Кара Колтер

Звездный час любви

Cara Colter

Housekeeper Under the Mistletoe

Copyright © 2015 by Cara Colter

Эта книга является художественным произведением. Имена, характеры, места действия вымышлены или творчески переосмыслены. Все аналогии с действительными персонажами или событиями случайны.

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

* * *

Глава 1

– При других обстоятельствах мне бы здесь очень даже понравилось, – рассуждала Анжелика Уизерспун сама с собой, проезжая по главной улице, где сквозь густую зелень больших деревьев просачивалось летнее солнце.

Нельсону, городу в гористой местности Селкирк провинции Британская Колумбия, в своеобразном очаровании действительно не откажешь.

Анжелика остановила машину под углом к широкому тротуару, где возле старинных зданий царило бурное движение. Почувствовав себя достаточно уверенно, она вышла и потянулась. Мышцы затекли от напряжения. Оглядевшись, она заметила вдалеке проблески воды западного рукава озера Кутеней.

«Как бы мне хотелось побывать там». – Энжи вздохнула с тоской, но тут же строго напомнила себе, что это в прежней жизни посещала разные живописные уголки страны, а в новой беспредельно устала и находилась на взводе. Кроме того, подобные путешествия требовали денег, а у нее всего шесть долларов двадцать два цента. Она снимала наличные всего один раз и до сих пор пребывала в шоке от того, с какой скоростью испарились двести долларов.

Прямо напротив того места, где она припарковалась, под разноцветным навесом примостилось уличное кафе. Ее окутал густой аромат кофе и пряные запахи индийских блюд. Энжи ощутила острый приступ голода. Впервые за всю неделю бегства немного отпустило желудок и она смогла почувствовать голод. Однако, купив батон хлеба и немного мясной нарезки, ей удастся протянуть чуть-чуть дольше, чем поддавшись соблазну пообедать в кафе. Она огляделась в поисках продуктового магазина.

Где-то вдалеке взвизгнули автомобильные шины. Анжелика почувствовала, как молотом застучало сердце, а над верхней губой выступил пот. Преодолевая страх, она внимательно оглядела улицу, чтобы убедиться, что за ней не следят.

«Послушай, никто за тобой не следит, – мысленно успокаивала она себя. – Да и как тебя можно выследить, если сама не знаешь, куда едешь».

И это лишь часть тех мер предосторожности, которые она предприняла. Сюда входил и запрет снова воспользоваться банкоматом. Уинстон проявлял поразительную изобретательность, преследуя ее. Что, если ему удастся отследить банковские транзакции? Нет, надо срочно купить хлеба. Возможно, арахисовое масло даже лучше мяса, дольше не портится.

Но что дальше? Запасы тают так быстро, что уже очень скоро придется бросить свою затею и вернуться домой.

Домой. По спине пробежала холодная дрожь. Дома он уже побывал. Уинстон был у нее дома. В ее спальне. И что он там делал?

– Брр. – Энжи непроизвольно передернулась. Сможет ли она вообще когда-нибудь вернуться домой? Хотя, если подумать трезво, лето не будет длиться вечно, а в сентябре надо снова быть в школе. К тому времени все должно закончиться. А если не закончится?

Она вспомнила лица своих учеников, как они менялись с каждым новым учебным годом, вспомнила ощущение собственной нужности, которое они ей давали, и чуть не заплакала, подумав о том, что не сможет вернуться к ним и к работе, которую так любит.

«Не думай об этом», – твердо сказала она себе. До этого еще далеко. Сейчас перед ней куда более неотложная задача. Продержаться несколько недель, пока полиция не поймает Уинстона.

– Мне надо передохнуть, – прошептала Энжи. – Просто немного передохнуть.

В этот момент ее взгляд упал на доску местных объявлений, и словно невидимым магнитом ее потянуло туда. Все вокруг расплылось перед глазами, кроме одного-единственного объявления, составленного очень по-мужски.

СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ ДОМРАБОТНИЦА.

ТОЛЬКО ЗРЕЛЫЕ ПРЕТЕНДЕНТКИ.

ОБЯЗАТЕЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ:

ТИШИНА И КОНФИДЕНЦИАЛЬНОСТЬ.

БАЛАБОЛКАМ ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬ.

ОБРАЩАТЬСЯ ЛИЧНО.

СТОУН-ХАУС, ЭНСЛОУ, БК.

Анжелика оторвала бумажку и зажала в руке, как нищий, которому бросили милостыню. Опасливо оглянувшись по сторонам, прижала объявление к груди, словно на нее могли наброситься другие желающие и отнять вожделенную вакансию. Вдруг пришло в голову, что ее действия могли привлечь чье-то внимание.

Но судя по всему, в Нельсоне привыкли к разным странностям, никто даже не взглянул в ее сторону. Энжи призвала себя к спокойствию и еще раз, не торопясь, прочитала объявление. В нем отсутствовала дата, значит, место могло оказаться занятым. Бумага успела слегка обтрепаться по краям и выглядела немного подмокшей. Впрочем, текст настолько недружелюбный, что заинтересоваться этой вакансией мог только какой-нибудь вконец отчаявшийся бедолага вроде нее.

Энжи не знала, достаточно ли «зрелой» выглядит, но потом убедила себя, что двадцать пять – это безусловная зрелость. Ее никто не мог бы назвать «балаболкой», несмотря на открытый нрав и доброжелательность, которые, вероятно, и явились главной причиной теперешних проблем.

Анжелика Уизерспун стала объектом преследования.

Преследование. Казалось, такое бывает только в кино. Три месяца назад она согласилась выпить чашечку кофе с человеком, которого просто пожалела. И с тех пор все пошло кувырком.

Она заставила себя не думать о том, как следовало поступить, чтобы этого не случилось, и сосредоточилась на листке бумаги, который держала в руке. Прочитала объявление в третий раз. В голове возник образ пожилого джентльмена, немного сварливого и скуповатого, похожего на мультипликационный персонаж. Он остался один и нуждался в помощнице по хозяйству.

А Энжи нуждалась в небольшой передышке. И вот она. За нее надо хвататься обеими руками. Она почувствовала прилив решимости. Учитывая познания в домоводстве, Анжелика могла считать себя достаточно квалифицированной для такой работы.

– Извините. – Она с удивлением и стыдом услышала, как жалко звучит ее голос. Неужели то, что начиналось как досадный раздражитель, а потом вылилось в нечто более опасное, смогло за такое короткое время так сильно ее изменить?

Проходивший мимо мужчина носил дреды и, несмотря на июльскую жару, был одет в яркий вязаный балахон в полоску, из-под которого вместо штанов торчало что-то похожее на юбку. Когда он остановился и посмотрел на нее, Энжи заметила внимательные добрые глаза.

– Как проехать в Энслоу?

– Езжайте по шоссе, идущему вокруг озера. Это всего тридцать шесть миль, но ехать будете не меньше часа. На шоссе очень ветрено.

– Можно подумать, в Британской Колумбии бывает по-другому, – устало откликнулась Энжи.

– А-а, вижу, вы из Альберты.

Вот так, сама того не желая, она рассказывала о том, в какой провинции Канады она живет. А если ее преследователь будет задавать вопросы? Нет, вряд ли. Анжелика понимала, что для Уинстона вероятность встретить этого мужчину и спросить про нее близка к нулю.

– Точнее из Саскачевана, – соврала она и постаралась отделаться от неприятного чувства вины от вранья. – Вы что-нибудь слышали про Стоун-Хаус в Энслоу?

– Нет, но ничего не имею против разнообразия.

Учитывая богемную внешность незнакомца и исходивший от него резкий запах травки, Анжелика поняла, о чем он, и улыбнулась. Впервые с тех пор, как, вернувшись домой неделю назад, обнаружила, что старания Уинстона проникнуть в ее жизнь набирают обороты. Двери в ее новую квартиру были заперты, но на кровати вплотную к подушкам сидела новая плюшевая панда с красным бантом. Энжи могла поклясться, что платяные шкафы кто-то открывал. Это стало последним эпизодом в череде все больше пугавших событий, начавшихся три месяца назад, когда она имела неосторожность сказать невинное «да» на предложение выпить кофе.

Ужас, в который привел ее медведь с красной лентой, напоминавшей перерезанное горло, заставил ее обратиться в бегство. Но даже спустя неделю, где бы ни находилась, она не чувствовала себя в безопасности. Выехав из Нельсона, остановилась только раз на поляне для пикников, где уже отдыхали несколько семей, чтобы наброситься на сэндвич с арахисовым маслом. И вот теперь через полтора часа пути, следуя инструкциям, полученным в Энслоу, она остановила машину перед украшенным великолепными каменными столбами въездом на территорию нужного ей дома. Анжелика немного помедлила, но железные ворота стояли открытыми. И если она искала место, где могла бы безопасно отсидеться, – это определенно именно оно.

Она не видела дома, только длинную тенистую подъездную дорогу, исчезавшую за крутым поворотом. Энжи медленно двинулась по дороге, повернула, но дома по-прежнему не увидела. Перед ней тянулась аллея, проложенная по прекрасному старому лесу. Открыв окно, она оказалась в окружении чудесных ароматов, птичьего пения и солнечного света, игравшего на опавших сосновых иголках.

Напряжение слегка отступило, но тем сильнее ощущалась накопившаяся усталость.

Дорога, лениво извиваясь по лесу, спускалась все ниже и ниже к воде и вдруг неожиданно вывела на зеленую лужайку, откуда открывался вид на необозримое пространство озера Кутеней. А потом она снова оказалась в лесной тени.

Еще добрых пятнадцать минут езды – и вот он дом. Энжи ожидала увидеть каменное строение. Однако единственное, что могло послужить основанием, огромный природный валун серого цвета, выступавший из озерной воды, плоская поверхность которого служила фундаментом. Ворота и воображаемый образ дряхлого старика, засевшие у нее в голове, позволяли ожидать, что дом окажется старым и даже ветхим. А ей открылся настоящий шедевр современной архитектуры, вписанный в окружающую природу. Судя по виду, дом процентов на девяносто был сделан из стекла, отражавшего небо, деревья и листья, одновременно позволявшего видеть внутренний интерьер, похожий на паривший в воздухе оазис.

Благодаря огромной площади остекления дом просвечивал насквозь от белого кожаного дивана-трансформера и камина до пристроенной с противоположной стороны террасы. На ней, несмотря на огромный размер, виднелся гамак, расположенный так, чтобы наилучшим образом наслаждаться потрясающим видом на озеро.

И место, и сам дом поражали невероятной красотой. Энжи подумала, что у того, кто здесь живет, должно возникать ощущение, будто он находится одновременно и в лесу, и на озере. Теперь она уже не могла представить, чтобы в таком доме обитал скуповатый старик.

Внезапно ее охватило нелепое чувство собственной беззащитности. Она совершенно одна, и никто, кроме случайного прохожего из Энслоу, у которого она спрашивала дорогу, не знал, что она здесь. Что, если это прыжок из огня да в полымя?

Спокойно! Какова вероятность, что за столь короткое время она нарвется еще на одного неадекватного типа? Ноль!

Если рассуждать трезво, трудно представить более отчаянное положение, чем то, в котором она находилась с этим жалким хлебом и арахисовым маслом. И хотя за последние три месяца Энжи стала гораздо неуверенней и трусливей, пришлось собрать остатки мужества и сделать то, что необходимо.

Повернув на себя зеркало заднего вида, она провела рукой по волосам, одернула блузку и попыталась разгладить мятые шорты, внезапно показавшиеся какими-то слишком короткими. Но, несмотря на усилия, Энжи ничего не могла сделать с несколько помятым видом, который приобрела за неделю непрерывного бегства.

Наконец, отбросив мысли о внешнем виде, она припарковала машину под высокой сосной и направилась к дому. На случай если придется спешно убираться, она оставила ключи в зажигании и не стала закрывать дверь машины.

Шагая по продуваемой всеми ветрами дорожке к входной двери, она снова оказалась во власти птичьего пения и густых древесных ароматов.

Двустворчатая дверь была сделана из нержавеющей стали с вытравленным на ней геометрическим рисунком в виде пересекающихся квадратов. Листва соседних деревьев отбрасывала на нее густую тень. Несмотря на то что явно нуждалась в чистке, она больше походила на артобъект, чем на обычную дверь.

Решительно взявшись за стальное кольцо в центре, Энжи постучала. Звук получился чистым и громким, как гонг в буддийском храме. Пока она представляла, как он разносится внутри дома, дверь бесшумно открылась. Чувствуя, как отпала челюсть, она поспешила закрыть рот.

Стоявший перед ней человек не имел ничего общего со старым скрягой. Он был поразительно красив и выглядел лет на тридцать с небольшим. Высокий, с атлетической фигурой. Каштановые волосы, напоминавшие расплавленный темный шоколад, довольно длинные, слегка растрепанные. Они касались незастегнутого ворота белой джинсовой рубашки, которую не помешало бы погладить. Добавить к этому лицо пирата, только что сошедшего с корабля, с двухдневной щетиной на щеках и подбородке. Мужчина стоял, широко расставив длинные ноги с крепкими мышцами, проглядывавшими под выцветшими голубыми джинсами, босиком, что наверняка выглядело сексуально, если бы Энджи не волновалась. Поспешно оторвав от них взгляд, она посмотрела мужчине в лицо.

У него были поразительные серо-голубые глаза, как беспокойные воды озера, которое она видела сквозь стеклянную стену у него за спиной. Только озерная вода выглядела в этот жаркий день весьма дружелюбно, чего нельзя сказать о выражении его лица и особенно глаз. И все же их очевидную сексуальность невозможно было не заметить.

Пару секунд мужчина смотрел на нее, сдвинув брови и удивленно опустив уголки губ.

– Нет, – сказал он. Всего одно слово. Но, несмотря на откровенную недоброжелательность, голос заставил Анжелику с особой остротой ощутить его опасную привлекательность.

Мужчина, очевидно, не разделял ее настроения, потому что закрыл дверь. Замок щелкнул с металлической неотвратимостью.

Глава 2

– Нет.

Резкий отказ еще долго звенел в ушах. Странно, но первой реакцией на то, что у нее перед носом захлопнули дверь, стало облегчение. Она напомнила себе, что больше не хочет казаться привлекательной в глазах мужчин. Это опасно. Кроме того, если бы он оказался неадекватным, мог воспользоваться уединенностью этого места и затащить ее в дом. А он прогнал. Хотя, вспоминая его мужественное лицо, умные глаза, уверенную манеру держаться, Энжи понимала, что неадекватность здесь совсем маловероятна.

Правда облегчение, которое она испытала перед закрывшейся дверью, имело отношение не только к тому, что мужчина явно не извращенец, поджидавший очередную несчастную, попавшую в беду. Просто ее реакция на его привлекательность оказалась слишком откровенной и сильной. Энжи не могла себе этого простить.

В прошлом году жених Анжелики Гарри бросил ее ради того, чтобы уехать жить в Таиланд с более интересной подружкой. А теперь ее преследовал маньяк. Если кому и выказывать полную индифферентность к чарам противоположного пола, так это ей! Но, судя по всему, дело обстоит иначе. Оставалось лишь радоваться, что дверь захлопнулась, развеяв иллюзии.

А Энжи не радовалась. По правде сказать, облегчение от отказа оказалось кратковременным и уступило место бурному возмущению его поведением, куда более приятным, чем боль, не покидавшая с тех пор, как Гарри растоптал ее мечты. И куда более приятным, чем страх, заставлявший шарахаться от собственной тени, преследовавший с тех пор, как Уинстон начал все активнее вторгаться в ее жизнь.

В одну секунду Энжи решила, что больше не станет играть роль жертвы. Кроме того, ей совершенно необходимо место домработницы в этом доме. Она воспринимала его как ответ на молитву, которую шептала всего несколько часов назад, стоя у доски объявлений в Нельсоне.

Анжелика сделала глубокий вдох. Собрала волю в кулак. Вздернула подбородок и подняла плечи. Снова взялась за стальное кольцо на двери и ударила со всей решимостью, на какую была способна.

– Да чтоб тебя, – буркнула она себе под нос, когда поняла, что хозяин Стоун-Хауса, похоже, решил ее игнорировать.

Рука вцепилась в кольцо с отчаянием утопающего, хватавшегося за соломинку, и в этот миг дверь распахнулась.

От неожиданного толчка Энжи споткнулась и влетела прямо в прохладный, отделанный мрамором холл. Чтобы смягчить падение, выставила вперед руки и уперлась в каменную грудь мужчины.

Она тупо смотрела на ладони у него на груди, сквозь ткань рубашки ощущала ровное неторопливое биение его сердца и на удивление теплое тело. Она чувствовала его стальную мощь. От него исходил какой-то невероятно волнующий, лишающий дара речи и в высшей степени мужской запах. Запах солнца, озерной воды и сосен. С трудом оторвав взгляд от широкой груди, она подняла голову.

Потрясающие глаза цвета бурлящей воды сосредоточенно смотрели туда, куда упирались ее руки, по какой-то странной причине отказывавшиеся сдвинуться с места. Она судорожно глотнула воздух, вышла из транса и резко опустила их. Сделала широкий шаг назад.

Мужчина отвел глаза и, наклонив голову, взглянул ей в лицо.

– Вы еще здесь?

Его голос звучал спокойно, но глаза сузились от раздражения. На щеке пульсировала крохотная жилка. Он выглядел потрясающе.

– М-м-м.

– Да?

– Мне просто надо понять.

– Понять?

– «Нет» – это что? – Энжи очень старалась сохранять спокойствие. Напомнила себе расправить плечи и выставить вперед подбородок.

Мужчина удивился, что она имеет наглость задавать вопросы, и пристально уставился на нее.

– Я хочу сказать, разве так отвечают? Одним-единственным словом «нет»? Вы ведь даже не знаете, зачем я здесь.

Она ведь поклялась больше не быть жертвой. Однако пришлось сделать над собой усилие, чтобы не дергаться, держать подбородок и плечи. Мужчина молча рассматривал ее из-под насупленных бровей прищуренными глазами; она могла поклясться, что он нарочно заставляет ее томиться ожиданием, чтобы вывести из равновесия. Она изо всех сил старалась держаться.

В конце концов он вздохнул с явным раздражением. Его дыхание, коснувшись ее щеки, показалось похожим на поцелуй, и Энжи с трудом удержалась, чтобы не потрогать щеку.

– Нет на все, что вы продаете. – Голос звучал твердо и сердито и совсем не подходил человеку, способному поцеловать одним дыханием.

– Но вы даже не знаете, что я продаю! – Черт, неужели у нее дрожит голос?

– Знаю, – рыкнул он.

– Не знаете, – упрямо повторила она.

– Знаю.

Знаю. Это слово напомнило ей о Гарри. Даже вырванное из контекста, оно наполнило тоской, заставлявшей презирать себя. Сколько раз девчонка должна получить по зубам, прежде чем поймет, что в реальной жизни не бывает рыцарей в сияющих доспехах, а «долго и счастливо» бывает только в сказках. Все эти иллюзии до добра не доведут.

– Какое-нибудь дурацкое печенье, образовательную литературу или билеты на школьный спектакль. И на все это я говорю «нет».

Ну надо же! Да этот тип закоренелый скептик. Уж он-то точно никогда не стал бы жертвой собственных иллюзий.

– Должна сказать, что вы ошиблись по всем статьям. Я ничего не продаю.

Этот человек явно не привык к тому, чтобы его уличали в ошибках. Она сразу поняла это по угрожающе нависшим бровям. С ним надо держать ухо востро и не перегибать палку. Тем более что он может стать ее боссом!

– Я приехала по вашему объявлению, которое висело в Нельсоне.

Твердая линия его губ изогнулась уголками вниз. В сочетании с нависшими бровями это выглядело безнадежно. Будущий босс злился на нее, понятия не имея, о чем она говорит.

– Вы давали объявление, что вам нужна домработница.

Брови мужчины подскочили вверх, взгляд скользнул по фигуре Энжи.

– А-а, это…

– Да, это.

Он бросил на нее еще один долгий взгляд, видимо оценивая профпригодность. Она попыталась придать лицу самое подходящее для домработницы выражение.

– По этому поводу категорическое «нет».

Дверь снова начала закрываться, и Энжи в порыве отчаяния выставила ногу, чтобы ее остановить. Мужчина с удивлением и нескрываемым недовольством опустил на нее глаза, потом бросил взгляд, полный ледяной сдержанности, заставивший ее мгновенно смутиться и убрать ногу. Однако Энжи выдержала и не двинулась с места. Хозяин дома снова недовольно посмотрел на ее ногу, но она отказывалась отступить. Просто не могла!

Через секунду он снова вздохнул. Энжи снова почувствовала на щеке тепло его дыхания.

Он широко открыл дверь и уперся потрясающим широченным плечом в косяк, однако его непринужденная поза не могла ее обмануть. Каждый мускул буквально вибрировал от злости. Сложив руки на широкой груди, мужчина наклонил голову и ждал объяснений ее наглому поведению. Однако ледяная отстраненность лишь добавляла ему привлекательности. И все же раздраженный нетерпеливый изгиб слишком твердого рта заставил Энжи отбросить неуместные мысли о том, что скрывается под этой холодностью. А так хотелось узнать.

Этот человек пробуждал в ней безумные мысли. Потому что любовь уже успела ей преподнести полную чашу страданий.

Сначала Гарри решил, что их мечты о совместном будущем безнадежно скучны, и с обидной быстротой нашел более экзотическую и волнующую замену. А потом ее коллега Уинстон воспользовался тем, что разбитое сердце сделало Энжи такой уязвимой. Поддавшись его постоянным приставаниям, она всего лишь раз согласилась выпить с ним кофе. Он воспользовался этим, чтобы вторгнуться в ее жизнь.

Анжелика разозлилась на себя. С таким багажом она вообще не должна замечать, как выглядит хозяин Стоун-Хауса. И какой у него голос. И чем он пахнет. И что его дыхание так нежно касалось ее щеки. Если бы был выбор, она убежала прочь. Но выбора не было. Энжи охватило отчаяние. Продолжая удерживать дверь ногой, она решительно произнесла:

– Мне нужна эта работа. – Мужчина молчал. – Правда, очень нужна.

– Понятно. Вы не подходите. – Судя по всему, он был настроен не менее решительно, чем она. Даже более.

– Почему?

– Вы недостаточно зрелая.

– Полагаю, это зависит от того, что понимать под словом «зрелая».

– Взрослая.

– Насколько взрослая? Пятьдесят? Шестьдесят? Семьдесят? Восемьдесят?

Взрослость совсем не означала высокую квалификацию в профессии домработницы.

Какое-то время мужчина молчал, потом уголок его соблазнительного рта безрадостно приподнялся.

– Старше, чем вы.

– Уверена, комиссия по правам человека нашла бы, что сказать вам по поводу отказа дать мне работу – которую я, кстати, прекрасно умею делать – из-за моего возраста.

Его улыбка стала шире. Холодная, недружелюбная, пугающая. И внезапно исчезла. Он нахмурился.

– Вы мне угрожаете?

Энжи пришло в голову, что злить его, пожалуй, наихудший способ получить место.

– Ни в коем случае. Просто мне кажется, что вы могли бы более доброжелательно отнестись к претенденту, готовому работать, особенно если хотите найти высокоорганизованного, трудолюбивого и порядочного работника.

– Намекаете, что вы живое воплощение всех этих качеств?

То, что он не стал отпихивать ее ногу и не захлопнул дверь перед носом, давало некоторую надежду. Хотя нельзя сказать, что он не похож на человека, способного применить силу, чтобы добиться своего. Он смотрел угрожающе. Любой, кроме человека в крайних обстоятельствах, уже давно сбежал бы отсюда.

– У меня безвыходное положение.

– Ваше положение меня не…

– Могу поспорить, на ваше объявление никто не откликнулся, – предположила она. – Да и кто стал бы откликаться на такое.

– Например, вы.

– Я в безвыходном положении, но не только.

– Рад за вас, – откликнулся он язвительно; казалось, будто ее кольнули ножом.

– Я действительно высокоорганизованный, трудолюбивый и порядочный человек.

– Вы слишком молоды.

– Хм. Мне кажется, молодость для такой работы преимущество.

Мужчина молчал. Энжи ринулась вперед.

– Я буду очень стараться. Вы меня полюбите.

На его лице появилось выражение обидного сомнения. Как она могла такое сказать? Он ее полюбит? Да рядом с таким человеком даже мысленно нельзя произносить подобных слов.

– Я готова день поработать бесплатно. Если не понравится, вы ничего не потеряете.

Он мрачно посмотрел на нее.

– Послушайте, мисс…

– Нельсон, – вставила она, воспользовавшись названием городка, через который проезжала. – Брук Нельсон. – Так. Новое имя. Энжи взяла половину от Крэнбрука – еще один город на ее пути во время этого сумасшедшего бегства – и фамилию Нельсон.

Она затаила дыхание. Напряжение подтверждало, что к новому имени просто необходима новая жизнь.

Глава 3

Джефферсон Стоун рассматривал непрошеную гостью. Когда она назвала свое имя, у него по спине пробежал холодок. Он понял, что она лжет. Лгать у нее не очень получалось. Совсем не получалось.

Джефферсон позволил себе присмотреться к ней ближе. Брук Нельсон, или как там ее, на самом деле выглядела на редкость симпатично в летней блузке с ярким рисунком и белых шортах. Не очень высокая, худенькая; казалось, подуй ветер сильнее, подхватит ее и унесет.

И все же, когда ее руки уперлись в грудь, он почувствовал в ней что-то вполне материальное. От прикосновения внутри что-то екнуло. Совершенно ненужное ощущение. Впрочем, как и она.

Однако трудно делать вид, что ничего не заметил, когда перед тобой женщина с практически голыми ногами. Разозлившись на себя, Джефферсон отбросил эту мысль и продолжил изучать претендентку на роль домработницы. Процесс изучения лишь подтвердил то, что он уже знал. Она не подойдет.

У нее пышные волосы, чуть темнее, чем блонд, но еще не каштановые. Скорее темно-золотистые, как песок на пляжах Новой Зеландии. Она стригла их коротко, чтобы, как он подозревал, заставить упругие кудри вести себя прилично. Но бесполезно. Они беспорядочно обрамляли голову. Глаза цвета лесного ореха вобрали в себя краски золотой осени: золотые, зеленые, коричневые. Возможно, благодаря рассыпанным по всему носу веснушкам, ее лицо с изящными чертами выглядело здоровым и добропорядочным, даже притом, что она соврала насчет имени.

Чувствовалась в ней какая-то искренность. Вопреки молодости и коротким шортам, она казалась строгой и правильной, будто даже плохие слова могли повергнуть ее в шок. И это, безусловно, вносило свою лепту в то, что она не годилась ему в качестве домработницы.

Из-за ее хрупкости Джефферсон решил, что она совсем юная. Но при ближайшем рассмотрении увидел, что женщине не меньше двадцати пяти. И все же она выглядела именно так, как девушки-волонтеры, которые продают сладости с благотворительными целями, или мечтают изменить мир к лучшему, или участвуют в постановках жутких мелодрам силами учеников старших классов.

А он знал, что это такое. Потому что давным-давно, в прежней жизни сам принимал участие в таком спектакле.

Джефферсон тряхнул головой. Он не хотел никаких напоминаний о прошлой жизни.

Кроме того, Брук не имела ничего общего с его представлением о том, как должна выглядеть домработница. Той полагалось быть седой, добродушной, не болтливой и, исполняя роль буфера между ним и внешним миром, не путаться под ногами.

Брук Нельсон, несмотря на положительную внешность и уверения в собственной порядочности, соврала о том, как ее зовут. Она должна уйти.

– Послушайте, мисс… Нельсон. За последние три недели здесь побывали три домработницы.

– Хотите сказать, кто-то откликнулся на такое объявление?

– Не совсем так. Это объявление стало результатом предшествующих ошибок.

Ошибка в том, что он упомянул Мэгги из «Энслоу Эмпориум», что ему нужна помощница по хозяйству. Разве он мог предвидеть, что сказать об этом Мэгги, которую он знал с шести лет, равноценно размещению объявления в местном клубе одиноких сердец.

– Расскажите, что вас не устроило в моих предшественницах.

Вопрос заставил его нахмуриться. Эта малышка еще и дерзкая. Интересно, какую часть слова «нет» она не поняла? Но раз уж даже захлопнутая перед носом дверь не остановила ее, отчего бы не продемонстрировать в красках, насколько она не подходит на эту роль?

– Ладно. Первая оказалась незрелой. Мэнди носила вьетнамки и имела раздражавшую привычку постоянно надувать пузыри из жвачки, за исключением тех случаев, когда набирала эсэмэски. По какой-то причине это занятие требовало, чтобы челюсть оставалась неподвижной. Всего через три часа после того, как здесь появилась, Мэнди постучалась в мой кабинет, чтобы пожаловаться на плохое соединение с Интернетом на террасе. А когда я сказал, что больше не нуждаюсь в ее услугах, еще и обиделась.

Джефферсон не стал упоминать о заявлении Мэнди по поводу того, что, если он даст ей шанс, она готова закрыть глаза на разницу в возрасте. Провожая ее до двери, он испытал невиданное доселе желание избавиться от нее до того, как выяснит, что она имела в виду под словом «шанс».

– Вторая тоже оказалась незрелой. Слишком сильно красилась, носила слишком короткую юбку и выглядела слишком заинтересованной.

– В вас?

Джефферсону не хотелось вдаваться в подробности. Он был парнем из маленького городка, который уехал, преуспел и вернулся с женой. Прежде чем говорить о чем-то с Мэгги, он должен был понять, что теперь, три года спустя после того, как погибла Хейли, большинство простых хороших людей видели в нем трагическую фигуру. Впрочем, ничего нового. В шесть лет, когда умерли его родители, он переехал жить к дедушке с бабушкой. Иногда задавался вопросом, почему вернулся в это место, где навсегда остался маленьким сиротой.

А теперь стал еще и вдовцом, и все до единого считали, что ему нужна не домработница, а новая жена.

– Со мной вы можете об этом не беспокоиться, – заверила Брук. – У меня совсем нет романтических наклонностей. Никаких.

Она выглядела слишком молодой, чтобы успеть всерьез обзавестись таким скептическим отношением к любви. Джефферсону невольно вспомнилась пугающая алчность домработницы номер два.

Он предпочел сосредоточиться на ее профессиональных изъянах, чем рассказывать Брук всю правду.

– Кроме того, она говорила «ложить» вместо «класть». «Вам туалетную бумагу куда ложить?»

– Насчет моей грамотности вы тоже можете не волноваться. На свете найдется не так много вещей, к которым я привязана так же сильно, как к родному языку и его правильному использованию.

– Хм. По правде сказать, это не самое ценное качество для настоящей домработницы. Думаю, туалетная бумага и ее правильное размещение должны волновать ее больше.

Щеки женщины окрасил нежный румянец.

– Я студентка, и мне отчаянно нужна работа на лето.

Ее «отчаяние» казалось искренним, Джефферсон это видел. Но, заявляя, что студентка, Брук медленно скосила глаза вправо.

– Третьей домработницей была Клементина. – Клементина появилась после того, как он снова побывал в «Эмпориуме» и высказал Мэгги все, что думал. – В плане зрелости она оказалась более подходящей. На самом деле она подруга моей бабушки. Но с первой секунды, как появилась здесь, Клементина начала говорить и больше не замолкала.

Джефферсон вспомнил, что ее не остановила даже запертая дверь его кабинета.

– Протирая пол перед моим кабинетом и полируя ручку двери, она непрерывно трещала про своего Сэма. Это ее муж. Про Мики и Дориана. Это дети. Про Сильвестра и Терри – попугай и кот.

Внезапно ему пришло в голову, что на сей раз разболтался он. Незнакомке, которую он, кстати, не собирался нанимать, наверняка не нужна эта информация. Возможно, это следствие того, что он слишком много времени провел в одиночестве. Три неудавшиеся домработницы не в счет.

