Наталья Александрова

В объятьях убийцы

* * *

Был чудесный майский вечер. Я возвращалась домой со дня рождения моей близкой подруги. Возвращалась, естественно, не одна, не потому что я уж такая раскрасавица, что все мужчины в очередь стоят, чтобы проводить меня домой, а просто в наше время молодой женщине одной поздно вечером ходить по улицам небезопасно. Я посмотрела на своего спутника. Его мне буквально навязала мать моей подруги, как будто того, кто шел со мной рядом, можно было рассматривать в качестве защитника. Хотя дело, разумеется, было совершенно не в этом.

Мне двадцать семь лет, и я потенциальная старая дева, так утверждает моя старшая сестрица. Выдать меня замуж родственники уже потеряли всякую надежду, теперь они мечтают просто кого-нибудь мне найти. Некоторые люди очень пекутся о личной жизни своих близких, стараются ее устроить, хотя никто их об этом не просит. Мало мне родственников, так еще знакомые стараются подсудобить кого-нибудь. Вот как сегодня.

Моя подруга старше меня на два года, жила себе прекрасно, работала, сама она художник, но мать ее была просто одержима идеей выдать дочку замуж, хотя сама всю жизнь прожила одна. И вот пожалуйста, в этом году пристроила-таки мамаша мою Ирку. Нашла ей какого-то из провинции, говорит, что писатель, а кто на самом деле – черт его разберет. Сидит целыми днями дома и пишет роман. Уже три года над ним работает, наверное, хочет «Войну и мир» переплюнуть. Иркина мамаша сама удивилась, как это у нее получилось – тридцатилетнюю дочь выдать замуж, страшно себя зауважала и все силы направила на меня. Ну, не могут люди спокойно смотреть, когда человеку хорошо!

Я присмотрелась к своему спутнику. Однако неужели со мной дело обстоит так плохо, что они уже не стесняются подсовывать мне такое? Во-первых, он был жутко толстый, рыхлый какой-то, болезненного вида. Во-вторых, одет в джинсовый костюм – лоснящийся, мятый и вообще не первой свежести. Длинные сальные волосы свисали на воротник, маленькие глазки еле виднелись из-за заплывших жиром щек. Дышит тяжело, еще бы, такую тушу таскать, небось не меньше ста килограммов весит!

Ну и кавалер! Отворотясь не наглядеться. А вид имеет недовольный, в мою сторону и не смотрит, злится, что провожать заставили. Ну я с ним быстро разберусь. От метро позвоню домой, попрошу, чтобы Славка меня встретил, заодно с Лолитой погуляет. А этого спроважу, пусть себе шлепает домой. Однако надо хоть разговор с ним завязать, а то неудобно – идем и молчим. Как же его зовут-то? А ведь нас представляли друг другу – именно представляли, потому что в семье моей подруги царит культ воспитания и хороших манер. Так как же его зовут? Вспомнила – Алик! Такой толстый – и Алик.

– Скажите, а Алик – это Олег или Алексей?

– Альберт, – ответил он мне сквозь зубы, усмехаясь.

«Ах вот ты как? Еще хамить мне будешь, жиртрест несчастный! Ну, подожди у меня, сейчас я тебе устрою!»

Я радостно засмеялась, взяла его под руку и даже прижалась плечом.

– Подумать только, какое редкое имя! У меня еще никогда не было знакомого молодого человека, которого звали Альберт. Артур был, Евстигней был, даже Ромуальд один был, а вот Альберта не было.

Он посмотрел на меня со злостью, хотел уже сказать что-то обидное, но я глядела на него абсолютно пустыми глазами и глупо улыбалась. В свое время перед зеркалом я долго училась так смотреть и преуспела. Очень полезное умение – кто обидит дурочку? В худшем случае покрутят пальцем у виска и отойдут. А кто-то просто пожалеет.

Этот Алик тоже решил, что я просто непроходимая дура, и не стал связываться. Мы подошли к троллейбусной остановке, Алик с тоской смотрел на дорогу, но троллейбуса не было видно.

– Алик, а вам разве не на метро ехать?

– На метро, – вздохнул он.

– Так пойдемте пешком до метро, тут две остановки, вечер такой чудесный, тепло совсем, скоро черемуха расцветет. Вам что больше нравится: сирень или черемуха?

Я тараторила, не давая ему вставить ни слова, а сама тянула его прочь от остановки. «Вот, не будешь хамить, тоже мне, «Альберт!» Запомнишь ты этот вечерок надолго!»

Он между тем смотрел на меня с ненавистью, но руки не вырывал и шел за мной покорно, как баран на бойню.

– Ах, скажите, Альберт, у вас не бывает весной какого-то такого чувства, что вот вам хочется бежать куда-то без оглядки или полететь высоко в небо… – Тут я решила, что, пожалуй, перегнула палку, и осторожно скосила глаза.

У него на лице я прочитала сильнейшее желание немедленно бежать от меня без оглядки далеко-далеко, но перед этим придушить меня тут же, на месте. Мне вдруг стало скучно, я замолчала и даже отпустила его руку. Мимо проехал троллейбус. Одну остановку мы прошли молча, мне расхотелось над ним издеваться. В конце концов, я вовсе не просила его меня провожать, он мог вежливо отказаться, сказал бы, что спешит, а хамить-то зачем?

Вдалеке показалось здание метро, я прибавила шагу, мой спутник тоже приободрился и уже не так мрачно сопел. И в это время откуда-то сбоку вывернула компания подвыпивших парней. Они горланили песни, попивали пиво и были в чудесном настроении.

– Эй, сало, дай закурить! – миролюбиво обратились они к моему спутнику.

Алик покраснел, но шел молча, не поворачивая головы. Они поравнялись с нами и продолжали громко обсуждать фигуру моего спутника, его вес и походку. Потом они добрались до меня. Я не толстая, ноги у меня не кривые, особенно бросающихся в лицо недостатков на фигуре и физиономии не имею, поэтому парни только прохаживались насчет того, удобно ли мне в постели с таким толстяком, и давали советы.

Обычное такое хамье, пэтэушники-отморозки. Таких даже в бандиты не возьмут, потому что там нужны накачанные мускулы, а у этих и того нет. Абсолютно бесполезные существа, а вреда от них масса.

Очевидно, в этот раз парни были в не очень агрессивном настроении, нам повезло. Я уже думала, что все как-нибудь обойдется, как вдруг последний из парней, самый маленький и противный, подскочил к Алику, дернул его за руку и заорал:

– Сказано тебе, дай закурить! – и добавил несколько матерных слов.

– Пошел вон! – прошипел Алик и выдернул руку.

Не знаю, зачем он это сделал, вернее, почему – то ли у него уже не хватило терпения слушать все эти гадости, то ли этот маленький гаденыш не внушал ему больших опасений, но так или иначе Алик вырвал руку и даже оттолкнул его. Тот удержался на ногах и вдруг выхватил нож. Я сначала не поняла, что это нож, потому что лезвие было выпускное, парень просто вытащил из кармана какую-то штуку, и вдруг блеснуло лезвие. К тому времени вся компания уже отошла, мы стояли втроем на пустой улице. Я испугалась: ведь у этого мерзавца нет ни мозгов, ни совести – запросто может пырнуть ножом и убежать. И никто его не найдет. А если все-таки найдут и посадят, то так и пойдет сидеть не задумываясь – как я говорила, мозгов-то нет!

Парень направил нож на Алика и пошел на него, шипя сквозь зубы ругательства. Алик стоял на месте, не делая попытки убежать или защититься. Просто стоял и смотрел прямо перед собой. В глазах у него была тоска, но не страх.

Наверное, все же не так просто подойти и ударить ножом спокойно стоящего человека, потому что парень несколько замешкался и огляделся по сторонам. Его приятели шли себе спокойно довольно далеко и не смотрели в нашу сторону. Очевидно, это спасло Алику жизнь, потому что если бы кто-нибудь наблюдал за этим недомерком, он обязательно ударил бы ножом, чтобы доказать всем, какой он крутой. Но раз никто его не видел, то парень застыл в нерешительности, и в это время я поспешила вмешаться. Ненавижу этих мерзавцев! Я открыла сумочку и спокойно сказала:

– Да оставь ты его. Тебе закурить надо, так я дам, а у него все равно нет.

Парень полуобернулся в мою сторону, Алик в это время чуть пошевелился, эта сволочь тут же обернулся к нему с криком:

– Стой, где стоишь, падла! Я с тобой еще не закончил.

Как видно, наше поведение слегка его смущало. Он ожидал, что я буду кричать, плакать и звать на помощь, а Алик умолять его о пощаде. Он нас не понимал, а от этого злился и не знал, как себя вести.

– Ну так надо тебе закурить или нет? – Я держала руку в сумочке и сделала два шага в его сторону.

Он повернулся ко мне всем телом, и тогда я выхватила из сумочки баллончик, направила ему в лицо и аккуратно нажала кнопку. Парень как-то ахнул и грохнулся на асфальт.

Баллончик этот принес мне Славка, муж моей сестры. Я просила у него настоящий пистолет, но он сказал, что я тогда перестреляю полгорода, ведь он знает, как я ненавижу это хулиганье. Поэтому он принес мне баллончик, который действует с помощью ультразвука. Там весь секрет в том, чтобы направить баллончик точно на поражаемый объект. Тогда достигается максимальный эффект и вокруг никто не пострадает.

Этот недомерок шлепнулся на асфальт, нож выпал у него из рук и ударил Алика по ноге. Тот очнулся от своего столбняка, присел, потрогал ногу, зачем-то взял в руки нож и нажал кнопку. Лезвие убралось. Тут я услышала свист и топот. Очевидно, кто-то из приятелей нашего гаденыша оглянулся и заметил, что тот лежит на земле. Теперь они неслись на выручку.

– Бежим! – Я схватила Алика за руку, другой рукой подхватила его пакет, там были какие-то книги, и мы понеслись к станции метро. Понеслись – это, конечно, преувеличение. Этот толстяк, разумеется, был не способен пробежать быстро и пяти метров… Через три минуты он начал задыхаться, пот градом катился у него по лицу. Нет, с таким никуда не убежишь. Хорошо, что парни успели отойти от нас довольно далеко, а то бы нам несдобровать. У метро людей было побольше, но парней ведь это не остановит. Алик совсем замедлил ход.

– Ну не останавливайся, а то нам кранты, – прикрикнула я, – жизни тебе не жалко, что ли?

Он побежал, но было видно, что из последних сил. Двери метро были совсем близко. Я оглянулась и с облегчением заметила, что парни решили погоню не продолжать. Мы влетели в двери метро, народу в холле было немного, у контроля скучал милиционер. Слава Богу! Хотя он нам уже не был нужен. Алик прислонился к колонне, ему было плохо. Он был не то чтобы красный, а какого-то темно-малинового цвета. Тетенька на контроле подошла к нам:

– Что, сердце?

– Наверное, я не знаю. Вы разрешите нам где-нибудь посидеть?

– «Скорую» вызвать? – Это подошел милиционер.

– Не-не надо, – прошептал Алик, – сейчас отдышусь.

– Пойдемте, я вам валидол дам.

Контролерша провела нас в служебное помещение, принесла воды и лекарство. Я намочила платок и обтерла Алику лицо и шею.

– Так лучше?

– Да. Спасибо.

– Валидол под язык положите.

– Да не надо валидол, сердце у меня здоровое. – Видя, что я невольно окинула взглядом его фигуру, он тихо добавил: – Это не от сердца.

Мне стало стыдно – и так человека все дразнят, да тут еще я напомнила. Но если он так переживает, то взял бы себя в руки и похудел.

– Как вы себя чувствуете? Идти можете?

– Да, пожалуй, можно идти.

С разрешения сердобольной тетеньки из метро я позвонила домой по их служебному телефону и попросила Славку встретить меня с последнего поезда. Мы поблагодарили работников метро за отзывчивость и поехали.

Через две станции мне надо было переходить, а Алику ехать дальше. Вид у него был получше. Но я чувствовала, что он мучается морально. Ну тут уж я вряд ли смогу ему помочь.

– Алик, вы там от метро далеко живете?

– Да нет, рядом. Скажите, зачем вы со мной возитесь? Ведь я втравил вас в эту историю, не сумел промолчать…

Я встала, готовясь выходить.

– Простите меня, Алик. Мне хотелось вас подразнить. Если бы не моя дурацкая выходка, мы бы не пошли пешком и не встретили бы этих парней. К счастью, все обошлось. Всего доброго. – И я поскорее вышла, пока он не успел ничего сказать.

Славка ждал меня, как всегда, абсолютно спокойный, а Лолита ужасно недовольная. Она уже хорошо погуляла в девять часов вечера, пообщалась со своим приятелем, рыжим коккером Гошей, поужинала, посмотрела телевизор и собиралась ложиться. Как вдруг хватают и ведут куда-то, на ночь глядя. Да еще и с поводка не спускают, хотя зачем свобода, если ни одной порядочной собаки в это время на улице нет. Бегают только бездомные шавки, а Лолита у нас девушка воспитанная, дружит только с собаками из приличных семей.

Лолита – средний персиковый пудель. Она очень хорошенькая и знает себе цену.

– Привет, ребята!

Лолита посмотрела на меня равнодушно.

«А-а, это ты, – казалось, говорил ее взгляд, – попозже приехать не могла?»

– Славик, извини, тебе завтра на работу рано, я не думала, что так задержусь.

– Да ладно, пойдем. Ну как, хорошо погуляла?

– Просто замечательно!

Он промолчал. Дома все спали, ведь был уже час ночи.

На следующий день была суббота. Я поспала бы подольше, но в нашей семейке такое невозможно. У нас большая четырехкомнатная квартира. Живет в ней пять человек. Казалось бы, можно свободно разместиться и не мешать друг другу, но у нас как-то не получается. По утрам, когда я собираюсь на работу, ванная всегда занята – матушка принимает ванну с апельсиновыми корочками. Она не доверяет фабричной косметике, покупает огромное количество апельсинов, потом заваривает сухие корочки и добавляет отвар в ванну. Таким способом она обогащает кожу витамином С. И кремы для лица она приготовляет сама из натуральных продуктов, поэтому холодильник весь заставлен баночками. Славка однажды спросонья намазал что-то такое на бутерброд и почувствовал неладное, только когда его съел. Потом мы пытались дознаться у матушки, что же там такое было в этом креме и не отравится ли ее зять, но она вспомнить не могла, а бумажку с рецептом куда-то затеряла. В тот раз все обошлось. Только сестрица орала на матушку, чтобы она прекратила смешить людей или хотя бы держала баночки у себя в комнате, а то когда-нибудь ее дочь останется без мужа. Матушка, разумеется, не промолчала и высказалась в том смысле, что если бы сестра вставала пораньше и сама готовила мужу завтрак, то ничего бы не случилось. И что если сестрица и дальше будет продолжать спать по утрам, то действительно останется без мужа. И никакие кремы тут ни при чем.

Против обыкновения я в тот раз согласилась с матушкой. Обычно у меня на все есть свое собственное мнение, которое никогда не совпадает с мнениями матери и сестры.

Наш отец умер десять лет назад, когда я заканчивала школу. Мы остались втроем, вернее, вчетвером, потому что сестра уже была замужем. Первый раз она выскочила замуж сразу после школы, в восемнадцать лет, у нее была потрясающая любовь с восьмого класса. Почти сразу после скоропостижной смерти нашего отца сестра с мужем развелись, но эти события друг с другом никак не связаны. Вообще-то Славка у нее третий. А от второго мужа, которого она подцепила в институте, у нее дочь Дарина, по-простому Дашка.

Именно Дашка с Лолитой устроили возню возле моей двери в то субботнее утро. Я долго крепилась, но потом встала, открыла дверь и рявкнула на них:

– Вы что, другого места не могли найти? Обязательно здесь, у двери, надо шуметь!

Лолита обиделась и ушла, а Дашка немедленно заорала, как будто ее режут:

– Бабушка!

Явилась матушка, благоухающая апельсинами после ванной, увидела готовую зареветь Дашку и патетически воскликнула:

– Ты не любишь детей! Господи, в кого ты у нас такая?!

Я оставила ее реплику без ответа и быстренько проскочила в ванную, пока еще кто-нибудь не влез, но напрасно волновалась, потому что Славка ушел на работу, а сестрица с утра умотала в парикмахерскую. Славка работает в какой-то государственной конторе, работает много, даже по субботам. Сестра ужасно недовольна, она говорит, что его работа не соответствует его зарплате. Тут она, конечно, права, но сейчас почти у всех так.

Сама моя сестрица, умница и красавица, закончила сначала английскую школу с золотой медалью, потом иностранное отделение института им. Герцена с отличием, знает два языка, не считая, разумеется, родного, и работала переводчицей. Потом, уже при Славке, она устроилась в фирму, там надо было все время возиться с иностранцами – встречать их, всюду сопровождать. Сестра стала возвращаться поздно ночью, а я с интересом ждала реакции Славки. Не знаю, что он ей сказал, скандала мы с матерью не слышали, но через месяц сестра эту работу бросила, сейчас она работает в совместной фирме. Я Славку очень зауважала.

Стоя под душем, я раздумывала, чем бы сегодня заняться. Если пойти подольше погулять с Лолитой, то обязательно навяжут Дашку, а поскольку мы с ней с утра уже успели повздорить, то ничего хорошего из этого не выйдет – она будет капризничать и дуться. Я не то чтобы не люблю Дашку, но не умею с ней ладить. По-моему, она слишком избалована. Моя мать ей все разрешает, а сестра засыпает подарками. Но критики в свой адрес они не принимают.

– Вот родишь своего, тогда и воспитывай его как хочешь! – Это весь разговор.

Н-н-да, чтобы кого-нибудь родить, надо для начала выйти замуж, а мне этого абсолютно не хочется.

– Ты рассуждаешь очень глупо! – возмущалась сестра, когда мы раньше спорили на эту тему, сейчас она уже оставила попытки в чем-нибудь меня убедить. – Для того чтобы понять, что тебе что-то не подходит, надо сначала это что-то попробовать. А то как же ты узнаешь, что тебе не подходит замужество?

В общем, так она меня доставала долгое время, пока я не сказала, что на нас двоих вполне достаточно ее трех замужеств. У нее выходить замуж получается гораздо лучше, так почему бы не продолжать в том же духе? Одно замужество в пятилетку – отличный результат! Если принять активный возраст женщины хотя бы до пятидесяти лет, то сестре нужно выйти замуж еще четыре раза. А ведь некоторые дамы выходят замуж и в шестьдесят, в нашем доме раньше жила профессорша Ангелина Федоровна, так она, похоронив своего профессора, вышла замуж в семьдесят два года, так что для сестры четыре раза далеко не предел.

В конце концов сестрица обозвала меня дурой и оставила в покое.

Я вышла на кухню и включила кофеварку. Матушка притащилась за мной. Она умирала от любопытства, потому что вчера успела-таки переговорить по телефону с Иркиной мамашей. И та туманно ей намекнула, что для меня есть вариант. Матушка воспрянула духом, как я говорила, родственники не теряют надежду кого-нибудь мне подыскать, причем сестра это делает из абсолютно трезвых соображений – она просто хочет занять мою комнату. А у матушки в голове витают идеи насчет семьи, брака и высшего предназначения женщины.

Матушка внимательно следила, как я отрезаю кусок черного хлеба из муки грубого помола и, не намазывая маслом, кладу на него кусок сыра. Она помешана на правильном питании, не разрешает нам есть вредных, по ее мнению, продуктов, причем их список неуклонно пополняется. В будние дни я умудряюсь позавтракать, когда она в ванной, и тогда ем что хочу. Сестрица бережет свою потрясающую фигуру и вечно на диете, а я люблю хлеб с маслом и считаю, что бутерброд должен быть нормальным бутербродом, но в этот раз мне не хотелось начинать субботнее утро со скандала.

– По утрам лучше есть салат красоты, – все-таки не утерпела мамаша.

– Что это еще такое? – удивилась я.

– Тертое яблоко, орехи, изюм и геркулесовые хлопья. Или проросшая пшеница.

– А без хлопьев нельзя? И чтобы все отдельно.

– Вечно ты споришь! – обиделась мать.

Но долго обижаться ей было невыгодно, она ведь должна была срочно все выяснить про вчерашний вечер, поэтому она тоже налила себе кофе и подсела к столу. Кофе в списке вредных продуктов стоит на первом месте, но матушка его очень любит и разрешает себе по утрам одну чашку с обезжиренным молоком.

– Ну что, как вчера время провели?

– Нормально, – коротко ответила я.

– Народу много было?

– Не очень.

– А муж у Иры симпатичный? – не унималась мать.

– Так себе, средней противности.

Матушка уже начинала заводиться, но пока держала себя в руках.

– А мужчины-то, кроме него, были? Ты с кем рядом сидела?

– Да был один…

– Ну? – оживилась она.

– Весь вечер рассказывал, как он на минном тральщике плавал. – И, видя, что матушка недоуменно вытаращила глаза, я пояснила: – Ветеран ВОВ, персональный пенсионер. Иркиного нового мужа двоюродный дядя.

Мать наконец сообразила, что я над ней издеваюсь, и обиделась не на шутку.

– Ну а книгу-то ты мне принесла? Или забыла, как всегда?

– Книгу? Какую книгу? Ах да…

Ведь Иркина мамаша передала мне в коридоре какую-то переводную книгу по дианетике для матушки, куда же я ее дела? И я вспомнила, что сунула ее в пакет к Алику, а потом, естественно, абсолютно про нее забыла после тех событий. Черт, как неудачно получилось, сейчас мать начнет пилить!

– Так я и знала! Какая же ты невнимательная! Такого пустяка нельзя попросить! Ты что, вообще забыла про книгу?

– Да нет, я взяла…

– Значит, потеряла? Ну я этого и боялась. Я не понимаю, как может библиотечный работник так относиться к книгам. Этак ты всю библиотеку разбазаришь! И как мы теперь будем оправдываться за чужую книгу?

– Да ладно, – мне удалось вклиниться в ее монолог, – найду я тебе эту книгу.

Я пошла к телефону и набрала Иркин номер.

– Привет, извини, что рано…

Иркин муж работает над романом по ночам, а утром спит до полдня, и Ирка с мамашей ходят на цыпочках. Странно, как они телефон сегодня не отключили.

– Слушай, этот Алик…

– А что? – встревожилась Ирка. – Он что, неприлично себя вел, приставал к тебе?

– Да нет, просто у него в пакете осталась моя книга, а теперь матушка требует ее срочно, так нельзя ли его телефон?

– Да я вообще-то не знаю, – растерялась Ирка, – это мать его откуда-то выкопала. У нее все его координаты.

– Только матери не говори, – испугалась я, – а то начнутся сплетни.

– Постой, – Ирка шуршала листочками, – вот у меня есть его рабочий. Он переводчик, вообще-то дома работает, но иногда бывает в своей фирме «Альтер эго». Записывай!

Я набрала номер. Трубку сняла какая-то молоденькая девчонка. Когда я попросила Алика, она явно удивилась и пошла его искать, причем мне послышалось в трубке что-то вроде обсуждения моего звонка и тихого хихиканья. Судя по всему, девушки Алика звонками не баловали – неудивительно, принимая во внимание его внешность. Алик подошел к телефону. Голос у него был смущенный.

– А, это вы. Я вам уже хотел сам звонить. Ваша книжка у меня, жива-здорова, я вечером собирался телефон узнавать. Вам книга срочно нужна?

– Срочно, – ответила я лаконично, не буду же я малознакомому человеку живописать наши семейные склоки.

– Ну ладно, подъезжайте сюда. Я у «Техноложки» работаю, на Бронницкой, офис фирмы «Альтер эго» на пятом этаже.

– А, так мы с вами рядом работаем!

– Да, рядом.

А ведь я ему, между прочим, не говорила, где работаю, Иркина мамаша небось натрепала.

Я добралась очень быстро, поднялась на пятый этаж, нашла его комнату. Он сидел за компьютером, кроме нас с ним в комнате находилась рыженькая веснушчатая девица. Судя по тому, как она стрельнула в меня глазами, это явно она подходила к телефону. Не успел Алик достать мою книжку, как дверь распахнулась и в комнату влетела какая-то фурия. Вообще говоря, это была довольно ухоженная и, как ни противно это признавать, стройная женщина с виду лет тридцати пяти – значит, реально бери за сорок. Хороший оливковый костюм, туфли обалденные… но я отвлекаюсь. Выражение ее лица полностью компенсировало все вышеперечисленные достоинства. От нее вполне можно было прикуривать, а смерч, который она создала в комнате, поднял в воздух и поменял бумаги на рабочих столах.

Влетев в комнату, эта ведьма с ходу набросилась на Алика:

– Ты, козел болотный, чем вообще занимаешься? Мы тебя здесь для чего держим: чтобы ты свою жирную задницу растил или чтобы хоть изредка работал? Мне сейчас от Мирского звонили – они тебя, оказывается, вызывали к одиннадцати, а ты, кретин, что им ответил?

– Но, Лариса Георгиевна, вы же сами мне…

– Ты, студень жирный, мне еще отвечать будешь! Мирский по твоей милости в «Глория Мунди» обратился. Такой клиент!

Я посмотрела на Алика. С ним происходило что-то ужасное, как вчера ночью, когда к нам пристал тот недомерок, – он застыл в ступоре, руки мелко дрожали, лицо резко побледнело, а на щеках проступили яркие малиновые пятна, и капли пота на лбу… ужасно неприятно, но и жалко его стало. На свою беду, я попыталась как-то разрядить обстановку:

– Послушайте, простите, что я вмешиваюсь, но вы разве не видите, что человеку плохо? Ему врач нужен!

Мегера развернулась ко мне все корпусом и заорала:

– Это еще что такое здесь? Почему посторонние в офисе? Сам ни фига не делаешь, да еще девок своих сюда водишь?

На хамство моя реакция быстра и однозначна. Не успела тетка перевести дух, как я включилась в дискуссию:

– Вы, мадам, что себе позволяете? Вы думаете, что мы сделаем скидку на ваш преклонный возраст? Или просто привыкли к манерам одесского привоза и не можете понять, что находитесь в другом месте?

Мне показалось, что она сейчас лопнет от злости. Она затряслась, кулончик в форме золотого скорпиона запрыгал на ее плоской груди.

– Ты… ты, вон отсюда…

Я не дала ей закончить тираду и с максимально возможным достоинством (так мне по крайней мере показалось) взяла Алика под руку и потащила его к двери. Это было не легче, чем тащить трехстворчатый платяной шкаф, в таком он был ступоре.

– Пойдемте, мой друг, побеседуем в более приличной обстановке. Здесь у вас что-то среднее между борделем и вокзалом. А я в такой атмосфере не могу спокойно разговаривать. – И захлопнула дверь перед самым носом у этой мегеры, успев заметить восхищенное выражение на лице рыжей девицы.

Я выволокла Алика на улицу и дотащила его до «Гриль-мастера» на Московском. Честно говоря, я не люблю «быструю еду», все это жирное, мучное, стандартное, но тащить такого бегемота дальше просто не было сил. У стойки он вопросительно оглянулся на меня.

– Мне капуччино и пирожок с черникой.

Себе он взял пустой чай. Мы долго сидели молча, пока немного не успокоились. Наконец я сказала:

– Простите, мне, наверное, не следовало вмешиваться. Теперь у вас с вашей начальницей отношения совсем испортятся.

– Да, наверное. – Он отвечал как-то вяло, но руки у него перестали трястись, и сам уже был не такой малиновый.

– А что, хорошо платят?

– Да ничего, но мне нравится, что в основном можно работать дома.

По тому, с какой тоской он оглянулся по сторонам, я поняла, что ему бывать на людях что нож острый. И как это он потащился к Ирке на день рождения? Наверное, тоже мать запилила.

– А вы один живете или с кем-нибудь?

– Один.

– И так все время дома и работаете? Не скучно?

– Да нет, привык уже, а что?

Тут я сообразила, что он мои расспросы может неправильно понять, и снова перевела разговор на инцидент с его начальницей.

– Судя по кулончику, она Скорпион, и этим все сказано. Какой у Скорпиона характер, по-моему, ясно: яду – на десятерых. Ужиться со Скорпионом может только другой Скорпион. А знаете, какая про скорпионов есть легенда? Будто бы, если он оказывается в смертельной опасности, скорпион изгибает хвост и жалит самого себя в спину, чтобы погибнуть от своего собственного яда. Кончает самоубийством, прямо как японский самурай.

Алик усмехнулся:

– Ну на Ларису Георгиевну это никак не похоже.

Я обрадовалась – он окончательно пришел в себя.

– А вы с какого языка переводчик? С английского?

– Английский, шведский, еще немного финский. Вы хотите сказать, что, зная три языка, можно найти работу получше, не с такой стервой начальницей?

– Ну, я не знаю. Вы что заканчивали?

– Университет, естественно.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Простите, я вчера не запомнил вашу фамилию, кажется, Ракитина.

– Ну да, Марина Ракитина, а что?

– Да, кажется, я знал вашу сестру. Аня Ракитина, да? Вы на нее похожи.

– Все когда-то знали мою сестру, и я на нее ни капельки не похожа. Если вы хотите сделать мне комплимент, то не насилуйте себя.

– Но я действительно знал вашу сестру, мы вместе учились в школе.

– В параллельном классе? – съязвила я.

– А как вы догадались? – удивился он.

Теперь настал мой черед удивляться. Если он учился с моей сестрой в параллельном классе, то, значит, ему всего тридцать лет? А я думала, что ему под сорок.

Я действительно похожа на сестру, только все лучшее из лица и фигуры, и вообще ум, красота, обаяние и удачливость достались старшей сестрице. Я это поняла еще в детстве и из духа противоречия старалась сделать себя полной противоположностью сестре. Если ей нравилось белое, то я выбирала себе черное, и наоборот. У сестры была роскошная длинная грива, а я постригла волосы в шестом классе. Теперь у нее модная короткая стрижка, а у меня хвост на затылке, который мне абсолютно не идет, но надо держать марку. Забыла сказать, я очень упряма.

Тут я заметила, что Алик смотрит на меня и улыбается. Оказывается, я уже минут десять молча сидела, глядя в пустую чашку. Мне захотелось сказать ему что-нибудь резкое и разойтись наконец, но неудобно так ни с того ни с сего набрасываться на человека, тем более ему и так уже сегодня досталось. Впрочем, есть люди, которые сами позволяют другим обращаться с собой как с грязью под ногами, и никто в этом не виноват, кроме них самих. В общем, я забрала у Алика эту несчастную книгу по дианетике и собралась домой. Алик явно расстроился, думаю, ему не хотелось возвращаться на работу к своей Скорпионше. Я слегка прониклась к нему сочувствием.

– Как думаете, не усугубит положения, если мы еще немного пройдемся? Я вас провожу не до самой работы, а квартала два.

– Вы про Ларису Георгиевну? Да она уже забыла про все. Она ведь человек настроения, со всеми так обращается.

– И все позволяют? – не удержалась я.

Он помрачнел. Мне опять стало стыдно – что я-то его обижаю, нам с ним делить нечего. Мы прошли два квартала, на прощание я сердечно поблагодарила его, что не потерял чужую книгу, и пошла обратно к метро.

Не доходя несколько домов до метро, у переулка, где была стоянка машин, я замедлила шаг и собиралась зайти в собаче-кошачий магазин, чтобы купить Лолите специального собачьего печенья в виде косточек. Если и есть кто в нашей семье, кому мне время от времени хочется сделать приятное, то это Лолита. Правда, я еще очень хорошо отношусь к Славке, но если я буду покупать ему печенье, боюсь, сестра может неправильно понять. Я только собралась спуститься на три ступеньки вниз, как что-то заставило меня оглянуться. Человек на той стороне переулка, его походка, этот знакомый поворот головы…

Он подошел к синей машине, наклонился к окошку водителя, они поговорили, потом человек обошел машину, уверенным жестом открыл дверцу…

– Максим! – закричало все мое существо.

На самом деле я, конечно, молчала, но он что-то почувствовал, оглянулся, узнал меня, нахмурился в первый момент, потом кивнул как-то неопределенно, сел в машину и уехал. Я продолжала стоять на ступеньках, пока меня не подвинула дама с ротвейлером, они купили новый поводок и торопились его опробовать.

Забыв про Лолитино печенье, я побрела к метро ужасно расстроенная. Мне не нравилось мое состояние. Неужели весь этот кошмар начнется сначала? Неужели это мне пожизненное наказание? За какие, интересно, грехи?

Всю жизнь меня все сравнивали с сестрой, а поскольку сравнение было явно не в мою пользу, то люди либо ставили ее мне в пример, либо разочаровывались во мне навсегда. Это началось еще со школы, про семью я не говорю – матушка всю свою материнскую гордость израсходовала на сестру, а на меня всегда смотрела с жалостью, как на ошибку природы. Правда, я в детстве была гадким утенком, потом разрослась, сейчас смотреть на себя в зеркало не противно, но сестрица, конечно, полностью меня затмевает.

В школе учителя бесконечно сравнивали меня с сестрой:

– А вот Аня всегда все уроки делала на «отлично»!

– А вот Аня никогда не забывала дома дневник и сменную обувь!

– А вот Аня кувырок назад выполняла на «пять», а ты еле-еле на «три с плюсом»!

В конце концов мне это надоело, и я начала дерзить учителям. Они в ответ стали выставлять мне плохие отметки и вызывать родителей в школу. А потом мы переехали. Сестра тогда училась уже в седьмом классе и могла самостоятельно ездить в школу через весь город. А меня мать перевела в простую школу возле дома, и все успокоились. Иногда я жалею, что не закончила английскую, но потом ведь пришлось бы идти в тот же институт, а там я опять слышала бы то же самое про сестру. Так что свои нервы дороже. А я себе спокойненько, не утруждаясь, закончила простую школу, поступила в технический вуз, потому что матушка не представляла себе, что у ее детей не будет высшего образования. Инженеры нынче никому не нужны, поэтому, помаявшись без работы, я устроилась в техническую библиотеку Технологического института и так там и работаю уже четыре года. Мать с сестрой, естественно, недовольны, они говорят, что надо менять работу, менять жизнь, менять все. Не могу сказать, что мне моя жизнь нравится, но менять тоже ничего не хочется. Отсюда – непримиримые противоречия с семьей.

Сколько себя помню, в нашей семье всегда были на первом месте успехи моей сестры, личная жизнь моей сестры и так далее. В доме всегда толклись знакомые моей сестры, ее друзья и поклонники. Все они были личности. Элита, цвет общества, как говорила моя мать. Куда там моим одноклассникам из простой школы! Мать всегда смотрела на них с брезгливым удивлением, как на божью коровку, которая случайно залетела на городской балкон. Понемногу мне и самой стало казаться, что все мои друзья – серые, неинтересные люди. В общем, вы видите пред собой классическую иллюстрацию к Фрейду – комплекс младшей сестры-неудачницы.

И вот прошли уже годы учебы в институте, а я как-то ни на ком не могла остановиться. Никто из парней по-серьезному мне не нравился. Мать начала беспокоиться, но поскольку сестра бесконечно то выходила замуж, то разводилась, потом рожала Дашку, то матушке было не до меня. А потом на день рождения сестры кто-то привел Максима. Сестра тогда как раз только-только начинала расходиться со вторым мужем, мы еще про это не знали.

Максим явился с огромным букетом роз. Они были знакомы раньше, не то по работе, не то во время учебы где-то сталкивались. Анькин второй муж ужасно ее ревновал, хотя она ему не изменяла. У Аньки другой подход – она не заводит любовников при живом муже, она просто меняет мужей, когда они ей надоедают. И чтобы не создавать на празднике напряженную ситуацию, Максим стал уделять внимание мне. Он был очень хорош, просто потрясающе выглядел, они с моей сестрой составили бы обалденную пару, это было ясно не только бедному Анькиному мужу, но и всем вокруг. Поэтому я все поняла правильно, держалась приветливо и любезно принимала его ухаживания. Вечер прошел спокойно, никто ни с кем не скандалил, сестра, как обычно, была обворожительна.

Через два дня Максим позвонил мне на работу и предложил встретиться. Я к тому времени уже знала, что он женат и находится с женой в стадии решения вопроса, разводиться сейчас или еще подождать, но не нашла в себе сил отказаться от встречи. Когда же я поняла, что он увлекся мной, именно мной и Анька тут ни при чем, все и началось.

Боже, как я влюбилась! Это был форменный кошмар. Каждую ночь я видела его во сне, каждый вечер перед сном я мысленно с ним разговаривала. Если, проснувшись под утро, я вспоминала про него, то заснуть уже больше не было никакой возможности. У меня хватило ума и выдержки не показывать ему моего состояния и никогда не звонить ему самой по телефону. Я никогда от него ничего не требовала, всегда соглашалась с ним встретиться в любое время и в любом месте, будь то захламленная квартира его приятеля, чья-то дача или просто машина. Я не безнравственная, просто для этого человека я готова была сделать все, что угодно. Но только для него и ни для кого больше. Он тогда начал усиленно заниматься политикой, выдвигал свою кандидатуру в депутаты. Я никогда не спрашивала про его отношения с женой, он сам сказал мне, что сейчас не может начинать развод, потому что жена против и журналисты обязательно напишут гадости. Поэтому он почти никогда не появлялся со мной на людях, а так, все больше по чужим квартирам.

Разумеется, у нас был секс, именно для этого мы и встречались. Не знаю, как ему было со мной, но я ничего не помню. Я не помню, какой он в постели, кстати, мне не с кем было его сравнить, ведь Максим был у меня первый и единственный; я не помню, хорошо ли мне было с ним или плохо, потому что все мои воспоминания обрываются у двери чужой квартиры. Вот я поднимаюсь по лестнице, нажимаю на звонок, он открывает мне дверь, я вхожу в квартиру и все. А потом я ощущаю себя уже опять на лестнице или в его машине, или в поезде метро.

Так продолжалось почти год, мы встречались все реже, потом его выбрали в Думу, он стал ездить в Москву. И однажды при встрече он сказал, что уезжает в Москву и что я должна его понять – теперь он весь на виду и не может себе позволить оступиться.

Наверное, я все же ему нравилась, раз мы встречались почти год, но всему приходит конец. Конечно, я его поняла, а что еще мне оставалось делать? Навязываться я не умею. Пригрозить, что выброшусь в окно? Глупо! Сгоряча я простилась с ним довольно спокойно и гордо удалилась.

Последующие полгода стоили мне десяти лет жизни. Если бы я знала, что со мной будет твориться, я бы лучше сразу бросилась под поезд, как Анна Каренина.

Самое интересное, что домашние ничего не заметили. Сестра как раз за это время успела развестись с мужем и выйти за Славку. Мать была занята Дашкой. То есть они, конечно, обратили внимание на то, что у меня испортился характер, но решили, что готовлюсь стать старой девой, о чем и не преминули мне сообщить. Однако время прошло, я немного успокоилась и решила, что проживу без мужиков. В первое время я искала Максима по телевизору, а потом перестала – надоело себя мучить. С нашей последней встречи прошло два года – и вот, пожалуйста. Неужели опять все сначала? Ни за что, я этого не вынесу!

И я поклялась себе самой страшной клятвой, что немедленно возьму себя в руки и не буду думать о Максиме.

Дома матушка, получив свою бесценную книгу, уткнулась в нее и до вечера не выходила из своей комнаты. Пришлось мне заниматься хозяйством, потом гулять с Лолитой.

В воскресенье сестра со Славкой поехали по магазинам, а мы помирились с Дашкой и отправились с ней в этнографический музей. Дашка очень любит там экспозицию, где манекен-чукча сидит в настоящем чуме, и огоньки горят, как настоящий костер. Мы с Дашкой, стоя перед чумом, шепотом спели песенку «А чукча в чуме ждет рассвета», навестили еще эвенка в нартах и таджика в юрте, а потом усталые, но довольные направились домой.

Вечером матушка сидела, прилепившись к телевизору, что совершенно на нее не похоже – много смотреть телевизор вредно, в чем я совершенно с ней согласна; правда, я считаю, что это вредно для мозгов, а она – что для талии.

В ответ на мой удивленный взгляд она пояснила:

– Представляешь, убили Подрезова!

– Какого Подрезова?

– Ну, что ты, не знаешь его, что ли? Алексей Подрезов, тележурналист!

– А, ну знаю, конечно.

– Вот, его убили. Труп нашли на Выборгском шоссе сегодня утром, а машину его – около станции Песочная. Считают, что убийца его выкинул на шоссе, на его машине доехал до Песочной, машину там бросил и вернулся в город на электричке.

– Застрелили?

– Нет, перелом основания черепа. Чем-то тяжелым ударили по голове.

– Слушай, ну мало ли сейчас людей убивают? Никому нет дела, а как тележурналиста убьют или похитят – так всеобщая паника, всю милицию на уши поставят, все следят за развитием событий, вот даже ты – в жизни к телевизору не подходила, а тут прилепилась, не оторвать.

– Я – нормальный человек с нормальными человеческими интересами, а вот тебя абсолютно ничего не интересует! Ты ни с кем не можешь найти общего языка! Ты замкнулась в себе и варишься в собственном соку! У девушки твоего возраста должны быть друзья, поклонники, она должна в конце концов выйти замуж!

В общем, матушка оседлала своего любимого конька. Мне это так уже надоело, что я тоже… кое-что ей сказала, так что в итоге мы очень мило поцапались. Обычно я стараюсь не доводить дело до открытого скандала, очевидно, в этот раз на меня повлияла встреча с Максимом.

По случаю воскресенья был ужин, который готовила сестра. Матушка принципиально не ужинает, она пьет бифилайф в семь вечера и больше уже ничего не ест до самого утра. Поэтому в будний день ужина не бывает, Славка поздно вечером доедает остатки от обеда, сестра на диете, Дашку пичкают фруктами, а я тайком покупаю себе булочку с маком, сливочный йогурт и съедаю все это в своей комнате.

В понедельник я проснулась пораньше и успела проскочить в ванную не только раньше матушки, но и перед сестрой. Анька стучала в дверь ванной и орала, что мне в мою библиотеку можно хоть с полдня приходить, а если она опять опоздает, то с работы точно выгонят. Дашка ныла и не хотела идти в школу, она у нас первоклассница. Лолита скулила у двери и жевала шнурки от кроссовок. Словом, все было как обычно.

В библиотеке к сессии было не протолкнуться. Эти охламоны-студенты вспомнили, что у них через две недели экзамены, и поперли за учебниками. Начальница библиотеки Нина Адамовна опять разбиралась с Шишиным. Это наш вечный студент, учится, наверное, уже лет семь и на диплом в ближайшее время выходить не собирается.

– Ну, Шишин, что с вами на этот раз?

– Вот. – Шишин протянул ей какую-то бумажку.

– Что это, Шишин?

– Это читательский билет, понимаете, мама его постирала в стиральной машине. Это случайно вышло.

– Понимаю, что не нарочно. И что же, вы хотите получить по нему литературу?

– Да, если можно, только вот фотография смылась…

– Да, Шишин, вы на ней на себя не похожи.

Я заглянула через ее плечо: на фотографии был изображен шишинский череп, остальное выстиралось порошком «Ариэль».

– Нет, Шишин, – решительно произнесла Нина Адамовна, – по такому билету я вам ничего выдать не могу.

– Ну, Нина Адамовна, – заныл Шишин, – а как же сессия?

– Да вы же все равно сдаете сессию с опозданием, – вмешалась я, – сейчас будет летняя, а вы собираетесь сдавать еще зимнюю.

– Все равно, у меня сроки.

– Не будем пререкаться, Шишин, принесите все книги, что за вами числятся, потом напишите заявление на выдачу нового читательского билета.

– А потом?

– А потом будете ждать!

– И долго мне ждать?

– Неделю, – сказала я голосом Кролика из мультфильма про Винни-Пуха.

– А пока будете пользоваться читальным залом, – строго произнесла Нина Адамовна, тряхнув седыми кудряшками. – И вас особенно попрошу, Марина, пока он не сдаст все учебники, нового билета ему не выписывать и ничего не выдавать. – Она удалилась в помещение закрытого фонда.

– Слышал? – спросила я опечаленного Шишина. – Вот теперь какие порядки. Так что дуй домой за книжками. Зачеты-то хоть все сдал?

– Какое там! – Шишин махнул рукой и ушел.

– Марина, тебя к телефону! – крикнула Зоя из читального зала.

– Здравствуй, Марина! – Его голос я узнала мгновенно.

Я прижала трубку к груди и отвернулась так, чтобы Зойка не видела моего лица.

– Эй, ты где там?

– Я здесь.

«Я всегда здесь, – добавила я про себя, – и никуда не денусь, даже если ты позвонишь через десять лет, для тебя я всегда здесь».

– Я тут приехал на некоторое время из Москвы…

– Я знаю.

– Ах да, ведь ты меня вчера видела… ты ведь заметила меня вчера?

– Да, конечно.

– Извини, я так торопился, не успел к тебе подойти.

– Ничего страшного.

– Я бы хотел… в общем, давай встретимся.

Если бы у меня тогда хватило мужества отказаться, многого бы не случилось. Но я не нашла в себе сил и решила, что сделаю себе послабление, встречусь с ним. Но ни в какие чужие квартиры я больше не пойду. Хочет со мной встретиться – пусть ухаживает как нормальные люди: цветы, рестораны и так далее. Денег у депутатов много, он может это себе позволить. Если я приведу себя в порядок, со мной не стыдно нигде показаться, а на журналистов мне плевать! Мы условились встретиться в семь часов в центре, причем я намекнула ему на ресторан.

– Лариса Георгиевна, можно к вам?

– А, это вы… Неужели после нашего последнего разговора…

– Мне кажется, вы тогда просто погорячились. Вы ведь яркая, темпераментная женщина… Но вмешивать в наши отношения посторонних… Я вами очень недоволен. Ну в конце концов должен признать, что я тоже был в чем-то не прав…

– Вот именно! Наконец-то вы это поняли.

– Конечно, Лариса Георгиевна, конечно! Все делают ошибки, и умные люди от глупых отличаются только тем, что глупые на своих ошибках настаивают, а умные – свои ошибки исправляют. Вот и я сейчас, пожалуй, исправлю одну из своих ошибок.

– Что это вы? Что с вами? Уберите руки! Вы с ума сошли! Вон отсюда! Я позову на помощь!

– Зовите, Лариса Георгиевна, зовите. Вас никто не услышит – вы же знаете, что все ушли обедать. Куда? Кажется, в ресторан «Джокер». А вы остались? Видите, как вредно отрываться от коллектива. Ну, что же вы не зовете на помощь? А, у вас от страха перехватило горло? Вы не можете кричать? Ах, как неудачно! Как сказано в одной популярной телерекламе – как повезло яблоку и как не повезло вам! Ну, яблоко тут, допустим, совершенно ни при чем – повезло в данном случае мне. Я смогу спокойно исправить свою ошибку. Работать с вами, конечно, было ошибкой. Вы слишком, слишком темпераментная женщина. Вы не умеете сдерживать свои эмоции и произносите слишком много лишних слов перед малознакомыми людьми. Такой темперамент – вещь опасная…

– От-от-пустите меня… Вы… вы… сумасшедший, вы маньяк…

– Ах, у вас прорезался голос? Только очень-очень слабый. На помощь таким голосом не позовешь – никто не услышит. Но вы не правы. Какой же я сумасшедший? Я просто исправляю свою ошибку. Очень, кстати, продуманно исправляю. Куда же вы, Лариса Георгиевна? Дальше, как говорится, отступать некуда, за вами окно, и этаж, между прочим, пятый. Неужели вы так меня боитесь, что готовы даже… Ну что ж, тогда я вам немножко помогу…

– По-по-могите…

Слабый, тихий от ужаса женский крик никто не услышал. Зато многие прохожие подняли головы, услышав звон бьющегося стекла в окне пятого этажа. А когда женское тело, послушное силе всемирного тяготения, совершило свой первый и последний полет и с отвратительным глухим звуком ударилось об асфальт, разметавшись на нем, как выброшенная тряпичная кукла, все, кто был в эти дневные часы на людном центральном проспекте, бросились к ней – кто с жалостью, кто с состраданием, кто с любопытством.

И никто, конечно, не заметил, как из подъезда вышел мужчина в джинсовом костюме и быстрым деловым шагом направился в сторону метро.

После телефонного разговора я почувствовала настоятельную необходимость пройтись по магазинам. Я просто-напросто взглянула на себя в зеркало, пришла в тихий ужас и решила, что без новой помады, тонального крема и лака для ногтей меня могут по ошибке отправить на Северное кладбище. Я выскочила на Московский, свернула на Бронницкую, направляясь в один неплохой маленький магазинчик. Возле дома, где была переводческая контора Алика, толпилась куча народу. Все ахали, причитали, что-то там стряслось, несчастный случай. Судя по репликам – погибла женщина. Меня всегда бесит массовое сладострастное любопытство к чужому несчастью, рядящееся в одежды показной жалости. Я хотела пройти мимо, не поднимая глаз, и это меня и подвело: на асфальте прямо под ногами я увидела что-то маленькое и блестящее. Я нагнулась и подняла эту вещицу. Лучше бы я этого не делала. В руках оказался кулончик в форме скорпиона. Мне стало нехорошо, судорога схватила низ живота, но сквозь толпу все же удалось протолкаться.

На тротуаре лежала та самая женщина из «Альтер эго», которая в субботу так хамски обошлась с Аликом. Она лежала на спине, неестественно подогнув левую руку. Глаза были открыты, и в них стоял ужас. Что было особенно неприятно – впрочем, что уж говорить, приятного трудно ожидать в такой ситуации, но почему-то особенно неприятным показалась ее непристойно задравшаяся юбка. От смерти не ждешь красоты, но хочется, чтобы она выглядела хотя бы прилично… Окружающие, фальшиво сокрушаясь и охая, рассказывали вновь подошедшим, как она вылетела из окна – вон того, распахнутого, на пятом этаже, – должно быть самоубийство…

В это время подошла группа людей, очевидно, переводчики из «Альтер эго», сослуживцы покойной. Снова пошли причитания, кто-то сказал, что все они ходили обедать в бистро «Джокер», Лариса Георгиевна не пошла, и вот… Немолодая женщина наклонилась, одернула юбку и закрыла пальцами глаза погибшей. Я посмотрела на нее с благодарностью, хотя какая теперь разница?

Кто-то робко тронул меня за локоть. Рядом стоял Алик. Вид у него был потрясенный. Да, наверное, и у всех нас тоже.

– Ну и ну… Вот уж никак не ожидал. Чтобы она – и выбросилась из окна?

– Да уж, – не смогла я не согласиться, – такие стервы других доводят, но уж никак не сами… Господи, что это я? Разве можно так говорить о мертвых?

– Привет… я не поздоровался…

– Да, тут такие обстоятельства… не до условностей.

– Ты куда шла? Пойдем, я тебя провожу, здесь сейчас сумасшедший дом начнется, а народу и без меня достаточно.

– Да я вообще-то в магазин, но теперь расхотелось.

Мы прошли немного молча – говорить об ужасном событии не хотелось, а больше было не о чем. Алик мялся и потел, потом наконец решился:

– Понимаешь, так неудачно вышло. Я же не знал, что такое случится. И хотел пригласить тебя в театр на Романа Виктюка.

Я остановилась как вкопанная. Ну что же это такое! Поговоришь с человеком нормально, а он сразу же лезет с продолжением знакомства. Тут же стал фамильярничать, что-то я не помню, чтобы мы с ним переходили на ты.

Алик смотрел на меня, покорно ожидая отказа. Где-то в глубине души шевельнулась жалость. Ну как же можно быть таким тюфяком в наше сумасшедшее время?

– А когда спектакль, сегодня? – спросила я, радуясь, что сегодня могу найти действительную причину для отказа – ведь меня ждет Максим.

– Нет, завтра, – убитым голосом сказало это чучело.

– Ну что ж, пойдем на Виктюка, – улыбнулась я.

Он просиял.

– А теперь я пойду по всяким дамским магазинам, это надолго, а ты беги на работу, тебя хватятся.

Он действительно довольно бодро потрусил на работу, а я зашла в магазин и истратила кучу денег на косметику.

Мне хотелось улизнуть с работы пораньше, но Нина Адамовна уехала в коллектор, а Зойка, как всегда, удрала в четыре за своим бандитом в садик. Я разрывалась между абонементом и читальным залом, а тут еще в конце дня притащился Шишин с ворохом книг. Пока мы проверяли, время шло к пяти, я злилась – ведь еще надо было заехать домой переодеться. Все книги у Шишина были на месте, только не хватало второго тома «Термодинамики».

– Шишин, зачем тебе «Термодинамика»? Ее же на третьем курсе проходят, а ты вроде бы на пятом.

– Вроде бы, – вздохнул он.

– Ищи «Термодинамику»!

– Да нет ее, я ее еще тогда потерял! А можно я на замену что-нибудь принесу?

– Можно, но только техническое. Все, Шишин, некогда мне, ухожу сейчас.

– Мариночка, – он умоляюще прижал руки к груди, – пособие по лабораторным работам выдайте, и я всю жизнь буду вашим рабом!

– Ладно, вот тебе пособие, только уйди, но если завтра не принесешь замену «Термодинамике», то я тебя из-под земли достану. И не проболтайся Адамовне, что я тебе пособие дала, а то она меня придушит и в архиве закопает!

Шишин послал мне воздушный поцелуй и удалился.

Дома, взглянув на часы, я увидела, что на все про все у меня сорок минут. Наскоро перебрав гардероб, я ужасно расстроилась – у меня совершенно не оказалось приличной одежды, а ведь для Максима я должна была выглядеть на все сто. И в зеркале отражалось что-то несусветное. Нет, матушка права, надо постоянно держать себя в форме. Пора плюнуть на индивидуальность и сделать что-то с волосами. Сестрица в этом сезоне рыжая, а я буду золотистая блондинка или махагон какой-нибудь.

В квартире никого не было – сестра еще на работе, а матушка повела Дашку в бассейн. Я открыла шкаф и вытащила сестрицыно черное французское платье без рукавов, она купила его в Париже, когда ездила туда с шефом по делам фирмы. Я примерила платье. В груди немного свободно, еще бы, у моей сестрицы потрясающий бюст. Но сверху у меня есть черный пиджак, слава Богу, мой собственный, туфли тоже достаточно приличные, будет скромно и элегантно. И вообще черное облагораживает!

Цокая когтями по паркету, в комнату вошла Лолита и удивилась, потому что никогда не видела меня такой возбужденной. Я становлюсь другим человеком, даже собственная собака меня не узнает!

Полностью одевшись, я придирчиво оглядела себя в коридоре в большое зеркало. Вид отличный, но Анька меня убьет. И на лестнице, конечно же, я столкнулась с матерью и Дашкой.

– Ты куда это?

– На свидание, мама, вернусь поздно! – крикнула я на бегу, моля Бога, чтобы они не заметили Анькино платье раньше времени, а то сестра вечером меня и в квартиру не впустит, придушит на пороге.

Но мои страхи были напрасны – мать с Дашкой стояли столбами, разинув рты.

Максим ждал меня, облокотившись на капот машины, поигрывая ключами, – прямо картинка с рекламного щита. Это выглядело бы пошло, если бы он не был так необыкновенно хорош. Красивый молодой мужчина с открытой белозубой улыбкой. Внешность его располагает к себе, наверное, он правильно сделал, что пошел в депутаты. Теперь, когда он часто мелькает по телевизору, все женщины, увидев такого красавца, обязательно отдадут за него свои голоса.

Увидев меня, Максим сделал два шага вперед, взял меня за руку и заглянул в глаза. Караул! Сердце привычно ухнуло вниз, как будто и не было этих двух лет. Глядя в его серые с зеленоватым отливом глаза, я знала, что рано или поздно покорюсь судьбе и буду делать все, что он захочет. Но без боя не сдамся и попытаюсь бороться.

– Ты совсем не изменился, Максим.

– А ты изменилась, но к лучшему – повзрослела, похорошела. Чудесное платье!

– Очень рада, что тебе нравится.

– Куда ты хочешь поехать?

Ого, какой прогресс! Раньше он никогда не спрашивал, просто сажал в машину и вез в какую-нибудь дыру, где нас никто не мог увидеть.

– На твой вкус, дорогой, но я вообще-то после работы.

Он понял намек и повез меня в маленький ресторанчик. Там было темновато и наполовину пусто. Понятно, он по-прежнему боится журналистов. За ужином он говорил, что приехал к нам в город ненадолго по делам, очень занят, но вот в субботу увидел меня, и это было как гром среди ясного неба. Он вспомнил, как мы были счастливы, и не мог не позвонить. Слушать его речи было приятно, но я поняла, что первое мое впечатление было обманчиво, он изменился. Здесь, в полутемном ресторане, когда мы сидели близко друг от друга, я почувствовала его нервозность. Он весь был как натянутая струна. Очевидно, работа в Думе требует много душевных сил и нервов. Он расспрашивал о моей жизни, а мне нечем было похвастаться, поэтому я переводила разговор на его дела и с изумлением узнала, что он в Думе представляет партию «зеленых». Экология сейчас очень важна, она на первом месте, утверждал он. Я согласилась, кто стал бы спорить?

Так в милой беседе прошел ужин. За кофе я немножко запаниковала – а вдруг он предложит сейчас поехать к нему и я не смогу отказаться? Или, наоборот, сейчас мы распрощаемся и больше я его никогда не увижу? Поразмыслив, я решила, что предпочтительнее второй вариант. Все равно я буду страдать, а так хотя бы сохраню лицо. А секс – бог с ним! В моих отношениях с Максимом это не главное.

На прощание он спросил:

– А все-таки, что ты почувствовала, когда заметила меня там, у машины?

Хм-м, что я почувствовала? Если я начну ему рассказывать о своих чувствах, ночи не хватит. Поэтому я просто сказала, что мне было очень приятно его увидеть. Мы мило распрощались, поехать к нему он не предложил, но что-то мне подсказывало, что это не последняя наша встреча.

Максим довез меня до дома и даже не поцеловал в машине, на что я предпочла не обратить внимания. Было поздно, и дома все спали.

Скандал, который устроила утром сестрица по поводу платья, превзошел все мои ожидания. Дождавшись ухода Славки, она ворвалась в мою комнату, схватила платье, висевшее на стуле, и начала орать.

Главное, все устроила эта маленькая негодяйка Дашка. Пока матушка вчера на лестнице пялилась на меня в столбняке, Дашка, как истинная дочь своей матери, успела заметить платье и мигом наябедничала Аньке, едва та перешагнула порог квартиры. Тоже еще стервоза растет!

В общем, сестра так орала и обзывалась, что даже мать не выдержала и принялась ее урезонивать. Это не помогло, тогда я высказалась из-под одеяла, что Анька – жлобиха, сама хочет выгнать меня из дому, чтобы занять мою комнату, а сама жалеет такой ерунды, как платье на один вечер.

– При чем тут комната? – непритворно удивилась мать.

Мне все уже надоело, и я популярно посвятила ее в Анькины планы: выдать меня замуж на сторону, мать переселить в мою комнату, а в матушкиной, самой большой, устроить шикарную гостиную.

– Никогда в жизни я не выгоняла моих дочерей из дома! – возмутилась мать. – Это твоя законная жилплощадь, как тебе такое могло прийти в голову! Аня! – Но сестрица уже хлопнула дверью и умотала на работу.

– Не притворяйся, что ничего не знала, – разозлилась я.

Мать посмотрела со слезами и вышла. Похоже, на этот раз она обиделась по-настоящему, даже забыла спросить, с кем же у меня вчера было свидание.

В библиотеке опять с утра было столпотворение. Кроме студентов, на нас обрушилось новое бедствие. Нине Адамовне вчера в коллекторе пообещали, что привезут кучу новых книг, и теперь надо было срочно искать для них место. Инвентаризацию мы начали проводить уже давно, так что книги, которые не нужны, отобрать успели.

– Марина, – обратилась ко мне Нина Адамовна, – Зоя пока справится на абонементе одна, а мы с вами перенесем хотя бы эти книги вниз, в подвал, в помещение архива. Я договорилась с Владимиром Викентьевичем.

Владимир Викентьевич – это проректор по хозяйственной части, Нина Адамовна его обожает.

– Что вы, Нина Адамовна, вам нельзя такое тяжелое, я сама перенесу или вон ребята помогут. – Нашей старушке под семьдесят, и хоть она бодрится, но возраст дает о себе знать.

– Ни в коем случае, никаких студентов, они там все перепутают и помнут!

– Ну хорошо, хорошо, я сама два раза схожу.

Однако когда я увидела, сколько книг предстоит перетаскать, я поняла, что там и за четыре раза не управишься. Ладно, посмотрим на месте. Я спустилась по узкой лесенке в подвал. Дверь в архив была открыта, очевидно, Нина Адамовна уже была тут с утра. Снизу тянуло жуткой промозглой сыростью. Странно, вроде бы в архиве хранят документы, а они не выносят влаги. Я прошла между стойками, где хранились старые дипломы и рефераты, нашла свободную полку и поставила свои книги. Где-то в дальнем конце помещения послышался шорох. Я замерла на месте. Шорох тут же затих, но стоило мне сделать шаг вперед, как он возобновился с прежней силой. Лоб покрылся испариной.

– Кто здесь? – окликнула я, как мне казалось, громко и решительно, но на самом деле чуть слышным писком.

Ответом было гробовое молчание.

– Это мыши, – сказала я вслух самой себе, – это всего лишь мыши. Или крысы. В архивах всегда водятся мыши и крысы. Даже говорят так: «Крыса архивная».

Я представила себе большую усатую крысу и затряслась от страха. Если увижу живую крысу – умру на месте. Я тихонько на цыпочках пробежала к выходу, и вдруг в помещении погас свет. Сразу стало так холодно в темноте. Да что же это такое?! Нет, надо взять себя в руки. Ну, подумаешь, перебои с электричеством. Это бывает, очень даже часто. Ничего страшного.

Так я уговаривала себя, но в действительности мне было страшно, как никогда в жизни. Я чувствовала, что в архиве кроме меня еще кто-то есть, и боялась его. Тихонько, стараясь не шуметь, я ощупью добралась до двери, выскочила на лестницу, пронеслась по коридору и у самых дверей библиотеки столкнулась с Шишиным.

– Доброе утро, Мариночка, вот я принес на замену «Термодинамике». – Он протягивал мне толстую книгу, обернутую белой бумагой.

– Ох, Шишин, – я перевела дух, – замена потом, ты говорил вчера, что будешь моим рабом, так идем сейчас в архив.

Он согласился. Нина Адамовна была занята и не заметила, как я нагрузила Шишина книгами и повела в подвал. Дверь в архив была открыта, и свет горел – обычные перебои, и что я так перетрусила? Мы прошли между стойками, завернули за угол – что за черт, где моя полка с книгами? Очевидно, я от страха забыла дорогу.

– Прости, пожалуйста, Шишин, мы свернули не туда, да вот сейчас тут пролезем. Ну и катакомбы тут у них, черт ногу сломит! Пусти-ка меня вперед!

Я протиснулась в узкую щель между стеллажами, споткнулась обо что-то, облокотилась на стойку и почувствовала, что свет перевернулся. Пол заходил ходуном, я услышала крик Шишина, подняла голову и увидела, что здоровенная металлическая стойка, вся забитая толстыми томами, угрожающе накренилась в мою сторону. Не в силах пошевелиться, я в ужасе смотрела, как она падает, и в самый последний момент какая-то сила дернула меня назад. Я выронила книги и упала на пол, стойка грохнулась, и здоровенная чугунная станина пролетела в полуметре от моей головы. Дипломы высыпались и погребли нас с Шишиным под собой.

Через пять минут, когда пыль улеглась, я немного очухалась. Руки-ноги были целы, голова тоже. Рядом чихал Шишин, у него тоже все было цело, даже очки.

– Шишин, – спросила я, отбрасывая папки, – это ты меня назад дернул?

– Ну я.

– Так, выходит, Шишин, ты мою жизнь спас?

– И свою, между прочим, тоже.

– Шишин, миленький, дай я тебя поцелую.

– Лучше билет читательский поскорее выпишите.

– Выпишу, Шишин, сегодня же. Спасибо тебе.

Я посмотрела на него повнимательнее и вдруг вспомнила, с какой силой он буквально выхватил меня из-под стойки. И вообще, если он уже семь лет в институте учится, то ему уж не меньше двадцати пяти. Здоровый мужик, а все придурком прикидывается!

– Шишин, а зачем ты в институте дурака валяешь, семь лет маешься?

Он засопел, потом отвернулся.

– Чтобы в армию не идти. У меня мама старенькая. Если со мной что случится, она не переживет. И оставить ее на два года не могу.

– Так иди на военную кафедру!

– А вдруг офицером призовут?

– Да, трудно тебе. А все-таки, так тоже нехорошо, у старенькой мамы на шее семь лет сидеть. На что живете, на ее пенсию?

– Почему? – обиделся Шишин. – Я работаю дома на компьютере. И мама тоже работает.

– Ну ладно, Шишин-Мышин, давай отсюда выбираться. Убирать ничего не будем, оставим все как есть. Ох, и устрою я Владимиру Викентьевичу! Как чай с нашей Адамовной пить, так он первый, а как в архиве порядок навести, так его нет! Сейчас прямо и поскандалю, пока запал не прошел.

Однако наверху и без нас уже был грандиозный скандал. Нина Адамовна лежала на диване в помещении закрытого фонда, вокруг нее хлопотали Зойка и медсестра Эльвира. Студенты растерянно топтались на абонементе. Проректор Владимир Викентьевич метал громы и молнии. Увидев нас, он чуть не укусил бедного Шишина.

– Шишин! Вот вы где! Все, Шишин, это последняя капля. Немедленно ставим вопрос об отчислении из института! Все, Шишин, все, и не надейтесь!

Шишин побледнел:

– Господи, что случилось?

Зойка выскочила нам навстречу, подозрительно блестя глазами.

– Ты представляешь, какую книгу он принес на замену «Термодинамике»? «Технику современного секса»! Вот такой толстенный том с иллюстрациями. А она в обложке. Ты его куда-то увела, а Нина Адамовна видит – книга бесхозная лежит, она открыла в середине – прямо на картинку попала, ну и от неожиданности… хлоп в обморок!

– Кошмар какой! – напустилась я на Шишина. – Ты что это себе позволяешь? У нее же сердце слабое!

Шишин стоял растерянный и бледный.

– Да я же не нарочно, я же не заметил, смотрю, там написано – «Техника», я и схватил, торопился очень. Ну, честное слово, я не нарочно.

– Ну, Шишин, как же твоя старенькая мама терпит, чтобы ты такие книги по дому разбрасывал?

Он посмотрел удивленно:

– Так это же мамины книги. Она же сексопатолог, – и, видя, что мы замолчали в изумлении, добавил: – Если у вас или у знакомых какие-нибудь проблемы, милости просим, мама бесплатно даст консультацию.

– Спасибо, Шишин, – Зойка листала книгу, – проблем пока нет, а книжку дай почитать.

Явились вызванные Владимиром Викентьевичем замдекана и куратор шишинской группы Алла Сергеевна. Уразумев суть проблемы, Алла Сергеевна закусила губы, а замдекана надул щеки. Проректор жаждал крови, Шишина нужно было срочно спасать.

– Владимир Викентьич, – начала я мягким голосом, – а кто отвечает за порядок в архиве?

– Как – кто? Тот, кто там работает!

– А кто там работает?

Он заткнулся на полуслове. Дело в том, что три месяца назад он уволил архивистку Галину Андреевну, просто сократил ее ставку и все. Владимир Викентьевич рассердился:

– А в чем, собственно, дело?

– А в том, – голос мой постепенно повышался, – что пойдите сами и посмотрите, что случилось в архиве.

– А что там случилось?

– Вот вы пойдите и посмотрите! Вы говорите – ЧП, Шишин виноват, а если бы не Шишин, то у вас сейчас такое было бы ЧП, что и до суда дело дошло. Там в подвале здоровенная стойка свалилась прямо мне на голову, Шишин в последний момент меня вытащил.

– Не может быть! Я тридцать лет в институте работаю, и никогда ничего в архиве не падало!

– Да? А между прочим, Шишин не только мою голову спас, но и вашу, уважаемый Владимир Викентьевич! Потому что отвечаете-то за архив теперь вы. Так что пойдите туда и убедитесь сами, что было бы, если бы Шишин не пошел сегодня со мной.

Проректор побежал в подвал, а я заглянула к Нине Адамовне:

– Нина Адамовна, как вы нас напугали! Теперь вам получше? А то Шишина грозятся из института выгнать, а он ведь не нарочно, ошибся он.

– Что вы! Зачем же так строго наказывать? – испугалась наша старушка. – Это я просто от неожиданности…

– Нина Адамовна. – Шишин мялся в дверях.

– Ох, Шишин, сгинь с глаз моих!

Шишин мгновенно испарился. Инцидент был исчерпан. Алла Сергеевна и замдекана с каменными лицами вышли за дверь, дружно промаршировали по коридору, и я услышала их громовой хохот из-за угла. Явился растерянный Владимир Викентьевич. Действительно, в архиве творилось что-то несусветное. Он смотрел на меня с таким ужасом, как будто на вставшую из могилы, что мне наконец и самой стало страшно. Спокойно могла бы сейчас лежать там с раздробленным черепом!

Зойка быстренько разогнала всех студентов, мы попили чайку, мне стало полегче. Про Алика и театр я вспомнила за полчаса до ухода с работы. Зойка помогла мне почистить серый костюм, который после происшествия в архиве выглядел не очень-то прилично. Я наскоро причесалась, накрасила губы и напоследок погляделась в зеркало. Конечно, вид совсем не тот, что был вчера, но для Алика сойдет.

Мы условились встретиться у метро, причем я нарочно подошла с противоположной стороны и спряталась за газетным ларьком. Меня очень беспокоил один серьезный вопрос: во что Алик будет одет? Если на нем опять все тот же мятый и не очень чистый джинсовый костюм, я сразу разворачиваюсь и ухожу, пока он меня не заметил. Терпеть этот костюм рядом с собой целый вечер я не в состоянии.

Я осторожно выглянула из-за ларька и не поверила своим глазам. Джинсового костюма не было и в помине, на нем были пиджак и брюки и даже белая рубашка. Правда, брюки были от одного костюма, а пиджак от другого, но это не важно, а важно было то, что Алик подстригся! Очевидно, я издала возглас удивления, потому что он повернулся ко мне всем телом и, узнав меня, смущенно улыбнулся. Пиджак был тесен и явно резал под мышками. Бедный толстячок! Ради меня он был согласен терпеть такие мучения целый вечер! За такое героическое поведение я пойду с ним в театр, буду развлекать его в антракте приятной беседой и вообще вести себя очень прилично.

По дороге я спросила у Алика, что выяснилось насчет смерти его начальницы Ларисы Георгиевны. Не то чтобы меня это очень интересовало, но надо же было о чем-то поговорить. Алик нехотя ответил, что приходила милиция, опрашивала всех сотрудников, но в тот момент в помещении вместе с Ларисой никто находиться не мог – было время обеда. Милиция не очень-то верит в самоубийство – не такая это была женщина, чтобы вот так с бухты-барахты взять и сигануть в окно, нервы у нее были в полном порядке, это другим она умела и любила нервы мотать. Искала милиция ее недоброжелателей, но, поскольку методы ведения дел и руководства у покойной были весьма специфические, ты же сама видела, то недоброжелателей у нее среди подчиненных было хоть отбавляй, всех не пересчитаешь. Офис их находится на пятом этаже, внизу до первого тоже всяческие конторы, дверь входная открыта, никто не смотрит, любой посторонний мог зайти, его и не заметили бы. Так что милиция пока в растерянности. Сидит какой-то тип, разбирается в бумагах Ларисы, думает там хоть какую ниточку найти.

К спектаклям Романа Виктюка я отношусь с осторожностью. Я не ханжа, но уж очень много голых мужчин обычно бегает у него по сцене. Однако модный режиссер, в зале – полный бомонд, дорогие билеты – все как полагается. Мне не хотелось огорчать Алика, но, по-моему, ему все это тоже не очень нравилось. В антракте я вспомнила, что ужасно хочу есть, и мы пошли в буфет. Я деликатно осведомилась у Алика, могу ли я выбирать сама, а то получится как у Зощенко – придется пирожное на место класть.

– Не волнуйся, я же сказал, что переводчикам в нашей фирме платят неплохо.

Вспомнив матушкины запреты, я назло набрала бутербродов с икрой и пирожных, а Алик взял себе просто апельсиновый сок. Понятно, все-таки жалеет денег. Сейчас будет смотреть на меня голодными глазами, а у меня кусок застрянет в горле. Но нет, он спокойно пил свой сок и вовсе не пожирал глазами мои бутерброды. Меня одолело женское любопытство. Бывает такое: знаешь, что не надо спрашивать, но не можешь удержаться.

– Алик, прости, что я задаю тебе такой прямой вопрос, но вот я наблюдаю за тобой довольно долго и теряюсь в догадках. Полные люди обычно много едят. Вот как, помнишь, у Толстого описан Пьер Безухов – «Он много и жадно ел». А у тебя все не так.

Он усмехнулся:

– А может, я дома ем ночью под одеялом.

– Неправда, я же вижу, ты к еде почти равнодушен. Но извини, напрасно я спросила.

Он помолчал.

– Я не знаю, почему это. Я ничем серьезным не болен, если тебя это интересует. Я действительно стараюсь меньше есть, ни мучного, ни жирного давно уже не употребляю. Наши в обед в «Джокер» ходят, а я кефир пью или салатик из капусты… Ничего не помогает. – Он посмотрел на меня с грустью.

Опять мне стало его ужасно жалко. Определенно знакомство с Аликом открыло мне саму себя с совершенно иной стороны, раньше я никогда в себе не ощущала таких огромных запасов добрых чувств. Тут, к счастью, прозвенел звонок на третье действие.

Спектакль кончился довольно рано, мы вышли из театра и не спеша побрели по улице. Для середины мая погода была очень теплая. Все давно уже ходили без пальто и плащей. Вечерний воздух был свеж, Алик наконец вздохнул свободнее, он очень мучился в душном зале в тесном пиджаке.

– На метро? Пройдем дворами наискосок.

– Не заблудимся? И шпана опять привяжется.

– Ну что ты! Во-первых, в центре все-таки шпаны меньше, вернее, милиции больше, а во-вторых, это мой район, я тут с детства все знаю, вон мой дом.

Он тут же смутился, видно, испугался, не обижусь ли я, что он приглашает меня домой поздно вечером. Я сделала вид, что ничего не заметила. Мы вошли во двор, там сбоку на маленьком пятачке приютилось несколько гаражей. Одна дверь была открыта, оттуда слышались стук и звяканье. Увидев эту открытую дверь, Алик остановился, сделал было шаг назад, но потом передумал, взял меня под руку и пошел мимо гаражей. Именно в это время из гаража вышел, закуривая, молодой рыжий мужик. Увидев нас, он оживился:

– О, привет, Алька, как жизнь?

– Нормально, – сухо ответил Алик.

Парень нагло оглядел меня.

– Шикарную девицу себе отхватил! Подружки нет у тебя? – Это он уже мне.

– Есть, но сейчас не может – с внуком сидит, – немедленно ответила я, ненавижу, когда так нагло пялятся и сразу обращаются на ты.

Парень захохотал:

– Ишь, какая языкастая!

Мы с Аликом хотели пройти, но он стоял на дорожке и мешал.

– Ну так как, Алька, ты подумал насчет гаража?

– Подумал и опять-таки тебе скажу – нет и нет.

– Ну вот опять снова-здорово! Уже почти договорились.

– Да ничего мы не договаривались! Не продам я гараж, и деньги твои мне не нужны.

– Ну ты какого хрена куражишься? – заорал мужик. – Тебе, как человеку, хорошую цену предлагают, тебе же этот гараж на фиг не нужен. Ту рухлядь, что у тебя там стоит, только на металлолом, ты же ее никогда в жизни не починишь! И за руль не сядешь! Я же знаю…

– Ну хватит! – резко прервал его Алик. – Сказал – не продам, значит – не продам. И чтобы больше ты ко мне с этим не обращался!

– Ну ты смотри, как разговорился, ну я тебя умоляю, как перед девкой выпендриваешься! Не обращаться к нему, видишь ты! Да я к тебе больше по-хорошему обращаться и не собираюсь. Да я же про тебя все знаю, ты не успеешь еще свою задницу толстую повернуть, как я уже все справки соберу, да у меня везде знакомые. Добром не хочешь, так по-другому действовать будем!

Я посмотрела на Алика. Он застыл на месте. Опять он был бледный, только на щеках малиновые пятна, пот градом катился по его лицу. Сзади на темно-малиновой шее белел шрам, который уходил на затылок под волосы. Раньше его не было видно из-за длинных волос. Алик стоял в ступоре, чувствовалось, что он не сознает, где он и с кем.

Я поскорее схватила его за руку и потащила прочь. Нахальный мужик еще что-то хамское кричал нам вслед. Интересно, почему так получается: как мы с Аликом, так обязательно случается какой-то конфликт и я должна его спасать? Мы оставили двор далеко позади, тогда Алик понемногу успокоился и на мой вопросительный взгляд пояснил:

– Гараж у меня здесь. А он хочет приятеля своего сюда пристроить. В центре ведь гараж просто так не купишь. А если я не хочу продавать?

– Твое право, – согласилась я, – а с машиной что?

– Машина разбита, нельзя на ней ездить.

По его тону я поняла, что дальше лучше не расспрашивать, и сказала, что раз уж он здесь дома, то нет смысла тащиться ему за мной на окраину города, пускай он посадит меня в такси, а сам идет домой. Алик согласился.

Дома мать и сестра не спали, ждали меня. Ведь я подряд два вечера уходила из дома, этого они не могли вынести и теперь требовали информации. Особенно интересовалась матушка, а сестра просто поостыла на работе, поняла, что утром с этим чертовым платьем перегнула палку, и теперь хотела не то чтобы извиниться, нет, этого от моей сестрицы не дождешься, но как-то наладить отношения.

– Ну что, где ты сегодня была? – Это матушка не утерпела и сама задала вопрос.

Я честно рассказала, что была в театре, что спектакль не понравился, и объяснила почему. Они слушали невнимательно, про театр им было неинтересно.

– А этот твой новый знакомый, ты с ним у Иры познакомилась? Он кто?

Я решила рассказать им про Алика, он безобидный, пускай развлекаются.

– Он переводчик. Да, Анька, он говорит, что с тобой в школе учился, в параллельном классе. Такой толстый, звать Алик.

– А фамилия?

– Ой, а фамилию-то я не помню.

– Проводишь время с человеком и не знаешь его фамилии? – возмутилась мать.

– Зато я знаю, где он живет.

– Час от часу не легче!

– Не помню я никакого толстого Алика, – задумалась сестра.

– Да ты вечно никого не помнишь!

После того как сестра развелась со своим первым мужем – бывшим одноклассником, она не очень-то поддерживает школьную дружбу, встречается только с одной подругой Катериной.

– У Катьки надо спросить, она все про всех знает. Мам, а чаю можно попить, если уж еды в доме не дают?

На самом деле есть мне не хотелось, а после бутербродов с икрой ужасно хотелось пить, но мать по вечерам и чаю не разрешала.

– Пейте бифилайф!

Сестру передернуло.

– Видеть его не могу! А знаешь, Маринка, у нас новая беда – дианетика. Сама принесла матери книгу – сама теперь будешь мучиться.

– Да, кстати, все собираюсь спросить: что же это такое – дианетика?

– О, – сестра оживилась, – это когда все едят отдельно. Вот, например, хочешь ты съесть бутерброд, так ты сегодня ешь булку, а колбасу можно только завтра, про масло я уж не говорю, это верная смерть.

– Какая колбаса? – возмутилась матушка. – Забудьте это слово, и про булку, кстати, тоже забудьте. И прекратите издеваться над дианетикой! Вот скоро Валентина Михайловна прочтет эту книгу, и мы начнем новую жизнь.

Все матушкины завихрения насчет здорового образа жизни начались два года назад, когда в санатории она познакомилась с Валентиной Михайловной. Она тогда вся была под впечатлением новой подруги. «Ах, какая замечательная женщина, как следит за собой! Гораздо старше меня, а выглядит моложе». На мой взгляд, эта Валентина Михайловна выглядела не очень-то – обычная сушеная вобла далеко не первой молодости с жилистой шеей и кровавым маникюром на костлявых руках. Но мать была от нее без ума. Как-то в порыве откровенности сестра призналась мне, что ее голубая мечта – это придушить Валентину Михайловну, и тогда кончатся наши мучения. Мать снова будет все есть и вкусно готовить, а то Славка уже на пределе, а сама сестра приходит поздно и готовить не успевает.

Мы с сестрой посетовали на нашу горькую жизнь, пытались убедить матушку, что дианетики мы не вынесем, но мать твердо стояла на своем, видно, Валентина здорово держала ее в своих цепких лапах.

Выклянчив у матушки по чашке чаю, мы еще немного мирно побеседовали и разошлись. В нашей семейке редко выпадает такой спокойный вечер.

Уже лежа в постели и погасив свет, я внезапно ощутила легкое беспокойство. Что-то меня тревожило, какое-то несоответствие сегодня насторожило. Закрыв глаза, я перебрала в уме события сегодняшнего вечера и вспомнила слова Алика, что он никогда не ходит обедать с сотрудниками в бистро «Джокер», а ест что-нибудь некалорийное прямо на рабочем месте. Значит, и в тот день, в понедельник, он не уходил, а оставался с Ларисой в офисе один на один? Не может быть, милиция наверняка проверила всех сотрудников в первую очередь.

С этой мыслью я заснула.

* * *

– Черт, опять какая-то зараза лампочку вывернула… темень в подъезде, хоть глаз выколи… ноги бы не переломать…

В кромешной темноте подъезда щелкнула зажигалка, вспыхнул маленький желтый язычок пламени.

– Вот спасибо, хоть мне посветили, а то ступенек не видать, недолго и навернуться.

– Это точно.

– Что-то я вас в темноте не признаю. Ты, что ли, Паша?

– Это не Паша.

Огонек чуть переместился, выхватив из темноты мужское лицо.

– А-а, вот это кто… А чего надо-то? Чего в моем подъезде ошиваешься? В гости ко мне?

– По делу.

– Значит, по делу надумал?

– Да, знаешь, спать я спокойно хочу.

– А я-то при чем? Как по телику говорят: заплати налоги – и спи себе спокойно.

– Да ты шутник, как я погляжу, а мне вот не до шуток. Что-то я, брат, нервничаю. Что-то ты такое про меня знаешь…

– Да ты что несешь-то? Что, совсем сдурел? Ты с ножом-то не балуй! Чем я тебе помешал… А-ах, больно же, сволочь… За что ты меня. Я же ничего про дела твои…

– Может, и не знаешь, а так как-то спокойнее. Сам же говорил: заплати – и спи спокойно.

– А-а-ах…

Кровь хлынула изо рта, рыжий здоровый мужчина последний раз всхлипнул, как ребенок, и медленно сполз по грязной стене подъезда. На пол он упал уже мертвым.

На следующий день почти прямо с утра мне на работу позвонил Максим. Едва раздался телефонный звонок, я уже знала, что это он.

– Добрый день, могу я поговорить с Мариной Ракитиной?

– Здравствуй, Максим, это я.

– Марина? – Он замолчал, как будто удивился, что застал меня на месте, а потом быстро проговорил: – Я встречу тебя сегодня после работы, поедем на дачу к моему приятелю, ты во сколько освободишься?

Это был его обычный метод, раньше, два года назад, он всегда так делал – звонил мне и назначал место и время, я всегда должна была быть в полной боевой готовности. Но прошло два года, я отвыкла от Максима и не могла вот так сразу включиться в прежний ритм. Я прижала трубку к губам и тихо ответила:

– Прости, пожалуйста, Максим, но сегодня вечером я никак не могу.

– Что? – Он страшно удивился, потом стал просить, уговаривать, даже настаивать. Но, как я уже говорила, я очень упряма. Сказав «нет», я не меняю своих решений.

«Идиотка! – кричал во мне мой внутренний голос. – Сейчас он попрощается, и больше ты его никогда не увидишь!»

«Ну и пусть, – отвечала я самой себе. – А так он попрощается со мной завтра утром и опять исчезнет на два года. И что тогда будет со мной? Опять нахлынет жуткая тоска. Нет, я буду сопротивляться до последней возможности».

В голосе Максима послышались недовольные нотки, потом он смягчился, сказал, что позвонит мне завтра, если не уедет в Москву, и повесил трубку. Не успела я отойти от телефона, как опять раздался звонок.

– Маринка, привет! Я не вовремя?

– О Господи, тетя Надя, мы же сто лет не виделись!

– Вот именно, – ворчливо сказала тетя Надя, – если я не позвоню, то ты и не вспомнишь.

– Да ладно тебе, что у вас нового?

– У нас все по-старому. Откровенно говоря, я вчера видела тебя в театре, вспомнила, что у меня есть любимая племянница, и решила позвонить.

Тетя Надя, Надежда Николаевна, была двоюродной сестрой моего отца, они дружили, но когда отец умер, тетя Надя как-то постепенно перестала у нас бывать. С матушкой они никогда не были особенно близки, сестру она здорово недолюбливала, говорила, что Анька – страшная эгоистка. Анька платила ей тем же, всегда отзываясь о ней в разговоре с каким-то пренебрежением, считала неудачницей. Еще бы – с мужем развелась, растит ребенка одна, работает простым инженером – нет, такие родственники мою сестрицу не устраивали.

Мне тетя Надя нравилась. Поскольку родственники проели мне всю плешь о том, что женщина не должна жить одна, что обязательно надо выйти замуж, я приводила им в пример тетю Надю – вот, пожалуйста, живет человек один и ничего, характер спокойный, на людей не бросается. Сестра пренебрежительно махала рукой, а матушка возражала, что все-таки у Надежды есть ребенок. «Ну уж нет, – отвечала я. – Этого вы от меня не дождетесь, чтобы мой ребенок рос без отца. Лучше совсем никого не надо – ни мужа, ни детей».

Наши споры прекратились сами собой, когда тетя Надя шесть лет назад вдруг неожиданно вышла замуж. Ее дочка Алена жила уже на Севере, была там замужем за военным моряком, и тетя Надя тут быстро нашла себе мужа. Очень она меня подвела, потому что матушка с сестрицей как с цепи сорвались.

– Вот видишь, – говорила мать и больше ничего не добавляла, – вот видишь…

Из-за этих разговоров я сначала очень не любила тети-Надиного мужа Сан Саныча, хотя, если сказать по совести, он довольно симпатичный дядечка. Приличный такой мужчина, постарше ее, весь из себя аккуратный, дома по хозяйству все делает, к ней хорошо относится. Мы стали видеться с тетей Надей гораздо реже, а последние несколько лет встречались буквально считанные разы. Поэтому вся история с Максимом была тете Наде неизвестна, хотя единственный человек, с кем я могла бы поделиться, – это она.

– Ну так что, Маринка, как у тебя дела?

– Да я ничего, а что ты вчера к нам не подошла?

Она промолчала, и я поняла, что она постеснялась навязываться, увидев, что я не одна.

– Ну и как тебе мой спутник?

– Да я его толком не разглядела, – замялась тетя Надя.

Все ясно: не понравился. Да и кому понравится этакая туша?

– Ты не бойся, тетя Надя, он мне никто.

– Да? Ну и бог с ним. Ты давай, заходи в гости.

– Когда?

– Да хоть сегодня. – И, зная, что мне хочется поболтать с ней наедине, тетя Надя добавила: – Сегодня вечер свободный, у Сан Саныча лекции.

Я немного подумала и решила, что чем я буду сидеть дома и изводиться, позвонит завтра Максим или не позвонит, я лучше навещу тетю Надю.

Ближе к концу работы позвонил еще Алик, поинтересовался моим настроением и самочувствием. Я сказала, что чувствую себя прекрасно, и быстро с ним распрощалась, пока он не успел меня еще куда-нибудь пригласить. Зойка уже перестала удивляться на мое поведение.

Мы чудно посидели с тетей Надей, перебрали косточки всем родственникам. Она сказала, что я хорошо выгляжу, оживленная и посвежевшая. Сама не знаю, почему я начала разговор про Алика.

– Ну что, тетя Надя, не понравился тебе мой кавалер?

– Да как тебе сказать… Уж очень вид у него такой… тюфяковый. Но я, конечно, никого не хочу обидеть, – спохватилась она, – если он тебе нравится…

– Да ничего он мне не нравится, он просто меня в театр пригласил. Я и пошла, неудобно было отказаться.

Тетя Надя внимательно на меня посмотрела и вдруг сказала:

– Во всяком случае, это явно не тот человек, для которого ты стащила у сестры французское платье.

Вот те раз! Ведь я же сама как дура жаловалась ей на Аньку и рассказала про платье. Да, нашей тете Наде палец в рот не клади, все видит насквозь. И я вдруг рассказала ей про Максима, не все, конечно, а в самых общих чертах. Но, думаю, она обо всем догадалась – сложила в уме два и два, вспомнила, какая я была жалкая два года назад, и все поняла.

– И вот теперь он вернулся, а тут еще этот Алик. Как это у Островского? «Не было ни гроша, да вдруг алтын»? Это про меня.

– А это всегда так бывает, – засмеялась тетя Надя. – Мужики чувствуют, если кто-то у тебя есть, и сразу как мухи на мед слетаются. Но я тебе вот что скажу: лучше два, чем ни одного, а еще лучше – три!

– Да куда мне их – солить, что ли? Мне и с двумя-то не разобраться. Каждый вечер где-то хожу, собой заняться некогда. Как думаешь, в какой цвет мне покраситься?

От метро я обычно иду к дому наискосок, дворами, мимо школы и строящегося дома. Там и всегда-то малолюдно, а сейчас было довольно поздно, и на пути мне не попалось вообще ни души. На сердце было тревожно, казалось, что меня ждет что-то плохое. Я как могла гнала от себя эти предчувствия и дурные мысли, но позднее время и безлюдный пустырь не способствовали оптимизму. Проходя мимо стройплощадки, я остановилась, чтобы вытряхнуть камешек из туфли. Это задержало меня на несколько секунд и, возможно, спасло мне жизнь.

Надев туфлю, я пошла вперед, и тут из-за угла вылетела темная машина с погашенными фарами и на огромной скорости помчалась прямо на меня. Я отскочила назад, еле успев увернуться. Не задержись я из-за камешка – быть мне под колесами. Машина, яростно взвизгнув тормозами на вираже, исчезла за углом, а я долго не могла отдышаться. Ноги подгибались, руки тряслись, в общем, я впала в панику. Нет, нервы надо лечить. Хотя у кого угодно сдадут нервы, если под машину чуть не угодишь…

Я отдышалась, успокоилась, пригладила волосы, чтобы домашние ничего не заметили, – матушку волновать никак не хотелось, себе дороже. Но матушка, открыв мне дверь, сразу же заподозрила неладное и не отстала до тех пор, пока я не рассказала ей про машину.

– Ездят какие-то ненормальные, или пьяный там за рулем был!

Дома никого не было: сестра с Дашкой поехали навестить другую Дашкину бабушку, она болеет, не выходит из дома, и очень просит, чтобы Дашку привозили к ней хотя бы раз в три месяца. Славка, как всегда, работал. Матушка так за меня испугалась, что наступила сама себе на горло и предложила поужинать.

– Спасибо, мама, я у тети Нади была, есть не хочу.

– Ну, как она?

– Выглядит отлично, тебе привет передавала.

– Вот видишь, – начала было матушка, но, заметив, что я встала и собираюсь идти в свою комнату, прервалась, посмотрела на меня очень серьезно и тихо сказала: – Ты вот обижаешься, что я тебя пилю, замуж выпихиваю, а это ведь я не просто так, чтобы поворчать или из дому выгнать. Ты не понимаешь, Маринка, что годы-то проходят. Может, и встретишь в сорок лет своего единственного, а что толку? И захочешь любви, а все уже не то, молодость прошла.

– Где же я сейчас мужа возьму, если нету?

– Да ладно, может, и правильно, раз никто не нравится, то и не надо.

– Мам, а что ты сама замуж не вышла? Ведь уже десять лет прошло, как отец умер.

Матушка засмеялась:

– Ох, Маринка, настоящий муж у женщины должен быть только один. Зачем мне замуж выходить, если у меня настоящий уже был? Одиночество в этой семейке мне не грозит, вечно полон дом народу.

– А как же Анька со своими мужьями?

– Анька! – Мать пренебрежительно махнула рукой. – Дурит что-то Анька.

Я даже рот разинула – первый раз в жизни матушка критиковала сестру. Вошла Лолита, поглядела на меня презрительно.

«Предательница! – говорил ее взгляд. – Как ты посмела там, в гостях, брать на колени этого мерзкого рыжего кота и принести в дом ненавистный запах?!»

– Лолиточка, прости, пожалуйста, этот рыжий Бейсик сам уселся ко мне на колени и нарочно налинял шерстью на юбку!

Лолита негодующе фыркнула и гордо удалилась.

– Пойду новости посмотрю, пока девочек нет, – собралась матушка, – там похороны Подрезова показывать будут.

– Ох, опять про Подрезова! Ну что, не нашли убийцу?

– Да никого не нашли, говорят, что у Подрезова столько дел разных было, пока все проверят.

На экране уже шли кадры похорон. Играла траурная музыка, цветы, венки – ничего интересного, и я ушла в ванную. Когда я вернулась, действо еще не кончилось. Подрезов в нашем городе был очень известен, у него была своя передача, многие им восхищались – такой принципиальный, болеет за город! Мне лично Подрезов не очень нравился. Меня коробила его манера общения с людьми на экране телевизора, манера, прямо скажем, хамская. Но раз человек убит, убийца должен быть пойман и наказан – с этим никто не спорит.

После показа похорон был комментарий. Ведущий здорово катил бочку на органы МВД, на прокуратуру и городскую администрацию.

– Доколе? – вопрошал он. – До каких пор будет продолжаться это планомерное истребление людей, говорящих с экрана правду и только правду? Когда же кончится этот форменный геноцид?

Показали кусочек его беседы с каким-то ответственным милицейским чином. Ведущий просто наскакивал на него, как бойцовый петух, и задавал вопросы тоже в абсолютно недопустимой хамской манере. Чувствовалось, что дело Алексея Подрезова в надежных руках.

Замотанный, с кругами под глазами милиционер отвечал вяло, держался скованно. Было заметно, что на него и так уже понавешали всех собак и попало ему уже отовсюду, так что свой позор перед экраном он переживал довольно спокойно.

– Было ли это заказное убийство и если да, то кто заказчик? – спрашивал ведущий.

– Нет, – отвечал милиционер, – это не похоже на заказное убийство. Те обычно стреляют, а тут стукнули по голове и выбросили на шоссе. Можно было бы предположить ограбление, потому что преступник забрал бумажник и папку с документами, но тогда преступник должен быть Подрезову хорошо знаком, потому что какой же нормальный человек сейчас подсаживает в машину незнакомых, тем более за городом? Граждане! – обратился к телезрителям милиционер, кажется, он был подполковник. – Пользуясь случаем, хочу предупредить. Не вступайте ни в какие отношения с незнакомыми людьми, не подсаживайте никого в машину. Польстившись на какой-нибудь полтинник, можно потерять здоровье и даже жизнь.

На этом интервью с милицейским подполковником закончилось.

– И напоследок еще одна печальная новость, – сказал ведущий. – Вчера был убит наш коллега, тоже сотрудник Санкт-Петербургского телевидения Иван Ладуненко. Он был поздно вечером зарезан ножом в собственном подъезде. Мы выражаем соболезнование семье покойного. Ладуненко не был таким известным человеком, как Алексей Подрезов. Он просто водил телевизионный автобус с аппаратурой. Конечно, милиция опять будет говорить про ограбление и хулиганство, но не пора ли соответствующим органам всерьез задуматься над тем, что происходит?

Он еще что-то говорил, обхаивал милицию, но я не слушала. На экране в траурной рамке появилась фотография убитого Ивана Ладуненко. Я плюхнулась на диван, еле сдержав возглас удивления: передо мной было лицо вчерашнего рыжего мужика, который ругался с Аликом из-за гаража. Ничего себе! Зарезали в собственном подъезде. Хорошо, что в это время сестра с Дашкой позвонили в дверь и матушка пошла открывать, не заметив моего лица.

Я поскорее ушла в свою комнату, легла и погасила свет, чтобы никто не вломился.

Убит в подъезде! Ночью! А мы встретили его часов в десять. Он работал в гараже, потом пошел домой и, выражаясь книжным языком, встретил в подъезде свою смерть. Я вдруг вспомнила лицо Алика, когда он стоял против этого Ивана Ладуненко и смотрел на него, а сам был весь бледный, и пот тек градом, и руки тряслись. Но зарезать ножом? Не может быть! Чтобы этот толстый Алик с глазами больной собаки, которого все норовят обидеть, чтобы он?.. Это смешно.

Я вспомнила, как я уводила Алика прочь, а рыжий Ладуненко орал нам вслед:

– Я про тебя много чего знаю! И еще узнаю!

И что же он такое про Алика знает? И почему я про него ничего не знаю? И как же все-таки его фамилия? Нет, не вспомнить. Вот что я завтра сделаю: я позвоню Ирине и все про Алика выясню. Должны же они знать, кого приглашают в дом, ведь не с улицы же они его взяли!

С этот благой мыслью я заснула.

Утром выяснилось, что матушка по наущению Валентины Михайловны начала курс пятидневного лечебного голодания и по этому случаю готовить отказывается. Сестра бушевала на кухне.

– Ну ладно, позавтракаем бутербродами, ужина и так никогда не бывает, но обедом-то хоть раз в день мужа нужно кормить?

– Нужно, – невозмутимо соглашалась матушка, – вот и корми.

Сестра опять пыталась втолковать ей, что как раз сейчас у нее в фирме проходят важные переговоры, что она не может приходить раньше, но все было без толку – мать отказывалась готовить и ходить по магазинам, потому что смотреть на еду в период голодания очень вредно для здоровья.

– Неужели всего только за одну ночь ты успела так измениться? – удивлялась я. – Вчера была нормальным человеком, сидели, разговаривали.

– Да она давно уже ненормальная, – заорала сестра, – как связалась с Валентиной, так и сбрендила!

Матушка обиделась и ушла к себе.

– Как думаешь, эта зараза Валентина тоже голодает или только мать заставляет? – поинтересовалась я.

– Да ей-то все равно, она одна живет, семьи-то у нее нету. Маринка, у меня правда цейтнот, что делать? Со Славкой у нас напряженно, он и так недоволен, что я на работе задерживаюсь.

– А будешь еще из-за платья орать?

– Ну не буду, но без спроса брать вещи тоже, знаешь ли… Это мое самое лучшее платье и, между прочим, жутко дорогое.

– Да у тебя и так целый шкаф шмоток, можешь поделиться с бедненькой младшей сестрицей.

– Ладно, бери брючный костюм, он на тебе хорошо смотрится.

– А тот костюмчик, зелененький?

– Только поносить, а сумку мою не смей трогать. И за это будешь два дня готовить, а в выходные я уж сама как-нибудь. Ой, времени-то сколько! – И сестрица умчалась.

Из матушкиной комнаты не доносилось ни звука, Дашка спокойно спала – первоклассников уже распустили на каникулы, а Лолита сидела у двери и смотрела на меня с немым укором.

«Мне все равно, кто из вас голодает, но собаке необходимо гулять три раза в день и есть тоже три раза», – проскулила она.

– Лолитка, собираемся быстро на прогулку, а завтрак спрашивай с бабушки.

Мы наскоро пробежались по всем Лолитиным любимым местам, потом я буквально силой выволокла ее с прогулки, бросила в коридоре, не сняв поводок, и побежала на работу, надев на всякий случай Анькин брючный костюм.

Я не поверила самой себе, но Максим опять позвонил. На этот раз он был помягче, разговаривал спокойно, сам спросил, не могу ли я с ним встретиться, мы пойдем, куда я захочу. Голос у него был усталый. Мне было страшно неудобно, но я действительно не могла сегодня вечером никуда пойти, ведь я обещала сестре, что два дня буду сидеть дома, готовить еду и вообще заниматься хозяйством.

– Максим, – нерешительно начала я.

– Что, опять не можешь? – Он было повысил голос, но быстро взял себя в руки. – Но если не можешь вечером, то, может быть, встретимся днем? Куда ты ходишь на ленч. Я тебя встречу.

Я хотела сказать, что вместо ленча мы пьем чаек в помещении закрытого фонда, а на большее зарплаты библиотечного работника не хватает, но промолчала. Прав был тот же Алексей Подрезов, когда говорил по телевизору, что народные избранники страшно далеки от народа!

– Так куда ты ходишь на ленч?

– В бистро «Джокер», – почему-то ляпнула я.

Неужели он пойдет со мной туда, где его могут увидеть и узнать?

– Я подожду тебя в машине за углом и отвезу в приличное место, а потом привезу обратно. Времени это займет столько же.

Нет, он по-прежнему боится журналистов, все как раньше. Во мне шевельнулось какое-то неприятное чувство: стыдится он меня, что ли? И неужели его уж так узнают на улице буквально все? Подумаешь, какой-то депутат от партии «зеленых», не президент же все-таки!

– Ну хорошо, Максим, только недолго.

В час дня я отпросилась у Нины Адамовны и побежала к бистро «Джокер». Вон за углом машина Максима, он открыл мне дверцу, не высовываясь, и это опять неприятно резануло меня по сердцу. Что он все прячется? От кого? Ведь мы же не делаем ничего предосудительного, и если он будет продолжать и дальше так себя вести, то и не будем делать.

Максим молча помог мне пристегнуть ремень и повез куда-то. Опять это оказался небольшой полупустой ресторанчик. Откуда он знает такие места, если эти два года провел в Москве?

Официант принес меню, я что-то выбрала, почти не глядя. Почему-то я очень нервничала. Потом, заставив себя немного успокоиться, я посмотрела на Максима и увидела, что он тоже нервничает и что он здорово чем-то недоволен. Такие вещи я всегда чувствовала безошибочно. Я абсолютно не знала, чем Максим занимается, какие у него отношения с коллегами и друзьями, как он относится к жене, живы ли его родители, сколько он зарабатывает, но его состояние я всегда чувствовала безошибочно.

Раньше, два года назад, я всегда успевала понять, что на сегодня его больше не интересую и ему хочется уйти за полминуты до того, как он что-то делал или говорил на эту тему. Я всегда успевала сказать первая, что мне уже пора, чтобы не ставить его в неловкое положение. Такое вот у меня было шестое чувство, и за два года я ничего не потеряла.

Принесли наш заказ. Я стала есть с усилием, Максим же вообще лениво ковырялся в тарелке, не делая вид, что голоден. Над столом повисло тягостное молчание. Я не могла понять, в чем дело. Зачем он привез меня сюда, если явно чем-то недоволен? Что ему в конце концов от меня надо? От этой мысли я испугалась.

«Что ты делаешь? – кричал мой внутренний голос. – Ведь это же Максим, единственный человек, которого ты любила! Сколько раз ты мечтала, что вы встретитесь, он придет, и вот теперь он звонит, хочет тебя видеть, а ты придумываешь какие-то отговорки, морочишь ему голову…»

«Но он тоже ведет себя непонятно, – возражала разумная часть моего «я». – Если бы мы не встретились в субботу совершенно случайно, он ни за что не стал бы меня искать, наверное, он за эти два года вообще забыл о моем существовании, иначе он позвонил бы или еще как-нибудь дал о себе знать».

– У тебя есть кто-нибудь? – спросил Максим.

– Что? – От неожиданности я поперхнулась минеральной водой.

– У тебя сейчас кто-нибудь есть?

– А в чем дело? – невольно спросила я. – Почему тебя это интересует?

– Просто ты явно меня избегаешь, и я подумал: может быть, ты с кем-то встречаешься?

– Что ты, я совсем тебя не избегаю, но прошло два года.

– Я знаю, я не должен был тогда уходить, я виноват. – Он бормотал что-то еще, но я видела, что говорит он это совершенно машинально, а думает о другом.

Как странно, что я это замечаю, как будто смотрю на все со стороны.

– Ты надолго к нам в город? – мягко прервала я Максима.

– Не знаю еще, дела. Маринка, я снимаю квартиру, живу там совсем один, поедем ко мне?

– Только не сегодня, – испугалась я.

– Почему не сегодня? Что у тебя сегодня? Неужели этот толстый бегемот? Неужели ты с ним?

Я поняла, что он говорит об Алике.

– Откуда ты про него знаешь?

– Это случайно, я видел вас совершенно случайно.

– Где?

– У «Техноложки». Так это он?

– Нет, конечно. Это так просто, приятель. Он тут работает рядом, в «Альтер эго».

– Где? – он удивился.

– В «Альтер эго», переводческой фирме. У него начальницу недавно убили. Выбросили из окна с пятого этажа.

– Да что ты? – Он очень заинтересовался, а я была этому рада, потому что нашлась тема для разговора и он перестал меня уговаривать ехать к нему домой.

– И что же случилось? Кто ее убил?

– А никто не знает. Она такая стерва была, я с ней один раз всего столкнулась, так мне и то ее убить захотелось. А уж сослуживцы-то ее все ненавидели, умела она людям жизнь испортить. И Алику тоже.

– Его подозревают?

– Да нет, с чего ты взял? Просто они поругались накануне, вернее, она с ним поругалась.

– И что, милиция на него думает?

– Ничего не думает, там никого не было. А у милиции сейчас столько хлопот, им достается из-за Подрезова. Смотрел вчера по телевизору, как мент выступал?

– Да нет, как-то не удалось. – Он уставился на меня очень пристально, блестя глазами.

Я подумала, что мысли его опять принимают романтический оборот, что он опять начнет звать меня к себе, и побыстрее затараторила:

– И представляешь, потом сказали, что еще одного мужика с телевидения убили, так мы с Аликом этого мужика часа за два до смерти видели, они в одном доме живут и поругались из-за гаража.

– Очень интересно! – Максим оживился, а потом добавил: – Все-таки довольно подозрительный тип этот твой Алик, ты будь с ним осторожна.

Я не стала спорить и заторопилась на работу. В библиотеку привезли новые книги из коллектора, мы провозились с ними до конца рабочего дня. Потом я как заправская мать семейства помчалась по магазинам и, нагруженная сумками, плюхнулась на сиденье в метро. Закрыв глаза, я принялась думать.

Что такое со мной случилось, что я болтала сегодня с Максимом о посторонних вещах, приплела зачем-то ни к селу ни к городу бедного Алика? Почему я так упорно отказывалась ехать к Максиму домой?

Во-первых, ни сегодня, ни завтра я никак не могу – меня призывает семейный долг; во-вторых, у меня абсолютно нет приличного дорогого белья, такого, чтобы не стыдно было в нем показаться такому искушенному человеку, как Максим; а в-третьих, я еще немного подумала и поняла, что мне совершенно не хочется оставаться с Максимом наедине в его квартире и ложиться с ним в постель.

От этой мысли я в изумлении открыла глаза, и очень вовремя, иначе проехала бы свою остановку.

В квартире царила унылая тишина – матушка голодала и по часам пила воду, а Дашка с Лолитой сидели, обнявшись, на подоконнике и грустно смотрели во двор.

– Вы хоть гуляли?

– Гуляли, но недолго, и мороженого нам с Лолиткой не купили.

– Сколько раз говорить: собаке мороженое вредно! Ох, распустила вас бабушка!

После этого я направилась на кухню и, как всякая нормальная замужняя женщина, находилась там все время до прихода остальных членов семьи. Матушка наша давно уже не ест мяса, позволяет себе только рыбу раза два в неделю. Пробовала она и нас переманить в свою веру, но это ей не удалось. Славка, обычно довольно покладистый, тут взъерепенился не на шутку, сказал, что он мужчина, а не козел и одни овощи есть не будет. Сестра бесконечно пробует на себе различные диеты, а я из солидарности поддерживаю Славку. После долгих споров выработали компромисс. Матушка разрешила нам есть рыбу, индейку, причем все только тушеное. Да здравствует здоровый образ жизни!

Поэтому сегодня, назло матери, я навертела котлет с чесноком и перцем и нажарила их в масле, потом потушила овощей и нарезала полную миску зеленого салата с яично-сметанным соусом, а к чаю купила шоколадный торт.

Славка пришел с работы на час раньше обычного, сказал, что запах моих котлет вел его от самого метро. Сестра, как всегда, прилетела в последний момент, когда стол уже был накрыт. Мы уселись ужинать на кухне, и Лолита сидела на своем собственном стуле и получила свою порцию котлет. Когда пили чай, появилась матушка, бледная, с голодным блеском в глазах, достала из холодильника свою минералку и удалилась, не глядя на нас. Славка отставил чашку.

– Нет, девчонки, я так не могу, кусок в горло не лезет. Неужели вам ее не жалко? Ведь мать родная!

Я подошла к матушкиной двери:

– Мама, может, хватит голодать, а? Поешь с нами!

– Чтобы я ела жареные котлеты? – раздался материнский рык.

– Ну не надо котлеты, овощей поешь, заболеешь ведь!

– Оставьте меня в покое!

Ну что тут можно сделать, если человеку хочется себя мучить? После ужина, когда Славик с Дашкой и Лолитой смотрели по видику боевик с Джеки Чаном, а я мыла посуду, сестра явилась на кухню с пакетом.

– Это тебе, боди, французское.

Там было что-то обалденное, белого шелка с кружевами.

– Раз хахаль завелся, то рано или поздно понадобится.

– Ой, спасибо, сестричка, а ты-то как же?

– Что-то оно мне маловато, и потом…

– Что – потом? На третьем году супружества мужа соблазнять уже не нужно?

– Да не в этом дело, – сестра помолчала, – он ребенка хочет, требует прямо с ножом к горлу. Как подумаю, что опять с пузом, потом ночей не спать – кошмар! – Ее передернуло.

– Ну не рожай, если уж так не хочешь!

– Тебе не понять, я его люблю.

– Где уж мне! – Она что-то почувствовала в моем голосе, подняла голову, но я успела вовремя отвернуться к посудному шкафчику.

Ночью матушка ходила по квартире, скрипела дверцей холодильника, лила воду в ванной – очевидно, не могла заснуть на голодный желудок.

«Интересно, хватит у нее силы воли на пять дней? – сонно подумала я. – Надо было котлеты на всякий случай пересчитать».

С утра на работе мы с Зойкой поставили перед Ниной Адамовной вопрос ребром: или она отпускает нас в два часа по-хорошему, или мы закрываем библиотеку силой, а ее привязываем к стулу до понедельника. Она посопротивлялась немного для виду, но потом согласилась – народу в библиотеке было немного, студенты книгами успели запастись и теперь сидели дома и готовились к сессии. Счастливому Шишину я выписала с утра новый читательский билет, и он ушел, прижимая его к сердцу и унося с собой гору учебников и пособий. Я велела Зойке, если позвонит мужской голос, не звать меня к телефону ни под каким видом. С Максимом я встречаться не готова, а что касается Алика, то надо сперва выяснить, что это за птица.

Я сама позвонила подруге Ирке и договорилась, что заеду к ним поболтать. Они вечно сидят дома – как я говорила, Иркин новоиспеченный муж пишет роман, мать на пенсии, а сама Ирка дома расписывает пасхальные яйца для туристов и кормит всю семью.

Как ни странно, Иркиного мужа не было дома, оказывается, его предыдущий роман, не такой толстый, как этот, напечатали в журнале, и он поехал в редакцию получать авторские экземпляры. Надо же, оказался настоящим писателем, а я-то думала, что он придуривается, лишь бы на работу не устраиваться. Ирка загадочно улыбалась:

– Подожди, то ли еще будет!

Иркина мама Вера Александровна в отличие от моей не одержима идеей здорового образа жизни и кормит зятя на убой. Когда мы уселись на кухне с чашками кофе и целым блюдом булочек с корицей, я начала без обиняков:

– Вот что, мои дорогие, быстро рассказывайте, откуда вы взяли этого Алика, почему он такой толстый и вообще какой-то странный. И что вы ему рассказали обо мне?

– Ну, – замялась Вера Александровна, – да ничего такого особенного, но ты не сомневайся, я их семью знаю очень давно, это очень интеллигентные люди. Я с его теткой много лет проработала.

– А родители у него есть? Почему он один живет?

– Родители у него… – Иркина мать помолчала. – Ну в общем, мать его я хорошо знала, это моей сослуживицы младшая сестра. Там такая история, просто роман. В общем, был у нее кто-то, это точно, долго был, вот и родился ребенок. Но жила она все время с родителями, у них квартира большая двухкомнатная в центре.

– Я знаю.

– Да? Ты была у него?

– Нет, мимо проходила.

– Так вот, а моя-то приятельница жила отдельно со своей семьей, так что особенно подробностей не знала, а может, мне не рассказывала. Потом родители у них умерли как-то почти сразу, и Алик стал с матерью в этой квартире жить. Она умерла, когда он университет заканчивал. Оказывается, сердце у нее было больное, а она никому не говорила. Так во сне и умерла. Он очень переживал, они с матерью друг к другу сильно привязаны были. А потом, года не прошло, он женился.

– Да что вы? – Мы с Иркой вытаращили глаза. – Неужели он женат был?

– Да, несколько лет, только потом они разошлись, а детей у них не было.

– А из-за чего разошлись, раз уж вы все знаете?

– Ну, из-за чего люди расходятся? Разные могут быть причины. Но он ее очень любил, просто обожал. Какая-то там была история, он в аварию попал, и пока лежал в больнице, она себе кого-то нашла и его бросила.

– С ума сойти, как в кино!

– А я вам и говорю – просто роман. Но, Марина, – Вера Александровна стала серьезной, – еще раз тебе повторяю: это очень приличная семья, и Алик всегда был очень воспитанный мальчик.

– Н-да, мальчик, сейчас уже такой дядя. И какой-то он неконтактный. И фигура, конечно…

– Да уж, – поддакнула Ирка, – мама, ты, может, Маринке больного какого подсунула? Почему он такой толстый-то?

– Ну не знаю, – рассердилась мать, – на вас не угодишь. Можно подумать, у меня их десять для тебя припасено. Какой был, такого и нашла!

– Слушай, мам, признайся, как же ты его к нам в гости заманила? Он такой стеснительный, людей боится.

– Ой, девчонки, обманом мы его завлекли с Машей, с теткой-то его, взяли грех на душу. Маша, Мария Владимировна, попросила его нам чемодан привезти, а у нас вроде бы гости случайно.

– Ну дают, две интриганки! А куда мы теперь этот чемодан денем?

– Не знаю, пусть пока постоит, он Маше не нужен.

Я посмотрела на часы и стала собираться, ведь дома меня ожидали хозяйственные хлопоты.

– Вера Александровна, вы только Алику не проговоритесь, что я про него спрашивала, а то он невесть что подумает.

– Что ты, что ты, мое дело теперь сторона, разбирайтесь сами.

– Да, кстати, чуть не забыла, а как же его фамилия?

– Лунгины они все, значит, Алик Лунгин.

– А полное имя как?

– Ну уж тебе все анкетные данные надо! Полное имя сама спросишь!

Алик угрюмо смотрел на женщину, сидевшую за столом напротив него. Она что-то писала, не поднимая головы. Следователь Анна Николаевна Громова, вот с кем он теперь общается. Она вызвала его повесткой и, судя по задаваемым вопросам, в чем-то его подозревает.

– Итак, когда в понедельник, после смерти вашей начальницы, всех сотрудников вашей фирмы опрашивали оперативники, вы заявили, что ничего не знаете и ничего не видели, потому что вас не было в этот момент на рабочем месте. И сотрудники подтвердили, что в это время все ходили обедать в бистро «Джокер», которое находится по соседству.

Поскольку Громова не задала ему прямого вопроса, Алик предпочел промолчать.

– Однако, – продолжала Громова, – после повторного опроса сотрудников вашей фирмы выяснилось, что лично вы никогда не ходите обедать в бистро «Джокер». Все знают, что вы на диете, – тут следователь выразительно оглядела его фигуру, – и когда бываете на работе, то в обед остаетесь на месте и едите обезжиренный йогурт или еще что-либо подобное. И когда я задала вашим коллегам прямой вопрос, обедали ли вы с ними в тот понедельник, то некоторые из них припомнили, что вас там не было. – И поскольку Алик опять не отреагировал, то следователь наконец-таки задала ему прямой вопрос: – И позвольте спросить: где же вы находились в понедельник пятнадцатого мая с часу до двух и почему вы солгали, когда вас спрашивали об этом в понедельник непосредственно после случившегося?

Алик откашлялся.

– Но я никогда и не говорил, что ходил обедать в «Джокер», я просто сказал, что меня в то время не было на рабочем месте.

– И где же вы были, позвольте спросить?

– Гулял по улице, дышал воздухом. Сейчас погода теплая, в помещении очень душно, я стараюсь больше двигаться.

«Тебе это не помогает», – подумала Громова, и эта мысль немедленно отразилась на ее лице, во всяком случае, Алику так показалось.

– И кто-нибудь видел вас, гуляющим в это время по улице?

– Наверное, видел, но никого конкретно я вам назвать не могу.

– А когда вы вышли: до или после ухода остальных сотрудников?

– Кажется, после.

– Ах так? И никто, конечно, не встретился вам на лестнице и у входной двери?

– Боюсь, что никто.

– И вернулись вы после двух вместе со всеми?

– Да, я увидел внизу толпу и остановился.

– Видите ли, множество свидетелей показывают абсолютно точное время, когда потерпевшая выпала из окна, 13.47. И вы, значит, не можете дать точный ответ и свидетелей не можете представить?

– Выходит, так. Но позвольте и мне спросить прямо: вы что, подозреваете меня в убийстве?

– Ну, если бы я вас подозревала, вы бы уже сидели в камере. Но посудите сами: в субботу днем ваша начальница публично вас ругала и унижала перед двумя женщинами. Ваша коллега Светлана Горчакова подробно мне это описала. Далее идет воскресенье, выходной день, фирма не работает, а в понедельник мы имеем женщину, которую выбросили из окна, и именно у вас нет алиби.

– Ну, во-первых, покойная Лариса Георгиевна ругала и унижала меня не только в прошлую субботу, а почти всегда, и не только меня.

– Но вас чаще других!

«Черт, и это Светка наболтала! Что я ей плохого сделал?» – пронеслось в голове у Алика.

– А во-вторых, следствие уже точно уверено, что это не несчастный случай?

– Да, представьте себе, эксперт дал точное заключение. Видите ли, у некоторых людей, когда их с силой хватают вот так, за запястья, потом остаются синяки. Так что начальнице вашей кто-то очень помог выброситься из окна, может быть, и вы. В моей практике бывали такие случаи – человека долго унижают, он весь как сжатая пружина, а потом достаточно какого-нибудь пустяка, одного слова – и вот, пожалуйста, криминал налицо.

Алик сидел молча, устало глядя перед собой.

– Что ж, пока идите. Я вас еще вызову.

Он вышел на улицу. Пот тек с него градом.

Вот он и дождался. Теперь эта тетка Громова от него не отвяжется, других-то подозреваемых у нее нет. Надо что-то делать, а то и в тюрьму недолго угодить.

Он зашел в ближайшую телефонную будку и набрал номер.

– Ольга, это Алик. Мне очень нужно с тобой поговорить.

Алик позвонил мне в субботу днем, когда мы с Дашкой и Лолитой пришли с гулянья до смерти уставшие и я предвкушала обед и спокойный семейный вечер перед телевизором. Но он так просил меня о встрече, что я проявила слабость и согласилась. Он предложил просто погулять, но прогулками я уже была сыта по горло.

– Тогда пойдем в кино.

– В кино? – Я засмеялась было, но потом согласилась. – Сто лет не была в кино.

Условливаясь с ним о месте встречи, я спохватилась:

– Алик, а откуда ты узнал мой домашний телефон?

– А мне его… Вера Александровна… – Он замолчал, поняв, что проговорился.

Ах эта Иркина мамаша! Наверняка позвонила ему сразу же после моего ухода и сказала, что я им интересуюсь. Старая сводня!

В «Авроре» шел «Пятый элемент» с Брюсом Уиллисом. Я обожаю Брюса Уиллиса, фильм мне очень понравился, только надо было взять с собой Дашку.

А когда мы вышли из кинотеатра, лил страшный дождь, и никаким зонтиком от него было не спастись. Конечно, на встречу с Аликом я надевала свои собственные вещи, с сестрой не будет проблем, но все равно, было ужасно жалко туфель. Мы жались в подворотне вместе с такими же горемыками. Небо затянуло основательно.

– Что же делать? Ноги уже мокрые.

– Пойдем ко мне, – предложил Алик, – обсохнем, согреемся, а потом дождь пройдет, я тебя провожу.

Не знаю, почему я согласилась, не хотелось его расстраивать отказом. Конечно, зонтик сразу же вывернуло ветром, от него не было никакого толку. Оба мы промокли. Почему-то мне казалось, что у Алика дремучая захламленная квартира и света вечно мало, потому что двор-колодец, но, войдя к нему, я приятно удивилась. Просторная прихожая и комната, куда пригласил меня Алик, была довольно светлая. Очевидно, это была его комната, тут он работал и проводил много времени. Одна стена вся была занята стеллажами с книгами. Там было много словарей – понятно, они нужны для работы, а вот и художественная литература, собрания сочинений, причем издания старые, собранные явно не Аликом. На письменном столе у окна стоял компьютер, рядом принтер, все новое и довольно дорогое. В комнате был не то чтобы идеальный порядок – все-таки живет мужчина, – вон и занавеска в одном месте провисла, и картина перекошена набок, но в целом вполне прилично, и находиться в ней было приятно. Стоял в углу телевизор, правда, без видеомагнитофона, зато отличный проигрыватель и коллекция лазерных дисков. Как видно, Алик оборудовал эту комнату по собственному вкусу и живет в ней, должно быть, и спит здесь же, на диване. В комнате было прохладно, сырой воздух проходил в раскрытую форточку. Я все-таки успела промочить ноги, и теперь меня передернуло. Алик принес откуда-то калорифер и теплый плед.

– Посиди так, согреешься. Вообще-то тебе надо выпить, а то простудишься.

– Нет-нет, лучше чаю!

Не хватало еще пить в незнакомом доме, а вдруг я опьянею, и что потом?

Алик понял, вернее, прочитал мои мысли, покраснел и ушел на кухню. Он заварил какой-то очень вкусный кофе, принес тосты и сыр, причем сам съел только маленький кусочек сыра, а я хрустела тостами вовсю. От кофе я приободрилась, в комнате стало теплее, под пледом было ужасно уютно, Алик так трогательно обо мне заботился. Словом, было очень приятно сидеть в этой комнате и никуда не хотелось уходить. Алик поставил тихую ненавязчивую музыку, а сам развлекал меня приятной беседой. Он рассказывал что-то смешное, я слушала и вдруг заметила, как он переменился. Передо мной сидел не больной затравленный человек, каждую минуту ожидающий каких-нибудь унижений и неприятностей, а спокойный, довольно уверенный в себе, остроумный собеседник.

«Еще бы, – подумала я, – ведь он здесь у себя дома. Никто не выскочит из-за угла с ножом, не обзовет никак, не наорет просто так, потому что плохое настроение. Здесь он не ждет никакого подвоха, здесь он такой, какой есть на самом деле».

Тут я поняла, что раз Алик такой при мне, то, значит, он мне доверяет, не ждет никаких гадостей, и от такой мысли стало совсем хорошо.

«Какой он славный!» – невольно подумала я и улыбнулась.

– Ты что? – Он прервался на полуслове и заглянул мне в глаза.

Мне стало неловко – лежу тут перед ним на диване, еще подумает не то. Я встала, прошлась по комнате, потрогала книги, потом остановилась перед бронзовыми часами, они стояли на специальном столике. Часы были старинные, очень красивые. Они не ходили, но как предмет интерьера были великолепны.

– Потрясающая вещь!

– Это часы моего отца, вернее, деда, – с гордостью ответил Алик, – фамильная реликвия, конец восемнадцатого века.

Я поскорее отвернулась, чтобы он не видел моего лица. Говорила же мне Иркина мать, что не было у него никакого отца, точнее, был где-то там, но Алик его никогда не видел. Наверное, заморочили ребенку голову еще в детстве, придумали какого-то папу – полярного летчика или военного моряка, вот он и верит, что его папа геройски погиб, когда он был еще совсем маленький. Но все-таки в тридцать лет пора бы и прозреть, а впрочем, какое мне дело? А Алик уже рассказывал, что его дед по отцу был из дворянской семьи и в свое время у него было много всяких антикварных вещей, но часть мебели сожгли в блокаду, маленькие картины сменяли на еду, у отца остались только большие, на которые в то время никто не позарился, а часы стояли на шкафу, до них добраться сил ни у кого не было, так и уцелели. И отец подарил ему эти часы на тридцатилетие.

«Как складно врет! – с тоской подумала я. – Хотя нет, не врет, это он все придумал и сам в это поверил. Все-таки как-то это нехорошо, неприятно слушать. И откуда он взял часы? В комиссионке купил? Они же жутко дорогие».

– Значит, эти часы у тебя недавно?

– Ну да, – Алик улыбнулся, – мне же тридцать лет было в феврале, я говорил, мы с твоей сестрой в школе вместе учились.

Ах да, я вспомнила, что сестра не знает никакого толстого Алика, вот теперь скажу фамилию, если и тогда она не вспомнит, значит, у Аньки прогрессирующий склероз.

Дождь кончился, я собралась уходить. Алик меня не удерживал.

– Еще не поздно, проводи меня только до метро, а там уж я сама.

Он опять согласился не возражая.

После ухода своей гостьи Алик вернулся домой, тщательно вымыл чашки, убрал все в пенал, унес плед, расправил помятое покрывало на диване, выключил калорифер и открыл пошире форточку, чтобы из комнаты выветрился запах ее духов. Он разобрал бумаги на письменном столе и убрал все в ящик. Затем прошелся еще раз по квартире. Так, в другую комнату она не заходила, на кухню тоже, а была только в ванной и туалете. Он зашел в ванную – так и есть. На расческе остался золотистый волосок. Зачем она выкрасила волосы? Ну, эти женщины вечно экспериментируют.

После этого он поставил диск с фантазией ре-минор Моцарта. Фортепьянная музыка его не то чтобы успокаивала, а придавала ему сил. Он мог слушать ее только в одиночестве, так сильно она на него действовала. Во время этой музыки он был беззащитен, совсем открыт, но зато потом внутренне собирался и мог противостоять неприятностям довольно успешно. Обычно ему вполне хватало Шопена или Шумана, но сегодня был особенный случай, вскоре ему потребуется много душевных сил, фантазия ре-минор – это сильнодействующее средство. Он передвинул кресло так, чтобы из окна был виден его любимый цветущий каштан. Дождь прошел, и теперь каштановые свечки блестели, покрытые мелкими капельками.

Диск кончился, Алик взглянул на часы. Она обещала прийти в девять часов. И она не опоздает, этого недостатка у нее нет. «Боже, дай мне силы все вынести на этот раз!»

Ровно в девять раздался звонок в дверь.

Домой я вернулась не поздно, часов в восемь. Матушка, оказывается, еще с утра уехала жить к Валентине Михайловне до окончания голодовки, чтобы не нервничать, когда мы потребляем пищу. Еще из-за двери я услышала хохот и визг и поняла, что у нас в гостях Катерина. Катерина – это единственная школьная подруга моей сестры; как я уже говорила, когда Анька развелась со своим первым мужем, она раздружилась со всеми одноклассниками. Тот, первый, муж был очень обижен на Аньку, и все школьные приятели встали на его сторону. Не знаю, почему Анька не рассталась с Катериной, скорее всего из-за Катькиного замечательного характера. С одной стороны, Катька – неисправимый оптимист, а с другой – ей на все наплевать.

Катерина окончила английскую школу вместе с сестрой, но еле-еле на «тройки», поэтому ни о каком университете не могло быть и речи. Как и сестра, Катька тут же выскочила замуж за своего друга детства, который жил с ней в одном дворе. Только моя умница сестрица не заводила детей и через два года спокойно развелась, а Катя тут же родила сына, долго не работала, специальности у нее не было никакой, язык она понемногу забывала, потом устроилась в какую-то фирму секретарем, фирма разорилась, Катька перебивалась случайными заработками, потому что муж стал пить и денег в дом не приносил. К тридцати годам Катерина с мужем развелась, но жила с ним в одной квартире, сыну меняли уже четвертую школу, потому что к двенадцати годам он стал таким хулиганом, что учителей при упоминании его фамилии начинало трясти, кого мелко, кого крупно.

При всех этих неприятностях Катерина не унывала, никогда не жаловалась, хотя вечно влипала во всякие истории. Внешне она была очень хорошенькая – кудрявая пухленькая блондиночка с голубыми глазами, пустыми, как пуговицы. По утверждению моей матушки, чтобы привлечь мужчину, Катьке надо было таращить глаза и молчать, только изредка смеяться, потому что смех у нее тоже был чудесный – серебристым колокольчиком. Но разговаривать с мужчинами матушка Катерине не советовала, потому что после первых же слов всем становилось ясно, какая же Катька глупая. Тем не менее вся наша семья очень хорошо относилась к Катерине, а Дашка с Лолитой ее просто обожали. Катька стояла с ними на ушах, а нас с сестрой развлекала сплетнями из жизни общих знакомых.

Так и сегодня, сестра со Славкой уже умирали над очередным Катькиным приключением.

– Ты представляешь, Маринка, Катерина-то у нас замуж за американца выходит, в Штатах жить будет!

– Да нет, это еще не точно, – отмахивалась Катька, – я еще не решила…

– Ты откуда же его взяла?

– Да случайно, он приехал к одним знакомым, посылку привез, а меня позвали переводить.

– Да ты же ничего не помнишь! – не выдержала сестра.

– Со страху вспомнила, объяснились мы как-то. А потом он мне позвонил, ну и… Два месяца он тут жил, а теперь уехал, меня туда зовет. Там у него дом в Калифорнии, от Санта-Барбары недалеко.

– Вот видишь, в Санта-Барбаре ты уже всех знаешь. – Славка подмигнул нам с сестрой.

– Да ладно вам шутить, он такой добрый, хороший, там у него жена бывшая в доме живет, всех собак-кошек бездомных подбирает.

– И тебя подобрал, значит. А лет ему сколько?

– Ой, девочки, в этом-то все и дело! Пятьдесят два!

Славка чуть со стула не свалился.

– Ты что, сбрендила? Куда тебе такой старичок? Что ты с ним делать будешь?

– Пока все нормально у него, – обиделась Катерина, – еще молодых за пояс заткнет.

Тут Славка надулся:

– Ты на что это намекаешь?

Я решила разрядить обстановку:

– Ладно, ребята. Катерина, у Аньки склероз, а ты мне вот что скажи: учился у вас в параллельном классе такой Алик Лунгин? Из себя толстый, волосы темные.

– Не помню такого.

– Ну вот, у тебя тоже склероз.

– Да не было у нас Лунгина! Тем более толстого! И на год младше тоже. А не веришь – давай фотографии смотреть. Анька, доставай альбом!

Сестра довольно быстро нашла школьные фотографии. В альбоме Алика не было и быть не могло – там ведь был только класс сестры. Дальше россыпью валялась целая пачка любительских фотографий.

– Вот смотри, Маринка. Вот все наши мальчишки, вот мы с Анькой отдельно, а вот большая фотография. Тут мы в день последнего звонка во дворе школы. Оба выпускных класса, а сзади все фамилии подписаны. Читай сама – нет здесь никакого Лунгина!

Я посмотрела и вынуждена была согласиться.

– Может, он старше был? Только я там тоже никого с такой фамилией не помню.

– Да нет, – вздохнула я, – ему тридцать лет, ваш ровесник.

Я так расстроилась, что даже ушла в свою комнату. Что же это такое? Зачем он мне все наврал? И откуда он знает сестру? И зачем-то придумывает про отца, часы еще тут приплел. Ой, прав Максим, надо с ним осторожнее.

При мысли о Максиме у меня окончательно испортилось настроение.

Алик рассматривал женщину, стоящую на пороге его квартиры. По-прежнему хорошо выглядит. Очень худа, поэтому может позволить себе любую одежду, даже довольно экстравагантную. Но в этот раз на ней нейтральный костюм классического покроя, зеленовато-серый. Как всегда, тщательно наложенный макияж, ну, этим она всегда увлекалась не в меру. Костюмом она дает ему понять, что встреча у них сегодня будет сугубо деловая. Его бы воля, он вообще никогда бы с ней не встречался, но, похоже, на этот раз у него нет выбора. Если она не подтвердит, что была с ним в тот понедельник, Громова съест его с потрохами. Им нужен убийца, а у него был мотив и нет алиби. Нет алиби… Ольга должна ему помочь!

Она прошла в комнату, принюхалась, подозрительно огляделась по сторонам.

– У тебя был кто-нибудь? Женщина?

– Я ждал тебя.

Она презрительно оглядела его неуклюжую понурую фигуру, хотела сказать что-то обидное, но пока сдержалась. Ничего, за вечер он еще наслушается всякого, надо запастись выдержкой.

– Ты обдумала мою просьбу?

Ольга фыркнула:

– Просьбу? Ты хочешь, чтобы я пошла в милицию и подтвердила, что в прошлый понедельник с часу до двух мы были с тобой и что ты не выбрасывал из окна Ларису Георгиевну?

– Да, я очень тебя об этом прошу.

– А позволь тебя спросить, дорогой мой бывший муженек: что мне за это будет? Только не распространяйся, пожалуйста, тут о долге каждого честного человека и об обязанности помочь ближнему. Во-первых, мы не в церкви, а во-вторых, на меня это не действует, ты знаешь.

– Знаю, – сказал он довольно спокойно, – а тебе не кажется, что ты у меня в долгу не как честный человек, а как моя бывшая жена, которая испортила мне жизнь и отняла все: здоровье, веру в людей, друзей, способность любить? Хотя о чем это я? Ты никогда ничего не делаешь даром, поэтому я готов заплатить, но много у меня нет.

Она прищурилась:

– Говоришь, отняла все? Нет, кое-что у тебя осталось. На твою работу я не претендую, она у тебя останется, а вот это? – Она обвела рукой вокруг.

– Что? – Алик не поверил своим ушам.

– Да, я хочу эту квартиру, она мне всегда нравилась.

– Но это квартира моей матери, при чем тут ты?

– Правильно, пока ни при чем. Так что мы сделаем обмен – я сюда, а ты в мою однокомнатную на Гражданке. Как видишь, я не выгоняю тебя на улицу.

– Но это немыслимо!

– Тебе выбирать, мой дорогой. Чем тюрьма, лучше уж однокомнатная на Гражданке. И чем это тут пахнет? Женскими духами! Ты что, водишь сюда женщин?

– Почему тебя это удивляет? С тобой мы в разводе, я нормальный человек и должен общаться с женщинами.

– Нормальный? – протянула она. – А что скажет об этом доктор Крылов?

Вот теперь ей удалось вывести его из себя. Он сжал кулаки и прошипел ей сквозь зубы:

– Убирайся из моего дома, и немедленно!

Она не испугалась, наоборот, была ужасно довольна, ведь она и на этот раз добилась своей цели.

– Я ухожу, но если надумаешь насчет квартиры – позвони.

Когда за ней закрылась дверь, Алик без сил рухнул в кресло.

Три года, три долгих года она терзает его, три года продолжается этот кошмар, и конца ему не предвидится. Тогда, после развода, он был в ужасном состоянии, но у него еще оставались друзья. Они вытащили его, защитили, не дали ей обобрать его до нитки, а самое главное – заставили жить, хотя чем такая жизнь…

Его близкие друзья все отказали ей от дома, а Витька Каблуков даже не постеснялся и высказал всю правду ей в лицо. Тогда она поставила себе цель оставить Алика в одиночестве и постепенно добилась своего. Она обошла всех его приятелей и знакомых, рассказывала про него такое, что у людей волосы вставали дыбом, и немногие решились повторить это потом ему вслух. Конечно, не все верили, но постепенно все с ним раздружились, да ему и самому стало неудобно у них бывать. Витька Каблуков уехал по контракту работать в Штаты, Игорь Бойко женился на шведке и тоже уехал, а с Артемом получилась неприятность. Ольга подружилась с его женой, стала часто у них бывать и рассорила их окончательно, наплела Артему что-то про Алика и его жену, хотя, видит Бог, никогда он и в мыслях не держал ничего насчет жен своих друзей. В общем, дружба прервалась. Теперь он оказался совсем один, и все равно она не может оставить его в покое. Примерно раз в три месяца она подстраивает с ним встречи или просто звонит на работу и приказным тоном велит ему прийти. Он приходит, потому что иначе она может явиться на работу и устроить грандиозный скандал, как уже бывало, когда он работал в другой фирме. Каким-то шестым чувством она узнает, когда у него появляется знакомая женщина, и любыми путями расстраивает знакомство. Вот как в прошлом году, когда он стал встречаться со своей бывшей однокурсницей Леной. Она тоже была в разводе, что такого, если два одиноких человека станут проводить время вместе, ничего друг другу не обещая и не загадывая на будущее?

Кто-то их видел из общих знакомых, донесли Ольге, она подкараулила их на лестнице и наговорила Лене такого! Лена тогда убежала в ужасе, потому что стыдно было выглядывающих соседей, потом опомнилась, звонила ему вечером, говорила, что ничему не верит, но он уже не мог с ней видеться, ему было плохо от стыда и вины за Ольгу.

После того скандала он сломался. Не выдержал, кричал Ольге:

– Что тебе от меня надо? За что ты меня мучаешь?

– Я тебя ненавижу, – последовал спокойный ответ.

– За что? Ведь ты, ты во всем виновата!

– Вот за это самое. – И он понял, что она не врет.

В понедельник с утра матушка позвонила и сказала, что хоть сегодня и последний день, но она должна два дня выходить из голодовки соками, поэтому остается у Валентины до среды. Сестра прямо задохнулась от возмущения и только набрала воздуху, чтобы высказать матушке все, как я нажала на рычаг телефона.

– Ты что это? – набросилась на меня сестра.

– Оставь ее! Пусть все делает как полагается, а то еще заболеет. Продержимся как-нибудь три дня.

– Сама и будешь готовить!

– Ну и буду! А ты тоже хороша – до того мать заездила, что она уже из дома бежит!

– Что-о?

– Что слышала! Повесила на нее все – уборку, готовку, стирку, Дашку надо туда-сюда водить, с Лолиткой гулять, мужей бесконечно меняешь – и все тут. Твой муж, так и обихаживай его сама, никому не подсовывай!

– Она права, – раздался у меня за спиной Славкин голос.

Черт, как неудобно получилось! Я думала, что он давно ушел на работу, вот и разговорилась.

– Извини, Славик, я ведь не со зла…

– Нормально все. – Но я видела, как он нахмурил брови.

Они ушли ругаться в свою комнату, а я подхватила Лолиту и поскорее ретировалась на прогулку. Когда мы с Лолитой вернулись, сестра уже ускакала на работу, а Славка собирался везти Дарину к своей матери до среды. Та бабушка хоть и не родная, но Дашку очень любит.

– Не волнуйся, Славик, голодными я вас сегодня не оставлю, – заискивающе пропела я.

– Не сомневаюсь, – буркнул Славка, и они ушли.

Я хозяйственно обследовала холодильник, подсчитала, что надо купить, решила даже сварить борщ, пусть Аньке будет стыдно, и отправилась на работу в отвратительном настроении.

Не успела я открыть дверь библиотеки, как Зойка уже сказала кому-то в телефонную трубку:

– Минуточку, вот она как раз идет!

– Нет меня! – рявкнула я, так что Зойка еле-еле успела прикрыть трубку ладонью.

– Ты что, с ума сошла? Ах, простите, это не она, мне показалось! Да, будет, но попозже. Уф! – Зойка перевела дух. – Уж очень настойчивый мужчина тебе добивается.

Максим! Наверняка это он. Некоторые мужчины не выносят, когда им отказывают, у них просто какой-то спортивный интерес, обязательно надо затащить женщину в постель. Как это говорится? Легче переспать, чем объяснить, что не хочешь. Может, и правда? Нет, ни за что. Да пошли они все, Максимы, Алики… Как хорошо было одной!

– Зойка, меня сегодня нет целый день, что надо, пусть передадут.

Опять Алик сидел напротив следователя Громовой, которая что-то писала.

«Это у нее такой метод давления на подследственных. Хотя я, наверное, еще не подследственный, а свидетель, пока».

Громова подняла голову и посмотрела на него сквозь очки:

– Итак, вы по-прежнему утверждаете, что пятнадцатого мая с 13 до 14 в офисе вас не было, вы в это время гуляли по улицам?

Алик наклонил голову.

– И вы не можете назвать мне точный маршрут вашей прогулки?

– Я затрудняюсь.

Громова вздохнула, сделав вид, что устала объяснять очевидные вещи такому непонятливому человеку, как Алик.

– Понимаете, когда вашу начальницу выбросили из окна, на улице находилось довольно много народу. Так что свидетелей у нас достаточно. Окна вашего офиса находятся не над самой входной дверью, а в стороне. Она упала метрах в двадцати от входной двери. Ваши сотрудники подошли слева минут через семь после падения. Вы же, как показывают свидетели, подошли справа, то есть как бы от входной двери.

– Ну да, я шел с той стороны. Я подошел к двери, хотел было войти, но увидел в толпе своих сослуживцев и подошел к ним.

Громова сняла очки и посмотрела на него в упор:

– Как вы знаете, напротив дома, в котором находится ваша фирма, расположен магазин сантехники «Бахчисарайский фонтан». Окна магазина закрыты рекламными щитами, так что продавцы и покупатели не могли видеть происшествия. Но рядом с магазином поставлен ларек по ремонту обуви. Его хозяйка Сайфутдинова видела, как женщина выпала из окна. Подойти ближе она не могла, так как боялась оставить ларек незапертым. Поэтому, наблюдая через дорогу за другой стороной улицы, она имела достаточно широкий обзор. И она видела, как после падения женщины из окна минут через пять из дверей вашего офиса вышел человек в джинсовом костюме.

– Тетка Алия? – фыркнул Алик. – Да она же вечно пьяная.

– Правильно, эта свидетельница не вызывает настолько доверия, чтобы мы могли опираться на ее показания, к тому же она не могла четко видеть лица того человека и опознать его не сможет, но все-таки джинсовый костюм…

– Я вам еще раз повторяю: я не мог выйти из подъезда, потому что туда не входил. Я взялся за ручку двери, потом отошел.

– И вы, разумеется, не встретили человека в джинсовом костюме?

Алик пожал плечами.

– Понимаете, как-то все сходится, – продолжала Громова, – в 13.47 Лариса Гребенюк падает из окна. Приблизительно через пять минут свидетель Сайфутдинова видит выходящего человека в джинсовом костюме, то есть в таком, какой был на вас в тот понедельник. Вы меня простите, человек вашей комплекции не может быстро бегать по лестницам, так что примерно пять минут вам и понадобилось бы, чтобы спуститься с пятого этажа пешком, лифтом пользоваться вы не рискнули.

Алик мгновенно отметил про себя, что из речи Громовой исчезла частичка «бы», но из последних сил постарался, чтобы это не отразилось у него на лице.

– И знаете, почему вы не встретили человека в джинсовом костюме? – Анна Николаевна Громова пошла ва-банк. – Потому что его и не было, Сайфутдинова видела вас.

– Я точно помню, что не заходил внутрь!

– Если у вас такая хорошая память, – прищурилась следователь, – то почему же вы не помните, где вы провели этот час, по каким улицам гуляли и в какие заходили магазины? Если все так, как вы говорите, вас могли запомнить!

– Хорошо, я вам скажу. Это время, с часу до двух, я провел со своей бывшей женой Ольгой Сергеевной Головко. Мы были в итальянском ресторанчике «Ла Страда», тут недалеко, на 2-й Красноармейской. Мы расстались с ней без четверти два у ресторана. Сами понимаете, за две минуты я не мог оттуда добежать, там ходу минут десять, тем более человеку моей комплекции, как вы ранее изволили выразиться. – Алик нелюбезно улыбнулся.

– Интересно! – Громова оживилась. – И ваша жена может это подтвердить?

– Естественно.

– А почему же вы раньше этого не сказали?

– Не хотел ее впутывать.

– Ну что ж, я вызову вашу жену, бывшую жену на завтра. А вас попрошу никуда не уезжать из города. Вот, подпишите.

Громова записала все данные Ольги и отпустила Алика, вручив ему повестку на послезавтра. Выйдя из здания, Алик направился к ближайшей телефонной будке. Он набрал номер и сказал всего три слова:

– Ольга, я согласен.

В середине дня я потащилась по магазинам, чтобы потом уйти пораньше и приготовить обед на два дня. В самом деле, что я, Золушка что ли? Всю неделю занимаюсь домашним хозяйством! Проболтавшись почти час, я накупила продуктов и у самого метро, конечно, налетела прямо на Алика.

– Здравствуй, Марина!

– Привет! – Я была не очень любезна. – Я занимаюсь хозяйством и тороплюсь на работу, ты, я думаю, тоже.

– Да нет, я как раз собирался домой.

– Ну, счастливо!

– Подожди! – Он поймал меня за рукав, потом взял за руку. – Пойдем хоть кофе выпьем.

Он просительно заглянул мне в глаза, я вспомнила, что Алик ничего мне плохого не сделал и что нехорошо срывать свое плохое настроение на людях, и согласилась.

– По-быстрому, тут, в «Гриль-мастере».

– Капуччино и пирожок с черникой? – спросил он у стойки.

Надо же, запомнил!

– А ты опять ничего не ешь? Ведь все равно твоя диета нисколько не помогает! – завелась я.

– Да я привык уже на овощах.

– Тебя бы с моей сестрицей свести. Она вечно пробует на себе всякие диеты. Кстати, – мстительно добавила я, – она тебя не помнит и ее подруга Катя тоже. Говорят, не было у них в школе никакого Алика.

– Катя Скворцова? – улыбнулся он. – Славная такая, как она живет?

– Хорошо живет, – ошеломленно ответила я, – за американца замуж выходит.

– Не может быть, чтобы они меня не помнили, меня вся школа Альбертиком называла.

– Альбертиком? Ты что, и правда Альберт?

– Конечно, я же тебе говорил.

– Господи!

– Что такое? Имя как имя, ты сама говорила, что у тебя даже Еремей какой-то был.

– Слушай, я же тогда, когда мы с Иркиного дня рождения возвращались, тебе не поверила, думала, ты надо мной издеваешься. У тебя такой вид был недовольный, я думала, ты хамишь. Очень я тогда на тебя рассердилась, нарочно пешком потащила. Альберт! Ну надо же, какое имя.

– Это меня в честь деда так назвали.

Стоп! Опять его заносит. Я же точно помню, что Иркина мама назвала его тетку Марией Владимировной. Значит, мать его была тоже Владимировна. Мне это уже стало надоедать, сегодня я была в агрессивном настроении, поэтому брякнула:

– Алик, твоего деда звали Владимиром, при чем здесь Альберт?

– Правильно, – совершенно спокойно ответил он, – это маминого отца звали Владимиром, а Альберт – это дедушка со стороны отца. – Видя мои недоверчивые глаза, он добавил: – Правда, я его не знал, он рано умер.

Я хотела задать ему хамский вопрос, знал ли он своего отца, но вовремя удержалась, а вместо этого спросила:

– А как твое отчество?

– Александрович.

– А отец, значит, Александр Альбертыч?

– Ну да, так получается довольно забавно, Александр Альбертыч Румянцев. Это потому что прабабка, мать этого деда, была немка, вышла за русского, Румянцева, и назвала сына Альбертом. Он был тоже Альберт Александрович Румянцев, как и я.

На этот раз я ничего не сказала, только вытаращила на него глаза.

– Я паспорт могу показать! – улыбнулся Алик.

Я развернула паспорт – действительно, все как он говорит. Посмотрев на фотографию, я удивилась еще больше: даже на этой паспортной фотографии было видно, что Алик совсем не толстый. Понятно, почему я не узнала его на школьных снимках. Но какова Иркина мамаша! «Я все про них знаю, двадцать лет с его теткой проработала!» Так меня подставить!

– Алик, прости меня, пожалуйста, я ужасная дура.

– Ну что ты, в моих семейных отношениях трудно разобраться, я понимаю. Мои родители – люди не совсем обычные, вернее, отец. Но это очень долгая история, сейчас ты торопишься, я потом как-нибудь расскажу.

Я заметила вложенную в паспорт бумажку. Это оказалась повестка к следователю.

– Алик, тебя все еще таскают в милицию насчет убийства Ларисы?

– Да, вот привязались. Хотят, чтобы я представил алиби на это время, с часу до двух.

Я решилась:

– Алик, а где же ты был в это время?

Он посмотрел очень неуверенно и промямлил:

– Тебя не шокирует, если я скажу, что был все это время со своей бывшей женой?

– Господи, да мне-то какое дело!

Но, честно говоря, я удивилась. Иркина мамаша говорила, что жена его бросила, там какая-то жуткая история. Хотя как верить Иркиной мамаше, я уже убедилась.

– Понимаешь, – бормотал Алик, – мы время от времени видимся, редко, раз в полгода. Так, пообедаем где-нибудь и все. Вообще-то мы уже три года в разводе.

Оправдывается он передо мной, что ли? Меня это абсолютно не касается. Жена даст ему алиби, они прекрасно разберутся без меня. И я стала прощаться.

В нашем подъезде была тьма-тьмущая. Опять что-то с электричеством случилось.

Дом у нас дурацкого экспериментального проекта, и лифт не в самом низу, а до него еще надо тащиться целый лестничный пролет. Мне-то ничего, а старикам или мамашам с колясками архитектора, который этот проект выдумал, наверняка убить хочется.

В кромешной темноте я поднялась к лифту, а сзади хлопнула дверь, и еще кто-то вошел. Что такого, кто-то идет домой, но у меня по спине пробежал холодок. Я пошла быстрее, но шаги сзади тоже ускорились, и были они очень неприятные, с какой-то хромотой, и еще дыхание такое свистящее. Я подходила к лифту с такими мыслями: в лифте ехать – страшно, пешком по темной лестнице идти – еще страшнее, а вдруг он тоже за мной пойдет? Что со мной творится? Никогда не была такой трусихой! Я все-таки решила вызвать лифт, потому что там горит лампочка, я увижу человека, будет не так страшно.

Лифт стоял на первом этаже, свет оттуда упал на площадку, человек подошел ближе…

Господи, какая же я дура! Вот что значит – у страха глаза велики. Это был Борис, ветеран-афганец с нашего этажа. Борис из Афганистана вернулся весь израненный, потому и хромает, и вместо руки правой у него протез в черной перчатке. Но он не озлобился ничуть, веселый и доброжелательный мужик, получает пенсию и где-то подрабатывает. Как я его сразу по походке не узнала…

Мы вошли в лифт. Он сам нажал кнопку четвертого этажа правой рукой, которая в перчатке, он всегда старался, что может, ей делать, чтобы, как он говорил, не чувствовать себя одноруким.

Нажал он кнопку, а там как заискрит!

Борис мигом посерьезнел, присмотрелся к панели с кнопками.

– Хорошо, что я нажал неживой рукой в перчатке, если бы живым пальцем ткнул – так шибануло бы… Здесь фаза на корпус выведена, будто кто-то нарочно диверсию устроил. Мальчишки, наверное, шалят, как еще сами не убились. Ты подожди минутку в лифте, чтобы никто не сел, я сейчас к себе зайду, инструменты принесу.

Он ушел к себе. Я осталась одна. Мысли были нехорошие. Не случайно сегодня в подъезде нет света: это дело рук того человека, который вывел фазу на корпус колодки управления в лифте. Я все-таки закончила технический вуз и немного представляю себе, что это такое. И не случайно лифт оказался внизу, когда я вошла в подъезд: он был приготовлен там для меня, это была ловушка, смертельная ловушка. Если бы на кнопку нажал не Борис своим протезом, а я или кто-то другой, что бы тогда было? Могло и убить. Кажется, напряжение в лифте не двести двадцать вольт, а все триста восемьдесят… Меня спас счастливый случай в лице Бориса.

И вот еще что дошло до меня совершенно неожиданно: если неизвестный злоумышленник подготовил все это именно для меня, хотя это просто бред какой-то, ну кому я мешаю? Но все же, если это для меня, значит, он был здесь перед самым моим приходом, может, он и сейчас здесь?

Меня обдало волной ужаса, от страха я перестала соображать. Мне казалось, что в полной темноте притаился мой неизвестный враг… Я почувствовала, что еще немного, и я заскулю от страха, как Лолита, но тут вернулся Борис с инструментами – должно быть, он и отсутствовал-то каких-нибудь две минуты, но мне они показались вечностью.

Дома никого не было. Я бросила сумки в коридоре и опустилась в своей комнате на диван. Ноги меня не держали. Только представить себе, что если бы я не подождала Бориса, а нажала бы кнопку сама, сейчас валялась бы вся обугленная. При этой мысли мне стало совсем нехорошо.

С трудом добредя до кухни, я достала из холодильника матушкину минеральную воду. Тоже мать называется. Когда она нужна, то ее нет. И вообще – то полная квартира народу, невозможно одной побыть, то дом как вымер, даже собаке лень хозяйку встретить.

– Лолитка, ты где?

Лолита не торопилась на зов. Наконец я обнаружила ее на диване в комнате сестры. Лолита сладко спала на спине, вытянув лапы. Интересно было то, что именно на этом диване, и только на нем Лолите спать запрещалось. В каждой комнате у нас было по спальному месту, Лолиту пускали всюду – и ко мне, и к матушке, и на Дашкину кровать, но сестра недавно купила потрясающую и безумно дорогую мягкую мебель и, естественно, хотела сидеть и спать на диване сама, а для собаки это слишком жирно. Но Лолита так не считала, потому что обивка дивана подходила к цвету ее шерсти. Лолита у нас девушка со вкусом, я это уже говорила. Назло всем, я не стала сгонять Лолиту с дивана. Я почесала ее за ухом, она проснулась и благодарно ткнулась мне в руку. Мы посидели немножко рядом, и мне стало полегче. Ладно, на этот раз Бог уберег, матери ничего рассказывать не буду, а то она всполошится и не будет отпускать меня никуда вечером из дому.

Я решила отвлечься хозяйственными заботами и отправилась на кухню. Если сварить сегодня борщ на два дня, а потом поджарить филе трески, как меня научила тетя Надя – кусочки рыбы обваливают сначала в муке, потом в яйце, а потом еще в сухарях и кладут в кипящее оливковое масло, – то можно сегодня приготовить только салат, без гарнира обойдемся, а к чаю что-нибудь принесет сестра. Борщ и рыба останутся еще и на завтра, таким образом, я смогу завтра не торчать на кухне. А в среду возвращается матушка после голодовки и опять начнет всех пичкать диетическими продуктами.

Последняя порция рыбы была на сковородке, когда раздался телефонный звонок. Сестра сказала, чтобы я не надрывалась с ужином, потому что они со Славиком идут в гости и вернутся домой очень поздно, чтобы я не закрывала двери на второй замок. И все, ни извинения, ни ласкового слова.

– Пораньше не могла позвонить? – осведомилась я.

– Ну, знаешь! – мгновенно взъярилась сестрица. – Когда смогла, тогда и позвонила.

– Понятно, счастливо погостить! – Я повесила трубку.

Ко всему прочему еще и рыба сгорела, пока мы мило болтали с сестричкой по телефону.

– Ладно, Лолитка, раз нас никто не любит, будем ужинать вдвоем.

Лолита из вежливости съела кусочек рыбы и уселась у входной двери, посматривая на меня с ожиданием. Нынешним днем я так измоталась, что выйти из дому представлялось совершенно невыносимым, но животное должно гулять. Поэтому мы отправились совершать вечерний моцион. На пустыре нам встретилась большая собачья компания, я немного отвлеклась и успокоилась. Уже когда возвращались, я взяла Лолиту на поводок. На углу мы попрощались с рыжим коккером Гошей и его хозяйкой. Уже показалась наша парадная, но тут из-за поворота вдруг выскочил незнакомый мраморный дог. Вцепившаяся в поводок тетя средних лет, разумеется, не могла удержать эту махину. Дог несся прямо на Лолиту. Возможно, он хотел просто поиграть, но Лолита ужасно боится больших собак. Она тонко взвизгнула, бросилась в сторону, передняя лапа запуталась в поводке.

– Лолитка, стой! – закричала я, уже зная, что сейчас будет, но было поздно.

Лолита крикнула почти человеческим голосом и легла на землю, потому что лапы ее не держали. У нашей собаки с детства слабый сустав в левой передней лапе. При резких движениях и прыжках сустав выпадает из суставной сумки, и получается вывих. Это очень больно, и на лапу не наступить. Сустав вправить может только врач. Лолита лежала на земле и смотрела на меня полными слез глазами. Дог, это чудовище, которое я бы придушила собственными руками, удивившись, встал на месте, но тетка потащила его скорее прочь от греха подальше. Я опустилась перед Лолитой на корточки и попыталась потрогать левую переднюю лапу. Лолита не дала мне этого сделать, она даже зарычала. Так и есть – вывих! В прошлый раз, когда это случилось, сестра со Славкой возили Лолиту в лечебницу на машине. Сейчас уже все закрыто. Можно, конечно, вызвать на дом, но сколько это будет стоить? Всех моих наличных денег явно не хватит, а где хранит деньги сестра, я не знала, как-то раньше мне это было ни к чему. Я с трудом подхватила Лолиту на руки и потащила домой. Она постанывала, видно, лапа сильно болела.

– Ничего, Лолиточка, потерпи, сейчас придем домой, что-нибудь придумаем.

На четвертый этаж мы поднимались пешком, я не могла себя заставить зайти в лифт.

– Как жаль, Лолита, что ты у нас средний пудель. Если бы ты была карликовым, мне было бы намного легче.

Дома я уложила Лолиту на свою постель, причем она беспрерывно стонала и закатывала глаза, потом немного подумала и решила сходить в человеческий травмпункт посоветоваться. Не выгонят же они меня! Схожу пока без собаки, попрошу доктора, может, он согласится помочь несчастной Лолите.

Травмпункт был у нас близко, я добежала за десять минут. Очередь была небольшая, человека три. Все нормальные, пришли явно своими ногами. Одна женщина сильно порезала палец, родители привели мальчишку, который утверждал, что проглотил металлический шарик от детского бильярда. Рентгеновский снимок шарика не обнаружил, мальчишка упорно стоял на своем. В конце концов хирург посоветовал родителям сделать дома генеральную уборку, отодвинуть все шкафы и диваны, и если не найдут шарик, тогда прийти еще раз на повторный рентген. И последнего чудака поцарапал собственный кот, да так здорово, что кровь было не остановить. Я честно дождалась своей очереди, вошла и изложила суть дела. Мне повезло, доктор оказался заядлым собачником.

– Приходите попозже, после одиннадцати, когда народу не будет. И заверните собаку, чтобы в глаза не бросалась.

Дома Лолита уже не стонала, а только тяжко вздыхала. Ее было ужасно жалко. В одиннадцать часов я завернула ее в Дашкино старое одеяльце и понесла в травмпункт. В свертке Лолита была ужасно неудобная, она стонала так жалобно, что у меня потекли слезы. Мы еле добрели. Я отдала Лолиту доктору, а сама присела передохнуть на лавочке в коридоре, но недолго, потому что из кабинета раздался жуткий взвой, потом лай и ко мне в коридор выскочила Лолита на собственных лапах и ужасно сердитая. Я поблагодарила доктора, причем он даже не взял денег, только потрепал Лолиту за уши, и мы пошли гулять, потому что от всех переживаний Лолите срочно понадобилось в туалет. Домой мы доползли только к двенадцати, я просто падала от усталости. Сестры с мужем еще не было. Я быстро встала под душ, потом легла, но сон не шел. Со мной сегодня столько всего случилось, правду говорят, что понедельник – день тяжелый. История с Лолитой, этот случай в лифте, а что еще? Был какой-то неприятный осадок. Алик со своей женой! Надо же, такой бедный, жена бросила, весь из себя одинокий, а оказывается, у них вполне нормальные отношения, раз обедают в итальянском ресторане. А я-то хороша, развесила уши. Напридумывала себе всякого, жалела его. Все, пускай теперь сам разбирается со своими проблемами. Жена ему поможет. Достаточно с меня людей со странностями, я сама с приветом. Двадцать семь лет – старая дева. Ну, положим, это не совсем так, но про это знаю только я и еще Максим. Да, кстати, что-то он давно не давал о себе знать. Уехал в Москву? Жаль! Как раз сейчас я созрела для свидания. Если он завтра позвонит, я на все соглашусь. С этими благими намерениями я заснула.

Утром, выслушав мой рассказ о приключениях с Лолитой, сестра ужасно всполошилась, жалела и тискала Лолиту, которой хотелось спать, и она была ужасно недовольна этими нежностями.

– Ты бы хоть мне посочувствовала, ведь я ее до травмпункта на себе тащила! Как сюсюкать, так ты первая. А скажи, когда ты последний раз с собакой гуляла? В прошлом году?

Сестра торопилась на работу, поэтому коротко высказала мне, что я стала совершенно невозможна, что с таким характером меня замуж точно никто не возьмет, и вообще ко мне близко не подойдет ни один порядочный мужчина, что я каждый день сама начинаю скандал и что мы все ей надоели.

Я уныло поплелась на работу. Настроение было паршивое, от плохих мыслей болела голова. В середине дня я спросила Зойку:

– Мне никто не звонил?

– Звонил, но ты же сама сказала – если мужской голос, то тебя нет.

– Это было вчера, а сегодня я для всех есть.

Буквально через полчаса Зойка позвала меня к телефону. Я почему-то ожидала Алика, но это оказался Максим. Тем не менее я ему обрадовалась.

– Куда же ты пропал, дорогой? – нежно проворковала я в трубку.

– Дела, дела, извини. Так мы увидимся сегодня?

– Обязательно! – с энтузиазмом воскликнула я. – Я очень хочу тебя видеть!

– Тогда жди меня в пять. – Он назвал место.

Я повесила трубку и принялась прихорашиваться в уголке. Черт, а боди-то французское, Анькин подарок, я и забыла. Ну да ладно, не в боди дело.

Я ждала Максима в условленном месте ровно полторы минуты. Он подъехал, открыл мне дверцу, опять не выглядывая из машины, но на такие мелочи я сегодня решила не обращать внимания.

– Ты голодна?

– Да нет, не очень.

– Тогда поужинаем дома, у меня все есть.

Я кивнула, отгоняя от себя все сомнения.

Ехали мы долго-долго, я перестала узнавать дорогу, только поняла, что где-то на окраине. Вокруг были совершенно одинаковые блочные дома. Максим остановился у автомобильной стоянки, поставил машину, потом мы шли пешком дворами. Я вообще-то плохо ориентируюсь в незнакомом месте, а тут еще волновалась. Да, без посторонней помощи мне отсюда не выбраться!

Квартира, куда привел меня Максим, была маленькая, однокомнатная, совершенно безликая. Он сказал, что эту квартиру снимает. Что ж, придется смириться, видно, судьба моя такая – встречаться с любимым человеком по чужим квартирам. Я сама испугалась того мысленного сарказма, который вложила в слово «любимый».

Мы накрыли ужин на кухне. У него все было готово, даже салаты какие-то нарезаны. Но я попробовала только кусочек ветчины и сыр. Что-то я нервничала, еда не лезла в горло. Максим сидел напротив меня, и я видела, что он очень возбужден. Глаза его горели каким-то неестественным огнем, рот был полуоткрыт. Странно, раньше я никогда не замечала этот его полуоткрытый рот.

– Выпьем за нашу встречу, Мариночка? Тебе шампанского или сухого? – Он запомнил, что раньше я никогда не пила крепких напитков.

Но сегодня, чтобы успокоиться, мне требовалось кое-что покрепче шампанского.

– А можно, я буду пить с тобой коньяк?

Он удивился, даже был несколько недоволен, но налил мне коньяка. Наверное, у него дорогое шампанское, а я не оценила. После коньяка я немного успокоилась, мы пошли в комнату, сели на диван. Музыки у него не было, но дело было не в этом. Я смотрела на Максима и ждала, когда же наконец я почувствую то, что было со мной два года назад. Когда я потеряю голову и забуду, кто я и где нахожусь. Я смотрела на Максима, он был так же красив, только сегодня какой-то нервный, немного суетливый, а может, раньше я этого просто не замечала. Он повернулся ко мне и поцеловал. Я закрыла глаза, но магия не приходила. Его поцелуи стали торопливыми и какими-то жадными. Он попытался расстегнуть пуговицу у меня на блузке, пуговица оторвалась и упала на пол. Максим тихонько чертыхнулся.

«Куда он так спешит? Пожар, что ли? – подумала я с раздражением. – Ведь два года не виделись, мог бы подобрать для встречи что-нибудь получше, чем эта пыльная квартира и старый диван с продавленными пружинами».

И тут я поняла, что Максим абсолютно ни при чем – все дело во мне. Максим остался прежним, каким был, – это я изменилась. Раньше мне было абсолютно все равно, где с ним встречаться, – хоть на даче, хоть в машине, лишь бы быть с ним. Но сейчас меня не устроила бы царская кровать под золотым балдахином и розовыми шелковыми простынями. Я осознала абсолютно ясно, что не хочу с Максимом целоваться, не хочу раздеваться перед ним и ложиться с ним в постель не хочу. Не хочу – и все тут! И не буду. Как говорит все та же сестрицына подруга Катерина: «Любовь прошла, завяли помидоры, сандали жмут, и нам не по пути!»

Да, но как бы ему поделикатнее об этом сообщить? Я почувствовала, что если промедлю еще немного, Максим меня уже не выпустит. В перерыве между поцелуями я мягко освободилась.

– Ты куда? – спросил он недовольно.

– В туалет.

– Нашла время, – буркнул он.

И снова меня больно резануло то, как он со мной обращается. Неужели и раньше так было? Нет, с этим надо кончать!

– И еще, Максим, мне обязательно надо позвонить сестре.

– Зачем тебе звонить? – спросил он чуть ли не с яростью.

Ого, как его зацепило! Настроился на секс и не может ждать. Я все больше убеждалась в правильности своего решения.

– Так где телефон?

– Он не работает, хозяйка его отключила, она боится, что по международному наговорю на миллион рублей, а потом смоюсь.

– Но ты же депутат Госдумы, приличный человек!

Он пожал плечами, и тут я поняла, что эту квартиру он снял под чужим именем. Ведь в Москве он живет всего два года, а раньше жил здесь с семьей, и квартира у него осталась, никто ее не отбирал. И как я могла поверить, что он будет жить здесь, в этой захламленной хибаре! Это только для таких, как я, – переспать по-быстрому. Я разозлилась, но сказала спокойно:

– Тогда извини, дорогой, но я должна уйти. Сестра будет волноваться, она велела мне сегодня не задерживаться. У нас собака заболела, а лекарство она принимает только из моих рук.

– Какая собака? Какое лекарство? – оторопело пробормотал Максим. – Никуда ты не пойдешь!

– Нет, пойду! – капризно сказала я. – Ведь могут же быть у человека дела!

Он посмотрел на меня с такой яростью, что мне стало страшно. Я даже подумала, что, может, уж остаться с ним на часок, быстренько провернуть всю эту процедуру, а потом он меня отпустит, я уйду и выброшу из головы эту квартиру и его самого! Но, как я уже говорила, я ужасно упряма. Поэтому я решила сменить тактику. Я сделала вид, что обиделась, встала и отвернулась к окну. Хотела даже заплакать, но по заказу не получилось.

– Правильно говорила сестра, ты невоспитанный, она меня предупреждала.

– Ты что, говорила с ней обо мне? – вскинулся Максим.

– Ну да, сказала, что мы встречаемся, – назло наврала я.

Он дико разозлился, а я обрадовалась, что вовремя сообразила отойти в конец комнаты.

– Ты же обещала мне, что никому никогда про нас не расскажешь!

– Правильно, обещала, но это было тогда, три года назад, когда у нас был роман. А сейчас ты не брал с меня такого обещания, и мне надоели все эти тайны Мадридского двора, ведь я ничего плохого не делаю.

– Но сегодня ты ведь не успела ей сказать, что будешь со мной? – настойчиво допытывался он.

Я хотела ответить ему правду, но какой-то чертик внутри меня сегодня все делал наоборот.

– Нет, как раз сегодня она звонила мне на работу, и я отпросилась у нее ненадолго встретиться с тобой, а теперь надо бежать к бедной Лолите.

«Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, – добавила я про себя, – никакой любовник не стоит того, чтобы хоть один волосок выпал из персиковой Лолитиной шубки».

Не помню, говорила я или нет, но я очень привязана к своей собаке.

Максим смотрел на меня с непонятным выражением, опять глаза его странно блестели.

– Как тонко ты все рассчитала!

Теперь я пожала плечами. Что я такого рассчитала? Какая мне от всего этого польза? Надо скорее уходить, мне все это уже начинает надоедать.

– Так я пойду, Максим?

Он молча отвернулся, даже не сделав попытки меня проводить. Вот так кавалер! Завез черт-те куда, а теперь даже дверь входную не откроет. Не терплю хамства!

– Знаешь, Максим, – сказала я ему на прощание, – если ты так беспокоишься о своей репутации и боишься журналистов, может быть, тебе действительно пора перестать изменять жене и стать порядочным человеком? По-моему, это для тебя наилучший выход.

Он скривился презрительно и пробормотал что-то сквозь зубы, кажется, это было слово «дура». Я захлопнула за собой дверь и побежала по лестнице. Блузка неприятно распахивалась на горле. Я вспомнила, что пуговица оторвалась и упала за диван в той квартире. Таких у меня больше нет, придется менять все. Этот пустяк еще больше испортил настроение.

На улице было светло и не поздно, девятый час. Я спросила у женщины с ребенком дорогу до ближайшего метро. Оказалось, до метро надо было еще ехать на автобусе, дама любезно показала мне остановку. Домой я добралась часа за полтора. Ничего себе, приятно провела время с любимым человеком!

Дома я напилась валерьянки, потом села в матушкиной комнате перед телевизором. Показывали старую советскую комедию, они всегда действовали на меня успокаивающе.

Алик не сразу услышал телефонный звонок. Он сидел в наушниках, переводил английский текст с магнитофонной кассеты и сразу же вводил его в компьютер по-русски.

– Слушаю вас.

– Альберт Александрович? Это Громова. Хочу вам сообщить, что ваша бывшая жена Ольга Головко, допрошенная мной сегодня утром, категорически отрицает, что была с вами пятнадцатого в понедельник в итальянском ресторане. Она утверждает, что не видела вас более месяца.

– Этого не может быть!

– Тем не менее это так. После разговора с ней у меня сложилось впечатление, что зря вы рассчитываете на ее помощь.

– Что же вы собираетесь предпринять дальше?

– Я собираюсь вызвать вас вместе с вашей бывшей женой в четверг к 10.00.

– Я понял, спасибо вам.

– Жду вас в четверг. – И Громова повесила трубку.

Он немного походил по комнате, не потому что разволновался, а просто спина болела от долгого сидения, потом съел яблоко и опять сел работать.

Я выскочила из метро и заторопилась на работу. Положено приходить к десяти, а сейчас уже половина одиннадцатого. Нина Адамовна, разумеется, ничего не скажет, но проректор по хозяйственной части вечно торчит у нас. Наша старушка к нему неравнодушна, поэтому поит его чаем и кофе чуть ли не семь раз на дню и даже, по нашим с Зойкой наблюдениям, кормит своими бутербродами. Этот боров не моргнув глазом объедает бедную старушку, и не икается ему!

У дверей библиотеки на лавочке сидел парень, похожий на студента. При виде меня он поднялся с места.

– Вы Марина Алексеевна Ракитина?

– Здравствуйте, молодой человек! Да я – Марина Ракитина. И что вам угодно? – Это я, чтобы поставить его на место, сразу взяла официальный тон.

– А почему вас два дня не было на работе?

– А в чем дело? – Я подняла брови. – Вы кто?

Тогда он спохватился и показал мне красную книжечку – Востриков Дмитрий Иванович, лейтенант милиции.

Так, и до меня добрались, значит. Сподобилась.

– Так почему вас не было на работе?

– А почему вы решили, что меня не было на работе? – холодно проговорила я.

– А если вы были, то почему не подходили к телефону? – парировал он.

Ах вот в чем дело. Зойка по моей просьбе говорила всем мужским голосам, что меня нет. Я боялась встретиться с Максимом, а оказывается, это я милиции срочно понадобилась.

– А вы бы сказали, что из милиции, я бы и подошла.

– Я хотел как лучше, – надулся лейтенант, – некоторые граждане обижаются, когда ими милиция интересуется, хотят, чтобы никто не знал.

– Ну, я ничего плохого никому не сделала, милиции не боюсь.

– Это правильно, негативное отношение к милиции очень затрудняет нашу работу, – важно высказался он.

Он был такой молоденький, чистенький, с розовыми щеками, я решила с ним не ссориться.

– Так что вам, Дима, от меня, собственно, нужно? Можно я вас буду Димой называть или положено «товарищ лейтенант»?

– Можно просто Дмитрий. Дело в том… Где бы нам побеседовать?

– А пойдемте на улицу, солнышко светит, на лавочке посидим.

Он согласился.

– Я по поводу Альберта Румянцева. Что вы можете про него рассказать?

– А что вам нужно знать? Дело в том, что мы мало знакомы, поэтому вы лучше задавайте вопросы, не стесняйтесь.

Он спросил, когда мы с Аликом познакомились и у кого. Я честно ответила, потом рассказала, что после знакомства мы один раз были в театре, один в кино и пару раз пили кофе вон в том «Гриль-мастере».

– Вы знаете, где он работает?

– Конечно, я была у него на работе.

– В ту субботу, когда он поссорился с начальницей?

– Ну да, это все знают.

– Какое впечатление произвела на вас ссора?

– Отвратительное! И не ссора, а сама мадам. О покойниках, конечно, не принято, но, я вам скажу, это была такая фурия… А впрочем, вам, вероятно, уже про это рассказывали.

Его унылый вид подтвердил мне, что это так и есть.

– А дома вы у него бывали? – продолжал Дима свои расспросы.

– Была один раз, но не делала там того, о чем вы думаете, – невозмутимо ответила я.

Он покраснел как помидор, а я рассмеялась:

– Димочка, что вы стесняетесь? Вы хотите спросить, не находимся ли мы с Альбертом в любовной связи? Я честно вам отвечаю – нет. И можете проверять меня на детекторе лжи!

Он наконец понял, что я валяю дурака, и обиделся.

– Что вы можете сказать про понедельник пятнадцатого мая? Когда вы увидели Румянцева в этот день?

– Когда – точно не помню, но после убийства. Я стояла в толпе у тела.

– А откуда он шел?

– Честное слово, не видела. Я оглянулась, только когда он меня за руку взял. Но он же рассказывал вашей следовательше, что был с женой в итальянском ресторане, жена обещала это подтвердить. Вот, кстати, жена вам и расскажет все про его привычки и характер, даст его полный портрет, а меня уж извините… – Я развела руками.

– Да эта жена такой портретик даст, что без всякого суда все поверят, что он десять человек убил! – неожиданно вырвалось у Димы. – Вызывала ее вчера Громова, ни фига она не подтвердила, орала в кабинете, обзывала его по-всякому. Везет же мужику на стервоз!

Я навострила уши. Что же это получается? Алик был так спокоен, рассчитывал на жену, а она, выходит, пользуется случаем, чтобы его подставить. Уж больно он доверчивый, в наше время нельзя так!

Димочка между тем понял, что сболтнул мне лишнего, и ужасно расстроился. Я утешала его как могла, сказала, что я в этом деле считай что человек посторонний и никому не проболтаюсь. После его ухода я бегом кинулась к библиотечному телефону. У Алика долго не отвечали, наконец он снял трубку.

– Алик, это я. Ко мне тут приходил один из милиции, мне надо с тобой поговорить, это очень важно.

Он чуть помедлил.

– Понимаешь, у меня очень срочная работа, доканчиваю перевод. Так что могу тебя только дома принять. Ты уж извини, время поджимает, я сегодня лег в три, встал в семь.

Я хотела сказать, что наш разговор гораздо больше нужен ему, чем мне, и что как он может думать о переводе, когда его подозревают в убийстве, но представила, как он сидит там один, и согласилась приехать, ведь было недалеко.

Войдя в квартиру, я сразу поняла, что у него действительно срочная работа. Компьютер чуть не раскалился, по всей комнате разбросаны словари, сам Алик был причесан и чисто выбрит, но было заметно, что он сделал это только что, чтобы не пугать меня своим видом.

– Извини, что я тебя отвлекаю, но мне показалось это важным. Этот парень из милиции мне проболтался, что жена твоя алиби не подтвердила, сказала, что больше месяца тебя вообще не видела.

Он ни капельки не расстроился, только смотрел на меня спокойно и улыбался.

– Алик, ты слышал, что я сказала? У тебя неприятности!

– Все будет нормально, Марина, не волнуйся. Я знаю про Ольгу, мне вчера следователь Громова звонила, завтра у нас очная ставка, там все выяснится.

Ну вот, он все знает, а я сорвалась с работы как дура, еще подумает, что я навязываюсь.

– Ну тогда не буду тебя отвлекать, пойду уж.

– Что ты, – он прямо испугался, – я тебя не отпущу, посиди немножко. Сейчас поставлю принтер печатать, пойдем хоть кофе выпьем. Ой, только кофе-то кончился!

– А ты вообще что ешь?

Он открыл нижний ящик холодильника – тот был заполнен яблоками и грушами.

– Бери, угощайся. Бананов не держу.

– Так и питаешься? Желудок испортишь без обеда.

– Угу, и печень, и обмен веществ. Мне, Марина, уже ничего не повредит.

– Все равно ведь не помогает, так, может, все бросить и питаться нормально?

Он отвернулся к окну. Опять мне стало его ужасно жалко. И жена такая стерва, и со здоровьем нелады, и вообще невезучий он… Чтобы сменить тему, я напомнила:

– Алик, ты обещал мне рассказать о своем отце…

Он повернулся ко мне лицом, и я в который раз подумала, как он непредсказуем: я ожидала увидеть несчастное, расстроенное лицо, а он был спокойным и даже веселым. Зря я его жалею, он вовсе не нуждается в чьей-либо жалости, а в моей – особенно.

– Мои родители – люди уникальные, и их жизнь – это готовый сценарий, не знаю только для чего – не то комедия, не то драма, а скорее всего – фильм абсурда. Отец – замечательный ученый, археолог с мировым именем, но, кроме археологии, его ничего не интересует. В театре он был только студентом, и то его буквально силой затащили, так он до сих пор вспоминает этот эпизод с отвращением – ему было жаль потерянного времени! С литературой то же самое, кое-какую классику, того же Толстого, например, он прочел только потому, что это требовалось для получения аттестата и поступления в университет, а после сдачи вступительных экзаменов он не раскрыл ни одной художественной книги. Даже «Мастера и Маргариту» не читал.

– Не может быть!

– И очень этим гордится. Читает только специальную литературу по археологии. На этом он помешан. Наверное, только такие люди и могут достичь больших успехов в науке. Но при этом он человек невероятно интересный. Просто он одержим своей наукой. И совершенно неутомим. Как-то он пришел ко мне в выходной и предложил поехать посмотреть очень интересную старинную церковь. Мы ехали сначала на электричке, потом на автобусе, потом пошли пешком – дальше автобус не ходил, дорога была никудышная. Я спросил: далеко еще? Да нет, совсем рядом, километров пятнадцать! У меня челюсть отвисла. Но не мог же я отказаться по слабости сил – если для шестидесятилетнего человека это недалеко, пришлось и мне держать марку, а это было только в одну сторону! Короче, обратно к автобусу я приполз еле живой, а отец даже не устал, был свеж и полон сил. Надо признаться, что церковь того стоила – простая, строгая, с прекрасным иконостасом.

Иногда отец бывает добрым и душевным, но, как правило, так занят своей наукой, что на живых людей не обращает внимания. Для него какой-нибудь Василько Романович или Всеволод Большое Гнездо реальнее и важнее собственной жены. Поэтому они с моей матерью и жили врозь – ему так было удобнее, а она его очень уважала и старалась не мешать его работе… В одном только она его не послушала – она хотела ребенка, а он не мог и вообразить, что начнутся все эти пеленки, соски, бессонные ночи, детский плач, болезни… Она настояла на своем, родила меня, но с этого времени они совсем разошлись. Он помогал деньгами, но и только. Я его в детстве, кажется, и не видел, не помню. Знал, конечно, о его существовании, и это меня очень мучило…

А когда умерла мама, он даже на похороны не пришел. Этого я ему не простил, но потом, через много лет, узнал, что он в это время читал лекции в Канаде и ему даже не сообщили о ее смерти…

Но вот потом, когда со мной случилось, ну это, авария, когда в больнице меня оперировали, он нашел меня и очень много для меня сделал. Я помню, как, приходя в сознание, все время видел его рядом. Потом мне рассказали, что он две недели не уходил из больницы, там же и спал на свободной койке. Он выходил меня лучше любой сиделки, кормил с ложечки. Ради меня он пожертвовал даже своей работой, а для него это огромная жертва.

Я хотела подробнее расспросить Алика про аварию, из-за чего он попал в больницу, но постеснялась, а он продолжал:

– Может быть, к старости отец почувствовал себя одиноким, ему захотелось кого-то близкого, он вспомнил, что у него есть сын.

– Или, – вставила я, – к старости у него стало больше свободного времени…

– Нет, что ты, какое там! «Свободное время» – это слово не из его словаря. У него на три месяца вперед каждый час расписан – лекции, занятия, заграничные командировки, в основном в Скандинавию.

– Почему именно в Скандинавию?

– Он специалист по захоронениям викингов. Он эти захоронения ищет и изучает по всей России, и не только. На Украине их тоже полно, где-то под Киевом. Где только эти викинги не шатались! И у нас здесь, в Ленинградской области, эти курганы прямо на каждом шагу. И не только могильные курганы. Он мне показывал насыпанные викингами искусственные холмы, на которых они возводили временные крепости. Особенно много таких крепостей построила княгиня Ольга. Она объезжала с дружиной свои владения и всюду по пути насыпала такие холмы с деревянными крепостями наверху и оставляла в них гарнизоны. От этих крепостей, конечно, за тысячу лет ничего не осталось, но сами холмы легко узнать: они правильной формы и на вершину ведет тропка, опоясывающая холм спиралью, чтобы сверху защитникам крепости было легко обороняться. Тебе не интересно?

– А? Да нет, что ты, очень интересно, просто я задумалась немного.

– В общем, такие крепости называют «погостами», потому что там Ольга «погостила». Потом на этих холмах стали строить церкви – очень удобно, церковь должна стоять высоко. Ну а возле церкви кладбища – на них и перешло слово «погост». Вот поэтому кладбища на Руси и стали называть погостами.

– Тебе все это отец рассказал?

– Не совсем, я и сам одно время интересовался, даже хотел на исторический поступать. А с отцом мы сейчас видимся время от времени, когда он захочет, я не навязываюсь.

– Знаешь, я бы так не смогла. Столько лет он тебя знать не хотел, зачем он тебе теперь?

Алик посмотрел на меня и грустно улыбнулся:

– Я уже научился принимать вещи такими, как есть.

– Наверное, это правильно, но все же… Ох, Алик, мне уже давно пора на работу.

– Я тебя провожу, подышу воздухом.

Во дворе у них толпился народ, в основном любопытные бабульки и молодые мамаши с малышами, расставляли свою технику телевизионщики, приехавшие на ярком, в надписях, микроавтобусе.

– Алик, что это у вас случилось?

– Да какая-то фирма собирается здесь коммерческие гаражи строить, ну, сама понимаешь – деревья спилят подчистую, шум будет, выхлопные газы, бензин, масло… Конечно, старушки общественницы заволновались, опять же родители с детьми, ведь ребенка уже во двор не выпустишь. Вызвали телевидение, шум подняли, ждут какое-то начальство из мэрии. А только все равно ничего не добьются: фирма богатая, сунут кому надо, и все…

В это время во двор с шиком въехала шикарная черная машина, я в их марках не разбираюсь, но видно – не наша, как их называют, иномарка. Выскочил шофер, распахнул дверцы и вышел ва-ажный такой мужчина – пузо вперед, морда лоснится. Небось там у себя в мэрии мелкая сошка, как туда приезжает, сразу худеет и воздух выпускает, как проколотый мячик, а здесь он – власть, куда там нам, простым смертным! Из чистого любопытства я притормозила. Алик поморщился, но тоже остановился.

А этот тип из иномарки вышел на самую середину двора, на телевизионщиков покосился – что его хорошо видно и освещение подходящее – и запел:

– Дорогие друзья, нас бесконечно заботит экологическое состояние города… Наша экологическая служба днем и ночью… несмотря на острую нехватку средств (это у него, с его шофером и иномаркой, острая нехватка! А у этих бабок-пенсионерок – какая же тогда?)… Мы бережно относимся к каждому дереву… Деревья – это легкие города… Дети – наше будущее… Скоро, как вы знаете, будут строиться самые современные воздухоочистительные сооружения… – В общем, поет соловьем перед телекамерой.

Но жильцы-то всего этого уже накушались выше крыши, не больно-то его слушают, допускают недоверчивые выкрики «из зала».

Я подумала, что нарочно этот тип приехал днем, когда во дворе только бабульки да дети малые – бабушкам зубы он сможет заговорить. Но бабульки посовещались и выставили вперед единственного мужчину. Это был старенький такой дедушка, лет восьмидесяти с хвостиком, с палочкой. Однако голос у него оказался сильный, да, судя по разговору, и сам он не в маразме. Дедуля оказался старожилом и очень толково объяснил собранию, что деревья во дворе очень старые, а одна липа даже находится под охраной государства. И у него, у дедули, есть документы. Но вся беда оказалась в том, что документы на липу оформляли давно, когда в комитете по зеленым насаждениям работали еще честные люди. А недавно пришла какая-то девица, представилась кем-то из муниципальной службы, он, дедуля, не расслышал, посмотрела на липу и быстренько накатала акт о том, что липа от старости может упасть, что это очень опасно и ее срочно надо спилить. При этих словах бедный дедушка чуть не заплакал:

– Сначала липу изведут, а потом и до каштана дело дойдет!

Я оглянулась на Алика, он стоял злой и даже сжимал кулаки, а потом не выдержал:

– Что вы здесь нам сказки рассказываете про светлое будущее и здоровье детей? Вы же давно уже все бумаги подписали! Вы лучше расскажите, сколько вам за подпись бумаг гаражная фирма отстегнула!

Телевизионщики мгновенно перевели на него камеру, а этот, эколог пузатый, надулся, прошептал что-то шоферу, тот шмыгнул к телевизионному начальнику, пошушукался с ним, начальник махнул своим рукой, они быстренько сложили технику и отбыли на автобусе в голубую даль. Народ понял, что шоу кончилось, и потихоньку разбредался. А этот хмырь из мэрии вдруг подошел к нам, злой как черт.

– Ты, молокосос, лучше держись от этих дел подальше. Если живешь здесь – к дому пробирайся по краешку, сиди тише воды, если не хочешь неприятностей на свою задницу толстую. Это бабкам бояться нечего – что с них взять, кроме цепей и намордников? А до тебя я в два счета доберусь, если будешь не в свое дело лезть! Спортом лучше занимайся, может, похудеешь маленько! – И быстро, не дав опомниться, развернулся к своей иномарке, где шофер уже предупредительно распахнул дверцу, газанул нарочно – и был таков.

Алик стоял истуканом, руки тряслись, лоб бледный, прямо в зелень, а на щеках – малиновые пятна. Мне стало страшно и неудобно – опять я втравила его в историю, он ведь хотел пройти мимо, это я остановилась из любопытства. Но ему тоже нервы лечить надо!

– Алик, – я теребила его за руку, – а что ты на него так взъелся? Ты что, знаешь его, что ли?

– А, что? – Алик очнулся. – Не то чтобы я с ним лично знаком, но знаю, что это за тип. Это Лифарев, председатель экологической комиссии при мэрии. Я его пару раз по телевизору видел – борец за чистоту города, за каждое дерево и каждую травинку… а документы этой гаражной фирмы давно уже подписал.

– А ты откуда знаешь?

– Да знаю, – он поморщился, – у Ларисы покойной на столе видел. Там инвестор бельгийский, они документы у нас переводили. Лариса сама переводила, никого к этим бумагам не подпускала, а меня как-то вызвала «на ковер», я случайно заметил. Пока она орала, я от нечего делать адрес прочитал, смотрю – адрес моего дома. История про гаражи давно тянется, соседи меня в курсе держали, Лифарев народу врет, а сам уже все подписал.

Я еще раз оглядела Алика, вроде бы он в порядке, можно его оставить и лететь наконец на работу, а то попадет от Нины Адамовны. И вообще, зачем я с ним вожусь? Он явно себе на уме, только вот хамства не может переносить, просто больной делается. В наше время это очень неудобная черта характера, потому что хамства кругом навалом. Я, например, тоже не люблю хамства, но становлюсь, наоборот, очень агрессивной, могу в ответ обругать или даже стукнуть.

На работе Нина Адамовна посмотрела на меня с тихой укоризной и ничего не сказала. Я устыдилась и два часа помогала ей разбираться с новыми поступлениями. Пришел Шишин, похвастался, что сдал все зачеты чуть ли не раньше срока, это, конечно, к зимней сессии, но все равно, для Шишина это большой прогресс. По этому случаю он преподнес Нине Адамовне букет цветов, а мне – коробку конфет. Зойке он тоже оставил пакет, предусмотрительно завернутый в веселенькую оберточную бумагу с зайчиками и слониками, сказал, что это от его мамы. Я, разумеется, сразу заподозрила, что в пакете находится пресловутая «Техника современного секса», но при Нине Адамовне не стала поднимать этот вопрос.

Мы попили чайку с шишинскими конфетами, причем сам Шишин съел половину коробки, потом Нина Адамовна ушла, а мы с Шишиным закрыли библиотеку и побрели потихонечку к метро. Домой с сумками я уже не спешила, потому что матушка обещала с сегодняшнего дня заступить на хозяйственную вахту.

В вагоне народу было порядочно. Нас с Шишиным прижало друг к другу, было неудобно, но это дело привычное. Я ощущала смутное беспокойство, казалось, кто-то смотрит в спину тяжелым взглядом. Попыталась повернуть голову, мне удалось это сделать только после Невского, когда одни люди уже вышли, а другие еще не успели войти. Вон тот человек в кепочке. Что-то знакомое было в повороте головы и наклоне плеч, что-то смутно напомнило мне Максима… Черт, он мне уже мерещится, как тогда, два года назад, когда он уехал в Москву. Но ведь теперь-то все по-другому, ведь я сама вчера выбежала из той квартиры, где остался он, выбежала с твердой мыслью больше никогда с Максимом не встречаться. Я вспомнила, какое неприятное чувство испытала вчера рядом с ним, как он был груб, нетерпелив… Неужели и раньше так было? А я ничего не замечала.

Избитая фраза, но верная – «Любовь слепа». В моем случае любовь была еще и глупа.

– Мариночка, что с вами? – тормошил меня Шишин. – Вы такая бледная, вам нехорошо?

– Это от духоты, пройдет.

Но заботливый Шишин доехал со мной до моей остановки и проводил до самого дома, где сдал с рук на руки матушке. Матушка немного обалдела, увидев меня под руку с лохматым и очкастым Шишиным, но быстро взяла себя в руки и пригласила его в дом. Шишин вежливо отказался и ушел.

– Маринка, ты же говорила, что он толстый и волосы прямые. А он даже совсем худой и лохматый.

– Да это и не тот вовсе. Здравствуй, мам, что, Валентина наконец выпустила тебя из своих когтей?

– Ох, Маринка, хуже всего было потом соки пить. Видеть их больше не могу!

– Ты считаешь, у тебя здоровья прибавилось? По внешнему виду не скажешь.

– Хоть бы хорошее что сказала. Ну, и как вы тут без меня управились?

– Как видишь, грязью не заросли и с голоду не померли.

– А кто готовил?

– Угадай!

– Конечно, ты. Ну и зря. Я хотела, чтобы Аня наконец занялась семьей.

– Ну ты же знаешь, Анька умеет устроиться за чужой счет!

– Да, наверное, я ее неправильно воспитывала и тебя тоже неправильно.

Я засмеялась и обняла ее.

– Мам, это у тебя от голода настроение плохое. Давай чайку попьем, все пройдет. Вечером Дашку привезут, а где Лолита?

– Она в Дашкиной комнате на всех дуется.

– Лолитка, ты что? Бабушка же вернулась!

Лолита сменила гнев на милость, и они с матушкой помирились. А когда я рассказала про наши с Лолитой мытарства с лапой, матушка расстроилась чуть не до слез, ей было неудобно, что она бросила нас на неделю. Мне было ее ужасно жалко – бледная, с запавшими щеками, с каким-то усохшим личиком. Сволочь все-таки эта Валентина Михайловна!

Аркадий Петрович Лифарев вызвал служебную машину и по привычке сразу же спустился к подъезду, чтобы дождаться ее на улице. На душе у него вот уже несколько дней было неспокойно. Все дело было в убийстве Подрезова. Пронырливый журналист приходил к нему один раз, напрашивался на интервью, Лифарев выставил его вон, он не хотел отвечать на скользкие вопросы по поводу Северных очистных сооружений. Строительство обещало быть очень интересным лично для Лифарева – большие деньги давал город, еще больше – норвежский инвестор. Все было задумано отлично: Лифарев в своем экологическом комитете давал зеленую улицу на уровне города, наверху все было тип-топ, но тут случилось убийство Подрезова. Журналисты прямо взбесились, орут по ящику про мафию, он, Лифарев, точно знает, что тут ни при чем, но ведь менты начнут копать и проверять всех. Нет, убийство Подрезова скверно пахло. Да еще вчера этот случай во дворе дома, где будут строить гаражи. Ему совершенно не нужна скандальная известность!

За этими размышлениями Лифарев незаметно спустился по лестнице (лифтом он предпочитал не пользоваться), вышел на улицу. Как ни странно, машина уже поджидала его, задняя дверца была чуть приоткрыта. Подсознание Лифарева отметило эти непривычные детали – и то, что машина пришла раньше, чем обычно, и то, что шофер не вышел из нее, чтобы открыть перед ним дверь, – но Лифарев был так занят своими мыслями, что не обратил внимания на эти сигналы.

Он сел на заднее сиденье, захлопнул дверцу.

– Сергей выходной? – механически осведомился он у водителя, не увидев перед собой привычного стриженого затылка.

Тот кивнул, не поворачивая головы. Еще десять —пятнадцать минут Аркадий Петрович, погруженный в неприятные мысли, не обращал внимания на окружающее, но потом вздрогнул и огляделся. Они ехали совсем не там, где следовало: перед ним разворачивалась лента пустынного шоссе, мимо пролетали редкие домики пригородных старожилов и навороченные коттеджи «новых русских».

– Стой! – крикнул Лифарев. – Ты куда меня завез? Какого дьявола происходит?

– Так ближе, – ответил водитель, не поворачиваясь и прибавляя скорость.

– Куда ближе? Одурел ты, что ли?

– Куда надо, туда и ближе.

Лифарев покрылся холодным потом. Его кто-то заказал. Или он перешел дорогу кому-то из могущественных криминальных авторитетов. Так или иначе – это смерть. Сопротивляться? Попробовать напасть сзади на шофера? Но они едут на такой скорости, что машина неминуемо разобьется. Потом это наверняка опытный киллер, а у Аркадия Петровича руки от страха стали ватными…

Машина свернула с шоссе, проехала какое-то время по лесной дороге и остановилась на обрывистом берегу маленького озера с темной торфяной водой. Водитель заглушил мотор и повернулся. Лифарев узнал, кто это. Его возмущению и растерянности не было границ.

– Какого дьявола! Вот уж никак не…

Договорить он не успел. Удар тяжелого гаечного ключа проломил височную кость, и Аркадий Петрович Лифарев умолк навсегда.

Убийца снял машину с тормоза, вылез из нее, захлопнул дверцы, подтолкнул угнанную накануне ночью машину к обрыву и полюбовался тем, как она с громким плеском погрузилась в темную воду глубокого лесного озера. Затем он обошел озеро, нашел другую машину, спрятанную в густом подлеске, вывел ее на дорогу и поехал в сторону города.

Сергей, постоянный водитель Лифарева, подал машину к подъезду. Обычно шеф уже дожидался его на солнышке, но сегодня его не было. Сергей откинулся на сиденье и задремал, как это умеют только шоферы, используя для отдыха каждую остановку. Внутренние часы у него работали, и когда Лифарев не появился через десять минут, Сергей забеспокоился, он вышел из машины, закрыл ее и поднялся на лифте к квартире Лифарева. На звонок никто не ответил. Сергей позвонил еще раз, и снова безрезультатно. Тогда он спустился к машине и связался со службой безопасности.

Анна Николаевна Громова попросила пройти в ее кабинет свидетельницу Ольгу Головко. Ольга вошла с независимым видом, поздоровалась с Громовой и села на стул. Алика она демонстративно не заметила.

– Ольга Сергеевна, – обратилась к ней Громова, – присутствующий здесь гражданин Румянцев утверждает, что пятнадцатого мая с тринадцати часов до тринадцати часов пятидесяти минут он находился вместе с вами в ресторане «Ла Страда». Подтверждаете ли вы его слова?

– Ни в коем случае. Пятнадцатого мая я его не видела и в этом ресторане никогда не была. Нечего меня в свои дела впутывать! – Это уже Алику резким, истеричным голосом.

– Неправда, – взвился Алик, – она лжет! Мы встретились с ней неподалеку от моей работы, я ее пригласил в то кафе или ресторан, мы там посидели, перекусили… я, правда, только кофе… поговорили об общих знакомых.

– Не слушайте его! Не было ничего подобного! Я его вообще больше месяца не видела!

– Ольга Сергеевна, – строго сказала Громова, – не кричите, вы все-таки в кабинете следователя. Держите себя в руках.

– Я не могу спокойно слушать его наглую ложь!

– Это не ложь! Все было именно так! Я докажу свои слова.

– Как вы можете их доказать? – с сомнением в голосе проговорила Громова.

– Дайте… дайте подумать. Там был такой эпизод… Ольга ела что-то с томатом, итальянское блюдо, спагетти и еще какое-то слово. И испачкала этим томатным соусом свой костюм. Юбку от костюма. На ней был такой светло-зеленый костюм… скорее даже салатный.

– Нет у меня никакого салатного костюма! – заорала Ольга.

– Спокойно, – в голосе Громовой появились стальные нотки, – продолжайте, Альберт Александрович.

– Так вот, может быть, если посмотреть в ее гардеробе, если найти этот костюм, то там остался след от соуса?

– Неужели вы будете слушать этот бред? Он выдумал всю эту историю на ходу, чтобы запутать следствие! Я еще раз повторяю, что мы с ним не встречались больше месяца! Он нагло пытается втянуть меня в свои грязные дела! Нечего его слушать!

– Ольга Сергеевна, – невозмутимо обратилась к ней Громова, – во-первых, я еще раз настоятельно прошу вас держать себя в руках. Нужно уважать официальное учреждение, в котором вы находитесь. Во-вторых, я хочу попросить вас оказать помощь следствию. Вы хотите опровергнуть слова гражданина Румянцева. Очень хорошо. Есть ли у вас такой светло-зеленый костюм, о котором он говорил?

– Никого не касается мой гардероб!

– Ну все-таки прошу вас ответить на мой вопрос. Есть у вас салатный костюм?

– Фисташковый, – процедила Ольга, – я еще с ума не сошла, чтобы салатное носить. Может, еще прикажете в клеточку? – Она осеклась на полуслове.

По иронии судьбы в этот день на самой Громовой был пиджак в мелкую серо-черную клетку. Алик едва сумел сдержать улыбку. В комнате повисло тяжелое молчание.

– Хм-м, – откашлялась Громова, – тогда, чтобы окончательно прояснить алиби гражданина Румянцева, я очень прошу вас сейчас проехать с нашим сотрудником на служебной машине к вам домой и привезти сюда этот костюм.

– Вот еще! Может, вы мое нижнее белье будете рассматривать?

– Только если это понадобится в интересах следствия. А теперь я настоятельно прошу вас выполнить мою просьбу. Тем самым вы можете окончательно опровергнуть слова гражданина Румянцева и подтвердить ваши собственные слова.

– Ладно, черт с ним, – неожиданно смирилась Ольга, – съезжу. – И, повернувшись к Алику, бросила ему презрительно: – Только для того, чтобы разоблачить твою наглую ложь.

Ольга уехала с молодым оперативником, Громова погрузилась в изучение бумаг на своем столе и, казалось, не обращала на Алика никакого внимания, однако, когда он встал со стула и хотел выйти в коридор, она его остановила:

– Сидите, гражданин Румянцев! Я вам еще не разрешала покинуть мой кабинет.

Так прошло минут сорок. Наконец дверь распахнулась, пропустив Ольгу и красного от сознания собственной значимости Диму, который нес в руках, как добытое в бою знамя, упакованный в прозрачный пакет зеленый дамский костюм.

– Вот, Анна Николаевна, этот костюм подходит под описание, данное гражданином Румянцевым.

– Фисташковый, значит… – Громова выразительно взглянула на Ольгу, потом перевела взгляд на Алика: – Этот костюм?

– Кажется, этот. Можно его развернуть? Цвет вроде тот.

– Да, конечно.

Следователь вынула костюм из пакета и разложила его на столе.

– Это он.

– Ну и где же твое пятно? – подбоченившись, выкрикнула Ольга ему в лицо. – Чистая же юбка! Теперь вы убедились, – повернулась она к Громовой, – что он все врет?

– Ольга Сергеевна, – Громова едва заметно поморщилась, – сколько раз я просила вас держать себя в руках? – С этими словами она наклонилась над зеленым костюмом и принюхалась. – Чем это пахнет ваша юбка? Я вам сейчас скажу чем. Это пятновыводитель. И если присмотреться, то вот здесь, на подоле, просматриваются контуры тщательно отчищенного пятна. Я отдам костюм на экспертизу и думаю, что экспертиза покажет следы томатного соуса.

Ольга закрыла лицо руками и зарыдала. Сквозь рыдания прорывались отдельные слова: «Ненавижу… хотела отомстить…»

Дождавшись, когда Ольга немного успокоится, следователь Громова снова к ней обратилась:

– Итак, Ольга Сергеевна, пятнадцатого мая сего года вы встречались с вашим бывшим мужем?

– Встречалась, – вытирая слезы, ответила Ольга.

– Вы находились с ним в ресторане «Ла Страда» в указанное время?

– Ну да, да.

– Подпишите, пожалуйста, протокол. Не мое дело давать вашим поступкам моральную оценку, но вы затруднили работу следствия. Вы свободны.

Ольга окинула презрительным взглядом громовский клетчатый пиджак, фыркнула и вышла. Громова повернулась к Алику:

– Вы тоже свободны, Альберт Александрович.

При этом в голосе ее было гораздо больше теплоты.

Алик вышел на улицу первым. Ольга догнала его на углу и пошла рядом.

– Ну, я выполнила свое обещание. Теперь дело за тобой.

– Конечно, конечно, я сделаю все, что ты хочешь. Ты очень меня выручила.

– Ха! А как все было исполнено! Во мне погибла великая актриса.

– Возможно. – Он не стал спорить.

– Но может, ты скажешь мне, зачем понадобилось все усложнять? Я бы пришла и подтвердила все и так. Не стала бы скандалить, хотя эта тетка Громова ужасно противная и костюм сидит на ней как на корове седло.

– Так надежнее. Громова сначала почти поверила тебе, но ты так ее достала, что она с удовольствием тебя разоблачила.

– Где-то я про это читала, ну, не важно. Завтра пойдешь в свою жилконтору и получишь там необходимые документы.

– Схожу обязательно.

– Не перебивай меня! Запомни, а то опять, как всегда, все перепутаешь. Тебе нужно взять форму семь и форму девять. Понял?

– Понял. Форму семь и форму девять.

– Завтра я позвоню тебе и проверю. И только попробуй пойти на попятную или затянуть это дело – я от твоего алиби камня на камне не оставлю!

* * *

Когда я вылетела из метро в десять часов, первым, кого я увидела, был Алик с розой. Одна роза, но огромная, темно-бордового цвета.

– Здравствуй. Это тебе.

– Спасибо, Алик, но за что?

– За поддержку и за то, что ты такая хорошая. – Он улыбнулся, заглянул мне в глаза, на нас даже люди стали оглядываться.

– Алик, да что случилось?

– Ничего не случилось, все в порядке. Вчера я был у Громовой и… она тоже, в общем, все разъяснилось, она подтвердила, что мы в понедельник были в ресторане.

– А почему же она раньше?.. И как ты ее уговорил?

– Я расскажу, если тебе это интересно, только это долго.

– Разумеется, мне интересно, только сейчас я очень тороплюсь. Я обещала поехать с нашей начальницей в коллектор. Она человек обязательный, опаздывать не любит, так что давай встретимся вечером, только не поздно.

– Послушай, – мялся Алик, – я закончил перевод, и тут все разрешилось, Громова отпустила меня на все четыре стороны, я хотел бы это отметить и тебя куда-нибудь пригласить, но… – Он замолчал, а я поняла, что он редко ходит в рестораны, не знает, как там себя вести, а официанты ему вечно хамят, да еще диета… А потом, на людях он держится совсем иначе, чем дома.

– Ты предпочел бы, чтобы мы поужинали у тебя дома. Что ж, я женщина без предрассудков, согласна, я сама не люблю рестораны. Только готовить будешь сам, можно овощи, но чтобы на столе что-то было, а не только яблоки.

Он все не отпускал мою руку, так что я сама поцеловала его в щеку, мягко убрала руку и убежала не оглядываясь.

Роза дивно пахла весь день, и я неожиданно поймала себя на мысли, что с нетерпением жду четырех часов – время, когда мы договорились встретиться с Аликом.

Алик двигался по квартире, довольно легко управляя своим полным телом. Все здесь было знакомо с детства до боли. В этой комнате жили они с матерью, а потом, когда бабушка с дедушкой умерли, то он, Алик, а мама за стенкой. Он любит этот дом, как родного человека. А с каштаном за окном просто разговаривает вслух. Но все равно эту квартиру придется отдать Ольге. Она права: лучше однокомнатная на Гражданке, чем тюрьма. Иначе эта жуткая женщина Громова от него не отстала бы. А Ольга даром ничего не делает, это он всегда знал. Что ж, у него останутся книги и музыка, а может быть, что-то получится с этой милой девушкой Мариной. Он так устал от одиночества. Она, похоже, к нему хорошо относится, верит, что он ни в чем не виноват. Сегодня он проведет с ней вечер и не будет думать о неприятном.

* * *

Ровно в четыре он ждал меня на остановке. Увидев, как я выхожу из автобуса, он так обрадовался, что у меня сжалось сердце. Неужели он так не уверен в себе, что сомневался, приду ли я?

Алик приготовил вполне приличный ужин и даже купил на десерт мороженого. Пока мы ели, он рассказал мне, как его бывшая жена сначала не хотела говорить правду, как он на очной ставке вспомнил про костюм, как он, Алик, случайно задел столик и Ольга пролила на юбку томатный соус, она еще обозвала его бегемотом и неуклюжей тетерей. Когда привезли костюм, он был чист, но Громова, все-таки женщина, обнюхала костюм и нашла след пятновыводителя. Костюм отправили на экспертизу, Ольге выразили порицание, а его Громова отпустила.

– С ума сойти, как в настоящем детективе!

– Так что вот, – слабо улыбнулся Алик, – теперь я перед законом чист, – но, говоря эти слова, он отвернулся к окну.

Если приглядеться, он вовсе не выглядел таким радостным. Я подошла к нему сзади и погладила волосы на затылке.

– Все будет хорошо, не надо переживать.

Он напрягся, потому что под руку мне попался шрам.

– Тебе больно?

– Нет, что ты. Это дело давнее, три года уже прошло.

– Ты попал в аварию на машине?

– Да, у меня был старый «Москвич», от деда остался. Раньше все хотел его поменять, а теперь, наверное, больше никогда за руль не сяду.

– Тебе нельзя водить?

– Сам не хочу. Доездился уже.

Я быстро прикинула в уме: авария произошла три года назад и развод тоже в то самое время. Значит, эта стерва бросила его после аварии, раз Алик говорит, что только отец за ним ухаживал и друзья. А он ее за это водит по итальянским ресторанам. Очень странно! Но не буду портить человеку настроение, ему и так в последнее время досталось.

– Пойдем, Алик, выпьем кофе, что там еще есть, мороженое?

Я достала из холодильника вазочку с мороженым, Алик принес креманочки, и в это время раздался звонок в дверь.

– Кого ты ждешь?

– Да никого, дворник, наверное, или соседка.

Он пошел открывать, из коридора послышался женский голос. Я терпеливо ждала, машинально прислушиваясь.

– Привет, не ожидал? У меня тут возникли кое-какие деловые вопросы. Ничего, что я без звонка? Ты все равно вечно сидишь дома.

– Извини, Оля, я сегодня занят, время для разговора не совсем подходящее.

Голоса приближались к комнате. Мне показалось, что Алик пытается ей воспрепятствовать, но поддается ее настойчивому натиску. Она все-таки протиснулась в дверь и застыла на пороге. Произошла немая сцена, и я успела как следует рассмотреть вновь прибывшую гостью. Высокая, очень худая, коротко стриженная. По масти не понять кто – волосы темные, явно крашеные, а на морде столько косметики, что тоже непонятно, где там свое. Одета в черный костюм, ужасно дорогой, Анька мне такой показывала в бутике на Невском, тысячу долларов стоит.

Алик назвал ее Олей, стало быть, это и есть его бывшая, легка на помине. Я смотрела, как меняется ее лицо. Раньше на нем была улыбка, не скажу, что слишком приветливая, но все-таки, а при виде меня улыбка сошла на нет, остался только хищный оскал, как у гиены.

– Здравствуйте, – первой не выдержала я.

Не отвечая, она повернулась к Алику.

– Что это значит? – зловеще тихо спросила она.

Алик ужасно напрягся, но пока еще держался.

– Познакомьтесь, это Марина, а это Ольга, моя…

– Твоя жена, – процедила Ольга, – а это кто?

– Бывшая жена. – Я подняла брови и холодно на нее посмотрела.

Нетрудно было догадаться, что тихого вечера с задушевной беседой и двумя-тремя поцелуями под музыку Вивальди у нас уже не получится.

Эта ведьма наконец соизволила повернуться ко мне. Она смерила меня с головы до ног уничтожающим взглядом, очевидно, осмотр ее удовлетворил. Некоторые шмотки моей сестрицы способны соперничать с ее тысячедолларовым костюмом, но на мне сегодня был жакет, который матушка связала сама, кстати, очень хорошо. Тем не менее в представлении бывшей я ей явно проигрывала, поэтому она немного успокоилась и решила сменить тактику.

– И позвольте спросить, дорогие мои, чем это вы тут занимаетесь?

«А тебе какое дело?» – чуть не сорвалось у меня с языка, но я посмотрела на Алика и промолчала.

– Кофий пьете? – продолжала бывшая Аликова мегера. – О, и шампанское было? А что потом по программе у вас предусмотрено? Пойдете баиньки? Спеть вам колыбельную?

– Спасибо, мы уж как-нибудь сами, – опять не удержалась я.

– Напрасно ты так самонадеянна, милочка. Сама ты с этим, – она кивнула на Алика, – ничего не сделаешь, да будь ты хоть секс-бомба. У него, видишь ли, небольшой дефект после аварии, с головкой неладно и кое с чем еще.

Я невольно оглянулась на Алика. Он был мертвенно-бледен. Ну как он позволяет этой стерве так себя вести?!

– Ольга, прекрати, – умоляюще проговорил Алик – это вместо того, чтобы вмазать ей как следует по физиономии.

Но это подействовало на его бывшую, как красная тряпка на быка.

– Почему это я должна прекратить? Я еще только начинаю. Должна же я открыть глаза бедной девушке. Он, видите ли, милая, ничего не может. Так, разговоры разные, музыку послушать, о природе побеспокоиться – это всегда пожалуйста. А как до дела дойдет, так у нас проблемы. Мы туда-сюда, а потом начинаем плакать и просить прощения – ах, и на этот раз не вышло! Так что лучше заранее приготовьтесь его утешать, а на что другое и не настраивайтесь.

Краем глаза я покосилась на Алика. Он стоял мертвенно-бледный, только пот стекал по щеке. Да, поставил он меня в положеньице, нечего сказать. Интересно, врет эта стерва или нет? С одной стороны, этим могли объясняться многие Аликовы странности. А с другой стороны – уж больно подлая баба, во всяком случае, она явно преувеличивает. Я решила немножко показать зубки.

– А вы, значит, бегаете по всем его знакомым девушкам и заботливо предупреждаете, чтобы они не связывались с вашим бывшим мужем? Что ж, мне нравится такая женская солидарность. Какая трогательная забота о молодых, прямо мать родная!

Это я намекала, что она старше меня. Фурия мгновенно разъярилась и стала говорить открытым текстом. Не могу сказать, что там был один мат. Нецензурные выражения, конечно, встречались, но это было не главное. Весь монолог состоял из таких гадостей, что мне стало нехорошо. Речь ее текла гладко, чувствовалось, что все тщательно продумано и произносится не в первый раз.

Я еще раз покосилась на Алика. Вид его был ужасен. Какой-то он стал синюшный, как живой мертвец. Этак она его до инфаркта доведет. Но сам ведь во всем виноват!

Алик отреагировал на мой взгляд, вышел из ступора.

– Прекрати немедленно, слышишь? – закричал он. – Ты все врешь!

– Ах, как нас зацепило! А ты забыл, как валялся там, в первом меде, и скулил от боли? И врачи от тебя отказались, когда ты был в ступоре, и даже хотели перевести в психушку?

– Тебя там не было, – угрюмо проговорил он, – тебя не пускали.

– А потом нашелся доктор Крылов, которому твой папочка сунул взятку, еще бы, герр профессор не потерпит, чтобы у него был чокнутый сын… И доктор написал в бумажке, что все нормально. А папочкин сыночек психует потихоньку в одиночестве.

Алик издал какой-то сдавленный звук, мы оглянулись на него. Его бледность украсили малиновые пятна на щеках и шее. Пот уже просто тек ручьем. Он смотрел вперед какими-то остекленевшими глазами. Да, похоже, пора прекращать этот светский раут.

– Ладно, ребята, вы тут развлекайтесь дальше, а я уж пойду.

– Иди, милая, сегодня ничего тебе не обломится, – издевательски захохотала Ольга.

Я посмотрела вокруг, ища свою сумку. На глаза мне попалась ванночка с мороженым. Взяв в одну руку сумку, другой я схватила мороженое и со словами «Это тебе на память!» метнула ванночку в Аликину бывшую. Метила я в лицо, но она успела отвернуться, и все попало на костюм. Пока мы скандалили, мороженое, вынутое мной из морозилки, успело растаять и теперь растеклось у этой заразы на плече, на спине и немножко попало на юбку. Мороженое оказалось трехцветным, розовое, белое и крем-брюле очень красиво смотрелись на черном фоне. Бывшая вначале оторопела, но когда до нее дошло, что на костюм ценой в тысячу баксов вывалено полкило липкого мороженого, она просто задохнулась от злости и кинулась было ко мне, но Алик неожиданно ловко схватил ее сзади за руки и заломил их назад. Та охнула от боли и замолчала.

Сказать по правде, я сама не ожидала такого эффекта, поэтому тоже застыла на месте, любуясь. Костюм, можно сказать, пропал. Ни одна химчистка не примет.

Ольга опомнилась, начала извиваться в руках у Алика и шипеть, как разъяренная кошка.

– Да уходи ты! – крикнул мне Алик.

– Иду, иду, счастливо оставаться. До свидания, милая Оленька, приятно было познакомиться. Вряд ли вам поможет «Ариэль», боюсь, что тысячу баксов придется выбросить в помойку. А в общем, как говорится, извините за компанию.

Я аккуратно прикрыла за собой входную дверь и прислушалась. В квартире раздавался просто звериный вой и возня. Как бы она Алика не убила. Но меня это не касается, муж с женой сами разберутся.

Но однако, и в историю же я попала. Нечего сказать, провела спокойный вечерок. Ах, Алик, он такой одинокий и безобидный! Из очень порядочной семьи, вспомнила я разговоры Иркиной мамаши. Сам из порядочной семьи, а женился на такой стерве. Это же уму непостижимо. Однако я все же получила какое-никакое удовлетворение, правда, довольно сомнительное. Я вспомнила, что томатным соусом Ольга облилась тоже из-за Алика. Этак мы с ним ей весь гардеробчик испортим! И мало еще этой стерве!

А вообще я ужасно злилась на Алика. Приперся с розой, пригласил домой, я и уши развесила, еще по головке его гладила. Но как же эта стерва его ненавидит! Что он ей сделал? И как она чувствует, что он с кем-то встречается? Ведь, судя по всему, это не первый случай, когда она такое устраивает. И даже если все, что она говорила, вранье, все равно от этой странной парочки надо держаться подальше. Но вообще-то очень хочется узнать, что же такое случилось три года назад. Опять меня одолело женское любопытство, сил нет. Что бы такое предпринять?

Есть идея! Где-то здесь, в центре, у метро, подруга моей сестры Катерина торчит в книжном ларьке. Хоть ее американец и оставил ей денег, чтобы она не работала и спокойно готовилась к отъезду, Катька деньги потратила, отдала кому-то в долг, купила зачем-то тряпок, как будто там, в Калифорнии, не купит. Словом, деньги кончились, и Катерина торгует книжками. Вот она сидит собственной персоной и обсуждает с какой-то теткой очередной любовный роман из серии «Очарование». Владелец ларька держит Катерину на работе за то, что она честно прочитывает всю эту кучу любовных романов и никогда не путает имена героев.

– Привет, Маринка, ты ко мне или просто мимо идешь?

– Да вообще-то к тебе.

Тетка все никак не могла выбрать из двух романов и наконец взяла оба.

– Завтра обедать не буду, – пообещала она нам с Катькой и ушла, прижимая к сердцу свои романы.

– Подумай только, Маринка, как человек любит книги, она даже голодать согласна.

– Да брось ты, ей при ее комплекции лишний раз обед пропустить только полезно! А я к тебе вот по какому вопросу. Брось все, напряги извилины. Вспомни такого из параллельного класса, Альберта Румянцева!

– Альбертик? Ну ты даешь! Чего мне вспоминать? Я его и так помню. А то ты голову морочишь – Алик, Алик, сказала бы сразу, что Альбертик! Как он сейчас?

– Привет тебе передавал.

– Спасибо, а ты что с ним… – Катька сделала большие глаза.

– Да нет, так, разговоры одни. Ты скажи, знаешь что-нибудь про его жизнь после школы?

– Ну, поступил он в университет, на финское или на шведское. Как окончил, сразу женился. Нашел ее там же, в университете.

– А когда развелся?

– Да, развелся. Что-то там такое было… Слушай, я позвоню Алке Семеновой и все выясню. Она у них в классе все про всех знает.

– Давай, Катерина, только не тяни. Заходи к нам или звякни. Ну, целую!

Алик сидел в кресле, закрыв лицо руками. Все кончено, он больше не может терпеть. Просто физически не может. Должен же быть у человека какой-то предел. Три года адовых мучений. Он все время в напряжении. За эти три года он не раз задавал себе вопрос: за что? Что он сделал неправильно, что она с ним так обошлась?

Они поженились, когда ему было двадцать четыре. Рано, конечно, но после смерти матери он очень страдал от одиночества. Ольгу он очень любил. Возможно, он ее идеализировал, но когда женился, то думал, что это навсегда. У него самого была неправильная семья, он очень страдал без отца, жалел маму и решил для себя еще в шестнадцать лет, что в его семье все будет, как должно быть, никаких странностей и недомолвок – папа, мама, дети. Вначале Ольга не хотела детей, говорила, что они еще молодые. Он согласился подождать, а пока много работал и заботился о ней. Наверное, он действительно слишком доверчив, не от мира сего, как говорили ему друзья. Подвернулась работа в Тюмени на нефтедобыче. Там работало много иностранцев, требовались переводчики. Он уезжал на три-четыре месяца. Там очень скучал по Ольге. Однажды кто-то из ребят, Игорь или Витька Каблуков, смехом завел разговор про жен, что их нельзя оставлять надолго одних. Алик тогда прислушался к себе и подумал: нет, Ольга не может завести случайную интрижку, для этого она слишком серьезно относится к жизни.

Он был прав: Ольга была серьезна и расчетлива, она не заводила мелких интрижек, она нашла себе подходящего, как ей казалось, человека и упорно шла к своей цели. Это был один тип при мэрии, он и сейчас там на высоком посту. Ольга посчитала, что он то, что ей нужно, – у него были деньги и положение. Ей всегда хотелось блистать на брифингах и приемах. Этот тип тогда был женат, но Ольга упорно подводила его к мысли о разводе и женитьбе на ней, а Алику, естественно, пока ничего не говорила, мало ли там все сорвется.

Его привело в ярость именно это. Почти год она строила планы, а ему писала нежные письма в Тюмень. Эти мысли пришли потом, а тогда… В общем, он застал их дома. Так, ничего неприличного, просто какой-то мужик сидел у Ольги и пил кофе. Она могла бы заморочить Алику голову, он бы поверил, что это случайно зашел знакомый, но она почему-то вдруг решилась идти ва-банк. Наверное, хотела подтолкнуть того типа. Во всяком случае, она объявила Алику, что выходит замуж за этого человека, что они давно вместе.

Тот мужик тоже растерялся и, взглянув на лицо Алика, собрался уходить. Ольга, чувствуя, что он от нее ускользает, бросилась к двери, сама спровоцировала скандал. Алик опомнился, схватил ее любовника за руку, ему казалось, что если они сядут и спокойно поговорят, все еще можно исправить, поэтому он все тянул и тянул его обратно в квартиру, а тот тип страшно испугался драки и скандала, он толкнул Алика изо всех сил и вырвался. Алик отлетел в сторону, и с полки ему на голову свалился толстенный словарь.

Дальнейшее он помнит как в тумане. Ольгин любовник подхватил свой кейс и удрал. Алик, пошатываясь, добрел до дивана и лег. Ольга ходила по комнате и кричала ему что-то резкое, но звуки доходили к нему как сквозь вату. Потом Ольга ушла. Он провалялся дома вечер и ночь, ему было плохо, болела голова, но он был даже рад физической боли, она позволяла забыть о другом. Наутро надо было идти куда-то по делам, он все делал как во сне. Ольга вернулась, но он не мог с ней разговаривать, тогда она чуть не силой вломилась в комнату и опять стала скандалить. Голова у Алика болела все сильнее, перед глазами мелькали красные круги, тошнота подступала к горлу. Но он не мог признаться Ольге в своей слабости, хоть уже понял, что болен. Он решил как-нибудь сам добраться до врача, оделся с трудом и вышел на улицу. На воздухе голова закружилась еще сильнее, он добрел до гаража, почти час сидел в машине, там ему стало легче. Идти пешком до поликлиники он не мог, он решил, что доедет как-нибудь потихонечку. Очевидно, он уже совсем ничего не соображал, раз решился сесть за руль в таком состоянии. И при выезде на проспект в него врезался здоровенный «КамАЗ». В последний момент водитель успел подать немного в сторону, а то от «Москвича» осталось бы мокрое место. Слава Богу, что никто не пострадал, кроме него, Алика.

Оказалось, что от удара словарем у него получилось тяжеленное сотрясение мозга, и там, на дороге, он просто потерял сознание. В аварии он получил сильнейшую черепно-мозговую травму, ему делали операцию, он пролежал без сознания три недели. Все усугубилось сотрясением, сначала врачи не верили, что он выживет, потом абсолютно уверенно говорили, что останется инвалидом на всю жизнь.

Первым, кого он увидел возле себя, был отец. Он его сразу вспомнил, из детства. Пожилой человек сидел рядом с кроватью и что-то писал. Отец, как всегда, работал. В реанимацию ходить не полагалось, но отца пускали. Голова понемногу зажила, Алика перевели в обычную палату. Приходили друзья, Ольга. В первый раз, когда Алик ее увидел, он еще плохо говорил, но собрался с силами и дал понять отцу, чтобы Ольгу к нему никогда не пускали. Отец все понял и мгновенно уладил, больше Ольга в больнице не появлялась. С отцом было легче всего, с ним можно было не разговаривать, отец тоже не лез с расспросами, он спокойно работал рядом. Потом у Алика началась депрессия. Он лежал и часами смотрел в одну точку, не реагируя ни на что. Врачи стали колоть какие-то лекарства, от которых он начал полнеть, но ничего не помогало. Тогда отец привел доктора Крылова. Да, Ольга не врет, ему помог психиатр. Но именно доктор Крылов убедил Алика, что он нормальный здоровый человек, просто ему очень досталось. Люди сходили с ума из-за меньшего. Доктор Крылов отменил все лекарства, но полнота не проходила. Алика выписали из больницы, но еще несколько месяцев они встречались с доктором, пока врач не сказал, что дальше Алик должен преодолевать все сам. К тому времени они с Ольгой развелись. С новым замужеством у нее ничего не вышло, потому что ее любовник испугался скандала, ведь это он был, по существу, виноват в Аликовой травме. Поэтому он держался от Ольги подальше и даже нажал на всяческие пружины, и ее уволили из пресс-центра при мэрии, куда она за год до этого устроилась по большому блату. Ольга никак не могла простить Алику, что у нее все сорвалось, и люто его возненавидела, хотя виновата во всем была только сама. Она просчиталась, когда решилась пойти в открытую, но не хотела себе в этом признаться и мстила Алику за свои неудачи.

И она в этом преуспела. Во что он превратился? «Ничтожество!» – кричала Ольга. Это еще самое мягкое выражение. Наверное, она права. Алик вспомнил, что она вытворяла, когда Марина ушла. Ведь Ольгу унизили, оскорбили, да к тому же испортили костюм. Хорошо, что у нее был с собой плащ, она натянула его и ушла, пообещав, что устроит ему и его девке такую жизнь… Алик знал какую. Она опять устроит скандал в фирме, и придется менять работу. Что касается Марины, то с ней, естественно, все кончено. Хотя вела она себя здорово.

Естественная человеческая реакция: тебя обижают – давай сдачи. Любым доступным способом. Вот именно: любым доступным способом… Что будет дальше? Он больше не может, он сорвется. Нет, надо идти из дому, сегодня не помогут каштан и Моцарт.

Он оделся и вышел. На улице шел мелкий дождик. Ничего, так даже лучше, ему уже все равно.

– Кто здесь? Что за дела? Я спрашиваю: кто здесь?

– А ты включи свет – и увидишь.

– А, это ты… Господи, как напугал? Подонок! Сколько раз говорила – отдай мои ключи!

– А я тебе их и отдал – ты разве не помнишь?

– Да, отдал, а себе сделал дубликаты. Черт, давно надо было замки поменять! Вот что значит – нет мужчины в доме! Настоящего мужчины. Не такого, как ты!

– Опять ты за старое?

– Правда глаза колет? От тебя никогда никакого толку! В постели ты – ноль…

– Ну-ну, это только ты на меня так действуешь. С тобой трахаться – все равно что со змеей подколодной, на любителя ты.

– Что же ты тогда ко мне притащился опять? Только и приходишь, когда что-нибудь нужно. Ничего больше от меня не получишь.

– Ой, какая бедная овечка! Ты, Оленька, что-то путаешь. Не мне, а тебе от меня всегда что-то нужно. И это что-то – деньги. Сколько я тебе их передавал за последнее время? Все тряпки на мои деньги куплены. Сама-то ты заработать не можешь – Бог ни ума, ни таланта не дал. Так, пошипеть, людям гадости наговорить или сделать – это да, а чтобы потрудиться – с этим у тебя напряженка.

– Отдай мои ключи и проваливай, видеть тебя не могу!

– Ключи? Ключи-то я как раз тебе не отдам. Зачем тебе два комплекта?

– Чтобы ты ко мне не шлялся.

– Не волнуйся. Я к тебе больше не приду. А твои ключи я на обратном пути выброшу в Неву. После того, что я сделаю сегодня, мне они больше не понадобятся.

– Что же ты такое особенное сегодня сделаешь? В постели ты ни на что особенное не способен.

– Опять ты за свое?

– Да я с тобой в постель и не лягу, можешь не сомневаться.

– Господи, как ты вульгарна! Как банально ты мыслишь! Ничего, кроме постели, тебе и в голову не приходит!

– И поручений твоих выполнять больше не буду! Знала бы, никогда с тобой не связалась.

– Но-но, ты это делала не бесплатно, получила от меня достаточно.

– И еще получу! Не надейся, что забуду! Все из тебя вытрясу!

– Слушай, ты мне надоела. Ты жадная, глупая, мерзкая сука. От таких, как ты, надо избавляться как можно скорее.

– Ты что, сдурел? Ты что так на меня смотришь? А ну выметайся немедленно, подонок! Ты что задумал? Я сейчас соседей позову! Милицию!

– Не думаю, вряд ли тебе это удастся.

– Да ты что! Это же нож у тебя!

– Ты думаешь, я не знаю?

– Тебе лечиться надо, ты же просто больной! Прекрати!

– Прекратить? Самое интересное только начинается. Ты не представляешь, какой подарок я для тебя приготовил.

– Какой еще подарок? Уйди из моего дома – вот и весь подарок.

– Нет, ты не представляешь, о чем говоришь. Я подарю тебе то, о чем в глубине души мечтает каждый человек. Я подарю тебе смерть!

– Да ты совсем сбрендил!

– Она будет прекрасной. Я буду ловить последние искры жизни в твоих глазах…

– Слушай, пошутили и ладно, хорошего понемножку. Мне твоя клоунада надоела, убирайся к черту!

– Неужели ты до сих пор веришь, что это шутка?

– Ну, перестань. Я прошу тебя. Ну, я зря наговорила тебе всякого. Ты обиделся? Ну извини. Только не смотри на меня так. Мне страшно. Ну все, мы квиты. Я тебя обидела, ты меня напугал, а теперь разойдемся. У тебя очень нехороший взгляд. Я боюсь.

– Страх – хорошо. Но выше страха – благодарность. Чуть позже, когда лезвие ножа войдет под кожу – вот здесь, где бьется эта голубоватая жилка, ты ее, конечно, не видишь, но это не важно, – тогда ты успокоишься, перестанешь бояться и почувствуешь благодарность за тот подарок, что я тебе сделал.

– Господи, ты не шутишь! Пусти меня, ой!

– Я не шутил никогда. Ты же знаешь, это не в моем характере.

– За что ты?..

– Не волнуйся, я уже не чувствую к тебе никакого зла. Наоборот, просто я хочу обезопасить себя, просто так нужно.

– Что я тебе сделала?

– Ты еще спрашиваешь? Но я не сержусь. Просто ты слишком много про меня знаешь, я не могу оставить все как есть. Хочу спокойно спать.

– Умоляю тебя! Я никогда и ни о чем…

– Конечно, никогда и ни о чем. Именно об этом я сейчас позабочусь.

– Не надо! Я сделаю все, что ты хочешь, все… ах!

– Стерва! Кусаться еще вздумала! Ну вот, все испортила, могло быть так прекрасно, а теперь…

– Чтоб ты сдох, подонок! Ненавижу, ненавижу, ненави…

– Прости меня, дорогая Оленька.

– А-ах!

Он сам не ожидал, что это доставит ему такое наслаждение. Он думал, что это убийство – практически необходимый шаг, что оно обеспечит его безопасность, но неожиданно он понял, как ему бесконечно нравится убивать. Он даже сам этого испугался. Неужели он сходит с ума?

Он отстранился, чтобы кровь не залила одежду, опустил обмякшее тело Ольги на ковер, заглянул в ее тускнеющие глаза и ровно ничего там не увидел, кроме своего отражения. Затем он осторожно вынул нож из раны, прошел на кухню, вымыл его под краном. Потом кухонным полотенцем протер кран, дверные ручки и книжную полку, к которой прикасался, пока ждал Ольгу. С этой же полки он взял книгу, когда-то оставленную здесь. Затем последний раз взглянул на мертвую женщину, попрощался с ней, открыл входную дверь рукой, обернутой носовым платком, вышел и запер ее за собой. На лестнице он, к счастью, никого не встретил, он вообще был везучим человеком.

Хотя везение это было относительное. Действительно везучим его можно было бы назвать, если бы в доме напротив не жил человек с несколько необычным хобби. Одни люди собирают марки, другие – пустые винные бутылки, третьи – спортивные автомобили; одни люди увлекаются бальными танцами, другие – ориентированием на местности.

Валерий Афанасьевич Бруталов наблюдал в подзорную трубу за своими соседями, а в особенности – за соседками. Ольга Головко была женщина молодая, интересная, поэтому за ней Валерий Афанасьевич наблюдал особенно часто и охотно. И можете себе представить его разочарование, когда, настроив свою трубу на Ольгино окно, вместо какой-нибудь пикантной сцены он увидел в просвете между занавесками сцену убийства своей очаровательной соседки.

Валерий Афанасьевич изрядно огорчился: Ольга была, если можно так выразиться, его излюбленной моделью и лишиться ее было неприятно. Но потом ему пришла в голову мысль, что эта в каком-то смысле моральная потеря может быть скрашена солидной материальной компенсацией. Дело в том, что Бруталов сумел рассмотреть второго участника неприятной сцены в квартире Ольги. Этого мужчину ему уже приходилось видеть в свою подзорную трубу, конечно, в более приятные моменты. «Ну что ж, – подумал коллекционер светлых женских образов, – вам нравится убивать женщин? Ваше право, но за удовольствие надо платить».

При этой мысли Валерий Афанасьевич заволновался. Волнуясь, он бледнел. Известно, что Александр Македонский брал в свою армию только тех, кто, волнуясь, краснел, считая, что только из таких людей могут получиться хорошие воины. Бруталов не собирался поступать ни в какую армию, и мнение покойного Александра его не интересовало. Волнуясь, он бледнел, и на его запястье отчетливым белым полумесяцем проступал короткий шрам. Шрам он заработал в детстве, порезавшись о гвоздь в заборе, когда удирал от хозяина яблоневого сада, но, когда его спрашивали о происхождении этого шрама знакомые дамы, он делал загадочное лицо и говорил томным голосом, что это след давней трагической любви и не надо больше говорить на эту тему. В дамах это, как правило, вызывало сочувствие и любопытство.

Бруталов торопливо оделся и выскочил из дома как раз вовремя, чтобы заметить, куда направляется интересующий его мужчина. Он догнал того у троллейбусной остановки и вскочил в тот же троллейбус за секунду до того, как закрылись двери. На руку ему играло то, что он преследуемого знал, а тот его ни разу не видел. Тем не менее следовало соблюдать осторожность, и Валерий Афанасьевич стоял достаточно далеко от него, делая вид, что читает газету. Когда тот вышел на своей остановке, Бруталов также выскочил в последний момент и дал своей жертве отойти довольно далеко вперед. Заметив нужный подъезд, Валерий Афанасьевич подошел к сидевшим на лавочке востроглазым старухам и обратился к ним вежливо:

– Гражданочки, вот сейчас только что в этот подъезд мужчина зашел, так вы мне не скажете, из какой он квартиры?

Бабули смотрели на него недоверчиво.

– А тебе зачем это? – наконец спросила одна крайне подозрительным тоном.

Валерию Афанасьевичу тон ее был безразличен, главное, она нарушила заговор молчания.

– А он, мамаша, к жене моей ходит. Честное слово, стыдно признаваться… Ну, я его досюда-то проследил, а дальше – не знаю…

На лице его престарелой собеседницы боролись два сильных чувства: в глазах горело острое любопытство и желание разнюхать подробности скандала, а поджатые губы выражали осуждение неизвестной ей аморальной женщины.

– Какая я тебе мамаша? – пресекла она фамильярный тон. – А стыдно не тебе должно быть, а ей, подлюге, от живого мужа гулять… Из сорок седьмой он, – заключила она совершенно прозаическим тоном.

Бруталов горячо поблагодарил «мамашу» и заторопился к остановке. «Мамаша» смотрела ему вслед разочарованно – она надеялась, что будет скандал с милицией и мордобоем.

Узнать номер телефона, имея адрес, было делом получаса.

День был субботний, и я нарочно спала подольше, пока все не ушли из дому. Сестра с семейством поехали за город и Лолиту взяли с собой. Когда я выползла из комнаты в одиннадцатом часу, матушка блаженствовала на кухне. Она пила кофе с молоком и сахаром и решала кроссворд.

– Привет, мам, – хмуро молвила я.

– Привет, а ты что такая? Поссорилась со своим молодым человеком?

– Ой, я тебя умоляю, только не надо про молодого человека! Слышать о нем не могу!

– Все ясно, – грустно констатировала матушка, – опять ничего не вышло. Ладно, будем считать, что ему повезло.

– Да уж!

– Выпей кофе, еще не остыл. И подскажи мне, вот тут три слова осталось.

Общими усилиями мы разгадали кроссворд, потом матушка пошла поговорить по телефону с Валентиной Михайловной, а я стала мыть посуду. Убирая со стола, я сложила газету, где был кроссворд, и на первой странице увидела сообщение. Что такое?

Позавчера, в четверг, неизвестными лицами убит сотрудник экологического комитета при мэрии Лифарев. Ведется следствие.

Там и фотография была. Этот Лифарев где-то в мэрии на приеме, его морда. Я лихорадочно считала в уме.

В четверг утром. А мы с Аликом видели его накануне в среду. Противный мужик, орал на Алика, хамил. И Алик стал такой бледный, как тогда, когда ругался с Ларисой и потом с этим грубияном из гаража, как его? Иван Ладуненко. Что же это получается? Мистика какая-то, прямо Стивен Кинг. Нет, одной мне с этой чертовщиной не разобраться.

Я рванулась к телефону, буквально оттолкнула матушку и набрала номер тети Нади.

– Привет, тетушка, а Сан Саныч, случайно, не на работе?

– Случайно, на работе, экзамен у него сегодня. А вечером мы на дачу собираемся, так что, если у тебя что срочное, приезжай сейчас.

Я собралась за пять минут и вылетела из дома как ошпаренная.

– Маринка, что у тебя за пожар? – удивилась тетя Надя.

– Ты только не думай, что я того, но может так быть: как он с каким-нибудь человеком поссорится, так тот человек сразу умирает?

– Своей смертью? – насторожилась тетя Надя.

– В том-то и дело, что нет!

– Ну-ну, давай подробнее, интересно.

– Ты его видела, это Алик. Сначала я видела, как он ссорился со своей начальницей Ларисой Георгиевной, вернее, она с ним ссорилась и жутко его оскорбляла. А он ничего не отвечает, только стоит такой бледный, щеки малиновые и пот градом. Я тогда вмешалась, увела его оттуда. Это в субботу было, а в понедельник Ларису хлоп – и из окна выбросили.

– Вот это да!

– Но у Алика алиби.

Тут я подробно рассказала тете Наде про бывшую жену, как она сначала не хотела, а потом под давлением обстоятельств подтвердила алиби.

– Очень интересно, что-то знакомое во всем этом есть!

– А потом мы шли из театра и встретили у гаражей одного типа, Ивана Ладуненко. Он давно уже вязался к Алику, чтобы тот ему гараж продал, а Алик не хотел.

– Имеет право!

– Так он сначала по-хорошему просил, потом хамить начал и угрожать. А Алик тоже стоит такой бледный, весь в ступоре и пот градом. И через два дня, когда Подрезова хоронили, я смотрю по телевизору, а ведущий и говорит, что этого Ладуненко тоже убили, зарезали ночью ножом в подъезде. Опять совпадение получается.

– А зачем же Алику этого Ладуненко убивать? – хладнокровно заметила тетя Надя. – Ведь это его гараж, он ничего от этого не выигрывает. И чем ему Ладуненко угрожал?

– Да так, кричал всякую чушь, что все про него знает и еще узнает, в общем, ерунда.

– Может, и правда, ерунда?

– И я так думала, а потом позавчера выходим мы во двор… – Дальше я довольно связно пересказала тете Наде всю суету с Лифаревым. – И сегодня утром беру я газету, и вот, читай сама.

Тетя Надя внимательно прочитала газету.

– Да, оригинальный способ бороться с хамством. Значит, они его обижают, он молчит, только потеет, а назавтра – раз! – и нету.

– Должна заметить, они все этого заслуживали.

– Так-то оно так, но все же нельзя такие крутые меры принимать, – с сомнением заметила тетя Надя. – Ладно, Маринка, хватит шутить. Ты говорила, это спокойный, мирный человек, робкий даже. Да я сама его видела, он не производит впечатление ненормального.

– Да, конечно. Но тут проблемы.

Я рассказала тете Наде про аварию, про то, что Алик долго лежал в больнице, про сомнительного доктора Крылова.

– В общем, что-то у него было с головой. Но это его бывшая жена говорит, а она такая стерва, что запросто наврет.

Я не стала пересказывать тете Наде все, что случилось вчера вечером, но она сама что-то заподозрила.

– Маринка, он что, тебе очень нравится?

– Да нет, просто эта вчера пришла, устроила скандал, орала там. Какое ей дело? Они же развелись.

– А он что?

– Да стоит как дурак. «Перестань» да «перестань». Я бы ее за такое убила, а он только потеет.

При этих словах мы с тетей Надей уставились друг на друга.

– Вот если и ее в ближайшее время не станет, то мы будем точно знать, что это Алик. Но нет, – тетя Надя постучала по дереву, – чтоб не сглазить, хоть она и зараза, но ближнему зла желать нехорошо. Наверное, Маринка, тебе все показалось. Уж больно невероятная история!

– Ну вот, а я думала, что хоть ты мне поверишь!

– Послушай, людей не убивают просто так!

– А как же всякие маньяки?

– Это в романах ужасов. А раз есть какая-то логика в поступках, значит, не маньяк. Вот ты говоришь – такие совпадения. Но ведь милиция же его допрашивала по поводу первого убийства, и у него алиби.

– Это и странно. Там сплошная путаница. Жена сначала ему помогать не хотела, а потом он ее к стенке прижал. Сами все время ругаются, а в рестораны он ее водит. Странные люди!

– Вот! – Надежда подняла палец. – Алиби в итальянском ресторане. Чем судить да рядить, пойдем-ка мы туда сходим. Уж не дороже денег там еда стоит! Ты говорила, он у вас там рядом с работой?

– Точно, тетя Надя, я тебя приглашаю!

– Вот в понедельник вечером, не поздно, и пойдем, все на месте выясним. А где, ты говорила, он лежал после аварии?

– В Первом медицинском, в хирургии.

– Чудно! – расцвела тетя Надя. – Как все удачно! У меня же там невестка работает. Не смотри так, не моя невестка, Сашина, его сына жена, а я тут присоседилась. Значит, Альберт Румянцев, три года назад, травма головы – все выясним в лучшем виде.

– И про доктора Крылова не забудь!

– Не учи жить свою старую тетку!

Когда в его квартире раздался телефонный звонок, в душе шевельнулось неприятное предчувствие. Сняв трубку, он услышал незнакомый мужской голос:

– Мы с вами, можно сказать, не знакомы.

– Думаю, да. Зачем же вы тогда звоните?

– Дело в том, что примерно три часа назад в известном вам доме на Гражданке произошло весьма печальное событие. Скончалась молодая привлекательная женщина. Вы меня слушаете?

Он слушал. Он слушал очень внимательно. Он молчал, потому что от волнения у него пересохло в горле, молчал и думал. Ему, оказывается, не очень повезло. Он так старался себя обезопасить, а опасность все возрастала. Сначала – Ольга, она была очень, очень опасна, но вот теперь с ней все в порядке. Но возник этот неизвестный ему человек. Надо поговорить с ним подольше и попробовать выяснить кое-что. Кто же этот тип? И откуда он может знать?

– Да, я вас слушаю. Хотя и не понимаю. Какая женщина? И главное, при чем тут я? Зачем вы мне звоните?

– Вы все прекрасно понимаете. Вот она, бедняжка, не понимала, что вы собираетесь с ней сделать, пока не увидела нож.

– Какой нож? – переспросил он машинально.

– Какой? Узкий. Длинный. Да не валяйте вы дурака.

И он действительно понял, что этот человек видел их с Ольгой. А как он мог их видеть? Через окно. Через просвет в шторах. Ах, какая неосторожность, какая идиотская неосторожность! Но теперь этого человека можно будет определить. Сколько окон расположено напротив Ольгиной квартиры? Он закрыл глаза и пытался восстановить квартиру убийства. Шторы были раздвинуты сантиметров на двадцать, не больше. Вначале он плотно задернул их, пока ждал Ольгу. Но потом, мечась по квартире, она, очевидно, сбила их, а он, увлекшись, ничего не заметил тогда, а после убийства побоялся подходить к окну. Значит, видеть их с Ольгой могли всего из трех-четырех окон. Наверняка какие-то квартиры можно будет отбросить – одинокие старухи или, наоборот, семьи с кучей детей… Ему нужен одинокий мужчина.

– Вы меня не слушаете? – Голос незнакомца прервал его размышления.

Сейчас он будет запугивать его, потом назовет цену. Эта цена может быть не слишком большой, чтобы не напугать его и не толкнуть на рискованные действия, но цена эта не будет окончательной. Плата за страх не бывает окончательной. Придется платить снова, снова и снова. До самой смерти… Чьей смерти? Так зачем же тянуть? Надо вычислить этого человека и решить вопрос раз и навсегда. Надо обезопасить себя. Господи, как же хочется покоя! Покоя и безопасности! Но их так трудно достичь…

– Вы меня не слушаете!

– Извините, слушаю.

– Вы принесете конверт туда, в тот самый дом, и опустите в ее почтовый ящик. Вы поняли? В ее ящик. В конверте будет три тысячи долларов. И не пытайтесь караулить меня там, возле ящика. Это бесполезно.

– А если конверт возьмет кто-то другой?

– Кто? Она? – В трубке раздался сухой ядовитый смех. – Не волнуйтесь, это не ваша забота. Ваша забота – положить деньги в ящик. После этого вы можете спать спокойно.

Спать спокойно… Этот человек не знает, что говорит. Спать спокойно… Это недостижимая мечта.

– Хорошо, я вас понял. Но мне нужно время, чтобы собрать такую сумму.

– Бросьте вы, это не та сумма! Не пытайтесь тянуть время. Даю вам на все сутки. Потом – пеняйте на себя. Я приму меры.

«Не слишком ли быстро я согласился?» – подумал человек на одном конце провода.

«Не слишком ли легко он пошел на мои условия?» – подумал человек на другом его конце.

Шантажист повесил трубку. Он был взволнован, а когда он волновался, он бледнел. Он бледнел, и на его запястье отчетливым белым полумесяцем выступал короткий шрам.

Вечером того же дня в квартире Валерия Афанасьевича Бруталова раздался звонок.

– Кто здесь?

– Кабельное телевидение. Сбор абонентской платы, – донеслось из-за двери.

– Я вас не впущу, – ответил Бруталов, – я потом сам занесу абонентскую плату в вашу контору.

Служащий кабельного телевидения пожал плечами и пошел дальше в обход квартир. Его часто не впускали, если дома были дети, женщины. Но чтобы мужчина… впрочем, в наше время осторожность никому не повредит.

Валерий Афанасьевич перевел дыхание. Его пугали любые звонки, любые шаги на лестнице. Есть такая поговорка – «Пуганая ворона куста боится». Хотя… впрочем, чего он боялся, он и сам не знал. Как тот человек мог его выследить? Даже если бы в его квартире стоял автоматический определитель номера, это ничего бы ему не дало: он звонил не из дома. Да у убийцы и не было АОНа – это было бы слышно по характеру гудков в трубке. А больше он нигде не мог проколоться. Так что можно спать спокойно.

И Валерий Афанасьевич спокойно заснул. А когда он видел уже десятый сон, у двери его квартиры раздался тихий шорох. Некоторое время отмычка не подходила, но затем послышался негромкий щелчок, и дверь бесшумно отворилась. Мужчина в мягкой обуви крадучись вошел в квартиру, подошел к кровати. Бруталов пробормотал во сне что-то неразборчивое и перевернулся на спину. Неизвестный вынул из кармана чистый платок, смочил его пахучей жидкостью из флакона и прижал к губам спящего. Тот беспокойно завозился и снова затих. Ночной гость достал шприц, отколол кончик ампулы, наполнил шприц ее содержимым и поднял безвольно свесившуюся руку Валерия Афанасьевича. На запястье побледневшей руки отчетливым белым полумесяцем выступал короткий шрам.

В воскресенье вечером к нам ворвалась Катька.

– Ой, девочки, все знаю про Альбертика, ужас какой! Он ее любил безумно, просто обожал. Все ей покупал, на руках носил. Уехал работать в Тюмень, переводчиком, а она тут хахаля завела. И вот он приезжает прямо с самолета, вот такой букет роз, а они там. Хахаль старый, лысый, но богатый. И Альбертик тогда ничего не сказал, букет положил, а сам сел в машину и врезался в грузовик. Хотел насмерть, но не получилось. И тогда его в больницу, в реанимации месяц в тяжелейшем состоянии, а она даже в больницу ни разу не пришла, вот какая гадюка! А когда он чудом выжил и его выписали, он, конечно, с ней развелся. Так она побежала по всем знакомым гадости про него рассказывать. Что говорила – ужас! Мне Алка намекнула, прямо говорить стыдно. А только ей все равно никто не верил. Но он ее так любил, просто обожал! – Катька собиралась начать всю историю по новой.

– Да ты про кого говоришь-то? – не выдержала сестра. – Ты со своими любовными романами скоро совсем свихнешься!

– И вовсе это не роман, а все правда про Альбертика, – обиделась Катерина, – вот, спроси у Маринки.

– Да, жена у него стерва, он ее до сих пор боится.

– Да любит он ее! До сих пор любит!

При этих словах мне сделалось как-то неприятно внутри.

– Ну уж и любит! Она вчера такое устроила, не представляю, как за это можно любить.

– А что? – Катька прыснула. – Она вас вчера застала? Так ей и надо!

– Да не то чтобы застала, но, сами посудите, сидим мы у него, кофе пьем, все культурно, вдруг она врывается и начинает орать. Какое ее дело, раз они три года в разводе! И такие гадости мне про него сообщила, что у меня чуть уши не завяли.

– А ты что, так и молчала?

– Да нет, я ей полкило мороженого на костюм вывалила.

Катерина закатилась колокольчиком:

– Ой, не могу! А костюм хороший?

– Ага, помнишь, Анька, ты мне на Невском показывала?

– Тысяча баксов? – ахнула сестра. – Я б тебя убила, – добавила она совершенно серьезно.

– Она тоже хотела, только Алик ее держал, пока я не убежала.

– Кино прямо! – заключила Катерина.

Надежда вошла в кабинет доктора Крылова. За столом сидел симпатичный, уверенный в себе мужчина средних лет. Его живые карие глаза приветливо смотрели на Надежду. Она отметила про себя, как всегда идут врачам-мужчинам белоснежные крахмальные халаты.

– Слушаю вас. – Доктор доброжелательно улыбнулся. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Надежда села и увидела под стеклом крупную цветную фотографию великолепного бирманского кота.

– Боже, какая красавица! – невольно вырвалось у нее.

– Не красавица, а красавец, – поправил доктор, порозовев от удовольствия, – Монтгомери, сокращенно Монти. Главный член семьи. Поразительно пушист. А ласковый…

Надежда не устояла перед могучим соблазном и выложила на стол фотографию своего обожаемого рыжего Бейсика. Глаза Крылова засияли. Два заядлых котовладельца, более того – котоманы забыли обо всем на свете и заговорили о единственно важном, единственно существенном предмете – своих хвостатых любимцах.

– А сухой корм не даете?

– Что вы, как можно! (С ужасом.)

– Правильно! Ни в коем случае!

– А пьет он много?

– А на даче как себя чувствует?

– А птичек ловит?

В упоительной беседе незаметно пролетели минут пятнадцать, и только тогда доктор Крылов опомнился, огляделся, увидел, что он на работе, и страшно смутился:

– Простите… А вы по какому вопросу? И извините, я не расслышал ваше имя-отчество…

– Надежда Николаевна.

Надежда назвала ему человека, от которого по цепочке ее невестка получила рекомендацию к доктору Крылову. Человек был солидный, сам профессор, доктор Крылов его уважал, а когда Надежда дала понять, что у нее по его части все совершенно в порядке, доктор успокоился и посмотрел на нее другими глазами.

– Вы знаете, Дмитрий Алексеевич, я к вам по вопросу, может быть, не совсем обычному. Я понимаю, что есть такое понятие – медицинская этика, врачебная тайна, если вы мне ничего не ответите, я вас вполне пойму. Но если возможно… Моя родственница, молодая девушка, познакомилась с вашим бывшим пациентом, и мне хотелось бы только узнать, не опасен ли он, можно ли иметь с ним дело.

– А как его зовут?

– Альберт Александрович Румянцев.

– А! Больной Румянцев!

– Значит, все-таки больной?

– Ну, это просто наша терминология. Кроме того, когда я его наблюдал, он был в очень плохой физической форме – перенес тяжелейшую аварию, усугубившуюся сотрясением мозга и нервным стрессом. Очень мужественный молодой человек, он все преодолел. Ему очень помог отец, крупный ученый, он не отходил от его постели месяц.

Надежда с удовлетворением отметила, что доктор Крылов очень хорошо помнит больного Румянцева и говорит со знанием дела.

– Простите, доктор, я понимаю, что врачебная этика не позволяет вам рассказывать о ваших пациентах…

– Безусловно, Надежда Николаевна, но в данном случае по моей специальности все было в порядке. Больной Румянцев был здоров в психическом отношении.

– Вы уверены?

– Надежда Николаевна, человеческая душа довольно сложный инструмент, но у меня, простите за нескромность, достаточно большой опыт. Через мои руки прошли тысячи пациентов, и я могу поставить диагноз с очень большой степенью достоверности. Румянцеву нужны были покой, человеческое тепло, забота. Может быть, даже помощь квалифицированного невропатолога – после сотрясения мозга это необходимо, – но не психиатра. В этом я уверен.

– Простите, Дмитрий Алексеевич, мою настойчивость, но все же… У Альберта бывают такие странные реакции: если он оказывается в напряженной ситуации, если его оскорбляют, унижают, то он резко бледнеет, при этом на бледной коже выступают пятна румянца, испарина, он застывает на месте…

– То, что вы рассказываете, на мой взгляд, свидетельствует о наличии у больного сильно выраженной вегетососудистой дистонии. Конечно, ни я, ни кто-то другой не в состоянии поставить диагноз за глаза по одному только словесному описанию симптомов, но ваше описание достаточно характерно, и я не очень далек от истины.

– А эта болезнь, она не связана с психикой?

– Нет, ни в коем случае. Это заболевание сосудов и вегетативной нервной системы, отнюдь не центральной, которой занимаемся мы, психиатры. Ему следует показаться невропатологу. И просто вести более спокойную жизнь, высыпаться…

– И эти симптомы никак не могут быть связаны с какой-нибудь манией?

– Нет, уверяю вас. У страдающих манией вы, как правило, не заметите каких-либо ярких внешних проявлений, кожных, сосудистых или им подобных. Внешне они часто производят впечатление людей спокойных.

– Огромное вам спасибо, доктор. Я очень волновалась за свою племянницу, но вы просто сняли камень с моей души. Не буду больше отнимать у вас время.

– Что вы, Надежда Николаевна, мне было чрезвычайно приятно с вами побеседовать!

– Всего доброго, доктор. Обязательно передайте от меня привет вашему бирманскому сокровищу!

Мы встретились с тетей Надей у метро.

– Ну, Маринка, чего не сделаешь для любимой племянницы. Видела вчера доктора Крылова, сорок минут дурочку изображала. Доктор очень симпатичный, мы с ним через котов общий язык нашли. Если б не коты, он бы меня высмеял. Говорит, что твой Алик по его части никаких проблем не имел, прямо клянется. Нервы у него не в порядке, но это мы с тобой и сами знали. Объяснил мне, что такое вегетососудистая дистония, как будто я сама не знаю! Так что здоров твой приятель, ошиблись мы маленько!

– Но в ресторан все равно пойдем. У тебя такое платье сегодня – блеск!

– Маринка, не сыпь мне соль на рану. Это платье – мне острый нож. То, что я его надела, – недопустимая уступка моей женской слабости. Запомни навсегда: носить свободное платье – значит, махнуть на себя рукой. Каждый встречный видит – если на женщине свободное платье, значит, ей есть что скрывать от общественности.

– Ну, тебе-то уж грех жаловаться. Ты в прекрасной форме.

– Не утешай. Я точно знаю, сколько у меня лишних килограммов, каждый лишний килограмм знаю в лицо и ненавижу лютой ненавистью. Но сколько их, ни одной душе не скажу под самой страшной пыткой.

– Да, после такого разговора я уж и не знаю, как мы обедать пойдем.

– Ничего, глядишь, на сто грамм меньше отложится. Это, что ли, ресторан?

Внутри было тихо и довольно уютно.

– У вас всегда так тихо? – спросила тетя Надя у краснощекого толстячка за стойкой.

– Нет, что вы, – тот вежливо улыбнулся, – то есть, смотря как понимать ваш вопрос. Если понимать его буквально – да, у нас всегда тихо, потому что мне кажется, что мои посетители любят и ценят тишину. Я – владелец этого заведения, – пояснил он, – мои посетители называют меня просто Гурген, а вас я хотел бы видеть в числе моих постоянных посетителей.

– Благодарю вас, Гурген, – улыбнулась Надежда.

– А если понимать ваш вопрос в том смысле, что всегда ли у нас малолюдно, то я отвечу, что не всегда. Просто сейчас именно такой момент, когда посетители, которые у меня обедают, уже разошлись, а те, кто ужинает, еще не пришли. Но я хочу вам сказать, что основные мои клиенты – те, что обедают. Я создал свой маленький ресторан именно для того, чтобы люди могли вне дома нормально, по-человечески пообедать. А то развели, понимаешь, – Гурген разгорячился, повысил голос и начал артистично жестикулировать, – развели всякие «Макдоналдсы», «Гриль-мастеры», понимаешь! Да туда нормальному человеку и заходить нельзя! Дадут тебе, понимаешь, булку с котлетой – да такую котлету моя собака есть не станет! Этим деятелям, понимаешь, которые так людей кормят, с позволения сказать, надо руки вот так. – И Гурген красивым плавным жестом показал, как надо отрубить руки этим деятелям.

А что там пьют, во всех этих «фаст-фудах», – это же просто серная кислота! В эту пепси-коку гвоздь, понимаешь, опусти, – она его без остатка растворить может! Это гвоздь! А желудок у меня что, железный, понимаешь! Вот поэтому я свой ресторан и открыл, чтобы человек мог ко мне прийти и так поесть, как его родная мама или там, понимаешь, любимая жена дома не всегда накормит. И чтобы человек поел, посидел, спасибо мне сказал и опять ко мне пришел, и чтобы человек забыл, где лекарства покупают и на какой улице, понимаешь, доктор живет.

Я потому свое заведение и называю «ресторан», хоть он и маленький, и без танцев-шманцев, потому что если называть «кафе», так это, значит, здесь только кофе пьют, пахлавой заедают или там каким-нибудь эклером; я кофе сам люблю, сам варю – вы, понимаешь, мой кофе еще попробуете, но здесь у меня не только кофе, понимаешь, здесь у меня поесть можно! – Гурген так произнес слово «поесть», что мы поняли, что пишет он это слово с большой буквы. – А если «бистро» назвать, то это, значит, опять «быстро-быстро», опять как в этих «Макдоналдсах», – тьфу!

Тетя Надя сочувственно выслушала речь энтузиаста общественного питания и попыталась вклиниться:

– Гурген, мне одна знакомая говорила, что ела у вас что-то очень вкусное, названия она не запомнила, но с томатным соусом. Так вот, мы тоже хотели бы попробовать…

Гурген при этих словах подпрыгнул чуть не до потолка.

– Томатный соус? Сегодня, понимаешь, понедельник!

– Ну и что, что понедельник?

– В понедельник и пятницу у меня работает сам Джузеппе Строцци! Великий Джузеппе Строцци! Его все рвут на части. Ему «Белла Леоне» говорит: «Джузеппе, приходи!» Ему «Доменикос» говорит: «Джузеппе, только к нам!» А Джузеппе в понедельник и в пятницу вытирает руки, надевает фартук и приходит к Гургену готовить лазанью. И какую лазанью! Даже в Милане, понимаешь, такую не подадут. А почему? Потому что он меня уважает. А они говорят – томатный соус!

Слегка пристыженная, но не сдавшаяся тетя Надя продолжала гнуть свою линию:

– А моя знакомая у вас как раз в понедельник была и ела что-то в томатном соусе.

– Не что-то, а спагетти болоньезе или молинаре, я сам их готовлю по другим дням. Очень, между прочим, неплохо готовлю, сам Джузеппе, – при этом Гурген завел глаза к потолку, – сам Джузеппе ел и хвалил! Хотел поехать в Италию повысить, понимаешь, квалификацию, но разве можно ресторан на женщину оставить! Боже меня упаси! Но в понедельник и пятницу – я пас! Если у плиты стоит Джузеппе Строцци, я умолкаю. Так что спасибо вашей знакомой за то, что похвалила мои спагетти, и за то, что посоветовала вам посетить мой ресторан, – Гурген галантно поклонился нам с тетей Надей, – но она, понимаешь, ошиблась. Она была здесь во вторник или, понимаешь, в среду, может быть, даже, извините, в четверг, но никак не в понедельник. Это вам говорит Гурген, и на эти слова можете положиться.

Мы заказали знаменитую лазанью и кофе по-турецки. Лазанья действительно была сказочной.

– Как бы рецепт узнать? – прошептала мне тетя Надя. – Так ведь ни за что не скажут, да и дело тут не в рецепте. Ну как, Маринка, ты все слышала?

– Еще бы, его и на улице все слышали.

– Чувствовала я, что в этой истории с алиби что-то не так.

– И получается, что они здесь были в другой день, и у Алика нет алиби. Но почему же его бывшая сначала ни в какую, а потом сломалась и подтвердила? Что же, она не помнит, в какой день сюда с ним приходила? Не похоже это на нее. И уж если бы она могла ему жизнь испортить, она бы это сделала.

– Видимо, у нее в этом деле есть свой интерес, а всю эту комедию «отказалась-сломалась» они разыграли с Аликом как по нотам. Понимаешь, если бы она сразу подтвердила: да, были вместе, там-то и там-то, от сих до сих, это стали бы проверять, не поверили бы сразу – все-таки жена, хоть и бывшая. А так – явно она хочет бывшему мужу подгадить, алиби не подтверждает и только под грузом неопровержимых улик сдается. Все очень достоверно. Следователь все-таки женщина, проявила смекалку, профессиональное чутье – в буквальном смысле! Унюхала она пятновыводитель и так собой довольна, что в этой версии ни за что не усомнится. Вроде бы по всему следователь и неглупая женщина, а попалась на художественной литературе.

– Это еще при чем?

– А при том, что я вспомнила, где аналогичный случай описан – у Агаты Кристи. Там прямо сказано: хорошей жене вряд ли поверят, а плохой – всегда. Такова человеческая природа. И если плохую жену вовремя разоблачить, то все будет тип-топ. Да, ничего не скажешь, умен твой Алик, и старуху Агату небось в подлиннике читал, а все равно мы его на чистую воду вывели.

Гурген тем временем колдовал над кофе. Ловко захватив каждой рукой по четыре небольших джезвы, каждая на одну маленькую чашечку, он круговыми плавными движениями перемещал их в горячем песке. Я подумала, как приятно смотреть на человека, который хорошо и с удовольствием делает свое дело. Любое самое незначительное событие он превращает в искусство.

Гурген собственноручно принес нам кофе, скромно дождался порции заслуженных похвал и долго повторял, что человек, зашедший к нему в ресторан хотя бы один раз, не может не стать его постоянным посетителем.

По дороге к метро я хотела поговорить с тетей Надей о том, что мы выяснили, но она, взглянув на часы и сообразив, что может опоздать к приходу Сан Саныча с работы, пришла в невменяемое состояние, и говорить с ней стало невозможно.

– И почему это все замужние женщины, кроме моей сестрицы, разумеется, так боятся опоздать к приходу мужа?

Как ни спешила тетя Надя, она все же задержалась на минутку.

– А потому, Маринка, что вот как ты думаешь, для чего мужчины женятся? Чтобы каждую ночь было с кем постель делить? Это он и так может получить, жениться не обязательно.

– Чтобы детей иметь?

– Ой, ну брось ты, это только особам королевского происхождения наследники нужны, к тому же у нас с Сашей этот вопрос уже не стоит. Так вот, женятся мужчины для того, чтобы в пустой дом не приходить, это самое главное. И если вдуматься, то это такая малость, чего они от нас требуют, – просто пораньше прийти, чтобы, когда он в дверь звонит, ему открыли, улыбнулись, сказали, что давно ждут и соскучились ужасно. Так что не удерживай меня! – крикнула тетя Надя на бегу и взлетела по ступенькам перехода, как будто ей семнадцать.

Моя тетка умеет по-новому осветить вопрос, за это ее и люблю.

Дома я думала об Алике. Его алиби оказалось не просто фальшивым – оно было ловко, хитро сфальсифицировано. При этой мысли у меня холодок пробежал по спине. Что же это за человек? Каждый день он казался мне другим, не таким, как вчера. Я то верила ему, то начинала подозревать во всех смертных грехах. Кто же он на самом деле – добродушный неуклюжий неудачник, или хитрый, расчетливый интриган, или даже убийца? Где его настоящее лицо, а где маска? Какой Алик настоящий, а какой поддельный? Я не могла найти себе места. Что же теперь делать? Не пойду же я в милицию и не стану все это рассказывать? В конце концов, могли и сами все проверить в ресторане у Гургена.

– Маринка, тебя к телефону, – позвала матушка.

– Здравствуй, Марина, это я, Алик. – И замолчал надолго.

Вот, что называется, не ждали.

– Ты жив? – холодно поинтересовалась я. – Руки-ноги целы? А голова?

– Да, все в порядке.

– Уж в порядке? Это у вас с супругой такой способ развлекаться?

– Да нет. Я хотел извиниться за испорченный вечер.

– Ну почему же, мне все очень понравилось, особенно мороженое.

Он расстроенно замолчал, а мне вдруг безумно захотелось сказать ему, что я знаю про фальшивое алиби и что напрасно он строит из себя беспомощного страдальца, похоже, он здорово умеет мстить своим обидчикам.

– Ладно, извинения приняты. Это все, что ты хотел мне сказать?

– Если ты не сердишься, то я хотел тебя пригласить…

– Домой к тебе ни за что не пойду!

– Да нет, понимаешь, наша фирма расширяется, теперь будет не «Альтер эго», а другое название. Еще один этаж берем в аренду, там уже ремонт. И послезавтра будет презентация и маскарад.

– Что?

– Ну теперь это модно, кое-кто из сотрудников в костюмах, а гости как обычно. А в остальном обыкновенная вечеринка.

Если бы я была нормальным человеком, я бы вежливо отказалась и все. Но как я не раз говорила, я ужасно упряма. Мне захотелось посмотреть Алику в глаза, когда я скажу ему, что вычислила его фальшивое алиби, пусть не думает, что он умнее других. В общем, я согласилась пойти с ним в среду на маскарад.

* * *

Алик поговорил с Мариной и сел за работу. Так или иначе, с работы его пока еще никто не увольнял, так что перевод должен быть сдан в срок. Он не хотел подходить к телефону, но тот звонил и звонил.

Это была приятельница бывшей жены. У Ольги, при ее характере, подруг не было, но остались одна-две приятельницы еще со школьных времен.

– Алик, я хотела тебе сказать… Ольга умерла.

– О чем ты?

– Да, сегодня звонила ее мать. Ее позавчера утром нашли убитой, случайно.

– Убитой – случайно?

– Нет, нашли случайно, а ее убили… ножом, несколько ран.

– Ограбили?

– Да какая разница! Кажется, нет. Ты хоть понимаешь, о чем я говорю? Твою жену нашли убитой, судя по всему, это произошло в пятницу вечером.

– Мою бывшую жену!

– Да, конечно, наверное, мне не надо было звонить.

– Ну почему же, спасибо за информацию.

В трубке раздались гудки.

Он походил по комнате, прислушался к себе, вытянул вперед руки. Они не дрожали. Он был абсолютно спокоен. Что ж, несомненно, она этого заслуживала. И что это дает лично ему?

Во-первых, он свободен. Можно не бояться, что она явится сюда или на работу, устроит скандал, будет оскорблять его и его знакомых, а он потом будет мучиться, оправдываться и извиняться.

Все кончено, он наконец-то от нее освободился.

Во-вторых, эта квартира, квартира его деда, квартира, где умерла его мать, останется ему. Никуда не придется переезжать, все будет как раньше. Конечно, могут быть проблемы. Его будут допрашивать, требовать алиби, но с этим все в порядке.

Она довела его до предела. Сначала он хотел умереть сам, потом молил Бога о ее смерти. И вот, свершилось! Пусть его накажут за такие мысли, но ему зачтутся три года адовых мучений при жизни. Если освободиться от нее можно было только таким способом, то он рад, что она умерла. Он не будет ее оплакивать. Он будет жить, он и так потерял уже слишком много времени.

Опять Алик сидел в кабинете следователя Громовой и смотрел, как она пишет. Наконец она подняла голову:

– Вам не кажется, Альберт Александрович, что мы с вами встречаемся слишком часто?

– Кажется, но я в этом не виноват.

«Это мы еще посмотрим», – подумала Громова.

– Итак, вашу бывшую жену в субботу утром нашли в своей квартире мертвой. Как написано в заключении врача, умерла она от ран. Всего ей нанесли пять ножевых ранений, два из них оказались смертельными. Что вы можете мне сказать по этому поводу?

– Абсолютно ничего. Я не знаю, кто ее убил.

– Гм… она вам хоть и бывшая жена, но, насколько я понимаю, вы довольно часто общались. Она никогда не жаловалась, что ей кто-то угрожает или преследует?

– Видите ли, я не очень интересовался ее делами и личной жизнью, больше она интересовалась моими.

– М-да, я заметила, отношения у вас были не очень.

– Не буду с вами спорить.

– А когда вы видели вашу жену в последний раз?

– В пятницу вечером, но не поздно.

В глазах Громовой зажегся хищный огонек.

– Подробнее, пожалуйста.

– Она заходила ко мне в районе шести часов вечера, посидела до семи, потом ушла, и больше я ее не видел.

– А о чем у вас шел разговор?

– Она была недовольна, что я впутал ее в дело об убийстве, выставил в невыгодном свете.

– Ну, по-моему, это она сама выставила себя в невыгодном свете.

– Я сказал ей то же самое.

– Значит, вы ссорились?

– Да, немножко, но ушла она от меня в семь часов живая и здоровая.

– Понимаете, Альберт Александрович, в заключении написано, что смерть могла наступить до одиннадцати часов вечера, но не позже. В районе восьми вашу жену видела соседка, она заметила, как та вошла в свою квартиру. Значит, смерть наступила с 20.00 до 23.00.

– И вы хотите знать, где я находился с восьми до одиннадцати?

– Естественно. Только не вздумайте меня уверять, что вы гуляли по улицам и не помните, где это было.

– Я не гулял по улицам. Я был в Доме ученых. Там проводилась встреча со шведскими и норвежскими археологами. Меня пригласил туда мой отец профессор Румянцев, я ведь владею шведским.

– Вы знали об этом заранее?

– Нет, Ольга ушла от меня в семь, в полвосьмого я вышел на улицу, позвонил отцу, он пригласил меня. Я подъехал туда в районе восьми, вечер продолжался до одиннадцати, и все это время меня видело много людей. Там даже телевидение снимало, я потом в воскресных новостях тоже мелькнул. Можете проверить.

– Обязательно проверю, – пообещала Громова, но вид у нее был довольно разочарованный.

– Но, – продолжал Алик, – может быть, вы, Анна Николаевна, просветите меня, зачем же мне нужно было убивать мою бывшую жену Ольгу Головко? После того как мы с вами пришли, так сказать, к консенсусу в том, что я не убивал свою начальницу Ларису Гребенюк, зачем же я буду разрушать свое с трудом полученное алиби? Выражаясь проще, какой у меня может быть мотив?

«Что-то уж очень он разговорился, – подумала Громова, – и вообще на себя не похож – не мямлит, глаза не прячет, по сторонам не озирается. Слишком уж осмелел!»

– Вы не волнуйтесь, если был у вас мотив, я его найду.

– Ищите, Анна Николаевна, только вряд ли найдете. Не буду вас уверять, что я очень расстроен, но жену свою бывшую я не убивал.

Я собиралась на этот чертов маскарад с тяжелым сердцем. Позвонила тете Наде, но они с Сан Санычем взяли отгул и поехали на дачу – кота повезли. Тетя Надя говорила мне в прошлую встречу, что муж не может так просто взять и бросить кота на даче у бабушки, он должен понаблюдать, как у животного прошла акклиматизация.

Ближе к пяти позвонила моя подруга Ирка. Голос у нее был ужасно расстроенный.

– Ирка, случилось что? Все здоровы? Как муж? – спросила я, втайне желая, чтобы у них случилось что-нибудь не очень плохое, но из ряда вон выходящее, и тогда я смогу со спокойным сердцем поехать утешать Ирку и не пойду на маскарад, пропади он пропадом.

– Все здоровы, но все равно случилось. Муж роман закончил, уже одно издательство берет печатать, а он не хочет его мне посвящать.

– А чем мотивирует?

– Говорит, что это несерьезно. Роман солидный, эпопея целая, и вдруг – «моей дорогой жене с любовью посвящаю».

– Ну и что здесь такого несерьезного?

– Вот и я говорю, а он… – Ирка всхлипнула, но потом взяла себя в руки. – Нет, ты подумай! Люди женам монографии из жизни глистов посвящают! Я сама видела! А тут все-таки художественный роман. А он ни в какую, прямо до развода.

– Мне бы твои заботы! – от души пожелала я и повесила трубку.

Я уже давно опаздывала. Надо было позвонить вчера Алику и отказаться, а сегодня я уже не успею предупредить. А может, просто не ходить? Будет потом звонить, узнавать…

– Маринка, тебя спрашивают! – крикнула Зойка с абонемента.

Ой, он сам за мной пришел. Но возле Зойки стоял мой давешний знакомый опер Дима. Вот уж некстати, я и так опаздываю!

– Здравствуйте, Марина, мне нужно с вами побеседовать.

– А в другое время никак нельзя? У меня рабочий день кончается, а у вас разве нет?

– У нас рабочий день ненормированный, и я имею право задерживать вас для беседы в любое время до 11.00, – важно ответил он.

Смотри, как он серьезно настроен! Дима словно угадал мои мысли:

– Дело очень серьезное. Вопрос пойдет об убийстве.

– Опять? Но ведь, по-моему, там уже все выяснилось, – запротестовала я, а сама подумала, что вдруг они проверили итальянский ресторан и выяснили, что алиби фальшивое, но тогда я-то здесь при чем?

Мы вышли с Димой на улицу и потихоньку пошли в сторону метро.

– Вы говорите о деле Ларисы Гребенюк, но и там еще ничего не выяснилось, убийца-то не найден. Но сейчас речь пойдет о другом убийстве. Вам знакомо такое имя – Ольга Головко?

Мне показалось, что майский вечер померк у меня перед глазами и мир вокруг стал как в черно-белом телевизоре. Фамилии женщины я не знала, но имя…

– Это… бывшая жена Алика?

– Да, Ольга Головко – бывшая жена вашего знакомого Альберта Румянцева. Вы были с ней знакомы?

– Ее что – убили?

– Убили в пятницу вечером. Так вы были с ней знакомы? – Дима говорил со мной очень строго, никаких смущенных ухмылок и шуточек.

– Не совсем чтобы знакомы… – промямлила я, – сами посудите, зачем мне с ней было знакомиться?

– Но вы с ней виделись?

– Виделись, – кивнула я.

– А при каких обстоятельствах? Когда это было?

– В пятницу вечером, – запинаясь, пробормотала я.

Я была в полном шоке и не могла сообразить, как правильно отвечать на Димины вопросы, а он, услышав про вечер пятницы, прямо чуть не подпрыгнул на месте.

– И где же вы с ней встретились? – давил на меня Дима.

Я взяла себя в руки и быстро просчитала в уме. Если Ольгу убил Алик, то не у себя дома, потому что тогда его бы сразу поймали и он не успел бы пригласить меня на этот дурацкий маскарад. А, провались все! Ничего не буду скрывать. Когда я ушла, она была жива.

– Мы встретились у Румянцева дома. Он пригласил меня в гости, а зачем она туда пришла, я понятия не имею.

– Ах вот как! – воскликнул Дима, и я поняла, что Алик говорил им совершенно другое. Но мне уже было все равно.

– Она пришла и начала скандалить.

– А вы?

– А я послушала-послушала и собралась домой. Когда уходила, они ссорились. – Про мороженое я решила пока Диме не говорить.

– А потом куда вы пошли?

– Домой, вышла от Алика в полседьмого и через час уже была дома, мама может подтвердить.

– Проверим! – строго сказал Дима, вообще он был ужасно важный.

– Дима, но вы хоть можете мне сказать, как ее убили?

– Вопросы здесь задаю я, – начал было он, но, взглянув на мое лицо, смягчился: – Ее нашли у себя дома в субботу утром, на теле пять ножевых ран.

– Господи! А почему вы ко мне-то?

– Румянцев на допросе не сказал про вас ничего, но вас видели соседи там, у него, так что хорошо, что вы сами признались, что у него были.

– А вы его… арестовали?

– У него стопроцентное алиби на весь вечер пятницы.

«Опять алиби!» – пронеслось у меня в голове.

– Ну ладно, я пойду, вас еще следователь на допрос вызовет. – Дима побежал докладывать начальству, а я присела на скамеечку на детской площадке, мне было плохо.

Все ясно, это Алик убил их всех! Не может быть такого совпадения, не может. Но тогда, значит, он ненормальный? Шизофреник или кто там еще? И опять у него алиби! Но что же мне-то делать? Мне же никто не поверит, подумают, что я сама ненормальная. Я вскочила с лавочки и побежала, сама не зная куда.

– Марина! – окликнул меня незнакомый голос.

Это был Алик. Стоит веселый и довольный, улыбается даже.

– Мы с тобой, наверное, разминулись, я уж и к институту бегал. Пойдем скорее, там уже все началось, а то шампанского не хватит, – сказал он смеясь.

В полной прострации я почему-то позволила ему взять себя за руку и отвести к зданию его фирмы. Еще внизу у входа нас приветствовал кто-то в костюме невообразимом, состоящем из надутых зеленых шаров. У входа я немного опомнилась и попыталась уйти, но Алик меня не пустил. Мы поднялись на пятый этаж, там уже шел дым коромыслом, костюмы были самые разные: вот медведь, вот петух с огненным гребнем.

Все помещения фирмы были разукрашены разноцветными гирляндами, лампочками, чем-то блестящим. Сотрудники вырядились кто во что горазд: двое шотландцев в клетчатых юбках, индеец в боевой раскраске и головном уборе из перьев, девушки – вообще в немыслимых костюмах, одна оделась папуаской, вернее, не оделась, а разделась и намазалась чем-то коричневым. Играла зажигательная музыка. Я прислонилась к стене в изнеможении. Алик на минутку отлучился и вернулся с двумя бокалами шампанского.

– За что выпьем, Мариша? – Поскольку я молчала, он добавил: – За твое здоровье!

– А ты не хочешь выпить за упокой своей жены? – медленно произнесла я, наблюдая, как меняется его лицо, как исчезает улыбка и гаснет веселье.

Однако мой обличающий взгляд он встретил твердо и сказал:

– Я не хотел тебе говорить сейчас, чтобы не испортить настроение.

– Спасибо, мне уже сообщили. Опер приходил и все мне рассказал.

– Я не говорил им, что ты была у меня в пятницу, чтобы у тебя не было неприятностей.

– А может быть, чтобы у тебя не было неприятностей?

– О чем ты, Марина? – Он смотрел на меня, искренне недоумевая, так что я просто озверела.

– Зачем ты ее убил? – проговорила я слишком громко, так что он поморщился:

– Тише, Марина, тише. С чего ты решила, что я ее убил? Разве я похож на убийцу?

– Ты не похож на убийцу. Ты похож на толстого закомплексованного ненормального психа, ты он и есть.

– Что с тобой? – спросил он с испугом, но меня уже понесло.

– Ах, бедный мальчик, он такой ранимый! Его все обижают, а он не может за себя постоять. А бедный мальчик весом сто килограмм молчит, бледнеет, потеет, а потом – раз! – и выбрасывает свою стерву начальницу из окна. А потом этот парень из гаража, Иван. Подумаешь, гараж не поделили, тот, конечно, тебе нахамил, ты опять молчишь, потеешь и тем же вечером режешь его ножом в подъезде! И с Лифаревым такая же история!

– Но послушай, что ты говоришь?! – Он схватил меня за руку.

– Не прикасайся ко мне! – взвизгнула я и выбежала на лестницу.

Алик бросился за мной.

– Марина, при чем тут Лифарев? Я даже не знал, что он убит!

– Я тебе не верю! И то же самое с твоей женой! Она, конечно, стерва, но почему ты не боролся с ней в открытую? Почему ты всегда только молчишь, а потом убиваешь людей из-за угла?

В его глазах метались изумление и боль. Мне захотелось сделать ему еще больнее, и чтобы он испытал еще и страх.

– Но послушай, – в смятении бормотал он, – ты не можешь так обо мне думать, я не убивал Ольгу, я весь вечер был с отцом, у меня алиби…

– Алиби? – чуть не заорала я в полный голос. – Грош цена твоему алиби! Я все знаю, твое алиби в прошлый раз было фальшивым. Я была в итальянском ресторане, там в понедельник была лазанья!

– Какая лазанья? – проговорил он, но быстро сообразил, в чем дело, а я решила добить его окончательно.

– И не могло быть никакого томатного соуса, ты был там с Ольгой в другой день! Значит, это ты убил Ларису!

Алик побледнел и отступил от меня на шаг.

– Марина, клянусь тебе, это не я выбросил ее из окна, я уходил тогда и долго бродил по улице, мне надо было успокоиться. А следователь Громова так на меня насела, что я очень испугался и попросил Ольгу мне помочь. Не задаром, конечно, даром она ничего не делала. Я выбрал ее потому, что она была лживой, жадной и беспринципной. И за деньги готова была на что угодно. Но даже она верила, что я не убивал Ларису, она слишком хорошо меня знала.

– И сколько же ты ей заплатил?

– Она… она потребовала квартиру, ту, где я живу, она хотела, чтобы я с ней поменялся.

– Понятно! Сначала она подтвердила твое алиби, потом, чтобы не отдавать квартиру, ты решил ее убить. И что ты наплел своему папочке, чтобы он подтвердил твое алиби на этот раз? Или, мучимый комплексом вины за твое тяжелое безотцовское детство, он сам согласился помочь?

– Перестань! Ты не соображаешь, что говоришь. Послушай, ты должна успокоиться. Я уверен, все разъяснится и мы с тобой поймем друг друга. Это какая-то ошибка. – Он взял меня за руку и заглянул в глаза: – Мне показалось тогда, в пятницу, что мы с тобой, что у нас…

– Ты что? Ты ненормальный! Говорить сейчас об этом! – Меня начала бить крупная дрожь.

Но он как-то настойчиво притянул меня к себе и попытался поцеловать. Тогда, больше не владея собой, я резко оттолкнула его и выкрикнула:

– Ты чудовище! Монстр! Жалкий, ничтожный безумец! Не смей меня трогать, меня трясет от твоего вида, жирный слизняк!

Он стоял напротив меня, застыв, как изваяние. Глаза его невидяще смотрели в одну точку. Он был мертвенно-бледен, только на щеках и шее проступали яркие малиновые пятна. Пот тек градом по щекам и стекал за воротник рубашки. Внезапно осознав, что я делаю, я похолодела. Ведь я же его провоцирую, он же теперь и меня может убить! Наверное, у него все же раздвоение личности и он не помнит о некоторых моментах своей жизни. Доктор Крылов оказался плохим специалистом в своей области. Поменьше бы думал о котах и побольше о работе!

Я повернулась и побежала к лифту, но дверь наружу оказалась заперта, и лифт стоял внизу. Все приглашенные были уже здесь, и дверь закрыли, чтобы не проскочил никто посторонний. Что же делать? Я оглянулась, Алика нигде не было. Мне обязательно надо выбраться отсюда, но нет возможности. С изумлением я обнаружила у себя в руках забытый бокал с шампанским. Выпив его залпом, я перевела дух и немного успокоилась. Тут множество народу, он не посмеет мне сделать ничего плохого. Напрасно я потеряла голову и наговорила ему всего. Если он появится, я постараюсь говорить с ним спокойно, главное – это выбраться отсюда.

Но выбраться оказалось невозможно. Официальная часть презентации закончилась еще до моего прихода, и теперь народ уже порядочно накачался шампанским. Играла музыка, по всем комнатам были разбросаны огромные воздушные шары, их пинали ногами, они лопались, слышался женский смех. У меня было такое чувство, что все происходит не со мной. Голова кружилась от шума и шампанского. Какой-то тип рванул хлопушку прямо перед моим лицом. Она лопнула с грохотом, потонувшем в общем шуме. Пожалуй, зря я так рассчитываю, что меня здесь никто не тронет. В этом бедламе и десять человек можно перестрелять, а не то что одну слабую женщину тихонько прирезать. И никто не поможет, просто не заметят. Господи, за что это все мне? Почему я не прислушалась к внутреннему голосу и не отказалась от приглашения на этот ведьмин шабаш?

Я протолкалась к столу с напитками. В уголке там одиноко стояли бутылки с невостребованной минеральной водой. Выпив чуть не полбутылки одним глотком, я почувствовала себя лучше. Надо причесаться, привести себя в порядок и осмотреться.

Я уселась на подоконник, достала пудреницу и огляделась по сторонам. Это зрелище мне уже давно не нравилось, тем более Алика нигде не было видно. Что он сейчас делает? Выйти он отсюда не мог, как и я. Стало быть, спрятался где-нибудь в уголке и переживает нанесенные ему оскорбления. Какая же я дура! С сумасшедшими надо разговаривать ласково и спокойно. Ведь до этого он не сделал мне ничего плохого. Но я ведь до этого и не обижала его так! Но та, другая, его жена, обижала и оскорбляла его три года подряд. Так, может, у меня есть шанс? Может быть, сегодня он еще не захочет меня убивать?

В конце коридора был маленький тупичок. Узенькое окошко выходило во двор. Алик стоял там, почти невидимый в полумраке, и прижимался лбом к холодному стеклу. Голова болела, стучало в висках. В ушах стоял ее крик: «Чудовище! Монстр!» И еще: «Жалкий, ничтожный безумец!»

Почему все считают его ненормальным? Что он им всем сделал? А он-то думал, что она не как другие. Что она хорошо к нему относится. Ведь она ему нравилась своей решительностью и независимостью в поступках. Наивный человек, он думал, что со смертью Ольги все изменится, что все неприятности останутся в прошлом. Как бы не так, ему никогда не выбраться из этого ада.

Что еще говорила Марина? Много кошмарных вещей. Ужасная мысль заставила его содрогнуться. Почему все они с такой уверенностью твердят, что он ненормальный? В конце концов он и сам в это поверит. А может, это так и есть? Ведь замечает же он и сам за собой некоторые странности. Он страдает от одиночества, а сам все время один. И когда его ругают и оскорбляют, он просто не может ответить тем же. Он впадает в какой-то ступор, сердце замирает, он перестает реагировать на внешние раздражители. Это у него после аварии. Доктора говорили, что со временем это пройдет, но время идет, а лучше ему не становится.

Что же еще она говорила? Он не все понял, она была просто вне себя. А он опять среагировал на крик, и суть прошла мимо.

Алик встрепенулся, осторожно потрогал шрам на затылке. От прикосновения к холодному ему стало немного лучше, головная боль отступила. Нет, так не может продолжаться. Он сейчас пойдет туда, разыщет Марину и поставит все точки над i.

Я продолжала сидеть на подоконнике, не зная, что предпринять. Музыка играла еще громче. Тут я заметила, что ко мне вперевалочку идет пингвин. Очень смешной, толстый, неуклюжий пингвин с крючковатым носом.

– Алик! Ну ты и вырядился!

«Пингвин» смешно раскланялся и развел руки-крылья:

– Я очень старался! Тебе понравилось?

Голос у него был тонкий и гнусавый – наверное, он нацепил на нос бельевую прищепку, как это делали десять лет назад подпольные переводчики видеофильмов, чтобы их не узнали по голосу.

– Алик, зачем ты изменил голос? Я все равно знаю, что это ты…

Он что-то ответил, но музыка играла так громко, что я не разобрала слов. Я показала жестом, что не расслышала, он, тоже жестом, предложил выйти в более спокойное место. Этого я не могла допустить ни в коем случае, но музыка гремела, Алик обхватил меня своими крыльями довольно крепко и настойчиво тянул к выходу. Я сопротивлялась, но тут какой-то пьяный идиот вздумал помогать Алику и буквально вытолкнул меня на лестницу. Тот козел остался в офисе, а Алик мгновенно подхватил меня как пушинку и поднял бегом на шестой этаж. Отбиться я не смогла, а криков моих все равно никто бы не услышал.

На шестом этаже делали ремонт, комнаты пока пустовали. Снизу доносилась музыка, приглушенная и искаженная стенами. Алик стал танцевать под эту музыку, смешно переваливаясь и хлопая крыльями. Стараясь, чтобы мой голос не дрожал, я сказала ему, как могла спокойно:

– Алик, перестань танцевать. Мы должны поговорить.

– Должны, – прогнусавил «пингвин» и, обняв меня левым крылом за талию, закружил по комнате.

– Алик, не надо, – я пыталась высвободиться, но он не выпускал меня из объятий, – послушай, я хотела…

– Ты догадалась? – вопросительно прогнусавил «пингвин», кружа меня по комнате все быстрее и быстрее. – Ты поняла? А когда ты поняла?

– Оставь меня! У меня кружится голова!

Он резко остановился, прижав меня к стене. Белая пингвинья маска с маленькими черными глазками и крючковатым носом оказалась близко-близко к моему лицу. Было так страшно и так кружилась голова от его безумного танца, что если бы не стена за мной, я бы, наверное, упала.

– Так когда же ты обо всем догадалась? – переспросил «пингвин» свистящим шепотом. – После Ларисы?

– Нет, – с трудом выдавила я, – позже…

– После шофера?

– Нет, еще позже… я долго не могла поверить, хотя все, казалось бы, сводилось к тебе…

– Почему же ты не верила?

– Потому что ты… нравился мне, – сказала я совершенно неожиданно для себя и поняла, что это было правдой.

– Нравился? – вскрикнул он злым гнусавым голосом, отшатнувшись от меня, отскочив на середину комнаты. – Нравился? Этот жирный тюфяк, этот слизняк, это ничтожество?

«Господи, – подумала я в ужасе, – да он же совершенно сумасшедший, он заговаривается! И сейчас он убьет меня так, как убивал всех, и никто меня не услышит! Даже если я захочу позвать на помощь, я не смогу этого сделать». От страха у меня все сковало льдом.

– Никто не услышит тебя, – прогнусавил «пингвин», как будто прочитал мои мысли, – они веселятся там, внизу, им не до нас. Музыка так гремит, что они не услышали бы даже криков грешников в аду…

– В аду, – откликнулась я тихо-тихо, но он услышал. – Если есть ад, то это самое подходящее для тебя место, если его нет, – специально для тебя его создадут.

– Что ты в этом понимаешь? Ад внутри меня!

– В какую дурацкую игру мы играем? – опомнилась я. – Повторяем друг за другом бессмысленные фразы, пойдем лучше вниз, уже поздно.

– Да, ты права, хватит играть в дурацкие игры, – прогнусавил «пингвин», и в его руке блеснуло узкое длинное лезвие.

Я ахнула и рванулась к двери, но он, с неожиданным проворством бросившись наперерез, преградил мне дорогу.

– Не думаешь ли ты, что от меня так легко убежать?

– Выпусти меня, Алик. Я не сделала тебе ничего плохого. Те люди, которых ты… они действительно унижали тебя, мучили, причиняли боль, но я… Там, внизу, это было просто от неожиданности. Больше я не скажу тебе ни одного грубого слова, не сделаю ничего плохого!

– Ничего плохого, – повторил он эхом и схватил меня за плечо.

Я попыталась вырваться, но его рука сжимала меня как клещами. Белая маска склонилась надо мной, я слышала его свистящее дыхание.

– Хватит играть в дурацкие игры, – повторил он мои слова, – настало время для самой прекрасной, для самой упоительной игры на свете. – И с этими словами он дотронулся холодным лезвием ножа до моей шеи.

Я взвизгнула и снова попробовала вырваться из его рук, но эти попытки едва не стоили мне жизни – рванувшись, я наткнулась шеей на лезвие ножа. Он усмехнулся:

– Видишь, ты сама хочешь умереть. Смерть – это неосознанное желание каждого человека. Признайся в этом себе – и ты примешь ее с радостью.

– Отпусти меня, ублюдок, – прошептала я с ненавистью.

– Нет, ты сама не знаешь, о чем просишь. Послушай меня, я расскажу, что будет дальше. – С этими словами он слегка провел ножом по моей шее. – Сейчас лезвие нежно погрузится в твою плоть. Видишь, вот здесь бьется голубоватая жилка – хотя нет, ты, конечно, не видишь ее, – лезвие перережет ее, и темно-алая кровь хлынет фонтаном, заливая все вокруг, окрашивая все багряным цветом смерти. Я буду смотреть в твои глаза – они какое-то время еще будут живыми, в них будет светиться сознание… и ты поймешь меня в эти краткие прекрасные мгновения, ты поймешь, какой царский подарок…

В это мгновение я изловчилась и ударила его по лицу. Я не могла вырваться, но на то, чтобы съездить ему по морде, пока этот выродок расслабился и пел соловьем, сил хватило.

Он отшатнулся.

– Ты все испортила, такие прекрасные мгновения! Я ненавижу тебя.

Видимо, ударив, я сбила с его носа прищепку, изменявшую голос, и теперь он говорил своим собственным голосом. Голосом Максима.

Я была поражена, но этот голос я узнала бы из миллиона других голосов. Пелена спала с моих глаз. Мир перевернулся, только не с ног на голову, а наоборот, все наконец встало на свои места. Я вспомнила все недомолвки, все странности в поведении Максима, как он буквально преследовал меня и требовал встречи, а сам прятался и не хотел, чтобы нас видели вместе, а я, дура, думала, что он боится журналистов. Эти полупустые рестораны, подозрительная квартира, ведь я абсолютно его не интересовала, но зачем же, зачем… Что-то внутри меня уже давно знало правду. Я не хотела знать эту правду, поэтому заглушала свой внутренний голос, но именно поэтому я не хотела встреч с Максимом и близости с ним.

– Максим, – сказала я устало, – зачем все это? Что тебе сделали все эти люди? Что тебе сделала я? Или у вас, в Москве, теперь так развлекаются?

Он отступил на шаг, отпустил руку, сжимавшую нож, и, воспользовавшись этим, я бросилась к двери. Видимо, разоблачение на какой-то миг выбило его из колеи, но на этот раз я успела выскочить в коридор.

Однако далеко убежать я не смогла: он нагнал меня, схватил за волосы и резким рывком развернул к себе. В который уже раз за эти страшные минуты я увидела близко-близко белую маску пингвина, маленькие черные глазки, крючковатый нос… А еще говорят, что пингвины – безобидные, добродушные, симпатичные птицы…

– Ты спрашиваешь, зачем все это, – прошептал он свистящим шепотом. – Затем, что все вокруг пропитано ненавистью и предательством! Это Подрезов, всеобщий любимец, рубаха-парень… Он крутился вокруг меня – ах, сделаем передачу, ах, портрет нашего современника, ах, чего добиваются питерцы! Вынюхивал, выспрашивал, собирал материалы, – ты думаешь, из любви к правде, из журналистского долга? Думаешь, ему было дело до природы, до детей? Он хотел раскрыть глаза телезрителям на махинации вокруг экологических проектов? Да он просто хотел на этом заработать, как и все вокруг!

– Но на чем заработать? Чем же ты занимаешься?

– Ах, нам интересно! Ну, слушай, все равно никому уже ничего не расскажешь. Экология сейчас на первом месте, особенно в нашем загаженном городе. Нужны очень дорогие современные воздухоочистительные сооружения, иначе вы все тут постепенно подохнете, и дети будут уродами. Это даже в Москве поняли. И утвердили проект, денег дали. И город выделил огромные деньги, потому что помирать-то никому неохота, не может же мэр по городу в противогазе ходить. Здесь проектом занимался Лифарев. Нашел нужную фирму, все организовал так, что комар носу не подточит. У меня в Москве все нужные люди схвачены, нашли западного инвестора, которому тоже заработать охота. Я с ним там договаривался, чтобы осложнений не было, а то пронюхают писаки эти… И потекли денежки, всем хватало, никто не в обиде.

– А как же проект?

– Ты всегда была дурой, – констатировал он, – проект – дело долгое, пока там что будет, потом пересмотрят, то-се, я вообще ни за что не отвечаю, депутат я. А Подрезов, сволочь, нутром чуял, что не так все в этом проекте. Сунулся было к Лифареву, тот начеку был. Тогда он фирму нашел, которая в проекте участвует. Ну, там ребята крутые, ничего ему не обломилось, к зданию близко не подпустили даже. Подрезов поутих вроде, а потом ко мне обратился, еще в Москве, чтобы передачу сделать. Как откажешься? Сразу заподозрит.

– Ты врешь, Максим, тебе самому хотелось, чтобы про тебя персональную передачу сделали, этим он тебя и купил. Ты тщеславный очень.

Мне уже стало все равно, и я решила не следить за своими словами.

– Не твое дело! В общем, допер он как-то, что раз западный инвестор, то можем мы к переводчикам обратиться, вычислил Ларису. Она Лифарева знакомая, переводила нам все сама. Но разговаривал с ней я, потому что Лифареву в городе светиться никак нельзя было.

– Значит, Подрезов тебя выследил!

– Надо думать, – неохотно согласился он, – вообще-то журналист он был хороший, дело свое знал. Он раскопал на меня компромат и попросил о встрече, а встретившись, назвал цену. Знаешь, какую? Он хотел половину, половину всего, что имел я! За что? Я все устроил, я рисковал, это была моя идея, а этому за что? Но в конце концов, дело даже не в деньгах. Шантажисты – страшный народ, им все мало. Стоит заплатить один раз, и все. Ты на крючке.

Но я бы не решился, если бы он так не вел себя… Когда я вытаращил глаза, узнав сумму, он, усмехаясь, сказал, что за каждый день промедления будет набавлять по десять процентов. Счетчик он, видите ли, включил! Сволочь!

Тогда я сказал ему, что деньги на даче у моего компаньона. Он поверил, он никак не думал, что я смогу… сделать то, что сделал, ведь мы ехали по городу у всех на виду. Он не верил до последней секунды. Когда я попросил его остановиться, – я схватился за сердце, полез в карман за валидолом, – он был совершенно спокоен, смотрел на меня, усмехаясь: «Горите на работе, совсем здоровье не бережете». И когда я ударил его, он был так удивлен… он не испугался, а просто удивился. А я смотрел, смотрел, как гаснут его глаза, как жизнь уходит из них по капле. И тогда я впервые почувствовал, какое это наслаждение – отнимать жизнь! Я почувствовал свое могущество, я почувствовал в своих руках чужую судьбу, я ощутил себя равным богу! Я слушал его пульс, а когда сердце остановилось, дождался, когда шоссе опустело, и выбросил его из машины, а сам доехал до станции, оставил его машину в укромном месте и вернулся в город в битком набитой электричке. Никто не заметил меня. Самое безопасное – быть в толпе, в толпе все анонимны.

– А остальные? За что ты убил остальных?

– Остальные? Я должен был обезопасить себя. Лифарев знал все, что знал журналист, – еще бы, ведь его подпись стояла на всех бумагах, связанных с теми очистными сооружениями. Рыльце у него было в пушку, но, узнав о смерти Подрезова, он занервничал и мог наделать глупостей. Что может быть опаснее испуганного человека? Мне пришлось это сделать на всякий случай, я не мог рисковать.

– А Лариса? И этот, Ладуненко?

– Они тоже были опасны. Ларисина фирма имеет право официально заверять переводы, их документы признают юристы в любой стране. Подрезов у нее побывал, и эта дура много чего ему наболтала, сумел он ее разговорить, действительно, журналист был хороший. Потом она бы сообразила, что я мог быть причастен к его смерти. Пришлось ее… из окна, но не жалко – редкостная была стерва!

– За это не убивают. И не тебе решать, кто достоин жизни, а кто – нет.

Казалось, он не слышал моих слов, он прислушивался только к чему-то внутри себя и продолжал говорить:

– А шоферу просто не повезло. Он нас с Подрезовым просто несколько раз возил на своем микроавтобусе. А нас ничего не должно было связывать. Я же говорю – ему просто не повезло. Он, конечно, о наших делах ничего не знал.

– А Ольга? За что же ты убил Ольгу? Ведь ты и ее тоже?

– Да, Ольга… Не женщина – чистый бриллиант. Абсолютно никаких чувств, сплошной голый расчет. За деньги согласна была на что угодно. Правда, платил я ей немало. Мы познакомились с ней давно, еще до тебя. Переносить Оленьку в больших количествах было невозможно – на таких женщин у меня идиосинкразия. Думаю, что у многих мужчин тоже. Мало кто из мужчин согласится заниматься любовью с помесью кобры и пираньи. Но когда я встретил тебя… – В его голосе послышались мечтательные нотки. – Вы с ней прекрасно дополняли друг друга. Твоя невинность и такая трогательная неопытность… После тебя я ехал к ней и наоборот.

– Мерзавец! – Я изловчилась и укусила его в щеку, но маска была слишком плотная и он не пострадал, зато больно дернул меня за волосы.

И этого человека я любила. Я замирала от одного звука его голоса, готова была отказаться от всего, чтобы побыть с ним лишнюю минутку. Полно, да любовь ли это? Может быть, это был кошмар, наваждение, морок? Жалкая идиотка, как я противна самой себе!

Максим под маской засмеялся:

– Боже, даже в самые последние минуты своей жизни женщина не может не ревновать!

– Ревность тут совершенно ни при чем. Я поражена нагромождением совпадений.

– А-а… Да, ведь Ольга была когда-то замужем за твоим жирным приятелем. Который тебе нравится, – добавил он ехидно. – Да, мир тесен, как говорили инквизиторы. Кстати, единственное сильное чувство, которое мне удалось заметить у Ольги, – это ее ненависть к бывшему мужу. Просто надо даже уметь – так опротиветь! Что он ей сделал, не знаешь?

– За что ты ее убил?

– Она много знала. Мы с Подрезовым и Лифаревым встречались в ее квартире, она была в курсе многих моих дел и становилась опасна.

– Но ведь я про тебя ничего не знала, за что ты хочешь убить меня?

– Ты сама знаешь.

– Не имею ни малейшего представления!

– Не надо со мной играть! Ты видела, как я садился к нему в машину тогда, в тот день, в субботу, когда я выбросил этого подонка там, на шоссе. Это было всего за полчаса до его смерти. Хоть ты и полная дура, но наверняка догадалась! Какой свидетель мог быть опаснее тебя?

– Но, Максим, – сказала я как можно мягче и даже, преодолев сопротивление, назвала его по имени, – но, Максим, ты же знаешь, что я близорука… Тебя я, конечно, узнала, узнала по походке, по характерным жестам, просто потому, что тебя я не могла не узнать, но кто был в машине – я не видела!

Он отшатнулся от меня, выпустил мое плечо и закричал тонко и страшно:

– Не видела? Значит, все зря… Но теперь уже поздно, все равно поздно, теперь ты все знаешь… Да, в конце концов, какая разница…

– Да, – подхватила я с ненавистью, – какая разница, четыре трупа или пять? Одним убийством больше, одним меньше!

Он пришел в себя и снова шагнул ко мне с ножом в руке. И тут у него за спиной я увидела Алика. Его лицо было искажено страхом за меня. Не веря своему счастью, я постаралась, чтобы на лице у меня ничего не отразилось. У меня появился шанс, хотя где ему, такому рыхлому и неспортивному, справиться с вооруженным убийцей. Я отвела от него глаза и заговорила быстро, умоляя Максима пощадить меня, не трогать, вспомнить, как мы были счастливы… Не помню, какую чушь я несла. Максим был взвинчен, возбужден и не замечал ничего вокруг.

Алик осмотрелся в поисках тяжелого предмета – это заняло не больше секунды. Он схватил доску, оставленную ремонтниками, и изо всех сил ударил ею ненавистного «пингвина». Удар пришелся по спине и по шее; убийца покачнулся, повернулся к Алику и пошел на него, размахивая ножом. Алик несколько раз ударил его доской и выбил нож у него из рук, тот вскрикнул и побежал. Когда он выскочил в коридор, Алик хотел было броситься за ним, я тоже, но вдруг покачнулась и упала на пол. Алик подскочил, поднял меня, с тревогой заглянул в лицо:

– Маринка, ты ранена? Что это? – Он показал мне свою окровавленную руку, которой только что прикоснулся к моей шее.

– Ничего, Алик, это просто царапина, скорее за ним.

Мы выскочили за дверь и заметили в конце коридора неуклюжую фигуру «пингвина». Он бежал медленно, видно, ему мешал неудобный костюм. Потом он свернул в дальнюю комнату. Когда мы добрались до нее, то увидели, что «пингвин» стоит посреди комнаты, и во всей его позе была какая-то растерянность и испуг. Он вертел головой, как будто не понимал, где он и что здесь делает, и поднимал свои руки-крылья, с удивлением их разглядывая. Увидев Алика, который, размахивая доской, подбегал к нему, «пингвин» вскрикнул и попытался убежать – неуклюже, как настоящий пингвин, переваливаясь и спотыкаясь. Он побежал от Алика в единственном свободном направлении – к окну. Я ахнула – окно было распахнуто настежь, подоконник очень низкий…

– Стой! – крикнул Алик и остановился сам, давая понять, что не будет преследовать «пингвина».

Но «пингвин», не оглядываясь и не тормозя, с разгона перевалился через подоконник и с громким криком полетел вниз. Алик застыл посредине комнаты. В наступившей тишине я услышала только стук упавшей на пол доски.

Все поплыло у меня перед глазами, я видела перед собой только лицо Алика. Он спас меня от смерти, несмотря на то что я ему наговорила ужасных вещей. Вместо того чтобы бежать от меня без оглядки, он, не подумав, что я сумасшедшая, прибежал меня спасать. Жалкая слепая дурочка, как я могла подумать такое про Алика?! Что я наделала!

Я подошла к нему, шатаясь:

– Прости меня, прости!

По щекам текли слезы, руки тряслись. Комната наполнилась народом, вокруг бегали и суетились какие-то люди, я ничего не замечала, только прижималась к Алику и повторяла как заведенная:

– Прости меня!

Он ничего не отвечал, только обнимал меня крепко и гладил по голове. Как-то незаметно мы оказались у окна, Алик пытался посмотреть вниз, но так, чтобы я этого не заметила. Но я почувствовала, когда он вытянул шею, и повернулась тоже. Внизу лежала черно-белая масса. Присмотревшись, я заметила бурую лужу вокруг головы мертвого «пингвина».

– Господи! – Я опять вцепилась в Алика.

– Не смотри, милая, не надо.

Он говорил со мной очень ласково и спокойно. Там, внизу, уже стояли машины милиции и «скорой помощи», приходили и к нам наверх какие-то люди, пытались меня о чем-то спрашивать, но я вцепилась в Алика и только мотала головой. Потом нас отвели в кабинет директора фирмы, прислали врача, он хотел сделать мне укол, но я не далась, так что он только заклеил пластырем царапину на шее. Алик попросил принести воды, а сам терпеливо объяснил мне, что нужно ответить на вопросы милиции и тогда нас отпустят, и он отвезет меня домой.

– Не хочу домой, я с тобой, – заплакала я.

– Ну хорошо, хорошо, но сейчас ты должна рассказать все людям из милиции.

И я рассказала, что то, что лежит там, во дворе, в дурацком костюме пингвина, является на самом деле Максимом Костровым, депутатом Государственной думы от партии «зеленых». Он хотел меня убить вот этим ножом, да, который тут лежит. И признался мне в убийстве еще четверых человек, нет, даже пятерых. Он убил журналиста Подрезова, потому что тот его шантажировал, а потом уничтожал свидетелей – Ларису Гребенюк, потому что она знала про их общие с Подрезовым дела, Подрезов расспрашивал ее про Максима; Ивана Ладуненко, потому что тот случайно видел его вместе с Подрезовым, потом Лифарева, с помощью которого Максим прокручивал свою грандиозную аферу с деньгами на очистные сооружения. И уже потом он убил Ольгу Головко, свою любовницу, на квартире которой он встречался с Подрезовым. Таким образом, он устранил всех, кто в нашем городе так или иначе мог связать его с убийством журналиста Подрезова.

– Если у вас нет вопросов, то можно нам уйти?

Милиционер ответил, усмехаясь, что у него миллион вопросов, и не только у него, но он видит, в каком я состоянии, и подождет до завтра, тем более что сейчас уже ночь, пусть только я скажу: а за каким, простите, чертом Кострову понадобилось убивать меня? Чем я-то ему помешала?

– Он вбил себе в голову, что я видела его, когда он садился в машину к Подрезову за несколько часов до убийства.

– Вы действительно его видели?

– Его – да, но больше никого. У меня не очень хорошее зрение, Максима я узнала, потому что он был мне знаком, но больше никого не увидела.

– А он не знал, что у вас плохое зрение?

– Не знал, я никогда не носила при нем очков.

Опер только махнул рукой и не стал спрашивать почему. Только тут до меня дошло, что за всеми трагическими случайностями, которые произошли со мной за последние несколько недель, стоял Максим. Сколько раз за последнее время я могла умереть!

Тяжеленная металлическая стойка в архиве под библиотекой, которая, по образному выражению нашего проректора по хозяйственной части, сто лет на месте стояла, а Мариночка бежала, коленочкой задела, стоечка упала и разбилась! Кстати, за это я ему при случае отомщу.

Потом какая-то машина с затененными стеклами там, на стройке, явно хотела меня сбить. Потом случай в лифте. Сосед Борис спас мою жизнь, прикоснувшись к кнопке протезом. Если бы я нажала ее пальцем, хватануло бы током насмерть!

И потом, когда мы были с Максимом наедине в той квартире. Ведь он собирался меня убить. Если бы судьба не подсказала мне наговорить ему с три короба про то, что я проболталась сестре о нашем свидании, мне бы точно не уйти из той квартиры живой. Господи, и как же я подставила бедную Аньку! Ведь он мог убить и ее, тогда Дашка осталась бы сиротой. От этих мыслей меня начала бить крупная дрожь, и я опять прижалась к Алику, стуча зубами. Опер понял, что больше он от меня ничего не добьется. И велел врачам из «скорой» везти меня в больницу. Я вцепилась в Алика, и оторвать его от меня мог только подъемный кран.

– Не бойся, Маришка, поедем, я все улажу, – шепнул он мне.

Нас погрузили в машину, но по дороге Алик уговорил врача подбросить нас до его дома, потому что в свой я ехать отказывалась, а к нему в центр было близко. Видя, что я не бьюсь головой о стену и могу идти своими ногами, врач согласился.

У Алика в квартире со мной началась форменная истерика, очевидно, при посторонних я еще могла держать себя в руках, а тут силы оставили меня окончательно. Я заставила Алика включить свет во всей квартире и все равно не могла остаться одна в комнате ни на минуту – мне казалось, что сейчас из-за угла выскочит ужасный «пингвин» и бросится на меня с ножом. Даже когда я смывала остатки косметики в ванной, я оставила дверь полуоткрытой, и Алик дежурил в коридоре. Он не растерялся от всего случившегося и первым делом заставил меня позвонить домой. Я смогла поговорить только с тетей Надей, они, к счастью, вернулись с дачи, и попросила ее урегулировать вопрос с моими домашними. Тетя Надя еще немного побеседовала с Аликом, он коротко обрисовал ей ситуацию.

Алик напоил меня чаем, причем я согласилась пить только когда он сидел рядом. Чай помог, но ненадолго, потому что вскоре я опять начала трястись и беспрерывно повторять «Прости, прости меня!»

Был третий час ночи, и Алик попробовал уложить меня в постель. Я не возражала, но только здесь, с ним, одна в комнате я спать отказывалась. Не знаю, сколько раз за эту ночь он пожалел, что не отправил меня в больницу, мне он про это впоследствии не говорил, но признался, что когда я прижалась к нему, целовала и так жалобно просила не оставлять меня одну, он не выдержал и немножко потерял голову. Представляю, какой ужасный у меня тогда был вид, и только такому сердобольному человеку, как Алик, могла прийти в голову мысль заняться со мной любовью, а может, он это сделал от отчаяния. Тем не менее это действие возымело желанный эффект – я немного успокоилась и перестала трястись и плакать. Но заснуть ему я все равно не дала до самого утра, так что ему пришлось применять свое успокаивающее средство еще два раза.

Мы все-таки немножко поспали, а когда проснулись поздним утром, у нас началась странная жизнь. Я была спокойна и послушна, но только рядом с ним. И делала только то, что говорил мне Алик. Звонили из милиции, требовали привезти меня на допрос. Я категорически отказалась, Алик выпросил у них трехдневную отсрочку. Приезжала тетя Надя, привезла мои вещи, я к ней даже не вышла, но она не обиделась. Алик попросил тетю Надю сходить в магазин и принести нам продукты, потому что о том, чтобы я выпустила его на улицу, не могло быть и речи. Первый день мы все делали вместе. Вместе готовили еду, вместе мыли посуду. Ему надо было работать, поэтому я садилась на диване и делала вид, что читаю, а сама смотрела на него сзади. Больше всего на свете мне хотелось стать собакой, подойти и положить голову ему на колени. На третий день я немного оживилась, решила заняться уборкой и даже смогла остаться ненадолго одна на кухне и в ванной. Вечером опять звонили из милиции, вызывали меня на утро. Я опять расплакалась и испугалась. Видя, что все его усилия привести меня в норму могут пойти прахом, Алик от отчаяния позвонил следователю Громовой. Не знаю, как уж ему удалось ее уговорить, но на следующий день оперы приехали к нам домой. Мы уселись на кухне, я даже приготовила кофе. Один был мой знакомый, Дима, а второй постарше и посолиднее, звали его Владимир Петрович.

Они внимательно выслушали мой рассказ о той ночи на маскараде, потом старший с сомнением пожал плечами и сказал, что в крови разбившегося насмерть человека обнаружено столько наркотика, что непонятно, как он ходил и говорил.

– У вас не создалось впечатление, что он был под наркотиком?

– Все было так ужасно, у меня создалось впечатление, что он сумасшедший, но, может, это был наркотик, я плохо в этом разбираюсь.

Дальше из нашего разговора я поняла, что ничего не подтверждает моих слов. Максим мертв, и только Алик видел, что он пытался меня убить. Все остальное я со страху могла и придумать, во всяком случае, по лицам этих оперов было видно, что они мне не очень-то верят. Я незаметно придвинула свой стул поближе к Алику, потом сказала:

– Но ведь у вас есть покойник, Максим Костров, депутат Госдумы, должны же вы расследовать его смерть, и вообще, как он здесь очутился. Он говорил, что у него тут дела, стало быть, он находился в командировке?

Старший опер как-то странно посмотрел на меня и сказал, что Громова посылала запрос в Москву на предмет местонахождения депутата Кострова и оттуда ответили, что Костров в отпуске по семейным обстоятельствам в связи с болезнью сына и что они с женой повезли сына в Египет срочно купаться в Красном море. Требовать каких-либо дополнительных сведений Громова не решилась, потому что не имеет никаких доказательств, кроме моего утверждения, что это был Костров, да и то я же сама признаю, что не видела его лица, а только слышала голос.

А труп, сказал далее опер, опознать нет никакой возможности, потому что лицо разбито вдребезги, вся голова сплошная каша. При этих его словах у меня перед глазами все поплыло и я чуть не грохнулась со стула. Оперы помогли Алику привести меня в чувство и ушли.

Я сидела на диване и так долго молчала, что Алик забеспокоился. Он решил, что у меня наступила обратная реакция – раньше я плакала и боялась, а теперь буду сидеть, тупо смотреть в одну точку и молчать часами.

– Солнышко, поговори со мной, – ласково попросил он.

Его голос действовал на меня благотворно, к тому же сейчас он был единственно близким мне человеком, поэтому я тяжело вздохнула и потерлась щекой о его плечо.

– Алик, что же это такое? Ты тоже считаешь меня ненормальной и веришь, что все это я выдумала со страху?

– Это не так, ни я, ни они так не считаем, просто все очень запуталось, но милиция обязательно разберется.

– Послушай, прекрати говорить со мной таким жалостливым тоном, я прекрасно отдаю отчет в своих словах. Они говорят, что Максима здесь вообще не было, но ведь я виделась с ним, и не один раз. И все эти покушения на меня – неужели ничего нельзя доказать? Мы были с Максимом два раза в ресторане, там нас могли видеть.

– А ты помнишь, где находятся эти рестораны?

– Нет, не помню, когда меня везут на машине, я не запоминаю дорогу. Но квартиру, ту самую квартиру у черта на куличках, я смогла бы найти. Это в Купчине. Я помню остановку автобуса и как идти к дому. Третья парадная, квартира на четвертом этаже вот так, наискосок. Ведь можно же хозяйке предъявить его фотографию?

Только Алик порадовался, что я рассуждаю здраво, как я опять расстроилась и начала плакать. Он махнул рукой и сказал, что, по сведениям Громовой, Максим Костров будет находиться в отпуске еще две недели, а там, так или иначе, все разъяснится.

Мы прожили эти две недели в каком-то нереально призрачном мире. Я уже не боялась входить в темную комнату, меня не преследовал во сне страшный человек в костюме пингвина, но из дому я могла выходить только ненадолго вместе с Аликом. Одну в квартире он меня тоже старался не оставлять, поэтому за готовыми переводами приезжали его сослуживцы.

Вообще Алик перенес эти две недели стоически. Что бы я ни устраивала, он был со мной неизменно терпелив и ласков. Он не утешал меня пустыми фразами типа «Все прошло, не думай об этом, забудь, как страшный сон», а наоборот, заставил меня рассказать ему все до мельчайших подробностей, начиная с того, как я увидела Максима, садящегося в чужую машину, и до самого конца, до страшного «пингвина». И всю историю моего знакомства с ним, с Аликом, он тоже заставил меня проговорить. И хоть мне было ужасно стыдно, что я считала Алика монстром и убийцей, но после этих разговоров мне становилось легче. Беседовали мы преимущественно ночью, лежа в объятиях друг друга, когда отдыхали от более интересных занятий. Я наконец узнала, что значит любить одного-единственного мужчину, который принадлежит только тебе. Нам было хорошо вдвоем, ведь он был такой нежный и прежде всего думал обо мне.

Так прошло почти две недели, а потом в воскресенье ему позвонила знакомая и пригласила на вечеринку по случаю своего дня рождения. Алик сказал, что придет не один. Вначале я растерялась, идти не хотелось, но оставаться одной в пустой квартире тоже не хотелось. А Алику очень хотелось пойти, я это видела. В конце концов я взяла себя в руки и согласилась. Это была компания его бывших однокурсников по университету. Я почистила перышки и постаралась выглядеть как можно лучше, чтобы Алику не было за меня стыдно. Все время, пока я сидела перед зеркалом, я уговаривала себя, что пора выходить на люди, что Алик не может сидеть со мной вечно дома, у него дела, работа и т. д. Умом я все это понимала, но на деле отчаянно боялась, что сорвусь.

– Маринка, иди-ка сюда! – позвал меня Алик.

Он стоял посредине комнаты и растерянно смотрелся в зеркало на дверце шкафа. На нем были белая рубашка и брюки, те самые, в которых он был со мной в театре. Алик с изумлением поддерживал застегнутые брюки руками, иначе они с него просто упали бы. Я подошла и проверила – между животом и поясом брюк свободно проходили два кулака.

– Так это значит, что я похудел? – спросил он меня дрожащим голосом, не веря своему счастью.

– Выходит, так. Я это давно заметила, но не хотела тебя обнадеживать. Весы у тебя есть?

Он взвесился, и оказалось, что он похудел на пятнадцать килограммов.

– Чудеса! Ведь я уже потерял надежду.

– А что такого? Мы с тобой две недели или чуть больше? Значит, каждый день по килограмму, отличный результат. Кстати, у тебя есть другие брюки, поменьше? В этих ты как Олег Попов.

Нашелся костюм, который давно уже был Алику безнадежно мал, а теперь оказался в самую пору, даже пуговицы на пиджаке пришлось переставлять. Алик одевался и повязывал галстук перед зеркалом, и я вдруг увидела, какой он симпатичный. Глаза на похудевшем лице уже не заплывали, а оказались большими, темными; волосы отросли, и шрам на затылке не был виден. К тому же у него была очень хорошая, чуть смущенная улыбка. Осознав все это, я заранее почувствовала ревность ко всем женщинам, которые сегодня будут сидеть с ним за одним столом.

Приятельница Алика жила в шикарной квартире возле метро «Московская». Четыре или пять огромных комнат, везде очень чисто и красиво. Муж у приятельницы был не то чтобы сильно крутой, но и не бедный человек. Он находился в командировке в Штатах, и вспомнили про него за весь вечер всего один раз, когда кто-то предложил поднять тост за человека, который вырастил и взлелеял такую красавицу. Эта Виктория была интересная, но уж слишком яркая и шумная. Еще в прихожей она смачно расцеловалась с Аликом, правда, со мной поздоровалась тоже очень приветливо. Она наговорила Алику кучу комплиментов и все обнимала его и поглаживала по плечу, но шестым чувством я поняла, что опасаться мне следует не ее.

Там была одна… Ее звали Лена. Едва взглянув друг на друга, мы поняли все.

«И не надейся, что ты сможешь его у меня отобрать!» – сказала я ей глазами.

«Да мы с ним были близки, когда тебя еще и в помине не было!» – ответила она мне тем же способом.

«Что же ты его тогда отпустила? – опять спросила я, на этот раз поднимая брови. – Когда он был толстый и несчастный, он тебя не устраивал?»

«Во-первых, это не твое дело, а во-вторых, мы еще посмотрим, чья возьмет. Старая любовь, как известно, не ржавеет». Последнее предложение она выразила презрительным изгибом губ.

Кстати, надо будет взять на вооружение этот прием.

Дальше пошло еще хуже. За столом был общий разговор, но мне казалось, что они разговаривают только друг с другом. Они тут все были выпускники университета, красивые, удачливые, знающие несколько языков. Они все время, как бы машинально, переходили с одного языка на другой, то на английский, то на немецкий, то еще на какой-нибудь, кажется, это был шведский. Все это очень раздражало.

Кто-то включил музыку, меня пригласил танцевать такой невысокий мужичок, уже лысоватый. Он честно пытался развлекать меня разговорами, но я видела, что Алик танцует с Леной, и поняла, что он нарочно попросил этого типа меня пригласить. Во мне все кипело от ярости, но я сдерживала себя из последних сил, так как помнила, что Алик рассказывал про Ольгу, как она устраивала ему публичные сцены, уже когда они были в разводе, и понимала, что второй Ольги он не вынесет – просто убежит от меня навсегда. Наконец этот кошмар подошел к концу. На прощание Виктория с Леной насели на Алика, оказалось, он был у них чуть ли не первый на курсе. Они кричали, что он просто зарывает свой талант в землю – торчит в какой-то переводческой фирме и протирает штаны у компьютера, что ему нужна совершенно другая работа и уж они этим займутся. В коридоре все опять целовались со всеми, а эта Лена просто повисла на Алике.

Всю дорогу домой я угрюмо молчала, Алик тоже не делал попытки поддержать разговор. Дома я не выдержала и высказалась довольно нелицеприятно обо всей этой компании, а особенно о девицах, которые вешаются на шею чужим мужчинам. Он как-то неопределенно хмыкнул и ушел в ванную. В первый раз за это время мы легли спать, как будто прожили вместе уже сто лет, просто отвернулись в разные стороны и заснули, то есть заснул-то он, а я лежала долго без сна и во мне бушевали черная ревность и собственнические инстинкты. Заснула я под утро, снились мне, естественно, кошмары, поэтому я встала довольно поздно, да и то проснулась от телефонного звонка. Алик тихонько разговаривал, я сразу поняла, что с ней. Судя по репликам, они договаривались о свидании. Он положил трубку, увидел меня, стоящую в дверях, и слегка поморщился, чуть-чуть, но я-то заметила. Я ему мешаю, еще немного – и я начну его раздражать.

– Ты завтракал? – спросила я каким-то не своим, блеющим, голосом.

– Да, я пил кофе, а теперь мне надо идти.

– Это она звонила?

– Да, она, Лена. Она предложила мне работу. Синхронистом на экономическом форуме. А потом будет конференция журналистов, потом международный семинар по экологии, там тоже нужны переводчики. Кроме того, что там хорошо платят, у меня есть шанс оторваться от этого чертова компьютера, я его больше видеть не могу!

Последние слова он почти выкрикнул и замолчал, как споткнулся, но я почувствовала, что у него едва не вырвалось: «Компьютер видеть не могу, и тебя тоже!»

Но вслух он этого не сказал, как же – интеллигентный, воспитанный человек.

– Ты надолго уходишь? – опять спросила я не своим голосом.

– Я не знаю, когда вернусь, я позвоню. – И, видя, что я не собираюсь устраивать скандал, он добавил помягче: – Будь умницей, закройся на все замки и займись чем-нибудь, не скучай.

Жалость в его голосе доконала меня окончательно, я еле-еле дождалась, когда он уйдет, бросилась на кровать и зарыдала. Прошло, наверное, часа полтора, пока я не выдохлась. Я встала, прошла в ванную и посмотрела на себя в большое зеркало. Видок был – будьте-здрасьте! Нечесаная, под глазами мешки, в мятом халате – немудрено, что Алик поморщился, когда увидел меня утром. Я приняла душ, причесалась, заварила кофе и села на кухне поразмыслить.

Что ж, все это мы уже проходили с Максимом. Почему все меня бросают? Чем я их не устраиваю? Я ему надоела, и он ушел, все это уже было.

Я отпила остывший кофе. Перед глазами стояли картины, как Алик с Леной сидят сейчас где-нибудь в кафе, пьют шампанское и смотрят друг на друга улыбаясь. А может, они сейчас уже у нее? А все разговоры о новой работе – это так, для отвода глаз?

Не в силах сидеть, я вскочила и принялась метаться по кухне. Ну уж нет! В этот раз я так легко не сдамся! Сказать, что все понимаю – и гордо удалиться, – этот номер теперь не пройдет! Я не отдам его этой мымре, хоть она и знает два языка!

Надо что-то делать. Для начала приберемся в квартире, физическая работа успокаивает, а то так и спятить недолго. Я развила бешеную деятельность, одновременно стирала, мыла полы, разбирала буфет на кухне. Что-то понадобилось мне в нижнем ящике кухонного стола, я открыла его и увидела нож, вернее, ручку от ножа. Это был тот самый нож, который Алик подобрал тогда, в первый вечер нашего знакомства, когда я уложила баллончиком того шпаненка. Почему Алик его не выбросил? Забыл, наверное. Случайно я нажала кнопку, выскочило узкое лезвие. Я взяла нож поудобнее и внезапно вдруг опять представила Алика с этой Леной, обнимающихся в постели, а потом одну Лену, привязанную к стулу. Как я подхожу к ней сзади и трогаю за шею. Как это говорил Максим тогда на маскараде? Я как бы услышала наяву гнусавый голос «пингвина»: «Сейчас лезвие нежно погрузится в твою плоть. Видишь, вот здесь бьется голубоватая жилка – хотя нет, ты, конечно, не видишь ее, – лезвие перережет ее, и темно-алая кровь хлынет фонтаном, заливая все вокруг, окрашивая все багряным цветом смерти. Главное – не запачкаться этой кровью…»

За окном на улице раздался какой-то шум, проехала машина, стали бросать железные трубы. Я очнулась и осознала себя сидящей на полу с ножом в руках, представляющей в подробностях убийство своей соперницы. Господи, что это со мной? Это не мои мысли!

Я впала в панику, поскорее сунула нож обратно в ящик, кое-как прибрала на кухне, и все это время меня преследовала мысль, что я схожу с ума. Неожиданно раздался телефонный звонок. Я помчалась к аппарату, надеясь, что это Алик, мне обязательно надо было с ним поговорить, но это оказался старший из моих знакомых оперов Владимир Петрович.

– Здравствуйте, понимаете, какое дело… – Он замялся.

– Что, есть какие-нибудь новости о депутате Кострове?

– Да, его семья вчера вернулась из Хургады.

– А он?

– А его с ними не было, вместо него летал другой человек.

– Как это? – растерялась я.

– Его жена говорит, что все вышло случайно, что Кострову понадобилось вдруг срочно уехать по делам, а билет и путевка уже были, так что в последний момент пришлось заменить его дальним родственником.

– Врет!

– Возможно, – уклончиво ответил опер. – В общем, его нигде нет, Кострова этого. И там, в Думе, не знают, где он. Никто его не посылал ни в какую командировку. Они думали, что он в отпуске.

– А он на самом деле лежит у вас в морге, – разозлилась я, – я вам две недели это твержу!

– Это было бы так, но дело в том, что мы через службу безопасности Государственной думы запросили группу крови Кострова. И она не совпадает с группой крови трупа.

– А две недели назад вы этого сделать не могли? – не унималась я, но опер терпеливо сносил мое хамство.

– Это процедура долгая, там у них бюрократия. Но и бардак, конечно, тоже имеется, – заключил он по-свойски. – Поэтому у нас к вам огромная просьба. Вы ведь были знакомы с Костровым, так сказать, довольно близко?

– Можно и так сказать.

– Так вот, не могли бы вы взглянуть на него там, в морге?

– Что?!

Но он не обратил внимания на мой вопль и продолжал как ни в чем не бывало:

– Голова, конечно, для опознания непригодна, но на нем ведь могут быть какие-то особые приметы. А может, вы их и так вспомните? Ехать не надо будет.

Я попыталась представить себе обнаженное тело Максима, но перед глазами стояло то, что я увидела из окна шестого этажа: нелепая куча тряпья на асфальте и бурая лужа вокруг головы.

– Вы знаете, так ничего вспомнить не могу. А почему я? Не лучше ли, если жена его опознает?

Он замялся там, на том конце провода.

– Мы еще не уверены… раньше времени шум… все-таки депутат… журналисты…

И эти тоже боятся журналистов! Как они мне все надоели!

– Ладно, но только извольте прислать за мной машину! – Я с грохотом бросила трубку.

Приехал за мной мой давнишний приятель Дима.

– Привет, давно не виделись!

– Давай, едем скорее, Володя нас там ждет, может, и Громова подъедет.

– Прямо умираю, хочу вашу Громову видеть! – фыркнула я.

– Ты это, соберись. Зрелище там, прямо скажу…

– Догадываюсь!

Но я абсолютно не представляла себе, что там будет на самом деле. В своей жизни я видела двух покойников – бабушку и отца, но там, конечно, было совсем другое дело. Спасло меня то, что лежащее передо мной нечто даже отдаленно не напоминало человека. Так я и решила к этому относиться. Голова была прикрыта простыней, а на оставшееся я должна была смотреть долго и пристально. По росту вроде подходит, хотя как правильно определить рост лежащего человека? Цвет кожи – вы меня извините, какой цвет кожи может быть у трупа, две недели провалявшегося в морозилке?

– Ну что? – не выдержал стоящий рядом Владимир Петрович, видимо, ему тоже было несладко.

– Да не знаю, – тоскливо ответила я.

Ну не могла я в этом ужасном месте представить, как мы с Максимом в постели. И не было у него никаких заметных родимых пятен, обычная гладкая кожа. Руки, форма ногтей? Руки были скрючены, ничего там было не разглядеть. И вдруг я вспомнила, что на плече внутри, ближе к подмышке, у него должен быть шрам. Максим рассказывал, что в двенадцатилетнем возрасте лазил где-то с приятелями по чердакам и сильно порезал руку о разбитое оконное стекло. Было много крови, наложили восемь швов. И до сих пор остался длинный шрам, и было видно на нем восемь рубчиков, как-то я посчитала.

К горлу подступила тошнота, в глазах темнело. Мне надо было подойти ближе и наклониться, но ноги приросли к полу.

«Давай иди! – мысленно прикрикнула я на себя. – Только что собиралась соперницу прирезать, а теперь боишься к двухнедельному трупу подойти. Уж он-то точно ничего плохого тебе не сделает!»

Я шагнула ближе и обратилась к санитару:

– Поднимите руку, пожалуйста, левую, нет, правую, точно, правую.

Санитар с трудом поднял правую руку трупа, я обошла стол, наклонилась и поняла то, о чем давно уже подозревала: рука от локтя до подмышки была абсолютно чиста. Санитар бросил руку, она упала на стол со стуком, вывернулась. И я увидела, что дальше, внизу, у запястья, виднеется белый шрам в форме полумесяца. Пускай я полная идиотка и давно уже не в себе, но я точно помнила, что такого шрама у Максима никогда не было. Поняв это, я свалилась в обморок по-настоящему.

Очнулась я уже в другом помещении, там стояла больничная кушетка и письменный стол. Человек в белом халате дал мне еще раз что-то понюхать и ушел по своим делам. Со мной остался Дима.

– Ты не бойся, ничего себе не повредила, я тебя вовремя подхватил, не дал на пол упасть.

– Спасибо, Дима.

В комнату заглянула представительная дама в очках в строгом сером костюме, я сразу догадалась, что это следователь Громова.

– Ну, что вы нам можете сказать? Опознали вы труп или нет?

В это время я пила воду и с трудом удержалась, чтобы не прыснуть ею Громовой в лицо, как это делала моя бабушка, когда гладила. Медленно проглотив воду, я с ненавистью посмотрела на Громову и сказала:

– Кого вы мне подсунули? Это не тот!

– То есть как это «не тот»?

– Не тот, и все!

– Но позвольте спросить: что вы нам тогда голову морочите? Вы же говорили, что это Костров!

– Это я вас хочу спросить: куда вы дели труп Кострова?

– Слушайте, ведите себя прилично! – Громова повысила голос. – Вы не на рынке. Давайте говорить официально.

– Вот я и заявляю вам совершенно официально, что то, что лежит там, на столе, – это не Максим Костров. У Максима был шрам вот тут, – я показала где, – а у этого на запястье и совсем не такой формы.

– А что же вы раньше не сказали про шрам?

– А вы спрашивали? И потом, в каком я была состоянии, только сейчас вспомнила. В общем, и шрам не тот, и труп не тот. А откуда же этот покойник взялся?

– Послушайте, я вам официально заявляю, что этот человек был в костюме пингвина и это он выпал с шестого этажа в ту ночь.

Внезапно меня озарило.

– Господи! Он выбросил другого! Понятно, почему тот «пингвин» так неуверенно ходил. Он же ничего не соображал, под наркотиком был.

Громова смотрела на меня как на ненормальную, только что пальцем у виска не крутила. От этого я ужасно разозлилась.

– Ну что вы на меня так смотрите? У вас пять убийств нераскрытых, а вы сидите и ничего не делаете! А сейчас еще и шестое прибавится. Я вам абсолютно официально заявляю, что там, на маскараде, мне угрожал и пытался меня убить Максим Костров – я узнала его по голосу, а уж голос-то его я хорошо знаю. А куда он потом делся, я понятия не имею. Вам его искать надо, а вы неизвестно на что время тратите! Две недели псу под хвост!

– Вы меня не учите, как следствие вести! – Тут Громова сообразила, что вместо официального разговора у нас получается спор двух соседок на коммунальной кухне, и сказала: – Сейчас вы успокойтесь, а завтра придете ко мне в десять ноль-ноль для официального допроса. – После этого она гордо удалилась.

– Уф! – Я посмотрела на Диму, робко жавшегося в углу, очевидно, он ждал, что мы с Громовой раздеремся, и не знал, как себя вести в этом случае. – Слушай, есть в русском языке женский эквивалент слову «козел»?

– Коза? – спросил он нерешительно. – Нет, не то. Корова?

– Уже лучше, но все равно не то. В общем, Громова ваша козел женского рода и еще старая креветка.

– Послушай, она меня самого иногда достает, но вообще-то она тетка неглупая и хватка у нее – будь здоров.

– А чего же она в этом деле не мычит, не телится?

– Заняты мы очень, – вздохнул Дима. – Но ты не думай, что за две недели мы по этому делу ничего не предпринимали. Громова нас озадачивала. Вот, смотри. Во-первых, как он на маскарад попал?

– Да там такое творилось, кто угодно мог проскочить. Он же в костюме был.

– Но сотрудники переодевались уже там, в офисе.

– А он проскочил, переоделся где-нибудь наверху, где ремонт, а потому в костюме пингвина его никто и не узнал.

– Дальше, костюмы эти фирма брала, так сказать, оптом в салоне таком специальном на Вознесенском, там костюмы дают напрокат. И костюма пингвина они не брали, потому что за день до этого одна женщина его взяла. Срок у них на три дня наибольший, паспорт надо предъявлять – как в старые времена.

– И что за женщина взяла пингвина?

– Ольга Головко.

– Ничего себе! И Громова все еще не верит, что Костров в этом замешан, ведь такие совпадения!

– Совпадения, конечно, есть, но ничто прямо не указывает на него. Ну никаких следов он не оставил! И в той квартире в Купчине, помнишь, куда мы тебя возили, ты нам показывала ее? Нашли мы хозяйку, противная такая тетка, сама она у сестры живет, а про эту квартиру молчит. «Знать ничего не знаю, никому не сдавала» – и все тут!

– Ну неужели вы ее пугнуть не можете? Вы же милиция все-таки!

– Да чем ее пугнешь? Вот если бы доказательства были, что ты в этой квартире бывала.

– Слушай, я вспомнила. Пуговица за диван упала! От моей блузки. Там, в этой квартире, такой бардак, сразу видно, что хозяйка неряха, она если и убирала там, то диван наверняка не отодвинула.

– Ну ладно, – сказал все слышавший Владимир Петрович, – завтра с утра ты к Громовой, а потом поедем пуговицу искать, я договорюсь. Ты блузочку-то с собой захвати.

– Ладно, а отсюда-то вы меня выпустите когда-нибудь?

– Поехали, я тебя домой отвезу.

– Домой… нет, домой не надо.

Что я буду делать дома одна? Ведь Алик наверняка вернется поздно. При этой мысли у меня заныло сердце, но я отогнала от себя печальные мысли – сейчас требовалось срочно пораскинуть мозгами. А кто из моих знакомых и родственников лучше всего соображает? Опять в голове всплыло «Алик», но Алику сейчас не до меня, так что остается кто? Правильно, тетя Надя.

– Ребята, а позвонить отсюда можно?

– Только на тот свет! – Это санитар так пошутил, работают же люди в таком месте.

Тетя Надя уже была дома.

– Здравствуй, тетя Надя, ты что, на работу не ходишь?

– Ну почему, хожу с десяти до четырех, у нас в институте дольше не заставляют за такую зарплату, да еще ее все время задерживают. Что у тебя случилось?

– Да все то же, надо поговорить, можно, я к тебе сейчас приеду?

– Разумеется, приезжай прямо сейчас.

Дима довез меня с ветерком прямо до тетиного дома.

– Как ты быстро, Маринка!

– А это меня теперь милиция на машине возит, такая я стала важная персона.

– Что это, на тебе прямо лица нет! Ты где была, на допросе, что ли?

– Хуже, тетя Надя, в морге!

– Господи! – Надежда села на табуретку.

– Ой, тетя Надя, кошмар какой, он жив!

– Да говори толком!

И я ей все рассказала: и про морг, и про чужое тело, и про то, что милиция мне не верит, только не сказала, как я приревновала Алика и хотела зарезать эту его Лену.

Тетя Надя заварила кофе и налила в рюмки черносливового ликера.

– Тут без этого не разберешься! Значит, ты считаешь, что он выбросил вместо себя другого человека, какого-то бедолагу, которого заранее туда притащил?

– Выходит, так, потому что я хоть и немного сдвинулась от всей этой истории, но все же не окончательно свихнулась, я точно помню. Я говорила с Максимом. А потом он забежал в другую комнату, и, когда мы с Аликом туда вбежали за ним, там у окна стоял уже не он, а тот горемыка, который вообще ничего не соображал, где дверь, где окно, он и выпал.

– Значит, Максим думал, что он зарежет тебя, а потом выбросит того из окна. Люди видели, что ты ушла с «пингвином», все будет шито-крыто. Убийства никак друг с другом не связаны, милиция копала бы и копала, тут Алик еще кстати подвернулся, могли и на него что-нибудь повесить. А он, Максим, официально вообще в отпуске, в Красном море купается, к нему вообще никаких претензий. Вернулся бы через две недели – знать ничего не знаю! А что ты сестре якобы про него рассказывала, так, может, ты все придумала. Вместе вас никто не видел.

– Все правильно говоришь. А только не вышло у него меня зарезать, но того беднягу он все равно выбросил, чтобы время выиграть. Пока все к трупу кинулись, он спокойно ретировался.

– И как ты думаешь, Маринка, где он сейчас?

– Наверное, уже умотал за границу, – ответила я довольно неуверенно, – у него денег нахапано ужас сколько.

– Вот тебе и депутат! Экология – это сейчас главное! – передразнила Надежда. – Ну что, Маринка, плюнуть и забыть!

– Да нет, тетя Надя, как-то мне не по себе. Я все вспоминаю наш разговор там, на маскараде, – ведь он совсем ненормальный был. Такой, казалось бы, осторожный, все рассчитал, и вдруг мне сам признался во всех убийствах. Зачем?

– Думал, что сейчас все равно тебя убьет, а поговорить хотелось, душу раскрыть. И вот теперь ты живая для него очень опасна.

– Да все равно мне милиция не верит. Там эта Громова…

– Громова? – Тетя Надя прямо подскочила на стуле. – Громова Анна Николаевна?

– Ну да, следователь. А ты что, ее знаешь?

– Ой, ну надо же, старая знакомая. Я-то ее очень хорошо знаю, только она меня не помнит. Да мы с Сашей, можно сказать, из-за нее и познакомились.

– Ну расскажи, тетя Надя!

– Да что рассказывать? Дело это долгое. Лет шесть тому назад в институте у нас девушка одна работала, тоже Мариной звали. После праздников седьмого ноября (сейчас уже про них и забыли) приходим мы на работу, а нам говорят, что Марину нашли в одном доме заброшенном выбросившейся из окна с седьмого этажа. А Саша у нас тогда работал начальником сектора и как раз перед праздником Марину эту сильно отругал, за дело, правда. Вот Громова и прицепилась к нему – мол, довел девушку до самоубийства. Стал он со мной советоваться, как быть, так мы и подружились.

– А с Мариной-то с этой потом что выяснилось?

– Там такое оказалось сложное дело, что если рассказывать – никакого времени не хватит, потом уж как-нибудь устроим вечер воспоминаний. Сейчас нам надо с тобой разобраться. Значит, говоришь, костюм пингвина Ольга Головко взяла? Очень интересно. Послушай, Маринка, – задумчиво проговорила тетя Надя, – а ведь костюмов-то два было. Ведь у Максима не было времени костюм снимать и на того человека надевать.

– Точно! И где же он второй такой же костюм взял?

– А вот это мы и выясним завтра. Может быть, отыщутся какие-нибудь доказательства его причастности, утрем Громовой нос. Ох, не люблю я ее, за Сашу никогда не прощу!

– Да ты, наоборот, ей благодарна должна быть: если бы не она, ты бы замуж за Сан Саныча не вышла.

– Ты думаешь? Может, и верно, а все равно я ее не люблю!

Раздалось два коротких звонка в дверь.

– Это Саша, только ему ни слова про наши дела. Завтра созвонимся.

Вошел Сан Саныч, поздоровался, потянул носом воздух.

– Курили?

– Это Маринка, – не моргнув глазом соврала тетя Надя, – она нервничает.

– А где Бейсик? Травите кота дымом?

– Бейсик, как и ты, поборник здорового образа жизни, поэтому он спокойно спит на диване в комнате.

Сан Саныч побежал нежничать со своим ненаглядным котом, а мы с Надеждой тихонько распрощались в коридоре.

Алик встретил меня ужасно взволнованный.

– Ты где была?

– В морге, дорогой, на опознании.

– Что, целый день там провела? Я звоню – тебя нет, потом пришел, ужин вот приготовил.

В его голосе явно слышалось недовольство мужа, который пришел усталый с работы, а дома – ни жены, ни еды.

– Извини, дорогой, что-то мне после морга есть не хочется.

Я не собиралась говорить ему, что поела и напилась кофе у тети Нади.

Я зашла в ванную, пустила воду и задумалась, что же, собственно, мне теперь делать. Первое: что говорить завтра Громовой? Второе: как вести себя с Аликом? Третье: возвращаться ли на работу? И наконец, последнее и самое важное – увериться, что Максим теперь уже далеко и больше мне не угрожает, или вздрагивать от каждого шороха, шарахаться от каждой тени и в конце концов кончить свои дни в психушке под присмотром доброго доктора Крылова? А что, тетя Надя составит протекцию.

– Маринка, – это Алик стучал в ванную, – что случилось?

Оказалось, я уже сорок минут нахожусь в ванной и не произношу ни звука.

– Как у тебя дела, Алик, как с работой?

– Все в порядке, завтра надо к десяти.

– А мне завтра к десяти к Громовой, а потом с операми еще дела.

– Слушай, не заговаривай мне зубы, зачем ты ходила в морг?

– Не ходила, а меня возили на машине.

– Ну и что ты там делала?

– Опознавала это, то, что там лежит уже две недели. И можешь себе представить, что это не он.

Надо отдать Алику должное: он сразу ухватил суть, ведь он был тогда со мной и видел, как вел себя несчастный «пингвин» перед тем, как выпал из окна. Но я попросила его не вести разговоры на эту тему, иначе я не смогу заснуть. Опять мы легли спать как супруги, которые недавно справили золотую свадьбу.

Мне снился сон.

Я нахожусь совсем одна в каком-то большом темном помещении. Мне надо выйти оттуда, но я не знаю, где выход.

– Кто-нибудь есть здесь? – вопрошаю я.

– Я здесь, иди сюда, – отвечает тихий, очень знакомый голос.

Я делаю шаг на голос, опять спрашиваю:

– Кто ты? Я не вижу тебя!

– Открой глаза, – отвечает голос, – я здесь, совсем близко.

Я ощущаю под ногами какие-то ступени и начинаю по ним подниматься, чувствуя, что глаза мои широко раскрыты, но я ничего не вижу.

– Скажи мне, кто ты, – умоляю я, – и я увижу тебя.

– Еще немного, – отвечает голос, – уже совсем рядом.

Ступени кончаются. По-прежнему в какой-то серой мгле я двигаюсь на ощупь, наконец мгла рассеивается, и я вижу себя наверху, а подо мной расстилается темная бездна. Прямо передо мной лежит узкая доска, перекинутая через провал. Там, на той стороне, свет и какой-то человек сидит на корточках у обрыва.

– Иди сюда, – говорит голос, – я тебя жду.

Я ступаю на доску и осторожно двигаюсь по ней.

– Теперь ты видишь меня, – говорит голос, – это же я…

– Максим! – кричу я, и в это время он что-то делает с доской, она выскальзывает у меня из-под ног, и я лечу в пропасть с протяжным криком.

Чьи-то руки обнимали меня и трясли.

– Маринка, Маринка, это же я, Алик! Что с тобой? Открой глаза! Это сон был, просто сон.

Я открыла глаза, увидела комнату, встревоженного Алика, прижалась к нему, такому надежному и родному.

– Это у тебя от морга, не надо было туда ходить.

Он гладил меня по голове и укачивал, как маленького ребенка. Потом он вытер мои слезы, мы так и улеглись, обнявшись. Я успокоилась, но долго лежала без сна.

«Он здесь, – думала я, – он никуда не уехал, он здесь. И он не оставит меня в покое».

Если бы я рассказала обо всем Алику, он бы мне поверил. Но я не буду ему ничего рассказывать. Это наше личное дело, мое и Максима. «Слышишь, Максим? Мы встретимся, я даю тебе слово, мы обязательно встретимся!»

С Анной Николаевной Громовой мы побеседовали довольно мирно. Отвечая на ее вопросы, я еще раз добросовестно повторила все о той ночи и обо всех моих встречах с Максимом. Получалось у меня довольно складно, так что Громова не смотрела на меня как на сумасшедшую, хоть время от времени и поджимала скептически губы. Но меня ее гримасы мало трогали, я ведь уже приняла решение искать Максима самостоятельно, поэтому решила не конфликтовать с Громовой по пустякам. Что Громовой – еще одно нераскрытое дело? А для меня это вопрос всей дальнейшей жизни, и вообще – жизни. Однако для подстраховки мне было важно оставить о себе у Громовой хорошее впечатление. Потому что если я проиграю и Максим найдет меня раньше, то он обязательно меня убьет и обставит дело как самоубийство. Может получиться очень правдоподобно – взбалмошная девица напридумывала черт-те что, а потом покончила с собой. А так все-таки возникнут сомнения. Как с Ларисой, начальницей Алика, – никто не поверил в ее самоубийство. Кстати, вот Громова как раз что-то про нее говорит.

Громова между тем со всяческими недомолвками рассказала, что по поводу убийства Лифарева обнаружены документы, контракты с западными фирмами, можно проследить связь с Москвой, но кто конкретно этим занимался, не ясно. Дело это по поводу очистных сооружений выделено в отдельное производство, им занимаются другие. А ее, Громовой, дело – убийства. Кстати, про убийство Ларисы Гребенюк. Нашли у нее в бумагах переводы контрактов, можно проследить связь с Лифаревым. Но доказательств, что во всем замешан Максим Костров, по-прежнему никаких.

– Так ищите! – не выдержала я.

– Ищем, – коротко ответила Громова и отпустила меня с миром.

Дима уже ждал меня в коридоре, похвалил:

– Вид у тебя бодрый, хорошо морг перенесла.

– Ох, не напоминай!

Мы поехали прямо на ту квартиру в Купчино, где нас ожидала хозяйка, предупрежденная по телефону. Тетка была та еще. Лет этак за пятьдесят, на голове мелкая «химия», губы намазаны «сердечком». Нас она встретила более чем неприязненно, а на меня просто смотрела волком. Держалась она здорово, стояла насмерть, как партизан: ничего не знаю, квартиру никому не сдавала, и кончен разговор.

В общем, тетка боялась налоговой инспекции. Чем так трястись, так уж лучше, как в рекламе: заплати налоги – и спи себе спокойно!

В конце концов ребятам моим это надоело, они отодвинули диван, моя пуговка лежала там в пыли, чему я очень обрадовалась – не придется перешивать остальные. Владимир Петрович показал тетке пуговицу, потряс у нее перед носом блузкой – та держалась, как Зоя Космодемьянская. Тогда он сказал, что не пожалеет времени, перешерстит весь дом и найдет соседей, которые видели, что в этой квартире живут посторонние люди. При упоминании соседей тетка перетрусила, очевидно, у такой заразы, как она, отношения с соседями были плохие, и они могли порассказать милиции много интересного. Скрепя сердце тетка призналась, что пустила тут одного пожить, но денег не брала.

«Врет и не краснеет!» – переглянулись мы с Димой.

– Кто такой? Откуда взялся?

– Знакомая попросила приютить, он паспорт показал. – Тетка назвала имя и фамилию, естественно, не Максим и не Костров.

– Этот? – Владимир Петрович показал ей фотографию Максима, которую где-то раздобыл.

– Он.

Узнав у тетки адрес знакомой, мы собрались уходить.

– Если бы знала, что он сюда будет водить всяких, то ни за что бы не пустила, – сказала тетка как бы в сторону, не глядя на меня.

– Пыль надо не под диван заметать, а в совок, а еще лучше влажную уборку делать, – ответствовала я, в свою очередь, не глядя на нее.

– Ну что, верите теперь, что я не сумасшедшая? – сказала я операм, выходя из парадной. – Был он здесь?

– Был-то он был… Сейчас едем к той знакомой бабе, а ты уж сама добирайся, до метро тебя подбросим.

Я не возражала, все равно мне надо было к тете Наде.

– Маринка, я все выяснила насчет костюма, – встретила меня тетя Надя. – И ходить никуда не надо, села на телефон. Есть такая фирмочка, там тоже костюмы напрокат дают, так я туда позвонила, наврала с три короба, в общем, у них там все есть, а пингвина нет.

– Что, всего один был пингвин?

– А ты думаешь, у них там как в детском саду: мальчики-зайчики, девочки-снежинки и царица полей – кукуруза?

– Про кукурузу ты уже из другой оперы.

– Да, пожалуй, но что плохо – в этой фирме порядок такой: оставляешь в залог стоимость костюма и берешь его на один день, а потом за каждый день просрочивания доплачиваешь.

– Как прокат видеокассет.

– Вот именно. Так этого чертова пингвина взяли у них две недели назад и не вернули.

– Кто взял?

– Ну, этого они мне по телефону не сказали.

– Завтра напущу на них Диму с фотографией Кострова, а то что мы их работу делать будем. А вообще, тетя Надя, это все, конечно, хорошо, но мы пойдем другим путем. Я чувствую, что он никуда не уехал, не знаю только почему.

– Верю, – сразу же согласилась тетя Надя, – в нашей семье у женщин очень развита интуиция, ты вообще в меня, а своей интуиции я доверяю безоговорочно.

– В общем, я подумаю, поразмыслю, потом тебе позвоню.

– Идем, я тебя до метро провожу.

Я ехала в метро и думала. Тетя Надя боится за меня, поэтому и провожать пошла. И она права, потому что Максим хочет меня убить. Значит, я должна найти его первой. Найти и привести в милицию. Убивать его я не собираюсь, это не мой профиль. Что мне надо сделать, чтобы найти место, где он прячется? Надо вспомнить и почувствовать, как я чувствовала Максима три года назад, когда мы встречались. В то время, вставая утром, я всегда знала, что позвонит Максим и позовет меня, хотя звонил он нерегулярно, но я всегда знала, когда это произойдет, – чувствовала, и все.

– Следующая остановка – «Технологический институт»! – объявил динамик.

Я встала и протиснулась к выходу.

В библиотеке я застала одну Нину Адамовну – Зойка уже убежала. Старушка мне очень обрадовалась, спросила, когда же я выйду на работу, – я официально числилась в отпуске. Я прошла в помещение закрытого фонда, там в старом шкафу у меня был свой ящик. Я хранила в нем всякое барахло – зеркало, старую помаду, блокнот для записей и кое-какие вещи, напоминающие мне о Максиме. Держать их дома я не могла, боялась, что матушка найдет и начнутся расспросы. Вот все тут, все мои сувениры. Общая фотография за столом на том самом дне рождения сестры, где мы с Максимом познакомились. Билеты в театр – да, один раз мы с ним ходили в театр, в самом начале знакомства, когда он за мной ухаживал, пустой флакончик из-под французских духов – его подарок тоже в начале нашего романа. Духи быстро кончились, потому что флакончик был маленький. Пожалуй, это был единственный его подарок. Были, конечно, и цветы, опять-таки в начале знакомства, но, как бы я ни была в него влюблена, хранить засушенные цветы в книгах, как героини романа Джейн Остин, – это выше моих сил. Во-первых, портится книга, а я как-никак библиотечный работник, а во-вторых, это слишком напоминает школьный гербарий, а я с пятого класса ненавижу ботанику – все эти тычинки-пестики.

Была там еще парочка любительских фотографий: одна – где мы вдвоем у его приятеля где-то под Зеленогорском, а один раз я его щелкнула где-то в чужой квартире. Он сказал, что мало света и все равно фотография не получится. Все это нужно было мне для того, чтобы вспомнить, чтобы окунуться в то время, когда я была влюблена.

– Марина, вы идете? А то уже время закрывать. – Нина Адамовна стояла в дверях.

Я собрала все в сумку и ушла.

Я никак не могла решить, правильно ли я делаю, что остаюсь у Алика, возможно, ему тоже грозит опасность, но иначе пришлось бы вернуться домой, а там мама, Дашка… Нет, Алик – все-таки мужчина.

Алика не было дома. Я машинально крутилась на кухне – уже стала привыкать к домашнему хозяйству, как будто так и надо. Он пришел усталый и с непривычки охрипший – целый день говорил. Я накормила его ужином, согрела молока с сахаром для горла, помассировала плечи и шею. Все это я делала абсолютно отрешенно, не отвлекаясь от своих мыслей. Алик посматривал на меня удивленно и все порывался о чем-то спросить, но я не отвечала, мотивируя это тем, что ему нельзя разговаривать. Так прошел вечер, мы провели его втроем: он, я и телевизор. Уже в постели он все-таки начал выяснять отношения.

– Маринка, если ты сердишься за Лену, то это все давно в прошлом, да особенно-то ничего и не было.

Я хотела сказать, что, судя по ее молчаливым репликам, Лена так не считает, но вовремя прикусила язык. Пусть сам разбирается со своими бывшими пассиями, я ему помогать не буду.

– Спи, дорогой, тебе завтра рано вставать.

Он обиженно засопел, потом уснул, а я долго перебирала в памяти все события того года, когда мы были с Максимом. Двадцать семь встреч за год, всего двадцать семь, считая первое знакомство и поход в театр. А на двадцать восьмую он пришел и сказал, что переезжает в Москву и что у нас с ним все кончено. Я опять ощутила острую боль в сердце, как тогда, два года назад. Я помнила их все, где это было и когда. Не помнила только, какой был Максим и как мне с ним было в постели, но это-то сейчас не важно.

Следующие два дня я провела, мотаясь по городу. Я искала дома, где мы бывали с Максимом. Вот здесь, в новостройках, в квартире его приятеля мы были раза четыре, а потом на улице Марата – вот этот красивый дом, там квартира была приспособлена под скромный офис, и вечером никого не было. А потом вон там, в доме на Литейном, вход со двора, под самой крышей мастерская его приятеля – художника, а еще на даче опять-таки его приятеля, куда я не поеду, и просто в машине за городом. Вот и все, роман кончился.

Абсолютно без сил, я еле-еле притащилась домой. Хорошо, что Алика опять не было дома, разговаривать с ним я была не в состоянии. Факир был пьян, и фокус не удался, приходилось это признать. Если я и дальше буду продолжать бесцельно кружить по городу, я просто соскочу с катушек и ноги сами приведут меня в психушку. Хорошо, что у Алика оказался какой-то банкет по случаю завершения экономического форума и он вернулся поздно. Я сделала вид, что сплю. Он тихонько разделся и завозился рядом, устраиваясь поудобнее. Банкет банкетом, но пахло от него почему-то не моими духами. Все мужчины одинаковы!

Опять мне снился сон.

Я бегу по лестнице куда-то наверх. Я очень тороплюсь к Максиму, я опаздываю, а он не любит ждать. Ведь он очень занятой человек, а у меня куча свободного времени. Вот и дверь, обитая старым дерматином.

У самого звонка кто-то проткнул дерматин гвоздем, он лопнул, и получилась дыра, похожая на пятиконечную звезду. Если Максима нет, то я знаю, где лежит ключ от двери – внизу, под косяком есть небольшое углубление, ведь дом очень старый, там просто вынут один кирпич.

Я звоню в дверь одним звонком, мне никто не открывает, тогда я вспоминаю, что Максим велел звонить условным звонком: два длинных, потом два коротких, потом еще один длинный. За дверью слышны осторожные крадущиеся шаги. Я уже улыбаюсь радостно, дверь открывается, и я физически ощущаю, как улыбка сползает с моего лица. За дверью стоит человек, и я знаю, что это Максим, но лицо у него закрыто простыней, как у того трупа в морге.

– Что с тобой, Максим? – спрашиваю я по инерции, еще не понимая, что случилось несчастье, но он молча отступает в коридор, я иду за ним, дверь захлопывается, и я остаюсь одна в пустой квартире, потому что Максима там уже нет. Я подбегаю к распахнутому окну, но внизу тоже никого нет, только пустой двор-колодец и сваленные в углу ржавые разборные леса. Кто-то внизу стучит по ним железной кувалдой…

Я проснулась от звона будильника, который Алик вчера забыл отключить, хотя сегодня была суббота и ему не надо было на работу. Алик повернулся на другой бок и уснул, а я поднялась и пошла на кухню. Мне надо было подумать.

И чего, интересно, я добилась своим шастаньем по городу? Теперь вижу кошмары по ночам и ни на йоту не продвинулась в поисках. Однако сон был очень ярким. Квартира так и стояла перед глазами, но я точно помнила, что наяву в ней никогда не была. Я достала из сумочки фотографию Максима, ту, где я щелкнула его в мастерской художника на Литейном. Она действительно получилась нечеткая, мало света. Я просила Максима подойти к окну, но он отговорился, что не может, у него-де в доме напротив живет тетка, она может его увидеть, а потом будет допрашивать, с кем он был и что делал. Я подумала, что Максим шутит, но сейчас вдруг вспомнила про этот эпизод. К чему это я вспомнила, и сама не знаю. А что было дальше? Я спросила: что она, так и сидит, что ли, у окна? Так просто, для разговора, на что Максим ответил, что тетка очень старая, из дома не выходит, только смотрит в окно, это ее единственное развлечение.

Мои воспоминания прервал телефонный звонок. Это была тетя Надя.

– Ты извини, пожалуйста, Маринка, что я в субботу так рано, но иначе тебя не застать. Ты где это пропадаешь?

– По телефону тебе сказать ничего не могу. Надо срочно встретиться, я тебе попозже позвоню.

Алик проснулся от звонка, стоял в дверях и сонно моргал.

– Ты с кем это?

– Тетя Надя зовет прогуляться, а ты сегодня занят?

– Да, придется еще за компьютером посидеть.

– Зачем ты так много работаешь?

– Надо что-то делать с машиной. Эту вряд ли починишь, хочу хоть подержанную купить.

– Ты же говорил, что никогда не сядешь за руль!

– Время прошло, я хочу попробовать.

Он очень изменился, но вовсе не я тому причиной. Что ж, похоже, что наши дороги постепенно расходятся. Алик притянул меня к себе и попытался посадить на колени.

– Ты последнее время какая-то странная.

– Да я все время странная, все время, пока мы знакомы!

– Нет, не то, я имею в виду последние три дня. Маринка, ты его боишься? Его здесь нет, это точно, он давно уже далеко.

– Я не боюсь, устала бояться. – «Хотя я точно знаю, что он здесь». Последнюю фразу я сказала про себя, чтобы не пугать Алика понапрасну, он и так уже заметил, что я странная.

После завтрака он уселся работать, а я сбежала к тете Наде, мне обязательно надо было с ней посоветоваться. Мы встретились у метро «Чернышевская» и пошли к Литейному, по дороге я рассказала про квартиру старой тетки.

– А что? – задумчиво проговорила тетя Надя. – Тетка старая, спокойно могла за это время помереть и оставить ему квартиру. Это для него шанс. А то где бы он смог две недели прятаться? В своей квартире он жить боится, если у женщины знакомой, то тоже подозрительно. Но вообще-то, Маринка, все наши рассуждения притянуты за уши.

Я молчала, не хотела даже тете Наде говорить про свои сны. Мы вошли во двор дома на Литейном, где находилась мастерская художника. Окна ее выходили в другой двор, соседний. Пройдя сквозь арку, я остановилась. Обычный двор-колодец, вон там окна мастерской, а дом напротив был весь в лесах, и какие-то железные конструкции сложены внизу. Тетя Надя подсчитывала вслух:

– У мастерской шестой этаж, последний, значит, теткины окна должны быть не ниже пятого, иначе в таком колодце ничего не увидишь. Парадные выходят не во двор, а на улицу, только тут не меньше трех подъездов, который же из них?

Я ничего не отвечала, молча глядя на окна. Он тут, я знала, что он тут. Никто не сможет меня разубедить.

– Пойдем, Маринка, не можем же мы так прямо ввалиться в квартиру, ее еще вычислить надо.

Она увела меня почти силой. Мы доехали на метро до станции, где тете Наде надо было переходить. На прощание она еще раз велела ехать мне прямо к Алику, а в понедельник мы позвоним нашим знакомым операм и попросим их осторожно прощупать квартиру.

На следующей же остановке я выскочила и села на обратный поезд. Я не могу ждать до понедельника, может быть поздно. Что – поздно, я не уточнила, знала только, что мне надо обязательно сегодня побывать в той квартире. От «Чернышевской» я бежала бегом. Вот и двор, из трех парадных я сразу же выбрала среднюю. Теперь быстрее на пятый этаж. Вот дверь, обитая старым дерматином, рядом со звонком кто-то проткнул дерматин гвоздем, и получилась дыра, похожая на пятиконечную звезду. Внизу под косяком я заметила углубление. В моем сне там должен был лежать ключ. Я не решилась проверить, есть ли он там в действительности, и протянула руку к звонку. Палец сам повторил условный код из моего сна: два длинных звонка, два коротких и опять один длинный.

И дверь мгновенно распахнулась. Это было совершенно неожиданно. В глубине души я надеялась, что ничего не произойдет, что в квартире просто никого нет – и двор, и лестница, и сама дверь наводили на эту мысль. Но даже если кто-то есть в квартире – я думала, что услышу чьи-то шаги, вопрос, недоверчивое бормотание из-за двери, скрип запоров… Но дверь распахнулась мгновенно: кто-то стоял за дверью, и прислушивался, и ждал…

Дверь распахнулась, и сильная рука втащила меня внутрь квартиры.

Я ахнула от неожиданности и едва удержалась на ногах.

Тот, кто втащил меня в квартиру, когда-то был Максимом. Когда-то, тысячу лет назад, в другой жизни, я холодела от его голоса, забывала, как меня зовут, ехала в любой конец города, бросив все дела. Теперь мне было трудно поверить в это. Должно быть, это была другая я. Тот человек, который втащил меня в квартиру, был грязен, небрит – наверное, не меньше недели он не пользовался мылом и бритвой, – одежда его была так измята, что, пожалуй, он и спал не раздеваясь. Но самое ужасное – его глаза. Воспаленные, красные, сумасшедшие глаза. От человека с такими глазами можно ждать чего угодно.

– А-а-а! – воскликнул он, и в глазах его появился такой нехороший блеск, что ноги мои стали ватными от страха и, если бы он не придерживал меня рукой за плечо, я, наверное, сползла бы на пол. – А-а-а! У нас гости! Какая неожиданная радость! А я-то никак не мог тебя подкараулить одну – ты все время была то с этим своим… тюленем – полиглотом, то с дуэньей, то еще с кем-нибудь, а тут – на ловца и зверь! Сама пришла. Да, видно, старая любовь не ржавеет. Но как же ты меня нашла? – Последние слова он произнес встревоженным голосом. – Ты выследила меня?

– Я нашла тебя… по запаху, – сказала я, окинув скептическим взглядом его измятую грязную одежду.

– Как бы то ни было, – он пропустил мимо ушей мой выпад, – ты здесь, и я сумею закончить последнее оставшееся у меня здесь дело.

Он, сильно сжимая мое плечо, провел меня в глубь квартиры.

Я осмотрелась. Квартира, по-видимому, дожидалась ремонта. Полы были наполовину разобраны, а там, где не разобраны, доски почти насквозь прогнили. Обои на стенах содраны, краска на дверях и побелка потолка облезли.

Мы прошли в большую пустую комнату с одним, доходящим почти до самого пола высоким окном. Окно выходило в тот самый двор, который я видела и во сне, и наяву, – обычный питерский двор-колодец, заваленный разобранными конструкциями от лесов.

Посреди комнаты стояло жесткое деревянное кресло с высокой спинкой.

Максим подвел меня к этому креслу и рывком усадил в него. На меня накатила какая-то апатия. Я не сопротивлялась и не издавала ни звука.

Максим достал откуда-то веревку и стал привязывать меня к креслу – руки к подлокотникам, ноги к ножкам. В движениях его была какая-то нервная суетливость, он все время что-то негромко приговаривал, как бы объясняя или оправдывая свои действия:

– Сейчас… сейчас мы здесь завяжем… Это очень надежный узел… Меня научил один знакомый моряк… Вот так, теперь ты никуда не денешься. Сейчас я должен буду уехать. Не бойся, не очень надолго. Я вернусь вечером, часов в одиннадцать. Мне должны сегодня передать документы и билеты… Еще остались люди, которые многим мне обязаны, они не покинули меня в беде. Завтра в это время я буду уже далеко отсюда, далеко от этой страны… Но я сегодня вернусь, не бойся, я вернусь и закончу то, что должен сделать с тобой… Ты пришла сама, ты поняла, что сделать это необходимо…

– Максим, – заговорила я наконец, – опомнись! Ты болен! Что ты делаешь?

– Что? – удивленно переспросил Максим. – Как – что я делаю? – В его воспаленных глазах возникло горячечное изумление. – Я заканчиваю все мои дела здесь. Завтра я улетаю…

– Как?! Куда ты можешь улететь? Ты в розыске! Тебя ищут по всей стране!

– А-а-а! – Он отмахнулся, как от назойливой мухи. – Если бы ты знала, какая это ерунда! Кого угодно можно провести через границу, если есть деньги… или связи. А у меня, слава Богу, связи еще сохранились… да и деньги кое-какие…

– Почему же ты… в таком виде? – не удержалась я от колкости.

Он взглянул на меня с болезненным удивлением:

– А? Что? А, ты про это… – Он оглядел свою грязную, измятую одежду. – Я… я переговорил с надежными людьми, они попросили две недели на подготовку документов и организацию выезда… кроме того, за это время я должен был закончить дело с тобой… эти две недели я жил здесь… Эту квартиру мне оставила тетка… дальняя родственница… Ее не проследить, поэтому здесь безопасно… А здесь ремонт начали, но закончить не успели… Сегодня… Сейчас я пойду к верному человеку за документами, там переоденусь… Не волнуйся, все будет в порядке…

– Господи, о каком порядке ты говоришь?! Ты – убийца, ты – больной, сумасшедший человек! Максим, остановись! Оглядись! Что ты делаешь? Здесь есть какое-нибудь зеркало? Посмотри на себя! Ты грязный, страшный, заросший щетиной, скрываешься в какой-то жуткой трущобе, за тобой охотятся, как за диким зверем, и ты говоришь – все будет в порядке!

Максим взглянул на меня диким взглядом и зашипел, как кот, которому прищемили хвост:

– Замолчи! Ты ничего не понимаешь! Все! Мне надоело слушать твой бред!

С этими словами он выбежал из комнаты, пробежал по коридору, хлопнул входной дверью. Раздался скрежет ключа в замке, и все стихло. Я осталась одна.

В первый момент я вздохнула с облегчением: присутствие этого сумасшедшего невероятно пугало меня, я каждую секунду ждала, что он вытащит нож… Сейчас у меня появилась надежда. Его могут арестовать в городе… Но потом я взглянула на свое положение со стороны. Я сидела связанная и запертая в чужой заброшенной квартире, никто не знал, где я, помощи ждать было неоткуда. Если Максим не вернется, я так и умру здесь мучительной смертью… а если вернется…

Я услышала какой-то посторонний звук. Вслушавшись, я поняла, что у меня за спиной тикают часы. Они тикали, естественно, все время, но до сих пор мне было не до них, я их не замечала. Я постаралась повернуть голову, чтобы разглядеть время, – мои наручные часы были не видны из-за веревок. Изогнув шею под немыслимым углом, я увидела, что на часах было четыре. А он обещал вернуться к одиннадцати…

Я попыталась пошевелить руками, но они были стянуты намертво. Пальцы уже начинали неметь. Что-то надо было делать, но что? Можно попробовать оттолкнуться от пола ногами. Ноги тоже были крепко привязаны к ножкам кресла, но ступни могли немного шевелиться, и от моего толчка кресло чуть подвинулось, но не к двери, как я хотела, а к окну. Ладно, лучше хоть какие-то перемены, чем безвольно сохранять статус-кво. Может, в окно я смогу кого-нибудь увидеть, а может, кто-то заметит меня. Я продолжала отталкиваться ногами, понемногу сдвигая свое тяжеленное кресло к окну. Тишину квартиры нарушало только мое пыхтение и мерное тиканье часов.

Мои неимоверные усилия увенчались тем, что возле самого окна я едва не въехала ножкой кресла в гнилую доску, которую разглядела в самый последний момент. Если бы я вовремя не остановилась, то, потеряв равновесие, вылетела бы вместе с креслом в окно – с пятого этажа прямиком на металлические леса. Вот бы Максим по приходе обрадовался!

Теперь я сидела у окна, как девица за вышиванием. И что мне от этого? Я видела перед собой пустой пыльный двор, груду ржавых металлоконструкций, пробивающийся сквозь них бурьян – и ни одной живой души. Столько усилий – и чего я добилась? Сижу здесь, как идиотка, перед окном и жду, когда вернется сумасшедший с ножом и прекратит мои мучения. Слезы потекли по моим щекам, усугубляя мое и без того паршивое положение. Вытереть их я не могла, было мокро, противно и щекотно. Тут еще муха вообразила, что мое лицо – самое лучшее место в этой квартире, и стала разгуливать по мокрой от слез щеке… Я скорчила страшную гримасу, пытаясь ее согнать, она улетела, но тут же вернулась… и такая мелочь, как эта муха, показалась мне в тот момент важнее всего на свете. Как от нее избавиться? Этот вопрос казался мне важнее других, таких как развязать руки, как вырваться из этой ужасной квартиры, как остаться в живых!

Поглощенная безнадежной борьбой с мухой, я не сразу заметила движение внизу, во дворе. Там кто-то ходил, спотыкаясь о брошенные леса. Я всмотрелась и закричала от радости – там ходила, вглядываясь в окна, моя любимая тетя Надя! Она щурилась от солнца и смотрела наверх.

Я закричала изо всех сил, но окно было плотно закрыто, и все-таки пятый этаж, а увидеть меня в полутемной комнате тетя Надя не могла. Я застонала от бессилия, огляделась и заметила в углу комнаты рядом с окном высокую старомодную вешалку – гнутую деревянную рогульку на ножках. Снова, отталкиваясь ногами, я принялась двигаться со своим креслом. Мы уже с ним срослись, как всадник с конем, мне будет его очень не хватать. Господи, сделай так, чтобы тетя Надя не ушла!

Я подъехала к вешалке и пнула ее изо всех сил. Дурацкая рогулька была очень неустойчива, она качнулась и со звоном разбила стекло. Тетя Надя подняла глаза на звук, и я завопила изо всех сил:

– Наде-е-ежда!

Она меня услышала и уже бежала через арку к подъезду с другой стороны дома, через минуту я услышала стук в дверь – она барабанила в нее кулаками.

– Ключ внизу, под косяком! В углублении! – закричала я как можно громче.

Я не сомневалась, что так оно и есть, ключ именно там, я видела его во сне. Это было чудом, но ключ повернулся в двери, и тетя Надя бегом бросилась ко мне.

– Осторожно, пол гнилой совсем, провалишься! – завопила я.

Надежда вытерла мои слезы чистым носовым платком, развязала веревки. Я с трудом встала, онемевшие ноги подкашивались. Но у меня было два неотложных дела: сначала я бросилась в туалет, а потом нашла что-то вроде мухобойки и сладострастно расправилась с той самой мухой. Буддисты меня, конечно, осудят, но муха начала первая.

– Тетя Надя, как ты меня нашла?

– Когда мы с тобой расстались, мне очень не понравилось выражение твоего лица. Я тебе позвонила уже из дому и узнала, что ты не вернулась. Я сразу же двинулась обратно к этому дому – я ведь хорошо знаю твой упрямый характер. Убедилась теперь, что я была права и незачем тебе было сюда ходить?

Я вкратце рассказала о своих жутких приключениях, не стараясь оправдываться, – пусть тетя Надя видит, какая я дура, перед ней мне не стыдно. Надежда только покачала головой:

– Твоя склонность к авантюрам тебя погубит… Впрочем, я тоже такая, это у нас семейное. Ну, ты можешь идти? Теперь уж я тебя провожу до самого дома и сдам Алику с рук на руки.

– Нет, тетя Надя, домой я не пойду.

– То есть как это? – Надежда пришла в ужас. – Куда же ты пойдешь, если не домой? Тебе что, мало сегодня досталось?

– Послушай меня внимательно: пока Максим на свободе, теперь мы точно знаем, что он жив и на свободе, так вот, я не смогу чувствовать себя нормальным человеком. Я уже не говорю о том, чтобы спать спокойно, я скоро вообще в психушку загремлю. Мне уже сны вещие снятся! Теперь я знаю эту квартиру, это хорошо, но, с другой стороны, он знает, что я знаю, и не оставит меня в живых. По-моему, он просто зациклился на этой мысли. Значит, мы должны устроить ему ловушку. И сделать это нужно сегодня, завтра будет поздно, он смоется, и поминай как звали, а я всю жизнь буду трястись и кричать по ночам во сне!

– Да черт с ним, пусть катится из страны, он не вернется сюда никогда!

– Нет, не все так просто. Он не уедет, пока я жива. А если не меня, то кого-то из семьи прикончит. Ты бы видела его глаза!

– Ну, и как же ты собираешься его ловить? – спросила Надежда с некоторой долей сомнения, но уже задумчиво.

Я поняла по ее тону, что она обдумывает операцию, и ужасно обрадовалась – с тетей Надей мне было не так страшно.

– У меня есть знакомый опер Дима, он занимается этим делом и хорошо ко мне относится. Он молодой, сильный, решительный и не чужд авантюризма. Я думаю, если его попросить, он согласится устроить здесь засаду, даже без санкции начальства – ведь Громова ни за что не даст разрешения, она мне не верит.

– Ох уж эта Громова! – с чувством сказала Надежда. – Но, знаешь, засада – это хорошо, но что ему смогут предъявить? Все обвинения против него нужно еще доказать, формально нет никаких оснований для ареста.

Наши взгляды встретились, и я прочла ее мысли.

– Тетя Надя, ты меня снова привяжешь к этому креслу, только не так туго, пожалуйста, и его арестуют, когда он попытается меня убить.

– Ну, Маринка, – рассмеялась Надежда, – сны вещие ты видишь, теперь мысли читать начала, скоро будешь давать в газете объявления: «Снимаю сглаз, навожу порчу, привораживаю…» Но если серьезно – это слишком опасно. У меня мысль другая – ты не знаешь, где можно манекен достать?

– А зачем тебе манекен?

– Ну, ты же хочешь героически вернуться в это кресло, с которым у тебя связаны не самые лучшие воспоминания, так уж лучше мы в это кресло посадим манекен в твоей одежде – как тебе такой вариант?

– А ты думаешь, он меня от манекена не отличит? В общем, он ко мне относился как к манекену, но не до такой же степени…

– А мы сцену подготовим, свет погасим, окно занавесим, ты будешь говорить с ним из укрытия… Авось и не заметит подмены! Ведь он же сильно нервничает.

– Ну, тетя Надя, ты стратег! Не знаю, кто в тебе пропадает – военачальник или режиссер!

– Частный детектив, наверное. Или домохозяйка. Ладно, шутки в сторону, давай звони своему знакомому оперу и пошли за реквизитом. Только тебе бы хорошо себя в порядок немного привести. Здесь ванная есть?

Ванная была, но без ванны, зато был кран с холодной ржавой водой. Я причесалась, глядясь в тетиНадину пудреницу, подкрасила губы. Не могу сказать, что мой вид стал намного лучше, но тетю Надю он удовлетворил.

Я позвонила Диме Вострикову, он оказался дома. Надо отдать ему должное, он сразу ухватил суть и попытался меня отговорить, сказал, что он мне очень благодарен, что я очень помогла следствию, установив местонахождение Кострова, и что теперь они, милиция, сами с Костровым разберутся.

– Дима, не сотрясай воздух! – довольно невежливо прервала я его. – Придешь ты или не придешь, я все равно устрою засаду, и если что с нами случится, это будет на твоей совести.

Поддавшись на шантаж, Дима согласился приехать. Молодой он еще и неопытный. Поддается на уговоры, Громовой с ним еще работать и работать.

Тетя Надя была полна решимости:

– Маринка, сосредоточься на манекене. Без него вся операция сорвется.

Скажите, как просто, – достать манекен! Всего-то делов! Но очевидно, в экстремальных ситуациях моя голова работала с полной нагрузкой, поэтому я быстро вспомнила, что все та же бедовая Катерина однажды рассказывала, что в магазине, куда ее взял на три месяца продавщицей сосед по подъезду, в кладовке валяется куча старых манекенов. Магазин был продуктовый, а помещение снимал у бывшего универмага, места там было много, и манекены никому не мешали, а может, руки не доходили выбросить. Катерина проработала в том магазине три месяца и ушла, потому что у соседа был принцип: с каждой новой продавщицей устанавливать, так сказать, неслужебные отношения. Во время этих неслужебных отношений зарплата у девушек была хорошая, а как только по прошествии трех месяцев очередная пассия хозяину надоедала, зарплата, естественно, уменьшалась. Катерина уволилась, но поскольку она никогда ни с кем не ссорилась, то у меня была надежда, что и с этим директором магазина она сохранила хорошие отношения. Так или иначе, может быть, нам повезет и манекены ждут нас?

Я набрала Катин номер, она была дома, сегодня у нее оказался выходной в книжном ларьке. Моей просьбе Катька нисколько не удивилась – манекен так манекен! Раз надо – нет проблем! Она назвала адрес.

– Спросите Виталика, скажете – от Кати. Там этих манекенов навалом!

Магазинчик мы нашли быстро, и Виталик оказался на месте. Вспомнив Катерину, он плотоядно заулыбался, видно, жалел, что дал ей уволиться через три месяца, но принцип есть принцип. Он любезно сам проводил нас в кладовку, но когда включил свет, мы немного прибалдели. По всей комнате, в углах и на полу, лежали, сидели и стояли голые манекены, и кто-то расположил их в самых сексуальных позах.

– Ну и ну, – покачала головой Надежда, – прямо «Камасутра».

Виталик немножко смутился:

– Это сторож у нас тут ночью развлекается, скучно одному-то, а так все-таки компания. Выбирайте, какого нужно.

Тетя Надя критически посмотрела на меня, обошла комнату и выволокла подходящий женский манекен, отпихнув от него двух манекенов мужского пола.

– Хватит вам уже, она нам для дела нужна! Ну что, Маринка, похожа на тебя?

В глазах Виталика зажегся подозрительный интерес, очевидно, на него возбуждающе подействовали голые манекены, но мы поскорее подхватили манекен и собрались уходить. Виталик настолько был любезен, что подсадил нас в их магазинный автобус вместе с манекеном.

На Литейном, чуть в стороне от злополучного двора, нас уже ждали Дима и его коллега Толик, тоже молодой и не лишенный авантюризма, раз согласился участвовать в таком сомнительном мероприятии.

Мы поднялись в квартиру, я показала операм место, где меня запер неуловимый Максим Костров, и мы занялись подготовкой сцены. Моего «двойника» мы усадили в кресло недалеко от окна, чтобы Максим, войдя в комнату, увидел свою жертву против света, да еще повернутую под таким углом, чтобы от двери был виден только неопределенный женский профиль. Я попросила ребят на минутку выйти, надела тети-Надин плащ прямо на белье, а в мою одежду мы нарядили манекен. Потом мы отошли к двери и вместе с ребятами полюбовались на дело своих рук. Чтобы улучшить эффект, мы завесили большую часть окна найденной в соседней комнате старой занавеской, прикрыв дыру в стекле. В комнате стало полутемно, видно было только, что в кресле у окна сидит замученная тяжелой неволей женщина, которую, если не очень приглядываться, можно было принять и за меня. Тем более что наступил вечер и, хоть были белые ночи, во дворе-колодце наблюдались сумерки. Чтобы Максим не смог включить свет, предусмотрительная тетя Надя вывернула пробки.

Все было готово. Время подходило к одиннадцати. Ребята с Надеждой спрятались в стенном шкафу, а я кое-как устроилась у окна на полу, заслонившись от входа ломаной тумбочкой, – мой голос должен был доноситься со стороны манекена, поэтому я решилась занять такую опасную позицию, надеясь, что Дима с Толей смогут вовремя прийти мне на помощь. Сидеть на полу было страшно неудобно, хотя я и подложила под себя старую диванную подушку.

Началось долгое мучительное ожидание. Мне было тяжелее всех – я сидела отдельно от других, да и вообще днем я храбрилась, а сейчас, с одной стороны, меня начал терзать страх, а с другой стороны – опасения, что Максим вообще больше не явится в эту квартиру, и тогда мне придется оправдываться перед Димой и трястись за себя и семью всю оставшуюся жизнь.

Время шло, отмеряемое нудным тиканьем стенных часов. Из шкафа изредка доносился шорох: Надежда с парнями устраивались поудобнее. Как я им завидовала – они были вместе, им было не страшно…

Время шло и шло, и ничего не происходило. Это глупое ожидание так измучило меня, что я уже готова была вскочить и закричать во весь голос: «Все! Уходим!» – и вдруг именно в эту секунду в дверях квартиры повернулся ключ.

Я застыла и напряглась, как пружина, вся превратившись в зрение и слух.

Скрипнула открывшаяся дверь, в коридоре раздались шаги Максима, я все еще узнавала их безошибочно. Вот он вошел в комнату, щелкнул выключателем, тихонько чертыхнулся, когда понял, что нет света. Я поняла, что он сейчас видит женский силуэт на фоне окна. Пора было подавать реплику.

– Максим, наконец-то ты пришел. Развяжи меня! У меня затекли руки и ноги.

– Сейчас, сейчас. Я освобожу тебя и себя. Сейчас мы оба будем свободны.

Я тихонько выглянула из своего убежища. Максим подошел к креслу. В руке его блеснул нож.

– Максим, не убивай меня! – закричала я.

Этот возглас был условным сигналом, по которому оперы должны были прийти мне на помощь. Со стороны стенного шкафа послышалась возня, потом глухие удары, но никто не появился.

До Максима наконец дошло, что мой голос доносится откуда-то со стороны. Он дотронулся до лица женщины в кресле… и отдернул руку с криком:

– Кукла! Ловушка! Ты подстроила мне западню, но не думай, что это спасет тебя!

Он оттолкнул кресло с манекеном и бросился в ту сторону, откуда услышал мой голос. Я вылезла из-под тумбочки и на четвереньках отползла подальше как можно быстрее. Максим заметил какое-то движение и свернул в мою сторону, тогда я вскочила на ноги и, не скрываясь, заметалась по комнате. Максим настигал меня, тяжело и хрипло дыша, в руке его сверкал нож. И тут под его ногами подломилась та самая гнилая доска, которая едва не стала причиной моей гибели. Максим потерял равновесие, покачнулся, нелепо маша в воздухе руками, стараясь ухватиться за что-нибудь, я в это время застыла в углу как изваяние и никакая сила не могла заставить меня протянуть ему руку. Через долю секунды Максим с размаху выпал в окно. Звон окончательно разбитого стекла слился с его криком, страшным и полным изумления. И в этот момент очень кстати распахнулась дверца стенного шкафа и оттуда выскочили красные и растрепанные Толя с Димой. Они бросились к окну, а за ними не спеша вылезла Надежда.

– Маринка, ты жива? Представляешь, эти орлы в самый нужный момент не смогли дверь открыть, заклинило ее, видишь ли…

Мне было не до двери, я уже стояла у окна. Во дворе было довольно светло, и на дне колодца было хорошо видно безвольно провисшую на металлической конструкции фигуру.

– Ох, мать честная! – Дима схватился за голову. – Ну будет нам от Громовой, не сумели предотвратить инцидент! Слава Богу, хоть ты жива, а то я бы себе никогда не простил, да и Громова тоже. Но подозреваемый погиб. Эх, и зачем я только согласился на эту авантюру?!

Дима бросил на меня тоскливый взгляд, мне стало его очень жалко: Громова – женщина крутая, влетит теперь ребятам по первое число.

– Ну, Дима, – попробовала я его утешить, – все не так плохо. Я все-таки жива. А насчет того, что там внизу лежит бывший депутат Государственной думы Максим Костров, – это еще надо проверить. Я один раз уже видела, как он выпал из окна, и что из этого?

Дима переговорил по телефону, обрисовал ситуацию, получил предварительный нагоняй и приказ ждать опергруппу и никого не пускать на место происшествия.

Группа приехала минут через пятнадцать, нас предварительно допросили, несколько раз сфотографировали комнату и окно, отпилили для экспертизы кусок гнилой доски и повели меня вниз для опознания трупа.

Выглядел он ужасно, меня сразу замутило. Увидев его лицо, до неузнаваемости разбитое железной перекладиной лесов, я почувствовала, как во мне просыпается прежний страх. Неужели это опять не он? Когда же наконец закончится этот кошмар?

Я повернулась к стоявшему рядом судмедэксперту и сказала:

– Можно оторвать или закатать его правый рукав? Я должна взглянуть на его руку выше локтя!

Эксперт кивнул и подал знак молоденькому милиционеру. Тот, с явной неохотой прикасаясь к трупу, расстегнул и разрезал доверху рукав рубашки. На мертвенно-бледной коже внутри, ближе к подмышке, отчетливо выделялся знакомый шрам с восемью рубчиками.

– Да, это Максим Костров, я в этом совершенно уверена, – сказала я и заплакала.

Кошмар закончился, но поняла я это только через три дня.

Эти три дня я спала, часами нежилась в ванне и смотрела телевизор, все подряд. Через три дня я очухалась. Алику надо было на следующий день переводить на конференции, а потом прием в шведском консульстве и банкет. Но сегодня вечером он был свободен, это совпадало и с моими планами. Я приготовила на ужин цыпленка и салат, на десерт купила мороженое, мое любимое, фисташковое, купила бутылку сухого вина. Не знаю, как там у Алика с Леной или еще с кем-нибудь, но сегодня он будет со мной и эту ночь запомнит надолго. Я тщательно накрасилась, надела свое самое любимое платье, тут как раз пришел Алик. Он посмотрел на меня удивленно, но ни о чем не спросил. Мы поели довольно быстро, а потом…

Ух, как я старалась, чтобы он не забыл эту ночь! Не знаю, откуда я этому научилась, наверное, у женщины любовь сродни инстинкту, как у кошки – ловить мышей, но все у меня получалось очень здорово. Наконец он заснул, обессиленный и счастливый, бормоча во сне какие-то нежности. Я тихонько прикорнула рядом.

Утром он поспешил на работу, а я встала и принялась за уборку и занималась этим полдня. К обеду квартира блестела. Я оделась, подкрасилась, собрала свои вещи. Напоследок еще раз прошлась по квартире, что-то еще забыла? Ах да! Я достала из нижнего ящика кухонного стола тот самый нож, с которого все началось, завернула его в пакет с общим мусором и вынесла на помойку. В этих старых домах в центре нет мусоропровода, поэтому мне пришлось спускаться во двор. Когда я вернулась, в прихожей стоял Алик и недоуменно разглядывал мой чемодан.

– Маринка, что это? Куда ты собралась?

– Я хотела оставить тебе письмо, но так даже лучше. Я ухожу, Алик.

– Куда? – спросил он тупо.

– Домой.

В его глазах я не заметила облегчения, и это меня очень порадовало.

– Домой? Но разве тебе здесь плохо?

– Мне здесь хорошо. Но у меня есть свой дом и семья, я по ним соскучилась.

– Ну навестила бы их.

– Ты не понял, милый, – мягко сказала я. – Я хочу жить дома самостоятельно. Мне надо очень много сделать, я и так потеряла кучу времени.

– А как же я?

– У тебя теперь будет другая жизнь. Ты ведь тоже изменился. Тебе надо много работать, бывать с людьми, ты будешь ездить за границу. Алик, я не собираюсь висеть камнем у тебя на шее. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым, зная, что я сижу тут нечесаная в халате и смотрю в одну точку. Ты должен общаться с женщинами, а так ты не сможешь сюда никого пригласить.

– Но я вовсе не хочу водить сюда никаких женщин! – возмутился он. – И это ты мне предлагаешь после того, что у нас было вчера!

Я засмеялась:

– Милый, кошмары кончились, и твой, и мой, начинается новая жизнь. Я уйду из библиотеки, пойду на какие-нибудь курсы, найду интересную работу, хочу поездить, в Париж хочу!

– Я заработаю денег и отвезу тебя в Париж!

– Я сама хочу! А знаешь, что я сделаю завтра прямо с утра? Вымою все окна у нас в квартире. Июнь на дворе, сестре вечно некогда, а маме одной тяжело.

– Значит, мы больше не увидимся? – упавшим голосом спросил он.

Я обняла его:

– Конечно, увидимся, дурачок! Ведь нам так хорошо вместе. И сюда я буду приходить, но только если ты сам позовешь. А теперь поцелуй меня на прощание.

Через пять минут я отдышалась и спросила:

– А ты зачем пришел?

– Заскочил переодеться. Вечером прием в шведском консульстве и банкет, надо переводить.

– Ну давай выйдем вместе, донесешь мне чемодан до метро.

Я вышла из лифта на своем этаже и остановилась перед дверью квартиры.

– Ну, мои дорогие, нравится вам это или нет, но я вернулась, – сказала я вслух и нажала кнопку звонка.

Дверь открыла сестра. Она была ненакрашена, в длинном шелковом халате цвета морской волны. В руке она держала целлофановый пакет.

– О, привет! Ты насовсем?

– Насовсем, а что это у тебя там?

– Огурцы соленые, хочешь?

– Нет, спасибо.

Анька захрустела огурцом. В глубине квартиры орал телевизор.

– Аня, кто там? – Это матушка выглянула из кухни, держа на весу руки, испачканные мукой.

– Это я, мама.

Я поставила чемодан в свою комнату и прошла на кухню. Мать возилась с тестом. Судя по всему, намечался пирог с капустой.

– Ну вот, наконец-то явилась, – ворчала мать, – а то живет где-то у чужих людей, как будто дома своего нет! Да не забуду уж, на! – Это она Лолите, которая умильно смотрела на нее и тихонько поскуливала.

Мать смазала пирог яйцом, а скорлупу бросила в Лолитину миску. Лолита немедленно подошла и стала грызть скорлупу.

– Да вы что тут, все с ума посходили? – не выдержала я. – Анька огурцы есть, мать пироги печет, Лолита скорлупу трескает!

– Ой, Маринка, – ворвалась на кухню Дашка, – у нас такая радость, такая радость: у нас у Лолитки щеночки будут!

– Судя по соленым огурцам, не только у Лолитки, – засмеялась я.

– Да, ты знаешь, все время покупает на рынке огурцы и ест их килограммами! – жаловалась мать.

– Ну и что? – оправдывалась сестра. – Я с Дашкой тоже ела, это скоро пройдет.

– Но не в таких же количествах! – возмущалась матушка.

– Значит, мальчик будет, – авторитетно вмешалась я.

– Вот! – обрадовалась сестра. – Слушай, что Маринка говорит!

– А где же будущий счастливый папаша?

– В командировке. А мы тут пока…

– Оттягиваемся! – пискнула Дашка.

– Да уж я вижу. – Я вышла в коридор. – Девчонки, а что это с матушкой? Все диеты, голодовки побоку, на человека стала похожа…

– Ой, тут такое было! Наш злой гений Валентина Михайловна попала в больницу с аппендицитом. И что-то там у нее неудачно получилось. Так хирург ее так выругал, что она такая тощая. Говорит, всегда у человека запас должен быть на случай болезни. Теперь мать ей в больницу покушать носит, а нас пирогами откармливает.

– А как же лечебное питание и здоровый образ жизни?

– Наплевать на них!

Я разобрала вещи, переоделась, тут как раз подоспел пирог. Мы напились чаю, поболтали, потом я вымыла посуду. Часов в девять раздался звонок в дверь. Я посмотрела в глазок, на площадке стоял Алик. С изумлением я открыла дверь. Он был в костюме, прямо с приема, только совершенно мокрый. На улице дождь, а я и не заметила.

– Алик, ты что, удрал с работы?

– Да ну их! – Он махнул рукой. – Что, не разберутся без переводчика, что на тарелку накладывать? Маринка, – добавил он жалобно, – не гони меня, пожалуйста. Я как представил, что приду домой, а тебя нет, так тоскливо стало!

– Ну заходи, глупый, а то простудишься.

– Маринка, кто там у тебя? – Это сестра из коридора пыталась разглядеть, кто со мной на лестнице.

– Познакомься, Аня, хотя вы ведь знакомы. Он говорит, что тебя знает.

– О, Альбертик, проходи, не стесняйся! Огурчика не хочешь солененького?

– Не откажусь, – улыбнулся Алик и запустил руку в пакет.

Content

Наталья Александрова
В объятьях убийцы

* * *