Парсонс Тони

В краю солнца

Тони Парсонс

В краю солнца

Юрико и Жасмин

Когда светит солнце и когда набегает тень

© Зюликова Т., перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство «Э», 2015

Предисловие автора

Эта книга является художественным произведением. Однако пляж Най — Янг, или хат Най — Янг, как называют его сами тайцы, действительно находится на Андаманском побережье в северной части острова Пхукет, что на юге Таиланда.

Книга никогда не была бы написана, если бы не доброта и отзывчивость жителей Най — Янга. Они показали мне свой пляж, помогли лучше понять и полюбить остров Пхукет и остальную страну. Все персонажи — плод моего воображения. История полностью выдумана.

Только пляж существует в действительности.

…теперь возвращаться было уже слишком поздно и слишком далеко, и я не вернулся. А туман весь без остатка торжественно уплыл вверх, и мир лежал передо мной как на ладони[1].

Чарльз Диккенс «Большие надежды»

Делаешь добро — получаешь добро, делаешь зло — получаешь зло.

Тайская пословица

Часть первая

Купание со слонами

1

В первый день мы наблюдали, как выходят из моря слоны.

— Посмотрите! — закричала Кива. — Посмотрите на море!

Я сел, но не увидел ничего — только худую как щепка Киву, свою девятилетнюю дочку, которая указывала на море — такое спокойное, словно оно было сделано из стекла.

Тесс, моя жена, пошевелилась и тоже села. Она задремала, измотанная проведенной в воздухе ночью и перелетом в семь тысяч миль, и проснулась только теперь. Мы вместе смотрели, как Кива, размахивая руками, приплясывает у самой кромки воды.

Зной стоял до того сильный, что его было видно. Мы пришли на пляж Най — Янг сразу после завтрака, а воздух уже начинал мерцать и изгибаться. Если утром так жарко, подумал я, что же будет дальше?

Кива от возбуждения подпрыгивала на месте.

— Ой! — кричала она. — Да посмотрите же! Ой–ой–ой!

Наш сын Рори дремал между мной и Тесс. На коленях у него лежала мокрая потрепанная книга «Моя семья и другие звери». Он глянул на свою сестру–двойняшку, поправляя очки и снисходительно качая головой, и тут челюсть у него отвисла от удивления.

— Ой! — вырвалось у него.

Тесс рассмеялась, поднялась и отряхнула с бедер песок, и от ее улыбки усталость как рукой сняло.

— Неужели не видишь? — спросила она у меня, потом взяла Рори за руку, и они вместе пошли к морю.

Внезапно я тоже увидел: из воды высовывался какой–то предмет, какой–то изогнутый шланг, похожий на доисторическую трубку для дайвинга. Потом появилась вторая трубка. Потом еще две. И все они приближались к пляжу Най — Янг, постепенно увеличиваясь в размере.

Теперь все на пляже смотрели на море, и когда голова первого слона прорвала поверхность воды, мигая большими глазами и отряхивая брызги с ушей, у каждого вырвался вздох. Затем появилась еще одна голова, а вскоре к берегу шествовало уже целое слоновье семейство. Могучие серые туши медленно поднимались из моря, словно боги из пучины. На спинах гигантов сидели погонщики–махауты — поджарые, смуглые, улыбающиеся во весь рот. Они управляли животными, нажимая босыми ногами позади огромных ушей.

Но мы не видели ничего, кроме слонов, выходящих из моря.

— Ух ты! — проговорила Тесс. — Том, как они это сделали?

Я покачал головой:

— Сам не знаю.

Я окинул взглядом широкую песчаную полосу Най — Янга. Пляж изгибался дугой, и я подозревал, что дальше по берегу, вне поля нашего зрения, есть укромное место, где погонщики незаметно завели животных в воду. И все же как–то не верилось, что это просто ловкий трюк — зрелище было слишком волшебное.

Кива попятилась и бегом вернулась к нам. Слоны уже вышли из моря и теперь ступали по мягкому песку Най — Янга.

— Разве слоны умеют плавать? — спросила Кива. — Папа, слоны умеют плавать?

— Слоны — отличные пловцы, — ответил Рори, моргая за стеклами очков. — Все млекопитающие хорошо плавают, кроме обезьян и людей — их приходится учить.

Кива насмешливо фыркнула.

— Я тоже хорошо плаваю!

— Но тебе–то пришлось учиться, — возразил он, не сводя глаз со слонов. — А вот они умели сразу.

Рори взял меня за руку. Мы вместе стояли и смотрели, как Тесс с Кивой подходят к толпе, собравшейся вокруг слонов.

Красивых гигантов было четверо. Их гладили, ласкали, называли нежными именами. Воздух наполнился птичьим говором тайцев: по выходным тут всегда много местных. Кроме нас, ни одного иностранца на пляже я не заметил.

— Прямо как семья, — заметил Рори.

— Их тоже четверо, — ответил я, с улыбкой глядя на сына, — как нас.

Однако лицо Рори осталось серьезным. Он завороженно смотрел на слонов, и в ярком свете утреннего солнца стекла его очков казались двумя золотыми дисками.

— Они отлично держатся на воде, — задумчиво произнес он и поднял на меня взгляд. — Как называется, когда что–то держится на воде? — Я задумался, но он меня опередил: — Плавучесть. У слонов хорошая плавучесть.

Мы снова взглянули на слонов и окружившую их толпу. Молодая тайка в старомодном купальнике лежала на животе, а один из гигантов осторожно прикасался исполинской стопой к ее спине и ногам. Страшная лапища зависла над ягодицами девушки, словно животное задумалось, и зрители прыснули со смеху.

— Ее называть Юм — Юм! — крикнул мне самый старый махаут — видимо, отец остальных трех погонщиков. Все они были худые, жилистые, с крепкими мускулами, вздутыми венами и почти черной от загара кожей. — Юм — Юм делать массаж!

Зрелище и впрямь напоминало массаж. Самый большой слон осторожно обхватил Киву хоботом и поднял ее в воздух. Девочка завизжала от восторга.

— Хочешь тоже? — спросил я у Рори.

Он покачал головой.

— Они же не клоуны. Слоны — рабочие животные.

— Да ладно тебе, Рори!

— Они здесь не для того, чтобы нас развлекать. Не для того, чтобы устраивать представление. Слоны носят стволы тиковых деревьев. Может быть, именно эти слоны. Может быть, еще вчера они носили тиковые деревья высоко в горах. Слонов часто используют в горах.

— Это тоже работа, — возразил я. — Думаю, развлекать отдыхающих им нравится больше, чем целыми днями таскать вязанки дров.

Переубедить сына мне не удалось.

— Слоны сильные. И умные. — Рори посмотрел на меня сквозь стекла очков. — Сейчас им приходится возиться с Кивой, а она даже не знала, что они умеют плавать!

Я ощутил легкое раздражение. Мы молча смотрели, как слоны заходят в воду. Теперь они везли на спине детей. Кива сидела на самом большом, вцепившись ему в уши, и смеялась.

Мы наблюдали, как животные медленно рассекают мелкие волны, лизавшие берег Най — Янга. Тесс улыбалась и фотографировала Киву. Слоны принялись дурачиться на камеру. Тот, на котором ехала моя дочь, окунулся в воду и снова вынырнул. С широко распахнутыми глазами Кива ловила ртом воздух, пытаясь отдышаться. На минуту она даже думать забыла о смехе.

— Красивые, правда? — сказал я — больше себе, чем Рори. — Очень красивые.

Я вытер пот со лба. Становилось жарче.

Когда солнце садилось над ровным, как зеркало, морем, мы обнаружили на пляже небольшую череду рыбных ресторанчиков.

Мы шли мимо них по немощеной дороге, не зная, который выбрать. Ресторанчики были практически неотличимы друг от друга: на песке беспорядочно теснятся столики и стулья, в быстро сгущающихся сумерках мерцают свечи, перед входом выставлен напоказ дневной улов — блестящая свежая рыба в глубоких ящиках со льдом.

Рестораны выстроились между дорогой и пляжем и больше всего напоминали амбары без передней и задней стенки. У каждого имелся деревянный дверной проем в виде арки, обмотанный пальмовыми листьями и обладающий чисто символическим значением. Ничто не мешало войти в любой из ресторанов прямо с пляжа, с дороги или даже из моря.

— Этот, — решила Тесс.

На вывеске по–английски было написано: «Почти всемирно известный гриль–бар».

Между столиками возвышались казуариновые деревья, увитые елочными гирляндами. Мы стояли и смотрели на мигающие красные, зеленые и синие огни, чувствуя, что смена часовых поясов дает себя знать. Из кухни вышла старая тайка и взяла детей за руки.

— Меня зовут госпожа Ботен, — представилась она. — Пойдемте со мной.

Тайка провела детей в арку, тоже украшенную елочной гирляндой, и направилась к столику у самой кромки воды. Мы с Тесс переглянулись и последовали за ними.

Госпожа Ботен усадила нас за столик и исчезла. Мы сбросили туфли и погрузили пальцы в песок, скорее белый, чем золотистый. Кроваво–красное солнце зашло очень быстро, и зеленый холм, возвышающийся над Най — Янгом, превратился в темную громаду над неподвижной гладью бухты.

Еще никогда я не видел такого спокойного моря. Касаясь берега, вода лишь слегка покрывалась рябью. В бухте не было видно ни надувных бананов, ни водных мотоциклов — только рыбацкие лодки, узкие, длинные, изогнутые, словно одноместные корабли викингов. На каждой лодке горел синий или зеленый навигационный огонь, и огни эти кивали в теплом ночном воздухе.

Не дожидаясь, пока мы сделаем заказ, госпожа Ботен принесла детям по бутылке воды, а нам — пиво «Сингха». Потом официант лет одиннадцати начал подавать на стол ужин: омлет с мидиями, зажаренные на решетке гигантские креветки под сладким соусом чили, карри из рыбы с овощами и огромные тарелки с рисом, от которых поднимался пар.

Тесс и Кива тут же набросились на еду, но мы с Рори только переглянулись: думаю, мы оба были несколько ошеломлены.

— И еще хлеба, пожалуйста, — попросил я маленького официанта.

Просьба эта поставила мальчика в тупик. Он с беспокойством уставился на меня, а потом побежал за госпожой Ботен.

— Хлеба, пожалуйста, — повторил я.

Хозяйка задумчиво наморщила лоб и снова ушла на кухню, откуда до нас долетели возбужденные голоса и грохот кастрюль. Наконец она вернулась с тарелкой, на которой лежало четыре тонких ломтика белого хлеба.

— Ваш хлев, — улыбнулась она и ласково потрепала по руке сначала Рори, потом Киву.

— Ваш хлеб, сэр, — сказала Тесс и взяла с тарелки креветку размером с омара.

Хлеб был белый, из муки мелкого помола. Когда–то, причем довольно давно, его купили в супермаркете. В окружении щедрых даров Андаманского моря магазинный хлеб выглядел немым укором.

Госпожа Ботен снова подошла к нашему столику — убедиться, что нам больше ничего не нужно, и поухаживать за детьми. Кива тут же расцвела и заулыбалась, вся спокойствие и очарование, зато Рори смущался и краснел, словно считал себя недостойным такого приема.

— Желаю вам хорошо отдохнуть, — сказала госпожа Ботен.

— Вообще–то мы приехали не отдыхать, — ответила Тесс и с улыбкой посмотрела на меня.

Я улыбнулся в ответ. Нет, мы приехали не отдыхать.

Мы прилетели на Пхукет по делам. Нас привела сюда моя новая работа и новые перспективы. Новая, лучшая жизнь. Шанс начать все сначала.

Однако хозяйке «Почти всемирно известного гриль–бара» Тесс ничего этого не сказала. Подобное не сообщают первому встречному, даже такому радушному, как госпожа Ботен.

Зато Тесс улыбнулась мне. Позади нее, на пляже Най — Янг, мерцали на деревьях разноцветные лампочки, детей начинало клонить в сон, безмятежное море заливал белый свет луны, и все, что жена не сказала вслух, она выразила в этой улыбке.

2

Я стоял у окна и ждал, когда кончится дождь. Я взглянул на часы. Сколько же он будет идти? Ездить по местным дорогам в дождливую погоду я побаивался.

Кива, еще теплая со сна, подошла и встала рядом со мной. Я обнял ее за плечи.

— Разве в Таиланде бывает дождь? — спросила она.

Тесс, сидевшая за столом позади нас, рассмеялась.

— Конечно, бывает! Не помнишь, как мы попали под ливень, когда приезжали сюда в первый раз?

— В тот день, когда кормили слонов, — добавил Рори.

Кива помотала головой:

— Слонов помню, а ливень — нет.

В тот раз мы приехали на Пхукет в сезон дождей, а от местных прогнозов погоды было мало толку, настолько расплывчато они звучали. Часто казалось, что вот–вот разразится гроза: в небе полыхали ослепительно–белые молнии, а потом ничего не происходило. Или происходило — либо в другой части острова, либо над морем. Если же дождь все–таки начинался, то с неба лились целые потоки теплой воды, которые моментально промачивали одежду насквозь, и оставалось только одно — укрыться где–нибудь и ждать.

Сквозь ветви деревьев я видел, как по морю неторопливо скользит тайская длиннохвостая лодка. Когда она повернула к берегу, рыбак вынул из воды длинный металлический стержень, к которому крепился двухтактный двигатель, и зафиксировал его бечевкой. Потом он принялся поднимать сети с уловом со дна лодки и выбрасывать их на берег. Даже с такого расстояния было видно, как бьется живая рыба.

Мы поселились в одном из двух домов, построенных на зеленом холме над пляжем Най — Янг. Они стояли в конце грунтовой дороги — оба маленькие, с типично тайской крышей с двойным фронтоном, словно на крышу надели ее собственную уменьшенную копию — этакий милый отголосок. Отличались дома только тем, что на одном торчала красная спутниковая тарелка, и, к большому разочарованию детей, принадлежал он не нам, а нашему соседу.

Наш сосед, он же арендодатель, был человеком пожилым, но подтянутым, а лицом напоминал скорее китайца, чем жителя Таиланда. Мы встречались с ним лишь раз — в первый день, когда я забирал у него ключ. Сейчас он стоял у окна соседнего дома и тоже смотрел на дождь. Второй дом он сдавал «Дикой пальме» — компании, в которой я работал шофером.

Сотрудники «Дикой пальмы» были рассеяны по всему острову, но в основном жили дальше к югу — в районе Пхукет–тауна, Сурина и Патонга, ближе к Пхукету туристических проспектов и грез. Мы же поселились на пляже Най — Янг.

Здесь, на севере, в окружении каучуковых и ананасовых плантаций, легко забываешь, что Пхукет уже четыре десятилетия существует за счет туризма, и как бы возвращаешься на несколько веков назад — в то время, когда он был одним из крупнейших центров мировой торговли.

На то, чтобы спуститься с холма и дойти до пляжа, у нас уходило полчаса, но все равно чувствовалось, что море где–то рядом. Мы слышали, как оно дышит вдалеке и льнет к изогнутому дугой берегу Най — Янга, а когда дождь стихал и выглядывало солнце, за казуаринами виднелась блестящая голубизной и золотом вода.

Северный Пхукет не курортный район. Он обладает иной, более суровой красотой. Вокруг растет густой лес, и когда идет дождь, слышно, как с веток падают капли. Заброшенные оловянные рудники, которыми испещрен пейзаж, напоминают о том, что эта часть острова всегда была местом тяжелого физического труда. Сюда приезжают не на каникулы, а в поисках лучшей доли, в поисках работы.

Я снова взглянул на часы и решил, что дольше ждать не могу. Я работал в «Дикой пальме» всего вторую неделю и не собирался опаздывать из–за какого–то дождя.

Пока Рори с Кивой раскладывали на кухонном столе учебники, Тесс подошла, взяла меня за плечи и быстро сжала. Я кивнул — так она желала мне удачи, просила быть осторожным и обещала думать обо мне.

Я легко поцеловал ее в губы и вышел на крыльцо. Сосед все еще смотрел в окно, только теперь к нему присоединилась жена. Она улыбнулась и помахала мне рукой, и я тут же узнал в ней хозяйку «Почти всемирно известного гриль–бара». Разумеется. У арендодателя тоже фамилия Ботен. Господин и госпожа Ботен. Я пробежал под дождем до сарая, слегка оскальзываясь на размокшей грязи. Госпожа Ботен ободряюще кивнула. Господин Ботен тоже взглянул в мою сторону, но остался безучастен.

В сарае стоял старый мотоцикл — индийский «Роял Энфилд‑500 сс». Время и неизвестные ездоки его не пощадили: синяя краска облупилась, обнажая серебристый металл, раму покрывали пятна ржавчины. Я выкатил его наружу и посмотрел на Тесс, Рори и Киву. Они стояли на крыльце, дети держали в руках книги, и все трое переводили взгляд с меня на небо и обратно. Дождь слегка приутих, а может, мне просто так казалось.

Я завел мотоцикл, и в то же мгновение дождь перестал, и в прореху между туч ударил солнечный свет — такой невозможно яркий, будто он не имел ничего общего с привычным мне солнечным светом. Тесс рассмеялась, покачала головой и протянула руки ладонями вверх, словно говоря: «Видишь, как нам везет?»

Жена и дети махали мне вслед, а соседи провожали любопытными, слегка недоуменными взглядами. Очень осторожно я съехал с холма по желтой грунтовой дороге, от дождя ставшей грязно–золотистой, и отправился на работу.

Сидеть на мотоцикле приходилось выпрямившись. Я все еще к этому не привык и чувствовал себя человеком из прошлого.

Я ехал в сторону аэропорта. Слева тянулся пляж Най — Янг, теплый воздух наполнял аромат жарящихся на решетке морепродуктов. Пхукет окутал меня своими звуками и запахами, и я позабыл о неудобстве.

Удивляясь тому, какое большое место в жизни острова занимает вода, я взглянул на стоящие на якоре рыбацкие лодки, а когда повернулся обратно, увидел, что прямо на меня несется мотоцикл.

На нем сидели две девушки. Их черные волосы развевались по ветру, глаза скрывали темные очки. Та, что ехала сзади, примостилась боком и курила сигарету, дрыгая худыми ногами во вьетнамках. Та, что должна была управлять мотоциклом, читала сообщение в телефоне.

Я заорал и резко свернул в сторону, стараясь не потерять управление на скользкой дороге. Они пронеслись так близко, что меня обдало вонью выхлопных газов. Мотоциклистка даже не подняла головы, зато пассажирка обернулась и одарила меня ленивой улыбкой — ее белые зубы ярко сверкнули на фоне блестящего смуглого лица.

Когда я оглянулся, она сделала жест вай — уносясь вдаль и по–прежнему улыбаясь, она поднесла сложенные вместе ладони к груди и склонила голову, так что распущенные черные волосы упали ей на лицо. Девушка за рулем была слишком занята — вела мотоцикл и отвечала на сообщение, — но ее подруга сделала мне вай.

За тот недолгий срок, что мы провели на острове, этот классический тайский жест встречался мне постоянно и повсюду. Вай. Я до сих пор не вполне понимал его смысл и сомневался, что когда–нибудь пойму: он выражает слишком многое.

Вай демонстрирует уважение. Вай означает «спасибо», «здравствуйте», «до свидания» и «приятно познакомиться».

Вай означает «Ой! Извините, что чуть вас не убили».

И что бы он ни выражал, вай всегда напоминает короткую молитву.

Я стоял в аэропорту Пхукета с плакатом в руках, в верхнем углу которого была надпись: «ДИКАЯ ПАЛЬМА». Ниже шло изображение двух сонных пальм, а также имя и название города, сливающиеся с одним из нарисованных деревьев: «МИСТЕР ДЖИМ БЭКСТЕР, МЕЛЬБУРН». В отличие от всего остального стоять в аэропорту с плакатом в руках не казалось мне чем–то непривычным, ведь в Англии я занимался тем же самым.

Ты держишь плакат и ищешь глазами нужного человека, но никогда не находишь — это он находит тебя. Я разглядывал толпу пассажиров, выходивших из терминалов, когда ко мне подошел усталый мужчина лет пятидесяти с редеющими светлыми волосами.

— Я Бэкстер.

Я взял у него чемоданы. Для человека, прилетевшего с другого конца света, багажа у Бэкстера было немного.

По пути к стоянке я попытался завязать с ним дружескую беседу, но он только мычал в ответ, и я прикусил язык. Бэкстер выглядел совершенно измотанным, и виной тому явно была не только бессонная ночь и обезвоживание после долгого перелета. Встрепенулся он, только когда увидел мой «Роял Энфилд».

— Ни хрена себе! — выругался Бэкстер. — «Дикая пальма» что, не в состоянии прислать за мной машину? Я плачу вашему боссу такие деньги, а он даже на автомобиль раскошелиться не может?

Я ободряюще улыбнулся:

— Мистер Бэкстер, в это время дня мотоцикл — самый быстрый способ доставить вас на место. — Потом кивнул, снова улыбнулся и добавил: — А главное — совершенно безопасный.

Это была не совсем правда. Большинство иностранцев, погибающих в Таиланде, либо разбиваются на мотоциклах, либо умирают, приняв поддельной «Виагры». Все дело в солнце — напекает голову.

Бэкстер сидел на заднем сиденье, обхватив меня за пояс. Мы двигались на юг, а мимо нас проносились другие мотоциклисты. Они закусывали, проверяли электронную почту, сплетничали, нянчили младенцев, звонили маме — все это на скорости шестьдесят миль в час.

Мы ехали мимо обнесенных стенами вилл и жестяных хибар, мечетей и буддийских храмов, выставленных на продажу земельных участков и плантаций ананасов с сочными остроконечными листьями, и все время над нами нависал густой зеленый лес внутренней части Пхукета.

Вдоль проселочных дорог тянулись бесконечные каучуковые плантации — высаженные рядами высокие тонкие деревья, настолько одинаковые, что, засмотревшись на них, можно впасть в транс и забыть про управление. По обочинам крупных магистралей стояли огромные щиты, на которых, рекламируя нечто неведомое, улыбались и отдавали честь люди в форме — солдаты вместо знаменитостей.

Я ждал, когда появится названный мне ориентир — крупная кольцевая развязка рядом с Талангом и темные статуи двух девушек в натуральную величину, стоящие на мраморном пьедестале посреди оживленного перекрестка.

У статуй я свернул налево, а затем направо, на проселочную дорогу, по которой прямо на нас катила на мотоцикле девочка–мусульманка лет девяти — того же возраста, что Кива и Рори. Ее серьезные глаза не мигая смотрели на меня поверх чадры.

Порыв теплого воздуха обдал мое мокрое от пота лицо, и я почувствовал, как Бэкстер обхватил меня еще крепче.

Я понимал, каково ему.

Мне все это тоже было в новинку.

Дом Фэррена вырос перед нами как из–под земли.

Дорога практически сошла на нет — осталась только узкая утрамбованная грунтовка, ведущая сквозь заросли мангровых деревьев.

Я уже решил, что свернул не туда, как вдруг увидел группу современных домов, построенных на участке осушенной и очищенной от деревьев земли. Позади них виднелась бухта и стоящие у причалов лодки яхт–клуба.

Когда мы остановились перед шлагбаумом, Бэкстер неожиданно разговорился.

— А Фэррен неплохо устроился, — произнес он, обдавая мне шею своим дыханием. — Давно его знаете?

Шлагбаум поднялся, и я кивнул охраннику в знак благодарности.

— Не очень, — ответил я.

Прозвучало это странно: выходит, я переехал на другой конец света, чтобы устроиться на работу к человеку, которого знаю всего несколько месяцев. Но Фэррен встретил меня в Лондоне, когда жизнь моя пошла под откос и мне казалось, будто лучшая ее часть уже позади. Я утратил веру в себя, а Фэррен счел меня на что–то годным. А главное, он предложил мне место в своей компании, когда я лишился работы.

— Достаточно давно, — добавил я.

Я оставил мотоцикл на стоянке, и мы пошли по дорожке к дому. Рядом со мной ползла бледно–зеленая змея дюймов восемнадцать длиной. Голова у нее была багровая, как будто змея сердилась. Я не спускал с нее глаз, но она не приближалась и не отдалялась. Мы словно просто прогуливались вместе. В самый последний момент, в конце аллеи, она скользнула обратно в мангровые заросли.

Прежде чем я успел позвонить, нам открыл слуга Фэррена — Пирин, низкорослый, крепко сбитый таец, такой же смуглый, как махауты. Он провел нас внутрь. Я бывал здесь всего несколько раз, и от красоты дома у меня захватило дух.

Просторный, полный воздуха и стекла, дом тем не менее был, несомненно, тайским: на полу из твердых сортов древесины постелены коврики ручной работы, повсюду диваны и кресла на изогнутых ножках, тоже из твердых сортов древесины, и все пропитано ощущением изобилия, как будто богатства этого мира неисчерпаемы. За стеклянной стеной гостиной начинался бассейн с эффектом бесконечных краев. Казалось, он подвешен в воздухе и парит над заливом, подобный прекрасному сну.

Фэррен, загорелый и мускулистый, вышел из воды, и Пирин набросил на его широкие плечи белое полотенце. Бизнесмен подошел к нам, обнажая в улыбке все свои белые зубы.

— Верните мне деньги! — потребовал Бэкстер.

Австралиец был человеком пожилым. Его тело устало после перелета и затекло от поездки на мотоцикле. Лучшие дни Бэкстера явно остались позади.

Однако когда он вцепился Фэррену в горло, нам с Пирином пришлось повозиться, чтобы его оттащить.

3

Я вышел из дома Фэррена и направился обратно к воротам, по пути остановившись, чтобы пропустить стайку мотоциклов с двухтактными двигателями, на которых, часто по двое — по трое, ехали на работу уборщики, повара и горничные.

Ощущая в горле привкус дизельного топлива, я смотрел, как они спешат к большим белым домам своих нанимателей, и мне казалось, будто я вижу картину из далекого прошлого, когда мир еще делился на слуг и господ.

По ведущей к заливу грунтовке я дошел до одноэтажного строения с закрашенными окнами, похожего на заброшенную казарму. Это было самое сердце «Дикой пальмы», и, как только я открыл дверь, в уши ударила волна разнообразных звуков.

За длинным столом, заставленным телефонами, компьютерными дисплеями и тарелками с едой, сидели мужчины и женщины — в основном мужчины — и торопливо говорили что–то в телефонные трубки: заискивали, упрашивали, наседали, смеялись, язвили и продавали — неизменно продавали. Всем не больше тридцати. Все одеты, как на пляж. Все говорят по–английски, хотя и с разными акцентами: можно распознать уроженцев США, Великобритании, Австралии, ЮАР. Я прошел в дальний конец помещения, где стоял кулер для воды. Кое–кто мельком взглянул на меня, но не более того.

Я отпил воды из пластикового стаканчика и кивнул Джесси — молодому англичанину с бледной кожей и очень светлыми, коротко подстриженными волосами. Для человека, живущего в тропиках, выглядел он так, словно вообще не выходил на улицу. Из одежды на нем были только мешковатые шорты, в которых выступают тайбоксеры. Джесси поливал лапшу сладким соусом чили и одновременно разговаривал по телефону, зажав трубку между плечом и ухом. Судя по акценту, вырос он где–то на севере Англии.

— Да, да, — тараторил Джесси, — я сейчас в Хитроу. Регистрируюсь на рейс до Таиланда. Одну секунду… — сказал он в трубку и уставился на меня широко раскрытыми бесцветными глазами, словно видел на моем месте кого–то другого. — Кресло 1K? Да, вполне устроит. Вегетарианское меню, пожалуйста…

Джесси отвел взгляд. Я заметил, что на его пухлой белой руке надето трое часов, причем все трое установлены на разное время.

— Прошу прощения, Джон, еще секунду… — проговорил он в трубку и снова уставился на меня. — У вас есть номер моей золотой карты «Экзекьютив клаб»?

Пауза. Я пил воду, пытаясь найти связь между его словами и местом, где мы находились.

— Что? Уже внесен в систему? — Джесси удивленно распахнул глаза. — Отлично! Извините, Джон. Путешествие самолетом — дело хлопотное. Сами понимаете. Что–что?

Взрыв оглушительного хохота.

— Да уж, тут вы правы: по крайней мере, я лечу первым классом!

Джесси прикрыл трубку рукой и повернулся ко мне.

— У тебя что, нет дел поважнее?

— Почему же, есть — найти тебя и привести в дом.

— Так на чем мы остановились? — спросил он у собеседника и поднял руку, давая мне знать, что скоро освободится. — Как я уже говорил, я вылетаю в Таиланд, чтобы встретиться с мистером Фэрреном, моим боссом, и пробуду там двое суток. У меня есть уникальное предложение для серьезного инвестора вроде вас, который оказался достаточно дальновиден, чтобы переехать на Пхукет со своей очаровательной женой–тайкой. Высокодоходная инвестиционная программа. Группа многоквартирных домов с видом на пляж Най — Хан. Да–да, все верно, к югу от пляжей Ката и Карон. Но действовать надо быстро — повторяю, быстро. Вообще–то, конечно, я не должен бы все это вам рассказывать…

Я смотрел на Джесси поверх пластикового стаканчика. Его бледное лицо было наморщено от напряжения. На столе перед ним лежала шпаргалка.

— Местный рынок недвижимости — один из наиболее быстро развивающихся в мире, — снова заговорил Джесси, понижая голос. — Стоимость жизни на Пхукете невелика, а доходы от аренды высокие. Вы переехали в самую богатую провинцию Таиланда. — Он выдержал эффектную паузу и продолжил: — Когда прочие азиатские тигры жалобно мяукали и просили пощады, Пхукет по–прежнему рычал… У Пхукета стальные мускулы… Пхукет моя любить тебя долго–долго… Пхукет моя любить тебя много… На Пхукете у вас только одна забота — управление финансами… На Пхукете вы будете вечно жить в роскоши, а боги упадут на колени и поклонятся вам как своему господину…

Джесси подмигнул мне.

— Джон, мы готовимся к взлету, так что мне придется выключить свой «блэкберри». Бокал шампанского, пожалуйста. Нет, орехов не нужно. У вас найдется пижама размера XL? Послушайте, я перезвоню вам, когда прилечу. Что? Встретиться и выпить пива в баре отеля «Чеди»? Отличная мысль!

Джесси повесил трубку и встал, поправляя цветастые шорты. Когда мы с ним познакомились, он сказал, что приехал на Пхукет заниматься тайским боксом. На острове полно хороших спортивных лагерей, объяснял Джесси, так что со дня на день он бросит пить пиво и начнет тренироваться всерьез.

Мы вместе пошли к дому.

— И каково это — летать первым классом? — спросил я.

Почему–то я до сих пор верил, что его слова имели какое–то отношение к действительности.

Джесси подтянул шорты и мечтательно уставился в пространство.

— Клево, наверное…

Я кивнул в сторону дома.

— Австралиец, которого я привез из аэропорта. Бэкстер. Похоже, он несколько не в духе.

Джесси только рассмеялся:

— Ничего, Фэррен это исправит.

Мы находились на Бангла–роуд, знаменитой улице ночных развлечений в Патонге. Перед входом в бар сидел гиббон в ковбойской шляпе.

Я прочел название на треснувшей неоновой вывеске: «БЕЗЫМЯННЫЙ БАР». Гиббон проследил за моим взглядом. Я посмотрел на него — на бесконечно длинные руки, темную треугольную морду и глаза, настолько черные, словно они вобрали в себя ночь. Животное с безмерно скучающим видом изучало свои ногти. Кажется, я никогда раньше не видел настоящего гиббона. Но почему–то гиббон в ковбойской шляпе, сидящий перед «Безымянным баром», выглядел совсем не так дико, как можно было бы ожидать.

Бангла–роуд — это шумное скопище баров. В каждом играет своя музыка, и все песни, бары и девушки сливаются воедино, в одно бессмысленное целое. Бары вдоль боковых улочек, бары на верхних этажах, которые видны снаружи, только если задрать голову, огромные заведения размером с супермаркеты, состоящие из бесчисленных маленьких баров, неотличимых друг от друга, где девушки висят на шестах, словно на поручнях в метро, играют с клиентами в «Четыре в ряд» или пялятся, позевывая, в морозно светящиеся телефоны.

От Бангла–роуд веет какой–то распутной невинностью: улица стала местной достопримечательностью, и по ней ходят целые семьи из Европы и Австралии, глазея на хаос и упиваясь разнузданной таиландской ночью. Однако прежде всего Бангла–роуд — место деловых встреч.

— Это то самое заведение? — спросил Бэкстер, заглядывая поверх голов гиббона и девушек в темное, ревущее нутро бара.

Он повернулся к Фэррену, по–отечески обнимавшему его за плечи.

— Как звали тех двух девушек, с которыми я был в прошлый раз?

Фэррен ободряюще похлопал Бэкстера по спине.

— Номер тридцать один и номер шестьдесят три. Чудесные девушки.

Они вошли внутрь. Мы с Джесси остались стоять на улице, наблюдая за гиббоном. У него была мягкая коричневая шерсть, морду обрамляла полоса белого меха. Я снова заглянул в его идеально круглые глаза — черные, влажные, бездонные. Гиббон запрыгнул на табурет между двумя девушками и продолжил изучать свои ногти.

— Тело массаж? — обратилась ко мне одна из девушек. — Руки массаж?

Она дотронулась до моего плеча, и я отступил назад.

— Зачем вообще нужен массаж рук? — спросил я.

Джесси прыснул.

— Простите моего друга, дамы. Его только недавно прибило к нашим берегам — еще не освоился. Ты слегка не в теме, а, Том? Они делают массаж не рук и тела, а руками и телом.

Гиббон захихикал над моим невежеством, и я бросил на него испепеляющий взгляд.

— Доплати им пару батов, так они еще и за ушами у тебя помоют, — добавил Джесси. — Пойдем.

Мы вошли в бар. Фэррен и Бэкстер разговаривали за столиком, и мы подсели к ним. Перед каждым из нас появилось по стакану пива «Сингха». Фэррен подмахнул счет, не спуская глаз с австралийца.

— Я просто хочу, чтобы мне вернули деньги, — объяснял Бэкстер уже гораздо спокойнее. Фэррен слушал и задумчиво кивал. — Моя жена говорит, что иностранцы не могут покупать землю в Таиланде. Говорит, это незаконно.

Фэррен достал из кармана чек и протянул Бэкстеру. Тот надел очки, изучил его и улыбнулся. Оба рассмеялись, и Фэррен похлопал австралийца по спине.

— Джесси… — К нам подошла одна из девушек. Она держала в руке доску для игры «Четыре в ряд» и, несмотря на ковбойскую мини–юбку, больше всего напоминала ребенка, который зовет приятеля поиграть.

— Легенда гласит, что все эти девушки — мастера играть в «Четыре в ряд», — сказал Джесси, вставая с места. — Что же, сейчас проверим.

Другая девушка спрыснула мои голые руки «Скитоленом» — тайским спреем от комаров.

— Зачем вы это сделали? — спросил я, морщась от неприятного запаха.

— Орехов нет, — ответила она, как будто это что–то объясняло.

— Ваша жена совершенно права, — говорил Фэррен Бэкстеру. — Согласно тайскому законодательству иностранцы не могут владеть землей, зато могут арендовать участок на срок до тридцати лет, а также приобрести строение или квартиру в кондоминиуме.

Фэррен откинулся на спинку стула и удовлетворенно вздохнул, сжимая в руке запотевший стакан. Я именно там, где и должен быть, говорила вся его поза, и только трус или дурак не захочет ко мне присоединиться.

— Иностранцы не могут владеть землей, — повторил Фэррен, — зато могут получить лицензию на печать денег. Вы имеете право арендовать участок земли на тридцать лет и дважды продлить договор, что в сумме дает девяносто. Сколько вы планируете прожить, мистер Бэкстер? Шучу, шучу. Или, еще того лучше, создайте тайскую компанию: вы будете полностью ее контролировать, и она сможет покупать землю совершенно легально.

Одна из девушек попыталась присесть к Фэррену на колени, но он с вежливой улыбкой отказался от ее услуг, и она исчезла во мраке «Безымянного бара».

— Впрочем, если ваша жена сомневается, — продолжил Фэррен, — давайте просто получим немного санука, и вы вернетесь домой со своими деньгами. Знаете, что такое санук? Очень важное тайское понятие. Большинство фарангов, то есть иностранцев, думает, будто оно означает «веселье», но санук — нечто гораздо большее. Это значит находить удовольствие во всем, что ты делаешь. Это не гедонизм. Это философия, кредо, образ жизни.

Они чокнулись. Я подошел к стойке, чтобы посмотреть, как Джесси играет в «Четыре в ряд». Напротив него теперь сидела девушка в джинсах и футболке, которая разливала напитки — самая красивая во всем заведении. Вокруг уже собралась толпа зрителей. Каждый раз, когда наступала ее очередь ходить, девушка с силой вдавливала маленькие синие диски в ячейки. Джесси смеялся и качал головой.

— Знаешь, почему они всегда выигрывают? — спросил он, медленно, но уверенно опуская в ячейку красный диск. — Потому что им позволяют задавать ритм. А нужно играть в собственном ритме — не в том, который они тебе навязывают.

Гиббон запрыгнул на стойку и распрямил поля шляпы. Похоже, революционный метод игры, предлагаемый Джесси, привел его в восторг. Девушки забрались на табуреты, чтобы лучше видеть. Ощущение было такое, будто я наблюдаю за Джеймсом Бондом, который режется в баккара где–нибудь в Монте — Карло.

Стену позади игроков покрывали фотографии. Я подошел посмотреть, но не узнал ни одного лица. На снимках были девушки, работавшие в баре раньше, и их клиенты. Где они теперь, все эти улыбающиеся худые женщины и светлокожие пьяные мужчины, что кривлялись на камеру и, казалось, веселились от души? Скучают ли они по Бангла–роуд и гиббону в ковбойской шляпе? Впрочем, скорее всего, в то время здесь жил другой гиббон.

Взрыв негодования за стойкой: Джесси опять выиграл. Теперь напротив него, закатав рукава, села маленькая полная женщина лет сорока.

— О нет! — рассмеялся Джесси. В темноте неосвещенного бара его бледное лицо светилось, как луна. — Пошла в ход тяжелая артиллерия. На меня решили натравить маму–сан.

— Я тебя побиваю, — сказала мама–сан без тени улыбки. — Я хорошо тебя побиваю, белый мальчик. Ух, какой ты белый! Никогда не видела таких белых мальчиков.

Мама–сан потянулась к Джесси и ухватила его за мертвенно–бледную щеку маленькой смуглой ручкой. Девушки захихикали.

— Спорим, я выиграю? — предложил Джесси.

— Да, давай спорим, — отозвалась мама–сан, и девушки одобрительно загалдели.

Джесси закатил глаза.

— На что? Что такого вы можете мне предложить? — спросил он.

Гиббон растянул губы в широкой безрадостной улыбке.

Когда я вернулся к столику, Бэкстер сидел, оплетенный девушками. Их тонкие смуглые руки скользили по телу австралийца, обвиваясь вокруг его пояса, шеи, ягодиц в шортах цвета хаки. Девушки болтали между собой, изучали свои ногти и пялились в экраны телефонов, рассеянно массируя его старый бумеранг. И теперь уже сам Бэкстер держал чековую книжку наготове. Одна из девушек приблизилась было к Фэррену, но он остановил ее, слегка подняв руку. Галантный господин. Она улыбнулась, пожала плечами и отошла в сторону.

— Объясните мне еще раз про тайскую компанию, которую я смогу контролировать, — попросил Бэкстер.

Понемногу я начал осознавать, что этот Пхукет, Пхукет баров, девушек и пива — сотен баров, тысяч девушек и моря холодного тайского пива — предлагает гораздо больше, чем кто–либо в силах потребить. И хотя, как выразился Джесси, меня только недавно прибило к здешним берегам, даже я успел понять, что на Бангла–роуд продают вовсе не секс.

На Бангла–роуд продают мечты.

— Вставай, приятель! — крикнул Джесси. — Поехали домой.

Я поднял голову, но он обращался не ко мне.

Джесси встал с табурета и взял гиббона за руку. Тот поправил шляпу и засеменил рядом с ним; свободная рука животного волочилась по земле. Когда они исчезли за занавеской, загораживающей вход, девушки подняли вой.

Мама–сан резко их одернула. Не нужно было знать тайский, чтобы понять смысл ее слов: Джесси честно выиграл гиббона, так что делать нечего и надо снова приниматься за работу. Одна из девушек вытерла пальцами глаза и стала убирать доску и фишки. Я направился к выходу.

Джесси с гиббоном уже устроились на заднем сиденье моторикши, которую здесь называют тук–тук. Гиббон покидал свое место работы без сожаления. Он смотрел прямо перед собой и придерживал на голове шляпу, как будто боялся, что ее сдует ветром по дороге. Я окликнул Джесси, но он не услышал, и тук–тук покатил прочь, выпуская клубы выхлопных газов.

Когда я вернулся в бар, Фэррен и Бэкстер пожимали друг другу руки.

— Мы оба озолотимся! — объявил Бэкстер, перекрикивая музыку. Он поднялся, чтобы обнять Фэррена, и опрокинул ногой столик с пивом и непомерно дорогим фруктовым соком.

Внезапно я узнал играющую песню — Highway To Hell группы AC/DC.

Когда я ушел из бара, казалось, что на улице уже раннее утро, но на пляже Най — Янг стояла скорее поздняя ночь, и все давным–давно спали.

В доме Ботенов свет не горел. В нашем оставили зажженной одну лампу — специально для меня. Как можно тише я закатил мотоцикл в сарай и остановился в лунном сиянии, вдыхая чистый воздух, в котором чувствовался едва заметный серный запах мангровых деревьев, и слушая пчелиное жужжание далекого транспорта.

Я все еще плохо знал наш новый дом, поэтому шел в темноте, ведя по стене рукой. Деревянные панели под моей ладонью были прохладными и гладкими на ощупь, и это почему–то успокаивало. В спальне я быстро разделся, не включая свет, и устроился рядом с Тесс. Она что–то пробормотала, прижалась ко мне, и я зарылся лицом ей в волосы.

— Хороший выдался день? — тихо спросил я.

— Тут все дни хорошие. А у тебя как? Успел с кем–нибудь подружиться?

— Есть там один англичанин. Джесси. Довольно самовлюбленный паренек, но он мне нравится.

Я не стал ей рассказывать ни о гиббоне, ни об австралийце, который пытался задушить моего босса, ни о девочке–мусульманке на мотоцикле. Я мечтал, чтобы все дни и правда были хорошими, хотя понимал: есть много такого, о чем лучше молчать, если я хочу сохранить ее улыбку. А я хотел этого больше всего на свете.

— Не забудь поговорить с Фэрреном о наших визах, — сонно пробормотала Тесс. — О разрешении на работу и прочих формальностях.

— Тесс…

— Что?

— Ничего. Спи, ангел.

Вскоре я почувствовал, как она погрузилась в сон, однако сам долго не мог уснуть. Я лежал рядом с женой, уткнувшись лицом ей в волосы, и слушал гул мотоциклов в необъятной дикой ночи.

4

Шум мотора разбудил меня после восхода солнца.

Прямо за окном спальни тарахтел автомобиль, медленно двигаясь задом по узкой дороге.

— Наверное, кто–то ошибся адресом, — сказал я Тесс, натягивая джинсы. И вышел на крыльцо.

В кузове пикапа громоздилась невозможно высокая, выше кабины, гора пластиковых бутылок с водой, упакованных в большие поддоны. Обычное зрелище на Пхукете — перевозка грузов, противоречащая всем мыслимым законам, особенно закону гравитации. Шофер, сосредоточенно наморщив лоб, пытался объехать банановое дерево.

Господин и госпожа Ботен вышли проверить, в чем дело. Я посмотрел на них с улыбкой, надеясь, что они во всем разберутся, но госпожа Ботен только крикнула что–то шоферу — наверное, велела осторожнее обращаться с банановым деревом: грузовик уже оборвал с него несколько мясистых, все еще блестящих от дождя листьев.

Тесс вышла из дома, заправляя футболку в шорты. Шофер, видимо, ее узнал: высунулся из окна, протянул ей счет и ткнул пальцем, где подписать.

— Мне столько не нужно! — сказала жена строгим тоном учительницы: в Англии она работала в школе. — Я столько не заказывала!

Воду поставляли в больших, завернутых в целлофан упаковках из шести полуторалитровых бутылок. В одном картонном поддоне таких упаковок помещалось с десяток, самих же поддонов было столько, что и не сосчитать.

— Похоже, от жажды мы теперь не умрем, — с улыбкой заметил я.

Тесс метнула на меня испепеляющий взгляд и вырвала из рук шофера счет. Он что–то настойчиво говорил ей на своем языке, а она стояла перед ним с решительным видом и пристально смотрела на бумагу.

— Мне это не прочитать, — сказала Тесс. — Здесь все по–тайски.

Рори и Кива медленно вышли из дома, еще в пижамах, еще взъерошенные со сна, и тоже уставились на пикап.

— Я заказывала двадцать упаковок по шесть бутылок, — объясняла Тесс шоферу, — а не двадцать этих… как их…

— Поддонов, — подсказал я.

Страсти накалялись. Соседи подошли поближе, чтобы помочь, а может, просто не хотели ничего упустить. Господин Ботен взглянул на счет и задумчиво кивнул:

— Он прав: вы заказали много воды.

Госпожа Ботен больше беспокоилась за Тесс.

— Джай йен, — промолвила она. — Джай йен. Сохраняйте холодное сердце.

Мы с Тесс переглянулись. Мы никогда не слышали о «джай йен». И выражение, и само понятие были нам незнакомы. Там, откуда мы приехали, считалось, что сердце должно быть горячим. Но в Таиланде проповедовали другое. В Таиланде проповедовали джай йен.

Госпожа Ботен взяла Тесс за руку и, улыбаясь и ласково поглаживая ее по плечу, принялась рассказывать ей о преимуществах холодного сердца.

— Ну хорошо. — Тесс коротко кивнула шоферу. — Признаю свою ошибку. Извините.

— Прекрасно, — отозвалась госпожа Ботен.

Мы сохранили холодное сердце и оставили воду себе. Соседи и сразу подобревший шофер помогли нам разгрузить пикап. Я переставил мотоцикл в сторону, и мы сложили поддоны в сарае, который служил мне гаражом.

— Май пен рай, — утешала старая тайка мою жену. — Ничего страшного. Вода не испортится. Все хорошо, все хорошо.

Когда мы разгрузили пикап, госпожа Ботен повела Тесс и детей завтракать. Я остался с господином Ботеном, который стоял во дворе и дымил сигаретой: в доме курить ему не разрешалось. Где–то над морем рокотал гром и сверкали молнии. Небо затягивали грозовые тучи.

— Опять будет дождь? — спросил я.

Господин Ботен внимательно поглядел на небо и глубоко затянулся.

— Дождя не было со вчерашнего дня.

Я задумался над этим наблюдением, гадая, что оно может означать. Какое–то время мы оба молча смотрели на небо.

— На сколько вы останетесь? — спросил господин Ботен.

— Что? — потрясенно переспросил я.

«Дикая пальма» арендовала дом на год, и Фэррен с улыбкой сообщил мне, что господин Ботен потребовал половину суммы вперед. Но я знал, что сосед спрашивает не об аренде и не о деньгах.

— Интересно, на сколько вы останетесь, — повторил он, хотя на этот раз его слова звучали скорее как мысли вслух, чем как вопрос.

— Мы остаемся насовсем, — ответил я. — В Англию мы возвращаться не собираемся. Там нам делать нечего.

Я твердо верил в то, что говорил, однако господина Ботена мне убедить не удалось. Он улыбнулся, вежливо и немного смущенно, как будто слышал все это уже много раз, и принялся с большим интересом разглядывать свою самокрутку.

«Я здесь живу, — подумал я. — Это теперь мой дом».

Но потом я вспомнил, как Бэкстер вцепился в горло Фэррену, как легко Джесси лгал по телефону и как мне самому пришлось сказать неправду, когда наш самолет приземлился и меня спросили о цели моего визита.

— Ваш босс… — произнес господин Ботен.

— Фэррен, — кивнул я.

— В Таиланде много таких, как он.

— Бизнесменов? — уточнил я. — Много иностранных бизнесменов?

— Англия — богатая, — заметил вместо ответа господин Ботен. — Таиланд — бедный.

Я рассмеялся.

— В Англии тоже много бедных. И я был одним из них.

— А‑а… — промолвил господин Ботен, смущенно улыбаясь и глядя на небо, как будто мы зашли слишком далеко. — А‑а…

Наши соседи кормились морем. Он ловил на длиннохвостой лодке рыбу, а она чистила ее, готовила и подавала в «Почти всемирно известном гриль–баре». Он носил мешковатые брюки, в которых ходят все тайские рыбаки. На ней поверх одежды обычно был белый фартук, словно она только что вышла из кухни или собиралась туда вернуться. Их жизнь протекала на небольшом участке земли и моря вокруг Най — Янга, и с самого начала они хотели, чтобы и мы увидели его потаенную красоту.

— В это время года сюда приезжает много нехороших людей, — сказал господин Ботен моей жене на следующий день после того, как нам привезли гору поддонов с водой. Он с беспокойством потер свои старые огрубелые руки и продолжил: — Они зарабатывают большие деньги на бедных глупых фарангах. Наживаются на иностранцах. Предлагают им ракушки. Прогулки на дырявых лодках. Массаж. — Господин Ботен бросил на меня многозначительный взгляд и понизил голос до смущенного шепота: — Любовные таблетки.

Тесс подняла глаза от рюкзака, в который укладывала вещи.

— Уверена, ничего с нами не случится, — с улыбкой сказала она. — Все к нам очень добры.

Однако господин Ботен был непоколебим. Он считал своим долгом оберегать нас от искателей наживы и, когда мы захотели посмотреть, как откладывают яйца морские черепахи, объявил, что пойдет вместе с нами.

Рори оторвался от зачитанной книги «Природный мир Таиланда. Справочник туриста».

— Ух ты, как классно! — возбужденно проговорил он. — Во время брачных игр самец черепахи плывет перед самкой хвостом назад и поглаживает ее морду когтистой лапой. Когда самец готов к спариванию, он забирается самке на спину и обхватывает ее панцирь всеми четырьмя лапами.

Тесс с улыбкой посмотрела на него:

— Какой же ты умный!

Рори не имел ни малейшего представления о сексе, зато о брачных играх ему было известно все.

Казалось невероятным, что из всех пляжей острова черепахи приплывают откладывать яйца именно на наш. С другой стороны, Най — Янг — один из самых безлюдных уголков Пхукета. Сюда приезжают в основном местные жители и то лишь по выходным, чтобы провести день в мелкой воде, а вечер — в каком–нибудь ресторанчике вроде «Почти всемирно известного гриль–бара». Так что черепахи знают, что делают.

Когда мы добрались до северной оконечности Най — Янга, солнце уже опускалось за горизонт, а пляж опустел. Было воскресенье, мой выходной — как раз та часть дня, когда для купания слишком поздно, а для еды слишком рано. Ни людей, ни черепах. Мы сидели на песке, глядя на однообразное море.

— А морские черепахи и сухопутные — это почти одно и то же, да? — спросила Кива.

Рори воззрился на сестру так, словно она сошла с ума.

— Нет, — отрезал он, — совсем не одно и то же. Морские черепахи проводят всю жизнь в море. На берег выходят только самки, чтобы отложить яйца. А сухопутные… ну, не знаю… это что–то вроде хомячков. Сухопутные черепахи живут в саду за домом. Морские живут в море.

— Похоже, они решили там и остаться, — заметила Кива.

Она взяла красную летающую тарелку и пошла к воде. Рори поправил очки и с беспокойством посмотрел на море.

— Сейчас ноябрь, а черепахи откладывают яйца с ноября по май, — сказал он. — Но они вымирают.

Рори взглянул на сестру, которая подбрасывала и ловила летающую тарелку, стоя у самой воды, так что едва заметные волны лизали ей ноги.

— Головастых черепах нет уже пятнадцать лет, — пробормотал он как бы про себя. — Все остальные виды тоже под угрозой. Может, они вообще уже вымерли.

Тесс дотронулась до его спины.

— Когда–нибудь мы обязательно их увидим. Попробуем прийти в другой день, хорошо?

Рори кивнул и направился к сестре. Господин Ботен глянул на часы, словно черепахи обещали ему быть именно в это время и в этом месте.

Дети играли с летающей тарелкой, пока Кива не устала и не вернулась к нам, жалуясь, что хочет есть. Рори тоже подошел, и мы съели то, что принесли с собой — пад–тай из «Почти всемирно известного гриль–бара». Смеркалось, и мы как раз решили возвращаться домой, когда увидели черепаху.

Она уже вылезла из воды и теперь волочила свое тело по гладкому белому песку, словно самое усталое существо на планете. Ее голова казалась древней, тысячелетней, из бездонных черных глаз струились слезы.

— Папа, — потрясенно проговорила Кива, — она плачет.

— Нет, — покачал головой господин Ботен.

— У нее в глазах солевые железы, — объяснил Рори, дрожа от возбуждения. — Они помогают ей поддерживать нормальный водный баланс, когда она на суше. Не волнуйся, Кива.

Господин Ботен кивнул.

— Не грустная, не плачет.

Его лицо расплылось в улыбке.

— Очень счастливый день, — объявил он. Господин Ботен искренне обрадовался появлению черепахи — причем скорее за себя, чем за нас. — Она приносит удачу. Приносит удачу народу таи.

Он с поучительным видом указал пальцем на черепаху:

— Это вселенная. Верх панциря — небо. Низ панциря — земля.

Какое–то время мы наблюдали за черепахой, а потом заметили лодку — грубо сделанную пирогу без мотора, в которой виднелись три темные фигуры, плохо различимые в меркнущем свете. Лодка приближалась к тому месту, где черепаха выбралась на берег.

Господин Ботен подозрительно покосился на нее.

— Это не тайцы, — заметил он. — Это чао–лей. В сезон дождей они держатся рядом с берегом.

— Рыбаки? — спросила Тесс.

Господин Ботен коротко рассмеялся:

— Они рыбачат немного, но они не рыбаки. Чао–лей собирают на пляжах все, что можно съесть, продать или использовать. — Он сплюнул на песок. — Посмотрите на их лодку!

Когда она причалила к берегу, мы увидели, что пирога выдолблена из ствола какого–то старого дерева.

— Даже мотора нет! — фыркнул господин Ботен.

На всех длиннохвостых лодках стояли двухтактные дизельные двигатели, и выдолбленная пирога казалась ему достоянием каменного века.

— Они живут на Пхукете? — спросила Тесс.

— Некоторые, — ответил господин Ботен. — На юге. Далеко на юге. На пляже Равай. Продают туристам разное барахло. Еще встречаются на островах Сурин и Бот. Живут в кабанг — плавучих домах. Или в хижинах. Кочуют по морю.

— Цыгане, — сказал я. — Морские цыгане.

— Воры, — сказал господин Ботен. — Попрошайки. Бродяги. Некоторые чао–лей неплохие — почти как тайцы. Почти. Они получают гражданство. Мы зовем их «май тай» — новые тайцы. Но это не май тай. Это мокен. Похоже на «окен» — морская вода. Мокен не хотят становиться тайцами.

Он явно воспринимал это как личное оскорбление.

— И вообще, — добавил господин Ботен, оглядываясь на черепаху, — они скорее бирманцы, чем тайцы. И вообще. Май пен рай. Все хорошо. Все хорошо.

Морские цыгане вылезли на берег и теперь вытаскивали из воды лодку. Семья состояла из старика и двоих детей — девочки–подростка и мальчика помладше, больше похожего на маленького мужичка, чем на ребенка. Он был невысок, однако широкоплеч, а его движения говорили о лошадиной силе, которая приобретается только годами физического труда.

Я перевел взгляд на Рори и Киву. Они держались на почтительном расстоянии от черепахи, которая уже начала рыть ямку, загребая песок похожими на ласты лапами. Со стороны ее движения выглядели довольно бестолковыми, но мало–помалу ямка начала углубляться. Голову и панцирь черепахи засыпало песком, отчего она стала похожа на беззаботного туриста, резвящегося на побережье.

Морские цыгане медленно направились к черепахе. Они выглядели не так, как привычные мне тайцы: эти были ниже ростом, более крепкими и смуглыми. У каждого в волосах блестела золотистая прядь, словно они вышли не из Андаманского моря, а из дорогой парикмахерской.

Чао–лей остановились немного поодаль и теперь ворошили босыми ногами песок, не глядя в нашу сторону и не обращая на черепаху никакого внимания. Я подумал, что они ищут забытые туристами вещи. На самом деле они просто ждали.

Господин Ботен следил за морскими цыганами с нарастающей злобой. Для нас они были колоритными кочевниками, для него — кучкой вороватых бродяг, которые навязывают туристам разное дешевое барахло.