– Я три дня не выходил из кабинета, но Клем так и не переместилась в другую часть дома. В конце концов, чтобы избежать пересудов, я подсунул под дверь щедрый чек и любезную записку, где написал, что она мне больше не нужна. И только после этого наступило то, о чем я так мечтал. Благословенная тишина.

Ему удалось закончить рассказ, не выдав действительно фатальный недостаток Клементины. У старушки была разведенная падчерица и три одинокие племянницы, и она считала, что он должен познакомиться со всеми.

Губы Брук изогнулись. Этот намек на улыбку лишь усилил ощущение, что он совершенно не нуждается в ее услугах. Красивая женщина, которая будет его отвлекать. Однако за неуверенной улыбкой Джефферсон уловил напряженность, сквозившую во всем ее облике: в линии плеч и шеи, в глазах.

– Должно быть, непросто уволить подругу бабушки.

– Вы даже не представляете.

Однако, глядя на Брук, он вдруг почувствовал, что она представляет.

– Почему вам вдруг понадобилась домработница? Вы пытаетесь найти замену той, которая вас устраивала?

Джефферсон помрачнел. Кто здесь задает вопросы?

– Нет, до сих пор мне никто не был нужен.

– А теперь?

Он вздохнул.

– В минуту слабости я разрешил одному архитектурному журналу сделать фотографии дома.

– В минуту слабости? Этот дом просто шедевр. Вам должен льстить их интерес.

– Поначалу так и показалось. Но когда назначили дату съемок, я понял, что понадобится привести в порядок дом, а мне совершенно некогда этим заниматься.

– Когда фотосессия?

– Через две недели. – Джефферсон понимал, что своими словами лишь вызывает еще большую заинтересованность, а никак не способствует его намерению отделаться от нее.

– За две недели я смогу полностью привести ваш дом в порядок. Обещаю.

Он задумался, понимая, что проявляет слабость. Но ему действительно нужен кто-то, способный подготовить дом к съемкам, дата которых приближалась быстрее, чем он рассчитывал. К тому же он подозревал, что, судя по отсутствию других претендентов по району, где все друг друга знали, о нем уже пошел слух как о самом придирчивом работодателе. А значит, любой здравомыслящий человек понял бы, что эта молодая женщина просто подарок судьбы.

Но только не Джефферсон Стоун.

Нет, ни Нельсон Брук, ни Брук Нельсон, ни кто она там не будет здесь работать, несмотря на то, что больше никто не откликнулся на объявление. Просто нужно на неопределенное время отложить злополучную фотосессию. Эта мысль принесла облегчение. Он протянул руку к двери, намереваясь потихоньку закрывать ее, пока женщина не уберет ногу.

Внезапно на дереве, под которым претендентка на место домработницы припарковала машину, громко и хрипло каркнула ворона. И тут же на крышу машины упала сосновая шишка, выпавшая у нее из клюва. От неожиданности оба звука, прозвучавшие в сонной тишине летнего вечера, показались особенно пронзительными. Женщина вскрикнула, метнулась вперед и налетела на Джефферсона. Второй раз за последние несколько минут она прикасалась к нему.

Только теперь она прижалась к нему вся, заставив с особенной остротой ощутить женскую мягкость. И особенно остро почувствовать, что он слишком замешкался, перед тем как отстранить ее от себя.

– Извините, – заикаясь, пролепетала Брук, но он успел уловить выражение ее лица, когда она посмотрела назад через плечо. Затравленный взгляд оленя, преследуемого стаей волков. Она снова повернулась к нему, но, несмотря на старания держать лицо под контролем, Джефферсон ощутил тревожно бившийся пульс в основании ее шеи.

Казалось, сам воздух вокруг нее дрожал, мышцы напряглись до предела, под глазами залегли темные тени, на которые он раньше не обратил внимания. Бросив взгляд ей за спину, он увидел, что дверь машины открыта, будто она подготовила себе путь к быстрому отступлению.

Брук Нельсон явно чего-то боялась.

Джефферсон с удивлением обнаружил, что ее страх пробил броню, в которую он так старательно заковал свое сердце. Будто тоненький лучик света нашел дорогу туда, где царил сплошной мрак. Внутри шевельнулось почти забытое чувство приличия, чувство принадлежности к семейству людей, которое, к вящему беспокойству обитателей Энслоу, ему удавалось игнорировать все эти три года.

Джефферсон застыл как каменный. На миг вспомнились бабушка с дедушкой, вырастившие его в маленьком домике неподалеку отсюда. Они были людьми старой закваски, порядочными до мозга костей. Они бы никогда не отказали человеку, нуждавшемуся в помощи, и никто до такой степени не ощутил это на себе, как он сам. Он вдруг ясно представил неодобрительные взгляды на их лицах, если бы сейчас закрыл дверь. Глубоко вздохнув, он посмотрел в умоляющие глаза непрошеной гостьи.

Неужели он стал таким? Неужели так очерствел после смерти жены, что мог закрыть дверь перед лицом испуганной женщины?

– Господи, – процедил Джефферсон сквозь зубы. Он ежедневно принимал решения, таким образом зарабатывая себе на жизнь. Они несли перемены в существовании целых городов, затрагивали огромные предприятия и транснациональные корпорации. Зачастую приносили миллионы долларов и обеспечивали людей до конца жизни. Зато решение, которое в одну секунду могло определить, что он за человек, далось труднее всего.

Джефферсон Стоун сделал шаг в сторону от двери. Большего и не потребовалось. Брук Нельсон со скоростью пушечного ядра влетела в дом. В его жизнь.

– Спасибо вам.

– Я еще ничего не решил, – мрачно ответил он, хотя уже знал, что это не так.

И Брук Нельсон тоже это знала. Она улыбнулась: – Не рассчитывайте, что вам придется легко.

Джефферсон злился на себя за то, что принял решение не рационально, а поддавшись эмоциям, и теперь должен вернуть отношения в сугубо деловое русло, дав понять, что ее наняли исключительно как профессионала.

– В доме есть места, куда давно никто не заглядывал. – Он уже собирался сказать, что, если она не приведет их в порядок, он не станет терпеть ее дольше, чем предшественниц.

Однако Брук заговорила раньше, чем он успел ее припугнуть.

– Я еще с порога заметила, что в доме не все в порядке. Нужно почистить дверь. Вы наверняка используете какое-то особенное средство, верно?

– Не имею понятия. Это ваша работа, а не моя. – Джефферсон попытался компенсировать момент слабости, но она, похоже, не замечала недружелюбного тона.

– У вас здесь есть Интернет?

– Моя работа напрямую зависит от связи, хотя Мэнди – первая домработница – отзывалась о ней неодобрительно.

– Я просто хочу посмотреть, чем пользуются для ухода за такими дверьми. Это такая же нержавейка, какую используют для кухонной посуды?

Он невольно задумался над вопросом. Брук Нельсон сразу сосредоточилась на работе и даже не стала расспрашивать, чем он занимается. Это давало надежду, что она не любопытна и его спонтанное решение взять ее не приведет к катастрофе.

– Да.

– Дома я использую для подобных целей несколько капель растительного масла.

Значит, у нее есть дом. Где-то. И возможно, даже неплохой, если в нем пользуются кухонной посудой из нержавейки. Несмотря на свое намерение держаться строго по-деловому, Джефферсон учуял в личной жизни новой домработницы какие-то проблемы с мужчиной. Она заявила, что не имеет никаких романтических намерений, а это обычно означает «разбитое сердце». Если она скептически настроена к любовным отношениям, еще лучше. Это защитит его не хуже, чем «зрелость» и «немногословность». И, несмотря на то что у Джефферсона своя история, превратившая сердце в камень под стать его фамилии, он чувствовал необходимость держать забрало опущенным, чтобы продемонстрировать ей такое же отсутствие любопытства, какое демонстрировала она!

Однако тут не только проблемы с мужчиной. Она чего-то боится.

Глава 4

Джефферсон недоумевал, почему очевидный страх Брук вызвал у него это странное неопределенное ощущение, но чувствовал, что нужно держаться от него подальше.

Последнее время ему, вопреки усилиям местных жителей, удавалось существовать, не создавая себе сложностей в виде неконтролируемых эмоций. Он предоставит Брук Нельсон передышку, хотя это не значит, что станет влезать в ее драму. Этот дом до неприличия просторный, и он сможет без особых усилий не встречаться с ней в течение дня.

Тем не менее определенные сложности все же могли возникнуть. Вот сейчас Брук стояла в гостиной, и, несмотря на то, что окна обеспечивали максимальное количество света, ему казалось, что вместе с ней в комнату вошло солнце. Джефферсон ворвался в гостиную, поджав губы, прищурив глаза и уперев руки в бока.

– Вау! – воскликнула она.

Он подумал, что это относится к архитектуре, обычно внушавшей посетителям благоговейный восторг. Однако Брук повернулась к нему с неодобрительным видом.

– Как жаль, но видимо, ни Мэнди, ни Клементина так и не добрались до этой комнаты. Хорошо еще, что у вас нет аллергии. Сколько времени здесь не вытирали пыль?

– Точно не помню, – признался он, чтобы не говорить никогда.

– И, как я понимаю, если бы не фотосессия, так продолжалось бы и дальше.

– Именно так.

– Вы закоренелый холостяк, верно? Зачем такой красивый дом, если вы за ним не следите?

– Я вдовец.

Джефферсон не знал, зачем вдруг решил сообщить ей это, явно не для того, чтобы вызвать у нее большее снисхождение к своей неряшливости, чем если бы был холостяком.

В ее глазах мелькнуло сочувствие, и он почувствовал, что не хочет, чтобы его жалели. Джефферсон Стоун приехал в Энслоу сиротой, а позже потерял жену, так что, сочувствие и жалость сопровождали его всю жизнь. С него хватит. Он понял, что должен быть внимательнее, не допуская, чтобы их отношения выходили за рамки деловых.

– Мне очень жаль, – произнесла Брук тихим шепотом, способным вызвать у любого мужчины тоску по женской нежности.

Но у него все это было, он уже доказал себе, что совершенно не создан для этого. Он пожал плечами, будто хотел защититься от ее сочувствующего взгляда.

– Моя жена была архитектором и спроектировала этот дом.

– Да, это многое объясняет. – Он удивленно поднял бровь. – Вы не похожи на человека, которому приятно, что его дом будут фотографировать. Зато гордитесь своей женой. Это хорошо.

На самом деле Джефферсону вовсе не хотелось, чтобы она считала его хорошим, и он бросил угрожающий косой взгляд. Женщина, видимо, все поняла, потому что подошла к большой черно-белой фотографии, висевшей на стене.

– Кто это?

«Люди, ответственные за то, что вас еще не отправили отсюда вон», – подумал он.

– Это я с дедушкой и бабушкой на фоне их старого дома.

– Очень выразительная фотография.

Именно так отзывалась о ней Хейли. Ей не нравилось, когда на стенах развешивают семейные фото, но, откопав этот снимок, она увеличила его и перенесла на холст.

– Сколько вам здесь лет?

– Шесть.

Она повернулась и посмотрела на него.

– Почему у вас такой печальный вид?

Ну вот, началось. Хейли никогда не задавала вопросов об этой фотографии, видя в ней произведение искусства. Ей нравилась композиция, старые балки дома, собака на крыльце, вилы, прислоненные к забору. А эта женщина смотрела так, словно видела все его утраты, и это бесило Джефферсона.

– Незадолго до этого я потерял родителей. – Он старался говорить сухо, давая ей понять, что не ждет отклика, но все равно заметил ее потрясенное лицо, прежде чем она успела отвернуться и провести кончиком пальца по раме.

Взгляд Брук следовал за пальцем, она молчала. Но лицо сказало все. Она жалела его. Он мог бы сказать, что у этой женщины доброе сердце, хотя она и назвалась вымышленным именем. Она не просто жалела его. У нее разрывалось сердце. И Джефферсону это совсем не нравилось.

– Я беру вас только на время. Когда пройдет фотосессия, я вернусь к своему прежнему существованию. Возможно, надо подумать, устроит ли вас занятость всего на две недели.

Последняя отчаянная попытка дать понять, что это место ей не подходит. Вернее она не подходит ему.

– Временная работа – это именно то, что мне нужно. Две недели. Придется потрудиться.

Она очень старалась не показывать свое сочувствие, но в словах «Придется потрудиться» все равно слышалось «спасти вас». Но разве это не он спасал ее? Если думает, что поменяется с ним ролями, ее ждет неприятный сюрприз.

– Мы еще не оговорили условия. На какое вознаграждение вы рассчитываете?

– Я еще не прошла трехдневный испытательный срок.

Он посмотрел ей в лицо, по-прежнему казавшееся нежным, но он мог поспорить, что она из породы трудяг-отличниц. Если Брук Нельсон хотела произвести на него впечатление, ей это удалось.

– И все же.

Женщина назвала неприлично низкую сумму и добавила:

– Плюс комната и питание, конечно.

Джефферсон уставился на нее. Впрочем, стоит ли удивляться. Очевидно, она чего-то боится. Страх привел ее сюда, и она не хотела уходить.

– Я в процессе переезда, – неуверенно пояснила она и, видимо почувствовав, насколько неубедительно выглядит объяснение, добавила: – Этот дом кажется огромным. Разве здесь не найдется свободной спальни? Или двух? Или дюжины?

– Я не уверен.

– Кроме того, как хорошая домработница, я должна вам готовить. Будет проще, если я останусь здесь. Вы не находите?

Вот опять. За ее хвастливым заявлением «я самая хорошая домработница» сквозил страх.

Брук Нельсон – или как ее там – хотела остаться здесь. Под его крышей и под его охраной. Джефферсон подумал, что в качестве места, где можно спрятаться, Стоун-Хаус с легкостью занял бы первое место. Но, правда, не в том случае, если прятаться от самого себя.

Он невольно задумался, искала бы она приют у него, если бы знала, что однажды он уже не смог защитить другую женщину. Свою жену. Которая ждала от него защиты.

Еда. По правде сказать, Джефферсон никогда не думал о том, что домработница должна готовить еду. Он искал помощницу, чтобы привести в порядок дом перед съемкой, и уже собрался сказать, что готовка не входит в их договоренность, но вдруг с удивлением обнаружил, что не хочет этого делать. Джефферсон уже не помнил, когда последний раз ел домашнюю пищу. Во рту выступила слюна. Собственная слабость вызывала раздражение.

– Послушайте, вопреки здравому смыслу я дам вам шанс. Но предупреждаю, будете много болтать, вам придется уйти.

Ему показалось, что Брук хотела что-то сказать, но сморщила губы, приложив к ним пальцы и положив в карман воображаемый ключ. Прежде чем он почувствовал облегчение, она снова достала из кармана ключ и изобразила, что отпирает рот.

– Возможно, прежде чем дадим обет молчания, вам следует провести меня по дому, чтобы расставить приоритеты. А я составлю список того, что надо сделать в каждой комнате.

Разумная просьба. Как тут откажешь?

– Давайте начнем отсюда, – продолжила она, видя, что он молчит.

– Эта комната самая главная, я заметил на окнах пятна от дождя.

– Значит, окнам наивысший приоритет. Но я, наверное, приведу их в порядок непосредственно перед съемкой, чтобы сияли по максимуму. Хорошо?

– Хорошо. – На самом деле он так не думал.

– Пыль я вытру. У вас найдется лестница? Я вижу паутину. – Джефферсон хмуро посмотрел туда, куда она показывала. Он не любил пауков. Пока он думал, Брук подошла, хлопнула рукой по дивану. Поднялось облако пыли. – Это я почищу пылесосом, а если позволит погода, можно вытащить мебель на улицу и выбить.

Он не представлял, как она собирается вытаскивать мебель на улицу. Угловой диван был просто огромным. И, судя по всему, ей действительно может понадобиться лестница. Но на самом деле Джефферсон не хотел, чтобы она полезла на лестницу, потому и искать не собирался. Надо дать понять, что он не намерен втягиваться в какое-либо взаимодействие с ней. Он уже собирался возразить, когда Брук снова заговорила.

– Здесь спертый воздух. Думаю, если как следует выбить мебель, запах уйдет. – В его доме спертый воздух? – Для съемок хорошо бы придать дому более обжитой вид. Вы ведь почти не пользуетесь этой комнатой, верно?

– По правде сказать, да.

– Что скажете, если мы немного передвинем мебель?

Мы?

– И добавим немного цвета. Возможно, яркое покрывало на диван, несколько глянцевых журналов, вазу с цветами.

– Вам не кажется, что это должен делать фотограф?

– Ну, если он не догадается прихватить вазу с цветами, можете считать, что вам не повезло, потому что ближайшая ваза окажется слишком далеко. С покрывалом я справлюсь сама, если позволите посмотреть, что у вас есть. Вы удивитесь, как много можно сделать из того, что уже есть. Я прекрасно умею пользоваться иголкой и ниткой. Эту блузку я сшила сама.

Эти слова заставили его бросить неловкий взгляд на ее блузку. К счастью, Брук уже двинулась дальше.

– Эта комната, да и весь дом выглядят очень красиво, но не хватает уюта. Я с радостью помогу вам представить его в наилучшем свете.

Он внимательно присмотрелся к ней. Женщина уже выглядела гораздо счастливее, чем в момент приезда. Маленькая тревожная складка между бровей исчезла.

– Можете украсить комнату по своему усмотрению. Если понадобится что-то купить, дайте мне знать. – Он снова разозлился, потому что доверился ей, хоть и не во всем, но как-то бесповоротно. – Только не заходите в мой кабинет и спальню.

Настораживало то, что ему не хотелось пускать Брук в свою спальню – самое личное из всех помещений. Неужели эта крошка женского пола с непослушными кудряшками и в блузке собственного пошива могла угрожать в том смысле, в котором Джефферсон уже давно не допускал никаких угроз.

– Но они наверняка захотят сфотографировать и эти комнаты?

– Я в состоянии самостоятельно привести в порядок две комнаты. – Его тон, хотя и вежливый, не предполагал дискуссий. Джефферсон заметил, что Брук прикусила губу, воздерживаясь от возражений. – Пойдемте, покажу вам кухню.

– Ого! – воскликнула она, войдя вслед за ним. – Вижу, этой комнатой вы пользуетесь.

Джефферсон посмотрел на кухню ее глазами. Раковина полна тарелок. И духовка тоже, хотя этого она еще не знает. Кухонный стол завален почтой, несколько конвертов валяются на полу. На рабочем столе рядом с кофемашиной липкие ложки и пятна кофейной гущи. Часто, возвращаясь с озера, он проходил с террасы прямо на кухню, следы босых ног отпечатывались на полу из дорогого дерева, который приобрел весьма плачевный вид.

Вместо того чтобы ужаснуться такому безобразию, Брук улыбнулась.

– Я нужна вам гораздо больше, чем вы думаете.

Джефферсон посмотрел на нее. Так же, как и в гостиной, с ее появлением на кухне стало как-то светлее. Появилось ужасное ощущение, что, возможно, она действительно нужна ему больше, чем он думал. Его жизнь превратилась в сплошную серость, состоявшую из работы и одиночества.

Но, черт возьми, ему это нравилось. И не нравилось то, что, пробыв здесь всего несколько минут, Брук узнала такие вещи, которых Джефферсон уже давным-давно предпочитал не замечать.

– Слушайте, мне надо работать. Остальное осмотрите сами. Я уверен, вы очень быстро разберетесь, что надо делать.

Уже собравшись уйти, он увидел, что Брук смотрит на письма.

– На этом стоит пометка «Срочно». – Она подошла к столу, подняла конверт.

Джефферсон протянул руку, чтобы забрать письмо. На какой-то миг их руки соприкоснулись, у него по спине пробежали мурашки. Должно быть, она тоже что-то почувствовала, потому что, отвернувшись от него, подошла к рабочему столу. Стол стоял вплотную к большому окну, выходившему на озеро. Но Брук не посмотрела в окно, а открыла шкаф.

– И этим вы питаетесь? – Она держала консервную банку с супом. Потом поставила назад и взяла банку тушенки. Джефферсон недовольно сложил руки на груди. Брук не обратила на это никакого внимания. – В консервированной пище очень высокое содержание натрия. В вашем возрасте за такими вещами нужно следить.

– В моем возрасте?

Она вдруг засмеялась. Звонким свежим смехом, похожим на журчание ручья по гальке.

– У вас есть свежие продукты?

– Вообще-то нет. Возможно, в морозильнике что-то найдется.

– Это не свежие. Что вы едите?

Ему вспомнились упаковки с замороженной едой для микроволновки.

– По настроению.

– Не важно. Я составлю список того, что надо купить. Как вы доставляете сюда скоропортящиеся продукты? По такой жаре? О мороженом я даже не говорю.

– Беру катер с холодильником. В Энслоу быстрее добираться по воде.

– Вы ездите в магазин на катере?

– Летом да.

– Очень романтично.

Она покраснела. И поделом. С работодателем не говорят о романтике!

– Если составите список, я съезжу завтра. – Едва ли это могло сойти за упрек по поводу упоминания о романтике. Скорее походило на признание того, что в доме появилась женщина!

– О, это очень хорошо. Если будут необходимые продукты, я с радостью что-нибудь приготовлю.

Ну вот опять, теперь с едой. Твердый человек сказал бы «нет», это не входит в ее обязанности, и он в состоянии сам себя обслужить. Но, как большинство мужчин, Джефферсон питал слабость к еде.

– Что, например? – услышал он собственный голос, стараясь припомнить, когда последний раз ел что-нибудь достойное. По воспоминаниям, в ресторане, когда по делам бизнеса уезжал в Портленд.

Словосочетание «домашняя еда» исчезло из его словаря больше десяти лет назад, с тех пор как умерла бабушка. Как же она любила готовить! Блюда из индейки, жареное мясо, картофельное пюре с подливкой. За основным блюдом всегда следовал пирог с сезонными фруктами: яблоками, вишней, ревенем. А когда он только переехал к ним, бабушка делала даже домашнее мороженое.

Хейли, как и он, была слишком занята работой. К тому же ей нравилось то, что называлось «nouveau cuisine», и она никогда не готовила сама и всегда делала испуганное лицо, когда он с любовью вспоминал бабушкину стряпню. «Все это такое вредное», – говорила она.

И все же Джефферсон никогда не чувствовал себя здоровее, набив живот тем, что готовила бабушка. Он вдруг с особой ясностью вспомнил, как они с Хейли спорили по поводу этой кухни.

– Два духовых шкафа? – удивился он, когда она встречалась с дизайнером. – Нам же это никогда не пригодится.

– Когда мы будем устраивать праздники, повара это оценят.

Зачем он с ней спорил об этом? Зачем вообще с ней спорил? Когда они строили дом, ему казалось, что споры никогда не утихнут. Если бы он только знал, как мало у него времени. Как быстро все может измениться. Острое чувство сожаления пронзило Джефферсона насквозь. И почему-то показалось, что из-за Брук Нельсон, которая сунула свой любопытный нос в его холодильник. Обычно ему удавалось спрятаться в работе, спасавшей от лишних эмоций и, главное, от чувства вины.

Закрыв холодильник, Брук открыла морозильный отсек. Несколько секунд стояла, уперев руки в бока, и смотрела на аккуратные упаковки замороженных порционных блюд.

– Я составлю список, – сказала она, очевидно отвергнув содержимое как несъедобное.

– Составляйте.

Судя по всему, Брук имела в виду, что составит список прямо сейчас, на свежую голову. Она взяла с рабочего стола лист бумаги и ручку и, сосредоточенно нахмурив брови, принялась писать, произнося вслух:

– Курица, шоколадная крошка, мука, сахар.

Шоколадная крошка. И мука. И сахар. Неужели она собирается испечь печенье? При мысли о домашнем печенье Джефферсон ощутил внутри презренную слабость.

Список явно отвлек Брук от намерения осмотреть дом.

– Через несколько минут мне должны позвонить, так что прошу извинить.

Ему стоило некоторых трудов выйти из кухни. При упоминании курицы во рту выступила слюна. На ум снова пришла бабушка и блюдо с золотистыми ломтиками жареной курицы посередине старого дощатого стола.

Это была слабость, но Джефферсон ничего не мог с собой поделать. Да и зачем? Она сама нанялась к нему домработницей и, если ей хочется готовить, почему бы ему не воспользоваться этим? В конце концов, все будет оплачено. Хотя можно даже не мечтать, что она умеет готовить так же, как бабушка. Никто на свете не умел готовить, как она.

Глава 5

Глядя, как он уходит, Энжи вдруг поняла, что в своем старании не раздражать новоявленного работодателя расспросами, которые он мог принять за болтливость, она забыла спросить, как его зовут. Теперь он ушел, а она не знала, где искать принадлежности для уборки, какую комнату он хотел бы выделить ей в качестве спальни.

И она молча смотрела, как он идет по широкому коридору, поворачивает и скрывается из вида. В следующую минуту раздался звук хлопнувшей двери.

Вспоминая его недружелюбную манеру, Энжи невольно задумалась о том, что чувствует. Казалось, она его понимает. Ее хозяин потерял все. И впервые за долгое, пожалуй, слишком долгое время она ощутила еще кое-что. Заметила, что он не хочет ее жалости, хотя ее первым порывом было пожалеть его. Она прислушалась к своей интуиции. Существовали и иные способы дать понять, что она слышит и понимает его, другие способы помочь. После публичного унижения, которым стала разорванная помолвка, она слишком хорошо знала, какими пустыми могут оказаться слова.

Ее хозяин остался сиротой в шесть лет, а теперь был еще и вдовцом. Она вспомнила его глаза, когда он рассказывал о себе, и мелькнувшее в них неприязненное выражение, когда заметил в ней сочувствие. Принял за жалость, хотя она не произнесла ни слова. Он не хотел ее сочувствия, и кто его обвинит? Ему надо было, чтобы его оставили в покое, и за это тоже нельзя упрекать.

И тем не менее он пустил ее в свой дом. Для нее это настоящий подарок. Она должна отблагодарить его. Энжи поклялась, что станет самой лучшей дом работницей на свете и на ближайшие две недели сделает жизнь своего хозяина легче и лучше, насколько сможет.

Думая о своих чувствах, она с радостью могла сказать, что это не страх. Но что?

Энжи почувствовала себя в безопасности.

Возможно, его нелюбезные манеры даже больше успокаивали ее. Она слишком хорошо помнила, к чему привел, казалось бы, дружелюбный интерес со стороны мужчины!

С тех пор как обнаружила у себя на кровати злополучную панду, Энжи смогла хоть немного расслабиться. Все предыдущие месяцы напряжение нарастало по мере того, как становилось ясно, что интерес Уинстона носит нездоровый характер. Сейчас складывалось ощущение, словно после долгой паузы она наконец могла выдохнуть. Глядя на запущенный дом, Энжи с радостью почувствовала, что у нее появилась цель, отличная от простого выживания.

Правда, вместе с облегчением нахлынула страшная усталость, взгляд сам собой потянулся к гамаку, который она видела из кухонного окна. Если она уснет, это едва ли произведет хорошее впечатление на хозяина. Да и его жизнь не улучшится.

Энжи заставила себя сосредоточиться на том, чтобы было у нее под руками. Глядя на почту, догадалась, что хозяина дома зовут Джефферсон Стоун, бизнес-консультант и владелец компании «Стоун системс аналисис». Она взяла себе на заметку, что надо разобрать почту. Часть корреспонденции составлял очевидный мусор, но в других конвертах, судя по всему, лежали чеки и деловые письма.

Осмотр кухонных шкафчиков выявил довольно скудный запас продуктов. По мере того как Энжи их осматривала, список покупок становился все длиннее и длиннее, особенно после того, как мысли о готовке наполнились альтруистическим содержанием.

Покончив с кухней, она продолжила осмотр дома. Дверь из кухни вела в постирочную. Открыв стиральную машину, Энжи обнаружила внутри мокрое белье, пролежавшее так долго, что уже запахло плесенью. Отыскав порошок, она запустила машину. Помимо порошка в шкафчике явно недоставало средств для уборки, поэтому, вернувшись к списку, она добавила еще несколько пунктов и двинулась по дому дальше, вдруг почувствовав себя шпионкой. Ей стало смешно.

Снаружи дом казался одноэтажным, однако рядом с кухней лестница уходила вниз, и, спустившись по ней, Энжи оказалась на другом уровне. Это был не подвал, а красиво оформленный цокольный этаж, предназначавшийся для отдыха и развлечений. Рядом с бильярдным столом разместился бар, хотя пыль на столе и на бутылках свидетельствовала о том, что им давно никто не пользовался. На одной из стен висел огромный телевизор, и похоже, Джефферсон смотрел его, потому что на кофейном столике стояло несколько грязных стаканов и плошка с крошками от картофельных чипсов.

Двери-гармошки вели из игровой комнаты в гостевые спальни, каждая со своим балконом, выходящим в сторону озера. Энжи подумала, что могла бы устроиться в одной из них. Обе находились достаточно далеко от хозяйских покоев. Однако потом ей пришла в голову тревожная мысль, что на нижний уровень слишком легко проникнуть. К тому же люди, которые приедут фотографировать дом, захотят остаться на ночь.

Составив подробный список того, что нужно сделать внизу, чтобы этот этаж выглядел обитаемым и съемочная группа могла переночевать, Энжи собрала грязную посуду и вернулась наверх. Посудомоечная машина оказалась полна грязных тарелок. Она запустила ее, оставив остальное на второй цикл. Выполнение этих обычных действий приносило удивительное удовлетворение.

Энжи пошла по коридору в том направлении, куда ушел Джефферсон. Первая дверь оказалась наглухо закрытой, и она прошла мимо, стараясь не шуметь. Из-за двери доносились звуки его голоса, а поскольку он был не из тех, кто стал бы разговаривать сам с собой, Энжи решила, что он отвечает на телефонный звонок, которого ждал.

Следующая дверь оказалась слегка приоткрытой, за ней располагалась хозяйская спальня.

Энжи заглянула внутрь. Из огромного окна открывался прекрасный вид на озеро. Но, как и другие комнаты в доме, спальня нуждалась в тщательной уборке. К ней примыкал отдельный балкон, где под навесом стояла гидромассажная ванна, а за другой закрытой дверью, судя по всему, хозяйская ванная. У огромной кровати было великолепное массивное изголовье из посеревшего от непогоды дерева, похоже, сделанное из материала какого-то старинного амбара. От интерьеров шикарных бутик-отелей комнату отличала неубранная постель с мятым бельем, валявшаяся на полу одежда и переполненные, а потому не закрывавшиеся ящики комодов. На ночном столике неопрятной кучей громоздились журналы, повсюду были расставлены пустые стаканы и тарелки.

Энжи отошла от двери и с облегчением подумала о том, что он категорически запретил входить в эту комнату. Она с трудом сдержала нервный смешок при мысли о том, что могло ее ждать там. Слава богу, она избавлена от необходимости собирать с пола его нижнее белье.

– Я тронута до глубины души, – пробормотала она вслух и поняла, что это чистая правда. Теперь она не просто чувствовала, что избавлена от большой неприятности; у нее появилось занятие, она нужна, может принести пользу.

Дальше по коридору обнаружились еще две гостевые комнаты и гостевая ванная. Обе роскошные комнаты стояли нетронутыми. Если не считать необходимости вытереть пыль, проветрить их и, возможно, поставить вазу со свежими цветами, их можно фотографировать для обложки журнала, хоть сейчас.

В дальнем конце коридора Энжи заметила узкую дверь. Подумала, что это стенной шкаф и, открыв его, рассчитывала увидеть стопки постельного белья. Однако за дверью обнаружилась узкая лестница. Заинтригованная Энжи поднялась по ней. Увидев, что находилось наверху возле небольшой лестничной площадки, она поняла, что это станет ее пристанищем, и чувство благодарности возросло. Восьми угольная комната с окнами по каждой стене походила на тайное святилище. За дверью имелась маленькая ванная. Энжи заглянула в ванну на львиных лапах, посмотрела в окна, выходившие на озеро, повернулась и окинула взглядом комнату.

