хлопка и нижнее белье из парашютного шелка особой выделки. Если она не успевала, фрау Вайс била ее ременной пряжкой или тем, что попалось под руку. Шелк цеплялся к пальцам, и Аде приходилось прижимать его к столу и втыкать иголку сначала сверху, а потом снизу, иначе заусеница могла выдернуть нитку и ткань сморщилась бы. Ада подносила белье к лицу, гладила шелком по щекам, оборачивала вокруг тыльной стороны ладони, предварительно сжав кулак, чтобы ее щербатые пальцы не смяли ненароком нежную гладь. Шелк был мягким и теплым, как рука ребенка, ее ребенка, ее Томихена.

Теперь она шила и на Томаса. Уже не малышу, но маленькому мальчику требовались рубашки и курточки, шорты и комбинезоны. С этими вещичками Ада возилась с особым тщанием, вышивала машинку на кармашке или медвежат на спинке. Ребенок все еще кричал по ночам, и Ада пыталась разгадать, что за кошмары являлись ему во сне. Днем она слышала, как он играет на лужайке в саду, от которого Аду отделял двор. У него был велосипед со скрипучими тормозами, и однажды утром, когда выносила ведро, Ада, спрятавшись за розовым кустом, заглянула в сад. Обычный детский велосипед, низкий, черный, с большими толстыми колесами и двумя маленькими для поддержки. Наверное, Томас уже научился кататься на велике. Он умный паренек. Вечером Томас забыл занести его в дом; велосипед, пролежавший всю ночь на траве, походил на механизм разбитых часов.

Она надеялась увидеть Томаса в саду. Ада слышала его голос, повизгивания и смех, но его всегда уводили в дом, когда она выходила с ведром. К сентябрю, когда ночи опять взяли верх над днями, а первый морозец искусал золотистый боярышник и покрыл траву корочкой льда, Ада поняла, что мальчика ей уже не увидеть, — лето кончилось.

Ада проснулась как от толчка. Ее разбудило ровное жужжание, так жужжит швейная машинка или пчела, глубокий протяжный звук с легким шипением. Приближаясь, звук становился громче.

Самолет. В небе, над головой. Самолет кружил, потому что жужжание то слабело, то набирало силу. И не один самолет. Чьи они? Точкой вспыхнул свет и громыхнул взрыв. На расстоянии, но взрывы повторились. Бах, бах. Аде вспомнились Бельгия, Намюр, Станислас. Как же давно это было, лет сто назад и в какой-то другой жизни. Ночное небо поблескивало как начищенный медный котел. Вряд ли это немцы, сообразила Ада. Это наверняка наши. Наши. Наши ребята. Разрешить ли себе надеяться? На то, что война скоро закончится. И она отправится домой. И кто знает, не отпразднует ли она Рождество в родном доме. Рождество 1943-го, до него оставалось всего три месяца.

Утром фрау Вайс ничего не сказала о самолетах, но видно было, что она в ярости. Бомбили где-то далеко, скорее всего Мюнхен. А центр города тоже бомбили? Как там сестра Бригитта? Может, этого старикашку, герра Вайса, ранило или убило. Если бы, думала Ада, если бы.

Фрау Вайс швырнула платье на стол, задев Аду по лицу.

— Булавка! — орала фрау. — В платье!

Держа булавку в руке, она принялась колоть ею Аду. По большей части досталось ладоням, которыми Ада пыталась прикрыться.

— Я не нуждаюсь в тебе! — надрывалась фрау Вайс. — Никто из нас в тебе не нуждается. Думаешь, в Германии нет портних? Да наши портнихи лучшие в мире. Думаешь, мне нравится, что мою одежду шьет такая, как ты?

На фрау было простое синее платье, сшитое Адой, оно подчеркивало угловатые линии ее тела, и эти квадраты и треугольники камуфлировали дерзость кроя, вознося фрау Вайс в иные, высшие сферы. В этом платье она казалась утонченной, изысканной: невзрачная куколка преобразилась в потрясающую красоту благодаря искусству Ады. Фрау Вайс нуждалась в Аде. И она ничего не имела против того, чтобы Ада ей шила. Она обожала хвастаться перед приятельницами и одалживать им Аду. Никакая другая портниха не сравнится с ней, это Ада понимала. И фрау Вайс понимала, но ненавидела себя за «признательность» врагу.

— Если такое повторится, — бушевала фрау Вайс, — тебя отправят в лагерь. — Громко топая, она направилась к выходу, но прежде заехала Аде кулаком по лицу: — Ты отвратительна.

Польки на работу в дом для престарелых приходили из лагеря. Здоровыми они не выглядели. Тот дым, что Ада видела по утрам по дороге в уборную, он как-то связан с лагерем? Запах этого дыма напоминал одно место на лондонской улочке Кат, где топили жир. Ада предполагала, что запах исходит от фабрики. Наверное, они там перерабатывают мясо, свинину иди даже конину, ведь говорила же фрау Вайс, как сейчас трудно достать хорошую говядину.

Когда фрау Вайс с приятельницами, находясь в комнате Ады, упоминали лагерь, они неизменно сходились на том, что там полно большевиков и евреев, извращенцев и цыган. Фрау Вайс презрительно выплевывала: отбросы, Untermenschen[44]. Ада знавала немало евреев и большевиков. По мнится, отец, сидя на кухне в деревянном кресле со сломанными перекладинами, сказал ей: Ада, девочка моя, если тебя назовут большевичкой, соглашайся и добавляй, что гордишься этим. Дом, где он теперь? Когда-то в жизни Ады были горизонты. Война их сузила, скукожила ее воспоминания и закопала вместе с мечтами. Нынешний мир целиком умещается в жалкой вонючей комнатенке с грязными окнами и ржавыми решетками.

Единственная ее ошибка была в том, что она поверила Станисласу. При этой мысли щеки ее вспыхнули, запылали. Неужто она застрянет здесь до конца своих дней? Неужто война никогда не кончится? Или победят немцы? Как ей тогда быть? Ада сгребла в кулак платье фрау Вайс и швырнула его в угол. Запустила ножницами в манекен, бросила мелок в окно, смела подушечку с булавками на пол. Потом схватилась руками за голову, крепко сжала и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону.

Кровь на пальце. Должно быть укололась булавкой. Ада пососала ранку. Булавка. Ну конечно, фрау Вайс отменно потрудилась, царапая Аду. Булавкой. Ада расхохоталась. Булавка, когда кругом бомбят. С ума сойти. И всегда какая-нибудь мелочь, соломинка, что ломает спину верблюда, блоха, что валит с ног слона.

На войне есть много способов сражаться. Ада сдернула с себя монашеское облачение и надела платье, тонкая мягкая шерсть, черная и невероятно приятная на ощупь. Ада разгладила платье, сверху донизу, от груди до бедер. Кости у нее выпирали, платье болталось на ней, но Ада снова была женщиной, обладательницей роскошного наряда, и, словно кошка, она пропитывала его своим запахом. Фрау Вайс, если и унюхает что-то, никогда не догадается, в чем тут дело.

Она потерла ямку, образовавшуюся на лице. Кровь. След от перстня фрау Вайс, что впечатался ей в щеку.

В конце сентября 1943-го, спустя недолгое время после первой бомбежки, за целый день никто не удосужился отпереть дверь в комнату Ады и выпустить ее в уборную. В доме раздавались незнакомые голоса и звуки, что сопровождают обычно какие-то перемены: со скрипом двигали и выносили тяжелую мебель, а мимо Адиной двери то и дело кто-нибудь пробегал, направляясь в кухню и посудомоечную. Солнце потихоньку нагрело комнату, и в его лучах заплясала пыль. Значит, уже перевалило за полдень. Аду мучили голод и жажда. Вскоре шум затих, и гулкая тишина окутала опустевший дом. Спустились сумерки, потом и вовсе стемнело. Ада щелкнула выключателем — темно. Электричества не было. Ее бросили здесь одну.

Она попробовала уснуть, но запуталась ногами в одеяле. В бессильной злости она сбросила это тряпье. И прибегла к испытанному трюку, ее мантре: Томас. Родной дом. Станислас. Модистка. Ее бросили взаперти. В темноте стены надвигались на нее, потолок давил. В небе гудели и кружили самолеты. Ада ждала, что в любой момент ее окно вспыхнет багрянцем и во дворе грохнет бомба. Раза два взорвалось где-то поблизости, дом содрогался, стекла дребезжали. Ада крепко зажмурилась.

На нее упадет бомба, и она задохнется под обломками, погребенная заживо. Ада рывком села, закричала, но ее крик лишь вернулся к ней эхом. Она опять легла. Голова свесилась с подушки на ледяной каменный пол. Желудок ныл. Она умрет, запертая в этой мастерской, всеми забытая. Кто знает, что она здесь? У нее свело ногу; вскочив, Ада расхаживала по комнате, пока не прошла судорога. Она повесится, вспорет себе вены. Сейчас она на это способна. Что ей еще осталось? Все лучше, чем жуткая смерть от голода.

Пожалуйста, не бомбите меня. Оставьте жить. Мюнхен, наверное, в развалинах. Впрочем, немцы с Англией поступают так же. Она старалась не думать о своих родных. Они уцелеют. Как и она. Мы везучие.

Утром в замке резко повернули ключ и в комнату вошла осанистая женщина в простой черной юбке и коричневой трикотажной двойке. Раньше Ада ее никогда не видела.

— Ты, — женщина в упор глядела на Аду, — встань, когда я с тобой разговариваю. — Ада торопливо выбралась из-под постельного тряпья. Ее пошатывало. — Я фрау Вайтер. Отныне я здесь распоряжаюсь. Вынеси это, — она указала на ведро.

Ада была только рада выйти на бодрящий осенний воздух, встретиться с очередным заключенным в полосатой куртке. Но в посудомоечной никого не оказалось и во дворе тоже. Вода в унитазе бурлила, забрызгивая пол и плитку. Ада подкралась к розовому кусту: лужайка опустела. Что это значит? Фрау Вайс уехала, забрав Томаса?

Его велосипеда нигде не было, только вязаный медвежонок валялся в луже.

— Ты, — продолжила фрау Вайтер, когда Ада вернулась, — снимай монашескую одежду. — Она бросила на пол серое хлопчатобумажное платье. — Надевай это. Ты ничем не отличаешься от других заключенных. Так что никаких привилегий.

Ада нагнулась за бесформенным платьем из тонкой ткани. Оно уже казалось ветхим.

— С этого дня, — чеканила фрау Вайтер, — я здесь хозяйка. Мой муж — новый комендант. Будешь помогать поварихе. Стирать, гладить. Штопать и шить. Выполнять любую работу, какую прикажем. Не разговаривать. Приведи себя в порядок и ступай туда. — Указав на открытую дверь, ведущую в посудомоечную, она удалилась.

Что произошло? — недоумевала Ада. Она переоделась, натянув платье через голову. Это изношенное бездушное одеяние пугало ее. Точно в такой одежде ходили польки. Значит, вот кем она теперь стала? Такими же, как они? Полек привозили из лагеря. Ада свернула рясу, сунула ее под постель и направилась в посудомоечную.

Повариха не была заключенной, это Ада сразу сообразила. Упитанная женщина с толстой талией, седыми волосами и каплями пота на носу. Подмышки ее блузы потемнели.

Фрау Вайтер называла повариху Анни и вела с ней долгие беседы. Из их разговоров Ада поняла, что Анни давно служит у фрау Вайтер. Кроме того, она узнала, что оберштурмбанфюрера Вайса отправили в Польшу. Женщина с ребенком хотела остаться здесь. Фрау Вайтер цокнула языком. Почему к ней должно быть особое отношение, когда совершенно ясно, что оберштурмбанфюреру Вайтеру с супругой просто необходим комендантский дом? Тем более сейчас, когда приличное жилье поди сыщи? Разумеется, даме пришлось самой позаботиться о себе, она уехала к родственникам.

Анни никогда не улыбалась, но она отлично готовила; Ада была у нее на подхвате, чистила овощи, резала, терла. Суп с печенкой. Запеченная свинина. Голубцы. Квашеная капуста. Apfelstrudel. Topfenstrudel. Auszogne[45]. Неудивительно, что Анни была такой круглой, а фрау Вайтер квадратной. Как и ее муж, оберштурмбанфюрер Вайтер, широченный мужчина с мясистым животом, нависавшим над ремнем. Пуговицы на его кителе еле застегивались, швы на рукавах едва не лопались. Аде прежде не доводилось встречать по-настоящему толстых людей, и только теперь она поняла, что такое обжорство и почему это грех. Железы, объясняла ее мать. Все дело в железах. И ничего с этим не поделаешь. Вайтеры ели по пять раз в день, им накрывали в столовой и каждый раз непременно стелили свежую скатерть.

Белье с вышивкой по краям шириной в двенадцать дюймов. Это было посложнее, чем обметывать петли, приходилось брать самые тонкие иголки и нитки. От вышивания у Ады болели глаза и стучало в голове. Монограммы на полотенцах, EW, сшитые вручную и подрубленные простыни и наволочки. Ажурные вставки на гостевых полотенцах и столовых салфетках, узоры гладью на мебельных салфетках. Вайтеры были грязнули. Каждый день они требовали свежее белье, и Ада кипятила запачканные скатерти и простыни в медном котле, отстирывала их с содой и карболкой, потом отжимала багровыми руками и вешала на веревки во дворе — огромные паруса, раздувавшиеся на ветру. В результате бомбежек запас мыла почти не пополнялся, как и топлива, на котором кипятили воду, но Вайтеры слышать ничего не желали и орали на Аду, если она запаздывала хотя бы на день с чистым бельем, грозили отослать ее в лагерь и взять другую заключенную на ее место.

Белье Ада развешивала или снимала не спеша, любовалась красочной осенью, потом наблюдала, как увядает сад, цветы уходят под землю, гниют опавшие листья. Еще один год миновал. Прах к праху, пепел к пеплу. Птицы лакомились ягодами на деревьях и кустарнике. Вьющийся шиповник у стенки уборной был усыпан ярко-оранжевыми плодами, и Ада улыбалась. Она рвала эти ягоды, набивала ими карманы, а потом по вечерам в одиночестве подолгу разглядывала их. Они напоминали ей о саде, где всегда продолжается жизнь, исполненная надежды вопреки всему.

Фрау Вайтер носила платья с лифом в обтяжку и широкой юбкой, шерстяные зимой, бархатные на выход, хлопковые летом поверх корсета ручной работы, благодаря которому ее необъятная грудь выпирала еще круче. Вдобавок кокетливые блузки с тесемками на вороте и рукавах, и она хотела, чтобы ее блузки были вышиты сверху донизу эдельвейсами, горечавкой и прочими горными цветами. Неряшливая как свинья, она замызгивала одежду каждый день, проливала суп на юбку, соус на блузку и даже корсет умудрялась закапать жиром. Ноги у нее потели так, что чулки деревенели, а трусы были загажены следами мочи и чего еще похуже. Стирка и штопка, шитье и глажка, утомительная возня со сборками на платьях: выглаженные, они не должны утратить пышность. Ада вставала на рассвете, спать ложилась за полночь. Сделай это, сделай то. В своих нарядах фрау Вайтер походила на сосиску в тесте, что выпекала Анни. Или на водевильную толстуху. Ада потешалась про себя: волосы, стянутые в пучок на затылке, — да фрау Вайтер могла быть переодетым мужчиной, если уж на то пошло.

Анни обращалась к Аде, только чтобы отдать распоряжение. Но кухарка оставляла неплохие прижарки на сковородке и «слепла», когда Ада облизывала ложку или сгребала пальцем остатки из миски, прежде чем вымыть посуду. Скудное, но приятное угощение, разнообразившее диету из водянистого супа, которым Аду кормили изо дня в день. Кухарку то и дело бросало в жар, шея наливалась краской, подмышки горели огнем. Анни растворяла все окна и двери, обмахивая лицо руками. У миссис Б. была клиентка-американка, которая носила подкладки в подмышках. Перемены, почти шепотом сообщила она миссис Б., словно Ада была слишком молода, чтобы посвящать ее в возрастные тайны, всему своя пора. Это навело Аду на мысль. Среди обрезков, хранившихся у нее, обнаружились куски махровой ткани и немного ваты. Работа пустяковая. Два полукруга. Лента и застежки, оставшиеся от лифчика фрау Вайс. Материала хватило на две пары подкладок.

По утрам во двор Аду выпускала Анни, и Ада, помахав ладонью у лица, будто ей стало жарко, протянула поварихе свое изделие. От пота, произнесла она беззвучно. Как знать, не донесет ли Анни фрау Вайтер об этом подношении. Ну и пусть доносит, главное не в том. Ада ожила — внимание в ближнему, ведь это так по-человечески, это и есть жизнь, просто ответная любезность, дорогая. Она чистила картошку, когда появилась фрау Вайтер в ночной рубашке:

— Монахиня, возьми ведро и иди за мной.

Они проследовали в прихожую. Ада помнила это помещение, но почти за два года, что она провела в этом доме, попала сюда впервые. Отмечали Рождество 1943-го, в углу стояла высокая елка со свечками на ветках. Пол покрыли ковром, у стены водрузили массивный дубовый комод и два уродливых деревянных кресла по бокам. Фрау Вайтер поднялась по лестнице, минуя большое окно, затем по коридору в хозяйскую спальню. Вонь ударила Аде в нос прежде, чем она увидела, что произошло: на кровати среди блевотины лежал, постанывая, голый герр Вайтер.

— Отмой его, — велела фрау Вайтер, потом указала пальцем на пол: — И все остальное.

Одной блевотиной дело не обошлось. Комендант еще и обгадился. У Ады тошнота подступала к горлу, и она старалась не дышать, вычищая всю эту пакость. Фрау Вайтер бдительно следила:

— Там. И там. Еще раз.

Ада оттирала каждую складку, каждую морщинку на этом жирном теле, и комендантская кожа липла к ее пальцам. Боров, думала Ада. Так объелся на рождественском обеде, что чуть не лопнул. Поделом тебе.

Постель. Спальня. Ванная. Ада терла все утро, отмывала весь день. Фрау Вайтер не била Аду, в отличие от фрау Вайс, но Ада презирала ее еще сильнее. Самодовольная неряха, обжора и лентяйка. Запястья валиками нависали над ее толстыми пальцами, а с каким трудом она волокла свою неповоротливую тушу, совсем как улитка в траве. Аду бесил ее смех, хо-хо, и то, как она хватала Анни за щеки, мы так добры к тебе, Аннерель, и ее бесчисленные подбородки, что колыхались каждый в своем ритме.

Вечером, запирая Аду в ее комнате, Анни сунула сверток ей в карман. На столе Ада обнаружила стакан молока. Раскрыла сверток. Кусок рождественского пирога в пергаментной бумаге. Danke. Frohe Weihnachten[46].

Ада взяла пирог, села в кресло и заплакала.

Ягоды шиповника она хранила в ящике стола. Шиповник высох, сморщился и утратил блеск. И вдруг ей вспомнилось, как в детстве она с другими ребятишками воровала шиповник, росший у ограды шикарных домов на Вест-сквер, и что они потом с ним делали. Разложив ягоды на бумаге из-под пирога, Ада разломила каждую пополам. Под платье фрау Вайтер надевала нижнюю юбку, пышную, с застежками-крючками. Сборки складывались кармашком, и Ада вложила в них по жесткому волоску. Разглядела юбку на свет. Ничего не видно. И потянулась к следующей ягоде.

С последней она помедлила. Впрочем, можно еще нарвать, куст никуда не делся. На войне все средства хороши, усмехнулась она про себя.

Приятельницы фрау Вайс продолжали приходить с тканями и снимками фасонов. Перегруженной обязанностями Аде приходилось выкраивать время и на это. Она знала, что если откажется шить для них, то ее отправят в лагерь. Фрау Вайтер не нуждалась в ней так, как фрау Вайс. Ей хотелось спросить этих женщин, что случилось с фрау Вайс и ребенком, но за такие вопросы наказывают. Она прислушивалась к их болтовне. Оберштурмбанфюрер Вайс теперь командует в другом лагере — Нойенгамме, под Гамбургом, если Ада правильно поняла. Но имена фрау Вайс или Томаса никогда не всплывали в их разговорах. У Германии дела идут отлично. Война скоро закончится.

Деревья снова засияли зелеными почками. Ада убрала подальше твидовые рукавицы, в которых спала, и кашемировые перчатки для работы. Моль проела в них дыры, края обтрепались, шерсть скаталась от грязи. Сколько еще длиться этой войне? Ада зачеркнула очередной месяц на своем подстольном календаре. Марта 1944-го как не бывало. Более двух лет она находится в этом доме. Ее мучили сильные головные боли, и порою она не видела стежков. Хуже всего обстояло дело с обметыванием петель. Приходилось держать работу у самых глаз, чтобы стежки легли ровно.

Одним ранним апрельским утром, прежде чем она успела снять рясу, в которую до сих пор укутывалась по ночам, и переодеться в лагерное платье, в ее комнате объявился герр Вайс. Ада иногда вспоминала о нем, в глубине души надеясь, что он умер. Она даже перестала прислушиваться по вечерам, не его ли шаги, сопровождаемые постукиваньем стального наконечника трости, раздаются в коридоре. В отсутствие племянника, полагала Ада, он сюда больше не сунется. Но вот же он, стоит перед ней, криво ухмыляется, кивает вместо приветствия. Явился за вознаграждением. Ада как раз подшивала простыню и выронила шитье из рук, ножницы с грохотом упали на пол.

— Герр Вайс. Я вас не ждала.

— Я же предупреждал, что вернусь. — Из кармана пиджака он выудил записную книжку: — У меня здесь отмечено. Вам известно, какой сегодня день? (Ада покачала головой.) День рождения фюрера. 20 апреля 1944 года.

Герр Вайс улыбнулся и направился вглубь комнаты. Хромота его стала заметнее, и он морщился, шагая. Дышал он отрывисто и шумно. Болен, догадалась Ада.

— Вы хорошо работаете, — он указал тростью на платья и костюмы, висевшие на рейке вдоль комнаты. — Знаете, как вас здесь называют?

Ада опять покачала головой.

— Портниха из Дахау. О вас судачит весь город. То есть судачат в обществе, влиятельном, сами понимаете. И не только в Дахау. Но и в Мюнхене, в Берлине. Мне сказали, что слухи о вас даже достигли ушей фюрера. — Он сипло засмеялся, поперхнулся, и на его губах проступила тонкая пленка слюны. — Я преувеличиваю. Фюрер слишком занят, чтобы интересоваться подобными банальностями.

Он прошелся тростью по платьям, приглядываясь к безупречным швам и идеально обработанным подолам. Затем улыбнулся Аде, так взрослые улыбаются маленьким детям.

— У меня есть приятельница, — сказал он. — Она ищет портниху взамен прежней. Неболтливую портниху. И я подумал, кто может быть не болтливее моей Nönnlein?

Доковыляв до кресла, он с явным облегчением сел, положив трость на пол.

— Ну же, — он похлопал себя по коленям, — вам наверняка приятно меня видеть.

Ада знала, что последует затем. Она взяла табуретку.

— Нет, милая. Оставьте вашу табуретку. Давайте усядемся потеснее.

Сесть на пол и отбиваться тростью, если он к ней полезет? Ада осторожно приблизилась. Герр Вайс схватил ее за руку, притянул к себе и вынудил сесть к нему на колени. Ада стиснула зубы. Такого еще не было. Раньше они всегда сидели рядом. Но сейчас они были одни, и сколь бы долго и как громко Ада ни кричала, ее не услышат, не захотят услышать.

Он погладил ее по руке:

— Скучали по мне?

Ада не ответила.

— Я скучал. — Герр Вайс потянул ее руку к своей промежности, он был похож на козла во время гона. — Сами убедитесь.

Ада сжала руку в кулак, так она почти ничего не почувствует.

— Nönnlein, — он разогнул ей пальцы, — у меня для вас новости.

Он отнял руку и обнял Аду, прижал ее к себе. Клочья седой щетины на щеках и немного под нижней губой. От него попахивало алкоголем, и словно под увеличительным стеклом Ада увидела синие вены на его лице, мутные глаза цвета абсента, потрескавшиеся губы. Только бы он не начал ее целовать.

— Я уезжаю, — сообщил герр Вайс. — Далеко. Возможно, я больше никогда вас не увижу.

Напряжение отпустило. Слава богу.

— Но прежде чем я уеду, — продолжил герр Вайс, гладя ее лицо тыльной стороной ладони, — я хочу получить то, что мне причитается. За все это, — он обвел рукой комнату, платья на рейке, — и за то, что еще может случиться. — Он стиснул ее талию, растопыренные старческие пальцы касались ее груди. — Одно лишь мое слово — и все это исчезнет. Вы слыхали о Равенсбрюке? — Он задирал ей рясу, выше и выше, щупал ее ногу. — Там только женщины. Преступницы. Еврейки. Польки. Цыганки. Лесбиянки. — На последнем слове слюна брызнула из его рта и закапала Аде лицо. — Совсем, совсем не то что здесь.

— Прошу вас, — прошептала Ада. — Я приняла святые обеты.

— Знаю. Я бы никогда не покусился на монахиню… — И после паузы процедил: — Если вы действительно таковой являетесь.

Ада сглотнула, сердце тяжело застучало. Спокойно, велела она себе, спокойно. Откуда ему знать? Для него она всегда была монахиней.

— Вот и не делайте этого.

Герр Вайс столкнул Аду с колен, но руку из своих лап не выпустил. Он оказался на удивление силен, слишком силен для Ады.

— Ты так и не выучила урок, а? Не тебе приказывать, что мне делать, монахиня. — Он дернул Аду за руку, глянул на нее с ненавистью. — Раздевайся.

— Умоляю, пожалуйста, не надо.

Он опять стиснул ей запястье, облизнул губы.

— Хотя, если подумать, твое голое тело вызовет у меня отвращение. — Герр Вайс разжал хватку. — В тебе не осталось ни капли женственности. Сними все, кроме сорочки.

Ада сняла наплечник, дрожащими пальцами расстегнула рясу. Он наблюдал за ней, похотливо скалясь. Он убедится, что она не девственница, и что тогда? Ее отправят в Равенсбрюк, поместят в бордель? Герр Вайс поднял трость с пола.

— Апостольник оставь. Твоя прическа не добавит привлекательности, — хохотнул он так, словно отпустил похабную шутку. — Теперь подойди ближе.

Опять он рывком усадил ее к себе на колени. Ада не шевелилась, пока он возился с ширинкой, терся о нее, щупал ее сквозь сорочку.

— Помоги мне. — Резким движением он прижал ее ладонь к своему пенису и тут же застонал. Кончено.

Прозвенел гонг с завтраку, и герр Вайс сбросил Аду с колен:

— А я изрядно проголодался. Анни отменно потчует оберштурмбанфюрера Вайтера и его очаровательную женушку. Schlackwurst[47]. Ливерные колбаски. Сыр. Свежие булочки. Мед. Кофе. Sekt[48]. Прощайте, сестра Клара. — Поднявшись, он заправил рубашку в брюки, застегнул ширинку, взял трость. — Я замолвлю за вас словечко перед моей приятельницей. — И вышел, заперев за собой дверь.

Последним кусочком ваты Ада оттерла сорочку, запачканную герром Вайсом. Ее трясло. Она торопливо натянула рясу. Больше она никогда его не увидит. Ей отчаянно хотелось есть.

Неизбывная отупляющая усталость въедалась в ее тело, в мозг. Далеко за полночь Ада падала на свою самодельную постель и на рассвете вставала, ни на слезы, ни на мечты сил уже не было. Она по-прежнему отмечала месяцы мелком, но весенние и летние дни походили один на другой. Тяжкая нудная работа без конца и края. Фрау Вайтер заставила ее чистить Federbetten — толстые одеяла, набитые перьями, под которыми Вайтеры спали зимой. Ада колотила палкой по сбившемуся в комки пуху под бдительным присмотром фрау Вайтер. Еще, требовала фрау, этого мало. Не отлынивай. Аде даже палка казалась непомерной тяжестью. Ей пришлось снимать занавески в каждой комнате, тяжелые жаккардовые шторы, защищавшие от зимних сквозняков, отстирывать их от многолетней пыли, вешать на дворе сушиться под летним солнышком и тщательно отглаживать.

— Надень чистое платье, — велела фрау Вайтер осенним утром, когда Ада цепляла к гардинам свежие жаккардовые занавеси. — Умойся хорошенько, и чтобы под ногтями грязи не было.

Ада в точности исполнила приказ. Фрау Вайтер заперла ее в комнате. Ада сидела, глядя в окно. Солнце поднялось высоко, потом скрылось за домами. Ада ничего не ела ни утром, ни днем, у нее сводило желудок, и боль расползалась по кишечнику. Впереди еще столько работы. Придется всю ночь не спать, стирая и гладя. Дверь отворилась: фрау Вайтер и незнакомая женщина с двумя шотландскими терьерами. Фрау Вайтер задирала нос, поджимала губы и держалась от гостьи на расстоянии.

Один из песиков подбежал к Аде, обнюхал ее щиколотки, виляя коротким хвостом; теплое дыхание на ее коже, нос холодный и влажный. Погладить бы его, с тоской подумала Ада, погрузить пальцы в шелковистый мех, и он подпрыгнет от удовольствия, высунет трепещущий язык, лизнет в щеку — нежность живого существа.

— Негус, — позвала его гостья. — Komm![49] — Она похлопала себя по бедру, и пес вернулся к хозяйке.

Все в порядке, вертелось на языке у Ады. Я не против. С какой бы радостью она повозилась с этим маленьким животным, сообщившим ей: ага, понятно, ты тоже человек. А ведь даже у собаки есть имя.

— Sitz[50], — скомандовала гостья и погрозила псу пальцем.

Ада с невольным любопытством поглядывала на гостью. Стройная фигура, большая грудь, широкие бедра. Волосы неопределенного цвета, ни длинные ни короткие, завитые. Она была молода и довольно миловидна, но не красавица, еще несколько лет — и от ее привлекательности не останется и следа. Кожа чистая, гладкая, и подкрашенные губы лишь оттеняли эту гладкость. Подкрашенные. У других женщин, что приходили к Аде, губной помады давно не водилось.

Одета она была в белый костюм: прямая юбка до колен, короткий жакет с баской и глубоким вырезом. Жакет она застегивала на все пуговицы, отчего ткань натянулась на груди, а под жакетом Ада углядела тонкий свитерок. Ее легко можно было представить на лондонском рынке: пять фунтов картошки, парочку луковиц, четыре яблока, сухофрукты. Впрочем, как и мужеподобную фрау Вайтер, если только она сумеет стереть с лица налет брезгливости, не дожидаясь, когда это сделают за нее торговцы. Наступили на лошадиное яблоко, миссис? Надо смотреть под ноги. Словом, гостья — обыкновенная женщина, из тех, что и не помышляют подчеркнуть свои достоинства.

— Эта монахиня, — сказала фрау Вайтер, — та самая портниха, о которой вам рассказывали.

Гостья огляделась. Ада как раз заканчивала вечернее платье для приятельницы фрау Вайтер: произведение бутылочного цвета с воротником «хомут». Платье свисало с рейки, его оставалось только подшить. Пусть оно ниспадает, Ада, учил ее Исидор, ниспадает. О мастерстве судят по линии подола. На столе лежал хлопок в цветочек на блузку, заказанную другой подружкой фрау Вайтер, а рядом образец, вырезанный из журнала.

— Ja, — кивнула гостья, — полагаю, меня не обманули, она и впрямь хороша.

Гостья раскрыла сверток, принесенный с собой, — рулон черного шелка. Выложив отрез на стол, она подпихнула его к Аде. Ада пробежала пальцами по ткани, кожей ощущая ее плетение, рубчик, ее лоск и прочность. Эпонж. Последний раз к шелку такого качества она прикасалась в салоне миссис Б.

— Мне нужно вечернее платье, — заявила гостья. — Говорят, лучше вас никто не сошьет.

Комплимент! Ада зарделась, счастье, гордость переполняли ее, едва не выливаясь наружу. Ее никто не хвалил, по крайней мере, не в таких выражениях. А тем более женщина. Она вдруг смутилась, что было на нее не похоже. Кто это запуганное существо, жаждущее услышать доброе слово? Гостья роняла крохи лести, и Ада смаковала их, словно изголодавшийся воробей. Благодарю. Премного признательна.

— У меня три портнихи, — объясняла гостья фрау Вайтер. — Одна здесь, в Мюнхене. Одна в Берлине и одна в Бергхофе. Вы не поверите, какие мне выставляют счета! Они уже озолотились. Я плачу за их молчание, разумеется. И я бы не жаловалась, — улыбнулась она, — будь я ими совершенно довольна. Юбки. Брюки. Повседневные платья. Это они умеют. Но где магия? У них ее нет.

Она взяла на руки терьера, приподняла голову, и песик лизнул ее в шею. Улыбнувшись, она выпустила пса на пол и обратилась к Аде:

— У вас есть магия, это видно. — Гостья подошла к зеленому вечернему платью, провела пальцем по подолу и взглянула на фрау Вайтер: — Зависть. Наветы. Но когда правда мешала сплетницам плести небылицы, верно, фрау Вайтер? Облегающее. — Она развернулась на каблуках лицом к Аде: — Хочу облегающее платье. А ниже колена веером. Как хвост у русалки.

Шелк был крепким, хвост он выдержит, но его нельзя растягивать. Он болельщик, услышала Ада голос Исидора, не игрок. У гостьи была тонкая талия, но мускулистые икры, квадратные плечи. Она отлично смотрелась бы на теннисном корте, или в плавательном бассейне, или в «Женской лиге красоты и здоровья», что маршировала по Лондону в черных трусах и белых блузах: прыжок назад, кувырок вперед. Платье должно быть второй кожей — подвижным, податливым, а не туго натянутым, словно обмотка на проводе.

— Вырез по линии горла, — продолжила гостья. — Без спины. И розы. — Она вынула из сумочки красную ткань. Натуральный шелк, насыщенно-алый. Редкая вещь. Гостья скрутила ткань и приложила к горлу. — Розы, — пояснила она, — здесь, вокруг шеи.

Розы с русалочьим хвостом — это перебор, они испортят линию, сведут на нет простоту и вместе с ней замысел Ады. Розы грозили катастрофой. Но одна-единственная роза, крупная, на корсаже, слева, чуть ниже ворота, — настоящий шик. Ада глубоко вдохнула и… промолчала. У гостьи плохой вкус. Придется открыть ей глаза. Не нагромождать лишних деталей, предоставить платью свободу. Так будет изысканнее. В этом и заключается магия. Она ненавидела себя за подобные мысли, за потребность вмешаться: мадам, не попробовать ли нам вот что… Да плевать ей, как выглядят немки! Но шитье — единственное, что Ада умела делать, единственное, что принадлежало только ей, поддерживало ее, помогало оставаться самой собой.

— Я должна снять мерки, мадам, — сказала Ада. — Без одежды. Для точности.

— То есть вам придется раздеться, — встряла фрау Вайтер. — Не волнуйтесь, я останусь с вами.

Гостья пожала плечами.

— Я знаю, что нужно делать, — холодно ответила она. — Вам необязательно меня наставлять. — Наклонившись, она почесала за ухом другую собаку. — Ей необязательно говорить мне, что делать, правда, Стасиле? — Собака перевернулась на спину и болтала лапами, пока хозяйка гладила ей живот. — Mütti не новичок в таких делах.

Выпрямившись, она расстегнула жакет, огляделась в поисках крючка и, не найдя, отдала его фрау Вайтер, словно та была гардеробщицей. Ада закашляла, чтобы скрыть усмешку.

Гостья стояла перед Адой в атласном нижнем белье, кремовый лифчик и того же цвета трусы-шортики, из-под их кружевной оторочки выглядывали резинки и край чулка. Крепкая женщина, спортивная, ни унции лишнего жира. Ада измерила ее: над грудью, под грудью, окружность груди. Бедра вверху, внизу, длина. Записала цифры на бумажке. От затылка до талии, от талии до щиколотки. И положила бумажку у швейной машинки в стопку других заказов, так она не потеряется.

Осенью воздушные налеты участились. Ада смотрела на светящееся небо, ожидая взрыва, отсчитывала секунды между вспышкой и грохочущим бу-ум, словно наблюдала за грозой. За восемнадцать миль отсюда. Двенадцать. Девять.

Миновало Рождество 1944-го. Ада вычеркнула этот день в своем «календаре». Ее шестое Рождество вне Англии. И опять в который раз здесь, за швейной машинкой. Сколько еще праздников предстоит ей провести в этом доме? В феврале Томасу исполнится четыре. Она надеялась, что он здоров и счастлив. Надеялась, что фрау Вайс утешает его во время бомбежек. Все хорошо, Томихен, Mütti с тобой. Vati[51] не даст тебя в обиду.

Оберштурмбанфюрер Вайтер с женой и кухаркой Анни пересиживали налеты в подвале; утром они выползали оттуда, растрепанные, сердитые. Русские подходили все ближе, а с другой стороны поджимали британцы. Американцы, опять же. Раньше Ада только и слышала о том, как прекрасно сражаются немцы, и не могла не задаваться вопросом: если у них все так блестяще складывается, почему они до сих пор воюют? Теперь же Ада знала правду. Германия проигрывает, Германия терпит поражение. Глядя на нее, фрау Вайтер злобно щурилась, словно Ада была виновата в неудачах немцев.

Нагреватель находился в подвале, черная печь, в которой Ада днем и ночью поддерживала огонь.

Зима 1944/45-го выдалась холодной, Ада еще никогда так не мерзла. Днем тонкое лагерное платье не защищало от холода, по ночам она терла одну ногу о другую, чтобы согреться. Лежа в полном монашеском облачении и даже в апостольнике под одеялом, накрытом сверху старой рясой сестры Жанны, Ада все равно чувствовала, как мороз пробирается сквозь оконные щели и ледяные сквозняки дуют ей в лицо. Бум. Бум. Восемь, семь, шесть, считала Ада. Бомбы падали совсем рядом. Двери ходили ходуном, дом вибрировал. Теперь Ада носила монашеский крестик не снимая — на счастье.

Фрау Вайтер страдала от сыпи, распространявшейся фиолетово-багровыми кругами по спине и животу, и Ада мазала хозяйку цинковой пастой. Врач не мог понять, чем это вызвано. И однажды фрау Вайтер вышла из себя.

— Да что он знает? — писклявым ребячьим голоском выкрикнула она. И плюнула в Аду. Мерзкий зеленоватый плевок, не попав в цель, упал на пол, плюх. — Все из-за тебя. Лишай. Чесотка. Герпес. Ты вся запаршивела. Ты заразная.

Выхватив пузырек из рук Ады, она принялась скрести свои язвы, задрала комбинацию, едва не порвала бретельки. Наконец фрау Вайтер ушла. Идиотка.

Выстиранное белье замерзало на веревке во дворе. Ада относила жесткие простыни в подвал и сушила их у печки. Выпало много снега, и ветер намел сугробы, высившиеся вровень с окнами. На голубом небе ни облачка. Ада предпочитала тучи. Пока не начинался снегопад, под тучами было теплее. Дым из лагерной фабричной трубы валил днем и ночью, противные черные клубы плыли над садом, оседая жирной сажей. Из лагеря доносился шум, прежде неслыханный. Тарахтели грузовики, выкрикивались команды: Raus! Beeilung![52] Затем монотонный людской топот. Там что-то происходило. Зимой, когда не мешала листва на деревьях, из дальнего угла сада Ада видела подъездную дорогу к лагерю. Каждое утро, когда она развешивала белье, каждый вечер, когда она снимала его, в лагерь прибывало все больше и больше людей. Людей изможденных, испуганных. Когда кто-нибудь из них падал, к нему подходил охранник. Вспышка, приглушенный щелчок, словно ветка треснула. Упавший так и оставался лежать на земле.

Лагерь. Фабрика. В представлениях Ады тюрьма всегда была большим викторианским зданием с решетками на окнах. Ада помяла в руке замерзшую простыню. Эта тюрьма другая. Ада поежилась, зимний ветер продувал ее насквозь. Что-то здесь не так. Дым, вонь. Слова, что употребляют немцы. Untermensch. Ungeziefer[53]. Вредители. В Лондоне, случалось, умерщвляли газом крыс в канализации, а потом сжигали их трупы.

О женщине с отменным шелком и песиками Ада уже и думать забыла, но однажды январским утром 1945-го та явилась на примерку в скромной юбке, вязаном жакете и кофточке, оба терьера были при ней. На русалочий хвост ткани хватило бы с избытком, но Ада скроила платье до полу прямым, облегающим, без затей. Пусть заказчица увидит его на себе. Пусть почувствует его магию.

— Если вы все еще желаете русалочий хвост, — предупредила Ада, — я переделаю.

Она заранее смастерила розу, всего одну, разрезав шелк по косой, сложив его вдвое, перекрутив так, чтобы роза цвела и сияла. Заказчица надела платье, и Ада застегнула его сзади.

Голые плечи дамы на фоне черного, как ночь, шелка казались вырезанными из слоновой кости, роза у горла — алый, притягивающий взгляд бутон.

— Зеркала нет, — сказала Ада. — Вам придется пройти к фрау Вайтер.

Все клиентки пользовались зеркалом в спальне наверху, вертелись, разглядывая свое отражение с одного бока, с другого, сзади, спереди, обсуждая наряд в отсутствие Ады, словно не она его сотворила. Почему ей не позволяют держать в комнате зеркало, недоумевала Ада. Опасаются, что она разобьет его? Возьмет осколок и перережет им глотки? Ножницами это сделать куда легче. Либо они чересчур самолюбивы и тщеславны? И не хотят дать ей понять, что они знают, насколько они не достойны нарядов от Ады.

— Komm[54], — приказала псам заказчица.

— Можете их оставить. Я пригляжу за ними.

Дама поколебалась, улыбнулась:

— Bleib![55] — Она грозила собакам пальцем, пока те не улеглись на пол.

Стоило даме удалиться, как Ада окликнула собак. Их теплые мускулистые тела извивались под ее ладонью; собаки поскуливали, норовя лизнуть ее в лицо, щекоча ее шелковистыми бородками. Ада прижимала их к себе, целовала в лоб, словно это был ее последний шанс приласкать живое существо и получить ответную ласку. Она заплакала, промокнула слезы собачьим мехом, вытерла насухо.

— Schön, — объявила заказчица, вернувшись вместе с хозяйкой дома. — Элегантно. Perfekt[56]. — Собаки метнулись к ней. — Sitz, — велела она, и собаки сели, подрагивая, молотя хвостами об пол.

— Никакого русалочьего хвоста? — переспросила Ада. — И роза одна?

— Вы были правы. Спасибо. Danke.

Никому прежде и в голову не приходило благодарить ее. У Ады комок подступил к горлу. Ада стыдилась себя за радость, которую испытывает, до чего же она жалка! Но доброта здесь — такая редкость.

— Я должна подшить платье, — сказала Ада. — Пожалуйста, будьте любезны, встаньте вот на это. — Она вытащила табуретку на середину комнаты. — Осторожнее.

