Серов Алексей Анатольевич

Ковальков Вячеслав

Обеднённый уран. Рассказы и повесть

Алексей Серов Обеднённый уран

Серия «Ярославский писатель» основана по решению Экспертного Совета при губернаторе Ярославской области в 2012 году.

Два слова о настоящей прозе (Предисловие)

Говорить о прозе Алексея Серова, как, впрочем, и о нём самом, нелегко. На первый взгляд, в рассказах автора нет ничего такого, что требовало бы от читателя энциклопедических знаний в области истории и литературы, нет параллелей с какими-то известными событиями или классическими произведениями. И всё же…

Проза Алексея Серова течёт в русле того самого «великого и могучего…», обращение к которому классик начал с восхищённого: «О….!» Автор повествует. Он рассказывает. Делает это так ненавязчиво, как, пожалуй, сегодня уже мало кто умеет. Разучились. Нынче каждый «писака» старается переорать другого, дабы обратить на себя внимание. Один выкидывает коленца всякие, чтобы «засветиться», другой разными способами «пиарится». Может, это и не совсем так, но таково расхожее мнение почтеннейшей публики о нынешней писательской братии. То ли братия измельчала, то ли предмет ею понимается неверно.

Однако, взявшись читать Алексея Серова, обнаруживаешь, что всё в вечности расположено по своим местам. Любовь остаётся любовью, подлость подлостью. И сущность человеческая сущностью человеческой остаётся: как ни назови человека алчного — предприниматель, олигарх, бизнесмен — он останется стяжателем. И сам язык никуда не делся. Вот он, без выкрутасов, ясный и берущий за душу.

Герои автора — простые люди, занимающиеся обычным делом, из которого день за днем ткётся, как полотно, их жизнь. И мечтают они образами, близкими каждому человеку. Юному поколению эта картина мира передается от мамы с папой, а тем — от стариков, предков. «…Другой берег речки был низкий и болотистый, но он плавно поднимался на протяжении километров полутора, потом, видимо, обрывался к старому руслу реки, а за тем руслом, на плоскогорье, примостилась очень приятная на вид деревенька дворов в тридцать-сорок. Крыши её аккуратно лепились одна возле другой, сбоку стояла высокая тёмная ель, похожая на церковную колокольню. При взгляде на неё каждый раз хотелось перекреститься…»

За простотой изложения скрывается необъяснимая притягательность. Точным художественным словом создается реально осязаемый образ.

Да и сам автор — Алексей Серов — словно персонаж собственных рассказов. Внешне он похож на медведя и сложением своим, и проявлением чувств на лице. Он могуч и тих. Ярость и радость его не выражаются в резиновых гримасах и воплях. Для врага такой представляет главную опасность. Трудно угадать, что там у него на уме. Для друга — нет надёжней опоры. Подставит плечо без лишних слов.

Алексей не витает в эмпиреях. Он живёт жизнью своих любимых героев. Занимается рабочим делом. Он сварщик высокой квалификации. Потолочный шов сделает и глазом не моргнёт. Правда, сегодня приходится всё больше газорезкой заниматься. Старые предприятия идут на слом.

И его герои похожи на автора, как вся рота на командира. Так и живут они, органично дополняя и продолжая друг друга. Автор и его проза. Краски её неярки, их тона точны до скупости. Ироничность рассказчика не сразу бросается в глаза. Но она там есть, как малахитовый узор внутри серого камня, покрытого мхом. Письмо Алексея Серова не подстраивается под «лайки». Язык его из той породы, что возникла задолго до суррогатного общения. Он оттуда, где с книгой говорят по душам.

Вячеслав Ковальков

Рассказы [1]

Без ошейника

Сначала его не звали никак. Их было шестеро, и никто не спешил придумывать имена этим слепым беспородным щенкам. Сердобольные женщины, которые приносили мамке каждый день немного еды, различали их только по масти. Говорили: ого, этот, Рыжий, злой какой. Или: эта дурочка, Пятнистая, ничего не понимает. Или: смотри, Серый, не бегай на дорогу, задавят.

А этот, хотя и самый большой, был какой-то тихий, спокойный. Он тоже, конечно, прорывался к мамкиным сосцам, но его легко отталкивали в сторону. Пока все ели, он терпеливо сидел рядом и чесал за ухом — был ленивый, вялый, не рычал и не скалился, и за это самый первый из своих братьев и сестер получил имя: Тишка.

Ну, получил и получил, не больно-то много изменилось от этого в его жизни. Хозяин для него вместе с именем не нашёлся.

Постепенно щенков становилось меньше. Серого взял на воспитание охотник, и щенок часто проходил на поводке мимо своей бывшей берлоги между гаражами, злобно лая на оставшихся, как будто никогда их и не знал. Пятнистую забрали сторожить котельную; ей можно было позавидовать — кочегар человек добрый, и зимой тёплый угол собаке всегда обеспечен. Рыжего задавило машиной. Остальные тоже куда-то постепенно исчезли. Остался только Тишка. Его, самого большого, наверное, боялись брать. Не прокормить, а если окажется ещё и слишком злой. Так что он долго бродил по посёлку за мамкой, и она кормила его, хотя от рождения прошло уже несколько месяцев.

Он действительно сильно вырос. Алкоголики у магазина только усмехались, глядя, как здоровенный Тишка выпрашивает у мамаши титьку, а мамка, огрызаясь, неохотно укладывается набок, чтобы дать поесть своему последышу.

При помощи всего лишь нескольких кусочков колбасы один азартный местный мужик, Серёга Захаров, выдрессировал Тишку становиться на задние лапы, выпрашивая подачку. На удивление всем, пёс мог простоять так целую минуту, а то и больше, да ещё вдобавок лягал в воздухе передними лапами и просительно повизгивал. Тут-то Серёга и сказал:

— Ох, Тишка! Ну, Тишка! Не Тишка ты, ёптырь, а Етишка!

И с тех пор это новое клоунское имя приклеилось к нему. Тишка-Етишка. А он не обижался, ему какое дело. Тем более, и произносили-то его всегда без злобы.

Вскоре после начала этих выступлений мамка ему уже не требовалась, он и так всегда был сыт.

Тишка привыкал к людям долго. В конце концов он понял, что жизнь зависит только от них. Даже мамка не была настолько важна, как люди. Они владели едой, они были сильны и могли в любой момент убить даже самую большую и зубастую собаку. Машиной, палкой или из ружья. Как-то возле гаражей одного пса, не вовремя гавкнувшего на случайного прохожего, человек просто забил ногами. Могли сделать укол, останавливающий сердце и дыхание. Могли снять шкуру, а из собачьего мяса сделать пирожки. Они могли много чего. Их нужно было всегда опасаться и держать с ними ухо востро. Про уколы, шкуру и пирожки Тишка, правда, понятия не имел, но инстинктом чуял такую возможность. Люди могли всё.

Тишка целыми днями сидел возле поселкового магазина. Он почти никогда не голодал. Но ему было скучно, он не знал, чем заняться. Другие чем-то занимались, а у него не было никакого дела.

Возле посёлка протекала небольшая река, и, пока стояло лето, Тишка часто уходил на берег, спать где-нибудь под кустами. Когда было жарко, он купался, но реку никогда не переплывал. Несколько месяцев назад пацаны бросили его в воду, собираясь научить плавать, и он камнем пошел ко дну. Успели, вытащили. Но к воде он с тех пор относился с подозрением и максимум, на что отваживался — это намочить брюхо и шумно отряхнуться, так, чтоб брызги и слюни веером.

По другому берегу ежедневно проходило стадо коров из ближайшей деревни. Тишка слышал, как пастух щёлкает кнутом. Коровы норовили разбрестись, по-бегемотьи влезть в камыши и остаться там, в воде, на весь жаркий день. Траву жевать им совсем не хотелось.

Лето тянулось длинное.

Пастух, между прочим, был неважный, пьяница, которого и взяли на эту должность только потому, что в деревне мужиков почти не осталось, как в войну. Звали его Саня-доходяга. Раз по осени он достукался, напился прямо в поле, уснул. Две коровы пропали. Пастуха уволили, наняли другого мужика, откуда-то из города. Наняли уже на следующий сезон, потому что этот почти закончился, коров переводили на зимние квартиры. Начальству было немного странно, что нашёлся городской человек, который захотел стать пастухом, работать за совсем небольшие деньги, но почему бы и нет, пожалуйста, вроде бы не псих. Да и дело-то простое. Главное — чтобы не пил чрезмерно.

Тишка в это время оказался на цепи. Случилось так, что однажды он крутился возле поселковой базы пиломатериалов, где его все, разумеется, хорошо знали. Кто-то вынес ему ломоть заветрившейся колбасы, и Тишка жевал её, ворча от удовольствия. Тут в ворота въехала машина. Из машины вышла женщина, которая сразу чем-то не понравилась Тишке. Пахло от нее странно-тревожно, одета была необычно. Тишка на всякий случай гавкнул и, облизываясь, прошел мимо. Он не хотел её сильно пугать, так только, обозначить своё присутствие.

Женщина ахнула, быстро забралась обратно в машину и принялась звонить куда-то по мобильному телефону.

Он с полчаса проспал возле забора, когда его разбудили.

— Ну всё, Етишка, велено тебя привязать. Добегался ты на сегодняшний день, — сказал Серёга Захаров, когда-то научивший его «служить». В это время он подрабатывал на базе сторожем и дворником. Под глазом его сиял огромный «фонарь». -Директору на тебя пожаловались, ёптырь. Так что давай, садись пока на цепь, а уж конуру мы тебе завтра смастрячим.

Тишке надели грубый брезентовый ошейник, защёлкнули на нем стальной карабин, а другой конец цепи привязали к ржавому арматурному уху, которое вечно торчало из бетонного забора — наверное, в надежде услышать что-то новое. Да что нового может быть тут, на базе. Скукота одна.

Тишка догадался, что раньше у него была свобода, только когда его посадили на цепь. До этого он мог идти куда хотел, быть голодным, играть с другими собаками или подраться с ними. Мог выпрашивать подачки у магазина или просто умереть в кустах, и вороны склевали бы его дочиста. Теперь его свобода ограничивалась длиной цепи и миской похлёбки, которую иногда приносили сторожа. Похлёбка означала жизнь и смерть, потому что, сидя на цепи, он не мог найти себе другого пропитания. А похлёбку ему делали чаще всего невкусную и жидкую. Мяса в ней почти никогда не бывало, хлеб пополам с водой, вот и все деликатесы. Да и то не каждый день. Люди знали, что пёс ничейный, никто не считал его своим, даже сторожа. Зачем кому-то кормить его за свой счёт? Скажи спасибо, что будка есть, укрытие от дождя и холода.

Етишкина жизнь!..

На такой диете он быстро похудел и сделался неопрятен. Шерсть его потускнела, свалялась, вылезала клочьями. Траву возле будки он вытоптал. Цепная собака — не самое приятное зрелище, особенно в плохую погоду.

Была уже поздняя осень, и ночами лужи замерзали. Тишка трясся от холода в сырой будке. Кроме голых досок, у него не было там ничего: ни подстилки, ни клочка сена. Об этом люди не позаботились, видно, просто мозгов не хватило. Каждый раз, проходя мимо пса, они приветливо свистели ему, иногда бросали кусочек чего-нибудь съедобного и устремлялись дальше по своим важным человеческим делам. А он оставался сидеть на цепи непонятно для чего. И это было самое плохое. Он хотел бы знать, каковы его нынешние обязанности. Кто он, охранник? Вроде бы нет. Или украшение двора? Тоже вряд ли. Если бы на его месте был человек, он, пожалуй, решил бы, что его посадили в тюрьму, исправляться. Припаяли срок за хулиганство. Дорого обошёлся Тишке тот короткий эпизод, когда он облаял женщину с мобильником. Лучше бы и пасть не разевал.

Однажды случилось удивительное дело. Как-то утром Тишка проснулся и неохотно вылез из своей будки раньше обычного. Ещё один бессмысленный, пустой день. Осмотреться, понюхать воздух, помочиться за углом — и скорее назад, пока не остыли нагретые за ночь доски пола. Было очень холодно, иней схватил траву своими белыми перчатками. Над базой и над полями вокруг неё стоял густой туман. Но поднимавшееся солнце светило очень ярко, и туман, казалось, начал излучать собственный свет, настолько сильное и мягкое переливающееся сияние, что оно действовало завораживающе. Тишка раньше такого не видел. Он пошел туда, откуда вставало солнце, откуда лучился свет и влажное тепло; он почему-то мгновенно уверился, что если идти в этом направлении, то обязательно попадёшь в хорошее место, где живут добрые люди и никто никого не бьёт. Натянувшаяся цепь остановила его. Сиди, где тебя посадили. Тишка подёргал цепь, но она держалась крепко. В последний раз глянув на волшебное хрустальное сияние, Тишка ушёл спать в будку. Ему надо было экономить силы и энергию. Может, ещё пригодится когда-нибудь.

Говорят, что собачья жизнь идет в семь раз быстрее человеческой. Значит, срок его отсидки составил четыре с половиной года, потому что освобождение пришло только в апреле. А зима была тяжёлая, очень холодная и голодная, и, хуже того, Тишка не знал, что она когда-нибудь закончится, потому что это была его первая зима, как до того была первая осень, лето и часть весны.

Праздношатающиеся по базе мужики всё-таки бросили ему в будку охапку сена, а кто-то из них взял лопату и закидал конуру со всех сторон снегом, оставив только узкий лаз, да на крышу навалил огромную белую гору. Получилось что-то вроде эскимосского жилища-иглу. Если бы не это простое дело, Тишка обязательно околел бы в одну из лютых январских ночей, когда температура падала до минус тридцати семи. Иногда от тоски и холода ему хотелось выть, но что-то мешало. Наверное, не позволял инстинкт или врожденная деликатность. Тишка догадывался, что за вытьё могут побить. Лапы были как деревянные, и он старался поплотнее свернуться в клубок и укрыться собственным хвостом. Хвост-спаситель не подвёл, и однажды в феврале Тишка понял, что солнце начинает всерьёз пригревать. Железный забор на базе в полдень дымился под его лучами. Каким-то глубинным чутьём Тишка догадался, что природа совершила круг, опять близится весна. По человеческим меркам ему было теперь около семи лет, совсем ребёнок.

И вот в апреле, в аккурат на День космонавтики, мимо базы шёл человек. Человек как человек, худощавый, повыше среднего роста, лет за пятьдесят. Черты лица у него были правильные и обыкновенные. Таких лиц много, посмотришь и забудешь. Это был новый пастух коровьего стада. Чтобы попасть в деревню, ему нужно было пройти через посёлок, добраться до моста, перейти его и одолеть ещё пару километров по просёлочной дороге. А там и коровник. Пастух собирался осмотреть животных и обследовать места, в которых предстояло работать ему до октября, а может, и в следующем году, если всё будет нормально. Надо было осмотреть также дом, который обещали предоставить в деревне. Каждый день ездить в город пастуху невозможно, слишком рано вставать.

Дмитрий Иванович Сухарев давно искал покоя. Всю жизнь он провёл в разъездах, командировках, многое повидал, и чем больше видел, тем яснее понимал всю тщету ежедневной людской суеты. Люди бились в кровь непонятно за что. Для жизни каждому из них требовалось очень немного, а хотели они гораздо-гораздо больше. Менять машину каждые три года, менять квартиру каждые пять лет. хотя и машина эта могла бы служить одному человеку всю жизнь, и, тем более, квартира. На земле было достаточно места и ресурсов, чтобы досыта накормить и безбедно устроить всё человечество, если распорядиться хотя бы немного экономно. И даже не пришлось бы особо ущемлять себя. Но Сухарев понимал, что в ближайшем обозримом будущем никакого справедливого перераспределения не произойдёт, и думать об этом не стоило. А нужно было подумать о том, чтобы найти себе нормальное место для жизни и работы. Пенсия тревожным ночным фонарём светила в окно, да и бесконечно разъезжать по командировкам он уже устал. Он хотел приносить реальную пользу, не требовать от людей многого, но держаться от них подальше, а жить поближе к природе. Случайно подвернувшееся место деревенского пастуха устраивало его совершенно. По крайней мере, теоретически.

Дмитрий Иванович прочитал всю доступную литературу по данному вопросу и выяснил, что раньше эта профессия окружена была ореолом тайн, загадок и мистицизма. Серьёзное дело, а не просто коровам хвосты крутить. Пастух — это колдун, это человек, который «знает слово». Стадо на выгоне слушается его, даже если сам он сидит дома. Есть специальные обряды, заговоры, древние методики. в общем, очень интересная картина вырисовывалась на перспективу. Дмитрию Ивановичу не терпелось всё это попробовать в деле, и он ждал только, когда закончится зима, когда сойдёт снег. Зима же была, как специально, снежная и долгая.

Но вот и март, первый весенний месяц, почти ничем не отличающийся от зимнего. А вот и апрель, и снегу конец. Пора ехать.

И когда уже Сухарев проходил мимо базы пиломатериалов, то увидел Тишку.

Большой лохматый пёс буро-коричневой масти прикован цепью к забору. Лежит в тени, потому что уже и сейчас, в апреле, ему жарко на солнце. Из густых шерстяных зарослей морды заинтересованно просверкивают два влажных глаза. Уши полуопущены. Огромные неловкие щенячьи лапы: задние откинуты в сторону, морду он положил на вытянутые передние. Брюхо в пыли.

Дмитрий Иванович как-то сразу, неизвестно откуда, понял, что пес, собственно, ничейный, сидит тут совершенно без всякого смысла и цели. Он свистнул Тишке, тот поднял голову и навострил уши.

— Ай, какой хороший, — сказал Дмитрий Иванович, разглядывая пса. — Красавец. Годовалый, наверное. Кусаться не будешь?

Он уселся на корточки и осторожно потрепал Тишку по шее, почесал между ушей. Тишка от удовольствия вывалил язык и быстро задышал, потом прижал уши и потянулся. Давненько ему не доставалось такой ласки.

— Красавец, — повторил Сухарев. — Как же тебя зовут-то?

— Тишка его зовут, — сказал проходивший мимо Серёга Захаров. — Тишка-Етишка.

— Тихон, значит, — кивнул Дмитрий Иванович. — Ну а лапу, Тихон, подавать умеешь?

Тишка незамедлительно протянул ему правую лапу, и так состоялось их знакомство.

— Чей это пёс? — спросил Дмитрий Иванович мужика, для чего-то задержавшегося и наблюдавшего всю эту картину. — Хозяин у него есть?

— Ну, я хозяин, — сказал Серёга, который почувствовал вдруг себя собственником. Все же пёс сидел как бы на его территории и хлебал его баланду. — А что?

— Я хотел бы купить Тишку, — сказал Дмитрий Иванович напрямик.

— Ну, бери. Мне от него никакого толку.

— Сколько просишь за него?

— Давай пятихатку, и пёс с тобой! — усмехнулся Захаров.

— Сейчас нет денег, но я через неделю здесь опять пойду в это же время, сразу расплачусь и заберу его. А то пока некуда девать.

— Ладно, — мужик, как ни старался, не смог удержать улыбки предвкушения, показав черную дыру на месте выбитого во вчерашней драке переднего зуба. — Значит, в пятницу жду тебя в это время. Как раз будет, чем выходные отметить. Сам понимаешь, надо. Уж не обмани.

Сухарев кивнул, напоследок ещё раз потрепал Тишку за ухо и направился по своим делам.

В деревне его уже ждали, и всё там устроилось как нельзя лучше. Сухареву отвели комнату в доме у какой-то глухой старой бабушки, целые дни проводившей в огороде среди своей рассады. То есть, с праздными разговорами приставать никто не должен был. Дмитрий Иванович выслушал напутственный рассказ директора о некоторых особенностях предстоящей работы, бегло осмотрел коров, поговорил с доярками и ушел взглянуть на пастбище. Домой в город он добрался только к вечеру, здорово устал с непривычки, но голова его была занята вовсе не мыслями о предстоящей работе. Главная мысль у него была одна: кажется, теперь у меня есть собака.

Раньше, когда он ездил по командировкам, собаки у него быть не могло, заниматься с ней было бы некому. Да и прежде тоже. В детстве, как он ни просил, родители не купили ему собаку. После армии он собирался завести себе овчарку, даже имя ей заранее подобрал: Альма. Но внезапно женился, и вместо овчарки у него появилась Ирина. Ей собака была без надобности, в умении лаять она сама неплохо преуспевала, к тому же пошли дети. нужно было зарабатывать деньги, Сухарев устроился экспедитором на завод, неделями не бывал дома, и семейная жизнь от этого довольно скоро дала трещину. Ирина была ревнива — ладно бы по делу, а то просто так. В общем, они расстались, Сухарев исправно платил алименты, по воскресеньям гулял с детьми в парке, но всё равно дети выросли чужими людьми, и теперь он с ними почти не виделся.

Так и прошла жизнь без собаки. Кто мог знать, что именно об этом он будет сожалеть на склоне лет больше всего…

Когда странный человек ушел, Тишка улёгся на прежнее место и в прежней позе. Он думал, что скоро уснёт, но через полминуты зачем-то вскочил и уставился вдоль дороги, в ту сторону, куда ушел этот человек. Тишка постоял так немного, слегка помахивая хвостом, а потом тихонько заскулил. Этого никто не слышал, пёс несколько раз принимался жалобно скулить и снова замолкал. Ему было сейчас очень плохо. Человек разбудил в нём непонятную надежду, и Тишке было страшно и тоскливо от того, что эта надежда, скорее всего, не сбудется. Лучше бы он не проходил здесь, не трепал его за ухо и не говорил никаких ласковых, ободряющих слов.

— Ну вот, Тишка-Етишка, скоро новая жизнь у тебя начнётся, — Серёга Захаров стоял на крыльце и, прищурившись, разглядывал его сквозь сигаретный дым. — Надо бы тебя подкормить, а то ещё раздумает этот малахольный.

Он налил Тишке усиленную порцию баланды, в которой даже оказалось несколько кусочков говяжьих жил и большая сахарная кость. Пёс, разумеется, всё это охотно съел. А потом что-то опять загрустил, плоско улёгся на бок в тени забора, вытянув лапы, и, если смотреть на него сверху, был очень похож на небольшого игрушечного коня, на котором в детстве качался беззубый Серёжа Захаров, стремительно подвигаясь в лихую кавалерийскую атаку. На голове его, помнится, был тогда красноармейский шлем-будёновка, а в руке пластмассовая сабля.

— Смело мы в бой пойдем!.. — гундосо пропел мужик. — А может, не отдавать тебя, Тихоня? Кто его знает, что за человек-то. Может, он туберкулезник, я слышал, они собачье мясо специально едят…

Но тут же, вспомнив о деньгах, он мотнул головой:

— Не, не похож. Просто понравился ты ему, вот и всё. Вон ты какой хороший-то у нас: здоровый, лохматый, — мужик погладил собачий бок, и Тишка удивленно глянул на него, приподняв голову. — Да и нечего тебе здесь делать, ёптырь.

Мужик встал, отряхнул руки и быстро ушёл, насвистывая себе под нос нечто кавалерийское.

Это странное поведение тюремщика ещё больше укрепило Тишку в мысли, что не за горами какие-то существенные перемены в его жизни. Но всё равно ему было до того плохо, что даже нос сделался сухим, и Тишка почти беспрерывно чесался. Совсем зажрали эти проклятые блохи!..

Прошло несколько долгих дней. Солнышко прибывало и грело все жарче. Высунулась из земли трава. Тишка щипал её свежие побеги, набирая потерянные за зиму витамины. Полетели мухи, бабочки, комары. Природа оживала на глазах. Всё вокруг было свободным, наглым и жадным, всё вокруг плодилось, размножалось и весело пожирало друг друга. И только Тишка уныло сидел на короткой железной цепи. У него была лишь его будка, его миска и очень маленькая надежда на освобождение. И надежда эта всё уменьшалась в размерах.

Но пришел великий день. Тишка понятия не имел о том, что его тюремщик сегодня уже с утра ждет обещанных денег. Шепелявый Серёга раздобыл кусок узкой брезентовой вожжи, сделал новый чистый ошейник, и осталось ещё метра два на поводок. Он вылил на Тишку несколько вёдер тёплой воды, чтобы слегка отмыть его и привести к нормальному собачьему виду. После бани новый ошейник был торжественно натянут на шею пса. Он оказался туговат и еле налез, Тишка едва не остался без ушей. Поводок был пристёгнут к ошейнику стальным карабином, и после этого тюремщик, сделав два шага назад, полюбовался на дело рук своих.

— Вот, теперь не отвертится! Да за такого пса надо было сразу штуку просить… Эй, Тишка-Етишка, ты, случаем, не породистый у нас?

Сухарев пришёл вовремя, как и обещал. Пожал руку мужику, спросил:

— Ну, как там поживает наш Тихон?

— А что с ним будет, жив-здоров и весел! Только тебя и ждёт.

— Ждёт? Ну-ну…

Сухарев прошел к будке, а Тишка и правда уже сидел там на стрёме, радостно помахивая хвостом.

— Здравствуй, Тиша, — сказал Дмитрий Иванович.

И тут Тишка проделал свой фирменный полузабытый трюк — встал на задние лапы, а сложенными передними несколько раз просительно лягнул в воздухе в сторону Сухарева.

— Ай ты, собака такая! — обрадовался Сухарев и принялся всячески трепать и гладить Тишку.

Серёга Захаров, глядя на это, пришёл к выводу, что отдаёт пса в надёжные, добрые руки, да и сам пёс, как видно, очень даже не против.

— Вот и хорошо, — кашлянул он за спиной Сухарева. — Однако, пора мне. задержался я тут с вами.

Сухарев отдал ему обещанные деньги. Потом вытащил из кармана чекушку водки:

— Вот, и это тоже возьми. Премия.

— Ну, спасибо, — сказал Захаров. Он был доволен. — Давай, Тихон, кончилась твоя отсидка. На свободу — с чистой совестью! Счастливо!

Он пересадил Тишку с цепи на заранее приготовленный поводок и передал его в руки Сухарева.

— Держи, хозяин.

Дмитрий Иванович взял поводок, и вдвоём с Тишкой они пошли по дороге.

Тишка впервые за очень долгое время покинул пределы своего заточения, он смотрел вокруг дикими глазами. Однако у него и мысли не было, что его отпустят на свободу совсем.

— Гулять, Тиша! — сказал Сухарев, отцепляя карабин.

Тишка визгнул и пошел гулять.

Конечно, Сухарев здорово рисковал, отпуская пса. Но ему хотелось, чтобы всё было определено с самого начала: если пёс не захочет идти с ним, то и не надо, насильно мил не будешь. А уж если вернётся, то полный порядок.

Тишка носился по полю как оглашенный. Сейчас было особенно хорошо заметно, что это, в сущности, всего лишь маленький ребёнок, которого отпустили из угла после долгого наказания. пёс размахивал хвостом, выпрыгивал вверх, едва через голову не кувыркался. Собрал на свою длинную шерсть все прошлогодние репьи вдоль канавы. Пасть его была широко разинута, язык вывален. Он задыхался с непривычки, солнце грело очень сильно, да и ошейник не давал дышать свободно, так что очень скоро он устал. Напился из лужи.

Сухарев наблюдал за ним, медленно двигаясь по дороге. Тишка тоже не выпускал его из виду и держался поблизости. Вроде всё шло хорошо. У Дмитрия Ивановича была с собой приманка, но он пока не хотел использовать этот запрещённый приём, надеялся, что Тишка придет к нему сам. Так и случилось.

— Тиша, Тиша, иди сюда, — позвал Сухарев и похлопал себя по бедру.

Разумеется, Тишка знал про колбасу, нос-то у него был. Но про это свое знание он ничего не сказал, просто подбежал и ткнулся носом в руку Дмитрия Ивановича.

— Хороший, хороший, умница, — сказал Сухарев. — Я тебе потом дам колбаски, когда отойдём подальше. Нам ещё далековато идти.

А псу было всё равно, куда идти. Лишь бы подальше отсюда, и в компании с тобой — так перевел Дмитрий Иванович выражение собачьих глаз.

Сухарев достал нож и, разрезав слишком тугой ошейник, бросил его в канаву за ненадобностью.

— Иди, иди, погуляй еще. Насиделся в конуре-то своей.

Тишка снова умчался в поле, собирать ещё оставшиеся репьи.

Так у человека появилась собака, а у собаки — хозяин.

Началась для Тишки настоящая трудовая, осмысленная жизнь. Теперь он был помощником пастуха со своими определёнными обязанностями. Обязанности эти он понял очень скоро, вернее, инстинктивно почуял, что от него требуется.

Коров в стаде было около двух сотен, в основном крупные, спокойные животные костромской молочной породы. Они предпочитали неспешно ходить каждый день по своим излюбленным местам, трудолюбиво пережевывая жвачку. Но попадались среди них и блудливые, хитрые твари, которых хлебом не корми, а дай только устроить какую-нибудь пакость. Самое малое, что они могли сделать, это отбиться от стада, уйти в речные тростники или вообще спрятаться в овраге, а некоторые особо нахальные норовили повалить изгородь и вломиться в чей-нибудь огород. Когда же Сухарев гонял их, ругаясь и громко щёлкая кнутом, они недовольно мычали и угрожающе поводили рогами.

Вот Тишкина задача и состояла в том, чтобы пастух за ними не бегал. Стадо должно было держаться плотно, не разбредаться слишком сильно, каждая корова на виду. И если какая-нибудь Зорька собиралась уйти на сторону или просто отстать, Тишка должен был призвать её к порядку.

Хотя он был мирный пес, ему в самом начале всё-таки пришлось несильно хватануть за ноги двух-трех особо озорных коров, и вскоре те поняли, что лучше не баловать. Тишка успевал везде, он был одновременно и внутри стада, и со всех его сторон. По первому сигналу хозяина он научился поворачивать движение тяжкой, рогатой коровьей массы. Достаточно было псу несколько раз лязгнуть зубами и рыкнуть, как эти огромные в сравнении с ним животные, словно корабли, уже послушно разворачивали свои крутые бока. Тишка прямо родился для этой работы, она ему нравилась, и ещё больше нравилось, что он был не один, а со своим хозяином.

Дмитрий Иванович тоже был, в общем, доволен. Всё вышло так, как он хотел. Если сначала он сомневался, получится ли у него работать здесь, то очень скоро убедился, что ничего особо сложного в пастьбе нет. Правда, всё-таки, следуя рекомендациям, полученным из тех заранее прочитанных мистических книжек, он совершил важный обряд. Пока никто не видел, он трижды обошёл стадо, шепча заклинанья-обереги. При этом тащил по земле длинный кнут, доставшийся ему в наследство от прежнего пастуха; кнут висел через плечо, на другом плече была сумка, в правой руке Сухарев держал самодельную дудку, а в левой — варёное яйцо. Только после того, как всё это было проделано, Дмитрий Иванович по-настоящему успокоился и почувствовал уверенность. Странное дело, но и скотина после этого стала слушаться его куда больше.

Ежедневно пастух со своим стадом двигался сначала мимо реки, а потом возле леса. Иногда он разрешал коровам пройти по весёлой, светлой опушке, не углубляясь далеко в чащу. Он знал, что эта живописная, праздничная окраина — лишь начало большого старого бора, который тянется тут на пару десятков километров, и в нем полно всякого зверья. Так что в этих местах надо было держать ухо востро. Но по вечерам, когда его работа заканчивалась, он любил приходить сюда с Тишкой. Сидел на поваленном дереве, смотрел на звёзды, жёг небольшой костёрчик и пёк себе на ужин картошку. Погода стояла тёплая, и он обычно не хотел идти в деревню на ночёвку — сделал небольшой шалаш, да там, случалось, и спал до утра, когда пёс поднимал его на работу лучше всякого будильника. Сухарев перестал стричься и бриться, как положено настоящему пастуху. По утрам, вылезая из шалаша с непродранными ото сна глазами, он был очень похож на лешего. Даже комары его перестали кусать.

Между прочим, с настоящим лесовиком он тоже постарался завести дружбу, чему следовали свои обряды и заклинанья.

Тишка совсем забыл свою прежнюю жизнь, лишь иногда в его памяти мелькало что-то тёмное и угрюмое, словно придорожный весенний сугроб, но он очень быстро избавлялся от этих воспоминаний, отряхиваясь всем телом и нещадно лупя себя ушами по щекам. Днём он приспособился купаться в речке, да так хорошо приспособился, что начал переплывать на тот берег и обратно без остановки. Вода его больше не пугала. Он потерял страх перед ней, гоняя коров по тростникам. Это была часть его работы.

Другой берег речки был низкий и болотистый, но он плавно поднимался на протяжении километров полутора, потом, видимо, обрывался к старому руслу реки, а за тем руслом, на плоскогорье, примостилась очень приятная на вид деревенька дворов в тридцать-сорок. Крыши её аккуратно лепились одна возле другой, сбоку стояла высокая тёмная ель, похожая на церковную колокольню. При взгляде на неё каждый раз хотелось перекреститься. Вид отсюда был прекрасный, и Сухарев часто поглядывал в ту сторону и раздумывал, какие там люди живут, чем промышляют. Но иногда его посещали сомнения, уж не мираж ли он видит, до того было ему весело и хорошо при взгляде на эту далёкую красивую деревню.

Оглядываясь на свои прошедшие годы, Дмитрий Иванович ясно понимал, что до сих пор ему не приходилось жить такой настоящей, естественной жизнью. Мечтать об этом он мог сколько угодно, и мог даже строить конкретные планы. Но чтобы мечты сбылись, а планы исполнились — невероятно! Видно, за какое-то долгое хорошее поведение было дано ему это чудесное лето, эта работа и вот такой лохматый приятель.

Это было самое лучшее время и за всю недолгую Тишкину жизнь. Он делал, что хотел, хозяин относился к нему очень хорошо, а кормил сытно. Да Тишка и сам частенько ловил мышей и лягушек и спокойно поедал их, памятуя о прошлой голодной зиме. Так что, можно сказать, жировал. Целый день он бегал на свободе, не сидел ни на цепи, ни на поводке, ходил даже вовсе без ошейника. По вечерам около костра он вытягивался у ног Сухарева, и тот гладил его и почёсывал ему пузо, а Тишка блаженно воркотал что-то своё, песье. На ночь он вместе с Сухаревым забирался в шалаш и спал, прижавшись к боку хозяина.

И всё бы хорошо, но хозяин что-то начал беспокоить его. Та далекая деревенька с огромной елью вместо колокольни не давала ему покоя. Каждый раз, проходя со стадом по берегу реки, он вёл себя до странности одинаково.

— Здесь, конечно, очень здорово, — негромко говорил он и смотрел в сторону дальнего плоскогорья, — но мне интересно, что там дальше.

Хозяин беспокоился. Беспокоился, не понимая отчего, и пёс.

Сухарев узнал у местных, как называется деревня — Пре-светлое. А можно ли туда дойти? Можно, почему ж нет, только дорога здесь больно петляет, семь загибов на версту. Надо бы туда как-нибудь наведаться, Тихон Иваныч, как ты думаешь? Да легко, отвечал пёс, ты только выбери время. Выберем, обязательно выберем.

Как-то в августе они ночевали на своём излюбленном месте. Тишка, набегавшись за день, виновато помахал хвостом и, ткнув носом в хозяйское колено, забрался спать в шалаш. Отрубился моментально и довольно долго лежал там без движения, как мёртвый. Но вдруг посреди сна в его ноздри вилкой ударил чужой острый запах. Тишка очнулся и подполз к выходу из шалаша.

Хозяин, опёршись локтями на колени и слегка склонившись вперёд, сидел на своём обычном месте, на поваленной берёзе. Костёр уже догорал, пламя растеклось по его краям, оставив тёмную остывшую середину. Хозяин смотрел куда-то сквозь жидкий дым, плывущий над углями. На том берегу костра сидел здоровенный волк. Хозяин и волк очень внимательно смотрели в глаза друг другу.

Тишка раньше никогда не видел волков, лишь пару раз издалека доносился до него этот страшный запах, от которого спазмом перехватывало глотку. Волк был больше Тишки раза в полтора. Тихону сделалось страшно, он заворчал, вылезая из шалаша и медленно приближаясь к хозяину. Тот, не глядя, положил руку на его вздыбленную холку и нетерпеливо похлопал по ней.

— Сидеть, сидеть. тихо, тихо.

Тишка не сел, он принял самую угрожающую позу из своего скудного арсенала и продолжал глухо ворчать. Волк пару раз мельком глянул на него, и это было как удар кнутом, от которого Тишка пригибал голову к земле. Но ничего, голову он снова поднимал. Волчьи глаза горели зелёным, он улыбался своей длинной пастью. Наверное, Тишкины потуги казаться грозным веселили его. Он побыл ещё несколько минут, закончил с хозяином игру в «гляделки» и отступил на два шага от костра. И вдруг волка не стало. Ни шума, ни движения. Мгновенно растворился в лесу, как снежинка, упавшая в воду. Но это не значит, что его нет совсем. Наоборот, он стал водой, он стал всем вокруг. Он стал лесом.

— Ушёл, — сказал хозяин. — Какой матёрый-то был, а, Тиша?

И даже не думай, что мы сегодня будем здесь ночевать, сказал Тишка хозяину. Лично я иду в деревню, а ты как хочешь. Но лучше пойдём вместе, мне тут страшно совсем.

— Ладно, Тиша, пойдём, — сказал Сухарев. Он аккуратно загасил костёр, взял длинную суковатую палку и зашагал в деревню. Тишка путался у него под ногами, боясь отступить хоть чуть в сторону. — Ну, ты давай уже не трясись, стыдно должно быть тебе, такому большому!..

Тишка жалобно повизгивал, виновато оглядываясь на хозяина. Что поделать, это ведь волк, а страшнее волка никого для собаки нет.

Около дома стояла хорошо знакомая Сухареву «четвёрка». Это была машина его старшего сына Петра. Дмитрий Иванович остановился возле неё, зачем-то попинал колесо. Н-да… Понятно было, что сын приехал со срочным делом. Не стал бы он просто так отыскивать среди ночи сельского пастуха в доме полуглухой бабульки. Но вот приехал, разыскал и сидит там уже, и стол разобран и готов к употреблению.

Сухарев вошел с улицы, кивнул старушке, обнял сына. Давно не виделись, лет пять. Из лёгкого на подъём молодого парня сын превратился в плотного, почти толстого мужика с первой сединой.

— Здравствуй, сын.

— Здравствуй, батя.

Прошли к столу, сели.

— Загулял ты чего-то, по молодухам бегаешь, видно, — сказал Пётр. — Полночи тебя жду.

— Какие там гуляния. Вон с собакой в лесу сидел, картошку пёк. Если б знал, что ты приедешь.

— Да ладно, шучу я, — сказал Пётр.

— Ладно. Как мать-то?

— Ничего, как всегда. Болеет. Ругается.

— Понятно.

— Дело есть, батя. Давай выпьем.

— Ну, давай.

Выпили.

— Говори, не стесняйся. Чем смогу, помогу, — сказал Дмитрий Иванович.

— Да, помощь твоя потребуется. Деньги мне нужны, батя. Много денег. И срочно.

— Дело свое открывать хочешь, что ли?

— Нет, батя, нет. Все гораздо хуже. На счётчик меня поставили.

— Это как — на счётчик?..

— Ну, так. тебе лучше и не знать, раз не знаешь. В общем, накрутка идёт за каждый просроченный день. Денег я много должен, и негде взять.

— А кому должен-то?

— А вот это тебе совсем лучше не знать. Очень серьёзные люди, с ними шутить нельзя. Если не отдам деньги с процентами, меня просто убьют. Вот такое дело.

Дмитрий Иванович задумался.

— Денег-то у меня на книжке не очень много. Слушай, а если твою машину продать?..

— Она копейки стоит. Да не волнуйся, её я тоже, конечно, продам. Всё уже продал. Последняя надежда осталась — на тебя, на твою квартиру. Нашу.

Пётр был прописан в квартире Сухарева. Юридически имел право на половину жилплощади. Но теперь претендовал на всё.

— Так много денег? — удивился Дмитрий Иванович. — Что ж ты сделал-то?..

— Батя, не рви сердце. Сам знаю, что дурак. Но вот такая ситуация сложилась. Или-или.

— Ладно, — сказал Сухарев. — Если тебе это действительно поможет, забирай квартиру, продавай. А то, знаешь, у меня один майор знакомый есть в «сером» доме — он не поможет ли?..

— Батя! — воскликнул Пётр с болью в голосе. — Ну что ты такое говоришь? Ты хоть представляешь, в какой стране ты живешь?..

— Ладно, ладно, — послушно кивнул Сухарев, — понятно. Забирай. А я проживу, ничего. У меня здесь вон работа, жильё вполне нормальное. Не пропаду. Забирай, сын, ничего страшного.

— Давай ещё выпьем.

— Ну, давай.

Выпили.

— Что же ты не ешь? — спросил Пётр. — Ты бы хоть поел. Смотри, сколько я тебе всего привёз.

— Да не хочу я, наелся уже. Тяжело будет. Ты давай сам закусывай, ты ведь за рулём.

— Ладно, ладно, знаю. Батя, надо документы подписать.

— Давай подпишу.

Сын достал толстую пачку документов, и Дмитрий Иванович расписался там, где нужно было.

— Ну вот, — сказал он, отдавая сыну ручку, — теперь всё твоё. Лишь бы это тебе помогло. А так, не знаю, если что — зови, с ружьём приеду, будем отстреливаться. Ничего, прорвемся, сын.

— Теперь это не понадобится. Урегулирую быстро. Спасибо тебе, батя.

— Матери-то привет передавай.

— Передам. Надо ехать мне, батя.

— Езжай, только аккуратнее, ты всё-таки выпивши слегка.

— Ночью нет никого.

Они вышли на крыльцо. Там сидел Тишка и дружелюбно помахивал хвостом.

— Это, что ли, собака-то твоя, батя?

— Да, вот, Тихон Иваныч, собственной персоной.

Пётр погладил Тишку между ушей.

— Красивый.

— Красивый…

Полная самодовольная луна белым камнем нависла в прозрачном воздухе над их головами.

— Вот как это так, — сказал Пётр, разглядывая её, — вот висит она там, висит — и не падает. Странно.

— Так ведь дура она, вот и всё, — сказал Дмитрий Иванович. В голове у него довольно сильно шумело от выпитого и от переживаний, да давление разгулялось некстати.

Пётр повернул к отцу мокрое от слёз лицо.

— Прости меня, папа.

— Это ты меня прости. И не думай, Петя, — сказал старший Сухарев. — Со мной ничего не случится. Всё будет нормально. Главное, чтобы ты там урегулировал всё.

— Урегулирую, папа.

— Ну, поезжай.

Они обнялись, Пётр сел в машину и уехал.

— Вот, Тишка, — сказал Дмитрий Иванович. — Первый раз за тридцать лет меня папой назвал.

Он тоже заплакал, с непривычки кривя губы.

— Тридцать лет.

Тишка встал на задние лапы, а передние положил хозяину на грудь и принялся слизывать ему слёзы со щёк.

— Да. А понимаешь ли ты, дурачок, что нам теперь некуда возвращаться? Некуда отступать нам, у тебя нет будки, у меня квартиры. Ничего-то у нас вообще нет. Мы с тобой вот здесь, и больше нигде. Некуда нам отступать. Ничего ты, дурень, не понимаешь. Пойдём-ка погуляем, надо проветриться, а то скоро на работу, а я тут пьяный.

Они пошли гулять в поле, к реке. Сухареву было одновременно и плохо, и очень хорошо.

— Папой назвал.

Он бродил вдоль реки и грозил кулаком полной луне:

— Дура!..

Его мотало, как на палубе в шторм, и вполне естественно, что он свалился в небольшой овражек. Да очень неудачно — ударился головой о корягу, потерял сознание и сунулся лицом прямо в воду неглубокого ручейка, буквально через десять метров впадавшего в реку. Захлебнулся. А белая луна невозмутимо смотрела на эту картину сверху, с неба, и снизу, из реки.

Тишка был рядом. Когда лицо хозяина неожиданно скрылось под водой, он взвыл и схватил зубами каблук сухаревского ботинка. Он помнил тот свой щенячий день, когда пацаны бросили его в реку. Под водой было плохо, нельзя дышать. Упираясь всеми своими четырьмя мощными лапами и рыча от напряжения и злости, он принялся тянуть человека вверх по склону овражка. Но, хотя он и был очень сильный, его сил хватило только на то, чтобы вытащить голову Сухарева из воды, больше он, как ни старался, ничего не мог сделать, только ботинки хозяину зря изорвал. Тогда он начал изо всех сил лизать хозяину уши, шею и затылок, остервенело лаял, а в спину довольно чувствительно бил лапами. И то ли от этих бешеных усилий, то ли оттого, что Сухарев лежал головой вниз, а ногами вверх по склону — вода вытекла из его лёгких. Сухарев сильно вздрогнул и закашлялся. Тишка ополоумел от радости. Вскоре Сухарев начал отбиваться от него:

— Ну, всё, хватит, хватит, фу. Хороший, хороший щенуля. Пошел к чёрту, целоваться мне с тобой!..

Тишка после этого случая резко повзрослел, если раньше при взгляде на него каждый понимал, что это очень большой щенок, то теперь все стало иначе: это был молодой, сильный, умный пёс. Щенячий жирок окончательно сошёл с него, заменившись мускулами житейского опыта.

Дмитрий Иванович Сухарев тоже успокоился, более не волновался ни о чём, словно важный вопрос, издавна донимавший его, был решён окончательно, оставалось только действовать. Но торопиться тут не следовало, и вообще торопиться не следует никогда, все придёт вовремя. Дмитрий Иванович снова начал бриться, привел себя в человеческий вид. В лесу он больше не ночевал, да и холодно уже было, август подходил к концу. Работы ему оставалось меньше чем на два месяца. Он исполнял свою работу по-прежнему неукоснительно и аккуратно. Начальству не к чему было придраться.

Так что в конце октября, пригнав стадо на ферму в последний раз, он очень хорошо, почти дружески поговорил с директором, получил обещанную зарплату и премию, а также приглашение поработать в следующем сезоне. Обещал подумать. Накупил в магазине разных деликатесов, взял чекушку водки. Угостил бабушку, у которой квартировал, сам поел как следует и выпил, да засветло лёг спать.

— Завтра нам рано вставать, Тихон.

Утро было солнечное, но туманное. Они вышли в поле, и их глазам предстала чудесная картина, которую довелось однажды видеть Тишке в прошлом году, когда он ещё сидел на цепи. Туман в той стороне, где поднималось солнышко, был словно из хрусталя. Траву покрывал серебристый иней. В двадцати шагах уже ничего нельзя было разглядеть, так ярко сияло солнце, расходясь по мельчайшим капиллярам влаги, пронизывающим воздух. Свет шёл по этому оптоволокну и словно заряжал своей энергией всё вокруг. Бесконечное сияние и блеск, какие-то многомерные нимбы стояли вокруг человека и собаки, когда они вышли в путь.

Сбылась мечта Тишки.

Он неторопливой побежкой двигался чуть впереди хозяина, разведывая дорогу. Дмитрий Иванович шёл за ним с рюкзаком, наброшенным на плечо. Иногда он подносил правую ладонь козырьком к глазам, пытаясь разглядеть что-нибудь впереди. Но это было бесполезно. Их путь лежал прямо в сторону восходящего солнца.

Бабушка, у которой квартировал Сухарев, проследила, как он неторопливо исчез, рассеялся в этом солнечном океане. И больше никто не видел Дмитрия Ивановича Сухарева и его пса Тишку.

Потом, после всего

Они влезли в автобус мокрые до нитки и почти весёлые. А так и бывает на похоронах: закопали человека, и, вроде, легче стало.

По крыше автобуса грохотал сильный ливень, такой нечасто выпадает в жизни, тем более при смерти.

У всех ботинки ещё были жёлтые. Не отмытые от кладбищенской глины и песка.

Ливень смял прощание, всё пришлось делать быстро. спешно вынимали из автобуса гроб, тащили через узкие проходы среди могил к той, свежеоткопанной. С севера заходила тяжкая туча, страшно становилось, удастся ли всё сделать по-человечески.

Но успели, сказали несколько прощальных слов, и тут на лицо лежащего упали первые крупные капли. Словно тёмная краска легла на розовое — вода начала смывать грим, сын лежащего почти закричал: «Закрывайте!»

Закрыли, аккуратно опустили на верёвках. ливень в это время разошёлся во всю силу, люди бросили в могилу по горсти земли, помолчали минуту, ушли в автобус. Только могильщики стояли под дождём спокойно, как лошади, никуда не торопились, ждали конца прощания.

Тот, кто скомандовал закрывать, вошёл в автобус последним. Пропустил вперёд мать, оглянулся на то место, где навсегда был теперь его отец. Пересчитал могильные ограды, чтобы потом не путаться. И взошёл в салон. Лицо у него было всё мокрое, с волос текло, не поймёшь, плакал или нет. Автобус тронулся, люди начали заговаривать громко и оживлённо, как после второй стопки.

Потом, конечно, была и водка, и много полагающихся слов. В самом деле, стало уже как бы легче. Не то, что в предыдущие три дня, когда всё это внезапно обрушилось на них каменной глыбой, придавило, едва не расплющив абсолютно равнодушной несправедливостью.

Нет, на кладбище он не плакал.

В тот первый день, когда никто ничего и не ждал, мать вдруг истерически прокричала в трубку: «Санька, отец-то умер!» Он сначала не поверил этому, этого не должно было быть, чушь; потом сел на пол, каким-то неизвестным способом уяснив, что она говорит правду. Уяснив, но до конца не поняв, понять это было нельзя — если поймёшь, окажется, что так оно и есть, а этого не должно было быть. тогда он не мог выдавить ни слезинки.

Нужно было срочно ехать в деревню, туда, где всё случилось; у него не было денег, он вышел на окружное шоссе, поднял руку, и первая же машина тормознула. «Слушай, подбрось тут недалеко.» «Да садись, садись!» — сказал водитель, весёлый молодой парень. «Только у меня денег нет совсем.» «Ну и что, садись.» Он сел, минуты три они ехали молча, а потом он сказал: «Горе у меня, отец умер.» И как только он это сказал, слёзы пошли сами собой, сильно, без рыданий, никак нельзя было их унять. «Ох ты.» — сказал водитель и прибавил газу.

Вот тогда он выплакался на несколько дней вперёд, на кладбище это были не слёзы, а дождь. Мать плакала, и все родственники, а он нет.

Было уже вроде легче, но всё равно страшно. Только время могло тут чем-то помочь, но время ещё не прошло. Тянулось, как в тюрьме.

Мать в эти дни боялась оставаться одна. Он спал в своей детской комнате, вернее, тяжело лежал без сна, всё думал, вспоминал. Мысли и воспоминания причиняли боль, несли беспокойство. Ночью встал попить воды, вышел на кухню, там за столом сидела мать, подперев щёку рукой. Она почти спала, но зачем-то вскочила ему навстречу. «Что?» — спросила с мучительным затаённым страхом. Он налил воды из кувшина, неторопливо выпил, глядя в тёмное окно на собственное отражение. Погладил мать по затылку, ушёл в комнату, лёг, быстро заснул. Снилось, как тридцать лет назад отец сделал ему первый лук, выстругал стрелу. «Не направляй в человека, бей лучше в небо. Туда и промахнуться не страшно.» Стрела уходила вверх с тугим гудением, быстро исчезала. Потом нужно было ждать, когда она снова появится, уже развёрнутая лёгким деревянным набалдашником вниз; под неё лучше было не попадать.

Он встретился со своим другом в один из этих тяжёлых дней. Медленно шли по улице. Сане было плохо, он пил крепкое пиво прямо из бутылки. Друг посматривал на него неодобрительно.

— Ты бы лучше водки выпил.

— Есть разница? — спросил Саня, глотнув последний раз. Бутылка улетела в пустую урну и грохнулась о железное дно.

— Конечно, — серьёзно сказал друг. — Вот выпил ты бутылку крепкого пива — и стал развязным дураком. Тебе хочется схватить за жопу каждую девку или заорать какую-нибудь глупость. И тому подобное. А вот выпил бы ты сто пятьдесят граммов чистой водки — и все острые углы сразу сгладились, ты весел, совершенно трезв и всё соображаешь. Уважай себя. Пей водку.

— По-твоему, я себя, что, не уважаю?

— Не уважаешь, — кивнул друг. — До сих пор не можешь поставить на своём. Со всеми соглашаешься, поддакиваешь. Не хочешь спорить. Лишь бы тихо. А у тебя должно быть собственное мнение. Право на конфликт. Уважай себя. Отругай кого-нибудь. Дай запросто в морду.

Саня развернулся, дал другу в морду. Обхватил кулак другой ладонью, зашипел от боли, затряс. Друг, неловко упавший в лужу, сказал, утирая кровавые сопли:

— Вот теперь молодец.

Все эти дни он не виделся со своей женщиной, было не до неё, она позвонила первая, сказала, что, может быть, больше им не надо встречаться. Он бросил трубку на середине её фразы. Дура. Хватит с него её тупых выходок. Вот и ладно. Очень хорошо. Давно пора было.

Утром его разбудили вороны. Они расселись на дереве возле окна, стали орать. Хотел прогнать их, открыл окно, махнул рукой, но твари не испугались, только посмотрели на него насмешливо.

Он позавтракал, пошёл на работу.

Его отправили на другой конец города, нужно было долго ехать на автобусе. Прождал чуть не полчаса, едва не взбесился, но надо, надо. На ступеньках передней площадки автобуса сидел пьяненький мужичок слегка бомжеватого вида, он почти спал, в руках у него была полупустая бутылка водки. Иногда он открывал глаза, делал из бутылки глоток. Люди посматривали на него с неодобрением, подозрительно.

К мужичку подошла строгая кондукторша, спросила:

— Мужчина, а вы, вообще-то, куда едете?

Он медленно взглянул на нее, негромко ответил:

— К брату.

— А где живет ваш брат?

Мужичок ещё помедлил, хлебнул водки, сказал:

— Он не живёт.

Кондукторша или не расслышала, или ничего не поняла, да стала ругать его, что он едет, сам не зная куда, пьяный.

Саня решил не ночевать больше у матери. Пусть как-то привыкает, приспосабливается. Не может же он переселиться к ней опять.

Мать позвонила поздно, спросила, будет ли он сегодня. Он спокойно сказал: нет. Дела. Спокойной ночи.

Ему нечего было делать в своей одинокой холостяцкой квартире. И не спалось. Возникла даже мысль позвонить своей женщине, поговорить, что-то исправить.

Курил на кухне, смотрел в тёмное окно. Достал из холодильника купленную сегодня бутылку водки, выпил стопку, потом другую. Стало смутно, успокоение не приходило. Время тянулось по-прежнему. Тогда он лёг в постель, надел наушники, стал слушать длинный скучный рассказ. Не заметил, как заснул.

На следующий день мать позвонила ему, сказала, что не спала всю ночь, удалось задремать только под утро, и тут снова заорали вороны. А у неё голова болит уж неделю. Если так будет и завтра, она с ума сойдёт.

А что делать, спросил он. Я не знаю, раздражённо сказала мать. Ты же мужчина, придумай что-нибудь.

Ладно, я приду сегодня вечером, сказал он.

Вечером пришел к ней со всеми необходимыми вещами. Что это такое, спросила мать, зачем это? Грязь тут разводить.

Он не обратил на её слова никакого внимания.

До поздней ночи делал лук. Испытать его на улице не было возможности. Но вроде бы лук получился. Он взялся пальцами за тетиву, натянул. Лук пружинно согнулся. Отпущенная тетива зазвенела, метнув в пространство чистую, тонкую ноту. Ну, хорошо.

Стрел он сделал всего две штуки, больше не надо. Нужна вообще только одна, один выстрел. Попасть, и всё.

Утром история повторилась. Вороны расселись напротив окна и начали свой концерт. Среди них был здоровенный, матёрый ворон. Он в общем хоре участия не принимал, но явно руководил им. Клюв открывал изредка, что-то скрипуче, недовольно бормотал. Словно дирижёр давал указания оркестрантам. Встряхивался, как собака, переступал с одной мохнатой ноги на другую, вытягивал шею. Оркестр продолжал наяривать.

Форточка была открыта настежь заранее, чтобы не спугнуть птиц.

Он стоял на кухне, в полутьме, и всё делал очень медленно. Уложил стрелу на место, зажал её между указательным и средним пальцами. Аккуратно поднял лук так, чтобы стрела приходилась на уровне глаз. Потянул стрелу на себя. Раздался лёгкий скрип.

Старый ворон вдруг склонил голову набок, к чему-то прислушиваясь, и остальные мгновенно замолчали. Саня видел, как глаз птицы несколько раз затянулся серой плёнкой. Ворон неловко подпрыгнул на ветке и склонил голову в другую сторону.

Рука начала подрагивать. Он почему-то медлил, не стрелял. Может, хотел дать птице последний шанс? Промахнуться невозможно, расстояние всего метров пять. Длинный, остро заточенный гвоздь ждал своего часа уже слишком долго.

В последнее мгновение он отвёл стрелу от старика, саданул в бок другой птице, что была неподалеку. Взлетело несколько перьев, птица рухнула вниз, в листву, затем послышался мягкий шлепок об асфальт.

За окном началось воронье светопреставление. Он закрыл форточку, птицы подлетали к окну, царапали стекло, орали, гадили. Саня задёрнул занавески.

Что ты делаешь, спросила мать, появившись в дверях кухни в одной ночной рубашке. Ничего. Сбил ворону? Сбил.

Стекло с той стороны продолжали царапать.

Ты сегодня на улицу не выходи, сказал он матери. Хотя бы полдня.

Она кивнула.

Окно потом надо будет отмыть. Или вообще новое поставить. это старьё уже никуда не годится.

Она послушно кивнула снова, заплакала. Он заплакал вместе с ней тоже.

Тёзка

Как будто вчера было.

Маленькая детская рука в моей ладони.

— Ну, как зовут-то тебя, гном?

— Коля, — робко произносит мальчик и тянет руку назад; я некоторое время с улыбкой крепко держу его, не отпускаю.

— Тёзка, значит. Молодец. А лет сколько?

— Пять.

— Ну! Я думал, три. Ты чего такой маленький-то?

Он легко вздыхает и снова тянет руку к себе. Я отпускаю его и поворачиваюсь к тётке.

— Не кормят его тут, что ли.

— Болел, — недовольно роняет тётка Нюра, вешая пальто в сенях. — Три раза воспаление лёгких, еле выходили. Ну ладно, чего тут стоять, давай проходи.

Я раздеваюсь, снимаю сапоги, прохожу в дом. Здесь сухо, тепло, хотя и не очень чисто. Но после холодного осеннего дня, после долгого перехода под мелким упорным дождём.

Моя скольки-то-юродная сестра Тонька раскинулась в комнате на разложенном диване пьяная. С ней рядом в позе покойника лежит её муж. Вытянулся прямо, руки на груди крестом. Нос его — острый, хищный — торчит кверху. Кажется, мужик даже и не дышит. Лежит себе совсем тихо, лишь бы никто его не трогал.

Рядом, на старой пыльной табуретке — баян с плотно, сурово сжатыми мехами.

Вчера тут, видимо, что-то праздновали до полусмерти, теперь вот отсыпаются все.

Мне особого дела нет. Я приехал посмотреть деревню, дом, где давно уже не был. В последний мой приезд здесь не было ещё и этого хрупкого, полупрозрачного мальчика с тремя воспалениями лёгких. Много времени прошло.

А я вот только из армии вернулся — весёлый, здоровый, мне всё на свете хорошо.

Иду на кухню, к печке, прижимаюсь боком к давно знакомым изразцам с цветочками. По моей спине катится волна сладкой дрожи. Тепло. Наконец-то.

Тётка Нюра, приехавшая со мной из города, начинает хлопотать по хозяйству. Она часто бывает здесь, почти каждые выходные.

Коля заглядывает в кухню. Я подмигиваю ему:

— Чего прячешься, гном?

Он быстро исчезает. Я смеюсь.

В большой сумке, привезённой нами из города, лежат несколько бутылок водки, которую теперь, по гнусным карточным временам, достать почти невозможно. В деревнях все давно уже пьют только самогон. Бывает, что и травятся разной гадостью.

Когда-то я прожил здесь несколько счастливых детских лет.

— Мама, вставай, к нам гости приехали!

Из комнаты слышится хриплый со сна женский голос:

— Счас, счас, Коляныч.

— Тонька, да вставай ты, — кричит тётка Нюра, — я тебе такого гостя привезла!

— Кого там ещё.

— Пастушонок-то наш!

— О-о-о.

Слышится визг диванных пружин, тяжёлый топот. В дверях появляется крупная, высокая женщина в длинной ночной рубашке, нечёсаная, неумытая, с прищуренными узкими глазами. Так бы, может, и не узнал её. И всё-таки это она, Тонька, с которой играли тут в наши детские игры. Она на три года старше. Теперь взрослая женщина, мать семейства.

— Колька!

Бросается ко мне, крепко обнимает, целует в губы. От неё несёт перегаром, немытым телом, но почему-то сейчас всё это мне приятно и радостно. Это ужас как волнует.

В дверях появляется мальчик и недоумённо смотрит на нас. Тонька не отпускает меня, тискает, прижимает к своей большой груди. Я смеюсь:

— Тонька! Сейчас муж-то встанет — чего скажет?

— Этот? Да ему-то что! Выпьет стопку — и опять на боковую! Хоть меня тут.

Она легко произносит грязное слово, смеётся и опять целует меня в губы. Смотрит восторженно, как будто я прилетел с Марса.

— Пастушонок ты наш!

Да, бывало, пас я тут коров. Комбикорм из корыта вместе с телятами ел. А было мне. да примерно вот как сейчас этому новому Коле.

С трудом отрываюсь от Тоньки, сажусь к столу, закуриваю.

Женщины начинают хлопотать вдвоём. Выставляют на стол водку, продукты. Тонька бежит топить баню, усмехается мне деловито: ох, попаримся! Ты подожди немного.

Ладно, подожду.

…проснулся в ужасе, было темно, ничего не разобрать. Во сне видел что-то невообразимо отвратительное, и оно гналось за ним. Еле убежал, спрятался, но не успел отдышаться, как оно опять вывернулось из-за угла…

Робко потянулся руками, нащупал что-то мягкое, но что?.. Готов был закричать уже, и тут в темноте зашипело, проскочила яркая вонючая искра и возникло пламя. Тогда в его приторном оранжевом свете появилось страшное морщинистое лицо. Женщина, жестко прищурившись, вглядывалась в темноту — и вдруг улыбнулась. Лицо её мгновенно изменилось, просветлело. Он узнал бабушку.

— Ба-а!.. — протянул руки, обнял её, склонившуюся над ним, заплакал, как трехлетний малыш.

— Ну что, что, маленький? Не бойся, всё хорошо. Темно было? А я вот занавеску уберу.

Тогда, успокаиваясь, он вспомнил всё: приехали вчера в деревню, родители решили оставить его тут на неделю. Взрослые до вечера гуляли, пировали. Отец и дядя напились, дедушка стал играть на гармошке, и все вместе они начали жутко кричать непонятные песни. Мама с тётей ходили по соседям, мама со всеми здоровалась и разговаривала — давно не была. А они с сестрой и бабушкой долго-долго читали сказки из большой тёмной книги, а потом его отправили спать на печку… Как уснул, он совсем не помнил.

— Родители-то уехали уж, на утреннем автобусе. Так что привыкай без них. Вытри слёзы-то.

— А где Тоня?

— На улице, корову пошла выгнать. Ты вот что, вставай-ка. Время уж. Позавтракаем, поедем на ферму.

Он послушно стал слезать с печки (как высоко!) Пол был неожиданно холодный, почти ледяной. Огромные гладкие тесины впитали ночную свежесть и не спешили нагреться рано поутру. Несколько раз брезгливо переступив босыми ногами, он решился — и влез в большие валенки, стоявшие тут же, рядом. Валенки были ему чуть не по пояс. Он топнул и даже не услышал звука.

Деревянный стол с клеёнчатой скатертью, прорезанной в одном месте ножом. Огромный сундук, накрытый холстиной. На стене — полки с не виданной им раньше посудой. Висели там и часы, они мерно отстукивали неторопливое время. К длинным цепочкам были привязаны две железные гири в виде еловых шишек. Бабушка, проследив за его взглядом, ухватилась за одну из шишек и резко потянула её вниз. Раздалось громкое механическое лязганье.

— Сейчас молока принесу, — сказала бабушка и вышла в сени.

А он продолжал осматриваться. Он не знал, как называется большинство предметов, и все они были для него загадкой. Печь, с которой только что слез, выглядела необъятной. Она была выложена белой плиткой с цветными узорами по краям. От печи шло ровное, дружеское тепло. Тронув чугунную заслонку, он с шипением отдёрнул руку — горячо! На пальцах осталась сажа.

В доме пахло чем-то кисловатым, но запах этот не раздражал.

На улице сонный петух хрипло откашлялся, захлопал растрёпанными крыльями. В потное окошко струился неяркий свет. Было ещё прохладно.

Бабушки давно нет. Нет дедушки и дяди. Тонька вышла замуж, родила. Живёт в этом же самом доме. Муж-пьяница сбивает её с панталыку. Тётка Нюра, ближайшая родня, взяла над ней шефство, но это что мёртвому припарки. Другая семья, другие люди. Всё другое. И ничего как будто не было. есть только вот это странное «сейчас», похмельное и с нечистым запахом, на которое я даже и обижаться не могу.

Отгоняю печальные мысли. Не для того приехал.

Бабушка вошла, неся в руках подойник. Он заглянул туда. Молоко было желтовато-пенным, с кусочками какого-то мелкого мусора и травы.

— Сейчас процежу, и попьёшь настоящего, деревенского. Ты его, поди, и не пробовал.

— Нет, я почти каждый день пью молоко, — гордо сказал он.

— Магазинное?

— А какое же?

— А такое, — сказала бабушка.

Она покрыла марлей другое ведро и стала переливать молоко. Густая жидкость пенилась и брызгалась, как живая. Раздавалось лёгкое шипение пузырьков и стон наполняемого ведра.

На марле, когда всё молоко было перелито, осталось немного мусора. Бабушка отжала марлю и бросила её в подойник.

Теперь она начала разливать молоко по крынкам (вот как называлась та посуда, что стояла на полках и которой он раньше не знал!) Наполнив три крынки доверху, остальное бабушка слила в бидон и добавила немного воды.

— А это в колхоз, — небрежно сказала она и махнула рукой, словно говорила о пропащем. — Ну иди, пробуй. Вот прямо из крынки. Только держи крепче, не урони.

Он подошёл, с трудом взял обеими руками крынку со стола и поднёс ко рту…

Да, это было очень вкусно. Но это было не молоко.

— Так это же не молоко, — сказал он.

Бабушка всполошилась от его неожиданных слов.

— Вот тебе и на. Не молоко! А что же? Это и есть настоящее молоко. А ваше-от магазинное — чистая вода. Пей.

Он ещё раз отпил из кринки. Да, ничего вкуснее пробовать ему не приходилось. Это было даже лучше лимонада «Дюшес».

— Ну как?

— Вкусно.

— То-то же. Ишь, не молоко ему…

— А вы пили лимонад «Дюшес»? Я его пью почти каждые выходные. Папа мне покупает. Тоже вкусно.

Бабушка смущённо усмехнулась и велела поставить крынку на место.

— Ещё хочу.

— Больше нельзя тебе, ты пока непривычный. Вечером попьёшь, а сейчас давай цыплят кормить. Тонька, ты где?

Тонька прибегает с улицы:

— Ну что, махнём по стопочке для настроения.

— Ты бы хоть оделась, бесстыжая! — ворчит тётка Нюра.

— А кого мне стесняться? Кольку? Да ведь мы с ним в бане всегда вместе мылись, помнишь?

Тётка Нюра отказывается пить, уходит по делам. Мы быстро выпиваем с Тонькой, закусываем солёным огурцом. Чему-то смеёмся, глядя друг на дружку.

Вроде бы всё, как тогда.

— Ну, ты и вымахала, мать.

— Дак ведь у нас тут воздуха не как у вас, в городе.

— Да, растёт всё, как на дрожжах! — я откровенно рассматриваю её грудь. — Такие, говорят, кабачки!

Она довольно смеётся и сжимает грудь руками. Ночная рубашка вот-вот лопнет под напором плоти.

— А хороша ль я?

— Хороша!

Мы опять смеемся.

— Ты-то как живёшь? — спрашивает она, усевшись со мною рядом.

— Да ничего так. Работаю.

— Девушка есть?

— Не-а.

— И жениться, что ль, не думаешь?

— Вот ещё чудеса.

— А я б хотела на твоей свадьбе погулять. Да ты, может, из этих. нетрадиционных оказался? — смеется Тонька.

— А вот я тебе сейчас покажу, какой я нетрадиционный!

— Покажи-ка!

Медленно придвигаюсь к ней поближе.

И тут в кухне появляется муж Тоньки. Он лет на пять старше её, низкорослый, тощий, очень смуглый. Голый по пояс, в растянутом голубом трико с дырами на коленях. Весь обвит мускулами, словно верёвками. Но верёвки эти слишком уж тонки. Не говоря ни слова, ничему не удивляясь, он, увидев водку, идёт к столу, наливает себе, без выражения пьёт. Словно всё так и должно быть, а по-другому быть просто не может. Вот принял манны небесной, вроде бы что-то сообразил, прозрел на минуту. Смотрит на меня, прищурившись.

— Городские, а-а. — произносит с подозрением.

Больной, которого разбудили, чтобы дать ему необходимое лекарство. Выпил снадобье, полегчало — теперь надо опять лечь и отвернуться к стене. не расплескать это блаженное состояние.

Муж Тоньки действительно уходит обратно в комнату и ложится на кровать.

— Как его зовут-то?

— Саня. Да ты не смотри, что он пьяный. Он хороший.

— Да и ладно.

— Только слабосильный, — продолжает Тонька, словно извиняясь. — В детстве ещё надорвался. в армию даже его не взяли.

Сестра входила с улицы, в руках её было большое решето. Там внутри что-то царапалось и тоненько попискивало.

Решето поставили на пол, сняли тряпку. Цыплята были такие маленькие, мягкие, пушистые… Они ещё плохо держались на своих слабеньких ножках, пошатывались и непрерывно пищали, требуя еды. Тоня, востроглазая весёлая девочка, смотрела то на брата, то на цыплят и чему-то подсмеивалась, прикрывая рот ладошкой.

Бабушка порубила ножом пару варёных яиц на мелкие кусочки и стала кормить цыплят.

— А откуда они берутся? — спросил мальчик. Ему стало интересно. А Тонька снова усмехнулась почти беззвучно. И тут он заметил, как здорово похожа Тонька на бабушку — одно лицо.

— Курицы несут яйца, — принялась объяснять бабушка. — Из яиц вылупляются цыплятки. И сами становятся курами. Понимаешь?

— Да, — кивнул он. — Значит, сейчас цыплята едят цыплят? Разве так бывает?

— В жизни ещё и не такое бывает, — уверила его бабушка. — Бог чего только для нас не придумал.

Он пожал плечами и стал ждать, что будет дальше.

А дальше бабушка ненадолго ушла из дому. Они с Тонькой в это время позавтракали — выпили по большой кружке горячего несладкого чая с хлебом. Куски, отрезанные от глинообразной большущей буханки, тоже были огромными для него, даже держать неудобно, но зато как вкусно! Они с Тонькой солили помидоры и огурцы и смачно хрустели ими, обливаясь соком, потихоньку хулиганили и приглушённо смеялись, как будто в доме был ещё кто-то взрослый, хотя все взрослые вроде ушли по делам.

У себя в городе он и не подумал бы, что завтрак может быть таким простым и быстрым.

Тётка Нюра говорит:

— Колька, вот тебе как раз и дело есть, солдат. Борова зарезать надо.

— Борова зарезать?!

— Да. Чего-то болеет он. Боимся, не сдох бы.

— Тётя Нюра, я даже не знаю. не резал никогда.

— Ты ж из армии только, как тебе не стыдно! А если война, а если б тебе на фронт, в немцев стрелять?! Кабана испугался!

— Чего я испугался? Стрелять — это одно.

— Дак у нас вон ружьё есть, возьми застрели, если резать не хочешь, нам-то не всё равно?

— Ружьё. всё ещё есть?

— Вон у Сани в комнате висит.

— Что, и патроны?..

— И патроны найдём.

Я иду смотреть ружьё.

Старая двустволка висит на гвозде. Согласно легендам, мой далекий прадед охотился с ней и, кстати, завалил не одного медведя. Потёртый, но гладкий приклад, тяжёлые даже на вид стволы, удобное цевьё. Слабый запах давно не чищеного оружия: кислый металл, тревожный старый привкус гари. Переламываю пополам. Вроде всё нормально. Закрываю ружьё, навскидку целюсь во что-то на противоположной стене, над спящим Саней.

Саня шевельнулся на кровати, выйдя на секунду из своего небытия и тут же впав в него снова. Только тут замечаю, что рядом с ним, где-то в его ногах, притулился мальчик — лежит, накрывшись одеялом, смотрит оттуда испуганными глазёнками. Замёрз, что ли?

— Эй, тёзка, не бойся! Ты чего спрятался? Пошли чай пить. Там тепло, в кухне-то.

Но он только мотает головой и поглубже зарывается в одеяло.

Вешаю ружьё обратно на стену.

С улицы послышался редкий тяжёлый топот и какое-то странное деревянное грохотание.

— Бабушка приехала, — сказала Тонька.

— На машине? — спросил он недоумённо. Он не прочь был прокатиться на машине, но звук не походил на шум работающего двигателя. Так мог громыхать разве что очень старый маленький автомобиль, которому давно пора на свалку.

— На машине!.. — засмеялась Тонька, прижав ладошку ко рту. — На машине!..

Он слегка рассердился, со скучающим видом выглянул в окно.

Бабушка сидела на телеге, запряжённой настоящей, живой сине-серой лошадью. Правая нога бабушки лежала на телеге прямо вперед, негнущаяся, словно деревянная, а левая свисала с краю и, покачиваясь, едва не доставала до земли. Чёрные резиновые сапоги, в которые была обута бабушка, покрылись разводами засохшей грязи. Бабушка решительно поглядывала по сторонам и время от времени встряхивала вожжами, и тогда вожжи звонко щёлкали по гладкому конскому боку. Лошадь в ответ раздражённо дёргала кожей в этом месте. Как потом заметил мальчик, лошади умели вздрагивать кожей в любой части своего тела. Так они отгоняли надоедливых слепней.

— Лошадь… — сказал мальчик.

— Его зовут Улан, — сказала Тонька. — Ещё у нас есть Драгун. Он почти чёрный и ростом повыше. Я лучше люблю на Драгуне ездить.

— Почему?

— Он моложе, сильнее, да и… — Тонька замялась, а потом хихикнула, — от него меньше пахнет.

Впервые он видел лошадь не по телевизору — притом, что успел насмотреться слонов, крокодилов и обезьян в зоопарке. Его давно не удивляли львы и тигры, прыгающие в цирке сквозь горящее кольцо. А вот живая лошадь…

Тонька побежала на улицу, а мальчик неожиданно остался один. Идти куда-то в валенках посреди лета казалось ему делом невозможным, да и не звал его никто, а навязываться не хотелось. Он сел на лавку, сложил руки на коленях и стал прислушиваться к тиканью часов.

Опять вбежала Тонька и изумленно уставилась на него.

— Чего сидишь? Второго пришествия ждёшь, что ли? Иль болит чего?

— Нет, — он помотал головой, — валенки…

— Не подшиты, стареньки? Да сними ты их, нас бабушка ждёт, а ты сидишь тут, как фон-барон…

— А в чём идти-то?

— Да босиком, Господи!

И только тут мальчик понял, что Тонька всё это время бегала без обуви, и ноги её были покрыты лёгким слоем пыли.

— Босиком, — повторил он неуверенно. — Я никогда ещё не ходил босиком.

— Ну и что. Чего здесь особенного-то. Снял да пошёл. Или так и будешь в этих валенках щеголять?

Сёстрины насмешки сделали своё дело — он вновь рассердился и двумя резкими пинками избавился от своей громоздкой обуви. Валенки полетели, тупыми топорами вертясь в воздухе, мягко тукнулись в стену и свалились кучей в углу. Мальчик, не обращая больше внимания на холодный пол, смело двинулся к дверям.

Тут его ноги ощутили какой-то мельчайший мусор на полу. Словно принцесса на горошине, он чувствовал каждую сухую крошку хлеба, каждый случайный стебель сена, но решительно двигался вперёд — дело чести. Так же смело он шагнул с крыльца на землю… и чуть не вскрикнул. В ступню врезались, кажется, сотни тупых иголок. Обычная земля, по которой всегда ходил, не обращая на неё внимания, вблизи оказалась неприветливой, колючей, злорадной. Поджимая пальцы ног, мальчик медленно переступил назад и выбрался на гладкие, отполированные доски крыльца. Потер ногу о ногу, избавляясь от мусора.

— Ну, чего ты? — крикнула бабушка с телеги. — Где Тонька? На ферму ехать давно пора.

И Тонька появилась из дверей, деловито взяла его за руку и потащила — прямо по ужасной утоптанной тропинке, где валялись мелкие камешки, по участку со скошенной травой, по деревянному трухлявому мостку через канаву, где можно было запросто посадить занозу. Мальчик шипел сквозь стиснутые зубы, но двигался вслед за сестрой. Он даже свою руку отобрал у девчонки, отстаивая полную независимость. Нельзя было ныть.

Как-то они здесь ходят без обуви — значит, и я смогу. Терпи.

Иду в сарайку, где болеет и ждет своей участи кабан.

Здоровенный хряк, килограммов в сто пятьдесят, гуляет по загону и иногда пробует поддеть рылом доски. Меня встречает грозным храпом и бешеным блеском глаза, в полутьме пылающего чудовищной адской розой. Стоит этак боком. Готов, чуть что, броситься и терзать. При малейшей моей неосторожности.

На больного что-то не очень похож. Скорее, бешеный.

— Боря, Боря. — говорю притворно ласковым голосом.

Он не верит мне, он хорошо знает, зачем я пришёл. Отходит в дальний угол, нервно потрясывая толстыми розовыми ушами. Внезапно всей своей тушей кидается на калитку загона. Доски трещат, прогибаясь. Я отскакиваю к стене. Совсем недалеко. Хряк, просунув морду между досок, визжит так страшно, что хочется бежать не только из сарайки, но и из этой деревни навсегда. Огромные оскаленные клыки светятся нежнейшим рафинадом.

Да, этого пора убивать.

Чуть не упал — под ногами что-то лежит, мешается. Небольшое, очень удобное полено. Ага. Поднимаю его и несильно бью кабана по морде.

— Брысь, гадина.

Теперь отскакивает в сторону он. Я ещё разок замахиваюсь для острастки. Кабан забился в дальний угол. Не ожидал, что его так угостят. Привык, видно, всех подряд пугать. Привык с бабами воевать.

Возвращаюсь в дом. Там уже всё готово: на столе огромная чугунная сковорода с жареной картошкой, солёные огурцы, капуста. Саня вышел из своей комнаты, сел на табуретку возле стола, сгорбился. Тонька в мягкой вязаной кофте чуть не по колено и в валенках сидит рядом с мужем. Маленький Коля крутится возле стола, ему интересно.

Тётка Нюра говорит:

— Ну, давайте, ребятки, пообедаем.

Мы все усаживаемся за стол, поднимаем стопки.

— За встречу!

Саня пьёт, как и раньше, без выражения; два раза ковыряет вилкой в сковороде, закусывает огурцом. Наливает себе вторую стопку, отдельно от всех выпивает. На дне стопки остается несколько капель, и он отдает стопку маленькому Коле. Тот жадно вытрясает остатки водки себе в рот.

Я молчу. Я в гостях. Тётка Нюра тоже почему-то молчит. Наверное, это у них тут — дело обычное.

— Расскажи хоть, Коля, как в армии-то было? — просит Тонька, с радостной гордостью глядя на меня. — Не обижали тебя там, нет?

— Нет. Хорошие ребята попались.

— А ты сам?

— Я? Не, ты чего.

Не рассказывать же им, как там было на самом деле. Всяко бывало. И меня обижали, и я обижал. Всё как везде. Нормально.

— Армия!.. — с недоверием произносит вдруг Саня, качает головой.

— А ты из автомата стрелил, дядя Коля? — спрашивает маленький Коля.

— Какой я тебе дядя? — смеюсь я.

До сих пор никак не привыкну, что меня маленькие дети дядей называют. Двадцать один год, сам ещё вроде пацан.

— Конечно, дядя, — строго говорит Тонька. — Дядя Коля. Так и называй его, сынок.

— Ну, дядя Коля!.. — начинает канючить мальчик, уже слегка пьяный от тех нескольких капель водки. — Ну, расскажи.

— Стрелял, стрелял. И гранаты кидал.

— А из пушки? — врастяжку спрашивает мальчик.

— Из пушки тоже.

— Коляныч, не приставай к гостю, — говорит Тонька сыну. — Дай поесть спокойно.

— Какой он тебе Коляныч?! — вдруг со злостью говорит Саня. — Его зовут Николай, понятно? Николай Александрович!

— Ладно, ладно, Саня, утихомирься, проехали давно, — Тонька ласково треплет Саню по руке, и тот действительно стихает. Непонятно даже, из-за чего вспыхнул-то.

Мы снова наливаем и выпиваем, и снова Саня отдает остатки водки ребенку.

Я иду курить на крыльцо. Саня увязывается за мной.

— Ты что куришь-то? «Приму»? Ну, угости.

— Слушай, а чего ты Кольке водку разрешаешь? — спрашиваю, поднеся ему огонь в комке переплетенных пальцев. — Вредно же. Вырастет — сопьётся.

— А пусть, пусть сопьётся, — неожиданно охотно кивает Саня. — Пусть. Это лучше, чем так жить.

— Как?

— Вот так, — он делает рукой широкий полукруг. — Пусть пьёт — всем легче будет.

— Да ты что? Вырастет парень, после школы в город поедет, в техникум…

Саня глумливо смеётся.

— Не, пусть пьёт. Не надо ему техникума. И мы — пошли давай пить. Много водки привезли, хорошо.

За забором идут две девушки, с интересом смотрят на меня. Вдруг начинают чему-то смеяться. «Смотри, к Сане-доходяге из города приехали!» Потом слышится их задорное пение: «Америкэн бой, уеду с то-бой, уеду с то-бой!..» Щурясь, смотрю на них сквозь сигаретный дым. Они ещё пару раз оглядываются, смеясь. У одной из них — рыжая толстая коса, которая гуляет и вьётся вокруг плеч своей хозяйки. Крепкая, красивая девка, здоровая. Хороша.

Саня плюёт им вслед. Докуриваем и идём обратно.

Саня очень скоро набирается до полного бесчувствия. Мы отводим его в комнату, на постоянное место. Он ложится, складывает руки на груди. Я собираюсь уже уходить, и вдруг он открывает глаза, пристально смотрит.

— Городские, а-а-а.

И после этого немедленно начинает храпеть.

Баян стоит рядом на табуретке, мехи его плотно сжаты.

Выпиваем втроём ещё. Картошка в сковороде уже почти кончилась, тётка Нюра отскребает вилкой поджарку для меня.

— Ешь, ешь, здесь самое вкусное. В армии-то, поди, жареной и не ели, пюре одно.

— Да, пюре.

И капуста была совсем не такая. Эту вот капусту — твердую, прозрачную, словно хрустальную, сдобренную подсолнечным маслом и ложкой сахарного песку — можно есть сколько угодно. Водки с такой закуской можно выпить ведро.

Тётка Нюра уходит с кухни.

Тонька сидит, положив ногу на ногу. Локтем оперлась на край стола, смотрит на меня с какой-то странной улыбкой.

— Ну, чего ты, мать?..

— Да просто смешной ты. Молоденький совсем. Усы вон у тебя какие мягкие. Дай потрогаю.

Она прикасается к моему лицу кончиками пальцев, и от этого лёгкого движения меня бросает в жар. Дёргаю головой.

— Сама-то, что ли, сильно взрослая.

— Да уж повзрослей тебя!

— Ну, давай тогда выпьем ещё.

— Ты бы не пил больше. В бане развезёт совсем. Полежи немного в комнате, отдохни.

— Засну я, если лягу.

— Тогда выйди на крыльцо, там прохладно.

Иду курить и снова вижу тех двух девушек, которые идут мимо дома — теперь уже в обратную сторону.

— Привет! — кричит мне та рыжая.

— Привет!

— Чо делаешь?

— Да ничо. Курю вот.

— Угостил бы!

— Дак и ты б меня угостила чем!..

Они смеются и уходят дальше. На улице медленно темнеет. Я знаю, что этот короткий сумрачный час скоро закончится, и на деревню ляжет долгий осенний вечер, ничем не отличимый от ночи.

Прохладный воздух делает своё дело, голова вроде бы немного проясняется.

В доме тётка Нюра брякает на стол пачку патронов. Нашла всё-таки.

— Вот тебе и боеприпасы, солдат. Давай завтра с утра, чтобы разделать успеть.

А Тонька приносит из комнаты какие-то белые тряпки.

— Бельё. Попаришься — наденешь.

— Да зачем, у меня и своё чистое.

— После бани положено свежее надевать.

— Ладно.

Раньше баня казалась мне огромным деревянным домом. Теперь это сморщенная старая избушка с крошечным предбанником и маленькой парилкой, где на полках едва может поместиться пара человек.

Раздеваюсь в предбаннике. Здесь горит маленькая тусклая лампочка, от которой в закопчённом помещении словно ещё темнее, и какое-то вязкое давление ощущается со всех сторон.

Завешиваю окошко, снимаю с себя всё до нитки и лезу в парилку, плотно прикрыв за собой дверь. Пока ещё здесь не очень горячо. Выплёскиваю на камни немного квасу, заботливо приготовленного Тонькой. Вот, вот оно, блаженство-то.

Тесно и сумрачно, старые широкие доски, много раз набиравшие воду и много раз её терявшие, слегка перекошены. Выливаю на каменку воды, жду, когда сверху спустится горячий клуб пара. Веники замочены давно. Беру их и слегка разгоняю влажный воздух внутри парилки.

Я пьян, но не так, чтобы упасть — нет, наоборот, мне весело. И при этом как-то грустно. Наверное, малолетний тёзка, подпивающий остатки водки, меня так смутил, да и его мрачный папаша тоже. Единственное светлое, радостное пятно в этой здешней жизни — Тонька, да и она вот тоже, смотри. ну ладно.

Слегка хлещу веником по ногам. Пар хорош. Сильно размахнуться тут невозможно, но и незачем. Пришлёпываю мокрыми тяжёлыми листьям горячий воздух к коже. Ох, славно. Научился париться в армии, где была своя вот такая банька.

Один раз у нас старослужащие зазвали париться молодого и ради смеха столкнули его с верхней полки прямо на раскалённые камни. После этого он заикаться стал. Вот, и такое тоже бывало.

Присаживаюсь немного отдохнуть. Пот уже пошёл, всё тело чешется. Сейчас, маленько посижу и разойдусь как следует.

Кто-то возится в предбаннке.

— Кто там?.. Саня, ты, что ли?

— Это я.

Тонька!

— Тонька, ты чего?

— А париться-то?

— Эй, я же голый тут сижу.

— Ясно, не в фуфайке!

Дверь распахивается, и появляется Тонька, тоже совершенно голая. Правда, слегка прикрывается веником.

— Закрывай скорее, — недовольно ворчу я. — Выстудишь.

Да, действительно, мы когда-то мылись тут вместе. Мне тогда было лет шесть, ей — побольше.

Она радостно плюхается на полку рядом со мной, её глаза блестят.

— Тонька, муж-то твой нас убьёт.

— Да он дрыхнет, теперь уж до завтра улёгся. не в рубашке же мне с тобой париться! Взрослые люди.

Веник лежит у нее на коленях. Она упирается руками в полку, на которой сидит, слегка наклонившись вперёд. Длинные волосы распущены. Из-за локтя мне видна её грудь с огромным бледно-розовым пятном соска.

— А помнишь, ты к нам приезжал последний раз, и мы пластинки запускали? — спрашивает вдруг она.

Не о пластинках бы этих сейчас вспоминать, в такой-то момент. Но как только она это сказала.

Мне лет пятнадцать было, а она уж давно на танцах с парнями хороводилась, на дискотеках. Я для неё вроде малолетка. Как-то у нас в тот раз всё не складывалось поговорить нормально. Если бы не эти пластинки. Нашли мы их тогда на чердаке дома целый ящик. Радиола давно была сломана, пластинки все старые, поцарапанные и потресканные — что с ними делать? А я придумал пойти в поле и кидать их по воздуху, они ж летают отлично, Тонька этого и не знала. Стояла, смотрела, открыв рот, как плоские ровные диски режут воздух, легко, с ускорением набирая высоту, и теряются в темнеющем небе — а потом вдруг валятся оттуда, набрав страшную тяжесть, и глубоко впиваются в перепаханное осеннее поле. Одни разбиваются вдрызг, другие до половины уходят в землю, ставят последнюю точку, дрожа от собственной силы. Я перед Тонькой слегка выступал, метал эти диски и вверх, и на дальность, и в дерево старое лупил, прямо дискобол какой-то древнегреческий. Они, пластинки, всё не кончались, много их было очень. Целое поле мы тогда засеяли осколками этих дисков. Вот уж дискотека была наша личная, персональная.

А потом гуляли по полям часа два, болтали обо всём на свете, замёрзли. Зарылись в копну рыжей соломы, и Тонька стала учить меня целоваться. Губы её горячие и мягкие, волосы на моём лице и шее. беспрерывно. руки под рубашкой. И всё говорила, придушенно смеясь мне в ухо: «Ну что, возьмёшь меня к себе в город? Возьмёшь в город?» А потом. помню только — горячо и влажно, и как уже в дом попал, не помню совсем. Как пьяный.

Весь тот день из памяти словно вылетел.

После этого я несколько лет не был в деревне. Не ближний свет: собирался, да никак не получалось, то одно, то другое. учёба, экзамены. Родители купили небольшой участок, начали строить там летнюю избушку, надо было помогать. ни одного свободного воскресенья. Потом мне вдруг стало известно, что Тонька давно вышла замуж, родила, ребёнок подрастает. Ничего себе, новости. Родичи всё ругались: дура, молодая совсем. зачем. погуляла бы. да и за кого вышла-то!

Мне было плохо, но потом меня забрали в армию, и стало ещё хуже. Я забыл даже, как меня зовут. Но время прошло, и я всё вспомнил.

— Ну, чего, так и будем сидеть? — спрашивает Тонька, вдруг поворачиваясь ко мне. — Давай ложись, попарю.

Вытягиваюсь на животе. Лежать неудобно. Хорошо, полка ещё не слишком горячая. Откровенно рассматриваю Тоньку. Такая минута настала, когда не нужно притворяться и что-то скрывать. Пора делать то, что давно хотел. Мне так хорошо, что внутри всё сладко млеет.

Тонька стоит рядом, подбоченясь, в уверенной хозяйской позе. Густые чёрные волосы внизу её живота — непробиваемый тёмный лес. Теперь у неё в руках два веника. Она начинает неспешно хлестать меня по спине и ногам. Вижу её колышущийся живот, грудь. Так хочется протянуть руку и поймать в ладонь. Горячо.

— Теперь поворачивайся, — командует она.

Переворачиваюсь на спину.

— Смотри, какой большой вырос, злости-то сколько накопил! — смеётся Тонька, откидывая волосы со лба и размазывая капли пота по своему лицу. — Что, давно с бабой не был?

— Только тебя хотел. а ты. — шепчу в забытьи.

— Что — я?

— Ничего.

— Ну вот и помолчи.

Я лежу на спине. Тонька снова плещет на раскалённые камни воду. Пот течёт с меня градом. Голова кружится.

— Погоди, выйду на минутку. А то помру сейчас.

Вылезаю в предбанник. От меня валит пар. Несколько минут, приоткрыв дверь на улицу, дышу холодным осенним воздухом.

Тонька, наклонившись, выглядывает из парилки.

— Ну, долго?.. Давай теперь ты меня.

Её грудь колышется в проёме двери.

Послушно возвращаюсь к ней.

— Ох, давно я с мужиком не хлесталась.

Сладко потянувшись, она ложится на мое место, и теперь я встаю над ней во весь рост. Веники — это пока всё, что может мне пригодиться. Но. тут я бросаю их в тазик и начинаю гладить Тоньку по спине ладонями.

— Погладь, погладь, — шепчет она. — Люблю. так давно ждала.

Спина у неё мягкая, словно бархатная, влажная кожа в полутьме отсвечивает жемчугом.

Я готов ко всему. Сомнений у меня больше нет. Руки мои спускаются все ниже по спине Тоньки. Женщина слабо мычит, раздвигает ноги в стороны.

— Да.

И вдруг мы слышим, как в доме кто-то пробует растянуть мехи баяна. Сначала неуверенно — руки у Сани, наверное, соскальзывали. А потом он резко берёт с места в карьер какую-то быструю, но невероятно печальную мелодию.

Мы с Тонькой смотрим друг на друга всего секунду — и бросаемся одеваться в предбанник. Потные, распаренные, беспорядочно натягиваем на себя одежду, которая никак не хочет налезать. Выбираемся в кромешную тьму деревенского осеннего вечера. Тонька бежит в одну сторону, я в другую.

Я подхожу к дверям комнаты. Баян неожиданно смолкает. Отдышавшись, осторожно заглядываю внутрь. На кровати сидит Саня, держится двумя руками за двустволку. Ружьё лежит на его коленях очень удобно, слегка перевешиваясь тяжёлыми стволами на одну сторону. Небритый Саня кажется сейчас старым, много повидавшим на своеём веку воином. Вот он устал, присел отдохнуть. И руки его словно бы привычны к оружию. Хотя, конечно, это не так. Он даже в армии не служил, даже и на охоту-то не ходил никогда. Деревенский гармонист. прошлый век, пропащая душа. Никому не нужен теперь со своей гармонью, с баяном своим. Саня-доходяга.

Неожиданно он поднимает на меня взгляд, и я, не задумываясь, прямо от порога прыгаю вперед, вцепляюсь в ружьё обеими руками.

— Отдай!

— А зачем тебе? — спрашивает он как-то неохотно.

— Кабана завалить.

— А, ну это. бери.

Он отдает ружьё и снова ложится на постель, лицом кверху, и снова становится неподвижен, как статуя. По-прежнему наедине со своей тяжёлой внутренней болью.

Выхожу в сени. Меня слегка трясет. Да что там слегка — начинает по-настоящему колотить крупной дрожью.

Почему я прыгнул и схватился за ружьё? Кому мог угрожать этот слабый человек — мне? Тоньке с сыном? Тётке Нюре?

Вот так бы вернулся сейчас и влепил этому гаду заряд во впалую, тощую грудь! Сволочь! Зачем ты вообще на свет родился? Только мешать.

Неожиданно для себя бегу в сарайку, включаю там свет. Хряк не спит, он стоит в углу спокойно и отрешенно, не смотрит на меня. Мне в этот момент заметно только, как мелко подрагивают его розовые щетинистые уши.

Я молча вскидываю ружье и стреляю.

На улице тут же заливаются осатанелым лаем все деревенские собаки.

Несколько долгих секунд кабан стоит, пошатываясь, словно пьяный. Потом его передние ноги подламываются, и, коротко хрюкнув, он валится набок. Я вхожу в загон и заранее подготовленным острым ножом остервенело перехватываю ему горло. Под моими руками что-то сочно и влажно хрустит. Меня тошнит, я выпрямляюсь и вытираю лоб окровавленной рукой.

Через минуту в сарайке уже собираются все, кто был в доме, подходят и некоторые из соседей. Меня даже узнают, здороваются, улыбаются. А я смотрю на людей дикими, непонимающими глазами. Мне отчего-то невыносимо стыдно. Стою, как водолаз на балу, не зная, что делать. Потом бросаю ружьё на землю и выбегаю во двор. Со двора — на дорогу. И вдоль по ней, в темноте, едва не наощупь, к железнодорожной станции.

Руки мои в крови, и не знаю, где омыть их.

Сюда я, конечно, не вернусь больше никогда, никогда.

Несколько лет из деревни доносились только плохие вести. Сначала помер Саня — пьяный замёрз возле ворот собственного дома. Так и нашли его сидящим на корточках у забора. Еле разогнули потом, чтобы в гроб положить.

Через год повесилась Тонька. Так, вроде бы ни с чего. Однажды осенним вечером. записку оставила: «Простите меня, родные мои!» И всё, и больше ничего.

На похороны я не ездил, был в командировке. Да если бы и знал — наверное, не поехал бы. Не захотел бы видеть её, такую.

Колька немного подрос и перебрался в пригород, к тётке Нюре. Она присматривала за ним какое-то время. Дом в деревне остался пустым.

Колька пару раз приходил ко мне. Он вообще любил ходить по родственникам, пить, есть, брать в долг немного денег без отдачи, говорить по душам. Это был маленький, тощий парнишка, постоянно пьяный и беспрерывно куривший. Больше всего он напоминал сорванца-беспризорника первых послереволюционных лет. Нигде не учился, не работал. Дурачок, и жалко его, конечно. строил всё из себя взрослого. Мы даже любили его за это — вот он, наш юродивый, опять пришёл, сейчас выпьет рюмочку, заплачет о чём-то далеком, скажет: мы же родные люди. что ж у нас так всё. И вроде есть в его словах какая-то скулящая правда, о которой мы уж давно подзабыли. о чём сами иногда ночью плачем в подушку. Его тут можно и ругнуть, и шугануть — он нисколько не обидится, совершенно безвредный ведь. Скажет только примирительно: ухожу, ухожу, не сердись. дай червончик, принесу потом как-нибудь.

— Дядя Коля, — в сердцах говорил он мне, щурясь от сигаретного дыма, — ведь у меня ближе тебя и родни-то нет, — и лез слюняво целоваться.

— Ну, прямо уж и нет. Родни полно! — говорил я, мягко отстраняя его назад на табуретку и вытирая щёки рукавами.

— Дак ты мне почти как папка. А помнишь, ты к нам в деревню тогда приезжал, кабана ещё застрелил?

— Помню.

— И я помню! Вот это вы с Саней, батькой-то моим, крепко выпили! Вся деревня со смеху усиралась. Хорошо — кабана застрелили, а не бабку Нюру!

— Ещё чего придумал.

Вот, значит, как объяснила деревенская молва это ужасно нелепое происшествие.

— А мне ведь скоро в армию, дядя Коля.

— Да где же скоро, ещё пару лет ждать.

— Я очень в армию хочу. Прямо сейчас бы пошел. Там настоящим мужиком стану. У нас в деревне девки не любят, кто в армии не служил. За такого и замуж никто не пойдёт, разве уж только с пузом. У нас девки, знаете, какие строгие! Не то, что городские шалавы. Я жениться на одной нашей девке хочу, её Оля зовут. Хорошая.

— Молодец.

Его не взяли по состоянию здоровья. Суровые армейские врачи были на этот раз единодушны в своём мнении: если не хотим этого шибздика через месяц отправлять домой в цинке, то призывать его не надо. И не призвали.

Колька горевал недолго. Нашёл какую-то бабу лет на двадцать старше себя, такую же пропитую и конченную, поселился у неё в доме. Собирался даже официально жениться, просил у родни денег на свадьбу. Никто ему, конечно, ничего не дал, и правильно.

Они собирали пивные бутылки, алюминиевые банки, цветной лом. Сколько-то лет так жили.

Потом однажды эта баба возникла на моем пороге.

— Дайте денег на похороны. Коляныч помер, дурачок.

Это была самая обычная история в те годы. Колька купил неизвестно что, налитое в водочную бутылку, и выпил это неизвестно что один. Бабы его два дня не было дома, а когда она пришла, то обнаружила Кольку холодным, скорчившимся возле дивана в луже кровавой блевотины.

Увезли Кольку в деревню и похоронили там, рядом с его батькой Саней. И с Тонькой.

И все родные успокоились и сказали: слава Богу, отмучился. Теперь на своём месте.

Я иногда езжу к ним. Что-то тянет. Постою возле заросших травой могил, которые постепенно исчезают, сравниваются с землёй, ничего там не трогаю, потом иду в дом. Посижу полчаса, подожду, не вспомнится ли чего хорошего. Но дом без людей, кажется, тоже давно умер. И воспоминания его покинули. Наверное, надо продавать.

Потом я иду к той рыжей, с косой. Её, кстати, тоже зовут Тонька. Одинокая женщина. Муж утонул по пьянке в озере — купался, попал в холодный ключ, сердце сразу и остановилось. Помню, когда-то она задорно пела мне: «Америкен бой, уеду с тобой!» Теперь я сам зову её уехать в город. Но она уже не хочет.

И ничего ты тут не поделаешь.

Соседи по жизни

Стало уже привычным сравнение человеческой жизни с поездом. И действительно, схожего здесь много. Вроде бы едешь в нём, поезде, едешь, смотришь в окно на красивые и печальные пейзажи, на удивительные восходы и страшные закаты, на своих соседей по этому длинному путешествию. Лениво разговариваешь с ними о всякой всячине. Когда сел в поезд — не помнишь, когда сойдешь — без понятия. И цели-то особой вроде нет, лишь бы путешествие было приятным и необременительным. Иногда пересаживаешься из вагона в вагон, меняешь линии, направления. Тут важно не стоять на месте, а бесконечно лететь куда-то без остановок… И соседи твои со временем меняются — уходят, пересаживаются, исчезают навсегда.

Однако некоторые из них держатся возле тебя долго, как привязанные. Вам словно в одну сторону, и место назначения общее. Совершенно случайные люди, то и дело мелькающие у тебя перед глазами. Зачем они здесь? Кто они тебе и кто ты для них? Или уйдёт вот такой человек на некоторое время… думаешь: ну всё, с концами — а он, глядь, вернулся, занял своё место поблизости. И сидит улыбается тебе загадочно. Как будто чего-то знает…

А вон тот, вон тот, смотри! помню, ехал рядом со мной, а теперь весело машет рукой из окна встречного поезда. Ну что ж, помашу ему в ответ. Счастливо!

Настало время рассказать про Кузьму и других.

Кузьма из «калашникова» садит как бог. Ножи метает отлично, при необходимости может и машину подорвать. Такая у него профессия.

Мы знакомы с первого класса. Кузьма — мой сосед по жизни. Что-то держит нас рядом, хотя, казалось бы, для этого нет никаких ясных причин.

В школе он был хулиганом и троечником. С большим трудом передвигался из класса в класс, но на второй год его ни разу не оставляли. Кузьма хватал двойки по поведению за бесконечные драки и художества. Постоянно дерзил учителям. Любил шататься по дворам, лазить по стройкам, жечь костры в посадках.

Я, в отличие от него, читал фантастику, ходил в авиамодельный кружок. Мечтал стать моряком, пограничником или лётчиком. Кузьма говорит, что он постоянно списывал у меня домашние задания, но я этого не помню.

Компании у нас были разные, и кроме школы, интересов общих ноль.

Кажется, мы дрались с ним пару раз. Драки эти были какая-то ерунда. Особого интереса или антагонизма меж нами не наблюдалось. Не помню даже, кто брал верх. Надеюсь, по очереди.

Что отличает его от всех других людей — это постоянная улыбка. Кажется, без неё он не может жить. Коллекция улыбок у него богатейшая, и он использует разные, под стать настроению: весёлая, яростная, непонимающая… одна тихая такая есть, излюбленная… и можно набрать ещё десятка два. Даже когда он совершенно серьёзен, улыбка всё равно проступает на его лице. И это многих вводит в заблуждение.

Однажды на уроке физкультуры я прыгнул выше всех. Перелетел планку, лишь чуть задев её. Она не упала. И целый урок никто не мог побить мой рекорд. Я сидел на лавочке и заслуженно отдыхал, снисходительно поглядывая на девочек. Они бросали на меня загадочные взгляды, хихикали. Я был чемпион и герой дня.

А когда уже прозвенел звонок, Кузьма, в тот день освобождённый от физкультуры, разбежался и с хорошим запасом перелетел через планку. Прямо в чистом школьном костюме тяжело плюхнулся на пыльный мат.

Девочки восторженно взвыли. Кузьма, лыбясь во весь рот, стряхивал грязь с костюма.

Мне будто кто пощёчину влепил.

Однажды на уроке биологии меня вызвали к доске. Задания по биологии я никогда не учил — предмет не такой сложный, всегда можно отболтаться. Я водил по рисунку указкой, что-то придумывал. Пестики, тычинки, семядоли… или что мы там проходили… Вроде бы, по всему судя, на тройку вытягивал. Тут раздался звонок, и народ рванул к выходу.

Училка биологии у нас была пожилая тётка с удивительным голосом. Когда она говорила, казалось, что в горле у неё неприятно булькает холодный водянистый кисель. Я всегда старался тайком заткнуть уши, если она объясняла урок дольше десяти минут. Боялся — стошнит. Честное слово.

Была у неё привычка кутаться в толстый тёмный шерстяной платок, от которого пахло пылью. Его длинные кисти доставали до полу. Наверное, биологичке казалось, что это очень изысканно.

Я задержался у доски. Моё внимание привлек рисунок, изображавший человека без кожи. Человек был багров и перевит белыми верёвками мышц и сухожилий. Даже на лице у него были мышцы. Как я слыхал, лицевых мышц у человека чуть ли не две сотни. Они отвечают за выражение эмоций.

Сзади биологиня аккуратно рисовала в журнал мою заслуженную троечку. Сначала выставила мне в дневник, а теперь потянулась к журналу, лежавшему где-то на краю стола. Оторвала тощую задницу от стула… А мимо бежал к выходу народ, и кто-то взял и отодвинул этот мешавший стул в сторону.

Училка, не глядя, с размаху села назад.

Я услышал тупой глуховатый удар и повернулся. Увидел: биологиня сидит на полу. Страшная, как Медуза Горгона. И смотрит не на кого-нибудь, а именно на меня. Все двести её лицевых мускулов вздыбились яростно, будто змеи.

Ситуацию я осознал в долю секунды и сразу же честно сказал, улыбаясь:

— Это не я!

Наверное, моя улыбка и взорвала её окончательно. Громко квакая о том, что пожилого человека покалечили и инвалидом сделали, она вцепилась в меня и потащила к директору. Я упирался, но сил для калеки у неё было что-то даже многовато.

Как я говорил, я раньше не был замешан в дурных компаниях и делах, да и держался очень уверенно: не виноват, мол. Уверенность всегда производит впечатление.

Так что директор поверил мне. А биологичка пообещала заявить в прокуратуру и взыскать с моих родителей деньги за физический вред. Мне было её жаль: действительно пожилой человек, действительно пострадал, но при чём тут я?

Директор на всякий случай вызвал моих родителей в школу. Для профилактической беседы.

Батя потом спросил меня, кто убрал стул: я или кто другой.

— Не я.

Батя кивнул.

По биологии я схлопотал «тройку» за четверть. Это была моя первая тройка за четверть. До того я всегда был или отличником, или твёрдым хорошистом. И вот теперь стал, видимо, нехорошистом.

Я плакал, когда открыл дневник на последней странице, честное слово. Рыдал в парту. Словно потерял навсегда что-то бесценное.

Потом «тройки» стали привычны, и я с недоумением и стыдом вспоминал эти слёзы..

И было ещё много безобразных сцен в классе. Училка всё время напоминала о моём мифическом преступлении. Однажды сказала так:

— Если ты не виноват, тогда пусть встанет тот, кто это сделал, и честно скажет. Вот сейчас мы и посмотрим, какие у тебя друзья. Почему же до сих пор никто не признался, а?

Мне тоже, конечно, было интересно, кто отодвинул проклятый стул, и я даже подозревал, что это Кузьма, и даже — что он сделал это не случайно, а намеренно. Он всегда вёл с биологичкой войну, еле-еле тянул по её предмету на три с минусом, чуть не каждый день ругался с ней. Оба получали от этих стычек большое удовольствие…

Я краем глаза держал Кузьму. Он улыбался, прячась за спину Игоря Терехова. Пригнулся к парте и тихонько, шкодливо так ржал. Если у меня и были ещё какие-то сомнения, то теперь они совершенно рассеялись.

Никто, понятно, не встал и не сознался.

— Вот, — торжествующе сказала биологичка, — вот чего стоишь ты сам и все твои друзья.

Через несколько лет я закончил школу, меня забрали в армию — осенью, сразу после моего восемнадцатого дня рождения. И я попал служить в Северную Группу Войск, в Польшу.

Поначалу было трудно. И время тянулось медленно. Об этом мне не хочется вспоминать.

Я отслужил год, вырос до «черпака». Стало полегче. Иногда можно было и расслабиться. Уйти из столовой позже роты, например. Никуда не торопясь. «Пупки», привезенные несколько дней назад, под командой сержанта уже печатают шаг новыми нерастоптанными сапожищами и орут во всё горло песню — надо думать, для лучшего пищеварения. А ты спокойно выскребаешь из тарелки остатки пресной каши, дожёвываешь поролоновый польский хлеб, допиваешь несладкий чай, делая вид, что тебе плевать — еда для «черпака» не имеет особого значения. Поправляешь ремень, разглаживаешь за поясом складки «хэбэ». Надеваешь пилотку. И не торопясь идёшь по полку, лениво отдавая честь встречным офицерам. Бледное польское солнце обещает прохладный вечер. Приятно знать, что эта страна покорна тебе.

Лепота…

Только домой очень хочется.

И вот однажды сижу я со своими ребятами в столовой. Вдруг к нашему столу приближается незнакомый «пупок», мнёт в руках пилотку. Его синеватая, наголо остриженная голова бугрится неровностями, алеет свежими царапинами.

— А вы не Алексей Седов будете? — спрашивает он, робко улыбаясь. Тут я начинаю понимать, что лицо его мне не вовсе незнакомо, на глубине памяти заколыхалась какая-то расплывчатая придонная муть.

— Да, — говорю, замирая от предчувствия.

— А мы с вами в одном классе учились… Ой, это нас! — сказал «пупок» и опрометью побежал на зов послеобеденной команды «Стройся!» Строилась разведрота.

У меня ком в горле застрял.

Я долго пытался найти земляка в Польше. Мечтал! Но за целый год во всей дивизии почему-то появился лишь один парень из Вологды. А от Вологды до Ярославля всё-таки далеко.

И тут вдруг целый одноклассник!

Я долго вспоминал, как же его зовут. Год в армии отшибает память начисто. Иногда не помнишь, как и тебя-то зовут.

Наконец осенило: Серёга это Кузьмин, Кузьма!

Почему именно он?!

И ведь угораздило же в разведку! Там настоящая вешалка. В полку ходили слухи о том, как их готовят: иногда несколько раз за ночь поднимают по тревоге — и кросс с полной выкладкой. В любую погоду.

Я тут же взял у ребят деньги, сколько у кого было, пошёл в магазин, купил там печенье, шоколад…

Дневальный разведроты долго не хотел вызывать мне Кузьму из расположения. Подумаешь, какого-то «пупа»… много чести.

— Они готовятся к завтрашнему смотру.

— Мне на две минуты.

— Зачем?

— Одноклассник.

Дневальный завистливо вздохнул: повезло.

— Откуда?

— Ярославль.

— А архангельских «пупов» не было, не знаешь?

— Не знаю.

— Ладно, — сказал дневальный и громко крикнул:

— Рядовой Кузьмин, на выход!

Кузьма появился почти мгновенно, слегка встревоженный. Увидел меня — расцвел.

Пошли в курилку.

— Я тебе тут пожрать немного принёс.

Кузьма кивнул и молча затолкал в рот шоколадку. В первые-то месяцы в армии всегда хочется есть. Что угодно. Хоть просто чёрный хлеб.

Говорить нам пока, в общем, было даже и не о чем. Ведь мы и на «гражданке» не были близкими друзьями. Тем более столько не виделись. Тем более я «черпак», а для него, кажется, это проблема.

Предаваться ностальгии? Ему рано и бессмысленно, а мне как-то несолидно. Чем меньше думаешь о «дембеле», тем легче. Нужно просто твёрдо знать, что он однажды придёт, что он неизбежен…

Кузьма уничтожил весь продукт и попросил, отдышавшись:

— А может, у тебя лишняя тетрадь и ручка есть? У меня кто-то стырил, письмо домой написать не могу. Мне девчонка каждый день пишет, надо отвечать.

— Вечером принесу, — сказал я. — Только готовься к тому, что девчонка со временем будет писать тебе всё реже…

— Не-ет, — сказал Кузьма, — что ты!

— Ладно. Как ты тут вообще?

— Да так… сержанты дрючат сильно. И драться много приходится. Каждый день раз по десять. Ну да ничего, настанет и моё время.

— Конечно, — сказал я.

— Хорошо тебе, ты уже «черпак». В парке живешь, я слышал?

— Да, в аккумуляторной. Круглые сутки там. В роте-то почти и не появляюсь…

— Хорошо тебе, — повторил Кузьма тоскливо.

Хорошо-то хорошо, но ведь всё это не просто так далось мне. Я год служил, пока он там на гражданке баб утюжил. Но об этом сейчас напоминать ему было бы жестоко.

— Ладно, я пошёл. Если чего надо, заходи.

— Ага.

Напоследок я обернулся:

— Ну как там Ярославль-то? — спросил небрежно.

— А что? Всё нормально, — сказал Кузьма. — Стоит.

Он ничего не понял.

Поймет через год.

— Лёха, а помнишь нашу биологичку-то? — крикнул он вслед.

— Помню.

— Это я у неё стул-то тогда убрал.

Зачем он признался именно сейчас? Хотел, сам того толком не осознавая, этим странным способом отплатить мне за добро? Отстоять какую-то свою независимость?

Я улыбнулся.

— А я знаю.

— Откуда?

— Знаю.

Встретить земляка, да ещё одноклассника здесь, за тридевять болот от дома… когда люди просто из одной области, из деревень за сотни километров считают здесь себя почти родными братьями… неужели он думает, что древняя школьная история имеет значение? Он просто ещё действительно ничего не понимает.

— Вечером принесу тетрадь-то.

Вечером их угнали в очередной марш-бросок. Я видел, как они возвращались наутро: грязные, абсолютно без сил, но готовые стрелять по первой команде… У меня таких испытаний, честно говоря, не было. Я ремонтник, техническая интеллигенция. Кузьма меня даже не заметил, плетясь в хвосте колонны. Голова его то и дело сонно падала на автомат, висящий на груди.

Доставалось им, что и говорить, здорово.

Как-то мы пошли в «самоход» купаться на озеро, и, вылезая из воды, неожиданно были схвачены и скручены выскочившими из кустов молодцами. Гарнизонный патруль, блин!.. Мы стояли понурые, с нас текла вода. На «губу» совсем не хотелось. Да ещё из аккумуляторной вытурить могут снова в роту — на наше место желающих много.

К счастью, в составе патруля был Кузьма, а офицеров, что важно, не оказалось, только сержанты.

— Это же мой одноклассник, — гордо и неторопливо говорил Кузьма своим разведчикам, державшим нас за руки. Он улыбался мне. — Мы же с ним в одном классе учились.

— Круто, — сказали разведчики. — Ну, больше не попадайтесь нам, ребятки.

Однажды мы загорали у себя в парке на крыше ПТО. Было воскресенье, выходной, никто из начальства не должен прийти. Зато пришел Кузьма. Миновал часовых, прокрался незаметно… разведчик этакий.

— Я у тебя посплю до вечера, ладно?

— Какой базар, спи.

Он лёг на бушлат и через несколько секунд уже отрубился. Спал беззвучно. Не храпел, не шевелился. Словно колода или аллигатор в болоте. Готовый в любую секунду метнуться…

Я разбудил его в семь часов, чтобы он не опоздал на ужин и кино.

— Ох, хорошо поспал. Классно у вас тут, — довольно потягивался Кузьма.

— Да свои сложности везде есть, — стал объяснять я. — Понимаешь, постоянные испарения серной кислоты… вытяжка хреновая… а молока за вредность не дают…

— Ну ладно, я пошёл. Сегодня какое-то кино интересное в клубе. Придёшь?

— Не знаю. Идти неохота.

Мне до «дембеля» оставалось месяца четыре. Заснуть бы вот, как Кузьма, проснуться — а уже ноябрь…

Мы сильно скучали в Польше по снегу. Он там выпадал всего раза два и ещё до обеда таял. В прошлом декабре лили бесконечные, отупляющие дожди. В Новый год светило яркое солнце, было тепло, ни одной снежинки, мы ходили без шинелей. Покрывались гнилостными «розочками» и мечтали о русских морозах. Вологжанин тогда говорил мне, сильно нажимая на «о» и щуря глаза:

— Я бы сейчас сосульку с крыши отломил и съел лучше всякого морожена.

— Это точно.

— Домой бы…

— Скоро.

Вскоре обстоятельства моей армейской жизни несколько изменились. Пришёл новый «уставной» командир роты, ему наша казацкая вольница шибко не понравилась. Я был в назидание прочим выгнан из аккумуляторной, лишён права ночевать в парке и оказался привязан к роте и прежней строевой жизни, о которой успел почти забыть. И это перед самым «дембелем»!..

То ли дело был наш предыдущий ротный, старший лейтенант Готов. Это был настоящий раздолбай… мы все его очень ценили, потому что такие сами живут и другим жить дают. Прослужив меньше года в Польше, уехал он отсюда уже капитаном.

На первой встрече с нами он стоял перед строем, горделиво выпрямившись, и время от времени дёргал головой, поправляя свою огромную неуставную фуражку с высоченной тульей. Фуражка съезжала то чуть вправо, то влево. Молчал командир минут пять, напрягая наши нервы. Мы уже решили: ну всё, это труба…

— Я старший лейтенант Готов, — сказал он вдруг. — Я чемпион СССР по самбо и буду учить вас приёмам. Вы все поедете домой классными самбистами!

Вот это да! Жить сразу стало веселее.

Потом выяснилось: он не может толком провести даже простейший бросок. Но с ним время шло вдвое быстрей, а это самое главное.

Провинившихся солдат он всегда обещал покарать самыми страшными карами. Элегантно похаживая перед строем в своей идеально выглаженной форме и похлопывая по ноге какой-нибудь веточкой, вещал:

— Я вас по уставу зачморю. Вы будете у меня камни с места на место таскать, пока у вас не наступит обезвоживание организма (про это обезвоживание он повторял неоднократно — видно, нравилось ему). И никакой суд ничего не докажет… Вы у меня сегодня ночью побежите кросс двадцать пять километров с полной выкладкой и в конце будете хоронить этот несчастный «бычок» со всеми воинскими почестями…

Потом, после гнева, как-то очень быстро он остывал и переходил на анекдоты. Скоро рота стояла и ржала в голос. Готов это любил — успех, внимание… Ему бы артистом быть.

И ни разу он своих страшных угроз не исполнил.

Правда, однажды всё же попробовал устроить кросс, возглавил его, но через полкилометра устал и свернул на обочину, мановением руки приказав вести роту сержанту. Мы, конечно, добежали до поворота и спрятались в кустах. Как бы уже скрылись за горизонтом. А минут через тридцать, тяжело дыша, побежали обратно.

Ротный был страшно доволен нашим измученным видом… как ребёнок, честно.

Когда возникали чурбаны, Готов орал на них:

— Да я сам с Кавказа, я черкес, мне на вас насрать!

(Через много лет, случайно просматривая за ужином программу «Время», я увидел следующий сюжет. Полковник Российской армии Готов, герой чеченской кампании, неожиданно нашёл родственников. Оказалось, его ещё маленьким мальчиком украли из ингушского села, от родовой башни, и продали бездетным черкесам. И, что ли, некий престарелый дядя случайно узнал его, как две капли воды похожего на отца…

В жизни такого не бывает.

Показывали, как Готов подошёл к своей древней башне и потрогал её рукой… Класс! Так что, строго говоря, черкесом он не являлся. И тут без анекдота не обошлось.)

Теперь вместо Готова нам прислали лягушку полудохлую, холоднокровную. Из двухсот лицевых мускулов у нового ротного шевелились штуки три, глаза — вареное олово, а словарный запас только в объёме устава гарнизонной и караульной службы плюс скучный, невыразительный мат.

Обидно, но что делать. Надо как-то терпеть, перемогаться. Жить по уставу. Ждать, стиснув зубы.

И бывало вот так.

— Ты что-нибудь слышал?

— Вроде бы…

— Тревога! — снова слабо прокричал дневальный.

— Братцы, тревога!

Я начал расталкивать спящих друзей. Сэмэн, Мара, Кроха, Биба, Лыча — никто из них не слышал дневального. Каждый просыпался с руганью и посылал меня подальше.

— Немец, чего толкаешься!

— Дневальный вроде тревогу орал.

— Кто там на тумбочке-то сегодня?

— Кошкин!

— Ну всё ясно!

Сколько мы ни пытались заставить Кошкина кричать громко, он не мог. Связки слабенькие, да и прослужил пока маловато, всего месяц — не привык ещё. Человек Московской области. Его ремень дважды обвивался вокруг дистрофической талии, прежде чем замкнуться пряжкой.

Ничего, научится ещё орать. Какие его годы.

Сэмэн, парень моего призыва в звании старшины, взревел:

— Дневальный!

Из коридора послышалось робкое шуршанье, топот сапог в нашу сторону, а потом обратно на тумбочку. Кошкин побоялся сойти с неё — не положено — и он тогда, чтобы как-нибудь дать понять, что услышал Сэмэна, опять слабо прогундел:

— Рота, подъём! Тревога!

— Дневальный! — от Сэмэнова рыка теперь в расположении проснулись уже все.

Кошкин наконец решился, выбрал — оставил тумбочку, побежал к нам. Ибо страшен Сэмэн в гневе.