Это была сказка в белых тонах: белая кровать, белое белье, белые стены. Белые шторы при ближайшем рассмотрении оказались шелковыми. Энжи с удовольствием заметила, что в комнате есть небольшая ниша, где стояли швейная машинка и аккуратные коробки с отрезами тканей и принадлежностями для шитья.

Она не удержалась и, подойдя к машинке, внимательно осмотрела ее. Очень хорошая модель. Выросшая в семье матери-одиночки, Энжи не всегда располагала средствами на покупку модной одежды, которая ей нравилась. Все изменили уроки домоводства в школе. Ко времени перехода в старшие классы она уже могла скопировать любой фасон и научилась придумывать свои собственные. Ей даже удавалось подзаработать шитьем платьев для подруг матери и своих одноклассниц. У нее дома в шкафу висело свадебное платье, которое она сшила сама и предполагала надеть, когда пойдет к алтарю. Это воспоминание неприятным образом вернуло к реальности. К тому же она заметила, что в комнате невероятно жарко и душно. Пройдя по выбеленному деревянному полу, Энжи распахнула окна. За несколько секунд прохладный ветер с озера наполнил комнату прекрасным свежим воздухом.

И все же она не смогла на сто процентов справиться со своей миссией по составлению мысленного списка того, что надо сделать в каждой комнате. Не устояв перед соблазном, шлепнулась на кровать. От падения в воздух поднялось облако пыли, но она все равно осталась лежать, глядя, как свежий ветер из окна уносит из комнаты пыль. Она позволила себе насладиться блаженным ощущением полной безопасности.

Окна доходили почти до пола, и даже лежа Энжи могла смотреть на озеро. Вид из комнаты открывался просто великолепный. Она взглянула на нижние балконы: на тот, где висел гамак, и тот, где стояла гидромассажная ванна.

От мысли, что может подсматривать, как босс принимает ванну, Энжи вспыхнула. Он не похож на человека, который надевает купальный костюм!

– Вот только таких любопытных куриц ему здесь не хватает, – пробурчала она себе под нос и, отведя взгляд от ванны, увидела, что под балконами начинались грубые ступени, высеченные в огромном камне, на котором стоял дом. Ступени вели к берегу, изгибавшемуся в форме полумесяца, и причалу, где на якоре стоял блестящий катер.

К вечеру ветер усилился, и на озерной воде появились рябь и волны с белыми шапками пены.

Энжи понимала, что не сможет уснуть. Просто не сможет. Но это ощущение покоя после перенесенного напряжения… Это сладкое чувство уверенности после стольких дней непрерывного бегства… Веки отяжелели, будто на них положили камни. Она вздохнула, уткнулась в пахнувшее пылью белое одеяло и уснула.

Когда стемнело, Джефферсон, наконец закончив с телефонными переговорами, положил трубку и с особой остротой ощутил, что не один в доме. Его внимание привлек конверт с пометкой «Срочно», который ему сунула Брук. Он вскрыл конверт.

«Дорогой Джефферсон.

Как я уже говорила тебе в нашем последнем телефонном разговоре, город Энслоу намеревается обустроить площадку для пикников в том месте, где транспортный департамент расширил дорогу после аварии, в которой погибла твоя жена. Мы хотели бы назвать это место «Смотровая площадка Хейли Стоун».

Хейли была членом нашей общины недолго, но нам бы хотелось сохранить память о ней. Не мог бы ты рассмотреть предложение о том, чтобы в качестве гостя принять участие в благотворительном вечере по этому поводу? Для нас это очень важно. Вечер пройдет в формате встречи в черных галстуках. Форма одежды – строгий костюм. После обеда танцы.

Прошу сообщить мне о твоем решении».

Письмо было подписано Мэгги, подругой его бабушки, которая помимо того что заправляла в «Эмпориуме», была вторым номером в команде мэра и самой добросердечной городской сплетницей. И одной из тех, кто сразу начал кружить и кудахтать, когда умерли его родители. И любить его, и стараться помочь ему стать частью жизни маленького городка. Болела за него на хоккейных матчах, стоя аплодировала, когда он играл в школьной постановке «Бриолина». С сияющей улыбкой сидела в первом ряду, когда он получал аттестат. Держала за руку бабушку, когда хоронили деда и когда он уезжал в университет. А потом, когда хоронили бабушку, Мэгги держала за руку его.

Когда они с Хейли решили построить дом на земле, принадлежавшей бабушке с дедушкой, Мэгги обрадовалась их возвращению домой и отнеслась к ним как к родным.

Понимал ли он тогда, что Хейли никогда не станет здесь своей?

Джефферсон посмотрел на дату. Благотворительный вечер должен состояться через две недели, как раз накануне приезда съемочной группы. Он чертыхнулся про себя. Второй раз за день ему напоминали про Хейли. И он опять не мог отказаться. Кроме того, не хотелось расстраивать Мэгги. Тем не менее его не покидало пугающее ощущение, что вся эта суета призвана не столько почтить память Хейли, сколько устроить перед ним парад самых лучших городских невест.

Жители Энслоу желали ему добра и не могли понять, как можно жить без семьи. Они считали, что ему уже «пора» перестать страдать и начать новую жизнь, будто такие вещи происходят по расписанию. Как они не понимали, что семья навсегда стала для него синонимом утраты. Джефферсон не смог бы вынести новых утрат.

«Ладно, я подумаю», – решил он, уже жалея о том, что новая домработница сунула ему этот конверт.

Новая домработница. Джефферсон прислушался, думая, что услышит, как она топчется по дому, но ничего подобного. Собственно говоря, теперь он ясно ощутил, что уже несколько часов не слышит никаких звуков.

Джефферсон выскользнул в коридор. Наступила ночь, дом погрузился в темноту. Он принюхался, зная, что в доме почти ничего нет, и ей не из чего готовить. Интересно, почему он разочарован? Он разозлился на себя за это разочарование. Он прекрасно обходился без нее все эти годы.

Заметив приоткрытую дверь в конце коридора, Джефферсон подошел к ней и поднялся по лестнице. На пороге комнаты остановился. Внутри было почти совсем темно. Во всем доме Хейли больше всего любила именно эту комнату.

«Словно это тайная комната», – говорила она.

Тогда Джефферсон подумал, что такая комната понравилась бы детям. В то время он еще наделся, что у него когда-нибудь будут дети. Но Хейли спроектировала ее не для детей, а для рукоделия.

Рукоделие? Он вспомнил, как удивился. Его жена – востребованный архитектор и занималась рукоделием не чаще, чем готовкой в двух духовых шкафах. Боль острым ножом пронзила виски. Джефферсон мечтал, что они осядут здесь и заведут детей. В ту ночь, когда Хейли уехала в грозу, стало очевидно, что она мечтает совсем о другом. Он так страшно подвел ее.

Когда глаза привыкли к темноте, Джефферсон увидел на кровати Брук. Она лежала на боку, свернувшись клубочком, и крепко спала. Кудри цвета золотого песка разметались по белой подушке. Вообще-то он должен разозлиться. Едва ли она нашла хороший способ произвести на него благоприятное впечатление, как обещала. Однако, глядя, как она спит без капли тревоги на лице, Джефферсон не почувствовал раздражения.

Очевидно, он поступил правильно. Возможно, единственный раз. Дедушка с бабушкой гордились бы его поступком. Это была их земля. Они никогда бы не закрыли дверь перед человеком, попавшим в беду. Таково было их жизненное кредо, о котором они никогда не говорили вслух.

Наверное, он слишком долго стоял там, потому что Брук проснулась. Сначала посмотрела вокруг сонным, ничего не понимающим взглядом, потом широко распахнула глаза. Резко приподнявшись, села на кровати, и у нее вырвался крик, полный ужаса. Она подобрала колени к подбородку и стала отползать назад, таща за собой одеяло, пока не уперлась спиной в угол.

– Эй, – позвал Джефферсон. – Эй, Брук, все нормально. Это я.

Его слова, видимо, не убедили женщину, потому что она снова вскрикнула, и от животного страха, сквозившего в этом звуке, у него на затылке зашевелились волосы.

– Я Джефферсон Стоун, – повторил он, но потом вдруг вспомнил, что до сих пор не называл ей своего имени, и оно едва ли могло ее успокоить. Кроме того, до него наконец дошло, что в комнате очень темно, и Брук видит только темный силуэт на фоне дверного проема.

Он еще немного постоял, пытаясь лучше освоиться в темноте. В это время Брук выскочила из угла, и он потерял ее в темноте. А потом вдруг почувствовал удар по голове, инстинктивно протянул руку и, схватив нападавшую за плечо, потянул к себе.

– Отпустите меня! – кричала она, брыкаясь и извиваясь, как дикая кошка.

Но Джефферсон крепко обнял обезумевшую от страха женщину и прижал к груди. Она принялась колотить его кулаками, отодвинулась и ударила его головой в грудь. Он испугался, как бы она не начала кусаться, однако не отпустил ее.

– Брук, прекратите. Успокойтесь. Это я, Джефферсон.

В конце концов, его голос, похоже, пробился сквозь стену страха. Ее отчаянное сопротивление внезапно прекратилось, Брук замерла, и он почувствовал, как сильно, как у перепуганного зайца, сердце бьется ему в грудь.

– Джефферсон? – Она подняла к нему лицо, и он увидел, как вспыхивают золотистые искры в ее полных ужаса глазах.

– Джефферсон Стоун, хозяин этого дома.

Тишина. Потом в ее взгляде мелькнуло узнавание, и Джефферсон подумал, что, возможно, она только теперь по-настоящему проснулась.

– О господи! Вы же мой босс. Я ударила босса лампой.

– Да, не без этого.

– Извините меня, ради бога. Мне так стыдно. Это ужасно.

– Я понял, понял.

Женщина стояла в его объятиях и даже не пыталась отодвинуться. А он вдруг ощутил хрупкую нежность прижимавшегося к нему тела и осознал безвоздушную пустоту своей жизни, лишенной одного из самых основных человеческих проявлений. Прикосновений к другому человеческому существу.

Джефферсон Стоун со всей ясностью ощутил, что ему приятно прикасаться к Брук. От нее хорошо пахнет, и любой нормальный мужчина отдал бы жизнь ради того, чтобы такие глаза умоляюще смотрели на него, взывая к доброте.

И находя ее.

Наконец до нее, кажется, дошло, что теперь она прижимается к нему вместо того, чтобы драться. Краска стыда окрасила ее щеки в нежно-розовый цвет. Она опустила руки и сделала дрожащий шаг назад. Через секунду пригладила непослушные кудряшки.

– Мне кажется, вам лучше сесть.

Она не стала спорить и, присев на край кровати, уставилась в темноту. Он протянул руку и легонько погладил ее по голове. Джефферсон никогда не видел такого неприкрытого ужаса, как тот, что снова исказил лицо Брук. Убрав руки, он поднял их вверх жестом ковбоя, бросившего оружие, и отступил к двери.

– Я не сделаю вам ничего плохого.

Судя по всему, она уже сама все поняла.

– Конечно нет. Теперь я вижу, что это вы. Просто мне показалось, что это… – Брук уронила голову на руки, и ее затрясло.

– Вы плачете? – Впервые с момента ее появления в доме Джефферсон ощутил приступ паники.

– Н-н-нет.

Конечно, она врала. Черт. Эта женщина совсем не умеет врать.

Он в сомнении остановился на пороге. Хотелось сбежать отсюда. От этой женщины, находившейся на грани нервного срыва.

– Я живу, как отшельник, – объяснил он, – и не знаю, чем вам помочь.

– Я-я-я… мне не нужно от вас н-никакой п-помощи.

Ничего подобного. Ей определенно требовалось, чтобы ее успокоили. Джефферсон совсем не умел этого делать. Всем своим существом он хотел сделать еще несколько шагов назад и оказаться на лестнице. Но то, что он хотел, и то, что делал, разные вещи.

– Вам никогда не говорили, что враль из вас никудышный?

Глава 6

– Но это ведь хорошо, верно? – пролепетала Брук. – Не уметь врать?

В других обстоятельствах Джефферсон мог бы с ней согласиться. Но сейчас хотелось бы поверить ей. Поверить, что она нуждается в его помощи. Он убедил себя, что от удара ночником по голове не в состоянии трезво мыслить. И вместо того, чтобы сбежать от испуганной женщины, опустил руки и осторожными шагами двинулся в глубь комнаты. Обойдя валявшуюся на полу лампу, подошел к ее кровати.

Она выглядела такой беззащитной. Джефферсон готов был остановиться в любой миг, как только она подаст знак. Но Брук не пошевелилась. Он подошел к кровати и, нависая над ней, почувствовал себя большим болваном. Она посмотрела сквозь пальцы, сделала долгий вздох, дрожа как осиновый лист на ветру. Учитывая, насколько она напугана, уже один его размер наверняка выглядел устрашающе.

– Извините, я чувствую себя как великан-людоед из сказки.

Брук икнула, снова выглянула сквозь пальцы, и на ее лице появилась дрожащая улыбка.

– Я надеюсь, вас зовут Рек.

– А кто это? Я не знаю.

– Это из «Я и Рек». Детский фильм про великана.

– Я не знаток детских фильмов.

– Рек оказывается хорошим парнем, несмотря на внешность. – Она наконец перестала всхлипывать, и Джефферсон смог подойти еще чуть ближе.

Неужели ему хотелось, чтобы она считала его хорошим парнем? Нет, только не это. Такие женщины, как она, имеют обыкновение возлагать излишние надежды на парней, которых считают хорошими. И как большинство таких парней, он, в конце концов, наверняка разочаровал бы ее. Но только не сегодня. Сегодня можно побыть хорошим парнем. Джефферсон не знал, что сделать, чтобы не казаться таким огромным на фоне ее хрупкости. Не найдя ничего лучшего, сел на край кровати рядом с ней. Под тяжестью его веса матрас просел, и Брук соскользнула ближе к нему. Он почувствовал прикосновение ее голых ног.

По-настоящему хороший парень не испытал бы такого острого и болезненного чувства от близости женщины. Брук не попыталась вдавиться в стену, просто уставилась на него огромными, полными слез глазами.

– Итак, Брук, за кого вы меня приняли?

Она не сразу поняла, что это имя относится к ней, лишний раз подтвердив свое неумение лгать. Но ложь, очевидно, как-то связана с ее страхами и слезами. Джефферсон понял, что сейчас не время давить на нее, заставляя сказать правду.

– Я… я… я приняла вас за другого, – с трудом выдавила она.

– Это радует. – Он старался говорить спокойно и равнодушно. – Возможно, я бываю раздражителен. Но не настолько страшен, чтобы заслужить удар лампой по голове.

– Простите меня.

– По правде сказать, я никогда раньше не сталкивался с такой реакцией со стороны женщины.

Он заметил на ее лице слабый намек на улыбку, и это его воодушевило. Видимо, придется завоевать доверие пугливого оленя на лесной поляне.

– Конечно, я и не думаю, что сталкивались. – Она покраснела.

Ну вот, только этого не хватало. Уж лучше бы снова соврала. Он должен был догадаться об опасности. Домработница считает его привлекательным. И хорошим парнем. Теперь она явно не умрет от страха. Джефферсон приказал себе встать и уйти, но добрый дурак, сидевший внутри, не позволял этого сделать.

– Кто он? Кто, черт возьми, так вас напугал?

Он понимал, что говорит совершенно неприемлемым тоном, но не мог сдержать ярости на человека, за которого его приняла Брук. Она сжалась, будто чувствовала себя виноватой в том, что так напугана и допустила столь непростительную слабость.

– Мне просто приснился страшный сон, – глухо пробормотала она.

И снова соврала. Это не просто страшный сон. «Ну да ладно. Оставим до лучших времен». К тому же, это явно не его ума дело. Пора выбираться из этой ситуации.

Но хороший парень не мог просто взять и уйти. Хороший парень усердно искал слова, чтобы ее успокоить. Вот только страшно эгоцентричный парень слишком долго занимался исключительно своими делами, да так ни одного и не нашел. Бизнес-аналитик уже давно считал чувствительность недопустимой слабостью. Хороший парень не мог не заметить, что она вся дрожит, а между пальцами, которыми она закрывала лицо, до сих пор блестят слезы. Плохой парень тяжело вздохнул и, сам того не желая, подчинился хорошему парню. Здесь не место для цифр. Для слов. Для уравнений. Для анализа.

И Джефферсон Стоун сделал то, что сделала его бабушка, когда у нее на пороге появился испуганный, убитый горем сирота.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

И снова неправда. Ее голос дрожал, будто она держала в руках отбойный молоток. Брук сердито смахнула предательские слезы.

Какой-то инстинкт, или воспоминание о маленьком мальчике, которым он когда-то был, какое-то врожденное понимание, что такое доброта и что от него требуется, заставил Джефферсона приподнять ее и посадить к себе на колени. Ее сомнения и слабая попытка сопротивляться продлились не больше секунды. Потом она уткнулась ему в грудь, щекоча подбородок кудряшками, и он почувствовал, как намокает от ее слез рубашка.

– Все хорошо, – успокаивал он. Его голос, не привыкший к таким нежным интонациям, звучал хрипло. – Все хорошо, милая. Вам ничего не угрожает.

Милая? Отчаянное желание помочь ей довело Джефферсона до безумия. О чем он думал, говоря милая? Но почему-то не хотелось называть ее Брук, делая вид, что он верит явной лжи по поводу имени. Да и физический контакт с домработницей, уже не первый за день, лишь усиливал ощущение безумия. В данный момент его это не пугало. Несмотря на нежные изгибы ее фигуры и тепло прижимавшегося к нему тела, несмотря на то, что она солгала, он не думал о том, что перед ним красивая женщина. Видел в ней испуганного ребенка, каким когда-то был сам. Он чувствовал, что нужно успокоить ее, как когда-то сделала бабушка. Поэтому он гладил ее по голове и ласковым голосом, в котором с трудом узнавал свой собственный, снова и снова повторял, что все хорошо и она в безопасности. Он чувствовал, как ее напряжение спадает, мышцы расслабляются, дыхание выравнивается, лихорадочное биение сердца замедляется. И наконец, она, должно быть, успокоилась, потому что тихим неуверенным голосом произнесла:

– Вот вы сказали, что из меня никудышная лгунья.

– М-м-м?

– Меня зовут не Брук.

Джефферсон ждал.

Она вздохнула, будто взвешивая, насколько разумны последующие действия.

– Меня зовут Анжелика. Энжи.

Он продолжал молчать, ожидая, станет ли она говорить дальше, захочет ли объяснить, зачем ей понадобилось обманывать, но она молчала. Теперь он чувствовал, что она совсем успокоилась, потом начала тихонько посапывать ему в грудь. Волосы упали на лицо, а когда Джефферсон убрал их, увидел, что она спит. Он еще долго сидел, не двигаясь, чтобы не разбудить ее, пока онемевшая рука не упала вниз. Тогда он осторожно приподнял Энжи и положил на кровать. Она даже не проснулась. Он накрыл ее одеялом и еще немного постоял, глядя на нее.

Это спокойное лицо действительно напоминало ангельский лик, и ему как нельзя лучше подходило имя Анжелика. Наклонившись, он поцеловал ее в щеку, как целуют детей, уложив в постель. А потом быстро отвернулся, потрясенный собственной нежностью.

– Надеюсь, наутро мы оба все это забудем.

У нее был шанс. У него нет.

Джефферсон бросил последний взгляд на спящую женщину и, тихо спустившись по лестнице, закрыл за собой дверь в башню. Совершенно очевидно, надо заставить себя забыть то, что он почувствовал в той комнате. Одно дело быть хорошим парнем. Совсем другое впустить кого-то в свое сердце. Это означало впустить в свою жизнь не выразимую боль. То, что произошло, лишь укрепило его решимость держать взаимоотношения с домработницей в сугубо деловом русле. Пока они под одной крышей, надо свести общение с ней к минимуму. В этом он безусловный мастер. После страшного удара, который нанесла ему смерть Хейли, он уже три года успешно избегал общения с миром.

Несмотря на поздний час, он знал, что не сможет заснуть, поэтому пошел в кабинет. В настоящее время он работал над проектом модернизации городской компьютерной системы Портленда. Джефферсону нравилась эта работа. Он мог полностью погрузиться в исследование, планирование, координирование, выбор и инсталляцию нового программного обеспечения городов, огромных производственных комплексов и гигантских корпораций.

Усевшись за компьютер, он удовлетворенно вздохнул, готовясь погрузиться в мир свободный от эмоциональных сложностей. В свой мир – мир аналитика. На экране замелькали числа, графики, статистика.

– Две недели? – сказал он себе. – Это не страшно.

Глава 7

Энжи проснулась от яркого света, заливавшего комнату, и в первый миг не поняла, где находится. Танцующие на потолке блики и отраженная в окнах рябь говорили о близости воды. Энжи вспомнила про озеро. Вспомнила свой приезд в Стоун-Хаус. И то, как, обнаружив эту комнату, не смогла противиться навалившейся усталости. А потом вспомнила прошедшую ночь. Ужас, сдавивший горло когтистыми лапами, когда она проснулась и увидела на пороге силуэт мужчины. В эту минуту страх, стресс, сон, все смешалось в одну безумную мысль: «Уинстон меня нашел». И она схватила лампу, со всей силы ударив его.

А это был не Уинстон. Как бы ей хотелось, чтобы все оказалось просто дурным сном.

Но нет. Энжи увидела валявшуюся на полу лампу. От стеклянного основания откололся большой кусок, абажур был обезображен.

Это был не Уинстон. Этого человека она едва знала. Джефферсон Стоун – хозяин дома и ее работодатель.

Лицо бросило в жар, когда Энжи вспомнила, как он старался успокоить ее, не посмотрев на то, что она ударила его. Как сел рядом с ней на кровать. Вот когда надо было более решительно объяснить, что ей это не нужно! Она вспомнила, как он посадил ее к себе на колени. Вот когда надо было сопротивляться изо всех сил!

Но нет. Вместо этого она поддалась собственной слабости, позволила себе отдаться ощущению, которого не испытывала уже много месяцев, даже в присутствии полиции.

Это больше, чем просто ощущение безопасности. Энжи почувствовала, что находится под защитой. Даже если бы Джефферсон не повторял, что все хорошо, она все равно чувствовала бы себя под его защитой. Ее успокаивали не слова. В отличие от нее он оказался не способен лгать о себе. Энжи почувствовала, кто такой Джефферсон Стоун в глубине души. Само его присутствие внушало ощущение силы и спокойствия.

Она осознавала, что перед ней человек – один на миллион, – способный отдать жизнь ради того, кого считает более слабым и беззащитным.

После нескольких месяцев ночных кошмаров и неуверенности она не нашла в себе сил отказаться от того, что он мог ей дать. Именно об этом она мечтала с тех пор, как началась эта жуткая история с Уинстоном. Снова оказаться в безопасности.

А что сделала она после того, как почувствовала себя в безопасности, поняла, что находится в чудесной комнате в доме на озере, который большинство людей никогда бы не нашли, даже по карте? Когда настало время попросить его уйти, освободить от предписанной врожденным чувством долга обязанности защищать слабого?

О боже! Она воспользовалась соблазнительной возможностью быть слабой и с наслаждением приняла его помощь, прижимаясь к крепкой груди, радуясь успокаивающей ласке руки, гладившей ее по голове. Вцепилась в него, как жадный ребенок, схвативший мороженое. И теперь в ярком свете наступившего утра не знала, куда деваться от смущения.

Неужели Джефферсон действительно поцеловал ее в щеку перед тем, как уйти? Энжи дотронулась до щеки, будто там осталось подтверждение. Она забыла об осторожности, назвалась настоящим именем. В момент крайней слабости допустила неосмотрительность. Она поклялась, что это не повторится. Хотя, возможно, такого шанса больше не представится. Она призналась, что соврала, ударила лампой! Он имел полное право ее выгнать. Ну, или потребовать объяснений.

Через полчаса, приняв душ и одевшись, она приготовилась приступить к своим обязанностям. Если, конечно, у нее еще есть эта работа. Энжи поняла, что хозяин решил ее избегать. Судя по всему, она умудрилась смутить и его тоже.

Подойдя к его кабинету, она увидела, что дверь закрыта. На кухне стоял готовый кофе, но иных признаков завтрака не обнаружилось. Не нашлось даже кусочка хлеба! На рабочем столе стояла пустая коробка. Энжи прочитала этикетку. По-видимому, Джефферсон ел разогретый в микроволновке буррито с бобами. Какое убожество! Она вспомнила, что еще до ночного происшествия намеревалась сделать жизнь хозяина лучше, хотя бы на то время, пока находится здесь. И вот теперь эта коробка от буррито. Ее решимость возросла многократно. Надо следить, чтобы он нормально питался, ходил в чистой одежде, а каждый дюйм дома блестел, напоминая о том, в каком красивом месте он живет. Возможно, даже о том, что мир прекрасен.

Когда-то раньше Энжи тоже жила с ощущением, что мир прекрасен. Может, помогая ему осознать это, она и себе вернет прежнюю веру. Она с некоторым страхом поняла, что пытается позволить себе самую опасную в жизни вещь. Впервые за последнее время Энжи позволила себе надежду. Выполнение самых обычных дел лишь сильнее наполняло ее надеждой.

Энжи составила список продуктов, засунула посуду в посудомоечную машину, смахнула с рабочего стола крошки. Эти мелкие дела наполняли ее радостью, что лишь подтверждало, насколько безумной стала ее жизнь в последнее время. Она и не предполагала, как хорошо просто быть нормальной. Однако удовольствие от простых дел – не предлог бесконечно откладывать встречу с боссом. Взяв список, она подошла к двери кабинета. Правда, он ясно дал понять, что не желает, чтобы ему мешали, но она не могла делать вид, что прошлой ночью ничего не случилось. Нужно узнать, не собирается ли он выгнать ее за то, что она соврала насчет своего имени.

Энжи чувствовала, как сильно стучит сердце, и обдумывала, что станет говорить. Если Джефферсон ее оставит, надо дать ему понять, что, несмотря на благодарность за заботу, она никоим образом не рассчитывает на это. Наоборот, предпочла бы держаться в рамках деловых отношений. Список всего лишь предлог проникнуть в кабинет и начать разговор.

Она постучала.

– Да?

Слегка приоткрыв дверь, Энжи заглянула. Джефферсон выглядел измученным. Она дала себе слово сделать его жизнь лучше, но пока, очевидно, только ухудшила!

– Вы что, не спали всю ночь? – ужаснулась она, забыв про заранее подготовленную речь.

Джефферсон взглянул на нее.

– Если не ошибаюсь, вы моя домработница, а не мать. – Его голос прозвучал неожиданно сухо.

Однако Энжи услышала: «Вы моя домработница». Он не собирался ее увольнять!

А неприветливый тон даже принес облегчение, и теперь казалось, что она могла сильно преувеличить его ночную нежность. И вместе с тем мысль о том, что Джефферсон без ее помощи решил вернуться к формальному тону, несколько разочаровала.

– Я хотела извиниться за прошлую ночь, – Энжи готовилась толкнуть речь. Жаль, если она пропадет даром. Она открыла дверь чуть шире, хотя он явно не собирался приглашать ее войти.

– Не стоит. – Он взмахнул рукой. Достаточно красноречиво. «Оставьте меня в покое».

– Вчера я очень устала. Обещаю, больше такое не повторится.

– Отлично. Потому что у меня еще много настольных ламп.

Вот и хорошо. Пусть лучше думает про лампу, чем про нее. И про себя. Про те моменты нежности.

– За лампу я заплачу, – решительно заявила Энжи, хватаясь за его слова как за соломинку. Однако ограничиться мыслями о лампе оказалось труднее, чем она могла подумать. Даже с хмурым выражением лица, Джефферсон очень привлекательный мужчина. Ей стоило больших трудов отбросить мысль о том, что прошлой ночью она сидела у него на коленях.

– По правде сказать, мне на нее плевать. – Видимо, ему проще вообще закрыть эту тему.

– Ладно. Но я все равно заплачу. Я настаиваю.

– Как хотите.

На случай, если не поняла, Джефферсон отмахнулся от нее, как от назойливой мухи. Энжи заметила у него на голове шишку, двинулась в глубь кабинета и остановилась прямо перед ним. Он поднял взгляд от компьютера и с нескрываемым раздражением сложил руки на груди.

– Вы извинились. Мы договорились, что вы заплатите за лампу. Что еще?

– Вы не чувствуете симптомов сотрясения мозга? Я спрашиваю, потому что у вас большая шишка. – Она протянула к нему руку. Он отпрянул. Она убрала руку и дотронулась до своего лба между бровей. – Вот здесь.

– У меня нет никаких симптомов сотрясения мозга.

– А голова не болит? – Шишка выросла прямо над бровью, куда пришлась лампа.

Энжи думала, что он хотя бы проявит интерес к ее настоящему имени, но нет.

– Не хотите спросить, почему я назвалась вымышленным именем?

Какое-то время он молча смотрел на нее.

– Нет.

– Хм. – Стоит признать, отсутствие интереса ее разочаровало, хотя не очень-то и хотелось возвращаться к злополучной истории о том, как она не смогла отличить плохого человека от хорошего. И все же Энжи чувствовала потребность сказать что-то еще. – Я просто хочу, чтобы вы знали. Мне можно доверять.

Джефферсон взглянул на часы, намекая на то, что ей не стоит больше ничего говорить.

Но по какой-то непонятной причине Энжи понесло.

– Я не использую вымышленных имен. У меня на чердаке нет трупов, убитых мною людей. Я не скрываюсь от закона.

В уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.

– Считаете своим долгом сообщить мне, что вы не убийца и не беглая преступница? – Она решительно кивнула. – Ни минуты не сомневался в этом.

– Это хорошо, – отозвалась она без особого энтузиазма.

Он умудрился сказать так, словно на ней написано, что она скучная и из тех женщин, которых бросают женихи, отправляясь на поиски чего-нибудь более интересного.

– И еще мне совершенно очевидно, вас что-то или кто-то очень сильно напугал. Если это мужчина, – улыбка исчезла с его лица, а потемневшие глаза угрожающе сверкнули, – вам надо избавиться от него раз и навсегда.

Она намеревалась ответить, но промолчала. Он снова уткнулся в компьютер. Да, ее напугал мужчина, но это сложно объяснить, а Джефферсон явно не хотел объяснений, дав ей понять, что их отношения носят временный характер, и она должна сама решать свои проблемы. Его не интересовали ее личные драмы. И он не меньше ее хотел, чтобы происшествие прошлой ночи больше не повторилось. С той лишь разницей, что Энжи чувствовала странную тоску по его нежности, прикосновению его руки к ее волосам, по его губам у себя на щеке.

Джефферсон поднял на нее взгляд, и она осознала, что по-прежнему стоит на месте, присматриваясь к человеку, который успокаивал ее прошлой ночью.

«Да, эту шишку у тебя на лбу нельзя оставить без внимания. И я бы с радостью закончила то, что начала. Наклонилась к тебе, прикоснулась к ней и сделала так, чтобы боль ушла. Так же, как сделал ты прошлой ночью. Но ему, видимо, меньше всего хотелось, чтобы кто-то унял эту боль».

Энжи вспомнила о маленьком потерянном мальчугане, которого видела на фотографии в гостиной, и подумала, что боль от удара ничто по сравнению с той, другой, мучившей его болью.

К счастью, она держала список продуктов, не пришлось искать объяснений.

– Вы спрашивали, что мне еще нужно. Мне нужно вот это. Возьмите.

Стараясь не чувствовать себя как кошка на раскаленной крыше под его нетерпеливым взглядом, Энжи положила перед ним список. Джефферсон стал внимательно его изучать.

– О господи, мы собираемся снабдить продуктами целый полк?

– На самом деле это самое необходимое.

