Чарльз Талиаферро

Доказательство и вера: философия и религия с XVII века до наших дней

RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES INSTITUTE OF PHILOSOPHY SOCIETY OF CHRISTIAN PHILOSOPHERS

EDITORIAL BOARD

CHARLES TALIAFERRO

EVIDENCE AND FAITH

PHILOSOPHY AND RELIGION SINCE THE SEVENTEENH CENTURY

LANGUAGES OF SLAVIC CULTURE

ZNAK

MOSCOW 2014

Издание осуществлено при финансовой поддержке Фонда Дж. Темплтона

The volume is published with financial support of the John Templeton Foundation

Charles Taliaferro. Evidence and Faith: Philosophy and Religion since the Seventeenth Century. Cambridge University Press, 2005

Cambridge, New York, Melbourne, Madrid, Cape Town, Singapore, Sao Paulo Cambridge University Press The Edinburgh Building, Cambridge CB2 8RU, UK Published in the United States of America by Cambridge University Press, New York www.cambridge.org

Information on this title: www.cambridge.org/9780521790277 © Charles Taliaferro 2005

This publication is in copyright. Subject to statutory exception and to the provision of relevant collective licensing agreements, no reproduction of any part may take place without the written permission of Cambridge University Press.

First published in print format 2005

Предисловие к русскому изданию

Книга, которую читатель держит в руках, принадлежит перу Чарльза Талиаферро[1] (р. 1952) – известного американского философа, профессора колледжа Св. Олафа (Нортфилд, Миннесота), признанного специалиста в области этики, философии религии и философской теологии. О масштабах деятельности Талиаферро свидетельствует его активная преподавательская и исследовательская работа, связанная с крупнейшими американскими и европейскими институциями, среди которых следует, в первую очередь, упомянуть Оксфордский, Кембриджский, Чикагский, Нью-Йоркский, Брауновский, Массачусетский, Принстонский, Колумбийский и Нотрдамский университеты. Талиаферро является членом таких всемирно известных философских, религиоведческих и религиозных ассоциаций и обществ, как Американская философская ассоциация (The American Philosophical Association), Американская академия религии (The American Academy of Religion), Королевское философское общество (the Royal Society of Philosophy), Общество христианских философов (The Society of Christian Philosophers), Евангелическое философское общество (The Evangelical Philosophical Society) и т. д., входит в состав редакционных коллегий крупнейших профильных периодических изданий, в том числе журналов «Sophia», «Ars Disputandi», «Философский ежегодник» (The Philosopher’s Annual), «Религиоведение» (Religious Studies), «Компас философии» (Philosophy Compass) и др.[2]

Не менее многогранны и исследовательские интересы американского философа. К их числу относятся: философия религии, метафизика, экологическая этика, эстетика, континентальная философия, современная философия, философская теология, мусульманская философия, международное право, философия сознания, эпистемология, философия языка, философия истории, теории идентичности и т. д. Вся эта проблематика отражена в многочисленных публикациях Талиаферро: он является автором[3], соавтором[4] и редактором[5] более 20 книг; регулярно выходят его статьи и рецензии в ведущих профильных периодических изданиях, коллективных монографиях, энциклопедиях, справочниках, руководствах и словарях. Кроме того, особого внимания заслуживает и активная публичная деятельность американского философа, вылившаяся в серию научно-популярных книг[6] и проектов, посвященных философии и популярной культуре, в частности, философской интерпретации феноменов массового кинематографа, современной и классической художественной литературы, поп– и рок-музыки, комиксов о супергероях, сериалов и т. д.[7]

Не удивительно, что труд, представленный на суд русскоязычного читателя, является столь же многогранным и всеобъемлющим, как и его автор. Масштабы этой работы – как в концептуальном, так и в историческом плане – отражены уже в самом ее названии. Открывая книгу анализом философии религии кембриджских платоников (служащих, по мнению американского философа, связующим звеном между «античной, средневековой и ренессансной философией», с одной стороны, и философией Нового времени – с другой, а также рассматривающих весь спектр «вопросов, которыми занимается философия религии вплоть до настоящего времени» [С. 19]), Талиаферро проводит читателя по увлекательному миру философских идей ключевых фигур европейской философии религии (от Декарта до Витгенштейна, аналитической, экзистенциальной, феминистской и плюралистической философии), завершая это путешествие размышлениями о современном состоянии данной отрасли знания, круге ее проблематики и общей философской, правовой, социальной, политической конъюнктуре в западной академической среде и публичной сфере.

Безусловно, такая всеохватность определяет довольно выборочный способ изложения материала, на что указывает сам автор во «Введении»: «Чтобы книга не разрослась до необъятных размеров, я выстраиваю повествование в первую очередь вокруг основных идей и аргументов, нежели обращаю внимание на биографические детали отдельных личностей… Большинство мыслителей, представленных в книге, являлись и до сих пор являются предметом многочисленных исследований и подчас острых и горячих дискуссий. Я отмечаю некоторые важные вопросы в этих дискуссиях и обращаю внимание на существующие подходы в исследовательской литературе. Я также избирательно подхожу к определению места для рассмотрения какого-либо вопроса в деталях» (С. 23). Таким образом, Талиаферро предлагает скорее очерки, эскизы, краткие, емкие, живописные, но далеко не исчерпывающие зарисовки эпох и их ключевых идей, оттеняя и высвечивая наиболее значимые для них фигуры и останавливаясь на некоторых моментах их мысли. Здесь читатель сталкивается скорее с приглашением в многообразный и захватывающий мир философии религии Нового и Новейшего времени, но никак не с ее последовательным и систематическим изложением. Тем не менее еще раз подчеркнем, что последнее и не входило в замысел автора: цель Талиаферро – показать объем и широту проблематики философии религии, ее инклюзивность и актуальность, взаимосвязь с различными сферами индивидуальной и общественной жизни.

Подобный подход, конечно, ограничивает предполагаемую аудиторию данной работы. Как говорит Талиаферро, эта книга рассчитана на наличие у читателей «некоторого знакомства с общепринятыми терминами, используемыми в философии религии, но не более того, что можно извлечь из стандартных введений в эту область» (С. 23–24). Действительно, публика, искушенная в философии религии и философской теологии, может обвинить автора в отсутствии общих теоретических выводов, недомолвках и хронологическом бриколаже, а новички – растеряться от обилия концепций и имен, многие из которых русскоязычному читателю вовсе не знакомы. Последнее не могло не сказаться и на работе переводчиков, одной из главных задач которых был поиск терминологического аппарата, адекватного для передачи активно проникающей в российский контекст англо-американской традиции философии религии и философской теологии[8], но все еще не устоявшейся в нем (в силу различных причин, обусловленных отчасти историческими обстоятельствами институционального и теоретического развития философских знаний о религии в отечественной науке).

Данная проблема возникает уже в связи с ключевым для настоящей работы и вынесенным в ее название термином «доказательство», и на это, пожалуй, стоит обратить внимание читателя. Дело в том, что Талиаферро использует здесь английское слово evidence, которое, как подчеркивает сам автор, восходит к латинскому глаголу videre, т. е. «видеть» (С. 488), и сохраняет в своем значении первоначальный оттенок «видимости» или «очевидности». Таким образом, доказательство (evidence), о котором в данном случае идет речь, выступает скорее в функции совокупности свидетельств, возможных оснований для того или иного доказательства в собственном смысле (proof), и само по себе не претендует, в отличие от последнего, на неопровержимость, бесспорность или наглядность. Именно этим и оправдывается вышеупомянутое отсутствие в работе Талиаферро четких и однозначных выводов: говоря о «доказательстве и вере», он очерчивает перед нами круг возможных свидетельств в пользу и против религиозной веры и демонстрирует различные способы их интерпретации в разнообразных философских традициях и течениях, оставляя тем самым последнее слово за читателем. Именно такой гибкий, недогматичный подход к рассматриваемой проблематике позволяет, на наш взгляд, предположить, что настоящий труд Талиаферро займет свое место в российском философском, теологическом и религиоведческом дискурсе и будет полезен в образовательном процессе.

Т. В. Малевич

Введение

Я верю, что философия религии является одной из наиболее привлекательных и глубоких областей философии, поскольку именно она задает основополагающие вопросы о нашем месте во вселенной и о возможности существования реальности, которая может превосходить космос. Сотворен мир или нет? С другой стороны, можем ли мы понимать природный мир как таковой священным и божественным? Какого рода отношение присутствует между (по видимости) конкурирующими концепциями Бога в различных религиях, и даже в одной и той же религии? Насколько буддистское понимание «я» или христианский взгляд на душу представляются заслуживающими доверия в свете современной науки? Философское рассмотрение этих и других вопросов подразумевает углубленное исследование природы и границ человеческого мышления.

К тому же философия религии весьма значительное и трудоемкое предприятие благодаря своей широте. Религиозные традиции настолько всеохватны и всеобъемлющи, что почти каждая область философии может быть задействована в философском исследовании их когерентности, обоснованности и ценности. Я могу представить лишь несколько философских областей, лишенных религиозной вовлеченности. Любое философское рассмотрение познания, ценностей, разума, человеческой природы, языка, науки и тому подобного будет основываться на том, как человек понимает Бога или святое, религиозные ценности и практики, принимает ли он религиозную трактовку рождения, истории и смерти, многообразие религиозного опыта, как ему видятся отношение между наукой и религией и другие принципиальные вопросы. По крайней мере еще два фактора содействуют важности философии религии.

Философия религии как исследующая социальные и личностные поступки важна и в практическом отношении; предметом ее рассмотрения является не только абстрактная теория. Принимая во внимание огромный процент мирового населения, исповедующего религию или испытывающего ее влияние, философия религии выполняет охранительную роль в отношении человеческих взглядов и ценностей[9]. В большинстве философий религии главное внимание вращается не вокруг высокоабстрактных и гипотетических мысленных построений, но вокруг формы и содержания существующих религиозных традиций. Из-за этой практической вовлеченности философия религии становится фактором огромного политического и культурного значения. Встают вопросы об отношении между религиозными и секулярными ценностями, религиозной толерантностью и свободой, религиозным обоснованием и деятельностью в области медицины, экономики, искусства, образования, половой этики и ответственности за сохранение окружающей среды.

Наконец, для интересующихся историей идей Нового времени существует настоятельная причина для изучения философии религии, поскольку большинство новоевропейских философов напрямую обращаются к религиозным темам. Невозможно представить внушающую доверия историю философии Нового времени без серьезного обращения к философии религии.

Эта книга следует традиции связывания начала Нового времени с рождением современной науки[10]. Я начинаю построение истории новоевропейской философии религии с Европы середины XVII в., когда на сцену выходит Исаак Ньютон. Отнесение начала книги к середине XVII столетия предполагает видение философской работы в области религии в свете дебатов о религиозном значении возникающей могущественной опытной науки. Это также представляет философию религии как вырастающую из контекста бурных политических и общественных изменений, помогающих понять последующие столетия.

В первом томе серии «Эволюция философии Нового времени» Роберто Торретти предлагает понимание новоевропейской физики, подчеркивая, что его подход отличается от подхода философии религии и подобных ей областей в отношении своей неразрывности с прошлым. «В отличие от новоевропейских философий искусства, языка, политики, религии и им подобных, стремящихся пролить свет на явления человеческой жизни, которые значительно старше и, возможно, продлятся значительно дольше, чем философское стремление к ясности, новоевропейская философия физики должна начинать с новоевропейской физики – интеллектуальном предприятии, имевшем начало в семнадцатом столетии как центральном участке самой истории»[11]. В отличие от торреттивской новоевропейской физики, между современной философией религии и более ранней философией, включая и философию Древней Греции, существуют важные взаимосвязи. Задумывая эту книгу, я собирался начать ее с рассмотрения одного или нескольких философов, глубоко укорененных в предыдущей философской традиции, но при этом бывших также и частью новоевропейской науки. Я постоянно думал о древнеримских картинах хранителя дверей, Януса, бога начинаний. Он имеет два лица, одно обращенное в прошлое, другое – в будущее. И я решил начать свой рассказ с группы философов, известных как кембриджские платоники, преуспевавших в Кембриджском университете в XVII в.

Кембриджские платоники занимают важное срединное положение в истории идей. Они понимали силу современной науки (свидетельством чему служит то, что один из членов движения, Генри Мор, повлиял на науку Ньютона), и при этом они творили в духе преданности платоническому философскому и религиозному наследию, пронизывающему всю античную, средневековую и ренессансную философию. Они предприняли попытку осуществления выдающегося синтеза, имевшего целью интегрировать в себя новоевропейскую науку, при этом сохраняя то, что, как они верили, – было лучшего в древнегреческой и древнееврейской мудрости. Подобно Янусу, кембриджские платоники предлагают нам усвоить такое двойное видение, обращенное одновременно и к прошлому, и к будущему. Также я уверен, что они достойны более чем мимолетного взгляда в свете их трудов по установлению ненасильственной политической жизни и терпимости во времена войны и горячих политических и межрелигиозных столкновений. Их стремление соединить античную и новоевропейскую мудрость можно посчитать здравым или нет, и хотя оглядываясь назад, можно без труда констатировать, что их призыв к терпимости не имел достаточных последствий, но я уверен, что их критика религиозных преследований и уважение к свободе совести (как философской, так и религиозной) является хорошим отправным пунктом.

С кембриджских платоников хорошо начать еще и потому, что в их произведениях присутствует почти весь спектр тем ранней новоевропейской философии религии, а также вопросов, которыми занимается философия религии вплоть до настоящего времени. Среди многих вопросов, к которым обращались кембриджские платоники, есть тема, касающаяся не только философии религии, но и философии науки, философии искусства и многих других разделов философии. Философия чего бы то ни было (Х), будь то религии, науки, искусства, истории или чего-то иного, может оказаться в радикальной оппозиции к тому, как это Х осуществляется на практике. Так философ религии может полагать религию интеллектуальным и моральным банкротом, как некоторые философы искусства считают определенные виды современного «искусства» или не искусством вообще, или же эстетически неприемлемыми. К сожалению, приходится повторять банальное утверждение, что философия чего-то (Х) должна иметь точное представление об этом Х[12]. Некоторые артисты, ученые и религиозные деятели недовольны тем, что философы искусства, науки и религии пользуются вводящими в заблуждение представлениями о пути развития искусства, науки и религии, вместо того, который имеет место в действительности. Как бы там ни было, кембриджские платоники были одновременно и философами религии, и вовлеченными в религиозную практику. Они практиковали то самое, что изучали и над чем философски размышляли, и в этом отношении кембриджских платоников можно уподобить художникам и ученым, разрабатывавшим философию искусства и науки. Они также поднимали вопросы о роли религиозной вовлеченности и отстраненности в процессе философского исследования[13].

Другой причиной начать именно отсюда является то, что сегодня имеет место возрождение философии религии того типа, который разрабатывался кембриджскими платониками. Выбор кембриджского платонизма как начала и конца этой книги подразумевает единый подход к рассмотрению истории этой области. (Отмечая на основании вышесказанного выдающееся значение этого философского направления, хотелось бы уверить читателя, что последующее изложение не будет представлять собой историю философии религии в качестве подстрочника к кембриджскому платонизму!)

Необходимо отметить и некоторые другие черты данного исторического изложения. Чтобы не превратить книгу в справочник или нечто расплывчатое, я пользуюсь концептом доказательства (evidence) и связанными с ним понятиями, такими как обоснованность, оправданность, гарантия, основанное убеждение, в качестве основных опорных точек, к которым я периодически возвращаюсь. По этой причине название книги «Доказательство и вера» (рекомендованное моим редактором Полом Гюйером) является предпочтительнее, чем более общее название «Эволюция новоевропейской философии религии». Я затрагиваю следующие вопросы:

– Что именно различные виды философии религии принимают в качестве доказательства для обоснования своей жизнеспособности?

– Как стремление к доказательности или интеллектуальной обоснованности соотносится с моральными и религиозными ценностями?

– Какие стандарты доказательства или интеллектуальной обоснованности применимы к религиозным взглядам по вопросам, перечисленным в начале этого введения, – к иным пониманиям божественного, к примеру?

– Могу ли я или вы иметь доказанный «истинный опыт» или понимание Бога?

– Является ли доказательство чем-то нормативным или объективным, или оно зависит от конкретных религиозных традиций, сообществ и гендерных различий?

– Насколько это важно – иметь доказательство за или против религиозных верований?

Эти и подобные им вопросы я держал в уме во время работы над книгой. Круг философии религии значительно шире, чем теория познания, оправдание или критика религиозных верований и практик.

Концепт «доказательства» (взятый в широком смысле) является подходящей опорной точкой также еще и потому, что на рассмотрение вопросов обоснованности и оправданности привычно направлены современные философские исследования, посвященные практически любым религиозным вопросам. Более того, обсуждение, насколько и при каких условиях доказательство необходимо для легитимации религиозной веры и практики, неизбежно включает в себя рассмотрение таких важных вопросов, как надежность наших когнитивных способностей, концепции истины, ответственность, достоверность свидетельств, различия (если имеет место) между фактом и интерпретацией, пределов исследования, сложность обоснования и фундаментальные вопросы о ценностях[14].

«Доказательство» в предлагаемом исследовании является лишь критерием, а не доминирующим и исключительным предметом. Так, при описании кембриджских платоников XVII в. в Главе I, я стремился высветить их взгляды на веру и разум, не обходя при этом вниманием философию человеческой природы и понимание ими отношения Бога к миру. В известной мере, глава о кембриджских платониках достаточно свидетельствует о сложности написания истории концепта доказательства или истории того, что определялось как «религия» и «религиозный», в полной изолированности от других вопросов. Кембриджские платоники работали не просто с бессодержательным понятием доказательства, но с целой системой идей, нашедших свое кульминационное выражение в понимании нами самих себя в мире, где мы сотворены таким образом, что это дает нам возможность плодотворного применения разума[15]. Их понимание разума имело важное моральное и религиозное значение в (окончательном) британском неприятии рабства.

Чтобы книга не разрослась до необъятных размеров, я выстраиваю повествование в первую очередь вокруг основных идей и аргументов, нежели обращаю внимание на биографические детали отдельных личностей. Биографии, автобиографии и иные тексты оставлены для дальнейшего изучения. Большинство мыслителей, представленных в книге, являлись и до сих пор являются предметом многочисленных исследований и подчас острых и горячих дискуссий. Я отмечаю некоторые важные вопросы в этих дискуссиях и обращаю внимание на существующие подходы в исследовательской литературе. Я также избирательно подхожу к определению места для рассмотрения какого-либо вопроса в деталях. Например, вместо того, чтобы анализировать телеологический аргумент о существовании Бога в различных местах, я вначале касаюсь его в Главе I, затем кратко обсуждаю в некоторых других местах, но делаю его центральным в Главе IV, посвященной юмовской философии религии. В Первой главе я затрагиваю многие аргументы и темы, которые будут детально рассмотрены позже.

При этом я предполагаю у читателей наличие некоторого знакомства с общепринятыми терминами, используемыми в философии религии, но не более того, что можно извлечь из стандартных введений в эту область[16]. Книга «Доказательство и вера» обращена не к уже находящимся в этой области, но к обладающим философской подготовкой и заинтересованным в изучении этой жизненно важной сферы исследований.

Кроме того, в книге есть Приложение, в котором представлен перечень важных журналов, книжных серий, центров и научных обществ, чтобы облегчить читателю знакомство с философией религии[17]. Я полагаю, что философия религии успешнее рождается в сотрудничестве, и надеюсь, что данная работа окажется полезной в деле приобщения многих людей к ней.

Хотелось бы подчеркнуть, что у меня нет намерения представить некий окончательный вариант истории философии религии в Новое время. Я предлагаю лишь некоторые подходы к этой области, которые, как надеюсь, поспособствуют будущим (в том числе и несогласным с моим) философским исследованиям и трактовкам философии религии. Это историческое исследование не представляет собой последовательное воздвижение памятников различным интеллектуальным движениям, которое представляет лишь исторический интерес. Я полагаю, что многие споры, начиная с XVII в. и далее, актуальны и сегодня. Эта книга в общем представляет собой рассказ о фигурах и идеях в процессе их формирования, но мой текст также содержит наблюдения о последующей философии и предлагает векторы размышления для будущих обсуждений. Если кратко, то книга Доказательство и вера является моей наиболее удачной попыткой в организации материала для философской рефлексии о природе и ценности религии в прошлом и настоящем. Большинство глав включает в себя реконструкцию по меньшей мере одного важного религиозного аргумента (с возражениями и ответами на них), что, как я надеюсь, будет иметь отношение к проектам в этой области сегодня, в изучение и, возможно, переработку которых (критическую или конструктивную) будут вовлечены некоторые читатели. Хотя я пишу, в первую очередь, для обладающих лишь базовыми познаниями в этой области, несколько слов необходимо сказать и маститым специалистам, и о них самих. За последние тридцать лет история философии как область исследования впечатляюще разрослась в размерах. В наши дни имеет место серьезная критика чрезмерной генерализации как в отношении периодов философии, так и в использовании таких стандартных категорий, как рационализм и эмпиризм. В недавнем обсуждении четырьмя выдающимися историками, имевшем место на страницах Journal of History of Philosophy, Ричард Уотсон отмечал, как много историй философии скорее затемняют, чем освещают то, что же «действительно» имело место.

Черновая история философии представляет собой своего рода общепринятую точку зрения, заключающуюся в неких рассказах о философии, которые большинство философов принимают даже несмотря на то, что они знают, что эти изложения не являются на самом деле достаточно точными и соответствующими действительности. Например, почти каждый знает, что деление на континентальных рационалистов и британских эмпириков является надуманным. У Беркли есть элементы строгого рационализма, а у Декарта элементы строгого эмпиризма. И тому подобное. Лойб говорит: «Ни один серьезный ученый не подпишется под этой стандартной теорией». Однако большинство историков продолжают читать курсы по рационализму и эмпиризму даже в том случае, если меняют название курса на, скажем, «Ранняя философия Нового времени» или «Британская традиция»[18].

Я учитываю необходимость более аккуратного употребления определений и стараюсь использовать грубые «-измы» – такие, как эмпиризм, идеализм и им подобные, – только с целью очень общей организации определенного материала[19]. Также я подчеркиваю момент, который, как уверен, Уотсон не отрицал бы: историческое исследование необходимо должно включать в себя не только рассказ о том, чего, как мы сейчас полагаем, философы действительно достигли, но также и сведения о том, как они были поняты современниками и в последующие века. В этой книге я обращаюсь как к самим философам, так и к теням, ими отброшенным[20].

Очевидно, что тот, кто собирается писать об истории философии, должен обладать, по меньшей мере, определенной долей оптимизма относительно возможности описания (или наброска – принимая во внимание задачу уместить 350 лет всего на 400 страницах) того, что имело место с XVII в. до нашего времени. Что касается жизнеспособности исторического исследования, я не скептичен. Я не разделяю мнения о том, что вся история на самом деле есть разговор о настоящем и о наших сегодняшних представлениях. Однако я пишу эту книгу для вас, моих современников, и отнюдь не в виде внеисторической записи событий. В своей книге далее я провожу перекрестные сравнения между прошлыми и настоящими философскими трудами, например, указывая на отличие взглядов на человеческую природу кембриджских платоников от наших современных представлений об этом в XXI в. Иногда для того, чтобы осветить философские дискуссии прошлого, приходится упоминать современные взгляды, чтобы открыто оставить их в стороне, дабы они неявно не наложили отпечаток на наши суждения.

В существующем сейчас виде философия религии также включает в себя исследования межкультурных отношений и широкого спектра непохожих друг на друга нетеистических традиций. Это впечатляющее развитие, но оно все же остается развитием. Главный интерес в начале Нового времени вращался вокруг теизма и его альтернатив (сегодня обычно мы называемых это деизмом, натурализмом, агностицизмом и скептицизмом). У кембриджских платоников был обостренный интерес к нехристианским традициям; к примеру, Лейбниц был увлечен конфуцианством, а спинозовский Бог не теистичен. Однако только гораздо позднее нетеистические концепции Бога и изучение индуистской, буддийской, даосской и африканской философий удивительно расширили границы философии религии на Западе. «Доказательство и вера» говорит о распространении философии религии, начиная с теистической философии в Англии середины XVII в. и кончая сегодняшним плюралистичным – кто-то сказал бы беспокойным – миром. В историческом повествовании о философии религии в Азии можно привести параллельный рассказ о распространении азиатской философии религии, который включает в себя встречу с авраамическими религиями (иудаизмом, христианством и исламом). В настоящее время распространившаяся по всему миру широкая практика занятия философией религии положила начало новой непростой эре как для истории философии, так и для занятий философией, так как ученые должны принимать во внимание важные теистические и нетеистические религиозно-философские традиции.

Большинство глав начинаются с краткого очерка, своего рода снимка исторического события; первая глава – с обращения к Палате общин, имевшего место во время трагической Гражданской войны в Англии в 1647 г.

Глава І

Самовластие блага в философии религии XVII века

Божественная истина всегда несет в себе собственный свет и доказательство; так что ум, принимающий ее, просвещается, наставляется, насыщается… Она свидетельствует о себе самой, она представляет саму себя для своего собственного увеселения своим собственным превосходством. Она свидетельствует при этом, что убеждение Святого Духа способствует уверенности и удовлетворенности ума.

