Доренко Виктор

Ставка на бандитов

ПРОЛОГ

Молодой человек невысокого роста, одетый в консервативного покроя костюм и болотного цвета рубашку, осторожно вышел из кабины лифта и, прислушавшись, остановился у обтянутой коричневым дерматином двери. Чуть повыше дверного глазка красовалась латунная табличка с цифрой «13». Наверняка хозяин квартиры был человеком небедным: импортный глазок, табличка, купленная не в «Хозтоварах», а сделанная народным умельцем, отливающие золотом гвоздики на новом дерматине…

Однако молодого человека в строгом костюме степень зажиточности хозяина не интересовала, его волновало другое: посмотрев на номер, гость в сердцах сплюнул:

— Тьфу ты, чертова дюжина!

Казалось, он колебался: люди, в том числе и молодые, вообще отличаются редкостной суеверностью. Когда здравомыслие все же победило, он надел тонкие резиновые перчатки наподобие хирургических и достал из кармана связку ключей и отмычек.

Внимательно осмотрев замок, гость на глазок подобрал один из ключей и, повозившись несколько мгновений, осторожно приоткрыл дверь.

Войдя в темный коридор, незваный гость осторожно позвал:

— Хозяева? У вас дверь незаперта.

В ответ — полная тишина: дома никого не было.

Стараясь не шуметь, он защелкнул замок, повернул выключатель, и в прихожей вспыхнул мягкий розовый свет.

Взгляд вошедшего невольно упал на броский настенный календарь с фотографией обнаженной девушки. Пальмы, роскошный белый лимузин, золотой песок Флориды, раскованность в каждом движении — мир, к которому хозяин квартиры, видимо, уже прикоснулся, но большинству советских людей совершенно недоступный.

Под изображением красовались четыре огромные цифры: «1982». Поперечная полоска с квадратным окошком, которое обычно устанавливается на дате, сообщала, что последний раз ее передвинули тринадцатого апреля.

— Тьфу ты, наваждение какое-то, — еще раз разозлился вошедший и резким жестом переместил окошко на число четырнадцать — таким нетерпеливым, будто хотел прожить этот день раньше…

Утопая по щиколотку в ворсе дивного заграничного ковра, молодой человек шагнул в комнату; обстановка свидетельствовала о немалом достатке, можно даже сказать, богатстве хозяина квартиры.

Пол и стены украшали дорогие ковры. Импортная мебель сверкала новенькой полировкой. В углу рядом с цветным телевизором стоял двухкассетный магнитофон «Шарп» — в Москве такое могут позволить себе только очень состоятельные люди — дипломаты, академики, космонавты да, пожалуй, еще фарцовщики, бомбящие «фирму», или, как принято называть подобных людей в блатном мире, «утюги».

Подойдя к серванту, молодой человек открыл дверцу бара, заставленного разнокалиберными бутылками с цветастыми иностранными этикетками. Покрутив в руках одну из них, он со вздохом поставил ее на место.

В кухне незваный гость взял одну из табуреток и вернулся в комнату. Он неторопливо, внимательно обследовал бельевые ящики и — как, впрочем, и ожидал — в одном из них под стопкой белоснежных простыней обнаружил деревянную шкатулку.

Высыпав из нее все содержимое на стол, довольно присвистнул.

На скатерти ровной стопочкой лежали четыре плотно перевязанные резинкой пачки купюр различного достоинства. Самые крупные сторублевые ассигнации первыми перекочевали во внутренний карман пиджака. Вслед за ними последовали остальные три упаковки — пятидесятки и четвертные. Несколько тяжелых золотых перстней с драгоценными камнями и массивная цепь с кулоном, аккуратно завернутые в носовой платок, также растворились в карманах грабителя.

Наконец дошла очередь до запечатанного почтового конверта. Разорвав его по краю, вор извлек на свет тоненькую пачку зеленых бумажек с изображением портретов мужчин в старомодных париках.

— Тен дол-ларс, — прочел он по-английски написанное слово и тут же обрадовался, — вот это пруха!

Уже направляясь к выходу, грабитель услышал за дверью какой-то шум и насторожился.

На лестничной площадке тихо переговаривались между собой мужчина и женщина. Затем в замке раздался характерный щелчок вставленного ключа.

Осторожно ступая, он прошел в спальню, судорожно обдумывая дальнейшие действия. И тут его взгляд упал на дверь маленькой кладовки. Войдя внутрь, незнакомец затаил дыхание.

А по квартире уже разносился переливчатый девичий смех, которому вторил любезный бархатистый мужской голос:

— Проходите, Анечка, располагайтесь, а я быстро соображу что-нибудь на закуску. Бар там, в комнате, сами выбирайте, что будете пить.

— Я предпочитаю шампанское, — кокетливо отозвалась девушка, звеня перебираемыми бутылками. — Сережа, да у вас такой выбор, что глаза разбегаются!

— Все что душе угодно, — радушно отозвался хозяин квартиры.

Стоя в тесной кладовке, молодой человек осмотрелся. Вокруг валялись какие-то тюки и пакеты с заграничными шмотками. Становилось понятно, чем зарабатывает себе на жизнь этот хлыщ.

«Интересно, — пронеслось в голове вора, — сколько мне здесь торчать? Может, по наглянке выйти и засветить этому фарцовщику в глаз, а потом ноги мои, ноги, унесите мою жопу. Вот и не верь после этого в приметы. Не хотелось же лезть в эту хату с номером тринадцать, так нет — повелся. Все-таки надо переждать, а то курица шухер поднимет», — решил он.

Тем временем из комнаты донесся звук ненавязчивой мелодии — если бы взломщик был меломаном, то наверняка определил бы последний суперхит популярной в интеллигентских кругах группы «Дженезис» «Мама».

В спальню вошел хозяин квартиры и позвал гостью:

— Анечка, идите сюда, я вам покажу джинсы.

Сквозь щель неплотно прикрытой двери кладовки молодой человек увидел, как девушка вошла на зов мужчины.

Более очаровательного создания грабителю еще не приходилось встречать за всю свою молодую жизнь. Она выглядела года на двадцать два, а то и меньше. Это была сама молодость, красота и свежесть, и все в ней, от длинных блестящих волос до маленьких босых ног, манило и будоражило воображение.

Чуть склонив голову набок и подняв с плеч длинные каштановые волосы, она сказала ангельским голосом:

— Ну, показывайте ваши джинсы.

— Вот, — мужчина достал из полиэтиленового пакета темно-синие брюки и протянул девушке.

Девушка прикинула их к своей стройной фигуре и спросила:

— Так сколько вы хотите за это?

— Двести пятьдесят рэ, — ответил фарцовщик и тут же добавил: — Но если вы примеряете их при мне, я скину полтинник.

На секунду задумавшись, прелестное создание одним движением сбросило с себя ситцевую юбку, обнажив пару стройных ног и беленькие трусики, и, присев на кровать, принялось натягивать джинсы.

— Ну как? — спросила она обращаясь к мужчине.

Тот, еще не успев переварить и осознать первое впечатление, сказал:

— Может, еще одни померяете? По-моему, эти великоваты. Вот, — он протянул собеседнице очередную упаковку, — эти будут в самый раз. И посмотрите вот эту кофточку, — мужчина вытащил из прикроватной тумбочки еще один сверток, — если и это вы наденете при мне, то отдаю вам брюки и ангорку за двести рублей.

Девушка замялась.

Ей было неловко, с одной стороны, а с другой — очень хотелось прикупить модных тряпок с такой, поистине огромной скидкой. Переборов естественное смущение, решила, что ничего с ней не случится, если она продемонстрирует этому сомнительному знакомому нижнее белье.

Стянув через голову блузку, она осталась в одних трусиках и бюстгальтере.

Замерев на месте, хозяин квартиры не мог отвести глаз от представшей его взору картины. Он тяжело дышал, бросая на девушку жадные взгляды. Наконец с придыханием в голосе мужчина произнес:

— Никогда еще я не встречал женщину, которую желал бы так страстно, как тебя. Хочешь, я все это тебе подарю? Только за один раз, а?

Говоря так, фарцовщик схватил ее за плечи, повалил несчастную на кровать, срывая с нее бюстгальтер и впиваясь своими ладонями в упругую грудь.

Девушка отчаянно отбивалась, беспрестанно повторяя:

— Сережа, вы что? Зачем? Не надо, я прошу вас! Прекратите, не нужны мне ваши вещи, отпустите меня! — Голос постепенно, но неотвратимо срывался в плач.

Не обращая внимания на слезы, фарцовщик уже стаскивал с себя брюки, обнажая похотливую плоть. Вцепившись в ткань трусиков, он с силой разорвал их, при этом твердя как безумный:

— Один только разик, только чуть-чуть. Вот увидишь, тебе понравится.

— Не-ет! — Девушка закричала, почувствовав, что не в силах дальше сопротивляться.

Незнакомец, стоя за дверью кладовки и от начала и до конца наблюдая развернувшуюся перед ним сцену, не выдержал и шагнул в спальню. Одним прыжком очутившись около обезумевшего насильника, он схватил того за волосы и сбросил с несчастной жертвы.

Мужчина попытался резко вскочить на ноги, однако ему мешали спущенные штаны, и он замешкался. Этого вполне хватило молодому человеку для того, чтобы нанести сокрушительный удар в челюсть.

Фарцовщику показалось, что на него свалился бетонный потолок: перед глазами поплыли фиолетовые круги, в голове появился нарастающий гул. Снося спиной прикроватную тумбочку, на которой стояла ваза для цветов, он отлетел к стене и медленно начал сползать на пол. Осколки разбившейся вазы посыпались на пол.

Девушка, пытаясь прикрыться остатками разорванного в клочья белья и часто-часто моргая длинными ресницами, уставилась на нежданного спасителя и спросила:

— Вы кто?

— Хрен в кожаном пальто, — буркнул в ответ молодой человек, — давай, цепляй манатки и вали отсюда. Это тоже можешь прихватить, — он указал на две пары джинсовых штанов и ангоровую кофту, — ты их честно заработала. Только на будущее вбей в свою смазливую башку: прежде чем вестись у какого-нибудь быка на поводке, пораскинь мозгами, если они у тебя не между ног.

Девушка не заставила себя просить дважды — вскочив с кровати, она подхватила одежду и принялась быстро натягивать ее на себя. Не забыв и обновки, которые едва не стоили ей душевной и физической травмы, она поспешно скрылась в полуоткрытой двери.

Грабитель собирался последовать ее примеру. Он уже повернулся к выходу, когда ощутил сзади какое-то движение — пришедший в себя фарцовщик, зажав в руке осколок стекла, набросился на обидчика и нанес ему удар по левой щеке.

Кровавая полоса наискосок — от виска до подбородка — навсегда оставила молодому вору память об этой встрече. В исступлении от дикой боли он наугад нанес несколько ударов противнику. Затем схватил хозяина квартиры за волосы и принялся методично колотить его головой об стену.

Наконец расслабив хватку, молодой человек наблюдал, как фарцовщик бесформенной массой расплылся по ковру — лицо хозяина квартиры стало похоже на сырой бифштекс.

Пнув лежащего ногой еще пару раз для профилактики, вор вышел из квартиры, прижимая к распоротой щеке тряпичную салфетку…

Впрочем, на этом история не закончилась — им пришлось встретиться еще раз, однако при других, более печальных обстоятельствах.

Последнее их свидание состоялось в зале суда, где в конце долгого заседания пожилой судья, пиджак которого украшали ветеранские орденские планки, монотонным голосом дочитал приговор: —…именем Союза Советских Социалистических Республик приговорить Фомина Валерия Николаевича, одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения, по статьям сто сорок четыре, часть вторая и сто восьмой, часть первая УК РСФСР, к десяти годам лишения свободы с конфискацией имущества и содержанием в колонии усиленного режима. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит…

ГЛАВА 1

— …Вниманию встречающих, на третий путь прибывает скорый поезд номер тридцать четыре Саратов — Москва, нумерация вагонов с головы поезда. Повторяю: на третий путь прибывает… — Монотонно-казенный голос диктора, искаженный громкоговорящей системой, резко врезался в гомон толпы, хаотично двигающейся по грязному перрону Павелецкого вокзала.

Скрипя тормозами и противно лязгая железом бамперов, запыленный темно-зеленый состав остановился у платформы. К открывшимся дверям вагонов тут же хлынул поток встречающих, сквозь который неистово рвались вновь прибывшие пассажиры, пробивая себе путь чемоданами, локтями и нецензурной бранью.

Что ж, типично московская картинка; Павелецкий вокзал к тысяча девятьсот девяносто четвертому году не изменился со времен Венечки Ерофеева и бессмертной поэмы «Москва — Петушки».

Дождавшись, пока схлынула первая волна сутолоки и проход в вагоне освободился от бесчисленных баулов, сумок и путешественников, на серый асфальт перрона сошел мужчина лет сорока.

Худощавый, среднего роста человек, одетый в потертую кожаную куртку темно-коричневого цвета; черные брюки несколько старомодного покроя резко контрастировали с рыжими стоптанными туфлями. Картину дополняла допотопная светло-серая кепка-блин, сдвинутая на затылок.

В нем можно было бы угадать обыкновенного туриста из российской глубинки, приехавшего поглазеть на диковинки современной столичной цивилизации, или же банального спекулянта, обыкновенного барыгу, если бы не выражение лица.

Огромный кадык, резко переходящий в скуластый подбородок с тонкой линией обветренных губ, строгий профиль и нависающие на глаза надбровные дуги — и все это обтянуто землистого цвета дубленой кожей, испещренной глубокими морщинами с изобилием бросающихся в глаза шрамов; один из них перечеркивал левую щеку, доходя до виска.

Сквозь прищуренные веки на привычную вокзальную суету смотрела пара маленьких черных зрачков-буравчиков, цепко выхватывающих самую суть предмета, не забывая при этом о мелочах, которые иногда могут значить куда больше того, что сразу бросается в глаза. И несмотря на играющую на устах легкую улыбку, обнажающую золотую фиксу в нижнем ряду зубов, глаза тем не менее все время оставались серьезными.

Неторопливой, слегка развязной походкой приезжий направился к зданию вокзала, на ходу прикуривая «беломорину» со смятым мундштуком и щурясь от яркого майского солнца; за спиной пассажира болтался бесформенный баул, напоминающий то ли допотопную спортивную сумку, то ли солдатский вещмешок — «сидор».

Не успел приехавший пройти и десяти шагов, как сзади его окликнули:

— Гражданин, задержитесь на минуту.

Голос принадлежал молодому сержанту в милицейской форме с перекинутой через плечо радиостанцией и болтающейся на ремне кобурой.

Повернувшись вполоборота к патрулю, мужчина недовольно протянул:

— Ну-у?

— Старший сержант Коваленко, — представился милиционер, прикладывая руку к лаковому козырьку и критически оглядывая фигуру приезжего, а затем потребовал: — Предъявите ваши документы.

Обладатель ярко-рыжих туфель неспешно достал из внутреннего кармана куртки прозрачный полиэтиленовый пакет и протянул его сержанту. Тот, в свою очередь, извлек из пакета документы и принялся внимательно их изучать, невнятно бормоча:

— Так, так, ага, справка об освобождении. Гражданин Фомин Валерий Николаевич? — Патрульный принялся лениво сравнивать лицо мужчины с изображением на фотокарточке в левом нижнем углу документа, скрепленном жирной фиолетовой печатью, и, не дожидаясь какого-либо ответа, продолжил чтение: — Осужден по статье сто сорок четыре, часть вторая, а также…

— Слушай, начальник, про мои подвиги ты можешь и молча читать, я уже наслушался, — голос обладателя справки об освобождении звучал на редкость недружелюбно, — или ты только вслух читать умеешь?

Второй патрульный, с короткоствольным автоматом наперевес, явственно почувствовал в интонации бывшего зека сквозившее пренебрежение и, криво ухмыльнувшись, обратился к своему коллеге:

— Слышь, Сеня, а по-моему, эта наглая уголовная рожа нарывается на неприятности? — В довесок к своим словам мент направил ствол автомата на Фомина. — Давай отведем его в отделение, научим вежливому обращению с представителями закона!

Представитель закона, к которому были обращены эти слова, казалось, не отреагировал на замечание приятеля, а с еще большим интересом углубился в изучение обыкновенной казенной справки.

Однако второй не унимался: выпятив грудь и поведя стволом автомата, он стал надвигаться на мужчину, нагло уставившись ему в глаза. Тот, в свою очередь, выдержав взгляд постового, скривился в пренебрежительной усмешке, ожидая дальнейшего развития событий. По всему было видно, что он не боится этого самодовольного стража порядка и всем своим видом подчеркивает это.

Последний факт, наверное, больше всего взбесил патрульного, и уже не владея полностью своими чувствами, он дал выход злобе:

— Чего скалишься, рожа? Пошел вперед, — он ткнул Фомина стволом в живот.

Не сделав и попытки сдвинуться с места, приезжий произнес:

— Ну ты, псина позорная, попридержи грабли, а то и пукалка твоя не поможет!

— Ах ты сука… — самообладание покинуло поганого мента окончательно, и он с силой нанес удар прикладом в лицо приезжего.

Приезжий увернулся от удара, отступив на шаг в сторону, и внезапно нанес резкий и точный хук в челюсть милиционеру. Патрульный покачнулся, явно не ожидая такого оборота событий, и, выронив оружие, нелепо шлепнулся на пятую точку.

Все произошло так стремительно, что сержант не успел отреагировать на событие, но эта сцена не осталась незамеченной со стороны прохожих. Вокруг места происшествия собралась небольшая толпа, сомкнувшись плотным кольцом, — большинство явно сочувствовало жертве ментовского произвола.

Наконец придя в себя, сержант выхватил из кобуры пистолет, передернул затвор и, наведя ствол на мужчину, нервно выкрикнул:

— Стоять! Стреляю без предупреждения!..

Как оказалось, жертва произвола и не пыталась бежать; скорчив на лице безразличную мину, мужчина уставился на сержанта, который переводил взгляд с сидящего на асфальте товарища, нелепо трясущего головой, на человека, повергшего его в нокаут.

— Ладно, начальник, — обратился Фомин к сержанту, — не гони волну, спрячь «дуру», никуда я не сбегу. А твой корешок сам напросился. Веди в кутузку. — Едва договорив, он протянул старшему патруля обе руки, для того чтобы тот защелкнул на них наручники.

Несмотря на кажущуюся покорность задержанного, сержант не решался убрать пистолет, хотя он ему и мешал надеть наручники. Тогда мент попытался проделать нехитрую манипуляцию одной рукой, однако по известному всем закону подлости наручники зацепились за складку одежды и с металлическим звоном упали на грязный заплеванный асфальт.

По толпе зевак пробежала волна веселья. И действительно, со стороны эта сцена больше походила на дешевую клоунскую репризу, чем на серьезную милицейскую операцию «по задержанию».

Не удержался от улыбки и сам задержанный, хотя, казалось, в его положении веселиться не от чего.

В этот момент сквозь кольцо любопытных протиснулись двое парней крепкого телосложения, с почти наголо обритыми затылками.

Один из них, метнув короткий взгляд в сторону задержанного, произнес низким, немного хрипловатым голосом:

— Сержант, опусти «волыну». Не ровен час, в прохожих дырок наделаешь, и придется тебе тогда сменить твой форменный клифт на спецовочку-телогреечку.

Закончив фразу, молодой человек сделал шаг в сторону милиционера. Однако нервы последнего были на последнем пределе, и он, направив ствол «Макарова» в сторону парней, истерично взвизгнул:

— Не подходи — убью!

Неизвестно, какой могла стать развязка печального инцидента, если бы мужчина, стоящий с протянутыми в сторону патрульного руками, не выкрикнул:

— Бур, стоять! — И, переходя на более покладистый тон, закончил: — Лучше подай мне «браслеты».

— Да ты что, пахан? Что б я, как последняя сука, надел на вора цацки…

Тот, кого уважительно назвали паханом, резко оборвал говорящего:

— Молкни! И делай что я говорю. — Затем, повернувшись к милиционеру, добавил: — Сержант, не менжуйся. Пошли в твой клоповник.

Тем временем окончательно пришел в себя второй патрульный. Сгоряча он хотел наброситься на задержанного — что для оскорбленного в лучших чувствах мента совершенно естественно, однако старший напарник остановил его: избить человека в присутствии многочисленных свидетелей было бы не только неразумно, но и непрофессионально.

Поняв, что конфликт приближается к развязке, толпа стала заметно редеть: никто из недавних наблюдателей не хотел подвизаться в качестве свидетеля задержания.

Когда же сержант предложил добровольцам проследовать в отделение для дачи показаний, вокруг вообще никого не осталось, не считая задержанного и двух недавно подошедших парней.

Не доходя какой-то сотни метров до милицейской дежурки, тот, которого Фомин назвал Буром, обратился к сержанту едва слышным шепотом:

— Слышь, командир, кому нужен этот цирк, давай замнем, внакладе не останешься.

Сержант, бросив косой взгляд в спину впереди идущего приятеля, задумался на какой-то миг и отрицательно качнул головой.

Однако Бур продолжал настаивать на своем:

— Отвалим вам ментовское полугодовое жалованье! — И, видя, что тот колеблется, назвал сумму: — Два лимона на двоих, лады?

— С ним договаривайся, — также шепотом ответил сержант, указав на напарника. Чувствовалось, что размер вознаграждения оказал свое магическое действие.

Ускорив шаг, бритоголовый догнал второго мента и, придержав его за рукав, сказал:

— Начальник, давай добазаримся…

— Убери руки, — резко ответил тот, — никаких базаров не будет. А то я вас в одну камеру упрячу.

Очевидно, с этим стражем порядка договориться не удастся. Слишком его разозлило недавнее унижение. Предложи они сейчас ему хоть сто миллионов, он и тогда не согласился бы отпустить задержанного Фомина.

Тот, в свою очередь, услышал обрывок фразы и, догадавшись, в чем суть разговора, строго бросил парню:

— Бур, кочумарь, это пес, и мозгов у него как у канарейки на хер намазано. С ним базарить — фонарь голимый.

Бур послушно умолк, слегка поотстав от мента.

Тем более что они уже входили в помещение линейного отделения милиции. Навстречу им поднялся невысокого роста усатый старший лейтенант с объемным брюшком и нарукавной повязкой «Дежурный».

— Ну что у тебя, Коваленко?

Старший патруля не успел ответить на вопрос, как в диалог вмешался его напарник:

— Этот уркаган, — он кивнул головой в сторону Фомина, — напал на сотрудника милиции.

По-видимому, репутация постового мента была хорошо известна начальству, так как дежурный прервал его:

— Я не с тобой разговариваю, Макарский. — Затем, повернувшись к сержанту Коваленко, спросил: — Что, действительно напал?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — ответил более лояльный к пахану милиционер и, протягивая дежурному документы Фомина, добавил: — Вот справка об освобождении и маршрутный лист.

Усатый толстяк в милицейской форме небрежным жестом взял протянутые бумаги и положил их на стол. Затем, указав на задержанного, распорядился:

— В камеру его. Коваленко, к концу дежурства напишешь мне рапорт по всей форме. — Тут его взгляд остановился на двух стоящих в стороне крепких парнях. — А это кто? Свидетели?..

— Да какие свидетели, — встрял в разговор Макарский, — дружки задержанного. Взятку мне предлагали. Такие же уголовники.

Последняя фраза заставила лейтенанта внимательнее присмотреться к бритоголовым.

Их модная дорогая одежда, толстые золотые цепи на груди с распахнутыми воротами рубах, массивные перстни и характерные прически выдавали в молодых людях так называемых «новых русских». Он бы не удивился, если бы в кармане у одного из них зазвонил мобильный телефон — в Москве это теперь новинка и, как говорят коллеги-милиционеры, стоит страшных денег.

Единственное, в чем старлей не сомневался, так это в том, что взятку за своего товарища они выложили бы серьезную. Он даже представил себе десять пятидесятитысячных купюр, готовых перекочевать из их дорогих портмоне в его видавший виды бумажник.

Представил и, разумеется, улыбнулся столь приятным мыслям.

А может, задержанный им вовсе не товарищ — слишком велик контраст между с иголочки одетыми денди и этим провинциалом с классически уголовным прошлым в нелепых ярко-рыжих ботинках и допотопной серой кепке вроде тех, в которых ходили в шестидесятые герои Василия Макаровича Шукшина.

Однако многолетний опыт работы в органах, выработавший волчье чутье на возможную поживу, заставил лейтенанта принять решение.

— Значит, так, ты, Коваленко, с напарником отправляйтесь на дежурство, людей и так не хватает, а я с этим делом сам разберусь.

На лице Макарского отразилось явное недоумение: в милиции он работал недавно, поэтому профессиональный ход мысли старшего товарища остался для него загадкой; он понял из сказанного лишь то, что сейчас расправиться с обидчиком, к несчастью, не удастся. Поэтому, поигрывая желваками, он решил хотя бы отконвоировать задержанного в камеру.

Но более опытный Коваленко быстро сообразил, что к их возвращению уркагана скорей всего в отделении не окажется. Тяжело вздохнув, он направился к выходу, бросив в спину удаляющемуся напарнику:

— Давай быстрей. Одному мне, что ли, париться на жаре, — а в ушах колокольным боем отдавалось недавно сделанное ему деловое предложение: «Два миллиона! Два миллиона!»

Про себя он уже решил впредь попроситься в другую смену, только бы избавиться от этого напарника, придурка-альтруиста.

Дождавшись, когда они остались втроем, Бур обратился к приятелю:

— Музыкант, не в падлу, сходи позвони.

Тот, ни слова не говоря, развернулся и вышел, плотно притворив за собой дверь. Проводив товарища взглядом, оставшийся вплотную приблизился к дежурному:

— Начальник, разговор есть.

— Слушаю, — ответил старлей, пытаясь изобразить на своем лице полное недоумение по поводу предстоящей беседы.

— Давай замнем толковище. Сам посуди — человек только «откинулся», двенадцать лет — это ведь тебе не бутерброд с маслом. Жизнь изменилась, а он остался прежним. Нервы у него… Ну, передернул слегка, с кем не бывает. А этому сосунку, — он имел в виду Макарского, — мы оплатим попорченную вывеску.

Обладатель роскошных усов и не менее роскошного брюшка не перебивал говорившего. Больше всего его интересовала теперь сумма. Про себя он решил, что меньше чем на триста штук не согласится. И вдруг его как в прорубь бросили.

— Я думаю, на лимоне сойдемся? — Бур задвинул пробный шар.

—..?

Если бы не годы трудной и опасной службы, дежурный сделал бы обратное сальто, не сходя с места, а так как он был человек закаленный и к тому же настоящий профессионал своего дела, то лишь покраснел как вареный рак и стер со лба предательски выступившую испарину. Раздув щеки, старлей что-то невнятно пробормотал.

Бур воспринял это по-своему и, улыбнувшись, повысил ставки

— Ну не крахоборничай, старлей. Полтора миллиона — и расходимся краями.

В этот момент из дальнего конца коридора, где располагалось помещение для задержанных, послышался приглушенный шум.

На секунду прислушавшись, дежурный бросился туда, громко топоча подковками форменных сапог по покрытому линолеумом коридору. Бур поспешил за ним.

Перед ними предстала неприглядная картина: Макарский вырывался из рук держащих его товарищей, размахивая во все стороны резиновой дубинкой.

Напротив бушевавшего патрульного стоял Фомин с окровавленным лицом, даже не пытаясь уворачиваться от ударов, всем своим видом подчеркивая полное отсутствие страха и жгучую ненависть как к нападавшему, так и к его коллегам. На тонких губах недавнего зека играла пренебрежительная улыбка, однако глаза налились кровью и, казалось, пронзали насквозь все и вся.

— Прекратить! — заорал дежурный таким неожиданным фальцетом, что все обернулись и тупо уставились на него. — Макарский, ты отстраняешься от дежурства. Сдай оружие. О поведении, недостойном высокого звания сотрудника столичной милиции, завтра будет доложено начальнику. И лично я буду ходатайствовать о твоем увольнении.

По-видимому, угроза была реальной, так как присутствующие милиционеры, не удостоив даже взглядом распоясавшегося патрульного, разошлись по своим местам. А последний, растерянно озираясь по сторонам, только сейчас понял, насколько все серьезно. Нервным жестом отбросив дубинку, он развернулся и побрел по коридору в сторону дежурки.

Старший лейтенант, обернувшись к просителю, пробурчал:

— Забирай своего приятеля, — он указал на Фомина и добавил: — Туалет здесь, пусть умоется.

Дождавшись, пока старший товарищ смыл с лица кровь, Бур протянул ему белоснежный носовой платок. Фомин отмахнулся:

— Не надо, испачкаю.

— Да черт с ним, — возразил бритоголовый, — выброшу в помойку. А насчет этого мусора не переживай, Монах. Я ему сам швайку под ребро засуну.

— Ладно, ладно, разберемся, — ответил тот, кого назвали Монахом, — пойдем отсюда.

— Ты иди, пахан, а я собаке кость кину, — Бур имел в виду обещанную взятку.

Фомин тяжко вздохнул и вразвалочку направился к выходу, пробурчав себе под нос:

— Боже, что делается на свете. На этих блядей еще и «капусту» тратить. Бр-р-р-р…

— Что? — переспросил молодой человек, не расслышав сказанного Монахом.

Тот отозвался не поворачиваясь, лишь устало махнув рукой:

— Да ничего, это я так, про себя.

Проследовав за ссутулившейся фигурой пахана, который, миновав перегородку дежурной комнаты и даже не удостоив взглядом старшего лейтенанта, сидящего за массивным письменным столом, вышел на улицу, Бур подошел к казенной двери и, постучав, приоткрыл ее.

Толстяк старлей резво поднялся со своего места и, подойдя к посетителю, державшему в руке пачку ассигнаций, озираясь по сторонам, проворно перехватил протянутые деньги и спрятал в бездонный карман брюк.

Наблюдай за этой сценой кто-нибудь посторонний, ему сложно было бы заметить суть произведенной манипуляции — настолько быстро купюры сменили хозяина.

Выйдя из здания вокзала и оказавшись на Павелецкой площади, троица остановилась: Монах окинул взглядом открывшуюся панораму Садового кольца с его старинными зданиями и вечно перегруженной проезжей частью потоками снующих автомобилей; двое молодых друзей Фомина просто ждали, когда тот вдоволь насмотрится на то, чего не видел более двенадцати лет, а они просто не замечают из-за привычного течения жизни.

Наконец Монах обернулся к своим спутникам и, будто впервые их увидев, произнес:

— Ну вы и прикинулись, ни дать ни взять — фраера, — он покачал головой, сохраняя серьезное, можно даже сказать, строгое выражение, и только глаза смеялись, весело искрясь. — Можно подумать, что раздербанили жирного «утюга».

Бур, склонив голову, посмотрел на свою одежду, а затем, почувствовав в словах Фомина нотки юмора, сказал:

— Валера, все сильно изменилось, и «фарцы» больше нет. А «прикид мазевый» можно купить в любом бывшем продмаге, а ныне коммерческом магазине или, того круче, каком-нибудь супершопе. А жратва теперь для крутых только в супермаркетах продается, никак не ниже.

— Больно ты, Рома, заумно базлать стал: вроде и по-русски, а ни хрена не разберешь, феню, что ли, новую изобрел, потому как старую я куда лучше тебя знаю, — Фомин притворно сконфузился и дурашливо поскреб затылок: видимо, для откинувшегося вора в законе слова «супершоп» или «супермаркет» звучали столь же непривычно и диковинно, как для продавцов этих магазинов — блатные понятия «рамс» или «лепень».

— Это, пахан, не феня, — вмешался в разговор третий, которого Рома Бур называл Музыкантом, — сейчас такие закордонные словечки каждый младенец начинает говорить раньше, чем слово «мама».

— Ладно, Бог с ними, со словечками этими, — сказал Монах, оборачиваясь к товарищам, — сдается мне, что мы не с того начали. Ну, здорово, что ли…

Фомин протянул Музыканту руку для пожатия, но тот вместо этого крепко обнял пахана. То же повторилось и с Буром, который после теплого приветствия, слегка смутившись, произнес:

— Ты это, Валера, прости, что не успели раньше подъехать.

— Ладно, какой тут базар, — примирительно протянул Монах. — Чем сопли размазывать, поди лучше «мотор» подгони.

На лице Музыканта появилась довольная улыбка. Он многозначительным жестом извлек из кармана брелок с изображенным кругом, поделенным на три равных сектора, — фирменной эмблемой «Мерседес-Бенц» — и с гордостью вымолвил:

— У тебя теперь будет свой собственный мотор. И не фуфло какое-то жигулевское, а крутая тачка, да еще с личным шофером.

Последнее замечание явно не понравилось Монаху. Он вообще был противником какой-либо собственности, кроме общаковой.

На зоне ему часто приходилось слышать о том, что воры обзаводятся дорогими машинами, коттеджами, предметами роскоши. Только для себя он решил, что это не к лицу настоящему авторитету. Чем тратить столько денег на всякие безделушки, лучше отправить больше грева на зоны для братвы, пусть они лишний раз кайфанут, просто досыта пожрут или заплатят администрации ИТУ за перевод какого-нибудь подорвавшего здоровье блатного на «химию» или хотя бы на больничку.

Поэтому Фомин ответил Музыканту достаточно резко:

— С каких это пор вору положено персональное авто? Я вроде пока не президент и даже не министр. А ты что, между делом шестерить начал? Тогда нам не по пути.

Музыкант смешался. Он был готов услышать все что угодно, только не это — слово «шестерить» неприятно резануло его слух, и улыбка сама собой сползла с лица.

— Пахан, ты знаешь, я ни перед кем не шестерил, — голос говорящего звучал хоть и несколько приглушено, но с нескрываемым вызовом. Однако вовремя сообразив, что сейчас не время переть на рожон, попытался объяснить: — Да сейчас такой машиной никого не удивишь. Любой уважающий себя московский барыга ездит на «мерсе», «тойоте» или «БМВ», а потом, она явно лучше «запорожца», что ж мне теперь, на своих двоих шкандыбать, если я могу себе позволить что-то получше?

— Ладно, Музыка, — Монах назвал своего товарища по фамилии, как бывало лишь в минуты недовольства, — показывай свою тачку. В конце концов, это твое дело, на что тратить свое «лавэ».

До стоянки они дошли молча, каждый думал о своем.

Бур и Музыкант рассуждали примерно так: нельзя винить пахана за то, что многое для него непонятно, ведь он долго не был на свободе, но со временем все встанет на свои места.

Монах же, в свою очередь, размышлял над тем, что, пожалуй, не стоит рубить сплеча. Нужно осмотреться, войти в привычное русло жизни, а затем делать выводы.

Может, молодежь и права?

Действительно, зачем грызть горбушку, если можно намазать батон толстым слоем масла, да еще и с икрой в придачу. Однако что-то подсказывало ему: не все так просто, как видится на первый взгляд. Тем не менее он решил не спешить с выводами.

Ход его мыслей прервал резкий звук отключаемой сигнализации и последовавший за этим характерный щелчок центрального замка, открывающего двери. Только сейчас Фомин смог рассмотреть машину Музыканта.

Черный полированный кузов «мерседеса» отливал зеркальным блеском, поглощая в себя солнечные лучи, и лишь на лобовом стекле и немногочисленных хромированных деталях причудливо играли яркие блики.

Обойдя автомобиль сзади, Монах прочел надпись, сделанную на крышке багажника: «Мерседес-Бенц 300 SEC». А затем, обнаружив только две двери, он спросил, обращаясь к Музыканту:

— Что, на четыре дверцы «капусты» не хватило?

Тот искренне рассмеялся и снисходительно, но беззлобно парировал:

— Эх ты, Валера, деревня — да это же купе. Можно сказать, спортивная модель, почти последний писк моды, — чувствовалось, как сильно Музыкант влюблен в свою машину.

Не укрылось это и от Монаха, тревожно кольнуло.

Когда троица устроилась внутри комфортабельного салона, «мерс», лихо сорвавшись с места, так что недавнего зека с силой вдавило в кресло, выскочил на оживленную магистраль Садового кольца.

Свернув влево, по направлению к Октябрьской площади, Музыка обратился к сидящему рядом пахану:

— Ну что, домой?

— Нет, покатай меня по городу, — почти ласково произнес Монах, истосковался я по Москве. Хоть и называют ее большой деревней, все же люблю ее, родимую.

Сидя на заднем сиденье, Бур хотел возразить, сославшись на огромные пробки, однако быстро сообразил, что для Фомина это не имеет никакого значения, и лишь попросил Музыканта сделать музыку в салоне немного потише.

Из динамиков стереосистемы лилась ненавязчивая мелодия. За окном автомобиля проплывали московские улицы, погруженные в свою будничную суету. Это была не та столица, которую в свое время двадцатипятилетним пареньком покинул Валера Фомин, уже тогда вор в законе по кличке Монах, с отсидкой за плечами…

Фомин молча смотрел в окно, вспоминал, листал книгу жизни, и горечи в ней накопилось много больше, чем сладости…

Хотя — как сказать.

Свое прозвище, или, как говорят в лагерях, погоняло, он получил в колонии для несовершеннолетних преступников за скрытый характер, скромные потребности, а еще за то, что, сбыв краденое и отдав положенную сумму в воровской «общак», он большую часть денег оставлял в церквах в виде пожертвований, тратя на себя лишь жалкую толику средств.

В те далекие годы он ощущал себя молодым и здоровым человеком, который идет на преступление не ради личной корысти и амбиций, а подобно английскому средневековому герою Робин Гуду, стремящемуся сделать мир добрым и счастливым, «из принципа».

Но, попав на скамью подсудимых, Валера вдруг услышал о себе только то, что он вор, «антисоциальный элемент, нуждающийся в немедленной изоляции от общества». С тех пор его представления о мире, в котором он живет, претерпели серьезные изменения.

На «малолетку» он заехал юным блатным романтиком, скромным мальчонкой, пытавшимся видеть в людях только хорошее. А по прошествии двух лет, когда Фомину исполнилось восемнадцать и его перевели «на взросляк» (так как по приговору суда он получил четыре года лишения свободы, а на «малолетке» сидят до совершеннолетия, то оставшийся срок предстояло провести в одном из ИТУ), он преобразился в Монаха — хитрого и матерого уголовника, отрицательно настроенного не только к администрации колонии, но и к человечеству вообще.

И неизвестно, в кого бы мог превратиться новоиспеченный блатной, если бы не его отец.

Вор в законе, прошедший через одиночки, карцеры и БУРы, то есть бараки усиленного режима, колонии строгого и особого режима, «крытки» вплоть до печально известного «Белого Лебедя», где содержались «социально опасные преступники, воры в законе и авторитеты, резко отрицательно настроенные к режиму» (это — официальная формулировка), Фомин-старший не только не поддался «мусорской ломке», но смог сохранить в себе человечность.

В тысяча девятьсот семьдесят пятом году Валерия Николаевича Фомина, «учитывая его исключительную социальную опасность» как постоянного нарушителя режима ИТК, перевели в колонию усиленного режима для совершеннолетних, где ему предстояло провести два года. Его отец, тоже вор, смог сделать так, что Монах, Фомин-младший, попал на ту зону, которую сам и «держал».

Встреча получилась довольно сдержанной.

Фомин-отец, вор по кличке Паук, неоднократно получал малявки с «малолетки», в которых сообщалось о том, как зарекомендовал себя его сын, и хотя отзывы оказались положительными с точки зрения воровской морали и «понятий», тем не менее ему самому хотелось убедиться в непредвзятости тамошнего «смотрящего».

Как только этапных спустили в зону после карантина, Монаха ввели в бытовку, где за старинным письменным столом восседал Паук.

В первый момент Валера не узнал отца: ввалившиеся щеки, слезящиеся глаза и непомерная худоба никак не соответствовали образу того человека, который запомнил сын: почему-то, кстати или некстати, вспомнилось, как когда-то учил его плавать на черноморском курорте, покупал мороженое и рассказывал интересные сказки.

Правда, тогда Валерику было чуть больше шести лет и с тех пор они не виделись…

Там, в бытовке, рядом с Пауком сидели еще двое мужчин, которые, улыбаясь, уставились на Монаха, просвечивая его, словно рентгеном, своим острым взглядом. Но это казалось пустяком по сравнению с тем, как смотрел на сына отец: его взгляд, подобно тяжкой бетонной плите, пригибал того к земле, в какой-то момент Монаху даже показалось, что если он не отведет глаз от лица пахана, то его или сплющит, как букашку, до состояния мокрого пятна, или просто лопнут глаза.

Впоследствии он неоднократно вспоминал эту сцену и по коже пробегала волна нервного напряжения. Никогда в будущем ему не приходилось испытывать ничего подобного. Что же это было? Может быть, страх? Но нет — бояться Фомин перестал давно. Тогда что? До сих пор он не находил ответа на этот вопрос.

Все же он тогда не отвел глаз, потому что знал — это может дать повод усомниться в его честности.

В душе оставшись довольным от первой встречи с сыном, которого не видел больше десяти лет, Паук встал и, подойдя, обнял того:

— Здорово, бродяга. Вот и ты выбрал для себя этот путь…

В ответ Монах не смог вымолвить ни слова, а лишь крепче прижал к себе щуплую фигуру отца.

Державшим зону блатным Фомин пришелся по сердцу. В общем и целом приняли его хорошо, и не потому, что он был сыном «смотрящего». К слову сказать, Паук не сделал бы для Валеры никакой скидки, окажись что не так.

Отталкивала от Валеры людей лишь излишняя жестокость.

Однажды, когда отряд вернулся с работ, один из «мужиков» по ошибке плюхнулся на кровать Монаха в грязной одежде.

Фомин подошел и зло уставился на него. «Мужик» поспешил встать, но на одеяле остались следы опилок.

— Что же ты, тварь, своим говном мне иконку обфоршмачил? — сквозь зубы процедил блатной.

— Извини, Монах, попутал, — попытался оправдаться тот, — я сейчас почищу. Да потом не пидер же я какой, чтобы тебя этим унизить.

— Был не пидер, — криво усмехнулся Валера и, не замахиваясь, ударил «мужика» под ребра так, что у того сперло дыхание и на глаза навернулись слезы.

Не останавливаясь на достигнутом, Фомин продолжал наносить удары, пока «мужик» не свалился с ног, обливаясь кровью.

Это избиение привлекло к себе внимание остальных зеков, и они плотным кольцом обступили чего-то не поделивших между собой осужденных. Никто не вмешивался до тех пор, пока Монах не начал расстегивать брюки, имея ясные намерения «опустить» обидчика, каковым он бесспорно того считал.

— За что-о-о? — взмолился «мужик».

Один из стоящих в стороне «петухов» проблеял:

— Правильно, правильно. Мы давно на этого красавчика глаз положили…

— Усохни, паскуда! — фраза прозвучала как удар хлыста.

Голос принадлежал Никите, «смотрящему» отряда. И хотя он не мог приказать Монаху, бывшему по статусу равным ему, так как принадлежал к свите пахана зоны, все же приблизился к Фомину и спросил:

— Объясни, Валера, братве, в чем виноват Шарик, — он назвал кличку «мужика», — и за что ты собираешься спустить его в «петушатник»?

Монах в резких выражениях рассказал о нанесенном оскорблении.

Однако Никита счел нужным вмешаться.

— Погоди, друг. Я считаю, что за это «опускать» грех. Если я не прав, пусть нас рассудят, — он обернулся к присутствующим.

Один из «отрицаловки», здоровенный детина по кличке Вакула, подал голос в защиту «мужика»:

— Никита прав. Ну дал ты ему по ушам, пусть постирает твою постель, а «марамоить» за это грех. Так можно всем трудягам гребни приделать.

По-видимому, слова двух авторитетных людей возымели свое действие, так как Монах оставил свою попытку и, повернувшись к окружающим, мрачно промолвил:

— Ладно, пусть будет так.

Произошедший инцидент не остался без внимания отца, и он приказал Фомину прийти.

Когда Монах вошел в бытовку, Паук предложил ему присесть, разлил в кружки чифирь и спокойно произнес:

— Что-то в тебе не так, Валера. Не пойму что. Вроде бы ты правильно живешь и с людьми ладить умеешь, но откуда в тебе столько злобы?

Сын попытался что-то возразить отцу, однако тот его прервал:

— Подожди, не перебивай. Придет время, я дам тебе слово, а пока слушай. Понимаешь, дело даже не в Шарике. Дело в тебе. Посмотри, какая вокруг жизнь: «мусора» давят со всех сторон, причем, заметь, на «мужика» не меньше, чем на блатного, да еще мы его гнобить будем, а на нем «промка», — Фомин-отец имел в виду промышленную зону, то есть место, где работали осужденные, — план, дома либо жена брюхатая да мамка старая, либо босяки мал мала меньше письма слезные шлют. Ну загонишь ты его в «петушатник», а план для «мусоров» — первое дело, поэтому они начнут болты закручивать…

Монах слушал, не перебивая, а отец продолжал:

— А из лидера какой работник, чем ты его в узде держать будешь, бояться ему больше нечего — ниже все равно «опускать» некуда, а это значит, что псы легавые нас с тобой на делянку погонят. Начнется поножовщина и беспредел. И поверь мне, система человека все равно сильнее. Половину переломают, а кто при своем останется, тех по крыткам раскидают. Вот тебе и шалман.

Монах, поняв, что отец завершил объяснение, понурив голову, тихо пробормотал:

— Отец, я, конечно, понимаю, что ты прав, только сидит во мне какая-то падла и грызет изнутри. Я никого, кроме блатных, за людей не считаю.

— Молод ты еще, многое до тебя не доходит.

Но запомни мои слова: люди делятся не на блатных и «мужиков», а на порядочных и негодяев — ментов и лидеров я не считаю, они для меня птицы одного полета. Может быть, ты неправильно представляешь себе воровскую идею? Вор в законе — это не только знатный шулер, марвихер, щипач или медвежатник, это в первую очередь тонкий знаток человеческих душ, своего рода священник. Ясно, что зона — не институт благородных девиц, но все же нельзя опускаться до состояния скотов, будь терпимее к окружающим, но и не спускай серьезных обид. Это очень тонкая грань, а тебе она кажется широким трактом. Подумай об этом. Весь принцип воровской идеи строится на строгих понятиях, большинство которых ты уже уяснил, но главное — порядочность, честность и справедливость. В следующий раз, прежде чем что-то сделать, ответь для себя на три вопроса: порядочен ли я, честен ли, справедлив ли? И если на все эти вопросы будет один ответ — да, — тогда вперед…

Сейчас, сидя в удобном кресле скоростного авто и разглядывая броскую рекламу, в изобилии запрудившую Москву, Монах почувствовал себя «первоходом», который в первый раз переступил порог зоны.

Окружающая обстановка казалась ему новой и непонятной. На какой-то миг он даже растерялся, что случалось с ним крайне редко. Как жить дальше, что делать, найдется ли ему место под голубым небом свободы? Однако ответить на эти вопросы сможет только время, а ему остается лишь ждать, оставаясь самим собой.

Пока Монах предавался воспоминаниям, «мерс» выехал на Калининский проспект со стороны Бульварного кольца и двинулся по направлению к Кутузовскому.

Это были родные места, здесь прошло детство, но как все стало не похоже на ту коммунистическую столицу с ее призывными плакатами «Даешь!..», «Претворим в жизнь решения съезда партии…» и ликами бессменных вождей, поэтому появилось ощущение нереальности происходящего.

Наконец Фомин увидел родной дом, на котором пестрела вывеска с названием коммерческого магазина.

Плавно остановив машину, Музыкант произнес:

— Все, пахан, прибыли. Этаж и квартиру, надеюсь, не забыл?

— Разберемся, — отмахнулся Монах и неторопливой походкой направился к подъезду, вглядываясь в лица сидящих на лавочке старух, тщетно пытаясь узнать кого-нибудь из старых знакомых.

ГЛАВА 2

В просторном светлом кабинете, обставленном в соответствии с казенной административной строгостью, соответствующей большинству государственных учреждений бывшего Советского Союза, царила абсолютная тишина, изредка нарушаемая пронзительным скрипом старенького кресла и шелестом перекладываемых бумаг.

Виновником шума является хозяин — мужчина плотного телосложения с шевелюрой черных, как смоль, волос с легкой сединой на висках, лет около сорока, одетый в серый полосатый костюм, белоснежную рубашку и темно-коричневый галстук. На переносице — массивные очки в роговой оправе с толстыми линзами.

Под потолком, практически неподвижно, висели клубы сизого табачного дыма.

Слегка оперевшись ладонями о крышку стола, мужчина поднялся и медленно направился к окну, занавешенному дешевыми гардинами цвета недоспевшего абрикоса. Сразу стало заметно, что он не только грузен, но и высок, и широк в плечах.

Повозившись со шпингалетом, седоватый брюнет распахнул небольшую форточку. Вместе со свежим потоком воздуха в кабинет влетели звуки автомобильных клаксонов, шум моторов и многоголосие толпы прохожих, торопливо снующих по тротуарам Лубянки.

Засунув руки в карманы брюк, хозяин просторного кабинета со скучающим видом глазел на будничную суету. В этом положении его и застал почтительный стук в дверь, вслед за которым она приоткрылась и в проеме появилось лицо молоденькой секретарши.

— Олег Александрович, к вам майор Тимошин, — робко сообщила девушка.

— Пусть войдет, — бросил тот.

Через какой-то миг в кабинет вошел подтянутый мужчина, на вид немногим лет за тридцать, с зачесанными назад светлыми волосами.

— Разрешите, товарищ полковник? — спросил он, практически дойдя до середины комнаты.

— Входите, майор, — ответил Олег Александрович, усаживаясь за письменный стол и снимая при этом очки. — Что у вас?

Тимошин присел напротив полковника и положил перед ним серую папку из дешевого кожзаменителя с железной застежкой на боку.

— Здесь результаты предварительной проверки, а также рапорт службы наружного наблюдения, — майор слегка прихлопнул по лежащей на столе папке.

Водрузив очки на свое привычное место, хозяин кабинета аккуратно расстегнул застежку и углубился в чтение бумаг. Подчиненный не мешал ему, ожидая, пока тот все должным образом просмотрит.

Наконец полковник отодвинул от себя документы и в упор уставился на вновь пришедшего.

— Что вы можете добавить от себя?

— Честно говоря, я не верю в эту затею, но можно попробовать, — вздохнул Тимошин.

— Чем обоснуете свои сомнения? — спросил начальник после непродолжительной паузы.

— Понимаете, товарищ полковник, по имеющимся у нас данным, полученным из МУРа, этот человек никогда не шел на контакт с властями. Более того, у него ярко выраженная агрессивность против любых представителей закона. С другой стороны, до этого ему приходилось сталкиваться с дилетантами из милиции, с нашим ведомством он никогда не пересекался.

— Ну, это вы напрасно, майор, на милицию клевещете, среди них тоже попадаются профессионалы, — полковник притворно откашлялся, давая понять, что на этом тема исчерпана. Затем, пододвинув к собеседнику пепельницу и пачку сигарет «Ява>, спросил: — Вы предлагаете отказаться от разработки объекта?

Майор на секунду задумался, собираясь с мыслями, а затем ответил:

— В общем нет, попробовать, конечно же, стоит. В любом случае мы ничем не рискуем. Правда, придется ускорить процесс легализации информации, но у нас уже все готово. Да и ребята из отдела по борьбе с коррупцией и контрабандой готовы помочь.

— Ну-ну… — Олег Александрович забарабанил по крышке стола. — А какой из разработанных вариантов рекомендуете использовать?

— Я думаю, силой мы ничего не добьемся. Бояться этому человеку практически нечего — он не рвется в политику, не обладает какими-нибудь капиталами, тюрьма его не пугает. Единственно возможное, это вызвать его на откровенный разговор. Насколько реально все получится, сказать затрудняюсь.

— Хорошо, в принципе я… — телефонный звонок не позволил полковнику закончить фразу. Сняв трубку с одного из стоящих на небольшом столике аппаратов, он произнес: — Полковник Шароев, слушаю вас.

На том конце провода говорили долго, и, вероятно, услышанное являлось либо достаточно важной информацией, либо же звонило высокое начальство, только Шароев ни разу не перебил говорившего.

Наконец, прежде чем опустить трубку, он сказал:

— Хорошо, жду. — Повернувшись к подчиненному, полковник спросил: — На чем мы остановились? Ах да, точно. Я одобряю ваш план, действуйте. Только беседу с тем объектом я проведу сам, лично. Обеспечьте доставку гражданина, — он заглянул в одну из лежащих перед ним бумаг, освежая в памяти фамилию будущего оппонента, — Фомина завтра к двенадцати ноль-ноль.

— Слушаюсь, товарищ полковник, — по-военному четко ответил Тимошин, быстро поднимаясь со стула, — разрешите идти?

— Идите, — ответил начальник.

Когда за майором закрылась дверь, Шароев прикурил сигарету и вновь склонился над документами.

Остановившись у порога своей квартиры, Монах почувствовал, как учащенно забилось сердце. Нажав на кнопку электрического звонка, он услышал за дверью шаркающие шаги. Затем старческий женский голос спросил:

— Кто там?

Фомин узнал голос матери и ответил:

— Мама, это я.

Щелкнул замок, и в проеме появилась маленькая фигурка хрупкой седой женщины с лицом, покрытым тонкой сеткой морщин.

— Сынок, Валерочка! — Старая мать разрыдалась на груди у долгожданного сына.

Монах, прижав женщину к себе и проведя рукой по поредевшим, белым как снег волосам, тихо произнес:

— Ну не плачь. Вот он я, вернулся.

Старушка, пытаясь сдержать слезы, лившиеся по щекам, силилась улыбнуться:

— Все, все, я ведь уже не плачу. — Несмотря на сказанное, рыдания вырывались из ее груди, и она шепотом произнесла: — Думала, уже не дождусь. — Затем, спохватившись, добавила: — Да что мы в дверях стоим, пойдем в комнату, сыночек.

Войдя в тускло освещенный коридор коммунальной квартиры, Фомин окинул взглядом родные стены. В комнате матери к нему вновь вернулось чувство реальности: хоть здесь все осталось по-старому.

Старенькая кровать с металлическими спинками, вплотную придвинутая к древнему комоду, ветхий платяной шкаф, покрытый светлым лаком, местами потрескавшимся, и два старинных стула с высокими спинками, обтянутыми изрядно потертым дерматином, — все как когда-то, давным-давно, словно и не уходил он из этой квартиры на двенадцать лет. И только стол да занавески на окнах были относительно новыми.

Мать не знала, куда усадить сына. Постоянно суетилась и от этого выглядела немного смешно.

Усевшись на один только миг напротив Монаха, она тут же вскочила:

— Ой, да что это я тут расселась, вот уж точно старая кошелка, ты ж голоден, с дороги дальней. Пойду соберу на стол.

— Не надо, мама, — он попытался ее остановить, — посиди со мной. Я не хочу есть.

— Как это не хочешь? Я, между прочим, тебя ждала, приготовила много вкусного, кстати, твои любимые пироги с мясом.

— Разве ты знала, что я приеду? — искренне удивился Фомин. — Я же не сообщал тебе точной даты!

— А мне Рома с Сашей сказали, — женщина имела в виду Бура и Музыканта. — Они вообще хорошие ребята. Рома как освободился три года назад, так почти каждую неделю ко мне заезжает. То продукты завезет, то деньги, говорил — от тебя. Правда, что ли?

— Правда, — ответил Монах, в душе и радуясь тому, что Бур не забывал о его матери, и в то же время удивляясь, что тот находил время так часто бывать у нее.

— А я вот все думаю, как же ты мог там зарабатывать столько денег да еще каждую неделю пересылать их мне, — на лице женщины отразилось неподдельное изумление, но, решив не надоедать сыну лишними вопросами, она поспешно сказала: — А какое мое стариковское дело? Побегу на кухню, а то мясо подгорит.

И уже в коридоре она выкрикнула:

— А где же Рома с Сашей?

В ответ от входной двери послышался низкий бас Бура:

— Мы здесь, тетя Валя.

Войдя в комнату, они поставили на пол дорожный баул пахана и принялись доставать из принесенного пакета различные продукты. На столе появилась бутылка водки «Абсолют», полуторалитровый баллон с пепси-колой, огромный батон белого хлеба и несколько сортов импортной колбасы. Фомин молча наблюдал за их действиями, а затем, взяв в руки литровую бутылку водки, спросил:

— А «Столичной» нет?

— У, е-мое, — Музыкант хлопнул себя ладонью по лбу, — совсем забыл, что пахан ничего, кроме «Столичной», не пьет. Пойду смотаюсь, я быстро, тут все рядом, — и он направился к выходу.

Бур последовал за ним.

— Погоди, Шурик, я с тобой, — крикнул он вслед уходящему товарищу.

Пока мать управлялась с праздничным обедом, Фомин решил принять душ и прошел в ванную комнату, столкнувшись в прихожей с соседкой тетей Машей, которую знал с детства.

Та, растянув рот в широкой улыбке, вымолвила:

— С приездом, Валера, или тебя уже называть Валерием Николаевичем?

— Да что вы, тетя Маша, — с улыбкой возразил он, — для вас я всегда останусь Валерой.

— С приездом!..

Через пять минут в ванной вовсю шумела вода.

Неожиданно раздался протяжный звонок в дверь. Мать Фомина решила, что это вернулись товарищи сына, однако вместо них в квартиру ввалились три наглых типа шкафообразной комплекции с коротко остриженными волосами.

Один из них, бесцеремонно оттолкнув пожилую женщину, вошел в комнату. Развязно развалившись на стульях, они обратились к матери Монаха.

— Давай, бабка, созывай жильцов на общеквартирное собрание, — голос принадлежал как раз тому наглецу, который вошел первым, видимо, среди них старшему.

Старушка, оперевшись на дверной косяк, молча стояла, часто моргая ресницами.

— Чего пялишься, старая галоша, — вступил в разговор второй, который был ростом чуть пониже своих товарищей, — делай, что тебе говорят. Не хотели расселяться по-хорошему, будем разговаривать иначе. Метод пряника не подействовал, попробуем кнут.

Ему явно понравилась собственная острота, и он по-лошадиному заржал.

В этот момент открылась дверь ванной комнаты и появилась фигура Монаха, одетого в спортивные штаны.

Его обнаженный торс пестрел многочисленными татуировками, свидетельствовавшими, что он — настоящий, патентованный вор в законе.

Практически во всю грудь распластался крест с распятой на нем голой женщиной, в левом верхнем углу груди красовался профиль Ленина (любимого зоновскими «кольщиками» не за свое идеологическое наследие, а из-за аббревиатуры «вор», то есть «вождь октябрьской революции»), а симметрично ему оскалилась пасть тигра.

На правом предплечье наколот кинжал с обвитой вокруг него змеей, высоко поднявшей плоскую голову, под этим изображением находилась роза, вокруг которой сжимались витки колючей проволоки.

На плечах искусно выведены гусарские эполеты, ниже них с правой стороны улыбалась симпатичная морда кота, а слева изображен натюрморт, состоящий из колоды карт, бутылки водки, шприца, голой женщины и кинжала.

На спине Мадонна прижимала к груди младенца под собором с двенадцатью куполами.

Скользнув мимолетным взглядом по непрошеным гостям, с интересом рассматривавшим фиолетовые наколки, Монах не торопясь вошел в комнату.

Остановившись у окна, он повернулся к матери и спросил, указав на визитеров:

— Это кто?

Мать слегка смешалась, а затем медленно, спрятав глаза, произнесла:

— Понимаешь, Валера, нас хотят расселить. Предлагали большие деньги, но мы отказались. Теперь вот… — она жестом указала на сидящих.

Взгляд Фомина сделался жестоким, и он задал вопрос пришедшим:

— Ну, чего надо?

— Надо, чтоб вы съехали отсюда, — ответил за всех старший, — и чем быстрее, тем лучше.

— Тебе же сказали, что никто никуда переезжать не собирается. Поэтому забирай своих «быков» и отваливайте подальше.

— Ты смотри, Клим, — обратился к старшему низенький, — как заговорила эта ходячая Третьяковская галерея.

Монах, окинув того взглядом с ног до головы, обернулся к матери:

— Мама, выйди, пожалуйста, и закрой дверь.

— Валера, может быть… — попыталась возразить она.

— Я тебя прошу выйти, — спокойно и вместе с тем твердо повторил свою просьбу Фомин.

Когда за женщиной закрылась дверь, авторитет в упор посмотрел на старшего.

Не выдержав тяжелого взгляда пахана, тот отвел глаза в сторону.

Между тем Монах вразвалочку прошелся по комнате. Проходя мимо третьего наглеца, он с силой пнул того по вытянутым ногам:

— Убери копыта, бычара.

Обиженный резко вскочил, однако тут же упал на место, получив мощный удар в лицо. Из носа потекла тонкая струйка крови.

Старший из троих незваных гостей мгновенно отреагировал на действия пахана и подскочил к последнему. Он уже собирался нанести несколько ударов, когда почувствовал, что к горлу приставлен металлический предмет.

Каким образом в руке у Монаха оказалось опасное бритвенное лезвие, осталось для всех загадкой.

Фомин же, еще плотнее прижимая острие бритвы к горлу жертвы, сквозь зубы процедил:

— Что ж ты, параша, рыпаешься? Спокойней, спокойней… Только дернись, и станешь вдыхать воздух сантиметров на двадцать ниже. Конь ты педальный. Не будь это мой дом, я бы тебя заставил сожрать твои собственные яйца. Бычье рогатое. Таких «маромоек», как вы, на моей зоне петухи заставляли парашу жрать. Сучий потрох. — Говоря это, пахан свободной рукой залез тому под легкую спортивную куртку и вытащил пистолет. Передернув затвор, он нацелился в голову противнику. — А теперь пусть твои сявки положат руки на головы и станут лицом к стене, если не хочешь, чтобы в твоей тупой башке стало свежее. Думаю, не сомневаешься, что я твои куриные мозги вмиг проветрю?

Недавний самоуверенный наглец только тихо прошептал, опасливо косясь на смотрящий в него бездонный металлический глаз:

— Делайте, что вам говорят.

Те, в свою очередь, медленно стали у разных стен, скрестив пальцы рук на затылках.

Монах приказал старшему из них лечь на пол лицом вниз, а сам ловко обыскал стоящих с поднятыми руками, внимательно наблюдая за их реакцией. Но они и не пытались сопротивляться.

Собрав оружие, Фомин обратился к лежащему:

— Встань, «баклан». — Когда тот поднялся, он добавил: — А это тебе на память о нашей встрече, сучара. Впредь будешь помнить, что на блатных мазу тянуть накладно и тебе банабак не под силу, пупок развяжется, — с этими словами он резким движением руки с зажатым между пальцами лезвием распорол противнику щеку. Из раны хлынула кровь.

Жертва резко вскрикнула, схватившись рукой за порез. Бурая жидкость, просачиваясь сквозь пальцы, залила выглядывавший из-под рукава куртки белоснежный манжет дорогостоящей импортной рубашки, образуя на коврике бесформенную лужицу.

— Вон отсюда, дешевки. И запомните, если я еще хоть раз увижу ваши мерзкие хари, то попорченной вывеской не отделаетесь — кишки выпущу, гандоны, — пахан брезгливо сплюнул, наблюдая за тем, как поспешно недавние «крутые» покидали квартиру.

В это время вернулись товарищи Монаха. Столкнувшись на пороге квартиры с незваными гостями, они моментально оценили ситуацию.

В руке у Бура заблестела хромированная сталь пистолета. Схватив за отворот куртки одного из них, он, направляя ствол тому в живот, бросил Музыке:

— Музыкант, тормозни тех недоношенных. — А затем, поворачиваясь к Фомину, спросил: — Пахан, что надо этим фуфлометам?

— Осади, Бур, — приказал авторитет, — я с ними сам поговорил.

Только сейчас Роман заметил в руке Монаха пистолет. Все же ему не хотелось отпускать визитеров ни с чем, поэтому он вновь обратился к старшему приятелю:

— А может, рвануть их?

— Я все сказал, — в голосе пахана зазвучали металлические нотки.

Поняв, что спорить бесполезно, Бур отпустил жертву. Заглянув тому в лицо, он легко похлопал его по плечу, а затем внятно произнес, растягивая слова:

— Смотри, зяблик. Еще раз сунешь сюда свое свиное рыло, я в твоем пердильнике мушкой от этого ствола, — он повертел перед носом у недавнего самоуверенного верзилы блестящим пистолетом, — резьбу нарежу.

В ответ детина лишь зло сверкнул глазами и бросился вниз по ступенькам вслед за своими приятелями.

У берега небольшого озера, живописно расположившегося у кромки леса, возвышалось величественное здание, похожее по своей архитектуре на сказочный терем с остроконечными шпилями и прилепившимся, подобно гнезду ласточки, балкончиком: ну точно сказочный град Китеж!

Крутые откосы крыши из красной черепицы венчал белоснежный диск параболической антенны.

Вокруг строения простирался огромный двор с аккуратно ухоженными цветочными клумбами.

За всем этим угадывалась крепкая хозяйственная рука: от газонов исходил запах свежескошенной травы, бордюрчики радовали глаз белизной, а асфальтовое покрытие дорожек отбрасывало легкие блики от утреннего весеннего солнца.

Картину портил высокий серый забор из бетонных плит, никак не гармонировавший с узорчатыми воротами, выкрашенными в темно-зеленый цвет, рядом с которыми находилась сторожка охраны.

От дома к озеру вела узкая тропинка, с двух сторон обсаженная низким, аккуратно подстриженным кустарником, заканчивающаяся у воды деревянным причалом. У причала покачивалась на воде роскошная моторная лодка, больше смахивающая на небольшую яхту.

На гладко оструганных досках лежал огромный пес, нежась под лучами ласкового солнца.

Дверь дома распахнулась, и на крыльце появился плотный мужчина лет тридцати трех — тридцати пяти, одетый в зеленые шорты и белую тенниску. Его массивные руки казались синими от обилия нанесенных на них узоров татуировки. Пальцами правой руки он теребил массивную золотую цепь, обвивавшую его могучую шею. Загорелое лицо выражало крайнее самодовольство, как у человека, абсолютно удовлетворенного жизнью.

Проведя ладонью по жесткому ежику коротко стриженных волос, он направился к воде, устремив взгляд серых, хитро прищуренных глаз на лежащую невдалеке собаку.

Пес, учуяв присутствие человека, сперва навострил уши и принялся втягивать в себя воздух, а затем, узнав хозяина, бросился к нему, радостно виляя хвостом.

— Ай ты мой хороший, — обратился мужчина к собаке, — что, кайфуешь?

Пес крутился вокруг человека, пытаясь положить передние лапы ему на грудь. Однако хозяин резко его одернул:

— Фу, Байрам! Испачкаешь мне майку, получишь по своей толстой заднице.

— Леша, убери собаку, а то она меня съест, — голос принадлежал стройной высокой блондинке лет двадцати, с длинными ногами, плавно переходящими в округлость крутых бедер, упругой пышной грудью, рвущейся из тесного декольте сиреневого платья, плотно облегающего тело, и копной аккуратно расчесанных волос цвета спелой ржи, ниспадающих на открытые плечи.

— Не бойся, не съест, — ответил мужчина, все же отзывая пса от нее.

— Тебе хорошо говорить, — нарочито плаксивым голосом возразила блондинка, замерев у входной двери с плотно прижатыми к животу руками, — он еще вчера на меня глаз положил.

— Хорошо что глаз, а не член, — похабно осклабился тот, кого девушка назвала Лешей, а затем миролюбиво добавил: — Не обижайся — шутка.

— Я и не обижаюсь, — вымолвила она, — только все же убери его.

— Да не канючь ты, — раздраженно бросил мужчина, — не тронет он тебя. Пойдем лучше в бассейн искупаемся.

— Только искупаемся или еще что-то? — кокетливо осведомилась девушка.

— Ну, все остальное будет зависеть от твоего поведения, Светлана, — он сделал ударение на последнем слове.

Блондинка, искоса поглядывая на пса, сделала несколько неуверенных шагов. Видя, что тот никак на нее не реагирует, осмелела и уже более уверенной, грациозной походкой, плавно покачивая бедрами, двинулась вслед за уходящим по дорожке Алексеем.

В стороне от коттеджа, укрывшись в тени стройных сосен, расположилось небольшое строение, выполненное в модерновом стиле, как пишут обычно в архитектурных справочниках, «из стекла и бетона».

Внутри располагался небольшой спортзал, оборудованный всевозможными тренажерами. Маленький коридорчик выводил к широкому бассейну метров двадцати в длину, откуда через душевую комнату попадаешь прямо в обшитую березовыми досками парную.

Парочка вошла в спортивный комплекс и, не задерживаясь у тренажеров, прямиком направилась к бассейну.

Скинув с себя одежду и оставшись в одних плавках, Леша бросился вниз головой в синеву чистой воды с небольшой тумбы. Сделав несколько мощных гребков, он перевернулся на спину и позвал подругу:

— Прыгай ко мне.

Девушка какой-то миг смотрела на него, а потом спросила:

— Сюда никто не войдет, а то я без купальника?

— Да хоть голая, — ответил мужчина, — кроме меня, оценить твои прелести не сможет никто. — А потом Добавил: — Я имею в виду здесь и сейчас.

Блондинка одним резким движением стянула через голову платье и, оставшись в достаточно откровенных трусиках, подошла к краю бассейна, но, поразмыслив, сняла и их, сказав при этом: «Так проще», — и прыгнула в воду.

Мужчина мгновенно оказался рядом с девушкой. Глядя на ее обнаженную грудь, он почувствовал прилив неудержимого желания.

Она сразу поняла его мысли и, обвив шею мужчины руками, прильнула к его губам, уперев свои розовые соски ему в грудь.

По телу хозяина особняка пробежала волна страсти. Отталкиваясь пятками от кафельного дна бассейна, он, не разжимая объятий, приблизился с девушкой к одной из стенок. Беспорядочно шаря руками по ее телу — то страстно сжимая ладонями налитую грудь, то впиваясь пальцами в упругие ягодицы, — он все сильнее и сильнее прижимал ее к себе и вдруг почувствовал, как ее нежные руки скользнули вниз по его бедрам и принялись стаскивать тяжелые от воды плавки.

На миг отстранившись от блондинки, он освободился от мешающего куска материи, а затем, обхватив девушку за ноги, с силой вошел в нее.

Стеклянные своды помещения огласились громкими страстными стонами. Вокруг сплетенных в замысловатый клубок тел по воде в разные стороны расходились волны, передавая неудержимую динамику чувств.

Наконец напряжение достигло наивысшего предела, и, импульсивно вздрогнув. В последнем мощном рывке, их тела расслабились.