Он снова бросил взгляд на список, впился в нее холодными серыми глазами.

– Кумин – это самое необходимое?

– Это же специя! У вас нет никаких специй.

– Возможно, но я сомневаюсь, что в Энслоу найдется подобная экзотика. Здесь нет больших супермаркетов. Только один семейный продуктовый магазинчик.

– Это не экзотика.

Господи! Зачем она так разгорячилась из-за какой-то специи? Да еще и покраснела.

– Возможно. И тем не менее я не собираюсь его покупать. – И Джефферсон зачеркнул кумин.

– Я добавляю его в домашнее гуакамоле и готовлю очень вкусные буррито. Попробуете и больше никогда не захотите есть полуфабрикаты. – Ей хотелось заставить его снова внести кумин в список и отвлечь от нелепой детской реакции.

– Вот этим-то и плохи разные модернизации. Они заставляют разочароваться в том, что раньше вас устраивало.

– Если иметь в виду магазинные буррито, это пойдет вам на пользу.

Джефферсону хотелось напомнить, что она не его мать. Но он опять уткнулся в список.

– Я понятия не имею, где все это брать. Кукурузный крахмал. Где его искать? В овощном отделе или там, где продают средства для стирки? – Энжи сжала губы, чтобы не рассмеяться. – Неужели какая-то ерунда под названием «кукурузный крахмал» считается предметом первой необходимости? Я вообще не люблю накрахмаленные рубашки. Это что-то из времен моего дедушки. – Он вычеркнул из списка еще один пункт.

– Он нужен как загуститель для соусов, а не для стирки, – возразила она, но Джефферсон, похоже, не слушал.

– Мороженое с темным шоколадом? А с обычным не подойдет?

Дни стояли жаркие, и Энжи намеревалась готовить на десерт холодный кофе мокко. По правде сказать, это входило в ее план сделать Джефферсона счастливым. Однако очевидно, осчастливить его – дело непростое. Следовало признать, что она поставила перед собой невыполнимую задачу. Да и то, если считать, что осчастливить кого-то означает просто дать ему кофе мокко в жаркий день.

Глава 8

– Мороженое можно считать не самым необходимым, – неохотно отступая, признала Энжи.

– Хорошо. – Джефферсон с преувеличенной решимостью вычеркнул его из списка. – Даже если бы я покупал мороженое, ни за что не взял бы шоколадное.

– А какое?

О человеке можно сказать довольно много, если знать, какое мороженое он любит. Джефферсон бросил на нее такой взгляд, будто вопрос относился к разряду глубоко личных, вроде того, какую форму трусов он предпочитает.

– Знаете, я предложил привезти кое-что из города, потому что у меня свои причины туда поехать. Но такой список! Чтобы это купить, надо блуждать по магазинам несколько часов. И все кончится тем, что вам придется послать на поиски сенбернара с бочонком бренди, прикрепленным к ошейнику. Бренди. – Джефферсон, прищурившись, заглянул в список и вычеркнул что-то еще. Энжи не сомневалась, что это кулинарный шерри. – Ненавижу ходить по магазинам.

– Это объясняет мороженое буррито на завтрак.

– Вот именно. Я останавливаюсь у магазина, захожу в отдел замороженных продуктов, нагружаю тележку и ухожу. На это уходит сорок три секунды.

– Ладно. Если вы такой большой фанат отдела заморозки, то должны, по крайней мере, хорошо знать, где лежит мороженое. – После этого ей надо было бы уйти, и все. Но она не уходила. – Почему вам не нравится ходить по магазинам?

– Эти люди знают меня с шестилетнего возраста. И имеют отвратительную привычку разводить ажиотаж при моем появлении. Вы не первая, кто считает, что я неправильно питаюсь. Все эти болтуны только и ждут, чтобы сунуть нос в мою тележку.

«Не все, – полагала Энжи. – Только женщины». Энслоу маленький городок, и с большой вероятностью Джефферсон считался здесь самым завидным женихом. И одновременно самым несчастным. Она отчетливо представляла, как они кудахчут вокруг него в супермаркете. И взяла себе на заметку. Не кудахтать. Не разводить ажиотаж. Он прав. Она ему не мать.

– Есть только один выход.

Энжи затаила дыхание. Что он сделает? Выбросит список в мусорную корзину или вообще предпочтет от нее избавиться?

Джефферсон нашел вариант, который даже не приходил ей в голову.

– Вам придется поехать и купить все самой. – Ее обрадовал такой неожиданный поворот событий. – Вы отправитесь в супермаркет, а я займусь своими делами.

– Я вам нисколько не помешаю. – Это прозвучало как обещание.

– Да, надеюсь. – Джефферсон взглянул на часы. – Я смогу поехать не раньше половины пятого. Вас это устраивает?

– Боюсь, на ланч вам опять придется есть мороженое буррито.

– Вы так говорите, будто это какая-то гадость.

Выйдя из кабинета, она вспомнила, что он ездит в Энслоу на катере. А она сказала, что это очень романтично, хотя сама никогда не плавала. Конечно, ничего удивительного, что с такими убогими представлениями о романтике жених сбежал от нее с девушкой, живущей на берегу моря в Таиланде! Ладно, если она не мать Джефферсона, то уж тем более не претендентка на его романтические чувства. К счастью для нее, как и для уставшего от кудахчущих над ним женщин Джефферсона, Энжи не питала иллюзий по этому поводу. Гарри, а вслед за ним Уинстон об этом позаботились.

Какое облегчение. Любые романтические чувства к боссу, в том числе и к поездкам с ним на катере, могли обернуться большими проблемами, пусть даже и на короткий срок.

И все же по какой-то дурацкой причине, несмотря на клятву никогда больше не заводить романов, Энжи не могла забыть его губы, касавшиеся ее щеки прошлой ночью. В течение дня она постаралась сделать как можно больше дел. К половине пятого вся посуда была вымыта, белье выстирано, кухня сияла чистотой.

День выдался очень жарким. Градусник показывал тридцать девять градусов. Энжи поднялась к себе, чтобы принять душ и переодеться. Чемодан с более чем скромными пожитками она затащила наверх еще раньше. Однако, убегая в панике из Калгари, не положила ничего такого, что могло бы произвести впечатление на Джефферсона Стоуна. В любом случае для этого слишком жарко. Энжи натянула чистую белую футболку и очень простую юбку с запахом, которую придумала и сшила сама. Пригладила щеткой торчавшие во все стороны кудри.

– Готово. – Она сбежала вниз по лестнице. – Здесь всегда так жарко? – обратилась она к Джефферсону.

В летней спортивной рубашке и легких шортах цвета хаки он выглядел так, словно ни о какой жаре не могло быть и речи. Свежий, уверенный, собранный – мужчина, не любивший ажиотаж в супермаркете.

– Сегодня вполне обычная погода для лета. Вам надо было включить кондиционер.

– Я надеялась проветрить дом, открыв все окна. Но, похоже, только напустила теплого воздуха. Что нам сделать, чтобы продукты не испортились по дороге?

Нам? Будто они партнеры. Странно, почему это «нам» с такой легкостью сорвалось с языка?

Достав из стенного шкафа большой переносной холодильник, Джефферсон повел ее на террасу. Энжи заметила, что, выходя, он даже не потрудился закрыть входную дверь. Прежде чем спуститься, окинул внимательным взглядом вершины окрестных гор.

– Что?

– Просто смотрю на облака.

Она проследила за его взглядом. Облака на вершинах гор были огромными, абсолютно белыми и пушистыми, словно комья ваты.

– Они очень красивые. Как вам кажется, на что они похожи?

Джефферсон бросил на нее взгляд, покачал головой и фыркнул.

– Ладно, тогда я скажу. Они похожи на снежные комья, вылетевшие из-под копыт лошади.

Прищурив глаза, он снова посмотрел на облака и тряхнул головой.

– В такую жару к концу дня часто бывает гроза. Будем надеяться, что она пройдет стороной.

– Не знаю. Сейчас я бы с удовольствием постояла под дождем.

Жара становилась совершенно невыносимой. Джефферсон собрался что-то сказать, но, бросив взгляд на облака, передумал.

Они спустились по широкой, высеченной в камне лестнице, которая вела на частный пляж с белым песком и лодочным причалом. Казалось, с каждым шагом к воде воздух становился все прохладнее.

– О-о! – вырвалось у Энжи, когда она увидела блестящий катер. – Прямо как у Джеймса Бонда. – Да и в Джефферсоне было что-то от Джеймса Бонда!

Несмотря на качку и тяжелый холодильник, он без труда шагнул с причала в катер.

– Подождите. – Он поставил холодильник, повернулся назад и протянул ей руку.

Энжи оперлась на нее и наклонилась вперед, готовясь сделать большой и немного пугавший шаг. Он уловил ее колебания, убрал руку и, обняв за талию, с легкостью перенес в катер и поставил на ноги.

На миг они замерли, глядя друг на друга. Руки Джефферсона продолжали лежать у нее на талии. Энжи вдруг увидела мужчину из прошлой ночи. Будто время остановилось. Она чувствовала на коже жар послеполуденного солнца, видела, как оно играет в его вьющихся темных волосах. Видела мрачноватые серые глаза, ощущала силу рук, сжимавших ее талию, слышала щебетание птиц вокруг, сердитое щелканье белки и нежный плеск воды о борт катера.

Внезапно Джефферсон резко отпустил ее. Бросил подстилку на сиденье сбоку от места рулевого. Энжи уселась, ощутив проступающий сквозь покрывало жар раскаленного кресла, обтянутого роскошной белой кожей. «Такую, наверное, используют в салонах дорогих машин», – подумала она.

Джефферсон вернулся на причал, чтобы отвязать катер. Бросил концы и, оттолкнув его ногой, ловко перемахнул быстро расширявшийся зазор между причалом и лодкой.

Заняв место рядом с ней, вставил ключ в зажигание и завел мощный мотор. Слегка приоткрыл раздвижную дверь на панели между их креслами и показал лестницу, ведущую в каюту.

– Если понадобится, там лежат спасательные жилеты. Удобства тоже там.

Неужели на катере есть ванная комната?

– Я никогда не была на такой мощной лодке. Этот катер словно сошел со страниц «Стиля жизни богатых и знаменитых».

Джефферсон фыркнул.

– Это необходимость при жизни на озере. Боюсь, в такой хороший летний день слишком легко переоценить достоинства реальной жизни в таком месте, как это.

Она взглянула на него, но он сжал губы с таким видом, как будто наговорил лишнего.

Задвинув дверь, уверенно вывел катер от причала и, направив к устью залива, открыл дроссельную заслонку.

– Но вам ведь она нравится, верно?

– Безусловно. Я здесь вырос и понимаю, что жизнь в таком медвежьем углу сопряжена с определенными трудностями и неудобствами.

В том, как он произнес «я», было что-то тревожное, побуждающее заглянуть поглубже.

– Вашей жене здесь не понравилось, – негромко предположила она.

– Она думала, что понравится, но… – Он пожал плечами и затих, переведя взгляд вперед.

– Но?

– Но ей не понравилось. Смотрите, вон там орел.

Он показал на птицу, чтобы сменить тему разговора, но это не могло испортить великолепие орла. Энжи завороженно смотрела, как огромный орел парит в воздушном потоке.

Когда они вышли из залива, Джефферсон прибавил газу. Нос лодки приподнялся, и она помчалась, разрезая гладь воды и оставляя после себя полосы белой пены.

– О! – радостно воскликнула Энжи, вслушиваясь в рев мотора, – будто включили кондиционер. – Она чувствовала, как кожа покрывается мелкими капельками воды. Ветер трепал волосы. Потрясающее ощущение после дневной жары. Энжи на миг утратила чувство реальности, громко смеялась. Джефферсон повернулся к ней, на несколько секунд задержал взгляд и смягчился. – Со мной никогда не было ничего подобного! – крикнула Энжи, пытаясь перекричать шум мотора. – Как здорово. Господи, как же это здорово.

Джефферсон смотрел на нее. Лицо Энжи сияло. Когда он шире открыл заслонку, она снова громко засмеялась. Катер приподнялся над водой и со страшным шумом снова шлепнулся вниз, поднимая в воздух облако брызг. Ветер превратил ее кудри в беспорядочный колтун.

Это так не похоже на прошлую ночь, когда она проснулась в ужасе, в котором отчасти был повинен он. Джефферсон изо всех сил старался не обращать на нее внимания, но ее смех и искренняя радость были слишком заразительны. Он строго напомнил себе то, что сказал ей сегодня утром.

Этим-то и плохи всевозможные улучшения. Они заставляют разочароваться в том, что раньше вас устраивало.

Он прекрасно понимал, что она могла сыграть в его жизни похожую роль, перевернуть ее. И не только потому, что чертовски хороша с растрепанными волосами, в футболке, облепившей грудь, и белой юбке с красными цветами, открывавшей стройные ноги. Он чувствовал, что все гораздо глубже. Ее беззащитность, смех, мысли, рецепты. Она могла отыскать в его шкафу скелеты. Например, стремительно нараставшее недовольство Хейли жизнью на озере. А это лучше оставить нетронутыми. Она могла сделать так, чтобы его перестала удовлетворять жизнь, которую он вел до ее появления. Несмотря на ее миниатюрный размер, Джефферсон очень остро ощущал присутствие этой женщины. Особенно сейчас, с растрепанными волосами и радостным смехом. Она очень красива.

По правде сказать, ее привлекательность становилась опасной. Это уравнение не из тех, что он привык решать для крупных компаний и корпораций. Не дважды два – четыре.

Это выглядело так: «любить кого-то = боль» и делало незащищенным от душевных ран.

И все же, размышляя о своей жизни в последние два года, когда думал, что ему удается максимально обезопасить себя от любых неприятностей, Джефферсон видел огромную пропасть пустоты, которая сама собой вызывала ощущение боли. Он с ненавистью думал об этом. Прошло немногим больше суток с того момента, как Энжи приехала и буквально ворвалась в его дом и его жизнь. Но что-то уже изменилось. И это что-то – его собственное мироощущение – и есть самое главное. Даже понимая, что играет с огнем, он не мог устоять против ее улыбки.

– Значит, вы действительно никогда раньше не ходили на катере?

– Там, где я выросла, не было никакой воды. Мама воспитывала меня одна. У нас никогда не было столько денег, чтобы позволить себе водные прогулки.

– А где ваш отец?

Беззаботная улыбка слетела с ее лица.

– Он ушел от нас, когда мне было десять лет. Это случилось неожиданно. Все думали, что у них с мамой все хорошо. Но оказалось, его мыслями завладел кто-то другой. И он навсегда исчез из нашей жизни.

– Такое не редкость в нашем мире. – Джефферсон отследил напряженность в собственном голосе. – Но всегда грустно слышать, что люди бросают свою семью из-за какой-нибудь глупости или увлекшись кем-то другим. Я потерял семью против воли и не понимаю, как можно не чувствовать ценности того, что у них есть?

Энжи положила руку на его запястье. Это продолжалось всего секунду, но в тот момент Джефферсон почувствовал, что она поняла. Точно поняла, что он хотел сказать.

– У поколения моих дедушки с бабушкой были более правильные представления о многих вещах.

Унаследовав от них традиционные ценности, Джефферсон до сих пор помнил, каким шоком для него стало заявление Хейли после свадьбы о нежелании иметь детей. Такие вещи необходимо обсуждать в первую очередь. Но они были поглощены страстью и упустили это. Тем не менее он никогда не бросил бы ее из-за этого. Никогда.

– Да, я с вами согласна.

Она уже не улыбалась, и Джефферсон вдруг понял, что ему хочется снова услышать ее смех. Странно, ему доставляло огромное удовольствие видеть ее спокойной и беспечной, как она радуется столь немудреному развлечению – поездке на катере.

Поддавшись соблазну показать ей, насколько интересней может быть водная прогулка, он начал выписывать фигуры в форме буквы S. Катер прекрасно слушался руля. На каждом повороте сильно кренился на бок. Энжи широко раскинула руки и растопырила пальцы, будто хотела схватить брызги. Снова засмеялась с нескрываемым, искренним удовольствием.

Поездка, которая заняла бы десять минут, продолжалась вдвое дольше, потому что, выбрав длинный путь, Джефферсон продолжал выписывать огромные буквы S по зеркальной глади озера, предоставленного в их полное распоряжение. В конце концов катер остановился у причала Энслоу.

– Как здесь красиво, – прошептала Энжи.

Он проследил за ее взглядом и вдруг увидел, что городок действительно очень красив. Джефферсон смотрел на выкрашенные в пастельные цвета домики, выглядывавшие из зелени, которая поднималась вверх по холмам, окружавшим бухту, на шпиль церкви, сиявший белизной в предзакатном солнце, будто впервые увидел.

Он любовался Энслоу с воды тысячу раз. И снова присутствие Энжи меняло его восприятие. Он осмелился взглянуть на нее. Вот уж кто по-настоящему красив. Джефферсон заставил себя отвести глаза, заглушил мотор и сосредоточился на том, чтобы поставить катер на причале в самом центре Энслоу. Он почти боялся смотреть на нее и злился на себя за этот страх. Выпрыгнув из катера, привязал его канатом и повернулся к Энжи. Теперь он понял, чего боялся. Ее юбка задралась, волосы торчали во все стороны. Щеки разрумянились от солнца и ветра. Губы изгибались в радостной улыбке. А глаза сияли таким светом, за который мужчина мог отдать жизнь.

Джефферсон с сомнением наклонился с причала и подал ей руку. Как и подозревал, когда Энжи взяла ее, он почувствовал себя так, словно замкнувшаяся электрическая цепь ударила током. Ее рука была нежной, но сильной. Джефферсон слегка потянул ее, Энжи, взлетев на причал, оказалась рядом с ним. Однако он не отпускал ее. Они пристально смотрели друг на друга.

– У меня нет слов, чтобы описать ощущения, которые я пережила благодаря вам.

Что она имела в виду? Прогулку на катере или их откровения? Или то, что она испытала сейчас, когда их руки, коснувшись, замкнули цепь? А потом, наверное, из-за невозможности подобрать слова, Энжи поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку, почти так же, как он целовал прошлой ночью. Губы коснулись щеки с нежностью крыльев колибри. Джефферсон почувствовал, как электрический ток кольнул внизу живота.

– Спасибо, – шепнула она и сделала шаг назад, судя по всему, потрясенная собственным поступком.

Нельзя целовать босса! Мелькнув у него в голове, эти слова мгновенно куда-то исчезли.

– Магазин напротив нас, на той стороне улицы. Вам надо дойти до конца причала, выйти в ворота, повернуть направо и перейти улицу. Скажете им, чтобы записали все на мой счет.

Ему не удалось убедить Энжи, что поцелуй не произвел на него впечатления. И это беспокоило. Но она опустила голову и пошла прочь.

Джефферсон дотронулся до щеки. Этот момент слабости – желания сделать ее счастливой – не прошел даром. Он понимал, что такая малость, как поцелуй, способна изменить все. Она может сделать мужчину недовольным жизнью, которой он жил.

Если он позволит.

– Приве-е-ет, Джефферсон.

Он едва успел выйти с причала и направлялся по шумной улице в сторону почты. Обернулся.

Мэгги.

Оставалось надеяться, что она не видела, как его целуют на причале.

– Я хотела повидать тебя. Ты придешь на наш благотворительный вечер «в черных галстуках»?

Джефферсон снова разозлился на себя. Он так увлекся Энжи с ее чертовым списком продуктов, что оказался совершенно не подготовленным к встрече с Мэгги. А между тем поездки в Энслоу довольно часто превращались для него в сущее наказание.

Он посмотрел на нее. Ее морщинистое лицо светилось мудростью, сочувствием и заботой о нем. Она так отчаянно пыталась сделать что-нибудь хорошее из чего-нибудь плохого. Так отчаянно пыталась вытащить его из пропасти.

Несколько дней назад Джефферсон нашел бы отговорку. Он не смог бы видеть этой заботы в ее лице. Нет. Возможно, он видел ее раньше, но не позволял себе чувствовать это.

Но сейчас, после разглагольствований о том, как люди отказываются от того, что по-настоящему ценно, после того, как попытался хотя бы на время стать лучше, успокаивал испуганную плачущую женщину, вместо того, чтобы уйти, решился доставить ей несколько мгновений радости, которых она была лишена в детстве, заставил ее смеяться, ему трудно было повернуть назад. Джефферсон коснулся плеча Мэгги.

– Конечно приду, – услышал он собственные слова.

– О, Джефферсон, для меня это так важно.

В ее глазах блеснули слезы. Он не был уверен, что сможет вынести столько слез за такое короткое время. Поэтому, еще раз сжав плечо Мэгги, повернулся и пошел своей дорогой.

Хотелось верить, что для него ничего не изменилось. Но сам факт, что он думал о своих чувствах – об этих досадных, непредсказуемых вещах, – означал, что важные изменения, не спросив разрешения, уже произошли.

Глава 9

Как только Джефферсон отвернулся, Энжи приложила палец к губам. Она только что поцеловала своего хозяина. О, конечно, это случайность, импульсивный жест, вызванный неспособностью найти нужные слова. Она просто хотела дать ему понять, как ей понравилась поездка на катере, и она оценила то, что он специально сделал крюк, чтобы доставить ей удовольствие. Возможно, ей даже хотелось, чтобы этот легкий поцелуй дал ему понять, что, несмотря на желание Джефферсона скрыть это, она видит, какой он хороший добрый человек. Он винил себя за то, что его жене не понравилась жизнь на озере. И это бремя стало еще тяжелее, после того как Хейли погибла. Возможно, она надеялась, что поцелуй скажет ему то, чего не смогла сказать она. В этом нет его вины.

Слишком много, чтобы ждать этого от одного поцелуя. Однако потрясение оказалось сильнее, чем она ожидала.

Энжи хотела лишь слегка прикоснуться к его щеке, в действительности так оно и было. Но впечатление оказалось очень сильным. Она с невероятной остротой ощутила прикосновение его колючей щетины, солнце, воду, цвет его глаз, его уверенность и силу.

«Больше никаких поцелуев, ни в щеку, ни как-то иначе», – мысленно приказала она себе. Как-то иначе? Как такое могло прийти в голову? Но невозможно целовать такого мужчину, как Джефферсон Стоун, и не хотеть большего, не представить себе сладкую нежность его губ.

Наконец Энжи пришла в себя от забытья, в которое ее привела неожиданно приятная прогулка по озеру и поцелуй. Она заставила себя сосредоточиться на реальности, на Энслоу. Вчера по дороге она почти ничего не видела. Каким же всепоглощающим был страх, если она совсем не разглядела это место. Зато сейчас Энжи видела, что сонный городок на берегу озера словно срисован с почтовой открытки, запечатлевшей идеальное место для летнего отдыха. Вдоль причала протянулась центральная улица. По одной стороне расположился ряд одноэтажных магазинчиков, обращенных фасадами к озеру. Здания были старинными и в основном белоснежными, хотя некоторые слегка посерели от времени. В распиленных пополам дубовых бочках от виски, служивших кадками для растений, красовались всевозможные яркие цветы. В целом центр Энслоу выглядел как готовая съемочная площадка для вестерна. Вдоль дощатого настила, где стоял «Эмпориум», разместились почта, музей, кафе-мороженое и адвокатская контора. За ней книжный магазин и фирма по прокату велосипедов и каноэ, а дальше похожее на амбар здание городского собрания.

Судя по тому, что центральная улица кишела туристами, Энжи была не одинока, видя в Энслоу прекрасное место для отдыха. В магазине «Энслоу Эмпориум» толпились участники пеших походов выходного дня. Еще вчера такое скопление людей могло привести ее в состояние панического ужаса. Но сегодня эти радостные летние картины лишь усиливали ощущение благополучия. Казалось, он ни за что не допустит, чтобы с ней что-то случилось. И это давало чувство невероятной легкости, которого Энжи не испытывала уже много месяцев.

Обследуя магазин, в котором продавалось все, от одежды и продуктов до запчастей для газонокосилок, она снова подумала, как приятно чувствовать себя нормально и покупать самые обычные вещи. Не шарахаться от каждой тени, а с чувством исследователя изучать содержимое самых укромных уголков магазина.

Энжи подошла к стеллажу, небольшая часть которого была отведена под купальники, и остановилась в сомнении. В спешке покидая свою квартиру, о купании она думала меньше всего. Но сейчас, в жаркий летний день озерная вода выглядела манящей, как никогда. Магазин не мог похвастаться большим выбором купальников. Энжи нашла всего одну модель с леопардовым принтом и открытой спиной, представленную в четырех размерах от S до XL. С раздельными купальниками дело обстояло не намного лучше. Весьма откровенное бикини всего в двух вариантах: леопардовый и красный в мелкий горошек.

После недолгих колебаний Энжи выбрала красный в горошек самого маленького размера. Джефферсон никогда его не увидит, зато она сможет получить удовольствие от купания. А деньги вернет ему с первой же зарплаты. Она шумно вздохнула. Прошло достаточно много времени с тех пор, как удовольствие исчезло из ее словаря и из жизни.

Поддавшись импульсу взять купальник, Энжи сосредоточилась на списке. Несмотря на то что Джефферсон оказался прав, и в магазине не было ничего экзотического, все самое важное, включая специи, имелось в достатке. Добираться до магазина не просто, хотя и очень приятно, поэтому предстояло заранее продумать, какие блюда она планирует готовить в ближайшее время. Энжи решила не обращать внимания на жирные черные линии, которыми он вычеркнул несколько пунктов из списка.

Подойдя к кассе, она увидела подборку дисков с фильмами, которые можно взять напрокат. По странному совпадению вернуть их полагалось через две недели. Она заметила фильм «Я и Рек», не смогла удержаться и добавила диск к покупкам. Согласно полученным инструкциям, записала все на счет Стоуна. Кассирша посмотрела на нее с интересом, однако задавать вопросов не стала, за что Энжи была ей очень благодарна. Погрузив покупки в тележку, она вывезла ее на залитую солнцем улицу. Над горами Энжи заметила скопление грозовых туч. Воздух сделался душным и тяжелым, жара стала совершенно нестерпимой. И никакого ветра.

Она с трудом покатила тележку в сторону причала, но тут из ниоткуда материализовался Джефферсон и принялся вытаскивать пакеты. В четыре руки им удалось перенести все на катер за один раз. Энжи рассеянно спустила продукты в каюту, убрав заморозку в холодильник, а сама украдкой наблюдала за ним. Ей показалось, или он избегал на нее смотреть? Неужели это из-за поцелуя? Может быть, стоит извиниться?

Когда она вернулась на палубу, Джефферсон рассматривал облака. Энжи почувствовала в нем легкое беспокойство.

– Все? – резко спросил он.

Она села на свое место, а он, не обращая на нее ни малейшего внимания, продолжал всматриваться в облака и поверхность озера. Странное ощущение. Неужели ее разочаровала его резкость, вызванная больше облаками, нежели нараставшим между ними напряжением?

Однако, когда они выехали из гавани на водный простор, Энжи поразило, как изменилось озеро. Поднялся страшный ветер, вода из нежной и ласковой сделалась колючей.

– Как быстро все изменилось, – заметила она.

– Это озеро может быть очень суровым.

Из-за усиливающегося ветра волны становились все больше. Катер начало болтать вверх и вниз, будто он то поднимался на холм, то падал с него.

Энжи смотрела на Джефферсона. Его лицо выглядело хмурым и решительным, но ничуть не испуганным. А потом начался дождь. По воде ударила молния, казалось, прямо перед ними; затем прогремел раскат грома, от которого катер содрогнулся. Яркий солнечный день исчез в темноте грозы. Небеса разверзлись, дождь полил как из ведра.

– Это из серии «будьте осторожны в своих пожеланиях, они могут исполниться», – бросил Джефферсон.

Энжи вспомнила, когда они выезжали из дома, она сказала, что не прочь постоять под дождем.

– Я нисколько не жалею, что хотела дождя, – отозвалась она. – Он так освежает.

Джефферсон бросил на нее удивленный взгляд. Она улыбнулась, он снова сосредоточился на обязанностях рулевого.

Энжи понимала, что может позволить себе радоваться этой свежести только благодаря ему, его невозмутимому спокойствию и уверенности, с которой он вел катер сквозь шторм. Она в очередной раз испытала блаженное чувство защищенности. Чувствовала электрическое напряжение в воздухе, силу и ярость волн, бившихся в борта и днище катера. После дневной жары в воде, падавшей с небес, было что-то приятное и чувственное, чего она никогда не знала прежде. Энжи совсем не ощущала опасности, только бодрящую свежесть от единения с грозой и с ним.

Катер развернуло, и ее резко качнуло к Джефферсону, потом в другую сторону. Энжи вдруг осознала, что в таких обстоятельствах не хотела бы оказаться ни с кем, кроме него. Несмотря на мощный мотор в кормовой части катера, штормовые волны болтали его, как пробку.

– Летние грозы, вроде этой, обычно недолгие. – Он перекрикивал шум. – Я заведу катер в какую-нибудь тихую бухту и поставлю на якорь. Переждем, пока все не кончится.

Когда они вошли в бухту, вода почти сразу успокоилась. Джефферсон бросил якорь, а потом они стояли рядом и смотрели на яростный шторм, бушевавший на озере. Зрелище потрясающее. Молнии одна за другой били по воде, раскаты грома сотрясали гористые, поросшие лесом берега вокруг озера.

Мокрая одежда облепила их тела, волосы прибило к головам, по лицам стекала вода. После удушающей дневной жары они наконец ощутили благословенную прохладу. Катер, покачивавшийся под ногами, создавал ощущение, будто они стоят на спине сказочного живого существа – водяного дракона.

В конце концов, гроза ушла дальше, хотя они по-прежнему слышали вдали ее шум.

– Это было потрясающе, – восхитилась Энжи.

– Да, но надо еще немного подождать. – Хотя дождь полностью прекратился, ветер продолжал дуть, и по озеру за пределами бухты ходили большие волны.

Энжи ничего не имела против. Ей нравилось стоять рядом с ним, чувствуя на себе дыхание стихии. Еще вчера она даже не подозревала о существовании этого человека. Но после прошлой ночи, когда он успокаивал ее, после того как она видела его у руля катера посреди бушующего шторма, казалось, она знает его очень хорошо.

– Хм?

– Есть проблема.

Он повернулся и посмотрел на нее. Его взгляд скользнул по ее мокрой футболке. Его глаза потемнели.

– Только не говорите, пожалуйста, что катер дал течь.

– Нет.

Проблема в том, что гроза прошла, а электрическая напряженность в воздухе между ними осталось.

– Тогда в чем проблема?

Энжи смотрела на его блестящие мокрые волосы. Проблема в том, что ей хотелось запустить в них руки, прижаться к нему мокрым телом. Она сглотнула и отвела взгляд в сторону.

«Проблема», – напомнила она себе. Сначала она ничего не могла придумать, но потом вспомнила.

– Мороженое!

– Хм? – Он сделал то, что так хотела сделать Энжи: провел рукой по мокрым волосам. Капли воды, скатившись по виску, потекли по щеке на подбородок.

– Дело в том, что вы вычеркнули его из списка, но я все равно его купила.

– Почему-то меня это не удивляет, – полным иронии голосом произнес Джефферсон.

– Ваш холодильник не сможет уберечь его от таяния.

– Да, не сможет.

– В этом и проблема. Нам придется съесть его прямо сейчас. Полностью.

– Похоже, у нас довольно забавная проблема.

– И поскольку вы сказали, что не любите шоколадное, я купила два разных. С темным шоколадом для себя, а вам другое. Попыталась угадать, что вам нравится.

– И?..

– Карамель с солью.

– Я должен был догадаться. Интересно, что заставило вас, глядя на меня, выбрать карамель с солью?

– Соединение противоположностей. Сочетание сладкого с соленым.

– Не обманывайтесь. Во мне нет ничего сладкого.