Забираясь на табуретку, клиентка оперлась на плечо Ады. Фрау Вайтер набычилась. Ада никогда не предлагала ей встать на табуретку, не решалась: слишком тяжелой была эта фрау, и толстые ноги плохо ее слушались. Ада надавила пальцем на икру клиентки немного выше щиколотки:

— Думаю, мадам, это наилучшая длина. Чуть длиннее — и подол будет волочиться по полу. Сделать короче — получится ни то ни се.

Ада подкалывала подол, когда я скажу, повернитесь, и клиентка, мелко перебирая ногами, сделала круг на табуретке, чтобы подол был совершенно ровным. С другими женщинами Ада никогда не разговаривала и уж тем более не спрашивала: «Это для особого случая? Собираетесь на торжество?» Она сомневалась, стоит ли задавать такой вопрос, но что ей терять?

— Платье вам очень идет, мадам. Могу я узнать, для чего оно предназначено?

— Nein, — выкрикнула фрау Вайтер. — Да как ты смеешь?

— Почему бы ей не полюбопытствовать? — возразила клиентка. Она взглянула на Аду: — Это секрет. Скажем так: я надену это платье в тот особенный день, о котором мечтает каждая женщина.

Фрау Вайтер пыхтела от ярости. Как бы ее кондрашка не хватила, подумала Ада. А что, запросто. Вот и славно. Ада станет работать на эту клиентку. Растолкует ей, что черный — не самый подходящий цвет для такого дня. Скорее уж для похорон.

— Наденьте каблуки повыше, — посоветовала Ада. — И уберите волосы назад, чтобы они не падали на лицо.

Клиентка улыбнулась. Обыкновенная милая женщина.

— Монахиня слов на ветер не бросает, — обратилась она к фрау Вайтер. — Вы же не станете ее наказывать.

Фрау Вайтер шумно вдохнула, не зная, что ответить. Ада наслаждалась ее смятением.

— Значит, вы довольны моей портняжкой? — спросила комендантша умильным, заискивающим тоном.

— Очень, — ответила клиентка. — Не сомневаюсь, моему кавалеру платье понравится. Наверняка объявит его лучшим из моих нарядов. В придачу за него не надо платить. — Она рассмеялась: — Это ему понравится больше всего.

Клиентка спрыгнула с табуретки, встала на цыпочки, повернулась кругом.

— Отошлите его мне, когда будет готово, — велела она фрау Вайтер. — В Берлин. Возможно, мы еще увидимся, сестра Клара.

Она переоделась, подозвала собак и ушла.

Вернуть остатки ткани она не потребовала. А осталось немало — ярд с лишком. Хватит на жакетик, болеро с короткими рукавами реглан и алым пятном на груди слева, шелка-сырца достанет на маленькую розочку.

Гул самолетов раздавался теперь каждую ночь. Иногда самолеты сбрасывали бомбы, иногда лишь пролетали над головами. Фрау Вайтер нервничала все сильнее, сыпь на ее талии сочилась кровью, которую Аде приходилось отстирывать с белья фрау. Мерзкая работенка, но за нее комендантша хотя бы платила своими мучениями. Оберштурмбанфюрер приходил домой поздно. Как поняла Ада, оберштурмбанфюрер Вайс опять принял на себя командование лагерем. Ада слышала, как фрау Вайтер орала на мужа, поминая имя Вайса. А Томас? Где Томас? Умоляю, сберегите его, повторяла про себя Ада. Отправьте куда-нибудь в деревню, подальше от падающих бомб. Война накрыла Германию. Фрау Вайтер возбужденно делилась с Анни новостями. На французском фронте немцы отбросили американцев назад, но напрочь истощили силы, а тем временем с другой стороны подбираются русские. Эти русские — чисто звери, необузданные, мстительные. Кто нас защитит? — Что у них там в голове, у тех, кто наверху? — верещала фрау Вайтер. — Что с нами будет? Мы теперь никому не нужны.

Вечерами стало светлее, но не теплее. Выходя во двор с бельем, Ада не раз поскальзывалась на льду, падала, а потом с трудом, задыхаясь, вставала. Анни по-прежнему возилась на кухне, но продуктов было мало. Железные дороги и автобаны бомбили. Транспорт встал. Авиация уничтожала посевы и заводы, аэродромы и оружейные склады. Конец уже близко.

Надежда не приносила облегчения, наоборот. Словно норовистую лошадь, Аде приходилось постоянно ее обуздывать. И она не знала, удастся ли ей продержаться до победы. У нее тряслись руки, и она вдруг начинала плакать и не могла остановиться, стояла у раковины, умываясь, а слезы скатывались, как камешки, образуя круги на воде, и Ада вспоминала тетю Лили, когда с той случался нервный припадок. Заболевая, тетушка приезжала к родителям Ады, жила у них, плача и стеная дни напролет. У Ады тоже сдали нервы? Она на грани срыва? Сейчас, когда все почти закончилось? После того как она столько вынесла за эти страшные годы?

У них пока оставались овощи, выращенные заключенными, но запасы таяли, а до весеннего урожая было еще далеко. Луковицы, размякшие внутри. Проросшая картошка. Подгнившая безвкусная капуста. Ада кормилась очистками; правда, Анни по-прежнему позволяла ей выскребать сковородки и допивать последние капли супа. Рыбные консервы были на исходе, муки едва хватит до конца месяца. Анни, как обычно, пекла хлеб, но распоряжалась им очень бережливо, выдавая по куску в день и ни крошки Аде. Кухарка сооружала ловушки и расставляла в саду. Поймав голубя, сворачивала птице шею, ощипывала и готовила из него жаркое. Аду донимали боли в желудке, тошнота и запоры. Она худела, слабела. На большую стирку, глажку или штопку у нее уже не было сил. Фрау Вайтер орала непрестанно, пихала ее, била, стегала ремнем. Месячные у нее тоже прекратились, словно тело щадило себя, сберегая драгоценную кровь.

Черное шелковое платье отослали заказчице. Ада дошивала жакет. С подкладкой было бы лучше, но где взять материал. Ничего, он и так будет хорошо сидеть. Надо лишь обметать швы. Шелк сыпался по краям, тонкие нитки рвались прочь из тесного плетения. Будто солдаты, думала Ада: сомкнутые ряды, не подступись, но по одному их можно выцепить — щелк.

Однажды утром Ада вошла в кухню, протянула жакет Анни, приложив палец к губам: ш-ш. Подарок. Тебе. Ада не могла рассказать кухарке, что жакет сшит из обрезков от платья той женщины, единственного человека, кроме самой Анни, кто проявил к ней доброту.

Растаял снег. Ада осторожничала, опасаясь уронить белье в грязь. На клумбах уже прорезались стрелки нарциссов, деревья потихоньку окутывались нежной пронзительной зеленью, как и каждый год, что Ада провела здесь.

В посудомоечную притопала фрау Вайтер:

— Монахиня, как вас зовут?

— Сестра Клара, — помедлив, ответила Ада.

— Сестра Клара, да. — Фрау Вайтер похудела, как и все здесь. На щеках и подбородке обвисла кожа, платья топорщились на талии. — Вам ведь не на что жаловаться, верно? Мы обращались с вами хорошо, оберштурмбанфюрер Вайтер и я, согласны? Кормили вас, держали в тепле. Вы — монахиня. Мы уважали ваше призвание. Вам же не в чем нас упрекнуть, так?

Ада промолчала.

Той ночью дом тряхнуло. Лежа в постели, Ада покрепче закуталась в рясу, набросила наплечник на лицо. По полу тяжелой волной пробежала дрожь, потом опять, словно при землетрясении. Стены устоят? А балки, на которых покоится крыша? Оконные стекла вдруг подернулись рябью и вывалились на пол, разбившись на мелкие кристаллические осколки. Ада почуяла запах известковой пыли и гари. Опустила наплечник и увидела жуткие багровые языки пламени, взметнувшиеся в небо. Близко, подумала Ада. Безжалостные бум, бум, бум. Пол дрожал у нее под ногами, она слышала, как скрежещет дом.

Внезапно все закончилось. Гудение самолетов постепенно удалялось, пока не смолкло совсем. Дом стоял пустой и гулкий. В медленно занимавшемся сереньком рассвете неровное пламя пожаров утратило яркость.

Низкое апрельское солнце брызнуло на густочерный шелк, и он заиграл оттенками эбонита и агата, серебра и грифеля. Анни одернула тонкие, почти острые края жакета, разгладила теплую ткань на плече, коснулась алых лепестков на корсаже так, словно это было живое хрупкое соцветие, сотканное самой природой.

Жакет она надела поверх толстого шерстяного свитера и кухонного фартука, и теперь он слишком туго облегал плечи. Нет, хотела сказать Ада, так не пойдет. Вещи не сочетаются. Но придержала язык. Одного взгляда на Анни хватило, чтобы понять: лучше обновы у кухарки отродясь не водилось.

В одной руке Анни держала чемодан, другой вынула из кармана ключ от комнаты:

— Прощай, монахиня. — Бросив ключ на пол, она подпихнула его ногой поближе к Аде. — Auf wiedersehen[57].

И вышла вон, оставив дверь открытой.

Спихнув с себя одеяло, Ада встала, взгляд ее был прикован к распахнутой двери. Это ловушка. Ее проверяют, ждут, что она попытается сбежать. Там, снаружи, караулит фрау Вайтер, готовая вцепиться в Аду: Решила дать деру, а, монахиня? В комнате было холодно. Ада обхватила себя руками, сердце бухало в груди, разгоняя кровь. Доковыляла до дверного проема, прислонилась к косяку и посмотрела в сторону кухни. Ни звука. Анни не звякала чайником, водружая его на плиту, не стучала деревянной ложкой по закоптившейся кастрюле, и дверца в чулан не скрипела, тяжело поворачиваясь на петлях. Ада повернула голову: дверь из коридора в переднюю была приоткрыта, Анни и ее оставила незапертой. И в эту щель Ада увидела, что и входные двери, массивные, деревянные, тоже настежь. Дом опустел.

На цыпочках она вышла в коридор и двинулась к прихожей, держась поближе к стене, чтобы вжаться в нее, если вдруг раздастся хотя бы малейший шорох. Осторожно выглянула. Никого. Будто призрак пролетел над домом и высосал из него все живое. У подножия лестницы Ада чуть не споткнулась о расстегнутую дорожную сумку, из нее вывалилась одежда, щетка для волос, туфля фрау Вайтер. На полу повсюду пустые папки, тлеющие угольки в камине. Что здесь произошло? — прикидывала Ада. Они уехали внезапно, второпях, на бегу собирая вещи. Нет времени, у нас на это нет времени. Париж. Станислас. Брось чемодан. С ним мы будем еле тащиться.

Но что же все-таки случилось? Ада ощутила металлический привкус во рту и боль в желудке. Ладони и подмышки вспотели. Она осталась одна. Все исчезли. У нее затряслась челюсть, застучали зубы. А вдруг они вернутся? На глаза навернулись слезы. Нервы. Ее расшатанные, разгулявшиеся нервы выделывали что хотели, кружились в зловещем вальсе, левая два-три, правая два-три.

Ада сделала еще шаг и задела что-то ступней; откатившись по ковру, вещица блеснула. Губная помада. Ада покрутила трубочку снизу — красный стержень извели почти до основания. Ада глянула на затихшую лестницу, на пустынные коридоры. Ни души. Она мазнула по губам, сомкнула их, вдыхая сладковатый восковой запах косметики. Опять мазнула, зачмокала губами. Ее словно лихорадило. Ада прижала руку к лицу, потом ко рту и увидела на пальцах красное пятно.

Ни птичьих трелей, ни собачьего лая. Ни автомобилей, ни самолетов. Ни голосов, ни слов. Ни одна ставня не качается на ветру, ни одна дверь не заскрипит. Даже ветер стих, затаился. Слышно было только, как шлепают по полу ее босые ноги, когда Ада направилась к выходу. Слева комод. Она ухватилась за него как за опору и замерла. Над комодом висело большое зеркало.

Незнакомое лицо взирало на нее, костлявое, с запавшими глазами и отвратительным красным пятном вместо рта. На голове грязная серая тряпка, из обтрепанной монашеской рясы торчит тощая, как у ощипанной курицы, шея. Ада подняла руку, коснулась щеки, отражение копировало эти движения. Тяжело опустившись на пол, Ада крепко обняла колени и уставилась в дверной проем, в пропасть, зиявшую за ним. Ее била дрожь, которую она не могла унять, и ей чудилось, что кто-то внутри нее заходится в беззвучных, беспомощных причитаниях.

Два солдата в дверях с винтовками наперевес. Ада заметила их издалека. Ей бы пуститься бежать, да ноги отяжелели, не ноги — бревна на лесоповале. И пусть, ей было все равно. Она ничего не чувствовала. Она умерла. Как долго она здесь сидит? Весь день? Всю ночь? Где-то рядом грохотало: тра-та-та-та автоматов, раскаты взрывов, разносившиеся эхом. Потом стрелять прекратили. Солдаты шагнули в переднюю, внимательно огляделись, винтовки наготове. Под их тяжелыми ботинками кряхтел паркет, амуниция позвякивала. Солдаты подошли к Аде вплотную — металлический запах дула, прижатого к ее виску.

— Встать.

Он говорит по-английски? На слух язык казался чужим, иностранным. Этому наречию здесь не место. Не в доме коменданта. Не мигая Ада смотрела прямо перед собой, у нее тряслись поджилки, губы дрожали.

— Вы можете подняться, леди? — раздался другой голос, повежливее. Американец.

Ада открыла рот. Кто вы? Но прозвучали ли ее слова и на каком языке? Первый солдат зашел сзади, подхватил под мышки и поставил ее на ноги.

— Кто вы? — выдавила Ада.

— Американцы. Шестая армия. Вы говорите по-английски?

Ада переводила взгляд с одного солдата на другого, грязновато-серая форма с оливковым оттенком. Американцы.

— Я британка. — Ада оперлась на солдата, ощутила грубоватость его шерстяного кителя. Мускулистое поджарое тело. Ада забыла, каково это, прикасаться к чужому телу. Она прижалась к нему теснее: — Все закончилось?

— Что вы здесь делаете? — спросил другой солдат.

— Все закончилось? — повторила Ада. — Закончилось?

— Почти, — ответил первый.

— Что вы здесь делаете? — настаивал его напарник.

Что она здесь делает? Ада судорожно вздохнула:

— Я хочу домой. Отправьте меня домой.

Мысли ее путались, ускользали. Руки по-прежнему дрожали, ноги словно онемели, а голос был тонким, еле слышным.

— Кто вы такая? — допытывался солдат.

— Пожалуйста, отправьте меня домой.

— Вам придется пройти с нами.

— Прошу вас, — едва не взвыла Ада.

Опять первый солдат:

— Как вас зовут?

Ада потрогала крестик на шее. Кто она?

— Сестра Клара, — ответила Ада и закусила губу, губная помада на вкус отдавала марципаном.

— Что вы здесь делаете?

— Меня держали здесь, — всхлипнула Ада. — Фрау Вайс. И мой ребенок. Мой мальчик. Томас. Где он?

— Кто такая фрау Вайс?

— Его жена. Комендантская жена. И фрау Вайтер. Томас, я должна найти Томаса. — Она с усилием выпрямилась. — Отпустите меня.

Но солдат держал ее крепко:

— Нет, леди, вы пойдете с нами.

— Ботинки, — залепетала Ада. — Я босиком. И платье. Я должна его надеть. Иначе выходить не разрешается. — Она рвалась, тянула руку к коридору.

— Там засада, — заподозрил солдат.

— Проводи ее, — вмешался второй, целясь в Аду. — Одежду она может забрать.

Солдат отпустил ее и зашагал впереди, проверяя, все ли чисто, а потом знаком подзывая Аду. Бочком Ада вошла в свою комнату, солдат за ней. Неприбранная постель на полу, одеяло и старая ряса сестры Жанны неопрятной кучей на подушках от кресла. Повсюду осколки оконного стекла.

— Вам нельзя входить, — сказала Ада. — Это не дозволено. Es ist nicht gestattet.

Солдат подскочил к ней:

— Ты говоришь по-немецки? Чертова нацистка. — Он взял ее за подбородок, рывком придвинул ее лицо к своему. Он не побрился в тот день, жесткая щетина и крошка чего-то съедобного около рта. — Нацистская сволочь, ты за это ответишь, — заорал он и махнул рукой в сторону лагеря. — За все ответишь. — Аде показалось, что он подавил рыдание. — Это твоих рук дело. Хренова немка. Сука. — Он больно стиснул ее подбородок и оттолкнул ее от себя.

— Нет, — Ада потерла лицо. — Nein. Я не немка. Я британка. Britische.

— Да ну? — свирепо оскалился солдат. — Значит, ты сотрудничала с врагом, тварь? Предательница. Тебя вздернут.

— Я не понимаю… — Что она хотела сказать? Она вдруг забыла все английские слова. — Ich verstehe nicht.

Солдат выдернул пистолет из-за пояса и навел его на Аду. Окаменев, Ада смотрела на солдата, на пистолет. Дуло нацелено ей в голову, рука солдата не дрогнет.

— Пристрелить бы тебя, — процедил он.

Это не американцы. Аду загнали в угол. Это охранники. Из лагеря. Переоделись в чужую форму и явились за ней. Угроза фрау Вайс исполнилась.

— Платье, — пробормотала Ада. — Я должна надеть платье. Фрау Вайтер не позволяет ходить в монашеской одежде. — Она взяла платье со стола, принялась натягивать его через голову, но толстая саржа рясы мешала. Платье лопнуло, порвалось, и Ада швырнула его на постель, поверх мятой рясы сестры Жанны.

Солдат шагнул к ней, не пуская пистолета.

— Я зашью его. — Ада нагнулась за платьем. — Обязательно. Сумка сестры Жанны. Ее нужно найти. Я должна вернуть ее. — Трясущимися руками она скатала рясу вместе с порванным платьем и сунула рулон под мышку.

— Что ты делаешь, мать твою? — В пистолете что-то щелкнуло.

Ада съежилась:

— Помогите мне. Вы должны мне помочь. Эти вещи надо вернуть, — бормотала она, не в силах остановиться. Она так давно не говорила по-английски, а тем более вслух. Война закончилась. Der Krieg ist vorbei. Конец. Das Ende. Точно закончилась, навсегда? Ей нужно подумать, но ей это никак не удается, и слова она произносит невнятно, как пьяная. Закружилась голова, и Ада схватилась за стол.

— Обувайся, немчура, — крикнул солдат.

— Да, ботинки, — засуетилась Ада. — Где? У кровати. Вот они, тут.

Она подняла ботинки, показала их солдату и опять поставила на пол. Шнурков не было, задники протерлись. Ада обулась.

— Моя штопка. Я должна починить платье. Куда вы дели мою штопку? И надо прибраться, а еще снять белье фрау Вайтер. Сумка сестры Жанны. Не могу ее найти, — жалобно проговорила Ада.

Сумка нашлась под столом. Ну конечно, в нее Ада складывала обрезки. Она вытащила сумку и перевернула ее, клочки ткани полетели на пол.

— Ряса сестры Жанны. Надеюсь, сестра не обидится.

Что она несет? Ее примут за сумасшедшую, свихнувшуюся. Но Ада ничего не могла с собой поделать. Она запихнула рясу в сумку, но та выпирала наружу. На ощупь ряса была липкой. Раньше Ада этого не замечала.

— Кончай мне мозги пудрить, — заорал солдат. — Немецкая шлюха.

Ада дернулась:

— Нет, нет. Я… Britische.

— Если это вранье, начинай читать молитву.

— Куда мы? — Ада огляделась, взгляд ее упал на швейную машинку у окна. — Она нужна мне. Без нее не пойду.

— Хватит! — Солдат потянул ее за локоть.

Ада вырвалась:

— Нет, машинку надо закрыть. Вот футляр. — Она торопливо надела на машинку футляр, выровняла его, защелкнула замочки.

— Хватит, — размахивал пистолетом солдат.

— Вы не понимаете. Ее необходимо взять с собой. — Ада подняла машинку и согнулась под ее весом. Поставила на пол, сосредоточилась, взялась за ручку и поволокла машинку к двери.

Ада и не заметила, как в комнату вошел второй солдат. Он покрутил пальцем у виска:

— Рехнулась, — и добавил: — Сержант прибыл.

Подхватив машинку, он зашагал в прихожую, Ада за ним. Прихожая пополнилась еще двумя военными.

— Это немчура, — заявил первый солдат. — Дамочка чешет по-немецки.

Военные зашептались. Ада не слышала, о чем они говорят. Слова, долетавшие до нее, ничего не проясняли. Они решили, что она немка. Враг. Ее арестуют? Расстреляют? Нужно рассказать им, как и почему она здесь оказалась. Я не немка. Меня забрали. Против моей воли. Почему она не может собраться с мыслями? Не может донести до них правду?

Она стояла посреди прихожей, теребя крестик, сжимая в руке сумку с рясой сестры Жанны. К ней подошел один из вновь прибывших. Винтовки при нем не было, но на ремне висела кобура с оружием, а на рукаве Ада увидела три бежевые нашивки. Сержант.

— Ладно, — сказал он. — Вы говорите по-английски? (Ада кивнула.) Вы вроде как монахиня?

Нет. Да. Открыв рот, Ада смотрела на сержанта.

— Что вы сделаете со мной? — спросила она наконец. — Я не немка. Нет.

— Ну, — протянул сержант, — вчера в Мюнхене нам повстречалась целая компания монахинь. — Он пригляделся к Аде: — Сестра, что это у вас за краснота на лице?

Ада слышала, как бьется ее сердце, стучит тяжело о грудную клетку. В голове мутилось, перед глазами плыло. Это не настоящие солдаты, такого просто не может быть. И это не конец войны. Разве так заканчиваются войны? Она тронула сержанта за руку: волоски под костяшками пальцев, упругая кожа. Краснота на ее лице. Откуда она могла взяться?

— Не хотите рассказать, как вы сюда попали? — продолжал задавать вопросы сержант.

Ада вскинула голову, слишком резко, шея отозвалась острой болью, которая поползла вверх, к макушке. Ада пошатнулась. Сержант подхватил ее, прежде чем она рухнула на пол.

— Когда вы в последний раз ели? — И бросил через плечо: — У тебя сухой паек при себе?

Его капрал выудил из кармана пакетик и вложил его в ладонь Ады:

— Шоколадка.

Сладко-горький запах сахара и какао. Ада покачала головой.

— Вам станет лучше, — уговаривал ее сержант, но Ада лишь молча смотрела на него. — Так как же вы сюда попали? — снова спросил он.

— Я не немка, верьте мне.

— А почему вы здесь?

Она еще никому не рассказывала, почему она оказалась в этом доме, всей истории, полной и правдивой, даже самой себе. И теперь не знала, как приняться за этот рассказ. Прошло столько лет.

— Немцы пришли, — начала она.

— Где вы были в это время?

— В Бельгии, в Намюре. — Нам мир. Станислас.

— А дальше?

— Они забрали нас. Британских монахинь. Привезли сюда приглядывать за стариками. Только герр Вайс… — она ощутила, как его пальцы, искореженные артритом, цепляются за ее руку и тянут ладонь к мошонке, — отправил меня в этот дом.

— Шикарное логово. Приличное жилье, — поправился сержант. — Вы сюда точно не добровольно прибыли?

— Добровольно? Меня заставили.

— Понимаете, сестра, — смягчился сержант, — я должен удостовериться, что вы говорите правду.

— И мой ребенок, — перебила Ада. — Я потеряла моего ребенка.

Сержант отодвинулся от нее на шаг:

— Вроде все совпадает. Те другие монахини говорили примерно то же самое.

— Мой ребенок у фрау Вайс, — твердила свое Ада.

— Конечно, сестра, — успокаивающим тоном поддакнул сержант.

— Они все уехали. Все до единого.

На секунду сержант впился в нее взглядом, потом улыбнулся:

— Так как вас зовут?

— Сестра Клара.

— Вот что, сестра Клара, озадачили вы меня. Давайте-ка мы вас попридержим, пока не убедимся, что вы вправду заключенная, а не немчура какая-нибудь, что выдает себя за англичанку, и не предательница, обгадившаяся с испугу, простите за выражение. — Он опять протянул ей шоколадку: — Не передумали? (Ада помотала головой.) В лагере монахине не место, — продолжил сержант. — Я не могу послать вас туда, к другим пленным. И поверьте, леди, вам там не понравилось бы. — Он задумчиво прищурился. — Те мюнхенские монахини… — Сержант выпятил нижнюю губу. — Можете назвать их имена?

— Сестра Бригитта, сестра Агата, — перечисляла Ада, — сестра…

— Сестра Бригитта, ага, — не дослушал ее сержант. — Она у вас за главную, да? Говорит одна за всех. А знаете, сестра Бригитта заявила, что они остаются там, где они сейчас. Не могут бросить стариков. Война ли, мир ли, им без разницы. Они служат Господу, в этом их призвание. — Сержант поднял ладони вверх и закатил глаза. — Так почему бы не вернуть вас к товаркам? Ваши данные мы запишем попозже.

— Когда я смогу поехать домой? — спросила Ада. — Я должна найти моего ребенка. Его взяла фрау Вайс.

— Конечно, конечно. — Сержант обернулся к одному из солдат: — Отвезешь ее на джипе. — Он ткнул пальцем в швейную машинку: — И прихвати это, если уж ей так хочется. Я велю Бателли сопровождать ее.

Солдат, тот, что сопровождал Аду в комнату, усадил ее в джип, враждебная ухмылка не сходила с его лица. Сверху и над бортами джипа был натянут брезент. Аде определили место на заднем сиденье, спиной к откидной стенке кузова. Солдат со стуком поставил у ее ног швейную машинку, выдал одеяло и зашагал в дом. Повернув голову, Ада смотрела на дорогу. Дымовая завеса, поднимаясь в небо, сгущалась до черной тучи. К запаху гари и резины примешивалась едкая вонь взрывчатки.

Другой солдат забрался в джип и сел рядом с Адой. Молодой, с густыми черными волосами и темно-карими глазами, он казался дружелюбнее прочих.

— Сестра, — улыбнулся он, — меня зовут Франческо, но все кличут меня Фрэнк. Я тоже католик. Мне приказано позаботиться о вас.

Ада не смотрела на него, она не отрывала взгляда от брезентовой боковины. Брезент выцвел на солнце, провис под дождем, глазки для веревок заржавели, сами веревки побурели. Я не монахиня. Вот что ей надо было сказать. Не сестра Клара. Не католичка. Больше нет. Я — ничто. Она опустила глаза на свои руки с проступившими венами, на костяшки пальцев, острые, как сколы на камне. Огрубевшая кожа, ногти, изгрызенные до мяса. Все, что от нее осталось. Кости и жилы. Полый каркас.

Водитель завел джип, и они покатили по разбитой дороге, обгоняя армейские грузовики с зеленым камуфляжем, заляпанным грязью. Слева большое здание, рухнувшее от попадания бомбы, дым и пыль витали над обломками, дальше искореженные останки поезда и железнодорожное полотно, выгнувшееся, как платяные плечики.

— Да уж, — прокомментировал Фрэнк, — мы попали в самую точку. В крупный оружейный склад. Полыхало, как на Кони-Айленде Четвертого июля.

Когда это случилось? Прошлой ночью? Или в прошлом месяце? Бум, бум. Ада поежилась. Огненные всполохи на небе. Взрывы. Выбитые оконные стекла, каменный пол в осколках, болезненные судороги дома, попавшего в переделку. Оружейный склад. Крупный. Теперь понятно.

Фрэнк достал пачку сигарет («Оулд Гоулд», — прочла Ада) и закурил. Последний раз Ада курила кислый французский «Голуаз» в Париже со Станисласом много лет назад.

— Можно мне одну? — попросила она.

— Не думал, что сестры курят, — смутился Фрэнк. — Вы точно хотите сигарету? — Ада кивнула; приподняв брови, он передал ей пачку: — Сдается, вам это сейчас не повредит. — И подмигнул: — Я не скажу матушке-настоятельнице. Он поднес зажигалку к ее сигарете. Ада глубоко затянулась. Табак был плохим и лип к языку. Горячий, словно шероховатый дым наполнил ее легкие. Ада закашлялась, наблюдая, как дым струится из ее носа.

— А вы не вдыхайте, — посоветовал Фрэнк. — Набрали в рот и сразу выпустили. Похоже, раньше вы никогда не курили.

Сигарета только добавила физической слабости, зато прочистила мозги, пробудила память. Мужчина, ухаживающий за ней, зажигающий ее сигарету. Это она — Ада, жизнь возвращается к ней.

Они миновали еще одно фабричное здание. Ворота были открыты. Arbeit macht frei. Ну конечно, она проезжала здесь по пути в тот дом и помнила надпись. Труд освобождает. За оградой сновали люди в полосатых куртках и штанах, как у мужчин, что прислуживали в доме. Ада разглядела солдат, что-то записывающих на планшетах.

— Что там было? — спросила она. — Что они производили?

Фрэнк помрачнел и отвернулся:

— Трупы. — Затушив сигарету пальцами, он выбросил окурок в щель между полотнищами брезента. — Там был концентрационный лагерь.

Лагерь. Значит, это и есть лагерь.

Шофер прибавил газа. Деревня Дахау оказалась больше, чем помнилось Аде. Опять железнодорожная станция: павильон без крыши и воронка на платформе. Окна и двери в ближайших домах вылетели. От церкви и водонапорной башни джип свернул на кривые, мощенные брусчаткой улицы с высокими домами по обе стороны. Им попадались автомобили с солдатами. Американскими солдатами, догадалась Ада по цвету формы. Еле волоча ноги, человек в полосатой куртке переходил дорогу. Ада оглянулась в надежде хорошенько его рассмотреть. Не встречала ли она его раньше? Может, он один из ее мужчин? Ей удалось увидеть его лицо, лишенное всякого выражения, как у призрака. Джип затормозил. Вереница детей пересекала проезжую часть. Все они были одеты в одинаковые потертые серые пальтишки, облупленные башмаки и гольфы, спускавшиеся гармошкой по тощим лодыжкам.

Ада выбросила сигарету, пролезла к задней стенке кузова и спрыгнула на землю.

— Эй! — крикнул Фрэнк.

Подобрав полы рясы, Ада догнала детей, схватила последнего за руку, развернула к себе:

— Томас.

Маленький мальчик заплакал. К ним подбежала воспитательница.

— Уйдите, — женщину перекосило от страха, — отпустите его.

— Томас, — повторила Ада. — Я ищу Томаса. Или Йоахима. Да, Йоахима. Так его зовут. Он с вами?

Дети уставились на нее. Бледные лица, впалые щеки, обветренные губы. На вид им было лет по восемь-девять. Томас намного младше.

— Нет, не с вами, — сказала Ада. — Но где он?

Фрэнк взял ее под локоть:

— Идемте. И больше так никогда не делайте.

Он подвел ее к джипу, открыл кузов, помог ей забраться внутрь. Томас еще очень мал. Совсем малыш. Дитя войны. Кроме черных туч и грома войны, он ничего еще не видел и не знал.

— Мне показалось, я узнала его. — Ада прикрыла глаза. Джип тронулся с места. — Куда вы везете меня?

— В Мюнхен.

Внутри автомобиля сквозило, и Ада закуталась в одеяло.

На дороге было полно выбоин, их приходилось объезжать, замедляя ход. Дважды их останавливали на блокпостах: о’кей, парень, все нормально. Им повстречалась семья — старуха и женщина помоложе с мальчиком. Молодая женщина толкала тележку, доверху нагруженную чемоданами, на этой пирамиде, с трудом удерживая равновесие, сидел старик. По полям и огородам гулял ветер. На коричневой голой земле лежали островки снега. Деревни опустели, и дома выглядели заброшенными, нежилыми. Джип въехал в березовый лес, мшистые черно-белые стволы повсюду, куда ни кинешь взгляд.

— Я свободна? — спросила Ада.

— Ну да, — пожал плечами Фрэнк.

— И все закончилось?

— Ну да.

Свободна.

— А фрау Вайтер? — вдруг заволновалась Ада. — И Анни?

— Не знаю, о ком вы говорите.

Но как же штопка? Ведь ей нужно починить вещи. Ада порылась в сумке сестры Жанны, вытащила замызганную рясу — пусто.

— Я забыла штопку. — Она в чемодане, на гардеробе, вместе с образцами парижских тканей. Станислас должен повернуть назад. — Едем обратно.

— Не стоит, — ответил Фрэнк.

— Прошу вас.

— Далась вам эта штопка. Война, считай, закончилась. — Он коротко рассмеялся: — Ха-ха. Смешная вы, сестра.

Ада тряхнула головой. Это не Станислас. Какой-то другой мужчина.

— Где я? — пробормотала она. — Что происходит?

Джип сбавил ход, и они оказались на широкой улице — особняки и сады вокруг каждого. Въехали в город. За садами виднелись другие здания, церковный шпиль, покатые крыши.

— Почти прибыли, — сообщил Фрэнк.

Свернули на боковую улицу. С правой стороны истерзанные дома, будто у них оторвали ногу или руку, обнажив сустав. Обои свисали ошметками кожи, наполовину вывалившийся матрас — обмякший мускул, выдранный из сухожилия, стол с отбитыми краями, словно их обрубили топором. Опять поворот. Остов церкви. Бронзовый лев, упавший с цоколя, лежал на боку, скребя лапами воздух. Пыль и дым, куда ни бросишь взгляд. По развалинам бродили люди, молчаливые, потерянные. Руины тлели — нагромождения щебня высотой с отвалы шлака. Половина железнодорожного моста, рельсы извивались как на американских горках. Джип пересек площадь. Лишенные окон и дверей здания пялились пустыми глазницами, зияли голодными ртами. Мусор, осколки. В дальнем углу площади три танка, около них солдаты. Ада застыла.

— Все о’кей, сестра, — успокоил ее Фрэнк, — это наши.

По той короткой и такой давней поездке в грузовике город запомнился ей совсем другим. Надо полагать, они достигли центра Мюнхена.

Дом для престарелых сохранился. Ворота и каменная ограда исчезли, и сад напоминал чистое поле, но Ада узнала здание. Фрэнк помог ей спуститься на землю, взял сумку сестры Жанны и швейную машинку.

— После вас, — сказал Фрэнк, предлагая пройти в дом.

Ада побрела к крыльцу, толкнула дверь, вошла в холл с шахматным полом. Сестра Бригитта была уже там.

— Сестра Клара. — Монахиня двинулась ей навстречу, раскрыв объятия. Ада упала ей на грудь, и сестра Бригитта обняла ее и крепко прижала к себе. — Хвала Господу, — повторяла монахиня, — хвала Господу.

Одежду сестры Жанны монахини сожгли, как и одежду Ады.

— Вы не обязаны ничего возвращать, — сказала сестра Бригитта, сажая Аду в постели и взбивая подушки. — А теперь ложитесь и хватит нервничать.

— Герр Вайс? — спросила Ада. И увидела, как он входит в комнату, постукивая тростью, и ложится рядом с ней.

— Герр Вайс? Скончался, упокой Господь его душу.

Угнобь Господь его душу.

— А швейная машинка?

— У вас под кроватью. Никто ее не тронет.

(«Не перечь ей, — случайно подслушала Ада разговор сестры Бригитты с сестрой Агатой. — Нервное истощение».)

Война по-настоящему закончилась. Гитлер мертв. Германия сдалась. Ада лежала в постели под мягким пуховым одеялом. У фрау Вайтер было такое же. Federbetten. Ада не верила, что под столь легким покровом можно согреться, и ошиблась: до чего же ей сейчас тепло и уютно. Кровать Ады стояла в большой светлой комнате, окна выходили в сад. Охранники исчезли. Ада видела лишь ветвистую березу, закипевшую молодой листвой, и двух стариков с пледами на плечах: они семенили по саду, опираясь на сестру Жозефину. Ростом монахиня была выше стариков, а ее апостольник сиял свежестью и белизной. Чудо, что они выжили, и не только эти старики, но и сестра Тереза, перебиравшая четки скрюченными неподатливыми пальцами и тихо похрапывавшая по ночам. В комнате было шесть кроватей по числу монахинь. Настоящие кровати, на ножках, со спинками и постельным бельем, слегка протершимся посередине и обтрепавшимся по краям, но чистым. Монахини просыпались на рассвете, читали молитвы и расходились по своим делам, оставляя Аду дремать в тишине и покое.

Как только Ада встанет на ноги, сразу примется искать Томаса. Он должен быть здесь, где-то поблизости. Ада написала домой: «Дорогие мама и папа, надеюсь, вы здоровы. Ну и задали же вы перцу мистеру Гитлеру!» Она представила их лица, когда они получат письмо. Весть мигом разлетится по округе. Конверт с иностранной маркой. Соседям будет о чем посудачить. Держу пари, это от Ады. На что спорим? «У меня все хорошо». Не нужно их волновать. Они и так натерпелись за эти годы. «Здесь со мной много всякого приключилось». Упоминать о Томасе пока не стоит, рановато. «Расскажу обо всем, когда вернусь домой, что произойдет очень скоро, я надеюсь. Ваша любящая дочь Ада».

— Фрэнк спрашивал о вас сегодня. — Сестра Бригитта поставила поднос с суповой тарелкой Аде на колени. — Он появляется дважды в неделю, привозит нам продукты. Вы ему приглянулись, так я считаю.

Ада улыбнулась. Фрэнк был симпатичным.

— Можно мне зеркало? — попросила Ада.

— Нет, нельзя, — отрезала сестра Бригитта. — Сперва выздоровейте. — Она присела на край кровати, и Аде пришлось ухватить поднос, чтобы тот не упал. — Знаю, вы не монахиня, сестра Клара, но мы гордимся вами. Мы все у вас в долгу. Как ваше настоящее имя?

— Ада. Ада Воан.

Беззвучно она повторяла имя снова и снова, много раз. Вот кто она такая, Ада Воан. Она не произносила этих слов с… с какого времени? Загибая пальцы, Ада пересчитала годы. С тех пор как попала в немецкий плен. В 1940-м. Пять лет, почти день в день. Она опять станет Адой, станет самой собой, вернется в родной дом, к нормальной жизни. Портниха extraordinaire[58]. Она сможет включать свет когда захочет, носить капроновые чулки, мыть голову. Надо поинтересоваться, что сейчас в моде. Будет танцевать. Встретит хорошего парня и заживет своим домом. Она и Томас. Ее маленькая семья. Ее надежда.

— Что ж, Ада, — улыбнулась сестра Бригитта, — не помышляли ли вы о том, чтобы принять обет?

Не сумев сдержаться, Ада рассмеялась. Суп выплеснулся из тарелки на поднос.

— Наверное, нет, — подытожила сестра Бригитта.

— Наверное, нет. — Ада помешала суп ложкой. Собралась с духом: — Когда мне станет лучше, сестра Бригитта… — она запнулась, подбирая слова, — я должна найти Томаса. Вы мне поможете?

Сестра Бригитта сидела к ней вполоборота. Она постарела за эти военные годы, заметила Ада, вокруг рта прорезались глубокие морщины.

— Не тешьте себя надеждой, моя дорогая, — сказала монахиня спокойным деловитым тоном. — В войну творились страшные вещи. Мы еще не все знаем. Прошу, ешьте суп. Понемножку и часто.

— Не хочу. — Ада протянула ей поднос.

— Я настаиваю. Вам нужно набираться сил. Физических и духовных.

Поняв, что сестра Бригитта не отступит, Ада поднесла ложку ко рту. Монахиня поднялась, подошла к окну:

— Мы выжили, потому что выращивали овощи. И держали свинью, кур, уток. Птицу у нас воровали. Они бы и свинью украли, если бы не боялись, что та поднимет визг. Свиньи, они смышленые, — продолжила сестра Бригитта. — Умные животные. Они чуют, когда им приходит конец. Но умереть тихо, покорно — ни за что. — Она взглянула на Аду: — Тем не менее нам пришлось превратить сад в огород, чтобы прокормиться. Теперь нас кормят американцы. Скоро мы посадим цветы там, где они всегда росли. И старики смогут любоваться этой красотой. Доели?

Ада кивнула, сестра Бригитта забрала у нее поднос, прижала его к бедру, поддерживая одной рукой:

— Отца Фриделя убили.

— Знаю, — отозвалась Ада. — За то, что он говорил правду.

— Ну не совсем так. Его убили в назидание епископу, говорившему правду. Отец Фридель, он был староват. Вряд ли он ясно понимал, что происходит. Его взяли в тот день, когда родился ваш ребенок.

Ада зажала рот ладонью, шумно втянула воздух носом.

— Они не младенца искали, — продолжила сестра Бригитта. — Во всяком случае, так нам объяснили. Но мы представления не имеем, куда он его дел. И спросить некого.

— Может, он отдал его в приют, в католический приют для сирот, — предположила Ада.

Сестра Бригитта нахмурилась, она явно хотела что-то сказать, но передумала и поправила поднос, соскользнувший с бедра.

— Да, — затараторила Ада, не желая больше слушать сестру Бригитту. Она была так близка к тому, чтобы найти его, обнять, заплакать от счастья: Томас. — Именно так отец Фридель и поступил. Я отправлюсь туда. Когда мне станет лучше. — Приют для сирот, ну конечно! Не мог же он просто передать ребенка фрау Вайс. — Вы поедете со мной?

Сестра Бригитта помедлила секунду, прежде чем ответить:

— Возможно. — И после паузы: — В приют попала бомба. (Ада вскрикнула.) Детей эвакуировали.

— Куда?

— В Дахау.

Но все складывается. Фрау Вайс. Она кладет глаз на Томаса. В Дахау. Пригожий младенец. Дети, что Ада встретила по дороге обратно в Мюнхен, они были из приюта. Она вернется в Дахау, отыщет приют. Ее там непременно выслушают и помогут найти Томаса.

Волосы отросли, и Ада немного округлилась. Когда минули две недели постельного режима, ей позволили встать. Ада спустила ноги на пол, оттолкнулась от кровати, сперва ее покачивало, не бойся, шагай, так ребенок учится ходить. Каждый день она делала все больше шагов, сначала обходила кругом спальню, затем одолела коридор и добралась до оранжереи. При мысли, что она опять увидит герра Вайса, Аду сковал страх. Подойдите же, дорогуша. Сядьте рядом со мной. Сестра Бригитта рассказала ей, как он умер. Самоубийство. Вспорол себе вены мясницким ножом. Оставил записку, адресованную племяннику, обер-штурмбанфюреру Мартину Вайсу: «Следую за фюрером». В оранжерее Ада не задержалась и вышла в сад. Для мая погода была холодной, но полуденное солнце твердо обещало тепло. Сестра Бригитта принесла ей одежду: пару обуви, юбку, слишком длинную и широкую, блузку из хлопка с начесом.

— Фрэнк купил. Говорит, заплатил хорошими сигаретами, — без тени улыбки сообщила монахиня. — Ни у кого нет продуктов. Люди в отчаянии. Готовы продать что угодно. А сигареты — это деньги. — Она указала на швейную машинку, пылившуюся под кроватью: — Воспользуйтесь. Подшейте. Подгоните по фигуре.

— Я привезла ее с собой? — опешила Ада. — О чем я думала?

— Вы не думали, — сказала сестра Бригитта. — Вы сходили с ума.

Ада водрузила машинку на стол. Нитка, вставленная еще в Дахау, не порвалась. Движок не помешало бы смазать, но работала машинка отменно. Как часы.

— А зеркало? — напомнила Ада. — Вы ведь обещали.