Лица любовников озарила сладостная истома и умиротворенность.

В этот момент в помещение вошел высокий молодой парень с широкими плечами и бугрящимся под спортивной майкой рельефом мышц.

Увидев представшую перед ним картину, он притворно смутился и, отведя глаза в сторону, произнес:

— Дюк, там тебе Саша Заика звонит, говорит, срочное дело.

Татуированный, названный только что Дюком, повернулся в сторону говорящего и тихо бросил:

— Пусть перезвонит через пять минут на мобильный. Принесешь мне трубку.

— Понял, — отозвался здоровяк и направился к выходу.

Уже в дверях его застал резкий окрик мужчины:

— Паша, скажи Марии Федоровне, пусть накрывает на стол. Мне после бассейна всегда жрать охота, — многозначительно взглянув на девушку, он добавил: — Особенно после вот такого.

Паша понятливо ухмыльнулся, обнажая в улыбке два ряда ровных белых зубов. Заметив улыбку, Дюк беззлобно бросил:

— Я тебе поулыбаюсь. Ты лучше шевели копытами, а не пяль глаза на то, что тебя не касается.

За парнем закрылась дверь, и когда стихли гулкие шаги, девушка обратилась к мужчине, безуспешно шарящему по дну бассейна в поисках своего нижнего белья.

— А кто такая Мария Федоровна?

— Горничная, или, как я ее называю, нянька, — ответил он, собираясь нырнуть за наконец-то найденными плавками, оранжевым пятном выделявшимися на фоне голубого кафеля.

— А-а, — протянула она, по-видимому, вполне удовлетворившись кратким объяснением.

Через несколько минут Леша Дюк, приняв душ, выходил со своей подругой из здания спортивного комплекса. Навстречу ему по дорожке от особняка спешил все тот же крепыш, неся в руке трубку мобильного телефона.

Поравнявшись с хозяином дома, он протянул ему трубку.

Приложив аппарат к уху, Дюк произнес в микрофон:

— Да, слушаю.

— Здоров, Лелик, — из динамика раздался приятный мужской голос. — Паша говорит, что ты с девочкой развлекаешься. Ну и как, успешно?

— Я этому Паше его поганую метлу вырву, — Леша зло посмотрел на парня, догадавшегося, о чем идет разговор, и поспешившего изобразить на лице выражение полной покорности и почти ангельской невинности. Между тем говорящий по телефону мужчина, прикрыв ладонью микрофон, распорядился: — Проводи Свету в столовую, а я скоро подойду.

Паша в данную минуту был готов сделать все что угодно, лишь бы оказаться подальше от шефа. Поэтому, широким жестом пропустив девушку вперед, в его понимании означающем вежливое приглашение, пружинистой походкой направился к особняку.

Как только ушедшие оказались на значительном расстоянии, хозяин проговорил в трубку:

— Алло, слушаю тебя.

— Нет, это я тебя слушаю, — возразил звонивший. — С каких это пор ты стал прятать от друзей баб? Скажи, она хорошенькая?

— Ничего, — отозвался Дюк, — манекенщица.

— Ого! Тогда понятно, почему ты, едва проснувшись, начал с перепихона. Трахаться хоть она умеет, эта твоя манекенщица? А в рот как берет? Наверное, не хуже, чем по подиуму ходит, а?

— Слушай, Заика, ты мне позвонил, чтобы выяснить мои сексуальные наклонности, — голос говорящего приобрел раздраженные нотки, — или тебе любопытно, кто у кого как сосет?

— Ладно, Лелик, не заводись. Я по делу звоню, — сменил тему Заика. — По поводу той женщины, которая обещала прилететь из-за бугра к нашим кавказским друзьям.

Дюк на миг задумался, а затем сказал:

— Билеты ей уже купили, поэтому ждем на следующей неделе, ориентировочно в среду. Только в этот раз у нее будет больше багажа, я думаю, раза в три. Смогут твои кавказские друзья это переварить?

— Уверен, проблем не возникнет, — ответил Заика, — они меня постоянно просят увеличить объем. Придется лишь подождать с воздухом, так как на большую партию… то есть я хотел сказать багаж, нужно чуть больше времени.

— Со временем я не тороплю, — произнес Дюк, — билеты мною оплачены. Но смотри, Сашок, чтобы твои друзья не подумали сдернуть, не то я их за яйца подвешу.

— Не волнуйся, — заверил приятеля звонивший, — их черные задницы в моих руках. Да и не посмеют они меня кинуть.

— Твоя головная боль, — заметил Лелик, — тебе ее и лечить. Ну ладно, все, пойду пожру, а то совсем живот свело.

— Конечно, после такого крутого энергетического стресса, как твоя манекенщица, можно и ласты склеить. Кстати, когда вдоволь повеселишься с ней, не забудь прислать ее ко мне. Я не прочь покувыркаться с хорошенькой шкурой. Доверю ей в ее руки и в ее рот самое дорогое, что у меня есть, разумеется, ненадолго.

— Кончай балаболить, Заика, — по тону сказанного угадывалось: данная тема Дюку неприятна, — чего зря метлой машешь. Девочка она хорошая, да только не тварь дешевая, поэтому тебе ее не иметь.

— Иметь или не иметь — какая разница. Все они биксы продажные — это сто процентов. Зависит только от цены. Между прочим, эту мудрую истину в свое время доказал еще Бернард Шоу, — звонивший не упустил случая блеснуть эрудицией.

По-видимому, названное имя ни о чем не говорило Леше Дюку, так как он процедил:

— Слушай, ты мне понты по поводу каких-то там бернардов не прогоняй, а только плавно съезжай с этой темы. Я, может, на эту девочку свои виды имею, поэтому замни базар.

— Да, видать, сильно тебя зацепило. — Несмотря на резкость сказанного, Сашок не придал этому серьезного значения, а лишь назидательно произнес: — Зря ты все воспринимаешь серьезно. Я тебе таких правильных девочек на сто баксов с десяток привезу, и заметь, все будут манекенщицами.

— Ладно, закончили тему. Если у тебя все, то пока, — сказал Дюк и закрыл крышку на телефонной трубке, дав отбой.

Привычным жестом прикоснувшись к массивной цепи кончиками пальцев, хозяин загородной резиденции бодрой походкой зашагал в сторону роскошного особняка.

Услышав в динамике короткие гудки, Заика медленно опустил трубку на телефонный аппарат. Поблуждав по окружающей обстановке ничего не выражающим взглядом, он перенес свое внимание с дорогой офисной мебели, удобно расположившейся на толстом персидском ковре ручной работы (подарок друзей с солнечного Кавказа), так идеально вписывающемся в интерьер уютного кабинета, на миниатюрные ладошки с тонкими, коротенькими фалангами пальцев, украшенных двумя золотыми перстнями с внушительным бриллиантом на одном из них.

Когда созерцание собственных рук ему надоело, Заика, встав с кресла, приблизился к огромному, почти на всю стену зеркалу. Уставившись на свое изображение, он начал строить невероятные гримасы.

Отражение, разумеется, полностью копировало человека, правдиво передавая его маленького роста щуплую фигуру, одетую в светло-серый шерстяной костюм весьма консервативного покроя, круглое, почти детское лицо с непропорционально огромными глазами, что делало его похожим на обрядившегося в папину одежду мальчика, и реденькой шевелюрой русых волос, зачесанных с помощью геля на плоский затылок.

Пока он любовался собой, открылась дверь и на пороге появился широкоплечий брюнет в пестром галстуке, нарочито небрежно повязанном поверх крахмального ворота белой рубашки, заправленной в классического покроя черные брюки, в такого же цвета до блеска начищенных туфлях со сверкающими пряжками. Его высокий рост, открытое красивое лицо, наверняка привлекающее женщин, резко контрастировало с обликом хозяина шикарного офиса, причем, надо заметить, не в пользу последнего.

Резко обернувшись, Заика, узнав в вошедшем своего ближайшего помощника, протянул руку.

— А, Вадим!.. Привет, давай, проходи, — он радушно указал на высокое кресло из черной лайковой кожи.

Обладатель пестрого галстука присел, достал из пачки «Мальборо» сигарету и сказал, обращаясь к начальнику:

— Слушай, Саша. Тут возникла одна неприятная история. — Говорящий сделал паузу, прикурил от позолоченной зажигалки и продолжил: — Наши бойцы случайно наехали на какого-то авторитета. Но тот оказался попроворней и мало того, что порезал одному бритвой лицо, так еще забрал у них стволы, зарегистрированные на нашу фирму. Не дай Бог, кого завалят. Мусора к нам придут.

Явно озадаченный услышанным, Заика нервно потеребил мочку уха и, ни к кому конкретно не обращаясь, промолвил:

— Опять эти блатные. Стреляют их, стреляют, а они — как грибы под дождем сквозь землю прорастают. Кто из бойцов потерял стволы? — задал он вопрос непосредственно Вадиму.

Молодой человек, пододвинув поближе стоящую на широком столе дорогую пепельницу и стряхнув в нее пепел, произнес:

— Рудик со своими пацанами. Они ездили на Кутузовский по поводу расселения. Говорят, заглядывали в эту квартиру раньше, но этого жуткого уркагана не видели. То ли просто к кому-то в гости зашел, то ли недавно «откинулся», — Вадим употребил одно из жаргонных словечек, означающее «выйти на свободу из тюрьмы», — что скорее всего, поскольку он называл живущую там старуху, матерью. Под завязку появились какие-то рожи, называвшие мужика паханом. Рудик говорит, что, когда они пришли, тот как раз выходил из ванны, поэтому на нем, кроме спортивных штанов, ничего не было, а весь торс казался синим от наколок. Как бы не вор в законе оказался.

Физиономию Заики исказила брезгливая гримаса, но ненадолго. Приняв обычное выражение, он спросил:

— Ты что, обосрался? А хоть бы и вор в законе, разве у него два сердца или запасная голова имеется? Пуля, она ведь никогда не делает различий между авторитетами и подзаборными задрыгами.

— Не надо на меня наезжать, — в голосе гостя появились стальные нотки, — ты ведь знаешь, я плевать хотел на всех крутых, вместе взятых. Я думаю, как нам «плетки» вернуть? Можно, конечно, с ним поговорить. Вдруг он сам отдаст…

— Как же, разбежался, — прервал говорящего Заика, — в этой жизни никто ничего сам не отдает. Если не заберешь, так и будешь ходить с голой жопой.

На какой-то миг в комнате воцарилась полная тишина. Затем Вадим спросил у шефа:

— Как же поступить, патрон? Грохнуть его, что ли?

— Подожди, подожди, — возразил тот, — не гони лошадей. На курок нажать большого ума не надо. А вот этих придурков, которые свои «волыны» посеяли, необходимо наказать. Пару месяцев пусть посидят без бабок, а то знают только, как телкам под юбки залезать да тачки дорогие бить по обкурке. Шмалью под завязку натрамбуются и давай из себя крутых строить перед блядями на Тверской или в дорогих ночных клубах, а с зеком вонючим справиться не могут. Машины у них забери и денег пока не давай.

— А как им без точилы по делам мотаться? — попытался возразить Вадим. — На них столько дел завязано, а Рудик и так пару недель в больнице проваляется.

— На метро путь поездят, — буркнул патрон, в душе не веря, что помощник его послушает, — пусть возьмут на базе какие-нибудь сраные «жигули», «мерсы» да «бимеры» пока постоят на стоянке. Будет им впредь наука.

Зная вздорный характер своего шефа, мужчина промолчал, однако про себя решил сделать по-своему. Людей и так в бригаде не хватало, а начни зажимать болты, они все разбегутся по другим группировкам.

Заика тоже все прекрасно понимал, он лишь пытался показать, кто в доме хозяин.

С тех пор как он связался с Дюком и наладил сбыт наркотиков, поступающих в Россию из-за рубежа, ему стало некогда заниматься повседневными вопросами, связанными с руководством бригадой. По сути дела, все лежало на плечах Вадима, с которым Александр Ступнин (прозванный сверстниками Заикой за въевшуюся по молодости привычку тянуть гласные — от привычки он со временем избавился, а вот прозвище так и прилипло к нему на долгие годы) в свое время занимался в одной секции по боксу.

В спорте Саша ничего не добился, однако при случае любил щеголять словечками типа «…у нас, у боксеров…» или «…мы спортсмены…», что, по его глубокому убеждению, придавало ему некоторый шарм.

Но вряд ли нашелся бы хоть один человек, серьезно воспринимавший Заику как спортсмена.

Другое дело Вадим…

О Вадиме Стародубцеве в свое время много говорили в спортивных кругах. Чемпион среди юниоров в полусреднем весе, а затем и серебряный призер чемпионата Европы — он, к всеобщему удивлению, рано покинул большой спорт и занялся тренерской работой. Никто не понимал причин такого поступка, строились различные догадки, но правду знали немногие.

Дело в том, что у Вадима подрастал младший брат, которого он безумно любил.

Вадик и Сережа Стародубцевы росли без родителей: мать их умерла при родах второго сына, а отец, профессиональный спортсмен-мотогонщик, разбился на соревнованиях; детей воспитывала старая бабушка — мать отца.

Когда старший брат принял нелегкое для себя решение — пожертвовать карьерой, титулами и званиями ради единственного по-настоящему родного человека, — Сереже шел десятый год (между ними была разница в двенадцать лет), и мальчик нуждался в твердой мужской руке. Вадим же почти все время пропадал на всевозможных сборах и соревнованиях, поэтому видел брата крайне редко. Посчитав за лучшее устроиться тренером в один из клубов ДОСААФ со стабильной зарплатой, а самое главное, с регламентированным рабочим временем, Стародубцев-старший каждую свободную минуту посвящал воспитанию Сергея, чтобы тот не почувствовал себя обделенным вниманием и родительской заботой.

Спустя несколько лет в спортзале клуба и произошла встреча между бывшими однокашниками.

Ступнин зашел, как он сам говорил, «тряхнуть стариной». Неожиданная встреча приятно удивила обоих. Хотя их отношения нельзя было назвать особо дружескими, все же приятно вспомнить прежние времена.

С тех пор они стали чаще видеться, ходить друг к другу в гости, пока однажды Саша не предложил товарищу поступить охранником в какой-то вновь открывшийся кооператив. Работа оказалась несложной, а регулярно получаемые деньги приятно оттягивали карман.

Так и пошло.

Много воды утекло за эти годы. Кооператив распался, Страна Советов превратилась из могучей социалистической державы в слаборазвитое государство с ярко выраженными признаками строящегося дикого капитализма, а Саша с Вадимом по-прежнему оставались в одной упряжке.

Правда, от прежнего тщедушного юноши, каким был Заика, не осталось и следа. Вместо юношеских комплексов у него появились непомерные амбиции. Из всех существующих богов Ступнин молился лишь одному — себе.

А Стародубцев, хоть и приобрел внешний лоск, по-прежнему оставался самим собой, конечно, сообразуясь с веяниями времени. В сущности, вся группировка давно находилась в его руках, а Заика оставался лишь в качестве «свадебного генерала». Но у Вадима ни разу не возникла мысль полностью захватить власть. Существующий порядок вещей вполне его устраивал.

— Слушай, Вадим, — Заика вернулся к первоначальной теме разговора, — как ты думаешь, что нам делать с этим блатным?

— Не знаю, Саша, — честно ответил Стародубцев, — может, посоветуешься с Дюком?

— Зачем?

— По крайней мере, он единственный из всех наших знакомых вор в законе, который поддерживает отношения с блатными, мелочь всякую я не считаю.

Заике сама мысль обратиться к кому-то за советом казалась чудовищной. Он раздраженно произнес:

— До этого я мог бы дойти и без твоей помощи.

— Ну как знаешь, — отмахнулся Вадим, — ты босс, тебе и решать. Только попомни мои слова, хлебнем мы горя с этими пистолетами.

— Ладно, ладно, разберемся. — Видя, что помощник собрался уходить, он ему сказал: — Увидишь Грача или Дыню, передай, пусть зайдут.

— Хорошо, — пообещал Стародубцев, плотно закрывая за собой дверь, обшитую кожей цвета кофе с молоком.

ГЛАВА 3

Рано утром следующего дня майор Тимошин, стоя перед сбившейся в кучку группой сотрудников во внутреннем дворе управления Федеральной службы контрразведки, бывшем всесильном КГБ, подробно инструктировал подчиненных по поводу предстоящей операции.

Внимательно вглядываясь в лица, но не задерживаясь подолгу ни на ком из них, он говорил:

— Главное, запомните, чтобы не было никакой стрельбы, никакого шума. Работать надо аккуратно. Лишний шум равносилен провалу всей операции. Брать объект можно только в подъезде, ни в косм случае не на улице. Если обстоятельства не позволят все сделать тихо, в силу вступает «план бета». В машину сажать его без наручников и в полном сознании, ни в коем случае не бить. Особенно это касается тебя, Гусев, — майор пристально посмотрел на одного из сотрудников, выделяющегося своей крупной фигурой, — никаких объяснений шеф не поймет. Ну разве что реальная угроза для жизни. Хотя, думаю, до этого не дойдет. Все ясно?

— Все, все, — нестройным эхом ответили бывшие комитетчики, а ныне офицеры ФСК.

— Значит, так. Группа Гусева, используя маскировку, блокирует подъезд и подступы к нему. Твои люди, Сапронов, — Тимошин многозначительно посмотрел на лысого коротышку со спортивной сумкой, перекинутой через плечо, из которой торчал пламегаситель укороченной модификации автомата Калашникова, — перекрывают чердак и следят за окнами.

Сапронов отозвался неожиданно низким басом:

— Понятно.

— Если понятно, тогда по машинам, — приказал майор и, проходя к стоящей в нескольких метрах от него серой «волге» с частными номерами, на ходу бросил: — По дороге проверим радиостанцию. Поехали.

Через несколько минут из ворот внутреннего двора здания на Лубянке с небольшим интервалом выехали четыре различных автомобиля. В каждом из них находились три человека, не считая машины старшего, в которой, кроме него и водителя, разместились три оперативника…

Фомин проснулся от размеренного звука барабанившего с улицы по жести подоконника дождя. Сквозь неплотно зашторенные занавески проглядывал унылый сумрак пасмурного московского утра.

Поднявшись с мягкой перины, Монах подошел к окну. Наверное, впервые за долгие годы, глядя сквозь мокрые стекла в дождевых потеках на окружающий мир, он почувствовал, что чего-то не хватает, хотя никак не мог понять, чего же именно.

Наконец его осенило.

На рамах, аккуратно выкрашенных в белый цвет, не было металлических решеток, а по улице не брели ровным строем колонны арестантов в черной робе, выделяясь на фоне снега.

Вместо этого его взгляду открылась панорама Кутузовского проспекта с пролетающими по нему автомобилями, разбрызгивающими успевшие скопиться лужи. По тротуару спешили по своим делам москвичи, прячась под разноцветными зонтиками.

От созерцания столь непривычной для Фомина и в то же время такой желанной картины его оторвал настойчивый звонок в дверь. По-видимому, кроме него, в квартире никого не было, так как трель снова повторилась.

Подойдя к двери, Монах щелкнул задвижкой старого замка и распахнул ее.

На пороге стоял мужчина приблизительно одного с Фоминым возраста, одетый в черные джинсы и темно-коричневую тенниску.

Круглое лицо озаряла радостная улыбка, в сочетании с очками в позолоченной оправе, сквозь мощные линзы которых смотрела пара пытливых глаз, придававшая всему облику вошедшего вид этакого безобидного ученого-чудака, помешанного на науке.

Переступая порог квартиры, гость протянул руку и произнес:

— Здравствуй, Валерка.

На морщинистом лице Монаха мелькнула легкая тень, как будто он силился узнать вошедшего, но ему это не удавалось.

Видя замешательство Валеры, очкарик помог ему, сказав с некоторой обидой в голосе:

— Ты что, не узнал меня? Ведь это же я, Игорь Гладышев, — на лице говорящего отразилось недоумение. — Не признал своего одноклассника и соседа по площадке! Не думал я, что ты меня так встретишь, а когда-то даже заступался, пацанам из параллельного класса физиономии корректировал.

Монах просветлел и, приветливо улыбнувшись, крепко пожал протянутую руку:

— Привет, Гладенький. Да ты изменился. Смотрю — брюхо стало появляться, видать, здорово живешь?

— Не жалуюсь, — отозвался Игорь.

— Что же мы в дверях стоим, проходи, — Фомин указал жестом в направлении комнаты, — сейчас сообразим что-нибудь пожрать. Правда, водки у меня уже не осталось, но можно сбегать.

Гладышев остановил приятеля.

— Погоди, Валерка, пойдем ко мне, — предложил он, — я уже и стол накрыл.

Ни секунды не раздумывая, Монах последовал за утренним гостем, прихватив на ходу ключи и захлопнув дверь.

Квартира старого школьного товарища в корне отличалась от жилища Фомина. Взору вора-авторитета предстал просторный холл с белыми стенами и мягким ворсом коврового покрытия пепельно-серого цвета, с огромным зеркалом вместо привычной штукатурки на потолке.

Не скрывая интереса, Монах не спеша обошел все четыре комнаты, убранство которых говорило не только о наличии незаурядного вкуса хозяина квартиры, но и о неограниченности денежных средств. Наибольшее впечатление на него произвел громадный телевизор и расположившийся во всю боковую стену музыкальный комплекс черного цвета с обилием всевозможных непонятных кнопок и лампочек. Привлекла внимание и роскошная кровать, занимавшая практически всю спальню, оставив немного места для платяного шкафа и тумбочек с позолоченной инкрустацией.

Пройдя на кухню и усевшись на мягкий кожаный диванчик, Фомин уставился на кухонный стол, выполненный под мрамор, где уютно расположилась литровая бутылка водки «Абсолют» в окружении всевозможных закусок.

Пока Игорь разливал по хрустальным рюмкам бесцветную жидкость, Монах спросил:

— Рассказывай, как жизнь, как мать? Не женился еще?

— Все успеется, Валера, — ответил Гладышев, — всему свое время. — Пододвинув приятелю стопку, он добавил: — А пока давай выпьем за встречу.

— За встречу, — повторил Фомин, опрокидывая рюмку с живительной влагой.

— Закусывай, — предложил хозяин квартиры.

Монах отрицательно качнул головой и вытащил из пачки «Мальборо», лежавшей на столе, сигарету. Прикурив от предусмотрительно поднесенной Гладышевым зажигалки, он сладко затянулся.

— Ну, давай, рассказывай, — повторил гость свой вопрос.

— А что рассказывать, — все так же улыбаясь, начал Игорь свое повествование, — институт я еще при тебе закончил. Через год после того, как тебя посадили, я женился. У меня двое детей. Мальчик, между прочим, уже четвертый класс заканчивает, а Маринка на следующий год пойдет в школу. Они сейчас с женой отдыхают за границей, в Испании.

— А мать где? — спросил Монах.

Лицо школьного приятеля болезненно исказилось, он тихо произнес:

— Мать умерла, два года назад.

— …?

— Инфаркт.

— Жалко. Я помню, как она, одна из немногих, относилась ко мне по-человечески. Давай помянем Анну Германовну, — предложил Фомин, наполняя рюмки.

Давние приятели выпили не чокаясь, и гость поинтересовался:

— Ну а сам чем занимаешься?

— Я банкир, — ответил хозяин таким тоном, будто сам себе не верил. — Есть сейчас такая профессия. В общем, жаловаться грех. Материально обеспечен полностью, да еще и детям кое-что останется.

— Рановато ты начал о смерти думать, — возразил Монах, — поживем еще, какие наши годы. Как говорил старый еврей из одесского анекдота: «Не дождетесь!»

— Не скажи, — задумчиво протянул Гладышев, — последнее время у меня появилось такое ощущение, будто каждый прожитый день подарок свыше, а следующий может оказаться последним.

— Болеешь, что ли? — В тоне авторитета зазвучали насмешливые нотки.

Уловив сарказм в голосе приятеля, Игорь спокойно ответил:

— Напрасно иронизируешь. Нет, я не болен, общество наше неизлечимо заражено. Есть такой вирус — хамство, стяжательство и непомерная злоба. Долго ты отсутствовал, Валерка, очень долго. Жизнь изменилась до неузнаваемости. Сейчас куда ни плюнь — попадешь в «крутого». Все или «бригадные», или «подрядные», или какие-нибудь приблатненные, а того хуже — замусоренные. Настало время всеобщего беспредела. Беспредельничают менты, так называемая братва, а про дворовую шпану и говорить нечего. В этой стране мало быть умным или богатым. Нужно еще иметь «крышу» в лице отмороженных придурков, связи в МВД, ну и, конечно, волосатую лапу в кругах, близких к правительству, к Думе, а иначе ничего не добьешься. Или налогами задавят, или за решетку кинут за здорово живешь, или, того хуже, разрядят в тебя обойму из новомодного «узи». Потому и приходится думать, с чем мои дети останутся, если не дай Бог что, — после последней фразы Игорь истово перекрестился.

— Да, невеселую картину ты нарисовал тут, — задумчиво произнес Монах. — Неужели теперь все так паскудно?

— Дальше некуда, — ответил Гладышев.

— А «крыша» эта твоя чем тебя не устраивает?

— Посуди сам, — банкир, под действием выпитой водки почти перешел на крик, — эти сраные рожи меня вообще за человека не считают. Хотя жируют за мой счет, на дорогих тачках ездят, блядей своих мне в банк понасажали — секретаршами. А из них такие работницы, как из говна пуля. Знай себе весь день языком треплют да шмотки, трусы дорогие, на койках отработанные, при всех примеряют. Уволить я их не могу, потому как распоряжение «крыши». «Быки» же эти меня, кроме как «коммерсюга жирный», никак не называют. Я для них человек второго сорта, если вообще человек.

Видя, как болезненна эта тема для приятеля, Монах перебил того:

— Погоди, друг. Не гони волну. Давай разберемся по порядку. Кто тебя за человека не считает?

— Да все они, с бритыми затылками и набитыми кентусами, — зло ответил Гладышев.

— А может, ты сам в этом виноват? — предположил Фомин.

Банкир нервно поерзал по мягкой коже диванчика, а затем, сообразив, что сказал нечто лишнее, изменил тон:

— Ладно, хватит об этом. Чего зря языками чесать, лучше давай еще накатим по одной.

— Выпить-то можно, — согласился авторитет, — только ответь на мой вопрос: виноват или нет?

— Да в чем я виноват-то? — переспросил банкир и сам же ответил: — Знаешь, как у Крылова: «Ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать». Вот хотя бы взять последнюю историю. Приходят ко мне эти «быки» и требуют дать кредит какому-то их бизнесмену. Я спросил по поводу гарантий, а они мне: «Тебе нашего слова мало?..» Начали давить, будто я их, авторитетных пацанов, чуть ли не быдлом выставляю. Опять, мол: «Пацан сказал — пацан сделал. А ты, коммерсант вшивый, заткнись». Я последовал их совету, а в результате невозврат кредита. Сумма, между прочим, немаленькая — сто пятьдесят тысяч долларов. Когда я попытался заикнуться по поводу возврата денег, они на меня так насели, думал, убьют. В конце концов выставили неустойку в размере пяти штук баксов «за неуважительное отношение к братве». И ведь самое обидное — и они, и я понимаем, что это чистой воды грабеж, но сила на их стороне.

— Да, разрывают они тебя, как фраера ушастого. — В голосе Монаха проскользнули жесткие интонации. — Неужели же все такие?

— Нет, наверное. Но обратиться к другой группировке я боюсь, — честно ответил банкир. — Мне известны случаи, когда таким вот, как я, олухам, либо выставляли бешеную неустойку, либо простреливали голову. Да и где гарантии, что не попадешь из огня да в полымя.

На несколько минут в кухне воцарилось молчание. Фомин обдумывал сказанное, прикидывая, как бы помочь старому товарищу. А тот, в свою очередь, не решался нарушить тишину. Наконец в голове у авторитета появилась какая-то мысль, и он обратился к Гладышеву:

— Устрой мне встречу с твоей «крышей», — попросил он, — надеюсь, у них еще не у всех мозги отморожены. Постараюсь вразумить их словом.

Услышав такое неожиданное предложение, Игорь не на шутку испугался, представив себе на миг последствия возможного разговора. Ведь кем на самом деле являлся Валера Фомин, он не знал. Да и что он может противопоставить этим здоровым лбам? На них ведь действуют только аргументы силы или денег, но никак не слова.

Вслух он произнес:

— Спасибо, Валерка. Только прошли те времена, когда ты мог заступиться за меня перед другими мальчишками, размахивая направо и налево кулаками.

— Я же тебе сказал, на этот раз будет просто разговор, — настойчиво гнул свою линию авторитет.

— Вряд ли это возымеет какое-то действие, — упорно отказывался банкир, — они все здоровые бугаи, и у каждого есть пистолет. Не хочу, чтобы из-за меня кто-то пострадал.

— Не дрейфь, Игорек, — ответил Фомин, — никто не пострадает. Уж ты мне поверь, я просто так метлой чесать не стану. Да и накладно им будет меня обидеть. Так что давай завтра организуем встречу. Можно закосить «под дураков» и обставить так, будто все произошло случайно, а можешь просто им передать: кое-кто забил им стрелку. Вот тогда и поглядим, что собой представляет твоя «крыша».

— Ну, не знаю, — засомневался Гладышев, — получится ли из этого толк? Зачем только я тебе все рассказал?

— Не канючь, банкир, — улыбнулся авторитет, — ты же не только коммерсант, но и человек. Вот завтра и попытаемся это доказать. И на будущее запомни: все эти градации людей на бандитов и коммерсантов — мусорские прокладки. Это легавым выгодно всех поделить на категории и столкнуть лбами. Для нормальных людей должны существовать древние критерии оценки: честный человек или негодяй. Третьего не дано. А вся эта дутая крутость не что иное, как мыльный пузырь. Круче тебя самого никого не должно быть. Так что, друг, забудь ты всю эту блевотину.

Гладышев искренне улыбнулся, а затем, посмотрев на товарища благодарным взглядом, вымолвил:

— Ладно, убедил. Завтра забью им стрелку часика на три, устроит?

— Вполне, — удовлетворенно ответил Монах, — я сейчас не занят, времени у меня до следующей отсидки хоть отбавляй.

— Тьфу-тьфу, — сплюнул через плечо банкир и постучал по дереву.

Через несколько минут Фомин собрался уходить. Хозяин квартиры задержал его:

— Подожди, Валерка, — он достал из заднего кармана брюк плотно перехваченный резинкой пухлый конверт и протянул его товарищу, — возьми, здесь пять штук «зелени». Ты только вышел, тебе надо поправить здоровье, да и погулять после зоны всласть не повредит.

В первый миг глаза Монаха сверкнули недобрым огоньком, однако, справившись с обуявшим его негодованием, он процедил:

— Вы и впрямь тут все мозги отморозили. Запомни, Игорек, я в подачках не нуждаюсь. Понадобятся деньги, пойду и украду. Я вор, а не нищий. А в долг не беру.

— Да какой долг? — искренне удивился Гладышев. — Какие подачки? Я от чистого сердца предлагаю, бери. Ведь не последнее отдаю.

— А может, мне приятней, если бы последнее, — зло пошутил авторитет. — Что — не дал бы?

Глядя в глаза старому приятелю, Игорь смешался и отвел взор, настолько тяжелым был взгляд у этого человека. Не зная, как ответить на провокационный вопрос, он промолвил:

— Возьми, ведь я по старой дружбе, а не в качестве взятки.

— Спасибо, — ответил Монах, наконец поняв всю искренность данного предложения, — только не обижайся, но я не возьму. Лучше купи на эти деньги детям подарок. Мне действительно ничего не надо.

— Как хочешь, — нехотя согласился Гладышев, убирая деньги, — вот что ты, что твоя мать: она тоже никогда у меня ничего не брала. Приходилось даже иногда идти на обман.

—..?

— Я нанял почтальона, который приносит ей пенсию, и уговорил его соврать якобы о прибавке. Слава Богу, поверила, а то я боялся, как бы не сообразила. Ведь от нашего государства разве чего дождешься?

Несколько секунд Фомин переваривал услышанное, а затем с чувством произнес, подавив подкативший к горлу ком:

— А вот за это действительно спасибо! — Монах крепко обнял друга. — Только переадресуй теперь почтальона ко мне.

— Да ты что? — попытался возразить банкир.

— Все, друг, — прервал того авторитет, — базар замяли.

Последние слова прозвучали уже с лестничной клетки. Когда глухие шаги, эхом отдававшиеся под сводами подъезда, затихли, Гладышев еще какое-то время стоял на пороге, разглядывая дерматин соседской обивки, а затем скрылся за бронированной створкой своей двери…

Оказавшись в своей комнате, Монах взял со стола книгу с золотой надписью на обложке: «Вольтер. Философские повести», и улегся на мягкую перину скрипнувшей металлической сеткой кровати.

Глядя на черные буковки текста, он не мог сосредоточиться на прочитанном — в голову лезли всевозможные мысли. Он думал о своей матери, которая, не будучи даже расписанной с отцом, всю жизнь его ждала из тюрем да лагерей, а вот те-перь, под старость, дождалась и сына; о соседе, бывшем однокласснике Игоре, который, многого добившись в жизни, не утратил с детства присущего ему качества — доброты, не стал надутым индюком, а, наоборот, научился понимать чужие проблемы; о тех отмороженных негодяях, которые превратили этот мир в сладкий пирог для себя и черствую корку для других, разделив все на сферы влияния; о себе, человеке, ценившем не только собственную жизнь, но и окружающих, при этом без оглядки отдал бы свою и, не задумываясь ни на секунду, отобрал бы у другого, коснись что вопросов чести, правда, в том аспекте, как он ее понимал.

Из размышлений Фомина вывел неожиданно раздавшийся звонок телефона. Выйдя в коридор, он приблизился к полке, на которой стоял аппарат, и снял трубку:

— Да, слушаю?

На том конце провода послышался низкий бас Бура:

— Здорово, пахан, — поприветствовал Рома своего старшего товарища, — уже проснулся?

— Уже успел и накатить, — отозвался авторитет, — а вы куда забурились?

— Да так, — невнятно промычал звонивший.

— Не съезжай с темы, — улыбнулся в трубку Монах, — колись, где шастали? Хотя уверен, что никак не на бан за манатками лазили. Небось всю ночь какую-нибудь красючку укатывали, а? Ну и как фарт? Кто из вас первый гвоздик к мохнатому сейфу подобрал?

— Пахан, не наседай, — отмахнулся Бур, — бля буду, не по марухам ерзали, век воли не видать!

— Ладно, — сменил тему Фомин, — верю. Когда за мной подъедете? Есть интерес.

— Через двадцать минут будем, — пообещал Роман и, помедлив, спросил: — Нам подняться или сам выйдешь?

— Да уж подгребу как-нибудь, — ответил Монах, — не мальчик сопливый, чтобы за ручку водить.

— Тогда, как подъедем, перезвоним из машины, — закончил разговор Бур.

Слушая в динамике короткие гудки, пахан вдруг сообразил, что они не говорили ему о наличии мобильного телефона. Решив больше ничему не удивляться, Фомин направился в комнату, намереваясь переодеться в нечто более подобающее для прогулки по Москве, чем спортивный костюм.

В назначенное время вновь разнеслась по квартире настойчивая телефонная трель. Схватив трубку, Монах пробурчал:

— Иду, иду, — и, даже не удосужившись услышать брошенную в ответ фразу, вышел на площадку, захлопнув за собой дверь.

Спускаясь по ступенькам, он заметил на лестничном пролете между первым и вторым этажом двух подвыпивших мужиков, одетых в потертую старую одежду.

Один держал в руке бутылку с темной жидкостью — возможно, с вином, которой он беспрестанно тыкал в грудь собеседнику, пытаясь что-то втолковать.

Приблизившись вплотную к алкашам, Фомин явственно ощутил разивший от них зловонный дух. В этот момент размахивающий стеклянной тарой, неловко обернувшись в сторону спускающегося по ступенькам человека, выронил из рук посудину, со звоном разлетевшуюся на мелкие кусочки, обдав содержимым брюки Монаха.

Инстинктивно отскочив, он плечом задел второго алкоголика, склонившись на какой-то миг над забрызганной одеждой.

Дальнейшее произошло столь стремительно и неожиданно для Фомина, что показалось ему нереальным.

В считанные доли секунды недавний пьяница преобразился до неузнаваемости: лицо приобрело абсолютно трезвое выражение, действия стали четкими и размеренными. Молниеносным движением он нанес сокрушительный удар Монаху в солнечное сплетение, от чего тот задохнулся, сложившись пополам, и тут же ощутил, как его руки выкручивают за спину, а затем на запястьях защелкнулись наручники, больно впиваясь в кожу.

Пока Фомин соображал что к чему, перед его лицом появилась красная книжица в ледериновой обложке. Затем пахан услышал достаточно отчетливый шепот:

— Федеральная служба контрразведки, капитан Гусев, — произнес один из мнимых алкоголиков и, дав переварить услышанное, чуть ли не по слогам закончил: — Сейчас мы снимем с вас наручники, гражданин Фомин, и пройдем в нашу машину. Советую не предпринимать никаких резких движений. За вами наблюдают около десяти наших сотрудников, в том числе и снайпер. При малейшей попытке к бегству будет открыт огонь на поражение. Договорились?

— Банкуй, начальник, — сквозь зубы процедил Монах.

Обступив с двух сторон задержанного, они вышли на улицу, где у подъезда стояла серая «волга» с предусмотрительно распахнутой задней дверцей. На переднем сиденье, рядом с водителем, расположился майор Тимошин.

Фомина усадили сзади, подперев с двух сторон неизвестно откуда взявшимися здоровенными детинами с ничего не выражающими лицами.

Авторитет пытался найти глазами машину Музыканта, однако нигде ее не обнаружил. Перехватив его взгляд, майор ровным тоном произнес:

— Напрасно ищете ваших приятелей, гражданин Фомин. Их увезли за минуту до вас.

— А в чем дело, гражданин начальник? — спросил задержанный.

— Потерпите полчаса, все узнаете, — ответил Тимошин, поворачиваясь к ветровому стеклу и таким образом давая понять, что разговор окончен.

Пока автомобиль пробирался сквозь густой поток транспорта в направлении Лубянки, иногда включая сирену и выезжая на осевую полосу, в голове у Монаха роились всевозможные догадки.

Он еще мог бы понять интерес к своей персоне со стороны МУРа, но комитетчики здесь при чем?

Ответа на этот вопрос, впрочем, как и на многие другие, которые он себе задавал в последнее время, Фомин не находил.

Наконец Монаха ввели в просторный кабинет, где за столом восседал полковник Шароев.

Повелительным жестом приказав майору Тимошину, приведшему задержанного, удалиться, полковник указал авторитету на стул:

— Присаживайтесь, пожалуйста, — он пододвинул к тому пачку сигарет «Ява», — курите.

— Спасибо, не курю, — нисколько не заботясь о вежливости тона, ответил Монах.

— А вот врать нехорошо, — несколько назидательно произнес Шароев, — не хотите курить, не надо, но зачем же обманывать? Я все, или почти все, о вас знаю, — полковник выдержал небольшую паузу, затем продолжил: — Фомин Валерий Николаевич, одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения, москвич, дважды судим за кражу, если не считать те три года, прибавленные за побег из мест лишения свободы, вор в законе по кличке Монах, сын умершего вора, также в законе, Паука. Дальше продолжать? — задал вопрос Шароев.

— Все это мне и без вас известно, — спокойно ответил Фомин, — только одного не могу понять, зачем я вам понадобился? Никак шпиона во мне подозреваете?

— Нет, что вы, — засмеялся хозяин кабинета, — у нас к вам другой интерес. Не скрою, вы для меня небезынтересная личность. Мы создали ваш психологический портрет, результаты превзошли все ожидания. По правде говоря, у нас нет опыта общения с людьми вашего круга, а обращаться к коллегам из МВД я посчитал лишним. Во-первых, у них сразу появится нездоровый интерес к вашей персоне, а во-вторых, у них длинные языки. Да и наши аналитики сообщили, что это верный крах, так как люди, подобные вам, милицию на дух не переносят. Думаю, и общение со мной не доставляет вам, Валерий Николаевич, никакой радости.

— Хэ, а чего ж мне радоваться, — нагло уставился на собеседника Монах, — когда сперва дыхалку забивают, затем клацают браслетами, а после всего предлагают милостиво закурить и заводят разговор по душам. Короче, гражданин начальник, или толкуй, чего тебе понадобилось, или отправляй в хату. Между прочим, я еще ни разу в Лефортове не был, говорят, там неплохо кормят, да и условия получше, чем в Бутырке.

— Только не надо изображать из себя недотепу, — нисколько не раздражаясь, произнес полковник, — как будто я не знаю, что для вас и в Бутырке, и в «Матросской тишине» создадут все необходимые условия, не хуже, чем на воле. Потом, никто не собирается вас сажать, независимо от результатов нашего разговора. Сразу после беседы вас доставят туда, куда вы пожелаете.

— А товарищей моих? — спросил Фомин, имея в виду Бура и Музыканта.

— Гражданин Музыка и гражданин Гладковский находятся в соседнем кабинете. К ним у нас вообще вопросов нет, мы их задержали лишь для того, чтобы они не вздумали открыть пальбу, защищая своего пахана — кажется, так вас величают в преступной среде? — Шароев многозначительно посмотрел на задержанного сквозь толстые линзы очков в массивной роговой оправе.

— Допустим, я купился на вашу туфту, — резко бросил авторитет, не обратив внимания на последнюю фразу, — что дальше?

— Понимаете, Валерий Николаевич, — на лицо полковника легла тень глубокой озабоченности, — любопытно было бы узнать ваше мнение по поводу сложившейся жизни.

— Жизнь лафа, пока есть фраера, которые не думают своими мозгами о безопасности собственных лопатников и чемоданов, — Монах широко оскалился.

— Поверьте, гражданин Фомин, — проникновенным голосом произнес Шароев, — мне нет никакого дела до вашей профессии, как, впрочем, и вам до моей, естественно, пока вы не залезли в мой карман. Меня интересует несколько иная сторона вопроса. Как вы относитесь к наркотикам?

— Я к ним не отношусь, — ответил авторитет банальной фразой, — а если без балды, то всю эту грязь я ненавижу. По мне так лучше бычий кайф, я имею в виду водку, — пояснил Монах, — хотя оставляю за каждым его право дрочить так, как ему хочется.

— Хорошо, открою перед вами карты, — несколько задумчиво протянул полковник. — По имеющимся у нас данным, один из авторитетов преступной среды занимается крупной торговлей наркотиками. Но и это наш отдел особо не волновало бы, поскольку для данных дел существует своя служба. Но данные наркотики попадают в нашу страну из рук одной из южноамериканских спецслужб при посредничестве вышеозначенного авторитета. В обмен на это разведка иностранной державы получает от вашего коллеги секретную информацию, связанную с производством оружия, в том числе и атомного, — закончив последнюю фразу, Шароев выжидательно уставился на собеседника.

Тот никак не отреагировал на услышанное, по крайней мере внешне. Прерывая возникшую паузу, Монах спросил:

— Так ты, гражданин начальник, привез меня сюда, чтобы я вместе с тобой пожурил этого пахана или сходил к нему в гости и погрозил пальчиком? — В голосе говорящего сквозил неприкрытый сарказм. — Не по адресу обратился. У меня ведь только кличка Монах, на самом деле я уголовник и не имею права осуждать себе подобного за то, что он неправедно наживает лавэ. В данном случае тебе нужен настоящий священник.

— Я ценю ваш юмор, Валерий Николаевич, — процедил Шароев без тени улыбки, — но тут дело серьезное. Я не собираюсь взывать к вашей гражданской совести, но послушай, Монах, — полковник неожиданно перешел на «ты», называя кличку авторитета, — если бы ты знал, сколько здоровых, но по молодости глупых мальчишек и девчонок отправляются в психушки и на кладбища из-за таких вот твоих дружков.

— Никто из моих корешей не занимается таким паскудным делом, — возразил Фомин.

— Ты абсолютно уверен?

— На все сто, — ответил, как отрезал, вор.

— Не спеши с выводами, — предостерег его полковник, — ты еще не все знаешь.

— В моих корешах я не сомневаюсь, — настойчиво продолжал утверждать Монах, — а если кто-то из них и скурвился, подписавшись под такую бодягу, он мне не кореш.

Шароев встал с кресла и принялся мерить широкими шагами кабинет, переходя от письменного стола к стоявшему в дальнем углу серому металлическому сейфу. Он заметно нервничал.

Остановившись напротив сидящего на деревянном стуле Фомина, он спросил:

— Ты можешь нам помочь? Если ты окажешь нам содействие, я гарантирую тебе отсутствие всяческого пресса со стороны ментов.

— Что я должен сделать? — в прозвучавшем вопросе послышалась некоторая покладистость.

— Интересующий нас человек никого не подпускает к информации, за исключением ограниченного круга проверенных лиц. Ты единственный, кто может войти в этот круг.

Лицо Фомина подернулось дымчатой серостью, шрам на левой щеке резко побагровел. На полковника смотрела пара злых глаз тюремного пахана.

В первый момент Монаху хотелось разбить стул об эту тупую голову комитетчика, однако, совладав с подступившим приступом бешенства, он холодно произнес, цедя каждое слово сквозь зубы, как будто выплевывая:

— Ты, начальник, меня за последнюю суку держишь? Да чтобы я, как последняя тварь, блатного мусорам сдал? Ты, видать, и впрямь пустоголовый, хоть и бугор крутой на ровном месте. Разорви меня на части, хоть расстреляй — не бывать этому никогда.

— Так я и думал, — произнес Шароев, усаживаясь в кресло, — ну что ж, жаль.

Монах не видел, нажал ли хозяин кабинета какую-то кнопку или еще каким-то образом подал сигнал, только дверь распахнулась и в кабинет вошел майор Тимошин, вопросительно уставившись на начальника.

Полковник, глядя в бумаги, лежащие перед ним, не поднимая головы, распорядился:

— Отпустите задержанных, — он имел в виду и Музыканта с Буром, томящихся в полном непонимании происходящего в соседнем кабинете.

Через десять минут черный «мерседес», в котором сидел Монах со своими подручными, пробивался сквозь пробки у Манежной площади, пытаясь вырваться на Калининский проспект.

Ни один из них не обмолвился и словом по поводу происшедшего, после того как Бур, обратившись к пахану с вопросом, чего же от них хотели в конторе, получил лаконичный ответ:

— Потом, Рома, все потом.

В динамиках стереоприемника звучала какая-то иностранная музыка, время от времени прерываемая голосом ведущей или рекламной информацией.

Путь их лежал к торговому дому, расположенному неподалеку от квартиры Фомина.

Сделав кое-какие покупки и покинув комфортный салон, Монах обратился к своим спутникам:

— Вас о чем-нибудь спрашивали?

Товарищи в ответ лишь отрицательно покачали головой, а затем Музыкант произнес:

— Вообще не въеду, какого хрена надо было нас лакшать, чтобы через час отпустить?

— Главное, так неожиданно налетели, я даже глазом моргнуть не успел, — встрял в диалог Бур.

— Самое интересное, что даже «волыны» нам отдали, — искренне удивился Музыкант.

На лице пахана появилось выражение крайнего неудовольствия:

— Что, скучаете по двести восемнадцатой? — спросил он. — Какого хера носитесь с дурами, как курва с котелком?

— Да у нас разрешение есть, — ответил за приятеля Бур.

— Разрешение, — передразнил его Монах, — мусора его тебе в очко затасуют вместе с «плеткой». Ладно, — сменил тему Фомин, — знаете, из-за чего весь кипиш?

— Откуда? — вяло отозвался Музыкант.

— Эти конторские паскуды приняли меня за последнюю суку, — глаза авторитета жестко смотрели на приятелей, словно обвиняя их в недавнем инциденте, — хотели подписать меня, как последнего кумовского, под стукачество. Будто я змей какой. Совсем они мозги свои поморозили. Хотелось бы лишь узнать, кто из авторитетов, скорей всего здесь, в Москве, связался с «дурью»? Может, кто из вас?

— Ты что, пахан, — искренне обиделся Бур, — мы если и связывались, так это у черных коробок шмали купить, на раскумар.

— Тогда кто же? — на редкость задумчиво спросил Фомин, обращаясь больше к самому себе, нежели к младшим товарищам.

Ответом ему было молчание, которое прервал Музыкант:

— Ладно, мы за кишками для пахана приехали или мозги хламом засирать? Пойдем, Валера, — обратился он к Монаху.

И тот задумчиво побрел за Музыкой, не произнеся ни слова.

ГЛАВА 4

Серебристый джип «мицубиси-паджеро» в сопровождении двух автомобилей «БМВ» третьей серии одинаково темно-синего цвета лихо затормозили у подъезда большого дома на Кутузовском проспекте.

Из серебристого внедорожника вылез представительный господин в белой сорочке и светло-бежевых брюках.

Вслед за ним поспешно спрыгнул на асфальт здоровенный детина, по стилю одежды очень напоминавший своего шефа. Детина, судя по его предупредительным жестам, а также беспрестанно бегающему взгляду, цепко выхватывающему малейшие движения окружающих, безусловно являлся телохранителем первого пассажира.

Почти у самого подъезда их обогнал еще один крепкий тип, проворно выскочивший из синего «БМВ», вплотную прижавшегося к «паджеро». Распахнув дверь подъезда, он сразу вошел в него, и лишь несколько секунд спустя в парадное проследовал господин, привычным жестом теребивший массивную золотую цепь.

Процессия остановилась у обтянутой стареньким, донельзя потертым дерматином двери четвертого этажа. С силой вдавив кнопку звонка, обладатель бежевых брюк слегка отошел назад, давая таким образом рассмотреть себя в дверной глазок.

Однако предусмотрительность оказалась излишней, трель еще не успела отзвенеть, как раздался щелчок отпираемого замка и на пороге появилась высокая фигура Бура.

Проходя мимо Романа, гость протянул тому руку для пожатия и сказал:

— Здорово, Бур. Познакомься, — он жестом указал на входящего вслед за ним громилу, — это Паша.

— Роман, — ладонь Бура утонула в огромной лапе охранника, протискивающегося в непомерно узкий для него дверной проем.

— Витек, останешься на площадке, — обратился господин ко второму своему телохранителю, с выражением полного безразличия на лице послушно застывшему у порога.

Из дальней комнаты навстречу прибывшим вышел Фомин.

На нем были темные брюки достаточно свободного покроя и светло-серая рубаха с короткими рукавами. На лице сияла улыбка.

Широко расставив руки, он принял в свои объятия гостя, похлопывая того по спине и при этом приговаривая:

— Здравствуй, Леша. Давно мы не виделись.

— Привет, пахан, — ответил он.

— Ну какой я тебе пахан? — попытался возразить Монах. — Мы ведь на «вольной», поэтому и «тереть» будем «от вольного».

— Как скажешь, — послушно согласился Леша, проходя за хозяином квартиры в комнату, где стоял роскошно накрытый стол.

Музыкант, приветливо улыбаясь вошедшим, обменялся с ними рукопожатием.

По глазам Фомина угадывалось, что он несказанно рад встрече со старым товарищем.

Когда произнесли необходимые в таких случаях слова взаимного приветствия и выпили первые тосты, за столом воцарилась домашняя обстановка.

Никто не чувствовал себя лишним или незначительным по сравнению с окружающими.

Один раз, правда, Монаху пришлось воспользоваться привилегированным правом хозяина в ответ на резкое замечание, сделанное Алексеем своему охраннику по поводу выпитой рюмки водки:

— Дюк, да тормозни ты. Чего пацана почем зря кошмаришь. — Он, улыбаясь, посмотрел на несколько сконфуженного Пашу. — Что для него эта мензурка? — Монах повертел в руке маленькую стограммовую рюмку. — Такого быка свалить — канистру чистого спирта надо. Пусть человек хоть немного отвяжется, а то небось держишь его на коротком поводке.

— Как скажешь, — вновь повторил сказанную ранее фразу Дюк, — «пахан сказал, значит, гуляй рванина!..».

Верзила не смог скрыть проступившую на устах довольную улыбку.

Когда две пол-литровые бутылки «Столичной» опустели, Дюк, обращаясь к Монаху, спросил:

— Ну, как тебе жизнь?

На лице Фомина не дрогнул ни один мускул, хотя, будь он менее сдержан, неминуемо скорчил бы похабную мину, вместо этого Монах ответил:

— Знаешь, друг, у меня такое ощущение, будто я попал в сучью зону. Вокруг столько «маромоек» и мусоров, совсем легко затеряться порядочному бродяге. Столько бардака и беспредела, что хочется обратно в лагерь. Все покупается и продается. Кругом голимое бычье. Как при этом не скурвиться, удивляюсь. Я себе думами в башке мозоль натер. Воистину говорили старые воры: что на зоне закон наш, воровской, а здесь, на воле, — мусорской. Загнобили людей, дай им волю, они бы всех подряд под шконки забили, лидеры позорные. Я не удивлюсь, если лет через пять в законники будут принимать, как раньше в партию, да требовать, чтобы исправно взносы платил.

При этих словах Дюк еле заметно вздрогнул, но быстро взят себя в руки. Вслух же он согласился с Монахом:

— Да, Валера, ты прав.

— А хуля мне не по делу базарить, — в голосе Фомина послышались нотки раздражения, — я же не биксота голимая, чтобы метлой не по делу махать, и понты колотить перед вами мне резона нет. Иногда кажется, лучше бы всю жизнь на зоне проторчать, чем в этой вольной параше говно разгребать. Думал, откинусь, поглазею на шлюх, отдохну да поживу как человек. А здесь вместо блядей «петухи» голимые, которых я в таком количестве за всю свою жизнь в лагерях да на пересылках не встречал. Тут недавно на меня какая-то задрота наехала, пытались пальцы гнуть, «бакланы». — И Фомин подробно рассказал Дюку о недавнем происшествии, связанном с расселением их коммунальной квартиры, на что тот лишь протяжно вздохнул.

— Ладно, проехали, — сказал Монах, посчитав тему исчерпанной, — лучше расскажи о себе. Чем живешь?

Собираясь ответить на вопрос, Дюк не торопясь раскурил толстую сигару.

— У меня бригада своя, — самодовольно произнес он, — дербаним потихонечку жирных клопов.

— Небось и банкиры есть? — Фомин вспомнил о недавнем разговоре со школьным товарищем и подумал: если Дюк делает «крышу» Гладышеву, вопрос можно легко уладить, призвав его людей поуважительней относиться к Валериному другу.

— Есть, — гордо ответил Леша и добавил: — Даже не один.

— Ну и как у «бобров» шкурки, не трескаются еще? — под «бобрами» блатные обычно подразумевают «сладких лохов», которых можно дерба-нить почем зря.

— Нет, мы своих финансистов как зеницу ока бережем, — произнес Дюк.

— А случаем нет среди них Гладышева? — поинтересовался Монах.

Задумавшись на несколько секунд, Дюк протянул:

— Насколько я помню, такого нет. А что, какая-то проблема? — он уставился на пахана.

— Да так, — отмахнулся авторитет.

Примерно через час общие темы были оговорены, и Дюк взял в руки принесенную с собой барсетку и достал оттуда увесистый пакет. Положив его на стол перед хозяином квартиры, пояснил:

— Здесь «грев» от братвы, прошу принять с поклоном от всех нас. Думаю, на первое время этого «воздуха» хватит. Тут ровно пятьдесят штук «зеленью».

Монах, даже не удостоив взглядом лежащие перед ним деньги, сдержанно поблагодарил:

— Передай и от меня поклон всей братве, а также от Артамона, который вместо меня остался «смотрящим», пока не подберут кого-нибудь помоложе из законников или честных фраеров.

Артамон, один из старейших воров в законе, стоял в первых рядах немногочисленной элиты преступного мира.

Услышав это имя из уст Монаха, с которым в свое время Дюку, или, как значилось в паспорте, Зеленцову Алексею Юрьевичу, довелось сидеть в одной зоне, выражение его лица приобрело еще большую почтительность.

Уже в те годы никто не сомневался в том, что Фомин станет вором в законе, чего Зеленцов никогда бы не смог достичь. Но что сам Артамон примет у него зону, чтобы Монах мог спокойно откинуться, — это вообще трудно было представить. Плюс ко всему поклон от Артамона братве, переданный через Монаха, наделял последнего чрезвычайными полномочиями.

Теперь Зеленцов смотрел на Фомина совершенно другими глазами. Старинный приятель неимоверно вырос в глазах Дюка. В какой-то момент Алексей даже подумал, не собрать ли больше денег, а то, не дай Бог, у Монаха сложится превратное впечатление о нем как о крахоборе и мелком жлобе.

Фомин же деньгам не придал никакого значения. Определить истинный эквивалент полученной суммы он затруднялся, так как раньше, двенадцать лет назад, о долларах и слыхом не слыхивали

Он мог ее охарактеризовать только одним словом — «много».

Пытаясь прочесть на непроницаемом лице Монаха хоть какую-то реакцию, Дюк оставил свою безуспешную попытку и обратился к товарищу с вопросом:

— Какие планы на будущее?

— Пока никаких, — неопределенно ответил Фомин, — есть кое-какие делишки. Вот подразберусь с ними, тогда и подумаю.

— А может, давай вместе пораскинем мозгами, — предложил Леша, — надеюсь, под солнцем места всем хватит.

— Может быть, — произнес Монах, не давая никакого определенного ответа. Он вообще не любил раздавать обещаний.

Прочувствовав серьезность возникшего диалога, Музыкант, выйдя из-за стола, многозначительно посмотрел на Бура, а затем, обращаясь к непонятливому телохранителю Дюка, сказал:

— Пойдем, друг, прогуляемся.

Тот, в свою очередь, кинув взгляд на своего босса и получив утвердительный ответ, поднявшись, последовал за свитой Монаха, дожевывая на ходу бутерброд.

Когда за ушедшими плотно затворилась дверь, Дюк спросил у собеседника:

— Валера, подумай серьезно над моим предложением. «Крышу» делать коммерсантам, конечно, неплохо, но есть дела и посерьезней.

— Что ты имеешь в виду? — равнодушно поинтересовался Фомин.

— «Белая леди», кокаин, героин, ЛСД, — одним духом выпалил Дюк.

Сначала Монах не поверил своим ушам. Переварив услышанное, он мгновенно сопоставил это с утренним разговором в кабинете на Лубянке.

Его лицо приобрело землистый оттенок. Глаза гневно смотрели на собеседника.

Цедя слова, как всегда случалось с ним в минуты крайнего раздражения, Фомин произнес:

— Леша, ты случаем сам это говно не вливаешь в себя? Или ты забыл, что разговариваешь с вором, а не с наркухой или барыганом?

— Между прочим, — возразил Зеленцов, — я такой же вор в законе, как и ты.

Тут уже удивлению Монаха не было предела, и он уже не пытался скрывать своих чувств:

— С каких это пор ты заделался законником? — Маленькие глазки авторитета злобно сверкали. — Кто же тебя «короновал»?

Дюк понял, что он забылся и не перед тем, кем надо, начал бахвалиться, но отступать было поздно, поэтому он, понизив голос, однако попытавшись сохранить на лице подобающее выражение, ответил:

— Давид, грузинский вор, Чилим из Баку и Пряха Ростовский.

— Про Давида я слышал, — медленно выговаривая слова, произнес Монах, — но дел его не знаю, может, он и авторитетный жиган. А вот об остальных впервые слышу. Кто может за них мазу потянуть? Где они сидели, какую зону держали? Кажи масть, Леша.

— Я не знаю, где они сидели, но только с ними считаются. У каждого из них фартовые бригады.

— А знаешь ли ты, Дюк, что вор в законе не может руководить бригадой? Жулик выше этого, он вне политики, а значит, не у власти в полном понимании этого слова. Его дело блюсти воровской закон, поддерживать дух воровской идеи и разводить краями рамсы.

— Знаю я все, — нетерпеливо ответил новоявленный законник, — не «шерстяной» же я и не «апельсин».

— Возможно, возможно, — задумчиво вымолвил Монах и добавил холодным тоном: — Я обязательно на первой же сходке подниму этот вопрос. Ставлю тебя в известность, пусть сходняк все решает.

— Я не против, — ответил Дюк, хотя и понимал, что от его согласия ничего не зависит.

На самом деле Зеленцов не был заинтересован в том, чтобы эту тему разгоняли среди старых воров. Свое высокое звание он приобрел за большие деньги и, по понятиям настоящих, патентованных авторитетов, какими безусловно являлись Монах и Артамон, являлся самым что ни на есть «апельсином» — вором-скороспелкой, или самозванцем, если рассматривать этот вопрос шире. Поэтому он надеялся убедить бывшего приятеля не касаться данного предмета, но как это сделать, ему пока оставалось непонятно.

Он даже чуть не предложил Фомину денег, но вовремя остановился.

А Монах продолжал задавать вопросы:

— Если тебе известен воровской закон, почему не принял у кого-нибудь из нас зону?

— Пойми, Валера, — попытался выдвинуть слабый аргумент в свою пользу Зеленцов, — ты долго отсутствовал и многого не знаешь.

— Ты так говоришь, будто я не в зоне торчал, а на Луне двенадцать лет продрушлял. Или на модном забугорном курорте… Может, я прохлопал хлеборезкой тот момент, когда законы поменялись, или не понял своим тупым кочаном, когда мне сказали, что жулику необязательно на нарах кочумать и по ШИЗ О свои почки с печенкой размазывать? Может, нам уже и менты братья родные?

Дюк, изобразив обиду, спросил:

— Зачем ты меня помоишь, как последнюю кумовскую паскуду или крысу?

— Если я в чем-то не прав, — произнес Монах, — я извинюсь. Пусть даже мне за это сходняк по ушам даст, только объясни мне, Леша, где моя ошибка? — И, не давая собеседнику ответить, продолжал: — Да, я согласен, жизнь изменилась, правда, мне пока тяжело понять, в какую сторону, но со временем я разберусь. Лишь одно я твердо знаю: если какие законы и изменились, то только мусорские, а никак не наши.

— Если я чем-то тебя обидел — извини, — примирительным тоном попытался закончить этот спор Дюк.

— Дело не во мне, — возразил Фомин, — здесь вопрос всей воровской идеи. Ладно, не будем собачиться, — закончил он, — время все расставит по местам. Только хочу сразу ответить на твое предложение. Мне небезразлично, каким путем приходят ко мне «филки», — под этим словом в криминальных кругах имеются в виду деньги. — Я никогда не возьму бабок с сутенера или педераста. Не нужно мне «лавья» и с наркоты. Тем более этим вопросом уже занялись мусора, и не простые орудовцы, а контора.

Дюк подскочил как ужаленный:

— Откуда ты знаешь?

На его лице отразился неприкрытый испуг.

— Сегодня утром меня приняли комитетчики, а потом их начальник битый час мне по ушам ездил, укатывал ссучиться, как скрипочку с бана на клык принять.

— А я тут при чем?

Фомин поморщился.

— Хотел, чтобы я под тебя ушатым примазался. Только фамилий он мне никаких не называл — это я сейчас понял, когда ты мне про весь марафет загружать стал. Так что будь на стреме, тебе уже, наверное, и хорошую хату в Лефортове со шконкой у решки выделили, чтобы по утрам балдоха в самую вывеску светила, но не грела. Секи фишку, корешок.

В комнате воцарилась абсолютная тишина.

Видя нервное состояние Дюка, явно желающего побыстрей убраться восвояси, Монах пришел ему на помощь:

— Ладно, друг. Давай еще по одной на посошок, и разбежались, а то у меня на сегодня пару «стрелок» набито.

Зеленцов пытался возразить, якобы приглашая Фомина к себе на дачу, но тот вежливо отказался, пообещав приехать в следующий раз. Так они и расстались.

За деревянным столом, уставленным запотевшими бутылками немецкого пива и небогатым ассортиментом закусок, преимущественно состоящих из соленых орешков, красной рыбы да батона финской колбасы «салями», расположилась небольшая компания.

Во главе сидел Заика, обернутый в белую простыню, выделяясь из общей массы своей тщедушной фигурой и едва наметившимся брюшком. Рядом с ним вольготно раскинулась белобрысая девица с наглой физиономией и достаточно пышными формами, то и дело налегавшая на пиво, но не забывая и о закусках.

С самого края примостился Вадим, близкий помощник и друг Ступнина, если у Заики вообще могли быть друзья. Стародубцев, прикрыв глаза, активно отдыхал, как он сам называл это состояние.

В комнату вошла миниатюрная брюнетка, на ходу набрасывая на себя простыню, такую же, как у всех присутствующих. Ей не сразу это удалось, и на миг взору предстала живописная картина, которая не могла оставить равнодушным ни одну особь мужского пола.

Невысокого роста девушка со стройными длинными ногами и крутыми бедрами. Упругая грудь настойчиво притягивала к себе взоры, рождая в голове буйные фантазии.

К этому надо прибавить грациозность поистине аристократичной осанки и почти ангельское личико с парой широко открытых глаз, в бездонной синеве которых, казалось, можно запросто утонуть.

На физиономии Заики появилось хищное выражение. Он приподнялся из-за стола и, обращаясь к вновь вошедшей девушке, сказал:

— Пойдем попаримся.

Та в ответ произнесла глубоким грудным голосом:

— Может быть — минут через пять? — В вопросе прозвучали просительные нотки. — Пивка хоть выпью да отдышусь.

— Потом отдышишься, — возразил Ступнин, увлекая за собой девушку, — я ведь вам не за отдых плачу, а за работу.

Та послушно проследовала вслед за Заикой, пытаясь скрыть подступившее отвращение.

Когда через несколько минут Вадим вошел в помещение с небольшим бассейном-лягушатником, его взору открылась неприглядная картина.

Согнувшись пополам и опираясь грудью о дерматиновое покрытие массажной кушетки, девушка, закусив простыню, пыталась сдержать рвущиеся наружу рыдания. По ее красивому лицу обильным потоком текли слезы.

Заика, стоя позади девушки, с силой заталкивал ей в анальное отверстие огромных размеров искусственный фаллос, при этом его уродливая физиономия выражала крайнее блаженство.

— Ну что же ты плачешь, красавица, — с придыханием, мерзким голосом вещал он, — что же ты не смеешься, а? Не до смеха тебе? А ты посмейся!

— Саша, ты что, башкой треснулся? — попытался вмешаться Вадим. — Ты же ей очко разорвешь.

— Я ей, сучке, посмеюсь надо мной, — не унимался Заика, — сиповка сраная!

— Да объясни ты, что у вас случилось? — Стародубцев резко развернул шефа за плечо, оторвав его от занимательного дела.

— Я с этой блядью повел себя по-человечески, — начал рассказывать Ступнин, — предложил взять в рот.

— Она что, отказалась? — спросил Вадим.

— Нет, — ответил Заика, — только когда я примостился, она стала как дура смеяться.

— Ну и что? — удивился Стародубцев.

— Что, не понимаешь, над чем она смеялась? — резко выпалил Ступнин. — Она ведь над размером моего члена смеялась.

Вадим ошалел вконец.

Он не мог предположить ничего подобного. Не в силах вымолвить ни слова, он тупо уставился на шефа.

— Нет, — резко выкрикнула жертва, освобождаясь от инструмента пытки, — я не над этим смеялась.

— А над чем? — Зло сверкая глазами, Заика был готов разорвать девушку пополам.

— Ты так смешно раздувал щеки, что…

Ступнин не дал ей договорить. Резко выбросив руку вперед, он кулаком ударил ее по лицу, опрокинув на пол. Изо рта несчастной потекла густая струйка крови, заливая мокрый кафельный пол.

От этой картины Заика осатанел и набросился на путану, пытаясь избить ее, лежащую на полу, ногами.

Однако Вадиму пришлось во второй раз за этот вечер вмешаться, и он без особых усилий оттащил патрона, высоко оторвав того от пола. Ступнин неистово размахивал руками и ногами, пытаясь дотянуться до жертвы. Он походил на истеричного ребенка, у которого забрали его любимую игрушку.

Донеся Заику до предбанника и усадив за стол, Вадим подал знак сидевшей там вульгарной девице, которая никак не отреагировала на крики подруги, выйти.

Подождав, пока затворилась дверь, он обратился к шефу:

— Тебе мало геморроя, Саша?

— Я не позволю, чтобы какая-то проститутка надо мной смеялась, — все еще находясь в состоянии нервного возбуждения, выпалил Ступнин.

— Плюнь ты на нее, — веско возразил Стародубцев, — не стоит из-за этого трепать себе нервы. Все, остынь. Вот выпей холодненького пивка, — он протянул боссу одну из запотевших бутылок.

— Ладно, хрен с ней, — согласился Заика, прикладываясь к стеклянному горлышку, — только этой твари не давай ни копейки.

— Ладно, ладно, — пообещал Вадим, как всегда, решая поступить по-своему.

Услышав звук открываемой двери, он обернулся и заметил на пороге девушек, поспешно проскочивших в раздевалку.

Последовав за ними, Стародубцев аккуратно прикрыл за собой дверь.

Не обращая внимания на мужчину, подруги торопливо натягивали на себя белье.

Вадим, достав из кармана портмоне, отсчитал четыре стодолларовые бумажки и протянул их девушкам, затем на секунду задумавшись, прибавил избитой Заикой девушке еще две купюры:

— Возьми, — просто сказал он.

Миниатюрная брюнетка несколько секунд колебалась. Ей хотелось бросить деньги в лицо обидчикам, но, вовремя сообразив, что этот мужчина ни при чем, а, наоборот, если бы не он, неизвестно, чем бы все кончилось, взяла доллары. Потупив взор, прикрыв ладонью припухший кровоподтек, она тихо прошептала:

— Спасибо.

— За такую доплату и я бы согласилась быть избитой, — встряла крашеная блондинка, скривив рот в наглой усмешке.

— Ладно, вали, — зло бросил ей Вадим, — а то я могу сейчас тебе устроить доплату. Только вряд ли ты этому сильно обрадуешься.

Надменно хмыкнув, та все же поспешила убраться подобру-поздорову.

Когда раздался резкий стук захлопнувшейся двери, ведущей из помещения бани на улицу, Стародубцев обратился к оставшейся девушке:

— Извини за эту непонятку.

В ответ она утвердительно кивнула головой, пытаясь изо всех сил подавить предательски навернувшиеся на глаза слезы.

— Как тебя зовут? — спросил Вадим.

— Алена, — ответила девушка.

— А меня Вадим, — запоздало представился мужчина, — давай как-нибудь увидимся?

— Не знаю, — неуверенно прошептала Алена.