Но Энжи уже знала, что это ложь. Помнила, каким нежным он был прошлой ночью. Как старался сделать дорогу до Энслоу приятной и увлекательной. Однако она решила немного поиграть с ним.

– Там были карамель с солью и ореховое.

Его губы изогнулись, он засмеялся. Вроде бы нехотя, но это не могло испортить ей удовольствие.

– Я надеюсь, карамель с солью вам понравится. Очень надеюсь. Ведь придется съесть целый лоток.

– Нельзя сказать, что прямо-таки должен.

– Только сумасшедший способен дать мороженому растаять. А на такой жаре оно долго не протянет даже в холодильнике.

Почувствовав, что напряжение между ними спало, Энжи спустилась в каюту и принесла два лотка с мороженым. Джефферсон держал швейцарский складной армейский нож. Поколдовав над ним, он извлек ложку.

– Придется, есть по очереди. У нас только одна ложка.

Шторм ничто по сравнению с опасностью делить с ним ложку. В непринужденности, возникшей между ними, крылось что-то еще. Что-то чувственное и непредсказуемое, как гроза.

Джефферсон жестом указал на скамью на корме. Потом сел туда и похлопал по месту рядом с собой. Энжи уселась так, чтобы не касаться его, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, шедшее от его мокрой футболки. Отложив один лоток на скамью, другой поставила себе на колени и, сняв крышку, взглянула на темную шоколадную массу такого же цвета, как волосы Джефферсона.

– Оно уже начало таять.

– Значит, это не терпит отлагательств.

Взглянув на него, Энжи поняла, что он ее дразнит. Всякая неловкость окончательно исчезла.

Джефферсон сунул в лоток ложку и, вынув ее полной полурастаявшего мороженого, протянул ей. Она потянулась вперед и, глядя ему в глаза, обхватила ложку губами. Не отрывая от нее глаз, он снова погрузил ложку в шоколадную массу, высунув язык, чтобы слизнуть мороженое. Чересчур сексуально. Джефферсон снова зачерпнул мороженое и протянул ей. Сжимая губами ложку, Энжи подумала, что всего секунду назад ее касались его губы, и медленно, очень медленно слизнула мороженое. Потом снова настала его очередь. Их глаза встретились и, слизывая мороженое, Джефферсон сделал какое-то особенное движение языком. Она не отставала от него, и, когда пришла ее очередь, в точности повторила движение. У Джефферсона вырвался легкий вздох удивления.

Пользоваться одной ложкой оказалось почти таким же чувственным занятием, как целоваться. Энжи остро ощущала его близость, видела его ставшую полупрозрачной от воды футболку, блеск глаз, мускулистые ноги, длинные сильные пальцы, подносившие ложку к ее губам.

– Что бы вы сказали про это мороженое? Темный шоколад – это вы?

Она чуть не подавилась.

– В каком смысле?

– Сладкий, но на удивление глубокий вкус с оттенком таинственности.

Неужели он заигрывает с ней?

– Вам бы сочинять тексты для этикеток на мороженом.

– Нет, теперь ваша очередь. – Джефферсон взял второй лоток, снял крышку, зачерпнул мороженое и дал попробовать Энжи. – Что скажете? Что бы вы написали на этикетке?

– Тонкий, чувственный вкус с оттенком соли. – Неужели она отвечает на его заигрывания?

Он зачерпнул еще, медленно распробовал, перекатывая на языке, как если бы дегустировал вино.

– Оно мне нравится, но, – он сунул ложку в лоток с шоколадным мороженым, потом в лоток с карамельным, – интересно, что будет, если смешать такие разные вкусы.

Что он имел в виду? Мороженое? Или он флиртовал с ней? Как бы там ни было, Энжи это нравилось и хотелось, чтобы это не кончалось. Глядя ему в глаза, она слизнула мороженое с ложки. Ощущение было острым почти до боли. Не вытерпев, она закрыла глаза, а когда открыла, увидела, как губы Джефферсона смыкаются, обхватив полную ложку смеси.

– В таком сочетании это просто амброзия.

– Каков буквальный смысл слова амброзия?

– Пища богов.

– Значит, так и назовем новый вид мороженого. Амброзия.

Амброзия. В этом слове для Энжи слились не только еда, но свежесть воздуха, тишина бухты на фоне бушующего шторма и едва заметное ощущение опасности, повисшее между ними.

Они ели до тех пор, пока не поняли, что не в состоянии проглотить больше ни капли, и отставили лотки в сторону. Озеро продолжало штормить. Катер тихо покачивался на спокойной воде бухты, а за ее пределами, вздымаясь шапками белой пены, бушевали волны, по-прежнему большие и мощные, как во время грозы. Ветер все так же угрожающе завывал.

Энжи поежилась, то ли от холода, то ли от обилия съеденного, то ли еще от чего-то. Джефферсон принес покрывало из каюты. Оно оказалось только одно. Набросив его на плечи им обоим, он туго стянул его спереди. Энжи окутало тепло. Они походили на двух моряков на необитаемом острове, и ей это нравилось. На озеро спустился вечер, и в чернильной темноте неба одна за другой начали зажигаться звезды. Поездка за продуктами на катере определенно стала самым романтическим приключением за всю ее жизнь. Энжи так остро ощущала все происходящее: ветер, тепло, исходившее от Джефферсона, его сильное плечо под покрывалом и вкус мороженого на губах. И еще она чувствовала, что все его внимание обращено не на беспокойные воды озера, а на нее.

– Что? – спросила она шепотом.

– Просто пытаюсь понять, что с вами произошло?

– В самом деле?

– Да. Мне совершенно ясно, что в вас нет робости, вы смелая женщина. И потому хочется знать, что вас так напугало.

– Утром вас это не интересовало.

– Интересовало. Я просто не хотел, чтобы вы знали, что меня это интересует.

– И что же изменилось? – «Помимо того, что изменилось все».

– Утром мы еще не ели мороженое одной ложкой.

Энжи глубоко вздохнула. И сдалась.

Глава 10

Джефферсон почувствовал, что она сдалась. Но сдалась не только она, он тоже. Неужели он действительно флиртует с домработницей?

«Нет, – строго сказал он себе, – ничего подобного». Просто ей удалось вытянуть на поверхность игривую сторону его натуры. Правда, он более чем удивился присутствию в его натуре игривой стороны и обвинил в этом грозу, ослабившую защитные барьеры, поставив в положение, когда им пришлось пользоваться одной ложкой. И вот результат. Полное падение защитных барьеров. И еще большая откровенность.

– Я не домработница, – решительно призналась Энжи.

– Да, я предполагал нечто подобное.

– Но моя квалификация достаточно близка к этому. Я учительница, преподаю домоводство в школе в Калгари.

Джефферсон задумался, понимая, что это правда. Достаточно вспомнить список покупок, умение быстро сориентироваться на кухне. Он думал о ее разбитой семье. О тоске по дому. Неудивительно, что она выбрала профессию учить подростков создавать свой дом. Странно, но эти мысли наслоились на сладкий вкус мороженого.

– Вернее, я была учительницей, а теперь не знаю, когда смогу вернуться. – Она вздрогнула.

Джефферсон крепче стянул покрывало, придвинув ее ближе к себе.

– Что случилось?

– Сначала нужно, чтобы вы поняли, почему это случилось.

– Расскажите.

– Я познакомилась с моим женихом в университете.

– С женихом? – Джефферсон почувствовал шок и облегчение. Все, что происходило между ними, не важно. У нее есть другой! Правда, облегчение длилось недолго.

– Он мне больше не жених. Мы расстались. Из-за этого я оказалась такой беззащитной, когда… ладно. До этого мы еще дойдем. Мы с Гарри обручились еще на втором курсе. Окончили университет одновременно, и оба нашли замечательную работу. Я осуществила свою мечту, став учительницей домоводства в школе, он работал в банке. Я считала, что настало время сделать следующий шаг, но, всякий раз, когда пыталась назначить дату свадьбы, он уклонялся.

«Ой-ой», – подумал Джефферсон, но вслух ничего не сказал.

– На самом деле если бы я была более внимательной, заметила бы, как у него в ужасе выкатываются глаза от одного упоминания о том, что ему предстоит провести со мной всю жизнь.

– Не похоже, чтобы жизнь с вами могла заставить кого-то в ужасе выкатывать глаза.

Рот Энжи открылся от удивления. Она пристально вгляделась в его лицо, будто искала признаки лжи. Потом улыбнулась. Джефферсон понял, что ступил на опасный путь.

– В конце концов Гарри набрался храбрости, чтобы сказать мне правду. Он понял, что ошибся, выбрав карьеру финансиста. Ему было нестерпимо скучно.

– Боже упаси нас от скуки. – Джефферсон старался говорить сухо, хотя уже начинал злиться.

– Он чувствовал себя неудовлетворенным, понял, что его устремления не совпадают с тем, чего хотят другие люди, и не желал всю жизнь прожить в каком-нибудь скучном пригороде с двумя детишками и ежедневной автобусной поездкой на работу. И угадайте, что еще. Он уже нашел себе подружку, чьи желания полностью совпадали с его. И это не я.

– О, Энжи.

– Пожалуйста, не надо меня жалеть. Я давно должна была обо всем догадаться. Кроме того, это только предыстория.

– Тогда продолжайте.

– Итак, через неделю Гарри уволился с работы и попросил вернуть ему кольцо.

– Он попросил назад свое кольцо? Это отвратительно.

– Спасибо. Я тоже так подумала, особенно после того, как он сообщил, что собирается его продать, чтобы купить билеты. Два билета.

Джефферсон не мог сказать ничего хорошего о человеке, который не только попросил бывшую невесту вернуть кольцо, но еще и объяснил ей причину.

– Вот урод.

– Спасибо. – Энжи отчаянно хотелось, чтобы кто-нибудь другой подтвердил это. Она выглядела очень мило, завернутая в покрывало, с растрепанными кудряшками, которые начинали понемногу подсыхать. А уж когда наморщила хорошенький носик… Ну, как можно было ее бросить? – Он взял билеты в Таиланд. Там они с Локси… Интересно, существует ли такое имя? – Она взглянула на Джефферсона, будто ждала ответа.

– Не думаю, что это настоящее имя.

– Однако это не мешает ей путешествовать! Как вообще можно получить паспорт на такое имя? – В ее голосе слышалось возмущение.

– Да, это непонятно.

Энжи вздохнула.

– Так или иначе, но они с Локси решили, что будут жить на побережье и преподавать йогу или что-то там еще в этом роде.

– Мне очень жаль.

Она заглянула ему в глаза, и ее подбородок дрогнул. Чтобы скрыть чувства, Энжи поспешила продолжить.

– Тут не о чем жалеть. Я просто объясняю, почему оказалась такой уязвимой. На этом история с Гарри заканчивается.

Джефферсон сомневался. Он видел, что Энжи восприняла боль от предательства как собственную вину, будто поступок жениха стал для нее наказанием за что-то, будто она оказалась недостойна лучшего.

– Но я еще не закончила. После того что произошло, я находилась в шоке. Тем более что в учительской, в конце концов, заметили исчезновение кольца. Мне пришлось рассказать, что мы с Гарри расстались. Про Локси и Таиланд я умолчала. Слишком уж унизительно.

Джефферсон представил, чего ей стоило выносить все это в одиночку, жить дальше, высоко держать голову, и ему стало больно за нее.

– И вот из женщины, изучавшей свадебные журналы и обсуждавшей с двумя другими учительницами, которые тоже помолвлены, куда бы поехать в медовый месяц, я превратилась в объект жалости и сплетен.

Энжи сидела неподвижно, чуть плотнее завернувшись в покрывало, и смотрела на темные воды озера, бушевавшего за пределами бухты.

– У нас работал один учитель. Уинстон. – Джефферсон заметил, как по ее телу пробежала дрожь. – Я никогда не обращала на него внимания, если не считать обычных приветствий. Невысокий, ничем не примечательный парень, разве что носил галстук-бабочку.

– Никогда не верьте мужчинам, которые носят галстук-бабочку.

– Откуда я могла знать.

– Запоздалое предупреждение.

Она слегка хлопнула его по груди.

– Уинстон рассказал, что пережил то же, что и я. Я видела слезы в его глазах, когда он говорил об этом. Потом он попросил меня сходить с ним в кафе. Это выглядело совершенно безобидно. Господи, он же мой коллега, учитель. Мне стало жаль его. Видимо, ему надо с кем-то поговорить. Я думала: «Смотри, у других людей тоже проблемы», и считала, что будет полезно куда-нибудь сходить, проветриться. В общем, я согласилась. Всего одна чашечка кофе. Правда, как только мы оказались за пределами школы, его как подменили. Мне стало не по себе, я проглотила кофе, сказала какие-то слова сочувствия по поводу его личной драмы и поспешила уйти. А на следующий день в буфете он стал вести себя совершенно неприлично, клал руку мне на колено, трогал волосы. Это было отвратительно. Я стала его избегать и даже на перемене не выходила из класса. Он караулил меня, а я опасалась оставаться с ним наедине.

Энжи задумалась и замолчала, уставившись на свои сцепленные руки. Джефферсон увидел, что они дрожат, накрыл их ладонями и поразился, какие они ледяные.

– Чем больше я пыталась отделаться от него, тем активней становились его преследования. Уинстон приставал ко мне в школе, названивал домой. Дарил подарки, которые я не хотела брать. Присылал цветы. В конце концов, я пожаловалась начальству. Его предупредили, чтобы он оставил меня в покое. Он не послушался. Более того, после этого стало еще хуже. Через пару недель его уволили. Он продолжал звонить. Я три раза меняла номер телефона, но он умудрялся узнавать мой новый номер. Иногда он злился и говорил, что я сама во всем виновата, но он готов простить мне то, что я испортила ему жизнь. Иногда он плакал и умолял вернуться к нему. Вернуться к нему? Мы всего лишь выпили вместе кофе. Мне пришлось обратиться в полицию. Я получила охранный ордер. Тогда он стал постоянно торчать на другой стороне улицы напротив моего дома, на минимальном расстоянии, которое допускал ордер.

Я переехала в другую квартиру, как мне казалось, более безопасную. Но я уже не владела собой. Находилась в постоянном возбуждении, будто выпивала по сто чашек кофе за день. Вздрагивала, если кто-то из детей заходил мне за спину. Я почти не могла спать, а когда засыпала, видела жуткие кошмары. В итоге я стала опасаться за мое душевное здоровье. Казалось, я реагирую неадекватно и только усугубляю положение. Постоянно спрашивала себя, что я сделала не так. В последний день перед началом летних каникул в школе я вернулась в мою новую квартиру. Дверь была заперта. Все вещи лежали на своих местах, ничего не пропало. Я прошла в спальню и заметила, что ящики комода приоткрыты. Потом увидела на кровати плюшевого медведя. Огромного плюшевого медведя-панду размером почти с меня. У него на шее была повязана красная лента, похожая на перерезанное горло.

Воспоминания заставили Энжи вздрогнуть. Джефферсону пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержать хлынувший гнев.

– Я позвонила в полицию, они сказали, что арестуют Уинстона, если смогут найти. Я никогда не испытывала такого ужаса, никогда не чувствовала себя такой беззащитной. Побросала в чемодан кое-что из вещей и села в машину. Позвонила нескольким друзьям и сказала, что уезжаю, объяснила, почему. Но я никому не сказала, куда еду. Потому что сама не знала, куда. Казалось, как бы далеко я ни уехала, этого будет мало. Я так испугалась, что перестала пользоваться телефоном и банковской картой, только звонила в полицию из телефона-автомата. Вы знаете, как трудно в наши дни найти телефон-автомат? Но они так и не поймали его. Мне стало казаться, что он дышит в спину. У меня кончились деньги и надежда. И тогда я вдруг увидела ваше объявление.

Энжи надолго замолчала.

– Вот поэтому, – она наконец нарушила молчание, – сейчас здесь, посреди озера на катере мне так легко и весело. И я знаю, здесь он меня не достанет.

Джефферсон понимал, что должен испытывать облегчение оттого, что ее радостное возбуждение не имеет отношения к нему. Он пытался убедить себя, что не чувствует разочарования по этому поводу, но ничего не мог с собой поделать. Его это расстраивало.

Он никогда не испытывал такой убийственной ярости, как теперь, думая о двух мужчинах, которые довели Энжи до такого состояния. Однако он не подавал виду, понимая, что с нее довольно эгоцентриков, не способных думать ни о ком, кроме себя и своих интересов.

– Вы можете остаться, – произнес он охрипшим голосом.

– Что?

– Вы можете остаться в Стоун-Хаусе. Столько, сколько понадобится.

– О, Джефферсон. – Ее глаза затуманились слезами. – Я не знаю, что сказать.

И, как в прошлый раз, когда не знала, что сказать, Энжи потянулась к нему. Джефферсон понимал, что будет дальше. И конечно, мог бы уклониться от этого.

– Вы знали, – прошептала она, – знали, что я никакая не домработница, а простая девушка, попавшая в беду.

Какого еще предостережения он ждал? Чего могла ждать девушка в беде? Конечно же своего рыцаря в сверкающих доспехах. Джефферсон понимал, что это не про него. Шторм на озере вдруг утих. Ветер перестал реветь, волны успокоились. Он понимал, что настало время остановиться, но не мог устоять перед этим мгновением, вобравшим в себя ярость грозы, сладкий вкус мороженого, доверчивость Энжи, желание защитить ее и внезапное осознание собственного одиночества. Все это вихрем пронеслось у него в голове, не позволяя отказаться от того, что она предлагала ему.

Свои губы.

Они тянулись к нему.

Джефферсон наклонился и взял их.

Их вкус был именно таким, как он ожидал. Шоколад и соленая карамель. И что-то еще. Нежное, женственное и доверчивое.

Вкус амброзии, пищи богов. И он, простой смертный, не мог противиться им. Целовал ее, гладил мокрые кудри, крепче прижимая к себе.

Вспомнилось, как другая женщина, тоже доверившись ему, думала, что с ним она в безопасности, и он ее защитит. А он не смог.

Джефферсону потребовалась вся его воля, чтобы оторваться от Энжи. Он встал, сознавая, что его движения стали неуверенными вовсе не из-за покачивающегося катера. Он принял ее под защиту своего дома, сказав, что она может оставаться, сколько ей нужно, и обязан сделать все, чтобы она не получила здесь еще более тяжелых душевных ран. А значит, он должен держать себя в руках, не уподобляясь тем двоим, которые успели подпортить ей жизнь; думать о том, как лучше для нее, а не о том, чего хочет он.

А ему хотелось пойти туда, куда манил этот поцелуй, поднимаясь вслед за ним на сияющие вершины и падая в бездонные пропасти, открывать для себя новые миры.

– Я не ваш рыцарь в сияющих доспехах. Я вообще не рыцарь. Ни для кого. Вы меня понимаете?

Энжи кивнула, но у нее сделалось такое лицо, будто она вот-вот заплачет. Оставив ее на корме, завернутой в покрывало, он поднял якорь и включил огни для ночной езды. Настало время возвращаться домой.

Вода успокоилась, на черном бархате неба бриллиантами вспыхнули звезды. Но никакой свет не мог проникнуть во тьму, царившую у него в душе.

Когда они добрались до своего причала, Джефферсон привязал катер, а Энжи спустилась в каюту и вытащила продукты, которые купила в Энслоу. За все это время они не произнесли ни слова. Она передала ему пакеты и в самом конце два недоеденных лотка с мороженым. Джефферсон предложил ей руку, чтобы она перешагнула с катера на причал, Энжи отказалась принять ее и выкарабкалась сама.

Нагрузившись пакетами, он поднимался к дому. Она шла вслед за ним. Он вошел в кухню и поставил пакеты на рабочий стол.

– Я ими займусь, – с трудом выдавила она.

– Думаю, вам надо еще раз позвонить в полицию. Возможно, вашего преследователя уже задержали.

– Я обязательно позвоню, – отозвалась она тем же слегка сдавленным голосом и вдруг наморщила лоб. – Как вы считаете, это безопасно, звонить с вашего телефона?

Джефферсон даже не представлял, что можно бояться до такой степени. На мгновение его отстраненность и самообладание чуть не дали трещину. Захотелось обнять ее, успокоить, разгладить поцелуями морщинки на ее лбу. Однако он постарался, чтобы голос звучал совершенно бесстрастно.

– Я не сомневаюсь, что ваш преследователь умен, как многие маньяки, но едва ли ему под силу прослушивать телефоны полиции.

– Да, конечно, вы правы. Я позвоню завтра утром. Если они его поймали, я могу уехать когда угодно.

Джефферсон едва ее знает! Откуда же это болезненное чувство пустоты от одной мысли, что она уедет?

– В любом случае, несмотря на ваше любезное предложение, я не останусь здесь после того, как истечет срок нашего договора, – заявила она. Иными словами, останется здесь ровно столько, сколько ему нужно. И, словно читая его мысли, Энжи добавила: – Я подготовлю дом к фотосессии, а потом уеду. Не могу допустить, чтобы это продолжалось бесконечно.

Ему снова захотелось обнять ее, чтобы она почувствовала, что ей не придется в одиночку иметь дело с этим. Но что она называла этим? Свою историю с преследователем или отношения с ним? Не означает ли это, что он хочет того, что хорошо для него? Заполнить пустоту внутри себя? Это совсем не то, что нужно ей. Хорошо, что она сама решила ограничить время своего пребывания, после того как он по глупости сказал, что она может оставаться здесь сколько угодно.

Навсегда.

Джефферсон с легкостью мог представить жизнь с такой женщиной, как Энжи. Ночные прогулки на катере и летние грозы. Костры на берегу. И совместное обустройство детской комнаты. Но все это опять имело отношение к тому, что нужно ему, к тому, о чем он так долго мечтал. И чего не заслужил. Ему уже был дан шанс. Он уже давал клятву на всю жизнь. И не сдержал ее. Все погубил.

Но две недели? Что значат две недели по сравнению с целой жизнью? На две недели он мог стать лучше, чем на самом деле. Даже если это означало держаться от нее в стороне.

Глава 11

Энжи смотрела, как Джефферсон вышел из кухни, и вскоре услышала, как хлопнула дверь его кабинета. Она опустилась на стул, потрясенная всем, что произошло с того момента, когда в предгрозовую жару ступила на борт его катера.

Она дотронулась до губ. Казалось, она до сих пор чувствует вкус его поцелуя. То внезапное, что произошло между ними, было как гроза, столь же мощное и непредсказуемое.

Энжи не могла поверить, что способна так увлечься за такое короткое время. Она знала этого человека чуть больше суток. Просто нереально, чтобы он мог вызвать такие сильные чувства. Но грозы приходят неожиданно. Налетают, засасывают все в свой водоворот и улетают, оставляя после себя разрушения. Или не только разрушения. Возможно, гроза, промчавшаяся над озером Кутеней, принесла с собой живительную влагу, столь необходимую окрестным лесам и полям.

И все же Джефферсон прав, что ушел. Разве не так? Ведь, несмотря на ощущение близости, родившееся на борту катера, когда они вместе смотрели в лицо шторму, несмотря на два лотка мороженого, съеденного одной ложкой, они едва знают друг друга.

С другой стороны, ну что с того? Какое это имеет отношение ко всему остальному? Энжи вела себя разумно. Тщательно планировала жизнь, которую хотела создать для себя с тех пор, как развелись ее родители. Хотелось вернуть себе ощущение покоя и защищенности, которое давала семья до тех пор, пока не распалась. Познакомившись с Гарри, она решила, что именно этот серьезный скучноватый парень способен разделить ее надежды и воплотить мечты.

Она знала его. Знала, что он встает каждое утро ровно в семь часов десять минут. Всегда заказывает поджаренный сыр в университетском буфете. Интересуется, что нового в теории большого взрыва. Энжи думала, что их отношения с Гарри и есть близость и ведут ее прямиком к той защищенности, которой так недоставало. Думала, что вся их будущая жизнь достаточно предсказуема, и она может чувствовать себя спокойно.

Однако на катере, деля на двоих одну ложку с почти незнакомым человеком, Энжи почувствовала, что лишь прикоснулась к верхушке айсберга, который зовется близостью. Ее заворожило ощущение опасности, которая больше не пугала. Впервые за долгое время она почувствовала, что ей не страшно. Даже наоборот.

Энжи чувствовала себя бесстрашной.

И еще она понимала, что ощущение собственного бесстрашия не удастся так просто загнать обратно.

Она взглянула на часы. Слишком поздно, чтобы начинать что-нибудь делать, но общение с Джефферсоном чересчур возбудило ее, и она не сможет заснуть. Энжи распаковала продукты и убрала их, улыбнулась, глядя на диск с фильмом «Я и Рек». Интересно, если оставить его на виду, станет ли Джефферсон его смотреть?

Возня с продуктами так и не избавила ее от избытка энергии, поэтому она решила испечь черничные кексы.

– Если он не воспользуется моим пребыванием здесь для чего-то большего, пусть хотя бы увидит, что в жизни есть вещи получше, чем буррито с фасолью, – пробормотала она себе по нос.

Три дня спустя Джефферсон уже чувствовал себя в собственном доме как заключенный, отмечающий крестиком на стене каждый прожитый день. Он очень хорошо осознавал, что три дня в истории человечества – это очень короткий промежуток времени. Но в контексте того, что Энжи, она же Брук Нельсон, пребывала с ним под одной крышей, это время казалось мучительной вечностью. Попытки избегать ее привели к тому, что она загнала его в подполье. Джефферсон всегда любил работать по ночам, но теперь это стало необходимостью.

И несмотря на то, что он лишь изредка видел Энжи с ее безумными кудрями, которые она теперь прятала под платком, повязанным каким-то особым способом, с ее длинными ногами, торчавшими из-под юбок и шортов, в футболках, плотно облегающих тело, с нежным изгибом шеи, он не мог делать вид, что ее здесь нет. Даже то, что она, похоже, старалась не менее усердно избегать его, не могло этого изменить, поскольку с тех пор, как она появилась, дом стал пахнуть по-другому. Если бы это был просто аромат свежего воздуха и чистоты, это бы не так раздражало. Но нет. Ее запах – чистый, женственный с легкими пряными нотками – повис во всех комнатах, где она побывала. Иначе говоря, весь дом за исключением его кабинета и спальни.

И еще Джефферсона донимал постоянный шум. Если бы это был просто шум пылесоса, стиральной машины, сушилки или посудомоечной машины, это полбеды. Но, скорее всего, она этого не замечала; чем больше Энжи увлекалась выполнением поставленной задачи, тем громче напевала себе под нос. Особенно ей нравились рождественские песенки. Она не раз повторяла каждую из этих треклятых песен. В результате они втемяшивались Джефферсону в голову и продолжали куриться там еще долго, после того как она уходила в более отдаленную часть дома.

Проблема в том, что голос Энжи казался таким счастливым, что он просто не мог заставить себя сказать ей, чтобы она прекратила петь. И когда, несмотря на все свои усилия, сталкивался с ней, Джефферсон видел, что напряжение, сковывавшее ее в день приезда, спало. Ее по-прежнему было легко напугать. Однажды он подошел к ней сзади, когда она пылесосила, и с тех пор у него в ушах стоял звон от крика. Но ее взгляд уже не был таким испуганным и загнанным, как в первый день, когда на крышу ее машины упала шишка.

Дом постепенно преображался. Пыль исчезла. От паутины не осталось и следа. Полы избавлялись от слоя въевшейся грязи. Окна одно за другим начинали блестеть.

Но самым большим изменениям подверглась кухня. Все поверхности сверкали. Грязная посуда, которую он оставлял здесь по ночам, исчезала. В холодильнике появились настоящие сливки для кофе и молоко для различных каш и хлопьев. А еще стаканчики с йогуртами, помидоры и зеленый салат. И разные напитки. В миске на рабочем столе – свежие фрукты. Но лучше всего или хуже, в зависимости от того, как посмотреть, была еда, которую она, приготовив, оставляла ему. Несмотря на жару, перевалившую за тридцать, в духовке каждый день что-то запекалось.

Аппетитные запахи целый день будоражили Джефферсона, прежде чем он предпринимал ночной поход на кухню, посмотреть, что она приготовила. Кексы. Свежий хлеб. Печенье. Прошлым вечером Энжи приготовила ему на обед запеченного цыпленка. Сегодня оставила стейк и картошку в фольге с подробными инструкциями, как их жарить.

Джефферсон отложил записку, понимая, что ведет себя как дикий зверь, привлеченный запахом еды. С каждым днем интерес к тому, что она приготовит сегодня, непрерывно возрастал.

Если Энжи хотела обсудить с ним какой-нибудь вопрос, оставляла ему записку, и ему со стыдом приходилось признаться себе в том, что этих записок он ждал с не меньшим интересом, чем еду. Осмотрев стол в поисках сегодняшнего послания, он нашел его рядом со стопкой всех предыдущих, просмотрел все записки и невольно улыбнулся.

«Вы раздобыли лестницу, которой я могла бы воспользоваться на улице?»

Его ответ:

«НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ЗАЛЕЗАЙТЕ НА ЛЕСТНИЦУ».

«Какая завтра будет погода? Я бы хотела вынести мебель на улицу для проветривания».

«НЕ ВЗДУМАЙТЕ ДВИГАТЬ МЕБЕЛЬ В ОДИНОЧКУ».

«У меня есть своя методика».

«НЕТ».

В сегодняшней записке она отвечала на это, и Джефферсон понял, что ждал ее ответа.

«Я положу подушки на тряпку и вытащу их волоком по полу. Вам обязательно писать все большими буквами? Это сбивает с толку».

«НЕТ, Я ВАМ НЕ РАЗРЕШАЮ, – с огромным удовольствием вывел он. – ДА, Я НЕ МОГУ ПИСАТЬ ПО-ДРУГОМУ. В ШКОЛЕ У МЕНЯ БЫЛА ДВОЙКА ПО ЧИСТОПИСАНИЮ».

Он колебался. Не слишком ли много информации? Хватит все анализировать. Признаться в том, что ему не давалось чистописание, совсем не то же самое, что рассказать, как после бурной ссоры жена уехала от него в грозу.

Он тряхнул головой. Настоящий джентльмен предложил бы Энжи помощь с мебелью. Но нет. Эти две недели, за исключением того времени, что уже прошло, будет гораздо проще пережить, если по-прежнему избегать ее. Кроме того, это время не прошло даром. Он очень здорово продвинулся в работе над портлендским проектом.

Джеффесон вышел на террасу и, следуя ее инструкциям, зажег барбекю, немного постоял, глядя на темную поверхность озера и лунную дорожку, вслушался в звуки ночи. Вдруг пришло в голову, что он уже очень давно не испытывал ничего подобного, не чувствовал такого простого удовольствия. Он вдруг понял, хотя Энжи не стояла рядом, что она здесь, с ним. В доме. И это меняло все. Ему захотелось, чтобы она спустилась сюда. Он заставил себя отбросить эту мысль и повторил свою мантру. Две недели. Две недели. Две недели.

Анжелика с удовлетворением окинула взглядом кухню. Из окон лился свет раннего утра. Джефферсон съел стейк и проглотил все печенье, которое она испекла вчера.

Найдя его записку, она прочитала ее и улыбнулась. Он не умел писать? Трудно представить, что этот человек чего-то не умеет. Энжи положила записку в общую стопку. Она их собирала.

Подойдя к кофемолке, насыпала зерен. Через несколько минут в чайник лился свежий кофе. Она с наслаждением принюхалась к его аромату, порадовалась рассвету, пению птиц. И записке Джефферсона. Она чувствовала себя свежей и прекрасно отдохнувшей. Она чувствовала себя счастливой.

Когда Энжи наливала себе первую чашку кофе, зазвонил телефон, что в доме Джефферсона случалось очень редко, и этот звук заставил ее напрячься. Слишком долго телефонный звонок оборачивался для нее звуком шумного дыхания на другом конце. Или внезапно брошенной трубкой. Или слезливыми объяснениями. Или мольбами.

