Верещагин Николай Александрович

Любовь к велосипеду

Николай Александрович Верещагин

ЛЮБОВЬ К ВЕЛОСИПЕДУ

Повесть

Почему в вашей великой стране чемпионы не рождаются каждый год?

Луизон Бобе, троекратный победитель «Тур де Франс»

1

Настоящий гоночный велосипед — это красивая машина. От простого дорожного он отличается как изысканный лимузин от бульдозера, как скрипка от контрабаса, как призовой тонконогий рысак от старого деревенского мерина. В трепетном сиянии его спиц есть что–то волшебное.

Его легкая рама изготовлена из особо прочной легированной стали. Дюралевый обод столь невесом, что его хочется взять двумя пальчиками. Колеса крепятся не просто гайками, а эксцентриками. У него классные шатуны с туклипсамп, прочно пристегивающими стопу к педали. У него крутой благородный изгиб руля с большим выносом, с тормозными ручками, удобными для захвата. Гибкие тросики в блестящей металлической оболочке как бы довершают убранство руля. Им послушны колодки тормозов, действующих сразу на оба колеса.

Но самое главное, чем гоночный велосипед отличается от простого дорожного, — это шестерни и переключатель передач. У дорожного только одна передача, одна скорость. У гоночного велосипеда целых десять скоростей. У него две ведущие шестерни и пять ведомых. Переключателем можно на ходу перебрасывать цепь с одной шестерни на другую, меняя тем самым скорость вращения колеса.

Зачем нужны именно десять скоростей, Володя не знал, хотя в принципе каждому ясно, что менять передачу на велосипеде очень удобно. В гору лучше идти на малой передаче, а на спуске ставишь большую — и скорость резко возрастает. На равнине годится средняя передача, например, 52X17. Но зачем нужны именно десять скоростей? Казалось бы, хватит и трех, в крайнем случае пяти. Но последней модели харьковский «Чемпион», как и все велосипеды международного класса, имел десять скоростей, и это еще больше интриговало в нем, будто говорило о каких–то особых его возможностях, которые нельзя и представить тому, кто ездит на обычном велосипеде.

До чего же эта стройная красивая машина отличалась от его заурядного «дорожника» пензенского велозавода! Володя вообще–то ценил свой старенький велосипед, несокрушимо крепкий, надежный, на котором можно было гонять по любому бездорожью. Но гоночная машина была совсем иного сорта — она казалась живым существом, капризным и нежным; в ней было нечто женственное. Он много дал бы за то, чтобы иметь гоночный велосипед. К велосипеду его тянуло безотчетно, как влечет иногда своими манящими возможностями что–то неизведанное, обещая иную, новую жизнь, иные чувства и переживания.

В то время в городе было не так уж много велосипедистов, и когда сплоченной группой, низко пригнувшись к рулям, они проносились по улице, на них все обращали внимание, а мальчишки смотрели с восхищением в завистью. В их стремительном легком движении (тонкие колеса казались оперенными от мгновенных проблесков спиц) была свобода и отрешенность летящих птиц. Слившись со своими быстрыми машинами, они мчались, не имея ничего общего с этой заурядной улицей и медлительными пешеходами, с неуклюжими ревущими грузовиками, которые только мешали им на шоссе, им, словно ярким ангелам, парящим над дорогой, устремленным в какую–то неведомую даль. Их даже рассмотреть толком не удавалось: они возникали — несколько легких танцующих движений загорелых ног — и вот уже пронеслись, лишь согнутые спины их видны в конце улицы…

О такой, как у них, машине Володя мог только мечтать. В магазине спорттоваров продавался гоночный велосипед, но стоил он очень дорого. Это был щегольской золотисто–желтый «Чемпион», сияющий перламутровой краской и ярким блеском хромированных частей. О том, чтобы купить эту машину, нечего было и думать. Мать на свою скромную бухгалтерскую зарплату такой подарок сделать ему не могла. А поискать какую–нибудь велосипедную секцию он не решался. Ему казалось, что в секцию берут каких–то особенных ребят, специально отобранных. Да и возраст многих велосипедистов был не юношеский, иным на вид даже под тридцать. Он думал, что так и должно быть.

А пока он ходил в конькобежную секцию, хотя коньки не очень любил. Ему не нравилось однообразное кружение по беговой дорожке, когда раз за разом мелькают одни и те же заснеженные трибуны, голые деревья вокруг катка, слышится привычный скрежет коньков об лед. Но ребята в секции были хорошие, тренер Иван Данилович добрый мужик, и Володя ходил на тренировки, даже числился там среди лучших.

Возможно, он так и не попал бы в велосипедную секцию, если бы не случай. Однажды в начале апреля, когда солнце уже пригревало и асфальт кое–где подсыхал, он встретил на улице Мишку Ядыкина из параллельного 10‑го «Б».

Мишка ехал на гоночном велосипеде. Он катил медленно, одной рукой придерживая руль, а другую картинно положив на поясницу. На нем была велосипедная форма поверх трико, на голове велошлем, и даже кожаные перчатки гонщика он для пущего шику надел. Держался Мишка как записной гонщик, хотя спортом никогда не занимался, а тем более велосипедом. Он ехал явно красуясь, но на лице его при этом было написано полное безразличие, этакое рассеянное невнимание к улице и прохожим. Однако Володю, идущего навстречу, он заметил — легонько притормозил и поставил ногу на бровку тротуара.

— Салют, Бронников, — сказал Мишка, устало распрямляя спину и вытирая рукавом розовое, будто распаренное лицо.

— Привет, — сказал Володя. — Чей это велосипед у тебя?

- Как это чей? Свой… — небрежно бросил Ядыкин. — В секции получил.

— А я и не знал, что ты велосипедистом заделался. Думал, так просто прокатиться взял.

- Индюк думал–думал, — уел его Мишка, — да в суп попал. В секции кручу, на стадионе «Авангард». Там у нас клёво. Ребята подобрались что надо! Скоро новые машины получим. Это старье, — он ткнул пальцем в руль, — на десятискоростник поменяю.

Велосипед действительно был старенький, побитый, но Володя много дал бы за то, чтобы иметь хотя бы такой. Он даже почувствовал легкую зависть к Ядыкину, хотя вообще–то никогда никому не завидовал.

— Дай прокатиться, — попросил он.

- Нет, старик, — озабоченно сдвинул брови Ядыкин. — Переключатель что–то барахлит. Его еще отрегулировать надо…

- В «Авангарде», это где Малинова занимается? — небрежно поинтересовался Володя.

- Ну да, Галка там, — оживился Ядыкин. — У нас там в художественной гимнастике девочки классные… — подмигнул он.

— И в гонках уже участвовал? — уходя от разговора о девочках, спросил Володя.

- Нет пока, — признался Ядыкин. — В мае открытие сезона — там погоняемся. А летом на областные… Аркашка железно обещал.

— Какой Аркашка?

— Да тренер наш, Полосухин, — ухмыльнулся Мишка. — Мы с ним вась — вась… Мировой мужик!

Все это было странно и сильно меняло Володины представления о велосипедистах. Оказывается, в секцию не так уж трудно попасть, если взяли даже Ядыкина, неисправимого лентяя, которого подтянуться на турнике лишний раз не заставишь. И тренера они запросто зовут Аркашкой… Значит, не так уж все сложно, значит, и самому можно попытаться.

— А еще у вас в секцию принимают? — глядя в сторону, спросил он у Ядыкина.

Тот озабоченно сдвинул брови.

— Нет, пожалуй… У нас команда юношей уже есть, полный комплект. А вообще–то от Аркашки зависит…

Тут на перекресток выкатилась плотная группа велосипедистов человек в десять. Они свернули налево и помчались по улице, дружно работая педалями, поблескивая серебристым оперением спиц.

— Во, наши пилят! — спохватился Ядыкин. — Ну, пока, — кивнул он и с места, картинно «танцуя» на педалях, ринулся за ними вслед.

Володя даже разволновался после этого разговора. Сгоряча он сразу решил, что запишется в секцию и у него тоже будет гоночный велосипед. Потом, поостыв, засомневался. Ведь Ядыкин сказал, что уже «полный комплект» — значит, и велосипедов лишних нет. Он был застенчив, самолюбив, ему нелегко было проситься в незнакомую секцию, еще труднее встретить отказ. Он, может, так и не решился бы, но, проснувшись тогда среди ночи, вдруг задумался о себе…

Всю эту последнюю зиму настроение было какое–то вялое, жизнь скучна. Казалось, там, откуда насылаются радости и огорчения, забыли про него, и он жил так себе — ни радостей, ни огорчений. «Без божества, без вдохновенья, без слез, без жизни, без любви». Прежние интересы казались пустыми, наивными, а нового ничего не было… Он просыпался по ночам, бездумно лежал, уставясь в темное, медленно светлеющее с рассветом окно, чего–то ждал в звенящей тишине… Такое было ощущение, что прожита одна жизнь, а новая не начинается и неизвестно, будет ли когда… И вот теперь надо на что–то решиться, а у него не хватает духу. Ведь хочется ему стать велогонщиком, но, боясь отказа, не просится в секцию. И с Галей так же: нравится она ему, а подойти к ней не смеет, не решается даже в кино пригласить… Он не спал до утра, все думал, ворочался с боку на бок. Обнаружить в себе трусость — этого он не мог стерпеть. Пусть ему откажут, но, по крайней мере, надо попробовать, и он решился…

Но сначала нужно было уйти из конькобежной секции. Записаться в другую секцию тайком, не предупредив Ивана Данилыча, Володя считал нечестным, он не мог так поступить.

Весна была ранняя, лед на катке растаял, и тренировки уже проводились в спортзале. В пятницу, сдав беговые коньки и форму, Володя сказал тренеру, что больше на занятия ходить не будет, что хочет записаться в другую секцию. Он даже не ожидал, что Данилыч так огорчится.

— Жаль, — сказал тренер, помрачнев. — Из тебя мог бы получиться неплохой конькобежец.

- Меня больше на велосипед тянет, — пробормотал Володя, чувствуя себя виноватым, что подводит тренера, не оправдал его надежд. — Мне у вас в секции нравится, но я не люблю коньки. Мне хочется на велосипед. Давно уже хочется… — И, не найдя больше слов, он замолчал. Иван Данилыч сложил руки на груди и тоже молчал, погрустневшими глазами глядя на него. Ребята из секции уже разминались в зале. Оттуда доносились тугие удары мячей и оживленные выкрики — знакомая в начале тренировки веселая возня.

- А то бросил бы ты эту затею!.. — доверительно сказал Иван Данилыч и положил руку ему на плечо. — Ты парень способный. Так я бы, может, и не сказал из педагогических соображений, но раз такое дело, скрывать не стану: по–настоящему способный, без дураков! Ты мог бы стать большим спортсменом…

- Вот я и хочу… — краснея, выдавил из себя Володя. — Только на велосипеде. Вы не думайте, — сказал он, страдая, что обижает своим уходом тренера, — я бы с удовольствием остался, я вас очень уважаю. Но тянет меня, понимаете?..

- Ну что ж, как знаешь, — вздохнул тренер и слегка отчужденно добавил: — Если что, возвращайся.

Расстроенный, Володя прошел мимо двери, за которой с веселыми криками разминались ребята из секции.

— Смотри, — сказал тренер ему вслед. — Будь поосторожней. Ты хоть и спокойный на вид, но парень заводной, азартный. А там, на шоссейке, падать больней…

2

В воскресенье на своем дорожном Володя приехал на стадион «Авангард». Он и раньше бывал здесь на катке, как–то даже выступал на соревнованиях. Стадион был невзрачный, а сейчас, в начале весны, выглядел особенно уныло. Лед уже стаял, но футбольное поле еще не просохло, оно походило на болото с мелкими лужицами и спутанной тиной прошлогодней травы. От пустых деревянных трибун, от барьеров с облупившейся краской, от дорожек, заваленных зимним еще мусором, веяло скукой и отрешенностью межсезонья.

Оставив свой велосипед у входа, он зашел в двухэтажное здание, где располагались тренировочные залы, служебные помещения, и двинулся по пустому коридору, заглядывая в приоткрытые двери. В одном зале тренировались штангисты, вздымая и с тяжким грохотом роняя па помост свои штанги, из другого раздавался звон клинков и резкие выкрики фехтовальщиков, в третьем звучала музыка и требовательный женский голос скандировал: «Р — раз — два! Р — раз — два!.. Тяни носок!..»

Он прошел весь первый этаж насквозь, но признаков велосипедной секции не обнаружил. В конце коридора темнела маленькая дверь, ведущая куда–то в полуподвал. Он хотел уже повернуть обратно, но, услышав характерное жужжание трещотки, вошел в эту дверь, спустился на несколько ступенек вниз и оказался в полутемном помещении с низким потолком. Небольшие запыленные окна почти не пропускали света. Несколько парней в велосипедной форме, надетой поверх трико, возились тут с машинами: что–то подкручивали, смазывали, вертели колеса. В углу была еще одна дверь в какой–то освещенный электрическим светом чулан или кладовку.

На него никто не обратил внимания. Он потоптался у входа, выискивая глазами, кого бы спросить, по тут услышал: «Привет, старик!» — и увидел Мишку Ядыкина, развалившегося на складном стуле в углу.

— Пришел все–таки… — сказал Мишка, и непонятно было, приветливо он это сказал или не очень. Похоже, он не слишком обрадовался, но в то же время ему хотелось показать себя хозяином, своим человеком здесь.

— Где у вас тренер? — тихо спросил Володя.

— Тренера тебе? — переспросил Мишка, дурачась. — Тренера, это мы могем… Аркадий Вадимыч!.. — крикнул он в сторону кладовки. — Новобранца принимай!..

Из кладовки, в такой же велосипедной форме, как у всех, вышел невысокий, на полголовы ниже Володи, рыжеватый парень или мужик. Он был в таком возрасте, что ни то ни се. Он подошел ближе и вопросительно, с легкой ухмылкой посмотрел на Володю. На вид ему было лет двадцать семь, но на макушке у него уже обозначилась лысинка.

- Здрасте, — сказал Володя, под его насмешливым взглядом чувствуя себя неловко и краснея. — Я вот хотел заниматься у вас. Если можно, конечно…

- Можно, если осторожно, — сказал тренер. — Но свободных машин у меня нет. — Он достал из кармана зубочистку, внимательно осмотрел ее и ковырнул в зубах.

- Я на своем могу пока… на дорожном, — сказал Володя.

- Давай, жми, — бросил тренер с ухмылкой, не то поощряющей, не то насмешливой, повернулся и ушел в кладовку.

Володя был несколько обескуражен таким приемом. С одной стороны, все оказалось куда проще, чем он предполагал, — его с ходу приняли в секцию. Но все же как–то неловко вышло, что тренер ни о чем его не спросил, не поинтересовался, кто он, занимался ли он спортом до этого, даже как зовут не спросил. Несмотря на вроде бы благосклонный прием, ему вдруг захотелось повернуться я уйти, но он пересилил себя и остался.

Ребята из секция, мельком оглядев его, продолжали заниматься каждый своим делом. А он постоял рядом с Ядыкиным, который, перевернув велосипед, подтягивал спицы на заднем колесе, потом прошел вперед, заглянув в кладовку. Там по стенам висели старые велосипедные рамы, колеса, цепи. Между ними были косо наклеены полуголые красотки и замасленная репродукция из «Огонька», изображавшая «Данаю» Рубенса. На полках валялись разные мелкие детали и шестерни. В углу громоздилась куча совсем уж ни на что не годного велосипедного хлама: какие–то покореженные обода, ржавые шатуны и втулки, старый руль от гоночного велосипеда со снятыми рукоятками тормозов… Руль этот привлек его внимание. «А что, если поставить его на свой дорожный? — подумал он. — Руль этот явно никому не нужен… Нет, не подойдет, — тут же решил он. — Руль ведь от гоночного… Ну и что, что от гоночного — попробовать–то можно». Он не сразу решился попросить об этом тренера, но вспомнил, что надо быть настойчивым, и пересилил себя.

— Аркадий Вадимович, можно, я этот руль на свой дорожный попробую?

Тренер высоко поднял брови. Ребята в кладовой весело переглянулись, явно ожидая от него какой–то шутки.

— Ну что ж, — благожелательно сказал тренер. — Попробуй… Но имей в виду, одна попробовала да родила…

Некоторые из ребят засмеялись этой старой и не очень остроумной шутке. Покраснев от неловкости, Володя взял руль и пошел за велосипедом. Среди гоночных машин, которые регулировали и смазывали другие ребята, свой велосипед показался ему громоздким и неуклюжим — будто ломовую лошадь в помещение завел. Он попросил у Ядыкина ключ и быстро переставил руль. К его удивлению, руль подошел. Правда, на дорожном он выглядел диковато, зато посадка стала удобнее, ближе к спортивной.

Ядыкин и с ним еще двое ребят подошли посмотреть.

— Машина марки «велодрын!» — объявил Ядыкин, приподняв Володин велосипед для всеобщего обозрения. Ребята засмеялись, но безобидно, вполне добродушно.

— А что, — сказал один из них, невысокий сероглазый крепыш. — Дельно придумано… На, вот еще ручки изолентой обмотай, удобней будет.

Он подал Володе моток синей изоленты, но, видя, что тот плохо справляется, сам ловко и красиво обмотал ему ручки руля.

- Тебя как зовут? — спросил он.

- Володя… Бронников.

— Меня Саша Рябов, — сказал крепыш. — А это Витя Пряжннков, — назвал он другого парня с красивым, скучающе — высокомерным лицом.

У Пряжникова, единственного из молодых — Володя сразу это заметил, — был новенький десятискоростник. На вид этот парень показался ему сильным гонщиком.

- А я граф Ядыкин, — щелкнул каблуками и наклонил голову Мишка. — Честь имею представиться.

- Теперь у нас будет команда юношей, — сказал Саша Рябов. — Нас теперь четверо молодых, а те, — кивнул он в сторону остальных, — выступают за взрослых.

Значит, врал Ядыкин, что команда юношей уже укомплектована. Ну что ж, тем лучше. Он будет нелишним в секции. Из тех ребят, что постарше, Володя с первого раза, конечно, всех не запомнил. Обратил внимание лишь на Семанова, которой поправился ему волевым открытым лицом, и на Соломина, довольно грузного мужчину в лыжном костюме, уже плешивого, который даже отдаленно не походил на гонщика.

— Ну, что, хлопцы, по коням? — сказал тренер, выводя из кладовки свой щегольской новенький «Чемпион». Все разобрали велосипеды и двинулись вслед за ним на улицу.

Володя вышел последним и увидел, что ребята во главе с Полосухиным уже оседлали велосипеды и выкатывают из ворот стадиона на шоссе. Его никто не позвал, и он слегка растерялся: ехать ли ему вместе с ними или отправляться домой? «Догоню, — решил он. — А если отстану, потренируюсь пока один». Гонщики ехали не очень быстро, плотной группой. Он догнал их, пристроился сзади и почувствовал, что при таком темпе может тянуться за ними довольно долго.

Облака рассеялись, вышло солнце, и разгулялся хороший весенний денек. По обочинам лежал еще снег и темнели грязноватые наледи, но асфальт очистился и даже местами подсох. Улицы были по–воскресному оживленными, и Володя заметил, что прохожие с интересом смотрят на них. Ему было приятно катить среди настоящих гонщиков, но он стеснялся своего «велодрына». С низким рулем его велосипед стал удобнее, как бы спортивнее даже, но все равно он чувствовал, что выделяется в этой группе как белая ворона. Ему было неудобно, что со своим неуклюжим велосипедом он разрушает такой слаженный красивый ансамбль.

Сразу за городской чертой, где открывался простор полей и шоссе очистилось от потока машин, гонщики остановились, собрались вокруг Полосухина.

— Значит, так, ребятки, — сказал тренер, лениво ковыряя в зубах своей зубочисткой. — Устроим небольшую прикидочку. До пятнадцатого километра и обратно. Крутить в темпе, не сачковать. Ну, двинули!

Тренер засек время и, все так же не выпуская изо рта зубочистки, поехал первым — остальные за ним. Володе опять никто не сказал, должен ли он участвовать в прикидке или ему не обязательно гоняться. На всякий случай он пристроился в группе последним. Полосухин, Семанов и еще двое сильных гонщиков сразу оторвались от основной группы и ужо мелькали спицами метрах в пятидесяти впереди. Остальные, дружно работая ногами, растянулись слитной цепочкой.

Сначала темп был невысокий, но уже через минуту — другую шедшие впереди прибавили, и Володе пришлось поднажать, чтобы удержаться в группе. И все же пока он выдерживал заданный темп. Ему я самому было интересно попробовать себя в прикидке. Гонка захватила его. Эта скорость, и ветер в ушах, и серебристый блеск колес — все было увлекательно и ново для него. Стараясь держаться как заправский велогонщик, он азартно крутил вместе со всеми, забыв, что под ним не легкая гоночная машина, а тяжелый с одной единственной передачей велодрын. «Еще километров пять продержусь, — решил он, — а там, если будет невмоготу, отстану». Так он решил, но пока постарался наладить дыхание и не отставать от Ядыкина. Он заметил, что Мишка дышит тяжело, хоть шел и на гоночном. Пот крупными каплями катился по его толстым щекам, шея блестела, словно намасленная.

На ровном прямом участке шоссе Пряжников, шедший чуть впереди, оглянулся и крикнул: «Кто смелый? За мной!» Привстав на педалях, он резко увеличил скорость и пошел на обгон. Его поддержал Саша Рябов. И Володя азартно кинулся за ними. Втроем на резком стремительном ускорении они обошли Ядыкина, Соломина, еще пятерых–шестерых гонщиков и оказались в голове группы. Но Пряжников не сбавил темп. На той же скорости они выскочили вперед, и просвет между ними и группой стал неуклонно увеличиваться.

К Володе пришло второе дыхание, и мчаться, до предела раскручивая педали, разгоняя машину до бешеной скорости, доставляло уже чисто физическое удовольствие. «Потом отстану, — решил он. — Но сейчас–то я могу их догнать!» Некоторое время он шел за «беглецами» метрах в десяти, как привязанный, но на подъеме, привстав на педалях, «съел» этот разрыв и достал их. Саша Рябов, оглянувшись, подмигнул ему через плечо, и Володя пристроился рядом. Ядыкин и компания крутили уже далеко позади, и чувствовалось, что отстали они безнадежно. А ведь все были на гоночных машинах. «Вот вам и «велодрын!» — подумал Володя злорадно. Теперь в нем проснулся азарт, и он уже не думал сходить с дистанции.

Ребята, шедшие с ним, на подъемах и спусках меняли передачу — ему же было гораздо труднее. В гору он должен был изо всех сил давить на педали, а на спусках приходилось бешено крутить, чтобы не терять скорость. Это изматывало, ноги гудели. Он чувствовал, что рубашка у него мокрая, хоть выжми, но не сдавался. Он вдруг подумал, что если выиграет у Ядыкина и других, если покажет хорошее время, то гоночную машину может получить не когда–нибудь в туманном будущем, а уже сейчас. Может быть, тренер возьмет ее у кого–то из тех, кто плохо выступит на прикидке и отдаст ему, если сам он выступит хорошо. Такая перспектива ободрила его — он крутил и крутил педали, яростно преодолевая усталость. Даже не заметил, как прошел половину дистанции. Группа Полосухина уже сделала поворот у пятнадцатого километра и теперь мчалась навстречу, слаженно работая в темпе и часто меняясь местами. Увидев Володю во второй группе, Полосухин удивленно поднял брови в покачал головой. И другие, проскочив уже, оглянулись на Володю, явно не ожидая от него такой прыти.

Повернув у столба с цифрой 15, Пряжников, который вел их маленькую группу, еще больше взвинтил темп. Если прежде они крутили по ветру, то теперь ветер, хоть и несильный, дул навстречу, затрудняя езду. И тут Володя почувствовал, что силы па исходе. Противная слабость растекалась по рукам и ногам, спина в непривычно низкой посадке занемела. Крупные капли нота стекали со лба, заливая глава, и оттого он видел дорогу и спины мчащихся впереди ребят в какой–то радужной пелене.

— Отцепись! Сдохнешь ведь! — крикнул ему Пряжников, оглядываясь.

Володя лишь качнул головой и продолжал упрямо крутить. Пряжников выразительно показал пальцем у виска и ушел вперед.

— Что, тяжко?.. — поравнявшись с Володей, сочувственно спросил Рябов.

Володя только кивнул и рукавом смахнул нот со лба.

— Садись ко мне на колесо, — сказал Саша. — Я тебя прикрою от ветра. Так… Еще ближе… Хорош!.. — командовал он при этом. Крутить стало действительно легче, и даже не столько оттого, что уменьшился напор ветра, сколько от этой доброй Сашиной поддержки.

Промелькнула навстречу группа с Ядыкиным, и теперь уже видно было, что те отстали намного — метров на восемьсот. Позади всех, отстав и от этой группы, на хорошем гоночном велосипеде неторопливо катил лысоватый Соломин.

— Работай, не сачкуй! — шутя крикнул ему Пряжников. Тот усмехнулся и безнадежно махнул рукой.

На последнем пятикилометровом отрезке ребята до предела взвинтили темп. Пригнувшись к рулям, будто слившись с велосипедами, они резво и безостановочно работали ногами под слитное жужжание трещоток. Вот где Володя позавидовал их легким стремительным машинам! Вот где усталость навалилась на него всей свинцовой тяжестью!.. Трудно было вообще крутить, а неподатливые педали его «пензенского» и подавно. Саша и Пряжников лидировали поочередно, а у него едва хватало сил держаться за ними. То, что он не лидировал, конечно, помогало ему. Он шел в группе, но не работал на группу, в какой–то мере поддерживая скорость за ее счет. Но ребята и не требовали этого от него. Уже то, что на своем дорожном велосипеде он упорно держался в группе, само по себе было необычно и странно. Им даже интересно было, сколько же он протянет вместе с ними, ехавшими на гоночных машинах. Его отчаянное упорство нравилось им. Володя это понимал и потому, сцепив зубы, крутил и крутил, до изнеможения, до звона в ушах…

Он знал за собой эту черту, знал, что, если надо, может превзойти самого себя. Вот только это «надо» он не всегда мог внушить себе сам. Чаще оно возникало в нем помимо сознания, шло откуда–то из глубин. Властное, как приказ, это надо не подавляло, не угнетало его, а делало вдруг сильным и свободным, нечувствительным к боли, презирающим усталость, не знающим жалости к себе, к своим измученным непосильной работой мышцам. Это была мука, но особая, торжествующая мука в предощущении победы. И он крутил, крутил, крутил — видя в туманной пелене лишь серебристые спицы мчавшегося впереди, не позволяя своему колесу отстать от этого сверкающего диска…

Он отстал лишь в самом конце дистанции, когда, поставив большую передачу и резко «танцуя» на педалях, ребята пошли на последний финишный рывок. Володя не пытался догнать их. Он и так уже чувствовал, что дело сделано: он выдержал, он показал себя. И хорошо показал! Оглянувшись, он даже далеко за спиной не увидел группы Ядыкина. Это уже была заявка! Этого он и сам от себя не ожидал…

Проскочив мимо стоящих на обочине гонщиков и сваленных тут же велосипедов, он резко затормозил и повернул назад. Слез с велосипеда и тут только почувствовал, до чего устал. Ноги безвольно надломились, и он присел на корточки, опершись на руку, чтобы не упасть. Насквозь мокрая рубашка прилипла к спине, пот градом катился со лба, заливая скулы и подбородок.