— Оставь мне свой телефон, — предложил он, — я завтра тебе позвоню, и мы куда-нибудь сходим.

— Не знаю, — вновь повторила она.

Понимая причины ее нерешительности, Стародубцев не стал настаивать, хотя ему очень хотелось встретиться с ней еще раз. Почему, он и сам не знал, — хотелось и все. Провожая ее до парадного, он сказал:

— Шофер тебя отвезет. Если ты по дороге все-таки надумаешь, оставь номер ему, а он мне потом передаст, договорились?

Алена, в который раз за последние несколько минут, в ответ ничего не произнесла, лишь утвердительно кивнула головой.

Уже садясь в роскошный темно-серый «мерседес» шестисотой модели, она обернулась к Вадиму и, помедлив секунду, произнесла:

— Боюсь, завтра не получится, — слегка коснувшись ссадины на лице, она пояснила, — так быстро не пройдет. Позвони через пару дней, буду ждать.

Стоя на цементном пороге бани в резиновых тапочках, закутанный в легкую простыню, Стародубцев провожал глазами отъехавшую машину, габаритные огни которой быстро растворились в темноте майской ночи.

Впервые за многие годы, проведенные им рядом со Ступниным, он испытал чувство брезгливости к своему шефу.

Подумать только, такой, казалось, несущественный инцидент, каковым являлось в глазах Заики недавнее происшествие, может изменить отношения между давними приятелями.

Хотя, конечно, до полного разрыва отношений было еще далеко, однако случившееся явилось первым зернышком, брошенным в благодатную почву.

Прорастет оно или погибнет под воздействием различных причин, пока говорить рано. Дальнейшее определит время.

В стандартной трехкомнатной квартире, расположенной в девятиэтажном панельном доме в Орехове-Борисове, настойчиво зазвонил телефон, наполняя тишину погруженного в ночной полумрак жилища тревожными звуками, — зазвонил резко, пронзительно.

Перевернувшись на бок в двуспальной кровати, плотный мужчина на ощупь нашел аппарат и снял трубку:

— Алло…

— Товарищ полковник, — раздалось из динамика, — прошу прощения за ночной звонок, говорит оперативный дежурный по управлению капитан Кириченко.

— Слушаю вас, капитан, — ответил полковник, безуспешно пытаясь разогнать остатки сна.

— Генерал Тельников срочно просит прибыть полковника Шароева, — казенным голосом сообщил дежурный и добавил: — Машина будет у подъезда через двадцать минут.

— Понял, — кратко отозвался Шароев и повесил трубку.

Откинув одеяло, он встал с теплой постели, сунул ноги в пушистые тапочки.

Проснувшаяся жена сонно поинтересовалась, в чем, собственно, дело, на что полковник шепотом ответил:

— Спи, меня к генералу вызывают.

Жена, удовлетворенная ответом, тут же отвернулась и мирно засопела.

Натягивая на себя мятые брюки, Шароев пытался сообразить, чем же вызвана такая спешка.

За последние несколько лет, когда он стал сначала заместителем, а затем и начальником отдела, его ни разу не поднимали среди ночи с постели и никогда не отзывали из отпуска. Только действительно серьезные причины могли толкнуть на этот шаг его шефа.

Решив не ломать зря голову, он принялся тщательно бриться, время от времени поглядывая в окно.

Но вот внизу вспыхнул свет фар дежурного автомобиля. Не желая заставлять шофера ждать, Шароев поспешно вышел в коридор, ведущий к кабинам лифта, погасив за собой свет и захлопнув дверь.

Черная «волга» на бешеной скорости неслась по пустынным улицам и проспектам Москвы, отбрасывая от встроенной у заднего ветрового стекла мигалки синие блики.

Наконец автомобиль въехал во внутренний двор здания на Лубянке. Предъявив у входа удостоверение молодому прапорщику, Шароев добрался до приемной шефа. Высокий лейтенант, выполняющий обязанности адъютанта и секретаря, без слов впустил полковника в кабинет начальника.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — по-военному приветствовал вошедший хозяина кабинета.

— Здравствуй, Олег Александрович, — ответил генерал, приглашая полковника присесть на деревянный стул с высокой спинкой, обтянутый пурпурным атласом.

Только сейчас Шароев обратил внимание, что в кабинете, кроме шефа, находились еще двое сотрудников. На соседнем стуле восседал полковник Крабовский, начальник смежного отдела. По другую сторону стола для заседаний, покрытого темной полировкой, примостился майор Тимошин с красными от бессонницы глазами.

Подойдя к небольшому столику, заставленному различными телефонами, в том числе и пресловутой «вертушкой» правительственной связи, генерал нажал одну из многочисленных кнопок селектора и распорядился:

— Лейтенант, сделайте еще одну чашку кофе и приготовьте пару бутербродов.

— Есть, — коротко отозвался адъютант.

Усаживаясь в свое кресло, хозяин кабинета обратился к Шароеву:

— Извини, Олег Александрович, что пришлось поднять тебя с постели, но дело действительно срочное. Послушай. Повторите, майор, все, что вы нам до этого рассказали, — он уставился на Тимошина.

Затушив окурок в бронзовой пепельнице, майор во второй раз за эту ночь начал пересказ событий:

— Сегодня вечером нарядом патрульно-постовой службы отделения милиции Хорошевского района обнаружен труп сотрудника института Курчатова гражданина Переверзева Дмитрия Степановича, сорока восьми лет от роду, прописанного по адресу: улица генерала Берзарина, дом семь, квартира двенадцать. Покойный застрелен выстрелом в голову из автоматического оружия, скорее всего из пистолета «ТТ», после чего брошен в зоне лесонасаждений в районе Карамышевской набережной.

На лице полковника отразилось неподдельное изумление. Между тем Тимошин продолжал:

— Специалисты из отдела судмедэкспертизы утверждают, что Переверзева перед смертью пытали. По их предположениям, правда, пока не подтвержденным результатами вскрытия, которые будут готовы только утром, смерть убитого наступила от болевого шока, вызванного множественными переломами или пальцев рук, или локтевого сустава. А выстрел сделали, как говорят в криминальной среде, только для контроля, чтобы ни в коем случае не оставить жертву в живых. По имеющейся у нас оперативной информации, убитый накануне вечером, как и всегда, придя с работы в девятнадцать ноль-ноль или около того, был вызван неизвестным, позвонившим по телефону примерно в двадцать один час, на какую-то важную встречу.

— Откуда это известно?

— Со слов самого Переверзева. Затем примерно через пятнадцать минут его видели в кафе у метро «Октябрьское поле» с высоким мужчиной примерно тридцати лет, крепкого телосложения, с коротко остриженными волосами, одетого в спортивный костюм зеленого цвета фирмы «Рибок» и белые кроссовки. Убитый, выпив в кафе рюмку водки, проследовал с неизвестным к стоявшей у обочины машине марки «ВАЗ-2107» белого цвета, в которой находились еще двое, по описанию очень похожие на неизвестного. С того момента, как Переверзев сел в автомобиль, его живым больше никто не видел, — завершил свой рассказ майор.

— Ну что, Олег Александрович, каково ваше мнение? — задал вопрос генерал.

Собираясь с мыслями, Шароев ощутил некоторую дрожь, пробежавшую по спине. В реальность происходящего верилось с трудом. Однако приходилось отвечать на поставленный вопрос, и он произнес:

— Товарищ генерал, Переверзев завербован нашим отделом еще в восемьдесят девятом году. Получив псевдоним Ученый, он сотрудничал с нами.

— Успешно?

— Да. Благодаря ему нам удалось выйти на информацию о том, что к государственным секретам проявляют интерес представители криминальных структур. Правда, до сих пор мы так и не установили основной источник утечки информации. Удалось только узнать, что руководитель известной в Москве преступной группировки Зеленцов Алексей Юрьевич по кличке Леша Дюк каким-то образом вышел на спецслужбу одной из стран Латинской Америки, которая в обмен на получаемую информацию снабжает его наркотическими средствами. Но ни путей поступления героина в Россию, ни его объемов, ни определенной направленности, интересующих разведку той страны, мы не знаем.

— Как, впрочем, и саму страну, — закончил за подчиненного генерал. — Все это я знаю. Но объясните мне, кому понадобилось убивать Ученого?

Шароев молчал. Он так же не знал ответа на этот вопрос, как и остальные.

— Разрешите мне, товарищ генерал, — вмешался в разговор молчавший до сих пор полковник. Получив утвердительный ответ, он высказал предположение: — А может, зря мы ломаем голову? Что, если это одно из тех убийств, которые в последнее время принято называть разборками? Ведь никто не мог наверняка знать, какие отношения покойный поддерживал с мафией. Могли же они чего-то не поделить, женщину в конце концов?

— Не впадайте в анахронизм, Сергей Иванович, — возразил генерал, — за окном конец двадцатого века, трудно поверить, что кто-то прямо-таки с садистской жестокостью станет пытать человека из-за женщины.

— В крайнем случае его просто застрелили бы, — вставил майор, — только, по нашим сведениям, к бабникам он не принадлежал, и этот вариант можно сразу откинуть.

— Известны ли его последние результаты? — спросил хозяин кабинета, обращаясь к Шароеву.

— Он ходил где-то совсем близко, — отозвался полковник. — На нашей последней встрече Переверзев сообщил мне о его переводе в другой отдел, непосредственно связанный с новейшими атомными разработками. Он рассказывал что, случайно познакомился с неким Борисом, проявившим завуалированный интерес к его работе. Тот приглашал сходить куда-нибудь повеселиться, обещал прихватить чудных девушек, якобы манекенщиц. Не зная, как себя повести, Переверзев дал уклончивый ответ, решив посоветоваться со мной, можно принять приглашение или нет.

— И что?

— Я рекомендовал ему не отказываться, однако напирать на то, что за большие деньги теперь можно купить не только манекенщиц. За ним в институте закрепилась прочная репутация страшного скряги и жлоба, который не прочь подзаработать деньжат на стороне. Пару раз сотрудникам из отдела, курирующего тамошнее заведение, попадали анонимки, требующие как следует присмотреться к Переверзеву, который якобы за деньги и мать родную продаст, а не то что секреты родного института. Но все обходилось нормально, даже без нашего участия.

— Удалось установить личность этого Бориса? — поинтересовался генерал.

— Нет, — ответил за своего непосредственного начальника майор Тимошин, — он с тех пор только звонил Ученому, но ни разу не появился.

— Понятно, — задумчиво отозвался старший офицер, — ну и что же делать дальше? Как теперь разрабатывать тему? Есть еще хоть одна зацепка, чтобы прищемить хвост этим подлецам, я имею в виду Алексея Зеленцова и компанию? Наверняка ликвидация Переверзева дело их рук. Но зачем, вот вопрос.

— Не знаю, — честно ответил Шароев, — но попытаемся разобраться.

— Ладно, отдыхайте, — произнес начальник управления, давая таким образом понять, что совещание окончено.

В эту ночь полковник Шароев так и не смог нормально заснуть. Его терзали кошмары в те редкие минуты, когда он забывался неглубоким сном.

ГЛАВА 5

Незадолго до ночного телефонного звонка в квартире комитетчика Леша Дюк вернулся к себе на дачу. На пороге его встретила Светлана, уже несколько дней безвыездно жившая у Зеленцова и считавшая себя будущей хозяйкой поместья.

Впервые за все дни знакомства с Дюком она увидела его в таком дурном расположении духа — на нем просто лица не было.

Проскочив мимо девушки и даже не удостоив ее взглядом, он крикнул следовавшему за ним телохранителю:

— Паша, зайди ко мне.

«Бык» послушно выполнил приказ, проследовав за шефом в просторный кабинет.

Присев в мягкое кресло, он внимательно уставился на патрона — тот ходил взад-вперед по светло-зеленому ковру с длинным ворсом, не зная, с чего начать.

Наконец остановившись напротив подручного, он поинтересовался.

— Кто занимался вопросом с «ботаниками» из института Курчатова?

— Грыжа, — спокойно ответил Паша.

— Где он сейчас? — В вопросе звучали нетерпеливые нотки.

— Не знаю, — ответил охранник, — возможно, в спортзале. Грыжа обычно занимается в это время, если только он сегодня приехал…

— Так пойди и узнай, — выпалил Дюк. — Если его нет, пусть хоть из-под земли достанут! Быстро!

Не говоря ни слова, телохранитель отправился выполнять приказ и уже через несколько минут вернулся, введя в кабинет Зеленцова маленького крепыша.

Тот стоял перед шефом в одних спортивных трусах, источая терпкий запах пота, тело было покрыто обильной испариной.

— Грыжа, — бесцеремонно обратился Дюк к вошедшему, — кого в последнее время ты прикрутил под работу из этой богадельни?

— Из Курчатовского, что ли? — несмело поинтересовался полуодетый крепыш.

— Ну не из борделя же, — нервно выплюнул Зеленцов.

— Уже давно никого не прикручивал, — ни секунды не раздумывая, ответил Грыжа. — Пытался к одному подъехать, но пока все в нулевой стадии. Он, конечно, страшный жлоб и любит деньги, но слишком умен. Мне даже показалось, что он понимает, чего от него хотят. Пару раз я с ним созванивался и даже сумел всучить ему две сотни зеленых на затравку, но от него пока ничего не получал. Честное слово, никакой информации.

— А сообщал ты ему в открытую, что от него потребуется? — спросил Дюк.

Молодой человек слегка помялся, а затем сказал:

— Да, и он согласился. Только пытался выспросить, на какую же именно разведку ему придется пахать? — Лицо крепыша на мгновение озарила глуповатая улыбка. — Ну я ему и втолковал: существует, мол, некая коммерческая структура, заинтересованная в получении такого рода информации якобы для производства безотходной целлюлозы. Все по плану, как ты и учил. А этот хмырь начал задавать какие-то заумные вопросы. Сообразив, что я полный дуб во всем этом, он отстал.

— Да ты не просто дуб, — нервно процедил сквозь зубы Дюк, зло сверкая глазами, — ты уже спиленный дуб, которого скоро спустят по течению Москвы-реки. Урод ты конченый, вот кто.

Грыжа непонимающе уставился на своего пахана, продолжавшего лютовать:

— Ты своими тупыми мозгами чуть не провалил мне все дело. Этот твой жлоб скорей всего мусорской стукач…

—..?

Зеленцов не успел продолжить — его прервал громко зазвонивший телефон, к которому поспешно подскочил Паша. Выслушав чей-то короткий монолог, он положил трубку и обратился к Дюку:

— Леша, приехал Мокряков.

— Зачем?

— Говорит — по срочному.

— Пусть зайдет, — распорядился шеф и, повернувшись к Грыже, сказал: — Ты никуда не уходи. Еще понадобишься.

Проводив взглядом вышедших из комнаты подчиненных, Зеленцов задумался об ожидаемом посетителе.

Андрей Борисович Мокряков в свое время работал в ЦК партии и за несколько лет сменил много различных очень ответственных постов. Ему даже довелось побывать послом СССР то ли в Боливии, то ли в Венесуэле, Дюк точно не знал. Сотрудничал он и с учреждениями, связанными с атомной энергетикой, правда, непродолжительное время.

Их знакомство состоялось совсем недавно, года три назад, при довольно необычных обстоятельствах. В то время Зеленцов отдыхал на Черном море, в Ялте.

Как-то вечером, возвращаясь с приятелем в изрядном подпитии из кабака, что при гостинице «Ореанда», они услышали непонятный шум, доносившийся из близлежащих кустов. Заинтересовавшись, приятели, продравшись сквозь колючий кустарник, обнаружили, как четверо здоровенных бугаев с остервенением лупили хилого старикашку. Несчастный даже не мог перевести дух, не то чтобы дать сдачи. Одежду на нем порвали, разбитые вдребезги очки валялись тут же, отбрасывая лунные блики. Лицо превратилось в жалкое месиво из грязи и крови. Он то и дело падал, пытаясь что-то сказать, однако из горла вырывались лишь сдавленные стоны.

Один из молотивших его постоянно повторял:

— Я тебе покажу, гнида старая, как танцевать с моей девушкой. У тебя, старый козел, навсегда пропадет охота к танцам, пердун вонючий.

— Эй, босота, — выкрикнул Дюк в сторону озверевших мужиков, — вы что, хотите по «мокрой» статье загрузиться? Дед и так еле дышит.

Оставив старика, четверо недовольно обернулись на голос встрявшего не в свое дело прохожего.

— Вали своей дорогой, — угрожающе надвинулся на приятелей один из них.

— Закрой хлебало, баклан, — на этот раз в диалог вступил друг Дюка, — и вали огородами, пока я в твоей духовке резьбу не свернул. Нифель вонючий. Что же ты на бедного старикашку навалился, как пидер на парашу? Хочешь махач устроить, на меня рыпнись, я тебе, козляра, рога поотшибу на гоп-стоп.

Не вникая в смысл сказанного, местные хулиганы бросились на Зеленцова с приятелем. Однако те довольно легко справились с нападавшими.

Благодарность пострадавшего, оказавшегося не кем иным, как Мокряковым, не замедлила сказаться уже через несколько недель.

Именно с подачи Андрея Борисовича Дюк вышел и на наркотики, и на необходимые для их получения источники секретной информации.

Дальше дело техники.

Кого шантажом, кого запугиванием, а кого и просто элементарным подкупом люди Зеленцова заставили сотрудничать с ними интересующих лиц.

И потек зеленый ручеек, медленно превратившийся в речку.

Мокряков имел свой скромный процент от всех сделок, который Дюк честно платил бывшему партократу, а ныне пенсионеру.

(Знай, конечно, Алексей, к чему приведет это сотрудничество, он еще там, в Ялте, помог бы придушить этого безобидного на вид старикашку.)

Сейчас же, натянув на лицо дежурную улыбку, он приветливо встречал гостя:

— Здравствуйте, Андрей Борисович.

— Добрый день, Алексей, — скрипучим голосом произнес вошедший, — все здоровеете.

— Стараюсь, — радушно ответил Дюк и поспешно предложил: — Чай, кофе или, может, пообедаем?

— Спасибо, — вежливо отказался гость, — у меня к вам срочное дело.

— Слушаю вас, — ответил гостеприимный хозяин, усаживаясь в кресло напротив старика.

— Я сегодня виделся с нашим главным кормильцем, — так между собой подельники называли тех людей, которые снабжали их ценной информацией, — он мне сообщил пренеприятнейшее известие.

— Что, к нам едет ревизор? — не преминул Дюк блеснуть своим знанием русской классики.

— Хуже, гораздо хуже, молодой человек, — так Мокряков называл всех младше пятидесяти, — кто-то из ваших людей пытается завербовать комитетовского стукача. Нашему другу случайно удалось подслушать телефонный разговор между неким Переверзевым и определенно крупной фигурой ФСК. В кафе, куда наш приятель зашел опрокинуть стопарик с товарищами, вспомнив, что должен позвонить жене, он попросил знакомого администратора провести его в кабинет к телефону. Но вы же знаете, Алексей Юрьевич, практически везде в наших учреждениях существуют параллельные аппараты. Так вот, только он снял трубку, как в зале сделали то же самое. Сначала наш друг хотел отчитать негодяя, но узнал по голосу вышеозначенного товарища Переверзева, сообщившего некоему Олегу Александровичу о недавнем разговоре с каким-то Борисом, предлагавшим большие деньги за сотрудничество.

Дюк внимательно слушал рассказ старика, ни разу не перебив того.

Мокряков же, сделав небольшую, но эффектную паузу, продолжил:

— Может, конечно, ваши люди тут ни при чем, однако наш друг очень опасается за себя, так как этот Переверзев работает с ним в одном отделе и может доставить определенные неприятности.

— Спасибо, Андрей Борисович, — поблагодарил гостя Зеленцов, — передайте нашему кормильцу, пусть не волнуется. Мы незамедлительно примем надлежащие меры.

Догадавшись, что разговор окончен, Мокряков встал и, попрощавшись с хозяином особняка, с достоинством удалился.

Через несколько минут после ухода гостя в дверь протиснулся Паша.

— Что делать с Грыжей? — поинтересовался он.

— Зови его сюда, — распорядился Дюк.

Когда тот вошел в комнату и уставился на шефа глазами преданного пса, Зеленцов сказал:

— Слушай, — от прежнего злобного тона не осталось и следа, — у тебя есть единственный шанс вернуть мое доверие. Возьми с собой Кузьму и Андрюшу Костоправа и поезжай к твоему недавнему знакомому. Любыми путями вытряси из него всю информацию. Есть уверенность, что он «кумовской».

— Понял, — отозвался Грыжа, — а потом что с ним делать?

— В жопу его поцелуй, — оскалился Дюк и, переходя на серьезный тон, добавил: — Кончите его. Только далеко не везите, как бы не нарваться на мусоров. Если попадетесь в лапы легавым, лучше друг другу глотки перегрызите, но не давайтесь гадам живьем, тогда обещаю ваши семьи на всю жизнь обеспечить. Не дай вам Бог пожалеть свои шкуры, тогда на хате вам всем кранты. Понял?

— Да, — поспешил ответить коротышка.

Еще бы не понять! Смерть покажется блаженством по сравнению с тем, какие меры применит по отношению к ним Дюк…

Через час с небольшим Грыжа разговаривал с Переверзевым у кафе неподалеку от метро «Октябрьское поле».

— Дмитрий Степанович, — вежливо обратился крепыш к работнику института Курчатова, — у нас есть распоряжение директора нашей фирмы доставить вас для личной беседы.

— А к чему такая спешка? — удивленно спросил Переверзев.

— Просто шеф редко бывает в Москве, — обстоятельно объяснял Грыжа, — сейчас как раз такой момент, и он просит вас к нему приехать, если вы, конечно, не против. Он опасается, как бы у вас не сложилось превратное впечатление о нашей фирме. А то в прошлый раз вы меня расспрашивали о какой-то разведке. Чтобы развеять ваши сомнения, я и приехал за вами.

— Хорошо, — согласился тот и добавил: — Правда, мне необходимо позвонить жене. Я обещал в случае задержки непременно сообщить ей.

С этими словами Дмитрий Степанович неуверенно направился к кафе, однако коротышка взял его за рукав:

— У нас есть телефон в машине.

Поколебавшись несколько секунд, мужчина проследовал к открытой дверце белых «жигулей». Устроившись на переднем сиденье, он взял в руки трубку мобильного телефона. Однако все его попытки дозвониться до нужного абонента оказались тщетны — телефон не работал.

Тем временем автомобиль пересек проспект Жукова и свернул влево, минуя серое здание жилой двадцатипятиэтажной башни. Когда же машина въехала на тротуар Карамышевской набережной, Переверзев занервничал.

Обращаясь к сидящему за рулем Грыже, он спросил:

— Разве здесь есть какие-нибудь дачи?

Вместо ответа сзади на него накинули удавку из шелкового шнура. Когда в горло впилась веревка, его охватила неудержимая паника, и Переверзев инстинктивно попытался схватить ее — это ему не удалось. Тело свела конвульсивная судорога, в мозгу забилась единственная мысль: «Жить!..»

Вопреки ожиданиям петля на горле ослабла, но тут же последовал сокрушительный удар по голове. Переверзеву показалось, что внутри черепной коробки разорвался снаряд, после чего наступила полнейшая мгла.

Из бессознательного состояния его вывел низкий утробный голос:

— Кузя, может, ты его кончил? — Голос принадлежал высокому парню со зверским выражением на безобразном лице.

— Не ссы, Костоправ, — спокойно отозвался тот, которого назвали Кузей, — пульс есть, дышит, значит, сейчас очухается.

И как бы в доказательство этих слов лежащий на земле человек попытался пошевелиться, но не смог двинуть ни одним из затекших членов. Из груди жертвы вырвался сдавленный стон.

— Ну что я тебе говорил! — повернулся Кузя к приятелю, указав на Переверзева.

— Молкни, — зло бросил ему Грыжа, а затем, склонившись над полуживым человеком, ласково произнес: — Как самочувствие, Дмитрий Степанович?

В ответ тот лишь пошевелил губами, не в силах вымолвить ни слова. /

— Не сердитесь, что пришлось применить к вам подобные меры, — все тем же голосом вещал крепыш, — мы не сделаем вам больше ничего плохого, если вы честно расскажете, кто вы такой.

Облизнув языком пересохшие губы, лежащий на земле произнес.

— Вы все знаtте, кто я такой. Больше мне добавить нечего.

На круглом лице Грыжи появилась зловещая улыбка, и он спросил:

— А как насчет вашей работы на «комитет»?

— Какой комитет? — попытался изобразить полнейшее недоумение Дмитрий Степанович.

Грыжа, изо всех сил стараясь сдержать желание ударить допрашиваемого, уточнил:

— Ну хорошо, допустим, у вас вылетело из головы прежнее название пресловутого КГБ. Тогда поставим вопрос иначе: какое задание у вас от ФСК и что вам удалось узнать?

Видя, что Переверзев упорно молчит, плотно стиснув зубы, крепыш добавил:

— У вас есть шанс сохранить свою жизнь. Стоит все честно рассказать, и мы вас отпустим. В противном случае вам будет очень больно.

Дмитрий Степанович продолжал хранить молчание. Тогда, достав из-за пояса пистолет с глушителем, Грыжа зловеще выпалил:

— Если ты, мразь, будешь со мной играть в молчанку, я тебе твою слишком умную башку разнесу в щепки. Говори, сука!

Переверзев лишь плотнее сжал зубы, бешено вращая зрачками. Ему по-настоящему стало страшно, но именно этот животный страх и мешал ему говорить.

Грыжа, ничего не добившись угрозами, обернулся к Костоправу:

— Давай, Андрюша, твоя очередь. А ты, — старший посмотрел на стоящего несколько в сторонке Кузьму, — возьми кусок тряпки и сделай кляп.

Склонившись над жертвой, Кузьма плотно зажал Переверзеву рот с помощью носового платка. Тем временем Костоправ, вцепившись обеими руками в большой и указательный пальцы правой руки лежащего на земле мужчины, стал тянуть их в разные стороны, будто пытаясь разорвать.

Дмитрий Степанович пытался кричать, но боль вылилась наружу беззвучными потоками слез, обильно катившихся из широко раскрытых глаз жертвы.

— Будешь говорить, сучара? — упорно допытывался Грыжа.

В ответ — невнятное мычание.

— Да убери ты кляп, Кузьма, — распорядился Крепыш, обращаясь к своему подручному.

Но, как только Кузьма освободил рот Переверзева, окрестности прорезал душераздирающий вопль отчаянья и боли, оборвавшийся столь же внезапно, как и начался.

— Я тебе, падла, поору, — зло процедил Костоправ и принялся с удвоенной силой налегать на фаланги пальцев несчастного.

Вдруг Дмитрий Степанович, еще секунду назад отчаянно вращавший зрачками и извивавшийся, как змея, безуспешно пытаясь вырваться из-под тяжести навалившихся на него тел, неожиданно обмяк и, закатив к небу глаза, смолк.

— Что это с ним? — спросил удивленно Грыжа. — Кузьма, посмотри.

— По-моему, ему кранты, — ответил тот, пытаясь нащупать пульс на шее жертвы.

— Во бля, — выругался старший и обратился к своим подручным. — Значит, так, Дюку скажем, что он сознался в том, что стучит на «контору», но поскольку больше ничего не знал, мы его хлопнули. Все понятно?

— Не дурнее паровоза, — парировал Андрюша Костоправ, не хуже остальных понимая, какое наказание им уготовит пахан, если узнает, что этот лох-ученый скопытился раньше, чем заговорил.

— Если так, дуйте к машине, — распорядился Грыжа, снимая с предохранителя пистолет и наведя отверстие глушителя точно в лоб жертве.

Глухой щелчок выстрела совпал с треском проломившейся черепной коробки. Из образовавшегося отверстия брызнула кровь вперемешку с мозгами, испачкав спортивный костюм коротышки.

— Тьфу ты, — он сплюнул на остывающее тело и обстоятельно выругался, направляясь к ожидавшим его в машине подручным.

Как только за Грыжей захлопнулась дверца белых «жигулей», раздался пронзительный визг колес. В следующий миг габаритные огни автомобиля растворились в вечерних сумерках.

Прошло несколько часов с момента поспешного отъезда Дюка. Монах все это время провалялся на кровати, бездумно глядя в потолок и время от времени что-то тихо напевая себе под нос.

Мать Фомина вместе с его товарищами сидела напротив недавно привезенного Музыкой огромного японского телевизора, с интересом глядя на экран — передавали какое-то музыкальное шоу.

Наконец Бур, не выдержав такого однообразного занятия, обратился к пахану:

— Слушай, Валера, может, поедем прокатимся куда-нибудь? Чего напрасно дома торчать, когда можно не слабо загудеть?

— Действительно, — вмешался Музыкант, поддержав приятеля, — поехали, а, Валер?

Приподнимаясь на локте, Фомин ничего не выражающим взглядом окинул своих подручных, а затем, тяжко вздохнув, пробормотал:

— Можно и прокатиться, — однако, взглянув на наручные часы, спросил с сомнением в голосе: — Не поздно будет? Все же двенадцатый час…

— Да ты что, Валера, — улыбнулся Бур, — самое время.

— Ладно, — согласился Монах, вставая с постели, — поехали…

Спустя минут двадцать черный «мерс» влился в редкий вечерний поток разномастных автомобилей, мчащихся по ярко освещенному Кутузовскому проспекту в сторону Садового кольца.

Перегнувшись с заднего сиденья, Бур обратился к Фомину:

— Куда едем? — спросил он.

— Вам лучше знать, — отмахнулся Монах, — мне все равно.

— Может, в «Арлекино», — вмешался сидящий за рулем Музыкант, — или в «Метелицу»?

— Поехали в «Арлекино», — предложил Бур, — там хоть и сарай, зато подешевле и телок побольше.

— В «Метле», между прочим, бикс тоже немало, — возразил Музыка, все же сворачивая на набережную, — хотя мне все равно, поехали в «Арлекино».

Миновав Белый дом и забор посольства США, машина, не доезжая одного квартала до станции метро «Баррикадная», свернула влево и въехала на охраняемую стоянку ночного клуба.

Монах удивился: просторная площадка практически полностью заставлена автомобилями, преимущественно престижными иномарками. Ему и в голову не могло прийти, что в столь поздний час нашлось такое огромное количество желающих потратить свои деньги. Как он ни старался перестроить ход своих мыслей, но до сих пор рассуждал категориями начала восьмидесятых.

Пройдя на второй этаж и устроившись напротив сцены, где готовилось какое-то шоу, троица сделала заказ подошедшему официанту.

Фомин, не скрывая любопытства, оглядывался по сторонам, переводя взгляд с небольшой группки примостившихся за соседним столиком «ночных бабочек», скорей раздетых, чем одетых, на вольготно развалившуюся компанию бритоголовых малолеток с тупым выражением на лицах и бугрящейся под плотно облегающей одеждой мускулатурой.

Музыкант же, склонившись к Буру, что-то шептал тому на ухо, указывая на представительниц древнейшей профессии.

Погас свет, и на сцене загорелись яркие прожектора — началось представление.

В течение часа на подиуме сменились несколько эстрадных певцов, отдергалась пара танцевальных групп, состоящих из молоденьких девушек в довольно символических одеждах.

Пока длилось шоу, с лица Монаха не сползала довольная улыбка. Когда же в зале вновь загорелся свет, он обернулся к приятелям:

— Слышь, Бур, — Фомин весело посмотрел на сидящего рядом подручного, — ты Соньку, медсестру на зоновской больничке, помнишь?

— Ну, — пробурчал тот в ответ, не понимая, к чему клонит пахан.

— Так она на мой день рождения такую же беду проделывала, — Монах громко заржал, — братва, я тебе скажу, расплавилась. Только Сонька без спиртяги на такие танцы была не способна, да и эти, — он указал пальцем в сторону опустевшей сцены, — покрасивше малость будут.

— Ну, ты загнул, пахан, — теперь вовсю хохотал Бур, — Соньке, считай, под полтинник, да и весит она поболе меня и Музыканта, вместе взятых, раза в два, наверное. Нашел с кем сравнить. Если хочешь, — в голосе говорящего послышались доверительные интонации, — мы тебе сегодня персональный стриптиз устроим.

— Ты что, Рома, совсем мозги отбил, — не понял предложения Фомин, — предлагаешь мне на ваши с Музыкантом прелести любоваться?..

Тут уж рассмеялись оба приятеля.

— Не, пахан, — возразил Музыка, — ты неправильно понял. Мы же не пидеры какие. Просто можно снять путан, и они за бабки тебе что хочешь устроят.

— А-а, — протянул понятливо Монах, однако ответил отказом. — Обойдемся без стриптиза.

— Ну как хочешь, — произнес Бур, — наше дело предложить.

Вскоре Фомину надоело глазеть по сторонам, бессмысленно просиживая время. Выпивать больше не хотелось, а от громкой музыки стала болеть голова, и приятели покинули заведение.

Усевшись на переднее сиденье «мерседеса», Монах сказал Музыканту:

— Сашок, давай покатаемся по Москве.

Тот послушно кивнул головой и тронул автомобиль с места, покидая пределы платной стоянки…

Каким образом они оказались в переулках Щелковского шоссе, никто из них, наверное, и не вспомнил бы, но, когда «мерс» проезжал по одной из шестнадцати Парковых улиц, внимание пассажиров и водителя привлекла следующая сцена: у обочины стояла белая «девятка», из которой вылезли два здоровенных бугая, пытающихся усадить в свою машину двух отчаянно сопротивляющихся девушек.

— Ну-ка, притормози, — по-деловитому распорядился пахан.

Музыкант послушно сбавил скорость и остановился чуть впереди девятки. Сделав звук магнитофона потише, Монах приоткрыл окно и вслушался в звуки борьбы, развернувшейся у белого автомобиля.

— Пусти, — отчаянно кричала одна из девушек.

— Заткнись, тварь, — громогласным басом увещевал ее один из нападавших, чуть повыше ростом своего приятеля.

Фомин открыл дверцу и вылез из машины, за ним последовал Бур, на ходу говоря:

— Валера, может, зря встреваем? Ну подумаешь, пацаны чего-то не поделили со своими телками. Сами же и разберутся.

— Если это их телки, — прошептал пахан, — то извинимся и уедем. А если это бычье беспредельничает — дадим по рогам.

Видя, мужчин, выходящих из остановившейся иномарки, девушки еще громче заголосили:

— Помогите!

Монах остановился в двух шагах от владельцев белой машины и ровным голосом поинтересовался:

— Чего вы их напрягаете? — В прозвучавшем вопросе не слышалось ни вызова, ни угрозы, только любопытство.

— Какое тебе дело, папаша, — ответил высокий, — иди своей дорогой. Мы что, не можем со своими женами разобраться?

—..?

— Мы им не жены, — поспешно выкрикнула одна из девушек, — мы их вообще не знаем. Шли по дороге, а они подъехали и стали запихивать нас в машину. — В голосе говорящей слышались нотки истеричного испуга. — Помогите!

Оценив ситуацию, Монах зло уставился на верзилу:

— Убери грабли, «баклан».

— Чего, — в тоне вопроса сквозила неприкрытая враждебность, — кого ты, козел, назвал «бакланом»?

В глазах вора-авторитета сверкнул недобрый огонек.

Повернувшись к наглецу всем корпусом, он сквозь зубы процедил:

— А вот за козла ответишь, паскуда, — в руке Монаха блеснуло лезвие бритвы.

Одним прыжком оказавшись рядом с обидчиком, Фомин нанес короткий, но точный удар по лицу кулаком с зажатым между пальцами лезвием. Брызнула кровь, и здоровяк, схватившись за рассеченную щеку, истошно завопил.

Не давая ему опомниться, авторитет резко ударил того коленом в пах. Когда же верзила согнулся от пронзившей его боли, Фомин кулаком левой руки нанес сокрушительный удар в висок жертвы, от которого здоровенный бугай свалился на асфальт как подкошенный.

Тем временем Бур с подоспевшим Музыкантом обрушились на приятеля обидчика. Планомерно рассекая воздух мощными ударами рук и ног, они не давали тому упасть и продолжали избивать несчастного даже после того, как он потерял сознание, так и не оказав никакого сопротивления.

Лицо недавнего хулигана превратилось в кровавое месиво, вместо выбитых передних зубов зияла черная свистящая дыра, а нос превратился в расплющенный блин. Не в состоянии даже вскрикнуть, жертва только надсадно хрипела.

Экзекуцию прервал Монах, резко крикнув:

— Ша, братва. Хватит с него, отваливаем.

Пока происходила расправа, насмерть перепуганные дрожащие девушки тихо стояли в сторонке.

И только сейчас Фомин смог как следует их рассмотреть.

Как две капли воды похожие друг на дружку, девушки уставились на нежданных заступников. На вид им было лет двадцать, не больше. Довольно высокого роста, одетые в одинаковые короткие юбки черного цвета и темно-синие джинсовые курточки поверх белых футболок, они напоминали собственное отражение в зеркале. Симпатичные, можно сказать, красивые лица с широко открытыми голубыми глазами, резко очерченным ртом с чувственно-пухлыми коралловыми губами и слегка курносыми носиками, в обрамлении белокурых волос с ниспадающими на лоб причудливыми кудряшками делали их похожими на кукол.

Стройные фигуры казались по-детски угловатыми, не позволяя точно определить возраст.

Невольно залюбовавшись сестрами-близнецами, Монах произнес, пряча за спину окровавленные руки:

— Куда вам ехать? Мы вас отвезем.

Девушки нерешительно переминались с ноги на ногу, а затем одна из них ангельским голосом промолвила:

— Вообще-то нам далеко, аж в Крылатское. — Чувствовалось, что она все же опасается своих нежданных избавителей.

Поняв ее страхи, Фомин как можно убедительнее произнес:

— Не бойтесь, мы вас отвезем или, если захотите, пересадим на такси. — Видя их нерешительность, он закончил: — Я понимаю, наши хари не внушают доверия, но насколько они мерзкие, настолько же безобидные. Решайтесь, все же лучше, чем искать на ваши жо… — Монах улыбнулся и поспешно поправился. — На ваши прелестные головы ночные приключения.

Одна из сестер весело и непосредственно рассмеялась, отчаянно двинувшись в сторону открытой дверцы черного «мерседеса». Вторая последовала за ней.

Выехав на простор Щелковского шоссе, авторитет решился заговорить с новыми знакомыми:

— Ну что, доверяете нам или пересадить вас на такси?

— Доверяем, — улыбнулась более решительная из сестер, — только мы не познакомились.

Сидящий рядом с ними Бур поспешно протянул руку.

— Рома, — представился он, а затем указал на Музыку, — это Муз… то есть я хотел сказать Саша. — В ответ Музыкант кивнул головой.

— А меня зовут Валера, — в свою очередь, назвался Монах.

— Ну а наши имена легко запомнить, — произнесла более общительная девушка, — я Даша, а она Маша. Просьба не путать, а то мы очень обижаемся.

— Во дает, — оскалился Бур, — да как же вас не перепутать, вы хоть бы оделись по-разному.

— Ладно, пока вы не привыкли, я сниму с себя куртку, — предложила Даша, стаскивая с себя джинсовку, — а вообще-то, когда мы не молчим, нас трудно перепутать. Машка более скромная.

В ответ сестра окинула Дашу красноречивым взглядом, не требующим комментариев. В нем сосредоточилась масса чувств, переживаний и упреков.

Решив переменить тему, Даша обратилась к Фомину:

— Вы что — бандиты? — В вопросе прозвучало столько наивности и непосредственности, что авторитет искренне рассмеялся и, в свою очередь, спросил:

— А с чего ты решила?

— Ну, во-первых, на «мерседесах» ездят или крутые бизнесмены, или бандиты, — стала объяснять она свою догадку, — во-вторых, бизнесмены не решились бы заступиться за каких-то телок, да еще так профессионально отделать этих козлов, а в-третьих, посмотрите на себя в зеркало, — засмеялась Даша и поспешно добавила: — Я, конечно, не хочу вас оскорбить…

— Считай, уже оскорбила, — притворно обиделся Монах, отворачиваясь от собеседниц и уставившись в приоткрытое окно.

Маша сильно ущипнула разговорчивую сестру за ногу, отчего та вскрикнула и, обращаясь к Фомину, ласково произнесла:

— Валера, не обращайте на нее внимания. Она всегда так — сначала говорит, потом думает.

— Теперь понятно, как вас различать, — встревая в разговор, улыбнулся Музыкант, — кто с головой дружит, тот Маша, а кто наоборот… ну дальше по смыслу догадаетесь.

Девчонки весело рассмеялись. Желая восстановить расположение Фомина, казавшегося главным в этой троице, они не сговариваясь склонились к нему с двух сторон и каждая положила руку ему на плечо.

Монах ощутил нежный аромат духов и запах женской свежести. У него закружилась голова, и что-то непонятное доселе шевельнулось в душе. Вдруг ему захотелось прижать к себе этих девушек, годившихся ему в дочери.

Между тем Даша с придыханием шептала на ухо:

— Ну не обижайся на меня, Валера. Я не хотела тебя обидеть, правда.

Фомин почувствовал неудержимое возбуждение от этого дружеского прикосновения. Слегка отстранившись, он обернулся к сестрам и произнес с улыбкой:

— На обиженных воду возят. А вы лучше ко мне так не прислоняйтесь, а то я за себя не ручаюсь.

— Действительно, держитесь от него подальше, — вмешался в разговор Бур, видя, что девушки расценили последнюю фразу как шутку, — ведь у него за плечами двенадцатилетнее воздержание.

На прелестных личиках отразилось крайнее удивление, можно даже сказать испуг.

Заметив это, Фомин пробурчал, обращаясь к Буру:

— Рома, кочумарь, а то вконец девчонок закошмаришь.

— Ты сам их базаром не стремани, — предусмотрительно вставил Музыкант.

Авторитет и сам заметил, как чувство страха все больше овладевало сестрами.

Поэтому он, как можно тщательнее подбирая слова, сказал:

— Девчонки, не обращайте на нас внимания. Никто ничего вам плохого не сделает. — И, секунду помолчав, добавил: — Бля буду.

Близняшки натянуто улыбнулись.

Затем Маша с присущей ей деликатностью поинтересовалась:

— Валера, а это правда по поводу двенадцати лет? Вы что, в тюрьме сидели?

— Да, правда, — вздохнув, ответил Монах.

— Я ни разу не встречала человека, сидевшего в тюрьме, — встряла Даша, — а за что ты сидел?

Сестры, несмотря на их внешнее сходство, по-разному обращались к людям. Одна только на «вы», другая, кроме педагогов или родителей приятелей, ко всем обращалась на «ты».

Криво ухмыльнувшись, Фомин ответил:

— За кражу, то есть за воровство.

— Значит, ты вор? — Даша удивленно уставилась на собеседника. — Я про воров только в кино видела, но не про простых, а этих, как это… — она смешно наморщила лоб, отчаянно силясь вспомнить забытое слово, затем выпалила: — Про воров в законе.

Монах в очередной раз рассмеялся над непосредственностью девушки. А она между тем продолжила:

— Помню, там был такой вор в законе Артур, который всем помогал. У одного мужика украли машину, и никто, даже милиция, не мог найти. Так этот Артур приказал кому-то, и на следующий день автомобиль отыскали. Мне после этого фильма очень захотелось познакомится с каким-нибудь вором в законе, только Маша говорит, что это невозможно, их на весь бывший Союз несколько человек. Это правда?

Тут уж расхохотались все мужчины, заглушая смехом льющуюся из динамиков музыку.

Первым успокоился Бур и, обернувшись к сестрам, произнес:

— Почему же невозможно? Вот перед вами настоящий вор в законе, — он указал на Фомина, который в ответ угрожающе посмотрел на приятеля.

Удивленные сестры хотели подробнее расспросить Валеру, но он предусмотрительно пресек все вопросы, сказав:

— Ладно, оставим эту тему. Лучше поговорим о чем-нибудь другом. — Он взял пачку папирос, лежащую около рукоятки переключения автоматической коробки скоростей. — Кстати, вы курите?

— Не-а, — ответила за двоих Даша.

— А чем занимаетесь, учитесь, работаете?

— Учимся, — на этот раз заговорила Маша, — в МГУ, на историческом факультете, третий курс заканчиваем.

— Понятно, — отозвался Фомин, глубоко затягиваясь крепкой папиросой и выпуская дым в открытое окошко.

Пока они переговаривались, автомобиль пересек Рублевское шоссе и въехал на боковую дорожку.

Сидящий за рулем Музыкант спросил:

— Куда здесь?

Девушки осмотрелись, а затем Маша сказала:

— Пока прямо.

Даша, склонившись к сестре, что-то прошептала ей на ухо, после чего, получив утвердительный кивок, обратилась к Монаху:

— А у вас какие планы? — и тут же добавила, не желая быть неверно истолкованной. — Мы, конечно, не настаиваем, но у нас родители уехали в гости, и если вы не против, то можно было бы посидеть. Пообщались бы — очень уж интересные вы люди. Правда, выпить нечего, зато закуски — хоть отбавляй.

Приятели несколько удивились такому обороту событий.

Первым нашелся Бур.

— Можно и посидеть, — он вопросительно уставился на пахана и, не встретив возражений с его стороны, закончил: — А за выпивкой мы мигом смотаемся.

«Мерс» затормозил около подъезда длинного многоэтажного дома, расположившегося у самой кромки леса. Выпустив девушек, Фомин которого позвал Музыкант, сел на свое место, чтобы обсудить покупку спиртного. Сестры заявили, что пьют только шампанское.

Когда Монах прикрыл за собой дверцу, Бур спросил его:

— Слышь, пахан, что, распишем телок на троих или как?

— Или как… — ответил авторитет, — мы с тобой не для того из-за них этим пидарам гнойным хари кроили, чтобы самим на свежатину навалиться. Да и молодые они еще, ветер в голове. А нас пригласили чисто из дружеских побуждений, а не на хоря.

— Значит, голяк? — переспросил Бур. — Тогда, может, не пойдем, а то чего порожняк гонять?

— Не в кипиш, посидим чуток и отвалим, — ответил пахан.

— Так давай за блядями сгоняем, пока не поздно, — предложил Музыкант, — а то потом фонарь голимый будет.

— Как-то не в масть, — с сомнением промолвил Монах и добавил: — Чего ты у меня спрашиваешь. Вот у них и спроси.

— А не в падлу? — засомневался Бур.

— Почему? Нормально…

— Мне кажется, сестры с понятием, — протянул Музыкант, — да потом спрос в очко не долбит. Пойду спрошу, — сказал он, вылезая из машины.

— На меня не рассчитывайте, — выкрикнул ему вдогонку Фомин, да так громко, что сестры это услышали.

Когда Музыкант пошептался с девушками и вернулся за руль, на его лице сияла довольная улыбка.

— Все ништяк, — произнес он, — я же говорил, девчонки с понятием.

— Ладно, езжайте, — вылезая, бросил авторитет, — квартиру знаете?

— Угу, — кивнул Музыка и плавно стронул машину с места.

Сидя за накрытым столом кухни стандартной трехкомнатной квартиры, Монах наблюдал, как сестры потягивали холодное шампанское, изредка перебрасываясь многозначительными взглядами.

Прошел час с тех пор, как Бур с Музыкантом привезли спиртное и отправились на поиски проституток.

Разговор шел в основном ни о чем. Фомин больше слушал, чем говорил.

Незатейливое девичье воркование ласкало слух. Из колонок стереомагнитофона лилась классическая музыка, которую любил авторитет, хотя никогда не знал, какому композитору принадлежит данное произведение. На сей раз звучал «Турецкий марш» Моцарта в джазовой обработке, о чем не преминула заметить умная Маша.

Раздался звонок в дверь, и одна из сестер поспешила впустить гостей.

В кухню ввалились приятели, ведя за собой двух накрашенных девиц достаточно определенной профессии. Вместе с ними по комнате разлился сладковато-приторный запах заморских духов, казалось, специально созданных для путан средней руки. Монах поморщился.

Сестры пытались вести себя дружелюбно по отношению к вновь прибывшим особам, а те, явно чувствуя себя не в своей тарелке, скромно примостились за столом и поеживались под испытующим взглядом авторитета, в упор рассматривавшего шлюх, не скрывая отвращения.

Заметив это, Бур обратился к девицам:

— Берите пузырь, закуску и пойдем в комнату.

Те нерешительно приподнялись, однако им на помощь пришла Маша.

— Ну вот, — сказала она с притворной обидой в голосе, — мы их ждем, а они от нас в комнате закрыться решили. Так не пойдет. Давайте посидим, выпьем, — она наполнила бокалы шипящей жидкостью.

Дамы дружно потянулись к фужерам.

Фомин одним махом опрокинул рюмку с водкой и, удовлетворенно крякнув, встал из-за стола, вместе с тем давая понять друзьям, чтобы те продолжали гулять.

В коридоре его догнала Даша. Взяв Монаха за локоть, она участливо спросила:

— Валера, тебе плохо?

— Нет, все нормально, — улыбнулся он и пояснил: — Просто устал, хочу отдохнуть.

— Пойди прими ванну, а я сейчас постелю тебе в спальне, — предложила девушка и, не слушая пытавшегося возражать Фомина, затолкала его в ванную комнату, указав на чистое полотенце.

Спустя несколько минут Монах лежал в широкой кровати на чистом, пахнущем морозным утром белье в спальне сестер.

Едва голова коснулась подушки, он действительно ощутил огромную усталость от бурно проведенного вечера и тут же забылся спокойным сном.

Годы, проведенные в лагерях, тюрьмах и на пересылках, обострили его нервы до предела, что никак не способствовало безмятежному сну.

Поэтому он мгновенно проснулся от еле ощутимого прикосновения.

Чуть приоткрыв глаза, Фомин обнаружил лежащую слева от себя одну из сестер, внимательно рассматривавшую его морщинистое лицо. Вторая, стоя у спинки кровати, не торопясь снимала с себя одежду, оставшись полностью обнаженной.

Глаза Монаха жадно впились в по-женски зрелое тело. Упругая кожа отливала матовой белизной, белокурые волосы свободно падали на узкие плечи. При каждом вздохе молодой девушки высоко вздымалась налитая зрелой спелостью грудь с млечной округлостью розовых сосков. Подтянутый живот плавно переходил в манящую бездну черного треугольника, вершина которого скрывалась между парой стройных, красивых ног.

Погасив свет ночника, девушка легла по правую сторону Фомина. Через мгновение он ощутил на себе нежные девичьи руки. К нему прильнули жаркие женские тела, возбуждая плоть волнующими изгибами стройных станов и покрывшими его истосковавшееся по женской ласке тело страстными поцелуями.

Впереди Монаха ждала первая за двенадцать последних лет безумная ночь, ночь похоти, ночь страсти, ночь забвения…

ГЛАВА 6

В офисе Стародубцева, обставленном хоть и уютно, но по-деловому, мелодично зазвенел телефон.

Сняв трубку, Вадим устало произнес:

— Слушаю.

В динамике послышался хриплый голос одного из руководителей среднего звена группировки Алика Бугринова по кличке Бугор:

— Вадим, это я, Алик, здорово, — поприветствовал звонивший своего непосредственного начальника.

— Привет, Бугор, — отозвался Стародубцев, рассматривая новый выпуск автомобильного каталога, — какие дела?

— Нужно посоветоваться, — осторожно повел Бугринов, — тут такое дело. Гладышева, банкира, помнишь?

— Ну, — односложно ответил Вадим.

— Так вот, от него какой-то бывший зек нам стрелку забил, — сказал Алик.

— А чего он хочет? — Стародубцев не придал серьезного значения услышанной информации и, ожидая ответ, лениво почесал себя за ухом.

Звонивший откашлялся в трубку и решил выложить все начистоту.

— Честно говоря, я не знаю.

— Ну так какого хрена звонишь, — разозлился шеф на своего подопечного, — поезжай на стрелку, все выясни и подгребай ко мне. А то взяли за моду по телефону языки чесать.

— Понял, — отозвался Бугор и поспешно повесил трубку, не дожидаясь очередного нагоняя.

Бугринов с двумя подручными, долговязым типом по кличке Дылда и крепко сбитым парнем с маленькой головкой, глубоко сидевшей между широкими плечами, по прозвищу Кубик, вошел в офис банкира.

Там за широким начальственным столом восседал сам Гладышев, а кресло для гостей занимал немолодой мужчина щуплого телосложения с перечеркивающим левую щеку глубоким шрамом. Из-под нахмуренных бровей на вошедших смотрела пара внимательных, пронзительных глаз.

Это был Монах.

Бугор, приблизившись к незнакомцу, протянул руку и представился:

— Здравствуй, Алик.

— Привет, — ответил Фомин, отвечая на рукопожатие, — меня зовут Валера.

Бугринов представил своих спутников и уселся на пододвинутый банкиром стул.

— Я вот по какому делу попросил вас подгрести на эту стрелку, — стал объяснять Монах, — хотя, возможно, это не мое дело и я не знаю всех тонкостей ваших отношений. — Тон говорящего был вежливым и обходительным, авторитет даже старался лишний раз не переходить на жаргон, пока в том не возникло необходимости.

Бугор внешне очень внимательно слушал Фомина, но про себя решил, что вопрос не стоит и выеденного яйца, зря подъезжали.

Между тем Монах продолжал:

— Так вот, прежде всего я хочу знать, кого вы представляете?

Алик с нескрываемым чувством превосходства посмотрел на собеседника и чуть ли не по слогам произнес:

— Мы представители заикинской группировки, — он сделал паузу, давая переварить сказанное, а затем продолжил: — Слышал, наверное?

— Нет, — честно ответил Фомин и пояснил: — Я очень долго отсутствовал и многого не слышал, но это ни в коем случае не умаляет ничьего достоинства, — вежливо закончил он.

Тогда Бугор задал встречный вопрос.

— А кого представляешь ты? — Он в упор посмотрел на авторитета, но, встретившись с парой колючих глаз, поспешно отвел взгляд в сторону.

— Я? — Фомин искренне удивился. — Я представляю самого себя.

— А ты кто? — встрял в разговор Дылда — один из спутников Буїринова.

— Ну понятно кто, — улыбаясь протянул Монах, — человек.

— Хэ! — хмыкнул Дылда и, поглядев на приятелей, закончил: — Так все мы люди. Я спрашиваю, кто ты «по понятиям»: бизнесмен или бандит?

— А если я не тот и не другой? — поинтересовался Фомин. — Что, третьей категории не существует?

— Слышь, Бугор, — на этот раз Дылда искал поддержки у старшего, — может, этот мужик нам просто мозги крутит, а?

— Заткнись, — зло выпалил Бугринов.

В словах этого странного собеседника явно ощущался подвох, но какой, он не мог разобраться.

Не желая ударить в грязь лицом, Бугор повторил вопрос своего подручного:

— Ты, Валера, не крути, а ответь, кто ты «по понятиям»? Не будем же мы тереть о чем-то с фраером.

— Я уже сказал, что я человек, — повторил Фомин, — для нормальных людей, которые рубят в понятиях, этого достаточно, но если вам этого мало, тогда что ж… Я действительно не фраер, — я вор в законе, мое погоняло Монах. Если любопытно, наведите справки.

На лицах присутствующих отразилось крайнее смущение и неловкость.

Но больше всех удивился банкир. Ему и в голову не приходило, что его бывший одноклассник и друг детства Валерка Фомин настоящий вор в законе.

Преодолев волну изумления, Бугор с уважением и как можно тактичнее осведомился:

— А какое дело у тебя к нам?

— Да это и не дело вовсе, а так — просьбочка, — ответил Монах, как бы и не замечая никакой перемены в поведении собеседников. — Этот человек, — Фомин указал на сидящего за столом Гладышева, — мой давний школьный друг, я к нему очень привязан, и мне не хотелось бы, чтобы его оскорбляли или относились к нему как к голимому лоху.

Бугор, все поняв, зло уставился на банкира, который подставил его под разбор, как считал Алик, с крутым авторитетом. Про себя он решил при случае припомнить это Гладышеву, однако внешне пытался ничем не выдать своих эмоций.

Но перемена настроений Бугринова не укрылась от проницательного взгляда Монаха, и он предостерег:

— Если, не дай Бог, с ним произойдет какая-нибудь неприятность, я буду рассматривать это как личное оскорбление, — Фомин нисколько не заботился на этот раз о дипломатичности своего тона, — поэтому мне придется разбираться с вашим паханом.

— Да никто его не трогает, — вяло запротестовал Бугор.

— Это так, на будущее, — Монах сделал многозначительную паузу, после чего, желая расставить все точки над «і», продолжил: — Заметь, Алик, я не вмешиваюсь в ваши деловые отношения. Больше того, если банкир кроит от вас капусту, дайте ему немного по ушам, но только в этом случае, и ни в каком другом. Все. Надеюсь, мы поняли друг друга? — Вор в законе испытующе посмотрел на пацана. — Если возникнет необходимость встретиться со мной еще раз, вот мой телефон. — Авторитет написал на клочке бумаги несколько цифр и протянул его Бугринову.

Тот, пряча бумажку в карман брюк, понял, что разговор окончен, поднялся со стула и протянул руку Монаху:

— До свидания.

— Пока, — отозвался Фомин и добавил: — Удачи.

Когда за ушедшими закрылась дверь, Гладышев вопросительно посмотрел на старого приятеля:

— Думаешь, на них подействовало?

— Посмотрим, — неопределенно ответил авторитет, разминая в пальцах «беломорину», — во всяком случае, беспредельничать они больше не станут.

— Знаешь, — уныло протянул банкир, — я боюсь, как бы эта беседа не возымела обратного действия.

— Не бзди, Игорек, — заверил товарища пахан, — ничего они тебе не сделают. А если почувствуешь малейший прессинг со стороны этого бычьего кодла, сразу звони мне, не стесняйся.

— Лады, — ответил Гладышев, провожая уходящего Фомина.

Не успела фигура Монаха раствориться в дверном проеме, ведущем на лестничную клетку, в душу бизнесмена закралось смутное беспокойство, однако он отнес его на счет своей излишней мнительности и поспешил вернуться к своим обычным делам.

Бугринов, садясь в свой темно-вишневый «СААБ-9000», был по-настоящему зол. Обернувшись к спутникам, он задал общий для всех вопрос:

— Никто не знает, сколько закроил этот коммерсюга? — в то, что кто-то может честно платить положенную дань, он не верил, искренне считая всех бизнесменов исключительно жлобами и шкурами.

— По-моему, — неторопливо повел Кубик, на протяжении всего разговора не промолвивший ни слова, — банкир все честно платит. Мы на него наводили наших аудиторов, и они все подтвердили. Его не в чем упрекнуть.

— Гнида, — выругался Алик в сторону Гладышева, — ладно, надо будет что-нибудь придумать.

— А зачем? — удивился Кубик. — Мне кажется, мы действительно всех наших бизнесменов слишком гнобим.

— У тебя забыли спросить, — огрызнулся Бугор, — и вообще заткнись, не твоего ума дело.

В этот момент автоматически уменьшился звук магнитолы, и они услышали звонок мобильного телефона.

Сняв трубку, Бугринов зло бросил:

— Слушаю.

Из динамика раздался спокойный голос Вадима, спросившего:

— Ну что, на встрече все прошло нормально?

— Да, — поспешно ответил Алик, приняв более покладистый тон, — порядок.

— Помощь не нужна? — поинтересовался Стародубцев.

— Нет, — сказал Бугор, обгоняя идущий впереди «жигуленок» и чуть не врезаясь в двигающуюся по встречной полосе «вольво», — сам разберусь.

— Тогда о’кей, — удовлетворенно произнес Вадим и дал отбой.

Пристроив трубку сотового телефона к магнитному держателю, Бугринов вновь обратился к своим спутникам, глазевшим от нечего делать по сторонам и высматривающим смазливых девах.

— Смотрите не проболтайтесь никому о сегодняшней стрелке, — в голосе прозвучали угрожающие нотки, — а с этим козлом-коммерсантом я сам разберусь. Дылда, — обратился Алик к долговязому, — ты знаешь, где он живет?

— Знаю, — отозвался длинный, — на Кутузовском.

— А охрана с ним ездит? — продолжал выяснять подробности Бугор.

— Да, — ответил Дылда, — водитель и еще один. Я как-то договорился с ним встретиться у его дома, так видел, но они из машины не выходят. По крайней мере в тот раз не вышли. Гладышев один вошел в подъезд. Я еще пошутил: нельзя, мол, быть таким беспечным, на что банкир ответил — если кто захочет его убрать, так и охрана не поможет.

— Это он правильно заметил, козляра вонючий, — зло оскалился Бугринов и распорядился: — Высадим Кубика и поедем со мной, покажешь дом этого барыги.

— Ладно, — буркнул Дылда, внутренне гордясь, что ему выпала честь поучаствовать в настоящем деле вместе со старшим.

Долговязого приняли в бригаду недавно, и ему очень хотелось как-то себя зарекомендовать, он, можно сказать, рвался в бой.

Спустя несколько часов Бугор и Дылда уже поджидали Гладышева в подъезде его дома на Кутузовском проспекте.

Приблизительно около восьми часов вечера послышался звук мотора гладышевского «ягуара».

Спустя пару минут приоткрылась дверь, и в темноту подъезда, где долговязый по приказу старшего предусмотрительно отключил освещение, шагнул банкир.

Бугор вложил в удар всю ненависть к этому человеку. Тяжелая монтировка обрушилась на неприкрытую голову жертвы. Если бы в последний момент Игорь инстинктивно не подался чуть назад, металлическое орудие наверняка проломило бы ему висок, а так вся сила удара пришлась на подбородок и грудь. Раздался треск ломающейся кости, и тело грузно опустилось на цементный пол. Несчастный издал булькающий звук. Изо рта хлынула кровь, заливая ворот белоснежной рубашки и стекая на грязный пол.

Отбросив монтировку, Бугринов набросился на лежащего банкира, колотя его ногами, обутыми в массивные ботинки. Дылда не отставал от товарища.

Гладышев ощутил, как внутри его тела что-то разорвалось, удары уже не воспринимались столь болезненно, пока наконец не пришло спасительное забвение — он потерял сознание.

Фомин, сидя в материнской комнате, играл с Музыкантом и Буром в нарды на вылет. Из динамиков недавно приобретенного магнитофона струилась успокаивающая мелодия. Метнув нарды, Монах оторвал взгляд от доски и посмотрел на вошедшую в комнату мать.

Женщина, по-видимому, сильно волновалась. Не в силах оставаться на ногах, она присела на стоящий у входа стул и выпалила на одном дыхании:

— Валера, Игорька Гладышева избили в подъезде, — пытаясь совладать с подступившими слезами, старушка добавила: — Только что приезжала «скорая», его увезли без сознания. Врачи не уверены, выживет ли. — Она все же разрыдалась, уткнувшись лицом в носовой платок.

— Бур, Музыкант, — резко выкрикнул пахан, — в темпе собирайтесь, поедем к нему в больницу.

Натягивая на ходу тенниску, Монах обратился к матери:

— Мама, ты не знаешь, в какую больницу его повезли?

— Наверное, в нашу, районную, — ответила женщина, проглатывая слезы, обильно катившиеся по морщинистым щекам, — врач «скорой» сказал, что в другую его не довезут.

— Поехали, — повторил свой приказ Фомин, выбегая на лестничную клетку.

Подручные еле успевали за паханом, стремительно несущимся вниз, перескакивая сразу чуть ли не через весь пролет и рискуя свернуть себе шею.

Всю дорогу до больницы Монах угрюмо молчал и лишь однажды тихо прошептал:

— Моя вина, ну, я этим пидерам устрою пресс-хату, бля…

Приятели ни о чем не спрашивали, они знали о разговоре, происшедшем между Монахом и представителями заикинской группировки.

Исподволь Музыканту по своим каналам даже удалось навести справки, кто такой Заика и что он собой представляет, однако до поры до времени он придерживал эту информацию.

Буру с самого начала не понравилось, что пахан вмешивается в дела другой группировки, тем более та управлялась не уголовным авторитетом, как-то зарекомендовавшим себя в преступном мире, а бывшим спортсменом, каковым выдавал себя Заика, однако возразить вору в законе Рома не решался.

В приемном покое Фомина встретил самоуверенный тип в белом халате с наглой ухмылкой на заплывшем жиром лице. На вежливую просьбу сообщить вновь прибывшим какую-либо информацию о доставленном пациенте Гладышеве Игоре Ивановиче он ответил грубой фразой:

— Всяким проходимцам справок не выдаем, это вам не справочное бюро…

Однако Монах резко оборвал нахального толстяка, больно схватив того за жирную щеку своими сильными пальцами:

— Или ты, фуфломет, мне по делу три, или засунь свою блядскую метлу поглубже в свой вонючий пердильник, пока я сам этого не сделал, допер, петушара жирный? А теперь паси фишку, толстожопый, — пахан чуть ослабил хватку, давая возможность тому ответить, — оторви свою потную задницу от этого седалища и загляни в свои писульки, где лежит Гладышев Игорь Иванович, иначе твоим мурлом мои жиганы забьют парашу в вашей богадельне. Петришь, зяблик?

— Угу, — промычал тот, поняв из сказанного только то, что нужно найти в списках определенную фамилию, и тут его взгляд упал на недавно принесенный список с именами вновь поступивших пациентов, среди которых он прочел инициалы банкира в графе «реанимация». — О-он в-в реа-реа-ни…

— Да не трясись ты, как целка перед абортом, — грубо прервал его Монах, — говори толком.

— Он в реанимации, — наконец смог вымолвить толстяк и, глядя вслед удалявшимся посетителям, обессиленно плюхнулся на стул.

В реанимацию их не пускал вежливый, в отличие от сидящего внизу наглеца, доктор, одетый в темно-зеленый халат и такого же цвета шапочку, объяснив, что их друг находится в бессознательном состоянии и поговорить с ним все равно не удастся.

Тогда Бур, вежливо отстранив пахана, вплотную приблизился к врачу и протянул тому стодолларовую купюру со словами:

— Слушай, уважаемый, позволь ему, — он жестом указал на Монаха, — только посмотреть на Гладышева, и мы тут же растворимся, как тугой лопатник в базарной толпе.

Осторожно взяв протянутую купюру, доктор согласно кивнул, произнося:

— Только вам придется надеть халат и бахилы…

— Хоть скафандр космонавта, — прервал его авторитет, послушно следуя за врачом в ординаторскую, где ему подобрали подходящую спецодежду.

Войдя в палату реанимационного отделения, Монах при тусклом свете лампочки едва смог узнать перебинтованное лицо своего давнего друга.

К рукам лежащего на высокой койке банкира тянулись наполненные жидкостью прозрачные трубки капельниц. Нижняя часть лица раздулась до нереальных размеров, сквозь бинты сочилась кровь, веки нервно подрагивали, полуприкрывая глаза.

Когда Фомин в сопровождении все того же врача в темно-зеленом халате вышел в коридор, на его суровом лице гневно перекатывались желваки, глаза злобно сверкали.

— Долго он так пролежит? — спросил Монах у реаниматолога, имея в виду Гладышева.

— Трудно сказать, — неуверенно ответил тот, — все будет зависеть от силы организма. Хотя степень тяжести полученных травм очень высока. У него множественное раздробление нижней челюсти, два осколочных перелома ребер, отек правого легкого и тяжелая травма печени, которая скорее всего потребует оперативного вмешательства. Прибавьте к этому сильный ушиб почек. По всему видно, били его нещадно.

— Суки, — зло процедил Монах и вновь обратился к собеседнику: — Как вас зовут?

— Моя фамилия Озерский Валентин Тихонович, я заведующий отделением, — представился врач.

— Валера, — просто сказал Фомин, а затем проникновенным голосом произнес: — Валентин Тихонович, у меня к вам несколько просьб.

— Чем могу — помогу, — пообещал Озерский.

— Во-первых, прошу вас не сообщать о данном инциденте в милицию, — начал перечислять авторитет.

— Здесь, увы, я ничего не могу для вас сделать, — честно ответил завотделением, — протокол уже составлен час назад дежурным следователем по райотделу.

— Тогда во-вторых, — Монах обернулся к стоящим в стороне подручным, — Рома, сколько сейчас у тебя с собой «лавэ»?

Бур достал из кармана смятые купюры американских долларов и российских рублей. Пересчитав валюту, он принялся за рубли, однако авторитет прервал его вопросом:

— Сколько?

— Восемьсот баксов, — ответил тот.

— Деревянные оставь, а «зелень» давай сюда, — тоном, не терпящим возражений, сказал Фомин и, протягивая деньги врачу, закончил: — Это аванс. Если поставите Игоря на ноги, получите в два раза больше. Будет мало, позвоните. Саша, — позвал авторитет Музыку, — оставь номер своего мобильного телефона. И в-третьих, поместите его в отдельную палату, пусть круглосуточно рядом с ним находится медсестра, а через пару часов мы пришлем охрану, она будет впускать только вас и медсестер, которых вы лично представите охране. Договорились?

— Ну, я не знаю, — невнятно протянул Озерский, с удивлением разглядывая полученную сумму, а затем поспешно согласился: — Хорошо, пусть так и будет.

— И вот еще что, — подумав, добавил Фомин, — все необходимые лекарства мы оплатим отдельно, как и гонорар сиделкам, пусть это вас не тревожит. До свидания, — Монах протянул доктору руку.

Сидя в салоне комфортабельного «мерседеса», на бешеной скорости мчавшегося по направлению к Московской кольцевой автомобильной дороге, Фомин в очередной раз набирал номер телефона Дюка. Наконец с четвертой попытки в динамике раздались длинные гудки, сменившиеся недовольным голосом Зеленцова:

— Слушаю, — пробурчал он.

— Здорово, Дюк, — приветствовал приятеля Фомин, — это я, Монах. Срочно нужно увидеться, есть дельце.

— Какой базар, — голос стал значительно дружелюбнее. — Ты где?

— Я на выезде с Минского шоссе, сейчас проехал пост, — объяснил звонивший, глядя в окно машины на светящийся в ночи пикет ГАИ.

— Ты с Музыкантом? — вновь задал вопрос Зеленцов.

— Да, — коротко ответил авторитет.

— Передай ему трубку, — попросил Дюк, — я ему сейчас все подробно объясню.

— Держи, — повернулся Монах к сидящему за рулем Музыке и протянул ему сотовый телефон, — это Дюк, он тебе расскажет, как до него добраться.

Прошло не более двадцати минут, и машина с включенными фарами въехала на территорию дачи Зеленцова через предусмотрительно распахнутые охраной ворота.

Хозяин встречал гостей, стоя на веранде огромного особняка в спортивном костюме цвета морской волны.

В другое время и при других обстоятельствах Фомин наверняка не преминул бы внимательно осмотреть ярко освещенную загородную резиденцию Дюка, однако сейчас ему было не до этого.