Бенджамин Вичкот[21]

Платон и гражданская война в англии

31 марта 1647 г. Ральф Кедворт из университета Кембриджа выступил с речью в Палате общин в Вестминстере в Англии. Гражданская война разгорелась пятью годами ранее. Войска парламента недавно заняли Кембридж, и переговоры между королем и парламентом срывались. В общей сложности Гражданская война унесла более 190 тысяч жизней, что составляло около 4 процентов населения, и уничтожила по меньшей мере 150 городов и деревень[22]. Находясь в гуще политических и общественных беспорядков, Кедворт привлекает внимание к одному уроку, почерпнутому из платоновских диалогов: «Добродетель и святость в творениях, как это хорошо показывает Платон в “Евтифроне”, являются благом не потому, что Бог любит их и желает, чтобы они считались таковыми; но, скорее, Бог любит их, потому что они просто сами по себе суть благо»[23]. Кедворт говорил Палате общин, что доброта, а не самолюбие или вожделения и желания, является самовластной. Думать о Боге в понятиях абсолютной власти – это пагубное заблуждение, основное отражение человеческой порочности. Поклонение Богу как абсолютной власти, непричастной благости, прославляет суетное тщеславие. Это характерно для общества, неспособного к восприятию блага, превосходящего самоволие. «Имеет место и другая ошибка, временами совершаемая нами в отношении Бога, когда мы воображаем Его по нашему собственному образу, делая Его всего лишь слепым, темным, импульсивным Самоволием, пронизывающим мир, – таким, который яростно обращается с нами и в котором нет груза абсолютной благости, чтобы уравновесить и успокоить нас»[24]. Зло является ужасным искажением жизни, помрачением, в то время как красота и благость естественны и переплетены вместе. «Бог есть красота»[25]. Кедворт опирается на платоновский диалог «Евтидем» при обосновании своего понимания нравственного и религиозного воспитания. Для поддержки своего дела Кедворт использует как христианскую Библию, так и Платона, Плотина и Эпиктета.

Обращение Кедворта к Палате общин не было академическим докладом по философии религии. Это была проповедь, более наставляющая и призывающая, чем доказывающая[26]. Если вспомнить об имевшей место двумя годами позже казни короля Карла I и военной экспедиции Кромвеля в Ирландию (три тысячи ирландцев были убиты при Дроэде, две тысячи при Вексфорде), то кедвортский призыв к сочетанию политической силы со справедливостью и смирением остался почти незамеченным. Однако в этом обращении присутствуют темы, в дальнейшем подробно разработанные в его зрелых философских работах, в которых благость и красота, воспитание и вера находятся в полном согласии. К тому же обращение Кедворта к Палате общин отражает четыре важные черты ранней новоевропейской философии религии. Обращение Кедворта к Палате Общин, к тому же, свидетельствует о четырех важных чертах ранней новоевропейской философии религии.

Во-первых, философия религии часто осуществлялась в соотнесении с политикой и нравственностью. В середине XVII в., «религия» обычно понималась как источник или хранитель нравственной и политической мудрости. Философ религии мог оставаться свободным по отношению к политическим событиям не в большей степени, нежели политик мог действовать без соотнесения на религиозные вопросы – стремление к оправданным истинным убеждениям относительно Бога и к благу были тесно взаимосвязаны. В «Трактате о вечной и неизменной нравственности» неприятие Кедвортом прославления Бога исключительно за его абсолютную власть несет в себе явно политические следствия. Он критиковал тезис, «что любое злодеяние – это не что иное, как то, что запрещено Богом, и оно может стать добром, если только на это будет повеление Бога»[27]. Косвенно Кедворт выступал и против амбиций какого-либо монарха или парламента, будто они имеют право определять в приказном порядке, что есть добро, а что – зло. «Когда вещи существуют, они суть то, что они суть, так или иначе, абсолютно или относительно, не по воле или произвольному приказанию, но по необходимости их собственной природы… По этой причине природа справедливости и несправедливости не могут быть чем-то произвольным, что можно было бы по желанию безразлично приложить к любому действию или намерению»[28]. Во времена Кедворта вера в Божественную власть шла рука об руку с верой в политические институты власти, будь то церковь, парламент или королевская власть[29].

Во-вторых, необходимо отметить в начале этой книги, что в произведениях XVII в. (как и в работах большинства средневековых авторов) границы, разделяющие теологию и философию, недостаточно ясны, и принятые нами параметры, определяющие философию религии как подраздел философии, попросту отсутствуют. При изучении литературы важно помнить, что интеллектуальный климат XVII в. был столь же разнородным и столь же наполненным как философией религии, так и политикой, апологетикой, наукой, и философией науки. Во времена Кедворта были попытки отделения религиозных вопросов от философии, науки и других областей, но он решительно противился подобному разделению, категорически отвергая положение, что религия не есть философия (Religio non est philosophia). Как видится, XVII и XVIII вв. поддержали Кедворта, по крайней мере в том, что философские и религиозные вопросы были часто переплетены друг с другом и редко обсуждались совершенно изолированно.

В-третьих, формы, в которых реализовывалась философия религии, были значительно более разнообразными, чем принятые в XXI в. Ранняя новоевропейская философия религии обнаруживается в эссе, трактатах, лекциях и письмах, а также в поэзии, биографиях, автобиографиях, диалогах, афоризмах, памфлетах, дорожных заметках и даже в речах перед Палатой общин.

В-четвертых, философские размышления о религии все более обособлялись от единственной религиозной традиции, или Церкви, обладавшей ранее господствующим авторитетом в Европе. Раньше в средневековых философских исследованиях о Боге, Его отношении к миру и исповедании религии философия нередко находилась на пересечении, христианства, иудаизма и ислама. Но вплоть до Реформации Римо-католический дух подчинял себе западноевропейскую философию[30]. Однако в семнадцатом веке как протестантскими, так и католическими философами были опубликованы важные работы. К примеру, Кедворт и многие последующие англоговорящие представители философии религии были протестантами.

Ральф Кедворт (1617–1688) был одним из философов, ставших известным под общим названием «кембриджских платоников». В эту философскую школу входили также Бенджамин Вичкот (1609–1683), Генри Мор (1614–1687), Джон Смит (1616–1672) и Натаниэль Калвервел (1618–1672)[31]. Главным вдохновителем движения был Вичкот, однако именно Кедворт и Мор более известны как философы. Дочь Ральфа Кедворта, Дамарис Кедворт Мэшем (1659–1708), и виконтесса Энн Конвей (1631–1679) также защищали и развивали философию кембриджских платоников[32].

Платонизм, христианство и некоторые доказательства Божественного

Главным мотивом кембриджских платоников был человек как «светильник Господа», определение, взятое ими из Ветхого Завета: «светильник Господень – дух человека» (Притч. 20:27). Они верили, что человеческая природа – в действительности, вся природа как целое – была сотворена и сохраняется в существовании всеблагим, всемогущим, всезнающим, необходимо существующим Богом. Если воспользоваться словами Мора: «Бог есть Дух вечный, бесконечный в бытии и благости, всеведущий, всемогущий и Сам по Себе необходимо существующий»[33]. Наши мыслительные способности как светильника Господа состоят в том, что с помощью разума мы имеем возможность размышлять о Боге, Который по сути есть Благость и Красота[34]. Сама наша природа, как разумная, чувственная и телесная, есть Божественный дар, с очевидностью свидетельствующий о нашем Творце.

Кедворт, Мор, Вичкот, Калвервел и Смит называются кембриджскими платониками в связи с их академической деятельностью в Кембриджском университете. По своим философским предпочтениям они платоники, но лишь в широком смысле, включающем многих философов христианской традиции от Климента Александрийского (150–215), Оригена (185–254) и Августина (354–430) до Марсилио Фичино (1433–1499), отложивших отпечаток на кембриджскую школу. Платонизм Кедворта и его соратников подразумевал видение благости (или Блага) как исключительного атрибута Бога – благости, к которой мы природным образом направлены[35]. Мы созданы таким образом, что естественно ищем благости, и этот поиск находит свое завершение в устремленности к Богу. Благо, а в конечном счете Бог, являются объектами нашего естественного желания. Хотя некоторые другие их взгляды можно определить как «платонические», в противоположность аристотелевским, но во многих вопросах кембриджская школа не следовала историческому Платону. Например, если Платон понимал Бога как ограниченного в своих действиях Демиурга, упорядочивающего предсуществующую материю, то Климент, Фичино и кембриджские платоники принимали более возвышенный взгляд на творческую силу Бога[36].

Кембриджский платонизм связывает британскую философию с христианским гуманизмом и платонизмом. Во времена Ренессанса в работах Эразма Роттердамского (1463–1494) гуманизм расцвел на севере Европы, в то время как платонизм имел последователей на юге Европы, где Пико делла Мирандола (1463–1494) и Фичино соединили классическую философию с христианскими убеждениями. В том же духе Эразм тепло отзывался о дохристианской философии, в то же время пропагандируя то, что он назвал «философией Христа» (Philosophia Christi). При оценке ренессансного влияния на кембриджских платоников надо иметь в виду, что они, скорее, должны быть поняты в соотнесении с Томасом Мором (1478–1535), нежели с ренессансным политическим философом Никколо Макиавелли (1469–1527), для которого классическое понятие власти было предпочтительнее христианской добродетели. Выступление Кедворта к Палате общин в 1647 г. является зеркальной противоположностью макиавеллевскому «Государю» (1513), где наглым образом проповедовалась грозная власть вместо милосердия. В то время как Кедворт, подобно Эразму, поддерживал применение силы только при ее строгом согласии со справедливостью, смирением и милосердием, Макиавелли одобрял любые средства для достижения своих корыстных политических целей. В макиавеллевском «Государе» разуму отведена по большей части инструментальная роль. За исходное принято то, что для стремящегося к политической власти роль разума исчерпывается нахождением наилучших средств для достижения этой цели. Кедворт, в традиции Платона и Августина, напротив, придерживается того, что философское размышление может приблизить к нам множество благ, находящихся выше самоволия, которые гарантируют наше стремление и преданность.

На что опираются кембриджские платоники в своей гармоничной картине мира и человечества, исполненных Богом? В целом, они не считают, что их философия Бога и их понимание ценностей могут быть обоснованы с непреодолимой силой. Мор и Кедворт полагают, что теизм заслуживает «полного одобрения любого разума, лишенного предубеждения», но не утверждают того, что истина теизма может быть безошибочно удостоверена[37]. Мор предлагает следующую аналогию:

Я полагаю, что мы можем полностью соглашаться с тем, что, тем не менее, может быть совершенно иным. Я проиллюстрирую это на нескольких примерах. Представьте двух людей, взошедших на вершину горы Афон, и там их взору предстает камень в форме алтаря, покрытый пеплом, со следами человека на нем или, если хотите, со словами, наподобие, Optimo Maximo[38].…или нечто подобное, написанное или начертанное на пепле. И один из них может воскликнуть: «Конечно же, здесь были люди, которые соорудили это!» Но другой человек, более милый, чем умный, может заметить: «Нет, возможно, это совсем другое; ибо этот камень мог естественным образом приобрести такую форму, а кажущийся пепел может быть не пеплом, то есть, не останками какого-то горючего материала, сожженного здесь, но каким-то необъяснимым и непонятным движением воздуха, или какими-то другими частицами вещества, похожими по форме и природе на пепел, смешавшихся и застывших в таком виде, что они в то же самое время и также напоминают эти разумно постигаемые буквы. Но разве никто не посчитает для другого человека это слабостью, не меньшей, чем слабоумие, если он отступает от своего предыдущего представления, при этом будучи, как всегда, полностью согласным с тем, что он утверждал вначале, независимо от этой чистой возможности иного положения дел?»[39]

Эта аналогия поучительна, поскольку свидетельствует о мотиве кембриджских платоников использовать «здравый смысл», – то есть ту форму мышления, которая согласуется с обычными способами нашей оценки меры доказательности при вынесении суждений о мире[40]. Их понимание доказательности в философской теологии согласуется с их общим взглядом на разум, который включает – но не сводится к ним – размышления о математике и геометрии. Как таковые, наши философские выводы, касающиеся религии, не должны быть оценены исключительно в свете сухого и абстрактного логического следования. Атеистическое описание и объяснение выражения Optimo Maximo не является логически абсурдным, хотя оно и безрассудно. Используемая Мором аналогия также свидетельствует о намерении кембриджских платоников защищать свою философию в ясных для всех понятиях. Наконец, их видение Бога и человеческой природы были высказаны ими в опоре на то, чтобы быть приемлемыми в свете многих позиций, – подобно тому, как кто-то мог бы сделать вывод, что то выражение было намеренно написано на пепле – в свете своего знания языка, своих ожиданий относительно людей, своих убеждений относительно пепла и т. д.

Генри Мор предлагает доводы в пользу теизма в своем «Противоядии от атеизма» (1652). Его первый аргумент в «Противоядии» является вариантом того, что сегодня называют «онтологическим аргументом», который он с целью создания кумулятивного доказательства теизма объединяет с другими аргументами. Перед нами одна из первых формулировок онтологического и телеологического доказательства у англоязычного философа. Онтологическое доказательство, разработанное Декартом, за которым Мор следует и от которого находится в зависимости, будет рассмотрено в следующей главе[41]. Его можно назвать доказательством a priori (из того, что раньше), поскольку оно исходит из анализа понятия Бога, а не из рассмотрения опыта. Доказательства a posteriori (из того, что после) опираются на опыт; однако различие в данном случае не столь отчетливое, поскольку иногда в моровское рассуждение о понятии Бога незаметно проникает требование опытного восприятия божественного.

Мор, как и Кедворт, начинает с понятия Бога не как грубой силы, но как бытия, обладающего высшей степенью ценности и совершенства. «Я определяю Бога, следовательно, таким образом: Сущность, или бытие, полностью и абсолютно совершенное. Я говорю, полностью и абсолютно совершенное, чтобы отличить его от такого совершенства, которое не является полным и абсолютным, а лишь совершенством того или иного вида или рода конечного бытия, к примеру, льва, лошади или дерева»[42]. Бог, таким образом, не есть конечное сущее, как не есть и просто один из представителей категории «Божественное». Бог, если Бог существует, не таков, как совершенный лев, чье совершенство может быть отнесено к тому роду – как, к примеру, обладание мускулистым телом или большой головой. Наоборот, постичь Бога значит постичь уникальную реальность максимального превосходства или превосходящего всё совершенства. В этой философской теологии божественное превосходство и совершенство невозможно превзойти[43]. Божественные атрибуты благости, могущества, знания, необходимого существования и вечности являются, таким образом, производными от понятия совершенства или непревосходимого величия. Могущество, знание и другие атрибуты представлены как атрибуты совершенного бытия[44]. Существо, имеющее лишь одно из этих качеств, делающих величайшим, было бы несовершенным. Всеведущее и благое существо, но конечное и подчиненное разрушению, является менее великим, нежели всеведущее, благое, всемогущее, вечное, необходимо существующее бытие: «Знание без благости – что бесстрастная нежность или вредоносное ремесло; благость со знанием, но лишенная силы, – ущербная и слабая»[45]. Совершенные львы, лошади, деревья, острова и им подобное, сколь угодно и превосходные, не равны понятию бытия, обладающего абсолютным совершенством, способного к творению всех этих львов, лошадей и т. п.

Генри Мор утверждает, что идея Бога как совершенного бытия с вытекающими из него атрибутами, делающими его величайшим, является естественной идеей и логическим умозаключением. Как мы вынуждены принять необходимые истины относительно форм или математических положений (к примеру, для каждого числа верно одно из двух: четное или нечетное), с той же естественностью мы образуем идею совершенства на основе этих божественных атрибутов. Данное умозаключение описано Мором как наше естественное, неслучайное, врожденное понимание Бога: «В человеке есть Идея Бытия абсолютно и полностью совершенного, которую мы образуем путем приписывания ей всех возможных совершенств, – тех, что не несут в себе никакого противоречия. И это понятие естественно и необходимо присуще душе человека и не может быть ни изглажено из нее, ни исторгнуто какой-либо силой или всевозможными уловками остроумия до тех пор, пока разум человека не безумен, но обычным путем использует свои собственные способности»[46]. Далее

Мор рассуждает, что Бог как совершенное бытие либо действительно необходимо существует, либо его существование невозможно или случайно. Однако совершенное бытие не может быть случайным, поскольку случайность искажала бы его совершенство. По мысли Мора, факт, что мы естественно постигаем совершенство как необходимую реальность, является свидетельством того, что реальность Бога в самом деле возможна и, следовательно, не невозможна[47]. Заключением является то, что Бог действительно существует по необходимости.

Отправной точкой для Генри Мора является идея Бога, но он подразумевает, что идея Бога есть идея такого бытия, чье необходимое существование не является функцией наших идей или каким-то производным от какой-либо иной реальности. Таким образом, Мор не понимает божественную необходимость тем способом, при котором следствия необходимо выводились бы из дефиниций. Из определения бабушки как «женщины, чьи дети имеют детей», необходимо следует, что если Джейн Доу бабушка, то она является женщиной, чьи дети имеют детей. Дефинитивная необходимость недостаточна для утверждения за Джейн сущностного свойства бытия бабушки; Джейн попросту может не иметь детей. Необходимость Бога, по Мору, не есть нечто привходящее к Богу или результат того, каким образом мы определяем Бога, вследствие чего то бытие, которое есть Бог, может стать случайным или не существующим необходимо. Необходимое существование Бога не является производным от чего-либо и не образовано какими-либо человеческими понятийными или языковыми схемами. Даже если Мору не удается отстоять свой вывод об актуальном существовании Бога, то он попытался представить картину того, как он видит божественную реальность, независимую от любых человеческих вмешательств; Бог представлен им в понятиях неслучайного превосходства в благости, силе и знании.

Чтобы оказаться успешным, этот аргумент нуждается в дальнейшем более подробном объяснении; необходимо будет прояснить понятие необходимости и быть готовым к вопросам, является ли существование Бога возможностью bona fide. Я не обсуждаю здесь обоснованность и прочность данного аргумента, поскольку мы еще встретимся с онтологическими доказательствами в последующих главах, где я выдвигаю некоторые конструктивные предложения относительно данного доказательства в связи с Юмом и Кантом. Здесь же я обращаю внимание на способ аргументации Мора: он начинает с признания Бога как высочайшей ценности; он утверждает это как очевидное для самой нашей души, и затем от этого внутреннего понятия движется к признанию Бога как внешней, трансцендентной реальности:

Если бы вы путешествовали по безжизненной пустыне, посреди которой невозможно сыскать ни человека, ни дома, и встретили бы там стада скота или отары овец, на шкурах которых были бы выжжены определенные знаки или буквы, то мы без сомнения заключили бы, что это было делом рук некого человека, имя которого запечатлено на скоте. И, поистине, когда мы видим в нашей душе столь четкие черты имени – а точнее, природы и идеи Бога, – то почему мы столь медлительны и оглядчивы в принятии подобного разумного умозаключения?[48]

По сути, Мор считает, что мы несем внутри самих себя знаки, которые должны направлять нас к признанию Того, Кто, сотворил нас и Кому мы принадлежим[49]. Соотношение между внутренним знаком Божественного присутствия и знаками присутствия Бога в мире подтверждается наличием в мире явного разумного замысла.

Для чего мы столь хорошо оснащены для плавания? Я предлагаю моему атеисту отправиться со мной в морское путешествие, и рассматривая с этой точки зрения нашу собственную внутреннюю природу, – окунуться в тот безбрежный океан… внешних феноменов природы универсума, или немного прогуляться со мной по бескрайнему театру внешнего мира и внимательно приглядеться к тем многим и в высшей степени явным следам и знакам, на которые я укажу ему в этих внешних вещах, своей природой свидетельствующие нам о том, что Бог существует[50].

Более подробное развитие моровского телеологического доказательства можно найти в его Божественных Диалогах, являющихся замечательным примером популярной философии религии семнадцатого века. Ричард Уард в своем биографическом труде о Море пишет: «В течение десяти лет, после возвращения короля Карла Второго, «Тайна Благочестия» и другие сочинения Мора, правили всеми книжными магазинами Лондона»[51].

Диалог представляет собой беседу между Филофеем («любящим Бога») и Гилобаром (начинающим скептиком)[52]. В виду важности этого диалога как документа, свидетельствующего о развитии философии религии, то приведу его центральное место довольно большого размера:

Филофей: Мне в высшей степени удивительно, что столь одаренный и столь сведущий в философии человек, как Гилобар, может сомневаться в существовании Божества, и даже в большей степени, чем в существовании Филополиса [еще один участник диалога] или в моем собственном существовании; ибо мы не можем так же явно и разумно беседовать с ним, как Бог беседует с философом посредством обычных явлений природы. Скажи мне, о Гилобар, если бы случайно нашелся такой краткий трактат, как о «Archimedes de Sphaera and Cylindro», с изображениями всех фигур, пригодных для замысла, и краткие знаки (какие сейчас используются в наглядной арифметике и алгебре) для записи доказательств верно построенных суждений, то мог бы ты или кто иной представить, что изображение и соединение этих вещей воедино было делом случая, а не исходящим от мыслящего и упорядочивающего начала, – я имею в виду, от разумной силы?

Гилобар: Должен признаться, что я полагаю невозможным, чтобы кто-либо понимающий доказательства, мог бы сомневаться, что подобное описание вещей было произведено неким разумным существом.

Филофей: Но почему ты так думаешь, Гилобар?

Гилобар: Из-за того, что это свойственно тому, кто является разумным, располагать несколько вещей в определенном порядке и целенаправленно для достижения замысла. В том, что описано столь последовательно, столь повторяемо и столь методично в научном трактате, невозможно сомневаться, что это является результатом деятельности некоего разумного деятеля.

Филофей: Поэтому везде, где мы находим часто встречающиеся и повторяющиеся знаки следования определенному искусному плану, мы должны признать некое разумное существо как причину этого.

Гилобар: Да, должны.

Филофей: Но что представляет собой небольшой свиток с некоторыми примерами следования замыслу в том трактате Архимеда в сравнении с огромной книгой природы, в которой, как у Архимеда, каждое доказательство, ведущее к главному результату всего (который есть у Архимеда пропорция между сферой и цилиндром), есть знак мудрости и разума математика, так что иерархия различных природ в мире (которые в некотором смысле бесконечны), очевидно, несут в себе замысел стремления к наилучшему и являются собранием свидетельств того, что божественное разумное начало лежит в глубине всего[53].

По меньшей мере на три момента стоит обратить внимание в этом диалоге. Во-первых, Мор подчеркивает жизненно важную роль наблюдения и ценность природы для понимания Бога. По Мору, первоначальное онтологическое доказательство подкрепляется призывом к рассмотрению целесообразности, явно присутствующей в природе.

Во-вторых, это доказательство использует аналогию – сходство космоса с объектом, который, как мы знаем, воплощает разумный замысел. Но еще более важно то, что доказательство строится на том основании, что признаком «разумного существа» является произведение объектов, достойных быть произведенными. Эти объекты имеют порядок, они постигаемы для ума и приспособлены. Здесь используется принцип, рассматривающий понятие мышления разума вообще, а не только человеческого мышления. По Мору, это есть признак разумного мышления, заключающийся в произведении вещей, имеющих определенную ценность. Данное положение не сводится к антропологии и совершенству одних лишь человеческих способностей, как если бы Бог был сверхчеловеком.

В-третьих, в диалоге Мора его участники обращаются к тому, в чем невозможно сомневаться, а не к тому, что не может произойти. Подобно тому, как пепел мог сам произвести слова в предыдущей аналогии, – возможно и то, что трактат Архимеда «De Sphaera and Cylindro» образовался по простой случайности или под действием слепых сил, точно так же возможно и то, что космос как целое лишен сознательного плана. Однако эта простая возможность не воспринимается как основание для сомнения в том, что природа и трактат созданы сознательным существом. В целом, я полагаю, что вариант телеологического доказательства, представленный в диалоге, являет собой разновидность доказательства для лучшего объяснения или, точнее, доказательства от наилучшего объяснения. Иными словами, формат доказательства в случае теизма таков, что целостность и порядок космоса являются постижимыми и объяснимыми, даже если это иначе в рамках нетеистического подхода. Смысл аналогии с трактатом Архимеда заключается в том же самом: трактат постижим и объясним в том случае, если допустить наличие в нем сознательного замысла; в противном случае дело обстоит гораздо более нелепо и абсурдно. Важность различения телеологического доказательства, основанного на аналогиях, от того доказательства, которое апеллирует к наилучшему объяснению, будет обсуждена позже[54].

При доказательстве в защиту теизма, основанном на очевидной ценности космоса, Кедворт и Мор утверждают, что теизм предлагает нам лучшее объяснение появления в мире чувства и сознания. Как может материя в своем движении произвести чувство и мысль? В человеческом сознательном действии и размышлении мы обнаруживаем могучую познавательную способность и творческую активность, в то время как материя в движении лишена чувства, намерения и сознания. Таким образом, согласно Кедворту и Мору, более обоснованно отнести появление сознания в космосе к всеобъемлющему, высшему и самосознающему разуму, нежели, следуя атеистическому взгляду, приписать его материи. Хотя божественный разум с его всемогуществом, рациональностью и интеллектом может рационально объяснить мир, как же так получается, что наш мир с его творениями, наделенными разумом, интеллектом и чувствами может быть рационально объяснен исключительно материальными причинами? В своем диалоге Мор делает основной упор на то, что может быть названо проблемой происхождения в материалистической философии. Как может чувственная, рациональная, интеллектуальная жизнь произойти от того, что не имеет чувств, разума и интеллекта?

Обращаясь к проблеме зла в «Божественных диалогах», Мор особо подчеркивает благость космоса как целого и доказывает, что материальное устройство и устойчивые условия для жизни делают ненужным для Бога постоянно вмешиваться в ход событий и предотвращать зло.

Мор и Кедворт развивали свои теистические доказательства в сознаваемой ими исторической перспективе. Они верили, что древняя языческая философия подтверждала некоторые христианские положения, так как она отражала прежнее откровение Бога Моисею.