- Пятьдесят шесть — пятнадцать, — сказал Полосухин, взглянув на секундомер. — Ну, тита–ан!.. — добавил он со своей обычной ухмылкой.

- Да это же лучше третьего разряда на гоночном, — сказал Саша Рябов, утирая в темных разводах лицо рукавом велорубашки.

- А на дорожном, — добавил кто–то, — лучше второго.

— Титан! — с похвалой, но и с какой–то недоверчивой иронией протянул Полосухин. — Неужто никогда раньше не гонялся?

— Никогда, — сказал Володя, смущенный от похвал. Ему казалось, что слишком уж хвалят его, слишком удивляются его результату, и он поспешил объяснить: — Я зимой на коньках бегал, не успел еще форму потерять…

- Ага! — высоко поднял брови Полосухин. — Вот вам, дети мои, польза предсезонной подготовки.

Ребята достали пластмассовые бачки с чаем. Саша Рябов протянул ему свой: «Глотни!» Почти шатаясь от усталости, но с блаженной истомой, Володя припал к бачку, и восхитительно вкусным показался ему этот холодный, слегка подслащенный сахаром чай.

До предела выжатый этой гонкой, но счастливый вернулся он домой.

- Мам, дай поесть! — крикнул он еще с порога. — Проголодался страшно… Я в другую секцию записался, — стаскивая с себя пропотевшую футболку, сказал он. — В велосипедную…

- Еще того лучше! — недовольная, откликнулась из кухни мать. — Это которые с голыми ногами сломя голову носятся?

- Они самые! — весело сказал Володя. — И я с ними носился. У нас прикидка была… Я на своем дорожном и то многих обошел…

Наскоро умывшись, он вошел в комнату. За накрытым столом сидел гость, двоюродный брат матери, дядя Павел. Он считался дальним родственником и заходил редко, но мать сразу бежала за водкой, хоть сама терпеть ее не могла. Она каждого, хоть бы и на последние деньги, старалась угостить получше, боясь, как бы люди худого слова о ней не сказали.

— Здорово, дядь Паш! — приветствовал его Володя и, усевшись за стол, сразу набросился на хлеб и колбасу.

— Налить стопарик? — щелкнул тот ногтем по бутылке и выразительно подмигнул, хотя знал, что племянник не пьет.

— Не-е!.. — с набитым ртом отмахнулся Володя. — Я пас!..

- Ну, дело хозяйское… А я приму, — солидно покряхтывая, сказал дядя. Он налил себе из уже ополовиненной бутылки, выпил и, морщась, захрустел соленым огурцом.

- Все спортом увлекаешься? — отдышавшись, заговорил он.

Володя кивнул.

— Пора бы и к делу какому присматриваться, — наставительно сказал дядя. — А то будешь болтаться всю жизнь, как отец. С места на место, как шарамыга…

При упоминании об отце Володя слегка поморщился, но дядя этого не заметил.

- Иван–то как, не пишет? — крикнул он матери, занятой на кухне. — Все на Северах? Все фарту ищет?.

- Да ты же знаешь, — горестно откликнулась мать. — Другая у него там. Не пишет и денег почти не шлет. Одна я тянусь. Того–другого надо, а где на все напастись?..

- Вот–вот, — пробормотал дядя. — Поматросил да и бросил.

Он задумчиво пожевал, глядя в пространство, потом перевел уже хмельной взгляд на племянника.

— Кончай ты, Вовка, эту бодягу — спорт!.. Мучают себя, а чего ради?.. Я так понимаю: в каждом деле цель должна быть. Ну, хочешь кататься, поднакопи деньжат, купи мотоцикл, особенно с коляской. Хоть картошки мешок подвезти, хоть барышню (он подмигнул и сделал в воздухе неопределенное округлое движение корявыми руками) прокатить с ветерком… Потом еще деньжат поднакопишь — машину бери. Ну, хоть «Запорожец» для начала…

— Нет, вы не правы, дядь Паш!.. — с горячностью, но вежливо возразил Володя. — Не всегда же деньги — цель. А бороться, а побеждать — разве это не интересно? Ради этого чемпионами становятся, ради славы…

- Что толку–то! — отмахнулся дядя как от несмышленыша. — Я тут к Витьке Сысоеву заходил, — сказал он матери, которая вошла со сковородкой и, поставив ее, села за стол. — Там племяш из Москвы приехал. Мастер спорта по этому… — Он неуклюже потыкал перед собой с растопыренными пальцами вытянутой рукой. — Тьфу ты!.. По фехтованию!.. Где–то на больших соревнованиях первое место занял… Ну, я спрашиваю его, Витькиного племяша, значит: «Сколь тебе за это дело (он выразительно пошевелил пальцами) плотют?» А он вот такой же, как твой, вздернул нос. «Нисколь, — грит, — я, — грит, — не за деньги выступаю». Ну и дурак, думаю. Он, слышь, десять лет этим делом занимается, по пять раз в неделю тренируется. Да ежели б вместо этого где–нибудь еще на полставки устроился, за эти годы машину б себе купил… Я считал, им за это дело большие деньги плотют, а они, вишь, за так! — недоумевая, покрутил он головой.

- Ничего вы не понимаете в спорте, дядь Паш, — сказал Володя с улыбкой.

- Нет, ты погоди! Ты подумай мозгами–то. Он ведь за десять–то лет на машину б скопил или, скажем, дом поставил.

- Я уж своему тоже говорю, — поддакнула мать, — чем попусту бегать да книжки читать, готовился бы лучше в финансово–экономический. Ведь какая специальность золотая!.. Всегда при деле будешь, при начальстве, от всех уважение и почет…

— Да не нравится мне эта специальность, — отмахнулся Володя.

— Вот сколь у них понимания–то! — большим пальцем через плечо дядя выразительно потыкал в сторону племянника. — Фыркнул и все тут! А вырастут, поумнеют, локти кусать будут…

Мать вздыхала и кивала, соглашаясь. Она всегда поддакивала собеседнику, даже если в душе и не согласна была. Володе наскучил этот разговор — он встал и ушел на кухню.

— Так–то он у меня парень хороший, — понизив голос, сказала мать. — Не пьет, не курит, копейки без спросу не возьмет. Только вот упрямый — не сговоришься с ним никак… Без отца воспитывался, — вздохнула она. — Жалеть–то он меня жалеет, да не слушает нисколь…

На кухне Володя погасил свет, включил транзистор на подоконнике. Передавали фортепьянный концерт Грига, и эта изумительная музыка, прилетевшая сюда из Москвы, заглушила бубнящий дядин голос из комнаты. Он сел на табурет, прислонившись спиной к стенке, прикрыв глаза. Тут же, стоило лишь сомкнуть веки, вернулось ощущение быстрой езды, и он почти въяве почувствовал руль в натруженных ладонях, встречный ветер на разгоряченном лице…

Вместе с воспоминанием о гонке снова навалилась усталость. В полном изнеможении сидел он на табуретке, привалившись к стене. Каждая мышца болела и ныла, измученная непосильным напряжением, ноги онемели почти до бесчувствия. Но стойкая, затаенная радость не покидала его. И дело было не просто в том, что он хорошо выступил на прикидке. У него появилось счастливое предощущение, что он нашел наконец себя, что отныне жизнь его обретает какой–то новый смысл — у него есть призвание. Он старался не думать об этом: слишком рано, он не имел еще права. Но в глубине души все равно чувствовал, и это было здорово — ради этого стоило изнурять себя на тренировках, этому стоило отдавать всего себя до конца.

Когда Володя шел записываться в секцию на стадион «Авангард», у него была еще одна цель, еще одна причина, о которой он, правда, старался не думать. Там же в секции художественной гимнастики занималась и Галя Малинова. Он отгонял эту мысль, хмурился, когда она приходила в голову, — совсем не из–за Малиновой записался он в секцию. Все так, однако же он помнил и об этом, когда шел записываться на «Авангард».

Еще в девятом классе Галя была просто живая черноглазая девочка, в такой же, как у всех, школьной форме, а в десятом, после летних каникул, проведенных с мамой на юге, явилась вдруг в школу такой загорелой статной красавицей, что все только ахнули. И хорошела день ото дня. Это не только Володе казалось, это стало признанным фактом и скоро уже навязчиво повторялось по любому поводу. Девочки говорили о Малиновой с завистью, ребята с многозначительными ухмылками. А учителя, как водится, напав на тему, эксплуатировали ее нещадно: «Ты, Малинова. прической больше занимаешься, чем математикой», «Учти, Галя, за красивые глаза я тебе четверку не выведу», «Ах, если бы ваши знания, Малинова, соответствовали вашей внешности!». Галя относилась ко всему этому легко, на упреки не обижалась, а делала такое покорное и грустное лицо, что сердца учителей смягчались, и они, бывало, все–таки выводили ей за красивые глаза хорошие отметки.

Она давно нравилась Володе, еще с девятого класса, когда совсем не считалась первой школьной красавицей, и теперь ему было даже досадно, что она так похорошела и все вокруг об этом раскудахтались. Это отдаляло Галю, делало какой–то недоступной. Ему казалось, что он ей совершенно неинтересен, слишком зауряден для нее. Вот если бы он был победителем математических олимпиад, или писал стихи, или стал бы мастером спорта, тогда другое дело. Тогда бы он мог ей поправиться. А так, что он из себя представляет?.. Ну, неглупый парень, это все признают. Ну, начитанный — тоже есть. Ну, неплохо бегает на коньках и вообще спортивный. Этого, может быть, достаточно, если у тебя внешность Алена Делона, а так… Ничего особенного.

Ему, в общем–то, нравилась собственная внешность, но он почему–то вбил себе в голову, что у других она не вызывает симпатии, особенно у девочек. Когда–то, еще ребенком, мать вечно ругала его за неряшливый вид, за немытую шею, за рубашки, которые, стоило лишь выйти на улицу, каким–то непостижимым образом рвались. Постоянно озабоченная тем, как судят о ней окружающие, мать нервничала из–за него и стыдила за неряшливость, неуклюжесть. Все время ставила ему в пример других мальчиков: «Посмотри, какой аккуратный Витя, какой вежливый Миша… А над тобой все смеются!..» Володя старался быть аккуратным, но у него ничего не получалось, так что он смирился в конце концов и привык считать себя некрасивым, неуклюжим, непривлекательным.

Матери трудно было воспитывать его одной, без отца. Володя понимал это и не обижался на нее за привычку нервозно ругать и стыдить его по любому поводу, а то и без всякого повода. Она любила сына, но боялась, что он пойдет в отца, вырастет таким же непутевым и безответственным человеком. На родительских собраниях она быстро забывала хорошее, что говорили о Володе, но долго помнила и переживала любое замечание классного руководителя. И вообще, когда окружающие хвалили сына, говоря, какой он серьезный, самостоятельный парень, она всегда слушала с обеспокоенным лицом: не смеются ли над ней, нет ли тут какого подвоха. И не найдя — облегченно вздыхала. Но лишь на минуту, чтобы тут же снова упрекнуть: «Вот видишь, люди тебя хвалят, а у тебя тройка по химии. Люди ведь не знают, какой ты лентяй. Вот и надо подтянуться, чтобы перед людьми не стыдно было». Володя очень старался все делать так, чтобы матери не было стыдно за него, но она все равно переживала и нервничала.

Потом, когда в старших классах он научился регулярно мыть шею, не рвал рубашек и даже повязывал галстук на школьные вечера, он все равно по привычке считал свою внешность неинтересной, хотя никаких недостатков у него не было и никто уродом его не считал. Он был голубоглазый, светловолосый, выше среднего роста. Иногда, глядя в зеркало, он нравился себе, но стоило ему встретить Галю, как он забывал об этом и чувствовал себя прежним мальчишкой с немытой шеей и в рваной рубашке. Такое ощущение не прибавляло уверенности в себе.

А Галя относилась к нему хорошо. Даже, пожалуй, лучше, чем к другим ребятам, хотя она со всеми была в хороших отношениях. Она запросто подходила к нему то попросить учебник, то с каким–нибудь комсомольским поручением — она была активная общественница. А однажды на школьном вечере даже пригласила его на «белый танец». Он настолько не ожидал этого, что сдуру отказался, пробормотав что–то невнятное. Потом корил себя за эту нерешительность, но ничего с собой поделать не мог. Как только она подходила к нему, он цепенел, становился замкнут и неловок с ней. Если бы она обиделась, перестала его замечать, он, наверное, осмелился бы и наконец сам к ней подошел. Но именно то, что она так легко обращалась с ним, так просто выказывала ему свою симпатию, страшно сковывало его. Он не верил, что может всерьез ей понравиться, но очень этого хотел и потому мучился своим неверием. Будь она холодней с ним, он бы меньше страдал. В общем, сложно у него было с этим…

Он уже несколько раз приезжал па тренировка, по Галю на стадионе не встречал. Наткнувшись на расписание занятий художественной гимнастики, он увидел, что два дня в неделю у них совпадают. Зал, где занимались гимнастки, был в другом крыле здания. Оттуда иногда доносились приглушенные звуки рояля, под который девочки разучивали свои упражнения, но он ни разу туда не заглянул. Ему и хотелось увидеть Галю, и в то же время он избегал встречи с ней. Вот получит он гоночный велосипед, наденет форму, станет своим человеком в секции, тогда да. А пока лучше не встречаться.

Как–то после тренировки он выводил свой «велодрын» на улицу, и в коридоре ему пришлось посторониться. Шумливая стайка девочек в гимнастических костюмах перебегала из раздевалки в зал.

— Володя? Привет!.. — услышал он радостно — изумленное и, оглянувшись, увидел Галю. В гимнастическом желтом костюме, оставлявшем открытыми ее шею, ключицы, ее длинные стройные ноги, слегка опираясь на тонкий серебристый обруч, она возникла в этом полутемном коридоре внезапно, как видение, так что он от неожиданности оцепенел и смешался. Это была какая–то другая Галя, совсем не та, что в привычной школьной форме, настолько другая, что он не сразу пришел в себя. — …Ты что, ходишь в велосекцию? Вместе с Ядыкиным?

Застигнутый всем этим врасплох, он теперь с некоторым облегчением понял, что между ее приветствием и вопросом о велосекции, о Ядыкине не прошло и секунды, не было никакой паузы. Она не заметила его замешательства, она смотрела на него просто и приветливо, как если бы просто на переменке встретились в школьном коридоре.

- Ну да, — ответил он коротко. Длиннее он не мог ответить, голос не слушался его. — * Ядыкин стал такой важный, — сказала Галя, слегка передразнивая Мишкину манеру. — Он у вас что, и в самом деле капитан команды?

- Трепач он, а не капитан, — приходя в себя, хмуро сказал Володя. — Да я его на своем «велодрыне» как хочу делаю…

- На каком «велодрыне»? — округлила она глаза.

- Да вот на этом, — стукнул Володя кулаком по седлу.

- Как смешно! — прыснула она. — «Велодрын»… А почему тебе Аркаша гоночный велосипед не дал?

- Я и на этом полсекции обхожу, — с мрачной горделивостью заявил он.

- Все равно на гоночном–то лучше, — наивно сказала Галя. — Я поговорю на эту тему с Аркашей, — заявила она вдруг.

Володю задел этот покровительственный тон. Ему не понравилось, что Галя знакома с тренером и так запросто называет его Аркашей, хотя тот намного старше ее. Возвышаясь над ней на целую голову, он со своим громоздким велодрыном здесь в коридоре чувствовал себя неловко. А Галя, опираясь на тонкий обруч, почти раздетая в своем тонком трико стояла перед ним так уверенно, без тени смущения, будто и не замечала ничего. В коридоре было прохладно, Володя хотел сказать ей, чтобы она шла в зал, а то простудится, но промолчал, не решился. Это обнаружило бы, что он видит ее всю: ее открытую шею с чуть выступающими ключицами, округлые выпуклости груди, ее гибкую талию, такую тонкую, что ткань на ней чуть отставала от тела, а на бедрах наоборот была туго натянута. На гимнастическом ковре в этом костюме она смотрелась бы нормально, но вблизи казалась почти раздетой, и этим смущала его. Он переминался с ноги на ногу, намереваясь уйти, но Галя не отпускала его, спрашивая о тренере, о Ядыкине, о школьных делах. Разговаривая, она, по своей привычке, легким ищущим движением глаз заглядывала ему за спину, будто в конце коридора высматривала кого–то еще.

— Малинова, в зал! — строго сказала, проходя мимо, полная осанистая тренерша.

— Я сейчас, — с готовностью откликнулась Галя. — Ох, я так волнуюсь! Новую программу показываем… Володя, пойдем, поболей за меня, — потянула она его за руку. — Я так волнуюсь, ужасно…

Он стал было отнекиваться, но Галя потащила его в зал, усадила на скамью, а сама быстро убежала куда–то. Здесь, в конце зала, на длинных скамьях сидело человек сорок зрителей: в основном мамы и бабушки, но были и девочки с пышными капроновыми бантами, видно, тоже гимнастки.

В зале, пустом и гулком, с ярким, даже резким светом больших ламп, было настроение ожидания. Посреди зала зеленым квадратом лежал гимнастический ковер. В противоположном углу за роялем сгорбилась старушка–аккомпаниатор. Иногда, чуть притрагиваясь к клавишам, она наигрывала обрывки знакомых мелодий, и оттого атмосфера какого–то ожидания еще больше усиливалась.

— Дорогие товарищи! — быстро выйдя из боковой двери, обратилась к сидящим тренерша. — У нас это предварительный показ, так сказать, репетиция. Просим не судить слишком строго. — В ответ раздались снисходительные хлопки. — А сейчас, — возвысила она голос, — перед вами выступят девочки младшего возраста. Групповые упражнения с мячом под музыку Чайковского.

Выбежали шесть маленьких девчушек с одинаковыми пышными бантами и под музыку из «Лебединого озера» стали приседать, подбрасывать мячи, вскидывать ноги, а под конец все шесть, хоть и не очень синхронно, сделали шпагат. Им дружно хлопали, а их мам и бабушек, сидящих на скамьях, можно было сразу узнать по сияющим лицам.

Тут вернулась Галя под руку с моложавой, хорошо одетой женщиной лет сорока. Они были так похожи, что Володя сразу догадался, что это ее мать.

— Познакомься с Володей, мамочка. Он тоже болеет за меня, — сказала она и, торопливо чмокнув мать в щеку, исчезла куда–то.

— Давайте познакомимся, — сказала Галина мама, подавая ему как–то сверху свою холеную, пахнущую духами руку. — Меня зовут Ия Львовна. А о вас я уже слышала от Гали.

Володя встал и неловко поклонился. Его поразило, до чего мать и дочь оказались похожи. Ия Львовна была невысокого роста, но так же, как и Галя, из–за манеры высоко держать голову и приподнимать плечи казалась выше, чем на самом деле. У нее были карие глаза с тем же мягким ищущим движением зрачков, будто, разговаривая, она все время заглядывала ему за спину, высматривая там кого–то, кто вот–вот должен появиться. Она завела беседу легко, с какой–то светской любезностью расспрашивая его, чем он увлекается, что читает, любит ли музыку. Это было приятно, но в то же время непривычно стесняюще, и потому Володя вздохнул с облегчением, когда к ним подсела мать еще одной гимнастки, и они с Ией Львовной заговорили о дочерях, оставив его в покое.

Галя выступала под музыку Шопена. Ее упражнение с обручем было несложным, но она так эффектно выглядела в своем золотистом костюме с яркой лентой в черных вьющихся волосах, что выступление ее всем понравилось. В такт мазурке Шопена она делала такие изящные перебежки и плавные повороты, так красиво изгибалась, что это больше походило на танец, чем на гимнастику. Один раз она потеряла обруч, но не смутилась, а грациозной пробежкой догнала его и тут же вскинула над головой, будто демонстрируя один из элементов композиции.

Если бы Володя сам, без приглашения пришел в этот зал, он бы иначе, проще чувствовал себя сейчас. Но Галя пригласила его, познакомила со своей мамой, и теперь у него сердце билось неровно от какого–то счастливого замешательства. Он понимал, что все это могло быть простой случайностью, что сама Галя, наверное, не придавала никакого значения их сегодняшней встрече, но в глубине души крепло предчувствие, что во всем этом какой–то поворот судьбы. Как его неожиданно сильное выступление в первый же день в прикидке не обязательно, конечно, но допускало другие, более значительные успехи и победы, а где–то в бесконечно далекой перспективе, может быть, даже красную с золотым гербом веломайку сборной страны, так и сегодняшнее Галино приглашение, если оно не было совсем уж случайным, обещало нечто такое, от чего голова шла кругом. Казалось, в его жизни наступает какой–то перелом, она делается сложнее, быть может, но зато и свободнее, шире становятся горизонты. Будто рушится, змеится трещинами какая–то глухая стена, за которой уже видится беспредельный вольный простор.

И он чувствовал, что готов к этим переменам, не страшится их. Он понимал, что велосипед не обещает ему легкой жизни, и был готов к изнурительным тренировкам, к любым срывам и неудачам, к болезненным падениям на шоссе — готов на все… Ему бы только приличную машину, пусть даже не десяти–, а восьмискоростную, пусть всего лишь с тремя надежно работающими передачами, — и он, тренируясь старательно, неутомимо, уже этим летом сумел бы показать себя в настоящей гонке. Он не любил громких слов, но сейчас у него было такое ощущение, что «ветер удачи дует в его паруса».

Галя закончила выступление эффектным прыжком и, улыбаясь зрителям, откинула челку со лба. Ей много и одобрительно хлопали, особенно мальчики, так что Володя даже ревниво покосился на них. Он думал, что Ия Львовна забыла про него, но, легонько похлопав вместе со всеми, она обернулась и мягко взяла его за руку.

— Володенька, проводите Галю, — сказала она с тем же ищущим выражением карих глаз. — Уже темнеет, а мне еще надо на читательскую конференцию. Вы ведь никуда не торопитесь?..

Она говорила мягко, но с какой–то такой интонацией, что отказаться было нельзя. Да он и не собирался отказываться. Он так обрадовался этому неожиданному поручению, что вспыхнул и неловко пробормотал:

— Ладно. О чем разговор?..

Володя со своим велосипедом ждал Галю на улице. Накрапывал редкий, по- весеннему теплый дождь. Светлые капли его, словно бусинки, золотились в свете зажженных у входа на стадион фонарей. От набухших почек исходил едва ощутимый запах молодой листвы. Володя вдыхал этот запах, слизывая с губ чистые прохладные капельки дождя, и улыбался в темноте. Ему почтя не верилось, что так повезло — он пойдет провожать Галю, и сейчас она выйдет к нему. Но все было именно так, и, понимая что лицо у него сейчас очень глупое, он все равно неудержимо улыбался, вдыхая всей грудью весенний воздух в ночи.

Галя вышла веселая, оживленная. На ней был ладный короткий плащ, на голове пестрый платочек, и сумка через плечо.

- Ну, как я смотрелась? — сразу спросила она.

- Хорошо… — пробормотал Володя.

- Только и всего? — надула она губы капризно. — Мог бы сделать комплимент, сказать: превосходно, лучше всех.

- Правда, лучше всех смотрелась, — сказал он неловко. Не умел он говорить комплименты.

- Прокати меня на велосипеде! — вдруг потребовала Галя.

Володя посадил ее на раму и поехал, старательно объезжая лужи, в которых зыбко дробились уличные огни. Как ни широко держал он руль, но все равно почти обнимал Галю, а щека касалась ее щеки. И потому руль вилял в руках, будто только вчера он научился ездить на велосипеде… Машины, мчавшиеся навстречу, ослепляли их ярким светом фар, а те, что нагоняли, высвечивали блестящий, словно лаком покрытый асфальт впереди. В ореоле уличных фонарей золотыми блестками роились капли дождя, невидимо летящие с темного неба. Вся эта игра золотисто–желтого и черного, этот весенний дождь и запах набухающих почек, и тепло, исходящее от Галиной щеки, — все было так томительно хорошо, так кружило голову, что хотелось, чтоб дорога была нескончаемо длинной, на всю ночь.

В подъезде они постояли немного и поболтали еще. Здесь, наедине, он чувствовал себя свободней, уверенней с Галей. В этом девчоночьем плаще, в простеньком платочке она была не так красива, как в гимнастическом зале, но ближе и милей, и даже больше нравилась ему. Так быстро за сегодняшний вечер они сблизились, так легко растаяла дистанция, разделявшая их. И оттого ему казалось, что не случайной была сегодняшняя встреча, что между ними что–то важное произошло.

- Знаешь, — сказала Галя, — я рада, что ты тоже теперь в «Авангарде» занимаешься. Приятно, когда много знакомых. Заходи, когда будешь на тренировках, не забывай.

- Если хочешь, я буду тебя каждый раз провожать, — сказал Володя, и это прозвучало так, что голос выдал его волнение.

Галя внимательно–пытливо посмотрела на него и протянула ласково: «Хочу-у…» Потом она деловито застегнула ему «молнию» на куртке и наказала строго, уже взбежав по лестнице:

— Смотри, не гони быстро, а то разобьешься.

Возвращаясь, Володя всю дорогу улыбался в темноте. Он ехал медленно — ему доставляло удовольствие слушаться Галю. К тому же ночь, несмотря на редкий непрерывный дождик, была так хороша, так напоена запахом почек и свежей влагой весны, что совсем не хотелось домой. Несмотря на изнурительную сегодняшнюю тренировку, во всем теле была такая легкость, что на едином дыхании промчался бы еще сто километров, выиграв у любого противника. Он знал сейчас — все достижимо, все зависит лишь от него самого. И он верил в себя, в свою удачу. Оказывается, этого было достаточно, чтобы чувствовать себя совершенно счастливым.

3

Пока ребята готовили машины и собирались на тренировку, Соломин с Ядыкиным резались в карты, в «дурака» на щелчки. Проигравший должен был получить в лоб десять щелчков. Соломин держал карты и сбрасывал их с ленивой невозмутимостью опытного шулера, а Мишка то нервничал, то радостно подпрыгивал на скамейке.