Энжи напомнила себе, что теперь она бесстрашна, и сняла трубку, даже не посмотрев на определитель номера.

– Стоун-Хаус, – приветливо сказала она.

В следующий момент чашка, полная ароматного кофе, выскользнула из руки и с шумом разбилась об пол. Энжи уставилась на темную лужицу и положила трубку на место. Рассеянно подумала: неужели ее заявление о собственном бесстрашии боги восприняли как вызов? В дверях появился Джефферсон.

– Мне послышался какой-то шум. – Он посмотрел на разбитую чашку. – Слава богу, а то я уж подумал, что вы умудрились свалиться с лестницы.

Она молча покачала головой. Он в два шага пересек кухню и заглянул ей в лицо.

– Что случилось?

– Только что звонили из полиции, – хрипло выдавила она. – Из полиции Калгари. Я последовала вашему совету и позвонила им после того…

Воспоминание о той волшебной ночи, словно мираж, промелькнуло между ними.

Энжи так и думала о ней. Мираж. Реальная жизнь была другой.

– Энжи? – Джефферсон взял ее за плечи и слегка встряхнул.

Она подняла на него глаза и попыталась испытать чувство защищенности, как той ночью. Чувство, которое и потом не покидало ее. Но возможно, это лишь часть миража, чувствовать себя в безопасности в таком небезопасном мире.

– Расскажите мне, что случилось.

– Помните, я говорила вам, что Уинстон встречался с девушкой? С той, которая бросила его так же, как Гарри бросил меня?

Джефферсон резко кивнул и нахмурился, продолжая держать ее за плечи. Казалось, не сделай он этого, Энжи могла бы снова броситься бежать, гонимая страхом.

– Она пропала. Полиция подозревает, что она стала жертвой преступления, и к этому может быть причастен Уинстон. Его так до сих пор и не нашли.

Джефферсон выругался себе под нос. Но по какой-то непонятной причине вместо того, чтобы возмутиться, Энжи почувствовала себя уверенней, хотя по-прежнему дрожала, ощущая, что панический страх не ушел, а лишь затаился где-то под кожей.

– Надо что-то сделать. Не знаю что. Кричать? Плакать? Запереться в ванной? Бежать?

– Вы не станете делать ничего такого. – Он обнял ее и крепко прижал к себе.

Оказавшись в кольце его рук, Энжи почувствовала, что дрожь постепенно отпускает.

– Нет.

– Вы не станете кричать и плакать, запираться в ванной. И уж тем более никуда не побежите.

Она вздохнула, не уверенная в том, что не заплачет.

– Тогда побудьте со мной еще немного.

Джефферсон отодвинул ее на расстояние вытянутой руки.

– Хорошо, только давайте сделаем что-нибудь полезное, идет? Хотите, вытащим на улицу мебель?

Энжи вытаращила на него глаза, потрясенная внезапной сменой поведения.

– Что?

– Слушайте, я не позволю вам двигать ее в одиночку. Я вовсе не хочу, чтобы мне предъявили иск за утраченное здоровье. К тому же в работе у меня сегодня перерыв.

Ее губы беззвучно зашевелились. Она вдруг поняла, что он хочет сделать. Каким-то сверхъестественным образом Джефферсон догадался, что, если оставить ее одну и позволить самой принимать решения, она наделает глупостей. Что она на волосок от истерики и надо заставить ее переключиться на что-то другое.

– Вам надо что-нибудь съесть. Могу порекомендовать печенье с шоколадной крошкой, – сказал он как ни в чем не бывало.

– Шоколадное печенье – это не завтрак!

На губах Джефферсона мелькнула легкая довольная улыбка. Ему удалось ее отвлечь, и это уже радовало.

– Я его ел. И как видите, жив пока. – Взяв печенье, он сунул его ей под нос.

Энжи выхватила печенье и откусила. И, как ни странно, ей показалось, что это не такой уж плохой завтрак. Она взяла три штуки. И почувствовала, что тревожный ком в желудке начал рассасываться. Пока она жевала печенье, Джефферсон осмотрел гостиную.

– У меня есть план. В сарае стоит тележка для мебели. Я думаю, с ее помощью мы справимся лучше, чем по вашей методе.

Ей было очень стыдно, но от страха она не могла позволить ему скрыться из вида, пока он будет доставать тележку.

– Пойдемте со мной. – Словно он не видел, что она уже идет за ним по пятам, как приклеенная. – В сарае может найтись еще что-нибудь полезное.

Энжи вышла с ним на улицу. Остановилась на минуту, с жадностью глотая свежий утренний воздух, вслушиваясь в пение птиц и сердитое цоканье бурундуков.

У двери сарая Джефферсон остановился и посмотрел на нее.

– Что еще вас беспокоит? Сюда он за вами не придет. А если придет, будет иметь дело со мной. И знаете что? Ему со мной не справиться.

Да, глядя на Джефферсона, Энжи чувствовала, что это правда. Понимала, почему, услышав ужасное ругательство, которое он произнес, не возмутилась, а лишь почувствовала себя уверенней. Просто в каждом слоге ей слышалось другое.

Джефферсон Стоун положил бы жизнь, чтобы защитить ее. И, хотя Энжи утратила то чудесное ощущение бесстрашия, с которым жила последние несколько дней, что-то внутри немного успокоилось.

– Она здесь. – Он распахнул дверь в сарай.

Энжи увидела красные ручки тележки, выглядывавшие из-за триммера, мешки с семенами газонной травы и еще кучи каких-то коробок. Невольно пришло в голову, что способ освободить от мебели гостиную, который она предложила, более удачен, чем его, но ничего не сказала. Джефферсон поднял первую коробку, и она потянулась, чтобы взять ее. Их руки соприкоснулись. Он накрыл ее руки своими и слегка сжал их. Казалось, он хотел поделиться своей силой, пока к ней не вернется ее собственная.

Глава 12

Поставив на пол первую коробку, Энжи действительно почувствовала себя сильней. Джефферсон передал ей следующую. В конце концов, ему удалось вытащить и выкатить тележку из сарая. Пока он отряхивался от пыли, Энжи осмотрела тележку.

– Она вся в паутине. Нам надо ее…

Уголком глаза она заметила, что Джефферсон буквально отскочил назад.

– Что случилось?

– Я не люблю пауков, – признался он.

– Вы шутите!

Он скорчил гримасу, и она поняла, что он не шутит. Во всяком случае, не совсем.

– Для того кто не желает, чтобы его считали рыцарем в сверкающих доспехах, очень смело войти в сарай, если он боится пауков.

– Не припоминаю, чтобы я употребил слово «бояться».

– Каждый из нас чего-то боится.

Джефферсон не принял ее деликатности.

– Я их не боюсь. Просто не люблю.

– Смотрите! Вон один ползет по ручке. Какой огромный.

– Не прикасайтесь к нему!

Не обращая на него внимания, Энжи позволила пауку заползти ей на руку.

– Сбросьте его.

– Он такой милый. Посмотрите. – Она протянула руку.

Джефферсон отступил. Она шагнула вперед. Он нахмурился. Она засмеялась и сделала еще шаг вперед. Он подался назад, потом повернулся кругом и скрылся за деревьями. Энжи громко расхохоталась и бросилась за ним вдогонку. Джефферсон, возмущенно крича, бежал между деревьями и перепрыгивал через поваленные стволы. Она следовала за ним по пятам, задыхаясь от смеха.

В конце концов оба совершенно запыхались. Джефферсон, схватив огромное бревно, прислонил его к дереву, чтобы загородиться от нее. Выглянул из-за бревна. Энжи метнулась в одну сторону. Он в другую. Потом его рука скользнула между стволами и схватила ее запястье.

– Ну вот, из-за вас я его уронила, – возмутилась она, хотя отлично знала, что уронила паука давным-давно.

– Слава богу. – Джефферсон улегся на спину и приложил руки к груди, будто у него болело сердце. – Уже жарко.

Казалось совершенно естественным лежать рядом с ним на земле в лесу, от которого веяло чем-то свежим и одновременно древним, и эти запахи прекрасно дополняли друг друга. Энжи смотрела на синее небо, проглядывавшее сквозь переплетение ветвей, потом повернулась к Джефферсону, вглядываясь в его мужественный и уже ставший таким знакомым профиль.

– Вы действительно боитесь пауков? – Она подозревала, что это не так. Стал бы он лежать на лесной подстилке, если бы боялся этих ползучих тварей? – Или устроили все это, чтобы отвлечь меня от страхов?

– Наверное, вы правы. Мы все чего-то боимся.

– И чего же боитесь вы?

Джефферсон долго молчал.

– Разве это не очевидно?

Энжи задумалась над его словами. О сироте, который потерял сначала бабушку с дедушкой, а потом жену. О той почти полной изоляции, в которой он жил. О том, что он не желал терпеть даже домработницу, если она любит поболтать. Он боялся привязаться к кому-либо. Боялся потерять кого-нибудь еще.

– Да, это очевидно.

– Сегодня слишком жарко, чтобы двигать мебель, – заявил Джефферсон, видимо не готовый и дальше испытывать себя. К тому же он, похоже, боялся, что сказал слишком много. И вот оно. Полный назад. Но она поняла это, когда он тихо спросил: – Хотите покататься на катере?

Энжи вспомнила о том, как спокойно и уверенно чувствовала себя во время грозы, и как, должно быть, трудно ему было предложить это. Ведь именно там они испытали настоящее сказочное волшебство.

– Да. Я хочу покататься на катере. И знаете, мне вдруг очень захотелось есть. Так и знала, что печенье не заменит настоящего завтрака! Может, стоит прихватить для нас ланч?

– Конечно. И не забудьте купальник.

– Откуда вы про него узнали?

– Он был указан в счете.

Энжи представила этот купальник, ни минуты не сомневаясь, что у нее не хватит смелости показаться в нем перед Джефферсоном. С другой стороны, он явно испытывал ее смелость. Возможно, все, что с ней происходило, вся ее жизнь – испытание смелости.

Он встал и подал ей руку. Энжи протянула ему свою, и он уже не выпускал ее до самого дома.

– Что это такое? – удивился Джефферсон, когда через полчаса они встретились на причале.

– Что?

– Что на вас надето?

– Это пляжная накидка. Их носят поверх купальника.

– Нечто среднее между монашеской рясой и мексиканским пончо. Где вы ее откопали?

– Сделала сама, – не без некоторого самодовольства заявила Энжи. – То есть я не имею в виду, что сшила. У меня нет на это времени. Просто нашла подходящую ткань и выкроила. Я всегда хорошо умела делать разные вещицы.

– Хм, думаю «хорошо» – это несколько преувеличено.

Как же ему нравится ее дразнить. Это ужасно, но Джефферсон чувствовал, что рад утреннему телефонному звонку; тот вывел из тупика их отношения, загнанные туда его собственными стараниями. Он хотел во что бы то ни стало подарить этой женщине, которая и так слишком сильно пострадала, несколько беззаботных летних дней.

Джефферсон вывел катер на озеро, и они совершили тур по его многочисленным бухтам, заливам и рукавам. А потом он привел катер в то место, которое находилось довольно близко и в то же время так бесконечно далеко от его дома.

– Давайте остановимся здесь и поедим.

– Что это за место? – Энжи протянула ему корзину для пикника.

– Посмотрите на этот причал. Он немного подгнил. Это место, где стоял дом дедушки с бабушкой. Вы еще сможете увидеть фундамент.

Она огляделась и заметила полуразрушенный каменный фундамент.

– Что случилось с домом?

Джефферсон встал рядом с ней, ковырнул ногой камень.

– Сгорел несколько лет назад. Он довольно долго стоял заброшенным.

– Какое красивое место. – Энжи протянула руку к корзине, достала покрывало, постелила его на землю, и они устроились на нем. – Почему же вы не стали строить новый дом здесь?

– Это непрактично. Сюда почти невозможно добраться по суше. У моего прадеда была здесь фактория. Когда я приехал, лодка оставалась единственным видом транспорта у дедушки с бабушкой.

– Как же вы добирались до школы?

– До старших классов я учился удаленно, по почте. А потом дедушка купил домик в Энслоу. Он говорил, что сделал это потому, что они стареют, но я-то знал, это из-за меня, чтобы я мог нормально ходить в школу и завести друзей. – Джефферсон усмехнулся. – Познакомиться с девушкой. Моего дедушку всегда очень волновало, чтобы я мог познакомиться с девушкой.

Ему вдруг пришло в голову, что дед был бы очень рад, увидев, как эта девушка ест ланч рядом с его бывшим домом.

– Как же вы тут жили?

Джефферсон подумал, не пора ли закончить этот разговор. С другой стороны, ему нравилось, что Энжи отвлеклась и с каждой минутой все более успокаивается.

– Самым наилучшим образом. Я с детства привык плавать на лодке, резать по дереву, охотиться и ловить рыбу. Знал каждый дюйм здешнего леса. Он помогал мне. Лечил.

Он вдруг подумал: как странно, что об этом рассказывает. Раньше он, кажется, никогда об этом не вспоминал. Если бы смог поговорить об этом с Хейли, возможно, она бы поняла.

– Я бы ни за что не продал эту землю, – услышал Джефферсон собственные слова.

– Продать? – Энжи с удивлением посмотрела на него. – Да это было бы просто преступление.

Пока они ели, она сообразила, какие вопросы ему задать, чтобы разговорить. Вскоре Джефферсон уже рассказывал то, о чем годами молчал. Про свою собаку, бассета по имени Сэм, который все детство ходил за ним по пятам, про бельчонка, которого он выкормил из бутылочки. Про зимы, когда снег доходил до крыши, а на озере появлялись сугробы до двадцати футов. Про встречи с медведем и про то, как набирал в горах ведра черники, из которой бабушка делала пироги и варенье.

– Люди говорят, летом здесь просто волшебно, но для меня самым любимым временем года всегда было Рождество.

– В самом деле? Почему?

– Каждый год на Рождество бабушка обязательно устраивала праздник. Рассылала приглашения всем, и все приходили. Мы с дедушкой весь месяц готовились к празднику. Нам надо было отыскать самую лучшую рождественскую елку, заготовить достаточно дров, чтобы разжечь большой костер на озере. Основная его часть никогда не замерзает, но некоторые рукава могут замерзнуть. Я помню, как в декабре дедушка каждый день ходил проверять толщину льда. Если она достигала четырех дюймов, нам разрешали кататься на коньках. В тот день, когда дедушка объявлял, что уже можно, я чувствовал себя счастливее, чем на Рождество. Я помню этот лед, такой прозрачный, что казалось, будто ты катаешься над водой по стеклянной поверхности. Зимой сюда было трудно добираться, но все равно на Рождество у Стоунов собирались все. Бабушка запрещала приносить подарки. Говорила, что каждый гость подарок уже сам по себе. И к нам приходили все соседи, жившие в радиусе нескольких миль отсюда. В обход бабушкиного запрета на подарки, женщины приносили пироги, домашний хлеб и банки с разными домашними заготовками. Многие семьи готовили веселые представления. Мы наедались до отвала и пели песни. Всю ночь на озере горел костер, устраивались снежные битвы и конкурсы на лучшего снеговика. Почти всегда гости приезжали с намерением остаться на несколько дней, привозили с собой спальные мешки, которые раскладывались прямо на полу. А наутро праздник продолжался.

Джефферсон говорил, и казалось, что в нем оживает какая-то забытая часть его самого.

– Звучит просто прекрасно, – мечтательно произнесла Энжи. – А что случилось с праздником потом?

– Когда мы переехали в город, стали устраивать его в уменьшенном варианте. Бабушка с дедушкой старели, дети вырастали и разъезжались. И все постепенно угасало.

Джефферсон замолчал, и они еще долго сидели в полной тишине.

– Вы не против немного прогуляться? Хочу вам кое-что показать.

Но, даже подав ей руку, он сомневался, правильно ли поступил, пригласив ее. Джефферсон еще никогда никому не показывал свое тайное место. Хейли не захотела бы идти туда. Она постоянно жаловалась на ямы и ветки, цеплявшиеся за одежду, и очень боялась встретиться с медведем, волком или пумой. Он повел Энжи по тропе, которая довольно сильно заросла, но все еще оставалась пригодной для ходьбы, потому что по ней ходили звери. Несмотря на нараставшую послеполуденную жару и совершенно неподходящую обувь – пара легких шлепанцев, – она мужественно поднималась за ним по лесистому холму.

Через час ходьбы тропинка оборвалась у водопада из отвесной скалы, поднимавшейся над ними на пятьдесят футов. Вода попадала в необыкновенно красивое зеленое озеро.

Но Джефферсон смотрел не на водопад, который видел тысячи раз, а на Энжи. У нее было лицо человека, увидевшего чудо.

– Это самое красивое место на свете, – призналась она.

После долгого подъема они устали и заметно вспотели. Он снял рубашку.

– Готовы искупаться?

Она колебалась, но потом подхватила подол самодельной накидки и сняла ее. Джефферсон почувствовал, как у него отвисла челюсть, и поспешил закрыть рот, приказав себе отвернуться. Но не смог.

– Вы уж меня простите, в «Эмпориуме» ничего другого не нашлось.

Простите? Да она просто богиня. Видение. Ему пришлось нырнуть в воду, чтобы отделаться от колдовского впечатления, которое она производила в своем крошечном красном бикини в горошек. Когда он вынырнул, она стояла на краю озера, обхватив себя руками. Смущенная богиня.

– Идите сюда! – крикнул он.

Энжи тронула воду носком ноги и совершенно небожественно взвизгнула. Он подплыл и, зачерпнув воды, плеснул на нее.

– Эй! Не надо. Я сама. Вода очень холодная.

– Конечно холодная. Это горный родник. Прыгайте.

– Не командуйте.

– Захочу – и буду командовать. Я же ваш босс.

Энжи засмеялась.

– Надо посмотреть в нашем договоре. Я что-то не уверена, что вы мой босс не только в доме, но и здесь.

Джефферсон вылез из воды, обхватил ее руками и упал назад в озеро, увлекая ее за собой.

Энжи вырвалась из его объятий и принялась отчаянно отплевываться и стряхивать воду с мокрых волос. Потом пристально посмотрела и пошла к нему. Он отодвинулся. Она последовала за ним.

– Идите сюда, – потребовала она.

– Сдается мне, это глупо. – Он отодвинулся еще дальше.

Джефферсон знал то, что не знала она. Дно озера резко обрывается вниз. Он сделал еще шаг и теперь держался в воде без опоры. Энжи шагнула за ним и с головой ушла под воду, а когда вынырнула, пытаясь глотнуть воздуха, принялась бешено колотить по воде руками, чтобы удержать голову на поверхности. Он расхохотался. Раскатистый смех сам собой шел откуда-то из глубины. Ему вдруг стало необыкновенно хорошо.

– Ну погодите, я вас поймаю, – пообещала она.

– Если догоните. Утром вам это не удалось. Что могло измениться за это время?

– Вы ведете себя просто возмутительно.

– Да, я знаю. – Он плеснул в нее водой.

– Ой! – Энжи бросилась за ним.

Теперь, когда купальник – вернее его отсутствие – был скрыт в холодной воде озера, между ними воцарилось такое же игривое настроение, как во время утренней возни с пауком.

Джефферсон хотел, чтобы она не думала о телефонном звонке. Хотел снова заставить ее смеяться.

Вскоре они уже гонялись друг за другом, брызгаясь водой и громко вскрикивая. Смех, многократно отраженный скалистыми стенами гор, окружал их со всех сторон. Джефферсон позволил ей догнать себя и стойко вынес добрую порцию ледяных брызг. Потом он повел Энжи под струи водопада. Там можно было стоять. Он помог ей нащупать ногой каменный выступ, обнял ее за талию, чтобы она устояла под напором падавшей воды. Энжи подняла голову. Он сделал то же самое.

Стоя под благословенными струями, он чувствовал себя так, словно его крестила сама мать-земля, очищая, смывая все грехи и подготавливая к новой жизни.

Наконец, мокрые, замерзшие, с ощущением приятной усталости они выползли на огромный нагретый солнцем камень, лежавший у пруда, легли рядом и стали ждать, когда успокоится дыхание.

Энжи положила руку на голую спину Джефферсона, будто это был самый естественный жест.

– Мне не хочется отсюда уходить.

– Мне тоже.

Джефферсон закрыл глаза. Казалось, с ее руки, словно жидкое масло, стекало тепло, разливавшееся по всей спине. А потом, просачиваясь сквозь кожу, оно проникало куда-то вглубь, наполняя светом его погруженную во мрак душу. Спустя несколько дней он осознал, что дело вовсе не в водопаде. Когда они оттуда ушли, ощущение наполнявшей их светлой теплой энергии никуда не исчезло. Джефферсон уверял себя, что позволил себе это лишь потому, что старался выглядеть лучше, чем есть на самом деле, и отвлечь Энжи от ужаса, который она испытала, узнав об исчезновении предыдущей подруги Уинстона.

Однако произошло непредвиденное. Он вдруг обнаружил, как приятно делиться с кем-то тем, что считал своим миром. Его миром были лодки, леса и водопады. Теперь они плавали вместе на катере, купались, устраивали пикники. Однажды вечером он научил Энжи ловить рыбу, взамен Энжи научила готовить ее.

После первого удачного опыта она предложила ему сделать еще шаг в ее мир, и он увидел, какая она замечательная учительница. Она учила его печь печенье, правильно пользоваться стиральной машиной и пришивать пуговицы.

– Когда ко мне в класс приходят парни, я считаю своим долгом перед их будущими женами сделать так, чтобы они овладели некоторыми необходимыми навыками.

Кто бы мог подумать, что овладевать необходимыми навыками такое увлекательное занятие. И это можно сделать так быстро.

И все же их не оставляло ощущение витавшей где-то рядом грозы. Казалось, воздух то и дело потрескивал от электрических разрядов. Они сверкали в их взглядах, в случайном прикосновении рук. Во всем.

Джефферсон не давал себе воли. Всегда отступал, сурово напоминая себе, что Энжи находится под его крышей и слишком беззащитна после того, как ее бросил жених.

Он не мог этим воспользоваться.

Энжи приходилось напоминать ему, что они должны подготовить дом к фотосессии.

И как-то само собой получалось, что эта работа стала для него дорогой к новым открытиям.

Спустя несколько дней Джефферсон смотрел, как она, утонув в мягкой глубине дивана, удовлетворенно вздохнула. Дом был почти готов. Они вытащили мебель из гостиной и теперь наслаждались комфортом на свежем воздухе. Энжи настояла на том, чтобы, несмотря на жаркий день, помыть и натереть полы.

Теперь они ждали, когда те просохнут; тем временем солнце уже клонилось к закату. Джефферсон, не спрашивая, сунул ей в руку бокал с вином.

– Мне надо было догадаться об этом раньше. Мебель отлично смотрится здесь. И это очень удобно. Думаю, ее стоит так и оставить.

Они сидели на диване, мокрые от пота.

Если отбросить романтические идеи, мысль о том, чтобы таскать мебель назад, его не вдохновляла. А впрочем, когда хочешь, чтобы женщина обратила внимание на твои мышцы? Уо-хо!

– Вы не можете оставить ее здесь. Она испортится.

– Какая разница? Я ею почти не пользуюсь.

– Разве она вам не нравится?

Он молчал.

– Она вам не нравится?

– Все в этом доме покупала Хейли.

– А, значит, она связана с воспоминаниями.

– Знаете, что самое смешное? Мне кажется, ей она тоже не очень нравилась.

– Но почему?

– Это долгая история. – Джефферсон не чувствовал, что готов рассказать ей все. Знал: если расскажет ей правду о своем браке, все волшебство, возникшее между ними, исчезнет. Энжи увидит, каков он на самом деле, и нет в нем ни капли героического. Но сейчас он не чувствовал в себе достаточно мужества, чтобы сделать это.

– Я думаю, можно вытащить телевизор и смотреть его прямо здесь. Хотите, посмотрим «Я и Рек»?

– Хочу!

И пока в великолепном ночном небе зажигались звезды, они сидели на улице на диване и смотрели кино про одинокого великана, который, сам того не желая, влюбился.

Джефферсон нахмурился. Великан, живший один в пещере и наслаждавшийся своим уединением, подозрительно кого-то напоминал. Да и прекрасная принцесса, которая так нуждалась в помощи великана, тоже кого-то напоминала.

Он несколько раз подливал в бокалы вина. Когда в финале раздались звуки песни «Наша ночь», Энжи расхрабрилась.

– Потанцуйте со мной, – прошептала она. – В гостиной пусто. Полы высохли. Это же просто отличная танцплощадка.

– Я плохо танцую. – Эту глупость пора прекращать, пока она не создала проблем похуже той, от которой сбежала Энжи.

– А я так люблю танцевать.

– Вы часто танцевали с ним? Со своим женихом?

Энжи улыбнулась, слегка скривив губы.

– Нет. Гарри ненавидел танцы. Мне кажется, мы с ним не танцевали ни разу. Однажды я купила билеты на бал. Они очень дорого стоили. Он сказал, что пойдет, но в день бала вдруг очень вовремя заболел.

Джефферсон задумался. Если любишь женщину и знаешь, что ей что-то очень нравится, разве ты не обязан сделать над собой усилие?

– За что вы его полюбили? – Он тут же пожалел, что спросил. Зачем ему это знать?

Энжи вздохнула и выпила последний глоток вина.

– Теперь, оглядываясь назад, я бы сказала, что скорее выбрала подходящего кандидата, чем влюбилась.

– Как это, выбрали кандидата?

– Мне хотелось вернуть то, чего я лишилась, когда отец нас бросил. Снова обрести уверенность, покой. Теперь я уже не знаю, имело ли это какое-то отношение к любви.

Джефферсон почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Почему она вдруг решила, что теперь знает о любви больше, чем тогда?

– Мне кажется, любовь – это скорее прыжок в неизвестность, чем возвращение к тому, что уже испытал раньше.

Он подумал, что все это не доведет до добра. Темной звездной ночью сидеть на террасе и говорить о любви с красивой женщиной.

Над озером разносился голос известной певицы. Казалось, он сливается с мерцанием звезд и теплым летним ветром.

«Мы пройдем по всем долинам, мы все преодолеем.

Дай мне свою руку, и я покажу тебе магию ночи…»

Джефферсон выбрал самое плохое решение. Нужно прекратить этот разговор. Однако он испытывал непреодолимое мужское желание показать ей, что он лучше, чем Гарри.

В попытке одновременно убить двух зайцев, он протянул ей руку и голосом, который превратился в хриплый шепот, произнес:

– Потанцуем?

Было уже слишком поздно, когда до него дошло, что он только что совершил прыжок в неизвестность.

Глава 13

Энжи выбрала самое плохое решение. Она все понимала. Джефферсон приглашает ее танцевать из жалости. Из-за того, что Гарри оказался в этом вопросе болваном. Понимала, что ступает на территорию неизвестности. И все же вложила ладонь в его руку.

Джефферсон повел ее в дом. Оставив двери распахнутыми навстречу ночи, они начали скользить по комнате в такт безнадежно романтической музыке. Энжи смотрела в лицо, которое ей так нравилось, и думала о том, в чем призналась не только Джефферсону, но и самой себе. О своих отношениях с Гарри.

Она не любила его. Просто выбрала человека, который показался самым подходящим, чтобы дать ей жизнь, о которой она мечтала с тех пор, как отец перешагнул порог их дома и даже не оглянулся назад. Теперь она знала это точно. А тогда не понимала.

Энжи задумалась над тем, почему это так. Потому что с тех пор кое-что произошло. Она ела мороженое в грозу. Гонялась за мужчиной, пугая его пауком, воздух звенел от их смеха. Она стояла под струями водопада. И взвизгивала от радости, когда на дно катера упала скользкая рыба. И, сидя под звездами, смотрела «Я и Рек». А сейчас танцевала с ним в пустой комнате.

Подняв голову, Энжи вгляделась в черты ставшего уже знакомым лица. Почувствовала тепло его тела, силу и твердость там, где оно прижималось к ней. Теперь стало ясно, почему раньше она не могла понять, что не любит Гарри. Даже когда он ее бросил.

Энжи остановилась. Джефферсон тоже.

– Хотите пойти со мной на вечер с настоящими танцами? В городе состоится благотворительный вечер в память о Хейли.

Она понимала, что согласиться на это – полнейшее безумие.

– Мне будет очень тяжело идти туда в одиночку.

Что делало отказ совершенно невозможным.

– Он называется «Вечер в черных галстуках».

Однако у нее имелась уважительная причина для отказа. Для мероприятия «Вечер в черных галстуках» ей совершенно нечего надеть.

Она уже собиралась об этом сказать, но поспешила закрыть рот.

Так поступила бы та Энжи, которой она была раньше. До того, как проделала длинный путь по продуваемой всеми ветрами дороге. Путь к этому человеку. К Джефферсону.

Так поступила бы та Энжи, которая всего боялась. И даже до того, как стать жертвой преследования, пыталась организовать свою жизнь с единственной целью – снова ощутить покой и безопасность. Она поняла, что в погоне за безопасностью не добилась ничего из того, чего хотела. И даже совсем наоборот.

– Я с удовольствием пойду с вами.

– Это в субботу.

– А какой день сегодня?

– Дайте подумать. Я потерял счет времени. Вторник. Сегодня вторник.

Энжи отстранилась от него.

– Осталось всего четыре дня. А в понедельник приедет фотограф из журнала. У меня еще куча дел.

Не обращая внимания на его недоуменное выражение, она помчалась вверх по лестнице в свою комнату.

Энжи понимала, что следовало отказаться, но не могла сказать «нет». Она села за письменный стол, сделала набросок и уставилась на него. Платье получилось даже красивей, чем подвенечное. Оно держалось на одном плече, оставляя другое открытым. Лиф плотно облегал фигуру до талии. Ниже оно расширялось причудливым облаком.

У нее оставалось несколько дней. Да, действительно, всего несколько дней. В соответствии с договором после фотосессии она должна будет уехать. Ее работа скоро закончится. И ее время тоже. Но она чувствовала себя как тогда, когда лежала на камне, нагретом летним солнцем.

Мне не хочется отсюда уходить.

Она вспомнила, что Джефферсон поспешил прервать этот разговор. Он всегда сам прерывал их разговоры. Ей хотелось, чтобы отношения между ними стали глубже. Ему – нет.

И это хорошо. Хорошо, что хотя бы один из них оставался прагматиком, когда ходивший вокруг шторм грозил увлечь их в свой мощный водоворот.

Энжи снова взглянула на набросок. Если в мире существует платье, способное пробудить в мужчине лучшие намерения, то вот оно. Только этого ли она хотела добиться?

Да, именно этого. Энжи больше не мечтала о безопасности. Ей хотелось броситься в этот шторм, отдаться на милость любви.

Любовь.

Снова посмотрев на рисунок, она почувствовала, как свежая сила этого слова омыла ее с головы до ног. Разве могла она отказаться от этого?

Она с тоской подумала о той женщине, которой была – пусть и недолго, – когда на озере бушевал шторм.

Бесстрашной.

И снова захотела стать такой. Бесстрашной.

А как же подготовка дома к визиту фотографов? Она сделает и то и другое. Она должна стать и бесстрашной, и прагматичной.

Конечно, любой, кто мог уговорить тридцать сопротивляющихся подростков научиться шить и печь печенье, наверняка справился бы с таким заданием.

Энжи встала из-за стола и, подойдя к ящикам, где лежали отрезы тканей, принялась рыться в них. Это была подборка образцов. Будто их положили сюда не для использования, а для красоты. Чтобы добавить комнате ярких красок. Она могла бы смастерить из них очередную пляжную накидку. Но платье, которое нарисовала…

Она подошла к окну и, выглянув наружу, посмотрела на темное озеро. Ветер приподнял легкую штору, и это привлекло ее внимание.

Энжи громко засмеялась. Штора была сделана из гладкого белого шелка. Она провела по ткани пальцами. Нет, нельзя шить платье из его штор. Или можно?