Сестра Бригитта повела ее в кладовую. В углу стояло огромное напольное зеркало под слоем пыли. Они выволокли зеркало на середину комнаты, и сестра Бригитта смахнула пыль рукавом.

Ада встала перед зеркалом. Видела она теперь плохо, шитье попортило ей зрение. Предметы вдали расплывались. Подошла поближе. Худое лицо, резко очерченные скулы. Кожа туго обтягивала череп. Но глаза больше не проваливались и не смотрели затравленно, щеки порозовели, волосы обрели былую густоту и доросли до подбородка. Ада заправила волосы за уши, взбила на макушке.

Повернулась одним боком, другим. Ада Воан. Тощая как палка. Но везучая. Везучая.

Сестра Бригитта пошарила в кармане и протянула Аде маленький тюбик:

— Мы нашли это в вашей рясе.

Губная помада. Ада открыла ее, наклонилась к зеркалу, провела помадой по губам.

— Спасибо. — Ада обернулась к сестре Бригитте, привлекла ее к себе и поцеловала в щеку, оставив ярко-красный отпечаток своих губ.

— Вот бы всегда было так просто, как с вами. — Американский лейтенант протянул ей бумагу и билет на поезд. — С другими пока разберешься, кто они на самом деле.

Ада взяла документ. Вверху крупными буквами: «Пострадавшая британская подданная». Провела пальцем по своему имени: «Ада Воан. Британская гражданка, перемещенная во время военных действий, наделенная правом репатриации в Соединенное Королевство».

Ада была наслышана о том, как немцы бомбили Лондон. Что, если ее дома больше нет? Где ей искать родных?

— Все будет хорошо, — уверяла сестра Бригитта. — Они будут так рады снова увидеть вас.

Внизу шрифтом помельче: «Держите этот документ при себе постоянно. Предъявляйте по требованию. Не передавайте третьим лицам».

Не долго ей этим пользоваться.

Джип был без верха. К началу июня воздух прогрелся, от весенней промозглости не осталось и следа.

— Да, это не лимузин, — весело признал Фрэнк. Он с сестрой Бригиттой сидел спереди, Ада — на заднем жестком сиденье. — Для дам не предназначен, что и говорить. Но этот стальной боевой конь не подведет, — Фрэнк с нежностью похлопал по рулю, — и доставит нас куда надо. — Он обернулся к Аде, улыбаясь: — Я так и думал, что вы не настоящая монахиня. Смекнул, как только вас увидел. Нет, вы из другого теста.

Ехали они быстро, и Ада цеплялась за спинку сиденья, чтобы не упасть. Фрэнк посигналил отощавшему псу, объехал выбоину на дороге.

— Я так и сказал сержанту… помните его? Сержант, говорю, та монахиня, что вы спасли, знаете, кто она? Так вот, она вовсе и не монахиня, но форменная леди. Но послушайте, Ада, — он опять обернулся к ней, — вы прямо-таки красотка.

Ада благодарно улыбнулась. Давно ей не приходилось краснеть от комплиментов. Фрэнк был коротко стрижен, волосы топорщились по краю фуражки. На воротнике перхоть. Из-под манжет кителя высовывались темные завитки.

— Значит, возвращаетесь домой, — продолжил он. — Бросаете меня.

По улицам Мюнхена сновали люди, худые, в потрепанной одежде, с сетками в руках или с пакетами из коричневой бумаги. Один мужчина остановил американского солдата и вынул из пакета часы. Солдат покачал головой. Мусор сгребли бульдозерами в высоченные кучи. Около них роились женщины и дети, вынимали камни голыми руками, копали деревяшками, отчищали найденное. Женщина с усилием вытягивала что-то глубоко зарытое, по склону потревоженной кучи покатились обломки кирпичей.

— Что вы там будете делать? — спросил Фрэнк.

— Где?

— Дома.

Ада пожала плечами. Об этом она еще не думала, она представляла лишь, как открывает дверь родного дома, а навстречу ей мама, папа и все прочие. Как сложится дальше, об этом она подумает потом.

— Поедем в Америку, — внезапно предложил Фрэнк. — Я о вас позабочусь. Откормлю вас. — Он скосил глаза на сестру Бригитту. — Беру Господа и сестру Бригитту в свидетели, я обеспечу вам нормальную жизнь. Особого богатства не обещаю, но заживем на славу. Задвинем подальше все что было. Начнем сначала. Страна возможностей. Что скажете, Ада? — Он повернулся к ней, задорная улыбка на лице. — Выходите за меня.

— Зовете замуж? — рассмеялась Ада. — Но я вас не знаю.

— Ну и что с того? — громко говорил Фрэнк, стараясь перекричать шум двигателя. — Зато я вас знаю. Как только увидел вас, сразу понял: вы — моя судьба.

— А Томас?

— Детишки, да. Я их обожаю.

Он расправил плечи, словно готовясь проглотить небо. «Ты на свете одна такая, и я такой один». Его голос взмыл над уличным шумом, нежный, как ласка, и чистый под стать небесам. Аде вспомнился отец, он пел как соловей. Эту песню он тоже пел у пианино в пабе или для матери на кухне в те благодатные дни, когда они не ссорились. Ничего прекраснее она давно не слышала. Не увязаться ли ей за этим голосом? Америка. Там она станет женой Фрэнка.

Он сбавил скорость и опять посмотрел на нее.

Мы с тобой, нет ничего важнее.

День ото дня наша любовь нежнее.

Фрэнк умолк, прокладывая путь по искореженному асфальту. К ним метнулась женщина в обтрепанной юбке, мужской рубахе и ботинках и замолотила по дверце джипа.

— Жирные янки, — орала она. — А мы, немцы, что, не люди?

Ада отвернулась, набрала воздуха, приоткрыла рот.

Райский сад нас укрыл, и ненастье

Не омрачит нашего счастья.

Пой, Фрэнк. Прошу тебя, пой.

Из города они выехали на дорогу, ведущую в Дахау. Там и сям фермеры вспахивали поля или сажали семена, понуждая землю вернуться к жизни. В фруктовых садах кое-где на деревьях уже покачивались комочками будущие плоды. Яблоки, предположила Ада, или вишня. Поселки с деревянными домами под тяжелыми нависающими крышами. На чьем-то балконе герань в горшках — ярко-красные соцветия на фоне почерневшего от непогоды дерева. Томас.

— Ада, мне кажется, не стоит возлагать чересчур большие надежды на эту поездку, — заговорила прежде помалкивавшая сестра Бригитта. — Не лучше ли вовсе отказаться от поисков?

— Не могу, — ответила Ада. — Я должна узнать. — Столько лет у нее разрывалось сердце при мысли о Томасе, столько лет отчаяния и страха: а вдруг она его не найдет? И прекратить все прямо сейчас, толком даже не начав? Нет. — Отец Фридель мог не пойти в приют. А что, если он сразу отдал Томаса фрау Вайс? Мы должны выяснить, где она теперь.

— У вас нет ни единого доказательства, что тот ребенок был Томасом. Вы лишь хотите, чтобы так оно и было, но желание и реальность часто не совпадают. И это нужно учитывать.

Если сестра Бригитта думает, что Ада тащит ее неведомо куда и неведомо зачем, очень скоро она убедится в своей неправоте. Материнское чутье не обманешь, поэтому Ада не сомневалась: тот ребенок — Томас. Она отыщет его. Вызволит. В приюте ей скажут, где он. Она доберется до фрау Вайс. Томас поймет, кто его мать, и уедет с ней. Его придется учить английскому, но мальчик быстро нахватается новых слов. Они постучат в дверь дома на Сид-стрит. Ада? Ада, это ты? Господи! А кто этот малыш? Томми. Его зовут Томми. Ада подаст ему знак подойти поближе. Ой, чуть не забыла. Мама, это Фрэнк. Мы собираемся пожениться.

— Прибыли. — Фрэнк въехал на подъездную дорожку перед большим длинным домом. Затормозив, он помог вылезти из машины сперва сестре Бригитте, потом Аде. Прислонился к капоту, достал сигареты из кармана: — Я подожду здесь.

Ада вцепилась в руку сестры Бригитты. Вот оно. Они дернули за шнурок звонка и услышали, как в доме словно ударили в тарелки. Никто не появился. Позвонили снова. Ада крикнула Фрэнку:

— Вы уверены, что это то самое место?

— Других адресов мне не дали.

— Погодите, — Ада прижала ухо к деревянной поверхности, — кто-то идет.

Раздался скрежет отпираемого засова, поворот ключа в замке. Женщина в сером платье, накрахмаленном белом фартуке и чепце отворила дверь:

— Ja? Was wollen sie?[59]

Ада растерялась. Целый месяц она не говорила по-немецки и не знала, с чего начать.

— Я ищу ребенка, — сказала она. — Маленького мальчика. Моего мальчика. Полагаю, он мог попасть к вам. В младенческом возрасте.

— Полагаете? Мог? Так был он здесь или нет? — Нянька прищурилась: — Вы не немка, верно?

— Нет. Британка.

— Откуда у нас мог взяться британский ребенок?

— Вы бы не опознали в нем британца, — возразила Ада. — Священник, отец Фридель, принес его сюда. Новорожденного. — С пятнами крови после родов, пуповина перевязана куском старой веревки. Ада видела его как наяву: растопыренные маленькие ручки-ножки — лягушонок с глазами навыкат. — В 1941-м, в феврале.

— Так давно, — буркнула нянька.

— Но у вас наверняка остались записи. Можно проверить.

— Записи? Сгорели при бомбежке. Спросите его, — нянька мотнула головой в сторону Фрэнка, — спросите американцев, где эти записи.

— Но вы должны помнить, — настаивала Ада. — Отец Фридель. Он был очень старым. Ребенок лежал в его саквояже.

— Да откуда мне помнить? Меня тогда здесь не было. — Уставясь на Фрэнка, нянька повысила голос: — Нам нужны продукты, лекарства. Дети болеют. Тиф. Нам нужна помощь. — Она перевела взгляд на Аду: — А не пустая болтовня.

Нянька уже закрывала дверь, Ада поставила ногу на порог:

— При нем был медвежонок. Вязаный медвежонок.

Нянька закатила глаза:

— Здесь у каждого ребенка есть медвежонок.

— Коричневый, — уточнила Ада.

— И все коричневые.

Нянька прижимала дверью ступню Ады. Морщась от боли, Ада не убрала ногу.

— Фрау Вайс, — не сдавалась она. — Вы знаете фрау Вайс?

— Вайс?

— Жену коменданта?

— Коменданта? — переспросила нянька. — Не-ет, я с этой публикой никогда не якшалась. Никогда. Нацисты? Я сроду не была нацисткой. Вам не в чем меня обвинить. — Она сильнее надавила на дверь.

— Я потеряла сына. — Голос Ады дрогнул. Только не реветь. Спокойно. — У фрау Вайс был маленький мальчик. У нее и оберштурмбанфюрера.

— Так и быть, просвещу вас, — усмехнулась нянька. — Мартин Вайс никогда не был женат.

— Нет, был. — Аду держали в их доме, ей ли не знать.

— Не-а. — Подмигнув, нянька слегка наклонилась и шепнула Аде на ухо: — Содомит.

Ада охнула. Сестра Бригитта вопросительно взглянула на нее; скорее всего, она не расслышала слов няньки.

— Он шастал тут вокруг, — негромко продолжила нянька. — Но я не вчера родилась. Я положила этому конец. Меня чуть с работы не погнали. — Отпустив дверь, она стояла подбоченившись.

— Нет, — повторила Ада. — Это невозможно. У него была жена. И сын.

— Уж не знаю, что за шалава поселилась в его доме, но она не была его женой, — отрезала нянька. — И сын был не его, если только он не привязал к члену зубную щетку. — Столкнув ступню Ады с порога, она с треском захлопнула дверь.

И у Ады внутри что-то треснуло, надежда рухнула, рассыпалась прахом по дорожной щебенке. Не было никакой жены, никакой фрау Вайс. Только чужая женщина с неведомым именем, исчезнувшая навсегда.

— Мне жаль, — сестра Бригитта повела Аду к машине, — мне так жаль.

— Но фрау Вайс…

— Самозванка, — продолжил за Аду Фрэнк. — Кем бы она ни была, эта дамочка давно дала деру. Гиблое дело. — Стоя у джипа, он расшвыривал ногой камешки. — Ни документов. Ни записей. Ничего. Все равно что искать иголку в стоге сена.

— Почему вы так уверены? — вспыхнула Ада. Фрэнк не имел права на такую жестокость. Теперь ей ясно: в Америку она не поедет. Без Томаса ни за что. Она останется здесь, будет искать его.

— Ада, — сестра Бригитта погладила ее по плечу, — вы сделали все, что могли.

— Сестра верно говорит, — подхватил Фрэнк. — Вернетесь сюда, когда все придет в норму. Через годик-другой. Тогда и поищете его. А сейчас расспрашивать бесполезно, никто ничего не знает.

Ада впилась в него глазами:

— Он у вас. Вы сами мне сказали. Американцы взяли его. Он в тюрьме. Вайс. Спросите у него, как ее зовут? Где она?

— Послушайте, Ада, — Фрэнк с непроницаемым видом щурился на солнце, — я сожалею о вашей утрате и все такое. Но, по-моему, к Вайсу имеются вопросы посерьезнее, чем имя его пассии. — Он произнес «пазии». Имя его пазии.

Томаса отобрали у нее четыре года, четыре месяца и десять дней тому назад. Он жив.

— Ада.

Она бросилась бежать к выходу за ограду. Над крышами высилась лагерная труба. На улицах было полно народу, Аде приходилось уворачиваться и одновременно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о неровную брусчатку или не провалиться в яму. За спиной урчал джип. Фрэнк жал на клаксон и то резко тормозил, то газовал. Ада свернула за угол.

И вот он.

В коричневой фетровой шляпе и бежевом плаще с погончиками. Усы, очки, улыбка. Здравствуй, Ада.

— Станислас, — крикнула она. — Станислас!

Он пересек дорогу. Ада рванула следом, хватая ртом воздух. Она была еще слаба, ноги подкашивались. Но нужно догнать его. Поговорить с ним. Скажи, что ты заблудился. Скажи, что искал меня. Думал обо мне каждый день. Ты и я, Ада, когда война закончится, уж мы свое наверстаем. Она думала о нем каждый день, мысли крутились, как колесо святой Екатерины, искрясь любовью и ненавистью. Станислас и Томас. Ее семья.

Вдруг он пропал. Ада остановилась, тяжело дыша. Наверное, ей привиделось. Немудрено.

Часть вторая

Лондон июль, 1945-й

Ада сидела в купе «Только для дам», напротив зеркало, будто перцем посыпанное, и реклама Истбурна и Бексхилла — невероятно голубые небеса и ярко-желтый песок. Южные железнодорожные линии. Поезд был грязным, на окнах слой сажи. Ада улыбнулась соседкам, когда они развернули пергаментную бумагу с бутербродами. Рыбный паштет. Печеночный паштет. Сардины. Бутерброды в поезде раздавала девушка из «Женской добровольческой службы» — под зеленой формой ладная фигурка, на губах розовая помада. Ада давно не видела ничего настолько женственного. Она украдкой ощупала себя: там, где должны быть выпуклости, пальцы попадали во впадины. Ни груди, ни бедер. За последнее время она обросла кой-каким жирком, спасибо сестре Бригитте, но ребра до сих пор можно было пересчитать. Женщины в вагоне все были худыми, все ПБП, как и Ада. «Пострадавшие британские подданные». Так их назвали. Ада не понимала, почему ее не причислили к пленным или интернированным. Любая из этих категорий придала бы, по крайней мере, определенности ее нынешнему положению и тому, что осталось у нее за плечами. Но ПБП, кто это?

Она едет домой. Как ей повести себя? Постучать сперва? Или просто открыть дверь и войти? Здравствуйте. Это всего лишь я. Ада, ваша Ада. Вернулась. Сисси, ее сестренка. Ей было одиннадцать, когда Ада уехала. Теперь она уже взрослая девушка. Работает, конечно. Их старшая сестра благополучно добралась до дому. И вся семья опять в сборе. Альф и Фред, Билл и Глэдис, мама и папа. Сядут на кухне, там тепло от электрической плитки и белья, развешанного для просушки. Ада, детка, поставь чайник. Давай выпьем чайку. А может, отец пошлет Фреда в паб за пивом. Славно, что ты опять с нами, девочка. Мама засуетится. Баранья шея из магазинчика О’Коннорса. Жемчужная перловка. Оладьи. Тебе бы не помешало набрать фунт-другой. Подкормиться чуток.

Ада потерла рукавом оконное стекло, но грязь была снаружи, толком ничего не разглядеть. Они проезжали через полуразрушенные города, ветшающие деревни. Англия обеднела, не такой Ада ее помнила. Под ярким июльским солнцем поля сияли охрой и зеленью, жизнью и красками. За полями леса, могучие дубы, березы и опять дома. Пригороды. Пыхтит паровоз — дома вплотную друг к дружке. Колеса стучат — сады и огороды с рейками для фасоли и молодой картошкой. Мама всегда хотела поселиться в таком месте. В Перли. Или в Сандерстеде. Ее подруга Бланш переехала в пригород. Мелкая буржуазия, прокомментировал отец. Кто еще согласится жить в Перли?

Поезд, и без того не слишком торопливый, теперь еле тащился. Балэм. Клэпэм с множеством путей. И что, это Лондон? Целые улицы сгинули, ничего не осталось, кроме фасадов и перекошенных стен. Дурное предчувствие царапнуло Аду. Она прижалась носом к стеклу. Кое-где развалины обнесли заборами, налепив самодельные объявления «Не приближаться» или «Опасно!». По камням лазили дети, целились из пальца — пух-пух. Электростанция в Баттерси уцелела. Воксхолл. Отсюда хорошо видно Темзу. Низкий прилив, бурые берега-слизняки, река — грязный червь, нагруженная бесчисленными буксирами, баржами и земснарядами. Ада приоткрыла окно, чтобы услышать гудки, перекатывающиеся между берегами. В детстве она любила слушать эти печальные трубные звуки.

Совет Лондонского графства на месте. И Биг-Бен. Ада подалась вперед. Река. Тут что-то не так. Раньше отсюда нельзя было увидеть реку, Ада точно помнила. Куда подевались все предприятия? Плотницкие мастерские и кирпичные заводы? Трамвайное депо и типографии? Склады и верфи? Где леса для погрузки? Наконец, где улица Бельведер-роуд?

Ада сжалась, у паники стальная хватка. А как же их дом, их улица? Ее тоже больше нет? Родные Ады погибли? Сметены взрывом, чтобы потом их развороченные останки откапывали из-под битого кирпича и сломанных досок? А может, они переехали? Как она их найдет?

Поезд встал в Ватерлоо, на конечной станции. Швейная машинка была слишком тяжелой, чтобы забросить ее на багажную полку, и помочь было некому, поэтому Ада запихнула ее под сиденье. Вытащив машинку, Ада сошла с поезда. Всех ПБП прямо с платформы препроводили в контору-времянку с надписью «Объединенная военная организация». Ими занялась грудастая женщина, ее серый форменный жакет едва не лопался. Юбка, туго обтягивавшая бедра, помялась под животом от долгого сидения на стуле. Женщина, хмурясь, шуршала бумагами, словно Ада была досадной помехой.

— Будь вы солдатом, — объявила она, хлопнув папкой по столу, — действительно военнопленной, я бы знала, что к чему. Для начала я бы откомандировала вас совсем в другое место. Но гражданские лица, — она выпятила губу, — да еще женщины. Как нам с вами быть?

— Не хочу вам надоедать, — Ада оглянулась на очередь из ее попутчиц, — но я здесь не одна такая.

Грудастая поглядела на Аду, покачала головой:

— Тем хуже. — Из ящика стола она вынула большую черную копилку и с грохотом водрузила ее на столешницу: — Мы мало что можем для вас сделать, разве только оплатить проезд до дома. — Она выудила четыре полкроны и вручила их Аде: — Ex gratia[60].

Ада не поняла, что она сказала, но эти четыре полкроны смахивали на милостыню. Почему с ней обращаются как с нищей бродяжкой?

— Вам есть куда направиться, как я понимаю?

— Да, есть. — Ада смотрела грудастой прямо в глаза. — Разумеется. — Она положила монеты на стол: — Не беспокойтесь. Мне они не нужны. Я живу буквально за углом.

Женщина приподняла бровь:

— Берите. Где вы еще их добудете? Подайте заявление на карточки. Вон там. — Она заглянула в какой-то формуляр: — Не замужем?

— Нет.

— Хм, — отреагировала грудастая, наклонилась вбок и через плечо Ады крикнула: — Следующий.

Взяв деньги, Ада подняла машинку и вышла в главный зал вокзала. Ватерлоо. Ей хотелось ущипнуть себя. Неужто она дома? Наконец-то. Машинка оттягивала руку. Ада нащупала в кармане полкроны. «Багажное отделение». Она заберет ее позже. Попросит отца сходить за ней, или Альфа, или Фреда. Ада, зачем тебе эта штуковина? Везла ее из такого далека, надо же.

Избавившись от машинки, Ада устремилась на улицу. Ватерлоо-роуд. Вот церковь Св. Иоанна. И родильный дом. Потом на Стэмфорд-стрит, дома Пибоди как стояли, так и стоят. Все в наличии и сохранности, сэр, но осмелюсь заметить, слегка поизносилось, уж не взыщите, сэр. Если с этими домами все в порядке, значит, и с ее улицей тоже. Она перешла на другую сторону. Экстон-стрит. Рупель-стрит. Дома в ряд. Все целехоньки. Только кое-где окна заколочены досками. Тюлевые занавески посерели, а по оконным рамам и дверям неплохо бы пройтись краской, но их не разбомбили. Все хорошо. И будет хорошо. Ада побежала, на глаза наворачивались слезы. Она остановилась, утерла лицо. Кто тут плачет? Так не пойдет. Она дома. За угол. Сид-стрит. Вереница домиков, прижавшихся друг к другу, с одинаковыми дверьми и старомодными квадратными окнами. Цок-цок по неровному тротуару, мимо жилья Чэпменов и О’Коннорсов, двери на улицу по-прежнему открыты, и можно заглянуть внутрь: респектабельные дома, уютные дома. Даже это не изменилось, радовалась Ада. Может, сейчас кто-нибудь выйдет из этих домов, узнает ее. Боже правый, никак Ада Воан!

И вот он. Номер 11. Ее дом. Ада сложила пальцы в кулак, негромкое тук-тук костяшками по старому дереву. Вдохнула и взялась за ручку. Повернула. Толкнула дверь. Прихожая, казалось, уменьшилась в размерах, но на стенах все те же поблекшие обои в цветочек, те же грязные отметины вдоль лестницы и облупившиеся зеленые перила. Дверь в кухню распахнулась, вышла мать; вытирая руки о фартук, она смотрела на Аду как на незнакомку.

— Кто там?

— Это я. — Голос напряженный, как растяжка гранаты. Комок в горле. — Ада.

Два широких шага, и мать уже схватила Аду за локоть, вонзая ногти в кожу:

— Надо быть отпетой нахалкой, чтобы заявиться сюда после всего, что было.

Ада отшатнулась растерянно. Она мечтала обнять мать, уткнуться лицом в ее волосы, ощутить запах ее пота и тепло ее кожи. Она вернулась, ее дочь, пропавшая без вести, предположительно погибшая, вернулась с того света. Разве не чудо, черт возьми? Но ни здравствуй в ответ, ни тем более материнского объятия.

— Сколько мы с отцом пережили из-за тебя, — продолжила мать. — Это убило его, понимаешь? Рухнул замертво. Так-то вот.

Папа умер? Желудок сдавило, Ада глотала горькую слюну. Не так она себе все представляла. Папы больше нет? Пусть она и тревожилась из-за бомбежек Лондона, но в такой исход никогда не верила. Ада отчаянно сдерживала слезы. Она так и не сказала отцу, что любит его. Не попрощалась с ним. Не сказала спасибо, папа.

— Когда? — выдавила она.

— Оставил меня одну, — мать игнорировала ее вопрос, — мы знать не знали, где ты, жива ли, а может, уже покойница. И ни слова от тебя. Ни сло-веч-ка.

— Неправда, — возразила Ада. — Станислас послал вам телеграмму.

— Станислас? Значит, так его звали? Немец проклятый.

Имя случайно соскользнуло у нее с языка. Она не хотела упоминать о Станисласе.

— Он… — Ада осеклась. Нет, лучше «мы». — Мы послали вам телеграмму. Мол, все хорошо. Не волнуйтесь.

— Ну-ну, да только ваша телеграмма сюда не дошла.

— Ее отправили на адрес миссис Б. Она должна была сообщить вам.

— Хочешь сказать, тебе хватило бесстыдства отправить телеграмму не мне, но чужой женщине? Миссис Б. ничего не говорила про телеграмму. Она прибежала сюда, когда разразилась война. В первый же день. Ада вернулась? Видите ли, она на работу не вышла. Тогда-то мы и узнали, что ты улепетнула в Париж с каким-то красавчиком. Позорище. Кто бы мог подумать, что моя дочь способна на такое.

Как же давно это было, много, много лет назад. Сколько всего произошло с тех пор, но ее мать не может уняться, распаляется, словно Ада уехала в Париж вчера, словно нет ничего важнее, словно мать ни минуты о ней не тосковала. Ада пригляделась к ней. Годы только добавили матери сварливости, глубокие морщины пролегли на лбу и вокруг рта, губы истончились, оттого, наверное, что их постоянно поджимают.

— Я написала вам письмо, когда война закончилась, — напомнила Ада. — Раньше не могла.

— Ага, хорошенькое письмецо. «Много всякого приключилось». Выходит, у тебя приключения, а мы тут подыхаем. — Мать придвинулась к ней вплотную, обдавая Аду тяжелым затхлым дыханием. — Пока ты там развлекалась, мы здесь жили как в преисподней. В аду. Бомбежки, карточки и эти жуткие «мокрицы»[61] до кучи. Мы тут нахлебались, все до единого. Живот клали. А ты? Ты снимала сливки там, в Германии, на пару со своим дружком-нацистом.

— Нет, — возразила Ада. — Все не так. Мне тоже было плохо…

— Плохо? Тоже? Да ты понятия не имеешь, через что мы здесь прошли.

— Меня интернировали.

— И что это значит на нашем родном? — презрительно усмехнулась мать.

— Меня взяли в плен. Я была заключенной.

— В тюрьме, что ли? На всем готовеньком, не иначе. Ни забот ни хлопот.

Ада не знала, что ответить. Как рассказать о том, что она пережила? О том, что видела? Она хотела лишь одного — вернуться домой, но здесь с ней обращаются как с предателем. Но она никого не предавала. Поверит ли ей мать? Поверит ли хоть кто-нибудь?

— Поди, о нас с отцом ты ни разу и не вспомнила, — продолжила мать. — О братьях, о сестрах.

Ада опустилась на табуретку. Голова у нее кружилась, тело не слушалось.

— Как они?

— Наконец-то поинтересовалась, — оскалилась мать. — Фреда убили при Аламейне. Отдал жизнь за таких, как ты. — Она плюнула на башмаки Ады. Такой свою мать Ада еще не видела. Обычно ее вздорная ругань сыпалась на отца, и он отвечал как мог. Теперь же Ада стала ее девочкой для битья. — С Альфом все в порядке. И с твоими сестрами тоже. Но ты? Ты всегда была эгоисткой. Лгуньей. От тебя только одно горе.

Ада потерла лоб. Смерть отца — словно глубокая воронка в ее душе. Она бы многое дала, чтобы снова учуять запах отцовского табака, отцовского пота, когда он крепко прижимает ее к своей груди, касаясь губами ее макушки. Знать, что ею дорожат, — вот чего ей сейчас больше всего не хватало. Ты всегда была моей любимицей, Ада.

— Прости, — тихо сказала Ада. — Я не нарочно. — Она с трудом сдерживала слезы.

— Прости? — Мать, казалось, дошла до точки кипения. — А не поздновато ли извиняться, дорогуша? Тебя здесь не ждали и не ждут. Так что пошла вон. Сию же секунду.

— Вон? — не сразу поняла Ада. — Мне нельзя остаться?

— Нет, паразитка, нельзя.

— Мне некуда идти.

— Раньше надо было об этом думать. — Мать уже волокла ее к выходу. — И скажи спасибо, что в подоле не принесла. Или принесла? С тебя станется. Я уже ничему не удивлюсь. — Мать вытолкнула ее на крыльцо: — Убирайся. Чтобы духу твоего здесь больше не было. — Затем грохнула дверью так, что Ада невольно пригнулась.

Она стояла на крыльце в аккуратном полукруге перед порогом, что ее мать выскоблила добела. Соберись, велела она себе. Мать расстроена. Возвращение Ады обернулось для нее потрясением. В этом все и дело. Мать всегда была вздорной. И однако она могла бы проявить больше понимания. Она не видела Аду почти шесть лет. Другая бы обрадовалась. Ничего, мать успокоится, и ей станет стыдно за то, что она так разбушевалась. Тревоги, накапливаясь, в конце концов вырываются наружу взрывной волной. Ада выждет минут пять-десять. И снова постучится в дверь. Мама, пожалуйста.

Местные дети начертили мелом классики на брусчатке. Ада подобрала камешек и бросила в квадрат. Скок-скок-скок, поворот, скок-скок. Балансируя на одной ноге, она подняла камешек и опять бросила.

Над ее головой распахнулось окно, высунулась мать.

— Я сказала, — заорала она, — проваливай!

Камешек остался лежать на земле. С матерью такое бывает. Разгорячится так, что и без печки жарко. И она не умеет прощать. Таит обиду годами. Нет, она не передумает, уж не сегодня — точно. Что ж, подумала Ада, если она так настроена, пусть получит свое. Ей же хуже.

Ада побрела прочь. Она боялась упасть, до того вдруг обессилела. У нее не было ни дома, ни вещей, ни друзей, ни денег, если не считать десяти шиллингов, подаренных Красным Крестом. Точнее, девяти шиллингов и одиннадцати пенсов, после того как она оставила один пенни в камере хранения. Она нащупала в кармане квитанцию. Забрать в течение дня. Невостребованные вещи уничтожаются. Все ее имущество — швейная машинка. Под ней не поспишь.

Никого с ней рядом больше нет. Она лишилась всех. Сына. Матери. Отца. Станисласа. Ну, этот — не велика потеря. И Фрэнка. Лучше бы она уехала в Америку. Жила бы там припеваючи. Фрэнк — парень добрый и честный. Он чем-то напоминал ее отца. Ада резко остановилась, перевела дыхание. Она даже не узнала, где отец похоронен. Ох, Ада, услыхала она его голос, прошлого не воротишь. Она уже ничего не может исправить. Для твоей матери скандалы все равно что рыба для чаек. Что ж, без скандалов Ада как-нибудь обойдется. Она пережила войну, выживет и теперь. Ей вспомнилась детская песенка, отец ее часто напевал. «Сложи свои беды в старый мешок и улыбайся, улыбайся, дружок». Но и этого прошлого больше не вернуть. Война все изменила.

Вероятно, прибыл армейский поезд. Ватерлоо-роуд кишела солдатами и летчиками в синей форме с вещмешками на плече. Они ехали домой.

Война, она про мужчин. Они — герои. Повезло им. С ними все ясно и понятно. Но как насчет жен и прочих женщин, до них кому есть дело? Их никто не станет слушать. Как объяснить маме, что за война была у Ады? Она не поймет. А другие разве поймут? Ведь это была совсем другая война. Когда тебя несет по течению, словно щепку, отколовшуюся от корабля, и ни души вокруг.

У входа на вокзал торговал газетами плотный коротышка с лицом кирпичного цвета и густыми седыми волосами. Опираясь на костыль, он протянул Аде вечернюю газету. Она покачала головой.

— Веселей, — хохотнул продавец. — Могло быть хуже.

Впервые с тех пор, как Ада вернулась в Лондон, ей кто-то улыбнулся. Она едва не расплакалась. Ада, девочка моя, что проку себя жалеть.

Ковыляя, продавец подошел поближе. У него был добродушный вид и морщинки вокруг глаз, какие бывают у смешливых людей.

— У такой красавицы должны быть все козыри на руках.

— Мне некуда идти, — сказала Ада. — Можете себе представить?

— Откуда вы? Из Манчестера? Только что приехали?

Ада помедлила секунду:

— Да.

— Наведайтесь в дом Ады Льюис, — посоветовал продавец, — на Нью-Кент-роуд. Это общежитие. Для хороших девушек, если вы меня понимаете. — Отвернувшись, он подал газету мужчине в костюме и котелке. — Туда автобус ходит. — Продавец указал на противоположную сторону улицы: — Вон остановка.

— Спасибо, — поблагодарила Ада.

Времени было около пяти. Аде хотелось есть, и ей надо было устроиться на ночлег. Она забрала швейную машинку из камеры хранения и пошла к автобусной остановке.

— Вам помочь, мисс?

Солдат.

— Спасибо.

— Куда вы направляетесь?

Ада показала на остановку. Любым автобусом до поворота, оттуда пешком, проинструктировал ее продавец. Может, солдату с ней по пути? Компания и помощь ей бы не помешали. Она встала в очередь, солдат опустил машинку на тротуар.

— До скорого, — попрощался он.

Подошел автобус № 12. Далвич, припомнила она.

Шикарное место. Кондуктор пристроил ее машинку в углубление под ступеньками. Сидя у окна, Ада во все глаза, выворачивая шею, смотрела на некогда знакомые улицы, теперь покореженные, унылые. Кое-где разрушенные кварталы. Старинный Бедлам бомбы пощадили. Как и монастырь Пресвятой Девы. Но соседние дома? Исчезли. Вот станция подземки и Дом прессы Южного Лондона. Полдома, другая половина — фарш из кирпичей и известки. Но где все остальное? Церковь Святой обители? Театр Трокадеро?

Вытаскивая машинку из автобуса, Ада наставила себе синяков на голени. Передохнула, огляделась и двинула вниз по Нью-Кент-роуд. Десять шагов. Стоп. Меняем руку. Тяжелая машинка пригибала к земле. Никто не вызвался ей помочь. Ада плелась, поглядывая на номера домов. На левой стороне вместо домов груда гниющего мусора и почерневшие кирпичи, выломанные двери, куски обвалившейся штукатурки давно кем-то подобраны. Угрюмые женщины извлекали из мусора то потрескавшееся блюдце, то фотоальбом или ночной горшок — пригодится, чтобы сварить свеклу. Ада видела подобное в Мюнхене, но не ожидала увидеть здесь. В мусоре копалась беднота, и до войны они были не богаче. Женщины, у которых каждая картофелина на счету, ни одной не позволят закатиться под буфет. Сыновья с разбитыми коленками, вбегающие в дом, громко топоча: мам, дашь поесть? Недоедающие женщины, в сорок лет уже старухи. Ада выросла среди таких. К ним она и вернулась.

Развалины обнесли листами ржавого рифленого железа. На заборе надпись белой краской с потеками: «Размещение объявлений запрещено». Один дом в квартале устоял, разве что боковая стена обвалилась, обнажив комнаты, и казалось, что они выглядывают из-за угла, словно записные кокетки. В одной комнате виднелись отклеившиеся обои, в другой — покосившееся зеркало на стене. Рядом стол, лишившийся ножки, он будто упал на колени, прося милостыню. Кое-где остатки кирпичной ограды, где некий мистер Чэд вывел черной краской: «Что? Сахарку хотца?» Рядом пень от сгоревшего каштана, его мертвые корни вспучили асфальт, разделив тротуар пополам.

Ада покрепче ухватила швейную машинку. Дом Ады Льюис.

Многоэтажное кирпичное здание с высокими закругленными окнами. Койка за разумную цену, покрывающую питание. Сойдет на время, пока Ада не встанет на ноги. Дети и животные не допускаются. Сперва она найдет работу. А потом и нормальное жилье — для Томми. Заплатив за двое суток, Ада осталась лишь с четырьмя шиллингами.

— Что вы умеете делать? — спросила сестра-хозяйка.

— Я портниха, — едва слышно ответила Ада. — Дамская. Модистка.

Сестра-хозяйка скорчила гримасу:

— На это нынче спрос не велик. Все готовое покупают. В магазинах. Поспрашивайте на фабриках в Ист-Энде. В Уайтчэпеле или еще где.

Фабрика. Arbeit macht frei. Фрэнк рассказывал ей о трупах. Как она сможет работать на фабрике после такого? Да и не для того она пережила войну, чтобы горбатиться в потогонной мастерской.

— Когда разберетесь с карточками, — сказала хозяйка, — тогда мы с вас и вычтем. А пока не беспокойтесь.

Чай в шесть часов. Рубец с луком. Картошка с морковью. Вкусно. Ада умяла все подчистую. И — чашка чая. Крепкого, ароматного. Сладкий чай Ада никогда не любила. Очень кстати.

Утром она встала рано и поехала на метро в Грин-парк. Ада и забыла, как в подземке жарко, и пахнет сажей, и нечем дышать, и сколько там народу: в вагонной давке ее едва не расплющили. Протиснувшись к дверям, она вышла на освежающий июльский воздух. Дувр-стрит была буквально в двух шагах. Если миссис Б. ее не возьмет, Ада отправится к Исидору. Портниха она хорошая, да и опыта поднакопила.

Но дом на Дувр-стрит стоял в руинах. На других зданиях ни царапинки, и только в этот угодила бомба. Застывшую на тротуаре Аду толкнул прохожий с трубкой в зубах. Он был в дешевом мешковатом костюме и засаленной фетровой шляпе.

Ада схватила его за рукав:

— Простите, вы не знаете, что здесь случилось? Люди не пострадали?

Мужчина пожал плечами и зашагал дальше, Ада еще долго вдыхала терпкий запах табака.

Возможно, миссис Б. переехала. Ада прошлась по улице, вглядываясь в таблички с именами на дверях, затем вернулась к развалинам. Она понятия не имела, где жила миссис Б. Скрестила пальцы, зажмурилась: только бы она была жива. Открыла глаза, почти ожидая увидеть перед собой миссис Б. с накрашенными губами и напудренными щеками, но улица была пустынна. По Бонд-стрит на Оксфорд-стрит. В тамошних больших магазинах этажи с заколоченными окнами и зияющими пробоинами — ни дать ни взять старые израненные солдаты. Универмаг Джона Люиса. Ада вытаращила глаза. Черное пепелище. Средь обломков тощие побеги буддлеи и пучки травы. Это был не тот Лондон, каким его помнила Ада. Не ее родной город, и она чувствовала себя здесь чужой.

Сад на Ганновер-сквер был перекопан. Подвальчик Исидора никуда не делся, но табличка у двери исчезла. Ада спустилась по ступенькам, заглянула в окно. Пусто, если не считать корзины и разбросанных по полу старых газет. Ада побрела по Ганновер-стрит, оттуда на Риджент-стрит. «Дикинс и Джонс» — еще один изувеченный магазин. Шрамы войны повсюду. «Кафе Рояль». Ада постояла под навесом, глядя на вращающиеся двери. Какой же она была дурой! Ее обвел вокруг пальца обыкновенный проходимец, Станислас фон Либен. Если бы не он, у Ады было бы все прекрасно. И на ее долю не выпало бы столько горя и муки. Сволочь. Попадись он ей сейчас… что бы она с ним сделала? Наверное, в чем-то Ада — дочь своей матери. Но только ругань, нет, этого мало. Убила бы его ко всем чертям.

Ада кивнула портье у «Кафе Рояль» и побрела дальше. На Пикадилли-серкус молодые женщины с яркой помадой на губах, в блузках с глубоким вырезом — покуривая, они топтались вокруг статуи Эроса. В Мюнхене Ада видела таких. Иногда их сопровождали матери. Янки, хотеть? С ними расплачивались сигаретами. А здесь чем?

Каково это, подумала Ада, каждый час другой мужчина. На нее теперешнюю никто не взглянет, не с ее плоской грудью и бесформенной фигурой. Никто не пожелает ее, не погладит нежно по щеке, не притянет к себе, и поцелуя, вестника любви, она не дождется. Никто ее теперь не любит, даже ее родные. Невыносимая печаль и чувство одиночества нахлынули на нее, Ада с трудом сдерживала слезы. Продавцу газет просто нравилось обращать на себя внимание, он кого угодно назовет красавицей. Ада сталкивалась с такими людьми. Их слово — пустой звук. Минуло то время, когда она была красивой.

Оставив накрашенных девушек за спиной, Ада свернула на рынок Хеймаркет. Лепнина на зданиях обвалилась, вокруг портиков леса. Многие витрины заколочены, доски обклеены рекламой. Театр «Рояль» цел. «Веер леди Уиндермир». Что за пьеса? Затем налево, на Трафальгарскую площадь. Победа над Германией, прочла Ада. 1945. Несмотря на раннее утро, на площади было полно солдат под руку с девушками. Среди гуляющих и рабочие в поношенных костюмах, и совсем юные девчонки в модных туфлях и узких юбках. Некоторые сидели на бортике фонтана и ели бутерброды, отгоняя голубей, нацелившихся на крошки. Одна женщина наливала себе в чашку чай из термоса. Чашка чая. Напротив Чаринг-Кросс Ада заметила кафе «Лайонз». Там когда-то подавали хороший чай. Она порылась в кармане. Денег хватит.

В окне объявление: «Требуются официантки. Обращайтесь». Ада встрепенулась. Она вполне может стать официанткой, расторопности ей не занимать. Конечно, до тех пор, пока не найдет настоящую работу. Ада толкнула тяжелую дверь. Стены, обитые панелями из дорогой темно-коричневой древесины, лампы, упрятанные под абажуры из толстого стекла. Ада и забыла, как здесь все уютно и пристойно. За деревянными столиками парочки, погруженные в беседу. Супруги, догадалась Ада, он только что вернулся с войны, и они празднуют. Женщин без спутников тоже хватало; закинув ногу на ногу, они неотрывно смотрели в окно. Кто-то курил, положив пачку «Плейерс» рядом с тарелкой, кто-то читал книгу. Счастливые люди, подумала Ада.

Ада направилась к незанятому столику посреди зала, минуя полную женщину средних лет с пожилым спутником.

— Жердь, — долетело до ее ушей. — Чахоточная.

К Аде подошла официантка. Изящная черная форма с накладным воротничком, идеально белый фартук и загнутый кверху белый козырек с черной отделкой.

— Чем могу помочь?

— Я ищу работу, — не колеблясь ответила Ада.

Официантка склонила голову набок:

— Вам нужно обратиться к заведующей. Что-нибудь еще?

— Чашку чая, пожалуйста.

Заведующая, сидевшая за письменным столом, знаком предложила Аде стул, такой же, какие стояли в зале: высокая жесткая спинка и блестящее сиденье.

— Не возражаете, если я спрошу, — заведующая наклонилась Аде, — вы не больны? Уж очень вы худая.

— Я здорова, — ответила Ада.

— Видите ли, если это заразное заболевание, мы не сможем вас нанять.

— Нет, ничего подобного.

— Что-нибудь на нервной почве?

Ада покачала головой. В войну мне пришлось тяжко, вот и все, могла бы сказать Ада. Но стоило ли? Заведующая и вообразить не в состоянии, что это была за тяжесть. И Ада уже успела смекнуть, что никто здесь не хочет об этом слышать.