— Ну ходи, ходи! — кричал он. — У меня полный отбой! Хошь покажу?..

Тут же он проиграл со своим полным отбоем, и наступила минута расплаты.

- Только не сильно. Имей совесть… — обреченно заканючил он.

- Я легонечко, шутя, любя, играя, — успокаивал Соломин, неторопливо, со вкусом примериваясь к широкому ядыкинскому лбу.

После первого щелчка Мишка коротко взвизгнул и закрутил головой. После второго он взвыл и отскочил в сторону.

- Имей совесть! Садист!.. — завопил он, потирая ушибленное место.

- Остальные прощаю, — сказал Соломин великодушно.

- Ирод, зверь, палач! — нарочито плаксиво ругался Мишка, а ребята хохотали над ним.

Ругался он не всерьез, а просто чтоб смешней было. Ему нравилось паясничать и быть в центре внимания. Ради этого он бы и не такие щелчки стерпел.

Соломин покровительственно обнял его, и Мишка, все еще ворча и потирая лоб, засмеялся вместе со всеми.

- Шел бы в клоуны!.. — пробормотал Володя, отворачиваясь.

- А что, — сказал Саша Рябов, — пускай кривляется.

— Я не против, — буркнул Володя. — Только у этого клоуна гоночная машина. А потешать публику можно и на детском велосипедике.

После той первой прикидки он приезжал на каждую тренировку с надеждой и ожиданием. Ему все казалось, что сегодня Полосухин подзовет его и скажет: «Ну, вот что. Бери гоночную машину и начинай всерьез готовиться к соревнованиям». Но Полосухин ничего такого не говорил и вообще не обращал на него никакого внимания. Он как будто забыл про тот удививший всех результат на прикидке, а Володе неудобно было напоминать. Теперь он совсем не был уверен, на самом деле тренер его тогда похвалил или просто посмеивался, произнося: «Тита–ан!» По- прежнему все тренировались на гоночных машинах, и лишь Володя, как белая ворона среди них, катался на своем «велодрыне». Как–то случайно он узнал, что в секции есть еще один новенький «Чемпион», но его отдали сыну директора стадиона. Этот прыщавый долговязый восьмиклассник никогда не появлялся в секции, просто катался с мальчишками по двору, но о той машине даже не упоминалось — будто ее и не было.

На тренировках Полосухин ничего Володе не говорил, ни о чем не спрашивал, не давал никаких индивидуальных заданий. Впрочем, он и других особенно не утруждал. Всегда немного ленивый, благодушный, чуть насмешливый, со своей привычной зубочисткой во рту, тренер вел себя так, будто он просто один из них и знать не знает ни о каких своих тренерских обязанностях. Будто ему все до лампочки. Тренировки походили на обычные загородные прогулки, иногда с ускорением, но чаще в невысоком ровном темпе. Нередко с кем–нибудь из сильных гонщиков Аркашка, никого не предупредив, уходил вперед, а остальные катались сколько хотели и разъезжались по домам.

Володя знал, что Полосухин — тренер по совместительству (вообще–то он работал чертежником в каком–то КБ), а за секцию получал что–то около тридцати или сорока рублей. И все же его удивляло такое безразличие тренера, такая слабая дисциплина в секции. Сам он не мог, ему было неинтересно просто так кататься на велосипеде, ради развлечения. Ему нужна была цель, и чтоб движением к этой цели была каждая тренировка. Разыскав в библиотеке несколько книг по велосипедному спорту, по общей методике тренировок, он внимательно проштудировал их и начал понемногу пробовать кое–что на тренировках.

Из книг он узнал основы техники педалирования, нашел в них примерные графики физических нагрузок; там же были советы, как вырабатывать скоростные качества, описания тактики гонок. В этих специальных книгах не все было понятно, написаны они были сухим и скучным языком, но Володя дотошно разбирался в них, стараясь извлечь что–то полезное для себя. Иногда у него возникали вопросы относительно техники и тактики гонок, но он остерегался спрашивать об этом Полосухина. Тот мог и высмеять, а уж пренебрежительно отмахнулся бы наверняка. К тому же Володя подозревал, что тренер и сам в теории не очень–то силен.

В секции вообще как–то не принято было говорить серьезно о тренировках, о спорте, о специальных вопросах техники и тактики. В основном трепались о посторонних вещах: о всяких вечеринках, танцульках, об общих знакомых (кто где и кто с кем), иногда о популярном детективе, о футбольном счете, о девочках — о них чаще всего. Рассказывали анекдоты, в том числе и довольно пошлые. Вообще успехом пользовался тот, кто мог похохмить, организовать «сабантуйчик», достать фирменные тряпки, модные записи или диски. Спортивные результаты как–то мало принимались в расчет.

Взять хотя бы Ядыкина. На тренировках он явно «не тянул». Володя иной раз демонстративно обгонял его, показывая высокую скорость там, где Мишка сдавал. Он бы не стал этого делать, если бы видел, что Ядыкин старается, хочет стать настоящим гонщиком. Но Мишка был просто лодырь, в секцию ходил лишь для развлечения, и это возмущало Володю. Тем более что Ядыкин катается на гоночном, а сам он крутит на простом дорожном. Однако Аркашка этой несправедливости не замечал и машину у Ядыкина не забирал, хотя как гонщика явно ни в грош не ставил. Володя так и не мог понять, почему тренер относится к Ядыкину приятельски–ласково, тогда как его, Володю, просто не замечает. По справедливости должно быть наоборот, но справедливостью тут и не пахло. Он смутно чувствовал, что чем–то с самого начала не понравился Полосухину, но чем же, так и не мог понять.

Те, кто постарше — Семанов, Обертынский, Иван Гулко, — были неплохие мужики и крутили классно, но разница в возрасте (им всем было за двадцать пять) такая, что с ними Володя чувствовал себя мальчишкой и общего языка не находил. Витя Пряжников был сильным и перспективным гонщиком, с ним хотелось бы поближе сойтись и вместе тренироваться. Но у Пряжникова был всегда такой высокомерно–скучающий вид, он с таким презрением смотрел на Володин дорожный велосипед, что с ним тоже не получалось контакта. Нельзя сказать, чтобы Пряжников презирал лично Володю — просто на его смазливом лице всегда было такое надменное выражение. Сначала Володе казалось, что это от сознания своего ума и больших способностей, но, поговорив с Витей, он понял, что тот, в общем–то, глуповат, а надменность его от прирожденной, не знающей сомнений в себе самовлюбленности. В конце концов Пряжников стал для него просто ориентиром — обойти Витю, выиграть у него составляло ближайшую цель.

Хорошие отношения сложились у него в секции только с Сашей Рябовым, но с ним Володя мало разговаривал о том, что его по–настоящему увлекало. На первой прикидке, когда он почувствовал дружескую Сашину поддержку, он проникся к нему симпатией, но дальше отношения их как–то не развивались. Саша был парень простой, хороший, но, может быть, слишком простой, и разговора о тонких материях с ним не получалось. Он был равнодушен к музыке, мало читал, да ему и некогда было заниматься всем этим. Он был старшим в семье, где росло еще четверо детей, ему приходилось много помогать родителям по дому и на огороде. Жили Рябовы в своем доме и по–деревенски хозяйственно. Иногда Саша звал его к себе после тренировки, и мать Рябовых угощала их мочеными яблоками из своего сада. С Сашей можно было сыграть в шахматы, смотаться на рыбалку, толково починить машину, но теоретические Володины выкладки он воспринимал как баловство.

Как–то, катаясь вместе с Ядыкиным, Володя стал толковать о теории. Тот поднял Володю на смех и, нарочито все переврав, рассказал о его теоретических изысканиях в секции, приклеив ему кличку Профессор. Семанов при этом пошутил, что Бронников совершил переворот в спорте — он тренируется в библиотеке. Володя завелся и стал горячо доказывать свою правоту: «Когда знаменитого Фаусто Коппи спросили, что самое главное для велогонщика, он ответил коротко: «Интеллект!» Володя думал, что убил их Фаусто Коппи, но ни на кого столь авторитетное высказывание особого впечатления не произвело. Пряжников фыркнул и сказал: «Туфта все это! Сила есть — ума не надо». И похоже, с ним, а не с Володей больше согласились. И теперь стоило ему лишь заикнуться о теории, Ядыкин насмешничал: «Профессор, снимите очки–велосипед».

В общем, выходило, что по–настоящему тренироваться ему было не с кем. А он считал, что если тренироваться, то только по–настоящему. Задания он себе планировал трудные, но всегда старался выполнить их до конца. Иногда это было неимоверно тяжело, но зато он больше стал уважать себя. Часто, особенно в конце тренировки, усталость до такой степени сковывала мышцы, что казалось невозможным сделать еще одно ускорение или одолеть крутой подъем. Ноги не слушались, не подчинялись, все тело сопротивлялось этому насилию. Но он уговаривал себя, заставлял, он приказывал себе: «Работать!» — и шел на подъем или с бешеной скоростью устремлялся за каким–нибудь грузовиком, долго не отпускал его, соревнуясь с ревущим мотором.

В начале мая намечались соревнования на приз открытия сезона. Для юношей проводилась индивидуальная гонка на двадцать пять, а для взрослых — на пятьдесят километров. В секции было четверо юношей — как раз набиралась команда, но гоночные машины были лишь у троих. Володя надеялся, что тренер даст ему машину, кого–нибудь из «старичков», из тех, кто не войдет в команду взрослых, но Полосухин молчал. Был еще один вариант: выставить троих, но вместо Ядыкина включить в команду Володю, отдав ему ядыкинскую машину, — явно сильнее стала бы команда. Но тренер молчал, как будто не его забота, будет выступать команда юношей или нет. А сам Володя ничего ему не говорил, ни о чем не спрашивал. Он нервничал, переживал, ему очень хотелось выступить в гонке, но что он мог сделать без машины. Он не умел просить и клянчить, «права качать» тоже было не в его характере, и он ждал, на что–то надеялся, хотя видел, что надеяться, в сущности, не на что.

Лишь накануне гонки, примерно за неделю до нее, тренер заговорил о комплектовании команд.

- Ну, с юнцами у нас просто, — сказал он. — Как раз четверо.

- А я что, на своем «велодрыне» погонюсь? — мрачно возразил Володя. — У меня же машины нет.

- Машины нет? — картинно удивился Аркаша, будто впервые услыхал об этом и словно сам Володя виноват, что у него машины нет. Он сморщился, почесал в затылке и бросил небрежно: — Ладно, будет у тебя машина.

У Володи сердце забилось часто и неровно. «Наконец- то!» — обрадовался он. Тренер даже как–то стал симпатичен ему, и он сразу забыл все свои недобрые чувства к Полосухину. Он даже сам не ожидал, что так сильно обрадуется, услышав о гоночном велосипеде.

Когда ребята уже подготовили машины и собрались на тренировку, тренер в своей обычной шутливой манере — «Подь–ка сюда, вьюнош!» — позвал Володю в подсобку.

— Здесь твоя машина, — показал он на кучу разного велосипедного хлама.

— Где? — в недоумении огляделся Володя.

— А ты разуй глаза, — сказал тренер. — Из всего этого можно собрать отличный восьмискоростник.

— Из этого хлама?..

— Ах, какие мы пижоны! — насмешливо протянул тренер. — Какие мы белоручки! Вот отличная рама, — снял он со стены обшарпанную, кое–где заржавевшую, но, в общем–то, исправную раму.

- Что ж, я на одной раме гоняться буду? — пробормотал Володя.

- А это что? — достал тренер из–под кучи хлама заднее колесо с искривленным ободом и без нескольких спиц. — Повозиться здесь, конечно, надо. А как же? Без труда не вытащишь и кильку из пруда.

— А переднее?..

- Найдем, — сказал тренер. — Соломин! — крикнул он. — Ты что, переднее колесо зажилить решил? Взял — и с концом…

- Да на нем четыре спицы с мясом повырваны, — стал оправдываться Соломин. — Обод никуда не годится. Я уж его выбросить хотел.

- Я те дам выбросить! Вам–то до лампочки, а у меня оно на балансе висит. Давай, быстро смотайся за ним. Одна нога здесь, другая там.

Соломин съездил за колесом, и когда все отправились на тренировку, Володя остался в подсобке один перед ржавой велосипедной рамой, двумя покореженными колесами и грудой разных велосипедных деталей.

Уныние овладело им: многого не хватало, другое было безнадежно испорчено. От первоначальной радости не осталось и следа. Он взял в руки переднее колесо с чудовищной «восьмеркой», вырванными спицами, с пустой втулкой. Горестно посмотрел на него и с отвращением бросил.

— Сам попробуй собрать из этого хлама машину!.. — сказал он отсутствующему Полосухину. — Прыщавый сын директора катается на десятискоростнике, у Соломина и Ядыкина приличные машины, а я их, между прочим, даже на своем «велодрыне» обходил. Да и вообще полсекции обхожу!.. — крикнул он, оборачиваясь к дверям, будто там его мог слышать тренер.

Но в помещении никого не было. Только обшарпанные стены да красотки, наклеенные на них, слышали его. В резком свете голой, без колпака, лампочки красотки хищно и надменно улыбались со стен, будто насмехаясь над ним, с этими обломками велосипеда, которые, как нищему подачку, бросили ему.

— На тебе, убоже, что нам негоже! — процедил Володя сквозь зубы. — Ну, понимаю, не хватает машин. Так давайте их лучшим, кто на что–то способен, а не лысым мужичкам и не клоунам. Те могут и на дорожном кататься — никакой разницы.

Так он ворчал, отводя душу, но с обреченным чувством все- таки принялся за дело. Нашел переднюю вилку. Она была зеленого цвета, от какого–то другого велосипеда, но Володя смонтировал ее с рамой без всяких осложнений. Руль он снял со своего «велодрына». Он уже не так злился, но, разыскивая на полках подходящие шатуны, все еще брюзжал в обиде на Полосухина:

— Не любишь меня — и не надо! Я тебе не красотка, — кивнул он на стенку, — чтоб меня любить. Я, может, и сам к тебе отношусь без особой симпатии… Но ты же тренер, ты должен быть объективным и справедливым. А иначе бардак будет у тебя в секции, и везде будет бардак при таком отношении…

Терпеливо, тщательно он собрал и смазал обе втулки. А когда прикрутил колеса барашками, подобрал шатуны, поставил педали, перед ним вдруг оказался велосипед. Конечно, изуродованный, будто побывавший в какой–то катастрофе, но это была все–таки гоночная машина, хоть и без седла еще, без туклипсов, без переключателя скоростей и тормозов.

И все же настроение у него поднялось. Если постараться, то многое можно исправить, отрегулировать, и у него наконец–то будет какая–никакая, но гоночная машина. Пусть пока этот старый побитый восьмискоростник, а там поглядим.

— Там поглядим! — мрачновато- торжествующе сказал он красоткам на стенах и засучив рукава с новой энергией принялся за дело.

Ночью он долго ворочался на своей кровати, не в силах уснуть. Потом встал и на цыпочках, чтобы не будить мать, вышел в прихожую, включил свет.

Побитый, жалкий, но все- таки его личный гоночный велосипед стоял у стены. На руле в сетке–авоське висела груда запасных деталей. Володя осторожно перевернул велосипед вверх колесами, стараясь не звякать, разложил ключи и принялся дальше ремонтировать машину… Он заменил некоторые спицы, немного исправил «восьмерку» на заднем колесе, смонтировал тормозные колодки. Тряпочкой, смоченной в бензине, он протирал заржавленные части, когда дверь в прихожую открылась и мать, заспанная, в косо застегнутом халате, встала у порога.

— Ты чего это среди ночи? — испуганно спросила она.

— Не спится, мам, — оправдываясь, сказал Володя. Мать, нахмурившись, втянула носом воздух.

— А бензином–то навонял! Ты соображаешь что–нибудь? В квартире бензином велосипед моет…

— Я потом проветрю, мам…

— Ох, горе ты мое! — зябко кутаясь в халат, вздохнула мать. — Выпускные экзамены на носу, а ты игрушками занимаешься. Другие по ночам к экзаменам готовятся, а ты с железками возишься.

— Ничего, мам, нормально сдам…

— О чем ты хоть думаешь? — горестно качнула она головой. — Ты даже не выбрал еще, в какой институт поступать…

- Выбрал уже, — сказал Володя.

- Какой же?

- Институт физкультуры.

- Да что в нем хорошего! — всплеснула руками мать. — Чего ты в нем нашел?

- Ну… спортом буду заниматься. Может, стану классным гонщиком. Может, еще по телевизору увидишь, на Велогонке Мира… — скрывая улыбкой смущение, сказал Володя. — А нет, так тренером стану. Разве плохо?..

- Ох, навязался тебе этот велосипед. А если убьешься на нем? Обо мне–то подумал?.. Ты же у меня один, — со слезой в голосе сказала она. — Случись с тобой что, так мне хоть в петлю…

- Ничего со мной не случится, — возразил Володя. — Я же не на самолете летаю, не в автогонках участвую.

- Все равно, — сказала мать. — Не нравится мне все это. Готовься лучше в финансово–экономический. Вот ведь не слушаешь мать, а она тебе добра желает. Потом будешь локти кусать, да поздно…

Володя упрямо молчал, и она ушла, с досадой хлопнув дверью.

Все последующие дни, забросив уроки, книги, забыв все на свете, он тщательно исправлял и регулировал велосипед. Обнаружилось много дефектов и неполадок. Цепь была длинновата и вся обмотана ржавчиной — ее следовало хорошенько промыть в бензине, укоротить на два звона и смазать. Дольше всего он возился с ободами. Он и раньше знал, что «восьмерку», а тем более «эллипс», исправить нелегко, но только сейчас в полной мере ощутил, что это такое. Тщательно, по миллиметру подкручивая спицы, он за несколько часов напряженной работы устранял «эллипс» в одном месте, но тот обнаруживался в другом. Все тело затекло в согнутом положении, пальцы немели от спицевого ключа, тоска накатывала от такой работы, но он кренился и терпеливо, все новыми в новыми попытками приближался к идеальной форме колеса.

Никогда раньше он не увлекался техникой, ему трудно было справиться с некоторыми узлами. Но, разбирая и собирая их по многу раз, тщательно протирая и смазывая каждую деталь, каждый шарик в подшипнике, он постепенно изучил восьмискоростник как свои пять пальцев. И велосипед как будто рождался заново — все меньше было скрипов, стуков, скрежета, когда он проверял машину на ходу, все легче вращались педали, серебрились промытые бензином спицы, веселее бежала цепь, четче работали тормоза.

Единственное, что смущало Володю, — это переключатель скоростей, самый сложный и деликатный узел в гоночном велосипеде. Переключатель был стар, изношен и никак не поддавался регулировке. Его следовало бы просто выбросить и заменить новым, но другого переключателя невозможно было достать. Вот и приходилось так и эдак подгибать плоскогубцами щечки, вновь и вновь разбирать и смазывать ролики. Но толку было мало — все равно переключатель барахлил, и через каждые пятнадцать — двадцать километров нужно было подкручивать гайки, а то он мог просто рассыпаться по дороге — и тогда бери велосипед в руки и топай пешком. К тому же на малую ведущую шестерню и большую ведомую цепь не переключалась, и потому Володя мог оперировать лишь тремя скоростями.

Но даже в таком виде это была все же гоночная машина, не велодрын, а все–таки гоночный велосипед. И это наполняло душу радостью, возбуждало большие надежды. Если на прежнем своем велодрыне он неплохо крутил, то на гоночной машине, пусть всего с тремя скоростями и паршивым переключателем, он может показать настоящий класс.

А ему позарез нужно было хорошо выступить в гонке, и с результатом, близким к первому разряду. Когда он сказал матери, что собирается в институт физкультуры, это не случайно сорвалось у него с языка. Он все чаще думал об этом и взвешивал свои шансы. Почти по всем предметам, которые придется сдавать на вступительных экзаменах, у него были пятерки, за общефизическую подготовку он спокоен, но кто же примет его на факультет велоспорта, если нет никакого разряда? Да его и слушать не станут! Так что разряд по велосипеду, и не ниже первого, за оставшиеся два месяца он должен был непременно заиметь.

Перед самыми гонками он резко увеличил тренировочные нагрузки. Проходил каждый раз по 60–70 километров, чередуя короткие и длинные рывки, отрабатывая технику педалирования, учась брать подъемы на хорошей скорости. Уставал жестоко, до дрожи в коленях, выкладывался до седьмого пота, так что вечером валился в постель и спал как убитый. Но, контролируя себя, засекая время на отрезках, он видел, что техника педалирования у него становится все лучше и физически он готов к гонкам.

Все эти дни у него было счастливое ощущение предельно занятого, замотанного делами человека, которому удача плывет в руки. Оттого он и замотан, что надо спешить, действовать, чтобы не упустить ее. Просыпаясь утром, он сразу вспоминал, что у него есть теперь гоночный велосипед, вспоминал о Гале — и это наполняло все его существо такой силой, такой энергией, что она бурлила в нем целый день.

В те дни он редко встречался с Галей. Проходя по коридору, он прислушивался к звукам фортепьянного аккомпанемента из зала, где занимались гимнастки; его тянуло подойти и посмотреть, здесь ли Галя, но он удерживался. Ему не хотелось вызывать насмешливые взгляды, торчать у дверей, да и в коридоре разговаривать было не очень удобно. Здесь всегда толклось много народу, а он не хотел, чтобы насчет Гали чесали языки в секции, когда от нечего делать ребята заводили разговоры о девушках.

До предела занятый велосипедом, сосредоточив все свои помыслы на предстоящей гонке, он как–то мысленно откладывал на будущее свидания с Галей. Он, может быть, и не сознавал этого, но ему все еще не хватало веры в себя. Вот когда он выиграет гонку на открытии сезона, когда его заметят, заговорят о нем, тогда и с Галей, в ореоле успеха, он будет чувствовать себя увереннее.

Они и в школе нечасто встречались. Ради тренировок он теперь то и дело сбегал с уроков и Галю почти не видел. Но у него было стойкое ощущение, что теперь они вместе, и этого сейчас ему было довольно. Стоило ей при встрече улыбнуться или хотя бы издали помахать рукой — это помнилось весь день, этот простой дружеский жест наполнял его душу блаженством.

4

Велосипедные гонки на приз открытия сезона проводились в городе второго мая, на следующий день после праздника. День с утра выдался ясный, погожий, с каким–то легким порхающим ветерком. Свежие листочки на придорожных тополях блестели, как лакированные. Земля по обочинам была осыпана клейкой шелухой отлетевших почек, которые лепились и накручивались на колеса.

Когда утром, надев новую желтую велорубашку, Володя ехал к месту старта, то временами он специально притормаживал и втягивал в себя этот восхитительный запах свежести и весеннего обновления. Мчась по улицам на легкой спортивной машине, с ее сверкающими на солнце спицами, он весь был пронизан ощущением бодрости и душевного подъема. Даже то, что улицы со вчерашнего дня были празднично расцвечены флагами, казалось, имеет отношение к гонкам — такова и должна быть обстановка для них… Там, где шоссе выходило из города на простор уже зеленеющих полей, велосипедисты из разных секций небольшими группками катили к месту старта. Догнав их, он резко ускорялся и, хотя в этом не было никакой нужды, с деловым видом обходил группу, будто пробуя себя на обгон.

Наконец–то он дождался этого дня! Еще немного, и он останется один на один с дорогой — а дальше все будет зависеть лишь от него самого. При одной мысли об этом холодок восторга пробегал по спине.

Правда, переключатель отрегулировать так и не удалось: по–прежнему он работал только на трех скоростях. Одна из гаек на нем раскручивалась, и чтобы без аварии пройти всю дистанцию, нужно было сразу после обратного поворота обязательно подтянуть ее. В короткой скоростной гонке на это уйдет восемь — десять секунд, но ничего не поделаешь, раз у него такая машина. И все- таки он верил в успех. Он много раз тренировался именно на этом участке шоссе, и двадцать пять километров дистанции мог пройти с закрытыми глазами — , настолько хорошо знал здесь каждый пригорок, каждый поворот.

В гонке участвовало около сорока человек. Володя стартовал тридцать вторым. Никто не информировал их, как они идут по дистанции, но, стартуя среди последних, по номерам других гонщиков он мог приблизительно ориентироваться, каков его результат. Со старта он не стал развивать предельную скорость. Нужно было хорошенько разогреться, наладить дыхание, чтобы сил хватило на всю дистанцию. И все- таки уже на первых пяти километрах он «достал» двоих, стартовавших раньше его. Оба парня были на новеньких десятискоростниках, и он с особым удовольствием «обрисовал» их на своем задрипаном восьмискоростнике, у которого рабочими были только три передачи..

Развив предельную скорость, он устремился за третьим гонщиком в синей веломайке, мелькающим впереди. Собственно, это был не третий, а тот, кто стартовал прямо перед ним, номер 31. Этот парень также обошел первых двух и, если и проигрывал сейчас ему, то не больше десяти секунд.

Во что бы то ни стало он решил до поворота тридцать первого догнать. Он поставил большую передачу и крутил мощно, с предельным напряжением, будто непрерывно финишировал. Серая полоса асфальта стремительно текла под колеса. Руль подрагивал на выбоинах и мелких камешках. Володя не смотрел но сторонам, не оглядывался назад. Он лишь время от времени вскидывал голову, определяя расстояние до синей майки идущего впереди гонщика, да изредка ловил боковым зрением номера мчавшихся навстречу гонщиков, с удовлетворением замечая, что пока никто из них особенно не вырвался вперед.

Но с тридцать первым пришлось повозиться. Володя уже почти «достал» его к повороту, когда тот, обогнув контролера с красной повязкой, так резво, «танцуя» на педалях, ринулся в обратный путь, будто сил у него еще невпроворот. Пока Володя, сбросив скорость, объезжал контролера, тридцать первый успел сделать значительный просвет. В два- три мощных педальных толчка набрав скорость, Володя ринулся за ним.

Он достал тридцать первого лишь где–то на восемнадцатом километре, но зато вскоре обошел еще двоих. Теперь уже пятеро, шедших впереди него, остались за спиной. Ни у кого из попадавшихся навстречу гонщиков не было такого просвета номеров. Он шел хорошо, очень хорошо, может быть, даже лучше всех. Предчувствие удачи осенило его и прибавило сил.

С вершины последнего подъема уже виден был финиш: автобусы у обочины, маленькие фигурки людей по обе стороны шоссе. Он сильно раскрутил на спуске я на прямой потом поддерживал ту же предельную скорость. Ветер свистел в ушах. Теперь уже но было смысла экономить силы, рассчитывать и взвешивать, теперь нужно было все отдать машине и педалям, все!.. И он сумел отдать все, в счастливом самозабвенном порыве слившись с машиной, уже в каком–то бешеном экстазе безостановочно вращая педали… Он несся к удаче, к победе, он летел!..