Прежняя Энжи наверняка не смогла бы. Новая залезла на стул и сняла штору с крючков.

Джефферсон ни за что не признался бы, что так сильно скучает по Энжи. С той ночи, когда они танцевали в гостиной. В минуту слабости ему захотелось дать ей все, чего она хотела. Он пригласил ее на вечер в Энслоу и почти не виделся с ней.

Энжи вихрем носилась по дому, с остервенением что-то мыла и терла, готовя комнаты к фотосъемкам, а потом скрывалась у себя в комнате наверху.

Она успевала готовить еду, должно быть, по ночам, и оставляла ему записки, как ее подогреть. Джефферсону ее не хватало. Радовало только то, что впереди целый вечер, когда они поедут в Энслоу и будут просто развлекаться.

В субботу вечером он вышел из своей комнаты. С Хейли ему часто приходилось бывать в разных местах, куда полагалось являться при параде: в опере, в театрах, на благотворительных балах. Но он уже давно так не одевался. И давно не испытывал такой странной неловкости, граничившей с робостью. Стоя в холле, он просунул палец под воротник рубашки и попытался оттянуть его от шеи, чтобы хоть немного вздохнуть.

С лестницы, ведущей в комнату Энжи, донесся какой-то звук. Джефферсон медленно повернулся. И, вытащив палец, уронил руку. Бесполезно. Он все равно не смог бы вздохнуть. Все мысли о том, какое впечатление произведет на Энжи, умчались прочь, когда он увидел ее. У него перехватило дыхание.

Неужели эта женщина Энжи?

Даже в своем суперсексуальном купальнике она не произвела на него такого сногсшибательного впечатления.

Она скользила к нему в облаке чего-то белого. Платье облегало ее выше талии, подчеркивая чувственные изгибы чуть тронутых солнцем плеч, а ниже расширялось воздушной белой пеной. Она выглядела как принцесса из сказки.

– Что? – спросила она, остановившись на ступеньках.

Неужели не понимала, что похожа на волшебное видение?

– Ради бога, откуда взялось это платье? – сдавленным голосом промямлил Джефферсон, хотя хотел сказать, совсем другое. – Могу поклясться, что в «Эмпориуме» нет ничего похожего.

– Вы смотрели фильм «Звуки музыки»?

– А-а? Да.

– Шторы, – подсказала Энжи. – Боюсь, мне пришлось позаимствовать у вас шторы.

Джефферсон слабо помнил сцену из фильма, где шторы превращались в театральные костюмы. К тому же это кино, где за кадром скрывалась целая команда костюмеров и портных, совершавших все эти превращения.

– Как вы это сделали? – Ему на ум пришел фильм «Золушка».

Словно под действием невидимого магнита, он подошел к лестнице и замер, глядя снизу вверх на пышное облако платья с облегающим верхом и нежную наготу плеча.

– Мне всегда хотелось этим заниматься. Люблю придумывать одежду.

– Так почему же вы этим не занимаетесь? – В его голосе слышалось удивление.

– Мне сказали, что надо выбирать практичную профессию. Я так и сделала. Вместо того чтобы заниматься тем, что мне по сердцу.

Энжи смотрела на него с обезоруживающей искренностью, будто теперь все изменилось, и отныне она собиралась во всем следовать велению своего сердца. Он вдруг понял, что не только платье делало ее такой прекрасной. Она будто светилась изнутри. Он пригласил ее на танцы, желая сделать подарок, дать ей то, что она всегда любила.

Джефферсон задумался о природе подарков. Они возвращались к нему. Казалось, убежище, которое он дал ей, пустив в свой дом, позволило Энжи постепенно раскрыться.

И вот теперь перед ним сияющая, уверенная в себе женщина. Женщина, которой она была на самом деле, которой должна быть всегда.

А значит, его дар возвращался к нему. Ведь следом за ней и он возвращался к жизни. Подарок обрушился на него с такой силой, что мгновенно разбил вдребезги остатки тщательно выстроенной обороны, которой он окружил свое сердце.

Когда Джефферсон протянул ей руку и Энжи дала ему свою, его охватило ощущение, будто он ступает по черепкам своих разбитых доспехов.

Он больше не мог сопротивляться и почтительным поцелуем приложился к ее руке, а потом поцеловал в щеку.

Они добрались до Энслоу на катере. Эта поездка, чернильные воды озера, белые брызги на фоне темного неба стали прелюдией к дальнейшему волшебству. На городском причале оказалось так много лодок, что Джефферсон с трудом нашел место для швартовки. В конце причала стоял запряженный лошадью экипаж, поджидавший гостей, прибывших по воде, чтобы доставить их в зал городского собрания.

Интерьер зала украшали гирлянды из тысячи сияющих маленьких лампочек, освещавших помещение до потолка, поднимаясь по стенам, подобно вьюнкам, и подчеркивая очертания столов, накрытых праздничными скатертями.

Зал был полон людьми. Жители Энслоу любили праздники – свадьбы, выпускные балы, благотворительные вечера – и умели придавать им изящество, не посрамившее аналогичные события в Нью-Йорке.

Здесь не говорили речей, после обеда просто убирали столы, устанавливали бар, а музыканты занимали свое место на сцене.

Джефферсон представил Энжи людям, которых с шести лет считал своими соседями, друзьями, своей семьей.

Они приветствовали его, как солдата, который давно не был дома, готовые снова принять в свой круг. Их доброжелательное внимание распространилось и на Энжи. Пожалуй, даже чересчур! Ему не удавалось подойти к женщине, которую он привез на танцы.

Очень скоро Энжи стала первой красавицей бала. Сначала оказалось, что все старики Энслоу желают с ней потанцевать. Потом все юнцы, набравшиеся храбрости в баре, выразили желание сделать с ней тур по залу.

Энжи в своем потрясающем платье оказалась великолепной танцовщицей. Плавные движения были естественными и вместе с тем на удивление чувственными. Ее смех разносился по всему залу. Лицо раскраснелось, глаза сияли. Принцесса, очаровавшая всех.

Глядя на то, как она танцует, какое сияние от нее исходит, Джефферсон понимал, что поступил правильно. В который раз с тех пор, как она появилась у него на пороге, он ловил себя на этом.

Она вынуждала его поступать правильно. Побуждала стать лучше, чем он был на самом деле.

В конце концов, Джефферсон устал от того, что все ее внимание отдано другим, и заявил о том, что тоже претендует на него. Когда Герри Мэк попытался пригласить ее, ему отказали. С этого момента и до конца вечера никто уже не пытался вклиниться между ними.

Они танцевали и танцевали, пока не заболели ноги. Пока они не начали задыхаться. Пока не наступило время последнего танца, Джефферсон, крепко обнимая Энжи, положил подбородок ей на макушку и понял, что произошло то, что, как он думал, не произойдет больше никогда.

Он почувствовал себя счастливым.

Вечер закончился. У бедной старой лошади с ее экипажем не было отбоя от желающих добраться до причала, поэтому Джефферсон и Энжи, взявшись за руки, пошли пешком. Ночной воздух наполняли людской смех и болтовня. Не только они пожелали прогуляться.

На причале все стали прощаться.

– Как приятно было повидать тебя, Джефферсон. Энжи, рады познакомиться.

– Желаю благополучно добраться, Джефф. Энжи, спасибо, что приехали.

Джефферсон помог Энжи спуститься на катер, и она уселась на свое место. Он принес из каюты покрывало и набросил ей на плечи.

– Они вас любят, – сказала Энжи, заворачиваясь в покрывало. Она сияла.

Он задумался над ее словами. Казалось, вся атмосфера этого прекрасного вечера дышала тем, что звалось словом «любовь».

Он запустил двигатель, включил огни, отвязал катер и, спрыгнув с причала, развернул судно носом в сторону водной глади. Ночные поездки очень красивы, но таят в себе дополнительные опасности.

– Джефферсон?

Он оторвал взгляд от воды и взглянул на нее.

– Они любят вас. И я тоже.

Второй раз за вечер он почувствовал, как перехватило дыхание и остановилось сердце. Что он делает? Разве не понимает, к чему это приведет?

– Им только кажется, что они меня любят, – оправдывался он. – Да и вам тоже.

– Нет, – упрямо возразила она.

Вместо ответа, Джефферсон проверил, нет ли поблизости других лодок и, не увидев ни одной, дал газу. Им только кажется, что они любят его. Если бы они знали, насколько он этого недостоин.

Он понимал, что может сколько угодно прибавлять газу, никакая скорость не позволит убежать от того, что он должен сделать.

Должен рассказать ей. Остановить это сейчас, пока не испортил то хорошее, что сделал для нее за эти две недели.

Сначала Джефферсон ничего не ответил. Вел катер по притихшему озеру. Теперь оно хранило так много воспоминаний о времени, проведенном с ней. Он остановил катер в бухте, где они отсиживались во время грозы, а когда мотор заглох, бросил якорь.

Катер тихо покачивался на темной воде. Ночной воздух был нежным, как объятие. Он все еще слышал голоса и смех, разносившиеся над озером. Энжи смотрела на него, такая красивая, что глазам больно.

– Какая прекрасная ночь, – заметила она. – Не хватает только мороженого.

Да, правда. Прекрасная ночь. Но на этом все должно закончиться. Иначе все хорошие воспоминания о ней будут перечеркнуты тем, что произойдет дальше. Этой ночью всему придет конец.

– Я должен кое-что сказать, – тихо произнес Джефферсон.

Глава 14

Я должен кое-что сказать.

Энжи подумала, что все самые ужасные события в ее жизни начинались с этих слов.

Сначала мать, глядя на нее красными, опухшими от слез глазами, дрогнувшим голосом сказала: «Я должна тебе кое-что сказать. Мы с твоим отцом разводимся. Сегодня утром он от нас ушел».

Потом Гарри прикусил губу и отвернулся, прежде чем откашляться и твердым голосом произнести: «Я должен тебе кое-что сказать. Боюсь, это плохая новость. Я не чувствую себя счастливым. Я вообще не могу быть счастливым здесь. Я встретил другую женщину».

Ее отец тоже встретил другую женщину, хотя Энжи узнала об этом не сразу. Если бы знала, возможно, оказалась бы лучше подготовленной к тому, как изменится ее жизнь.

А потом выяснилось, что Гарри такой же, как отец. Можно подумать, она нарочно выбирала в толпе мужчин бабника, хотя на самом деле хотела прямо противоположного.

Интересно, что хотел сказать Джефферсон? Энжи малодушно подумала, что лучше бы он подождал до утра. Так не хотелось, чтобы эта ночь – самая прекрасная ночь в ее жизни – закончилась на печальной ноте. Как жестоко с его стороны остановить катер посреди озера, где некуда бежать, негде спрятаться от того, что он собирался ей сказать.

Так вот что она получила, объяснившись в любви. Вот что она получила, попытавшись быть бесстрашной, когда на самом деле совсем не такая. Почему сразу не смирилась с тем, какая она на самом деле? Зачем пыталась стать другой?

– Я не имел права на те удовольствия, на ту радость, которую испытал сегодня, – тихо начал Джефферсон.

Энжи вдруг почувствовала, что ей страшно.

– Почему, объясните мне. Хотя, думаю, я знаю. У вас где-то есть девушка, верно? Конечно, я должна была догадаться. Такой мужчина, как вы, красивый, интересный, успешный, не мог так долго оставаться один. Я…

– Энжи. Прекратите! Нет у меня никакой девушки.

Чувство облегчения было недолгим.

– У вас какое-то страшное заболевание, – предположила она. – Вы умираете?

– Нет. Энжи, дайте мне сказать. Пожалуйста.

– Я сижу в этом катере, как в ловушке. Вы не оставили мне выбора. – Как можно быть такой тупицей? Зачем она сказала, что любит его? Сейчас ему придется извиняться. Сама напросилась. Энжи уже представляла, что будет дальше. Джефферсон ее не любит. Сейчас он попытается деликатно сказать ей об этом. «Вы мне очень нравитесь. Надеюсь, мы останемся друзьями».

– Вы меня слушаете?

– Нет. Я размышляю о том, чтобы выпрыгнуть из катера. К несчастью, если это платье намокнет, оно станет очень тяжелым и, скорее всего, утопит меня.

– Можно подумать, я дал бы вам утонуть, – раздраженно возразил он.

Эти слова заставили Энжи посмотреть на него. В голосе Джефферсона слышалась злость, а в глазах, смотревших на нее, застыло страдальческое выражение.

– Ладно. Я слушаю.

– Все эти люди, которые, как вы справедливо заметили, меня любят, пытаются мне помочь. Они так настаивали, чтобы я приехал сегодня вечером, потому что хотят вернуть меня в свой мир. Но я чувствую, что их любовь держится на иллюзии, потому что они понятия не имеют, кто я на самом деле.

Энжи уставилась на него. Джефферсон стоял на корме и слегка покачивался с ноги на ногу в такт движениям катера. Как он мог считать, что люди его не знают, когда уже один его вид говорил об этом? Он само спокойствие, уверенность и сила.

– Все пытаются помочь мне пережить то, что случилось с Хейли, сделать так, чтобы мне стало лучше и я начал новую жизнь. Но для этого я должен оправдать себя, а я не могу.

– Оправдать себя?

– Хотите правду? Ее никто не знает. Вы должны узнать ее, прежде чем станете утверждать, что любите меня. В тот вечер мы поругались. Именно поэтому она села в машину и помчалась по той опасной дороге. Мы поругались страшно. Я так взбесился, что не остановил ее, хотя прекрасно понимал: она не знает здешних дорог. Это я во всем виноват. Я не смог ее защитить. Но разве не это я обещал, когда давал свадебную клятву?

– Джефферсон, что произошло?

Он в раздумье посмотрел на озеро, а когда снова заговорил, его голос стал совсем тихим. Энжи пришлось напрячься, чтобы расслышать слова.

– Я не мог поверить своим ушам, когда Хейли сказала, что хочет построить дом на земле, которую я унаследовал от бабушки с дедушкой. К тому времени, когда мы познакомились, их дом уже сгорел, поэтому наши поездки сюда были не слишком удачными. Один раз мы решили заночевать в палатке. Это было ужасно. Дважды мы останавливались в отеле в Энслоу, но он не удовлетворял ее требованиям.

Ее нельзя в этом винить. Хейли была девушкой из большого города, сделавшей блестящую карьеру, которая только приближалась к своей вершине. Я все это знал, когда женился на ней.

Мне нравилось, как мы жили. Я любил жену. У нас была роскошная квартира в центре Ванкувера. По роду занятий нам обоим приходилось много ездить. А когда мы, наконец, оказывались вместе, наступало время обедов в ресторанах, театров и вечеринок с друзьями. Меня все это устраивало. Пока она не сказала, что хочет построить дом здесь, на озере Кутеней. И тогда я вдруг понял, как сильно скучал по этим местам и как мне хотелось вернуться домой. Несмотря на наши успехи, которыми я наслаждался, было кое-что еще, о чем тогда мечтал. О детях, о долгих прогулках по озеру, о кострах на берегу темными летними ночами.

Весной мы начали строительство. Работа предстояла огромная, и самым лучшим временем стало лето. Мы жили в трейлере для летних отпусков, но нам все нравилось. На наших глазах дом обретал форму. Весь день мы работали, потом купались и, сидя у маленького костра, жарили на огне хот-доги. Тем не менее с самого начала у нас появились разногласия. Хейли выбрала для дома непрактичное место, потому что видела в этом возможность продемонстрировать свое профессиональное мастерство. Да и весь проект вскоре превратился в демонстрацию ее профессионализма. Бюджет трещал по швам из-за строительства подъездной дороги и всего прочего в том же духе. Кухня с двумя духовыми шкафами? Хейли никогда не готовила. Комната для рукоделия? Во всем свете вы не нашли бы женщины, которая интересовалась рукоделием меньше, чем она. Потом наступила осень. Погода стояла сырая и хмурая. К тому времени мы закончили основное строительство и переехали сюда. Хейли возненавидела это место. Неудачный выбор места для дома. От близкого соседства с водой здесь холодно, часто бывают туманы, сюда очень трудно добраться и выбраться отсюда тоже. Однако, так или иначе, мы почти все закончили, и она начала выбирать мебель. Казалось, каждая вещь покупалась исходя не из удобства, а из того, как она смотрится.

В тот вечер, когда мы поругались, она как раз расставляла мебель, и у нее вырвалось слово «декорировать». Декорировать. Значит, хотят сформировать у людей определенное впечатление о пространстве, создать декорации, которые могли бы им понравиться. Но совсем не то, что делают, когда собираются жить в доме. В общем, я надавил на нее, желая понять, что она имеет в виду под «декорированием». Хейли призналась, что в действительности готовит дом к будущей продаже. Сама земля здесь наверняка стоит миллионы. А вместе с домом… Она прикинула, что на вырученные от продажи деньги мы сможем купить участок земли в любом крупном городе мира, и там она построит для нас настоящий дом. Настоящий дом для четы занятых работой профессионалов без детей. Когда я спросил ее, где на этой картине место для наших будущих детей, Хейли просто рассмеялась. Мне стыдно за то, что произошло потом. Я просто взбесился. Начал швырять об пол все безделушки, которые она купила для декорирования, все эти дорогие вазы и картины, которые ни для кого ничего не значили. Думаю, я никогда в жизни не испытывал такой ярости, как тогда. И она уехала. Села в машину в самый разгар снежной бури и уехала. И я не поехал за ней. Нет, я сидел и думал, какую ошибку совершил. Почему раньше не видел, к чему все идет. Не вспомнил – ни разу не вспомнил – о том, за что любил ее. Не вспомнил, какая она веселая, умная, как умеет подшутить надо мной. Не вспомнил о тех прекрасных годах, которые мы прожили вместе, пока не начали строить этот дом, о том, как много у нас общего. Вместо этого я смертельно напился и улегся спать на диван. Меня разбудил стук в дверь. Это была полиция. Хейли поехала по дороге, которую мы построили в горах. Было скользко. Она попыталась пройти поворот, недостаточно снизив скорость. Она умерла мгновенно, когда машина упала в воду.

Энжи чувствовала, как по щекам текут слезы. Встав со своего места, подошла к Джефферсону и остановилась позади него. Обхватила за плечи и прислонилась головой к его спине.

Он резко отодвинулся в сторону и, повернувшись кругом, взглянул на нее. Его глаза потемнели от ярости, и она невольно сделала шаг назад, хотя понимала, что эта ярость направлена на него самого.

– Вот чего никто обо мне не знает, – мрачно заключил Джефферсон. – Это я убил ее. Когда впал в бешенство, ей просто некуда было деваться. С таким же успехом я мог приставить пистолет к ее виску и нажать на спуск.

Энжи охнула, но, оказывается, он еще не закончил.

– Вы правы. Эти люди меня любят. Любят с тех пор, как я приехал сюда шестилетним мальчиком. Но они меня не знают. И я очень сомневаюсь, что они стали бы так стараться сделать для меня что-то хорошее, если бы знали всю правду.

– Джефферсон, – голос Энжи дрогнул от боли, – это был несчастный случай. Вы не убивали свою жену. Просто приняли на себя страшное бремя. Но вы хороший человек.

Он посмотрел на нее долгим пристальным взглядом. Потом прошел мимо и занял свое место у штурвала. Запустив двигатель, дал полный газ. Нос катера так стремительно рванулся вверх, что Энжи отбросило на заднее сиденье. Они помчались по озерной глади со скоростью ракеты.

Когда катер остановился у причала Стоун-Хауса и Джефферсон подал ей руку, помогая выйти, его лицо по-прежнему хранило мрачное выражение.

– Не надо меня любить, – бросил он и, резко повернувшись, пошел прочь.

Энжи смотрела ему вслед. Слишком поздно. Она уже полюбила его, несмотря ни на что. И то, что он нес страшное бремя вины и печали, не могло заставить ее любить его меньше.

Но это заставило Энжи осознать правду. Правду, которую Джефферсон, возможно, увидел раньше ее.

Она здесь пряталась от того, что преподнесла ей жизнь. Но не смогла спрятаться от любви и от всего того, что означала эта любовь. Любовь к нему.

Она должна встретить жизнь лицом к лицу.

Показать, что не нуждается в его защите. Он сам взял на себя эту роль, в которой, по его собственному убеждению, однажды уже потерпел неудачу.

А она позволила. И это дало ей ощущение покоя и безопасности.

Но вместе с тем сделало то, что должно было сделать. Помогло излечиться. Теперь, чтобы любить его, она должна вернуться к нему полноценной, такой, какой должна быть. Не полуживой от страха и не заложницей своего прошлого. Теперь она должна дать ему то, что он дал ей. Поделиться с ним своей силой, как он поделился с ней своей.

И существует только один способ сделать это.

Она должна стать бесстрашной.

Джефферсон ушел в свою комнату, не дожидаясь, когда увидит реакцию Энжи на то, о чем он рассказал. Приготовился к тому, что утром она будет смотреть на него с презрением, как на человека, который на деле оказался совсем не таким, как все думали.

Он ждал, что увидит на ее лице следы слез.

Вместо этого, выйдя наутро из спальни, он увидел, что Энжи уже занимается делами. На кухонном столе, как всегда, стояли свежеиспеченные кексы. Из гостиной доносился шум.

– Завтра приедут фотографы! – крикнула она оттуда.

Он с трудом удержался от соблазна ответить, что плевать хотел на фотографов. Неужели она собиралась делать вид, что вчера ночью он ничего не говорил? Схватив кекс, Джефферсон вышел из кухни и подошел к двери гостиной.

Принцесса исчезла. Ее место снова заняла Золушка. Волосы были убраны под платок, шорты открывали стройные ноги, футболка плотно облегала тело. На полу у ее ног громоздилась небольшая горка из подушек.

– Откуда они взялись? – хмуро спросил он.

– Я их сделала.

Как ей удавалось нравиться ему такой не меньше, чем вчера, когда она была настоящей богиней? Неужели он так любит ее.

Любит.

Опять это слово. Внезапно Джефферсона осенило. Он любит ее. Так сильно, что готов дать ей уйти, чтобы жить той жизнью, которой она достойна.

– Когда?

– Прошлой ночью. Просто не могла уснуть.

Значит, то, что он рассказал, расстроило ее сильнее, чем она желала показать. Теперь он это видел. Энжи избегала смотреть на него.

Джефферсон засунул в рот черничный кекс целиком, будто это могло помочь затолкать в глубь души ощущение страшной утраты, вдруг навалившееся на него, несмотря на то, что она стояла прямо перед ним.

– Вам надо поискать какие-нибудь цветы, – распорядилась Энжи, укладывая подушку на диван. Посмотрев на нее, нахмурилась и ударила по ней кулаком. – Надо было попросить те, которые лежали на стульях вчера во время обеда.

Джефферсон помрачнел еще сильнее. Он только что рассказал ей самую страшную правду о себе, а она собиралась морочить ему голову какими-то цветами?

Ладно, согласен. Он пойдет и поищет цветы. В любом случае ему не хотелось оставаться с ней в одной комнате. Это причиняло такую боль, которая, казалось, не пройдет никогда.

Взяв еще один кекс, он вышел на улицу.

И постарался сделать все, чтобы отсутствовать как можно дольше. После того как он скупил все цветы в Энслоу, ему пришло в голову остановиться на берегу озера и нарвать на холме букет диких цветов. Он почему-то был уверен, что Энжи обрадуется им больше, чем тем, которые он купил в крохотном цветочном магазине в Энслоу.

Почему он взялся собирать для нее цветы?

Да потому, что в сердце каждого человека теплится огонек, который невозможно потушить, сколько ни заливай.

Этот огонек – надежда.

Однако огонек в сердце потух, когда Джефферсон вернулся домой, держа в руках цветы, которые попросила Энжи.

Может быть, он подсознательно заметил, что под деревом, где с того дня, когда она приехала, стояла ее машина, больше ничего нет.

Может быть, поднимаясь от озера по лестнице, он подсознательно заметил, что в окнах нет движения и нигде не горит свет.

Когда Джефферсон переступил порог, сразу все понял. Впрочем, еще до того, как прошел по всем комнатам в поисках Энжи. До того, как, перепрыгивая через две ступеньки, взлетел по лестнице и, войдя в ее комнату, обнаружил, что шкафы опустели и исчез чемодан.

Дикие цветы выпали у него из рук и разлетелись по выскобленному деревянному полу.

Еще до того, как получил доказательства, Джефферсон все понял потому, что ему показалось, будто из дома ушла душа.

Он медленно спустился. Странно, но никогда дом не казался ему таким совершенным. Переходя из комнаты в комнату, Джефферсон видел, что они выглядели именно так, как мечтала Хейли. Декорация, создающая впечатление, что здесь кто-то обитает.

На диван был брошен плед, рядом с ним стоял деревянный ящик, где лежали газеты и журналы, сверху книга в твердом переплете, раскрытая где-то посередине, будто кто-то ее читал и всего лишь куда-то вышел на пару минут. В камине, которым никогда не пользовались, лежали дрова, так и ждавшие, что к ним вот-вот поднесут спичку.

На кухонном острове стояло блюдо с печеньем и корзинка с маленькими зелеными яблочками с дикой яблони, которая росла у дороги, ведущей с гор к дому.

Джефферсон знал, что они несъедобные, но те радовали глаз, создавая иллюзию домашнего уюта. На рабочем столе на специальной подставке расположилась открытая кулинарная книга, а рядом бутылка вина и пара бокалов.

Энжи не послушалась его и проникла к нему в спальню. На прикроватных столиках появились свечи, воздух наполнился запахом свежего постельного белья. Но помимо этого Джефферсон уловил аромат, напоминавший о ней.

Энжи не знала, что он сохранил одну из подушек Хейли. Взяв ее в руки, прижался к ней лицом. Аромат Хейли уже успел выветриться. После того, в чем он признался себе прошлой ночью, это казалось естественным.

В доме не осталось ни одного места, ни одного угла, который не сверкал бы чистотой. Повсюду были расставлены маленькие симпатичные вещицы. Но ее не было.

Энжи ушла.

И он не винил ее за это. Она выполнила все условия договора. И отказалась от его защиты, что совершенно понятно после того, что он рассказал.

Джефферсон старался подавить возникший за нее страх. За Энжи охотится маньяк, на совести которого, похоже, уже есть одно преступление: исчезновение женщины.

Он тщательно обыскал весь дом в поисках записки, но ничего не нашел.

И хотя он понимал, что сам во всем виноват, его охватила злость на Энжи за ощущение собственной беспомощности. Он понимал, если она умна – а она, безусловно, умна, – его вчерашнее признание вынудит ее уехать.

Но почему-то казалось, что у него будет возможность придумать некий план, который гарантировал бы Энжи безопасность. Как она посмела пробудить в нем чувства, желание жить, а потом бросить его с этим ощущением собственной никчемности? Бросить наедине с его демонами. Он не смог защитить Хейли, а теперь не может защитить Энжи.

Теперь она наверняка спрячется еще дальше. Она умна, и если не захочет, чтобы ее нашли, никакой Уинстон никогда ее не отыщет.

Но и он тоже. Ему просто необходимо знать, что с ней все в порядке, иначе он сойдет с ума. Но как это сделать? У него есть деньги. Много денег.

В течение часа Джефферсон связался с одним из самых известных частных детективных агентств, направив на поиски Энжи. От напряжения он весь дрожал и, чтобы чем-то себя занять, решил последний раз внимательно осмотреть дом перед фотосессией.

Глава 15

Энжи сидела в кафе у окна и, медленно потягивая чай, ждала. Наверное, должна была нервничать. Но она не нервничала. Напротив, чувствовала странное, но замечательное воодушевление.

В ту ночь, когда они с Джефферсоном возвращались домой на катере после «Вечеринки в черных галстуках», на нее снизошло прозрение. Он рассказал ей всю правду о себе, позволив увидеть то, что считал своей слабостью. И она понимала: он хотел, чтобы она уехала.

Но результат оказался прямо противоположным. Она осознала, что хочет любви, хотя всю жизнь ставила перед собой иные, ложные цели. Ей хотелось чувствовать себя спокойной и защищенной. И это все, к чему она всегда стремилась.

Но то, что она почувствовала к Джефферсону, то, что постепенно росло все две недели, которые они провели вместе, и достигло кульминации в последнюю ночь, было гораздо больше.

Это чувство заставило ее понять, какой она должна стать, чтобы любить этого человека. И поняв это, она вдруг почувствовала себя, как никогда прежде, смелой и полной жизненных сил. То, что она любила этого человека вопреки всему, потребовало от нее бесстрашия. И вместо того, чтобы искать покоя, она взглянула в лицо неизвестности. Это потребовало от нее стать сильной, чтобы не бежать к Джефферсону по необходимости, чувствуя себя слабой и напуганной.

В ухе у Энжи послышался трескучий голос. От неожиданности она чуть не вздрогнула, но удержалась от желания протянуть руку и поправить крохотный передатчик, размещенный в ухе.

– Мы видим объект. Он паркует машину. Он вышел из машины. Объект идет к двери в кафе.

– О’кей, – шепнула она.

Под брошкой, которую Энжи приколола на лацкан жакета, скрывался микрофон. Ее «подготовили». Совсем как в кино.

Она увидела, как дверь в кафе распахнулась. Сердце забилось сильнее. До этого момента они даже не знали точно, получил ли Уинстон сообщение, оставленное ею на его странице в «Фейсбуке», и если да, то как он на него отреагирует.

Уинстон стоял в дверях, сканируя взглядом кафе. Энжи почувствовала, как ее уверенность испаряется. Он выглядел вполне себе невинно. Обыкновенный очкарик в джинсах и спортивной куртке. Пестрая рубашка и галстук-бабочка добавляли образу добродушной неуверенности, делая его похожим на учителя, который не может разобраться, не ошибся ли аудиторией.

Но, когда он заметил Энжи и, прищурив глаза, уставился на нее, она увидела под добродушной маской его истинное лицо. Хищника, заметившего добычу. На миг глаза Уинстона сверкнули неприкрытой злобой, которую он поспешил спрятать за лживой улыбкой. Энжи приложила все силы, чтобы не дрожать, и с трудом справилась с желанием встать и броситься наутек.

Она сделала глубокий вдох и напомнила себе, что сидит в кафе, где полно народу, а прямо у входа стоит машина с полицейскими, которые слышат каждое ее слово. Она напомнила себе, что делает это не только ради себя или Джефферсона. Она помогает полиции задержать опасного преступника, защищая тем самым другую ни в чем не повинную женщину и, возможно, даже не одну.

В полиции для Энжи разработали целый сценарий поведения. Она должна была разговорить Уинстона, чтобы он рассказал о своей пропавшей знакомой.

Уинстон уселся напротив нее. Посмотрел на Энжи, и на его лице промелькнула легкая усмешка. Что это: подозрение? надежда? лукавство?

– Привет, Энжи.

Она сделала еще один глубокий успокаивающий вдох и напомнила себе о той бесстрашной женщине, какой была на борту катера, покачивавшегося на воде. Губы растянулись в некое подобие дружеской улыбки. Энжи очень надеялась, что выглядит достаточно убедительно.

– Привет, Уинстон.

В этой игре в кошки-мышки она играла роль приманки. Сказав пару стандартных вежливых фраз, Энжи принялась рассказывать про Гарри и новую подружку. Объяснила, что уехала, потому что после предательства Гарри ей нужно было побыть одной, подумать и прийти в себя. Ей пришлось изобразить притворное возмущение, поскольку теперь расценивала историю с Гарри необходимым шагом, позволившим найти главную в жизни дорогу. Дорогу к себе.

После того как они поговорили про Гарри, Энжи с легкостью удалось перевести разговор на бывшую девушку Уинстона и, следуя тщательно разработанному сценарию, вызвать его на откровенность, после которой обратный путь ему заказан.