— Нет. Просто я на время потеряла аппетит.

— Надо же, — отозвалась заведующая, — сочувствую. Надеюсь, аппетит к вам вернулся?

— Ем за четверых, — успокоила ее Ада.

— Вы прежде работали официанткой?

— Нет. Но я быстро учусь, — заверила Ада и добавила: — Я сообразительная.

— Когда вы сможете приступить?

— Прямо сейчас.

— Два фунта в неделю, форма бесплатно. Стираете сами все, кроме фартука и козырька. Голова должна быть всегда вымытой, волосы зачесаны назад, ногти коротко острижены. Какой у вас размер?

Ада удивленно посмотрела на нее.

— Вам нужно подобрать форму. Не уверена, что у нас найдется такой маленький размер. Вы умеет шить?

— Да, это я умею.

— Тогда подгоните форму по фигуре. Идемте со мной.

Форменные платья Ада несла на согнутой руке. Повезло. Неплохой заработок, а к концу недели, может, и чаевые накопятся. Нужно поскорее разобраться с карточками, кое-какие вещи требовались ей позарез. Белье, мыло, зубная паста. Самое необходимое. И наверное, она обзаведется друзьями, в кафе работает много девушек. Первую неделю, по крайней мере, на работу и обратно придется ходить пешком. Ада взглянула на часы на Чаринг-Кросс. Десять минут четвертого.

Спустя тридцать пять минут она была в общежитии. Разложила форму на кровати. Подол подшили с запасом и на швах не экономили. Белый воротник отстегивается, значит, его можно стирать отдельно и почаще. Ада расстегнула блузку, сбросила юбку. Комбинация сзади была влажной на ощупь. Ада перекрутила ее наперед.

Кровь. Кровь. Она не помнила, когда у нее в последний раз были месячные. Ада взвизгнула и рассмеялась. Ей хотелось распахнуть окно и заорать на всю улицу: Все хорошо! Все будет хорошо! Она, Ада Воан, снова женщина. Она возвращается к жизни. Она снова способна рожать. Набрать еще немного фунтов — и прежняя фигура при ней. На это уйдет месяц, может, два, но Ада уже на подъеме. С ней все будет в порядке. Она будет жить. На подъеме. Ада открыла кошелек: надо сбегать в аптеку. За самым необходимым.

Первое Рождество на родине, и это было хуже всего. Но Ада торчала в общежитии не одна, девушкам, приехавшим с севера в поисках работы, тоже не с кем было праздновать. Для них приготовили хороший обед, сестра-хозяйка расстаралась: курица под соусом с луком и шалфеем и даже рождественский пудинг. Трещали хлопушки, девушки, напялив на голову бумажные колпаки, читали дурацкие стишки. Они даже дарили друг другу подарки, завернутые в гофрированную бумагу, что осталась от самодельных гирлянд. Кусок банного мыла. Расческа. Десяток сигарет.

Сообщила ли мать домашним и соседям о том, что ее старшая дочь вернулась? — задавалась вопросом Ада. И как они отмечают Рождество? Отец и Фред, упокой Господь их души. Ада. Что с ней случилось? Мать, конечно, не удержится, чтобы не выпустить пар. Даже слышать о ней не хочу. Ада пыталась помириться: однажды в воскресенье в конце ноября она подкараулила мать после церковной службы. Но та повела себя так, будто Ада — пустое место. Выждав, пока мать не скроется за углом, Ада прислонилась к стенке и разрыдалась. Бог свидетель, она пыталась.

Задержек с месячными больше не наблюдалось, Ада поправилась: по-прежнему стройная, как манекен, и такая же фигуристая. Ей требовались очки; близорукость, сказал врач, выписывая рецепт. Она не могла разобрать номера автобуса, пока он чуть не наезжал на нее; щурилась, читая заказ, ею же написанный. У вас появятся морщины, если будете так щуриться, обронила заведующая. Ада не могла рассказать ей, отчего испортилось ее зрение. Она копила на очки, на красивую модную оправу, подсмотренную в старом номере женского журнала. «Можно быть очаровательной и носить очки, — гласила реклама. — Добавьте блеска глазам».

Завивка была ей не по карману, но, купив пузырек перекиси, Ада высветлила себе волосы и каждый вечер накручивала их на папильотки, а по утрам, вооружившись заколками, укладывала крупными завитками спереди, по бокам и сзади. Может, она и приглянется какому-нибудь молодому человеку, хотя ей стукнуло двадцать пять и она уже немного старовата. Но недаром говорят, что с возрастом приходит мудрость. Она уже не польстится на парня вроде Станисласа. С ее жалованьем и чаевыми она может позволить себе выбирать. Каждую неделю Ада распределяла заработок: столько-то за жилье, столько-то на самое необходимое, отдельно на туфли и чулки, отдельно на одежду, прочее на всякие мелочи. Ада старалась откладывать на черный день и для Томми, но это ей плохо удавалось. Месяцами она копила карточки, чтобы купить теплый жакет на зиму или пару приличной обуви, а очки проели изрядную дыру в той части бюджета, что отводилась на самое необходимое. Но она никогда не брала в долг и не просила заведующую об авансе. Когда Рождество благополучно осталось позади и она обзавелась тем, без чего никак не обойтись, Ада решилась на траты покрупнее. У нее была только одна юбка, выданная Красным Крестом, вторая очень бы ей пригодилась. И платье. Но на это уйдет одиннадцать карточек. А еще блузки. Счастье, что на работе она носит форму.

Уличный рынок в Бервике, вот куда ей надо отправиться. Обернется за обеденный перерыв.

С довоенных времен рынок не слишком изменился — лучшая цветная капуста, два кочешка за пенни, — те же прилавки, те же торговцы. Правда, знакомый человек ее не узнал. Вернее узнал, но не с первого взгляда.

— Разрази меня, да это ж Ада. — Он затряс головой, словно не верил своим глазам. — Совсем другая стала. Перекрасилась и все такое. А знаешь, тебе идет блондинистый цвет. Слушай-ка, — он наклонился к ней через прилавок, — чем ты себя изводишь? Кожа да кости. Тебе бы не худо подкормиться.

Кончилось тем, что Ада ушла от него с обрезками ткани, крупными и помельче, в придачу к парашютному шелку для комбинации и бельишка, куда же еще девать парашютный шелк, когда война закончилась.

В общежитии имелась пошивочная комната, где Аде позволили поставить машинку. Она соорудила себе две юбки, «карандаш» и со встречной складкой. И блузку. Кроила на столе, строго по своим меркам, строчила и подшивала, и это не могло не привлечь внимания.

— Сделаешь мне такую же, Ада?

— И мне. Я принесу материал.

Ада брала с них плату. Пустяковую, но для нее очень важную. Надо же с чего-то начинать. Не о таких клиентках она мечтала, но выходить на черный рынок ей тоже не хотелось. Карточки, они же не навсегда. Ада будет экономить. Заведет счет в банке. Она отмерила себе пять лет. В этот период любой заказ в строку. А потом она откроет собственное дело. «Дом Воан». Ее дом, где она будет жить и работать. И если она опять столкнется со Станисласом, она ему покажет. Глянь, я снова на плаву. От меня так просто не избавиться. Ей нравилось воображать эту встречу. Думал, со мной покончено? Как же. Раскрой глаза. Вот так-то.

Ранним летом 1946-го, спустя почти год по возвращении Ады в Лондон, торговец на рынке в Бервике отозвал Аду в сторонку и вынул из-под прилавка рулон муара цвета кобальта:

— Плачет по тебе, ей-богу. Самое оно для блондинки.

Ничего подобного Ада не видела с довоенного времени. Муаровый узор вспыхивал на солнце, прихотливо меняя очертания и обещая радость, тайну и элегантность.

— Понятно, это стоит денег, — предупредил торговец.

Ада погладила ткань. Шелк упрям, он станет противиться. С шелком надо построже.

Она отдала торгашу все карточки, что у нее были при себе, и добавила наличных сверху. Ада знала, «ее человек» не будет жадничать и щедро отмерит длину. Ткань стоила трат, любых. Ну и что, если она куплена на черном рынке? Сейчас все так делают. В поисках вдохновения Ада пересмотрела модные новинки в доступных женских журналах, перелистала «Вог» в библиотеке. Кобальтовый муар не на каждый день. Ада оторвалась от журналов, закрыла глаза. Точно по фигуре, без глупых украшательств, единственная диагональная лямка через плечо. Это подчеркнет грудь, стройность шеи, теперешнюю гладкость ее кожи, твердую линию плеч и тонкость ключиц. Скрытая молния. Кроить очень осторожно, одно неверное движение — и все пойдет прахом. Когда еще ей перепадет муар, лет через десять, не раньше, если верить тому, что говорит правительство.

Муар струился по ее телу как вода, тихонько бурлил вокруг груди, плавно падал с бедер, словно волна со скалы. Ада повесила платье в стенном шкафу, примеряла его каждый вечер и не могла налюбоваться. Если прижать шелк к ногтю, он подчинится, будто преданный слуга. Она не знала, куда и когда наденет платье, но ей нравилось мечтать об этом «выходе в свет». Жизнь ее не баловала. Одна работа, да и только. На развлечения не хватало денег, разве что залезть в сбережения. Другие официантки в свободное время гуляли по Лестер-сквер и пили чай, но какое же это веселье? К тому же Ада была старше. В войну эти девочки были детьми.

Томми не нужна мать, что одевается как старуха, и озлобленной несчастной мамаши ему тоже не надо. Ада не желала превращаться в свою мать, вечно хмурую, придирчивую. Ничего страшного, если она один разок выгуляет обновку. Сбережений и карточек хватит на босоножки в тон платью. Томми поймет. Он уже большой мальчик. Ему пять лет, и у него выпадают молочные зубы. Он хотел бы видеть свою мать счастливой. А на следующей неделе Ада возместит эти траты, положив весь заработок в копилку.

Платье и босоножки она взяла с собой на работу, спрятала в шкафчике, а в конце дня переоделась в эту роскошь.

— Идешь в гости? — спросила ее коллега. — Нет, в гости такими шикарными не ходят. Ты завела парня, да?

Ада красила губы перед зеркалом новой, купленной в «Вулворте» помадой «красный мак».

— Не скажу.

— Но куда же все-таки собралась?

— Не скажу. — До чего же приятно напустить таинственности.

Она шагала по Стрэнду, помахивая сумочкой, и походка ее была легка. Мужчины глазели на нее. Давно она не чувствовала на себе этих взглядов. Ада улыбалась. Все как раньше. Ада Воан. Манекенщица. Модистка. Магия осталась при ней, стоит ей взмахнуть волшебной палочкой — и тягомотина обернется фейерверком, тело обретет манящие очертания и сон станет явью. Ада свернула направо, ко входу в отель «Смитс». Вежливо поклонившись, швейцары пропустили ее. Ада впорхнула в фойе, изящная синяя бабочка, лакомящаяся нектаром.

Здесь ничего не изменилось. Те же хрустальные люстры и зеркала в рамах, пол в шахматную клетку и крутая лестница, деревянные панели и кожаные кресла. К бару «Манхэттен», припомнила Ада, налево. Она поднялась по лестнице.

На площадке метрдотель за конторкой. При ее приближении он кивнул, потом склонил голову набок. Червяк, сказал бы отец, прихвостень буржуазии. Но Ада на это смотрела иначе. Она и метрдотель по одну сторону баррикад. Двое силачей против богачей. Классовая война.

— Вы с кем-то встречаетесь, мадам?

Мадам. Ада улыбнулась. Больше не мисс. Зрелая женщина.

— О нет. — Ада заглянула через его плечо туда, где хромом и стеклом поблескивал бар.

— Извините, — метрдотель слегка посуровел, — но дамам без спутников сюда нельзя.

Ада приподняла брови:

— Что? — И тут же поправилась: — Прошу прощения?

— Таковы наши правила. Женщины без сопровождающих в бар не допускаются.

Этого Ада не предусмотрела. Но не возвращаться же назад на потеху публике.

— Если бы вас там кто-то ждал, — продолжил метрдотель, — это было бы другое дело.

Он барабанил пальцами по конторке, тум, тум-тум, тум, тум-тум, глядя в стену позади Ады.

— Совсем забыла, — поняла намек Ада, — меня там ждут.

Не прекращая барабанить, метрдотель повернулся к ней лицом, сунул другую руку в карман. Оба не двигались с места. Метрдотель покашлял, вежливое кхе-кхе, и со значением перевел взгляд на пальцы, по-прежнему отбивавшие гулкую дробь.

Он ждет чаевых. Чертов наглец. Ради этого вечера Ада распотрошила свою копилку, взяв наличных, чтобы заплатить за коктейль, за проезд в автобусе и еще немножко на всякий случай. Она надеялась, что ей не придется истратить это «немножко», а тем более на лакея. Но что было делать? Ада открыла сумочку, достала кошелек. Метрдотель был не похож на тех, кто берет медные деньги. Ада вынула серебряный шестипенсовик и положила на конторку. Метрдотель прижал монету подушечкой пальца, подвинул ее к нижнему краю конторки — со стороны могло показаться, что он просто стирает пылинку, — и ловким движением опустил деньги в карман. Тебе это не впервой, подумала Ада.

Он подвел ее к угловому столику. По пути Ада увидела свое отражение в зеркале на стене: длинные светлые волосы падали волнистыми прядями на голые плечи. Она делала шаг, и тело изгибалось, живот внутрь, бедро вовне, она специально освоила подиумную походку. Опустившись на скамью, Ада пристроила сумочку рядом и поблагодарила метрдотеля.

Один коктейль. И на этом все. Если потягивать мелкими глотками, хватит надолго. Она заранее решила, что ей заказать. Не слишком сладкую смесь. Джин. Лимон. Куантро. Зал выглядел слегка обшарпанным, ковер местами протерся. Зеркала те же, блестящие, прямоугольные, но стены цвета заварного крема, приправленного никотином, потемнели на стыках с потолком. Ада с удовольствием откинулась на синюю бархатную спинку. Странное правило не пускать женщин без спутников. До войны было так же? Ада не помнила, ведь она приходила сюда всегда со Станисласом.

Официант принес напиток, но сперва постелил льняную салфеточку под бокал. «Белая леди». Когда официант отошел, Ада поднесла бокал к губам, вдыхая пряную кислинку цитрусовых и терпкий можжевеловый запах джина. Ей надо соблюдать осторожность. Она не притрагивалась к алкоголю много лет. Последний раз это было пиво в Намюре, нам мир. Ада достала пачку сигарет, десять штук «Сеньор сервис», еще один подарок самой себе. Положила пачку на столик голубым парусником вверх, вынула сигарету и зажала ее между пальцами. Спичек у нее не было. Она попросит огонька у официанта, когда тот будет проходить мимо.

— Вы позволите?

Ада не заметила, как этот человек к ней подошел. Нос с ложбинкой — точно такой же, как и на подбородке. Рыжие волосы, светлые ресницы, серые глаза. Улыбаясь, он щелкнул серебряной зажигалкой. Ада прикурила, затянулась.

— Вы ждете кого-то? — спросил он.

Лет тридцать пять, прикинула Ада, не меньше. Одет в блейзер и клетчатую полушерстяную рубашку, на темно-синем галстуке вышитая эмблема. Это эмблема его полка, догадалась Ада. Значит, он воевал. Офицер, судя по всему. В руке он держал бокал.

— Вряд ли они уже придут, — ответила Ада, выпуская дым. — Слишком сильно опаздывают.

— Я могу составить вам компанию?

— Наверное, да. Очень любезно с вашей стороны, — согласилась Ада и добавила: — Но я здесь ненадолго.

Усевшись, он поставил бокал на столик и вынул из кармана сигареты.

— Меня зовут Уильям. — Он протянул ей руку через стол. Ада коснулась вытянутыми пальцами его ладони, он нежно пожал их, рука у него была теплой. — Кого бы вы ни ждали, они поступили глупо, не явившись. Сами не понимают, что они упускают.

Ада улыбнулась. Гладкая речь, как у джентльмена, и говорит он то, что обычно говорят в кино. Она не верила ни единому слову, но слушать его было приятно.

— А вас как зовут?

Ада. Расхожее имя, куда ни плюнь, везде будет Ада.

— Ава, — ответила она.

— Как кинозвезду?

— Не совсем. Хотя инициалы совпадают. — Ада слегка надула губы и посмотрела на него из-под ресниц: — Нет, я обыкновенная Ава. — Она быстро перебрала в уме знакомые фамилии: — Ава Гордон.

— Поверьте, в вас нет ничего обыкновенного. — Он поднял бокал: — За вас.

Он служил офицером. В ВВС, к концу войны в Берлине. Что там творилось, не передать. Ужасно, должно быть. Его отмечали в рапортах, представили к медали. Но никаких особых подвигов он не совершил. Держу пари, вы были храбрецом. Поначалу на гражданке было трудновато, отвык.

И здесь никто не хочет говорить о войне. Грустно, не правда ли?

— А вы служили? — переключился он на Аду. — Я так и вижу вас телеграфисткой, а кругом снуют с депешами штабные ребята.

Ада покачала головой.

— Земледельческая армия? — Уильям рассмеялся. — Вы не похожи на сельскую девушку.

— И опять не угадали.

— Ну чем-то же вы занимались?

— Я не могу об этом говорить. — И это было чистой правдой.

Затушив сигарету, Уильям наклонился к Аде:

— Страшно любопытно. Вы были шпионкой? Из вас получилась бы потрясающая Мата Хари.

— Где вы сейчас работаете? — спросила Ада.

— О, хотите сменить тему?

— Да. Так где же?

Фермер. В основном выращивает свеклу, ячмень. Ада пила быстрее, чем ей хотелось бы. Пока он воевал, с фермой управлялись его родители, но теперь им это больше не под силу. А он только рад взять дело в свои руки, в душе он деревенский парень. В Лондон приехал для переговоров с банком. Фермерство не слишком прибыльно. Постоянно приходится перезакладывать, вносить средства.

— Допивайте, — сказал Уильям. — Второй за мой счет, позвольте вас угостить.

Он был провинциален — блейзер, ботинки в дырочку, — но от его шуток Ада смеялась. Когда она в последний раз смеялась, болтая с мужчиной? И он был привлекателен по-своему, даже несмотря на огненную шевелюру. На лице морщины, но фигура спортивная, плечи широкие.

— Вы не проголодались? — спросил Уильям. — Давайте поужинаем.

Ресторан «Гриль» в отеле. Белые скатерти. Накрахмаленные. Ада потрогала сверкающие складки на уголках стола, по краю вышивка. Мережка. Кто-то трудился, вышивал. В одиночестве, ночью, сгорбившись над работой. У Ады вдруг вспотели пальцы от некстати нахлынувших воспоминаний. Она взяла салфетку, промокнула рот, оставив след от губной помады.

— Мне нравится здешний «Гриль», — улыбнулась она Уильяму.

Морской язык в кляре. Ада никогда такого не ела. К тому же приготовлено на настоящем масле.

— Как вы смотрите на то, чтобы подняться ко мне и выпить на посошок?

За ужином они пили вино. Аде стоило бы воздержаться, но она прекрасно проводила время. Вечер удался, и даже более чем. Правда, она бы предпочла вернуться в бар за «посошком», но Уильям казался приличным парнем, вряд ли он будет приставать. На пятый этаж они поднялись на лифте. Прошли по коридору, Уильям отпер дверь:

— После вас.

Едва она переступила порог, как он сгреб ее за плечи и поцеловал, жадно, с языком и всякое разное. Ада вырвалась:

— Не слишком ли вы торопитесь, Уильям.

— Не дразни меня.

— Я и не дразню. Вы приглашали меня выпить.

— Попозже. — Он обхватил ладонями ее лицо. — Честное слово, ты невероятно красивое создание, Ава.

Джентльменский разговор, фермерские руки. Огрубевшая кожа, но упругая плоть. Он прижал ее к себе, тяжело дыша, и Ада ощутила силу, мощь, исходившую от него. Как давно ее никто не обнимал, никто не желал, не добивался. Под его напором ее застывшее тело оживало, и она снова чувствовала себя молодой и соблазнительной.

Он повел ее к кровати. Ей вспомнился гостиничный номер в Париже. Здесь тоже должна быть ванная. Уильям повалил ее на атласное покрывало и упал рядом. Она лежала в его объятиях, грубая ткань блейзера царапала ей щеку. Ей было тепло, уютно, и как сладко сознавать, что тебя хотят. Он назвал ее красивой. Она почувствовала, как он расстегивает молнию на ее платье. Его пальцы уже внутри, тянутся к ее груди. Парень даром времени не теряет. Наверное, принял ее за распутницу. Она попыталась убрать его руку, но он не позволил. Теплые нежные пальцы на ее коже. Это будоражило ее, заводило. Зачем отталкивать его? Она не девственница. Зачем притворяться недотрогой, когда его прикосновения ей приятны? Она хотела этого, хотела любви, ласки, близости. Хотела забыть о войне, боли, утратах и одиночестве, слиться с другим человеческим существом, вновь испытать эту негу, вдыхая мускус мужского тела и наслаждаясь его теплом. Снова жить. Она ответила на поцелуй.

Он щелкнул выключателем, глянул на часы:

— Тебе пора уходить.

Ада знала, что не сможет остаться. Провести с ним всю ночь, когда они только-только познакомились, нет, так не годится. Она скатилась с кровати, собрала свои вещи и пошлепала в ванную. На полочке соли для ванн, маленькие кубики в серебристой обертке. Она бы с удовольствием прихватила парочку, но не дай бог ее обвинят в воровстве. Плохо уже то, что она, гостья, допоздна задержалась в номере Уильяма. Он ей понравился. Он ласкал ее, был чуток и отзывчив. Ты на свете одна такая. Она бы не прочь снова с ним увидеться. Вроде бы он хороший человек. Ада оделась, расчесала пальцами волосы. Подкрасила губы и вышла из ванной. Натянув халат, Уильям стоял у двери с ее сумочкой, в другой он перебирал монеты.

— Два шиллинга на такси, — он вложил деньги в ее ладонь, — и два швейцару за беспокойство. А теперь иди.

— Я могу и пешком добраться. Живу недалеко. И этого слишком много.

— В такси безопаснее.

— Спасибо, Уильям, — поблагодарила Ада. — И за вечер тоже спасибо. — Она ждала, что он заговорит о следующем свидании, но Уильям помалкивал. — Мне правда очень понравилось, — добавила Ада.

— Пожалуйста, иди. У меня завтра тяжелый день.

Было бы слишком беспардонно попросить его о новой встрече, и вдобавок Ада постеснялась бы сказать ему, где она живет — в общежитии для работающих девушек. Он открыл дверь, жестом поторапливая ее. Он словно охладел к ней. Что она сделала не так? Ладно, если он захочет вновь ее увидеть, то найдет способ дать ей знать. Или она найдет. Спросит у администратора его фамилию и адрес.

В холле к ней подошел швейцар:

— Желаете, чтобы я вызывал такси, мисс? (Ада кивнула.) Я что-нибудь получу за беспокойство?

Впрочем, нет, не нужно, хотела ответить Ада. Она сама может поймать такси. Этой публике лишь бы что-нибудь с тебя содрать. С чаевыми метрдотелю, а теперь еще и швейцару вечер получался очень недешевым. Швейцар стоял неподвижно, сложив за спиной руки в перчатках. Но ведь Уильям дал ей денег, так что ей это ничего не будет стоить.

Она вручила швейцару флорин, и тот вывел ее сквозь вращающиеся двери, а затем дунул в свисток, подзывая такси.

— Сразу скажите шоферу, куда вы едете.

— Не часто мне выпадает такой маршрут, — развеселился водитель. — От «Смитса» к дому Ады Льюис. Хорошо провела время, киска?

Он высадил ее у общежития. Ада часто поздно возвращалась, и ей выдали ключ от входной двери. Войдя в дом, она сняла босоножки и на цыпочках поднялась по лестнице в спальную комнату. Свет зажигать не стала, опасаясь потревожить соседок. Сбросила одежду и свернулась калачиком под одеялом.

Солнце ударило в глаза, и Ада поняла, что проспала до полудня. Вчера она слишком много выпила, и у нее болела голова. Она потянулась к сумочке за сигаретой, открыла — внутри лежала сложенная пополам пятифунтовая купюра.

Ада посмотрела купюру на свет. Она впервые держала в руках такую банкноту. Толстая выпуклая линия на месте. Значит, купюра настоящая.

Уильям. Кто еще мог положить деньги в ее сумочку? Но с какой стати? Разумеется, она ему их вернет. И это отличный предлог узнать его адрес. Дорогой Уильям, спасибо за прекрасный вечер, но полагаю, это вложение принадлежит тебе, и я его возвращаю. Вероятно, произошла какая-то ошибка. Очень надеюсь, что вскоре мы снова увидимся. Свой адрес она не может ему дать, только не дом Ады Льюис. Она заведет ячейку на почте. Так он не узнает, где она обретается. Интересно, сколько стоит ячейка?

Хотя, возможно, это подарок. Пятерка предназначалась именно ей, и Уильям может обидеться, если она вернет купюру. Странный подарок — деньги, особенно если вспомнить, сколько он на нее потратил за целый вечер. Щедро с его стороны.

О-о бо-оже. Он заплатил ей. И как она сразу не догадалась! Если бы голова так не трещала, сообразила бы куда быстрее. Уильям решил, что она вышла на охоту. Ада рассмеялась, поперхнулась дымом и затушила сигарету. Вот почему он так изменился под конец. Не терпелось ее выпроводить. Иначе бы ему выставили счет за двоих, а потом этот счет попался бы на глаза его жене. Жена. У этого прохвоста, наверное, и дети есть. Мальчик и девочка. Ада представила их на ферме: бойкого маленького мальчика в узорчатом свитерке и крепенькую девочку с косичками. Уильям отлично знал, как все там устроено. Деньги в сумочку. Мелочь швейцару. Да и зовут его, если подумать, вовсе не Уильямом.

Ада пощупала купюру. Это вдвое больше, чем она зарабатывает в чайной за неделю. Придется открыть счет на почте для пущей сохранности денег. Сперва она заткнет брешь в своих сбережениях, вернет то, что взяла вчера вечером, а потом станет пополнять счет каждую неделю. По чуть-чуть.

Ада опять закурила и задумалась.

Она замечательно провела время. Пятерка, скорее, не плата, но благодарность за то, что она составила Уильяму компанию. Она не продавала себя. Не так, как те девицы, что крутятся вокруг Эроса, или те тощие несчастные немки в Мюнхене, готовые на все за одну сигарету. Нет, у них с Уильямом был приятный вечер. Он надел резинку. Вряд ли она его снова когда-нибудь увидит, но он нашел ее очаровательной, желанной. Что в этом плохого?

И почему бы не повторить? Возможно, она познакомится с симпатичным парнем и у них завяжутся отношения. Она снова наденет синее платье. Оно приносит ей удачу. А если нет, если мужчине не нужны длительные отношения? Куча денег практически ни за что. И теперь она тоже знает, что в «Смитсе» почем. Шесть пенсов метрдотелю. Два шиллинга швейцару, если она побывала «в гостях». Наведываться туда раз в месяц, и ее сбережения начнут расти как на дрожжах. Ей понадобится новая одежда, значит, сбережения придется пощипать, но не потратишь — не разбогатеешь, и оно стоит того. С теми, кто ей не нравится, она связываться не станет. В «Смитсе» бывают люди воспитанные, неотесанным туда ходу нет. Она будет привередничать, ставить условия. Пять фунтов в сумочку, четыре шиллинга монетами на прочие расходы. В постели только то, что ее устраивает. Резинка обязательна. Если ходить дважды в месяц, это выльется в десять фунтов. Ада принялась считать. Она сможет переехать из общежития, снять квартирку. Томми нужен дом. И она постарается, чтобы этот дом ему понравился. Нарисует машинки на стенах, подарит ему футбольный мяч. Арендует помещение для мастерской. Где-нибудь в приличном месте. И повесит табличку: «Воан, модистка». Швейная машинка у нее имеется, и пусть мастерская маленькая, зато качество — высший класс. Она купит стол. Всякий инвентарь для шитья. Хорошие ножницы. Даст объявление. «Дамы, на ваши одежные карточки можно приобрести много больше». Какой журнал миссис Б. держала в своем салоне? «Истинная леди». Ада поместит объявление в этом журнале. Берут там наверняка изрядно, но она не поскупится. А пока она будет развлекаться, делая деньги. План беспроигрышный.

Но не каждый день. Девушки у Эроса одеты безобразно, и манеры у них вульгарные. Не хотела бы Ада пополнить их ряды, ни за что. Но два раза в месяц, неделя до месячных, неделя после. Из «Лайонз» она не уволится, пока не откроет свою мастерскую. Девочки-официантки ей нравятся, с ними весело, а другой компании у нее и нет. С соседками по общежитию она тоже ладит, но когда переберется в отдельную квартиру, не почувствует ли она себя одиноко? Поэтому днем на работу, а субботними вечерами в «Смитс».

А три раза в месяц — это пятнадцать фунтов.

Минуло всего три месяца, а у нее уже счет в банке, и за квартиру внесен залог, и уплачено за неделю (плата всегда вперед). Хозяйка из тех, кому палец в рот не клади, цены задирала неимоверно, но это была хорошая квартирка в одну комнату на Флорал-стрит. Пятый этаж, так что никакого беспокойства от торгашей с рынка, ходивших отливать в подвал.

— Джентльменов в гости не приглашать, — предупредила хозяйка.

— И жениха даже?

— А он есть?

— В моих мечтах.

Хозяйка заулыбалась.

— Вообще-то, — добавила Ада, — я вдова. У меня маленький сын. Мне просто нужно приличное жилье, пока не встану на ноги.

— И где ваш малыш? — забеспокоилась домовладелица. — С детьми я не пускаю.

— За ним присматривают.

— Это респектабельный дом, — продолжала домовладелица таким тоном, словно про вдовство и ребенка не было сказано ни слова. — Осторожность никогда не помешает. Хорошие девушки не живут сами по себе. Они живут со своими родными. — И выдержав паузу: — Если, конечно, не приехали издалека.

Комната была просторной, во весь верхний этаж, а при ней то, что хозяйка называла «кухонькой»: электроплитка с одной конфоркой и раковина. Водопровод в доме имелся. На стене полки для посуды, крючок для кастрюли и шкафчик для консервов и скоропортящихся продуктов. Кровать была достаточно широкой, чтобы поместиться на ней вдвоем с Томми, пока он еще маленький. А когда подрастет, Ада купит вторую кровать. И разделит комнату пополам старой шторой для затемнения. Мать с сыном в одной спальне, так не годится.

На третьем этаже туалет и ванная с колонкой (за подогрев воды взимали отдельную плату) и объявлением крупными буквами: «Постояльцы, помните! Воды в ванну набирать не более чем на два дюйма».

Карточки и последние сбережения Ада извела на то, чтобы создать в комнате домашний уют. На новые занавески денег не хватило, но ей удалось купить бумазейные простыни, подержанное ворсистое покрывало в тон и календарь за 1946 год с изображением собаки. Заведующая чайной подарила ей на новоселье цветущий бальзамин, до лета других цветов не предвиделось, зато в сезон Ада начнет покупать свежие. Удобно, когда рынок под боком.

— Где вы взяли деньги на все это? — поинтересовалась заведующая.

— Моя бабушка умерла, — ответила Ада, — и оставила мне золотое яичко.

Исключительно за наличные она умудрилась разжиться тарелками, чашками и столовыми приборами, заварочным чайником и сковородкой и смастерила коврик на стол, чтобы швейная машинка не царапала дерево. Вдобавок Ада обзавелась радиоприемником, подержанным, конечно. Эта устаревшая модель занимала всю поверхность шкафчика для продуктов, приходилось ждать минут пять, пока нагреются лампы, но по вечерам, когда Ада сидела одна, радио заменяло ей компанию. Порой она скучала по шумной спальне в общежитии, по Берилл, что неразборчиво бормотала во сне, а по утрам девушки ее этим дразнили; по Морин с аденоидами, спавшей через две кровати от Ады и храпевшей как паровоз. Впрочем, если ей становилось уж слишком одиноко, она всегда могла поболтать со Скарлетт из подвала.

Иногда она просыпалась среди ночи. Голоса снаружи. Женский голос. Громкий, сердитый. Фрау Вайс? Сердце уходило в пятки. Фрау Вайтер? Ада зарывалась лицом в подушку, искала рукой крестик, собираясь с силами. Монахиня. Встать. Рука запуталась в простыне. Крестик пропал. Ада ощупывала матрас. Она в кровати, не на полу. Она в своей комнате, в Лондоне. Ада прислушивалась. На каком языке они говорят? О чем? Слух обострялся. Вот Скарлетт что-то сказала. Потом мужской голос. Станислас. Это Станислас. Что он говорит? Спрашивает о ней? Ладно, ладно. Нет, это не он. Кто тогда? Он пришел или уходит?

Уходит. Скарлетт заканчивает работу в полночь. Опускает ставни. Закрыто.

— Как в магазине, — сказала она однажды Аде. — Но я поздняя птаха, так что забегай, если увидишь свет за ставнями. Попьем какао.

Каждую субботу глубоко за полночь они вдвоем, сбросив туфли на высоких каблуках, мазали лица кольдкремом, стирали макияж. Без косметики, в туфлях на плоской подошве Скарлетт выглядела неказисто. Обычная женщина, как все. И однако не серая мышь, но хамелеон: днем тусклая, как брусчатка, вечером яркая, как неон. Женщина способна вмиг измениться: надела новое платье, припудрилась, накрасила губы, нарумянила щеки — и ее не узнать. Мужчинам этого не дано. По-настоящему ее звали Джойс, но она именовала себя Скарлетт.

— Скарлетт? — спросила ее Ада. — Никогда не слыхала такого имени.

— Ты серьезно? — Голос Скарлетт зазвенел от безграничного удивления. — Скарлетт О’Хара. «Унесенные ветром».

— Что это?

— Что это? Лучший на фиг фильм, какой я когда-либо видела. Кларк Гейбл. Я от него без ума.

— Не знаю такого.

— Черт меня дери, где ты провела всю войну?

— Далеко, — поколебавшись, ответила Ада. — В деревне.

— В несусветной глуши, видать. «Унесенных ветром» где только не крутили.

Ада прихлебывала горячее какао из щербатой кружки, избегая встречаться взглядом со Скарлетт. Та сидела по-турецки на кровати, платье натянулось на коленях, рядом пачка «Вудбайнз». Пальцы у нее пожелтели от никотина, голос был грубый, но Аде она нравилась.

Скарлетт снабжала ее резинками, три штуки за два шиллинга, и наказывала бдить, чтобы клиент клал деньги в сумочку до того, как получит свое.

— Ты новичок, а в нашем деле много хитростей. Мы, женщины, должны держаться вместе.

Ада сшила ей юбку из обрезков, купленных на рынке, в знак благодарности. Мягкий хлопок с шерстяной добавкой в розовую клетку, «без усадки», если верить рекламе.

Еще два года, а потом она покончит с этим. К тому времени она скопит достаточно.

Ада жила по твердому расписанию. Ранним утром с формой официантки в руках — черное платье по фигуре, негнущийся воротник и фартук — она цокала вниз по Стрэнду до чайной «Лайонз». На обед она могла уходить домой, но предпочитала посидеть с девчонками, так оно веселее. Потом опять на работу, расхаживать между столиками в наколке-короне и кокетливом передничке. Два чайника чая и булочка. Уже несу. Мужчины поглядывали на нее, Ада выделялась на общем фоне. Не среди подавальщиц ей место. Ада это понимала, и посетители тоже.

Ей больше нравилось работать в зале, а не в буфете. Суеты меньше, и в зале клиенты иного пошиба: постарше, с доходами посолиднее, они оставляли хорошие чаевые. Были и постоянные посетители, служащие, и не мелкие, но занимающие какую-нибудь должность. Эти приходили в обеденный перерыв, усаживались в угол с газетой и заказывали из мясного меню: жареную свинину под яблочным соусом, ветчину с пикулями. По средам магазины закрывались рано и в чайную стекались продавщицы побаловать себя бифштексом и почками в тесте, колбасой и чипсами. Днем по понедельникам и пятницам являлись женщины, располагающие временем и средствами, обычно с приятельницами; посидев в «Лайонз», они отправлялись домой в пригороды заваривать чай муженькам. К этим женщинам в нарядных платьях, шляпках и перчатках Ада была особенно расположена. Она знала их всех. У них имелась прислуга, а дети учились в частных школах. Портнихи у них тоже были: в пригороде всегда найдется благовоспитанная швея, и совсем рядом с домом.

Улыбнувшись Аде, клиентка встала и одернула платье. У нее была хорошая фигура, стройная, гибкая, и симпатичное лицо цвета персика. Платье из искусственного шелка с защипами на лифе и на бедрах.

— Все время топорщится, — клиентка разгладила юбку, — и прилипает.

Ада не поняла, к кому дама обращается. Ее приятельница пудрилась, отвернувшись к окну. Платье и впрямь сидело плохо, слишком тесное на бедрах и слишком широкое в груди. Взяв сумочку и перчатки, клиентка направилась в дамскую комнату. Официанткам запрещалось туда входить. Убедившись, что никто на нее не смотрит, Ада последовала за клиенткой.

— Простите, что вмешиваюсь, мадам, но все дело в складках. Они заужены.

Женщина с удивлением уставилась на Аду.

— А вы, конечно, мигом смекнули? — саркастическим тоном ответила она. Эта подавальщица не слишком ли много на себя берет?

— Да, смекнула. Поперечный защип, он натягивает ткань. Его нужно слегка припустить, сделать посвободнее.

— Вы разве портниха? — В голосе насмешка, но дама явно заинтересовалась.

Ада сдвинула каблуки, расправила плечи.

— Именно так. И хорошая портниха. (Клиентка посмотрела на часы.) Здесь я работаю из-за денег, — добавила Ада. Клиентка явно спешила, боясь опоздать на поезд, что отходил в 3.10 от Чаринг-Кросс, или на поезд в подземке, и тогда придется долго ждать следующего. — Хочу открыть свое дело.

Дама уже натягивала перчатки:

— Вы можете это исправить?

— Сперва я должна посмотреть, получится ли расставить швы. Надо совсем немного, по четверти дюйма с каждой стороны. Платье станет посвободнее.

— Я его почти не ношу, — сказала клиентка. — Но не выбрасывать же? Принесу вам его на следующей неделе. — Она положила полпенни в блюдце на раковине: — Что я теряю?

Ее звали Попли, миссис Попли. В следующий понедельник она принесла платье. Ада вывернула его наизнанку, разглядела внимательно. «Мастерица», что его сшила, ничего не смыслила в тканях, и даже прямая строчка ей не давалась. Защипы получились неровные, швы налезали друг на друга.

— Оставляйте, — сказала Ада. — Верну через неделю.

Спустя неделю миссис Попли померила платье в дамской комнате.

— Превосходно, — объявила она, возвратившись к своему столику с платьем, упакованным в бумагу. — У вас есть визитка?

— Нет. — Визитка? Даже у миссис Б. не было визиток. — Но вы всегда можете застать меня здесь.

— А примерки?

Ада постаралась не выказать своей радости.

— Я дам вам мой адрес. Тут совсем близко. Обговорим условия. — Ей очень нравилось это слово, «условия». — По четвергам я работаю полдня.

Миссис Попли вынула записную книжку, изящную, обтянутую кожей:

— Ваше имя?

Ада продиктовала ей: Воан. И добавила: Модистка.

Костюм из твида для миссис Попли, платье из хлопка для ее дочери. Наряд для матери подружки дочери, чтобы надеть на крестины. Практичная одежда из добротных тканей. Ничего выдающегося, но надо же с чего-то начинать.

Ада слушала новости по Би-би-си. Она должна знать, что происходит в стране и в мире, чтобы поддержать беседу со своими друзьями-джентльменами. Не то чтобы они ожидали от нее осведомленности в международных делах, но Аде было интересно. Раздоры между Индией и Палестиной. Судебные процессы в Нюрнберге и Дахау. Подумать только, а ведь она была там, на вражеской территории. Теперь казалось странным вспоминать об этом. О том, как она шила на всяких фрау, как прислуживала в доме коменданта. Она никому не может об этом рассказать, и пусть это останется ее тайной — навсегда. Оберштурмбанфюрер Вайтер покончил с собой, Мартина Вайса повесили — она видела снимок в «Дейли геральд», — но о его жене и детях не было сказано ни слова. Фрау Вайс, или как там ее звали на самом деле, могла сменить фамилию, а значит, и Йоахим теперь не Вайс. Как Ада отыщет их? И Станисласа. Теперь она не сомневалась, что на мюнхенской улице видела именно его. По крайней мере, он жив. Мюнхен казался далеким прошлым. Да и предвоенный Лондон тоже. Аде не всегда удавалось припомнить, что стояло на том или ином месте, прежде чем бомбежки сровняли здания с землей. И также ей не всегда удавалось вспомнить, каким был Станислас. Память играла с ней в поддавки, и порой Ада ловила себя на мысли, а существовал ли вообще Станислас, не выдумала ли она его. Она даже не была уверена, что узнает его сейчас, если встретит.

С такой суровой зимой Ада еще не сталкивалась, даже в Германии. Январь 1947-го. На Стрэнде сугробы по пояс. В иллюстрированном «Пикчер пост» фотографии снежных заносов: густой белый снег сплошной стеной обрушивался на поля и леса, железные дороги и шоссе. В комнате Ады был газовый камин, но кирпич потрескался от старости, а горелки через одну нуждались в чистке. Управляться с камином было сложновато, и Ада обжигала руки, пытаясь то прибавить, то убавить пламя. Из оконных щелей и из-под двери немилосердно дуло, пока Ада не раздобыла мешковины на рынке и, завернув ее в газету, не подложила эту «колбасу» под дверь. Сражаясь с ледяной сыростью, она купила керамическую грелку, закутывала ее в полотенце и клала в постель.

Адин приятель-торгаш догадывался, как у нее обстоят дела. В его лавке на рынке было полно прочных, носких тканей хорошего качества, что подтверждало клеймо на кромке. Но эти рулоны он доставал из-под прилавка, только когда никого поблизости не было. Ада регулярно наведывалась к нему. Синий муар хорош летом, но не надевать же один и тот же наряд каждую субботу, а в нынешний жуткий холод ей требовалось что-нибудь потеплее. Она недолго раздумывала ни над толстым драпом на зимнее пальто, ни над черным джерси на новое платье, хотя это означало, что в понедельник ей нечего будет положить на счет. Не страшно, она возместит убыток.

Джерси капризничал, норовил командовать, растягивался там, где не надо. Когда отключали электричество, — чтоб этого Мэнни Шинвелла черти взяли, тоже нашелся министр — Ада трудилась при свечах. Она еле видела, и приходилось подносить ткань к глазам по старой привычке, что появилась у нее в Дахау. Шила она по выходным, слушая радио: по утрам в субботу повтор выпусков про бравого шпиона Дика Бартона, днем в воскресенье — комедийную передачу «Препоны и рогатки». Рукава три четверти, декольте сердечком, подсмотренное Адой в женском журнале, длинная баска; у Ады оставался подкладочный материал, и она использовала его на юбку, чтобы та не провисала.