— Смотрите! — воскликнул Рори.

Черепаха начала откладывать яйца. Мы осторожно приблизились, то же самое сделали чао–лей.

— Морские бродяги следуют за черепахой, — сказал мне господин Ботен. — Они знают, что она собирается откладывать яйца.

— Они ведь ничего ей не сделают, правда? — умоляюще спросил Рори.

Я глянул на чао–лей: что–то не похоже, чтобы они собирались предложить ей блюдечко молока. Все трое — угрюмый мальчик, девочка лет шестнадцати и старик — наблюдали, как появляются яйца.

Черепаха отложила пять яиц и, похоже, выбилась из сил. Кива осталась разочарована.

— И это все? — спросила она. — Больше яиц не будет? Я‑то думала, они откладывают… ну, не знаю… миллион.

Зато Рори был как в лихорадке. Я не сомневался, что это лучший день в его жизни.

— На Пхукете черепахи не откладывают помногу яиц, — принялся терпеливо объяснять он, а сам с трудом переводил дыхание, охваченный благодарностью за то, что ему посчастливилось лицезреть это чудо. — Здесь тепло весь год, черепахам не надо беспокоиться из–за погоды. Теперь понимаешь? Но яйца остаются без защиты, а они такие маленькие и мягкие… Их поедают хищники… Крысы… Ящерицы… — Рори покосился на чао–лей. — Люди…

Черепаха устало поползла к воде. Старый морской цыган обошел ее и быстро приблизился к кладке. Он выбрал одно яйцо, бегло его осмотрел и зашагал обратно к пироге.

— Неужели это законно?! — возмутилась Тесс.

Господин Ботен что–то сердито сказал цыгану и пошел было за ним, однако тот поднял руку с яйцом и разразился бранью.

Господин Ботен остановился, качая головой.

— Он говорит, что из уважения к матери берет только одно яйцо, но остальные все равно съедят крысы.

Рори всхлипнул. Жена взглянула на меня, словно ждала, что я как–нибудь спасу положение и не позволю испортить наш пикник. Но я только пожал плечами. Я не собирался ввязываться в драку со старым цыганом из–за черепашьего яйца.

— Звучит довольно разумно, — заметил я.

Рори осторожно приблизился к черепахе, скорбно ссутулив плечи. Мы все последовали за ним. Угрюмый цыганский мальчик сидел на корточках и наблюдал, как черепаха медленно ползет к морю. Он с любопытством провел рукой по ее похожему на камень панцирю.

Рори задышал тяжело и часто.

— Ее нельзя трогать. Послушай… эй, послушай… ее нельзя трогать. Наверное, он не говорит по–английски… Скажите ему, чтоб он ее не трогал.

Но цыганенок уже поднялся на ноги и зашагал к лодке, остановившись, чтобы подобрать летающую тарелку, которую наши дети забыли на песке. Он глянул на нее, словно на ракушку, а затем пошел к воде, лениво похлопывая себя тарелкой по бедру.

— Эй! — крикнула Кива и побежала за ним. — Это не твое!

Мальчик развернулся к ней лицом. Кива протянула руку, но он поднял тарелку над головой, хотя и был на пару дюймов ниже моей дочери.

Рядом с ними тут же оказалась Тесс.

— Ты говоришь по–английски? — спросила она с дружелюбной улыбкой, и по одному этому вопросу было ясно, какой она чудесный учитель.

В последнее время жена устала от школы — устала от отсутствия дисциплины и нежелания учиться, устала от родителей, у которых больше татуировок, чем книг. Но по тому взгляду, каким она смотрела на этого маленького набыченного мальчика, я видел, что когда–то она любила свою работу и, возможно, скучала по ней больше, чем готова была признаться.

Мальчик взглянул на нее дикими настороженными глазками.

— Я инженер, — объявил он тонким писклявым голосом. — Я родился в Германии. Я родился в Австралии. Когда уходит поезд на Чиангмай? У вас есть что–нибудь более дешевое? Мне нужно что–нибудь более дешевое. Я студент. Я инженер. Я мистер Смит. Я господин Хонда из Токийского банка. Отведите меня к врачу. У меня болит живот.

Тесс захлопала в ладоши и засмеялась.

— Молодец! Как тебя зовут?

Он молчал и лишь с горечью смотрел на нас; мы узнали его имя только потому, что его окликнула старшая сестра:

— Чатри! Чатри!

— Послушай, можешь поиграть с нами, если хочешь, — сказала Кива. — Но брать чужое — совсем не круто.

Однако мальчику некогда было играть.

Он побежал к отцу и сестре — они уже сидели в лодке, и старый цыган заворачивал яйцо во что–то вроде грязного одеяла.

Когда чао–лей оттолкнулись от берега, я поднял с песка летающую тарелку. Черепаха быстро исчезла в волнах, однако лодку с тремя темными силуэтами какое–то время еще было видно, и мы наблюдали за ней, пока она не вышла из бухты.

— Скитаются, — произнес господин Ботен, и его тон говорил, что так всегда было, есть и будет.

5

Всю дорогу, пока мы поднимались на холм, рыдания моего сына смешивались с вечерними вздохами моря.

— Прекрати, — сказал я.

Прозвучало это слишком резко, но, когда кто–нибудь в моей семье плакал, меня всегда охватывало смятение.

Кива заботливо обняла брата своей худенькой ручкой.

— Слезы ничего не изменят, — добавил я уже мягче, хотя и понимал, что сказанного не воротишь.

— Знаю, — прохлюпал Рори. — Знаю, что не изменят, но остановиться не могу.

— Почему ты плачешь? — спросил господин Ботен.

Наш сосед не знал Рори так хорошо, как мы. Нам–то не надо было объяснять, почему он плачет.

— Яйцо… — проговорил Рори, и по стеклу его очков скатилась слеза. — Мать… Малыш…

Тесс повернулась ко мне, и мы обменялись понимающим взглядом.

— Мальчики, а почему бы вам не съездить в гости к папиному другу? — предложила она и обняла сына за плечи, так что он оказался зажат между матерью и сестрой. — Ну, к тому, который завел… Кого он там завел?

Рори широко распахнул мокрые от слез глаза.

— Гиббона? К папиному другу, который завел гиббона?

— Это поднимет тебе настроение, — уверенно сказала Тесс.

Пока я выкатывал «Роял Энфилд» из сарая, она вытерла Рори глаза и нос и надела на него шлем.

Джесси стоял перед дверью своей квартиры. Рубашка на нем была разодрана, бледное лицо блестело от пота, на лбу алели свежие царапины. Англичанин тупо уставился на нас, словно пытаясь понять, кто мы такие.

— Да? — прохрипел он.

Несколько секунд я просто стоял и молчал.

— Это мой сын, — произнес я наконец.

Ответа не последовало.

— Ты говорил, что нам можно к тебе заехать, — напомнил я.

Джесси уставился на нас обезумевшим взглядом.

— Чтобы посмотреть на гиббона, — добавил Рори.

Еще никогда я не видел сына в таком возбуждении: он покусывал нижнюю губу, а его глаза мигали за стеклами очков.

Из–за двери доносился грохот и треск.

— А‑а… — протянул Джесси, пытаясь улыбнуться. — Ну конечно. Твой сынишка. Маленький натуралист, который любит мартышек…

Я взглянул на сына: он плотно сжал губы.

— Гиббоны не мартышки, — тихо произнес Рори и бросил на меня взгляд, который говорил: «Он что, совсем дурак?». — Гиббоны — самые быстрые и ловкие из всех приматов.

Послышался звук бьющегося стекла.

— М‑да… — Джесси запустил руку в мокрые от пота волосы. — У Трэвиса — моего быстрого и ловкого примата — сегодня плохое настроение.

В стену ударили чем–то тяжелым, и мы все отскочили назад. В коридор выглянула соседка — тайка лет сорока — и сердито зыркнула на компанию иностранцев перед дверью шумной квартиры.

— Все хорошо, все под контролем, — рассмеялся Джесси. — Извините за шум. Мы больше не будем.

Соседка исчезла за дверью, качая головой и наверняка бормоча ругательства в адрес проклятых фарангов.

— Если мы не вовремя… — начал я.

Рори бросил на меня испепеляющий взгляд: «Молчи!». Удивительно, как много может сказать ребенок, не произнося ни слова.

— Если честно, совершенно не вовремя, — ответил Джесси. — Может, заглянете как–нибудь в другой раз?..

Снова шум за дверью, но уже не так близко. Треск. Удар. Далекий скрип.

— Сколько Трэвису лет? — спросил Рори.

Джесси покачал головой.

— Пять — по крайней мере, так мне сказали в баре. Я ведь нашел его в баре. Вроде как спас. Вырвал из пучины разврата. Лет пять–шесть, наверное.

— Дело не в плохом настроении. — Мой сын вздохнул с таким снисходительным видом, какой может напустить на себя только девятилетний ребенок. — Дело в половом созревании.

Джесси рассмеялся; я и сам не смог сдержать улыбки.

— И много ты знаешь о половом созревании? — поинтересовался он.

Рори сощурился:

— А вы много знаете о гиббонах?

В квартире было теперь тихо. Я взял сына за руку, но он отстранился.

— Я хочу на него посмотреть. — Рори повернулся к Джесси. — Сэр, можно нам посмотреть на вашего гиббона?

Джесси прислушался: тишина.

— Да он глаза тебе выцарапает, малыш. Он там совсем озверел.

— Это просто половое созревание. В таком возрасте гиббоны хотят либо спариваться, либо драться.

— Тихо, как в баре после закрытия, — пробормотал Джесси.

Мы оба взглянули на Рори, пытаясь решить, что же нам делать. Потом мой сын открыл дверь, и мы вошли.

В холостяцкой квартире с видом на пляж Сурин царил бардак — несомненно, еще больший, чем обычно: по всему коридору валялись битые тарелки, на стене — пятно, по потолку размазана какая–то еда.

— Прошу прощения за беспорядок, — сказал Джесси.

Гиббона Трэвиса мы нашли на кухне. Он сидел на корточках рядом с раковиной, пил из банки пиво «Сингха» и задумчиво оглядывал тесное помещение большими черными глазами.

— Старина Трэвис любит отдохнуть и выпить пивка. — Джесси коротко рассмеялся. — Притомился, бедняга. Еще бы, целый день чесал задницу и громил квартиру.

— Нет, — произнес Рори. Даже не глядя на сына, я знал, как отчаянно он старается не расплакаться. — Он просто забыл. Просто забыл, вот и все.

Трэвис покосился на нас краем глаза, и внезапно я испугался: не надо было приводить сюда моего мальчика.

— Что забыл? — спросил Джесси.

— Забыл, что он гиббон, — ответил Рори. — Разве не видите? Трэвис не знает, как ведут себя гиббоны. Наверное, его украли у матери, когда он был совсем маленьким.

Мы стояли и смотрели, как Трэвис хлещет из банки пиво.

— Он жил у фотографа, который работал на пляже Патонг, — объяснил Джесси, — а потом попал в бар.

Гиббон задумчиво покопался в своей мягкой коричневой шерсти, поймал насекомое и сунул его в рот.

— Как он попал к фотографу — не знаю, — закончил Джесси.

Розовой ковбойской шляпы на Трэвисе больше не было, но его вид по–прежнему напоминал о «Безымянном баре» и ночи на Бангла–роуд. Гиббон играл бицепсами и щурил глаза, словно что–то прикидывал и готовился к решительным действиям.

— Такое животное нельзя держать в баре, — произнес Рори. — Животных вообще нельзя держать в барах. Их заводят для забавы, а это очень неправильно.

Передо мной стоял сын, но слышал я голос жены. Оба они смотрели на мир ясным, незамутненным взглядом и сразу объявляли, хорошо то, что они видят, или плохо, даже если никто не спрашивал. Я любил их за эту душевную чистоту, и в то же время она меня пугала.

Гиббон уставился в нашу сторону, как будто только что нас заметил.

— Хватит буянить, Трэвис, — сказал Джесси. — У нас гости.

У Трэвиса была мягкая коричневая шерсть, черная морда, окаймленная полосой белоснежного меха, и круглые глаза — влажные, черные, бездонные, — выражение которых я могу описать только словом «боль».

Джесси протянул Трэвису открытый пакет сырных чипсов. Гиббон выхватил пакет у него из рук и принялся запихивать чипсы в рот. Во все стороны полетели оранжево–желтые крошки.

— Любит жирные сырные чипсы–шмипсы, — вполголоса произнес Джесси. — Они его успокаивают.

Рори не сводил с Трэвиса глаз.

— Гиббоны питаются мелкими животными вроде древесных ящериц и некоторыми насекомыми: муравьями, жуками, бабочками, сверчками, палочниками, личинками, малазийскими листовидными богомолами. Они не питаются жирными сырными чипсами–шмипсами.

Трэвис вытер рот тыльной стороной ладони и схватил хлебный нож, потом в два прыжка пересек кухню и оказался перед нами. Он по–прежнему сжимал в руке нож, и лезвие ножа было приставлено к горлу Джесси.

Рори легко дотронулся своей рукой до руки Трэвиса.

Гиббон замер.

Он потрясенно уставился на маленькую пухлую ладонь ребенка, которая лежала на его мохнатой коричневой руке чуть ниже локтя. Долгое время ни тот, ни другой не шевелился. Наконец гиббон попятился назад, медленно и осторожно, словно боясь резким движением потревожить моего сына. Мы все стояли как вкопанные, а гиббон тем временем вернулся к раковине и стал разглядывать свои ногти.

— Ни хрена себе! — вырвалось у Джесси. — Где ты этому научился?

Рори не удостоил его вниманием, а я знал ответ и так: вычитал в книге.

— Мне все время кажется, что нас поразит громом, — проговорил Джесси и посмотрел на меня.

— Что? — переспросил я, привлекая к себе сына.

— Мне все время кажется, что с неба ударит молния и покарает всех нас за то, какую жизнь мы здесь ведем. За то, что живем не по правилам. За то, что врем. За те поступки, которые совершаем.

— Прекрати, Джесси, — раздраженно оборвал я. — Не говори ерунды.

— Знаю, я дурак, — продолжил он, обращаясь теперь к Рори. — Зря я привел его сюда. Это глупо. Глупо и неправильно. Но в баре он все время пил пиво, пока его не начинало рвать. Ему спилили зубы и давали какую–то дрянь, чтобы он не засыпал до закрытия. И еще заставляли носить шляпу, а он ее терпеть не может. — Джесси повесил голову и добавил: — Я думал, с ним мне будет веселее.

— Нет, — сказал мой сын и положил свою руку на руку Джесси, как до того гиббону, — вы думаете, что поступили плохо.

Рори поднял на нас глаза и улыбнулся, и на секунду мне почудилось, будто это он — взрослый, а мы — дети.

— Не волнуйтесь. По–моему, вы нашли его как раз вовремя.

6

Джесси на ринге приходилось тяжко.

Он хромал, рот у него скривился от боли, а на нижней губе выступила кровь.

Молодой англичанин горой возвышался над маленьким тайцем, однако всякий раз, как он делал шаг вперед, противник пинал его голенью в бедро. Всегда один и тот же прием: худая смуглая нога тайца взлетала вверх и резко ударяла Джесси по пухлому молочно–белому бедру. На лице моего друга отражалась такая явная боль, словно его били током.

Фэррен наклонился и прокричал что–то мне в ухо, но я не понял ни слова. Ближе к полуночи на стадионе для тайского бокса шум стоит оглушительный. Где–то среди стропил сидят музыканты, настолько искусно спрятанные, что их можно принять за какое–то сумасшедшее радио. Постепенно музыка становится все неистовее, пока звуки дудок, барабанов и тарелок — сильнее всего заметно бряц–бряц–бряцание тарелок — не начинают напоминать выкрики обезумевшего комментатора, который улюлюкает и подзуживает дерущихся. В жизни не слышал такой какофонии. Фэррену пришлось обнять меня за плечи и притянуть к себе, чтобы я смог хоть что–нибудь разобрать.

— Посмотрите! — прокричал он, указывая на ринг. — Знаете, почему Таиланд так и не колонизировали? Почему из всех народов Азии плохой белый человек с Запада не смог поработить только тайцев? Потому что безобидные они лишь с виду.

Прямо над нами Джесси пошатнулся и повис на веревках, а маленький таец приготовился к последнему удару. Я осознал, что изо всех сил кричу: «Джесси!» Бесполезно.

По другую сторону от Фэррена вскочил на ноги и загоготал русский. Я забрал его из отеля «Аманпури» на пляже Сурин и отвез сюда, на стадион в Чалонге, всю дорогу чувствуя на поясе его большие мясистые руки. Русский жил на самом элитном курорте острова, но, в отличие от многих других, не стал жаловаться, что за ним прислали мотоцикл.

Встречи с клиентами Фэррен часто проводил по ночам. На Пхукете два времени года — засушливый сезон и сезон дождей, — однако жарко тут всегда, особенно днем. Поэтому делами обычно занимаются в темное, прохладное время суток, когда легче работать, думать, продавать и мечтать.

— Безобидные они лишь с виду, — повторил Фэррен. — Тайцы — милейший народ, но способны на крайнюю жестокость, если их довести. Совсем как британцы.

Сказано это было не в укор.

— Давай, Джесси! — засмеялся Фэррен. — Убей этого мелкого гада!

Джесси стоял на дальнем краю ринга, опираясь спиной на веревки. Он сделал противнику знак приблизиться, и таец приблизился, а потом пнул его в бедро снова, и снова, и снова — три слившихся в один удара, от которых в животе у меня что–то сжалось.

Фэррен отвернулся, поднял банку пива и чокнулся с русским, который, похоже, был в полном восторге от происходящего. Мы сидели в ВИП‑зоне. От всех остальных она отличалась тем, что наши места отгородили веревкой и каждому выдали полиэтиленовый пакет с двумя банками пива «Тайгер». Я нервно сделал глоток.

Пригнувшись и размахивая кулаками, Джесси бросился вперед — последняя отчаянная попытка пробить защиту маленького тайца, пока тот окончательно его не изувечил. Но таец поднял одно колено и метко ударил моего друга в подбородок. Джесси рухнул на руки судье, который обнял его, словно любящий родитель, и объявил бой оконченным. Я испытал болезненное облегчение — все позади.

От восторга маленький таец сделал несколько безупречных сальто назад, звонко ударяя босыми ногами в покрытый истертым брезентом пол.

Пирин, таец Фэррена, сидел в углу. Он посмотрел на меня и кивнул. Музыканты перестали играть, и теперь можно было нормально разговаривать, а не перекрикиваться.

— Ну что, Том, все в порядке? — спросил Фэррен. — Жена–дети здоровы?

Видимо, выражение моего лица изменилось, потому что он наклонился, ткнул меня пальцем в грудь и сказал, обдавая меня запахом пива:

— Машину мы вам достанем. Хватит ездить на старом мотоцикле.

Вот он, шанс, которого я так ждал.

— Мотоцикл мне нравится. Я его отремонтирую, и будет как новенький.

Я давно обдумывал этот разговор и медлил не больше секунды.

— Моя виза — вот что меня беспокоит. Это ведь туристическая виза. Я ценю то, что вы для нас делаете — правда ценю, — но я хочу, чтобы все было по закону.

Добавить мне было нечего. Я хотел работать, но работать законно, и Тесс хотела для меня того же.

— Так все приезжают по туристической визе! — Фэррен похлопал меня по спине. — С формальностями разберемся потом. Мы же не позволим этим проклятым бюрократам ставить нам палки в колеса, верно?

— Верно, — улыбнулся я. Ничего не изменилось, но я все равно испытал огромное облегчение. — Конечно, не позволим.

Я поднялся на ринг, где Пирин приводил в чувство Джесси.

— В муай–тай всегда так, — сказал Пирин. Из–за акцента название тайского национального спорта в его устах звучало как–то непривычно. — Пинок уступает удару. Удар уступает колену. Колено уступает локтю. Локоть уступает пинку.

Мы помогли Джесси встать. На ногах он кое–как держался, но выражение его бледно–голубых глаз меня пугало: взгляд их не был сосредоточен ни на чем определенном.

— А Джесси уступает всем, — со смехом подытожил Пирин и хлопнул его по спине.

Джесси посмотрел на нас.

— Что случилось? — с трудом спросил он.

— Ча–на норк, — ответил Пирин, — нокаут. Но тебе нечего стыдиться. Ты храбро сражался. Гордись своим сердцем.

— Нет, — сказал Джесси, — что случилось со мной? Я же умел драться. — Он печально посмотрел на меня. — Правда умел, и довольно неплохо.

— Знаю, — кивнул я. — Я видел твои бои. Ты показывал мне видео, помнишь?

— Ты видел записи моих боев?

Мы помогли ему пролезть между веревками и усадили на стул в ВИП‑зоне. Рядом с туалетами было отведено специальное место, где боксеры готовились к бою, зализывали раны и делились друг с другом снаряжением — делились они на удивление охотно, — однако Джесси вряд ли осилил бы путь до туалетов.

Фэррен тем временем обрабатывал русского.

— Прежде всего вы переводите в Таиланд сумму в иностранной валюте, равную стоимости покупки. Как получить форму ТТ 3, мы вам объясним — это особая справка из банка, ее нужно предоставить в Земельный департамент Таиланда. Потом «Дикая пальма» помогает вам основать тайскую компанию, которая вправе приобретать землю совершенно легально. Компанию, которую полностью контролируете вы. Вам разрешается владеть до сорока девяти процентов акций.

Возникла пауза — в «Дикой пальме» она называлась денежной.

Фэррен молча смотрел на русского, давая ему возможность задать наиболее очевидный вопрос: «Как я могу контролировать компанию, если мне принадлежит меньше половины всех акций?»

Но русский ничего не спросил.

Никто никогда не спрашивал.

Джесси сидел, свесив голову между коленей. Мы с Пирином посторонились, давая пройти двум бойцам. Их тела блестели в свете электрических ламп, но не от пота, как мне сначала показалось. Теперь, вблизи, я разглядел, что кожа тайцев смазана маслом. На голове у обоих были плетеные повязки, вокруг бицепсов — разноцветные тонкие шарфы. Бойцы вышли на ринг и описали круг, слегка дотрагиваясь пальцами до веревок.

— Отгоняют злых духов, — пробормотал Джесси.

Я посмотрел на друга, ожидая увидеть в его глазах насмешку, но в затуманенном взгляде Джесси читалась вера.

Тайцы встали на колени и коснулись лбами пола, потом широко раскинули руки и начали раскачиваться, опираясь на стопу одной ноги, а другую выставив вперед. Это было нечто среднее между разминкой и молитвой, гимнастическим упражнением и медитацией.

— Вай–кру, — пояснил Джесси.

— Помни и почитай, — кивнул Пирин. — Помни и почитай предков. Учителя. Страну. Бога. Короля.

Теперь бойцы стояли в центре ринга и улыбались — да–да, улыбались! — осторожно соприкасаясь лбами и руками в перчатках, похлопывая друг друга по плечу с почти братской заботливостью. Хотя нет, никаких «почти»: заботой дышали даже их улыбки. Они не были похожи на готовящихся к бою боксеров. Они были похожи на двух сыновей одной матери.

— Снова выражают почтение, — сказал Пирин.

Однако со стороны это выглядело не как почтение, а как нечто более глубокое, более сильное. Хотя Фэррен видел между нашими народами много общего, в одном тайцы точно нас превзошли — в умении проявлять любовь.

Бой начался. Когда на ринг выходил европеец — кроме Джесси среди участников было еще несколько фарангов, — поединок начинался с места в карьер. Если же выступало двое тайцев, то перед боем они вместе исполняли что–то вроде танца — вращали головой, делали несколько робких выпадов, словно в любую минуту могли все отменить, обняться и пойти пить чай. Потом напряжение внезапно нарастало, и они набрасывались друг на друга с таким неистовством, что у зрителя перехватывало дыхание.

— Посмотри на них! — заговорил Джесси, оживляясь. — Настоящий балет! Плюс кровь, переломы и никакой защиты. Никакой защиты, Том! Можешь себе представить? Ни шлема, ни хотя бы майки. Только суспензорий и волшебная татуировка.

— Волшебная татуировка? — с улыбкой переспросил я.

Джесси кивнул на Пирина.

— Покажи ему.

Пирин задрал футболку с надписью «Стокгольмский марафон‑2002». Под ней оказалась огромная, во всю грудь, татуировка в виде тигра.

— Делает бойца неуязвимым, — сказал Джесси и усмехнулся: видимо, в его душе ненадолго возобладал английский здравый смысл. — Пока бедолагу не переедет тук–тук.

Пирин одернул футболку.

— Очень хорошая защита, — подтвердил он таким тоном, словно мы обсуждали, как выгодно застраховать дом.

Джесси заплакал. Я обнял его одной рукой и принялся укачивать, как ребенка.

— Может, это не мое? — всхлипывал он, уткнувшись лицом мне в грудь. — Может, я просто обманываю себя и зря трачу время?

Пирин заправил футболку и задумчиво посмотрел на сломленного мальчика, рыдающего у меня на груди, а потом, под аккомпанемент все убыстряющейся музыки, рассказал нам о человеке, который разбирается в подобных вещах.

Кабинет предсказателя находился на плохо освещенной улочке в пригороде Пхукет–тауна и представлял собой вцементированный в землю каменный стол.

За столом сидел полный старик с густой шапкой седых волос — сам предсказатель, или мо–ду, как назвал его Пирин. Рядом с ним стоял потрепанный портфель, до отказа набитый старыми книгами и фотографиями святых в шафрановых одеждах. Все они были засняты в одинаковых позах — ноги скрещены, руки покоятся на коленях. Ни один не улыбался на камеру.

На столе были нарисованы две разделенные на сектора ладони. На стене позади мо–ду висел плакат размером с простыню, покрытый изображениями слонов, воинов, землепашцев, богов, царей и каких–то странных животных. У меня они ассоциировались скорее с индуизмом, чем с буддизмом — скорее с Индией, чем с Таиландом. Хотя откуда мне знать?.. Сначала я решил, что нарисованное на столе поле в черную и белую клетку — тоже часть обычных декораций, но когда Пирину сделали знак выйти вперед, и он занял место напротив мо–ду, я понял, что это просто доска, за которой режутся в шахматы старики всей улицы, или всей сой, как говорят по–тайски, причем «сой» может означать что угодно, от боковой дороги до узкого переулка. Мо–ду взял Пирина за руки, и мой приятель принялся рассказывать ему о своих злоключениях.

Мо–ду — наверное, точнее назвать его не предсказателем, а всевидящим доктором, потому что Пирин относился к его словам скорее как к полезным советам, чем как к ворожбе старой цыганки с кольцами в ушах, — внимательно изучил ладони Пирина и принялся листать потрепанную книгу, время от времени указывая на какие–то числа концом сильно изгрызенной ручки. Не знаю, о чем они говорили; со стороны их беседа очень напоминала нашу последнюю встречу с бухгалтером, когда он объявил, что моя строительная фирма разорилась и я банкрот.

Пирин сделал вай, заплатил мо–ду, потом встал и кивнул на меня:

— Теперь ты.

Я рассмеялся, покачал головой и попробовал объяснить, что это Джесси, а не я, хочет узнать, какая судьба ему уготована, верный ли путь он избрал и все в таком духе, но старый доктор указывал мне на стул, Пирин ободряюще улыбался, а сам Джесси подталкивал меня вперед и повторял, чтобы я шел первым, словно боялся услышать от мо–ду правду о своем будущем. Да и вообще, отказаться было бы невежливо.

Мо–ду взял мою правую руку. Я протянул ему и левую, стараясь быть полезным, но он отрицательно покачал головой, и я спрятал ее под стол.

Мо–ду принялся тереть мясистую часть моей ладони между большим и указательным пальцем. Я поднял взгляд на Пирина и Джесси и смущенно улыбнулся, однако они смотрели не на меня, а на старого доктора.

Он поглаживал мою кожу, проводил кончиками пальцев по линиям ладони и надавливал на них, как будто пересчитывал годы, которые мне остались.

Я осознал, что больше не улыбаюсь.

Наконец мо–ду обратился ко мне по–английски:

— Тьма в одном шаге от вас.

Я вырвал руку, встал и пошел прочь. За спиной у меня Пирин со старым доктором принялись лаяться по–тайски из–за денег. Джесси хотел меня догнать, но я сорвался на бег и не останавливался, пока не отыскал переулок рядом со стадионом, где оставил «Роял Энфилд». Я вскочил на мотоцикл и промчался мимо Джесси. Он что–то крикнул мне вслед, но слова потонули в реве двигателя.

Еще никогда я не ездил на Пхукете так быстро. Местные дороги и сводки происшествий внушали мне страх даже в сухую погоду, и я старался более или менее придерживаться своей полосы и скоростных ограничений.

Однако в ту ночь сердце у меня колотилось от ужаса, и я что есть мочи гнал «Роял Энфилд» — сначала по длинной дороге из Пхукет–тауна, мимо пьяных туристов, которые хозяйничают на западе острова, все дальше на север, пока толстые фаранги с обгоревшими на солнце физиономиями и тощими девицами не остались далеко позади; на север, вдоль сочно–зеленых каучуковых плантаций, сейчас казавшихся чернее самой ночи, мимо деревень, которые появляются и исчезают так внезапно, словно они тебе просто привиделись, мимо золотых храмов, таких огромных, богатых и заброшенных, что их никак нельзя принять за видение — скорее за останки забытой древней цивилизации… Гнал, стараясь не сбить замечтавшихся местных жителей, не в меру самостоятельных детей и водяных буйволов, уснувших прямо посреди неосвещенной дороги, выжимая из старого мотоцикла все, что только можно, и уже не отличая рев дизельного двигателя от стука крови в ушах, потому что мне нужно было попасть домой, к семье.

Все окна в доме горели. Я оставил мотоцикл у крыльца и вошел. Стащил с головы шлем — волосы намокли и липли ко лбу, все тело было скользким от пота. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем я понял, что в семье ссора.

— Она капризничает, — объявила Тесс.

Жена стояла над Кивой, а та, повесив голову, сидела за кухонным столом над раскрытой книгой. В углу Рори, полулежа в кресле, читал справочник с каким–то грызуном на обложке. Он явно предпочитал не вмешиваться.

— Отказалась сегодня работать, — продолжила Тесс. Кива и бровью не повела. — Не стала обедать. Тогда я попросила ее почитать, а она и этого не может!

— Жарко, — протянула Кива, сердито глядя на нас сощуренными глазами. — Постоянно жарко.

— Ах, так ты хочешь целыми днями валяться у бассейна? — язвительно поинтересовалась Тесс. — Тогда давай наймем прогулочную лодку, и ну ее, эту работу! Может, мне попросить официанта принести мороженого?

Она посмотрела на меня, словно ждала, что я что–нибудь скажу или позову официанта, но я только покачал головой.

— Я не говорила, что хочу мороженого! — возмутилась Кива. — Я только сказала, что мне жарко. И мне правда жарко.

А потом открылась настоящая причина недовольства:

— Мне здесь не нравится, ясно? Или об этом говорить тоже запрещено?

— А мне нравится, — подал голос Рори, хотя его никто не спрашивал. — Мне нравятся господин и госпожа Ботен. Нравится, что мама нас учит. Нравится остров. — Он устроился поудобнее, снова раскрыл книгу и добавил: — Здесь больше животных, чем в Англии.

Кива взорвалась:

— Тебе здесь нравится, потому что дома у тебя не было друзей! — закричала она. — Только я и хомяк! Сестра и жалкий хомяк!

— Неправда, — обиженно ответил Рори, — у меня были друзья, просто я никого из них не выделял. Я дружил со всеми.

У Кивы на глаза навернулись слезы.

— А у меня была Эмбер, — проговорила она, и при мысли об оставшейся в Лондоне подруге ее лицо жалобно скривилось. — О, Эмбер, Эмбер, Эмбер!..

Я шагнул к дочери и осторожно дотронулся до ее плеча.

— Ангел, в нашей жизни большие перемены. К ним просто надо привыкнуть.

Она посмотрела на меня так, словно я совсем ничего не понял.

— А я не хочу привыкать! Я скучаю по школе. По Лондону. По Эмбер.

— Есть ведь скайп, — сказал я, понимая, что это слабое утешение. — Есть и‑мейл.

— Что за чушь?! Как можно дружить по скайпу?!

— Не смей так разговаривать с отцом! — оборвала ее Тесс.

— Все в порядке, — поспешно проговорил я, — пустяки.

— Нет, не пустяки!

Жена пододвинула стул и села рядом с Кивой. Та сделала вид, будто ее не замечает.

— Посмотри на меня, — приказала Тесс, и Кива тут же подняла голову. — Послушай, что я тебе скажу.

Кива задрала подбородок, обиженно поджав губы. Тесс приблизила свое лицо к лицу дочери.

— Мы переехали, потому что папа получил здесь работу, — заговорила она. — У меня вот не было ни папы, ни мамы.

— Тесс, не надо, — попросил я.

— Нет, надо. Пусть послушает.

— Я и так все знаю! — поспешно вставила Кива. — Не нужно рассказывать!

Она с трудом сглотнула, и повисло молчание. В каждой семье есть темы, которых стараются не касаться. В нашей — это сиротское детство Тесс. Мы говорили о нем редко, в основном когда ссорились. Мы хотели, чтобы оно навсегда осталось в прошлом, хотели больше к нему не возвращаться — и почему–то не могли.

Тесс заговорила:

— Мое самое первое воспоминание — это дом, который не был мне домом. Вместе со мной там жило много других детей. От всех родители отказались, потому что не хотели или не могли о них заботиться. Потом меня отдавали на воспитание в чужие семьи. В каких–то ко мне относились неплохо, в каких–то хуже. Иногда со мной дурно обращались сами взрослые, иногда — их родные дети: одни не хотели, чтобы я оставалась в их семье, другим просто нравилось меня обижать.

— Тесс, хватит… — произнес я, пытаясь поймать ее взгляд, пытаясь ее остановить. — Она еще слишком маленькая.

Тесс не обратила на меня внимания.

— Настоящего дома у меня не было никогда. Так что тебе — тебе, Кива, — очень повезло.

Кива заплакала.

— Я знаю, знаю, знаю… — проговорила она.

— У тебя есть дом, — сказала Тесс. Гнев понемногу ее отпускал, но все же она продолжала: — У тебя есть папа, мама и брат, и твой дом там, где они. Ты понимаешь меня?

— Да. Да. Да.

Кивины слезы падали на страницы забытой книги.

— Вот и хорошо, — улыбнулась Тесс. — А теперь иди ко мне.

Они обнялись, извиняясь и повторяя, что любят друг друга, и я подумал: она классная мать. По временам Тесс бывала с детьми гораздо строже, чем я, но я знал, что она не может видеть, как они плачут.

Пока девочки обнимались, Рори посмотрел на меня и приподнял брови, как бы говоря: «Хорошо, что мы не стали вмешиваться и дали им самим разобраться».

— Англия никуда не денется, — говорила Тесс, укачивая Киву и вытирая ей слезы. — Когда мы приедем в гости, вы с Эмбер по–прежнему будете друзьями. Но наш дом теперь здесь, правда?

Она посмотрела на меня. Снаружи доносились звуки ночи: далекий рокот длиннохвостой лодки, пчелиное жужжание мотоциклов, шелест ветра в листве казуарин. Я осознал, что Тесс ждет ответа.

— Правда, — кивнул я.

Прорицатель ошибся: тьма была не в одном шаге.

Но она приближалась.

7

Когда ветер бывал достаточно силен, чтобы шевелить верхушки деревьев, красная спутниковая тарелка на крыше соседского дома хлопала, как сломанная дверь. Мы с женой стояли у окна спальни и смотрели на нее сквозь натянутую на раму сетку от комаров.

— Ты не можешь как–нибудь ее закрепить? — спросила Тесс. — А то сами Ботены — люди пожилые.

Красная антенна продолжала раскачиваться взад–вперед.

— Ты же знаешь, что могу, — ответил я.

Я подумал об инструментах, которые нашел у задней стены сарая. Их было немного, но много мне и не понадобится.

— Это опасно не только для них самих, — добавила Тесс. — Это опасно для нас. Опасно для детей.

Сарай был по–прежнему забит бутылками с водой — я подозревал, что нам ее хватит на всю оставшуюся жизнь. Однако у задней стены, на маленьком, заляпанном краской верстаке я нашел то, что искал: дрель, ключ–трещотку, тюбик с силиконовым герметиком и несколько дюбелей разных размеров. Дрель покрывал ржавый налет, но когда я воткнул ее в розетку и включил, она заработала. Тесс наблюдала за мной с порога сарая. Подошли Кива и Рори с «Оксфордским детским атласом» в руках и встали рядом с матерью.

— Лестницы нет, — сказал я.

— За углом их дома есть стремянка, — сообщила Тесс. — Тебе ее хватит?

— Хватит.

Со стремянки я увидел, что вода повредила скобу, держащую ногу антенны. Но главное, кронштейн был затянут слишком туго, поэтому тарелка и билась о крышу во время сильного ветра. Я посмотрел вниз, на маленькую группу у подножия лестницы, к которой успели присоединиться господин и госпожа Ботен.

— Что за умелец устанавливал эту антенну? — спросил я. Улыбнулась только Тесс.

Даже с моими старыми поломанными инструментами работа оказалась несложной. Я разобрал всю конструкцию, просверлил четыре новых отверстия для кронштейна, надел на него скобу и закрепил ногу, на которой держалась тарелка. Затем попросил проверить, работает ли телевизор, и они всей толпой вошли в дом. Назад вернулись только взрослые. Я представил, как мои изголодавшиеся по телевидению дети жадно переключают каналы, а забытый атлас мертвым грузом лежит у них на коленях.

Тесс подняла оба больших пальца:

— Отлично!

Когда я спустился со стремянки, господин и госпожа Ботен тихо переговаривались между собой — наверное, совещались, не попытаться ли мне заплатить. Старый таец посмотрел на меня, я посмотрел на него, и он не стал предлагать мне деньги. Я был этому рад.

— Вы многое умеете, — сказал он.

— Я не всегда был шофером, — ответил я.

Несмотря на спутниковую тарелку на крыше, которая теперь стояла прямо и ровно, дом Ботенов выглядел именно так, как я представлял себе классическое тайское жилище: все в нем будто омыли мягким медовым светом. В нишах и на черных лакированных шкафчиках сидели статуэтки Будды. На стене висела фотография короля. Вокруг длинного деревянного стола были расставлены шесть стульев — настолько симметрично, словно они позировали на камеру. Все безупречно, изящно и очень чисто.

Дом Ботенов был устроен точно так же, как наш, но чувствовалось, что в нем ведут совершенно другой образ жизни. У нас вечно царил беспорядок, неизбежный, когда в семье растут дети: повсюду валялись книги, забытая одежда, разбросанные игрушки, которых, впрочем, мы привезли с собой немного. Кива и Рори постоянно кусочничали, жили от перекуса до перекуса и думали только о том, чего им хочется пожевать и что им разрешат. Сомневаюсь, чтобы в доме Ботенов кто–нибудь кусочничал или перекусывал в неурочное время.

Однако выяснилось, что господин и госпожа Ботен тоже родители.

Рядом с чем–то похожим на маленький алтарь, украшенный статуэтками Будды, зажженными свечами и единственной чайной чашкой, висела фотография в серебряной рамке. На ней был заснят крупный, состоятельного вида мужчина в очках. Рядом на стуле сидела его миниатюрная, очень хорошенькая жена, а между ними вытянулся в струнку серьезный мальчик.

— Наш сын, — пояснил господин Ботен с нескрываемой гордостью. — Юрист в Бангкоке.

— Какая славная семья! — улыбнулась Тесс. — Они часто вас навещают?

Господин Ботен задумчиво нахмурился и медленно покрутил головой, словно затруднялся дать точный ответ. Было слышно, как в соседней комнате Рори и Кива смеются и переключают каналы.

— Не очень часто, — сказала госпожа Ботен, опуская на стол поднос с чаем.

Мы все посмотрели на фотографию в серебряной рамке. Она висела так близко к алтарю, словно запечатленной на ней семье тоже поклонялись.

* * *

После чая мы вернулись домой, а вскоре соседи постучались к нам в дверь, держа в руках два полиэтиленовых пакета — один для Кивы, другой для Рори. Пакеты были доверху набиты банановыми листьями, свечками и цветами. Сегодня ночью празднуют Лойкратхонг, объяснили господин и госпожа Ботен. Я понятия не имел, что это значит, но понимал: таким образом они хотят меня отблагодарить.

Когда стемнело и взошла полная ноябрьская луна, дети отнесли свои самодельные корзинки на пляж и вместе с Ботенами спустились к самой воде. Корзинки были сделаны в виде цветов лотоса и украшены банановыми листьями, цветами, монетами и незажженными свечками.

По всему Най — Янгу семьи подходили к берегу, и родители зажигали свечи, прежде чем осторожно спустить корзинки на воду. Мы пришли вскоре после заката, и вся бухта уже была в огне: сотни светящихся точек уплывали в открытое море, мерцая в пронизанной лунным сиянием темноте.

Наш первый Лойкратхонг. Тогда я еще не понимал, какое это важное для тайцев событие. Я видел, что по обочинам дорог продают готовые корзинки, но даже не догадывался, зачем они нужны. Если бы не наши соседи, мы бы вообще не узнали о празднике.

Кива и Рори были в полном восторге. Еще бы, отложить «Оксфордский детский атлас» в сторону, целый день мастерить корзинки и допоздна не ложиться спать, чтобы отправить их в плавание — разве может такое не понравиться?

Мы наблюдали, как дети готовятся пустить корзинки по черной поверхности Андаманского моря, неподвижной и гладкой, точно каток. Ботены тем временем пытались объяснить нам, в чем смысл праздника.

— «Лой» значит «плыть», — сказал господин Ботен. — «Кратхонг» значит… — Он замялся, подбирая слова. — Чаша из листьев? — произнес он наконец, вопросительно глядя на жену.

Потом заговорила госпожа Ботен:

— Мы благодарим духа воды за то, что он дает земле жизнь. — Она немного подумала и продолжила: — Просим прощения за грехи людей, которые оскверняют землю.

— Круто, — сказала Кива.

Господин Ботен достал сигарету и жадно ее осмотрел.

— Молимся, чтобы завтрашний день был лучше, — просто сказал он, и, глядя на трепещущие в темноте язычки пламени, я решил, что именно так и буду понимать для себя Лойкратхонг — как молитву о лучшем дне. Лишь гораздо позже я по–настоящему понял, что эта церемония значит для тайцев. В тот, первый Лойкратхонг я видел только волшебную красоту ночи, словно кишащей светлячками.

Госпожа Ботен бросила на мужа быстрый взгляд, и старый рыбак сунул сигарету обратно в карман, решив не рисковать. Кива с силой толкнула свою корзинку; та закрутилась и поплыла прочь. Рори держал маленькое суденышко бережно, словно драгоценную чашу, явно не желая с ним расставаться. Он с надеждой повернулся к госпоже Ботен, и отблески пламени заиграли на голубых и розовых свечках, которые он воткнул в мягкое дно из бананового стебля.

— А можно я оставлю ее себе? Пожалуй, так я и сделаю.

Она рассмеялась и покачала головой:

— Нет, ее нужно отпустить.

Госпожа Ботен и Рори вместе наклонились, и корзинка с легким плеском скользнула в воду. Мы провожали глазами обе корзинки, пока они не уплыли в ночь и не затерялись среди остальных.

На воде беззвучно покачивались длиннохвостые лодки. Наши босые ноги утопали в мягком белом песке. Было настолько темно, что я не мог определить, где кончается море и начинается небо. Вокруг слышалось приглушенное бормотание многих голосов, но еще нигде меня не окружала такая тишина и покой, как на пляже Най — Янг в тот Лойкратхонг.

Жена взяла меня за руку и крепко сжала. Когда я увидел улыбку на ее лице, освещенном полной ноябрьской луной, то понял, что и она видит красоту этой ночи.

Внезапно тишина разлетелась вдребезги.

Раздались громкие возгласы, люди начали указывать куда–то пальцами. Вокруг поднялся возбужденный говор. И тут я заметил, что на море появилась лодка — не длиннохвостая с дизельным двигателем, рев которого разрывает ночь, а выдолбленная из дерева. Она скользила по воде почти бесшумно, неясной тенью, черным пятном на черном фоне. Потом, когда мои глаза сосредоточились на этом сгустке темноты, я понял, зачем она здесь: сидящие в лодке люди вылавливали из воды праздничные корзинки, словно экзотических рыб.

Кто–то вскрикнул от негодования, послышались сердитые голоса. Заплакал и запричитал по–тайски ребенок, и я увидел, как еще одну корзинку с язычком пламени внутри подняли с воды и сунули в лодку.

Маленькая фигурка мальчика скользнула за борт и подогнала к лодке целую флотилию корзинок. Невидимые руки вынимали их из воды, и праздничные свечи гасли. Воры больше не пытались скрыть свое преступление.

Видя возмущение тайцев, я ждал, что кто–нибудь сядет в длиннохвостую лодку и догонит наглецов, однако ни один человек не сошел с берега.

— Зачем кому–то понадобилось воровать корзинки у детей? — спросила Тесс.

— Они продают их туристам на юге, — ответил господин Ботен. — Туристам, которые не умеют сами мастерить Лойкратхонг.

— Прибыльное дело, — заметила госпожа Ботен, как будто обсуждала сомнительный, но выгодный способ подзаработать.

А потом мальчик засмеялся, словно его забавляли сердитые крики тайцев. Засмеялся, подтянулся на руках и перебросил свое маленькое крепкое тело обратно в лодку. Лодка развернулась, луна осветила голову мальчика, и в волосах у него вспыхнула золотистая прядь.

Кива посмотрела на меня.

— Чатри! — взволнованно проговорила она.

— Злой мальчишка, — произнес ее брат, не сводя глаз с моря. — Когда–нибудь он за это поплатится.

— Может быть, он не такой уж и злой, — вступилась Тесс. — Может быть, он просто пытается прокормить семью.

— В конце концов такие, как он, всегда получают по заслугам, — ответил Рори.

8

Проехав под шлагбаумом, я поднял глаза на балкон Фэррена и увидел серую форму и темные очки тайского полицейского.

Я нажал на тормоза и так и остался сидеть на мотоцикле, не выключая двигатель и глядя на копа. Голова под шлемом взмокла от жары и страха. Я обернулся на будку охранника, как будто по выражению его лица надеялся догадаться, что происходит, но охранник уже скрылся внутри. Может быть, с Фэрреном что–то случилось, и дом кишит полицейскими по какой–нибудь совершенно невинной причине?

Коп стоял, заложив большие пальцы за пояс, и пристально смотрел на бассейн с эффектом бесконечных краев, словно пытался понять, в чем тут секрет: почему кажется, будто полотно воды висит в воздухе. Потом я заметил еще одного копа, и еще одного. Все трое глазели на бассейн и смеялись. К горлу подступила тошнота. Я тихо выругался и с усилием сглотнул, разрываясь между желанием удрать и желанием приблизиться к дому. Ни тот ни другой выбор не сулил ничего хорошего. А затем я услышал рев другого мотоцикла.

Мотоциклист затормозил, снял шлем и повернул ко мне бледное и одновременно темное лицо. Это был тот самый русский, который смотрел с нами тайский бокс. Он глянул на копов, насадил шлем на голову, потом лихо обогнул шлагбаум, не дожидаясь, пока охранник его поднимет, и умчался. Я провожал его глазами и чувствовал, как от смеси страха и выхлопных газов кружится голова.

— Том!

По грунтовке, ведущей к яхтовой пристани, трусцой бежал Джесси. Вскочив на мотоцикл позади меня, он выдохнул:

— Поехали!

Джесси махнул в ту сторону, откуда пришел, и я покатил по немощеной дороге к офису «Дикой пальмы», который притаился среди деревьев, точно бомбоубежище в джунглях. Внутри стояла тишина: обычного гула уговоров, увещеваний и обещаний слышно не было. Сотрудники совещались вполголоса. Телефоны молчали.

— Надо отсюда выбираться, — говорил Джесси, хватая со стола вещи и швыряя их в рюкзак. Вещи были все важные: паспорт, ключи, телефон, тайские баты и английские фунты. — Доедем на мотоцикле до конца дороги, а там через пристань.

Он закинул рюкзак на спину.

— Мы ведь не делаем ничего незаконного, правда? — спросил я.

Джесси метнул на меня взгляд, в котором читалось: «Сам знаешь, что делаем».

— Пошли, — бросил он.

Мы поспешили к двери. На ходу я достал телефон, ощущая острую потребность поговорить с Тесс. На экране уже высветилось слово «ДОМ», когда в дверь вошли полицейские. Я услышал, как жена назвала меня по имени — сначала спокойно, потом вопросительно, — а затем связь оборвалась.

Не повышая голоса, полицейские выстраивали сотрудников «Дикой пальмы» вдоль стены. Ни к кому не прикасались — только один коп осторожно взял Джесси за локоть. Сначала я подумал, что его удивила мертвенная бледность моего друга, затем понял, что он смотрит на трое наручных часов, установленных на разные временные зоны.

Всех копов это ужасно развеселило.

Когда полицейский фургон подъехал к Пхукетской тюрьме, сквозь зарешеченные окна я увидел написанное по–тайски название. Перевести его на английский не сочли нужным, и, глядя на таинственные буквы, я как никогда чувствовал себя большим неуклюжим фарангом. В глубине живота прочно засело противное сосущее чувство.

Сотрудников «Дикой пальмы», с которыми меня везли, я не знал. Мы сидели в кузове маленького фургона под присмотром одного копа — такого молодого и прыщавого, что он мог бы легко сойти за подростка. Никто не разговаривал. Все были в наручниках и очень напуганы. Австралиец. Пара американцев. Светловолосая новозеландка, глотающая беззвучные слезы.

Фургон проехал сначала в одни ворота, потом в другие и оказался во внутреннем дворе тюрьмы. В переднем кармане джинсов, плотно прижатый к бедру, долго вибрировал и наконец затих телефон. Я не мог его достать и испытывал какое–то постыдное облегчение, потому что знал: это Тесс, а у меня не было слов, чтобы все ей объяснить. Слезы обожгли глаза — я их сморгнул. Фургон остановился, и нас вывели наружу.

Во дворе стояла очередь из женщин в коричневой тюремной форме. Все местные, босоногие, удивительно жизнерадостные. Одна из них улыбнулась, рассмеялась и бросила на меня такой взгляд, каким смотрят на клиентов девушки в барах. Профессиональный взгляд, полный призыва и желания, настолько убедительный, что от настоящего его отличает одно: в любой миг женщина может его потушить или переключить на другой объект. Некоторые заключенные носили кандалы. Некоторые вообще были не женщинами, а мужчинами, арестованными между двумя операциями по смене пола.

— Катои, — сказал австралиец. — Второй вид женщин.

Потом он заметил, что некоторые из заключенных кашляют, и разразился бранью:

— Мать твою! Туберкулез! Их проверяют на туберкулез! В этой сраной тюрьме эпидемия!

Я с трудом сглотнул и попытался следить за дыханием. Медленно вдыхаем через нос, заполняем легкие воздухом, медленно выдыхаем через рот. Еще раз. И еще. И еще. Жалкая попытка контролировать хоть что–то в мире, где все вышло из–под контроля.

Нас выстроили в неровные шеренги. Фэррен хмурился, мрачный как туча. Пирин с вызывающим видом стоял рядом с ним. Джесси был бледнее обыкновенного и явно страдал от жары. После темного фургона солнце слепило глаза. Кто–то окликал нас по–английски — заключенные–европейцы.

Копы пробормотали что–то по–тайски и повели нас в главное здание, словно группу экскурсантов в наручниках. Глаза постепенно привыкли к свету. Кожа горела, хотя мы провели во дворе всего несколько минут.

Потом Фэррен выступил из строя.

— Произошла ошибка, — холодно улыбаясь, обратился он к молодому полицейскому. Возможно, это был прыщавый из нашего фургона, хотя мне все они казались на одно лицо — очень молодые, пугающе молодые. С такими молодыми полицейскими надо вести себя осторожнее. Коп без всякого выражения посмотрел на Фэррена и поднял руку, как бы говоря: «Стоять!», а в следующий миг ударил его раскрытой ладонью в левый глаз. Фэррен отпрянул, задохнувшись от боли и неожиданности, и вернулся в строй.

Никакой ошибки не было.

Нас согнали в огромную камеру, тесную от полуголых воняющих тел. На большинстве заключенных не было ничего, кроме шортов и повязки на лице, как у злодеев из старых вестернов. Помимо сотрудников «Дикой пальмы» встречались тут и другие иностранцы. У всех у них в глазах застыло такое выражение, словно они проснулись от кошмара и обнаружили, что это реальность.

Когда моих ноздрей достиг запах открытой параши, я понял, зачем нужны повязки. Потом я ощутил, какая в камере стоит жара, и больше не удивлялся, почему все заключенные раздеты до штанов или шортов. Однако сам я не снимал ни рубашки, ни джинсов, словно это было равносильно признанию, что я попал сюда не случайно и останусь тут навсегда.

Джесси подошел и сел рядом со мной.

— Все будет хорошо, — сказал он.

— Знаю, — ответил я. — Все будет в порядке.

Джесси закрыл лицо руками. Я обнял его за плечи и отвел взгляд.

Фэррен сидел в стороне, как будто был с нами незнаком, и держался за больной глаз.

Свободной рукой я вытащил телефон и, когда увидел, что сигнала нет, встал и пробрался между полуголыми телами к тому месту, где сидел Фэррен.

— У меня огромное желание набить тебе морду, — процедил я.

Фэррен поднял на меня взгляд.

— Вы же хотели новой жизни, — заговорил он холодным бесцветным голосом. — Красивой жизни. Удобной жизни. Я вам ее дал, так что нечего ныть.

Это была неправда.

Достойной жизни — вот все, чего я хотел.

Я бросился на него, желая разодрать ему лицо за то, что теперь придется вынести Тесс, но Пирин успел меня перехватить. Таец был гораздо сильнее и прекрасно знал, что делает. Он оттащил меня от Фэррена и повалил. Его крепкие руки переплелись вокруг моих рук и шеи сложным узлом, пригибая голову книзу, и он принялся бить меня лицом о бетонный пол, чтобы я перестал сопротивляться.

Но мое сердце переполняла жена, так что оно сжималось и переворачивалось в груди, и что бы ни делал со мной Пирин, я упорно продолжал сопротивляться.

9

— Томас Артур Финн, — произнес молодой коп.

Я не сразу сообразил, что обращается он ко мне: во–первых, английские слова в его исполнении звучали довольно странно, а во–вторых, меня сбило с толку имя Артур. Я ненавидел его и никогда не использовал, но оно значилось в моем паспорте и в распечатке полицейского. Имя моего отца. Практически единственное, что я получил от этого мерзавца, кроме экземы.

— Здесь, — ответил я.

На плече у меня лежал Джесси. Я осторожно отодвинулся, стараясь его не разбудить, и встал. Наверное, я тоже заснул, потому что день был уже на исходе, солнце пересекло камеру, и теперь его свет быстро тускнел, а остров готовился к очередному грандиозному закату.

Пробираясь среди заключенных, большинство из которых находилось где–то между сном и бодрствованием, я подумал о том дне, когда в последний раз видел отца. Мне было тогда одиннадцать. Он уходил от нас, чтобы начать новую жизнь с соседкой по этажу. «Однажды ты меня поймешь», — сказал мне отец. Я уже успел забыть его лицо, но так и не понял, не хотел понимать и знал, что не пойму никогда.

Вслед за копом я прошел по коридору и оказался в маленьком чистом кабинете. За столом сидел тот самый полицейский, которого я видел на балконе Фэррена. Тогда я подумал, что это просто молодой пацан, но теперь заметил на сером рукаве его формы три нашивки сержанта. Он провел ручкой по списку имен и зевнул. На столе лежали и другие бумаги, на многих был логотип «Дикой пальмы».

На меня сержант не смотрел.

— Мне нужно позвонить жене, — сказал я.

— Ваша должность в «Дикой пальме»? — спросил он. — Телемаркетолог, агент по продаже недвижимости, инвестиционный консультант?

По–английски он говорил хорошо, но осторожно, как будто впервые пробовал незнакомые слова на вкус. На груди у него был бейджик с фамилией: «Сомтер».

Я покачал головой:

— Нет, я шофер. Моя жена… Пожалуйста, сержант Сомтер, мне нужно ей позвонить…

Он наконец–то посмотрел на меня и вздохнул:

— Вы приезжаете в Таиланд и делаете много плохого.

— Я? Нет…

Сомтер пододвинул ко мне лист бумаги.

— Это ваш сценарий: что говорить, чтобы выманивать у клиентов деньги. Что говорить, когда деньги испаряются. Как дурачить людей.

