Дьячков-Тарасов Александр Николаевич

Тимур на Кавказе

Александр Николаевич Дьячков-Тарасов

ТИМУР НА КАВКАЗЕ

историческая повесть

ИСТОРИЯ ПРОИСШЕСТВИИ, СЛУЧИВШИХСЯ НА КАВКАЗЕ В 1395 ГОДУ, РАССКАЗАННАЯ ОЧЕВИДЦЕМ ФРАНЧЕСКО АЛАРО ИЗ ГЕНУИ В 1409 ГОДУ.

МОЁ РАБСТВО И МОЯ ЮНОСТЬ

Вы должны знать, дети мои, когда придёте в возраст, что ваш отец — родом кавказский горец из племени алан с верховьев реки Копы[1]. Она берёт начало у подножья великой Кавказской горы — Стробилос-Монс[2]. Здесь в милой и радостной под лучами горного солнца долине Копы, по которой проходит дорога через ледники в Себастополис[3] и в Пецонду[4], был аул моих дедов, крестьян-скотоводов. Однажды я пас коров моего отца со своим сверстником Албором; он тоже пас коров своего отца. Нам было по 11 лет. Было лето. Земляника красным ковром стлалась на лужайке близ переправы через кипевшую пеной нашу родную реку. Мы наелись земляники, напились ледниковой воды и лежали, болтая в воздухе ногами, свободные, как горные курочки, крик которых слышался в скалах то тут, то там. Смотрим: из-за большой пихты выехали два горца и медленно приближаются к нам. Вот они поравнялись с нами. Вдруг один из них уронил плеть. По нашему обычаю, я стрелой бросился, поднял её, подал всаднику. Как кошка мышь, схватил он меня, накинул мне на голову башлык, перекинул через седло и помчался. Я задыхался. И от боли, от ударов об луку седла глухо визжал. Скачка продолжалась более часа, — когда у перевала Кюль-хара[5], на полянке, башлык был развязан, я был почти без чувств, но скоро пришёл в себя. У моего уха тяжело дышала чья-то лошадь, я повернул голову и увидел другого всадника; у него поперёк седла лежало тело моего приятеля Албора. Мы печально улыбнулись друг другу. Наши похитители были абазги, родные братья — князья Маршани. Они нас привезли в свой аул на реке Чхалте. Через месяц нас отвезли в Пецонду. Там нас продали: меня купил начальник генуэзской фактории, и от него я попал, как расторопный мальчуган, в слуги генуэзского нотабля.

Рос я в Генуе, в красивом дворце моего хозяина. У него был сын, мой ровесник. Мне позволяли иногда играть с ним, даже позволяли сидеть в той комнате, где его учил старый учитель. Мальчик часто видел, как его отец, надменный богатый купец, бил по щекам своих многочисленных слуг; подражая отцу, он раз ударил меня по лицу, я ответил ударом по голове. Он пожаловался отцу, и меня конюхи так избили, что повредили ногу, с тех пор я слегка хромаю. Вот каково было детство моё. Я был шустрый мальчик и выучился читать и писать скорее своего ровесника, сына хозяина. Я был пажом при госпоже, но раз нечаянно облил соусом её дорогое бархатное платье, был наказан и стал поварёнком. Затем опять стал пажом, затем — помощником повара, конюхом, парикмахером, матросом на одной из многочисленных каравелл моего хозяина. Мне посчастливилось: во время бури у берегов Сицилии волна покатилась по палубе, захватила с собой моего хозяина, взвилась вместе с ним над бортом; я успел зацепить его багром. В Палермо, куда буря загнала наше судно, хозяин три дня поил вином в таверне всех матросов, а мне подписал «отпускную», для этого он меня водил к подесте[6].

Почувствовав себя на свободе, я сначала хотел из нелюбимой Генуи уехать в Константинополь, но, дети мои, я полюбил вашу мать, молодую рабыню моего бывшего господина, славянку, недавно купленную в Каффе[7]. Вы, дети мои, ещё малы, но я часто слышу, как ты, мой Паоло, говоришь: «Моя мама добрее всех мам в Генуе», а ты, моя Джульетта, любишь петь: «Моя мама красивее всех мам». Когда вы придёте в возраст, вы поймёте, почему ваш отец должен был согласиться остаться на работе в качестве секретаря у своего бывшего господина, чтобы через три года жениться на отпущенной на свободу вашей матери Мадалене.

В 1395 году родственник бывшего моего господина патриций Чезаре Дориа дожем Генуи Адорно был командирован обревизовать консула Каффы и работу генуэзских факторий в Понте и Меотиде[8].

Старик Адорно назначил меня сопровождать Чезаре Дориа в качестве секретаря, как человека, хорошо знавшего генуэзские законы и татарский язык. Надо сказать, что, освободившись от рабства, я поступил в генуэзский университет и кончил его cum eximia laude[9] и уже имел хорошую адвокатскую практику. Я, несмотря на протесты вашей матери, а моей жены, доброй Мадалены, согласился ехать в «Понт», иначе эта страна называлась генуэзцами «Хазарией». И вы, дети мои, скажете, что я сделал хорошо: я имел хотя и слабую надежду побывать в родном ауле и увидать своих родителей, ибо я знал, что из Пецонды генуэзцы ездили с товарами на Копу, и я мог с караваном проехать туда, если бы мне удалось уговорить капризного Чезаре Дориа сделать то же. Не осуждайте же своего отца за его доброе желание увидать родину и родных. Я чуть не погиб: я видел картины уничтожения целых народов. Я с трудом вернулся домой.

Я хотел бы, чтобы не умерли в памяти людей ужасные картины, виденные мною? чтобы они, хотя и бледные, нарисованные моею слабою рукою, но прошли перед вашими глазами или тех, кто будет читать мою рукопись, и внушили вам ненависть к рабству и любовь к человечеству,

В ТРАПЕЗОНДЕ

Я не буду повествовать, как наша военная каракка[10] «Сперанца» совершала свой быстрый путь до Константинополя и вступила в воды Понта. Ничего особенного не случилось с нами.

На 10-е сутки мы прибыли в Трапезонд[11], где Чезаре Дорна, как посланник дожа Генуи, торжественно был встречен префектом генуэзской фактории. Префект дал в его честь вечер, на котором присутствовал и трапезондский губернатор, вежливый и хитрый византиец. Чезаре Дориа, молодой человек 30 лет, был очень тщеславен: в ответ он устроил на нашем корабле блестящий праздник с музыкой и факелами. Наш повар отличился. Пирование, пение, музыка и пляска были до утра. Содной Дамой стало дурно от излишне выпитого вина.

На другой день я, по поручению Чезаре, у которого болела голова от вчерашней попойки, произвёл тщательную ревизию торговли трапезондской префектуры с Иверией[12], с лазами[13], ближайшими соседями Трапезонда, с мегрелами[14] через факторию при устье Фазиса[15], абазгами (абхазцами) через их города Себастополис (Сухум) и через Пецонду (Пицунда). Из этих городов можно было проникнуть в империю кипчаков, а от последних через великую реку Итиль (Волгу) и через безводные степи в Хорезм (Хива), а отсюда в страну китайцев и индусов. Префект много любопытного рассказывал мне про этот путь через Кавказские горы: вероятно, потому, что я задавал ему про этот, отчасти знакомый мне с детства, путь много вопросов.

Действия префекта я нашёл правильными, о чём и составил постановление. Чезаре Дориа его подписал. Дожу я составил обстоятельное донесение и отправил в отходившим в Геную почтовым галионом[16]. Лукавый Чезаре убедился, что префект Трапезонда Пьетро Веронезе честный человек, осторожно стал его спрашивать о действиях нашего консула в Каффе Пабло Висконти: консул казнил двух братьев из знатной генуэзской фамилии Пицигани. Этот поступок взволновал Геную и был главной причиной командировки Дориа. Префект был откровенен: он сообщил, что братья грубо нарушили «кодекс о торговле»: они осмелились хитростью увезти двух дочерей одного зихского[17] князя, который вёл с нами большую торговлю, и продали их на константинопольском рынке; в ответ зих вырезал нашу небольшую станцию близ устья Копы, и в том районе генуэзская торговля замерла: в Каффе лежали без движения большие склады крымской соли, и мы терпим убытки.

НА ПУТИ К КАВКАЗУ

На рассвете 7 мая 1395 года Чезаре велел сняться с якоря. День был пасмурный. Окрестности залива тонули в фиолетовой дымке. Наш толстяк-капитан, любитель кипрского и санторинского[18] вина, часто поглядывал на небо и качал головой. Ветер был слабый, с гор, но попутный, и мы шли миль 9 в час. Справа и слева бежали по одному пути с нами белые барашки. К полудню мы были далеко от берега, и трапезондские горы едва синели на горизонте.

К вечеру стало прохладно, но вино нас грело.

На «проре»[19] матросы пели неаполитанскую песню. Вскоре к ним присоединились арбалетчики, и по волнам Понта понеслась военная генуэзская песня: «Шире дорогу генуэзскому кораблю»…

Ехавший с нами в Пецонду трапезондский грек, скупщик у горцев мехов для фактории, знаток местных племён и их языков, весёлый, остроумный, веселил нас своими бесконечными рассказами о приключениях константинопольских нобилей.

К вечеру ветер усилился, и волны за кормой шумели сильней. Как лебединая грудь, надулись розовые паруса. Я лежал на палубе на ковре и слушал болтовню грека. Становилось скучно,

Наши спутники усиленно стали просить Чезаре разрешить устроить песенное состязание. Чезаре велел своему рабу Антонио принести кувшин вина. Лучше всех спел арбалетчик Лауренцио, высокий и сильный парень, бывший кузнец; хорошо, но хуже него — генуэзский патриций Бенвенуто Сфорца, друг Чезаре Дориа.

— Лауренцио! Лауренцио! — кричала толпа.

Чезаре угрюмо взглянул на шумевших: «Чернь надо держать так, чтобы чувствовала превосходство патрициев во всех отношениях», — сквозь зубы процедил он, а затем сказал громко: «Антонио, отдай призовой кувшин вина Бенвенуто: он лучше всех спел».

Никто не решился возражать, только молодой арбалетчик Кастро тихо сказал: «Лауренцио победил». Чезаре гаркнул на него: «Молчать, щенок!» Брови Кастро дрогнули, и он молча отвернулся.

«Надо укрощённому зверю бросить кусок мяса», — минуту спустя сказал Чезаре, шагая по палубе. «Эй, Антонио, — крикнул он, — сегодня день моего рождения, выкати матросам бочонок тосканского». Антонио, старик лет пятидесяти пяти, был рабом Чезаре, он был родом из Малой Азии. Юношей попал в плен и был продан в Геную. Мы были приятелями. Старик делился со мною своими горестями.

Проходя мимо меня, он шепнул мне: «Бахвал!» Бочонок торжественно покатили на прору, и до глубокой ночи там пели песни и плясали тарантеллу. В темноте, прогуливаясь по качавшейся палубе, я подошёл к проре. У борта я заметил силуэты двух людей. Ветер был от них. Один человек негромко говорил другому:

— Патриции!.. Разве мы не равные граждане? На свет же одинаково родились? Многие из нас и умнее, и способнее их. Вот, например, наш брат Франческо Аларо был рабом, теперь учёный, университет кончил и куда умнее этого расфранчённого петуха Дориа. А мы что для них — вещи! Я пел лучше Бенвенуто, а что вышло? А тебя за что выругал щенком? Сам он белогубый щенок!

— Это ему не пройдёт, — злобно прошипел другой голос, голос Кастро. Затем один из собеседников куда-то исчез.

Возвратившись на корму, я застал Чезаре и его приятелей за игрой в карты. Это были известные в Генуе бездельники, моты, картёжники и дуэлянты, увязавшиеся за Чезаре как любители приключений. Это был Бенвенуто Сфорца, здоровенный детина, пьяница; это был — юркий, маленький, но сильный, ловко владеющий рапирой дуэлист Джовани Пиларо. Он прокутил отцовское наследство.

Фонарь качался на канате и тускло освещал головы игравших и кучу карт. Я стоял в стороне, облокотившись на борт. Вдруг что-то просвистело мимо меня, и стрела впилась на пол-локтя от головы Дориа в дверь его каюты. Все вскочили. Пиларо в один миг разбил фонарь, и свет потух.

«Это что за мерзавец! Капитан!» — заревел Дориа. Я подумал: «Уже получил проценты на затраченный капитал». Явился капитан. Взбешённый Дориа запальчиво объявил ему, что если он не найдёт пустившего стрелу — его «Сперанца» перейдёт в Каффе к другому капитану. Дориа тотчас же скрылся в каюте…

Бедный капитан пошёл на прору, но ответом на его вопросы было молчание…

На другой день Дориа сделал вид, что забыл о случившемся: он понял предупреждение.

Ночью я проснулся от сильного толчка и вскочил.

Море шумело, гудело, ветер выл в снастях. Держась за поручни, я вышел на рубку. Море бесновалось. Мы шли под передним парусом.

Утро наступило. Оно осветило синие тучи и свинцовое бешеное море. Вода хлестала через борт.

Я надел просмолённый плащ и стоял, любуясь борьбой каракки с волнами.

Капитан был сам у руля и мрачно смотрел в утреннюю мглу.

Вдали что-то зачернело. Наша каракка быстро приближалась к незнакомому предмету. Вскоре пятнышко превратилось в торговую галеру со снесёнными мачтами и без руля. Чезаре приказал капитану направить наш корабль возможно ближе к погибающему судну: волны уже заливали часть палубы, ближе к корме жалась кучка людей и что-то кричала нам. Мы поравнялись. Из трюма неслись нечеловеческие крики, вой; я понял — это кричали невольники, прикованные к своим местам во избежание бунта. На верхней площадке стоял высокий человек и, размахивая арбалетом, что-то кричал в рупор, но свист ветра в наших снастях и шумящие волны заглушали его слова. Вдруг он натянул лук и пустил в нас, в нашу каракку стрелу. Она вонзилась в борт, Я заметил на ней привязанную записку. Вот промелькнула корма судна, и я успел разобрать на ней надпись «Genova» (Генуя). Извлекли стрелу. Чезаре развернул бумажку, которую сняли со стрелы. Оказалось, что галера шла из Баты[20] в Константинополь. Груз её составляли кожи и 80 рабов и рабынь.

«Капитан Константине Кампанелла и генуэзский патриций Романо Конти просят известить Геную, что «Genova» погибла в Понте». Так кончалась записка.

Романо! Давно ли с этим кутилой Чезаре Дориа бился на турнире в Милане и тяжело ранил копьём его лошадь. Романо рассвирепел и, спешившись, бросился на Дориа с мечом, но их разняли герольды. Они помирились.

Чезаре очень опечалился. Я тоже опечалился, но совсем по другой причине.

Я с ужасом смотрел на этот страшный плавучий гроб. Я ясно представлял муки 80 невинных людей, которые через несколько часов будут на дне моря. И я отвернулся, чтобы никто не заметил моих слёз. И я вспомнил о вас, дети мои, и о моей доброй Мадалене. Вы когда-нибудь поймёте, почему вспомнил. Когда невольничье судно скрылось в тумане, я ушёл в каюту и заперся.

Только через два дня эта страшная буря стала стихать. Я с радостью увидел в полдень на третий день синие хребты Кавказа. Я с удивлением смотрел на них. Громадной лестницей они подымались один над другим. И самый верхний из них, не синий, а серебристый, был украшен гигантской двуглавой пирамидой. До берега было шестьдесят миль, как сказал капитан, но белая пирамида была отчётливо видна.

— «Стробилос-монс»[21], — назвал её мне трапезондский грек. Я долго любовался видом Кавказа. Ни в Италии, ни в Греции, нигде ещё я не видел таких высоких хребтов. В университете вы будете читать, дети мои, трагедию о Прометее. Её создал древнейший драматург Эсхил по греческому мифу о титане, пожалевшему людей: он украл у Зевса огонь и передал его людям. Зевс за это приковал его к «Кавказской скале». Так говорит Эсхил. Я смотрел на «Стробилос-монс» и думал: не тебя ли, великая гора, древние эллины называли «Кавказской скалой?»

К берегам мы опасались подходить близко: ветер был ещё силён. Прошли ещё сутки. Мы стали ощущать недостаток в пресной воде.

НАПАДЕНИЕ ПИРАТОВ-«КАМАРИТОВ»

Проснувшись утром, я с удивлением почувствовал, что корабль стоит неподвижно. Я выскочил из каюты в одном белье: мне показалось, что мы на мели.

Каракка стояла в заливе. Высокие горы в упор подошли к берегу. Зелёный весенний, кудрявый, как руно ломбардской овцы, лес каскадами стремился к берегу и отражался в оливковом масле, по которому там и сям сверкали серебряные стрелы.

Все были счастливы. Трое суток тревоги, борьбы, бессонные ночи были там, позади, в открытом море, за этим зелёным мысом.

Лот показывал глубину в 60 локтей. Капитан боялся потерять якорь, и оставил судно под парусами. Они не шевелились. Казалось, они тоже отдыхали. Не мывшиеся трое суток матросы и стрелки решили купаться. Сбросили верёвочные лестницы; но многие не дожидались их и прыгали, как гигантские лягушки, головой вниз, в эту зеленоватую глубину; двое белыми свечками сорвались с рей и надолго исчезли в прохладной ещё воде. Они вынырнули далеко друг от друга, и оба визжали от охватившего их веселья и холода. Крики, свист, плеск воды, звериное рычанье слышались вокруг судна. Дежурные мыли швабрами палубу. Наш повар, долго бывший без работы, суетился около своего камбуза; из маленькой трубы вился голубой дымок, нёсся запах мясного соуса из фасоли с луком. Груда отсыревших сухарей сушилась на разостланном парусе.

Вдруг часовой в бочке на мачте пронзительно закричал: «К оружию! Неприятель!»

Я взглянул на берег и изумился: до сих пор пустынный, он чернел людьми. Из-за деревьев выбегали новые кучки. Из-за большой рощи, скрывавшей устье реки, как это оказалось впоследствии, выплывала одна лодка за другой.

— «Камариты!»[22] — сказал трапезондский грек и побежал вниз, в каюту, крикнув мне на ходу: надевай панцирь!

Купальщики, как стадо африканских обезьян, лезли на судно, им бросили запасные верёвочные лестницы, концы верёвок. Через две минуты все были на корабле. От берега отделилось четырнадцать больших лодок, человек на двадцать каждая. Гребцы стремительно гнали лодки к нам.

Наша «Операнда»[23] приготовилась к встрече. Бомбарды[24] — их было восемь — были заряжены каменными ядрами; арбалетчики[25] вытянулись в линию по обоим бортам. Большинство было уже в шлемах и панцирях. Чезаре Дориа в сияющем панцире и шлеме со страусовыми перьями стоял на корме с рупорной трубкой в левой руке. Меча он пока не вынимал. Капитан был у румпеля. Он ждал ветра, тоскливо посматривал на паруса, на воду: нигде ни малейшей ряби — одно стекло.

«Не стрелять! Ждать моей команды!» — звучно пролетел по палубе приказ Чезаре. Наступила тишина. Флотилия «зихов», как их назвал трапезондский грек, приближалась быстро и уже была на расстоянии пяти выстрелов из арбалета. Каракка продолжала молчать. Около «бомбард» дымились фитили.

— Гостей ждём! — шепнул стоявший рядом со мной наш грек. Я посмотрел: судовой кот грелся на солнце и лапкой умывал рыльце. Я вспомнил, как ты, мой маленький Паоло, хотел его поймать, когда все вы трое провожали меня.

Я вспомнил вас и вытащил меч.

— Орел справа[26], — громко сказал капитан. Его римское лицо просияло; старик снял шлем и перекрестился.

— Орел справа! Орел справа! — пронеслось по палубе, и стрелки снимали шлемы, крестились и провожали глазами белоголового морского орла: он низко пролетел над караккой; видно было, как в его лапах серебрилась большая кефаль.

Лодки шли полумесяцем: зихи стремились нас окружить. Их воинов было около трёхсот против наших восьмидесяти. Вдруг пронёсся по морю чей-то резкий ястребиный крик. Зихи вскочили, и в нас полетели сотни стрел. Ещё залп! Третий залп! Прикрываясь щитом, я нагнулся над бортом: он был утыкан стрелами. Каракка, словно насторожившийся гигантский ёж, молчала. Нападавшие осмелели. Они нас принимали, очевидно, за купеческий корабль.

Чезаре заблаговременно предупредил арбалетчиков бить по рулевым, и арбалеты наметили свои жертвы.

Горцы схватили уже абордажные крюки на длинных верёвках. Вдруг прозвучала команда в рупор: «Залп!»

Арбалеты ёкнули как один.

— Ещё залп!

Новый рой стрел.

— Ещё залп!

Крики бешенства потрясли воздух.

Я заметил в одной из лодок горского князя. Он стоял, его кольчуга, шишак, налокотники — всё сияло на солнце золотыми узорами.

Арбалетчики открыли беглый огонь. Две лодки от паники, поднявшейся в них, опрокинулись, и стрелки били по подплывавшим к судну людям.

— Бить только по лодкам! — рявкнул рупор.

Не жалость подсказала этот приказ: Чезаре жестоко хотел проучить зихов за нападение на генуэзский флаг. На упавших в воду не стоило тратить стрел.

Опять раздался ястребиный крик, и лодки стали окружать судно. Они нажимали друг на друга, и вдруг все разом ринулись на «Сперанцу». Вижу: крюки заброшены, и князь в кольчуге, как кошка, первый прыгнул на палубу.

Рупор резко крикнул: «Взять живьём!» Несколько человек бросились на кучку зихов. Шашка князя сверкала как молния. Уже отсекла кисть руки у матроса. Миг, и Джовани Пиларо с высокой кормы прыгнул на палубу и с мечом бросился на князя. Удары сыплются. Ловкий, как бес, Джовани выбивает за борт шашку. Князь, как рысь на зайца, бросился на маленького Пиларо, — они падают, и оба шарят у себя рукоятки маленьких кинжалов: кто скорей найдёт. Но Бенвенуто Сфорца не зевал. Этот «бык» слышал приказ: «Живьём взять», и страшным ударом кулака оглушил князя, Его связали, а шестерых его спутников изрубили.

— Бомбарды! Огонь! — крикнул рупор.

Грохнули чудовища. Великое бедствие постигло зихов. Ядра разбили сразу две лодки, через минуту ещё три. Сотни людей барахтались в воде. Грохотала «Сперанца», гудели горы и ущелья. Ужас охватил нападавших. Они только теперь поняли, что «Сперанца» — военное судно. Лодки повернули и устремились к берегу.

— Десант! — орал неистово рупор.

И две наши лодки с лучшими стрелками и сильными ловкими гребцами погнались за зихами.

Ещё раза четыре бомбарды через головы десанта плюнули ядрами в отставшие лодки, и вновь человеческая каша забарахталась в воде. Десантные лодки брали в плен легко раненых.

В это время повеял морской бриз[27], паруса надулись, и «Сперанца» подошла к берегу ближе и била по лодкам, по кучкам зихов, прятавшихся в прибрежных кустах барбариса. Пять лодок ещё было потоплено. Потеря у горцев была около 100 человек, 26 было взято в плен. У нас было трое раненых. Чезаре велел отобрать побогаче одетых, в надежде получить за них хороший выкуп, а остальных 12 человек повесить на реях. Когда это было исполнено, крики ярости поднялись на берегу.

Чезаре приказал ещё ближе подойти к берегу: лот показывал глубину в тысяче шагах около 30 локтей.

Наша быстроходная каракка хорошо слушалась руля и, рейсируя взад и вперёд между двумя устьями рек (притона «камаритов»), била ядрами по каждой показавшейся из леса кучке горцев. Часовой с мачты сообщил, что в ущелье одной из речек видны какие-то постройки. Как оказалось потом, это были сараи для рабов, которых отсюда ромеи[28] увозили на катерах в сопровождении военного судна: они хорошо знали о существовании «камаритов».

Пустили туда несколько ядер, и сараи были снесены.

Победу велено было отпраздновать: выкатить бочку трапезондского вина, которое мы везли в Каффу, и убить быка. Отойдя в море на три мили, капитан нашёл удобное место для стоянки и отдал якорь. Матросы занялись приведением судна в порядок: вырвали из бортов стрелы, зачинили паруса, вымыли палубу, искупались, хорошо поели, напились. Часть экипажа уснула, часть пела и плясала.