Пройдя вслед за Зеленцовым в гостиную, Монах оказался в просторной комнате, в центре которой величественно расположился огромный круглый стол из красного дерева, обставленный стульями с высокими спинками, обитыми светлосерым бархатом. Напротив каминной стены выстроился ряд кожаных диванчиков, на них и расположились гости.

Опустив приветственную часть, Фомин сразу перешел к сути вопроса:

— Скажи, Леша, есть у тебя человек пять верных людей, которые могли бы подежурить с оружием у палаты моего товарища?

— Не вопрос, — отозвался Зеленцов, глядя на встревоженное лицо пахана, — а что случилось?

— Чуть позже объясню, — отмахнулся Монах, — это надо сделать срочно.

Дюк повернулся к вошедшей с подносом, уставленным различными яствами, стройной красавице:

— Светлана, — попросил он, — позови Пашу.

Та, одарив присутствующих лучезарной улыбкой, поспешила выполнить просьбу. Не успела за ней затвориться дверь, как на пороге возник помощник Дюка, здоровенный гигант с заспанным выражением лица.

Зеленцов обратился к нему:

— Мне срочно нужно человек пять-шесть с официальными «волынами», — распорядился он, — в крайнем случае возьми кого-нибудь из моей охраны и мигом сюда.

Паша проворно, насколько позволяла комплекция, бросился выполнять распоряжение шефа.

Тем временем Монах, сидя в окружении Бура и Музыканта, рассказывал хозяину особняка о событиях минувшего дня.

Когда рассказчик поведал, как он встречался с «крышей» банкира, Дюк его прервал:

— Говоришь — бригада Заики?

— Да, а ты его знаешь? — в свою очередь, задал вопрос Фомин.

— У нас с ним общие дела, — неопределенно ответил Зеленцов.

— Ты можешь забить ему стрелку от моего имени? — поинтересовался авторитет и добавил: — Если нет, я раскачаю эту тему на сходняке.

Дюк внутренне поежился: ему никак не улыбалось, чтобы рядом с его именем упоминали Заику, он чувствовал: коснись чего, сходка и с него спросит за купленный титул законника. Сейчас же возникала реальная возможность завоевать весомый голос в защиту собственной коронации, если он поможет Монаху.

Поэтому Зеленцов поспешил сказать:

— Думаю, до сходки дело можно не доводить. Все замнем своими силами. Да потом, — он сделал небольшую паузу, как бы собираясь с мыслями, — Заика не урка, а спортсмен.

— Мне это до фонаря, — равнодушно протянул Монах, — его люди наплевали на слово вора. Получается — меня опомоили, как последнюю суку, какие-то дешевки, которые пальцы гнуть научились, а за свои слова отвечать не хотят. Не мне тебе объяснять, что у этого Заики наверняка кто-то подсел или подсядет, — Фомин многозначительно посмотрел на Дюка и продолжил: — От этого ни ты, ни я не застрахованы. Но вот как примут нас люди на хате, будет зависеть от наших делишек на вольной. И если пахан, каковым в Москве является Заика, не захочет меня понять, получится, будто он тоже решил опаскудить вора, следовательно, всем его мозоликам за решкой нужно делать пресс-хату. Как говорят: каков поп, таков и приход.

— Я с тобой согласен, — веско вставил Зеленцов, — только Заика хоть и не блатной, но честное имя вора уважает. Я уверен, у нас с ним проблем не возникнет.

— Дай Бог, дай Бог, — протянул задумчиво Фомин и вернулся к прерванному рассказу.

Когда он закончил говорить, в гостиную вошел Паша, предварительно постучав.

— Пацаны уже здесь, — кратко сообщил помощник Дюка.

— Куда им ехать? — спросил хозяин, обернувшись к Монаху.

— Надежные люди? — в свою очередь, осведомился вор в законе.

— Если что окажется не так, — проникновенным голосом пообещал Зеленцов, — я их лично под лед спущу. Можешь передать им это, — фраза предназначалась здоровенному детине, переминающемуся с ноги на ногу на пороге комнаты, — понял?

В ответ телохранитель утвердительно кивнул головой.

Монах, удовлетворенный услышанным, сказал, указав на Музыканта:

— Пусть они едут за ним. Он адрес знает. И кстати, — ему пришла в голову новая идея, — пока мой товарищ выздоравливает, они должны напрямую связываться с Музыкантом и выполнять все его приказы.

— Слышал, Паша? — повторил вопрос Дюк, обращаясь к помощнику. — Тогда действуй.

Музыка вместе с гигантом исчез в дверном проеме. Когда за ними закрылась дверь, Зеленцов спросил у Монаха:

— Может, пока перекусим?

— Можно и пожрать, — несколько грубовато отозвался Фомин.

Пока накрывали на стол, Дюк безуспешно пытался дозвониться до Ступнина по всем имеющимся у него телефонным номерам последнего, однако нигде его не было. Тогда, раскрыв небольшой блокнот, Алексей отыскал в нем номера Вадима Стародубцева, наверняка знавшего, где найти Заику.

Вадим засыпал в своей трехкомнатной квартире на Ленинградском проспекте, где он жил вместе с братом Сергеем.

Рядом с ним в постели лежала миниатюрная брюнетка. Натянув до подбородка легкое покрывало, она наблюдала за погружавшимся в дремоту мужчиной.

Внезапно зазвенел телефон. Вадим вздрогнул от неожиданности и обратился к девушке:

— Алена, подай, пожалуйста, трубку.

Девушка проворно выпорхнула из-под тонкой материи и, не стыдясь наготы, взяла с прикроватной тумбочки розовый аппарат и передала его любовнику.

— Алло, — произнес Стародубцев.

— Здорово, Вадим, — поприветствовал его Зеленцов, — извини, что беспокою в такой час, это Дюк.

— Привет, Лелик, — ответил Вадим, не понимая, какое дело может быть у Зеленцова к нему.

Дюк поспешил объяснить причину столь позднего звонка.

— Мне срочно нужен Заика, где его найти?

— Честно говоря, не знаю, — ответил Вадим, — может, дома спит, а телефоны отключил.

— У меня к тебе просьба, — произнес Зеленцов, — найди его и вместе с ним приезжай ко мне на дачу. Дело действительно срочное.

— Хорошо, — уныло протянул Стародубцев, — постараюсь.

Закончив разговор, хозяин квартиры неохотно поднялся с теплой постели и принялся натягивать на себя джинсы.

Девушка тоже хотела встать, однако Вадим остановил ее:

— Ты куда собралась? — удивленно спросил он. — Ты же говорила, тебе некуда спешить?

— Это правда, — ответила она, — только что я буду здесь делать одна? Сколько можно быть одной? Скучно.

— Ложись и спи. А я скоро вернусь, — почти приказным тоном произнес мужчина.

— Но…

— Аленка, никаких но, — в сказанной фразе слышалось столько нежности, что она подчинилась.

Заику Вадим действительно застал спящим в собственной постели. Охрана Ступнина сообщила, что накануне шеф изрядно проигрался в казино, после чего выдул бутылку армянского коньяка и отрубился.

С горем пополам Вадиму удалось привести в чувство своего патрона и с помощью охранников погрузить в автомобиль. Машина Стародубцева двинулась в сторону дачи Леши Дюка, сопровождаемая автомобилем Заики с телохранителями.

Прежде чем представить Ступнина Монаху, Зеленцов приказал несколько раз окунуть своего компаньона в холодную ванну. Протрезвевший Заика попросил дать ему опохмелиться.

Вместо этого Дюк сунул ему таблетку анальгина:

— На, опохмелись. — вяло пошутил он, а потом более серьезным тоном продолжил, обращаясь не только к нему, но и к Стародубцеву: — Я вас сейчас познакомлю с очень авторитетным вором в законе, он имеет к вам претензии, то есть не лично к вам, — поспешил поправиться Зеленцов, — но к вашим пацанам. Советую принять его условия, какими бы жесткими они ни показались. Я уверен, лишнего он не захочет.

Бешено вращая глазами, Заика пытался переварить услышанное.

А когда до него дошло, он накинулся на Вадима:

— Что там ты еще такое натворил?

Стародубцев молчал, понимая не больше шефа.

— Тихо, Саша, — урезонил того Дюк, — не ори. Пацан, я думаю, не больше твоего в курсе. Просто запомни, этот человек не потерпит неуважения к себе, хотя и сам не станет тебя оскорблять. Главное, следи за базаром.

— А что, он такой крутой? — полез в бутылку Заика.

— Да уж покруче тебя и меня будет, — уныло произнес Зеленцов.

— А какая за ним бригада стоит? — не унимался Ступнин. — Или, может, твой вор из стали сделан, его и пуля не берет?

— Все мы смертны, — философски заметил Дюк, — только если захочешь его пришить, запомни: лучше было бы тебе и на свет не родиться. А по поводу бригады, — говорящий улыбнулся, — за ним стоят все старые воры в законе, а значит, и все блатные. Можешь прикинуть, сколько у нас по России тюрем, да лагерей, да пересылок, помножь это на количество в них сидящих, отними петухов да парашников — получишь ровное число всех своих потенциальных врагов, если не дай Бог что…

По-видимому, эта арифметика подействовала лучше холодной купели, так как Заика внутренне подобрался и, напустив на себя серьезный вид, произнес:

— Я понял, и не надо мне повторять одно и то же по десять раз. Пошли.

Они вошли в гостиную, где терпеливо дожидались их Монах с Буром, сидя за круглым столом, уставленным различными яствами.

После короткого приветствия Фомин изложил в общих чертах суть дела, по случаю припомнив недавний «наезд» на его коммунальную квартиру — просто так, для красного словца.

Однако Заика и Вадим восприняли это по-своему. Воспользовавшись возникшей паузой, Ступнин проговорил:

— Я сожалею о случившемся и готов извиниться за своих людей, только клянусь, что впервые об этом слышу, в том числе и о квартире.

— Какой квартире? — не понял Монах.

— Ну, когда мои быки, не разобравшись ни в чем, обидели тебя, Валера, — пояснил Заика.

— Ах, так это тоже, оказывается, твои, — сообразил законник, — ну, с тем «косяком» мы разобрались сами. Да, — Фомин обернулся к своему подручному, — Бур, не забудь вернуть братве их «волыны».

Роман утвердительно кивнул, и пахан продолжил:

— Меня сейчас больше волнует нынешний «рамс», — он имел в виду происшедшее с Гладышевым.

— Извини, Валера, — вмешался Вадим, — но почему ты считаешь, что это сделали наши люди?

— Давай посадим вот здесь Алика, приезжавшего со мной перетереть, — предложил Монах, — и если он скажет, что не виноват, у меня вопросов не будет. Но если Игорь выпишется из больницы и скажет мне, что бил его кто-то из ваших, тогда как прикажете мне поступить? Я ведь предупредил этого Алика, велел ему держаться подальше от банкира. Если же он крысит у вас бабки, я ничем не смогу ему помочь, вы вправе его разорвать, хотя я уверен в честности Гладышева. Но в любом случае останется незакрытым вопрос со мной. Выходит, этот ваш Алик меня ни в дугу не ставит и попросту меня опомоил. Такое я никому не спущу.

— Если выяснится, что Бугор виноват, — Стародубцев назвал своего звеньевого более привычным для себя прозвищем, — мы его жестоко накажем.

— Послушай, друг, — процедил Монах, — у нас здесь не детский сад и не партийное собрание, чтобы кого-то ставить в угол, делать выговор или жестоко наказывать, как ты выражаешься. Этого вашего Бугра отдаете мне, если, конечно, он виноват в случившемся с Игорем. Дальше я решаю, как его наказывать. Других претензий у меня к вам нет.

— Я предлагаю завтра встретиться здесь же, — высказался Дюк, — после обеда, часика в два-три. Заодно прихватите с собой этого вашего Бугра, и все обсудим.

— И то дело, — согласился Фомин, — нечего зря языками чесать, как бабки на базаре.

На том и разошлись.

На следующий день в условленное время на даче Дюка собрались сам хозяин особняка, Монах с Буром и Заика. Ждали прибытия Стародубцева с Бугриновым.

В это же время автомобиль Вадима следовал по Рублево-Успенскому шоссе, торопясь на встречу с авторитетом. Следом ехала машина Заики, в которой, кроме телохранителей шефа, находился Бугор.

Миновав пост ГАИ перед выездом на Кольцевую автодорогу, Вадим заметил в зеркале заднего вида, как инспектор остановил следовавшую за ним машину. Стародубцев решил не останавливаться, а подождать, пока они догонят его уже за Кольцевой.

Незадолго до этого Бугор, припертый с двух сторон здоровенными амбалами Ступнина, размышлял о том, куда и зачем его везут. Всякий раз мысли возвращались к недавнему происшествию в подъезде дома на Кутузовском проспекте. В конце концов решив, что это и есть основная причина столь необычной поездки, Алик судорожно искал выход из сложившейся ситуации. Он понимал, угроза, данная на стрелке у банкира вором в законе, — не простые слова. И наверняка тот сейчас поджидает его там, куда они едут.

Можно бы выпрыгнуть на ходу из машины, если бы не эти гориллы с тупыми рожами. И тут спасительной соломинкой взметнулся жезл автоинспектора. Бугор внутренне напрягся, собираясь с духом.

Когда к остановившемуся автомобилю вразвалочку подошел пожилой капитан в сопровождении омоновца в бронежилете и с автоматом наперевес, Алик во всю глотку заорал:

— Помогите!

Не ожидавшие ничего подобного парни Заики в первый миг растерялись, подумав, не сошел ли Бугринов с ума. Они ведь сами не знали, куда и зачем его везут.

Однако расторопный омоновец, передернув затвор автомата и дав короткую очередь вверх, громко приказал:

— Всем сидеть! Не двигаться! Буду стрелять!

На крик сбежались остальные менты, помогая аккуратно «упаковывать» сидящих в машине бойцов.

Когда Стародубцев, не дождавшись второй машины, вернулся узнать, что же все-таки случилось, дорога была предусмотрительно перекрыта молоденьким сержантиком, заворачивавшим всех, следующих по направлению в город, к выезду на Кольцевую.

Поравнявшись с сержантом, Вадим, приспустив стекло автомобиля, спросил:

— Товарищ лейтенант, — Стародубцев умышленно прибавил к трем лычкам еще и две звезды, — а что случилось?

Явно польщенный таким обращением, безусый сержант произнес:

— Да вот взяли группу вымогателей, которая везла убивать свою очередную жертву, отказавшуюся платить, — он так и шпарил фразами из газетной рубрики «Криминальная хроника», — а их главаря возьмут на следующем посту, он оторвался вперед.

— А какая у главаря машина? — Вадим понял, что речь идет о нем.

— А такая же, как у вас, — ответил тупоголовый сержант, ни на секунду не заподозрив в любопытном субъекте разыскиваемого, — только чуть посветлее.

Стародубцев вежливо откланялся и выехал на Кольцевую. Немного погодя он бросил машину, прихватив из нее все самое ценное, позвонил Заике и сообщил неприятную новость, пообещав в ближайшее время добраться до дома отдыха на Клязьминском водохранилище, где они договорились встретиться.

Узнав от ошеломленного Ступнина события последнего часа, Монах сказал:

— Надеюсь, ни у кого не возникает вопросов, чьих это рук дело?

Присутствующие тактично промолчали. Затем Дюк пообещал Заике:

— Саша, ты не волнуйся, твоих пацанов я вытащу. Пусть только все уляжется.

После этого все разъехались по своим делам.

Сидя в «мерседесе», Фомин сказал, обращаясь к Буру:

— Сегодня же разошлешь мои малявы по ивээсам и капэзэ, всем «смотрящим». Если эта паскуда там появится, — пахан имел в виду Бугра, — пусть его лучше опустят, суку. Даже можно, чтобы он от безнадеги повесился или случайно напоролся на перо.

— Понял, — коротко ответил Бур.

ГЛАВА 7

В оперативной части Кунцевского РОВД второй час допрашивали Бугринова.

— Сознавайся, — допытывался молоденький следователь, — за что тебя хотели убить, как ты утверждаешь?

— Не знаю, — упрямо уходил от ответа Бугор.

— Так не бывает, — возразил допрашивавший. — Если не хочешь говорить, мы бросим тебя в камеру с этими быками и заткнем уши ватой. А все издержки спишем на острые углы и цементный пол. Эти рожи мы отпустим, а тебя отправим либо в реанимацию, либо прямиком на погост.

Такая перспектива Алика не прельщала. Он упорно пытался сопоставить все «за» и «против», проклиная себя, что обратился за помощью к ментам. Поняв бессмысленность дальнейшего запирательства, он решил все откровенно рассказать, опуская некоторые подробности.

Вот что он поведал в общих чертах:

— Я избил в подъезде дома на Кутузовском проспекте Гладышева Игоря Ивановича, руководствуясь мотивами личной мести. После этого меня схватили люди его так называемой «крыши», решившие со мной посчитаться. Руководит всей бригадой Заика, его настоящей фамилии я не знаю, но зовут его Александр Владимирович и живет он на улице Тверской, недалеко от гостиницы «Минск». Задержанные вами личности являются личной охраной преступного авторитета.

Выслушав его рассказ, следователь уныло протянул:

— Да, друг ситный, влип ты здорово. Кроме твоего заявления, у нас на них ничего нет. Информацию на Заику мы отправим в РУОП, а тобой займемся серьезно. На тебя заведено уголовное дело по факту нанесения тяжких телесных повреждений гражданину Гладышеву Игорю Ивановичу. Максимум, что я могу для тебя сделать, — это оформить явку с повинной и поскорее направить в «Матросскую тишину» или в Бутырку. Как говорится, раньше сядешь — раньше выйдешь.

— Но я же даю вам ценную информацию, — искренне изумился Бугринов, — а вы меня за это в Бутырку?

— Какую информацию, — устало вздохнул следователь, — все это и без тебя известно. И мы ведь не просто тебя в тюрьму сажаем, а укрываем от людей Заики. Посидишь маленько, а там, смотришь, тобой и заинтересуются люди из отдела по борьбе с оргпреступностью. Может, сразу и выйдешь. На этом все. Подпиши свои показания вот здесь, здесь и здесь, — следователь указал Бугру, где тому следует расписаться, и повернулся к вошедшему конвою, — можете забирать.

Спустя немногим более часа в одну из камер Бутырской тюрьмы ввели оправившегося после первого шока Алика. Его взору открылось до отказа набитое людьми помещение. На натянутых на уровне третьего яруса нар веревках сушилось белье. Почти сотня пар глаз уставилась на вошедшего.

Бугринов замер в нерешительности. Он много слышал о заключенных, но представить себя среди этого сброда не мог.

От сидящей у зарешеченного окна группы отделилась щуплая фигура невысокого паренька с хищным выражением на лице. Подойдя к вновь прибывшему, тот спросил:

— Первоход?

Бугор утвердительно кивнул.

— Понятно, — сквозь зубы процедил щуплый, — значит, без прописки пока.

— Почему, — возразил Алик, — у меня есть московская прописка.

Уголовники залились веселым смехом.

— Ну, пойдем к братве, — коротышка слегка подтолкнул Бугринова в спину, — расскажешь, что и как.

Бугра усадили за стол, где уже восседали человек десять таких же арестантов. Пожилой мужчина лет за пятьдесят с желтушного цвета кожей, впалыми щеками и смешно торчащими ушами обратился к Алику.

— Ну рассказывай, — вкрадчивым голосом предложил старик, — за что попал? Как звать-ве-личать?

Бугор невольно поежился под тяжелым взглядом собеседника и, не поднимая глаз, подробно изложил про избиение Гладышева, не забыв при этом представиться.

Внимательно выслушав говорящего, лопоухий старик задал неожиданный вопрос:

— А что ж ты, Алик, глазки-то отвел? Или косячки за тобой водятся?

— А что это такое? — Бугринов недоуменно уставился на старика.

— В попку не балуешься? На мусоров не работаешь? Подельников не сдавал?

При вопросе о мусорах Бугра прошиб холодный пот.

Он не предполагал, что участь его была решена сразу же, как только он назвал свою фамилию. Все остальное являлось лишь веселым представлением, слегка разнообразившим жизнь заключенных. Воровская почта работала исправно. Бугринов не успел еще переступить порог камеры, а о нем уже имелась персональная малявка от смотрящего тюрьмы с подробными инструкциями по поводу его дальнейшей судьбы.

— Нет, — Алик попытался ответить как можно убедительнее.

— Так говоришь, на сто восьмую тянешь, — как бы не в тему сказал старик.

— Не знаю, — откровенно сознался Бугринов.

— А сдается мне, Алик, ты перед вором в законе слово «пацан» опомоил. Или ты хотел вора набарать? Только я тебе скажу, пустая затея — очко разорвешь.

Сидящие за столом после этих слов громко зашумели. Потом щуплый, встречавший Бугра у дверей камеры, обратился к старику:

— Крапленый, хата не потерпит, чтобы какой-то паучина хаил честное имя вора, — на этих словах он огляделся по сторонам, ответом ему был монотонный гул, — хата требует загнать этого акробата под шконку. Так я говорю, братва?

— В петушатник козла, — выкрикнули несколько голосов почти одновременно.

В то же время чьи-то сильные руки крепко сжали пытавшегося вырваться Алика стальными объятиями. Куском мокрой простыни ему прочно связали ноги у щиколоток и запястья за спиной. Руки едва не выскакивали из плечевых суставов, вздернутые точно на дыбе. По лицу Бугра кто-то колотил огромным кулаком с методичностью маятника. Брюки вместе с нижним бельем, разорванные в клочья, валялись на полу. Прежде чем потерять сознание, он почувствовал нестерпимую боль в анусе.

Первой фразой, услышанной Бугриновым, когда он пришел в себя на полу у вонючей параши, стало произнесенное гундосым голосом предложение:

— Оклемалась, Аллочка? Привет сестричка, меня зовут Танечка, будем спать под одной шконкой.

Алика вырвало густой белой массой.

* * *

В заранее обусловленном доме отдыха на Клязьминском водохранилище Вадим встретил Заику.

Пройдя в снятый номер, обставленный в духе посткоммунизма, они расположились в видавших виды креслах с проваленными сиденьями.

Ступнин нервно раскурил сигарету, время от времени косясь в распахнутое окно. Перехватив его взгляд, Стародубцев успокаивающе произнес:

— Да не волнуйся ты, Саша, никто меня не видел, кроме сержанта.

— Какого сержанта? — встрепенулся Заика.

— Это я так, — улыбнулся Вадим, — шучу.

— Ну и время ты выбрал для шуток, — рассердился Ступнин, затягиваясь в очередной раз.

Стародубцев поднялся с неудобного кресла, прошелся по комнате и остановился у окна, залюбовавшись открывшимся видом.

Из задумчивости его вывел высокий, почти истерический голос Заики:

— …ты меня совсем не слушал? Я спрашиваю, что нам дальше делать?

— С кем? — переспросил Вадим.

— Да хотя бы с этим Монахом. По-моему, он стал влезать не в свои дела. Знаю я эту урлу — дай им палец, они руку по локоть откусят, — вещал Ступнин.

— Что ты предлагаешь?

— Надо его кончать, — вынес вердикт Заика, — займись этим.

— Нет, — за долгие годы совместной деятельности Вадим впервые возразил шефу.

— Что значит — нет? — искренне удивился Заика, уставившись на собеседника.

— А то и значит, что нет, — повторил Стародубцев. — Монаха нам упрекнуть не в чем. Он прав. Это наши мудаки обосрались перед ним, а мне лично он симпатичен.

— Значит, он тебе нравится, а я нет? — с обидой в голосе спросил Заика.

— Слушай, Саша, — спокойно проговорил Вадим, — не уподобляйся истеричной бабе. Я ведь тебе не жена, чтобы ты мог мне концерты закатывать. Если бы ты мне не подходил как деловой партнер, — он сделал ударение на последних двух словах, — мы давно разошлись бы как в море корабли.

— Ладно, — миролюбиво заключил Заика, — замяли.

— Лучше подумай, как пацанов из ментовки вытаскивать, — задумчиво произнес Стародубцев.

— Дюк обещал помочь, — уверенно ответил Ступнин.

— Насколько я знаю Дюка, он за спасибо ничего не делает. Сколько он запросил?

— У нас с ним свой расчет, — ответил Заика и тут же сообразил, что сболтнул лишнего.

— Какой? — не понял Стародубцев, вопросительно уставившись на шефа.

— Да так, — замялся тот, не зная, как вывернуться.

— Не хочешь — не говори, — пришел ему на помощь Вадим, — ты передо мной не отчитываешься.

Заика, обрадовавшись, что ему не пришлось ничего выдумывать, мысленно еще раз похвалил себя за удачный выбор помощника, не пытавшегося захватить власть и довольствующегося тем, что ему дают. Окажись он на месте Вадима, непременно воспользовался бы любым стечением обстоятельств, позволившим ему, Заике, прибрать все к своим рукам.

Собираясь уезжать, он спросил у помощника:

— Тебе что-нибудь надо?

— Нет, спасибо, — поблагодарил Стародубцев. — Я брату позвонил, он знает это место и обещал скоро быть.

— А-а, — понимающе протянул Ступнин, — тогда пока.

— Пока, — отозвался Вадим, глядя, как за ушедшим закрылась дверь.

И действительно, примерно через тридцать минут во двор дома отдыха въехала желтая авто-машина такси. Из нее вышел Сергей Стародубцев и распахнул заднюю дверцу перед миниатюрной брюнеткой.

Кому больше обрадовался Вадим: своему выросшему за эти годы брату, превратившемуся из мальчика с комплексами в стройного юношу с широкими плечами и самоуверенной походкой, или же этой невысокого роста девушке с ужимками школьницы и умом умудренной опытом женщины, Вадим не знал. Иногда ему казалось, что Алена так же прочно входит в его жизнь, как и Сергей.

Прислонившись к дверному косяку своего временного жилища, он с широкой улыбкой встречал гостей.

Младший Стародубцев сдержанно поприветствовал брата, не задавая вопросов, по-деловому распаковывал вещи из привезенной спортивной сумки.

Алена же, напевая какую-то модную мелодию, суетилась около старого гостиничного стола, расставляя на нем захваченную с собой закуску.

Наблюдая эту сцену, Вадим впервые за долгие годы почувствовал себя счастливым.

Покинув дом отдыха, Заика по телефону связался с человеком, которого никак не называл. Ни имени, ни фамилии, ни даже прозвища — просто «ты».

— Через сорок минут я хочу видеть тебя на новом месте, — под конец непродолжительного разговора сказал Ступнин, — я сейчас на другой тачке и один, поэтому подсядешь ко мне.

— Понял, — ответил голос из телефонной трубки.

Точно в назначенное время Заика подрулил к стоянке у здания цирка на Ленинских горах. Едва он заглушил двигатель, как распахнулась задняя дверца и на кожаную обивку сиденья опустился худощавый молодой человек в джинсовом костюме, с густой шевелюрой черных, как смоль, волос, в огромных солнцезащитных очках.

Ступнин от неожиданности вздрогнул, а молодой человек назидательно произнес:

— Сколько раз можно говорить, двери изнутри нужно закрывать.

— Я отвык ездить один, — пояснил Заика, — вот и забываю.

— А где твои ангелы-хранители?

— В мусоровку замели, — ответил владелец автомобиля и сразу перешел на другую тему: — Мне от тебя нужна услуга.

— Понимаю, — улыбнулся подсевший, — ты просто так со мной не встречаешься. Кто на этот раз?

— Вор в законе, — ответил Ступнин и, не дождавшись реакции собеседника, продолжил: — Адрес и фотографию получишь, как всегда, в телефонной будке сегодня, через… — Кинув взгляд на часы, встроенные в приборную панель, прикидывая, сколько времени ему понадобится для осуществления задуманного, закончил: — Через три с половиной часа. Держи аванс, — Заика протянул молодому человеку обычный полиэтиленовый пакет с изображенным на нем букетом роз, — здесь десять тысяч.

Оставив без внимания протянутую сумку, молодой человек спросил:

— Сколько человек охраны? На чем ездят?

— Насколько я знаю, — ответил неуверенно Ступнин, — охрана два человека, да и те не профессионалы, а бывшие уголовники, хотя пушки у них наверняка есть. А ездят они на трехсотом «мерсе»-купе черного цвета, номера сообщу через три часа, как условились.

— Хорошо, — ответил сидящий сзади и тут же выскочил из машины, прихватив с собой пакет.

* * *

Вечером того же дня Фомин во второй раз побывал в больнице у Гладышева, который до сих пор не приходил в сознание. Все указания Монаха исполнялись в точности.

Сейчас, в машине Музыканта, его одолевали грустные мысли. Совсем по-иному представлялось возвращение на свободу. Прошла лишь неполная неделя с тех пор, как он сошел на перрон Павелецкого вокзала, а уже столько всего навалилось.

Что же будет дальше? Сперва этот дурацкий наезд по поводу коммуналки, затем разговор с Аликом, избиение Игоря, да еще и «контора» приняла. Непонятный статус законника Дюка, с которым тоже придется разобраться, хотя вроде бы он правильно себя ведет, не беспредельничает, но кто знает? Ведь Дюк связался с наркотой, правда, по закону никто не может запретить другим зарабатывать свою копейку по своему усмотрению. Если наркотики не нравятся лично ему, Монаху, это еще ничего не значит.

Во всю эту серую безнадегу какое-то светлое разнообразие вносили близняшки. Вспомнив о них, Фомин ощутил незнакомое, какое-то трепетное чувство. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. И в то же время все сплелось в какой-то сложный клубок.

Он рассматривал сестер как одну целую личность и испытывал к ним больше, чем плотское желание.

В школьном возрасте ему безумно нравилась одна девочка. Она была отличница из примерной семьи, а он, что называется, дворовая шпана. Уже тогда он понял, его карта шестерка, притом не козырная. Свои чувства он мог проявлять лишь в подергивании ее за белокурые косички с вплетенными в них бантиками да в угрозе хорошей взбучки всем, кто осмелится ее обидеть.

Сейчас хотя ему и хотелось как можно чаще находиться рядом с сестрами, его одолевали сомнения. Во-первых, он никогда не сможет на них жениться, и даже не в силу того, что вор не имеет права иметь семью, просто жениться на двоих сразу физически невозможно, во-вторых, играла немаловажную роль огромная разница в возрасте, а в-третьих, он совершенно ничего не знал об их чувствах к нему.

Неожиданно для себя Монах набрал номер телефона сестер-близнецов. Спустя несколько секунд послышался веселый переливчатый голос одной из них:

— Да, слушаю вас внимательно, — сказала она.

— Привет, это Валера, — поздоровался Монах, жалея о своем порыве.

— А я тебя узнала, — весело отозвалась девушка. — Честно говоря, мы не думали, что ты позвонишь, — сказала она и поспешно добавила: — А теперь я очень рада, раз мы ошиблись. Ты догадался, кто из нас с тобой говорит?

— Нет, — улыбнулся Фомин, — но попробую с двух раз, идет?

На том конце провода раздался жизнерадостный смех и характерный щелчок, когда снимают трубку параллельного аппарата.

— Теперь можешь не угадывать, — прощебетала девушка, — Машка тоже к нам присоединилась.

— Привет, Маша, — поздоровался со второй сестрой Монах, — какие планы?

— Никаких, — почти в унисон отозвались близняшки.

— Может, тогда мы за вами заедем? — осторожно поинтересовался звонивший.

— Мы — это кто? — спросила более вдумчивая Маша.

— Как всегда, — ответил Фомин и перечислил: — Я, Саша и Рома.

— А они одни или тоже, как всегда, с путанками? — рассмеялась Даша.

— Одни-одни, — заверил девушек Монах, — хотя, если надо, подцепят эскорт.

— Нам все равно, — серьезно ответила одна из сестер, — приезжайте.

— Через часик будем, — пообещал Фомин и повесил трубку.

Когда авторитет сообщил своим спутникам дальнейшее направление их путешествия, Музыка, послушно кивнув головой, начал перестраиваться в левый ряд для разворота, а Бур с сарказмом в голосе заметил:

— Верно ты, пахан, стареешь. Не думал я, что ты способен дважды войти в одну и ту же гавань.

— Так если там не штормит, — в том же духе ответил Монах, — почему бы и нет.

— Никак барули старику по сердцу пришлись? — вставил свое слово Музыкант, обращаясь как бы к одному Буру и не принимая во внимание Фомина. — Смотри, Рома, не пришлось бы тебе потесниться там на заднем сиденье, уступая место для двух жучек.

— А что, — продолжал куражиться Бур, — я не против. У нас для своих места всегда хватало.

— Ша, братва, — притворно разозлился авторитет, — метлы на привязь. Чего зря порожняк гонять?

Все дружно рассмеялись. А Музыкант не унимался:

— Не, в натуре, пахан, правильные подружки. Только ты прикинь, как тебе придется вдвойне надрываться: «кишки» там, цветочки.

— А мы их к делу приспособим, — подал голос Рома, — запустим на толкучку стриптиз показывать, а тем временем у фраеров лопатники подергаем, пока они свои офонаревшие хлеборезки пораскрывают. Ну в крайнем случае к хипису приспособим.

— Я тебе приспособлю, — незло прервал говорящего Фомин, — так приспособлю, что балагас будешь через терку берлять.

— С тебя станется, — засмеялся Бур, и добавил для ясности: — Шутка, пахан.

Они еще раз громко заржали.

Проезжая мимо станции метро «Фили», Музыка резко затормозил.

— Ты чего встал? — не понял Монах.

— Сейчас, — отозвался Музыкант, вылезая из машины и откидывая свое сиденье, — Бур, пойдем со мной.

Роман послушно последовал за приятелем. Вернулись они через несколько минут, держа в руках по огромному букету темно-бордовых роз.

Залезая обратно в салон, приятели сунули цветы пахану. Тот, слегка опешив, с благодарностью произнес:

— Ну, вы даете. Спасибо, я бы сам не догадался. Осталось только клифт с бабочкой нацепить да лакированные колеса — и хоть под венец.

— Слушай, Валера, — начал Бур серьезным голосом, — мы тут посовещались. Может, снимем небольшую дачку за городом? У нас есть одна на примете. Недалеко от Дюка, да и денег не много просят, а домик приличный. Хозяйка-старушка живет за забором и готова приходить помогать по хозяйству, конечно, за дополнительную плату. Мы там все посмотрели. Два этажа, комнат шесть и кухня. Есть вода, газ, телефон, ну, в общем, ничем не хуже квартиры.

— Плюс к этому озеро чистое, — вставил Музыкант, — банька.

— Прямо райский уголок, — улыбнулся Монах, — замануха сильная, конечно. А мамка как же?

— И тетю Валю перевезем, — сказал Бур, пытаясь убедить пахана.

— А не в падлу мне, вору, — нерешительно возразил Фомин, которого, по правде сказать, прельщала данная перспектива, — тратить на это общаковые деньги?

— Еще чего, — искренне удивился Музыкант, — ты же не купить это собрался. А потом посмотри, как сейчас зажировали многие блатные. Хотя бы тот же Дюк.

— Дюк мне не указ, — резко бросил Монах.

— Я думаю, Артамон поддержал бы тебя, — вставил свое слово Бур, — да вот, кстати, вчера звонил Шило, обещал приехать с малявой от Артамона, тогда и узнаешь его отношение. А пока мы можем и на свою капусту раскрутиться.

— Ладно, придержи свои кровные, — Фомин решил принять предложение. — Я не против.

— Ништяк, — удовлетворенно высказался довольный Музыкант. — Сейчас за сестричками, а потом рванем сразу туда. Чего зря муму волынить?

Спустя несколько минут они, усадив в машину девушек, мчались по Рублевскому шоссе. Дорога не отняла много времени, и «мерс» въехал в распахнутые хозяйкой, которую Бур предупредил по телефону о своем приезде, ворота дачи.

Все оказалось именно так, как и рассказывали приятели Фомину. Аккуратно ухоженный чистый дворик, светлый деревянный дом с покатыми крышами, относительно новая мебель, не претендующая на роскошь, и маленького росточка, полная хозяйка лет под шестьдесят.

Монаху здесь очень понравилось. Его смутила только неосторожно брошенная хозяйкой фраза, относящаяся к сестрам:

— Я думаю, — обратилась она к Фомину, — вы останетесь довольны. Вот и дочкам вашим тут понравилось.

Авторитет, обернувшись к сестрам, тихо промолвил:

— Вот так вот.

Те, уловив в брошенной фразе грустные нотки, обернулись к бестактной пожилой женщине. Даша задиристо произнесла:

— Нам, конечно, понравилось. Только мы не дочки, а любовницы, — во всем ее облике сквозил неприкрытый вызов.

Опешившая старушка, часто моргая, уставилась на говорящую, а затем, справившись с внезапным потрясением, поспешила поправиться:

— Ну я и говорю… А какое мое стариковское дело? Извините, — она смущенно потупилась.

— Ничего, — пришел ей на помощь Монах, — девочки шутят.

Покончив с формальностями, Фомин с сестрами уселись на широкой веранде за небольшим столом. Бур с Музыкантом отправились в город за продуктами. Мать авторитета решили перевезти на следующий день.

Когда стих звук удаляющейся машины, Монах нежно уставился на близнят и тихо вымолвил:

— Откуда вы взялись на мою голову?

Даша, уткнувшись улыбающимся лицом в пахучий букет, смешно скосила на мужчину голубые глазки:

— Оттуда же, откуда берутся все девушки в жизни мужчин, — философски произнесла она.

Сестры догадывались, что Монаха гложут какие-то непонятные им сомнения. Решив внести ясность, в разговор вступила Маша:

— Валера, мы понимаем, ты человек серьезный, не какой-то малолетка. Если тебя беспокоит случившееся недавней ночью, то знай — мы уже достаточно взрослые, вполне отвечаем за свои поступки и пошли на все сознательно. Ты нам сразу понравился, — она сделала многозначительную паузу, давая возможность собеседнику осознать услышанное, — и представляем, в каком ты состоянии.

— Действительно, — пришла на помощь сестре Даша, — у нас так с детства. Мальчишки никогда не могли сделать выбор между нами. Вроде мы для всех одинаковые. А на самом деле это не так. Мы разные. Даже часто ссорились между собой из-за этого. Но теперь договорились: если будем с кем-нибудь знакомиться, то обязательно врозь. Просто тогда так получилось, — Даша имела в виду их знакомство.

Монах слушал это щебетание не перебивая. Ему было все равно, о чем они говорят, лишь бы не умолкали. Высокие грудные голоса сестер струились, подобно красивой музыке, проникая в самое сердце. Он невольно залюбовался их прелестными лицами, переводя взгляд то на одну, то на другую.

Между тем Даша продолжала:

— Можешь нам честно сказать, с кем из нас ты хотел бы встречаться. Мы не обидимся.

Перехватив устремленный на него вопросительный взгляд, Монах слегка замялся. Он предполагал, что такой вопрос может возникнуть, но не ожидал его так скоро. Собравшись с духом, он произнес:

— Честно говоря, я ни разу в жизни не объяснялся в любви, — казалось, что это говорит кто-то другой, настолько сказанное отличалось от привычных для него фраз, — но попробую… Короче, — отмахнулся он от незнакомых для него слов, перейдя на свою обычную манеру вести диалог, — я вам предлагаю жить вместе со мной, здесь и с этого дня. Если не хотите, я не обижусь, только скажите сразу и честно.

— Нам двоим? — переспросила изумленная Маша, как и ее сестра, не ожидавшая подобного предложения.

— Да, именно двоим, — Фомин честно посмотрел в глаза девушке, — а не кому-то в отдельности. Каждая из вас для меня лишь половинка, только вместе вы одно целое.

На лицах сестер застыло удивление. Не поняв их реакции, он продолжил:

— Я ни в чем не буду вас зажимать. Если встретите какого-нибудь мужчину, скажете честно. Я не мальчик, чтобы размазывать сопли по щекам. Прежде чем ответить, подумайте. Я вас не тороплю.

Сестры обменялись многозначительными взглядами. Даша, отложив в сторону букет, подошла к Монаху и обвила его шею руками, крепко прижавшись улыбающимся лицом к его перечеркнутой глубоким шрамом щеке.

— Как же ты думаешь нас мирить между собой? — дурашливо спросила она. — Ведь передеремся? Султан ты мой.

— Наш, — поправила сестру Маша, обнимая его с другой стороны и нежно прикасаясь горячими губами к его щетинистой коже.

Влекомый девушками, Фомин прошел в спальню. Сестры на ходу стаскивали с него одежду, в беспорядке разбрасывая ее по полу. Упав на широкую кровать, он привлек к себе сестер, ослепленный белизной их стройных тел.

Подобно тому, как сидящий на двух стульях сетовал на нехватку задниц, так и Монах ощущал в данный момент ничтожно малое количество рук. Впервые в жизни он понял, что такое объять необъятное. От этого страсть еще сильнее разгоралась в нем.

Фомин вдруг почувствовал себя спортсменом, который борется на выносливость с двумя соперницами. Его обуяла нестерпимая жажда победы. И тут в его голове отчетливо всплыла фраза из «Севильского цирюльника», которую он, обливаясь потом, пропел:

— Фигаро здесь, Фигаро там.

Сестры весело рассмеялись.

Наконец все трое удовлетворенно замерли. В этот момент послышался шум возвращающейся машины с приятелями.

Маша, с трудом приоткрыв глаза, довольно констатировала:

— Успели.

Монах, в свою очередь, заметил:

— Еще бы не успеть. С таким ускорением можно хоть перестройку делать, хоть за правду бороться. Правда, боюсь, что с вашими темпами можно не только меня, а и племенного быка свалить с копыт.

— Да, дяденька, — притворно детским голосом протянула Даша, — вы явно поторопились.

— Жадность, — в том же духе отозвался Фомин, — все она, проклятая. Никак неймется старикашке.

Между тем в доме послышались шаги, и на пороге появился Бур. Сестры громко взвизгнули, пытаясь прикрыться серым покрывалом. Вошедший поспешно отвернулся, а Монах назидательно сказал:

— Рома, тебя стучаться не учили?

— Не, пахан, — ответил Бур, — в нашем роду стукачей не было. Вставайте, мы пожрать привезли, — закончил он и тут же вышел из комнаты.

Когда Фомин появился на веранде, к нему обратился Музыкант:

— Шило звонил, сказал, что завтра приезжает. Велел тебе кланяться.

Эта фраза вернула Монаха с небес на грешную землю.

Борис Агеев, известный в блатном мире как Шило, последние два года занимался исключительно вопросами связи между авторитетными уголовниками да время от времени по просьбе некоторых воров в законе помогал казначеям на свободе собирать общак, то есть воровские кассы.

В эти кассы деньги поступали как от обычных воров-одиночек, по закону обязанных отдавать часть вырученных с кражи средств, так и от крупных криминальных авторитетов — паханов различных преступных группировок.

Расходовались собранные в общак деньги в основном на нужды заключенных, их семей, а также утративших возможность добывать средства к существованию преступным путем в связи с болезнью или инвалидностью бывших зеков, относящихся к так называемой «отрицаловке».

Иногда общаковые деньги переплывали в карманы чинов из МВД, оказывавших разного рода услуги по досрочному освобождению или закрытию тех или иных уголовных дел. То есть на отмазки.

В силу сложившегося за последние годы ужесточения мер против королей преступного мира, последние почти не занимались кражами и существовали за счет общака.

Услышав о приезде Шила, Монах вспомнил, что пора отправлять на зоны посылки. Обернувшись к Буру, авторитет произнес:

— Рома, надо съездить к Казначею. Узнаешь, как у него дела, и скажешь про грев для братвы, хотя, думаю, он и так не забыл. Кто еще не сдал «лавэ» в общак, поторопишь.

— Сделаю, — отозвался Бур, — не впервой.

Фомин знал, подручному ничего не надо повторять дважды, однако серьезность акции заставила его уточнить:

— Не забудь, завтра обязательно, после того как встретите Шило.

— Обижаешь, Валера. Не первый раз дачки собирать.

— Ладно, — успокоился авторитет, — лучше перебздеть, чем недобздеть.

Пока он говорил, на веранду вышла одна из сестер, расчесывая шелковистые волосы после принятого душа.

Монах тут же сменил тему, не желая говорить о делах в присутствии посторонних.

— Ну что, перекусим? — Он уселся за невысокий столик и, разорвав упаковку, влил в стакан с красным ободком пахнущий фруктами сок.

Девушка принялась деловито хлопотать с разнокалиберными обертками и упаковками, извлекая из них продукты и раскладывая по тарелкам. Через несколько секунд к ней присоединилась сестра. А спустя какое-то время все аппетитно жевали, поддерживая непринужденный разговор.

ГЛАВА 8

— Разрешите войти, товарищ полковник? — На пороге кабинета полковника Федеральной службы контрразведки Шароева Олега Александровича появилась подтянутая фигура Тимошина.

— Входите, — пригласил хозяин кабинета, отрываясь от чтения каких-то документов.

Присаживаясь к столу, Тимошин привычным жестом достал папку с блестящей металлической застежкой. И положил на стол перед начальником пухлую подшивку.

— Это отчет службы наружного наблюдения, — объяснил он содержимое страниц густого машинописного текста.

— Что сообщают топтуны? — вяло поинтересовался полковник, глядя на собеседника.

— За последние двое суток на даче у Зеленцова: произошло несколько встреч, — Тимошин принялся подробно пересказывать отчет, зная, что шеф просмотрит его чуть позже, — среди гостей были и Ступнин и Фомин.

При упоминании последней фамилии полковник явно удивился. Затем, встав из-за стола и неспешно прохаживаясь по кабинету, задумчиво произнес:

— Так-так, значит, наш недавний знакомый, Валерий Николаевич, все-таки нырнул в это болото? Непонятно как-то…

— А может, это просто дань их давней дружбе, — попытался высказать гипотезу майор, — обычная приятельская пирушка?

— Не похоже, — задумчиво сказал Шароев, — если вы правы, тогда при чем здесь Ступнин, или Заика, как будет угодно?

— По данным перехваченных телефонных разговоров, — казенным тоном сообщил майор, — Зеленцов сам вызвал Ступнина, приказав разыскать его некоему Стародубцеву. Все было проделано достаточно спешно, однако это не повод предполагать, будто Фомин тоже с ними в одной упряжке.

— Вы думаете, просто пересечение интересов? Так ведь? — быстро догадался полковник.

— Я не исключаю этого, — уклончиво ответил майор Тимошин.

Шароев вернулся на свое место и, достав из полупустой пачки сигарету, затянулся.

— Что ж, вполне возможно. А что этот Стародубцев? У нас есть на него материалы?

— Да, — ответил майор, вытаскивая из бездонной папки очередную подшивку. Пролистав несколько страниц, он прочел: — Стародубцев Вадим Иванович, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения, москвич, холост, имеет на иждивении несовершеннолетнего брата Стародубцева Сергея Ивановича. В прошлом достаточно известный спортсмен, боксер. В расцвете своей спортивной карьеры бросил большой бокс и занялся тренерской работой. В то же время, по нашим сведениям, они близко сошлись со Ступниным. Совместно организовали преступную группу рэкетиров. На сегодняшний день контролируют несколько крупных предприятий, иностранных фирм и банков. — Отложив записи, майор продолжил: — По имеющейся у нас оперативной информации, Стародубцев вряд ли принимает участие в сделках с наркотиками. Больше того, мне кажется, он даже не подозревает о том, чем в действительности занимается его шеф на пару с Зеленцовым.

— Какова его роль в управлении группировкой? — спросил Шароев.

— По сути дела, он единолично заправляет всеми делами, связанными с рэкетом, хотя искренне считает Заику своим шефом, — выдал свою характеристику Тимошин.

— Значит, не честолюбив? — с присущей ему манерой разговаривать с самим собой, якобы не замечая собеседника, спросил полковник, сам же отвечая: — Не честолюбив. Какие у него слабые места?

— Пожалуй, таких нет. Выпивает, но никогда не злоупотребляет, — стал перечислять майор, — наркотики отвергает как бывший спортсмен, а женщины не являются для него болезненным раздражителем в отличие, скажем, от Сгупнина. Хотя есть кое-что, — говорящий сделал непродолжительную паузу, — он до беспамятства любит своего младшего брата, ради которого и спорт бросил, во всем пытаясь заменить ему родителей.

— Вот, — оживился Шароев, — а вы говорите, нет слабых мест. Они имеются у каждого, просто нужно их как следует поискать.

Полковник затушил в пепельнице окурок и, перейдя на другую тему, грустным голосом спросил у подчиненного:

— Получена какая-нибудь информация по делу убитого Переверзина?

Собеседник отрицательно покачал головой. Немного помолчав, полковник поинтересовался:

— Какие мысли у вас по поводу дальнейшего проведения операции?

— Я тут подумал, — начал Тимошин, — выхода на утечку информации из института Курчатова у нас нет, каналы поступления наркотиков нам неизвестны. Пока неизвестны. Остается только наблюдать за главными действующими лицами всей этой истории. Будем надеяться, это что-нибудь нам даст.

Шароев вновь нервно зашагал по кабинету. Движения его стали резкими, а лицо покрылось красными пятнами, как всегда, когда он сердился или нервничал. Приблизившись к собеседнику, он гневно спросил:

— А генералу прикажешь так же докладывать? Скажу, мол, майор Тимошин считает, что нужно подождать, а там посмотрим, куда кривая выведет. Так, по-твоему?

Майор угрюмо молчал, не пытаясь возражать шефу. Спустя несколько секунд, когда начальник немного успокоился, Тимошин предложил:

— Может, попробуем спровоцировать их?

— Каким образом? — не понял Шароев.

— Есть два варианта, — неторопливо проговорил майор, — во-первых, подсунуть им дезинформацию по всем возможным каналам через ответственных сотрудников интересующего их отдела института Курчатова. Во-вторых, попытаться вывести своих сотрудников на людей Зеленцова как потенциальных продавцов или покупателей наркотиков.

— Первый вариант понятен, — задумчиво сказал Шароев, — а со вторым поясни. Ведь нас интересуют не как таковые каналы поступления героина, а возможность уцепиться за эту ниточку, с тем чтобы понять, кто против нас работает. Каким образом, используя вторую версию плана, ты сможешь перекрыть утечку информации, ведь даже если они тебе и поверят, что маловероятно, к главным источникам никому из нас не подобраться.

— Можно использовать сразу оба плана параллельно, — высказал предположение Тимошин и принялся объяснять: — Во втором случае, если, конечно, удастся, мы сможем скомпрометировать кого-то из окружения Зеленцова. При удачном стечении обстоятельств можно даже кого-то из них задержать на тридцать суток, используя указ президента о борьбе с организованной преступностью. Наверняка кто-то начнет давать показания на своего хозяина, возможно, получится и вербовка. Тогда проще будет подступиться к Зеленцову. Пока же нам нечего им предъявить. А если он окажется в Лефортове, разговорить его — дело техники, не более того.

Шароев забарабанил пальцами по крышке стола, пытаясь обдумать услышанное. Наконец он произнес:

— Все не так просто, как ты думаешь, но попробовать стоит. Составь подробный план операции и принесешь мне, я подпишу. Только, смотри, аккуратно, иначе генерал с нас шкуру спустит и я не дослужу до пенсии.

— Постараюсь, — лаконично ответил Тимошин.

— Все, свободен, — сказал полковник, посмотрев на стрелки циферблата наручных часов.

Рано утром следующего дня у металлических гаражей, расположенных в конце дома на Кутузовском проспекте, в котором жил Фомин, остановилась вишневая «девятка».

Внутри салона сидели два человека, скрытые от глаз прохожих тонированными стеклами. Одним из них был недавний собеседник Заики — тот самый, с которым он встречался у здания нового цирка. Второй, сидящий за рулем, походил на типичного студента с характерными височными залысинами и старомодными очками.

Заглушив двигатель, молодые люди приготовились к долгому ожиданию.

Достав с заднего сиденья объемный чехол, похожий на футляр для какого-то музыкального инструмента, недавний собеседник Ступнина разложил на коленях разобранную винтовку.

— Сеня, — обратился к нему «студент», — во сколько клиент должен быть?

— Он мне не доложил, — отмахнулся брюнет, — а я забыл поинтересоваться.

В салоне автомобиля воцарилась тишина, нарушаемая лишь характерными щелчками — Сеня аккуратно собирал винтовку, прилаживая к относительно короткому стволу черный цилиндр глушителя и устанавливая на оружие оптический прицел.

— Приоткрой свое окошко, — попросил брюнет сидящего за баранкой, — опробую наводку.

— Может быть, сразу назад пересядешь? — спросил «студент».

На секунду задумавшись, Сеня перелез назад, не выходя из машины.

Пристроив дуло винтовки на спинку водительского сиденья, брюнет приложился глазом к окуляру оптики. Перед ним как на ладони раскинулась асфальтированная стоянка у подъезда дома.

Оставшись доволен проведенным экспериментом, он бережно зачехлил линзы прицела и достал из спортивной сумки ружейный магазин с поблескивающими смертоносным острием оболоченными пулями.

Вставив обойму в оружие, брюнет положил его себе на колени и откинулся на спинку сиденья.

Прошло больше двух часов ожидания, когда сидящий впереди «студент» позвал:

— Сеня!

Находившийся сзади посмотрел сквозь тонированное стекло. Во двор со стороны проспекта сворачивал черный «мерседес»-купе.

Повторив недавно проделанную манипуляцию с оружием, Сеня спокойно дослал патрон в патронник и приник к резиновому ободу окуляра, расслабив палец на спусковом крючке…

Монах, проснувшись рано утром на еще непривычной постели загородной дачи, первым делом убедился, что сестры с ним.

Одна из них полностью завернулась в летнее одеяло, оставив таким образом вторую девушку совершенно обнаженной. Лишенная покрывала сестра, подобно котенку, свернулась калачиком на краю широкой кровати.

Стараясь не разбудить близнят, Фомин тихо покинул спальню.

С вечера мужчины решили рано утром отправиться в город за матерью Монаха.

Растолкав Бура и Музыканта, авторитет произнес:

— Пора.

Спустя несколько минут они выехали на полупустынное в эти часы Рублевское шоссе. За окнами автомобиля с двух сторон величественно возвышался хвойный лес. Солнце светило по-летнему ярко, отбрасывая на лобовое стекло мерцающие блики. Громко пели птицы.

Выключив магнитолу и высунув в раскрытое окно руку, Монах наслаждался красотой подмосковной природы и слушал беспрерывные трели пернатых певцов. Фомин не заметил, как они миновали окружную дорогу.

Въезжая во двор собственного дома, авторитет удивился, что в столь ранний час у подъезда играют дети, среди которых он узнал своего шестилетнего соседа по коммуналке рыжего Борьку.

Пацан вечно приставал к Фомину, выпрашивая разрешение посидеть за рулем «мерседеса». Он обещал мальчишке выполнить его просьбу, если тот окажется на улице, когда они въедут во двор.

И сейчас, едва завидев знакомый силуэт заграничного чуда автомобильной техники, рыжеволосый Борька внимательно уставился на подъезжающий автомобиль, пытаясь разглядеть в салоне Монаха.

Фомин, открыв дверцу и обойдя машину спереди, остановился у радиаторной решетки с трехлучевой звездой, слегка наклонился вперед и, уперев руки в колени, крикнул соседскому мальчишке:

— Борька, дуй сюда.

— Дядя Валера, — заверещал тот, бросившись навстречу соседу.

Не добежав пару метров до Фомина, мальчик споткнулся и остальной путь проделал на животе, стирая кожу лица о блестящий на солнце асфальт. Монах резко присел на корточки, пытаясь подхватить Борьку на руки.

И в этот миг раздался характерный свист рассекаемого воздуха, треснуло лобовое стекло, покрывшись тонкими линиями паутинки, расходящимися от небольшого круглого отверстия на том уровне, где должна была находиться голова авторитета.

Схватив пацана и пригибаясь, Монах бросился за мусорные баки. Не бог весть какое укрытие, но все же мешало стрелку прицелиться еще раз.

Сидящие до этого в салоне автомобиля Бур с Музыкантом мгновенно выскочили наружу. Интуитивно определив место, откуда произведен выстрел, они с пистолетами на изготовку искали глазами цель.

И тут раздался надсадный вой мотора, исходивший от вишневой «девятки», припаркованной у стальных гаражей, в приоткрытом окне которой мелькнул ружейный ствол.

Бур мгновенно разрядил чуть ли не всю обойму в успевший скрыться за углом автомобиль.

— В машину, быстро, — распорядился Музыкант, вскакивая в салон и пытаясь подошвами ботинок высадить треснувшее стекло.

Пока они с Буром отбрасывали в сторону выбитый триплекс и заводили двигатель, «девятка» успела оторваться довольно далеко.

Выскочив на Кутузовский, черный «мерс» без лобового стекла замер, словно в нерешительности.

— Вот они, — выкрикнул Бур, указывая на удаляющуюся в сторону пригорода машину, — гони, Музыкант.

Взвизгнув шинами, автомобиль резко сорвался с места, догоняя вишневую «девятку».

Поняв, что на ровной трассе им не удастся оторваться от преследования, киллеры свернули направо, в узкие улочки. На каждом повороте их сильно заносило в сторону.

Черный «мерседес» упорно настигал беглецов. Казалось, еще чуть-чуть — и цель будет достигнута.

— Стреляй, Рома, — выкрикнул Музыкант товарищу.

Открыв люк, Бур наполовину вылез из машины и произвел пару выстрелов. Однако попасть в движущуюся мишень из мчащегося автомобиля — удел профессионалов. К сожалению, он таковым не являлся.

Между тем водитель «девятки» смекнул: если не предпринять каких-то крайних мер, финал окажется трагичным. Движимый чувством самосохранения, он на полном ходу бросил машину на высокий бордюр газона, разделяющего две дороги. Сделав почти невозможное, «девятка», соскочив с газона, выехала на параллельную улицу и двинулась в обратном направлении.

Музыкант впервые пожалел, что не купил джип. Круто заложив руль влево, он нажал на педаль тормоза.

Едва не перевернувшись, «мерседес» развернулся на месте, но тонированные стекла «девятки» уже скрылись в одной из подворотен.

— Ну, бля, — выругался Бур, — ты меня чуть не выронил.

— Упустили козлов, — процедил Музыкант, а затем рассмеялся, — а ты зачем в люк полез? Стекла-то лобового все равно нет.

— Точно, — сам себе удивился Роман, — это я по запарке. Ладно, поехали к пахану, — промолвил он, усаживаясь на сиденье.

Монах, после того как его подручные отправились в погоню, с сожалением подумал: зря он не имеет оружия. До него не сразу дошло — именно на него только что неизвестные совершили покушение.

После прозвучавших выстрелов могли наехать мусора, поэтому он поспешно поднялся в квартиру матери. Ничего не объясняя, Фомин с порога произнес:

— Мама, собирайся, поедем поживем на даче. Там лес, озеро, ну и вообще лафа. Из вещей возьми самое необходимое. Нам некогда.

Привыкшая за свою долгую жизнь не задавать лишних вопросов, женщина бросила в пакет несколько платков, халат, платье и произнесла:

— Я готова.

Когда Монах с матерью спустились вниз, как раз подрулил слегка покалеченный «мерс», стекло которого валялось тут же. Авторитет, обращаясь к подручным, сказал:

— Вы дуйте в сервис, вставляйте стекло, а потом встретите Шило и на дачу. А мы на тачке доберемся. Если подъедут орудовцы, постарайтесь с ними замять без лишнего шухера.

— Лады, — ответил Музыкант, дивясь выдержке пахана, ни словом, ни жестом не проявившего своего интереса к результатам погони.

Минут через десять ядовито-желтое такси неслось в сторону Рублевки, увозя на дачу Фомина с матерью.

Прогуливаясь по зеленой лужайке собственного особняка, Дюк время от времени бросал увесистые палки, за которыми азартно бегал здоровенный пес.

За этим занятием и застал его Паша. Приблизившись к шефу, он сказал:

— Леша, убери Байрама.

Пес хорошо знал помощника Зеленцова, но, несмотря на это, как и подобает настоящей служебной собаке, никогда не подпускал его к хозяину, впрочем, как и любого другого, если тот приближался к Дюку со стороны спины.

— Фу, Байрам, — скомандовал Зеленцов и повернулся к подошедшему помощнику, — что у тебя?

— Звонил Окатыш, просил разрешения подъехать, — ответил здоровяк, — говорит, срочное дело.

— А ты что?

— Сказал — пусть подъезжает.

— Ну так что?

— Он уже здесь, — ответил Паша.

— Любишь ты тянуть кота за яйца, — улыбнулся Зеленцов, — с этого и начинал бы.

Они прошли к увитой плющом беседке, где их ждал недавно приехавший Окатыш.

Обменявшись крепким рукопожатием, они уселись на деревянную лавочку, сооруженную по периметру беседки, и Дюк спросил:

— Ну что у тебя?

— Сегодня ко мне один тип подкатил, — слегка проглатывая окончания, повел рассказ Окатыш, — я его несколько раз видел в нашем спортзале на шоссе Энтузиастов да пару раз на собачьих боях в Серебряном бору. Вроде ничего прикинут, на «омеге» разъезжает…

— Короче, — прервал говорящего Зеленцов, — ближе к телу. В чем базар-то?

— В общем, он предложил мне партию кокса, — собравшись с духом, выпалил Окатыш.

— Кокаина, что ли? — уточнил Дюк.

— Ну, — ответил тот.

— А ты случаем не барыжничаешь? — неожиданно зло уставился на собеседника Зеленцов. — Или сам нюхаешь?

— Да нет, — как-то вяло отозвался Окатыш, — просто однажды мы с пацанами от нечего делать языки чесали. А этот хмырь говорит, будто слышал наш базар.

— Язык ведь не жопа, чего его чесать? — По тону чувствовалось, что шеф рассердился. — Или ты забыл, к какой важной части тела твоя метла привязана?

— Да мы просто так балаболили, — говорящий был не рад, что затронул эту тему.

— Просто так у тебя пониже спины, а все остальное — со смыслом. — Дюк все больше и больше раздражался. — Короче, чего тебе от меня надо?

Окатыш вконец смутился. Нервно теребя пальцами ворот рубахи, он произнес:

— Я думал, если у него правда есть товар, можно бы с ним сговориться или на худой конец швырнуть его.

— Он думал, — Зеленцов криво ухмыльнулся, — а в карман ты к нему не залезал? Может, там ксива мусорская с радиостанцией?

— Да не похож он на мусора, — удрученно протянул Окатыш.

— Не похож, — передразнил Дюк, — тебе нужно, чтобы у него на лбу кокарда отпечаталась или он строевым шагом ходил?

Паша негромко рассмеялся.

Шеф о чем-то задумался и после непродолжительной паузы протянул:

— Паша, отправь Грыжу проверить этого козла. И если он не мусорской, решим, как с ним поступить.

— Хорошо, — ответил детина и, повернувшись в сторону Окатыша, бросил: — Пошли.

Проводив взглядом их удаляющиеся фигуры, Дюк вернулся на лужайку, позвав куда-то запропастившегося пса:

— Байрам, ко мне.

Весело виляя обрубком хвоста, огромный кобель выскочил из аккуратно подстриженного кустарника и устремился к хозяину, неся в огромной пасти толстую палку.

Фомин рассчитался с таксистом, не доезжая до ворот недавно арендованной дачи метров пятьдесят, если не больше. После происшедших событий ему не хотелось, чтобы сторонний человек, пусть даже это абсолютно случайный извозчик, знал его новое местопребывание.

За недолгий путь от подъезда своего дома Монах попытался привести в порядок сумбурные мысли.

Если кто-то настолько его ненавидит, что готов подослать наемных убийц, следовательно, безопасность всей дальнейшей жизни зависит от точного вычисления этого «кто-то». А пока каждый шаг, каждый вздох может оказаться последним.

Конечно, ему чудился наведенный на него прицел в каждом придорожном кусте. Однако элементарные меры предосторожности нужно принять, решил Фомин, шагая рядом со старой женщиной по укатанной проселочной дорожке.

Но кто же все-таки заимел на него зуб? Этот вопрос не давал покоя. Памятуя древнюю мудрость, Монах прикидывал, кому оказалась бы выгодна его смерть.

Дюку?

Вполне возможно. Его не смутит то обстоятельство, что они пять лет провели в одной зоне, ели из одной тарелки и делили между собой последнее. Человек быстро забывает хорошее. Деньги и власть или портят людей, или, наоборот, делают их открытыми и честными по отношению к равным себе. Но последнее удел немногих. Дюк вполне мог решиться на убийство, испугавшись разбора на сходняке его неожиданного титула. Хорошо, оставим пока его в покое.

Кто еще? Монах долго не находил ответа на этот вопрос. Задумавшись, он чуть не прошел ворота своей дачи.

Войдя во двор, он вдруг вспомнил о сестрах. И его охватила тревога за жизнь девочек. Что бы с ним ни произошло, это в конце концов закономерный исход всей его беспокойной жизни. Но близкие не должны пострадать.

И вообще если бы ему хотели просто досадить, первой пострадала бы мать. Не дай Бог, конечно. Однако утренний выстрел свидетельствовал: кому-то нужна именно его, Фомина, жизнь. Несколько успокоившись, Монах все же решил приставить к девушкам кого-нибудь из братвы.

Тем временем мать с любопытством осматривала дом, не решаясь войти внутрь.

— Мама, пойдем в дом, — позвал он, — временно это станет твоим хозяйством, поэтому располагайся и делай все что пожелаешь.

Дважды ее упрашивать не пришлось, старушка отправилась в одну из комнат, доставая из сумки привезенный домашний халат.

А Монах, усевшись в глубокое кресло на веранде и раскурив папиросу, вновь вернулся к своим мыслям.

Кто же еще?

Кто?

Неужели только Дюк?

И тут мозг пронзила неожиданная догадка — Заика. Вот еще один реальный претендент занять пустующую ячейку в графе «тот, кому выгодно».

Но как узнать наверняка?

Непростой вопрос. Не косить же всех, кто мог приложить к этому руку? Так можно дров наломать, вовек не разобраться.

Смоля одну папиросу за другой, Монах пытался разобраться в ситуации и найти выход из сложившегося положения.

Мощным движением руки полковник Шароев распахнул дверь в кабинет майора Тимошина.

Поднявшись из-за стола, майор поприветствовал начальника:

— Здравия желаю, товарищ полковник, — неторопливо проговорил он.

— Привет, — отозвался Шароев, — работаем?

— Так точно, — по-военному ответил Тимошин.

— Ваш план предстоящей операции генерал одобрил и просил передать: если добьетесь желаемых результатов, получите вне очереди подполковника.

— Постараюсь, — улыбнулся Тимошин.

— Когда начинаете? — Шароев не присаживался, давая понять, что надолго не задержится.

— Так мы уже начали, — честно сознался майор, — подготовка шла исподволь на протяжении двух недель. Я думал: утвердите план, тогда продолжим, а нет — уберем своего человека в тень.

— Рискуете, майор, — недовольно пробурчал полковник, — хотя победителей и не судят. Но только победителей. Ладно, действуй, Тимошин.

Шароев не прощаясь вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Заика нервно вышагивал по тесной неприбранной комнате обшарпанной однокомнатной квартиры в Чертанове, бросая косые взгляды в сторону сидящего в стареньком, ветхом кресле Сени.

Чувствовалось, что Ступнин сильно не в духе. Его и без того маленькая фигурка ссутулилась, лицо покрылось красными пятнами, делая похожим на синьора Помидора из сказки Джанни Родари. Ни дать ни взять — Помидор.

Наконец остановившись напротив сидящего, он писклявым голосом произнес:

— Как ты мог так жидко обосраться? Я никогда не поверю, будто какой-то мальчишка помешал тебе прихлопнуть этого урода, — под уродом говорящий, конечно же, подразумевал Монаха. — Что теперь прикажешь мне делать? Нанимать кого-то на стороне?

Сеня слушал эти словоизлияния, никак не реагируя на сказанное. Между тем Заика продолжал:

— И какого хрена ты убегал? Разве нельзя было прикончить на месте этих идиотов, а потом разобраться с вором?

Посмотрев в глаза говорящему, молодой человек спросил, не скрывая сарказма:

— Слушай, Саша, в тебя когда-нибудь стреляли в упор? Я киллер, а не дуэлянт. Хочешь, верну тебе деньги?

— Мне не деньги нужны, — отмахнулся Ступнин, — необходимо пришить этого засранца. Не самому же мне браться за пистолет. Как ты считаешь?

— Сказал же, сделаю я его, — твердо пообещал Сеня, — пусть только студент оклемается. Ему плечо прострелили.

— Да хоть яйца пусть ему отстрелят, — с безразличием в голосе произнес Заика, — мне на это наплевать. Лишь бы как можно быстрей разобраться с этим уркой.

— Я понял, — ответил сидящий в кресле.

— И еще, — помолчав, добавил Ступнин, продолжая расхаживать по комнате, — знаешь моего помощника?

— Вадима? — уточнил киллер. — Знаю.

— Уберешь его брата, — тоном, не терпящим возражений, сказал босс.

— Нет, — отрицательно покачал головой Сеня, — этого я не сделаю. Во-первых, я с ним неплохо знаком и он мне симпатичен, а во-вторых, если он узнает, он не только меня, но и тебя за яйца подвесит. Я же не дурак, понимаю: по существу, он реальный пахан твоей бригады, а ты просто козырный туз.

— Так если я туз, как ты утверждаешь, — Заика, услышав правду, которую упорно гнал от себя на протяжении последних месяцев, внутренне сжался, — то кто же он?

— Джокер, — запросто ответил молодой человек, проведя рукой по черным волосам. — Пока ему выгодно разыгрывать мизера. Но попробуй его тронуть, и он зайдет в старшего козыря. А кто в колоде выше туза?

Ступнин задумался. И чем больше он размышлял над услышанным, тем сильнее крепла в нем ненависть к собственному помощнику, впервые за долгие годы их совместной деятельности решившемуся противоречить своему шефу, когда разговор зашел об убийстве Монаха.

Он решил настоять на своем, предложив собеседнику следующий вариант:

— Послушай, Сеня. Ты уберешь брата Вадима, а я постараюсь убедить его в том, будто это дело рук вора, конечно, если ты к тому времени не разделаешься с уркой, — голос говорящего приобрел слащавые нотки. — Тебе же за это я отвалю как за президента. Двести пятьдесят штук «зелени» и паспорт на чужую фамилию с отметкой о постоянном месте жительства в Австралии плюс билет с открытой датой в один конец. Договорились?

Молодой человек серьезно задумался.