Я снова покачал головой:

— У меня нет никакого сценария.

— Вы приезжаете в Таиланд за дешевыми девушками, дешевым пивом, дешевыми ценами. Вы приезжаете в Таиланд за дешевой жизнью.

Я подождал немного, желая убедиться, что Сомтер закончил. В голове гулко стучала кровь, тело ломило. Я не знал, говорит ли он обо мне или обо всех иностранцах, которых встречал в своей жизни. Я действительно не мог понять, и от этого мне становилось страшно.

— Я приехал в Таиланд в поисках лучшей жизни, — тихо произнес я.

Сержант Сомтер кивнул, как будто я с ним согласился.

— Сюда приезжает много фарангов, — заметил он.

— Послушайте, я хочу вам помочь. Сержант Сомтер… пожалуйста… Я готов ответить на все ваши вопросы. Только я не знаю ничего об этих — как вы сказали? — телеагентах и консультантах. Мне ничего о них неизвестно. Я тут ни при чем. Я просто вожу мотоцикл.

— И не для того, чтобы отдохнуть, — продолжил он. — А чтобы остаться и высосать побольше крови. Дешевые цены, дешевая жизнь.

— Это не про меня, — вмешался я.

— Это про таких, как ваш босс. Фэррен. Ведь Фэррен ваш босс?

— Да.

Я был для него просто безликим фарангом — одним из тех, кто дерется в барах, шатается пьяным по улицам, заходит без рубашки в храмы.

— Моя жена волнуется, — попробовал я еще раз. — Она не знает, где я. У нас двое детей…

— Ваша жена отлично знает, где вы, — перебил сержант Сомтер.

Он кивнул молодому полицейскому, который стоял у двери, и улыбнулся, обнажив ровные белые зубы:

— А вы ведь на самом деле уверены, что варвары — это мы…

Молодой коп вернулся. С ним была Тесс, спокойная и сдержанная — только губы сжаты в тонкую линию, да еще в глазах промелькнул ужас, когда она увидела, в каком состоянии мое лицо. Я обнял ее и сказал, что мне очень жаль, а она сказала, чтобы я не говорил глупостей — все это еле слышным шепотом. Когда она мягко, но решительно отстранилась, я заметил, что с ней еще кто–то.

Англичанин. Высокий и подтянутый. Казалось, царящая в тюрьме жара не причиняла ему ни малейшего беспокойства. На нем были отутюженные джинсы, строгая голубая рубашка и бейсболка. Сержант Сомтер встал со стула и пожал ему руку. Потом англичанин повернулся ко мне, однако руки не подал.

— Джеймс Майлз. Я помогаю в британском представительстве. В почетном консульстве Соединенного королевства Великобритании и Северной Ирландии. Именно там и нашла меня миссис Финн.

На бейсболке у него были нарисованы китайские иероглифы и дракон в темных очках. «Гонконгский клуб иностранных корреспондентов», — гласила надпись по–английски.

— Британское представительство находится на Патак–роуд, — добавил Джеймс Майлз, как будто это все объясняло.

— Пляж Карон, — вставил я.

— Именно! — со смехом отозвался он. — Каморка над мебельным магазином «Клонг» — офисом ее назвать трудно.

Я растерянно уставился на Джеймса Майлза, сбитый с толку его ничего не значащей болтовней.

Тесс взяла меня за руку и крепко сжала. Я не понимал, что происходит, и взглянул на сержанта Сомтера. Джеймс Майлз обратился к нему по–тайски. Сержант выслушал, кивнул молодому копу, и оба вышли. Когда дверь за ними закрылась, Тесс бросилась мне на шею, и я прижал ее к себе.

— Со мной все хорошо, — проговорил я.

— Пхукетская тюрьма рассчитана на семьсот заключенных, а содержится в ней почти в два раза больше, — сказал Джеймс Майлз. — Однако есть тюрьмы, в которых условия еще хуже. Намного хуже.

— Так вы из посольства? — спросил я, все еще обнимая жену за талию. — Вы меня отсюда вытащите?

Он рассмеялся:

— Я не настолько важная птица — всего лишь скромный писака. Пишу путеводители. Как я уже говорил, в британском представительстве я просто помогаю. На острове нет ни официального консульства, ни посольства, так что людей не хватает. Но я постараюсь вас вытащить.

Звучало не слишком многообещающе.

— Полиция подозревает, что компания Фэррена — просто бойлерная.

— Бойлерная? — переспросил я.

Я никогда не слышал ни о какой бойлерной и чувствовал себя глупо. Глупо и беспомощно. Облегчение, которое я испытал от встречи с Тесс, теперь превращалось в нечто иное. Я не хотел, чтобы она видела меня в таком месте. Мне было невыносимо думать, что ей приходится видеть меня в таком месте.

— Профессиональный жаргон, — пояснил Майлз. — Бойлерные предлагают клиентам приобрести акции до первичного размещения.

Я вспыхнул, ощутив всю глубину своего невежества. Потом посмотрел на Тесс: она улыбнулась, кивнула и стиснула мои руки. А наш новый знакомый тем временем продолжал:

— Их продают по низкой, базисной цене своим людям — обычно директорам. Когда компанию регистрируют на фондовой бирже, цена на акции взлетает, и акционеры получают хорошую прибыль. — Тут он позволил себе рассмеяться: — Если, конечно, компания действительно существует.

— Но ведь «Дикая пальма» занималась продажей недвижимости, — возразил я.

— По сути, это то же самое, — ответил Майлз уже без улыбки. — Сомнительные инвестиции. Стильный веб–сайт, за которым не стоит ничего, кроме сарая с десятком телефонов. Сотрудники ищут жадных и легковерных клиентов и помогают им расстаться с деньгами. Может, это и не бойлерная в строгом смысле слова, но наш сержант Сомтер недаром почуял неладное.

— «Дикая пальма» не занималась ничем противозаконным! — запротестовал я, чувствуя, как почва уходит у меня из–под ног.

Впервые в его глазах мелькнуло раздражение.

— Том, а вам–то откуда знать?

Я не ответил, а про себя подумал: «Интересно, на чьей он стороне? Не похоже, чтобы на моей».

— По–моему, полиция не зря забила тревогу, — продолжил Майлз. — Фэррен слишком вольно толковал тайское имущественное и земельное право. «Дикая пальма» создавала компании, во главе которых стояли подставные лица, а это незаконно: тайскими компаниями должны управлять граждане Таиланда. Существует такой документ, называется Закон об иностранной коммерческой деятельности от 1999 года, и власти относятся к нему очень серьезно.

Я уставился на него:

— Кто вы?

— Просто литературный поденщик, — со смехом ответил Майлз. — Пишу путеводители.

Потом он посмотрел на Тесс и немного смягчился.

— Послушайте, я здесь не для того, чтобы кого–то в чем–то обвинять. Тайцы начали следить за Фэрреном давно — еще до вашего приезда. Я хочу помочь вам, Том. Однако нужно помочь и сержанту Сомтеру. Что вам известно о Фэррене?

— Он бизнесмен. Застройщик.

Майлз рассмеялся:

— А в итоге станет владельцем бара. Такие, как он, всегда этим кончают.

— Вы не знаете его, — бросил я, внезапно разозлившись. — И не знаете меня.

— Том… — проговорила Тесс, но я на нее даже не взглянул.

— Я знаю, что вы не такой, как остальные, — сказал Джеймс Майлз.

Он старался быть ко мне великодушным — я это видел. Если не ради меня самого, то ради Тесс. Господи, что же она пережила, прежде чем нашла его в британском представительстве на Патак–роуд?..

— Я знаю, что вы просто шофер. Ведь так? Вы работали в «Дикой пальме» шофером?

Я подумал о строительной фирме, которая была у меня в Лондоне. Подумал о работавших на меня людях и о тех домах, что мы создавали своими руками.

— Да, так. Я просто шофер, — ответил я и отвернулся.

10

Наверное, они услышали рев мотоцикла, потому что вышли к нам навстречу.

Рори и Кива — в руках одинаковые книги с девочкой и поросенком на обложке. Господин и госпожа Ботен — глаза отведены в сторону. И, как ни странно, мальчик с золотой прядью в волосах — мальчик с пляжа, чао–лей, который мучил черепаху и воровал корзинки на Лойкратхонг. Он тоже держал в руках книгу, но другую — «Рассказы и сказки для младшеклассников», притом что выглядел года на два старше наших детей.

— Я помогаю ему с английским, — объяснила Тесс. — Он никогда не учился в школе — с ним занимается сестра. Можешь себе такое представить?

Я кивнул, потому что легко мог такое представить, а потом слез с мотоцикла, чувствуя себя грязным и усталым и зная, что эту грязь и усталость не смоет никакой душ.

Кива бросилась мне на шею.

— Мы тебя видели! По телевизору! Но ничего не поняли! Диктор говорил по–тайски!

Похоже, мы попали в местные новости. Я посмотрел на соседей: господин Ботен разглядывал незажженную сигарету, а госпожа Ботен грустно улыбалась. На этот раз я первый отвел глаза.

Кива осыпала мою руку поцелуями, зато Рори спрятался за госпожу Ботен и внимательно изучал обложку своей книги.

— Рори, — обратилась к нему Тесс, — поздоровайся с отцом.

Но мальчик по–прежнему жался к Ботенам и не смотрел на меня. Тесс опять произнесла его имя, на этот раз строже, тем жестким учительским тоном, который умела при необходимости придавать своему голосу, и он медленно поплелся в мою сторону.

Я покачал головой:

— Все в порядке. Он не обязан со мной здороваться.

Я пошел в дом. Кива по–прежнему держалась за мою руку и без умолку щебетала о том, что они видели по телевизору. Тесс отчитывала сына и благодарила Ботенов за то, что посидели с детьми. Я слышал их голоса, однако слова до сознания не доходили.

В голове вертелась одна мысль: все это не мое.

Все.

Мотоцикл. Дом. Мебель. Все принадлежит кому–то другому. А что же тогда принадлежит мне?

— Госпожа Ботен сразу же выключила телевизор, но мы успели увидеть тебя и твоих друзей, — сказала Кива, обдавая мою руку своим дыханием.

— Они мне не друзья. Джесси мой друг. Тот, у которого гиббон. Остальные — нет. — Я подумал о Фэррене. — Ничего хорошего они мне не сделали.

— Ладно, ладно, папа, я поняла, — проговорила Кива, широко распахнув глаза.

Я улыбнулся и дотронулся до ее щеки.

— Мне жаль, что все так вышло.

— Да я ничего, — поспешно сказала она. — А вот Рори даже плакал. Ему это все не понравилось.

— Ну, мне самому тоже не особо понравилось. — Я опустился на колени, чтобы заглянуть ей в лицо. — Но я не сделал ничего плохого.

Кива улыбнулась. Ее глаза светились любовью — любовью, которой я ничем не заслужил.

— Я знаю, — ответила она.

В доме Рори, не глядя в мою сторону, проскользнул к себе в комнату. Кива еще раз порывисто поцеловала меня в руку и последовала за ним.

Я вошел в гостиную, где мне ничто не принадлежало: ни кресло, ни стол, ни воздух, которым я дышал. Я опустился в это чужое кресло, совершенно измотанный, и веки сами собой закрылись. Потом я почувствовал, что передо мной кто–то стоит, и открыл глаза, зная, что увижу Тесс.

Рядом с ней стоял тайский мальчик, все еще держа в руках книжку для малышей. Я ощутил всплеск раздражения: моя семья подбирает беспризорников, хотя сами мы живем под чужой крышей.

— Ты все еще здесь? — спросил я у него.

Мальчик коротко кивнул.

— Приятно познакомиться, — произнес он тонким мелодичным голоском, который никак не вязался с его двужильным телом. — Как у вас дела? У меня хорошо.

Потом маленький таец повернулся к Тесс.

— Извините, мне нужно идти.

И ушел.

— Он ни в чем не виноват, — сказала Тесс, и мне стало стыдно.

— Прости, — проговорил я и мысленно добавил: «За все».

— Иди ко мне, — ответила Тесс, и я встал, обнял ее и зарылся лицом ей в волосы, а она принялась объяснять, что мне делать дальше.

— Сначала ты поешь.

Она вышла в соседнюю комнату и вернулась с тарелкой, на которой лежал приготовленный госпожой Ботен пад–тай — обжигающе горячая лапша, завернутая в тонкий, как вафля, омлет.

— Потом ты приведешь себя в порядок. Потом ляжешь спать.

Тесс поцеловала меня в лоб. Я обмяк и повалился ей на руки, но она осторожно усадила меня и закончила:

— А утром поедешь искать работу. Договорились?

— Договорились.

Однако в воздухе висел главный вопрос, непроизнесенный, но почти осязаемый. Тесс улыбалась и ждала, когда я его задам.

— Может, лучше вернуться домой? — спросил я.

Жена взяла меня за плечи и легонько встряхнула.

— Мы и так дома, — тихо произнесла она.

На следующее утро я поднялся чуть свет, пока жена и дети еще спали, и выкатил из сарая старый «Роял Энфилд».

Было так рано, что до меня долетали звуки азана — мусульманского призыва к молитве. Иностранцы думают, что все тайцы — буддисты, однако эта часть Пхукета настолько же мусульманская, насколько буддийская. На северной оконечности острова, перед въездом на мост, соединяющий его с континентом, вообще встречается больше мечетей, чем храмов.

Я стоял в прохладных предрассветных сумерках, позволяя спокойной уверенности азана проникнуть мне в сердце. И снова меня пронзила мысль: ничто из этого я не могу назвать своим — ни мотоцикл, ни дом, ни даже умиротворение, принадлежащее чужой мне религии. Все это я взял лишь на время и рано или поздно должен вернуть.

Из–за угла соседнего дома появился господин Ботен, неся в руках охапку старых ловушек для ловли омаров.

— Насчет дома не волнуйтесь, — произнес он вполголоса, чтобы никого не разбудить. — Мне заплатили за полгода вперед.

Я понимал, что он хочет проявить участие, но невольно напрягся.

— Я не волнуюсь.

Господин Ботен положил ловушки на землю и посмотрел на свои руки, как будто заметил в них что–то новое.

— Мои руки стареют, — сказал он. — Вы могли бы стать моим помощником.

— Я не рыбак, — горько рассмеялся я.

— Вы многое умеете, — заметил он и посмотрел на красную спутниковую тарелку.

— Но не рыбачить, — возразил я бесцветным голосом. — Я был строителем. Работал руками. А когда фирму у меня отобрали, я стал шофером. Водил фургоны. Легковые автомобили. — Я положил руку на «Роял Энфилд». — Потом мотоцикл. Теперь у меня отняли и это… В милостыни я не нуждаюсь.

Лицо господина Ботена сердито вспыхнуло.

— Это не милостыня. Это работа.

Он покачал головой и пошел к дому.

— Совсем как мой сын. Тоже важная птица! Рыбалка, видите ли, ниже его достоинства!

— Никакая работа не ниже моего достоинства, — сказал я, но он уже скрылся за углом.

Я докатил мотоцикл до конца грунтовки, чтобы не разбудить своих и госпожу Ботен, и поехал на юг — на Бангла–роуд, где каждую ночь играет музыка, пенится пиво и деньги текут рекой.

Целая река денег. Мне столько не нужно. Моей семье хватит и малой толики.

Пошел дождь, и я купил у торговца прозрачный полиэтиленовый зонтик. Потом внезапно захотелось есть. Я купил у другого торговца кокос и принялся медленно колесить по Патонгу с зонтом в одной руке и кокосом в другой, потягивая через соломинку молоко и предоставляя мотоциклу самому выбирать дорогу.

Я опустил свой новый зонтик и поднял лицо к небу. Дождевые капли были настолько теплыми и крупными, что я невольно улыбнулся. Я ощущал на лице дождь, а во рту — сладковатый вкус кокосового молока. И тут я осознал, что на острове всегда чувствую себя так, словно мне непременно повезет.

Однако через несколько часов я бесцельно сидел на мотоцикле перед отелем «Сала» и разглядывал длинную череду таксистов. Они стояли у своих машин, курили, разговаривали и ждали — в основном просто ждали.

Я смотрел на их полные скуки и нетерпения лица, а они смотрели в мою сторону, глядя прямо сквозь меня.

Когда я поставил мотоцикл на место, в дверях сарая появилась Кива с выражением абсолютного счастья на лице. На руках у нее была маленькая собачонка — облезлая коричневая дворняжка, еще почти щенок, хотя, судя по виду, бомжевала она не один год.

Я моментально вышел из себя.

— Что вам сказано насчет собак? — спросил я дрожащим голосом.

Дело было не только в собаке. Дело было во всем, что со мной произошло.

Улыбка Кивы сразу померкла.

— Их нельзя трогать, — ответила она и поставила жалкое существо на пол. — Никогда не трогать собак.

Щенок поднял на нее мордочку, а потом засеменил ко мне и принялся обнюхивать мои ботинки и самозабвенно вилять облезлым хвостом, точно узнал во мне старого друга.

— Кива, у этой собаки, возможно, бешенство, — продолжил я уже мягче.

Я смерил дворнягу взглядом и указал на дверь. Она склонила голову набок, как будто не совсем поняла, к чему я клоню.

— Пошла вон, — сказал я.

Собака не сдвинулась с места.

В Таиланде полно бродячих собак. Тайцы уважают любое живое существо, объяснила госпожа Ботен. Потому что его величество король однажды взял из приюта собаку по имени Тхонг — Дэнг, и теперь все собаки в фаворе, предположил господин Ботен. Мне же казалось, что дело в другом: просто тайцы не испытывают к животным никаких особых чувств, а собачье мясо не едят. В их отношении к бездомным собакам проявляется и знаменитая тайская терпимость, и не столь знаменитое тайское равнодушие, которые подчас невозможно отличить друг от друга.

Видя, что дворняга отказывается уходить, Кива с надеждой подняла глаза.

— Можно, оставим ее себе? Ненадолго?

Я заметил, что рядом с сараем притаился Рори. Сына по–прежнему переполняла злость на меня, которой он не мог ни выразить, ни объяснить, но в то же время его притягивала к себе собака.

— Нет, — отрезал я и вышел из сарая.

Дворняга выкатилась вслед за мной и теперь радостно прыгала вокруг.

— Иди, иди отсюда, мистер!

Широко раскрытыми глазами Кива посмотрела сначала на брата, потом на меня.

— Мистер? Так ее зовут? Папа, а откуда ты знаешь?

— Ко мне, Мистер! — позвал Рори. — Мистер, Мистер, Мистер…

И у этой грязной маленькой твари хватило хитрости ответить: «Да, именно так меня и зовут. Как вы догадались? Мы определенно созданы друг для друга!»

Любовь к животным оказалась сильнее страха передо мной: Рори поднял собаку на руки и развернул хвостом к сестре.

— Мистер — мальчик, видишь?

Я только покачал головой и вздохнул.

Господин Ботен вышел из дома и поглядел на играющих с собакой детей.

— Во сколько вы отправляетесь на работу? — спросил я.

Он оставил мой вопрос без внимания и вернулся в дом.

Рори посмотрел на меня — в первый раз с тех пор, как все пошло не так.

— Мистер хочет есть, — сказал он. — Можно мы его накормим, прежде чем отпустить?

Я кивнул. Дети поскорей подхватили собачонку на руки и побежали в дом, пока я не передумал. Я услышал голос Тесс и их веселый ответ. Мистер радостно затявкал, как будто ему несказанно повезло.

Господин Ботен снова вышел из дома, держа в руках какую–то одежду — чистую, зеленую, аккуратно сложенную. Он протянул ее мне, и я увидел, что это легкие штаны вроде тех, которые он постоянно носил. Старый таец кивнул на мои джинсы, и я внезапно почувствовал, насколько не подходят они для жизни на острове.

— Я выхожу из дома с рассветом, — произнес господин Ботен.

Я кивнул, и он вернулся к себе.

Я вошел в дом, где Кива с Рори кормили собаку.

— Поест, и чтобы духу его здесь больше не было, — сказал я, но они не подали виду, что слышат. — Я серьезно.

Я тронул сына за плечо, и он поднял на меня глаза.

— Ты все еще на меня злишься?

— Я и не злился, — ответил он и снова занялся собакой. — Просто волновался.

Тем вечером на Бангла–роуд я встретил молодого сержанта Сомтера.

Он стоял на другой стороне улицы рядом с полицейской машиной и наблюдал за двумя австралийцами, которые ссорились у входа в «Безымянный бар». Несмотря на быстро сгущающиеся сумерки, на нем были темные очки, как у Тома Круза в фильме «Лучший стрелок». Сержант хотел выяснить, насколько австралийцы пьяны и не пора ли вмешаться, а потом увидел меня на мотоцикле и подошел.

— Мы получили на вас досье, — сказал он. — Когда вы уехали.

Сержант Сомтер рассмеялся и покачал головой, словно не мог до конца поверить, что я так легко отделался.

— Пришли досье на всех сотрудников. Уже после того, как вас отпустили.

С неба начали падать капли — крупные, мягкие, теплые. Полиэтиленовый зонтик был со мной, но я его не раскрыл.

— Я знаю, что вы сделали у себя на родине, — продолжил сержант Сомтер. — Знаю, в какую историю попали.

— Я не сделал ничего плохого — просто защищал свою семью.

— Мы оба знаем, что вы сделали, — ответил он.

Австралийцы принялись дубасить друг друга, беспорядочно размахивая руками. Какое–то время они еще дрались, а потом оба полетели в канаву. Миниатюрная женщина в коротенькой юбке подняла визг, опасно раскачиваясь на невозможно высоких каблуках. Несколько туристов с довольными ухмылками на лицах остановились поглазеть на потасовку.

— Я больше не желаю вас видеть, — произнес сержант Сомтер и расправил плечи, готовясь заняться австралийцами. — Так что поезжайте домой. Просто поезжайте домой.

И он не имел в виду пляж Най — Янг.

Домой я попал после полуночи. У соседей свет не горел, на нашем крыльце Тесс оставила для меня лампу. В тусклом желтом свете я видел, как собака подняла ко мне мордочку, словно хотела проверить, есть ли у меня сердце. Когда я поставил мотоцикл в сарай и вернулся, она сидела все на том же месте и терпеливо ждала.

— Пошли, Мистер, — сказал я, поднял песика на руки и внес в дом.

Часть вторая

Бродячий пес

11

Лондон.

Ночь, когда все пошло прахом.

Я несколько часов проторчал в аэропорту — рейс задержали, — и, пока отвез клиента в отель и добрался до дома, наступила глубокая ночь — тот краткий отрезок времени, когда кажется, будто весь город спит.

Едва войдя в дом, я сразу почувствовал, что откуда–то тянет холодным воздухом, и у меня перехватило дыхание. Я уставился в непроницаемую тьму гостиной и с леденящей уверенностью понял: что–то не так.

На мне была форма, упорно хранившая запах сигарет какого–то неведомого шофера, сколько бы раз ее ни сдавали в химчистку, и фуражка, которую я обычно срывал с головы, едва перешагнув порог. Но той ночью я ее не снял. Я просто стоял и вслушивался в тишину, по–прежнему сжимая в руке ключи от остывающего на подъездной дорожке служебного лимузина и ощущая на лице поток холодного воздуха.

Жена и дети спали. Несомненно, спали.

Я выдохнул — наверное, просто выпил слишком много кофе и устал после долгого дня за рулем, вот нервы и пошаливают. По пути к выключателю я задел ногой упавшую фотографию.

Я поднял ее и увидел, что через все стекло идет зубчатая трещина, похожая на молнию. Фотография была сделана всего два года назад — удивительно, как сильно изменились с тех пор дети. Кива смеялась и манила слона бананом, а Рори стоял позади нее и с немым обожанием наблюдал, как животное тянет хобот за лакомством.

Что–то завозилось у моих ног. Я нагнулся и сгреб в ладонь подергивающийся комочек шерсти. Я показал хомяку разбитое стекло, и он виновато посмотрел на меня своими глазками–бусинками.

— Что, Хэмми, опять разносишь дом?

Когда я поставил его на пол, в саду за домом включился сенсорный прожектор. На лужайке совершенно неподвижно стояла лиса и внимательно смотрела на меня сквозь стеклянные двери.

Я заметил, что они открыты.

Двери открыты.

Вот откуда тянет сквозняком. Я почувствовал, как струя уличного воздуха холодит мое внезапно покрывшееся потом лицо.

Лиса была молодая, тощая, но держалась так, будто все здесь принадлежало ей. Глаза горели в темноте двумя желтыми фонарями. И никаких признаков страха.

Прожектор погас. Тень лисы скользнула по садовой ограде и исчезла в ночи. Еще мгновение я стоял как вкопанный, не понимая, что происходит и что мне делать.

А потом бросился наверх, зовя ее по имени:

— Тесс!

Дверь в детскую была открыта. На пороге в одном халате стояла жена. В руке она держала угрожающего вида нож, с которым мы занимались дайвингом за несколько лет до рождения детей. Коралловые рифы, экзотические рыбы и Тесс в гидрокостюме — вот что мне вспомнилось при виде этого ножа. Я и не знал, что его до сих пор не выбросили.

Вдали завыла и стихла сирена. Я перевел взгляд с ножа на лицо Тесс, но она отрицательно покачала головой.

— Это не к нам, — тихо произнесла она. — Я вызвала полицию только что.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Может, это просто лиса, — проговорил я.

— Нет, Том, это не лиса.

Из складок ее халата, словно по волшебству, вынырнули наши двойняшки, такие не похожие друг на друга — и не только из–за круглых, как у Гарри Поттера, очков мальчика и длинных волос девочки. Они встали по бокам от матери и прильнули к ней. Глаза у обоих слипались. Рори старался не расплакаться.

— Может быть, они ушли, — сказала Тесс.

— Кто? — спросила Кива. — Кто ушел, мама?

— Может быть, — ответил я и начал спускаться на первый этаж, однако на верхней ступеньке остановился, услышав за спиной хлюпающий звук, как будто кто–то сглатывал слезы. Я знал, что это Рори, и оглянулся на него. Мне хотелось что–нибудь ему сказать, но нужные слова не приходили.

— Я пойду с папой, — объявила Кива.

Тесс дернула ее за руку, и она тут же замолчала.

— Оставайтесь здесь, — велел я. — И ничего не бойтесь.

— С Хэмми все в порядке? — спросил Рори, утирая нос рукавом пижамы с надписью «Всемирный фонд дикой природы».

— В полном порядке, — ответил я и начал спускаться.

Вот что сейчас произойдет, говорил я себе. Ты проверишь сначала двери в сад, потом все комнаты на первом этаже, но никого не найдешь. Некоторых вещей, конечно, не досчитаешься, и ладно. Это всего лишь вещи. Пускай забирают.

Драться я не хотел.

А потом снова включился сенсорный прожектор. Я видел в окно его резкий белый свет и знал, что на этот раз лиса ни при чем. Я чувствовал, как наполняется страхом сердце, ноги, рот.

Уходите, подумал я. Забирайте что угодно, только уходите.

Но когда я добрался до подножия лестницы и выглянул в ярко освещенный сад, то увидел, что он не ушел.

Дверь сарая была открыта, и этот пацан, этот мальчишка–переросток, этот здоровенный шкет, как раз выходил из нее, пятясь задом и держа в руках велосипед моей дочери. Свет прожектора, похоже, нисколько его не смущал. Посреди сада возвышалась какая–то темная груда. Прошла пара секунд, прежде чем я узнал в ней наш телевизор, DVD-плеер и всю прочую технику, которая раньше стояла в углу гостиной.

Прежде чем прожектор погас, парень успел посмотреть на меня мутным взглядом. Мы оба стояли не двигаясь, но я знал, что он по–прежнему там, в темноте, черный силуэт на черном фоне, не освещенный ни луной, ни уличным светом, который в городе не гаснет даже по ночам. Потом кто–то спустил в туалете на первом этаже воду, и я подумал: «Быть этого не может».

Я уставился на дверь туалета. Из нее вышел еще один парень, хмурясь и застегивая на ходу джинсы. На нем была моя старая кожаная куртка, и я заметил, что она ему немного мала.

Парень остановился и посмотрел на меня. Даже в тот момент я еще надеялся, что все кончится мирно: они бросятся бежать, похватав то, что смогут унести, а я буду без особого энтузиазма гнаться за ними, пока не услышу вой полицейской сирены.

Однако все произошло совсем не так.

Тот, что был в саду, положил велосипед на землю — осторожно, словно боялся его повредить, — и вошел в дом через разбитые стеклянные двери. Тот, что воспользовался нашим туалетом, подождал, пока первый приблизится, и попер на меня. Потом кто–то завыл от страха и ярости, а в следующий миг я понял, что это я сам.

Но ничего страшного не случилось.

Ведь они дрались только за те вещи, что валялись посреди сада, а я дрался за женщину и детей, которые ждали наверху.

В углу полицейского участка были свалены в кучу разноцветные металлические детали, покрытые облупившейся желтой, красной, синей и зеленой краской, одни замысловато изогнутые, другие искореженные и бесформенные. Над грудой металлолома висела табличка с надписью: «Внимание! Не оставляйте детей на площадке без присмотра». Пока я ждал своей очереди, я все время перечитывал эту надпись, пытаясь понять, какой в ней смысл. Я потер глаза и почувствовал, что очень устал.

Четыре утра, а в участке до сих пор полно народу. Мы — жертвы этой ночи — стояли в очереди, каждый со своей жалобой или историей, а страдающий ожирением полицейский медленно их записывал, разговаривая с нами таким тоном, словно нам только что удалили мозг. Или словно нервы у него на пределе. Или и то и другое. Когда подошла моя очередь, и я попросил его выйти вместе со мной на улицу, это очень ему не понравилось.

— Мне нужно вам кое–что показать, — объяснил я. — В машине.

— Сэр, — произнес коп с такой интонацией, как будто хотел сказать: «Хватит тратить мое время, придурок!» — Сэр, мне запрещено покидать участок. — Потом он посмотрел на меня и добавил: — Что у вас с рубашкой?

Я только теперь заметил, что с ней: все пуговицы были оборваны. Я сконфуженно повторил, что машина стоит прямо перед участком. Полицейский посмотрел на мою фуражку — как ни странно, я все еще был в фуражке, — потом скользнул взглядом по моему лицу и сощурился.

— Что это у вас на губе? Кровь?

— Прошу вас, — проговорил я и быстро дотронулся до губы.

В конце концов он все–таки пошел: поднял с многострадального стула свою грузную тушу, картинно вздохнул и, кряхтя и пыхтя, вразвалку поплелся за мной на улицу.

Дрожа от холода, я надавил на кнопку брелока, и желтые фары большого черного «БМВ семь» дважды мигнули. Я открыл багажник. Парни лежали, связанные по рукам и ногам стартовыми кабелями. Упаковка получилась довольно плотная.

Один тут же начал ругаться и угрожать, что его брат меня убьет. Другой шумно ловил ртом воздух. Работая шофером, я видел такое и раньше. Я понимал, что значат эти отчаянные попытки вдохнуть: приступ астмы.

Ругань не прекращалась. Наоборот — усиливалась.

— Хочешь, чтобы я закрыл багажник? — спросил я и тут же почувствовал на своем плече руку толстого копа.

Я был на работе — сидел на пожарной лестнице и смотрел на аккуратные ряды машин, одинаково черных и блестящих. Страшно подумать, сколько в них вложено любви и денег.

Мужчины в черных костюмах, белых рубашках и темных галстуках ходили между «БМВ» и «мерсами», словно мамочки в родильной палате, бережно стирали пятна с крашеных боков и хмурились на безупречно чистые ветровые стекла.

После нескольких бессонных часов в полицейской камере — спать было невозможно из–за воняющей в углу параши — все тело ломило. Солнечный свет согревал лицо, и в голове маячила мысль, что неплохо бы ненадолго отключиться.

Я ослабил галстук и прикрыл глаза. Слышен был только шум мини–мойки, в котором тонули остальные звуки города. Я заснул прямо так, сидя на пожарной лестнице и свесив голову на грудь. Мне снилась вода. Из сна меня вырвал чей–то голос:

— Эй, киллер, есть для тебя работа.

Я открыл глаза.

Анджей. Рослый, брутального вида поляк. Нос у него был сломан в стольких местах, что напоминал трамплин. Единственный сотрудник «ВИП-моторс», которому разрешалось приходить на работу в джинсах с футболкой. Он протягивал мне листок бумаги. Я протер глаза и зевнул.

— В чем тебя обвиняют? — спросил Анджей.

Я взял у него листок, взглянул на имя и адрес и почесал голову. Солнце зашло за тучу, и я поежился от холода.

— Нанесение телесных повреждений, — ответил я. — Плюс незаконное лишение свободы.

Анджей скривился.

— Жилетку одолжить?

— Спасибо, не надо. Может, в другой раз.

— Ну и страна! — вздохнул он и покачал головой. — Тебе, часом, ничего не нужно?

— Например?

— Чего–нибудь для самозащиты, — пояснил он, понижая голос, хотя вокруг никого не было.

— Зачем?

— На случай, если они вернутся, — с искренним удивлением ответил Анджей. — Те парни, которых ты отделал.

Я покачал головой:

— Не хочу неприятностей.

Он с жалостью посмотрел на меня:

— Ну, чего–чего, а неприятностей у тебя теперь хоть отбавляй.

Его звали Ник Казан. Симпатичный парень чуть моложе тридцати. Вот и все, что я заметил, когда приехал за ним к многоквартирному дому в Ноттинг — Хилле. Обычно наши клиенты бывали старше: услугами «ВИП-моторс» пользовались только крупные шишки, которым некуда девать корпоративные деньги. Этот же парень в помятом костюме, без галстука, с растрепанной прической в стиле Хью Гранта, больше напоминал небогатого представителя какой–нибудь интеллектуальной профессии. Ему по средствам скорее был «Хитроу экспресс».

Я как раз сворачивал на дорогу, ведущую к аэропорту, когда он ко мне обратился:

— Для шофера вы не слишком–то разговорчивы.

Несмотря на университетское образование, ему не удалось до конца избавиться от ливерпульского акцента. Я чувствовал, что он наблюдает за мной в зеркале, однако не отрывал глаз от дороги. Движение было оживленное, над головой пролетали первые самолеты.

— Болтливый шофер — просто стереотип, — ответил я.

Ник Казан рассмеялся и посмотрел в окно. Есть нечто завораживающее в самолетах, которые пролетают над дорогой: смотришь на них и понимаешь, что можешь отправиться куда угодно.

— Думаете, вас посадят? — спросил он.

Теперь я тоже взглянул на него.

— Вам к какому терминалу? — резко спросил я.

— Удивите меня, — сказал Ник Казан, потом подался вперед и опустил на подлокотник моего сиденья визитку с логотипом газеты, где он работал. Я ее не взял. Рядом с визиткой он положил крошечный, не больше мобильника, диктофон, на котором горел маленький красный огонек — сигнал, что запись началась. В руках Ник Казан держал блокнот. Излишние приготовления, ведь я решил не произносить больше ни слова. Однако Ник Казан хорошо знал свое дело и умел заставить человека разговориться.

— Итак, кто вы, Том?

Том… Хорошенькое дело!

— Для полиции вы психопат–линчеватель. Очень серьезное обвинение. Для моего редактора — благородный герой–одиночка.

Кто же вы на самом деле?

Прямо над нами пролетел «Боинг‑747». Я пригнулся, чтобы проследить за ним взглядом. Заморосил дождь, и я включил дворник.

— Почему вы просто не пришли ко мне домой? — спросил я.

Несколько репортеров именно так и сделали. Это было ужасно. Они выкрикивали нам в лицо вопросы и фотографировали, даже не спрашивая разрешения. Мне хотелось выхватить у кого–нибудь из них фотоаппарат и швырнуть об землю, чтобы они ушли и оставили нас в покое, но Тесс меня остановила. Она сказала, что так будет только хуже.

Ник Казан улыбался.

— Если бы я пришел к вам домой, стали бы вы со мной разговаривать?

Я посмотрел на него в зеркале заднего вида.

— А по–вашему, мы сейчас разговариваем?

Я перестроился в левый скоростной ряд и нажал на газ. Вот мы почти и на месте, а поездка оплачена только в один конец. Высажу его в Хитроу, нравится ему это или нет.

— Вы ведь не в первый раз попали в трудное положение, Том. У вас было свое дело, верно? Строительная фирма. Человек вы сноровистый. Руками работать умеете — и всегда умели. Без высшего образования, зато находчивый.

— В яблочко, — ответил я и тут же себя обругал. Зачем я с ним разговариваю, если решил молчать?!

— А потом бизнес прогорел, — продолжил Ник Казан, и я удивился, откуда он все это знает. — Фирма разорилась. Вы обанкротились.

Он что–то записывал в свой маленький блокнот. Красный огонек на диктофоне по–прежнему горел.

— Сегодня очень легко найти о человеке любые сведения, — добавил он.

Я горько рассмеялся:

— Думаете, в Интернете можно узнать историю целой жизни?

— А вы расскажите мне о том, что я упустил.

— Писанина — вот что меня сгубило. Они готовы погрести тебя под ворохом бумажек, эти мелкие чиновники. Бюрократы, которые за всю свою маленькую уютненькую жизнь никогда не нанимали работников, не управляли компанией и ничего не строили.

Ник Казан кивнул, глядя на самолеты.

— Платить по счетам было нечем, — вновь заговорил он, — и вы стали водить такси… простите, лимузины. Доставлять измочаленных старых бизнесменов из Лондона в Хитроу и обратно. Незавидная участь для владельца собственной фирмы.

— Лучше, чем жить на пособие по безработице, — ответил я, чувствуя, как кровь закипает в жилах. — Лучше, чем просить подачек у государства.

Ник Казан строчил что–то в блокнот, словно записывал историю, которую мы рассказывали вместе.

— И вот однажды вы возвращаетесь после тяжелого рабочего дня и обнаруживаете у себя в доме двух грабителей. Что у них на уме — одному богу известно. Жена и дети спят наверху. Непонятно, есть ли у мерзавцев оружие. Но вы оказываетесь сильнее. Связываете их, отвозите в участок, где с вами обращаются так, словно преступник — вы. Вашу жену зовут Тесс, правильно?

— Я не хочу, чтобы ее имя попало в газеты. — Я перестроился в другой ряд, перед грузовиком с польскими номерными знаками, и шофер засигналил. — Не надо ее сюда впутывать.

— Наверное, ей особенно тяжело. Вашей жене. Настоящий кошмар. И так приходится нелегко — нужно воспитывать детей, Рори и… Киву? Это ведь ирландское имя, да? А тут в дом вламываются два негодяя. Муж поступает так, как поступил бы на его месте любой мужчина, и его сажают в тюрьму.

— Я отсюда уеду, — сказал я и только теперь осознал, что так и будет. Впереди уже виднелся аэропорт. — Эта страна больше никуда не годится.

— Уедете? — переспросил Ник.

— Когда–то Англия была великой страной. А посмотрите на нее теперь. Ни в ком нет уважения. Ни в ком нет страха. Бандиты разгуливают на свободе, а страдают невинные. Ты просто защищаешь свой дом, свою семью — что может быть естественнее?! — а с тобой обращаются как с негодяем.

Ник Казан улыбался. Но я видел, что он надо мной не смеется.

Мы оба молчали. Дождь усилился. Большой одинарный дворник «мерса» мотался туда–сюда.

— Люблю дождь, — заговорил я, обращаясь скорее к себе, чем к нему. — Он очищает улицы. Ненадолго смывает с них бандитов, громил, всю эту пакость.

Ник Казан уставился на меня с открытым ртом и принялся лихорадочно строчить что–то в блокнот. Потом снова поднял на меня глаза и покачал головой.

— Вы Трэвис Бикл[2], точно? Трэвис Бикл из Барнсбери[3]!

Видимо, на лице у меня ничего не отразилось, потому что он добавил:

— Трэвис Бикл. Не смотрели «Таксиста»?

Ник Казан продолжал писать. Я продолжал вести автомобиль. До аэропорта оставалось совсем немного. Я видел, что он чем–то взволнован, но не мог понять чем.

— Я отсюда уеду, — снова сказал я. — Скоро я отсюда уеду.

— Многие люди чувствуют то же самое, Том, — произнес он.

Мы замолчали. Под колесами шуршала скользкая от дождя дорога.

12

Грабители поцарапали экран, пока тащили телевизор в сад, и на нем остались мелкие белые черточки. Складывалось впечатление, что Ник Казан говорит сквозь летящий снег.

— Том Финн — продукт государства, которое больше не способно защищать своих граждан. Что еще ему оставалось? Выбор был невелик: действовать и понести наказание или бездействовать и умереть.

Тесс сжала мою руку, не отрывая взгляда от экрана. На лице у жены, как и все последние дни, застыло такое выражение, словно внутри у нее натянута до предела какая–то пружина.

— А он держится увереннее, — заметил я.

Тесс покачала головой. Она слушала меня вполуха и смотрела на экран с таким напряжением, словно от этих журналистов и ведущих зависела моя судьба. Но Ник и правда нервничал гораздо меньше, чем во время интервью, которое давал сегодня утром — сразу же после того, как вышла его статья.

— По–моему, будущее за такими, как Том, — подытожил Ник.

Гость, сидевший по другую сторону от ведущего, презрительно усмехнулся:

— В таком случае у нас вообще нет будущего.

Это был тощий мужчина в очках, который много разглагольствовал о правах человека. По–моему, пригласили его с единственной целью — опровергать все, что говорил Ник.

— Вы пытаетесь сделать из этого человека героя на час, хотя каждому ясно, что он просто бандит.

— Сволочь! — пробормотала Тесс, которая никогда не ругалась. — Какая сволочь!

Внезапно включился сенсорный прожектор, и на окно легла чья–то тень. В мусорном баке рядом с домом негромко зазвенели бутылки. Мы оба подскочили.

— Это они, — проговорила Тесс, ломая руки, и от этого жеста у меня перевернулось сердце.

— Нет, это не они, — ответил я.

Я выглянул на улицу сквозь опущенные жалюзи, ожидая увидеть светящиеся глаза лисы, но различил в темноте только огоньки сигарет. Репортеры все еще стояли перед домом.

— Ты прав, — сказала Тесс, — он держится увереннее. И говорит не так быстро. — На коленях у нее лежала тетрадь, которую она проверяла перед тем, как началась передача. Жена сделала преувеличенно глубокий вдох и добавила: — Он время от времени переводит дыхание, поэтому и ведет себя спокойнее.

Ник Казан ей нравился. Она считала, что он на моей стороне, а вот сам я не был в этом уверен.

Я отодвинул стопку тетрадей и сел рядом с Тесс. Теперь говорил ведущий. Он вздыхал, закатывал глаза и вел себя так, будто все до ужаса очевидно. Я попытался применить его слова к себе, но не смог, поэтому просто раскрыл наугад верхнюю тетрадку и стал читать чье–то домашнее задание по истории:

«Жители Древнего Египта назывались мумиями. Они жили в пустыне Саре».

Я закрыл тетрадь. На обложке был изображен тщательно прорисованный пенис и два гигантских яичка. Мне захотелось отбросить ее от себя — смыть в унитаз, выкинуть в помойное ведро или сдать на переработку вместе с прочей макулатурой. Но я знал, что Тесс не позволит.

Ник пытался что–то сказать, однако ведущий перекрикивал его и не давал ему вставить ни слова.

— Не будете же вы отрицать, что у молодых людей, на которых он напал, тоже есть права, — с холодной улыбкой произнес ведущий. — Насколько я помню, по сюжету Трэвис Бикл — психопат.

На экране возникла фотография, сделанная в полицейском участке: два неприятных, коротко стриженных подростка. При ярком свете они выглядели иначе — совсем не похоже на тех, с которыми я дрался в темноте, — и я их не узнал.

Зато узнала Тесс. Она потрясенно взглянула на меня и снова на исцарапанный экран.

— Я их учила, — сказала она. — Этих двух мальчиков. Вернее, мужчин. Они ведь считаются теперь мужчинами?

Я посмотрел на нее. На полу двумя аккуратными стопками лежали тетради: проверенные — в одной, непроверенные — в другой.

— Не их, — поправил я, — а таких, как они. Ты ведь это имела в виду?

— Нет, я учила именно этих двоих. Вернее, пыталась. По–настоящему научить их чему–то почти невозможно. Потому что все они из неблагополучных семей. Потому что это страшный труд — тут нужны годы и годы. А главное, потому что они презирают школу.

— Пройдемся по заголовкам завтрашних газет, — промурлыкал ведущий. — На первой странице «Гардиан» читаем: «Министр внутренних дел осуждает поведение таксиста–линчевателя». В «Дейли мейл» выходит статья под названием: «Грабители Бикла отправляются за правосудием в Брюссель». И наконец, «Сан» пишет: «Врешь, не уйдешь! С Трэвисом Биклом из Барнсбери шутки плохи».

Тесс выключила телевизор, пододвинулась ближе и прильнула ко мне. Наши тела были словно специально подогнаны друг к другу — такая идеальная спайка наступает только после многих лет совместной жизни.

Тесс немного помолчала, о чем–то раздумывая, а потом тихо проговорила:

— Мне бы хотелось одного: чтобы той ночью они залезли в дом к кому–нибудь другому.

Обняв жену, я наблюдал, как на улице вспыхивают и гаснут похожие на светлячков огни. Мне бы хотелось того же. Мне бы хотелось, чтобы весь мир просто оставил нас в покое.

Тесс поежилась.

— Ты дрожишь, — сказал я.

— Холодно, — ответила она, и я крепче прижал ее к себе, хотя стояла теплая летняя ночь и было совсем не холодно.

Мы вышли из дома, и тут же ринулись вперед репортеры, наседая на нас со своими вопросами и фотоаппаратами. Мы начали медленно пробираться вперед сквозь эту свору, которую прибило к нашему порогу, как только напечатали статью Ника Казана. Тесс держала в руках накрытый фольгой поднос с маленькими кексами, стараясь поднять его повыше, чтобы не опрокинули в толпе. От поведения журналистов становилось не столько противно, сколько неловко. Они обращались ко мне по имени, точно к старому приятелю, и вели себя так, словно хорошо меня знают и на самом деле беспокоятся за меня и мою семью.

— Том! Всего один вопрос, Том!

— Том! Ты линчеватель? Или Трэвис Бикл из Барнсбери? Том!

— Тесс, Тесс! — закричал один. — Ты им гордишься? А для кого кексы?

— Для детей, — ответила Кива. — Сегодня же последний день учебного года.

— Тесс, а вдруг Тома посадят? Ты его не бросишь? Что будет с семьей, если он угодит за решетку?

Поверх подноса жена бросила на меня взгляд, полный невыразимой тревоги. Он длился всего мгновение, но этого было достаточно. Взгляд ее говорил: что, если случится самое страшное? Что, если нашу семью уже разрушили? Что с нами будет?

Внезапно Кива сорвалась с места, проскочила между репортерами и забежала в соседний сад, где стояли маленький мальчик и девочка, оба с блокнотом и ручкой в руках — видимо, в подражание взрослым. Я понятия не имел, что происходит. Потом Кива раздала младшим детям по автографу и с ослепительной улыбкой повернулась к готовым взорваться фотоаппаратам. Журналисты бросились к ней.

— Кива! Что ты думаешь о своем папе, Кива?

— Кива, сейчас же иди сюда! — крикнул я, но Тесс меня опередила. Она зашла в соседский сад, схватила дочь за руку и потащила к мини–фургону, где уже сидел Рори, нервно моргая за стеклами очков.

— До вечера, — сказал я.

Она отрывисто кивнула и завела машину. Они уехали: Тесс — не оглядываясь, Рори — опустив голову. Зато Кива еще долго махала журналистам рукой.

Я натянул форменную фуражку. Толпа сомкнулась вокруг меня, но теперь, когда жена и дети уехали, мне было легче. Репортеры и фотографы больше не могли меня задеть — по крайней мере, так же сильно.

Даже в вылинявших джинсах и простой белой рубашке Фэррен производил впечатление человека богатого. Он был в отличной форме, несмотря на свои сорок с хвостиком и двенадцатичасовой перелет. Однако главное, что бросалось в глаза, — это загар. Фэррен явно проводил много времени на солнце и пропитался его светом насквозь. Именно благодаря загару он выглядел так, словно вел приятную, обеспеченную жизнь.

— Моя фамилия Фэррен, — сказал он с лондонским акцентом и добавил: — Придется нам поторопиться.

Рейс из Бангкока задержали, и стоял уже поздний вечер. Большинство клиентов на месте Фэррена сразу отправились бы в отель, заказали в номер ужин и приступили к делам на следующее утро. Но только не он. У него была назначена встреча в гостинице недалеко от аэропорта, а так как самолет опоздал, времени оставалось в обрез.

Я взял его чемоданы, и он молча пошел за мной к машине. Некоторые шоферы пытаются вести себя с клиентами по–приятельски: расспрашивают, как прошел перелет, жалуются на лондонскую погоду и все в таком духе. Сам я никогда не приставал с разговорами. По–моему, когда человек только что прилетел с другого конца света, ему не до болтовни.

Я открыл дверцу машины и подождал, пока Фэррен устроится на заднем сиденье, потом уложил чемоданы в багажник и уточнил, куда ехать. Он назвал отель рядом с аэропортом — в таких останавливаются, когда прилетают рано утром или поздно вечером. Существуют они в основном за счет конференций, семинаров, публичных выступлений. За счет людей, которые обучают или продают. Именно этим и занимался Фэррен — продавал мечту.

— Температура в салоне вас устраивает? — спросил я.

Фэррен кивнул, не глядя на меня. Видимо, новостей он еще не смотрел. Что ж, меня это вполне устраивало. Если клиенты узнавали мое лицо, то начинали расспрашивать обо всем в мельчайших подробностях. Фэррена моя персона не интересовала. Большой черный автомобиль выехал из Хитроу, и каждый из нас чувствовал себя так, словно был в нем один.

В отеле его уже ждали. Огромный, размером с ангар, зал тонул в темноте, только сцену с подиумом, похожим на кафедру проповедника, освещал сверху прожектор. Люди в зале сидели большей частью пожилые, в основном семейные пары, хотя встречались и одинокие. Все они скопили определенную сумму — достаточную, чтобы вложить в недвижимость, но не настолько крупную, чтобы разбрасываться деньгами. С заднего ряда я наблюдал, как Фэррен поднялся на сцену и вошел в луч прожектора.

Позади него стена вспыхнула яркими красками.

Я увидел безлюдный пляж, а над ним — голубое небо и пламенеющий закат. Зеленые горы возвышались над бассейном, который словно бы висел в воздухе. Пейзаж начал бледнеть и медленно растворился в другом — на экране возникли плантации ананасов и кокосовых пальм. Потом растаяли и они. Это были виды тропического острова, которые открывались из окон домов, построенных будто из воздуха, света и стекла. Фэррен продавал недвижимость.

Впрочем, нет: он продавал гораздо больше. На экране позади него была надпись, которая не исчезала, даже когда изображения таяли и сменяли друг друга:

«ВАША ДВЕРЬ В РАЙ».

— Эта страна обманула ваши ожидания, — говорил Фэррен. Его голос звучал тихо, устало и очень убедительно. — Эта страна вас разочаровала. Вот почему вы здесь. Вы делали все, что она от вас требовала. Платили налоги. Дали детям образование. Были хорошими соседями. Однако эта страна нарушила договор, который с вами заключила.

Я смотрел на стену позади него — на виды, которые открывались из окон домов, полных чистого воздуха и яркого света. Людей на фотографиях не было, цен тоже.

Прекрасное, далекое и недосягаемое место.

Рай.

Мы ехали по большой площади в викторианском стиле. Фэррен заснул на заднем сиденье — устал после выступления. А может, просто давала себя знать смена часовых поясов. Я старательно объезжал пробки на главных улицах, чтобы доставить его в отель до полуночи. И тут я увидел эту пару.

Мужчина выпихивал женщину из машины. У него был то ли «Рено», то ли «Пежо» — в общем, какое–то французское барахло. Он перегнулся через женщину, распахнул дверь и пытался заставить ее выйти.

Одну руку он держал на руле, другой выталкивал женщину наружу. Это был бритоголовый, покрытый уродливыми татуировками бугай в рубашке без рукавов. Такие, как он, всегда носят рубашки без рукавов, чтобы все вокруг видели: в свободное время они только тем и занимаются, что поднимают без особой надобности тяжелые предметы.

Женщина плакала — она не хотела выходить. Мужчина обзывал ее последними словами, и я не раздумывая вмешался.

Кастеты, которые дал мне Анджей, лежали в бардачке. Две штуки. Сделаны из какого–то синтетического материала легче пластмассы и тверже латуни. Просто четыре отверстия для пальцев и ручка, удобно ложащаяся в ладонь.

На случай, если те двое вернутся.

Я выбрался из лимузина и, надевая на руки кастеты, которые оказались почти невесомыми, направился на противоположный край площади — туда, где мужчина все еще толкал женщину, только теперь ногой.

Я почти дошел до них, когда услышал, что Фэррен зовет меня по имени: «Том, Том, Том…» Мужчина тоже услышал его и поднял голову. Я продолжал идти. Фэррен продолжал меня звать. Я и не подозревал, что он знает мое имя.

Женщина уже стояла на асфальте, одергивая платье и пытаясь удержаться на ногах в одной туфле — вторую она потеряла. Она плакала. Я сжал кастеты крепче, и ручки впились мне в ладони. Мужчина начал вылезать из автомобиля с презрительной усмешкой на лице. Он не сомневался, что легко со мной расправится, но потом заметил черные пластины кастетов у меня на руках, и его усмешка стала менее самоуверенной: он не знал, повлияют они на что–то или нет.

А в следующее мгновение Фэррен оказался рядом — с неожиданной силой обхватил меня обеими руками, и я почувствовал исходящий от него запах денег.

— Не делайте глупостей! — настойчиво зашипел он, почти касаясь ртом моего уха. — Вы их не знаете. Они ничего для вас не значат. Подумайте лучше о своей семье.

Я попытался вырваться, но Фэррен держал меня крепко.

— Послушайте меня, Том. Вы нужны жене и детям. Кто для вас эти люди? Никто. Нельзя же беспокоиться о каждом встречном!

Фэррен был прав.

Прав во всем.

Я почувствовал, что желание драться улетучилось, и обмяк. Фэррен осторожно снял у меня с рук кастеты, обнял за плечи, словно боялся, как бы я не передумал, и повел обратно к лимузину. По пути он быстро наклонился и выбросил кастеты в водосток. Я уронил голову на грудь, и Фэррен потрепал меня по плечу.

— Все хорошо, — сказал он.

Дойдя до лимузина, я оглянулся. Женщина вытирала пальцами нос. Она успела найти и надеть вторую туфлю. Мужчина обошел автомобиль и смотрел на меня с наглой усмешкой. Уверенность к нему вернулась.

— Что, сморчок, передумал? — ухмыльнулся он.

Вот именно. Сморчок передумал.

Мы сели в машину, и Фэррен наклонился ко мне:

— Вы хороший человек, Том. А теперь давайте просто уедем.

Я не решился раскрыть рот — только кивнул и повез Фэррена в отель, с трудом различая дорогу сквозь пелену слез. Он положил руку мне на плечо, словно хотел убедиться, действительно ли я здесь, и я почувствовал, что лицо у меня горит от стыда.

13

Следующим вечером я отвез Фэррена на другой берег Темзы. От реки мы направились дальше на юг и вскоре углубились в неведомую пучину города. И всю дорогу эти пронзительные голубые глаза на загорелом лице пристально смотрели на меня в зеркале заднего вида.

Теперь он знал, кто я такой. Знал, что я сделал, но ни о чем не расспрашивал. Потому что понимал.

Чем дальше мы ехали на юг, тем заметнее становилось безденежье. Фэррен смотрел в окно на безрадостный городской пейзаж: магазины с заколоченными окнами, однообразные уродливые многоэтажки, кучки одетых в куртки с капюшонами подростков на горных велосипедах.

— Когда–то это была великая страна, — сказал он. — Из каждого закоулка каждого города вела наверх лестница. А потом эту лестницу опрокинули.

Была уже ночь. Весь день мы провели, колеся по Лондону и окрестностям. Большинство клиентов «ВИП-моторс» не покидали границ хорошо знакомого им участка от Кэнэри — Уорф на востоке до Челси на западе, центр которого находился в Сити. Здесь проходила вся их жизнь. Здесь они заключали сделки, преломляли хлеб, склоняли на подушку свои усталые, не знающие отдыха головы.

Фэррен был не таким, как другие.