Когда он утратил осторожность, Энжи охватило леденящее душу ощущение. Уинстону хотелось, чтобы она узнала, что случилось с его бывшей. Он явно был доволен собой. Хотел, чтобы она поняла, на что он способен, использовать это и таким образом обрести над ней власть.

Он рассказал ей все. Доверился полностью. И полностью изобличил себя. Уинстон не сомневался, что, даже если не запугает Энжи настолько, чтобы она больше никогда не решилась об этом заговорить, никто и никогда не поверит в эту жуткую историю.

– Отличная работа. Мы его возьмем, – раздался голос у нее в ухе. – Скажите ему, что вам пора идти.

Энжи посмотрела на часы.

– Ох! Уинстон, взгляни на часы. Мне надо идти. Приятно было с тобой встретиться.

Его потрясла попытка так просто от него отделаться. А потом он разозлился. Вне себя от гнева, пошел за ней к кассе.

– Я заплачу, – бросил он, когда она потянулась к своей сумочке.

Однако сама мысль о том, что ее чай будет оплачен деньгами этого человека, вызывала тошноту. Энжи отрицательно покачала головой, уверенная, что он заметил, как дрожит ее рука, когда она протянула кассирше счет.

– Когда я снова тебя увижу? – нетерпеливо спросил он.

– Ну, я не знаю.

Уинстон уставился на нее.

– У тебя кто-то есть, я прав?

Теперь она уже не чувствовала себя в безопасности. Она двинулась к двери.

– Я вижу это по твоему лицу. – Он вздохнул так, что если бы она хоть немного ему верила, могла бы подумать, что он сдался. – Мне бы хотелось кое-что тебе подарить. Просто так, чтобы ты меня помнила.

Кто бы сомневался в том, что это правда.

– Пойдем со мной. Это в моей машине.

Ему наверняка очень хотелось, чтобы она села в его машину. Он искал возможность завладеть ею.

– Конечно, – ответила она, выходя на улицу.

Уинстона очень обрадовало то, что она согласилась. Эта часть плана тоже была согласована с полицией. Выйти на улицу. Идти строго прямо. Полицейский схватил ее и мгновенно оттащил в сторону.

Довольный тем, что Энжи согласилась пройти к его машине, Уинстон даже не успел заметить, как все произошло. В мгновение ока он оказался на земле. Потом его подняли.

Он попытался вырваться из рук полицейских, вытаращил глаза на Энжи. Задыхаясь от неутолимой злобы, взвизгнул:

– Я доберусь до тебя, тварь.

Энжи некоторое время смотрела на него. А потом вдруг запрокинула голову и рассмеялась.

– Неужели ты так ничего и не понял? Я тебя поймала. Ты проиграл.

А потом, чувствуя себя как никогда свободной и бесстрашной, повернулась и пошла прочь.

Теперь она достойна того, чтобы любить Джефферсона.

У Джефферсона зазвонил телефон. Он увидел номер звонившего и ощутил мощную волну облегчения. Он ждал этого звонка уже три дня.

И даже не мог работать. Не мог спать. Не мог есть. Фотографы приехали и уехали, а он почти не заметил их присутствия. Казалось, за всю свою жизнь он не испытывал такого гнетущего чувства собственной беспомощности, какое ощущал в последние несколько дней.

– Вы нашли ее? – нетерпеливо спросил он.

– Да, мы знаем, где она.

– Ей ничего не угрожает?

– О да.

Джефферсон почувствовал себя так, словно надолго задержал дыхание и теперь, наконец, мог выдохнуть свободно. Однако он не мог понять, как истолковать развязный тон частного детектива.

– Что вы хотите этим сказать?

– У нее все хорошо и даже лучше. Анжелика Уизерспун потрясающая женщина.

– Простите?

– Мне удалось найти ее с помощью нашего источника в полицейском управлении Калгари. Она сыграла центральную роль в полицейской операции. Они взяли ублюдка. И все благодаря ей.

– Что?

– Мой источник сказал, что за двадцать два года службы в полиции ни разу не видел, чтобы кто-нибудь так держался. Она вела себя невероятно спокойно, рассудительно, уверенно. Заманила его прямо в ловушку. Он больше никогда не сможет вдохнуть воздух свободы.

– Что она сделала? – переспросил Джефферсон. – Вы говорите об Энжи? Об Анжелике Уизерспун?

Детектив с большим удовольствием повторил свой рассказ, снабдив его дополнительными подробностями.

Джефферсон пытался совместить его с той женщиной, которая четыре недели назад появилась у него на пороге.

Но ничего не получалось.

Однако, подумав о том, какой стала Энжи за две недели, что они провели вместе, он понял: все, о чем рассказал детектив, правда.

Энжи оказалась храбрее, чем он мог подумать. И сильнее, чем сама себе могла вообразить.

И все же, когда он повесил трубку, его охватило унизительное чувство потери. Это было безысходное отчаяние человека, которому каким-то непонятным образом удалось прикоснуться к небесам и которого сбросили оттуда назад на землю.

Ее безрассудная храбрость напомнила ему о том, о чем он уже слишком хорошо знал. Жизнь переменчива. На этот раз все закончилось хорошо, но с одинаковым успехом могло повернуться иначе. Этот звонок мог принести весть о том, что он снова оказался несостоятельным. И снова не смог никого защитить.

Телефон зазвонил снова.

На экране мелькнуло имя Анжелики Уизерспун. Джефферсону ничего так не хотелось, как поговорить с ней. Накричать на нее за столь глупый поступок, сказать, чтобы она вернулась домой.

Домой.

Туда, где они оба обрели надежду и потеряли ее. Туда, где их поманил призрак любви, чтобы потом исчезнуть в темной озерной воде.

Джефферсон не стал отвечать на звонок. А когда снова включил телефон, чтобы прочитать оставленное Энжи сообщение, понял, что поступил правильно.

«Я тебя люблю».

Не дочитав остальную часть сообщения, снова отключил телефон. Она любила человека, который не мог ее защитить. Если бы он услышал, как она говорит эти слова, у него не хватило бы сил устоять. Он стал бы умолять ее вернуться и заполнить безнадежную пустоту, в которую превратилась его жизнь.

Вместо этого Джефферсон отключил телефон и отшвырнул прочь. Ему предстояло очень серьезное дело: доказать себе и ей, что он в состоянии обойтись без нее.

Чувствуя себя так, словно выполняет некую миссию, он отправился на кухню, открыл холодильник и вспомнил невероятно вкусное блюдо, которое Энжи готовила из куриной грудки. В первый день, когда она увидела его набор консервов, он по глазам заметил, что она испытывает к нему чувство жалости.

Но вот ведь какое дело. Джефферсон Стоун презирал жалость. За свою жизнь он слишком часто становился ее объектом. Родители. Бабушка с дедушкой. Хейли. Он больше не хотел, чтобы его жалели.

Наверное, над ним висело какое-то проклятие, обрекшее терять тех, кого он любил.

Его решимость остаться одному, не пускать никого в свою проклятую жизнь, окрепла. Если действительно хочет на обед курицу и кексы, он в состоянии сделать их сам. И не нуждается ни в Анжелике Уизерспун, ни в любой другой Брук Нельсон. Ему никто не нужен. Так спокойнее всего.

Джефферсон вернулся в кабинет, но только для того, чтобы взять планшет. Запустил поисковую программу и фыркнул себе под нос, прочитав, насколько просто приготовить куриную грудку в розмарине. До смешного просто. Вдохновленный этим успехом, он изучил рецепты кексов.

И вдруг пришло в голову, что он не знает, где стоят миски для готовки, да и вообще, есть ли они в доме. И не пора ли это выяснить.

Насвистывая себе под нос вовсе не «Джингл белл», Джефферсон с мрачной решимостью в очередной раз поклялся, что добьется абсолютной независимости.

Он нашел миски и кое-какие остатки необходимых ингредиентов. И начал сваливать все в кучу.

Энжи опустила телефон. Джефферсон не стал отвечать. Впервые с тех пор как она вернулась в Калгари, чтобы выследить Уинстона, ее охватил настоящий страх. Она посмотрела на часы. До Стоун-Хауса всего несколько часов езды.

Правда, велика вероятность, что он не захочет ее видеть. А вдруг между ними все кончено? Вдруг она не сможет вернуть ему веру в себя?

Однако Энжи сказала себе, что сейчас не время для проявления слабости и робости.

Назад она домчалась за рекордно короткое время. Даже странно, что ее нигде не оштрафовали за превышение скорости.

И вот теперь она стояла у той же двери, что и несколько недель назад, когда была совсем другим человеком. Энжи сделала глубокий вдох и, крепко сжав в руке дверное кольцо, решительно постучала.

До нее донеслись шаги Джефферсона.

Дверь распахнулась.

Энжи посмотрела ему в глаза.

«О, мой любимый!» – мысленно произнесла она.

Он выглядел подавленным. Мятая рубашка, непричесанные волосы. Щеки и подбородок заросли щетиной так, словно он не брился с того дня, когда она уехала. Джефферсон выглядел страшно уставшим.

Она любила его, даже больше, чем раньше, даже больше, чем в ту волшебную ночь, когда он был в прекрасном вечернем костюме, а она в платье, достойном принцессы.

– Нет, – отшатнулся он.

Совсем не похоже на признание в вечной любви, на которое после разлуки так надеялась Энжи.

Джефферсон попытался закрыть дверь, но не так решительно, как если бы действительно не хотел ее видеть. Если бы он не хотел, мог бы вообще не подходить к двери.

Прежде, чем он успел окончательно закрыть ее, Энжи подставила ногу, не давая ему это сделать.

Приоткрыв дверь немного шире, Джефферсон бросил взгляд на ее ногу, потом посмотрел ей в глаза. Его взгляд был как стена, которую менее решительный и не столь бесстрашный человек ни за что не смог бы преодолеть.

– Ты что, решил сжечь дом? Судя по запаху, дело обстоит именно так.

– Какое тебе дело? Ты уехала, не оставив даже записки.

Прежде чем на его лице появилось сердитое выражение, Энжи успела заметить мелькнувшую в глазах обиду.

– Ты не прав. Я оставила ее на рабочем столе на кухне, чтобы ты наверняка ее заметил.

– Не было там никакой записки. И что ты там написала? Что собираешься в одиночку задержать опасного преступника?

– Откуда ты узнал? – удивилась Энжи.

Джефферсон бросил на нее гневный взгляд.

– И вовсе не в одиночку, – возразила она. – Со мной работало целое подразделение полиции. Джефферсон, там что-то горит. Может, мы…

Он повернулся, и Энжи следом за ним прошла на кухню.

Там царил полный разгром.

– Неудивительно, что ты не нашел мою записку.

– Значит, она не была похожа на записку.

Из духовки валили клубы черного дыма.

– Черт побери, – вырвалось у него.

Энжи не понимала, как такое возможно, но кухня выглядела еще хуже, чем в тот день, когда она увидела ее впервые. В безжалостном свете потолочных светильников предстала незабываемая картина полной катастрофы, слегка смягченная тонкой пеленой дыма, парившего в воздухе, несмотря на распахнутые настежь окна.

Грязные миски валялись повсюду. Со столешницы на пол стекали загадочные, ни на что не похожие субстанции. На кухонном острове вверх дном лежала форма для выпечки, наполненная чем-то, похожим на недоделанное тесто для кексов.

А Джефферсон Стоун стоял спиной к ней и чертыхался. Его блестящие волосы, ставшие чересчур длинными, касались воротника той же самой неглаженой джинсовой рубашки. Той рубашки, которая так подчеркивала невероятную ширину его плеч и переход от мощной спины к узкой талии. Незаправленный край прикрывал соблазнительный зад, касаясь широко расставленных сильных ног. Босые ступни выглядели по-прежнему очень сексуально.

Энжи с какой-то звериной остротой чувствовала, до чего хорошо он сложен, до чего мужественно выглядит. Рядом с ним даже весь этот бардак казался не таким страшным.

Джефферсон оглянулся и посмотрел на нее через плечо.

Она надеялась, что это не из-за еле слышного вздоха, сорвавшегося с ее губ от непреодолимой тоски о нем.

Он повернулся к ней, и острое ощущение его красоты только усилилось. Тень от щетины на щеках и подбородке показалась еще темнее. Точеные черты мужественного лица еще совершеннее.

Энжи понимала, что с дороги наверняка выглядит не лучшим образом. Но ей не терпелось скорее увидеть его, поэтому она толком даже не причесалась, не нанесла на губы ни капли помады. Она тронула рукой растрепанные кудри. Глаза Джефферсона следили за ее жестом. Взгляд сделался таким угрюмым и пристальным, что по ее спине пробежали мурашки.

«Прекрати», – приказала себе Энжи. Им надо поговорить. По крайней мере, она точно хотела ему кое-что сказать. Но острое ощущение его присутствия, от которого буквально электризовался воздух, не давало сосредоточиться.

С вилки, зажатой в его руке, свисал кусок чего-то черного и обгоревшего.

– Сгорело? – Она с трудом оторвала взгляд от его магнетических серо-голубых глаз, переведя его на то, что он держал в руке.

Джефферсон посмотрел на то, что стало с куриной грудкой и, быстро повернувшись, бросил ее в раковину, а потом снова уставился на Энжи.

– Нет, конечно.

Потянув носом воздух, она подняла бровь. Он нахмурился.

– Подрумянилось.

– А-а.

– Ну, может быть, подгорело самую малость.

– Ну да, конечно.

– Датчики дыма даже не сработали.

– А они исправны? – спросила она, за что удостоилась очередного мрачного взгляда. – Когда ты последний раз их проверял?

Джефферсон не ответил.

– Я запишу это в список дел, которые должна сделать, – вслух подумала Энжи.

– В список дел?

– Как прошли фотосъемки?

– Отлично, – коротко бросил он.

Она сделала несколько шагов и, остановившись у кухонного острова, осторожно двумя пальцами приподняла лежавшую вверх ногами форму для кексов. Тягучая липкая масса мешала оторвать ее от столешницы, но Энжи удалось ее перевернуть. Она внимательно осмотрела форму. Ячейки для кексов были наполнены тестом, которое, очевидно, поднялось слишком сильно и вытекло через края углублений.

– Господи, что на тебя нашло?

– У меня вдруг возникла необъяснимая потребность снизить потребление натрия. – Он скрестил руки на груди, глядя на нее с таким видом, будто это она во всем виновата.

– Извини. Извини. Я уехала. Джефферсон пожал плечами с видом полного безразличия:

– Это твое право.

Напряженная поза выглядела так, словно малейшее прикосновение способно расколоть его на части.

– Как видишь, ты мне не нужна.

– Вижу, – тихо согласилась она.

Он взглянул на нее с подозрением. Кивнул на разгромленную кухню, словно этот беспорядок служил успешным доказательством его самодостаточности.

– Твое присутствие не требуется. – И он заносчиво вздернул подбородок. – Я в состоянии сам о себе позаботиться.

– Да, – примирительно ответила Энжи. – Конечно, я вижу, что ты…

У нее вырвался тихий предательский смешок. Она попыталась остановить его, зажав рот кулаком, но это не помогло.

– Я хотел приготовить курицу именно так, чтобы получилась темная поджаристая корочка.

Энжи с трудом сглотнула, продолжая прижимать кулак к губам.

– Ко… конечно… ты… так и… хотел. – Ее слова перемежались странными звуками, сильно напоминавшими сдавленный смех. На самом деле она уже сказала достаточно, но не смогла остановиться. – А откуда столь страстное желание испечь кексы?

– Мужчины, – с гордостью сообщил Джефферсон, – на редкость сообразительные существа, особенно когда дело доходит до еды. Мне захотелось кексов, и я не нашел причины, почему бы мне не сделать их самому.

– Декларация независимости? – предположила она.

Судя по виду, ее догадливость вызвала у него раздражение.

Энжи расхохоталась. Еще несколько недель назад смех казался ей чем-то невозможным и давно забытым. Ее жизнь была такой мучительной. Ощущение, что за ней гонятся и она в опасности, постоянно держало в крайнем напряжении. Но теперь все изменилось. Смех замер, когда она вдруг поняла, что Джефферсон ничуть не разделяет ее радости. По правде говоря, он выглядел очень мрачно.

– Я смеюсь не над тобой, – извиняющимся тоном объяснила она. – Просто так рада, что снова здесь. Это так хорошо, так правильно.

Он нахмурил брови. На случай, если она примет его молчание за приглашение к откровенной беседе, посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом, потом тряхнул головой.

– Не понимаю, что в этом хорошего.

– Мы могли бы посмотреть, что получится, – мягко предложила она.

– Я же сказал, ты мне не нужна.

– Если считаешь, ты этого не хочешь, давай я хотя бы компенсирую те неприятности, которые тебе доставила.

– Я уже сказал, ты мне не нужна.

– А если дело не в том, что нужно тебе, а нужно каждому из нас?

Он молчал.

– Что, если дело в том, чего мы хотим? Не в том, что нам нужно изменить свою жизнь, а в том, что мы этого хотим?

Судя по виду, ее слова не произвели на него особого впечатления. Он напоминал человека, который несколько недель назад, скрестив руки на груди, стоял на пороге дома и произнес только одно слово – «нет».

Тогда его поведение остановило ее, и она не собиралась позволять ему сделать это сейчас. И точно так же, как тогда, чувствовала, что ее жизнь зависит от того, удастся ли изменить это «нет» на что-либо другое.

– Сказать, что я думаю?

– Пожалуйста, не надо. – Его голос звучал твердо и холодно.

Энжи улыбнулась. Эта маска уже не могла ее обмануть. Она познала силу и благородство души этого человека.

– Я вижу перед собой человека, – тихо, но уверенно начала она, – который, несмотря на потрясающие достижения в карьере и финансовый успех, живет с ужасным ощущением собственной несостоятельности. Я вижу человека, который считает, что оказался беспомощным в тот момент, когда ему больше всего хотелось проявить силу. Я вижу человека, который перенес слишком много утрат и из них вынес уверенность в том, что должен избегать любви. Чтобы не подвергать себя риску вновь оказаться беспомощным перед лицом потери. Я вижу человека, который не нуждается в любви, но отчаянно хочет ее. И все же говорит «нет» возможности вновь обрести полноту и богатство эмоциональной жизни, научиться смеяться. И все потому, что риск вновь подвергнуться боли кажется ему слишком большим.

– Но это так и есть. Риск. Слишком. Велик. А с тобой я вообще не хочу говорить про риск. Как ты могла это сделать? Как ты могла встать на пути того психопата?

– Я должна была это сделать.

– Интересно, почему?

– Потому что я жила, как Трусливый Лев, и мне нужно было обрести смелость.

Джефферсон фыркнул.

– Нужно быть смелым, чтобы выбрать любовь, даже если она тебя ранит. – Энжи чувствовала твердость в своем голосе, ощущала силу той женщины, которая не побоялась встретиться со своими страхами лицом к лицу. – Это единственное, ради чего стоит рисковать. Награда, которая стоит любого риска. Эта награда – любовь.

Энжи засмеялась, и Джефферсон понял, что его песенка спета. В ту минуту, когда несколько недель назад позволил ей переступить свой порог, он открыл ящик Пандоры и впустил в свою жизнь опасность.

Ее смех слишком ясно показал ему, какая она на самом деле.

И какой же она была? Энергичной, веселой, полной жизни. Умной. Талантливой. А теперь ко всему этому добавилось неподдельное бесстрашие. Кто может быть опаснее для его замкнутого одинокого мира, кроме нее, желавшей двигаться вперед, меняться, позволить жизни учить себя, даже если это будут суровые уроки? Что могло угрожать сумрачному покою его жизни больше, чем свет, который она несла с собой.

И Джефферсон попытался. Прочистил горло.

– Давай посмотрим на факты.

В ответ на его слова Энжи сморщила нос. Он ненавидел, когда она это делала, ведь в этот момент она становилась неотразимо хорошенькой.

Джефферсон откашлялся. Не прошло и трех минут, как она снова появилась в его доме, а он уже реагировал на нее.

– Думаешь, я совсем сошел с ума, когда решил, что смогу испечь кексы?

– Просто ты скучал по мне.

Он нахмурился.

– Все это результат твоего вторжения в мой мир, твоего влияния на меня. Из-за него у меня возникло желание доказать себе то, что еще несколько месяцев назад не нуждалось в доказательствах!

Когда она впервые появилась здесь, Джефферсон думал, что это вопрос двух недель. И все. Две недели человек может вытерпеть что угодно.

Энжи двинулась к нему. У него было сколько угодно возможностей уйти. Сколько угодно. Но он не ушел.

Она встала перед ним, словно предлагала себя. Всю, как есть. Он видел это в ее глазах, блестевших от непрошеных слез, в позе, в прекрасной, хотя и неуверенной улыбке. Видел ее смелость и хрупкость. Смех и слезы.

Она предлагала ему разноцветный мир вместо черно-белого, яркий вместо блеклого. И все это сосредоточилось в ее руке, которая, потянувшись, прикоснулась к его подбородку и скользнула пальцами по щеке.

Джефферсон замер. Ее прикосновение было таким нежным. В сияющих глазах светились любовь и готовность принять его таким, какой он есть. О таком мечтает любой мужчина, и Джефферсон понимал, даже не признаваясь себе, что сам хотел этого больше всего на свете.

Вся его твердость рассыпалась в прах, как стена старой крепости.

А может быть, и нет. Может быть, это место заняла та самая смелость, о которой говорила Энжи.

И вместо того, чтобы отстраниться от ее прикосновения, он двинулся ей навстречу. Накрыв ее руку своей, поднес к губам и, словно в знак признания, поцеловал пальцы.

Джефферсон признавал, кем стала для него эта потрясающая женщина и что она предлагала ему.

Энжи почувствовала, что он сдался. Ее лучезарные глаза раскрылись шире и из них наконец хлынули так долго сдерживаемые слезы. Слезы радости, любви и надежды. Она заплакала и засмеялась одновременно.

Джефферсон обнял ее и почувствовал, что его сердце, нащупав верную дорогу, наконец вернулось домой. Он стал шептать слова благодарности ей, всему мирозданию и тем силам, которые свели их вместе.

Это были мгновения, когда весь мир замер, время остановилось, и все вокруг перестало существовать.

Когда весь мир признал одну-единственную истину.

И этой истиной стала любовь.

Эпилог

Джефферсон Стоун подошел к окну и на минуту остановился. Хмурые воды в середине озера были окутаны холодным серым зимним туманом, но укромные бухты и рукава уже начали красиво подмерзать.

Под навесами крыши завывал ветер, бросавший в окна крупные хлопья снега. Зато в доме царили тепло и уют, и этот резкий контраст казался особенно приятным.

До него донесся запах тыквенного пирога. Для большинства людей, живших на озере, декабрь не самое любимое время, но только не для него.

Неужели он действительно больше других месяцев всегда любил декабрь с его переменчивой погодой, катанием на коньках по озеру и приближающимся Рождеством? Наверное, нет. Было время, когда он, как заблудившийся странник, сбился с пути и утратил связь с его волшебством.

Они с Энжи поженились прямо в день Рождества. Джефферсон предлагал устроить пышную свадьбу весной, понимая, что это мечта, которой ее однажды лишили, даже не предупредив.

Но Энжи отказалась, сказав, что больше не мечтает об этом. Пышная свадьба – всего лишь один день, а любить друг друга – это на всю жизнь. К тому же ее охватило такое нетерпение! Она не смогла бы ждать до весны.

Поэтому вместо церковного обряда и праздничного обеда, вместо всех этих традиционных церемоний, которыми она когда-то грезила, они поступили так, как когда-то его бабушка. Разослали всем соседям приглашения встретить Рождество у них. Все сложилось как в старые добрые времена. Дом, полный людей, радости и любви. Их свадьба стала для большинства гостей сюрпризом. Лишь немногие, например, Мэгги, заранее знали их секрет.

После обеда в компании немногих посвященных они вышли на улицу и разожгли в сгущавшихся сумерках большой костер, которым заправлял Джефферсон, сам выбравший для него место на берегу недавно замерзшей озерной заводи.

Он радостно улыбнулся, вспоминая удивленные лица друзей и соседей, когда внучка Мэгги заиграла свадебный марш на флейте. Мелодия в морозном воздухе звучала так чисто и красиво, что потрясенные гости невольно притихли. А потом, как по сигналу, появился пастор Михаэль в полном облачении.

Музыка стихла, и все собравшиеся замерли в радостном предвкушении.

С верхушки большого дерева, как по мановению волшебной палочки лесной феи, упал снег, и все увидели Энжи. Она стояла на границе старого леса и выглядела совсем как ангел в великолепном белом платье и меховой накидке. Да она и была ангелом. Джефферсон всегда это знал. Она шла к нему по узкой дорожке, проложенной в снегу. На ее волосах сверкали крохотные снежинки. Она ни на секунду не отрывала глаз от его лица, похожая на обещание счастья, о котором он даже не мечтал.

Они произнесли клятвы на берегу озера, и теперь это место навсегда стало для них самым священным в целом мире.

Сейчас, глядя в окно, Джефферсон видел это место.

Они расставили по берегу озера факелы, пристегнули коньки, и он повел ее на первый танец. В тот год озеро замерзло и превратилось в прозрачное стекло, так что, скользя по нему, они могли видеть под собой темную воду. Вместо свадебного торта всем раздали поджаренный на костре зефир, а кто-то из друзей принес гитару. Они сидели у костра, пели, слушали гитару и флейту, танцевали и смотрели, как в небе зажигаются звезды.

Вспоминая этот день, Джефферсон всегда чувствовал ком в горле, ведь каждое его мгновение было исполнено бесконечной искренности.

Неужели с тех пор прошло уже три года? Иногда ему хотелось остановить бег времени, удержать каждое мгновение, чтобы иметь возможность более глубоко прочувствовать то, что было ему даровано.

Услышав взрыв смеха, он добродушно поморщился и вернулся к тому, чем занимался. Красил комнату в нежный оттенок белого с добавлением едва заметной капельки розового.

– Но это точно такой же цвет, – проворчал он, когда Энжи показала ему оттенок, которого хотела добиться.

– Вовсе не такой.

Они выбирали цвет стен для детской. Он бросил короткий взгляд на кроватку, которую собрал вчера, и сглотнул.

Готовы ли они к этому? И можно ли вообще к этому подготовиться?

Когда-то в день, ставший самым важным в его жизни, Энжи сказала, что для любви нужна смелость, и самая большая на свете смелость – выбрать любовь, даже понимая, что она может ранить.

Однако весь месяц, перед тем как в этой комнате, в этой самой кроватке должен был появиться ребенок со всеми своими пеленками и одеяльцами в розовых смешных обезьянках, был полон сплошного веселья. Веселье? Настоящая живая маленькая девочка. Джефферсон не чувствовал уверенности в том, что ему хватит смелости.

И не только на то, чтобы принести малышку домой, но и впервые отвести ее в детский сад, смахнуть слезу, узнав, что самым важным для нее стал какой-то посторонний парень, решить, куда она пойдет, в хоккей или в балет.

Действительно ли он готов стать отцом? Готов дать столько любви. Готов к возможным потерям. А главное, к тому, что одно может повлечь за собой другое.

Даже сейчас, когда маленькая дочка еще благополучно пребывала в материнской утробе, Джефферсон отчаянно переживал.

Переживал, что наступит день, когда она захочет надеть длинное белое платье. Ну, или не захочет. Однако в этот день встанет у алтаря, глядя с любовью не на своего отца, а на другого мужчину.

Смех раздался снова, взлетая по лестницам, будто дом был переполнен им.

Джефферсон задумался. Его дом, его бывшая одинокая крепость на скале, наполнился голосами друзей и соседей, приехавших со всей округи, чтобы встретить Рождество в Стоун-Хаусе. Как легко оказалось вдохнуть новую жизнь в старую традицию. Впрочем, если приглядеться, Энжи пришлось много потрудиться, чтобы это выглядело легко.

Она больше не вернулась в ту школу, где преподавала домоводство в старших классах. Вместо этого после свадьбы основала организацию помощи выпускникам.

Она слишком хорошо помнила, как, будучи ребенком из неполной семьи, не могла позволить себе того, что другие девочки. И вот теперь с гордостью возглавила организацию, ставившую своей целью не просто дать девочкам платья для выпускного вечера, а научить их самих создавать эти платья.

– Я не хочу, чтобы они просто получили платье, – со свойственной ей прямотой объясняла она. – Нужно, чтобы они раскрыли в себе творческие способности, используя силу своего воображения, создавать мир своей мечты.

Ее начинание необычайно быстро набрало обороты. И вскоре Энжи уже проводила семинары для преподавателей по всей Северной Америке, наглядно демонстрируя, как можно привлечь спонсоров, готовых пожертвовать все необходимое, от ниток до диадем, как найти девушек, которые больше всего в этом нуждаются.

– Так вот ты где!

Джефферсон слегка повернулся. Его жена сияла. Сможет ли он когда-нибудь привыкнуть к тому, что эти слова относятся к Энжи? По какой-то причине от беременности ее волосы сделались еще кудрявее. Как он любил эту неуправляемую гриву. Платье для беременных собственного производства с достоинством охватывало ее огромный круглый живот. Последнее время Энжи поговаривала, что хочет создать в своей организации подразделение для беременных.

– Красиво, – прошептала она, глядя на покрашенную часть стены.

– Это тот же самый цвет, что и раньше, – убеждал Джефферсон просто для того, чтобы поспорить, хотя сам видел, что цвет немного другой. В новом оттенке присутствовали нежность и мягкость, которой не было в прежнем.

– Ты что, прячешься? – строго спросила Энжи, игнорируя приглашение спорить с ним.

Он видел, что жена раскусила его фокус.

– Нет, просто хотелось с этим закончить. На всякий случай.

Она продолжала смотреть на него, будто не слыша ответа.

– Может быть, – сознался он. – Может, и прячусь.

– Почему?

Он потер пальцами переносицу, будто не мог справиться со своими чувствами.

– Я не хочу, чтобы кто-нибудь увидел, как я боюсь рождения ребенка.

Энжи шагнула к нему и, убрав его руку от лица, посмотрела ему в глаза таким взглядом, от которого он сразу становился самым сильным мужчиной во Вселенной.

И в тот же миг между ними вспыхнуло то, что никогда не остывало и не теряло своей остроты. И всегда позволяло ей обвести его вокруг пальца!

Он положил кисть на открытую банку с краской и взял ее за руки.

Снизу послышался шум. Заглушая другие звуки, до них донесся громкий радостный смех Мэгги. Она была так за него счастлива. Да и все они. Казалось, любовь Энжи, став частью этого дома, привлекала сюда людей. Все это делала любовь.

Она помогала. Она росла. И снова возвращалась к ним.

Любовь делала мир лучше. Ее проявления были бесчисленными, как звезды на небе.

Внезапно Джефферсон почувствовал, что ему совсем не страшно иметь маленькую дочку.

Внезапно понял самое главное. Его жена, его прекрасная, мудрая, веселая жена тоже может ошибаться.

В тот день, когда вернулась к нему, когда отказалась отдать его на милость пропасти одиночества, которую он выбрал, Энжи сказала, что любовь невозможна без смелости. И самая большая на свете смелость – выбрать любовь, даже зная, что она может ранить.

Но сейчас Джефферсон понял более глубокую истину.

Это не самая большая смелость. Вовсе нет.

Это единственная в мире смелость. И никакой другой не существует.

– Ты готов? – спросила Энжи.

Она могла иметь в виду все, что угодно. Готов ли он присоединиться к гостям? Готов ли сесть за праздничный стол? К появлению в их жизни ребенка?

– Да, – ответил Джефферсон на самый главный из этих вопросов, который требовал больше всего смелости.

Он снова ответил «да». Как три года назад ответил той силе, перед которой склонял голову каждый человек. Которая была настолько сильнее его и имела на него свои виды, гораздо более важные, чем все то, что он мог планировать для себя сам.

Джефферсон Стоун сказал «да» любви.

Content

Кара Колтер
Звездный час любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог