Кинг Стивен

Банка с печеньем

Стивен Кинг

Банка с печеньем

1

Между ними с самого начала установилась определенная гармония. Мальчик думал, что старик выглядел довольно хорошо для своих девяноста, а старик думал, что парнишка, которого звали Дейл, отлично выглядит в свои тринадцать.

Мальчик начал называть его прадедушкой, но Барретт сразу это пресек.

— Это заставляет меня чувствовать старше, чем я есть. Зови меня Ретт. Так звал меня мой отец. Меня звали Реттом даже раньше, чем появился Ретт Батлер — представь себе.

Дейл спросил его, кто такой Ретт Батлер.

— Не обращай внимания. Это была плохая книга, да и фильм, так себе. Лучше расскажи мне еще раз об этом своем проекте.

— Я должен переговорить с самым старшим из родственников и спросить его, какой была жизнь, когда он был моего возраста. Затем я должен написать две страницы отчета, как все изменилось с того времени. Но мистер Кендалл ненавидит, когда о чем-то пишут общими фразами, поэтому я должен сосредоточиться на одном или двух конкретных примерах. Это означает…

— Я знаю, что такое конкретные примеры, — сказал Ретт. — Ну и что приходит тебе на ум?

Дейл задумался над вопросом. Пока он это делал, Ретт рассматривал мальчика: копна здоровых волос, прямая спина, ясные глаза и чистая кожа. Семьдесят семь лет, пролегавших между ним и Дейлом Олдерсоном, вероятно, могли показаться океаном, но Ретту они казались не больше озера. Может быть, не больше, пруда.

Ты поймешь это со временем, малыш, — подумал он. — Краткость заплыва между твоим и моим берегами тебя удивит. Как это удивило и меня. Он не был уверен, что его правнук — самый молодой из всех — считает его реальным человеком. Больше походило на то, что тот ведет разговор с каким-то древним ископаемым.

— Говори же, Дейл. У меня есть весь день, но у тебя, вероятно, еще куча дел.

— Ну… ты ведь помнишь, что там раньше показывали по телевизору?

Ретт улыбнулся, это был вопрос, на который его правнук должен был бы знать ответ. Он с трудом сдержал желание сказать, Ничему сейчас не учат детей, но это было бы грубо и невежливо. Можно сказать, неблагодарно. Этот мальчик приехал в дом престарелых «Хорошая жизнь на пенсии» с единственной целью — послушать, как Барретт Олдерсон вспоминает о прошлом, в то время как большинство детей, бегут от этого дома в другую сторону, и так быстро, как только могут. Правда, все это только для выполнения школьного домашнего задания, но все-таки. Он для этого пересек весь город на городском автобусе, подумал Ретт, а в свое время, он и его брат Джек, чтобы увидеть свою мать, должны были ехать на междугороднем.

— Дейл, я никогда даже не видел телевизора, пока мне не исполнилось двадцать один. Экран радиолокатора, да, но не телевизор. Впервые я увидел его в витрине магазина, после того как вернулся с войны. Я смотрел на эту диковинку минут двадцать, почти гипнотизировал.

— Какой войны?

— Второй Мировой, — сказал он терпеливо. — Нацисты? Гитлер? Японцы в Тихом океане? Разве ты не слышал об этом?

— Конечно же, слышал, «Ура!», «Банзай!» и все такое. Я думал, вы имели в виду Корею.

— Когда взорвалась Корея, я уже был женат, и у меня было двое детей.

— Мой дедушка один из них?

— Да, он только родился. А когда накатил Вьетнам, я был стар, как твой отец. Может быть, даже старше.

— Так что вы застряли на радио, да?

— Ну, в общем, да, хотя я не считаю себя застрявшим на нем.

За пределами комнаты, в коридоре, раздался электронно-усиленный голос директора по организации досуга (или одного из его помощников), выкрикивавший номера бинго. Ретту не посчастливилось поучаствовать, хотя он полагал, что это наверняка произодет завтра. Он отмерял последние годы своей жизни — возможно, месяцы, с учетом крови, которая стала появляться в унитазе, после того, как он посрал — не в кофейных ложках, а в партиях лото.

— Не застряли? — спросил Дейл.

— Абсолютно. После ужина, мой отец и мои братья…-

— Подождите, подождите, подождите. — Дейл порылся в кармане джинсов и достал айфон. Он повозился с ним и экран засветился. Еще немного поколдовал, и затем установил его на кровать.

— Эта штука еще и записывает? — спросил Ретт.

— Угу.

— И больше ничего не надо делать?

— Дорогая, я не делаю окна, — сказал мальчик, и Ретт рассмеялся. Ребенок, может быть, немного плавает в истории двадцатого века, но он живой. И забавный.

Дейл улыбнулся прадеду, довольный, что старик оценил шутку, и возможно, увидел, что в будущем тот станет настоящим человеком. Ретт же очень надеялся на это; даже в свои девяносто он оставался оптимистичным, хотя оптимизмом было трудно управлять, особенно в три часа ночи, лежа без сна и чувствуя, как рвутся нити, крепящие его к этой дряхлой жизни.

— Ты уверен, что будет слышно?

— Да, у этой малышки отличная чувствительность. Кроме того, я вижу уровень твоего голоса на экране. — Он поднял его. — Скажи что-нибудь.

— Наше радио было фирмы «Филко», настольная модель, — произнес Ретт, и наблюдал, как звуковые волны катятся по экрану айфона.

— Видишь?

— Да. Отличный гаджет. Не знаю, как мы раньше обходились без них.

Дейл посмотрел на старика, чтобы убедиться, что тот пошутил.

— Хороший, прадедушка.

— Нет, хороший, Ретт.

— Хороший, Ретт. Расскажи мне про радио.