Он не ограничивался привычными маршрутами. Я возил его и в Мидлсекс — в огромный дом с посыпанной гравием подъездной дорожкой, и в Эссекс — в коттедж с бассейном олимпийского размера, и в Саррей — за ворота охраняемого жилого комплекса. Пока я ждал его в этом самом комплексе, я заметил на заднем сиденье глянцевую брошюру. На обложке было безмятежное синее море с кокосовой пальмой на переднем плане. Сверху шла надпись: «Дикая пальма», а ниже, крупными буквами: «ТАИЛАНД, ОСТРОВ ПХУКЕТ. ВАША ДВЕРЬ В РАЙ». Я как раз собирался положить брошюру на место, когда вышел Фэррен.

— Оставьте себе, — сказал он.

Теперь мы углублялись все дальше в южную часть Лондона, и хотя женский голос GPS-навигатора мягко, но настойчиво велел мне ехать дальше, меня не покидало чувство, что здесь какая–то ошибка — в этом районе города денег не было.

«Вы приехали», — объявил навигатор. Машина остановилась рядом с поросшим чахлой травой газоном на краю темного леса многоэтажных домов. С тротуара на нас пялились пустыми блестящими глазами какие–то люди. Я посмотрел на Фэррена в зеркало, ожидая указаний, и он встретился со мной взглядом.

— Давайте просто немного посидим в машине, — произнес он.

На бетонной лестнице, ведущей на верхние этажи многоэтажки, сидела группа подростков. Подростки ухмылялись и плевали на землю: им хотелось что–нибудь с нами сделать, но они не знали что. Я посмотрел на Фэррена, и внезапно меня охватило восхищение: он не испугался. Он вообще их не замечал.

— Что? — спросил Фэррен.

— Просто подумал — странно видеть вас в таком месте.

Он рассмеялся:

— По–моему, англичанин повсюду как дома. Вы так не думаете?

Внезапно Фэррен встрепенулся.

Какой–то старик с редеющими седыми волосами брел по улице с полиэтиленовым пакетом в руках. Он направлялся к лестнице ближайшей многоэтажки. Подростки на ступеньках продолжали курить и плеваться и даже не подумали его пропустить. Не поднимая глаз, старик пробирался между ними, медленно и осторожно, словно боясь потревожить стаю диких зверей. Он молчал и даже не смотрел на них, но всем своим видом извинялся за то, что существует на свете.

— Кто это, по–вашему? — спросил Фэррен.

Я пожал плечами:

— Какой–то бедный старикашка, который возвращается из магазина с банкой кошачьего корма и боится получить ножом под ребро. Наверняка участвовал в войнах и гнул спину на заводах — все ради того, чтобы в старости кучка прыщавых засранцев мочилась на его порог. Просто прелесть.

Фэррен смотрел, как старик поднимается по ступенькам, пока тот не скрылся из виду. Вскоре в квартире на третьем этаже, в конце открытого всем ветрам перехода, зажглось одинокое окно.

— Я расскажу вам об этом старике, — заговорил он. — Его бросила жена. Много лет назад. Десятки лет назад. Полжизни тому назад. С ним остался четырехлетний сын — она бросила их обоих. Отец с ним не справлялся, и его стали перекидывать из одной семьи в другую. Сначала мальчика отдали бабушке с дедушкой. Там ему жилось хорошо. Ваши бабушка с дедушкой тоже вас любят, верно? Но они были уже старые. Они заболели и умерли. Сначала он — мужчины обычно умирают первыми, потом и она. Тогда мальчика отправили к другим родственникам. Потом к приемным родителям. — Фэррен ненадолго умолк. — И в каждой новой семье он встречал все больше равнодушия и жестокости.

Я подумал о Тесс, о неведомых ужасах, с которыми сталкивается в чужой семье ребенок, и о родителях, которые рожают детей, а потом бросают их на произвол судьбы, но ничего не сказал.

Фэррен сидел, подавшись вперед, словно хотел убедиться, что я действительно слушаю. Я повернулся к нему — взгляда в зеркале мне было уже недостаточно.

— А все из–за того, что его отец не смог перенести одного удара судьбы, — продолжил Фэррен. — Что вы об этом думаете, Том? Что думаете о людях, которые бросают собственных детей?

— Ничего хорошего, — ответил я.

Фэррен удовлетворенно кивнул. Я завел машину, и несколько лиц повернулось в нашу сторону. Его голубые глаза пристально смотрели на меня в зеркале.

— Знаете, кто этот старик? — спросил Фэррен. — Этот разочаровавшийся в жизни старик?

Я догадывался. Прошло слишком много лет, чтобы что–то исправить. Возможно, они пытались наладить отношения, но все закончилось ссорой. Горькие слова, резкий тон, затаенные обиды выплескиваются наружу. Мои родители давно умерли, однако я знал, как это бывает между отцами и сыновьями, между родителями и детьми. Знал, что можно потерять друг друга и никогда не найти.

Фэррен ждал ответа.

— Это ваш отец? — спросил я.

Фэррен улыбнулся:

— Нет, это вы, Том. Вы через тридцать лет. Именно такое будущее ждет вас здесь — в стране, где больше нет лестницы наверх. Но вы достойны лучшей судьбы. И ваша семья тоже. Сами знаете.

Потом он заснул. Фэррен так и не перестроился на местное время. Полагаю, он и не пытался. Это пробудило бы слишком много воспоминаний: маленькая квартирка, мать, которая его бросила, отец–неудачник. Поэтому Фэррен жил по тайскому времени и спал, когда удавалось урвать свободную минутку. Он словно бы находился вне часовых поясов: еще не там, но уже не здесь.

Я чувствовал себя примерно так же: разрывался между жизнью в этом городе, зная, что потеряю работу, если получу судимость, и безумной верой в то, что еще можно вырваться на свободу — главное, очень захотеть.

— Пора, — сказал Рори.

Мы с Тесс вышли через разбитые стеклянные двери в сад. Дети нас ждали. У Кивы в руках была коробка из–под обуви, Рори держал в ладонях маленький безжизненный комочек шерсти.

Кива торжественно протянула мне коробку. Я открыл ее, и Рори бережно положил на дно мертвого зверька — крохотный, обтянутый коричневым мехом скелетик, который казался еще меньше теперь, когда искра жизни в нем угасла.

— Это все лиса, да? — проговорил Рори, печально кивая головой. — Она его напугала, и он…

Я не закрывал крышку, чтобы сын мог попрощаться со своим любимцем. Мы оба смотрели на мертвого зверька.

— Они живут недолго, — мягко сказал я.

Хэмми был не первым животным, которое мы хоронили. Сад позади дома давно превратился в кладбище золотых рыбок, волнистых попугайчиков и хомячков.

— Ты же знаешь, что они живут недолго.

Я медленно закрыл крышку, и у Рори задрожал подбородок. На коробке был приклеен листок с тщательно набранной эпитафией:

«Хэмми Финн (2004–2004) — хароший петомец».

— Но все равно дольше, чем он! — с горечью ответил Рори.

Маленькая похоронная процессия направилась в конец сада — туда, где семья Финн предавала домашних животных земле. Кива с головой ушла в свой маленький мир: бормотала что–то себе под нос и выступала осторожными большими шагами, играя в какую–то понятную ей одной игру. Она могла умиляться на наших питомцев до слез, но не любила их так же сильно, как брат. Когда мы проходили мимо игрового домика, Кива скользнула внутрь, чтобы взглянуть на велосипед.

— Переднее колесо совсем разболталось, — крикнула она. — Наверное, они на него наступили, когда положили велик на землю. В смысле, плохие дяди.

Мы подошли к небольшой цветочной клумбе в дальнем конце сада, опустились на колени, и я принялся рыть игрушечной лопаткой неглубокую ямку. Весь ритуал был нам хорошо известен. Кива догнала нас и стояла молча, склонив голову, пока коробку не опустили в могилу и не засыпали землей.

— Вы купите мне новый велосипед? — с надеждой спросила она.

— А мне — нового хомячка, — добавил Рори, вытирая нос тыльной стороной ладони.

Тесс не выдержала.

— У нас нет денег! — взорвалась она. — Господи, неужели не ясно?!

Мы все замолчали.

— Я достану деньги, — проговорил я наконец.

Я вышел из зала суда, и они тут же набросились на меня со своими вопросами, микрофонами и фотоаппаратами. Их стало заметно меньше. На смену моей истории появились другие: мужчина застрелил из арбалета двух взломщиков, женщина вонзила грабителю в шею нож для вскрывания устриц. Эти новости были и скандальнее, и свежее. Трэвис Бикл из Барнсбери уже мало кого интересовал.

Из моей истории сенсации не сделаешь, потому что в тюрьму меня все–таки не посадили.

Поверх голов я увидел Тесс, которая ждала меня у подножия лестницы. Я пошел к ней, и репортеры, как ни странно, расступились.

Она обняла меня и проговорила:

— Все будет хорошо.

По совету адвоката я признал себя виновным в менее тяжком правонарушении — драка в общественном месте. Приговор — шесть месяцев условно, плюс штраф в размере одной тысячи фунтов. Я легко отделался, но тяжесть наказания все–таки чувствовалась. Я остался на свободе, однако получил судимость, а значит, свобода эта была ненастоящей.

Жена взяла меня под руку, притянула к себе, и мы направились к выходу. Ник Казан ждал в стороне от остальных журналистов, словно чем–то от них отличался. Думаю, он действительно отличался и просто хотел со мной повидаться. Ник протянул мне руку и улыбнулся, как будто мы вместе прошли тяжелое испытание.

— Поздравляю, — сказал он. — Рад, что все закончилось.

Я пожал ему руку и ничего не ответил. Объяснять было бесполезно. Ник мне нравился. Славный парнишка. Но ему не понять, что теперь, когда я попал в их списки, эта история для меня не закончится никогда.

— Ты домой? — спросила Тесс.

Она понимала, что значил для меня сегодняшний день.

Я покачал головой: нужно было заехать на работу и вернуть Анджею ключи от машины, служебный пропуск и прочие вещи, которые мне больше не понадобятся. Ему будет жаль со мной расставаться, но фирме не нужен шофер с судимостью. Ничего личного — таковы правила. Я знал, что меня уволят, как только я появлюсь на пороге.

Поэтому сначала поехал в аэропорт.

Я нагнал Фэррена перед самой зоной досмотра.

Позже я узнал, что перелет, который он собирался совершить, долгий перелет из Европы в Азию, способен перенести тебя из старой жизни в воображаемое будущее, где время не идет, а мчится; где ты можешь стать тем, кем всегда мечтал.

Самолет «Тайских авиалиний» вылетал из Хитроу чуть позже полудня и, учитывая разницу во времени, должен был доставить Фэррена на место на следующий день, около шести утра. Фэррен говорил, что не останется в Бангкоке, а пересядет на самолет до Пхукета. Стоя рядом с зоной досмотра и глядя на своего будущего босса, я думал о том, что он прибудет в Таиланд утром того дня, который для меня еще не настанет.

Фэррен поглядел на меня скорее участливо, чем удивленно, как будто предчувствовал, что я появлюсь. Мимо нас торопливо проходили бизнесмены, спешившие к стойке ускоренной регистрации. Среди пассажиров Фэррен единственный был не в костюме.

— Мне нужна работа, — выпалил я.

Мы пристально посмотрели друг на друга.

— Вот, собственно, и все. Я должен на что–то содержать семью, поэтому мне нужна работа.

— Я могу предложить вам работу, — ответил Фэррен. — Пхукет — прекрасное место для большой семьи. Недорогое. Безопасное. Не нужно вздрагивать каждый раз, как дети выходят на улицу.

— А что я буду там делать? — спросил я, и меня вдруг прорвало. Слова беспорядочно вырывались наружу, обнажая всю мою несостоятельность. — Образования у меня нет. Я был строителем, руководил собственной фирмой, но она прогорела. Больше я ничего не умею — только строить. И еще водить машину. Если я уеду на Пхукет, что я буду там делать? Работать шофером?

Его голубые глаза внимательно изучали мое лицо.

— Для начала — да, — ответил он. — А вообще начинайте мыслить шире. Белый человек приезжает в Таиланд не за тем, чтобы гнуть спину на плантации. — Фэррен проводил взглядом огромный «Боинг‑777», который с ревом взмыл в небо, потом снова повернулся ко мне и с улыбкой закончил: — Он приезжает за тем, чтобы плантацией управлять.

— Что же, это я могу, — ответил я.

Пять часов утра.

Небо все еще темное, но уже не поздно, а скорее рано.

Я открыл двери и вышел в маленький сад за домом. Стекла мы вставили, но от деревянной рамы кое–где были оторваны куски, и в полумраке эти места напоминали свежие раны. Я присел на ступеньку и принялся листать брошюру «Дикой пальмы», хотя знал каждую глянцевую страницу наизусть.

«Ваша дверь в рай». Теперь я понимал, почему на фотографиях нет людей: чтобы любой мог представить в этих домах себя.

В дальнем конце сада раздался шорох, и на заборе соседского дома возникла лиса, постояла с минуту в нерешительности и спрыгнула вниз. Моментально сработал сенсорный прожектор. Не глядя на меня, лиса захромала вперед. Я заметил, что у нее что–то с лапой. С левой передней. Лиса на нее не наступала. Потом она замерла, устало повесив голову, и прожектор погас.

— Нельзя как–нибудь ей помочь? — спросил внезапно оказавшийся подле меня Рори.

Он стоял на ступеньках босой, в одной пижаме и тер глаза. Я усадил его к себе на колени, думая о том, что скоро он станет для этого слишком большой и взрослый.

— Вряд ли, — ответил я.

Потом появились Тесс с Кивой. У жены сна не было ни в одном глазу, зато дочка пошатывалась от усталости. Они сели рядом с нами, и мы все вместе стали наблюдать, как лиса осторожно идет через сад.

— Можно позвонить в общество защиты животных, — предложила Кива.

— Они все равно ее не поймают, — отмахнулся Рори.

Над крышами вставало солнце. Когда первые лучи коснулись моего лица, на душе у меня полегчало. Я подумал, что солнце уж точно никогда нас не подведет. Пока оно дарит нам свет и тепло, ничего по–настоящему страшного с нами не случится. По–прежнему держа в руке брошюру «Дикой пальмы», я поднял глаза на Тесс — мне хотелось поговорить с ней, попытаться объяснить, что не все потеряно, что я получил еще один шанс и лучшие времена обязательно настанут, если только она сможет в меня поверить.

Жена смотрела на меня и улыбалась.

Она наклонилась, взяла меня за руку, и я понял, что все уже решено.

— Смотрите, — сказала Кива.

С огромным усилием лиса запрыгнула на забор в дальнем конце сада. Я с надеждой подумал, что это не перелом. Скорее всего, она порезала лапу, и рана скоро заживет.

Стоя на заборе, лиса обернулась и поглядела на нас.

— Она просто пытается выжить, правда? — сказал Рори.

Едва мой сын произнес эти слова, как лиса спрыгнула вниз и исчезла.

14

— Мне нужно кое о чем тебя попросить, — сказал Джесси. — Об одной услуге.

— Проси, — ответил я.

Его вид меня поразил. Джесси так похудел, что специальная тюремная форма, в которой заключенные выходят к посетителям — штаны и футболка, — болталась на нем, как на вешалке. Кожа под многодневной светлой щетиной была нездорового желтоватого цвета. Он все время нервно теребил приклеенный к плечу лейкопластырь, а когда заметил мой взгляд, пояснил:

— Мне поставили прививку. «Твинрикс». Классная штука. Сразу тебе и от гепатита A, и от гепатита B, и от туберкулеза. — Он слабо улыбнулся. — Как видишь, мы тут пользуемся всеми благами цивилизации.

Я дотронулся до другого его плеча:

— Как ты? Ничего, держишься?

— Меня скоро выпустят. Вернее, отправят домой. Остальных уже депортировали. Тебе повезло — легко отделался.

— А Фэррен?

Я не представлял себе остров без Фэррена.

— Его выслали первым, так что он теперь в Лондоне. Наверное, всю задницу уже отморозил.

Я подумал об английской зиме и мысленно увидел, как загорелый Фэррен идет по холодным лондонским улицам.

— Значит, расследования не будет? И суда тоже? — с внезапным облегчением спросил я.

— Им проще вытурить нас из страны. Как только деньги от мамы поступят на счет, меня посадят на самолет, а там я закутаюсь в одеяло и буду грызть орешки на высоте тридцати пяти тысяч футов. Депортация не самое страшное. Хуже, если внесут в черный список. Тогда в Таиланд мне путь заказан. На ближайшие девяносто девять лет по крайней мере.

— То есть через девяносто девять лет можно будет кататься туда–сюда сколько душе угодно? — спросил я, и мы оба улыбнулись.

Его слова насчет черного списка меня поразили.

— Они ведь не могут так поступить, правда? — спросил я.

Джесси усмехнулся:

— Они могут поступить как угодно, дружище. Это их страна.

Казалось, мы только теперь начинали это понимать.

Джесси снял цепочку, которую всегда носил на шее.

— Вот, возьми, — произнес он и положил цепочку передо мной.

На ней висело штук десять разных амулетов: зуб какого–то животного, фигурка Будды, талисман с надписью на незнакомом мне языке — позже я выяснил, что это кхмерский; брелоки из бронзы, дерева, олова; маленький глиняный черепок с вкраплениями блестящей пыли; подвески в виде колокольчиков, подвески круглые, как монеты, и овальные, с изображениями давно умерших монахов.

— На счастье? — спросил я. — Лучше оставь себе, а то вдруг твой самолет разобьется.

Джесси больше не улыбался.

— Такими вещами не шутят, — ответил он. — Это не просто побрякушки. Это настоящие амулеты. Я отдаю их тебе, чтобы ты смог оказать мне ту услугу, о которой я говорил.

Я думал, Джесси объяснит наконец, что от меня нужно, но вместо этого он принялся рассказывать об амулетах.

— В Ираке размещено четыреста сорок три тайских солдата, а оберегает их шесть тысяч амулетов.

— Ну, тогда я за них спокоен.

— Я серьезно, Том. Над подобными материями лучше не смеяться.

— А я и не смеюсь, — со смехом ответил я.

Джесси принялся указывать пальцем на разные амулеты. Под ногтем у него была грязь.

— Вот этот защитит твою ананасовую плантацию от насекомых. Этот убережет водяного буйвола от болезни, а этот поможет наладить отношения с тещей.

— Спасибо, — вставил я. — Очень полезный подарок.

— Этот обеспечит хороший улов, — продолжил он, пропустив мое замечание мимо ушей. Глаза у него возбужденно блестели. — О! Вот этот поможет сдать на права с первого раза. Классная вещь. А этот…

— Джесси…

— Что?

Он поднял взгляд от лежащей между нами цепочки и посмотрел на меня.

— Ты на полном серьезе пытаешься меня убедить, что они действуют?

— Качество гарантировано, — ответил Джесси. — В ином случае мы вернем вам деньги.

А потом он рассказал, чего от меня хочет, и я решил, что вреда от этих амулетов точно не будет.

Я сунул руку под холодную воду и не вынимал, пока она не начала неметь. Боль немного утихла, но кровь продолжала идти. Тогда я оторвал от рулона бумажное полотенце и плотно прижал его к ране между большим и указательным пальцем.

Тесс внимательно наблюдала за мной.

— Что у тебя с рукой? — спросила она.

— Напоролся на крючок, пока рыбачил с господином Ботеном.

В лицо жене я старался не смотреть. Она знала меня как облупленного и с одного взгляда могла определить, что я вру.

Кива сидела за кухонным столом вместе с Кай — старшей сестрой Чатри, которая приходила заниматься английским вместе с братом. Сейчас, правда, она была не на уроке. Моя дочь собрала волосы девочки в хвост и держала перед ней ручное зеркальце.

— Видишь? — сказала Кива. — Ты такая красивая и даже об этом не знаешь.

Кай вежливо улыбнулась.

Тесс по–прежнему смотрела на меня.

— Да все в порядке, — проговорил я и вышел из кухни.

Рори и Чатри сидели на полу гостиной и разглядывали картинку в какой–то книге.

— Видишь? — говорил мой сын. — Таиланд похож на голову животного.

Он медленно провел пальцем с юга на север, вдоль границ с Камбоджой и Лаосом.

— Смотри — это ухо. Большое ухо лопухом.

— Большое ухо лопухом, — со смехом повторил Чатри — ему нравилось, как звучат непонятные английские слова.

Мистер сновал туда–сюда между мальчиками, отчаянно виляя хвостом и пытаясь обратить на себя внимание. Рори подхватил его на руки, и песик тут же обслюнявил ему все лицо.

— А это… — палец Рори заскользил на юго–запад, вдоль границы с Бирмой, — …это голова.

Затем он провел длинную линию с севера на юг.

— А здесь, внизу, где мы живем, — хобот. Теперь видишь? — Рори закрыл книгу «Природный мир Таиланда. Справочник туриста» и улыбнулся своему новому другу. — Наша страна похожа на голову слона.

Тесс стояла на пороге кухни. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Мы оба думали об одном и том же.

«Наша страна». Еще несколько месяцев назад это прозвучало бы странно.

— Пойду в гараж, — с напускной небрежностью сказал я. — Надо осмотреть мотоцикл.

— Хорошо, — ответила ничего не подозревающая Тесс.

Я остановился перед закрытой дверью сарая и прислушался. В доме у соседей погас свет. Закрыв на ночь «Почти всемирно известный гриль–бар» и накормив подчиненных, Ботены сразу же отправлялись спать. На пляже Най — Янг все ложились рано, и сегодня я был этому рад.

Я открыл дверь и вошел.

На полу валялась груда одеял и полотенец, которые я нашел в квартире у Джесси, и когда дверь заскрипела, оттуда высунулась оскаленная морда гиббона.

Раньше я думал, что он улыбается, но теперь знал: обнаженные зубы — признак агрессии. Пока мы добирались до пляжа Най — Янг, мой новый приятель растянул рот в точно такой же зубастой улыбке, а потом отхватил у меня кусок руки. Но сделал он это без особого энтузиазма, и я почему–то не сомневался, что Трэвис — для меня он был теперь именно Трэвисом, а не просто безликим гиббоном — больше не станет на меня нападать. Он словно понимал, бедолага, что я — его последняя надежда.

Трэвис наполовину вылез из своего укрытия. С головы у него, словно шаль, свисало полотенце с надписью «Отель «Аманпури». Больше всего он напоминал инопланетянина из фильма Стивена Спилберга. Я медленно и осторожно снял с головы гиббона полотенце, чтобы лучше его рассмотреть, и он быстро обнюхал мою окровавленную руку.

— Интересно, кто же это сделал? — спросил я.

Трэвис отвел взгляд и снова посмотрел на меня. Кожа у него на морде была черная и жесткая. Глаза большие и идеально круглые. Глубокие, темные, бездонные. Никогда в жизни не видел таких выразительных, таких печальных глаз.

В них отражалось все — и то, что он пережил, когда его поймали, и то, что с ним делали на Бангла–роуд. Все это было в его глазах. Их взгляд говорил: «Мне жаль, мне очень жаль, но поправить ничего нельзя».

Однако я в это не верил.

Я собирался отпустить Трэвиса на волю — вернуть его в лес, где ему самое место.

Я подставил Трэвису ладони. Одним легким движением гиббон прыгнул ко мне на грудь и обвил меня своими длиннющими руками. Была в нем какая–то чуткость — нечто нетронутое, неиспорченное, неожесточенное. Я знал: он сделает мне больно, только если захочет сделать мне больно.

— Пошли, Трэвис, — сказал я.

Я вынес его из сарая, набросив ему на голову полотенце, и начал спускаться с холма. Потом оглянулся на дом, сошел с дороги и углубился в заросли деревьев.

Мало кто из приезжающих на Пхукет иностранцев подозревает, какой это зеленый остров, какие на нем буйные, густые леса. Я нес Трэвиса в темноту чащи, прочь от мерцающих внизу огней. Вскоре мы остановились — дальше идти было невозможно.

Мы ушли не так далеко от огней цивилизации, как мне бы хотелось, но деревья росли настолько густо, что без мачете здесь делать было нечего. Я снял с головы у Трэвиса полотенце, и мы посмотрели друг на друга.

— Пора прощаться, — объявил я и осторожно посадил гиббона на толстую ветку, перегородившую нам путь.

Он уставился на меня.

— Ну же, вперед!

И тут я услышал голос Рори.

— Что ты делаешь?! — кричал он, сбегая вниз по склону. Еще никогда я не видел сына в таком смятении. — Ты же его убьешь!

Он мчался, ломая кусты. По пятам за ним следовал Чатри. Рори споткнулся, упал ничком, вскочил на ноги и побежал дальше, на ходу поправляя очки. Трэвис с интересом разглядывал его, как будто помнил, что где–то уже видел этого мальчика, но не мог сообразить, где именно.

— Успокойся, Рори, — сказал я.

— Гад! — выкрикнул сын. — Какой же ты гад!

— Эй, выбирай выражения! Что, по–твоему, здесь происходит?

Он указал на гиббона, который успел сделать несколько скачков в сторону и теперь цеплялся за мясистую листву ананаса.

— Ты его убьешь!

Тут я тоже разозлился.

— Ты думаешь, я на такое способен? Думаешь, я принес его сюда, чтобы убить? Я освободить его хочу, Рори! Отпустить в лес!

Он покачал головой и тяжело сглотнул. Чатри наблюдал за нами с интересом и легким беспокойством.

— Папа, ты не понимаешь, — заговорил Рори. — Если ты просто возьмешь и отпустишь его, он погибнет.

Я уставился на сына. На мгновение повисла тишина, и слышалось только далекое жужжание мотоциклов на дороге да шелест ветра в густой листве.

— Не понимаю… — произнес я наконец.

— Вот именно — не понимаешь.

Рори улыбнулся сквозь слезы и кивнул на Трэвиса, который, казалось, внимательно следил за нашим разговором.

— В дикой природе гиббоны живут только семьями, — принялся объяснять мне сын. Он говорил медленно, чтобы я усвоил урок раз и навсегда. — Без семьи ему не выжить. Вот и все.

Я опустился на ближайшую ветку. Рори сел рядом.

— Мы не можем оставить его себе, — сказал я. — Ты же видел, что он устроил в квартире у Джесси.

— Я знаю, — ответил Рори. — Мы не можем оставить его себе. Гиббон не домашнее животное. Я все это знаю.

— Значит, придется его отпустить, — беспомощно ответил я, понимая, что мальчик прав: оставить Трэвиса в лесу все равно что бросить у дороги. — Отпустить и надеяться, что ему повезет. Что еще мне остается?

Рори перевел свой близорукий взгляд с моего лица на цепочку с амулетами, которая висела у меня на шее.

— Есть одно подходящее место, — сказал он.

На следующий день я одолжил у господина Ботена пикап, и мы с Рори отправились к водопаду Бангпэ. Трэвис спокойно сидел между нами, укутанный в полотенце из отеля «Аманпури». На светофоре рядом остановился скутер, и все его пассажиры — семья из пяти человек — дружно вытаращились на Трэвиса. В ответ он тоже уставился на них: «Ну да, я — гиббон. И не стыжусь этого».

Мы подъехали к последнему на острове тропическому лесу.

— Когда–то в этих лесах жили тигры и малайские медведи, — сказал Рори. — Даже сейчас тут еще водятся дикие свиньи, летучие лисицы и кобры. — Он улыбнулся и добавил: — И гиббоны, конечно.

Водопад Бангпэ находится на территории национального парка Кхао — Пхра-Тхеу. Мы оставили пикап рядом с маленьким кафе и купили у хозяйки пару бутылок минеральной воды. Кажется, она нисколько не удивилась, увидев у меня на руках живого гиббона.

— Сразу видно, что он мой родственник, — сказал я, и она согласно кивнула.

Мы шли к водопаду и вдруг услышали пение, вернее, плавное, мелодичное уханье, пронзительное, гипнотическое, не похожее ни на один из известных мне звуков.

— Слышишь? — спросил Рори. — Это поют гиббоны.

— А зачем они поют?

— Чтобы найти себе пару. Но они продолжают петь и после того, как найдут.

Мы стояли и слушали. По–настоящему я начал понимать песни гиббонов лишь гораздо позже. Рори был прав: они поют, чтобы найти себе пару. Но не только поэтому. Они поют, потому что они гиббоны. Потому что они живые.

Мы поднялись на холм и подошли к маленькой хижине. Вдали, ближе к водопаду, стояли огромные клетки, вернее, больше чем просто клетки, — огороженные участки леса, за которыми тщательно присматривали. В одном из таких гигантских вольеров я заметил черного гиббона — он раскачивался на большом деревянном треугольнике. В основном же мы не столько видели их, сколько слышали — слышали пение, далеко разносящееся над водопадом и его окрестностями.

Мы находились в Пхукетском центре реабилитации гиббонов. Из хижины навстречу нам вышел молодой американец. Мы приехали без предупреждения, но нас приняли так, словно давно ждали.

— Кто это тут у нас? — спросил американец.

— Трэвис, — ответил Рори. — Это Трэвис.

Американец забрал у меня Трэвиса и отдал совсем молоденькой тайке, которая тут же его унесла, даже не дав нам попрощаться. Мы с Рори потрясенно переглянулись.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся американец. — Мы просто возьмем у Трэвиса анализ крови — проверим, нет ли у него гепатита A или СПИДа. — Должно быть, я изменился в лице, потому что он поднял руку и добавил: — Не бойтесь, Трэвис в любом случае останется в центре. Но мы не можем отпустить на волю гиббона, если у него СПИД или другие серьезные заболевания.

— Потому что он не выживет, — кивнул Рори.

Почему–то в этом месте, полном любви и заботы, прошлое Трэвиса казалось мне особенно ужасным, и я почувствовал, что должен попросить прощения или хотя бы все объяснить.

— Мой друг нашел его в баре, — заговорил я, глядя на огромные клетки. В одной из них я заметил темно–коричневую фигурку, которая быстро перелетала с дерева на дерево. — Ему давали какой–то препарат, чтобы он не спал по ночам. Не знаю, какой именно…

Я хотел рассказать, сколько зла люди причинили этому животному — рассказать, что мы хотим все исправить. Однако молодой американец меня опередил:

— В Таиланде запрещено держать гиббонов в качестве домашних животных. Однако люди все равно их заводят и обращаются с ними как с игрушками, а не как с живыми существами, у которых к тому же строение ДНК мало чем отличается от нашего.

— Трэвис забыл, кто он такой, — сказал Рори. — Он не умеет самостоятельно добывать пищу. Он вообще ничего не умеет.

Американец кивнул.

— Если Трэвис здоров, мы постепенно сократим количество пищи, которое он получает, и ему придется искать еду самому. Контактировать с человеком он тоже будет все реже. Потом мы переселим его в более просторную клетку ближе к вершине холма и будем надеяться, что он найдет себе пару. У нас это называется постепенная адаптация к естественной среде обитания.

— Постепенная адаптация, — повторил Рори, стараясь запомнить незнакомый термин.

— Кстати, с праздником вас, — с улыбкой произнес молодой американец, и я сообразил, что сегодня Рождество.

Мы сбросили обувь у порога, и едва я ступил на прохладные половицы, отполированные босыми ногами многих поколений, как почувствовал запах пекущейся индейки.

Кива вышла к нам навстречу с Мистером на руках. Песик весь ходил ходуном.

— Кому–то очень хочется индейки, — со смехом сказала она.

Рори погладил Мистера и задумчиво посмотрел на него.

— Возможно, дело в чем–то другом.

Тесс вышла из кухни и обняла меня.

— С Рождеством! — сказала она и поцеловала меня в губы.

— С Рождеством! — отозвался я.

Я привлек жену к себе и ответил на ее поцелуй, а потом повернулся к дочери.

— Кива, отпусти его. Ему не нравится сидеть на руках.

Кива поставила Мистера на пол. Оскальзываясь на гладких половицах, он подбежал к двери и пулей вылетел на улицу.

Рори с Кивой бросились его догонять, а через полчаса, когда я накрыл на стол и Тесс позвала их ужинать, вернулись одни, без собаки, молчаливые и встревоженные. Вынимая из духовки индейку, жена многозначительно посмотрела на меня. Я вышел на крыльцо и позвал Мистера по имени.

Я видел только привычный пейзаж: густой лес с листвой всех оттенков зеленого, длинную полосу казуарин вдоль пляжей Най — Янг и Май — Кхао, а дальше — ровное, как зеркало, голубое море. Собака могла быть где угодно.

Я снова вошел в дом.

— Он вернется, — сказала Тесс.

— А если не вернется, утром я его поищу, — добавил я.

Рори и Кива немного повеселели.

— Это даже не наша собака, черт бы ее побрал, — проворчал я, но жена и дети только рассмеялись в ответ.

15

Это было утром двадцать шестого декабря, в субботу, сразу же после завтрака. Плоское, как зеркало, море блестело на солнце, золотые лучи которого пробивались сквозь ветви казуарин.

— Мистер! — звал я. — Мистер, тупая псина!

По пляжу бродила стая бездомных собак. Одна держала во рту мертвую рыбу. Когда я вышел из–за деревьев, они потрусили прочь. Нашего пса среди них не было.

Я дошел до воды и повернул на север — туда, где мы видели морскую черепаху. Ноги тонули в мокром песке. Мне было хорошо. Я не сомневался, что найду Мистера — не настолько же он тупой, чтобы сбежать из дома, — а мокрый песок и теплый солнечный свет в конце декабря казались мне волшебным рождественским подарком.

Я поравнялся с сидящей под деревом старой массажисткой, которая нередко бывала в этой части Най — Янга и, по–моему, больше занималась вязанием, чем массажем. Вязала она при помощи длинного деревянного предмета, утыканного гвоздями. С того самого дня, как я увидел ее впервые, старушка трудилась над чем–то розовым и бесформенным и, судя по всему, не спешила закончить работу, словно главным тут был процесс, а не результат. Она помахала мне, и ее смуглое лицо расплылось в широкой улыбке.

— Саватди, — сказал я, приветственно поднимая руку.

— Саватди! — отозвалась она. — Агат ди на!

Я кивнул и остановился на минуту посмотреть на раскинувшийся передо мной Най — Янг — на рассыпанные по зеркальной глади моря лодки, изогнутую дугой линию берега и полосу казуарин, за которой начинался лес с его бесконечными оттенками зеленого. На лице я чувствовал тепло утреннего солнца.

Старая тайка была права — прекрасный день.

Немного дальше по берегу компания местных мужчин играла во что–то вроде волейбола, с акробатической ловкостью отбивая мяч головой, ступнями и пятками. Счет никто не вел: это был просто санук. Просто развлечение.

Играющие окликнули меня и предложили присоединиться к ним, но я только рассмеялся и покачал головой, показывая, что у меня болит спина. Они тоже засмеялись, а я отправился дальше. В этой части Най — Янга было пустынно, и я дошел до конца пляжа, не встретив больше ни людей, ни собак.

Я остановился на выступающей в море оконечности Най — Янга и задумался, не лучше ли повернуть назад. Дальше к северу лежал еще один пляж — Май — Кхао, самый длинный и дикий на острове. После него был только мост на континент, который соединяет Пхукет с провинцией Бхангнга. Через минуту я продолжил идти, однако теперь направлялся в глубь острова, в густые заросли казуарин, а спокойное голубое море осталось слева.

Впереди начиналось мангровое болото с его грязью и спутанными корнями. Дальше идти было невозможно, поэтому я снова повернул к морю, и вскоре передо мной раскинулся Май — Кхао.

Пляж на краю света, самый широкий и белый на Пхукете. Берег здесь крутой: застройщикам не позволяют разровнять спуск к воде, как на южных туристических пляжах острова. Май — Кхао — часть национального парка. Здесь откладывают яйца морские черепахи. Несмотря на толпы иностранцев, наводнивших страну, тайцы умеют беречь то, что для них дорого.

Впереди стоял отель. Я разглядел ряд шезлонгов, на которых уже устроились первые загорающие, а дальше, за полосой травы — маленькое кафе под открытым небом. Несколько бездомных собак слонялись между столиками, подбирая упавшие куски и стараясь не попадаться на глаза официантам. Мистера среди них не было.

— Эх, Мистер, Мистер, глупый ты пес! — вслух сказал я. — Похоже, мы тебя больше не увидим.

На пляже начинался очередной рабочий день. Мужчина водил под уздцы маленькую лошадку, призывая отдыхающих прокатиться. Старушка, которую я встретил на севере Най — Янга, бродила между распростертыми на шезлонгах белыми телами и робко предлагала массаж ног. Должно быть, она добралась сюда по дороге — на мотоцикле или скутере. Надо будет спросить у нее, где достать хорошие запчасти для «Роял Энфилда». Может, заодно получу сеанс массажа. Старая тайка с улыбкой помахала мне и опустилась на колени перед женщиной в широкополой шляпе. В море плавало несколько длиннохвостых лодок; их дизельные двигатели негромко тарахтели в тишине раннего утра. Интересно, хороший ли здесь клев?..

Поравнявшись с отелем, я спустился к воде. Мне говорили, что у берегов Май — Кхао сильное течение — еще одна причина, почему пляж не осваивали, — но море было теплым и спокойным, и я чувствовал только, как слегка проседает под ногами чистейший белый песок.

Кроме меня, на мелководье было еще несколько человек. Они плавали, ныряли с маской и трубкой, плескались у берега или просто стояли и наслаждались мягким, золотистым сиянием раннего утра.

Над водой разносились голоса. Ухо улавливало звуки разноязычной речи — немецкой, шведской, английской. Внезапно я замер, почувствовав движение воды — слабое, но отчетливое и непрерывное.

Я глянул в сторону отеля.

На траве между пляжем и столиками блестели покрытые крупной рябью лужи. Странно. Я уставился на них, не понимая, на что смотрю, и тут почувствовал, как волна уходит обратно в море.

А потом вода стала отступать все дальше, будто Господь Бог выдернул из ванны затычку.

На внезапно оголившемся песке прыгала и разевала рот рыба, корчась в предсмертных судорогах. За ней, смеясь, погнался маленький мальчик.

Со стороны пляжа послышался смех. Я поднял голову: лошадка, которую водил под уздцы таец, во весь опор скакала прочь от берега, унося на спине какого–то незадачливого туриста. Турист не мог сладить с животным, но не хотел ударить в грязь лицом и что–то кричал со смесью напускного веселья и откровенного страха. Хозяин лошади, сконфуженно улыбаясь, бежал за ними.

— Я знаю, что это такое, — сказал рядом со мной детский голос.

Я обернулся и увидел девочку примерно одного с Кивой возраста. Это была старшая сестра мальчика, который гонялся за умирающей рыбой. Она глянула на меня и быстро подошла к брату.

— Мы проходили с мисс Дэйвис. В школе. В прошлом году. У нас десять минут.

— Что? — растерянно переспросил я.

Девочка схватила брата за руку и побежала к столикам, зовя маму. Залаяла собака. Я поднял голову, но это был не он. Не Мистер. В ветвях казуарин пронзительно закричали птицы. Они поднялись в воздух одной большой черной тучей, и я почувствовал, как волшебное очарование этого дня рассеивается. Мне становилось страшно. А вода по–прежнему отступала.

Длиннохвостая лодка, которая еще недавно плыла по мелководью, теперь стояла на суше, и молодой рыбак растерянно глядел на окружающий ее мокрый песок.

— Смотрите, — сказал кто–то. — Как красиво!

Туристы глядели на море.

Далеко, на самой границе зрения, словно на краю мира, оно превратилось в белый, пенный гребень волны.

Гребень казался удивительно чистым и неподвижным.

Вода под ним была иссиня–черной.

И когда я посмотрел на эту иссиня–черную воду, то понял, что она все–таки движется.

Она была еще очень далеко, но она наступала. Море возвращалось, однако это была уже не легкая волна, а могучий вал, и я почувствовал, как страх во мне растет. Я зарылся пальцами в песок, сопротивляясь напору воды. Старого рыбака, который стоял рядом со мной, сбило с ног.

Я помог ему подняться. Рыбак благодарно кивнул и сказал по–английски:

— Уходите. Сейчас. Бегите.

Я растерянно уставился на него.

— Бегите! — повторил он.

Под деревьями сидела группа старых массажисток, готовых к началу рабочего дня. Люди по–прежнему заходили в воду и во все глаза смотрели на море, на движущийся горизонт, и я тоже остался стоять.

— Мой фотоаппарат… — пробормотал сонный женский голос. — Смотри, не намочи…

Снова залаяла собака — настолько похоже на Мистера, что я невольно улыбнулся.

Зовя его по имени, я пробрался сквозь толпу глазеющих на море туристов, прошел через опустевшее летнее кафе и заглянул в заднюю дверь кухни. Это оказался не Мистер, а какая–то другая собака. Она была привязана измочаленной веревкой к водопроводному крану и, выпучив глаза, тщетно пыталась освободиться. Собака словно обезумела, и я побоялся, что она себя покалечит, поэтому присел на корточки и принялся растягивать узел. Всю дорогу она пыталась схватить меня за руку, и в последний момент, когда я уже развязал веревку, ей это удалось. Я выругался, но ее уже и след простыл.

Я дотронулся до руки — кожу собака, к счастью, не прокусила, — и тут впервые услышал рокочущий звук — белый шум, похожий на рев какого–то ужасного двигателя. Воздух задрожал. Потом раздался чей–то крик, и я оглянулся на море.

Волна неслась на берег — казалось, море хочет заполнить собой все небо. На песке неподвижно, как статуя, стоял человек и завороженно смотрел на волну. На плечах у него было наброшено полотенце, чтобы кожа не обгорела. В следующий миг он исчез, сгинул в нахлынувшей воде, которая подступала все ближе и ближе.

Волна разобьется, подумал я, обязательно разобьется. Но она не разбилась, а продолжала наступать: поднялась по крутому берегу, промчалась через летнее кафе и хлынула в отель. От рева ветра у меня гудело в голове и перехватывало дыхание.

Вода подхватила меня, как щепку, и поволокла спиной вперед, слегка развернув. Она не была чистой, по крайней мере теперь. Она была мутной, словно бурлящая грязь, завихренной, бурой, вонючей.

Потом меня с силой впечатало в стену — удар пришелся на лоб и переносицу. Вода прижала меня к кирпичам так, что лицо терлось об их шершавую поверхность, пригвоздила к месту и какое–то время не давала пошевелиться — несколько минут, а может, и секунд. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота, что–то заливало глаза, и когда я понял, что это кровь, сердце у меня чуть не разорвалось от ужаса.

Я ругался, просил и молился, а когда наконец сумел повернуть свою онемевшую, разбитую голову, то не узнал ничего вокруг. Я оказался в совершенно ином месте, и от слепого ужаса по коже у меня побежали мурашки.

Тесс, подумал я, Кива и Рори…

Пляжа, по которому я ходил всего несколько минут назад, больше не существовало.

Я не мог взять в толк, на что смотрю. Все было незнакомым, не поддающимся пониманию, новым. Мир сошел с ума, распался на части, исчез под лавиной воды.

Мимо проплыла длиннохвостая лодка с оборванными швартовами. А потом машина. А потом человек. А потом пляжный домик, совершенно целый; внутри кричали, молили о помощи и звали родных невидимые жильцы.

Я думал, худшее уже позади, но тут заметил, что вода продолжает подниматься, и заскулил, как животное. Грязная жидкость дошла мне до груди и быстро достигла подбородка. Я захлебнулся, закашлялся и с ужасом понял, что умру, если немедленно отсюда не выберусь. Однако я был не в состоянии даже пошевелиться. Вода оказалась самой могущественной силой на свете. Я не мог с ней бороться.

И тут чьи–то руки схватили меня за футболку и потащили куда–то в сторону, прочь от стены, а потом вверх по бетонным ступеням.

Несколько минут я стоял на четвереньках, пока меня рвало грязной водой и трясло от страха, потом повернул голову и огляделся: я был на ступеньках лестницы. Сверху, с балкона, смотрели люди. Человек, который меня спас, помог мне подняться на ноги и что–то произнес на незнакомом мне языке.

— Я не понимаю, — ответил я. — Извините.

С его помощью я поднялся по ступенькам, и мы попали в ресторан. Накрытые к завтраку столики и большой шведский стол были целы и невредимы: вода сюда не добралась.

На меня уставился ребенок — та самая девочка с пляжа, которая знала про волну от учительницы; та самая, которая поняла, в чем дело; та самая малышка, которая сказала, что у нас десять минут. Я же по–прежнему ничего не понимал.

Я вышел на балкон вместе с остальными. Мы словно находились на каком–то странном корабле посреди беспощадной бури.

Вода внизу стала теперь белой, а под грязной пеной и мусором, под плывущими на поверхности шезлонгами, вырванными с корнем деревьями, разбитыми столиками, стульями и солнечными зонтиками в ней что–то бурлило и взрывалось. Вода казалась живым существом, которое хотело нас убить, и при виде ее мне стало плохо от ужаса и сознания собственной беспомощности.

В воде были люди.

Внезапно свет в ресторане погас. Я оглянулся, а когда снова посмотрел вниз, люди уже исчезли. Все, кроме одного — смуглого поджарого тайца, который успел взобраться на казуариновое дерево. Потом вода вырвала дерево из земли, и он тоже исчез.

Суши больше не было.

Мир превратился в сплошную воду — движущуюся, грязную, смертоносную. Со своего балкона мы смотрели на проплывающие мимо деревья. В водовороте, как на адской карусели, бешено кружилась машина. Прежде чем ее унесло течением, я успел заметить в окне бледные, испуганные лица.

— Это не только на нашем пляже! — крикнул кто–то, но я не мог поверить, что сила стихии превосходила то, что творилось у меня на глазах.

— Еще одна волна! — воскликнул другой голос, и в это я поверил легко, поверил всем сердцем. Мы смотрели на горизонт и с ужасом ждали, когда вода придет и заберет нас.

Потом она начала отступать, и люди на подкашивающихся ногах стали спускаться вниз. Некоторые плакали, многие звали по имени пропавших родных. Мир распался на части, и всех мучили одни и те же мысли:

«Где вы?»

«Неужели вас у меня отняли?»

«Встретимся ли мы когда–нибудь?»

Я заплакал. Из груди вырывались бесполезные, раздирающие слух рыдания, не похожие на звуки человеческого голоса.

Тесс… Кива и Рори…

Я видел, как мою жену и детей уносит волной, видел в тысячу раз яснее того, что происходило вокруг, и зрелище это было подобно ножу, который всаживали мне в лицо снова, и снова, и снова.

16

Я медленно шел по блестящему грязному болоту, которое расстилалось там, где раньше был пейзажный сад отеля.

Ног я не чувствовал, словно кости превратились в желе. Стопы увязали в грязи. Я посмотрел вниз и увидел, что остался босиком. Я выругался. Без сандалий будет труднее добраться до дома — или до того, что от него осталось.

В том месте, которым я ударился о кирпич, лоб раскалывался от боли, и когда я дотронулся до него, на пальцах осталась липкая свежая кровь.

Рядом со мной кто–то стоял. Я с трудом сообразил, что это человек, вытащивший меня из воды.

— Вам нужно отдохнуть, — сказал он, дотрагиваясь до моей руки.

— Нет, — ответил я и оттолкнул его — грубее, чем собирался. — Мне нужно найти их — найти свою семью.

— Вашу семью… Конечно. Удачи.

Я потащился вперед. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Потом я обернулся и посмотрел на него.

— Спасибо, — сказал я, как будто он придержал для меня дверь, а не спас мне жизнь.

Он кивнул, молча глядя на меня.

— А вы как же? — спросил я.

— Моя семья была на втором этаже, — ответил он, оглядываясь на отель. — Жена и наш малыш. Они завтракали наверху. С ними все хорошо.

Я кивнул. Конечно, я был рад за него, но в то же время меня внезапно придавило сознание того, что в этот день судьба каждого зависела от случая: пошел на завтрак — остался в живых, пошел на пляж — погиб. Потом моего спасителя окликнула красивая женщина с грудным ребенком на руках, и он отвернулся, а я побрел в сторону моря, жалея, что не спросил, как его зовут.

Песок на пляже был все такой же мягкий, по цвету скорее похожий на снег, чем на золото, словом, обычный песок северного Пхукета. Пляж выглядел нетронутым, если не считать разбросанной по берегу мертвой рыбы. Мертвая рыба валялась повсюду.

Я посмотрел на свою окровавленную руку и вытер ее о футболку. На ходу я оглянулся на отель в последний раз и увидел освещенный солнцем ночной кошмар. Все сделанное руками человека было разбито вдребезги. Все, что находилось на первом этаже, вода выволокла наружу и растерзала.

Я услышал, как люди зовут пропавших родственников, и заковылял дальше, усилием воли заставляя себя передвигать ноги. Я видел перед собой жену и детей, и это видение жгло мне глаза, скручивало живот и впивалось в сердце.

Я старательно обходил мертвую рыбу, но иногда все–таки наступал на нее, и тогда что–то внутри у меня вопило и рвалось наружу.

Я не мог понять, на что смотрю.

Вдали от берега, в центре мангрового болота, посреди голых переплетенных корней и блестящей черной грязи, стояла лодка. Целая и невредимая. Она была обращена ко мне точно в профиль, как на картинках, которые рисовали Кива и Рори.

Лодка была выкрашена в серый цвет — наверное, она принадлежала полиции, армии или флоту. На гладком, без единой царапины борту по трафарету выведен номер — 813. Как будто это все еще что–то для кого–то значило. На мой зов никто не откликнулся. Тогда я взглянул на часы, но обнаружил, что они пропали. Я дотронулся до запястья, развернулся, вышел из мангровых зарослей и зашагал к дому.

На самом краю болота меня поджидал мужчина в разодранной, висящей лохмотьями футболке. Высокий, мускулистый, со светлыми, коротко стриженными волосами. Сильный человек, который только что плакал.

— Я видел, как вы смотрели на лодку, — сказал он.

Я почувствовал, что песок жжет мне ноги, и посмотрел вниз, жалея о потерянных сандалиях.

— На ней никого нет, — продолжил светловолосый мужчина, оглядываясь на мангровое болото. По–английски он говорил прекрасно, хотя и с легким скандинавским акцентом. — Я проверял. Еле до нее добрался — заросли очень густые.

Я продолжал идти — медленно, но упорно.

Я поравнялся с ним и пошел дальше на юг, в сторону дома, в сторону Най — Янга, вдоль безмятежного безмятежного моря.

Море… оно было совершенно неподвижным.

Но я не спускал с него глаз — я больше ему не доверял.

Мужчина нагнал меня и пошел рядом, стараясь не отставать. Он положил мне ладонь на плечо. Я остановился, посмотрел на него и почувствовал, как руки у меня сжимаются в кулаки.

Мне было его жаль, однако думать я мог только об одном: как поскорее попасть домой.

— Я ищу мальчика, — снова заговорил он. — Своего сына. Надо бы показать вам фотографию, но фотографии у меня нет.

Мужчина повернулся в ту сторону, откуда я пришел.

— Мы были на пляже Кхао — Лак. Там камня на камне не осталось.

Мы оба посмотрели на север. Здесь мертвой рыбы уже не было, и пейзаж напоминал картинку с открытки, которую хочется послать домой родным, чтобы и они прочувствовали красоту этого острова.

— Я его не видел, — ответил я. — Извините.

— Если увидите моего сына… — проговорил он и дотронулся до своих плавок. — Жаль, что у меня нет фотографии. Ему четыре года. Норвежский мальчик. Зовут Уле, как знаменитого футболиста. Уле. Он особенный ребенок.

Мужчина улыбнулся, вспоминая, и все его широкое лицо разом осветилось.

— Когда Уле приходил в детский сад, он обнимал всех детей. Каждое утро. Каждого ребенка. Особенный мальчик. Веселый и ласковый.

Голос норвежца дрогнул. Он опустил голову и разрыдался. Я обнял его и дал ему выплакаться. Длилось это недолго — всего несколько секунд. Потом он отстранился и, глядя в землю, вытер нос тыльной стороной ладони. Я положил руку ему на плечо.

— Вы его найдете.

Нелепое, бессмысленное, глупое обещание, но я верил в то, что говорил. Мне необходимо было верить.

— Особенный мальчик, ласковый мальчик, — повторил норвежец.

Я кивнул.

Потом я увидел других беженцев с Кхао — Лака.

Они шли с севера — вышли из–за деревьев и брели по бесконечному белому пляжу. Все в порезах и синяках, кто в шортах и футболках, кто в разодранных купальниках. Некоторые всхлипывали, но большинство хранило мертвое молчание.

Все они двигались, словно во сне, словно не верили в то, что произошло. Впервые я осознал, как много людей пропало без вести.

Норвежец подошел к ним и принялся расспрашивать, не видели ли они мальчика, а я развернулся и побежал, спотыкаясь и прихрамывая. Из глаз у меня хлынули слезы.

— Тесс, — вслух произнес я.

Ее имя комком застряло у меня в горле, подступило к глазам, и я произнес его снова.

Солнце стояло высоко. Его лучи жгли мне лицо и ноги.

Мангровые болота остались позади, и теперь вдоль пляжа росли казуарины — высокие, перистые и такие знакомые, такие родные.

Я остановился, завидев то место, где утром сидела с вязанием старая массажистка. Ее там больше не было.

Я брел по мелководью, давая отдых обожженным ногам, пока не заметил впереди первый отель. Я вошел внутрь с одной мыслью — попросить воды и позвонить домой, — и заранее приготовился к тому, что сейчас увижу. Но, как ни поразительно, в отеле текла обычная, будничная жизнь.

У регистрационной стойки стояла только что прибывшая молодая пара. Портье поднес им приветственный коктейль и гирлянду цветов, потом сделал глубокий вай и одарил их профессиональной улыбкой. Выходит, самолеты все еще летают? Но как такое возможно? Как могут люди начинать сегодня свой отпуск? Неужели земля не перестала вращаться вокруг солнца?

Земля не перестала вращаться, все шло своим чередом, и меня охватила такая ярость, какой я не испытывал никогда в жизни.

С другим портье спорили пожилые мужчина и женщина — холеные, откормленные, с месячной нормой загара на лице. У их обутых в сандалии ног стояли чемоданы. Супруги отказывались платить по счету. Выписываются из отеля и недовольны сервисом.

— Мы не пользовались джакузи в полном объеме! — горячился мужчина. — Вы говорите по–английски? Позовите менеджера. Мы не пользовались джакузи в полном объеме!

Люди как ни в чем не бывало заходили в ресторан, останавливались перед шведским столом и накладывали себе на тарелки морепродукты. Одинокий гитарист наигрывал «Hotel California».

Подбежал коридорный и спросил, не может ли мне чем–нибудь помочь.

— Где у вас телефон? Мне нужно позвонить жене. Срочно. Вы понимаете?

— Сэр…

Он впервые посмотрел на меня как следует и отшатнулся при виде моего обгоревшего на солнце лица, перемазанного кровью, грязью и слезами.

— Сэр, телефоны не работают…

Маленькой череды рыбных ресторанчиков, стоявших на пляже Най — Янг, больше не было. «Почти всемирно известного гриль–бара» больше не было. Ни одного из них больше не было. Не осталось ничего — ни обломков, ни мусора, ни людей.

Я обвел взглядом изогнутую плавной дугой бухту Най — Янг: море выглядело таким же спокойным, как всегда. Должно быть, я шел весь день, потому что солнце быстро опускалось, расцвечивая горизонт ярко–красными и оранжевыми полосами. Внезапно я ощутил все свои раны, ожоги и ссадины, но это было ничто по сравнению со страхом за жену и детей.

Я запрокинул голову, посмотрел на зеленый холм, который возвышается над южной оконечностью пляжа Най — Янг, и начал подниматься по склону, чувствуя, как страх у меня внутри растет, точно раковая опухоль.

Первым меня увидел Мистер.

Он гавкнул раз, другой и рванул мне навстречу, ошалелый от радости, будто мы с ним достигли конца какой–то увлекательной игры. Потом Кива и Рори бросились вслед за ним, а когда пес добежал до меня и с лаем запрыгал вокруг, они застыли в нерешительности, словно не знали, смеяться им или плакать. Тогда я сам шагнул им навстречу и прижал обоих детей к себе, целуя их в голову и вдыхая исходящий от них запах моря и солнцезащитного крема.

— Вы знаете, как я вас люблю? — спросил я, глядя в поднятые ко мне лица детей.

— Знаем, — ответила Кива, стараясь не расплакаться. — Мы тоже тебя любим. Мы думали, что ты… не вернешься.

Она уткнулась лицом мне в грудь.

— Я вернулся, — ответил я. — Все хорошо.

На пороге дома появилась Тесс. Мгновение она смотрела на меня, а потом бросилась вниз по грунтовой дороге.

— Мистер убежал на вершину холма, — сказал Рори. Он стоял бледный, с сухими глазами, и прижимал к себе собаку. — Там мы его и нашли.

— Мы видели волну, — проговорила Кива, рыдая уже навзрыд. — Это она оцарапала тебе лицо, папа?

Потом Тесс оказалась рядом с нами. Она произнесла мое имя и припала ко мне всем телом. Я обнял их, всех троих, а где–то у меня под ногами по–прежнему прыгал и заливался Мистер. Мы стояли, не находя больше слов и прижавшись друг к другу так крепко, словно не разомкнули бы объятий, даже если бы настал конец света.