Субботний вечер, 1 февраля. Ступая по тротуару на высоких каблуках, Ада пристально смотрела под ноги: сперва вниз по Флорал-стрит, затем обогнуть актерскую церковь[62], потом по рыночной слякоти и валявшимся повсюду капустным листьям, вниз по Саут-стрит и оттуда — терпение вознаграждается — на Стрэнд. Снег забивался в туфли. Ноги промокли, а лодыжки сзади были забрызганы ледяной грязью. Отчистив чулки в дамской комнате, Ада глянула на себя в большое зеркало. С подплечниками она казалась выше ростом, на плотно облегавшем фигуру джерси ни морщинки. Вырез сердечком подчеркивал ее грудь, баска — бедра, а между ними — ее тонкая талия. Она поправила прическу. Ава Гордон. И даже очки ее не портили, нисколько. Сняв пальто, она сдала его в раздевалку и направилась в бар «Манхэттен». Как всегда, сунула шестипенсовик метрдотелю и позволила проводить себя к столику.

В баре было затишье.

— Погода, — объяснил бармен, — снег. Ни проехать ни пройти. А еще забастовка в «Савое». Это отпугивает людей, а вдруг забастовка распространится и на другие отели. Вам как обычно?

А дальше по накатанной. Она сделает глоток «Белой леди», выложит пачку сигарет на стол, вытащит одну и покатает ее между пальцами. Ада никогда не сидела за стойкой. Это вульгарно. И тем более не озиралась, не ловила взглядов незнакомых мужчин. Все было просто. Дождись джентльмена и посмотри, подмигнет ли бармен. Если подмигнет, значит, к ней подошел постоялец отеля. Тогда сними очки, клади их в сумочку и подожди еще некоторое время.

Стоило им спустить штаны, и мужчины превращались в маленьких мальчиков.

— Ни стыда ни совести, — говорила Скарлетт, — у этих мужиков. Иногда я встречаю их с женами, детишками и думаю, как такое может быть?

Раз или два мужчины просили Аду сделать то, чего бы они никогда не предложили своим женам, отвратительные вещи, странные, дикие. Ада полагала, что научилась разбираться в людях и парней видела насквозь. И однако всякое случалось.

— Требуй надбавки, — посоветовала Скарлетт. — В разговоре-то они обходительные, но стоит им остаться с тобой наедине, и — бац! — будто крысы подвальные.

Ада совет отвергла. Она — девушка, с которой хорошо проводить время, не профессионалка, как Скарлетт. Она просто встает и уходит, забирая деньги. Зная, что предъявлять претензии никто не будет.

Они любили поговорить, все без исключения. О том, о чем не могли рассказать своим близким. Бедняги. Иногда Ада сравнивала себя с новомодными душеспасателями — и чем она хуже? Высадка в Нормандии. Аламейн. Натерпелись страху. Их не понимали, не хотели слушать. Они отсутствовали так долго, что дети смотрели на них как на чужих дяденек, жены отворачивались от них. На гражданке им пришлось туго. Ну как было на войне? Здорово? Ответ «нет» сочли бы дурным тоном. Кому и когда было здорово на войне? Аде ли не знать. Понимаю, что вы чувствуете. Прошлое запрятано глубоко внутрь, запечатано пробкой так крепко, что ей казалось, не ровен час — и ее разорвет. Ты первый человек, с кем я смог об этом поговорить, слышала она от всех и каждого. Вот бы ей найти понимающего человека и выплеснуть все, что скопилось, наружу.

— Доверься мне, — шептала Ада.

Она могла бы нажить целое состояние, торгуя военными тайнами. Либо требуя отдельной платы за то, что она их слушает. Слово — серебро. У Ады отлично вышло бы вести колонку в журнале, успокаивать отчаявшихся: разделенная беда — уже полбеды. Ее мужчин преследовали воспоминания о погибших, раскрошенных на куски, пусть это даже были совсем незнакомые люди. Война никуда не делась. Она засела внутри, и, словно о постыдной гноящейся ране, о ней избегали упоминать. Они страдали молча. Ада хорошо понимала своих джентльменов.

Но ведь они не были ее друзьями. Она предлагала им услуги, а им хватало средств эти услуги оплачивать — с их-то ветеранским пособием.

— Позвольте мне. — Он уже приготовился чиркнуть спичкой из упаковки с надписью «Смитс». У него были темные волнистые волосы, разделенные на косой пробор, щедро набриолиненные. Полноватый, смуглый, а лицо пухлое, совершенно детское, как на рекламе молока для младенцев. Если он и служил в армии, то очень недолго. Большинство мужчин, с которыми знакомилась Ада, были худыми, поджарыми и будто вечно голодными — еще бы, на армейских пайках не раздобреешь. Загораживая ладонью пламя, он наклонился к Аде. Из-под манжет показалась черная шелковистая поросль. Отлично сшитый костюм, такие не выдают при демобилизации, и ткань не дешевая. Бизнесмен. Деловой человек.

— Спасибо, — сказала Ада.

— Ждете кого-то? — Он говорил с акцентом. Итальянским, определила Ада. Либо испанским.

Этот кусок диалога у Ады от зубов отскакивал. Жду. Но они запаздывают. Да, я буду рада, если вы составите мне компанию. Если мужчина ей не нравился, она всегда могла его отшить. Но этот был привлекателен на свой лад.

— Впервые в Лондоне?

— Нет, — ответил он. — Я здесь давно, прижился и чувствую себя лондонцем. А вы?

— Надо же, и я тоже.

— Выходит, у нас много общего. Джино Мессина. — Он взял ее руку и поднес к губам.

— Откуда вы родом?

— С Мальты, с островка в Средиземном море.

— Сдается, там всегда жарко. И поэтому вы такой смуглый?

Он рассмеялся. Заразительно, и Ада не удержалась: ха-ха-ха. Ей было легко с ним.

— А вас как зовут?

— Ава, — она чуть не добавила «модистка», — Ава Гордон.

У него на войне все было здорово, ни жалоб, ни обид.

— Но я не люблю вспоминать те времена.

— Я тоже, — с облегчением подхватила Ада. Хоть какое-то разнообразие. — Надо смотреть в будущее, так я считаю.

Положив ногу на ногу, она подоткнула под себя юбку там, где та помялась. На туфле след от растаявшего снега. Но его несложно будет отчистить.

Она не требовала денег вперед, как девушки у барной стойки, но тактично оставляла сумочку приоткрытой. Бегло проверяла, все ли ей отдали: такси, швейцару, вознаграждение. Ей нравилось это слово. Миссис Б. получала вознаграждение за свои услуги, а также врачи и адвокаты.

— Вы здесь каждую субботу? — спросил Джино, когда она одевалась, собираясь уходить.

— Почти каждую.

— Как насчет следующей недели? Я должен занять место в очереди?

— Нет никакой очереди.

— Рад это слышать. В таком случае займитесь мною.

Он был очень мил, обходителен даже, континентальный шарм и детская улыбка.

Она кивнула.

На неделе Ада связала розовый кардиган из ниток от распущенной старой кофты, найденной на благотворительном базаре. Часами просиживала у камина, терпеливо нанизывая петлю за петлей и слушая радиопьесу. Джино предложил снова увидеться. Она наденет синее муаровое платье, но в такую погоду необходимо утеплиться. Кардиган Ада снимет, когда он придет, но пока ждет, мерзнуть не хотелось. Сочетание синего с синим рискованно, серый мрачноват. Розовый оказался просто находкой.

Она попросила, чтобы ее посадили в дальнем углу, подальше от окон и сквозняков. «Белую леди» она потягивала медленно, не желая приступать ко второму коктейлю до появления Джино.

— Спасибо, нет, — отказала она высокому джентльмену, что подошел к ней с золотой зажигалкой. — Я жду кое-кого.

На этот раз она говорила правду. Да только Джино запаздывал. Ада допила коктейль, заказала еще один. Может, он забыл? Она решила дать ему еще полчаса. Краем глаза Ада следила за высоким мужчиной, тот разговаривал с девушкой в баре, поглядывая в ее сторону. Нужно всего лишь улыбнуться ему, и он мигом вернется к ее столику. Она не может себе позволить лишиться пяти фунтов вот так, ни с того ни с сего. Сколько ей еще дожидаться Джино? Она проучит его, возьмет и уйдет с другим. Нельзя заставлять девушку ждать, словно ей больше нечем заняться. Это невежливо. И даже больше чем невежливо. Джино дает понять, кто здесь главный. Ты ждешь меня, Ава. Не я тебя. Ладно, Джино Мессина, сейчас ты узнаешь, что с Авой Гордон так не поступают.

Она опять надела очки, лица вокруг обрели четкие очертания, на ковре проступили пятна, струйки дыма устремились вверх. Ада скинула кардиган, опять вынула сигарету из пачки, покрутила ее между пальцами, косясь на мужчину у стойки.

— Таки дождалась меня. — Джино вырос словно из-под земли и тут же чиркнул спичкой. — Не сразу узнал тебя в очках.

В ярком освещении бара и благодаря линзам она увидела его очень ясно. Черные глаза, безмятежные, как вода в запруде, а в них ее отражение. Вокруг рта и на лбу морщины. Любитель поесть, судя по фигуре. Иностранец. Голос внутри шепнул: не доверяй иностранцам. Мало тебе было?

— Я уже собиралась ставить на тебе крест. Решила, что ты не придешь.

Он вытащил сигарету из ее пачки, и не думая спрашивать разрешения. Каков нахал.

— Приношу свои извинения. Меня задержали.

Ада продолжала разглядывать его:

— И что же тебя задержало?

— Дела. — Небрежный взмах руки. — Тебе не понять.

— И какие же у тебя дела?

Он постучал себя пальцем по ноздре:

— В моей стране есть поговорка — chi presto denta, presto sdenta. Много будешь знать, скоро состаришься.

Ада обнаружила, что ей нечего надеть. Одно дело встречаться с разными мужчинами, они никогда не увидят тебя в том же самом наряде, но теперь они с Джино встречались постоянно, и ей требовалось больше платьев на выход. Мысль о постоянстве грела Аду, словно между ней и Джино образовалась спайка. Он был человеком широких взглядов, она это чувствовала, повидал мир и держался просто, но с достоинством. Он был из тех, кто знает себе цену, а его старомодная галантность обвораживала.

— Это то, что тебе нужно, — заявила Скарлетт. — Постоянная клиентура.

— Клиентура? — возмутилась Ада. — Я не из этой породы. — Она не рыбачит, как Скарлетт, не торчит на улице, пока не подцепит кого-нибудь.

— У полиции может быть иное мнение, — хохотнула Скарлетт.

Джино не был клиентом, скорее ее парнем. Он хорошо с ней обращался, баловал даже: дорогие удовольствия, вино и портвейн после ужина, никогда не выталкивал ее, в отличие от некоторых, что не знали, как побыстрее от нее избавиться, словно она нагадила в их постели.

Приятель-торгаш показал ей шерстяной креп:

— Остаток, Ада, уж извини, ярдов всего ничего, но зато ширина пятьдесят четыре дюйма. Тебе отдам подешевле.

Бордовый шерстяной креп. Аде вспомнилась фрау Вайс, какой она увидела ее впервые: в платье из шерстяного крепа с белым закругленным воротником, стройная, подтянутая, с мундштуком. Тогда фрау Вайс тоже была блондинкой, и ее волосы на фоне ткани винного цвета сияли, будто восходящее солнце. Аде не забыть той красоты и элегантности посреди уродства и убожества.

Платье она сшила за одну ночь. Для кроя по косой ткани не хватило бы, но простое платье, прямое, с зауженными рукавами, на шее перемычка, а под ней вырез лепестками, намекающий на ложбинку между грудями, — это необычно, со вкусом и самое оно для «Смитса».

В тот вечер метрдотель одобрительно кивнул, прикарманивая свой шестипенсовик. Бармен принес ей коктейль:

— Ава, выглядишь потрясающе. Я и сам загляделся на тебя. Встречаешься с тем же джентльменом? Пятую неделю подряд? На тебя не похоже. У вас что, роман?

Ада улыбнулась: уж не попал ли бармен в точку? Ей нравился Джино, а она нравилась ему, это очевидно. Окинув цепким глазом ее фигуру, Джино обнял Аду за талию:

— Красавица. Bella. У тебя отменный вкус.

— Спасибо.

— Где ты берешь эти платья?

— Беру? — переспросила Ада. — Я их не беру, я их создаю, Джино. Сама придумываю фасон и все остальное.

— Да у тебя редкий талант, Ава Гордон. Можно подумать, это высокая мода прямиком из Парижа.

— Я бы хотела большего, — призналась Ада. — Завести собственное дело, например. Под моим собственным именем. Привлечь клиентов.

— Ты бы процветала.

— Я знаю, как все устроить. У меня уже есть клиенты.

Миссис Попли познакомила ее еще с одной дамой, заказавшей платье на свадьбу сына. В классическом стиле. Так, чтобы не вышло из моды. Потом нашлась другая знакомая, оставшаяся без портнихи, и миссис Попли с легкостью пообещала Аде написать ей рекомендацию, если потребуется. Мисс Воан — женщина благоразумная, с приятными манерами и исключительными портновскими навыками.

— Тебе понадобится капитал, — задумчиво произнес Джино. — На то, чтобы раскрутиться.

— Знаю. Но я своего добьюсь. Вот увидишь.

— Люблю девушек с амбициями, — засмеялся Джино и притянул ее к себе. — Посмотрим, что мы можем сделать, да?

Мы. Она и Джино. У него водились деньги, это ясно. Он мог бы помочь ей кое-какой суммой, от него не убавится, а она оказалась бы при деле. В конце концов, разве не на это он намекал?

На этот раз кроме денег в сумочке лежала упаковка с капроновыми чулками. Знаменитая марка «Беар бренд», плоская вязка, тончайшее плетение. Джино курил, наблюдая за Адой.

— Это тебе, Ава. — Он стряхнул пепел на ковер.

— О, спасибо, Джино. — Капроновые чулки — такая редкость нынче, и тем более приятно, что это подарок от Джино.

— Знаю, как тяжело вам, дамам, добыть эти прелестные вещички. — Он глубоко затянулся, и дым вышел не только через рот, но и через нос — Джино походил на разгоряченного жеребца. — Если не ошибаюсь, девятый размер. — Он загадочно улыбнулся, словно подначивая Аду: — Их еще много там, где я их взял.

— Правда? Но где?

— Вопросы, вопросы. — Джино постучал пальцем по ноздре. — На самом деле у меня с собой еще несколько пар. «Беар бренд». «Парк Лейн». Ты могла бы неплохо подзаработать. Мой поставщик продает их мне, я продаю тебе, а ты своим подружкам. Что скажешь, Ава?

Девочки с ее работы. Если цена подходящая, она смогла бы продать пар пять. Конечно, тайком от заведующей. Аде не хотелось предстать перед судом, хотя всегда можно отговориться, заявив, что у нее жених американец. Да и что в этом такого, если разобраться? Кто сейчас не покупает вещи на черном рынке?

— Купи за шесть пенсов, — продолжил Джино, — продай за шиллинг. Прибыль сто процентов. Это хорошая сделка, Ава. И хорошая цена на капроновые чулки.

Если она не продаст, оставит их себе. С капроном никогда не знаешь, одна затяжка — и чулки можно выбрасывать.

— Давай, — сказала Ада. — Я попробую.

Джино вынул две картонные упаковки из портфеля:

— Я доверяю тебе, Ава. Увидимся на следующей неделе. В то же время, на том же месте. Думаю, через неделю ты сможешь со мной расплатиться.

— Но я не обещаю, что продам их.

— Вернешь. Я не обижусь. А мой человек, что ж, объясню ему, он поймет. Вот, — он протянул Аде «Вечерние новости», — вложи их между страницами. Нам не нужны лишние расспросы.

Ада распределила картонки и сунула вчетверо свернутую газету под мышку.

— А если все же кто-то проявит любопытство, — добавил Джино, — скажи, что их дал тебе морячок-янки.

Ада продала бы и двадцать пар как нечего делать.

— Поручиться не могу, — говорила Ада девушкам, записывая их размеры во время обеденного перерыва, — но постараюсь.

В субботу вечером она передала Джино деньги и заказ на двадцать пар чулок.

— Они без упаковок, но настоящие, — заверил Джино, выдавая ей новую партию.

Ада распределила чулки между газетными страницами, убедилась, что ее вознаграждение на месте.

— В следующую субботу там же, Ава. И жду нового заказа.

— Заказывать каждую неделю? Это вряд ли, — возразила Ада.

Девочки в чайной не слишком много зарабатывают. Капроновые чулки предназначаются на выход, мало кто носит их каждый день, разве что Скарлетт или Ада могут позволить себе такие траты.

— Я думал, у тебя хорошо получается, Ава. Ведь на этом легко разбогатеть.

Он сидел в кресле, обмотавшись полотенцем вокруг талии. Помолчав, встал, подошел к шкафу, достал чемодан, дорогой, кожаный, изрядно попутешествовавший, с хромированными защелками. Открыл и вынул пузырек с лаком для ногтей.

— Если сделаешь заказ, может, и тебе кое-что перепадет. — Он протянул ей пузырек.

— А если не сделаю?

— Ты умница, справишься.

Ада взяла пузырек — «Американская красота, устойчивый блеск».

Отдав положенное швейцару, Ада через рынок направилась домой. Странная штука деньги, как они ходят туда-сюда. Доля метрдотеля и швейцара, доля ее домовладелицы, доля Ады за то, что она сбагрила чулки, доля Джино, снабдившего ее товаром, и доля его поставщика. Но кто здесь в самом деле поработал? И что эти работяги получили за свой труд? Проклятые кровососы, сказал бы ее отец, чертов капитализм. Но уж какой есть, капитализм живет как умеет.

На этой неделе ей заказали одиннадцать пар чулок и попросили одежные карточки, если у «приятеля» ее парня завалялись лишние, либо хлебные карточки, если он сможет их достать.

— Что ж, поглядим, Ава, по обстоятельствам, — сказал Джино. — По обстоятельствам.

Они продолжали встречаться каждую неделю. Джино не походил на других мужчин, и Ада влюблялась в него все больше. Казалось, что и он в нее влюблен, хотя и строго придерживался делового подхода в их отношениях: вознаграждение в сумочку, вопросов не задавать, купля и продажа. «Комиссионные», так он это называл. Звучало веско. И у Ады возникало ощущение, что она уже участвует в его бизнесе.

«Дорчестер» и «Савой», «Смитс» и «Риц». Он был завсегдатаем почти тех же самых шикарных отелей, что и Станислас. И всегда при деньгах. Его дела, чем бы он там ни занимался, приносили хороший доход. Ада сгорала от любопытства, чем же он все-таки заправляет, но Джино всегда уходил от ответа.

— Не стоит забивать твою хорошенькую головку моими делами, — говорил он. — Это исключительно мужское дело.

Мартини, «Розовая леди», мятные коктейли. Он был привлекательным мужчиной, знал, как угодить женщине, хотя, догадывалась Ада, он не любил женщин, в отличие от Уильяма, например. Она привыкала к его телу, уже ею хорошо изученному, к близости с ним. Но он оставался для нее загадкой. Ей никак не удавалось понять, что он за человек, но, возможно, потому, что он был с континента. Иностранец. Только теперь, говорила себе Ада, она поведет себя умнее, она уже не та женщина, какой была до войны. Она раскусит Джино Мессину рано или поздно.

— Рядом с тобой я раздуваюсь от гордости, — сказал он. — Люди глазеют на нас, оборачиваются. Что есть у этого старпера, спрашивают они, чего нет у меня? И почему уродливым мужчинам достаются самые красивые женщины?

Вероятно, у него были и другие женщины, в неделе не одна ночь. Иногда на Аду накатывала ревность, заставала ее врасплох, как удар под дых. Мы можем заключить договор, Джино? Я встречаюсь только с тобой, если ты встречаешься только со мной. Она знала, что он женат. Как и все они. Джино говорил, что жена его не понимает.

— Я бы развелся, но она уперлась, сохраняет брак ради ребенка.

— Сколько у тебя детей, Джино?

— Один, — пожал он плечами. — Мальчик.

— Сколько ему лет?

— Шесть.

Ровесник Томми.

— Как его зовут?

— Джерардо, — ответил Джино, — но мы зовем его Джерри. Он родился, когда бомбы градом падали на Лондон. Мой приятель, я тебе о нем рассказывал, мой поставщик, посоветовал нам называть его Джерри, как гитлеровских засранцев[63].

С его акцентом, раскатистыми р-р-р и протяжными гласными это прозвучало смешно. (В целом он говорил на хорошем английском. Бог знает, где он его выучил.) Джино от души расхохотался.

Ада не рассказывала ему о Томми, сомневалась, стоит ли. Ему это могло не понравиться. Он думал, что она ничем не связана и живет так, как ей заблагорассудится. Независимость, говорил он. Вот что мне в тебе нравится, Ава. Честолюбие, конечно, тоже. Ты хочешь чего-то добиться в этом мире.

У заведующей был маленький племянник, и она утверждала, что мальчики куда ласковее многих девочек: как они виснут у тебя на шее, забираются на колени, чтобы сказать люблю тебя. Ада еще не забыла немецкий. Ich liebe dich[64]. Ей нельзя забывать немецкий. Mütti. Она думала о Томасе каждый день. Все, что она делает, она делает для него.

— Я могу доставать тебе ткани, — предложил Джино. — Прямые поставки. От моего человека. Без посредников.

— Да ну? — Вот она его и раскусила. Скорее всего, дешевая тряпка с зачерненным фабричным штампом. — Лучше достань мне карточек.

На карточки она выменивала ткани у своего верного торгаша, настоящие ткани от лучших производителей. Возможно, она откроет мастерскую раньше, чем предполагала. Ада Воан, модистка. Займется тем, что она лучше всего умеет делать, тем, о чем мечтала много лет. Ее рыночный знакомец умел добывать хороший материал. Все устали от войны, от карточек и затягивания поясов, от суррогатных товаров и скопидомства. Ада будет шить одежду, которая поднимет людям настроение. Кружево и батист, жоржет и атлас, тюль и шерсть с пышным ворсом. Одежду, что свингует и пляшет, поет и смеется. Одежду, что превращает тело в живую скульптуру. Расстели эту легчайшую паутину и крои — слева по косой, справа по прямой. Не бойся, говаривал Исидор, ткань тебе не враг. Усадка и растяжка, отпарить и закрепить. Эта невидимая работа, вот что главное, только благодаря ей унылое тряпье становится божественным нарядом.

Продавать придется на черном рынке, но Джино и его приятель сумеют помочь. Продажи по принципу «из уст в уста». В этом нет ничего плохого. Таким образом Ада уже заполучила несколько клиенток, а миссис Б. очень даже преуспевала, распуская слухи о своем салоне. Лучшая реклама, говорила она. И уж куда лучше, чем платить за объявления в газетах и журналах, — такого сорта шумиха годится только для готовой одежды, для покупок в рассрочку или для крупных торговцев. Ее одежда будет индивидуальной, будет модой, что создает настроение. Отличная мысль. «Дом Воан, мода под настроение». Вот и миссис Попли говорит: «От твоих платьев у меня появляется пружинистая походка». Скоро жизнь вернется в нормальное русло.

— Карточки? — переспросил Джино.

— Да. Они мне нужны, буду шить и продавать. Найду кому. Это даже проще, чем сбывать чулки из-под полы, во всех смыслах проще.

— С чего ты взяла, что он может доставать карточки?

— Ну, вроде бы он что угодно способен достать. — Ада замялась. Надо сказать ему. — Я хочу начать свое дело, Джино. Ты мне поможешь? Средствами. Пусть это будет заем. Я все выплачу.

Джино закурил и растянулся на кровати. Сложив губы дудочкой, он пускал кольца и тихонько причмокивал: пцу-пцу.

— Неплохая мысль, — произнес он наконец. — Но надо бы обсудить это с профессиональных позиций.

— Конечно. — Ада быстро прикинула в уме: наверное, Джино хочет процент повыше. Прибыль от чулок они делят пополам — по крайней мере, он так говорит. А за карточки он хочет получить больше, учитывая степень риска. Или долю в бизнесе. — Ты можешь стать партнером. Я не против. Я знаю, как наладить дело. Не беспокойся.

Джино смотрел, как серые кольца тают в воздухе.

— М-да, — заговорил он медленно, с хрипотцой, — собственно, я не это имел в виду.

— Что тогда?

— Эти субботние вечера. Слепой случай, верно?

— Не понимаю.

— Ты никогда не знаешь, кто тебе подвернется. А такие красивые женщины, как ты… И что ты делаешь, когда меня нет рядом? С кем и о чем толкуешь? Я подвергаю себя риску.

— Никого нет, Джино. Только ты.

— Но как я могу быть в этом уверен?

— Даю слово.

— Твое слово ничего не значит. Где гарантия, что я у тебя один?

На что он намекает? На нее нельзя положиться? Ада почувствовала, как в ней закипает гнев.

— Тебе придется поверить мне, Джино.

— Почему бы не платить тебе задаток? — Он затушил сигарету, сгреб пепел в пепельнице горкой.

— Задаток?

— Энную сумму каждую неделю. И ты резервируешь себя только для меня.

Скарлетт была права. Ада думала, что у нее появился возлюбленный. Но он был ее клиентом, постоянным клиентом. Клиентурой. Что ж, эта игра для двоих, не так ли? Если ее берут в содержанки, то пусть и цену назначают ей под стать.

— Сколько?

— Десять фунтов.

Ада покачала головой.

— Это щедрое предложение, Ава. У тебя опасный бизнес. Стоит подумать о защите.

Верно, клиенты бывают и с вывертами, извращенцы и психи. От Скарлетт она слыхала, что не всем девушкам удавалось от них отвертеться, и у нее самой случались неприятные моменты. Ада всегда была осторожна, но от везения тоже многое зависело. Она должна сберечь себя для Томми. Что ему проку от нее мертвой? С другой стороны, деньги тоже нужны, чтобы обустроить дом для ее мальчика. Задешево такое не сделаешь, а у нее надежда только на себя.

— И еще одно, — продолжил Джино. — Я хочу встречаться у тебя на квартире.

— Чем плох «Смитс»?

— Пора сменить обстановку.

Всего один раз в неделю, объясняла Ада хозяйке, по субботам. Джентльменов не принимать. Джино — ее жених. Что за имя такое? Не желаю связываться с итальяшками. На ночь он не останется. После десяти никаких джентльменов, женихи они или нет. Домовладелица тоже была когда-то молодой. Хотя десять, это, пожалуй, рановато. Ада не доставляла ей ни малейших неприятностей. Исправно платила за квартиру, никогда не шумела, не нарушала установленных правил. Не то что Скарлетт, к той в подвал гости шастали бесперебойно. Или так называемая ясновидящая со второго этажа, к этой клиенты являлись в любое время суток. Выпихивать жениха в десять вечера слишком жестокосердно. Самое позднее в одиннадцать. Прекрасно. Но мне придется повысить квартплату, чтобы покрыть издержки. Издержки? На тот случай, если меня оштрафуют за то, что я содержу бордель.

— Нет, ну что вы. В моей жизни есть только один мужчина, и зовут его Джино Мессина.

— Рада это слышать. Но плату я все равно увеличу, — упиралась хозяйка. — На четыре фунта в неделю.

— Четыре фунта? Но это больше чем вдвое!

— Придется вам трудиться еще усерднее, — не без ехидства ответила хозяйка, — с вашим Джино.

— Вы не за ту меня принимаете. — Ада начинала выходить из себя. — Я работаю в «Лайонз». У меня нет таких денег. — На языке вертелось это грабеж, но Ада сдержалась. Пригрозить полицией она побоялась, а вдруг они и ее привлекут.

Последнее слово осталось за домовладелицей:

— Мы еще посмотрим, чем закончится это жениховство.

Снег растаял, вода с улиц схлынула, небо из серого стало синим. Пылинки плясали в апрельском воздухе, вспархивая с шкафов и плинтусов. Весенняя уборка назрела. Ада не запускала свой дом, держала его в чистоте для себя и Томми. Мальчик подрастал. Будет нелегко отыскать его сейчас. Шесть лет — долгий срок. И потом, Ковент-Гарден, подходящее ли это место для воспитания ребенка? Здесь много грубой публики, рынок и пабы, открытые всю ночь, и девушки, что дежурят на Шафтсбери-авеню и на перекрестке «Семи циферблатов» за актерской церковью. С другой стороны, удобное расположение, до работы два шага, и торговцы на рынке знали Аду и в конце дня никогда не отказывали взвесить морковки или цветной капусты, даже в нарушение профсоюзных правил.

Ей не нравилось присутствие Джино в ее квартире. Он располагался как у себя дома, и Аде казалось, что это уже не ее жилье. Снимал ботинки и шлепал по полу в серых носках, ставил чайник без спроса.

— Это стоит денег, — напоминала Ада.

— Я пью чай когда захочу, — парировал он. — Кстати, не забывай, кто оплачивает твои счета.

Он настораживался, когда узнавал, что она ходила куда-нибудь без него, пусть даже прогуляться с другими официантками после работы.

— У меня повсюду шпионы, — говорил он и проводил ребром ладони по шее.

Не зря ли она польстилась на его фунты, задумывалась Ада. Не лучше ли было прежде, когда она жила сама по себе и своим умом? Но теперь она не знала, как выбраться из этой ситуации. Ладно, Джино утихомирится, когда перестанет в ней сомневаться.

— А кроме того, — заметил Джино, — здесь сыро. У меня есть недвижимость. Аренда в Мэйфейре. Я выделю тебе квартирку, приличную, на Стаффорд-стрит или Шепард-стрит. Возможно, там у тебя будет соседка, но компания — это же хорошо, не придется скучать одной.

Ада предпочитала жить без соседки. Может, ее квартирка и смахивает на каморку, но это ее дом. Переезжать она отказывалась.

— Спасибо, но мне и здесь неплохо.

— По-моему, ты не понимаешь, Ава, — настаивал Джино. — Девушка в полном одиночестве. Подумай, сколько опасностей тебе грозит.

Стаффорд-стрит. Там дорого. Вдвое дороже, чем она платит здесь, хотя хозяйка и дерет с нее немилосердно. Нет, Мэйфейр ей не по карману, какие уж там сбережения, скорее, увязнешь в долгах.

— Гляди в оба, — предупредила Скарлетт. — Он вот-вот начнет тобой торговать. Сперва-то они все такие ласковые, заботливые.

— Кто «они»?

— Ох, детка, до чего же ты еще желторотая. Сутенеры. Крутятся вокруг девушек, золотые горы обещают, а потом жах — и закрутят гайки, и заставят работать на себя, да еще запретят с нами, другими девушками, якшаться.

— Джино так не поступит.

— Помяни мое слово, он — сутенер. Мы выбираем себе красавчиков, не они.

— Но я не проститутка.

— Точнее и не скажешь. Ты — любительница. А потому мне ты не конкурентка.

Джино не такой. Он просто мрачноват немного. Наверное, ревность гложет.

Той весной Аде было тоскливо. Мать держала слово, отказываясь с ней видеться, несмотря на то что Ада наведывалась на Сид-стрит по меньшей мере раз в месяц. Она написала братьям и сестрам, пригласила в гости, но те не откликнулись. Рядом не было никого, кто бы волновался, что она опаздывает домой к обычному часу. Никого, кому бы сообщили, если ее сбросят с пирса. Никого, кто востребовал бы ее тело, выловленное из реки. Разве только заведующая заявит в полицию, что она пропала, прекрати Ада появляться в чайной. Хотя вряд ли. Девочки в «Лайонз» часто бросали работу без предупреждения, просто исчезали, и заведующая сочтет, что Ада поступила так же. Ада проснулась рано. Где-то плакал ребенок, громкий пронзительный крик; звук накладывался на тарахтенье повозок по брусчатке и перебранку торговцев, приступавших к работе затемно. Ребенок явно вымотался от плача и только ритмично, монотонно завывал: уа-уа. Ада закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти личико новорожденного Томаса, услышать его слабенький плач. Она забыла, как он выглядел, это было так давно. Плакал ли он? Он спал, такой спокойный младенец. Устал, бедненький, рождаться. Наверняка он приложил немало сил, чтобы выйти на свет.

Джино сказал, что его приятель нашел способ подобраться к карточкам. Одежда. Хлеб. Сахар. Жизнь была тяжелее, чем до войны, не хватало всего. Ада запросто сбывала карточки, отдавала деньги, получала свою долю, делала заказ на следующую неделю. Это был постоянный заработок, позволявший откладывать чуть побольше — для ее мастерской и Томми.

— Как бы это сказать, Джино… — Прижавшись к нему, Ада поглаживала кончиками пальцев его шею. — Выходит, с карточками я больше всех рискую, потому думаю, заслуживаю большего.

— Не жадничай, Ава.

— Я и не жадничаю. Просто мое участие в деле могло бы быть посерьезнее.

— То есть?

— Ты, я и твой приятель, мы могли бы организовать партнерство. — Ада старалась не показать, как она волнуется. — Он поставляет, я продаю.

Одежду, платья. И не на улице, но в помещении ателье. Разве ты не этого хотел? Чтобы я была при мастерской.

Он оттолкнул ее руку, взял сигарету и закурил, лежа на спине и затягиваясь с нарочитой неторопливостью.

— Сдается, ты не ухватываешь сути деловых отношений, — сказал он, дымя сигаретой. — Даже не знаю, как тебе объяснить, чтобы до тебя наконец дошло. — Повернувшись на бок, он стряхнул пепел на пол. Не в пепельницу, стоявшую рядом, но специально чтобы показать, кто в доме хозяин. — Ладно, представь, что я и мой приятель владеем огромным универмагом. — По тому, какой твердой стала его грудь, как напряглись мускулы, Ада поняла: он не согласится. — Многоэтажным, — продолжил Джино, — с кучей отделов, с самыми разными товарами. А ты — одна из наших работниц. Скажем, в галантерейном отделе. Ты способная, Ава. Так что ты, наверное, даже начальница в этом отделе. Принимаешь заказы, расплачиваешься в срок. Но повысить тебя до партнерства? — Он затушил сигарету, воткнув ее в середину пепельницы. — Нет, это тебе не кооперативная лавка, это бизнес.

Он резко поднялся, спустил ноги с кровати, оделся и ушел. Она слышала его шаги на лестнице, а потом тихий стук входной двери. Давай без дураков, Ава. Здесь я решаю, а ты не лезь куда не просят.

Незабудки. Васильковая синь. Ада хмыкнула, взглянув на цену.

— Уж я тебя знаю, Ада, — продавец побарабанил средним пальцем по ладони, словно отсчитывал карточки, — цена самая что ни на есть справедливая.

На стенку своей лавчонки он прикнопил фотографию принцессы Маргарет. Принцесса сидела, одетая в платье с затейливым облегающим лифом и длинной, ниспадающей волнами пышной юбкой.

— Органза, — пояснил торгаш, — не что-нибудь. — Он пошуршал тканью, разгладил рулон. — «Новый силуэт», так это у них называется. Но если это годится для таких, как она, — он кивнул на фотографию, — то таким, как ты, Ада, тем более сгодится.

Она собиралась продать карточки девочкам на работе, а деньги отложить для Томми.

— Конечно, при этой чертовой карточной системе, — бурчал торгаш, — никто не хочет чересчур модничать. Но только не эта публика, им плевать. — Он задрал нос, изображая королевскую особу.

Если придержать карточки, ей хватит на ткань. Она ни разу не спросила Джино, где его приятель берет эти карточки, а торгаш на Бервик-стрит ни разу к ним не присмотрелся. Три ярда на юбку. Полтора на лиф. Плюс подкладка. Нитки. Молния. И прочая мелочевка.

Пока продавец отрезал ткань, Ада внимательно разглядывала принцессу Маргарет. На груди две полоски ткани внахлест, рукава реглан. Управиться с юбкой много проще. Сперва Ада смастерит подкладку, своего рода черновик платья. Органза — слабая ткань, за ней нужен глаз да глаз. И начнет в выходные с утра, когда светло.

— Шьешь себе новый наряд? — Джино, прищурившись, наклонился к машинке: — «Науманн». Что-то иностранное. Немецкое.

Обычно по субботам к приходу Джино Ада убирала машинку, но та была тяжелой, громоздкой, да и прерывать работу не хотелось. Аде и в голову бы не пришло, что Джино заинтересуется ее швейной машинкой.

— Выходит, «Зингер» недостаточно хорош для тебя? — продолжил Джино.

Какое ему дело, сердито думала Ада. Ему ли критику наводить? Она пожала плечами.

— Где ты ее взяла?

— Какой ты любопытный, — легким, игривым тоном ответила Ада, органзовым тоном.

— Не желаю иметь дела с врагом, потому и спрашиваю.

— Ты и не имеешь. — В голосе Ады звякнула сталь. Она надеялась, Джино поймет намек и угомонится.

— Где ты ее взяла? — Он крепко схватил ее за руку.

Это его совершенно не касается. Почему он цепляется к ней?

— Кто тебе дал машинку?

— Джино, мне больно!

— Говори же!

— Ну, если ты настаиваешь. — Джино ослабил хватку, и Ада выдернула руку. От его пятерни останется синяк, и под рукавом рабочей формы его не спрячешь. Она шумно выдохнула. — Если тебе так интересно, мой брат привез ее с войны. Он был в Германии. — На Аду вдруг нахлынули воспоминания. — Купил ее за пять сигарет. Несчастная немчура. Брат рассказывал, что они там дошли до ручки. Продавали все, что у них было. Даже своих дочерей. Но машинка хорошая.

Джино стоял спиной к окну, лицо его было в тени, просто темный овал.

— Где в Германии? — спросил он.

— В Мюнхене. Он был в Мюнхене.

— Он что, американец, твой брат?

— Нет, конечно.

— Но в Мюнхене были американцы.

— Да? — Ада задумалась на секунду. — А может, и не в Мюнхене, а где-то еще. У меня всегда было плохо с географией.

Джино приблизился к креслу, уселся:

— Зато со многим прочим у тебя все отлично. — Он похлопал по колену, подавая сигнал Аде: садись. — Видишь ли, — его ладонь ползла вверх по Адиной юбке, — я знаю кое-кого, кто бывал в Мюнхене в конце войны. В городишке рядом с Мюнхеном.

Ада убрала его руку:

— Знаешь? — Голос изменил ей, прозвучал слишком высоко и тонко. Ада взяла паузу, чтобы собраться. — Так вот откуда тебе известно про американцев. — Она изучала его лицо, темные глаза, тяжелый взгляд, изгиб губы, бороздки на коже. — Что он там делал?

— Он же деловой человек, — ответил Джино и добавил: — Армейские поставки. — Внезапно Джино рассмеялся: — Насчет запчастей не беспокойся, — он показал глазами на швейную машинку, — достану в любой момент. Если, конечно, они тебе вообще понадобятся. — Он спихнул Аду с колен, шлепнул по заду.

Лиф сидел как влитой, гладкий, блестящий. Цвета незабудок. Ада сделала пару подкладок под мышки: обидно будет испортить ткань пятнами пота. Мастерила подмышечники и вспоминала бедную Анни, повариху Вайтеров. Где она сейчас? Наверное, ютится в какой-нибудь мюнхенской каморке. Ада старалась не думать о том времени. Но между ней и Анни было что-то вроде дружбы. Они ни единым словом не перемолвились, однако понимали друг друга. Без Анни она бы не выжила. Кухарка ее жалела, а может быть, даже и любила.

Ада встала на цыпочки и начала кружиться, быстрее и быстрее, и юбка разлеталась все шире и шире, как кольца Сатурна. Это платье вернуло ей женственность, дало свободу, побуждало танцевать и выделывать пируэты, побуждало быть. И Ада возносилась куда-то высоко, к облакам, небесное существо, сотканное из радости и света. Она упала в кресло, выждала, пока голова перестанет кружиться. Надела туфли, все те же босоножки, что она носила с кобальтовым муаром. Синий цвет приносит ей удачу.

Цок-цок. Трафальгарская площадь. Пэлл-Мэлл. Хеймаркет. Пикадилли. Органза взвивалась и трепетала, будто ангельские крылья, когда Ада поворачивалась, мягко выгибая талию. Она замечала взгляды мужчин, сладострастные, завистливые. Война закончилась. Она выжила. Еще некоторое время она будет подыгрывать Джино, но скоро от него избавится. Не для того она пережила заключение в Дахау, чтобы снова стать пленницей в своем собственном доме. Она хотела свободы, хотела парить, танцевать в темно-синем небе вместе с луной.

Джино сказал, что его поставщик не прочь встретиться с ней, поговорить о деле. Сказал и подмигнул.

«Дом Воан», подумала Ада.

«Кафе Рояль». Она не была здесь с довоенных времен. Джино избегал этого места. Нет номеров, смекаешь? Встреча была назначена в ресторане. Ада заранее приготовила шестипенсовик на случай, если она придет раньше, а в «Рояле» такая же канитель, что и в «Смитсе». Выпьет шампанского в ожидании Джино, вино будет деликатно пощипывать ей язык и мягко щекотать нос, пока она сидит в позолоченном кресле в окружении зеркал, теряясь в собственных отражениях.

Он был уже там, разговаривал с другим мужчиной, развалившимся в кресле, галстук болтается, верхняя пуговица рубашки расстегнута. На носу маленькие круглые очки. Коротко стриженные волосы зализаны назад.

— Вот она. — Джино поманил ее пальцем.

Мужчина повернул голову. За очками очень светлые, белесые глаза. Цвета утиного яйца, подумала Ада, и кажется, что они прозрачные. Она ужаснулась. Станислас. Ошибки быть не может.

— Познакомься со Стэнли, Ава.

Ада застыла, когда он неуклюже поднялся, опираясь рукой о кресло, но рука подогнулась, он толкнул стол, бокалы зазвенели. Он смотрел мимо нее пустыми, остекленевшими глазами.

— Это Ава Гордон, — сказал Джино.

— Ава Гордон. «Инвергордон»[65]. Рад познакомиться, — произнес он заплетающимся языком и рухнул обратно в кресло. Попытался сфокусировать взгляд, но помешали отяжелевшие веки, и он уронил подбородок на грудь.

Станислас. Верно, она изменилась: худая блондинка в очках, но не до неузнаваемости же. Однако он не узнал ее. Слишком пьян. Значит, теперь он зовется Стэнли. И заграничный акцент куда-то испарился. Глаза те же, но веки покраснели и распухли, лицо в морщинах. Семь лет назад, когда она видела его в последний раз, на морщины и намека не было. Растолстел и постарел, возраст его не красил. Но, и более Ада в этом не сомневалась, тогда в Мюнхене точно был он — в надвинутой на лоб шляпе, с поднятым воротником. Ей не померещилось. Ладони у нее стали липкими, ее прошиб пот. Успокойся. Притворяйся. Веди себя как обычно.

Джино подал знак официанту:

— «Манхэттен» для меня, «Розовую леди» для мадам.

Ада предпочла бы шампанское, но ее не спросили. Когда напитки принесли, Джино обратился к Аде:

— Ава, — он поднял бокал, — сегодня нам есть что отпраздновать.

— Да?

— Твой корабль прибыл в порт, так сказать.

— Правда? — Ада знала, что она сейчас услышит. Джино намерен вложить деньги в ее мастерскую. Он и Стэнли. Но она уже не хотела их денег. Ее захлестывала паника. Притворяйся, велела она себе, притворяйся, что не знаешь его. Нужно собраться с мыслями. — И ты расскажешь мне, в чем дело?

— Не спеши. — Джино держал во рту незажженную сигарету, и та подскакивала, когда он говорил. Он смотрел на Аду в упор, без улыбки: — Я возлагаю на тебя большие надежды.

Голова Стэнли едва не уткнулась в стол, он вздрогнул и резко выпрямился. Он был сильно пьян.

— Так расскажи, — попросила Ада.

— Погоди немного.

Джино взял спички, закурил и затянулся так глубоко, что сигарета сгорела почти наполовину. При этом он не сводил с Ады глаз.

— Ты сегодня невероятно очаровательна, должен заметить. На тебя заглядываются. — Он повернулся к Стэнли: — Я тщательно выбираю моих девушек. Только самые лучшие. — стряхнул пепел в пепельницу, усмехнулся криво: — Ты поведешь себя умно со Стэнли. Это в твоих же интересах, Ава.

— О чем ты? — Ада покосилась на Стэнли — Станисласа, — тот кивал как заведенный и ухмылялся. Неужели он узнал меня?

— Он и я, — отчеканил Джино, — мы инвестируем в тебя. С нами ты далеко пойдешь.

— Вишь, — Стэнли уперся локтями в стол, — ты в деле. — Он поднял полусогнутую руку, указывая пальцем на Аду: — Это прям как брак в чертовой Кане[66]. — Он брызнул слюной, утер рот рукавом и опять уставился на нее из-под нависших вялых век, глаза мутные, сонные. — Ты превращаешь воду в вино. Металл в золото. — И умолк, уронив голову набок.

— Карточки в вещи. Грязные деньги в чистые, — продолжил за него Джино. — Сегодня вечером ты кооперируешься со Стэнли и получаешь все, что хочешь, твоя взяла.

— Кооперируюсь?

— Не разыгрывай невинность, Ава. Тебе это не идет.

Скарлетт ее предупреждала. У Ады ломило виски.

— Пойдешь сегодня со Стэнли. — Джино не говорил, приказывал. — Сделаешь все, что он пожелает. Тебя ведь беспокоит твое будущее?

— Нет, Джино, нет. Я с тобой.

— Ты со мной по субботам, — отрезал Джино. Его пухлую физиономию перерезал оскал, глаза смотрели жестко, угрожающе. — Но остальные ночи проводишь с теми, на кого я укажу.

— Нет. — Ада резко встала, едва не опрокинув бокалы.

Джино схватил ее за руку и силой усадил обратно:

— Ты мой подарок ему. Награда от меня за преданность. — Он вонзил большой палец в запястье Ады, будто намереваясь сломать эти мягкие косточки. — Отныне ты часть моей семьи. Не преподать ли тебе урок послушания?

Ада вскрикнула от боли. Скарлетт была права, как всегда. Он торгует ею. Подарил ее Стэнли, точно бутылку дешевой шипучки. Слова, слова. Ей надо вырваться из лап Джино. Она пока не придумала, как она от него ускользнет, но найдет способ. А Станислас? Он не узнал ее. Она его бросит по дороге.

— Будь хорошей девочкой, — закончил Джино, — иначе кому-то не поздоровится.

Он встал, поправил галстук и вышел из зала. Стэнли дернулся в кресле, наклонился к Аде:

— Мы с Джино… — Язык у него по-прежнему заплетался, взгляд оставался стеклянным, бессмысленным. Он скрестил пальцы и помахал ими перед лицом Ады: — Мы во как близки. Как братья. Мы давно стакнулись. Еще до войны.

Ада сидела оцепенев. Станислас. Здесь, в Лондоне. После стольких лет.

— Лондон. Париж. Бельгия, — бубнил он. Ада стиснула бокал. — Вряд ли ты бывала в Париже, а? — Стэнли хохотнул, допил свой виски, жестом подозвал официанта. — Мы отлично проведем время, ты и я. — И, не дожидаясь ее ответа, бросил: — Допивай.

Бежать, сейчас же. Он слишком пьян, не догонит. Ада поднялась, повернулась, готовая рвануть прочь.

Джино стоял в дверях, наблюдая.

Из ресторана Стэнли выводили под руки. Сначала метрдотель, потом швейцар. Стэнли спотыкался и едва не падал. На улице он еще ниже спустил узел галстука, широко распахнул пиджак и закинул руку на плечи Ады. Кое-как они двинулись с места, а поскольку Стэнли еле волочил ноги, Ада поневоле тащила его на себе.

— Не поехать ли вам домой? — сказала Ада, когда они приблизились к вокзалу Чаринг-Кросс. — Вы немного расклеились.

— Мой дом там, где ты. — Он говорил медленно, с усилием, словно чревовещатель. — Я тебя не брошу здесь. Ты моя. На эту ночь.

Вокзальные часы показывали половину десятого, смеркалось, лучи усталого солнца окрашивали небо в густые сине-фиолетовые цвета. В воздухе еще не похолодало, и Аде было жарко в ее новом платье, зря она не сделала рукава покороче.

Вцепившись ей в плечо, Стэнли тяжело навалился на нее. Ада умаялась его тащить. Сделай она шаг в сторону, и он растянулся бы плашмя на асфальте. И тогда она сбежала бы. Пусть его подберут полицейские, в камере протрезвеет. Она попробовала разжать его пальцы и сбросить руку со своего плеча, но это оказалось непросто. Ада резко дернула плечом, но Стэнли вцепился в нее еще крепче и ударил ее кулаком в грудь. Ада охнула. Каким бы пьяным он ни был, тягаться с ним ей не по силам. А Джино? Он все еще следит? Что он сделает, если она не подчинится приказу? Джино — крупный, сильный, и он знает, где она живет и где работает. Он отыщет ее на раз. Придется переехать. Найти другую квартиру. Иначе кому-то не поздоровится, так он сказал. Ох не поздоровится.

Лестницу они одолели с трудом. Когда наконец вошли в комнату, Стэнли тут же упал на кровать. Ада вскипятила воду и, сидя в темноте и глядя, как поднимается и опадает его грудь, отхлебывала чай мелкими глотками. Удрать прямо сейчас? Найти Скарлетт? Она подскажет, как быть дальше.

Стэнли похлопал ладонью по кровати:

— Иди сюда, Ава. — Язык у него плохо ворочался. — Давай пообнимаемся.

Надо бежать. Спасаться.

— Ну же! — рявкнул он. Пусть он и пьян, но угроза в его голосе слышалась отчетливо. — Или я скажу Джино.

Джино платит тебе за это. Они загнали ее в ловушку. Ада направилась к кровати, медленно переставляя ноги.

— Хорошая девочка, — пробурчал Стэнли.

Ада сняла платье, аккуратно повесила его на стул.

— Я много чего повидал в жизни, — бубнил Стэнли, — но таких красоток никогда.

Она легла рядом с ним. Джино морочил ей голову, когда говорил, что они помогут ей начать свое дело. Не мастерскую он имел в виду. Он предназначал ее для этого промысла. И где она теперь? Бок о бок со Станисласом. Только теперь он зовется Стэнли. Свой парень Стэнли. Не граф Станислас.

— Конечно, хорошо, что война закончилась, — сказал он, растягивая слова. — Но, понимаешь, война меня подстегнула, дала мне шанс, вот ведь как.

Вялый меланхоличный голос набравшегося мужчины. Сколько раз она это слышала! Им необходимо выговориться, всем, даже Стэнли. Поведать, что с ними произошло. Станислас. Стэнли. Кто он на самом деле?

— Что ты делал во время войны? — Она помнила, каким он был в Намюре, его тень в дверном проеме. Помнила его мюнхенского: низко надвинутая шляпа, поднятый воротник. Но что было между Намюром и Мюнхеном? Другого случая выяснить ей не представится.

— У меня был желтый билет, — ответил он. — Переболел ревматизмом, когда был совсем сопляком.

— Неужели? — откликнулась Ада. Будь с ним поласковей.

— Да-а, — протянул он. — Меня списали. А я был бы не прочь повоевать.

Ада чувствовала, как сердце колотится у нее в груди, и надеялась, что Станислас не услышит этого стука.

— Чем же ты занимался? — выдавила она.

— Делами. — Он постучал себя по ноздре. Дела, Ада, дела.

— Выходит, обошлось без приключений? — Ада по опыту знала, как быстро меняется настроение у пьяных, в любой момент ему надоест рассказывать. Надо задавать вопросы. Она должна знать.

— В общем да. — Он приподнялся на локте, от него несло виски. — Хотя я оказался в Бельгии, когда туда вошли немцы. Пришлось подсуетиться.

У Ады кровь прилила к вискам, она сжала кулаки. Подсуетиться. Вокруг нее рвались бомбы, кожу саднило от гари и пыли, когда она носилась по улицам одна в поисках убежища. Ее жизнь рухнула, а он всего-навсего подсуетился.

— Правда? — глухо переспросила она.

— А то. — Стэнли закурил и улегся на спину, закинув руку за голову. — Это было в Намюре, между прочим.

Ей хотелось схватить его за плечи и встряхнуть так, чтобы у него язык застрял в гортани и мозги прилипли к черепу. Хотелось завопить: Не узнаешь меня? Намюр, между прочим, будто ничего и не было.

— Удалось сесть на последний паром, — продолжил Стэнли. — Едва успел, впритык.

— Намюр далеко от моря.

— Мне повезло. Я везучий парень, Ава, уж поверь. Последний поезд. Последний паром. Последний шанс всегда мой.

Дым от его сигареты то рассеивался, то сгущался в темноте. Аде чудилось, что над ней парят призраки.

— Многим дурачкам не удалось. Беженцам. Толпились на причале, умоляли. Они бы свою бабушку продали, лишь бы выбраться оттуда.

Я не выбралась, думала Ада. Ты не спас меня. Ты даже меня не узнал.

— Жизнь никого не балует, Ава, детка, — рассуждал Стэнли. — Если у тебя нет денег или смекалки, почему кто-то должен тебе помогать? Каждый сам за себя. Таков мой девиз.

Алкоголь сделал его разговорчивым, прилив энергии перед полным упадком сил.

— Ты был там один? — Ее била дрожь. Если Стэнли заметит, она скажет, что замерзла лежать голышом.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто так, из любопытства.

Он затушил сигарету, выдохнул остатки дыма, распространяя горьковатый запах.

— Была одна безмозглая шлюшка, навязалась на мою шею. — Он лежал, глядя в потолок. — Я мог бы на ней подзаработать, да осечка вышла. Еле от нее отделался, оставил ее в Намюре. Толку от нее все равно никакого. Кстати, — он повернулся к Аде, — ты на нее слегка похожа. Смешно, да?

Сволочь. Бросил ее. Ему было наплевать на нее. Всегда. Безмозглая шлюшка. А теперь он не узнал ее. Потому что ему было настолько наплевать, что он тут же выкинул ее из головы и, наверное, ни разу о ней не вспомнил.

— Ну а ты, Ава? — Стэнли заметно расслабился. — Что ты делала во время войны?

Ада вскочила с кровати, подошла к окну. Ночное небо было ясным, и она разглядела Млечный Путь, пестревший за миллион миль отсюда.

— Ты не помнишь меня?

— Нет. С чего бы мне тебя помнить?

— Ада Воан.

— Где-то я слыхал это имя, — лениво отозвался он.

Ада вернулась к кровати, встала над ним:

— Я была той девушкой в Намюре. Ты привез меня в Париж, обещал, что мы всегда будем вместе, а потом бросил. В Намюре.

Он приподнялся в постели, смерил ее взглядом, холодным, презрительным.

— Правда, что ли? — Короткий издевательский смешок. — То-то я думаю, лицо знакомое. — В голове у Ады будто кружился детский волчок, перед тем как упасть. — Вот теперь я тебя вспомнил, — продолжил Стэнли. — Я малость не подрассчитал. Это французские шлюхи в Лондоне приносят прибыль, а британские в Париже ни фига. — Он явно хотел унизить ее. — Что ж, с тех пор ты кое-чего достигла. Одна из девушек Джино Мессины. Поздравляю.

Задыхаясь от гнева, Ада занесла руку, чтобы ударить его, но Стэнли ее опередил. Рывком затащил на постель, схватил за волосы, дернул, Ада взвизгнула.

— Сволочь! — выкрикнула она. Боль, злость и растерянность сменяли друг друга, слова вырывались откуда-то из самых затаенных глубин. — Я думала, ты любишь меня. Я тебе верила. Потом ты бросил меня. Почему? Ты говорил, что тебя зовут Станислас. Станислас фон Либен. Почему?

— Надо же, запомнила. Мы ведь отлично провели время в Париже, разве нет? — Он кивнул, усмехаясь: — Да, тогда я был Станисласом. У меня было много имен, все больше иностранные кликухи. И заметь, все было схвачено. Документы в полном ажуре.

Он прижал ее к кровати. Ада застыла, ненависть ледяной волной захлестнула ее. Никогда еще она не испытывала такой всепоглощающей ненависти.

— Ты бросил меня погибать. Меня и нашего сына. Его звали Томас. Томас.

— Сына? Я тут ни при чем. Никогда не забывай о резинке, — он притянул ее к себе, — ты же профессионалка. А кроме того, — он принялся целовать ее, неловко тычась мокрыми губами, обдавая запахом перегара и табака, — я думал, что такие девочки, как ты, нигде не пропадут.

Ада оттолкнула его, но он подмял ее под себя. Она пыталась вырваться, давила ладонью ему на грудь, царапала щеки. Он ударил ее по лицу и вошел в нее.

Намюр. Силком, как в Намюре. Без резинки.

Он уснул на животе, положив на нее по-хозяйски руку. Ада осторожно вылезла из постели. Стэнли не шелохнулся. Ада накинула халат, открыла дверь, поворачивая ручку так, чтобы та не щелкнула и не разбудила его, и спустилась в туалет на третий этаж.

Стэнли Ловкин. Станислас фон Либен. Теперь-то она знает ему цену, сомнений больше нет. Бросил ее под бомбами. Каждый сам за себя. Наплевал на нее. Ему всегда было на нее плевать. А она думала, что он ее любит. Ада с такой силой дернула за цепочку в туалете, что та вырвалась у нее из рук. Запахнула халат, потуже завязала пояс. А Джино. Из того же теста. Они усердно загоняли ее в капкан, теперь ей это ясно. Скарлетт права. Уж не для того ли он привез ее в Париж, а потом в Намюр? Торговля белыми рабынями? Он что, собирался завести бордель? Знал, что немцы захватят эти страны? Ein wunderschönes junges Mädchen, Herr Beamter[67]. Он обхаживал Аду, чтобы стать ее сутенером. А для чего еще? Всей этой любезностью, приятными манерами он добивался, чтобы она к нему привязалась. Как и Джино. Он и Джино. Стэнли сказал, что они давно орудуют вместе. И в Париже, и в Бельгии. Наверное, в Намюр он поехал ради встречи с Джино.

Ада вернулась в комнату. Она велит ему убираться. Прикрикнет на него, разорется: И впредь не появляйся! Не заявить ли на него в полицию? Ему светит статья. Ада подошла к раковине, налила воды в стакан. Плеснуть на него водой. Выложить ему все.

Или уйти потихоньку. Он еще долго не проснется. Ада скинула халат, сняла платье со спинки кровати, оделась. Станислас поерзал во сне. Ада замерла. Он опять затих и захрапел, из горла вырывался маслянистый клекот. Ада сунула ноги в туфли, поставила сумку на кровать и, опершись на спинку, балансируя то на одной ноге, то на другой, принялась застегивать ремешки. Станислас закашлялся, повел плечами. Ада выжидала, не спуская с него глаз.

Дрыхнет себе, будто ничего и не было. На ее долю выпало столько боли и горя, как мало кому достается, и все из-за него. Всякий раз мужчина, подумала Ада. Всегда чертов мужчина. Станислас. Герр Вайс. Джино. А если бы она разделалась с этой швалью, что тогда? Она бы принадлежала только себе самой, стала бы хозяйкой своей судьбы. Ада усмехнулась. Как же давно она не вспоминала того стихотворения. «Я капитан моей души»[68]. Да. Она — капитан своей судьбы. Сладость отмщения. Она это выстрадала. Настал их черед помучиться. Ада вспотела, подмышки едва не слипались. Она смотрела на Станисласа, на его лицо — стальное под лунным светом. Воспоминания грызли ее, в голове крики, шепоты, страх. Томас, притихший в коричневом саквояже священника. Ада одна в Дахау, голод, кожа шелушится, а ее плоть пожирает сама себя. Бомбы, падающие вокруг, взрывающиеся небеса и вой земли. Она чувствовала, как горькая желчь разливается ядом по венам и нервам. Станислас разрушил ее жизнь и жизнь Томаса. Око за око. Во рту словно тарталетка, наполненная кровью. Она избавится от него навсегда. Она, Ада Воан. Потом найдет Томми, привезет его домой и начнет жить заново.

Подхватив сумку, она на цыпочках пересекла комнату. Задернула шторы, приподнимая ткань, чтобы металлические кольца не звякнули, подоткнула края под оконную раму и расправила шторы по бокам — ни крупинки света не должно проникнуть внутрь.

Помедлила, привыкая к темноте. Стэнли храпел, рама кровати подрагивала в такт его дыханию. Ада подошла поближе — вот сейчас он вскинет руку и вцепится в нее, но он не двигался. Она ждала, считая: один, два, три. Шагнула к камину, четыре, пять, шесть, глубоко вдохнула, семь, восемь, девять. Включила газ, услышала, как он зашипел, почувствовала кислый запах серы. Взяла сумку, на цыпочках вышла, закрыла дверь и покрепче воткнула утеплительную «колбасу» в щель под дверью, чтобы газ не просочился в коридор. Десять.

Вниз по лестнице, четыре пролета, не дыша. На улицу. Ада выдохнула так резко, что поперхнулась, и у нее заломило в груди. Согнувшись, она тяжело опустилась на тротуар.

— Все хорошо, милая? — Женский голос.

— Да, спасибо. Просто запыхалась.

Встань. И уходи. Будто ничего не случилось. Иди же.

Она шла на негнущихся ногах, спотыкаясь о собственные ступни. Доковыляв до поворота с Флорал-стрит на Гаррик-стрит, Ада остановилась, оперлась о стену и перевела дыхание. Ее лихорадило. Но она была свободна, наконец-то. Может выбирать, кого захочет. Она больше не зависит ни от какого мужчины. И никогда не будет зависеть. Ни за что. Мне мир.

Часы на Стрэнде показывали одиннадцать. Еще не поздно. Приподняв бровь, швейцар «Смитса» посторонился, пропуская ее. Цок-цок в дамскую комнату. Волосы всклокочены. Ада достала расческу и тщательно причесалась: валик на лбу, на затылке, по бокам. Порылась в сумке в поисках помады, накрасила губы, почмокала. Как новенькая. Будто ничего и не случилось. Вверх по лестнице. С деньгами наготове.

Метрдотель, тот же, что и раньше, еще не покинул свой пост:

— Давненько я вас не видел.

— Некогда было. — Ада стукнула шестипенсовиком о конторку.

Метрдотель взял монету в щепотку, глянул на нее с одной стороны, с другой.

— Цены растут, — обронил он. У меня шпионы повсюду, услышала Ада голос Джино. — Молчание — золото, если вы меня понимаете.

— Не понимаю. Уже нет.

Ада решительно прошла мимо метрдотеля в бар, села на свое прежнее место, заказала «Розовую леди». Достала пачку сигарет, положила на столик, вытащила одну сигарету и покрутила ее между пальцами. Она не забыла порядок действий.

Чиркнула спичкой, глубоко затянулась, едкий дым пощипывал легкие. Коктейль она выпила в два глотка, от алкоголя горело горло.

Негромкий вежливый голос:

— Вы не прочь повторить?

Ада попыталась сфокусировать взгляд на стоявшем у ее столика мужчине в твидовом пиджаке и вельветовых брюках. Он, должно быть, упарился в таком наряде. Мужчина смотрел на нее, улыбаясь и не вынимая трубки изо рта. Он выглядел как-то очень по-домашнему. Добрый отец семейства. К такому приятно возвращаться, сидеть у камина в теплых тапках.

— Судя по всему, вам это необходимо, — добавил он. Ада видела его как в тумане и промолчала, когда он подал знак официанту: еще один. — Вы будто с привидением повстречались, — продолжил он. — Может, расскажете?

Ада покачала головой.

— Иногда это помогает, расскажешь — и становится легче. Такая красивая женщина. Грустно видеть, как вы расстроены.

— Вы меня не знаете, — сказала Ада. — Поэтому какое вам до меня дело?

— Если война меня чему-то и научила, так это тому, что нам нужно заботиться друг о друге. Я не пытаюсь вас подцепить, — словно спохватился он, — не подумайте чего дурного.

Ада рассмеялась, сердитое, злое ха-ха.

— Желаю вам приятно провести время. — Он сделал шаг в сторону. — Я лишь хотел помочь.

— Нет, останьтесь.

Он придвинул стул, сел:

— Я Норман.

— Ада. Ада Воан. — Как хорошо звучит это имя. Ада Воан. Модистка.

Официант принес ей второй коктейль и мартини Норману.

— За вас, Ада, — он поднял бокал, — пьем до дна.

Волна усталости накатила на Аду. Ей не хотелось разговаривать, не хотелось компании. Лучше бы ей остаться наедине с собой.

— Вообще-то, — пробормотала она, — я буду вам признательна, если вы оставите меня в покое.

Гримаса удивления, непонимания и обиды на его лице. Пожав плечами, он встал и удалился, не сказав ни слова. Запах его трубочного табака плыл в воздухе. «Сент-Бруно». Отец курил такой же. Крепкая штука. Наверное, хороший человек, подумала Ада, и в любое другое время она бы от него не отказалась. Почему достойные мужчины всегда появляются невовремя?

Из бара она вышла последней в четыре утра. Метрдотель держал ее под локоть, когда она спускалась вниз.

— Сегодня без шалостей, а? — говорил он. — Это не к добру. Вы далеко живете?

— Нет, нет.

Пошатываясь, она миновала швейцара. Глядя на него, метрдотель покачал головой: на сей раз без прибыли. Через тяжелые вращающиеся двери в мягкий освежающий рассвет. Лимонное солнце отбрасывало тени, а бледное, цвета топаза небо обещало дождь.

— Гроза не помешала бы, — заметил швейцар. — Очистила бы небо.

У Ады кружилась голова. Она прислонилась к стеклянной витрине магазина на углу. Волшебная легкость. Ада хихикнула, рыгнула, и ее вырвало на тротуар. Она отошла в сторонку. Рвота забрызгала туфли и подол платья. Придется стирать. Окунать платье раз за разом в крошечную раковину. Органза хотя и слабая, но характер у нее бойцовский, ее надо поприжать как следует и угостить тычками, иначе она не утонет в раковине. Каблуки подворачивались. Ада расстегнула ремешки и сбросила туфли. Подобрала их. «Босиком по тюльпанам…» — напевала про себя Ада.

На крыльце ее дома стоял полицейский, настоящий старый служака. «Старый коп на улице дежурит в воскресенье». Отец любил петь детям эту песенку, когда они были маленькими. «Жирный, краснорожий, ну просто загляденье».

Ада подошла к нему почти вплотную:

— Констебль.

— Входа нет, — преградил дорогу полицейский. — Тут летальный исход.

— И что это значит по-нашему, по-английски?

— Убийство, вот что.

— У-у-ай! — Ада моргнула. — Но я живу здесь. — Она сделала шаг назад и задрала голову: — Вон там. На самой верхотуре.

— А как вас зовут?

— Ада. — Она старательно выговорила каждый звук, ну чисто казенный оратор, казненный оратор. Ой, надралась в задницу. Ада, что за выражения! — Или Ава. — Зубы наехали на нижнюю губу. — За ваши деньги, — Ада икнула, — что душе угодно. — Ее качнуло, и она ухватилась за полицейского.

Он тут же вцепился в ее запястье:

— Фамилия?

Ада скривилась. Не очень-то он дружелюбен, этот коп.

— Воан, — ответила она. — Ада Воан.

— Что ж, Ада Воан, вам лучше проехать со мной в участок.

— Уч… часток?

Полицейский порылся в кармане. В следующий момент он уже бренчал наручниками, защелкивая их на Аде.

— Ада! — К ней бежала Скарлетт. — Признайся, ей-богу. Тебя оштрафуют, и всех делов.

Ада тупо смотрела на нее. Вдруг вспышка в мозгу, яркая, отрезвляющая. Станислас. Она оставила газ включенным. Значит, он умер.

— Я сделала это, — сказала она. — Я убила его.

Полицейский повел ее через дорогу к служебному фургону. Она села на жесткую скамью, голова у нее кружилась. Метался ли он по комнате, хватая ртом воздух, пока его легкие обугливались, а горло сжималось все плотнее? Пытался ли забраться вверх по стене, ломая ногти, чтобы перекрыть газ? И долго ли печные трубы будут вонять его плотью?

— На-ме-рен-но, — уточнила Ада.

Он получил свое. Сполна.

Часть третья

Лондон ноябрь, 1947-й

После постановления о привлечении к суду Ада долго ждала начала процесса, запертая в камере с белым плиточным полом, грязноватой побелкой и решеткой на окне под потолком. Из камеры ее выпускали раз в день опорожнить ведро и прогуляться по двору. И она уже не знала, что хуже, работа на износ в доме коменданта или тупая тюремная скука. Ее никто не навещал, даже Скарлетт; мистер Уоллис сказал, что Скарлетт могут вызвать как свидетеля, поэтому им нельзя видеться.

— Не виновна, — заявила она своему адвокату, мистеру Уоллису. Да, она сделала это, призналась во всем, но она не полезет в петлю из-за Стэнли Ловкина, не отдаст свою жизнь за его. Он того не стоил.

Мистер Уоллис был молод, с виду совсем школьник. Он шепелявил, и его «с» выходили смазанными и слюнявыми. Он облизывал губы, глотая слюну и внимательно разглядывая Аду. Это его первое дело об убийстве, но он был единственным, кто согласился защищать Аду бесплатно. На суд она явилась в тюремной одежде — серой, провисшей сзади юбке и бесформенной зеленой блузе. Ада просила принести ее собственную одежду, но мистер Уоллис сказал, что домовладелица вынесла из квартиры все, как только полиция закончила там со следственными действиями. Единственное, что у Ады осталось, — синее платье из органзы, в котором ее арестовали, но копы забрали платье в качестве вещественного доказательства. Подходящая парочка, она и мистер Уоллис. Он только-только из коротких штанишек, она в тюремном тряпье и уродливых башмаках на шнуровке. И ни намека на губную помаду.

Галерея для публики была битком, несмотря на то что на дворе стоял ноябрь. Туман на улице так сгустился, что кондукторам приходилось шагать перед автобусами во избежание происшествий. Люди валили в зал суда будто на площадное зрелище. Мать Ады должна была знать о процессе. Мистер Уоллис говорил, что об этом писали все газеты. Придет ли она, гадала Ада, простила ли мать ее. Что бы ни случилось, Ада, ты моя дочь, и я люблю тебя и в парче, и в лохмотьях. Но скорее всего, мать от нее откажется. Нет, вы ошиблись. Это какая-то другая Ада Воан. Моя Ада пропала без вести еще до войны. Разве что отец мог видеть ее с небес. Все путем, Ада, детка, мы ударили по рукам с председателем здешнего профсоюза. Этак усмехнется и подмигнет. Она думала о Томасе. Ему скоро семь. Галерея шла поверху прямо над головой Ады, и со своего места она не видела, кто там сидит. Если с нее снимут обвинение в убийстве, а мистер Уоллис говорит, что на это есть хорошие шансы, она отсидит срок и поедет в Германию за Томасом, она найдет его, непременно найдет.

Присяжные сидели справа от Ады. Двенадцать мужчин среднего возраста, судя по седине в волосах. Они наверняка не из простых, эти мужчины, у них свой дом или арендованный особняк в приличном районе. Мистер Уоллис сказал, что мужчины предпочтительнее. Женщины редко попадают в присяжные, но, бывает, они стервозничают, особенно по отношению к другой женщине. В модных шмотках и на высоких каблуках она бы запросто очаровала этих мужчин. Но сочтут ли они ее красивой в обуви на плоской подошве и зеленой тюремной блузе? Без пудры, с ненакрашенными губами? В тюрьме она, понятно, запустила волосы, и на фоне отросших каштановых корней блондинистые концы смотрелись вульгарно. Ада зачесала их за уши, а надо лбом накрутила два валика, укрепив заколками. Хотя бы спереди прическа выглядела изящно, как подобает. Нельзя раскисать. Она должна постоять за себя. Держать удар.

За день она уже три раза ходила в туалет. Мистер Уоллис предупредил ее: дело сложное. С присяжными придется изрядно поработать. Он сделает все, что в его силах, но обещать ничего не может. Судья им попался тертый, а мистер Уоллис молод и неопытен. По его словам, никто еще не применял такой способ защиты в деле, как у нее. Провокация, вот что мы им предъявим, говорил он. Только эта провокация — не одиночное сиюминутное действие, не кирпич на голову, но длинный фитиль, что горит медленно, как восковая свеча, а бочки с порохом никто и не замечает, но когда в нее упадет искра — взрыв, пламя, и всякое разумение летит вверх тормашками. Зал встал, когда вошел судья, тот же, что и на предварительном слушании три месяца назад. Он был стар, лицо как у скелета, ввалившиеся глаза, острые скулы. На кончике носа очки для чтения, руки-клешни безвольно болтаются. Не человек — труп. Не болен ли он, подумала Ада, не разъедает ли какая хворь его душу, терзает его сердце? Она обхватила ладонями деревянные перила, отделявшие место для подсудимых от зала. Большой палец прижала к перилам снизу и ощутила шероховатость дерева — следы от ногтей других людей, цеплявшихся за жизнь. Аду затошнило.

— Прошу, скажите суду свое полное имя.

— Ада… — она запнулась. — Ада Маргарет Воан. — Маргарет в честь матери.

Судебный служащий зачитал обвинение: «…в Центральном уголовном суде, корона против Ады Воан… по обвинению в незаконном убийстве Стэнли Джона Ловкина в ночь на 14 июня 1947 года…» Потолок будто стал ниже, стены напирали. Ада чувствовала себя маленькой, хрупкой, она исподволь разглядывала зал: судья на высоком сиденье, присяжные на скамьях, мистер Уоллис внизу и там же мистер Харрис-Джонс, обвинитель, с самодовольным видом, словно он уже выиграл дело. Харрис-Джонс был постарше Уоллиса, поопытнее, это сразу было видно по тому, как он раскачивался на каблуках и каким небрежным жестом поправлял мантию.

Озноб по коже, ноги ватные, ей нужны подпорки, иначе она не устоит. Теперь Ада поняла, что значит фраза «сила закона». Это не легавый, что тащит тебя в полицейский фургон, вам лучше проехать со мной, мисс, но вся мощь правосудия, когда она обрушивается на тебя и перемалывает в пыль. Ада подняла глаза к окнам, чтобы увидеть землю, и небо, и горизонт между ними, но окна находились слишком высоко, и увидела она лишь зеленоватую муть, что клубилась, подванивая сажей, по переулкам вокруг башен Сити.

— Признаете ли вы себя виновной? — спросил судья.

Ответить «да» и покончить с этим, вернуться в камеру. Но тогда ее повесят. Нет, такого подарка Стэнли Ловкину она не преподнесет. Ада поборется за свою жизнь. Ей не впервой. И она везучая.

— Не виновна, — тихо сказала Ада.

— Громче, — потребовал судья.

Звук тонул в этом зале, его нужно усилить. От диафрагмы, вспомнились ей уроки речи у мисс Скиннер. Можно выглядеть павой, но если щебечете, как воробышек, кто примет вас всерьез?

— Не виновна. — Четко, раздельно.

Судья повернулся к мистеру Уоллису.

— Не виновна в убийстве, но виновна в причинении смерти вследствие провокации, — уточнил мистер Уоллис.

— Благодарю вас. — Судья записал что-то в блокнот. Золотым пером. Такое стоит, наверное, фунт иди два. — Весьма необычная линия защиты. — Судья покосился на Харрис-Джонса. — Полагаю, вы ознакомили обвинение с законом о провокациях.

— Да, — подтвердил мистер Уоллис.

Затем судья обратился к присяжным:

— Присяжные должны решить, была ли обвиняемая спровоцирована настолько, чтобы утратить самообладание, то есть до потери разума. Как правило, — судья сделал паузу, медленно обвел взглядом присяжных, посмотрел на Аду; та, опустив голову, теребила заусенец, — как правило, о провокации заходит речь в следующих случаях. — Он поднял ладонь, широко расставив пальцы: — Первое, внезапное обнаружение растления сына содомитом. — Судья глубоко вздохнул и согнул указательный палец. — Второе, внезапное обнаружение измены жены. — Судья крепко сжал губы, загнув средний палец. — Далее, третье, незаконный арест англичанина и, наконец, четвертое, дурное поведение близкого родственника. — Последние слова он произнес на одном дыхании, почти нараспев, его голос поднимался все выше и выше, а безымянный палец и мизинец согнулись одновременно. После чего судья опять воззрился на мистера Уоллиса.

— Да, ваша честь, — отозвался защитник.

— И остается лишь одна линия защиты, самая неординарная, так?

— Да, ваша честь.

— Тяжкое оскорбление действием, так?

— Да, ваша честь.

— Что ж, отлично, — пробурчал судья; теперь он походил на старого моржа.

Присяжные смотрели на нее. Они уже ее судили. Встречают по одежке, Ада знала это лучше многих. Я было приняла тебя за клиентку, смотришься завзятой модницей. Но в тюремной робе она смотрится преступницей, и присяжные приговорят ее, не дожидаясь окончания суда. Старшина присяжных, усатый мужчина с орденскими планками над карманом пиджака. Ада больше не доверяла мужчинам с усами, Станисласа ей хватило. Она потрогала прическу, убедилась, что волосы нигде не торчат. Тем временем мистер Харрис-Джонс поднялся из-за стола; уложив в стопку папки, громоздившиеся перед ним, он обратился к присяжным:

— Обвинению в этом деле все предельно ясно. Нет ни малейших сомнений в том, что это подлое убийство с применением газа, когда жертва находилась в бессознательном состоянии. Вопрос лишь в том, имело ли место тяжкое оскорбление действием, вынудившее подсудимую утратить власть над собой, и как бы в данных обстоятельствах повел себя рассудительный человек в ее положении и с ее прошлым.

Страх. Она помнила его вкус, помнила эту тряску, словно внутри нее завели мотор. Позади Ады стоял полицейский. Она обернулась, пытаясь поймать его взгляд, выпросить щепотку сочувствия, но он смотрел прямо перед собой, и лицо его ничего не выражало.

— За аргументами, уважаемое жюри, в пользу этого тяжкого оскорбления действием, — обвинитель произносил слова медленно, отчетливо, будто говорил на иностранном языке, который никто не понимал, — нам придется вернуться лет на десять назад, к началу войны.

Мистер Харрис-Джонс обрисовал картину: Станислас фон Либен. Мерзавец и трус, несомненно. Но обошелся ли он с ней жестоко? Напал на нее или оскорбил? Обвинитель покрутил ладонью, мол, кто его знает.

— Бросил ли он ее на произвол судьбы? Либо их разлучила неразбериха военного времени и в этом нет ничьей вины?

Он разложил ее жизнь как труп и теперь производил вскрытие. Вот голова, вот ступни, толстый кишечник, тонкий кишечник. И ничего о любви или гнетущей тоске, о боли в сердце или страхе, ничего о том, какова по сути Ада Воан.

Интернирована нацистами. Тайная беременность и рождение ребенка. Герр Вайс. Годы, проведенные взаперти в маленькой комнате. Возможно, суровые, голодные годы. Маленький мальчик Томас, по-немецки имя звучит так же. По-немецки, уважаемое жюри. Потеря ребенка.

— Преследовала ли ее память о нем? И эти воспоминания довели ее до убийства? — Сарказм в голосе обвинителя.

Мистер Харрис-Джонс посмотрел на Аду, приглашая присяжных последовать за его взглядом и увидеть в ней обыкновенную злодейку, не способную отличить добро от зла.

Ловкин. Стэнли Ловкин. Станислас фон Либен. Был ли он источником ее мучений в последние десять лет, причиной ее страданий? Причиной ее падения, погружения в пучину греха и отчаяния? Оставь надежду всяк сюда входящий. Или же он был просто мужчиной, как любой другой?

— В чем, собственно, заключается пресловутое оскорбление? В том, что он снова появился в ее жизни? — Харрис-Джонс сделал паузу и не торопясь обвел цепким взглядом присяжных, никого не пропустил, а затем опять воззрился на Аду. Загородка для подсудимых доходила ей чуть ли не до плеч, ее будто посадили в клетку как дикое животное или умалишенную. — Если, конечно, это был он.

— Он, — вырвалось у Ады.

— Соблюдайте тишину, — предупредил судья.

Сердца у него нет, у этого Харрис-Джонса, рассудила Ада.

Присяжным зачитали ее признание. Я, Ада Маргарет Воан… Внизу ее подпись. Согласно показаниям полицейского, обнаружившего тело, покойный лежал на кровати в рубашке и нижней майке, но без брюк. От него сильно несло виски. Согласно показаниям следователя, единственные отпечатки пальцев, обнаруженные на газовом кране, принадлежат подсудимой, как и на оконной раме, там, где она затыкала щели занавесками, и в нижней части двери, куда она запихнула уплотнитель, оберегающий от сквозняков. Таковы факты по этому делу. Неоспоримые. Виновна в убийстве. Но применение насилия? Провокация со стороны жертвы? Тяжкое оскорбление действием?

За несколько лет без войны сестра Бригитта поправилась. Она стояла на свидетельском месте в чистом накрахмаленном апостольнике и темно-сером наплечнике поверх черной рясы, медный крестик поблескивал в электрическом освещении. Для Ады она осталась там, на континенте, в ужасе и холоде войны.

Да, Ада явилась к матушке-настоятельнице в Намюре и попросила убежища. С ее слов монахини поняли, что она потеряла мужа, Станисласа фон Либена. Оккупировав Бельгию, нацисты интернировали британских монахинь, привезли в Мюнхен и заставили ухаживать за пожилыми людьми.

Сестра Бригитта. Ее рассказ оживил воспоминания, реанимировал труп, препарированный мистером Харрис-Джонсом. У Ады мурашки побежали по коже. Она слышала грохот бомб и вопли, чувствовала запах взрывчатки и гари, и страх, от которого было не продохнуть в тот день в Намюре.

— Если бы вы отказались ухаживать за ними, — задал вопрос мистер Харрис-Джонс, — вас бы расстреляли?

— Всякое могло случиться, — ответила сестра Бригитта. — Мы не стали проверять.

— Вы даже не попытались сопротивляться?

Монахиня смерила взглядом Харрис-Джонса и, казалось, все про него поняла.

— Наше призвание — опекать пожилых и немощных, где и когда это необходимо. Наше призвание не подвластно ни политике, ни войне. Как и старость.

— Высокие принципы, — обронил Харрис-Джонс. — Удобно, когда имеешь дело с самым чудовищным режимом в истории, верно?

— Однако те, кто отказывается от принципов, скатываются в цинизм. — Сестра Бригитта смотрела на него в упор. Обвинитель первым опустил глаза и принялся перебирать бумажки на столе. Сестра Бригитта нацистов ставила на место. И какому-то пронырливому сутяге не сбить ее с толку, пусть даже он выступает от имени короля.

— Как я понимаю, по окончании войны вы не сразу уехали из Мюнхена, но задержались там на некоторое время, — продолжил допрос Харрис-Джонс. — Можете сказать почему?

— Мы не могли покинуть наших стариков. До тех пор, пока не убедились, что о них есть кому позаботиться должным образом.

— Подсудимая, Ада Воан…

— Сестра Клара, — перебила обвинителя монахиня.

— Сестра Клара. Так ее тогда звали?

— Да.

— Она работала вместе с вами?

— Да. Она не училась на медсестру, но могла выполнять менее сложные обязанности.

— И она вела себя как монахиня?

— Да, — ответила сестра Бригитта. — Разумеется.

— И нацисты так и не догадались, что она не та, за кого себя выдает? Даже вопреки тому, что она была беременна?

— Она носила рясу с чужого плеча, доставшуюся ей от монахини, которая была много крупнее. Беременность была незаметна.

— А затем она родила?

— К счастью, без осложнений. Ребенок родился ночью. Камера, где мы спали, находилась далеко от охраны, они ничего не услышали.

— Стечение обстоятельств?

— Нет, благая удача. — Сестра Бригитта улыбнулась: — Мы молились. (Ада помнила эту улыбку.) Дева Мария не оставляла нас своим попечением.

— А младенец? Что с ним было дальше?

Сестра Бригитта помедлила с ответом, взглянула на Аду. Кого она видела за выгородкой для подсудимых? О чем она думала в этот момент?

— Ребенок родился мертвым.

Нет. Его нежная мраморная кожа с пурпурными и синими прожилками — как у обложки молитвенника. Ада приподняла край полотенца, чтобы запомнить его личико. Припухшие глаза Томаса были закрыты, по бокам глубокие складки. Стиснутые кулачки прижаты к щекам. Лысое гладкое темечко, дочиста отмытое от крови и слизи. Голые плечики, худенькая шея с кое-где обвисшей кожей. Он спал.

Живой.

Он был жив. Ада помнила, как затрепетал черный орарь, лежавший в саквояже отца Фриделя, от дыхания Томаса, как раздулись его ноздри, когда воздух наполнил его легкие, как шевелилась грудь, вдох, выдох, вдох, выдох. Это было его дыхание, а не ветерок, поднятый ею, когда она защелкивала саквояж.

Сестра Бригитта окрестила его, чтобы он не попал в чистилище, и взяла Аду за руку после того, как они попрощались с отцом Фриделем:

— Да упокоится с миром его маленькая душа. Повторите это за мной, сестра Клара.

— Нет, — воспротивилась Ада. — Он не умер.

— Повторите за мной, сестра Клара, да упокоятся с миром души всех праведников усопших милостью Господней, аминь.

Нет. Томас был живехонек, крошечный удалец.

— Он был жив! — закричала Ада. — Сестра Бригитта, он был живой!

— Мисс Воан, — сказал судья, — вам пока не дали слова.

— Что произошло потом?

— Священник помог нам. Он вынес тело ребенка в своей сумке.

— Куда?

Сестра Бригитта пожала плечами:

— Мы не знаем.

— Куда он дел тело ребенка?

— Мы не знаем. Но тогда хоронили почти каждый день. Он мог украдкой подложить тело младенца в гроб какого-нибудь старика. Никто бы не заметил.

— А сестра Клара?

Монахиня опять посмотрела на Аду. С нежностью, но и с раскаянием.

— Ей было трудно с этим смириться.

— С тем, что он умер?

— Да.

— Что вы сделали?

— Послеродовой упадок сил — тяжелый период сам по себе, — ответила сестра Бригитта. — Мы не могли допустить, чтобы ей стало еще хуже. Из соображений осторожности мы решили не перечить ей.

— Лгали, хотите сказать? Позволили ей верить, что ребенок жив?

— Порою ложь служит во благо. Господь прощает эти мелкие грехи.

Нет, думала Ада, нет. Все было не так. Томас был жив. И сестра Бригитта это знала. Почему она сейчас говорит совсем другое?

— А когда она вернулась к вам в конце войны, вы по-прежнему придерживались вашей благой лжи?

— Пришлось, — ответила сестра Бригитта. — Она была в жутком состоянии. Полумертвая, полубезумная. Такого известия она бы не перенесла.

— Она пыталась найти своего ребенка?

— Да.

— Вы и тогда не сказали ей правды?

— Мы думали, будет лучше, если она попробует его найти и поймет, что это бесполезно, следов не сыскать. Эта надежда — единственное, что привязывало ее к жизни. Скажи мы, что ребенок умер, неизвестно, выжила бы она.

— Вы знали, что она лгала вам?

— О чем, простите?

— О своем замужестве.

— Я не берусь об этом судить.

— Сестра Моника сообщила вам, что Ада Воан не состояла в браке со Станисласом фон Либеном. Ее паспорт был выписан на фамилию Воан. На ее девичью фамилию. У нас имеются письменные показания сестры Моники, данные под присягой. Уважаемое жюри, — Харрис-Джонс повернулся к скамье присяжных, в руках у каждого была стопка бумаг, — пункт первый в вашем списке. Ада Воан носила не обручальное кольцо, но то, на которое вешают занавески. — Он снова посмотрел на сестру Бригитту: — Вы не могли не знать, что она лгунья. Мастерица рассказывать байки.

— Шла война, — сказала сестра Бригитта. — Все было так зыбко, ужасно. Мало ли что сделает человек, чтобы выжить. Я никого не стану за это порицать.

— Вы говорили, что были выше войны.

— Вы передергиваете мои слова. Я сказала, что старость не ведает войны.

Вот как они действуют, эти юристы. Тычут в нос фактами, но только теми, что им подходят, а потом складывают из них картинку, где все вкривь и вкось, как в зеркале на ярмарочном аттракционе, что показывает тебя то коротышкой, то жердью. Аде хотелось крикнуть присяжным: неужели вы не видите, что он делает?

— Ада Воан навещала вас, когда вы вернулись в Англию?

— Увы, нет, — покачала головой сестра Бригитта. — Я была бы ей рада.

— Позвольте спросить еще раз: вы уверены, что ее ребенок умер?

— У него не было пульса, сердцебиения, он не дышал. Младенец родился мертвым. Ни малейших сомнений.

— Выходит, Ада Воан лгала, когда говорила, что он жив.

— Она обманывала себя. Существенная разница.

— Выдумщица, — подытожил мистер Харрис-Джонс. — Никакой разницы.

Сестра Бригитта спустилась со свидетельского места, поцеловала свой крестик и вышла из зала, не взглянув на Аду. Следовало навестить ее, нехорошо, что не навестила. Но о чем бы они стали говорить? А помните, как… Что за удовольствие, что за радость оглядываться на те годы? Лишь пустота внутри и печаль.

Первый день судебного заседания закончился, и Ада вернулась в камеру. Явился мистер Уоллис с бутербродами и бутылкой имбирного пива, физиономия как у обиженного кролика.

— Ребенок был мертв. Вы мне этого не говорили.

— Я не знала, — ответила Ада. Признания сестры Бригитты звенели у нее в голове, рассыпаясь визгливым эхом. Ей хотелось биться головой о стену, чтобы вышибить этих демонов, пусть и вместе с мозгами.

— Я не могу защищать вас, если вы мне не расскажете все.

— Богом клянусь, я не знала.

— Или не хотели верить в то, что произошло, и убедили себя в обратном?

— С чего вдруг? — Голос у Ады дрогнул. — Я бы не стала.

— Не стали? — Жестокий вопрос.

Он надкусил бутерброд, и Ада смотрела, как движутся кругами его тонкие губы. Она не могла есть. Перед глазами пустые могилы и пятнистая кожа трупов, зарытых под землю. Маленький Томас лежит в гробу рядом с чужим человеком, стариком, что истратил свою жизнь и расплескал до последней капли любовь.

— Смерть. — Ада сидела, обхватив себя руками, и раскачивалась вперед-назад, вперед-назад, словно разум ее раскалывался надвое, и безнадежность вбивала клин в эту трещину. — Смерть и тьма.

— Поговорите со мной, Ада, — попросил мистер Уоллис. — Расскажите все, как было.

Ада молчала, не прекращая раскачиваться.

На следующее утро галерея для публики была опять заполнена до отказа. Ада выворачивала шею, пытаясь разглядеть лица. Может, среди них ее мать.

Мистер Уоллис предупредил ее, что обвинение будет вызывать самых разных свидетелей, буквально выстреливать ими, лишь бы представить Аду в глазах присяжных в определенном свете. Харрис-Джонс обязан доказать, что провокации не было. Скарлетт тоже вызовут, хотя Ада не понимала зачем. Скарлетт не имела никакого отношения к войне или Станисласу, она даже не слыхала о Томасе, а в тот вечер, когда умер Стэнли Ловкин, ничего не видела. Ада нервничала, она кусала бы ногти, если бы не стояла в загородке для подсудимых.

В зал вошла Скарлетт. Туфли без каблука, потертое клетчатое пальто, на голове косынка, завязанная под подбородком и ни пятнышка косметики. Ее можно было принять за кого угодно — обычная женщина, каких много.

— Скажите свое имя, пожалуйста, — начал допрос мистер Харрис-Джонс.

— Джойс Матсон.

Ада впервые услышала ее настоящее имя.

— В каких отношениях вы состоите с подсудимой Адой Воан?

— Мы с ней дружим.

— Близкие подруги?

— Ну, так. Выручаем друг друга.

— А кто вы по профессии?

Скарлетт вскинула голову и нахально уставилась на жюри:

— Проститутка. — Скарлетт не боялась представителей закона, еще чего. У Ады не хватит пальцев ни на руках, ни на ногах, чтобы сосчитать, сколько раз Скарлетт попадала в переделки и всегда выходила сухой из воды.

— Джойс Матсон — единственное имя, которым вы пользуетесь?

— Иногда я называюсь Скарлетт. Когда работаю.

— Все проститутки берут псевдонимы? — поинтересовался Харрис-Джонс.

— Кое-кто.

— А как насчет Ады Воан?

У Ады перехватило дыхание. Так вот куда он клонит, выставляет ее шлюхой. Двое присяжных уже трясли головами. Она с такими сталкивалась. Добрые христиане, чтоб их. Баптисты. Самое время напомнить им: кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень. Аде казалось, что ее швыряет из стороны в сторону, как на спиральной горке, и она с испугом ждала, что будет дальше.

— Да-а, — отвечала Скарлетт, — она называла себя Ава Гордон. Ава в честь кинозвезды, сами знаете, Авы Гарднер. (Харрис-Джонс кивнул, не перебивая.) Откуда она взяла Гордон, не знаю. Может, в честь марки джина. Ей нравилась «Розовая леди». — Скарлетт увлеклась, разговорилась: — Скарлетт из «Унесенных ветром». Вы видели этот фильм?

Харрис-Джонс заманил ее в ловушку, и она попалась. Поняв, что сглупила, Скарлетт нахмурилась, переступила с ноги на ногу.

— Вы охарактеризовали бы Аду Воан как обыкновенную проститутку?

— Не обыкновенную, — Скарлетт бросила взгляд на Аду, — шикарную. Она запрашивала больше, чем все остальные девушки в нашем районе. — Скарлетт одобрительно улыбнулась. Она гордилась Адой, гордилась дружбой с ней. — Но она же время свое тратила, не отделывалась за пятнадцать минут. Она работала в «Смитсе».

— Как я и сказал, — ухмыльнулся мистер Харрис-Джонс, — обыкновенная проститутка.

— Нет, — уперлась Скарлетт. Она раскраснелась, и Ада видела, что ее подруга заводится. — Она не стояла на улице. Не приставала ни к кому. Никогда. Она ведь не на жизнь этим зарабатывала, а на булавки. И что в этом плохого? Да ничего.

— Деньги на безделушки или на проживание, значения не имеет. Торговать своим телом, оказывая сексуальные услуги, — это проституция.

— Она была девушкой, с которой приятно проводить время, — отрезала Скарлетт. — Так и знайте. Золотое сердце. Джентльмены это ценили.

— В звонкой монете?

Седой клок волос выбился из-под прокурорского парика мистера Харрис-Джонса. В «Смитсе» он смотрелся бы завсегдатаем, подумала Ада. Вы одна? Можно к вам присоединиться? У нее было несколько юристов. И судьи тоже были. Может, и он среди них? Кто его знает, парик меняет внешность. Но он походил на тех, с кем Ада имела дело. Манерный, важный. А после ему сразу становится стыдно, и он готов свалить свои грехи на Аду, будто это ее вина, что он заявился в бар один, без жены, оставив дорогую супругу хозяйничать по дому и прикидывать, как она потратит деньжата, что отсыпал ей муж «на булавки». Но разве это не плата за ее супружеские услуги? Вот в чем хитрость брака — тут секс в законе. Чистое лицемерие. И Аду на этот крючок не поймать. Она ничем не хуже любой законной жены. Стэнли она убила не потому, что она проститутка. Ада убила его, потому что он мерзкая подлая тварь.

— В каких отношениях состояла Ада Воан с покойным?

Скарлетт замешкалась на секунду:

— Я не была с ним знакома.

— Но вы знали о нем?

— Нет, — пожала плечами Скарлетт.

— Какова была природа этих отношений?

— А вы как думаете? — огрызнулась Скарлетт.

— Спасибо. — Мистер Харрис-Джонс просмотрел свои заметки, поднял голову и уставился на свидетельницу: — Еще вопрос. Ада Воан когда-либо рассказывала вам, что она делала во время войны?

Конечно, нет, молча возмутилась Ада. Зачем? Она сроду не докучала людям своими горестями.

— Нет, — ответила Скарлетт. — Лучше оставить это в прошлом, так мы считали.

— Спасибо, мисс Матсон, — сказал Харрис-Джонс. — На этом я закончу.

Скарлетт поймала взгляд Ады, вздохнула сочувственно. Прости, голубка. Я старалась как могла. От мистера Уоллиса Ада знала, что Скарлетт вынудили давать показания, хотя она и пыталась отвертеться. И все равно Ада не понимала, зачем ее подругу притащили сюда и зачем надо было оповещать жюри о том, где и чем Ада подрабатывала.

— Я делала это ради Томаса, — крикнула Ада, — копила, чтобы привезти его домой. Но теперь вы думаете, что его нет в живых.

— Мисс Воан, — судья подался вперед, — мое терпение истощается. Позже у вас будет возможность высказаться в свою защиту. Но до тех пор вы должны соблюдать тишину, либо я удалю вас из зала суда.

У мистера Уоллиса вопросов к Скарлетт не нашлось.

Следующей на свидетельском месте стояла домовладелица и клялась на Библии Господом Всемогущим. Ада не могла простить хозяйке, что та выкинула ее вещи, а теперь она осталась ни с чем. Она всегда вовремя платила за комнату и всегда вперед. Хозяйка не имела никакого права накладывать лапу на Адино имущество. Наверняка этой грабительнице не терпелось повторно сдать жилье.

И снова мистер Харрис-Джонс:

— Вы были осведомлены о профессии подсудимой, когда сдавали ей комнату?

— Я тут ни при чем, — прищурилась домовладелица. — Бордель, это когда в каждой комнате творится безобразие, а у меня все чисто было.

— Я знаю законы на сей счет, — успокоил ее Харрис-Джонс. — Но я спрашиваю, были вы осведомлены о том, чем она занимается?

— Она сказала, что работает в «Лайонз», — ответила домовладелица. — Помнится, я еще подумала, как она собирается платить за комнату из жалованья подавальщицы. Но она каждое утро уходила в этой их униформе, и я не встревала.

— Когда вы узнали правду?

— Ну, когда она начала приводить к себе своего сутенера. Или сводника, или как его там называют.

— Стэнли Ловкина?

— Нет, другого. С иностранным именем. Негра. — Последнее слово она произнесла медленно, врастяжку и скривилась.

Вмешался судья:

— Кхм, не Джино ли Мессину вы имеете в виду?

— Ну да, а кого же еще?

Она знала, какова будет реакция присяжных. Только проститутки якшаются с черными мужчинами. Только безнравственные, опустившиеся женщины. Хозяйка нарочно это сказала. Джино не был негром. Хозяйке Ада представила его как своего жениха. Больше домовладелица ничего о нем не знала. Но врала не стесняясь.

— Почему вы решили, что между ними отношения сутенера и проститутки?

— Моя спальня как раз под ее комнатой. Кто только к ней не шастал, доложу я вам. Кровать ходуном ходила, и такие противные звуки, будто осел ревет, когда у него зуб разболится.

— Ничего подобного, — не выдержала Ада. Совести нет у этой женщины. Ада с Джино далеко не всегда занимались сексом, не каждую неделю. А теперь эта женщина намекает, что Ада принимала клиентов каждую ночь, без разбора.

— Мисс Воан, — судья грозно глянул на нее поверх очков, — очередное предупреждение. — Он кивнул Харрис-Джонсу: — Продолжайте.

— Что еще вы слышали? — спросил обвинитель.

— Ругань. Страшную ругань. Их бы и на том берегу реки услышали.

— Из-за чего они ругались?

— Из-за денег. Каждый раз. То она ему недодала, то он ей.

— Вы лжете, — крикнула Ада.

— Мисс Воан! — Судья почти рычал. — Больше никаких выступлений, иначе вас таки выведут из зала.

— Можно подумать, что эта грязная сплетница дежурила под моей дверью, — не унималась Ада, но опомнилась, когда судья сдвинул брови. — Простите.

Мистер Харрис-Джонс, наблюдавший за судьей, снова обратился к свидетельнице:

— А в ночь убийства?

— Ну… — домовладелица поджала губы, — тот, кого она привела, явно выпил лишку. То и дело спотыкался на лестнице. Я слышала, как она кричала, а потом все стихло. Даже как-то не по себе стало. Непривычно, если вы понимаете, о чем я. Кровать только слегка скрипнула. Я подумала, что они уснули. Потом слышу, она спускается в туалет, в тот, что прямо под лестницей. И больше ни звука, а потом я учуяла газ.

— И?

— Вышла на лестницу, посмотрела вверх, гляжу — под дверью «колбаса», которой она от сквозняков спасалась, да только приткнута снаружи. Я давай стучать в дверь, никто не отзывается. Я не хотела к ней вламываться. Вот и побежала прямиком в паб «Белый лев». Заставила их позвонить в полицию и пожарникам.

— Вы уверены, что с ними никого больше не было, никто не входил и не выходил из комнаты?

— Нет, — ответила домовладелица, — только эти двое. Люди как войдут, моей квартиры им ни за что не миновать. Я все слышу. Все.

Ада догадывалась, что хозяйка в очередь бы встала, лишь бы свидетельствовать против своей жилички. Что угодно, лишь бы у нее не отняли добычу. Вряд ли она выбросила одежду Ады, скорее продала, а выручку присвоила. Мистер Уоллис тряхнул головой, словно побаивался связываться с этой женщиной. Неужто не видит, что она врет? Ему надо применить какой-нибудь хитрый прием, что так любят юристы, запутать ее и вывести на чистую воду. Уоллис встал, расправил мантию тем же манером, что и мистер Харрис-Джонс. Юристы должны так делать, это придает им важности.

— Вы любите выпить? — спросил он.

— От стаканчика портера вечерком не откажусь, — ответила свидетельница. — Это помогает мне заснуть.

— Спасибо, — улыбнулся мистер Уоллис с победоносным видом. И завершил допрос.

— Они ведь не вызовут Джино, правда? — спросила Ада мистера Уоллиса во время перерыва. — Я этого не вынесу. Даже не знаю, что я сделаю.

— Они бы вызвали, да он отказался давать показания.

— Почему? — Ада понимала, что Джино никогда ее не любил, но, возможно, хотя бы капля порядочности в нем осталась и он не захотел позорить ее на людях.

— Вы не знаете? — удивился Уоллис. — Он в тюрьме.

— В тюрьме? За что?

— Получил три года за избиение проститутки в Мэйфейре.

Кому-то не поздоровится, Ава, ох не поздоровится. Должно быть, сильно он ее избил, если загремел в тюрьму на столь долгий срок.

— И как она? — спросила Ада. — Та женщина. С ней все хорошо?

— По-моему, да. Но покажись он здесь, его могли бы привлечь за извлечение прибыли аморальными средствами. И он не стал рисковать.

Ада закрыла глаза, сжала кулаки. Какой же она была дурой. Чертовой дурой.

Следующей была заведующая чайной. Принаряженная, в элегантном черном костюме и черных респектабельных туфлях. Ей хватило наглости надеть капроновые чулки, что продала ей Ада. Вот бы сейчас задать ей вопрос, чтобы весь зал слышал: где вы достали эти чулки?

Директриса подтвердила, что Ада работала официанткой под ее началом, и она недоумевала, как Аде удается снимать пусть крошечную, но квартиру без посторонней помощи и как она вообще ее нашла при нынешней нехватке жилья.

— И что вам сказала подсудимая?

— Сказала, что умерла ее бабушка и оставила ей золотое яичко.

— Вы поверили?

Директриса одернула жакет, посмотрела на Аду:

— Нет.

— По-вашему, она солгала?

— Скорее всего.

Лицемерка. Она приходила к Аде на чашку чая с бальзамином в качестве подарка. Миленькая квартирка, Ада.

Ада продавала другим официанткам капроновые чулки, сообщила директриса. Карточки на одежду. Хлебные карточки. И чего только не продавала.

— Подсудимая говорила, откуда она получает все это добро?

— Нет. — Директриса замялась. Сама она, разумеется, должна остаться незапятнанной. — Я, как вы понимаете, никогда и ничего у нее не брала, — пояснила она. — Черный рынок не для меня. — Ада открыла было рот: лгунья, но вместо слова раздался хрип. Судья нахмурился. — В заведении она торговлей никогда не занималась, — продолжила директриса, — только не в нашей чайной, не в «Лайонз».

— Вы не ответили на мой вопрос. Где она все это доставала?

— Наверное, у своего дружка.

— И последнее, — сказал мистер Харрис-Джонс. — Подсудимая когда-либо говорила вам, где она была во время войны?

— Нет. Я понятия не имела.

Она взглянула на Аду так, словно раньше никогда ее не видела. Спустилась со свидетельского помоста и зашагала по проходу. Ада разглядела затяжку на ее чулке, сзади, чуть выше щиколотки, и капельку, чтобы затяжка не расползалась, красного лака для ногтей.

Сколько еще так называемых свидетелей, думала Ада, припас мистер Харрис-Джонс с намерением исказить правду? С его подачи Аду выставляют обыкновенной алчной проституткой. Она каждую минуту ждала, что на свидетельском помосте возникнет ее мать. Моя дочь? Сбежала с каким-то красавчиком. Предательница, знать ее не желаю. Мисс Скиннер. Ада Воан? Воробышек, возжелавшей стать павой? Пустые фантазии. Ее знакомые джентльмены, которые так приятно проводили с ней время, не вступятся за нее. Выходит, я еще легко отделался. Да и что скажут их жены? Миссис Попли с подругами отшвырнут ее, как раскаленный уголек, из опасения обжечься. Понятия не имеем, кто эта женщина. Чванливые наседки. Лишь миссис Б. поручилась бы за нее. Но мистер Уоллис навел справки и выяснил, что она погибла во время бомбежки, когда в мастерскую угодил снаряд люфтваффе. Мадам Дюшан, модистка. Единственный человек, кто поверил бы Аде, кто верил в Аду. И ее разорвало в клочья.

— Осмелюсь предположить, что Ада Воан сжульничала, чтобы добыть паспорт, — вещал меж тем мистер Харрис-Джонс, повернувшись к жюри. — Вероятно, подделала подпись своего отца. Она лгала монахиням, своей начальнице, своей домовладелице. И ни разу и никому не рассказывала о том, что с ней происходило во время войны. Почему?

Почему? — едва не заорала Ада. Да потому что никто бы не стал слушать. О войне люди хотят знать только то, что их устраивает, и если твоя история не укладывается в эту схему, от тебя сразу отворачиваются. Так что лучше помалкивать.

— Женщины не умеют хранить секреты, — понимающе усмехнулся мистер Харрис-Джонс, многомудрый мужчина, беседующий с другими, подобными ему, мужчинами. — Мы знаем женщин. Щебечут без умолку. Но Ада Воан ни звука не проронила о войне. И даже о том, как она лишилась сына.

Он умолк, замерев в величавой трагической позе. Актер, подумала Ада, и больше никто, обращается с присяжными так, будто здесь разыгрывают спектакль, а они — публика. Все не взаправду.

— Какая мать, хотя бы единожды, не поведает о своем горе? Она же никогда не упоминала о сыне, которого потеряла во время войны. Смахнула эти воспоминания, словно мусор, замела под коврик. В чем же дело? А в том, господа присяжные, что ребенок был незаконнорожденным. Не этот ли факт лежит в основе провокации, якобы совершенной Стэнли Ловкином и уязвившей подсудимую до такой степени, что она утратила всякую власть над собой? И убила его. Из-за ребенка, о котором она не упоминала ни словом, к которому, как мы вольны полагать, не испытывала никаких чувств?

Харрис-Джонс выдержал паузу, набрал побольше воздуха в легкие и продолжил:

— Далее. Она хотела бы внушить вам, что жертва, Стэнли Ловкин, — не кто иной, как Станислас фон Либен, некий уроженец Венгрии, якобы послуживший причиной страданий, пережитых ею во время войны, тех самых страданий, о которых она также никогда не рассказывала. Впервые она заговорила о Станисласе фон Либене лишь здесь, в зале суда. Он — наш молчаливый и незримый свидетель. Порою подобные свидетели хотя и не дают показаний, но успешнее многих приближают нас к истине.

Он поднял папку:

— Прошу, пункт второй в вашем списке. Перед вами справка о Стэнли Ловкине: родился в Бермондси, Южный Лондон, в 1900 году и никогда не выезжал из страны.

Нашел справку, умник, вскипела Ада, у него не было паспорта, британского уж точно. У Станисласа был краденый паспорт, иностранный. Он вынудил ее сделать себе документ из предосторожности, в случае чего она бы его прикрыла, сообразила Ада.

— Это, разумеется, очередная байка подсудимой, — продолжил мистер Харрис-Джонс, — придуманная с целью обелить себя. Нет никаких доказательств, что Ловкин и фон Либен — одно лицо, и уж тем более не существует доказательств, что он вывез ее за границу, где и бросил. Если же это не выдумка, на чем настаивает подсудимая, то мы имеем дело с чем-то даже более сверхсекретным, нежели создание атомной бомбы. — Он умолк, глядя на присяжных и дожидаясь, когда они кивнут в ответ. Затем картинным жестом расправил мантию и сел.

Мистеру Уоллису придется нелегко, понимала Ада. Все будет хорошо, сказал он ей в конце дня в комнате для допросов под гулкое лязганье запираемых металлических дверей. Сохраняйте спокойствие. Правда сама выстроится потихоньку, по кирпичику. Станислас, Стэнли. Он бросил ее погибать, и ничто в нем не дрогнуло. И Ада до сих пор все это переживает, мечется, грызет себя, словно заяц в силках, — восемь долгих лет. Снова встретив Стэнли, Ада не могла наброситься на него с кулаками, от нее бы мокрого места не оставили. Не могла просто сбежать, Джино Мессина ее бы выследил. Ей пришлось терпеть, выжидая, когда удастся вырваться на свободу. Сами убедитесь, что все выйдет так, как я сказал, уверял мистер Уоллис, когда мы вызовем вас на свидетельский помост.

Ада привела себя в порядок, насколько это было в ее силах. Выпросила у охранницы губную помаду и, вымыв голову, расчесывала волосы, пока они не заблестели, а потом закрутила их на затылке и заколола. Надела поверх блузы кофту, застегнутую на все пуговицы, и оттерла с юбки пятно от подливки, чтобы юбка выглядела чистой и приличной. Поплевала на башмаки и, как могла, отполировала. Уверенность идет изнутри. Но встречают по одежке.

Она никогда раньше не произносила речь. Не говорила перед публикой. Будьте такой, какая вы есть, наставлял мистер Уоллис, и расскажите все, что знаете. С тех пор как родился Томас, Ада разговаривала с собой каждую ночь, перебирая вновь и вновь то, что с ней произошло. Но не вслух. Она никогда не рассказывала свою историю в полный голос.

Мистер Уоллис направлял и подсказывал. Давайте начнем сначала, мисс Воан. Ее голос не раз обрывался, так рвется нитка на туго натянутой ткани — непослушной ткани ее воспоминаний.

— А Томас? — спросил мистер Уоллис. — Расскажите нам о малыше Томасе.

Ада вцепилась в перила, собираясь с духом.

— Он родился мертвым или живым?

Ада редко плакала, но сейчас слезы подступили к глазам, она чувствовала, что стоит ей сказать хоть слово о сыне — и слезы хлынут ручьями. Она никогда не говорила о Томасе, даже не произносила его имени вслух до самого последнего времени, когда ей пришлось рассказать мистеру Уоллису о Томасе и обо всем, обо всем, что случилось в ее войну, в войну молодой женщины, столь непохожую на войну ее матери, — ты понятия не имеешь, через что мы прошли. Непохожую на солдатскую войну, где были герои, и калеки, и упомянутые в рапортах за похвальные действия в боевой обстановке. Ее войны словно никогда и не было. Никто не хотел о ней слышать. Никого это не интересовало.

— Я не знаю. — Ада постаралась не дать волю слезам.

— Не знаете?

Ада посмотрела на присяжных. Не сочувствие ли мелькает в их глазах? Ты могла бы быть моей дочерью. Обычной девушкой, пережившей трагедию.

— Вы когда-нибудь жили со смертью? — произнесла Ада. — Не с обычной смертью в обычное время. Но с той, что ходит за тобой по пятам каждый день, каждый час. Жить и заниматься трупами, испускающими газы, наблюдать, как сморщивается и вянет их кожа, обмывать плоть и чувствовать, что она разваливается у тебя под руками. Они слушали, сомнений не было. То, что она говорила, поднималось откуда-то из самых потаенных глубин.

— Мне было двадцать лет. Дитя. Я не могла голосовать или выйти замуж. Но я могла оказаться узницей, спать среди смертной вони и видеть во сне гниение и распад. — Она помолчала немного. — Вы когда-нибудь были там? В долине смертной тени? Не у могилы, стоя на земле, в безопасности, рядом со священником в торжественном одеянии?

Один из присяжных кивнул, когда она произнесла строчку из псалма, и пристально посмотрел на нее. Она поймала его взгляд. Затем глянула на мужчину, сидевшего слева, и обратилась к нему тоже напрямую:

— Смерть была внутри и вокруг меня. Я жила и дышала ею, таскала за собой, как мясник мешок с костями. Смерть была во мне. — Ада не отводила глаз от присяжных. — Во мне. Я носила смерть внутри себя. И я родила на фабрике смерти.

Она плакала. Носовой платок она не захватила с собой и утерла нос тыльной стороной ладони.

— Но я хотела родить, потому что это — жизнь. Хотела надеяться, жить. В том аду я хотела произвести на свет новую жизнь, живой комок тканей и волокон, крови и любви. Вы когда-нибудь нуждались в чем-то таком?

Мистер Уоллис, внимательно наблюдавший за Адой, кивнул.

— Когда-нибудь нуждались в живом существе настолько, что сразились бы со смертью? — Ада не знала, откуда берутся эти слова, разве что из любви и чувств, загнанных так глубоко внутрь, что она уже и не надеялась снова их ощутить.

— А затем? — мягко подстегнул ее мистер Уоллис.

— Томас жил. Он жил в моей душе, в моей памяти. Не проходило дня, чтобы я не увидела моего сына, не погладила пушок на его головке, не почуяла запах, что исходит только от новорожденных. Я смотрела, как он растет, я пела ему. «Прелестна, как бабочка, горда по-королевски». Я видела, как он делал свои первые шаги, слышала его первые слова. Целовала его царапины, чтобы они быстрее зажили, смазывала «ведьминым орешком» ушибы. Мой сын Томас поддерживал жизнь во мне. Я не поверю никому, кто скажет, что он умер. Он не умирал.

Она взглянула на присяжных, на каждого поочередно. На лысого мужчину в костюме, какие выдавали демобилизованным; на коренастого рыжего в твидовом пиджаке; на старшину с закрученными вверх усами и армейскими планками под серым лацканом. Она стояла с высоко поднятой головой, она держалась с достоинством. Не шлюха была перед ними, не обыкновенная проститутка. Но женщина, чья боль буравила землю у нее под ногами, женщина, которая взывала к небосводу, и никто ее не услышал. Женщина, оставшаяся в живых вопреки всему.

— А Дахау? — спросил мистер Уоллис.

— Дахау, — повторила за ним Ада. Дахау. Больше она не могла об этом молчать. Она рассказала им, какой была ее война, ее Дахау: избиения и голод, вонь, исходившая от труб, газы, сочившиеся из лагерных пор, бескрайнее, беспросветное зло, и она в этой тьме.

— Как насчет Станисласа фон Либена? Вы с ним встречались после освобождения?

— Он был в Дахау, — ответила Ада. — В городке Дахау. В конце войны.

— Что он там делал?

— Тогда я этого не знала. Лишь много позже выяснила. Он был там по делам, так мне сказали.

— Вы разговаривали с ним?

— Я заметила его. Он переходил улицу. Побежала за ним. Но он исчез в толпе. Там было много народу.

— Вы уверены, что это был он?

— Да.

— А Стэнли Ловкин? Что заставляет вас думать, что он и Станислас фон Либен — одно и то же лицо?

Ада теребила манжету на кофте, разглаживала нитку, выбивавшуюся тонкой пружинкой.

— Я узнала его, — сказала Ада. — Тот же голос, только без акцента. Правда, у Станисласа, когда он волновался, акцент пропадал, и порой он говорил как истинный лондонец. Меня и тогда это удивляло.

— Он не изменился внешне?

— Немного потолстел. Волосы поредели. Но глаза были того же цвета.

— Что-нибудь еще?

Ада переминалась с ноги на ногу. Трудно говорить такое прилюдно, особенно если вспомнить, сколько грязи вылил на нее Харрис-Джонс, но она должна доказать присяжным свою правоту.

— Да, — тихо ответила она.

— Прошу, расскажите присяжным, почему вы так уверены в том, что Стэнли Ловкин и Станислас фон Либен — одно и то же лицо?

Аде стало жарко, щеки заалели пунцовыми пятнами. Она облизала губы. Ей не хотелось произносить это слово, но мистер Уоллис сказал, что так надо. И стесняться ни к чему.

— Он был обрезан, — выдавила Ада. — Я никогда не слыхала от него о том, что он еврей. Ну, то есть, не только евреи бывают обрезанными. Но Стэнли был таким. Как и Станислас. У мужчин это не часто встречается… — Она попыталась остановиться, но слова сами соскользнули с языка: — Из тех, кого я знаю.

Старшина возмущенно пялился на нее, мужчину в дембельском костюме, которого Ада приняла за баптиста, перекосило от ярости.

Зря она это сказала, но так уж вышло. Ада глянула на присяжных:

— Я не хотела оскорбить чьи-либо чувства.

— Что-нибудь еще?

— Он говорил, что был в Намюре, когда пришли немцы, и не один, но с девушкой. Обозвал ее безмозглой шлюшкой. Это была я.

— Он вас не узнал?

— Я напоминала ему кого-то, но он не мог вспомнить, кого именно. Конечно, я изменилась. Война меняет людей. Теперь я ношу очки. И перекрасилась из шатенки в блондинку. И похудела.

— Что вы почувствовали, когда он вам это сказал?

— Он словно спустил курок, — ответила Ада. — Все эти годы в Дахау, без Томаса, моего сына, нашего сына, когда я была вычеркнута из жизни, — все вернулось. Горе, страдания. И выстрелило огнем, как из базуки.

Мистер Уоллис кивнул. Ада тяжело дышала, стискивая перила свидетельского помоста, костяшки пальцев белели на матовой коже.

— Что случилось затем? О чем вы думали?

— Он был пьян. Сильно пьян. Говорил гадости. Заявлял, что мы никогда не жили как муж и жена. Оскорблял меня.

— Как?

— Назвал потаскухой. Но только это неправда. — Ада смотрела исподлобья на старшину присяжных. — Я никогда не была проституткой. Но он меня таковой считал.

— И?

— И я подумала, что, наверное, он для того и повез меня в Париж. Чтобы зарабатывать на мне. Это похоже на правду. Джино Мессину он знал еще до войны, и в войну они тоже были заодно, но что-то там произошло, в Париже, и его планы рухнули.

— А затем?

— Я хотела сбежать, но он нашел бы меня, сам или вместе с Джино. У них повсюду шпионы, так они мне говорили. И они бы разделались со мной. И тогда я подумала: либо он, либо я. Он отключился. И я повернула газовый кран. Это был единственный способ освободиться от него и от Джино, спастись.

Вот она и опять призналась в том, что сделала. Но ведь он ее вынудил. Неужели присяжные этого не понимают?

— Разве вы не видите? Он вел меня к этому. Издевался надо мной. Он… — Ада замялась, но это нужно было сказать, — он ударил меня, скрутил. Изнасиловал. У меня в голове все смешалось, я плохо соображала.

Старшина присяжных поднял брови, мужчина в дембельском костюме поправил галстук. Судья поглядел на нее поверх очков и кивком велел мистеру Уоллису продолжать.

— Вы видели паспорт Станисласа? — спросил мистер Уоллис.

— У него не было паспорта, — ответила Ада, — британского паспорта. Были какие-то другие документы, все краденые.

Станислас и Стэнли. Одно лицо, не различить и не спутать. У Ады подогнулись колени, и она повалилась на пол, щеки залиты слезами, из носа текло. Полицейский поднял ее на ноги.

— Спасибо, мисс Воан, — поблагодарил мистер Уоллис. Он явно гордился Адой, улыбаясь ей почти с нежностью. Молодец, прочла она в его глазах. Молодец. Провокация. Медленно тлеющая провокация. Тяжкое оскорбление действием.

На следующий день Ада опять рыскала глазами по галерее для публики. Третий раз, он всегда счастливый. Но в переднем ряду сидели те же люди, что и днем, и двумя днями ранее. Мать не появлялась. И не появится. Пора прекратить ее ждать.

Настал черед мистера Харрис-Джонса допрашивать ее. Он постарается все испортить, предупредил мистер Уоллис. Такая у него работа. Ада уже рассказала, что и как с ней произошло, полностью и начистоту. Неужели этого недостаточно? Присяжные должны ей поверить. Теперь, когда они узнали правду. Убийство при смягчающих обстоятельствах. Три года. Может, четыре. Хорошее поведение.

— Дахау, — начал Харрис-Джонс. — Вы ведь не находились непосредственно в концентрационном лагере, верно, мисс Воан?

— Нет. Я работала в доме коменданта.

— И кто это был?

— Оберштурмбанфюрер Вайс. Потом на его место пришел оберштурмбанфюрер Вайтер.

— В чем заключалась ваша работа?

— Это был подневольный труд. Днем и ночью. Шитье. Стирка. Глажка.

— То есть ничего особо тяжелого?

— Вы когда-нибудь занимались домашним хозяйством? — рассердилась Ада. — Отстирывали и полоскали тяжелое льняное белье, отжимали вручную, развешивали на веревке? Гладили?

Харрис-Джонс улыбнулся насмешливо:

— Вы говорите о работе, которую в Англии выполняет любая замужняя женщина, это ее долг по отношению к мужу и семье.

— Нет, это была не такая работа. День-деньской мои руки были погружены в кипяток с бурой, а по ночам я шила и штопала. — Вряд ли мужчины в жюри присяжных ее поймут. То, о чем она говорит, немужская работа.

— Чем дольше я вас слушаю, мисс Воан, — Харрис-Джонс, по-прежнему ухмыляясь, поглядывал на жюри, — тем нормальнее представляются мне ваши обязанности.

— Я испортила себе зрение. Жила впроголодь. Почти не спала, у меня на это не было времени. И я была все время одна.

— Но по существу, вы же не голодали, мисс Воан. Вы не погибли. Вы не были в лагере. Принудительный труд, голод были уделом тех несчастных узников. Сколько их погибло в Дахау? Вы, наверное, даже и не знаете.

Бросив взгляд на присяжных, Харрис-Джонс развернулся на каблуках к Аде:

— Свыше тридцати двух тысяч установленных жертв. Тридцать две тысячи человек. А вы жалуетесь на щепотку буры и плохую еду. — И обратился к жюри: — Немцы едят много квашеной капусты. Солят ее, маринуют. Лично я это блюдо терпеть не могу, но капитан Кук брал такую капусту в экспедиции. И ни один моряк в его команде не умер от цинги. Ни один.

Опять, будто кукушка в часах, он резко повернулся к Аде:

— На вашей войне было довольно легко, не так ли, мисс Воан?

— Нет, это была тяжелая работа, тяжкий труд. А кормили меня только капустной похлебкой.

— Вы не пытались устроить побег?

— Нет.

— Почему?

— Меня запирали в комнате. На окнах были решетки.

— Вы постоянно находились в комнате? Вас не выпускали на улицу?

— Выпускали только для того, чтобы повесить выстиранное белье. И опорожнить ведро, которым я пользовалась.

— Удобная возможность сбежать, разве нет?

— Меня стерегли. Круглые сутки. — Хотя Анни вряд ли помешала бы ей, но лучше им об этом не говорить. Да и куда ей было бежать? Ее поймали бы в два счета и пристрелили.

— Вы хорошо выполняли свои обязанности?

— Когда не выполняла, меня наказывали.

— Как?

— Плеткой. Меня били.

— И вы не сопротивлялись? Не осмеливались дать отпор немцам?

— Каким образом? — ответила Ада и добавила: — Я пыталась.

— Что это были за попытки, мисс Воан?

Ада коротко выдохнула, потом жадно вдохнула.

Ладони были горячими, влажными. Резинка на поясе расстегнулась, и чулок морщился, натирая ей бедро.

— Я пыталась заразить их одежду. Надевала ее, прежде чем отдать им. Терла ее о мою потрескавшуюся кожу, чтобы это шелушение застряло в швах и в плетении ткани. Я знала, что они брезгуют мной.

— И все?

— Я вшивала розовые шипы в сборки и вставки на одежде фрау Вайтер. — Ада смотрела на присяжных: — Она носила широкие юбки и блузки, так что складок хватало. И это плохо на ней сказывалось.

Тут он рассмеялся. Харрис-Джонс смеялся.

— Видите, господа присяжные? Пока наши ребята сражались с немцами, жертвуя жизнью ради свободы, Ада Воан примеряла чужую одежду и подсыпала едкий порошок в корыто с бельем. Молодец, мисс Воан. Вы невероятно приблизили нашу победу.

Зазвонил церковный колокол, гулкое бом-бом. Звонили в храме Гроба Господня, прямо напротив здания суда. «Чем ты отплатишь нам, судейским колоколам», вспомнилась Аде строчка из песенки. Она сосчитала удары. Двенадцать часов. Судья помалкивал. До Ады доносился лишь легкий скрипучий шорох, когда судья потирал щетинистый подбородок. От толстых чулок со штампом «Холлоуэй, тюрьма Его Величества» у нее зудели икры, и она потерла ногу о ногу. На ботинке развязался шнурок. Харрис-Джонс издевается над ней, выставляет ничтожеством. Терпение Ады лопнуло:

— Все было не так. Вам не понять, что там происходило. Я была их рабыней. В их полной воле. Запертая в четырех стенах. Не с кем слова молвить. Никакой надежды на спасение. Тяжкий труд. Действительно тяжкий. Вы когда-нибудь были рабом? Были?

— Достаточно, мисс Воан. — Подавшись вперед, судья воззрился на Аду поверх очков. Он походил на ворону, когда та хлопает крыльями над падалью, отгоняя соперников от своей «законной» добычи. — Вас предупреждали много раз.

Ада проигнорировала судью, она сверлила взглядом Харрис-Джонса:

— Рядом со мной не было никого, я полагалась только на себя. Делала, что было в моих силах. А вы бы что делали на моем месте?

— Уверен, вы не жалели сил, мисс Воан. — Голос Харрис-Джонса был исполнен иронии. — Совершенно уверен.

Он полистал бумаги, вынул один лист и положил на стол исписанной стороной вниз. Скорей бы уж он перешел к вопросам о Стэнли Ловкине, с тоской думала Ада, или Станисласе, о том, какой скотиной он был.

— Не расскажете ли, мисс Воан, как вы оказались в доме коменданта лагеря?

— Не знаю, — ответила Ада. — Меня просто посадили в грузовик и привезли туда.

— Вы поехали добровольно?

— У меня не было выбора.

— Что вы можете сказать о герре Вайсе?

Костистое лицо Вайса всплыло у нее перед глазами. Она почувствовала, как его трясущиеся пальцы смыкаются вокруг ее кисти. Аду передернуло, и она встряхнула руками, чтобы избавиться от этого ощущения.

— Он был одним из стариков, за которыми мы ухаживали.

— Как именно ухаживали?

— Содержали стариков в чистоте, кормили их, давали лекарства. Ничего особенного.

— А в герре Вайсе было ли нечто особенное, что побудило вас отнестись к нему иначе, нежели к другим подопечным?

— Он был школьным учителем. Ему выказывали уважение, и больше всех охранники. И он говорил по-английски. — К чему эти расспросы о Вайсе? Ада покосилась на мистера Уоллиса в надежде на помощь, но тот зарылся с головой в свои записи. — Он попросил меня разговаривать с ним по-английски, хотел усовершенствовать свои познания в языке.

— И вы этим воспользовались?

— Не понимаю, о чем вы.

— Вы обратили его внимание к вам себе на пользу?

— Взамен он учил меня немецкому, и я была ему благодарна за это.

— И ничего более?

— Ничего, — ответила Ада.

— Вы не оказывали ему услуги интимного характера?

Он строит догадки. Он не может знать наверняка. Она никогда и никому об этом не рассказывала, даже себе.

— Отвечайте на вопрос, мисс Воан, — прохрипел судья со своего возвышения.

— Иногда он вел себя непристойно, — сказала Ада. — Заставлял меня обнимать его, когда тешил себя.

— Тешил себя. Вам это нравилось?

— Разумеется, нет.

— У него были хорошие связи, не так ли? В Дахау. В нацистской партии.

— Он был родственником Мартина Вайса, коменданта.

— И вы попросили его перевести вас в дом коменданта в обмен на сексуальные услуги?

— Нет.

Нет. Сама она не просила.

— Ваше существование, meine Nönnerl[69], можно облегчить. Вы понимаете? — шепнул он ей на ухо, и она ощутила его горячее дыхание на своей шее, прикосновение жесткой щетины.

Чем была ее жизнь, если не медленным сползанием в смерть среди умирающих?

— Одна маленькая услуга, — настаивал он, — и это можно устроить.

Согласилась ли она? И что было бы, если бы она отказалась?

Плоть висела на его костлявом теле, будто пальто не по размеру.

— Вы тоже разденьтесь, — он приподнял тростью подол ее рясы, — я хочу посмотреть.