— Я тебя сколько ждать буду?

Тварь мелкая, не выспавшаяся, жалкая — задрожала.

Кошкин старался не смотреть Сэмэну в глаза, как бандер-лог голодному питону.

— Где дежурный? Где второй дневальный?

— Дежурный сказал, сейчас придёт! Дневального забрал с собой! В рембат, к земляку!

— Вот чурбан поганый! Ждать нечего, — подвел итог Сэмэн. — Что ты там орал?

— По «Месилке» передали: тревога, строиться перед штабом!

— Всему полку или только нам?

— Только нам!

Мы переглянулись. Ага, значит, опять уголь разгружать.

Счастье привалило. И обязательно в полпервого поднимут, не дадут выспаться. Хоть бы предупредили заранее!

— Ну что вы лежите? — заорал Сэмэн на «молодых». — Тревога, не слышали?

Действительно, не торопилось молодое пополнение проявить чудеса героизма. Ждали, что скажет Сэм, как будто он командир полка и может отменить разгрузку угля. Вот теперь вскочили, засуетились бестолково, натягивая «хэбэшки»…

Мы тем временем совещались. Уголь разгружать не хотелось никому. Мы уже прошлой ночью разгрузили три вагона. Вкалывали до пяти утра. И нам даже никто не подумал дать отдохнуть — подняли в шесть, погнали, как обычно, в парк, на работы. Ну, там мы немного покемарили кто где. Я ещё даже постираться успел, только не успел высушить. Вон моё «хэбэ» сохнет, развешенное на стуле. Влажное до сих пор. А на улице не май месяц…

— Я не пойду, — сказал Кроха. — У меня пятка стёрта.

— Чего это у тебя пятка стёрта? Два года ходил — не тёрло, а как дело к дому — портянки мотать разучился, что ли? — спросил я.

Кроха любовно погладил свои здоровые круглые пятки и сообщил:

— Чуют. Соскучились по гражданской обувочке. Ждут.

— А я только из рейса, — сказал Мара. — Мне вообще не положено. Я там лопатой кого-нибудь пришибу случайно.

И он решительно повернулся на другой бок.

Лыча слушал-слушал, и тоже говорит:

— А мне на хрена этот уголь? Вы не идёте, а я как дурак попрусь?

— А что скажешь?

— Что-что! Болею я! Температура! И живот болит. Дрищу, как из брандсбойта! И всё!

Я говорю:

— Сэм! Нам-то с тобой что делать?

— Не знаю. Я просто не пойду, а ты как хочешь. Плевал я на всё. Мне скоро домой. Пусть этот уголь грузят те, кого он будет греть зимой! — он показал на «молодых», которые уже оделись и ждали команды.

— Так. Старший — Петров, — распорядился Сэм. — Бегите к штабу и стройтесь. Спросят, где остальные — в нарядах, болеют и работают. Всё, умчались!

Молодые нехотя убежали.

— Ну чего, Немец, — спросил Сэм, — как будешь отмазываться?

— У меня вон «хэбэ» сырое, — говорю я. — Постирался только что. Капает с него ещё. Не знал же я, что войну объявят. Не пойду на войну в сыром «хэбэ». Так и простудиться можно. Ноябрь на дворе.

Тут в расположение зашёл ещё один «молодой» — Авоськин. Вся его фигура выражала покорность злой судьбе.

— Что? — спросил я. Авоськин был в моем отделении.

— Сапоги, — молвил он обреченно. — Сапог моих нет в сушилке.

— А где ж они?

— Не знаю…

Я вдруг нашел гениальное решение.

— Бери мои сапоги и догоняй роту. Ну, если потеряешь… ты ведь у нас такой кадр — трусы потеряешь и не заметишь… Давай бегом!

Счастливый Авоськин, бухая моими сапогами, помчался догонять роту.

— Ну вот, — сказал я. — Теперь у меня и «хэбэ» всё мокрое, и сапоги свои я пожертвовал молодому бойцу — помог, как старший товарищ. А какой я солдат без сапог и обмундирования?

Без сапог и обмундирования я гражданский человек. Значит, можно спокойно спать дальше.

— Хитрая немчура, — сказал Сэм. — Мне бы что придумать…

На следующий день явился наш новый ротный — злющий, как чёрт.

— Вы, бля, считаете себя свободными людьми? Да я, бля, вас всех в нарядах сгною! Да вы, бля, у меня говно будете жрать! Поедете домой только в Новый год, с последним ударом Курантов! Пенделями выгоню за ворота в самых, бля, драных шинелях!.. Значит, сегодня идёте в парк, бля, и будете чистить там ёмкости от машинного масла! Уйдёте, только когда все они будут сверкать, как у кота яйца!

Он ещё долго разорялся на этот счёт, а мы ввосьмером стояли перед ним и скучали. Ну, ёмкости… нам лишь бы время шло побыстрее.

В конце концов в парке между нами и ротным состоялась другая беседа.

— Я всё понимаю — вам домой, вам ничего не надо. Хули!.. Но дисциплина должна быть! Я, бля, этого требую! А сейчас соберите мне грибов на жарёху — и на сегодня свободны…

Это было несколько неожиданно. Но где-то даже и ожидаемо. Какие ещё, к чёрту, ёмкости…

Мы не привыкли упускать удачу, плывущую в руки. Быстро перелезли через забор парка, пошли в лес. Грибы ещё были, даже много. Набрали несколько вёдер. И ротному, и себе. Нажарили с картошкой. Вкуснотища! Не пошли на обед, просидели в парке до вечера…

Ещё один день миновал благополучно.

В армии лучше быть раздолбаем.

Я уезжал в конце ноября. Самой первой партией. Стоял перед воротами полка в начёсанной дембельской шинели и разговаривал с Кузьмой, которому предстояло торчать здесь ещё год.

— Как приедешь, сразу к матери-то моей зайди, передай письма.

— Ладно.

— И мне пиши почаще, фотографии города пришли несколько штук.

— Ладно.

— А я тут буду чурок гнобить, — зло сказал Серёга. — Ух, ненавижу! Будут вешаться у меня.

Он стал к тому времени младшим сержантом. Делал успехи. Я как приехал в Польшу рядовым, так и уезжал с чистыми погонами и чистой совестью.

— Ладно, давай, брат.

Мы простились.

Что и говорить, за год я не написал ему ни одного письма. Хотя к матери его заходил, рассказал, как там что.

— Да вы не волнуйтесь, Серёга не пропадёт.

Прошло ещё несколько лет. Я сменил место жительства, уехал из своих детских мест, женился…

Кузьму за это время случайно видел несколько раз, но говорить нам с ним, в общем, было и не о чем. Правда, если бы выпить вместе, разговорились бы, я уверен. Только выпить вместе не получалось.

Однажды днём возвращаюсь домой с завода — палец на ноге взял и сломал. День такой выдался удивительный: на ровном месте, ни с того ни с сего…

Какой-то парень едет навстречу на велосипеде. Рожа знакомая. О, Кузьма! Года два уже не виделись. Лыбится, как всегда.

— Здорово! — кричит он, объезжая меня по кругу.

— Привет! Ты чего здесь делаешь?

— Да я теперь живу тут, — говорит Кузьма. Показывает на соседний дом. — Женился!..

— Ну, — говорю, — от тебя так легко не избавишься! Просто сосед ты мне по жизни… Как дела-то?

— Нормально. В отпуске. Пиво пью!

— Заметно. А я вот палец на ноге сломал…

— Ну! У меня почти все переломаны! — говорит Кузьма небрежно.

Чем же мне его удивить?

— Пойдём, подарю книжку.

— Какую книжку?

— Я написал.

— Ух ты! — он-таки удивился. — Ну давай тогда ещё и Лёхе Семенкову.

— А он где?

— Да я ему передам.

Лёха, как я слышал, стал авторитетным, уважаемым человеком в нашем микрорайоне.

Я выдал Кузьме две своих книжечки с автографами.

— На вот, читай.

— Ладно.

Иллюзий насчет того, что он действительно всё прочитает, я не питал, но если у Кузьмы не будет этой книги, то для кого вообще я старался? Не он сам, так дети его… он покажет им автограф: «Вот, детки, с этим человеком я учился в школе, служил в армии и вообще жил неподалёку».

Скупая мужская слеза прокатилась по моей небритой скуле…

Мы иногда встречаемся с ним на улице, говорим, что надо бы как следует посидеть, вспомнить былое… но большого желания нет. Жизнь почему-то связала нас, ну вот и ладно, значит, так надо — даже интересно. В конце концов, должно же тебя что-то привязывать к твоему детству, юности, зрелости. Должен быть просто свидетель, очевидец. Чтоб ты сам-то ничего не забыл…

Пацан с глазами марсианина

Когда я служил в одном из мотострелковых полков Северной Группы Войск, то там в нашей ремроте каптёрщиком был Мамука Размадзе, невысокий толстый грузин. Нрава он был бешеного и почти ничем не сдерживаемого. Его боялись не только младшие призывы, но и с большой осторожностью относились свои. Как всякий кавказский человек, он любил показуху, любил пустить пыль в глаза, и чтоб его все именно боялись и уважали. Он любил красиво говорить, хотя и не умел этого делать.

Я попал туда после полугода учебки и очень волновался. Я был совершенно один, местные ребята моего призыва уже оттащили свои полгода в войсках, а я вроде бы приехал с маминых оладушков, тем более из Союза. Сидя возле когда-то построенной немцами добротной каменной казармы, я ждал возвращения роты из парка. Эта рота должна была стать моей. Из окна третьего этажа высунулся Мамука, он окликнул меня, и мы о чём-то поговорили секунд шестнадцать. Я совершенно не помню, о чём мы с ним говорили, я не знал, кто это такой. Но в результате нашего шестнадцатисекундного разговора Размадзе, как потом выяснилось, проникся ко мне странным уважением.

Я поднялся в расположение роты, мы ещё о чём-то поговорили. Не помню о чём.

Потом пришла рота, и каптёрщик не замедлил построить её в коридоре. Офицеров и прапорщиков не было, все ушли обедать. Они и потом редко появлялись. Каптёрщик представил меня роте, и я бочком-бочком занял отведённое мне место в строю. Я хотел, чтобы обо мне тут же все забыли, хотел, чтобы поскорее начались обычные армейские будни. В общем, так оно и произошло. Размадзе произнес ещё небольшую речь минут на двадцать о пользе и необходимости дисциплины и порядка. Он вдохновенно говорил, пока его не остановили парни его призыва, которым надоело стоять в коридоре и слушать чушь. «Биджо, да ну его на х..!» Тогда рота была отпущена готовиться к обеду.

В тот же день на гарнизонном свинарнике случился пожар, и мы его доблестно потушили, в нашем подразделении был пожарный расчёт. Это позволило мне очень быстро познакомиться с ребятами. Совместная слаженная работа, некий героизм на горящей крыше и т. д. Стало ясно, кто есть кто. К концу пожара начался сильнейший ливень, он помог нам добить остатки пламени. Но мы промокли насквозь и были чернее негров. Так что когда поздно вечером мы пришли в казарму, каптёрщику наш внешний вид очень не понравился. Он долго орал и раздавал подзатыльники моим сослуживцам. Меня тщательно обходил стороной. Потом велел идти всем стираться и мыться. И когда уже все постирались, развесили хэбэшки сушиться и легли, надеясь поспать, Размадзе пришёл в расположение роты, уселся на табуретку и долго ещё читал нам мораль. Люди вынуждены были сидеть, слушать и не спать. Каптёрщик внушал нам, какие мы плохие, какие никудышные, но есть среди нас один нормальный пацан, самый офигительный, и знаете, кто это?.. Все как-то сжались. Если честно, никому не хотелось оказаться самым офигительным пацаном по версии Мамуки Размадзе. Этим пацаном оказался, как ни странно, только сегодня приехавший я. И мне сразу пришла в голову невесёлая мысль о том, что служить здесь будет трудно.

Но ничего, это происшествие осталось почти без последствий, и другие пацаны, менее офигительные, его даже не вспоминали. Я надеялся, что со временем каптёрщик перестанет выделять меня из общей солдатской массы, забудет, но он не забывал. Его стараниями я почти полгода не ходил в наряды по роте. Не знаю, почему. Ему ничего не надо было от меня, мне — от него.

Однажды он сказал мне, что может познакомить меня с польскими писателями. Это меня удивило, потому что Размадзе вообще трудно было заподозрить в любви к литературе. «С живыми?» — уточнил я. Мне показалось, что он говорит просто о книгах, потому что где бы он взял здесь, в гарнизоне, настоящих польских писателей, когда и за ворота-то выйти нельзя. «Конечно!» — сказал Мамука с шикарной небрежностью, словно кинул сто рублей на барабан в ресторане. И я ему поверил. Удивительно, я никому никогда в армии не говорил, что сам пописываю рассказики и всё, связанное с литературой, меня интересует. Да, я читал книги в свободное время, но ведь их читали многие. Так что не знаю, как он об этом догадался, бешеный биджо. «Ладно, давай», — сказал я.

Разумеется, ни с какими писателями он меня не познакомил, вскоре уволился и уехал к себе домой при полном параде и с полными сумками разного дембельского барахла. Рота вздохнула облегчённо. На место каптёрщика назначили азербайджанца моего призыва. Он был ростом ещё меньше грузина, и я не помню ни его имени, ни фамилии.

Ах да, а когда я уезжал из Союза, из учебки, когда собирался лететь служить в СГВ, в далекую недружелюбную Польшу с её «Солидарностью», то наш сержант Вартан Петросов, старик, которому было лет двадцать пять и который учился в институте, сказал мне:

— Смотрю я на тебя и не понимаю…

— А что? — спросил я.

— Что ты за человек. Глаза у тебя, как… у марсианина. Не от мира сего.

Не знаю, где сержант Вартан Петросов раньше встречал марсиан. Может, и встречал. Может, и каптёрщик Мамука Раз-мадзе тоже где-то видел живых польских писателей. В мире происходит много странных событий, которые мы просто неспособны дешифровать — или дешифруем ошибочно.

Но вот эта ерунда мне почему-то запомнилась (а ведь уж больше двадцати лет прошло), и я даже немного горжусь тем, что в своё время был самым офигительным пацаном с глазами марсианина…

Весточка

Ботинки были новые, красивые — а ноги в них мёрзли. Особенно большие пальцы. Те, казалось, обледенели до самых корней. Хотя где там их корни, это ж вся стопа… Прочие же пальцы на ногах при малейшем неосторожном движении грозили сломаться и отлететь, как сосульки с края крыши под ударами палки весёлого и злого пацана.

И надо ж было мне купить этот китайский шлак вместо нормальной русской зимней обуви. Ведь стояли в магазине хорошие ботинки из натуральной кожи, с толстой подошвой, да жаба задушила: эти дешевле и лучше смотрятся, стильные, мол, они. Стильные… Что-то тридцатиградусный мороз поубавил им стильности в моих глазах. Я бы сейчас и от валенок не отказался. Еду в тёплом автобусе, а ноги так и стонут: давай домой, давай бегом…

Нет, погожу домой. Зайду тут в один магазинчик взять крепкого пива. А домой успеется. Пусть и идти потом далеко — ничего, дойду. По-хорошему то, конечно, надо бы граммов двести водочки хлобыстнуть и бутербродиком с салями закусить, святое дело после работы. Но финансами нынче не располагаю. Туговато с финансами в последнее время.

Я шагнул из автобуса в темноту и мороз. Растопырив руки, похожие в толстых перчатках на клешни испуганного краба, стал осторожно, бочком перемещаться по ледяному накату. Ботинки, ко всему прочему, были скользкие. Тонкие и скользкие.

Слюда какая-то, а не обувь. Чтоб я ещё когда-нибудь купил такое барахло…

Город завалило снегом по самые брови, его только начали расчищать, и народ ходил по узким глубоким тропочкам — ни шагу вправо или влево. По одной из таких тропочек и добрался я к магазину, где было чисто, светло и сияла предновогодняя иллюминация.

Через пять минут вышел на улицу с банкой пива. После недолгих академических размышлений на тему о том, когда выпить её, сейчас или, может быть, дома, решил: конечно, сейчас. Что это за удовольствие — дома пить. Никакого. А здесь можно, здесь в кайф, пусть банка едва к губам не примерзает. Пусть ветер и жёсткий снежок в глаза. Это ничего, это же всё наше.

Я раскупорил банку и сделал первый хороший глоток, который всегда бывает самым вкусным. Ох, красота. Что, бабулька, смотришь на меня, как на психа? Я не псих…

Вскоре лицо у меня одубело так, что свободно двигаться на нём могли только глаза. Но прихлёбывать из банки я не перестал, святое дело. И шёл сквозь темноту и ветер со снегом, и вроде бы становилось лучше. Легче. И светлее.

Решил сходить на рынок. Он ещё не закрылся. Какие-то люди выходили из ворот, шлагбаум предостерегающим указательным пальцем был поднят вверх, и была надежда, что успею на последних минутах купить себе чего-нибудь съедобное на завтра. Китайской лапши хотя бы. Если сам себя не накормишь, то кто же тебя накормит. Но внутри рынок оказался пустым и мёртвым, все палатки и павильончики были покинуты и заперты на огромные висячие замки. Вдоль рядов палаток дул сквозной ветер, снежные бороды, шевелясь, срывались с крыш, и над всем этим мёртвым распорядком висел, качаясь, огромный мощный фонарь. Я посмотрел в одну сторону и в другую, не увидел ни одного освещённого окна. Не успел. Не получилось. Ну и ладно. Главное, пиво-то у меня ещё есть, подумал я, сильнее сжав в ладони хрустнувшую банку. Пиво есть. И пошёл мимо тёмных окон к выходу, до которого было совсем недалеко.

Опять небольшой кусок поля, на его краю — забегаловка. Туда я обычно не хожу. Нечего мне там делать. Но сегодня ветер был особенно зол, снег бесцеремонно лез в глаза, и я подумал, что стоит, пожалуй, войти в эту гостеприимно приоткрытую дверь, в яркий световой квадрат, там всего лишь небольшой коридор, тамбур, где можно спокойно постоять и прикончить совсем уже ледяное пиво. И толстый мужик в тёплом спортивном костюме, что стоит и курит там, изредка, ради восхищённого интереса высовывая нос наружу, вряд ли будет против моего присутствия. Ведь я совсем недолго. Буквально на минуточку…

— Зверски дует, — приветливо сказал я ему, входя в тамбур, стены которого были выложены из мощного красного кирпича; при взгляде на них моментально в душе появлялось чувство, что ты пришёл туда, куда надо.

— Да, — откликнулся мужик, улыбаясь, и начал охотно говорить, словно бы продолжая наш недавно прерванный двухчасовой диалог. — Я-то сам из Архангельска, здесь шестой год живу. Так вот у нас там действительно и морозы, и ветра. А это ещё ничего, нормально. Удивительное дело, в девяностые годы я в армии служил, и проезжали мы как-то с матушкой на поезде через Ярославль. Вышли на перроне, и вдруг матушка спрашивает: Саня (кстати: Саня), а не хотел бы ты здесь пожить? А у меня на Кавказе служба, квартира, зачем бы мне оттуда в Ярославль. Я говорю: мама, да нет, пожалуй. И вот смотри ты, как получилось. Прошло несколько лет, и я живу в Ярославле. Бывает же такое.

— Алексей, — сказал я, пожимая протянутую руку. — Кстати, я тоже служил в тех местах. В Миллерово, в Новочеркасске, а потом в Польше. Но это было давно.

— Ну, знаю, знаю, — кивнул Саня. — Я и смотрю, вам уже тоже где-то под сороковничек. Приятно встретить своего человека посреди этого мороза и снега. Нам ведь, как правило, к своим-то всегда приходится прорываться. С боем.

— И когда прорвёшься, — подхватил я, — то окажется, что это не совсем те свои, на которых ты рассчитывал.

— Совершенно верно, — сказал Саня. — Совершенно верно. Ну, а что же мы здесь стоим? Пройдёмте, — и он кивнул головой в сторону двери, ведущей в зал.

— Нет, — сказал я, похлопав себя по карману. — К сожалению, не располагаю.

— Мужчина, — сказал Саня, — бросьте заниматься ерундой. Была бы тема для разговора.

Через пару минут мы пили с ним возле стойки коньяк, сидя на высоких табуретах, и Саня протягивал мне дымящийся кусок шашлыка на вилке. Барменша улыбалась приветливо и заинтересованно. Надя, её зовут Надя, сказал мне Саня. Смотри, какая роскошная женщина. Да, действительно. Понимаю, что она всем здесь так улыбается, но почему-то хотелось думать, что. Я скусил с вилки мягкое сочное мясо. Большие пальцы ног в красивых стильных ботинках ныли, отогреваясь. Тогда я просто расстегнул и снял ботинки, поставив их под табурет, и никто мне слова против не сказал.

— А помнишь, Саня, — сказал я чуть позже, когда стало совсем хорошо, — в коммунистической фантастике у Стругацких: вот ты где-то на севере, в Арктике, открываешь дверь нуль-транспортёра, проходишь — а там юг и лето. И полный коммунизм. И все люди — братья.

Он согласно кивнул.

— Вот у меня сейчас такое чувство, что со мной произошла эта самая нуль-транспортировка, — сказал я. — Открыл дверь — а там лето. другой мир.

После ещё двух стопок коньяку, помню, я говорил ему:

— Мне всегда было жаль, что меня родители назвали Алексеем. Надо-то было Александром. Если бы меня Саней назвали, у меня в жизни, наверное, всё сложилось бы по-другому.

— Думаешь, лучше было бы? — спросил Саня. — Не уверен. Посмотри на меня.

— Не знаю, лучше или нет, — сказал я. — По-другому. Мне кажется, я больше смог бы сделать. Сейчас я занят не тем, чего бы я хотел. но это не разговор. Всё нормально. Но что-то не то, что-то не получается постоянно. Понимаешь, меня часто упрекают в том, что я иногда не только пиво пью. Говорят: тебе не бухать нужно, а делом заниматься, делом. Хватит, завязывай давай. Странные люди. Им надо, чтобы я был милый, красивый, воздушный, заботливый, ответственный, вкалывал на производстве, водил детей в кружок бальных танцев, дарил жене цветы, переводил старушек через дорогу, выталкивал из сугробов буксующие машины. И вдобавок ещё писал хорошие тексты. Даже не представляю, какой лживой сволочью, каким двуличным гадом нужно для этого быть.

Саня понимающе кивнул и налил мне на два пальца. Я взял стопку, сжал её покрепче.

— И ещё. Мне сорок лет, и, кажется, меня покинул ангел. Оставил меня, ушёл. Как будто и не было ничего. А без него я никто, так, пустая оболочка. Но я ж тоже человек, я хочу уважения, признания. Сколько можно метать бисер в пустоту и холод, без всякого отклика. Понимаешь?

— Понятно, — сказал Саня, опрокинул свою рюмочку и вдруг, глядя поверх меня враз обессмыслившимися глазами, заговорил так, будто во сне читал незнакомую книгу: — Тебе сорок, ты уже большой, сам всё можешь, всё знаешь. а другие, помладше, ещё не всё знают. Им же кто-то должен помогать. Не надо терять надежду. Помнишь, с утонувшей подлодки «Курск» подняли записку: «Отчаиваться не надо». ты же плакал, когда это прочитал. Всё хорошее, всё лучшее будет отнято у нас, это верно. Но человек на самом деле устроен так, что хорошее ему не нужно навсегда или даже на сколько-нибудь долгий срок. Хорошего не должно быть слишком много. И не бывает его слишком много. Ты сразу хочешь, чтобы оно поскорее закончилось, если его слишком много. По своей низменной природе или из боязни, что тебе за это хорошее потом будет выдано столько же плохого. Человеку комфортнее только вспоминать о хорошем, а не находиться внутри него постоянно. Воспоминания всегда с человеком, они никуда не деваются. А ты же человек. Хорошие воспоминания — это самый надежный ресурс, в который следует постоянно инвестировать.

— Да, — сказал я, глядя поверх его головы. — Это понятно. Надо было бы и самому сообразить. Благодарю.

Саня вдруг встрепенулся, просыпаясь:

— Знаешь что, давай по последней, и надо уже расходиться. У меня тут ещё работа.

— Ладно, — сказал я.

Мы допили коньяк и встали с табуретов.

— Ну вот, — сказал Саня, — теперь я за тебя спокоен.

— Спасибо тебе большое. Приютил, обогрел.

— Ну, о чём ты говоришь, Лёша. Тебе спасибо, что посидел со мной. Такие встречи очень редки.

Я вышел на улицу и зашагал к дому. Ботинки теперь почти не скользили.

Ну да, да, всё было нормально. Главное — не расплескать.

Больше я сюда не приду.

Этот день

«Сегодня!» — подумал он вдруг, ещё находясь во власти сна. И, подброшенный этой простой, но непонятной мыслью (потому что он даже во сне не знал, что именно должно случиться сегодня и почему именно сегодня), словно пружиной, он разом сел в кровати и хрипло и яростно выкрикнул:

— Сегодня! Сегодня!!

Жена тоже проснулась и села.

— Что случилось, Дима?

Он посмотрел на неё очень серьёзно.

— Наташа! Я должен идти.

— Куда?

— Я должен идти. Я дождался. Это будет сегодня.

Он боялся, что жена начнёт задавать бессмысленные вопросы, но Наташа сосредоточенно думала буквально пару секунд, а потом спросила:

— Что ты возьмешь с собой в дорогу?

И он, внутренне смягчаясь, пробормотал в сторону:

— Да ничего. Я тут недалеко…

Будильник пропел свою лебединую песню, а вот и гимн, знакомый с детства, заиграл по радио. Дмитрий любил вставать рано.

Он пошел в ванную бриться. И Наташа вдруг сильно испугалась, потому что он никогда по утрам не брился, как сам говорил — не имел такой вредной привычки.

— Ты смотри там, постарайся не убить никого, — сказала она, обняв его сзади и прижавшись грудью к его голой спине, когда он, с намыленным подбородком, недовольно смотрелся в зеркало. — Сколько можно…

— Что ты, это совсем не то, — сказал он терпеливо и взял в руки опасную бритву. — Это совсем другое.

— А мне никак нельзя с тобой?..

— Нельзя, милая. Это моё дело. Я должен сам…

Пока он брился, Наташа приготовила ему завтрак.

За стол он сел чисто вымытый, выскобленный и пахнущий хорошим лосьоном. На широкие, сильные плечи была накинута, но не застегнута, свежая сорочка, и мокрая черная шерсть на его груди, на синих татуировках, шла крупными завитками, отчего Наташа всегда слегка сходила с ума — всегда, но только не сегодня утром.

— Ешь, ешь ещё! — приказала она, когда муж собрался было встать из-за стола. Посмотрела на него испытующе — и он ничего не смог противопоставить этому взгляду — ни обмануть, ни утешить. Отвёл глаза.

Она тихо заплакала.

Дмитрий растерянно кашлянул и погладил её по плечу.

— Ничего, милая. Всё будет хорошо.

В прихожей он надел ботинки и лёгкий пиджак, надвинул на глаза шляпу.

— Вот и всё, я готов.

Наташа повисла у него на шее.

— А бронежилет? Почему ты сегодня не надел свой бронежилет?!

— Больше не нужно…

Он, поцеловав, мягко отстранил её от себя, вышел на лестничную площадку и закрыл за собой дверь. Спустился на лифте.

Консьерж на первом этаже угодливо оскалился:

— Доброе утро, Дмитрий Анатольевич! Что-то вы сегодня раненько! Ну да кто рано встаёт, тому, говорят, Бог подаёт!

— Это верно, — холодно сказал Дмитрий, проходя. Мимолётно подумалось, что этого старого гэбэшника он замочил бы с огромным удовольствием. Вша поднарная. Из-за таких, как он, все беды… — Дела пора делать.

Слышно было, как консьерж за его спиной снимает телефонную трубку.

Внизу он прошёл под балконом, чтобы не видеть в окне искажённое страданием лицо Наташи.

Теперь надо было куда-то идти, двигаться в каком-то направлении. Все четыре стороны света звали его к себе. Но он должен был избрать единственно верный путь. Иначе всё пропало.

И — пешком. Обязательно пешком. Свой «мерседес» он никак не мог взять на это дело. Телефон, конечно, тоже. Проходя мимо мусорных баков, он осторожно, чтобы никто не заметил, опустил Vertu в один из них. Пусть будет здесь — самое ему место.

Он всегда, всю жизнь знал, что этот день наступит. Никто не верил — ни друзья, ни жена — лишь он один каждое утро просыпался и спрашивал себя: «Что, сегодня?» Но ответа ему до сих пор не было. А нынче вот и спрашивать не понадобилось.

Солнце поднималось, становилось жарко, и Дмитй снял и засунул в ближайшую урну пиджак. Потом спохватился — там остались документы, деньги, кредитки… А, наплевать. Теперь вряд ли понадобятся.

Он сел на трамвай и поехал до конечной. Трамваи он очень любил — исчезающий, как уссурийский тигр, вид транспорта.

Несмотря на ранний час, на улицах было что-то очень много милиции. Кое-где на перекрестках стояли БТРы. «Тоже знают, готовятся», — подумал Дмитрий.

Он сошёл на трамвайном кольце и направился по дороге к окраине города. Здесь было уже недалеко. Стандартные пятиэтажки скоро сменились щитовыми бараками, потом — деревенскими домами. Дорога бежала мимо них куда-то в поля, где всё ещё стоял утренний туман. Дмитрий двинулся по дороге, и туман клочьями ползал перед ним и сзади него, как живой. Кажется, он шёл правильно.

Уже скоро, понял Дмитрий. Где-то здесь. Ждать больше невозможно.

И вот навстречу ему из тумана выступил высокий человек в необычном одеянии. В чём заключалась эта необычность, Дмитрий не смог бы определить сходу. Человек как бы не шёл по земле, а плыл над ней, скользил по туману. Лицо его было бесконечно добрым и одновременно бесконечно суровым. Лицо его было как тысячи других лиц, и в то же время одно-един-ственное, не перепутаешь ни с кем. Глаза его были опущены, он словно размышлял здесь о чём-то в уединении.

Человек остановился. Над его плечом висело яркое солнце. Смотреть на него было больно. Он посмотрел прямо на Дмитрия взглядом кротким, как у агнца, и видящим насквозь.

Громко, как ребёнок, зарыдав, Дмитрий упал на колени перед этим человеком. И тот улыбнулся и ласково возложил ему на голову руку свою — тяжёлую, дружескую.

— Теперь всё будет хорошо, — простонал Дмитрий, прижавшись щекой к его ноге, — ведь правда же, теперь всё будет хорошо?!

Человек не отвечал, но и не убирал свою руку с его головы.

— Но простишь ли ты меня когда-нибудь? Я не хотел жить так… Вот так, как сейчас… У меня были хорошие родители… Я оступился один раз, и не вовремя… А дальше всё пошло само собой… Но я никогда этого не хотел!

Человек стоял над ним, гладил его по голове и внимательно вглядывался в башни городских торговых центров.

— Я убивал. Нет мне прощения, — прошептал Дмитрий, — знаю сам.

Человек покачал головой и прижал палец к его губам.

Дмитрий оглянулся и увидел очередь из таких же несчастных недолюдей, как он сам. Их были сотни, все безмолвно ползли по дороге на коленях к высокому человеку в странном одеянии. Кто-то полз ничком, не поднимая от стыда глаз.

Дмитрий отодвинулся в сторону, его место занял следующий.

— Простишь ли ты меня когда-нибудь? — плакал лысоватый пузан в очках и дорогом кремовом костюме, уже успевшем превратиться в грязную тряпку. — Я никогда этого не хотел! Но в молодости я женился на любимой девушке, у неё родители были крупными чиновниками, они устроили меня на престижную работу, и дальше всё покатилось само… Я обманывал и воровал. Нет мне прощения…

— Простишь ли ты меня когда-нибудь?! — взвыла, подползая к руке человека, полуседая женщина, по виду чиновница высшего ранга из мэрии. — Я не знаю, как это получилось! Сначала в школе меня выбрали председателем совета отряда, потом секретарём школьного комитета комсомола, а после я летела вверх по карьерной лестнице, как пуля. Боже, я никогда этого не хотела, но так почему-то всегда получалось! Я прелюбодействовала и воровала, так поступали все вокруг меня. Но мне — мне нет прощения…

Каждого из них человек ласково гладил по голове, пока они рассказывали. Остальные были вокруг них и слушали. Так продолжалось несколько часов, пока длинная очередь не иссякла. И все они были теперь на ногах. Их были сотни.

Но ещё больше — десятки тысяч — было тех, кто не пришёл, кто засел в городе.

Вдруг Дмитрий обнаружил, что он стоит на обочине дороги во главе первой сотни ополченцев и ждёт сигнала. Высокий человек в необычном одеянии посмотрел в сторону города, вздохнул, и тогда все они поняли, что нужно делать.

Пора.

Сегодня.

Над их головами пролетел военный вертолёт. Вдали, у трамвайного кольца, наблюдалось движение многочисленной толпы в одежде цвета хаки. Подъезжали БТРы и грузовики.

Человек неспешно зашагал по дороге к городским башням, и безоружные люди с горящими глазами, не отставая, шли за ним по пятам.

Чёрная подводная лодка

Валька Тимофеев по естественному прозвищу Тимоха к своим сорока годам достиг стабильного материального и общественного положения. У него имелись в наличии собственный домик в пригородном совхозе, жена Зина, державшая Тимоху в кулаке, сын Пашка, учащийся ПТУ, корова Дашка, рыжая с белыми пятнами, поросята, огород, энное количество кур, кошка с собакой, простая работа, не отнимавшая много времени, и крохотная зарплата. Средств на жизнь хватало еле-еле, но хватало, следовательно, всё было в порядке, грех жаловаться.

По вечерам, после всех трудов праведных, если силы ещё оставались, Тимоха любил мечтать о будущих двадцати или тридцати годах спокойной, размеренной жизни, о внуках, о новых телевизионных передачах, которые можно будет просматривать вместе с женой, удобно устроившись на диване, о праздниках, когда съезжается родня, пьётся вино и льются песни…

В один из таких спокойных осенних вечеров (на улице уже задумчиво собирались сумерки, но было ещё светло), Тимоха услышал рёв автомобильного клаксона. Гудок нёсся над полями, длинный и требовательный, он прерывался ненадолго, чтобы тут же возобновиться, как будто усталый лось переводил дыхание и снова подавал голос.

— Это откуда? — спросил Тимоха жену, которая тоже внимательно прислушивалась к гудку.

— С дороги, что ли. И чего гудит? Нехорошо как-то. Будто зовёт, в самом деле… Включи телевизор, сейчас начнутся «Семейные страсти».

Тимоха включил. Но даже необыкновенные перипетии жизни героев сериала не смогли отвлечь его от гудка, тем более что тот и не думал утихать, а всё так же требовательно буравил холодеющий осенний воздух над голыми полями. Тимоха ещё некоторое время пытался смотреть телевизор, но понял, что на месте ему не усидеть. Он сердито плюнул и стал собираться, всем своим видом показывая Зинухе, как ему не хочется идти, но вот надо, мало ли там что… Жена прекрасно знала: её благоверный умирает от любопытства и готов бежать хоть босиком, чтоб не терять времени на обувь. Ладно, пусть сходит, решила она. Надо ведь узнать, мало ли…

— Смотри, не влопайся там ни во что! — предупредила она его грозно.

— Во что влопываться-то, Зин? — удивился Тимоха. — Я туда и обратно, пять минут…

— Знаю я твои пять минут, — рыкнула Зина больше для порядку, потому что Тимоха её действительно был мужик хоть и не образцовый, но спокойственный, голову на плечах имел. Она вновь уставилась в телевизор. Хлопнула входная дверь, потом калитка на улице. В окно Зина увидела, как её муж покрутил головой с высоко задранным носом, пытаясь определить, откуда точно идёт звук, а потом уверенно, словно собака, взявшая след, припустил в сторону зерносушилки.

Ещё по пути туда Тимоха сообразил, где именно находится источник возмущения. Дорога к зерносушилке делилась, словно река, на два рукава, и один из них вёл к ближайшему леску, но, не добежав до него, вилял в сторону и вскоре опять сливался с близнецом. Этот кусок дороги селянами почти не использовался, он медленно разрушался сам собой от весенних паводков и летних дождей, но пока ещё по нему можно было проехать. Правда, в одном месте надо было быть начеку: сразу за крутым поворотом неожиданно под колёса машин словно бы подстилалась огромная глубокая лужа, почти болото, и если кто втюхивался в самую её середину, без буксира выбраться уже не мог.

Лужа эта существовала здесь давно. Тимоха помнил её лет пятнадцать, с тех пор как поселился здесь, переехав из города. За это время сменилось три председателя колхоза, и каждый, вступая в должность, обещал одним из первых дел засыпать проклятую болотину, но ни у кого из них так руки и не дошли, хотя делов-то было чуть: привезти пяток машин грунта и щебня, и проблема решалась навеки.

Наверное, решил Тимоха, какой-нибудь ротозей сидит там сейчас и проклинает всё на свете. На ночь глядя застрять в безлюдном месте, где и не ездит никто — не позавидуешь.

И точно. Длинная чёрная машина увязла брюхом в жидкой грязи. Сидела она хорошо, тут даже и нечего было надеяться выбраться самому. На багажнике машины Тимоха разглядел эмблему «Мерседеса». Немного посомневался, стоит ли вообще подходить. Вдруг это бандиты или ещё кто, ну их к богу в рай, пусть сами пыхтят. Однако за рулём сидел мужик обыкновенного вида, чуть постарше Тимохи. Костюм, очки в тонкой оправе, бородка. На бандита он похож не был, но, по всей видимости, мог здесь бибикать хоть целую ночь и не дать спать всей округе. Решив, что опасности нет, Тимоха неторопливо зашагал к иномарке.

Мужик увидел его, приветливо помахал рукой из окошка.

— Здорово въехали, товарищ, по самые помидоры! — бодро сказал Тимоха вместо приветствия.

— Это вы очень точно подметили, молодой человек, — сказал мужик ласково. — Вот прямо не знаю, что и делать…

— Помощь требуется? — утвердительно спросил Тимоха, обходя машину кругом по берегу лужи.

— Ой как требуется. Вы не поможете ли? Я в долгу не останусь, заплачу моментально.

— Да ни к чему, — отмахнулся Тимоха. — А вот… скажите… это у вас какой «Мерседес»?

— Шестисотый, — ответил мужик терпеливо. — Но сейчас он, конечно, не производит должного впечатления. Думаю, уже начал потихоньку ржаветь.

— Шестисотый, — с уважением повторил Тимоха, и, не удержавшись, спросил: — И как это вы так на нём ездите?

— Как? — удивился мужик. — Да как все.

И он для наглядности покрутил в воздухе руками, изображая руль, хотя настоящий руль был прямо перед ним. Но насколько туп вопрос, настолько нелеп и ответ.

— Или, может быть, вас интересует, как часто в меня врезаются горбато-ушастые «Запорожцы»? Могу успокоить: до сих пор ни единого случая. Ни единого. Иногда даже хочется, чтобы… но они почему-то все проезжают мимо.

Тимоха засмеялся:

— Ну вот, считайте, сподобились. Да я просто никогда раньше «шестисотого» не видел. Только слышал, читал… Вот думал иногда, кто же на таких ездит — уж больно дорогая машина-то. Не дай Бог разобьёшь — всю жизнь не расплатиться.

Теперь засмеялся мужик.

— Понимаю, — сказал он всё так же ласково и терпеливо, — понимаю. Я тоже никак не думал, что меня занесёт сюда, в лужу, в самый неподходящий момент. Дай, думаю, сверну к лесу, шишек наберу, детство вспомню. Опять-таки поля, простор, осень в русской деревне… Романтики захотелось, тонкости чувств. Вот и попался. Заманила мать-Россия, да кинула. Здесь, представьте, даже мобильный телефон не работает, какая-то теневая зона, не могу вызвать помощь.

— Вот ведь как! — с восторгом сказал Тимоха. — Вам ведь теперь без трактора не выбраться! А поздно уже, где теперь трактор найдёшь? Вы бы лучше переночевали в деревне, а завтра с утра мы вашу машинку враз вытащим.

Мужик подумал, подумал… Хотел было вылезать из салона, открыл дверцу, занес ногу в дорогом сверкающем ботинке над жидкой грязью, но быстро убрал её назад.

— Спать я могу и здесь, оружие у меня имеется, — объяснил он. — А оставлять машину не хочется. Знаете что, молодой человек, а может, вы всё-таки найдете мне трактор? Я заплачу моментально, сколько скажете.

Тимоха ещё раз оглядел автомобиль, почесал в затылке.

— Ждите здесь, никуда не уезжайте. Я пойду, попробую что-нибудь найти. Если получится — ваша удача, а нет — значит, нет.

— Я никуда не уеду, — клятвенно пообещал мужик. — Но вы уж постарайтесь там, скажите, что все останутся довольны.

— Ладно, — сказал Тимоха. — Постараюсь.

— Вот спасибо.

Тимоха быстро пошёл назад, к деревне. Пройдя двадцать шагов, обернулся. Мужик, лениво развалившись, сидел за рулём и прикуривал сигарету. Одна его рука рассеянно свешивалась за окно, пальцы ловко выстукивали по полированному металлу какой-то лёгкий мотивчик. Увидев, что Тимоха смотрит на него, мужик махнул ему рукой: давай действуй, чего встал? Время, время!

И Тимоха побежал.

Трактор он рассчитывал добыть у Серёги Захарова. Серёга, чтобы зря не гонять в совхозный гараж, часто оставлял «Беларусь» на ночёвку под своими окнами. Да и мало ли, трактор в хозяйстве всегда пригодится. За водкой съездить или там под-шабашить… Если он и сегодня поленился отогнать своего железного коня в стойло, то всё в ажуре.

На подходе к дому Захаровых Тимоха немного притормозил, отдышался. Всё-таки пару километров отмахал без остановки. И, судя по всему, не зря. Звук работающего двигателя обрадовал его, как неожиданный подарок. Отлично, садись и поезжай, через десять минут они будут на месте. А было уже почти темно и почти холодно. Надо быстрее вытаскивать мужика да двигать по домам.

В кабине голенастого, надрывающегося движком «Беларуся» никого не было. В окнах Захаровых горел свет. Тимоха постучал ногтем в стекло, и почти тотчас же, откинув занавеску, появилась жена Серёги. Кивком головы спросила: чего тебе?

— Серёгу позови! — крикнул Тимоха женщине.

Она отрицательно покачала головой и щёлкнула себя по горлу. Так, ясно.

— Я возьму трактор на полчаса! — крикнул Тимоха, стараясь переорать двигатель. — Верну на место, в целости и сохранности!

Женщина махнула рукой: бери. Тимоху здесь знали не первый день. До сих пор он никого не подводил.

Тимоха влез в кабину и весело погнал по дороге трактор, который явно обрадовался подвернувшейся работёнке. Ему давно уже надоело переводить топливо вхолостую. Хозяин не глушил двигатель, потому что аккумулятор был плохой, старый, и иногда «Беларусь» жёг солярку целыми ночами, так и не перевезя ни килограмма груза и не вспахав борозды.

Тимоха гнал трактор и зачем-то вспоминал историю своего переселения из города в эти тихие места.

Всё началось после армии. Он только-только женился, уже в планах был ребёнок, и тут грянула перестройка. По телевизору стали беспрерывно показывать какие-то странные рожи, рожи вещали о будущих плохих временах, но это было понятно и так. Раз уж допустили таких на телевидение, пиши пропало. При взгляде на ораторов Тимоху мутило. Кого-то из них ему хотелось побить, кого-то отправить на лесоповал, а других — просто утопить в нужнике.

Тимоха быстро сообразил, что жизнь в городе в смутные времена опасна. Вырубят тебе электричество, газ, не подвезут продовольствие в магазины — и всё. Хоть людоедством занимайся. А смуту впереди он чувствовал аж хребтом. Появились какие-то неформалы, молодежь сбивалась в банды. На южных окраинах вдруг ни с того ни с сего возникли националисты, о которых не слыхивали со времён гражданской войны. В общем, кому как, а Тимохе было ясно, что страна носит в своём чреве споры какой-то опасной болезни, и неизвестно, сможет ли выздороветь. Поэтому Тимоха серьёзно поговорил со своей молодой женой и обрисовал ей перспективы деревенской жизни. Молоко своё, мясо своё, сурово говорил он, загибая пальцы. На всякий случай выкопаем колодец. Если нет печи — сложим. Скоро будет ребёнок, о нём надо думать. Хозяйство, огород нам поможет. Обнесём дом стеной, чтоб никто не лез, посадим на цепь собаку. Купим ружьё. И так будем жить. А если кто сунется… Тут Валентин сжимал кулаки и тяжело вздыхал. Что там снаружи — наплевать, говорил он потом, успокоившись. Каждый сам пусть о себе думает.

Сначала Зина спорила. Она не понимала беспокойство мужа. Наступающие перемены в стране казались ей несомненным подарком судьбы. Можно слушать музыку, читать книги и смотреть фильмы, о которых раньше и не мечтали. Да и как это может быть, чтобы электричество отключили? Такого просто не бывает. Но всегда ласковый и покладистый Тимоха тут вдруг проявил упрямство, сумел переспорить жену. И они поменяли городскую квартиру на хороший частный дом с большой русской печью. Его бывший хозяин считал сделку для себя чрезвычайно удачной, и думал, что Валентин просто дурак, если уезжает из удобного города в захолустье. Тимоха проводил его с улыбкой. Можно сказать, остались друг другом довольны.

Родившийся в городе с душой селянина, Тимоха устремился туда, где чувствовал себя лучше всего. Впрочем, он, видимо, так и не стал стопроцентно своим здесь, и город забыть всё же не мог. Перенял кое-какие местные манеры, словечки, ходил в телогрейке и кирзовых сапогах, а в голове у него зачастую было совсем другое…

Время показало, что Тимоха был полностью прав. Даже Зина в конце концов это признала. Она быстро привыкла к деревенской жизни, хотя иногда для порядку скучала о прошлых временах, когда можно было ничего не делать, а только лежать на диване и думать, на что убить свободный вечер. Сейчас забот у неё был полон рот, но она видела в этих заботах простой необходимый смысл и уже, пожалуй, ни за что бы не согласилась поменяться обратно.

Как и планировал, Тимоха был на месте через десять минут.

Стемнело, сквозь пустоту неба проклюнулись звёзды. Иномарка, освещённая изнутри мягким желтоватым светом, была до странности уместна здесь, в болоте. Словно всплыла фантастическая подводная лодка, осмотрелась, прощупала чужое пространство радаром и готовится в обратный путь.

Мужик открыл дверь и наполовину высунулся, приветственно размахивая руками. Вот удача, вот повезло. И так быстро! Он готов был аплодировать.

Тимоха остановил трактор у лужи, легко выпрыгнул из кабины. Зачем-то отряхнул пыль со штанов. Улыбнулся. Чувствовал себя вроде как актёром на театральной сцене.

— Вот, как обещал. Добыл. Сейчас зацепим — и всего делов!

— Спасибо, дорогой товарищ! Вот не знаю, как вас звать-величать…

— Тимо…феев, Валентин, — сказал Тимоха, слегка запнувшись.

— Просто выручили вы меня, Валентин! Сколько бы я тут без вас ещё куковал…

— Да ничего страшного, всё нормально, — улыбался Тимоха. Он был очень доволен и даже рад, что всё так благополучно обернулось. — За что цеплять-то вашу игрушку?

— Там сзади, внизу должно быть…

Вероятно, мужик и не знал толком, что там должно быть сзади внизу, потому что впервые эту великолепную машину приходилось тащить из грязи. Он всё порывался вылезти из салона, делал вид, что вот сейчас схватит трос голыми руками и это самое… но почему-то не вылезал. Не хотел. Тимоха это прекрасно видел, и мужик видел, что он видит, и оба беззлобно и как-то хорошо посмеивались, так что Тимоха даже с удовольствием полез в грязь — уж если что-то начал делать, доведи это сам до конца. Да и жалко ему было обуви мужика, ну а своим-то убойным говнодавам сорок пятого калибра, знал он, ничего не сделается.

Конечно, можно стать в позу, подождать на бережку, пока заезжий богатей будет неумело возиться с ржавым тросом и колоть о него руки… но зачем? Ненависти к богатым вообще, а тем более именно к этому он не испытывал. Этот ему ничего плохого не сделал. А ненавидеть кого-то — значит медленно убивать себя. В конце концов, для всех лучше будет, если «мерс» как можно быстрее уедет отсюда.

Так что очень скоро иномарка задом выползла из болота и жалкая, униженная, грязная застыла на месте. Она готова была сорваться по первому слову хозяина и бежать прочь, туда, где никто не видел её позора. Да и мойка ей была совершенно необходима. А приобретя прежний лоск, она будет рассказывать в гаражах и на подземных стоянках сверкающим надраенным соседям: «Да знаете ли вы, что такое настоящая-то Россия? Вот со мной однажды был случай…»

Мужик деловито выскочил, словно чёртик из табакерки. Деньги у него уж были в руке, заготовлены. Быстрее, быстрее… прочь отсюда. Но ещё нужно соблюсти хоть какую-то видимость приличия, благодарности.

— Э-э… вот, возьмите. Надеюсь, используете с умом. Спасибо, Валентин. Слава Богу, ещё попадаются такие люди, как вы. А то нам приходилось бы совсем трудно.

— Да чего там, — говорил Тимоха стеснительно. Он стоял как перед начальством, по стойке «смирно», и всем корпусом уклонялся от денег, которые мужик ему пытался всучить.

После нескольких попыток мужику удалось запихать купюры в нагрудный карман Тимохи.

И сразу, видно было, почувствовал он себя лучше. Заплатил — значит, как бы купил чужое время и труд, стал их хозяином. Даже отчасти хозяином человека, потратившего время и сделавшего работу. В полутьме очки его бешено блеснули. И, наверное, неожиданно для самого себя стал очкастый чего-то заговаривать с Тимохой совсем другим тоном, другим языком, каким следовало, по его понятиям, говорить с простым человеком, много ниже.

— Один живёшь-то, Валя? Хозяйка-то, баба есть?

Тимоха забеспокоился. Чего тебе надо? Ехал бы лучше…

— Есть хозяйка. Дома ждёт.

— Как зовут? — подмигнул мужик, кривовато улыбаясь.

— Жену-то? А Ленка. Елена, стало быть, — бодро соврал Тимоха, подстраиваясь, и даже не покраснел. Соврать сейчас в очки прямо этому жуку было Тимохе не противно.

— Красивая?

— Ну!..

— Любишь?

— А то как же, — Тимоха едва удержался, чтобы не добавить язвительное «Ваше благородие», но нельзя было — пусть уж дурачок наиграется, скорее отстанет.

— И часто?

Тимоха усмехнулся, глядя себе под ноги.

В принципе, почти ночь, кругом никого… Он оглянулся по сторонам. Можно трактором затолкать машину обратно в болото. Никто ничего не узнает. Ну, пропал человек за городом. Случается.

Мужик вдруг что-то понял, прочитал в полутьме в глазах Тимохи, или в движениях его на секунду показалось нечто настоящее, грозное. Как-то сразу подобрал мужичок нависшее через брючный ремень пузцо, отшатнулся поближе к своей чёрной подводной лодке. Ему стало очевидно, что вот прямо здесь он может и остаться навеки, и никакие деньги не спасут, нет у них сейчас ни капли силы. Неловко переступил с ноги на ногу, промычал:

— Н-ну…

— До свидания, — смущённо приказал Тимоха.

Мужик всё же быстро-быстро похлопал его по плечу (отважился), словно пыль сбивал, кинулся за руль и укатил, напоследок издав ещё один долгий гудок. Тимоха поднял ему вслед руку, а другую упёр в бок. Немного постоял, посмотрел, как огни машины исчезают за поворотом.

Ну что, пора домой. Отогнать трактор — и под бок к Зинаиде. Ждёт давно, ей ведь тоже интересно. Рассказать — не поверит.

Деньги вот только были не заработанные, чужие — одно плохо. За помощь денег вообще не берут. С другой стороны, у этого гуся пшена не убавится. А Тимохе сейчас копейка ой как была нужна, позарез. Так что ладно, чего уж. Да ведь этот чуть не силой впихнул. ещё обиделся бы, пожалуй… Тимоха немного хитрил сам с собой. Ну да ладно. Сделано — сделано.

Через полчаса, грязный, усталый и страшно довольный, он был дома. Жена встретила его в сенях, кутаясь в платок.

— Ну что, что там было-то?.. О-о, да ты весь увозился, нехристь! Марш мыться, потом расскажешь.

И ещё минут через двадцать Валентин, умытый, с расчёсанными волосами сидел на кухне, обжигаясь, прихлёбывал из гранёного стакана чай и торопливо повествовал супруге о недавних приключениях.

— Я ему говорю: пойдем в деревню, переночуешь по-людски. А он: нет, машину не брошу. Хотел я уж плюнуть, чёрт с ним, думаю, да пожалел.

— Ну и дурак, — сказала Зинаида. — Что он тебе — брат, сват? Вот такие-то всю жизнь на нас, глупых, и ездят, да знай себе погоняют. У них денежки в кармане, у нас суп со слезами.

— Да ладно, — сказал Тимоха. — Тоже ведь человек. Потом, он мне даже заплатил…

— Сколько? — оживилась супруга.

— Да не знаю. Я ещё и не смотрел, вон там в кармане… Как украл я эти деньги, что ли.

— Не дури. Ты работал? Работал. Значит, деньги честные. А ну, посмотрим, сколько он тебе отвалил от своих-то щедрот.

Зинаида обшарила Тимохин пиджак, вытащила купюры и поднесла их поближе к свету. Надолго замолчала. Тимоха уж решил, что мужик ему дал совсем мало, или бумаги простой подсунул. Но тут супруга произнесла чужим голосом:

— Валь…

— Ну?

— Смотри-ка, чем он с тобой расплатился.

И Зина положила на стол перед Тимохой четыре одинаковые зелёные бумажки. На каждой из них был портрет какого-то неизвестного деятеля, цифра «50» и надписи на иностранном языке.

— Это чего? — спросил Тимоха, подняв голову и близоруко щурясь на жену. — Доллары, что ли?

— Доллары, — эхом повторила Зинаида и быстро, со страхом глянула в окошко. — Валюта.

— Двести долларов? — не поверил Тимоха. — За что?

— Надо спрятать. Если настоящие… это ж сколько же в рублях-то будет? Тысяч пять, поди-ка, или больше. С ума сойти. Валь, а он не это… не псих какой-нибудь? Ещё вернется сейчас, скажет: украли. Чего делать-то будем?

— Да не похож он на психа. Деньги заранее отсчитал, ещё в машине, а у него там светло, — оторопело припоминал Тимоха. — Используй, говорит, с умом. Он ведь не знает, где я живу, в каком доме!.. Ну, надо пока оставить, пусть лежат, если вернётся — отдадим…

— Пусть лежат, — согласилась Зина. — Ну их к чёрту. Не было никогда — и не надо…

— Для него это, конечно, не сумма, — рассуждал Тимоха уже ночью, в постели, обнимая круглые плечи Зинаиды. В комнате было тепло. Печка у Тимофеевых отменная, если хорошо её протопить, греет до самого утра. — Его только машина стоит, может, полмиллиона. И всё такое. По нему видно: состоятельный товарищ. Так что двести баксов для него ерунда.

— Может, удивить тебя хотел.

— Может, и хотел. Да мне-то что. Плевал я…

— Ну, так уж и плевал. Тебе столько в колхозе за год не заработать.

— Колхоз, — усмехнулся Тимоха. — Он бы в колхозе столько и за два не заработал. Вся-то разница между нами, что он сидит, бумажки подписывает, а я на земле работаю, своими руками.

— Вот-вот. Он умный, а ты…

— Ещё умнее. Хватит, не заводи ты свою старую песню, я подпевать не стану.

— Ладно. Давай спать уже…

— Интересно, где их продать-то можно, доллары-то? — не утерпел Тимоха чуть позже и толкнул храпящую жену в бок. — Говорю, где доллары-то можно продать?

Сам того не желая, играя какую-то игру, он делал ударение в слове «доллары» на «а», коверкал название, отсекал от себя эту чужую и опасную вещь.

— В банке, — сказала Зина. — Или в обменном пункте. А то — с рук. Так дороже. В прошлом году Ольга Курицева меняла…

— А у неё-то откуда? — удивился Тимоха.

— Комнату в городе продали, братнино наследство. Трактор купили.

— А-а…

— Спи, тебе вставать рано.

— Ладно. Сплю.

Чужие деньги пролежали у них всю зиму. Никто за ними не приехал. И постепенно Тимоха привык к мысли, что деньги эти уже не такие и чужие. Он завёл привычку интересоваться у всех подряд, какой нынче курс доллара, и рассуждал на людях, выгодно или невыгодно продавать или покупать нынче валюту. «Прямо и не знаю, что делать-то, — говорил он, допустим, Серёге Захарову, когда они вместе пили пиво в забегаловке. Валентин счёл себя обязанным проставиться, поскольку заработал деньги при помощи Серёгиного трактора. Тимоха делал печальное лицо, обременённый тяжкими заботами о капитале: — Продавать уже или нет? А вдруг завтра, как в девяносто восьмом, р-раз — и все?»

— Всё может быть, — подтверждал Серёга, оснащая край пивной кружки доброй щепотью соли. — Им там, — он тыкал пальцем вверх, — доверять нельзя, ептырь. Они себе на пятьдесят лет вперёд нахапали, а мы им до лампочки. Есть у тебя деньги, нет ли, всё равно. Вот возьмут и объявят завтра, что за валюту будут расстреливать, как раньше. И куда ж ты денешься с подводной-то лодки?

Тимоха бледнел: а что, с них станется! Чёрт, может, выбросить или закопать где-нибудь проклятые буржуйские дензнаки? Жалко. Пашка вот-вот заканчивает ПТУ, надо как-то отметить, что-то купить, и вообще… не быть лопухом. Реализовывать потенциал.

Наверное, тогда он и решил твёрдо: пора продавать. Курс не курс, растёт там или падает, а поменять на рубли и тут же в магазин. Приобрести магнитофон для Пашки да пальто для Зинки. И нечего больше рассуждать. Ведь на всю жизнь этих несчастных долларов не хватит.

Да и заметил он, что люди стали как-то отдаляться от них с Зиной, когда узнали о привалившем счастье. (Сначала Тимофеевы рассказывать никому не хотели, но как-то так само уж получилось, что через два дня после происшествия о нём знали все, а через неделю это была старая новость.) Теперь Тимофеевых считали капиталистами, но это ладно, в конце концов у каждого в жизни бывает момент, когда он вдруг становится обладателем хотя бы небольшой суммы, которой могут позавидовать окружающие. Деньги, как знали все, были не заработанные, а дурные, свалившиеся ниоткуда без видимых причин. Это несправедливо. Потому что вокруг много людей не менее достойных… И даже Серёга Захаров, пивший пиво за Тимохин счёт, потребовал себе дополнительно бутылку водки. Тимоха не спорил. Он уже устал говорить людям: чего же вы сидели по домам, шли бы, когда гудок гудел, или лень было мёрзнуть да с трактором возиться? Конечно, никого такие объяснения не удовлетворяли, ибо не в пустых словах тут дело, а в зелёных долларах, а они были в кармане у Тимохи…

И вот он поехал в город. Давно там не был, почти десять лет. Волновался страшно, так что Зинка его даже успокаивала накануне, давала пить валерьянку. Хотя чего волноваться-то, место не чужое, родился, вырос там.

Ранним утром он дождался рейсового автобуса, влез в салон, пыхтя от страха, сжимая в кармане куртки четыре пропотевших насквозь купюры, и почти всю дорогу с подозрением поглядывал на случайных своих соседей — кто из них следит, умышляет недоброе? Ему казалось, что каждый встречный знает о деньгах, о той огромной сумме, что почти беззащитная лежит в его кармане. Ведь человеку много ли надо — два раза дай ему по голове, и он уже не встанет.

Город вроде бы остался прежним, перемен внешне было немного: настроили, правда, новых зданий, да стало почище, а в остальном всё то же, узнать можно. Валентин прошёлся по центру, как на экскурсии, приглядываясь к вывескам банков, густо усеявших лучшие улицы, к курсам валют, выбирая, где побольше, но решил не торопиться (время терпит), промерил сначала своими тяжёлыми ботинками волжскую набережную насквозь. Здесь было, конечно, очень красиво, но люди жили совсем другие, равнодушные к его делам и заботам, занятые собой и чем-то таким, за что Валентин не дал бы и копейки.