17

Господин Ботен пристально смотрел на море, как будто впервые увидел его по–настоящему, и обернулся только на мой зов. Он взял меня за плечи и крепко сжал, словно хотел убедиться, что я ему не померещился.

— Прекрасно, — сказал он. — Вы целы. Мы все целы — обе семьи, что живут на этой дороге.

— Да, — ответил я. — Мы целы. Слава богу.

— Слава богу, — повторил господин Ботен и взглянул на море, по–прежнему держа меня за плечи. — Мы потеряли все. Лодку. Ресторан. Но все равно, слава Богу.

Я почувствовал, что к горлу подступают слезы — слезы, в которых смешивались ужас от пережитого, горе и облегчение, — и с усилием сглотнул их, словно грязную воду. Я тяжело оперся о господина Ботена. Он улыбнулся и поддержал меня, не давая упасть, и глаза у меня защипало от благодарности. Потом старый таец взял меня под руку и повел к своему дому. Госпожа Ботен сидела на крыльце. Тесс примостилась рядом и держалась за край ее фартука. Дети растерянно смотрели на них, не зная, как себя вести, и не отвечая на призывы Мистера пойти поиграть. Госпожа Ботен поднялась нам навстречу и протянула мужу сигарету, которую только что скрутила.

— Май нам май, — обратилась она ко мне, словно я говорил по–тайски. И, как ни странно, я понял.

Май нам май. Воды нет.

— Почему же нет? — ответила Тесс, внезапно вставая. — У нас полно воды.

Отключили не только воду, но и электричество, и от красной спутниковой тарелки не было никакого толку: мы не могли посмотреть новости и узнать, что же произошло. Я вспоминал отель, где люди вели себя так, будто ничего не изменилось, и не мог поверить, что пострадал весь остров. Но потом я подумал о норвежце с пляжа Кхао — Лак, который искал пропавшего мальчика, особенного мальчика, и ощутил всю чудовищность этого дня.

Дети играли во дворе с собакой, не отходя далеко от дома, и я, пока таскал из сарая бутылки с водой, то и дело на них поглядывал: мне было не по себе, если я их не видел.

Я мерил шагами участок вокруг дома, не в силах усидеть на месте больше минуты, а когда мне становилось совсем плохо, забивался в угол сарая, где стоял мотоцикл, и плакал, тихо и беспомощно, как будто что–то у меня внутри надломилось и рассыпалось. Не знаю, сколько раз я уходил в гараж, чтобы дать выход чувствам, которые даже не мог назвать. Наверное, это продолжалось бы еще долго, однако в конце концов я поднял голову и увидел перед собой Тесс.

— Пойдем в дом, — сказала она.

Настала ночь. Электричества не было, поэтому сразу же сделалось очень темно. Потом взошла полная, серебристо–белая луна, и в ее свете мы увидели людей, которые поднимались на холм в поисках безопасного места. Ходили слухи, что вот–вот накатит новая волна, и я им верил, верил всей душой. Каждый раз, как я слышал подобные разговоры, сердце у меня заходилось от животного страха. Да и как было не верить? Я своими глазами видел тех, кто потерял сегодня все.

Вместе с Ботенами мы вытащили из сарая несколько поддонов, положили их во дворе перед домом и открыли, чтобы раздавать воду тем, кто подходил к нашим дверям. Люди с поклоном принимали у нас бутылки, садились чуть поодаль на землю и тихо переговаривались между собой. На ночлег они устраивались за забором, словно не хотели злоупотреблять нашим гостеприимством.

Без кондиционеров в доме было жарко и душно, поэтому мы расположились на веранде — Тесс и Рори на ступеньках, мы с Кивой в старом плетеном кресле из ротанга — и отбивались от комаров, от которых не спасал никакой спрей. Теперь я мог сидеть неподвижно; впрочем, причиной этому было скорее изнеможение, чем спокойствие — отупляющее изнеможение, от которого мутило и кружилась голова.

Я смотрел на бухту — на ту черту, где небо соприкасалось с водой, — и думал, что вряд ли смогу когда–нибудь снова заснуть на этом острове. Руки у меня дрожали.

— Это форма бухты спасла нас от волны, — проговорила Кива, глядя на меня и кивая головой от усталости. — Особая форма.

Я крепко прижал ее к себе.

— Это хорошо, — ответил я, и при виде прекрасного лица дочери на глаза мне навернулись непрошеные слезы.

Кива была права. Волна разбилась об изогнутый плавной дугой берег Най — Янга и поэтому не хлынула в глубь острова, сметая все на своем пути, как на Кхао — Лаке или дальше к югу, откуда пришли некоторые из беженцев, которых мы приютили.

Ботены были оглушены и растеряны, словно остались в живых после автомобильной катастрофы или войны. Они помогали раздавать воду, улыбались детям, госпожа Ботен даже приготовила то немногое, что у нее нашлось, но за этим оживлением проглядывало горе, подлинное и раздирающее душу.

Многие пропали без вести — те, кто работал в рыбных ресторанчиках и пришел на пляж раньше обычного. Официанты, уборщики, повара. Друзья, соседи — люди, которых Ботены помнили еще малышами. И мы не знали, кого из них увидим снова, а кого потеряли навсегда.

— Смотрите! — воскликнула Кива, моментально просыпаясь.

По грунтовой дороге брели Кай и Чатри.

Тесс пошла к ним навстречу. Дети с собакой вприпрыжку бежали рядом.

— А ваш отец? — спросила Тесс.

— Он рыбачил, — ответил Чатри и посмотрел на сестру. — Он был в море.

— Мы не можем его найти, — добавила Кай, качая головой.

— Он обязательно найдется, — проговорила Тесс и привлекла их обоих к себе. Они стояли неподвижно, как статуи, но отстраниться не пытались.

— Можно они останутся у нас? — спросила Кива.

— Естественно, останутся, — ответила Тесс.

Я протянул им по бутылке воды. Маленькие чао–лей приняли их без всякого выражения на лице, глядя в землю и, должно быть, гадая, что теперь с ними будет. Внезапно темноту пронзило яркое пламя, и мы все обернулись.

Господин Ботен держал в руке паяльную лампу и поджаривал на ней хлеб и чеснок, которые кто–то из беженцев принес с собой, а госпожа Ботен зажигала свечи. По двору распространился аромат готовящейся пищи, и рот у меня наполнился слюной. Я ничего не ел с самого завтрака, а хлеб с чесноком пахли, как вкуснейшее лакомство на свете.

Затем появилась и другая еда. Люди робко подходили к нашему крыльцу и протягивали нам холодный рис, завернутый в банановые листья, кусочки манго, арбуза и помело. Тесс продолжала раздавать минеральную воду, и вскоре мы все почувствовали, насколько проголодались.

После еды Кива и Рори взяли Кай и Чатри за руки и отвели в свою комнату, а сами почистили зубы и забрались в нашу большую двуспальную кровать.

Тесс стояла на пороге детской и улыбалась маленьким чао–лей, желая их успокоить. Однако Чатри, похоже, не был уверен, могут ли они воспользоваться нашим гостеприимством.

— Нам нужно найти отца, — сказал он.

— Искать лучше утром, — бодро ответила Тесс.

— Джа? — произнес он, вопросительно глядя на Кай.

«Сестра?»

Девочка быстро приняла решение.

— Спасибо, — сказала она моей жене, потом ободряюще кивнула мальчику и проговорила: — Банг.

«Брат».

Однако к кровати они так и не приблизились. Тесс улыбнулась им и закрыла дверь. Мы еще немного постояли, различая за стеной их приглушенные голоса, а потом поспешно ушли, как будто невольно подслушали чужую молитву.

Держа на руках Мистера, я поцеловал жену и детей — Кива и Рори лежали по бокам от Тесс, так что места в кровати больше не было, — и пошел спать на веранду.

В темноте кипела работа: беженцы обрывали с пальм листья и раскладывали их на земле вместо постелей. Я предоставил Мистеру устраиваться на старом кресле из ротанга, а сам спустился с крыльца, желая помочь. К моему удивлению, мне приходилось напрягать все силы, чтобы оторвать от ствола особо крупные листья, иные из которых были величиной с человека.

В итоге мы собрали больше листьев, чем нужно. Люди начали устраиваться на ночь. Я по–прежнему держал в руках последний пальмовый лист. Внезапно я почувствовал, какой он удивительно мягкий, и меня охватила слабость. Тогда я положил его на землю, лег, и меня непреодолимо потянуло в сон.

В воздухе пахло жареным хлебом и чесноком. Глаза закрывались. Я знал, что, несмотря на хрупкие огоньки свечей и ослепительно–белое сияние луны, скоро наступит тьма.

Я с криком проснулся посреди ночи; рядом лежала Тесс, прижавшись ко мне всем телом, изгиб в изгиб. Во сне она легко положила руку мне на плечо, и это меня успокоило. Я повернулся к ней, но она тоже перекатилась на другой бок, и я заснул, уткнувшись лицом ей в волосы. Когда я проснулся второй раз, небо все еще было черным, луна и свечи погасли, а Тесс ушла обратно к детям, словно знала, что больше кричать я не буду.

18

Шум моторов разбудил меня еще до рассвета.

Я встал и, пробравшись между спящими на земле людьми, спустился к шоссе.

Мимо проехал пикап, до отказа набитый молодыми фарангами и багажом. Потом еще один. Дорога была запружена грузовиками, такси, скутерами, мотоциклами — самыми разными мотоциклами, от маленьких японских рисомолок до огромных «Харлеев». И весь этот поток транспорта, вся эта разношерстная процессия, в которую затесался даже одинокий тук–тук, двигалась на север — в аэропорт.

Я поднял руку и закричал, но никто даже не посмотрел в мою сторону. На всех лицах читалось только животное стремление убежать. Оно было и во мне, это стремление оказаться как можно дальше отсюда, этот страх, лишающий способности думать.

Я внимательно следил за потоком транспорта. Когда мимо проехал очередной пикап, за которым следовала только стайка скутеров, я поднял руки и шагнул на дорогу. Прямо передо мной затормозила старенькая «Веспа» — так резко, что мне в ногу ткнулось переднее колесо.

— Прошу вас… — проговорил я, не опуская рук.

— Убью, сука! — заорал мужик на скутере, размахивая кулаком у меня перед носом. Судя по акценту, американец. — Ты вообще говоришь по–английски, придурок?

— Прошу вас, — повторил я, — объясните, что случилось.

Он уставился на меня и медленно разжал кулак.

— Что случилось? Ты спрашиваешь, что случилось?

— Да, — кивнул я. — Я не знаю, что это было.

И он объяснил:

— Землетрясение. На дне Индийского океана. Самое сильное за сколько–то там лет. Чуть ли не за всю историю мира. Так по Си–эн–эн сказали. А после землетрясения началось цунами.

— Цунами? — растерянно переспросил я.

— Да вода же, е-мое! Мужик, ты что, совсем? Ты воду видел?

— Да, я видел воду.

— Ну вот, — кивнул американец, немного успокаиваясь. Говоря, он все время переводил взгляд с меня на дорогу и обратно — явно прикидывал, сколько еще это продлится. — Вода хлынула на берег. Досталось всем: Индии, Шри — Ланке, Мальдивам, Индонезии, Малайзии, Таиланду…

Я по–прежнему не понимал — не мог вместить в себя весь ужас случившегося.

— Значит, пострадал не только остров?

Американец рассмеялся:

— Нет, приятель, не только остров — и не только Таиланд. — Он взглянул на поток транспорта и завел мотор «Веспы». — Скорее уж, весь мир.

Я быстро шагал по грунтовой дороге. За деревьями виднелось море — плоское, неподвижное, похожее скорее на озеро, чем на часть океана, скорее на камень бирюзового цвета, чем на воду. Но я помнил о течении, из–за которого туристы опасались плавать вдоль берега Май — Кхао, о серферах, приезжающих на юг Пхукета ради больших волн, а главное — о белом гребне пены на горизонте.

А я‑то наивно верил в доброту природы… Дурак! Самоубийца! Я долго стоял и смотрел на море, дрожа от страха и злости, а потом бросился к дому.

Я вошел в комнату — Тесс и дети еще спали, — вытащил из шкафа чемодан и принялся швырять в него одежду — свою одежду, ее одежду — словом, все подряд. Не важно, что мы заберем, а что оставим — главное, заполнить скорее чемодан и начать действовать.

— Надо уезжать, — сказал я.

Тесс пошевелилась, села и тут же спряталась обратно под простыню. Под боком у нее сонно замычала Кива. Рори спал без задних ног.

— Я серьезно, Тесс. Надо выбираться отсюда.

Она снова села в кровати.

— Я ходил на шоссе, говорил с одним человеком. Ты представить себе не можешь, что случилось. И не только на острове — во всем мире!

Тесс откинула простыню и перелезла через Рори, потом подошла и положила руку мне на плечо.

— Том, — проговорила она, — перестань.

На секунду я остановился и посмотрел на нее.

— Мы должны остаться, — сказала Тесс.

Со стороны дороги доносился шум транспорта. Небо начинало светлеть. Я вновь принялся собираться, хотя сборами это назвать было трудно: я просто запихивал в чемодан все, что попадалось под руку, и уже заполнил его почти доверху.

— Нет, — ответил я, — нужно ехать.

Тесс вытерла пот со лба. Дом не успел остыть за ночь, и в спальне нечем было дышать.

— Мы должны остаться, — повторила она. — У этих людей ничего нет. Господин и госпожа Ботен потеряли все. Дети, которые спят в соседней комнате, тоже. У многих нет вообще ничего.

— У нас тоже ничего нет! — ответил я так громко, что Кива проснулась и села в постели, протирая глаза.

— У нас есть вода, — возразила Тесс.

Я ушам своим не поверил.

— Что случилось? — пробормотала Кива.

— Так мы поэтому должны остаться? — спросил я. — Потому что у нас есть несколько бутылок воды? Потому что шофер что–то напутал и вместо двадцати упаковок мы получили двадцать поддонов?

— Если все действительно так плохо, как ты говоришь, скоро начнется эпидемия.

— Это не повод оставаться. Это повод сейчас же ехать в аэропорт.

— Чистая вода спасет от холеры. Дизентерии. И от других болезней тоже.

— Ну так раздай воду, и поехали! — взорвался я. — Воды мне не жалко!

— Пора вставать? — спросила Кива.

— Нет, ангел, — ответила Тесс. — Спи дальше.

— Да, вставай, — перебил я. — Иди к себе в комнату, возьми рюкзак и собирайся.

— А Кай и Чатри уже проснулись?

— Кива! — взмолился я. — Просто делай что велено, очень тебя прошу!

Кива посмотрела на мать, широко зевнула и вылезла из постели.

— Вот только ты велишь мне одно, а мама — другое, — пробормотала она и поплелась к себе в комнату.

Внезапно заработал кондиционер. Послышался мерный гул, я ощутил порыв холодного воздуха и увидел, что Тесс улыбается.

— Том, — сказала она, — все будет хорошо. Неужели я бы осталась, если бы думала, что детям грозит опасность?

— Все уезжают. Все иностранцы.

— Пусть уезжают, — ответила Тесс. Ее лицо помрачнело. — А мы останемся. Мы не будем больше убегать.

— То есть?

— В конце концов нам придется решить, создадим мы себе где–нибудь настоящий дом или так и будем всю жизнь перескакивать с места на место.

За стеной звучала приглушенная тайская речь — Кай и Чатри проснулись. Потом донесся голос Кивы.

— Думаешь, их отец вернется? — тихо спросила Тесс.

— Нет. И это ужасно. Но при чем здесь ты?

Рори застонал во сне, и мы оба посмотрели на него.

— Я учу этих детей, — ответила Тесс. — Вот при чем.

— Несколько бесплатных уроков английского еще не делают тебя их опекуном.

— Я имею в виду не только английский.

— Выходит, мы остаемся, чтобы ты могла поиграть в учительницу с местными детьми?

Первая вспышка злобы.

— Это для меня не игра. Это мое предназначение.

— Тесс, — умоляюще произнес я, — пожалуйста, давай уедем.

Она взяла меня за плечи и попыталась объяснить еще раз:

— Послушай, человек уезжает в другую страну не для того, чтобы стать кем–то другим, а для того, чтобы стать собой. Стать тем, кем не мог быть у себя на родине. Тем, кем всегда хотел.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Нет, понимаешь. В Англии нам не давали стать собой, а здесь ты можешь быть хорошим человеком, Том. Знаю, что можешь. И это главное, почему я хочу остаться.

Рори сидел в постели и тер глаза.

— Мне собирать вещи? — спросил он.

Прежде чем кто–нибудь из нас успел ответить, в комнату влетела Кива.

— Идем скорее! — закричала она. — У соседей заработал телевизор!

Ботены смотрели местный канал и даже не оглянулись, когда мы вошли и встали у них за спиной. На экране молодая тайка прикалывала к доске объявлений фотографию молодого тайца.

Потом камера отъехала назад и стало видно, что на этой бесконечно длинной доске висит уже много фотографий. На них позировали люди самых разных национальностей, и сразу бросалось в глаза, что у них счастливые лица. Там были снимки, сделанные на дне рождения, на свадьбе, во время отпуска. На некоторых иностранцы стояли на фоне наряженных елок, и никто не смог бы определить, сфотографировали их в другом году и на другом краю света или здесь, на острове, за день до катастрофы. Все возраста, все оттенки кожи, и все улыбаются.

К горлу, к носу и глазам подступили рыдания, словно я наглотался грязной воды и теперь она рвалась наружу.

Дочь потянула меня за руку. Они с Рори прижимали к груди пустые рюкзаки, как будто пытались угодить одновременно и мне, и Тесс: нашли сумки, но не стали собираться. Потом в комнату робко просочились Кай с Чатри, сели на отполированный деревянный пол и тоже устремили пристальный взгляд на экран. Господин Ботен глянул на них и снова повернулся к телевизору.

— Тесс… — проговорил я, указывая на Киву и Рори.

Она покачала головой:

— Нет. Пусть смотрят.

При звуках наших голосов госпожа Ботен что–то сказала мужу. Он взял пульт и принялся переключать каналы, пока не нашел новости на английском языке. На экране был развороченный пляж, голос с британским акцентом зачитывал статистику.

«Только на Шри — Ланке количество жертв оценивается уже не в три тысячи, как раньше, а… в двадцать шесть тысяч человек, — сказал диктор, и мне хватило этой короткой заминки, чтобы осознать: можно располагать самыми точными данными на свете и все же не представлять себе непомерность того, что произошло. — Число погибших в мире составило двести пятьдесят тысяч. Более полутора миллионов осталось без крова».

История была одна, но место действия и подробности разные. На юге Индии размыло дорогу. На Шри — Ланке поезд перевернуло и закинуло в джунгли. В Новой Гвинее деревню сровняло с землей. В Таиланде затопило отель.

В курортных районах туристы снимали приход воды на видео, и нам показывали неумелые трясущиеся записи, но в бедных районах не было ни туристов, ни камер, ни сотовых телефонов, и мы видели только последствия катастрофы. Тесс взяла меня за руку и так и держала не отпуская.

Потом камера переключилась на студию, где сидел диктор в костюме с галстуком. С торжественным выражением на лице он произнес:

«Лондонский журналист Ник Казан вместе с невестой как раз отдыхал в Таиланде на острове Пхукет».

На экране появился Ник. Он стоял рядом с дорогой на каком–то южном курорте, изуродованном до неузнаваемости.

«Я не понимал, что происходит, — рассказывал Ник. Он говорил не в камеру, а обращаясь к кому–то сбоку от нее. — Мы… мы как раз возвращались в отель на машине».

Рядом с ним стояла девушка — хорошенькая англичанка с заплаканными глазами и длинными светлыми волосами, — и Ник посмотрел на нее, прежде чем продолжить. Было видно, что он пытается оставаться невозмутимым журналистом, выполнять свою работу, излагать только голые факты, хотя это давалось ему с трудом.

«Со стороны пляжа бежали люди», — сказал Ник и взглянул на море.

Позади него виднелась пальма — вырванная из земли, раздавленная, сплющенная.

Он находился где–то в окрестностях Патонга — я узнал название отеля, на который переключилась камера. Все вокруг было изувечено, словно настал конец света: разбитые машины, обломки дерева, которые раньше были зданиями или стволами растений. И повсюду грязь — берег превратился в сплошное склизкое месиво.

«Это страшная трагедия, — проговорил Ник, разрываясь между необходимостью оставаться профессионалом до конца и желанием расплакаться. — Немыслимая трагедия…»

Он повесил голову, не находя больше слов.

«На пляжах Пхукета многие осознали, какая опасность им грозит, когда было уже слишком поздно», — произнес голос за кадром.

Снова последовали размытые кадры: люди бегут с пляжа, бурлящая вода, сметающая все на своем пути. Потом более поздняя, профессиональная съемка: спасатели прорубают себе путь сквозь груды поваленных деревьев. За одно дерево все еще держался человек, крепко обхватив ствол руками и ногами. Прошло несколько секунд, прежде чем я с ужасом понял, что он мертв.

Я не выдержал — обнял детей и развернул их спиной к телевизору. И только тут заметил, что Тесс ушла.

— Наверное, она на пляже, — сказала Кива.

Я действительно нашел ее на пляже, в нескольких шагах от первых казуарин — там, где раньше был «почти всемирно известный гриль–бар». Она сидела на низком табурете, а перед ней на перевернутом ящике стояло штук тридцать маленьких бутылок с минеральной водой — все, что она смогла унести.

Тесс надела широкополую шляпу и закрыла лицо тонким хлопчатобумажным шарфом, отчего стала похожа на одного из тех садовников, что ухаживают за растениями при больших отелях. Когда я вышел из–за деревьев, к ней как раз приблизилась женщина с маленьким ребенком. Тесс протянула им по бутылке воды, и оба сделали глубокий вай.

Я посмотрел на небо: солнце стояло высоко и тени на пляже почти не было. Я поднялся обратно на холм и отыскал в сарае господина Ботена мачете. Дети, все вчетвером, сидели у нас на крыльце, а между ними носился Мистер, одуревший от столь обильного внимания.

Когда я вернулся на пляж, рядом с Тесс, заложив руки за спину, стоял какой–то белый мужчина. Свежая голубая рубашка, чистые белые брюки, загар цвета денег. Точь–в–точь дальний родственник королевской семьи на светском рауте.

Тесс сидела, поникнув от жары, и не обращала на него внимания. Я подошел ближе и увидел, что это Майлз — англичанин, который вытащил меня из тюрьмы. Он глянул на меня, а когда я углубился в заросли казуарин и начал срезать с деревьев ветки, подошел и остановился рядом. Какое–то время он просто наблюдал, потом кашлянул и заговорил:

— Вы в курсе, что это территория национального парка?

Я бросил на него весьма красноречивый взгляд. Он с усмешкой посмотрел сначала на меня, потом на мачете господина Ботена и больше ничего не сказал.

Я размахнулся и с силой обрушил мачете на нижнюю ветку. Она упала на землю, и я осмотрел ее. То, что нужно. Из веток казуарин можно построить стены. А вот для крыши придется подыскать что–нибудь другое — большие пальмовые листья вполне подойдут. Тогда Тесс не обгорит на солнце. Я знал: пока у нее остается вода, с пляжа она не уйдет.

Я отнес отрубленные ветки туда, где сидела Тесс. Майлз последовал за мной — помощи он мне не предложил. Слух о том, что на пляже раздают воду, быстро облетел окрестности, и теперь к Тесс приходило больше людей. Я принялся за работу: сначала вбил ветки в песок, потом накрыл их крупными пальмовыми листьями. Получилось две стены метра два высотой и плотная крыша. Пока сойдет и так.

На Тесс упала прохладная тень, и она повернула ко мне лицо. Я видел, что между полями шляпы и шарфом, закрывающим нос и рот, ее глаза улыбаются. Я любил жену так сильно, что она заполняла все мое сердце. Мне не нужно было говорить ей об этом: она знала и так.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответил я.

Когда я подошел ближе, поправляя кое–что, укрепляя стены и щурясь на небо, чтобы определить, под каким углом светит солнце, Тесс легко дотронулась до моей спины, и мы оба поняли что–то важное.

К прилавку с водой медленно приблизился старик. Я отступил назад, давая ему пройти, и оглядел навес — какое–то время продержится. Потом повернулся к Майлзу и увидел, что он чуть ли не смеется.

— Что смешного? — спросил я. В полуденной тишине пляжа мой голос прозвучал неожиданно хрипло и резко.

— Впечатляет, — усмехнулся Майлз. — Настоящий пляжный домик.

Я знал, куда он клонит — по крайней мере, мне так казалось.

Но я не ответил и продолжил работать — вбивать ветки глубже в песок, закрывать щели в крыше, сквозь которые проникал солнечный свет, — а молчание, повисшее между нами, становилось все отчетливее.

Я злился на него. Он думал, будто знает меня, хотя совершенно меня не знал. Волоча по песку последнюю партию пальмовых листьев, я глянул на Майлза: он больше не улыбался.

— Я просто хотел сказать, что у вас умелые руки, особенно для… ну, вы понимаете.

Я остановился и пристально посмотрел на Майлза, вынуждая его закончить фразу. Но куда там — этот дипломатишка в белых штанах решил отмолчаться. И тогда я закончил ее сам.

— Для шофера? — спросил я, утирая пот со лба.

Я посмотрел на навес, который построил для жены, и подумал, что хорошо потрудился. Он сослужит свою службу — защитит Тесс от солнца.

— Да, — подтвердил Майлз. — Для шофера.

— Я не шофер, — бросил я. — Я строитель.

В больнице было много недовольных, и все кричали по–английски.

Они сердились, потому что тайские медсестры говорили только по–тайски. Сердились, потому что списки доставленных в больницу людей писали тоже по–тайски. Сердились, потому что их потери невозможно было восполнить.

В вестибюле стояла наряженная елка, под которой лежали аккуратные стопки дизайнерской одежды. Стопки постоянно росли. Казалось бы, какой толк пострадавшим от одежды известных брендов, но люди испытывали потребность что–то сделать.

Я вышел из больницы и увидел знакомое лицо — человека в полицейской форме. Я не сразу узнал в нем сержанта Сомтера: он будто внезапно стал старше.

Сомтер разговаривал с группой мужчин в деловых костюмах. Судя по виду, это были какие–то важные персоны из Бангкока — должностные лица или представители министерства здравоохранения. Они молча слушали, пока сержант что–то им объяснял. Потом чиновники расселись по автомобилям, а Сомтер надел темные очки, забрался на пассажирское сиденье полицейской машины и уехал.

— Том!

Я оглянулся и увидел Ника Казана. На нем была рубашка поло и плотные шорты цвета хаки — подходящая одежда для лондонского лета, но слишком теплая для конца декабря на Пхукете.

— Я видел вас по телевизору несколько дней назад, — сказал я. — На следующий день после того, что случилось. Думал, вы уже уехали.

— А зачем мне уезжать? Цунами — главная мировая новость. Моя девушка вернулась домой, а я решил остаться еще на недельку–другую. Редактор только «за».

Я кивнул и зашагал прочь от больницы. Ник пошел рядом со мной.

— И не надоедает вам совать нос в чужое горе? — спросил я.

— Это вроде как моя работа. А вы тут какими судьбами?

Я остановился и пристально посмотрел на него.

— Я искал мальчика, — ответил я и внезапно понял, что поиски бессмыслены. — Норвежского мальчика по имени Уле.

— Пропал без вести? Может, еще найдется. Всякое бывает. Я таких историй наслушался… Про чудом найденных детей. Про скалолазов, увидевших волну еще издали. Про дайверов, которые узнали о цунами, только когда вернулись на берег. Просто уму непостижимо. Или вот еще — говорят, все животные выжили.

— Все животные выжили? — переспросил я.

— Да.

— Посмотрите туда.

У обочины дороги был припаркован пикап, и когда стоявший рядом человек в белом респираторе отошел в сторону, стало видно, что в кузове грудой лежат мертвые собаки.

Ник Казан охнул, словно его ударили под дых. Не все животные выжили. Теперь он понял, что это просто очередная история, красивая сказка, в которую охотно верили. Но правды в ней не было ни на грош, и собаки в кузове пикапа служили тому доказательством.

Это были такие же бродячие собаки, как Мистер. Собаки, которые вьются вокруг туристов и рыскают по пляжам в поисках объедков, никем не любимые и никому не нужные. Однако человек в респираторе укладывал их в кузов бережно, словно на отдых, и я понял: в смерти с ними обращаются не как с отбросами.

Туристы глазели на мертвых собак, словно на местную достопримечательность, заглядывали в кузов, хихикали и театрально морщились от отвращения.

Один мужчина — толстый, с обвисшим животом, который туго обтягивала гавайка с пальмами, — фотографировал грузовик. Ник Казан шагнул вперед и отобрал у него фотоаппарат.

— Was machen sie denn da? — взвизгнул толстяк. — Верните мой фотоаппарат!

— Постыдились бы! — сказал Ник в ответ.

Толстяк отшатнулся, крича что–то по–немецки, а другие туристы принялись возмущаться и угрожать нам полицией. Тогда Ник со всей силы швырнул фотоаппарат об землю, и у всех у них отвисла челюсть. Немец подобрал разбитый фотоаппарат и вместе с остальными отправился за копом.

— Пойдем отсюда, — сказал Ник. — Вас, наверное, ждет семья.

— Да, — ответил я. — Пора мне домой.

В тот день Ник стал моим другом.

Фейерверков на Новый год не было.

Зато мы спустились на пляж, зажгли свечу в бумажном воздушном шаре и отпустили его в ночное небо.

По всему Най — Янгу, к югу и к северу от него, на каждом пляже и холме Пхукета люди делали то же самое. Вскоре небо наполнилось тысячами мерцающих огней, и наш воздушный фонарик быстро затерялся среди остальных.

Бумажные шары с трепещущими язычками пламени внутри были подобны жизням всех тех людей, которых мы никогда не узнаем. Запрокинув голову, мы наблюдали, как они поднимаются над Андаманским морем, эти крошечные оранжевые точки в черной звездной ночи, и улетают все дальше и дальше, все выше и выше. Мы стояли на нашем пляже, нашем прекрасном Най — Янге, — Тесс, Кива, Рори и я, — держались за руки, ощущая под ногами мягкий белый песок, и смотрели в небо, пока последний огонек не исчез в темноте.

Часть третья

Юноша и морская цыганка

19

В первый день нового года подержанная лодка господина Ботена, недавно купленная на смену прежней, покинула спокойные, отполированные солнцем воды бухты и вышла в открытое море, темно–синее и подернутое крупной рябью.

Господин Ботен выдал мне пару ушных затычек из какого–то розового пористого материала, но я ни разу ими не воспользовался. Хриплое тарахтение двухтактного двигателя мне нравилось.

Когда солнце начало припекать, я устроился в центре лодки под маленьким зеленым зонтиком, который господин Ботен установил специально для меня. Сам он, золотисто–коричневый, точно древесина старого тикового дерева, не боялся никакой жары. Впрочем, господин Ботен настаивал, чтобы я сидел посередине нашего суденышка, не только из–за солнца.

Нос длиннохвостой лодки круто загибался вверх, и если я садился рядом с бортом, то загораживал господину Ботену обзор. Стоя на корме и управляя лодкой при помощи прикрепленного к старому дизельному двигателю руля, он никогда ясно не видел, что у нас прямо по курсу. На носу лодки был установлен флаг Королевства Таиланд, а под ним привязаны желтые, голубые и розовые шелковые шарфы. Они развевались и бились на ветру, словно знамена древнего забытого войска — не для красоты, как я думал раньше, а в качестве предупреждения. Как часто бывает в Таиланде, под хрупкой декоративной красотой скрывалась вполне определенная практическая цель: разноцветные шарфы служили сигнальными огнями.

На обед госпожа Ботен приготовила нам хой–тод — омлет с мидиями. Мы ели его руками, остановившись прямо посреди открытого моря.

Тем утром господин Ботен научил меня прикреплять грузило к ловушке для омаров. Мы вышли в море поздно, упустили все лучшие места, и улов был никудышный. Когда мы уже решили, что сегодня не наш день, господин Ботен вытащил полную сеть рыбы, кальмаров и крабов. Крабов попалось так много, что он смог показать мне, чем различаются голубой, красный и мягкопанцирный краб.

Господин Ботен очень спешил вернуться. Я не мог взять в толк, куда он так торопится, пока мы не подошли к Най — Янгу и я не увидел, что на пляже образовалось что–то вроде импровизированного рыбного рынка. У берега становились на якорь длиннохвостые лодки с уловом, а на песке, там, где раньше были рестораны, уже появилось несколько столов и стульев. Остров возвращался к жизни.

Тесс сидела под навесом, который я для нее построил, и раздавала бутылки с водой всем, кто к ней подходил. Оставшиеся поддоны мы перенесли на пляж и сложили штабелями. Их оказалось так много, что они служили сиденьем не только жене, но и Киве, Рори, Чатри и Кай.

Когда мы подошли к берегу, господин Ботен заглушил двигатель. Мы спрыгнули в воду и принялись вытаскивать на песок лодку, в которой билась пойманная рыба, сверкая серебром в кристально прозрачном солнечном свете.

Среди тех, кто продавал и покупал рыбу, я заметил несколько знакомых лиц. Однако многих недоставало, и я подумал, что след от случившегося не изгладится никогда.

Пока господин Ботен раскладывал перед покупателями наш улов, я поднял руку и дотронулся до цепочки с амулетами, благодаря небо за то, что моя семья цела и невредима. Внезапно я застыл, пораженный цветом собственной кожи.

Я только сейчас заметил, что из белой она превратилась в коричневую.

Торговля шла далеко не так бойко, как обычно. Рыбы осталось еще много — с избытком хватит нашим семьям на ужин. Мы собрали ее и отправились домой.

— А что вы строили, когда жили в Англии? — спросил господин Ботен.

— Дома, — ответил я, — коттеджи и многоэтажки.

— В одиночку?

— Нет, у меня были подручные. Но все мы строили жилье для людей.

Господин Ботен кивнул.

— А сможете вы построить ресторан, если я буду вам помогать?

Я задумчиво посмотрел на него.

— Да, — ответил я наконец, — смогу.

Мы поднимались по склону зеленого холма. Солнце в фейерверке багрянца и золота садилось над Андаманским морем, таким голубым и неподвижным, что оно казалось нарисованным.

В конце желтой грунтовки стоял большой черный «БМВ». Было слышно, как в соседском доме кричит по–тайски какой–то мужчина. Ему спокойно и рассудительно отвечала госпожа Ботен.

— Мой сын, — сказал господин Ботен, и я вспомнил лицо, которое видел на многочисленных фотографиях. — Хочет забрать нас к себе в Бангкок. Говорит, здесь слишком опасно.

Господин Ботен остановился — наверное, не хотел заходить в дом и ввязываться в спор. Он знал все аргументы, которые приведет его сын, и так же твердо знал, что они с женой никогда не оставят Най — Янг ради большого города на севере.

— Вашего сына можно понять, — заметил я. — Он за вас волнуется.

Господин Ботен покачал головой:

— Это наш дом, и мы остаемся. Как и вы.

20

На следующий день мы отправились на юг — туда, где над видневшимися вдали холмами висела пелена дождя.

Господин Ботен сидел за рулем пикапа, я рядом с ним, остальные — в открытом кузове: Тесс, Кива и Кай расположились вдоль одного борта, Рори и Чатри — вдоль другого. Тесс держала на коленях весь скудный багаж чао–лей — две маленькие сумки, по которым сразу становилось ясно, чем увлекались мои дети пару лет назад. На одной была суровая Гермиона Грейнджер на фоне Хогвартса, на другой — большеглазый детеныш снежного барса.

Маленькие, жалкие сумки. Но даже их не удалось заполнить доверху, ведь у Кай и Чатри не было ничего своего — только то немногое, что дали им мы. Маловато, чтобы начать новую жизнь, подумал я, и сердце у меня сжалось.

— Моя жена хотела учить их английскому, чтобы они смогли лучше устроиться в жизни, — сказал я, обращаясь столько же к себе, сколько к господину Ботену.

Старый таец глянул в зеркало заднего вида.

— Со своими им будет лучше, — ответил он и энергично кивнул, словно тут не могло быть никаких сомнений.

Однако меня он не убедил.

— Если бы они хорошо говорили по–английски…

— Ваша жена — добрая женщина, — перебил господин Ботен. — Но девочка слишком взрослая, а мальчик слишком дикий.

Мы отправились на юг, чтобы найти семью Кай и Чатри — вернее, то, что от нее осталось.

Мы проделали путь от одного края острова до другого, и перед нашими глазами проплыл весь Пхукет. Густые леса, в которых вились проселочные дороги, неожиданно сменялись зарослями ананасов и банановыми рощами; повсюду стояли большие храмы и маленькие мечети; бесконечно и однообразно тянулись каучуковые плантации. Иногда мы видели кремовые листы каучука, вывешенные на бамбук для просушки, и все же об истинном предназначении плантаций забыть было очень легко. Остров словно пытался загипнотизировать нас — погрузить в неестественный, опасный сон. Вид высоких тонких деревьев, выстроившихся одинаковыми правильными шеренгами, завораживал. Я то и дело с усилием отрывал взгляд от этих ровных рядов и старался какое–то время на них не смотреть.

Мы въехали под пелену дождя. В кузове Тесс и дети визжали, смеялись и пытались спрятаться под одним сломанным зонтиком. Потом дождевая завеса осталась позади, мы приблизились к самому краю острова, и смех прекратился.

Родственники Кай и Чатри жили в деревне морских цыган на Сирае — крошечном острове у юго–восточного побережья Пхукета. Хотя, на мой взгляд, это был не отдельный остров, а скорее, какой–то жалкий придаток. Мы пересекли небольшой мост и оказались на месте.

Я глянул вниз и увидел под мостом готовые рассыпаться домишки на сваях — убогие хибары у самой кромки грязной воды. Однако тут же стояли прилавки, заваленные фруктами, и вид этого изобилия внушал надежду, что с Кай и Чатри будет все хорошо.

— На острове Сирай две достопримечательности, — сказал господин Ботен. — Чао–лей и обезьяны.

Он посмотрел на меня с лукавой улыбкой, как бы говоря: «Найдите десять отличий», но я не улыбнулся в ответ.

Обезьяны появились сразу же за мостом. Тощие, хитроглазые существа, которые выходили из леса, едва заметив вдали человека. Их были сотни — я даже подумал, что глаза меня обманывают. Две молодые туристки с рюкзаками за спиной кормили их перезрелыми бананами. При виде обезьян Кива и Рори чуть с ума не сошли от восторга. Кай и Чатри вели себя сдержаннее.

— Остановимся посмотреть на обезьян? — предложил господин Ботен, никогда не забывавший о долге радушного хозяина.

Я покачал головой.

— Может быть, на обратном пути. Хочу поскорее отвести Кай и Чатри к родным.

Мы добрались до противоположного края острова и неожиданно увидели внизу деревню. Рядом с берегом покачивались на волнах длиннохвостые лодки — штук двадцать пять–тридцать. Старые, обшарпанные, готовые развалиться на части — не то что лодки рыбаков Най — Янга, которые всегда содержались в образцовом порядке. И никаких признаков самих чао–лей. Пикап медленно въехал в деревню. Еще нигде я не встречал такой нищеты и разрухи.

Сирай пострадал от наводнения не так сильно, как западное побережье Пхукета; здешних жителей подкосила какая–то иная беда, и не верилось, что они когда–нибудь встанут на ноги.

Через деревню, мимо хибарок на сваях, тянулась одна–единственная немощеная дорога. Вспученные деревянные полы, ржавые жестяные крыши, болтающиеся ставни — все в этих хибарках было искорёжено. Да и сама деревня казалась искорёженной. Внутри спали люди. Между домами кое–где бродили дети, но взрослые, похоже, дружно отправились на боковую.

— У чао–лей сон–час, — невесело рассмеялся господин Ботен.

У этих людей не было ничего. В воздухе висело ощущение беспросветной нищеты, от которой нет ни спасения, ни отдыха. Нищета стала неизлечимой болезнью, пожирающей время. Тесс посмотрела на меня и покачала головой.

За чахлыми, облезлыми деревьями виднелся пляж. Я уже успел привыкнуть к золотисто–белому песку Най — Янга и воспринимал его как нечто само собой разумеющееся, однако этот пляж был другим. Повсюду валялись камни, мусор и бутылки из–под кока–колы. На берегу стояли огромные, размером с игровые домики, ловушки для рыбы, при виде которых господин Ботен презрительно фыркнул. Когда мы проезжали мимо, жители начинали ворочаться во сне. У каждого в волосах блестела золотистая прядь.

Господин Ботен остановил машину.

Кай и Чатри взяли свои жалкие маленькие сумки и принялись совещаться. Им нужно было найти дядю, брата пропавшего отца, который вроде бы их ждал. Кива и Рори захотели пойти с ними, и Тесс решила отправиться на поиски вместе. Я не хотел их отпускать, хотя никакой угрозы в воздухе не чувствовалось. Проснувшись, чао–лей только глазели на нас с тупым равнодушием. Тесс на всякий случай обняла Киву и Рори за плечи.

Все, включая господина Ботена, отправились разыскивать дядю, а я пошел немного прогуляться. На Пхукете мы быстро привыкли к зрелищу развалин, но в деревне чао–лей разруха была иного толка. В первые же дни после цунами наш остров начал отстраиваться. Однако чао–лей, казалось, жили в совершенно ином мире, и боевой дух Пхукета давно в них угас.

Когда господин Ботен нашел меня, он сразу понял, что я потрясен до глубины души.

— Наверное, вы ожидали чего–то другого, — сказал старый таец, доставая из кармана самокрутку.

Пока я не увидел деревню чао–лей, мне представлялось, что морские цыгане — свободные как ветер скитальцы, не отягощенные оковами цивилизации. Ну и все в таком духе. Теперь мне самому смешно было вспоминать эту романтическую чушь.

— Я‑то думал, они охотятся в прериях на буйволов, а не отсыпаются в резервации.

Господин Ботен глубоко затянулся и кивнул, как будто мы достигли согласия.

— Мы нашли их родственников, — сказал он, — но есть одна проблема. Жена просит вас прийти.

Проблема заключалась в том, что у дяди и без племянников проблем хватало.

Мы подошли к ветхой хибаре на краю деревни, рядом с которой, бледные и молчаливые, ждали Тесс, Кива и Рори. На них лаяла тощая цепная собака. Тесс крепко прижимала к себе детей, и когда я полез вверх по приставной деревянной лестнице, чтобы попасть в единственное в доме помещение, она посмотрела на меня без улыбки. Внутри было темно; постепенно глаза привыкли к полумраку, и я увидел, что старый дядя стоит на коленях перед расстеленным на полу матрасом. На матрасе лежала пожилая женщина — явно при смерти. Кай и Чатри, прижимая к себе сумки, забились в угол.

Старик раскачивался взад–вперед. Он поднял на меня свои полузакрытые от горя и усталости глаза и тут же снова перевел взгляд на жену. В руке он держал влажную тряпку, которой вытирал ей лоб. Женщина лежала так неподвижно, что на мгновение мне почудилось, будто она уже мертва.

В другом углу комнаты сидел парень лет двадцати, грузный, как сорокалетний мужчина. Он внимательно смотрел на родителей и грыз ноготь на большом пальце. Золотистая прядь в волосах придавала ему щеголеватый вид.

Парень прочистил горло, сказал господину Ботену что–то неразборчивое, и мы все выбрались из хибары наружу. На улице он обратился к Чатри и Кай с длинной речью. В его голосе не слышалось ничего, кроме холодности. Не слишком радушное приветствие, если это вообще можно было назвать приветствием.

Чатри внимательно смотрел на двоюродного брата, как будто старался понять смысл его слов, а Кай не поднимала глаз от земли.

— Что он говорит? — спросил я.

— Говорит, что время сейчас нелегкое, — ответил господин Ботен.

Я покачал головой:

— По–моему, он сказал гораздо больше.

— Им придется много работать, — добавил старый таец и посмотрел на меня. — Время сейчас нелегкое.

Вот в таком месте мы их и оставили.

Кива и Рори смущенно пробормотали: «Ну, пока!» — а Тесс крепко обняла обоих чао–лей. Чатри был года на два старше наших детей, Кай шел примерно семнадцатый год, но в них проглядывала такая взрослость, какой моим сыну и дочери не достичь никогда.

Я положил руку на плечо Чатри.

— Спасибо, что приютили нас, — сказал он.

Я пожал ему руку. Кожа у него на ладони была грубая — не должно быть такой грубой кожи у ребенка. Кай застенчиво улыбнулась, как бы извиняясь, и отвела глаза.

Потом под пристальным неживым взглядом двоюродного брата она закинула на худенькое плечо сумку с Гермионой Грейнджер, забралась по лестнице наверх и исчезла в темноте хибары.

21

Мы взобрались на вершину холма, и перед нами предстала лагуна.

В чистой мелкой воде, держась за пустой каяк, стояло четыре человека: двое — в масках для подводного плавания, двое — в оранжевых спасательных жилетах. Они тихо переговаривались по–тайски, поглядывая в сторону неподвижно торчащего из воды белесого плавника. С грязного берега за ними со сдержанным интересом наблюдало семейство тощих обезьян.

Рори начал спускаться к лагуне, но я положил руку ему на плечо.

— Может, не стоит? А вдруг эта тварь откусит тебе голову?

Он посмотрел на меня и вздохнул.

— Это же дельфин, а не акула. Возможно, индийская афалина. — Рори снял очки, вытер их о футболку и снова надел. — Вот только как он сюда попал?

Понятно, что дельфина принесло волной. Но как? Ни одного входа в лагуну мы не заметили. Это было потаенное место, отрезанное от всего остального мира. Мы начали спускаться к воде, старательно обходя обезьян стороной.

Прежде чем ступить в грязь, мы оставили сандалии на песке, а сверху положили тяжелые камни — на случай, если их попытаются украсть обезьяны. Не снимая футболок, чтобы не обгорела спина, мы вошли в воду. Когда мы приблизились к каяку, спасатели посмотрели на нас, вежливо улыбнулись и продолжили разглядывать плавник. Вода доходила мне до груди. Рори приходилось плыть, но в последнее время это получалось у него неплохо.

Вблизи дельфин оказался бледно–голубым с темными пятнами на брюхе. В его черных, словно гагат, глазах светился ужас. Дельфин лежал неподвижно, как мертвый, и только блеск во взгляде говорил о том, что он еще жив и лишь готовится к смерти.

Какое–то время мы все просто наблюдали за ним. Потом один из дайверов сделал движение в его сторону — дельфин слегка шевельнул хвостом и отплыл вбок.

— Они не живут поодиночке, — прошептал Рори. Над водой торчала лишь его голова, на стеклах очков блестели мокрые пятна. Рори повернулся к спасателям и продолжил чуть громче: — Индийские афалины живут группами по пять, десять, пятнадцать особей. Этот дельфин отбился от семьи.

Спасатели задумчиво кивнули, хотя, по–моему, не понимали по–английски. Рори медленно, по–собачьи подплыл к дельфину, и на сей раз тот не шарахнулся в сторону. Мальчик положил руку ему на нос, и в глазах животного вспыхнул свет. Дельфин был метра два длиной — размером со взрослого человека. Все еще держа одну руку на носу дельфина, а другой гладя его по голове, Рори посмотрел на меня и улыбнулся:

— Давай, погладь его.

То шагом, то вплавь я приблизился к дельфину и положил правую руку ему на бок. Ощущение было такое, будто я одновременно касаюсь шелка и бычьей кожи.

— Красивый, правда? — спросил Рори.

Я кивнул и положил вторую руку на светло–голубую шкуру дельфина. Все–таки больше похоже на шелк, чем на кожу, но шелк необыкновенно прочный, способный выдержать путешествие в много тысяч миль.

К нам подплыли спасатели. Негромко переговариваясь, они опустили каяк под воду и подсунули его дельфину под брюхо. На берегу как оголтелые затараторили обезьяны. Пока мы толкали, поднимали и укладывали дельфина на каяк, он не пытался ни сопротивляться, ни уплыть. Только теперь я вполне ощутил вес и мощь этого животного и подумал, что впятером нам не справиться.

Однако мы поднатужились еще раз, подняли целый фонтан брызг, и каким–то чудом дельфин оказался на каяке. Один из спасателей набросил ему на голову одеяло, и в глазах животного промелькнуло удивление. Обезьяны хрипло заулюлюкали, словно прочищая горло.

Мы медленно направляли каяк в дальний конец лагуны. Дельфин лежал спокойно и неподвижно, будто понимал, что мы пытаемся ему помочь, и не хотел нам мешать. Откуда–то сверху раздались аплодисменты.

На скале высоко над нами сидел Ник. Он с улыбкой поднес к лицу фотоаппарат и нажал на спуск. На нем была все та же рубашка поло и шорты цвета хаки, слишком плотные для такой жары. Но Ника это мало беспокоило: он все равно собирался возвращаться домой.

— Везучая рыба! — крикнул Ник.

Лицо Рори исказилось от ярости.

— Это не рыба! — прошипел он, стараясь не повышать голоса. — Это морское млекопитающее! Ник согласно кивнул:

— Тогда везучее морское млекопитающее. Знаете, сколько они на него пялились, прежде чем появились вы?

Он сказал еще что–то, но мы не расслышали. Мы приблизились к отвесной каменной стене, которая окружала лагуну, и неожиданно перед нами открылся вход в полуподводную пещеру. Кто–то из спасателей посветил вверх фонарем, и мы увидели, что свод пещеры облеплен летучими мышами. Их были тысячи — так много, что, казалось, весь потолок сделан из летучих мышей.

— Крыланы, — произнес Рори. — Здорово!

Один из спасателей приложил палец к губам. Рори кивнул и улыбнулся.

— Понимаю, — прошептал он. — Рот лучше не открывать, чтобы не прилетела какашка.

Я тихо выругался и всю остальную дорогу держал рот на замке.

Глубоко осевший под грузом пассажира каяк медленно продвигался вперед. Над головой у нас возились летучие мыши, издавая сухой, безжизненный шорох, похожий на шуршание палой листвы.

Впереди возник полукруг света, и внезапно мы очутились снаружи. На мгновение мы зажмурились, ослепленные после темноты пещеры. Спасатели собрались у кормы каяка и накренили его вперед, подбадривая афалину криками. Я едва успел оттащить сына в сторону, прежде чем она с плеском соскользнула в море. Афалина вспыхнула на солнце серебром, словно подводная молния, и исчезла.

Выпрямившись в воде и перебирая ногами, Рори смотрел на пустынную гладь океана. Спасатели тем временем завели каяк обратно в пещеру. Их веселый смех отдавался от каменного свода, пока не стих в отдалении.

Рори пристально вглядывался в даль, но смотреть, разумеется, было уже не на что.

— Папа, давай вернемся сюда завтра, — предложил он.

— Завтра мне надо работать. Прости.

Тем же вечером мы с Ником сидели на пляже Най — Янг. У самой воды дети играли с собакой, а мы любовались закатом, который расписывал небо огненными красками.

У нас за спиной Тесс объясняла молодой сотруднице какой–то гуманитарной организации, что за воду платить не нужно.

Палатка Тесс работала уже целую неделю. Я укрепил и расширил навес, так что под ним стало просторнее и прохладнее. На берегу я нашел стол для пинг–понга, и теперь он служил чем–то вроде барной стойки.

Я посмотрел на Тесс. Она улыбнулась и показала мне два больших пальца, прежде чем содрать целлофан с очередной упаковки. Хотя воды оставалось еще довольно много, спрос почти сошел на нет. Жизнь вернулась в нормальное русло уже через несколько дней. С водой, едой и электричеством перебоев больше не возникало. Теперь пора было отстраиваться.

К нам подошли Рори с Кивой. Между ними, повизгивая, подпрыгивал Мистер.

— А что случилось с вашей девушкой? — спросила Кива. — Мы видели ее по телевизору — очень красивая.

— Она уехала домой, — с улыбкой ответил Ник.

— Не хотите помочь мне искать индийских афалин? — спросил Рори. — Папа не может — ему нужно работать.

— Я завтра возвращаюсь домой. Мне тоже нужно работать.

— Вам нравится наша барная стойка? — спросила Кива.

— Отличная стойка, — улыбнулся Ник.

— И очень длинная, — добавила Кива. — Вообще–то это стол для пинг–понга, который папа нашел для мамы.

Ник рассмеялся:

— Длинному бару — длинная стойка!

Длинный бар, подумал я и улыбнулся.

Хорошее название. Тесс понравится.

Рори с Кивой не спеша направились к палатке, чтобы помочь матери. Ник погрузил пальцы босых ног в мягкий золотисто–белый песок Най — Янга и вздохнул. Расставаться с пляжем было нелегко.

— Итак, ты напишешь о дельфине статью? — спросил я.

Он кивнул.

— У журналистов есть поговорка: «Чем больше крови, тем выше рейтинг». Другими словами, больше всего на свете человек любит послушать про чужое несчастье. Но это неправда.

Он поднял на меня глаза.

— Больше всего люди любят истории, которые вселяют надежду. История дельфина как раз из таких.

Почти стемнело. Только у самого горизонта небо было покрыто тускнеющими красно–золотыми мазками.

— Чемодан уже собрал? — спросил я.

Ник кивнул. Он улетал следующим утром.

— В этом месте можно собрать тысячи разных историй, но прошло слишком много времени, и чудесных случаев спасения больше не будет… С тобой все в порядке?

Я думал о норвежском мальчике по имени Уле. Нашелся ли он? Этого я никогда не узнаю.

— Все хорошо. Значит, редактор хочет, чтобы ты вернулся?

Ник кивнул. Последние лучи солнца погасли, и ночь наступила так внезапно, словно Бог выключил свет.

— Сейчас бы пива… — проговорил Ник и повернулся ко мне, хотя и знал, что у нас только вода. — Что скажешь, Том?

Я взглянул на холм: в доме у Ботенов свет не горел. Скорее всего, они уже легли.

— Мне завтра рано вставать, — ответил я, — но если хочешь, могу отвезти тебя куда–нибудь на мотоцикле.

Ник ненадолго задумался.

— Давай тогда на Бангла–роуд. Слышал о таком месте?

Я отвез его на пляж Патонг.

Не успел он слезть с мотоцикла, как из бара выскочила девушка и кинулась к нему.

— Привет, красавчик! Привет, мой секси–секси мэн! Я делать тебя счастливый! Я о тебе заботиться! Я делать тебя очень–очень счастливый!

Одной рукой девушка обняла Ника за талию, другой взяла под локоть и таким манером сняла его с мотоцикла.

Он со смехом пожал девушке руку и сказал, что очень рад с ней познакомиться. В награду она одарила моего друга широкой белозубой улыбкой и в упоении стиснула его в объятиях, словно поверить не могла своему счастью. Потом она стыдливо одернула коротенькую кожаную юбку, точно боялась, как бы он не подумал о ней чего–нибудь плохого. Я видел, что Ник слегка ошалел, хотя и пытается это скрыть.

— Она ведет себя так, будто всю жизнь меня ждала! — сказал он, и его красивое лицо расплылось в довольной улыбке.

— Да, — кивнул я, — только ты особо не обольщайся — она и с Кинг — Конгом вела бы себя точно так же. Кстати, вот он — выходит из бара.

Мы пожали друг другу руки и попрощались. Я сомневался, что когда–нибудь снова его увижу.

Однако на следующее утро Ник Казан проснулся очень поздно, и самолет «Тайских авиалиний» улетел в Лондон без него.

22

Чуть свет мы с господином Ботеном взяли сумки с инструментом и пошли на пляж.

Там уже кипела работа. По всему берегу — от того места, где когда–то стояли рыбные ресторанчики, до противоположного конца Най — Янга, на котором раньше ничего не было, — люди стягивали брезент со сложенных штабелями строительных материалов.

Над пляжем разносился звук, похожий на хлопанье парусов на ветру, и от него на сердце становилось легко и радостно, потому что это был звук работы — звук надежды и возрождения.

Он сулил новое начало — для острова, для пляжа и для меня.

— Позавтракаем потом? — спросил господин Ботен хриплым со сна голосом.

— Хорошо, — ответил я. — Я не голоден.

— Тогда начнем.

И, нарушая молчание только по делу, мы принялись за работу.

Раньше «Почти всемирно известный гриль–бар» состоял из нескольких столиков и стульев, расставленных на берегу между дорогой и морем. Теперь мы решили немного его расширить и построить пару помостов с крышей, которая будет защищать посетителей от солнца и дождя.