Ретт рассказывал в течение десяти минут или около того, о том, как он и два его брата лежали на ковре в гостиной после ужина, они со своими учебниками, отец в кресле, положив ноги на пуф, покуривая трубку, все слушали «Филко». Он рассказал Дейлу о Тени и Шоу Джека Бенни — каким Джек был крохобором, и своем любимом, Любительском Часе Майора Боуза, где хозяин спешил отвязаться от назойливых гостей, говоря: «хорошо, хорошо», — и бац в гонг, если их выступление было плохим. Но он начал замедляться, и более яркие воспоминания проскользнули в поток его мыслей. Например, те, где он едет в автобусе с Джеком. И он подумал, почему бы не рассказать ему? Он никогда никому об этом не рассказывал, и он очень скоро умрет. Кровь в унитазе не врет, особенно, если тебе девяносто.

— Это любительское шоу действительно спонсировалось производителями сигарет? — спроси Дейл.

— Да, «Олд Голд». «Если вы хотите получить удовольствие вместо лечения, курите Олд Голд. Все лучшее для вас!»

— Они действительно так говорили? — Глаза мальчишки восторженно сияли.

— Да все так, но давай забудем о радио-шоу. Я хочу рассказать тебе еще кое-что.

— Хорошо, но все эти старые радио-шоу, это довольно интересно.

— Я могу рассказать тебе кое-что еще более интересное, но выключи свой гаджет. Я не хочу, чтобы ты это записывал.

— На самом деле?

— На самом деле.

Дейл выключил мобильный и положил его обратно в карман. Он посмотрел на своего прадеда с некоторой опаской, словно Ретт собирался рассказать ему, как ограбил несколько банков или получал удовольствие, поджигая бродячих собак, будучи подростком.

— У меня было своеобразное детство, Дейл, потому что моя мать была очень странной. Не совсем уж сумасшедшей, по крайней мере, не настолько сумасшедшей, чтобы быть запертой в лечебнице, но очень, очень странной. Я был самым юным из трех детей. В 1927 году, через два года после того, как я родился, она переехала из дома, взяв лишь сумочку и небольшой чемодан, в маленький домик на другом конце города — в эту часть города, по сути, не очень далеко отсюда, там, где теперь находится торговый центр. Домик достался ей по наследству от старой тетки, и был немногим больше гаража. Она оставила моего отца, чтобы тот смог самостоятельно поднять Пита, Джека, и меня. Что он и сделал, с помощью женщины, которая приходила делать уборку и следить за нами, когда мы были слишком малы, чтобы полагаться на самих себя.

— Она никогда не поясняла причину ухода? — спросил Дейл.

— Сказала, что это для нашей же безопасности. Мой отец следил, чтобы у неё были средства для существования, и не возражал против её ухода — это были тяжелые времена, но он работал белым воротничком в страховой компании Американский Орел, а её запросы были небольшими. Они поддерживают деловые отношения. Ты знаешь, что это значит?

— Что они ладили друг с другом?

— Да, совершенно верно, и это было хорошо для нас. Моего брата Джека, меня, да и для неё тоже. Мы приняли ситуацию так, как дети обычно делают, без особого ропота и лишних вопросов. Мы довольно часто навещали ее. Играли в Джин, Дурака, и Монополию. В домике было холодно зимой и жарче, чем в дымоходе летом, даже с включенным вентилятором. Нам было весело. У неё была укулеле. Иногда мы выходили втроем на заднее крыльцо, и она играла, а мы пели. Такие вещи, как «Старый Черный Джо» и «Старый Масса спит в холодной, сырой Земле».

— Это были крутые песни? — Дейл взглянул в свой айфон.

Вероятно, он по-прежнему включен, подумал Ретт. Жаль, малыш, но ты не проиграешь это никому. Безумие безопаснее, когда его не запечатлели.

— Крутые песни. Не слишком политкорректные по нынешним меркам, но тогда было другое время. Другой мир, на самом деле. Мы безумно любили ее. Она была энергична, что нередко встречается у людей с маниакально-депрессивным психозом. Ее смех был непринужденным и безудержным. Но Пит относился ко всему этому иначе. Ему исполнилось почти семь, когда она уехала, и он оставался зол на нее, до самой ее смерти. Проведывал ее, только если отец устраивал ему выволочку.

Потом сломался на ее похоронах, подумал Ретт. Плакал так сильно, что потерял сознание, и его пришлось отнести на улицу на свежий воздух, чтобы привести в чувство.

— Наверное, его чувства были задеты, — сказал Дейл. — Может быть, он даже думал, что виновен в ее уходе.

Ретт улыбнулся.

— Ты умный парень, сынок. Я уверен, что так оно и было, и все такое. В любом случае, он редко видел ее. Джек и я, впрочем… мы не просто любили ее, мы были ей очарованы. Девятнадцать тридцать шесть был ее последний год. Джеку исполнилось тринадцать лет, мне же было одиннадцать, это делало нас достаточно взрослыми, чтобы ездить через весь город на междугородном автобусе, и мы ездили повидаться с ней один или два раза в неделю. Обычно по субботам, иногда после школы.

— Моя мама сказала мне, чтобы я не спрашивал о вашей, — сказал Дэйл.

— Потому что она покончила с собой?

— Да. Мама сказала, что для меня она всего лишь фрагмент истории, но для вас она значила очень многое. Когда она меня спросит, как все прошло — а она спросит — мне придется рассказать ей, что вы говорили об этом.

— Да, это так, — сказал Ретт. — И рассказывать об этом больно. Очень больно. Я думаю, что большинству людей тяжело рассказывать о смерти матери, а тут еще и самоубийство. Это ударило по Джеку сильнее, чем по мне, потому что он во всем винил себя. Он думал, что, так как был старше, то должен был первым распознать, насколько хуже ей становилось. Только распознать было трудно, ведь она была полна жизни, и с ней было… так интересно. Она буквально парила над нами, когда мы играли в карты, настольные игры или собирали пятьсотэлементный пазл «Туко». Иногда она заводила свой патефон «Викторла» и пыталась научить нас танцевать Чарльстон, и если у нас не получалось, она танцевала сама, со своей тенью на стене. Она рассказывала анекдоты… играла на уке… показывала нам, как делать фокусы с Исчезающей Монетой и Парящим Платком. И — это важно — на высокой полке у нее стояла большая синяя керамическая банка из-под печенья с красными узорами. Она всегда была полна, и мы ели печенье с огромным удовольствием. Они были такие разные, и все такие вкусные. Этот домик, может быть, и был немногим больше гаража, но для нас там было много чего интересного. Она знала это, и я не уверен, что даже взрослый человек смог бы распознать правду под всем этим камуфляжем.