Такой шанс вряд ли еще представится. Это был предел его мечтаний — поселиться в теплой, далекой стране под чужой фамилией, да еще с такими деньгами.

— Хорошо, — решился он и предупредил: — Смотри не пытайся меня кинуть. Ты же знаешь, даже крыса, загнанная в угол, может доставить кучу неприятностей.

— Брось, — спокойно ответил Заика, радуясь, что удалось договориться, — мы не в тех отношениях, чтобы угрожать друг другу. Я ведь тебя не пугаю тем, что могу намекнуть вору, кто в него стрелял.

— Ты просто за собственную задницу опасаешься, — ответил Сеня, — я ведь не герой-подпольщик и молчать не стану. Мне одному на воровские пики грудью ложиться скучновато.

— Ладно, ладно, — примирительно отозвался Ступнин, — нечего нам собачиться. Все, я поехал. Только в следующий раз давай встретимся не в этой дыре. И в людном месте нам показываться-вместе ни к чему, поэтому свидание состоится в Строгино. Там, как едешь в сторону автосервиса, есть боковая дорожка, ведущая к воде. Я туда сверну, а тебе придется меня не прозевать.

— Не прозеваю, — успокоил собеседника молодой человек.

Не прощаясь, Заика направился к двери. Сидящий в кресле даже не предпринял попытки его проводить…

ГЛАВА 9

Монах, обнажив торс, покрытый замысловатыми фиолетовыми татуировками, азартно колол дрова во дворе дачи, укладывая их в ровные поленницы.

Неожиданно за забором послышался шум приближающегося автомобиля. Оторвавшись от своего дела, Фомин утер ладонью пот, воткнул топор в чурбан и поднял голову: во двор через загодя распахнутые Буром ворота въезжал роскошный черный «мерс», сверкая на солнце новым лобовым стеклом.

Дверка открылась, и из машины вылез молодой парень, на вид — не больше двадцати пяти лет. Открытое смуглое лицо, темные брюки и такого же цвета футболка, светлые коротко остриженные волосы — такие люди, как правило, ничем не выделяются на московских улицах.

Раскинув в стороны руки, вновь прибывший искренне улыбнулся и направился к Монаху.

— Привет, пахан.

— Здорово, Шило, здорово, друг, — Фомин крепко прижал к себе гостя, похлопывая того по плечу.

— Вот удивительная картина, — Шило окинул взглядом высокую стопку нарубленных дров, недоуменно посмотрев на хозяина, — пахан трудится не по специальности. А мне сказали, здесь газ и горячая вода, — заметил гость, — «развели», значит?

— Все правильно, — улыбнулся авторитет, — у нас никто лажево не свистит. Просто я решил баньку истопить, погреть косточки, — объяснил вор предназначение дров. — Ну ладно, пойдем в дом, чего на жаре маяться. Девчонки сейчас стол накроют.

— Чьи девчонки, — не понял Шило, — этих, что ли, балбесов?

— Да как тебе сказать? — замялся Монах, следуя рядом с гостем по направлению к веранде. — Сложно понять наскоком.

— Ну понятно, понятно, — согласился собеседник, — наскоком хорошо только кассы брать, а тут, как я понял, моего скромного умишка маловато будет. — Говорящий откровенно дурачился.

Поднявшись на первую ступеньку, авторитет обернулся и уже серьезно произнес:

— Не гони гусей. Со временем все узнаешь. А пока познакомься, — пахан указал на сестер, поднявшихся навстречу гостю, — Даша и Маша, смотри не попутай. А это Боря, — на этот раз сказанное относилось к близняшкам, — прошу любить и жаловать.

— Первое необязательно, — пошутил Шило, — очень приятно.

Девушки вежливо улыбались, с интересом рассматривали гостя. Затем, решив, что смотрины окончены, принялись накрывать на стол.

В это время из двери, ведущей в дом, показалась щуплая фигурка пожилой женщины — по всему было видно, что она успела не только обосноваться на даче, но и познакомиться с девушками поближе.

Обращаясь к ней, Фомин спросил:

— Мама, ты помнишь Шило? Он несколько раз привозил тебе от меня весточки.

Всмотревшись в лицо молодого человека, старушка просияла:

— Как же, как же, Боря, — она назвала имя гостя, — очень вежливый молодой человек. Еще бы не помнить. Я хоть и старая, но склерозом не страдаю.

И гость, и хозяин улыбнулись, присели к накрытому столу.

— Ну, прошу отобедать чем Бог послал, — вор сделал приглашающий жест. — Угощайся…

После обеда мужчины направились в баньку, прихватив с собой несколько бутылок пива. То ли Фомин действительно постарался с дровами, то ли банька хорошо протопилась, но парок вышел отменный.

Рассевшись на полке, они с наслаждением хлестали друг друга березовыми вениками, дурачились, плескали на раскаленные камни пиво, а затем, фыркая и отдуваясь, попеременно окатили друг друга ледяной водой из деревянного ушата.

Развалясь в тесном предбаннике и потягивая из горлышка пиво, Монах спросил у Шила:

— Как здоровье Артамона? Как дела? Какие новости на зоне?

— Артемий велел тебе низко кланяться и передал малявку, — степенно ответил гость, доставая из внутреннего кармана висевших на примитивной вешалке брюк запечатанный серый конверт.

Неспешно взяв послание и распечатав его, авторитет углубился в чтение. При этом никто из присутствующих не проронил ни звука.

Дочитав до конца и засунув письмо обратно в конверт, Монах произнес:

— Значит, зону принял Вист. Я так и предполагал. Артамон пишет, что намечается крупная сходка, а место ты должен мне передать на словах, — говорящий не мигая посмотрел на Шило.

Тот, в свою очередь, ответил:

— Артемий просил меня обсудить этот вопрос с тобой и еще несколькими авторитетами. Я уже успел кое с кем переговорить, но им вроде бы все равно. — Борис вопросительно взглянул на пахана. — Что ты скажешь?

— Я думаю, правильно будет забить стрелку там, куда сможет подтянуться Артамон, да и те воры, которые сейчас висят. — Было видно, что данное решение родилось у него давно.

— Тогда надо лететь в Свердловск, или как он сейчас называется? — Шило на минуту задумался, силясь вспомнить новое название города. — Вспомнил, Екатеринбург. Артамона должны перевести туда. Можно ускорить этап и для остальных.

— Екатеринбург, так Екатеринбург, — согласно кивнул Монах, — мне до фонаря. Только сообщишь за пару дней до сходняка точное время и место.

— Естественно, — произнес Борис, подведя черту в обсуждении темы.

В предбаннике воцарилась тишина.

Первым нарушил молчание гость. Бросив мимолетный взгляд на опорожненную бутылку и поставив ее под стол, обернулся к Фомину:

— Я не знаю, что написал тебе Артемий, сам понимаешь, дело коня за дорогой пасти, только вот на словах он велел тебе еще передать: не жмись с бабками и обустройся поприличней, возможно, в скором времени тебе предстоит много всяких важных встреч. Еще он велел подтянуть человек десять бойцов для охраны. Кого — сам решай.

— Точно, — вставил свое веское слово Бур, — давно пора. Сейчас не конец семидесятых, когда шпанку нахрапом брали. Теперь у любого ссыкуна под клифтом «волына» болтается. Особенно после сегодняшнего.

Монах неодобрительно посмотрел на подручного — тот, видимо, уже пожалел о ненароком вылетевших словах.

Шило понимающе перехватил взгляд авторитета и спросил, обращаясь к Буру:

— А что случилось?

Рома понял, что напрасно затронул эту тему, и попытался отшутиться:

— В очереди за шаничками чуть не разорвали. Оборзели совсем…

— Ладно, Бур, говори, не съезжай с базара, — серьезно протянул Фомин, прикладываясь к горлышку бутылки с пивом, — давай, мечи дальше, раз не можешь метлу на привязи держать. Только покороче, а то парок стынет.

Поставив пивную бутыль на стол, сколоченный из дубовых досок, авторитет прошел в парилку. Прикрывая за собой дверь, он услышал, как Роман принялся обстоятельно пересказывать гостю утренние события, красочно живописуя подробности и пересыпая все крепкими словечками в адрес пассажиров вишневой «девятки»…

Моторная лодка, привязанная к небольшому причалу у поместья Зеленцова, переваливалась с борта на борт, рискуя оборвать швартовый трос. Огромные волны заливали палубу, достигая порога дома.

Казалось, еще один такой шквал — и суденышко разнесет вдребезги о кирпичную стену особняка.

Дюк, стоя на крыльце, с изумлением наблюдал, как обычно спокойная и прозрачная гладь подмосковного озерца превратилась в штормовое море, изрыгающее из себя мутную, темную воду.

Небо покрыли грозовые тучи, время от времени рассекаемые зигзагами молнии. Свистящий ветер пронзал насквозь.

Почти у самой воды кружили беспокойные чайки, едва не задевая крыльями ошеломленного Зеленцова.

Вдруг человеку почудилось, будто птицы кричат нежными женскими голосами. Ему даже удалось разобрать отдельные звуки, похожие на слова: «Ле-лик, Ле-лик…»

— Лелик, Лелик, проснись…

Зеленцов открыл глаза и обнаружил, что лежит на мягком диване в собственном кабинете, а его энергично трясет Светлана, постоянно повторяя:

— Лелик, проснись. К тебе только что Паша пришел. Он увидел, что ты спишь, и попросил меня разбудить.

Опустив ноги с дивана на мягкий ворс ковра, Дюк сладко потянулся и протер заспанные глаза.

— Слушай, Светик, — задал он неожиданный вопрос, — а к чему снятся чайки?

— Не знаю, — ответила блондинка, — я в сны мало верю.

Мужчина, окончательно стряхивая с себя остатки дремоты, прошел к небольшому холодильнику и достал пластиковую бутылку с минеральной водой. С наслаждением сделав несколько жадных глотков, он вновь обратился к собеседнице:

— Светлана, а вода к чему снится?

Девушка на секунду задумалась и нерешительно протянула:

— Насколько я помню, если чистая вода, то к радости, а грязная — к неприятностям. Да брось ты впадать в цыганщину, тебя Паша ждет. У него, как всегда, что-то срочное.

— Ну так пусть зайдет, — ответил Зеленцов слегка раздраженным тоном, — а то в последнее время взял за моду тебя подсылать. У него что, языка нет или я разорву его?

Девушка поспешила выйти из комнаты.

Не успела она прикрыть за собой дверь, как в кабинет ввалился здоровенный Паша.

Получив предупреждение от Светланы о дурном настроении шефа, он постарался придать лицу смиренное выражение, впрочем, ему это плохо удалось.

Дюк, выведенный из равновесия неприятным сновидением, хотел пропесочить своего помощника. Однако, взглянув на того, лишь криво ухмыльнулся и спросил:

— Ну что у тебя?

Паша уселся в кресло и принялся рассказывать:

— Грыжа встречался с этим «бобром», который предлагает купить «дурь». Зовут его Степан, и у него действительно имеется килограмм кокса. Он хочет сто баксов за грамм. Грыжа говорит, его можно швырнуть. — Говорящий вопросительно уставился на патрона.

— Можно, так кидайте, — спокойно ответил Дюк, — только смотрите, легавых не наведите. Как он думает пробросить этого Степана? — Шеф имел в виду дальнейшие действия Грыжи.

— В наглянку отъем сделать, — произнес Паша, удивленный вопросом, — ты же знаешь, Лелик, Грыжа не «кукольник» и не «ломщик». Ему проще в бубен зарядить, чем лапшу на уши вешать кому-то.

— Ладно, — устало отозвался Зеленцов, продолжая размышлять о сновидении, — только передай ему, если запорет бок, пусть потом мне на глаза не попадается. И чтобы без лишнего шухера, а то я его знаю.

— Передам, — отозвался громила, направляясь к выходу.

Как только за ушедшим затворилась дверь, Дюк забыл о состоявшемся диалоге, снова вспоминая недавний сон.

В голове прочно засели слова, сказанные девушкой: «…а грязная — к неприятностям».

Какого рода неприятности готовит ему судьба?

Зеленцов терялся в догадках, даже не подозревая, что в самое ближайшее время получит ответ на свой вопрос.

— Значит, так, все смотри сюда, — сидящий на заднем сиденье джипа «чероки» Грыжа разложил перед собеседниками карту. — Ты, Окатыш, со своими пацанами станете вот здесь, на пересечении Сосновой улицы и Академика Курчатова, — говорящий ткнул толстым пальцем в указанное место на плане, — а Кузьма перекроет с Додиком выезд на Пехотную. Я же с этим лохом добазарился встретиться на стоянке у роддома. Со мной в машине будет Костоправ, а рядом попасутся Рыжий и Микола.

— Будем его глушить, — спросил Окатыш, — или обойдемся без шума?

— Как придется, — ответил старший, убирая карту в карман чехла водительского кресла, — думаю, все обойдется тихо. Этот фраерок, как «дуру» увидит, сам все отдаст, даже жопу будет готов подставить, только бы его не продырявили.

Присутствующие криво ухмыльнулись, а Грыжа продолжил:

— Если товар не фуфло какое-нибудь, тогда светим куклу, и как только он начнет пересчитывать и обнаружит бумагу, наводим на него стволы. Слышишь, Андрюша? — Говорящий уставился на Костоправа. — Смотри, только не перепутай, раньше не дернись, а то вдруг он коку где-нибудь в другом месте оставит.

— Да ты не ссы, не перепутаю, — отозвался угрюмый молодой человек.

— Я даю по газам, — стал объяснять дальнейший ход операции Грыжа, — и выскакиваю на Сосновую. Там мы этого барана выбрасываем и делаем ноги. А вы, — старший обратился к сидящим впереди Кузьме и Окатышу, — если услышите какой-нибудь шухер, сразу подъезжайте, дальше по ходу пьесы. Только своих не перешмаляйте, но и не дайте кому-то из них уйти.

— Это если Степа окажется не один, — вставил слово Костоправ, — а скорее всего он придет с каким-нибудь чертом, ну, максимум с двумя.

При таком раскладе Рыжий с Миколой их приберут сами, имея по автомату.

— Да, — вспомнил Грыжа, — все возьмем «АКСУ» и напялим бронежилеты. Береженого Бог бережет. Все, — подвел итог старший, — сейчас поедем осмотримся на месте, а через часик на расстановку. Мы с Андрюшей должны подрулить вовремя, даже чуть припоздать, чтобы лошара не напрягся.

План по выставлению «бобра» казался превосходным, и ничто не должно помешать его осуществлению…

Спустя час к подъезду родильного дома подкатил темно-синий «чероки», в котором сидели Грыжа с Костоправом.

Едва автомобиль затормозил, из стоящего тут же красного «опеля-омега» вылез среднего роста мужчина лет тридцати в джинсовых брюках черного цвета и такой же рубашке. Он держал в руке аккуратный кожаный кейс.

Садясь на переднее сиденье джипа, сдержанно поприветствовал недавних знакомых.

— Кто это у тебя там в тачке? — обратился Грыжа к вновь прибывшему.

— Ну ты ведь тоже не один приехал, — парировал тот, — на всякий случай и я с собой человечка прихватил, чтобы вы грешным делом не подумали меня кинуть.

Приятели усмехнулись, а Костоправ спросил:

— Товар привез? Или приехал в крутых поиграть? Если так, то нам некогда.

— Не волнуйся, — ответил мужчина, — привез. Держи! — Он передал кейс на заднее сиденье и, в свою очередь, поинтересовался: — А деньги?

Грыжа перегнулся через спинку кресла и положил на колени соседу почти такой же «дипломат», только светло-серого цвета. Открыв крышку, произнес, не скрывая пренебрежения:

— Считай, Степа.

Мужчина взял в руки одну из десяти плотно перевязанных пачек стодолларовых купюр и неторопливо сорвал упаковку — она тут же рассыпалась аккуратно нарезанной цветной бумагой.

— Это что? — Степан вопросительно уставился на собеседника.

Однако вместо лица Грыжи его взгляд уперся в маленькое отверстие пистолетного ствола.

Отвечая на вопрос, сидящий за рулем крепыш с улыбкой протянул:

— Это «вальтер» с глушителем. А ты что думал? — Затем, указав кивком головы в сторону «опеля», где Рыжий и Микола держали под прицелом автоматов приятеля наркодельца, добавил: — А это мои пацаны, они наделают гораздо больше дырок в твоем корешке, чем у него зубов, если только он не дружит с головой.

— Все-таки кинули, да? — унылым голосом произнес Степан, спокойно глядя на наведенное на него оружие и вопреки предположению Грыжи не проявляя никаких признаков страха.

— Как видишь, — ответил Грыжа, продолжая гнусно улыбаться.

В это время из парадного входа родильного дома вывалила веселая компания, состоящая из пяти мужчин и женщины с огромным букетом бордовых роз. Один из них нес на руках новорожденного младенца, завернутого в белоснежную пеленку, перевязанную алой шелковой лентой.

Когда процессия достигла красного «опеля», женщина, как бы о чем-то вспомнив, слегка хлопнула себя по лбу и вернулась в здание.

Дальнейшие события развивались молниеносно.

Воспользовавшись тем, что Грыжа отвлекся, рассматривая шумную процессию, Степан, резко распахнув дверь, вывалился из машины, на ходу доставая из прикрепленной на щиколотке кобуры пистолет Макарова.

Два выстрела слились в один — Рыжий с Миколой, отброшенные ударами пуль, растянулись на асфальте, уставившись остекленевшими глазами в голубую высь московского неба. Из виска Миколы тонкой струйкой потекла темно-красная кровь, расплываясь под головой покойника в бесформенное пятно.

Рыжий в момент падения слегка повернул голову набок, и теперь на том месте, где еще недавно находился коротко остриженный затылок, зияла огромная дыра.

В мгновение ока мужчина, несший на руках новорожденного, сорвал мнимые пеленки, под которыми скрывался короткоствольный автомат.

Наведя ствол в сторону джипа, он с двумя также вооруженными товарищами громко выкрикнул:

— Бросай оружие! — Фраза относилась к сидящему на переднем сиденье Грыже, продолжающему сжимать рукоятку пистолета, не совсем понимая происходящее. — Быстро, я сказал!

Тем временем двое, застрелившие автоматчиков, бросились к темно-синему джипу. Держа пистолеты обеими руками, они уже были готовы распахнуть дверцы «чероки», когда раздался пронзительный визг шин.

На большой скорости во двор влетел серебристый «мерседес». Сбив на ходу одного из нападавших, который, нелепо кувыркнувшись через капот автомобиля, разбил головой лобовое стекло и выронил короткий автомат, машина резко затормозила.

Из окон «мерседеса» вырвался сокрушительной силы огненный шквал, сотрясая район стрельбой.

Двое, державшие под прицелом Грыжу и Костоправа, в предсмертных судорогах бесформенной массой свалились под колеса джипа.

Воспользовавшись замешательством, Грыжа до отказа вдавил в пол педаль акселератора и рванул вперед, рискуя врезаться в серебристый «мерс» с сидящими в нем Кузьмой и Додиком.

На секунду, наехав колесами на мертвые тела автоматчиков, джип, надсадно ревя мотором, замер. Однако, преодолев преграду, автомобиль неловко подпрыгнул и, оставляя под собой кровавое месиво, рванулся к воротам.

Степану, только что поднявшемуся на ноги, пришлось вновь упасть, увлекая за собой одного из приятелей. Сделав несколько почти цирковых кульбитов, пытаясь уйти от автоматного огня, Степан прицельно высадил в серебристую машину всю обойму, до последнего патрона.

На несколько секунд выстрелы прекратились. Из полуоткрытой дверцы «мерседеса» выпал окровавленный Кузьма. Не в силах подняться, он безуспешно пытался проползти хотя бы несколько сантиметров. В отчаянии раненый последним усилием воли нажал на спусковой крючок зажатого в правой руке автомата и потерял сознание.

Мужчина, которого только что Степан спас от неминуемой гибели, пытался попасть в удаляющийся джип. Методично, выстрел за выстрелом, он всаживал пули в темно-синий кузов автомобиля, не обращая внимания на автоматную пальбу.

Додик, покинув водительское кресло, выскочил из «мерса» и навскидку выпустил короткую очередь по ближайшему противнику, упорно старающемуся достать «чероки».

Одна из пуль мягко вошла в не защищенные бронежилетом ткани шеи. Выронив оружие и громко вскрикнув, человек медленно опустился на серый асфальт. Последнее, что он ощутил в этой жизни, — нестерпимая боль. В этот миг он забыл, что он профессионал, что он муж и отец, что он достаточно молод, чтобы умирать, — только боль, жуткая, невыносимая, унизительная.

С обеих сторон по Сосновой улице мчались трое «жигулей» с сотрудниками ФСК, одетыми в пуленепробиваемые шлемы и тяжелые армейские бронежилеты. Они спешили на помощь к своим товарищам — впрочем, некоторым из них она уже была не нужна…

Разбор неудачно проведенной операции с подсчетом трупов с той и другой стороны еще предстоял. А пока из автомобилей, резко затормозивших у ворот роддома, выскакивали разгоряченные профессионалы.

Додика убили первым же выстрелом в голову. Больше никого не осталось.

И тут несказанно обрадованный подошедшему, хоть и с опозданием, подкреплению Степан закричал:

— Где вы носитесь, бля… джип… уйдет, а там кокаин…

Одна из спецмашин ФСК, взревев форсированным мотором, резво сорвалась с места, устремляясь в погоню за темно-синим «чероки».

К этому времени Грыжа уже успел пересечь

Щукинскую улицу, пытаясь во что бы то ни стало прорваться к Волоколамскому шоссе. Положив на соседнее сиденье автомат Калашникова, он время от времени посматривал в зеркало заднего вида, пытаясь обнаружить погоню.

Углядев сзади неприметный в московской автомобильной массе белый «жигуленок», он еще сильнее вцепился в баранку. Не обращая внимания на перекрестки и правила движения, Грыжа выскочил на Волоколамку, свернув влево через осевую полосу.

Движущиеся по трассе машины шарахались от безумного водителя джипа в разные стороны, рискуя столкнуться между собой.

Несколько секунд спустя, мигая синими маячками и включив сирену, вслед за Грыжей на шоссе выехал «жигуленок» с находящимися в нем комитетчиками.

Пытаясь повторить маневр преследуемого, «жигули» на полном ходу пересекли сплошную полосу, истошно визжа резиной по асфальту. Автомобиль оперативников оказался уже на противоположной стороне дороги, когда из-за притормозившего «КамАЗа» с прицепом-рефрижератором, пропускающего спецмашину, выскочил тяжело груженный самосвал «ЗИЛ».

Не успев затормозить, водитель «ЗИЛа» с изумлением обнаружил, что мчится прямо на белые «жигули».

Страшной силы дар пришелся в правую стойку легкового автомобиля. Оперативники еще не поняли, что же произошло, когда их машина перевернулась на крышу и продолжила движение в таком положении, скользя на встречную полосу.

В довершение ко всему в них врезался старенький «запорожец», водитель которого, пожилой инвалид, разбил головой лобовое стекло, едва не вылетев из машины.

Не замечая ничего и никого вокруг, Грыжа повернул джип на асфальтированную дорожку, ведущую в сторону Ленинградского шоссе.

Миновав спортивный комплекс ВМФ, он остановился и только сейчас вспомнил о сидящем сзади Костоломе, за все время не проронившем ни слова.

— Андрюха, — позвал приятеля Грыжа, — ты не обосрался, что все время молчишь?

Дернув за плечо скрючившегося Костолома, он перевернул его на бок и ошалел от представшей неприглядной картины: вместо кадыка у Андрея зияло черное отверстие с запекшейся по краям бурой кровью. Лицо покойника застыло в страшной судороге, черты обострились.

По телу Грыжи пробежала дрожь. Однако, мгновенно подавив эмоции, он выдернул из-под трупа черный кейс с наркотиками и кинулся в зеленые насаждения, бросая автомобиль с Костоломом на произвол судьбы.

Приветливо кивнув охране у входа в палату реанимации, Монах со вздохом переступил порог и плотно прикрыл за собой дверь.

Сидящая у кровати больного медсестра тихо приподнялась и, не говоря ни слова, вышла в коридор.

Гладышев, превозмогая боль, обернулся к вошедшему и чуть заметно улыбнулся, насколько позволяли бинты. Недавние раны стали постепенно превращаться в подтеки и ссадины. Одна щека раненого имела лиловато-синий цвет. Но в целом он выглядел гораздо лучше прежнего.

Фомин не преминул отметить это вслух:

— Да ты молодцом, Игорек. Скоро вообще на поправку пойдешь. — Больной попытался что-то сказать, но авторитет остановил его: — Ты пока молчи. Успеешь наговориться. Я тут фруктов принес, хотя знаю, тебе нельзя жевать. Но не с цветами же к мужику являться? А фруктики пусть потрут на терочку или угостишь какую-нибудь красотку из медперсонала.

— С-па-сии-и-и-бо, — с огромным усилием вымолвил Гладышев.

— Да не напрягайся ты, — сказал Монах и предупредил на будущее: — Если попытаешься еще раз заговорить, уйду.

В это время в палату вернулась медсестра. Извинившись за внезапное вторжение, она спросила, обращаясь к авторитету:

— Простите, а Валера — это вы?

— Да, — удивился Фомин, — а в чем дело?

Девушка достала из кармана белого халата небольшой листок бумаги, вырванный из школьной тетрадки, и протянула его мужчине.

— Вот, — промолвила она, — это записка Игоря Ивановича.

Развернув листок, Монах обнаружил несколько фраз, выведенных аккуратным почерком, насколько позволяла больному твердость руки.

В записке сообщалось следующее:

«Валера!

Завтра прилетает моя жена. Нужно ее встретить в Шереметьеве-2. Самолет из Мадрида. Ее фотографию возьми у меня в квартире. Ничего не говори о случившемся. Скажи — улетел в командировку, когда буду — не знаешь.

Заранее благодарен. Игорь».

Дочитав до конца, Фомин спрятал записку в карман и произнес:

— Не волнуйся. Все сделаю. Правда, насчет «командировки» не гарантирую. Думаю, лучше ей все честно рассказать.

Гладышев лишь отрицательно покачал головой, кривясь от боли.

— Ладно, — согласился Монах, — как скажешь. Главное — поправляйся быстрей, а все остальное мелочи. Если я тебе срочно понадоблюсь — напиши записку охране. Договорились?

Банкир прикрыл глаза в знак согласия.

— Ну, — Фомин вздохнул, — мне пора. На днях подскочу. А о семье не переживай, присмотрим.

Пахан вышел в коридор, еще раз кивнул охранникам, на этот раз прощаясь.

Усаживаясь в машину Музыканта, он обронил на ходу:

— Поехали.

«Мерседес» плавно тронулся с места, сопровождаемый зеленым «СААБом», где со вчерашнего дня находилась подобранная Буром охрана.

— Рома, — обратился Монах к подручному, — ты мне так и не рассказал, откуда откопал за день столько бойцов, да еще и с «волынами»?

— Разрешение получить сегодня не проблема, — отозвался Бур, — надо только знать, где подмазать. А пацаны надежные. Двое, кстати сказать, парились в нашей зоне. Оба за незаконное преподавание карате. Остальные — это их заслуга. Вроде бы вместе тренировались, точно не знаю.

Главное — Брюс с Удавкой за них поручились головой.

Фомин задумался, силясь вспомнить, кто из них Брюс, а кто Удавка. Не сумев определить самостоятельно, он задал этот вопрос Буру.

Тот объяснил, кивая головой в сторону следующей за ними машины:

— За рулем Брюс. Его зовут Дима, он старший в своей тройке. А Удавка — это такой длинный верзила, его сегодня нет. Они договорились дежурить по очереди.

— А как зовут того, который отдыхает? — задал очередной вопрос Монах.

— Витя, — отозвался Роман.

Авторитет какое-то время молчал, затем обратился к Музыканту:

— Ну а тачку где откопали? Или вы такие богатые, что можете себе позволить менять машины как перчатки? — В словах послышалась легкая ирония, смешанная с любопытством.

Приятели молчали, не зная, что ответить. Им не хотелось посвящать пахана в это дело. Однако, немного помявшись, Музыканту с Буром все же пришлось открыть, откуда появился зеленый «СААБ».

Оказывается, после отъезда Шила они отправились в больницу к банкиру с просьбой либо ссудить их деньгами, либо одолжить на время какую-нибудь машину.

Тот, внимательно выслушав просьбу, даже не поинтересовавшись, для чего понадобился людям Фомина автомобиль, просто написал записку своему заместителю, приглашая срочно приехать к нему в больницу.

Когда подчиненный прибыл, Гладышев с помощью ручки и тетрадного листа приказал ему оформить документы одного из имеющихся в распоряжении банка автомобилей на того человека, которого укажет Музыка. Не споря и не возражая, заместитель выполнил все требования Игоря Ивановича.

В результате к вечеру того же дня в распоряжение охраны Фомина поступил почти новенький «СААБ».

Выслушав их рассказ, Монах разозлился:

— Кто вам разрешил обращаться к Игорю? — Он метал громы и молнии. — Меня что, нет или я вам тля капустная? А может, вам в падлу со мной перебазарить было? Какого хера вы делаете из моего кореша «терпилу»? — Под последним словом в криминальном мире, как правило, подразумевается «жертва». — Совсем опаскудили меня в его глазах, как фуцина позорного. Он еще подумает, будто это я вас послал.

— Но мы же только в долг, — попытался возразить Бур.

— Я не въезжаю, — скривился пахан, — или ты действительно тупоголовый, или только косишь? О каком долге ты мне трешь? Закон наш забыл, или мозги отморозил, что рамсы попутал? Сидишь, мне фуфло прогоняешь, как дешевой хуне. Торчать можно только по зависанию в стары, — несомненно, пахан имел в виду карточные долги. — Вот передернем с тобой в очко партейку, тогда будешь должным, если на месте краями не разойдемся. А в кабалу лезть самому — это паскудство сплошное.

— Пахан, — попытался вставить слово Музыкант, — так ведь не у блатного брали…

— Тем более крохоборство, — перебил его вор, — или ты не догоняешь, что долг придется отдавать? А теперь Игорь может и не взять «капустой», а попросить об одолжении — имеет право. И нам с тобой волей-неволей придется это одолжение рассматривать как приказ. Надеюсь, до этого не дойдет. Теперь догоняешь?

— Ну так что нам делать, — обескураженно спросил Бур, — попытаться в обрат крутануть?

— Думай. Башка тебе для чего дана, чтобы картуз носить да берлять ею? — Монах отвернулся, не желая обсуждать эту тему дальше.

В салоне автомобиля зависла гнетущая тишина. Слышалось только шуршание шин по асфальту да свист ветра, влетающего в полуоткрытое окно.

Наконец Музыкант решился прервать затянувшееся молчание. На миг оторвавшись от дороги, он бросил на Фомина мимолетный взгляд и произнес:

— Пахан, в натуре, не в кипиш, ну вернем мы банкиру лавэ. В конце концов, не «динамо» же мы решили ему прокрутить? Сядем с Буром в поезд Москва — Владивосток и раскатаем на двоих парочку богатых фраеров. Или на крайняк обнесем три-четыре хаты. А сейчас столько жирных жлобов развелось, их выставлять — одно удовольствие.

— Можно с гопниками на юга прокатиться, — поддержал друга Бур, — там недельку погастролируем и настрижем «капусты» на две такие лайбы. Выйдем с Гладышевым по нулям еще до того, как он с больнички выкатит.

— А потом мне дачки вам собирать на отсидку, — пробурчал законник, — хотя мне не в падлу грев вам возить, только вы подумали о том, с кем я потом останусь? Сиплому еще два года зону топтать, цистерну баланды выхлебать, Куш вообще загрузился на пятерку, а Бесу самому впору в законе становиться — он уже почти год, как в Сибири на «строгаче» масть держит. Мне что, одному это говно хавать или с «апельсинами», — конечно же, Монах имел в виду не южный фрукт, а вора-скороспелку Дюка, — в подельниках быть? Так я лучше на этап в столыпинском вагончике пойду. Тоже мне, скокари выискались.

Переведя дух, Фомин понял, что слегка пережал, поэтому поспешил добавить уже более спокойным тоном:

— Ладно, я вас не гружу и не наезжаю на вас. В конце концов, вы такие же воры, как и я. Только вот форсу в вас что-то многовато. Любите вы понты заколотить. Спишем этот прикуп на «незнайку», — пахан имел в виду незнание ситуации. — С Игорем я перетру и тему закрою. Рассчитаемся с ним погодя. Но чтобы больше такого не повторялось.

Приятели понуро молчали, радуясь, что на этот раз все обошлось. Они понимали: пахан прав, но считали на данный момент свой поступок хотя и неправильным, но вполне оправданным.

Между тем «мерседес» выехал на Профсоюзную улицу, минуя район Черемушек. Авторитет вдруг сообразил, что не знает, куда они едут.

Как бы между делом он спросил, обращаясь к Музыканту:

— Сашок, а куда мы прем? Что-то я не помню, разве у нас здесь есть дела?

— А я совсем забыл тебе сказать, — отозвался Музыка. — Шило просил навестить его сестру. У нее сегодня день рождения, надо передать подарок.

— А от нас подарок приготовил? — Фомин спрашивал просто так, заранее зная ответ.

Музыкант, не отводя взгляда от дороги, слегка наклонился, протягивая руку к бардачку. Нажав кнопку и откинув крышку, он извлек оттуда красную коробочку с духами, упакованную в прозрачный целлофан.

Захлопнув бардачок, он произнес:

— А шампанское и цветы купим по дороге. — Повернувшись к сидящему сзади Буру, Музыка спросил: — Рома, ты как будто знаешь, где эта улица?

— Академика Пилюгина, что ли? Знаю. У метро «Новые Черемушки» свернешь сразу направо, на Гарибальди, а потом, после кинотеатра «Черемушки», налево. Там уж сам смотри.

Музыкант, не отрываясь от баранки, кивнул.

Вскоре приятели уже входили в подъезд пятиэтажного дома. Еще на площадке первого этажа они услышали громкую музыку и звонкие женские голоса.

Дверь скромной двухкомнатной «хрущевки» оказалась не только незапертой, но, наоборот, распахнутой настежь. За длинным, празднично накрытым столом сидела разношерстная компания, в основном женщины, старшей из них едва ли исполнилось больше двадцати пяти.

Единственный мужчина, присутствующий здесь, — субтильного вида человек лет пятидесяти с водруженными на нос очками и взъерошенной, как у воробья, шевелюрой, одетый в строгий костюм черного цвета и синий в белый горошек галстук-бабочку, придававший ему сходство с опереточным героем.

Девушка во главе стола, по-видимому, и являлась именинницей — сестрой Шила. Заметив нежданных гостей, она замерла с фужером в руке.

Заметив ее жест, остальные обернулись к входной двери и на миг прекратили все разговоры. Только продолжал истошно вопить магнитофон, пока одна из девушек, нажав на кнопку, не прервала извержение звуков.

В воцарившейся тишине прозвучал низкий голос Бура:

— Здравствуйте. У кого здесь день рождения? Признавайтесь.

Невольно взгляды пирующих обернулись к девушке, так и не выпустившей из рук хрустальный бокал. Теперь лица всех гостей казались слегка встревоженными, даже испуганными.

Обладатель галстука-бабочки еле слышным шепотом попытался задать вопрос:

— А вы, собственно… — окончания фразы никто не расслышал, так как Бур, окинув того быстрым взглядом, переспросил:

— Что?

— Ничего, — поспешно ответил мужчина, уткнувшись в фигурный узор на залитой вином скатерти.

Тем не менее Бур во второй раз задал первоначальный вопрос:

— Так у кого же из вас день рождения? — Его взгляд остановился на имениннице.

Девушка медленно поднялась из-за стола, обнаружив высокий рост и стройную фигурку, обтянутую в плотно облегающее желтое платье с черными бутонами роз.

Привычным жестом поправив опустившуюся на лоб челку ярко-рыжих волос, она несмело произнесла:

— У меня.

Монах сразу понял, какое смятение в ряды веселящейся компании внес их неожиданный визит. Доброжелательно улыбнувшись, он сказал:

— Незваный гость — хуже татарина. Мы друзья вашего брата. А вы, значит, и есть Наташа…

Именинница слегка оживилась и улыбнулась в ответ. Только сейчас она заметила в руках у вновь прибывших огромный букет алых роз и две небольшие коробочки.

Выйдя к гостям, она приняла поздравления. Музыкант, поочередно вручая ей подарки, перечислял:

— Это от Шила, то есть я хотел сказать от Бориса, — он по привычке назвал кличку приятеля, но вовремя поправился, — а это от нас.

— Спасибо, — просто ответила девушка и добавила, — присаживайтесь к столу.

— Да мы на минутку, — возразил сначала Бур, но, окинув оценивающим взглядом столь приятное общество, согласился: — Если вы так настаиваете, почему не присесть? Правильно я говорю, Валера?

— Точно, — улыбнулся Фомин, без труда разобравшись в истинных причинах, побудивших товарища переменить первоначальное решение. Бросив многозначительный взгляд на Бура, авторитет добавил: — Невозможно отказать таким приятным дамам.

Девушки слегка засуетились. Кто поправлял прическу, кто смотрелся в зеркало, а одна, бросая в сторону мужчин кокетливые взгляды, подкрашивала губы.

Примерно через полчаса все уже перезнакомились. Вновь зазвучала музыка, посыпались тосты в честь именинницы. Время от времени, разбиваясь на маленькие группки, гости выходили покурить на балкон, хотя хозяйка настойчиво протестовала:

— Да боже мой, что вы ходите, дымите здесь.

Воспользовавшись одной из таких пауз, Монах обратился к Буру со словами:

— Рома, сходи вниз, отправь пацанов. Чего им зря париться в машине? Пусть едут домой.

Подручный утвердительно кивнул и пошел выполнять распоряжение.

Когда за окном сгустились вечерние сумерки, присутствующие были изрядно навеселе.

Одна из девиц, крашеная блондинка с сильно подведенными ресницами, в короткой узкой юбочке, сверкая белизной крутых бедер, плотно приклеилась к Музыканту. Положив руки на плечи мужчины, она что-то яростно пыталась втолковать тому.

В магнитофоне закончилась кассета, и в наступившей внезапно тишине прозвучало громкое требование крашеной блондинки, обращавшейся к Музыке:

— Ну поехали покатаемся, Саша. Обещаю, ты не пожалеешь.

Все обернулись на голос и уставились на парочку. Музыкант смутился, но быстро взял. себя руки:

— Ладно, пойдем, дам тебе прокатиться, только я в машину не сяду. Поедешь одна.

— Хорошо, — обрадовалась девушка и добавила: — Я тебя даже поцелую.

Гости заулыбались, а уже через секунду вернулись каждый к своим делам.

Выходя из подъезда, Музыкант на ходу отключил сигнализацию и протянул ключи большегрудой блондинке:

— Сама сможешь завести? — спросил он.

— Конечно, — поспешно отозвалась девушка, — не волнуйся. Я до конца дома и обратно. Но только потом ты меня прокатишь с ветерком. И мы с тобой где-нибудь уединимся.

— Хорошо, — пообещал Музыкант.

Слегка пошатываясь, она грациозно, насколько позволяло количество съеденного и выпитого, подошла к машине. Захлопнув дверцу, девушка вставила ключ в замок зажигания. Мотор мерно заработал — Музыка с улыбкой наблюдал эту сцену.

И вдруг грянул взрыв, оторвавший «мерседес» от земли. Ослепленный вспышкой, Музыкант влетел обратно в подъезд, подхваченный силой взрывной волны. Последнее, что он запомнил, — это миловидное личико в обрамлении коротких белокурых волос и звук бьющегося стекла, дальше наступила беспроглядная мгла…

ГЛАВА 10

У фигурных металлических ворот особняка остановилось салатового цвета такси. Из него вылез низкорослый крепыш и направился к стеклянной сторожке.

Навстречу приехавшему вышел высокий парень в спортивном костюме, под которым отчетливо просматривались очертания бронежилета.

Из-под распахнутой полы куртки торчала рукоять пистолета, висящего в наплечной кобуре.

Когда прибывший оказался в ярком световом пятне от мощного прожектора и его не представляло труда рассмотреть, сурового вида охранник сразу расслабился и приветливо произнес:

— Здорово, Грыжа. А я думаю, кто это на моторе разъезжает в такое позднее время?

Не отвечая на приветствие, крепыш протиснулся в узкий зазор калитки и спросил:

— Шеф на месте?

— А куда ему деться? — сказал высокий парень. — Он как с этой Светкой начал жить, так вообще никуда ночью не выезжает. Если только с ней в кабак прокатиться, да и то редко.

— Окатыша не было? — Грыжа пристально посмотрел на охранника.

— Нет, — ответил тот, только сейчас заметив на лице приятеля странное выражение. — А что случилось? Ты чего без тачки или в ремонт загнал?

— Ага, загнал. И не скоро заберу назад, — отмахнулся коротышка, — ты лучше позвони Паше и скажи, что мне срочно нужен пахан.

Не задавая больше вопросов, охранник прошел в сторожку и набрал какой-то номер. Когда ему ответили, он попросил, не представляясь и не здороваясь:

— Позови Пашу, — на несколько минут воцарилось молчание, а затем звонивший произнес в трубку: — Паша, тут Грыжа приехал. Нет. Нет. Никого больше. На такси. Один. Хорошо.

Вернувшись к воротам, охранник бросил ожидающему:

— Дуй в бильярдную, знаешь где?

В ответ Грыжа молча кивнул и зашагал по дорожке, слегка размахивая кожаным чемоданчиком.

Несмотря на очень поздний час, двор особняка ярко освещался фонарями и юпитерами — почти как на телестудии.

Кое-где на столбах были установлены миниатюрные видеокамеры, замаскированные так, чтобы непосвященный не догадался об их присутствии.

Грыжа в числе немногих отлично знал, что за ним внимательно следят охранники Дюка, сидя у многочисленных мониторов в специально оборудованной для этого комнате. От этого его охватило неприятное чувство, как будто он вышел на многолюдную площадь совершенно обнаженным.

Дойдя до двери спортзала, крепыш выбросил недокуренную сигарету и вошел внутрь.

В комнате, куда вошел коротышка, стояло три зеленых бильярдных стола, за ними шла оживленная игра.

У одного из таких столов согнулся гигант Паша, примеряясь кием к очередному шару. Завидев вошедшего, он вполголоса обронил:

— Сейчас, подожди, — и наконец сделал резкий и точный удар, загнав толстый шар в боковую лузу.

— Паша, у меня срочно, — позвал Грыжа помощника Дюка, видя, что тот собирается продолжить партию.

Недовольно поморщившись, гигант передал кий одному из пацанов и прошел в соседнюю комнату, где, кроме небольшого стола и двух кресел, вдоль стен расположились всевозможные полки и шкафчики со спортивным инвентарем.

— Ну чего тебе? — спросил Паша, усаживаясь в кресло.

— Ты помнишь, мы должны были сегодня кинуть лоха на наркоту? Так вот…

Не закончив фразы, коротышка взгромоздил на стол кожаный кейс и, открыв крышку, продемонстрировал содержимое, сопровождая это все комментарием:

— А тот лох вовсе и не лохом оказался, не «бобром», а мусором.

На лице помощника Дюка отразилось неподдельное изумление. Однако он улыбнулся и протянул, глядя на пакетики с наркотиками:

— Мусор так мусор. Главное, товар у нас. И без всяких затрат.

— Да, — спокойно вымолвил Грыжа, внутренне закипая, но стараясь держать себя в руках, — если не считать Костоправа, Додика, Кузьмы, Рыжего и Миколы. В общем, это действительно низкая цена за эту «дурь», потому что можно было бы прибавить еще меня, Окатыша и его пацанов. Но, как видишь, обошлись малой кровью.

С лица гиганта медленно сползла улыбка. Округлив глаза, он спросил:

— Что, их замели?

— Да нет, — все тем же тоном ответил Грыжа, — их просто покрошили в мелкую капусту. Микола с Рыжим вообще ничего не успели понять, им опера по «маслине» в головы всадили. И если бы не Додик с Кузьмой, я бы сейчас не с тобой болтал, а принимал холодный душ в ментовском морге.

Паша обескураженно молчал, пытаясь переварить услышанное. Затем он вспомнил о чем-то и спросил:

— Подожди, а Окатыш где?

— Я сам очень хотел бы это знать, — отозвался коротышка, тяжело опускаясь на стул.

Забыв на миг, что в здании спортзала шеф строго-настрого запретил курить, Грыжа вытащил из кармана пачку «L&M», достал сигарету и глубоко затянулся.

Здоровяк даже не попытался его остановить, понимая, в каком тот находится состоянии.

Выпустив облако сизоватого табачного дыма,

Грыжа принялся в мельчайших подробностях пересказывать события минувшего дня.

Собеседник слушал его не перебивая, лишь однажды, дойдя до того места, когда во двор родильного дома въехал «мерседес» Додика, Паша спросил:

— А Окатыш что, так и не подъехал?

— Нет, — коротко ответил на вопрос Грыжа. — Может, его повязали раньше, а может, он просто зассал?

— Сука, — процедил сквозь зубы амбал и вышел из комнаты.

Вернулся, он с трубкой мобильного телефона в руках.

Дозвонившись до нужного абонента, громила произнес в мембрану микрофона:

— Окатыш, ты дома? — Выслушав короткий ответ, Паша продолжил: — Ну так вот, давай подъезжай сюда, все расскажешь. Не можешь? Машины нет, тогда я за тобой пришлю пацанов. Жди, — закончил разговор гигант и закрыл крышку на трубке.

— Ну, что он говорит? — обратился Грыжа к помощнику Дюка, направлявшемуся в сторону бильярдной.

Остановившись на полпути, Паша бросил:

— Подожди, сейчас расскажу. Русик, — обратился он к играющим за ближайшим столом, — давайте с Вовочкой, берите пацанов и привезите сюда Окатыша. В темпе.

Те положили на стол кий и молча отправились выполнять приказ. Здоровяк же вернулся в кресло и объяснил:

— Пересрал Окатыш. Нес какую-то ахинею, будто его то ли чуть не взяли, то ли чуть не убили — я толком не понял. Говорит, еле ноги унес. А про тебя с пацанами сказал, что вы в кутузке. Прогонял мне, вроде туда прибыл почти полк мусоров и даже с бронетранспортерами.

— А про танки он ничего не сказал? — зло сверкнул глазами Грыжа. — Ну бляденыш, я из него сам кишки выпущу, тварь серливая.

— Пойдем в дом, к Дюку, все ему расскажешь, — уныло предложил Паша, представляя себе реакцию шефа, когда тот узнает о случившемся…

Зеленцов, слушая, как Грыжа во второй раз за этот вечер пересказывает печальные события, произошедшие на Сосновой улице, ни одним жестом не выдал охватившего его волнения.

Сидя на мягком диване, он тупо уставился на говорящего, время от времени поправляя полу роскошного домашнего халата.

Когда говоривший наконец умолк, Дюк неторопливо поднялся со своего места и принялся размеренно вышагивать по комнате, храня выражение абсолютного спокойствия и хладнокровия.

Примостившись на подлокотник кресла, он спросил:

— Что предлагаешь делать с Окатышем?

— Кончать его, суку, паскуду, — резко высказался Грыжа.

— А с тобой что? — Зеленцов больше не скрывал своих чувств. Его лицо перекосила гримаса отчаянной злобы. — Я же тебя предупреждал, чтобы все обошлось без шума. Или ты думаешь, эти наркотики для меня дороже пятерых пацанов?

— Леша, если ты считаешь, что я тоже опаскудился, — тихо промолвил коротышка, — тогда кончай и меня. Или дай мне пистолет, я сам вышибу себе мозги.

— И будет у меня не пять трупов, а шесть, — мрачно констатировал Дюк, — так, по-твоему?

В комнате зависла томительная пауза, ее никто не спешил нарушить. Неожиданно прозвенел звонок телефона в кармане у Паши. Поднеся трубку к уху, он пробасил:

— Да.

— Паша, это Русик, — ответили на том конце, — Окатыш уже смылся. Его старуха говорит, спешно покидал в сумку шмотки и отвалил в неизвестном направлении. Что нам делать?

— Гандон, — выругался верзила в адрес сбежавшего, а потом отдал короткое распоряжение: — Возвращайтесь на базу.

— Что случилось? — спросил у помощника Дюк. — Кого ты так покрыл?

— Окатыш смылся, — сообщил громила и вопросительно уставился на шефа.

Зеленцов вновь принялся расхаживать по комнате. Внезапно он замер и сказал:

— Грыже теперь нужно уехать, лучше за границу. А Окатыша, если он где-нибудь объявится, — живьем зарыть в землю. Паша, — Дюк повернулся к помощнику, — кокаин передашь Заике, а деньги от продажи наркоты — семьям погибших пацанов…

— Сашок, Сашок, очнись, давай, просыпайся, — Бур неистово тряс Музыканта за плечи, пытаясь привести того в чувство.

Музыка с обожженным лицом и разорванной одеждой лежал на цементном полу подъезда. Тут же валялась искореженная взрывом дверь. На полу расплылось кроваво-грязное пятно.

— Бур, перестань его трясти и дергай за тачкой, — распорядился Монах, — быстро.

Роман мелкой рысцой отправился выполнять приказ.

Выскочив на дорогу, он увидел свет мощных галогеновых фар приближающегося автомобиля. Широко расставив руки, Бур преградил машине путь. Противно завизжала резина протекторов, и рядом с Романом остановился темно-красный «ленд-круизер».

Из джипа выскочили два крепких парня и с кулаками двинулись на человека, преградившего им дорогу. Но Бур одним движением выдернул из-за пазухи пистолет.

— Ша, братва, возьмите на полтона ниже, — торопливой скороговоркой произнес Бур, — мне с вами делить нечего. Там у меня корешка ранило, нужна тачка до больницы добраться.

Парни переглянулись, явно не веря рассказу незнакомца. Заметив их замешательство, Бур нетерпеливо добавил:

— Ну давайте, рожайте быстрей. Или отойдите от машины, пока я вам ваши бошки не отстрелил, или поехали вместе.

— Где твой друг? — спросил один из них.

— Вот у этого дома, — Роман указал рукой направление, опуская пистолет.

Двое приятелей проворно вернулись в салон автомобиля и свернули на дорожку, указанную Буром. Затормозив у покореженного «мерседеса», они распахнули заднюю дверь.

Монах громко крикнул:

— Пацаны, помогите мне его донести. — Он поддерживал на весу голову Музыканта, изо рта которого вырывалось хриплое дыхание.

Втроем они аккуратно уложили Музыку на заднее сиденье. Фомин вместе с подоспевшим Буром примостились в тесноватом багажном отсеке. Надсадно взревев, «ленд-круизер» резко сорвался с места.

— Друг, — обратился Монах к сидящему за рулем, — давай до ближайшей больнички.

— А где здесь ближайшая? — спросил тот.

Бур, задумавшись на секунду, сказал:

— Здесь на Профсоюзной есть детская больница. Но боюсь, нас там не примут, давай лучше на Вавилова, там травматология.

Минут через семь отчаянной гонки красный джип остановился у травмопункта. Бур с двумя парнями аккуратно вытащили Музыканта из автомобиля и внесли в медицинское учреждение.

Навстречу им вышел молодой врач, мгновенно оценив обстановку, он принялся отдавать лаконичные распоряжения двум медсестрам и высокому санитару:

— Раненого в операционную. Обработать раны, а я сейчас подойду, — договорив, врач скрылся в одной из комнат.

Через минуту он вернулся в коридор в сопровождении широкоплечего гиганта в белом халате с заспанным лицом.

— Любезный, — обратился к молодому травматологу Бур, — сделай так, чтобы мой друг жил, и тогда ты навсегда бросишь работу. Пахать за тебя стану я.

Серьезность данного обещания не вызывала никаких сомнений.

Врач, не решаясь делать преждевременные выводы, неопределенно произнес:

— Постараюсь. Но сами понимаете — мы ведь не боги.

Проследив, как за вышедшими медиками закрылась дверь операционной, Монах с Буром уныло опустились на кушетку и стали ждать. Больше они ничем не могли помочь Музыканту. Остальное зависело от людей, находящихся по другую сторону стены.

Прошло больше часа. Наконец распахнулась дверь, выкрашенная белой масляной краской, и на пороге появился доктор. Его красное от перенапряжения лицо покрылось крупными капельками пота. На ходу доставая из кармана брюк пачку сигарет и прозрачную одноразовую зажигалку, он с наслаждением затянулся.

Остановившись напротив Бура, врач, весело улыбаясь, сказал:

— Ну что, я могу завтра увольняться? — Не дожидаясь ответа, он веско добавил: — С вашим другом все будет хорошо.

Резко вскочив с места, Роман порывисто обнял травматолога за плечи.

— Спасибо, друг. Вот, возьми, — Бур достал из кармана смятую пачку денег и протянул ее врачу. — Извини, но больше нет.

Вежливо отстранив предлагаемую сумму, молодой доктор вымолвил:

— Неужели ты думаешь, я за деньги старался? — В вопросе прозвучал неприкрытый укор. — Спасибо, конечно, но если хочешь сделать мне приятное, купи лучше бутылку водки.

Роман повторил попытку вручить травматологу деньги, однако его жестом остановил Монах, при этом сказав:

— Тормозни, Бур, и спрячь «капусту». Или не догоняешь? Видать, еще не все в этом сучьем мире жлобы и крохоборы, и нормальные люди, слава Богу, пока остались. Лучше дуй в ближайший киоск, скупи у них всю водку и закуску и подгоняй сюда.

Подручный пулей выскочил на улицу, бросив на ходу:

— Я мигом.

Фомин, пристально посмотрев в глаза врачу, проникновенно произнес:

— Если когда-нибудь у тебя возникнут какие-либо проблемы и я смогу их решить — обращайся. Меня зовут Валера, — запоздало представился Монах.

— Юра, — протянул руку врач, — очень приятно.

Только сейчас Фомин начал переваривать события последних часов. На фоне ранения Музыканта все забыли о взрыве. А ведь он предназначался авторитету…

Мысль об этом острой болью вонзилась в сердце.

Вновь возник вопрос: кому нужна его смерть?

Кто так упорно добивается своей цели?

Как положить всему конец?

В который раз Монах задавал себе вопросы и не находил на них ответов…

ГЛАВА 11

Почти неделю Фомин не покидал пределов дачи, проводя все время в обществе Бура, матери и сестер-близняшек. Теперь вместе с ним круглосуточно находились телохранители, занявшие под жилье и спортзал две небольшие комнаты на первом этаже. Монаху с девушками пришлось перебраться на второй.

Дни напролет авторитет читал привезенные с собой книги, смотрел телевизор или резался в нарды с кем-нибудь из охранников.

Бур каждый день навещал в больнице Музыканта, который шел на поправку — врач той клиники действительно знал свое дело.

Иногда Роман заезжал навестить Гладышева.

Банкир в последние дни чувствовал себя все лучше и лучше. Он уже свободно мог передвигаться и есть нормальную пищу, а не то, что ему терли через терочку. Импортное лекарство, прописанное ему заведующим отделением реанимации, давало свои результаты.

Игорь отчаянно рвался домой — дел накопилось невпроворот. Однако врач пока отказывался его выписывать, зато во многом делал значительные послабления.

Теперь два раза в день в палате у Гладышева проходили деловые совещания с сотрудниками банка. Часто приходила жена с детьми, и они подолгу прогуливались по коридорам клиники — на улицу их не выпускали.

В одну из встреч между подручным Монаха и банкиром состоялся обстоятельный разговор. Узнав от Бура о случившемся с Музыкантом, банкир спросил, не может ли он чем-нибудь помочь. В ответ Бур рассказал Гладышеву о головомойке от пахана за взятый «СААБ».

Выслушав, Игорь отозвался:

— Да, узнаю Валеру. Он всегда был скор на расправу. При встрече я ему обязательно скажу — нельзя воспринимать подарки друзей как долговую кабалу. Я никогда его ни о чем не просил, однако он сам знал, когда требовалась его помощь. Могу же и я хоть раз в жизни проявить инициативу.

— Ага, ты еще скажи ему, что я тебе тут натрепал, — в сердцах произнес Бур, — он мне тогда точно яйца оторвет.

— Кстати, — вспомнил Гладышев, — я вам еще две машины подобрал.

— Пахан все равно откажется, — категорично возразил Роман, — он до сих пор не знает, как быть с этим «СААБом». Если бы «мерс» не рвануло, думаю, он эту тачку вернул бы.

— Эту машину я подарил, и точка, — веско произнес банкир, — а по поводу остальных двух договоримся так: вы берете их у меня в долгосрочную аренду.

— Так, возможно, Валера и согласится, — предположил Бур.

— Ну вот и хорошо, — подвел итог разговора Гладышев.

Друг детства Фомина сдержал слово: спустя два дня после беседы в клинике в распоряжение Монаха поступили еще два автомобиля: черный «опель-омега» и белый «форд-скорпио».

Фомин согласился воспользоваться любезностью Гладышева, оговорив с банкиром конкретную сумму за прокат — разумеется, ничтожно малую, так сказать, символическую.

Часто «фордом» пользовались сестры. Двое телохранителей — один из них выполнял обязанности водителя — постоянно сопровождали близнят.

В тех редких случаях, когда девушки покидали Монаха, ему становилось особенно грустно. Как только белоснежный кузов исчезал за воротами, ему начинало казаться, что они больше не вернутся. Однако, едва раздавался приближающийся шум мотора «скорпио», опасения покидали Фомина, и он вновь становился веселым и спокойным.

Однажды Монаха навестил Дюк.

Разговор велся о ничего не значивших пустяках и ни разу не сворачивал в серьезное русло. В эти минуты Фомин прокручивал в голове старые вопросы, не дававшие ему покоя.

Пристально глядя на Зеленцова, авторитет пытался представить себе, как Дюк отдает распоряжение покончить с ним. Картина выходила на редкость призрачной и размытой.

Доверяя своей интуиции, Монах про себя решил, что его собеседник скорее всего не причастен к тем покушениям, хотя, узнав теперешние сучьи порядки, и не исключал до конца такой возможности.

Только однажды Фомин напрягся, когда сидящий напротив Дюк, выслушав рассказ о взорванном «мерседесе», предложил:

— Может, давай отдам тебе несколько пацанов для охраны?

Пахан внимательно, с подозрительностью уставился на приятеля. Однако удержавшись от колкостей, лишь произнес:

— Я не люблю доверять незнакомым людям. История Знает много случаев, когда телохранители убивали своих хозяев.

В прозвучавшей фразе скрывался намек на недоверие к Дюку. Тем не менее Зеленцов ничего не заметил или искусно скрыл это.

Дальше нехитрая беседа потекла в другом направлении. Пару раз Фомин попытался осторожно поинтересоваться личностью Заики, но ничего конкретного выяснить не смог. Ступнин так и остался для Монаха темной лошадкой.

Проводив гостя, авторитет устроился на жест-кой скамейке около дома, мучаясь все теми же вопросами. К нему подошла Даша (Монах уже научился их различать) и, пристроившись рядышком, поинтересовалась не без кокетства:

— Скажи, мы тебе не в тягость?

В ответ авторитет нежно прижал ее голову к своей груди, ничего не сказав.

Между тем Даша продолжала:

— Ты последнее время какой-то уставший, какой-то измотанный. Серьезные неприятности? — Она внимательно посмотрела на мужчину.

— Ты же знаешь, я не обсуждаю с вами дела, — спокойно ответил Монах, — это табу.

Едва говорящий произнес последнее слово, как на пороге веранды появилась Маша с трубкой радиотелефона в руках.

Подойдя к авторитету, она протянула ему телефон со словами:

— Валера, тебя Гладышев, — в последнее время сестры научились по голосам распознавать звонящих.

Взяв трубку, Монах отошел в сторонку, а затем произнес в микрофон:

— Привет, Игорь. Рад тебя слышать. Как самочувствие?

— Здорово, Валера, — ответил на приветствие банкир, — спасибо, все нормально. Вот выписываюсь сегодня, наконец-то удалось уломать врача.

— Думаешь — пора? — спросил Фомин товарища.

Звонивший, откашлявшись, произнес:

— Надоело валяться. Пора и за дела приниматься — накопилось так много, что подумать страшно. А то так можно всю жизнь проспать.

— Хозяин — барин, — поговоркой отозвался Монах, — будет время и желание, приезжай ко мне в гости на дачу. Попаримся в баньке, посидим с удочками. С девчонками тебя познакомлю. Да и мне любопытно взглянуть на твое семейство.

— Обязательно приеду, — пообещал Гладышев и закончил: — И ладно, не буду тебя задерживать.

— Ты меня не задерживаешь, — возразил авторитет.

— Ну как же, — рассмеялся в трубку банкир, — а девчонки, банька, удочки?

Фомин тоже улыбнулся, как будто звонивший мог видеть его лицо. Переложив радиотелефон в другую руку, он сказал:

— Ладно, выписывайся. Пока.

— До встречи, — отозвался Игорь и дал отбой.

Майское небо затянуло свинцовыми грозовыми тучами. Хлестал затяжной ливень, пригибая к земле тонкие ветки молодых деревьев. Яркие сполохи молний, зигзагами прорезающие опустившуюся на город мглу, высвечивали торопливо спешащие фигурки запоздалых прохожих. Оглушительные раскаты грома, подобно пушечной канонаде, сотрясали стекла домов и заставляли людей пригибаться перед могучей стихией.

Воровато озираясь по сторонам, к подъезду типового пятиэтажного дома на Флотской улице приблизился высокий мужчина, прикрывая лицо воротом длинного черного плаща, видимо, не желая быть узнанным, хотя в такую погоду разглядеть кого-то практически невозможно.

Втянув голову в плечи и ссутулившись, человек в длинном черном плаще быстро прошмыгнул в дверной проем.

Оказавшись на площадке второго этажа, он огляделся и открыл ключом обшарпанную дверь.

Шум грозы заглушил щелчок поддавшегося замка, и мужчина быстро скрылся в темноте коридора.

Пройдя в комнату, неизвестный стряхнул с промокшей одежды капли дождя и потянулся к настенному выключателю. Однако, несмотря на все его попытки, свет так и не зажегся.

В это время со стороны окна прозвучал приятный мужской голос:

— Мистер Икс, пожалуйста, оставьте в покое электричество, я вывернул пробки.

От неожиданности вошедший невольно вздрогнул и повернулся к занавешенному неплотными шторами окну. В свете прорезающих небо молний, на миг ярко освещавших сумрак комнаты, он смог рассмотреть сидящую в кресле спиной к нему фигуру человека, произнесшего последнюю фразу.

— Около вас стоит журнальный столик, — продолжал неизвестный, — на нем есть все, что вам нужно: бутылка водки, рюмка и бутерброды. Согрейтесь. После дождя это необходимо.

Глаза уже привыкли к темноте — мужчина на ощупь отыскал то, о чем ему говорил странный собеседник. Скрутив латунную пробку, названный «мистером Икс» наполнил маленькую стопочку горячительной жидкостью, залпом выпил и ощутил, как по телу разлилась приятная теплота.

Присев на старенький диван, гость прислонился к мягкой спинке.

Между тем неизвестный у окна вежливо произнес:

— Прошу прощения, что заставил вас немного помокнуть под дождем. Я не слышал прогноз погоды, иначе не стал бы подвергать вас такому неудобству.

— С приездом, Грегори, — отозвался мистер Икс, — как прошло путешествие?

— Спасибо, — поблагодарил его собеседник, — все нормально. Как ваше самочувствие?

Сидящий на диване, не ответив на вопрос, полез в карман и вытащил пачку дешевого «Космоса». Достав одну из сигарет, он убедился, что они все промокли. С недовольным видом, покрутив в пальцах пачку, человек в плаще вернул ее на прежнее место.

— На том же столике есть и сигареты, — произнес Грегори, — курите.

К своему удивлению, мужчина обнаружил рядом с бутылкой твердую упаковку. Затянувшись, он спросил:

— Как вам удается все видеть? Вы ведь сидите лицом к окну и ни разу не обернулись в мою сторону? — В вопросе послышалось неприкрытое восхищение.

— Я профессионал, — ответил человек в кресле, — мне нужно уметь все предусмотреть.

— Все предусмотреть невозможно, — глубокомысленно возразил мистер Икс.

— Вы правы, — с веселой интонацией в голосе ответил Грегори и как бы в подтверждение добавил: — Извините, я забыл про пепельницу.

Человек в плаще тихо рассмеялся:

— Вот видите, — удовлетворенно констатировал он, — но ничего, я обойдусь.

Курящий зашелестел целлофаном, снятым с картонной упаковки импортных сигарет. Выдержав непродолжительную паузу, Грегори вновь заговорил:

— Ну рассказывайте, что произошло за время моего отсутствия?

— Начнем по порядку, — неторопливо повел мистер Икс. — Фомин отказался сотрудничать с ФСК, впрочем, этого следовало ожидать. У него произошло небольшое столкновение со Ступниным из-за банкира Гладышева, попавшего в больницу с травмами.

Говорящий перевел дух, на секунду вслушавшись в звуки ливня, и продолжил рассказ.

— Мои люди установили круглосуточное наблюдение за Ступниным, Зеленцовым и Фоминым. Используя направленные микрофоны, нам удалось узнать, что Заика готовит покушение на Монаха. Огромного труда стоило проникнуть в квартиру к киллерам и слегка повредить прицельное устройство, иначе Фомина уже не было бы в живых.

— А как же вы просмотрели взрыв его «мерседеса»? — задал неожиданный вопрос Грегори.

— Вам и об этом известно? — удивился сидящий на диване.

— Нам известно все, — последовал ответ.

Мистер Икс откашлялся.

— Мы полагались на его охрану и даже предполагать не могли, что он неожиданно отпустит телохранителей. Но теперь, наученные горьким опытом, не оставим его без присмотра ни на минуту. Хотя нашим людям становится все трудней следить за ним. Последнюю неделю он не покидает пределов загородной дачи, а осуществлять прямое наблюдение достаточно сложно.

— Почему?

— Боимся привлечь внимание его охраны. Машины же его почти все время в разъездах, и установленная в них аппаратура не дает тех результатов, на которые мы надеялись.

— Запомните, для меня очень важно, чтобы с ним ничего не случилось, — предупредил собеседника человек в кресле.

— Тогда, может, нам нейтрализовать Заику или его киллеров? — спросил мистер. Икс.

— Если мы уберем этих киллеров, — вслух рассуждал Грегори, — Ступнин наймет других — теперь в Москве это не проблема. И все повторится сначала. Если же ликвидировать его самого, Зеленцов останется без рынка сбыта наркотиков, а я — без источника нужной мне информации. Пока у нас нет выхода на источники, ни того, ни другого трогать нельзя.

— Но мне кажется, Ступнин долго не протянет, — возразил человек в плаще, — он собирается убить брата Стародубцева, натравив его таким образом на Монаха. И есть предположение, что он замыслил побег за границу. Единственная проблема — перевести средства в иностранный банк. С этим вопросом он скорее всего обратится к банкиру Гладышеву. Я предлагаю воспрепятствовать Ступнину, организовав дело так, чтобы банкир отказался участвовать в данной операции. Вплоть до ликвидации последнего.

— Этого делать не стоит, — заявил сидящий у окна. — Гладышев в нашей игре не менее важная фигура, чем Фомин.

— Я никак не могу понять всего. Вы требуете от меня, чтобы ни Зеленцов, ни Гладышев, ни Ступнин, ни Фомин не подвергались риску, но они сами между собой не могут разобраться, стремясь перегрызть друг другу глотку. — Говорящий выдержал непродолжительную, но многозначительную паузу. — Мне вообще непонятна роль Монаха в этой истории. Насколько я могу судить, Фомин никогда не станет заниматься наркотиками, а тем более — шпионажем. Он вор в законе старой формации, и ему абсолютно безразлична политика.

— Именно поэтому с ним и не должно ничего произойти, — веско заметил Грегори, — когда мы разберемся со всем этим, и Дюк, и Заика станут не нужны, но появится острая необходимость в человеке, обладающем реальной силой в криминальном мире. Вы же понимаете, мало контролировать политику и финансы, нужен очень жесткий контроль за преступностью, которая является таким же краеугольным камнем любого человеческого общества, как и все остальное, о чем мы уже говорили. Просто раньше в этом государстве преступность и власть являлись единым целым, а теперь… — он не завершил мысль, так как в том не было необходимости.

— Хорошо, — согласился мистер Икс, — вы меня убедили. Но все же что делать с Заикой?

— Если он и вправду собрался уезжать, на него не стоит делать ставку. Это будет глупо и нерасчетливо. Даже ферзь, сошедший с шахматной доски, становится слабее пешки, — высказался человек у окна, — нам нельзя допустить, чтобы Ступнин сбежал, вплоть до сердечного приступа в самолете.

— Я вас понял, — отозвался мужчина в плаще, — тогда, может, намекнуть Монаху, кто пытается его убить?

— Не нужно, — задумчиво произнес Грегори.

— Почему?

— Пусть все идет своим чередом. Не стоит рассеивать иллюзии. Для многих Россия вышла из периода тотального шпионажа, где каждый ощущал себя марионеткой, и вошла в новую эру. Сейчас наступила эпоха татуированной России. Блаженное неведение лучше краха мечты.

— Согласен, — ответил мистер Икс. — Но как поступить с Зеленцовым?

— А что вы предлагаете? — не понял Грегори.

— Может быть, позволить ФСК заняться им вплотную? — неуверенно предположил мужчина в плаще. — Вдруг он раскроет свои источники информации? Тогда все встанет на свои места.

— А если нет, — возразил сидящий в кресле, — если он замкнется или с ним что-нибудь произойдет? Мы лишимся всего, и наша двухлетняя работа пойдет насмарку.

— Я могу гарантировать, что с Лешей Дюком ничего не случится, — заверил мистер Икс, — это пока в моей власти.

— Ну что ж, — протянул Грегори, — в таком случае я не против. Но прошу вас — аккуратно.

— Хорошо, — равнодушно ответил мужчина из глубины комнаты.

Какое-то время они сидели молча. Человек у окна не задавал больше вопросов, а другой исчерпал свою информацию. Неловко откашлявшись, называвшийся мистером Иксом спросил:

— Пожалуй, я пойду?

— Да, — согласился собеседник, — не смею вас задерживать. Спасибо, что смогли прийти, всего вам наилучшего…

— Спасибо…

Человек в черном плаще поднялся и, не подходя к хозяину, вышел в темный коридор. Если бы Грегори видел в этот момент его лицо, то наверняка заметил бы, что высокий мужчина чем-то расстроен…

Выйдя на лестничную клетку, человек спустился на первый этаж, все так же воровато озираясь по сторонам. Постояв несколько секунд у распахнутой двери подъезда, он приподнял высокий воротник плаща и шагнул в разбушевавшуюся стихию, ссутулившись и глубоко втянув голову в плечи.

Темная мгла, прорезаемая зигзагами молний, подобно черной бездне, поглотила высокую фигуру спешащего человека, сомкнувшись за его согнутой спиной плотной стеной дождя…

ГЛАВА 12

Стоя у широкого, во всю стену, окна своего кабинета, Гладышев рассеянно смотрел во внутренний двор банка, где припарковалось несколько служебных автомобилей, в том числе и бронированных, предназначенных для транспортировки наличных денег.

Раскачиваясь на носках и засунув руки в карманы брюк, он о чем-то размышлял, смешно шевеля губами. Из задумчивости его вывел раздавшийся стук в дверь. Обернувшись вполоборота, Гладышев громко произнес:

— Входите.

На пороге кабинета возникла стройная фигурка секретарши. Одетая в строгий деловой костюм, с аккуратно зачесанными на затылок кудрявыми волосами, держа в руке прозрачную папку для бумаг, она прошла в глубину комнаты и остановилась у директорского стола.

— Игорь Иванович, — обратилась девушка к шефу, — я принесла вам кредитные договоры, о которых вы недавно спрашивали.

— Спасибо, Лена, — ответил Гладышев, улыбаясь, — оставьте у меня на столе. Я позже просмотрю.

Секретарша положила папку и обернулась к начальнику.

— Что-то еще? — спросил банкир.

— Да, — ответила девушка и немного смутилась, — вам недавно звонил Ступнин…

—..?

— …Сказал, что заедет к концу дня.

Лена, будучи не только секретарем, но и в некоторых вопросах доверенным лицом президента банка, знала, что Ступнин — это их «крыша», поэтому всегда с некоторым трепетом упоминала его фамилию. Ей всякий раз во время визитов Заики становилось не по себе от того, как Ступнин ее разглядывал, откровенно раздевая взглядом.

Иногда девушке казалось, что тот набросится на нее прямо в приемной. Она стремилась найти для себя дела вне приемной, если заранее знала о приходе Заики.

Догадываясь о ее страхах, Гладышев старался избавить свою помощницу от неприятных встреч. Поэтому и на этот раз, усаживаясь за широкий письменный стол, президент банка сказал:

— Пожалуй, на сегодня вы мне не нужны. Можете идти домой, только передайте кому-нибудь свои обязанности по части кофе и бутербродов.

— Хорошо, Игорь Иванович, — ответила девушка, изо всех сил стараясь не выдать охватившей ее радости, — до свидания.

— Всего доброго, Лена, — в ответ произнес Гладышев.

Раскрыв перед собой документы, он углубился в чтение, делая какие-то пометки в толстом еженедельнике красным маркером. Несколько раз звонил телефон, отрывая его от занятий. Бросив несколько фраз в телефонную трубку, Игорь опускал ее на рычаг и возвращался к деловым бумагам.

Неожиданно распахнулась дверь, и на пороге возникла тщедушная фигурка Ступнина.

Войдя в кабинет, Заика с подчеркнутым превосходством важно прошествовал к столу. Пожав протянутую руку, он вольготно развалился в кресле, закинув ногу за ногу, и спросил:

— А где твоя молодая секретарша? Думал пригласить ее сегодня на ужин, а вместо нее какая-то обезьяна сидит. Выгнал, что ли? Наверное, не дала, да? — И Заика противно захихикал.

— Ушла домой, — ответил Гладышев, оставляя без внимания сальную шуточку гостя.

— Ну ладно, черт с ней, — сказал Ступнин, переходя к более серьезной теме, — мне нужна от тебя одна мелкая услуга.

Банкир нажал кнопку вызова приемной и, не дожидаясь ответа, произнес в микрофон:

— Я занят, ко мне никого не пускать и ни с кем не соединять. Да — и сделайте два кофе. — Затем, повернувшись в сторону собеседника, Игорь спросил: — Чем могу быть полезен?

Ступнин внимательно посмотрел на Гладышева и неторопливо произнес:

— Мне нужно открыть номерной счет в одном из швейцарских банков.

Банкир поджал губы.

— Хорошо.

— Только это дело должно остаться между нами, — запоздало предупредил Заика.

— Ну, насчет конфиденциальности не волнуйся, — заверил его Игорь, — а вот по поводу открытия номерного счета, возможно, возникнут некоторые сложности. Самый лучший вариант — лично поехать в Швейцарию и сделать все самому. Хотя, конечно, могу попробовать и я через своих многочисленных заграничных партнеров. Правда, получится несколько дороже.

— Да черт с ним, — высказался Ступнин, — пусть будет дороже.

— А какая же сумма? — осторожно поинтересовался банкир.

Заика замялся, обдумывая, говорить ли об этом Гладышеву, а потом, сообразив, что тот все равно узнает, сказал:

— Пять миллионов долларов.

Игорь присвистнул. Названная сумма превосходила все его ожидания, и он не скрывал этого.

— Да, с такой крутой цифрой у нас могут возникнуть серьезные осложнения, — неторопливо произнес он. — Многие президенты серьезных западных банков пытаются лично познакомиться с крупными вкладчиками и выяснить источник дохода. Это тебе не «совок», где всем все до фонаря. Хотя есть несколько банков, не задающих лишних вопросов, но они платят маленький процент.

Довольный произведенным эффектом, Заика с деланным безразличием в голосе ответил:

— Бог с ними, с процентами. Главное — перевести бабки, а остальное — мелочи. И чем скорее, тем лучше.

Гладышев задумался, прикидывая в уме, сколько времени может занять перевод денег.

Ступнин молча смотрел на банкира, не мешая ему размышлять. Наконец Игорь вымолвил:

— Полагаю, за неделю можно все устроить…

— Какую там неделю? — грубо прервал его Заика. — Максимум два дня. В конце концов, у тебя наверняка имеется такая сумма в активе, перекинь ее мне на счет, а я отдам тебе наличкой.

Но смотри, — Ступнин угрожающе посмотрел на собеседника, — если что не так, мои пацаны тебя на части разорвут.

— Саша, — спокойно ответил Гладышев, — мы с тобой не один день знакомы, не надо меня запугивать. Какой мне смысл нарываться на неприятности? Я сделаю все по-твоему. Единственное — действительно может возникнуть задержка по времени, но это уже от меня не зависит. Европейская банковская структура — хорошо отлаженный механизм, что-то изменить в нем мы просто не в силах. Я сегодня же свяжусь со Швейцарией, и завтра утром деньги уйдут. Можешь не сомневаться.

Удовлетворенный полученным обещанием, Заика криво усмехнулся, на этот раз уже более снисходительно:

— Я знал, к кому обратиться. Бабки тебе доставят через денечек, — пообещал он и добавил: — Хорошо бы использовать один из твоих броневиков.

— Какой разговор. Скажи, куда и когда подъехать, — охотно согласился Гладышев.

— А вообще-то не нужно, — с минуту поразмыслив, отказался от первоначального плана Заика, — мои пацаны сами доставят. Только надо сделать все так, чтобы даже они не догадались о содержимом чемоданов.

— Не доверяешь им, что ли? — Банкир удивленно уставился на Ступнина, вопросительно вздернув брови.

Тот нервно теребил огромный перстень на безымянном пальце левой руки.

— Почему не доверяю? — вопросом на вопрос ответил Заика. — Не хочу лишнего шума. Сам понимаешь — что знают трое, знает и свинья, — говорящий вольно перефразировал известную поговорку.

Гладышев улыбнулся, давая понять собеседнику, что ему в общем-то все равно. Вслух он произнес:

— Твое дело. Делай как лучше, тебе видней. В конце концов — мое дело маленькое. Сам понимаешь.

В этот момент открылась дверь, ведущая в приемную, и на пороге появилась женщина средних лет, подменившая отпущенную секретаршу, с подносом в руках. Поставив перед президентом банка и его гостем по чашечке дымящегося ароматного кофе и тарелку с бутербродами, она поспешно удалилась.

Сделав маленький глоток душистого напитка, Заика поморщился.

— У, е-мое, обжег язык, — поставив чашку на блюдце, он поднялся. — Ладно, я поеду. Спасибо за кофе, и не забудь о нашем разговоре.

— Не забуду, — пообещал Гладышев, также приподнимаясь со своего места и пожимая протянутую руку, — до встречи.

Уже в дверях Ступнин обернулся и с похабной улыбочкой произнес:

— А секретаршу я бы на твоем месте обязательно трахнул. У нее такая аппетитная задница…

— Одобряю, но у меня свои принципы, — серьезно ответил банкир.

— Но у меня-то их нет, — возразил Заика и пискляво захохотал, закрывая за собой дверь.

Когда шаги недавнего посетителя мягко растворились в ковролиновом покрытии коридора, Гладышев вернулся на свое место. Поставив локти на крышку стола, он устало обхватил ладонями голову и протяжно вздохнул.

На столе у полковника Шароева громко зазвонил телефон внутренней связи.

Обернувшись к аппарату, хозяин кабинета не торопясь снял трубку и устало произнес:

— Шароев, слушаю.

— Привет, Олег Александрович. Это тебя генерал Тельников беспокоит, — раздался из динамике уверенный голос.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — отозвался полковник.

— Зайди ко мне, — скорее приказал, чем попросил звонивший, — и прихвати своего Тимошина.

Шароев раздраженно нахмурился и взглянул на наручные часы.

— Через десять минут будем, — ответил он и положил трубку на рычаг.

Предстоящее совещание у генерала не сулило полковнику ничего хорошего. Он без труда догадался, о чем пойдет речь.

Недавнее происшествие на улице Сосновой черным пятном легло на всю его карьеру. Наверняка досталось и самому генералу.

Войдя в кабинет начальника управления, Шароев с Тимошиным нерешительно замерли у порога.

— Разрешите, товарищ генерал, — несмело спросил полковник.

— Входите, — пригласил Тельников, — присаживайтесь.

Довольно долго царило напряженное молчание — теперь у полковника Шароева не осталось и тени сомнения по поводу их вызова.

Приблизившись вплотную к подчиненным, генерал неопределенно спросил:

— Ну? Что скажете?

— Обосрались, товарищ генерал, — за двоих ответил майор Тимошин.

— Это я знаю, — уныло протянул Тельников, — а что еще?

Присутствующие угнетенно молчали.

Полковник нервно теребил обшлаг пиджака, не решаясь посмотреть в лицо начальнику.

— Вы мне расскажите, как угробили четверых опытных оперативников, а еще троих отправили в реанимацию. — Теряя терпение, генерал почти перешел на крик: — Про то, как просрали килограмм чистейшего кокаина, взятого напрокат в МУРе. Расскажите еще, как вам геройски удалось захватить пять трупов бандитов, которых не только посадить, но и допросить невозможно. И, конечно, было бы любопытно послушать о достигнутых результатах в выявлении источников утечки информации. Что вы молчите, Олег Александрович?

Некоторые начальники при любых обстоятельствах — будь то благодарность или отчаянный разнос — обращаются к подчиненным по имени-отчеству. К таким людям принадлежал и генерал Тельников.

Подняв глаза на шефа, Шароев тихим, но твердым голосом сказал:

— Товарищ генерал, я готов взять на себя всю ответственность по провалу операции.

— А она и так целиком лежит на вас, — произнес начальник управления. — Сам, — говорящий указал пальцем в потолок, — пытался поднять вопрос о вашем несоответствии должности и халатном отношении. Мне едва удалось его переубедить. И говорю я это не для того, чтобы казаться в ваших глазах лучше, чем я есть на самом деле, а чтобы вы поняли, как далеко и серьезно все зашло.

Я удивляюсь, почему наша сварливая пресса еще не подняла шумиху, ограничившись несколькими колкими статьями по этому поводу. Но страшит меня вовсе не галдеж и болтовня газетчиков. Куда большую опасность таит в себе настрой общественного мнения.

— Я понимаю, — ответил Шароев устало.

— Что вы понимаете? — Генерал вопросительно уставился на полковника. — Это не просто несчастный случай. Случалось, и раньше наши сотрудники гибли при исполнении служебного долга. Но в данном случае — это формальное признание собственной некомпетентности. Если информация просочится наверх, в Кремле поднимется шум. Наши правители всегда скоры на расправу, им захочется крови, нашей с вами крови, это вы понимаете?

— Да, да, — уныло произнес полковник, внутренне содрогаясь от мысли о возможных последствиях недавнего инцидента.

Смерть нескольких человек меньше заботила Шароева, чем вопрос о собственной безопасности и карьере. Все в его голове перепуталось. Он не мог вымолвить ни слова и не расслышал обращенного к нему вопроса.

— …Олег Александрович, да вы не слушаете меня? — Тельников пристально уставился на подчиненного. — Вам плохо? Может, вызвать врача?

— Нет, — ответил полковник, — врача не надо, хотя мне действительно нехорошо.

Генерал прошел к стоящему в углу холодильнику и извлек из него бутылку минеральной воды и пузырек с лекарством. Отсчитав несколько капель в стакан, он протянул его Шароеву со словами:

— Выпейте. Вам станет полегче.

Выпив лекарство, полковник поморщился и с благодарностью произнес:

— Спасибо, товарищ генерал. Извините, но я в самом деле прослушал вопрос.

— Я спросил, — повторил Тельников, — что вы собираетесь предпринять в дальнейшем?

— Разрешите мне, товарищ генерал, — майор Тимошин пришел на помощь своему непосредственному начальнику, — у нас с полковником Шароевым есть кое-какие соображения на этот счет.

Начальник управления вопросительно уставился на говорящего, собираясь с готовностью выслушать все, что тот предложит. Между тем майор продолжил:

— Мы полагаем, единственно правильным в сложившейся ситуации будет, — он взглянул на Шароева, будто искал поддержки, и, не найдя ее, договорил: — будет арест Зеленцова.

— Что вы собираетесь ему предъявить? — спросил генерал. — Или хотите действовать по опыту прошлых лет: был бы человек, а статья найдется?

— Мы можем задержать его в соответствии с указом президента Российской Федерации о борьбе с организованной преступностью, на тридцать суток, — ответил майор, — и попытаться выбить из него признание милицейскими методами.

— Майор, — резко сказал Тельников, — вы мне этого не говорили, а я не слышал. Однако результаты нужны, просто необходимы. И чем быстрее, тем лучше. Поэтому читайте между строк.

— Я вас понял, товарищ генерал, — улыбнулся Тимошин понимающе.

— Ну что ж, господа офицеры, — Тельников не любил этого нового, а скорее старого слова и использовал его исключительно иронически, — вы свободны. Жду от вас результатов.

Шароев с Тимошиным встали и, попрощавшись, вышли из кабинета шефа.

В коридоре полковник, взяв майора за локоть, развернул лицом к себе. Одарив подчиненного благодарным взглядом, он проникновенным голосом произнес:

— Спасибо, Володя, — впервые за долгие годы совместной службы он назвал Тимошина по имени.

— Все нормально, Олег Александрович, — улыбнулся майор и зашагал дальше.

Идя вслед за ним, Шароев невольно позавидовал его относительной молодости и оптимизму. Хотя разница между ними была не больше десяти лет, полковник ощутил себя старым, немощным и ненужным.

Красный от напряжения, обливаясь потом, Паша из последних сил пытался побить свой собственный рекорд в выжимании штанги весом в сто пятьдесят килограммов. Мышцы вздулись огромными буграми по всему телу, шея напряглась, под кожей синими жгутами переплелись набухшие вены.

Издав мучительный стон, он сбросил штангу на руки страховавших его помощников.

— Тяжелая, сука, — выругался Паша, зло глядя на спортивный снаряд. — Ну ничего, я с ней все-таки разберусь, бля буду.

— Да ладно тебе, — улыбнулся один из помощников, — и так здоровый.

— Дело не в здоровье, а в принципе, — возразил тому гигант, обтирая пот шершавым вафельным полотенцем.

В этот момент распахнулась дверь и в спортзал вошел Зеленцов. Окинув взглядом присутствующих, он произнес, обращаясь к своему помощнику:

— Все, кончай дурь разгонять. Лучше делом займись.

— Каким делом? — Паша вопросительно уставился на Дюка. — Мух гонять или сады опрыскивать?

— Тут рядом есть колхоз, — улыбнулся Зеленцов, — так я слышал, у них нехватка техники. Устроился бы по совместительству трактором. И тебе хорошо, и людям польза.

Все рассмеялись.

Их смех прервала мелодичная трель мобильного телефона. Дюк приложил трубку к уху.

— Алло!

Послушав пару секунд, он передал телефон помощнику:

— Это тебя, Русик, по-моему.

— Да, — пробасил Паша, — слушаю.

Примерно с минуту он, не перебивая говорящего молчал, а потом поспешно произнес:

— Ждите там, скоро буду. И не дайте ему смыться.

Дюк, принимая трубку из рук здоровяка, лениво поинтересовался:

— Что случилось?

— Русик звонил, — подтвердил предположение шефа гигант, — они вычислили Окатыша.

— Бери пацанов и дуй за ним, — распорядился Зеленцов, — привезете его сюда. Где его нашли, кстати? — запоздало поинтересовался он.

— А черт его знает, — ответил Паша, натягивая на свой могучий торс легкую тенниску, — сейчас он в Шереметьеве-1, по-видимому, пытается куда-то улететь.

Обрывки фразы прозвучали уже из раздевалки, вслед за чем громко хлопнула входная дверь…

Темно-бордовый «БМВ» влетел на полном ходу на стоянку аэропорта и резко затормозил. Из него вылез огромный Паша в сопровождении трех хотя и не таких крупных пацанов, но тоже крепкого телосложения. На какой-то миг помощник Дюка замер в нерешительности, но, увидев приближающуюся к стоянке фигуру Русика, отправился тому навстречу. Остальные последовали за старшим, держась слегка в сторонке.

— Здорово, — Паша крепко пожал протянутую руку. — Где он?

— Окатыш чего-то крутится в депутатском зале, — ответил Русик. — Нас пока не видел. Вовочка остался его пасти.

— Пошли, сейчас увидит, — бросил зло Паша сопровождающим его бойцам, — только брать тихо, чтобы не привлечь мусоров.

— А если он сам к ним ломанется? — спросил один из них.

— Даже лучше, — на ходу произнес гигант, — дадим ментам немного на лапу, и они сами его посадят к нам в машину.

Войдя в зал для официальных делегаций, воинственно настроенная группа остановилась в нерешительности. Русик усиленно искал глазами своего приятеля.

Наконец заметил того у окошка справочной и тут же увидел, как по лестнице, расположенной в центре зала, поднимается Окатыш, бросая испуганные взгляды на группу бывших товарищей.

— Вот он, — выкрикнул Паша и бросился вслед за убегающим парнем.

Остальные кинулись за ним, привлекая внимание немногочисленных иностранных туристов и работников аэропорта, сидящих за деревянными столиками интуристовского кафе, в конце зала.

Преследуемый выскочил на галерею второго этажа и побежал изо всех сил. Вдруг слева от себя он обнаружил приоткрытую дверь, ведущую в зал вылета. Поспешно прошмыгнув туда, он запер ее на задвижку, а сам припустил дальше. Оказавшись в многолюдном зале, Окатыш увидел лестницу, ведущую на первый этаж. Это был для него единственно возможный путь к спасению. Сердце бешено колотилось в груди, рискуя выпрыгнуть наружу, как у затравленного зайца.

Он спустился вниз и почти лицом к лицу столкнулся с одним из Пашиных подручных. Времени на раздумье не оставалось, поэтому беглец со всего маху врезал тому по лицу, вложив в удар весь свой страх и нестерпимую жажду жизни.

Здоровенный тип, по-видимому, никак не ожидал такого поворота событий и не успел увернуться от летящего ему навстречу кулака. Врезавшись носом в неожиданно возникшую преграду, он высоко подпрыгнул и навзничь грохнулся на мраморный пол, больно ударившись спиной.

Из разбитого носа тонкой струйкой брызнула кровь, залив одного из стоящих рядом пассажиров.

Окатыш уже не видел этого, он со всех ног бросился к раскрытой двери, ведущей на улицу, рискуя сбить на ходу двигавшихся навстречу людей с сумками и чемоданами.

Тем временем Паша со всей своей мощью ударил по деревянной двери, высадив непрочный запор. Когда путь был свободен, вся компания выскочила в зал отлета и, в недоумении озираясь, рассредоточилась в поисках беглеца.

Их внимание привлек шум толпы на первом этаже. Спустившись по ступенькам, они обнаружили лежащего на полу «быка», который нелепо вращал глазами, не в силах осознать, что с ним произошло.

— Куда он делся? — Гигант склонился над незадачливым помощником и тряс того за грудки, пытаясь выяснить, куда скрылся Окатыш. — Где эта сука?

— Да не трясите вы его так, молодой человек, — вмешалась стоящая рядом старуха, — ему и без вас плохо.

— Заткнись, старая, — грубо оборвал пожилую женщину Паша и вновь принялся за лежащего на полу.

Тут к образовавшейся кучке приблизился невысокий толстяк с огромным чемоданом на колесиках.

Поняв, что кого-то ищут, он, слегка картавя, произнес, обращаясь к гориллоподобному парню:

— Там какой-то странный тип вылетел на улицу как ошпаренный и побежал к стоянке. Если вы поторопитесь, то, может быть, еще и сумеете его догнать.

Бросив несчастного пострадавшего, Паша резво вскочил на ноги и, расталкивая толпу широкими плечами, устремился к выходу. Остальные бросились за ним…

Окатыш уже успел добежать до своего автомобиля и завести мотор, когда, оглянувшись, обнаружил несущихся к нему «быков». Выжав сцепление, он сорвался с места, выезжая на трассу, ведущую к Ленинградскому шоссе.

Пашу обдало выхлопными газами, вырвавшимися из глушителя, и облако пыли скрыло от него удаляющийся кузов черного «ниссана-санни». Он бросился к своей «БМВ», на ходу крикнув приятелям:

— В машину, быстро!

Через пару минут компания мчалась по шоссе, пытаясь догнать черный «ниссан».

Окатыш испуганно посматривал в зеркало заднего вида, выжимая из своего автомобиля все, на что тот был способен, — стрелка спидометра приблизилась к отметке сто пятьдесят километров в час.

Впереди появился потрепанный белый «москвич» с небольшим полуприцепом, нагруженным досками, — он занимал левую полосу. Окатыш судорожно стал дергать рычажок включения дальнего света, однако впереди идущий автомобиль никак не среагировал на просьбу уступить дорогу, а все так же неторопливо продолжил движение по крайней левой полосе.

Тогда водитель «ниссана» решился на единственный правильный в такой ситуации маневр — обойти белый «москвич» с прицепом справа, слегка сбросив скорость. Но, как только он начал обгон, водитель машины с прицепом стал перестраиваться в правый ряд, прижимая японский автомобиль к обочине.

Нажав на тормоз что было сил, Окатыш судорожно вывернул руль влево. Попав колесами правой стороны в густую придорожную пыль, автомобиль перестал подчиняться управлению и перешел из прямолинейного движения в беспорядочное вращение. Водитель впереди идущей машины, услышав за спиной истошный скрип резины, решил остановиться. На одном из витков «ниссан» врезался в прицеп затормозившего «москвича» и, переворачиваясь через крышу, слетел в кювет.

В глазах у Окатыша поплыли темные круги. Придя в себя, он обнаружил, что лежит вниз головой. Вместо голубого неба над ним буйно зеленела трава.

Вокруг места аварии начали собираться любопытные водители, неизвестно откуда взявшиеся на почти безлюдной трассе. Тут же остановился и красный автомобиль «БМВ», из которого выскочили здоровенные парни во главе с огромным гигантом и бросились к перевертышу.

Подскочив к лежащему на крыше «ниссану», Паша попытался было открыть водительскую дверь, но безуспешно — ее заклинило наглухо. Тогда Паша рывком попробовал заднюю дверцу, которая после непродолжительного сопротивления все же поддалась. Здоровяк вместе с еще одним пацаном попытались влезть внутрь и извлечь предателя Окатыша.

Неожиданно из салона автомобиля раздался резкий звук выстрела и вылетел сноп огня. Стоящий рядом с Пашей боец как-то неловко пошатнулся и грузно осел на землю. Его рубашка на уровне сердца окрасилась ярко-красным пятном, постепенно увеличивающимся в размерах.

Отскочив, гигант растянулся на земле, доставая из-за пояса пистолет и наводя его в сторону автомобиля.

Как только до праздных зевак аварии дошло, что из черной машины стреляют, они стремительно бросились врассыпную. За считанные секунды вокруг места ДТП никого не осталось.

А Окатыш палил и палил, пока не выпустил всю обойму до последнего патрона.

Отсчитав количество выстрелов, Паша несмело поднялся и осторожно приблизился к «ниссану». Наведя пистолет на боковое стекло водительского окна, он зло процедил сквозь зубы:

— Вылезай, паскуда.

В ответ раздался глухой щелчок холостого выстрела, а затем показалось бледное, перекошенное от страха лицо Окатыша. Чуть не плача, он смотрел на наведенный на него вороненый ствол.

— Паша, не убивай, — заканючил он, вылезая из задней двери, — я не виноват… это не я… это так случайно получилось…

— Давай, гандон, вылезай, — громила едва сдерживал себя, стараясь не разрядить весь боезапас в голову Окатыша.

Скрипя зубами, здоровяк отвел пистолет в сторону и, не замахиваясь, нанес беглецу сокрушительный удар кулаком по голове.

Окатыш, к тому времени почти поднявшийся на ноги, рухнул под тяжестью обрушившегося на него удара как подкошенный.

Паша, теряя самоконтроль, стал избивать жертву ногами, нанося беспорядочные удары не целясь, куда придется.

Окатыш, надсадно хрипя, принялся кататься по земле как перекати-поле. С другой стороны на него навалился помощник гориллы.

Русик с Вовочкой остались с тем типом, которого Окатыш отправил в нокаут в здании аэропорта, а еще один подручный тихо лежал на земле, в метре от перевертыша, — в его глазах навсегда застыло умиротворенное выражение.

Выбившись из сил, экзекуторы остановились, пытаясь перевести дыхание и глядя на потерявшую сознание жертву. Затем Паша произнес:

— Давай грузить его в машину.

—..?

— Отвезем к Дюку.

— А он? — Приятель указал на распластавшегося на земле покойника.

— Ему мы уже ничем помочь не сможем, — грустно протянул гигант, — пусть менты с ним занимаются. Давай, пошевеливайся, а то сейчас мусора наедут, лохи наверняка заявили о перестрелке.

Подняв бессознательное тело Окатыша, парни донесли его до машины и погрузили в багажник, как мешок с гнилой картошкой.

«БМВ» сорвался с места, оставляя позади себя густое облако пыли.

Не доезжая до поста ГАИ на Ленинградском шоссе, Паша свернул на Кольцевую и, вклинившись в плотный поток транспорта, устремился в сторону Рублевской трассы.

Нервничая и беспрестанно нажимая на клаксон, он пытался пробиться в образовавшейся пробке — неподалеку дорожное СМУ воздвигало разделительное ограждение, и, судя по всему, это было надолго.

— Вот суки, — в сердцах выругался гигант в адрес рабочих, — не могут ночью строить. Перекрыли все движение.

— Не суетись, — спокойно возразил сидящий рядом парень, — за нами никто не гонится, а к Дюку мы и так не опоздаем.

Понадобилось больше часа, чтобы красный автомобиль, проделав не такой уж длинный путь, въехал в ворота особняка…

Открыв багажник, громила одним рывком вытащил оттуда пришедшего в себя Окатыша. Лицо последнего походило на треснувший арбуз: нос свернут в сторону, под глазом набух огромный синяк, на пепельных небритых щеках запеклась кровь.

К приехавшим подошел хозяин дачи и, бросив брезгливый взгляд на жертву, спросил, обращаясь к своему помощнику:

— А где остальные?

— Эта паскуда застрелил Чилима и сломал нос Грише, — Паша ткнул пальцем в грудь Окатышу, — Русик с Вовочкой повезли того в больницу.

Взяв жертву за подбородок, Зеленцов сквозь зубы процедил:

— Что же ты, петушара, сначала бросил друзей в беде, оставив их на растерзание легавым псам, а потом вообще в бега ломанулся? Думал, не поймаем? Ну рассказывай, как ты докатился до такой жизни?

Допрашиваемый уныло молчал. Если раньше у него еще теплилась призрачная надежда на спасение, то теперь он твердо знал, что его ждет.

— Что же ты, ублюдок, в своих начал шмалять, — продолжал Дюк, — поступил бы как настоящий мужчина, а не как блядь привокзальная, готовая подставить жопу под любого, лишь бы ей шкуру не попортили, взял бы и застрелился.

— Дюк, я не хотел, — жалобно запричитал Окатыш, — это случайно получилось…

— Стреляться не хотел? Или не хотел стрелять? — уточнил Зеленцов.

— Стрелять… — еле слышно прошептал предатель.

Обернувшись к своему подручному, хозяин особняка, поморщившись, сказал:

— Уберите от меня этого пидера.

— Куда?

— В подвал его, и мучить, мучить, пока не сдохнет, падла.

— Что с трупом делать? — деловито осведомился Паша, ибо до смерти Окатыша в лучшем случае оставалось несколько дней.

Дюк осклабился.

— Потом закопаете в лесу и вобьете осиновый кол в его паскудную грудь, чтобы такая тварь больше на свет не появлялась.

Подхватив Окатыша под мышки, Паша с «быком» поволокли того в сторону сарая, где был оборудован подвал, используемый как камера пыток. Жертва отчаянно, из последних сил сопротивлялась, но гигант одним ударом вышиб из него сознание и, перехватив поудобней обмякшее тело, понес к месту казни…

Пыточная представляла собой кубическое помещение, выстроенное из железобетона. В одну из стен была вмурована стальная цепь, оканчивающаяся металлическими кандалами. На песчаном полу стояли две алюминиевые миски, похожие на собачью посуду. Одна предназначалась для воды, а вторая — для отправления естественных нужд. В углу помещался небольшой слесарный верстак с прикрученными к нему тисками.

Заковав жертву в кандалы, гигант обратился к своему товарищу:

— Пойди принеси ведро воды, бейсбольную биту и инструмент.

Спутник здоровяка молча отправился выполнять приказ. Вернулся он минут через пять, держа в одной руке большое эмалированное ведро с водой, а в другой метровую палку с утолщением на конце и чемоданчик автомобильного инструмента.

Подхватив ведро, Паша вылил в лицо Окатыша почти все его содержимое. Тот открыл глаза и тупо уставился на присутствующих.

— Смотри, дешевка, — гигант разложил на полу всевозможные ключи и пассатижи, — это все для тебя. Для тебя стараемся, гнида, петушила додбаная. Сначала мы тебе сломаем пальцы, потом приведем в чувство, — принялся пояснять он назначение принесенного, — а затем начнем загонять под ногти иголки. В конце представления, коли ты, конечно, дотянешь до этого, мы зажмем твои яйца в тиски и начнем потихоньку закручивать. Дальше, я уверен, ничего не понадобится — так долго ты не протянешь. А если вдруг в тебе проснется зверская сила, я тебя успокою вот этой битой, — горилла покрутил в руках бейсбольный снаряд, как бы прикидывая его вес.

— Паша, не надо, — запричитал бывший бандит, — я не хотел… так само получилось… — затянул он старую песню.

— Почему?

— Не надо… Больно будет…

Паша не мог не согласиться с последним аргументом предателя.

— Конечно же, больно, еще как больно!.. Ты знаешь, негодяй, что из-за тебя погибли шесть нормальных пацанов, каждый из них стоит десяти таких гандонов, как ты. — Лицо говорящего светилось злобой. — Если бы ты, грязный вафлист, не обосрался за свою вонючую шкуру, они остались бы живы.

Не в силах больше сдерживаться, Паша с силой обрушил биту на спину жертвы. Тот завизжал, как недорезанная свинья, заметавшись по подвалу, — насколько позволяла длина цепи.

— Подожди, — остановил гиганта помощник, — так ты его кончишь раньше времени. Дай мне, — в руках бойца появились небольшие плоскогубцы, и он попросил: — Придержи лучше его.

Амбал вцепился мертвой хваткой в руку извивающегося Окатыша, который издавал нечленораздельные звуки, пытаясь вырваться из стальных объятий палачей.

Помощник гориллы зажал в пассатижах мизинец жертвы и начал противоестественно его загибать. Раздался хруст ломающейся кости, заглушенный истошным воплем.

Окатыш забился в конвульсиях, в который раз теряя сознание от пронзившей его нечеловеческой боли. На штанах предателя расплылось мокрое пятно зловонной мочи.

Отпустив обезображенную руку горилла распорядился:

— Перевяжи, а то он еще подохнет легкой смертью.

Перетянув кровоточащую рану, палачи оставили свою жертву приходить в себя и покинули помещение.

Очнувшись и ощутив острую боль, Окатыш принял решение.

Приподнявшись на локте покалеченной руки, он попытался дотянуться до оставленных на полу инструментов, однако ему очень мешала цепь. Несколько раз повторив свою попытку, он оставил эту безнадежную затею и обессиленно растянулся на песке.

В таком положении несчастный пролежал с полчаса, а затем его осенила новая идея. С перекошенной гримасой на избитом лице Окатыш поднес ко рту здоровую руку и, подобно раненому зверю, впился в собственное запястье. Безумно рыча, он принялся рвать зубами вену до тех пор, пока не ощутил на языке соленый вкус крови, пульсирующей струйкой брызнувшей из поврежденного сосуда.

Откинувшись на спину, он с наслаждением закрыл глаза, погружаясь в сладостную дремоту…

Когда через пару часов в подвал вернулись палачи, они обнаружили свою жертву в темно-красной луже крови. На желтушно-бледном лице Окатыша навсегда запечатлелась безумно-радостная улыбка…

ГЛАВА 13

— Вадим, Вадим, подойди, пожалуйста, — из ванной комнаты донесся призывный женский голос.

Вадим, развалившись на широкой кровати и подложив под голову мягкую подушку, углубился в чтение детектива — видимо, он нечасто отдыхал подобным образом и потому почти не отвлекался.

Раздавшийся окрик заставил его вздрогнуть от неожиданности. Отложив в сторону книгу в целлофановой обложке, он, нехотя опустив ноги на затертый казенный коврик, вышел из комнаты. Приоткрыв дверь ванной, Стародубцев просунул внутрь голову и ласково спросил:

— Алена, звала?

— Ага.

— И что?

— Вадик, — девушка высунула мокрую голову из-за прозрачной клеенчатой занавески, — потри мне, пожалуйста, спинку.

Взяв в руки намыленную мочалку, мужчина принялся аккуратно водить ею по бархатной коже спины, доходя до маленьких ямочек поясницы. Он любовался миниатюрной фигуркой подруги, не замечая, что водит рукой по упругим окружностям ягодиц.

— О-ля-ля, мужчинка, да вы немного увлеклись, — рассмеялась девушка, — сказать по правде, спина у меня несколько повыше.

Стародубцев тоже улыбнулся.

— Что-то я задумался, — произнес он, передавая Алене мочалку.

— Каким местом, позвольте поинтересоваться? — все в том же игривом тоне спросила она.

— Сейчас покажу, — Вадим принялся стаскивать с себя одежду.

Оставшись полностью обнаженным, он залез в глубокую ванну и обнял сзади за талию девушку, прижавшись к ней своей вздымающейся плотью. Его сильные руки медленно заскользили вверх по телу, пытаясь дотянуться до упругой груди.

Она под магическим действием мужской ласки вся затрепетала. Дыхание стало прерывистым. Выгнув спину, подобно дикой лесной кошке, Алена, прикрыв глаза, в порыве неудержимого желания все плотнее и плотнее прижималась к бедрам мужчины выпуклыми ягодицами.

Страстные телодвижения до такой степени возбудили мужчину, что он, не в силах больше сдерживаться, крепко обхватив ладонями таз подруги, с силой привлек ее к себе.

Из груди Алены вырвался страстный вздох. Слегка наклонившись вперед, она уперлась руками в стену ванной комнаты, облицованную светло-зеленым кафелем, и, влекомая движениями

Вадима, принялась мерно раскачиваться в такт сексуальной симфонии.

Из распылителя душа на разгоряченную спину девушки теплыми дождиком струились потоки воды. Мужчина все сильнее и сильнее впивался пальцами в округлость бедер, не прекращая безумной гонки.

Неожиданно он издал звериный рык, слившийся в едином порыве с громкими, протяжными стонами удовлетворенной подруги.

Повернувшись раскрасневшимся лицом к Вадиму, Алена прижалась своим мраморным бюстом к его груди и, улыбнувшись, слегка прикрыла глаза в сладкой истоме.

Так они стояли, подставив лица под ласкающие струи воды, не в силах пошевелиться или произнести хоть одно слово.

Обтеревшись огромным махровым полотенцем, Стародубцев вернулся в комнату и в изнеможении рухнул на кровать, широко раскинув руки.

Следом из ванной вышла девушка. Тряхнув влажными волосами, она произнесла:

— Ты теперь всегда будешь тереть мне спинку, — Алена опустилась на краешек кровати, — мне понравилось.

Вадим в ответ ласково посмотрел на подругу, ничего не сказав. Склонившись к нему, она нежно чмокнула его в губы и прошептала:

— А ведь правда говорят — с милым рай в шалаше.

— Кстати, по поводу шалаша, — встрепенулся Стародубцев, — думаю, мы достаточно насладились подмосковной природой, пора возвращаться в родную обитель. Честно говоря, мне до чертиков надоел этот дом отдыха. Недаром немцы говорят: «аль цу филь ист унгезунд».

— Вадик, ты же отлично знаешь, я не владею никакими языками мира, кроме русского, да и то с горем пополам, — дурашливо произнесла она, — переведи мне, пожалуйста.

— «Слишком много вредно», — ответил мужчина и, улыбнувшись, добавил: — Я, честно признаться, тоже не большой специалист в лингвистике. Так, нахватался несколько общих фраз, когда колесил по миру в поисках спортивного счастья.

И они рассмеялись сделанному признанию.

Вадим продолжил:

— Все, решено. Сегодня же перебираемся в Москву. Пойди сообщи эту новость Сергею, а то он затосковал последнее время без друзей и подруг.

— Без последних в особенности, — отозвалась Алена, приподнимаясь с кровати, — все правильно: мужская физиология. И ничего с этим не поделаешь, — тон девушки стал более серьезным, и она несколько сконфуженно добавила, отведя глаза от Стародубцева-старшего: — Я иногда ловлю на себе его жадные взгляды.

Дурачась, Вадим предложил:

— Так в чем дело, уважила бы пацана?

Словно натолкнувшись на невидимую преграду, она замерла посредине комнаты, бросив укоризненный взгляд на мужчину.

Слишком поздно поняв допущенную оплошность, Стародубцев легко соскочил с кровати и приблизился к подруге. У той по щекам текли горькие слезы обиды.

Высоко вздернув подбородок, она произнесла вызывающе дерзко:

— Прикажете обслужить? Ставка по тарифу.

— Прости, — он обнял ее за плечи, нежно привлекая к груди, — прости меня, дурака. Хотел пошутить, только и всего. У меня и в мыслях не было ничего такого, я просто забыл…

— Забыл что, — перебила его девушка, — то, что я была проституткой? Как кукушка подкладывает свои яйца в чужие гнезда, так и я, только с той разницей, что мне приходилось делать наоборот — свое гнездо под чужие яйца.

— Прекрати, — зло выкрикнул Вадим, — немедленно замолчи! Кому сказал! Если бы ты сама мне об этом не напомнила, я бы никогда и не вспомнил. И я уже не раз тебе объяснял, твое прошлое для меня не имеет никакого значения.

— А для меня, понимаешь ли, имеет, — возразила Алена. — Боже мой, какая я дура. Зачем, зачем я на это пошла?

Слезы сменились истерикой: она нервно затряслась в его руках. Сначала он пытался ее успокоить словами, но это не помогало. Тогда он хлестко ударил ее по щеке:

— Замолчи! — резко выкрикнул Вадим.

По-видимому, удар достиг предназначенной цели, так как она, подавив в себе рыдания, уставилась на мужчину, часто заморгав глазами.

— Пойди умойся, приведи себя в порядок и позови Сергея, — властно приказал Стародубцев. — И чтобы я больше не видел и не слышал подобных истерик. Для меня ты единственная любимая женщина, которая станет моей женой, — и больше никто. Поняла?

— Угу, — сквозь слезы улыбнулась Алена.

Через несколько минут девушка вышла в коридор, отправляясь в соседний номер, где жил Сергей.

Неожиданно до Стародубцева донесся дикий вопль: отчаянье, душевная боль и неописуемый ужас перемешались в этом крике с животным страхом.

Бросившись на голос, Вадим на пороге соседнего номера столкнулся с Аленой.

Ее лицо исказилось от страха — нижняя челюсть отвисла, глаза, бешено вращаясь, готовы вывалиться из орбит.

Схватив Алену за плечи, Вадим энергично затряс подругу, вопрошая:

— Что случилось?

— Там, — она указала на дверь только что покинутого номера, — там… Сергея убили…

Ворвавшись в комнату, Стародубцев увидел труп своего брата. Сергей лежал на кровати, до половины накрытый простыней. Его глаза были закрыты, а на запекшихся губах застыла блуждающая улыбка, как будто он крепко спал. Это казалось бы правдой, если бы не маленькое отверстие на лбу, чуть выше переносицы, по краям которого запеклась темная кровь.

Присев на постель рядом с братом, Вадим бессмысленно уставился на закоченевший труп, а затем, проведя ладонью по непослушным вихрам Сергея, тихо заплакал, судорожно сжимая кулаки…

Поздней ночью накануне описанных событий к забору дома отдыха подъехал неказистый «ВАЗ-2101», называемый в просторечии «копейкой», грязно-серого цвета, с номерами, покрытыми толстым слоем пыли — цифры и буквы невозможно разобрать.

Остановившись метрах в двадцати от проходных ворот, автомобиль, заглушив двигатель, слепо уставился в темноту выключенными фарами.

Прошло больше часа, прежде чем из «жигулей» вылез молодой человек в черных спортивных штанах и в футболке того же цвета.

В правой руке незнакомец держал небольшую кожаную сумку. Мягкой, кошачьей походкой он подошел к высокой ограде и, подпрыгнув, вскарабкался на самый верх.

Оказавшись на тенистой аллее, ведущей к главному входу дома отдыха, молодой человек не спеша осмотрелся по сторонам и, скрываясь за деревьями, крадущейся походкой направился в сторону жилого корпуса, забросив сумку за плечо.

Подойдя к зданию, в котором не светилось ни одно из окон (не считая вестибюля первого этажа и пролетов лестничной клетки), молодой человек с проворством обезьяны начал медленно подниматься вверх, не производя при этом практически никакого шума.

Оказавшись на третьем этаже, он приблизился к окну, пристально всматриваясь в чернильную тьму комнаты.

На узкой кровати, заложив руки за голову, спал юноша лет шестнадцати. Его курчавые волосы разметались по подушке, а на лице застыла радостная улыбка. Подростка накрывала до пояса белая простыня.

Ночной гость снял с плеча сумку и достал из нее пистолет с удлиненным глушителем стволом. Пальцем левой руки он аккуратно опустил флажок предохранителя и вошел в комнату через открытую балконную дверь. Приблизившись к изголовью кровати, он навел ствол в лоб жертвы и плавно спустил курок.

Раздался сухой щелчок, как будто пистолет дал осечку, но в голове юноши — чуть повыше переносицы — мгновенно образовалось небольшое отверстие, из которого тонкой струйкой потекла кровь, заливая плотно прикрытые веки. По телу недавно спящего, а теперь уже мертвого человека пробежала короткая судорога, и он навсегда успокоился, так и не успев проснуться.

Убийца осторожно дотронулся пальцами левой руки до шеи покойника, пытаясь нащупать пульс, и, убедившись, что паренек действительно мертв, спрятал оружие.

Обратный путь он проделал так же: спустившись по балконам, нырнул в тень зеленых насаждений и уже через минуту усаживался на переднее сиденье «жигулей» рядом с водителем.

Как только захлопнулась дверь, грязно-серый «ВАЗ» плавно тронулся с места.

— Все прошло нормально? — спросил сидящий за баранкой человек.

— Да, — спокойно ответил пассажир.

— Теперь куда? — задал вопрос водитель.

Молодой человек, одетый во все черное, достал из пачки последнюю сигарету.

— В Строгино, — коротко бросил он.

— Просто не верится, что это наше последнее дело, скажи, Сеня? — Не дожидаясь ответа, водитель принялся разглагольствовать: — Сейчас получим бабки и паспорта, и… «прощай немытая Россия, страна рабов, страна господ», как сказал поэт. Неужели через пару дней мы с тобой окунемся в теплые воды Индийского океана где-нибудь в Мельбурне или Сиднее?

— В Сиднее нет океана, там Тасманово море, — вяло отозвался Сеня, демонстрируя исключительное знание географии, — да потом сейчас в Австралии наступает зима.

— Черт с ней, с ихней зимой, — резко высказался сидящий за рулем, — главное, больше не видеть всей этой совковой грязи и мерзких рож. Веришь, — спросил он товарища, пытаясь говорить как можно убедительнее, — никогда больше я не вернусь в эту страну. Хватит, потоптал грешную российскую землю. У меня сейчас такое чувство, будто я собираюсь отправиться в рай.

— На дорогу лучше смотри, — возразил собеседник, — я пока в рай не собираюсь, да и в ад тоже — мне и здесь неплохо.

— Ладно, не психуй…

Оставшийся путь они проделали в полной тишине. Свернув с Кольцевой, автомобиль оказался на улице Маршала Катукова.

— Строгино, — констатировал водитель, — куда здесь?

— Дуй прямо, через Таллинскую, Твардовского, к Москве-реке, — распорядился человек в черном.

— В Троице-Лыково, что ли? — уточнил сидящий за баранкой парень.

— Нет, поближе, — ответил Сеня, — я тебе покажу.

Прорезая темноту ночи, автомобиль пересек Строгино и свернул на узенькую дорожку.

— Здесь не так быстро, — предупредил товарища старший, вглядываясь в кромешную тьму, — притормози чуть подальше.

Почти приблизившись к воде, поросшей по берегу невысокими деревьями и редким кустарником, машина остановилась.

Распахнув дверцу, Сеня вылез наружу и осмотрелся по сторонам.

На фоне звездного неба, отражающегося в темной глади реки, возник силуэт автомобиля, не вписывающегося в идиллическую картину ночной природы. От контура кузова отделилась маленького роста фигура и двинулась навстречу прибывшим.

Человек в черном и невысокий мужчина поравнялись.

— Привет, Заика, — степенно поздоровался пассажир «жигулей».

— Здоров, Сеня, — ответил Ступнин, — ну, как у тебя дела?

— У меня все нормально, а вот у брата Вадима проблемы, — отозвался молодой человек.

— А Монах? — Коротышка пристально уставился на собеседника.

Тот слегка замялся и произнес:

— Накладка вышла. «Мерс» я взорвал, но Монаха в нем не оказалось. Можешь снять за это половину.

— Ну зачем же, — улыбнулся Ступнин, — промахи в любом деле случаются. Ты честно работал, поэтому расчет получишь сполна.

— А документы? — в свою очередь, поинтересовался киллер.

— В машине, — спокойно сказал Заика, — зови приятеля, пусть на месте посмотрит, чтобы не предъявляли потом мне никаких претензий.

С этими словами коротышка направился к своему автомобилю, даже не оглянувшись на собеседника.

Через несколько секунд наемный убийца приблизились к заказчику, который держал в руках объемистый бумажный пакет.

Достав бланк заграничного паспорта, он протянул его водителю «жигулей» и сунул руку за вторым. Парень в надвинутых на нос очках принялся рассматривать документ при свете тусклой луны. Взглянув на фотографию, он удивленно уставился на Заику.

— Это не я, — очкарик указал пальцем в портрет, скрепленный круглой печатью.

— Наверное, я перепутал, — ответил Ступнин.

Последний слог слился с сухим щелчком.

В темноте майской ночи ослепительно блеснула вспышка вырвавшегося из бумажного пакета снопа огня. Водитель отпрянул, как от сильного удара, споткнулся и опрокинулся на спину, нелепо взмахнув руками.

Моментально оценив ситуацию, человек в черной одежде рванулся к кустарнику, петляя из стороны в сторону. В нескольких сантиметрах от его головы просвистела пуля. Ему осталось метра три до воды, и он попытался одним прыжком преодолеть это расстояние.

Неожиданно острая боль пронзила левую лопатку Сени, и он, подобно подстреленной птице, рухнул на обрывистый берег, не успев пробежать и половины дистанции.

Заика, стрелявший не целясь по бегущей в темноте фигуре, увидел, как человек подпрыгнул. Сделав наугад два выстрела, он отчетливо различил, как тело грузно шлепнулось на землю и покатилось к воде.

Приблизившись вплотную, Ступнин окинул взглядом уткнувшуюся в прибрежные воды фигуру. Удовлетворенно хмыкнув, он размахнулся и забросил пистолет подальше в реку.

Не торопясь, коротышка отыскал в траве остывающее тело водителя. Согнувшись, он зажег спичку и принялся шарить в траве. Наконец ему удалось нащупать ледериновую обложку заграничного паспорта. Подняв документ с земли, Заика аккуратно вытер его об одежду покойника и спрятал в нагрудный карман хлопчатобумажной рубашки.

До этого Ступнин отправлял людей на смерть руками исполнителей, ему ни разу не приходилась убивать собственноручно. К своему удивлению, он не испытывал никаких эмоций — его не тошнило, не бросало ни в жар, ни в холод. Наоборот, пришло ощущение покоя и умиротворенности.

Садясь за руль своего автомобиля, он гордился проделанной работой. Казалось, впервые в жизни он чувствовал себя настоящим мужчиной.

Включив зажигание, Заика довольно подметил ровную работу двигателя и, переведя ручку автоматической коробки передач в положение «D», надавил на педаль акселератора. Через несколько мгновений габаритные огни сто сорокового кузова «мерседеса» растворились в темноте ночи.

Бытует мнение: убийцу тянет на похороны жертвы. Так это или нет, но все-таки Ступнин приехал на поминки Сергея Стародубцева. На кладбище, правда, он не стал появляться, так как с детства их боялся. Однако Заика не побрезговал заявиться в квартиру своего заместителя, который от горя не мог найти себе места.

И причина скрывалась не только в приличиях, обязывающих Ступнина засвидетельствовать Вадиму свои соболезнования. Заика преследовал определенную цель — переговорив со своим помощником, натолкнуть того на определенные мысли. Что называется, навести тень на плетень.

Надев черный смокинг, галстук-бабочку и белую рубашку, Ступнин переступил порог квартиры, в которой витал дух неутешного горя, главным виновником которого являлся элегантно одетый коротышка, скрывавший под маской траура абсолютное безразличие к судьбе погибшего.

Наверное, ничто не сближает людей так сильно, как смерть. По квартире неслышно передвигались какие-то незнакомые люди, в большинстве пожилые женщины с траурными косынками на головах. Все тихо переговаривались между собой, будто боялись потревожить усопшего, который якобы еще находился среди них.

Пройдя в комнату, Заика увидел накрытые столы и людей в трауре, сидевших за ними.

В конце стола, неестественно сгорбившись, примостился Вадим. Казалось, он постарел на целых десять лет. Ввалившиеся глаза припухли от слез, а на висках засеребрилась седина. Небритые несколько дней щеки покрылись жесткой щетиной. Подняв усталый взгляд, он непонимающе уставился на вошедшего.

Заика подошел к своему помощнику и, крепко обняв того, сказал, придавая своему лицу скорбное выражение:

— Прими мои соболезнования.

В другом состоянии Стародубцев сразу заметил бы фальшь в голосе и воровато бегающие глазки, но он находился в глубокой депрессии и ничего не видел.

Вадим указал гостю на стул и наполнил до краев граненый стакан, протягивая его Ступнину.

— Давай помянем братишку, — произнес пришибленный горем мужчина и залпом осушил свой стакан до дна.

— Пусть земля будет ему пухом, — вторил Заика, вливая внутрь обжигающую жидкость.

За столом велся приглушенный разговор, однако ни Вадим, ни Заика, ни сидящая рядом со Стародубцевым Алена не принимали в нем участие.

Вадим, подперев руками голову, угрюмо молчал — ни Алена, ни Заика не решались ни о чем его расспрашивать.

Антикварные часы, стоявшие в прихожей, пробили девять вечера — гулкие удары разнеслись по квартире, казавшейся теперь пустынной.

Постепенно гости стали расходиться. Через какое-то время комната опустела, остались только Ступнин со своим помощником. Девушка с какой-то женщиной принялись убирать со стола.

Вадим уже изрядно напился, пытаясь заглушить водкой неутешное горе.

Поднимая очередной стакан, он сказал:

— Царствие небесное Сереже, — вдруг его голос приобрел на редкость злобные интонации. — Знать бы, кто это сделал… вывернул бы наизнанку! Если мне удастся докопаться до правды, я собственноручно вырву паскуде его вонючее сердце!..

Услышав сказанную фразу, захмелевший Заика похолодел, покрывшись обильной испариной.

Ему вдруг показалось, что он уже разоблачен и сейчас у него действительно вырвут сердце. Но быстро взяв себя в руки, Ступнин решил: настал подходящий момент изложить свою версию. И он начал проникновенным тоном:

— Знаешь, Вадик, узнав о случившемся, я не спал целую ночь. Пытался прикинуть, кто это мог сделать. И сейчас с уверенностью могу сказать, что кое до чего додумался.

Стародубцев как будто мгновенно протрезвел и внимательно взглянул на собеседника. Тот продолжил:

— Посуди сам, кому это выгодно? У нас с тобой не так много врагов, да и те, если бы захотели кого-то убить, то тебя или меня, но никак не твоего брата. Значит, это жест запугивания, этакого предупреждения: смотрите, мол, у меня, с вами будет то же самое. Кто мог на такое пойти?

— Кто? — не понимая, куда клонит Ступнин, переспросил Вадик.

— Вот я и подумал, кроме Монаха, больше-то и некому, — закончил свою мысль Заика. — Наши люди случайно на него наехали, потом та некрасивая история с этим банкиром, его другом. Может, он вообще хочет выбить почву у нас из-под ног? И первым шагом на его пути стал Гладышев. А теперь вот и твой брат…

— Да пусть он заберет себе всех банкиров и коммерсантов, — перебил говорящего Стародубцев, — но только при чем тут мой брат? Я ему этого не прощу. Уголовная рожа. Жулик гребаный.

Ступнин понял — зерно сомнения упало в благодатную почву. Заика долго готовился к этому разговору, придумывал различные веские доводы, и, признаться по правде, не надеялся убедить Вадима. Такой легкой победы он не ожидал.

И, желая довершить начатое, Заика добавил:

— Ты же знаешь этих «синих», этих блатных — им человека убить, что нам с тобой высморкаться. Для них только уголовники — достойные люди, а все остальные — так, мелочь пузатая.

— Ну, сука, — зло протянул Стародубцев, — я ему покажу, что значит любить жизнь! Он у меня будет собственное говно жрать и умолять о том, чтобы я его застрелил. Хрен в наколках.

— Ладно, не горячись, — подлил масла в огонь Заика, — завтра проспишься и все тебе покажется в другом свете. В конце концов, брата не вернешь, а свою голову подставлять необязательно.

— Да если это даже станет моим последним днем в жизни, я все равно перегрызу глотку убийце брата, — взорвался Вадим. — Ведь он был такой молодой еще, не успел толком насладиться жизнью. Я даже не знаю, спал ли он с женщиной хоть раз…

Стародубцев вдруг впал в истерику, сменившую яростную злость. Уткнувшись лицом в стол, он разрыдался.

В этот момент в комнату вошла Алена. Увидев Вадима в таком состоянии, она поспешно подошла к нему и попыталась его успокоить:

— Перестань, Вадик. Ты же мне сам сегодня обещал. Ну пойдем в спальню, полежишь, — с этими словами девушка увела убитого горем Стародубцева.

Когда они исчезли за дверью спальни, Ступнин удовлетворенно улыбнулся. Теперь он знал наверняка: Вадим разберется с Монахом. С чувством исполненного долга Заика покинул мрачную квартиру и спустился вниз к поджидавшей его охране…

Уже отъезжая, он посмотрел сквозь запотевшее стекло отъезжающего автомобиля на светящиеся окна третьего этажа и, довольный собой, подумал: «А все-таки я не зря заварил эту кашу. Даже если мне придется сбежать за границу, я буду уверен, что сжег за собой все мосты. Либо Вадим грохнет Монаха, либо наоборот — сомневаться не приходится. А по мне, пусть они хоть сожрут друг друга, все легче будет дышать».

Автомобиль выехал на Ленинградский проспект и направился в сторону центра.

ГЛАВА 14

Фомин посмотрел на часы, показывающие без четверти пять. Он вздохнул, хотел позвать Машу или Дашу, а лучше всего — обеих, но, вспомнив, что их нет на даче, вздохнул еще раз.

Легкий летний ветерок трепал приземистые деревья, вяло теребил молодую траву. Косые лучи заходящего солнца уже золотили верхушки высоких корабельных сосен, окрасив перистые облака в красно-багряный цвет. Птицы затянули свою вечернюю песню.

Монах откинулся на спинку плетеного кресла, стоящего посреди двора, и любовался закатом. К нему приблизился один из телохранителей.

Это был подвижный, сухой, но очень жилистый мужчина среднего роста, лет тридцати двух, с вечно улыбающимся лицом и походкой сытого тигра. Любую свободную минуту он тренировался, очерчивая в воздухе непонятные геометрические фигуры руками и ногами.

Вот и сейчас, обращаясь к Монаху, он вертел ладонями, как будто дирижировал оркестром.

— Валера, может, в нардишки срежемся?

— Не хочется что-то, Брюс, — лениво отозвался пахан.

— А что тогда?

— Вот искупаться сходить — это пожалуйста.

— Пойдем искупаемся, — согласно отозвался вечно улыбающийся мужчина, — водичка, кстати, в реке — как парное молоко.

— А тебе что, и в молоке доводилось поплавать? — усмехнулся Фомин.

— Так говорится, — отозвался Брюс, — народная поговорка.

Монах приподнялся, направляясь к воротам, и на ходу пробормотал:

— Ну, если народная, тоды ой!

Как только авторитет с телохранителем покинули пределы дачи, за их спинами заскользили две тени, держащиеся на почтительном расстоянии.

— Слушай, Дима, — произнес Фомин, оглядываясь назад, — никак не могу привыкнуть к тому, что меня постоянно пасут. Как будто мусорской надзор.

— Почему мусорской? — спокойно отозвался собеседник по кличке Брюс. — Это твоя личная охрана. Кстати, от мусоров они тоже отобьются, если понадобится. Им до фени, кого глушить, главное, чтобы тебя никто не беспокоил.

— Ну шли бы тогда рядом, что ли? — недовольно произнес Монах.

— Нет. Сзади обзор лучше, да и ты их не станешь разговорами отрывать от дела, — спокойно улыбнулся телохранитель.

— А что — очень отвлекаю? — удивился Фомин.

— Всякое бывает.

Какое-то время они шли молча, слушая, как заливается соловей да хрустит под ногами осыпавшаяся хвоя. Затем Фомин произнес:

— Ну хорошо, допустим, от прямого наезда они меня уберегут, а снайпер если? — И, не дождавшись ответа, продолжил: — Тогда вилы. Тушите свет, сливайте воду, так?

Брюс только высокомерно ухмыльнулся, а вслух произнес:

— Пахан, да ты меня вообще за лопуха держишь. Я же не фуцин драный, тоже котелок на плечах имею, а не только граблями размахивать могу. Ты видел, что нас было десять человек? — Говорящий вопросительно уставился на авторитета.

Тот, в свою очередь, утвердительно кивнул головой.

— Ну да…

А собеседник продолжил:

— Я с тобой, — Брюс начал загибать пальцы, перечисляя всех охранников, — двое сзади идут, еще двое остались на даче, еще два пацана уехали с твоими девчонками — итого получается семь. А где еще трое? — И он гордо пояснил: — Вот как раз эти трое и дежурят по очереди в гнездах.

— Что еще за гнезда такие, — удивился Монах, — на дерево, что ли, забрались?

— Правильно, — улыбнулся телохранитель, — не в бровь, а в глаз попал. Мы когда приехали, первым делом осмотрелись. В первую очередь я поставил себя на место снайпера, откуда лучше всего произвести выстрел? Оказалось, таких мест не так уж и много: во-первых, пара очень высоких сосен, во-вторых, два соседских чердака, а в-третьих, просто из стоящего или движущегося автомобиля. Исходя из всего этого, мы и оборудовали гнездо. В нем по очереди сидят наши снайпера, сменяясь через каждые два часа, причем каждый из них мастер спорта по стрельбе. Я их нашел в ЦСКА, когда там тренировался.

— Ну ты и профессор, — восхищенно заметил Фомин, — все предусмотрел.

Брюс тяжело вздохнул, и впервые за весь вечер улыбка сползла с его лица.

— Всего предусмотреть нельзя, к сожалению, — констатировал он прискорбный факт, — потому как у киллера всегда найдется больше возможностей, чем у телохранителя, пусть даже самого тренированного и опытного. Между прочим, на основании проведенных исследований, даже охрана президента любой страны гарантирует только тридцать процентов безопасности, не более того. Что же говорить о нас, мне даже людей не хватает. Я уж молчу про техническое оснащение. Да и пацаны, которых я подобрал вместе с Удавкой, работают прежде всего не из-за денег, а потому, что они фанаты своего дела. Если кто-то из них заикнется, что ему не хватает «лавья», я того сразу выгоню.

— Но не забывай, — вставил авторитет, — люди, которые не могут прокормить свою семью, обязательно начнут искать выход из положения. Кто-то может предложить и больше?

Брюс открыто посмотрел в глаза Фомину и честно сказал:

— Конечно же, может. Само собой… Жизнь — аукцион. Всегда найдется человек, готовый заплатить больше или просто пообещать…

— И что?

— Поэтому я строю взаимоотношения только на человеческой порядочности, а не на голой выгоде. Ты ведь тоже, нуждаясь в деньгах, не станешь получать с откровенного пидара или сутенера? Правильно?

— Еще бы, — ответил Монах, — мне проще пойти украсть, чем опускаться до состояния такой блевотины. Но я живу по понятиям, как понимаешь, а по каким законам существуют твои пацаны?

— У них тоже есть свои понятия, — резонно заметил Брюс, — кстати сказать, их все больше начинает сносить в блатной крен, хотя никто из них не сидел. Твое влияние, — рассмеялся телохранитель.

Фомин тоже весело улыбнулся, а потом как бы вскользь заметил:

— Это неплохо, если только весь их интерес построен не на мальчишеском азарте да на блатной романтике. Скажу прямо, — Монах уставился своим тяжелым взглядом в глаза собеседника, — мне было бы спокойней, если бы рядом находились не просто голимые профессионалы, а настоящие блатюки. Потому что, по моему глубокому убеждению, только единые духом люди готовы разделить между собой все — и радость, и горе. Больше того, если бы вы с Удавкой не топтали в свое время зону и не берляли балагас из общего корыта, не зюкали бы на балдоху в решку — я бы лучше сам взял в руки «волыну», чем доверять чуждым мне людям.

— Спасибо, пахан, — в сердцах произнес Брюс.

Они уже вышли к реке. На ходу скидывая с себя одежду, авторитет вошел в теплую воду, постоял с секунду, привыкая к температуре, а затем нырнул, разбрасывая вокруг мириады брызг.

Телохранитель последовал за ним, рассекая мощными гребками зеркальную гладь водоема. Вместе они переплыли реку туда и обратно, благо в этом месте она была неширокой.

Вернувшись на берег, Монах лениво растянулся на пустынном пляже, уткнувшись лицом в теплый песок и раскинув руки. Нежное закатное солнце уже не грело спину, а лишь лениво рассеивало по земле ровный мягкий свет, пробиваясь сквозь рваные розовые облака. Однако ласковый ветерок еще хранил в себе остатки полуденного зноя, приятно овевая лежащую на берегу фигуру.

— Дима, — позвал Фомин стоящего рядом охранника, — скажи, а девчонки скоро приедут?

— Должны уже прибыть, — отозвался Брюс, посмотрев на часы, — пацаны звонили час назад, сказали, что выезжают. Но знаешь, какие в это время пробки, небось застряли где-нибудь.

— Вполне возможно, — в голосе Монаха послышалось волнение.

Уловив в тоне Фомина беспокойство, Дима поспешил заверить пахана:

— Да ты не волнуйся, Валера, все будет хорошо. Пацаны там надежные и не дадут девушек в обиду.

Авторитет рассмеялся:

— Да я просто соскучился за день, вот и спрашиваю.

— Оно-то и понятно… — кивнул Брюс. — Я бы тоже соскучился…

Поднимаясь на ноги, Монах, низко склонив голову, принялся стряхивать с татуированного живота налипшие песчинки.

Бросив мимолетный взгляд на собеседника, он произнес:

— Ладно, пора возвращаться, а то скоро совсем стемнеет.

Подхватив одежду, Фомин с Брюсом неторопливо побрели в сторону дачи, медленно растворяясь в наступающих сумерках. Безмолвными тенями за ними неотступно следовали личные телохранители, прощупывая окрестности профессиональными взглядами.

С запада неумолимо приближалась ночь, чернильным пятном обволакивая вечернее небо…

ГЛАВА 15

Белоснежный красавец «форд-скорпио» на огромной скорости пересек Кольцевую автодорогу и въехал на Рублевское шоссе.

В салоне автомобиля сидели четверо: передние сиденья занимали двое угрюмого вида молодых людей, беспрестанно вертевших своими коротко стриженными затылками; сзади, откинувшись на мягкую спинку, устроились сестры-близнецы, наслаждавшиеся громкой музыкой и прохладой работающего кондиционера.

Неожиданно музыка оборвалась — парень, сидевший за баранкой, выключил магнитофон и обратился к товарищу:

— Менты, что ли, впереди? Я их здесь раньше никогда не видел.

— Наверное, пост новый установили или на угон ловят кого-то, — отозвался второй, внимательно вглядываясь в сумрачную даль. — А может, решили подзаработать? Не знаешь разве этих шакалов, им бы только урвать побольше и пожирнее.

— Я приторможу, обязательно ведь остановят, тачка приметная — значит, и копейку пожирней можно урвать.

— Вот-вот, — согласился второй. — Пахан нас с девочками давно уже ждет. Времени мало, нельзя заставлять его волноваться.

Сбавив скорость, «форд» медленно приближался к неожиданному посту.

Их тут же обогнала синяя «тойота», водитель которой или не заметил, или не придал значения милицейскому пикету. К удивлению пассажиров белого автомобиля, инспектора не обратили никакого внимания на промчавшегося лихача, подняв полосатый жезл перед «фордом» и приказывая остановиться.

Сидящий за рулем парень припарковался у обочины. Не покидая своего кресла, он открыл окно и протянул документы неторопливо приближающемуся милиционеру.

Вальяжный представитель закона в лейтенантских погонах, с автоматом, перекинутым через плечо, взял в руки водительское удостоверение и пристально уставился на шофера. К нему присоединились еще двое автоматчиков в бронежилетах, надетых поверх мундиров.

Один из мусоров, сразу же направив на сидящих сзади девушек резкий луч карманного фонаря, принялся нагло пялиться на молоденьких пассажирок, скривив рот в похабной усмешке.

Даша, щурясь от яркого света, на миг ослепившего ее, недовольно высказалась:

— Может, уже достаточно наглазелся?

— На такие смазливые мордочки не грех и поглазеть, — дерзкий тон подчеркивал, что поганый мент чувствует себя полноправным хозяином положения и никого не боится.

— Сержант, ты полегче на поворотах, — угрожающе произнес сидящий рядом с водителем парень, — со своими дамами так разговаривай.

По-видимому, блюститель порядка не привык к такому обращению. Наклонившись, он протянул:

— Попрошу всех выйти из машины.

Пассажиры неохотно покинули уютный салон «форда» и замерли в ожидании.

— Оружие, наркотики или еще что-нибудь имеется? — зло сверкая глазами, спросил уязвленный милиционер.

— Ничего не разрешенного или запрещенного законом в машине и у нас с собой нет, — почти протокольной фразой отозвался молодой человек, до этого управлявший роскошным автомобилем.

— Оружие есть? — повторил автоматчик, конкретизируя вопрос.

— Есть, — ответил тот же парень и веско добавил, — с разрешением, естественно.

— Попрошу предъявить, — на этот раз голос принадлежал старшему из подошедших.

Угрюмые охранники медленно вытащили из наплечной кобуры пистолеты Макарова, опустив стволы вниз, и добавили к ним бланки разрешений.

Взяв из рук парней оружие и бумажки, автоматчики принялись внимательно читать текст документов, сличая номера на рамах с цифрами, жирно пропечатанными на скрепленных печатями листках.

Наконец один из них обратился к старшему по званию, указывая на какую-то печать:

— Что-то мне не нравится вот это смазанное место. Позови кого-нибудь, пусть сверятся с картотекой.

Сжимая в ладонях техпаспорт и права одного из парней, лейтенант громко выкрикнул в сторону стоящей у противоположной обочины патрульной машины:

— Семенов, Пинский, идите сюда.

К «форду» вразвалочку приближались двое крепкого телосложения мужчин в гражданской одежде.

Подойдя вплотную к стоящей группе, они вопросительно уставились на старшего.

— Надо перепроверить по картотеке вот эти стволы, — лейтенант протянул одному из сотрудников пистолеты, аккуратно взяв их из рук автоматчиков. — Подозрительно что-то.

Тот, засунув оружие за пояс, не спешил выполнять приказ. Вместо этого он окинул мерзким взором одну из сестер, причмокнув от удовольствия языком.

— И трахает же кто-то тебя, а?

Даша, на которую смотрел зарвавшийся нахал, высокомерно ответила:

— Да уж понятно, что трахает, но только не такая поросячья рожа, как ты.

Опешив от неожиданного ответа, охранники, придя в себя, бросились на наглеца, осмелившегося позволить себе такую пошлость.

Резко взметнувшаяся нога одного из парней взвилась в воздух, достигая цели. Наглый тип, дерзко обратившийся к девчонке пахана, оторвался от земли и, сверкнув подошвами обуви, гулко шлепнулся на спину, ударившись головой об асфальт. Из разбитого рта потекла тоненькая струйка крови, стекая в придорожную пыль обочины.

Однако, несмотря на полную неожиданность нанесенного удара, автоматчики, казалось, только этого и ждали. Один из них, передернув затвор, отпрыгнул в сторону, наведя ствол на телохранителей.

Второй вместе с подоспевшим лейтенантом обрушил шквал мощнейших ударов на молодого человека, водителя «форда». Парень хотел отскочить в сторону и заслониться от нападавших, но, споткнувшись о придорожный камень, упал на землю, нелепо растянувшись во весь рост.

Неожиданно в лица охранников брызнула струя слезоточивого газа — разъедая слизистую оболочку носа и глаз, она будто заползала в мозг, нестерпимой болью пронзая помутневшее сознание молодых людей.

Один из них, обхватив лицо руками, принялся наносить беспорядочные удары направо и налево, пытаясь вслепую дотянуться до кого-нибудь из нападавших. В отчаянном порыве он рванулся к державшему их на прицеле автоматчику, и его стопа со всего маху налетела на голень мента. Раздался неприятный хруст ломающейся кости, слившийся воедино с отчаянным криком боли.

Падая на спину, милиционер рефлективно нажал на спусковой крючок — звук автоматной очереди глухим раскатом долетел до вековых сосен и вернулся зеркальным эхом, поднимая в воздух сонных птиц с насиженных гнезд.

Огненный шквал ударил в грудь парня, опрокидывая его навзничь, к ногам застывших от изумления и страха девушек. Его грудь мгновенно обагрилась кровью, брызнувшей из развороченного пулями тела.

Глядя на неподвижное тело охранника, сестры давились слезами, не в силах даже закричать. Они просто стояли и плакали.

Второй автоматчик и сотрудник в гражданской одежде пытались скрутить отчаянно сопротивляющегося второго парня. К ним на помощь подскочил лейтенант, сжимая в руках шелковый шнур.

Зайдя сзади, он накинул импровизированную удавку на шею телохранителя и, уперев колено тому в спину, принялся душить.

Молодой человек, издавая утробный хрип, пытался поймать ртом воздух, его лицо налилось кровью, приобретая буровато-синий оттенок; глаза выкатились из орбит, удивленно уставившись на этот жестокий мир; язык неестественно вывалился изо рта; с отвисшей губы тонкой струйкой стекала тягучая слюна. Ноги жертвы поначалу энергично двигались, пытаясь найти твердую опору для толчка, но постепенно эти судороги все затихали, а потом и вовсе прекратились.

— Готов, — произнес автоматчик, — все, пора отваливать.

Лейтенант сразу же ослабил хватку и опустил труп на землю. Только сейчас он вспомнил о девушках, которые, остолбенев от увиденного, безвольно опустив руки, стояли, не в силах пошевелиться.

— Телок — в машину, — принялся энергично распоряжаться лейтенант, — трупы оттащите в лес, и по-быстрому дергаем отсюда.

— А я? — раздался голос милиционера, лежащего на траве со сломанной ногой. — А меня?

— И тебя в машину, куда же тебя денешь, — вымученно сказал лейтенант и добавил, криво усмехнувшись: — А может, тебя добить, чтобы не мучился, и тоже с ними в лес?

Подчиненные принялись поспешно выполнять приказы старшего. Через несколько минут небольшая поляна опустела: убитых спрятали в близлежащем лесочке, привалив ветками; девушек заперли в тесном отсеке милицейского «УАЗа», единственное окно которого было забрано стальной решеткой; двое в гражданском устроили раненого на заднем сиденье «форда». Лейтенант сел за руль «воронка» и бросил примостившемуся рядом автоматчику:

— Закрывай дверь, поехали.

Держась на расстоянии в несколько метров друг от друга, автомобили выехали на Кольцевую дорогу, направляясь в сторону Ленинского проспекта. Добравшись до Можайского шоссе, кортеж свернул направо и, проехав с километр, остановился у обочины.

Сестры, сидя в тесной клетушке отсека для арестантов, до сих пор не могли понять, что же с ними все-таки произошло.

И почему милиционеры ведут себя так странно?

Они опасливо переглядывались друг с другом, изредка пытаясь хоть что-то рассмотреть сквозь узкое зарешеченное оконце.

Неожиданно дверца распахнулась и в проеме возникла фигура того самого лейтенанта, но уже без формы. Он успел переодеться и теперь стоял в синем спортивном костюме и белых кроссовках.

— Выходите, — грубо распорядился он, — прибыли, дальше поедем с комфортом.

Девушки послушно выбрались из машины, недоуменно озираясь по сторонам.

Первой пришла в себя Маша. Пристально посмотрев на мужчину, она спросила:

— Где мы, куда вы нас привезли?

— Пока еще никуда, — лениво отозвался лейтенант и жестом приказал пересесть в стоящий позади милицейского «УАЗа» микроавтобус «фольксваген-каравелла».

— Я никуда не пойду, — упрямо заявила Маша, — пока не скажете нам, кто вы и что вам нужно. Если вы из милиции, предъявите удостоверение.

К лейтенанту приблизился один из помощников, слышавший последнее требование девушки.

Грубо взяв за руку, он силой потащил ее к микроавтобусу, бросив на ходу:

— Сейчас я тебе предъявлю документ, он у меня в штанах вниз головой висит, правда, без печати, но для тебя и так сойдет.

Воспользовавшись тем, что все внимание приковано к сестре, Даша рванулась в сторону проезжающих автомобилей, истошно завопив:

— Помогите! Ну кто-нибудь, помоги…

Она не успела крикнуть еще раз — огромная ладонь зажала ей рот, и чьи-то сильные руки, оторвав девушку от асфальта, потащили к машине. Когда сопротивлявшуюся изо всех сил Дашу вталкивали в салон, она впилась зубами в волосатую кисть.

Мужчина, отдергивая руку, вскрикнул и наградил пленницу пинком под зад.

Даше показалось, что в нее на полном ходу врезался грузовик — саднящая боль в ягодице сменилась полным затмением, очертания предметов расплылись в темные круги.

Придя в себя, она увидела обращенный на нее сочувственный взгляд сестры.

— Нам от них не убежать, — обреченно произнесла Маша.

Сидящий впереди мужчина, по-видимому, услышал эту фразу, так как, похабно оскалившись, заметил:

— Точно. Бежать вам некуда, поэтому сидите и не дергайтесь.

— Ты, мразь… — Даша в негодовании силилась вспомнить какое-нибудь из словечек, услышанных из уст Монаха. — Баклан ты конченый, петушила… — наконец выдавила из себя девушка, но на этом ее словарный запас по части блатных ругательств иссяк, и она продолжила нормальным языком: — Подонок! Негодяй! Если Монах узнает, он тебя в канализацию спустит.

— Лучше заткнись, — зло пробурчал один из похитителей, — пока зубы целы. Вы очень похожи с сестричкой, но я могу тебя избавить от этого тяжкого бремени, если не захлопнешь пасть, поняла?

Даше очень хотелось сказать что-нибудь дерзкое, но она благоразумно промолчала, с ненавистью глядя на мужчину.

В это время «фольксваген» свернул с трассы и въехал в поселок Баковка, высвечивая фарами узкую полоску асфальта. Наконец микроавтобус замер у одного из домов частного сектора, погасив свет и заглушив двигатель.

Сидящий впереди мужчина, обернувшись, произнес:

— Не дай вам Бог раскрыть свои глотки — пришибу на месте. Понятно?

Сестры молчали, никак не реагируя. Однако похититель не успокоился и повторил, угрожающе надвигаясь на девушек:

— Вам понятно?

— Понятно, — отозвалась Маша, не выдержав психологического давления собеседника.

Сестер ввели в старенький дом, сложенный из толстых бревен, и заперли в одной из комнат с заколоченным окном.

Оказавшись в незнакомом месте, сестры осмотрелись, но ничего особого не увидели: старенькая панцирная кровать с тощим матрацем и единственной подушкой без наволочки, колченогий стол и два деревянных стула — вот и вся нехитрая обстановка.

А в соседней комнате бывший «лейтенант» пересказывал подробности происшедшего высокому мужчине с приятным, располагающим к себе лицом.

В заключение рассказчик заметил:

— Телки с гонором, боюсь, как бы не сбежали. Может, их слегка закошмарить?

— Я тебе закошмарю, — грубо прервал его высокий мужчина, — но не дай Бог сбегут, сразу спрошу с тебя. Ясно?

— Ясно, — грустно протянул «лейтенант», а затем оживился: — Но трахнуть-то их можно? Вадим, в натуре, с них ведь не убудет?

Лицо Вадима стало злым, глаза жестко посмотрели на собеседника, он процедил, растягивая слова:

— Если кто-нибудь хоть пальцем тронет сестер, я тому своими руками яйца вырву, причем в прямом смысле слова. Уяснил, Андрон?

— Угу, — угрюмо ответил тот, слегка наклонив голову.

— Ну, иди…

Кинув еще раз на бойца строгий взгляд, Стародубцев вышел из дома и направился к стоящей во дворе машине. Предупредительный телохранитель, без которого Вадим в последнее время нигде не появлялся, услужливо распахнул дверцу «БМВ».

Усевшись на заднее сиденье, Стародубцев достал из кармана трубку сотового телефона и набрал номер. В динамике послышался грубоватый бас:

— Алло! Кто говорит?

— Добрый вечер, — поздоровался Вадим…

ГЛАВА 16

На редкость болезненный удар в левую лопатку и последовавшее за ним забвение — вот все, что отпечаталось в мозгу молодого человека.

Открыв глаза, Сеня уставился на обеспокоенные лица трех мужчин, губы которых что-то шептали, но что именно — он не мог разобрать.

Неожиданно слух вернулся к нему, как будто кто-то вытащил из его ушей звуконепроницаемые пробки.

Уверенный голос, принадлежащий одному из окруживших его людей, произнес:

— Очнулся, значит, будет жить.

— Думаешь?

— Да сам посмотри.

— Да, ты прав, по-видимому, это лекарство подействовало, — веско заметил второй, — вот и хорошо… Ну что, нам пора, пошли.

— А он не загнется после нашего ухода? — осторожно поинтересовался третий.

— Можешь не волноваться, — успокоил его второй, — он проспал почти девятнадцать часов и проснулся без укола, следовательно, его жизнь вне опасности.

— Ну хорошо, убедил, — согласно произнес третий и вслед за товарищами направился к выходу.

Только сейчас в голове раненого стала проясняться картина происшедшего.

В его памяти отчетливо всплыл живописный сюжет: звездное небо отражается в зеркальной поверхности реки; сзади в него стреляет Заика, а Сеня пытается уклониться от пуль, решившись на отчаянный прыжок в воду; один из выстрелов все-таки достигает цели и больно ранит его в плечо; ткнувшись лицом во влажный прибрежный песок, бегущий теряет сознание от болевого шока…

Но откуда взялись эти странные незнакомцы, которые, подобно небесным ангелам, спустившимся на землю, вернули его к жизни, и что это за комната, где он теперь лежал, глядя в потрескавшуюся, пожелтевшую побелку потолка?

Попробовав пошевелиться, Сеня с удовольствием почувствовал, что тело послушно его воле. Медленно приподнявшись с мягкого ложа, человек прошелся по комнате, осторожно ступая по паркетному полу, как будто заново учился ходить.

Обследовав жилище, Сеня обнаружил, что находится в однокомнатной квартире с небольшим коридором и достаточно просторной кухней. На столе лежала лаконичная, но довольно странная в этой ситуации записка:

«Еда в холодильнике. Будете уходить, захлопните дверь».

Открыв дверцу небольшого холодильника, молодой человек обнаружил в нем вареную курицу, два сырых яйца и батон хлеба.

Несколько минут назад, когда он только приподнялся с кровати, Сеня даже не предполагал, до какой степени ему хочется есть. Он стремительно набросился на пищу, жадно запихивая в рот куски холодной курицы.

Утолив первый приступ голода, киллер подошел к окну. В вечернем сумраке он рассмотрел какую-то дорогу, освещенную электрическими фонарями. Сеня прикинул на глаз, что находится примерно на уровне шестнадцатого этажа, поскольку проезжающие под ним машины казались игрушечными и ненастоящими.

Пройдя в ванную комнату, киллер критически осмотрел себя в зеркало — на него глянуло очень небритое, измученное лицо с впалыми глазами, обтянутое желтушного цвета сухой кожей.

Отвинтив кран, Сеня подставил голову под струю освежающей холодной воды. Слегка взбодрившись, он вышел в коридор и выключил за собой свет. В следующую минуту молодой человек покидал пределы гостеприимной квартиры, захлопнув за собой дверь.

Кто были эти трое?

Каким образом он тут оказался?

Что с ним будет дальше?

Сеня и не пытался ответить на эти вопросы — они казались неразрешимыми…

Долго он не мог понять, где находится, пока не увидел горящую на стене многоэтажки надпись «Сабурово». Постепенно к нему вернулось чувство полной ориентации и позволило определить дальнейшее направление.

Выйдя на Каширское шоссе, он проголосовал, пытаясь привлечь кого-нибудь из таксистов. Поток машин был достаточно редким, и водители проносящихся мимо автомобилей, по-видимому, не желали подсаживать попутчиков или не нуждались в дополнительном заработке.

Наконец рядом с молодым человеком притормозил допотопный четыреста седьмой «москвич», ветеран автосвалки.

Сидящий за рулем пожилой мужчина в лихо заломленной на затылок кепке и с орденскими планками, приколотыми к старенькому пиджаку, перегибаясь через пассажирское сиденье, спросил:

— Куда тебе, сынок?

— На Чичерина, — ответил Сеня.

— Это где ж такая улица? — удивился ветеран, скорчив недоуменную физиономию и смешно почесывая себя за ухом.

— В Бабушкине, — молодой человек, переминаясь с ноги на ногу, просительно уставился на частника. — За ценой не постою, — поспешил добавить он.

— Ну тыщ шестьдесят дашь? — Старик вопросительно уставился на потенциального клиента. — По нонешним временам — немного.

— Договорились, — согласно кивнул Сеня и полез устраиваться на неудобном сиденье «москвича».

Мерно покачиваясь в салоне автомобиля, молодой человек погрузился в раздумья, не обращая внимания на старческий треп временного попутчика. К счастью, водитель и не требовал к себе какого-то особого внимания, а болтал больше по привычке.

Мысли Сени вернулись к недавним событиям. Прокручивая в голове ситуацию, он вспомнил, как совсем недавно так же ехал со своим товарищем на встречу с Заикой. Всплыла в памяти фраза, сказанная товарищем: «…никогда не вернусь в эту страну. Хватит, потоптал грешную российскую землю…»

«Да уж, действительно оттоптался, — чуть ли не вслух размышлял киллер, вновь и вновь прокручивая недавнюю ситуацию, — теперь будет червей кормить, вместо того чтобы нежиться под яркими лучами австралийского солнца. Я, между прочим, и сам чуть не оказался в таком же положении, если бы не… А кстати, кто они — эти нежданные спасители? Друзья, враги?.. Нет только не враги… Может, просто случайные прохожие? Хотя в наше время вряд ли кто решится помочь раненому, в крайнем случае вызовут милицию. Да и в случайность я давно не верю. Возможно — они враги Заики? Заика… — при воспоминании о Ступнине лицо молодого человека приобрело злобное выражение. — Заика… тварь, негодяй, сучара! Надо с ним разобраться. Сволота продажная — на моем горбу хотел в рай въехать да меня же и кончить! Вадима на Монаха натравил… Монах? Да ведь они друг другу глотки перегрызут из-за Заики и никогда не узнают, что к чему! Надо срочно связаться с Вадимом и выложить все начистоту».

Последняя мысль заставила молодого человека вздрогнуть.

Он непонимающе осмотрелся по сторонам и сообразил, что сидит в старом автомобиле, водитель которого монотонно вещает:

— …вот я и говорю, что надо разогнать всю эту свору, этих дерьмократов, этих бандитов, тогда нормальным людям будет проще…

Недослушав, чем будет проще и какую свору нужно разгонять, Сеня прервал собеседника.

— Батя, извини, потом расскажешь, мне срочно надо позвонить! — обратился пассажир к старику. — Где телефон?

— Телефон-то найти не проблема, — спокойно отозвался ветеран. — А вот жетоны у тебя есть?

— Нет, — обескураженно ответил молодой человек, — я даже не знаю, где их брать.

Не отрываясь от баранки, водитель полез в карман и, порывшись в нем, протянул собеседнику пластиковый кружок.

— Считай, тебе повезло, — довольно произнес дедок, — я думал, все использовал, когда бабке звонил, а оказалось, один затерялся.

Даже не сделав попытки поблагодарить старика, Сеня взял жетон и сказал:

— Отец, останови около телефона.

К этому времени «москвич» миновал проспект Андропова и оказался в районе метро «Автозаводская».

Аккуратно припарковав машину у обочины, частник кивнул в сторону жилого дома, около которого стояли телефонные будки:

— Вон автомат.

Выскочив из автомобиля, Сеня стремительно подбежал к телефону и набрал мобильный номер Стародубцева, нервно вслушиваясь в длинные гудки…

Монах больше не скрывал беспокойства — нервно вышагивая по скрипучему полу открытой веранды, он то и дело бросал встревоженный взгляд на светящийся циферблат наручных часов.

Все сроки миновали, а сестры так и не приехали и не позвонили, почему задерживаются. Мысли безумной чередой проносились в голове авторитета, и одна страшнее другой. Фомин не находил себе места, терзаясь вопросом: что могло случиться?

С ним в комнате находились Бур и Брюс, внимательно следившие за перемещениями пахана. Наконец Бур не выдержал и сказал:

— Валера, брось ты дергаться. Ну, может, заехали куда или подружек встретили? — Видимо, говорящий сам не верил своим словам, но тем не менее он продолжал: — Дело-то молодое, ну подумаешь, забурились куда-нибудь, а телефона под руками нет.

— Можно и пацанов попросить позвонить, — возразил Фомин. — Да ведь они не безмозглые курицы, понимают, что я волнуюсь. Наверняка что-нибудь случилось!

— А вдруг в дороге поломались? — вяло предположил Брюс и сам же опроверг свою догадку: — Нет пацаны не глупые, бросили бы машину и добрались на моторе.

— То-то и оно, — протянул пахан, опускаясь на табурет, и в который раз за вечер посмотрел на часы.

Телефонный звонок врезался в наступившую тишину.

Бур неторопливо взял трубку и, глядя, как пахан подался всем корпусом к аппарату, произнес:

— Алло! Кто говорит?

— Добрый вечер, — поздоровался Вадим, — пригласи к телефону Монаха.

— Валера — это тебя, — Роман передал трубку авторитету, застыв на месте и превращаясь в слух.

Откашлявшись, Фомин сумрачным голосом произнес:

— Слушаю.

— Не перебивай и ни в коем случае не произноси вслух моего имени, если хочешь увидеть своих телок целыми и невредимыми, — раздался из динамика властный голос Стародубцева, — усек?

— Подожди, — пробурчал Монах и взглядом приказал приятелям удалиться.

Когда Бур с Брюсом вышли, плотно прикрыв за собой дверь, Фомин произнес в трубку злобным голосом:

— Послушай, сиповка сраная, если хоть воло-сок упадет с их голов, я разорву твое очко на немецкий крест! Ты понял, педрило?

— А ты меня на «понял» не бери, — в тон собеседнику ответил Вадим, — я ведь уже пуганый и терять мне больше нечего. Но тебе в отличие от меня есть о чем беспокоиться.

— Слушай сюда, паскудная бычара, — глаза авторитета метали молнии, а морщинистое лицо исказила злобная гримаса, — если через час Маша и Даша не появятся на моей даче, я выколю на твоем петушином сердце бубновую масть, «короля всех мастей». Бля буду, но тебя, козла вонючего, заставлю сожрать твои собственные яйца! На кого мазу тянешь, поганая дешевка? Решил выступить по беспределу, да? Таких чертей, как ты, на моей зоне «гребни» враз под шконку загоняли. Запомни, поганый баклан, что ты не на того прикуп сбил и это твой бок. Поэтому пасти тебе шалман на Химкинском кладбище.

— Все? — спокойно переспросил Стародубцев, когда Монах замолчал. — А теперь послушай меня. Может, ты и прав, может, мне действительно скоро придется гнить в могиле, но я вперед себя отправлю твоих телок, чтобы не скучно было. Если же захочешь сохранить им их молодые жизни, обязательно приезжай на развилку Можайского шоссе. Но учти, если с тобой окажется хоть один из твоих псов, завтра можешь смело заказывать для красю-чек деревянные сарафаны.

Фомин угрюмо молчал, обдумывая услышанное. Судя по тону, собеседник не собирался шутить и непременно приведет в исполнение угрозу, если не заполучит его, Монаха — Валерия Николаевича Фомина.

Судорожно сжимая трубку, авторитет произнес:

— Жди меня через полчаса, я выезжаю. Но за-руби на своем распрекрасном носу: если девчонок не отпустят, братва разорвет тебя на мелкие куски, как цирковая обезьяна газету.

— Я сдержу слово, — просто ответил Вадим, — можешь не переживать.

Какое-то время авторитет еще прижимал к уху трубку, отзывающуюся короткими гудками, а затем медленно опустил ее.

Подойдя к столу, Монах вырвал из лежащего на нем блокнота полосатый листок и написал коротенькую записку. Свернув ее в несколько раз, он громко выкрикнул:

— Рома, иди сюда.

Мгновенно распахнулась дверь, и на пороге появился Бур, вопросительно глядя на Фомина. Он догадался, что ночной звонок имеет какое-то отношение к исчезновению сестер, и был готов по первому зову пахана броситься хоть в адское пекло.

— Что?

— Вот послушай… — вместо ожидаемого призыва к действию Рома совершенно неожиданно услышал: — Бур, дай мне слово жулика, что не прочитаешь эту записку до утра и то только в том случае, если ни я, ни мои девчонки не вернемся. Если же сестры приедут, ты эту малявку, не читая, сожжешь.

— Пахан, а ты?

— Не ссы, братэлло, прорвемся, — улыбнулся Монах и добавил: — Ну а если не доведется свидеться, пригрей сестер, как своих собственных.

— Пахан, да ты что? — Глаза подручного недоуменно округлились. — О чем ты мне трешь…

— Рома, — на редкость сурово прервал его Фомин, — дай слово.

Рома сконфуженно молчал.

— Ну?!

— На пидера отвечу! Вот он слышит, — Бур указал на стоящего в сторонке Брюса, — сукой буду, клянусь!

Монах пристально посмотрел на товарища и улыбнулся, поворачиваясь к выходу.

— Ты куда, Валера? — спросил Брюс. — А как же мы?

— Кочумарьте, браточки, — ответил авторитет, а затем, секунду поразмыслив, добавил: — Хотя до дороги меня подбросьте, а там я сам доберусь.

Бур поспешно направился к зеленому «СААБу», и через минуту автомобиль выехал за ворота.

Сеня набрал номер — в динамике телефонной трубки раздался щелчок, и Сеня узнал голос Стародубцева:

— Алло…

— Вадим, ты скорее всего меня не знаешь, — торопливо проговорил молодой человек, боясь, как бы на том конце провода не положили трубку, не дослушав его, — но у меня есть что тебе сказать.

— Кто ты такой? — спросил Стародубцев. — Что тебе надо?

— От тебя мне не нужно ничего, — коротко ответил Сеня, — просто я знаю, что у тебя недавно убили брата и ты готов наделать много глупостей. Я хочу тебя предостеречь…

Вадим перебил неизвестного собеседника, задав неожиданный вопрос:

— Тебя попросил позвонить мне Монах?

— Нет, — ответил звонивший и от неожиданно охватившего его волнения переложил трубку в другую руку. — Монах здесь ни при чем. Поэтому я и звоню, а иначе никогда не стал бы этого делать. Поверь мне… Я знаю, кто приказал убить парня.

Стародубцев долго молчал, обдумывая услышанное, — это меняло все. Его так и подмывало бросить трубку или наговорить Бог знает чего, но он сдержался и только спросил:

— Если ты действительно что-то знаешь, приезжай ко мне, а если решил ваньку повалять, положи трубку и больше не звони. В любом случае я не поверю ничему сказанному, пока не увижу тебя и не смогу убедиться, что ты не человек Монаха.

Сеня не знал, что ответить.

Ему было необходимо подумать, прежде чем решиться на какие-то меры. Он представил себе, что доказать вину Заики можно только одним способом — лицом к лицу и в присутствии Вадима.

С другой стороны, молодой человек понимал, что ждет его, когда Стародубцев узнает, кто именно нажал на спусковой крючок.

Сеню охватил животный страх, и он уже был готов повесить трубку, но вдруг на него как будто что-то нашло: ему стала абсолютно безразлична собственная судьба. В конце концов, что его держит в этой жизни? Родных у него нет, друзей тоже, а есть только деньги, много денег, которые он заработал на чьем-то горе.

Бывают минуты, когда человек переосмысливает свою жизнь, смотрит на нее по-другому, меняясь не только в собственных глазах, но и в глазах окружающих. Обычно люди называют такие поступки безумством.

В жизни Сени наступила именно такая минута, и он решительно произнес:

— Говори адрес, я подъеду.

Помедлив, Стародубцев продиктовал адрес.

— Буду через час, — пообещал молодой человек, опуская трубку на рычаг, и поспешно вернулся к ожидающему его автомобилю.

Усаживаясь на сиденье и захлопывая за собой дверь, он почти приказал пожилому водителю:

— Все изменилось. Давай, батя, дуй на развилку Можайского шоссе, да притопи, старик — мне некогда.

Не договорив фразу, он достал из кармана несколько смятых купюр и протянул их ветерану:

— Держи — это тебе.

На секунду оторвавшись от дороги, престарелый извозчик едва не выпустил из рук баранку — на ладони пассажира лежало несколько стодолларовых банковских билетов.

Резко затормозив, он дрожащими руками взял деньги и пересчитал вслух:

— Один, два, три… семь! — Вопросительно уставившись на сидящего рядом, он повторил: — Семь! Семь стольников! Да за что же?

— Бери, дед, — грустно улыбнулся молодой человек, — они тебе нужнее, чем мне.

Круто развернувшись, «москвич» резво, насколько позволял его преклонный возраст, понесся по освещенной придорожными фонарями трассе, увозя в неизвестность щедрого пассажира.

ГЛАВА 17

На развилке Можайского шоссе Монаха поджидали двое молодых парней. Когда Фомин вышел из такси, к нему приблизился один из них и молча указал рукой на стоящую чуть в стороне белую «девятку».

Авторитет проследовал за провожатыми и, усаживаясь в автомобиль, позволил завязать себе глаза повязкой из плотной ткани.

Машина сорвалась с места, увозя пахана в неизвестном направлении.

Сидя на заднем сиденье, Монах пытался определить направление, но, по-видимому, парни получили на этот счет надлежащие инструкции и минут десять петляли по ночным улицам, прежде чем вырулить на финишную прямую.

Всю дорогу пассажиры «девятки» упорно молчали. Только один раз Фомин расслышал, как сидящий рядом с водителем молодой человек позвонил по мобильному телефону и произнес всего одну фразу:

— У нас все чисто, проверил, он действительно один приехал.

Сидя с завязанными глазами, Монах размышлял о том, что же произойдет дальше.

Он не понимал, чем вызвана такая ненависть Стародубцева к нему, Фомину, что он готов рискнуть даже собственной безопасностью, лишь бы разделаться с авторитетом.

Неужели недавние покушения — его рук дело? А впрочем, чему удивляться?

Сегодня люди готовы вцепиться в глотку друг другу из-за всякой мелочи, а он, Фомин, влез в их внутренние дела с банкиром. Конечно, Гладышев — вот что заставило Заику возненавидеть его, Монаха. Ну а Стародубцев просто выполняет приказ своего шефа.

«Ничего, — пронеслось в голове у авторитета, — я еще успею вцепиться кому-нибудь в глотку, прежде чем покинуть этот мир».

При мысли о предстоящей борьбе за жизнь Монах осторожно потрогал языком лежащее за щекой стальное лезвие.

Неожиданно машина остановилась, и Фомин ощутил, как чьи-то крепкие руки ловко прощупали его одежду в поисках оружия, а затем вытолкнули его из салона автомобиля, сдергивая с глаз повязку.

Монах осмотрелся.

Он обнаружил, что стоит посреди просторного двора старенького бревенчатого дома, обнесенного со всех сторон высоким забором. Он увидел пылающие злорадством и ненавистью глаза Стародубцева, за спиной которого маячили фигуры нескольких бойцов.

— Ты меня зенками не буравь, — сквозь зубы процедил пахан, обращаясь к Вадиму, — где девчонки?

Неторопливо обернувшись к одному из подручных, Стародубцев приказал:

— Андрон, телок приведи!

Недавний «лейтенант», выслушав распоряжение, скрылся на пороге дома и через минуту вернулся в сопровождении сестер, одна из них отчаянно вырывалась из крепких объятий похитителя, пытаясь лягнуть того по ноге.

Вдруг ее взгляд встретился с глазами Монаха, и она, больно саданув своего стража по голени, вырвалась и бросилась на шею к авторитету.

— Валера! Валерочка! Как же так? — Она крепко прижималась к его груди, теребя короткий ежик волос любимого. — Значит, они тебя через нас достали? Зачем ты приехал? Ну зачем? — Последний вопрос заглушили рыдания, и девушка, вздрагивая всем телом, заплакала, не в силах больше скрывать своих слез.

Монах принялся гладить ее светлые волосы, успокаивая нетвердым голосом:

— Ну перестань, Даша, перестань. Все нормально. Все обойдется.

В этот момент к Фомину подошла Маша и, обняв его за шею, уткнулась в плечо. Как ни странно, у нее не было слез, только глухие всхлипывания вырывались из девичьей груди.

Обнимая сестер, Монах повернулся к стоящему тут же Стародубцеву и суровым голосом сказал:

— Ты обещал отпустить их. Сдержи слово.

— А я и не отказываюсь, — ответил Вадим и бросил кому-то из своих людей: — Отвезете девчонок туда, куда они скажут.

От группы охранников отделились двое и, подойдя к близняшкам, взяли их за руки, пытаясь оторвать от авторитета.

Но Даша, вырвавшись, крикнула:

— Пошли вон, сволочи, подонки! Не трогайте меня, я никуда не поеду!

Фомин, приподняв девушку за подбородок, внимательно посмотрел ей в глаза и проникновенным голосом произнес:

— Вы должны уехать. Нам предстоит мужской разговор, и вам при этом присутствовать нельзя.

— Знаю я ваши разговоры, — выпалила Даша, — но без тебя никуда не поеду.

— Перестань, — кратко приказал Фомин, — поедешь! Если нет, я попрошу их, чтобы они вас связали и увезли силой.

— А ты? — спросила Маша. — А ты приедешь?

Монах на какой-то миг смутился, потупив взор, и тихо прошептал:

— Да, обязательно приеду. Вот поговорим — и приеду. Честное слово!

Девушки отстранились от мужчины, заглядывая ему в глаза. Затем они повернулись и уныло побрели за сопровождающими, но на полпути Даша остановилась, придержав за руку сестру, и, вновь бросив взгляд на авторитета, сказала:

— Помни — ты дал слово!

В ответ Монах лишь кивнул головой, отворачиваясь в сторону…

Когда габаритные огни отъезжающего автомобиля растворились в чернильной мгле, Фомин повернулся к Стародубцеву.

— Вот видишь, мразь, пришлось из-за тебя слово воровское нарушить. Ну давай, базлай, или ты меня сразу рвать собрался?

— Нет, это слишком мягко за то, что ты сделал, — грустно ответил Вадим.

У него в голове еще стояла душераздирающая сцена расставания с сестрами. Невольно он восхищался выдержкой и смелостью авторитета, который не задумываясь принес себя в жертву для спасения девушек, а ведь они, по сути дела, были ему никто.

Вадим спросил себя, а смог бы и он вот так же, не колеблясь ни минуты, пожертвовать собой ради любимой?

В конце концов, на свете много женщин, а каждый дорожит только своей шкурой. Решился бы он на такой отчаянный шаг?

Однозначно ответить на этот вопрос он не мог.

Из раздумий Стародубцева вывел спокойный голос Монаха.

— Интересно, — Фомин скривился в пренебрежительной улыбке, — что же я такого сделал, что ты так люто хочешь моей смерти? Неужели всему виной мое заступничество за школьного приятеля, который в силу сложившихся обстоятельств оказался вашим банкиром? Ну так знай — я ни на грош не жалею о случившемся. Мне только больно, что порядочные люди гниют в этой сучьей зоне.

— При чем здесь банкир? — отмахнулся Вадим. Его глаза вдруг недобро заблестели, лицо налилось кровью, и он с ненавистью продолжил: — Ты убил моего брата! Зачем ты это сделал? Ответь мне честно, и я дам тебе спокойно умереть.

Монах стушевался. Он не мог понять, о чем говорит собеседник.

— Брата? — как-то глуповато переспросил он. — Я не убивал твоего брата, и никто из моих людей этого не делал. Да зачем мне убивать вообще чьего бы то ни было родственника? Я никогда не опускался до уровня беспредела и скотства. Если бы я считал тебя своим врагом, то убил бы тебя, а не твоего брата.

Но Стародубцев больше не слушал Фомина. Перед его глазами, как наяву, встала картина: Сергей лежит на кровати в комнате дома отдыха с дыркой во лбу; Сережа в красном гробу с нанесенным на лицо гримом, а могильщики уже спешат заколотить гроб.

Взгляд Вадима подернулся пеленой, и он перестал осознавать, где находится и что делает.

Резким движением Стародубцев выдернул из наплечной кобуры пистолет и передернул затвор…

— Внимание! — в маленьком наушнике портативной радиостанции раздался предупреждающий голос старшего. — Снайперам действовать по обстановке. Ситуация критическая.

В перекрестье оптического прицела ВСС уже больше десяти минут находился покатый затылок Стародубцева. Сидящий на чердаке соседнего дома снайпер в камуфлированной форме и с причудливой раскраской на лице начал плавное движение указательным пальцем, лежащим на спусковом крючке.

По опыту он знал: через мгновение из ствола винтовки вырвется маленькое пламя, затем раздастся глухой щелчок бесшумного выстрела, а спустя долю секунды голова, просматриваемая сквозь прицел, исчезнет, переместившись на полтора метра вниз, окрашивая пыльную площадку двора алой кровью.

Вдруг послышался нарастающий гул мотора, и около забора дома, где вот-вот могла развернуться кровавая драма, затормозил автомобиль.

Из подъехавшей машины вылез молодой человек в черного цвета брюках и такой же футболке с растрепавшейся шевелюрой смоляных волос. Вслед за ним появились двое парней, с полчаса назад встречавшие Монаха на развилке Можайского шоссе.

Сидящий на чердаке снайпер увидел, как опустилась рука интересующего его объекта, сжимавшая пистолет, только что наведенный на Фомина. Палец на спусковом крючке снайперской винтовки послушно расслабился.

— Внимание! — вновь раздался в наушниках голос старшего. — Предварительная готовность! Удерживать объекты на прицеле, но огня не открывать!..

ГЛАВА 18

Стародубцев, опустив ствол пистолета, с любопытством уставился на прибывшего.

— Ну?

Сеня, подойдя к Вадиму, произнес:

— Это я тебе звонил. Я знаю, кто убил твоего брата Сережу.

— Я тоже знаю, — медленно ответил Стародубцев, прищурившись и коротким кивком головы указав на Монаха: — Вот он.

— Нет, — молодой человек отрицательно покачал головой. — Он здесь ни при чем.

Фомин, ничего не понимая, переводил взгляд с одного на другого, пытаясь разобраться, что же в конце концов происходит.

— Тогда кто? — спросил Вадим. — Или ты приехал сказать, что это не он, а того, кто действительно виноват, мол, ищите сами? Так, что ли?

— Нет, — во второй раз повторил Сеня и, глядя прямо в глаза собеседнику, тихо сказал: — Твоего брата убил я по приказу Заики.

Лицо Стародубцева перекосилось от услышанного, и он, побагровев, переспросил:

— Заики? Ты? И ты так спокойно об этом говоришь, будто ждешь от меня Нобелевской премии?

Человек в черном молчал, открыто глядя на Вадима.

Тот продолжал задавать вопросы:

— Как ты докажешь, что это правда, что ты не один из людей Монаха, поспешившего подставиться за своего пахана?

— Привези Заику, я скажу ему это в глаза, — ответил Сеня.

Стародубцев пренебрежительно рассмеялся и коротко бросил:

— Твое слово против слова Заики для меня ничего не значит. Эх ты, молодой герой, придумал бы что получше.

Молодой человек задумался, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации, а затем попросил:

— Дай мне телефон, но только такой, чтобы ты мог все слышать, и я позвоню Заике. Он считает меня мертвым, потому что сам в меня стрелял. Кстати, он мне сообщил, что хочет навести тебя на Монаха, так как две мои попытки разделаться с ним, — говорящий указал на авторитета, — не удались.

— Хорошо, — кивнул Вадим и обернулся к одному из своих подручных, — принесите из дома радиотелефон.

Через минуту Сеня набирал номер Ступнина, а Стародубцев приник к динамику параллельного аппарата.

После продолжительных гудков на другом конце провода послышался сонный голос Заики:

— Да, — недовольно сказал он, — кому там не спится?

— Здорово, Саша, — поприветствовал молодой человек недавнего заказчика. — Это Сеня. Узнал?

Мгновение в динамике слышалось только мерное сопение опешившего Ступнина.

Затем писклявый голос протянул:

— Сеня, а как же… ты где? Подожди, какой Сеня? — наверняка Заике показалось, будто он еще спит и ему снится сон.

Киллер развеял его иллюзии:

— Тот самый Сеня, который по твоему заказу застрелил брата Вадима, чтобы ты мог спокойно натравить его на Монаха, как цепного пса. Тот самый Сеня, которого ты пытался убить в Строгино. Но, на мое счастье, ложкой ты владеешь лучше, чем пистолетом. А теперь слушай сюда, — интонации в голосе молодого человека приобрели угрожающий оттенок. — Я специально вернулся с того света за тобой, поэтому собирайся.

— Что ты намерен предпринять? — в вопросе прозвучал неприкрытый испуг.

— Я свяжусь с Вадимом и все ему расскажу, — ответил киллер.

Неожиданно для всех Заика рассмеялся и противным голосом произнес в трубку:

— Сеня, не валяй дурака. Запомни, если ты действительно решишься на это, тебе придется убеждать Стародубцева лично, а не по телефону, то есть рисковать своей шкурой. Да и я никогда не признаюсь в том, что приказал кончить того щенка, — говорящий перевел дух и продолжил, пытаясь говорить более убедительно. — Давай договоримся так: завтра я оставлю в камере хранения на Киевском вокзале кейс с сотней штук «зелени»; ты берешь деньги, и мы с тобой расстаемся навсегда. Номер ячейки сообщу потом. Идет?

Стародубцев взглядом приказал прекратить разговор. Сеня с готовностью положил трубку.

Какое-то время все молча смотрели друг на друга. Каждый по-своему осмысливал происходящее.

В голове у Вадима мелькнула странная мысль — в нем просыпалось подсознательное уважение к этим людям, готовым рисковать своей жизнью ради жизни других.

Ну, Монах понятно — тут ведь любовь. Хотя Стародубцев опять спросил себя: а смог бы и он так? Из-за любимой женщины отдать самое ценное — жизнь? На свете много женщин, а жизнь одна. Пока ответа на этот вопрос он не нашел.

Вслух же Стародубцев мрачно произнес, обращаясь к человеку в черном:

— С Монахом все ясно, а ты зачем полез в петлю? Если на что-то надеешься, вынужден тебя разочаровать — милости не жди.

Сеня устало посмотрел в глаза собеседнику и промолвил:

— Не в твоей власти казнить меня или миловать. Только я могу решить для себя — жить мне или умереть. Свой приговор я уже давно подписал и без промедления привел бы в действие, если бы не эта мразь.

Услышав сказанное, Вадим как-то весь ссутулился, сжался, как будто став меньше ростом, и сказал, обернувшись к Фомину:

— Монах, прости меня, я был не прав, — Стародубцеву казалось, что это говорит не он, совсем не те слова произносил он еще несколько минут назад. — Ты выполнишь данное тобой обещание и вернешься к девчонкам. Тебя немедленно отвезут.

Авторитет, презрительно уставившись на Вадима, презрительно сказал:

— Мы с тобой не в том возрасте и не в том положении, чтобы, как нашкодившие школьники, просить прощения. — Неожиданно голос пахана стал резким и злым. — Я тебя не смогу простить при всем моем желании. Но даже если это когда-нибудь и случится, тебя не простят мои друзья. Они попытаются тебя достать — рано или поздно, но это произойдет.

Низко склонив голову, Стародубцев ответил:

— Пусть будет так. Только дай мне время разобраться с этим негодяем. У меня больше причин разделаться с ним, чем у любого из вас.

— Хорошо, — хладнокровно бросил Монах, направляясь к ожидавшему его автомобилю.

Неожиданно Фомин замер на полдороге и порывисто вернулся назад. Вплотную приблизившись к Вадиму, прошептал очень тихо, чтобы мог расслышать только он:

— Нам будет тесно под одним небом. Вот тебе мой совет — уезжай, и подальше. Вообще из страны уезжай. Я обещаю, что никогда не стану тебя искать. Послушай добрый совет злейшего врага.

В ответ Стародубцев устало кивнул головой, не произнеся ни слова.

Окинув собеседника острым, как сталь клинка, взглядом, Монах круто развернулся и зашагал в сторону калитки. В следующую секунду хлопнула закрывшаяся дверь белой «девятки», и автомобиль растаял в ночной тьме…

После прерванного разговора Ступнин никак не мог заснуть. Он снова и снова прокручивал в памяти подробности недавней беседы.

Из головы не шла угроза так некстати ожившего киллера. Что и говорить, к такому повороту Заика не был готов. Надо срочно принимать какие-то меры, но какие именно, коротышка не знал.

Вначале он решил тут же сорваться и бежать куда подальше, но, поразмыслив, Ступнин подумал, что до утра ему ничего не угрожает. Да и на площадке круглосуточно дежурят двое охранников. Успокоив себя, Заика перевернулся на бок и сладко заснул.

Между тем у металлической пуленепробиваемой двери квартиры Ступнина, развалясь на мягком кожаном диванчике и покуривая дорогие сигареты, вяло переговаривались между собой двое крепких парней.

Один из них, плотно сбитый крепыш невысокого роста со сломанным носом, выдававшим в нем бывшего боксера, обратился к приятелю:

— Вот сидим мы тут, а какого черта, спрашивается? Какой дурак полезет сюда?

Второй охранник представлял собой полную противоположность товарищу: высокий рост, широкие плечи, длинные мускулистые руки; лицо можно даже назвать приятным, если бы не его неестественная продолговатость, придававшая всему облику парня несколько дебильный вид.

Посмотрев на приятеля отсутствующим взором, высокий охранник безразлично протянул:

— А мне все равно. Что здесь ничего не делать, что там, — причем где там, он наверняка не знал.

— Ну, не скажи, Сашок, — парень со сломанным носом криво ухмыльнулся, — что тебе лучше, здесь сидеть, глядя в заплеванный пол подъезда, или с какой-нибудь лярвой в теплой постельке покувыркаться?

На лице дебила застыла мечтательная улыбка. Отбросив окурок, он сказал, растягивая слова:

— Да, сейчас бы к телкам, ну, или их сюда…

Сашок не успел договорить, как раздался шум остановившейся на этаже кабины лифта, автоматические двери разъехались в стороны, и перед охранниками возникла стройная фигура белокурой красотки.

Оказавшись на лестничной площадке лицом к лицу с незнакомыми парнями, девушка на какой-то миг оробела, но, быстро взяв себя в руки, растянула свой сексапильный ротик в многообещающей минетной улыбке.

— Мальчики, — неожиданно вульгарным голосом вымолвила она, — а Сашок Ступнин здесь живет? — Шикарная блондинка жестом указала на бронированную дверь и сообщила как само собой разумеющееся: — Я обещала сегодня к нему заскочить.

Охранники невольно посмотрели на часы, стрелки которых показывали четыре часа ночи. Боксер, окинув оценивающим взглядом неожиданную гостью, спросил:

— Извините, а по какому поводу?

— А ни по какому, — девушка привычным жестом подтянула колготки, при этом высоко задрав юбку и обнажив стройные ноги.

Наблюдая за тем, как охранники буквально раздевали ее глазами, она закончила:

— Просто мы с Сашей договаривались, что я привезу ему новую девочку.

— Ты что — бандерша? — удивился высокий.

— Угу, — блондинка уже нажимала кнопку вызова лифта.

Поняв, что через секунду девушка исчезнет так же неожиданно, как и появилась, охранники почти одновременно вскочили на ноги, и низкорослый сказал:

— Подожди. А почем у тебя девочки?

— По деньгам, — бандерша лукаво улыбнулась и уже серьезно добавила: — Если по-быстрому у нас в машине, то по стольнику баксов, ну а если на всю ночь — тогда по пятьсот.

Охранники переглянулись; с одной стороны, соблазн был велик, но с другой — опасно покидать пост.

— Ну, вы будете думать или как? — Блондинка вопросительно уставилась на парней.

— Согласны по-быстрому, — за двоих ответил боксер, многозначительно посмотрев на товарища, и вошел в кабину лифта, увлекая за собой напарника.

Когда приятели оказались на площадке первого этажа, то, к своему удивлению, обнаружили, что девушка не спешит за ними. В следующий миг на головы охранников обрушились мощные удары резиновых ментовских дубинок, и они бесформенными тюками рухнули на цементный пол.

Из непроницаемой темноты подъезда возникла высокая фигура Стародубцева. Отстранив блондинку в сторону, он шагнул в тесное пространство кабины, за ним следовали двое парней. У двери квартиры Ступнина крутился невысокий паренек, этакий живчик с постоянно бегающими из стороны в сторону глазами.

— Ну что? — спросил Вадим у живчика.

— Голый Вася, — вполголоса отозвался тот, — здесь или взрывчатка направленного действия нужна, или тепловозный домкрат. Отмычками я уже попробовал, но он, — парень кивнул в сторону сейфообразной двери Заики, — наверное, на засов закрылся.

— А если через окно? — Стародубцев нетерпеливо переминался с ноги на ногу. — Может, попробуешь?

— Уже смотрел, — недовольно ответил живчик, — не смогу, подобраться неоткуда. Тут хитростью надо, а не нахрапом.

— Хитростью, — глаза Вадима превратились в две узенькие щелочки, — что ж, давай хитростью. Женя, — Стародубцев обернулся к одному из сопровождающих, — приведите в чувство козликов-охранников и тащите сюда, а заодно прихватите и киллера.

Когда один из парней скрылся в темном проеме лестничной клетки, другой произнес, обращаясь к шефу:

— Вадим, может, не будем здесь маячить, а то у Заики вон камера домофона, — говорящий указал на слепой зрачок небольшой видеокамеры с переговорным устройством. — Пойдем-ка лучше на лестницу.

— Правильно, — поддержал живчик и от себя добавил: — И лифтом не надо бы пользоваться, от него столько шума…

Ни слова не сказав, Вадим вышел на лестничную клетку, собеседники последовали за ним. Минут пятнадцать длилось нервное ожидание, наконец появились телохранители Заики в сопровождении двух парней с пистолетами в руках.

Под глазами у долговязого охранника набухли темные мешки, а боксер выглядел так, словно выстоял двенадцать раундов на профессиональном ринге.

Стародубцев, окинув их презрительным взглядом, сказал:

— Поможете мне, я оставлю вас в покое, нет, — Вадим выдержал многозначительную паузу, — пойдете вслед за Заикой.

Несмотря на дебильное выражение лица, длинный охранник соображал быстрее своего приятеля и с готовностью ответил:

— Вадим, мы сделаем все, что скажешь.

— Только не надо было нас по башке шарахать, — обиделся низкорослый крепыш, — свои как-никак, могли бы и договориться.

— Ладно, — прервал его стенания Стародубцев, — слушайте…

Ступнин проснулся от назойливой трели дверного звонка. Открыв глаза, он долго не мог ничего понять. Наконец Заика лениво приподнялся и сонно уставился на монитор домофона. В считанные секунды остатки сна покинули его от представшей его взору картины: телохранители поддерживали под мышки бессознательное тело Сени.

На ходу набрасывая на свое тщедушное тело расшитый драконами халат, Ступнин порывисто бросился к двери и принялся отпирать замки. Распахнув дверь, он очень удивился: Сеня, мгновение назад казавшийся в бессознательном состоянии, смотрел на него прямым, абсолютно трезвым взглядом.

— Вот, — произнес боксер, — крутился тут.

— Говорил тебе, не попадайся мне на глаза, — Заика не скрывал своей радости по поводу неожиданной встречи. — А ты, дурачок, не послушался. Теперь-то я точно не промахнусь. Тащите его в комнату, — приказал Ступнин подчиненным и тут же осекся, увидев появившийся из-за угла силуэт высокой фигуры Стародубцева.

Вадим в сопровождении двух подручных вошел в квартиру, отстранив телохранителей Заики, и закрыл дверь у тех перед носом.

— Ну здравствуй, дорогой Саша, — произнес он, — что-то ты не рад меня видеть? Случилось чего или не выспался?

Ступнин, широко открыв от изумления рот, замер на месте, как парализованный, часто моргая глазами.

— Что, — продолжал Вадим ироничным тоном, — никак дар речи потерял? Ну ничего, можешь и помолчать, мне все равно от тебя ничего не надо — ни слов, ни оправданий. Я и так все знаю.

Неожиданно Заику прорвало, и он, как бы оправдывая свою кличку, затараторил, спотыкаясь на каждом слове:

— Ва-вадим, я сейч-час все объяс-объяс-ню. Этот у-ублю-док на меня наговорил. Я в-в-ведь ни в-в ч-чем не виноват. Я не у-убивал тво-о-о-оего С-сер-гея — это он, это все о-он. Ты же меня давно з-знаешь, то есть я тебя дав-вно з-знаю…

— Заткнись, паскуда! — резко оборвал Ступ-нина Вадим. — Я действительно все знаю. Поэтому я здесь.

Закончив фразу, Стародубцев вытащил из кобуры пистолет и не торопясь принялся прикручивать к нему глушитель, искоса поглядывая на Заику.

Того перекосило от страха: глаза, бешено вращаясь, были готовы выскочить из орбит; все тело затряслось в нервной судороге; из раскрытого рта потекла липкая, тягучая слюна; правое веко непрерывно подрагивало, как будто Ступнин пытался подмигнуть окружающим.

Когда слепой зрачок глушителя уставился в будущую жертву, Заика упал на колени и противно захныкал, указывая пальцем на стоящего в стороне Сеню:

— А он? А к-ка-ак же он, это ж-же все он? Его сначала надо… — постепенно слова превратились в глухие всхлипывания.

Заика плакал, как ребенок, пуская изо рта пузыри и протягивая руки к бывшему заместителю, умоляя о пощаде.

Лицо Вадима было злым и бесстрастным, глаза, гневно сверкая, уставились в упор на ненавистного врага, которого он долгие годы считал своим другом и наставником. Палец плавно, с нарастающей силой нажимал на спусковой крючок, пока не провалился, упершись в холодную сталь рукоятки. Рука, держащая пистолет, вздрогнула и стала медленно опускаться вниз.

Заика, как при замедленных съемках, видел движение пальца, он даже успел заметить, как темнота пулевого отверстия осветилась яркой вспышкой, и уже в следующий момент мозг обожгло нестерпимой болью, на смену которой пришло вечное успокоение.

— Все, — коротко произнес Вадим и резко повернулся к выходу.

— А я? — вполголоса спросил стоящий в сторонке киллер, вопросительно уставившись на Стародубцева.

Задержавшись на пороге, Вадим обернулся и протянул тому пистолет:

— Ты говорил, тебя никто не может казнить или миловать, только ты сам. Держи, — он вложил в руку молодого человека еще теплое оружие и уже на ходу сказал: — Все в твоих руках, я ни на чем не настаиваю.

Стародубцев в сопровождении подручных вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Спускаясь по ступенькам лестницы, они не могли слышать звука выстрела, скрытого бронированной дверью и глушителем. Более того, они даже не знали, прозвучал этот выстрел или нет. Впрочем, главное сделано, а все остальное уже не имело никакого значения…

ГЛАВА 19

Над Москвой еще поднималась розовая утренняя заря, а Зеленцов уже проснулся.

Он лежал на широкой двуспальной кровати, пытаясь заснуть вновь, однако это ему никак не удавалось. Спросонья Леша Дюк силился сообразить, что же его так рано разбудило, наконец к нему вернулась способность здраво мыслить, и он вспомнил, что накануне вечером договорился с Заикой о встрече.

Ступнин сообщил Зеленцову, что собрал деньги, которые им предстояло сегодня поделить.

От этой мысли Дюк несколько приободрился и тихо, стараясь не разбудить спящую рядом девушку, встал с мягкой теплой постели. Натягивая спортивные брюки, он представил, как пересчитывает тугие пачки долларов, и лицо его освети-лось радостной улыбкой. Он направился в сторону ванной комнаты, насвистывая незамысловатую мелодию.

Проходя мимо спальни его помощника-гиганта, Дюк приоткрыл дверь и громко крикнул:

— Подъем!

Паша сонно зашевелился на кровати и натянул на голову одеяло, переворачиваясь на другой бок.

Тогда Зеленцов, вплотную подойдя к изголовью, резким движением сорвал со спящего покров и повторил:

— Подъем! Хватит дрыхнуть!

Громила, с трудом приоткрыв глаза, с недоумением уставился на шефа, а затем посмотрел на стоящие на тумбочке часы-будильник.

— Ты чего, Лелик, обалдел? Время только шесть утра, дай поспать еще, — с этими словами здоровяк попытался натянуть на себя одеяло.

Однако Дюк не отставал и в третий раз крикнул:

— Подъем! Так всю жизнь проспишь. А как гласит народная поговорка — кто рано встает, тому Бог дает! Хватить друшлять, пойдем в бассейн поплаваем.

Паша, убедившись окончательно, что поспать больше не удастся, лениво приподнялся на локте и, протяжно зевнув, ответил:

— Ладно, сейчас встаю.

Зеленцов не стал дожидаться, когда помощник встанет. Направляясь дальше по коридору, где в самом конце располагалась ванная комната, он вновь представил себе пачки баксов и улыбнулся…

Примерно через час, сидя на жесткой кушетке в спортзале, Дюк, обращаясь к помощнику, спросил: — Случаем Заика не звонил?

— Да откуда я знаю, — угрюмо ответил Паша, — я ведь позже тебя проснулся.

— Точно, — вспомнил Зеленцов, — тогда придется ему звякнуть. Он обещал сегодня капусту привезти.

Паша понимающе улыбнулся.

— Я-то думаю, какая муха тебя укусила? Оказывается, все дело в «лавэ». — Он по-лошадиному заржал, а затем продолжил уже более серьезно: — Хорошо хоть, ты не каждый день от Заики деньги получаешь, а то будил бы меня ни свет ни заря.

— Я думаю, ты бы не очень расстроился, если недосып компенсировать круглой суммой, а? — Глаза Дюка лукаво заблестели.

— Ну, в общем, да, — ответил гигант и вновь рассмеялся. — По такому поводу можно хоть всю ночь не спать!..

— Что ты и делаешь, только по другим поводам, из-за блядей, — бросил Леша.

— А как же без них…

Зеленцов, достав из кармана трубку радиотелефона, набрал номер Ступнина и принялся мысленно отсчитывать длинные гудки.

— Что-то никто не подходит, — удивленно сообщил он.

— Дрыхнет, наверное, — предположил Паша, — время-то еще раннее. Не думаю, чтобы Заика слыл жаворонком.

— Нет, что-то здесь не так, — Дюк явно беспокоился. — Он действительно любит поспать, но еще ни разу не случалось, чтобы не подходил так долго к телефону.

Сладко потянувшись, громила вяло возразил:

— Может, с телками вчера всю ночь куролесил, а под утро сломался?

— Он мне вечером звонил, — сообщил Зеленцов. — Сказал, что ложится спать, и никаких бля-док у него вроде бы не намечалось. Вообще в последнее время он мне перестал нравиться, как бы не собрался ноги сделать за бугор.

— Да брось ты, Леша, — возразил подручный, — кишка у него тонка тебя кинуть да еще и смыться за бугор. Он наверняка больше потеряет, решившись на это. Ну какие там бабки?

Бросив на Пашу пристальный взгляд, Дюк веско произнес:

— Пять лимонов «зелени». Это, по-твоему, мало?

Гигант удивленно присвистнул, названная сумма произвела на него впечатление.

— Так давай подскочим к нему? — предложил он, вопросительно уставившись на шефа.

Дюк молча обдумывал ситуацию. С одной стороны, не хотелось обижать компаньона недоверием, а с другой — риск потерять такие деньги. Он принял однозначное решение.

— Позавтракаем и съездим, — категорично заключил Зеленцов, пружинисто направляясь к выходу из спортивного комплекса.

Спустя несколько часов Дюк с помощником стояли у порога квартиры Ступнина. В третий раз нажав кнопку звонка на видеодомофоне и не получив никакого ответа, Зеленцов обратился к приятелю:

— Странно, никто не отзывается и охраны нет, а машина во дворе стоит.

— Может, он на какой-нибудь другой уехал? — предположил Паша и по инерции нажал на ручку двери.

К удивлению обоих, квартира оказалась незаперта.

На миг застыв в темном коридоре, Дюк решительно шагнул внутрь и, нащупав выключатель, зажег свет.

Открывшаяся взору картина повергла его в шок: на дорогом персидском ковре ничком лежал Заика, под головой его расплылось огромное пятно уже успевшей засохнуть крови; а в дальнем конце коридора, прислонившись спиной к оклеенной мягкими обоями стене, сидел незнакомый молодой человек с огромной дыркой в голове на уровне виска; тут же валялся брошенный пистолет с глушителем.

Мгновенно оценив ситуацию, Дюк отпрянул от трупа и приказал подручному:

— Ничего не трогай руками. Надо аккуратно осмотреть квартиру, хотя его, — он брезгливо указал рукой на остывшее тело Заики, — наверняка из-за денег замочили, и искать здесь нечего.

Но тем не менее и Дюк, и Паша принялись внимательно изучать комнаты в поисках какого-нибудь кейса или «дипломата», используя носовые платки вместо перчаток, чтобы не оставлять за собой отпечатков.

Как и предполагал Зеленцов, денег в квартире не было.

Спустившись на первый этаж, они вышли из подъезда и уселись в поджидавшую их автомашину, храня гробовое молчание.

Вдруг Дюк вспомнил о чем-то и потянулся к трубке телефона. Он набрал номер и стал дожидаться ответа.

На прикроватной тумбочке в спальне Стародубцева мелодично зазвенел телефон. Открыв глаза, Вадим непонимающе оглянулся, и только через какую-то секунду до него дошло, что надо снять трубку.

— Да, — сонным голосом произнес он.

Из динамика раздался на редкость взволнованный голос Зеленцова:

— Привет, Вадим. Это Леша Дюк. Нам нужно срочно увидеться.

Стародубцев не сразу понял, чего от него хочет звонивший, но, отогнав от себя остатки сна, ответил:

— Подъезжай ко мне. Адрес знаешь?

— Знаю, — ответил Дюк и дал отбой.

Тем временем на своей половине кровати зашевелилась проснувшаяся Алена.

С трудом разлепив заспанные веки, она посмотрела на мужчину и спросила:

— Что, кто-то приедет?

— Спи, — ответил девушке Вадим, погладив ее по голове. — Дюк зачем-то захотел со мной увидеться, сейчас подскочит.

Отбросив в сторону одеяло, встала и отправилась в ванную приводить себя в порядок, бросив на ходу:

— Надо чайник поставить. Не будешь же ты встречать гостей в передней?

Посмотрев вслед удаляющейся Алене, Вадим улыбнулся, ощутив прилив нежности к любимой женщине.

Именно она помогла пережить Стародубцеву потерю брата, благодаря ей он не чувствовал себя одиноким. Ведь, по сути дела, у него никого, кроме нее, теперь уже не осталось…

Через полчаса или меньше один из телохранителей Вадима впустил в квартиру Дюка с гориллообразным помощником Пашей.

Поздоровавшись в прихожей, они прошли на кухню к накрытому Аленой столу.

Отодвинув от себя чашку с дымящимся кофе, Зеленцов сразу перешел к делу.

— Ты в курсе, что Заику грохнули? — на одном дыхании выпалил он.

Лицо Вадима оставалось непроницаемым. Он сделал маленький глоток обжигающего напитка и спокойно ответил:

— Знаю, — голос звучал уверенно и твердо, — это я его пришил, паскуду.

— Ты? — Дюк не мог скрыть удивления. — Но за что?

Помедлив секунду, Стародубцев посмотрел на собеседника ничего не выражающим взглядом и с ненавистью процедил:

— Он убил моего брата.

Получив краткий, но исчерпывающий ответ, Зеленцов какое-то время молчал, обдумывая услышанное. Он не верил своим ушам.

— Ты приехал, чтобы сообщить мне об этом? — между тем осведомился Вадим.

— Ну, в общем, да, — ответил Дюк и тут же добавил: — Но не только за этим. Заика должен был мне сегодня отдать деньги за наркоту — пять миллионов долларов.

На этот раз удивился Стародубцев. Едва не подпрыгнув на стуле, он переспросил:

— Пять лимонов?

— Да, — подтвердил Зеленцов. — А ты что, не знал?

Вадим попытался взять себя в руки, но ему это не удалось.

Выпучив глаза на собеседника, он сказал:

— Я первый раз от тебя слышу, что этот негодяй к тому же занимался наркотиками. Я даже не догадывался об этом.

— Ну ладно, хрен с ним, с Заикой. — Дюк нетерпеливо подходил к главному. — Ты лучше скажи, куда делись деньги?

Вадима начинала злить эта сцена, и он, не скрывая раздражения, резко ответил:

— А мне откуда знать? Ты имел с ним дела, вот и соображай, куда он их зажучил, я здесь ни при чем.

Зеленцов криво усмехнулся, в упор глядя на хозяина квартиры. Достав из кармана пачку сигарет, он неторопливо прикурил и немного погодя произнес:

— Послушай меня, друг. Ну хорошо, ты пришил Заику и взял власть в бригаде в свои руки. Я согласен рассматривать тебя как нового компаньона и даже раздербанить с тобой доляху, но пойми, дела с крысятничества не начинают. Поэтому давай распилим бабки, а дальше посмотрим, устраиваем мы друг друга или нет.

— Дюк, — голос Стародубцева звучал твердо и непреклонно, — мне нечего с тобой делить. Я никогда не связывался с наркотой и не собираюсь. Больше того, — он сделал паузу, давая собеседнику понять смысл сказанного, — я уеду из страны, потому что… Он замялся, не зная, как продолжить, не посвящая малознакомого человека в события прошлой ночи, а затем просто сказал: — Потому что я так решил. И запомни — я не брал ни одной копейки, мне не принадлежащей. Ты говоришь о такой сумме, какую я никогда не видел в глаза. Сейчас я начинаю понимать, что Заика использовал меня как неразумного котенка, давая лишь полакать из мисочки молока и убеждая, что это и есть сметана.

— Лирику оставим на потом, — перебил говорящего Дюк, — верни мне деньги, Вадим. Иначе ты не доедешь ни до какой заграницы.

Услышав в словах собеседника неприкрытую угрозу, Вадим поднялся из-за стола и обернулся к своим телохранителям, внимательно следившим за разговором.

— Проводите гостей, — лаконично приказал он.

Охранники вплотную приблизились к пришедшим.

Поняв, что ему указывают на дверь, Зеленцов неторопливо поднялся и обратился к своему подручному:

— Пошли, Паша, нам здесь не рады и не хотят нас понять. Что ж, придется действовать иначе. — Конец фразы он договорил уже на пороге квартиры, а потом обернулся в сторону Вадима: — Смотри, не встали бы эти деньги у тебя поперек горла.

Ничего не ответив, Стародубцев устало опустился на стул. Когда за незваными гостями захлопнулась дверь, к нему приблизилась Алена. Проведя рукой по коротко стриженным волосам мужчины, она положила его голову к себе на грудь.

— Не переживай, — просто сказала девушка, — все будет хорошо.

Обняв ее за талию, Вадим грустно посмотрел ей в глаза.

— Может, ты и права. Устал я, не мое это дело. Только поздно я это понял.

— Лучше поздно, чем никогда, — философски заметила Алена. — А ты действительно собираешься уехать или сказал это для красного словца?

— Собирался, — вздохнул Стародубцев, — но теперь не знаю, как и поступить. Начинается война — это точно. Дюк не тот человек, который просто так разбрасывается угрозами. В этой ситуации я не могу оставить людей на разрыв.

— Неужели нет такой личности, которая могла бы все это предотвратить или хотя бы взять на себя бригаду?

Сперва Вадим отрицательно качнул головой, а потом, словно о чем-то вспомнив, отстранился от Алены и в раздумье зашагал по кухне.

Наконец он принял решение и, улыбнувшись девушке, произнес:

— Есть один рискованный выход. Но все зависит от здравомыслия одного человека.

— Кого? — с беспокойством спросила Алена.

Не отвечая на вопрос, Стародубцев вплотную приблизился к любимой и, заглянув в ее бездонные голубые глаза, проникновенным голосом сказал:

— Обещай, что послушаешься меня?

— Я не знаю, — неуверенно произнесла Алена.

— Обещай же мне! — настойчиво потребовал Стародубцев.

Девушка замялась, не решаясь ответить утвердительно, однако, заметив требовательный взгляд Вадима, сдалась:

— Ну хорошо.

Стародубцев, казалось, только этого и ждал. Переведя дух, он достал из кармана кожаное портмоне.

— Здесь кредитные карточки на мое имя, а это мой паспорт. Возьми, — Вадим протянул девушке содержимое кошелька. — Немедленно отправляйся в Шереметьево и купи два билета до Будапешта на ближайший рейс. После этого отправляйся в мой офис и возьми в сейфе деньги, код сейфового замка «R 50289». Там двести тридцать тысяч долларов и около десяти тысяч немецких марок. Положишь всю сумму на свой счет в любом крупном банке, затем сними номер в «Шеротеле» и жди меня там. Если я не приеду ко времени регистрации на рейс, то улетай одна.

— Нет, — в глазах Алены заблестели слезы, — я не уеду без тебя…

Вадим строго посмотрел на девушку и сказал:

— Ты мне дала слово. Выполни его, пожалуйста, — голос Стародубцева смягчился, и он обнял подругу. — Не волнуйся, со мной ничего не случится. А если даже что-нибудь и произойдет, то я сам этого хотел. Все, отправляйся немедленно. Да, и ни на шаг не отпускай от себя охрану до тех пор, пока не пересечешь паспортный контроль.

Наблюдая за поспешными сборами Алены, Вадим во второй раз за это утро восхитился ее неженской стойкостью и ощутил прилив нежности к этой с виду хрупкой и беззащитной, но такой сильной девушке.

Отдав необходимые распоряжения круглосуточно дежурившей внизу охране, Стародубцев закрылся в спальне и набрал номер телефона.

Лежа на широкой кровати рядом с сестрами, Фомин никак не мог заснуть — после трагических событий этой ночи девчонки время от времени вздрагивали во сне, а Даша даже несколько раз просыпалась от душивших ее слез, и только дотронувшись до руки Монаха, она вновь забывалась в тревожном забытье.

Только под утро, когда первые лучи восходящего солнца пробились сквозь крону зеленеющих деревьев, авторитету удалось задремать, прижав к себе с двух сторон тихо посапывающих сестер.

Впервые за несколько последних лет Монаха не мучили кошмары. Казалось, прошло не больше минуты, когда крепкая мужская рука настойчиво затрясла Фомина за плечо.

Открыв глаза, пахан увидел склонившегося над ним Бура, тихо прошептавшего:

— Валера, тебя к телефону.

Осторожно, стараясь не разбудить, он снял с себя руку обнимавшей его Даши и, тихо поднявшись, вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

— Тебя к телефону, — повторил Бур.

Взяв из рук товарища трубку, Монах недовольно пробурчал:

— Слушаю.

— Прости, что потревожил, — раздался в динамике извиняющийся голос Стародубцева, — но у меня срочное дело.

— Опять ты, — ответил пахан вздохнув. — Я же тебя предупреждал, чтобы ты не появлялся на моем горизонте.

Вадим, неловко откашлявшись, сказал:

— Мне необходимо с тобой переговорить. Я не забыл твоей угрозы и тем не менее настаиваю на встрече.

Фомин жестом попросил Бура дать ему закурить. Когда зажженная папироса оказалась в зубах авторитета, он затянулся и произнес:

— Ладно, базлай, только по-быстрому, какого хера тебе от меня понадобилось? Если очередная прокладка, лучше положи трубку и больше не звони!

— Всего сказать по телефону невозможно, — ответил Вадим и, к немалому удивлению Фомина, тут же спросил: — Могу я к тебе приехать?

Опешив от такой наглости, Монах даже растерялся, однако, с трудом сдержав порыв ярости, спокойно разрешил:

— Ну что ж, если действительно серьезный вопрос, я готов тебя выслушать, приезжай. Адрес скажет Бур, — авторитет передал трубку застывшему рядом помощнику, внимательно вслушивающемуся в разговор…

Через час в ворота дачи въехал автомобиль Стародубцева, встреченный вооруженными охранниками Монаха.

Сам хозяин, закинув ногу на ногу, сидел на веранде, потягивая из огромной чашки крепкий чай, и внимательно следил за тем, как гость неторопливо вылез из машины и в сопровождении Брюса направился к нему.

— Здравствуй еще раз, — приветствовал авторитета Вадим.

— Присаживайся, — Монах указал жестом на стул, — и давай без лишней блевотины, толкуй, с чем пожаловал?

Стародубцев неловко уселся на краешек жесткого табурета и нервно провел рукой по подбородку.

— Монах, я еще раз хочу извиниться за вчерашнее, — голос Вадима звучал несколько приглушенно, — мне действительно стыдно.

— Ладно, хватит сопли разводить, — резко прервал говорящего Фомин. — Я тебя слушаю.

— Понимаешь, — начал Стародубцев, — я все же решил последовать твоему совету и уехать, но мне не на кого оставить бригаду. Заику я рассчитал, а никто из моих людей не осилит этот груз.

— И что ты предлагаешь? — Монах вопросительно уставился на собеседника.

— Не можешь ли ты взять моих людей под свою опеку, наконец решился Вадим произнести главное, — собственно, за этим я и приехал.

Хотя вор-авторитет искренне удивился, ни один мускул не дрогнул на его лице. Пахан, пожевав зажатый в зубах мундштук папиросы, пристально уставился на Стародубцева.