Раньше ресторан освещали только свечи на столах, редкие фонари на деревьях и елочная гирлянда, обвитая вокруг входной арки. Теперь госпожа Ботен, которая любила гирлянды и свято верила в их магическую силу, решила украсить все деревья на нашем пяточке пляжа нитями разноцветных огней, а значит, электричество следовало провести к самому морю. Мы надеялись, что новый «Почти всемирно известный гриль–бар» будет просторнее, лучше, светлее, а гирлянд станет гораздо больше.

— Но хлеба по–прежнему не будет, — сказала госпожа Ботен.

Она принесла мне на завтрак горячий пад–тай, завернутый в тонкий, как вафля, омлет, и мы рассмеялись, вспоминая мой первый день на пляже Най — Янг. Когда госпожа Ботен ушла, я взглянул на маленький шаткий навес, который про себя называл теперь «Длинным баром». Тесс подняла руку и помахала. Она делала это каждый раз, как я на нее смотрел, и в конце концов я решил, что нужно сосредоточиться на работе и не оборачиваться на нее так часто.

Солнце взошло, жара усиливалась; мы продолжали работать. Я пилил дерево для будущих навесов. По другую сторону дороги — там, где раньше была кухня, — господин и госпожа Ботен принимали заказанное мной оборудование и пытались разобраться, для чего нужны все эти ящики.

Нам повезло, что шла середина сухого сезона — самое прохладное время года. Январь на Пхукете — это ясное голубое небо, спокойное море и легкий теплый ветерок. А значит, я мог часами работать без остановки.

Первым делом надо построить два навеса, о которых уже судачит весь Най — Янг. Нелегко теперь будет другим ресторанам тягаться с нашим гриль–баром! Улыбаясь своим мыслям, я опустился на колени перед аккуратными штабелями досок, отмерил нужную длину и, прежде чем взяться за пилу, провел по доске рукой.

Мне нравилось таиландское дерево — его вид, текстура, цвет. Твердые тропические сорта, которые в Англии были бы нам не по карману, здесь стоили не дороже обычных строевых пород вроде сосны и ели. Я с наслаждением вдыхал аромат дерева, любовался насыщенными оттенками коричневого, проводил пальцами по гладкой, как стекло, поверхности. Работая с тайландским деревом в тот первый день, я не мог себе представить, что когда–нибудь привыкну к этой суровой красоте и начну воспринимать ее как нечто само собой разумеющееся.

Потрудились на славу. Уже перевалило за полдень, когда жара сделалась невыносимой и я внезапно почувствовал, что больше не могу.

Господин Ботен подошел ко мне, неся в каждой руке по бутылке холодной минеральной воды, окинул взглядом результат моих трудов и удовлетворенно кивнул.

Скелет нового усовершенствованного ресторана уже начинал вырисовываться. На песке лежали доски, отмечая примерные очертания будущих навесов, а по периметру бывшего «Почти всемирно известного гриль–бара» я вбил колышки и натянул веревки: казалось, сам Най — Янг помнит, что стояло здесь прежде.

— На сегодня достаточно, — объявил господин Ботен.

— Хорошо, — согласился я, с благодарностью взял у него бутылку воды и наклонился, чтобы последний раз дотронуться до дерева.

Прочное, красивое и тяжелое.

Такое прослужит очень долго.

Тесс была уже не одна.

Рядом с ней стояли Рори с Кивой и еще кто–то — две стройных молодых фигурки. Сначала я принял их за гуманитарных работников, которые направляются дальше на север — в разоренную наводнением провинцию Бхангнга. Но когда мы подошли ближе, они помахали мне рукой, и я узнал Кай и Чатри.

— Чао–лей, — сказал господин Ботен.

— Но что они здесь делают? — спросил я.

В ответ он рассмеялся:

— Скитаются. Вечно скитаются.

Чатри взял на руки ходящего ходуном Мистера, и пес облизал ему все лицо.

— Наверное, приехали в гости, — предположил я.

Господин Ботен закатил глаза, как будто, по его мнению, ничем другим морские цыгане просто не занимаются.

Когда мы подошли к «Длинному бару», я увидел, что Кай и Чатри держат в руках сумки с Гермионой Грейнджер и снежным барсом. Они взглянули на меня и застенчиво улыбнулись. Я посмотрел на Тесс: что–то слишком неожиданно для дружеского визита…

— Им пришлось вернуться, — объяснила жена и повернулась к чао–лей. — Верно?

— Что случилось? — спросил я. — Как же ваши родственники на Сирае?

Они широко улыбнулись от смущения.

— Там нет работы, — сказала Кай.

— Ни для кого нет работы, — подтвердил Чатри.

— А как же рыбалка? — спросил я.

— Рыбаки не выходят в море, — ответил он. — Боятся призраков.

Я кивнул и потрепал мальчика по плечу. Его объяснение не показалось мне нелепым или надуманным. Я до сих пор то и дело поглядывал на море и легко мог представить, что кто–то боится обитающих в нем призраков.

— Хватит разговоров, — решительно вмешалась Тесс. — Дети хотят есть, и им нужно где–то жить.

Все это время господин Ботен смотрел на чао–лей без всякого выражения на лице. Наконец он заговорил.

— У вас в доме и так тесно, — сказал он, обращаясь к Тесс. — А у нас места много.

Жена кивнула и благодарно улыбнулась — больше обсуждать было нечего.

Из–за деревьев появился молодой мужчина в соломенной шляпе. На нем были поношенные шорты цвета хаки, грязная рубашка поло и черные кожаные туфли, которые попали сюда из какой–то другой жизни. В руке он держал сломанный зонтик. Судя по виду, мужчина только что встал с постели. Мимо его лица пролетела бабочка размером с ладонь. Он испуганно отшатнулся и тут же пошел дальше, смущенно улыбаясь.

Это был Ник.

— Уработался? — спросила Тесс.

— Вроде того, — ответил он, сонно улыбаясь. — Вот, решил остаться еще ненадолго. Все утро пытался писать.

Ник снял шляпу и запустил руку в свои всклокоченные волосы.

— Странное дело: в первый день мне казалось, что я могу написать об этом месте целую книгу. Через неделю я решил, что меня хватит на небольшой рассказ. — Он улыбнулся и пожал плечами. — А теперь мне нечего сказать.

— В общем, зря потратил такое прекрасное утро, — сказала Тесс и представила ему Кай и Чатри.

Они безразлично уставились на странного сонного англичанина в старых шортах и соломенной шляпе, сжимающего в руке сломанный зонтик.

Ник улыбнулся и погладил Мистера, которого все еще держал на руках Чатри, потом отвел глаза, снял шляпу, уставился на море и снова глянул на Кай с идиотским выражением на лице.

И тут до меня дошло.

Для меня Кай и Чатри были детьми — более взрослыми и побитыми жизнью, чем наши, но все–таки детьми.

Однако Кай была почти женщиной, и когда я увидел, как мой друг посмотрел на нее и быстро отвел взгляд, я понял, что господин Ботен прав.

Она слишком взрослая, чтобы учиться в школе.

23

Я вел мотоцикл на север. Ехал я медленно, потому что боялся пропустить последний поворот перед мостом, соединяющим остров с континентом. И еще потому, что позади меня сидела Тесс.

Одной рукой она обнимала меня за пояс, другой прижимала к себе пакет с едой, которую приготовила госпожа Ботен. Я чувствовал спиной тепло картонных коробок, и при мысли о том, что лежит внутри, рот наполнялся слюной.

После трех недель работы кухня будущего «Почти всемирно известного гриль–бара» представляла собой газовую горелку в помещении без крыши, но госпожа Ботен как–то сумела приготовить на ней суп с рисовой лапшой и свиной грудинкой, обжигающий рыбный карри и свое коронное блюдо — пад–тай, завернутый в тонкий, как вафля, омлет. На этой же горелке она варила обед для нас с господином Ботеном, пока мы работали. Однако еда в коробках предназначалось для Ника.

Мы не видели его с того самого дня на пляже. Пару недель назад он прислал сообщение, что переехал из отеля в Патонге в пляжный домик на северной оконечности острова. Район это был неосвоенный, и Тесс волновалась, что Ник плохо питается.

Поворот к пляжному домику, который снял Ник, — самый коварный на Пхукете. Если проехать мимо, придется пересечь мост Сарасин, ведущий в провинцию Бхангнга, а потом вернуться обратно на остров через контрольно–пропускной пункт, где дежурят неприветливые полицейские в темных очках. Я предпочитал с ними не связываться, поэтому мы внимательно следили за дорогой, стараясь не пропустить развилку.

— Вот она! — крикнула жена сквозь шум ветра.

Слева от шоссе начиналась грунтовка, терявшаяся в зарослях казуариновых деревьев. Если проехать по ней достаточно далеко, она приведет к постоянно поднятому шлагбауму. Когда–то здесь был главный офис парка Сиринат — по другую сторону казуарин начинался пляж, где мы видели морскую черепаху. Территория эта все еще охранялась законом, хотя сотрудники парка давно отсюда уехали.

Теперь о них напоминал только поднятый шлагбаум да несколько пляжных домиков под деревьями. Ничего особенного — просто бамбуковые хижины с крышей из пальмовых листьев. Стоили они дешево, и в них с удовольствием останавливались туристы. Здесь–то и поселился Ник.

— Нам куда? — спросила Тесс.

Ник писал, что занял ближайшую к морю хижину. По крайней мере мне так казалось. Но теперь я засомневался. Рядом с ней стоял маленький дамский мопед, а я не представлял себе, чтобы Ник стал ездить на чем–нибудь подобном. И все же я кивнул на нее головой.

— Похоже, он с кем–то подружился, — улыбнулась Тесс.

Настроение у меня резко испортилось. Я припарковал мотоцикл рядом с мопедом и заранее приготовился к худшему.

Но все оказалось еще хуже, чем я ожидал.

Дверь открылась, и из домика вышла молодая женщина — худая, бледная, в кожаной мини–юбке и туфлях на высоком каблуке. Когда она откинула назад свои длинные черные волосы, стало видно, что глаза у нее покраснели и блестят от слез.

Я осторожно покосился на Тесс.

Она больше не улыбалась.

Девушка забралась на пассажирское сиденье маленького мопеда и спрятала лицо в ладонях. Потом дверь снова открылась, и в проеме возникла еще одна.

Эта была, так сказать, в штатском — в футболке, джинсах и вьетнамках. Несмотря на простую повседневную одежду, профессия девушки становилась очевидна при одном взгляде на лицо. Как у всех ночных жителей, у нее была мертвенно бледная кожа, и в ярком свете полуденного солнца молодая тайка походила на вампира.

У второй девушки глаза были сухие, но лицо насупленное. Она сказала что–то первой, и в ее голосе прозвучала обида и злоба, готовая в любую минуту вырваться наружу. Я не смел поднять глаз на жену.

Встретить одну такую девицу в доме у Ника и то было бы неприятно.

Но двух… Это уже перебор.

Девушки обменялись несколькими словами, и вторая залезла на переднее сиденье мопеда. Потом дверь открылась в третий раз. Я поднял голову, ожидая увидеть Ника со смущенной улыбкой на лице, однако, как ни поразительно, на пороге стояла еще одна девушка. В грудь ей закачали столько силикона, что она стала похожа на зобастого голубя. Я ошарашенно уставился на дверь. Все это напоминало пьяный розыгрыш или попытку побить какой–то особо извращенный мировой рекорд.

Сколько же этих созданий может поместиться в одном пляжном домике?!

Третья девушка забралась на руль, и та, что сидела посередине, завела двигатель.

Мопед проехал сквозь заросли казуарин и повернул на юг. Мы проводили его взглядом. Затем я посмотрел на Тесс, ожидая ее решения.

— Может, просто…

Я не договорил — только указал на дорогу, ведущую к дому.

Но Тесс кивнула на дверь.

— Постучи, — совсем тихо велела она.

— Тесс, он же холостяк… Ну или почти холостяк…

— Это гадко. Ты же знаешь, что это гадко. Постучи. Мне нужно ему кое–что сказать.

И я постучал. Когда Ник открыл дверь, я осторожно заглянул ему через плечо, опасаясь, что внутри притаилась еще стайка девушек из бара. Однако комната была пуста. Жена оттиснула меня в сторону и сунула Нику в живот пакет с едой. Он поймал его, с трудом переводя дыхание.

— Вот, — процедила она, — кушать подано.

— Спасибо, — ответил Ник с обаятельной улыбкой и заглянул внутрь.

Жена не улыбнулась в ответ.

— Меня благодарить нечего — это от госпожи Ботен.

Она хотела было уйти, но потом снова повернулась к Нику:

— Надеюсь, ты подавишься. Мужчины вроде тебя погубят этот остров. И эту страну. И эту планету.

Ник пристыженно опустил глаза:

— Я все могу объяснить…

— Сомневаюсь, — отрезала Тесс.

Она еще не закипела, не дошла до белого каления, но была к этому близка.

— Просто вы неудачно выбрали время, — пробормотал Ник.

— Или место, — бросила она.

— Можно мне хотя бы объясниться?

— Да пошел ты со своими объяснениями! — ответила Тесс, которая, вообще–то, не ругалась — только когда ее доводили до ручки.

Потом жена посмотрела Нику прямо в глаза: она хотела, чтобы он хорошенько запомнил ее слова.

— И не смей приближаться к той девушке!

— К какой девушке? — растерянно спросил Ник.

— Сам знаешь к какой!

Глаза Тесс превратились в две пылающие зеленые щелки. Ник отступил назад.

— Даже близко к ней не подходи, понял?

— Хорошо–хорошо, — пробормотал Ник, и мне вспомнилось, как он смотрел на Кай, а молодая цыганка этого даже не заметила.

Потом Тесс уехала — вскочила на «Роял Энфилд» и рванула с места в карьер, так что мотоцикл едва не встал на дыбы и взметнул целое облако желтой пыли, которое быстро поднялось, а потом медленно осело обратно на дорогу.

Я посмотрел на Ника и покачал головой.

— Ну что, привет, красавчик! Привет, мой секси–секси мэн! Неплохую вечеринку ты тут устроил.

Он помотал головой, ошарашенный выволочкой, которую получил от моей жены.

— Скорее всенощное бдение! Их ведь интересует только мой ноутбук.

Я не смог сдержать улыбки.

— Ноутбук? Так ты это называешь?

Ник отступил в сторону и жестом пригласил меня войти. Я поглядел на дорогу, представил, сколько мне добираться до Най — Янга, и вошел. Его компьютер стоял на маленьком столике; в полумраке комнаты на экране мигал значок «Эппл».

На столе валялись письма. Десятки писем в авиапочтовых конвертах с марками Австралии, США, Германии, Швейцарии, Индии — в общем, всего мира.

Там же лежали неотосланные письма на дешевой бумаге, украшенной сердечками, медвежатами и неопределенными мультяшными зверушками. На конвертах были наклеены красивые марки Таиланда с изображениями его величества короля, ярких тропических цветов или героев санскритского эпоса «Рамаяна».

— Эти девушки получают уйму писем, — сказал Ник и небрежно опустился на стул. — Получают и отправляют.

— А чем плоха электронная почта?

— В е-мейл купюр не положишь. Нет, электронные письма они тоже любят, особенно когда им посылают деньги через «Вестерн юнион» и сообщают КНДП — контрольный номер денежного перевода. Но это последние мастера писать бумажные письма: любовные, вымогательные — самые разные. Некоторые просто вытягивают из иностранцев деньги. Другие думают, что влюблены. А может, они и правда влюблены, все эти девушки и мужчины, которых они встречают в барах.

Я кивнул и взял в руки письмо, адресованное мужчине из Роттердама.

— Но ведь они говорят по–английски, — заметил я и подумал, как же это удивительно: многие девушки не образованны, приехали из деревни — и все без исключения владеют иностранным языком.

— Английского этим девушкам хватает ненадолго — только до постели. Словарный запас заканчивается, когда их приглашают на свидание. Когда он возвращается домой и продолжает с ней переписываться. Когда он сообщает, что женат. Или что хочет забрать ее с собой в Манчестер. Или что не уверен, любит ли она его на самом деле. — Ник рассмеялся. — Человеческое сердце полно загадок. В общем, на этом их познания кончаются, и на сцене появляюсь я. За небольшую плату я служу им переводчиком. Облекаю их чувства в слова. Помогаю выразить свои мысли. Читаю письма, где он объясняет, почему не возвращается, или почему будет любить ее вечно, или еще что–нибудь.

Я покачал головой.

— Те три девушки работают на Бангла–роуд, верно?

— Да, в «Безымянном баре».

— Ник, это же секс–индустрия. Она возникла, чтобы вытягивать деньги из моряков. Любовь тут ни при чем. Любовь не ходит в «Безымянный бар».

Он вздохнул:

— Конечно. Однако не всегда все ограничивается только деньгами и сексом. В большинстве случаев — да, но не всегда. Кроме секса на Бангла–роуд продают еще и романтику.

— Парень встречает девушку. Парень платит девушке. Что тут романтичного?

— Между некоторыми из них возникают чувства. Нормальные человеческие чувства. Нравится это тебе — мне, Тесс, всему миру — или нет. Иногда они только притворяются влюбленными. Иногда проводят вместе несколько месяцев и считают себя парой. Сам знаешь, что так бывает. Какое–то время он платит заведению за право увести девушку с собой, а потом они начинают встречаться.

— Видел я такие парочки. Им даже поговорить не о чем.

Ник покачал головой.

— Начинаются отношения с того, что у нее есть молодость и красота, а у него — наличные и кредитки. А потом они понимают, что нужны друг другу. Женщина хочет, чтобы ее спасли, мужчина — чтобы его любили. Все как в обычной жизни, только наоборот. Что тут плохого?

— Богатый иностранец в сопровождении бедной тайской девушки никогда не станет для меня приятным зрелищем на этом острове, — ответил я.

— А если они любят друг друга?

— Еще того хуже. И вообще, эти люди — и мужчины, и девушки — прекрасно могут поломать себе жизнь и без твоей помощи.

Пока Ник ходил к холодильнику, я перебирал письма. Наверное, это и в правду были любовные письма, только полные суровой действительности, сомнений и страха — письма, на которых лежала тень «Безымянного бара». Я пробежал глазами одно из них, с плачущим пандой в правом верхнем углу.

«Любимый!

Я никогда не забуду ночь, когда ты пришел в «Безымянный бар», и те две недели, что мы провели вместе. У нас с малышом все в порядке — не волнуйся. Деньги получила, спасибо. Курс тайского бата сейчас очень низкий. Когда ты ко мне вернешься? Ты уже развелся с женой? Ты по–прежнему меня любишь?»

Ник принес из маленького желтого холодильника две бутылки воды.

— Лучше, чем та статья, которую ты обо мне написал, — сказал я. — Молодец, совершенствуешься.

— Это ее чувства, — ответил он немного обиженно. — Я только помог их выразить.

— Надеюсь, она не особо рассчитывает, что он разведется.

— Как ни странно, бывает и такое. Хотя ты, конечно, прав — это случается редко. Почти никогда. Потом он добавил, не глядя на меня: — Тем важнее моя работа.

Твоя «работа», подумал я и взял в руки письмо из Англии.

«Любимая!

Наверное, ты удивишься, когда получишь письмо из Портсмута. Ты меня помнишь? Я все время о тебе вспоминаю. Дорогая, мне неприятно думать, что каждую ночь ты ходишь на работу в «Безымянный бар». Пожалуйста, будь осторожна…»

Мужчины, встретившие в баре девушку. Мужчины со всех концов промышленно развитого мира, у которых есть работа, нормальная жизнь, деньги — во всяком случае, по меркам нашего острова. Писали они в основном по делу: сколько денег перевели, когда намерены вернуться, почему жизнь не складывается так, как хотелось бы. Но в их письмах чувствовалось и другое — страх, что возлюбленная, облачившись в бикини и туфли на высоком каблуке, ходит на работу туда, где все продается и покупается, включая ее саму.

— Ты спишь с этими девушками? — спросил я.

— Нет. Одной ночи на Бангла–роуд мне хватит на всю оставшуюся жизнь.

Я ему верил.

— Ник, ты ведь не потерял работу, правда?

Он закрыл глаза и вздохнул.

— Я слишком долго пробыл на солнце. Обгорел в первый же день. Типичный турист. Надо было мне вернуться домой вместе с Сарой.

Я догадался, что Сара — это та самая блондинка, которую мы видели по телевизору.

— Я должен был выйти на работу еще три недели назад, но не смог отсюда уехать. Понимаешь?

Сквозь натянутую на окно сетку от комаров я видел кусочек безоблачного неба, спокойного синего моря и пустынного золотисто–белого пляжа.

— Да, — ответил я. — Понимаю.

— Я думал, что найду здесь больше материала для статей. Я знаю, что найду здесь больше материала. Прекрасного материала.

Ник отвернулся к окну, и я не мог бы сказать, думает ли он о статьях или о безупречном синем море.

— Редактор посоветовал мне заняться фрилансом. Я говорил тебе, что наше дело умирает?

— А как же твоя невеста?

— Сара мне больше не невеста. Она позвонила через пару недель после того, как вернулась домой. Говорит, нам лучше на время расстаться. За ней уже давно увивался какой–то бывший поклонник… — Ник покачал головой, не глядя на меня. — На самом деле все к лучшему.

— А на что ты собираешься жить?

— У меня есть небольшая заначка. Немного, но здесь я и трачу немного. Ну и девушки мне кое–что платят.

— Неужели о такой карьере ты мечтал? Работать секретарем–переводчиком у девушек с Бангла–роуд?

— Ну конечно, я представлял свое будущее несколько иначе. Чего вы планируете добиться через пять лет? В идеале я хотел бы писать письма за проституток. — Его лицо помрачнело. — Я не должен их так называть. Большинство из них хорошие девушки. Звучит нелепо, но это правда. Они мечтают о другой жизни. Хотят найти нормальную работу, выйти замуж, родить ребенка — как все остальные. Если бы те три девушки выросли в Англии, они бы стали порядочными женщинами.

Ник уставился в пустоту, размышляя о Бангла–роуд.

— Бангла–роуд не для меня, — заговорил он наконец. — Я побывал там один раз и понял, что это тупик. В барах — в подобных барах — тебе кажется, что ты себя находишь, но на самом деле ты себя теряешь. — Он улыбнулся и добавил: — И потом, бедному фрилансеру такие развлечения не по карману.

Внезапно Ник вспомнил про пакет с едой, который стоял на столе среди писем.

— Поешь со мной?

— Конечно.

Ник пошел за тарелками.

— Надо будет купить палочки, — крикнул он мне.

Как же мало он еще знал!

— Тайцы не едят палочками, дурачина, — ответил я.

Он вернулся, улыбаясь, с двумя бутылками пива «Сингха» и принялся наблюдать, как я открываю коробки с едой. Рыбный карри. Куай–джап — суп со свининой и рисовой лапшой. Пад–тай, завернутый в ярко–желтый омлет. Крошечные, на один жевок, роллы с соусом чили, в который входит креветочный паштет, сок лайма, тонко нарезанный лук–шалот, сахар и перец чили — в основном чили. И наконец, целый пакет мясистых бледно–желтых фруктов.

— Грейпфруты? — спросил, нахмурившись, Ник.

— Помело, — ответил я. — На десерт.

Такой еды Ник не пробовал ни в Лондоне, ни в ресторанах Пхукета. Она сочетала в себе самые несочетаемые оттенки, без скидки на робкие европейские вкусы, а от перца чили полыхало во рту.

Обед был простой, но я знал, что Ник в жизни не ел ничего подобного — в конце концов, это же лучшая в мире еда!

Когда Ник отправил в рот первую ложку рыбного карри, его прошиб пот. Он улыбнулся и молча показал мне два больших пальца, затем поперхнулся, отдышался и снова улыбнулся. Говорить он не мог.

Я одновременно ощущал вкус чеснока, лайма и лимонной травы; кислое, сладкое и острое; сахар и соль; пряное и обжигающее.

Такова еда нашего острова — целая смесь несовместимых ароматов, каждый из которых отчетливо выделяется в общем букете.

И, наверное, таков сам остров.

Потом Ник прохрипел нечто нечленораздельное.

— Что–что? — с улыбкой переспросил я.

— Я говорю — жжется! — с трудом выдавил он. — Господи, Том, как остро!

Я кивнул.

— Зато вкусно. И, кстати, Тесс права: лучше держись подальше от Кай. Она не из тех девушек, которые работают на Бангла–роуд.

— Я же тебе сказал, — ответил Ник, запуская пальцы в свои густые черные волосы, которые от пота прилипли к голове, — с Бангла–роуд покончено.

24

Строительство на пляже Най — Янг шло без выходных, и первые два месяца мы трудились по семь дней в неделю. Затем начался март — сухой прохладный сезон подходил к концу. Мы знали, что скоро погода станет безветренной, жаркой и дождливой, а воздух более влажным. Работать будет тяжелее.

Я стоял на песке вместе с Ботенами. Кухню на противоположной стороне дороги мы пока не достроили: предстояло настелить крышу и смонтировать маленькую барную стойку. Зато на самом пляже, между дорогой и морем, уже возвышалось два готовых навеса. Я только что установил деревянную арку — дверь в несуществующей стене. Оставалось обернуть ее пальмовыми листьями и украсить елочными гирляндами, чтобы вход в «Почти всемирно известный гриль–бар» снова выглядел как прежде.

Наш маленький участок Най — Янга уже напоминал пляжный ресторан, а не стройплощадку на песке. Следовало еще нанести последние штрихи и нанять нескольких рабочих, чтобы настелить крышу, но в целом работа была сделана.

— Нужно решить, из чего делать крышу, — сказал господин Ботен.

— Выбор невелик: дерево или сталь, — ответил я. — Дерево лучше смотрится, зато сталь дешевле, с ней легче работать, и ее не испортят насекомые.

— И все же дерево мне нравится больше.

— Мне тоже.

— Сколько можно работать? — вмешалась госпожа Ботен, обращаясь к мужу по–английски. — Дай человеку побыть немного с семьей.

Итак, в первое воскресенье марта я устроил себе выходной, и мы с Тесс, Кивой и Рори отправились в поход от одного водопада до другого. Идти было тяжело, ведь между водопадами Тон — Сай и Бангпэ растет девственный тропический лес.

В информационном центре национального парка Кхао — Пхра-Тхеу нам сказали, что при хорошем темпе переход займет часа три. Но с нами были дети — Кива бодро шагала впереди с Тесс, Рори в запотевших от жары очках тащился позади вместе со мной, — поэтому двигались мы медленно. Мы шли все утро, но так и не добрались до Бангпэ.

Рори остановился и присел на ствол упавшего дерева. Далеко впереди я видел жену и дочь. Кива, более выносливая и ловкая, чем брат, вскочила на перегородившее тропу поваленное дерево, на миг замерла в картинной позе балерины и спрыгнула вниз. Тесс уже скрылась из виду; время от времени я слышал, как она обрубает ветки мачете, который мы взяли с собой по совету господина Ботена.

Я с беспокойством посмотрел на Рори. Возвращаться было слишком далеко — оставалось только идти вперед.

— Все хорошо, старик? — спросил я.

Рори улыбнулся и кивнул. На лице у мальчика было то мягкое, близорукое выражение, которое появлялось на нем всякий раз, как он снимал очки.

— Оно того стоит, — ответил Рори и довольно огляделся вокруг. — Когда–то здесь водились слоны. Тигры. Носороги. Малайские медведи.

В густом подлеске что–то завозилось.

— Похоже, тут и сейчас оживленно, — заметил я.

Потом высоко в кронах деревьев раздалось пение гиббона, это гипнотическое совиное уханье, и мы оба подняли голову.

— Пошли! — возбужденно воскликнул Рори, надевая очки и вскакивая на ноги. — Похоже, цель рядом.

Местность была неровная, и мне казалось, что мы все время поднимаемся в гору. Лиственный полог шумел метрах в шестидесяти у нас над головой, словно плотная зеленая крыша, почти не пропускающая света. Нам говорили, что в тропическом лесу на земле ничего не растет, но кое–где ноги путались в густой траве, а тропа, которая, как нас заверяли, всегда хорошо видна, временами исчезала в густых зеленых зарослях, состоящих из сотен деревьев всевозможных видов и разновидностей.

Рядом с тропой журчала вода. Рори продолжал идти вперед — очень медленно, потому что я отказался отдать ему мачете, — а я присел на корточки рядом с ручейком, который бежал по гладким, отшлифованным камням цвета старого золота. Свободной рукой я зачерпнул холодной воды и плеснул себе в лицо. Внезапно пение послышалось снова, и на этот раз оно больше напоминало мелодичный лай — отдельные резкие ноты, похожие на звуки какой–то потусторонней флейты.

Однако самих гиббонов по–прежнему видно не было.

— Они избегают людей, — сказал Рори, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. — И я их не виню.

Что–то шевельнулось у нас под ногами, и я взял сына за руку. Мы оба замерли.

— Кобры охотятся только по ночам, — прошептал Рори. — Они не нападают на человека — разве что от страха.

— Спасибо, утешил! — прошипел я в ответ.

— Самое интересное, что кобры… что кобры…

Он захлебывался от волнения. Я крепче сжал его руку. Далеко впереди Тесс позвала по имени сначала сына, потом меня, но мы не ответили.

— Самки… — еле слышно произнес он и с трудом сглотнул. — Самки откладывают до сорока пяти яиц. Кобры охотятся на птиц, других змей, жаб и…

Из кустов высунулось какое–то черное животное и уставилось на нас своими глазами–бусинками. Я выдохнул — не кобра. У странного существа была длинная морда, которая почти касалась земли, и мощное туловище на длинных тонких ногах. Мгновение никто из нас не шевелился, а потом оно юркнуло обратно в густой подлесок и исчезло.

Рори радостно улыбнулся:

— Дикая свинья. Интересно, самец или самка?

— Давай не будем выяснять, — ответил я. — Пошли.

Мы отправились дальше и через несколько минут услышали рев Бангпэ. Лес остался позади. Тесс и Кива ждали нас на небольшой поляне рядом с водопадом.

— Смотрите, — сказала Тесс.

Между стволами виднелось проволочное заграждение, доходившее чуть ли не до самых крон деревьев, — первая клетка. Эти клетки на вершине холма — последнее обиталище гиббонов в неволе — были настолько просторными и высокими, что казались не чем–то рукотворным, а естественной частью леса.

Мы пошли вниз по тропе, ведущей к центру реабилитации. Рядом с небольшой клеткой стоял молодой человек с детской бутылочкой в руке и вглядывался в листву деревьев. Он снял бейсболку, чтобы вытереть пот с лица, и я увидел знакомую светлую шевелюру.

— Это же наш друг! — воскликнул Рори.

Мальчик оказался прав. Это был наш друг. Я окликнул его по имени, и Джесси обернулся. Он изменился: похудел, стал более подтянутым, серьезным, повзрослевшим.

— Тебе разрешили вернуться? — спросила Тесс.

Джесси смущенно улыбнулся:

— Меня не внесли в черный список, поэтому и впустили в страну.

— Вы здесь работаете? — спросил Рори, переводя взгляд с детской бутылочки на лицо Джесси.

— Временно. Пока не найду настоящую работу. Мне предоставляют жилье. Я могу видеться со своим другом. И вообще, знаешь, это хорошее место.

— Знаю, — ответил Рори, и Тесс обняла его за плечи.

— Я хочу, чтобы на этот раз все было немного по–другому, — сказал Джесси, глядя на меня. Он потрогал бутылочку и свистнул. — Понимаешь, о чем я? Хочу жить по правилам.

Я понимал.

Из–под небольшой лестницы неторопливо вылез худой детеныш гиббона. Шерсть у него была светлая и короткая, лицо — розовое и безволосое, удивительно похожее на человеческое. Влажные черные глаза на крошечном личике казались огромными. Он положил одну руку на нижнюю перекладину лестницы, но даже не попытался на нее залезть.

— Давай же! — крикнул Джесси, размахивая свободной рукой. — Давай, лентяйка! Карабкайся! Карабкайся!

Но малышка не желала карабкаться. Вместо этого она перепрыгнула на забор, не сводя глаз с бутылки. Поглядела на нас, потом снова на бутылку, забралась повыше и прижалась ртом к отверстию в сетке. Джесси поднес соску к ее губам, и она принялась жадно сосать. Пока малышка ела, Джесси двумя пальцами взял ее маленькую ладошку и принялся нежно массировать.

— Итак, ты вернулся. — Я был очень рад его видеть. — Ты вернулся и работаешь здесь.

Джесси улыбнулся:

— Я просто волонтер. Но я с удовольствием тут останусь. По крайней мере, пока деньги не кончатся.

— А какие у вас обязанности? — с интересом спросил Рори, будто сам подумывал стать волонтером.

— Я помогаю готовить еду и кормить гиббонов. Объясняю туристам, чем мы здесь занимаемся. Работаю в сувенирном магазине — продаю футболки и разные безделушки. Чищу клетки. Хочешь ее покормить?

Рори нахмурился:

— Разве мы не должны ограничивать общение с человеком? Чтобы гиббоны вспомнили, кто они такие, и научились без нас обходиться?

— А, ну да, верно, — пробормотал Джесси, краснея.

— А я покормлю, — сказала Кива.

— Нет, лучше не надо, — вмешалась Тесс.

Она привлекла к себе дочь и бросила на нее красноречивый взгляд, чтобы предотвратить обиды и дальнейшие споры.

— Если хотите, можете мне помочь, — сказал Джесси.

Он развернул шланг и показал детям, как наполнять поилки, прикрепленные к стенкам клеток.

— А где Трэвис? — спросил Рори. — Еще здесь? Или его уже выпустили на волю?

— Нет, — ответил Джесси, не глядя на нас. — Его не выпустили на волю.

— Где же он?

— Увидишь.

Мы поднялись примерно до середины водопада. В этой клетке было несколько гиббонов — они лениво раскачивались на лестницах, прежде чем исчезнуть в листве деревьев. Трэвиса я узнал сразу — по мягкой коричневой шерсти с белой опушкой вокруг черной морды и незабываемым темным глазам — круглым, влажным, бездонным. Он сидел неподвижно и наблюдал за другим гиббоном — золотистым и менее крупным. Самка, догадался я.

Рори задохнулся от возбуждения.

— Трэвис нашел себе пару?

— Нет, — покачал головой Джесси. — Все еще в активном поиске.

Мы наблюдали, как Трэвис разглядывает маленькую золотистую самку.

— Как ее зовут? — спросила Тесс.

— Паула, — ответил Джесси. — У них с Трэвисом много общего. Когда Паула была маленькой, всю ее семью убил охотник.

Кива ахнула и прижала руки ко рту.

— Он продал ее фотографу с пляжа Патонг.

— Ненавижу этот Патонг, — вставил Рори.

— Потом у фотографа начались проблемы с полицией, и он сбыл ее владельцу бара. В баре Пауле давали какую–то дрянь, чтобы она не засыпала по ночам, и это, конечно, не пошло ей на пользу.

— Но теперь Трэвис с Паулой могут стать парой, — сказал Рори. — Они могут создать семью и вернуться на волю.

— Ну да, в идеале все так и происходит, — ответил Джесси. — Они попадают в центр. Вспоминают, каково это — быть гиббоном. Находят себе пару. Учатся быть частью семьи. А когда они готовы к жизни в лесу, их отпускают на волю.

— Он должен спеть, — объявил Рори. — Трэвис должен спеть Пауле, чтобы ей понравиться.

Лицо Джесси болезненно сморщилось, и я внутренне приготовился к тому, что сейчас последует.

— Не всех удается адаптировать к естественным условиям, — сказал он. — В центре живет три типа гиббонов. Детеныши и подростки — они только учатся быть гиббонами. Взрослые, вроде старины Трэвиса, которые ищут себе пару — их со временем отпустят на волю. И третий тип — те, кому не выжить в лесу из–за болезни или сильного увечья. Паула как раз из таких.

— Она же здорова, — возразил Рори.

Тесс обменялась со мной взглядом.

— Посмотрите на ее руки, — сказал Джесси.

И мы тут же увидели, что пальцы у Паулы наполовину обрублены.

— Она жила тогда в баре, — заговорил Джесси. — Была поздняя ночь. Один посетитель решил с ней потанцевать. Паула исцарапала ему лицо, и ей отрубили пальцы. Теперь она никогда не сможет вернуться на волю.

— Что?! — воскликнула Кива. — Никогда–никогда?

Ее брат ничего не сказал, потому что понимал. Какое–то время мы все молчали, наблюдая, как крупный темный гиббон любуется маленьким и светлым, который не обращает на него внимания.

Трэвис запел. У него был высокий, приятный голос, в котором слышалась легкая дрожь, словно он еще не вполне овладел искусством пения.

Паула равнодушно отвернулась и принялась разглядывать свои изуродованные руки, как будто понимала, что у них все равно ничего не выйдет.

— Гиббоны не могут жить без семьи, — сказала Кива, глядя на мать. — Почти как мы.

— Нет, дорогая, не почти, — ответила Тесс. — Совсем как мы.

Когда мы вошли в недостроенную кухню, было еще рано, но солнце уже садилось. Над одним концом бухты небо потемнело и было затянуто тучами, над другим горело розовым, оранжевым и красным.

Когда мы забрали у госпожи Ботен тарелки с рыбным карри и отнесли их на пляж, на остров опустилась настоящая ночь. Во внезапно наступившей темноте были видны только пульсирующие красные и зеленые огни на некоторых рыбацких лодках, да дальше по пляжу вспыхнула длинная бело–золотая дуга — это во всех ресторанах, барах и массажных салонах разом включили свет.

Най — Янг стал больше — гораздо больше. На противоположном конце пляжа выросла целая улица новых магазинчиков и развлекательных заведений. В ночном воздухе звучала музыка — тайская попса с редкими вкраплениями западных хитов, — и все эти песни смешивались между собой.

Однако отелей, водных мотоциклов и надувных бананов здесь по–прежнему не было. Най — Янг был открыт для бизнеса, но не для современного мира.

Мы ужинали под одним из двух навесов, которые я построил. Звездная пыль Млечного Пути была так близко, что, казалось, можно протянуть руку и потрогать. Новая мебель из тропической древесины и воспоминания о долгих трудовых днях делали рыбный карри госпожи Ботен еще вкуснее.

— Выглядит отлично, — улыбнулась Тесс.

Потом она дотронулась до порезов и рубцов у меня на руках, и лицо ее стало серьезным.

— Бедные твои руки! — проговорила жена таким голосом, что я почувствовал себя любимым.

Я гордо улыбнулся и поднял глаза на кухню без крыши, где виднелись силуэты Кай и госпожи Ботен. Когда ешь в «Почти всемирно известном гриль–баре», возникает чувство, будто он начинается и кончается на пляже. Однако если обвести взглядом весь ресторан, от кухни с баром на противоположной стороне дороги до столиков у самой кромки воды, становится ясно, что это большое заведение, которое только кажется маленьким. Работы здесь хватало.

Кай и Чатри жилось у Ботенов хорошо. Наши соседи были людьми добрыми, несмотря на предубеждение господина Ботена против чао–лей. Однако, думаю, они поладили прежде всего потому, что Кай и Чатри привыкли много работать.

Небольшой улов рыбы лежал на льду перед входом в ресторан — дверным проемом без стен, единственная цель которого — показать, что здесь вам рады. Деревянная арка уже была обернута пальмовыми листьями и увита гирляндами разноцветных лампочек. Гирлянды украшали и деревья, и крыши навесов, но сегодня они не горели: Ботены не хотели, чтобы люди думали, будто «Почти всемирно известный гриль–бар» открыт.

Глядя, как мы уплетаем рыбный карри, к ресторану подошла молодая шведская пара. Парень и девушка. Оба недавно попали в аварию: у девушки одна рука висела на перевези, у парня на обеих была сильно ободрана кожа. Обычное зрелище на нашем острове.

— Сегодня только члены семьи, — сказала госпожа Ботен, выходя им навстречу и вытирая руки о кухонное полотенце.

Шведы кивнули и пошли дальше. Девушка подала парню здоровую руку, и оба устремили взгляд на берег, на бухту и мерцающие в ночи бело–золотые огни. Они смотрели на пляж Най — Янг, и я вдруг увидел его их глазами — всю эту умиротворенность, красоту, тихое, нетронутое великолепие. Они вдыхали воздух, глубоко и медленно, впервые по–настоящему обратив на него внимание, и думали, что еще никогда не дышали таким чистым, легким и сладким воздухом.

Вот что они думали.

И были правы.

Потом к нам присоединились остальные. Госпожа Ботен поставила на стол блюдо с огромными, размером с омаров, креветками с жирным бело–розовым мясом и обуглившимися во время жарки панцирями. Кай принесла поднос с посудой и книгой, которую читала в кухне. Господин Ботен торопливо выкурил сигарету и тоже подсел к нам. Последним явился Чатри в старом черном шлеме — должно быть, нашел в сарае. Мальчик устроился один на дальнем конце стола и стал читать книгу прямо сквозь стекло, временами театрально оборачиваясь на наш смех. Даже господин Ботен рассмеялся при виде морского цыгана в мотоциклетном шлеме.

Из темноты выступил человек, привлеченный запахом свежих морепродуктов. Я увидел силуэт всклокоченного фаранга в шортах и мешковатой рубашке поло и узнал Ника. Госпожа Ботен встала с места — наверное, хотела сказать, что сегодня кормят только членов семьи. Но муж что–то шепнул ей по–тайски, и она слегка поклонилась Нику.

— Присаживайтесь, — произнесла госпожа Ботен и кивнула на стол, за которым мы уже принялись за огромных креветок.

Мы все подвинулись, освобождая для него место, и так вышло, что он оказался рядом с Тесс.

Ник с улыбкой обвел взглядом стол, удивленно покачал головой при виде еды и кивнул на книги, лежащие рядом с тарелками Кай и Чатри.

— Как продвигается учеба? — спросил он.

Тесс немного оттаяла.

— Эти дети любят стихи, — ответила она, указывая на Кай и Чатри. — Не то что мои. Не знаю, в чем тут дело. Может, иностранные слова легче учить, когда они рифмуются?

Тесс встала, перегнулась через стол и постучала Чатри по шлему.

— Ты ведь любишь стихи, верно? — спросила она, и мы все рассмеялись.

Чатри сдернул с головы шлем и прочел нараспев, протягивая руку за гигантской креветкой:

— Бобби в море уплывет,

А когда вернется в порт,

В жены он меня возьмет,

Славный Бобби Шафто!

Он откусил большой кусок и изящно поклонился в ответ на бурные аплодисменты слушателей.

Ник смотрел на Кай.

На девушке была футболка Тесс, слишком большая для нее. Она слегка съехала набок, обнажая одно плечо, облитое желтоватым лунным светом. Кай поправила футболку и улыбнулась, застенчиво и по–кошачьи лукаво, зная, что теперь ее очередь.

— Целует Ночь — морские струи, — очень тихо произнесла Кай и сощурилась, напрягая память.

Тесс ободрительно кивнула:

— Смелее, Кай. Ты помнишь.

Кай начала снова:

— Целует Ночь — морские струи,

А землю — блеск лучистый Дня:

Но что мне эти поцелуи,

Коль не целуешь ты меня?

— Это… — пробормотал Ник, не находя слов. Он совершенно позабыл о креветке, которую держал в руке. — Это… это… о боже…

— Это Шелли, — поспешно перебила Тесс. — Я же говорю, они любят стихи. Какое стихотворение Роджера Макгофа тебе понравилось, Чатри? «Лето с Моникой»?

— Десять бутылок с белым молоком, — со смехом продекламировал Чатри. — Десять бутылок перед входом в дом.

— Настоящий маленький англичанин, — сказала госпожа Ботен.

Но Ник по–прежнему смотрел на Кай.

— Ты знаешь Шелли… Это «Философия любви», да? «Зачем мне эти поцелуи…» Здорово!

Кай покачала головой и смущенно замахала руками.

— Нет, — улыбнулась она. — Нет, нет, нет. Ничего я не знаю — только слова.

— Меньше болтать, больше есть, — сварливо проговорил господин Ботен и потянулся к горке креветок, которая быстро уменьшалась в размерах.

Пока остальные ели, я провел пальцами по столу, который сделал своими руками. Дерево под моими исцарапанными ладонями было гладким и прохладным, мягким и в то же время крепким. Я вспомнил Джесси и гиббонов на водопаде Бангпэ и подумал, что без семьи здесь действительно долго не прожить. А Тесс наблюдала за Ником и Кай, которые смотрели друг на друга через стол и улыбались в темноте.

25

Я вышел с рыбного рынка, одной рукой запихивая в карман пачку засаленных батов, другой прижимая к себе огромный полиэтиленовый пакет со льдом, огляделся в поисках Мистера и позвал его по имени.

Я хотел было плюнуть и пойти дальше, как вдруг он появился в дверях массажного салона на противоположной стороне дороги, окруженный улыбающимися женщинами средних лет, высоко поднял голову и с весьма самодовольным видом потрусил ко мне.

— Больше я тебя ждать не собираюсь. Если опять отстанешь, просто возьму и уйду, понял?

Мистер отвернулся с напускным или, быть может, искренним равнодушием, а затем сел прямо посреди дороги, чтобы полизать под хвостом. Но когда я зашагал к ресторану, он вскочил и засеменил рядом со мной. Справа от нас солнце так ярко отражалось от зеркальной поверхности моря, что мне пришлось отвести глаза.

К началу жаркого сезона Най — Янг стал уже не просто пляжем. Вдоль берега, от самого рыбного рынка до тени нашего холма, тянулась череда ресторанов и баров, а по другую сторону дороги выстроился ряд неказистых лавочек с большими стеклянными витринами, где туристам предлагали покататься на слонах, совершить экскурсию на острова, заняться подводным плаванием, порыбачить, взять напрокат мотоцикл или машину, прокатиться на длиннохвостой лодке, обменять иностранную валюту на баты, купить билет на тайский бокс, воспользоваться услугами прачки, а зачастую все сразу.

Несмотря на полуденное пекло, движение было оживленное. В основном по немощеной пляжной дороге гоняли мотоциклы и скутеры, а иногда медленно проезжал какой–нибудь джип, подпрыгивая на ухабах. Пришлось взять Мистера на руки и переставить на обочину.

Пес так и остался полудиким — приходил и уходил когда ему вздумается, с удовольствием получал от нас еду и ласку, но ревностно оберегал свою независимость. Несмотря на дорогой ошейник с биркой, который с гордостью надели на него Кива и Рори, Мистер по–прежнему был бродячей собакой.

Он снова отстал и неторопливой походкой направился в один из недавно построенных баров.

Мистер, подумал я. Что за дурацкое имя для собаки!

Все же я остановился его подождать. В небе у меня над головой раздался рев двигателей, и я поднял глаза. Из солнечного диска появился большой самолет, пролетел над морем и скрылся за деревьями к северу от бухты. Держать пакет с тающим льдом было холодно, и я пошел дальше, зная, что рано или поздно Мистер непременно нарисуется.

Все рестораны, кроме «Почти всемирно известного гриль–бара», уже открылись, и на нашем конце Най — Янга разъезжало теперь множество мотоциклов.

Еще по пляжу бродили дети, причем казалось, что они ничьи и одновременно всеобщие. Если кто–нибудь — официантка, массажистка, таксист, скучающий рядом со стареньким автомобилем, — видел, что малыш подошел слишком близко к потоку мотоциклов и скутеров, то ласково отводил его подальше от дороги. На пляже сделалось людно и оживленно — и все же никогда еще у меня не было так спокойно на душе. Несмотря на перемены, Най — Янг по–прежнему оставался местом холодных сердец и беззаботных улыбок.

Я отдал пакет госпоже Ботен. Она пересыпала лед в большой пластмассовый ящик и положила туда же десяток креветок, огромных, как старые модели телефонов. Мы не стали их продавать, а приберегли на ужин.

— Там пришли какие–то люди, — сказала госпожа Ботен.

— Что за люди?

Я выглянул наружу. За ближайшим столиком обедал Ник. Он низко надвинул соломенную шляпу на глаза, хотя и расположился в тени казуарин. Под одним из навесов я различил силуэты нескольких человек, которые сидели, ссутулившись, вокруг стола.

— Они увидели Ника и решили, что ресторан открыт, — продолжила госпожа Ботен. — Я пыталась им объяснить, но я слишком плохо говорю по–английски.

— Вы прекрасно говорите по–английски. — Я обнял старую тайку за плечи. — Не волнуйтесь, я все улажу.

Отдуваясь от жары, я вышел на пляж и заметил, что перед входом в ресторан припарковано три «Харлея». Ник держал в руке бутылку пива «Сингха», на тарелке перед ним лежали остатки двух гигантских креветок. На меня друг даже не взглянул: он наблюдал за Кай, которая вытирала столики.

Я приблизился к навесу. Их было трое. Байкеры. Татуировки, бритые головы, козлиные бородки. Накачанные мускулы и пивные животы. На острове было полно подобных типов, но в основном они встречались дальше к югу.

— Три бутылки пива «Сингха», — сказал один из них с южно–английским акцентом.

Я рассмеялся.

— Простите, ребята, ресторан пока закрыт, — с улыбкой ответил я. — Приезжайте в другой раз, и мы с удовольствием вас обслужим.

Они посмотрели на меня, как на лжеца. Один повернул ко мне широкое одутловатое лицо с бледно–голубыми глазами. Что–то с этим лицом было не так: на подбородке топорщилась жесткая рыжая бородка, но на верхней губе ничего не росло.

— А он как же? — спросил рыжебородый, кивая в сторону Ника. — Для него вы, похоже, открыты.

— Это член семьи.

Я больше не улыбался, потому что улыбаться им было бесполезно.

Байкер посмотрел на своих приятелей и усмехнулся:

— Что–то не похож он на члена семьи.

— Просто принеси нам три бутылки холодного пива, — сказал другой. Этот был ниже ростом и более наглый — прихвостень главаря до мозга костей.

— Холодильник еще не привезли. — Я развернулся и пошел прочь. — Возвращайтесь, когда ресторан откроется.

Ник смотрел на Кай, которая расставляла перед Рори и Кивой тарелки с горячим супом. Я остановился рядом с ним, но он не замечал ничего, кроме девушки.

— Ты в курсе, что у тебя рот открыт? — спросил я.

Он с трудом оторвал от нее взгляд и покраснел.

— Я в жизни не встречал никого, похожего на нее, — сказал Ник, обращаясь не ко мне, а к остаткам креветок у себя на тарелке. — Она совершенно неиспорченная. Когда она рядом, у меня такое чувство, будто солнышко выглянуло из–за тучи. А когда ее нет… не знаю… будто внутри выдернули какую–то затычку.

С минуту я молча смотрел на него.

— Кай — славная девушка, — заговорил я наконец. — Но ты уверен, что испытывал бы то же самое, если бы встретил ее в Англии?

Ник бросил на меня полный негодования взгляд:

— Конечно! Не понимаю, как одно связано с другим.

Очень даже связано, подумал я, однако промолчал.

Из тени деревьев вышел высокий человек. Еще прежде, чем увидеть его лицо, я узнал его зеленую бейсболку с желтым лейблом, китайским драконом в темных очках и надписью: «Гонконгский клуб иностранных корреспондентов».

— Най — Янг вернулся к жизни, — с улыбкой сказал Джеймс Майлз. Он пожал мне руку и обвел взглядом пляж. — Удивительно.

Последний раз я видел его, когда строил для жены навес. Даже не верилось, что с тех пор прошло всего несколько месяцев.

— Это Ник Казан, — представил я друга. — Практически ваш коллега.

Майлз пожал ему руку и задал несколько вежливых вопросов: где тот работает, надолго ли в Таиланде. Ник отвечал столь же вежливо, но уклончиво и слегка настороженно. Когда Майлз попрощался и зашагал по дороге на юг, Ник посмотрел ему вслед с насмешливой улыбкой и спросил:

— Это что за шпион?

Я не понял.

— Его зовут Джеймс Майлз. Однажды он мне очень помог. Писатель. Пишет путеводители.

Ник рассмеялся:

— Писатель? В джинсах со стрелками? Это что–то новенькое! Готов поспорить, он еще и по–тайски отменно болтает.

Я кивнул.

— И какие же книги он написал?

Я пожал плечами.

— Может, он и правда настрочил чего–нибудь, — продолжил Ник. — А может, и нет. Знаю я людей такого типа. Они встречаются повсюду. Англичане с хорошо подвешенным языком. Блюдут британские интересы на чужих берегах, а в свободное время напиваются в стельку — хотя, судя по внешности, к твоему приятелю последнее не относится. Это шпион, Том, или я совсем ничего не понимаю в жизни.

— В каком смысле — шпион?

— Агент британской разведки. Нечастое зрелище на Пхукете, верно?

Я услышал голос Кивы и поднял голову: она гналась за Мистером. Пес, который не любил сидеть у девочки на руках, взлетел по ступенькам и заскочил под навес, где байкеры по–прежнему ждали, когда их обслужат.

У подножия лестницы Кива остановилась как вкопанная. На верхней ступеньке, держа в охапке нашего пса, стоял один из байкеров — третий, который со мной не заговаривал.

Я увидел мощного детину, выпившего слишком много пива. Он с улыбкой смотрел на Киву, держа ее собаку одной огромной ручищей. Из–под рукавов черной футболки выпирали накачанные бицепсы, над шортами цвета хаки нависал большой живот. Уши у Мистера были прижаты к голове от страха. Из–за стола раздался взрыв смеха — грубого мужского смеха. Байкер стоял, слишком крепко притиснув песика к себе, и улыбался моей дочери.

Я быстрым шагом направился к ним, стараясь не сорваться на бег, но едва я поравнялся с Кивой, как пузатый байкер медленно спустился по ступенькам и протянул ей собаку. Мистер шлепнулся на песок, подскочил и бросился бежать. Кива последовала за ним.

Из–под навеса грянул еще один взрыв громкого, глупого смеха. Байкер снова присоединился к приятелям, а я вернулся за столик и сел рядом с Ником. Руки у меня дрожали.

— Все в порядке? — спросил Ник.

— Все отлично.

Они уедут, повторял я про себя. Сядут на мотоциклы и уедут на юг, где есть бары, пиво и девушки. Здесь им станет слишком скучно.

Однако байкеры еще долго сидели под навесом. Я ничего не сказал, даже когда они положили ноги на стол, даже когда начали курить, хотя знал, что пепельниц на столе нет, а значит, они тушат окурки прямо о красивое тропическое дерево.

— Все в порядке? — спросила Тесс.

Она принесла домашнее задание для Рори с Кивой. Я стоял в кухне, у которой теперь появилась красивая деревянная крыша, и наблюдал за байкерами.

— Все отлично.

Наконец байкеры собрались уезжать. Я уже подумал, что они вернутся на Бангла–роуд и больше мы их никогда не увидим. Тут–то и начались неприятности. Потому что они решили забрать с собой Кай.

А может, просто хотели подурачиться — не знаю. Трудно сказать, была ли это глупая шутка или глупый план. Да и какая, в общем, разница?

Сумерки быстро сгущались. Трое мужчин уже подходили к арке, увитой гирляндами незажженных лампочек, когда навстречу им вышла Кай с подносом в руках, на котором был ее ужин — рыбный карри, горячий рис и яблочный сок.

Низкорослый прихвостень главаря забрал у Кай поднос, а тот верзила, что сгреб в охапку Мистера, подхватил ее — легко, как перышко, — и перекинул через плечо. Третий, пузатый бочонок пива и жира, который обратился ко мне первым, аж побагровел от хохота. Я тут же встал перед тем, что держал на руках девушку. Он посмотрел на меня и нахмурился.

— Перестаньте, ребята, — сказал я, чувствуя, как сжимается у меня горло. — Отпустите ее.

Но он только задумчиво похлопал Кай по ягодицам.

— А если не отпущу? Что ты мне сделаешь, сморчок?

Подожду, пока он снова не заговорит, решил я, и со всей силы ударю его по губам. Я уже смирился с тем, что меня изобьют. Скорее всего, любой из них смог бы справиться со мной и в одиночку. Но по крайней мере пузатому байкеру придется оставить Кай в покое — в этом я не сомневался.

А потом рядом со мной возник Ник.

— Ну–ка ты, урод… — начал он, и коренастый прихвостень главаря пнул его в лицо.

Чтобы научиться такому пинку, нужно много практиковаться. Байкер оперся на носок левой ноги, а правую выбросил вперед и резко разогнул. Раздался хруст ломающейся кости, и Ник упал на колени. Из носа у него хлестала кровь.

Верзила поставил Кай на землю, и только тут я увидел, что она плачет — скорее от ярости, чем от страха. В ту же минуту я заметил, что рядом со мной стоят Чатри, господин и госпожа Ботен — оба Ботена с ножами для разделки мяса в руках. Чатри смотрел на сестру, глотая от бешенства слезы. Когда он бросился на байкеров, я едва успел схватить его за руку. Потом я услышал, как тихо всхлипывают Кива и Рори, и мне захотелось убить этих гадов.