Кедворт полагал, что Пифагор и другие намекали на учение, основанное на откровении Триединой природы Бога. Хотя предположение о предшествовании вечной философии Моисея Пифагору сегодня может поразить нас своей нелепостью, но это свидетельствует о глубоком интересе к тому, насколько историческое исследование может дополнить и сделать более утонченным философское размышление[55]. При этом интерес Кедворта к истории философии не ограничен работами, предвещавшими философию христианскую. Огромное внимание он уделял направлениям, подготовившим путь нетеистическим, альтернативным направлениям, среди которых были ранняя философия Демокрита, Лукреция и других. Кедворт был в высшей степени осведомлен в истории философии и придавал важность оценке чьей-либо работы в свете той мудрости, которую можно было бы добыть из древних источников.

При рассмотрении доказательств, разработанных кембриджскими платониками, обращает на себя внимание то, насколько эстетически выверенными оказываются у них отношения между посылками и заключениями. Иными словами, кембриджские платоники писали так, как будто есть нечто прекрасное или эстетически приятное в восприятии душой идеи – а далее и реальности – Бога. Мор поясняет это своим описанием пути, на котором человек может возвыситься до идеи Бога.

Представь себе умелого музыканта, уснувшего в поле на траве, так что в течение определенного времени он даже не будет помышлять ни о чем, связанным с его музыкальными способностями, так что в определенном смысле в нем нет ни актуального умения, ни понятия, ни представления, ни о чем музыкальном; но его друг, сидящий рядом с ним, сам по себе совсем не умеющий петь, легонько трогает и будит его, и просить его спеть ту или иную песню, говоря ему два или три начальных слова песни, и он сразу же подхватывает слетевшее с губ столь слабое и невыразительное указание и поет всю песню. Так ум человека, будучи потревоженным и разбуженным действием внешних объектов, понуждается к более полному и ясному пониманию того, что было несовершенно подсказано ей [душе] внешними событиями; и эту способность я решаюсь назвать актуальным знанием в том же смысле, как умение спящего музыканта может быть названо актуальным умением, когда он ничего не думает об этом[56].

Если теизм истинен, то доказательство (или, как в аналогии, песня) имеет смысл (или является гармоничным). Если теизм ложен, то наши врожденные идеи и восприятия мира бессмысленны.

Разговор об эстетике может навести на мысль о поверхностном субъективизме («красота существует только во взгляде смотрящего»), но необходимо помнить о том, что легкий и поверхностный релятивизм сегодняшней эстетики до сих пор не приобрел своих очертаний. Когда Кедворт описывает Бога как прекрасное, то он утверждает, что это правильно – подобающе, обоснованно, оправданно – стремиться к наслаждению в Боге. Принципы красоты и достоверности, подобно самой благости, не являются результатом человеческой или божественной воли. Как уже отмечалось, Кедворт использует безотчетную установку Евтифрона: Божественная любовь не делает вещи благими; наоборот, Бог любит их, потому что они благие. Красота дерева, как и сила доказательства, сходным образом не являются следствием Божественного удовлетворения или одобрения.

Божественный свет

Для Кедворта и Мора размышление, задействованное ими для защиты теизма, само по себе было взаимной формой общения, или соучастия в жизни Бога. В моровском понимании, исследование человеческого разума может стать общением с Богом: «Человеческий разум является как бы небольшой сокращенной копией божественного разума, и мы некоторым образом ощущаем в нашем собственном разуме твердость и неизменность божественного разума и вечных и неизменных истин, представленных в нем»[57]. Бенджамин Вичкот прославляет разум в своих широко известных афоризмах: «Идти против разума – идти против Бога. Это, по сути, одно и то же – делать то, что требует разум в определенных обстоятельствах, и то, что определил Сам Бог Разум – это божественный правитель человеческой жизни, он есть сам глас Бога»[58].

Подобное понимание разума не являлось бесспорным. Бывший учитель Вичкота, Энтони Такни (1599–1670), доказывал, что Вичкот и его студенты подчиняли Св. Писание разуму. Вичкот отвечал, что здесь нет противоречия; и разум, и Писание происходят от Бога, и каждый из них подтверждает другое. Само использование Писания должно направляться разумом: «Ничто не может быть предположено без разума; ни во что, противное разуму, не следует верить. Писание должно быть понято в рациональном смысле»[59]. В подобном нет опасности нечестия до тех пор, пока мы намеренно не извращаем разум пороком, потому что «Дух человека есть светильник Господа. Он просвещен Богом и освещает нам путь к Богу»[60]. Вичкот далек от понимания разума как профанного или секулярного, или находящегося в противоположности к вере и духовности; как он пишет: «Я не противопоставляю рациональное духовному, поскольку духовное есть наиболее рациональное»[61].

В «Изящном и ученом размышлении о свете природы» Натаниел Калвервел пишет, что вера не есть та «птица, которая ради добычи прилетает выклевывать глаза людей; вера не есть гаситель светильника Бога»[62]. На протяжении всего размышления вера и разум представлены во множестве положительных образов, в том числе и романтических: «Разум и вера могут поцеловать друг друга»[63]. По Калвервелу, отношение между верой и разумом можно уподобить любовной или романтической истории. Согласие нашего понимания и воли с Божественным всеведением и благостью укоренено в творении. Наши рациональные, познавательные способности надежны, поскольку они, будучи фактом творения, участвуют в Божественном промысле: «И вот дух человека есть светильник Господа. Во-первых, как… производный свет, свет от света. Очевидно, что никто не может думать, что в светильнике свет исходен и первоначален; но необходимо смотреть на него только как на слабое соучастие в чем-то более ярком и светоносном. Все тварное превосходство сияет заимствованными лучами, так что разум есть ничто иное, как. дыхание божественного бриза»[64]. Наши познавательные способности получают свое превосходство от нашего создателя.

В целом, кембриджские неоплатоники использовали многое из новой научной рациональности. Мор и Кедворт, бывшие членами Лондонского Королевского Общества по содействию естественному знанию, были хорошо осведомлены о новых выдающихся научных достижениях Исаака Ньютона (1642–1727)[65]. Даже есть определенное свидетельство, что Мор повлиял на Ньютона[66]. Некоторые ученые приписывают Мору, которого Ньютон называл «превосходным доктором Мором», то, что он познакомил Ньютона с работами Декарта, а позже побудил его развить доказательство против Декарта о природе пространства[67]. Мор доказывал существование активно действующей силы в природе – предположение, которое Ньютон со всей серьезностью принял в своих «Основных вопросах и комментариях». В поэме «Бессмертие души» Генри Мор восхваляет достоинства коперниканского гелиоцентрического взгляда на космос в противоположность взгляду геоцентричному. Тем не менее, естественные науки и разум без попечения о нравственном и духовном развитии личности в конце концов погружают человека в платоновскую пещеру. Мор сожалеет о тех исследователях природы, у которых чувства превалируют над интеллектом, открытым этическим и религиозным ценностям:

Занимая свой ум в загадочных забавах изменчивого движения, осторожно-осмотрительным посоветую быть в суждениях о его внутренних законах и скрытых Энтелехиях:

Вот ужасная клеть, в которой натуралисты вынашивают в уме глубокое убеждение, которое сами себе придумывают. Подобные ошибки гнездятся там, где в мистическом тумане люди рождают свои собственные вымыслы и обманы и принимают самодовольные позы[68].

Подобная трактовка натурализма была частично согласна с позицией некоторых ключевых представителей новоевропейской науки.

Например, Галилей сожалел об исследованиях, у которых чувства повелевают разумом[69].

Кембриджские платоники выступали против религиозной жизни, избегающей свободного размышления в угоду чистому чувству. Термином «энтузиазм» в семнадцатом и до середины восемнадцатого столетия обозначали то притязание на божественное вдохновение, которое считалось маловероятным и необоснованным. Мор определял энтузиазм как «неверно понятое состояние вдохновения», в то время как доктор Джонсон упрекал его как «пустую веру в частное откровение, тщеславную уверенность в божественном благорасположении и общении»[70]. Мор, Кедворт и другие кембриджские платоники целиком не отвергали обращение к эмоциям, однако они настаивали, что эмоции и аффекты должны быть в гармонии с разумом. В этом их позиция чрезвычайно близка к совету Эразма и Томаса Мора сохранять умеренность и спокойное рассуждение.

Кембриджских платоников не интересовала теория познания и понятие доказательства само по себе. Скорее, они связывали разум, доказательство и исследование в целом с пониманием людей как моральных деятелей в сущностно благом космосе. Доказательство и обоснование исполняли свою роль внутри обширной философской репрезентации или философии их самих, как творений, принадлежащих благому творению. Рассмотрим эту обширную философию с двух аспектах: в том, как кембриджские платоники понимали благость человеческой природы и отношение Бога к природе.

Достоинства человеческой природы

Рассмотрение взглядов кембриджских платоников на нашу природу свидетельствуют о том, что они понимали разум как врожденную способность – способность, чье естественное и дарованное Богом функционирование тесно связано с нашим индивидуальным и коллективным существованием. Я разграничу здесь четыре области их философии человеческой природы, в которых действует разум, а именно: само телесное существование человека, человеческую свободу, совместимость индивидуального и коллективное благополучие и терпимость.

Понятие о телесном существовании

Сразу приведу наиболее яркий и существенный пример того, как кембриджские неоплатоники сочетали разум и благость в своей философии человеческой природы. Подобное сочетание совсем не согласуется с основной тенденцией в последующей философии сознания, явно не считающей сегодня (во всяком случае, в подавляющем большинстве) телесную природу человека доброй. Напротив, большинство современных направлений философии сознания обращается к телесному существованию с точки зрения нашей причинной обусловленности (как работает мозг) и наших способностей действовать и ощущать, обычно понимаемых свойствами человеческого бытия без явного определения природы самой человечности как доброй. Также многие философы сознания сегодня являются материалистами, отвергающими тех, кто различает сознание (или душу) и тело, считая их проповедниками чрезмерного и ущербного дуализма. Кембриджские платоники отличаются двумя положениями: они недвусмысленно настаивали на благости телесного существования и стремились к соединению сознания и тела без разрушения этих двух составляющих и превращения их в единственную материальную действительность.

В современной терминологии кембриджские платоники могут быть определены как дуалисты, поскольку они утверждали, что человеческий ум – или душа, или дух – не принадлежит телесному миру, в то время как материальное тело ему принадлежит. Однако необходимо принять во внимание, что термином «дуалист» они не пользовались при описании человеческой природы. Возможно, термин «дуалист» впервые был использован в 1770 г. при описании иранской религии зороастризма, имевшей начало в VII в. до Р. Х. и утверждавшей существование двух противоположных божеств: доброго и злого. Дуализм кембриджских платоников не противополагал доброе злому, где ум есть добро, а тело – зло. Сегодня «дуализм», особенно в теологии, обычно означает пренебрежение к телу, поэтому по отношению к кембриджским платоникам данный термин вводит в заблуждение в свете их понимания человеческой природы. Более того, хотя Мор приводит доводы в пользу различения ума и тела, он противится чересчур резкому их разделению и отвергает мнение Декарта (его взгляды мы рассмотрим в Главе II), согласно которому тело обладает пространственным протяжением, а ум – нет. Мор утверждает, что оба – материя и дух – обладают пространственным протяжением[71]. Целостная природа отношения между душой и телом обеспечивалась восприимчивостью тела к духу и способностью духа проницать тело, сохраняя при этом свое единство и способность к собственной активности. Мор утверждал, что дух, в отличие от материального тела, неделим. Наша личность образуется благодаря единству нашего «я», обнаруживаемого в самосознании; а наша личность как существ, обладающих телом, в дальнейшем выражается посредством ощущений разума и деятельности. Человеческая личность есть «сотворенный дух, наделенный чувством и разумом; и сила, формирующая земную материю в человеческий образ, благодаря жизненному единству с ней»[72]. Кедворт описывает связь души и тела в человеке как «страстное присутствие» души в теле[73]. Строго говоря, как для Кедворта, так и для Мора личность есть душа, или дух, но как результат их соединения с телом личность функционирует как единый субъект. Таким образом, было бы абсурдным считать личность и ее тело разделенными субстанциями, когда они проявляют свои особые функции и находятся в нормальных условиях. В смерти подобное разделение присутствует, но не в здоровых, более благоприятных обстоятельствах.

Подобно Кедворту, Вичкоту и другим кембриджским платоникам, Мор утверждает, что нравственное достоинство внутренне присуще человеческой природе, поскольку оно происходит из самой нашей природы как разумных существ. Наше нравственное призвание берет начало в строении человеческого тела и в базовых ментальных способностях. Поэтому, цель нравственной жизни есть извлечение пользы из нашей базовой природы:

Истинное ощущение и обладание добродетелью есть также обращение человека от того, что противно человеческой природе, к тому, что согласно с ней. Ибо даже если вся порочность является врожденной и естественной для животных, все равно в действительности подобное воистину является противным человеческой природе. Ибо действовать согласно природе или согласно разуму – для разумного создания есть одно и то же. По этой причине вся порочность противоречит человеческой природе[74].

Наше телесное, эмоциональное и духовное здоровье обретается в аффективном принятии нашей личности:

Но очевидно, что добродетель естественна для человеческой природы и, к тому же, двояка, потому что человеческая душа представляет собой разумное существо и потому что праведность или совершенная добродетель (как сказано в Божественном Откровении) является бессмертной; и что только грех ввел смерть в мир. Ибо, поскольку состояние невинности должно было бы быть вечным, – это легко показывает, что подобное состояние было наиболее совершенным и наиболее естественным. И, следовательно, возвращение в подобное состояние должно быть наиболее существенным и наиболее приятным удовольствием[75].

Благость и совершенство нашей природы демонстрируется самим применением человеческих чувств и других способностей. Блаженство, добродетель и телесное существование человека, таким образом, связаны воедино как согласованное целое, отражающее величайшую благость Бога. Как пишет Вичкот: «Мы являемся людьми, в первую очередь, не благодаря телесной форме; но являемся таковыми благодаря началам разума и понимания»[76].

Способность контролировать наши наслаждения дает людям возможность двигаться к трансцендентному благу общения с Богом: «В то время как у всех иных творений все их чувства прикованы к заботе о теле или определенным частным удовольствиям, люди могут восходить ввысь и благодаря свободе своих волений, освобождаться или постепенно разрушать те нездоровые желания, которые их осаждают; и с помощью Неба следовать свободе, наиболее достойной существа, сотворенного по Божественному образу и причастного божественному разуму»[77]. Таким образом, телесное существование понимается как благое и заключающее в себе такие блага как чувства, согласное функционирование телесных органов, деятельность, способность использовать разум, а также плодотворное применение разума в познании самих себя и мира и признание человеческой природы как благой и ориентированной на божественное.

Использование чьей-либо телесной жизни может иметь богословское значение, поскольку задумано Богом как служение добру. Согласие со сверхъестественным, или божественным также рассматривается как результат естественного исполнения нашего бытия, а не искажение нашей природы.

Человеческая свобода

По мнению Кедворта, наши свободная деятельность и неуклонное стремление к благу, подобно всему сущему, «не плывут без главы и правителя… Бога»[78]. Свобода является характерной чертой нашего человеческого существования как созданных по образу Божию. Это утверждение человеческой свободы для кембриджских платоников является определяющем в понимании благости и терпимости. Кедворт начинает свой Трактат о свободной воле следующим утверждением: «Нам представляется очевидным под руководством природных инстинктов думать, что есть нечто. in nostrapotestate[79] (хотя и зависимой от Всемогущего Бога), и что мы не полностью пассивны в наших действиях, и не детерминированы неизбежной необходимостью в том, что мы делаем»[80]. Наличие этой власти является основным условием для осуществления наших нравственных поступков. Если все наши поступки предопределены, то мы не можем в собственном смысле подлежать похвале или порицанию. Многие современники Кедворта были реформатами-пуританами, глубоко преданными кальвинистскому учению о предопределении. В самом деле, аудитория, к которой Кедворт обращался в Палате общин, в основном состояла из реформатов-пресвитерианцев, которые разделяли строгий взгляд на промыслительную роль Бога в истории[81]. В противовес такому английскому пуританизму, Кедворт говорит о человеческой свободе в понятиях «самовластия», «самоопределяющей силы» и «единичной самодеятельности». Эта способность требует то, что он называл внутренней гибкостью: творения без свободы «не имеют в себе ни самовластия, ни силы остановить или побудить себя, замедлить или ускорить себя, никакой внутренней гибкости, но суть просто природные импульсы и волнения, не имеющие никакой внутренней гибкости в себе»[82]. Свобода личности лежит в ее способности находиться в определенной независимости от собственного состояния и образующих его причин. Считается, что наше внутреннее «я», или душа, «воспроизводит», творит само себя, используя способность направлять само себя против своих склонностей[83].

Обсуждение того, обладаем ли мы подобными способностями самотрансцендирования, мы приведем позднее в связи с нашим обращением к проблеме зла. Кедворт, как и Мор, ясно понимает, что порицание за наши неверные поступки ложится на нас, а не на Бога: «Мы не приписываем зло человеческих порочных поступков Богу как их Творцу и создателю так же, как ответственность за неточности стрелок и часов мы целиком приписываем часовщику»[84].

Совместимость индивидуального и общественного благосостояния

Третья черта кедвортовской философии человеческой природы связана с его видением согласия между индивидуальным и общественным процветанием, основанным на понятии блага. Кедвортовское понимание благости наших естественных способностей, так же как и благости нашей гражданской и общественной жизни, тесно связанное с идеей, что Бог создав нас, предназначил нас к процветанию. Кедворт возражал против утверждения, что стабильное гражданское общество с успехом могло бы быть основано и управляемо на основе страха и секулярного личного интереса:

Право и власть самого Бога основано на справедливости; и гражданская власть также частично причастна этому. Она не есть просто творение людей и человеческих желаний, и поэтому не может вновь быть уничтожена желаниями и прихотью людей; но она имеет печать божественности на себе, как частично появившаяся оттуда, поскольку та «власть над жизнью и смертью», которую имеют гражданские правители, никогда не поселялась в одиночестве, ранее гражданского общества; и потому она не может быть присвоенной ими. Если бы Бог и природа не создали государства, то не было бы естественного согласия всех разумных творений и подчинения их Божеству как своему главе (как в Цицероновом «одном государстве богов и людей»). И если не Бог создал «правящих и управляемых», господство и подчинение со всем их очарованием, то никакой силой невозможно создать прочные города и государства[85].

Справедливость является той центральной точкой, вокруг которой вращается политическая философия Кедворта.

Политические и этические взгляды Кедворта представляются также частью его более широкой философии человеческой природы. В подобной связи философии сознания и политических взглядов есть много достойного одобрения, ибо становится очевидным, сколь сильно зависимы политические теории раннего Нового времени от философского понимания разума, стремлений, потребностей и т. п.

Среди кембриджских платоников Кедворт является наиболее всесторонним в своем развитии философии человеческой природы, объединяющей реалистичную моральную эпистемологию с нерелятивистским пониманием этики. Он развивал концепцию блага, основанную на естественном законе, согласно которой действия и события правомочно полагаются как добрые или злые в зависимости от того, приносят ли они пользу или вред человеческой природе и всему творению. Кедворт придерживается единой концепции личности, обладающей способностями к теоретической и практической рефлексии. Источник нашего сознательного долга поддерживать добро и избегать зла лежит в нашей разумной и практической природе[86].

Кедворт часто рассматривался как представитель этического рационализма, но я полагаю, что его платоническое христианство предполагало комплексную этику, основанную на рациональности и естественных чувствах. Генри Мор также недвусмысленно привлекал Божественную благость для создания этики, которая включала волю, разум и желания как находящиеся в согласии:

Этот интеллектуальный успех, таким образом, происходит из присутствия Бога, Который движет все вещи в том или ином виде (kinein pos panta), но, пребывая в неискаженном Духе, движет это наиболее превосходным способом, как внутреннее, сжатое и всеобъемлющее Представление Истины, всегда предшествующее тому Разуму, который в Теориях величайшей значимости одобряет самого себя впоследствии, на основе тончайшего исследования, чтобы быть наиболее твердым и совершенным в любом отношении, и поистине является мудростью, которая особенно зовется Даром Божиим и которая едва ли совместима с кем-либо, кроме одних лишь людей чистого и неоскверненного ума. Такое огромное значение имеет это искреннее стремление быть святым и праведным[87].

Таким образом, Божественная мудрость объединяет в себе разум и желание.

Терпимость

Четвертая черта философии человеческой природы кембриджских платоников касается терпимости. Может показаться странным относить подобное политическое убеждение к категориям философии человеческой природы, но доводы кембриджских платоников в пользу увеличения свободы прямо базировались на их понимании нашей природы.

Двойное убеждение в том, что мы обладаем свободной волей и что разум является Богоданным вожатым в жизни, поддерживало довод в пользу терпимости, развитый кембриджскими платониками. Вичкот провозглашал: «Любой человек имеет столько же прав следовать своему собственному пониманию в суждении об истине, сколько он имеет прав пользоваться собственными глазами, чтобы видеть свою дорогу. Следовательно, нет ничего оскорбительного для другого в том, что каждый человек использует свое собственное право»[88]. Широкая открытость иным взглядам дала кембриджским платоникам прозвище «латитудинариев»[89], которое первоначально использовалось в уничижительном смысле, но с помощью него впоследствии стали обозначать конструктивную философию и политику терпимости[90]. Терпимость, развиваемая кембриджскими платониками, не была абсолютной. Мор, например, к сожалению, не находил атеизм терпимым, но тем не менее их довод в пользу терпимости был гигантским шагом к свободе, принимая во внимание общественные реалии беспокойного XVII в. Их существенный вклад в дело терпимости частично может быть засвидетельствован критикой, которой они подвергались. В «Некоторых соображениях по поводу апологии д-ром Генри Мором его “Тайны и Благочестия”» Джозеф Бомонт критикует Мора за проповедь «свободы совести».

И Вичкот, и Мор присутствовали на собрании в Уайт-холле в 1655 г., которое определило легальную возможность для возвращения евреев в Британию. Собрание аннулировало законность постановления короля Эдварда I о высылке от 1290 г., но, к сожалению, оно не полностью одобрило еврейское переселение, в основном, из-за недовольства британских «торговцев»[91]. Тем не менее это позволило кембриджским платоникам иметь возможность встретиться с достопочтенным Менаше бен Исраэлем (1604–1657), главой нидерландской еврейской общины, где позже обучался Спиноза (1632–1677). Платоники могли способствовать развитию англо-еврейских отношений посредством своих научных занятий: Кедворт был профессором Королевской кафедры иврита, а Мор с одобрением писал о каббалистическом движении внутри еврейского мистицизма, – однако трудно оценить их влияние[92].

Подобно подавляющему большинству своих современников, кембриджские платоники хранили молчание о тех многочисленных барьерах, с которыми сталкивались женщины в те времена. Виконтесса Энн Конвэй (близкая подруга Генри Мора) и леди Дамарис Кедворт Мэшем (дочь Ральфа Кедворта) в этом смысле были исключениями. Дружба Мора с леди Конвэй была отмечена искренним чувством близости и была плодотворной для его философии. Мор признавался, что «величайшее наслаждение, которое мир предлагал [ему]» – это находиться рядом с ней и что «есть явные знаки взаимного влияния в их философских исследованиях»[93]. Я обсуждаю работу Конвэй в следующей главе в качестве ответа на Декартову философию Бога. В свою очередь, Мэшем протестовала против недоступности высшего образования для женщин. В ее «Размышлении о божественной любви» (1696), «Случайных мыслях по поводу добродетельной или христианской жизни» (1705), в ее письмах к Локку и Лейбницу можно увидеть глубокое согласие с кембриджскими платониками в ее утверждении благости и единства творения, как и в утверждении необходимости разума в религии. Она развивала представление о том, что истинное поклонение Богу должно быть сосредоточено скорее на Его благости, чем на абсолютной власти[94].

Призыв к терпимости и взаимному религиозному ненасилию кембриджскими платониками должны быть поняты не только в качестве реакции на недавнюю Гражданскую войну в Англии, но и на «религиозные войны», потрясшие Европу в XVI в. Религиозная принадлежность часто зависела от доминирующей военной и политической власти – явление, нашедшее свое выражение в правиле: религия правителя есть религия народа (cuius regio, eius religio). Хотя многие нерелигиозные факторы – торговые, территориальные и династические – способствовали началу Тридцатилетней войны (1618–1648), но с самого начала она была пропитана религиозными противоречиями, когда протестантское дворянство Австрии и Богемии в 1618 г. оказало сопротивление попыткам Фердинанда II насадить католицизм. Вичкот и другие платоники не распространяли свой призыв к терпимости, опираясь на собственную принадлежность к какой-либо Церкви или секте. В «Развитии религиозной терпимости в Англии» У К. Джордан следующим образом определяет вклад Вичкота: «В самом деле, может быть, та спокойная и почти Олимпийская критика, с которой он [Вичкот] выступал против религиозного принуждения, была более эффективной для убеждения Англии в несправедливости преследований, нежели визгливые крики сектантских защитников. Вичкот добавлял еще один голос, и это был полный силы и уважаемый голос, к постепенно нарастающему хору, требующему религиозной свободы в Англии»[95]. Этот хор требовал также и философской свободы.

В целом, я подчеркнул те направления, в свете которых видение кембриджскими платониками человеческой природы принимало ее благость как основную черту телесного существования человека. Кембриджские платоники исповедовали антидетерминистское понимание свободы; они верили в возможность согласного расцвета личности и общественной жизни, и они поддерживали идею политической терпимости. Их философия человеческой природы была в своей основе телеологичной, в той мере, насколько они признавали, что человеческая природа сама по себе представляет имеющую самостоятельную ценность и служит большей цели (или telos) в мироздании. Они полагали, что их философия человеческой природы не была антисциентистской и что их теория была в полной гармонии с новоевропейской наукой, как она понималась при образовании Королевского Общества, хартия которого описывает своих членов как людей, «чьи исследования должны способствовать повышению авторитета экспериментальных наук о природных вещах и полезных искусств к славе Бога Творца и преуспеванию человеческого рода»[96].

Достоинства Божественного присутствия

Мор и Кедворт были активными выразителями гармоничного, нефрагментарного понимания отношения между душой и телом, наряду с гармоничным пониманием отношения Бога к мирозданию. Это более широкое восприятие мира было для них стержневым при сохранении ценностно-нагруженного понимания разума и человеческой жизни. Для достижения собственно телеологического понимания человеческой природы они нуждались в телеологическом понимании природы в целом. Я присоединил этот небольшой раздел к обозрению кембриджского платонизма для того, чтобы показать, как ранняя новоевропейская философия религии сводила воедино науку и философию природы. Религия и наука рассматривались ими как ценные, взаимообогащающие виды деятельности. Но не любая наука понималась ими как дружественная религии; и с этой точки зрения Кедворт и Мор противостояли материалистической науке; иными словами, они противодействовали науке, которая не оставлявшей места душе как независимому источнику действия.

Кембриджские платоники лицом к лицу столкнулись с претензиями механистичной науки, объяснявшей мироздание как гигантскую машину. Космос имел божественного Творца и Промыслителя; но такого Творца, чьи основные средства – это вещество, движение, математика и геометрия. Кембриджские платоники были обеспокоены двумя нежелательными альтернативами. Первая – когда самовластная и творческая воля Бога довлеет над природой, исключая свободную волю. Вторая – когда Бог устраняется из природы, и мы имеем мир, являющийся, по сути, самодвижущейся, безликой машиной. Они стремились избежать подобных выводов с помощью жизненного элемента, «пластичной природы», который защищал существование природы как единого целого со своими собственными (данными Богом) силами и при этом не отвергал Божественную со-зидательность.

И Мор, и Кедворт помещали существование этого элемента между материальным миром, как его понимала новоевропейская физика, и Богом. Пластичная природа есть бестелесная реальность, позволяющая Богу осуществлять промыслительное воздействие на мироздание и поддерживать его существование. В «Отступлении, касающегося пластичной природы, или Искусственной, упорядоченной и методичной природы» Кедворт приводит доводы в пользу пластичной природы, основываясь на ее превосходстве по сравнению с двумя другими претензиями на ее объяснение:

Если не согласиться с допущением, что есть пластичная природа, которая действует… ради чего-то и в направлении целей, регулярно, искусно и методично, то представляется, что необходимо принять одно из двух заключений. или в образовании и организации тел животных, как и в других явлениях, каждая вещь возникает случайно, и становится тем, что она есть, без всякого водительства и руководства какого-либо ума или понимания; или же, что Сам Бог совершает все непосредственно и как бы Своими собственными руками, придает форму тела любого комара и мошки, таракана и клеща, как и других животных по их роду, – всех, чьи члены устроены столь затейливо, что Гален открыто признавал, что никогда не мог наудивляться тому искусству, которое присутствует в лапке мошки (и он восхищался бы мудростью природы еще больше, если бы мог использовать микроскоп)[97].

При этом Кедворт не уподоблял природу стоической мировой душе, но он приписывал ей восприимчивость и разумность, которые отражают Бога: «Природа есть печать или след безошибочного и всеведущего искусства Божества»[98].

Мор также помещает пластичную жизненную силу в самую сердцевину единства души и тела:

Жизненная целостность как высший принцип жизни находится главным образом в самой душе; но она находится также и в материи, и там она есть не что иное, как такое видоизменение ее самой, которое соответствует пластичной части души и приводит эту способность в действительность. Это не означает, что в материи есть жизнь, которой душа должна сочувствовать и с которой должна объединиться; однако она называется жизненной, поскольку делает материю подходящим субъектом для обитания души и осуществления жизненных функций. Ибо то, что не имеет жизни в себе самом, может быть связано с тем, что имеет ее… Теперь же, как мы видим, перцептивная часть души таким образом является аффицированной тем, что не имеет в себе жизни, так что вполне разумно, что пластичная часть этого может быть такой тоже. Мы видим, что может быть гармония между материей той или иной формы и что сила, которую мы называем пластичной, совершенно лишена каких-либо перцепций. и связывает душу c той или иной материей, и это есть непреодолимое и невоспринимаемое удовольствие, если можно так выразиться, возникающее из согласованности материи с пластичной способностью души[99].

Божественное творение и сохранение «пластичной» природы подтверждается, согласно Мору, целенаправленным характером космоса; это помогало давать объяснения таким особым естественным событиям, как существование оси земли, и экспериментам с воздушным насосом Роберта Бойля (1627–1691). Мор и Кедворт, стремились разработать единое фундаментальное обоснование взаимодействия между Богом и миром, душой и телом[100].

Калвервел также представлял себе мир как открытую систему, подобную музыкальному инструменту для Бога. В его понимании природа по своей конституции восприимчива к Божественной творческой деятельности: «Таким образом, Бог соорудил этот грандиозный орган мира, Он настроил его, однако не таким образом, чтобы тот мог бы играть сам по себе или создавать какую-либо музыку с помощью самого этого общего устройства… но таким образом, что он мог быть подходящим и подготовленным для пальцев Самого Бога и в присутствии Его могучих касаний мог бы извлекать и распространять звуки, славя своего Творца самым сладчайшим и гармоничным образом»[101]. Калвервеловская ссылка на природу как «орган» является предвестником последующей полемики между Лейбницем и Кларком по вопросу о том, является ли природа Божественным чувствилищем (см. Главу III). Изображение Калвервелом природы глубоко укоренено в его понимании Божественной благости: «Весь свет приятен, это та самая улыбка природы, подсказка мира, блеск творения, парафраза на телах»[102].

Этот пример с постулированием божественного органа, «пластичной» природы и ему подобные могут поразить современного читателя в лучшем случае своей необычностью. Подобные сущности могут показаться немногим лучше устаревших гипотез и теорий XIX в. о существовании субстанции – эфира – заполняющей все пространство. Но главный мотив, лежавший в основе дела Мора, Кедворта и Калвервела, может оказаться не утратившим своего значения и до сих пор. Их основное внимание было направлено на выяснение того, могут ли человеческий разум и ценности найти место в космосе, являющемся полностью телесным и объяснимым механистически. К примеру, если идеальное объяснение вашей разумной деятельности должно исключить все ссылки на верования и желания и должно принимать во внимание только несознательные, ненамеренные силы, то возможно ли тогда сохранить саму разумную деятельность? Умозаключение появляется для обоснования понимания того, как одни верования влекут за собой (или делают разумно приемлемыми) другие верования. Если мы оставим в стороне ссылки на верования и цели и заменим их безличными механизмами, может ли в этом случае остаться то, что мы осознаем как деятельность разума? Возможно нечто подобное «размышлению» может существовать в исключительно механистическом контексте, но скорее в том смысле, как о вычислительной машине можно сказать, что она предпринимает математические вычисления, но нормативность разума в этом случае следует исключить. Моя вычислительная машина не видит того, что 1 + 1 = 2 является очевидным или обоснованным, так что она выдает ответ «2» благодаря схватыванию логического следования из 1 + 1. Мои замечания вовсе не имеют целью поддержать гипотезу кембриджских неоплатоников о «пластичной» природе. Как и Бойль, я не думаю, что подобная бестелесная сущность необходима для сохранения цели в природе. Тем не менее я полагаю, что вопросы, которые исследовали кембриджские платоники, каким образом человеческий разум и ценности могут быть укоренены в новоевропейской науке, являются важными и заслуживающими внимания. Кратко я еще вернусь к этим темам при рассмотрении научного вызова кембриджскому платонизму[103].

Философия религии на практике

Прежде, чем обратиться к рассмотрению трудностей, с которыми столкнулись кембриджские платоники, позвольте коснуться вопроса о том, каким образом они осуществляли свое исследование. Их произведения наводят на мысль, что философия должна реализовываться в контексте моральной добродетели и эмоциональной открытости к тем способам, которыми Бог может быть открыт исторически и опытным путем.

Что касается добродетелей, то кембриджские платоники старались следовать совету Платона. Рассмотрим седьмое письмо Платона:

Глубокое проникновение… подъем или спуск… с трудом порождают совершенное знание – и то лишь у того, кто одарен по природе. Но если кто от природы туп, а таково состояние души большинства людей в отношении учения и так называемого воспитания нравов, или же способности его угасли, то сам Линкей не мог бы сделать таких людей зрячими. Одним словом, человека, не сроднившегося с философией, ни хорошие способности, ни память с ней сроднить не смогут, ибо в чуждых для себя душах она не пускает корней. Так что те, кто по своей природе не сросся и не сроднился со всем справедливым и с тем, что именуют прекрасным, – пусть они даже то в одном, то в другом и проявят способности или память. никогда не научатся, насколько это вообще возможно, истинному пониманию того, что такое добродетель и что такое порок[104].

Все кембриджские платоники согласятся с этим. Что до эмоциональной открытости, то они полагали, что поиски реальности Бога должны быть соединены с подлинным желанием найти Бога. Кедворт считал, что Бога следует понимать преимущественно как любящего. «Любовь – высшее Божество и образец всех вещей», – говорит Кедворт, а затем разъясняет: «Вечная, самопорожденная, интеллектуальная любовь, или сущностная и субстанциальная благость. обладающая бесконечной преизбытствующей полнотой и изобилием, изливает себя беззавистно, наимудрейшим способом, сладчайше правит всем, без какого-либо насилия или принуждения (все вещи, совершенно естественно подчиняются ее власти и с готовностью слушаются ее законам), и приводит весь мир к гармонии»[105]. Поскольку объектом исследования является любящая реальность, то наиболее адекватное приближение к этой реальности можно уподобить стремлению любящего к любимому.

Здесь будет полезным провести различие между двумя способами исследования: внутренним и внешним. В исследовании, которое может быть названо внешним, не надо обладать или искать приобретения свойства той вещи, которая разыскивается: вы не обязаны быть водянистыми или даже томимыми жаждой, чтобы искать воду. Искомый объект является внешним по отношению к его поиску. Но если вы являетесь вовлеченными в исследование природы любви, справедливости, благости и т. п., то не пойдет на пользу, если вы будете недоброжелательны, несправедливы и связаны дурным волением. Философский поиск мудрости, красоты, благости и истины у кембриджских платоников включал в себя развитие той добродетели, которая была искомой. На этом пути поиск был внутренним, так как, к примеру, искатель мудрости необходимо должен был сам стремиться стать мудрым. Мудрости следует искать мудро[106].

Вичкот утверждал, что знание о Боге предполагает как нравственную, так и духовную дисциплину: «Мы удалены от Бога, но не потому, что мы иные, нежели Он, Который вездесущ; но потому, что мы по качеству иные, нежели Он, Который всеблагой: по причине нашей чувственной жизни, мирским образом мыслей, греховным состоянием»[107]. Добродетельная жизнь ведет нас к благому Богу.

Взгляд кембриджских платоников на разум и исследование сравнивали с некой формой мистицизма или с «почти мистическим»[108]. Я не хочу использовать здесь подобные ярлыки, но обращаю внимание на тот способ, с помощью которого надлежащее использование разума, по мнению кембриджских платоников, сохраняет личную идентичность. Соответствующее осознание самого себя в определенных обстоятельствах дает возможность и (частично) образует ваши действия в этих обстоятельствах; однако, если вы дезориентированы и ваши ощущения ухудшены, вы можете оказаться непоследовательным или дисфункциональным. Использование разума определяет границы того, во что следует верить, что, в свою очередь, в случае теизма, открывает то, что должно быть доказательством. Вернемся к онтологическому доказательству Мора. Для него совершенство или реализация разума ведет человека к осознанию некой (или определенной) божественной действительности, составляющей последнее, наиважнейшее окружение, в котором мы должны жить и действовать. Согласное использование когнитивных способностей позволяет человеку открыть божественное, и это открытие являет Бога как одновременно трансцендентного и имманентного, Который присутствует повсюду в космосе[109]. Признав то, что Бог активно призывает человека к любви к ближнему, не будет нечестивым говорить о том, что Бог близко, непосредственно присутствует в справедливости и сострадании.

Подводя итог, кембриджские платоники создали замечательную, всеобъемлющую систему, связывающую то, что, как они понимали, должно быть вечной философией на Западе, и великий вклад иудейского и христианского откровения. Это позволило более поздним историкам определить данное движение как «новоевропейский платонизм»[110]. Век кембриджских платоников некоторым теистам может показаться золотым веком философской теологии. Существует тесная связь между пониманием благодати и любви кембриджскими платониками и шекспировским миром, явленным в его комедиях[111].

Давайте теперь рассмотрим мощные силы, угрожавшие кембриджскому платонизму и широко определившие раннюю новоевропейскую философию религии. Во-первых, я отмечу роль науки, а затем скептицизма. В конце я рассмотрю вызов, брошенный специфически христианской теистической традиции, включавший философский критицизм, а также расширенный до исторических дискуссий и вызова со стороны нетеистических традиций.

Три вызова

Новоевропейская наука и Бог

В некотором смысле новоевропейская наука кажется подходящей для религиозных целей – Иоганн Кеплер (1571–1630) искал божественные гармонии сфер, когда открыл эллиптические орбиты. Его работа легко воспринимается как смена одного убеждения относительно Божественного устройства мира (круговые орбиты) на другую (эллиптические орбиты). Можно доказать, что и эллипс не менее «совершенен», чем круг. Ньютон создал мощную научную картину мира, которая, как утверждают многие, сделала очевидной реальность Бога в устройстве мира. Тем не менее отношения между наукой и религией не всегда были столь радостными. В 1616 г. Римская курия Католической Церкви отвергла гипотезу о том, что земля вращается вокруг солнца. Следующее предположение было воспринято как нелепое и абсурдное: «Земля не является ни центром мира, ни неподвижной, но движется в соответствии с целым сама собой, к тому же суточным движением»[112]. Кеплеровское «Краткое изложение коперниканской астрономии» было запрещено Римской Католической Церковью в 1621 г. Инквизиция принудила Галилея к отказу от коперниканства в 1633 г. Развитие эмпирического экспериментального метода Фрэнсисом Бэконом (1561–1627) не было направлено против религии как таковой, но против мнения о том, что буквальный смысл Библии является надежным проводником к пониманию физической структуры универсума. Даже при этом условии бэконовская методология представлялась прокладывающей путь к секулярному пониманию природы. Нетрудно нарисовать картину Нового времени как относящего религиозные убеждения к темным векам. Вера может быть разрешена, но лишь как средство – «корабль», по выражению Бэкона – которое ведет нас на небеса, но не как руководство к исследованию видимого неба и земли, открываемых наукой. (Галилей рекомендовал Библию в качестве проводника на небеса, а не к природе планет). В противоположность Калвервелу, в XVII в. вера и разум были в непростых отношениях и не всегда дружественных.

Кембриджские платоники увидели в Томасе Гоббсе (1588–1679) сторонника опасной, научной философии. Он воспринял материалистический взгляд на человеческую жизнь и предложил всеобъемлющее понимание космоса, из которого исключался Бог как нематериальная реальность:

Что это за атрибут такой, скажите, – нематериальная или бестелесная субстанция? Где вы нашли ее в Писании? Откуда она пришла сюда, как ни от Платона и Аристотеля, язычников, которые ошибочно принимали тощих обитателей ума, которые являлись им во сне, за столь многих нематериальных людей; при этом они приписывали им движение, которое в действительности принадлежит только вещам телесным. Думаете ли вы, что достойно Бога быть одним из им подобных? И собираетесь ли вы узнавать о христианстве от Платона и Аристотеля? Но принимая во внимание, что таких слов нет в Писании, на каком основании вы выводите их из естественного разума? Ни Платон, ни Аристотель не писали и не указывали на бестелесный Дух; для них было немыслимо, чтобы Дух, который на их языке был πνευμα (по-нашему, «Дыхание»), был бы нетелесным. Понимаете ли вы связь субстанции и бестелесности? Если да, то объясните ее на английском, ибо это латинские слова![113]

В XVII в. было широко принято, что подобный материализм ведет к атеизму. Хотя есть веские основания полагать, что Гоббс был теистом, тем не менее важнее, что многие читатели Гоббса заключили, что если в его системе есть материализм, то Бога в ней нет[114]. В «Противоядии от атеизма» Генри Мор утверждал: «Говорить, что нет епископа, нет короля в политике, не менее истинно, чем утверждать в метафизике, что нет духа, нет Бога»[115]. После того, как английский народ ниспроверг церковных епископов-роялистов в 1644 г., а через непродолжительное время был предан казни король, существовало опасение, что дело против нематериального приведет к делу против Бога. Очень скоро после выступления Кедворта в Палате общин короля не стало. Не постигнет ли «Бога» подобная судьба?

Необходимость выработки обоснованной теистической позиции против гоббсовского материализма остро ощущалась. Можно найти в работах Кедворта свидетельство воздействия, которое теизм оказал на наше обычное использование понятий. Кедворт решительным образом настаивает на том, что Бог видит не имея глаз, слышит не имея ушей, и хотя у Бога нет мозга и материального тела, Он мудр и действует сознательно[116]. Мор в своем «Противоядии» прибегает к тому, что в сегодня может быть названо мысленным экспериментом, привлекающим парапсихологию для доказательства разумности теизма в противовес материализму[117]. Примечательно, что именно к Мору можно с достоверностью отнести первое использование термина «материалист» в английском языке[118].

Кембриджские платоники были обеспокоены не только судьбой теизма в свете научного материализма, но также и подрывом гуманистического понимания личности. В зависимости от вашей исходной позиции, Гоббс вновь предстает либо протагонистом, либо bête noire. Гоббс описывал человеческое мышление в понятиях движущейся материи. Кембриджские платоники, в особенности Мор и Кедворт,

были убеждены, что это подвергает опасности убеждение, что у людей есть сознательное мышление, какое бы оно ни было.

Будь материалисты в состоянии сохранить некоторое сознание, итогом жизни станет ненужность Бога, ценностей и свободы. Такова оценка Мором материального универсума Гоббса:

Тогда невозможно, чтобы был хоть какой-то Бог, или душа, или ангел, доброе или злое; или хоть какое-то бессмертие, или будущая жизнь. Тогда нет религии, нет благочестия или нечестия, нет добродетели или порока, справедливости и несправедливости, но то, что приятно [человеку], то завоевывает себе право именоваться таковым. Тогда нет свободы воли, а следовательно, ни малейшего разумного угрызения совести хоть у какого-либо существа, но все, что есть, есть не что иное как материя и телесное движение; и потому каждый элемент человеческой жизни так же необходим, как и вспышка молнии и раскаты грома, слепой импульс материи, прорывающийся или останавливающийся повсюду с такой же определенной и заданной необходимостью, как и течение ручья после могучих штормов и ливневых потоков^96.

Гоббсовский научный атеизм заключал в себе то, что определенные философы находили опасными и радикальными политическими следствия. Если нет Бога, то как быть с обоснованием этики? В свете кембриджских платоников, мы должны быть добрыми ради самого добра, но при отсутствии справедливого Бога, удостоверяющего, что в конце концов добро победит зло, мировая история может превратиться в безнадежно трагичную. Атеизм также явно устранял самые обещающие основания надежды на жизнь после смерти. Вера в то, что личности уничтожаются вместе с разрушением их тел, была в радикальном несоответствии с взглядом кембриджских платоников на неисчерпаемую благость человеческой личности; тела могут распадаться, но душа должна быть спасена ее в высшей степени благим Творцом, и будет вновь воссоединена с телом, которое воскреснет, и будет принята в общение с Богом. «Сами нервы и сухожилия религии, – писал Мор во второй части своей «Песни души», – есть надежда на бессмертие»[119].

Оценивая глубинный смысл новой механистической философии Гоббса, один английский философ двадцатого века рассматривает Кедворта как предвосхищающего ницшеанский взгляд на ценности. «Здесь имеет место удивительное предчувствие позиции Ницше (действительным предшественником Ницше в этот период или немногим после был Мандевиль); но он [Кедворт] видел, что если человек собирается быть “аморалистом”, тогда он, конечно, должен быть создан таким образом, чтобы подходить для “войны всех против всех”, которая, как полагал Гоббс, должна быть состоянием людей без государственного управления»[120]. А. Н. Прайор цитирует «ницшеанца» Кедворта, который осуждает гоббсовский совет склониться перед предполагаемыми «законами природы»: «[Гоббсовские] законы природы [есть единственно] законы их собственного робкого и малодушного характера, ибо те, кто имеет в себе мужество и благородство… никогда не подчинятся таким раболепным понятиям равенства и подчинения, но отваживаются на господство; и решаются либо выиграть седло, либо потерять лошадь»[121]. В понимании Кедворта, гоббсовская стратегия сдерживания эгоизма заражена малодушным страхом.

Большинство ведущих ученых и философов XVII столетия понимали самих себя в качестве открывающих и применяющих более точную методологию – в математике, физике и в изучении природы – нежели античные и средневековые учителя. Если бы предложенная кембриджскими платониками «пластичная» природа была подвергнута проверке, то обнаружилась бы ее неполноценность и ее ожидала бы та же самая участь, что и птолемеевский геоцентричный космос, и она не выжила бы в той формулировке, в которой она была выражена в XVII столетии. Как заметил Р. Э. Грин: «Теории anima mundi или духа природы гораздо более естественно в нежном свете платоновского мифа и спенсеровской аллегории, нежели при жестком освещении экспериментальной науки»[122]. Современник Мора Роберт Бойль отвергал «пластичную» природу и с научных, и с теологических позиций. Почему Богу могла бы потребоваться опосредующая природа для сохранения и поддержания мироздания? Другие, более утонченные картины биологии и телеологии могли бы занять ее место и побуждать к серьезному размышлению. В «Истоках “Я”: Образование новоевропейской идентичности», Чарльз Тейлор предлагает сочувственное описание восприятия кембриджскими платониками любви и космоса, и он справедливо видит, что оно противоречит будущей механистичной науке:

Это был платонизм очень зависимый от Плотина… в котором любви отводилось центральное место; не только восходящая любовь любящего высшему, платоновский eros, но также и любовь высшего и которая выражает себя в заботе о любящем, которая легко может быть определена как христианская agape. Обе они совместно образуют грандиозный круг любви через весь универсум. Ничего более противоречащего новой механистической философии нельзя и представить. В своей науке о природе Кедворт и его сподвижники вели арьергардные бои против будущего[123].

Новоевропейская наука в XVII столетии открывала все более унифицированную, пусть и несовершенную, картину космоса. Для средневековых философов и ученых небеса вместе с планетами и звездами равномерно двигались по совершенным кругам. Однако Кеплер выстроил научную теорию, в которой планетные орбиты имели вид эллипсов. В процессе наблюдения за солнцем зафиксировав наличие солнечных пятен, Галилей открыл другие «несовершенства» неба. Эти и другие открытия вели к единому пониманию небесного и земного движения. Ньютон, наряду с другими видными членами Королевского общества, такими как Роберт Бойль, Томас Спрат и Джон Вилкин, все верили (или открыто призывали верить) в божественные чудеса и держались того, что эти чудеса представляют доказательство религиозных истин[124]. Но в большей степени внимание следует обращать на Божественный замысел в целом, нежели на частный промысл Божий и чудеса. Подобная позиция открывала путь к пониманию теизма как гипотезы, одной среди других возможных объяснений мироздания[125].

Радикальный скептицизм и вера

Скептицизм ранней философии Нового времени не рассматривался ipso facto как антинаучный или антирелигиозный. Фрэнсис Бэкон связывал свою экспериментальную науку с античным скептицизмом. Бэконовская наука держалась среднего курса, сохраняя равную удаленность как от радикального, абсолютного скептицизма, с одной стороны, так и от догматизма – другой. Бэкон сдерживал самоуверенность нового метода в эмпирической науке о природе осознанием способности человека заблуждаться. Его осуждение самонадеянных претензий, сделанных от лица разума, имело религиозное звучание. Более того, он отождествлял людей, ставших жертвой неоправданных убеждений, с идолопоклонниками[126].

Роберт Бойль и Джозеф Гленвилл (1636–1680), оба члены Королевского общества, соединили умеренный скептицизм в отношении человеческих способностей с новоевропейским научным подходом. Бойль опубликовал свой труд под названием «Скептический химик» в 1661 г., в то время как Гленвилл свой труд «Scepsis scientifica» («Признание своего незнания как путь к науке») в 1665 г. Как отмечалось ранее, Генри Мор похожим образом предполагал возможность погрешности человеческого познания; для нас возможно ошибаться по сущности. Что касается религиозного применения скептицизма, то Мишель Монтень (1533–1592) и Пьер Бейль (1647–1706) являются одними из наиболее известных критиков, как они полагали, неправомерных притязаний разума в Новое время, и каждый предлагал умеренную защиту правомочности религиозных убеждений. Также Франциско Санчес утверждал, что мы, в принципе, не можем избежать погрешности наших познавательных способностей или разума. И все же, в сочинении «О том, что ничего нельзя познать» (1581) Санчес не связывает недостижимость строгого знания с уходом от религии[127].

Скептицизм в отношении способностей разума подпитывался религиозным рвением. Мартин Лютер (1483–1546) решительно разжаловал разум, уподобив его (в очень ярких выражениях) блуднице. Многие пуритане, бывшие современниками кембриджских платоников, были более расположены к Тертуллиану (160–220), нежели к каким-либо вариантам христианизированного Платона. Великая риторическая атака на естественную философию достойна того, чтобы быть процитированной здесь:

Итак: что Афины – Иерусалиму? что Академия – Церкви? что еретики – христианам?.. Да запомнят это все, кто хотел сделать христианство и стоическим, и платоническим, и диалектическим. В любознательности нам нет нужды после Иисуса Христа, а в поисках истины – после Евангелия. Раз мы верим [во что-то], то не желаем верить ничему сверх этого: ибо в это мы верим прежде всего, и нет ничего более, во что мы должны бы поверить[128].

Но это было состояние неспокойного, тревожного мира. Скептицизм мог быть легко направлен на религию в целом, как он был направлен и на догматизм. Е. М. Карлей отмечает, как интеллектуальный скептицизм XVII столетия укоренялся в культуре, в частности, благодаря наступлению новоевропейской науки:

Для мыслящего обывателя, привыкшего, как и все обычные люди, быть ведомым согласием ученых, разрушение научной картины мира, которая была почти всеми признана на протяжении почти тысячи лет, было глубоко тревожным. Кажется, ничто так хорошо не иллюстрирует это, как то скептическое положение, что для любого конкретного суждения могут быть найдены контраргументы столь же сильные, как и любые аргументы в его пользу[129].

Хотя некоторые «верующие» могли видеть в этом балансе противоположностей допустимость веры, более светский и строгий философ увидел бы в этом основание усомниться в вере.

Декарт верно понял опасность радикального сомнения во всем – в чувствах и явлениях; успех подобного сомнения мог бы подорвать наше понимание самих себя как существ, наделенных телом. Как мы увидим в следующей главе, Декарт дает волю радикальному мысленному эксперименту, согласно которому мы могли бы вовсе не иметь никакого тела. Если не смягчить столь суровую возможность, то мы, как кажется, подвергли бы опасности то, что я охарактеризовал ранее как концепцию кембриджских платоников относительно благости телесного существования. Отметим то, каким образом декартовское радикальное скептическое предположение, как кажется, подрывает все достоинства телесного существования, очерченные в первой части ранее рассмотренного подраздела «Достоинства человеческой природы»:

Итак, я сделаю допущение, что не всеблагой Бог, источник истины, но какой-то злокозненный гений, очень могущественный и склонный к обману, приложил всю свою изобретательность к тому, чтобы ввести меня в заблуждение: я буду мнить небо, воздух, землю, цвета, очертания, звуки и все вообще внешние вещи всего лишь пригрезившимися мне ловушками, расставленными моей доверчивости усилиями этого гения; я буду рассматривать себя как существо, лишенное рук, глаз, плоти и крови, каких-либо чувств: обладание всем этим, стану я полагать, было лишь моим ложным мнением; я прочно укореню в себе это предположение, и тем самым, даже если и не в моей власти окажется познать что-то истинное, по крайней мере, от меня будет зависеть отказ от признания лжи, и я, укрепив свой разум, уберегу себя от обманов этого гения, каким бы он ни был могущественным и искусным. Однако решение это исполнено трудностей, и склонность к праздности призывает меня обратно к привычному образу жизни. Я похож на пленника, наслаждавшегося во сне воображаемой свободой, но потом спохватившегося, что он спит: он боится проснуться и во сне размягчено потакает приятным иллюзиям; так и я невольно соскальзываю к старым своим представлениям и страшусь пробудиться – из опасения, что тяжкое бодрствование, которое последует за мягким покоем, может не только не привести меня в будущем к какому-то свету, но и ввергнуть меня в непроглядную тьму нагроможденных ранее трудностей[130].

Здесь вместо спокойного и уверенного телесного существования мы имеем перспективу того, что мы подобны узникам, заключенным в камеру, и лишь воображающим, будто мы свободно действуем в мире. Следствия картезианского скептицизма мы рассмотрим в следующей главе.

Откровения и религии

Доминирующим направлением в ранней новоевропейской философии религии является либо изложение и подтверждение, либо критика теизма. Большая часть литературы кембриджских платоников была посвящена борьбе с атеизмом. Полное название главного произведения Кедворта было следующим: «Истинная интеллектуальная система мироздания, в коей всё основание и философия атеизма опровергнуты и его невозможность доказана». Моровское «Противоядие от атеизма» вышло четырьмя изданиями[131]. Этот труд был не защитительным или апологетическим, но скорее конструктивным и исследовательским. Кедворт писал, что «идея совершенного существа чревата множеством атрибутов»[132]. Весьма позитивную роль имел анализ этих атрибутов, также важно было ответить и нетеистическим критикам.

Одной из атак на теизм, которую исследовали Кедворт и Мор, базировалась на обвинении, что теистическая концепция Бога в конце концов является в основном негативной. Мы можем знать, что Бог не является конечным телесным сущим, наподобие горы, но как мы можем обрести положительное знание о Божественном совершенстве? Гоббс и Маргарет Кавендиш (1623–1673) развивали то, что можно назвать агностической формой теизма, или теизма, значительно более строгого в понятиях, в сравнении со смелым конструктивным философским проектом, как у Кедворта. Кавендиш пишет:

Никакая часть природы не может постичь и не постигает сущности Бога или того, что Бог есть Сам по Себе; но постигает только, что существует такое божественное Существо, которое является сверхъестественным. И следовательно, нельзя сказать, что естественная форма может объять Бога; ибо ни постижение субстанции Бога, ни ее копирование (поскольку Бог, не имея тела, не имеет и формы) – не делают возможным познание Бога; но я действительно верю, что знание о существовании Бога, как я отметила раньше, является врожденным и присущим природе и всем ее частям в той степени, в какой существует самопознание[133].

Таким образом, хотя может существовать врожденное знание о том, что Бог существует, Божественное бытие или Его природа непостижимы.

Деизм представлял собой угрозу кембриджскому синтезу и с другой стороны. Термин «деизм» сначала использовался как синоним термина «теизм», однако в XVII и XVIII вв. он стал использоваться для обозначения учения, отличного от классического христианского (а также еврейского и исламского) учения о том, что Бог совершает откровение в истории, подтвержденное чудесами, свидетельствующими о Божественных истинах, которые недостижимы посредством одного лишь разума и размышления, – то есть, без особого действия Бога в откровении. Деисты признавали существование Бога, но не Библию как источник воспринимаемого bona fide независимого знания о Божественной воле. Многие деисты допускали, что Библия содержит истины, но при этом полагали, что авторитетность этих истин для верующих приходит не от самой Библии, а от разума и опыта. Лорд Герберт Чербери (1582/1583-1648) являлся важным представителем деизма[134]. Джон Толанд (1670–1722) и Мэтью Тиндал (1657–1733) – более поздние представители, подобным образом искавшие возможности ограничить ссылки на сверхъестественные откровения, удостоверяемые чудесами. Эти авторы часто не были враждебно настроены по отношению к христианству; их деятельность главным образом была направлена на определение того, что они понимали как немистическое, способное быть рационально обоснованным ядро традиции. Однако в понимании традиционалистов деистическое христианство представало Гамлетом, лишенным королевского достоинства, особенно, как в случаях с учением о Воплощении и о Троице, когда классическое учение либо вообще было отвергнуто, либо переинтерпретировано несверхъестественным образом (к примеру, когда божественность Христа можно понимать в том смысле, что Он жил образцовой вдохновляющей и сострадательной жизнью).

К концу XVII столетия скептицизм по отношению к Библии начал вырываться наружу. Можем мы полагаться на Библию как на непогрешимый, незамутненный источник знания веры в Бога? Все ли части Библии равно надежны? Так же, как Галилей открыл несовершенства небесных тел, – нет ли аналогичных несовершенств в Писании? Чем христианство отлично от других традиций (как иудаизм и ислам), также отводящих центральное место требованиям божественного откровения? Европейцы XVII в. столкнулись как с многообразием религий в Америках, так и с плодотворным, тонко разработанным китайским конфуцианством. Была ли китайская мудрость итогом священного откровения или простым продуктом естественного разума? Была ли она зрелой, нетеистической религией? Эти вопросы призывали к философскому размышлению о природе истории, о концепции доказательства, концепции чудес, а также о состязательности подходов к пониманию законов природы. Фрэнсис Бэкон рассматривал раздробленность и множественность религий как прямой вызов христианскому теизму. Существование многих религий для Бэкона было первой причиной атеизма. «Причины безбожия следующие: расколы в религии, если их много, ибо какой-нибудь один раскол увеличивает религиозное рвение обеих сторон, но множество расколов приводит к безбожию»[135].

Пути к новоевропейской и современной философии

Как я отмечал во Введении, выбор кембриджских платоников в качестве начальной точки этой книги обусловлен тем, что они подобно хранителю дверей Янусу, глядели в прошлое и в будущее. Таков один из возможных подходов к новоевропейской философии, которых в рамках исторического описания может быть множество. Далее я предлагаю взглянуть на Декарта. После Декарта я рассмотрю обширное философское направление, привычно называемое эмпирической и рационалистической философией религии. Фрэнсис Бэкон предложил следующий портрет эмпириков, рационалистов и тех, кто пытается идти средним путем. «Те, кто занимался науками, были или эмпириками или догматиками. Эмпирики, подобно муравью, только собирают и довольствуются собранным. Рационалисты, подобно паукам, производят ткань из самих себя. Пчела же избирает средний способ: она извлекает материал из садовых и полевых цветов, но располагает и изменяет его по своему умению»[136]. Если мы применим метафору дверей, то может создаться впечатление, что за дверями Главы III можно обнаружить приводящий в замешательство дом, полный привидений и насекомых. Границы и богатство философии религии в самом деле необъятны и трудно приводимы к единству. Однако ее направление, которое я постараюсь проследить у последующих мыслителей, – это метаморфоза философского исследования в нечто более безличное и секулярное, нежели находимое нами у кембриджских платоников.

Глава II

Картезианская философия религии

Из сказанного совершенно ясно, что, невзирая на безмерную благость Бога, природа человека, являющегося сочетанием ума и тела, не может иногда не обманывать.

Декарт[137]

Декарт и королева

11 февраля 1650 г. Рене Декарт, человек, которого наиболее часто называют отцом новоевропейской философии, умер в Швеции. За месяц до этого он писал своему другу: «Я не в своей стихии здесь»[138]. Декарт родился в 1596 г. на юге Франции и ко времени своей смерти был знаменитым философом, хотя при этом и объектом критических нападок. Он приехал в Стокгольм по приглашению королевы Кристины (1626–1689) в качестве ее учителя философии. У них была переписка, в которой обсуждалась метафизика, природа и ценность любви. Сильная простуда, строгое расписание занятий ранним утром и, в конце концов, пневмония привела к фатальному исходу[139].

Декартовские недолгие, но сердечные отношения с королевой свидетельствуют о его энтузиазме в ведении философского диалога с женщинами в то время, когда они официально все еще не допускались к высшему образованию. Первые письма между Кристиной и Декартом касаются тем, очень близких сердцу кембриджских платоников. «Благость каждого сущего, – пишет Декарт в 1647 г., – может рассматриваться сама по себе, без обращения к чему-либо еще, и в этом смысле очевидно, что Бог есть высшее Благо, поскольку Он несравненно более совершенен, чем любое творение»[140]. Декарт пошел далее и провозгласил благость свободы и дополнительную благость, которая присуща вещам в соотношении с более великими благами. За год до смерти Декарт имел переписку с другой осведомленной в философии и проницательной женщиной, принцессой Елизаветой (1618–1680), взгляды которой частично совпадали с взглядами кембриджских платоников, представленными в Главе I. Король Карл I был дядей Елизаветы, и Декарт писал, чтобы утешить ее, когда она узнала о его казни. Елизавета оказалась признательным, но одновременно и серьезным критиком декартовской философии. Ей Декарт посвятил «Основы философии» (1644), и краткий трактат, написанный для нее, стал впоследствии отправной точкой того, чему впоследствии предстояло стать его последней книгой «Страсти души» (1649).

Хотя пребывание Декарта в Швеции было недолгим, этого было достаточно для того, чтобы оценить его стремление развивать философию (включая философию религии) в один из наиболее драматических моментов в политической и культурной жизни Северной Европы. Королева Кристина была знаменита своей образованностью и покровительством искусствам (ее называли Минервой Севера), своим вызовом общепринятому положению женщин и своим вкладом в достижение Вестфальского мира. Декарт был одним из многих ученых, музыкантов и писателей в ее свите. Философия рассматривалась как одна из важнейших составляющих культурной, религиозной и политической жизни.

Декарт тогда и сейчас

Почему именно Декарта выделяют при изложении истории философского осмысления религии? Во многих его построениях присутствует прямой религиозный интерес: знание Бога, существенная роль разума в доказательстве существования Бога, природа «я», возможность жизни после смерти и т. п. При этом более важно то, что Декарта восхваляют (или порицают) за введение того, что впоследствии было названо «фундаменталистским» пониманием знания. Согласно когнитивному фундаментализму, все наши подлинные претензии на знание (будь то претензии на знание Бога или знание того, что в данный момент вы читаете эту книгу) построены на основании, которое безошибочно (не подвержено ошибке). Последующие варианты когнитивного фундаментализма расходятся в понимании твердости базовых убеждений. Строгая версия когнитивного фундаментализма, подобно фундаментализму Декарта, настаивает на несомненной достоверности; другие версии утверждают, что базовые верования являются всего лишь обоснованными или очевидными, но не обязательно безошибочными. Декартовской методологии принадлежит важная роль в философском понимании религиозных убеждений. Он поспособствовал новому убеждению в том, что религиозные верования, чтобы быть рациональными, необходимо должны быть подвергнуты строгому философскому исследованию.

Важность изучения Декарта в настоящее время сохраняется, поскольку огромное количество как философов вообще, так и философов религии в частности, осуждают Декарта за произведенное им опустошающее воздействие на интеллектуальную историю и даже на современный интеллектуальный климат. Сегодня на многих англоязычных философских кафедрах, на кафедрах религиоведения богословских факультетов Декарт – это официальный враг номер один. Многие критики сегодня, как и в его время, полагают, что цель Декарта недостижима, что, в сущности, обосновывает как религиозный, так и секулярный скептицизм. Декартовский мир строгих интеллектуальных требований не был (как полагали его главные критики) пригодным для жилья. Также его подвергали осуждению за разрушительный дуализм между душой и телом, в котором духовное и физическое оказывается радикально и неизменно разделенным. В отличие от Мора, полагавшего душу нематериальной и в то же время пространственно протяженной реальностью, Декарт утверждает, что душа вовсе непротяженна. Множество последующих философов считают этот раскол неприемлемым. Некоторые современники приветствовали его механистический взгляд на природу, но многие философы, занимающиеся этическими вопросами охраны окружающей среды и защитой прав животных в XX и начале XXI в., обвиняют Декарта в отрицании наличия сознания у неразумных животных. (Кедворт отчасти выступал против декартовского взгляда на животных). Декартовское доказательство существования Бога никогда не пользовалось широкой поддержкой. Многие критики того, что названо «новой эрой», начинают с изложения и критики Декарта[141].

«Путеводитель по эпистемологии» предлагает весьма полезную и репрезентативную критику Декарта, которая легко выстраивается в один ряд с оценками многих современных теологов: «Сила декартовского мышления несомненна; в огромной части истории философии нашего собственного столетия имела место борьба за то, чтобы избежать декартовского индивидуалистического и самовластного подхода к пониманию проблем знания и доказательства – подхода, который, нравится нам это или нет, стал частью нашего интеллектуального наследия»[142]. Декартовский метод и понимание мира привычно видятся как то, чего нам требуется избегать во что бы то ни стало[143].

В то время как я подчеркиваю критицизм по отношению к Декарту, некоторые философы религии полагают, что он до сих пор определяет параметры современных дискуссий. Грейс Дженцен в «Становящееся Божественное: На путях к феминистской философии религии» пишет, что «Западная философия боролась за и против Декарта разными способами… Несмотря на все выдвинутые аргументы, субъект, понятый как сознающая рациональность, на века остался незыблемым основанием Новой эры; и. [он] до сих пор едва ли был поставлен под вопрос в философии религии»[144]. Отметив это влияние, мы поступим правильно, если сосредоточимся на взвешенном и критичном рассмотрении Декарта.

В данной главе я обсуждаю и оцениваю некоторые центральные положения декартовской философии религии. К счастью, здесь в обсуждение будет вовлечен более узкий круг тем, нежели это обычно имеет место в более общих исследованиях по Декарту, при том что почти все, им написанное, имело религиозное намерение. Очевидно, что аргументы Декарта о необходимости сомнения и о существовании Бога являются религиозно значимыми, но его духовно-телесный дуализм также представляется религиозно важным. Декарт утверждал, что бестелесность души являлась основополагающей для религиозного убеждения в том, что душа может пережить (или переживет) смерть тела. При рассмотрении декартовского метода, дуализма и т. п., иногда я буду подвергать сомнению ту или иную критику, которая привела к широко распространенному отвержению его работ. Таким образом, моя цель – это побудить к переосмыслению значения декартовских трудов для современной философии религии. После изложения его философии я рассматриваю несколько откликов на Декарта: Энн Конвей и Николя Мальбранш были мотивированы им к формулированию менее разрозненного представления о Боге и мире, хотя они развивали при этом принципиально отличные от декартовского подходы. Блез Паскаль представляет собой радикального оппонента декартового требования философской определенности.

Картезианская природа и амбиции

В отличие от кембриджских платоников, видевших себя продолжателями древней философской традиции, Декарт понимает себя как родоначальника радикально нового направления[145]. Он намеревался разрушить схоластические претензии на обладание знаниями о мире, которые (как он думает) были по крайней мере необоснованными, если не немыслимыми, – и поставить на их место конкретное, отчетливое знание[146]. Генри Мор, в начале приветствовавший этот проект, может быть признан одним из первых британских учеников Декарта. В самом деле, с одной стороны Мор описывал свою собственную философию как смесь картезианства и платонизма. Он говорил, что картезианство составляет тело, а платонизм душу его философских работ до 1662 г[147] Однако по размышлении Мор, как и Кедворт, отошли от Декарта, заключив, что картезианство предлагает чрезмерное разделение между душой и телом, Богом и миром, и противодействуя также и некоторым другим его положениям.

Право Декарта быть новоевропейским философом основывается, в частности, на его подходе к миру как к механизму. Предшествующая средневековая натурфилософия признавала действующую и материальную причину мира, но также допускала и целевые причины (в которых поведение объекта оценивалось в понятиях его конечной цели или состояния, – например, развитие желудя может быть объяснено с помощью его способности стать дубовым деревом), и она рассматривала мир в понятиях гиломорфизма (где объект познания одновременно обладает и формой, и материей)[148]. Подобный мир субстанциальных форм и естественных видов отличается от декартовской природы, в которой главное положение занимает геометрия и математика: «Я не принимаю в физике никаких начал, которые не были бы также началами [геометрии и чистой] математики; и этих начал достаточно, тем более что посредством их могут быть объяснены все явления природы»[149]. Декарт не видит необходимости постулирования в природе какого-либо квазижизненного измерения, подобного пластичной природе. Бог сотворил мир с регулятивными законами и порядком.

Остин Фаррер, философ и теолог двадцатого века, предлагает следующее показательное описание природы, бывшее частью новоевропейской философии. Целью была единообразная, математически познаваемая природа:

Сейчас мы можем видеть, почему «субстанциальные формы» были bites noires для философов XVII столетия. Причиной являлось то, что тем самым природа превращалась в непролазные джунгли, в которых деревья, кустарники, тысячи видов паразитов беспорядочно перепутались. Для развития науки не оставалось ничего иного, как только расчистить почву, – и пересадить все по порядку, рядами: постулировать одну единственную однообразную природу, о которой должна быть одна единственная наука. Сегодня ни овцеведение, ни кинология не могут претендовать на универсальность – мир не является ни целиком овцой, ни целиком собакой: это должна быть гилология[150]; поскольку мир в его пространственном аспекте целиком материален. Позволительно тогда сказать, что существует одна единая материальная природа вещей и что все остальное заключается в упорядочивании этой базовой материальной природы, подобно тому как вид башен и гор на закате является просто результатом определенного порядка испарений. Давайте предположим, что все взаимодействие частей материи подобны тем, что мы наблюдаем в мертвых, управляемых телах, т. е. в механизмах. Таков был постулат новых философов, и он принес определенные плоды[151].

Декартовский взгляд на природу не подразумевал наличие целевых причин посреди «джунглей» аристотелевских естественных видов. Его концепция человеческого тела и материальных тел в целом была более простой:

Под телом я разумею все то, что может быть ограничено некими очертаниями и местом и так заполняет пространство, что исключает присутствие в этом пространстве любого другого тела; оно может восприниматься на ощупь, зрительно, на слух, на вкус или через обоняние, а также быть движимым различным образом, однако не самопроизвольно, но лишь чем-то другим, что с ним соприкасается; ибо я полагал, что природе тела никоим образом не свойственно обладать собственной силой движения, а также ощущения или мышления; я скорее изумлялся, когда обнаруживал подобные свойства у какого-то тела[152].

Опытное изучение подобных тел обещало конструирование однообразного механистичного понимания физического мира.

Декартовские ранние работы, включая «Оптику», «Метеорологию» и «Геометрию», были научными. На протяжении своей почти пятидесятичетырехлетней жизни он внес важный вклад в развитие аналитической геометрии; он также развивал субстанциальное понимание инерции и движения, ему приписывают открытие закона рефракции. Человеческое тело описывалось им как машина, но такая, которая сотворена Богом и соединена с душой[153]. О декартовском модернизме свидетельствует и его стремление к общему философскому основанию для всех исследований.

Хотя Декарт хорошо знаком с методологией и открытиями современной ему науки, он глубоко интересовался и пределами сомнения: каковы границы сомнения? Что (если таковое есть) является неоспоримым? Серьезно воспринимая скептицизм, Декарт был человеком своей эпохи. В ряде важных исторических исследований Ричард Попкин проливал свет на всепроникающий характер скептицизма в Новое время: «Видоизмененный скептицизм стал главной формой философии Нового времени»[154]. Как уже отмечалось в заключении Главы I, видоизмененный скептицизм был дружественным спутником религиозной и научной деятельности, несмотря на то, что его более жесткие формы угрожали ниспровергнуть и ту, и другую.

Декарт считал, что для любого человека, еще не ставшего религиозным благодаря вере, религиозная вера требует удостоверения посредством естественного разума – то есть, разума, лишенного помощи откровения. В своем «Посвятительном письме к ученейшим мужам Сорбонны», открывающем его «Размышления о первой философии», Декарт писал:

Хотя нам, людям верующим, достаточно быть уверенными в существовании Бога и в том, что душа не погибает вместе с телом, неверующим, по-видимому, невозможно внушить никакой религии и даже никакого нравственного достоинства без предварительного доказательства, с помощью естественного разума, этих двух положений… И хотя во всех отношениях правильно верить в существование Бога, ибо этому учит нас Священное писание, и, наоборот, верить Священному писанию, ибо оно нам послано Богом (поскольку вера – дар Божий, тот, кто одарил нас благодатью веры во все остальное, способен также даровать нам веру в собственное свое существование), такое доказательство тем не менее невозможно предложить неверующим, ибо они решили бы, что это – порочный круг[155].

Декарт, подобно кембриджским платоникам, не был сторонником религиозной веры, противостоящей разуму. Более того, в декартовском грандиозном философском проекте, в котором он применяет свою фундаменталистскую методологию, он предлагает своим читателям занять позицию «неверующего» или, по меньшей мере, позицию исследователя, который, для начала, не принимает истины религиозной веры.

Декарт стремился использовать скептицизм в качестве средства очищения веры. По его мнению, способность противостоять скептическим сомнениям является знаком уверенности. В чем невозможно сомневаться? Поднимая этот вопрос, Декарт тщательным образом отделяет свой замысел от других скептических проектов.

По поводу каждого предмета я размышлял в особенности о том, что может сделать его сомнительным и ввести нас в заблуждение, и между тем искоренял из моего ума все заблуждения, какие прежде могли в него закрасться. Но я не подражал, однако, тем скептикам, которые сомневаются только для того, чтобы сомневаться, и притворяются пребывающими в постоянной нерешительности. Моя цель, напротив, заключалась в том, чтобы достичь уверенности и, отбросив зыбучие наносы и пески, найти твердую почву[156].

В своей попытке достичь непоколебимой уверенности Декарт, как известно, не исключает возможности, что его чувства постоянно обманчивы, так что тело, которым, как он думал, он обладает, – есть лишь кажущееся, а не реальное.

В «Размышлениях» Декарт подводит к этому скептическому кошмару, сначала спрашивая о том, в состоянии ли мы точно и определенно различить, когда мы бодрствуем и когда нам снится, что мы бодрствуем. Если я не в состоянии исключить возможность того, что сейчас я действительно нахожусь в состоянии сна, то все мои притязания знать, что я бодрствую, подвергаются опасности. Но затем Декарт отмечает в аргументе от сна один момент: жизнь во сне и в бодрствовании может иметь некоторые различающиеся характеристики. Более радикальным предположением является то, что некий всемогущий дух вводит нас в заблуждение, так что мы полагаем, что все наши восприятия других людей являются достоверными, а мир вокруг нас – несомненным. Предоставляя скептику всемогущего виртуального союзника, Декарт допускает возможность массового, детального, всецелого обмана чувств. Декарт проводит проверку, в которой когнитивная непогрешимость наших верований будет проверена противником, обладающим беспредельными возможностями[157]. В наши дни в подобных картезианских скептических проверках значительно чаще прибегают к образам безумных ученых, чем всесильных демонов. Так, версия картезианской гипотезы в конце ХХ в. выглядит следующим образом: вы сейчас не читаете эту книгу, например, в библиотеке, но ваш мозг был изъят из вашего тела безумными учеными и помещен в бочку с жидкостью, где путем электрохимической стимуляции они достигают того, что в данный момент вы верите, что находитесь в библиотеке[158]. Угроза, исходящая от картезианского сомнения, ни в коей мере не является пережитком XVII в., но она до сих пор жива и процветает на некоторых современных философских факультетах.