— Какую правду? — спросил Дейл.

— Что ей становилось все хуже. Она заводила разговор о параллельных мирах, которые находились прямо рядом с нашим, и инопланетных расах, которые жили там, и что было что-то, что очень хотело заполучить ее. Это что-то разговаривало с ней через электрические розетки и лампочки, рассказывала она, и она выкручивала все лампочки на ночь и закрывала игральными картами штепсельную коробку на полу. Она рассказывала, что целлулоид на картах, очень эффективно заглушает этот голос. Только при этом она смеялась, словно это была такая шутка.

— Уххх, — сказал Дейл. — Круто.

— Она нарисовала карту на одной из стен, и время от времени дополняла её. Она говорила, что это страна в одном из этих, других миров. Она называла её Лаланка, и населяли ее офентити. Ты знаешь, что это значит?

Дейл покачал головой.

— Существа, которые хотят попасть в наш мир, но не могут. По крайней мере, пока. Они были закупорены некоей сдерживающей силой, и это было очень хорошо, потому, что они были голодны. Она сказала, что если они когда-нибудь попадут в наш мир, то съедят все — не только людей и животных, но и землю, машины, здания и даже небо. Во всем другом она была вполне нормальной. Она делала покупки, она держала себя в чистоте и опрятности, она была очень нежна со мной и Джеком, и она никогда не задавала вопросов о Пите. Перед нашим отъездом она говорила нам, чтобы мы сказали ему, что она всегда ему рада. «Я переехала только потому, что, если бы я осталась, это было бы небезопасно для вас, мальчики, и для вашего отца,» — говорила она.

— Это же потрясающе.

Ретт пожал плечами и развел свои обрюзгшие руки.

— Только не для нас. Мы просто мирились с этим. Вот как поступают дети, Дейл. Но ее карта — это было нечто потрясающее. В последний год ее жизни, каждое наше посещение, на ней появлялись новые штрихи: горные хребты, озера, деревни, замки, леса, дороги.

— Твой отец когда-нибудь видел её?

— Да, много раз. Он говорил, что это было настоящее произведение искусства, и заявлял, что карта заслуживает место в какой-нибудь художественной галерее. Я думаю, он считал, что карта была одной из немногих вещей, которые не давали её полностью сойти с рельсов. Ну и еще, конечно же, наши поездки к ней. В эти дни я думаю, некоторые люди, умные люди, назвали бы это защитной реакцией. Иногда мы просто сидели в ее маленькой кухне, поедая бутерброды с золотистой корочкой, и она расспрашивала нас о школе и наших друзьях, и дополнительно опрашивала нас, если у нас был экзамен. Джек алгебры не понимал, и она объясняла ему, используя печенье из банки. Она рисовала знак равенства на листе бумаги, и клала три печенья из банки с одной стороны и семь с другой. Рядом с тремя печеньями, она рисовала знак +, и говорила Джеку, чтобы тот выкладывал печенья на вторую кучку, пока обе стороны от знака равенства не сойдутся.

— Да. Круто.

— А между этими вполне рациональными, нормальными вещами, она рассказывала нам о том, что происходит в Лаланке, где гоббиты — это были существа, жившие в глухом лесу — производили ужасный белый туман, который убивал мелких животных и доводил крупных до судорог, или войне между Красным Генри и его антиподом братом-близнецом, Черным Джоном. Во время очередного нашего прихода, она раскрасила лес вокруг большого замка — замка Красного Генри — черным. «Это все потому, сказала она, что Черный Джон поджег Дальний Лес. Если пожар распространится на Западное Королевство, то это может привести к разрыву тонкой грани между мирами. И тогда пожар распространится на наш мир, ребята, и мы обречены, — сказала она. Мне об этом снились кошмары».

— Я не удивлен, — сказал Дейл. — Мне бы, наверное, тоже снились кошмары.

— Она заявляла, что если когда-нибудь этот ужасный белый туман и попадет к нам, то обязательно, либо по электрическим проводам, либо по телефонному кабелю. Мне снились кошмары и об этом тоже, и у меня вошло в привычку проверять наш телефон, чтобы убедиться, что туман не появляется из отверстий в динамике. Только…

Он умолк.

— Только что?

— Я не знаю, действительно ли она в это верила, — сказал, наконец, Ретт. — В то время я считал, что она верила… понимаешь?

Дейл кивнул головой.

— И потому, что она верила, верили и мы, но Джек изменил свое мнение после того, как она умерла, и убедил в этом меня. Он сказал, что Лаланка была просто сказкой, которую она придумала, чтобы отвлечься от каких-то конкретных вещей. Тех, которые были реальными, но не являлись частью этого мира. Тех, которых не могло быть, но они были. Он сказал, что не думает, что человек может жить с чем-то подобным. Он назвал это прорехой в реальности. Лаланка и гоббиты, Красный Генри и Черный Джон, волшебный туман, все это было просто…отвлекающим фактором. Способ прикрыть эту прореху в реальности как вы, возможно, накрываете крышкой из досок колодец, чтобы никто в него не упал…

Он подумал и добавил:

— … я имею в виду, что те истории были ее способом оставаться в здравом уме. По крайней мере, так думал Джек. Мне же, однако, так не казалось.

— Ты серьезно? — Глаза Дейла блестели.

— Как сердечный приступ, детка. Во всяком случае, все ее отвлекающие факторы, наконец, перестали работать. Её укэ, танцы с тенью, карта на стене, игральные карты на штепсельной коробке. Ее рассказы перестали работать тоже. Потому что вещь, которую она боялась, все это время находилась в домике.

— Чего? Чего она боялась?

— Она боялась банки с печеньем.

2

После похорон жены, Джордж Олдерсон сказал трем своим сыновьям, что собирается очистить маленький домик — продать то, что можно было продать, и выбросить все остальное. Но прежде чем сделал это, он собрал их там, и предложил каждому взять по одному предмету на память о ней. Джек выбрал укулеле, и, в конце концов, научился на ней играть. Питер — притихший и неконфликтный мальчик, каким он стал в результате преждевременной смерти матери — взял предмет, который Джордж подарил ей, когда она уезжала в маленький домик. Это были мужские часы, и она носила их на шее, как тикающий медальон. Ретт взял синюю керамическую банку из-под печенья.