— Да ну ее, — сказал верзила. — Там, откуда она приехала, полно таких. Пошли отсюда, парни.

Байкеры ленивой походкой направились к выходу и сели на мотоциклы. Их грязные замечания и смех потонули в реве моторов. Они уехали, а мы еще какое–то время стояли в растерянности, не зная, что делать.

Потом мы с Кай отвели Ника в дом к Ботенам. Мы усадили его на край ванны, велели запрокинуть голову и выдали ему целый рулон бумажных полотенец. Пришла Тесс и сказала, что голову нужно наклонить вперед, чтобы кровь быстрее свернулась. Ник так и сделал. Кай сидела рядом с ним, легко дотрагиваясь рукой до его шеи чуть ниже затылка. Я стоял и смотрел на них, пока жена не выволокла меня из ванной и затащила на балкон.

— Может, отвезти его в больницу? — спросил я.

Тесс крепко поцеловала меня в губы.

— Оставь их, — сказала она. — Просто оставь их одних.

— Но… — начал я.

Она поцеловала меня снова.

И мы их оставили.

Потом, когда Тесс уже спала в моих объятиях, я дотронулся до цепочки с амулетами, которая по–прежнему висела у меня на шее. Ночь опустилась на два дома, стоящие на вершине холма, и в этой части острова стало тихо. Слышался только монотонный гул мотоциклов на шоссе, наше дыхание и лай бездомной собаки.

26

Ник и Кай поженились в тот же день, как мы открыли «Почти всемирно известный гриль–бар».

Жара только–только начала отступать, когда жених и невеста преклонили колени на небольшом пьедестале. На шеях у обоих были надеты венки, сложенные, словно в молитве, ладони соединяла короткая гирлянда из цветов. Госпожа Ботен выступила вперед и полила их руки водой из большой морской раковины. Я вопросительно посмотрел на господина Ботена.

Позади у нас был долгий день и долгая церемония. Началась она прошлым вечером, когда по грунтовой дороге из ближайшего буддийского монастыря пришли девять обритых наголо монахов в шафрановых одеждах, чтобы подготовить Ника и Кай к свадьбе. «Просят благословения у предков», — пояснил мне господин Ботен — с несколько большим энтузиазмом, чем читалось в его лице теперь.

Я сочувственно улыбнулся, понимая, что он устал без конца мне все растолковывать. Тайская свадебная церемония длится дольше иных европейских браков.

— История со счастливым концом, — коротко сказал господин Ботен и кивнул, как будто добавить ему было нечего.

Я поблагодарил его и снова повернулся к стоящим на пьедестале молодоженам.

Они поцеловались.

Ник и Кай стали мужем и женой и поцеловались. Вернее, Ник неловко поцеловал Кай — не то в рот, не то в щеку, — а она робко протянула губы в ответ, но почти не дотронулась до его лица.

А потом она обнюхала его.

Кай приблизила лицо к лицу мужа и вдохнула — быстро, глубоко и беззвучно. Мне не нужно было объяснений, чтобы понять этот жест немого обожания, но господин Ботен все равно пояснил:

— Хом кем. Это называется хом кем.

Он снова улыбался. Мы все улыбались: Тесс, Кива и Рори. Господин и госпожа Ботен. Чатри. Дядя и двоюродный брат невесты с острова Сирай. Гости, пришедшие из соседних ресторанов — хозяева, повара, официанты и даже несколько ранних посетителей. Друзья и родственники жениха из Ливерпуля и Лондона.

Ник поцеловал Кай, а Кай обнюхала Ника — гордо и без стеснения, словно невеста вернувшегося с войны солдата, — и все мы увидели это и улыбнулись.

— Пахучий поцелуй, — сказал господин Ботен. — Как у животных. Один зверь обнюхивает другого.

Он посмотрел на Рори и легко дотронулся до его спины:

— Люди — тоже животные, верно?

— Верно, — ответил мой сын, словно никогда в этом не сомневался.

Рори, как и большинство мужчин и мальчиков, надел на свадьбу застегнутую до самого горла шелковую рубашку с высоким воротником и маленькими отворотами. Портной–индиец с Най — Янга сшил их для нас целую партию. Его ателье называлось «Питер сьют интернэшнл», и работал в нем сам господин Питер. «Индивидуальный пошив эксклюзивной мужской и женской одежды», — гласила надпись на визитной карточке. Damen und Herren Masschneider. Все рубашки выглядели так же, как белая рубашка жениха, но цвет ткани каждый выбрал сам: я — зеленый, Рори — золотистый, господин Ботен — красный. Не знаю, насколько это отвечало тайским традициям, но мы сделали именно так. Мы получили только одно предостережение. «В черном на тайскую свадьбу приходить нельзя, — сказал господин Питер из «Питер сьют интернэшнл», озорно блестя темными глазами. — Черный приносит несчастье».

Настала моя очередь полить водой сложенные ладони жениха и невесты. Руки моего друга выглядели огромными рядом с руками Кай, и я не мог понять, действительно ли у него настолько большие ручищи, просто раньше я не обращал внимания, или это у нее такие миниатюрные ручки. И еще он был бледнокожим, а она — смуглой; он — высоким, а она — маленькой. Все в них было совершенно разным, и только улыбки светились одинаковым счастьем.

Все произошло с головокружительной быстротой. За те две недели, что мы готовились к свадьбе, я не раз сомневался, разумно ли они поступают. Но не сегодня.

Сегодня я был просто счастлив за Ника и Кай. Во мне не осталось ни цинизма, ни сомнения. Каждый из них казался недостающей половинкой другого. Они подходили друг к другу, как две детали одного целого.

Тесс посмотрела на меня и улыбнулась, а когда я отошел от пьедестала, крепко стиснула мою руку. Я понял, что и она это чувствует.

За этот день я не раз замечал среди гостей вспышки сомнения — ничего особенного, просто произнесенное вполголоса слово, тихое покачивание головой, долгий неодобрительный взгляд в сторону улыбающегося англичанина и его тайской невесты. Однако все страхи будто отступили вместе с жарой.

Толпа гостей была довольно разношерстная: несколько лондонских друзей Ника, большинство — парами, кое–кто — с маленькими детьми на руках. Его разведенные родители из Ливерпуля, оба с новыми супругами. Всех их слегка мутило от жары и смены часовых поясов. Потом — мы: жители Най — Янга, наша семья, Ботены и, конечно, Чатри. Мальчик повсюду гордо таскал с собой фотоаппарат Ника и заведовал съемкой, стараясь запечатлеть каждый момент долгой церемонии. И наконец, двое чао–лей с острова Сирай — дядя и двоюродный брат невесты. Оба смущенно держались в стороне от остальных, словно не могли понять, что все это значит. Если не считать девяти буддийских монахов, которые присоединились к нам на пляже, фантастические и экзотичные в своих ярких шафрановых одеждах, чао–лей единственные из мужчин не надели на свадьбу традиционные шелковые рубашки. Они пришли в безрукавках и мешковатых штанах — обычной одежде местных рыбаков.

Когда на ведущей вдоль пляжа дороге остановилась полицейская машина, дядя и двоюродный брат Кай опустили головы и стали переговариваться между собой, настороженно поглядывая на нее краем глаза. Потом с пассажирского места вылез сержант Сомтер. Он облокотился на открытую дверцу автомобиля и принялся наблюдать за церемонией сквозь темные стекла очков.

— Лучше поговори с ним, — сказала Тесс. — Не знаю, все ли формальности улажены.

Я кивнул. На пляже Най — Янг всегда существовала размытая граница между тем, что нам разрешалось, и тем, что мы делали без разрешения. Пока Ник и Кай позировали перед фотоаппаратом, я подошел к полицейской машине.

— Эти чао–лей… — сказал сержант Сомтер, не глядя на меня. — Далековато они заехали от дома.

Он имел в виду дядю и двоюродного брата, а не Кай с Чатри. По крайней мере так я подумал.

— Это родственники, — ответил я.

— Родственники? — переспросил Сомтер, и его губы подернулись улыбкой.

— Со стороны невесты, — пояснил я. — Рыбаки с юга. Не понимаю, почему все их так не любят.

Таец глубоко втянул носом воздух.

— Когда–то наши острова покрывали заросли бамбука, — произнес он и огляделся по сторонам, словно хорошо помнил эти заросли. — Чао–лей их вырубили. Весь бамбук на наших островах уничтожили чао–лей.

Я уже слышал эту историю. Морских цыган считали второсортными жителями Таиланда в том числе и поэтому.

— Чтобы строить дома, — возразил я. — Чао–лей рубили бамбук, чтобы строить дома.

Сержант Сомтер, похоже, уже слышал этот ответ. Он небрежно кивнул головой.

— Кстати, о домах, — сказал он, повернув ко мне темные стекла очков. — Разве я не велел вам ехать домой?

Какое–то время мы молча смотрели друг на друга.

— Я и так дома, — тихо ответил я наконец, и Сомтер рассмеялся.

Он снял очки и посмотрел на меня — по–настоящему посмотрел.

— Нет, вы не дома, а возвращаться домой слишком поздно.

— За что вы меня так не любите? — спросил я.

— Вы не воспринимаете меня всерьез.

— Неправда — воспринимаю.

Сомтер поднял руку и покачал головой: он мне не верил.

— В Таиланде европейцы не вспоминают про закон, пока не начинают плакать и звать на помощь маму, или посла, или адвоката.

— Хм… — протянул я.

Он мрачно улыбнулся:

— Думаю, когда–нибудь вы все–таки начнете воспринимать меня всерьез.

Я предпочел промолчать. Сержант Сомтер сел на пассажирское место и кивнул шоферу. Когда машина отъехала, я вернулся к гостям.

— Все в порядке? — спросила Тесс.

В ответ я обнял ее и поцеловал в щеку. Ничто не могло испортить сегодняшний день.

Церемония подходила к концу. День угасал. Солнце опускалось в остекленелое море. Время было подгадано идеально. На столах «Почти всемирно известного гриль–бара» горели, мерцая, свечи.

Перед входом в ресторан в большом пластмассовом ящике со льдом лежали скумбрии, люцианы, морские окуни и другие рыбы, названий которых я до сих пор не знал. Сбоку, в мутной воде массивного аквариума, медленно ползали омары.

Жених с невестой позировали для последних свадебных снимков, а солнце садилось над бухтой Най — Янг с обычными световыми эффектами, окрашивая багрянцем и золотом низкие тучи на горизонте, похожие на далекую горную цепь. Я ощутил запах жарящейся на решетке свежей рыбы, и рот у меня наполнился слюной.

Потом со стороны моря раздался нарастающий вой мощного двигателя.

Нечастый звук на нашем пляже, где мы больше привыкли к мерному урчанию длиннохвостых лодок. Я поднял голову и увидел, что с юга, обогнув выступающую оконечность Най — Янга, к берегу приближается быстроходный катер.

Чатри с довольной улыбкой посмотрел на меня, потом снова на катер.

— Пу яй! — крикнул он и, позабыв про жениха и невесту, бегом бросился к воде. — Пу яй!

Двигатель смолк, и катер вклинился между двумя старенькими длиннохвостыми лодками, так что они закачались на волнах.

На носу катера стоял белый мужчина в черных джинсах и черной футболке, и я подумал, что людей в черном нельзя даже близко подпускать к тайской свадьбе. Лучше бы он причалил южнее, черный приносит несчастье, пронеслось у меня в голове. Однако я тут же вспомнил, как плясали веселые искорки в глазах господина Питера, когда он рассказывал об этом суеверии, и отогнал непрошеную мысль.

Катер медленно скользил к берегу. Прямо за спиной у человека в черном догорал закат, и казалось, будто небо объято пламенем.

Это был Фэррен.

Чатри радостно рассмеялся.

— Пу яй! — воскликнул он и поднес фотоаппарат к глазам.

Я вопросительно взглянул на господина Ботена, но он смотрел на длиннохвостые лодки и не обратил на меня внимания. Лодки все еще подпрыгивали, потревоженные катером, и одна из них принадлежала старому тайцу.

— Пу яй! — повторил Чатри.

Фэррен спрыгнул с катера в воду и поднялся на берег. Он прошел мимо, не взглянув на меня, и направился к жениху с невестой.

Господин Ботен брезгливо скривил губы. В конце этого долгого дня все–таки настал момент, когда у старого тайца не нашлось слов. Впрочем, он сделал последнее усилие и сказал с непроницаемым лицом:

— Пу яй. Глава семьи. Важная птица. Большой человек. Босс.

Раздался смех, кто–то нажал кнопку выключателя, и все огни «Почти всемирно известного гриль–бара» зажглись. Снова раздался смех, и гости зааплодировали.

Фэррен запрыгнул на пьедестал и поцеловал невесту; мои пальцы непроизвольно сомкнулись на висящих на шее амулетах.

Черный цвет на тайской свадьбе.

Вот уж действительно не повезло.

Часть четвертая

Пение гиббонов

27

В апреле началась настоящая жара, и старый «Роял Энфилд» поднимал на проселочных дорогах тучи бледно–желтой пыли.

Конечно, на острове всегда жарко, но апрельская жара — статья особая: воздух сухой и неподвижный, ветви деревьев не колышутся, — и когда я ехал по направлению к деревне Най — Янг, все вокруг блестело в знойном мареве.

Услышав рев приближающегося мотоцикла, на дорогу с широкой улыбкой выступила девочка–подросток. Она держала в руках оранжевое пластмассовое блюдце и, когда я с ней поравнялся, плеснула водой мне в лицо.

Я выровнял мотоцикл. По стеклу шлема стекали прозрачные струйки, девочка у меня за спиной заливалась смехом. Потом я увидел впереди парня с синей пластмассовой миской в руках и приготовился к неизбежному. Он тоже меня окатил, хотя и не так метко: попало на грудь, колени и мотоцикл. Престарелый двигатель зафыркал и зачихал от возмущения, я с беспокойством посмотрел вниз, потом кивнул парню и выдавил из себя добродушную улыбку. Я ехал домой из Пхукет–тауна, где покупал кое–какие запчасти для «Роял Энфилда», и всю дорогу меня обливали водой.

На самом краю деревни меня нагнал пикап, в кузове которого сидела целая компания молодых мужчин и женщин. У всех в руках были ведра с водой, и все дружно опрокинули их на голову парню с синей пластмассовой миской. Он застыл посреди дороги, обескураженный и мокрый насквозь.

На этот раз я улыбнулся по–настоящему.

На острове отмечали Сонгкран — тайский новый год. В местном буддийском храме омывали статуи Будды — на счастье. Дети лили ароматную священную воду на руки старшим родственникам. Остальные просто обливали друг друга из мисок и плошек, причем особым шиком считалось окатить фаранга на мотоцикле.

Когда я выехал из деревни Най — Янг и направил мотоцикл к вершине холма, глаза мне защипало от густого черного дыма. Он поднимался с края футбольного поля, где паслись водяные буйволы. На Сонгкран положено избавляться от всего старого и грязного, и деревенские жгли мусор.

Как объяснил мне господин Ботен, Сонгкран символизирует перемены. Тайцы обожают дурачиться и обливать друг друга водой, смывая старые грехи — в этом особенно сильно проявляется дух санука, но тихо горящие кучи хлама — тоже часть праздника. Если взять старое и грязное с собой в следующий год, оно принесет несчастье. Все знают о традиции устраивать водяные побоища, однако Сонгкран — это еще и черный дым маленьких костров.

Я закатил «Роял Энфилд» в сарай и поставил его на верстак, так что название оказалось на уровне моего лица. Потом завел мотоцикл и принялся ждать, когда двигатель прогреется, масло станет не таким густым, а весь осадок соберется на дне картера. Из–за высокой влажности на его стенках образовывался конденсат, который следовало удалить.

Люблю чистое масло. Я не механик, но смена масла — дело простое, незатратное и всегда вызывает у меня чувство удовлетворения. Да и мотоциклу нравится.

Снаружи доносились смех и крики: дети гонялись друг за дружкой с водяными пистолетами.

Пока двигатель прогревался, я ходил вокруг и раскладывал инструменты, стараясь не попасть голой рукой в струю выхлопных газов. В сарае становилось жарко.

На пороге появилась Кива с белым пластмассовым автоматом Калашникова в руках. Футболка на ней была мокрая насквозь, волосы прилипли к голове.

— Где Мистер? — спросила она.

— От тебя, наверное, прячется, — со смехом ответил я.

Она продолжала стоять на пороге.

Я выключил двигатель. Теперь можно сливать масло.

— Если хочешь, оставайся и помоги. Научу тебя менять масло в мотоцикле.

— Не-е, — отмахнулась она. — Мне надо найти собаку.

— Ну, как знаешь, малыш.

Кива убежала, а я снова повернулся к мотоциклу.

Я открутил гаечным ключом сливную пробку и подставил под горловину пятилитровую жестяную банку из–под растительного масла, которую дала мне госпожа Ботен. Хотя я старался действовать осторожно, немного горячего машинного масла все–таки брызнуло мне на ладонь, и на загорелой коже осталось темное пятно.

Жестяная банка наполнилась больше чем наполовину. Значит, именно столько и нужно влить в мотоцикл. Я скормил «Роял Энфилду» три литра свежего масла и включил двигатель, потом отступил назад и стал ждать, вытирая обожженную руку старой промасленной тряпкой. Мотоцикл довольно урчал.

Я почувствовал, что за спиной у меня кто–то стоит, и обернулся, ожидая увидеть кого–нибудь из детей, но увидел силуэт взрослого человека. Это был Фэррен.

— Том! — сказал он, вошел в сарай и пожал мне руку, все еще перемазанную маслом и саднящую от ожога. — Дайте–ка я на вас посмотрю.

Я был босиком, в мешковатых зеленых брюках и без рубашки.

Фэррен поглядел на меня и рассмеялся:

— Что, заделались туземцем?

Я заглушил двигатель мотоцикла.

Фэррен выглядел ухоженно — чистый, гладко выбритый, хорошо одетый. От него пахло чем–то сладким, неуместным в моем маленьком замызганном сарае. Улыбаться он перестал, только когда я схватил его обожженной рукой за горло и прижал к стене. Я приблизил свое лицо к его лицу и процедил:

— Здорово же ты меня надул!

Я отпустил его почти сразу же, потому что боялся полиции. Боялся того, что сделают со мной и моей семьей, если я причиню ему вред.

— Этот коп, Сомтер, — заговорил Фэррен, — он с чего–то взял, что я содержу бойлерную. Я никогда не содержал бойлерной, и вы прекрасно об этом знаете.

— Вы продавали недвижимость. Продавали землю. А в Таиланде иностранцы не имеют права владеть землей.

Он нетерпеливо фыркнул:

— Есть обходные пути.

— Ну да. Клиент оформляет участок на имя тайской жены или девушки. Потом — через неделю, через десять лет — она приходит домой и застает его в постели с другой. Но земля–то по–прежнему оформлена на нее. Работает безотказно, верно?

Фэррен рассмеялся и покачал головой, как будто я чего–то недопонимал. Все это и правда было слишком сложно для моего понимания.

— Хочу предложить вам работу, — сказал он. — Настоящую работу. — Фэррен окинул взглядом маленький сарай, с усмешкой покосился на мои рыбацкие штаны. — Наступают великие времена, — продолжил он. — Север Пхукета очень красив: прибрежные леса, пустынные пляжи, покой и тишина… Я собираюсь построить здесь бар. Настоящий бар, а не забегаловку.

— Настоящий — это какой? Вроде «Безымянного бара»?

— На пляж Най — Янг придет цивилизация. Я нанесу его на карту мира. Пхукет — по–прежнему самая богатая провинция Таиланда, а северные пляжи острова — наименее освоенные. На всей этой красоте можно неплохо заработать.

Я потрогал отработанное масло кончиками пальцев. Оно было все еще горячим.

— В Пхукетской тюрьме один человек сказал мне, что в конце концов вы станете владельцем бара. Я ему тогда не поверил.

— Что за человек? Майлз? Этот шпион–алкоголик? Вы в курсе, что он живет на пляже Сурин вместе с любовником? Пока работал в Бангкоке, лапал там всех геев и катоев подряд, вот его оттуда и поперли. Британцам просто надоело за него краснеть. По–тайски он, правда, болтает бойко, в этом старому педику не откажешь. Видите, Том, вы знаете далеко не все. Чтобы стать в Таиланде своим, мало нацепить на себя рыбацкие штаны.

— Но он оказался прав, — заметил я. — Столько громких речей, а в итоге вы строите бар на пляже.

— Это только начало! Способ срубить денег, чтобы снова встать на ноги. Вам разве не хочется обеспечить будущее для себя и для семьи?

— Мне хочется одного — не иметь больше проблем с полицией, — ответил я. — И вообще, у меня уже есть работа.

Фэррен кивнул и покосился на заднюю стену сарая. Там стояли две канистры на двадцать литров — одна с бензином, другая с маслом, — а между ними размещались приспособления для ухода за мотоциклом: манометр, измерительный щуп, отвертки и гаечные ключи. Рядом лежали строительные инструменты, которые отдал мне господин Ботен: старый, заляпанный краской уровень, ржавые пилы, древние молотки и стамески. А на самом почетном месте, на верстаке, в алюминиевом футляре, хранился новенький набор из ста двадцати семи предметов — подарок от Тесс на Рождество. Шлицевая отвертка, крестообразная отвертка, длинногубцы, кусачки, универсальные пассатижи… Я специально держал крышку открытой: по–моему, аккуратные ряды блестящих инструментов выглядели очень красиво.

Фэррен усмехнулся и кивнул на футляр:

— А это что?

— Мои инструменты.

Фэррен рассмеялся и бросил на меня быстрый многозначительный взгляд, как будто между нами существовало какое–то тайное взаимопонимание.

— Ваши инструменты… — с улыбкой повторил он таким тоном, словно я сказал что–то нелепое.

Потом на пороге появилась Тесс с водяным пистолетом в руке.

— Уходите отсюда, — сказала она.

— Сук сан ван Сонгкран, — ответил Фэррен. — Счастливого Нового года.

— Просто держитесь от нас подальше, — отрезала Тесс.

Он ушел, по–прежнему улыбаясь.

Я потянулся к жене, но она отступила назад, качая головой, и я не смог до нее дотронуться. Снаружи доносился детский смех.

— Ты приносишь нашей семье столько неприятностей! — сказала она, и я вспыхнул от стыда. — Я знаю, что ты не специально, но это правда.

Господин Питер из «Питер сьют интернэшнл» стоял на пороге своего ателье и глядел по сторонам. У него за спиной висели на манекенах наполовину готовые деловые костюмы ручной работы и, казалось, мечтали о какой–то другой жизни в какой–то другой, северной стране.

Я остановил мотоцикл, и портной шагнул мне навстречу, сияя белозубой улыбкой на гладком молодом лице. Как и многие заведения на пляже, ателье господина Питера было ярко освещено, однако не отбрасывало света дальше собственного порога. Стоило отойти от него на один шаг, и ты оказывался в естественной темноте Най — Янга, которую рассеивало только сияние луны и Млечного пути.

— Теперь сюда приезжает много людей, — сказал господин Питер.

— Да, много, — отозвался я, перекрикивая утробное рычание моторов.

Движение на пляжной дороге стало другим. Не просто более оживленным, а именно другим. Раньше, до цунами, когда на песке стоял только ряд рыбных ресторанчиков, по ней далеко за полночь тянулась процессия маленьких мотоциклов и скутеров. Теперь же мотоциклы сделались больше, а лица ездоков — бледнее. Доезжая до одного конца дороги, они разворачивались и ехали обратно, словно что–то искали.

— Теперь появится много новых возможностей, — добавил господин Питер.

— Будем надеяться, — улыбнулся я.

Индиец весело потер руки, хотя ателье у него за спиной пустовало. Эксклюзивные костюмы были никому не нужны.

Я поехал дальше. На стене массажного салона, где женщины стояли перед клиентами на коленях и мяли им стопы большими пальцами, сидела ящерица, отбрасывая огромную тень. Раньше массажистки поздоровались бы со мной и угостили имбирным напитком, который потягивали целый день, но сейчас они были слишком заняты и меня даже не заметили.

Музыка тоже стала другой. Разные песни больше не сливались в причудливую смесь из тайской попсы, сентиментальных баллад и знаменитых западных хитов. Все заглушала музыка, гремящая из большого бара, который был еще не достроен, но уже открыт для посетителей.

На пляже стояла длинная прямая стойка под навесом, а на дороге, перед дверью в несуществующей стене, выстроились в ряд мотоциклы. Над дверью висела вывеска с надписью, сделанной моей рукой: «Длинный бар». Это была вывеска нашей палатки, где Тесс продавала воду. Должно быть, кто–то нашел ее на пляже.

Ведущий говорил в микрофон, зрители смеялись. В баре происходила какая–то коронация: одна девушка в бикини стояла на пластмассовом стуле, еще две — по бокам от нее. Все трое гордо и смущенно улыбались.

— Мисс Сонгкран! — объявил голос ведущего.

Раздались веселые крики и смех.

Я поехал дальше. На этом участке дороги, между чередой развлекательных заведений на одном конце пляжа и цепочкой ресторанов на другом, не было ничего, кроме звездного и лунного сияния. Это прекрасное сияние омывало все вокруг, преображая и благословляя. Высокие казуарины стояли, ярко озаренные лунным светом, и тот же серебристо–белый свет заливал неровную дорогу, расцвечивал бликами черную поверхность Андаманского моря и освещал мертвую собаку, лежащую посреди дороги.

Ее сбил мотоцикл. Еще несколько мотоциклов проехалось сверху — прежде или после того, как она умерла. Я вспомнил собак, погибших во время наводнения, вспомнил, как бережно и почтительно обращались с ними тайцы, и почувствовал, что не могу бросить ее посреди дороги. Я остановил «Роял Энфилд», и только когда наклонился над мертвой собакой, понял, что это Мистер.

Я отшатнулся и едва не вскрикнул, потом сел на обочину и уставился на него, удивляясь, как мог не узнать нашего питомца раньше. Вдалеке раздался рев несущихся на большой скорости мотоциклов. Я вышел на дорогу и поднял на руки невесомый комочек шерсти, переломанных костей и грязи.

— Эх, Мистер, Мистер… — сказал я вслух. — Что за дурацкое имя для собаки?

Я сел на мотоцикл, осторожно придерживая мертвого песика одной рукой, и медленно поехал к дому, чтобы передать его тело сыну и дочери.

28

Когда длиннохвостая лодка вышла из бухты в открытое море и ветер начал хлестать нас по лицу, я привлек к себе Рори. Глаза у него все еще были красные от слез, дыхание прерывалось. Кива и Чатри, бледные и молчаливые, сидели сзади вместе с Тесс. Уроки по случаю траура на сегодня отменили.

Я обернулся и посмотрел на пляж Най — Янг.

Справа, на южной, нашей стороне пляжа, стояли рыбные ресторанчики с беспорядочно расставленными на песке столиками и стульями — совершенно одинаковые, если не считать двух маленьких деревянных навесов, которые я построил перед «Почти всемирно известным гриль–баром». К северу, слева от меня, теснились новые лавочки: магазины снаряжения для дайвинга, бары, массажные салоны, конторы по прокату мотоциклов.

А посередине, точно мост, соединяющий прошлое и будущее Най — Янга, стоял недостроенный «Длинный бар».

Это огромное, размером с ангар, здание темнело посреди Най — Янга, словно гигантская черная жаба. Даже в такой ранний час у стойки, окружающей пустую сцену, уже сидело, потягивая пиво, несколько иностранцев. Перед каждым стояла пустая чашка, в которую официантки засовывали новые счета. Девушки неуверенно семенили на высоких каблуках, как будто начали их носить всего неделю назад.

Внезапно Кива вскочила на ноги.

— Смотрите! — крикнула она.

Рядом с лодкой, всего в нескольких футах под поверхностью воды, плыла морская черепаха — огромная, по форме похожая на гигантскую каплю. Передвигалась она с помощью передних ласт, которые напоминали скорее крылья, чем плавники. Ее большой рот был плотно сжат в суровую прямую линию, черные глаза на крупной пятнистой голове скошены вниз, отчего казалось, что черепаха все время щурится. Меня поразило ее внезапное появление, и я даже не заметил, что у нее нет панциря, пока на это не указал Рори.

— Кожистая черепаха! — воскликнул он, вскакивая с места и стараясь перекричать шум двигателя. Я на всякий случай взял его за руку. — Смотрите! Смотрите! У нее на спине нет панциря — только кожа.

На вид кожа черепахи казалась толстой, как бычья шкура.

Рори сел на место, и я снова его обнял. Кива с Чатри перегнулись через борт лодки и со смехом пытались достать черепаху рукой. Животное бросило на них подозрительный взгляд.

— Нет, нет, что вы делаете! — воскликнул Рори, ломая руки. — Черепахи поднимаются на поверхность, чтобы вдохнуть. Если ее напугать, она останется под водой и утонет.

Господин Ботен слегка изменил курс, лодка свернула в сторону и начала отдаляться от черепахи. Рори благодарно улыбнулся, и старый таец кивнул в ответ. Черепаха тем временем наклонила голову и одним плавным движением огромных, размером с человека, ласт послала свое тело в глубь Андаманского моря, подальше от Кивы и Чатри.

Я посмотрел на сына. Впервые за этот день он улыбнулся.

Лодка обогнула изгиб бухты, и перед нами предстал Май — Кхао — бесконечная полоса белого, девственно чистого песка. Казалось, этот безлюдный дикий пляж находится не на краю нашего острова, а на краю света.

Пляжные домики стояли не у самой воды, а в тени деревьев, и с моря их видно не было, но длиннохвостая лодка хорошо знала путь. Господин Ботен плавно затормозил у северной оконечности пляжа — там, где казуарины сменялись густыми мангровыми зарослями. Приближаясь к берегу, мы заметили впереди рыбацкие сети, и господин Ботен вынул дизельный двигатель из воды, чтобы их не зацепить. Почерневший двигатель, прикрепленный к ржавому металлическому шесту, напоминал зенитное орудие с какой–то захиревающей планеты. Господин Ботен накрыл его куском полосатого брезента и бросил якорь, который вполне мог бы принадлежать Долговязому Джону Сильверу.

Чатри соскользнул в воду и придавил якорь хранящимися в лодке камнями. Мы выбрались на берег. Песок был таким горячим, что мы тут же с визгом и смехом бросились к деревьям.

Чатри влетел в дом к сестре, и мы последовали за ним. В хижинах на пляже Май — Кхао всего по две комнаты — общая и спальня, — и через стену до нас доносились громкие сердитые голоса. Я еще никогда не слышал, чтобы Кай злилась.

— Клиат мак! — кричала она. — Мо хо кхун!

Господин Ботен хмыкнул, покачал головой, как будто ничего другого и не ожидал, и, не говоря ни слова, пошел обратно к лодке. Потом дверь в спальню открылась, и на пороге появился Ник.

— Она сыта по горло, — сказал он. — Я вывожу ее из себя.

Вслед за ним вышла Кай, с трудом сдерживая слезы.

— Да, — подтвердила она. — Да.

— Идите на улицу и поиграйте, — велела детям Тесс. — Все трое.

— Но мы же приехали в гости к Нику и Кай! — возмутилась Кива.

Я попытался пресечь все возражения одним взглядом, как это умела делать Тесс, и у меня получилось. Дети вышли на улицу, и вскоре я услышал, как они приглушенно переговариваются под деревьями. Я посмотрел на Тесс, спрашивая себя, не лучше ли нам уйти.

— Просто удивительно, насколько бедно можно жить, когда все стоит дешево, — сказал Ник, почесывая голову.

Выглядел он ужасно — бледный, опухший, словно только что проснулся. Я почувствовал, что от него несет вином.

Потом из другой комнаты вышел еще один человек — двоюродный брат Кай и Чатри с острова Сирай. Он шлепнулся в плетеное кресло из ротанга, настороженно следя за происходящим, посмотрел на меня и снова отвел глаза.

— Извините, — сказал я. — Мы, похоже, не вовремя.

— Насчет него не беспокойся, — ответил Ник. — Он вечно тут ошивается. Когда женишься на тайской девушке, женишься на всей ее родне. Правда, они меня очень любят. Говорят, что еще никогда не встречали такой милый банкомат.

Кай горько рассмеялась.

— Целыми днями тук–тук–тук по клавишам, а денег все нет.

Она указала на светящийся на журнальном столике ноутбук.

— Ангел мой, боюсь, ты плохо себе представляешь трудности фрилансерской жизни, — ответил Ник и повернулся ко мне: — Я пытаюсь продать статью о китайском квартале Пхукет–тауна. Ты там бывал? Потрясающее место. Китайцы приехали сюда добывать олово, некоторые остались и построили удивительно красивые дома.

— Да, я там бывал.

Это был даже не квартал, а несколько улиц — память о тысячах китайцев, которые приплыли на остров, чтобы работать на оловянных рудниках. Красивый старый район. Господин Ботен водил меня туда пить кофе, когда мы приезжали в Пхукет–таун за оборудованием для ресторана. Однако даже я понимал, что статью о нем продать будет нелегко.

Тесс дотронулась до моей руки, и я, не глядя на нее, все понял.

— Ник, — сказал я, — мы пойдем.

Кай вытерла слезы.

— Извините, — проговорила она, от стыда не смея поднять на нас глаза. — Извините, пожалуйста.

Кай ушла в угол комнаты, где висела мойка, и принялась возиться с чайником и парой кружек с отколотыми краями.

— Все в порядке, Кай. — Тесс быстро обняла девушку и поцеловала ее в золотистую прядь. — Нам правда пора.

Я тоже обнял Кай, и ее двоюродный брат зыркнул на меня глазами. Кажется, он с удовольствием перерезал бы мне горло.

Потом Ник и Кай посмотрели друг на друга так, словно кроме них в комнате никого не было. Снаружи доносились громкие голоса детей.

— Чан рак кхун джа дай, — тихо проговорил Ник.

Кай подошла к нему, и он привлек ее к себе.

— Чан рак кхун джа дай, — повторил он.

Двоюродный брат поднялся и ушел в спальню. Тесс наблюдала с порога.

— Да, — сказал я, — чувства не проходят из–за денег. Скажи жене, что любишь ее.

— Чан рак кхун джа дай, — снова произнес Ник. — Эта фраза значит гораздо больше.

А я подумал: разве может что–нибудь значить больше?

Я глубоко вдохнул и вышел за порог.

Это был долгий день, неприятный для всех, поэтому от одного водопада до другого мы шли молча, каждый наедине с собственными мыслями. Мы даже не смотрели друг на друга, пока не остановились и не различили вдали пение гиббонов.

В высоких тропических лесах над водопадом Бангпэ их становится слышно гораздо раньше, чем видно.

Мы вышли на ведущую к водопаду тропу, и лицо Рори озарилось счастьем.

— Вы только послушайте! — сказал он с улыбкой.

Мальчик поднял голову, и я заметил, что стекла его очков затуманились.

Впереди Кива нетерпеливо рубила мачете кусты.

— Давайте просто спустимся поскорее, — взмолилась она, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

Мы все изнемогали от жары. Пропитанные потом футболки липли к телу.

— Да послушайте же! — воскликнул Рори. — Это Трэвис.

Я понимал, что он имеет в виду. На фоне общего хора гиббонов, этой странной ухающей музыки, похожей на концерт сов, которые изображают из себя свистульки, или концерт свистулек, которые изображают из себя сов, выделялся один голос — высокий, мелодичный, с легким, почти забавным вибрато.

— Может, он, — сказал Чатри, — а может, и не он.

— Да нет же, это Трэвис! — настаивал Рори.

Мы пошли вниз, мимо водопада Бангпэ, где в разгар жаркого сезона было совершенно безлюдно, и увидели первую гигантскую клетку, которая служила промежуточным звеном между реабилитационным центром и лесом.

Рори оказался прав: дрожащий голос принадлежал Трэвису. Гиббон легко раскачивался и перелетал с дерева на дерево, с неспешной грацией протягивая длинные руки, чтобы ухватиться за следующую ветку.

На земле Джесси наполнял из шланга поилку. Кроме него и Трэвиса, в клетке никого не было. Мы остановились и прижались лицом к проволочной сетке.

— А где его подруга? — спросил Рори. — Где Паула?

Не переставая работать, Джесси ответил:

— Ее больше нет.

Улыбка сбежала с лица Рори.

— Паулы больше нет? — переспросил он.

Джесси выключил воду и подошел к нам. У нас над головой Трэвис продолжал перелетать с дерева на дерево под самой крышей клетки. Когда он достигал границы своей свободы, то разворачивался и возвращался обратно тем же путем. Гиббон не переставая пел высоким дрожащим голосом, и теперь мне казалось, что в его пении слышится нечто, чего я раньше не замечал.

Джесси посмотрел на Рори и заговорил, обращаясь к нему одному:

— На прошлой неделе я вошел в клетку и нашел Паулу мертвой.

Рори покачал головой — не от горя, а от недоумения.

— Белорукие гиббоны живут до тридцати–сорока лет, — сказал он, — а Пауле было… сколько? Шесть? Семь?

— Паула умерла молодой, — ответил Джесси и добавил, глядя на нас с Тесс: — Гепатит B.

— Гепатит B? — растерянно повторил Рори.

— Это такая человеческая болезнь, — пояснил я.

Кива с Чатри не спеша отправились дальше — к тем клеткам, где было больше гиббонов.

— Я не понимаю, — сказал Рори, глядя на Тесс.

— Объяснить ему? — спросил Джесси.

Я покачал головой и присел на корточки, чтобы мое лицо оказалось на одном уровне с лицом сына. После долгого перехода футболка на нем была мокрая насквозь. Он снял очки и принялся яростно их протирать.

— В баре Пауле делали уколы — вводили наркотики, чтобы она вела себя смирно или не засыпала по ночам. Наверное, они использовали плохую иглу, грязную иглу, чтобы ввести ей наркотик.

Рори кивнул и надел очки.

— Хорошо, — сказал он. — Я понял.

Он был слишком потрясен, чтобы плакать.

У нас над головой Трэвис с размаху вмазался в сетку и прижался к ней лицом, и мне впервые подумалось, что он похож на узника. Он по–прежнему пел свою надломленную песню, и теперь я понимал, что это песня скорби и потери.

Он пел для той, кого больше никогда не увидит — для молодой самки гиббона, которой отрубили пальцы за то, что она исцарапала пьяному туристу лицо.

— Мне жаль, малыш, — проговорил Джесси, глядя на Рори.

— Еще бы вам было не жаль! — бросил мой сын и крепко выругался.

Мать схватила его за руку и сильно дернула.

— Эй! — вмешался я. — Выбирайте выражения, молодой человек!

Трэвис соскочил на землю и прыгнул Джесси на руки, уткнулся лицом в футболку с надписью: «МЫ ДИКИЕ — НЕ НАДО НАС ГЛАДИТЬ» и обвил его шею одной длинной рукой. От этого зрелища моего сына передернуло.

— Сколько гиббонов нужно убить, чтобы поймать одного? — заговорил он. — Охотник стреляет в мать, и она падает с дерева, прижимая к себе детеныша. Большинство малышей погибает от удара о землю. Но не все. Взрослые гиббоны пытаются их защитить, и браконьеру приходится убить всю семью.

Рори тяжело сглотнул. Он не отрываясь смотрел на Трэвиса, прильнувшего к груди Джесси.

— А самое печальное, что они считают своей семьей любого негодяя, который забирает их к себе.

— Мне жаль, — повторил Джесси.

— Они нас любят, а мы их убиваем, — продолжил Рори. — Вот что самое печальное.

Трэвис снова залез на дерево.

— Хочу показать тебе новеньких, — сказал Джесси.

— Мне неинтересно. Пойду посижу у водопада. — Рори посмотрел на мать сквозь запотевшие стекла очков и добавил: — Сходите за мной, когда соберетесь возвращаться.

Мы не стали его удерживать и вместе с Джесси пошли дальше — туда, где Кива с Чатри наблюдали за самкой, кормящей детеныша. У матери шерсть была темно–коричневая, с белой опушкой вокруг морды, у малыша — совсем короткая, словно стриженая, а личико ярко–розовое и безволосое.

— Если пройдем немного дальше, я покажу вам подростков, которых привезли на этой неделе.

Я кивнул на темно–коричневую самку с розоволицым детенышем:

— А тут что за история?

Джесси покачал головой.

— Отец малыша тоже умер. В детстве его держали в птичьей клетке. Потом он начал расти, но клетку не меняли, и со временем руки у него загнулись назад. Даже если бы он остался в живых, его все равно бы не отпустили на волю.

— Кому же тогда она поет? — спросила Тесс.

Джесси посмотрел на мать с малышом.

— Она никому не поет, — ответил он.

Пока мы поднимались на холм, бледный свет заката превратился в прохладные сумерки.

Перед нашим крыльцом была припаркована полицейская машина, на веранде сидела незнакомая женщина средних лет.

Когда мы подошли ближе, она спустилась нам навстречу и начала что–то сердито говорить по–тайски, обращаясь к Чатри. Мальчик застыл на месте, парализованный одним видом представителя власти.

— Что происходит? — спросила Тесс у женщины, но та не ответила. С чего вообще мы решили, что она обязана понимать по–английски?..

Потом из полицейской машины вылез сержант Сомтер. Он облокотился на открытую дверцу и посмотрел на меня. Женщина все еще говорила, по–прежнему очень сердито, и Сомтер объяснил нам, в чем дело.

— Этот ребенок должен ходить в школу, — сказал он и добавил, глядя на Тесс: — В настоящую школу.

— У нас в стране есть школы, — вставила женщина, внезапно переходя на английский.

— Я знаю, — ответила Тесс. — Конечно же, есть. — Жена опустила глаза и уставилась на дорогу. — Извините.

29

Чатри стоял на веранде соседского дома и ждал, пока Тесс застегнет ему верхнюю пуговицу. Он был одет в местную школьную форму: белую рубашку поло, темные короткие штаны, белые носки и черные кожаные туфли. Чисто, опрятно, старомодно. Чатри взглянул на нас и отвел глаза, смущенно улыбаясь.

Мы все — я, дети и госпожа Ботен — стояли тут же и наблюдали, как Тесс пытается пригладить его непокорные черные волосы с единственной золотистой прядью. Пригладить их никак не удавалось, и в конце концов она повернула Чатри лицом к внешнему миру и слегка подтолкнула вперед. В дверях появился господин Ботен. Он что–то коротко буркнул по–тайски, мальчик ответил утвердительно и, не оглядываясь, зашагал вниз по дороге.

Мы нагнали его и пошли рядом.

Чатри ступал тяжело, словно узник, ведомый на казнь. В конце нашей грунтовки — там, где она соединялась с ведущей в деревню дорогой, — его должен был подобрать школьный автобус. Мы ждали в молчании, пока не появился сонгтхэу — открытый пикап, в кузове которого сидели на двух скамьях дети. Они с нескрываемым любопытством смотрели, как новенький забирается по ступенькам наверх. Когда пикап тронулся с места в облаке пыли, Чатри даже не оглянулся.

— В нем что–то изменилось, — заметила Кива.

— Он сам изменился, — ответила Тесс. — Это его первый день в школе.

Дети побежали вперед, и только тут Тесс позволила слезам обжечь ей глаза.

— Не бойся, он не пропадет, — со смехом сказал я. — Такой–то бугай!

— Я не из–за него, — проговорила она и кивнула на сына и дочь, которые уже добежали до нашего дома. — Я из–за них.

Мы остановились.

— С ними все в порядке, — ответил я.

Тесс покачала головой.

— Они замечательные дети, но Кива — почти дикарка, а Рори думать не может ни о чем, кроме животных.

— Они умные, добрые, смешные, и ты прекрасно с ними справляешься.

— Мои силы уже на исходе. Пхукет — лучшее место в мире для девятилетнего ребенка — я в этом уверена. Но они становятся старше. И мы тоже. Мы тоже, Том.

— К чему ты клонишь? — спросил я.

Впрочем, я прекрасно знал, к чему она клонит. К тому, что пора возвращаться домой.

Я повесил голову и почувствовал, как от тоски сжимается горло. Моего лица коснулся солнечный луч. Я подумал о той жизни, которую мы оставили позади, и о той, которую потеряем.

— На этот раз все будет иначе, — сказала жена.

— Нет, Тесс. Все будет точно так же. Точно так же паршиво.

— Все будет иначе, — настойчиво повторила она, потом взяла меня за руки и провела кончиками пальцев по моим растрескавшимся мозолям. — И потом, мы возвращаемся не ради себя, а ради детей.

Она приложила мои изуродованные ладони к своему плоскому животу поверх тонкой футболки и начертила ими тройной знак — вверх, вниз и снова вверх, — тот самый, который начертила десять лет назад, покрывающий несколько дюймов и одну маленькую жизнь.

— Тесс… — проговорил я, понимая.

Ребенок, подумал я. Третий ребенок! Наш ребенок…

Мне уже хотелось взять на руки этот маленький сверточек и вновь испытать ни с чем не сравнимое чувство безграничной и безусловной любви. Наш малыш. Я и не мечтал, что мне будет даровано такое счастье.

Но даже в ту минуту, почти пьяный от восторга, я подумал о возвращении домой, об Англии, о том, что придется начинать все сначала, и этот груз едва не придавил меня к земле.

Я подумал о преградах, о тех Эверестах, которые мне придется каждый день преодолевать, просто чтобы выжить, чтобы обеспечить семье хлеб и крышу над головой, и на мгновение — на одно ужасное, постыдное мгновение — я усомнился, смогу ли.

А потом я посмотрел ей в лицо, в прекрасное лицо моей жены, моей Тесс, и она заполнила меня — не знаю, как описать по–другому, — она заполнила меня, и я понял, что с радостью пойду за ней куда угодно и преодолею любые преграды, потому что мой дом всегда будет в том месте, которое назовет домом эта женщина.

Она рассмеялась, улыбнулась и осторожно убрала мои руки со своего живота, где росла крошечная, созданная нами жизнь, потом покачала головой, глядя на порезы, свежие и застарелые, которыми были покрыты мои ладони, пальцы и потрескавшиеся, переломанные ногти.

— Твои руки… — проговорила она.

Дневная жара уже ослабевала, когда мы все вчетвером шли по берегу вдоль той линии, где теплая вода соприкасалась с золотисто–белым песком. Поднимающийся над бухтой зеленый холм постепенно становился темнее, а тени столетних деревьев удлинялись, словно устало потягиваясь после очередного долгого дня.

В жаркий сезон ничто не двигалось без особой нужды. Еще никогда я не видел море таким прозрачным и спокойным. Оно могло бы сойти за зеркало с золотыми прожилками, а стоящие на якоре длиннохвостые лодки были неподвижны, как статуи.

Далеко впереди, там, где берег начинал изгибаться дугой, из–за столика перед «Длинным баром» встал человек и направился к нам навстречу. Бар Фэррена возвышался у него за спиной, черный и безмолвный в ожидании ночи. Кожа у незнакомца была бледная, почти белая, и, хотя день клонился к вечеру, он низко надвинул бейсболку на лицо, чтобы защититься от беспощадного солнца. Когда человек подошел ближе, я узнал его по футболке с надписью: «МЫ ДИКИЕ — НЕ НАДО НАС ГЛАДИТЬ».

— Хочу показать тебе кое–что, — обратился Джесси к Рори. — Рядом с водопадом Тон — Сай.

— Мне неинтересно, — ответил мальчик.

Джесси посмотрел на Тесс.

— Давай все–таки сходим посмотрим, — предложила она, с улыбкой поглядела на сына и взяла его за руку.

И мы пошли.

От водопада осталась только тоненькая струйка.

Мы шли вдоль нее, поднимаясь в гору по мокрым скользким камням, пока не начался настоящий тропический лес. Внезапно мы очутились в зеленом мире, где со всех сторон возвышались деревья, а дневной свет померк, скрытый плотным пологом листвы. Джесси шагал впереди. Время от времени ему приходилось останавливаться, чтобы отыскать тропу, которая то исчезала в густом подлеске, то снова появлялась.

Потом мы начали спускаться. Идти стало легче, но опаснее, потому что с одной стороны склон резко обрывался вниз. Тропа привела нас к маленькому деревянному мостику, и Джесси остановился, чтобы осмотреться. Казалось, он ищет чего–то и не находит, прислушивается и не слышит.

А потом мы все различили то, чего он ждал.

Зов гиббона. Где–то высоко в кронах деревьев. Я слышал их пение много раз, но странная ухающая музыка никогда еще не звучала настолько гипнотически. Так пел гиббон в дикой природе, и от этого звука у меня побежали по коже мурашки.

Потом раздался ответный зов, гораздо дальше, словно свисток паровоза в ночи, а потом еще и еще, выше по склону и справа от тропы. Джесси сорвался с места и быстро зашагал вперед, и мы заспешили за ним, снова карабкаясь в гору, перелезая через упавшие деревья, иногда наклоняясь, чтобы не удариться о нависающие над тропой ветки, иногда опираясь на них рукой. Тишину леса нарушали только наши голоса — «Осторожнее», «Не поскользнись», «Не наткнись на ветку» — и потусторонняя симфония в кронах деревьев.

Джесси посмотрел на нас и улыбнулся, потом протянул Рори раскрытую ладонь. Мальчик замер в нерешительности, наконец шагнул вперед и взял его за руку. Джесси улыбнулся еще шире и кивнул на небольшую прогалину среди деревьев.

Там сидела темно–коричневая самка гиббона с белой опушкой вокруг морды. Она обернулась, прислушиваясь к какому–то звуку в листве деревьев, и мы увидели у нее на руках детеныша. Это был уже не крохотный безволосый зародыш, которого мы видели у водопада Бангпэ. Он оброс мехом, таким же темно–коричневым, как у матери, а розовое старческое личико стало гораздо смуглее. Из–за короткой шерсти руки малыша казались невозможно длинными и тощими.

Вблизи послышалось дрожащее уханье, и на прогалине появился Трэвис. Он неспешно направился к матери с малышом, затем встал и спокойно оглянулся.

— Они просыпаются с первыми лучами солнца, — шепотом сказал Джесси. — Самка ведет семью к фруктовым деревьям. После еды они слушают пение других гиббонов и отвечают им. Потом прихорашиваются и немного отдыхают. Они обожают играть под дождем — это их любимое занятие. Рядом живут другие семьи, и Трэвис пугает взглядом самцов, которые слишком близко подходят к границам его территории. Самцы гоняются друг за другом, а самки с детенышами держатся в стороне. Вечером они снова кормятся, совершают прогулку по деревьям и отправляются на боковую. Малыш ложится вместе с матерью. Трэвис спит поблизости один.

— Да, — подтвердил Рори. — Все так и есть.

Мы наблюдали за ними, пока не стемнело.

Прежде чем они нас покинули, Трэвис — хотя, конечно, он больше не носил этого имени, — осторожно глянул в нашу сторону и быстро отвернулся, словно встретил друзей из далекого прошлого и не мог вспомнить, где видел их раньше.

Господин Ботен надсадно кашлял, хотя сигарета у него в руке была незажжена. Его морщинистое лицо с китайскими чертами болезненно скривилось.

— Я стар, — сказал он и кивнул сначала на меня, потом на Тесс. — Я стар, и однажды меня не станет.

— Думаю, вас еще рано отправлять на свалку, — со смехом ответил я.

Я обвел взглядом ресторан. В «Почти всемирно известном гриль–баре» яблоку негде было упасть. Новые заведения на другом конце дороги процветали, но, как ни странно, у нас посетителей тоже прибавилось. Пляж Най — Янг превратился в место отдыха для иностранных туристов.

— Все столики заняты, — заметила Кива.

— Пойдемте со мной, — ответила госпожа Ботен.

Тесс и дети пошли вслед за ней на кухню, но меня господин Ботен удержал.

— Это правда, — сказал он, встретившись со мной взглядом. — Когда–нибудь меня не станет.

Я больше не смеялся.

— Вы в отличной форме, — возразил я.

Впервые за много лет я испытывал к кому–то сыновние чувства, и мне не хотелось вспоминать, что в конце концов родители оставляют тебя одного.

— Я начал уставать, — продолжил старый таец. — От всего. От рыбалки. От ресторана. Вы же видите, как медленно я забираюсь в лодку. Что это за рыбак, который не может забраться в собственную лодку?

— Господин Ботен, мы все становимся старше.

Он кивнул и улыбнулся:

— Ваши дети так выросли! Когда вы приехали, они казались совсем малышами.

— Время бежит быстро, и сильнее всего это заметно по детям.

Я подумал о нашем третьем ребенке, о безымянном младенце, который рос у Тесс внутри, а потом о будущем, о том, как медленно дети растут и как быстро вырастают, и понял, что хочу одного — прожить достаточно долго, чтобы увидеть этого нерожденного, неведомого ребенка взрослым.

— Мы с женой хотим, чтобы все перешло к вам, — снова заговорил господин Ботен. — У нас есть только ресторан и лодка, и когда я не смогу больше работать, и то и другое достанется вашей семье. Что до дома… Дом мы оставим себе, и после нашей смерти его унаследует мой сын, но ресторан с лодкой будут ваши.

— Господин Ботен… — начал я и внезапно увидел в его морщинистом, хмуром лице такую доброту и красоту, что с минуту не мог говорить. — Я не знаю, что сказать…

— Мы сделаем все по закону. Оформим на бумаге. Никаких трудностей не будет.

— Это большая честь для меня, — сказал я.

— Вы многое умеете, — ответил господин Ботен, и в его глазах блеснул веселый огонек. — Не можете только ударить молотком по гвоздю, не попав сначала по руке.

— Я еще ни от кого не видел столько добра, — произнес я, и от правдивости этих слов у меня перехватило дыхание. — Спасибо…

Господин Ботен улыбнулся, и при виде его улыбки у меня защемило сердце. Я хотел подождать, не говорить ему сразу, но какой смысл тянуть?

— Мы решили вернуться, — торопливо начал объяснять я. — Вернуться в Англию. Тесс ждет ребенка. Кива и Рори должны ходить в настоящую школу. И еще…

И еще была тысяча мелких причин, но ни одна не казалась достаточно веской, чтобы отвергнуть его предложение. В свете разноцветных лампочек я увидел, как господин Ботен нахмурился.

— Важная птица! — буркнул он. — Совсем как мой сын. Простой труд ниже нашего достоинства!

— Дело не в этом, — сказал я. — Вы же знаете, что дело не в этом. Спасибо вам…

— Важная птица!

Я отвергал великий дар. Господин Ботен предлагал мне все, что у него было. Сердце у меня обливалось кровью, но по–другому поступить я не мог. Я чувствовал: лучшая моя часть навсегда останется с ним — в длиннохвостой лодке посреди моря, в маленьком доме на вершине холма, в ресторане на берегу, — и я до самой смерти буду помнить его лицо и его доброту. Но я не умел этого выразить, а он знал только, что мы скоро уезжаем. Мне хотелось сказать ему, что ни один человек в моей жизни не относился ко мне так по–отечески, и, наверное, мне бы удалось найти нужные слова.

Но было слишком поздно. Он отвернулся и пошел в кухню, где сидела вокруг маленького столика моя семья и ела из огромной тарелки лапшу с омарами. Госпожа Ботен посмотрела на меня и улыбнулась, потом увидела лицо мужа, и ее улыбка померкла, как и прекрасное, нарисованное ими будущее, в которое мне самому хотелось поверить.

Я любил старого тайца, но я не был ему сыном, а он мне — отцом, и никакими сожалениями этого не исправить.

Ник праздновал. Причем, судя по тому, какой походкой он шел, праздновал довольно давно.

Войдя в «Почти всемирно известный гриль–бар», Ник приветственно поднял руку и запутался в гирлянде, украшающей дверной проем. Хозяевам пришлось повозиться, чтобы его вызволить.

Красный, со смущенной улыбкой на лице, Ник нетвердой походкой пробрался между посетителями к столику у самой кромки воды, за которым сидели мы, и гордо помахал у нас перед носом газетой.

— Возрадуйтесь! — крикнул он. — Возрадуйтесь!

Потом увидел детей и театральным жестом приложил палец к губам. Рори спал, уронив голову на руки. Кива сонно накладывала себе в рот лапшу. Глаза у нее слипались.

— Они совсем вымотались, — сказал я. — А вот ты, похоже, чем–то доволен.

Ник сел и разложил на столе газету.

— Ее напечатали — мою статью о китайском квартале. Вот она.

Это была та самая газета, в которой он работал в Лондоне, раскрытая на одной из последних страниц. Подписанная его именем статья в рубрике о путешествиях занимала целый разворот. На фотографии симпатичная молодая пара сидела в саду при кафе «Чайна инн» и ела тайский салат. Я взглянул на дату: газета вышла почти неделю назад.

— Поздравляю, — сказал я и начал читать.

— Ее сильно урезали, — произнес Ник не то сердитым, не то извиняющимся тоном. — У меня было больше истории: как китайцы приплыли на остров и работали на рудниках, как продолжали строить даосские храмы, хотя постепенно обращались в буддизм.