А тот продолжил:

— Все было бы проще, если бы не возникшие проблемы.

Вадим на какое-то время замялся, и Монах пришел ему на помощь:

— Что за проблемы?

Стародубцев нервно заерзал на жестком табурете, понимая, как нелепо выглядит со стороны. Преодолев смущение, он произнес:

— Сегодня утром ко мне приехал Дюк и стал требовать какие-то деньги за какую-то наркоту, которые ему должен Заика. Он предполагает, будто я кончил того именно из-за этих денег, а я и в глаза их не видел. По правде сказать, я даже не знал, что Заика был связан с наркотиками.

— Большая сумма? — вяло поинтересовался Фомин, размышляя о чем-то своем.

Стародубцев после небольшой паузы ответил:

— Пять миллионов долларов.

Во второй раз за последние пять минут Монах сильно поразился, но, как и прежде, не показал этого.

В эту секунду он раздумывал о том, как порой обманчива бывает судьба: еще несколько часов назад сидящий перед ним человек видел в нем только врага, а теперь готов передать в его руки дело, возможно, всей своей жизни.

Авторитет видел: собеседник ждет от него ответа, однако не спешил что-либо обещать определенно. Он прикидывал в голове все «за» и «против» того, чтобы бывшая бригада Заики перешла под его, Фомина, крыло. Несомненно Вадим обратился к нему неспроста. Значит, угроза Дюка действительно реальна, а с этим приходилось считаться даже ему — вору в законе по кличке Монах.

Наконец придя к какому-то выводу, пахан задал совершенно естественный вопрос:

— Чем ты докажешь, что в самом деле не скрысил этих денег?

Какой-то миг Стародубцев раздумывал, а затем ответил:

— Я был не один, это подтвердят мои люди. Мы вообще не проходили дальше прихожей. Конечно, ты можешь возразить: пять лимонов уважаемая сумма, за нее есть смысл цепляться, но только в том случае, если мне придется ими воспользоваться. Я же пришел к тебе с тем, чтобы ты рассудил по справедливости, и если ты скажешь, что я вру, дай мне пистолет с одним патроном.

Слушая объяснения этого человека, которого еще вчера едва знал, а сегодня их пути таким причудливым образом переплелись, Монах ощутил к нему доверие.

За долгие годы отсидок он научился распознавать даже очень искусных лжецов, но теперь Фомин верил странному гостю, и даже не потому, что тот был готов ответить своей головой.

Интуиция подсказывала пахану: этот человек сейчас говорит правду.

Глубоко вздохнув, Монах согласно кивнул:

— Хорошо, я тебе верю. Когда созреешь, передашь своих пацанов Буру, а с Дюком я сам разберусь.

Стародубцев поспешно ответил:

— Я хотел все закончить сегодня и отвалить. Расставаться нужно быстро, ни о чем не жалея.

— Ну что же, — сказал Фомин, — бери Бура и поезжайте, раз тебе невтерпеж.

Роман, который сидел чуть в сторонке, но ловил каждое слово, произнесенное за круглым деревянным столом, приподнялся со своего места и обратился к Стародубцеву:

— А ты разговаривал со своими людьми? Вдруг они не захотят под нас нырнуть?

Фомин перебил своего товарища:

— Мы никого неволить не станем, пусть каждый решает сам за себя. Разойдемся без обид, в конце концов, по одной земле ходим и дышим одним воздухом. Делить нам нечего. Ты, — пахан выразительно посмотрел на Вадима, — заберешь все, что тебе полагается, а если нельзя это сделать сразу, сообщишь свои координаты, мы тебе переведем все до последней копейки — нам чужого не надо.

— Свое я все забрал, только квартира осталась, — с готовностью ответил Стародубцев. Он искренне обрадовался такому удачному для него окончанию переговоров. — Но мне некогда заниматься ее продажей.

— А где эта квартира? — заинтересовался Бур. — И какая?

Вадим слегка замялся, но все же ответил:

— Трехкомнатная, на Ленинградском проспекте, в районе метро «Динамо», но черт с ней, с квартирой…

— Почему же это черт с ней? — вопросом перебил говорящего Монах. — Я как раз хотел прикупить себе какую-нибудь хазу недалеко от центра. Сколько ты за нее хочешь?

— Мне все равно, — равнодушно ответил Вадим. — Если тебе, пусть это будет подарком от меня в качестве компенсации за происшедшее.

Лицо Фомина приобрело жесткое выражение, и он произнес, сквозь зубы цедя слова:

— Ты ко мне в корефаны не подмазывайся, по этому поводу я тебе все сказал прошлой ночью, подачки мне не нужны. Я вор, а не попрошайка. Мне до фонаря все твои компенсации, на эту лажу лохов да телок цепляй, а мне нечего в уши дуть, как голимому фраеру. Давай по делу тереть. — Монах повторил свой вопрос: — Сколько ты хочешь за хату?

— Полтинник, — ответил Вадим, глядя прямо в глаза авторитету.

— Бур, — пахан обернулся к подручному, — стоит того эта халупа?

Роман неуверенно пожал плечами и, чуть помедлив, ответил:

— Сразу так не скажешь, надо смотреть, но в любом случае это не крохоборство.

— Вот и ладушки, — удовлетворенно произнес Фомин. — Поедешь посмотришь, если все на мази, отвалишь ему полтинник из общаковых денег, а в общак мы позже внесем.

Поняв, что разговор на этом окончен, Стародубцев приподнялся и с чувством произнес:

— Спасибо, Монах. Ты не подумай, я не напрашиваюсь к тебе, как ты говоришь в кореша, но ты все-таки знай — я действительно сожалею о случившемся.

— Ладно, — Фомин почувствовал искреннюю симпатию к этому странному человеку, но вместо того, чтобы ответить нечто приятное, нарочито грубо произнес: — Давай, вали в свою заграницу, и дай Бог, чтобы наши пути больше не пересекались.

Вадим, казалось, понял ощущения Монаха, как, впрочем, и то, что авторитет не мог говорить с ним по-другому. Стародубцев бросил на пахана благодарный взгляд и направился к поджидавшей его машине.

Бур, немного помедлив, спросил, обращаясь к законнику:

— Валера, ты это серьезно по поводу бригады Заики?

— С этой минуты такой группировки больше не существует, а есть бригада Бура. — Голос авторитета стал доброжелательнее. — Пора тебе выбиваться из подручных в самостоятельного пахана. Считай, что тебе доверили зону и спрос будет соответственным. Любой плюс станет общей заслугой, равно как и любой «косяк» станет твоим собственным. Запомни это.

— Но я никогда не отвечал ни за кого, кроме как за себя, — попытался возразить Бур, — что-то не в кайф мне весь этот бедлам.

Монах тихо, по-дружески рассмеялся и подбодрил товарища:

— Держи масть, жиган, на тебя люди смотрят. Музыкант выпишется из больнички, поможет, а пока я тебя поддержу. Не дрейфь, Бур, где наша не пропадала!.. Шалман пасти — это тебе не пальцы перед барыганами загибать, тут одной фени маловато будет. Ну а на крайняк по ушам всегда тебе дать успеем, — пахан захохотал, ему понравилась собственная шутка.

Направляясь к зеленому «СААБу», Бур на ходу пробурчал:

— Ничего не скажешь, очень доброе напутственное слово…

Авторитет, пристально посмотрев вслед приятелю, мысленно перекрестил того, как бы благословляя на новое начинание…

Доехав до офиса Стародубцева, где размещался генеральный штаб криминальной группировки, Бур с интересом рассматривал роскошно обставленное помещение, дорогую мебель, ковры, технику, уже решив при первом же удобном случае все поменять на свой лад. Однако пока надо оставить все как есть.

Сидя в непривычном для него кресле, еще недавно принадлежавшем Заике, Бур слушал подробный доклад Вадима о делах бригады. В какой-то миг новоиспеченный пахан ощутил себя не в своей тарелке, о чем честно признался собеседнику. Стародубцев возразил:

— Ничего, со временем пооботрешься. Сейчас приедут все «разводящие», мы им сообщим новость и посмотрим на их реакцию. Конечно, многие из них захотят отколоться, но это уже их личное дело. А в принципе пацаны неплохие. У многих за плечами либо отсидки, либо хорошая спортивная карьера, либо Афган.

— Ну, с первыми мне нетрудно добазариться, — успокоил больше себя, чем Вадима, Бур, — а вот с другими как попрет, но силой никого удерживать не стану…

Встреча со старшими групп прошла на удивление ровно. Лишь один категорически отказался оставаться, другие же, казалось, довольно спокойно восприняли новость.

Их смутило лишь то, что и о Буре, и о Монахе они слышали впервые в жизни.

Исключение составил один из «разводящих», сидевший на зоне, где был «смотрящим» Валерий Фомин. Его лестные отзывы о законнике как о человеке честном, порядочном и справедливом многие из собравшихся автоматически перенесли на своего нового пахана, что и сыграло решающую роль в их окончательном выборе и спасло группировку от неминуемого разброда.

Уже в конце беседы Бур произнес импровизированную речь:

— Братва, я вас хорошо понимаю — корешиться с кем попало и мне не по кайфу. Я для вас пока бугор на ровном месте, но и вы мне не сокамерники. Поэтому добазаримся так: кто со временем решит свалить в завязку или перейти в другую бригаду — скатертью дорога, держать не станем; но тот, кто останется, должен помнить: у нас не блядский бордель и не богадельня. По понятиям главное что? Чтобы не стучали, не крысятничали и не было беспредела. Остальное ваша головная боль. Как говорится, «ни грамма в рот, ни сантиметра в жопу».

Последнюю фразу заглушил дружный смех.

Приободрившись после нежданной поддержки, Бур продолжил в том же духе:

— И запомните на будущее — если кого-то не устраивает моя рожа, скажите честно, а не жмитесь, как шлюхи на бану. Разойдемся краями сразу, чем потом рамсы передергивать и сбивать прикуп друг на друга. Все. Ну а детали обсудим позже.

Когда кабинет опустел, Вадим с грустью в голосе произнес:

— Ну вот и все. Мне пора.

Бур неловко замялся, а затем, подойдя к Стародубцеву, протянул тому руку:

— Ну пока, что ли?

Вадим крепко пожал протянутую ладонь и, резко развернувшись, направился к выходу, плотно прикрывая за собой дверь…

На втором этаже аэропорта Шереметьево-2 бурлила шумная толпа отъезжающих пассажиров. Всюду мелькали довольные лица улетающих и грустные физиономии провожающих. У стоек таможенного контроля громоздились плотные ряды всевозможных сумок и чемоданов. То тут, то там слышались голоса иностранных туристов, сливающиеся в один монотонный гул с русской речью, порой приправленной крепким нецензурным словечком.

Алена в сопровождении двух телохранителей скромно примостилась у шершавой стенки рядом с отделением связи. Она неустанно наблюдала за стеклянной входной дверью, пытаясь увидеть среди входящих мужчин своего возлюбленного.

Девушка заметно нервничала, то и дело поглядывая на циферблат наручных часов.

Вадим возник неожиданно и, как показалось Алене, из ниоткуда — точно сказочный джинн из бутылки. В руках Стародубцев держал огромный букет роз.

Подойдя к подруге, он протянул ей цветы и нежно прикоснулся губами к мягкой щеке. В ответ девушка крепко обвила руками его могучую шею. В ее глазах стояли крупные слезы.

Телохранители тактично отвернулись, не желая мешать столь интимной сцене.

— Вадим, родной, — не переставая шептала Алена на ухо любимому, крепко прижимаясь к его груди, — я уже стала волноваться. Если бы ты не приехал, я не смогла бы улететь одна.

— Все нормально. Я приехал, — так же шепотом отвечал Стародубцев, — пойдем, а то опоздаем на рейс. Я слышал, уже объявили регистрацию, надо торопиться.

В сопровождении крепких охранников, пробивающих проход, влюбленные приблизились к таможенной стойке.

Когда закончились все формальности, Вадим обернулся к парням.

— Ну что, пацаны. Вот и все. Если что не так, не обижайтесь на меня.

— Да ты что, Вадим, — возразил один из них, — мы бы с тобой хоть на край света.

Стародубцев улыбнулся, скрывая под маской иронии подступившую грусть.

— А что, — произнес он, — может, действительно обустроюсь и перетащу вас к себе…

Конечно же, он сам не верил в собственные слова, для него прошлая жизнь оставалась здесь, за этой незримой пограничной чертой.

Крепко обняв на прощание парней, он устремился за своей подругой, ни разу не оглянувшись на оставшихся у турникета охранников, провожавших глазами бывшего шефа до тех пор, пока Вадим с Аленой не исчезли в пограничной зоне.

Когда симпатичная девушка в форме Аэрофлота, дежурно улыбнувшись, оторвала бирки на посадочных талонах отъезжающей пары и любезно указала рукой на освещенный туннель телетрапа, у Вадима вдруг остро сжалось сердце. Остановившись, он обернулся к прозрачным стеклам накопителя, которые стали для него кусочком оставляемого Отечества, и произнес:

— Ну вот и все. Теперь мы сможем вернуться сюда только туристами. — И неожиданно закончил повеселевшим голосом: — Жизнь только начинается, а ее грустная прелюдия закончилась.

Взяв под руку Алену, Стародубцев уверенно шагнул в туннель, как будто бросился с высокой скалы в манящую неизвестность.

ГЛАВА 20

— Ну, что скажешь? — Зеленцов резко обернулся к своему помощнику. — Как нам теперь вернуть наши деньги?

— Не знаю, — угрюмо отозвался Паша, нервно почесываясь, — но то, что Заику из-за бабок мочконули, — это факт.

Дюк поморщился как от зубной боли, бросив на собеседника презрительный взгляд.

— Да ни хрена это не факт, — резко выпалил Зеленцов, — скорей всего Вадим не врет и действительно замочил Заику из-за брата — только и всего. Я, между прочим, проверил через своих мусоров и узнал: тип, находившийся в квартире покойного Шурика, профессиональный киллер. Значит, Заика нанимает киллера, чтобы убрать младшего Стародубцева, хотя на фига это ему понадобилось, мне неизвестно, а затем Вадим берет киллера, и тут опять-таки непонятка — как он это сделал… Ну ладно, — продолжил строить догадки Дюк, — берет киллера и колет того до самой жопы. Ну а дальше все очень просто: приезжают к сонному Сашке, тепленьким поднимают того с кровати, и плюх — дыра во лбу; следом за Заикой отправляют и киллера. Но где тогда деньги?

— А может, Ступнин не успел их собрать? — вяло предположил гигант. — Не стал бы он держать такое «лавье» дома.

— Ты не знал Заику, — возразил помощнику Дюк, — он был способен на все. Вполне возможно, он решил свалить с капустой, но ему просто помешали.

— Так что же нам делать? — Паша недоуменно уставился на шефа.

Зеленцов по своему обыкновению прошелся по комнате, теребя толстый жгут золотой цепи, и задумчиво произнес:

— Начнем войну с Вадимом. Я не хочу, чтобы мои угрозы зависали в воздухе. Я не дешевый фраер. Не найдем бабок, значит, подожмем под себя его бизнесменов. В любом случае своего не упустим.

— Но ведь ты сам говоришь, что Стародубцев здесь ни при чем, — удивился здоровяк, — зачем тогда на него наезжать?

— А затем, — глубоко посаженные глаза Дюка сверкнули недобрым огоньком. — Я не собираюсь бросать слова на ветер и никому не позволю залезть к себе в карман. Тем более теперь, после смерти Заики, наверняка в их бригаде начнется разброд. Здесь-то мы их и прихлопнем. Скажи кому-нибудь из пацанов, пусть начинают собирать сведения о всех более-менее крупных коммерсантах, которые раньше работали под Заикой.

— Ладно, — согласился Паша, — скажу, а что дальше?

— А дальше устроим маленький прессинг с фейерверком. Кое-кого придется кончить для острастки, а остальным объясним: если они не хотят последовать за покойниками, пусть платят нам бабки.

— Но это же беспредел, — попытался возразить помощник.

Зеленцов грубо его оборвал, одарив уничижительным взглядом:

— Это не беспредел — это настоящая война. И никто никогда не сможет мне доказать, что я не прав. Я хочу вернуть свое, а каким образом — это мое личное дело.

Их диалог прервал звонок телефона, стоящего на массивном письменном столе в кабинете Зеленцова. Хозяин особняка снял трубку и произнес:

— Алло, слушаю.

В динамике раздался приветливый голос Фомина:

— Здорово, Леха.

— Привет, Валера, — дружелюбно отозвался Дюк, — рад тебя слышать. Какие дела?

Монах прокашлялся в трубку и ответил:

— У меня все более-менее нормально, а у тебя как?

— Спасибо, — степенно отозвался Зеленцов, — тоже ничего.

Покончив с официальной частью, Дюк с нетерпением ждал, что скажет ему звонивший. Он понимал, Фомин не просто решил поболтать со старым товарищем, у него наверняка есть какое-то дело.

Зеленцову не терпелось узнать, что же заставило Монаха позвонить ему, но, строго следуя укоренившейся традиции, Дюк не проявлял открыто своего любопытства — это в их среде считалось признаком «дурного воспитания».

Авторитет и сам понял — пора переходить к делу, поэтому он как можно спокойнее произнес:

— Леха, ты не мог бы подскочить ко мне на дачу, я тут недалеко от тебя?

— Какой базар, — с готовностью отозвался Дюк, — я же был у тебя, знаю где твоя хибара, минут через двадцать жди, — пообещал он.

— Ну все, — закончил разговор Монах, — до встречи…

Зеленцов услышал в динамике короткие гудки отбоя и, в свою очередь, положил трубку на рычаг.

В точно назначенное время серебристый джип въехал в распахнутые охраной ворота дачи Фомина.

Авторитет сам встречал гостя во дворе. Отдавая дань укоренившейся традиции, они обнялись, дружески похлопывая друг друга по плечам.

После приветствий Монах провел Дюка в комнату. Там стоял накрытый к обеду стол.

Разглядывая деликатесы, разложенные на белоснежной скатерти, Зеленцов улыбаясь спросил:

— Что, у кого-то праздник, а я не знал?

— Да нет, — ответил Фомин тоном скромного, но радушного хозяина. — Это так, чтобы нам нескучно базарить было.

Они присели за стол, и Монах, разлив в рюмки водку из запотевшей поллитровой бутылки с надписью «Столичная», произнес:

— Ну, давай выпьем за тех, кто сейчас у хозяина, пусть им веселей живется.

— Давай, — поддержал тост Дюк, поднимая рюмку и одним движением опрокидывая ее в рот.

Удовлетворенно крякнув, они закусили солеными огурчиками, приятно захрустевшими на зубах.

Посчитав, что приличия гостеприимства соблюдены, Монах перешел к главному.

— Я вот по какому поводу хочу с тобой перетереть. Мне рассказали, что у тебя возникли какие-то проблемы с Вадимом Стародубцевым. Это правда? — Авторитет пристально уставился на собеседника.

Зеленцов, доставая из кармана пачку сигарет, задумался.

Он не был готов к такому повороту разговора, и ему требовалось время, чтобы подготовить ответ. Наконец, натянуто улыбнувшись, Дюк произнес:

— Да, действительно, это так. Не знал, что тебе и об этом известно. Если не секрет, откуда?

— Какие от старых корешей могут быть секреты, — поспешно ответил Фомин, — мне об этом рассказал сам Вадим.

Зеленцов на миг опешил, чего-чего, а такого оборота событий он никак не предполагал.

Монах, поняв ход его мыслей, неторопливо продолжил:

— Ты, наверное, не в курсе того, что между нами произошло? Так вот, этот гаденыш, — пахан умышленно отозвался о Стародубцеве неуважительно, — встал у меня поперек дороги, и я посоветовал ему раствориться.

Далее Фомин пересказал приятелю события прошедших суток, делая особый акцент на непорядочность Вадима по отношению к нему, к законнику Монаху.

Когда рассказчик дошел до похищения сестер, Дюк не выдержал и зло выпалил:

— Сука!

Впрочем, вор-авторитет, никак не отреагировав на реплику, посвящал Зеленцова в дальнейшие подробности случившегося.

Закончил свое повествование Монах так:

— Хотя он и оказался по отношению ко мне негодяем, я все же ему верю, он не брал этих денег. Тем более что Бур, принимая бригаду, имел возможность убедиться — никто из старших не знал о твоей с Заикой деятельности. Значит, Ступнин кроил от своих, как последняя крыса, и наверняка хотел швырнуть и тебя. Но получается, что даже мертвый он смог сбить прикуп на своего бывшего корефана.

Выслушав длинную речь Фомина, Дюк пытался понять, к чему тот клонит, и вдруг до него дошло: раз бригада теперь в руках у Бура, а значит, и Монаха, он ничего не сможет получить. И если он все-таки решится на боевые действия, ему придется воевать с Монахом. Такой оборот событий Зеленцова не устраивал, но и терять пять миллионов долларов он не собирался.

— Значит, говоришь, Вадим не брал этих денег? — угрюмо спросил Дюк. — Но тогда кто их взял? Я же не могу позволить, чтобы меня кинули как последнего лоха?

Фомин тяжело вздохнул.

— Я думаю, надо искать счета Заики или тех людей, с кем он имел дело. Бур тебе в этом поможет.

— Послушай, Валера, — нетерпеливо перебил говорящего Зеленцов, — мне не помощь нужна, а «лавэ».

— Так что ты предлагаешь? — Голос пахана стал твердым, а глаза жесткими. Хочешь, чтобы я сейчас достал из кармана пять лимонов баксов и выложил перед тобой? Может, ты думаешь, что сам я взял эти бабки?

— Нет, — поспешно ответил Дюк, — но раз Бур принял дела от Вадима, значит, тем самым он принял на себя и все его долги. Я не прошу лишнего. Моя доля составляла ровно половину. Вот пусть Бур и отдаст мне доляху, а «капуста» со временем найдется…

— Когда найдется, тогда и поговорим на эту тему, — зло прервал говорящего Монах, — а пока нечего зря метлой махать. Или ты не веришь моему слову?

Зеленцов не выдержал тяжелого взгляда пахана и отвернулся. Фомин продолжал:

— Что-то я тебя не пойму, Лелик. Ты же всегда считался нормальным пацаном, или у тебя совсем от этих денег крыша съехала? Ты мне делаешь предъяву? Хорошо, — Фомин потянулся за папиросой, — на днях состоится сходняк, вот и пусть нас с тобой рассудят люди.

При упоминании о предстоящей сходке Дюк внутренне сжался, втянул голову в плечи, но вдруг какая-то непонятная, неведомая сила заставила его необдуманно высказать:

— До фонаря мне вся эта ваша сходка.

После этих слов Зеленцову действительно все стало безразлично, кроме потерянных денег.

— Наша? — зловеще переспросил Монах, недобро нахмурившись.

Его лицо стало непроницаемым, взгляд приобрел суровое выражение, а глаза сузились, превратившись в две маленькие щелочки.

Приподнявшись из-за стола, Фомин брезгливо посмотрел на Дюка и сквозь зубы процедил:

— Мне не о чем с тобой базлать. Ты скурвившаяся тварь, а не блатной. Для тебя понятия воровской чести не существует, потому что ты ничего в жизни, кроме барыша, не ценишь. С этой минуты ты для меня только барыга, лох и сука.

По коже Дюка пробежал холодный озноб. Он испугался за свою жизнь.

Монах, будто прочитав его мысли, пренебрежительно сказал:

— Да не трясись ты, как последний пидер под шконкой! Ты пока мой гость, а я не шерсть голимая, чтобы забывать о «понятиях». Иди, — пахан властно указал Зеленцову на дверь, — но запомни, после сходки любой порядочный блатной посчитает за счастье воткнуть острую пику в твое поганое нутро.

Дюк торопливо поднялся и, не оглядываясь, поспешил к ожидавшей его машине. Сорвавшись с места, джип покинул просторный двор дачи, устремляясь в сторону Рублевского шоссе.

Через день после того разговора Монаха провожали в аэропорту Домодедово — он вместе с поправившимся Музыкантом и Брюсом улетал в Екатеринбург.

Сопровождавший их Бур с многочисленной охраной стоял у входа на регистрацию и грустно смотрел на пахана.

Фомин, перехватив взгляд товарища, весело произнес:

— Не кисни, Рома. Всего на три дня летим, не успеешь обернуться, как вновь увидишь наши надоевшие рожи.

Криво ухмыльнувшись, новоиспеченный пахан только протянул:

— А может, возьмете меня с собой вместо Музыканта? Ему здоровье надо поправлять, а не по самолетам шастать.

Музыка в тон приятелю ответил:

— Не собираюсь я нигде шастать. Присяду в кресло, посажу на колени фартовую стюардессу и начну поправлять пошатнувшееся здоровье.

— Чтоб тебе одни стюарды достались или какая-нибудь мымра с прыщавым носом и сиськой на голове, — с притворной злобой огрызнулся Бур.

Все весело рассмеялись этой импровизированной шутке. А когда Фомин протиснулся в узкий проход и протянул билет и паспорт грузной женщине в синей форме Аэрофлота, занимавшейся регистрацией пассажиров, Бур вдогонку крикнул:

— Передай привет Артамону и вообще всей тамошней братве.

— Обязательно, — отозвался Монах и направился к раме металлоискателя.

Роман еще немного постоял у открытой двери, провожая глазами уходящих на посадку товарищей, а затем развернулся и зашагал прочь. За ним безмолвной тенью следовали телохранители…

Шестисотый «мерседес» плавно затормозил у подъезда дома на Большой Никитской улице, распахнулись массивные двери автомобиля, и из него вышли двое озирающихся по сторонам крепких парней. Вслед за ними показалась невысокая фигура господина в дорогом черном костюме, в очках в золотой оправе с толстыми бифокальными линзами.

Остановившись на полдороге к подъезду, господин снял очки и принялся протирать запотевшие стекла, близоруко щурясь на крепкие фигуры охранников.

Неожиданно раздался пронзительный визг резины и из-за угла дома выскочил потрепанный синий «жигуленок». Двери притормозившей машины распахнулись, и оттуда наполовину высунулись двое парней в масках с автоматами наперевес.

Телохранители даже не успели понять, что произошло, а тем более — отреагировать, как мощный автоматный шквал ударил им в лица.

Господин нелепо затрясся на месте и медленно осел на успевший покраснеть асфальт. Рука еще продолжала механически сжимать ненужные очки в золотой оправе с потрескавшимися линзами, а глаза невысокого господина уже остекленело уставились в синий небосвод.

Выпустив по полному рожку, нападающие бросили на землю автоматы с короткими стволами и поспешно захлопнули дверцы.

В следующую секунду автомобиль скрылся за поворотом, оставив после себя только облако выхлопных газов и черные полосы на сером асфальте…

В приемную генерального директора известной торгово-заготовительной фирмы вошел приятный молодой человек в солнцезащитных очках и с перекинутой через плечо спортивной сумкой.

Любезно улыбнувшись смазливой секретарше, он вежливо произнес:

— Здравствуйте. Я привез вам образцы украинской водки. Мы договаривались с вашим директором.

— Пожалуйста, проходите, — девушка указала на обтянутую коричневым дерматином дверь, — Аркадий Семенович у себя…

— Спасибо, — ответил любезный молодой человек и скрылся в кабинете генерального.

За широким письменным столом восседал грузный мужчина с кучерявой седой бородкой и хитро прищуренными глазами. Бросив взгляд на вошедшего, он спросил:

— Чем могу быть полезен, слушаю вас.

Молодой человек, подойдя к столу, поставил на него свою спортивную сумку, расстегнул молнию и извлек оттуда пол-литровую бутылку с черной этикеткой, на которой золотыми буквами было выведено: «Українська горілка з перцем».

— Вот, — посетитель протянул хозяину кабинета образец товара, — можем предложить вам очень большую партию по дешевке.

Директор принялся внимательно изучать бутылку, заметив краем глаза, что гость еще что-то достает из своей бездонной сумки. Практичный Аркадий Семенович уже прикинул сумму возможной прибыли, когда его внимание привлек непонятный инструмент в руках молодого человека.

Оторвав взгляд от образца товара, грузный мужчина уставился в отверстие наведенного на него пистолета с глушителем.

Он хотел что-то сказать, но прозвучавший хлопок оборвал не успевшую начаться фразу, и директор, сперва запрокинув голову назад, ткнулся лицом в крышку массивного письменного стола…

На месте одного из хитро прищуренных глаз образовалось темное отверстие, из которого сочилась кровь, образовав огромное бурое пятно на поверхности бланков контрактов и договоров.

Размеренными движениями посетитель спрятал на дно сумки пистолет и спокойно направился к выходу.

Оказавшись лицом к лицу с миловидной секретаршей, любезный молодой человек вновь улыбнулся и, вздохнув, произнес:

— К сожалению, мы не договорились. В цене не сошлись…

Девушка понятливо кивнула головой и уставилась в светящийся монитор компьютера, через секунду забыв об одном из многих посетителей…

Вечерело, на улицах зажглись первые фонари. Неподалеку от дома на Остоженке, выстроенного в стиле «сталинский ампир», остановился приземистый «форд-проуб». Мягко открылась дверка, и из салона вылез мужчина невысокого роста. Брюшко, выпиравшее из-под дорогого кожаного ремня, модные лакированные штиблеты, белоснежная рубашка с короткими рукавами и особенно галстук-бабочка — так называемый «кис-кис» — делали его немного похожим на опереточного героя.

Он двинулся в сторону подъезда, на ходу небрежно нажимая на пульт дистанционного управления противоугонки. Габаритные огоньки, резко Мигнув несколько раз, сразу же погасли — из-под капота машины раздался пронзительный писк и щелчок запираемого центрального замка.

Вальяжной походкой, свойственной теперешним хозяевам жизни, мужчина вошел в темный подъезд.

Несмотря на престижность этого московского района, подъезды на Остоженке никогда не отличались чистотой и комфортом: в подъездах, сидя на подоконниках, постоянно бренчали на гитарах гиперсексуальные юноши, алкоголики из окрестных домов периодически заходили сюда остогра-миться. Некоторые из них, не рассчитав сил, падали и засыпали на заплеванном полу; кодовые устройства на дверях мало помогали.

Вот и на этот раз мужчина с галстуком-бабочкой, заметив лежащего на холодном кафеле пьяного отдыхающего, брезгливо поморщился: алкоголик валялся в зловонной луже, происхождение которой не вызывало сомнений.

— Эй, ты, свали отсюда по быстрому. — Владелец спортивной тачки ткнул «алика» носком лакированного ботинка.

Тот приподнялся, недоуменно посмотрел на подошедшего господинчика и промычал нечто нечленораздельное:

— Ин-н-н-н-ах… На-а-а-ах, я сказал…

Господинчик отпрянул, видимо, он не привык, когда с ним разговаривают подобным тоном.

— Слышь, козлина, вали на хрен отсюда, — ласково посоветовал он алкашу.

Однако тот совершенно неожиданно ответил:

— Да сам ты, козлина, катись, чмо, бля…

Казалось странным, что человек, принявший «на грудь» так много, нашел в себе силы подняться.

— Я тебя сейчас в «опорняк» сдам, — устало пообещал мужчина с «кис-кисом», пристально взглянув на алкоголика.

Их взгляды случайно встретились, и неожиданно толстяк понял, что этот обоссанный, недавно лежащий в подъезде, совсем не пьян; на вальяжного господинчика смотрел острый, совершенно трезвый, очень осмысленный взгляд.

Последнее, что видел незадачливый собеседник приблудного алкаша, — тускло блеснувшее длинное жало: шило, оцарапав ребро, пронзило сердце, на белоснежной сорочке жертвы медленно расплылось багрово-красное пятно…

Недавний алкаш быстро стянул с себя грязную одежду, под которой оказался спортивный костюм. Небрежно бросив ее на уже мертвое тело, киллер, осторожно оглянувшись по сторонам, быстро вышел из подъезда…

Бур, уставший от внезапно свалившихся на его голову проблем, уронил голову на руки и тихо посапывал, сидя за письменным столом своего нового офиса.

В кабинет без стука вошел Удавка (взявший на себя охрану новоиспеченного пахана) и, приблизившись к спящему, осторожно потряс его за плечо:

— Рома, проснись.

Бур вздрогнул от неожиданного прикосновения и, уставившись непонимающим взором на товарища, поспешно ответил:

— Да? Что? Я уже не сплю.

Охранник улыбнулся, но сразу же посерьезнел:

— Беда, Рома, — сказал Удавка, усаживаясь в кресло напротив, — трех бизнесменов наших завалили.

Роман усталым жестом провел ладонями по щекам и, пристально посмотрев на собеседника, спросил:

— Витек, ты чего пургу гонишь, каких еще там бизнесменов?

Вместо того чтобы обидеться, тот принялся перечислять:

— Одного коммерческого директора банка вместе с охраной покрошили из двух «АКСов» в мелкую капусту; директора торгово-заготовительной фирмы в его же кабинете, в упор; третьего, владельца бара, в подъезде собственного дома, шилом проткнули в сердце. А ты говоришь, пургу гоню, — не удержался от язвительного замечания Витя.

— Ладно, не дуйся, как телка, с которой пошутили, — примирительно произнес Бур и задал вопрос: — Когда это было?

— Все случилось вчера вечером, — ответил Удавка, — примерно в один и тот же час плюс минус какие-нибудь минуты.

— Так, — задумчиво протянул Роман, — значит, Дюк, паскуда, теперь наших людей мочит. А когда прилетает пахан?

Охранник улыбнулся, укоризненно качая головой:

— Так ты у нас теперь сам пахан…

— Хорош тебе выпендриваться, — раздраженно прервал говорящего Бур, — ты прекрасно врубаешься, о ком я тебе толкую. Монах когда прилетает?

— Так бы и сказал, — Удавка притворился, будто действительно не понимал, о чем его спрашивали, — что Монах, а то пахан. Сегодня вечером, пацаны поедут его встречать в Домодедово.

— Тогда я поеду на дачу, отосплюсь. Голова — как после хорошего перепоя. — Рома приподнялся из-за стола, направляясь к выходу, и уже в дверях распорядился: — Ничего не предпринимать до приезда Валеры. Старшим передай, чтобы завтра к утру подтягивались к нам, только без лишнего шухера, а то я знаю, как они любят — длинной процессией выстроятся и давай привлекать внимание мусоров. Скажи, пусть приезжают на микроавтобусе.

— Может, электричку арендовать? — Удавка вновь попытался пошутить, но вновь не нашел должного понимания со стороны Бура, поэтому оставил ироничный тон: — Понял, все сделаю, отдыхай.

Серьезно взглянув на собеседника, Бур неспешно вышел…

ГЛАВА 21

Фосфоресцирующие стрелки часов показывали половину двенадцатого ночи. Разметавшись на подушках и сбив на пол одеяло, Рома так мощно храпел, что ложечка, оставленная в пустом граненом стакане с недопитым чаем на прикроватной тумбочке, слегка позвякивала, выбивая ритмичный такт.

Дверь в спальню резко распахнулась, и в комнату влетел Музыкант.

— Гражданин подследственный, на выход с вещами, — Музыка нетерпеливо дернул приятеля за руку, — пришла ксива от прокурора, обещают тебе полную загрузку, годочков эдак на пятнадцать…

Бур, давно уже отвыкший от подобного обращения, подскочил как ужаленный и недоуменно уставился на приятеля, часто моргая маленькими сонными глазами.

Сообразив что к чему, Бур угрюмо пробасил:

— Типун тебе на язык, пустомеля.

Музыкант засмеялся и, слегка похлопав друга по плечу, произнес:

— Не обижайся, я пошутил. Хватит друшлять, пошли поберляем, нас в самолете не кормили, у них хавчика не было.

— Тебе бы только жрать, — проговорил Бур, натягивая спортивное трико. — А пахан прилетел? — запоздало поинтересовался он.

— Спохватилась девка о целке перед пятым абортом, — Музыка явно пребывал в хорошем настроении. — Прилетел, ты что думал, мы его одного оставим? Внизу за столом сидит, тебя ждет.

Спустившись на просторную веранду, где по обыкновению девчонки накрывали стол под руководством матери Фомина, Бур с улыбкой подошел к Монаху и обнял того так, будто они расставались не на три дня, а на целую вечность.

Авторитет придирчиво осмотрел Бура и укоризненно покачал головой:

— Да, друг, так ты долго не протянешь. Нужно иногда отдыхать, не то раньше времени придется примерять тебе деревянный макинтош. Что-нибудь случилось?

— Да, — лицо Романа приобрело грустное выражение, — вчера завалили трех наших коммерсантов. Практически в одно и то же время. Я так мыслю, это дело рук Дюка.

При упоминании о Зеленцове Монах помрачнел. Присев к столу, пахан сурово произнес:

— На сходке я поднял этот вопрос. Оказалось, никто не знает такого вора. Дюк — «апельсин», и разбор с ним состоится соответственный. Решено дать ему по ушам. Все единогласно приговорили его к смерти, а выполнить поручили мне. Так что независимо от того, кто разрывает наших бизнесменов, Дюку не жить. Можешь хоть из танка расстрелять его малину.

— Легко сказать — расстрелять, — Бур изо всех сил старался говорить спокойно. — У него бригада не меньше нашей, а мне людей под пули из-за какой-то мрази подставлять неохота.

Монах глубокомысленно кивнул:

— Правильно смекаешь, Бур, — людей надо беречь, но зря перебиваешь. Я еще не закончил. Поручи это дело Брюсу, у него есть несколько толковых пацанов, которые сами скумекают что к чему. А остальное дело техники. Только когда Дюка уберут, не забудь отправить пацанов куда-нибудь подальше от Москвы.

— Не дурак, — спокойно ответил Роман, — сам все понимаю.

— Ну вот и хорошо, что понимаешь, а сейчас давай перекусим, и спать. Устал я за эти дни, — Монах взял кусок хлеба и склонился над дымящейся тарелкой с ароматными щами.

За столом воцарилась тишина, изредка нарушаемая стуком ложек да позвякиванием стеклянных стаканов.

Через полчаса многочисленная компания разбрелась по своим комнатам, и дом погрузился в сонную тишину под убаюкивающий шум начавшегося дождя.

На какой-то миг полковник Шароев заслушался барабанной дробью разразившегося ливня, забыв, что сидит в собственном кабинете на Лубянке и от него ждут серьезного решения несколько подчиненных.

— Товарищ полковник, — голос Тимошина, подобно раскату грома, вывел Шароева из задумчивого состояния, — что будем делать? Дальше нельзя тянуть с арестом Зеленцова. Он начал боевые действия, и чем это обернется — неизвестно.

Делая вид, будто усиленно размышляет над вопросом подчиненного, хозяин кабинета наморщил лоб. На самом деле он пытался отогнать от себя посторонние мысли, крутившиеся в его усталой голове.

Жена постоянно пилит, что им катастрофически не хватает средств. Уже больше недели он не видел дочерей, которые неизвестно где болтаются, а домой приезжают только засвидетельствовать свое почтение. На носу пенсия, а что его ждет дальше — дряхлое увядание?

Мечта о загородном домике, видно, так и останется мечтой.

А ведь ему еще нет пятидесяти. Хочется пожить, на мир посмотреть, повеселиться всласть, но разве на полковничью пенсию по нынешним временам разгуляешься? То-то и оно, этих денег едва хватит задницу прикрыть. Можно, конечно, устроиться в какое-нибудь сыскное агентство, если бы нашлись соответствующие связи, но по правде говоря, полковник не хотел больше работать. Даже призрачная перспектива генеральской звезды уже не манила.

Вдруг до его сознания дошел обрывок фразы, сказанной Тимошиным.

— …все его счета, включая заграничные, в «Дойче банк»…

— Извините, майор, — произнес несколько смущенно полковник, — повторите, что вы сказали, я задумался.

Подчиненный с готовностью повторил:

— Нам удалось установить: все счета Зеленцова, где хранятся его сбережения, включая и открытые на подставных лиц, в «Дойче банк».

— После его ареста мы можем потребовать ревизию этих счетов, с тем чтобы перевести их в казну государства? — Вопрос Шароева прозвучал несколько неожиданно для майора и вызвал недоумение.

Тимошин выразительно посмотрел на сидящего рядом блондина в серых брюках и рубашке с коротким рукавом, с огромной бородавкой на носу.

— Это пусть вам скажет наш финансист, — ответил майор, — я в этих делах слаб.

Финансист неловко заерзал на стуле и, уставившись маленькими глазками на шефа, произнес:

— В принципе это возможно, если доказать, что средства получены Зеленцовым от продажи секретной информации и наше государство возвращает их как компенсацию за материальные издержки. — Голос говорящего звучал неуверенно, по-видимому, он и сам не верил своим словам. — Вопрос только в том, что это может продлиться долгие годы. Я не уверен, согласится ли наше руководство на то, чтобы нанести ощутимый урон собственному престижу.

— Значит, если я вас правильно понял, — это невозможно, — подытожил полковник.

Обладатель огромной бородавки вновь нервно заерзал на стуле, внутренне сжимаясь под пристальным взглядом шефа. Вслух же он сказал:

— Если честно, криминальной структуре это гораздо проще сделать, чем нашей организации. Ведь мы сегодня не можем пойти на подкуп или провокацию?

— Да, пожалуй, вы правы, — заключил Шаро-ев, думая о чем-то своем, — тогда оставим эту тему и перейдем к главному.

Собеседники подобрались, ожидая услышать нечто важное из уст начальника.

Полковник же спокойно произнес:

— Я считаю, пора брать Зеленцова. Материалов у нас на него достаточно. Но запомните, главное — это не упечь его за решетку, а попытаться разговорить. Меня больше всего интересуют источники утечки информации в институте имени Курчатова, все остальное мелочь. Так что действуйте. Все руководство предстоящей операцией я возлагаю на майора Тимошина.

— Есть, — по-военному отозвался тот.

— Если вопросов нет, — подвел черту Шаро-ев, — тогда все свободны.

Сотрудники Федеральной службы контрразведки молча покинули кабинет шефа.

А полковник Шароев вновь погрузился в свои размышления, слушая неумолкающий шум весеннего дождя. В эту минуту в голове опытного контрразведчика созрел рискованный план, который, подобно кусочкам цветной мозаики, стал укладываться в причудливый, замысловатый узор, пока перед мысленным взором Шароева не предстала вся захватывающая дух картина. Картина будущего благоденствия.

Ветер ласково трепал верхушки вековых сосен, которые приветливо отзывались взмахами мохнатых веток. В предрассветных сумерках подмосковного леса проступали могучие фигуры боевиков, закованных в пуленепробиваемые бронежилеты и защищающих головы шлемами, покрытыми узорами затейливой маскировки.

Майор Тимошин придирчиво рассмотрел бойцов и, кинув мимолетный взгляд на светящийся циферблат «Командирских» часов, вполголоса произнес:

— Пора.

От группы оперативников отделилась живописная парочка: тщедушный мужичонка в огромных болотных сапогах и легкой штормовке темно-зеленого цвета, похожий на заблудившегося грибника; его подруга — молодая девушка неброской внешности с мягко ниспадающими на плечи золотисто-рыжими волосами, одетая под стать своему спутнику в такие же сапоги и синюю болоньевую куртку, застегнутую под самое горло.

Взявшись за руки, «грибники» усталой походкой направились в сторону особняка. Выйдя из леса, они неторопливо приблизились к стеклянной сторожке.

Навстречу им выскочил здоровенный детина с надетой поверх белой тенниски наплечной кобурой, из которой зловеще выглядывала рукоятка пистолета Макарова.

Окинув пренебрежительным взглядом приближающуюся парочку, суровый страж спросил:

— Чего надо?

— Извини, друг, — испуганно косясь на висящее под мышкой оружие, проговорил мужичонка. — Ездили на шашлыки да заблудились, всю ночь по лесу прошлялись, пока вышли к вашему дому. Дай водички напиться, а то жена извела своим нытьем.

Как бы в подтверждение сказанного, женщина недовольно скривилась.

Криво ухмыльнувшись, охранник распахнул калитку и жестом пригласил тех войти. Когда через пару секунд он вынес горе-отдыхающим пластиковую бутылку с минеральной водой, женщина поспешно подскочила к нему, выхватывая из рук желанный сосуд.

Но вместо того, чтобы жадно присосаться к горлышку, она неуловимым движением ноги нанесла охраннику сокрушительный удар в пах. Согнувшись от страшной боли, незадачливый страж невольно подставил под очередной удар перекошенное лицо.

Согнутое колено, прочертив короткую траекторию, кинжальным острием вонзилось в квадратный подбородок парня. Проделав в воздухе немыслимый акробатический номер, он шлепнулся со всего маху спиной на жесткий асфальт.

Не давая охраннику опомниться, мужчина одним прыжком оказался над распростертым телом и нанес мощный удар прямо в солнечное сплетение.

Глядя на потерявшего сознание боевика, женщина быстро расстегнула «молнию» куртки и вытащила небольшую радиостанцию. Повернув маленький рычажок, она тихо произнесла в микрофон:

— У ворот чисто, прием.

Рация отозвалась голосом майора Тимошина:

— Вас понял, приступаем к операции.

И сразу же из лесу показалась цепочка бегущих оперативников с автоматами наперевес. Через минуту группа захвата миновала ворота, рассредоточиваясь по территории дачи.

Безмолвные тени, подобно средневековым призракам, заскользили среди аккуратно ухоженных клумб и газонов, порой сливаясь с зеленью кустарника.

Передовая группа из пяти человек уже находилась у двери, ведущей в дом. Повозившись несколько секунд с замками, бойцы вошли в просторный холл. Переговариваясь между собой кодированными жестами, они определили направление и двинулись в сторону спальни, где безмятежно спал Дюк со своей длинноногой подругой.

На лице Зеленцова застыла блуждающая улыбка, видно, в эту ночь кошмары его не мучили.

Один из оперативников встал у окна, заслонив собой проем, двое других, забросив за спину автоматы, натренированными движениями перевернули спящего на живот и защелкнули на запястьях металлические браслеты.

Не поняв спросонья, что произошло, Зеленцов испуганно заморгал глазами, недоуменно глядя на стоящего у окна бойца.

— Тихо, Дюк, — один из сотрудников приложил указательный палец к губам, — Федеральная служба контрразведки, ты арестован.

В это время от неожиданной возни и раздавшегося шепота проснулась Светлана. Увидев перед собой людей в бронежилетах, с автоматами и камуфлированных шлемах на головах, она пронзительно закричала, прикрывая руками лицо, будто хотела отгородиться от внезапного кошмара.

В спальню вошел майор Тимошин. Окинув оценивающим взглядом профессиональную работу группы захвата, он удовлетворенно хмыкнул и распорядился:

— В машину его.

Сильные руки, подчиняясь приказу, подхватили безвольное тело Зеленцова и поставили на ноги. Один из оперативников натянул на Дюка спортивные брюки и слегка подтолкнул арестованного в спину, грубовато бросив:

— Пошел вперед.

Вся операция по задержанию Зеленцова — Леши Дюка — и его вооруженных охранников заняла не больше десяти минут.

Утренняя тишина наполнилась суетливым гомоном голосов и звуками работающих автомобильных моторов. Арестованных рассаживали по машинам, которые тут же отъезжали через распахнутые настежь ворота, направляясь в сторону Рублевского шоссе.

Примерно через полчаса на территории роскошного особняка не осталось никого, кроме десятка вооруженных сотрудников ФСК, удивленно глазевших по сторонам, оценивая быт и нравы «новых русских», с тем, чтобы потом рассказать об этом родным и близким.

Зеленцова доставили на Лубянку. Минуя все необходимые при задержании формальности с протоколом и прочей бумажной волокитой, его ввели в кабинет полковника Шароева.

Начальник отдела привычным жестом надвинул на переносицу очки в массивной роговой оправе и уставился на Дюка, не скрывая любопытства.

Пауза длилась не больше десяти секунд, хотя Зеленцову показалось, что прошла целая вечность.

Он неуютно чувствовал себя на этом стуле под пристальным взглядом полковника.

Наконец хозяин кабинета нарушил молчание и представился:

— Моя фамилия Шароев, зовут Олег Александрович, я полковник контрразведки. Надеюсь, не нужно объяснять, зачем вас ко мне привезли?

Дюк постарался придать своему лицу выражение полного безразличия.

— Я не понимаю вас, гражданин начальник, — недоуменно произнес он.

— Во-первых, гражданина начальника оставьте для милицейского допроса, — веско вставил Шароев, — а во-вторых, не разыгрывайте из себя невинную овечку. Давайте определимся сразу — вас задержали не по обвинению в вымогательстве и организованной преступности, хотя данные факты имеют место. Вам вменяются в вину статьи шестьдесят четвертая и шестьдесят пятая Уголовного кодекса Российской Федерации, то есть измена Родине и шпионаж в пользу иностранного государства. А это по меньшей мере десять лет тюрьмы с конфискацией имущества, а то и смертная казнь. Но если мы сумеем с вами договориться, то в наших же интересах будет не доводить дело до суда, а оформить все как явку с повинной, согласно части «б» шестьдесят четвертой статьи, где сказано, — полковник по памяти процитировал: — «Освобождается от уголовной ответственности гражданин СССР, завербованный иностранной разведкой для проведения враждебной деятельности против СССР, если он во исполнение полученного преступного задания никаких действий не совершил и добровольно заявил органам власти о своей связи с иностранной разведкой».

Дюк глубоко задумался, пытаясь осмыслить услышанное. С одной стороны, ему очень хотелось оформить явку с повинной, а с другой — Зеленцов не верил этому с виду вежливому полковнику. По своему опыту общения с ментами он знал: те мягко стелют, но жестко спать. На ум пришла избитая тюремная поговорка: «чистосердечное признание смягчает вину и увеличивает срок». Последнее ему никак не улыбалось.

Ко всему прочему, Дюк понимал: у этого слащавого полковника против него ничего нет, иначе он не стал бы торговаться и обещать золотые горы.

Поразмыслив таким образом, Зеленцов решил ни в чем не признаваться, вслух же он произнес:

— Гражданин полковник, ни о каком шпионаже я ничего не знаю. А про иностранные разведки, как вы выражаетесь, я только в книжках читал. Поэтому сознаваться мне не в чем.

— Это ваше последнее слово? — угрожающим тоном задал вопрос Шароев.

— Да, — Зеленцову вдруг показалось, что он совершает непоправимую ошибку, однако отступать было поздно, и задержанный добавил: — Это мое самое последнее слово. Я паровозом под расстрельную статью переть не хочу, не в моем характере.

Хозяин кабинета протяжно вздохнул и устало возразил:

— Между тем вы своим отказом загрузили полную топку угля и прете на всех парах навстречу собственной гибели. — Выдержав многозначительную паузу, Шароев продолжил официальным тоном: — Мы возбуждаем уголовное дело и передаем в следственный отдел ФСК. Дальше вами будет заниматься следователь. Впоследствии, если вы даже и захотите что-либо изменить, это уже будет не в моей компетенции. Так что подумайте еще раз.

Неожиданно для себя Зеленцов почувствовал, что готов поддаться на уговоры, но сидевший в нем гнус упрямства мешал это сделать. В какой-то миг Дюк ощутил себя стоящим у огромного камня на распутье трех дорог. И, куда ни поверни, везде что-то потеряешь. Ему стало страшно, и он просительно уставившись на полковника, сказал:

— Вы можете дать мне сутки на раздумья, не возбуждая уголовного дела?

— Ну что ж, — согласно кивнул Шароев, — это в нашей власти. В ваше распоряжение предоставляется одиночная камера в Лефортове. Завтра вечером я жду от вас окончательного ответа, если же вы решите что-то раньше намеченного срока, сообщите контролеру, со мной немедленно свяжутся.

Нажав невидимую кнопку, полковник вызвал ожидавший за дверью конвой. Когда в кабинет вошли два прапорщика с синими просветами на петлицах формы, Шароев распорядился:

— Доставьте задержанного Зеленцова в следственный изолятор.

За ушедшими закрылась дверь, и полковник остался в просторном кабинете наедине со своими мыслями.

Сквозь неплотно занавешенное окно пробивались первые лучи восходящего солнца. Через приоткрытую форточку доносился шум просыпающегося города.

ГЛАВА 22

Перед высокими деревянными воротами дачи остановилась черная «волга» с торчащими усами антенны. Открылась дверца, и из машины вышел высокий дородный мужчина в светло-сером костюме, белой рубашке, с темным галстуком. Неторопливой походкой он направился к воротам.

Из приоткрытой калитки показалась невысокая фигура молодого человека в синих джинсах и плотно облегающей тренированный торс черной майке с замысловатым рисунком на груди.

Вопросительно уставившись на мужчину, охранник вежливо поинтересовался:

— Простите, вы к кому?

— Могу ли я увидеть Фомина Валерия Николаевича? — осведомился посетитель.

Парень придирчивым взглядом окинул высокую фигуру визитера и перевел взгляд на поджидавшую того черную «волгу», где за баранкой безмолвно застыл шофер. Распахнув пошире калитку, молодой человек слегка отстранился, приглашая гостя войти.

Переступая невысокий порог, человек осмотрелся: его цепкий взгляд наверняка не упускал ни единой мелочи. К огромному удивлению, он не увидел ничего, указывающего на состоятельность живущего здесь человека. Скромный, опрятный дворик; невысокое строение баньки; кусты и газоны, наверняка незнакомые с ножницами садовника; и дом — не такой уж маленький, но и не дворец, какие любят выстраивать для себя нынешние хозяева жизни. Мужчине даже показалось, что он напрасно сюда приехал.

Неожиданно голос, прозвучавший рядом, заставил его вздрогнуть.

— Добрый вечер. Вы меня спрашивали? — Монах, спустившись по ступенькам крыльца, приблизился к прибывшему.

Их взгляды встретились, Фомин узнал в посетителе недавнего знакомого и расплылся в широкой улыбке.

— Ба-а, гражданин полковник, — иронично протянул авторитет, — каким ветром вас сюда занесло? У вас ордер с собой, или вы приехали осведомиться о моем здоровье, после того как ваши псы мне чуть печенку не разорвали?

— Здравствуйте, Валерий Николаевич, — пропуская мимо ушей очевидную колкость, приветствовал Монаха Шароев, — может, пригласите войти? Я к вам с неофициальным дружественным визитом.

Авторитет, продолжая саркастически улыбаться, ответил в том же тоне:

— Что-то я не припомню, чтобы мы с вами были на дружеской ноге. Или у меня с мозгами беда, или вы на радостях чего-то перепутали?

— Бросьте паясничать, Фомин, — полковник серьезно посмотрел на пахана, — я достаточно хорошо изучил ваш характер и, поверьте мне, не собираюсь делать вам никаких сомнительных предложений. Хотя, как говаривали в Одессе ваши братья-уголовники, имею вам нечто предложить.

— Ну раз так, милости прошу, — Монах широким жестом указал на веранду, — гостям в этом доме рады, даже непрошеным.

Пропустив полковника вперед, авторитет последовал за ним.

Когда они уселись в старенькие плетеные кресла, Шароев во второй раз профессиональным взглядом окинул скудную обстановку дачи, будто опасаясь подвоха: подслушивающих устройств, камер скрытого наблюдения — мало ли чего можно ожидать от этого уркагана!.. Обстановка дома не поражала роскошью.

Как бы читая его мысли, Монах прокомментировал:

— Да, именно так живут воры в законе. Правда, не все. Некоторые, прожигая за «хозяином» жизнь, — несомненно, авторитет имел в виду начальников ИТУ, — обустраиваются менее комфортно, но это издержки нашей профессии. — Пахан бросил на собеседника вопросительный взгляд: — Надеюсь, вы не станете отрицать, что вор — тоже профессия?

— Я приехал не обсуждать с вами вопросы профессиональной ориентации, — резко возразил Шароев. Его начал немного раздражать ироничный тон хозяина, однако, сдержав эмоции, полковник спокойно продолжил: — У меня к вам деловое предложение. Попрошу выслушать серьезно. И обещайте мне, что независимо от результатов нашей беседы все останется между нами?

Монах окинул гостя презрительным взглядом и сухо ответил:

— Я никогда не шел ни на какие сделки с властями. По вашему мнению, что-то может заставить меня изменить принципам?

— В данный момент я не представитель власти, а частное лицо, — веско объяснил Шароев, ожидая реакции Фомина.

Однако авторитет молчал.

Поняв, что ему не удастся заручиться словом Монаха, полковник решил перейти к главному.

— Мне скоро пятьдесят, — издалека повел незваный гость, — почти тридцать лет я отдал службе в органах контрразведки. За все эти годы я не нажил ничего, кроме язвы и повышенного давления. От государства мне ждать нечего, если не считать почетной грамоты или юбилейной медали. Проводив меня на покой, мне выделят нищенскую пенсию. А я еще не слишком стар, и мне очень хочется пожить в свое удовольствие. Да и двум дочерям нужно приготовить какое-нибудь приданое.

— Что-то я не пойму вас, гражданин начальник, — удивленно произнес Фомин, — вы приехали поплакаться на свою жизнь? Тогда вам не ко мне. У меня просто кличка Монах, на самом деле я не священник. Хотите, подскажу хорошего попа, он вам и грехи отпустит, и душу облегчит?

— Не ерничайте, — слегка обиделся Шароев, — и не перебивайте, дослушайте до конца. Я, может, впервые в жизни позволил себе произнести вслух то, о чем раньше не смел и думать.

— Хорошо, — согласился авторитет, — я не стану вас перебивать, продолжайте.

Полковник извлек из кармана пачку «Явы» и зажигалку. Зажав в зубах желтый фильтр, он глубоко затянулся.

— Так вот. Сегодня в моих руках есть ценная информация, которая сможет вас заинтересовать. Я бы сам ею с радостью воспользовался, но это не в моих силах. — Сделав небольшую паузу, Шароев пристально посмотрел на собеседника, как бы подготавливая того к дальнейшему сообщению. — Вчера утром мы арестовали Зеленцова по обвинению в шпионаже и измене Родине, сейчас он сидит в Лефортове. Нам удалось отследить все его банковские счета, но получить по ним деньги мы не в состоянии. Для этого понадобится не один месяц, а то и год. Вам же с вашими возможностями не составит большого труда все это провернуть. Для этого понадобится только хороший финансист и некоторая сумма на взятки банковским чиновникам. За передачу этой информации я прошу сто тысяч долларов. Это составит меньше трех процентов от общей суммы. Согласитесь, не так много.

Услышав такое неожиданное предложение, Монах настолько поразился, что с трудом смог взять себя в руки. Он спросил:

— А какие у меня гарантии, что ваши счета не окажутся фуфловыми? К тому же я не миллионер, чтобы достать вам из кармана такую сумму.

Шароев не спеша затушил в массивной стеклянной пепельнице недокуренную сигарету и произнес:

— Я уже думал об этом и готов пойти на риск. Вы мне проавансируете, скажем, десять тысяч, а остальное отдадите после того, как получите всю сумму или большую часть. Идет?

Монах задумался.

Дюк все равно битая карта, пусть хоть его деньги послужат на благо воровской общине. Предложение действительно казалось заманчивым, очевидно, на него стоило согласиться. Однако просто так отдавать десять штук баксов Фомину не хотелось. И не потому, что он был прижимистым или жадным, просто одна мысль о том, что на его деньги будет жировать «кум», приводила Монаха в бешенство.

Поразмыслив еще какое-то время, авторитет серьезно произнес:

— Я готов вам выдать аванс и обещаю полностью с вами рассчитаться после получения всей суммы, только этого мало.

— Что же вам еще? — удивился Шароев.

— Я хочу, чтобы вы выпустили на свободу Зеленцова, — ответ прозвучал твердо и непреклонно.

Полковник пристально посмотрел на собеседника, пытаясь угадать ход его мыслей. Это ему не удалось, и он спросил, не скрывая любопытства:

— Зачем вам понадобился Дюк?

Монах улыбнулся, обнажив золотую фиксу, насмешливо произнес:

— Я же у вас не спрашиваю, зачем вам деньги. Считайте это основным условием нашей сделки.

— Ну что ж, — протянул Шароев, — значит, мы договорились. Зеленцова отпустят завтра утром — это я вам гарантирую.

— Хорошо, — удовлетворенно ухмыльнулся Фомин, — деньги получите немедленно.

Авторитет поднялся со своего места и прошел в дом.

Он вернулся через пару минут в сопровождении Брюса, который нес бумажный пакет с деньгами.

Телохранитель протянул посетителю конверт и сказал:

— Пересчитайте, здесь ровно десять тысяч «зелени».

— Я вам верю, — ответил полковник, пряча доллары во внутренний карман пиджака и направляясь к выходу.

Фомин последовал за ним:

— Запомните этого пацана, его зовут Дима. В следующую встречу, если она, конечно, состоится, оставшуюся сумму передаст вам он.

Полковник согласно кивнул головой и направился к калитке.

В эту секунду ворота распахнулись, и во двор въехал стального цвета «мерседес», из остановившегося неподалеку от собеседников роскошного автомобиля выпорхнули сестры и порывисто бросились к Монаху, но замерли на полдороге, будто натолкнувшись на невидимую преграду.

Удивленные взгляды девушек устремились на полковника, который, в свою очередь, растерянно смотрел на близнят.

Первой пришла в себя Маша. Сделав шаг в направлении Шароева, она ангельским голоском спросила:

— Папа, что ты здесь делаешь? Разве вы знакомы с Валерой?

Ошеломленный Монах напоминал театрального мима, так часто сменялись выражения его лица: сначала — шок, затем — полное непонимание происходящего, переходящее в гнев…

Но авторитет не был бы авторитетом, если бы не сумел взять себя в руки: он громко расхохотался, схватившись за живот, после чего выразительно посмотрел на очумевшего полковника и произнес:

— Папаша, да мы с вами родственнички. Вот это «рамс», вот это «косяк» на вашу седую голову.

Веселость авторитета передалась девушкам — они сперва неуверенно, а затем все сильнее и сильнее принялись звонко смеяться, потешаясь над неожиданным обстоятельством.

Один только полковник не разделял общего веселья. Он будто врос в землю, бешено вращая глазами. Наконец к нему вернулся дар речи:

— Как, неужели вы живете с ним? — Шароев указал на Фомина. — Почему я об этом не знал? Ах да… — он хлопнул себя ладонью по лбу, как бы что-то вспомнив. — Мне же докладывали, что Монах живет с какими-то сестрами-близнецами, но я и мысли не мог допустить, что это вы. Но как такое могло случиться?

— Вы имеете в виду, как такие правильные и хорошо воспитанные девушки, да притом — такие молоденькие, могли повестись на такого старого пердуна, как я, к тому же уголовника с красочным послужным списком? Не зря говорят, любовь зла, полюбишь и козла, а я, слава Богу, не козел.

Не найдя, что ответить, Шароев резко повернулся и направился в сторону поджидавшей его машины, бросив на ходу:

— Могли бы и дома иногда появляться, мать волнуется…

Окончания фразы Монах не расслышал. Провожая глазами удаляющуюся фигуру полковника, авторитет в который раз за последний месяц искренне удивился превратностям насмешницы-судьбы.

В голове пахана вновь возникло множество вопросов, но, как и прежде, он не находил ответа ни на один из них.

Обняв за талии сестер, Фомин двинулся в сторону дома, увлекая их за собой.

* * *

Зеленцов искренне удивился, что полковник сдержал свое слово. Он выходил за ворота следственного изолятора в Лефортове, щурясь на яркое весеннее солнце, которое, как казалось Дюку, радуется вместе с ним.

Окидывая взглядом небольшую площадку для стоянки автомобилей, Зеленцов не понимал, почему его никто не встречает.

«Ну, Паша, — пронеслось в его голове, — я тебе задам жару, небо с овчинку покажется. Небось опять проспал, идиот. Ладно, Бог с ним, главное, я на свободе, а остальное все блевотина. Сейчас в баньку, потом со Светкой залезу в бассейн и отдрючу ее по полной программе. Кстати, пора с ней подвязывать — как ни хороша биксота, а все одно и то же — та же херня, только другим боком».

Мысли Зеленцова были прерваны звуком резко затормозившего автомобиля. Обернувшись на шум, Дюк увидел в нескольких метрах позади себя мягкие обтекающие линии светло-серого «бимера» третьей серии.

В следующую секунду на солнце блеснул хромированный ствол пистолета, и прозвучал громкий выстрел, звучным эхом отразившийся от вековых стен тюрьмы.

Отброшенный мощным ударом пули, Дюк нелепо растянулся на проезжей части, широко раскинув руки и уставившись затуманенным взором в бездонную синеву столичного неба.

К месту свершившейся казни стекались любопытные прохожие; они не подозревали, что разыгравшаяся трагедия — закономерный конец беспредельного негодяя, приговоренного к смерти воровской сходкой…

* * *

Фомин, ощущая неловкость в непривычной обстановке банковского офиса, скромно примостился на краю мягкого кресла.

Напротив авторитета расположился Гладышев — привычно развалившись на комфортных подушках кожаного дивана, он доброжелательно смотрел в глаза школьному товарищу.

Наконец банкир не выдержал затянувшегося молчания и произнес:

— Значит, будем работать вместе?

Монах в ответ улыбнулся:

— Пусть трактор работает — он железный, а у нас с тобой — дешевое сотрудничество, хотя это слово мне тоже не нравится.

— Разве дело в названии, — поспешил на помощь приятелю Гладышев, — главное, что между нами нормальные отношения.

— Вот с них и начнем, — улыбнулся пахан. — Мне надо, чтобы ты помог снять с нескольких счетов кое-какое «лавэ». — Заметив недоуменное выражение собеседника, он пояснил: — Ну деньги, деньги…

Банкир наморщил лоб.

Видя, что просьба несколько насторожила товарища, Монах произнес:

— Что-то около четырех лимонов «зелени», которые раньше принадлежали одному голимому гандону, а теперь обогреют братву.

Гладышев понятливо кивнул и ответил:

— Мое дело — финансы, а все, что не входит в этот узкий круг, меня мало волнует. Как при коммунистах: партия сказала — комсомол ответил «есть». Я сделаю все, что в моих силах, оставь мне номера банковских счетов, остальное пусть тебя не заботит.

Пахан довольно улыбнулся и, приподнявшись с мягкого сиденья, крепко пожал школьному товарищу руку, собираясь уходить.

Банкир остановил Фомина.

— Валера, погоди, у меня для тебя кое-что есть.

Монах вопросительно посмотрел на собеседника, не в силах догадаться, что тот еще хочет ему сообщить.

А Гладышев неторопливо сказал:

— Как ты знаешь, раньше я работал под «крышей» Заики… — он помолчал. — Незадолго до своей смерти он обратился ко мне с просьбой перевести пять миллионов долларов в один из швейцарских банков. Я ему ничего не обещал, зная, что с этим могут возникнуть проблемы. Так вот, они действительно возникли, и сейчас все эти деньги болтаются на моем балансе. Я считаю, будет правильно, если эта сумма перейдет к тебе.

Сказать, что авторитет удивился, значило ничего не сказать. Он был просто обескуражен: добывая всю жизнь крохи, рискуя при этом не только свободой, но и жизнью, Фомин, наверное, даже и не подозревал, что в природе существуют такие фантастические суммы.

События последних дней стали для него как гром среди ясного неба: такие непомерно огромные деньги переходили в пользу воровского общака…

— Знаешь, с такими бабками впору заказывать у портного деревянный клифт… — только и сумел выдавить из себя вор.

Следующая фраза банкира заставила Монаха удивиться больше, чем все слышимое ранее:

— Не волнуйся, все будет нормально… С тобой ничего не случится…

Ветер нежно трепал податливые гибкие ветви высоких тополей, шелестя молодой листвой. Матовый лунный свет серебрился на верхушках деревьев, создавая полупризрачный светящийся ореол.

Высокий мужчина, одетый не по погоде в черный плащ и мягкую фетровую шляпу, прикрывая лицо высоким воротом, украдкой пробирался к подъезду дома на Флотской улице.

Остановившись у темного подъезда, он воровато оглянулся и шагнул внутрь.

Спустя несколько минут на лестничной площадке второго этажа раздался щелчок захлопнувшегося замка.

Сбросив с себя ненужную больше маскировку, мужчина вошел в комнату и уставился на сидящую к нему спиной фигуру хозяина квартиры.

— Доброй ночи, — вежливо приветствовал вошедшего человек у окна, — как добрались?

— Как всегда, — угрюмо пробурчал гость.

— Присаживайтесь, — прозвучало вежливое приглашение, затем последовал банальный вопрос: — Какие новости?

Обладатель фетровой шляпы уселся на скрипучий диван и ответил:

— Я достал интересующую вас информацию, она в этом пакете, — говорящий вытащил из кармана пиджака почтовый конверт и положил на журнальный столик. — Хочу вас предупредить, это наша последняя встреча — я подал в отставку.

— Ну что ж, — выразительно протянул хозяин квартиры, — вольному воля — спасенному рай. Тем более свою миссию вы выполнили до конца. По правде сказать, мне будет недоставать вечно ворчащего мистера Икса, но удерживать ради этого я вас не собираюсь.

Сидящий на диване мужчина скрипучим голосом произнес:

— И на том спасибо.

Собеседник искренне рассмеялся:

— Все-таки вы неисправимый ворчун, Олег Александрович. Жаль, я вас знал только два года и мы так быстро расстаемся, но ничего не поделаешь. Прощайте, — человек у окна дал понять, что разговор закончен.

Полковник Шароев — а это был именно он — не торопясь приподнялся и направился к выходу.

Уже на пороге прихожей бывший мистер Икс обернулся и неуверенно поинтересовался:

— Позвольте задать вам один вопрос?

— Пожалуйста, — радушно разрешил хозяин.

— Кто вы и на разведку какой страны я работал все это время?

Человек у окна улыбнулся, хотя этого, разумеется, полковник видеть не мог. Приподнявшись с кресла, неизвестный спокойно ответил, повернувшись к собеседнику:

— Я полковник Федерального департамента службы внешней разведки Панамы, больше вам знать необязательно. Но никто не запрещает вам строить собственные умозаключения, связанные с политикой и географией…

Шароев, раскрыв от удивления рот, смотрел на знакомое по фотографиям службы внешнего наблюдения лицо, не в силах произнести ни слова. Наконец взяв себя в руки, он произнес свистящим полушепотом:

— Вы?! Неужели это возможно?..

— Гладышев Игорь Иванович, собственной персоной, — улыбаясь, ответил тот.

Полковник еще немного постоял, недоуменно глядя на собеседника, затем, накинув на плечи черный плащ, вышел из квартиры и растворился в тени высоких тополей…

Content

Доренко Виктор
Ставка на бандитов

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22