Он хранил его под кроватью, и каждую ночь они с Джеком съедали по паре печений — в память о ней, сказал Ретт. Пит не был приглашен на этот ритуал, и даже не знал об этом, потому что к тому времени у него была своя комната. Хотя ни один из мальчиков и не говорил этого вслух, они чувствовали, что Пит, не имел права на долю в этом причастии печеньем. Он, конечно же, скучал по матери, после ее смерти — даже очень — но, пока она была жива, отвернулся от неё, глумился над игральными картами, закрывавшими штепсельную коробку на полу, и называл карту Лаланки «глупым дерьмом».

— Он, по своему, любил ее — сказал Ретт правнуку, — но мы чувствовали, что он любил ее недостаточно. Мы были детьми, а дети могут быть очень предвзятыми. Он немного помолчал. — Хотя в каком-то смысле, я думаю, мы были правы.

3

Однажды ночью — это было через неделю или две после самоубийства Мойры Олдерсон — к Ретту и Джеку Олдерсонам пришло осознание того, что должно было прийти раньше, если бы их наблюдательность не притупилась от горя. Они сидели на кровати Ретта, банка с печеньем находилась между ними.

— Тпру, Нелли, — сказал Джек. — А ведь она по-прежнему полная. Как такое может быть?

Ретт понятия не имел, но это была правда. Они не раз причащались печеньем после смерти матери, но банка оставалась полной до краев. В тот вечер сверху лежали «Макаронс». Когда Ретт отодвинул их в сторону, то увидел под ними шоколадное печенье. Он попробовал копнуть глубже, чтобы увидеть, а нет ли там овсяного с изюмом, которое было его любимым, но Джек схватил его за запястье и вытащил руку из коробки.

— Не делай этого.

— Почему?

— Потому что это может быть опасно. Просто закрой крышку и задвинь коробку под кровать.

Ретт не стал возражать и сделал, как ему было велено, а Джек выключил свет. Они какое-то время лежали молча, но сон никак не приходил. Ретт чувствовал банку с печеньем под ним, маленькую, плотную планету, которая его манила.

— Похоже, там живет ее призрак, — наконец-то произнес Ретт, и его глаза наполнились слезами, которые всегда были наготове после смерти матери.

— Там нет её призрака, не мети пурги, — сказал Джек. По толщине голоса, Ретт догадался, что его брат тоже плачет.

— Тогда что это? Это как-то связано с Лаланкой? Волшебным туманом? С… — это было трудно произнести, поскольку это было то, чего он боялся больше всего. — … С гоббитами?

— Санта Клауса нет, как нет гоббитов или волшебного тумана, Ретт. Никакой параллельной реальности. Карта была только в её голове. — Джек старался говорить грубо, но голос его по-прежнему хрипел. — Она тоже это знала. Это все она рассказывала, чтобы отвлечься от банки с печеньем.

— Тогда что же там?

— Печенье. И я больше его не хочу. Я, наверное, никогда в жизни больше не захочу съесть еще одно печенье, не только из этой банки, но и вообще никакое.

4

Прошла неделя. Банка с печеньем оставалась лежать под кроватью Ретта, накрытая крышкой. Однажды ночью — это была суббота — Ретта выдернул из сна звук плача его брата.

— Джек? — Ретт сел. — Что случилось?

— Мы бы пошли туда сегодня, — сказал Джек. — Ели бы сандвичи с беконом, и играли в Мафию. Я скучаю по ней. Я скучаю по маме.

— Я тоже скучаю по ней.

Джек встал с кровати, призрак в белой пижаме, и сел рядом с Реттом.

— Я думал о том, как от нее пахло. Как хорошо пахло.

— Печеньем, — Ретт сказал. — Вот как от неё пахло. Так могло бы пахнуть в сказочном домике, не так ли?

— Да, — сказал Джек, — и она была доброй волшебницей, а не злой.

Они посидели еще некоторое время, молча, вспоминая её запах и ее тень, танцующую на стене. До них, наконец-то дошло, что она ушла навсегда. Даже карты не осталось, с нарисованным на ней лесом и горами, Черным и Красным замками. Их отец при её жизни, возможно, и говорил, что карта достойна места в галерее, но когда она умерла, он стер карту со стены, как лавочник стирает ругательное слово с витрины своего магазина, чтобы не распугать клиентов. Он не смог бы продать домик с рисунком, так он сказал ребятам. Он должен был стереть его. Он, конечно же, перед этим сфотографировал все на Кодак. Но снимки не получились.

— Достань банку, — сказал Джек.

Ретт вытащил её из-под кровати с видимым облегчением, и баюкал на коленях. Джек поднял крышку. Она все также была наполнена до краев, но сверху уже были не «Макаронсы». В эту субботнюю ночью сверху лежало имбирное печенье.

— Она умерла месяц назад, — сказал Джек. — Они будут черствыми.

Но они не были черствыми, они были такими свежими, как будто были выпечены в тот же день.

Мойра перерезала себе вены и умерла в ванной в жаркий августовский полдень. Ретт и Джек продолжали причащаться из банки с печеньем, которая все также оставалась полной, каждый день. Пришел Хэллоуин, и Ретт впервые самостоятельно пошел на «сласти или напасти». Он был одет в костюм пирата и вернулся домой с мешком конфет, но все это было не очень весело без Джека, который объявил себя слишком старым, чтобы надевать костюм и бегать по округе, выпрашивая сладости. Наступил День Благодарения, и их отец — теперь в его висках были заметны проблески седины — разрезал индейку. Подруга Пита ужинала с ними, и Пит обедал с её семьей на Рождество. Они обручились в День Святого Валентина 1939 года, вскоре после того, как Питу исполнилось восемнадцать. Пришло лето, и Ретт проводил время на пустыре в конце улицы, играя в бейсбол. Иногда он оставался на поле даже после того, как его покидали все остальные. Он тренировал наклонную подачу.