В свете разноцветных лампочек его лицо выглядело усталым и потным.

— Строчку про храм Ясного Света и ту вырезали!

— Тебе удалось напечатать статью, а это главное, — сказала Тесс.

Ник просиял:

— Да, удалось!

Кива положила вилку и привалилась ко мне. Она почти спала.

— Давайте выпьем, — с улыбкой предложил Ник.

Я колебался только секунду.

— Конечно, надо отметить. — Я взглянул на статью. — А сколько тебе за нее заплатят?

Ник то ли не расслышал, то ли не хотел об этом думать. Он махнул рукой, и к нам подошел не знакомый мне официант.

— Две бутылки пива «Сингха», — сказал Ник. — Извини, что ты спросил?

— Кай сегодня не здесь?

— Нет. Моя жена работает теперь в новом баре.

Дальше по пляжу, там, где начиналась светящаяся дуга недавно построенных заведений, из «Длинного бара» гремели западные хиты десятилетней давности.

— Вот где я хочу выпить, — заявил Ник.

В глубине «Почти всемирно известного гриль–бара» кто–то нажал на выключатель, и разноцветные лампочки погасли.

На другом конце Най — Янга все еще было оживленно.

По дороге тянулась шумная процессия мотоциклов и скутеров, среди которых иногда осторожно проезжало такси. Между темной дорогой и ярко освещенными магазинами двигались толпы фарангов.

В ателье «Питер сьют интернэшнл» господин Питер показывал покупателю в шортах и майке с надписью «Пососи мой буй» образчик серой фланели в узкую полоску. Подружка покупателя сидела рядом и, хмурясь, разглядывала свои руки, покрытые следами от комариных укусов. В массажном салоне пожилые женщины стояли на коленях перед полулежащими клиентами. Посередине улицы из «Длинного бара» гремел известный хит Bon Jovi. Первым, кого я увидел внутри, был Фэррен.

На столе перед ним лежал огромный кусок льда в ведре для шампанского, и Фэррен рубил, колол, кромсал его пестиком зловещего вида. Наверное, лед с рыбного рынка впервые использовали для чего–то, кроме морепродуктов. Увидев нас, он не остановился, а продолжил работать.

— Я впущу вашего приятеля, только потому что мы с вами друзья, — обратился ко мне Фэррен. — Вы в курсе, что он уже был здесь и пытался устроить сцену?

Я посмотрел на Ника. Он рассмеялся и покачал головой, потом быстро стиснул мои плечи и пошел к стойке.

— Уведите его отсюда, пока никто не пострадал, — сказал Фэррен.

Я осмотрелся. Должно быть, так выглядели азиатские бары лет пятьдесят тому назад — бары, предназначенные для того, чтобы вытягивать деньги из британских моряков и американских солдат. Моряки и солдаты давно умерли от старости, а схема действовала до сих пор. Все в «Длинном баре», словно отпущенные на берег матросы, спешили урвать у жизни побольше удовольствия, пока время не истекло. «Длинный бар» походил на «Безымянный» или любой другой бар с Бангла–роуд — те же мужчины, девушки и пиво. Только этот был больше, потому что здесь, на севере, земля стоила дешево. Сцену в центре зала окружала вытянутая овальная стойка. За ней стояло четыре бармена — два тайца и две тайки, — которые с трудом справлялись с потоком заказов.

Все табуреты в баре были заняты. На каждом сидел европеец, на котором висела одна, а то и две местных девушки. Другие девушки стояли на сцене, рассеянно раскачивались под музыку и время от времени останавливались, чтобы глянуть в зеркало, проверить сообщения в телефоне или поболтать с подругами. В основном же они просто раскачивались, уставившись в одну точку, и думали о чем–то своем.

Здание открывалось прямо на пляж: непонятно, где кончался бар и начинался Най — Янг. В полумраке, вдали от сцены, виднелись высокие столы, заставленные стаканами с выпивкой и пустыми чашками, куда официантки засовывали счета. Ник исчез в толпе. Кай тоже не было видно. Я попытался отыскать ее среди официанток по золотистой пряди в волосах.

Среди такого обилия полуголых тел — миниатюрных смуглых девушек, одетых то ли для пляжа, то ли для постели, и крупных, бледных мужчин с голыми белыми ногами и мясистыми руками в татуировках — официантки выглядели почти строго. На них было что–то вроде мужских вечерних костюмов — черный галстук–бабочка, белая рубашка, короткий черный пиджак. Судя по виду, работа «Питер сьют интернэшнл». И никаких высоких каблуков — все официантки носили туфли на плоской подошве, чтобы передвигаться быстрее.

Кай сидела на дальнем конце стойки и играла в «Четыре в ряд» с добродушно застенчивой улыбкой на лице.

— Посетителям она нравится, — сказал Фэррен, продолжая остервенело дробить лед. — Есть в ней что–то милое, а такое не часто встретишь в баре. Понимаете, о чем я, Том?

— Она только недавно вышла замуж.

В ответ он рассмеялся:

— За неудачника, который не в состоянии содержать молодую жену.

Лицо Фэррена было покрыто потом. Из ведра на стойку летела мелкая ледяная крошка.

— Я предложил ей больше денег, — добавил он. — Действует безотказно. Послушайте, Том, ваш поддатый друг может остаться, если не будет устраивать сцен.

— А что он сделал?

Фэррен покачал головой.

— Он хотел сыграть с ней в «Четыре в ряд». А у нас правило: либо ты играешь со всеми, либо ни с кем.

Я направился к стойке. Кай встретилась со мной взглядом и отвела глаза. Я понял, с кем она играет, только когда подошел почти вплотную, и то засомневался: бритоголовые, все в татуировках, они ничем не выделялись из толпы посетителей. Но я узнал их по трем «Харлеям», припаркованным снаружи. Это были три байкера из «Почти всемирно известного»: прихвостень главаря, толстый мерзавец и лысый верзила с козлиной бородкой. С этим надо быть начеку, подумал я, но именно бородатый и протянул мне руку — огромную мясистую лапищу.

— Не обижайся, приятель, — сказал он. — Мы же не знали, что ты кореш Фэррена.

Я кивнул и вежливо улыбнулся:

— Я вам, мерзавцам, не приятель.

Я отвернулся, озираясь в поисках Ника, и тут почувствовал на плече чью–то руку. Длинноволосая тайка лет пятидесяти приблизила свое лицо чуть ли не вплотную к моему. Она была с ног до головы одета в черное, словно пыталась слиться с полумраком, царящим в баре. Я понял, что это мама–сан, которая управляет заведением. Ее кожа напоминала поверхность луны.

— Линдси сейчас занята, — сообщила она доверительным шепотом.

— Линдси?

Мама–сан имела в виду Кай. Имя Линдси ей дали в баре. А может, она сама его выбрала. Нелепое имя для чао–лей.

— Она увидится с вами позже. А пока… у нас много хороших девушек.

Я стряхнул ее руку и вышел на пляж. Было уже прохладно, и желающих выпить на открытом воздухе осталось мало. Ник сидел один за ближайшим к морю столиком и пытался закурить. Я выдернул сигарету у него изо рта и отбросил ее в сторону.

— Ты же не куришь, — напомнил я.

Ник нахмурился и рассеянно глянул на сигарету, потом повернулся ко мне:

— Хочешь выпить?

Ник помахал рукой в воздухе. Теперь, вблизи от жены, он казался еще пьянее.

— Эй, две бутылки пива «Сингха»!

— Пойдем домой, — сказал я, вставая. — Хватит на сегодня.

Перед нами появилось две бутылки. Я вздохнул и сделал большой глоток. От холодного пива и ночного воздуха по телу прошла дрожь.

— Я сыт этими барами по горло, — сказал Ник.

— Она просто официантка, — возразил я, — вот и все.

— Ты знаешь, что происходит в таких барах? Знаешь о штрафах, которые клиенты платят за право увести девушку с собой? О медицинских обследованиях каждые две недели? — Он горько рассмеялся. — Весь Таиланд — один большой бордель.

— Неправда, — сказал я, достал из чашки счет и приготовил деньги. — Если тебе это надо, недостатка в борделях не будет. Если нет — всегда можно просто взять и уйти.

— Но я‑то не могу уйти. Я должен быть рядом с женой… на всякий случай.

Ник покачал головой и закрыл лицо руками. Я огляделся. Мне не хотелось, чтобы он плакал здесь.

— Ник…

— Чтобы убедиться, что с ней все в порядке. — Он посмотрел на меня своими несчастными, мокрыми от слез глазами. — Просто на всякий случай.

— Я понимаю. Но сидеть здесь, шпионить за ней…

— Я не шпионю, — возразил Ник и одним глотком допил пиво. — Я просто хочу быть рядом.

Однако ему было отказано даже в этом. К нашему столику подошел вышибала. Он стоял, опустив руки по швам, и всей своей позой как бы извинялся перед нами, но я знал, что его поведение в любую секунду может измениться. Если Ник и заметил вышибалу, то виду не подал.

— Я слышал, некоторые женщины выходят за иностранцев, хотя у них уже есть тайский муж. Таких историй много. Говорят, они просто не считают нас полноценными людьми, поэтому браки с нами вроде как ненастоящие.

Я подумал о двоюродном брате Кай и тут же заставил себя отогнать непрошеную мысль.

— Это не ты говоришь, Ник. Это пиво в тебе говорит.

— Если кто–нибудь ее хоть пальцем тронет, я его убью!

— Эй, — сказал я, — держи себя в руках.

Вышибала взял Ника под локоть и почти без усилий поднял со стула. Таец знал, что делает. Все так же одной рукой он легко развернул моего друга лицом к выходу. Тогда я встал с места, перегнулся через стол и с силой ударил вышибалу в грудь. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Он думал, что справится со мной одной левой, и, возможно, не ошибался. Однако не был уверен на все сто, потому что для меня этот пьяный англичанин значил гораздо больше, чем для него.

— Мы уходим, — сказал я, и вышибала отпустил Ника.

Я взял друга под руку и повел обратно в бар. Он улыбался и думал о чем–то своем.

— Знаешь легенду об Орфее и Эвридике? — спросил Ник.

— Просто пойдем домой, хорошо? Можешь остаться на ночь у меня.

— Орфей отправился в царство мертвых за своей женой Эвридикой. Она погибла в день их свадьбы, когда на нее напал сатир — бросилась бежать и упала в змеиное гнездо. Скорбя о жене, Орфей играл такую прекрасную музыку, что даже боги плакали.

Ник и сам заплакал.

— Кажется, я смотрел такой фильм, — ответил я. — Ну, пошли, пошли.

— Орфею было сказано, что он может забрать Эвридику из мира умерших при одном условии: если не будет смотреть на нее, пока оба они не окажутся в мире живых.

Мы вошли в «Длинный бар». Народу внутри стало еще больше, и продвигались мы медленно. Кай по–прежнему играла с байкерами в «Четыре в ряд». Один из них, маленький и мерзкий, привычным жестом положил руку ей на локоть. Ник на них не смотрел — изо всех сил старался не смотреть. Он был теперь Орфеем в царстве мертвых.

На сцене апатичных гоу–гоу танцовщиц сменила филиппинская группа — гитарист и певица. Гитарист сыграл вступление к Hotel California. Играл он очень хорошо. Девушка запела о темном пустом шоссе — тоже очень хорошо.

— Если я уйду отсюда, ни разу на нее не взглянув, у нас все наладится, — сказал Ник. — Я действительно в это верю.

Какая–то светловолосая девушка, очень хорошенькая и очень пьяная, забралась на сцену и принялась со смехом кривляться под музыку. Музыканты–филиппинцы добродушно улыбались: все это они видели уже не раз. Они не перестали улыбаться, даже когда блондинка схватила микрофон и начала подпевать, хотя была родом откуда–то из восточной Европы и не сильно разбиралась в творчестве Eagles.

— Я люблю ее, Том, — сказал Ник.

— Я знаю.

Мы проталкивались сквозь толпу.

Огромный мужик, бойфренд блондинки, попытался присоединиться к ней и исполнить дуэт. Однако ступеньки были рассчитаны на девятнадцатилетних тайских танцовщиц, а не на пьяных сорокалетних мафиози из восточной Европы. Мужик растянулся на лестнице и прокричал что–то на неизвестном мне языке. Возможно, что–то насчет прекрасного голоса своей подружки.

Наконец мы добрались до двери.

Ник обернулся.

Он просто не мог ничего с собой поделать.

Партия в «Четыре в ряд» закончилась, и Кай стояла теперь у стойки и, перекрикивая шум, обращалась к одному из барменов. Ник оглянулся прежде, чем они достигли мира живых.

— Черное на свадьбе… — пробормотал он. — Ты видел человека в черном на нашей свадьбе?

На другой стороне дороги стоял магазинчик, похожий на стеклянный ящик — одна из тех лавочек, где можно взять напрокат мотоцикл, заказать экскурсию, обменять иностранную валюту на баты, купить билеты на тайский бокс или сдать в стирку белье. Внутри не было никого, кроме малышки в деревянном манеже, которая училась вставать на ноги. Я смотрел на девочку, гадая, где ее родители, и не заметил мотоцикла, пока он чуть нас не переехал.

Я отшатнулся, и мотоцикл промчался мимо. Сбоку у него была люлька с металлической морозильной камерой. Мотоциклист, одетый в школьную форму, затормозил дальше по улице перед одним из массажных салонов, достал из морозилки несколько коробок с мороженым и отдал женщине в обмен на стопку батов.

Когда парнишка чуть меня не сбил, я не заметил светлую прядь у него в волосах. И только когда он распихивал деньги по карманам, я осознал, что полночный мороженщик — не кто иной, как Чатри.

Я отлучился в дом за спальным мешком, а когда вернулся в сарай, Ник пытался закурить очередную сигарету. На этот раз я отобрал у него всю пачку: в сарае стояли канистры с бензином и машинным маслом, не говоря уже о мотоцикле. Ник не возражал. Вечер совершенно его вымотал.

— Я был рад, что ты со мной на свадьбе, — сказал он. — Моя семья не понимала, но я чувствовал, что ты понимаешь. Кай особенная — каждый мужчина думает так о своей невесте, знаю. В ней есть что–то волшебное.

Ник посмотрел на меня, и в ту минуту он не показался мне таким уж пьяным.

— Моя жена совершенно неиспорченная.

— Постарайся заснуть, — ответил я. — Все у вас наладится.

Я действительно верил в то, что говорил. Он продаст еще несколько статей, денег станет больше, и все образуется. Я подошел к двери и подождал, пока он устроится в спальном мешке, прежде чем выключить свет. На это краткое мгновение мне почудилось, будто я его отец, а он мой ребенок. Потом я нажал кнопку выключателя, и стало темно, только снаружи бледно сияли луна и звезды.

— Есть одна фраза, которую мы говорим друг другу, — сонно пробормотал Ник, обращаясь уже к самому себе. — «Чан рак кхун джа дай». Мы все время ее повторяем.

— Я знаю, — ответил я, хотя по–прежнему понятия не имел, что она значит.

Тесс разбудила меня посреди ночи.

— Дым! — сказала она. — Дым!

Я выскочил из постели и принялся натягивать брюки, чувствуя в воздухе густой, едкий дым. Я бросился к двери, а за спиной у меня жена успокаивала проснувшихся детей. Господин и госпожа Ботен уже стояли на веранде своего дома. Рядом с ними, протирая глаза, появился Чатри. Господин Ботен поднял руку и указал в сторону берега:

— Это на пляже.

Далеко внизу изгибался дугой Най — Янг. Посередине пляжа в полной темноте бушевал огонь. Очевидно, пожар начался какое–то время назад, потому что отдельные языки пламени были уже высотой с самые высокие деревья.

В черноте ночи пожар распространял тусклый свет, освещая казуарины и отбрасывая гигантские тени, которые вытягивались и бешено плясали по спящему морю. Густой черный дым поднимался с пляжа, затмевая луну и звезды. Он ел мне глаза.

Я бросился к сараю и распахнул дверь, громко зовя его по имени, хотя и знал, что никого не найду.

30

В жемчужно–сером свете утра жена устроилась позади меня на мотоцикле, и мы поехали на пляж посмотреть на обуглившийся скелет «Длинного бара».

На дороге стояли люди — глазели на черные мокрые развалины, указывали на покореженные металлические табуреты, кучи битого стекла и овальную стойку, похожую на лодку, которую подожгли, затопили, а потом, мокрую и обезображенную, вытащили на поверхность.

Тесс прижалась лицом к моей спине.

— О боже… — проговорила она. — Что же он наделал…

Вскоре люди начали расходиться. Подобные зрелища интересовали их мало. Жители Пхукета не из тех, кто останавливается поглядеть на разбившийся автомобиль: они наблюдают подобные сцены слишком часто. Вид пожарища не произвел на них особого впечатления: совсем недавно они видели еще и не такое. Выгоревшее здание снесут, сравняют с землей, и вскоре от «Длинного бара» останется только смутное воспоминание, а на его месте вырастет что–то новое. И вообще, пора заниматься делами: снаряжать детей в школу, ловить рыбу, предлагать туристам прогулки на слонах, массаж ног, кулинарные курсы и поездки на соседние острова. «Длинный бар» полыхал всю ночь, однако на следующее утро жизнь на белой песчаной полосе Най — Янга продолжалась как ни в чем не бывало. Королевская тайская полиция опечатывала дымящиеся руины, огораживая желтой клейкой лентой участок берега от середины дороги до самого моря.

— Где он? — спросила Тесс. — Где он, Том?

— Не знаю. Ударился в бега?

На дороге стояло пять белых с бордовым пикапов Королевской тайской полиции. «Не многовато ли для пожара в пляжном баре?», — подумал я, но потом заметил, что у ног облаченных в коричневую форму полицейских аккуратно уложены в ряд три мешка для трупов.

Один из копов наклонился и застегнул последний мешок на молнию. Прежде чем она закрылась, я успел увидеть то, что осталось от лица. Покойника я не узнал, зато узнал три взятых напрокат «Харлея», которые по–прежнему стояли на дороге, целые и невредимые.

Коп выпрямился и посмотрел на нас. Это был Сомтер. Он не сделал ни малейшего движения в нашу сторону, но я понял, что просто так уехать не смогу. Сначала придется ответить на его вопросы, даже если он сам знает на них ответы. Потом я увидел рядом с ним высокого человека в надвинутой на лицо зеленой бейсболке с золотистым драконьим гребнем.

— Что здесь делает Майлз? — спросил я.

— Наверное, они были гражданами Великобритании — те, в мешках, — ответила Тесс. — Думаю, поэтому он здесь.

Я ясно представлял себе, как все произошло. Напились и заснули прямо на полу. Ник даже их не заметил.

Потом я увидел, как посреди развалин беснуется и плачет Фэррен, и вспомнил, что ни одно заведение на пляже не застраховано. Если огонь или вода забирали принадлежащее тебе, то забирали навсегда.

— Нужно их найти, — сказала Тесс. — Ника и Кай. Нужно их найти прежде, чем найдет кто–нибудь другой.

— А дальше что? Провести контрабандой через границу? Ник же не визу просрочил, не сомнительными сделками с недвижимостью занимался. — Я кивнул на мешки с трупами, которые осторожно укладывали в кузов белого с бордовым пикапа. — Просто так ему это с рук не сойдет.

— Я боюсь не полиции, — ответила Тесс. — Я боюсь Фэррена.

Перед пляжным домиком стоял мотоцикл с морозильной камерой в люльке: Чатри приехал искать сестру. Услышав рев «Роял Энфилда», он появился в дверях, растерянный и оглушенный. Чатри был одет в школьную форму и держал в одной руке рюкзак, который волочился за ним по земле.

Тесс позвала его по имени. Чатри отвернулся, стараясь не расплакаться, и я впервые ясно увидел, что он еще ребенок.

— Она не возвращалась домой, — сказал мальчик.

Тесс обняла его одной рукой, и они вместе пошли между деревьями в сторону мангровых зарослей. Поравнявшись со столиками для пикника, которые остались со времен национального парка, они остановились и долго разговаривали, а потом Тесс вернулась. Одна.

— Чатри отказался ехать с нами, — объявила она. — Он хочет остаться здесь и ждать сестру.

— За него можешь не волноваться, — ответил я, хотя сам не верил в то, что говорил.

Чатри прошел между казуаринами и остановился посреди пустынного белого пляжа Май — Кхао. Он вытащил из рюкзака книгу и швырнул ее в чистую голубую воду. За первой книгой последовала вторая.

Внезапно Чатри окаменел: посреди Андаманского моря возникла гладкая мускулистая трубка. Потом появилась вторая трубка, а потом еще и еще. Вскоре головы слонов прорвали поверхность воды, и животные начали свой торжественный выход на берег.

Мальчик так и застыл с новенькой тетрадкой в руке и во все глаза смотрел, как поднимаются из моря исполинские звери. Их огромные головы кивали, словно подтверждая, что это не сон, а веки с похожими на паутину ресницами смаргивали потоки воды, бегущей по древним мордам в бездонные пасти. Вода летела брызгами с ушей, текла по серым шкурам, капала с тел махаутов, которые сидели на спинах гигантов, держа в руках сверкающие на солнце серебристые крюки.

Но мы смотрели прямо сквозь погонщиков и не замечали ничего, кроме слонов, выходящих из моря.

А потом мы отвернулись и зашагали обратно к мотоциклу, и больше я ничего не видел.

Я шел по дому вслед за девушкой.

Это был традиционный дом в южном стиле, рассчитанный и на жару, и на дождь. Фасад выходил на реку, высокая двускатная крыша, которая по–тайски называется панья, нависала над парадным крыльцом. Внутри было просторно и прохладно. Босые ноги девушки ступали по полу совершенно беззвучно.

— Прошу вас, — сказала она, улыбаясь и отводя взгляд.

Она отличалась от большинства тайских женщин. У всех таек, которых я знал, от Кай до госпожи Ботен, взгляд был ясный и уверенный. Они смотрели собеседнику прямо в глаза, как будто им нечего стыдиться. Эта же девушка держалась смущенно, и вряд ли только потому, что я пришел сюда без приглашения.

Детей в доме не было. Повсюду царила тишина, на полу не валялось никакого хлама, а немногочисленная мебель — массивный журнальный столик на изогнутых ножках, плетеный диван, обитый красным шелком, старинные деревянные статуэтки незнакомых мне богов — стояла ровно, как на выставке. Раздвижные стены сейчас держали открытыми, чтобы в комнаты проникла утренняя прохлада.

Мы нашли Джеймса Майлза на веранде с видом на сад. Завернувшись в белый хлопчатобумажный халат, он сидел за маленьким столиком, накрытым на двоих, и читал утренний выпуск «Таймс», вернее, присланную по факсу копию. Я впервые видел его без обычной зеленой бейсболки, которая лежала тут же, рядом с худой серой кошкой. Майлз оказался совершенно лысым.

— Ваш друг, — объявила девушка, улыбаясь в пространство.

Я поблагодарил ее за любезность и вдруг понял, что в ней не так. На шее у девушки было адамово яблоко.

— Том, — произнес Джеймс Майлз, слишком хорошо воспитанный, чтобы проявить удивление или неудовольствие.

Одним плавным движением он поднялся на ноги, пожал мне руку и надел бейсболку с драконьим гребнем, потом поправил халат, и я с удивлением заметил, что для своего возраста он прекрасно сохранился. Если когда–то Майлз и пил в Бангкоке запоями, по нему этого было не видно. Он пересадил серую кошку на другое место, и та недовольно пискнула.

Майлз потягивал тот же имбирный напиток, что массажистки с Най — Янга. Предложил и мне. Вообще Майлз безупречно играл роль радушного хозяина: можно подумать, он меня ждал.

— Красивый дом, — заметил я.

— Спасибо. Мы живем здесь уже несколько лет.

Он замолчал, словно раздумывая, стоит ли назвать мне имя девушки с адамовым яблоком. Наконец решил, что не стоит, и добавил:

— Мы здесь очень счастливы.

Он вздохнул и обвел глазами сад. Сад был необычный: ничто в нем не росло в почве — только в горшках. На выложенной плиткой и окруженной высокой стеной площадке стояли терракотовые кашпо с фиолетовыми цветами и краснолистыми растениями, а рядом — огромные кувшины с нарисованными драконами — онг мангкорн, как называют их тайцы, — в которых росло все, от чего–то похожего на водяные лилии до карликовых деревьев с шипастыми стволами.

— Мой сосед господин Ботен говорит, что любовь тайцев к таким садам связана с философией буддизма, — начал я, потягивая имбирный напиток. — Растения, посаженные в почву, кажутся чем–то постоянным. Растения в горшках напоминают нам, что в конце концов все проходит.

— Ваш сосед прав, — улыбнулся Майлз. — Хотя у этой любви есть и практическая сторона: при переезде растение в горшке можно забрать с собой.

Тема эта его явно захватила.

— И еще все тайцы одержимы чистотой и порядком. У них даже есть специальное понятие — риаб–рой.

Майлз отпил из стакана, не глядя на меня, и на секунду маска соскользнула с его лица.

— Вы понимаете, что не должны были сюда приходить, не так ли?

— Я не знал, куда еще мне идти, — искренне ответил я.

Майлз покачал головой:

— Я ничем не могу вам помочь. У вашего друга крупные неприятности — сами знаете.

— Я пришел, потому что меня попросила Тесс, моя жена. Знаю, обо мне вы не слишком высокого мнения, и я вас не виню. Но ее вы, кажется, уважаете.

Какое–то время он молчал. Издалека до нас долетало жужжание маленьких мотоциклов и скутеров — обычный на острове звук. Наконец Майлз потянул за краешек своей бейсболки и покачал головой с видом, не допускающим возражений.

— Вам придется уйти, — объявил он вежливо, но твердо. — Я очень занят.

— Окажите мне одну услугу, — попросил я. — Пожалуйста.

— Я не могу ничего для вас сделать.

— Вы пишете путеводители. Хорошо знаете Пхукет. У вас есть связи.

— Да, — кивнул он. — Я пишу путеводители.

— Я прошу только, чтобы вы помогли мне найти одного человека.

— Хорошо, — согласился Майлз. — Но ваш друг должен немедленно сдаться полиции. Иначе он сделает себе только хуже.

— Я ищу не Ника, а его жену.

— Как ее зовут?

Секунду я просто смотрел на него, а потом ответил:

— Линдси. Ее зовут Линдси.

Проходя через дом, я увидел, как девушка скользит в приглушенном свете со стопкой свежего постельного белья в руках, бесшумно ступая по темно–золотистому деревянному полу.

В полуденном зное я шел мимо больших домов, которые построили более века тому назад китайцы, разбогатевшие на торговле оловом и каучуком.

Кроме меня, на улице никого не было. И туристы, и сами тайцы, если у них нет китайских кровей, редко посещают старый китайский квартал Пхукет–тауна, так что в тот день он принадлежал мне одному. В липнущей к телу футболке я шел по улицам Тханон — Тхаланг, Тханон — Дибук и Тханон — Романи мимо особняков с закрытыми ставнями, которые, казалось, спали за черными кованными оградами. Кремовые, желтые, голубые, дома так хорошо сохранились, что большинство выглядело новыми. Я смотрел на них, и мне чудилось, будто на балконы вот–вот выйдут построившие их суровые предприимчивые китайцы.

Я свернул в боковую улочку и почувствовал жар огня еще прежде, чем его увидел. Старая китаянка жгла в печке ритуальные деньги, чтобы обеспечить себе благополучный переход в загробный мир. Мне пришлось вжаться в стену, чтобы протиснуться мимо нее, но она даже не шелохнулась, а так и продолжала подкладывать деньги в огонь, словно один из нас уже призрак.

Неподалеку от той же улочки стоял храм. Один раз господин Ботен приводил меня сюда. Он объяснил мне, что на тайских указателях храм называется Кваним — Тенг, однако его настоящее, то есть китайское имя — Пужао, а посвящен он Гуаньинь, даосскому божеству милосердия.

Внутри курились благовония, в больших каменных сосудах горели ритуальные деньги. Меня тут же окутало густое облако дыма. Дым не давал дышать и одурманивал мозг; в сочетании с бесчисленными священными статуэтками эффект получался прямо–таки галлюциногенный, поэтому сначала я решил, что он мне просто привиделся. Но это был действительно Ник. Он неподвижно стоял рядом с пожилым китайцем, который гадал на бамбуковых палочках.

Ник посмотрел на меня и слабо улыбнулся:

— Не думал, что меня здесь найдут.

— Я вошел сюда наугад.

От священного дыма у нас обоих слезились глаза.

— Господи, какой же я дурак… — проговорил он.

— Не такой уж и дурак, — возразил я. — Могло быть хуже.

Он горько рассмеялся.

— Ты не сбежал, — добавил я, дотрагиваясь до его руки. — Не попытался перейти границу.

— Я думал об этом — на полном серьезе, Том! Но так и не определился между Лаосом, Камбоджой и Бирмой. В Малайзии меня точно арестовали бы, в Хитроу тоже. Я даже руки хотел на себя наложить. — Он рассмеялся. — Не смог выбрать, что лучше: наглотаться таблеток или броситься под тук–тук. А потом я понял, что не могу ни сбежать, ни покончить с собой, потому что люблю свою жену.

Ник задохнулся от горя и любви и замолчал, а затем поднял горсть бамбуковых палочек.

— Ты знаешь, как ими пользоваться? — спросил он.

— Их нужно встряхнуть и посмотреть, какой номер выпадет, потом зайти в соседнюю комнату и прочитать предсказание. Только вряд ли оно написано по–английски.

Ник слегка встряхнул палочки.

— Думаешь, стоит попробовать? — спросил он с вымученной улыбкой. — Стоит узнать, что готовит мне судьба?

— Ник, я нашел ее. Нашел Кай.

Он смотрел на меня и ждал, все еще сжимая в руке палочки.

— Она в заведении для богатых тайцев, — продолжил я. — Иностранцев туда не пускают.

Ник бросил палочки на пол.

— Я иду. Скажи мне адрес.

— Ник…

— Что?

— Это нехорошее место.

— Какая разница? — сердито спросил он. — Какая, черт побери, разница? Или ты думаешь, это что–то меняет?

Благовонный дым щипал мне глаза, наполнял горло и легкие.

— Нет, — ответил я, — совершенно ничего не меняет.

31

Не снимая левой руки с руля, я взглянул на часы: была практически полночь. За спиной у меня слышалось дыхание Ника. Мы оба смотрели на дом.

— Почти пора, — сказал я.

Мы находились на тихой жилой улице в старой части города. Она вела между двумя рядами одинаковых зданий — так называемых китайских домов–лавок. Это были не огромные особняки за кованными оградами, а узкие длинные постройки, сплюснутые с боков и вытянутые назад. В таких селились когда–то семьи попроще — на первом этаже торговали, на втором жили. Большая часть улицы тонула в темноте. Только в одном старом китайском доме, который теперь числился среди самой дорогой недвижимости на острове, горели все окна.

— Думаю, ты понимаешь, что мы не можем просто взять и войти, — сказал я, не оборачиваясь. — Никто нас туда не пустит.

Молчание. Я повернулся к нему и заговорил резче:

— Ты меня слушаешь?

— Да, — тихо ответил Ник, не сводя глаз с ярко освещенного дома. — Я слушаю. Правда слушаю.

«Роял Энфилд» тронулся с места — легко и неторопливо. Ничем не примечательный мотоцикл, каких в городе сотни. Мы отправились на ночной рынок, расположенный на улице, которая ответвляется от дороги на Бхангнга.

Рынок работал в две смены. Я знал, что через несколько часов торговцы начнут раскладывать на прилавках свежие фрукты и овощи, а повара и их подручные придут, чтобы успеть затовариться в прохладные предрассветные сумерки. Потом откроются лавки, предлагающие суп и лапшу тем, кто рано встает или поздно ложится. Сейчас же рынок представлял собой одну большую барахолку, где прямо из кузовов продавали одежду, поделки, пиратские DVD-диски — словом, все, за что можно выручить парочку батов. Отовсюду гремела тайская поп–музыка.

— Откуда ты знаешь про это место? — спросил Ник.

— Тесс как–то заказывала здесь минеральную воду, — ответил я. — Когда мы только приехали.

Я припарковал «Роял Энфилд», и мы пошли бродить между прилавками. Минут через пять я нашел то, что искал — торговца, продающего безалкогольные напитки оптом. Должно быть, он скупил их по дешевке у обанкротившихся предприятий или подобрал груз, который свалился с тук–тука. Я попросил четыре упаковки минеральной воды, по шесть больших бутылок каждая.

— Минералка? — удивленно спросил Ник. — Но зачем нам…

— Слушай, просто закрой рот, доверься мне, и все будет хорошо. Договорились?

Ник посмотрел на меня в резком желтом свете фонарей, и я заметил, что он больше не выглядит молодым.

— Договорились.

Мы поехали обратно. Когда мы свернули на улицу, застроенную китайскими домами–лавками, Ник выругался: на противоположном ее конце стоял полицейский пикап с выключенными фарами. Даже в тусклом свете фонарей было видно, что в машине только один человек.

Я остановил мотоцикл напротив дома с ярко освещенными окнами и повернулся к Нику:

— Это Сомтер. Он будет ждать нас, когда мы вернемся с Кай. Ждать тебя.

Сначала Ник онемел. Потом его лицо исказилось от злости.

— Ты позвонил ему? — процедил он. — Ты позвонил ему?!

— Другого пути нет. Тебе придется ответить за то, что ты сделал. Сбежать ты все равно не можешь. Если бы я думал иначе, я бы тебя отпустил.

Мы оба посмотрели на бордовый с белым фургон в конце улицы. Сомтер неподвижно сидел за рулем.

— Я ему доверяю, — продолжил я. — Сомтер не варвар. Он хороший человек. Он даст нам пятнадцать минут.

Ник повесил голову. А потом рассмеялся.

Сидя на нагруженном водой мотоцикле, я внезапно засомневался, нет ли иного пути.

— Может, это и не слишком удачный план, — заметил я.

Я надеялся, что Ник пойдет к Сомтеру прямо сейчас.

— Нет, — покачал он головой, — план отличный. Вода нужна всем.

Мы взяли по упаковке в каждую руку и подошли к зданию. Слева от двери был домофон. В динамике раздался треск, и мужской голос спросил что–то по–тайски.

— Нам плао, — сказал я. — Курьер. Доставка воды. Нам плао.

— Не поздновато ли для курьера?.. — пробормотал Ник.

Я не ответил.

В доме долго совещались по–тайски. Когда я уже решил, что план мой не сработал, дверь открылась, и на пороге возник крупный мужчина лет тридцати. Он уставился на нас из темноты, потом отступил в сторону и указал на старые бетонные ступени, ведущие наверх.

— Кхоп кхун крап, — вежливо произнес я.

«Большое спасибо».

Я пригнул голову и направился к лестнице. Ник последовал за мной.

Таец рассмеялся.

— Йинди тон рап!

«Добро пожаловать в Таиланд!».

На лестнице было темно, но со второго этажа лился яркий свет. В дверях мама–сан прощалась с несколькими клиентами лет тридцати–сорока. Хотя это заведение находилось не на Бангла–роуд, выглядела она, как любая тамошняя мама–сан: волосы молоденькой девушки и лицо старухи. Только эта не улыбнулась при виде двух белых мужчин. Наоборот, ее улыбка поблекла и исчезла. Она резко мотнула головой на дверь, и мы вошли.

Никогда еще я не видел ничего похожего.

Мужчины стояли вдоль одной стены, пили и курили. Женщины — вернее, девушки десятью, пятнадцатью, двадцатью годами моложе мужчин — сидели вдоль другой и не пили.

Все девушки были одеты в нечто шелковистое, с глубоким декольте и разрезами по бокам. Видимо, так в представлении мамы–сан выглядели вечерние платья. В центре зала стояло небольшое караоке, и одна из девушек пела в микрофон тайскую песню о любви.

Это была Кай.

— Эй! — рявкнула на нас мама–сан, указывая на стойку в углу, за которой молодой тайский бармен ожесточенно колол лед длинным серебристым пестиком.

Когда я подошел к бармену, он даже не взглянул на меня — только показал кивком головы, чтобы я засунул упаковки с водой под стойку.

Кай допела. Послышались вежливые аплодисменты. Один мужчина отделился от стены и надел ей на шею гирлянду из бумажных цветов. Только тут я заметил, что у всех девушек на шее висят такие же гирлянды.

Так вот как это происходит, подумал я.

В конце ночи администрация обменивает гирлянды на деньги.

А потом я выпрямился и увидел, что дело не заканчивается бумажными цветочками.

Мужчина, который повесил гирлянду на шею Кай, взял ее за руку и с остекленелым взглядом повел к двери на противоположном конце зала. Я знал: мы должны поговорить с ней прежде, чем она поднимется наверх.

— Глазам своим не верю! — раздался у меня за спиной голос Фэррена.

При виде жены Ник окаменел и теперь стоял посреди зала, на нейтральной полосе между мужчинами и женщинами, держа в руках упаковки с водой. Звуки английской речи вывели его из оцепенения.

— Кай! — окликнул он девушку.

Она обернулась, увидела его и высвободила руку из руки своего спутника. Лица всех клиентов исказились сначала от замешательства, потом от злости, но прежде чем они успели что–нибудь сделать, в зале появился Сомтер, хотя пятнадцати минут еще не прошло. Маленький и аккуратный, он стоял и со строгим лицом выслушивал маму–сан и впустившего нас тайца, которые что–то горячо ему объясняли.

Ник и Кай остановились рядом со стойкой, Фэррен направлялся туда же, словно хотел заказать выпить, а я по–прежнему стоял с другой стороны, рядом с барменом, который уже не колол лед. Ник тихонько плакал, глядя на ровные белые рубцы на смуглом запястье Кай.

— Ах… — простонал он, словно каждый шрам оставлял след на его теле. — Чан рак кхун джа дай. Что же ты сделала со своими прекрасными руками, Кай?

Фэррен рассмеялся.

— Нет, я просто глазам своим не верю! — воскликнул он, но не попытался ничего сделать — только положил руки на стойку. Неожиданное появление маленького сержанта всем внушило страх.

— У тебя большие неприятности, Ник, — произнесла Кай.

Глаза у нее тускло блестели — то ли от бессонницы, то ли от наркотиков или еще чего–то.

Сомтер выслушивал маму–сан и высокого тайца. Он поднял голову, встретился со мной взглядом и кивнул.

— Уведи ее отсюда, — сказал я Нику, однако он словно оцепенел.

— Я готов за все ответить, — проговорил он, — только вернись домой. Чан рак кхун джа дай.

— Тебя посадят в тюрьму, — возразила она.

— Чан рак кхун джа дай, — с улыбкой повторил Ник.

Я обошел стойку и подтолкнул его в спину. Один из клиентов пересек зал и теперь доказывал что–то Сомтеру. К нему присоединилось еще несколько мужчин. Я снова подтолкнул Ника, на этот раз сильнее. Кай опомнилась и повела его к выходу. Я следовал за ними. Когда мы проходили рядом с мамой–сан, она грубо схватила Кай за руку и рявкнула:

— Линдси!

Я положил ладонь на руку старухи, и она резко обернулась ко мне.

— Ее зовут Кай, а не Линдси.

Я указал на Ника и попытался вспомнить, как будет по–тайски «жена», но нужное слово от меня ускользало, а английского в этом закрытом мирке могли и не знать.

— Это его жена, понимаете? — крикнул я.

Мама–сан помотала головой, по–прежнему не отпуская руку девушки.

— Миа ной, миа ной, миа ной! — разъяренно повторяла она, тыча пальцем в лицо Кай. Руки у нее были сильно напудрены, чтобы темная кожа казалась светлее. — Гик! Гик! Гик!

«Потаскушка! Подстилка!».

Кое–кто из мужчин засмеялся.

А потом мама–сан хлестнула Кай по щеке.

Внезапно все закричали. Я получил удар по шее и пинок в бедро, меня хватали чьи–то руки, а мама–сан пыталась выцарапать мне глаза. Я яростно отбивался. Потом Сомтер повысил голос, и все замерли, включая меня.

Только Ник и Кай продолжали идти. Они уже почти дошли до двери, за которой начиналась темная лестница, когда Фэррен преградил им дорогу и ударил Ника в грудь.

Он тут же отступил назад, и на деревянный пол со звоном упал пестик для колки льда.

Ник повалился на спину. Жена пыталась поднять его одной рукой, другой зажимая рану. Кровь уже заливала все вокруг.

А потом она сказала ему те слова, которые он говорил ей столько раз:

— Чан рак кхун джа дай.

«Я буду любить тебя до самой смерти».

Пляжные домики на Май — Кхао стояли пустыми. После смерти мужа Кай туда больше не возвращалась. Родители Ника ненадолго заглянули в дом сына, когда приезжали, чтобы забрать его тело с собой в Англию. Мы с Тесс даже не приближались к этому месту, пока не узнали от господина Ботена, что национальный парк намерен послать туда бригаду уборщиков.

До сих пор внешний мир нам не докучал, и это вполне нас устраивало. Но теперь сезон дождей кончился, и наступало лучшее время для отдыха на острове — время прохладных ветров и низкой влажности, когда каждый день словно лучший день лета. Национальный парк надеялся сдать в аренду домики под казуаринами, хотя мало кто из туристов забирался так далеко на север. В одном из них ненадолго останавливалась молодая шведская пара, которая три недели подряд обедала в «Почти всемирно известном гриль–баре». Но теперь шведы отправились на Куд — группу островов на другом краю Сиамского залива — в поисках трехъярусного водопада и никому неведомого острова. Я так и не узнал, нашли они его или нет.

В общем, когда нам сказали, что бригада уборщиков выкинет из пляжных домиков все вещи, мы одолжили у господина Ботена пикап и поехали взглянуть в последний раз на жилище Ника и Кай. О том, чтобы отправиться на старом «Роял Энфилде», не могло быть и речи: Тесс была на слишком большом сроке для такой поездки.

Вещей в маленьком домике осталось мало. Немного летней одежды. Несколько газет со старыми статьями Ника, в том числе с рассказом о спасенном дельфине. Еще стопка статей, видимо, ненапечатанных, лежала в картонной коробке, которая уже начала подгнивать от сырости. На маленьком столике рядом с кроватью стояла вырезанная из дерева статуэтка в виде монаха со сложенными в молитве руками.

Мы все упаковали и уложили в кузов пикапа, хотя хранить эти вещи было незачем, а отдать некому. Мы знали, что в конце концов они отправятся на помойку, но оставить их уборщикам почему–то казалось неправильным.

В стене домика зияла дыра в форме сердца. Кто–то пробил ее кулаком или каким–нибудь тяжелым предметом. Стены пляжных домиков были тонкими и непрочными, так что особой силы тут не требовалось. Тесс подошла и запустила в отверстие руку, потом показала мне свою находку. На ее раскрытой ладони лежал золотой ободок. Женское обручальное кольцо.

— Нужно вернуть его Кай, — сказала Тесс, и ее пальцы сомкнулись вокруг кольца.

Пляжный домик остался совершенно пуст, словно Ник и Кай никогда здесь не жили. До нас долетал шум транспорта, едущего по шоссе 402 к мосту Сарасин. Пора было возвращаться.

Тесс забралась на водительское сиденье, а я решил задержаться еще на несколько минут. Я сомневался, что когда–нибудь сюда вернусь, и мне хотелось в последний раз посмотреть на пляж Май — Кхао. Я проводил пикап глазами, потом прошел между деревьями, и у меня перехватило дыхание.

Ни один пляж не может сравниться с этой дикой красотой. Широкая отлогая полоса белого песка тянется на юг сколько хватает глаз, пока линия берега не изгибается, плавно вдаваясь в море. Май — Кхао напоминает скорее пустыню, чем пляж, и скорее чудесное видение, чем пустыню. Песок белый и мелкий, ноги утопают в нем как–то по–особенному, не как в других местах. Море здесь неспокойное, не то что дальше к югу, и на синих мускулах волн вздымаются и опадают белые гребни пены.

Я стянул с себя футболку и вошел в воду. На пляже Най — Янг море похоже на огромный, самим богом сотворенный бассейн, теплый, мелкий и безопасный. Там можно отплыть на довольно большое расстояние, развернуться и стоять в доходящей до груди воде, с улыбкой созерцая далекий берег. Май — Кхао не таков. Здесь входишь в воду и сразу чувствуешь, что ты в море. Я поплыл вдоль пустынного пляжа, глядя на растущие вдоль него деревья. Я заметил, что казуарины уступили место более темным мангровым зарослям, и в ту же минуту у моря словно переменилось настроение, и оно потащило меня назад.

Я посмотрел туда, где оставил футболку — вылинявшая голубая ткань ярко выделялась на фоне белой песчаной дюны — и что есть силы стал грести в том направлении. Но вода несла меня в противоположную сторону — прочь от футболки, прочь от берега, прочь от мягких белых песков Май — Кхао.

С каждой секундой пляж отодвигался все дальше, силы мои таяли, а ужас рос.

Май — Кхао не без причины выглядит именно так, и не без причины тут чувствуешь себя последним человеком на земле. Май — Кхао не осваивают из–за морских черепах, которые решили откладывать яйца не где–нибудь, а именно здесь. Его не осваивают, потому что это территория национального парка, а тайцы, что бы ни думал о них остальной мир, умеют оберегать лучшие уголки своей страны. Его не осваивают, потому что он находится слишком далеко на севере. И наконец, его не осваивают из–за течения.

Я боролся, но течение без труда одолело меня. Оно было слишком сильно, и я сдался. Вода волокла меня на юг вдоль белой песчаной полосы Май — Кхао, на таком расстоянии от берега, что я не чувствовал ничего, кроме животного ужаса. Когда прошла, казалось, целая вечность, море протащило меня вокруг плавного выступа суши, который отмечает конец Май — Кхао, и неожиданно отпустило.

Я смотрел на горизонт, вдоль которого, словно далекая горная цепь, тянулась гряда белых облаков. Меня вырвало смесью соленой воды и желчи. Я выпрямился в воде и немного отдышался, прежде чем обернуться.

А когда обернулся, то увидел Най — Янг.

Я был по–прежнему слишком далеко от берега, однако вид нашего пляжа вселил в меня уверенность, что сегодня я не умру.

Я смотрел на ведущую вдоль пляжа дорогу, на длиннохвостые лодки и череду рыбных ресторанчиков, которая кончалась «Почти всемирно известным гриль–баром». А над всем этим возвышался зеленый холм.

Я наполнил легкие воздухом. Вода была спокойной, теплой и настолько прозрачной, что я отчетливо видел косяк ярко–желтых рыбок, скользящий у самого песчаного дна.

Я поплыл к берегу.

Дом, подумал я, и в моем сердце больше не осталось места для других мыслей.

Дом.

32

Мы жили в доме на зеленом холме, который возвышается над пляжем Най — Янг.

Наш дом стоял в конце дороги из утрамбованного желтого песка. В сентябре–октябре, когда начался сезон дождей, дорога потемнела и стала грязно–золотистой. Дом почти опустел. Наши немногочисленные вещи уже отправились в Англию, и мы вскоре собирались последовать за ними. Малыш должен был родиться зимой, уже в Лондоне.

От постоянных дождей проселочные грунтовки превратились в грязное месиво, а на шоссе стало скользко и опасно. На дороге, ведущей вдоль Най — Янга, вода доходила иногда до щиколоток. И все же я любил сезон дождей — любил за его дикую красоту.

Заслышав рокотание грома, я выходил на порог сарая, где ремонтировал «Роял Энфилд», и наблюдал, как раскалывают небо сверкающие зигзаги молний.

Несмотря на дожди, дела на пляже шли своим чередом. Ярко освещенные лавки, где предлагали все, от массажа ног до прогулок на слонах, и пляжные рестораны, продающие рыбу, которая еще утром плавала в Андаманском море, никогда не закрывались. Порой ливень застигал жителей Най — Янга врасплох, и тогда они бежали в поисках укрытия. Но жизнь на пляже не останавливалась ни на минуту. Занятие находилось всегда: работа, еда, дела по дому. Как обычно, по ночам по пляжу бродили маленькие дети, которым давно пора было спать, и их серьезные карие глаза блестели в темноте. Как обычно, казалось, что дети ничьи и одновременно всеобщие — я ни разу не видел, чтобы с кем–нибудь из них что–то случилось. Най — Янг — прекрасное место. Повезло тем, кто здесь вырос или, как Рори с Кивой, провел часть своего детства.

К концу сезона дождей я уже не мог вспомнить, когда в последний раз слышал, как в густом прибрежном лесу с веток падают капли. Я то и дело выходил из сарая и смотрел на горизонт, где сверкали последние вспышки молний.

Часто на веранде соседнего дома я видел господина Ботена, своего соседа и друга. Он стоял и наблюдал, как белые всполохи рассекают чернильное, иссиня–черное небо. Так как я уважал его мнение на этот счет и не верил прогнозам погоды, которые на нашем острове сбывались и не сбывались с одинаковой вероятностью, я спрашивал старого рыбака, будет ли сегодня гроза.

Какое–то время господин Ботен размышлял, задумчиво созерцая далекие вспышки молний и наморщив от напряжения лицо, черты которого раньше казались мне скорее китайскими, чем тайскими, а теперь стали для меня просто его чертами. Наконец, прежде чем вернуться к работе, отдыху или еде, господин Ботен выносил вердикт:

— Дождя не было со вчерашнего дня.

На острове Сирай появился магазин сувениров.

Вернее, не магазин, а просто прилавок под жестяным навесом посреди ведущей через деревню дороги, однако Рори с Кивой относились к нему как к настоящему магазину. Они весело болтали, пересчитывая несколько батов, которые нашлись у них в карманах джинсов, и разглядывали товары.

В лавке продавались красивые сувениры наподобие музыки ветра — целые композиции, созданные из сотен ракушек, искусно и замысловато сделанные, плод многих часов работы. Каждая ракушка была отобрана за особую форму или раскраску, и все они свисали с половинки кокосового ореха на тонких веревочках, издавая легкий звон, похожий на вздохи моря. Стоили они совсем дешево. Рори с Кивой купили себе по одному колокольчику, и старая продавщица принялась осторожно укладывать ракушки в ореховую скорлупу. Тесс с улыбкой посмотрела на меня, и мне показалось, что я знаю, о чем она думает. В Лондоне музыка ветра с острова Сирай будет висеть у детей в спальне, где ветер никогда ее не потревожит.

В деревне морских цыган ничего не изменилось: те же хибары на сваях, тот же усыпанный мусором пляж и качающиеся на волнах старые длиннохвостые лодки. Несколько мужчин на берегу чинили огромные клетки, с помощью которых ловили рыбу. Остальные жители спали. И у каждого в волосах блестела золотистая прядь, словно свидетельство того, что чао–лей принадлежали к другому народу, другому месту и к другому времени.

Мы были здесь единственными чужаками, и я невольно задумался, вернемся ли мы сюда когда–нибудь. Может, вернутся Кива и Рори, вместе или в одиночку, совсем уже большие, подростки с рюкзаками за спиной и целым свободным годом впереди, или еще старше, с супругами, а то и с детьми — вернутся, чтобы показать им и вспомнить самим:

«Когда–то мы здесь жили».

В дверном проеме одной из хибарок появилась Кай с обычной застенчиво–добродушной улыбкой на лице. Она приветственно подняла одну руку, а другой смущенно потерла живот, в котором рос ребенок. Кай медленно и тяжело спустилась к нам по лестнице. Они с Тесс засмеялись и обнялись, и между ними произошло нечто, понятное только обеим женщинам и детям, растущим у них внутри.

Я поднял взгляд на хибару и увидел непроницаемое лицо двоюродного брата Кай, который тут же скрылся в темноте.

— Вот, — сказала Тесс и протянула девушке что–то.

На ладони у нее блестело обручальное кольцо. Кай взяла его, покрутила в луче солнца и улыбнулась, словно разглядывая красивую ракушку, но не надела. Да мы этого и не ждали.

По лестнице опрометью, будто пожарный на вызов, соскользнул на землю Чатри. Он очень спешил и хотел, чтобы мы это заметили. Дети звали его поиграть на пляж, но для Чатри с играми было покончено.

— Я теперь рыбак, — объявил он и постучал себя кулаком в грудь. — Тетя умерла, и дядя снова выходит в море.

— Круто! — сказала Кива.

— Чатри, — обратилась к нему Тесс, — мы скоро уезжаем обратно в Лондон. Мы приехали попрощаться.

Он небрежно кивнул, как будто в ответ на замечание о погоде.

— В конце концов все возвращаются домой, — заметил Чатри.

Тесс притянула мальчика к себе. Он порывисто ответил на ее объятия, затем вырвался и побежал на берег. Дети бросились его догонять. Я посмотрел на жену, которая все еще держала Кай за руку, словно боялась ее отпустить, и пошел вслед за ними.

В одной из лодок сидел старик. Я узнал в нем дядю Кай и Чатри, который молча смотрел, как умирает его жена, а потом так же молча наблюдал, как выходит замуж племянница.

Теперь я наконец–то услышал его голос. Когда Чатри сошел с берега и зашлепал по воде к обшарпанной деревянной лодке, старик что–то отрывисто ему приказал. Мальчик забрался в лодку, а мои дети остановились на песке, держа в руках половинки кокосового ореха, в которых лежали подвески из ракушек.

— Чатри! — крикнул Рори. — Подожди!

Но Чатри некогда было ждать: он укладывал в лодку якорь и утяжеляющий его груз. Старый рыбак завел дизельный двигатель, и длиннохвостая лодка начала удаляться от каменистого побережья Сирая. Потом они поменялись местами: племянник взялся одной рукой за руль, а дядя принялся готовить ловушки для омаров. Вскоре старик и мальчик превратились в два черных силуэта в ослепительном солнечном свете. Кива позвала Чатри по имени. Не выпуская руля, он поднял свободную руку в прощальном жесте, и в тот миг я понял, что больше мы его никогда не увидим.

В ночь перед нашим отъездом над Пхукетом взошла полная белая луна. На острове отмечали Лойкратхонг.

Весь день Рори с Кивой мастерили корзинки. Госпожа Ботен дала им обоим по куску бананового стебля, вырезанному в форме лотоса. Древесина была достаточно мягкой, чтобы вдавить в нее свечки, ароматические палочки, банановые листья, цветы и монеты, и достаточно крепкой, чтобы все это не выпадало.

— Вот так, — улыбнулась госпожа Ботен, а ее муж кивнул, теребя в руках незажженную сигарету.

Когда полная луна осветила ночное небо, мы все вместе — господин и госпожа Ботен, Кива, Рори, Тесс и я — спустились с холма, прошли гуськом под оплетенной елочными гирляндами аркой, которая служила «Почти всемирно известному гриль–бару» входом, и оказались на пляже. Было еще очень рано, но по черному зеркалу моря уже скользило множество крошечных огоньков.

Вдоль изогнутого дугой берега Най — Янга родители с детьми стояли согнувшись у самой кромки воды, а за столиками пляжных ресторанов иностранцы, никогда прежде не видевшие, как отмечают ноябрьский праздник Лойкратхонг, так и застыли потрясенно, не донеся вилок до губ: поверхность моря покрыли тысячи светлячков.

Мы опустились на колени у самой воды, и Тесс подожгла ароматные палочки и маленькие розовые и голубые свечки. Кива спустила корзинку на воду и так энергично толкнула ее вперед, что на секунду мне показалось, будто она сейчас перевернется. Но корзинка выровнялась и, медленно кружась, поплыла в открытое море.

Рори вел себя иначе. Он держал корзинку обеими руками, пристально глядя на свечки, листья, монеты и прочую красоту, и я знал, что сыну больно с ней расставаться. Ему хотелось навсегда сохранить праздничную корзинку, а мне хотелось сохранить этот остров и это время. Но разумеется, мы оба знали, что и то, и другое невозможно. Внезапно Рори со смехом склонился рядом с Кивой и осторожно спустил корзинку на воду. Затем выпрямился и покачал головой, как бы говоря: глупо было ожидать, что произойдет что–то другое.

Мы стояли на мягком песке Най — Янга и глядели вслед нашим корзинкам, пока они не затерялись среди остальных. Бесчисленные язычки пламени мерцали и танцевали в темноте, уплывая все дальше в открытое море.

Примечания

1

Перевод М. Лорие (здесь и далее — примечания переводчика).

2

Трэвис Бикл — главный герой (исполняет Роберт Де Ниро) американского кинофильма «Таксист» Мартина Скорсезе.

3

Барнсбери — Жилой квартал Лондона.

Content

Парсонс Тони В краю солнца

Тони Парсонс В краю солнца

Предисловие автора

Часть первая Купание со слонами

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая Бродячий пес

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть третья Юноша и морская цыганка

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть четвертая Пение гиббонов

27

28

29

30

31

32

Примечания