Но вдруг что–то заскрежетало в переключателе скоростей, какие–то железки со звоном запрыгали по дороге, цепь с треском сорвалась со звездочек, и педали вхолостую крутанулись неправдоподобно легко… Инстинктивно он нажал на тормоза — велосипед юзом пропер по асфальту и замер… Оглянувшись, он с ужасом понял все. Он забыл подкрутить гайку на повороте — и дрянной переключатель рассыпался на ходу. Сгоряча, отбросил машину на обочине и бросился назад к разбросанным по асфальту гайкам, пружинкам, роликам. Но тут же понял, что все бессмысленно, все пропало, и страшная ярость овладела им. Ругаясь, глотая злые горькие слезы, он ползал по асфальту и собирал разбросанные части переключателя. В припадке бессильной ярости он готов был царапать асфальт ногтями. «Тварь! Подонок!.. — ругал он Полосухина, который не дал ему хорошей машины. — Сволочь! Полусукин!..»

Но исправить уже ничего было нельзя. Один за другим мимо него проносились те, кого он только что так здорово обошел на дистанции. Потом и те, кто стартовал после него, промчались мимо. Он пнул валявшийся на обочине, бесполезный теперь велосипед, сел в пыльную траву на откосе и обхватил голову руками. Из- за гайки, из- за чепухи все пошло прахом! Если бы у него был приличный велосипед!.. Он побеждал!.. Он выигрывал эту гонку! В крайнем случае был бы вторым или третьим… А вместо этого он сидит теперь в пыльной придорожной канаве, а мимо проносятся те, кого он запросто обходил на дистанции… Ярость душила его, бессильная, горькая ярость.

И последний гонщик давно уже промчался мимо него к финишу, когда он поднялся, взял свой поломанный велосипед и в обход, проселочной дорогой вернулся в город пешком.

5

— Сорви сирень, — попросила Галя. — Нет, не сейчас, оглянулась она. — Смотрят… А теперь давай!

Володя подпрыгнул и, поймав ветку, сорвал несколько цветущих кистей. Галя прижала букет к лицу, зажмурилась:

— Аромат божественный 1!..

В скверах красили скамейки суриком, и запах краски, смешанный с ароматом цветущей сирени, настраивал на какой–то беззаботный лад. Трава на газонах пестрела ярко- желтыми цветами одуванчиков. В городе, где почти всегда пахло дымом и окалиной с металлургического комбината, только в это время года витали ароматы сирени, уже отцветавшей черемухи и только еще расцветающих яблонь. В мае, словно утратив на время свой суровый индустриальный облик, он походил на цветущий сад.

— А ты не говорил, как выступил в гонке, — вдруг вспомнила Галя. — Я хотела придти за тебя поболеть, но, знаешь, не смогла вырваться.

Она была в легком, порхающем на ветру сарафанчике, щеки слегка покрылись золотистым загаром — она очень быстро всегда загорала. У нее была новая прическа, розоватый маникюр на руках и вообще такой нарядный вид, что на нее оглядывались прохожие. В своей клетчатой ковбойке и потрепанных кедах Володя выглядел простовато рядом с ней.

- Плохо, — сказал он. — И, поколебавшись, надо ли оправдываться, добавил: — Машина ни к черту не годится. Я пятерых обошел в раздельном старте, а перед самым финишем переключатель рассыпался.

- Да ну! — огорчилась Галя. — А что же тебе Аркашка хороший велосипед но дал?

— У него на хороших, — усмехнулся Володя, — любимчики ездят… Меня он в черном теле держит.

- Но это же несправедливо, — нахмурилась Галя. — А хочешь, я попрошу Аркашку, чтобы дал тебе хороший велосипед? — И видя, что он усмехается недоверчиво, протянула свою узкую загорелую руку: — Ну, спорим, даст…

- Нет, не надо, — поспешно сказал Володя, которого даже покоробило от мысли, что Галя будет за него просить.

- А почему? — не поняла она. — Это же очень приятно, когда за тебя хлопочут.

— Не знаю, кому приятно, — буркнул он.

— Всем приятно, а ты… Ты какой–то несовременный, — сказала Галя. — Не как все…

Они вышли на площадь, которая справа замыкалась широкой стеклянной витриной гастронома, и тут Галя остановилась. Володя проследил за ее взглядом и увидел двух парней, стоявших возле новенького «Москвича» в компании сильно накрашенных девиц.

— Видишь, — спросила Галя, не отрывая глаз от них, — вон того в красной куртке?

— Ну и что, — хмуро сказал Володя.

— Да это же Заикин. Он в нашем «Авангарде» в нападении играет.

— А мне–то что…

Галя взглянула на него недоуменно, словно удивляясь, как это можно не знать всем известного Заикина и снова перевела взгляд на того. Он, видимо почувствовав ее взгляд, обернулся.

— Хелло! — с нарочитой небрежностью помахала она рукой. Футболист неторопливо, вразвалочку подошел к ним. У него было лицо одновременно располагающее и чем–то настораживающее. Приветливые серые глаза, но у рта какая–то складка самодовольной пресыщенности.

- Ну как после вчерашнего?.. — спросил он.

- Ой, не говори! — отмахнулась Галя.

- Проводить?

- Уже провожают, — кокетливо улыбнулась она. Футболист только сейчас заметил Володю и дружески кивнул ему. С минуту они с Галей оживленно говорили о каких–то своих общих знакомых, вспоминали вчерашнюю вечеринку. От компании отделился и подошел к ним еще один парень, тоже, видно, футболист. Этот сразу не понравился Володе — физиономия у него была рябая и нахальная. К тому же он был пьян и, глядя на него, Володя понял, что и Заикин выпивши, но не так заметно.

- Галка, пойдем с нами! — громко сказал рябой. — Сабантуйчик организуем… Пойдем, Галчонок, будет весело!..

- Уводит он от нас Галю, — кивнул Заикин на Володю. — Молодняк нас обходит, Сева.

- Нахал! — делая страшные глаза, сказал. — А может, мы его проучим?.. — покрутил он кулаком у подбородка. — Хук, апперкот — и нокаут.

Володя молчал, понимая, что это шутка, но не откликаясь на нее.

- Да ты не боись, — добродушно засмеялся Сева, хлопнув его по плечу. — Это я шутю — ю!.. Ты кто? Я тебя вроде видел на стадионе.

- Он в велосипедной секции, — сказала Галя.

- А, Аркашкин кадр, полосухинский…

Из гастронома вышел еще один «футболист» — в каждой руке по бутылке. Призывно вскинул их, показывая, что выпивка есть.

- Во, порядок! — оживился Сева. — Галка, поехали с нами?..

* Нет, мне пора, — отказалась Галя. — Пока, ребята.

* Поедем, — приставал Сева. — Брось ты своего велосипедиста! У него велосипед, а у нас «Москвич», — широким жестом показал он. — Выбирай!..

Галя, улыбаясь, покачала головой.

— А я тебя не отпущу, — вдруг облапил ее Сева. — Мы тебя умыкнем!..

Галя, смеясь, отталкивала его, пытаясь высвободиться, а он, хохоча, прижимал ее к себе и не отпускал. Володя вскипел, наливаясь краской, но в растерянности стоял. не зная, что делать. В морду дать этому Севе? Но Галя, похоже, не обижалась на него, воспринимая все как шутку. А стоять и смотреть на все это тоже было противно и унизительно.

- Ну, ладно, возьму только цветочки на память. — Футболист отпустил Галю, но выдернул у нее ветку сирени. — Пока! — Отходя, он помахал веточкой.

- Хорошие ребята, — как бы оправдываясь, сказала Галя. — Просто они выпивши.

Володя промолчал. И всю дорогу до ее дома он молчал, а у знакомого уже подъезда, попрощавшись, сразу повернулся, чтобы идти домой.

- Постой, — сказала Галя. — Куда ты торопишься?

- Ну, чего еще? — буркнул он.

Они стояли в скверике возле ее дома. И здесь тоже цвела сирень. Пышные гроздья особенно густо покрывали верхушки кустов. С деловитым гулом их облетали шмели.

— Знаешь, — сказала Галя, — ты моей маме понравился.

- Чем же я ей угодил? — спросил он хмуро. — Мы и виделись всего один раз.

- А ты вполне можешь понравиться, — сказала Галя, заглядывая ему в глаза. — И знаешь, она хочет, чтобы ты пришел к нам в воскресенье. Будет торт шоколадный. Знаешь, какой торт мама умеет делать…

- У меня в воскресенье тренировка.

- Ну и что же. Приходи после тренировки. Придешь?..

- Ладно, — сказал Володя и повернулся, чтобы уйти.

— Да погоди же ты! — капризно сказала Галя. Он опять остановился в ожидании. — Знаешь, Володя, мы с тобой были вчера в театре. Смотрели «Вишневый сад» Чехова… Запомни хорошенько, ладно?

- Как это?

- Ну, понимаешь, — доверчиво сказала она, теребя его пуговицу. — Наши вчера выиграли и по этому поводу устроили «сабантуй» в ресторане. Знаешь, что с мамой бы случилось, если бы она узнала, что я отправилась с ребятами в ресторан? Ну, вот… я и сказала, что мы с тобой ходили в театр.

Володя еще больше помрачнел. Он опять хотел уйти, но Галя удержала его за руку.

- Ну, что ты хмуришься, Володь? — ласково теребила она его. — Ну, развеселись, пожалуйста!..

- Слушай, зачем ты ходишь с этими типами в ресторан? — спросил он, глядя в сторону.

- А что? — округлила она глаза. — Они хорошие ребята. Заикин Игорь знаешь как на гитаре играет! Одаренная личность. И футболист он хороший. Ребята говорят, у него удар левой потрясный… А Сева, ты не смотри — он просто был выпивши. А так он из хорошей семьи. У него отец начальник треста. Видел машину? На двадцатилетие ему подарил…

- И это все? — насмешливо осведомился Володя.

- Что все?

- Ну, вот это. Один на гитаре бренчит, другой «Москвича» и солидного папу имеет. Голы в «Авангарде» забивают. И этого достаточно, чтобы быть одаренной личностью?..

Галя озадаченно посмотрела на него.

- А что тебе еще нужно?..

- Мне?.. Ну, чтобы он не за наш паршивый «Авангард» играл, а за сборную Союза. Или, по крайней мере, играя в «Авангарде» стремился к этому. Но я что–то не видел такого стремления, а только бутылочки, сабантуйчики.

— Да ты что! — поразилась Галя. — Рассуждаешь как старик. Что, уж ребятам и повеселиться нельзя?

*- Да нет! — досадливо отмахнулся он. — Я не о том. Может, они и впрямь способные футболисты. Но тогда надо уважать свой талант, надо стремиться к совершенству. А тут выпендреж какой- то, глаза пьяные. Он что, пьяный сядет за руль? А ГАИ остановит, с папиной помощью отмажется. Не люблю я таких. Да не верю, что такие на самом деле талантливы.

— А я тебе говорю, они классные парни, — горячо заявила Галя. — Все так считают.

- А ты не слушай всех, ты свое мнение имей. У тебя талантливые по десять ходят в каждую дверь. Для тебя, наверное, и Полосухин замечательный, прекрасной души человек?

- А что? Аркаша интересный и совсем даже не скучный мужик.

- Во! — почти задохнулся он от возмущения. — Я же говорю, простого, заурядного человека днем с огнем не сыщешь.

- Ты мрачный, — капризно, но мягко сказала Галя. — И вообще слишком серьезный. А надо быть веселее и проще.

- Зачем я тебе такой нужен? — спросил Володя, опять глядя в сторону.

- В тебе что–то есть, — простодушно и весело сказала она.

- А с Ас Заикиным зачем по ресторанам расхаживаешь?

- В нем тоже что–то есть.

- Ничего себе!.. — пробормотал он.

- А что такого! — сказала она. — В вас обоих действительно что–то есть. Ну ему не хватает чего–то твоего, а тебе, что у него. Игорь, конечно, не такой умный, не такой целеустремленный. Но зато на гитаре хорошо играет. И футболист он хороший, — упрямо повторила она. — Мне многие нравятся, ну и что? Разве это плохо? — И, видя, что Володя все равно молчит и отворачивается, добавила ласково: — Но ты больше нравишься. В самом деле…

Уйдя от Гали в расстроенных чувствах, Володя всю дорогу домой мысленно продолжал спорить с ней и потом до утра ворочался, не мог уснуть. Она, конечно, не поняла его. Она наверняка решила, что он просто позавидовал Заикину или ревнует. А дело было не в том: он в принципе был не согласен с ней, с ее отношением к людям. Он встречал таких парней, как Заикин, гоняющих мяч без особого блеска, но общительных, компанейских и потому достигших на местном уровне некоторой популярности. Играет такой тип уже много лет, едва держится на уровне первого разряда, но почему–то считается подающим надежды, даже талантливым. После удачной игры местные болельщики ведут его в «Голубой Дунай» (пивнушку возле стадиона), и там «незаурядная личность» вместе с какими–нибудь ханыгами напивается до того, что «бровями землю достает». Все это видят, но относятся снисходительно: «Что поделаешь, человек талантливый, увлекающийся. Слабоват насчет рюмки, но зато какой удар левой! И как он выручил команду в игре с нюхаевским «Металлистом»!» Девочки смотрят на такого с обожанием, парни гордятся знакомством с ним, в любой компании он желанный гость. На тренировках такая «личность» откровенно филонит (лавры Яшина и Пеле его не волнуют, и тем не менее все его любят, все знают: он Яшин нашего поселка, Пеле из нашего села.

Нет, он не завидовал Заикину, отнюдь нет. Ему даже не понравилось, что Галя поставила его на одну доску с Игорем и при этом еще и думала, будто такое сравнение ему польстит. А когда он отклонил эту высокую честь (он усмехнулся про себя этому высокопарному обороту), Галя рассердилась, стала его воспитывать. Он бы стерпел, если бы она отругала его за высокомерие, заносчивость вообще (он и сам чувствовал иногда, что это в нем есть), но она, видите ли, возмутилась, что он ставит себя выше Заикина, Севы и тому подобных «одаренных личностей». Она восприняла это как нелепость. А он, конечно, не смог ее переубедить, не нашел нужных слов. И теперь он с горечью ощущал, что спор этот ставит между ними какую–то скрытую преграду. Будто она вместе с Заипкиным, Севой и Полосухиным по одну сторону черты, а он по другую.

Нет, он нисколько не завидовал Заикину. Если уж на то пошло, он даже его слегка презирал. Да, сам он пока вообще ничего не добился, и вполне может быть, не станет даже такой знаменитостью местного масштаба, как Заикин. Но к этому он и не стремился — у него повыше запросы. Он понимал, что и Галя, и Полосухин, и все другие совсем не обязаны его заранее ценить, воздавать ему почести (он опять усмехнулся) авансом. И он готов был смиренно, терпеливо готовиться к своему звездному часу, чтобы когда–нибудь доказать, чего он стоит, и заслужить их похвалы. Он готов был ждать, но то, что сейчас они явно перехваливали, ни за что превозносили Заикина и ему подобных, как–то заранее обесценивало их будущие восторги в его адрес. И хотя сами эти восторги были еще под большущим вопросом, ему было уже досадно и немного грустно.

Да, из–за какой–то паршивой гайки он проиграл гонку с раздельным стартом, но странно, именно после этого, уже успокоившись, он почувствовал вдруг необъяснимую уверенность в себе, будто кто–то всезнающий, кому можно абсолютно верить, пообещал, что победы у него впереди. Да и обойти в гонке пятерых — тоже кое–что значило! Витя Пряжников занял третье место с результатом на уровне первого разряда, а он чувствовал, что уже способен выиграть у Пряжникова. Но кто поверил бы ему на словах?

Тренеру он тем более жаловаться не стал. Когда Полосухин спросил, почему он не закончил дистанцию, Володя сказал, конечно, про гайку, но умолчал, что перед финишем уже «заделал» пятерых. Насчет гайки Аркашка сказал, что надо не лениться, машину к соревнованиям лучше готовить. Это было так несправедливо, так возмутительно, что Володя аж задохнулся от обиды.

— Попробуйте сами этот металлолом подготовить! — крикнул он. — Вы мне приличную машину дайте, тогда посмотрим!..

Аркашка посмотрел на него долгим насмешливым взглядом.

— Плохому танцору и яйца мешают, — сказал он, и все засмеялись. Не столько над Володей, конечно, сколько над самим ответом засмеялись, но его словно кипятком обварило…

Сейчас, лежа у окна на своем стареньком продавленном диване, он смотрел на звезды, и никак не мог уснуть. В стороне от звездных скоплений, на черном бархате неба мерцала чистым кристаллическим блеском небольшая голубая звезда. он не знал ее названия, но чем–то она притягивала его, и, возвращаясь к ней раз за разом, он уже научился безошибочно ее находить в ночном небе. «Если правда, у каждого человека есть своя звезда, — подумал он, — то эта похожа на мою».

И, глядя на светившую ему из бесконечной дали голубую звезду, он признался себе, что хочет, очень хочет стать классным гонщиком, в пределе — чемпионом мира. Но вместе с этой гордыней в нем странным образом уживалось смирение. Он, например, не переоценивал свои физические возможности. Да, мышечная сила у него есть, скоростные качества тоже, но это не какие–то исключительные данные. Наверное, немало ребят, которые в этом отношении не уступят ему. И в то же время ему казалось, что силой воли, целеустремленностью, умением чувствовать машину, вести гонку, взвешивать и рассчитывать свои силы он превосходит других, и, может быть, значительно превосходит. Во всех книжках по велоспорту подчеркивалось, что смелость, упорство для велогонщика важны не меньше, а то и больше, чем физические данные. Было много примеров того, что состязания выигрывают не всегда самые быстрые и выносливые, что подчас победа достается самым волевым, настойчивым, смело бросающим вызов противнику пли отвечающим на пего. Володя всегда воспринимал это так, будто написано о нем.

Он ощущал в себе одновременно и горделивое чувство избранности, и смиренное сознание собственных несовершенств. Да, он был избран, но отнюдь не для того, чтобы непременно стать чемпионом, а для того, чтобы, отдав все силы годам изнурительных тренировок, мобилизовав всю свою волю и упорство, попробовать это сделать. Для этого тоже надо быть избранным, для этого нужен особый жребий. Что толку ждать от какого–нибудь Ядыкина рекордов? Все равно что ждать от козла молока.

Да, он хотел бы добиться больших высот в спорте. Но не столько о славе мечтал он при этом, сколько о любви. Он хотел стать знаменитым, чтобы все его любили. Не восхищались, не завидовали, а просто любили. Ведь отблеск его славы падет и на них, на тех, среди кого он вырос, кто воспитал его, кто помогал ему или просто по — дружески сочувствовал. И вот это — делиться с людьми своей славой, ощущая их ответную любовь, — казалось ему самым желанным. Даже когда он только думал об этом, у него сладко сжималось сердце и влажнели глаза.

Он хотел бы и своему родному городу принести славу. Магнитогорск всем известен в стране — не проходило дня, чтобы в газетах или по радио не сообщалось, сколько чугуна и стали выплавлено на его знаменитом комбинате, сколько проката выдали его мощные станы. Но это была какая–то однобокая, индустриальная известность. А больше город ничем не выделялся среди других. В нем не создавалось прекрасной музыки и талантливых книг, не было прославленных памятников старины, исторических зданий. Не было у города и громкой спортивной славы. Появлялись неплохие спортсмены, которые успешно выступали в области, на спартакиадах, но среди них не было ни одного чемпиона страны, не говоря уже о чемпионах мира и Олимпийских игр. А как было бы здорово, стань кто–нибудь из его земляков олимпийским чемпионом! Это бы сразу придало родному городу какой–то недостающий ему блеск. И может быть, именно ему, Володе, суждено стать таким чемпионом. Во всяком случае, он должен, он обязан попытаться, если есть хотя бы небольшой шанс.

Не спалось… Звезды гасли на бледнеющем небе. Но еще светилась та голубая звезда. И под ее чистое алмазное мерцание он задремал в остром предчувствии, что, несмотря ни на что, близится для него время свершений.

6

Выпускные экзамены, под знаком которых прошел весь последний школьный год, как–то не очень волновали Володю. На медаль он не тянул, а свои четыре с половиной в аттестате, был уверен, получит. Он добросовестно готовился, но вся эта экзаменационная горячка почти не задевала его, так что одноклассники даже завидовали его хладнокровию. Школа уже отошла для него на второй план — он просто доучивался. Пожалуй, больше он думал о первенстве области, которое должно было проводиться в их городе в начале июля. И потому, несмотря на экзамены, каждый день садился на велосипед и не возвращался домой, не выполнив всю программу тренировки.

Времени было в обрез, а оно еще с каждым днем словно убыстряло свой бег. Кажется, лишь вчера проклевывались первые листочки на деревьях — и вот они уже шумят густыми кронами. Как всегда в это время, тянуло за город, на природу, и предложение махнуть куда–нибудь подальше на велосипедах встречалось в секции одобрительно–единогласно.

В субботу, прихватив с собой провизию в рюкзаках и палатки, они отправились на озеро Светлое с ночевкой. До озера было километров шестьдесят — два часа хорошего хода по асфальтированному шоссе. Ребята, не растягиваясь, шли плотной группой, и Володя подолгу лидировал, с удовольствием ощущал свои сильные, тренированные ноги, будто слившиеся с шатунами и педалями в одно целое, в некую неутомимую силу, стремительно увлекающую его вперед. Ему нравилось вот так мчаться вместе со всеми, видя вокруг загорелые обветренные лица ребят, сверкающие на большой скорости спицы, тесно сгрудившиеся в разноцветных велорубашках спины гонщиков. Когда слитной группой они стремительно неслись по шоссе, разрывая тугой напористый воздух, он в иные мгновения ощущал себя в стае быстро летящих птиц. И это было прекрасное ощущение, — то, ради чего он стремился в секцию, чему еще недавно завидовал со стороны.

Часто сменяясь и поддерживая высокий темп, они быстро домчались до лесополосы, пересекавшей поля, и за ней сразу открылись в голубоватой дымке Уральские горы, растянувшиеся по горизонту невысокой грядой… Горы быстро приближались, вырастали округлыми, сглаженными временем и ветрами вершинами. Дорога вошла в них, петляя между каменистыми склонами и приметно взбираясь вверх. Горизонт сузился, замкнулся горами, но зато разнообразнее, живописнее стал пейзаж вокруг, с каждым поворотом дороги открывая новые виды. То это был цветущий кустарник вдоль мелкой, но быстрой речки, которую перемахнули по бревенчатому мосту; то дорога входила в белоствольный березняк, словно в чистый свежепобеленный коридор; то петляла между высокими соснами, и свежий хвойный аромат наполнял грудь.

Озеро Светлое, будто в чаше, лежало в овальной котловине среди окружающих его гор. Горы, словно в зеркало, смотрелись в озеро, а оно своей незамутненной светлой гладью, удваивая, отражало их. То здесь, то там скользили по озеру лодки, и тонкий перистый след у них за кормой лишь подчеркивал ровную гладь воды.

Несмотря на пройденные в хорошем темпе шестьдесят километров, никто не устал. Перекликаясь, аукаясь, хмелея от горного воздуха, ребята бродили среди деревьев, валялись в густой траве. Поляна, которую они облюбовали, была почти сплошь покрыта цветами. Птицы щебетали среди листвы, бабочки затейливо кружили над поляной. Даже шустрая белка прибежала, глянула на них сверху одним глазком и тут же умчалась, словно перепархивая с ветки на ветку, под общий восторг и улюлюканье.

Сразу же принялись ставить палатки, таскать хворост для костра — всем нашлось дело. Саша Рябов быстро собрал свои удочки и полез в камыши, где на чистых прогалинах воды широко расходились круги от играющей на закате рыбы. Пряжников и Зюганов, прихватив два пустых рюкзака, отправились в поселок за хлебом из местной пекарни, удивительно вкусным и пышным, славящимся на всю округу. Один Полосухин ничего не делал, а, развалясь среди сложенных в стороне рюкзаков и велосипедов, зубоскалил и давал указания. Он шутливо корчил из себя какого–то хана, предводительствующего ордой, но «орда» его приказов не слушалась, а весело переругивалась с ним.

- Эй, лапоть тамбовский! — кричал он Семанову, который вместе с Володей ставил палатку. — Куда тянешь? Провисать будет — двинь в сторону!..

- Я так двину, — огрызнулся тот, натягивая веревку на колышек, — три года икать будешь!..

— Что? Бунтовать у меня! — делал зверское лицо Аркашка.

— Молчи, шеф! — кричали ему. — А то взбунтуемся — в мешок и в воду.

Покончив с палатками, пошли всей оравой купаться. Вода в озере была такая теплая, чистая, что хотелось плавать и нежиться в ней бесконечно. А когда, уже в сумерках, вернулись на поляну, Ваня Гудко, большой любитель этого дела, быстро запалил костер. Возбужденные купанием, страшно проголодавшиеся, торопливо вынимали провизию, резали колбасу, вскрывали консервные банки. Зюганов с Пряжниковым привезли огромные душистые караваи хлеба, такого свежего, еще теплого, с такой аппетитной поджаристой коркой, что все тут же набросились на него, отламывая большие куски и запихивая в рот. Саша Рябов успел наловить с десяток окуней и чебаков, но пока закипала вода для ухи, в ход пошли колбаса и консервы.

Костер ярко пылал, треща сучьями и вздымая искры в ночи. Парни свободно и живописно расположились возле костра: кто сидел по-турецки, кто лежал на животе, а некоторые соорудили себе подобие кресла из рюкзаков и велосипедов. Легкие блики огня, пробегая по лицам, объединяли всех, усиливая ощущение дружного, веселого сборища.

— Уха готова! — провозгласил Иван, снимая с огня закопченный котелок. Достали разнокалиберные ложки и, потеснее сгрудившись, прямо из котелка стали хлебать аппетитное дымящееся варево. Ухи досталось понемногу, но с перчиком и лавровым листом она была очень вкусной.

— А ведь рыба посуху не ходит, — сказал Соломин, нашарив бутылку водки в своем необъятном рюкзаке.

— О-о!.. — деланно удивился Полосухин. — Да ты у нас маг и волшебник.

— Мы все могем, — нарочито скромно отозвался Соломин, ставя рядом с первой еще одну такую же бутылку.

— А еще? — хором подзадорили его.

— И еще могем. — Невозмутимо извлек он третью, встреченную аплодисментами и возгласами одобрения, уже с каким–то красным вином.