Джек иногда наблюдал за ним, но редко. В основном он прогуливался по городу сам по себе, как правило, с блокнотом под мышкой — он унаследовал художественные способности своей матери, правда, не все.

— Он мог бы стать великим художником, — сказал Ретт Дейлу. — А может быть, и нет, большинство детей никогда не реализовывают свой потенциал, но об этом мы никогда не узнаем.

Жизни двух маленьких мальчиков начали расходиться в разные стороны, медленно, но верно. Но они по-прежнему делили одну комнату, ночью причащались печеньем, при этом, синяя керамическая банка всегда была полна, а печенья внутри всегда были свежими. Иногда там было шоколадное с орехами, иногда сахарное, иногда «Макаронсы», а иногда бисквит. Они съедали по одному или два за раз, сидя на кровати Ретта, более тысячи печений за долгие годы, пока Пит не женился и Джек не переехал в комнату Пита.

Гитлер начал доминировать в новостях, и казалось, что скоро на картах всех государств будет стоять штамп с нацистской свастикой. Европа находилась в руинах, и Англия должна была стать следующей.

— Он долго не продержатся, — как-то сказал Джордж Олдерсон, попыхивая трубкой. Теперь только два мальчика слушали вместе с ним «Филко», настольную модель; Пит с женой проживали в девяти кварталах от них, зарабатывая на жизнь продажей пива, сигарет и музыкальных автоматов. — Слава Богу, что между нами и этим усатым маньяком простирается большой океан.

Свастика продолжала расползаться по карте (Великобритания еще держалась, но Россия зашаталась), Ретт часто думал о карте своей матери. Гитлер это Черный Джон, — подумал он, а Европа превращается в Лаланку. И однажды, когда Ретт был в центре города, прохаживаясь по магазинам и выбирая Рождественские подарки, лавочник сказал ему, что японцы разбомбили Перл-Харбор.

— Сколько лет вам тогда было? — спросил его Дейл.

— Шестнадцать. И я еще ни разу не целовался с девушкой.

— Не могли же вас призвать, если вам было всего шестнадцать?

— Нет. Я только надеялся, что война продлится достаточно долго, чтобы в ней поучаствовать. И, к сожалению, все так и вышло.

5

Мойра Олдерсон иногда называла его старой рабочей лошадкой — медленно, но уверенно выигрывающей гонки, но Пит оказался быстрее Спиди Алка-Зельтцера после новости о Перл-Харборе. Он на следующий же день появился на призывном пункте Военно-морских сил, со свежей стрижкой и одетый в свой лучший костюм. Его жена поддерживала это, предполагая, что он будет в большей безопасности на борту большого корабля, чем схлестнувшись с япошками в рукопашную в Тихом океане. На следующий день, перед отъездом в Ньюпорт-Ньюс, Пит отдал Джеку часы «Булова», которые их мать носила на шее, с инструкциями, чтобы тот хранил их пуще зеницы ока. «Потому что я хочу получить их обратно, когда вернусь домой», — сказал он.

Джек, талантливый художник, присоединился к Военно-воздушным силам США в начале 1942 года, как только ему исполнилось восемнадцать. Накануне отъезда во Флориду, где он собирался научиться летать на Р-47 «Тандерболт» на военном аэродроме Хиллсборо, он отдал часы Ретту.

— А как насчет уке? — спросил его Ретт.

— Забудь о уке, проглот, я забираю её с собой. Просто носи эти часы, и береги их. На память о хороших временах.

Ретт пообещал. Они сели на его кровать, и съели по два печенья из синей банки. Она все также была полна, а печенья — пряники в ту ночь, были такими же вкусными, как всегда.

Ретт завербовался в армию полтора года спустя, за месяц до своего совершеннолетия. Он не испытывал волнения от мысли, что придется воевать, но при этом его накрыла волна отчаянного пессимизма и дурных предчувствий. Он был уверен, что его пошлют в Европу, и что, когда неизбежно произойдет высадка десанта — возможно, в 1944 году, возможно вначале 1945 или 46 — он будет в первой волне, и враг сразит его пулеметным огнем прежде, чем он выберется из воды. Он как наяву видел свое тело, раскачивающееся на волнах, лицом вниз, руки расставлены в стороны.

Именно с этим фаталистическим настроем, в свою последнюю домашнюю ночь, он открыл банку с печеньем первый раз за два года. Он так и не решился перевернуть её — у него было видение, что он будет похоронен под нескончаемой лавиной «Макаронсов» и песочного — но он начал доставать их и складывать на кровати в кучки: сахарное печенье, шоколадное с орехами, овсяное печенье, бисквит, овсяное с изюмом. Когда по бокам от него выросли горки из печенья, он остановился и всмотрелся вглубь пузатой банки.

Он опустошил её больше, чем наполовину, но уровень тут же вырос. Печенья появлялись из середины и растекались по сторонам. Это напомнило ему школьный урок о вулканических образованиях. Вскоре она вновь будет полной, и что он собирается делать со всеми теми, которые достал из банки? Их там были сотни. Когда он начал забрасывать их обратно в банку, то увидел кое-что, от чего застыл на месте. На нем были одеты часы «Булова», и как только его левое запястье прошло мимо ободка банки, секундная стрелка остановилась. Он отодвинул руку, а затем вернул обратно, просто чтобы удостовериться. Да. Когда рука находилась вне сосуда, часы шли. Рядом — все замирало.

Потому что Лаланка реальна, подумал он, а банка с печеньем — это своего рода портал, выводящийв Западное Королевство, и время там останавливается.

Банка вновь была полна до краев (в ту ночь сверху было печенье «Пекан Санди»). Ретт закрыл крышку и убрал банку под кровать. Он положил остатки печенья в мусорный мешок, отметив, что его обязательно необходимо вынести утром — и ему стало окончательный муторно за свое решение о собственной преждевременной утилизации. Он сказал себе, нет никакого Западного Королевства; он слишком взрослый, чтобы верить в такие вещи. Хотя банка с печеньем, конечно же, чудо, и это было неоспоримо. Но чудеса — это страшные вещи, и это было настолько ярким, что свело мать с ума. И с ним случится то же самое, если он зациклится на нем, особенно учитывая, что война вот-вот проглотит его.