По набережной стайками гуляли молодые беззаботные девчонки — кто мороженое ел, кто пил сок, а кто совершенно безбоязненно тянул пиво. Одеты все как с иголочки, сплошная красота. Валентин с тайной грустью посматривал на них исподлобья: да, жаль, не довелось в своё время попробовать студенческой жизни. А ведь многое, наверно, потерял…

Перед армией он хотел поступать, но его знания не вызвали энтузиазма у комиссии. И его забрили на два года, а потом всё завертелось со страшной скоростью: Зинка, её беременность, спешная свадьба, переезд, хозяйство, ребёнок. Как будто вчера всё было, вот вроде только рукой махнул — а ведь сколько лет прошло, с ума сойти. Старик уже, почти старик, и нечего на девок пялиться. «Женою юности твоей утешайся, ибо зачем тебе другие». Всё, иди деньги менять, да в магазин, нечего зря душу травить. Домой приедешь — полегчает.

Он решил продать доллары в государственном Сбербанке. Там хоть и курс ниже был, но зато и гарантия, что не обманут, не обсчитают и вообще выдадут взамен чужих денег настоящие, свои.

У входа в банк его встретили двое улыбчивых юношей в приличных костюмах.

— Мужчина! Вы не валюту сдавать?..

— Нет, — хмуро буркнул Валентин, протискиваясь мимо них в дверь. — Я за квартиру платить.

— Здесь коммунальные платежи не принимают. А мы, если у вас доллары, купим дороже на двадцать копеек, в банке курс очень низкий, подумайте.

И откуда они узнали, черти, на лице у меня написано, что ли? Потея от волнения, постепенно успокаиваясь, Тимоха решал, что делать дальше. Курс действительно низкий, разница будет. сорок рублей. Ого! Совсем не лишние ему рублики! А тут ещё очередь в обменник не движется, как специально, да паспорт спрашивают. Валентин, хоть и был с документами, как-то без особой радости выяснил для себя, что родное государство хочет знать о каждом своём гражданине, который меняет валюту.

Это не прибавило ему хорошего настроения. Он постоял-постоял, не понимая ни слова пробежал глазами развешанные по стенам банковские документы, подумал-подумал. Чёрт с ним, пойду к этим ребятам, с виду они вроде ничего, авось не обманут. Уж они-то паспорт предъявить не попросят. Только надо держать ухо востро. Деньги — из рук в руки, пересчитать сразу же и всё такое. Знаем мы эти дела, нас не проведёшь.

Он вышел на улицу, и один из юношей с дружеской улыбкой мгновенно прилип к нему.

— Ну как, надумали? У нас всё по-честному, без обмана, деньги при себе, — юноша небрежно вытащил пачку пятисотрублевок и помахал ею, словно веером, перед лицом Тимохи.

— Надумал, — сказал Тимоха, красный от натуги и стыда. — Только слушай, парень, если у тебя в кармане такие деньжищи, зачем ты тут на улице мёрзнешь? Купил бы какой-нибудь магазин, что ли, да и работал.

— Курочка по зёрнышку клюёт, — усмехнулся тот. — Может, и куплю потом. Но для этого пока нужно вот здесь стоять, мёрзнуть. Зарабатывать стартовый капитал… Кстати, как у вас с капиталом, сколько будем менять?

— Это. двести, — сказал через силу Тимоха. И сказав это, раскрывшись перед незнакомыми людьми, вдруг почувствовал облегчение. — Двести баксов, значит. Валюта. Такие вот дела.

— Какими купюрами?

— По пятьдесят, — лихо ответил Валентин — так, словно бывал здесь каждый день, дело привычное. — Четыре штуки всего.

— Понятно, что четыре, — успокоили его. — Можно взглянуть?

— Можно, только.

— Сразу же отдам назад, не волнуйтесь! Просто нужно же мне убедиться, что деньги у вас действительно есть, и что они настоящие.

— Ну. смотри, — сказал Тимоха, протягивая одну купюру и не выпуская её из рук.

Юноша попытался ощупать купюру, но это у него не получилось, он даже сконфузился от такой неудачи и ещё от того, что человек ему, такому прямо насквозь честному, почему-то не доверяет.

— Да я не съем, — сказал он, — никуда ваш полтинничек не денется.

Тимоха задумался, отвлёкся на секунду внутрь себя, а юноша в это время как-то очень ловко вынул деньги из ослабевших Тимохиных пальцев. Предъявил купюру хозяину: вот, ничего с ней не произошло — и стал ощупывать, сворачивать, мять и скрести на ней краску, да так рьяно, что Тимоха перепугался. Поцарапает ещё, стервец, кто её потом возьмёт?

— Следующую, — потребовал вдруг юноша очень недовольным тоном, и брови его сурово сдвинулись.

«Чего это он? — испугался Тимоха. — Неужто фальшивая? Обманул банкир, всучил дрянь, а я сколько нервов-то потратил!» Без слов он протянул следующую купюру, и её постигла та же участь — юноша начал сворачивать её и скрести. И две другие, впрочем, тоже.

— Это что, у вас все такие? — презрительно спросил юноша, рассмотрев последнюю купюру.

— А какие такие? — спросил Тимоха с виду храбро, но дрожа всем ливером.

— Девяносто четвёртого года. Вот, смотрите сами, — и сунул сложенные купюры под нос Тимохе.

Тимоха слепо склонился над зелеными бумажками и попытался рассмотреть дату их выпуска, но ничего не увидел, потому что не знал, где смотреть.

— А что тебе не нравится-то? Если даже и девяносто четвёртого — что они, не ходячие? В Америке, говорят, деньги чуть не по сто лет действительны.

— Так то в Америке, а мы с тобой в России живём, — пренебрежительно заметил юноша, эмоционально махнув рукой с деньгами и неожиданно переходя с Тимохой на «ты». — Здесь ценятся новые, с иголочки, а не такие пилёные, как ты принес. Ну да ладно, возьму, на десять копеек дороже, чем в банке.

— Говорил же — двадцать!

— Говорил. Я думал — новые.

— Знаешь что, паренёк, давай-ка сюда мои денежки, и я пошёл. А ты жди другого дурака, — заявил Тимоха, выхватил свернутые в трубочку купюры из рук юноши и пихнул в карман. — Нашелся тут. стоит в костюме. рылом торгует.

В гневе он пошёл со ступеней банка вниз широкими шагами — честный человек, которого пытались обмануть какие-то гады, но он отстоял свое достоинство. Юноши быстро спустились следом за ним, сели в поджидавшую их легковушку и резво отбыли в неизвестном направлении.

«Сволочи! — думал Тимоха, шагая вдоль по улице и сжимая в карманах кулаки. — Вам бы лопату в руки!.. Курочка по зёрнышку клюёт. Небось и не видел никогда живой курицы-то. остолоп очкастый! Стартовый капитал, понимаешь. я бы тебе так стартанул!»

Внезапно какой-то человек с фотокамерой крикнул ему:

— Стоп-стоп! Замерли, замерли!.. вот так. так.

Тимоха послушно замер с приподнятой ногой, боясь поставить её на землю, словно вокруг было минное поле.

— Какая экспрессия! — восхитился фотограф, сделал несколько снимков и побежал в сторону, крича на ходу: — Спасибо! Спасибо огромное!

Тимоха простоял так ещё несколько секунд, а потом плюнул и чертыхнулся. Вот, не хватало ещё в газеты попасть! Простота деревенская!

Вывески банков сменяли одна другую. Надо было что-то делать. Он зашел в «Сельскохозяйственный банк» — название показалось надежным, близким. Может, здесь возьмут доллары без паспорта. И у окошка обменного пункта, как хорошо, никого не было.

— Вы мне не поможете, я паспорт дома оставил, а вот нужно срочно валюту обменять, — обратился Валентин к даме, сидевшей за бронированным стеклом.

Дама слегка кивнула, полуприкрыв глаза. Вот удача-то! Тимоха обрадовался. И плевать на курс, тут уж не до курсов.

— Какую сумму хотите обменять?

— Двести долларов! — почти весело крикнул Тимоха в железный ящик, выдвинутый дамой. — И всего делов!

Он залихватски кинул в ящик скатанные доллары, дама потянула их к себе, вытащила и развернула.

— Сегодня небольшую сумму меняю, — деловито говорил Тимоха, стараясь как-то развлекать даму, чтобы она не передумала. — Обычно-то у меня больше.

Дама показала Тимохе жестом, что она всё равно ничего не слышит, и внимательнейшим образом начала изучать деньги.

— Чего на них смотреть-то, или первый раз видите, — устало улыбался Тимоха, купец первой гильдии. — Бумажки — они бумажки и есть. Дрянь, в общем.

— Мужчина, вы сколько мне дали? Ничего не перепутали? — спросила дама через микрофон железным голосом. — Смотрите внимательно.

И она показала ему четыре развернутых бумажки, на каждой из которых стояла цифра «1».

— Ваши?

— Мои?.. — Тимоха ничего не понимал. — Это что же такое-то, а? А где деньги?

— Не знаю. Я вижу перед собой четыре доллара США, и только. Если желаете, могу обменять их на рубли.

Тимоха выслушал её с по-детски приоткрытым ртом. В его памяти проплыло лицо вежливого юноши, взмах руки с зажатыми в ней купюрами, и то, как быстро эти ребятки уехали на машине сразу после «неудавшейся» сделки с Тимохой. Для кого-то, конечно, неудавшейся. Осознав всё это, Валентин как будто получил внезапный сильный удар в лоб.

Он сжал руками голову и даже чуть присел, покачиваясь из стороны в сторону. «У-у-у. м-м-м. у-у-у. м-м-м.» — неслось из него мучительное бессловесное ругательство и проклятье. Да, то, чего боялся, то и случилось. Нет больше денег. Прощайте, пальто и магнитофон! Да не столько жаль было ему потерянных денег и не купленных вещей, как стыдно перед собой и людьми, что оказался таким простаком, лохом, что его так элементарно обвели вокруг пальца, кинули деревенщину! О-о, сволочи! И ещё тётка эта в бронированном окне, свидетельница позора — конечно, обо всем уже догадалась, у них такие дела, может, каждый день здесь творятся.

Надо было сдержаться, да уж больно неожиданно это всё на него рухнуло — ведь есть же на земле такие сволочи, и как она их только носит, а?!

— Меняйте! — приказал Тимоха, играя желваками. Он более-менее взял себя в руки. Всё, всё. Было, да сплыло, теперь не вернешь. Чужие деньги к чужим людям и ушли. Ещё заплачь перед этой бабой — стыд потом на всю жизнь. Надо хотя бы эти четыре бумажки превратить во что-то полезное, жене цветов купить или шампанского привезти да весело отметить такое безобразие. Шампанского сто лет не пил. Зинка ему, конечно, ничего не скажет (а может, и скажет, а может, и клок волос вырвет, если не в настроении — но потом всё равно успокоится и простит). Забыть, забыть поскорее всю эту чушь и наваждение. Домой, домой, прочь отсюда!

Он сгрёб из ящика небольшую стопку десяток вместе с мелочью и торопливо ушёл, роняя монеты и не обращая на это внимания, и вслед ему подпрыгивало серебро и медь, словно хватая за брюки в безуспешной попытке удержать.

На улице Тимоха вдохнул всей грудью холодный прозрачный воздух. Немного полегчало. Слава Богу, что всё кончилось. Нет, но какие гады, а, какие гады. Он знал, что случившееся ещё долго будет преследовать его, не давать спокойно жить. Может, месяц, а может, и больше он будет мучить себя, пока боль не притупится. В конце концов, через год он будет вспоминать об этом со смехом. Так что лучше уже сейчас представить себе, что прошел год, и не рвать понапрасну нервы.

И ещё он знал точно, что этим вежливым юношам их дела с рук не сойдут, и в конце концов будет им в десять раз хуже, чем ему сейчас — уж Бог-то не фраер.

Так, куда же теперь? Что делать с оставшимися деньгами?

И тут он услышал знакомый голос:

— Тимофеев! Валентин! Какими судьбами? Что невесел, что головушку повесил?

Почему-то Тимоха даже не удивился, увидев очкастого банкира за штурвалом все той же чёрной подводной лодки. Совпадения никогда не бывают случайными, и Тимоха понял, что всё, что произошло сегодня с ним, было давно придумано и осуществлено мудрым распорядителем судеб. И что удивительно, он даже обрадовался очкастому, словно это был его родной брат. Вот уж чего от себя не ожидал!

— О! Здравствуйте! — крикнул он весело, подходя к машине и ласково поглаживая её по гладкому боку, как знакомую лошадь. — А я вот из банка.

— Вижу, вижу, — говорил очкастый, выбираясь из-за руля. Он ласково оглядел Тимоху (тоже почему-то был рад), и вдруг они оба непроизвольно шагнули навстречу и то ли в шутку, то ли всерьёз обнялись и даже легонько охлопали спины друг друга. Тимоха мгновенно забыл про все свои беды.

— Ну что, — сказал он радостно, — хорошо бы по пивку. раз уж такое дело. Угощаю. Я сегодня богатый.

— По пивку — это славно, только угощать буду я, — решил банкир. — И даже не думай сопротивляться. А кстати, с чего это ты богатый-то, Валентин, сегодня?

— Доллары сдавал, — солидно похвастался Тимоха. — Ваши же, помните?

— Как не помнить, — кивнул очкастый, — помню очень хорошо. Вон в чем дело. Ясно. Ну и как, много сдал?

— Ага, — кивнул Тимоха, подмигивая. — Все четыре.

— Почему четыре? — удивился банкир. — Я же тебе.

— Да, двести. Все точно. Но я сегодня сдал четыре. Угадайте, почему?

Банкир думал недолго. Понимание ситуации отразилось на его лице буквально через секунду; потом он неуверенно рассмеялся, а Тимоха поддержал его весёлым гоготом, и тут уж они напару заржали, стоя напротив друг друга и уперев руки в боки.

— Ах ты, пенёк лесной, возле банка валюту вздумал менять, — надрывался банкир, от смеха кашляя и утирая бегущие из-под очков слёзы. — Да разве тебя мама в детстве не учила, что так нельзя. ой, ну уморил, ну насмешил!.. А я-то думал: помогу человеку, дам денег немного. а он их возле банка менять!..

— Дак вот оно как получается, — хохотал Валентин, — что вам нельзя в деревню ездить, а мне в городе делать нечего. Каждый сверчок знай свой шесток, вот ведь оно как!

— Но если ты думаешь, что я по своей доброте компенсирую тебе эту потерю, то ты плохо меня знаешь! — грозил пальцем банкир. — Пусть это послужит тебе хорошим уроком. опыт — великая вещь, дороже него только сама жизнь.

— Ой, спасибо, да я теперь и под пушкой не возьму!..

И они ещё минуты две беззлобно смеялись друг над другом, а потом согласно пошли в кабак. И в тот вечер было выпито немало доброго баварского пива. Языки распускались, размачиваемые каждой новой кружкой. По ходу дела выяснилось, что очкастый — славный парень, и родители-то его приехали в город из деревни, в детстве ловил там в речке во-от таких щук, а какое там было душистое сено, какие стога, и как здорово было там валяться. Опять же, парное молоко, гладкие молодые девки вот с такими дойками — сказка. Да и не банкир никакой это был вовсе, а директор механического завода.

— Я на своём заводе вот с таких начинал, учеником электромонтёра связи. Потом электромонтёром, потом мастером работал, начальником цеха, потом вдруг раз — и директор. И теперь завод мой, Валя. Но у меня его хотят отнять…

— Кто?

— Да московские упыри. Им ведь все похрену, на людей наплевать, главное — срубить бабло…

— Слушай, а зачем тебе завод? — спросил Тимоха.

— Ну как зачем? — удивился банкир. (Тимоха так и звал его про себя банкиром). Это ж мой завод. Я там вот с таких, и родители работали. Моё дело, бизнес, понимаешь? Я на своём заводе за всё отвечаю.

— А как это вообще завод может быть твоим? — недоумевал Тимоха. — Ну — собственным? Он же ничей, не может никому принадлежать. Завод — это просто такое место, куда люди ходят на работу.

— Нет, Валентин, теперь такое время, что завод не может быть ничей. И должен он быть только мой, потому что он мой и есть…

Вскоре банкир уже сомневался, стоит ли ему самому садиться за руль, так славно было выпито. Но потом выяснилось, что Тимохины автобусы давно ушли, домой ему придется добираться неизвестно как.

— Я тебя отвезу, — сказал банкир. — И даже не думай возражать. Я тебя в это дело втравил — значит, должен доставить. Только уж ты показывай мне дорогу, а то опять встрянем в какую-нибудь лужу.

— Так вытащить-то недолго, опыт у нас теперь имеется, — подмигнул Тимоха. И опять они посмеялись.

День, в общем, прошел удачно, думал Тимоха; его неудержимо тянуло в сон, но он героически встряхивал головой и смотрел на дорогу. На заднем сиденье лежал роскошный букет роз для Зинаиды — банкир купил, настоял: мол, прости меня за тот дурацкий разговор, сам не знаю, что накатило. В общем, оказалось, хороший человек, а это главное. Как зовут только, Тимоха не выяснил. Деньги пропали — наплевать. Деньгам у нас счёту нет. Нечего считать. Бог с ним, всё хорошо. Только бы душой не озлобиться, забыть всё поскорей.

Он высадился возле дома, пожал руку банкиру, промычал что-то вроде: ну, заезжай там когда… Машина развернулась и поехала прочь. Валентин махнул ей вслед букетом и направился к крыльцу. Увидел, что в окно встревоженно смотрит Зинаида. Он широко улыбнулся ей, крикнул:

— Встречай гостя дорогого, красавица!

А затем, откашлявшись и выставив щитом вперед розы и шампанское, словно свататься пришёл, открыл дверь своего дома.

Упёртый

Рассказ моего приятеля

…Пистолет ему был совершенно не нужен, но он его зачем-то взял и купил. Газовый, почти боевое оружие. Предложили — и не смог отказаться. Видимо, что-то внутри пробудилось, потребовало заплатить честные трудовые деньги за машинку, весь смысл которой состоял в фырканьи гнусным газом, раздражавшим слизистую носа. Эта пукалка походила на настоящий пистолет, и в душе старика хищно взвыли древние боевые трубы, до того спавшие вполне мирно. Он и раньше ощущал нечто подобное, когда ему в руки попадал особенно удобный нож или подходящий обрезок арматуры, но с пистолетом теперь всё это было не сравнить.

Впервые в жизни он взял пистолет, сжал его рукоятку, медленно поднял и, старательно щурясь, прицелился во что-то. Вдруг окружающий мир резко изменился. Мир стал сказочно прост и доступен, все его тайны растворились без следа. Всё было можно, и всё требовало присутствия человека с оружием. Первозданный, вечный хаос становился неожиданно упорядоченным под дулом пистолета. Человек понял, что уже никогда не сможет расстаться с ним. Всё решилось мгновенно.

Тесть моего приятеля стал носить пистолет в кармане.

Старик был, что называется, упёртый, он моего приятеля не раз удивлял своей простотой. Если чего-то не хотел, то уж готов был сдохнуть, а не делать этого. А то кобенился. Или блины ему были несладкие, или творог несвежий. Жене своей тарелку со щами на голову любил иногда надеть для порядку. Бывало, полчаса не выйдет к столу, к гостям, хоть ты что. Пока его шесть раз не позовут слёзно. Ну и вообще.

Про таких говорят: он страха не боится, потому у него и зубы редкие.

Баран, короче.

Иногда на виду у всего двора он подходил к своему древнему «Запорожцу», небрежно совал пистолет в задний карман брюк, картинно отбросив полу пиджака, и говорил что-нибудь вроде: «Ну… поеду разберусь с ребятами». Такой ковбой. Дети смотрели на него восторженно. Взрослые крутили пальцем у виска. А он заводил машину, ехал куда-нибудь часа на два и возвращался невозмутимым героем, только что пристрелившим парочку негодяев.

Если в первом акте пьесы на сцене висит ружьё, оно когда-нибудь должно выстрелить, учит классик. Так было и с тестем моего приятеля. Пистолет, постоянно носимый в кармане, неким особым образом воздействовал на психику этого человека. Старик начал искать случай применить его, может, вовсе и не отдавая себе в этом отчёт. И, разумеется, нашёл.

Проходя однажды вечером мимо гаражей, стоявших на отшибе, он заметил, как две подозрительные личности что-то от этих гаражей волокут. Уже темнело, вокруг, разумеется, никого не было. Тесть оказался лицом к лицу с этими людьми. Почему-то он сразу решил, что они — преступники.

Силы явно неравные, и в другой ситуации старик сто бы раз подумал, прежде чем что-то предпринять. Но пистолет в кармане жёг ему тело, просился наружу. Тесть, надо сказать, никогда не считал себя особо законопослушным человеком, он и сам при случае не стеснялся увести то, что плохо лежало — туда, где оно будет лежать лучше. В общем, он был совершенно нормальным человеком, совсем как мы. Как и мы, он всю жизнь работал на заводе. Принадлежал заводу. Просто так случилось: в кармане у него лежал пистолет, а на ловца бежал крупный зверь.

Тесть моего приятеля решил изобразить из себя полуночного борца с преступностью. Он вытащил пистолет из кармана и скомандовал подозрительным личностям поднять руки вверх.

Это были отец и сын. Отец был майором компетентных органов, реальным героем невидимого фронта, постоянно имел дело с разнообразным оружием и сразу увидел, что пистолет газовый, а держит его старик, который не понимает, что делает. Сдаваться смысла нет. Да и перед сыном ему было бы стыдно продемонстрировать своё бессилие, непедагогично как-то. Так что, обложив старика матом, майор велел опустить оружие.

Тесть моего приятеля, хотя и плохо понимал, что делает, однако если уж что-то начинал, обычно старался довести это до конца, пусть даже вопреки здравому смыслу. «Моё слово крепко!» — любил, бывало, повторять он. И, размахивая пистолетом, начал стыдить гадское ворьё, которое тащит все подряд. Он волновался, брызгал слюной, слишком близко подступал к своим задержанным и тут же отскакивал от них, опасаясь ответных действий. Опасался он не зря. Майор слушал-слушал, утирал с лица чужую слюну, орал что-то в ответ, закрывая грудью своего отпрыска, а потом вдруг мгновенным движением выхватил пистолет из руки старика.

Тот изумлённо уставился в свою пустую ладонь, не веря, что мог вот так легко попасться. Клюнул на обычный прием — переговоры затягиваются, после чего следует быстрая силовая акция. И тут задержанный предъявил ему удостоверение компетентного сотрудника и потребовал документы и разрешение на пистолет.

Разрешения, понятно, у тестя не было. Но был паспорт законопослушного гражданина России. И этот паспорт представитель органов у него конфисковал. А перед этим вместе с сынком, который был едва ли не здоровее своего кругловатого, литого папаши, хорошенько намял бока тестю моего приятеля, дабы неповадно было ему впредь разгуливать по ночам с оружием и задерживать не тех, кого надо.

Вернувшись домой без документов и пистолета, потеряв часть заоблачного самомнения, старик долго не знал, что ему теперь делать. Без паспорта в нашей стране никуда, а мстительный майор не желал его возвращать.

Старик несколько раз ходил на поклон к представителю доблестной спецслужбы, но тот и слушать не хотел пенсионера. Ишь ты, завладел оружием (без всякого разрешения, регистрации, да и вообще — если у каждого будет пистолет — на кой чёрт тогда нужны спецслужбы!!!) и тем более заарестовал его так неловко, когда арестовывать людей было обязанностью майора.

Поиздеваться над стариком, видно, было ему в кайф. В тюрьму сажать глупца вряд ли стоило. Наверное, компетентный сотрудник в скором времени всё же отдал бы паспорт, однако терпение у старика лопнуло раньше.

Его чувства понятны. Пойманный на глупости, лишённый документа, он как бы перестал существовать в качестве полноценного гражданина своей страны. А ведь всю жизнь валтузил, как папа Карло, платил налоги, из которых немалая часть шла на содержание тех самых органов!..

Да и что они делали там, у гаражей — может, в самом деле спёрли чего? Обидно, очень обидно. «Мент поганый! — ругался старик. — У-у, волчара!»

В один из вечеров мой приятель, придя к своему тестю, застал его порядочно пьяным, расхаживающим по квартире с глуповато-хитрой усмешкой и грозящим кому-то указательным пальцем левой руки. В правой руке он демонстративно держал гранату «Ф-1». То бишь «лимонку».

Гость остолбенел.

— Уж не на мента ли вы собрались, папа? — Но папа не отвечал и на все уговоры спрятать или лучше совсем выбросить эту дрянь только загадочно усмехался, крепко сжимая в ладони ребристую округлость гранаты. Пытаться отнять у него очередную игрушку было себе дороже, и мой приятель, высказав папе всё, что о нём думал многие годы, плюнул, повернулся и ушёл. Его терпение тоже было не бесконечным. Достал, просто достал воинственный пердун!

Дальнейшие события можно в подробностях восстановить по милицейским и судебным протоколам. Дело в общих чертах выглядело так.

Вечером тесть в очередной раз явился на квартиру к майору и потребовал вернуть ему паспорт. Тон его был сух и деловит, а поза по-прежнему горделива. Майор удивился — с чего бы эта ветхозаветная шпана прёт таким буром, лезет чуть ли не с ультиматумом — но сдаваться сразу не собирался, для начала послал старика подальше, обещал оставить его навсегда беспашпортным и бесштанным и хотел уже вытолкать деда за дверь, но тот неожиданно извлек из кармана гранату, которую давно держал там в полной готовности к действию.

— Если сейчас не отдашь паспорт — получишь вот это, — внятно пообещал старик. Рука его слегка тряслась от волнения и справедливой злости. Майор, как человек, уже поднаторевший в общении именно с этим террористом, опять начал заговаривать ему зубы и мысленно прокачивать возможные варианты действий, но дед дальше ждать не стал. Он бросил гранату под ноги своего врага и сложил руки на груди подобно Наполеону, наблюдающему манёвры гвардии. На себе он, видимо, поставил крест, но ничуть об этом не жалел. Главное тут было — чтобы майор понял, как он ошибся.

Пинком ноги майор забросил гранату в маленькую комнату своей «двушки», где как раз никого не было (жена и сын сидели на кухне, пили чай), захлопнул дверь и увлёк за собой старика, падая на пол. Одновременно он крикнул своим, чтобы ложились. Дисциплинированная майорская семья мгновенно выполнила команду.

Грохнул взрыв. Вылетела дверь комнаты, принявшая на себя град осколков, остальные двери распахнулись настежь. Вылетели все окна в квартире. Но люди не пострадали благодаря профессионализму майора.

Ну, дальше было следствие, суд…

Зачитывались характеристики на майора, на тестя. Майор выглядел в этих бумагах ангелом, тесть монстром, хотя сорок пять лет проработал на одном месте, не имея нареканий, а одни лишь благодарности и почётные грамоты…

Прокурор сказал замечательную речь. «Такие, как этот человек, не имеют права находиться среди нас…» Адвокат что-то промямлил в ответ.

Тестю дали шесть лет, под старую-то задницу.

Очень характерно было последнее его слово. Возвысившись над ограждением, словно герой-революционер, обличающий царский произвол, он длинно обматерил майора, ударил левой рукой по сгибу правой и непристойно помахал ею перед собой. «Понял? И так будет всегда! Моё слово крепко!» Кажется, он действительно решил, что дело выгорело. Сказал всё, что хотел, устроил демонстрацию как невинно пострадавший… Возможно, всю жизнь мечтал сыграть эту роль.

Майор лишь бледно улыбнулся в ответ. Плевать ему было на весь этот спектакль. Главное — закатать своего врага напо-дольше.

Вроде бы все даже остались довольны.

Старику за мелкое хулиганство в зале суда накинули ещё месяц, но он не обратил на это никакого внимания.

Теперь вот сидит, ждёт. Наверняка выйдет раньше. Таких дисциплинированных трудяг — поискать…

Пассионарий

Как ни старайся быть гуманным и цивилизованным, но достижение успеха в современном обществе невозможно без агрессии. Вперёд, ура, напор — и вот ты победитель! За твоей спиной остались разлагаться трупы врагов и тех союзников, которым не повезло. Какую область ни возьми, всюду идёт тихая, келейная борьба без правил. Таким образом, по Дарвину, побеждает самый зубастый, улучшается порода. Вся наша жизнь круто замешана на агрессивных инстинктах.

Один человек, самопальный философ и естествоиспытатель, по этому поводу рассказывал мне следующее. Он контактировал с представителями иных цивилизаций. Те ему сообщили под большим секретом, что двигателем прогресса является именно агрессивность, заложенная в человеке.

Инопланетяне, нация гуманных гуманоидов, настолько развились, что в их среде восторжествовали идеи ненасилия. При помощи науки и техники идеи эти были воплощены в жизнь. Но, уничтожив в себе агрессивность, гуманоиды очень быстро застряли на одном месте, и топчутся уже добрую сотню лет, не зная, что делать со всем этим добром. Правда, в последнее время они зачастили к нам, похищают людей, чтобы там, у себя, научить их всему, что знают сами, и заставить их двинуть свой прогресс дальше.

Помнится, я не очень поверил естествоиспытателю. Мне показалось странным, как это пришельцы, с их-то комплексом ненасилия, воруют людей и заставляют делать что-то такое, чего те, может быть, совсем и не хотят. Вдобавок я усмотрел тут схожесть с ситуацией в Швеции, где так упала рождаемость, что тамошнее правительство импортирует из Африки негров и делает их полноправными гражданами всё с той же целью улучшения породы. Смелый шаг, лет через пятьдесят он даст великолепные результаты, появится множество шведских Пушкиных, а уж о спортсменах и говорить нечего… Может быть, мой философ просто перевёл земные реалии в межгалактические фантазии? Вслух своего сомнения я не высказал, чтобы не огорчать маэстро непроходимой тупостью.

Мы познакомились с ним в период моей коммерческой деятельности. Не знаю точно, в качестве кого он был приглашён на работу в тот кооператив — возможно, как зицпредседатель, только фамилия его была не Фунт.

Он выделялся среди остальных кооператоров менее алчным взглядом. Не было у него и безжалостной волчьей хватки. Но был зато нрав. И сразу по поступлении на работу он начал всем открывать глаза. Никто не хотел смотреть, а он упорно открывал и открывал глаза всем, до кого мог дотянуться. Даже мне, хотя тогда я ему не поверил. Мне до сих пор странно, как это прирожденного бунтаря взяли на такую должность.

Мы получали зарплату с радостью, а он с недоумением и отвращением. Он не вылезал из председательской конурки, роскошно называемой кабинетом (времена были не нонешние, слово «офис» ещё не привилось), и безостановочно ругался. Он кричал, что руководство обманывает рабочих, недоплачивая им. Рабочие пытались его утихомирить, их зарплата была втрое выше, чем на заводе, и рисковать они не желали. Он не слушал. Вскоре его ненавидели все. Но почему-то он держался, его не выгоняли.

Однажды я случайно разговорился с ним. Он многое повидал в жизни, бывал бит и унижен, высоко парил, низко падал, вновь поднимался. Потом надоело. Захотел покоя для души. Увлёкся экспериментами на себе. Читал и распространял подпольные рукописи. Шёл, в общем, по светлому пути знания. И забрался, видимо, так безоглядно далеко, что к моменту нашего разговора он мог уже небрежно заметить: «Ну вот, я показал тебе путь, дальше иди сам». Я опять ничего не высказал вслух. «Я прочитал много книг, — с усталым вздохом сообщил он вдруг, — и всё это неправда. Всё не о том. Я знаю, о чём надо писать. Напишу когда-нибудь». Я спросил, о чём же э т о будет. «Потусторонние диалоги духов. Я сам их слышал и разговаривал с ними». Мне такая тема не показалась волнующей. Через пятнадцать минут он упомянул об этой книге как об уже готовой. «Лучше меня никто не написал. Ещё никто». Искусством оратора он не владел совершенно, да мало ли, мало ли, я и сам косноязычен, так что? Но меня отвратило именно его лёгкое хвастовство, этого никому не прощаю. Да и опять я увидел в постороннем человеке конкурента, пробудился давний мой, ещё подростковый ужас: «Все вокруг — писатели!»

Когда мы выходили из кабинета, имевшего слабую звукоизоляцию, наш «бух» как-то странно посмотрел на нас.

Вскоре грянули события. Как остался на свободе, не пойму. Столько всего оказалось повешено на меня. Слава богу, следователь довольно быстро разобрался в гениальной комбинации нашего руководства. Она, правда, и была шита белыми нитками, но председатель рассчитывал купить следователя. Тот неожиданно оказался неподкупен. Мне повезло.

Через полгода я случайно встретился с маэстро. На загородной автобусной остановке мы стояли и ждали неизвестно чего. Была уже глубокая осень, ледяной ветер и поднятые по этому случаю воротники. Мы прятали в них глаза. И всё же я разглядел, что его глаза с тех пор переменились — стали круглыми, бешеными. В них искрилось страдание по поводу несправедливости жизни. Ещё — злоба. А мысли как будто поубавилось. Мне стало жаль его и одновременно страшно быть рядом.

Одежда его состояла из, хорошо помню, старого, но не окончательного пиджака серо-зеленого цвета; брюк, когда-то бывших белыми, а теперь догнавших оттенком пиджак; пары туфель, которая при внимательном рассмотрении оказалась вовсе не парой. Одежда была рациональна — годилась для выступления на митинге и для ночлега под забором. Соответствовала историческому моменту.

Эти полгода он метался по городу с места на место, везде хотел честно работать изо всей своей огромной силы, но нигде долго не задерживался, начиная бороться за правду. Эти битвы прочертили на его щеках глубокие борозды (именно по таким морщинам должны скатываться скупые мужские слезы), что-то сотворили с его спиной, подломили силы, но не характер. Энтузиазма у него по-прежнему было хоть отбавляй, даже несмотря на то, что умудрился потерять жильё и ночевал теперь где придётся, питаясь в заводских столовых и буфетах.

— Здесь, в одном месте, эти сволочи никак не могли меня взять. Что, ты думаешь, они сделали? Стали распускать слухи… я сам дико изумился, когда узнал, что обо мне такое говорят. Ведь и в баню ходил вместе со всеми, и баб у меня хватало. Но они специально — стоят у пивнухи и в спину пальцами тычут. Дальше — больше. Уже начали спрашивать, правда ли. Я заглушил нескольких, а что толку? Слух идёт. Пришлось уволиться.

Я смотрел на него и думал: самое опасное, что можно поручить таким людям, как он — это власть, которой они ждут, чтобы начать мстить. Не дай бог с их помощью делать революцию. Таким нравятся театральные жесты и большая массовка. Они любят судить наотмашь…

Теперь он работал в каком-то строительном кооперативе, там его, конечно, сразу стали обманывать, ущемлять, притеснять. Он в долгу не остался — раскопал опять махинации начальства, поставил ультиматум и теперь ждал, что получится.

— Ему теперь — знаешь что? — спрашивал он меня пристрастно, и объяснял на пальцах, скрещивая их, — вот, тюрьма, закон не объедешь, если только не согласится. Я узнавал, это точно.

Он ронял пепел, ветер вырывал из его волосатых ноздрей дым, и казалось мне, что это какой-то неудачник-Вельзевул, за безнадёжную глупость сосланный на землю в виде человека.

Времена были хоть и ещё советские, но уже не те, и я мог предсказать заранее, чем кончится это сумасбродство: закон — что дышло, однако понимал тщетность любых объяснений. Мне мгновенно сделалось тоскливо, я попытался дать ему совет.

— Ехал бы ты, — сказал я с укором, — в простую русскую деревню. Профессий у тебя много, устроишься, жильё найдется — вон они, полупустые лежат. Женщину возьмёшь. И живи себе спокойно. Веди натуральное хозяйство. А то будешь всю жизнь без своего угла. Грохнут где-нибудь — никто и не вспомнит, что был такой человек.

Он как-то сник и смущённо ответил:

— Да мне спину надо вылечить…

— Ну, вылечи. А потом езжай.

— Легко сказать — вылечи.

— А что? Медицина пока бесплатная.

— Бесплатно тебе знаешь чего там сделают? Справку выпишут: «Помирать можно». Вот и всё. Мне же операция нужна.

— Да ладно, прямо так уж все плохо. Иди в больницу. Не скажут ведь тебе там — не возьмём! Помытарят, конечно, слегка, но потом потихоньку всё сделают. Оклемаешься — и беги из города. Нечего тебе здесь делать.

Он молча курил. Потом сказал:

— Нет, не смогу я в деревне. Тихо там. Тесно…

Я шевельнул плечом. Что тут скажешь.

Так мы и стояли молча, пока не подошел автобус. Выяснилось вдруг, что это не его автобус… Я пожал ему на прощание руку и поехал. Он остался стоять, крепко упираясь ногами в заплёванный асфальт. Помахал мне. Я улыбнулся и стал смотреть в другую сторону.

Прошло несколько лет.

И вот как-то включаю я телевизор, а там показывают заседание Государственной Думы. И вдруг вижу: одна морда странно знакомая…

Обратная тяга

Утром, когда Крюков поехал на работу, было ещё темно, и непривычно, что темно — вышел из отпуска, последние полтора месяца так рано ни разу не просыпался. (На работу идти совсем не хотелось. Он толком и не отдохнул. А ведь сколько ждал этого отпуска, целый год мечтал: вот буду каждый день по грибы ходить, поеду за клюквой на болота, костры стану жечь, печь в углях картошку, слушать охотничьи рассказы. Но что-то никуда так и не выбрался. Половину времени пролежал на диване, уставившись в телевизор, потом лениво читал скучный английский детектив — нашёл в шкафу старую толстую книжку, потом мать с отцом затеяли мелкий ремонт по дому, и пришлось помогать… Так бесценные отпускные дни проскочили незаметно, оставив в память о себе чувство глухого раздражения и неудовлетворённости. Теперь свобода наступит только через год. И этому короткому месяцу нужно было принести в жертву триста тридцать тоскливых дней.)

Хмурое, небритое утро нагоняло тоску. Было к тому же холодно — середина октября; погода стояла отвратительная. Ветер дул вроде и не сильно, но все время в лицо, и был таким ледяным, что Крюкову казалось, будто он плывёт под водой. Ветер безжалостно срывал с деревьев вдоль дороги остатки ржавой листвы. В воздухе ясно слышался запах близкого снега. Долговязый Крюков, косолапо шагая к остановке, отбрасывал нелепую, вытянутую до бесконечности тень в свете усталых утренних фонарей.

Настроение у него в то утро было хуже некуда.

На остановке автобуса он дождался «девятку», успел захватить место у окна, чтобы не пришлось уступать кому-то, и закрыл глаза, надеясь заснуть минут на десять, но заснуть не удавалось, и он прекратил бесполезные попытки. Глаз, однако, не открывал. Вскоре немного согрелся, и тогда сонливость начала одолевать его. Вдруг он увидел себя сидящим на земле на деревенском выгоне в своём родном Лыкошеве, где не был уж лет пятнадцать, а над головой его стоит чистое и высокое бирюзовое небо, рассечённое журавлиным клином. И второй клин журавлей, поменьше, приблизился к первому и мягко влился в него. Печально перекликаясь, дальше птицы летели уже вместе, словно всегда были одной стаей.

Внезапно проснувшись и настежь распахнув глаза, он убедился, что едва не проехал свою остановку. Автобус как раз тормозил.

Крюков вскочил и начал проталкиваться через людей. Как назло, никто впереди него выходить не хотел, всем нужно было куда-то дальше, дальше… Он почти уже раздвигал руками людскую массу, вызывая её недовольство. «Поосторожнее нельзя?» — хмуро спросил крепко сбитый низкорослый мужик. — «Извини». — «Ой, вы же мне на ногу наступили!» — «Простите, мадам, не хотел». — «Ты что, трахнутый? Куда прёшь?» — возмутилась какая-то бочкообразная тётка. Связываться с ней было глупо. «Уймись, бабуля», — попросил он, оттирая её в сторону. «Бабуля!» — передразнила она, отворачиваясь. И тут заметила женщину, которая следовала в его кильватере. Ей тоже нужна была эта остановка. На женщину-то тётка и обрушила всю свою неведомо откуда взявшуюся злобу.

— Ты здесь не пройдёшь, — сообщила она дрожащим от ярости голосом.

Женщина даже опешила от такого заявления. Сразу на «ты» и с места в карьер.

— Как это я не пройду? — спросила она. — Что же мне, дальше ехать?

— Ехай. А здесь не пройдёшь. Или вон иди в другие двери.

— Там вообще не пробиться…

— А моё какое дело?!!

— Уймись, бабуля, — ещё раз попросил Крюков, обернувшись. — Ишь, партизанка. «Но пасаран!» Проходите, пожалуйста.

— Спасибо.

Женщина кое-как протолкнулась мимо клокочущей от злобы ведьмы (та на прощанье угостила её локтем в бок), и они вывалились из автобуса на улицу. В спину им понеслись проклятия, и только захлопнувшиеся дверцы оборвали этот бесконечный поток ненависти.

— Спасибо, — повторила женщина, робко коснувшись его локтя. — Не знаю, что бы я без вас делала. Впервые вижу такое чудо.

— Да. Редко попадаются хуже.

— Кошмар… У вас спичек нет?

Он вытащил коробок, чиркнул, прикрыл огонь, и туда, в его широкие ладони, она погрузила лицо, словно какая-то птица, берущая корм с руки; дрожащая бледная сигарета после нескольких попыток наконец задымилась, а женщина жадно втянула дым, боясь, что хоть малая часть его бесполезно рассеется в воздухе. Она передёрнула плечами, на мгновение закрыв глаза, и вот из её легких вместе с дымом исторгся какой-то тяжкий полустон-полувздох.

— Гос-споди, — выдохнула она.

Похожа на пичугу, снова подумал Крюков. Брюнетка, прическа типа «воробьиный выщип», сама невысокая, лёгкая, почему-то не по погоде одета в облегающий брючный костюмчик — вот-вот, взъерошив перья, унесёт её порывом ветра. Общая беззащитность, нервность фигуры, готовность к тому, что оскорбят — и никто не поможет. Конечно же, на неё мгновенно находится злодей. И Крюков, удивляясь себе, расправил плечи, натянул на лицо маску полного спокойствия и уверенности, в движениях его даже возникло нечто покровительственное. Но хотя это была только маска, он вдруг понял, что чувствует себя рядом с этой женщиной настоящим. Самым настоящим! Маска быстро приросла к его коже, став полноценной частью тела. Снять её теперь он не мог. Он и ростом словно стал ещё выше, приподнялся над землёй…

Им оказалось по дороге.

Переходили железнодорожные пути. От ночного заморозка шпалы заиндевели и были серебристыми, а земля между ними осталась чёрной, она казалась ещё чернее от соседства серебра.

— Как будто клавиши бесконечного рояля, — неожиданно сказала женщина.

— Что? — не понял он, а потом, присмотревшись, изумленно кивнул. — Действительно, как красиво! Вот так ходишь, ничего не замечаешь… Вы что, играете на рояле?

— Да, это моя основная профессия — музыкальный руководитель… До свидания. Мне сюда, — она указала на проходную завода. — Надеюсь, ещё увидимся с вами.

— Обязательно. Я езжу здесь каждый день в это время.

— Правда? А я вас что-то не видела.

— Последний месяц я был в отпуске, — сказал Крюков. — Вы, наверное, недавно здесь работаете.

— Недавно, — подтвердила женщина. — Значит, будет кому защитить меня при случае.

— Можете на это рассчитывать, — серьёзно пообещал он. — Слушайте, а что музыкальный руководитель может делать на заводе?

— Подметать цех. Иногда, видите ли, очень хочется кушать, а музыкой теперь не проживёшь.

— Понятно, — сказал Крюков.

Женщина ушла. Он смотрел ей вслед, вспоминая её лицо. Что-то в этом лице было необычное, располагающее к себе… Потом его взгляд по привычке обшарил фигуру женщины, и Крюков отметил: всё при ней. «А как зовут, не сказала!» — с внезапным сожалением подумал он.

Женщина, видимо, была на несколько лет старше.

(Крюкову недавно исполнилось двадцать три. В последнее время, слегка уже нагулявшись, он смотрел на каждую новую женщину с интересом фаталиста. Не это ли моя жена, думал тогда Крюков. Вернувшись три года назад из армии, он был весел и беспечен и сменил много подруг. Но довольно скоро убедился, что все женщины разные лишь поначалу, а потом становятся совершенно одинаковыми. Так что постепенно Крюков решил: совсем не обязательно стремиться залезть на каждую из них.)

Он ещё раз посмотрел ей вслед. Лицо… Что же такого было в нём? Женщина всё словно стояла перед ним, произнося своим глубоким, чуть хрипловатым голосом «Спасибо» и осторожно прикасаясь к его руке… Крюков досадливо боднул лбом воздух и пошёл дальше.

Вдали виднелась привычная труба его завода (заводы здесь тянулись один за другим). Едва взглянув на неё, он сразу опустил глаза в землю. Как и раньше, труба неутомимо высасывала из неба толстый столб белесого пара. Её суставчатое тело было похоже на указательный палец страдающего артритом великана, которому порядком надоело мельтешение человечишек внизу, и вот он лениво ткнул и придавил нескольких зазевавшихся. Потянуло знакомым противным запахом, в котором намешана была перегретая резина, сажа и машинное масло, а для пикантности в букет добавлялся дым горящих сварочных электродов.

Работал Крюков слесарем. Устроился сюда после армии совершенно случайно. Крутил гайки, стучал молотком, пачкал руки в солидоле. Иногда работы у него бывало много, иногда целыми днями приходилось бездельничать. Но и при запарке, и при безделье он знал, что от него ничего не зависит. Есть он на месте или нет — безразлично. В прошлый раз, год назад, когда он вот так же вышел из отпуска, у него было приподнятое, праздничное настроение — до тех пор, пока он не увидел на своём рабочем месте другого парня, Заварзина. Тот справлялся с его делом ничуть не хуже. И вообще, начальство заметило, что Крюков явился на работу, только ближе к вечеру. Это было почему-то неприятно.

Вот и сейчас он не ждал ничего иного.

Уже несколько раз он всерьёз подумывал бросить всё, перейти работать в какое-нибудь другое место, но не знал, чего ему в действительности хочется. И вот это тянулось уже который год, всё накручивая и накручивая раздражение в душе Крюкова. Томительно, тоскливо было ему сейчас идти к себе в раздевалку, зевая и злясь на раннее пробуждение. Спецовка ждала его там, как верная, но нелюбимая жена. И носить её ещё целый год…

Он не радовался ничему, даже весёлые возгласы мужиков, которых давно не видел, не расшевелили. Его поздравили с праздником. «С каким это?» «Как же — первый рабочий день!» «А-а…» Едва поздоровавшись и скупо ответив на обычные вопросы, он быстро переоделся и ушел к себе. Поставил чайник, дождался, пока тот вскипит, сделал заварку покрепче и, неторопливо прихлёбывая, стал вспоминать, что хорошего было у него в отпуске, о чём можно рассказать мужикам. Получалось, что рассказывать нечего. «Надо будет выдумать что-нибудь, — уныло решил он. — Скажу — пил почти все время. Поверят…» Его почему-то начала бить лёгкая дрожь, словно от озноба, и он глушил чай стаканами, снова и снова разогревая его, и никак не мог справиться с собой.

За окном медленно, тягуче рассвело. Крюков посмотрел вокруг себя, на стены, на верстак, внимательно изучил потолок. Всё было по-прежнему, как месяц назад, как три года назад. Он осторожно поднёс к губам стакан с горячим чаем, замер на мгновение, а потом резко толкнул стакан от себя, так что тот, плеская, заскользил по столу и едва не свалился.

«Не могу, не могу больше! Не хочу быть здесь! Не хочу смотреть на это всё, не хочу этого видеть изо дня в день! Не хочу ничего этого! Господи! Что мне делать? Сейчас придут, работу принесут какую-нибудь — что я им скажу?.. Ох, плохо, плохо мне, невместно!»

На его счастье, никто не шёл — не было работы. И он сидел на жёстком вертящемся табурете, положив руки на стол, тосковал о чём-то, а о чём, и сам не знал. И даже сидеть ему было неудобно. Хорошо бы прилечь возле стеночки, прикрыть глаза. Но для этого нужна лавка. А лавки у них в цеху не было, не обзавелись.

Минуты текли, плавно сливаясь в часы. «Хоть бы домой поскорее!» Но даже ещё до обеда было далеко. Крюков вздыхал, томился, мрачно озираясь исподлобья по сторонам. «Глаза бы мои не глядели! Всё, пишу заявление, хватит!» Он стал рыться в ящике стола, отыскивая чистый лист бумаги.

В цеху словно бы стало темнее.

Наконец он вытащил старый желтоватый листок и, прикусив язык, начал выводить: «Начальнику производства… от слесаря… заявление… прошу… по собственному желанию…» Покурил, глядя на дело своих рук. Оставил заявление на столе и пошёл размяться, побродить, завернуть к кому-нибудь в гости. Ему вроде полегчало теперь, когда мысль об увольнении материализовалась на листке бумаги. Словно что-то громоздкое, давно стоявшее на одном месте и вросшее в землю, вдруг двинулось и стало постепенно набирать ход.

Крюков шёл мимо сварочного участка. Знакомый газорезчик, пристроившись на табуретке, стоящей на листе толстого металла, прорезал в нем отверстие. Мощная газовая струя, с оглушительным шипением ударяясь в лист, выбрасывала прямо вверх, из-под самых рук парня, столб расплавленных капель. И удивительно было, что ни одна из этих капель не попадала ни на спину, ни на руки, ни на голову резчика, а он сидел, словно заговорённый, в лёгкой рубашке с засученными рукавами вместо толстой жаркой робы, нарушая все инструкции, и, казалось, не обращал внимания на опасный фейерверк. Капли, волнами падая вокруг него, взрывались, разбивались на мелкие искры, и всё это было похоже на отчаянный танец слегка нетрезвого человека. А парень сидел как будто внутри защитного поля, отталкивавшего раскалённые капли. И это действительно было поле — поле опыта, долгих упражнений и постоянного труда.

Недалеко стоял другой парень в сварочной робе, внимательно наблюдавший за действиями резчика. А, понятно, ученика дали. давно пора.

Наконец газовая струя пробила толщу листа, с глухим рёвом вырвалась снизу ослепительным снопом и загуляла, зафырчала удовлетворённо, мгновенно образовав небольшое озерцо лавы. Парень погасил резак, снял очки, улыбнулся и помахал Крюкову рукой. Крюков кивнул и пошёл дальше.

Он поздоровался за руку с попавшимся ему навстречу штамповщиком Колькой Мологиным. Тот вопросительно кивнул головой снизу вверх: ну, как дела?

— Да так, не очень. первый день.

Колька хмыкнул укоризненно и в то же время с пониманием, и направился куда-то на сборочный участок.

В углу лежала небольшая куча хороших, ровных досок, приготовленных, видимо, для того, чтобы подкладывать их под тяжёлые стальные болванки. Крюков подумал: жаль, пропадет материал, а ведь можно было бы…

— Это чьи? — спросил он у проходившего мимо мастера, нарочито небрежно пнув доски.

— Если нужны — бери, — сказал мастер равнодушно. — Ещё привезут.

Какая-то странная полутьма стояла в цеху, словно на улице и не рассветало.

— Ну, зима пришла! — с удовольствием щурясь, объявил слесарь Михаил Иваныч Панкратов, невысокий, грузный мужик лет пятидесяти, входя с улицы в цех. Дверь, притянутая тугой пружиной, громко хлопнула, он её не удерживал. И в одно короткое мгновение, что дверь была открыта, Крюков успел рассмотреть за спиной Иваныча несущиеся белые струи, и почему-то только потом увидел, что и сам мужик весь облеплен мокрым снегом. Панкратов, стащив много повидавшую на своём веку кроличью шапку, тут же начал оббивать ею плечи и грудь, поочерёдно вытягивая далеко вперёд руки, шумно выдыхая воздух, словно веником парился в бане, и даже ногами притопывал от удовольствия.

— Снег, что ли? — не поверил Крюков очевидному.

— Глянь, что делается! — задорно гикнул Иваныч, вытащив изо рта чинарик и ловким щелчком отправив его в мусор. — Покров! Заметает напрочь! Как домой-то пойдём, а?! В осенних-то ботиночках?! — он как будто радовался этому, а из улыбчивого, гнилозубого рта его всё шёл и шёл дым, никак не кончаясь…

«А как же она пойдет домой — в своем лёгком костюме и туфлях, даже без зонта?..»

Вот почему было так темно. Снаружи бушевала мокрая метель. Крюков открыл дверь, выглянул на улицу и чуть не задохнулся под напором холодных, тяжелых хлопьев, норовивших залепить глаза. Он вышел на свободу в своём легком комбинезоне, повернулся к метели лицом и так стоял несколько секунд, позволяя ветру пронизать свою одежду насквозь.

От уличного холода ему сразу сделалось легче, радостнее, точно как Иванычу до него. Холод и ветер мгновенно взбодрили, заставили подобраться, словно перед прыжком. Крюков пошёл вдоль стены — против ветра, прикрыв глаза рукой; он оставлял в снегу глубокие, быстро темнеющие следы.

А ветер между тем начал ослабевать, истратив, видимо, весь запас сил на первый мощный порыв. Заряд его кончался. Стали уже различимы сквозь мокрые колышущиеся космы соседние цеха. С их крутых крыш начинали срываться длинные подтаявшие белые линейки и плоские угольники, которые разрушались в воздухе, не успев долететь до земли. Послышалась робкая капель — словно странник просился в незнакомый дом на ночлег и не был уверен, что пустят. Снежное изобилие иссякало на глазах. Может, и Крюков помог этому, упрямо идя против ветра и разбивая его наглую уверенность в себе. Метров через пятьдесят он решил возвращаться, и когда добрался по своим следам до дверей, на улице было почти уже тихо.

Войдя, он стряхнул шапку мокрого снега с волос, несколько раз оглушительно притопнул длинными своими ботинками. Смачно чихнул. Высоко поднял голову. Улыбнулся. Ему хотелось крикнуть что-нибудь победное, или взмахнуть рукой, или просто весело и безадресно ругнуться.

И тут сквозь тучи пробилось солнце, через верхние окна щедро залив собою цех, как яичница-болтунья разом заливает сковороду. В его жёстких рентгеновских лучах стала видна тонкая кисея пыли, висевшая здесь в воздухе. У Крюкова против воли опять засвербило в носу, но он сдержался. Подошёл к доскам в углу, взял четыре штуки получше и, рачительный хозяин чужого добра, уволок в свой закуток. А по дороге заглянул в хозяйственную часть, одолжил там ножовку по дереву, молоток и пару десятков подходящих гвоздей.

У себя он разложил доски на полу и минут двадцать оглядывал их, решая, как будет лучше приступить к делу. Дело для него было малознакомое. Сколотить лавку — вроде и не так сложно, а вот попробуй возьмись… С чего начать? Это ведь не просто гвоздь в стену вбить. Тут соображалку надо включить, чтобы вещь получилась устойчивая, прочная и для сидения удобная; а при случае и бока чтоб не намяло, если поспать захочешь.

Да, не так просто. Но сейчас Крюков чувствовал: он может всё. Он загорелся этой мыслью, потому что ему больше некуда было приложить силы, а сила в нём поднялась сейчас вихрем — долго-долго дремала, зевала, томилась — и вдруг взвилась! да так, что Крюкова могло разорвать от её избытка. Что было причиной этому — первый снег, в одночасье заваливший землю и уже умиравший там, на улице под колёсами машин; первый день на постылой работе и решение уволиться отсюда к чёртовой бабушке; или та женщина, которая утром просто сказала «спасибо» и коснулась его руки; её лицо…

Он соединил три доски, лежащие рядом, рейками. Получилось основание скамьи, достаточно широкой, чтобы свободно лежать на ней, не падая. Так, начало есть. Теперь следовало укрепить конструкцию и начинать изобретать ножки. Какими сделает их, Крюков пока не знал, но был уверен, что придумает и сделает всё как надо.

Руки вспоминали свою работу.

Увлёкшись, он не замечал приходивших к нему мужиков, они с удивлением смотрели, задавали какие-то вопросы. Он отвечал невпопад, почти не глядя на собеседника. Некогда ему было, совсем некогда.

Прошёл обед, потом ещё час, другой… Время летело. До конца смены оставалось недолго.

Лавочка была почти готова, так, кое-какие мелочи оставались… Получилась она необычной формы, слегка грубоватая, но зато очень прочная и удобная. Крюков покурил, прежде чем сесть на неё первый раз, волновался почему-то. Но ничего, не скрипнула, почти не прогнулась… Хорошая вещь, подумал он. Втроём сидеть можно, выдержит. Даже жалко оставлять её здесь. Ну ладно, если что — сделаю другую, ещё и лучше, теперь знаю как.

Хорошо бы дом построить, подумал вдруг он. Свой собственный дом. Своими руками…

Вдруг в цех зашёл парень, довольно ещё молодой, невысокий, даже щупловатый какой-то, но с властным выражением лица, с повадкой человека, привыкшего отдавать приказы. И Крюков вспомнил: это новый начальник «деревянного» цеха, Леонид Силантьев, старый-то ушёл на пенсию, недавно взяли вот этого. Парень быстро оглядел Крюкова, лавочку, на которой тот сидел, нервно покуривая, на опилки и обрезки досок…

— Погаси.

Крюков послушно затушил сигарету.

— Сам сделал? — спросил парень так, словно они сейчас долго говорили о чём-то важном, но вот отвлеклись на случайный предмет. — Интересная конструкция. Сколько времени потратил?

— Не знаю… часа три.

— А ну-ка, — сказал парень, жестом велев Крюкову встать. И Крюков, как будто так и надо было, послушно встал и отошёл в сторону. Парень сел на его место, покачался на лавочке, испытав её на прочность. Особо усердствовать не стал, видимо, сразу понял то, что ему нужно было узнать.

— В роду столяры были? — начал он словно бы допрос с пристрастием.

— Кажется, дед плотничал в деревне…

— Ага. А что ты вообще здесь делаешь? — спросил он Крюкова так, будто тот был в чём-то виноват.

— Работаю я, — растерялся Крюков.

— Работаешь! — усмехнулся парень. — Слесаришь?

— Да.

— А в нормальной работе хочешь себя попробовать?

— Да хотелось бы…

— Ну что, тогда иди ко мне. Три месяца учеником, потом получишь второй разряд. Через полгода — третий. И так далее…

— А деньги? — робко спросил Крюков.

— Сначала, понятно, деньги будут ерундовые. Так ты ж сырой материал, как вот эта твоя скамейка, — Силантьев пристукнул костяшками пальцев по дереву. — Тебя же учить и учить, воспитывать. Зато потом…

Всё было ясно. Человеку этому Крюков поверил сразу.

— Значит, мне увольняться? — спросил он, даже и не раздумывая ни минуты.

— Сделаем перевод, я поговорю с твоим фюрером, думаю, он мне не откажет… И кстати: если увижу, что куришь в цеху, штрафовать буду без разговоров. На первый раз. На второй — уволю. Доступно?..

«А завтра я снова увижу её», — подумал Крюков невпопад. И ему вдруг представилась волшебная картина: зима, Рождество, поздний вечер и мороз, дом в деревне, внутри чисто и тепло, потому что натоплена печь, а из трубы к небу, к безжизненной бледной луне и блестящим звездам медленно поднимаются вместе с дымом звуки рояля — торжественные, серьёзные.

Словно бы какой-то давно вывихнутый сустав вправился на своё место, и боль его ушла.

Волосы

Жена Андрея Петровича Караваева снова покрасила волосы. На этот раз в совсем уж странный ярко-морковный цвет.

Волосы у неё были короткие, словно приклеенные к голове и проглаженные для верности утюгом. Теперь, перекрашенные в очередной бесконечный раз, они стали похожи на красный войлочный парик. Но жена Андрея Петровича ходила очень довольная и думала, наверное, что теперь при взгляде на неё мужчины будут падать от восторга.

Андрей Петрович только в кулак покашливал. Что ему делать с этой напастью, он не знал.

— Ты бы, Лидочка, нашла какой-нибудь другой оттенок…

Но деликатность мужа Лидию Сергеевну только раздражала.

— Мне нравится, дорогуша. Отстань. Ты в этом ничего не понимаешь.

Андрей Петрович тяжело вздыхал.

Когда женщине за сорок, она, случается, выделывает странные штуки со своей внешностью.

Лидия Сергеевна готовилась к корпоративной вечеринке, которая должна была состояться уже через три дня. Надо спешить. Надо выглядеть.

Они с Андреем Петровичем работали на одном предприятии с самой своей юности. Здесь встретились, полюбили друг друга, расписались. Получили от завода квартиру, потом, когда родились дети — другую, большей площади. Андрей Петрович трудился начальником бюро пропусков, Лидия Сергеевна была делопроизводителем. Они всю жизнь получали скромную зарплату и жили по средствам.

На предприятии ни разу не слышали, чтобы Андрей Петрович повысил на кого-то голос. Это был очень спокойный, сдержанный человек.

Жена, которую он нежно любил и слегка побаивался, была его полной противоположностью. Резкая, крикливая, обожающая скандалы. очевидно, сказывалось тут рабочее-кре-стьянское происхождение и детство в огромной коммуналке. Вздорный характер, однако, не мешал ей быть прекрасным специалистом. Правда, коллеги от неё стонали и закатывали глаза: о, наша Лидочка — это крепкий орешек.