Разливали в разнокалиберные кружки, стаканы, банки.

— А юнцам наливать?.. Не малы еще? — спросил Соломин, видя протянутую кружку Ядыкина.

— Да мы уж школу кончили, скоро аттестат зрелости получим, — заявил Мишка.

— Ну, раз созрели, так наливай, — засмеялся Семанов.

— А у меня завтра день рождения, — вспомнил вдруг Пряжников.

- И сколько тебе?

- Восемнадцать стукнет.

- Серьезная дата…

- Так тебе уже за юношей нельзя выступать, — сказал Гудко. — С нами будешь гоняться?..

- За это стоит выпить, — сказал Соломин. — За превращение мальчика в мужа.

С шутками- прибаутками стали разливать. Володя отвел свою кружку и прикрыл рукой.

— Тебе что, нельзя? — поднимая брови, спросил Соломин. — Еще не созрел?..

- Не в этом дело, — стараясь оставаться спокойным под устремленными на него взглядами, сказал Володя. — Просто не стоит. Нам бы и всем не стоило пить перед гонками. А то зачем же мы тренируемся?..

На мгновенье повисла нехорошая тишина.

— Во какие мы принципиальные! — насмешливо обронил Полосухин.

— «Суров он был, он в молодые годы умел рассудку страсти подчинять», — продекламировал Соломин из школьной программы и, обойдя Володю, продолжал разливать дальше.

— Ну, поехали! — сказал тренер, как говорил обычно, начиная тренировку, и все дружно выпили.

Никто из ребят не отказался, и это как бы отделило Володю от них. Он сидел вместе со всеми, но не участвовал в компании. Грустно было и досадно. «Зачем, — думал он. — Зачем это нужно?.. Ведь не на пикничок приехали, а ради тренировки. Скоро первенство области — надо поддерживать хорошую форму. А иначе на фига стараться? Зачем время терять?..» Он хотел заговорить об этом с ребятами, но не решился, опасаясь показаться смешным. Знаменитый Жак Анкетиль, выиграв в третий раз «Тур де Франс», на банкете, устроенном в его честь, лишь поднял свой бокал шампанского, чокнулся со всеми и поставил на стол. И это после победы в самой трудной из велогонок, когда, казалось бы, можно было немного расслабиться… Володя понимал, что он, безусловно, прав и Анкетиль на его стороне, но чувствовал: заикнись он сейчас об этом — и его не поддержат.

После выпивки у костра стало шумнее, голоса были уже хмельные. Кто–то достал пачку сигарет, некоторые из ребят закурили. Аркашка порозовел от выпитого и лоснился, как блин. Соломин был единственным, у кого, казалось, ни в одном глазу. Он лишь еще посолиднел, движения стали степенными и замедленными. «Затрави анекдот», — попросили его. Соломин был неистощим на анекдоты. Сколько их ни рассказывал, никогда не повторялся и при случае мог угостить всегда двумя–тремя свеженькими. Репертуар его пополнялся в «конторе», как они с Аркашкой называли КБ, в котором вместе работали. Там было несколько мастеров этого жанра, которые даже состязания устраивали между собой. Однажды, по их рассказам, травили анекдоты целый рабочий день с одним лишь часовым перерывом на обед, но победителя так и не выявили.

— Как черепаха за бутылкой бегала, никто не слышал? — поглаживая лысеющую макушку, спросил Соломин.

— Давай, трави! — поддержали его заинтересованно.

— Собрались как- то звери выпить. Кинули жребий, кому за бутылкой бежать — выпало черепахе. Ну, отправилась она — час прошел, другой, а ее все нету. Тут уж звери начали ругаться: «Вот, падла, ушла и с концом! Сколько ее, тварь, ждать еще?» И вдруг слышат из–за соседнего куста: «А если будете ругаться, то вообще не пойду».

Парни дружно загоготали. Володя смеялся вместе со всеми, по когда, перебивая друг друга, стали вспоминать анекдоты не столько смешные, сколько похабные, ему опять сделалось скучно. Он еще острее почувствовал себя в стороне, как бы отделенным от них. «Может, зря я не выпил? — подумал он. — Может, это оттого, что я трезвый?» Пить ему все равно не хотелось, ему претило такой ценой покупать непринужденность и веселье. Но он оставался один, и это тоже был факт, для него неутешительный. Он мог бы выпить и снова влиться в компанию, когда Соломин жестом факира выудил из рюкзака еще одну бутылку. Он даже заколебался, когда разливали, но в последний момент, рассердившись на себя, решительно убрал свою кружку. «Ни к чему это! — твердо решил он. — Не хочу — и не буду!» Но с этого момента он совсем уже ощутил себя лишним в компании. Никто этого не замечал, и хорошо, что не замечали, но сам- то он чувствовал.

Он встал и спустился в темноте к озеру, к самой воде. Отойдя от костра, он увидел, что ночь совсем не такая уж темная. Луна светила вовсю, словно яркий, высоко подвешенный фонарь, а привыкнув главами, он просто поразился, до чего ночь светла. Лишь горы и неровно чернеющая кромка леса вдоль берега были темны, а вблизи все было ясно, отчетливо видно. Каждый лист на березе отчетливо выделялся, каждую иголочку на еловой ветке можно было ясно разглядеть. Воздух был пронизан рассеянным, голубоватым, похожим на прозрачный дым, светом. Тени, длинные и четкие, пересекали дорожку, точно нарисованные углем.

Это там, у костра, казалось, что все вокруг погружено в ночную мглу и уснуло. А оказывается, все жило, но какой–то особой, сокровенной жизнью. Странные голубоватые цветы раскрыли свои лепестки навстречу лунному свету, травы испускали густой аромат, внятно говоривший, что они не спят, затаенно растут. Какая–то птица быстрой тенью мелькнула над берегом и, скрывшись в березовой кроне, осторожным треньканьем подала голос. За камышами, в облитой лунным сиянием воде слышались рыбьи всплески, расходились большие и малые круги, там гладь воды рябила, золотилась лунными блестками, играла, словно живая.

Привыкнув к тишине, Володя уловил вдруг какой–то смутный непрерывный шорох, исходивший от самой земли. Звук был такой, будто легонько ворошили старые сухие листья, причем раздавался он отовсюду, сразу со всех сторон. Сделал несколько шагов — и опять тот же самый тихий шорох, осторожный, но упорный, не прекращающийся ни на миг. Он еще отошел — и там этот шорох… Он присел на корточки: шорох стал слышнее и исходил прямо из–под ног, хотя ничего хотя бы слабо движущегося под ногами не было видно… Казалось, сама земля, покрытая палой прошлогодней листвой, через которую уже пробилась новая трава и распустились новые цветы, сама земля под лунным светом неприметно шевелится и дышит. Он бы, наверное, так и не понял, отчего это, но вдруг в голубом луче шевельнулся старый засохший лист. Лист этот отвалился в сторону, и из- под него вылез новенький, будто отчеканенный, зеленовато мерцающий в лунном свете майский жук. Володя повернул голову вправо на шорох — и увидел еще одного такого же точно жука…

Теперь он понял, отчего был этот шорох вокруг. Жуки перли из- под слежавшейся прошлогодней листе вы и сухой хвои дружно, напористо. Пробил их час, и они рождались на этот лунный свет, ползли по траве, взбирались на стебли цветов. Они еще не летали, а только ползали, но уже, несмотря на свой малый рост, затеяли столько возни и деловитого шуршанья, будто сразу, с первых минут решили, не теряя даром времени, все здесь осмотреть и удобно устроиться…

Володя выпрямился. Он не двигался и почти не дышал, чтобы не потревожить своим присутствием этих зеленых рождающихся прямо сейчас на свет майских жуков. Во всем, что окружало его: в лунном свете и тенях, в блестках воды, в легком шуме ветвей и шорохе трав, — была удивительная гармония, которую он разом увидел и ощутил — словно распахнули перед ним какую–то волшебную шкатулку и разрешили в нее заглянуть. Это ощущение было так прекрасно, так заполняло душу, что долго еще он стоял на берегу, точно околдованный. А когда возвращался к своим, то ступал осторожно и все время смотрел себе под ноги, чтобы не задавить ненароком жука.

Он хотел рассказать ребятам об этой лунной ночи, о майских жуках, которые шуршали сухой прошлогодней листвой, но, завидя огонь костра на поляне, услышав хмельные голоса и нестройное бренчанье гитары, решил, что никому ничего не скажет…

У костра он наткнулся на неожиданность. Даже непонятно, приятную или нет — до того он смешался. Галя Малинова собственной персоной сидела здесь среди ребят. С ней была какая–то незнакомая развязная девица и двое футболистов: Заикин и тот же рябой Сева. Оба футболиста были под градусом, у Заикина лихо торчала сигарета в зубах, на коленях лежала гитара.

— Володька, привет! — обрадовалась Галя, увидев его. — Иди сюда!

— Приветик, — буркнул он, но к ней не пошел, сед на другой стороне. Тогда Галя сама пересела к нему, тесно прижалась плечом. Она была в тонкой футболке, в узких, облегающих брючках, очень ощутимым было ее прикосновение, от которого его сразу бросило в жар.

— Чего грустный такой? — спросила она, заглядывая в глаза. — У вас тут весело, а ты один хмурый.

— Мне тоже весело, только я это скрываю, — сказал он. — А ты как здесь очутилась?

- Да мы на Севкиной машине приехали. Они же здесь тренируются, у них здесь спортивная база на озере.

- Это они на тренировке?.. — с иронией протянул Володя.

— А что? — вопросительно глянула она.

- Нагрузки, смотрю, большие, — кивнул он на хмельных футболистов. — Не перетренируются под градусом?

- А-а!.. — наконец поняла и засмеялась она. — Да ничего им не будет. У них же только на той неделе игра.

- Ну да! — с усмешкой кивнул он. — Еще успеют проспаться.

Галя опять внимательно посмотрела на него, не понимая его настроения.

— Ты чего? — дернула его за руку. — Все веселые, а ты какой–то смурной. Ты не выпил, что ли?..

— Не было охоты.

— А я там на базе целый стакан кагора вылакала, — шаловливо призналась Галя. — Голова-а так кружится…

С приходом футболистов веселье у костра оживилось. Они принесли с собой две бутылки этого самого кагора. Сева лихо распечатал их и стал разливать по кружкам. Галя подставила Володину кружку и, наполненную до краев, протянула ему.

— Не хочу. не буду, — сказал он.

— Ну, выпей, немного за компанию, — держа кружку у самых его губ, попросила она. — Выпей за меня!..

Ее тонкая загорелая рука, ее нежные глаза, в которых плясали золотые искорки от костра, будто околдовали его, и он покорно выпил вино из ее рук. «Ну и ладно! — запоздало решил он. — Что в самом доле! Всем хорошо, а у меня какое–то противное настроение. Надо веселиться со всеми…»

- Споем, чуваки! — сказал Заикин, ударив по струнам гитары.

- Давай! — охотно поддержали его, и он забренчал, а Сева запел нарочито дурным голосом:

За что вы Ваньку–то Морозова?

Ведь он ни в чем не виноват…

Она сама его морочила,

А он ни в чем не виноват…

— Видала, какая сегодня луна над озером? — спросил Володя.

— Луна?.. — удивилась Галя.

- Ну да. Сегодня полнолуние.

— Разве? — сказала она. И добавила, словно оправдываясь: — Я не заметила. Сева всю дорогу хохмил, анекдоты рассказывал, мы с ним животики надорвали…

— Пойдем отсюда, — сказал Володя. — Я тебе жуков покажу.

— Каких жуков? — не поняла она, но встала и пошла с ним от костра. Как только они отошли от костра, снова, как и в первый раз, плотная тьма исчезла, рассеялась, уступив голубоватому лунному сиянию. Озеро таинственно сияло, искрилось под луной. Они спустились к самому берегу.

— Тихо! — шепнул Володя. — Сейчас услышишь, как они шебуршат.

Оба замерли, затаили дыхание, но ничего не услышали.

- Да здесь они были. Куда все подевались?.. — Володя присел па корточки, внимательно осмотрел освещенную луной траву под ногами, но ни одного жука не увидел,

- Да ну их! — сказала Галя. — Я жуков не люблю, я их боюсь.

Они присели на поваленный березовый ствол. Володя стал было рассказывать про жуков, как они шуршали старыми листьями, выползая на лунный свет, но Галя слушала невнимательно.

— Здесь сыро. Мне холодно, — зябко поежилась она.

Володя снял куртку и накинул ей на плечи. Ему хотелось обнять ее, но, помедлив, он убрал руку. Он чувствовал, что можно, что Галя не против, но какая–то скованность овладела им, и он не решился.

— Красиво–то как!.. — протянула Галя, глядя задумчиво на озеро, на переливающуюся лунную дорожку, уходящую к дальнему берегу. — Послушай! — тут же встрепенулась она. — А если я сделаю серебристый костюм и буду выступать в нем под «Лунную сонату»? Красиво будет?..

— Ты всегда красивая… — пробормотал он, вспомнив, что она любит комплименты, но не зная как иначе сказать.

— Правда? — томным голосом переспросила она. — На самом деле?.. — Чуть запрокинув голову, она с легкой улыбкой смотрела на него. В этом лунном полусвете ее тонкое лицо было очень красивым, и загадочно- влекущим. Такой она еще никогда не была. — Ты правду говоришь?.. — уже с легким нетерпением повторила она, и Володя понял, что она сама хочет, чтобы он поцеловал ее.

У него замерло сердце, и, наклонившись, он поцеловал ее сначала в теплую нежную шею, потом в губы, неумело и робко. Галя гибко вывернулась, отстранилась, но не совсем, а чтобы посмотреть на него.

- Я тебе очень нравлюсь? — спросила она заинтересованно.

- Очень!.. — губами, непослушными от волнения, ответил он.

Она тихо засмеялась, как от легкой щекотки, и чуть прильнула к нему, как бы разрешая поудобнее себя обнять. Поцеловать ее еще раз Володя от волнения не решился. Сколько раз он мечтал об этом как о невозможном, но вышло так просто, что он растерялся. Все это было так неожиданно, что казалось каким–то сном. И все же было не совсем так, как мечтал, чуточку проще и, пожалуй, грубей.

- Ты еще ни с кем не целовался? — спросила Галя.

- Н-нет, — сказал он и, помедлив, спросил: — А ты?.. Она легонько загадочно хмыкнула, и это неприятно кольнуло Володю. Он крепче, смелее обнял ее, но упоительное ощущение ослабло в нем, на какой–то миг почудилось, будто вместо Гали он обнимает какую–то куклу, абсолютно неотличимую от нее.

— Холодно здесь все равно, — капризно сказала Галя и зябко повела плечами. — Пойдем к костру.

Володя молча поднялся. Над озером безмятежно светила луна, и тонкие тени лежали на серебристой траве, и круги расходились на осветленной воде, но чего–то уже не хватало. Все было проще, скучнее, даже лунный свет был не тот, блеклый, чуть затуманенный.

Держась за руки, они вернулись к костру, уже догорающему на поляне. Лишь синеватые язычки пламени на короткий миг расцветали среди пепла и розовых угольков. Некоторые из ребят ушли спать в палатки, остальные сидели в полутьме, негромко разговаривая.

- Галка, ты где это шляешься? — ноющим тоном сказала девица. — Мы тебя ждем…

- Ну, похиляли, ребята, до дому, — поднялся Заикин. — Пока, парни!

- Галчонок! — только сейчас заметив их, закричал Сева. — Ты куда смылась? Это он тебя увел?.. А- а, соблазнил?.. Ну, мы счас его набучкаем! Игореш, дай ему в морду! Дело чести… Вызови его на дуэль…

- Заткнись!.. — неожиданно резко даже для самого себя огрызнулся Володя. Его взбесил наглый тон футболиста и то, что все заинтересованно уставились на них с Галей. Но главное — он вдруг понял, что нелепо, невозможно, после того что у них было там на берегу, отпустить Галю неизвестно куда с этими пьяными хамами. Чтобы она ушла, а он остался здесь…

- Чего, чего?.. — удивленно и угрожающе поднялся Сева. — Это ты мне, чувак?.. Да я тебя счас изуродую!.. — Он двинулся, шатаясь, к Володе, но в темноте наступил на пустую бутылку и чуть не упал, поскользнувшись.

- Не заводись, — спокойно сказал ему Заикин и придержал эа рукав. Он выжидающе повернулся к ним, посмотрел на Галю.

— Отойдем! — коротко позвал ее Володя.

- Куда? Зачем?.. — удивилась Галя, по сделала вместе с ним в сторону несколько шагов. — Ты чего кипятишься? — изумленно спросила она.

- Отелло рассвирепело и задушило Дездемону, — ехидно сказал у костра Ядыкин.

Несколько мгновений Володя молчал, не находя слов. Ярость мешала ему, не давала даже свободно вздохнуть. На длинную фразу у него не хватило бы сейчас дыхания — он сказал коротко и отрывисто:

— Ты никуда с ними не пойдешь!

— Нет, Володенька, я пойду, — ласково, но с какой–то ноткой превосходства сказала она.

- Не пойдешь, — упрямо повторил он.

- Пойду, — так же ласково и уверенно сказала она.

- Ну и катись!..

Он резко повернулся и напролом через кусты, не разбирая дороги, кинулся в темный лес… Злость и отчаянье душили его. Он быстро шагал по лесу, сам не зная куда. Запинаясь о невидимые в темноте корни, он почти падал, но не сбавлял шага. Голову дурманила какая–то пьяная муть, все плыло, и качалось перед глазами. «Какая гадость — пить!» — подумал он, морщась от этого непривычного, нелепо — беспомощного состояния. Нужно было что–то быстро понять и решить, но мысли путались в голове. Импульсивно, не отдавая себе полного отчета, зачем, он вдруг решил идти на базу футболистов и вернуть Галю. Было бы еще лучше по дороге догнать их и драться с двумя, яростно и ожесточенно, — ему очень хотелось драться, хотелось сейчас, как никогда.

Он торопливо вышел на дорогу, но тут вспомнил, что не знает точно, где эта паршивая база футболистов, где ее искать. В темной массе лесов вокруг озера то здесь, то там мерцали огни, но к какому из них идти, он не знал. Он наугад пошел влево, смутно помня, что база должна быть где–то в той стороне.

Бледная, утратившая свое сияние луна по временам скрывалась за облаками, и тогда наступала совершенная тьма, в которой он ничего не видел. Шел, выставив вперед руки, как слепой, чтобы не наткнуться на дерево. Луна снова осветила окрестность, и он увидел, что дорога здесь делает петлю, огибая неглубокий, но длинный овраг. В нетерпении он решил срезать путь, сбежал в овраг, но здесь луна опять ушла за облако, он оказался в полной тьме посреди мелколесья и колючего кустарника. Ориентируясь наугад, он брел, продираясь через кусты, царапая руки, проваливаясь в какие–то ямы, спотыкаясь о камни. Это был совсем не тот лес, что еще час назад. Тот был ясный, открытый, пронизанный голубоватым льющимся лунным светом — а этот, без луны, был темный, мрачный, глухой. Какие–то сучки и корни, словно крючья, хватали его за ноги, невидимые ветки били по лицу. Он заблудился…

Когда он вернулся к палаткам, уже рассветало. Небо сплошь затянули плоские серые облака, все вокруг было пусто, бледно — рассвет точно стер серебристые краски лунной ночи, но не запасся яркими красками для наступающего дня. Горы скучно громоздились вокруг, вода в озере под порывами ветра морщилась и серела. У догоревшего кучкой пепла костра валялись консервные банки, объедки, всякий сор и пустые бутылки.

Ребята все до единого спали. Он взял свой велосипед, холодный и влажный от росы, и, никого не потревожив, никому не сказав ни слова, в одиночку отправился домой.

В этот ранний час он был один на шоссе. Горы, среди которых петляла дорога, в серой дымке рассвета, казались необитаемыми, вокруг не было ни души. Он мчался по пустому шоссе, по самой середине его и слышал только шум трещотки, легкий скрип несмазанной цепи да монотонный шорох шин по асфальту. В бешеном темпе вращая педали, он будто убегал от кого- то, рисково срезая повороты с крутыми каменистыми откосами, так, что мог не вписаться в поворот и разбиться. Горько, безотрадно было на душе, и он не видел для себя никакого выхода…

Ничего у него не выходит, как ни старайся! Он хотел иметь гоночный велосипед, и вот он мчится на нем, но велосипед старый, изношенный, на котором не выиграешь гонку, а нового Аркашка ему не даст. Он хотел иметь настоящих друзей, и у него есть компания, есть секция, но с ребятами он не находит общего языка. Он мечтал о Гале — и ночью целовал ее при луне, но это было не так, как представлялось, и после этого она с какими–то паршивыми футболистами от него ушла…

В чем дело? Может быть, он и сам не такой, сам чего–то не понимает, что–то делает не так? Он думал об этом, но не знал, что он делает неправильно. Он чувствовал, что в главном он все- таки прав, но не с кем было разделить эту свою правоту. Он не понимал своих товарищей по команде, а они не понимали его. Если бы они были выше его, если бы нужно было еще дотянуться до них — все было бы проще и понятнее, у него была бы ясная цель. Если бы Гали была недосягаема, он был бы счастлив просто мечтать о ней, ни на что не надеясь. Но они ничего не требовали от него, ничего особенного. Наоборот, они хотели, чтобы он был проще, таким же, как они, чтобы не выделялся, не претендовал на многое.

Но даже сейчас, ощущая всю тяжесть одиночества и своей неприкаянности, он все- таки не мог с этим согласиться. Пусть не получится у него ничего, пусть не станет он классным спортсменом, но отчего же не попробовать? Почему бы им тоже не стремиться к этому, состязаясь с ним? Ведь для того в спорт! Пусть не он, пусть Пряжников, например, станет чемпионом, но все равно это было бы здорово, это была бы их общая победа. Во всех книжках о спорте он об этом читал и старался этому следовать. А в результате остался один. Нет, он чего–то не понимал в других. Он видел, что каждый из них любит себя, но они отлично уживались вместе. А он любил спорт и честную красивую борьбу больше, чем себя, и не мог ужиться с ними.

Что же теперь делать? Тоже попивать винцо, бренчать на гитаре, не выкладываться на тренировках, а лишь кататься для развлечения? Нет, он не мог согласиться с этим. Горько ему было, но представить такую скуку казалось еще хуже. Не мог он так жить… Нет, он будет тренироваться еще больше, еще отчаянней. Он покажет себя скоро, уже па первенстве области докажет, на что способен. Но теперь не для того, чтобы ребята зауважали его, чтобы понравиться Гале, — ведь они не требовали от него таких подвигов. Просто он не даст засосать себя этой скуке, этой рутине — он будет бороться до конца.

И, решив так, он поднажал на педали. Эти шестьдесят километров до города он должен не просто проехать, а сделать из них полноценную тренировку. И на пустынном шоссе, где его никто не видел, никто не мог оценить его стараний, он сделал с равными интервалами три мощных ускорения, на поворотах старательно отрабатывал виражи, а на последнем километре бросился в ураганный финишный рывок, в который вложил всю свою злость и досаду.

Когда в ранний час он появился на безлюдных улицах еще не проснувшегося города, его запавшие щеки, его шея и руки — все блестело от пота, а велорубашка была мокрой, хоть выжимай. Зато он снова увидел впереди свою цель и обрел спокойствие. Он чувствовал себя сильным и решительным, он чувствовал, что на многое способен, но особого веселья на душе не было…

7

В июне, когда выпускные экзамены остались позади, у него стало больше свободного времени. Он много читал в эти дни. Часто, обменяв книги, пристраивался тут же за столом в читальном зале городской библиотеки. Много брал книг о спорте, в особенности все, что удавалось обнаружить под рубрикой «Велосипедный спорт».

Принципиальная схема велосипеда была найдена еще в чертежах Леонардо да Винчи. Но первый в мире велосипед был построен в России, и, мало того, именно здесь, на Урале, можно сказать, Володиным земляком, крепостным механиком из села Верхотурье Ефимом Артамоновым. В 1801 году на изготовленном им «самокате» Артамонов проехал две тысячи верст до Петербурга и Москвы, где продемонстрировал пораженной публике свое изобретение. И только десять лет спустя первые примитивные велосипеды появились в Европе. Но у нас, как водится, изобретением талантливого самоучки всерьез не заинтересовались, никто не поддержал его. Лишь через полвека, когда езда на велосипедах сделалась модной в Европе, их как новинку стали выписывать и в Россию.

Грустно было Володе читать об этом. Почему же так получается? Сколько было самородных талантов, сколько удивительных изобретений родилось в России, а ходу им не было. И пока в Европе по усовершенствуют новую вещь, у нас ее не признают.

Первые велогонки проводились еще в середине девятнадцатого века. Но русские велосипедисты в них даже не участвовали. Велосипед в то времена был роскошью, забавой скучающих барышень и богатеньких гимназистов. Настоящих спортсменов в России тогда просто не было, как не было своих велодромов и отечественных машин. Но уже появлялись отдельные энтузиасты, и вскоре наши гонщики, например, Дьяков и Уточкин, стали одерживать победы над знаменитыми европейскими «велоциклистами».

Однако это было от случая к случаю, а на мировой арене господствовали гонщики из Голландии, Италии, Франции. Звездами мирового велоспорта были неутомимый Ван Лой, стремительный Анкетиль, феноменальный Фаусто Коппи. Описания шоссейных гонок завораживали своим драматизмом. «Тур де Франс», «Джиро ди Италия», «Большой приз Нации», Велогонка Мира — все эти многодневные состязания казались созданными для каких–то особых спортсменов, особого закала людей. Какой–нибудь спринтер пробежал стометровку, и все — пан или пропал. Десять секунд — и медаль. Даже марафонец бежит всего лишь два — три часа по дистанции. А велогонщики в многодневных турах состязаются иной раз по две — три недели подряд. В жару и в холод, под пронизывающим ветром и проливным дождем, на равнине и на горных дорогах, на широких автострадах и узких улочках старинных городов — день за днем они ведут упорную борьбу на колесах, преодолевая каждый раз километров по двести со средней скоростью сорок пять километров в час.

Этот спорт не чета любому другому. Здесь нужны стальные мускулы, крепкие нервы и невероятное терпение. Нужна умная голова, тактика, мгновенная реакция, скорость спринтера и выносливость марафонца. Здесь нужен характер особого. закала и незаурядная смелость. На крутых спусках и виражах велосипедист рискует, как горнолыжник, но падать на асфальт, куда опаснее и болезненней, чем в снег. Бывали случаи, когда гонщики погибали на шоссе, а уж травмы получает каждый, да еще и не раз.