Я ушёл в каюту писать, по поручению Чезаре, донесение дожу и, сидя у себя в каюте, очень был рад, что не видел трупов моих земляков, висевших на реях. В зихов я не сделал ни одного выстрела. Не за тем я ехал на Кавказ, чтобы убивать людей, дети мои,

В ПЕЦОНДЕ

«Сперанца» медленно входила в луновидную бухту большого города абазгов Пецонду. Капитан боялся сесть на мель: он знал, что близ этой бухты, близ обозначенной на генуэзских картах «Буксовой гавани» есть банки, слева он видел за городом устье большой реки: её жёлтые воды не смешивались с синими морскими волнами и осаждались вдоль берега. Реку эту зовут Бзиба[29].

Грянул наш салют и покатился по первобытным лесам к громадному синему хребту Абасгии. Пецонда — город очень древний, дети мои. Ровесник нашего Рима: впервые его имя я встретил в сочинении греческого географа, жившего ещё до Геродота, а именно у Скилака Корианцского[30]. Имя города было «Питиунт». Это имя происходит от слова «питие», это значит по-гречески — «сосна». Я был изумлён, когда увидел между стенами города и бухтой обширный сосновый лес[31].

— Знаете, сколько этому лесу лет? — спросил я у капитана, который измерял глазами расстояние до берега и слушал матроса на «проре», выкликавшего показания лота. Он ничего мне не ответил.

— Сколько? — спросил стоявший рядом силач Бенвенуто Сфорца,

— Более тысячи четырёхсот.

Сфорца усмехнулся и локтем толкнул соседа. Это был Джовани Пиларо.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Сфорца.

— Ты в университете был, Бенвенуто?

— Нет.

— Мне теперь понятен твой вопрос.

— Если ты такой учёный, Франческо, скажи, сколько лет вон тому белому величественному храму, который возвышается над всем городом? — спросил с насмешкой Пиларо, уже успевший нарядиться в красивый бархатный камзол, повесить на шею золотую цепь, опоясаться мечом в золочёных ножнах на поясе с топазами и изумрудами александрийской работы. Я тоже усмехнулся.

— Если благополучно возвратишься в Геную, Джовани, посети библиотеку, найдёшь там «Перипл» Ариана, побывавшего здесь (я указал на город) во II веке нашей эры, и в «Схолиях»[32] к нему прочтёшь: «Юстиниан Великий велел возобновить стены разрушенного Питиунта и построить в нём большой храм во имя св. Софии», А известно, что Юстиниан жил в VI веке, в первой его половине. Вычти из нашего 1395 года 525, получишь 870. Вот приблизительный год основания этого храма.

— Здорово! Надо зайти посмотреть.

— И вот этот мыс назван на наших картах в честь храма мысом св. Софии. Так, капитан?

— Да, да, назван! назван! — промычал морской волк, занятый своим делом.

— В древности эта местность до реки Фазиса[33] называлась не «Абасгия», а «Колхида»…

— Анкора! (якорь!) — рявкнул капитан. И цепь загремела.

Все засуетились. Надевали парадные одежды. На палубу вывели пленного князя и его воинов. Они были в цепях. Я поймал его унылый взгляд: он смотрел на трапезондского грека, красовавшегося в его кольчуге с золотыми насечками в налокотниках и в блестящем шишаке. Чезаре всё это продал ему за 200 цехинов. Спускали обе лодки.

Префект нашей фактории на красивой лодке, убранной азийскими коврами, с гребцами в белых рубашках и красных головных платках уже спешил нам навстречу: в зрительную трубу он узнал генуэзский военный корабль и считал, что он везёт консула из Каффы. Вот он поднялся на каракку. Представился Чезаре Дориа, Это был высокий, тонкий человек в тёмной одежде; длинный меч висел на чёрном кожаном поясе. Лицо его, правильное, изжелта-бледное, носило следы болезни. Его худые пальцы часто теребили клиновидную чёрную бородку с проседью, глаза, тёмные, как агат, беспокойные, искательные, казалось, все видели.

Лоранцо Аскалони, так звали префекта, был на хорошем счету у нашего консула в Каффе и был кандидатом на место «префекта», заведующего «консульским отделением» в Себастополисе (Сухуме). Известно, что этому отделению подчинялись фактории восточного берега Понта. Аскалони знал, что его ждёт повышение. Поэтому приезд племянника дожа Генуи его очень обрадовал.

Через полчаса три лодки, наполненные людьми в нарядных одеждах, отчалили под звуки медных труб от «Сперанцы».

Почётный караул из алебардщиков[34] встретил нас у пристани.

Нас проводили в роскошный дом префекта. Среди красивого перистиля[35], среди роз и букса бил фонтан чистой горной воды; ещё в древности за 8 миль в Пецонду была проведена вода из горного источника[36]. При доме была баня. Искупавшись, Чезаре со свитою и алебардщиками посетил губернатора Пецонды, родом грузина.

Вечером в доме префекта состоялся торжественный ужин; на нём присутствовал губернатор, нотабли города, знатные генуэзские купцы и греки. Мы восхищались замечательным холодным блюдом из рыбы, которую никто из нас никогда не ел. Она ловилась по соседству в реке Бзибе[37]; к ней был подан соус из сметаны, сбитой с оливковым маслом, специями и каперсами. Звали повара, благодарили его за искусство. Чезаре спросил хозяина разрешения поднести ему большой бокал санторинского вина. Курица, жаренная на вертеле, густо усыпанная перцем, начиненная каштанами, заливая (вареньем из барбариса, вызвала и восхищение, и «особую жажду»: вино полилось в бокалы; тосты шли за тостами. Я считал блюда: их было 12. Из сладких блюд всем понравилась многоэтажная «паста» из мелкотолчёных абазгийских орехов и сдобных толчёных сухарей, с прослойкой из сушёного винограда без косточек; всё это было обильно сдобрено мёдом, запечено на блюдах; «паста» эта поливалась подливкой из подогретых, растёртых с мёдом добела желтков с крепким санторинским вином.

Я часто слышу, как дорогая моя Мадалена говорит соседке: «Горе моё: всё удаётся мне из любимых мужем пецондских блюд — не удаётся только одно: не могу достать в Генуе на рынках хорошей макрели[38]».

— Мадалена! Мадалена! Разве наше счастье от макрели зависит?

На другой день мы осматривали город.

Улицы были узкие, мощёные. Дома все были каменные, крыши черепичные. На дворах чёрными свечками стояли кипарисы, вокруг них иногда кустились розы; было множество веранд, увитых виноградом. Всюду журчала вода из водопроводных глиняных труб. Много было двухэтажных домов. Всюду чувствовалась греческая рука: портики, колонны с капителями, кое-где искалеченные статуи. Стены города не были высоки; башни были римского стиля.

Древний город — он вёл издревле большую торговлю. Древние географы звали его «Великим Питиунтом». Варвары: «иниохи», «русы», римляне, персы его дотла сжигали, и он снова почему-то возрождался. Его что-то могучее питало. И это могучее было — не Абасгия, а развитая торговля с Азией.

Из Пецонды генуэзцы вывозили ореховые наплывы, пальму-букс[39], вино, орехи, скот, мёд, множество рабов, шёлковые и другие ценные товары, доставляемые через перевалы Кавказа из Азии.

Когда-то она была столицей Абхазо-Грузинского царства. В городе было несколько базаров. Наши матросы накупили множество восточных изделий, которые доставляются сюда из Хорезма. На север от кавказских гор в громадном торговом городе кипчаков[40] Маджаре[41] имеются громадные склады самых разнообразных восточных товаров; их переправляют в Пецонду и Себастополис кипчацкие, греческие, генуэзские и горские купцы. Я любовался на рынках Пецонды роскошными шёлковыми тканями Индии, Китая, чудным оружием, драгоценными сосудами, украшенными арабесками; здесь были флаконы с восточными духами, украшенные хитрым золотым узором, зеркала металлические, цепи золотые, гребни, кубки, блюда, ожерелья, браслеты, жемчуг, драгоценные камни.

Толпа на базарах гудела как улей. Казалось, здесь были представители всех племён Кавказа, Востока и Запада. Я долго бродил по базарам, прислушивался к речам, — не услышу ли родную аланскую речь. Я хорошо помнил город, где я был продан в рабство. Помнил гавань, с каналом в море. На одном базаре я был свидетелем крупной ссоры.

Несколько византийских купцов хотели перебить у генуэзских громадную партию шёлковых тюков, только что прибывших на мулах с перевала, но хозяин каравана, толстый купец из Трапезунда, стал на сторону генуэзцев, набавивших полпроцента. Это вызвало столь сильное неудовольствие у византийцев, что один из них ударил нашего купца по лицу, но тотчас же был сбит с ног соседом; базарная стража разняла дерущихся, но ссора между хозяевами перебросилась и на их галеры, в гавань. В большой таверне после обеда встретилось около 60 человек матросов обеих галер, принадлежавших подравшимся купцам.

— Эй, холопы константинопольского труса, ваш хозяин гаремный сторож, а вы девки!.. Сбрейте бороду и усы и наденьте юбки!.. — крикнул пьяный великан генуэзец с головой, повязанной красным платком, вытаскивая из-за пояса нож… Заревела таверна, засверкали ножи, полетели в стороны скамьи и столы, началась поножовщина… Прибежавшей городской страже с трудом удалось разнять дравшихся; на полу лежало трое убитых и восемь раненых. «Бедняки!» — подумал я. Убитых похоронили на берегу под соснами.

Префект Аскалони старался изо всех сил угодить своему высокому начальнику. Шли цепью пиры, верховые прогулки, лота, катанье с музыкой в лодках. Наконец, он предложил ему посмотреть на рынке невольниц. После сытного завтрака, её главное место занимал соус из бараньих почек с пюре из тёртой фасоли с чесноком, обильного возлияния Вакху, большая компания отправилась смотреть… не зверей, тигров, львов, медведей, а несчастных людей, лишённых свободы, родных, родины. Весело болтая, наша компания прошла несколько улиц раньше, чем попала на большую площадь. На ней стояли кое-где высокие пышные столетние красавицы липы. Под ними сидели люди: это были «хозяева». По окраинам площади были заросли бузины, крапивы; папоротник и мощные кусты вплотную подходили к большим длинным низким сараям из турлука. Они были обмазаны глиной и крыты толстым слоем папоротника. В крыше были отверстия, откуда выходил дым. Окон не было. Ворота были везде настежь. Мы вошли в ближайший сарай.

В помещении было мрачно, душно. Стояло зловоние. На земле под потолочной отдушиной жарко горел костёр, и несколько женщин что-то варили в котлах. В темноте чуялась большая толпа. Когда мои глаза привыкли к мраку, я увидел множество женщин, молодых и старых; они сидели и бродили между нарами. Нары шли в три ряда. Это были ужасные сооружения: четыре толстые кола с развилками; на них лежали две жерди, соединённые плетнём из орешника; сверху лежал тонкий слой папоротника. И все — ни изголовья, ни покрышки.

Я потрогал рукой твёрдость постели, нащупал остроту сучьев через папоротник и понял, почему мало женщин лежало на нарах. Я подошёл к одной из лежавших. Это была довольно тучная, средних лет татарка. Глаза её были закрыты. Грудь высоко поднималась и опускалась. Она была больна. Молодая сероглазая славянка клала ей на голову мокрую тряпку, которую мочила тут же в глиняном сосуде.

— Лихорадка! — сказал мне хозяин сарая, старый византиец с лукавыми глазами. Он боком прошёл мимо меня в узком проходе между нарами и исчез в темноте.

Через минуту он возвратился, держа за руку высокую черноволосую девушку. Аскалони приказал ему по очереди приводить на свет «жемчужин сарая», как хотел сострить Чезаре. Это была «кабертай» (кабардинка). Она была в грязной рубахе, шальварах и чёрном, изорванном, по-видимому, в борьбе «бешмете». Грек бросил её руку. Девушка стояла неподвижно, опустив глаза в землю. Плоская её грудь тяжело дышала. Я заметил: её мизинец на опущенной, как плеть, руке, вздрагивал.

— Кто она? — спросил Чезаре.

— Кабертай! Семнадцать лет! — прошепелявил грек: у него не было передних зубов. — Недорого.

— Ты плохой купец! Кто же товар в коробке показывает? — сказал, смеясь, Аскалони.

Византиец понял. Поклонился нам и что-то сказал девушке на её родном языке. Та опустилась на землю и осталась неподвижной в таком положении.

Грек в бешенстве ударил её острым носком в бок так, что тело качнулось. Девушка стала раздеваться. Не дожидаясь её, он исчез опять в темноте. Задушевный крик, — и грек тащил за собой новую жертву. Девушка упиралась. Закрыв лицо одной рукой, другой она придерживала на груди чистое белое покрывало, отороченное золотистой шёлковой бахромой. Сильной хваткой грек сорвал покрывало. Девушка ахнула и повернулась к нам спиной.

Орус (русская), — промямлил работорговец.

— Красиво сложена, — заметил Чезаре. — Сколько просишь?

— Триста цехинов, — отвечал ромей. Он в то же время ловко обвязал покрывалом бедра девушки и сильным рывком за руку повернул её к нам лицом. Ей на лоб упала волна густых золотистых длинных волос. Купец отбросил их назад. Перед нами было милое девичье лицо. Маленький вздёрнутый носик, пухлые детские губки. Крупные слёзы дрожали на щеках, пылающих, как розовые веронские яблоки.

— Шестнадцать лет, — прошамкал купец.

— Следующую, — приказал Аскалони.

Грек слегка толкнул девушку в сторону: что-то сказал ей по-славянски. Она убежала.

Первой своей жертве, которая почти разделась, он тоже что-то буркнул, как собаке, и та поспешно стала напяливать на своё исхудавшее тело рубаху. Ромей низко нам кланялся и приглашал к выходу. Мы вышли.

Я радостно потянул в грудь свежий морской воздух. Грек подошёл к запертому сарайчику. Отпер его. Крикнул кого-то. На зов выбежала из большого сарая высокая худая старуха и поспешила к греку. Тот что-то ей сказал, и она исчезла в сарайчике. Прошло минуты две-три; слышим: старуха что-то крикнула. Ромей издали нам поклонился и знаками пригласил нас. Мы вошли. В сарае была ночь. Старый черт распахнул вторую половинку дверей ворот, и свет ударил в мраморный профиль. Это не был мёртвый мрамор: из-под тонких бархатных бровей, из-за длинных лучистых ресниц на нас смотрели два больших чёрных, как ночь, глаза, полных злобы. Тонкие ноздри прямого, как стрела, носа вздрагивали. Обе руки судорожно сжимали колени, закрытые, как и всё тело, уже знакомым нам белым покрывалом

— Зихийка! Темиргой[42]! — торжественно сказал грек, и, как фокусник, сдёрнув покрывало, толчком в спину заставил вскочить обнажённую, как медицейская Венера, горянку.

Толпа одобрительно зацокала и замолчала, не спуская глаз с девушки. Старуха ловко набросила на несчастную покрывало и, полуобняв её, увела в темноту сарайчика, оттуда послышались рыдания и уговаривающий шёпот Мы вышли Старик вернулся тут же.

— Сколько? — спросил Чезаре.

— Семьсот цехинов, — со вздохом, будто продешевил, прошептал лысый дьявол, пытливо поглядывая в глаза генуэзца.

Чезаре велел девушку привести на судно и там получить от казначея по записке деньги.

— Хорошая служанка будет у моих сестёр, — сказал Чезаре, обращаясь к префекту.

Наш трапезондский грек хихикнул.

По просьбе малограмотного Чезаре я написал требуемую записку и отдал продавцу. Тот отозвал в сторону префекта и что-то ему зашептал. Мы все стояли в тени вековой липы, любимого дерева абазгов. Разговоры шли о зихийке. Вижу: префект одобрительно кивнул головой и подошёл к Чезаре. Оказалось, что грек предлагал купить уже знакомую нам старуху: он говорил, что старуха из того же племени, что и зихийка; что она имеет большое влияние на девушку; что бедная девушка может что-нибудь сделать над собой, не выдержит: она очень горда.

Чезаре молча слушал, затем спросил:

— Девушка княжеская дочь?

— Нет, уорк, свободная.

— Откуда же у неё эта гордость?

— Все темиргои гордецы, трудно с ними, — огорчённо сказал старый работорговец.

Префект подтвердил слова грека, и старая зихийка была куплена за 80 цехинов. К удовольствию се хозяина: уже год прошёл, и старуху никто не покупал. Ромей позвал её и объявил ей, кто её купил и для чего. Бедная женщина оживилась, вскочила и опрометью бросилась в сарайчик и что-то кричала там. Из соседних сараев на эти крики выскочила толпа женщин и мужчин.

Работорговец разболтался: старуха хорошая, работящая. Она очень любит эту девку и боится, что та без неё умрёт. «Я тебе, рыцарь, дело говорил», прибавил он: «без этой дуэньи эта девка повесилась бы: она всё не может забыть отца, всё о нём думает и говорит. Говорят, этот старик — знаменитый наездник. Он убил брата ногайского князя; тот отомстил ему: украл эту девку и продал в рабство».

В соседнем сарае были мужчины. Чезаре отобрал восемь русов с Итиля[43]. Рабы были очень худы; пищу им давали скудную: ранним утром и на закате варили просяную кашу, изредка бобы, и больше ничего — ни сыру, ни рыбы, ни мяса, ни вина, хотя последнее здесь так дёшево, что воды здесь почти не пьют. Один лохматый старик, по-видимому, «рус», жадно совал в рот кашу, ложку за ложкой, и не обращал на нас никакого внимания. Так косматый лев, старый обитатель железной клетки, грызёт молча кость и не смотрит на назойливую толпу зевак.

В ГОСТЯХ У АБАЗГОВ

На следующий день после обеда нам подали горских верховых лошадей, и мы отправились за шестнадцать миль в главное селение абазгов Лехне[44] в гости к владетелю абазгов. Сын князя абазгов вернулся из сванского плена, а старый князь Шиарасиа[45] устроил празднество.

Близ древнего храма, окружённого кипарисами, стоял большой каштановый дом князя Шиарасиа, и была эта обширная зелёная бархатистая поляна. Десяток древних лип осенял её. Кудрявые леса волнами сбегали в морю. Вдали смутно белела Пецонда. Я любовался видом абхазской природы. Толпы народа, сидевшего кучками на полянке, ещё более оживляли картину, достойную кисти Джотто ди Бондоне[46]. Там и сям подымался дым костров; целиком жарились бараны, части туш быков; в котлах кипела жёлтая от жира похлёбка из кур; на больших круглых деревянных блюдах лежа» ли горы плоского, как тарелки, козьего сыра; под липами на козлах были укреплены широкие в два локтя каштановые доски и на них лежали тучные буйволовые бурдюки свином «качидж», «амлаху» и другими сортами. К бурдюкам подходили «виночерпии», распорядители им наливали вино из бурдюка в узкогорлые глиняные кувшины, и те их разносили пирующим, сидевшим на коврах и на больших толстых из чёрной шерсти плащах[47].

Князь Шиарасиа и его родственники и члены знатнейших фамилий, Анчба, Дзяпш, Эмхуа и других, расположились на коврах, под липами. Все были или бритые, или стриженые.

Владетельный князь сидел у корня величественной липы, под которой он и его предки судили своих подданных и клиентов. Рядом с князем сидел Чезаре, с другой стороны губернатор Печонды, рядом с ним я; рядом с Чезаре префект и наши генуэзцы.

К вечеру народное веселье усилилось; все были пьяны, пели, плясали, но пьяных песен, буйств не было и следов. Всех сдерживало присутствие разряженных женщин; они пировали на опушке, отдельно от мужчин. Изредка кто-либо из мужчин удостаивался с их стороны приглашения, и тогда белая, как лебедь, абазгийка выплывала с кавалером на середину бархатной поляны; сотни рук звучно отбивали такт за тактом, и танцорка, стыдливо улыбаясь, то плыла к кавалеру, то плавно ускользала от него, пока не исчезала в толпе подруг.

Князь решил устроить скачки по неровной местности. Когда ездоки узнали, что Чезаре в числе призов выставил серебряный вызолоченный кубок, то число желающих его взять дошло до 100 человек, приняли участие юноши знатнейших фамилий. Абазг Эмхуа взял приз. Это был отчаянный человек из воинственного клана, жившего близ Пецонды. Впоследствии он оказал мне ценную услугу, спасши меня на перевале Кюльхара[48], когда лошадь моя провалилась на снеговом поле.

На этом пиру, дети мои, произошло событие, которое едва не закончилось гибелью вашего отца.

В самый разгар веселья на поляне показалась группа всадников; впереди ехал седобородый горец в белом башлыке.

— «А, князь Маршани», — сказал мне по-татарски сидевший рядом татарин, чей-то посланник: «старый волк верхним чутьём чувствует, где пируют. Это цебельдинский князь[49], большой разбойник и рабопромышленник». Я хорошо говорю по-татарски: я научился у рабов-татар ещё мальчиком и хорошо понимал татарина.

После приветствий старый абхазец медленно приблизился к нашему ковру.

Князь Маршани остановился. Глаза его искали свободного места. Он лёгким движением сдвинул на плечи с головы башлык: что-то знакомое мелькнуло в орлином морщинистом лице старика. Вдруг, как молния, мозг мои пронзила мысль: это он — вор, укравший меня у отца и продавший меня в Пецонде. Я узнал его. Вот и шрам на лбу. Я до сих пор не понимаю, что сделалось со мною, меня охватил страшный, буйный гнев на этого человека, причинившего мне и моим родным тяжёлое горе. Будто какая-то стальная пружина подбросила меня вверх, я вскочил, бешеным ударом сбил князя с ног и выхватил меч, чтобы пронзить его. Но силач Сфорца успел сзади схватить меня в свои объятия. Маршани, бывшего в обмороке, подняли и унесли. Абхазцы обнажили кинжалы и шашки. Минута, и родственники Маршани изрубили бы меня в куски. Но резкий орлиный крик князя Шиарасиа остановил их:

— Он гость наш! Прочь!

Меня окружила дружина князя. Пир на некоторое время остановился.

Чезаре Дориа резко требовал у меня объяснений.

«Объяснение, синьор Чезаре, коротко: этот негодяй украл меня и продал в рабство. Жалею, что не убил его».

Перевели мой ответ нашему хозяину. Шиарасиа удивлённо поднял брови, сказал что-то своим. Те покачали головами. Видимо, необычайность встречи объяснена была этими людьми вмешательством горных божеств.

Общество успокоилось. Князя Маршани незаметно увезли. Празднество продолжалось.

За скачками последовала стрельба из луков. Здесь приз — аланский горный конь — достался, к большому моему удивлению, пьянице Бенвенуто Сфорца. Довольный радушием абазгов, Чезаре пригласил их на следующий день на свой корабль и угостил на славу. В конце пира, исполняя распоряжение дожа оживить с абазгами добрососедские сношения, Чезаре подарил князю Шиарасиа полные боевые доспехи лучшей нашей фабрики, дюжину бархатных костюмов и золотую цепь с гербом Генуи. Шиарасиа ещё в Лехне познакомил меня с одним своим гостем: я о нём упоминал. Это был жирный надменный татарин-кипчак в роскошной шёлковой одежде. Он опять сидел рядом со мною, часто вытирал свою бритую голову жёлтым шёлковым платком, вздыхал, сопел, объевшись, но ни от одного блюда не отказывался. Этот татарин был дипломатическим агентом кипчакского хана Тохтамыша, разгромившего Московию. Чтобы сломить печать молчания на устах татарина, я подарил ему кинжал венецианской работы, татарин подобрел и стал приглашать меня навестить его в городе Маджаре и просил убедить Чезаре, как представителя Генуэзской республики, приехать в Маджар и познакомиться с ханом Тохтамышем. Вечером я имел продолжительную беседу с префектом; оказалось, что большая часть товаров, привозимых с Кавказа в Трапезонд, идёт через перевалы. С одной стороны, от них стекают в Понт реки Кодор и Бзиба, а с другой — река Копа[50] с её притоками; что там имеется в горах два города[51], где наши купцы и татары встречаются; что там живёт племя аланов и кабертай; что они очень воинственны, но, понимая выгоды торговли, оберегают наших купцов от разбойников; однако наши купцы не рискуют без военного отряда переходить ни перевала Кюльхара, ни перевала Марух. Собрав эти сведения, я был очень обрадован, что мне легче удастся убедить Чезаре ехать в Маджар. Чезаре понял, что это сулило большие выгоды республике; на другой день велел префекту готовить караван с товарами. Капитану нашей каракки приказано было ехать в город Мапу[52] и там ждать нас. Через неделю мы выступили: 200 лошадей и мулов и 300 человек. Все они, кроме Чезаре, меня, раба Чезаре Антонио, Бенвенуто Сфорца и Джовани Пиларо, должны были из Хумары возвратиться в Пецонду. По ущелью Кодора нас сопровождали, по приказу князя Шиарасиа, цебельдинцы под предводительством одного из князей Маршани; ему велено было охранять меня, как гостя, до перевала Кюльхара; здесь они должны были передать нас уже извещённому аланскому князю, жившему в ущелье верхнего течения реки Копы[53].

На перевале я чуть не погиб на фирновом поле вместе с лошадью, но ловкость абаза Эмхуа меня спасла» он ловко бросил под меня бурку.

НА ЗЕМЛЕ АЛАНОВ

Было 8 июля, когда я увидел свою родину — перевальное озеро Кюльхара[54]. Оно было покрыто плавающими льдинами. По узкому обрывистому ущелью, среди гранитных пиков и ледников мы спустились в дремучий пихтовый лес. Сердце моё сильно билось, когда я узнал полянку, где проклятый князь снял с меня башлык. К полудню достигли большого аланского селения; на горе белела построенная греческими зодчими церковь, украшенная фресками, по-видимому, X века[55]. Нас торжественно встретил аланский князь. Это был сын уже умершего князя, при котором меня похитили и которому принадлежал водной мой аул.

Генуэзцев здесь знали более ста лет. Много оружия, тканей, сосудов генуэзские купцы провезли в Хумару через это ущелье, — поэтому представитель Генуи являлся в этих ущельях почётнейшим гостем. Князь Александр всемерно старался угодить Чезаре Дориа. Когда он узнал, что я сын его крестьянина, он всячески пытался меня расположить к себе, обещая особое покровительство семье моего отца; он понимал, что секретарь столь высокой особы, как Дориа, в торговых делах большая сила. Он мне надарил мехов куньих, лисьих, медвежьих, барсовых, подарил арабскую кольчугу и шишак; я эти подарки принял, чтобы не накликать беды на головы моих родственников. На другой день князь Александр дал мне отряд в пятнадцать человек всадников, и я поехал в свой родной аул, дети мои, из которого 27 лет назад меня украл хищник.

Имя аула было Урдон. Незабываемая минута. Вот милые горы, где я пас со своим приятелем Албором коров, вот мостик, где нас украли. Поворот, и я не узнал аула: 27 лет назад было более ста дворов, а теперь я не насчитал и тридцати дворов.

Я вопросительно взглянул на начальника отряда: он несколько умел говорить по-гречески. Алан опустил глаза.

— Мой отец, моя мать и много народа пропало. Кобанский[56] князь резал много, много народа.

В ауле я нашёл только мать и брата. Отец был убит в сражении с кобанским князем. Старушка-мать и брат жили очень бедно. Их деревянная, сделанная из громадных сосновых брёвен, сакля с земляной крышей, заросшей травой, поседела от лет и непогоды. Счастье матери трудно описать. Я был очень похож на отца, поэтому матери легко было признать в бородатом, почти сорокалетием человеке своего сына. «Ты настоящий отец, когда он был молодой», — говорила она мне по-алански. Я с трудом понимал, скорее догадывался, что выражала её быстрая взволнованная речь.

Неделю я провёл среди родной семьи. Первобытной дикостью и милой лаской веяло от этих близких мне людей. Они были поражены невиданными подарками, привезёнными мною для них. Я купил им стадо коз и баранов в 100 голов, десяток коров и лошадей. Счастью моих милых бедняков не было пределов. Моих дальних родственников и одноаульцев я тоже одарил, чем мог: детей, женщин, девушек — бусами, кусками материй; мужчин — генуэзскими ножами. Я сумел много аланских слов удержать в своей памяти и уже на третий день довольно хорошо стал понимать материнский язык. Разговоры с моими соотечественниками были сплошной жалобой.

— «Ты не знаешь, что случилось с твоим отцом и твоим дядей в твоё отсутствие, — так начал свой рассказ брат моей матери; это был высокий старик с длинной белой бородой. — Ты должен это знать. Раз твой отец и твой брат рубили в лесу дерево для постройки амбара. Ты слышал, что по древнему закону земля и лес находятся в общем владении рода? Рубят они и не слышат конского топота: выехал на поляну отец князя Александра с двумя дружинниками. Он охотился.

Он приблизился к твоему отцу, ударил его через лоб плетью и крикнул: — И ты мой, и лес мой! Почему без разрешения рубишь?

Твой отец был суровый человек: отступил на шаг, взмахнул топором и ударил им. Удар пришёлся по боку лошади. Твой отец силач был. Лошадь упала, внутренности вывалились. Дружинники бросились поднимать князя, а отец твой, как олень, бросился бежать. Ты видишь, как много тут скал. Верхом за ним не угнаться! А в беге он не имел соперников. Он скрылся. Ты знаешь, что по нашим законам за убийство князя или за покушение на его жизнь умерщвляется и виновный, и вся его семья — и жена, и все дети. Отец твой скорее князя по известной ему тропе достиг этого аула и увёл в лес и твою мать, и твоих братьев и сестёр.

Когда князь прискакал с дружиной, — их не было. В бешенстве он настегал плетью старшину, — вон того старика, что сидит под грушей, — наложил ясак на аул — по кувшину масла, по курице с каждого двора, 24 барана и сказал: «Если не поймаете Георгия, т. е. твоего отца, — будете платить каждое новолуние ясак в таком же размере». И уехал. Ночью дали знать Георгию. Тот прибыл в аул. Мы собрались на совещание. Часовых поставили: боялись князя и его дружины.

Вот тот старшина, — рассказчик вновь указал на старика, по-прежнему сидевшего в одиночестве и строгавшего ножиком палочку, — рассказал всё отцу твоему. И прибавил: «Мы тебя не выдадим. Но скажи нам, как ты хочешь поступить?» Отец твой был рассудительный человек. Он сказал: «Я с семьёй хотел уйти за хребет к сванам. Они не выдадут, но теперь я поступлю иначе. Я не хочу, чтобы вы из-за меня страдали. Все не раз роптали, что князь нас грабит и надо уйти от него к другому владельцу. И все не решались сделать это. Вот вам хороший случай. Вы знаете, что Кобанский князь кровник нашего князя: его отец убил брата нашего князя: он сильный князь: у него 400 человек дружинников. Я поеду к нему, поговорю: перейдём на житье к нему, бросим нашего изверга, презирающего наш адат. Разве видно когда было, что лес есть княжеская собственность?!» Так он сказал.

Долго спорили аульцы. Старики ушли в саклю. Шумели там. Наконец, вышли и решили: переселиться. Меня и отца твоего послали к Кобанскому князю переговорить. Ты знаешь наш древний обычай переселяться от одного князя к другому. Мы и хотели им воспользоваться, хотя наш аул здесь стоит больше ста лет. Уж очень тяжело стало. Князь рад был досадить чем-либо врагу и с радостью согласился на наш переход в Кобанское ущелье. В ту же ночь я был дома. Ты видишь, какие мы бедняки, нам недолго было собраться: стада погнали ближе к снеговым горам, а семьи пошли вон через тот перевал.

Я посмотрел по направлению руки старика и увидел под облаками седловину. Она прорвала облака и казалась островом. Бедные дети, бедные старики, подумал я: как вы страдаете всегда, когда возникает вражда,

— Ну, а дальше что было?

— Мы спешили и за ночь уже успели спуститься, в долину Кобана. Сначала всё шло хорошо. Князь нас не обижал, но через полгода началась новая беда. Князь был женолюб. Мало ему было пленниц, он обижал женщин у своих крестьян. Подъедет ко двору. Положит шапку у ворот, и никто не смеет войти во двор, а он сам идёт в саклю к женщине, а муж молчи, — иначе голова слетит. Одна не стерпела. И всадила ему кинжал в бок. Её убили. Он едва выжил и опять за старое. Злой и глупый был человек. Очень нас раздражал. Сначала ми платили по 2 барана со двора, а затем он увеличил подать и потребовал 3 барана и телушку с семьи. Отец твой ходил к нему, просил не обижать. Князь его велел страже своей выгнать. Мы решили уйти.

В лесу на поляне мы устроили совещание. На нём присутствовал посланный нашим прежним владельцем дворянин. Старый князь просил нас забыть прошлое и вернуться, обещал брать с нас по два барана, а с бедных по 1 и обещал встретить нас на перевале и защитить от Кобанского князя.

Мы через посланца передали, что вернёмся, если он со всех будет брать по 1 барану: мы все бедняки и разорились по его вине. Если он не согласится на это и не защитит нас от дружины Кобанского князя, мы все уйдём в горы в Абазгию, в верховья Кодора. Князь согласился.

Была тёмная ночь августа. Светляки и звёзды горели во тьме; старики сказали: «добрый знак». А вышло наоборот. Стада ещё днём незаметно погнали к перевалу. Женщин и детей посадили на лошадей и отправили вперёд. Взрослых мужчин было 123. Твой отец был предводителем. Пятьдесят человек он посадил на лошадей и оставил в ауле, а остальные стали отступать, охраняя женщин, детей и стада. Так 365 человек шли часа четыре. Все спешили изо всех сил к перевалу, где нас должен был ждать старый князь с дружиной. На рассвете, когда «Большая гора» (Эльбрус) уже стала розовой, мы увидели внизу сквозь туман много людей, верхом: то гнался за нами Кобанский князь. Твой отец свой отряд в 50 человек расположил за скалами. Велел остальным сдать колчаны со стрелами, а самим спешить вверх вон к той седловине. Видишь её? Там убит твой отец и твой дядя, его брат».

Старый алан, дети мои, ваш двоюродный дедушка, вылил на пепел очага часть домашнего пива, которое сварила моя мать. Мы пили его из деревянных кружек с длинными ручками. Затем дядя бросил в огонь кусок баранины. Это было жертвоприношением духу убитых. После этого он продолжал свой рассказ. «Ну и гнали же мы! Женщины и дети на лошадях успели быстро уйти на перевал; скот отстал. Тем временем Кобанский князь был близко. Пятьдесят алан притаились за скалами и спешились. Дорога шла крутизнами по высохшему ложу дождевого ручья. Здесь был узкий проход и было удобно защищаться. Отец твой был умный человек: когда кобанцы подошли на выстрел наши дали залп из 50 луков. Мы хорошие стрелки — все 50 стрел попали в цель. Враги отступили, но затем, прикрывшись щитами, с мечами бросились, человек 300, на наших. Ещё 50 стрел полетело в них, и началась схватка. Наши отбили нападение. Тогда кобанцы пошли 8 обход, полчаса спустя мы услышали за своей спиной крики: «Сдавайтесь, дьяволы! Не то перебьём всех!»

G, что тут было! Как стадо баранов на волков, бросились мы на врага с мечами. Многих мы зарубили. Дрались час! Но сила одолела. Нас было 50, а их 300. Мы таяли, как снёс весной. Отец твой был убит. Твой дядя хотел тело его поднять, но и сам упал с рассечённой до кости шеей.

Мы были бы все истреблены этими кобанскими волнами, но тут с гор спустились сильные отряды старого князя, и кобанцы стали отступать. Тогда мы подобрали убитых и раненых… Мы возвратились опять на старое пепелище и опять живём, как жили… Видишь, как бедно живём. А князь Александр — не сеет, не жнёт, а стрижёт нас, как овец. Сколько овечьей шерсти, сколько скота, рабов отправляет он на берег моря!.. Тяжело жить нам, сын мой, — сказал старый мой дядя, дружески положив мне на плечо руку: — ты видишь сам, князья, как мечами, перекидываются нами. Ты знаешь, кровная месть у нас с кобанцами не утихает долго. Твой брат караулит и хочет убить Кобанского князя, виновника смерти твоего отца. Да, я забыл тебе сказать: мы храним в глубокой тайне, что старый князь, отец Александра, умер на охоте от заколдованной стрелы твоего дяди Инала, моего брата. Этого никто не знает, а ты должен знать. Инал мстил ему за притеснение аула. Тот был на охоте у перевала Марух. Инал выследил его, когда он с другими охотниками сделал под пихтой привал. Дядя твой подкрался, как барс к кабану, и пустил ему в грудь стрелу, а сам ловко скрылся. След его шёл к абазгам. Так и не узнали убившего. Стали думать, что это дело рук разбойников абазгов Маршани. Ты заметил, что Александр ненавидит абхазского владетельного князя Шиарасиа, который отказался узнать имя убийцы?..

Вот, племянник мой, как мы тяжело живём»…

Я тяжело вздохнул. Через месяц, дети мои, вашу бабушку и дядю постигло новое, ещё более страшное бедствие, как вы узнаете дальше.

Некоторое время спустя я лично был свидетелем проявления вражды крестьян с князьями. Я едва сам не принял участия в кровавой мести. Но моё образование, мысль о вас, мои дети, остановили меня. Я расскажу ниже случай, который был причиною нашего преждевременного отъезда из резиденции князя Александра.

С какой скрытой неприязнью я смотрел, вернувшись в эту резиденцию, на князя Александра, владельца моей матери и брата. Она ещё более усилилась, когда он отказал мне в просьбе переселить мать из горной трущобы в большой аул в долине реки Ту.

Бывшие с нами генуэзские купцы занялись своим делом. Ми жили в доме, где жил Александр. Князь был большой любитель охоты. Чезаре (тоже охотник) и Александр понравились друг другу. Александр устраивал охоты на медведей, вепрей и зубров, в изобилии водившихся в лесных трущобах. Нашему Джовани посчастливилось убить зубра; зато я убил самца и самку леопарда (барса). Во время охоты я не раз заезжал в родной аул. Целовал руки у моей доброй матери, слушал её рассказы, брата брал на охоту.

Аланы — весёлые люди и любители пива, которое с большим искусством варят из ячменя. Я с наслаждением проводил время в этой высокогорной прохладной летом местности[57]. Аланы — горные скотоводы, и все окрестные альпийские луга были покрыты громадными стадами грубошёрстных овец, генуэзцы и ромеи от них получали много шерсти. По вечерам я беседовал со стариками. Я знал по византийским историческим сочинениям, что аланское племя когда-то господствовало не только на всём Предкавказье, но и владело всем полевым пространством от Итиля (Волги) до низовьев Дуная и до гор Карпатских. Нашествие гуннов в IV веке положило конец этому господству, и южная часть алан была прижата к Кавказским горам. Я знал, что на алан давили хазары, а за ними кипчаки. Особенно сильным это давление оказалось в XII веке: кавказские аланы принуждены были спасаться в глубине кавказских ущелий. Я знал, что алан теснили «кабертай». Князь Александр жаловался мне, что кабертайские князья теснят алан всё дальше и дальше в горы. Вскоре я и сам убедился в этом, побывав в «Хумаре»[58].

Аланы были христианами, имели церкви и часовни, но вместе с тем сохраняли и древние языческие обычаи и верования: приносили жертвы богам — покровителю стад, путешественников, земледелия, молились духу гор и покровителю охотников. Мы посетили вместе с князем Александром местопребывание этого последнего бога: на склоне горы у опушки пихтового леса, в глухом ущелье я увидел небольшой сруб из сосновых брёвен; все его стены были украшены рогами оленей, зубров, серн, туров, джейранов, клыками кабанов, тут же у стен лежали в беспорядке сотни этих охотничьих трофеев. Князь Александр остановил меня при моей попытке проникнуть внутрь этой хижины-святилища и сам не подходил к нему ближе чем на 20 шагов. Несколько баранов было зарезано в жертву духу, а затем съедено нами и многочисленной свитой князя. Вернувшись домой, мы попали на вечернее служение в церкви близ княжеского дома, и я мог наблюдать любопытное явление: князь Александр и его спутники с таким же усердием молились в церкви, с каким часа два назад лили горному духу вино из турьего рога и бросали в костёр жирные куски баранины. Я ничего не сказал этому лжехристианину, но не мог удержаться, чтобы не сказать стоявшему рядом со мною Джовани Пиларо, что князь Александр и аланы поступают с религией подобно древним римлянам: последние, покоряя новый народ, всех его богов принимали в общество своих отеческих богов. Они рассуждали хитро: наши боги не откажут нам в помощи, но полезно иметь на своей стороне и богов покорённого народа для закрепления победы, и римляне с таким же усердием приносили жертвы этим последним.

Джовани отвечал:

— Ты, Франческо, прав: аланы, живя в горах, каждый день подвергаются горным опасностям, ну и считают, что горного духа полезно иметь на своей стороне, и поэтому приносят ему жертвы. Ты взгляни, — прибавил он, — на поясе у Александра и всех остальных висит на ремешке медвежий коготь? Видишь? Так вот, без этого когтя, говорили мне, ни один алан не решится выйти на охоту. Не медведь ли у них воплощает горного духа? — усмехнулся Пиларо.

После вечерни в большом зале нагорного каменного дома князя Александра, у ярко горевшего очага собрались родственники князя, дворяне, священник; все ели жареные куски мяса только что убитой дикой свиньи, очень вкусный сыр и ячменные лепёшки. Молодёжь стояла вдоль стен, почтительно слушая, что говорят старшие. А разговор шёл очень интересный. Мой переводчик, грек из Трапезонда, сообщил мне, что горы взволнованы рассказами про Тимур-бея, который в настоящее время опустошил Грузию и намерен идти на Северный Кавказ; что торговля алан с Имеретией и Мингрелией должна пасть; что грузинские беженцы переполнили эти страны; что сбыт аланской шерсти должен понизиться и что в этом отношении у алан одна надежда на «ромеев» (византийцев) и на ференков (генуэзцев), что поэтому с ними ссориться не следует.

К сожалению, величию Генуи был нанесён тяжёлый удар, что принудило нас, как я уже говорил выше, преждевременно уехать. И кем же? Генуэзцами. Случилось следующее. Друг Чезаре кутила Бенвенуто Сфорца был приглашён одним из родственников князя Александра на охоту; там его изрядно напоили крепким пивом[59]. Изрядно пошатываясь, он возвращался домой; на своё несчастье он увидел через плетень красивую аланку. Пьяный повеса забыл, что он не в Пьяцетте[60], а в дикой Алании: перелез через плетень и бросился к аланке; та с криком убежала в саклю. Бенвенуто — за ней. Поймал. Стал обнимать. Родственники аланки с трудом вырвали её из рук буяна, а затем жестоко с ним расправились: отрезали у него правое ухо и прибили его над дверью, а самого раздели донага и плетьми выгнали на улицу.

Окровавленный и опозоренный, Сфорца прибежал к нам. Чезаре взбесился. Но не в интересах республики было раздувать эту историю, а равно не в интересах Сфорца, которому после уха могла предстоять перспектива лишиться и головы за нарушение одного из параграфов «декрета о торговле». Поэтому Чезаре просил князя Александра замять дело. Последний захотел перед генуэзскими гостями показать свою власть над подданными а приказал отнять у обидчиков по 100 баранов с каждого рода и по 50 коров. Брат Александра Михаил с дружиною силою отобрал 600 овей и 300 коров и гнал их в резиденцию князя, но на повороте реки Копы из бокового ущелья на них напал весь клан обиженных, отбил скот и убил брата, князя Михаила. Топором ему рассекли череп надвое. Дружинников было убито трое и ранено 4. Князь рассвирепел. Сам с сильным отрядом напал на дома восставших, но успел захватить только главаря восставших крестьян; остальные с семьями бежали в горные трущобы по ту сторону хребта в верховьях реки Колора.

Утром, ещё лёжа в постели, я услышал внизу шум, крики, плач женщин. Выглянув в маленькое окошко, я увидел следующую картину: на шерстяном кавказском плаще (бурка) несли труп мужчины; огромная толпа его сопровождала, среди неё я увидел и князя Александра. Процессия направилась на гору, к церкви. Несли труп Михаила.

На следующий день были торжественные похороны: труп был погребён вблизи церкви в оригинальном склепе, сложенном из каменных плит и похожем на жилище с плоской крышей. Вся гора была покрыта народом; на угощение его пошло 8 быков и 120 овец, кроме того, на могиле была убита любимая лошадь умершего, изукрашенная пёстрыми лентами от головы до хвоста. Интересен обычай у женщин: жена покойного Михаила отрезала у себя волосы и положила на труп в знак того, что не выйдет замуж. Горе вдовы было, видимо, безгранично: глаза её безумно смотрели на труп и, казалось, ничего другого не видели. Она не выдержала.

Ночью она бросилась со скалы, и её похоронили рядом с мужем.

Убийца Михаила сидел в подвале дома князя. На другой день после похорон назначен бил над убийцей народный суд. На горной площадке под столетним буком чинно сидели двенадцать стариков. Они встали при приближении князя. Привели преступника. Это был высокий стройный крестьянин, лет тридцати семи, мой ровесник. Он с ненавистью смотрел на собравшихся судить его стариков, Он знал, что ему не миновать смерти.

Суд был короток. Переводчик мне шепнул страшный приговор, который самый старший из судей должен был объявить преступнику. Я вздрогнул. Я сидел под деревом в пяти шагах от алана, пристально смотрел на него, Солнце заливало его непокрытую голову. Он стоял, понурив голову, со связанными назад руками. Я вскочил… И тотчас пошёл просить Александра смягчить приговор. Князь, скрипнув зубами, сказал: «Нет пощады собаке!» В отчаянии я вернулся на место.

Среди глубокой тишины раздался старческий голос судьи, знатного алдара.

— Обычай наших дедов и отцов запрещает проливать кровь сородичей. Её разрешается проливать только при самозащите. Ты её пролил нападая. Старики решили: тебя надо убить. Тебя надо убить бескровно. Тебя убьёт гвоздь.

Несчастный напряжённо слушал речь старика. При последних словах лицо его исказилось. Он пошатнулся, но устоял.

Несколько человек алан быстро схватили его, поволокли к дереву и туго привязали его к стволу. Стоявший тут же великан подошёл к бледному, как мел, осуждённому, приставил к темени громадный гвоздь с широкой шляпкой и сильным ударом молотка целиком вогнал его в череп. Труп не убирали двое суток.

Для генуэзцев положение создалось неприятное. Чезаре поспешил отправить глупого Сфорца под сильным конвоем княжеских воинов в Себастополис через Кюль-хара.

В КАБЕРТАЙСКОМ ГОРОДЕ ХУМАРЕ

Чезаре решил немедленно продолжать путь, переехать в кабертайский город — Хумару — в двадцати милях вниз по течению Копы. Здесь на обширной долине при слиянии с Копой её притока, выбегающего из-под «Стробилос-монс» (Эльбрус)[61], расположен большой город. Здесь я увидел сотни кибиток степняков, шалаши горцев, палатки византийцев, картавелов, руссов; около города паслись стада верблюдов, привёзших в местные склады горы тюков из Азии, через город Маджар, Этих товаров ждали стада припонтийских мулов; их стальные ноги и сильные спины переносили сюда из Себастополиса и Пецонды генуэзские и византийские товары. Длинные сараи на невольничьем рынке были всегда переполнены человеческим товаром; рабов доставляли сюда кабертайские, аланские, ногайские, зихийские князья.

У кабертайцев мы встретили феодалов, занимавшихся исключительно работорговлей. Они без стеснения отнимали у своих вассалов красивых детей, девушек и юношей и переправляли их на черноморские и степные невольничьи рынки. И если у алан меновою основною единицей была корова, то у кабертайцев ею служил, кроме коровы, и невольник. Хумаринцы находились на оживлённом торговом пути с Севера на побережье «Понта»[62]. Они были богаты. В окрестностях города паслись многочисленные стада овец, коз и рогатого скота, а также табуны быстрых и выносливых лошадей, далеко известных под именем «хабертайских»[63]. Хумаринские феодалы жили в больших домах, обнесённых каменными высокими оградами. Оружие они получали из Мзджара, из Византии, из Генуи. Они очень любили генуэзские мечи. В Хумаре мы имели факторию. Ею управлял субпрефект; он подчинялся себастопольскому «Консульскому отделению». Мы остановились в его доме. Он нам подтвердил, что Хумара была складочным торговым пунктом для Маджара. Отсюда горцы снабжались тканями, особенно шёлковыми, сосудами металлическими, солью, азийским оружием, женскими украшениями, специями Индии. Особенно ценные товары шли в Пецонду и в Себастополис. Везли их мулы. Для надзора за кипчацкими купцами в Хумаре жил ханский чиновник с отрядом воинов. Могущественный кабертайский князь Атажуко оказывал ему в этом полное содействие.

Мой пецондский знакомый кипчак Гасан-бей, которому в Пецонде я подарил кинжал, покинул нас, едва мы спустились с перевала «Кюль-хара»; он получил с нарочным важное письмо, как он сообщил мне об этом с озабоченным видом; в Хумаре субпрефект сказал мне, что у кипчаков замечена какая-то тревога; князь Атажуко сообщил мне, что из-за Гирканского моря (Каспийского), по слухам, вновь приближаются страшные азийцы с Тимур-беем[64] во главе.

Я не обратил особого внимания на эти зловещие слухи. Вы, дети мои, увидите, как ваш отец жестоко ошибся. Окончив деловые занятия по ревизии субпрефекта, я ходил на прогулку по городу.

В длинных бревенчатых сараях с земляной крышей, в темноте, на земляном полу томились рабы. Я посетил один из сараев. Там я услышал родную речь: за месяц нашего пребывания среди родного народа я успел восстановить в памяти забытую с детства аланскую речь. Я подошёл к соотечественнику, заговорил и узнал, что он недавно взят в плен кабертайским князем, закован.

Он просил меня спасти его. Я его ободрил. Сказал, что я его выкуплю. На следующий день мой соотечественник был на свободе.

Выйдя однажды на балкон, я заметил скакавшую группу всадников в войлочных шляпах, в дорожных халатах, с копьями, луками, кривыми саблями. Промчавшись мимо меня, они спешились у дома ханского чиновника. Полчаса спустя к нашему дому направилось шествие: впереди ехал в новом халате всадник с жёлтым знаменем, за ним три пары всадников; они везли какие-то свёртки, за ними следовал разряженный чиновник в сопровождении свиты в полном боевом вооружении.

Процессия остановилась у балкона. Чезаре поспешил спуститься. Татарин при помощи «осаулов» слез с коня и направился к Чезаре. Обменявшись рукопожатиями, они вошли в зал, красиво убранный коврами, генуэзским оружием и даже канделябрами. Глаза татарина при виде коллекции оружия заиграли. Для татар, как и для горцев, оружие было дороже всего на свете, и нигде оно не выделывалось так искусно, как в Генуе.

Чезаре предложил угощение: наш гость наотрез отказался от вина, но виноградную араку поглощал жадно и закусывал жирными кусками жаркого из баранины, посыпанного порошком из барбариса. Придя в весёлое настроение, гость обтёр куском плоского хлебца жирные губы, а затем, вымывши руки над походным серебряным тазом, поданным Антонио, торжественно оглядел стоявших вдоль стен татар и генуэзцев. Затем татарин запустил пухлую руку за пазуху и вытащил оттуда снежной белизны шёлковый платок и развернул его: там был пергаментный свиток с большой печатью на шёлковом шнуре — ханская грамота на имя Чезаре с приглашением прибыть в Маджар для обмена мнениями об улучшении торговых сношений Кипчакской империи с генуэзской республикой. Проводить нас до Маджара поручалось нашему гостю Магомету. Чезаре решил принять приглашение, и на другой день утром мы выехали на Север.

Дорога шла сначала по лесистому ущелью, затем поднялась на хребет, с которого открылись виды на альпийские луга, где чернели многочисленные стада кабертайских овец. От громадной пирамиды белоснежного Стробилоса несло холодком, и голубой с жёлтым значок Чезаре на конце копья Антонио, превратившись в воина, весело трепетал. Быстро ехали мы на резвых и выносливых кабертайских лошадях, подбодряемых утренней прохладой.

В СТОЛИЦЕ КИПЧАКОВ — МАДЖАРЕ

К вечеру мы были близ гор Бештау, в ауле Сантук[65]. Здесь переночевали у кабертайского князя и от него услышали грозную новость, будто азийский хан Тимур, или Тамерлан, движется с несметным войском на север. Это сообщил грузин, беглец из города Сурама, прибывший вчера через землю сванов[66]. По этому случаю к нашему хозяину были приглашены на совещание соседние кабертайские князья. Было решено присоединиться к кипчакам и вместе дать отпор азийцам, а жён и скот немедленно отправить в дальние ущелья. Чезаре, посоветовавшись со своими спутниками, решил продолжать путь в Маджар ускоренными переходами. В сутки мы проезжали по 90 миль и на третий день утром увидели в степи на реке Куме громадный восточный город с высокими стенами, с круглыми башнями, с гигантскими воротами.

Чезаре, омывшись с дороги, одевшись в рыцарское вооружение, — роскошный шлем со страусовыми перьями, отцовский панцирь с золотой головой медузы на груди, приказав разодеться и своим спутникам, сел на приготовленного ему коня с высоким арабским седлом; мы тоже сели на коней, и процессия двинулась. Улицы города были мрачны, как улицы всякого восточного города: окна выходили во двор; зато на площадях перед богатейшими караван-сараями толпа шумела, как улей. Скоро мы въехали в тенистый сад. Дворец хана стоял на берегу Кумы. На дворе мы спешились и по чудному узорчатому изразцовому тротуару прошли в высокую переднюю с верхним светом и фонтаном. Здесь нас встретили эмиры[67] и повели по ковровой дорожке среди золотых изображений каких-то чудовищ. Мы вступили в высокий, арабского стиля, голубой зал с золотыми, очень сложными арабесками. Чезаре подошёл к хану, сидевшему на золочёном кресле, и низко поклонился. Тот с улыбкой его приветствовал. Лицо хана выражало ум и энергию; к сожалению, у него неприятно подёргивалась левая половина лица. Ласковым жестом он указал Чезаре на табурет с чёрной бархатной подушкой. Мы стали позади Чезаре.

После официальных приветствий, вопросов о здоровье хана, с одной стороны, и дожа Генуи, с другой, разговор сразу перешёл на Тимура: оказалось, что Тохтамыш несколько лет назад потерпел поражение от него на Тереке и, наученный первой своей неудачей, собрал многочисленную армию. «Через два дня, — сказал Тохтамыш, — войска выступают навстречу врагу; сведения о его движении поступают ежедневно». Тохтамыш верил в победу и горел желанием отомстить. Он затем просил Чезаре передать дожу Генуи, что азийцы — опасность общая, и если Кипчакское государство будет побеждено ими, то в тяжёлое положение попадут не только кипчаки, не только аланы, зихи, кабертай, крымцы, руссы, но и немцы, и генуэзцы, особенно последние, так как слава о богатстве их всем известна. Чезаре согласился с этими доводами и с горячностью сказал, что спешно возвратится из Себастополиса в Геную с тем, чтобы получить разрешение Сената Генуи немедленно доставить Тохтамышу двадцать «бомбард» с прислугой и боевыми припасами; что этого требуют обоюдные выгоды. «Я уверен, — сказал Чезаре, — что при содействий кипчаков торговля обоих государств получит величайшее развитие, и генуэзцы заведут свои фактории и здесь, и в «Сарае».

После этого аудиенция кончилась, и мы так же торжественно возвратились домой. Через час Чезаре получил от хана в подарок золотую шейную цепь и великолепного коня.

Времени нельзя било терять, и на рассвете мы были в дороге на Хумару и Себастополис.

В ПЛЕНУ У АЗИЙЦЕВ

В ауле Сантук у Бештау мы сделали днёвку, чтобы дать отдых лошадям и себе после двухсуточной быстрой верховой езды там, где обыкновенно едут трое-четверо суток. Это была роковая ошибка. Одна ночь принесла нам много тяжёлых дней. Ночью передовой отряд войск Тимура, числом в десять тысяч всадников, как буря, налетел на бештауские кабертайские аулы. Пожары, яростные крики, топот конницы, лязг мячей всю ночь не переставали. К утру аулы были все сожжены, а всё население — истреблено.

Аул Сантук был занят лично командующим отрядом азийцев[68], эмиром Исмаилом. Нам, т. е. Чезаре, мне, Джовани и Антонио, посчастливилось: наша европейская одежда нас спасла от немедленного уничтожения, — мы были приведены к эмиру. Узнав, кто мы, он распорядился оставить нас в обозе, чтобы предоставить Тимуру, как, может быть, полезных для него людей. К нам приставили караул в 10 человек; мы ехали в трёх двухколёсных походных кибитках.

Азийцы, видимо, спешили: от Бештау их главные силы направились в степь на север, а обоз с двумя тысячами всадников повернул назад на восток.

Мы были мрачно настроены: это ночное побоище вызывало содрогание.

КАБЕРТАЙСКАЯ КУЛЬТУРА

Мы ехали по территории, только что опустошённой воинами эмира Исмаила. Несмотря на спешность, с которой двигался этот передовой разведочный отряд на отборных степных конях, рука азийцев успела сделать своё страшное дело уничтожения. Однако среди пепла развалин и трупов я успел разглядеть, что и здесь было то же, что и в Италии: бедность крестьян и роскошная жизнь феодалов. Я обменялся на этот счёт мнением с Антонио, и он был того же взгляда. Местность была очень густо населена: хутора и значительные поселения, обнесённые земляным валом, увенчанным кустами колючего терновника, встречались в большом количестве. Хижины крестьян были неприглядно серого цвета, обмазаны глиною, часто совсем без окон, с одной дверью и широким отверстием в крыше, пропускавшим и дым из комнаты, и свет в комнату. Одежда женщин и мужчин была бедна; обстановка, домашняя утварь была убога. Рядом с хижинами возвышались внушительные каменные строения кабертайских и татарских феодалов. Все они были обнесены высокой стеною и стояли на высоком месте на берегу реки или потока; некоторые из них были двухэтажными. Рядом с домами высились боевые башни. Я заметил, что у кабертайцев они были четырёхугольные и были похожи на наши четырёхугольные итальянские, а в татарских или кипчакских селениях и городах башни были круглые. В полдень азийцы сделали привал в меньше других разгромленном селении; оно принадлежало могущественному кабертайскому феодалу Мисосту. Это сказал нам случайно найденный мною в саду, в кустах крыжовника, старик, спасшийся во время набега азийцев. Он говорил по-гречески. Мы его ободрили, накормили. Антонио дал ему выпить из сохранившейся у него фляжки несколько глотков кипрского вина. Старик оказался домашним учителем византийцем. Жил он много лет у кабертайского князя Мисоста. На обширном дворе его родового поместья мы и сделали привал. Ободрившийся старик повёл нас осматривать разграбленные азийскими воинами покои старого княжеского дворца. По словам старика, этот дворец, а также огромную башню близ него строил греческий архитектор. Вообще, по его мнению, все четырёхугольные башни в Кабертае строили его соотечественники, приезжавшие из Себастополиса. Они же строили, по преданию, и церкви? мало того, некоторые кабертайские священники были тоже греками, и священные книги у кабертайцев, за отсутствием у них письменности, были на греческом языке. Старик с балкона указал нам на небольшую греческого типа церковь, стоявшую на краю скалистой возвышенности, «Там похоронены три поколения Мисостов», прибавил старик. «Сам старый князь бывал в Константинополе, хорошо говорил и писал по-гречески. Я обучал его детей. Он их хотел тоже отправить сначала в Себастополис, а затем через Трапезонд в Константинополь. Вот спальня князя. Здесь он жил один. Жена его жила отдельно. Он убит на реке Чегем. Жестокий был человек. Много людей он продал в Себастополисе».

Все комнаты были ещё в сохранности. Они были высоки, но имели маленькие окна, поэтому в помещениях было темновато. В одной из ниш я заметил пергаментные книги. Я взял одну. Это била «Александрия» на греческом языке — сборник сказаний об Александре Македонском. Я её взял с собою на память. На полу лежали осколки стеклянной посуды. Высокие спинки кровати князя состояли из полированных крестовин[69]. Мне очень понравились низкие столы с резными ножками и кресла с высокими спинками, с удобным сиденьем. Мы, очевидно, старику полюбились, и он нас привёл в потайную комнату, куда азийцы не забирались. Здесь мы нашли разнообразные предметы: подсвечники, несколько ковров, греческое евангелие, серебряные ручные зеркала, шкатулку из орехового дерева с изображением греческих святых: в шкатулке лежали принадлежности для письма, печать и воск. Джовани взял себе на Память шкатулку, а я небольшой кривой кинжал с ручкой из слоновой кости и прекрасный венецианской работы синий хрустальный бокал с вырезанными на нём узорами с позолотой.

С удивлением я заметил в комнате детей князя карту мира географа Птоломея. Грек, заметив это, пояснил, Что карта нарисована им, и по ней он учил княжат.

На дворе раздался резкий гортанный крик: нас искали. Татары, заперев ворота огромного двора, были уверены, что мы не сбежим. Поэтому мы и успели без помехи осмотреть дом Мисоста.

Старик вышел с нами. Ему было лет семьдесят пять. Сгорбленный, с ослабевшим зрением, он шёл слева от меня и, тихо передвигая ногами, подробно, по-стариковски объяснил мне, что свои богатства Мисостовы нажили войной, которая давала им бесконечные караваны рабов. Мало того, по древнему обычаю, всякий кабертайский патриций[70], возвратившийся из похода с добычей, обязан был дать своему князю одного самого лучшего раба. Если не было захвачено рабов, отдавали несколько голов лучшего скота. Патриций («уздень») был для князя вассалом, которого он мог посылать, куда хотел, вассал этот отдавал князю из своего имения всё, чего бы тот ни пожелал: увидит князь у вассального дворянина хорошую лошадь, охотничью собаку, оружие, — он берёт её себе, платя собственнику по своему усмотрению; в случае женитьбы князя все дворяне, окольные и крестьяне доставляли своему феодалу всё, что нужно, — скот, одежду, вино, лошадей.

«Да, житьё хорошее было у нашего Мисоста, — добавил старик, — только его дворовым, крепостным крестьянам и рабам было не сладко: еды было много, но чуть не по нраву пришёлся — назначаешься в очередной караван рабов… Я свободный человек — я византийский нобиль[71], и Мисост однажды чуть меня не продал в рабство в Итиль за то, что я разбил его любимый бокал. И продал бы, если бы за меня не вступился греческий священник. Жестокий человек. Старый человек и развратник был. Он требовал привода невест своих крестьян-крепостных. Один и зарезал его за это на охоте.

«Князья роскошно жили, — продолжал старик, — многие мало уступали в образе жизни трапезондским нобилям, и всё их богатство и роскошь давали им набеги и рабы… Много слёз видели эти сараи», — показал старик на окна длинных каменных помещений.

Никто из нас не заметил, как сзади тихо подошёл к нам один из наших стражников и молниеносно всадил кинжал в спину старого грека. Тот, не охнув, упал мёртвым. Ещё сильный, старый Антонио, схватил полено и сильным ударом вышиб кинжал из рук азийца, а я, схватив его за горло, подмял под себя, но тотчас же принуждён был выпустить, почувствовав острую боль в руке: меня ударил кулаком другой громадный азиец. Нас связали. Но пришедший начальник отряда велел развязать, накричал на стражу и дал сигнал отправиться в путь. Так и не удалось огорчённому Антонио исполнить, по его словам, долг христианина — закопать тело старика-грека.

— Не грусти, Антонио, — сказал Чезаре. — Видишь, сколько воронья!

— Синьор Чезаре, — начал я, задыхаясь от гнева. — Ты сам сейчас раб, каждую минуту голова твоя может слететь с плеч в эту мягкую пыль, а ты издеваешься над мёртвым! Тошно слушать тебя!..

— Молчать, раб! — крикнул взбешённый патриций, и рука его потянулась к бедру и привычным движением стала искать меча, но оружия у нас не было. Он зарычал. Я шагнул к нему.

— Ты сам раб рабства. А я тебе не раб и сам тебе кричу: «закрой рот, азийский раб!» — Чезаре кинулся было на меня, но силач-азиец схватил его за руку и отвёл его от меня к двуколке.

— Будешь драться — кандалы наденем, — сказал ломаным греческим языком один из воинов, родом из Малой Азии. Чезаре успокоился. «Так-то лучше», подумал я. И уже через полчаса Чезаре извинился и попросил меня составить для него приветственную речь, которую он хотел произнести перед Тимуром. Я холодно посмотрел на него и отвернулся».

Ночевать мы остановились на берегу реки Терека вблизи деревни; все жители её или бежали, или были изрублены: на улицах, на дворах, на порогах хижин — повсюду лежали трупы: по нашему расчёту, здесь было убито до 400 человек; большинство убито сабельными ударами. Моё внимание обратила молодая крестьянская женщина, стиснувшая в объятиях девочку: обе были поражены одним ударом копья; на залитом кровью трупе, одетом в красную рубаху, подпоясанную зелёным поясом, под густыми чёрными волосами на шее я заметил блеснувшую при свете вечерней зари серебряную цепочку с талисманом; азиец, очевидно, был верхом, налёту убил и не заметил цепи. Джовани снял

цепь, обмыл её в протекавшем по улице ручье и спрятал в карман, намереваясь её рассмотреть в кибитке днём. Всю ночь нам не давал спать вой собак у трупов хозяев; и я, и мои спутники рады были, когда утром, поев жёлтой каши с маслом и куском сыра, мы покатили дальше. Проезжая мимо деревень, мы чуяли невыносимый смрад. С сожалением я смотрел на тучные поля пшеницы, проса, на сады с грушами и яблонями, на брошенный скот: хозяев не было.

На вторые сутки мы прибыли в большое кабертайское селение поздно ночью. Утром я вышел из кибитки и долго любовался редким кавказским видом: над синими ближними хребтами подымались голубые, а над ними шла искристая ледяная стена главного Кавказского хребта с голубыми ледниками и грозными пиками: это был неведомый нам, недоступный Кавказ.

Азийцы не обращали «на нас внимания. Начальник отряда однажды навестил нас, похлопал Чезаре по плечу и сказал: «Яхши[72]». Я усмехнулся: так хлопают по крупу быка, намереваясь его заколоть,

БЕГСТВО

Собранные мною известия о кабертайцах, как о довольно культурном народе, грозная неизвестность, томившая всех нас, привели меня и Чезаре к решению бежать в горы к кабертайцам, а от них к аланам, к князю Александру.

Наш начальник заболел жестоким карбункулом на шее, и дальнейшее наше продвижение было задержано. Он охал и стонал: ему приложили к вздувшейся от нарыва шее куски мяса только что зарезанного барана и всё это обернули свежей шкурой.

Мы свободно бродили по небольшому леску над крутым берегом довольно широкой речки, вытекающей из синего лесистого ущелья в 10 милях от нас. Антонио, по моему совету, украл три волосяных крепких аркана и спрятал их в траве. Джовани выпросил у кашевара шесть больших кусков сыру, а мне удалось получить торбу муки, из которой Антонио напёк на углях кучу лепёшек. Все эти припасы были разложены в четыре перемётные сумы и распределены между нами. Азийцы спали, ели, чинили сбрую и одежду. На нас не обращали внимания, считая, что убежать нам некуда: прямо залегала голая степь, лошади в стороне паслись под надзором, а позади — глубокий обрыв в широкую реку. Когда наступили сумерки, я выбрал дерево, свисшее над большим обрывом в реку, и пропустил через ствол весь связанный аркан. Я огляделся: никого не было. Привязав к поясам сумы с съестными припасами и хватая зараз обе волосяные верёвки, мы поодиночке спустились вниз, по пояс в воде перебрались на другой берег и тотчас лее углубились в лес. Погони за нами не было.

Вскоре в лесу мы нашли тропинку и быстро пошли по ней по направлению к тёмным далёким горам. Мы молчали. Шли долго, всю ночь. Наконец, сели отдохнуть. Вдруг Джовани приподнялся на локте и прошептал: «Селение: собачий лай!» Действительно, прислушавшись, я услышал далёкий лай. Усталости как не бывало. Взвалив свои сумы, мы гуськом пошли в направлении лая. Через час ходьбы мы заметили, что наша тропинка разделилась на несколько боковых: ясный признак близкого жилья. Рассвет близился: светлая полоса появилась на востоке, вскоре стало ясно видно вокруг.

«Петух! Петух!» — радостно зашептал Джовани.

А несколько минут спустя я сказал: «Башня!»

Мы остановились, посовещались и решили послать Джовани на разведку, а сами залегли в густом кустарнике. Решено было ответить свистом иволги на такой же свист Джовани.

С наслаждением я закинул ноги на пень и вытянулся во весь рост на густой траве. Антонио нарезал сыру и хлеба. Давно я не ел с таким удовольствием. Прошло полчала. Мы услышали в кустах шуршание и тихий свист иволги. Я ответил.

— Ну, дело, кажется, в порядке, — сказал приблизившийся Джовани. — Большое кабертайское селение и с князем: дворец, церковь, две башни. Дайте поесть, — прибавил он, увидав еду, — я умираю от голода.

Рассвет уже пожаром пылал в холодном небе. Природа просыпалась: настоящая иволга просвистела где-то вблизи, дикие голуби заворковали. Недалеко ожесточённо залаяли собаки, и мы заметили сквозь листья, как по нашей тропинке проехал всадник, гнавший перед собой пару быков.

— Ну, едем! — сказал Чезаре. Мы вышли из лесу. На полугорьи перед нами в садах раскинулось селение: сотни с две домов, прижимаясь друг к другу, подымались на небольшую гору; ещё выше, на крутом отроге, белела маленькая церковь, а на площадке, чуть пониже, между двух башен, стояло каменное двухэтажное строение, обнесённое стеною. Ещё минута, неистовый лай, и стая громадных собак окружила нас.

Отступление нам было отрезано: из соседних домов показалось несколько мужчин; они подошли к нам, отогнали собак, с любопытством в упор осматривали нас. Это были стройные молодцы, худощавые, с тонкой талией, с широкими плечами, со смелым взглядом из-под пушистых шапок из бараньих кож; на них были шерстяные длинные кафтаны, раскрытые на груди; штаны суживались книзу и щиколотки уходили в раструбы сапог с мягкими подошвами; у всех были длинные кинжалы; у двух в руках были большие луки, а за плечами — колчаны со стрелами.

Я спросил: «Кабертай пши»? (Кабардинский князь?) и показал на каменный дом.

Ближайший кабертаец улыбнулся и кивнул утвердительно головою.

У КАБЕРТАЙЦЕВ

Мы направились к дому. За нами шла сначала группа, а затем уже целая толпа.

Там только что проснулись, и на огромном дворе десятка два женщин доили стадо коров. На шум вышел на балкон седобородый князь. Рядом стояли юноша и два воина.

Старик пытливо оглядел нас с головы до ног и громко спросил:

— Ференк? Рум[73]?

Чезаре ответил: «Ференк!» А затем прибавил по-гречески: «Говоришь по-гречески?»

Кабертай утвердительно кивнул головой и сказал:

— Мало-мало.

Чезаре, раздельно отчеканивая слова, кратко объяснил наш приход.

Старик внимательно слушал. Его выразительное бородатое лицо к концу речи Чезаре стало беспокойным.

Он что-то сказал стоявшему позади него юноше, по-видимому, сыну, и тот куда-то исчез.

— Гость — священное лицо. Ференки здесь пусть ничего не опасаются, — торжественно сказал князь на ломаном греческом языке.

По его приказанию, нас поместили в двух комнатах. Они были украшены коврами.

Через несколько минут юноша вернулся со старичком в длинной одежде. Это был грек-священник. Чезаре повторил ему с подробностями свой рассказ, и старик ушёл передавать его князю. Тем временем мы побывали в бане, нам дали чистое бельё и шерстяную горскую одежду, а нашу, запылённую, требовавшую починки, отдали для чистки рабыням.

В полдень мы были приглашены на обед. На обеде, кроме священника, присутствовало несколько соседей-князей. Обед прошёл оживлённо. Все интересовались нашими злоключениями. Ответы переводил священник. Гости по очереди стали выражать свои планы защиты. Хозяин наш всех выслушал и вывел такое заключение: собирать ополчение, женщин, скот, имущество, рабов отправить в самые дальние ущелья под прикрытием стариков и инвалидов, а всем воинам собираться на указанных местах. Немедленно же разослать гонцов к дальним соседям. Все одобрили слова старого князя, дружески прикасались к нашим плечам и приглашали к себе.

Поблагодарив старика за приём, мы возвратились в свои комнаты. Нас ожидали роскошные деревянные кровати с пуховиками и шёлковыми одеялами. Я посмотрел на материю: это была отличная китайская плотная шёлковая ткань, высоко у нас ценимая. «Вероятно, из Маджара», — сказал я. — Да, зеваем мы на Кавказе, — согласился со мною Джовани, когда я ему рассказал, что привозимые караванами из Азии ткани могли бы в Маджаре встречаться нашими купцами, а не только византийскими. Хорошо мы выспались: нас не будили.

— Джовани! Франческо! — крикнул Чезаре из своей комнаты. — А нам не мешало бы попросить у князя вооружения: вы как думаете на этот счёт?

— Конечно, — отозвался Пиларо, — нам не доставит трудности выбирать его: у меня на стене висит целый арсенал; вот отличные сабли, три кинжала, а в углу висит боевая одежда: шишаки с золотой арабской насечкой, три кольчуги, налокотники, поножи, луки, колчаны.

— Ну, братец, а у меня на стене висит — что бы ты думал? А, Джовани? Вот удивишься!

— Что? — крикнул Пиларо и зевнул.

— Наш генуэзский длинный меч!

— Да ну?!

— Да, вот и надпись: Genova[74] MECCL III. Обязательно его попрошу. Если останемся живы, обещаю десяток ему из Каффы[75] прислать… Ну, встаём: на дворе что-то шумят.

Я вскочил бодрый, весёлый, сытый.

Вошёл Антонио и принёс вычищенное, починенное рабынями наше платье.

— Что там за шум, старый хрыч? — спросил Чезаре у Антонио.

— Ночью нарочный прискакал. В лесах на Тереке бродят татары. Вещи укладывают, женщины плачут; много добра останется: не могут вывезти. Стада уже погнали в горы. Вон пыль!

Застёгивая уже вычищенный камзол, я подошёл к окну и пожалел, что я плохо рисую.

Всё большое селение гудело, как рой пчёл; наш двор был наполнен арбами, а они, в свою очередь, были уже нагружены княжеским добром. Чего тут только не было: горы подушек, шёлковых одеял; красные, зелёные, жёлтые, голубые женские костюмы, серебряные женские тиары, как у папы римского, кисея, сундуки с серебряной посудой, одеждой, сафьяновой обувью; вот носят оружие, вот выводят рослых коней, седлают их красивыми, отделанными серебром сёдлами. А князь стоит на балконе и спокойно, как капитан на каракке, командует. Вдруг я увидел привычную, но всегда угнетающую меня картину. Вывели из подвала группу рабов в пять человек, готовились их сковать друг с другом: кузнец раздувал мехом жаровню. Охотничьи собаки, думая, что собираются ехать на охоту, радостно прыгали и визжали. К ним присоединились неразумные ещё детишки. Вот один из них получил шлепок от тащившей корзину матери и заревел.

Нас вскоре пригласили к завтраку. Все были серьёзно настроены, но бодры, особенно трое сыновей князя: они так и горели желанием сразиться с «азийцами». Чувствовалось, что кабертай — боевые люди, Чезаре воспользовался общим настроением и сообщил о своём обещании хану Тохтамышу немедленно прислать из Генуи помощь в виде неизвестной ещё азийцам и кабертаям военной новинки — бомбард.

Князь вполне согласился с Чезаре, что последнему следует возможно скорее достигнуть Себастополиса. Он приказал дать нам лошадей и съестных припасов.

Мы горячо благодарили гостеприимного старика. После полудня мы выехали из ворот усадьбы и направились на северо-запад. Нас сопровождал до следующей резиденции кабертайского князя проводник — княжеский «уздень».

ОПЯТЬ В ПЛЕНУ

Проехав вёрст двадцать по горной дороге среди громадных буковых лесов, мы остановились на ночлег: стреножили коней, развели костёр. Это была большая неосторожность. Антонио стал нарезать тонкими ломтиками копчёную свинину, чтобы поджарить её, как вдруг за ближайшими деревьями послышался топот, и на полянку вынеслась толпа всадников в пятьдесят коней. Первое наше движение было к оружию: это были азийцы в своих остроконечных войлочных шляпах. Но было уже поздно: наш проводник упал с рассечённым саблей черепом, на нас со всех сторон напирали конские груди, а наши мечи лежали в стороне, у корней старого бука.

«Харам задэ!» (собачьи дети) — крикнул один из азийцев: «наконец, мы нашли вас. Чтобы шайтан ваши души взял: эмир мне голову отрубил бы, если бы я вас не нашёл!»… Так кричал, размахивая над нашими головами саблей, знакомый всем нам азиец, весёлый малый, силач и обжора. Потная его круглая рожа сияла радостью.

«Сакраменто!»[76], — выругался я, оправившись от неожиданности: «Антонио, дружите, собирайся, попались»… Через пять минут мы уже были в пути, окружённые толпой азийцев. Они старались производить как можно меньше шума.

— Вот-те и выспался, — с комической важностью заметил Джовани, когда мы уже на рассвете переезжали вброд большую реку. Я узнал впоследствии, что она называлась Терек.

Наконец, мы опять в своём лагере. Нас привели к начальнику; ему стало легче: нарыв прорвался. Мы были приняты довольно милостиво. «Мирза[77] Ибрагим сказал мне, что он очень рад, что нас поймали живыми: Тимур не простил бы ему нашего побега. В доказательство Мирза вынул из шкатулки свёрток (это было «воинское уложение» Тимура) и, подняв вверх палец, прочёл по-турецки цитату, которую я быстро перевёл нашим: «Опыт научил меня, что для того, чтобы быть способным к исполнению обязанностей эмира или командующего, необходимо знать тайны военного-искусства и средства разбивать неприятельские колонны, не терять присутствия духа в момент сражения, не допускать никакого беспорядка». (Мирза при этих словах крякнул и гордо посмотрел на нас).

Мирза Ибрагим велел отвести нас в палатку и хорошо накормить. Спали мы, как убитые, до полудня.

Чезаре, как самая ценная добыча, был закован на ночь в ножные кандалы. Он бесился и бранился. Но Ибрагим не отменил приказания. Я в душе ликовал: в рабы попал сам рабовладелец. Нас поместили в одной палатке. Чезаре не успокаивался.

— Синьор Чезаре, — сказал я в темноте, укутываясь в косматый кабертайский плащ (бурк-а), — разве ты предполагал, что будешь закованным рабом Тамерлана лежать на земле?

— Вовсе не рабом, а пленником! — недовольным голосом ответил он.

— Не всё ли равно: тебя Тимур в Самарканд отправит, там тебя на базаре продадут, и будешь ты гонять быков около водоподъёмного колеса для орошения полей.

— Тьфу! — плюнул на землю патриций. — Каркай на свою голову.

— Джовани, а Джовани! — сказал я.

— Что? — промычал тот в полусне.

— Давай ночью удерём опять: я дорогу приметил.

— А я? — жалобно прошептал Антонио.

— И тебя захватим.

— А я? — с испугом сказал Чезаре.

— А ты? Конечно, тебе нельзя бежать, — Чезаре сердито молчал.

В поход выступили рано. Мы ехали тотчас за лошадью Ибрагима. Справа и слева рядом с нашими двуколками шли лошади шести конвойных: доверие к нам пропало.

У ТИМУРА

К вечеру мы подъезжали к ставке Тимура.

За несколько миль видны были тянувшиеся далеко в степь дымовые столбы; ближе мы стали встречать охранные отряды; начальники их почтительно приветствовали нашего Ибрагима. Я впоследствии узнал, что он за свой ум и храбрость был в большом почёте у Тимура. Бесконечные линии кибиток тянулись от Терека на Север; войска стояли по племенам. Тысячи лошадей паслись позади каждого лагеря под надзором верховых. Вдали сгрудились громадные белые кибитки; на одной блестел золотой шар: там жил Тимур, как нам пояснил сам Ибрагим, молодцевато ехавший верхом впереди нас.

Нас поместили в уютной кибитке, где мы вымылись и почистили одежду от пыли. Через час за нами пришёл Ибрагим и повёл в ставку. Меня поразил строгий лагерный городок. Несмотря на кажущуюся суетню, везде был строгий порядок. Впоследствии я удостоверился, что азийцы — опасные воины: они мужественны, хорошо вооружены и искусны в битве. Я лично в этом убедился и стал сомневаться, устояла ли бы наша рыцарская конница против кольцевой атаки этих бешеных наездников.

У входа в ставку с нас сняли обувь, помыли ноги, опрыскали какими-то неизвестными благовониями, и мы вошли под купол Тамерланова шатра. В полутьме я услышал звучный, немолодой, произнёсший два слова, голос. Толмач перевёл по-гречески: «Приблизься, ференк!» Чезаре выступил вперёд; поклонился и ждал.

— Почему ференк оказался в стане моего враг? — перевёл толмач. — Разве он не знал, что одного, моего слова достаточно, чтобы исчезали целые города и с ними «тьмы тем» людей?

Момент был опасный.

Чезаре вежливо ответил: «Хан Тохтамыш приглашал меня, как посла великой Генуэзской республики, и я был его гостем так же, как мог быть твоим, если бы ты знал о моём существовании и пожелал бы меня увидеть».

Смелость ответа Чезаре, видимо, удивила завоевателя.

В полутьме громадной палатки по проволоке тихо зазвенели кольца, и красный занавес из тяжёлой шёлковой материи тихо был отодвинут чьей-то невидимой рукой. Я увидел сидевшего на подушке большого походного и очень удобного кресла крупную фигуру пожилого сухощавого человека лет под 60, с умными, чёрными суровыми глазами.

Он с минуту, не моргая, смотрел на нас. Я спокойно его разглядывал. Джовани за спиной у меня не выдержал этого молчания и шумно вздохнул.

Наконец, тонкие пальцы правой руки Тимура выбили лёгкую трель по лакированной поверхности китайского столика, и он спокойно сказал:

«Расскажи мне о твоём генуэзском государстве. Я мало его знаю: до Самарканда известия доходят поздно. Я знаю, что генуэзцы весь Понт снабжают новым страшным огневым оружием, которого у меня нет. Без него я медленнее покорю весь мир».

Чезаре рассказал о могуществе Генуи, о колониях, о флоте, богатстве. Свой рассказ он закончил так:

«Если великому хану угодно будет, я мог бы передать главе республики, дожу Генуи, его пожелания».

Тёмное, худое лицо Тамерлана стало мягче, и он милостиво кивнул Чезаре головой.

«Генуэзец, твой народ богат и предприимчив. Но знай, что Азийский мир богаче и сильнее. Как буря, проносятся по земле несметные азийские войска, и нет ни одного народа, который бы им противостоял. Шесть климатов[78] я покорил: неужели кто может подумать, что последний, седьмой, мне не покорится? На очереди Великая Татария. Мои войска уже раз разбили войска хана кипчаков. Я милостиво тогда с ним обошёлся. Во время войны его эмиры сделали мне несколько письменных предложений. Это было вероломством с их стороны по отношению к своему владыке, моему неприятелю. Эти предложения привели меня в негодование, я сказал себе: они изменят и мне так же, как теперь изменяют своему повелителю, и вместо всякого ответа я их проклял. Я тогда не хотел зла Тохтамышу. Теперь он вновь преградил мне путь в северные страны. Если враг злоупотребит оказанной ему добротой и возобновляет вражду, он да погибнет. Тохтамыш погибнет. Останься при мне. Когда я приближусь к Крыму, я отпущу тебя с письмом к Генуе».

И Тимур жестом отпустил нас.

Обращение с нами улучшилось; мы получили отдельную кибитку. Мы зажили спокойно.

Каждое утро мы все спускались купаться в быстром Тереке, затем верхом объезжали лагери.

Последние известия разведчиков сообщали, что кипчакская армия под предводительством самого Тохтамыша быстро наступает. Тимур собрал совет из эмиров.

ВОЕННОЕ ИСКУССТВО АЗИЙЦЕВ

Я должен здесь остановиться и рассказать о замечательном военном искусстве Тимура.

Один из его эмиров, Ахмат-бей, жил рядом с нами. Он сблизился с нами. Он мне по вечерам часто повествовал об удивительной способности Тимура — хитро подготовленными и молниеносными ударами разбивать неприятеля наголову. Однажды он вынес из кибитки книгу; в ней на китайской бумаге было написано сочинение Тимура — «Воинский устав».

— Я вижу, ты интересуешься нашим военным делом. Хочешь, я тебе объясню, в чём состоит наше искусство побеждать? Я часто объясняю это молодёжи.

Я попросил его сделать это.

Эмир принёс из кибитки много белых и серых речных камешков и долго их раскладывал на траве перед нашими походными складными стульчиками.

— Готово! — наконец, сказал он. — В этом «уставе» три отдела: как вести бой для войска в 12 тысяч человек, в 40 тысяч коней и в 100 и более тысяч всадников,

Возьмём, к примеру, отдел с правилами для армии в 40 тысяч. Смотри: я её разделил на 14 «дивизий». Вот центр. Вот — правое, вот — левое крыло.

Что видим на правом крыле? «Фронт» и «арьергард». Фронт состоит из 3 «дивизий» и «арьергард» также состоит из 3 «дивизий»; из них одна называется «передовой». Вот она. Остальные — «первой» и «второй». Что видишь ты на левом крыле? Тот же строй? Что же представляет собой этот центр? Два отборных «отряда»; это авангард центра. Здесь в центре ставятся храбрейшие воины, лучшие копейщики, лучники, меченосцы. Центральный авангард первым должен атаковать врага, испуская при этом громкие крики: «Алла акбар!»

Смотри: этот авангард уже пошёл в атаку. Командующий всей армией в этот момент следит за ходом наступления врага, ищет его слабые стороны. Тут может быть такой опасный случай: центр вражеской армии обращается в притворное бегство; наш авангард бросается в коридор — видишь? — и натыкается на сильные тыловые резервы. — Эмир восстановил прежнее расположение камешков. — Если неприятель производит общее наступление, — что делать нужно? Нужно двинуть вперёд центральный авангард, а на помощь ему бросить «передовые» дивизии правого и левого крыла. Двинули. Оказалось мало: вступают — первая дивизия правого крыла и вторая дивизия левого крыла. Вот эти; за ними следуют вторая дивизия правого крыла и правая дивизия левого крыла. Оказывается, и этого недостаточно после наших атак: враг напирает. Тогда в бой бросаются «передовые» дивизии «арьергардов» — правого и левого крыла. Если и после этого не последует победы, то в атаку пускают вот эту «первую» дивизию арьергарда правого крыла и вот эту «дивизию», «вторую», арьергарда левого крыла. Если неприятель не сломлен и этой атакой, на него бросают оставшиеся дивизии обоих флангов. Если не принесут победы и эти атаки, главнокомандующий, не теряя ни минуты, бросает на врага весь свой центр.

Эмир быстро развернул «Устав» Тимура, быстро нашёл нужное место и с расстановкой, подняв высоко брови, прочёл: «Пусть «центр» горой вырастает в глазах неприятеля и обрушится на него тяжело и мерно». Эмир передохнул.

«Если и теперь враг не сломлен, главнокомандующий, не колебаясь, должен сам ринуться в бой и увлечь за собой воинов и в то же время не терять из виду знамени Тимура».

Знамени во время боя Тимур придавал большое значение. В глазах татар это знамя могло заменять отсутствующего хана. У них, — говорил мне эмир, — иногда исход битвы зависит от знамени: достаточно было исчезнуть знамени, и воины обращались в бегство. Поэтому, Тимур иногда ухитрялся подкупать знамёнщика ханского знамени, чтобы тот в решительную минуту боя ронял знамя: это могло означать, что главнокомандующий убит, и тогда страх охватывал всех.

Кончив объяснение боя армии в 40 тысяч, эмир собрал все камешки, много добавил к ним новых; всех их вновь, не торопясь, слегка сопя, разложил красивым прямолинейным узором и с видом доброго учителя взглянул на меня.

— Это план боевого строя армии в 100 тысяч воинов, — вновь начал мой лектор рассказ, интересный только для меня: ни Дориа, ни Пиларо не понимали татарского языка. Из дальнейшего объяснения эмира, очень сложного, я вывел заключение, что этот план, в общем, был похож на только что описанный.

— Я тебе забыл сказать, — добавил эмир в конце своего длинного объяснения, — что этот «Устав» разрешает эмирам самостоятельно вести бой только тогда, когда сила неприятеля не превышает сорока тысяч человек. Если больше, — командует сам великий хан. Вот смотри, Франческо, — тут эмир поднёс к моему носу книгу. — Вот золотые слова, закон для меня: «Главная задача заключается в том, чтобы взять в плен командующего и опрокинуть его знамя»[79]. Я посмотрел на эмира. Глаза его горели. Я подумал: пожалуй, не сдобровать хану Тохтамышу: есть ли у него подобные эмиры?

БИТВА КИПЧАКОВ С АЗИИЦАМН

НА ТЕРЕКЕ

Сближение противников продолжалось.

Всадники разведок носились как ветер. Около ставки Тимура было тихо: её с четырёх сторон охраняли когорты, согласно регламенту, по 250 человек отборных воинов каждая; к хану можно было пройти по паролю, известному только «юзбашам» (сотникам).

Я заметил уже поздно вечером, как перед ставкой остановилась группа всадников, и какая-то закутанная в чёрный плащ фигура, окружённая воинами с саблями наголо, прошла в шатёр Тимура. Как оказалось впоследствии, этот таинственный человек был большой «фигурой» в битве с кипчакской армией. Полчаса спустя новая группа знатных воинов с большой свитой подняла в лагере тучи пыли. Они прискакали с востока по дороге вдоль Терека. Эмир, скакавший во главе, был немедленно принят ханом. Все спешились.

Через минуту на площадке перед ставкой из перемётных сум было высыпано столько драгоценностей, что образовалась куча в локоть высотой и локтей в 10 шириной; это были серебряные и золотые, вещи. Свет факелов их освещал. Лица привёзших добычу воинов были возбуждены. Оказалось, что эмир[80], войска которого захватили эту добычу и который сейчас делал Тимуру доклад, сам не хотел её делить, а в таких случаях, согласно «Уставу», это делал византийский хан.

Вскоре вышел Тимур. Тихим холодным голосом он приказал все драгоценности разделить по видам их: отдельно кольца, цепи, кувшины, пояса, кинжалы, сабли, шишаки, панцири, вышитые одежды, тарелки и подносы. Эмир выстроил участников добычи — их было около 30 человек. Это были сам эмир, мингбаши[81], юзбаши[82], унбаши[83], мирзы[84]. Эмир, стоя позади Тимура, вполголоса называл ему имя и заслуги очередного получателя, и Тимур указывал, из каких кучек ему выдать. Счастливец коленопреклонённо принимал свою долю и отходил, уступая место другому.

Мой приятель эмир сообщил мне, что эта добыча привезена из только что завоёванной области по реке Аргун, впадающей в Терек.

Глядя на делёж добычи, я думал:

Азийцы сильны и подвижны. Сегодня завладели богатствами Кавказа, завтра завладеют богатствами руссов, а послезавтра вторгнутся в богатую Италию.

Мой приятель эмир прибавил к своему объяснению, что по рассказу одного из мингбаши, участвовавшего в покорении этой области, там сожжено 83 поселения; много истреблено народа, но много также скрылось в неприступных ущельях. Несколько голов начальников селений (городов у них нет) привезено. «Вон они лежат», прибавил мой собеседник. Я заметил в полутьме кучку круглых предметов. Это были человеческие головы. После раздела добычи Тимур в сопровождении эмира, слегка прихрамывая, подошёл к этой кучке. Её ярко осветили десятки факелов. Тимур пытливо посмотрел на головы и, отходя, сказал вполголоса: «Глупцы те, кто сопротивляется избранному пророком». А затем, обращаясь к эмиру, резко спросил: «Кого ты назначил начальником этих моих областей?».

Я заметил, как эмир вздрогнул.

— «Юсуп-хана», — низко кланяясь, отвечал он. Тимур молча кивнул головой, одобряя назначение. Я полюбопытствовал, как называется покорённый народ. Мой собеседник сказал: «Кто-то назвал его «нах»[85].

Наступил роковой день 24 июля 1395 года.

Стычки передовых отрядов начались на рассвете. Каждая сторона, по степной тактике, стремилась заманить противника в глубину своего расположения, а затем, натиском главных сил, «лавою»[86] окружить его. Так несколько тысяч наших воинов и было уничтожено кипчаками.

Рано утром на взмыленной, видимо, очень сильной лошади прискакал в ставку гонец от эмира Исмаила, посланного в глубокий тыл кипчаков. Лошадь шаталась. Гонец был окружён врагами два раза, но изумительно быстрый конь всякий раз его выручал. Гонец сообщил, что Исмаил в полдень ударит по правому крылу, достигающему Терека, что Исмаил уже ведёт передовые схватки, но не ввязывается в бой. Гонца провели к Тимуру, уже севшему на коня. Тимур выслушал его, обернулся в нашу сторону, позвал эмира Ахмат-бея и что-то тихо ему сказал. Эмир поклонился; не поворачиваясь, сделал несколько шагов назад, затем повернулся и быстро ушёл. Через несколько минут он пронёсся с конвоем мимо и исчез в облаке пыли в сторону неприятеля. Нас вежливо пригласили в свиту азийца. До полудня было два часа. На горизонте стояла дымка от пыли. Ближе слышался гул. Стонала земля. Её били десятки тысяч копыт. Армия Тимура достигала двухсот тысяч человек. «Дивизия» за «дивизией» шагом проходила мимо нас, то с лесом копий, то без них; знамён было много. Было тихо, солнечно. Отовсюду неслось ржанье, слышались командные возгласы. Порядок в рядах был замечательный. Наконец, двинулись вперёд Тимур и его свита. Держался он на лошади молодцевато. Сначала шагом, затем крупной рысью мы проехали около мили. Тимур поднялся на большой курган. Здесь был «центр», здесь он велел водрузить своё громадное красно-жёлтое знамя. Тимур ловко соскочил с коня и стал пристально всматриваться в центр неприятельских линий, особенно в правое крыло. Кипчаки отчётливо были видны. Я думал про себя: куда он нанесёт первый удар?

Сзади нас внезапно вырос белый полотняный шатёр с большим сиявшим на солнце золотым шаром. Рядом на длинном древке медленно колыхалось знамя Тимура: ветерок был слабый, от нас к неприятелю. Для Тимура поставили кресло и рядом с ним изящный акварельный столик, лакированный, китайской работы. На столике появился золочёный кувшин с водой, чашечка и вазочка с розовым вареньем.

Вдруг Тимур взмахнул жёлтым шёлковым платком. Длинные в пять локтей медные трубы рядом с нами протяжно завыли, заревели. Рёв покатился дальше по необъятному полю, сплошь покрытому конными «дивизиями» азийских воинов, и три «передовых дивизии» тяжело двинулись с места, а затем в карьер понеслись навстречу чёрным конным линиям кипчаков.

Несколько минут скачки, и облако пыли скрыло столкнувшиеся гигантские людские волны. Оттуда нёсся гул.

Тимур махнул жёлтым платком. Вновь заревели трубы. И опять три «дивизии», десятки тысяч коней ринулись вслед за «передовыми». Битва кипит на том же месте. С левого крыла бешено примчался гонец. В упор подошёл к Тимуру и тихо что-то ему сказал. Третий раз взмахнул платок, и новые три «дивизии» ринулись туда же.

— Исмаил-бей! Исмаил-бей! — взволнованно зашептали вокруг меня. Глаза всех устремились на правое крыло кипчакской армии. Там происходило что-то тревожное. Это крыло примыкало к обрывистому берегу Терека. Река змеёй уходила вдаль. По ту сторону реки начинались леса, виднелись кабертайские селения. Множество горских всадников усеивало весь противоположный берег. В этот-то угол Тимур и нанёс свой главный удар. Был полдень. Исмаил-бей с тыла атаковал правое крыло. Оно было поставлено под двойной удар.

Я взглянул на лицо полководца. Оно было бесстрастно. Тонкие его пальцы выбивали трель на китайском столике. Глаза перенеслись на центр кипчаков. Там битва по-прежнему кипела на том же месте. Из-за облака пыли, когда ветер усиливался, видно было красно-белое знамя Тохтамыша. Вдруг Тимур встал, выпрямился во весь рост. Взмахнул платок. Рёв труб. Тридцать тысяч коней нашего «центра» понеслись по направлению к «центру» кипчаков. В то же время новая «дивизия» с пять тысяч коней полетела вдоль берега реки: это был Ахмат, Там уже ясно намечался прорыв неприятельской линии: видно было, как толпы разбивались на мелкие кучки; видны были отдельные всадники, бросавшиеся в Терек и переплывавшие на другой берег: это были горцы. Вдруг знамя Тохтамыша исчезло.

«Алла-акбар!» — громко крикнули боевой клич эмиры и отряд телохранителей в одну тысячу человек. Я посмотрел налево и увидел картину прорыва: сотни горцев бросались в реку и гибли там под стрелами азийцев, часть отступала к центру. Соединившиеся отряды Исмаил-бея и Ахмат-бея повернули на неприятельский центр. Там уже началось тоже расстройство: лобовой удар вклинился в массы кипчаков; они стали подаваться. Исчезновение ханского знамени вызвало сразу смятение в руках кипчаков. Страшный удар «кулака» из тридцати тысяч азийского «центра», беспощадно рубивших и коловших, произвёл панику и бегство. Левое крыло кипчаков пыталось защищаться. Ему грозило окружение, и оно стало медленно отступать. Затем под напором тысяч воинов, спасавшихся от азийцев, тоже понеслось в степь. Азийцы его долго преследовали.

Тимур, окружённый отборным отрядом телохранителей, объезжал поле ужасной битвы.

Множество раненых умирало: ни врачебной помощи, ни глотка воды. Было 2 часа пополудни. Степь пылала. Топот бегущих и преследующих уже затих в далёких облаках пыли. Осталось огромное поле смерти. Тимур останавливал своего коня перед трупами азийских начальников — мингбаши, мирз, юзбаши, унбаши, мрачно смотрел с минуту на убитого и ехал дальше; иногда спрашивал у сопровождавших имя убитого. По отрядам велись списки убитых. В Самарканде их семьям выдавались пособия.

При этом объезде Тимур подвергался смертельной опасности. В одной куче убитых притаился кипчак и пустил ему в грудь стрелу, но она отскочила от панциря, бывшего под шёлковым халатом хана.

Тимур пробыл на месте боя несколько часов. По его приказу пленные рыли длинные траншеи для погребения азийцев. Тысячи трупов кипчаков оставлялись воронам, степным волкам и солнцу.

Это поле смерти никогда не изгладится из моей памяти.

ШТУРМ ТАТАРТУБА

Десять дней мы прожили спокойно. Тимур поджидал из Дербента значительный отряд конницы. Он охранял проход. Его должен был сменить отряд из Азербайджана. Наконец, он подошёл. И азийцы двинулись вдоль Терека.

Вскоре они подошли к богатому городу, называемому «Татартуб», т. е. «татарский город». Это была крупная торговая станция на караванном пути по Тереку и на «Тамтаракан»[87]. Утром 8 августа я увидел страшное действие сотен возимых азийцами с собой стенобитных орудий. Город Татартуб[88] был окружён стенами с круглыми башнями; несколько церквей и минаретов высилось над домами с плоскими кровлями; в городе было около 60 тысяч жителей.

С горы я видел поднявшуюся перед бедой суету город был окружён, как саранчой, десятками тысяч азийцев. Как скорпионы, зловеще ползли к стенам низкобрюхие таранные машины[89] с кожаными щитами. Тысячи стрел полетели с обеих сторон: над городом и окрестностями стоял грозный гул. Тимур сидел у входа в белоснежную палатку с золотым шаром.

Громадное жёлто-красное знамя на длинном древке с золотым шаром развевалось над нашими головами, сигнализируя грозным армиям, что «их начальник следит за их подвигами». Группа эмиров толпилась за его удобным складным креслом, среди них стояли и мы, С обеих сторон у кресла стояли два гиганта-телохранителя с копьями и в роскошных халатах.

На низком столике с золотыми арабесками блестели китайские фарфоровые чашечки с розовым вареньем и кофе и графин воды. Худая рука Тимура с изумрудным перстнем время от времени брала чашечку и подносила её к сухим тонким губам; полководец, не торопясь, блеснув белыми волчьими зубами, делал глотка два и осторожно ставил её на столик.

— Лупо[90], — сказал Джовани, стоявший сзади Тимура среди эмиров.

Услышав незнакомые слова, азиец, молча смотревший на штурм, вопросительно и резко обернулся назад.

Джовани побледнел, как полотно.

«Он сказал, — ответил Чезаре через переводчика-грека, тоже побледневшего, так как он понимал по-итальянски, — что город погиб».

Я вздохнул облегчённо.

Бледная рука снова спокойно потянулась на этот раз к чашечке с вареньем.

Вокруг городских стен, словно кузнецы, стучали тараны. Осаждённые бросали камни, лили кипяток, сбрасывали брёвна. Но повреждённые тараны сменялись новыми, и уже в нескольких местах стена едва держалась.

Несколько эмиров верхом понеслись к городу. Ещё полчаса работы таранов, и бреши были пробиты, азийцы ворвались. Город запылал. Началась резня. Через два часа в городе всё стихло. На зелёное поле, где собиралась еженедельная ярмарка, согнали тысяч 6 уцелевших от резни жителей, преимущественно женщин и детей.

Тимур тихо приказал: здоровых отобрать и раздать по «улусам», а остальных умертвить завтра; сегодня пусть роют могилы для себя и для убитых в городе.

Испуганные люди, окружённые всадниками с копьями, принялись за работу: одни рыли гигантскую траншею, другие возили на арбах трупы и складывали их рядами. К утру город был очищен, и Тимур въехал в него. Он остановился в доме начальника города.

В зале были собраны знатные пленные: начальник города, военачальник, дворяне. Их было около сорока человек. Тимур велел их по одному провести мимо себя; пристально всматривался в каждого, делал едва заметное движение то правой, то левой рукой, и пленного ставили либо на левую, либо на правую сторону. На правую сторону попадали преимущественно старики. Рассмотрев всех, Тимур приказал эмиру левую толпу в 34 человека увезти и казнить, а правую, из 6 человек, подвести ближе. Старики медленно подошли. Глаза их были опущены. Тимур пронзительно зло на них посмотрел, но, видимо, победил себя, и тихо произнёс: «Старый человек — мудрый человек. Мудрый должен предвидеть. Вы — не предвидели беды Татартуба. Теперь вы её видите. Поезжайте к хану Тохтамышу и скажите ему, что я его жду с изъявлением покорности. Старый человек умеет убеждать. Убедите Тохтамыша. Я не хочу даром проливать кровь. Но кто мне противится, тот не будет жить!» Старики низко поклонились. Тимур встал, обошёл с эмирами роскошные комнаты дома губернатора; указал на большую китайскую вазу, и двое из свиты сейчас же её вынесли. «В Самарканд она поедет», — шепнул один из эмиров. Тимур не стал смотреть город и, сев на коня, быстро его покинул. Город он велел разграбить и зажечь.

На следующий день войска продвинулись на 30 миль. Вечером далёкое зарево указывало место погибшего города.

Наступление войска в двести тысяч всадников шло широкой полосой в восемьдесят миль.

Вечером азийцы повернули на север к Маджару, куда бросилась часть войск кипчаков и Тохтамыш. Впоследствии в Каффе мне передавал крымский татарин, бывший в свите побеждённого хана, что Тохтамыш прискакал с поля битвы на Тереке с несколькими мурзами, вбежал во дворец прямо в опочивальню, бросился на кровать и уткнул лицо в подушки. Пролежав так минут десять, он вскочил и велел вьючить свои сокровища и отправлять их на север в Сарай. Две его любимые жены были посажены на быстрых, как ветер, иноходцев и отправлены в степь. Потери кипчаков татарин считал в 80 тысяч.

Я понял, что влекло азийцев на Северный Кавказ. Громадная добыча после битвы на Тереке в лагере татар досталась победителям. Лучшая её часть была немедленно же отправлена караванами под надёжным конвоем в Самарканд. Тыл у азийцев был организован хорошо: в завоёванных областях сидели с отрядами губернаторы, старавшиеся управлять краем с помощью местных дворян, оставшихся в живых после прохода азийских войск. Сношения с губернаторами и, наконец, со столицей азийцев, с Самаркандом, поддерживались государственной почтой; частным лицам, купцам запрещено было ею пользоваться; она служила для пересылки указов хана, донесений ему, для путешествия послов и чиновников и для других государственных целей; содержание почты возлагалось на жителей тех мест, где устраивались почтовые станции, или по-турецки «ямы»[91]; за это они освобождались от других податей и повинностей.

Азийцев ожидала очень большая добыча в самом богатом городе Северного Предкавказья в Маджаре.

Тимур считал, что один из самых верных военных приёмов — это преследование разбитого противника по пятам: уже через два дня авангард был под стенами Маджара. Но город был почти пуст.

ВЗЯТИЕ МАДЖАРА

Главные силы быстро подходили к Маджару, но там уже успел основательно похозяйничать двадцатитысячный авангард: над городом стояло облако дыма от многочисленных пожаров. Этот громадный город растянулся и длину на 15 миль по реке Куме, вытекающей из страны кабертаев и впадающей в море Гирканское[92]. Чтобы объехать город, надо было, по словам одного маджарского старика, употребить день и ночь. Нас поражало обилие караван-сараев и обширных при них торговых складов. Я зашёл в один из них. Ворота были разбиты, всюду видны были следы разгрома и даже попытки поджога; это был склад шерстяных восточных тканей и ковров; один я выбрал для себя. По словам моего приятеля эмира, это был тебризский[93] ковёр. Он был недавно в «Тебризе» губернатором и отправил в Самарканд сотню таких ковров: кроме того, Тимуру передал всю выработку местных ковровых фабрик, сотканных в течение года, — около тысячи ковров. «Наши самаркандские хороши», прибавил он, «но мелкий персидский узор лучше нашего. У вас, у ференков, умеют делать ковры?»

Я ответил, что наши венецианские и генуэзские ковры ещё лучше этих.

— Зачем же ты берёшь этот, если ваши лучше?

По той же причине, по какой и ты взял себе персидские ковры.

Эмир усмехнулся ответу.

Джовани пожадничал и взял четыре, но они были так тяжелы, что два из них он по дороге бросил.

Отдохнув, мы сели на коней и с группой воинов поехали осматривать город. Пожары, по приказу Тимура, были потушены, но грабёж был разрешён в течение трёх дней. Что делалось на площадях перед караван-сараями, трудно поддаётся описанию. Издали — это была корзина шевелящихся разноцветных лоскутков, вблизи — шумевшее море людей с кипами и тюками разнообразнейших тканей и ковров вперемежку с сосудами, сёдлами, стеклянной посудой, женскими украшениями; у большинства на головах были вышитые шелками тюбетейки; некоторые воины надевали по нескольку халатов. Воинов авангарда можно было различить по золотым и серебряным цепочкам, по саблям и кинжалам с роскошными рукоятками. В толпе кое-где стояли группы дежурных верховых патрулей на случай драк, покушений на убийство или поджог. В одном из кварталов мы натолкнулись на роскошное здание: вся его передняя стена имела громадный арабского стиля портал и была сплошь орнаментирована покрытыми глазурью узорными кирпичами. Мы въехали внутрь. Это была великолепная баня с фонтанами, бассейном, с многими отделениями, с мраморными сидениями. Надпись над входом гласила, что баня выстроена ханом Узбеком в 1292 году. Все мы воздали хвалу вкусу архитектора, выстроившего баню, и с наслаждением выкупались в прохладной воде: баня несколько дней не топилась.

Освежённые, мы поехали дальше. Эмир почувствовал аппетит и разослал бывших с нами воинов поомыслить пищи.

В ЧАЙХАНЕ

В это время мы проезжали мимо чайханы[94]. Она казалась ещё не разграбленной. Вошли. Ковры, посуда, пиалы[95]. Из соседней комнаты, подобострастно кланяясь, вышел армянин-хозяин. Он хорошо говорил по-турецки. Эмир приказал ему приготовить чай. Тем временем наши всадники притащили живого барана, сыру, чуреков, муки и мёду, а один привёз кувшин просяной араки[96].

После похода, после бани приятно было и отдохнуть, и хорошо поесть. Армянин быстро приготовил баранину на вертеле, чаю, сыру, свежего хлеба. Кувшин с аракой делал своё дело: все развеселились. Я и Джовани разостлали свои ковры на «тахтах» и сняли обувь, все лежали, подпирая голову и бока множеством «мутак»[97].

Наши воины на дворе тоже угощались бараниной и аракой из другого кувшина, нам не показанного.

Эмир, расчувствовавшись, запел какую-то татарскую песню, наш хозяин принёс тбилисскую «чианури» и пропел сначала грузинскую застольную песню, а затем армянскую «Цицернак» (ласточку). Обе нам так понравились, что итальянцы тоже не утерпели и с чувством пропели любимую песню «Красавица Генуя». Кто знает, может быть, итальянская песня впервые была пропета в этом городе, хотя я где-то читал, что ещё в XIII столетии генуэзцы проникли на Гирканское море.

Генуэзцы подвыпили. В чайхане в городе, осуждённом на разграбление, тщеславие генуэзцев разыгралось не на шутку.

— Виват Дженова! Да здравствует Генуя! — кричал пьяный Джовани.

— Виват Дженова! — крикнул подвыпивший Антонио.

— Молчи, раб! — с сердцем крикнул пьяный Джовани и толкнул в грудь старого Антонио так, что тот упал и, ударившись об угол стола, рассёк себе лоб; хлынула кровь и забрызгала ковёр, принадлежащий Джовани. Это его ещё более вывело из себя и, выхватив нож, он всадил бы его в бок старика, если бы я железной хваткой не отвёл его руки. Эмир помог мне вырвать у него нож.

— Джовани! — крикнул Чезаре, — не уподобляйся Бенвенуто Сфорца!

А я в это время лил из кумгана бедному Антонио на голову струю воды.

Армянин помог перевязать бедняка. Я его отвёл в хозяйскую половину и уложил на постель.

Я вернулся в чайхану.

Бешеный человек опомнился.

«Домой!» — захрипел пьяный. Но с ним нельзя было ехать по улицам, и мы решили переночевать в чайхане. Приставили караул у дверей на улицу и послали одного из воинов к заведующему главной квартирой Тимура с запиской, чтобы не беспокоился о нас.

«Представитель Генуи! — подумал я, — представитель негодяев и насильников».

Попойка продолжалась.

— Синьор Чезаре, почему ты не заступился за своего старого слугу? Отец твой дал мне свободу за то, что я спас ему жизнь. Ты теперь сам раб Тимура: не испытывай судьбу. Дай свободу Антонио, он тебя ещё ребёнком носил. Напиши отпускную, я и Джовани подлижем — и всё. А тебе слава…

Чезаре нахмурился и ударил пустым кубком о стол.

— Нет, не дам отпускной, а то Антонио зазнается так же, как и ты, что осмеливаешься давать мне непрошенные советы…

Я обозлился.

— Я такой же свободный человек, как и ты, Разница между нами та, что я получил высшее образование, а ты только грамотен и выучил только кодекс дуэли. Поэтому спрашиваю тебя, как ты осмеливаешься мне говорить дерзости? Впрочем, бросим это. Только знай, что если я отца твоего спас, то тебя, если представится случай, спасать не стану.

— И не нужно, — пробурчал он и отвернулся от меня.

Случайно прерванный осмотр города мы не возобновляли на следующее утро, а поспешили за город, в ставку Тимура; нас известили, что мы должны участвовать в торжественном въезде победителя в столицу поверженного врага.

Джовани имел вид побитой собаки и, чтобы загладить свою вину, подарил Антонио, который ходил с забинтованной головой, ковёр, залитый его кровью.

Чезаре сделал Джовани жестокий выговор и указал, что люди, столь неуравновешенные, не могут занимать ответственных должностей, и он, Чезаре, берёт назад обещание, что представит ему дожу в субпрефекты водной из генуэзских факторий на Понте; при этом он прибавил, что дружба их от этого не должна измениться.

Антонио же он пообещал, что если он ещё раз забудется в присутствии господ своих, он его немедленно продаст восточным купцам.

Услышав это обещание, я твёрдо решил освободить Антонио при первом удобном случае.

ВЪЕЗД ТИМУРА В МАДЖАР

Затрубили боевые трубы. И началось торжественное вступление Тимура в столицу побеждённого хана Кипчакской империи. Авангард в роскошных одеждах, на лучших конях, растянулся на четверть мили. За ним везли красно-жёлтое знамя Тимура. Сам он на любимом коне в простой тёмной одежде казался дервишем, окружённым всеобщим поклонением. По бокам ехали эмиры. Пленное знамя Тохтамыша колыхалось позади гиганта-азийца. Шествие замыкалось бесконечными рядами воинов.

Я ехал поодаль сбоку. Мой приятель эмир Ахмат-бей не отставал от меня. Мы с ним почему-то подружились; он был близок к Тимуру; он заведовал отрядом его личной охраны; в Ираке он спас хану жизнь, снёсши голову иракцу, уже взмахнувшему саблей над головой Тимура, Эмир, наклонившись ко мне, прошептал:

— Проследи, куда Тимур смотрит часто.

— Трудно, друг: вперёд на город…

— Ну, да, конечно; ну, а всё-таки присмотрись.

— Ничего не вижу.

— Ну, а видишь впереди вон ту бородатую бритую голову на копьё, самую первую из всех голов на копьях?

— Вижу.

— Это голова главного знамёнщика Тохтамыша. Помнишь, накануне боя вечером в ставку привозили закутанного человека? Я с тобой тогда разговаривал?

— Помню, помню.

— Ну, так это был наш шпион, который большой суммой золота, по приказу Тимура, сумел подкупить через лазутчика его, — при этом эмир показал глазами на голову, — он должен был в разгар боя бросить знамя. А ты знаешь ведь, что во время боя оно около Тохтамыша должно быть: знамени нет, — нет и Тохтамыша. Так все кипчаки и подумали, когда этот изменник бросил знамя… А последствия тебе известны.

— А Тимур, — ещё тише зашептал эмир, — умнейший человек: зачем тратить людей, если можно их сберечь и потратить много золота для того, чтобы с помощью спасённых им тысяч своих воинов добавить ещё больше золота… Да, он так всегда пытается делать… А ты скажешь, вижу по глазам: «хорошо же он отблагодарил за услугу». Я отвечу: хан ненавистник всякой подлости, измены, он беспощаден к изменникам и казнит их, как только они очутятся в его руках… У изменника нашли всё золото, переданное ему шпионом, и Тимур велел это золото отослать «визирю путешествующих и покинутых имуществ»[98] (так назывался один из министров империи Тимура).

На большой площади города перед главной мечетью было собрано несколько тысяч не успевших покинуть город жителей, исключительно мужчин. Среди леса копий всадников, заполнивших площадь, по живой улице, среди гробового молчания, нарушавшегося только конским ржанием, повелитель азийцев проехал к мечети. Азийские моллы вознесли в его присутствии благодарственные за победу молитвы.

Выйдя из мечети, Тимур подозвал эмира Османа и нарочито громко сказал ему:

«Я иду дальше на север наказывать народы, нарушившие закон пророка. Тебя назначаю здесь эмиром. Возьми 20 тысяч воинов, охраняй мой тыл, устрой сообщение и создай в этой столице моего посрамлённого пророком врага мир и порядок»… Эмир склонил колена, приложил затем руку к сердцу и встал. Тимур поднял вверх руку, как бы благословляя кого-то. «А вы, кипчаки, ступайте по домам и мирно трудитесь. Глашатай, передай им, что я сказал!» Широкоплечий воин с оглушительным горлом повторил на всю площадь слова завоевателя. Процессия двинулась обратно.

Я не ожидал такой милости, проявленной Тимуром но отношению к жителям столицы. Но позднее я оценил по достоинству этот приём умного и предусмотрительного полководца.

ДОБЫЧА

На четвёртый день был отдан приказ, чтобы каждый воин одну десятую часть своей добычи отдал государству: нарушители приказа могли лишиться головы. Все товары и ценные вещи из караван-сараев, складов, общественных и частных домов были свезены к ставке. Для перевозки были назначены сотни двуколок; кроме того, около 2 тысяч повозок было собрано в Маджаре и в аулах.

К 4 часам дня в поле на большой лагерной площади, в Центре которой высился громадный походный шатёр Тимура, на значительном пространстве были навалены горы богатейшей добычи.

Тимур её осмотрел. После этого большой отряд обозных воинов тщательно уложил эти богатства на повозки. К вечеру они скрылись в степи, направляясь в далёкий Самарканд.

Дорого стоит эта добыча, подумал я: несколько десятков тысяч жизней. Пройдёт ещё некоторое время, и на Самарканд нападёт другой народ, — и опять десятки тысяч смертей.

Мне и Джовани «министр двора» разрешил взять копры с собой; кроме того, я купил у одного солдата вазочку из тончайшего фарфора с рельефами и рисунками; на ней были странные палочковидные надписи… Мой приятель эмир сказал мне, что это китайская, очень ценная вазочка. Я решил подарить её жене моей и заказал для неё ящичек, куда, завернув в вату, и уложил её тщательно. Джовани приобрёл множество монет византийских, римских, арабских, ордынских.

Через неделю мы покинули Маджар, оставив там 20-тысячный гарнизон.

Вечером на привале в 40 милях от Маджара я раздумывал, ложась в походную постель, о превратностях судьбы.

По странной игре случая, мне пришлось жить в той же роскошной комнате, где я так недавно пользовался гостеприимством могущественного хана, разорившего Московию и сжегшего её столицу — Москву, а ныне, в свою очередь, потерявшего свою Кавказскую столицу.

Прошёл месяц. Тамерлан медленно двигался к большой реке «Тана»[99]. Одновременно он посылал сильные отряды в глубину кавказских ущелий. Был сожжён город Хумара и много аулов — и на плоскости, и в горах; жители частью убиты, частью взяты в плен, частью бежали в горные трущобы. Край обезлюдел. Бродили шайки разбойников и стаи голодных волков. Табуны и стада у азийцев достигли таких размеров, что они ими стали тяготиться; они мешали движению, и их трудно было кормить. Лошади и скот стали падать. Около лагерей бродили стаи голодных собак.

В ЛАГЕРЕ НА РЕКЕ ТАШЛЕ

Длительную остановку Тимур сделал на берегу степной речки Ташле. Здесь по склонам значительного плоскогорья рос старый дубовый лес.

Здесь азийцы простояли две недели, пока отдельные отряды истребляли степные улусы. Отряд в 45 тысяч под начальством моего приятеля эмира был послан за реку Копу в горы для покорения многочисленных племён зихов, родственников уже покорённых кабертайцев.

Каждый вечер я видел, как Тимур с палкой, слегка хромая, прогуливался по краю тянувшегося на многие мили обрыва: его крутизны были покрыты, как я раньше сказал, многовековым дубовым лесом. Азиец подолгу смотрел на юго-запад, где за рекою Копою на горизонте голубели кавказские горы.

Однажды ко мне пришёл в палатку «министр двора»1 и пригласил меня от имени Тимура разделить с ним его вечернюю прогулку.

Впоследствии выяснилось, что мой приятель наговорил обо мне хану: много приятного, и Тимур, очень интересовавшийся ференками, захотел побеседовать со мной.

Быстро одевшись, я отправился по лесной просеке на красивую лужайку на краю обрыва, где стоял шатёр хана. Я почтительно поклонился Тимуру; он сидел в кресле у самого обрыва и задумчиво смотрел на голубые дали. Он сказал:

«Я хотел с тобой, ференк, развлечься беседой. Правители должны много знать. Кто больше всех знает, как не те, кто много видел народов, городов, земель. Твои соотечественники давно торгуют с зихами и, конечно, хорошо знают их. А я о них ничего, кроме имени, не знаю. Не расскажешь ли ты о них, что знаешь? Сегодня от эмира Ахмета из-за реки Копы я получил донесение: он сжёг 240 селений и хуторов и теперь гонится за убегающими в горы зихскими народами и хочет их истребить раньше, чем они скроются в лесных трущобах Кавказа… Он ждёт приказа. Вот мне и захотелось узнать о них что-либо, что могло бы помочь мне решить, что делать с этими племенами, — с корнем ли уничтожить их или пощадить».

Я немного знал о зихах, но не растерялся: мне на помощь пришли донесения наших консулов из Каффы; я перед отъездом в Понт их не только прочёл, но и изучил.

— Зихи, великий государь (начал я, усевшись на бархатную скамеечку у ног Тимура, что я сделал, конечно, по его приглашению), зихи известны грекам ещё 2 тысячи лет назад: милетяне[100] имели у зихов богатые колонии; а именно Фанагорию[101], Гермонассу, Горгиппию[102], Корокондаму; это были городки при устье этой реки (я указал вдаль по направлению к Копе), Бату[103].

Зихи живут по левому и по правому берегу Копы; часть их племени достигала левого берега большой реки Танга, «Меотийского болота»[104].

Зихи делятся на множество племён: частью управляются князьями или, как они их называют, «пши», частью управляются родовыми старшинами. При каждом нажиме со стороны, степняков они спасались в горы, а затем, по миновании опасности, вновь выселялись на равнину. Всегда они поступали так, как это они хотят сделать сейчас, по твоим словам. Это очень древние обитатели Кавказа. Теперь у них есть города в бассейне нижней Копы.

— А чем они торгуют?

— Прежде всего рабами. Эти «пши», большие специалисты в этом деле. А затем скотом, шерстью, бурками, грубым сукном, рыбой, лесом, пшеницей.

— Какая вера?

— Смешанная. «Ромеи» старались распространить у них христианство, строили церкви, давали священников, но древние языческие обычаи живы: они до сих пор обожают силы природы, даже деревья: жертвы богам приносят у священных дубов. Ислам у них, несмотря на усилия крымских ханов, туго прививается, хотя некоторые «пши», в угоду крымцам, стали магометанами.

Последнее моё замечание, видимо, взволновало Тимура: он чаще задышал, и пальцы правой руки забили дробь: по словам эмира, признак, что Тимуру не по себе.

— Твои слова, ференк, приговор для зихов: пощады им не будет. Если в какой-либо стране народ исповедует веру, различную с верой потомков пророка, то правоверный монарх должен завоевать эту страну, чтобы вывести народ из его заблуждения. Поэтому, когда я вступил в Сирию, то строго наказал тех, которые следовали ложному учению. Великая Татария и Тохтамыш нарушили законы Магомета. Ты, верно, не знаешь: Тохтамыш был побеждён Оруз-ханом и обратился за помощью ко мне, и я решил ему помочь и объявил победителю войну. Ты видел, как он мне отплатил — чёрным злом — пошёл на меня войной, и я его смел с дороги и покорил Великую Татарию. И зихи должны испытать ту же участь. — Тимур поднялся с кресла, высокий, зловещий, и резко оборвал разговор фразой: «Пойдём — пройдёмся: засиделся».

Мы прошли через лес: придворная стража в две с половиной сотни воинов двигалась на почтительном расстоянии громадным прямоугольником, стараясь скрываться за деревьями.

На одной из полянок мы увидели большой, выше человеческого роста, врытый в землю крест византийского типа[105].

Тимур остановился перед ним.

— Магомет и Исса — великие пророки. Но первый выше Как ты думаешь, кто поставил этот крест: по внешности он древний? — обратился ко мне Тимур,

— Думаю, ромеи: кресты точно такие же я встречал в верховьях реки Копы. Видишь — развалины? Здесь било когда-то поселение: вот остатки рва, а вот фундамент четырёхугольной башни. Это ромейская станция.

— Да, да, — задумчиво сказал Тимур: — ты, генуэзец, по-видимому, близок к истине… Хорошая позиция, — сказал он, — оглядывая всю окрестность… — На возвратном пути заложу здесь крепость…

Солнце уже закатилось за туманные дали Конской равнины, когда мы тем же порядком вернулись в ставку.

В моей палатке меня ждал в беспокойстве Джовани.

— Что так долго?.. Я и Чезаре забеспокоились о тебе: от этого волка можно всего ждать.

Я рассказал им весь разговор с Тимуром,

— Ну, и подкатил же я зихов, — закончил я.

— Ты скажи — не зихов, а генуэзцев, черт меня возьми, — воскликнул Чезаре: — ведь как мы будем торговать, если зихи будут уничтожены. Вспомни Татартуб… Надо поправить дело… Трудно только это…

Я хорошо понимал, что я опять проиграю. Я хорошо понимал, что натолкнусь на страшное изречение Тимура: «Я иду наказывать народы, нарушившие закон пророка».

АЗИЙЦЫ НА ТАНЕ

Обезопасив свой тыл, Тимур решил идти за реку Тану[106] в землю русов.

Заскрипела арбы, загудели степи от топота копыт, и шатровые города пришли в движение. В «Тане»[107] уже знали о приближении грозы и спешили перебраться на правый берег. Мой знакомый, известный мне с детства Пьетро Римини, бывший в то время в Тане субпрефектом Генуэзской фактории, передавал мне впоследствии, что панику жителей трудно описать: свои многочисленные стада танаиты с трудом переправляли на плотах, спешили, плотовые каюки тонули, и трупами скота были усеяны берега Таны. За кибитку платили 200 овец, много женщин сошло с ума. В Тане начались грабежи и пожары. Римини при помощи генуэзских стражников восстановил порядок. Генуэзская флотилия из 12 галер стояла наготове близ устья Таны, и на них были погружены наиболее ценные товары. Склад товаров отделения фактории на речке Темернике[108] был по приказу Римини сожжён.

Дул сильный северо-восточный ветер и подымал облака пыли; сотни тысяч копыт били сухую, горячую землю. Вдали у подножия высокого берега блеснула голубая полоса Таны.

Мы очень беспокоились за судьбу генуэзцев в Тане, хотя и знали Римини за смелого и распорядительного человека. Разведка показала Тимуру, что «танаиты» не намерены вступать в бой. По ту сторону Таны весь высокий берег, особенно у речки Темерника, был сплошь покрыт тысячами конных воинов. Ширина Таны не позволяла вести перестрелки даже из арбалета.

Я наблюдал с интересом, как пытливые глаза азийского полководца нащупывали места переправы и атаки. Что-то решив, Тимур повернул коня к крепости Тане, расположенной на левом берегу реки. Ясно было: Тимур решил сначала покончить с крепостью, а затем продолжать путь на север — «итти», как он говорил, «до крайних пределов стран».

Крепость была обложена с трёх сторон. Четвёртая примыкала к реке и дала возможность ночью на 12 сентября 1395 г. большей части оставшихся жителей перебраться на острова Танской дельты. На рассвете начался бешеный приступ. Защитники, имея за собой в тылу реку, отчаянно защищались, но лавина степняков быстро перелилась через стены и рассыпалась по улицам. Азийцы были беспощадны. Я пытался спасти генуэзский укреплённый дом фактории, но разъярённые азийцы никого не слушали. Генуэзцы отплыли: на горизонте видны были силуэты галер. Как я завидовал тогда им! Тимур приказал строить несколько мостов через реку Тану. Это было затруднительно, лес приходилось возить издалека; мосты нужны были для обоза. Конница свободно переплывала Тану. Приближалась осень, и Тимур спешил. На Тане к Тимуру из Закавказья подошло 60 тысяч свежего войска.

Для разгрома низовьев реки Копы он направил одного эмира с 40-тысячным войском и приказал уничтожить живущих там зихов и их города.

Я напомнил Тимуру через эмира о его желании завязать связь с Генуей и объяснил, что нам это удобнее всего сделать, отправившись с эмиром, — через Mапу[109] мы могли бы перебраться в Каффу.

Тимур пожелал меня видеть. Приём был милостивый, и я воспользовался случаем и замолвил слово за зихов. Я сказал, что нижних зихов, или «кяхов», следует пощадить, так как вследствие их близости к Крыму, среди них много мусульман, которые могли бы быть проповедниками религии Пророка и далее на востоке, за Копой.

— Нет, ференк, зихи осуждены: они мне могут помешать, когда я пойду наказывать крымского хана за его помощь Тохтамышу; тыл мой должен быть безопасен. — И завоеватель улыбнулся умной улыбкой учителя «советующему ученику».

Я понял, что дело зихов проиграно. Тимур милостиво отпустил нас и подарил Чезаре Дориа драгоценную золотую цепь и грамоту с собственноручной подписью и печатью. Эти вещи Чезаре особенно ценил: хотел передать детям, если женится; ценил их он ещё и потому, что они могли бы удостоверить наши рассказы о гибели Северного Кавказа.

Зихи храбро нас встретили. Мне рассказывали, что они смерть предпочитали сдаче. Они были разбиты при Карасу[110]. Большой их город Каплу[111], или Копыл, был уничтожен,

ВЗЯТИЕ ЗИХСКОГО ГОРОДА КАПЛУ

Город Копыл, или Каплу, как его иначе называли, доставил азийцам много беспокойства: он был окружён болотами, заросшими гигантскими камышами, а поэтому был мало доступен. Превосходная азийская кавалерия в этом случае была бессильна. Эмир разбил лагерь на правом, более высоком берегу Кубани, где нас буквально съедали тучи комаров. Каплу был обложен азийцами со всех сторон. Эмир послал зихам, или, как они себя сами называли, адыгам[112] посла с требованием сдать город. Хитрый эмир здесь преследовал две цели: взять без боя город или сделать через посла разведку. Зихи отказались сдаться. Наш посол, умный таджик[113], донёс, что есть два удобных подхода среди болот; что город обнесён земляным валом; что ров наполнен водою. Эмир приказал наделать лестниц и построить множество плотов. Когда всё было готово, пешие воины с проводниками ночью были продвинуты вперёд, по известным уже тропинкам, а плоты, защищённые толстыми камышовыми щитами, обложили Каплу с юга и запада. На рассвете, на сделанной из длинных жердей вышке, у палатки эмира вспыхнул костёр из сухой травы: это был сигнал начать приступ. В рассветной тишине по реке отчётливо были слышны яростные крики толпы; в воздухе дрожал далёкий пронзительный боевой крик адыгов. Я залез на одну из сторожевых вышек: среди моря камышей, перерезанных рекою Копой и её рукавами, к острову серой массой приник черкесский город. Людей не было видно: сумрак ещё не рассеялся. Крики отсюда были слышны ещё отчётливей. Вот вспыхнул один, другой, третий огонёк, и пламя над камышовыми крышами взвилось к небу. «Ворвались» — сказал я Джовани, слезая по лестнице вниз и прислушиваясь к далёкому людскому дикому гулу. «Давно такой резни не было», — сказал мне эмир, когда по взятии города, уже в полдень мы въезжали в уцелевшую от огня часть Копыла. Действительно, немало трупов было среди сплошь вырезанного населения. Трудность взятия Копыла, его болота и упорство осаждённых так раздражали азийцев, что пленных не было, за исключением десятков пяти девушек, пощажённых за их красоту.

В Maпe был генуэзский старинный замок. Там жил префект фактории. Эмир по нашей просьбе его пощадил. Он уничтожил вокруг него все поселения. В Мапе мы отдохнули в обществе генуэзцев. Пробыли здесь три недели, пока за нами не пришёл из Каффы галиот «Ястреб». Его прислал за нами консул. Он узнал о нас через бежавших в Крым мапских зихов.

Эмир жил в Maпе и часто виделся с Чезаре. Его отряды грабили низовья Копы. Я видел у эмира много драгоценных вещей, золотых и серебряных. Я среди ник нашёл множество древнегреческих монет и изделий; Зихи издревле были в близком общении с эллинами; город Мапа в древности был милетской колонией. Она называлась Горгиппия.

Однажды эмир пришёл к нам с известием, что он покидает Many: великий хан дошёл до земли русов и повернул назад. Я рад был, что несчастный народ зихов избавится от азийцев и возвратится из лесных трущоб, куда скрылось большинство зихов, вновь на тучные поля равнины. Не доверяя азийцам, мы поспешили распрощаться с эмиром и перебраться на галиот «Ястреб». Однако мы не покидали неудобной бухты в Мапе: мы навели обе бомбарды на берег на случай, если азийцы задумают перед отходом напасть на генуэзскую факторию. Через день они ушли. Субпрефект и генуэзская стража возвратились в замок, а мы отплыли в Каффу.

Наконец, мы были у себя дома: с какой радостью я шагал по палубе «Ястреба». Сердце моё жаждало скорее обнять вас, дети мои, и вашу добрую мать.

На рассвете забелели дома Каффы в глубине залива, я вскоре увидел среди массы галер стоявший в порту наш корабль «Сперанцу». Встреча была радостная. Консул лично нас встретил. От дожа было получено им тревожное письмо с вопросом о судьбе Чезаре.

Празднества в честь Чезаре были и на берегу, и на кораблях, все хотели нас видеть и послушать ужасную историю о событиях на Кавказе, которую я вам, дорогие дети, рассказал.

В КАФФЕ

Приятно было очутиться в мирной домашней обстановке после походов, пыли, дождей, беспорядочного питания, ожиданий шальной стрелы. Консул предоставил нам свой кабинет и соседние с ним комнаты. Ванна, цирюльник, портной сменяли друг друга. Из глубины зеркала на меня смотрело незнакомое лицо: тёмное от загара, сухое. Между бровей появилась глубокая морщина. Пережитые ужасы дали свой отпечаток. Каффские генуэзские дамы и их мужья не оставляли нас своим вниманием: я им должен был без конца рассказывать про кавказские страшные события.

Несмотря на развлечения и пиры, которые нам давали консул, префект Каффы, генуэзские богатые купцы, Чезаре не забыл государственных дел: до полудня мы оба ревизовали учреждения города.

Мы не знали, куда направится Тимур после сожжения города русов Ельца. Можно было опасаться, что он пошлёт одного из эмиров разорить Крым, а сам направится к Дунаю, нападёт на Константинополь, а затем может появиться в Италии.

Поэтому Чезаре просил меня составить для дожа Генуи подробное донесение о событиях и о наших опасениях. Незадолго до нашего отплытия это донесение было отправлено с почтовым судном.

Переживши столько событий, я искал отдыха в одиночестве и любил прогуливаться за городом по пустынному берегу. Однажды я значительно отдалился от городских стен. Вдали я заметил лежавшую на песке кучку людей. При моём приближении они поднялись и двинулись к ближней ивовой роще, но один из них задержался и стал смотреть в мою сторону. Вдруг он решительно двинулся ко мне, и я услышал сквозь шум прибоя крик: «Аларо! Франческо!» Кучка остановилась. Ко мне быстро подходил высокий и плотный человек в костюме стрелка. Я узнал его. Это был арбалетчик Лауренцио из команды «Сперанцы». Он радостно меня приветствовал:

— А они тебя испугались: думали — посторонний, — смеясь, сказал он и указал на товарищей. — Эй! сюда! — закричал он и призывно махнул рукой. Те подошли. Их было семь. Все они были матросы и стрелки со «Сперанцы». Весело подшучивая над собою, они дружески приветствовали меня.

— Что вы здесь делаете? — спросил я Лауренцио.

Тот ухарски мотнул головой, подмигнул окружившим меня товарищам и сказал, скаля зубы: «Господина нашего на свадьбу снаряжаем, постельку готовим!»

— Какому господину?

— Сам знаешь, Франческо, какому. Ты так же его любишь, как и мы. Антонио нам всё рассказал про тебя.

Я понял: речь шла о Чезаре Дориа.

— Что случилось?

Лауренцио мне рассказал, что за долгую и скучную стоянку «Сперанцы» в гавани Каффы произошло несколько неприятностей: например, арбалетчик Кастро с пятью товарищами за пение на улице ночью, по приказу консула, пробыл в каземате семь суток: Микель Малапарте отказался идти на дежурство в доме консула — тоже сидел семь дней; сам Лауренцио тоже попал в темницу на 7 дней; не успел вовремя вскочить при проходе, «подесты» города. Этих «семи дней» целая куча, — пояснил Кастро.

— Консул, когда ты с Дориа возвратился из плена, нажаловался ему на нас и передал список всех наказанных. Вчера вечером на каракку приехал Чезаре. Нас выстроили. Он громко прочёл список и сказал: «В Генуе вы с процентами заплатите по векселю, который вы дали в Каффе, бестии!? Что ты думаешь, Франческо?

«От него можно всего ждать», — подумал я, вспоминая поступок Дориа с Антонио.

Я положил руку на плечо Лауренцио и сказал:

— Успокойтесь. Я буду делать доклад в «Совете по делам Хазарии»[114], и я уверен, что мне удастся вас защитить.

Они меня благодарили, но мои слова не рассеяли их опасений. Я заметил, как сильно взволнованы были стрелки и матросы, и подумал, что это добром не кончится.

Я перевёл беседу на кавказские события, и мои слушатели успокоились. Вокруг было безлюдно; налево — синяя гладь моря, направо — жёлтая, выжженная солнцем крымская степь. Вдали показался всадник. Спутники мои распрощались со мною и свернули о прибрежной дороги в степь, с намерением войти в город через северные ворота; там был рынок. Громадное белое, как вата, облако повисло над Каффой. Я подумал: дурной знак — будет «гроза», а всё-таки я постараюсь на пути в Геную образумить Дориа.

Вечером я хотел поехать на «Сперанцу». Мне хотелось побеседовать е нашим добрым капитаном о настроений команды судна. Но над городом разразилась гроза. Из окна дома, где я жил, я видел, как порывы ветра высоко подымали зеленоватые волны с белой гривой и бросали их на чёрные круглые бока «Сперанцы», — и она то низко кланялась городу, то гневно вздымала грудь над волной, словно готовясь к прыжку, но цепь её крепко держала на месте, и «прора» судна вновь глубоко уходила в воду. «Тяжело сейчас на судне», — подумал я и вспомнил красавицу-зихийку, купленную Чезаре в Пецонде. Старик-капитан жалел её: в моё отсутствие устроил девушку с дуэньей в моей каюте. Он мне говорил, что она часами сидит на корме и безмолвно смотрит в сторону Кавказа. Старуха ухаживала за ней как за больной. Она знала греческий язык очень слабо: научилась ему в Пецонде за год рабства. По вечерам рассказывала скучавшему на стоянках то в Мапе, то в Каффе капитану про быт зихов. Она знала отца Мариам, так звали девушку. Отец отвёз её после смерти матери на воспитание к старшей своей дочери. Она была замужем за убыхом и жила в Хосте на берегу Понта. Отец был уже стариком и очень любил маленькую Мариам, часто приезжал через перевал с Копы. Девочка научилась в Хосте рукоделию. В Хосте есть генуэзская фактория и одна добрая генуэзка от скуки научила Мариам плести красивые кружева. Когда отец привёз её обратно в родную землю темиргоевцев, все девушки завидовали её искусству шить одежду, вышивать её узорами, а особенно плести неведомые для зихов кружева.

Отец её был знаменитый наездник Пшемаф Вомотоко. Про него даже на пирах пели песню. Ногайский князь, кочевавший по правому берегу Копы, был с ним во вражде за убийство и решил отомстить жестоко. Он знал, что отец Мариам без ума любит свою дочь, и украл её, когда она ехала на арбе к тётке в соседний аул, отвёз через перевал Марух в Пецонду и продал ромею.

Капитан и в Мапе и в Каффе отпускал девушку со старухою гулять по городу, под надзором, конечно. Чезаре узнал об этом и сделал выговор старику. С тех пор Мариам не сходила на берег. Я знал, что бедная девушка не переносила качки. И теперь, глядя на качавшиеся во все стороны мачты корабля, я с трудом подавил подступивший к горлу крик бешенства».

Чезаре подробно ознакомился со всеми делами нашего консулата. Все распоряжения консула Карло Висконти были признаны разумными. Чезаре только указал ему на слабое развитие генуэзских торговых сношений с Маджаром. Затем он занялся разбором дела о казни братьев Пицигани, продавших дочь зихского князя, клиента генуэзцев. Следствие показало, что консул поступил вполне законно. Висконти повеселел и на прощанье устроил нам торжественные проводы с иллюминацией, пальбой с эскадры и из генуэзской крепости[115]. Вся палуба «Сперанцы» была завалена подарками дожу, Чезаре, его сёстрам, сенаторам: серебряные сосуды, меха, оружие, зихские одежды; роскошные девичьи тиары в серебряных позументах с золотыми пуговицами, шёлковые платья адыгеек, подаренные женою консула для сестёр Чезаре, бочки крымского вина, древнее скифское оружие. Один богатый купец поднёс Чезаре мраморную древнегреческую статуэтку Дианы, найденную в древнем каффском замке: у бортов «Сперанцы» стояли корзины с виноградом, яблоками, грушами, громадными скифскими арбузами и дынями. Экипаж «Сперанцы» тоже был не забыт. Якорь поднят. Последние бокалы. Консул уже в лодке. «Виват, Дженова!» Паруса, надулись, — и через два часа Каффа, её башни, генуэзский собор скрылись из глаз. Слева показался берег. «Там устье реки Копы, — сказал нам капитан, — за этим голубым холмом».

Я подумал: «Я вижу сейчас конец той великой реки, у начала которой я родился. Где-то я найду свой «конец»?

СНОВА В ПОНТЕ

К вечеру я снова был у кавказских гор близ Мапы. Не останавливаясь, «Сперанца» салютовала генуэзской крепости; та отвечала двойным салютом: комендант и гарнизон знали, что они нам обязаны своим спасением of меча азийцев и хотели хоть этим знаком выразить свою признательность. «Сперанцу» они хорошо знали: она простояла в Мапе в ожидании нас три недели, как это было условлено Чезаре с капитаном перед отъездом из Пецонды. Чезаре велел благодарить мапцев трёхкратным спуском флага.

На ночь мы отошли далеко от берегов: на вторые сутки мы были на траверсе мыса, где подверглись памятной атаке «камаритов». Я посмотрел в зрительную трубу на берег: там было пустынно. Но мы по опыту знали, как обманчива эта пустынность. Южный склон кавказского хребта не подвергался удару азийцев, и племена, живущие здесь, по-прежнему вели с нами сношения во всех факториях.

На корабле было спокойно. Но я заметил, что обычных песен не было. Погода была благоприятная, и на четвёртый день мы бросили якорь в Пецонде. Здесь Чезаре хотел взять на борт Бенвенуто Сфорца, высланного им из земли алан за его проступок. Последний считал нас уже погибшими, но не осмеливался один возвращаться в Геную, чувствуя свою вину. Поэтому обрадовался он нам так, что чуть не задушил Чезаре в своих медвежьих объятиях. Он свои волнистые кудри причёсывал так, чтобы они закрыли место, где было ухо.

Пецонда была переполнена рабами, цены стояли очень низкие: причина этому была та, что уцелевшие от азийского погрома жители плоскости бежали в горы и там легко попадали в плен. Они-то и принесли известие, что кабертайское хумаринское владение войсками одного из эмиров Тимура было сметено с лица земли; то же случилось и с селениями нашего знакомого аланского князя Александра[116]. Он сам был убит, а народ скрылся в неприступные окрестности Стробилос-монс, и теперь дорога через «Кюльхара» по северному склону заброшена, ущелья опустели. Несмотря на мои старания узнать судьбу моего родного аула, из расспросов я мог понять только одно: все аулы в верховьях реки Копы опустели. Мой аул был в их числе. С тоскою я думал о матери, о брате и о других родных. Опять согнали с насиженных мест бедных людей. Опять жизнь впроголодь, а может быть, они уже умерли от меча или копья азийцев.

— Да, теперь начнётся у вас, в Пецонде, замирание, — заметил Чезаре на совещании генуэзских купцов, собранном префектом по его приказанию: — ясно, «источники» питания — Маджар, Хумара, богатые племена — иссякли, «озеро» (Пецонда) тоже начнёт высыхать[117]… А пока делайте, что делали: есть ещё рабы — торгуйте рабами. А там увидим.

— Вот как генуэзцы ценят человеческую жизнь… — думал я, и старая злоба закипела в груди: она ещё больше усилилась, когда, возвратившись к себе, я узнал от Антонио, что его только что ударил Чезаре по лицу за измятый камзол. Я решил в Пецонде же привести в исполнение свой старый план: освободить Антонио от власти Чезаре. Я воспользовался расположением ко мне абхазского владетельного князя Шиарасиа и накануне нашего отъезда из Пецонды, когда Чезаре и его два друга были на попойке у префекта Пецонды, одел Антонио в новую одежду генуэзского дворянина, прицепил ему к поясу меч, написал от имени Чезаре письмо к князю мегрелов[118] с просьбой оказать покровительство генуэзским купцам и отправить подателя с первым греческим кораблём в Синоп; в окрестностях его было селение Антонио. Я дал старику двести дукатов. Мы сели верхом и через два часа были у князя Шиарасиа. Тот, ничего не подозревая и считая Антонио истинным послом, сейчас же дал ему свежую лошадь и с двумя проводниками отправил через Себастополис, по-абхазски «Акуа»[119] в город Зугдиди, где жил мегрельский князь. Прощаясь со мной, старик Антонио заплакал и только что-то бормотал. Я разобрал только следующие слова: «Я — человек, ты — человек, а те — звери… Я не знаю, чем тебя благодарить, что старика пожалел». И он долго оглядывался, сидя на быстро удалявшейся лошади.

Весело было у меня на душе, когда, пригнувшись к гриве коня, я нёсся назад в Пецонду.

Только на другой день после попойки Чезаре крикнул по обычаю: — «Умываться, Антонио!» — и не получил ответа. Со злости разбил венецианский кубок. Поиски в Пецонде ни к чему не привели.

На корабле он избил до крови подвыпившего матроса, встретившегося с ним на палубе.

Вечером на прогулке капитан сказал мне по секрету, что матросы и стрелки волнуются: говорят — матросы и стрелки не рабы, чтобы их бить по щекам; говорят — пойдём к самому дожу.

— Я не знаю, что делать. Сказать ему — беда будет. Что посоветуешь, Франческо? — спросил меня старик.

— Молчи — и всё, — ответил я. — Чезаре безнадёжно болен. Он болен наследственной болезнью — самодурством рабовладельца.

Мы медленно шли вдоль гавани. Вдруг впереди у пристани мы услышали крики, к пристани сбегался народ, горожане, стрелки, наши матросы. Мы поспешили туда же. Видим: в толпе Чезаре, префект, стража с алебардами; Чезаре что-то кричит нам. Мы подходим ближе. Он бросается к капитану, трясёт его за рукав и визгливо кричит: «Я тебе, старому дураку, приказывал не выпускать рабынь! Отниму судно!»

Толпа угрожающе загудела: матросы любили доброго старика. Чезаре оглянулся и рявкнул: «Молчать, бестии!»

Гул продолжался. Я поспешил вмешаться.

— Чезаре! Опомнись! Что случилось?

— Что случилось? Восемьсот цехинов я потерял: раб вши убежали. Вот что случилось!

— Вот оно что! — подумал я и облегчённо вздохнул.

Чезаре с префектом, с алебардщиками двинулись к городским воротам.

Оказалось, что добряк-капитан не выдержал: глядя на белое, как мрамор, лицо Мариам, очень пострадавшей во время последнего перехода от морской болезни, он вспомнил свою умершую дочь и решил опять отпустить Мариам на берег. Матросу, их сопровождавшему, он строго приказал к закату солнца быть на корабле. Всё шло хорошо. Пришли на базар. Сели под липой. Смотрят на толпу. Старуха-зихийка вынула полдуката, который ей подарила в Каффе одна патрицианка, и говорит матросу (всё это я сам от него слышал): «Мы тут посидим, а ты купи нам орехов и яблок, а на остальные можешь зайти в таверну выпить вина». Купил он фруктов, выпил в таверне вина и товарища Пьетро, бывшего там, угостил, поговорил с ним. Выходит. Смотрит: под липой уже два старика сидят и режут на ужин на листе лопуха плоский кружок абазгийского сыра. Матрос к ним: не видали, мол, старуху с молодицей. Отмахнулись: ничего не понимают. Матрос Джузеппе — туда-сюда — нигде нет. «На пристань подались», — подумал он. Побежал. Бежит, а навстречу — Чезаре с префектом. «Куда бежишь?» — «Так и так», — доложил. И пошла кутерьма. Префект повсюду разослал погоню. Беглянки успели пробежать по дороге в горы около четырёх миль, когда услышали топот скачущих лошадей. Они свернули и по густой траве пробежали всю опушку леса и скрылись в чаще. Притаились и ждут. Вот скачут четыре воина-генуэзца. Выскочили на полянку: «Стой! Я слезу, обыщу кусты, видите: свежий след по траве». — Бежим! — шепнула Мариам (это она мне сама рассказывала; я вам забыл сказать, что девушка выучилась нашему языку ещё в Хосте). Они побежали, но треск сучьев их выдал. Беглянок окружили. Старуха, как кавказский барс, бросилась на стражу, била кулаками, кусала воинам руки. Её связали. Укушенный ею великан так рассвирепел, что ударил её по темени мечом плашмя. Зихийка упала замертво. Мариам бросилась к ней. Воины оттащили её от трупа, связали руки, посадили верхом и, придерживая с обеих сторон, привезли к пристани.

Дежурная наша лодка подвезла её к «Сперанце». Я поспешил скрыть беглянку в трюме.

Чезаре прибыл на судно на другой день утром. Он хотел расправиться с беглянкой, но я её защитил; сказал, что она в полуобморочном состоянии и теперь спит. Чезаре, бранясь, ушёл в каюту и залёг спать после ночного кутежа у префекта. За ночь он успокоился и даже разрешил выпустить Мариам на свежий воздух. Стройная, как кипарис, в дверях каюты появилась гордая фигура горянки. Мариам подошла к борту, облокотилась и неотрывно смотрела на город, на синие хребты Абазги, на голубые горы близ устья Мезимты[120]. Она знала, что в двух часах верховой езды от этой реки живёт её сестра Патимат — в Хосте, в милой Хосте. Она не заметила подошедшего к ней Чезаре. Он злобно прошипел: «В другой раз — запорю!» На мраморном лице горянки грозно изогнулись бархатные брови, и в генуэзца впились два глаза, огромных, прекрасных, как звёздная ночь, но полных острой, как кинжал, ненависти. Чезаре. Дориа, знатный нобиль Генуи, не выдержал взгляда своей рабыни, — плюнул и ушёл.

НА ПУТИ В ТРАПЕЗОНД

На следующий день в полдень «Сперанца» покинула Пецонду и направилась в Трапезонд.

Чезаре и его приятели Сфорца и Пиларо были в хорошем настроении: впереди их ожидали шумные красивые города — Трапезонд, Константинополь, Рим, Генуя, празднества, дамы, общее внимание к их рассказам о кавказских происшествиях; дож Генуи почтит Чезаре высокой наградой за хорошо исполненное поручение. Опасности страшного Кавказа были позади.

Чезаре позвал своего нового слугу, заменившего Антонио, приказал ему накрыть стол для обеда на палубе в тени наших огромных парусов. Повару были заказаны лакомые блюда. На белой скатерти в хрустальных венецианских графинах мерно колыхалось красное абазгийское вино, и его аромат смешивался с запахом лука, укропа и маринованной рыбы. К обеду был приглашён и старик-капитан. Я ушёл на конец кормы. Пецонда становилась всё меньше и меньше, но горы подымались всё выше и выше. Показались линии снеговых пиков над голубыми хребтами. Из-за них стала подыматься могучая белая седловина Стробилос-монс, и через час эта «Скала Прометея» высилась над всем Кавказом во всём своём величии. Она видела и северные ущелья, и степи, она видела и наше судёнышко. Она видела и несметные полчища азийцев и пылающие города. Она видит теперь знойную Колхиду и печальную красавицу рабыню, гордую дочь Кавказа, плачущую на корме военного корабля города купцов и работорговцев. Прощай, Кавказ! Прощай, могучий Стробилос-монс!

— Франческо! Обед на столе! — весело крикнул мне снизу Дориа. За столом сидело шесть человек. Я забыл упомянуть, что с нами возвращался в Трапезонд грек, которого мы захватили с собой из этого города: его прибаутки и остроты веселили Дориа, и он охотно принял его на корабль. Закуски и обед были вкусны. Вино развязало всем языки. Грек Феодосий рассказывал такие анекдоты, что силач Сфорца от смеха грохотал, как бочка, катящаяся с горы, а затем долго кашлял, и лицо его наливалось кровью. Джовани достал гитару и спел неаполитанскую песенку а затем венецианскую о «старом доже и догарессе молодой». Вдруг Чезаре хлопнул ладонью по столу и сказал: «Раздевайтесь! Поставим комедию Фиолентп: «Пир Нептуна». Помнишь, Феодосий?»

— Помню. Ха-ха-ха!

— Я буду Нептун. Давай банник этот, вместо трезубца. Ты — Вакх. Нацепляй на голову эти кисти винограда. Ты, Бенвенуто, — Тритон. Раздевайся. Залезай в эту бочку с водой и дуй, вместо раковины, в этот рупор. Ты, Франческо, и капитан, — морские кони. А ты, Джовани. Нереидой будешь. Пиши свою песенку за мачтой. Знаешь её:

Я встретилась в море

с моим купидончиком!..

Грек вдруг перестал раздеваться и захохотал своим хриплым пьяным смехом.

— Чезаре, а разве ты развёлся с женой?

— С какой женой?

— Да с Амфитритой. Ведь у Нептуна же была жена! — Чезаре вскочил. — Есть Амфитрита! Сейчас! — крикнул он и полупьяный, пошатываясь, двинулся в каюты.

На проре было тихо. Кучка матросов у фок-мачты смотрела в нашу сторону. Чезаре скрылся в коридоре. И тотчас же там раздался пронзительный женский крик. Послышалась возня, и через несколько мгновений мы увидели спину Чезаре. Он тащил за обе руки Мариам. Та упиралась и кричала. Ворот её рубахи был расстегнут, разорвавшийся рукав чёрного горского камзола свисал с обнажённого плеча.

— Проклятая девка! Дикарка! — рычал Чезаре. — Разве аула своего, грязного, глиняного она не забудет через неделю во дворце моего отца, в роскошных покоях моих сестёр?! А теперь… — он сильно дёрнул её к столу… — Садись, ешь и пей!..

Девушка упала на скамью у стола и застыла.

Вдруг чей-то сильный голос на проре запел строго запрещённую в Генуе плебейскую песенку:

Если патриций

Вина напьётся —

Жён берегите.

Нож — и уймётся,

Хор с силой подхватил:

Правильно! Правильно!

Пей! Веселись!

— Замолчать, бестии! — закричал в бешенстве Чезаре. — Закую в цепи! Капитан! Узнать запевалу и заковать его!

Голос ещё громче продолжал:

Патер пузатый

Девку обнимает —

Беппо кудлатый

В грязь его кинет.

Хор грянул:

Правильно! Правильно!

Пей, веселись!

— Замолчать! — заревел, как медведь, великан Бенвенуто Сфорца. На палубе сразу стало тихо-тихо.

Воспользовавшись минутой, когда все повернулись к столу спиной. Мариам, как белка, вскочила на скамью, с неё — на борт. Пронзительный призывный крик; «Атэ!»[121], как молния, рассёк тишину, и, схватившись за голову, горянка рухнула в воду… Несколько мгновений, и за кормой в прозрачной волне блеснул её затылок и тотчас же погрузился навсегда.

Капитан остановил каракку. Спустил лодку. Мы не нашли несчастной девушки и повернули к кораблю, лёгшему в дрейф. Море было так прекрасно в своей вечной красе, а прекрасная горянка, только что вошедшая в жизнь, уже ушла из неё, гонимая людьми. Над лодкой, сверкая белыми крыльями, пронеслась с плачущим криком чайка; вот она повернула назад и стала виться над каким-то предметом. Наша лодка направилась туда. Это была красивая с деревянной подошвой туфелька. Я взял её с собой на память о погибшей дочери Кавказа…

Лодку подняли. Судну дали ход. Чезаре бесновался; кому-то на проре грозил кулаком; опрокинул графин, и красное, как кровь, вино залило скатерть. Капитан и я стояли у борта.

На проре кучкой стояли матросы и мрачно смотрели на Чезаре. Наконец, он скрылся в каюте, капитан облегчённо вздохнул и направился к рулевому, Вдруг знакомый голос Лауренцио звонко запел:

Если патриций

Вина напьётся —

Жеи берегите.

Нож — и уймётся»

Толпа с яростью рявкнула:

Правильно, правильно!

Пей, веселись!

Как барс из клетки, выскочил из каюты Чезаре с друзьями и с искажённым от злобы лицом крикнул:

— В кандалы Лауренцио! Капитан, в кандалы бестию!

Я, насторожился. На корабле сразу стало тихо-тихо. Вдруг зловещий лёгкий свист пронзил вечерний воздух, и в грудь Чезаре впилась громадная арбалетная стрела. Он охнул и упал на ковёр; несколько судорожных движений, и тело его вытянулось и замерло.

Друзья его бросились в каюты. Капитан остался на месте. Я двинулся к проре. Там вокруг Лауренцио, державшего в руке опущенный арбалет, шумела толпа. Боцман бросился мне навстречу.

— Спаси меня, Франческо: бунт! Меня убьют.

Боцман был тяжёл на руку.

Я прошёл мимо него прямо в толпу, к Лауренцио, отвёл его в сторону и спросил:

— Что затеяли?

— Ты знаешь, что Дориа хотел по приезде в Геную десятка два матросов — по списку консула — отдать под суд. В Пецонде он на нас ещё больше обозлился. Грек Феодосий посоветовал ему арестовать нас в Трапезонде с помощью греческих властей и на «Сперанцу» набрать новый экипаж. Дориа согласился. Это всё подслушал его новый слуга Джузеппе и передал мне. Ты теперь понимаешь, что иначе поступить было нельзя: мы решили освободить судно от лишнего груза.

— Значит, и Джовани, и Бенвенуто, и грек Феодосий тоже?

Лауренцио утвердительно кивнул головой.

— Ну, капитана и боцмана оставьте.

— Этих не тронем. Высадим.

— Ну, делайте, как хотите. Только вот что я вам посоветую…

— Советуй, Франческо: ты наш друг, и никогда не давал нам дурного совета.

— Не делайтесь пиратами. Отправляйтесь к берегам Фракии: оттуда рукой подать до Константинополя. Высадитесь в глухой бухте и пробирайтесь вразброд в Константинополь. В этом человеческом озере вы будете каплями. Если попадёшься, знаешь, где в Генуе можно найти адвоката Аларо. А меня высадите в окрестностях Трапезонда.

Ночь пришла тёмная и тихая. Каракка плавно скользила по чёрным волнам. Мы шли без фонарей. Ночью я слышал на палубе какое-то движение, топот босых ног.

Утром ни Сфорца, ни Пиларо, ни грека на корабле не было.

В дымке утреннего пара на горизонте уже ясно были видны причудливые синие хребты Анатолии. К полудню над морем стал подыматься белый Трапезонд. Круг моих скитаний смыкался.

Лауренцио был осторожен. «Сперанца» взяла западнее и бросила якорь в глухой бухточке. В глубине приютилась греческая деревушка. Она тонула в виноградниках и садах. Спустили лодку. Я распрощался с Лауренцио, с матросами, со стрелками, даже рыжего кота успел погладить и спустился по верёвочной лестнице. В лодке боязливо жались друг к другу капитан и боцман. Гребцы оттолкнулись от смоляного чрева каракки и быстро погнали лодку к берегу. Лауренцио последний раз взмахнул платком, я ответил ему. Мы расстались навсегда. В деревне мы нашли приют у старика грека. Переночевали. Я нанял мула до Трапезонда и к вечеру без приключений достиг этого города со своими вещами, подарками для вашей матери и для вас, мои дети.

Префект генуэзской колонии ужаснулся случившемуся, снарядил быстроходную каракку, и я через двенадцать дней обнял вас, дети мои, и вашу бедную мать.

Через две недели из Трапезонда было получено известие, что Тимур опустошил Крым и сжёг Каффу.

1

Так генуэзцами называлась Кубань.

2

Так греки, римляне, а за ними и генуэзцы называли г. Эльбрус.

3

Нынешний Сухум. Генуэзцы считали началом Кубани реку Теберду.

4

Пицунда, близ Гудаут.

5

Клухорский перевал.

6

Начальник города.

7

Ныне Феодосия. Каффа была главным пунктом генуэзской торговли на Черном море. Там жил «консул».

8

Азовское море; в нынешнем Азове была генуэзская фактория.

9

«С высшим отличием».

10

Быстроходное судно.

11

Большой древний торговый город в Анатолии. Византия вела торговлю с Кавказом через этот город. В нём была Генуэзская фактория и был префект.

12

Грузия.

13

Родственное картэвелам племя в области бассейна Чороха.

14

Менгрельцы — живут в бассейне Риона а Ингура.

15

Древнее название р. Риона.

16

Небольшое быстроходное судно.

17

Черкесского.

18

С острова Кипра на Средиземном море и Санторина — вулканического острова в Архипелаге.

19

Носовая часть корабля.

20

Ныне Новороссийск.

21

Верблюд-гора, Так Эльбрус назвали сначала греки, а затем римляне.

22

«Камаритами» греки называли черкесских и абхазских пиратов; они на своих лодках, «камарах», выжженных из стволов гигантских буков, которые прятали в рощах при устьях рек, внезапно нападали на купеческие суда, особенно в штилевую погоду.

23

«Надежда».

24

Первоначальные пушки, они стреляли каменными ядрами.

25

Стрелки из арбалетов, метательного оружия, соединение лука.

26

Древняя итальянская счастливая примета.

27

Ветер, дующий с моря; береговой бриз дует ночью, с земли в море.

28

Так звали итальянцы византийцев.

29

Ныне Бзыбь.

30

Жил в VI в. до нашей эры.

31

Часть его сохранилась до настоящего времени, на «пицундском лесу».

32

«Примечания».

33

Ныне Бзыбь.

34

Алебарда, род секиры на длинном древке, была новым оружием этого времени.

35

Открытая галерея с колоннами.

36

Остатки его до сих пор сохранились.

37

В Бзыби и в настоящее время в изобилии ловится лососина.

38

Вкусная морская рыба.

39

Кавказская пальма, самшит, «букс» («Буссо» — по-генуэзски).

40

Кипчаки, известные в русских летописях под именем татар, основали громадное государство со столицей на Волге — Сарай.

41

На месте этого города ныне расположен город Прикумск на р. Куме при впадении в неё реки Буйволы.

42

Черкесское племя темиргоевцев.

43

С Волги.

44

Ныне Лыхны, бывшая резиденция владетельного князя Абхазии Шервашидзе, в 3 км. от Гадаут.

45

Абхазское наименование князей Шервашидзе.

46

Знаменитый итальянский художник XIII в., родоначальник итальянской живописи, друг Данте.

47

Бурки.

48

Клухор.

49

Цебельда, часть Абхазии. В бассейне Кодора.

50

Кубань — по-генуэзски.

51

Хумара и Сенты.

52

Анапа.

53

Генуэзцы считали, что река Теберда, вытекающая одним своим истоком, Куначкиром из Клухорского озера в есть настоящая Копа — Кубань.

54

Клухорское озеро.

55

Церковь в часть фресок сохранились до сих пор в ауле Сенты или Нижне-Тебердинском.

56

Ныне бассейн верховьев Кубани: ее притоков Учкулана и Уллукама.

57

Эта местность Тебердинской долины недалеко от курорта «Теберда».

58

Древний город при устье Теберды.

59

У осетин и теперь варится высокого качества пиво.

60

Пригородная деревня близ Генуи.

61

Генуэзцы реку Теберду считали за Кубань. Река Теберда составляется из двух истоков; правый из них, Куначкир, вытекает из Клухорсгого озера. Здесь и шел транзитный путь через Клухорский перевал (Кюль-хара). На карте генуэзца Пицигани (XIV в. Кубань (Копа) вытекает из озера.

62

Чёрное море.

63

Кабардинских.

64

Так называли на Северном Кавказе Тимура.

65

Ныне Ессентуки.

66

Племя, издревле живущее на южном склоне. Кавказа в Бассейне реки Ингура.

67

Высший военачальник.

68

Тимуровские полчища и доныне некоторые кавказские племена, например, чеченцы, называют «азийцами».

69

До сих пор у горцев спинки и бока кровати состоят из многих перекрещивающихся переборок. Это древний, еще дохристианский, защитный знак от «злых духов».

70

Аларо не знал, что у кабардинцев были уздени трёх степеней.

71

Дворянин.

72

Хорошо.

73

Генуэзец? Византиец?

74

Дженова. (Генуя).

75

Феодосия.

76

Итальянское ругательство.

77

Мирза — тамерлановский военачальник, под начальством коего было десять «юзбашей» (сотников).

78

Жители Азии делили землю на 7 частей — «климатов», то же делали в греки.

79

Этот прием целиком был, например, выполнен Тимуром в страшной битве при Ангоре в 1402 г. Битва происходила в открытом поле. Турецкий султан Баязед I попал в плен, сын его был убит; армия в панике бежала, знамя Баязеда попало в Самарканд. Тимур сжег Бруссу и много других малоазийских городов. Турецкое могущество было подорвано, и взятие Константинополя турками замедлилось на полстолетия.

80

Начальник армии.

81

Тысячник, полковник.

82

Сотник.

83

Десятник.

84

Начальник десяти сотников.

85

Чеченцы.

86

Строй, охватывающий противника с фланга.

87

Ныне Тамань.

88

Был близ нынешней железнодорожной станции Эльхотово.

89

Стенобитные машины.

90

По-итальянски — волк.

91

Отсюда русское слово «ямщик».

92

Каспийское.

93

Тавризский.

94

Чайная.

95

Чашка.

96

Водка.

97

Валикообразные бархатные подушки.

98

Он следил за выморочным или покинутым имуществом; он также собирал пожертвования, налоги со стад, пастбищ, прудов и лугов.

99

Дон.

100

Жителя Милета на берегу Архипелага.

101

Ныне Тамань.

102

Ныне Анапа.

103

Ныне Новороссийск.

104

Так у древних географов называлось Азовское море.

105

По этому кресту я был назван основанный здесь при Суворове, город — «Ставрополь» (Крестовый город).

106

По-генуэзски Тана — Дон; по-гречески — Танаис.

107

Город Азов.

108

Отделение расположено было в устье реки Темерника, впадающего в Дон в Ростове; здесь же в начале XVIII века была русская Темерницкая таможня.

109

Анапа.

110

Рукав Кубани, на котором стоит город Красводар.

111

Ниже Краснодара, близ нынешней станицы Славянской.

112

Эти адыги назывались «нижними» («кях») в противоположность «верхним» — кабардинцам.

113

Народ в Центральной Азии.

114

Учреждение в Генуе, ведавшее всеми делами генуэзских факторий на Черном море.

115

Остатки её до сих пор уцелели в Феодосии на набережной.

116

В нынешней Теберде.

117

Дориа оказался прав: с этого времени Пецонда и Себастополис начинают терять своё торговое значение.

118

Менгрельцы, жители бассейна Риона и Ингура, нижней его части.

119

Сухум.

120

Ныне р. Мзымта близ Адлера.

121

Отец — по-адыгейски.

Content

Дьячков-Тарасов Александр Николаевич Тимур на Кавказе

Александр Николаевич Дьячков-Тарасов ТИМУР НА КАВКАЗЕ

МОЁ РАБСТВО И МОЯ ЮНОСТЬ

В ТРАПЕЗОНДЕ

НА ПУТИ К КАВКАЗУ

НАПАДЕНИЕ ПИРАТОВ-«КАМАРИТОВ»

В ПЕЦОНДЕ

В ГОСТЯХ У АБАЗГОВ

НА ЗЕМЛЕ АЛАНОВ

В КАБЕРТАЙСКОМ ГОРОДЕ ХУМАРЕ

В СТОЛИЦЕ КИПЧАКОВ — МАДЖАРЕ

В ПЛЕНУ У АЗИЙЦЕВ

КАБЕРТАЙСКАЯ КУЛЬТУРА

БЕГСТВО

У КАБЕРТАЙЦЕВ

ОПЯТЬ В ПЛЕНУ

У ТИМУРА

ВОЕННОЕ ИСКУССТВО АЗИЙЦЕВ

НА ТЕРЕКЕ

ШТУРМ ТАТАРТУБА

ВЗЯТИЕ МАДЖАРА

В ЧАЙХАНЕ

ВЪЕЗД ТИМУРА В МАДЖАР

ДОБЫЧА

В ЛАГЕРЕ НА РЕКЕ ТАШЛЕ

АЗИЙЦЫ НА ТАНЕ

ВЗЯТИЕ ЗИХСКОГО ГОРОДА КАПЛУ

В КАФФЕ

СНОВА В ПОНТЕ

НА ПУТИ В ТРАПЕЗОНД