Кожа у него была маслянистой, он терся об нее, втирался в нее. Целовал, тычась языком в нёбо. Она лежала неподвижно.

— Это не больно, — говорил герр Вайс. — Адельхайд. Ада. Как я могу доставить тебе удовольствие? Скажи.

Оставьте меня в покое, хотелось ей сказать. Она не понимала, чего ему еще от нее нужно. Его слюна пачкала ей губы.

— Ах, я забыл, ты же монахиня. Но ты не девственница, верно, meine Nönnerl?

Он вошел в нее, и она услышала, как он скрипит зубами, напрягаясь из последних сил. Потом он обмяк и тяжело навалился на нее.

— Я человек чести, — сказал он. — Я всегда держу слово. И я сделаю твою жизнь более сносной. Тебе понравится.

Он перекатился на спину и закинул руку за голову, совсем как молодой мужчина.

— Кое-кому из моих знакомых нужна портниха. Как ты на это посмотришь?

— Портниха?

— Да. Это станет нашим маленьким секретом, Адельхайд. Моим и твоим.

Ада потянулась за сорочкой. Прижала ее к груди.

Он наблюдал, как она одевается, потом подал ей ключ:

— Отопри дверь.

Она вышла в коридор. Адельхайд. Ада. Он увидел в ней человека за плотской оболочкой. Женщину. Давно с ней такого не случалось.

И портниху.

— Даже тогда, — говорил мистер Харрис-Джонс, — вы бы продали свое тело ради лучших условий существования, и душу тоже. Тело и душу. Нацистам. Пакт, которым бы и Фауст гордился.

— Как вам объяснить? — воскликнула Ада. — Да и сможете ли вы понять?

Переезд в дом коменданта не облегчил ей жизнь. И не раз ей приходило в голову, что, наверное, лучше было бы остаться в приюте для престарелых с монахинями. Взаимная поддержка, разговоры по вечерам — всего этого она лишилась.

— Комендант был женат? — спросил Харрис-Джонс.

— В доме жила женщина с ребенком. — Голос Ады опять дрогнул. Бедный ребятенок. Кричал и кричал, пока кровяной сосудик в глазу не лопался.

— Его жена?

— Позже я выяснила, что он не был женат. Не знаю, кто была та женщина.

— Вы шили на нее. На кого-нибудь еще?

— Она приводила подруг.

— И вы тоже на них шили?

— Да.

— Расскажите, как вы там жили, мисс Воан. Опишите ваш обычный день.

Это не имело никакого отношения ни к провокации, ни к Станисласу. Харрис-Джонс попусту тратит время присяжных, время всех, кто находится в зале. И чем она хуже? Он не единственный, кто умеет ходить вокруг да около.

— Я просыпалась, — начала Ада. — Меня будил рассвет за окном. Убирала постель, пользовалась ведром. И садилась за шитье. Или штопала. Или подрубала подол. Дожидалась, пока меня выпустят во двор. Иногда выпускали утром. А порой приходилось ждать до полудня. И тогда я оставалась без завтрака. Ни еды, ни питья. Я брала ведро, несла осторожно, чтобы не пролилось, потому что иногда оно бывало полным до верху, и шла…

— Избавьте нас от подробностей, — перебил Харрис-Джонс. — Мы хотим послушать о ваших портняжных делах. Что происходило, когда те женщины приходили к вам?

— Они являлись со своим материалом. И с фотографией или рисунком платья. Я должна была сшить точно такое же.

— В чем состоял процесс шитья?

— Я снимала мерки, — ответила Ада. — Прикидывала, не надо ли чуть изменить фасон платья, чтобы оно лучше сидело. Делала выкройку. Кроила. Сметывала. Шила. И под конец отделка.

— Платье по фигуре. Одежда, сшитая на заказ. Изготовление выкройки, — перечислял Харрис-Джонс. — Для этого требуется определенное мастерство. Вы не были обычной портнихой, верно, мисс Воан? Вы были кутюрье?

Ада понимала, что он играет на ее тщеславии, но ничего не могла с собой поделать: ничто так не радовало ее, как признание ее профессиональных заслуг.

— Можно и так сказать, — ответила она.

— Можно? Какая скромность. Да вы были в Дахау нарасхват. Та женщина, которую вы принимали за фрау Вайс, была вашей рекламной вывеской, не так ли? Нечто вроде манекена в витрине. Это же целое предприятие. Портниха из Дахау, кутюрье для нацистов.

— Нет, — Ада теребила заусенец на большом пальце, — нет.

— Ваше собственное ателье.

— Это не так. Я не понимаю, зачем вы об этом говорите и при чем тут Станислас.

— Вы гордились тем, что делали?

— Это держало меня на плаву, — ответила Ада. — Мое шитье.

— Я спросил, гордились ли вы своей работой? — упорствовал Харрис-Джонс.

— Да. — Ада вскинула голову и гневно уставилась на обвинителя: — Да, я гордилась моей работой. Она делала меня человеком. — И прошипела сквозь зубы: — Что вы понимаете? — Она обернулась к присяжным: — Выбирать мне было не из чего. Меня загнали в капкан. Мне не платили, само собой. Даже поблажек не давали. И что из того, если фрау Вайс находила для меня работу, носила мои творения, она и ее подруги? Что? Я делала то, что приходилось делать, иначе бы я погибла.

— Вы старались для этих женщин, не так ли, мисс Воан? Вы добивались от них похвалы, таяли от их восторгов.

— Они никогда со мной не разговаривали. Только одна из них была добра ко мне, и да, тогда я растаяла. Я жаждала любви. Вряд ли вы это поймете.

Мистер Харрис-Джонс взял со стола бумагу, ту, что отложил лицевой стороной вниз.

— Пункт девять в вашем списке, — сообщил он присяжным, затем подошел к Аде и вручил ей бумагу.

Это была фотография. Ада вгляделась, детали то расплывались перед глазами, то опять вставали на место, теперь ты видишь, а теперь нет. Неужели это она? Собаки, опять же. Ада с усилием припомнила их клички. Шотландские терьерчики. Негус, Стаси.

— Вам знакома эта женщина, мисс Воан?

— Да.

— Кто она такая?

— Одна их тех, кто приходил ко мне.

— Вам известно ее имя?

— Нет, — дернула головой Ада. — Никого из них я не знала по имени.

— Вы слыхали о Еве Браун? — спросил Харрис-Джонс.

Ада сглотнула:

— Ева Браун?

— Да. Ева Браун.

— Она как-то связана с нацистами?

— Притворяетесь невежественной простушкой, мисс Воан?

— Не понимаю, о чем вы спрашиваете.

— Ева Браун, — Харрис-Джонс раскачивался на каблуках, он явно наслаждался происходящим, — была любовницей Адольфа Гитлера.

Ада слышала о чем-то таком по радио, но очень давно. Газеты она открывала редко и никогда не смотрела на снимки. Она не хотела жить прошлым.

— Повторяю, вы знали эту женщину? — Харрис-Джонс поднял фотографию обеими руками.

— Говорю же вам, я видела ее раньше.

— Эту женщину, — Харрис-Джонс выпятил грудь, его голос рикошетом отлетал от стен зала, — зовут Ева Браун.

Ада почувствовала себя так, будто ее сбил автомобиль, несущийся на полной скорости. Она пошатнулась, ухватилась на перила, чтобы не упасть.

— Я не знала, кто она такая. При мне ее ни разу не назвали по имени.

— И вам никто не объяснил?

— Нет. С чего бы? Со мной не разговаривали. Они не называли ее по имени. Судачили иногда о какой-то фройляйн, той самой фройляйн. Так, словно она была проходимкой, выскочкой из низов. Но кто она такая, не говорили. И уж тем более о том, что она любовница Гитлера.

— Неужели? — изобразил удивление Харрис-Джонс. — Любовница Гитлера. Женщина, на которой он женился в ночь перед тем, как они оба покончили с собой. И никто не сплетничал?

У Ады стучало в висках. Ева Браун благодарила ее, отпускала ей комплименты, Ада таяла, и все это время она была любовницей Гитлера. Ада же ничегошеньки не знала.

— Вы узнаёте платье на фотографии, мисс Воан?

Ада хорошо помнила это платье, каждую вытачку, каждый стежок, яркое украшение на корсаже. Ее подмывало соврать. Нет. Никогда его не видела. Но Харрис-Джонс не стал бы соваться с этой фотографией наобум. И держался он уверенно. Что бы вы ни совершили, убеждал Аду мистер Уоллис, не лгите.

— Да, — ответила Ада.

— Вы сшили его, так?

Ада кивнула.

— Отвечайте.

— Да.

— Придумали фасон, скроили, прострочили. Одежда, сшитая на заказ. Показали Еве Браун, как его носить, где прикрепить розочку. В этом платье Ева Браун выходила замуж за Адольфа Гитлера. И в том же платье, только без розочки, она умерла вместе с Гитлером.

Кто-то из присяжных кашлянул. Старшина то скрещивал, то выпрямлял ноги, возил подошвами по полу.

— Каково это, мисс Воан, быть портнихой Евы Браун? Сшить ей подвенечное платье и саван?

Ада молчала. Откуда ей было знать?

— Ева Браун, — продолжил Харрис-Джонс, — любовница самого могущественного человека в Европе, если не во всем мире. И определенно самого чудовищного. Вы по-прежнему гордитесь своей работой?

При чем здесь ее работа?

— Таков был ваш вклад в нашу победу?

Он все переиначивает по-своему. Ада ничего плохого не делала.

— Или же это был вклад в победу врага?

— Я только пыталась остаться в живых, — сказала Ала. — И меня не спрашивали, меня вынуждали.

— Вы просто выполняли приказы, так, мисс Воан?

— Нет. — Ада прижала ладони к вискам. — Нет. Вы передергиваете. Все было не так.

— Вы сотрудничали с врагом, мисс Воан.

— Нет! — закричала Ада. Она и не подозревала, что способна издать звук такой силы. — Я была узницей. В их полной власти. По своей воле я на них работать не стала бы. — Она обратилась к присяжным, сверлившим ее стальными глазами: — Вы должны поверить мне. Факты не расскажут вам правды, не расскажут, что и как происходило. Вы не были на моем месте и не знаете, как там все было.

Старшина с медалями кивал. Может, он понимает?

— Война, — продолжила Ада, — все запутывает. Это чаща, и мы в ней плутаем. На войне мы каждый день что-то делаем, чтобы дожить до следующего дня. На войне у нас нет будущего. Нацисты всегда были моими врагами. Но мне пришлось с ними жить. Разве это сотрудничество? Сопротивляйся я, сестру Бригитту расстреляли бы. Смогла бы я с этим жить? Было бы это более нравственно?

Мистер Харрис-Джонс приподнял бровь.

— А вы сами так безупречны, да? — бросила ему Ада и перевела взгляд на присяжных: — Так высоконравственны? С вашими пушками и бомбежками? Сигареты в обмен на горы семейного добра или тело юной девочки? Я видела такое. Наши ребята в этом тоже участвовали.

Позади нее судья шумно вдохнул, словно собираясь заговорить. Мол, это уже чересчур. Ада знала, что заходит слишком далеко, но другого пути у нее не было.

— Говорят, в любви и на войне все средства хороши. Но не для женщины. — Ада стукнула кулаком по перилам. — Я думала, меня судят за убийство. Не за измену. Все это никак не связано со Стэнли Ловкином. Вы готовы вздернуть меня, как нацистов в Нюрнберге.

Она глянула на присяжных: крепко сжатые губы, пиджаки, застегнутые на все пуговицы, и пальцы, что непроизвольно шевелятся, тянутся, чтобы влепить ей пощечину. Дай им волю, они обрили бы ей голову, раздели догола и провели по городским улицам напоказ.

— Я не предавала свою страну. Никогда.

Старшине присяжных хорошо воевалось. Всем им. Как умели, защищали короля и отечество — если не в этой, так в прошлой войне. Старые боевые товарищи, все они. Присяжные, Харрис-Джонс, судья. Говорят на одном языке, на мужском языке старых вояк. Они понимают друг друга. Ада заметила, как они поглядывают свысока на мистера Уоллиса. А что ты знаешь о войне, сосунок?

Мистер Харрис-Джонс не спеша приблизился к присяжным, излучая победоносную уверенность. У нас тут мужской разговор. Походя смерил взглядом мистера Уоллиса, так смотрит отличник на последнего тупицу в классе.

— Тяжкое оскорбление действием, — начал он, выгнув бровь вопросительным знаком и кивая то на Аду, то на присяжных. — И это мы слышим от женщины, которая сшила Еве Браун подвенечный наряд. Которая гордилась тем, что работает на нацистов. — Он произнес горррдилась и наци-и-ыстов, чтобы покрепче вбить эти слова в головы присяжных. — Подсудимая долго шла к убийству Стэнли Ловкина посредством удушения угольным газом. Крайне неприятная смерть, кстати говоря.

Харрис-Джонс постучал ручкой по столу, посмотрел на часы. Он уверен, что обтяпал дельце, да так, что и не подкопаешься, подумала Ада. Пока обвинитель держал речь, кое-кто из присяжных разглядывал Аду, и вовсе не затем, догадывалась она, чтобы отыскать на ее лице признаки невиновности. Зыркнуть бы на них презрительно, но Ада знала, что сейчас не время давать себе волю.

— Это не было самозащитой. И не могло быть провокацией, — ораторствовал Харрис-Джонс. — Ада Воан — лгунья. Она лжет всем, кто достаточно глуп, чтобы ее слушать. Она лжет, чтобы улучшить свои обстоятельства. Она лжет себе. Не было никакого Станисласа фон Либена. Не было ребенка. Не было фрау Вайс. Мы не находим ни единого доказательства их существования. Было пошивочное предприятие. Была Ева Браун. Проституция и промысел на черном рынке тоже имели место. Ада Воан преследовала свои личные интересы аморальным, безнравственным и безжалостным образом.

Харрис-Джонс отпил воды из стакана, мельком глянул в свои записи и заговорил снова:

— Факты в этом деле просты и очевидны. Ада Воан, также известная как Ава Гордон, в ночь на 14 июня 1947 года беззаконно убила Стэнли Ловкина в квартире номер 17 на Флорал-стрит в Ковент-Гардене. Подсудимая признала свою вину прямо на месте преступления и затем подписала письменное признание в полицейском участке. Улики, собранные экспертами-криминалистами, подтверждают истинность этого признания. Не было ни смягчающих обстоятельств, ни поводов для самозащиты, которые объяснили бы ее действия.

Все в порядке, думала Ада. Если он будет просто придерживаться фактов, а не распространяться о ней, это даст мистеру Уоллису шанс выиграть дело. Главное же не в том, что случилось, но почему.

— Это даже не было ссорой между любовниками. Это были разногласия между преступными лицами, не поделившими добычу. Ада Воан, женщина, лишенная всяких моральных устоев и добрых чувств, неисправимая лгунья и выдумщица, состояла в сговоре со Стэнли Ловкином, промышлявшим на черном рынке, и его партнером в уголовном мире Джино Мессиной, занимавшимся сутенерством. Убийство стало результатом грязной свары из-за денег между сутенером и проституткой, между махинатором и укрывательницей краденого, и в итоге подсудимая предумышленно включила газ, в котором задохнулся и умер Стэнли Ловкин. Тяжкое оскорбление действием? Провокация? Мы говорим здесь о шлюхе, не о монахине.

— Неправда! — выкрикнула Ада. — Что у вас в голове? — Она повернулась к присяжным: — Я понимаю, как это выглядит с его слов. Но все было не так.

— Мисс Воан! — прорычал судья.

— Было совсем по-другому. Дайте мне сказать, — взмолилась Ада.

— Мисс Воан, это последнее предупреждение. — Судья знаком велел Харрис-Джонсу продолжать.

— Ада Воан дождалась, пока Стэнли Ловкин крепко уснет, затем включила газ и удалилась, предварительно законопатив щели в окнах и двери. Она сознательно желала его смерти.

Взгляд, брошенный мистером Харрис-Джонсом на судью, не оставлял сомнений: эти двое в одной команде, если не в сговоре.

— Утрата самоконтроля случается внезапно. Это мгновенный отклик. Когда провокация, в чем бы она ни заключалась, настолько сильна, что разум отказывает. Но провокацию нельзя усиливать от случая к случаю. Она не может длиться годами. Это не покупка одежды в рассрочку, не возведение стены кирпич за кирпичом. Это происходит, — Харрис-Джонс щелкнул пальцами, — вот так. В один момент.

Он сел и уставился через стол на мистера Уоллиса.

Мистер Уоллис заикался. Начал он вкривь и вкось, спотыкался о согласные, давился гласными и застревал на «с». Ада заметила, что у него дрожат руки. Уоллис закашлялся, заморгал, помолчал несколько секунд. А потом сказал:

— Позвольте начать сначала. — Выдохнул, и речь полилась свободно, размеренно, как будто молодой человек заново обрел голос, а история, что он намеревался рассказать, окончательно созрела в его голове.

У мистера Уоллиса язык подвешен, спору нет, думала Ада, и как он ловко орудует этими внушительными длинными словами. Ада затаила дыхание, скрестила пальцы за спиной «на счастье», исполнилась надеждой.

— Базука. — Уоллис сглотнул слюну. — Этот термин употребила Ада Воан, описывая свое состояние. Он словно спустил курок И все выстрелило огнем, как из базуки. — Уоллис прищурился, стараясь поймать взгляд каждого присяжного. — Он вел меня к этому. Провокация, затеянная Стэнли Ловкином, была такова, что любой здравый мужчина, — он посмотрел на Аду, — или же любая женщина утратили бы власть над собой. Иначе говоря, господа присяжные, окажись в положении Ады Воан, вы повели бы себя так же.

Он дышал ртом, ему не хватало воздуха.

— Тяжкое. Оскорбление. Действием, — раздельно произнес мистер Уоллис. — То, что любого здравого мужчину заставит выйти из себя. — По мистеру Уоллису выходило, что здравой женщины в природе не сыскать. — Мисс Воан не была свидетелем акта содомии, прелюбодеяния или насилия над близким родственником. При ней ни одного англичанина не лишили незаконно свободы. Местом действия была Флорал-стрит, — продолжил мистер Уоллис, — не Бирма. И даже не Италия.

Присяжный в дембельском костюме ухмыльнулся. Мистер Уоллис поправил на себе мантию, поднял голову повыше, слегка сгорбился, словно сутулость добавляла ему лет.

— Обычное понимание провокации здесь неприменимо. Тем более если учесть, что подсудимая не схватилась за топор, или за кухонный нож, или за сотейник с тяжелым дном и убила Стэнли Ловкина в приступе безумия.

Он помедлил, восстанавливая дыхание, и склонил голову в сторону Ады. Он тоже играет, сообразила она. Устраивает представление.

— Но она и не замышляла убийства заранее. — Мистер Уоллис распрямил плечи. — Это был не единичный акт, не одно короткое тяжкое оскорбление действием, что спровоцировало ее. — Он покачал головой, будто отец, переживающий за взбалмошную дочь. — Женщины мыслят иначе. Их разум выбирает иные пути.

Вместо того чтобы разубеждать присяжных, сообразила Ада, он вкладывает им в головы новые мысли.

— Боль, пусть и непреходящая, утихла в послевоенные годы. Но Стэнли Ловкин разворошил прошлое, и эта боль вспыхнула с новой силой. Стэнли Ловкин. Станислас фон Либен. Одно и то же лицо. Одинаковая наружность. Одинаковое поведение. Он был в Мюнхене, он признался, что бросил ее в Намюре. Он разрушил ее жизнь. Этому мужчине было чуждо сочувствие либо раскаяние.

Мистер Харрис-Джонс высморкался, трубный звук поколебал тишину в зале, рассеял внимание слушателей. Мистер Уоллис терпеливо пережидал, пока обвинитель с презрительной миной спрячет платок в карман и расправит мантию сзади, будто фрачные фалды.

— Страдания, вызванные потерей новорожденного сына, — продолжил Уоллис, — а также участь жертвы нацистского плана по использованию принудительного труда являются той разновидностью страданий, о которых никто не хочет знать. Будь Ада Воан солдатом или военно-пленной, вернись она из Кольдица[70] или Бирмы, она нашла бы перед кем выговориться. Но ей пришлось носить горечь пережитого в себе, и эта горечь разрасталась в ней фистулой, истощая разум, и когда Стэнли Ловкин сознался, что это он был в Намюре, и уничижительно отозвался о ней как о безмозглой шлюхе — оскорбление по любым меркам, но в данном случае это было особо тяжкой и оскорбительной нападкой, учитывая события прошлого, — а затем применил к ней насилие, она включила газ, зная, что это приведет к его смерти. Она ничего не замышляла заранее. Временного разрыва между признанием Ловкина и ее действиями не было. Власть над собой она утратила в один миг. Провокация же, напротив, усиливалась в течение длительного времени. Раны прошлого не затягиваются и порой истекают гноем. Подсудимая не отрицает, что лишила жизни Стэнли Ловкина.

Старшина присяжных, казалось, ловил каждое слово защитника. Судья — скелет, обтянутый ко жей, — рылся в бумагах. Мистер Уоллис подождал, пока судья опять не сосредоточится на разбирательстве дела.

— Подсудимая не признает себя виновной в убийстве, — медленно, веско произнес Уоллис, будто не слова выговаривал, но закатывал булыжники на вершину горы. — Но в причинении тяжкого вреда здоровью, несовместимого с жизнью, вследствие провокации.

За час — больше времени им не потребовалось — Ада искусала ногти до крови. В тот миг, когда старшина присяжных встал, плечи назад, грудь вперед, геройские планки под отворотами пиджака, Ада все поняла. Выиграть у нее не было ни единого шанса. Могла бы и не ввязываться во все это. Признала бы с ходу свою вину, и все бы уже давно закончилось.

— Вы будете навещать меня, мистер Уоллис? — Близилась ночь, и единственная лампочка в камере высоко под потолком истекала тусклым коричневатым светом, отбрасывая на стены длинные тени. У Ады не осталось никого в целом мире. — До того, как я уйду?

Она знала, что больше никогда его не увидит.

Охранницы относились к ней по-доброму. Им нечего было терять. Как и Аде. Сбежать она не могла. Ее переселили в просторную камеру. С ванной комнатой, надо же, где имелись и ванна, и нормальный туалет. В камере — стол. И платяной шкаф, хотя класть туда было нечего.

Она считала дни. Управились бы они поскорее, не заставляя ее ждать. Время давило на нее. Последнее ее время. Суд. Забавно, как по-разному можно смотреть на прошлое. Факты. Повернешь их так, а потом этак, покажешь белыми или черными. Но где то, что между ними? Правда, на которую они нанизаны? Неясно. Ни в одной газете, ни в учебнике истории не прочесть, как все было, что происходило на самом деле. О войне Ады скоро забудут.

— Тетрадку? — переспросила охранница, дежурившая днем. Это была пожилая женщина, Аде она в матери годилась. Грудь отвисла, живот обмяк. Ада подумывала сказать ей, что надо бы носить утягивающий пояс и лифчик покрепче, но постеснялась.

— И карандаш. Лучше два.

— Точилки запрещены, — предупредила охранница.

Ада поняла почему. Вывернуть винтики, вынуть лезвие — и вжик, вешатель останется без работы. Алберт Пьерпойнт. Ей сказали, как его зовут.

— Алберт Пьерпойнт. Он у нас по этому делу, — сообщила ночная охранница. Они болтали по ночам. Ада плохо спала, и они до утра не выключали свет. — Чисто работает. Умелец. Так что не о чем беспокоиться.

Простой улыбчивый мужчина, он походил на лавочника, бакалейщика к примеру. Ада легко вообразила его за прилавком в коричневом габардиновом халате. Карточки? Спасибо. Две унции чеддера. Унция масла. Четверть фунта чаю. Йоркширский акцент. Он курил трубку, когда обмерял Аду. И этим он зарабатывает на жизнь? Он снял пиджак. Ада предполагала, что он, как портной, накинет сантиметр ей на шею: окружность шеи 13 дюймов, узел вроде украшения на груди. Чуть ниже, самую малость, чуть ослабить, вот так. Ада и представить не могла, что с веревкой столько мороки.

Она уже заполнила целую тетрадку мелким почерком по линеечкам. Никто, кроме нее, не расскажет правды, не расскажет о ее жизни, ее войне. Поэтому она и написала все как было. Все, что произошло на самом деле. Охранница принесла ей вторую тетрадку и ластик в придачу. И шесть твердых карандашей:

— Пригодится, хотя ты об этом и не просила.

Ада старалась не злоупотреблять ластиком, от него на страницах оставались пятна. Она натерла карандашами мозоль на среднем пальце, а ребро ладони посерело от графита.

С мистером Пьерпойнтом у нее было больше примерок, чем она сама делала, когда работала у миссис Б. И все в одну неделю. Может, это ее последняя неделя?

— Я была портнихой, — говорила она. — От шеи до талии, я знаю эту мерку.

Мистер Пьерпойнт помалкивал, сжимал трубку в зубах, отчего у него в уголках рта пенилась слюна, а едкий запах табака «Морской якорь» щекотал Аде ноздри.

— «Дом Воан». Я собиралась назвать свою мастерскую «Дом Воан». Как у Шанель. И авторская эмблема, конечно, у нее ведь тоже такая была. Я выбрала цветок. Большой красный цветок. Как…

Зачем она это рассказывает? Ему же все равно. Охранница кивала ей, улыбалась. Ада с ней часто разговаривала.

— Я мечтала о Париже, — продолжила она. — Улица Камбон. Вы там бывали? Я тоже крою по косой… мои платья. Когда с карточками будет покончено, именно этим я и займусь.

Она осеклась, мысленно поправила себя. Именно этим я бы и занялась.

Вот что ей надо было делать. Как бы ей хотелось, чтобы та встреча с ним никогда не случилась. Она бы разбогатела. Добилась успеха и обрела счастье. Она бы много работала. «Дом Воан». Париж. Лондон. И Томас, Томас. Ее малыш. Ее обожаемый сынок. Выживи он, она бы пеклась о нем, обустроила бы ему дом, спаленку с кроваткой. Твой отец погиб на войне. Больше она ничего бы ему не сказала. Сестра Бригитта права, иногда ложь во спасение необходима. Он бы ничего и не узнал. И они были бы счастливы, вдвоем. Маленькая семья.

Охранница взяла ее за локоть:

— Я отведу тебя в туалет.

Ада поплелась в ванную. Белая плитка полосами, дверь не запирается.

— Но я не хочу.

На всякий случай, — сказала охранница, перед тем как покинуть нас, словно Ада собиралась в путешествие.

— Прости, но тебе придется это надеть. — Охранница подала ей коленкоровые панталоны на подкладке. — Знаешь, как с ними управляться?

— Да. — Дрожащими пальцами она расправила тесемки, обмотала их вокруг ноги, затянула потуже. Они оставят вмятину на коже. — Сколько времени это займет?

— Ты ничего не почувствуешь, — заверила охранница.

— Где меня похоронят?

— На тюремном кладбище.

— А нельзя похоронить меня рядом с Томасом?

— Мы найдем его, — пообещала охранница. — Отыщем его могилу. И привезем его к тебе. Мы об этом позаботимся. — Она была доброй женщиной.

— Спасибо.

— Священник здесь, — сказала охранница.

— Он мне не нужен.

Чем церковь ей помогла? Мать не навестила ее. Ни разу. Братья и сестры тоже. Слишком заняты своим католичеством, некогда им быть христианами. Только Скарлетт приходила, только она одна, та, что уже лет двадцать в церковь ни ногой. Кто другой, но ты… — покрутила головой Скарлетт. — Ты оказалась темной лошадкой. — И добавила: — Заметь, на твоем месте я поступила бы так же.

Ада сняла очки:

— Мне они не понадобятся. — Положила их на стол рядом с тетрадками.

Охранница взяла Аду за руку, пожала ее:

— Прощай, Ада.

Звук открываемой двери, вошел мистер Пьер-пойнт. Кивнув Аде, он направился к дальней стене.

Снял запор и отодвинул платяной шкаф в сторону. Шкаф был на колесиках, о чем Ада и не подозревала. За шкафом дверь в какое-то другое помещение. Открыв дверь, мистер Пьерпойнт придержал ее, жестом приглашая Аду войти первой, словно был ее парой на званом ужине. Совершенно пустое помещение. Стены, выкрашенные в зеленый цвет, снизу темнее, сверху светлее. Цементный пол, отполированный до блеска. Высоко под потолком маленькое окошко с железными прутьями, и сквозь него светит февральское солнце, слабое, седое. Неужто она в последний раз видит солнце, видит утро? Этого не может быть. Чтобы совсем без света. Ада уже не могла ни о чем думать. Почему здесь пусто? Куда ее ведут? Впереди еще одна дверь. Он открыл ее, взял Аду за локоть, завел внутрь.

Она смотрела на веревочную петлю, зная, где та уляжется — немного пониже ее уха; смотрела на дощатую неполированную крышку люка на сверкающем каменном полу. Ада обливалась потом. Ей было холодно. Почему здесь не включат отопление? Тесемка на панталонах завязана слишком туго. Жмет при ходьбе, давит на нерв. Неприятно. Надо бы ослабить. Мистер Пьерпойнт что-то прилаживал у нее на затылке. Она его спросит. Когда он закончит. Можно ли ей нагнуться и перевязать тесемку.

У двери стояла охранница.

— Там тетрадки, — сказала Ада. — Я не выбросила их. В них все. Вся правда. Моя правда.

— Ты готова?

— Нет, — ответила Ада. — Нет.

Историческая справка

При том, что Вторая мировая война образует фон этого романа, сюжет и характеры исторических персонажей целиком вымышлены.

Концентрационный лагерь в Дахау появился в марте 1933 года, спустя очень недолгое время после прихода к власти нацистов, став прототипом других лагерей. Первоначально этот лагерь предназначался для политических заключенных, но позднее его расширили, добавив другие категории узников, в том числе религиозные, сексуальные и этнические меньшинства, евреев и союзнических военнопленных. Число пленных возросло радикально в последние месяцы войны, когда в Дахау начали перебрасывать заключенных из лагерей, находившихся по линии наступления союзников. «Переселенцы» прибывали в Дахау больными и изможденными, усугубляя скученность и антисанитарные условия лагерного существования. Хотя Дахау не был лагерем уничтожения, десятки тысяч узников умерли там, их трупы сжигали в огромных печах. Дахау (и лагеря, входившие в его структуру) был освобожден вторым по счету, но первым, куда допустили журналистов, и поэтому он занимает символическое место в истории зверств нацизма.

Гражданские узники концлагерей, многие из которых были вывезены с оккупированных территорий, трудились в качестве рабов на фабриках, в больницах и даже в частных домах. Я не знаю, использовался ли такой труд в доме коменданта Дахау. Это мой вымысел. Но я точно знаю, что моя тетя, монахиня, была захвачена нацистами в оккупированной Франции и отправлена на работу в дом для престарелых; впрочем, стариковский приют в романе, как и его местонахождение, придуман мною, и я не ручаюсь за его точное соответствие общей картине ухода за престарелыми в Третьем рейхе.

Мартин Вайс был комендантом Дахау с января 1942-го по сентябрь 1943-го и повторно занял этот пост на короткое время в апреле 1945-го. Вильгельм Эдуард Вайтер служил комендантом с сентября 1943-го по апрель 1945-го. Вайс был казнен по обвинению в военных преступлениях; Вайтер покончил с собой. Вайс никогда не был женат. Его любовница — персонаж вымышленный, так же как герр Дитер Вайс, фрау Вайтер и другие обитатели комендантского дома, включая, разумеется, Аду. Мне не известны какие-либо документальные упоминания о портнихе из Дахау.

Источники, обнаруженные в Государственном архиве, по логистике репатриации британских граждан (или пострадавших британских подданных, как их называли), интернированных в Германии либо в оккупированной Европе, свидетельствуют о том, что урожденных британцев, состоявших в браке с немцами и пожелавших вернуться в Британию, рассматривали как иммигрирующих ради выгоды — в данном случае ради лучшего снабжения товарами и продовольствием. Их репатриацию (как и репатриацию некоторых других граждан) должны были оплатить родственники. Если те не могли (или не желали) платить, тогда возвращение на родину таких ПБП брал на себя Красный Крест, заодно обеспечивая их, в случае необходимости, одеждой; Британский консульский отдел выдавал проездные документы и обеспечивал транспорт, а также сообщал семьям о грядущем возвращении их родственника. Британцев, интернированных в Германии, репатриировали по морю из Куксхафена в Гулль; перемещение из Гулля к месту жительства оплачивали Красный Крест и Главное управление по делам беженцев. По прибытии в Великобританию (в означенный порт, не на железнодорожную станцию) беженцев регистрировали и выдавали им продуктовые карточки. Если репатриант лишился средств к существованию и жилья, Организация помощи беженцам выдавала ему недельное содержание и устраивала в общежитие; Министерство здравоохранения либо представитель Центра для перемещенных лиц в случае крайней нужды снабжали репатриантов одеждой. Однако женщины, родившиеся в Британии, должны были сами позаботиться о своем обустройстве по возвращении на родину.

Я позволила себе изменить репатриантский маршрут Ады, поскольку мне хотелось, чтобы она сразу же по прибытии в Англию увидела Темзу; вид на реку открывается из поезда, идущего из Саутгемптона, а не из Гулля.

Семья Мессина заправляла борделями в Мэйфейре и торговала женщинами по всей Европе. Из пяти братьев Юджин (Джино) слыл самым безжалостным. Он орудовал в Лондоне, Брюсселе и Париже; 27 июня 1947 года его признали виновным в нанесении тяжких телесных повреждений, но лишь в 1956-м суд в Брюсселе приговорил его к шести годам заключения за принуждение женщин к проституции. Его жена и сын — вымышленные фигуры.

Британия, в которую вернулась Ада, и особенно Лондон были разорены войной. Правительство Черчилля, пребывавшее у власти в годы войны, в 1945-м с треском проиграло выборы социалистической Лейбористской партии, обещавшей перемены и искоренение неравенства, существовавшего в довоенной Британии. Лейбористы запустили масштабные реформы, национализировали ключевые промышленные предприятия, создали систему социальных пособий и Национальную службу здоровья (в 1948 году), расширили возможности для получения образования и (в 1949-м) юридической помощи. Если эти нововведения были популярны (социальная поддержка и НСЗ с небольшими изменениями существуют до сих пор, хотя и постоянно подвергаются критике), то длительная политика строгой экономии, построенная на карточной системе, одобрения у общества не вызывала, и в 1951 году лейбористы лишились статуса правящей партии. Люди устали от трудностей и крохоборства. Черный рынок, обеспечивавший как самым необходимым, так и предметами роскоши, включая фальшивые одежные и прочие карточки, процветал.

Хотя реформы 1945 года сделали Британию более справедливым и равноправным государством, после войны страна прозябала в бедности и находилась во власти тех же классовых, гендерных и расовых предрассудков, что были характерны для британского общества и в довоенное время. Работающие женщины, в частности, подвергались двойной дискриминации, а с женщинами, угодившими в юридическую систему, обращались предвзято. Их судили не только за совершенное преступление, но и за преступление против гендера, что отчетливо видно на примерах судебных процессов Эдит Томпсон в 1922-м и Рут Эллис в 1955-м. Обеих женщин обвиняли в убийстве (мужа и любовника соответственно), и хотя истинность свидетельских показаний и само ведение процесса вызывали серьезные нарекания, обеих признали виновными и повесили. Клиенты Ады, респектабельные выходцы из среднего класса, никогда бы не завели с ней дружеских отношений, а узнав о предъявленных ей обвинениях, не стали бы ее защищать. Напротив, постарались бы дистанцироваться от нее как можно дальше.

Лондона Ады больше нет. В лондонских районах, где до и после войны жили рабочие, позднее начался процесс стратификации по роду занятий и статусу. Коттеджи на Сид-стрит и прилегающих Рупелл-стрит и Уиттелси-стрит в народе называли «улицами белых занавесок», хотя белые тюлевые шторы очень недолго оставались белыми. Улицы вдоль Темзы были средоточием вредных промышленных производств с зашкаливающим уровнем загрязняющих выбросов. Район, где жила Ада, населяли семьи «респектабельных» рабочих, трудовой аристократии — мужчин с технической специальностью и постоянным заработком, которые могли себе позволить арендовать дом целиком, представив домовладельцу три рекомендации. Их жены имели возможность не работать (впрочем, они нередко брали работу на дом), свой статус они маркировали особой чистотой жилья, отскабливая крыльцо и тротуар вокруг, полируя порог красной мастикой или выводя белой краской полукруг на крыльце и за порогом.

Стремление Ады к самосовершенствованию было типичным для того времени. В 1936-м обучение в средней школе продлили до пятнадцатилетнего возраста, однако в большинстве своем дети рабочих получали лишь начальное образование. Тяга к образованию была ощутимой, что послужило импульсом к возникновению различных институтов, например Политехнического института в Бороу с вечерними образовательными курсами, профессиональными, академическими и рекреационными. Здания института, расположенные на Сид-стрит и соседних улицах, не пострадали от бомбардировок. Бороу — район, прилегающий к Темзе на юге и граничащий на севере с Сити, финансовым центром Лондона, — ныне славится кулинарными деликатесами. Но в то время это было место обитания рабочего класса с островками как респектабельности, так и крайней бедности.

И последнее: юридическая система в 1947-м оставалась косной, формальной и женоненавистнической. Женщин среди присяжных, судей, адвокатов и прокуроров не водилось, и антигерманские настроения сразу по окончании Второй мировой войны были весьма сильны. До принятия «Акта о юридической помощи и консультации» в 1949 году (в общем контексте социальных реформ послевоенного лейбористского правительства Британии) подсудимые без средств, будучи не в состоянии нанять адвоката, рассчитывали лишь на добрую волю юристов. У Ады, скорее всего, не могло быть иного защитника, кроме молодого неопытного юриста, представлявшего ее интересы безвозмездно с целью набраться профессионального опыта и продвинуться по карьерной лестнице. Линия защиты, выбранная им, подпадала под закон о провокации в том архаичном и гендерном виде, в каком он тогда существовал; позднее этот закон был пересмотрен. Словом, у Ады не было шансов.

Сноски

1

Приятного аппетита (фр.).

2

Спасибо, пожалуйста, до свидания (фр.).

3

Внимание! Соблюдайте осторожность! (фр.)

4

Это невозможно (фр.).

5

Закончили? (фр.)

6

Повторить? (фр.)

7

Ваш счет… Война началась (фр.).

8

Франция и Объединенное королевство Британии объявили войну Германии (фр.).

9

Прогуляться (фр.).

10

Но… (фр.).

11

Национальность? (фр.)

12

Мы англичане (фр.).

13

Вы с ума сошли! (фр.)

14

Простите, мадемуазель. Простите (фр.).

15

Помогите мне (фр.).

16

Присядьте. Подождите здесь (фр.).

17

Ешьте (фр.).

18

Я не знаю (фр.).

19

Во имя Отца и Сына и Святого Духа (лат.).

20

Что такое? (нем.)

21

Разговаривать запрещено (нем.).

22

Мы нашли. За дверью (нем.).

23

Да, да… Подкидыш (нем.).

24

Тихо, ни слова (нем.).

25

«Процедура Т4» — насильственная эвтаназия, введенная указом Гитлера в сентябре 1939 г. По август 1941 г., когда эта практика была официально запрещена, было умерщвлено более 70 тысяч человек. Но и после запрета практиковать эвтаназию не прекратили, что привело к дополнительным 200 тысячам жертв. — Здесь и далее примеч. перев.

26

Вы. Идем. За мной (нем.).

27

Выйти! (нем.)

28

Пройдите сюда (нем.).

29

Это не разрешается… Запрещено (нем.).

30

Модно (нем.).

31

Женщины на вахте национал-социализма (нем.).

32

Монашенка (нем.).

33

Незаурядная модистка (фр.).

34

«Венская мода на любой вкус» (нем.).

35

Цара Леандер (1907–1981) — шведская актриса и певица, пользовавшаяся огромным успехом в Германии в 1930–1940-х гг. В политику не вмешивалась, однако ее имя настолько крепко ассоциировалось с нацистским режимом, что после войны ей пришлось на некоторое время свернуть концертную деятельность. Эмма Геринг (1893–1973) — немецкая актриса, вторая жена главнокомандующего Люфтваффе Германа Геринга. На приемах у Гитлера часто выступала в роли хозяйки, за что получила неофициальный титул первой леди Третьего рейха. После войны была приговорена к тюремному заключению сроком на один год. Освободившись, жила в Мюнхене.

36

Ванзее — озеро в окрестностях Берлина, где в январе 1942-го состоялось совещание гитлеровской верхушки, на котором был принят документ об «Окончательном решении еврейского вопроса». В июле 1942 г. при Эль-Аламейне, городе на севере Египта, британские войска остановили наступление германо-итальянской группировки. К осени нацистская группировка была разгромлена.

37

Вероятно, речь шла о женщинах из рядов СС, проявивших особое рвение в истреблении инакомыслящих и евреев: Ирма Грезе служила в концлагере Равенсбрюк, Иоганна Альтфатер — в оккупированной Польше.

38

Намек на Еву Браун.

39

Очень женственно. Модно (нем.).

40

Я могла бы стать кинозвездой, как Ольга Чехова (нем.).

41

Она ведьма (нем.).

42

Мамочка, мамочка (нем.).

43

Я твоя мама, Томихен (нем.).

44

Представитель низшей расы, недочеловек (нем.).

45

Яблочный штрудель. Творожный штрудель. Баварские пончики (нем.).

46

Спасибо. Счастливого Рождества (нем.).

47

Сырокопченая колбаса (нем.).

48

Игристое (нем.).

49

Здесь: ко мне! (нем.)

50

Сидеть (нем.).

51

Папочка (нем.).

52

Выходите! Пошевеливайтесь! (нем.)

53

Недочеловек. Паразиты (нем.).

54

Идем (нем.).

55

Лежать (нем.).

56

Прекрасно. Идеально (нем.).

57

До свидания (нем.).

58

Незаурядная (фр.).

59

Да? Что вам угодно? (нем.).

60

В качестве любезности (лат.).

61

Так лондонцы называли планирующие авиабомбы V-1, разработанные в Германии в годы Второй мировой войны.

62

Популярное наименование собора Св. Павла в Лондоне, приходской церкви театрального Ковент-Гардена.

63

Джерри — прозвище, которое британские солдаты дали немецким, переиначив английское слово German — «немец».

64

Я люблю тебя (нем.).

65

Марка шотландского виски.

66

Брак в Кане Галилейской — первое чудо, совершенное Иисусом Христом во время брачного пира в городе Кане, недалеко от Назарета (Ин. 2:1).

67

Прелестная юная девушка специально для вас, герр офицер (нем.).

68

Строчка из популярного стихотворения «Непокоренный» английского поэта Уильяма Эрнста Хенли (1849–1903).

69

Моя монашенка (нем.).

70

Кольдиц — немецкий средневековый замок, с 1933 по 1945 год — территория концлагеря.

Content

Мэри Чемберлен
Английская портниха

Пролог

Часть первая Лондон январь, 1939-й

Часть вторая Лондон июль, 1945-й

Часть третья Лондон ноябрь, 1947-й

Историческая справка

Сноски