Даже география этого спорта захватывала воображение. Традиционные велогонки проводятся во Франции, Италии, Австралии, Венесуэле — в самых разных странах, на всех континентах. И это не просто сыграть, как волейболисты, в четырех стенах спортивного зала и больше ничего не увидеть. Велогонщики на своих быстрых машинах мчатся по дорогам, пересекая на конца в конец целые страны и континенты. Дух захватывает: через всю Францию, через половину Европы!.. На дорогах, на улицах больших и малых городов их встречают, приветствуют тысячные толпы… Овации, цветы, лавровые венки победителям, сверканье блицев и улыбки девушек… А назавтра опять гонка. И снова бесконечная лента летящего под колеса асфальта, изматывающие подъемы, головокружительные спуски, рискованные виражи и ураганные финишные рывки…

Читая об этом, Володя отрывался от книги с бьющимся сердцем. До того увлекался, что казалось, будто он сам участвует в этих знаменитых гонках. Голова шла кругом от мысли, что, возможно, не так уж далек тот день, когда и он выйдет на старт Велогонки Мира.

Это была пора наших громких спортивных триумфов, которые еще не стали привычными. После знаменитой победы Капитонова на Олимпийских играх в Риме корреспондент агентства Франс Пресс заметил: «Россия входит через парадную дверь в цитадель большого международного велоспорта». В последующие годы наши гонщики не раз выигрывали крупные состязания, в том числе Велогонку Мира, как в личном, так и в командном зачете. Всех их Володя хорошо знал, не раз видел их увенчанными лавровыми венками на страницах газет, на экране телевизора. Иногда в мечтах он даже представлял себя их наследником, одним из кандидатов в молодежную сборную страны.

Часто бывая в городской библиотеке, он не обращал внимания на дверь с табличкой «Заведующая», как и на другие, выходившие в коридор. Но на этот раз дверь была распахнута, и, проходя мимо, он машинально заглянул. За столом в небольшом уютном кабинете, уставленном книжными шкафами, сидела Галина мама, Ия Львовна, и что–то писала, склонив голову к влечу. Она как–то искоса, краем глаза глянула на Володю и подняла голову.

- Здрасте, — сказал Володя растерянно и хотел пройти дальше, но она так внимательно смотрела на него, что он невольно он невольно приостановился.

- Я Володя… — неуверенно сказал он, чувствуя, что она его не узнает. Надо было видеть, как она в ответ улыбнулась ему. Не просто вежливой улыбкой, а задушевной и какой–то ужасно располагающей.

— Как вам не стыдно, Володя! Неужели вы думаете, что я вас не помню? — сказала она с мягким упреком, хотя еще миг назад он мог бы поклясться, что она точно не узнала его. — Проходите же, Володя, садитесь!.. — Она порывисто встала и подвинула ему стул. Сама села в низкое кресло напротив, отставив сомкнутые ноги в сторону. Ноги у нее были молодые, стройные, да и выглядела она моложе своих сорока.

Володя молчал, не зная, о чем говорить. Он помнил, как Галя сказала: «Ты моей маме понравился». Это было приятно, хотя он и недоумевал в душе, чем мог так сразу произвести на нее впечатление. Но поскольку втайне, как и все, считал себя привлекательным, решил, что, значит, есть в нем нечто, а к Ие Львовне проникся ответной симпатией.

— Мне Галя много о вас говорила, — сказала Ия Львовна каким–то доверительно- интимным тоном. — Вы, кажется, играете в футбол?..

Володя открыл рот, чтобы возразить, но она так ласково разговаривала с ним, что смутить ее было неловко, и он лишь неопределенно пожал плечами.

Высоко на стене кабинета висели выцветшие портреты Маркса и Энгельса, а пониже между шкафами — заграничные календари с роскошными видами и яркая глянцевая обложка какого–то журнала с томно улыбающейся Мэрилин Монро.

— Можно взглянуть, что вы читаете? — потянулась Ия Львовна к его книгам. — Так, велосипедный спорт… Бунин, Стендаль… У вас хороший вкус. А это что? Ромен Роллан, «Жизнь Бетховена»… Прекрасно! Вы учились музыке? Играете на каком–нибудь инструменте?..

— Нет, просто люблю музыку.

— Это прекрасно! Знаете, Володя, я очень рада, что Галя дружит с вами. Вы умный, серьезный парень, вы хорошо на нее влияете, — сказала она таким теплым, интимным тоном, что Володя размяк и смутился. Она ласково смотрела на него и продолжала улыбаться, не отпуская. И снова, как в первый раз, Володя заметил, что глаза у нее точно такие же, как у Гали, с тем же ищущим и нежным движением зрачков.

— Галя меня беспокоит, — доверительно сказала Ия Львовна. — В десятом она стала хуже учиться, и выпускные экзамены сдала не очень хорошо. А ведь через месяц вступительные в институт. Она способная, но такая безалаберная. Ей надо помочь, ей нужно чье–то серьезное влияние…

Володя вежливо слушал и молчал. Он не умел, он стеснялся разговаривать с такими вот ухоженными и уверенными в себе женщинами, так непохожими на его собственную мать. А Ия Львовна достала из ящика плитку шоколада «Люкс», развернула шелестящую обертку и, отломив кусочек, протянула ему. Он хотел отказаться, но подумал, что будет невежливо, и взял. Но есть не стал, так и держал в руке.

— Давайте же поболтаем, Володя, — сказала она, надкусывая красивыми ровными зубами шоколадку. — Мне очень интересно поближе с вами познакомиться… Вы, кажется, любите театр? Вы ведь с Галей ходили на «Вишневый сад»? Ну как, поправился вам спектакль?..

Она так ясно и приветливо смотрела на него, что он не смог в ответ ей соврать. В каком–то замешательстве отвернулся и вдруг неожиданно для себя сказал:

— Мы не ходили с Галей в театр…

- Постойте, — мягко прервала она. — А где же вы тогда были?

- Нигде. Мы вообще не были вместе в тот вечер. А она… — Володя поколебался, сказать или нет, правильно ли его поймут. — Она была в ресторане с футболистами. Наши выиграли тогда и решили устроить сабантуйчик по этому поводу. Ну вот и ее позвали с собой…

Ия Львовна перестала улыбаться. Она отложила надкушенную шоколадку, потом поднялась и пошла к окну, но по дороге задела и уронила стопку книг со стола. Присела, стала собирать книги.

— Это Галя сама вам рассказывала?

— Да. Она боялась, что вы узнаете про ресторан, не хотела вам говорить… — тут он запнулся, не зная, как все объяснить. — Она в плохой компании, — заторопился он. — Там футболисты всякие… Ну, Заикин, Сева такой… Нет, я ничего против них не имею, но у них там какой–то пошлый тон во всем… А она считает их чуть ли не героями, какими–то исключительными людьми.

Ия Львовна собрала книги и достала из ящика стола пачку сигарет. Она закурила и села за стол. Теперь между ними была вся комната и этот стол.

— Я не хотел говорить, — снова ринулся объяснять Володя. — Но вы спросили, и я подумал, что все–таки надо…

Он замолчал, чувствуя острую тоску и желание смыться. А Ия Львовна стряхивала пепел в стоявшую перед ней хрустальную пепельницу и слушала его внимательно, но отчужденно, как докучливого посетителя. Ему даже показалось, что презрительно.

— Игорь Заикин — неплохой парень, — сказала она, подняв брови. — Он, кажется, заочно учится в институте…

— Я совсем не к этому… Я хотел сказать… — и он стал сбивчиво объяснять, что в принципе не против Заикина, но вот эти выпивки и компания их…

Он сбился, запутался, но его выручил телефонный звонок.

— Слушаю вас, — подняла трубку Ия Львовна. И тут же расцвела, сменила холодный тон на тот самый, интимный. — Натулечка, — заворковала она. — Здравствуй, солнышко!..

Володя думал, что она с ребенком говорит таким сладким голосом, но оказалось, что звонит ее подруга, работающая в каком–то магазине. Разговор шел о дубленке, обещанной Ие Львовне, и она так упрашивала, так ластилась к подруге и ворковала, словно захлебывалась от избытка чувств. При этом она не забывала делать легкие затяжки и аккуратным движением стряхивать пепел в хрустальную пепельницу.

Положив трубку, Ия Львовна машинально отломила кусочек шоколада, но не донесла ко рту, отложила в сторону.

— Так вы говорите, что Галя была в ресторане. Вы, наверное, и в школе это говорили? — холодно осведомилась она. — И учителя знают?..

— Да что вы! — вскочил Володя как ужаленный. — Я… Вы же сами… Я просто… — Он хотел сказать, что поверил ей, поддался ее улыбочкам, и, что напрасно поверил, но вспомнил, что такого, людям прямо в глаза не говорят, и замолчал, глядя в пол.

— Да вы не обижайтесь, Володенька! — заметно обрадовалась Ия Львовна, и голос ее опять потеплел. — Тут просто какое–то недоразумение. Ведь Галя мне говорила про этот ресторан. Да, да, припоминаю… — прижала она палец к виску. — Галя сказала, что собирается в театр, а потом вечером объявила, что театр по какой–то причине отпал и они с компанией что–то такое отмечали в ресторане.

Володя быстро взглянул на нее и поразился, с каким ясным, безмятежным лицом она лжет. Она смотрела на него прямо, и он не выдержав этого ее ясного и теплого взгляда, опять опустил глаза в пол.

— Я, конечно, отругала ее — нужно было спроситься у меня. Но я не вижу в этом ничего особенно ужасного Они там выпили одну бутылку шампанского одну на всех и просто перекусили…

Володя взял свои книжки и приготовился уйти. Ему очень хотелось уйти, но он не знал, как это вежливо сделать. А Ия Львовна опять заговорила с ним мягко и задушевно.

— Скажите, Володя, — сочувственно проговорила она. — У вас, наверное, нет близких друзей?

— Почему же?.. — запнувшись, пробормотал он. — То есть очень близких… А так есть…

— Я это к тому, — и в задушевности ее тона проскользнула какая–то мстительная нотка, — что вы немного резкий и нетерпимый по характеру мальчик. А надо быть мягче, снисходительней к друзьям… Ну, что ж, приятно было с вами поговорить, — сказала она, заметив его явное движение встать. И встав первой сама, протянула на прощание руку.

— Мне тоже… — пробормотал он и машинально хотел протянуть свою, но тут почувствовал, что правая ладонь испачкана чем–то липко- влажным и, просто буркнув «до свиданья», опрометью выскочил за дверь..

На улице он разжал кулак и увидел на ладони растаявший, превратившийся в темно- коричневое месиво кусочек шоколада, которым угощала его Ия Львовна. Со слезами злости, досады и стыда он брезгливо стряхнул этот шоколад и носовым платком стал яростно тереть руку.

8

После той памятной ссоры на озере, а теперь еще и после этого разговора с Ией Львовной, Володя решил, что все кончено, Галя потеряна для него навсегда. Он не стремился ее увидеть, наоборот, почти избегал. Это было нетрудно, ведь занятия в школе кончились, а на стадионе он редко бывал — тренировался по большей части один.

Вспоминая ту поездку на озеро и ночь при луне, он чувствовал, что не совсем правильно себя вел. Он хотел от Гали, чтобы она стала иной, чтобы чувствовала как он и понимала его с полуслова, но откуда взяться всем этому, если они еще так мало знали друг друга. И насчет Заикина он, пожалуй, преувеличивал. Пусть приехала она с футболистами, но целовалась–то на озере с ним. Ну, предложили ей знакомые ребята прокатиться на «москвиче» на озеро, так что же ей отказываться и дома скучать? Думая так, он уже оправдывал Галю и во всем обвинял себя. Но тут вспоминалось, что ведь она с этими типами в ресторан ходила, а матери соврала, будто была с Володей в театре, что тогда на озере она все–таки ушла с ними, хотя он просил ее остаться. И опять все рушилось, не получалось, что Галя такая уж невинная, и снова горькую обиду, разочарование испытывал он. Так он и мучился в сомнениях, тоскуя без Гали, но не решаясь и встретиться с ней.

А все–таки они встретились, и довольно скоро. В тот день «Авангард» играл на своем поле с какой–то другой командой. Сотни три болельщиков нестройными криками и свистом всячески подбадривали игроков, но на фанерном табло над трибунами красовались две баранки — 0:0.

Проезжая мимо на велосипеде, Володя лишь покосился на поле, но тут его сверху окликнули. Притормозив, он увидел Галю на верхней скамейке трибуны. «Иди сюда!» — махнула она рукой. Но, видя, что он не двигается с места, сама стала спускаться к нему по ступенькам. Они встретились внизу, у барьера, отделяющего трибуны от футбольного поля. Володя чувствовал себя неловко, держался замкнуто, но Галя заговорила с ним как ни в чем не бывало.

— Привет! — сказала она. — Ты разве не болеешь за «Авангард»?

- Нет, я пока еще здоров.

- Наши на первенство города играют!

— Если бы на первенство мира, — усмехнулся он.

Галя с недоумением взглянула на него, но тут подняли гвалт болельщики на трибунах, и она живо устремила взгляд на поле. «Авангард» всей командой дружно атаковал, прижав к воротам соперников.

— Бей! — кричали болельщики. — Игореша, давай!..

Заикин сильно ударил с лета, но мяч пронесся выше перекладины.

— А- а, раздолбай!.. — оборачиваясь к соседу, выругался какой–то мужик с пивной бутылкой. — Последняя возможность была.

Ив самом деле тут же раздался свисток и судья вскинул руки над головой. Счет так и остался 0:0. Игроки обеих команд, перемешавшись, утирая пот с лица, устало двинулись в раздевалку. Зрители тоже поднялись.

— Прогуляемся немножко? Проводи меня, — сказала Галя и, не дожидаясь его согласия, взяла Володю под руку.

В парке, что начинался сразу за стадионом, запущенные аллеи были пусты. Заброшенная карусель и качели ржавели в кустах без движения. Денек был серенький, пасмурный, небольшие тучи затянули небо, где–то отдаленно погромыхивал гром, но собиралась не гроза, а, скорее, просто мелкий дождичек.

Они медленно шли по аллее, и Володя справа вел за руль свой побитый, собранный по кусочкам велосипед.

— Куда ты пропал? — спросила Галя. — Нигде не появляешься.

- Да так… — Володя неопределенно пожал плечами.

- Ты документы в институт отправил?

- Нет, — сказал Володя.

- Что, не будешь поступать? — поразилась она.

- Да нет, просто не решил еще… окончательно…

— А я английским с репетитором занимаюсь. Скучища!.. — вздохнула она. — Мама хочет, чтобы я поступала в пединститут на иняз.

— А ты сама хочешь?

— Я? — на секунду задумалась она. — Мне все равно. Лишь бы куда–нибудь поступить. А там у мамы знакомые…

С неба, которое все хмурилось, посыпался мелкий, но частый холодный дождь. Он зашумел по листьям, зашлепал по дорожкам, сразу испятнав и скоро зачернив их. Галя достала из сумочки и раскрыла яркий, словно бабочка, зонтик и взяла его так, чтобы прикрывать и Володю. Но он упрямо отстранился, оставаясь вместе со своим велосипедом под холодными струями дождя.

— Ты уже знаешь, — спросил Володя, — что я проговорился твоей матери насчет ресторана?.. Случайно встретились. Я не знал, что она в библиотеке работает…

Он хотел объяснить, как все получилось, но Галя и не дала ему.

— А-а… — небрежно махнула она рукой. — Да она и не сильно ругалась. Она у меня добрая, все понимает. — И засмеялась: — Знаешь, как она говорит? «Сама недавно молодая была».

— Вот как?.. — с невольным облегчением сказал он.

- Да ты не переживай, — успокоила его Галя. — У нас с ней и не то бывало. Мы как–то с ребятами в Златоуст махнули на машине. Ну, так, прокатиться решили. Так я забыла ее предупредить, только через два дня вернулась. И то она ничего. Она у меня добрая…

- Вы добрые, — пробормотал Володя. — Вы все очень добрые…

- Постой, — сказала Галя. Она задержала рукой руль велосипеда и тем остановила его. — Ну чего ты такой мрачный?.. Ты из- за того, что не осталась тогда с тобой на озере, да? Так я не могла. Неужели ты не понимаешь?.. — И, заглядывая ему в глаза, проговорила мягко: — Ты же знаешь, что я к тебе хорошо отношусь. Только ты какой–то не такой, какой–то невоспитанный…

- Моральный урод, — усмехнулся Володя. — И безнадежен, практически неисправим…

- Ну зачем ты так… — укоризненно сказала Галя. — И собой недоволен, и другими. А надо к людям ко всем хорошо относиться. Тогда и тебя все будут любить. Вот я, например, ни с кем не ссорюсь — и ко мне все хорошо относятся.

Дождь зарядил нудный, почти осенний. По тому, как стало пасмурно в прохладно, видно было, что он надолго. У Володи волосы уже намокли, рубашка холодно липла к телу, по лицу стекали струйки дождя. Галя все старалась прикрыть его зонтиком, а он отстранялся, лишь рукой в кожаной велоперчатке смахивал с подбородка капли дождя.

- Все- таки ты в чем–то неправ, — продолжала внушать ему Галя. — Ты слишком резок, ты нетерпим… Знаешь, я разговаривала о тебе с Аркашей, — заявила она вдруг с важностью, с едва уловимой покровительственной ноткой. — Он говорит, что тебя в секции за это не любят.

- Благодарю за участие, мамзель, — взбешенный, сказал Володя. — Я весьма тронут, весьма… Только впредь я попрошу… — И, сорвавшись, сменив иронический тон на откровенно грубый, оборвал: — Не суйся не в свое дело!..

- Как ты со мной разговариваешь! — возмутилась Галя. — Что это за тон?..

- А нам и вовсе не о чем разговаривать, — резко оборвал он. — Мы очень разные, очень. Я злой и плохой для всех, а ты для всех хорошая. Я тебе не пара. Мезальянс!.. — скривив губы, бросил он и, вскочив на свой мокрый велосипед, уехал.

— Володя, подожди! — крикнула ему Галя. Он даже не обернулся.

9

Летом тренировки в секции не только не сделались интенсивнее, но даже как–то разладились. Посещаемость упала: кто уехал в отпуск в деревню, у кого–то зачеты в институте, кто–то занялся ремонтом квартиры. Полосухин и сам не всегда приходил на тренировки. Часто оп оставлял Соломину ключ от подсобки, а то и просто не являлся, так что, подождав его с полчаса, ребята разъезжались кто куда до следующего раза.

Весной все ходили дружнее просто потому, что соскучились по велосипедам, по свежему воздуху и простору — тренировки были удовольствием, развлечением. А теперь это наскучило. У каждого появилось много своих дел, других интересов. Все меньше было охотников в палящий зной крутить педали до изнеможения, одолевать подъемы, до предела выкладываться на скоростных участках. Гораздо приятнее лежать где–нибудь под тентом на пляже. Это весной, пока вода еще холодная, там делать нечего. А теперь городской пляж заполнился отдыхающей публикой; там играет музыка, ходят девочки в красивых купальничках, в буфете продают пиво и лимонад. Полосухин ругал иногда за пропуски тренировок, но как–то лениво, беззлобно, скорее посмеиваясь, чем негодуя. «Работать надо, оглоеды!» — ворчал он, а ему отвечали шутками: «Не хоца… Пусть трактор работает — он железный».

Весной куда оживленней бывало в подсобке. Народу набивалось много; шумели, базарили, что–то мудрили с машинами, чинили, смазывали, регулировали их. А теперь, развалясь на скамейках, зевали, а то от скуки под надоедливое жужжание мух перекидывались в картишки — засаленная колода всегда лежала на полке среди разных ключей и велосипедных деталей. Иногда играли на пиво, а после тренировки подъезжали к дощатому шалману под названием «Голубой Дунай», и проигравшие угощали. Всей командой разбирали кружки и, не слезая с велосипедов, смачно пили, сдувая пену под колеса. Юноши тоже не отставали от старших — один Володя брал себе лимонад.

И это накануне первенства области! Он давно уже понял, что для многих в секции велосипед был просто развлечением. Ни о каких победах, высоких результатах они я и не помышляли. Но при этом катались на отличных гоночных машинах, а он все мучился со своим старым, разбитым «восьмискоростником». А сколько еще способных ребят могли бы тренироваться па на хороших машинах, на которых сейчас раскатывают лысеющие «старички» вроде Соломине или прыщавый сынок директора стадиона!

Все это задевало и огорчало Володю, по но вместе с тем у него появилось и какое–то чувство освобождения. Он теперь ничего не ждал от секции и ничем не считал себя обязанным ей. Тренировался чаще всего один. Сам планировал себе нагрузки, отрабатывал технику педалирования, добиваясь, чтобы ноги работали как часы, четко и неутомимо. Ему очень не хватало сильных партнеров, с которыми можно было бы осваивать тактические приемы. Оставалось лишь состязаться с воображаемым противником, подобно тому, как в боксе ведут «бой с тенью». На стадион он заглядывал редко, да и то лишь затем, чтобы покопаться в куче старья, поискать нужные детали или заменить изношенные однотрубки.

Он много возился с велосипедом, но так и не добился ничего. По- прежнему тот работал лишь на трех скоростях, да и то ненадежно. То один, то другой узел выходил из строя. Тренироваться на такой машине можно было с грехом пополам, но состязаться с сильными гонщиками, а тем более выигрывать гонку — нечего было и думать. А именно к этому он стремился — иначе упорные интенсивные тренировки теряли для него всякий смысл.

Чем ближе было первенство области, тем чаще уныние охватывало его. Зачем он тренируется, зачем так изнуряет себя, если неизвестно даже, будет ли он стартовать в гонке, а если да, то где ему взять приличный велосипед. Полосухин обещал ему машину, но «обещанного три года ждут». Володя видел, что тренер относится к нему как–то неприязненно и чуть насмешливо, и это мешало ему лишний раз напомнить о себе… Семанов, который похваливал иногда Володю, замечая его старательность на тренировках и быстрые успехи, как–то сказал ему: «Ты бы поговорил с Аркашей по–человечески, попросил у него машину получше». — «Я просил». «А ты еще попроси, и не слазь с него». Но Володя лишь промолчал в ответ. Он не понимал, почему надо клянчить, надоедать тренеру, заискивать перед ним, если и так видно, что он сильно крутит, что он на голову выше других. «Ведь секция — не частная лавочка, — рассуждал он, — тренер и сам должен заботиться о росте молодых гонщиков, по справедливости распределять машины, а не по каким–то там своим личным симпатиям или в зависимости от того, кто больше наседает». Он считал, что тренер должен быть образцом справедливости, примером честного отношения к спорту. Полосухин таким примером не был, за это Володя не уважал его. А раз так, то и просить ничего не мог.

Как–то уже в начале июля, когда — редкий случай — в секции собрались почти все, тренер задержал парней, готовых после тренировки разъехаться по домам.

- Стоп, хлопцы, не разбегаться! — сказал он. — Нам треба еще собрание провесть.

- Какое собрание?.. — недовольно зашумели они.

- Собрание секции, дети мои. Треба ж нам обсудить, какие задачи, как с дисциплиной, с моральным, так сказать, климатом в коллективе. Руководство повелело собрание провесть и отчетец представить по форме. Кто у нас староста секции, запамятовал?

- Кажись, Ваню Гудко выбирали, — подал голос кто- то.

- Точно, — подтвердил Полосухин. — Так что прошу, Ванюша, в президиум, — хлопнул оп рукой по обшарпанной табуретке. — И протокольчик всенепременно…

- Да брось ты бюрократию разводить, — заворчал добродушный здоровяк Гудко. — Мне еще пацана из садика надо забрать. Жена и так пилит, что поздно возвращаюсь. Грозилась уж велосипед на помойку выбросить.

- А ты ее, Ваня, поучи маненько, — хохотнул Соломин. — Пущай знает, что у нас пока еще не матриархат.

- А у нас сосед соседа бил вчера велосипедом!.. — продекламировал ни к селу ни к городу Ядыкин, но все засмеялись, потому что настроение было такое.

- В натуре, Аркан, — тянул свое Ваня Гудко. — Нацарапай там, что, мол, принимаем, обязуемся…

- …Выставить команду на Велогонку Мира, — вставил Пряжников.

- …И выиграть как в личном, так и в командном зачете, — подхватил Семанов.

Все опять засмеялись. Настроение было благодушное, смеялись по любому поводу, и, чувствуя это, острили даже те, кто редко шутил. Ребята с ленцой рассаживались по скамьям. Кто подтягивал гайку на велосипеде — спрятал ключ, кто подкачивал однотрубки — убрал насос. Но никто уже не спешил уходить — если не собрание, а так просто потрепаться чуток, то можно и посидеть еще.

— Эх, счас бы кружечку пивка… — поглаживая себя по животу, как завзятый любитель, мечтательно протянул Ядыкин.

- А что, — в шутку предложил кто- то. — Может, перенесем собрание в «Голубой Дунай»?

- А может, в ресторане банкет закажем.

- Ну ладно, хлопцы, ближе к телу, как говорил Остап Бендер. — Полосухин достал зубочистку и поковырял в зубах. — Нам дают новый десятискоростник.

- Ого!.. — оживились ребята. А у Володи екнуло сердце. Эта новость явно касалась его — у кого же еще в секции хуже велосипед. Новую машину ему, может, и не дадут, но хоть чью–то приличную. Любой велосипед в секции лучше, чем его рухлядь.

- Новую машину Семанову, — сказал тренер. — Он у вас ветеран, входит в сборную, лидер, так сказать.

- Само собой! — поддержали его. Семанов не выразил ни удивления, ни радости — видно, уже знал заранее.

— Семановскую машину возьмет Ядыкин, — сказал тренер будничным голосом, как нечто само собой разумеющееся. Ядыкин привстал и шутливо сделал ручкой.

Володя сидел ошеломленный. Это было так неожиданно, что он не сразу сообразил. Ну ладно, не ему дали семановский «Чемпион», так пусть тогда Саше Рябову — у него ведь тоже машина «на соплях», а без него команды не будет. А Ядыкин — пустое место, от него же толку как от козла молока. Володя посмотрел на Рябова: тот сидел мрачный, взглядом уперся в пол.

— И последний вопрос нашей повестки дня. — Полосухин ковырнул зубочисткой в зубах. — Двенадцатого у нас первенство области. Приедут сильные гонщики. Так что треба не опозориться. Всем, кто включен в команду, пройти медосмотр и быть в полной форме.

И здесь возражений не было.

- Ну что, пойдем по пиву, что ли, ударим? — предложил Соломин, вставая.

- Я — за!.. — вскочил Ядыкин.