Год за годом чета Караваевых спокойно работала на предприятии, не придавая слишком большого значения всему, что происходило вокруг. Оба они — и муж, и жена — уверены были, что просидят в своих кабинетах до старости и с этих своих неизменных должностей уйдут на пенсию.

И вдруг на заводе случилась череда кадровых перетрясок, многократной смены руководства, а в результате всего этого безобразия спокойного, исполнительного и надёжного Андрея Петровича неожиданным вихрем забросило на должность гораздо более высокую, чем он занимал раньше. На хорошо оплачиваемую должность. Нужен был верный, надёжный человек… ну и вот.

Денежный вопрос в семье Караваевых прежде был не сказать чтоб очень острым, но довольно-таки болезненным. Получали они, как уже говорилось, зарплату скромную, лишних затрат на дорогие шубы или автомобиль не предусматривающую. Тянули от получки до получки, иногда приходилось даже занимать. Ни о каких больших накоплениях им и думать не приходилось.

И тут это новое назначение.

Андрей Петрович воспринял его как удар и ждал, что с новой работой не справится. Ночами он плакал Лидии Сергеевне в нагое белое плечо и жаловался: подчинённые не слушаются, творят что хотят, и, наверное, начальство, видя всё это, скоро выставит его за ворота.

— Будешь меня тогда кормить? — спрашивал он жену полушутя.

— Нет, сиди голодным, — холодно отвечала Лидия Сергеевна. — Мне нахлебник не нужен. Изволь-ка справляться со своими обязанностями. Единственный раз в жизни повезло вырваться из нищеты, и вот он уже начинает нюнить. Не слушаются его, видите ли. А ты заставь! Будь мужиком! И чтобы я у тебя этих соплей больше не видала.

Вот так. Делай что хочешь.

То ли слова Лидии Сергеевны подействовали должным образом, то ли финансовые соображения сыграли свою роль, но вдруг, на удивление всем, спокойный Андрей Петрович из доброго и мягкого человечка начал превращаться в свирепого начальственного монстра. А может быть, сказалась тут скрытая тяга всякого интеллигента к деспотизму. Интеллигент ведь втайне мечтает о крепостном праве, хочет быть добрым барином, который по субботам для порядку сечёт своих крестьян розгами. Да только кто ж ему даст.

А тут вот дали.

Он стал внедрять на предприятии западную модель управления, жёсткую дисциплину со свирепой системой штрафов. Наставил всюду видеокамер. В каждом цеху появились надсмотрщики, единственным занятием которых было ходить и смотреть, чтобы все непрерывно работали. Караваев отменил перекуры и вообще курение. Правда, и зарплату повысил, но если уж кто попадался на чём-то незаконном, у человека был один путь — за ворота. Наймём других, говорил в таких случаях Андрей Петрович. Вон их сколько по улице ходит, нищебродов.

Сам Караваев голодать перестал и даже забыл, как это бывает, когда в кармане у тебя нет денег. Теперь деньги всегда были, и он начал приобретать вкус к хорошей одежде, модным аксессуарам, постоянным поездкам на такси, обедам в ресторане и прочим удовольствиям, которые может себе позволить обеспеченный человек.

Андрей Петрович отрастил брюшко, стал ходить вразвалку, говорить медленно и веско, научился давить подчинённых взглядом. Должность обязывала, положение. Не будешь выглядеть серьёзно — пропадёшь, сожрут.

В общем, он стал таким, как все. Стал делать то же, что и все.

Только одно он всегда обходил стороной: других женщин. Тут принципы у него были твёрдые. Лидочка его законная жена, у них крепкая семья, изменять нельзя. Пусть знакомые руководящие работники развлекаются с продажными бабами, а он этого делать не будет. Просто не будет, и всё. Андрей Петрович относился к адюльтеру презрительно и не понимал тех, кто рассказывал о своих многочисленных победах. Морщился недовольно: к чему это? Что вам, семнадцать лет, что ли? Лучше бы о работе думали.

Но случилось так, что к ним в отдел кадров пришла работать совсем молоденькая двадцатилетняя девочка: худенькая, с прохладными северными веснушками на полупрозрачной коже, и серыми, в пол-лица глазами. Длинные пепельные волосы собраны сзади резинкой в простой хвост. Явно не заботится о своей внешности, о впечатлении, которое производит на мужчин. Вроде бы как даже забитая. Во всяком случае, при взгляде на эту тихую девушку Андрею Петровичу захотелось встать рядом с ней и защитить.

— Как ваша фамилия? — спросил её Караваев при первой встрече. Спросил немного резковато — девушка, сидевшая за компьютером, раскладывала пасьянс. Он вошёл в кабинет тихо и с полминуты стоял за её спиной, наблюдая, как своими удивительно длинными пальцами она передвигает по столу мышь и нажимает на кнопки.

Девушка мгновенно сжалась и пролепетала:

— Брусникина Анна.

— Что же вы, Анна, в рабочее время играете?

— У меня сейчас обед.

— Всё равно, нельзя использовать компьютерную технику не по назначению, — наставительно сказал Андрей Петрович. И счёл необходимым слегка сбавить тон: — А почему вы не в столовой, раз у вас обеденный перерыв?

— Мне не хочется.

— Напрасно. Вон вы какая. худенькая. Вам надо. питаться. Идите-ка в столовую.

И Анна, вздохнув, покорно отправилась обедать.

С тех пор Караваев стал чаще бывать в отделе кадров. Иногда говорил с Брусникиной, иногда просто наблюдал за работой всего женского персонала, а потом давал указания. Он старался никак не выделять Анну, не показывать свое истинное отношение к ней. Да и сам ещё не понимал, какое, собственно, у него к ней отношение.

Но отношение-то было. Караваев стал думать о ней, чем дальше, тем больше, и вскоре мог думать уже только о ней.

Тут произошло важное событие — привезли на завод новое итальянское оборудование: фрезерный станок с числовым программным управлением, который способен был обрабатывать металл аж в пяти плоскостях, и что-то там ещё умел очень нужное и современное. Пришлось заводу влезать в большие долги, но технический прогресс того требует. Зато, говорил директор в узком кругу приближённых, теперь выйдем на мировой уровень качества! Дело хорошее, кивали приближённые. А работать-то на нём сможем? Сможем, русский мужик во всём разберётся, уверенно бросал директор. У нас ведь такие орлы, что им эта Италия?

Ну и действительно, не в таком ещё разбирались.

Через неделю приехали итальянцы, чтобы руководить процессом установки новой машины. В контракте было записано, что без этого фирма ничего не гарантирует. Вот, мол, установим, как положено, а там уж эксплуатируйте.

Не хотелось платить лишних денег, но контракт. Да и итальянцев было всего двое. Сдюжим и эти расходы, зато потом.

Ох ты, а ведь никто из наших не владеет итальянским. Как общаться-то? Опять придётся всё самим, а деньги зря только потеряем.

Но итальянцы свободно говорили по-английски, ага, это уже лучше, английский мы как-нибудь осилим, хоть со словарём. И всё-таки нужен был человек, который мог понимать быструю и экспансивную английскую речь итальянцев.

Кинули клич по заводоуправлению — выяснилось, что оценки в дипломах у всех были хорошие, но практика себя оказала. Конфуз, однако. Итальянцев отправили ночевать в гостиницу, решив, что утро вечера мудренее. Завтра кого-нибудь найдём по родственникам и знакомым. Не хватало ещё на переводчика разоряться.

На следующий день в обед Андрей Петрович заметил, что Анна Брусникина спокойно щебечет с иностранцами в цеху, возле мёртвой пока громады станка, и все трое смеются.

— Аня, вы что же, английским владеете?

— Да, Андрей Петрович. У меня мама преподаватель.

— И вы всё понимаете, что они говорят? — Начальственный маразм уже успел оставить отпечатки пальцев на мозговых извилинах Караваева, и теперь соображал он туго. Иногда своим было труднее понять его, чем иностранцев.

— Ну конечно! Ничего сложного здесь нет.

— Тогда будете переводчицей. А то не сладить нам с ними.

— Андрей Петрович, а вдруг я что-нибудь напутаю?..

— Не напутаете. Вместе разберёмся, — сказал Караваев и по-отечески положил руку на её плечо.

С того момента, как он к ней прикоснулся, как почувствовал под тканью кофточки тонкую, хрупкую кость её ключицы, он понял, что обречён. Он пропал, обратного хода нет. С ним начало происходить что-то такое, над чем он был абсолютно не властен. Он словно в космос воспарил, в высокое безвоздушное пространство над землёй, и висел там неподвижно в темноте, среди звёзд, а в груди его был только расширяющийся шар восторга. И долго его не сдержать. «Пропал, пропал!.. Ну, вот и хорошо.»

Анна Брусникина оказалась очень толковым помощником. С ней работы по установке и наладке станка пошли быстро. Итальянцы, конечно, заигрывали, флиртовали с ней, особенно Паоло, тот, который моложе и кудрявее. Это было понятно всем вокруг даже и без перевода. Наши мужики посмеивались и подкалывали Анну, она смущалась. Итальянцы не понимали, но догадывались, над чем похохатывают слесаря. В общем, атмосфера вокруг установки нового станка сложилась добродушная, работалось легко, без напряга, а в таком случае всегда всё получается, как надо.

Только Андрей Петрович неожиданно помрачнел. А ну как этот Паоло сманит, увезет Аннушку от него в Италию?! Что ему тогда делать?

А что тебе, собственно, делать, спрашивал внутри него кто-то отвратительно трезвый, ещё не перевёрнутый безумной любовной волной. Причём тут ты? Она молодая девчонка, и пусть устраивает свою личную жизнь как угодно. В Италию, значит, в Италию. Может, оно и к лучшему, тебе же спокойнее будет — там всё-таки цивилизация. Не на тебя ли, козла пожилого, должна она променять своё счастье? Нет, конечно, не должна.

Мрачное состояние Андрея Петровича не прошло мимо внимания коллектива. Давно уже не была секретом и влюблённость Караваева. Лишь он один не знал, что об этом знают все. Даже его жена знала. Но почему-то не спешила устроить Андрею Петровичу шикарный праздничный скандал — возможно, с истерикой и битьём посуды.

И как-то раз старый слесарь Панкратов сказал ему:

— Что грустишь, Петрович? Боишься, уведут девку итальянцы? Да, такого кадра заводу терять нельзя.

И подмигнул.

Андрей Петрович уставился на него остолопьим взглядом, вдруг страшно покраснел и убежал к себе в кабинет.

Следующим утром на доске приказов и распоряжений появился выговор со строгим предупреждением Брусникиной Анне за нарушение трудовой дисциплины. Пару раз она опаздывала на смену и раза три отпрашивалась пораньше, статистические данные с электронных пропусков были постоянно под рукой Караваева. Он мог наказать кого угодно и по любой причине. Вот и воспользовался. А что ему было делать? Он защищал её как мог, как умел.

Брусникина стояла возле итальянцев некрасивая, прибитая. Спецовка сегодня выглядела на ней, словно застиранный больничный халат на пациентке, которая уже несколько месяцев лежит в больнице и редко выходит гулять. А ведь ещё вчера казалось, что спецовка ей идёт и даже выгодно подчёркивает фигуру.

— За что, Андрей Петрович? — спросила Анна, когда они остались вдвоём. — Ведь я тогда отпрашивалась. а опаздывала, так транспорт у нас ходит плохо. Мне далеко ездить. Вы же знаете.

— Транспорт — не оправдание, — по привычке отрубил Караваев, и тут же спохватился. — Вы, Аня, не обращайте на всё это внимания. Я на вас не сержусь. Даже наоборот.

Если раньше кто-то на заводе ещё мог сомневаться, что Караваев влюблен в Аню Брусникину, то теперь всё стало совершенно ясно. Андрей Петрович словно подписал публичное чистосердечное признание. Хотел одного, получилось другое. Ну да что уж, бывает. Простительно. Тем более, он даже и в мыслях не смел вступить с ней в настоящие, близкие отношения. Всё это с его стороны было чисто платонически, эфемерно.

Любовь делает мужчину немного идиотом.

Караваев взял больничный. Он чувствовал, что впервые в жизни впадает в депрессию. Утром жена молча, не глядя на него, уходила на работу, а он слонялся по квартире, не зная, чем себя занять.

Доброхоты просветили Анну насчет этой нелепой ситуации. Она сначала не могла поверить, но её живо убедили. Все доказательства были налицо. Так что, когда Андрей Петрович позвонил ей и предложил вечером встретиться в кафе, она согласилась быстро, с пониманием. Ей было любопытно, страшно и смешно. Ничего такого позволять она Андрею Петровичу не собиралась, но ей просто интересно было, как это всё в жизни бывает по-настоящему.

Караваев протянул ей меню.

— Выбирайте, Аня. Я буду только кофе.

Брусникина заказала сладости. Они сидели друг напротив друга, Андрей Петрович несколько раз хотел сказать что-то значительное и грустное. но только отмалчивался. Ему и в самом деле было грустно, о чём тут говорить.

Ни к селу ни к городу вспомнилось, как его недавно почивший дядя за несколько месяцев до смерти слезливо просил завести на будущих похоронах песню Надежды Кадышевой «Течёт ручей, бежит ручей». Не завели, забыли, да и похороны теперь тихие, без музыки, тем более такой. Жалко дядю. Что ему этот «Ручей»?.. Надо бы сходить на кладбище хоть с телефоном, включить песню, исполнить долг.

Анна с удовольствием лакомилась пирожными.

— Ешьте, ешьте, милая. И простите меня за эту глупость. не хотел.

— Андрей Петрович, но я в самом деле из-за транспорта опоздала.

— Да бог с ним, с этим транспортом. Ну, что вы намерены делать дальше? Этот Паоло — он кто, что? Серьёзный человек, как вы думаете?

— Да он такой смешной, весёлый, Андрей Петрович.

— Инженер-наладчик, зарабатывает очень хорошо. Надо вам к нему присмотреться повнимательнее.

— Да ну его, он глупый, все шутки — ниже пояса.

— Итальянцы… Зато религиозны, ценят семью.

— Да ну вас, Андрей Петрович!..

Дверь кафешки распахнулась, показалась спина Лидии Караваевой. Жена Андрея Петровича силой тащила за руку какого-то молодого человека. Караваев вскочил, чтобы помочь ей, защитить. но этого не требовалось.

— Что ты какой робкий, с женщинами надо быть смелее!.. — говорила Лидия Сергеевна и, подобно паучихе, подтягивала жертву к себе поближе.

Почувствовав что-то спиной, она повернулась и увидела Андрея Петровича. Мгновенно оценив ситуацию, отпустила руку паренька и обшарила взглядом зал. Опознала Анну Брусникину, и всё ей стало ясно.

— Ах ты!.. — задохнулась она.

— Я, — сказал Караваев. — Я. Не шуми, дома поговорим.

— Поговорим!! — с предвкушением согласилась Лидия Сергеевна.

В тот вечер у их соседей случился настоящий праздник. Давненько они такого не видели и не слышали. Сначала десять минут женщина беспрерывно ругалась и била посуду. Потом упал шкаф. Тогда возвысил голос мужчина. По квартире несколько раз пробежали в разных направлениях. Мужчина что-то яростно прорычал, женщина завизжала предсмертным визгом. Тут приехала милиция, их разняли.

Караваевы неделю не показывались на работе, а когда показались, то это были абсолютно те же самые Караваевы, что и прежде, без всяких изменений, разве только Лидия Сергеевна покрасила волосы в странный морковный цвет, какого на самом деле не бывает. Скоро корпоратив.

На сцене в Красном уголке стоял длинный стол, за ним уместилось руководство завода в полном составе, некоторые с жёнами, в том числе и Андрей Петрович. Отмечали завершение установки итальянского оборудования. Говорили положенные речи. Действительно важное для завода дело, успешное. Лишь бы заработало оно теперь.

Народ с удовольствием выискивал на лицах Андрея Петровича и Лидии Сергеевны следы недавнего скандала, но следов не было. И ладно. Всё равно все знают. Завод — большая семья, здесь ничего не утаишь. Никто не будет их осуждать, мало ли что в жизни бывает.

Тем более, Аня Брусникина уволилась по собственному желанию и, прошёл слух, вместе с кучерявым Паоло уехала в Неаполь. Значит, дело прошлое.

— А теперь слово имеет Андрей Петрович Караваев!

Караваев встал и огляделся. Родные лица в зале… столько лет прошло… столько лет на производстве…

Ну, давай же, Петрович, не робей!

— Друзья! — сказал он. И трудно сглотнул. — Друзья!..

Он посмотрел на сидевших рядом с ним, увидел победно горящий транспарант морковных волос жены. Внезапно ему стало дурно от этого вида.

— Товарищи! — сказал он. — Товарищи…

В зале прошел тихий шелест.

— Простите меня, грешного, — сказал Караваев и опустился на колени. — Простите меня, люди добрые! — он поклонился, ударив лбом в пол. — Я виноват! Простите, если можете. Простите, люди добрые! Я виноват.

После того случая ему пришлось уволиться с завода. А Лидия Сергеевна осталась, с ней ничего не сделалось, тем более что она прекрасно знала: стыд глаза не выест, через полгода об этом нелепом случае забудут, а хорошие работники нужны во все времена. Так оно и вышло.

Теперь Лидия Сергеевна была кормильцем, приходила с работы слегка недовольная, и Андрей Петрович предпочитал проводить всё больше времени на даче, вдали от неё. Но иногда им удавалось и поговорить.

— Что-то с нами не так, Лида.

— Что? По-моему, всё прекрасно.

— Что-то не так. Одного не пойму, когда же всё пошло под откос.

— Не выдумывай, дорогуша.

— Нет, Лидочка. Как-то мы странно и неправильно живём с тобой.

— Перестань, Андрей, у меня от твоих выкрутасов давление поднимается! Лучше бы работу себе нашёл какую-нибудь! А то сидит на моей шее, ножки свесив!..

— Ладно, ладно. ничего.

Вскоре он окончательно сгинул в дачную жизнь.

На заводе действительно забылся этот нелепый случай. Всё пошло по-прежнему. Назначили другого зама по кадрам, и он ещё сильнее завернул гайки. Коллектив обновился. До Караваевых никому не было дела, и только удивительная причёска Лидии Сергеевны сохранилась на несколько предпенсионных лет, как знамя победы неизвестно над кем или чем.

Ничто в этом мире

Рассказ для небольшого фильма

— А какое это дерево? — спросила Ольга.

— Хурма.

— А это?

— Это мандарин.

— Точно?

— Да, — сказал Борис. — Точно мандарин.

— А вот это лавр, я знаю сама. Хочешь, сплету тебе роскошный лавровый венок?

— Нет, я пока не совершил ничего такого… Но надо предложить Пехтереву. Ему, кажется, этого очень не хватает.

Они приглушённо засмеялись.

— Квартирная хозяйка уже предлагала насушить мне мешок лаврушки, — сказала Ольга. — Хватит на пятилетку вперёд.

— Просто она чувствует свою вину за плохую погоду. Третий день дождь, не искупаешься, не позагораешь. Вот тебе и Понт Эвксинский. А деньги-то за комнату мы платим исправно.

— И чем она может тут помочь? Позвать Мгангу? Разогнать тучи волшебной метлой?

— Все бабы ведьмы, давно известно.

Получив локтем в бок, Борис исправился:

— Имею в виду — старухи.

Дождь, словно подслушав разговор, ещё сильнее стал бить в покатую железную крышу столовой. По бетонированной тропинке сада побежал извилистый ручей. Обедали уже больше часа, спешить совершенно некуда. В комнате сидеть надоело.

По крыше ударило что-то твердое, словно с небес прилетела одинокая здоровенная градина, шумно прокатилась и упала в сад.

— Хурма, — сказал Борис. — Незрелая хурма.

— А похоже на метеорит. И уже ведь не первый раз. Интересно, сколько же плодов этой самой хурмы доживает до января?

— Не бойся, в январе купим, сколько надо, — сказал Борис.

Ольга промолчала.

— Если захочешь, — добавил он.

В крышу снова что-то ударило и с громом прокатилось вниз.

— Хур-мо-пад, — пробормотала Ольга и устало затянулась дымом. — Господи, хоть бы на море сходить. может, дождь перестанет.

Борис встал, поднялся по лестнице в комнату на втором этаже и вскоре вернулся с большим пляжным зонтом.

— Пошли.

Ещё издалека стало ясно, что на море волна. Ветра не было совсем, а вот волна откуда-то была — не то чтобы слишком сильная, вовсе не штормовая, но о купании на сегодня, да и завтра, пожалуй, можно забыть. Валы появлялись метрах в ста от берега, надвигались тяжело, вырастая из глубины, страшные в своём неуклонном стремлении разрушать, и на высшей точке, пенясь, падали в камни, словно сражённые пулей солдаты в атаке, которые ещё не знают о том, что они убиты.

— Море бьёт копытом, — сказал Борис.

Он воткнул зонтик в холодную гальку и присел под ним на корточки.

На пляже было пусто, только несколько мальчишек от нечего делать кидали камнями в лениво качающийся на волнах буёк. Мелкий дождь им был не страшен. Камни ложились рядом с буйком, который продолжал неторопливо, словно посмеиваясь над мальчишками, вздыматься и нырять.

Ольга, закутанная в лёгкий плащ, встала на большой прибрежный валун, и к её ногам тут же поползла солёная морская пена.

— Не двигайся, — сказал Борис.

Он сделал несколько чёрно-белых снимков и несколько цветных.

— Ну как? — крикнула Ольга, оборачиваясь к нему. Море за её спиной, как и сто тысяч лет назад, катило валы.

— Отлично. Очень здорово получилось. Мне кажется, это самые лучшие из всех… здесь, конечно, нужен Пракситель. Хочешь посмотреть?

— Да ладно, потом. Пришлёшь мне по интернету.

Он стоял, сжимая в руках фотоаппарат, и смотрел на неё, щурясь от мелкого дождя.

— Как хочешь, — сказал он наконец.

Ольга влезла под зонт уже озябшая и раздражённая.

— Хочу домой. Что это за отдых? В комнате целый день сидеть? На что смотреть? Даже телевизора нет. Благодарю покорно. И на экскурсию не выберешься. Фу ты, господи! Лучше бы я никуда не ездила совсем.

Борис поднял камень, прицелился в буёк, но кидать не стал.

— Чего же поехала-то?

— А не знаю. Зря поехала. Я думала, мы с тобой встретимся, как тогда. и всё будет так же.

— Ну и что тебе не так?

— Ты мне не так. Море это не так. Всё мне не так.

— Да, заметно, — сказал он и опять прицелился в буёк.

— Ты в этот раз какой-то скучный. Погода плохая. Соседи — идиоты. Завтра уеду, если ничего не изменится.

— Что может измениться? Море? оно всегда гостеприимное. Только погода, — сказал Борис. — Но погода для тебя — меньшее из зол. Я-то не изменюсь, да и соседи вряд ли.

— Ну и очень плохо.

Борис сделал плавное движение рукой, как бы собираясь бросить камень, но не бросил. И потом ещё раз повторил это движение.

— Ну, кидай уже, что ли!

Он улыбнулся Ольге одним ртом.

— Ты стала ядовита, как медуза. И всё время чего-то требуешь. Развлекайте её, видите ли.

— Да, я — женщина, и меня нужно развлекать!

— Я ж тебя сколько раз вечером на дискотеку звал. Сама не хочешь.

— Смотреть на эти пьяные рожи?..

— Почему — пьяные рожи? Обычные отдыхающие люди.

— Благодарю покорно, — повторила Ольга.

— Можно поехать в аквапарк. А вообще, совсем не обязательно куда-то ездить. Комната в нашем распоряжении. Давай вернёмся туда и займёмся любимым делом, — сказал Борис, беря её за руку. — Я помню тебя совсем другой.

Ольга вырвала руку и отвернулась:

— Спасибо, что-то сегодня не хочется.

Борис взглянул на неё неторопливо, спокойно. Он уже знал всё, что будет дальше. Ничего не изменишь.

— Пойдём домой, — сказал он. — Пехтерев обещал сегодня прочитать новую главу.

— Опять слушать этот бред?

— Всё развлечение, — сказал Борис, вытаскивая зонтик из гальки. Ольга осталась сидеть, обняв руками колени.

— Ты не идёшь?

Она взглянула на него снизу вверх с какой-то жалобной весёлостью.

— Знаешь, я, наверное, замуж выхожу.

Борис медленно сложил зонт, убрал в сумку покрывало.

— Ты решила это только сейчас?

— Да.

— Хорошо.

— Что хорошо-то?

— А дело в том, что я тоже, наверное, женюсь.

— Не ври. Ты это только сейчас придумал. Даже не знаю зачем: или чтобы отомстить, или чтобы мне не было больно с тобой расставаться.

— Да тебе уже и не больно.

— Так ты врёшь насчет женитьбы?

— Женюсь, если она согласится.

— Что за женщина-то? — с ревнивым интересом спросила Ольга. — Красивая, молодая?

— Да просто женщина. Неважно. Я ведь у тебя не спрашиваю.

— А ты спроси, я отвечу.

— Зачем мне? Обойдусь.

Ольга резко встала и поморщилась от боли в отсиженных ногах.

— Ну вот и прекрасно. Всё выяснилось. Вечером я уезжаю. А сейчас пойдём слушать Пехтерева.

— Пойдём.

Они неторопливо двинулись с пляжа. Отошли шагов двадцать, когда Борис, что-то вспомнив, повернулся и, почти не глядя, бросил камень. Со звонким щелчком он отскочил от твёрдой пластмассовой поверхности буйка, и мальчишки восторженно завопили.

— Ишь ты, снайпер, — проворчала Ольга.

Пехтерев приехал на пару дней раньше.

Борис с чемоданом стоял в тени дома и ждал хозяйку, и тут из ванной вышел какой-то человек в длинных и широких семейных трусах.

— Василий Иванович Пехтерев. Самобытный русский писатель, член творческого союза, автор восьми книг прозы и трёх поэтических сборников! — представился он, пожимая руку Борису и испытующе глядя ему прямо в глаза своей полуседой бородкой. Он был невысок, толст, благостен на вид.

— Вот это да! — сказал Борис с неподдельным восхищением. Он даже забыл представиться в ответ. — Самобытный русский писатель. Где бы добыть ваши книжки?

— А я подарю, подарю! — радостно вскинулся Пехтерев и побежал к себе в комнату, подтягивая трусы.

Оказалось, он привез две пачки своих книг, чтобы раздаривать направо и налево. «Пусть народ знает Пехтерева! Его надо знать!»

Пока он бегал за книжками, Борис обнял Ольгу, возвращавшуюся с моря. День был солнечный, великолепный, морской. Ольга повязала на бедра легкое голубое парео и шла под широкополой соломенной шляпой, слегка усталая и разомлевшая от солнца. Её хотелось немедленно взять на руки, отнести в комнату и любить. Она отдавалась бы безропотно и бессильно, и это только ещё больше возбуждало бы его.

Он поцеловал Ольгу, взял её руку в свою.

— Ну, как ты?..

— Хорошо.

— Я скучал.

— Я тоже.

Он отступил на шаг, но руку её не выпустил.

— Ты ещё лучше, чем тогда.

Она улыбнулась.

— Ну и где твоя. наша комната? — поправился он.

— Там же, где и раньше.

— Отлично. Отлично.

Он смотрел на неё и не мог насмотреться. Два года прошло. Снова обнял. В это время появился Пехтерев с книжкой в руках. Обомлел в отдалении. Несколько секунд смотрел на Ольгу и Бориса, потом резко развернулся и ушёл.

Теперь он старался не здороваться с Борисом, прошмыгивал мимо него по утрам на пляж — грузный бородатый гном с полотенцем на плече — а если уж не было никакой возможности избежать встречи, то бурчал себе под нос что-то невнятное.

— Он за мной ухаживал два дня, — тихо сказала Ольга.

— Ну, понятно, — усмехнулся Борис. — Ты, конечно, позволяла ему это.

— Я же женщина.

Так Борис и остался в неведении относительно произведений Пехтерева.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы совсем. Василий Иванович установил традицию читать по вечерам вслух на кухне, когда отдыхающие собирались ужинать. Так что волей-неволей, главу за главой, они должны были внимать исполнению его новоизданного романа, который назывался «Ширь родины моей». За две недели писатель рассчитывал управиться. Посидев так пару вечеров, Борис решился на крайний шаг: хотя квартирная хозяйка и была недовольна, но ужинать он стал у себя в комнате.

Ольге произведение Пехтерева поначалу нравилось, и она ссорилась с Борисом.

— Ну почему ты не хочешь его послушать? Это же так интересно, жизненно. быт провинциальных проституток. в конце концов, со многими ли писателями ты был знаком в своей жизни, чтоб вот так открыто пренебрегать им?

Борис валялся на кровати, скрестив обгорелые руки на груди и улыбаясь в потолок. Он намазался кремом от ожогов, но знал, что ночка будет беспокойная. Перележал сегодня на солнце.

— Вот я врач, но я же не заставляю его выслушивать все подробности своих операций. Не рассказываю о том, что находится в человеческих кишках или в желудке. А он рассказывает, да ещё и с удовольствием. Патриот, прости Господи. Поёт вслух и ничего вокруг не слышит, кроме себя, как глухарь на току. Ширь моих просторов, понимаешь.

— Ширь родины моей.

— Ну да, именно. Хоть бы вслух-то, при людях, постеснялся. тоже мне, Гомер. ты вот скажи, откуда он это знает? Все эти подробности? Не иначе, заказывает девочек постоянно. Борода седая, а всё туда же.

Кстати, Ольга как-то на кухне обронила, что бороды ей не нравятся, в них есть что-то невыносимо мерзкое. Пехтерев это случайно услышал. На следующее утро писатель появился без бороды, странно изменившийся. Вместе с бородой куда-то исчезла и его русскость, самобытность… Стал довольно нестарым ещё, гадким мужичонкой. Прежними остались только его длинные семейные трусы.

— Да он ради тебя готов на многое! — сказал изумлённый Борис.

Ольга подмигнула: да, я такая.

Ещё через пару вечеров и Ольге надоели литературные чтения. И хотя Пехтерев настойчиво просил её остаться, она уходила, ссылаясь на головную боль. В комнате ждал Борис. Они ложились в постель и больше не теряли времени даром.

Поезд пришёл по расписанию, ни минутой раньше, ни минутой позже. Борис подсадил Ольгу, подал ей вещи. Его лицо всё это время — и пока они шли на станцию, и пока ждали поезда — оставалось почти бесстрастным.

— Ты как будто рад, что я уезжаю.

— Нет. Но у меня такое чувство, будто мы были женаты с тобой лет пять, и не очень-то счастливо. А теперь вот развелись и вздохнули с облегчением.

— Как хорошо, что этого не произошло в действительности!

— А мне жаль.

— Правда? Действительно жалеешь?

— Да. Но что это может изменить?..

Она замешкалась на ступеньке.

— На самом деле всё ещё можно изменить.

— Тогда не уезжай, — просто сказал он.

Она стояла наверху. Секунды шли. И вдруг поезд совершенно бесшумно тронулся с места.

— Нет. Уже поздно! — крикнула Ольга, махнула рукой и пошла в своё купе.

— Вот так, дорогая, — вздохнул Борис. Он видел в плывущие мимо окна, как Ольга идет по вагону, пронизывая его насквозь и оставаясь при этом на одном месте. Она искоса взглянула на него, снова махнула рукой: иди, иди, нечего стоять! Всё уже кончилось.

Но он ещё долго стоял и смотрел, пока поезд весь не протянулся мимо него и не скрылся за поворотом.

— Ширь родины моей, — пробормотал Борис.

— Эй, дорогой, купи пальму! — сказал ему в спину местный житель, сидящий под пальмой и обмахивающийся небольшим деревянным веером.

— Эту? — спросил Борис, кивнув на дерево.

— Нет, дорогой, чуть поменьше.

Пальмочки были рассажены у него по горшкам, как малые дети.

— Выбирай любую. Будет расти у тебя дома и напоминать о солнечном юге.

— А это мысль, — оживился Борис. — Только не сейчас. Буду уезжать — куплю обязательно.

— Договорились, приходи.

Они познакомились здесь два года назад. Борис приехал один и снял комнату на втором этаже, ту самую, из которой уехала сегодня Ольга.

Сначала ему было здесь всё интересно, потому что он первый раз попал на солнечный юг.

Он бродил пешком по посёлку, лежащему на горах, дивился местным растениям, долго сидел у дороги и смотрел с высоты на море. Близко к нему, впрочем, не особо стремился. Море было грязное. Несколько раз в день он ходил на маленький местный рынок пить пиво, вино или чачу. Он прекрасно знал, что и вино тут ненастоящее, и чача бог знает какая, но послушно пил всё это, отвечая широкой улыбкой на фальшивые улыбки торговцев. А на пляже обязательно брал у разносчиков свежайшую чурчхелу, беляши или сахарные кольца. И несколько раз съездил на какие-то левые экскурсии.

Просто ему нравилось чувствовать себя колонизатором. Забытое чувство, не посещавшее его уже лет двадцать, с тех самых пор, как он отслужил в Венгрии.

Однажды он вернулся с моря и сразу направился в душ, чтобы смыть с себя песок. Кабинка была за кухней. Легкий ветер трепал пластиковую занавеску душевой и норовил откинуть её в сторону. Впрочем, на это никто не обращал внимания — кабинка была развёрнута в сторону соседнего дома, и видеть её могли лишь обитатели чердака, где пока никто не жил.

Борис снял плавки, намылил голову и с закрытыми глазами стал напевать-насвистывать развесёлую местную песенку, намертво застрявшую в памяти: «Адлер-Сочи для меня — это райская земля, это небо, это море, это солнце для тебя.» Тёплая вода бежала по его голове и спине. Когда он смыл пену и открыл глаза, обнаружилось вдруг, что занавеску ветром закинуло за косяк, а на балкончике того самого чердака стоит молодая женщина в оранжевом купальнике, курит сигарету и с интересом разглядывает Бориса. Женщина была с тёмными волосами, змеившимися по плечам и спине, довольно стройная, только бёдра у нее были слегка тяжеловесные, и очень маленькая грудь. Псевдо-древнегреческий типаж, который ему всегда так нравился.

— Что это за песня? — спросила она. — Я такой не слышала.

— Услышите ещё, — сказал Борис, поправляя занавеску. — На всех дискотеках черноморского побережья Кавказа. Успеет надоесть. Замучает. Я уже несколько дней не могу от неё избавиться. Сидит в голове, хоть ты что.

— Интересно, — сказала женщина. — Хотелось бы послушать. Составите мне компанию на дискотеке?

— Да я своё оттанцевал. к тому же мы пока незнакомы, и вряд ли я могу давать такие обещания. Здесь каждый сам за себя.

— Ну, — сказала женщина, — я о вас уже многое узнала. И зовут меня Ольга.

— Очень приятно, — сказал он, выбираясь из кабинки. — Борис.

— А в плавках вы тоже неплохо смотритесь.

— Они придали мне какое-то иное качество?

— Точно не знаю. Сейчас, по крайней мере, с вами можно разговаривать серьёзно. А абсолютно голый человек смешон.

— Давайте вы снимете свой купальник, — сказал Борис, — и я подумаю над этим утверждением.

— Надо мной и так все смеются. Мы не будем никуда спешить, — сказала Ольга.

Ещё в этот раз здесь жила Ксень Лексевна, старушка лет 65, маленькая, смуглая, твёрдая, как лесной орешек, абсолютно здоровая и радостная. Кто она была в неморской жизни, чем занималась, откуда брала деньги — этого ничего не было известно. Сама о себе она говорила так: «Я всю жизнь работаю ангелом-хранителем!» Один глаз у неё был стеклянный, вставной, и чаще всего она ходила в тёмных очках, но иногда для разнообразия надевала чёрную пиратскую повязку. Это как-то было связано с перепадами её настроения: хорошее настроение — очки, плохое — повязка. Она приехала на целое лето. Поднималась рано утром, делала зарядку в саду, среди зелёных лавров: махала руками, ногами, с хрустом вертела шеей. Совершала резкие, четкие движения каратиста, что совсем не вязалось с её возрастом и полом. Потом шла в душ, чистила зубы и лишь после этого закуривала первую сигарету. И продолжала дымить весь день, без перерывов. Она вовсе не была поклонником здорового образа жизни. На кухне приставала ко всем с вечным предложением выпить. Большинство её рассказов из жизни сводились к тому, как, с кем и сколько она пила, и какие происходили при этом истории. «А какое тут вино прекрасное!» Квартирная хозяйка ругалась и убеждала Ксень Лексевну не покупать на рынке ничего, но бесполезно. Та уходила на море, прихватив с собой полуторалитровую пластиковую бутылку с разливным вином, преспокойно загорала на пляже топлесс. Фигура у неё была точёная. Ближе к вечеру старушка обычно бывала уже здорово навеселе и немало крови портила Пехтереву своими комментариями, когда он читал очередную главу романа.

— Ну что ты мне рассказываешь такую чушь? Да разве в жизни бывает, как ты тут пишешь, Пехтерев? Ты жизни-то не видал, не знаешь совсем. Вот ты пишешь, что двое бандитов целых полдня копают могилу, а почва, сам же перед этим упомянул, песчаная. Ты хоть какое-нибудь представление имеешь об этом, писатель? Да они бы за полчаса управились.

— Ксения Алексеевна, вы у нас что, литературовед, критик? Фурия какая-то, гарпия, честное слово. Ну, помолчите же, ради Бога, посидите спокойно. Иначе я больше не позволю вам присутствовать на чтениях.

— А кто спрашивает твоего позволения, Пехтерев? — грубо обрывала его фурия. — Кухня общая, я имею право здесь сидеть, не хочешь — не читай. И вообще, чем слушать такую ерунду, ребята, лучше бы взяли и выпили вина!

Иногда с ней соглашались и пили вино, испросив всё-таки разрешения у Пехтерева. Тот, фыркая, удалялся в свою комнату. Было по его виду совершенно ясно, что больше никогда, никогда. но следующим вечером раньше всех он приходил на кухню с книжкой и нетерпеливо ждал слушателей.

К Борису и Ольге Ксень Лексевна сразу почувствовала какую-то трепетную нежность, разговаривала с ними ласково, будто с малыми детьми. «Какие же вы красивые, ребятки! Какие молодые! Как вы любите друг друга! Так и надо! Молодцы!» Ольга часто беседовала с ней о чём-то. При появлении Бориса женщины замолкали или просто меняли тему разговора. Из этого Борис сделал вывод, что говорили о нём.

— Забавная старушка, — сказала как-то Ольга, лежа в кровати после обеда, — милая. Она могла бы быть моей старшей сестрой. Лет так на тридцать помоложе.

— Не знаю, — сказал Борис. — По-моему, жизнь у неё была не сахар. Скорее всего, она служила следователем где-нибудь в военной прокуратуре. А может, и чего похуже. Легко могу представить её в подвале с пистолетом, приставленным к чьему-то затылку. Сейчас замаливает грехи и наверстывает упущенное время. Страшусь я этой старушки, честное слово.

Ольга сначала онемела, а потом тихо проорала Борису в лицо:

— Знаешь, милый, с таким направлением мыслей однажды ты проснёшься мёртвым!

Борис даже опешил слегка, и тут же выправился:

— Если честно, однажды каждый человек проснётся мёртвым. Поверь, я видел такое много раз.

— Но с тобой это случится значительно быстрее, чем с другими!

— Поживём — увидим.

— Вот что ты всё время строишь из себя, скажи? Я понимаю, ты врач, профессия накладывает на тебя отпечаток. Ты стараешься быть циничным, критичным, хладнокровным. Стараешься ничему не удивляться, выглядеть этаким эстетствующим интеллигентом. а что ты вообще в жизни сделал, чтобы иметь право так себя вести? Совершил какие-то подвиги, получил ордена и медали?..

— Нет, я просто работал. Мало работал, надо гораздо больше. Сам постоянно думаю об этом. Надо работать больше… Я должен совершить какое-то деяние, понимаешь? Меня долго воспитывали, учили, я принял это как должное. Я полон сил. Мне нужно вложить свою силу в какое-то дело или же навек остаться бездеятельным. Впрочем, это лирика. А если я такой плохой, зачем ты хочешь быть со мной?..

— Уже не уверена, что хочу.

Борис лёг, заложив руки за голову, уставился в потолок.

— И что я могу с этим поделать? Как врач, рекомендую тебе, пожалуй, проверить печень. Нет, серьёзно. Ты в этот раз слишком рьяно воспитываешь меня. Конечно, учительская профессия накладывает на тебя определённый отпечаток. но всё это ни к чему. Поздно уже. Поздно.

А однажды к ним залезли воры. Борис всегда запирал входную дверь на ночь и ещё задвигал её стулом — квартирная хозяйка говорила, что воровство и даже грабежи в посёлке не редкость, особенно по ненастным ночам. В эту ночь как раз поливал дождь, на дворе стояла абсолютная тьма. Часа в два Борис вскочил с кровати, сам не зная отчего, и подошел к двери. Увидел, как ручка медленно опустилась, дверь тихо дрогнула пару раз.

— Стреляю без предупреждения! — рявкнул Борис и включил в комнате свет. Увидел, как мимо окна вниз метнулась гнутая тень, лестница загрохотала. Он открыл дверь и выглянул наружу. Человек с фонариком убегал по тропинке сада в сторону забора, запнулся, едва не упал. Через несколько секунд хлопнула дверца автомобиля, загорелись фары, и машина, резко вывернув и осветив несколько нижних крыш, начала спускаться под гору, а потом исчезла за соседним домом.

— Всё, теперь не поймать, — сказал Борис проснувшейся Ольге.

— А что здесь было? — она щурилась и никак не могла прийти в себя. К её щеке прилипла белая ниточка. Борис снял её губами.

— Разбойнички пошаливают.

— Какие разбойнички?

— Да спи, спи, уже всё хорошо.

Утром выяснилось: не так-то всё и хорошо. У Пехтерева украли чемодан с его книгами. Вот досталась ворам добыча. Василий Иванович долго горевал и стонал на кухне, пока Борис не заметил ему, что, в конце концов, книги ведь пошли в народ, это для писателя главное. А Ксень Лексевна предложила Пехтереву выпить на брудершафт; они выпили, поцеловались, потом ещё и ещё; в конце концов Пехтерев утешился, повеселел. С тех пор писатель и его фурия ходили на пляж загорать и купаться вместе. Они отчаянно спорили и ругались вдрызг каждый день. И оба получали от этого массу удовольствия. Пехтерев даже вновь начал отращивать бороду. Единственное, от чего он не мог отказаться — это от своих литературных чтений.

Впрочем, однажды в приступе откровенности (морская ли беспечная жизнь так подействовали на него), он стеснительно сказал:

— Если бы вы знали, Боря, какую бездарную ерундистику я пишу. это просто ужас.

«Знаю», — почти ляпнул Борис, да вовремя остановился. Писателям такое говорить нельзя.

А на следующий день после обеда Пехтерев, аккуратно промокнув рот салфеткой, сообщил:

— Вот задумал новый роман. Остросюжетный. Представьте: курорт, лето. Происходит ограбление. Среди отдыхающих находится популярнейший писатель. Он берётся за расследование, потому что милиция, разумеется, ничего не может раскрыть. Ну, тут будет игра интеллекта, погони, драки, любовь. может быть, даже секс. Как вам?

— Свежо, увлекательно, — сказал Борис. — Думаю, роман оторвут с руками.

— Мне уже не терпится начать. Соскучился по настоящей работе, если честно.

— Понимаю вас.

Борис вернулся к себе один. Делать ему было нечего. Но, в общем-то, было даже и неплохо, привычно. Посидел в комнате на кровати. В принципе, ещё не так поздно, можно сходить посмотреть закат. Потом рвануть на дискотеку. или просто пойти и заплыть как можно дальше. Понт Эвксинский. Навсегда.

Не хотелось. Он взял телефон, набрал номер.

— Лена, здравствуй. Это я. Да, на море. Один, один. Нормально. Погода? ничего. Загорел, да. Ну, в общем. да так, ничего интересного. Скукота. Пойти особо некуда, захолустье. Чувствую себя декабристом в ссылке. Как у тебя дела? Ага. ага. ага. понятно. понятно. Ну, ладно. Да нет, всё нормально. Я просто хотел тебе сказать. знаешь, у нас ничего не получится. Ты меня не жди. Нет. Да не в этом дело. Просто ничего не получится, и всё. Да. Да, я так решил. Так будет лучше всем. Прости. Всё, я не могу больше говорить. Давай, счастливо.

Борис положил трубку и судорожно зевнул. Начал собирать чемодан. Да особо и собирать-то было нечего. потом присел на кровать, тупо уставясь в стену.

В шкафчике у него ждала своего часа бутылка чачи, настоящей, купленной в горах. Он достал бутылку, налил себе полстакана. Хорошо пошло. Теплая, а хорошо. Вовремя. Добавил. Ещё добавил. Минут пятнадцать послонялся по комнате и упал на кровать, даже не позаботившись запереть дверь. Хорошо, ночь была тихая.

Прекрасным солнечным утром в саду Ксень Лексевна, как всегда, делала свои упражнения. Борис, хмурый, заспанный, смотрел на неё из окна, сунув руки в карманы. Первый день хорошая погода. и один.

— Доброе утро. Что, Боренька, уехала ваша красавица? — с придыханием спросила Ксень Лексевна, широко размахивая руками.

— Уехала. А мне ещё пять дней тут.

— Ничего, как уехала, так и вернётся.

— Вот это уж вряд ли.

— Надо просто подождать. Поймёт — и вернётся.

— Что ей надо понять? — заинтересовался Борис.

Старушка начала делать приседания, и колени у неё каждый раз сухо, пистолетно щёлкали.

— Хорошие люди не должны бросать друг друга. Она скоро поймёт, что на самом деле ей нужны только вы.

— Ну, Ксень Лексевна, разве это причина. люди обычно и так знают, что нужны друг другу. Но быть вместе их ничто в этом мире не заставит.

— Ерунда, заставить-то легко… Она умная девочка, вы очень похожи с ней, потому я и говорю. Кстати, Боря, какие планы у вас на сегодня?

— Да никаких. Все планы уже выполнил.

— Пойдёмте с нами на пляж. Вам сейчас вредно оставаться одному и хандрить. А вот если вы будете веселы, она это почувствует — и скорее вернётся.

— Интересная теория. Но что-то не очень хочется.

— Да не бойтесь вы, — сказала Ксень Лексевна. — Что вы какой пугливый. Не съем я вас.

— Я и не боюсь. Хорошо, пойдёмте. Мне всё равно.

— Вот и умничка. И Василий Иванович будет рад.

Втроём они шли по рынку — Ксень Лексевна хотела купить себе какие-то бусы — и вдруг увидели на ближайшем лотке книгу Пехтерева «Ширь родины моей». Томик уютно поместился среди чесалок, сувенирных кружек, тарелок, видеокассет, разнообразных детских игрушек (в основном почему-то устрашающего вида пластмассовых пистолетов) и остального никому не нужного южного барахла.

Пехтерев остолбенел. Борис осторожно взял его за локоть и сказал:

— Ничего, пусть продаётся.

Василий Иванович испуганно показал глазами на лотошницу:

— Воры.

— Ну что вы. Это просто продавец. Она ничего не знает.

— Вы думаете? Может, стоит позвать милицию?

— Глупости. Давайте лучше я куплю эту книгу, а вы подпишете — у меня ведь её так и нет.

Пехтерев быстро обрадовался. Борис заплатил за книгу, открыл её и протянул автору. Тот выхватил ручку и размашисто написал что-то внутри.

— Вот так. Пожалуйста, владейте, читайте.

— Спасибо, обязательно.

Ксень Лексевна, которая исчезла было в товарных развалах минут на десять, подошла к ним с новыми бусами на загорелой шее. Бусы были из морских раковин.

— Ну, как вам, мальчики?

— Красота! — сказал довольный Пехтерев.

— Правда, чудные? И совсем копеечные, надо же. — радовалась старушка. В руках у неё был ещё целый пакет с покупками. И оттуда уже высовывалось горлышко пластиковой бутылки с вином.

— Великолепно, — сказал Борис.

Внезапно ему захотелось оказаться дома. Даже не дома, а у себя на работе.

Но всё равно они пошли на пляж, купались там, загорали, пили вино. Борис прокатился на параплане с инструктором. Крикнул: «Поехали!» — и. все эти взлёты и падения. сверкающая морская даль. горы, деревья, дома. Он расслабленно висел и смотрел, как под его босыми ногами медленно идут морские волны. Солнце слепило, он сощурил глаза. На некоторое время вообще выпал из реальности. Испытывал ощущение дежа вю, как будто это уже происходило с ним, когда-то очень давно и не здесь.

— Всё! — сказал чернявый веселый инструктор. — Приехали. Или можно доплатить!

— Нет, хватит.

Он вернулся к тому месту, где загорали его старички. Василий Иванович мирно спал на правом боку, подтянув колени к животу. Надувной матрас под ним совсем расплющился. Ксень Лексевна помахала Борису рукой; она стояла возле самой воды, в солёной пене и говорила по мобильнику; он вроде бы расслышал: «Детка, ты вела себя как полная дура. Ты вела себя как просто баба. Я ненавижу баб, это величайшие предатели на свете, меня всегда изумляет та лёгкость, с которой они.» Борис улёгся на полотенце животом и потерял сознание.

Втроём они вернулись домой, усталые, квёлые, разошлись по своим комнатам. Никто даже обедать не собрался. Слишком жарко. Борис поднялся к себе, разделся догола и лёг на кровать. Коротко простонал, закрыл глаза. Старость не радость.

Открылась дверь и вошла Ольга с чемоданами.

— А я тебя уже целый час дожидаюсь. Ключа нет. Вот, в магазин пока ходила. На ужин сварю хинкали. Где ты так долго был?

Он лежал молча и смотрел на неё, не веря себе. Она поставила чемоданы на их прежнее место, выпрямилась, подняла руки к затылку. Тёмные волосы обрушились, зазмеились по её белым плечам.

— Смотри на меня.

Она расстегнула блузку и бросила её на свою кровать.

— Смотри на меня, милый.

Она сняла юбку, не отрывая от него взгляда — виноватого и вместе с тем вызывающего.

— У нас всё будет хорошо, милый. Мне никто не нужен, кроме тебя. Я без тебя умру. Это правда, я знаю. Смотри на меня.

Она сняла трусики, потом бюстгальтер, подошла к Борису, медленно склонилась над ним, так, что её длинные тёмные волосы поползли по его лицу, и легла сверху всем телом.

Это смерть моя пришла, подумал Борис. Так душно. так тяжко. он повернул голову и увидел всю эту сцену в зеркало, висевшее на стене. Никогда не был ханжой, но почему-то сейчас у него возникло чувство, что происходит нечто непристойное.

— У нас всё будет хорошо, правда ведь? — прошептала Ольга ему в ухо. — Скажи мне.

— Да, — сказал он в сторону, еле дыша, но привычно обнимая её. — Конечно, будет.

Проснулся, наверное, часа в четыре утра. Было ещё темно. Ольга спала рядом, с обиженно приоткрытым ртом, и тихо похрапывала.

Чемодан у него был уже давно собран. Он тихо оделся, осмотрелся, не забыл ли чего. Вроде ничего. Пальмочку вот купить не успел, жаль. В другой раз. Ах, да. Книга Пехтерева. Открыл её, в полутьме разобрал профессионально-неразборчивый почерк: «Хорошие люди должны быть вместе. На память от автора.» Затолкал томик в боковой карман чемодана. Будет, что почитать в автобусе.

Бесшумно открыл дверь, спустился во двор.

Оставалось только присесть на дорожку, согласно старому обычаю. Он зашел на кухню и сел за их с Ольгой столик. По крыше снова что-то бабахнуло и прокатилось. Хурма.

— А вы куда это направляетесь, Боренька?

Он вздрогнул и оглянулся. Позади него, за столиком в углу, сидела мрачная и решительная Ксень Лексевна. В этот раз на ней не было ни очков, ни чёрной пиратской повязки. Голый стеклянный глаз тускло и мёртво отблескивал в темноте.

— Беж-жать собрались, молодой человек, м-м?

На поверхности стола перед ней стоял высокий бокал с вином, и лежал большой чёрный пистолет устрашающего вида. Ксень Лексевна даже рукой его не касалась, но Борис почему-то был уверен, что она в любую секунду может выстрелить, не задумываясь.

Ничего смешного не было в этой ситуации. У него противно задрожали руки.

— Я. нет.

— Нет? Вот и прекрасно. — Ксень Лексевна протянула руку вперёд, словно раздумывая, что ей взять: бокал с вином или пистолет. Взяла бокал, отхлебнула. — Вот и идите обратно. Пока говорю по-хорошему. Ведь вы же не хотите, чтобы я с вами разговаривала по-плохому?

— Я. нет.

— Вот и прекрасно. Идите. Не бойтесь. В спину я не стреляю.

Борис с трудом встал и пошёл обратно в свою — их с Ольгой — комнату. Тяжело, как старик, поднялся по ступеням. Чемодан весил словно вдвое больше, чем пять минут назад.

— Ишь ты, бегун. Иди и люби! — проворчала вслед ему Ксень Лексевна, когда он уже не мог этого слышать. Она допила вино и бесшумно покинула свой пост.

В комнате Борис автоматически разделся и лёг рядом с Ольгой. Она вскинулась, сослепу пытаясь разглядеть его в темноте.

— Что такое? Что?

— Ничего. Спи. Уже всё хорошо.

Она тотчас снова захрапела, а он ещё долго лежал рядом, привычно закинув руки за голову. Не спалось. Было не плохо и не хорошо, а просто.

Теперь будем жить так, подумал он. Раньше жили по-другому, а теперь вот так. Судьба. В конце концов, у каждого своё деяние, свой подвиг. И — никаких сожалений. Никаких дурацких переживаний. начинается новая жизнь.

Он, наконец, с облегчением закрыл глаза.

По порядку

«Вы не любите кошек? Да вы их неправильно готовите!»

Пётр был человек положительный, сильный и добрый. Ему было двадцать пять лет, и он в своей жизни пальцем никого не тронул. Люди видели в нём пример, достойный подражания.

Пётр любил читать книги, в основном русскую классику, а телевизор смотрел редко. Он занимался бодибилдингом, но не для того, чтобы выступать на соревнованиях, а просто, чтобы чувствовать себя настоящим мужчиной. Работал он обычным менеджером в крупной фирме. На работе у него все было в полном порядке.

Жил Пётр в собственной однокомнатной квартире, доставшейся ему по наследству, и очень любил своё жилище, наполненное книгами и гантелями. Он проводил дома всё свободное время.

Пётр знал, что люди его уважают, он ценил это и уважал себя сам. Человек — это звучало для него гордо.

Да, звучало. Раньше. Несколько лет назад.

А последние два года Пётр больше не торопился с работы домой. Знал, что ничего хорошего там его не ждёт. И потому предпочитал выпить по дороге кружечку пива и пройтись по магазинам без намерения что-нибудь купить.

Раньше у него была привычка — приходить с работы, обедать и ложиться спать часа на три. Зато потом можно качаться и хоть до утра читать книги в тишине и одиночестве длинных ночей, и спать совсем не хочется.

Но теперь всё изменилось. Теперь он женат.

Жена его красива, глупа и истерична. До свадьбы ей как-то удавалось обводить Петра вокруг пальца. Она демонстрировала некоторые интеллектуальные запасы, хотя, как теперь он понимал, всё это стоило ей гигантских усилий. А после свадьбы необходимость в этом исчезла, и начался тихий кошмар. Перемена случилась почти мгновенно. Жена не дала ему ни секунды на привыкание.

Отец, бывало, говорил Петру: «Запомни, жена должна быть молодая, красивая и глупая. Когда жена постареет и поумнеет, разведись и возьми другую молодую, красивую и глупую. Ну а третью уже не бери, потому что она будет тебе изменять». Отец знал, что говорил — по этой части у него был богатый опыт.

Пётр вообще долго сомневался, жениться ли ему. Вроде бы она была красива и молода. и все же что-то его останавливало. Как человек педантичный, он составил целую анкету-вопросник специально для своей девушки. Это было что-то вроде последнего испытания для неё. Пройдёт или нет — от этого зависело будущее.

Девушка тогда посмотрела на него странными глазами и переспросила: «Анкета, да?» Пётр подтвердил: «Да, анкета». «А просто спросить у меня ты не мог?» Пётр пожал плечами. Тогда девушка, для каких-то своих целей упорно желавшая выйти за него, решительно взяла ручку и стала отвечать на вопросы. Вопросы там были разные. Такие, например:

— Что тебя не устраивает во мне как в человеке?

— Устраивает ли тебя моя зарплата?

— Что тебя не устраивает во мне как в любовнике?

— Устраивают ли тебя размеры моего достоинства? Вообще, это имеет для тебя какое-то значение?

— Какого, собственно, рожна тебе от меня надо? (Этот вопрос был главным, но Пётр, хоть и четко сформулировал его про себя, все же не решился включить его в список).

Девушка долго мучилась, честно отвечая по порядку на все изощрения Петра. Наверное, полдня убила. Анкета была не из самых маленьких. Пётр, кстати, заметил, что, отвечая на вопрос про размеры, девушка со слишком искренним негодованием в голосе заявила: конечно же, это для неё не имеет значения, был бы человек хороший, родство душ главнее. Значит, не устраивает, помрачнел он, значит, имеет; а вслух, впрочем, не высказался.

Последним оказался простой вопрос:

— Считаешь ли ты, что мы должны пожениться?

С ответом на этот вопрос девушка не задержалась, написала уверенно: «Да», и это решило её судьбу.

Так вот теперь она целыми вечерами смотрела по телевизору насквозь идиотские ток-шоу, от которых у Петра возникало желание спрятаться в ванной или хотя бы позвонить в соответствующие органы, чтобы это издевательство над психикой наконец запретили, потому что сколько же можно. Теперь, конечно, он не мог спать на диване после работы, ведь квартира у них была однокомнатная, а телевизор стоял прямо напротив.

Да и жена не поощряла эти его невинные затеи. Ей почему-то казалось диким, что он спит днём, а ночью читает. Она это ненавидела и всё время старалась помешать ему. «Что это ты тут разлёгся как старый дед?» Сгоняла с дивана, сделав звук погромче. Старалась найти ему какую-нибудь ненужную работу по дому, чтобы отнять время. Если Пётр пытался спорить — закатывала истерику с криком и слезами, а этого он никак не выносил и всегда бежал с поля боя. И в конце концов, как он ни был терпелив и спокоен, он тоже возненавидел её.

Иногда, если она шумела уж особенно громко, у него возникало желание выключить её, как телевизор, при помощи «лентяйки». Нажать этак красную кнопку — оп! — и изображения нет, и звук заглох. Навсегда. Повернуть экраном к стене, и пусть себе стоит тихонько, никому не мешая…

Петру стало совершенно ясно, что его брак был огромной ошибкой. Надо было брать умную. Ошибался батя. Хорошо ещё, что детей нет, жена с этим не торопилась, предпочитая как можно дольше «пожить для себя». Он лелеял тайные надежды на развод, но пока не торопился, потому что жизнь у него была хоть и неприятная, но кое-как привычная, а люди вообще избегают перемен.

Да и знал, что так просто она его не отпустит. Очень удобный мужичок со своей квартирой в хорошем районе, со средней зарплатой, покладистый, спокойный, почти не пьющий. Вол, который покорно и упрямо тащит тяжелый воз. Ей даже завидовали, и сама она понимала, что такие на дороге не валяются. Нет, не отпустит, вцепится своими наманикюренными когтями. В горло. До крови.

Тварь я дрожащая или право имею, спрашивал иногда Пётр сам себя. Но честного ответа на этот вопрос не предвиделось.

Вот и сегодня, только собрался прилечь отдохнуть (в конце концов, почему он не может отдохнуть после длинного трудового дня), жена выскочила из ванны, куда, как он надеялся, залегла надолго, и, небрежно прикрываясь полотенцем, накинулась на него:

— Опять разлёгся здесь, как бревно! Скоро совсем мхом зарастёшь, дед старый! Включил бы хоть телевизор посмотреть, как люди живут, а то валяется тут!.. Ты дома или не дома? Есть у меня муж или нет? А ну-ка выведи погулять Борьку!

И умчалась обратно в ванную, напоследок соблазнительно сверкнув голой попой.

Пётр со слипающимися от усталости глазами покорно встал и пошёл в прихожую одеваться.

Борька — старый, когда-то бывший чёрным, а теперь почти уже седой скотч-терьер — достался ему в приданое вместе с женой. В общем, это и было все её приданое. С виду милый песик, вызывавший на улице неизменное восхищение людей. «Ой, смотрите, какая собачка! А как эта порода называется? Я такую же хочу! Ой, ушки какие! Прелесть! И хвостик морковкой торчит!» И действительно, когда Борька, похожий на невысокую лохматую скамеечку, целеустремленным галопом двигался вдоль дороги, трудно было предположить в нём упрямую, трусливую и глупую скотину. Но он был именно упрямой, трусливой и глупой скотиной, ко всему прочему скотиной хитрой.

Если Борьке не нравилась еда, он мог из упрямства неподвижно простоять перед миской и полчаса, и час, и больше. Никакими силами нельзя было заставить его есть. Зато, выйдя после этого на улицу, гад обязательно нажирался какого-нибудь дерьма. Он выхватывал из травы старую гнилую кость, мгновенно улепётывал с нею на безопасное расстояние и там обгладывал. Даже под угрозой наказания он не бросал тухлятину, а напоследок норовил ещё вымазаться ею. И бить его после этого было бесполезно. Он смотрел на Петра слезящимися старческими глазами и немо вопрошал: «За что, хозяин?» После каждой прогулки его ещё приходилось мыть, и эта радостная обязанность, конечно, лежала теперь на Петре.

А ночью, после всего, Борька обычно тихонько, на цыпочках подбирался к их дивану и начинал сокращаться. Он сжимался и растягивался снова, как гармошка, а внутри, в желудке у него словно бы ходил огромный поршень, производивший неприятные квакающие звуки; очень скоро тупая скотина сблёвывала жёлтой воняющей массой на ковёр. Пётр не всегда успевал проснуться и сообразить, что происходит, и убирать это добро приходилось, конечно, ему, поскольку он мужчина и вообще — сам виноват, надо шевелиться быстрее. А как только в доме всё вновь успокаивалось, Борька начинал во сне гнаться за кем-то, скребя когтями по полу, и тихонько, жалобно взлаивал. Если же на улице была гроза, то Борька от страха сходил с ума, носился по всей квартире, по дивану и столам, и успокаивался лишь как маленький ребёнок, на ручках.

Пётр гадал, кто от кого набрался всех этих пакостей: собака от жены или наоборот? Так, словно ущербная луна, эта сладкая парочка взошла над его жизнью, чтобы превратить её в ад.

И с этим надо было что-то делать.

Он выгулял псину и привел её домой. Заметил, что соседская белая кошка, на секунду остановившись перед их дверью, мгновенно пометила её и как оглашенная унеслась по лестнице на чердак. Пётр уже говорил этим пропойцам, чтобы они не выпускали кошку в коридор без присмотра, но им было до лампочки. Он много раз пытался отвадить кошку, натирал дверь уксусом, импортными спецсредствами, чтобы отбить запах, пробовал даже рыбой (поскольку рыба — это еда, логично рассуждал Пётр, то по идее кошка не должна гадить там, где пахнет едой). Ничего не помогало.

Пётр тяжело вздохнул. Нужно или сейчас же вымыть дверь, или целый вечер у него в квартире будет стоять удушливая кошачья вонь.

Он разделся и прошёл в комнату. Жена всё ещё лежала в ванне. Чтобы вымыть дверь, нужна тряпка. Тряпка в ванной. Пётр пошёл и лёг на диван. И сразу же уснул.

Разбудил его знакомый дикий крик.

— Опять! Опять ты валяешься здесь! А эта гадина нам снова дверь обоссала! (Пётр поморщился, женской грубости он не любил, тем более от своей жены, хотя это и стало почти привычно). Господи, как воняет! Почему ты не вымыл дверь до сих пор? Почему я должна это терпеть? В конце концов, ты мужик или нет? Иди к соседям, набей им морду! Натыкай их мордой в нашу вонючую дверь! Или просто убей эту тварь, чтобы я её больше не видела!

Продолжая орать, жена снова исчезла в ванной, откуда донесся мягкий плеск, когда она погружала в радужную пену своё, надо признать, чертовски соблазнительное тело.

Пётр автоматически встал и направился в прихожую.

Разговаривать с соседями нет никакого смысла. Они живут в своем размытом мирке, почти не пересекающемся с нашей реальностью. Кошка, не кошка — им плевать. Скорее всего, они даже не вспомнят, кто он такой, если позвонить им в дверь.

Значит, кошку следовало убить, раз уж не было другого выхода. Да, всё логично.

Однако легко сказать — убить. Петру ещё ни разу в жизни не приходилось этого делать. Лишить жизни другое существо. Он не мог себе этого представить.

Хотя почему же?

Ведь ещё в школьные годы он ходил с пацанами на поле ловить мышей и запускать их в пруд. Мыши быстро плавали от берега к берегу, их отгоняли камнями, а когда мыши уставали, то начинали ходить кругами до тех пор, пока не тонули. Вот, значит, опыт убийства у него имеется. Пётр с удивлением осознал, что он уже не невинен. А потому стоит ли стесняться?

А ещё однажды, вспомнил он, поехав с приятелем на охоту, он случайно подстрелил ворону, вовсе не надеясь попасть, да не то слово подстрелил — превратил её дробью в шмоток кровавых перьев. Ворона гораздо крупнее мыши, это по размерам почти кошка.

Тепло, тепло, почти горячо!

Ведь всё дело в размерах, не так ли? Когда мы просто идём по улице, даже и не думая ни о чём плохом, рассуждал Пётр, под нашими ногами гибнут тысячи и миллионы мелких тварей. Они тоже живые, а в чём тогда разница между червяком или жуком и кошкой? Только в размерах. Представим себе, что кошка — это большой белый противный червяк. Самое главное — держать в голове этот порядок: инфузории — черви — жуки — лягушки — мыши — птицы.

Нормально, нормально. Всё нормально. По порядку.

Он подумал, взял толстые кожаные перчатки и вышел в коридор, не заперев дверь, а только слегка прикрыв её. И двинулся вверх по лестнице.

Кошка была там, где он и рассчитывал её найти, возле запертой двери на чердак. Здесь была узкая площадка, деваться твари некуда, только разве прыгать через перила, но это высоко, почти три метра, да на бетон. Кошка была занята вечерним туалетом, она тщательно вылизывала вытянутую заднюю лапу (сейчас очень похожую на костыль, если бы не растопыренные пальцы) и от удовольствия даже что-то напевала себе под нос. На чужака глянула с презрением.

В подъезде было тихо. Нужно спешить.

— Кис-кис-кис, — равнодушно позвал Пётр, надевая толстые кожаные перчатки. И звук этого голоса объяснил кошке всё. Она поняла, что ей конец, если только она не ускользнёт сейчас отсюда.

Кошка с отвратительным визгом кинулась на Петра, надеясь проскочить у него между ног, но он успел схватить её за хвост. Хорошая реакция, не зря спортом занимался. Поднял в воздух. Кошка извернулась, словно змея (нет-нет, просто большой червяк) и вцепилась когтями и зубами в перчатку.

Свободной рукой Пётр взял кошку за шею, изо всех сил сдавил её и резко дернул. Раздался влажный приглушенный щелчок, словно сломалась пополам длинная восковая свеча. Тело кошки обвисло в его руках. Пётр отцепил кошачьи когти, перехватил добычу поудобнее и направился к окну, куда обычно выходили курить мужики. Окно это легко открывалось.

Он выглянул наружу. Прямо под ним, двенадцатью метрами ниже, была крыша подъезда. Пётр огляделся по сторонам и сбросил туда кошку. Теперь, если кто заинтересуется этим фактом, будет ясно, что она сама случайно упала туда. Или ей помогли, а кто — неизвестно. Разбираться не будут. Невелика персона.

Пётр снял перчатки и направился вниз по лестнице домой.

Вдруг он понял: вот так надо решать проблемы! Быстро и навсегда. Теперь он избавлен от необходимости ежедневно мыть свою дверь. В его квартире больше не будет вонять кошатиной!

И получилось это у него чертовски удачно.

Вот ещё бы избавиться заодно от Борьки, подумал он мельком. И неожиданно эта мысль завладела им полностью. А что, а что, спросил он сам себя, если идти по порядку, как это было до сих пор. бактерии — черви — вороны — кошки. Чем собака отличается от кошки? Только размерами, не правда ли? Чуть покрупнее, только и всего.

Прямо сейчас взять этого гада. Неподалеку от их дома собираются затевать стройку. Котлован вырыт и заполнен водой. На улице уже темнеет, там никого нет. Привязать к поводку какую-нибудь железяку, которых полно валяется вокруг. Бултых. и ещё меньше проблем в жизни. Больше спокойствия. Больше свободного времени.

Он открыл дверь, заглянул к себе. Жена всё ещё лежала в ванной. Заснула там, что ли? Как бы не утонула.

— Пойдем-ка ещё погуляем, Борис, — сказал он недоумённо глядевшему псу.

И потянул его за поводок.

Он пока ни в чём не был уверен. Просто ещё раз выйти на воздух — что тут такого.

Скамейка уперлась всеми четырьмя ногами, из заросшего шерстью обрубка морды влажно блеснули жёлтые зубы.

— С-саб-бака!.. — возмущенно прошептал Пётр.

Через двадцать минут Пётр вернулся один, вымыл на кухне руки, измазанные ржавчиной. Вот так, можно спать спокойно. Пока жена в ванной. Он улегся на диван, но теперь ему не спалось.

Он знал, что как только её величество всплывет, последуют неизбежные вопросы. А ответа на них у Петра нет. Куда девалась собака? Да ей вообще не следовало появляться здесь, тогда она никуда бы и не делась!

Пётр немного испугался того, что натворил сгоряча. Переборщил. Теперь его жизнь, и так ставшая филиалом ада на земле, превратится в карцер для тех, кто плохо ведёт себя в преисподней. И надолго. Надо бы что-то придумать, или сразу уж пойти и повиниться во всем перед супругой. Не говорить, конечно, что утопил, а так. потерял. Убежал куда-то придурош-ный пёс сам. Нет, лучше за сукой. Вот, это вернее. За сукой.

Придется пару ночей не поспать дома, делать вид, что усердно разыскиваешь мерзавца. Ну что ж, это того стоит. Зато потом.

Решено.

Пётр пошёл к жене. Нужно было изобразить страшное волнение: боже, дорогая, наш любимец пропал!

Он остановился возле двери в ванную, услышав, как жена что-то нежно мурлычет себе под нос. Тихо-тихо, на миллиметр, приоткрыл дверь и заглянул туда одним глазком.

Жена лежала в сияющей пене, вытянув вверх великолепную стройную ногу, и критически разглядывала её. Хороша ли я? Вовсе не хороша. Нет, всё же хороша! И так хороша, и этак. Повертела немного ступней, сжала-разжала пальцы. Какая прелесть. Не зря мужики на неё западают, ох не зря!..

Пётр медленно отступил от двери, машинально нащупывая за поясом толстые кожаные перчатки. Но их не было. В голове его гвоздем сидела одна простая мысль: нужно делать всё по порядку. Порядок был смыслом его жизни. Он всегда стремился упорядочивать хаос.

Как это у нас там?.. Инфузории — вороны — кошки — собаки. так? Львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, так. И, наконец, человек, который звучит гордо. Звучит? Ещё как звучит!

С кривой улыбкой он толкнул дверь, и та открылась медленно и величаво, словно врата в новый счастливый мир, где было много света и покоя.

Своя смерть

Всё было очень хорошо. В пятницу вечером они пошли в ресторан и славно посидели там часа три. Он пил водку, она — белое вино. Съели по порции хорошего мяса, какие-то салаты. Рита была в ударе, всё тянула его танцевать. Ему тоже этого хотелось, если честно, хоть и немного сопротивлялся для виду. Танцор он не особенно умелый, но почему-то сегодня всё получалось легко, словно само собой.

Так что вечер прошёл отлично.

Сидя за столиком, он держал её руку в своей, нежно смотрел в глаза и говорил: «Моя дорогая…» Большего сейчас и не требовалось. Он смотрел, как она, смешно двигая челюстями, доедает мясо, и откровенно любовался.

Её глаза сияли особенным, вечерним блеском. Бронислав понимал: она хочет сказать ему что-то важное, и даже догадывался, что именно. Но они не торопились.

Вообще день с утра был удачный — работы не так много, хорошие новости с фондовых рынков (сегодня они вдвоём стали гораздо богаче, чем вчера), и вдобавок начальство наконец сподобилось выдать премию.

— Чудный вечер, правда? — сказал он ей, когда они, уставшие, присели отдохнуть после очередного танца.

Она посмотрела на него тем тайным, не для всех, взглядом с поволокой, от которого он всегда очень легко заводился.

— У нас будут дети, милый.

— Ты серьёзно? — прошептал он.

Так долго этого ждали. И вот… У него сердце ударило два раза особенно сильно и замерло.

— Конечно же, серьёзно. Разве я могу шутить такими вещами?

— Но почему. ты думаешь. двойня? У тебя в роду бывали такие случаи?

Покровительственно похлопав его по руке, она сказала:

— Что двойня? Может, и больше.

— С ума сойти!

Положительно, день сегодня был необыкновенный. Он поцеловал ей руку. Сердце забилось сильно и ровно.

— Я люблю тебя.

— И я тебя.

Заиграла медленная музыка. Это была их песня, их и ничья больше. Не сговариваясь, они встали и вышли на середину зала. Рита обняла его руками за шею, прижавшись всем телом, и положила голову ему на грудь. Он погрузил лицо в её блестящие чёрные волосы. Господи, как же хорошо бывает иногда на свете… Так хорошо, как сейчас, им было только в горах.

— А помнишь горы? — спросила она тихо. Читала его мысли; ничего удивительного — по-настоящему влюблённые иногда становятся словно бы одним человеком, одним организмом…

— Конечно.

Недавно они ездили на Кавказ, отдыхали почти целый месяц. Купались в море, лазили по горам, ели фрукты, пили местное вино. Прекрасный получился отпуск. Она привезла кучу украшений и сувениров, а он купил настоящую шашку и повесил её на ковре над постелью. Получилось очень стильно. Но самое лучшее, что они привезли из этой поездки, был загар Риты. На её теле осталось очень немного белых полосочек на самых охраняемых местах, и это его возбуждало до бешенства. Каждую ночь они занимались любовью по несколько раз. Вот и результат.

А до этого почти год ничего не получалось, и они даже ходили ко врачу. Врач заверил, что всё у них в порядке, просто надо лучше стараться. И теперь, похоже, действительно всё в порядке, слава богу.

Они вышли покурить на улицу. Собирался дождь, и все запахи в воздухе стали особенно резкими. Он обратил внимание, что в этом месте очень сильно пахнет жуками-навозниками. Запах исходил непонятно откуда. Наверное, здесь под землёй огромная колония жуков. Этот запах пропитал всё его детство, потом исчез на много лет, и вот теперь появился опять.

Рита выбросила окурок в урну и сказала, улыбаясь:

— Это была моя последняя сигарета. Больше я курить не буду. Никогда. Детям это вредно…

— Да ты у меня просто мать-героиня! — Сам-то он не хотел бросать и чувствовал теперь небольшую вину перед ней и перед своими детьми, которых ещё на свете не было.

Рита не приняла его шутливого тона. Она снова обняла его, прижалась всем телом и быстро-быстро заговорила куда-то ему в грудь:

— Да, я всё готова сделать для наших детей. Я готова на части разорваться, раствориться в наших детях. Я для них в лепешку расшибусь. Я за них умру. А ты — ты готов за них умереть?

И, хотя он ещё не знал этого наверняка, но твердо ответил:

— Да, готов.

Иначе было нельзя.

— Спасибо, милый. Теперь я спокойна.

Они вернулись в ресторан, расплатились по счёту и пошли домой. Обоим хотелось поскорее в постель.

Держа его под руку и звонко цокая каблучками по асфальту, она говорила:

— Знаешь, я так боялась не дожить до этого счастливого дня, умереть не своей смертью… Ну, например, попасть в автокатастрофу. Или выскочит из подворотни бандит с ножом, раз — и всё…

— Чего ты вдруг придумала? — спросил он, беспокойно вглядываясь в темнеющие дворы. Была уже почти ночь, такие разговоры — не ко времени.

— Сама не знаю.

Невольно он ускорил шаг и почти тащил её за собой.

Только возле своего подъезда он успокоился и сказал:

— Между прочим, ведь любое существо на свете, даже насекомое, придавленное каблуком, умирает всегда своей смертью. Не своей смерти не бывает, потому что она у каждого одна… И как бы кто ни старался, своей смерти ему не избежать…

— Да, ты прав, милый… Я хочу, чтобы мы с тобой всегда были вместе — всё оставшееся нам время — и умерли в один день.

— Это было бы прекрасно.

Странно, что они заговорили об этом именно сегодня, когда их счастье было так полно.

Дома она отправилась в ванную первой. Он разобрал постель. Через несколько минут Рита царственно вошла в комнату. Из одежды на ней было только полотенце, накрученное на голову, капельки воды и несколько белых, незагорелых полосок на теле. Она поставила правую ногу на диван и уперла левую руку в бок, развернувшись лицом к Брониславу.

Этого он не смог выдержать, упал перед нею на колени. Только и успел спросить:

— А детям не повредит?..

— Это — нет! — засмеялась Рита и медленно, скользя ладонью с напряженно вытянутыми вниз пальцами по своему словно бы полированному животу, опустила руку к промежности.

Она уснула, а Бронислав ещё долго не спал и думал о чём-то постороннем, подложив руку под голову. Ему было хорошо и вместе с тем нехорошо, что-то тревожило и смущало его ум. Может быть, тот странный разговор, что они затеяли по дороге домой. А может, сильный запах изо рта Риты (зубы не могла почистить?) Точно так же, кстати, пахло сегодня и между её ног.

Этот запах был точь-в-точь как тот, на улице возле ресторана. Запах жуков из детства.

Не больна ли она чем-нибудь? Или у беременных так и должно быть? Кто его знает… Неприятно, но что поделать, терпеть можно, подумал Бронислав, зевнул, повернулся к стене и заснул.

Снилась ему всякая гадость — будто бы он спит с огромной жучиной самкой, и та еле умещается в кровати со своим округлым, как лепешка, хитиновым панцирем, обросшим по краю какой-то пыльной жёсткой шёрсткой. Жучиха приставала, неловко поворачиваясь к Брониславу задом и совершая мерзкие призывные движения. Её панцирь был расписан черно-белыми полосками, закрылки слегка шевелились от возбуждения. Острый край панциря больно царапал Брониславу ногу. Комната наполнялась отвратительным тяжёлым духом муравейника. Жучиха повернула к нему голову. У неё было лицо Риты.

— Дорогой, — проскрежетала она.

И тогда он закричал и проснулся.

Одновременно он почувствовал сразу несколько болезненных укусов в спину и левую ногу. Повернулся к Рите и снова закричал от ужаса, потому что вместо своей любимой женщины увидел действительно лежащую на спине огромную жучиху.

Она в это время как раз давала потомство — откуда-то между её лап вытекал чёрный шевелящийся ручей молоди, зубастой и быстрой молоди, которая, судя по всему, пожирала мамашу изнутри. Маленькие жучата заполнили уже всю постель и теперь во множестве бегали по ногам и спине Бронислава, кусая его и вгрызаясь под кожу.

Он завопил в третий раз, вскочил и сорвал со стены шашку. Клинок с визгом вылетел из ножен и взвился над головой Бронислава. Со всего маху он опустил шашку на тело жучихи, почти разрубив её пополам. Внутри она была уже пуста.

Но это лишь помогло оставшейся молоди выбраться наружу. Целый шевелящийся ком вывалился изнутри и растёкся по ногам Бронислава, покрывая их бесчисленными укусами.

Может быть, ему показалось, но в этот момент жучиха устало улыбнулась ему и испустила дух.

Только сейчас он понял, что у неё — и правда лицо Риты…

Так это была она! Она была жуком! Всегда была жуком! Водила его за нос! Гипнотизировала! Притворялась человеком, а на самом деле!.. О господи! Но теперь всё, теперь действие её проклятого гипноза кончилось!..

Его охватила ярость, и он, обезумев, принялся без жалости рубить тело Риты острой тяжёлой шашкой. Куски её хитинового панциря летели во все стороны по комнате, кровь брызгала на светлые обои. Он расчленил её и разворотил остатки внутренностей, которые тут же, без промедления, начала поедать жучиная молодь.

Сам он к этому моменту был искусан весь и чувствовал, как внутри ползают и грызут его плоть паразиты. Он начал быстро терять силы — яд был в его крови…

Бронислав бросил шашку. Бежать в больницу, вызывать полицию… Иначе его съедят. Было очень больно.

Он опустил свои дрожащие от усталости мохнатые лапы вдоль панциря и задумчиво подвигал жвалами.

А пожалуй, и не надо никуда бежать.

Смешно, не правда ли, смешно.

Да, как оказалось, он любил самку жука. Но ведь любил же! А многие, если честно, и на такое в жизни не способны.

Он хотел вытереть со лба пот — и с удивлением посмотрел на чёрную шевелящуюся лапу, которая оказалась у него вместо руки. Затем прошел к зеркалу и долго разглядывал в нём себя — такого, каким всегда был на самом деле. А после вернулся к постели и встал во весь рост над своей любимой женой.

Лицо Риты уже исчезало, опускалось внутрь тела. Дети у них были просто молодцы — проворные, с хорошим аппетитом. Бронислав успел припасть своими губами к остаткам её губ, и они почти сразу пропали навсегда под шевелящейся массой насекомых. То же самое, он знал, ждет и его через некоторое время. Но не было ни страха, ни сожаления, да и боль как будто притупилась. Осталось лишь чувство хорошо сделанного дела. Выполненного до конца долга.

Он вышел на балкон, устало присел на табуретку, с удовольствием ощущая, как дети гложут его изнутри, и, откинувшись на шкафчик, закурил последнюю в своей жизни сигарету.

Ничего, одна им не повредит.

Жизнь не так коротка

1

Не очень-то радовались они тому, что их сегодня опять поставили работать вместе.

Лена, Максим и Коля были отправлены на остановку общественного транспорта — колоть лёд и посыпать дорожки песком.

Люди на социальных работах меняются часто, но эти трое знали друг друга. Именно потому и не ждали ничего хорошего от предстоящих восьми часов. А куда денешься. Снаряжая троицу утром, бригадир Иван Иваныч решил, что за старшего сегодня будет Лена — всё-таки высшее образование у человека, тридцать лет, с двумя взрослыми мужиками авось да управится. В прошлый раз старшим поставили Максима, не знали ничего о нём толком, и потом еле отвязались от неприятностей.

Лене эта ответственность и даром не нужна была. Ей гораздо удобнее было бы подчиняться, чем командовать, но Иван Иваныч решил, как всегда, правильно. Мужик что? он может хоть до старости витать в облаках, жить в каком-то своем выдуманном мире. И ничего ему не надо, есть работа или нет — наплевать, в крайнем случае, обойдётся тарелкой супа, куском хлеба да стаканом чаю, не помрёт. А женщина совсем другой человек. Она детей рожает, ответственность у неё в крови. И уж тем более, если ребёнок родился больным. Мужик такое редко когда вытерпит, обязательно сбежит. Вот как от неё сбежал.

Тем более, чувствовала она себя неважно, какая-то дурнота поднималась сегодня изнутри, изжога не изжога, тошнота. неприятное ощущение. Которую уж неделю по утрам бывало с ней такое, хоть не вставай. Лучше бы сегодня вообще никуда не ходить. Да деньги нужны.

Максим был помладше Лены. Отсидевший полтора года за какую-то мелкую кражу (по-глупому влетел), он всё пытался строить из себя блатного авторитета. Ни семьи, ни друзей, ни перспектив. За плечами у него было только ПТУ, и он вспоминал время своей учёбы там, как лучшее в жизни — не хуже, чем у любого институтского студента. Постоянно рассказывал, как ездил на практику в город Приозёрск. Каждый второй разговор начинал он так: «А вот когда я был на практике в Приозёрске…» Из его рассказов получалось, что город этот едва ли не главный на свете. В Приозёрске самые красивые девушки, самые крутые мужики, и Максим был принят там как свой. Там и до острова Валаама рукой подать, причал имеется. Сколько всякого было там, ого-го!..

В общем, достал он всех. Работал плохо, неохотно. Считал: дураки пускай вкалывают.

А Коля был тихий здоровый мужчина лет под пятьдесят. Лишних разговоров он терпеть не мог, любил простую человеческую работу и с ломом и лопатой чувствовал себя прекрасно. Его сократили с механического завода, новое место по специальности он себе что-то не нашёл, староват уже для нынешних времён. И вот пришел на социальные работы. Он ни капли не расстраивался из-за этого, наоборот, здесь ему даже нравилось больше — на воздухе, с людьми. Не пыль заводскую глотать да в машинном масле пачкаться. Единственное, что его всерьез раздражало — это постоянная глупая болтовня Максима да пьянство его постоянное. А Лена в качестве начальника его вполне устраивала, спокойная очкастая бабёнка. Он даже иногда улавливал слабые сигналы интереса с её стороны к себе как к мужчине. Ну что ж, почему бы и нет, люди взрослые, там посмотрим, что получится.

Коля овдовел несколько лет назад, и не то чтобы горевал об этом. Он воспринял уход жены как своё освобождение из странного, искусственного рабства, куда его никто и не тянул, но он зачем-то сам влез и всегда тащил эту лямку безропотно и мощно. Теперь силы высвободились, и он, даже находясь почти в самом низу социальной пирамиды, смотрел на всех немного свысока, хотя и затаённо. Он не чувствовал по этому поводу никаких комплексов. Наоборот, жизнь делалась с каждым днём всё интереснее и интереснее. Сегодня, хоть день был и очень морозный, он с удовольствием держал тяжёлый лом с длинным и острым, как у вороны, клювом, и, решительно вонзая его, откалывал лёд кусок за куском. Подо льдом была тротуарная плитка, лёд отскакивал легко, с каким-то глухим сочным звуком. Коля прислушивался к этому звуку и внутренне улыбался.

Мимо бежали прохожие, кто-то лез в автобусы и троллейбусы, кто-то переходил дорогу, и никому не было дела до этой троицы в оранжевых жилетах. А между тем, здесь назревал скандал.

Максим нынче был совсем не настроен делать хоть что-то. Ещё утром он договорился с кавказской женщиной, которая сидела в остановочном ларьке, что они счистят наледь возле дверей и окошка, куда подходят клиенты. За это им полагалось три бутылки пива. Но Максим всего несколько раз лениво ударил своим ломом, отколов два крошечных кусочка льда, и опустил руки.

— Не-ет, не могу. Надоело. Дураки пускай работают.

Он сходил в ларёк, взял там вперёд обещанную бутылку крепкого пива и стал неспешно пить, наблюдая за тем, как Коля бьёт ломом, а Лена старательно машет метлой.

— Давай заканчивай, — сказала ему Лена. — Надо дело делать, а не пиво пить.

— Тебе надо, ты и делай. Ты ж за старшего. А я сегодня не могу. Тяжко мне. Вчера с друзьями посидели, головушка бо-бо…

— Ну, денег тогда не получишь. Мы что, за тебя вкалывать будем? Я скажу Иван Иванычу, что ты и пальцем о палец не ударил.

— Только попробуй.

— А что мне пробовать. Скажу. Деньги получать ему не тяжко, а работать тяжко. Выискался умник.

Максим глотнул из бутылки и, секунды две подумав, длинно и громко рыгнул.

— Спорим, не буду сегодня работать, а деньги получу?

— Да ещё чего.

— Не, ну спорим?

— Бери лом. Мы вместо тебя не обязаны…

Максим захохотал и плюнул ей под ноги.

— Ты, что ли, меня заставишь? Да я и на зоне не работал! Только время тут теряю с вами, чуханами. Вот получу деньги, куплю завтра билет и уеду в Приозёрск. Там у меня ребята знакомые, давно зовут. Настоящим делом займусь. А ты давай, давай мети, бригадирша.

— Гад какой, — сказала Лена. — Смотри, Коля, какой это гад. Ну и не работай, гадина. Без тебя обойдёмся. Сами всё сделаем, а денег ты не получишь, я всё скажу Ивану Иванычу.

К этому времени пиво уже оказало свое действие на маломерный мозг Максима. А во хмелю он обычно становился агрессивен, даже от небольшой дозы выпитого. Почему с ним никто работать и не хотел. Дурак, что с него возьмешь.

— Что?! Что ты сказала, сука?! Ты с кем говоришь-то, а? Да ты хоть понимаешь, с кем ты говоришь, а?! Да мне стоит только слово ребятам сказать, и тебя на свете не будет, шалава! Да я тебя сейчас…

Максим пошел к Лене, вытягивая руки вперёд, словно какой-то медлительный красноглазый зомби из третьесортного фильма ужасов. Лена, защищаясь метлой, отступала за остановку и видела, что Коля продолжает спокойно бить ломом, не обращая на них внимания. Глухонемой, ни дать ни взять. Похоже, зря она на него рассчитывала, не мужик это вовсе, а пустое место, придётся самой отбиваться, как всегда…

Максим приготовился к решительному броску. Это было ясно по его сузившимся глазам и забывчиво полуоткрытому рту с отвисшей, словно ярко-резиновой нижней губой. Метлы он не боялся. Метла не могла его удержать, хоть Лена и размахивала ею перед его лицом изо всех сил. Он легко поймал метлу за древко, вырвал её из рук Лены и отбросил в сторону. А потом шагнул к ней и уже почти готов был схватить.

Но тут он сильно вздрогнул, дёрнулся всем телом, и выражение его лица с хищного поменялось на недоумённое. Лена увидела, как из середины груди, прямо через фуфайку у него выехало что-то длинное и острое, напоминающее окровавленный вороний клюв. Максим засипел, глядя сверху вниз на этот предмет. Он сделал попытку обернуться, но ничего не получилось. Сзади стоял Коля. Лом он держал обеими руками, очень крепко, и слегка приподнимал его кверху, чтобы Максим не мог съехать. Тот пробовал завести руки назад и достать ими Колю, да вообще хотя бы понять происходящее, но дёргаться было, конечно, бесполезно, всё уже свершилось. Вот у него смутились глаза, из полуоткрытого рта хлынула чёрная кровь. Ноги подкосились, и он вымученно упал на колени перед Леной, недвижим и бездыханен.

Она смотрела на всё происшедшее с ужасом и восторгом. Какая сволочь этот Максим, и какой молодец оказался Коля! Странно, у неё в жизни была похожая ситуация, но вроде бы с противоположным знаком. Один парень вступился за неё перед хулиганами, и ему сунули заточку в живот. Очень странно. Кажется, его тоже звали Максим… интересно, жив ли он?..

Но что же делать теперь? Надо что-то решать…

Лена оглянулась по сторонам. Место людное, но никто вроде пока не видит. Только бы эта торговка из ларька не выскочила.

— Давай его сюда, — сказала она, указывая на большой сугроб. Коля, шевельнув плечом, бросил Максима в ту сторону и вытащил лом из его спины. И они проворно и умело закидали Максима снегом, так что никто ничего и не заметил. Пролежит тут как минимум до весны. Кровь возле дверей они тоже припорошили. Мало ли кто кому тут по ночам морды бьет.

Три месяца, пока не придёт тепло, у них теперь есть. А дальше… Ну, ещё неизвестно, как всё обернётся дальше.

Вечером они получили деньги за троих. А Максим?.. Он куда-то ушёл, ничего не делал. Вроде бы сказал, что собирается в Приозёрск, он уже давно собирался… Ну, вот и хорошо, сказал рассудительный бригадир Иван Иваныч. Без таких работников обойдёмся.

— Зайдёшь ко мне? — спросила Лена потом. Они медленно двигались вдоль по улице. Коля кивнул:

— Только сначала в магазин, за продуктами.

— Конечно. Ты такой большой, сильный. Тебе надо есть. А потом отдохнём, мы оба очень устали.

— Да, мы отдохнём, — сказал Коля.

2

Мужчина, вошедший в трамвай на очередной остановке, выглядел уже хорошо за сорок, но ребёнок, которого он держал на руках, вряд ли был его внуком.

Крошечный младенец, случайно оказавшийся в объятиях деда, не смотрит так безмятежно: обычно таращится с изумлением — дескать, ты кто такой, ты же не мама и не папа, я тебя вроде не знаю… куксится несколько секунд, а затем поднимает рёв.

Нет, этот вёл себя тихо, бузить не собирался, сонно смотрел через плечо мужчины в никуда.

Мужчина же — крепкий, довольно высокого роста, с пуз-цом, слегка переваливающимся через брючный ремень — уверенно и спокойно держал младенца так, чтобы тому было удобно сидеть в кольце его рук, словно птенцу в гнезде. Не сжимал его слишком сильно, но и не ослаблял объятий уж совсем, до полной свободы. Рукава его рубашки были закатаны выше локтя. Мышцы отчетливо шевелились на запястьях, словно змеи. Бицепс бугрился, вспыхивал, чуть что. Стрижен мужчина был коротко, по-армейски.

И у всех женщин в вагоне сразу возникло желание уступить ему место и немного посюсюкать с ребёнком. (Ай, кто же это у нас такой маленький да хорошенький…) И, может быть, невзначай познакомиться с этим привлекательным, уверенным в себе мужчиной солидного возраста, который вот не боится один с маленьким ребёнком в трамвае… Да и обручального кольца на пальце у него нет. А это дает простор фантазии. Например: у него была жена, и он её любил безумно. Безумно! Но она, к сожалению, умерла при родах. И теперь он совершенно один, и ему трудно, ему пришлось учиться ухаживать за младенцем, а для мужчины это подвиг. Но он не сдался, всему-всему быстро научился, и вот посмотрите-ка: ребёнок в полном порядке, прекрасно себя чувствует, а значит, мужчине этому вполне можно доверять…

Захотели-то многие, а первой успела я.

— Садитесь, пожалуйста!

Он посмотрел на меня с лёгким недоумением.

— Что вы, спасибо, мне не тяжело…

— Садитесь, садитесь! Ребёнку будет удобнее.

Он пожал плечами и сел, даже не сказав спасибо, а я взялась обеими руками за поручень сверху (фигурка у меня ничего, вполне можно демонстрировать), и так мы поехали дальше.

Удивительный всё-таки ребенок! Хоть бы запищал, дал повод для разговора. Нет, сидит и смотрит серьёзно этак своими беззащитными огромными глазюками…

Я улыбнулась ему.

Когда трамвай тормозил, меня мотало взад-вперёд, но это ничего, ещё один дополнительный шанс проявиться. Я переступала с ноги на ногу (а джинсы меня охватывали плотно). Я — шальная оторва, такая у меня репутация. Если чего захочу, уж не постесняюсь. Не то чтобы он мне понравился, просто полусонный ребёнок в его руках был мягкий и шёлковый, словно крольчонок-альбинос… Может, как всякой бабе, мне тоже захотелось побыть в этих именно крепких, надёжных мужских руках, или доверить им своего пока несуществующего ребёнка…

Мужчина из вежливости не глазел на меня (еще один плюс), хотя, конечно, совсем игнорировать не мог. Я несколько раз поймала его взгляд, улыбнулась. Он тоже улыбнулся в ответ, слегка недоумённо. Это нормально. С чего ему так сразу радоваться.

Ему кто-то позвонил на сотовый, он взял трубку, но ни слова в неё не сказал, а только приложил к уху и слушал секунд десять. Помрачнев, выключил телефон. Какой-то неприятный звонок, ясно.

Выходить ему было на той же остановке, что и мне. Я следовала за ним метрах в двадцати.

Прекрасный июньский день, очень тёплый, но в воздухе кружится лёгкая метель — это тополиный пух укрывает собою город. Напоминает о том, что лето не вечно, впереди его макушка — июль, а там и спад, день пойдёт под откос, небо станет прозрачным, высоким-высоким, и уже в октябре первые настоящие снежинки растают на моих губах. Я так люблю вкус первого снега, пойманного на лету, пока он ещё совсем живой…

Мужчина с ребёнком на руках огляделся и присел на лавку. Странно, он выглядел теперь утомлённым и даже каким-то растерянным, но не забыл надвинуть малышу на лицо тень от козырька. Солнце пекло неприлично, и, глядя на них, я захотела пить. Подошла к остановочному ларьку. Передо мной какой-то парень брал пиво, долго пересчитывал деньги. Я ещё раз взглянула на мужчину, сидящего на лавке под солнцем.

Он глядел куда-то в сторону, на большую круглую клумбу позади ларька. Потом посмотрел мне прямо в глаза. Тогда я решилась и подошла к нему.

— Извините, я могу вам чем-то помочь? Может, купить ребёнку воды? жарко…

— Спасибо, — сказал он. — А вы можете посидеть немного с мальчиком, буквально две минуты? Я сам чего-нибудь куплю. — И, видимо, чтобы я не передумала, он спросил мальчика: — Илюша, ты посидишь с девушкой? Смотри, какая хорошая, милая девушка.

— Меня Света зовут, — сказала я. — Давайте мне его, не бойтесь, меня дети любят.

— Побудешь со Светой?

Илюша протянул ко мне руки, продолжая смотреть всё так же серьёзно. Я взяла его и села с ним на лавку. Мужчина встал.

— Спасибо вам, Светлана, вы очень хороший, отзывчивый человек.

— Да ничего особенного. Я мелких люблю.

— Спасибо вам, — повторил он, как-то по-особенному глядя мне прямо в глаза. — Илюша — хороший мальчик, с ним легко. Он не доставит лишних хлопот.

— Ну, какие тут хлопоты. Ерунда. А где же мама-то его?..

— Мама его умерла, — просто сказал он. — Болела.

Надо же, угадала, смотри ты.

— Извините.

— Ничего.

Мужчина пошел к ларьку, и я крикнула ему вслед:

— А вас-то как зовут?

Что такое, ведь я представилась сама, и даже знаю, как зовут ребенка…

— Николай, — сказал он, обернувшись с улыбкой.

— Очень приятно.

Он кивнул и пошел не к ларьку, а чуть дальше, к остановке. Теперь он был от меня метрах в пятидесяти, среди людей, но я постоянно могла его видеть. Там он вытащил из кармана телефон и снова приложил его к уху. Заговорил с кем-то. Долго говорил, минуты три, наверное. Я знаю, для мужчин это длинный разговор. Лично я-то могу хоть три часа болтать с подругой по телефону, и не надоест. Однажды проговорила целый день, с утра до вечера. О чём?..

Николай ещё продолжал говорить по телефону, когда к нему подъехала легковая машина. Такая серая, неприметная. Из неё вышли три человека с крепко сжатыми губами. Молча обступили Николая. Тот убрал телефон в карман и огляделся. Люди с обезьяньими складками кожи вдоль щёк сказали ему что-то. Он помотал головой. Эти ему ещё что-то сказали, и один из троицы вытащил стальные, хищно взблеснувшие наручники.

Я следила за ситуацией с напряжённым, но отстранённым интересом. Клянусь, я совершенно забыла, что у меня на руках ребёнок Николая. Может быть, я ждала, что Николай сейчас, как в киношном боевике, разбросает своих врагов несколькими мощными ударами. Но он не стал этого делать. Я поймала последний его взгляд, адресованный мне — васильковый проблеск на серой пустоши. Эти люди, легонько подталкивая, заставили его сесть в машину, потом машина спокойно тронулась и уехала. В никуда. И никто даже не обратил на это внимания.

Илюша вздохнул и привалился щекой к моему правому локтю. Он ничего не знал о происшествии с его отцом и через несколько минут уже безмятежно спал. Ещё и по этой причине я не стала ничего делать, ребёнок-то не виноват. Я просидела так с ним около часа. Разные мысли приходили мне в голову за это время. Конечно, я ждала, что Николай вернётся за ребёнком, если и не один, так хоть с теми людьми, которые увезли его. Не мог ведь он оставить здесь Илюшу с совершенно незнакомым человеком? Не мог. Значит, должен вернуться.

Но к тому времени, когда Илюша проснулся, я поняла: Николай не вернётся. Видимо, он считал, что Илюше лучше быть со мной, незнакомой двадцатитрёхлетий девицей, чем в компании с теми серыми людьми. Видимо, я внушала ему некоторое доверие, а они — совсем никакого.

Что делать? Что делать? Надо бы идти в общагу, я живу одна в комнате, места для ребёнка хватит. Не в милицию же его нести. Но вдруг Николай и в самом деле вернётся? Как он нас тогда найдёт?

И странно, я вдруг шестым чутьём, пропустив первые пять, поняла, что, если Николай действительно сможет уйти от тех людей, он обязательно найдёт нас, беспокоиться об этом не следует. Тогда я встала, поморщившись от боли в затёкших ногах, и, крепко прижимая Илюшу к себе, пошла в общагу. Илюша сидел у меня на руках спокойно, как маленький Будда. Лишь бы охранник нас пропустил. В крайнем случае, скажу, что ребёнок не мой, а подруги, я только посижу с ним. Кстати, это правда…

* * *

— Когда это ты, оглашенная, успела так быстро и залететь, и родить, да ещё без мужика? — вот каким приветствием встретила меня мама на пороге родного деревенского дома, когда после почти суточного путешествия на поезде мы с Илюшей явились пред её светлые очи. — Прошлым летом живота у тебя ещё не было, а сейчас, как погляжу, мальчику твоему почти годик.

— Да, мамочка, жизнь ускоряется. Ходить с пузом девять месяцев — не по нутру современной молодёжи. Готовых детей мы покупаем в супермаркетах, сразу оптовыми партиями на несколько человек. И они уже умеют говорить: «Мама»…

— А где же у них батарейка?

— Разумеется, в попе.

Мы обнялись. Человечище моя мамочка, таких больше нет. Хоть и говорят, что я вся в неё, но мне до неё ещё расти и расти. Проработала всю жизнь школьной учительницей русского и литературы, и при этом сумела остаться лёгким, светлым человеком.

Мы с Илюшей расположились в большой комнате, за столом. Как всегда, мальчик был спокоен, оглядывался вокруг так, словно это был его привычный дом. То же было и у меня в общежитии. Правду сказал внезапно исчезнувший Николай: с этим ребёнком никогда не было никаких хлопот. Единственная проблема — комендант. Обещал выселить меня. Поэтому и пришлось везти Илюшу к маме. Надо ведь заканчивать своё высшее образование, которое, чувствую, вряд ли будет так уж полезно, так уж пригодится мне в жизни. Да заканчивать — это ещё сильно сказано, большая часть впереди, три года кошмара…

— Как тебя зовут, парень? — спросила мама.

Илюша негромко пролепетал свое имя.

— О, говорить может, — мама и этим была удовлетворена, но решила всё-таки поинтересоваться у меня: — А отчество?..

— Думаю, Николаевич, — сказала я. — Скорее всего.

— Отлично, отлично, узнаю свою непутёвую дочь. — Наконец мы уселись за столом, мама налила всем чаю, взяла свою чашку и аккуратно подула в неё. — Ну, а теперь расскажи мне, как было дело.

Я рассказала.

— И сколько времени ребёнок живет с тобой?

— Больше месяца. Он очень хороший мальчик. Спокойный, умный, наблюдательный. Всё понимает. Мне с ним легко. Вот только из общаги грозятся выселить.

— А что с ним не так?

— Ноги. Не знаю, можно ли будет это вылечить. Ноги у него не действуют. Как деревянные. Я делаю ему массаж утром и вечером, зарядку, сгибания-разгибания. И контрастный душ. Но пока безрезультатно.

— Понятно, — сказала мама. — Я попрошу Германовну посмотреть его. Пусть займётся делом, старая болтушка. Надо же иметь хотя бы какой-то диагноз.

В это время прибежал с улицы Дик, наш огромный пёс. Где-то гулял, вернулся домой пожрать, а тут я сижу. Он ещё в сенях учуял мой запах и ворвался в комнату, как большая лохматая торпеда, уткнулся мордой в мои колени, шумно задышал, трудно сглотнул, заплакал. Я схватила его за уши и принялась трепать, но он почти сразу вырвался и повернул свою башку к Илюше. Слезы его мгновенно пересохли. Чужих в доме Дик не терпел и лаял даже на людей, которых знал всю свою длинную собачью жизнь, если они приходили к нам в гости. Мог и тяпнуть иногда кого-нибудь для острастки. Потому гости у нас бывали нечасто, и обычно на такой случай мы загоняли Дика в сарай.

— Дика, нельзя, — сказала я, — это свой. Это Илюша. Тихо, Дика, тихо.

Пёс мотнул башкой и придвинулся ближе к ребёнку. Шерсть на загривке у него вздыбилась, но он не рычал, рычать ему тут было почти не на что. Мелкота микроскопическая.

Пёс обнюхал ноги мальчика, поглядел на меня — и вдруг положил свою морду Илюше на колени. А Илюша осторожно погладил его между маленьких острых ушей и вдруг внятно сказал: Дика.

Пёс слегка вильнул толстым тяжёлым хвостом.

— А жрать ты все равно не получишь, наглая морда, — сказала мама Дику. — И не подлизывайся. Утром целую кастрюлю овсянки спорол, сэр — всё, теперь до вечера сиди…

3

Истории своего происхождения я не знаю.

Семейная легенда гласит, что мама Света подобрала меня, беспризорного младенца, на улице большого города, где училась тогда в институте, и привезла сюда, в эти благословенные края, на вечное жительство. Каким образом, совсем маленький, оказался я на улице, кто могли быть настоящие мои родители, что за беда случилась с ними — всё это покрыто туманом неизвестности; зато оставляет широкий простор фантазиям… Конечно, может быть, мне и хотелось бы встретиться с настоящим отцом или матерью, поговорить с ними, узнать какие-то подробности. Но мне и здесь, со своими родными, хорошо.

Да, много воды утекло с тех давних легендарных пор, многое изменилось. Бабушка умерла, и большой пёс Дик умер. А ведь его я помню с самого первого моего дня здесь. Здоровенный был зверь. Я даже ездил на нём верхом, как на пони, держась за ошейник. Он ходил осторожно, чтобы случайно не стряхнуть меня, и при этом как-то очень странно улыбался. Ну, зато вместо Дика остались его потомки, чуть поменьше ростом, как и положено потомкам богатырей; сменилось их уже несколько поколений, и в настоящее время существуют у нас две собачьих души: Ассоль и Грэй. Это мои большие друзья. Верхом на них, конечно, не поездишь, зато прекрасно возят они небольшую коляску, в которую я усаживаюсь вполне самостоятельно. (Я вообще очень самостоятельный, по дому ползаю на руках чрезвычайно быстро, всё хозяйство на мне, пока мама Света в школе. Приходит она с уроков уставшая — а у меня уже всё готово. Ноги, ну что ноги. И без них справляюсь, а они только мешают, лишняя тяжесть. Я уж давно потерял надежду, что смогу когда-нибудь ходить, но по настоянию мамы Светы ежедневно массирую ноги, делаю упражнения, обливаюсь горячей и холодной водой.) А зимой — сани. И вот вся деревня в моём распоряжении. Бывает, как дам жару вдоль центрального порядка — только пыль столбом. собачки тянут весело.

Ассоль поначалу была просто Ася, Аська, но мы повысили её в звании, чтобы она могла вполне соответствовать своему благородному кавалеру. Который, к слову сказать, не совсем благороден. Этот жёлтый бездельник постоянно норовит отлынивать от своих обязанностей. Ну, понятно, кобель, что с него взять. Грэй не очень любит тянуть упряжку. Ему бы сдуться куда-нибудь погулять на несколько дней, а потом явиться смертельно уставшему, рваному, голодному. кобелина и есть. Да, кобель вместо кобылы.

Ася относится к своим обязанностям более ответственно, хотя иногда я чувствую, что она тоже не понимает, для чего нужны все эти поездки, если у хозяина есть пара ног и он мог бы пойти сам куда угодно. Иногда и мне такое кажется. довольно часто во сне я хожу. То есть я, конечно, не лунатик, а просто снятся мне такие сны, где я хожу свободно. И особенно часто повторяется один сон, в котором я бегу вниз по ровному склону горы, через высокую траву, через мелкий кустарник. я бегу, наклонившись вперёд, проносясь лицом над стеблями высокой травы, так быстро, что это сравнимо с полётом. Очень быстро, очень плавно, и изо всех сил. Даже не бегу сам, а что-то меня как будто несёт. Ноги давно должны бы отстать от туловища, но каким-то чудом они его догоняют и уверенно держатся рядом. Откуда взялся этот сон? В жизни не стоял на собственных ногах, не знаю даже ощущения простого шага, а тут такой подробнейший бег. Во сне я знаю, что на мне плетёные кожаные сандалии, скользкие от пота, они мне маловаты, и лучше было бы бежать босиком, сбросить сандалии, но останавливаться там нельзя. впереди, я знаю, обрыв и река, и в эту реку нужно прыгнуть. Если плохо разбежишься, до воды можешь и не долететь, воткнёшься головой в песок. Сон этот досмотреть мне не удаётся, постоянно что-то меня словно подбрасывает на кровати, и я опять оказываюсь у себя дома и без ног. Не знаю, может быть, просто боюсь досмотреть.

Я настолько укоренился здесь, так мне здесь хорошо, что совершенно не чувствую себя обделённым судьбой. Передвигаюсь, значит, и по дому, и по улице свободно, прекрасно общаюсь со всеми абсолютно людьми в нашем богоспасаемом поселении. Девушки меня любят. У нас в доме бывают такие посиделки, когда собирается человек десять-пятнадцать, молодые люди довольно разного возраста. И мы говорим, говорим о многом.

В основном говорю я. У меня много свободного времени, и я постоянно читаю, много знаю. Имею доступ во всемирную сеть, читаю все книги, смотрю кино, слушаю музыку. Много знаю, да. А им интересно. И вот, бывает, рассказываю что-нибудь часами, витийствую, потом обсуждаем. Они тоже что-нибудь рассказывают. Такая изба-читальня, что ли. Клуб по интересам. Потому что, в самом деле, с ними интересно. Они такие наивные, добрые, хорошие… Самые благодарные слушатели. Девчонки, правда, обязательно пытаются флиртовать. Говорят мне: Илья Николаевич, вы на икону похожи… У вас такие глаза… такие волосы… Вы такой сильный… и руки у вас красивые…

Это да, руки у меня сильные. Ну а как же иначе, если они у меня и вместо ног тоже. Станешь сильным.

Так что иногда приходится молодёжь выгонять чуть ли не силой, вот этими самыми руками. Они бы тут хоть целую ночь сидели и болтали. Хорошая у нас молодёжь, на самом деле. За неё только взяться как следует.

В последнее время на эти вечера-посиделки ко мне стали приводить и довольно маленьких детей, так что уже приходится заранее задавать темы обсуждения, соблюдать некоторый возрастной ценз. Мама Света шутит, что я отбиваю у неё хлеб. Учитель школьный, дескать, должен заниматься этим, а не ты. А я разве против. Пожалуйста, занимайтесь. Так ведь не занимаетесь же… Учитель школьный. Почему обязательно школьный? Просто — учитель. Есть у тебя чему людей учить — учи. У меня вот вроде бы есть…

Мамочка моя милая.

Удивительно, какое глубокое, мистическое влияние имеет мать на жизнь любого человека. Пока она с тобой, ты всё равно не можешь считать себя полностью самостоятельным и независимым, каких бы успехов ни добился, как бы высоко ни поднялся по общественной или карьерной лестнице. Даже если ты с матерью не в ладах. Даже если у тебя уже давно собственные дети, но где-то в задней комнате ещё жива твоя старенькая высохшая старушка — ты сын, и ты не один. Мать за тебя в ответе. У нас в деревне недавно скончался один мужчина, ему было сорок семь, у него были и дети, и внуки. Так он перед смертью держал за руку свою мать и просил: «Мамочка, я не хочу умирать, сделай что-нибудь!» Да, она ведь привела его в этот мир, дала жизнь — поэтому должна знать, как избежать смерти… А потом ему стало совсем плохо, он понял, что уже всё решено — и тогда выгнал всех, попросил позвать меня. Никого больше не хотел видеть. Попа в то время не было, и я сидел, говорил с ним до самого его конца…

Чую иногда в себе силу неимоверную. Наверное, многое я мог бы сделать. Наверное, мог бы. Не знаю. Но кажется мне так иногда. Это как в том моём сне: бегу с такой скоростью, что захватывает дух. И нельзя останавливаться, только вперёд. Иначе до воды не достать.

Мама Света однажды оставила меня, маленького, во дворе, посидеть на лавочке, позагорать на солнышке. А я, недолго думая, шлепнулся в пыль и пополз к огромной чугунной ванне, что была врыта в землю возле старой нашей яблони. Уже тогда ползал на локтях весьма уверенно. Ванна была полна тёплой дождевой воды, и я туда скользнул, как в родную стихию, почему-то страшно радуясь, но не зная ещё, что человек под водой дышать не приспособлен. Захлебнулся, и, удивленный, стал медленно тонуть, наблюдая угасающим сознанием, как красиво проходят сквозь зеленоватую воду и играют на стенках ванны солнечные лучи. Сейчас, в осмысленном возрасте, я бы сравнил эти лучи с золотыми нитями в ткацком станке, которые, невообразимо прямые, аккуратно ходят взад-вперёд.

Вытащил меня всё тот же старый Дик — засунул морду в воду, нащупал воротник рубашки и легко вытянул меня на сушу. Я кое-как отдышался, отплевался, но даже и плакать не стал, потому что страшно-то совсем не было. Однако мама Света поняла, что произошло, по моей мокрой одежде. «Ну, вот тебе и купель». Ругаться было ни к чему, наказывать некого, так всё и затихло. Но воды я с тех пор опасаюсь. Умом опасаюсь, не сердцем. Плавать толком не умею, разве что барахтаюсь на мелкоте. Не с моими ногами нормально-то плавать. А плавать я ужасно хочу — нырять глубоко и свободно, как рыба — может быть, даже больше, чем ходить. Такое дело…

* * *

В тот ясный апрельский день Илья, в солнцезащитных очках и по пояс раздетый, сидел возле открытого окна. Только что он закончил массировать ноги — привычка, внушённая с детства и совершенно бесполезная, но без массажа обходиться он уже не мог. Илья дышал свежим воздухом, загорал, впитывая прямые солнечные лучи, думал неизвестно о чём. Во всяком случае, точно не думал о том, что сегодня жизнь его круто изменится раз и навсегда. Он знать не ведал, что судьба уже медленно приближается к нему, и до встречи с ней осталось не более пяти минут.

Вот из-за поворота показался человек высокого роста. Одет он был слишком тепло — толстая ватная куртка, жёлтые ватные штаны, наползающие сверху на валенки с галошами почти до самой земли, отчего ноги человека были очень похожи на слоновьи; на голове ушанка. За плечами его висел рюкзак. Всё это было такое грязное, словно человек спал прямо где-нибудь возле дороги или в лесу. А почему, собственно, нет, если это был самый обыкновенный. кто? нищий? бомж? калика перехожий? и то, и другое, и третье. Шёл человек очень медленно, никуда не торопился. Дороги уже просохли, снега давно нет, идти — одно удовольствие. Человек опирался на единственный старый костыль, очевидно, прошедший со своим хозяином немало. Костыль был под левым его плечом и при ходьбе отбрасывался несколько в сторону, описывая плавную дугу. Правая рука человека была свободна, и из кулака вился слабенький сизый дымок.

Когда человек подошёл ближе, стало видно, что он уже очень стар. Может, лет семьдесят ему, или сто. Но как-то вот шёл, и даже довольно бодро.

Он поравнялся с домом, где в открытом окне сидел Илья, и, увидев его, прищурил слезящиеся от яркого весеннего солнца глаза. Илья зачем-то снял очки и сказал:

— Здравствуйте.

— Здравствуй, сынок, — ответил человек, продолжая внимательно разглядывать его. Нескольких передних зубов у него не хватало, и он шепелявил. Борода и усы, сросшиеся в единый густой конгломерат, вокруг рта были словно обожжены.

— Тепло уже нынче, — сказал Илья, чтобы что-нибудь сказать.

Человек выставил костыль вперёд, опёрся на него руками и грудью. Сделал затяжку, выпустил дым и кивнул.

— Да, тепло. Весна, благодать. а воды попить дашь, сынок? Что-то упарился я нынче.

— Воды? — переспросил Илья. — Подождите, дедушка, я сейчас.

Он внезапно исчез из поля зрения человека — всего лишь аккуратно слез на пол и взял курс на кухню. Воды принести ему не составляло труда, но на это требовалось чуть больше времени, чем понадобилось бы обычному тридцатитрехлетнему мужчине.

Когда он вернулся с ковшом чистой колодезной воды, человек по-прежнему стоял под окном, опираясь грудью на костыль, и курил свою спрятанную в кулаке сигаретку. Илья подал ему через окно ковш; человек принял его чрезвычайно бережно. Отпил несколько больших, жадных глотков и остановился отдышаться.

— А как зовут тебя, парень?

— Илья.

— Хорошее имя, хорошее, — сказал человек и стал снова пить — на этот раз неторопливо и сосредоточенно, Илья подумал уже, что придется нести ему ещё ковш. — А ты что это ползаешь-то?

— Да ничего особенного, — сказал Илья. — Ноги не ходят.

— С детства? — спросил человек, утирая обожжённый рот и не отдавая ковш назад. Впрочем, воды там было ещё достаточно.

— Так точно, — весело сказал Илья. — Ну, а вы-то куда путь держите? В Приозёрск, что ли?

— В Приозёрск, — согласно кивнул человек, — оттуда, говорят, до Валаама доплыть удобнее всего. На Валаам пробираюсь, сынок. Всю Россию, понимаешь, пешком исходил, все святые места. Везде побывал, а вот там ещё нет. А в Приозёрске, говорят, причал есть.

— Понятно, — сказал Илья. — Здесь многие идут и едут в Приозёрск, на Валаам. — Этот разговор начал слегка утомлять его, но человек что-то и не думал отдавать ему ковшик с водой.

— Значит, зовут тебя Илья, и ноги не ходят с детства. А ведь ты не здешний, парень?

— Не здешний, — согласился Илья, несколько удивившись этому вопросу.

— А мама у тебя есть?

— Есть.

— И зовут ее?..

— Зовут ее Света.

— Света, — кивнул человек. Он глубоко вздохнул и спросил с каким-то ворчливым подозрением: — И ведь она не родная мать?.. А тебе сейчас годика так тридцать три, наверно…

Илья чуть не свалился с подоконника от неожиданности.

— Ну да. А почему вы знаете?

— Вот где привёл Господь увидеться, — пробормотал человек негромко. — Не зря я сюда столько лет шёл, не зря.

— Откуда вы знаете? — повторил Илья.

— Тут, понимаешь ли, долгая история. Когда-то давно я одного там убил. Ну и отсидел. В общем, много там было всякого за десять лет. А потом меня выпустили, и я пошёл пешком по Руси… Впрочем, это всё неважно. На-ко вот, Илюша, испей водицы, — человек перекрестил ковшик с остатками воды и протянул его Илье.

— Спасибо, я не хочу, — содрогнулся Илья, только представив себе, как пьёт воду, в которую опускались эти растрескан-ные больные губы и грязные бродяжьи усы.

— А ходить ты хочешь? — очень тихо и очень серьёзно спросил человек.

Илья молча посмотрел на него.

— Ходить хочу, — так же тихо и серьёзно ответил он наконец. — Только не надо шутить со мной, дедушка. Я знаю, что этого не будет никогда.

— Не тебе это решать, милый, не тебе. Пей.

И, поскольку Илья не двигался с места, человек жестко сказал:

— Пей!!

Приказу, заключавшемуся в его голосе, Илья почему-то не смог противостоять. Он поднял ковш и, давясь и проливая воду себе на грудь, осушил его. Гипнотизёр какой, что ли.

— Я ведь тебя вот таким маленьким знал, — сказал человек, раздвигая руки, как рыбак, показывающий пойманную им щуку не очень большого размера. Он улыбался и одобрительно притопывал, словно собираясь прямо здесь пуститься в пляс. — Мать у тебя хорошая женщина была, очень хорошая.

Илья слышал и не слышал его. Все его внимание сейчас было сосредоточено на нём самом. Он чувствовал, как его ноги, начиная от бёдер, стали медленно гореть. Пламя распространялось, словно по венам вниз тёк горящий спирт.

— Что это такое?..

Не вода это была, а напалм, замедленно думал Илья, совершенно подпавший под власть странного старика.

— А расскажи-ка мне, Илюша, чем ты хочешь в жизни заниматься?

— Я хочу людей учить, — сказал Илья, послушно выдавая старику свою главную тайну. — Я документы подал в пединститут. Мама Света не знает ещё.

— Молодец! Вовремя! Всё вовремя! Вот и будешь людей учить, Илюша! Будешь! Это самое главное. Только не бойся. Главное — не бояться.

Ноги горели уже так, будто кто-то расцарапал их и посыпал молотым красным перцем.

— Что ты сделал со мной, старик?..

— Не бойся, Илюша, всё будет хорошо! А ну-ка, попробуй пошевелить пальцами.

Илья перевел пьяный взгляд на пальцы своих босых ног, которые он совсем недавно массировал с такой безнадёжной энергией, и увидел, что они зашевелились.

— А согнуть можешь? — спросил бродяга, которому с улицы не было видно.

Илья осторожно подтянул к животу ногу, послушно согнувшуюся в колене — сначала правую ногу, потом и левую.

— Вот видишь, сынок, красота-то какая!

Илья неожиданно разревелся.

— Я боюсь, я не хочу. давай, делай обратно! Мне и так здесь хорошо!.. — крикнул он, томясь, с какой-то чуть ли не смертной мукой в голосе.

— Обратно ходу нет, — сказал старик. — Говорю же, главное — не бояться. Ты ж хороший парень, чего тебе бояться? Хотел людей учить — вот, в институт пойдёшь. настоящая жизнь начнётся, парень.

Ноги у Ильи горели всё сильнее.

— Хватит сидеть-то, — сказал старик. — Вставай. Принеси мне ещё воды. А то выпил всё.

— Что ты сделал со мной, старик?..

Пошатываясь, Илья встал на ноги и схватился за стену. По этой стене он и двинулся опять на кухню. А когда вернулся с полным ковшом обратно, старика на улице не было. Как сумел он исчезнуть столь быстро на своём потёртом костыле — этой загадки Илья никогда не разгадал.

А ноги-то у него пошли, пошли.

И однажды ночью, молниеносно сбежав с горы, он сильно оттолкнулся ногами от края обрыва, долго летел, и, наконец, тугой пятнистой щукой вошёл в привычное, сладостное, податливое тело реки.

Хозяин

В России имя Николай особенно популярно. Кажется, половину мужиков зовут так — хотя бы по отчеству. Посмотри в лицо любому славянину, прикинь, как могут его звать. И первое, что приходит в голову — Николай, Коля. Приглядевшись повнимательнее, решишь: нет, наверное, Дмитрий. Или Алексей. А потом выяснится, что действительно, Коля. И дни Николы зимнего и летнего в народе считаются настоящими праздниками.

Колька Мологин работает на заводе давно. Почти всю жизнь, если не считать детского сада и восьми классов школы. Теперь ему уж за пятьдесят, голова седая, а он по-прежнему трудится в том же цеху, на том же прессе, что и в первый день. Он не хочет, чтобы что-то вокруг менялось, ведь люди предпочитают жить одинаково, пока это их хоть немного устраивает. Если какой-то мужик вдруг увольняется, найдя место, где платят больше или лучше условия, Колька считает это почти предательством. Он вычёркивает такого человека из списка своих знакомых.

Перестройка и последующие реформы никак не отразились на его трудовом распорядке. Он приходит в цех часом раньше остальных, переодевается, медленно движется по центральному проходу, оглядывая всё вокруг. (Его тяжелый профиль механически поворачивается из стороны в сторону. Отвесный лоб, прямой нос дают впечатление какого-то мощного волжского утёса, возможно, того самого, на который забирался Стенька Разин. Зато сразу под носом следует провал, нижняя челюсть у Кольки втянута слишком внутрь, и мужики посмеиваются над ним, не понимая, как же он ест — пища обязательно должна вываливаться обратно в тарелку или на живот. За такой необычный профиль Мологин получил на заводе прозвище Колун.)

Станки, выпущенные в первой половине двадцатого века, тяжкими молчаливыми громадами теснятся вокруг. Пахнет машинным маслом, сигаретным пеплом, горелой ветошью. Иногда в толстую подошву кирзового сапога втыкается красивая радужная стружка. Где-то тихо шипит сжатый воздух (впрочем, этого Колька не слышит, ибо от рождения глух, как добросовестный пионер в лагерной столовой. А вот говорить его научили в специнтернате.)

Семьи у него нет, как-то не сложилось. Квартира Кольки, полученная в давние советские времена, стояла почти пустой, он не знал, чем можно её заполнить, и не очень-то любил сидеть там вечерами. (Он даже и в отпуск толком не ходил. Каждый раз задолго начинал объяснять мужикам: вот, дескать, наконец-то отдохну как следует, надоело всё, устал как собака. Но уже через неделю безделья робко проникал на завод и приступал к своим обязанностям.) По углам квартиры громоздились кипы старых газет — Колун интересовался политикой, много читал и имел свои рецепты решения мировых проблем, только никому не мог толком рассказать о них.

Иногда он вовсе не уходил с завода, спал на бушлатах, удобно сложенных на трубах парового отопления; здесь ему было хорошо, и не мешали даже крысы, деловито шмыгавшие через него по ночам.

В полутьме огромного помещения, где через полчаса всё начнет греметь, сверкать и двигаться, было тепло, уютно.

Колька проверял, всё ли находится на своих местах, всё ли в порядке. Ничто не укрывалось от его внимания. Он заглядывал даже в мусорные вёдра, укоризненно покачивал головой, если видел, что уборщица тетя Галя поленилась вчера вынести их, брал и выносил сам.

Он открывал окна и включал вентиляцию, чтобы проветрить цех к приходу людей. Передвигал кран-балкой какие-то ящики, если ему казалось, что они мешают или просто стоят не так. Нужно что-то погрузить-разгрузить, съездить на склад — он тут как тут. Все это ему никто не поручал, ему не платили лишних денег, а занимался он этим просто потому, что никто другой, как он думал, не сделал бы этого наилучшим образом.

В его постоянно нестриженной голове с торчащими во все стороны вихрами сидела крамольная мысль, что именно он, Николай Мологин, является хозяином этого завода. Он, а не тот красивый, сытый мужичок, который сидит в кабинете на третьем этаже и заключает контракты, между делом пользуя часто меняющихся секретарш. Тот — хозяин у себя в кабинете, а здесь, в цеху ответственность за предприятие несёт Николай. Потому-то и считал он своим долгом постоянно делать обходы, ревизии.

Любил посреди рабочего дня подойти, например, к какому-нибудь токарю, заложить руки за спину и долго-долго внимательно наблюдать, как тот трудится. Токарь в конце концов не выдерживал, начинал ругаться, гнать Мологина ко всем чертям, но Николай уходил степенно, как человек, решающий некий сложный вопрос, касающийся дальнейшей судьбы токаря, и уже почти решивший его. А ругательства его не трогали, да и не слыхал он их.

Или он вылавливал идущего с обеда директора, мягко брал за руку и вёл показать отвалившийся от стены кусок штукатурки, при этом много жестикулировал и быстро-быстро говорил на своем странном языке. Язык этот представлял собою полувнятное лопотанье, где особо выделялись гласные, а согласные почти все сливались в один общий, приблизительный звук. Директор кивал головою, подтверждая, что имеет место непорядок.

— Пора бы вообще полностью оштукатурить да покрасить, как думаешь, Коля?

Мологин радостно кивал и пулемётно выстреливал очередную малоразборчивую фразу, общий смысл которой хоть и с трудом, но угадывался — давно пора, мол, чего же вы?..

— Решено, будем заниматься.

Директор был человек славный, в меру демократ, знал по именам всех рабочих, был хорошо осведомлён и о странностях этого Мологина, но считал, что свой юродивый нужен в любой конторе, работа дураков любит, да и польза от Николая была несомненная, так что пусть его.

Директор не пропускал плывущие в руки деньги, мечтал оставить своим детям в наследство процветающий заводик. У него уже почти был контрольный пакет, оставалось совсем немного до идеала.

Но тут пришли более крутые ребята с деньгами и все купили. Через два месяца собрание акционеров избрало в директоры другого человека, а прежний от стыда и досады уволился, хотя ему и предлагали какую-то почётную синекуру. Вот такие мексиканские страсти. Ещё сегодня ты велик и силён, назавтра о тебе уже никто и не вспоминает.

Изменения в руководстве почти никак не коснулись рабочих. Прежнего директора проводили кто добрым, кто каким словом. И зажили вроде бы по-новому.

Очередной любимый руководитель был человек молодой, но быстро шагающий вверх по карьерной лестнице. Он был уже из совсем другого поколения управленцев и гордо заявлял: я всего лишь менеджер. Да, менеджер, но высокого класса. Могу работать где угодно, хоть здесь, хоть на Чукотке, хоть в Америке. И этот ваш завод для меня вовсе не земля родная, а только очередная ступень наверх… У него были мягкие молодые усики, заботливо выращенные для солидности, словно укроп в теплице. Директор часто расчёсывал их специальной щёточкой.

Усатые люди (у которых усики мягкие, нежные, кошачьи) часто бывают глупы какой-то особой, нутряной глупостью, почти не проявляющейся внешне. Такой человек может быть даже очень успешен в работе, в карьере и проч., но если бы кто заглянул в потёмки его души, то увидел бы, что там этот мягонький усач — дурак дураком. Вот и этот был из их числа.

Первым делом он повесил у себя в кабинете на стену самурайский меч и несколько рисунков в восточном стиле. Все сразу поняли: он шутить не будет. Нет, это дурак не просто так, этот идейный. А значит, дело плохо.

Директор возвел громадьё планов. Предприятие следовало обновить во всех смыслах: оборудование, станки, компьютеры, между прочим — и коллектив. Уволить нерадивых, сократить ненужных, а хорошим и нужным платить за счёт уволенных больше. Провести общую ревизию… подсчитать, сколько чего ещё не успели растащить… и так далее.

Где взять деньги на новые станки, он не пояснил. Видимо, собирался взять большой кредит или изыскать внутренние резервы — продать кое-какие ненужные помещения, например. Всё это было, конечно, хорошо в теории, но на практике почти невыполнимо, в чём вскоре новый директор и убедился лично.

Коллектив, на словах дружно голосующий за все новые принимаемые решения, отчаянно сопротивлялся переменам. Каждый знал, что если начать выбрасывать подряд всё старье, то через месяц оборудование нечем станет ремонтировать, станки встанут, завод ляжет на бок, денег не будет. Все это знали, кроме директора. Выбрасывали с удовольствием мусор, хлам, опять же красили, чистили, штукатурили — это было не лишнее, вот и пусть. В остальном реформы почти намертво застряли.

Директор уволил всех, кто перешагнул пенсионный порог, это было процента три от общего количества работающих. Естественно, никакого серьёзного прибавления в зарплате остальные не почувствовали, да никто на самом деле и не собирался ничего прибавлять. Народ слегка возмутился — впрочем, даже с пониманием и саркастическими шутками. Такого поведения ждали.

Это было на руку начальству, особо недовольных тоже стали увольнять. Началась политическая чистка, охота за ведьмами.

Как раз на это тяжёлое время пришлась круглая дата: десятилетие фирмы. Решили отпраздновать событие в одном из больших концертных залов города, пригласили артистов, музыкантов. У директора возникла мысль как-то примирить с помощью этого концерта взбудораженных людей, слиться с ними в экстазе если не братского, то хотя бы дружеского единения. Десяти лучшим работникам были назначены премии, ещё десяти — ценные призы. Имена счастливчиков должны были выясниться на концерте, прямо в зале.

И вот пришёл великий день. Концерт был действительно хорош. Его почти не испортили выступления главного инженера, бухгалтера и других функционеров. Один из новых замов директора под гитару пел песни Высоцкого. Самодеятельный поэт из рабочих читал праздничные поздравительные стихи, ужасные, полные лести. Звучала музыка, мелькали цветные огни. Атмосфера сочилась тёплой карамелью.

Наконец пришло время раздачи призов. Зал притих в ожидании. Каждый надеялся, что ему что-нибудь да перепадёт.

Директор не отказал себе в удовольствии вручать призы лично. Он называл имя по бумажке, вызывал человека на сцену и выдавал деньги в конверте или документы на какую-нибудь бытовую технику — чаще всего кофеварки или магнитолы.

Где-то в середине раздачи в зале поднялся недоумённый ропот. Подряд все призы доставались обитателям второго этажа, то есть заводоуправления, и только в конце были названы трое простых рабочих «снизу». В конце концов ропот был услышан и на сцене. Директор, не понимавший, в чём, собственно, дело (а разве не так должно быть? при чём здесь рабочие? они должны работать и молчать! молчать и работать!!) успокоительно подвигал в воздухе ладонями, словно совершая некие магические пассы.

Зал притих, думая, что это ещё не всё. И директор радостно объявил, что торжественная часть закончена. Кто хочет, может пройти в буфет и продолжать празднование, ну а в общем и целом — финита ля комедия.

Работяги, бурля негодованием, хлынули в буфет, надеясь на дармовое угощение, за это могли бы многое простить — и уж тут-то возмутились по-настоящему, когда увидели аккуратные ценнички на всех закусках. Цены были праздничные — вдвое выше, чем в любой городской забегаловке.

Следующим утром директор, явившись на работу, был просто ошарашен. Прямо на доске объявлений висело гневное стихотворение, обличавшее начальство, которое зажралось и ни о чём не думает, а только выписывает себе тайные гигантские премии да развлекается в ресторанах, в то время как рабочим пожалели дать хоть по двести рублей. Авторство не вызывало сомнений — стих написал тот вчерашний поэт, читавший медоточивое поздравление на концерте.

Коллектив оказался расколот этими демонстративными подачками. Рабочие возненавидели начальство. Начальство побаивалось директора, хорошо понимая, какую глупость он сделал. В меньшинстве были довольные, те, кто что-то получил. Они ходили и оправдывались, дескать, не мы же сами себя назначали лучшими. И не возвращать же теперь деньги и призы.

Колька Мологин взбунтовался совершенно неожиданно для всех. Он, такой всегда тихий и готовый помочь любому, явился на работу пьяным и бродил по цеху, что-то полувнятное бормоча на каждом углу, цеплялся к людям, откровенно плакал от обиды. Его, разумеется, обошли наградами. А ведь сколько времени он работал здесь, ничего не прося!..

Ему не столько нужны были деньги (денег на жизнь ему, слава Богу, хватало), как признание личного вклада в это предприятие, его очевидных заслуг. Сколько можно без всякой благодарности гнуть спину на каких-то неизвестных людей? Раньше, при советской власти, это было ещё понятно, а теперь-то что же?.. Горе, хоть и пьяное, было неподдельно, обида безгранична. Самый настоящий мужицкий бунт, когда хочется, плюнув на всё, пойти в барские комнаты, ударить шапкой оземь и рвануть рубаху на груди, а там будь что будет.

Директор, на беду, как раз стремительно шёл со свитой по центральному проходу. Он тоже был в гневе. Он думал, что станет для рабочих отцом родным, но скоты не оценили его благородного порыва. Вместо этого развешивают по стенам дрянные стишки да шепчутся за спиной. А вот, пожалуйста, и пьяными уже в открытую шляются! Это что же дальше будет? Нет, следовало немедленно пресечь крамолу в зародыше, принять драконовские меры. Пусть знают, что с ним эти штучки не пройдут!

— Как фамилия? — резко бросил он, остановившись напротив Мологина. Колька не успел прочитать по губам, о чем спрашивает его директор, и только сощурил глаза, глядя ему в рот. Директор вскипел.

— Уволить! — приказал он стоявшему тут же начальнику цеха. — Так уволить, чтобы больше нигде не брали. А вас я лишаю премии на пятьдесят процентов — почему среди рабочего дня у вас по цеху пьяные шляются? Здесь что, производство или бордель?

И он направился дальше, и свита торопливо последовала за ним.

Мологин посмотрел в спину директору и взглядом спросил мужиков: что случилось?

— Уволить тебя хочет, — с идиотским лошадиным смехом сказал молодой слесарь Заварзин, вытирая грязные руки ветошью. — Доигрался, Колун! Нашёл время забастовку устраивать…

— Чего ржёшь, дурак, — оборвал его другой слесарь, Панкратов, человек предпенсионного возраста. И, обращаясь к Мологину, ласково добавил: — Ничего, Коля, мы тебя отстоим.

Однако дело зашло уже так далеко, что отстоять Мологина не удалось. Директор решил проявить твёрдость и на обращение профсоюза не отреагировал. Не помог огромный беспорочный трудовой стаж Мологина и всем известное его трудолюбие; директор погружался глубже и глубже в пучину конфликта со своим коллективом.

Хорошо бы уволить всех и набрать новых, страстно мечтал он бессонными ночами. Гастарбайтеров каких-нибудь, тупых и бессловесных. Но этого сделать было никак нельзя. Всё же ему нужен работающий завод. У директора даже стало пошаливать сердце, так он всё это переживал, и жена капала ему корвалол вперемешку со слезами — такой молодой, и вот на тебе! Какими же надо быть ублюдками, чтобы не ценить такого образованного, передового человека, вставлять ему палки в колёса.

Нельзя прощать обид и давать слабину, убеждал себя директор, иначе они быстро сядут на шею. Раз сказал — уволить, значит, уволить. И дело с концом. Пусть знают и хорошенько думают в другой раз.

А Мологин, оцепенев и ничего не соображая, залёг в своей полупустой квартире. Он почти не ел, безо всякого выражения смотрел вечно работающий телевизор, и туфля мерно покачивалась на большом пальце его правой ноги, уложенной на левую. А иногда, пару раз в день, он вдруг заходился страшным смехом человека, никогда в жизни не слышавшего, как он смеётся, и тыкал пальцем в телевизионный экран.

В углах квартиры скучно пылились кипы старых газет с нерешёнными мировыми проблемами. Запах старости и разложения постепенно пропитывал всё вокруг.

Мологину было ясно, что это конец.

Его уволили по позорной тридцать третьей статье с того самого предприятия, которому он отдал лучшие свои годы, фактически всю жизнь. У него отобрали пропуск, и он теперь не имеет права приходить на завод. Новая зверская охрана на пушечный выстрел не подпустит его к проходной. И, в силу естественных причин, он даже не мог позвонить, перекинуться парой слов с заводскими друзьями.

Что ему оставалось делать? Что ему делать теперь?

Он пробовал пить. Не помогло. В одиночку пить было неинтересно и тяжко, и к тому же это ничего не решало.

Через две недели он не выдержал этой пытки, явился к началу смены на проходную и сумасшедшими глазами смотрел, как мимо него молча идут люди с опущенными головами — всем им было стыдно. Даже не столько за поведение директора, сколько за своё собственное бессилие, своё новое положение ничего не значащих человекоединиц.

Когда прошли все и даже пробежали опоздавшие, неповоротливый приземистый охранник в толстой куртке медленно прокосолапил к Кольке. Раздвинув густые рыжие усы, он злобно выплюнул сквозь них:

— Давай отсюда, дядя. Нечего стоять, раз пропуска нет. А то подкрепление вызову, по шее накостыляем!

Мологин повернулся и медленно зашагал вдоль забора, толком не соображая, куда. И лишь минут через пять понял, что идет к лазу.

На каждом заводе есть свой лаз, иногда даже не один. Охрана может сколько угодно натягивать по верху забора колючую проволоку и устраивать постоянное патрулирование территории, но рабочие всегда имеют возможность пройти на завод и выйти с него окольным путем. Только не все об этом знают.

Колька знал на родном предприятии каждую мелочь. Правда, последний раз он пользовался лазом лет тридцать назад, в далёкой весёлой молодости. Что делать, такие пришли теперь времена.

Через десять минут он был уже внутри. Стараясь не привлекать к себе внимания, пряча глаза в поднятом воротнике, он проскользнул в цех, махнул приветственно рукой мужикам. Спрятался в своём излюбленном месте, в тёмном углу на трубах, куда начальство никогда не заглядывало. Переоделся здесь же, запасных спецовок у него было припрятано несколько. Улёгся подумать, что ему делать дальше.

Подошли мужики, поздоровались. Ничем помочь ему они не могли, но и мешать, конечно, не собирались. Валяй, Колун, делай что хочешь, это ведь твой завод.

Мологин немного успокоился, повеселел. В обед он даже осмелился сходить в столовую, прячась в толпе мужиков. Его самочувствие улучшалось с каждой минутой.

А вечером, когда начальство ушло домой, он смог выйти из своего убежища. Мастер, который оставался за старшего на этот вечер, был давним его знакомым. Они посидели в кандейке, покурили, поговорили о том о сём. Потом Мологин, оттеснив штамповщика, встал к родному прессу и часа три без перерыва вкалывал. Штамповщик несколько раз пробовал сказать ему, что хватит уже, но Мологин поворачивал к нему свой топорообразный, жаждущий крови клюв, кидал опасные взгляды, и тот в конце концов отступился. Мологин быстро выполнил всю его норму, и мужику оставалось только помыться и идти домой.

Это было так прекрасно — работать, заниматься своим делом. Вокруг была родная обстановка, знакомые лица. Теперь Мологин понял, что уходить отсюда нельзя, иначе он умрёт. Здесь его место. Если какие-то люди мешают ему находиться здесь, с ними нужно бороться всеми способами, как если бы ты дрался за свою жизнь — да так и есть на самом деле! И хватит плакать и строить из себя невинную жертву, это делу не поможет. Как там раньше писали советские газеты: жизненная позиция должна быть активной!

Теперь распорядок Колуна стал таким: днём он отдыхал дома, а вечером шёл на завод. Протискивался через лаз, переодевался на трубах (со временем мужики вернули ему его ящик в раздевалке, занятый было кем-то из вновь нанятых рабочих, и он стал переодеваться там же, где и всегда), шёл работать. Всё было почти как раньше, просто он теперь работал постоянно в вечернюю смену. И бесплатно. Но это было неважно. В столовой ему всегда оставляли поесть.

Уже почти весь завод знал, что подпольщик Колун вернулся, и это создавало у людей какое-то удивительное настроение. Оказывается, при большом желании можно сопротивляться! Можно делать то, что хочешь, даже если тебе мешают высокопоставленные дураки! Весёлое брожение вновь началось в коллективе, назревал лёгкий бунт, казалось бы, ничем особенным не вызванный.

Считается, что революции вспыхивают вовсе не тогда, когда нечего есть. Перевороты происходят в довольно благополучные времена, просто общество устает от прежней власти, а она этого не понимает, продолжая тупо гнуть свою линию. И тогда всё резко меняется.

Одна из молодых женщин-мастеров, которую по каким-то неизвестным причинам собирались двигать наверх, на второй этаж, до того пребывавшая в полном неведении относительно нелегального существования Колуна на заводе, однажды задержалась дольше обычного после смены — и вдруг обнаружила его мирно работающим на своём прессе.

На следующий день об этом было уже известно директору.

С любимым руководителем от ярости едва не случился сердечный приступ. Но, немного успокоившись и обдумав ситуацию, директор решил: будем брать живьём. Он созвал на планёрку нескольких своих особо приближённых, строго потребовал сохранения полной тайны информации. Вместе они разработали план захвата Колуна.

Была устроена настоящая засада. С этой целью вечером всё руководство сделало вид, что разъезжается на своих служебных машинах, как обычно. А потом они по одному вернулись пешком через запасной ход и сели в засаде — терпеливые, как буддистские монахи, ждущие просветления.

Их планам не суждено было сбыться. Уборщица, тетя Галя, видела их, о чём-то догадалась по нескольким случайно брошенным хищно-весёлым репликам, и мгновенно весть об этом дошла до Колуна, спокойно переодевавшегося на работу. Через три минуты его не было на территории завода, а директор зря прождал весь вечер и уже не поехал домой, устав и прикорнув на узеньком диванчике в своей приёмной. Иногда его щеку начинал бить легкий тик, усики дергались, и тоненькая струйка голодной слюны сохла в углу рта. Над его головой висел бесполезный японский меч. Утром он проснулся разбитым и злым. С тех пор на Колуна была официально объявлена охота.

И что интересно: директор даже не понимал, как глупо он выглядит. Его авторитет падал всё ниже. Колун на родном заводе никогда не попадался — не мог попасться в принципе. У него в агентах был весь трудовой коллектив. А всех, как известно, не перестреляешь.

И, наверное, это так и продолжалось бы ещё какое-то время. Но Колуну совсем не хотелось бегать и прятаться (хотя поначалу он испытывал удовольствие, оставляя директора в дураках, но скоро это надоело — что он, мальчишка, лезущий в чужой сад за грушами? Сад-то был его). Он тоже разозлился. Всю эту глупую комедию пора было кончать.

И однажды он явился на завод посреди рабочего дня. Неожиданно появился в цеху, спокойный и деловитый, встал к станку. Народ поначалу даже не слишком обратил на это внимание, так привычна была картина: Николай Мологин у своего штамповочного пресса. Но вот по цеху пролетела радостная новость — Колун здесь! Что-то будет.

Возле Николая медленно росла толпа. Поднимался ропот недовольства. Это было вызвано ещё и тем, что в последние месяцы завод ухнул в экономическую яму, из которой неизвестно было, как выберется, и рабочим уже начали задерживать зарплату. Да и вообще.

Образовалось что-то вроде стихийного митинга — без трибуны, без назначенных ораторов. Все сначала говорили вразнобой, потом начали перекрикивать друг друга. Подтягивался народ из соседних цехов. Работу остановили, отрубили электричество.

И в центре всех этих событий стоял Колун, как символ и знамя протеста. Он поворачивался из стороны в сторону, стараясь не упустить ничего из того, что говорили рабочие. Он кивал, тоже лаял что-то невнятное в общем шуме, размахивал руками. Градус возмущения нарастал.

В этот момент, как нельзя более некстати, появилось руководство, прослышавшее о беспорядках и об их зачинщике. Впереди своей отставшей свиты бежал директор, бледный от ненависти, с длинной, стильной резьбы деревянной указкой в руке. Новость о стачке застала его в тот момент, когда он наглядно объяснял возможным инвесторам преимущества капиталовложений в свой завод перед другими. За этими людьми он, унижаясь, тщательно ухаживал последние месяцы. Инвесторы мгновенно исчезли, а они были уже почти последней его надеждой.

Такого развития событий он просто не ждал — словно удар в спину, неожиданный и подлый. Тем более жарко запылал гнев в его сердце. Это что-то из ряда вон, это следовало задавить немедленно! Повесить на рее! на первом же суку… Помахивая указкой, словно легкой шпагой, директор устремился в атаку.

Увидев приближающееся на полном скаку руководство, народ попритих и слегка отступил за Колуна, впрочем, не отодвигаясь дальше. Противники, как и положено, остались один на один, и от их схватки, видимо, зависела и судьба всего побоища.

Директор трясся от ярости, стоя напротив Мологина. Вот он, этот мелкий человечишка, источник всех его неприятностей! Смотрит дерзко в глаза, осанку имеет до глупости внушительную, словно он здесь хозяин! Ладно бы ещё те прошлые дела, безумная охота, бессонные ночи, но вот сегодня он сорвал почти готовый контракт, и заводу теперь крышка, и самое смешное, что этот дурачок ничего не знает, а похоже, считает себя правым!

Вскипев ненавистью, директор размахнулся и впечатал длинную деревянную указку в щёку Мологина. Колун от неожиданности упал.

Народ, стоявший сзади, если до сих пор ещё и имел какие-то сомнения насчёт своего руководства, теперь понял всё. Этот барский жест был вполне нагляден. Толпа взъярилась.

На голову директора посыпался трехэтажный русский мат, люди двинулись вперёд, потрясая кулаками.

Директор испугался, оглянулся назад, ища поддержки. Но свита его уже рассосалась, ясно почувствовав, что парень доигрался. Он был один. Только в руке его была деревянная палочка, вовсе не похожая на благородный японский меч.

Колун, вне себя от благородного негодования, пошарил вокруг и поднял первое, на что наткнулась рука. Резьба зажимного болта весом в пару килограммов привычно легла в ладонь. Колун встал, выпрямился и дерзко взглянул в глаза директору.

За его спиной стояли люди и молчали.

— Держите его! — слабо крикнул директор, косясь на стальной болт. Ему было ясно, кто победит в соревновании болта и указки.

Они молчали, как пустыня молчит перед ураганом. Они молчали, как молчит космос, сквозь который несётся пылающая комета. Они молчали, как молчит камень возле дороги — тысячу лет лежит и молчит. А потом его кто-то берет в руку… Они не просто молчали — они безмолвствовали.

Ждали, что Колун сейчас ударит в ответ, возможно, даже убьет глупца — и никто не скажет и слова против. Любой суд присяжных отпустит его на свободу с лёгким сердцем. Есть в жизни мгновения, когда надо ответить обидчику изо всей силы.

Но молчание длилось, Колун стоял на острие людского клина и не сводил с директора глаз, а тот всё больше съёживался под его взглядом. И вот он начал отступать — медленно, а потом, закрыв лицо руками, в истерике побежал, указку бросил. И тогда молчание закончилось. Вслед ему захохотала огромная толпа, высказав настолько глубокое презрение, что даже менеджеру высочайшего класса стало понятно: дальше здесь оставаться нет смысла. Этот монолит, образовавшийся, кристаллизовавшийся в ту секунду, когда он ударил Николая Мологина — его теперь ничем не возьмёшь. И если бы директор в действительности исповедовал самурайские принципы, а не только болтал о них, ему оставался бы лишь один путь для того, чтобы сохранить честь. Но он, конечно, даже и не думал ни о чём таком.

Профсоюз вскоре подал на него в суд за рукоприкладство, но Мологин сам отозвал исковое заявление, он простил глупому мальчишке эту выходку. Не дожидаясь нового собрания акционеров, на котором его должны были уволить за плохие экономические показатели, директор ушёл по собственному желанию. Новый директор, третий по счету за год, ничего не знал обо всех этих перипетиях и просто взялся вытаскивать завод из ямы. И скоро ему это удалось.

Но самое важное — Николая приняли обратно. Теперь запрещать это было некому. В отделе кадров ему тайно сделали новую трудовую книжку, в которой содержится лишь запись о приёме Мологина на работу да несколько пометок о повышении квалификации. Тридцатипятилетний стаж его по-прежнему девственно непрерывен.

И Николай снова приходит в цех раньше остальных, делает свои генеральные инспекции, передвигает что-то кран-балкой, выносит мусор, ездит в качестве грузчика на склад помимо своей основной работы. Как прежде, никто не платит ему за эти дополнительные обязанности ни копейки.

Но он всё равно счастлив.

Одно только тревожит его больше и больше с течением времени: приближающаяся пенсия; правда, тут уж ничего сделать нельзя.

Чай

Летним утром проснулся,

сижу на кухне.

Когда же остынет чай…

Нет ничего лучше и вкуснее холодного сладкого чая в жаркий день. Пил бы его сейчас и пил. Чай. Бесконечно. Пил и потел. Как киргизы.

Потеть иногда бывает приятно. Скажем, в сауне. Вот там, да. Но сейчас про чай. Тут потеешь волнами — сверху вниз, от загривка до пяток — разумеется, если чай горячий. Если пить горячий, будут приливы и отливы, волны. Как море. И солёный к тому же. Пот. Подует ветерок — хорошо, прохладно. Выпил стакана четыре — и ты на юге! Вот только для этой цели можно пить горячий чай. Весь же остальной чай должен быть холодным.

Великая это вещь — холодный чай в жару.

Сколько себя помнил, любил холодный чай. Даже зимой по утрам, хотя казалось бы, это извращение. Но горячий чай почти теряет вкус. Обжигает язык, вот и всё. Никогда не пробовали просто горячую воду? Отхлебните из чайника. А теперь можете поморщиться и выплюнуть. Вы удивлены? Правильно — гадость.

Только холодный чай имеет право на существование, да. И все знакомые к этому уже привыкли. Поил их только холодным. Многих перевоспитал, обратил в свою веру. Один, с которым давно не виделись, пришёл и сразу с порога про чайник: «Ну что, до сих пор холодный?» Помнил.

Хотя многие ценят в чае сорт вместо сладости и температуры. Но если он холодный и сладкий — какая разница. Мог отличить наш от заграничного по виду. Однако пил то, что дома из экономии заваривали, пил без претензий. Как чукча. Правда, они любят горячий, как и киргизы. Забавно. Те на юге, эти на севере, одинаково любят погорячее. В средних же широтах некоторые любят похолоднее и послаще. А отсюда — мораль: не бросайся в крайности. Будь проще, а то прослывёшь эстетом, и друзья отвернутся от тебя. Специально пил наш чай, чтобы чего не подумали.

Хотя наш чай и давит на чувство прекрасного. Наш родной грузинский, краснодарский ли — всегда жидкий, сколько его ни вари. Желтушного цвета, пахнущий утюгом. Какой-то неопрятный мусор кружится около дна — чаинки размером с бревно, мутная пыль… В этом случае пил его с отстраненным выражением лица. Но только холодный и сладкий — тогда по вкусу не отличить. А глаза можно и закрыть, если что.

Так, что у нас ещё хорошо?

Вот летом в общественном транспорте ездить. Обычно же битком всё. Молодые красивые женщины в лёгких платьях зайдут и обступят плотно. Не шевельнуться. Малейшее движение — нарушение приличий. Могут и по морде хлестануть. И правильно. Потому что нечего тут… Удивительно, как это они размахиваются в такой давке.

Хорошо, когда песни поют. Возвращаются со свадьбы и обязательно зовут всех в свидетели: вот как мы гульнули! Смотрите, нам любую песню спеть — легко! И никого не боимся! Всё можно. Затягивают «Виновата ли я» женщины. Мужики перебивают их, с помутившимися лицами орут «Степь да степь кругом!..» Хотя вокруг — люди, это же автобус, и всё битком. И весь автобус улыбается.

А если вдруг поют молодые да трезвые — им почему-то бабульки говорят: постыдились бы. Конечно, в том случае, если молодых и трезвых не больше двух. Да и то с опаской. Но всё же рискуют и говорят: постыдились бы. Странно. Ревность?

Раньше не обращал внимания, а теперь заметил. Сплошные глаза окружают нас в транспорте. Не люди, не одежды, не причёски. Глаза.

Движение глаз.

Взгляните поверх выражений лиц, бегло. Поверх ртов. Поверх улыбок и гримас. Вы заметите, что остались лишь глаза. И они движутся. Нервно. Рывками. Вперяются взглядом в потолок. В окно. На соседей. Устремляются ещё куда-нибудь, только бы не смотреть на вас, если вы с ними встретитесь. Глазами с глазами.

А иногда и на вас. Откровенно.

Вот так две цветущих, ярых, обильных стояли возле и смотрели, что-то шепча друг дружке на ушко, прямо в упор. И так соблазнительно шептали-то, сверх меры. Хотел попросить: шепните мне что-нибудь. Не попросил. Взял, дурак, и вышел.

А они так понимающе смеялись в окно.

Проследите и за своим взглядом — это тоже любопытно.

Глаза вокруг. Всё время нас видит кто-то, о ком мы и не подозреваем. Это не Большой Брат, не о нём сейчас… Да просто кто-то, с кем никогда не встретишься и ничего не узнаешь.

Стали одолевать мечты — вот бы такое место, где совершенно чужие люди могли без всяких предварительных ритуалов знакомства спокойно поговорить. Мечты, мечты… И вдруг — бац! — Интернет! Господи, вот же оно, то самое! Чудеса.

Вообще, в мечтах был необузданно смел. Чего только ни хотелось иногда. Даже вслух нельзя произнести. Мало ли.

Но лучше всего в жару, конечно, пляж.

Однажды видел там светящуюся женщину. Нельзя было точно определить её возраст, хотя и ясно, что не меньше сорока. Она выглядела в купальнике лучше любой фотомодели. И главное — от неё исходил свет. Какого-то одного источника он не имел, просто он излучался этой женщиной — её волосами, кожей, глазами, лицом. Все на неё таращились, и каждый видел своё. Одни тоже заметили сияние, а кто-то думал: «Ух ты, какая баба! Какие у неё!.. Как бы я её и так и сяк!..»

Позже где-то вычитал термин «дисперсия реакций». Интересно, где ставится ударение в слове «дисперсия»? Лень идти в библиотеку…

Хорошо в жару перечитывать любимые книги. А лучше всего — добыть новую книгу любимого автора. Предвкушать, неся её домой. Нетерпеливо заглядывать под обложку. Убеждаться по нескольким случайно выхваченным строчкам, что именно этого ты и ждал. Придя, отбросить всю ерунду, упасть на диван и жадно впиться в текст.

Хорошо и самому медленно, в час по чайной ложке, отстукивать на машинке. Чувствовать при этом, что родился на свет не зря.

Хорошо также ездить в деревню. К дальним полузнакомым родственникам. Встречаются такие фигуры! о! особенно старики. К старикам всегда относился с большим уважением. И на работе предпочитал трудиться вместе со стариками, а не с пацанами. Нравилась их неторопливая, уверенная манера заниматься своим делом. Они профессионалы. Любил и водку пить в их компании. Особенно в деревне. Тогда льётся бесконечный и чистый поток воспоминаний о прежних временах. Вот раньше, бывало… Как много нового — то есть неизвестного старого — можно узнать там. И вот подходят соседи, в деревне новости разносятся мгновенно, племяш из города прикатил, да брось ты, Колька, свой трактор, иди к нам… Приходят, приносят своё. Трактор стоит, молотит движком уже вхолостую. Начинается огненный торнадо — костёр, который сам себя поддерживает. В нём горит всё, что только способно гореть, так высока его температура. А трактор стоит и молотит зря всю ночь…

Упоительно набравшись, храбрым, идти вечером в клуб на танцы или в кино. Не чувствовать себя пьяным, всё соображать. Моментально угадывать, когда начнётся драка. Приятно первому начать её. Размахнуться и, возможно, попасть. А там против тебя машет кулаками твоя копия. Поэтому, подравшись слегка, хорошо унять кровь из носу и побрататься на вечные времена. Пойти ещё дальше в гости. Заблудиться окончательно. Утром разыскивать, где оставил дом родственников. Найти и упасть. Отходить до вечера. Вот это уже плохо — единственный неприятный момент во всей программе. Но зато все будут о тебе заботиться, подносить холодной колодезной воды в ковшике, не шуметь, а когда уедешь — долго вспоминать. Снова будут звать тебя в гости. Подмигивать хитро. Напоминать, как было весело прошлый раз…

Хорошо съездить туда лет через пять, из любопытства. Предаться лёгкой ностальгии; впрочем, ненадолго. Увидеть располневшую матрону, бывшую стройную красавицу, которую когда-то случайно целовал — и поздравить себя с отсутствием. С тем, что был все эти годы далеко. И снова уехать, теперь уже навсегда.

Прекрасно слушать музыку.

Картину можно не понять. Книга может не понравиться, но доказать что-либо трудно, для этого надо много знать, быть критиком. А в музыке сразу чувствуется малейшая фальшь.

Хорошо жить хорошо. Почему бы и нет?

Плохо жить нехорошо.

Очень плохо делать то, чего не хочешь. И плохо, когда скучно. Это хуже всего. Некуда пойти и не с кем поговорить. Время тогда тянется, тянется… а на часы посмотришь — полжизни прошло зря.

Плохо, когда женщина, которая тебе абсолютно не нравится, вдруг пишет тебе смелое признание в любви. Что тут делать?.. И ей будет плохо, и тебе не по себе. Так она — что же, представляла себя рядом, возле?!. Причем, судя по тону письма, почти не сомневалась… Неужели настолько отвратителен? Где зеркало?!

Плохо, когда кто-то над душой стоит и смотрит. И смотрит. И не объяснишь ты ему ничего.

Иногда кажется, плохо всё. Ведь всё, что может быть сделано плохо, обязательно будет у нас сделано плохо. Так уж повелось. И даже то, что может быть хорошим. А наоборот бывает гораздо реже.

К примеру, горячий чай — отвратителен. Ведь мог быть холодным. И сколько раз просил об этом! Но тебе упорно наливают горячий…

Впрочем, уже остыл. Можно пить.

Совершенство

В одних трусах будучи, семейных, в горошек, он легко поднял и вылил на себя ведро холодной воды. На улице было минус восемь — прелесть что за погода, скоро река схватится льдом, можно будет купаться нормально. Он бодро переступил несколько раз босыми ногами в образовавшейся на асфальте луже, звонко похлопал себя ладонями по твёрдому животу и рассмеялся от удовольствия.

Никто уж не глядел на него в окна, как на придурка — привыкли, да и рано было, народ спал, пять утра. Он вошёл с пустым ведром в подъезд, нарочито медленно поднялся по ледяным бетонным ступеням на свой шестой этаж. Дверь не заперта.

Он вытерся, вымыл ноги в ванной, пошёл готовить завтрак. Скоро на работу.

Жена лежала в комнате на диване и тихо постанывала во сне. Болела уже давно. В шестьдесят лет, если собой не заниматься, какое у человека здоровье? Никакого. А она собой не занималась никогда, ну вот и пожалуйста. Сколько он её пытался приохотить к этому делу — нет, только рукой махнёт, не надо. Да и наследственность плохая, почки. Судя по всему, недолго ждать.

А он вот здоровее молодых, может фору дать любому. Недавно у них в отделе были полушуточные гиревые соревнования, его сначала и допускать не хотели, но потом всё же, посмеиваясь, допустили, а когда он пудовой гирькой шутя поиграл да взялся за двухпудовую, улыбки стали кривыми. Короче, всех переплюнул, показал, кто чего стоит… Иззавидовались. Пошли сразу тихие разговоры, что пора бы человеку на пенсию, возраст-то подходящий, молодым надо дать дорогу, да и что он за инженер, всю жизнь ни одного интересного проекта, сплошной штамп и повторение… В глупой стенгазете нарисовали совершенно лысого старика с преувеличенно богатырской грудью и лошадиной улыбкой. Не постеснялись. Что ж, он воспринял это как должное. Значит, сила на его стороне.

Позавтракал, собрался ехать. Кроссовки, спортивные трусы, легкая майка. За спиной школьный рюкзачок с книгами. Запер дверь, спустился вниз, побежал к трамвайной остановке.

Добежал. Транспорта пока не было. Можно, конечно, успеть и на своих двоих (он часто так и делал), но сегодня надо было ему ещё прочитать то, что вчера не успел из-за жены.

Трамвая всё не было. Он покружил вокруг остановки, дал длинный кросс вдоль линии. Дышал, как хороший насос, пар валил, даже очки слегка запотели. Протёр их на ходу. Наконец дождался, влез в толпу одетых людей, смотревших на него с ужасом и почти отвращением. Очки снова запотели, он снял их и протёр. Не теряя ни минуты, достал из рюкзака учебник. Какое-то время здесь можно продержаться без движения.

Десять минут на техническое чтение. Потом десять минут на свежую «Роман-газету». Ровно столько, чтобы доехать до работы. Краем глаза он подметил, с каким гадливым выражением стоящий рядом парень поглядывает на его седовласую грудь и морщинистую кожу. Не нравится — не смотри. И действительно, не выдержал парень, отвернулся. Да, так всегда и бывает.

А у нас свобода, каждый может ходить в чём угодно.

Добежал до проходной, измерил пульс. Отлично.

На работе всё было как всегда, те же подначки дураков-коллег из мужской половины, фальшивые восторги женщин. Как же — не курит, не пьёт, здоров как бык, и всё такое. Он прикидывал, которую из них можно взять, когда жена освободит его наконец. Получалось — никого. Все глупы, неразвиты, грубы, жутко красятся. Почти у всех лишний вес. Нет, надо приискивать где-то ещё. Здесь — только время терять.

Чертил что-то до конца дня, совсем не думая о работе. Прислушивался к своим внутренним ощущениям, всё ли в порядке, нет ли где пробоин, незаделанных дыр. Зуб что-то стал побаливать, один из последних. Видимо, придётся всерьёз подумать о протезе. У него был такой принцип: ничего не запускать. Если выпал зуб, иди вставлять новый. Если заболел желудок — иди лечить, но лучше вообще не доводить до болезни, питаться правильно. Зубы-то у него почти все уж были вставные. Да так и легче — не болят, меньше проблем.

Остальное вроде всё было в порядке. Организм работал как часы. Дефекация произошла в обычное время, легко и быстро.

Он успел просмотреть несколько рекламных газет с объявлениями похоронных контор, позвонил кое-куда, нашел самую дешёвую, поторговался. Да, на всё нужны деньги. Что ж, на работе помогут, потом положены какие-то гроши из собеса. в общем, хватит. Без особых проблем. Надо, чтобы тело сразу забрали.

Рабочий день закончился. Градусник за окном показывал минус три. Домой он побежит, это куда приятнее, чем толкаться среди усталых и нервных людей, почти каждый из которых готов по малейшему поводу в драку. Драк он боялся хуже всего на свете, драк и вообще нелепых случайностей, которые могут стоить здоровья и даже жизни. Это было, наверное, единственное, чего он не мог контролировать — и боялся постоянно. Вечером из дому не выходил, предпочитая для всех своих занятий раннее утро, когда хулиганы спят, ложился рано. Да так оно и лучше — здоровее, в полном соответствии с биоритмами.

Час лёгкого бега, и вот он уже в своем микрорайоне. Последнее усилие, финальный аккорд — без остановки взлетает по лестнице на шестой этаж и долго ходит по длинному коридору, успокаивая дыхание, восстанавливая нормальный сердечный ритм. Рука на запястье, подсчёт ударов. Нет, ещё немного подождать. Так, вот теперь всё в порядке.

Дверь не заперта. Странно. Он ведь запирал, точно помнит.

Анна куда-то ходила? Неужели смогла встать? Вряд ли.

Но точно, вот она, лежит на пороге комнаты грузной тушей, вся отёкшая, слоноподобная. Упала. Неужели — всё?.. Нет, дышит. Дышит, хотя и еле-еле. Без сознания. Редкие волосы прилипли к щекам, нос торчит какой-то безобразной пористой блямбой, глаз почти не видно.

Перевернул, дотащил до кровати, кое-как поднял, перевалил через край. Тут она застонала, так громко и мучительно, что ему на мгновение стало остро жаль её, хотя сама она была виновата: за здоровьем не следила. Да и наследственность — ничего не поделаешь.

Открыла глаза, долго не узнавала, потом заплакала.

— Вот. Юрик. ухожу. один остаёшься. дурачок ты мой. как без меня будешь?..

— Зачем ты вставала, — сказал он терпеливо, — лежать надо было. В твоём состоянии нельзя вставать. А ты встала.

— В окно. последний раз посмотреть.

— Ну и глупо. Сейчас я «скорую» вызову.

— Не надо. Ухожу. Дай спокойно уйти.

— Как хочешь.

— Сядь.

И он послушно и терпеливо уселся на пол возле кровати прямо в своих пропотевших спортивных трусах и майке, с рюкзачком на спине, и его согнутые мускулистые ноги нелепым детским домиком торчали кверху. Он держал жену за руку, гладил, а она, нащупав его лысую голову, просто положила сверху ладонь и так держала. Он хотел было уклониться, но она не отпустила. Пришлось сидеть, терпеть.

— Я тебе много. хлопот.

— Да ничего-ничего, — быстро сказал он, ужаснувшись, что ей сейчас надо будет выговорить длинное и неудобное слово «доставила» или «причинила», а ему придётся лишний раз слышать, как она тяжело, со свистом втягивает воздух.

— Ты уж прости меня.

— Да, да, конечно.

Наверное, с час он так сидел, гладил её, и за все это время она пару раз говорила ему: «дурачок ты мой», а потом замолчала надолго. Он думал о чем-то постороннем, о каких-то пустяках — и вспомнил вдруг момент, когда разлюбил её. Много лет ей удавалось питать в нём иллюзию того, что она молода, свежа и подобна цветку. И однажды случайно услышал из кухни её старушечий кашель. Не видел её, а слышал только этот ужасный кхекающий кашель… тут-то он и прозрел.

Вдруг почувствовал, что рука на его голове начинает холодеть. Кожа головы у него была очень чувствительна к перемене температуры. Он осторожно встал, нащупал ее пульс. Точнее, попытался. Пульса не было.

Да, действительно. Всё. Ушла.

Свободен.

Он положил её поудобнее, скрестил ей руки как полагается. Хотя — всё равно без толку, ведь повезут, будут вскрывать. Глаза у неё были закрыты, очень хорошо. Выпрямился над телом, не зная, что делать дальше. Зачем-то перекрестился, наверное, первый раз лет за десять. Так полагается.

Его поразила собственная реакция на смерть близкого человека. Почти полное отсутствие чувств, переживаний. Наверное, заранее уже привык, обдумал это всё. Теперь осталось только действовать.

Надо идти, звонить куда-то. Или врачам, или сразу в эту фирму.

Когда выносили тело двое дюжих парней (оба почему-то с лагерными наколками), он испытал смутное сожаление. Она теперь покидает его, они становятся разделены. А ведь всю жизнь были вместе. Конечно, он её давно не любил, просто она всегда была рядом. И теперь вот такая перемена. И ничего нельзя сделать.

Он вдруг немного испугался.

— Подождите.

— Что, отец? — спросил представитель фирмы, начальник тех двоих, с наколками.

— Минутку.

— Разумеется.

Носилки опустили на пол. Он стоял почти вплотную, громоздко возвышаясь над её телом. Простыню убрали, чтобы он мог посмотреть, попрощаться. Но когда он снова увидел жену, то понял, что зря остановил людей. Всё давно было ясно, всё так и должно было быть. Чтобы его поведение не истолковали как странное, он вдруг наклонился над нею и нежно стащил с пальца обручальное кольцо. Оно сошло неожиданно легко, хотя пальцы сильно опухли.

— На всякий случай, — сказал он представителю фирмы, который невозмутимо смотрел куда-то в сторону. — Память.

— Разумеется.

Подняли и унесли. Он проводил до грузового лифта. Поехали. Всё. Вот теперь уже действительно всё.

Ещё через час он уже очистил квартиру от её вещей, ненужных тряпок, каких-то затянутых паутиной цветочных горшков, прогнивших полок с рассадой, любовных романов в мягкой обложке. Отдал соседям старый шкаф, который раздражал его уж лет двадцать. Подрядил за чекушку одного местного алкаша, и они вдвоем вытащили на помойку кровать. Он поспит и на полу, ничего. Так даже здоровее, на жестком-то. Тщательно вымыл пол.

В ближайшие выходные он сделает ремонт, побелит потолок и переклеит обои. И можно будет жить нормально, как давно уже хотелось. Спартанская обстановка, спортивный инвентарь, нужные книги. Пожалуй, бабу брать не стоит, она всё опять испортит. Можно встречаться на её территории, не связывать себя никакими обязательствами.

Свалил в углу несколько фуфаек, накрыл чистой простыней. Отличная получилась лежанка. Мягко, удобно, и места в комнате много. Почему нельзя было раньше так жить?

Открыл форточку настежь. Теперь она никогда не будет закрываться. Ему уже давно надоел царивший здесь кислый стариковский запах.

Перед сном, лёжа на фуфайках, определил цели на будущее. Надо научиться готовить; впрочем, это нетрудно, есть масса книг. Средств на жизнь ему, при его-то минимальных потребностях, хватит с лихвой. Не нужно теперь тратиться на дорогие лекарства. Можно сделать ещё что-нибудь полезное. Английский выучить, например. Времени полно.

Он сейчас совершенно не понимал, зачем столько лет потратил на эту женщину, которую любил только в молодости, которая постоянно болела и не оставила ему детей, за которой нужно было всё время ухаживать. Непонятно! Сколько всего мог бы он сделать, не будь её. А так, получается, жизнь прошла почти впустую; впрочем, он может, если постарается, активно прожить ещё лет двадцать или даже тридцать, здоровье-то есть, так что не всё потеряно.

Уснул поздно. Спал как обычно, без снов, словно внутри теплого шерстяного носка.

В три часа ночи подскочил вдруг, пошарил вокруг себя, ничего не понимая, спросил:

— Аня. ты как себя чувствуешь? Принести воды?.. Где ты, Аня?!

И тут вспомнил всё, увидел себя в углу на подстилке в пустой холодной квартире (а её-то нет!) — и взвыл, скорчился в судороге, что-то невнятно голося сквозь стучащие от внезапного холода зубы.

Долго лежал без движения и без мыслей, в полной пустоте.

— Аня! — позвал он снова.

Она пришла. Села рядышком, привычно положила ему руку на голову, а он лежал на своих фуфайках как больной и всё спрашивал радостно:

— Ведь правда, смерти нет, Аня?

— Ну конечно, нет, — говорила она, мерно качая головой и гладя его.

— Значит, я никогда не умру?

— Да.

— Как хорошо! И ты будешь со мной?

— Всегда.

— Ты прости меня, Аня.

Проснулся от того, что продрог насквозь. Форточку-то вчера не закрыл, и по полу здорово сквозило. Спина была вся холодная.

Хотел встать, но его вдруг пронзила такая боль, что от неожиданности и удивления вскрикнул. Протянуло, черт!.. Еле-еле, держась за поясницу и охая, поплёлся на кухню, закрыл форточку, включил весь газ, чтобы согреться. Поставил чайник.

Но тут его бросило в жар, он напился холодной воды, погасил газ и вернулся на свою лежанку, там, на полу, было прохладно, хорошо.

Через две недели квартира была уже свободна от прежних хозяев, и туда заехали другие люди.

Хоронили старика рядом с его женой как раз на её девятый день (сослуживцы подсуетились, видя его безнадежное состояние, заказали сразу двойную ограду — не ошиблись, деньги потратили не зря), и многие женщины плакали. Вот как, всю жизнь вместе, и ушли вместе. Не перенёс горя, а ведь очень здоровый был мужчина. Теперь таких нет, другое поколение.

Гроб, установленный для прощания на земляном валу, был плохо сколочен, крышка прилегала неплотно, и даже когда забили гвозди (один из могильщиков животом навалился на крышку, чтобы вмять внутрь торчащие носы ботинок), низкое зимнее солнце ослепительной звездой сияло в щели.

А некоторые мужики с очень серьёзными лицами тихо говорили, оглядываясь: кто не курит и не пьёт. Впрочем, это были те, кого старик недавно переплюнул на гиревых соревнованиях, дело понятное.

Вавилон (Повесть)

1. «На день рождения коллеги засыпали меня подарками. Мелкими, бессмысленными. Всего их многовеликолепия, пожалуй, и не упомнить мне. Но были, например, среди подношений пластмассовые настенные часы китайского происхождения, работающие от пальчиковой батарейки; неизменный презент для мужчин: тёплые носки, особенно нелепо выглядевшие по июльской жаре; ручка-фонарик; собрание сочинений Агаты Кристи в потёртой мягкой обложке (издание перестроечных времён); зажим для денег.

Перечислять всё долго, да и не нужно. Важно лишь, что среди прочих артефактов оказалась вот эта записная книжка — плоская, бездарная в своей убогой рациональности, но голодная до чернил. Однако, увидев книжку впервые, я сразу жёстко решил, что страницы её навсегда останутся нетронутыми, ненасытными. Существует такая категория подарков — они, по происхождению своему, изначально не годятся для серьёзного дела.

Я стал носить её в кармане случайно: сунул и забыл. Она настолько мала и скромна, что никак не напоминает о своем существовании. Но при моём-то мелком и аккуратном почерке, думаю, в этой книжке могла бы уместиться приличная повесть».

2. «В наших карманах, между прочим, постоянно живут вещи, которые там не должны находиться — и живут, бывает, годами.

В кармане моей старой джинсовой куртки долго квартировал один-единственный грецкий орех, свивший гнездо среди потрёпанных троллейбусных талонов — до того иссохший, что напоминал уже какой-то каменный уголёк. И ещё рядом с ним лежал, Бог знает для какой надобности, небольшой обрезок медной трубки. Каждый раз, залезая рукой в карман, я напоминал себе, что барахло нужно поскорее выкинуть, но не решался сделать это немедленно. Да и жалко было — привык; казалось мне, наверное, что если выкину эти безделицы вон, то лишусь чего-то важного в жизни.

Когда же и в самом деле пришлось вытащить их из кармана (старой куртке решительно потребовалась стирка), то, глядя на эти предметы, я чего-то — непонятно чего даже — испугался всерьёз. Бросил их поскорее в мусорное ведро, а куртку раз и навсегда выстирал. Вот и с книжкой такая история. не думал, что она пригодится когда-нибудь.

Однако недавно мне потребовалось записать адрес и телефон объявившегося через много лет старого знакомого; столкнулись на улице глаза в глаза, не уклониться. он, смотрю, седенькй уже, хромой, с палочкой. а ведь ровесники! пришлось стоять на солнцепёке и произносить ненужные слова, совершать фальшивые бодрые движения, призванные убедить собеседника в твоём полном, всем на зависть, благополучии; потом выпить по кружке пива. За пивом выяснилось: мужик служил по горячим точкам, воевал, теперь на пенсии. Скучает. Не прочь бы заняться настоящим делом, но такого дела пока не видит. „Обращайся, — сказал он мне с улыбкой, — если надо кого-то взорвать“. Конечно, именно такая надобность обязательно появится у меня в самое ближайшее время. Я кивнул и стал демонстративно охлопывать карманы в поисках какого-нибудь предмета, где можно было бы сохранить информацию — хотелось поскорее отделаться от этой протухшей дружбы — и вдруг наткнулся на записную книжку. Не сразу и сообразил, что такое там лежит в заднем кармане брюк. Я извлёк книжку, а Георгий (наконец-то вспомнил, как его зовут — Жора!) поделился авторучкой, и, значит, на очень короткое время у нас с ним опять возникло нечто общее. Адрес и телефоны были благополучно записаны (вот они здесь на самом верху первой страницы: домашний, рабочий, два мобильных — ряд бессмысленных знаков, за которыми просто ничего не стоит; и лицо-то друга уже снова начало стираться из памяти.) Мы разошлись очень довольные, и у обоих, думаю, было только одно желание: никогда больше не встречаться».

3. «Не следи за временем — следи за собой!»

Сегодня на улице придумал эту фразу, жаль было забывать её. Себя я знаю хорошо: память у меня не железная, а, скорее, глиняная. Здесь и сейчас помню, а там и потом уже нет, развалилось яркое видение, рассыпалось, слилось пылью по ветру. Поэтому всё, что придумывается интересного, нужно обязательно сразу фиксировать. И я снова стал проделывать движения, хорошо известные в двадцатом писчебумажном веке, но уже отменённые в мобильном веке нынешнем — начал хлопать и гладить себя по карманам. Опять нашёл эту потайную книжку, обрадовался ей.

Завёлся в кармане и небольшой карандаш для полного удобства. Он женился на записной книжке — не исключаю, ради её жилплощади. Но осуждать его вряд ли стоит. Браки по расчёту обычно крепки.

И теперь я оказался вроде бы во всеоружии перед миром, который ежедневно и ежесекундно водопадом льётся на меня со всех сторон, так что и вздохнуть невозможно без того, чтобы не проглотить какое-то количество грязной воды. Маленькая записная книжка даёт возможность противостоять миру. нет, это неправильно — не противостоять, а осваивать его.

До сорока лет ничем таким я специально не занимался (вернее, баловался в далёком детстве, но бросил). словно пересёк водораздел, за которым начинается иная жизнь, и эту книжку подарили мне не случайно. кстати, так и не знаю, кого за это благодарить.

Что-то похожее было со мной несколько лет назад. Я увидел в магазине красивую дорожную сумку. Вряд ли смогу определить точно, чем она привлекла моё внимание. Хай-тек, минимализм, строгость. я купил её, почти не задумываясь. И вот удивительное дело: с тех пор стал часто разъезжать. Редко эта сумка пустовала. Можно подумать, я начал много путешествовать именно потому, что купил красивую дорожную сумку.

4. «Накануне дня рождения был в церкви — хотел точно выяснить, можно ли отмечать сорок лет, устраивать праздник. Многие считают, что нельзя. Плохая, дескать, примета.

Отстоял службу. Молодой попик крестился уверенно и даже щегольски, так, словно ордена себе на грудь привешивал. После я подошёл к нему со своим вопросом, и он сразу начал наседать на меня, чуть ли не ругать, словно я в чём провинился. Учить стал, хотя самому-то, может, лет двадцать семь всего. В Библии, мол, ничего на сей счёт не сказано, это просто суеверия, которым поддаются одни глупцы. В общем, я понял, что ограничений никаких нет. Я и сам так думал.

Вскоре попик немного остыл, мы поговорили с ним уже спокойно. Оказался нормальный мужик, зовут Глеб, бывший военно-морской офицер. Просто к службе своей нынешней он относился не менее ревностно, чем к той, прошлой.

Ценю таких людей.

Только бы не разочаровался он опять.

Я-то сам не то чтобы потерял веру в какие-то светлые идеалы или убедился, что нами руководят подлецы. Нет. Просто за годы своей работы я сумел почувствовать: все люди, независимо от пола или возраста, желают друг другу смерти. Это, конечно, происходит не напрямую, но подспудно чувствуется постоянно: в том, например, какими бывают лица наилучших подруг, сидящих за аперитивом, едва одна из них отвернётся чуть в сторону; в том, с какой мягкой улыбкой товарищ выслушает твой рассказ о достигнутых успехах; в проклятьях, которые начальник шлёт своему подчинённому, завалившему, казалось бы, верное дело. Взгляните на мать, тискающую своего ребёнка в шутливых объятиях. Что-то слишком крепки эти объятья. Малютка уже посинел. Вот мать испуганно вскрикивает, если малыш удалится от неё на опасное расстояние — мне тут ясно слышен восторг человека, заглянувшего за край пропасти. Влюбленный юноша часто представляет себе свою девушку лежащей в гробу, и тогда сердце его сладко замирает: как я буду без неё?.. с кем?.. А она — мечтающая надеть красивое чёрное платье на его похороны, поставить на могиле любимого изящный памятник с ангелочками и долго предаваться медовой скорби?.. потом уехать, безутешной, в дом отдыха и в первый же вечер познакомиться с кем-нибудь?..

Ну а сами-то вы, признайтесь, разве никогда не рисовали в своём воображении прочувствованную, взволнованную речь на похоронах друга? не хотели спровадить его на тот свет раньше, чем сами туда попадете?..

Э, да что говорить..

Я, разумеется, привык к этому порядку вещей, не собираюсь ничего менять, но не собираюсь и делать вид, будто мне всё нравится. Трудно жить среди лицемеров.

Я верю только в одно — в долг, который следует выполнять неукоснительно».

5. «…И ведь неплохой получился праздник! Коллеги поздравили меня, а начальство намекнуло: скоро предстоят большие перемены, повышение. Как же, ведь я ценный кадр. Понимаю, что незаменимых людей нет, но всё-таки в нашей клинике я в какой-то степени незаменим. Иногда, конечно, за глаза и за углом слышится завистливое „жлоб“ — но обращать внимание на такие глупости ниже моего достоинства.

Вначале, когда все уже расселись, главврач долго тискал моё плечо и шевелил растопыренными лепёшками своих толстых губ, пытаясь высказать нечто значительное — но, ужасно милый в этом речевом ступоре, он так ничего и не рожал, а лишь заглядывал мне в глаза и просительно улыбался. Ему, конечно, быстро помогли, подхватили, развили его несуществующую мысль, и в конце он добавил ещё пару трогательных междометий, сразу почувствовав себя новым Цицероном. Он у нас настолько глуп, что считает себя умным человеком. Его нельзя не любить.

В общем, я остался доволен. Тем более что праздник этот не пришлось организовывать мне самому. Женщины слегка подсуетились: салаты там, колбасу порезать — да ведь ничего особенного, никакого армагеддона я и не хотел. Скромное дружеское застолье.

У меня две макушки, я с детства удачлив.

Когда коллеги ушли, Мария всё же затащила меня в кабинет, и пришлось уступить её домогательствам. Объятия на кушетке, Боже мой. Правда, она женщина привлекательная.

Только её суета около меня не будет иметь последствий. Я никогда не женюсь, ни за что.

Хорошо — нету у меня мобильника.

Потом я ушёл в отпуск и первую неделю просто лежал целыми днями в ванной, задавшись целью вытравить из себя въевшийся до печёнок больничный запах. Отключил телефон, чтобы, не дай Бог, начальству не взбрело в голову срочно вызвать меня на работу. На редкие и, видимо, случайные звонки дверь не открывал (а кто там мог быть? у меня нет друзей), пил минеральную воду, ничего не ел.

Потом решил, что, пожалуй, неплохо бы куда-нибудь съездить.

Я включил телефон, и тут же раздался звонок — словно поджидал меня в засаде.

Звонил коллега. Он собирался с семьёй на юг и предлагал мне в полное распоряжение свою дачу на три недели с тем, чтобы я там за всем присмотрел и не дал местным деревенским жителям порушить хозяйство, растащить накопленные материальные ценности.

Поначалу я отказал, но, хорошенько обдумав предложение, уже через пятнадцать минут перезвонил коллеге и согласился.

Погода стояла волшебная, тропическая, было трудно понять, для чего он едет на юг, когда и здесь ничуть не хуже.

И вот бесплатно и бесхлопотно в моё распоряжение свалились несколько дней сельской тишины. Невинная пастораль. Только тут я понял, что давно уже мечтал именно об этом. Слиться с природой, раствориться в ней, отдать всё лишнее и напитаться её неисчерпаемыми силами, тыры-пыры-тра-ля-ля-ля. Это было очень кстати».

6. «Коллега подробно описал мне и дорогу, и само строение, и окружающий ландшафт. Хотя ключи и есть, сообщил мне коллега, но дверь дачи он обычно запирает на гвоздик, который легко откидывается в сторону и служит поэтому надежнейшей преградой для воров.

Я записал все приметы, которые могли понадобиться для ориентирования на местности, сказал: „Хорошо, можешь ни о чём не беспокоиться“, и уже через день, набив сумку необходимыми вещами, отправился в путешествие.

Ехать нужно было на пригородном автобусе до конечной. Хотя я встал рано, чтобы не быть застигнутым жарой и не оказаться придавленным толпами пенсионеров, всё же просчитался — и жарко было, и дачников море. Почти против воли меня внесло людской волной в нужный автобус и прижало к потной спине какой-то спортивного вида женщины с перехваченными резинкой пепельными волосами. Двери автобуса захлопнулись, и дальше он довольно долго шёл без остановок. Форточки на окнах были заклинены раз и навсегда, люки в потолке тоже не открывались. Пошевелиться невозможно, сдвинуться в сторону некуда. Так я и стоял, почти неприлично колеблясь вместе с женщиной в такт автобусной качке.

Мне показалось, это не вызывало у женщины возражений. Пару раз она оборачивалась, чтобы искоса, словно бы невзначай взглянуть на моё лицо. И вскоре наши колебания вперед-назад и вправо-влево стали удивительно согласованными. Видимо, я прошел фейс-контроль.

Как всякий дачный роман, и этот очень быстро закончился — женщина через несколько остановок вышла, напоследок тягуче и страстно одарив меня всем, что имелось у неё сзади. Ехать стало неинтересно.

Потихоньку-полегоньку, с кочки на кочку, с горки на горку — добрались мы до места назначения. Автобус сделал тяжёлый разворот и причалил возле заржавленной железной будки.

Я сошёл последним.

Номинально это был всё ещё город, но уклад жизни здесь соблюдался почти уже деревенский. В две стороны тянулась улица одноэтажных деревянных домов, пыльная дорога была не асфальтирована, покосившиеся гнилые заборы наводили уныние — и, как ни странно, одновременно вызывали и какое-то очарование, доступное лишь сердцу человека, родившегося в России. Даже моему сердцу.

Я постоял некоторое время возле будки, давая возможность народу разбрестись, а пыли осесть — и остался совсем один.

Коллега объяснил мне, что от остановки следует двигаться налево, в сторону высокого кирпичного дома с красной крышей (дальше следовал ещё целый перечень примет). Довольно быстро я обнаружил похожий дом.

Навстречу мне по пыльной деревенской дороге ехала на небольшом велосипеде девочка лет четырнадцати-пятнадцати. На ней были линялые голубые шорты из грубо обрезанных широких джинсов, сандалии и лёгкая майка.

Девочка или девушка? По физическому развитию, хотя бы по той же самой пресловутой округлости форм, которую так любили упоминать великие писатели девятнадцатого века и плохие — двадцатого, это была молодая женщина. В то же время в лице её было нечто такое наивное и простецкое, что становилось ясно: девочка ещё не распрощалась со своими любимыми куклами. Мне было понятно, что этот велосипед — словно ненастоящий, эта поездка — всего лишь игра, и самое главное сейчас было: её высоко и радостно взлетающие колени, которым очень мешал руль, так что ноги приходилось даже несколько разводить в стороны. Колени, трудолюбиво пахтающие воздух, словно тренируясь.

Девочка внимательно посмотрела на меня, проезжая мимо. Мой ответный оценивающий взгляд был короток и нейтрален. Рыжая, курносая, веснушчатая. В общем, довольно миленькая. Рот широкий. Миленькая, не более того. Мы разминулись.

Приметы вроде сходились, всё было хорошо. Из пояснений коллеги я знал, что после того, как кончится этот поселок, нужно будет ещё пробираться километра полтора через перелесок, через другие дачные кооперативы, а потом я непременно должен оказаться на месте, если только ничего не перепутаю.

Преодолев метров пятьсот, я вдруг понял, что не знаю, куда идти дальше. Верные приметы кончились. Меня окружала теперь сплошная „зелёнка“; правда, сквозь листья проглядывали крыши дачных домиков, к которым ответвлялись дорожки. Но — слишком много дорожек.

Словно подавая мне тревожный сигнал, возле самой дороги в железной бочке горели старые доски. Огонь рвался из железного горла печи к небу нетерпеливо и даже с каким-то остервенением. Каждую секунду рвался. Словно там, наверху, он не рассеется бесполезным дымком, а вечно будет плясать и радостно хлопать в горячие ладоши.

Тут дорога пошла в гору. Это меня обрадовало, ибо соответствовало описанию. Правда, дорога теперь почему-то была покрыта растительностью. Сначала свежая зелёная травка, потом огромные зонтичные стрелы дуделя и, наконец, густые ивовые побеги. Видно, здесь давно не ездили на машинах. Странно. И вдруг я упёрся в глухой деревянный забор, преодолеть который не было возможности.

Пришлось возвращаться. На спуске меня охватила усталость, навалилось чувство бессмысленности происходящего и вообще всего этого горячего летнего дня. Я успел уже пропотеть, натёр в паху, мои ботинки и брюки снизу были густо покрыты дорожной пылью. Солнце поднималось всё выше, и, казалось, конца этому не будет. А на даче у коллеги колодец с чистейшей ледяной водой.

Я ступил два шага в сторону, сразу надежно затерявшись в кустах, и тяжело осел на какое-то трухлявое бревно. Благословенна тень!..

Не думал, что так быстро устану.

Я снял ботинки, носки и так сидел некоторое время, пошевеливая спёкшимися пальцами усталых ног.

Вот это и есть цель твоего сегодняшнего путешествия?..

Я выпил захваченную из дому бутылку пива, достал книжку и стал быстро писать. Занимался этим довольно долго. Фиксировать недавнее прошлое стало для меня теперь навязчивой потребностью. Хоть что-то не пропадёт даром. Пятнадцать минут назад — это тоже история. Я сам её автор и летописец.

А то и непонятно бывает иногда, жил вообще или нет. Ведь свидетельств не остаётся».

7. «Одни мы правы — нет на нас управы!»

«Я поднял голову и посмотрел в небо. Там не было ничего, кроме широко растянутого, выгоревшего до бесцветности ситца. Победитель бросил на нас сверху старый пыльный флаг, и мы тонем и задыхаемся в его тяжёлых складках, без всякой надежды выпутаться.

У горизонта стоит маленькое лёгкое облачко, предвещающее на вечер перемену погоды. Да, так жарит — наверное, к грозе. Хорошо бы всё-таки найти какой-нибудь дом, крышу над головой.

Я услышал с дороги приближающуюся хриплую музыку, а потом голоса — мужской и детский.

— Пап, а мы когда уже придём?

— Скоро, сын. Потерпи немного.

— Я пить хочу.

— Вот придём — и напьёшься вволю. А сейчас воды у нас нет.

Родитель, видимо, крутил ручку настройки радио, скользя с одной частоты на другую. Приём везде был неважный.

— Пап, смотри — забор.

— Вижу, сын. Куда же мы это с тобой зашли? Куда-то не туда.

— Пойдём назад?

— Сейчас. Надо подумать.

Скольжение по радиоволнам продолжалось. И тут на косогоре кнутом ударил Джеймс Ласт, его одинокий пастух погнал своих коров, а громкость приёмника сразу увеличилась до предела.

И я подумал: да, пусть не удалось быстро дойти к цели, и неизвестно, удастся ли вообще дойти. Но я был, я был здесь. И значит, могу быть где угодно, присутствовать во всех мыслимых местах.

Торопиться смешно. Желать ускорения времени глупо. Время на самом деле есть один очень сильно растянутый момент существования. И нет ни прошлого, ни будущего, а ты существуешь всегда, пока существуешь.

Дело, пожалуй, в том, что мир довольно равнодушен ко мне, да и ко всем вообще людям, но он равнодушен не зло. И ждёт от меня, да и ото всех вообще, только одного — действия! Это и есть наш долг.

Мне даже отчего-то хотелось заплакать, хоть я и понимал, что всё это чрезвычайно глупо. Да. Так и в самом деле из врачей можно в пастухи уйти.

Наконец флейты и трубы отвыли, отстонали и принялись утирать свои слёзы очередным клочком гигиенической рекламы.

— Ну как, сын, понравилась тебе эта музыка?

— Ага, красивая. Пап, теперь мы пойдём нашу дачу искать?

— Конечно. А смотри, как здесь, на горке, хорошо. И видно далеко.

В самом деле — далеко, красиво. Неожиданно я совсем успокоился и почувствовал себя гораздо лучше.

— Пап, ну я пить хочу!

— Ну идём, идём. Я, кажется, понял, где мы свернули не туда. Не бойся, через пятнадцать минут будем дома.

Я почти физически почувствовал руку, властно вмешавшуюся в события; рука эта нарушила мои планы, она повела меня к какой-то неведомой цели, и не подчиниться сейчас этому диктату было бы просто странно.

Мне показалось, что стоит только пойти за этими ребятами, и я тоже скоро отыщу „свою“ дачу. Я выждал пару минут, натянул ботинки и осторожно вышел из кустов. Две небольшие фигурки были уже на порядочном расстоянии.

Возвращаться пришлось недолго, вскоре отец с сыном свернули направо возле малоприметной развилки. Когда я добрался туда, то опять увидел рыжую девочку на велосипеде. Она ехала мне навстречу. Снова она внимательно и как-то выжидающе осмотрела меня. И прямо передо мной повернула в ту же сторону, что и мои проводники.

Это меня немного озадачило. Идти вслед за ней? Но я собирался вовсе не за ней, а за теми двумя. Впрочем, какая разница. Дорога общая.

Я решительно свернул.

Ну, вроде бы нашёл. Вот он, щитовой летний дом светло-зелёного цвета. Вот три его окна. Вот пристроенная терраса. Правда, мне показалось, что цвет дома скорее светло-синий, да ведь на вкус и цвет товарища нет.

Калитка была закрыта только на вертушку. Всё верно. Я открыл калитку и вошёл на участок.

Никаких насаждений, за исключением трёх старых корявых яблонь, сильно запущенных и, видимо, бесплодных. Участок был давно не кошен, я едва смог пройти к крыльцу. К счастью, коллега не соврал, дверь действительно охранялась лишь откидным гвоздиком.

Слава Богу, есть крыша над головой. Теперь гроза не страшна».

8. «Я бросил сумку на пыльный красный диван и пошёл искать колодец.

Колодец был, ворот на нём действовал, и была цепь, а ведра на цепи не оказалось. Не оказалось его и в доме. Там, в доме, вообще почти ничего не было, только голые стены, диван, стол и два рассохшиеся деревянные стула при нём. На столе несколько запылённых стаканов. Было очень много свободного места в этом пыльном и светлом строении. Я побродил по комнате, посидел в кресле на веранде. Свет бил в голые окна. Хорошее место для человека, которому нечего скрывать.

Я вернулся к колодцу и опять бесцельно заглянул туда, словно это могло помочь.

Дрожащее, живое зеркало глубоко в земле. Чёрное, яркое, как нефть. И оттуда снизу я гляжу — маленький, смутный — безмятежно опёршись локтями на подоконник. Капля со лба вниз сорвалась, тут же исказив всю картину мира. Лоб у меня, того, который внизу, стал вдруг вытягиваться вверх и в сторону, активно прибавляя в уме, а потом резко метнулся обратно, отбросив меня во времена неандертальцев.

Придется просить ведро у соседей, ввязываться в ненужный контакт.

Продравшись через траву, я подошёл к низенькому заборчику, разделявшему участки, и моему взору предстала следующая картина.

На участке соседского дома было трое человек.

Мужик, наверняка порядочно пьяный, храпел под навесом в кресле-качалке, далеко откачнувшись назад и запрокинув голову. Его ноги в плетёных шлёпанцах торчали выше носа. Правая рука с синей наколкой свешивалась до полу и упиралась в доски веранды костяшками пальцев. Рядом стояла пивная бутылка, почти пустая. Мне почему-то вспомнилось, что именно вот так, упираясь в землю пальцами передних конечностей, быстро и ловко передвигаются высшие приматы.

Его, очевидно, жена — кудрявая, лет тридцати пяти, в чрезвычайно открытом купальнике — неумело ковырялась лопатой в грядке.

Третьей была девочка-велосипедистка. Она сидела на своём железном жеребёнке, одной ногой упираясь в крыльцо, другая её нога покоилась на педали, готовая, в случае чего, резко надавить. Девочка первая заметила, что я подошёл к забору.

— Ма-ам! — хмуро протянула она.

И кивнула распрямившейся женщине в мою сторону. Женщина обернулась и ойкнула, проведя ладонями по своим голым ягодицам.

— Здравствуйте, — сказал я, как мог приветливо. — У вас ведро можно попросить на десять минут?

— Ведёрко? — переспросила женщина каким-то ласково-испуганным тоном и тут же метнулась к дому, но с полдороги вернулась, и, просительно кивая в такт своим словам, предложила: — Вам водички достать, да? А может, вы пивка хотите? У нас есть пивко холодное!

— Не откажусь.

— Я сейчас!

Она снова метнулась к дому.

Вот это дрессировка! Её муж был достоин восхищения и самых добрых слов.

— Васенька, вставай, к нам сосед приехал! — донеслось с веранды.

Но Васенька вставать и не подумал, даже глаз не открыл, он лишь поднял руку с пола и почесал нос, а потом опять вяло уронил конечность на прежнее место. Вожак стаи на отдыхе.

Я стоял возле забора и от нечего делать мял в руках бархатный смородиновый лист. Девочка по-прежнему сидела на велосипеде и всё рассматривала меня в упор. Как расстреливала. Чем-то я ей, видно, не понравился, не по вкусу пришёлся.»

9. «Женщина принесла мне почти до краёв наполненный высокий бокал.

— Вот, пожалуйста!

— Спасибо.

Я стал медленно тянуть пиво, продолжая интеллигентно общаться с соседкой через забор. У женщины была привычка — видимо, от сильнейшей неуверенности в себе — после каждой произнесённой фразы она первая начинала смеяться: „хня-хня-хня!..“ Как-то в нос. Отвратительно и в то же время возбуждающе.

— Давненько вас не было, — сказала мне женщина.

Что бы это ни значило, я кивнул головой и сделал хороший глоток.

— Будете сегодня ночевать?

— Скорее всего — да, — сказал я, отдышавшись. — Если, конечно, у вас найдется ещё пиво.

— Ой! — она снова всплеснула руками. — У нас его столько!.. Васенька запасся!

— Отпуск? — спросил я понимающе.

— Да, маемся тут уже почти три недели. Скучно. никого рядом нет, одни старички. но Васенька говорит: погодка-то какая — грех в городе сидеть. по полдня на пляже валяемся. вот вы приехали — может, повеселее будет. Оставайтесь, вечером костерок разведём, шашлычки жарить будем. как вас?..

— Борис.

— А я Валентина, очень приятно. Можно просто Валя. Мужа моего Вася зовут, а дочка — Илона, Илоночка… А ваша семья где?

— Я один, — сказал я. — И давно вы купили эту дачу?

— Дачку-то? А мы её не покупали. Арендуем на время отпуска.

Всё мне стало ясно. Ну что ж, сосед так сосед.

— Валя, спасибо вам огромное. Просто спасли меня, правда. Это я вам как врач говорю. Но только всё равно хочу попросить ведро на пять минут. Вода ведь всегда может понадобиться — сами понимаете.

— Да, да.

Она забрала у меня пустой бокал и быстро пошла к дому.

Вскоре я прицепил ведро к цепи и раскрутил ворот. Вода оказалась действительно замечательной на вкус, как и расхваливал коллега. Я вымыл стаканы, наполнил две пластиковые бутылки.

Так, кое-какой запас есть. Можно жить дальше.

Отдохнул часок с дороги. На старом диване спалось отлично. Никто не мешал. Потом опять мучил записную книжку. Пристала она ко мне, словно зараза. Наверное, ничего нет смешнее и печальнее человека, к старости впадающего в графоманию. И тут в окно ко мне постучали. Валентина.

— Можно?

Признаюсь, в тот момент я был меньше всего расположен принимать гостей, но куда же денешься. пиво пил, ведром пользовался.

Натянул простыню до пояса, поскольку спал голым.

— Да-да, войдите.

Она была всё в том же купальнике и босиком. О, дача отменяет многие условности! Вот если бы она пришла ко мне в таком виде в городскую квартиру… Я удобно лежал на диване, пристроив сбоку записную книжку.

— А я вам ещё пивка принесла.

— Вот спасибо! Очень кстати. Вы извините, разморило меня сегодня с дороги.

Чувствовал я себя пошлым деревенским барином. Говорил этак лениво, словно с прислугой. Халата с кистями только и не хватало.

— Да, конечно! Ведь сейчас самое жаркое время дня! Сиеста! Отдыхайте. Я тут просто посижу, ладно? Я совсем не буду мешать!

— Пожалуйста.

Валентина открыла пиво и подала мне бутылку, а потом опустила свои сочные ягодицы на пыльный стул, положила руки на колени. Я против воли почувствовал возбуждение.

Здорово всё-таки отдрессировал её муженек!

Я стал медленно тянуть пиво и перелистывать книжку, на страницах которой, кстати, шла речь об этой самой Валентине, сидевшей тут же рядом. Ещё раз смог наглядно убедиться, что время не бывает прошедшим или будущим, а оно всегда едино и неделимо.

— Пустовато тут, — сказала Валентина. — Места много.

— Да, не люблю я комнаты загромождать. Красиво, когда свободно.

— Да! Я вот тоже у себя дома всё хочу старую мебель выбросить, а жалко. Да и Васенька против.

После этого мы помолчали несколько минут. У меня было занятие, и я, спокойно перелистывая книжку, ждал, когда же Валентина откроет свои карты. Первым начинать не хотелось.

— Можно вас спросить?

— Да, Валя, спрашивайте.

— Борис, а где вы работаете?

— В поликлинике. Я врач.

— Значит, правда! Вот с соседом повезло. Вы говорили, что врач, но я думала: шутите просто. Знаете, у меня.

Ну, кажется нашли благодатную тему для беседы. Сейчас я узнаю о её болячках. Начнётся бесплатная женская консультация на дому.

— … дочка себя очень странно ведёт. Не слушается. Слова говорит какие-то. ужасные.

— Вообще-то, знаете, я не психолог. Но. сколько ей лет? Пятнадцать? Шестнадцать?

— Семнадцатый уже.

Я понимающе кивнул.

— Семнадцатый годок. Ясно. Ничего удивительного. Возраст такой. Это пройдёт. Надо только взять себя в руки, потерпеть. и не выпускать её из виду. Вот это очень важно — не выпускать из виду, чтобы, не дай Бог, чего-то не случилось, — скучным голосом усталого лектора я произносил принятые в таких случаях банальности.

— Ну а если. уже случилось? Что тогда делать?

— Что вы вообще имеете в виду?

— Вдруг она. беременна?

Я только руками развел.

— Тут уж я вам не советчик. Решайте сами. Да с ней не забудьте об этом поговорить.

— В том-то и дело: с нами она говорить не хочет. Вот, может быть, вы.

Я решительно поставил бутылку с пивом на пол и подтянул колени к груди.

— Валя, я ведь совершенно случайный человек. Сегодня здесь, а завтра. Почему вы думаете, что я смогу чем-то помочь? Почему вы думаете, что она станет говорить со мной? И вообще — мало ли, что я врач. Может быть, я зубной врач?

Валентина вскочила и быстро прошлась по комнате, взволнованно потряхивая своими кудряшками.

— Ну, всё равно ведь вы в этом деле понимаете больше! Я не хочу обращаться к психиатрам. мне бы вот такую бы предварительную консультацию получить. от умного человека. Поговорите с ней, я о большем и не прошу! Я должна знать, что мне делать. Или это действительно переходный возраст. или что-то другое. А уж я так отблагодарю!

Моё возбуждение при этих словах достигло высшей точки. Надо было срочно что-то делать. Рискнуть?..

Я сказал сквозь зубы:

— Валя. вы не могли бы мне помочь? Мне сейчас очень неловко.

Лишь секунду она смотрела на меня вопросительно, а потом подошла и опустилась на колени возле дивана, мазнув взглядом по окнам — нет ли там кого. Сунула руку под простыню. Так буднично, словно я попросил в долг сто рублей до получки, и она дала, не задумываясь. Правда, улыбалась слегка фальшиво, словно медсестра у койки больного старика. Но с какой стати ей было радоваться?

Потом она тщательно вытерла пальцы о простыню над моим животом, легко поднялась с колен и деловито:

— Так я на вас рассчитываю?

— Да. конечно.

Теперь куда же денешься.

Здесь, разумеется, не было никакой измены Васеньке с её стороны. Я до Валентины и пальцем не дотронулся, всё произошло настолько быстро и естественно.

Но теперь получалось, что я взял на себя малоприятные обязательства, влез всё-таки в ненужный контакт. Впрочем, ладно, что тут особенного: поговорить с подростком. Смогу чем-то помочь — прекрасно, а если нет. пусть обращаются к специалисту.

Я остался один. Отдохну ещё немного и пойду ополоснусь. Видел тут неподалёку приличный ручей с запрудой».

10. «Около запруды купались дети, и в самом глубоком месте небольшого омута двенадцатилетний мальчик скрывался „с ручками“. Я отошёл от детей подальше, к самодельной плотине, через которую вода падала широким прозрачным полотном, и стал намыливаться. Потом лёг под прозрачный душ и полностью скрылся. Вот где было привольно! Отсюда никуда не хотелось уходить.

Дети очень скоро выбрались из воды и убежали куда-то по своим важным делам: в футбол играть или из рогатки окна бить. Я повернулся на спину, лёг на мелководье, так что над водой оставалось лишь лицо, и задремал. Как было не задремать, если в ушах ватой стоял лёгкий металлический звон воды, а солнце не позволяло открыть глаза.

И какое-то время, не знаю, я так лежал, ничего не делая, а лишь спокойно пребывая в этом месте. Снилась мне быстрая и нелепая чертовщина, которая обычно и видится усталому человеку, задремавшему посреди дня.

Проснулся оттого, что привычный звук окружающего пространства изменился. Я был уже не один, кто-то шлёпал по мелководью рядом со мной.

Стряхнув оцепенение, я повернулся снова на живот.

Неподалёку по щиколотку в воде бродила рыжая Илона. На ней была все та же майка и шорты. Своими длинными кузнечиковыми ногами она чертила на поверхности воды быстро исчезавшие круги и овалы. А может, буквы. Водяные знаки. Она ещё и стопу вытягивала, и пальцем большим доставала уж не знаю как далеко. Будто писала кому-то капризное, с закидонами, письмо. И буквы эти, письмена, подхватывало течение.

Я встал, плеснул в лицо несколько горстей воды, пошёл на берег. Начал растирать полотенцем лицо, а потом и всё тело, и вскоре немного очнулся, опамятовался. Полуденный сон был тяжек и долго не хотел ослаблять своей хватки.

Илона дописала письмо и тоже вышла на берег.

— Закурить не найдётся?

Голос густой, не детский и не женский. Словно совсем другой человек сидел в ней — старик, много повидавший на своём веку, уже мало чего боящийся и бесстыдный.

Я покачал головой.

— Что, здоровье бережёте?

Я не ответил, продолжая растирать ноги. Замёрз порядочно. Вода в ручье была не такая уж тёплая, да ещё и течение.

Она бросила на траву возле моих вещей майку, потом шорты. Провела ладонями по длинным бокам, привстала на цыпочки, вытянулась вся вверх, вверх. Рыжие волосы упали на спину. Огненные кольца на подкопчённых рёбрышках. кожа тонкой выделки, испещрена пригоршнями ярких веснушек, словно стразами.

Дева и ящер.

Я начал собирать вещи в пакет. Илона стояла рядом. Она молчала, и лицо её выражало только презрение, но тело словно кричало в открытую: „Куда же ты идёшь? Зачем тебе идти куда-то туда, когда я — смотри, какая! — здесь?“

— Не знаешь, тут где-нибудь есть водоём поприличнее? — спросил я напоследок.

— Да есть озеро одно. — неохотно и хрипло, врастяжку.

— Далеко?

— Нет. Только там вода холодная. Озеро-то бездонное.

— Да ну! Покажешь?

— Ладно. Слушай, а ты правда доктор? — спросила она меня уже в спину.

— И что дальше? — я чуть задержался.

— Я тест на беременность делала — там палочка такая. там две полоски. Значит, я правда?..

— Да, значит, — хмуро сказал я через плечо. Почему-то мне было неприятно слышать об этом.

— Блин! Дак я же ещё ни с кем. то есть я никому не.

Я быстро прервал, не желая слушать:

— Значит, одно из двух: ветром надуло или случилось непорочное зачатие.

— Непорочное? Это как?.. И чё мне делать-то теперь?

— Да чё хочешь. А после обеда давай-ка отведи меня на это озеро. Хочу посмотреть.

— Ладно, — сказала она.

На том мы и расстались.

Я вернулся в дом, пообедал и начал собираться на озеро. Провожатый мне не нужен, сам доберусь. Понял я, где это. за тем забором. А с девочкой поговорить ещё успею, времени полно. да и о чём теперь говорить-то, когда точно известно, что дело сделано. Не углядели папа с мамой. теперь уже почти что дедуля и бабуля».

11. «Знаю: Он — там.

Миновало уже несколько дней с тех легендарных, трогательных, невинных времен, когда я делал последнюю запись в книжке.

А ведь ничто не предвещало.

Думал ли я когда-нибудь?..

Судьба, оказывается, сорок лет вела меня к бездонному озеру, водила-водила по пустыням людским и вывела в эту реликтовую болотистую местность. А тут я брошен был, словно щенок за борт лодки. Хочешь жить дальше — плыви. Хочешь жить вечно — плыви, зараза!.. Плыву, Господи, изо всех сил гребу, барахтаюсь.

Если рассказывать по порядку. озеро было небольшое, может, метров семьдесят в поперечнике, почти совсем круглое. Од-на-единственная тропинка вела через болото к маленькому деревянному мосточку, который просто лежал на воде. Когда я встал на него, он наполовину утоп. Не мосток это был вовсе, а плот — понятно, сваи в болотину без толку втыкать, уйдут бесследно.

Чахлые тростники под ветром нагибаются чутко: все разом, все вдруг, как толпа людей, внимающих своему вождю, что неистовствует на трибуне. По другую сторону открытой воды — вновь болото. И дальше только кусты, кусты и над ними сразу небо, ветер и больше уж нет ничего.

А вода в озере как темна!.. мои босые ноги, на плоту по щиколотку ею скрытые, приобрели какой-то болезненно-желтоватый цвет. Я пошевелил пальцами. Мимо них, жадно загребая мохнатыми лапами, стремительно пролетел огромный жирный плавунец. Истребитель прямо! Нырь в глубину — и нет его! Через секунду, отсидевшись, пошел обратно вверх. Казалось, атакует меня, словно камикадзе, словно разлапистая крылатая ракета. но легко свернул в сторону и под плот. Вода, хоть и тёмная была, а прозрачная.

Тут только я понял, что берегов у этого озера нет вообще, безбрежное оно, и глубина начиналась здесь прямо и отвесно. Я сел на плоту, чтобы привыкнуть к озеру и дать ему привыкнуть к себе, не прыгать сразу дуриком. И всё смотрел в тёмную воду за краем доски.

Никакой живности, кроме того плавунца. Лягушек нет, водомеров даже нет. Утки сюда, наверное, не садятся, делать им тут нечего.

Поверхность воды рябится, хмурится под ветром. Да, место открытое, продуваемое. Холодно. И вода совсем не та, что в ручье. Я опустил ногу за край доски, болтанул ею там, в плотном теле озера — лёд! Надо, надо осторожнее.

Ау!.. это что ещё такое?!

Кто-то укусил меня за ляжку. Подскочив на плоту, я увидел, как от меня отваливается огромный жук-плавунец. Он тут, сволочь, в засаде сидел, охотился на меня! Хотел я затоптать его в мелкоте на досках, но он легко обрулил мои ступни и мигом ушёл во тьму.

Не знал, что плавунцы кусаются. Теперь и не присядешь — хозяин объявился. А мне, впрочем, сидеть-то незачем, я сюда не для того пришёл.

Быстро лёг на живот, оттолкнулся от досок руками и, словно крейсер из дока, вышел на оперативный простор. Старался не взбалтывать воду, не перемешивать её зря. Ведь мне тем же путём возвращаться.

Раздвигая шеей ветровую рябь, шёл над дырой в земле. Какая тут, в самом деле, высота? Страшно…

Да нет. Просто удивительно — летать теперь умею.

Добрался до середины, легко перевернулся на спину. Небо, нависая, придвигаясь всё ближе, смотрело на меня с каким-то ожиданием, хмурило перистые свои брови, в которых прятался единственный красный и пьяный глаз. Небо, старый слепой циклоп. Чего тебе надо от меня?..

Я отвернулся, задержав дыхание, опустил лицо в воду. Раскинул руки. Вода внизу прозрачная и тёмная. Надо мной солнечное сияние, подо мной тьма. Я на границе. Моя крестообразная тень, очень четко обрисованная, уходит вниз и быстро растворяется, сливаясь с одной общей темнотой. Лежу так, сколько хватает дыхания. Потом поднимаю лицо из воды, делаю несколько глубоких вдохов. Как хорошо тут, правда. Подо мной — ничего, надо мной — ничего. Опустишь вот так лицо в воду, висишь бесчувственно и не знаешь точно, сам-то ты есть ли, нет. вот опустил голову — и не знаю. лишь крестообразная тень вниз упорно стремится.

Мало ли, а вдруг там и правда дна нет, и эта древняя скважина ведёт куда-то в иные миры?..

Провисел так, наверное, с полминуты.

И тут это произошло».

12. «Где-то там, в глубине, во тьме — зрак распахнулся! Зелёный, фосфорный, огромный, зрачок вертикальный змеиный задрожал! И ко мне — ко мне быстро стал приближаться. моментально увеличиваясь в размерах! И плотная тёмная вода от этого быстрого движения-приближения больно толкнула меня в живот!

Я закричал туда вниз, забыв обо всём, пузыри рванулись вдоль моего лица, ослепляя и оглушая. Руки окаменели. Но только я опять этот зрак увидел, перестав кричать — а воздуха больше и не было совсем — как в моё тело влилась могучая пружина, каждую мышцу сделав стальной. И я полетел над водой, словно полузабытый „Метеор“ моего детства. На подводных крыльях шёл уверенно, мощно. Плавучий мостик перелетел, и не заметив. Только на берегу, в болоте, в какой-то травянистой тёплой луже понял, что больше нет смысла плыть, а пора бежать ногами. Оглянулся, прежде чем покинуть это место навсегда, и ещё увидеть успел, как там, на середине, вода вздыбилась тёмной сверкающей горой и опять улеглась. Только и осталось гладкое пятно посреди мёртвой озерной ряби, а волны разбежались в стороны и умерли, да пузырь огромный лопнул напоследок.

Я побежал, не разбирая дороги.

Это у меня было солнечное затмение! У меня было солнечное затмение, вот что это было такое, не иначе!..

Какие-то ветки хлещут по лицу, хвойные и лиственные. Я двигаюсь быстро и уверенно. Думаю очень быстро. Столько сразу мыслей в голове!.. Дороги нет, но она мне ни к чему. Тело пробивает кустарник, ноги не замечают кочек и коряг, унося меня прочь от проклятого места. Я уже и далеко. Вот болотина кончилась, и я бегу по пыльной летней дороге, просёлочной дороге. Миновал забор. Ноги мои грязны. Кто омоет мне их, Господи?.. Мимо едет автомобиль, оттуда люди смотрят — люди, которые ничего в своей жизни не знают. смотрят на меня немного удивлённо. как медленно они двигаются и думают!

Поворачиваю к „своей“ даче. Красный глаз в небе пропал. Да и вокруг все переменилось: тени бегут по земле, обгоняют меня, поднялся шум и треск, листья стонут, ветки ломаются, в грудь меня ударил сильный порыв ветра. А потом лицо начал сечь тугой, словно под огромным давлением, дождь. Прикрываю глаза веками, руками, бегу уже из последних сил. Вот и рядом. Вот. последний поворот.

На размокшей земле меня заносит, продолжаю скользить уже по траве, спиной вперед. Ослепительная молния совсем рядом! Ноги на что-то натыкаются, отрываюсь, лечу, словно прыгун, преодолевающий планку немыслимой высоты. Плыву долго. Потом падаю, затылком найдя в траве твёрдую, неподатливую вещь. Самое простое полено оказывается мгновенным выключателем моего сознания и всего, что вокруг. Так, словно ставится наконец уверенная точка в долгом сложносочинённом предложении. Но ещё успеваю услышать первый страшный раскат грома».

13. «Гроза тогда налетела жуткая. Валентина, углядевшая меня возле домика, рассказывала, что в первую минуту ей показалось, будто в меня попала молния. Но этого, конечно, быть никак не могло. Молния бьет в тех, кого Бог любит, а меня Ему не за что.

Вместе с Василием они затащили меня к себе, нахлопали по щекам, сунули мне в нос нашатырь из автомобильной аптечки, кое-как привели в чувство. Я долго не понимал, где нахожусь, что вообще происходит. Наконец вспомнил и затрясся.

— Вася, налей ему водки, — приказала Валентина.

Я проглотил стакан жидкости, почти и не заметив, но это простейшее средство очень скоро начало действовать. И дрожь унялась, и мышцы перенапряжённые стали понемногу расслабляться, так что я почувствовал во всем теле адскую боль — впрочем, ненадолго, второй стакан снял и эту проблему. Потянуло в сон, и мои добрые соседи, спасители мои, оставили меня, заботливо прикрыв простынкой. А я опять полетел. И где уж там летал пару-тройку часов, не ведаю.

Только вдруг подскочил на кровати, весь в поту, со встрёпанными волосами, колотящимся сердцем — и один только вопрос первым делом выкрикнул в пространство:

— А где она? Девчонка где?!

Почему, зачем? и что привиделось мне там, в иных пересечениях? Слава Богу, соседи не слышали. Валя и Вася прибежали с грядок, захлопотали. вот удивительно, чего я им так сдался?.. За окном уже снова было солнце, но уже закатное, с улицы тянуло дымом костра и жареным мясом.

— Где Илона? — спросил я нетерпеливо.

— Куда-то уехала. Любит на велике гонять, — сказал Василий. — Хорошее дело — польза организму. Растёт девка-то.

— Потом, потом, — Валя мотнула кудряшками. — Сегодня вам с ней уже не надо разговаривать. Сегодня мы все отдыхать будем.

— Ладно, — прохрипел я. Откашлялся. — Ладно.

— А что с тобой вообще случилось-то? — спросил некстати Василий, но был уязвлён жениным локтем в бок и больше уж не делал таких попыток. Видно, к вечеру, к ночи роли супругов начинали меняться, Лилит брала верх над Адамом.

Я с трудом вылез из дома, кутаясь в какую-то старую тряпку, уселся возле костра.

К вечеру посвежело. Отгремевшая гроза и дождь унесли нас своими обильными водами из середины лета обратно в конец весны. Но мне сейчас того и надо было — это ведь лучше, чем июльская духота и пыль. Я чувствовал себя неважно: старым, больным, беспомощным. Отвратительно. Или дальше водку пить, или прекращать всё это как можно быстрее.

Ни в чём, ни в чём на свете нету смысла!..

Мне показалось, я забыл что-то очень важное — то, что понял, вися над кромешной бездной, когда в глубине её распахнулся зелёный змеиный зрак. Тогда знал это что-то, а сейчас, после полена и водки, напрочь забыл. Память глиняная».

14. «Соседи готовили шашлык так целеустремлённо и трепетно, словно это же самое не случалось у них каждый вечер, а происходило впервые. Но к тому времени, когда мясо поспело, Васенька уже был бесчувствен и возлежал на кресле-качалке в любимой своей позе: ноги выше головы, руки разбросаны в стороны по всей веранде. Мы с Валентиной остались вдвоём. Девочка по-прежнему каталась неизвестно где.

И меня немного удивляло спокойствие Валентины. То она переживает за моральный облик дочери, привлекает к этому делу в качестве эксперта случайного заезжего доктора — то почему-то не стремится загнать девочку в постель в положенное время.

— Илоны долго нет, — сказал я, сидя на чурбачке возле костра: свергнутый император, по-прежнему кутался в какую-то драную тогу и следил за пляской огня на углях.

— Вы ешьте, ешьте, — сказала Валентина, подкладывая мясо мне на тарелку. — Пока горячее. Илона тут на танцы ездит в местную школу. Дискотека до одиннадцати. Да потом провожаются.

— Вы не боитесь? Всё-таки скоро ночь.

— Нет, здесь хорошие мальчики, спокойные. Мы их видели, знаем.

Против воли я представил себе, что происходит после дискотеки в ближайших к деревенскому клубу кустах. Мальчики хорошие, спокойные. Их сразу несколько.

Мотнул головой и стал сосредоточенно пережёвывать кусок мяса с кетчупом. Моё-то какое дело. О другом думать надо: завтра пораньше убраться бы отсюда, пока все спят — чтоб никто не заметил. Это соседство затягивало меня. К тому же.

Я снова вспомнил о звере, живущем в бездонном озере. Да, ведь теперь я должен довести этот факт до сведения общественности. позвать сюда учёных: уфологов, парапсихологов. телевидение. Никто, конечно, не поверит, станут смотреть на меня как на ещё одного идиота, гоняющегося за зелёными человечками. Радужная перспектива, всю жизнь о том только и мечтал. Виденное мною собственными глазами — никого не убедит. Нужны факты, доказательства: фотографии, а лучше образцы чешуи, или чем там Он может быть покрыт.

Ну что, остается только сгонять на озеро. На вечернюю рыбалку. Пинцетик взять, пробирочку. фонарь у меня имеется, не зря же запасался. Авось удастся наскрести по берегам да на плоту какой-нибудь вонючей слизи. И быстренько её в лабораторию.

— Давайте, Боря, выпьем на брудершафт!

Тут только я заметил, что уже стемнело, а Валентина все ещё не одета — как была днём в этом своем почти отсутствующем купальнике, так и сейчас. Наклонилась плеснуть водки мне в стакан: груди качнулись заманчиво, выпукло в мерцающем свете костра; каждая — словно язык приличного колокола, в который звонить и звонить. Интересно, Васенька что же, каждый вечер?.. Экое тело пропадает зазря! Соскучилось по ласке, наверное.

Мы переплелись локтями, выпили, поцеловались влажно. Мне виден был только её правый глаз, блестевший жарко и пьяновато. Поцелуй перешёл стадию дружеской невинности, начался откровенный засос. И зрачок Валентины подернулся лёгкой сизой дымкой: катаракта страсти в начальной стадии.

— Ты, — сказал я ей.

— Ты, — сказала мне она. Оглянулась на веранду, откуда доносился мощный Васин храп. — Хочешь ещё?

Не составило абсолютно никакого труда догадаться, о чем она говорит. Я по-хозяйски запустил руку ей в лифчик.»

15. «Опустошённый, но в то же время полный сил и планов, я двигался к озеру, небрежно посвечивая на дорогу фонарём. Впрочем, лунища в небе круглая скалилась ещё ярче, ухмылялась злорадно. Иди, мол, иди, дружок.

Да плевал я на эти бледные ухмылки!

Я чувствовал себя прекрасно: только что женщина доставила мне удовольствие, и теперь вот, как положено настоящему мужику, я шёл на охоту. нет, на рыбалку. в общем, приключений искать. А может, мне суждено вступить в смертельную схватку с мировым злом — и выйти из неё, конечно же, победителем?

Водка гнала меня, бесстрашного, вперёд.

Ну вот и захлюпало под ногами! Размытый круг света прыгал впереди с кочки на кочку, словно ловкая обезьяна. Тьма по сторонам сгущалась. Кусты, зелень. темень. но тропа знакомая. Вон тот прогал, где я сегодня днем осторожно лез к плавучему мостку. Тут не больше метров тридцати осталось.

Луна светила всё ярче.

Наконец нога ощутила зыбкий деревянный настил. Я утвердился на нём, как мог — в стороны по мёртвой глади озера разбежалась мелкая волна. Камыш закланялся обрадованно, словно хитрый китаец, умышляющий недоброе.

Луч фонаря облапал тьму. Пусто.

Я подошел к краю плота и посмотрел вниз, направил туда луч фонаря. Тоже, конечно, не видать ни хрена. Зверь был? Был. Нет его? Нет.

Но он явится?

И как только я об этом подумал.

Справа от меня, там, где только что ничего не было. словно не на берегу маленького озерца я находился, а плыл, как жалкая щепка, в открытом бурном море. открылась кулиса, и Он появился вдруг во всей своей красе. Бесшумно и в полный рост.

Лунища засияла безумно, прямо прожектор какой-то ударил оттуда, сверху, словно чтоб я всё лучше видел, а фонарик у меня в руке на время сделался ненужным.

Ждал Он меня, ждал.

Вот багряная башка Его нависает надо мною этакой бородатой кувалдой. нет, огромным сапожным молотком с двумя загнутыми рогами. ужасающе острые костяные выросты по бокам мощных челюстей — дёрни он слегка шеей, и мог бы располовинить меня, даже не заметив. Глаза Его сияют зелёным неоном — если бы не их величина, не вертикальный щелеобразный зрачок — совершенно человечьи глаза, осмысленные. Под белыми шёлковыми бровками глаза древнего старика. Мудрые, холодные, безжалостные.

Раздвоенный ядовитый язык, время от времени выстреливающий меж клыков. В нескольких сантиметрах от моего лица. словно ощупывает так, не прикасаясь. обнюхивает, пробует. Я тоже принюхался. От него исходил тонкий аромат ландыша, мой любимый запах.

А сами клыки! Сталактиты и сталагмиты в пещере, подсвеченной откуда-то изнутри, из зева, тёмным вулканическим пламенем.

Его верблюжий островерхий горб, на котором — с закрытыми глазами, в экстазе — восседает нагая Дева. Шкура Его покрыта мелкой багряной чешуей, а раскраска — непонятные рисунки, иероглифы ли. И из-под каждой чешуйки сочится даже на вид клейкая жидкость, так что Дева перемазана вся с головы до ног.

Тело у Него змеиное, а по бокам мощные, словно у кузнечика, лапы. Э, да он, пожалуй, и по земле бегать умеет лучше страуса.

Нет, от Него спасения не будет!

В ответ Он медленно кивнул. Прочитать мои жалкие мыслишки — разве это для Него сложно. И, ставя тут точку, завершая объяснения, Он расчленил озеро, разрезал пополам, ударив по нему хвостом, так что в воде образовалась дыра, длинная траншея, смачно затем схлопнувшаяся. Яростные волны ринулись от этого места в стороны, и мой хлипкий плотик отбросило на берег.

Он посунулся башкой ко мне ближе. я думал — хочет сожрать! а что же ему ещё и надо было? но по Его могучей шее, как по эскалатору, в мои испуганные объятия осторожно соскользнула Дева. Вся ещё безмозглая и словно стеклянная, от наркоза не отошла, хрупкая, пальцем ткни — упадёт, разобьётся.

Доверил. доверил.

Он подал голос: рокотнул нежно за её спиной, потом чуть громче и басовитей. Мягко толкнул Деву в упругую попу.

Ясно. Время нам уходить. Он какое-то своё дело сделал. Теперь. что? Теперь я должен что-то?..

Он напоследок глянул мне в глаза — и одним мгновенным неуловимым движением развернулся и ушёл в воду. На сей раз ни волн, ни плеска самомалейшего не было, громадина исчезла в бездне беззвучно, только слегка шлёпнула в сторону стрела на конце длинного хвоста. Но это было ещё одно, последнее напоминание: тебе ничего не приснилось!

Иди и действуй! Иначе.

По тёмной воде прошла мощная дрожь, придушенный утробный рёв раздался, и два неоновых фонаря возникли на середине озера, вспыхнули фосфорно ещё раз — и устремились вглубь, медленно там угасая.

Доверил мне, почти не сомневаясь.

За что же так?..

Но ведь и я уверен был: не сожрёт. Вот там, внутри себя, подспудно — ни капельки сейчас этого не боялся. Словно бы пришёл в гости к доброму старому знакомцу.

Взял Илону за плечи, слегка потряс:

— Ну, ну, девочка моя, очнись. — сам-то ещё толком не очнувшись.

Она медленно разлепила глаза. Лицо, рыжие волосы вымазаны слизью зверя, из носу течет. Хотела упасть, я удержал.

Где её одежда? Не пришла ведь она сюда совсем без ничего?

— Слышишь, Илона?

Тут только вспомнил про фонарь — уже несколько минут, позабытый и бесполезный, он лежал у меня в кармане. Щёлкнул кнопкой, пошарил лучом по кустам. А, вот аккуратненький целлофановый пакетик на ветке — штаны, майка, полотенце. Умница, молодец.

Только знает ли она, умница, что случается здесь, на озере каждый раз, как она приходит купаться ночью? Вряд ли, судя по её теперешнему состоянию.

Вот, значит, от кого она беременна.

Хорошо — не от этих сопливых дискотечных!..

Обтер её полотенцем с головы до ног, отчистил, сколько можно было. Она не помогала, но, спасибо, и не сопротивлялась. Кое-как на ногах держалась уже. Надел на неё длинную, чуть не по колено, майку.

Если бы эту картину видел её папаша.

Надо было уходить. Я взял Илону за руку, повлёк через хляби к твёрдой земле».

16. «Остается рассказать лишь самую малость.

Илона вернулась в дом к своим родителям — уже в здравом уме, но при несколько замутненной памяти — а я в свой.

Кажется, она так и не поняла, что же мы делали вдвоём там, посреди реликтовых болот. Видимо, о существовании зверя она и не подозревала. А может, истолковала всю эту историю превратно; во всяком случае, она снова начала одаривать меня вздорными, высокомерными, глупейшими взглядами. Спасибо — молчала.

Проще всего в такой ситуации: прямо сейчас, хоть пешком, уходить. Как можно дальше. И пускай сами тут разбираются.

Но дело-то в чём. её ведь мне Он доверил. Он сам. И я теперь понимаю, точно знаю, чего он хотел.

Нужно Ему было, чтоб я за ней приглядел, не давал в обиду, стал старшим другом, наставником. Кем-то вроде телохранителя. да, вот именно телохранителя. Потому что в теле-то этом пребывал сейчас Его отпрыск.

Может, жениться на ней для полноты картины? Буду прямо как старый Иосиф. всё навыворот.

А подойдёт ей время рожать — кто появится на свет в результате этого чудовищного брака?

К такому исходу я был подготовлен всей предыдущей жизнью. Допрыгался, козлик, доигрался, жлоб законченный.

Я должен стать лжепророком, предтечей этого зверя из бездны. Не того зверя, который в бездне, а того, кто должен явиться в результате полупорочного. нет! сверхпорочного зачатия на озере. Тот ящер сожрать только тело может — этот же, я чувствую, будет души пожирать без остатка. Но папа его уже твердо знал, к кому обратиться и кого выбрать на роль помощника, друга сердешного.

Я сам поражён был, до чего просто и естественно согласился принять предложенное. Я — как сбившийся компас, уверенно показывающий не то направление. Попадаешь в место, где под ногами много железа — например, когда-то здесь упал древний метеорит — и без зазрения совести начинаешь действовать вкривь и вкось, а уверен при этом, что так и надо, так хорошо.

Наверное, внешне человек более всего открыт для соглашения со злом, а не с добром. Примером здесь послужит тот момент, когда Гламисский тан Кавдорским таном стал. И вот нам кажется, будто оно, зло, всё время побеждает. Но это лишь первое инстинктивное движение человека. Ему полностью нельзя верить. Ибо человек слаб, и в том-то и его спасение.

Поищи себе кого другого!

Меня очень привлекает явившаяся возможность. не то чтобы бросить открытый вызов многократно превосходящей силе. но встать перед ней открыто и честно, и посмотреть этой силе в древние её глаза под белыми шёлковыми бровками — без страха, даже весело. Даже посмотреть на неё, эту превосходящую силу, как на свою законную добычу. И чтобы она, тварь, это ясно ощутила!

Далее всё шло так.

Дачные дела были позабыты. Я мгновенно стал близким другом семьи, помог Валентине пережить тот ответственный момент, когда Васенька узнал о беременности своей дочери. Что там было, рассказывать не стану, да это и понятно. Вопли: „Убью! Убью!!“ Ругань, беготня по участку с топором — сначала за Валентиной, потом за Илоной. Зачем-то Васенька и на меня накинулся, вырвал записную книжку и пытался затолкать её мне в рот. Пришлось дать ему легонечко под дых.

Потом начались слёзы, длинные пьяные сопли повисли на щетинистом подбородке Василия. Горестно размахивая ими, он сидел на крыльце и клялся, что никогда, никогда… что теперь у него нет дочери. что пусть убирается туда, где. Я топтался сбоку, чувствуя себя детсадовским воспитателем, у которого группа малышей на прогулке передралась и ноет.

Но в конце концов примирение состоялось.

Я уговорил родителей Илоны как можно быстрее отвезти её на обследование. Валентина возражала: мол, срок совсем небольшой, что там может показать УЗИ? Непонятно будет даже — мальчик, девочка?.. Васенька тоже возражал. Милые, наивные, трогательные люди. Боже, как я их люблю.

Было трудно, но я справился.

Мария не удержалась от приглушённого возгласа:

— Господи, что это за урод? А сердце у него где?! Как он вообще дышит. и почему живёт?

В этот момент, глядя на Машу, я понял, что она близка к обмороку.

На экране ритмично сокращалась зубастая амёба с прищуренными злыми глазками.

Плод был уже очень большой, несмотря на крошечный срок пребывания во чреве. Если бы дело шло так и дальше, Илона ни за что не смогла бы родить — наливающийся тёмной силой бессердечный младенец разорвал бы её изнутри. Консилиум твёрдо решил, что срочного аборта не избежать.

Валентина с Васей в коридоре упали друг другу в объятия. Они рыдали — кажется, оба уже всерьёз настроились на скорых внуков.

Проводивший операцию коллега почувствовал, как кто-то укусил его оттуда за руку. Потом место укуса воспалилось и долго болело.

Кстати, дача-то оказалась вовсе не его. Я так и знал. Слава Тебе, Господи!»

17. «Прошло полгода, на дворе январь, стоят крещенские морозы.

Мы с Марией поженились, она ждёт ребенка.

Я по-прежнему знаю: Он — там. И страшно представить, что, когда я начну шуметь своим буром, пробивая лунку, эта тварь может взметнуться из-подо льда, каким бы крепким он ни был.

Отец Глеб — бывший военно-морской офицер. Единственный человек, которому я смог всё рассказать. Единственный, поверивший мне — и без колебаний предложивший свою помощь в этом страшном деле.

Он знал, где взять взрывчатку (сохранились старые связи), и знал технологию изготовления глубинных бомб.

Мы сделали несколько штук — чрезвычайно примитивных и мощных — и завтра едем на озеро.

Сейчас позвоню Жоре, вот его телефоны в самом начале книжки. Вряд ли он откажется поехать с нами. Третий, думаю, не будет здесь лишним.

Славная у нас команда: поп, врач да отставной военный инвалид. То-то дадим мы прикурить окаянному вселенскому злу!

А что делать? Есть только этот путь, все другие пути уже рассыпались и слились пылью по ветру. Прошу не считать мои записи бредом сумасшедшего, это строгий документ. Кладу книжку тут, на краю стола, на самом видном месте. Если что.

Помолитесь за нас, поставьте в храме свечки в память рабов Божьих Бориса, Глеба и Георгия. Слава Тебе, Господи, за всё! Аминь».

18. «Думал, больше ничего не смогу здесь написать. Перечитал предыдущее. ну что. не стесняться ж мне теперь себя, не предавать же. Ведь был уверен — не вернусь.

Шли на лыжах. Тащили на себе тяжёлые рюкзаки с боеприпасами и бур. Умаялись страшно. И потом ещё часа полтора отыскивали, где точно находится озеро. Не такое уж оно большое, а там ведь сейчас всё под снегом. Поди догадайся. Промахнуться нам было никак нельзя.

Наконец нашли вмёрзший плот.

Лунок нужно было просверлить две штуки, одна возле другой. Пробили их довольно быстро. Хотелось тут же присесть и отдохнуть перед главным делом — но, понятно, нельзя. Всё делали молча, старались не шуметь, не стукнуть, не брякнуть лишний раз.

Теперь представьте такую картину. то, чего мы ещё не знали, суетясь возле лунок. Как в кино. Гигантская тварь бесшумно движется подо льдом, тянется мордой к двум только что появившимся отверстиям. Мы спокойно ходим наверху, понятия не имея. что зверь засёк нас уже давно по одному только скрипу снега. И теперь ему надо увидеть, кто это там шумит.

Вдруг мы все трое одновременно замечаем в каждой лунке по огромному жёлтому глазу со змеиным зрачком.

Я окаменел. Да и отец Глеб тоже стоял, не шевелясь. Лишь упоённо смотрел в этот живой трепещущий зрачок. И что-то тихо шептал ему.

Не растерялся только Жора. Как будто всю жизнь ждал этого момента. У него не было никакого оружия, кроме лыжной палки. Вот именно её-то он и всадил в змеиный глаз по самую рукоять. На колени упал, воздел две руки к небу, а после, искривив рот, охнул и ударил. Словно кол вонзил в грудь вампира. Да после ещё додавливал и проворачивал палку там, под водой. В податливой мякоти глаза. Внутри-то он, зверь, был, оказывается, мягкий, нежный.

Из проруби вверх выхлестнулся тугой фонтан чёрной крови. Окатило нас с головы до ног. Мы стояли обалдевшие, перепачканные. Прямо буровики, добывшие первую нефть. Лёд завибрировал от звериного рева, и тогда мы отскочили в сторону. Палка медленно скрылась подо льдом.

Не знаю, как ребята, а я перепугался до ужаса, до икоты. Они-то хоть не представляли, с кем имеют дело. А у меня сомнений насчёт нашей дальнейшей судьбы не было. Я ждал, что сейчас зверь явится во всей красе. Мощный, словно атомный ледокол, злой, как голодная гиена. И теперь навсегда одноглазый. Если только у него нет способности к регенерации органов.

Но Георгий точно знал, что крупного подраненного зверя надо быстро добивать. Пока тот в шоке и не опомнился, иначе будет плохо. Жора кинулся обратно к проруби и заорал мне через плечо:

— Хлопушки давай, хлопушки!

Я схватил рюкзак, метнулся следом. Второй рюкзак подхватил отец Глеб. И мы стали быстро вытаскивать заранее подготовленные бомбы, взводить их и швырять в обе лунки. Старались туда, вниз, не заглядывать. Этакий бильярд, в котором нельзя дать ни одного промаха. Не дай Бог.

И вот последний шар лёг в лузу. Бросив вещи, мы со всей скоростью понеслись обратно к берегу. Глеб первый, я посередине, а Жора хромал сзади, но как-то так очень бодренько. Не отставал. В нашем распоряжении было полминуты.

Озеро мгновенно взлетело на воздух. Как будто в него снова, через миллион лет, врезался ещё один метеорит. Мы попадали на землю. Вокруг с неба начали валиться глыбы толстого льда. В который уже раз за этот день мы оказались насквозь мокрыми: сверху вода, снизу вода, да плюс змеиная кровь.

Наплевать. Только бы всё получилось.

— Вот такое крещение, — задумчиво сказал Глеб, когда мы отошли от озера уже достаточно далеко.

— Боевое! — поднял палец Георгий.

— Пора причащаться, — сказал я. И достал из кармана запасённую бутылочку коньяку.

Мы шли по широкому чистому полю, пили коньяк, и я вдруг подумал: какой простор! Как много места для деятельности! Могу теперь творить, что хочу! С чего бы только мне начать?

Не навестить ли Илону? Как она там себя чувствует, бедняжка.

Да и Валентина мне наверняка обрадуется.

— Ты что? — спросил вдруг Глеб.

— А?

— Что у тебя с лицом-то?

— Не знаю. Кровь?

— Грех у тебя на лице. Думай о чём-нибудь другом.

Мне стало стыдно до красноты.

— Прости.

— Ты большое дело сделал — значит, тебя нынче вдвое больше искушать будут. Терпи.

— … Понял.

Стрелка компаса снова твёрдо указывала на север.

А другого пути у меня нет, остался только этот. Другие пути были, да все рассохлись — и жёлтой пылью по ветру.»

Текст задней обложки

Алексей Анатольевич Серов родился в 1969 году в Ярославле, в семье рабочих. Отслужив в армии, работал на заводе газорезчиком.

В 2001 году окончил Литературный институт имени Горького (семинар Михаила Лобанова). В этом же году в Ярославле вышла его первая книга повестей и рассказов «Семь стрел».

Затем, в 2006 году, увидел свет сборник «Мужчины своих женщин». «Обедненный уран» — третья книга ярославского автора.

Примечания

1

В оригинальной издании рассказы «Хозяин», «Чай», «Совершенство» — следуют после повести «Вавилон» (Прим. верстальщика)

Content

Серов Алексей Анатольевич и др Обеднённый уран. Рассказы и повесть

Алексей Серов Обеднённый уран

Два слова о настоящей прозе (Предисловие)

Рассказы

Без ошейника

Потом, после всего

Тёзка

Соседи по жизни

Пацан с глазами марсианина

Весточка

Этот день

Чёрная подводная лодка

Упёртый

Пассионарий

Обратная тяга

Волосы

Ничто в этом мире

По порядку

Своя смерть

Жизнь не так коротка

Хозяин

Чай

Совершенство

Вавилон (Повесть)

Текст задней обложки

Примечания