— Я сказал себе, что это было какое-то магнитное поле, которое останавливало часы, — сказал Дейл, — и я попытался заставить себя больше не думать об этом. А потом лежал без сна до часу ночи, не думая ни о чем другом. Потом я встал и отнес эту чертову штуковину на чердак. Где она и оставалась, пока я не вернулся с войны.

6

Пит Олдерсон просмотрел свою версию Второй Мировой из-за стола в Хэмптон-роудс, штат Вирджиния, и закончил войну в чине капитан-лейтенанта. Он послал на верную смерть множество народа, но сам так никогда и не услышал ни единого выстрела. Джек научился летать, и взял укулеле матери с собой в Гуадалканал. Оттуда он совершил десятки боевых вылетов, прежде чем его истребитель был подбит во время битвы за Иводзиму. Его друг написал Джорджу Олдерсону, что фонарь самолета его сына заклинило, и он не смог парашютироваться на воду. Чего он не написал — может, просто не нашел слов — ведь это Джек обладал художественным талантом, что тот сгорел, как факел в своей кабине, еще до того, как кишащие акулами воды поглотили его.

Ретт действительно стал частью оккупационных войск, которые высадились в Нормандии, но хотя все бойцы вокруг него были убиты (их тела покачивались на волнах, как он себе и представлял), он выжил в тот день, а так же в последующую ночь, когда земля сотрясалась от мощных взрывов. Он воевал во Франции и в Германии, и во время всех этих невзгод семейная реликвия Олдерсонов — часы Бюлов — тикали на его запястье. Он страдал от мозолей и обморожения стоп, однажды сильно порезался ежевикой, когда его отряд наткнулся на неё недалеко от границы с Германией, где они защищали от фрицев мост через реку, но он ни разу не был ранен вражеским огнем, и никогда не забывал заводить часы.

Иногда, кроме каши, в его рационе было печенье, как правило, твердое, как камень и всегда черствое. Он ел его в окопах и траншеях, вспоминая синюю банку с печеньем его матери.

В апреле 1945 года, преодолев небольшое сопротивление немцев, Ретт в составе Союзнических сил, освободил концлагерь имени букового леса, который его окружал. День был сырой и пасмурный, тяжелый туман поднимался от земли, то скрывая, то выворачивая наружу кучу тел. Живые скелеты стояли у забора из колючей проволоки и возле крематория, глядя на американцев. Лица некоторых из них были обезображены белым фосфором.

— Что за херня здесь творилась? — спросил солдат, стоящий рядом с Реттом.

Ретт не ответил, потому что то, что пришло ему в голову — по его мнению — звучало бы безумно: они оказались в Лаланке. Поднимающийся туман был ужасным белым туманом, груда тел у промозглого барака — жертвы гоббитов, а где-то — наверное, в Берлине — черный Адольф, сейчас сходит с ума, решив продолжить бойню.

Через две недели после Бухенвальда пришел черед Дахау. Тридцать две тысячи погибших, многие из них до сих пор лежали во рвах, которые были вынуждены рыть для самих себя, их истощенные тела разлагались под дождем, и все волосы повыпадали из их голов. Это были воспоминания Ретта Олдерсона, которые он привез из Европы, и они были ужасны, потому что были реальными. И все, что он увидел, приближало Западное Королевство Лаланки к его дому. Западное Королевство, там, где время останавливалось, как останавливались часы Булов, когда он подносил руку к краю банки с печеньем.

7

Всего этого он не мог рассказать тринадцатилетнему мальчику, поэтому он просто сказал:

— Я, в составе Союзнических войск, участвовал в освобождении двух немецких лагерей смерти перед окончанием войны. Это было ужасно.

Он был рад, что Дейл не стал развивать эту тему. Его правнук спросил другое.

— Ты достал банку с печеньем с чердака, когда вернулся домой?

— В конце концов, да. — Улыбнулся Ретт. — Но первое, что я сделал, это вернул часы моему брату Питу, потому что это было первое, о чем он спросил.

— Он, походу, был каким-то придурком, — сказал Дэйл, затем поспешно добавил, — прошу прощения, если обидел.

— Да нет, все так, это прошло со временем. Стал хорошим мужем и хорошим отцом.

Кроме того, он не знал о банке с печеньем, подумал Ретт, но вслух этого не сказал. И он никогда не видел с пляжа Омахи того, что видел я в Нормандии и в Дахау, где мертвые лежали незахороненными достаточно долго, чтобы потерять волосы.

8

Ретт оставался с отцом, который преждевременно постарел и стал медленно передвигаться, словно черепаха под панцирем. Пит начал поговаривать о помещении его в дом престарелых, Ретт тоже полагал, что так будет лучше, однако это казалось ему жестоким — словно выбросить отца на помойку. Не смотря ни на что, отец и сын неплохо ладили, они вместе совершали покупки в магазине, по окончании смены в автомастерской, где Ретт устроился слесарем (и которой впоследствии завладел).

Он много работал, но плохо спал.

Однажды ночью в марте 1946 года, после того, как отец лег спать, а порывы ветра хлестали мокрым снегом об стену, Ретт поднялся на чердак. Банка с печеньем находилась там же, где он и оставил ее, за картонной коробкой со стеклянной посудой времен, когда еще здоровая мать жила в этом доме. Ретт поднял ее, ожидая, что магия ушла, но банка все также была полна.

Он спустился с ней по узкой лестнице, баюкая над животом, и сел на кровать, где так много раз сидел рядом с ним Джек. Он поднял крышку и глубоко вдохнул, пахло шоколадом, ванилью, корицей и маслом. Хорошие запахи. Свежие запахи. Те, что он помнил и о которых мечтал в разгар французского лета и холодной немецкой зимы. Запах свежевыпеченного печенья, который всегда наполнял маленький домик матери, когда она танцевала под граммофон и разливала им заварной крем в маленькие зеленые стаканчики.