- Детям пиво вредно, — сказал Аркашка. — И вообще смотрите у меня, вьюноши, не подкачайте. Начальство уже стружку с меня снимает за слабый рост мастерства. Чтоб на этот раз хорошо выступили.

- На чем выступили? — мрачно сказал Володя. — На этих драндулетах? — указал он на свою и Сашину машины. — Какой смысл? Гонишь лошадей, а среди дороги ломается телега.

- Охо–хо!.. — усмехнулся Полосухин. — Какие мы капризные! Подавай нам новенький десятискоростник, тогда мы поедем.

- А что, — упрямо сказал Володя и встал. — Могли бы и неплохо выступить, если бы у нас с Рябовым были приличные машины. А Ядыкин все равно не потянет, разве не видно?.. Ну, давайте хотя бы прикидку устроим: кто первым придет, тому и машина новая. Чтоб по справедливости… — Он говорил волнуясь, вздрагивая от внутреннего напряжения, но изо всех сил старался держать себя в руках. Он не любил, не умел выступать, хотя живо на все реагировал. Слишком живо, потому и не получалось у него связно, убедительно, как надо. Если начинал говорить, то его несло. Он и сейчас уже чувствовал, что его несет, но еще держался спокойно, надеясь, что его поддержат, поймут или, на худой конец, объяснят, в чем он не прав.

— А что, — как–то неуверенно поддержал его Саша. — В самом деле…

Но Пряжников сидел со скучающим лицом, будто все это его не касается. А Ядыкин прямо рот открыл от удивления и веселого ожидания: ну давай, мол, шуруй дальше!

— Вот молодежь пошла, — сокрушенно покачал своей лысоватой головой Соломин. — Без году неделя в секции, а уже права качают. Ты хоть одну гонку выиграл? Ты хоть где–нибудь показал приличный результат?..

— Потому и не выиграл, что машины нет!

Володя чувствовал, что его не поддерживают, но не потому, что неправ, а просто некстати он выступил и слишком горячо. Было такое хорошее благодушное настроение, все балагурили, веселились, а тут встает какой–то салага и начинает воду мутить. Да и вообще никогда эти вопросы в секции не обсуждались. Все же тренер здесь Полосухин — как скажет, так и будет. Если кто и бывал недоволен, то так, отведет душу, поворчит втихаря, и ладно. А он вдруг встал и прямо заговорил. Как–то непривычно все это было.

Полосухин выслушал его с мудрой снисходительной усмешкой.

- Нехорошо, — покачал он головой. — Не умеешь ты, Бронников, жить в коллективе!.. Завидовать другими, на своего товарища но команде клепать… Неспортивно!.. Я был о тебе лучшего мнения.

- Да кто завидует!.. — взвился Володя. Его просто взбесил этот издевательский тон, это лицемерие. Он даже задохнулся от нехватки слов.

- Ядыкин Миша, — продолжал тренер увещевающе, — но крайней море, дистанцию заканчивает. А ты у нас без вести пропавший, со старта ушел — на финиш не пришел.

— Да у меня же исправной машины никогда не было!.. — крикнул Володя. — Это же заколдованный круг получается. Как же я выиграю без хорошей машины?

— Ну ладно, кончили об этом, — сказал Полосухин почти примирительно. — Придут новые машины, получишь, если будет за что.

— Пока травка подрастет, бычок с голоду помрет, — выпалил Володя. Его уже вовсю несло.

— Ишь ты! — удивился Полосухин. — Кто это сказал?

— Это Гамлет сказал, принц датский, когда ему пообещали, что когда–нибудь он станет королем.

— Вот молодежь ученая пошла! — восхитился Аркашка. — Так и чешет по писаному! — но в его иронии уже явно проглядывала злость. — А мы ведь темные. В наше время «Гамлета» не проходили.

- Да ладно, пошли по домам, — сказал кто–то из «старичков». Они были явно недовольны Володей. Только Семанов сидел задумчивый, внимательно слушал его.

- Ты, Бронников, зря икру мечешь, — сказал он. — Ты молодой еще, только три месяца в секции, а у тебя уже хоть плохонький, но гоночный велосипед. Я в твои годы о таком мог только мечтать. Мне уже за двадцать было, когда я на гоночную машину сел.

- Ну вот, может, поэтому мастером так и не стал, выше первого разряда не поднялся.

Повисла нехорошая тишина в подсобке.

— Да я лично против тебя ничего не имею, — осознав, что его занесло, горячо стал оправдываться Володя. — Ты здорово крутишь, я сам у тебя посадке учился. Но есть же которые не тянут, даже не тренируются толком, а имеют отличные машины. Вот Соломин, например. Разно это справедливо?..

Его несло, и он говорил торопливо, сбивчиво, хотя никто но перебивал. Но он в таком состоянии уже не видел, не замечал, как его слушают, он просто думал,» что ему не хватает убедительных аргументов, и, наспех подбирая слова, продолжал:

— Нет, ну правда! Мы что, сюда кататься ходим?.. Тренируемся кое- как, пиво пьем. Некоторые даже курят… Ведь так же неинтересно! Если я сюда пришел, то надо попробовать чего–то добиться. Я не хочу попусту время терять… Это же не только в моих интересах, это и в интересах секции, чтобы я показывал лучшие результаты. В интересах всего нашего спорта, в интере 6 сах страны, наконец!.. А кто развлекаться ходит, тот и на старой машине может ездить. А я не хочу просто так кататься. У меня есть цель. Я, может, чемпионом мира хочу стать! Ну, допустим…

— Вот оно! — вскинул палец Полосухин.

— Маниа грандиоза! — с комическим испугом выдохнул Соломин.

И все засмеялись. Даже не зло, скорее, добродушно, как смеются, когда что–то насторожило, обеспокоило — и вдруг выяснилось, что все это чепуха, простое недоразумение, яйца выеденного не стоит. Но Володя задохнулся от стыда и обиды. Что–то нестерпимо сжалось у него в груди, и, боясь расплакаться или ударить кого–нибудь из них, он опрометью выскочил из подсобки.

10

После этого собрания Володя решил уйти из секции, навсегда бросить велосипед. Он перестал тренироваться, даже утреннюю зарядку не делал. Да и на чем было тренироваться, если старый восьмискоростник свой оставил там? Целыми днями он валялся с книжкой на кровати или неприкаянно бродил но улицам, изнывая от тоски. Когда встречал по дороге велосипедистов — отворачивался. «Коллектив… ворчал он, вспоминая Аркашкинпу демагогию. — Смотря какой коллектив! Бывает коллектив мошенников или лентяев. Бездарности тоже могут составить коллектив!..»

Все, чем он жил последнее время, потеряло для него всякий смысл. О Гале он старался не вспоминать, о поступлении в институт даже противно было думать. Он чувствовал себя каким–то отверженным, опустошенным и впереди в своей жизни не видел никаких перспектив. Он был одинок. «Ну и пусть, — говорил он себе, стиснув зубы. — Если я им не нужен, то и мне на все наплевать! На фига стараться, крутить до седьмого пота? Лучше жить попроще, на пляже загорать или на рыбалку ездить!..» Одно только мучило его: что так пошло и глупо все кончилось, что никому он делом не доказал, на что способен. А мог бы. Вот доказать бы — и уйти, хлопнув дверью!..

Он ни с кем не встречался. После выпускного все одноклассники как–то сразу потерялись из виду. Одни куда–то уехали, другие с головой погрузились в зубрежку, готовясь в институт. Матери о своих неудачах Володя не говорил. Когда она приставала, отчего он такой расстроенный, то огрызался, даже грубил. Потом стыдился своей грубости, но исправить ее не умел. Он любил мать и сочувствовал ей, но по–прежнему общего языка с ней не мог найти. Поэтому он был даже рад, когда матери дали на работе путевку в дом отдыха и она хлопотливо засобиралась в дорогу.

Мать никогда не ездила в отпуск, а в последние годы, стараясь сэкономить, даже не брала его. Она и на этот раз хотела отказаться от путевки, но он уговорил ее поехать отдохнуть. И все- таки, уже решившись, она каждый день все вздыхала, рассчитывая расходы, прикидывая, что из позарез необходимого можно было бы на эти деньги купить.

В субботу она уезжала ип, собирая чемодан, ужо с утра так охала и суетилась, что наконец Володю это стало раздражать. Он взял книжку и уткнулся в нее у окна.

— Господи, хлопот–то с этой поездкой, — приложив ладонь ко лбу, озабоченно говорила мать. — И то не забыть, и это… Только больше устаешь с этим отдыхом.

— Тебе надо отдохнуть, мам, — сказал Володя, не отрываясь от книги. — Столько лет уже не отдыхала — так нельзя.

- Надо–то надо, — вздохнула она. — Да с этими хлопотами небось похудею, а не поправлюсь там… Тебя как одного оставить? Испереживаешься там… Тебе ведь еще документы в институт подавать надо… Что это ты в последнее время расстроенный такой? — спросила она. — И на велосипеде не гоняешь…

- Да так, — невесело усмехнулся Володя. — Бросил я это дело…

- Ну и правильно, — сворачивая и укладывая платье в чемодан, одобрила мать. — Ничего хорошего в этих гонках нет. Так чего ты решил? В финансово — экономический подавать будешь?.. — осторожно спросила она.

- Буду, — мрачно сказал Володя. — Какая разница…

- Вот и хорошо, — обрадовалась мать. — Я тебе плохого не посоветую. Завтра и начинай справки собирать. Чего тянуть–то, — торопливо добавила она. — Может, пораньше оно и лучше. Заметят там скорей, глядишь, преимущества какие дадут. Значит, стремится человек, скажут…

Володя поморщился, не отрывая глаз от книги, но ничего не сказал. Закрыв чемодан, мать достала из сумочки кошелек.

— Денег–то с этой поездкой сколько уйдет! — вздохнула она. — Я тебе, сто рублей оставляю. Тридцать дяде Паше отвезешь — я у него в долг брала. Двадцать рублей за квартиру заплатишь. Пятьдесят тебе останется. Я холодильник набила, так что должно хватить… Деньги, деньги… — опять вздохнула она. — Текут как вода. Ты уж побереги их… Знаю, лишнего не истратишь, а все–таки… На отца–то твоего, вишь, какая надежда, а тебе еще в институт поступать.

— Ладно, — сказал Володя, все так же не отрывая глаз от книги, — поберегу…

Проводив мать на вокзал, он бездумно вернулся домой. В прихожей он машинально оторвал вчерашний листок на календаре, перевернул следующий. Красная цифра 12 бросилась в глаза. «Завтра гонка. Двенадцатого, в воскресенье, гонка», — вспомнил он, и на душе сделалось тоскливо и горько. Сколько времени он ждал этой гонки, сколько старался ради нее, сколько надежд связывал с ней — и вот завтра все выйдут на старт, кто–то будет азартно бороться за победу, кто- то, ликуя, первым пересечет финишную черту, а он будет здесь, в гнетущей тишине опустевшей квартиры, валяться в одиночестве, неудачник, проигравший еще до старта.

Он прошел в комнату, сел у стола. Оставленные матерью десятки веером лежали на газете. Это был вчерашний, еще не читанный номер, который он вчера принес с собой. Собирая деньги, он машинально развернул его. На последней странице в самом низу был помещен снимок гоночного велосипеда в рекламной рамочке. «Магазинами Главспортторга, — гласила реклама, — продаются за наличный и безналичный расчет велосипеды гоночные десятискоростные марки «Чемпион»… Снабжены набором комплектующих запасных частей, двумя шелковыми однотрубками… Цена 135 рублей…»

Володя отбросил газету и пошел к буфету, чтобы положить деньги. Он выдвинул ящик буфета, но помедлил, задумался, глядя на пачку денег в руках. «Еще тридцать пять рублей, и хватило бы на новенький гоночный десятискоростник». Эта мысль мелькнула и погасла, будто ее и не было. Он положил деньги, закрыл ящик и с книжкой в руках лег на диван.

Через минуту он поймал себя на том, что не читает, а лишь скользит рассеянным взглядом по строчкам. «Еще тридцать пять рублей — и новенький, работающий, как часы, гоночный велосипед. И можно показать класс в завтрашней гонке…» Это прозвучало в нем как бы помимо сознания, будто кто–то невидимый, неосязаемый бесстрастно, но с чуть заметным нажимом сообщил. «А долг? А за квартиру?.. А жить на что?..» — задал он себе вопрос. Ответа не последовало — словно тот, невидимый уже замолчал и исчез. Володя отложил книжку и прикрыл глаза. Но веки его подрагивали, губы то складывались в горькую улыбку, то твердели в какой–то внезапной решимости. Он отдавал себе отчет, что это нелепо, почти невозможно, купить новый велосипед, но мысль упрямо возвращалась к тому же: «Какие–то тридцать пять рублей… Но где взять?..»

И еще не додумав до конца, толком не решив ничего, он внезапно вскочил, взял из ящика все деньги и, сунув их в карман, выскочил за дверь.

На звонок открыл сам дядя Паша. Он был в майке и в семейных трусах, по- домашнему. Из кухни доносился в прихожую парной запах щей.

- А-а, Вовка! — сказал дядя. — Ну что, проводил мать? Да ты проходи! Чего мнешься–то у порога?..

- Я только на минутку, — торопливо сказал Володя, глядя в сторону. Врать было ужасно противно, но он пересилил себя. — Мама велела отдать вам тридцать рублей, а деньги оставить забыла…

- Ну, велика беда! — хохотнул дядя. — Потом отдаст.

- Она, и мне, понимаете… и мне не оставила, — избегая смотреть ему в лицо, сказал Володи. — А надо чем–то питаться… Вы не займете мне на время еще тридцать пять рублей?

Дядя Паша перестал улыбаться и поскучнел лицом.

— А ты ходи к нам обедать пока, — предложил он племяннику.

— Нет, — умоляюще сказал Володя, мечась взглядом но тесной прихожей. — Я не могу… Понимаете, у нас тут соревнования скоро, в институт готовиться и все такое…

Дядя задумчиво почесал свою жирную грудь, недовольно хмыкнул, но пошел за деньгами.

- Может, сейчас хоть пообедаешь, — отдавая деньги, предложил он.

— Нет, сейчас не могу! Очень спешу, — торопливо сказал Володя. — Спасибо. Мама приедет — отдам…

И, закрыв за собой дверь, он стремительно сбежал вниз по лестнице.

Магазин «Спорттовары» уже закрывался, когда, запыхавшийся, он подскочил к входу. Дородная сторожиха, встав грудью у двери, последних покупателей выпускала, но никого уже не впускала.

- Куда?.. — закричала она на Володю. — Не видишь, что ли? Закрывается магазин. Завтра придешь.;

- Но мне сейчас надо! — умоляюще сказал Володя. — Очень надо, а завтра выходной.

- Ну послезавтра явисся! — отрезала сторожиха, решительно выпирая его грудью па улицу.

- Да послезавтра поздно будет! — закричал Володя. — Мне уже завтра утром велосипед нужен гоночный…

- Во приспичило! — удивилась сторожиха. — Ну там бутылку кому или хлеба — это я понимаю. А тут велосипед гоночный ему вынь да положь…

— Да пусти, Антоновна, если за велосипедом! — крикнул из зала продавец. — Он уж который месяц стоит — никто не берет…

Ночью Володе приснился счастливый сон. В красной майке лидера с золотыми буквами СССР на груди, уже зная, что все соперники позади, он мчался на своей новой гоночной машине и вдруг взлетел, плавно воспарил над дорогой… И тут же вспомнил, что да, велосипед так устроен — ведь это первый экспериментальный летающий велосипед, и ему доверили испытать эту машину. На большой скорости при хорошем педалировании велосипед должен плавно взлететь и какое–то время свободно парить над землей… Он глянул вниз. По ярко- зеленой, усеянной цветами обочине, задирая головы, восторженно крича и размахивая руками, бежали люди. Там были ребята из секции вместе с Полосухиным, там была Галя с сияющими глазами, и даже футболисты Заикин и Сева, задрав головы, бежали в толпе. Еще больше людей, стоя вдоль дороги и прикрыв глаза ладонями от солнца, следили за его полетом. Среди них были и те, кто придумал и сделал эту чудесную машину. Они махали и показывали жестами: мол, давай, крути, лети как можно дальше! Он счастливо засмеялся и сделал знак рукой, что понимает их, и поднял большой палец: все отлично, все в лучшем виде!

Он парил, он восхитительно легко парил, раскручивая педали, плавно набирая высоту и скорость, а перед самой финишной чертой его велосипед опять плавно опустился на шоссе и, стремительно накатив на белую финишную черту, он бросил руль и в победном ликующем приветствии вскинул обе руки вверх…

11

Он проснулся с таким ощущением, будто ему предстоит не тяжелая изнурительная гонка, а интересное приключение. Полон загадок и неясностей был сегодняшний день до вечера, даже приблизительно нельзя было угадать его исход, но именно это ему и нравилось. Он не знал, что выпадет ему в сегодняшней гонке, и даже не думал об этом. Важны были не трудности, которые его ждут, а настрой. Настрой был хороший. Он чувствовал, что готов к борьбе, что хочет ее. Он поставил на карту все и необъяснимо остро, всем существом своим чувствовал, что победит, что выиграет сегодня.

Прежние неудачи казались теперь пустяковыми. У него было такое чувство, что начинается новая жизнь, близится разрешение всех проблем. Сегодня там, на шоссе, соберутся многие: и гонщики, и тренеры, и судьи, и толпы болельщиков. У всех на глазах будет вершиться гонка. И когда он, Володя, в хорошем стиле пройдя дистанцию, будет на финише среди первых, среди лучших гонщиков области, все будут удивлены, все обратят на него внимание. И тогда прощай, Полосухин! Прощайте все, не поминайте лихом!.. У него будет другой тренер, настоящий, понимающий толк. И он будет, наконец, тренироваться с теми, кто, подобно ему, влюблен в велосипедные гонки, кто готов ради победы на тяжкий труд и риск на шоссе, кто таит в душе дерзкие замыслы.

Вся комната была пронизана ярким солнечным светом. Свежий утренний ветерок влетал через открытую балконную дверь, прозрачным парусом надувал кисейную штору. Солнечные зайчики скользили по стенам, играли на полированной дверце шкафа, вспыхивали в стеклянном графине на столе. И как продолжение сна, как чудо, у стены стоял, сияя перламутровой краской и ярким блеском хромированных частей, его новенький десятискоростной «Чемпион».

По дороге к старту каждой жилкой, каждым мускулом он чувствовал под собой новую машину. Стараясь побыстрее привыкнуть к ней, он пробовал ее на разных скоростях, то резко тормозил, то перебрасывал цепь с одной шестерни на другую — и все узлы работали хорошо, а переключатель просто идеально. Мчась на этой красивой, сверкающей свежим лаком и блеском новеньких спиц машине, он чувствовал себя совершенно другим человеком, словно вдвое прибавилось сил и уверенности. И вправду, как в этом сегодняшнем сне: не катил — а летел.

У новой машины оказалась чуть длиннее рама, больше вынос руля, и потому посадка значительно ниже. Оттого ход ее был особенно стремительным и накатистым. Еще вчера, когда ехал из магазина, Володя это заметил. Это было прекрасно, но делало ее несколько непривычной в управлении. Со старым велосипедом он успел сжиться, почти не ощущая его в езде, как не замечаешь на ноге старых, разношенных тапочек. А новая машина походила на резвую, но норовистую лошадку — временами она будто сама несла его, не очень–то слушаясь руля и педалей. Ее нужно было побыстрее объездить, и Володя старался приноровиться к ней и приручить ее, используя для этого каждый новый участок шоссе, каждый поворот по дороге к старту.

Место старта можно было издали определить по многолюдству на шоссе и множеству стоявших там машин. Судейские «газики», разномастные автобусы, машины ГАИ, приехавшие обеспечивать порядок на трассе, выстроились вдоль обочины ломаной линией. Замыкала строй карета «Скорой помощи» с красными крестами на боках.

По обе стороны шоссе, обозначив стартовый коридор, протянули веревки с красными флажками — они весело трепыхались, пощелкивали на ветру, придавая всему какой–то ярмарочно–балаганный вид. Из судейского автобуса с «колоколом» на крыше рвалась бесшабашно- веселая музыка, а две лоточницы в белых передниках бойко торговали в стороне пирожками и лимонадом.

Гонщики со своими машинами, тренеры и болельщики вольным табором, в живописном беспорядке расположились по правую сторону шоссе. В сегодняшней гонко гонке участвовали только юноши, но поболеть за своих пришли все. И даже не столько поболеть, сколько потолкаться в этом многолюдном оживленном сборище спортсменов из разных городов. Болельщики казались мешковатыми рядом с гонщиками, по- особому подтянутыми, поджарыми в своих плотно облегающих трусах и велорубашках. Кто с ключом в руке в последний раз проверял и регулировал машины, кто подкачивал однотрубки, кто просто сидел или отрешенно лежал на траве. Знакомые перекрикивались, сходились, расходились.

Замешавшись в эту толпу, Володя быстро нашел своих. Пряжников не должен был участвовать в гонке, но он тоже был здесь со своей машиной и даже в велосипедной форме. Полосухин, в пестрой жокейской шапочке, суетливо мелькал в толпе, лоснясь довольной, ухмыляющейся физиономией.

— Ого! — увидев его новую машину, сказал Полосухин. — Чей это?

- Мой, — сухо ответил Володя.

- Где взял?

- Купил.

— Да ты у нас Ротшильд! Золотой мешок! — подвернулся тут же Соломин. — Займи полмиллиончика до получки…

Увидев новую машину, и другие ребята подошли пощупать, посмотреть. «Красавец!» — с восхищением сказал Саша Рябов. А сам Володя с безучастным видом отошел в сторонку, сел на траву. Его не волновали сейчас похвалы его новой машине, не до этого ему было. Он весь ушел в себя, он боялся утерять так долго в нем копившуюся и наконец созревшую решимость и потому не отвлекался ни на что. Какая–то холодная отрешенность владела им, но он чувствовал, что это лишь до старта, что это пройдет.

Полосухин мелькал в толпе то здесь, то там, хлопал по плечу одного, тряс руку другому. Казалось, он решительно со всеми здесь в приятельских отношениях. Постоянно вертясь около самых сильных гонщиков, он и сам кому–то со стороны мог показаться одним из них.

— Знакомьтесь, ребятки. Равиль Крикунов из Копейска, — В обнимку подвел он смуглого скуластого паренька в красной веломайке. И объявил громогласно: — Вот кто сегодня выиграет гонку!

— Да ну, не сглазь! — суеверно отмахнулся Крикунов, хотя его явно не смутило такое заявление.

- А что, — не отставал Аркашка. — Ты ведь уже кандидат в мастера. У тебя здесь нет конкурентов.

- Конкуренты всегда найдутся, — с усмешкой сказал Крикунов.

- Да кто? — огляделся Полосухин, словно выискивая и не находя никого вокруг. — Вот поедешь на многодневную в Сочи, там да…

- Ну, гонка покажет, — мотнул головой Крикунов.

Ребята из секции подошли, здороваясь, окружили его. Володя не двинулся, остался сидеть на месте. Он уже слышал о Крикунове как о сильном гонщике и теперь со стороны внимательно рассматривал его. Равиль был невысок ростом, но крепок, коренаст. У него были короткие, чуть кривые ноги, с тугими икрами и рельефно выпирающими мышцами бедер. Некрасивые, но очень сильные ноги, способные мощно, неутомимо крутить. Крикунов был одним из тех, с кем ему предстояло состязаться в сегодняшней гонке, и Володя внимательно смотрел на его ноги, будто пытаясь угадать, какую задачу они зададут ему на дистанции, и заранее подыскивая ответ. Он все так же крепко верил в свою удачу, по не ждал ее, как манны небесной, а готовился на дистанция бешено, неутомимо сражаться за нее. «Ничего! — с каким–то горделивым чувством думал оп. — Вы еще не знаете меня!.. Сегодня будет хорошая гонка… Настоящая будет гонка…» — повторил он про себя, и тревожный холодок пробежал по спине.

С этим настроением он встал и поднял свою машину, когда голосом, многократно усиленным мегафоном и оттого нечеловечески громким, гонщиков властно позвали на старт.

По номеру Володе досталось место с левого края в шестом ряду. Не очень удобно, но, если рискнуть и рвануть по самой кромке откоса, можно со старта выйти на хорошую позицию. Перегнувшись через руль, он подтягивал колодку на переднем тормозе, когда Полосухин подошел к нему.

— Все! Можешь отдыхать сегодня, — с наигранной бодростью сказал тренер и хлопнул его по плечу. — Я заменил тебя Пряжниковым. Освободи ему место.

У Володи похолодело в груди.

— Почему это?.. — спросил он сдавленно.

- Так надо, — сказал Полосухин уверенно. — Ты не попадешь в зачетную десятку, а у Вити есть шанс.

- Нет! — возразил Володя упрямо. — Я лучше Пряжникова пройду, я сильней его.

— Хвалилась синица!.. — усмехнулся тренер.

- А правда, — сказал стоящий здесь же Рябов. — Володя сейчас лучше Пряжникова крутит. Если бы не сломалась машина, он бы еще на открытии сезона выиграл у него.

- Ты случаем не в юридический поступать будешь? — насмешливо прищурился Полосухин. — На адвоката пойдешь?..

- Да точно я говорю, — покраснел Саша и насупился. — Несправедливо это…

- Ладно, не возникай! — отмахнулся тренер. — А ты, Бронников, отойди в сторону.

Но Володя не двинулся с места, не снял ногу с педали.

— Пряжников не имеет права выступать за юношей, — скованным чужим голосом сказал он. — Ему уже восемнадцать исполнилось, и вам это известно…

— О–хо–хо! — удивился тренер. — Да ты, оказывается, стукач. Ради собственных интересов готов товарища продать. Ну, иди! Иди в судейскую коллегию я и заложи…

- Никого я не собираюсь закладывать! — огрызнулся Володя.

- Тогда сойди и уступи место товарищу, который принесет команде зачетные очки. Тебе что, до лампочки честь коллектива?

- Честь, — со злостью сказал Володя, — от слова «честный». Вот и надо вести честную игру.

- Хо–хо!.. — коротко хохотнул Полосухин. — Цицерон, ей- богу!

Он снял со спины Володи номер и стал прикалывать его к майке Пряжникова, подъехавшего, лениво отталкиваясь носками, на своем «Чемпионе». Витя слышал конец разговора.

- До феньки мне это дело! — сказал он скучным голосом. — Неохота сегодня гоняться чой- та…

- Ничего, — хлопнул его по спине Аркаша. — Попотей за родной коллектив… Дай место, Бронников! Отойди в сторону.

- У меня есть настроение прокатиться, — хмуро сказал Володя и застегнул правый туклипс.

- Без номера?

- А хоть бы и без номера! Для тренировки…

- Слушай, не валяй дурака! — вспылил Полосухин. — Ты же к десятискоростнику не привык.

- А это уж не моя вина, что не привык, — сцепив зубы, пробормотал Володя.

- Приготовиться!.. — загремел мегафон у стартовой черты.

Гонщики подались вперед и замерли наготове.

— Старт! — дал отмашку судья с секундомером. Раскачиваясь, виляя, первые гонщики пересекли стартовую черту. За ними вся масса велосипедистов пришла и движение.

— Сойди, не мешай! — крикнул Полосухин, хватаясь за руль. Но Володя сбросил его руку с руля и рванулся вместе со всеми.

Уже на втором километре, раскатившись после старта, группа начала вытягиваться и рваться на звенья. Оглядевшись, Володя обнаружил, что он где–то в середине, «каравана», растянувшегося метров на двести. Мысленно он все еще продолжал спорить с Полосухиным, его колотило от волнения, дыхание срывалось — он не думал о гонке, чисто машинально работая ногами. «Спокойно! — сказал он себе. — Спокойно, парень!» Он плотнее уселся в седле и постарался сосредоточиться да гонке, отбросив все, что осталось за стартовой чертой… Плавно раскручивая педали, четко фиксируя вдох и выдох, под привычный шорох колес и маслянистый стрекот трещотки он успокаивался, вновь обретал себя… Руки твердо и уверенно лежат на руле… Плечи расслабить, спину чуть выпрямить… Ноги работают легко и свободно, его крепкие накаченные коньками и велосипедом ноги. Месяцы насыщенных тренировок не прошли даром, и сейчас он с удовольствием ощущал, что ноги не подведут: они хорошо и много послужат ему в сегодняшней гонке.

Новая машина шла ходко, все узлы работали как надо. Колеса, сверкая спицами, стремительно отбрасывали серый поток асфальта, руль устойчиво и преданно подрагивал в руках, тормоза слушались малейшего движения кисти, переключатель послушно перебрасывал цепь… И вскоре ожесточение, которое душило его, ослабло, злость на Аркашку, на несправедливость, на подлость ушла, а ее место в груди заняла какая–то другая, дерзкая и веселая, спортивная злость, толкающая на сильные, яркие поступки.

Вот так — теперь оп был готов! Сейчас он им всем покажет! Он поставил большую передачу, вышел на левую сторону шоссе и в одиночку начал затяжной стремительный спурт. Припав к рулю, бешено раскручивая педали, он видел боковым зрением, как возникали и оставались за спиной те, кого он обходил. Их было много — он даже не оглядывался на них. Они не интересовали его — эти ему не соперники. Как некие статисты, они будут держаться здесь в середине и в хвосте «каравана», а главное действие разыграется там, впереди. Туда он и устремился сейчас, не экономя сил, не оглядываясь назад, абсолютно уверенный в своем праве вместе с сильнейшими возглавить гонку.

Лишь оставив за спиной последнего в этой цепочке, он позволил себе расслабиться на спуске и внимательно посмотрел вперед. Метрах в двухстах впереди шли только шестеро гонщиков. Дружной и слитной группой они уносились вдаль, словно улетающая стайка птиц. Вот в эту компанию он и стремился попасть. Сгоряча он рванулся было вдогонку за первой «головкой», но почувствовал резкую боль под ложечкой. Это была мертвая точка — он знал, что скоро она пройдет и наступит второе дыхание. Но темп пришлось сбавить, и некоторое время расстояние до первой «головки» не сокращалось, а даже увеличилось чуть.

На том участке шоссе, где проходила гонка, не было никаких машин — милиция перекрыла дорогу. Лишь техничка с судьями могла догонять его, понял он, услыхав за спиной шум мотора. Он инстинктивно взял вправо и оглянулся: открытая судейская машина нагоняла его.

— Где твой номер? — крякнул ему пожилой судья с повязкой на рукаве.

Володя только мотнул головой и прибавил скорость.

— Ты что, глухой? Номер какой, я спрашиваю!.. — еще раз крикнул судья, когда машина поравнялась и пошла рядом, почти вплотную.

— Без номера! — ответил Володя так, будто это и был его номер.

— Как это без номера? Из какой команды? — не понимал судья.

— Я сам по себе, — бросил Володя, раскручивая педали.

- Сойди с дистанции! — рассердился судья.

- Не сойду!

— Как это «не сойду»? Тебе же все равно не засчитают результат!

— И не надо! — сказал Володя, почти торжествуя.

Он и сам знал, что без номера, без отметки в протоколе ему не засчитают результат, не присудят никакого места. Но ему теперь было наплевать на это. Ему просто нужно было доказать себе и всем, чего он на самом деле стоит, и сейчас была такая возможность. Это в раздельном старте, когда результат вычисляется лишь после финиша, можно пройти дистанцию быстрее всех, и об этом не сразу узнают. Здесь, в общем старте, победит просто тот, кто придет первым. II не важно, с номером он будет или без номера. На глазах у всех он придет первым и станет победителем гонки. Пусть потом бегают выясняют, кто он таков и откуда, пусть официально не засчитают его результат — все равно факт останется фактом, и его уже нельзя будет отменить.

Машина по–прежнему шла рядом, не отставая и не обгоняя.

— Чумной какой–то, — сказал пожилой судья другому, худощавому в очках. — А ну–ка притормози его! — приказал он шоферу.

Машина вышла чуть вперед и взяла вправо, прижимая Володю к обочине. Но он так смело пошел на столкновение, что шофер не выдержал и отвернул.

— Сумасшедший! — покачал головой судья.

— Да оставь ты его, — сказал другой. — Сдохнет и сам сойдет…

Шофер дал газу, и машина ушла вперед.

Оглянувшись, Володя увидел, что «караван» остался далеко позади. А до первой «головки» было теперь метров сто пятьдесят, не больше. Значит, он шел сейчас в гонке седьмым. Ну что ж, неплохо для начала. Но в одиночку крутить было трудно, а те впереди, попеременно лидируя, отдыхали друг у друга на колесе. Задача для него заключалась в том, чтобы достать группу и тоже сесть на колесо.

Где–то на двадцать первом километре, не выдержав темпа, от лидирующей группы отстал один гонщик и Володя быстро настиг его. Это был взмокший, вконец обессиленный Витя Пряжников. Обнаружив Володю рядом, он скривился.

- Ну ты и тип!.. — задыхаясь, прошипел он. — Ты же без номера. Сойди с дистанции.

- А ты крути, Витя, работай, — сказал Володя насмешливо. — Ты ведь у нас зачетный, а я сам по себе!.. Чао, бамбино! — бросил он и, привстав на педалях, стремительным рывком обошел Пряжникова, оставил его далеко за спиной.

Первую «головку» он настиг возле обратного поворота. Закончив поворот, парни снова выстраивались в компактную группу. Володя увидел их потные, напряженные лица и понял, что они тоже порядком устали. Это обнадежило его, потому что издали, в погоне, они казались свежими, неутомимыми, будто играючи крутили педали. На повороте он выжал ручки тормозов и почти юзом объехал судью — контролера. «Номер? — крикнул ему судья. — Номер какой?» Не ответив, Володя бросился вдогонку за набирающей скорость группой, в которой ярким пятном выделялась красная майка Крикунова.

И ему удалось настичь группу, влиться в нее. В этой лидирующей группе, к которой Володя присоединился шестым, собрались сильные парня, которые нередко выигрывали гонки или приходили к финишу среди первых. На Володю они посмотрели с интересом, но как на постороннего, случайно затесавшегося в их компанию. Один лишь Крикунов глянул повнимательнее и одобрительно кивнул головой.

- Слышь, у тебя номер оторвался, — оказал он, сменившись и пристроившись сзади на колесо.

- А-а, — черт с ним! — мотнул головой Володя. Он не сказал, что идет без номера.

— А ты молоток, — похвалил Крикунов. — Я думал, не достанешь…

Это прозвучало чуть снисходительно, и Володя понял, что Крикунов все- таки не принимает его в расчет как серьезного соперника. Но похвала была приятна и очень подбодрила его. Гонка давно уже вошла в ту ровную рабочую колею, когда теряется счет километрам, когда лихорадка старта уже позади, а до финишной горячки еще далеко. Крутили сильно, но размеренно и спокойно, стараясь поплотнее сидеть на колесе…

Солнце, которое уже с утра припекало, теперь поднялось к зениту и жгло немилосердно. Было не меньше тридцати градусов жары. Асфальт на шоссе сделался мягким, а кое- где зеркально поблескивал черными лужицами расплавленной смолы. Если бы не легкий ветерок, на большой скорости овевавший лицо и плечи, от этого пекла не было бы спасения. Усталость нарастала стремительно, а жара усугубляла ее. Капли пота заливали глаза, скатывались по вискам. Но Володя по- прежнему крутил сильно и безостановочно, стараясь не замечать ни жары, ни усталости. Его глаза были устремлены в одну точку, в красную майку мчавшегося впереди Крикунова, а все, что было по сторонам дороги, нечетко отражалось в сознании, словно смазанное, стертое слепящим светом и гонкой.

Неимоверно трудно было ему, ведь темп был выше, чем на первой половине дистанции. Не зато теперь он был не один, он мчался в группе, и своим стремительным ходом эта горстка сильных гонщиков увлекала его вперед. Что с того, что они пока еще не знают его и не принимают в расчет. Наверняка думают, что он случайно оказался в лидирующей группе, что скоро выдохнется и отпадет. Главное, он сам знал, что это не так что он здесь но праву. Они могли думать что угодно, но пока Володя честно «отрабатывал» свою долю, лидировал в очередь, поддерживал темп, и держался в группе уверенно.

Он не знал никого из них, но ему нравились эти ребята. Все они были настоящие сильные гонщики — это чувствовалось, в них. И ему было радостно сознавать, что вот сейчас он на равных возглавляет гонку вместе с ними. Он не думал об этом отчетливо — все его внимание было поглощено тем, чтобы поддерживать темп, следить за дорогой, вовремя менять передачу — на всякие посторонние мысли нельзя было отвлекаться. Но в глубине души звучала какая–то музыка сбывающейся надежды, и одно то, что он лидировал в компании этих сильных парней, наполняло душу каким–то особым сдержанным ликованием. Трудно было, уже очень трудно, а впереди еще почти половина пути. Но так хорошо мчаться среди этих умеющих держаться в седле парней, что ради этого он перенес бы и большую муку. Не только в этой гонке — ему хотелось состязаться с ними всегда. Но чтобы стать равным среди них, мало лишь зацепиться в группе, нужно выиграть, суметь вырваться вперед. И Володя знал уже, что теперь, несмотря ни на что, он сделает это. В этой стремительной, жаркой, ослепляющей этой гонке он был готов показать свой класс.

Все устали, все здорово вымотались. Уже не перебрасывались словечками, не видно было хотя бы мимолетных улыбок. Крутили сосредоточенно, с потными, напряженными, осунувшимися лицами. Менялись часто — ни у кого не было желания лишние метры вести группу за собой. Лучше других выглядел Крикунов, и Володя по- прежнему держался у него на колесе, как привязанный… Теперь, когда мчались в обратном направлении, с каждым оборотом колеса приближаясь к финишу, а другие, отставшие, мчались навстречу, можно было примерно определить, сколько они выигрывают у остальных гонщиков. У второй «головки» они выигрывали около километра, а основной «караван» показался лишь минуты через три. Практически их никто уже не мог достать, и если они так и финишируют группой, то разделят места с первого по шестое.

Но едва ли группа сохранится до финиша и никто не попытается убежать. Уже километров за десять до финиша Володя заметил, что Крикунов присматривается к гонщикам, явно выискивая кого–то посильнее, с кем можно уйти в отрыв. Взгляд его скользнул мимо него — видно, счел его бесперспективным напарником. Володя, конечно, устал, но не больше других. Ровная, хоть я и быстрая езда в группе, без изматывающих рывков, с четкими и частыми сменами лидера даже как–то помогла ему. Усталость была, но она больше не нарастала. Он как бы притерпелся к ней, перестал замечать. Если надо, он мог прибавить, но понимал, что не ему среди сильных гонщиков проявлять инициативу. Главное для него — не упустить момент атаки и присоединиться к беглецу.

На сороковом километре равнина кончилась, и дорога, петляя, уходила в гору. Это был самый тяжелый, самый длинный тягун на всей дистанции. Здесь не было смысла идти на колесе, и группа рассыпалась — каждый в одиночку одолевал подъем, но далеко не расходились. Поставив малую передачу, Володя встал на педалях, но скорость совсем упала, и он еле полз, поминутно взглядывая на гребень холма и прикидывая оставшееся до него расстояние. Всем было трудно: согнутые спины ребят в разноцветных веломайках сплошь были мокрыми от пота, парни дышали запаленно, тяжело.

Дорога на этом участке по характеру своему походила на горную. Здесь даже откосы были пологие и травянистые, а крутые, усыпанные крупным щебнем, а кое–где и порядочными глыбами, которые бульдозером сбрасывали вниз, когда расчищали полотно дороги. «Это сложный участочек, — машинально отметил Володя. — Дальше будет крутой спуск с поворотами: там смотри в оба, а то костей не соберешь».

До вершины они добрались рваной цепочкой, все выдохшиеся и взмыленные. Один Крикунов, казалось, меньше устал — его слоновьи ножищи будто и не почувствовали затяжного подъема. Он все время шел впереди, но группу не бросал, а лишь оглядывался, словно ощупывая глазами каждого. Чаще других он перебрасывался взглядами с худощавым жилистым парнем под номером сорок два. Они старались держаться рядом в группе п и явно собирались атаковать. Володя заметил это и приготовился.

С вершины дорога шла вниз, по но не так круто, как можно было ожидать. Небольшой спуск виднелся лишь до следующего километрового столба, а там снова подъем, правда, пологий и недлинный. На этом пологом подъеме, где все поменяли передачу на меньшую, лишь Крикунов и сорок второй не сделали этого. Володя заметил — и тоже не стал менять. Что–то подсказывало ему, что парочка эта собирается рвануть, и он не ошибся. Выйдя лидировать, Крикунов внезапно встал и, танцуя на педалях, неистово рванулся вперед. В тот же миг, не раздумывая, Володя рванулся за ним. И как тень справа метнулся вместе с ним «сорок второй».

Танцуя на педалях, раскачиваясь из стороны в сторону, словно одержимые, они мчались втроем, стараясь как можно дальше уйти от преследователей, которые быстро спохватились я организовали погоню. Крикунов крутил, не оглядываясь, пригнувшись до самого руля. А Володе просто некогда было оглянуться назад — все ого внимание было устремлено на крутящийся диск крикуновского колеса: только не отстать, не дать ему уйти хотя бы на метр! «Сорок второй» все так же, как тень, висел справа. Никто на них не мог выйти вперед, я и они мчались за Крикуновым, будто спаянные, колесо в колесо.

Но вот тень справа скользнула назад. Не выдержав заданного темпа, «сорок второй» отстал, и группа, накатив, сразу же поглотила его. Группа не собиралась их отпускать, но ей не хватило скорости. Пока поменяли передачу, на это ушли какие–то мгновения, и разрыв увеличился метров до тридцати. Так они и мчались несколько минут с тем же просветом. Один, несмотря на все усилия, не могли увеличить разрыв, другие при всем желании не могли достать беглецов. Но вот среди преследователей кто–то сдал, снизил темп, произошла заминка, и просвет стал неуклонно возрастать.

И Володя с Крикуновым остались вдвоем впереди. И теперь уже, если разрыв сохранится, кто–то из них должен был выиграть гонку. Оба они страшно вымотались в рывках. Усталость была огромна. Володя ощущал ее уже не просто в ногах или в руках, в мучительно согнутой спине, в затекшей пояснице — она заполняла все тело, словно свинцовым грузом отягощая каждую клеточку его.

И Крикунов тоже устал. Смуглое скуластое лицо его, залитое потом, уже не казалось свежим и беззаботным. Рот застыл в каком–то напряженном оскале, дыхание со свистом вырывалось из груди. Но его ноги, мощные крикуновские ноги, крутили, словно не зная усталости. Обветренные, загорелые, но не тем золотистым загаром, какой бывает у светлокожих людей, а отливающие металлической смуглотой, будто закопченные, они казались не из плоти, а из железа. Не ноги, а какие–то чудовищные шатуны, будто впаянные в педали, бесчувственно и мощно вращающие их, передавая стремительный ход колесам.

Володя уже видел, что Крикунов — хороший «финишер», «резвач». Он силен в коротком рывке, и если они придут к финишу вместе, то на последних метрах Крикунов обойдет его. Сам же Володя был «темповик» — не так силен в рывке, зато относительно долго мог поддерживать высокий теми. Из этого и возникала теперь несложная тактика, которой придерживался каждый из них. Крикунову выгодно было как можно дольше идти вдвоем, чтобы рвануть на последних метрах, а Володе заранее нужно было предложить высокий темп и оторваться настолько, чтобы на финише сопернику не хватило времени его достать.

Оторваться от Крикунова было немыслимо трудно, и все- таки он не собирался уступать. Усталость давила, но дух его не был сломлен. Он знал, если появится вдохновение — он выиграет даже у Крикунова. А вдохновение, наперекор усталости, уже поднималось в нем. Обойдя фаворитов, он почувствовал вкус победы. Такого он и сам от себя не ожидал. Первый раз в жизни он увидел, на что реально способен, какие возможности таились в нем. Он стремился к победе, он верил в нее, но где–то там, в отдаленном будущем, а оказалось, что она близка и возможна уже сейчас, в оставшиеся до финиша считанные минуты. Всей душой, всеми обостренными сумасшедшей гонкой чувствами, он ощутил себя иным — человеком, необычайно сильным и уверенным в себе, таким, каким хотел быть всегда. Его уже не устраивало второе место. Он забыл, что ему не присудят никакого, — ведь он шел без номера. Но если бы и вспомнил, это но важно было теперь. Они мчались к финишу только вдвоем с Крикуновым, и теперь нужно было выиграть только у него одного. Просто победить, без всяких мест и наград. Именно сейчас победить, чтобы на всю жизнь впитать и запомнить вкус высокого вдохновения, которое в этой гонке осенило его…

Уже оставалось немного до финиша, когда навстречу им снова попался открытый судейский «газик». На этот раз, кроме двух судей с повязками, в нем па заднем сиденье был Полосухин. Газик промчался мимо, но потом вдруг затормозил, развернулся на шоссе и пошел вслед за Володей н Крикуиовым, которые, часто меняясь, неслись к финишу.

— Черт побери, — сказал молодой судья в очках. — А ведь этот, без номера, может выиграть гонку. Красиво идет…

- Так твой или нет? — раздраженно спросил пожилой судья у Полосухина.

- Мой, — ковыряя в зубах зубочисткой, сказал тот. — Бронников его фамилия.

— А как он здесь оказался? Ты его заявлял?..

— Не-а… — ухмыляясь. покачал головой Аркашка. — Самовольно ушел.

Молодой недоверчиво поднял брови.

— А какой у него разряд?

- Да никакого, — ухмыльнулся опять Полосухин. — Всего четвертый месяц в секции.

- Ни фига себе! — присвистнул молодой судья в очках.

— А что же ты его не заявил на гонку? — спросил пожилой.

— Зелен еще, — прищурил глаза Полосухин. — Индивидуалист. Восстановил против себя всю секцию, со всеми перессорился. А тут еще накануне гонки вообще тренировки забросил, из секции ушел. Характер тот еще…

Жаль, — покачал головой очкастый. — А идет красиво. Того и гляди Крикунвова обставит.

Их «газик» уже нагонял гонщиков, которые, чуть разойдясь на спуске, стремительно мчались под уклон.

— Да, черт возьми! — раздраженно сказал пожилой судья. — Он же не имеет права идти по дистанции без номера. Не имеет права лидировать Крикунова. Ведь мы в таком случае обоих должны дисквалифицировать. Крикунов–то хоть знает, что твой не заявлен?

Аркашка с ухмылкой пожал плечами.

— Наверняка не знает, — сказал другой, в очках. — Крикунов бы не стал уходить с ним в отрыв.

Машина поравнялась с гонщиками, и пожилой судья крикнул Володе сердито:

— Сойди с дистанции!.. Ты не заявлен! Слышь, что я говорю…

Володя, будто не слыша, упрямо продолжал крутить, а Крикунов удивленно оглянулся на него, потом на судей, не понимая, в чем дело.

— Перестань его лидировать! — махнул Крикунову судья. — Он не заявлен. Он без номера…

На потном, усталом лице Крикунова так и осталось недоумевающее выражение, но он послушно взял вправо, оставив между своей машиной и Володиной значительный просвет. Теперь они мчались рядом, но каждый сам по себе, а машина с судьями катила за ними следом.

- Скажи хоть ты ему, чтоб сошел! — сердито обернулся пожилой судья к Полосухину. — Чепуха, знаешь, какая–то получается…

- Не послушает, — махнул рукой Полосухин, по–прежнему ухмыляясь так, будто вся эта ситуация его забавляет.

- Нет, надо остановить, — решительно заявил пожилой судья.

Оставь, — попросил молодой. — Красиво идет… Ну, результат не засчитаем, а дистанцию пусть закончит… Слышь, отдай мне этого паренька, — толкнул он в бок Аркашку. — Я из него чемпиона сделаю.

— Да, возьми на здоровье, — пожал тот плечами, будто отдавая что–то пустяковое, не нужное никому.

А пока они решали, Володи с Крикуновым все так же мчались, как связанные, нво уже не один за другим, а рядом, и открытый «газик» с судьями, будто почетный эскорт, сопровождал их.

— Все- таки притормози его, — сказал пожилой судья шоферу. И когда машина поравнялась с Володей, он привстал на сиденье и почти в ухо закричал ему: — Я тебе русским языком говорю: прекрати гонку. Я тебя дисквалифицирую…

Володя лишь яростно мотнул головой и продолжал гонку. Теперь, когда победа, ради которой он поставил на карту все, которой отдал столько сил, близка, его заставляют сойти с дистанции. Ни за что! Пусть они делают с ним что хотят, но он закончит эту гонку и будет на финише первым!

А дорога уже извилисто–круто спускалась с холма на зеленую равнину, в конце которой, чуть ближе первых городских домов, различались стоящие в ряд автобусы, толпа возле них и красная полоска финишного створа. Этот открывшийся перед ним простор, эта изумрудная ширь полей и красная черточка финиша вдали словно позвали его, и Володя решил: пора!

Здесь, на крутом вираже, дорога уходила влево. Он поставил самую большую передачу и рванулся вперед. Он не оглядывался на соперника, он просто знал, что должен мчаться, как можно быстрее и как можно дольше поддерживать максимальный темп. Он не оглядывался, но почувствовал за спиной ответный рынок Крикунова, который приотстал было, но уже включил свои «шатуны» на полную мощность и в любой момент мог выскочить вперед…

Набранная скорость была так велика, что на вираже Володю сильно занесло вправо. Резко наклонив машину, выставив колено, впаявшись ладонями в руль, он попытался срезать поворот у самого края обочины, которая обрывалась крутым откосом, усеянным крупными глыбами камней. Он пытался, он делал все как надо, во в сотую долю секунды, молниеносным сознанием понял вдруг, что набранная скорость слишком велика и новая, еще необкатанная им машина не впишется в поворот… И когда колеса залихорадило на мелких камешках обочины, он уже знал, что ни затормозить, ни вывернуть не удастся и сейчас он загремит…

Переднее колесо с треском врезалось в каменную глыбу на кромке откоса. Какая–то грубая неодолимая сила рванула у него из рук руль и выбросила из седла… И в это мгновение, в долю мгновения, такую короткую, что он ощутил себя зависшим, как бы застывшим в падении, перед глазами, застилая все, промелькнуло уже знакомое видение:

…В КРАСНОЙ МАЙКЕ ЛИДЕРА С ЗОЛОТЫМИ БУКВАМИ СССР НА ГРУДИ, ОН МЧИТСЯ СКВОЗЬ РАССТУПИВШУЮСЯ ТОЛПУ, КОТОРАЯ РУКОПЛЕЩЕТ ЕМУ, И, СТРЕМИТЕЛЬНО НАКАТИВ НА БЕЛУЮ ЛЕНТУ ФИНИША, В ПОБЕДНОМ ЛИКУЮЩЕМ ПРИВЕТСТВИИ ВСКИДЫВАЕТ ОБЕ РУКИ ВВЕРХ…

Падая, он увидел кувыркающийся велосипед с чудовищно изуродованным колесом, из которого во все стороны торчали вырванные спицы, и ему стало жаль свою новую машину… «Сейчас будет больно!» — вспомнил он о себе, и острая боль в ключице пронзила его. «Еще голова!» — ужаснулся он, и от страшного удара в лоб у него потемнело в глазах. «Кажется, все…» — мелькнула надежда, во грубая злая сила все волокла его, коверкая и уродуя на камнях… Теперь уже сама крутизна откоса увлекала его вниз… «Ну хватит!» — взмолился он, но бездушная эта сила все волокла и била его о камни, перебрасывая с боку на бок, обдирая кожу чертополохом и острым щебнем… Лишь в самом низу откоса, швырнув напоследок в сухую горькую полынь, она оставила его…

Оглушенный, исковерканный, он приподнялся на корточки и попытался встать. Ноги не слушались, не подчинялись ему. Со лба по щеке на шею текла густая липкая кровь. Он машинально вытер ее ладонью, но тут же ощутил, как тугая струйка зазмеилась по щеке опять. Воротник велорубашки быстро набухал темной кровью. Тогда он понял, что расшибся сильно, — и это как–то странно успокоило его, будто оправдывало и нелепое фатальное невезение, и напрочь проигранную гонку.

Наверху, сверкая спицами, пригнувшись к рулям, промчалась небольшая группа гонщиков — из тех, кого еще минуту назад он намного опережал на дистанции. На мгновение они повернули головы в его сторону — и тут же скрылись за поворотом. — Потом он увидел затормозившую над ним белую с красными крестами машину «Скорой помощи». Дверца распахнулась. Двое с носилками и врач в белом халате торопливо спускались к нему по откосу, лавируя между большими камнями…

И только тут потерял сознание.

Осенью к выписке мать купила ему костыли. Нужно было учиться ходить заново. Исковерканный гоночный велосипед она выбросила на помойку. Дворовые мальчишки открутили от него всё, что можно было открутить, а руль один из них приспособил на свой «дорожник».

В следующем году впервые за много лет наша сборная проиграла велогонку Мира как в личном, так и в командном зачете.

1984 год

Content

Верещагин Николай Александрович Любовь к велосипеду

Николай Александрович Верещагин ЛЮБОВЬ К ВЕЛОСИПЕДУ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11