Моя мать, добрая волшебница, подумал Ретт, и эта хреновина свела ее с ума. Так и мои воспоминания о войне сведут меня с ума, если я им позволю. Там всегда был Красный Генри, черный Адольф? Что там происходит? Почему это происходит?

Гнев, который плавал в нем с тех пор, как он увидел Бухенвальд — его волшебный туман — застил ему глаза, и он перевернул банку, пролив поток печенья, который стек с кровати и превратился в гору на полу. Наконец, как раз тогда, когда он начал думать, что печенья будут продолжать литься, пока он не утонет под имбирным или арахисовым, поток остановился. Он поднял банку и, наклонив её к потолку, как телескоп, заглянул внутрь.

— И что ты увидел? — спросил Дейл. — Просто дно?

— Нет, — сказал Ретт. — Не дно.

Однажды, в конце 1944 года, во время затишья в боевых действиях между Днем Благодарения и Рождеством, Объединение зрелищных организаций для военнослужащих привезло кинопроектор и груду коробок с кинопленкой. Также они привезли попкорн и бутылки с содовой, и солдаты просмотрели, словно загипнотизированные, сдвоенный киносеанс, проецируемый на простыню. Сначала показали цветной мультфильм («Эээ… в чем дело, Док?»), потом путешествия то ли по Бали то ли по Мали или каком — то из похожих мест, а затем пошел сдвоенный сеанс из Мальтийского Сокола и Янки Дудл Денди. Но что Ретт вспомнил, когда всматривался в поднимающуюся гору печенья, была звуковая кинохроника, которую показали между мультфильмом и путешествиями. Там был репортаж о новом научном чуде Военно-Воздушных Сил, которое называлось бомбовый прицел Нордена. То, что он увидел сквозь дно банки для печенья, в точности им и было, только без перекрестия.

Он был дезориентирован, потому что смотрел вниз, хоть банка в его руках была наклонена вверх. То, что он увидел, было искажено по краям, хотя изображение в центре было невероятно четким. Он увидел ряд почерневших, искореженных деревьев в Дальнем лесу, который сожгли разбойники Черного Джона. Он мог видеть только верхнюю часть Смотрового Холма, потому что остальная его часть была закрыта дрейфующими белыми облаками волшебного тумана, и он знал, что все под этим туманом, каждое животное, каждый человек — мертвы. Когда он немного передвинул банку с печеньем («не больше, чем на два дюйма влево,» — сказал Дэйл), изображение затуманилось и поплыло, и он почувствовал тошноту. Когда он еще раз взглянул в банку, то увидел Дорогу Регента, которая изгибалась, как змея на своем пути между Черным и Красными Замками, также, как на карте, нарисованной матерью на стене все те годы назад, до того, как мир сошел с ума во второй раз за одно столетие.

— Я увидел лошадь, везущую крытую повозку, — сказал Дейл. — Повозку торговца. Это было ясно, как день. Она вся была увешана амулетами, чтобы отогнать злых духов, но они не помогли, так как неожиданно появились две белых создания, вырвавшись из золы сгоревших деревьев, и напали на него.

— Гоббиты, — Дейл едва дышал.

— Да. Гоббиты. Они были большими, как лесные волки, но голые и без головы. Их форма менялась, словно они были сделаны из желе, а не из плоти. Я видел, как человек на козлах бросил поводья и закрыл лицо руками. Как будто он хотел умереть, не увидев тех ужасных существ, которые собирались убить его. Силы покинули мои руки, и я уронил банку.

— Она разбилась? Это произошло, не так ли?

— Нет. Я думаю, это произошло бы, если бы она приземлился на пол, но вместо этого, она приземлилась на печенье. На всю эту гору печенья. В спальне все провоняло ими.

Игра в бинго закончилась, и жители дома престарелых «Хорошая жизнь на пенсии» проделывали свой неторопливый путь мимо открытой двери Ретта к следующей станции, под названием обед — лапша в каком-то соусе, скорее всего. Пора было закругляться, но он не жалел, что рассказал мальчику о банке с печеньем своей матери. В лучшем случае, Дейл увидит в этом своего рода байку. В худшем случае, подумает, что старый прадедушка тронулся умом. И что в этом плохого? Бухенвальд и Дахау повредили его разум, и он уже никогда не стал таким, как прежде. В мелочах он стал только лучше — работал волонтером в городской благотворительной столовой, помогал детям из бедных кварталов, у него был выбор — сломаться, или кое-что исправить. И он все еще думал, что это могло иметь значение, даже два спасенных бродяги могли иметь значение. Мир может быть, и был ужасным, но, по крайней мере, он никогда более не вступал в бесконечно воюющие армии Черного Генри и Красного Джона. Армии дяди Сэма с него было достаточно. Когда он покинул её, то покинул навсегда.

— К концу войны, мой отец — твой прапрадед — страдала от артрита бедер, коленей и лодыжек. Он медленно и болезненно поднимался каждый вечер по лестнице, чтобы лечь спать. Было больно смотреть на него. К тому же, еще это было и опасно, потому, что его вестибулярный аппарат был ненадежным. В итоге я позвонил моему старшему брату по телефону, и мы вдвоем переоборудовали кабинет отца на первом этаже в спальню. И второй этаж полностью был в моем распоряжении, учитывая гору печенья, в моей комнате, это было хорошо. Я избавлялся от них через три ночи. На вторую ночь отец спросил меня, что это ванильный запах, там наверху.

— И что ты ответил?

Ретт улыбнулся.

— Что я ничего не чувствую, конечно. Он сказал, что это напомнило ему о маме. «Она испекла их столько, что даже духи у неё были ванильными,» — сказал он.

Дэйла это не сильно заинтересовало.

— Как ты избавился от них, Ретт? Как ты избавился от всех этих печений?

— Сгреб их в оцинкованные мусорные баки, которые купил в хозяйственном магазине. Сделал это, когда папа спал. Я чувствовал себя, как проклятый вор. Я сложил их в баки, и на третью ночь взял пикап, на котором работал и выехал вниз к реке. Я хотел выбросить их, но в итоге не смог этого сделать.

— Что тебя остановило?

Память о тех Ходячих скелетах, подумал Ретт. Тех, которые уставились на нас через колючую проволоку и дрейфующем тумане вокруг них. Памятуяоб этих голодных существах, я просто не смог вывалитьсодержимое четырех стальных баков в воду.

— Я знал, что есть бедняки, которые приходят на реку рыбачить. Тогда вода была еще достаточно чистой, чтобы съесть то, что поймал. И бомжей тоже не было. Они жили в кемпинге, который мы называли Хувервилль, хотя я рад сказать, что он исчез к 1950 или около того.

Как раз во время следующей войны, — подумал он. Северная Корея и Южная Корея, Черный Джон и Красный Генри.

— Я был уверен, что эти люди будут там… — он замолчал.

— Ретт? Ты в порядке?

— Да. Просто провал в памяти. Я собирался сказать, что я уверен, что у тех бедолаг был праздник печенья.

— В девяносто, я думаю, ты имеешь право на все эти провалы в памяти, — сказал Дейл, и Ретт рассмеялся. Хороший парень, крепко стоящий на ногах. Задаст ли он самый очевидный вопрос? Ретт был уверен, что по ходу матча так и будет. И Дэйл его задал.

9

Да, он думал о том, чтобы подальше забросить синюю керамическую банку, но в итоге не смог заставить себя сделать это. Перетаскивать печенье на берег реки в оцинкованных мусорных баках это было одно, выбросить же чудо, которое принадлежало его матери, совсем другое.

Иногда — часто — он задавался вопросом, как банка с печеньем появилась у его матери. Когда он спросил об этом у отца, Джордж Олдерсон только покачал головой. «Эта старая синяя керамическая банка? Понятия не имею. Она участвовала во всех этих церковных распродажах, считала, что это лучшее развлечение в мире, и иногда она приносила домой вещи. Банка из-под печенья, пожалуй, была одной из них». Он раскурил трубку и выпустил ароматное облако «Черри Бленд». «Это было тогда, когда ее мозги были на месте. Еще до этой бредовой карты.»

Неделю или около после того, как он разделался с горой печенья, Ретт вернул синюю керамическую банку, на чердак. Перед отъездом он открыл крышку в последний раз. Банка была полной до краев, до него донеслись манящие запахи ванили и шоколада. Печенья были такими же свежими, как всегда, сладости маскировали окно в темноте, бурлящий мир, который всегда находился в состоянии войны. Он подумал, если бы он носил те часы Булов, то положил бы их внутрь банки, при этом секундная стрелка остановилась. Она могла остановиться, даже если он приложил бы часыксиней керамической поверхности банки. Но часы пришлось вернуть Питу.

Он подумал, а не взять ли еще одно печенье — совершить еще один акт причастия — и не поддался искушению. Он водворил крышку на место и покинул чердак.

Слишком много сладостей не очень хорошо для вас.

10

— В конце концов, мы поместили отца в дом престарелых, — сказал Ретт. — Там было хорошо, но не так хорошо, как здесь. Он не возражал, потому, что уже тогда стал плохо соображать, хотя ему было едва за пятьдесят. Казалось, на него навалилось все и сразу. Это было несправедливо, но мы продали дом — Пит и я — и разделить прибыль. Я переехал в город, и купил собственное жилье. Я перевез с собой несколько предметов мебели ну и конечно же… банку с печеньем. Я перевез и её тоже, хотя никогда не открыл его вновь.

— Никогда? — У ребенка не укладывалось в уме.

— Никогда. Я встретил девушку, мы поженились, у меня родились дети, включая и твоего деда — я приобрел бизнес, я работал. Сейчас Автомагазины Олдерсона есть не только в Мидвесте, но и несколько на Юге.

— Вау, и ты живешь здесь?

— Это место не хуже других, — сказал Ретт, и по-своему был прав. Он измерял время до конца своей жизни в бинго, ну и что с этого? У него все-таки было несколько друзей, и вам придется отмерять время до конца жизни в чем-то. — Я некоторое время жил с внуком Пита — это твой дядя, или, может быть, твой двоюродный дядя, я всегда путаюсь в таких вещах — но, когда почувствовал, что становлюсь в тягость, пришел сюда. Как кто-то сказал, рыба и гости начинают вонять через три дня, а я находился у твоего дяди Билла намного дольше. Это окольный способ вернуться к твоему вопросу, Дейл, но сначала позволь мне задать вопрос тебе. Во что из сказанного мной, ты поверил?

Мальчик хранил тишину в течение долгого времени. Ретт уважал его молчание. Наконец он сказал:

— Я не знаю.

— Честный ответ, но я думаю, что ты можешь сделать кое-что получше. Если захочешь. Мои вещи все еще хранятся на чердаке Билла Олдерсона. — Он делал это с широко раскрытыми глазами, делает ли он одолжение ребенку, сказав ему об этом? Или проклинают его? Ну, так или иначе, он был здесь и сейчас. — Там несколько очень старых костюмов, они могут быть снова в моде, медали, которые я заслужил на той войне — одна из них Серебряная Звезда, верь или не верь — и банка с печеньем.

— В самом деле? — Голос Дейла был мягкий до благоговения, его глаза настолько расширились, что он выглядел скорее на шесть, а не на тринадцать.

— Если она не разбилась, то да. Ты мог бы проверить. На самом деле, я дарю её тебе — думай о ней, как о предварительно полученном наследстве, и уже скоро все будет не предварительно. Там есть печенье. Я уверен, что они еще свежие. Только…будь осторожен.

— Я буду! Я буду!

Ты небудешь подумал Ретт. Ты не сможешь продержаться дольше, чем моя мать. Или я. Дольше, чем смог бы продержаться Джек, если бы был жив. В конце концов, мы все предпочитаем горькое сладкому. Это наше проклятие. Ты перевернешь банку с печеньем вниз головой, и выбросишь все, что там внутри, чтобы заглянуть в тот другой мир. А после этого…

— Спасибо, Ретт! Спасибо!

Ретт похлопал своего правнука по плечу артритной рукой, улыбнулся, и подумал: после этого ты поступишь по своему усмотрению.

Cookie Jar

Content

Кинг Стивен Банка с печеньем

Стивен Кинг Банка с печеньем