Введение такого разрыва между явлением и действительностью является прямой угрозой «достоинству обладания телом (или: телесной жизни)», как оно описано в Главе I. Могу ли я доверять чувствам? Деятельности? Правильному функционированию моего организма для поддержания непрерывной сознательной жизни? Если кембриджские платоники объясняли эту согласованность и достоинство телесной жизни разумом и благостью Бога, то и Декарт (в итоге) пойдет тем же самым путем, задержавшись на скептической гипотезе и с большей силой и настойчивостью, чем это делали его современники, признав возможность существования злокозненного богоподобного существа. Не дающая покоя природа этого сомнения хорошо представлена в комментарии Грейс Дженцен: «Лишь немногие студенты, спустившиеся по стопам его сомнения, возвращаются назад»[159]. Заслуживает внимания, что декартовский скептицизм подразумевает возможность подвергнуть проверке (и, если надо, отвергнуть) наши притязания на знание как противоположное введению взаимоисключающих претензий на знание. Здесь Декарт использует то, что иногда описывают как противоположность пирроновского скептицизма академическому. Последний, берущий начало с III в. до Р. Х., является наиболее радикальным. Академический скептицизм мог утверждать, что нет ничего известного кому бы то ни было (взгляд, связанный с Аркесилаем (315–240 до Р. Х.)). В противоположность этому последователь Пиррона Элидского (365–275 г. до Р. Х.) попросту отказывается выносить любые суждения. Пирронисты не претендовали на знание того, что никто ничего не знает: может быть, существует некто, знающий все, а может, и не существует. Попкин предлагает следующее различие: «Пирронизм прежде всего следует отличать от негативного догматизма академического скептицизма: пирронисты сомневаются и воздерживаются от суждений по всем вопросам, не исключая и того, что все является сомнительным. Они любому утверждению противопоставляют все, что угодно; и их противопоставление, если удачно, то демонстрирует невежество оппонента; если же неудачно, то их собственное невежество»[160]. Возвращаясь к декартовскому предположению: пирронистское воздержание от веры в то, что вы обладаете телом, подрывает саму возможность того, что вы как личность, обладающая телом, можете разумно действовать в мире. Так же как не зная правил игры в шахматы, невозможно сознательно и преднамеренно поставить мат, так же необходимо гарантировать знание того, что некто обладает телом, чтобы он мог действовать в мире в качестве сознательного деятеля[161].

Воскресив в нашей памяти образ радикального скептицизма, как же Декарт возвращается к убежденности, что мы имеем тела, что Бог существует и что мир такой, каким он нам является? При рассмотрении обратного декартовского пути, стоит обратить особое внимание на его методологию. Затем будет полезно проследить за этапами декартовского рассуждения, представленным в «Размышлениях о первой философии»[162]. Последующие четыре шага предпринимаются Декартом с целью доказать, что (1) мы не можем ни в малейшей степени сомневаться в собственном существовании (Второе размышление), (2) можно быть уверенным, что Бог как совершенное сущее существует (Третье и Четвертое размышление), и (3) это гарантирует достоверность познания – явление внешнего мира в самом деле заслуживает доверия (Четвертое и Пятое размышление); и, наконец, (4) душа и тело различны (Шестое размышление).

Картезианская методология

Обращение Декарта к поиску надежной методологии ясно уже из названий его работ: «Правила для руководства ума» и «Рассуждения о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках».

В работах Декарта мы лицом к лицу сталкиваемся с тем, что сегодня называют проблемой критерия[163]. Рассмотрим следующий диалог между вами и скептиком:

Вы: Я знаю, что Х существует (к примеру, что я существую, или иная пропозиция).

Скептик: Откуда вы это знаете?

Вы: Я знаю, что Х истинно, поскольку я воспринимаю Х в высшей степени ясно и отчетливо. И поскольку «истинно все то, что я воспринимаю весьма ясно и отчетливо»[164], то я заключаю, что Х истинно.

Скептик: Но откуда вы знаете, что воспринимаемое вами весьма ясно и отчетливо является истинным?

Вы: Я знаю, что это истинно, поскольку воспринимаю тот критерий восприятия, ясности и отчетливости ясно и отчетливо.

Скептик: Вы пользуетесь тем самым критерием, который и вызывает у меня вопрос. На самом деле вы не ответили на мой первый вопрос.

На этой стадии, думается, есть по крайней мере два ответа. Первый – это просто противодействовать скептику утверждением о том, что что-то можно знать (к примеру, что вы существуете) без опоры на метод или критерий, чтобы впоследствии представить доказательство или достоверность этого. Может быть, вы можете что-то знать и не нуждаться в ответе на вопрос скептика для обретения вами хорошо обоснованного (bona fide) знания. Подобный подход к скептицизму получил название партикуляризма, поскольку нескептик основывается на специфических требованиях к знанию[165].

Есть и второй ответ, который, тем не менее, более проблематичный. Представьте, что вместо того, чтобы просто претендовать на знание Х, вы вводите критерий (М) и затем вводите еще другой критерий (N) с целью удостоверения вашей первоначальной претензии на знание Х. Это, однако, представляется уходом в дурную бесконечность. На каком основании вы обосновываете N? Если ваш ответ скептику будет, что вы просто видите, что N истинно, он не будет впечатлен и скажет, что вопрос не решен. Если вы введете другой критерий О, тогда вам, вполне возможно, придется ввести еще и следующий критерий Р, и так далее, и так далее.

В своих трудах Декарт ставит проблему критерия, особенно если обратить внимание на его «Правила для руководства ума». В этом тексте он демонстрирует свой исследовательский инструментарий, в который вовлечены интуиция и дедукция. Перед нами Правило 3: «Касательно обсуждаемых предметов следует отыскивать не то, что думают о них другие или что предполагаем мы сами, но то, что мы можем ясно и очевидно усмотреть или достоверным образом вывести, ибо знание не приобретается иначе»[166]. Далее Декарт предлагает описание того, как действует интуиция:

Под интуицией я подразумеваю не зыбкое свидетельство чувств и не обманчивое суждение неправильно слагающего воображения, а понимание ясного и внимательного ума, настолько легкое и отчетливое, что не остается совершенно никакого сомнения относительно того, что мы разумеем, или, что то же самое, несомненное понимание ясного и внимательного ума, которое порождается одним лишь светом разума и является более простым, а значит, и более достоверным, чем сама дедукция, хотя она и не может быть произведена человеком неправильно, как мы отмечали ранее. Таким образом каждый может усмотреть умом, что он существует, что он мыслит, что треугольник ограничен только тремя линиями, а шар – единственной поверхностью и тому подобные вещи, которые гораздо более многочисленны, чем замечает большинство людей, так как они считают недостойным обращать ум на столь легкие вещи[167].

Хотя подобное утверждение ставит проблему критерия, я полагаю, что в «Размышлениях» можно обнаружить иную стратегию против скептика. В «Размышлениях», как я думаю, Декарт является партикуляристом[168]. Он приходит к убеждению, что нечто истинно (что он существует), и после этого Декарт переходит к исследованию, каковы же знаки такого хорошо обоснованного требования знания. Иными словами, вместо того чтобы начинать с метода, он начинает с особого требования знания, чего-то, что интуитивно очевидно. Декарт пользуется методом сомнения, и в череде размышлений сомнение появляется первым. Но когда он подходит к тому, в чем невозможно сомневаться (его собственное существование, что обсудим позже), он не знает о своем собственном существовании на основании того факта, что он не может сомневаться в этом. Иными словами, основанием его знания не является тот факт, что был применен его метод сомнения. Скорее, он не может сомневаться в своем существовании, поскольку он знает это. Метод сомнения был использован Декартом для открытия того, что он (уже) знает, нежели для образования, в некотором смысле, того, что он знает. Его само-осознание является несомненным постольку, поскольку он знает это, а не наоборот[169].

Поскольку в этой книге есть несколько мест, где для проверки наших претензий на знание чего-то используется мысленный эксперимент, позвольте мне привести другую аналогию для обоснования моей позиции. Представьте, что ваша любовь к кому-либо (например, к Пэт) столь сильна, что вы заключаете, что эта любовь является безусловной и непревзойденной (вы не в состоянии любить Пэт больше, нежели вы ее любите). Позже вы проверяете ваше заключение, рассматривая множество нежелательных возможностей. Продолжали бы вы любить Пэт, если бы она ненавидела вас? Предположим далее, что после этого метода проверки вы придете к заключению, что ваша любовь, в самом деле, является безусловной и непревзойденной. Я полагаю, что малоприятный метод воображения ужасного положения дел мог быть уместным и применимым в определении глубины и состояния вашей любви, но что действительно мысленный эксперимент осуществляет, так это выносит на поверхность (или делает ясным) то, что вы знаете непосредственно, а именно, вы знаете, что любите Пэт. Поскольку вы понимаете сильный характер вашей любви, вы начинаете декламировать Пэт близкий вам шекспировский сонет, утверждая, что поскольку ваша любовь истинная, она не изменилась, несмотря на предвиденные невзгоды и т. п.

Далее мы рассмотрим декартовский ход рассуждений и то, как он сохраняет (или думает, что сохраняет) достоверность своего собственного существования, и затем спешит на защиту своего критерия познания.

Субстанциальное «Я»

В «Размышлениях» Декарт использует свой метод сомнения до тех пор, пока не приходит к чему-то известному. Он может обоснованно сомневаться в том, где находится и имеет ли он тело, но не может сомневаться в своем существовании. Он пытается представить, что не существует телесного мира или что вещи лишь кажутся ему. В глубине этого радикального опустошения Декарт все же находит твердый, неопровержимый факт своего собственного существования, который не может поколебать даже возможность существования злокозненного всемогущего демона.

Так не являюсь ли, по крайней мере, и я чем-то сущим? Но ведь только что я отверг в себе всякие чувства и всякое тело. Тем не менее я колеблюсь; что же из этого следует? Так ли я тесно сопряжен с телом и чувствами, что без них немыслимо мое бытие?

Но ведь я убедил себя в том, что на свете ничего нет – ни неба, ни земли, ни мыслей, ни тел; итак, меня самого также не существует? Однако, коль скоро я себя в чем-то убедил, значит, я все же существовал? Но существует также некий неведомый мне обманщик, чрезвычайно могущественный и хитрый, который всегда намеренно вводит меня в заблуждение. А раз он меня обманывает, значит, я существую; ну и пусть обманывает меня, сколько сумеет, он все равно никогда не отнимет у меня бытие, пока я буду считать, что я – нечто. Таким образом, после более чем тщательного взвешивания всех «за» и «против» я должен в конце концов выдвинуть следующую посылку: всякий раз, как я произношу слова Я есмь, я существую или воспринимаю это изречение умом, оно по необходимости будет истинным[170].

Стратегия, в качестве опоры выбирающая достоверность своей собственной реальности, не является целиком новой; Августин использовал подобные рассуждения в борьбе против современных ему скептиков[171]. Тем не менее апелляция Декарта к самосознанию является центральным аргументом против скептицизма в новоевропейской философии. Подобно многим антискептиче-ским аргументам, он содержит обращение ad hominem. Не должен ли скептик отказаться от своего скептицизма, чтобы содействовать скептицизму? Скептики сталкиваются с проблемой самоопровержения всякий раз, когда они выдвигают какие-либо существенные претензии в своей собственной аргументации – к примеру, они должны признать или предположить свое собственное существование. Скептики правы, обращая внимание на то, что декартовская линия аргументации, как кажется, вызывает вопрос. В любом случае, даже если следует развивать тезис о сомнении в существовании моего (или любого) «я», скептик согласится с Декартом только в том, что «существует мыслящее» или «существует сомневающееся», но не в том, что я, скептик, являюсь мыслящим и сомневающимся. Тем не менее, антискептический аргумент Декарта демонстрирует трудность успешного выражения бессубъектной философии.

Декартовское «я» есть субстанция, а не модус некой более глубинной реальности. «Я вещь истинная и поистине сущая; но какова эта вещь? Я уже сказал: я – вещь мыслящая»[172].

Декарт понимает в качестве признака достоверности ясность, отчетливость и понятность. «Мне кажется, можно установить в качестве общего правила: истинно все то, что я воспринимаю весьма ясно и отчетливо»[173]. Он объясняет этот критерий в своем последующем доказательстве того, что Бог существует, которое будет обсуждаться в следующей части. Однако прежде обращения к его теизму я отмечу три момента в декартовском понимании индивидуума, используемые им в ранних разделах его Размышлений.

Метафизический индивидуум

Декарт понимает «я» как субстанцию, и по этой причине имеет смысл кратко остановиться на декартовском понятии вещи, или субстанции. По Декарту, ключевой определяющей характеристикой вещи является ее способность существовать независимо от других вещей. В первую очередь, это возможность субстанции существовать самостоятельно. С этой точки зрения и исходя из декартовского теизма, в котором никакие сотворенные вещи не могут существовать отдельно – то есть, без Бога, – следует, что ни одна сотворенная вещь не является индивидуальной субстанцией, в дальнейшем эту позицию будет развивать Спиноза (см. Главу III). Поскольку единственно Бог удовлетворяет декартовскому строгому определению субстанции, то он утверждает, что термин «субстанция» не приложим в одном и том же смысле к Богу и творениям. В применении к творениям, этот термин имеет в виду вещи, требующие Бога для своего существования[174].

Понимание Декартом субстанции в смысле отдельного существования предполагает то, что можно назвать индивидуализмом. Декарт отнюдь не был единственным в продвижении своего понимания субстанции и критерия индивидуации. В «Физике» Аристотель пишет: «Ни одна категория за исключением субстанции не может существовать независимо»[175]. И в «Метафизике» Аристотель принимает, что «некоторые вещи могут существовать независимо, а некоторые не могут, первые есть субстанции»[176]. Подобный принцип индивидуации представляется близким обыденному языку (бег не может существовать без того, кто бежит, и следовательно, он не является субстанцией), но Спиноза и идеалисты XIX в. в дальнейшем бросят вызов подобному картезианско-аристотелевскому пониманию за его атомизм и поймут его в качестве ложного индивидуализма. Подробнее об этом речь пойдет в следующих главах.

Индивидуум и этика

Декартовская методология пропитана этическими наставлениями. В «Правилах» он поясняет, как индивидуум должен вести свое исследование, в каком порядке следует определить свои цели и т. п.[177] Декарт высказывал намерение написать систематический трактат по этике, чему помешала его кончина. Однако в дошедших до нас декартовских сочинениях нет, как это имело место у кембриджских платоников, того целостного понимания исследования, которое укоренено в более общих моральных принципах, т. е. традиции исследования, подчеркивающей важность религиозной жизни. При описании в «Рассуждении» своего метода сомнения Декарт говорит нам, что он решил (до принятия решения о существующем вокруг него мире) жить в соответствии с господствующими обычаями и нравами:

Во-первых, повиноваться законам и обычаям моей страны, неотступно придерживаясь религии, в которой, по милости божией, я был воспитан с детства, и руководствуясь во всем остальном наиболее умеренными и чуждыми крайностей мнениями, сообща выработанными самыми благоразумными людьми, в кругу которых мне предстояло жить. Не придавая с этого времени никакой цены собственным мнениям, так как я собирался их все подвергнуть проверке, я был убежден, что лучше всего следовать мнениям наиболее благоразумных людей. Несмотря на то, что благоразумные люди могут быть и среди персов, китайцев, так же как и между нами, мне казалось полезнее всего сообразоваться с поступками тех, среди которых я буду жить[178].

Эту установку можно (или нет) посчитать достойной восхищения, но она рассматривает нравственную деятельность как второстепенное вспомогательное средство философского разыскания. В 3-й части «Рассуждения» даже есть такое место, в котором Декарт говорит о великом преимуществе для человека по видимости казаться нравственным, в то время как главное внимание уделять чему-то другому: а именно поиску основания веры в существование внешнего мира: «Таким-то образом, не отличаясь по видимости от тех, чье единственное занятие – проводить в невинности тихую жизнь, стремясь отделять удовольствия от пороков, и во избежание скуки при полном досуге прибегать ко всем пристойным удовольствиям, я жил, не продолжая преследовать свою цель, и, кажется, преуспевал в познании истины более, чем если бы занимался только чтением книг и посещением ученых людей[179].

Индивидуум как познающий деятель

Для Декарта успешное постижение чего-то подобно установлению контакта с ним или касанию его. «Ведь постичь – значит объять мыслью; а чтобы знать какую-то вещь, достаточно к ней прикоснуться мыслью»[180]. Прикосновение может быть не полным или схватывающим; Декарт замечает, что касание горы или схватывание дерева неизбежно бывает всегда частичным. Все же Декарт представляет «я» как устанавливающее контакт с тем, что оно познает. Подобное понимание знания как своего рода касания и контакта имело историческое развитие – возможно, наиболее яркое выражение подобной картезианской установки можно найти у Макса Шелера (1874–1928) в понимании им философского размышления: «”Луч” размышления должен попытаться прикоснуться единственно к тому, что “здесь", в теснейшем и наиболее жизненном контакте, и лишь в той степени, в какой оно здесь есть»[181]. Успешное философское исследование предполагает метафору ощутимого контакта, отсеивающего то, что оказывается лишь видимыми объектами познания и тем самым ускользает от нашего схватывания или контакта.

В декартовском понимании познающего деятеля используется и другая, близкая метафора. Раз вы знаете нечто, то об этом можно сказать как об обладании: «Если ты что-то знаешь, оно всецело твое»[182]. Вы становитесь богаче, или, говоря о постижении, расширяетесь посредством познания. Подобное понимание получает развитие у последующих философов. Австрийский философ двадцатого века Дитрих фон Гильдебранд об успешном философском проникновении в исследуемый предмет будет говорить совсем в духе Декарта, в терминах созерцательного обладания[183]. Для Декарта философская зрелость достигается посредством индивидуальных усилий, направленных на обогащение и контакт.

Теистические аргументы

В «Размышлениях» Декарт предлагает два доказательства существования Бога. Оба они подразумевают идею или понятие о Боге как совершенной реальности.

В Третьем размышлении Декарт представляет нам идею Бога. Затем он задается вопросом об источнике этого понятия о Боге:

Под словом «Бог» я понимаю некую бесконечную субстанцию, независимую, в высшей степени разумную, всемогущую, сотворившую как меня самого, так и все прочее, что существует, – если оно существует. Несомненно, перечисленные совершенства таковы, что по мере тщательного их рассмотрения мне представляется все менее возможным, чтобы они исходили от меня одного. Таким образом, следует сделать вывод от противного, что Бог необходимо существует[184].

Декарт опирается на принцип причинности для обоснования своего заключения:

Но уже благодаря естественному свету разума ясно, что в совокупной производящей причине должно быть, по меньшей мере, столько же реальности, сколько в действии этой же самой причины. Ибо, спрашиваю я, откуда еще может получить действие свою реальность, если не от причины? И каким образом причина сообщает ее действию, если сама она ею не обладает? Отсюда вытекает следующее положение: ничто не может возникнуть из ничего, и тем более то, что обладает высшим совершенством или, иначе говоря, содержит в себе больше реальности, не может возникнуть из того, в чем этой реальности содержится меньше. Причем это совершенно истинно и очевидно не только для тех действий, реальность которых актуальна либо формальна, но также и для идей, в коих усматривается лишь объективная реальность[185].

Увы, точная трактовка этого доказательства не является очевидной. Легко поддаться настроению комментария Бернарда Уильямса относительно этого доказательства: «Перед нами образец схоластической метафизики, и одновременно ярчайшее свидетельство исторического разрыва, существующего между декартовской мыслью и нашей собственной, несмотря на современное звучание многого из того, что он пишет, а именно – что он может спокойно принять этот интуитивный и ясно постижимый принцип в качестве самоочевидного для разума»[186]. Я попытаюсь заполнить немного этот разрыв и сделать ближе декартовскую линию аргументации. Здесь, как и в других местах, я пишу не с целью апологии истины картезианства, но с более скромной задачей продемонстрировать то, что привлекает в декартовских работах.

Во-первых, данное доказательство опровергает широко распространенное современное представление о Декарте как одном из тех, кто рассматривает разум как самозамкнутый в своем особом исключительном личном самосознании. Действительно Декарт полагает, что мы можем быть более осведомленными о нашем собственном существовании, нежели, скажем, об окружающих нас объектах; но в ранее цитированном отрывке он утверждает, что по крайней мере одна идея, которой он обладает, ведет его к реальности большей и несравненно более прекрасной, чем его собственная реальность. Видением (или верованием, что он видит) этой реальности как всеведущей он вероятно исключает предположение о том, что он, Декарт, как индивидуальный субъект обладает исключительным, привилегированным доступом к своим собственным душевным состояниям. Некоторые философы под «картезианством» понимают мнение о том, что индивидуальный субъект имеет исключительную определенность в момент, когда испытывает боль или находится в иных душевных состояниях[187]. Если существует (или может быть) всеведущий Бог, тогда неверно утверждение, что наша уверенность в нашей боли необходимо является исключительной в том смысле, что никакое другое существо не может знать с равной определенностью о том, что мы испытываем в этих состояниях. Допустив, что Бог существует, способ, которым я знаю то, что ощущаю боль, будет отличаться от Божественного знания об этом, но я не могу претендовать на обладание большей уверенностью, чем обладает всеведущее существо. (Декарт и картезианство по сию пору сохраняют определенного рода «привилегированный доступ» к субъекту, некий род знания изнутри. Когда я испытываю боль, мой образ или способ знания – это мое действительное испытывание боли и, если Бог существует, Божественное знание моей боли не будет иметь такого рода привилегированный доступ. Тем не менее декартовский теизм не считает самосознание субъекта уединенным – будто только я могу с определенностью знать, что мне больно – или единственно достоверным. Божественное знание может быть более точным и превосходящим во многих аспектах)[188].

Что касается уровней реальности, то Декарт пишет в ответе критику о различии между субстанцией и модусом, где первое имеет больше реальности, чем последнее. Например, о руке можно сказать, что она обладает большей реальностью (или является более реальной и фундаментальной), чем кулак, поскольку он является модусом руки. Поскольку Бог в декартовской концепции является существом абсолютной силы и т. п., постольку Бог не может быть модусом чего-то еще, но исключительно всепревосходящей реальностью, способной к порождению всего, что существует[189]. В подобном контексте вполне можно говорить о реальности в смысле уровней, подчеркивая, что одна вещь более фундаментальна, чем другая. По мнению Декарта, понятие Бога и Божественной воли является первичным, сущностным условием для бытия случайного мира, но не наоборот, и в этом смысле Бог более реален.

Что касается несовершенства Декарта, то его довод в пользу своего собственного несовершенства не кажется труднопонятным. В самом деле, если бы Декарт был совершенным, то знал бы это (обладая совершенным знанием), так что для него – даже будучи неуверенным в том, обладает ли он совершенством – будет достаточно обоснованным отрицать свое совершенство.

Средоточием доказательства является принцип причинности. Декарт как бы уподобляет направление причинности течению воды вниз по склонам. Вид водопада ясно свидетельствует, что против и выше течения есть источник воды. Сегодня мы с готовностью признаем притязание на то, что мы, люди, изобрели понятие высшего и совершенного существа, которое затем «проецируем» на реальность, движимые желанием совершенства[190]. Перевертывая пример с водопадом, представьте себе такой поток, в котором источник вод поднимается вверх от земли. Зачем, в таком случае, поддаваться мыслям, что источник идеи Бога основывается на Боге?

Декартовское описание Бога как совершенства, необходимости и бесконечности в данном случае приносит мало пользы. Можно ли создать (или объяснить) эти идеи, конструируя их из земных, человеческих элементов? Опираясь на тезис, что идея Бога является мысленной конструкцией, кто-либо может полагать, что мы смотрим на такие наши ограниченные особенности, как знание и могущество, и затем представляем их себе беспредельными и неограниченными; наблюдая нашу смертность, мы представляем себе Бога как бессмертного. Но является ли идея Божественного совершенства просто отрицанием нашего несовершенства? Другими словами, является ли утверждение, что Бог есть совершенный эквивалентным утверждению, что Бог не есть несовершенный? Эти два утверждения логически эквивалентны, но можно возразить, что необходимое божественное совершенство является позитивным атрибутом, а не отсутствием или отрицанием случайного, сотворенного атрибута. В своей переписке и ответе Гоббсу Декарт настаивает на позитивном понимании реальности Бога.

Возможно, в этом случае окажется полезной аналогия. Возьмите очевидно необходимую истину 1 + 1 = 2. Возможно, понимание этого положения предполагает веру в него. Тем не менее это высказывание может быть рассмотрено как требование тождества 1 + 1 = 1 + 1. Что если некто заявит, что это положение было просто проекцией, результатом желаемого решения и фактом того, что мы живем в космосе, где один и другой объект, взятые вместе, образуют два, но мы можем представить себе иное положение вещей. Далее критик заявит, что концепция необходимости есть просто отрицание случайности. Думаю, кто-то может справедливо заметить (вместе с логиком двадцатого века Готлибом Фреге), что понимание высказывания есть само по себе позитивное предприятие; кто-то видит необходимость тождественности и потому видит, что 1 + 1 = 2. Необходимость математического отношения более определенная, чем возможность того, что желаемое решение затемнило суждение; более того, необходимость математических истин не может быть объяснена исходя из человеческих соглашений[191]. Аналогично и концепция Бога как совершенного существа не может быть выдумкой[192].

Уильямс прав, что некоторые элементы в декартовском доказательстве кажутся «схоластическими». Фома Аквинский (1225–1274) описывал Бога как максимальное бытие или действительность[193]. Но традиция понимания Бога как наиболее действительного сущего (ens realissimus) не заканчивается на Декарте; она продолжается в новоевропейскую эпоху Лейбницем и Кантом и может даже вновь всплыть в современной философии религии. Декартовское второе доказательство теизма в Пятом размышлении будет более охотно признано теми, кто знаком с современными работами.

Второе доказательство является онтологическим. Декарт утверждает, что «я не могу мыслить Бога иначе как существующим»[194].

Однако если вдуматься поглубже, становится очевидным, что отделять существование Бога от его сущности столь же немыслимо, как отделять от сущности треугольника свойство равенства трех его углов двум прямым или от идеи горы – идею долины: ведь мыслить Бога (т. е. наисовершеннейшее бытие) лишенным существования (т. е. некоего совершенства) так же нелепо, как мыслить гору без долины[195].

Декартовским доказательством широко пользовался Мор, и оно может быть реконструировано в той же перспективе, очерченной в Главе I. Катерус, современник Декарта, утверждал, что данное доказательство обосновывает (если обосновывает что-то вообще) лишь то, что идея Бога есть идея существа актуально существующего в мире, но Декарту не удается продемонстрировать следующий момент, что Бог актуально существует в мире. Декарт ответил, что Катерус не достаточно понял уникальность и особый характер идеи Бога. Что касается бесконечно многих идей о вещах в космосе, то ни в одном из этих случаев идея вещи не означает ее необходимость (что сущность вещи влечет за собой ее существование).

Мы вернемся к онтологическому доказательству позже – особенно, когда подойдем к Канту – поэтому здесь я отложу на будущее возражения и комментарии на него.

Теизм и истина

Обосновав теизм, Декарт полагает, что имеет вескую причину доверять своим воспринимающим способностям в отношении мира. Он полагает, что некоторые ошибки в наших суждениях должны рассматриваться как неизбежные, принимая во внимание нашу телесную природу, но что в целом благой Бог имел веское основание наделить нас надежными познавательными способностями.

Здесь возникает проблема критерия, подобная той, которую некоторые критики называют «картезианским кругом». Похоже, Декарт находится в следующем затруднении: он должен доверять своим познавательным способностям для того, чтобы обосновать веру во всеблагого Бога, но для того, чтобы доверять своим познавательным способностям ему необходимо предварительно или предвосхищающим образом верить в благость Бога. Не порочный ли это круг? Я полагаю, что нет, хотя мое предложение делает Декарта скорее более приверженным когерентности как признаку обоснования, нежели систематическому, выводному умозаключению, которое, как цепь, является настолько прочным, насколько выдерживает ее слабейшее звено. Мое предложение, которое последует, идет за пределы декартовского доказательства истины, но оно помогает обосновать связь между истиной и теизмом, которую Декарт стремился сохранить.

Развитие и функционирование наших познавательных способностей (восприятия, памяти и т. п.) требует мира социального и структурированного, который является стабильным и заслуживающим доверия. Ребенок никогда не выучит язык, если его опекуны будут постоянно действовать непредсказуемым и злокозненным образом. Ребенок обязан начать с доверия своим умственным способностям, которые в благоприятных обстоятельствах в конечном итоге оправдают понимание им своих опекунов и окружения как в некотором смысле благого или благоприятного. Изначальная вера ребенка в свои способности не построена на открытой вере в благость его опекунов, но постепенное признание им благости своих опекунов делает явным или очевидным то, что делало возможным его веру в самом начале. Аналогично этому исследование Декартом познания ведет его к пониманию Божественного, которое является не просто благоприятным, но в высшей степени благим. Таким образом, Декарт получает в итоге концепцию собственного мышления и реальности, которые взаимно поддерживают друг друга[196]. Представьте, что вы верите, что знаете Х, но не имеете никакого представления о том, как именно вы знаете Х. В вашем способе рассмотрения того, каким образом вы знаете Х, можно увидеть укрепление или обоснование вашего притязания на знание Х. Вероятно, оценка развития вашего познания в благоприятных обстоятельствах поддержит достоверность вашего познания; точно также и в более пространном и более широком смысле более общая метафизическая оценка достоверности всего человеческого познания, включая Божественный разум, окажет более значительную и более широкую поддержку.

Эта апелляция к более значительному, достоверному контексту предполагает апелляцию к когерентности «широкой картины», в которой мы понимаем, как это возможно, что наши способности в самом деле заслуживают доверия – но здесь я не обсуждаю пространную «картезианскую» когерентную теорию обоснования. Для поддержки моего тезиса рассмотрим эту проблему с помощью одной лишь когерентности как признака обоснования, в которой взаимосвязанные, взаимоподдерживающие убеждения принимаются как доказательства. Философ двадцать первого века Г. Х. Прайс предлагает хороший анализ данной проблемы. Поскольку Прайс касается того, что появляется позже в этой книге, я процитирую его без сокращений:

Предположим, вы спрашиваете кого-то, что он знает о Париже, и тот отвечает: «Все, что я знаю об этом, что это столица Франции». Затем вы спрашиваете его, что он знает о Франции, и он говорит: «Все, что я знаю о Франции, что это страна, столицей которой является Париж». Очевидно, что-то в этом неправильно. А описано через В, а В через А. Иногда круг менее заметен, поскольку он шире. Франция описана как страна западнее Германии, и Германия как страна, имеющая на северо-западе Бельгию, и Бельгия как страна на юго-востоке от Англии на другом берегу моря. Но если описательное знание состоит только в таких «знаниях окрестностей», составляющих систему взаимозависимых описаний, то такая система не заслуживала бы ни именования знания, ни даже обоснованного убеждения.

Она не будет иметь никакого отношения к реальности, к тому, что актуально существует или случается, или к тому, что актуально существовало или случилось. Вся эта концептуальная структура взаимосвязанных описаний повисает в воздухе до тех пор, пока ее какой-либо объект не отнесен к чему-то, что мы знаем не понаслышке. Используя географический пример, если в определенное время я могу знать Англию по описанию как страну, содержащую те объекты, которые я вижу и ощущаю, то я могу избежать этого circulus in describendo. И другой человек может избежать его, если он знает Францию по описанию как страну, содержащую объекты, которые он видит или ощущает в определенное время[197].

Пользуясь образом Прайса, я полагаю, что Декарт находится в положении, в котором, как он думает, он установил надежный контакт (или касание) с самим собой. Этот контакт (или уверенность в контакте или прикосновении) становится более надежным, когда он приходит к пониманию (или знанию), что он находится в соприкосновении с Божественной реальностью, которая усиливает эту самую его способность устанавливать контакт с самим собой, Богом и миром вокруг него. Таким образом, по предложенному мной прочтению можно считать, что Декарт в этом разделе «Размышлений» предлагает более полное понимание того, с чем он находится в соприкосновении, и того, каким образом подобный контакт возможен.

Философская дискуссия о декартовском понимании веры часто ограничена вопросом познания. Но необходимость доверия нашему познанию относительно нас самих и мира вокруг нас имеет следствия для каждой области нашей жизни – от науки до политики и наших личных отношений[198]. В самом деле, для Декарта вера в благость Бога является цементом универсума и связующим началом в отношениях между душой и телом. Принимая во внимание, что душа и тело (ментальное и физическое) различны, ненадежность или расстройство душевно-телесной связи оставляет человека в неопределенности, когда и в каком случае очевидно намеренное действие кого-то действительно было его действием. В этих обстоятельствах могу ли я доверять моим ясным воспоминаниям о прошлом? Отчасти потому, что кембриджские платоники высоко ценили жизненную важность сохранения согласного отношения между душой и телом, поэтому они были вынуждены разработать философию добродетелей человеческой природы и ввести понятие «пластичной природы». Декартовская апелляция к благости Бога покажется сравнительно более строгой, принимая во внимание его большее воодушевление механистическим пониманием природы. Тем не менее я полагаю, что Декарт и кембриджские платоники исходили из предположения, возможно, развившегося из здравого смысла: развитие когерентного, обоснованного использования познания требует наличия прежде всего благоприятного внешнего окружения[199].

Я хочу здесь сказать, что Декарт может получить поддержку от общепринятого подхода к вопросу о развитии личности или, более конкретно, о воспитании детей. Но необходимо отметить, что сам Декарт не апеллировал к воспитанию детей[200]. И мы должны оценить то, что многие критики в XVII в. и в наше время понимают как трагический разлом в декартовской системе. Декарт искал основание, на котором можно построить, упорядочить и регулировать убеждения:

Для этого, однако, не было нужды обнаруживать ложность всех их без исключения, да я, возможно, и не сумел бы никогда этого достичь; но так как сам разум побуждает нас столь же тщательно воздерживаться от признания вполне достоверных и безусловных истин, сколь и от явно ложных, то, чтобы отвергнуть все эти мнения, будет довольно, если для каждого из них я найду причину в нем усомниться. Это не значит, что мне следует разбирать в отдельности каждое: то был бы нескончаемый труд; но, так как подкоп фундамента означает неизбежное крушение всего воздвигнутого на этом фундаменте здания, я сразу поведу наступление на самые основания, на которые опирается все то, во что некогда верил[201].

Существование «я», Бога и достоверность познания теперь предполагают ясный ответ скептицизму. Декарт не думал, что наша познавательная уверенность в мире является безошибочной – в самом деле, как я только что отмечал, он полагает, что соединение тела и души неминуемо делает нас подверженными некоторым ошибкам. Но он требует полной надежности. Принимая во внимание высокие картезианские требования к знанию, если доказательства теизма неубедительны, возникают трудности. Рассмотрим вердикт Бернарда Уильямса:

Декартовские доказательства существования Бога неубедительны, и этот факт в высшей степени важен для его системы и ее наследия. Тот обратный путь, который Декарт конструирует, отталкиваясь от предельной точки Сомнения и от мира одного лишь непосредственного ментального существования личности, который он надеялся обрести в cogito, по сути идет через религиозный мост… Разрушение этого религиозного моста имело следствием, что наиболее глубокое и столь длительное влияние Декарта оказалось не в области религиозной метафизики, которую сам он принимал. Скорее, после Декарта философия была направлена на поиски альтернативных путей возвращения из сферы скептицизма и субъективного идеализма, в которой она оказалась, когда картезианское исследование потеряло картезианскую дорогу обратно[202].

Хотя я менее убежден в несостоятельности Декарта, однако, в самом деле, у многих его современников и пришедших после него присутствовала подобная несостоятельность в поисках безопасного моста – будь то религиозного или секулярного.

Декарт принял концепцию разума, которая подобно взгляду кембриджских платоников на исследование включала божественный элемент. «Человеческий ум заключает в себе своего рода искру божественного, в котором были посеяны первые семена полезных способов мышления, – семена, которые как бы они ни были пренебрегаемы и стесняемы исследованиями, которые им препятствовали, все-таки часто производят плод сами собой»[203]. Но для Декарта, вера в божественную искру должна была быть получена в результате секулярного размышления – размышления, нейтрального по отношению к религиозным требованиям.

Аргументы в пользу дуализма

Как мы видели в Главе I, размышление о человеческой природе было определяющим в понимании кембриджскими платониками творения и было связано с концепцией будущей жизни. Присутствовал страх, что если люди суть то же самое, что и их материальные тела, то тогда физическое разрушение тел ведет к разрушению или уничтожению личности. Физическая смерть означает полный, бесповоротный конец жизни личности. Хотя защита Декартом дуализма может быть независимой от веры (или неверия) в жизнь после смерти, но он считал дуализм и жизнь после смерти взаимосвязанными[204]. Декарт приводил доводы, что он не есть та же самая вещь, что и его тело. Экстраполируя свой собственный случай, он утверждает, что все люди состоят из двух элементов: личность есть ум, или душа, лишенная пространственного протяжения, в то время как материальное тело имеет (или состоит из) пространственное протяжение. Декарт конечно утверждал, что быть человеком подразумевает иметь тело, и в различных местах его работ склонялся к тому, что мы представляем себе человека как единое целое: «Мы подтверждаем, что человек создан из тела и души, не только из-за присутствия или близости одного к другому, но из-за истинного субстанциального единства»[205]. И в одном из своих писем Елизавете Декарт пишет: «Я не мог вообразить, что человеческий дух способен представить себе в одно и то же время с достаточной четкостью и различие между душой и телом, и их единство, так как в этом случае их необходимо было бы рассматривать как нечто единое и в то же время как нечто раздвоенное, что самопротиворечиво»[206]. В конце Декарт рассматривает душу как пространственно непротяженную, хотя и воплощенную в пространственно протяженном теле. При этом он допускал возможность, что если бы кто-то определил «телесное» в расширенном смысле как то, что означает «нечто, что может воздействовать на тело», – то он назвал бы душу телесной[207]. Поскольку же Декарт признавал, что материальные тела получают воздействие от бестелесного (в предельном случае это воздействие со стороны Бога), то он описывал душу как бестелесное.

Существуют по крайней мере два пути интерпретации центрального аргумента Декарта в пользу дуализма души и тела. Первый, я думаю, не точен. Он получил название «доказательство от сомнения», и его можно сформулировать в следующем виде:

1. Я не могу сомневаться, что существую.

2. Я могу сомневаться, что у меня есть тело, которым, как я верю, я обладаю на самом деле; я могу сомневаться, что вообще существуют какие-либо материальные тела.

3. Я не есть ни тело, которое, как думаю, я имею; ни вообще какое-либо тело.

Это, по общему признанию, является ошибкой, поскольку не учитывает проблему референции терминов. Рассмотрим случай с человеком в маске. Вы могли видеть ограбление банка и точно уверены, что банк был ограблен человеком в маске. Предположим, Вы не можете сомневаться в этом факте на основании того, что Вы это видели. Но Вы можете сомневаться, что Ваш отец ограбил банк. К сожалению, это не дает Вам права заключать, что Ваш отец не грабил банк. Критики указывают, что Декарту недостает понимания, насколько наши термины могут быть неясными или недостаточно прозрачными для заключения о вещи, сомнительной, либо достойной доверия. Когда я использую термин «я» и выражение «самый тяжелый человек в комнате», эти два могут относиться к одному и тому же – ко мне – даже в том случае, если я ставлю под сомнение представление, что я могу быть самым тяжелым человеком среди находящихся поблизости.

Я полагаю, Декарт не разделял этого «доказательства от сомнения», и поэтому не является тем, против кого направлено данное возражение. Во Втором размышлении кажется, что он заключает, что он не есть его тело на том основании, что он может сомневаться в существовании своего тела без сомнения в своем собственном существовании. «Я представлю себе, что не являюсь тем сопряжением членов, имя которому «человеческое тело»; равным образом я не разреженный воздух, разлитый по этим членам, не ветер, не огонь, не пар, не дыхание и не что-либо иное из моих измышлений, ибо я допустил, что всего этого не существует. Остается лишь одно твердое положение: тем не менее я – нечто»[208]. Но Декарт отчетливо осознает, что его рассуждение все еще ненадежно, поскольку он не может в данный момент исключить возможности, что он (не осознавая этого) тождественен со своим телом. «Но, быть может, окажется истинным, что те самые вещи, кои я считаю ничем, ибо они мне неведомы, в действительности не отличаются от моего я, мне известного? Не знаю и покамест об этом не сужу: ведь я могу делать умозаключения лишь о том, что я знаю»[209].

В Шестом размышлении Декарт рассуждает следующим образом:

Прежде всего, поскольку я знаю, что все, мыслимое мной ясно и отчетливо, может быть создано Богом таким, как я это мыслю, мне достаточно иметь возможность ясно и отчетливо помыслить одну вещь без другой, чтобы убедиться в их отличии друг от друга: ведь, по крайней мере, они могли быть разделены меж собой Богом; при этом не имеет значения, с помощью какой способности мы можем установить их различие. Таким образом, из одного того, что я уверен в своем существовании и в то же время не замечаю ничего иного, относящегося к моей природе, или сущности, помимо того, что я – вещь мыслящая, я справедливо заключаю, что сущность моя состоит лишь в том, что я – мыслящая вещь. И хотя, быть может (а как – я скажу позднее, наверняка), я обладаю телом, теснейшим образом со мной сопряженным, все же, поскольку, с одной стороны, у меня есть ясная и отчетливая идея себя самого как вещи только мыслящей и не протяженной, а с другой – отчетливая идея тела как вещи исключительно протяженной, но не мыслящей, я убежден, что я поистине отличен от моего тела и могу существовать без него[210].

Здесь Декарт предлагает доказательство, отличное от «доказательства от сомнения». Он доказывает отличие себя самого от своего тела на том основании, что ему кажется (или точнее, он видит), что одно может существовать без другого. Если он имеет твердые основания полагать, что он может существовать без своего тела, тогда у него есть причина верить, что он есть самостоятельный индивидуум, отличный от своего тела. Ключевым моментом в аргументации является установление того, что есть нечто истинное о нем самом, но не истинное о его теле.

Доказательство основывается на принципе, получившем название «неразличимости тождественных». В отношении тождества между Цицероном и Туллием, как двух имен одного и того же римского государственного деятеля и философа, то, что истинно относительно Цицерона, истинно и по отношению к Туллию. Если вы видели Цицерона, то видели и Туллия. То, что этот принцип устраняет – это собственная идентичность, когда нечто истинно для Цицерона, но не истинно для Туллия. Рассмотрим следующую формулировку картезианского доказательства различия между кем-то и его телом.

А. Возможно, что я существую, а мое тело не существует. (В альтернативных утверждениях: (1) я могу существовать вообще без какого-либо физического тела, или (2) я могу иметь отличное от меня тело).

Б. Невозможно для моего тела существовать без моего тела. (В альтернативных утверждениях: (3) мое тело не может существовать без того, чтобы быть некоторым телом, или (4) мое тело не может стать нематериальным телом).

В. Я не есть мое тело.

Декарт стремится сохранить принцип: то, что он ясно осознает, как возможное, на самом деле возможно. Если этот принцип (или ближайшим образом с ним связанный) является приемлемым, тогда Декарт может на этом пути защищать дуализм.

Подобную аргументацию в пользу дуализма часто называют «модальным доказательством» (где «модальный» понимается как относящийся к возможности), но иногда его представляют как «доказательство от отделимости», или «доказательством от постижимости».

Как можно защитить декартовские посылки А и Б? В предложенной терминологии, здесь подразумевается привлечение мысленного эксперимента, нарративного описания положения дел, которое видится как возможное. Сегодня многие люди – как и в XVII столетии – верят, что когда они умирают, их тело будет лишь трупом, а не личностью. Также многие верят, что они переживут разрушение из тел. Картезианец не нуждается в собеседнике, чтобы убедиться, что подобное положение дел действительно имеет место; все, что ему необходимо, это лишь возможность отделимости для сохранения актуального различия личности и тела.

В порядке дальнейшего рассмотрения этого доказательства – иными словами, чтобы оспорить утверждение о том, что данное доказательство умерло еще при рождении – мы кратко коснемся некоторых возражений и ответов на них. Поскольку моей целью является скорее заинтересовать в доказательстве, нежели убедить в нем, то я использую форму его изложения в виде возражений и ответов, вместо краткого изложения.

Возражение 1. Мысленные эксперименты могут вести к ужасным заблуждениям. Может представиться, что Вы можете существовать без Вашего тела, но в действительности Вы не можете этого. Антуан Арно (1612–1694) утверждал, что нетрудно понять треугольник как прямоугольный даже без знания того, что он удовлетворяет теореме Пифагора и бесконечному множеству других теорем относительно этой фигуры. Но этот человек будет ошибаться, делая вывод, что прямоугольный треугольник, возможно, мог бы и не удовлетворять этой теореме[211].

Ответ. Я полагаю это серьезным, но не решающим возражением. Некто может думать, что мог бы существовать треугольник, не удовлетворяющий теореме Пифагора. Даже если это так, самое элементарное рассуждение обнаруживает, что любая явная возможность здесь не истинна. Декартовское утверждение не является лишь тем, что он может помыслить самого себя без представления о своем теле, но что он может помыслить самого себя как не имеющего тела. Аналогией в геометрии было бы утверждение, что некто может понять круг без четырех прямых углов скорее, нежели более умеренное утверждение, что некто может помыслить круг без понимания четырех прямых углов. Даже если это так, если Вы рассмотрите некое положение дел и все сопутствующие ему обстоятельства и не просто не способны увидеть несогласованность этого, но и в состоянии представить (вообразить, понять, увидеть) появление этого положения дел, то я полагаю, что существует, на первый взгляд, по меньшей мере основание верить, что подобное положение дел возможно. Мгновенное размышление обнаруживает, что не-пифагорейский треугольник не может существовать, но картезианский мысленный эксперимент является более твердым[212].

Возражение 2. Доказательство опирается на ошибку. Рассмотрим иной случай: Джордж Буш является сорок третьим президентом Соединенный Штатов. Но возможно (или было возможно), что Буш существует и не является сорок третьим президентом (представим, что Соединенные Штаты были захвачены Канадой в 1812 г.) и мог быть сорок третий президент, но не Буш. Простая возможность независимого существования или их отдельности еще не гарантирует различия в объектах.

Ответ. Контрпример действителен только потому, что «сорок третий президент Соединенных Штатов» отсылает к той роли, которая может быть выполнена любым количеством людей. Но термин «я», когда я пользуюсь им в отношении себя, не относится ни к роли, ни к «моему телу». Если мы использовали выражение «сорок третий президент» строго референциально в отношении определенного человека (Буша), нежели той роли Председателя Верховного Суда, тогда (в этом применении) Вы не смогли бы опознать Буша без признания его сорок третьим президентом.

Возражение 3. Доказательство полагает спорный вопрос решенным. Если вы уже являетесь дуалистом, то будете верить в то, что можете существовать без вашего тела, и наоборот. Но очевидно, что ни один материалист не примет это. Доказательство является бесполезным.

Ответ. Удивительно, но многие материалисты соглашаются, что, как кажется, возможно существовать без своего тела. Вот признание современного материалиста Д. М. Армстронга:

Но кажется, что бестелесное существование является совершенно постижимым предположением… Рассмотрим случай, когда я лежу в постели ночью и размышляю. Очевидно, что логически возможно, что я мог бы быть имеющим те же самые переживания, но при этом вообще не обладать телом. Несомненно, что в этот момент у меня есть определенные соматические, то есть телесные ощущения. Но до тех пор, пока я лежу, они не будут особенно отчетливыми по своей природе, и я не могу видеть ничего самопротиворечивого в том предположении, что они ни с чем не согласуются в физической действительности. При этом я не нуждаюсь в каких-либо сомнениях в моей идентичности[213].

Очевидная отделимость души и тела признана рядом материалистов в качестве проблемы. Они, конечно же, полагают, что должны быть более веские причины, чтобы не принимать какую бы то ни было доказательную силу мысленного эксперимента, признавая подобную ситуацию действительной трудностью.

Возражение 4. Мысленный эксперимент все же предполагает то самое, что он стремится обосновать. Вспомним, что мы говорили о декартовской методологии. Вы оспорили то, что Декарт знает нечто (что он существует) потому, что он не может в этом сомневаться. Не должны ли Вы прежде уже знать, что Вы и Ваше тело различны для того, чтобы знать, что возможно существование одного без другого? Знание различия является основанием или оправданием для принятия мысли или эксперимента, но не наоборот. (Подобное следует из Вашего более раннего знания Вашей безусловной любви к Пэт).

Ответ. В философии часто возникают случаи, когда модальные мысленные эксперименты являются определяющими в установлении различия свойств и объектов. Представьте, что Вы и я обсуждаем, является ли нечто благим только лишь потому, что доставляет удовольствие. Вначале мы оба можем быть неуверенными в том, что думать. Но потом мы проводим мысленный эксперимент, в котором есть великое наслаждение, но не кажется, что в нем есть вообще какое-либо добро (например, воображаем профессора, получающего удовольствие от представления мучения студента). Мысленный эксперимент может продемонстрировать нам, что приносить наслаждение отличается от быть благим. Возможно, существует некоторое начальное чувство, которым мы схватываем различие еще прежде самого мысленного эксперимента, но я полагаю, что мысленные эксперименты служат для обоснования или обнаружения различия, поскольку представляется очевидным, что до проведения мысленного эксперимента можно не быть полностью уверенным в различии. Модальные мысленные эксперименты играют исторически ключевую роль в процессе прояснения и установления свойств и объектов[214].

Возражение 5. Все, что доказательство обосновывает, – это то, что понятие «быть телом» отлично от понятия «быть личностью» (или «быть мной»). Возможно, единственным заключением, выведенным в данном доказательстве, является то, что я случайно связан со своим телом. Вполне может быть, что я есть мое материальное тело, но остается возможность, что я отличен от него.

Ответ. Вероятно, это излишне скептическое утверждение, если принять его в предельном смысле. Если Вам кажется, что Вы в состоянии представить Эмпайр Стэйт Билдинг существующим без Биг Бена, то разве нет здесь основания полагать, что они суть отдельные вещи? Было бы слишком скептическим заключить, что представление одного без другого доказывает лишь то, что понятие об Эмпайр Стэйт Билдинг отлично от понятия Биг Бен. Что же касается случайного тождества, то совершенно не очевидно, как я могу быть тождественным своему телу в определенное время, но также, возможно, и не тождественен ему в это же время. Если я сейчас есть мое тело, тогда его разрушение вызывает и мое разрушение. И если сейчас возможно, что я могу пережить его разрушение, тогда, наоборот (что противоположно первоначальному утверждению), я не есть то же самое, что и мое тело. Напомню, что здесь я имею в виду предварительный, а не окончательный ответ. Некто может утверждать, что способен представить утреннюю звезду без звезды вечерней, и на этом основании сделать вывод (ошибочно), что они являются различными видами, вместо одной и той же вещи (планеты Венера). Но возможность подобной ошибки не делает предложенное здесь картезианское доказательство бесполезным.

Возражение 6. Генри Мор возражал Декарту на том основании, что разум (я, или личность) является пространственно протяженным. Не является ли насилием над нашим опытом и обычным языком говорить о личности как о непротяженной?

Ответ. Некто мог бы все же оставаться дуалистом (каким был Мор) и при этом доказывать, что «я» является нефизическим пространственно протяженным субъектом. Время от времени философы предлагали понимать пространственно протяженные объекты как нефизические – чувственные восприятия цвета, остаточные изображения[215], галлюцинации, чувственные образы, образующие сновидения и т. п. Если взять пример, используемый Декартом: когда у вас ампутирована нога, но вы можете иногда ощущать, что у вас все еще есть пространственно протяженная нога (так называемая, фантомная конечность). Модальное доказательство может быть использовано в той мере, в какой кто-либо может представить себе свое физическое тело погибшим, в то время как Вы сохраняете чувство его протяжения, некий род фантомного тела[216]. В нашем обычном словоупотреблении мы обращаемся друг к другу как к имеющим пространственную протяженность и тело, но наш язык не является сплошь материалистическим. Было бы странным думать, что я могу видеть, измерять и пространственно локализовать ваши мысли и эмоции таким же образом, как мы видим, измеряем и локализуем чьи-то материальные процессы, части или состояния. Также и картезианец может указать на то, что дуалистичный язык кажется подходящим в экстраординарном, но вполне обыденном случае, например, в случае чьей-то смерти. Вера в посмертное существование является слишком общепринятой во всех культурах и временах, чтобы ее можно было искоренить только потому, что она нарушает обычное словоупотребление»[217].

Даже если все вышеприведенные возражения были приняты, Декарт сталкивается с еще более серьезным возражением: каким образом объяснить взаимодействие чего-то физического (тела) и нефизического (личности, ума, или души)?

Кажется, что Декарт придерживается той точки зрения, что они просто взаимодействуют, и выдвигает следующее предположение, что взаимодействие осуществляется в особом месте тела (шишковидной железе) с помощью «животных духов». Декарт полагает, что взаимодействие души и тела не влечет за собой никакого явного абсурда. Это взаимодействие он сравнивает с причинным отношением Бога к миру. В переписке с Генри Мором Декарт пишет:

Нет ничего позорного для философа в том, чтобы думать, что Бог может двигать тело, даже если он считает Бога телесным; поэтому не будет ничего позорного для него в том, чтобы думать подобным образом о других бестелесных субстанциях. Конечно я не полагаю, что какой-либо образ действия в одном и том же смысле принадлежит Богу и его творениям, но я должен признать, что только эту идею я могу найти в моем уме, чтобы представить способ, каким Бог и ангелы могут двигать материю, – идею, которая показывает мне тот способ, который я сознаю, что я могу двигать мое собственное тело с помощью моей собственной мысли[218].

Общей стратегией современных дуалистов является утверждение, что взаимодействие души и тела является не более непонятным или сверхъестественным, чем взаимодействие между физическими объектами.

Мы в самом деле можем допустить, что существует «нечто глубоко таинственное во взаимодействии, которое декартовская теория подразумевает, между двумя совершенно различными природами, нематериальной душой и железой как частью пространственно протяженного тела» (Б. Уильямс). Но это не более таинственно, чем многое другое, что мы находим вокруг, чтобы на этом основании говорить о «неясности идей о том, что нематериальная душа может двигать какую-либо физическую вещь» (Б. Уильямс). «Непонятность» является унизительным термином, предполагающим, что существует нечто, что может быть прояснено. Однако существует предел объяснения и точка, в которой мы только и можем принимать вещи такими, какими мы их находим на самом деле. Никакое наше собственное объяснение не является исчерпывающим, и если мир является в определенном смысле весьма удивительным, мы должны принять и это[219].

Это может быть убедительное заключение, но исторически широкий круг философов подходил к рассмотрению проблемы соотношения души и тела с других точек зрения. Материалистического подхода мы коснемся в следующей и других главах, обращая внимание на важность этого в философии религии.

В следующей части мы обсудим декартовское понимание отношения Бога к миру. Но ранее обращения к этой теме и к преемникам Декарта я отмечу три элемента в декартовской философии религии, которые можно вывести из двух предыдущих разделов этой главы и которые, как я полагаю, имеют непреходящее значение.

Во-первых, использование Декартом мысленного эксперимента побуждает к философской деятельности, включающей в себя воображение. Философия предполагает более, чем эмпирическое исследование мира; она ставит вопросы о том, что может (и что не может) быть ее предметом, в первую очередь с точки зрения философии науки[220]. Во Введении я отмечал, что привлекательной чертой философии религии является ее обращение к связанной с ней практике, а не лишь к абстрактным мысленным экспериментам. Здесь необходимо отметить, что существует религиозная и философская деятельность, в которых используется воображение, в котором принимаются в расчет различные возможности относительно этой жизни и жизни последующей. (Несколько позже, в Главе IV, я продемонстрирую, что воображаемые мысленные эксперименты играют ключевую роль в теистических доказательствах).

Во-вторых, декартовский подход к доказательству может показаться безличным и жестко регламентированным, но в его сердцевине Декарт выдвигает на первый план важность веры в существование иной, внешней действительности. Философское исследование веры, исторически фрагментарное, все равно возвращалось в различных религиозных и секулярных контекстах[221]. Аннет Байер в важной статье обращает внимание на этот декартовский призыв к вере, демонстрируя, что определенный секулярный эквивалент необходим вместо декартовского Бога:

Если Бог не ручается за наши познавательные способности, что тогда?.. Я предположу, что секулярным эквивалентом веры в Бога, без которой нам не обойтись как в морали, так и в науке или научном исследовании, является вера в человеческое сообщество и в процессе его развития – в направлении расширения умственных запросов и нравственных ожиданий. Декарт невольно отделил себя от других мыслителей, не доверяя влиянию своих учителей и традиции, в которой был воспитан. В совершенном одиночестве он нашел, что не может сделать ни шага за границы бесплодной само-достоверности. Несколько иная мысль должна была придти ему на помощь, прежде чем он мог бы двинуться дальше. Декарт искал абсолютной уверенности, чтобы заменить человеческую убежденность, которой он не доверял, и я полагаю, что мы можем повернуть вспять предложенный им способ. Если мы не доверяем теистической абсолютной гарантированности, мы должны вернуться к тому, что Декарт с презрением отвергал, к поддержке человеческой традиции и сообщества, основанного на связи поколений[222].

Хотя Байер недвусмысленно отрицает декартовский предпочтительный объект веры, она все же картезианка в том отношении, что признает необходимость для человека поиска внешней поддержки для его развития. Иногда картезианство определяют как антиобщественное, но его направленность к источнику блага, превосходящему индивидуальность, противодействуют подобному пониманию. Декарт видит личности как метафизически индивидуальные, но не изолированные. (Как христианский теист, Декарт понимает Бога как Триединого, и не без различия Лиц в Божестве. Бог не одиночный объект для Декарта)[223].

Третий элемент, как может показаться, противоречит моему представлению веры. Хотя я полагаю, что Декарт не является величайшим защитником философского погружения в самого себя, он обращает к личностям вызов использовать собственный разум для проверки притязаний на истинность. В виду этого некоторым современным критикам Декарт видится неисторичным, не придающим внимания окружающим его физическим и политическим условиям. В своих философских размышлениях Декарт описывает себя как сидящего рядом с камином. Некоторые критики-феминистки замечают:

Но как феминистки спросили, кто зажег огонь в камине Декарта? Вопрос не призывает обратить внимание только на само собой разумеющееся собрание слуг (девушек?) и на весь тот домашний труд, который поддерживает и делает возможной интеллектуальную работу «великого» человека, хотя и это так. Он также поднимает вопрос о материальности и физичности, которая поддерживает само сознание: это физический мир и собственное тело Декарта, без которых он никогда не смог бы развить сознание и рациональность. Похоже, Декарт никогда не задавался вопросом, каким образом он стал сознательным, рациональным субъектом, как он был рожден, вскормлен и воспитан. В лучшем случае, он, кажется, приписал свое существование Богу, т. е. бесконечному субъекту. Но даже согласно христианской мысли, Бог не создал Декарта уже взрослым из воздуха. Его субъективность, как и субъективность любого другого, проявилась в результате его телесного развития, имевшего истоком материнское лоно, была зависима от телесной пищи, училась говорить и думать внутри определенного символического порядка – языка и культуры – который предшествовал ему и внутри которого его субъективность была сформирована. Человеческая субъективность не появляется в мире уже полностью взрослой: она возникает, и не без страданий или платы сознательная субъективность развивается из бессознательной материальности и предшествующих условий каждой человеческой жизни[224].

Виновен ли Декарт в том, в чем его обвиняют?

Существует несколько смягчающих обстоятельств. Да, Декарт полагал (в согласии с большинством римско-католических богословов сегодня), что его душа была сотворена Богом; но вместо того, чтобы это вело к отрицанию тела, это, скорее, может быть понято как возвышение человеческого существования над гендерными, классовыми и расовыми признаками. Душа мальчика-слуги или девочки-служанки не в меньшей мере является творением Бога, чем его собственная. Вопрос о полной поддержке «материальности и физичности» как чего-то всеобщего и беспроблемного не замечает того, что во времена Декарта и позже огромные богатства и право господства получали оправдание в основном посредством таких понятий как наследственность, монархия и потомственное, династическое богатство. Рождение может дать личности привилегию господства над другими и гарантировать эту привилегию. Декартовский акцент на сознание и рациональность, скорее чем на унаследованные права, происхождение и грубую физическую силу может быть понят как признание законной способности индивида ставить под вопрос материальный status quo, включая сюда и предсуществующие политические и религиозные притязания на авторитет. В целом, как я полагаю, существует двойственное наследие картезианства для признания важности веры в то, что превосходит индивида, и важность возможности поставить под вопрос притязания на властный контроль над самим собой в свете привилегированного рождения и материального благополучия. В подобном контексте интересно отметить, что сразу после смерти Декарта королева Кристина отреклась от своей короны[225]. Также интересно, что одним из первых феминистских новоевропейских философов была Франсуа Пулен де ля Барр – картезианка[226].

В следующей части мы обсудим декартовское понимание отношения Бога к миру и затем рассмотрим, как два философа – Мальбранш и Конвей – пытаются создать более единообразную картину отношения Бога и мира.

Бог и мир

Декарт и философ-картезианец Мальбранш (1638–1715) выражали свое понимание мира в теистических понятиях. Они принимали творческую волю Бога в качестве сущностного компонента всех мировых событий. В отличие от своих современников, приписывающих миру активную силу – вне зависимости от того, видимая ли она, скрытая или же «оккультная», Декарт и Мальбранш считали материальный мир (сам по себе) инертным; его движение и тем более существование требовали наличия творческой силы Бога[227]. Часть разумного обоснования этого заключения была научной в широком смысле. Для экономии места я укажу другой источник, где этот вопрос детально рассмотрен, а тут просто отмечу, что здесь перед нами (опять) пример того, как новоевропейская наука использовалась для философии Бога[228]. Однако здесь уместно указать на две любопытные трудности, встречающиеся Декарту и Мальбраншу из-за их признания непосредственной, радикальной зависимости космоса от Бога.

Сначала рассмотрим Декарта. Он утверждает, что материальный мир не может объяснить свое собственное бытие:

Более того, из исследования идеи тела, в результате которого я прихожу к выводу, что в этом теле не содержится никакой силы, коя способствовала бы его воспроизведению или сохранности, я правильно заключаю, что необходимое бытие, о котором одном только здесь идет речь, не более присуще природе тела, даже наисовершеннейшего, чем природе горы присуще отсутствие долины или природе треугольника – сумма углов, превышающая два прямых[229].

Здесь Декарт излагает классическую теистическую позицию, которую можно встретить у Аквината и других. Но я полагаю, что он идет дальше общепринятого взгляда, когда следующим образом рисует картину своей зависимости от продолжающейся творческой деятельности Бога:

Эти аргументы останутся в силе даже в том случае, если я предположу, что, быть может, я всегда был таким, каков я ныне: словно из этого могло бы следовать, будто я не должен искать какого-то творца моего бытия. Ведь поскольку всякое время жизни может быть поделено на бесчисленное количество частей, из которых одни никоим образом не зависят от других, тот факт, что несколько раньше я существовал, вовсе не влечет за собой необходимости моего нынешнего существования – разве только некая причина как бы воссоздаст меня заново к настоящему моменту или, иначе говоря, меня сохранит. Однако для любого внимательного ума, рассматривающего природу времени, вполне очевидно, что для сохранения любой вещи в каждый отдельный момент ее существования потребна не меньшая сила воздействия, чем для созидания той же самой вещи заново, если до сих пор ее не было; таким образом, благодаря естественному свету очевидно: сохранение отличается от творения лишь количественно[230].

В некотором смысле Декарт все еще находится в русле классической теистической традиции, когда принимает «общепринятый среди теологов» тезис, что Бог сохраняет мир тем же самым действием, которым и творит его[231]. Но, я подозреваю, в декартовской формулировке существует проблема: он не четко проводит реальное (а не просто концептуальное) различие. Рассмотрим два глубоко различных состояния дел: (А) Я поддерживаюсь в бытии в течение длительного времени как самотождественное существо, и (Б) в каждый момент я являюсь чем-то новым. Второе состояние дел может показаться таким же, как и первое – ведь творение Богом новой книги в каждый момент выглядело бы так же, как если бы Бог как сохранял ту же самую книгу в бытии в течение длительного времени. Однако есть существенное различие между двумя этими состояниями дел[232].

Вызов Мальбранша возникает в ходе развития его радикального понимания мира как зависимого от творческой активности Бога. Мир является внешним по отношению к Божественному бытию (или субстанции), но не по отношению к воле Божией, поскольку Бог есть универсальная причина мира, и ничто не может произойти без Его воли[233]. Это радикальное познавательное требование находится у Мальбранша в противоречии с его признанием свободной человеческой воли. Более того, оно появляется, чтобы возложить на Бога ответственность за человеческое зло и неведение.

Не пытаясь воспроизвести мальбраншевский путь отступления в деталях, лишь отмечу, что он действительно настаивает на человеческой свободе (которая становится очевидной благодаря нашему внутреннему чувству и разуму, так же как и откровению). Но вместо объяснения способности творить зло как позитивной способности, он понимает зло как умственный выбор меньшего блага или уклонения от Бога к служению сотворенному благу (например, себе самому), отрезанному от Бога всех благ. В этом смысле сохранение Богом космоса, в котором присутствует зло – к примеру, глупый правитель – частично является результатом неудачной любви этого правителя к другим в Боге; эту неудачу Бог не желает напрямую, хотя Бог желает, чтобы в мире были свободные творения; и следовательно, Бог остается универсальной причиной всего, без того чтобы быть морально ответственным за неудачность правителя[234].

Но каким образом Бог входит в причинную структуру мира? В «Диалогах о метафизике» Мальбранш предлагает то, что мы могли бы назвать причинным взаимодействием между двумя телами как повод, который дают эти два тела для того, чтобы Бог изменил мир:

Бог сообщает Свою силу творениям и объединяет их между собой исключительно посредством того, что Он делает их модальности случайными причинами действий, которые Он производит Сам – случайными причинами, говорю я, которые определяют эффективность Его волений в цепочке общих законов, которые Он предписал Самому Себе, чтобы поведение Его носило характер Его атрибутов и распространяло по всему Его творению единообразие действия, чтобы связать вместе все составляющие его части и извлечь его из смешения и беспорядочности, как своего рода хаоса, в котором умы были не в состоянии ничего понять[235].

Мальбранш критикует представление о том, что причинные силы каким-то образом внутренне присущи телам. Его взгляд на соотношение души и тела, таким образом, представляет Бога как изначального Творца телесности как блага:

Бог захотел, чтобы у меня были определенные ощущения, определенные эмоции, когда в моем мозге есть определенные следы, определенные движения [животных] духов. Короче, Он захотел и Он желает беспрерывно, чтобы модальности души и тела взаимодополняли друг друга. Это образует единство и естественную зависимость двух частей, из которых мы состоим. Это заключается исключительно во взаимном дополнении наших модальностей, опирающихся на непоколебимое основание божественных установлений, – установлений, которые по их действенности передают мне власть, которую я имею над своим телом, а посредством него – над другими телами; установлений, которые в силу их неизменности объединяют меня с моим телом и посредством этого с моими друзьями, с моими вещами и со всем, меня окружающим. Я ничего не получаю от моей природы, ничего от воображаемой философами природы; но все – от Бога и Его установлений. Бог соединил все Свои творения воедино, хотя Он не создал в них соединяющие сущности. Он подчинил их друг другу без наделения их действующими качествами… да, это Он, Кто выдыхает воздух, и одновременно соделывает так, что я могу им дышать. Это Он посредством моих органов производит колебания воздуха и вибрации. Это Он, Кто распространяет их вовне и Кто образует слова, которыми я касаюсь вашего ума и вливаю в ваше сердце то, что мне невозможно сдержать в себе[236].

Некоторые возражения Мальбранша против возможности наблюдать причинности и некоторые его примеры предвосхищают деятельность Юма, к которому мы обратимся в Главе IV[237].

Гарантия взаимодействия (как опосредованного Богом или непосредственного) между физическими объектами не понимается ни Мальбраншем, ни Декартом в качестве абсолютной. Ход развития космоса оказывается весьма схожим с политическим законодательством, которое осуществляется в единообразной манере, хотя и допускает, что на него может быть наложено вето, исходящее от высшей королевской власти. (Иными словами, Мальбранш допускает и верит в чудеса)[238].

Мальбранш и Декарт по-разному понимают Божественное действие; Декарт утверждает, что Бог сотворил вечные истины (к примеру, истины математики), в то время как Мальбранш (подобно Кедворту) принимает, что вечные истины находятся вне Божественного контроля. Хотя мальбраншевский Бог не вмешивается в процесс познания настолько, чтобы изобретать такую истину, Мальбранш утверждает, что Бог глубинным образом вовлечен в наше восприятие внешнего мира и друг друга. В «Разыскании истины» он пишет:

Следует также знать, что Своим присутствием Бог тесно связан с нашими душами, так что можно сказать, что Он есть место духов, как пространство в известном смысле есть место тел. Раз мы сделаем эти два предположения, станет несомненным, что дух может созерцать то, что есть в Боге и что представляет сотворенные существа, потому что это невещественно, умопостигаемо и присуще духу. Так что дух может видеть в Боге творения Божии, если предположить, что Богу угодно открыть ему то, что в Нем есть и что представляет их[239].

В некотором смысле корректное схватывание объекта познания подразумевает наше схватывание божественной идеи. Само функционирование наших познавательных, воспринимающих способностей покоится на промыслительной заботе Бога. Подобное понимание познания предвосхищает Беркли, которого мы обсудим в Главе III.

Конвейевская когерентность

Об Энн Конвей (1631–1679) и ее дружбе с Генри Мором речь уже шла. Первоначально их переписка касалась картезианства; они имели теплые, полные согласия философские отношения, несмотря на ее слабое здоровье (она страдала ужасными головными болями) и ее обращение в Общество Друзей (квакеры), при том что Мор оставался англиканином[240]. Ее главная работа «Основания самой древней и современной философии» была открыта после ее смерти и опубликована на латыни (1690) и затем на английском языке (1692). Мор был соавтором предисловия к этому труду и, возможно, его переводчиком. Это одна из наиболее важных философских работ, написанных в Англии женщиной, жившей в XVII столетии. Многие темы данной работы сближают Конвей с кембриджскими платониками: любовь, терпимость, свободная воля, отвержение современного ей кальвинистского взгляда на божественное воздаяние, неприятие тирании и отвержение гоббсовского материализма. При этом она отвергает обе формы (декартовскую и моровскую) дуализма так же, как и моровскую «пластичную природу». Вместо этого она предпочитает более целостное понимание связи души и тела.

Конвей подчеркивала проблемы, связанные с картезианским интеракционизмом и предлагала вместо него видоизмененный монизм. Телесность и бестелесность различны, но они рассматриваются как аспекты единого творения: «Это творение есть одно сущее или субстанция, в отношении к его природе или сущности… так что оно различается в соответствии со своими способами существования, один из которых есть телесность. Существует много уровней этого, так что любое сущее может приближаться или отдаляться в той или иной мере от состояния тела или духа»[241]. Конвей предлагает картину космоса, наполненного действующими, всепроникающими живыми элементами:

Мой третий аргумент взят от той великой любви и желания, которые духи или души, имеют к телам, и в особенности к тем телам, с которыми они объединены и в которых они находятся. Итак, основа всей любви и желания, влекущего одно сущее к другому в том, что они одной природы и субстанции, или что они подобны друг другу, или принадлежат одному уму, или что одно имеет бытие от другого. Мы находим примеры этого у всех животных, которые производят свое собственное потомство тем же путем, что и человеческие существа[242].

Таким образом, Конвей стремилась на место декартовского взаимодействия поставить универсум благожелательного, органического единства[243]. Хотя конвейевская теология и не была ортодоксальной с точки зрения традиционной христианской теологии, она сохраняла высокое понимание посредующей, космической роли Христа. Некоторые историки считают ее подобной Спинозе, также связывавшего свой метафизический монизм с высоким пониманием Христа. Лейбниц и Конвей переписывались, и некоторые относят к ней влияние на его монадологию[244].

Наследие Конвей, как я полагаю, заключается частично в ее попытке достичь всеобщего когерентного, единообразного, но вместе с тем и религиозно значимого понимания Бога и космоса. Доказательство или обоснованность ее не-картезианства была (в ее глазах) достижением более интегрированного взгляда на космос. Необходимость в интегрированном подходе к душе и телу, Богу и миру не была потеряна последующими дуалистическими и теистическими философами. Последующие теистические дуалисты в основном не принимали декартовского отрицания наличия сознания у всех, кроме человека. Различные теистические философы в двадцатом веке понимали Бога как имманентного и стоящего в непосредственной связи с творением без принятия монизма, наподобие конвейевского, хотя монизм, или позиция между теизмом и монизмом (процесс-философия, рассмотренная в Главе VIII) имела своих значительных защитников.

Непрочность философии религии

Другой критик Декарта, Блез Паскаль (1623–1662) утверждал, что декартовское понимание Бога неадекватно с религиозной точки зрения. Рожденный в южной части центральной Франции, Паскаль внес значительный вклад в теорию вероятности, физику, геометрию и математику. В девятнадцатилетнем возрасте он изобрел счетную машину – предшественник компьютера (за его заслуги в конце двадцатого века один из компьютерных языков был назван в его честь: PASCAL). Ранние годы он провел в Рувене, а затем жил в Париже, где как мирянин принимал участие в деятельности монастыря Пор-Рояль, центра янсенистского движения. Янсенизм подчеркивал человеческую слабость и зло, с одной стороны, и необоримую Божественную благодать, с другой[245]. Паскаль унаследовал жесткий и прямой взгляд на человеческую порочность: «Все люди от природы ненавидят друг друга»[246]. И он свидетельствовал о собственном опыте радости, которую, как он верил, он нашел в Божественной благодати.

Паскаль основывал свое противодействие картезианству частично на своем мнении о том, что мы склонны к непостоянству, самолюбию, неконтролируемым влечениям, неуправляемому воображению, эксцентричности, легковерию, напыщенности, умничанью и скуке скорее, чем к мудрости. Декарт имел, по меньшей мере подразумевал, более оптимистичный взгляд на человеческую природу. По мнению Паскаля, нам недостает добродетелей, сущностно необходимых для философского поиска истины о Боге: «Человек, таким образом, есть лишь притворство, ложь и лицемерие, как по отношению к самому себе, так и к другим. Он не хочет, чтоб ему говорили правду, и сам избегает говорить ее другим; все эти наклонности, столь чуждые справедливости и разуму, от природы глубоко коренятся в его сердце»[247]. Также Паскаль полагал, что само декартовское умозаключение было порочным. У Паскаля есть такая краткая запись в посмертном издании «Мыслей»: «Декарт бесполезен и ненадежен»[248]. Паскаль сетовал на бесполезность и абстрактность так называемых метафизических доказательств существования Бога: «Метафизические доказательства Бога так запутаны и так далеки от человеческих мыслей, что производят впечатление очень слабое: а если 6ы и принесли пользу некоторым, то разве только в ту минуту, когда эти доказательства у них перед глазами; но час спустя, они уже начинают бояться – не обманулись ли»[249]. В Паскале кто-то видит дух Тертуллиана, предостерегавшего от легкого союза Иерусалима (веры) с Афинами (философией).

Почти через 350 лет после смерти Паскаля его часто берут в качестве напоминания о непрочности философии религии. Он призывает нас к размышлению о человечности философии: «Платон и Аристотель кажутся нам надутыми буквоедами, а в действительности они были достойные люди и любили, как все прочие, пошутить с друзьями»[250]. Мы не ангельские, непогрешимые и беспристрастные исследователи блага, истины и красоты: «Человек самая ничтожная былинка в природе, но былинка мыслящая. Не нужно вооружаться всей вселенной, чтобы раздавить ее. Для ее умерщвления достаточно небольшого испарения, одной капли воды. Но пусть вселенная раздавит его, человек станет еще выше и благороднее своего убийцы, потому что он сознает свою смерть; вселенная же не ведает своего превосходства над человеком»[251]. Паскаль восхваляет нашу способность мыслить посреди непостоянства и беспорядка.

Хотя Паскаль внес заметный вклад в то, что можно назвать философией благодати и в спор о сочетаемости Божественного предвидения и свободной воли, его часто выделяют за пари Паскаля – прагматическое обоснование веры в Бога. Первое, что необходимо отметить при обсуждении этого пари это то, что оно помещено в практический контекст. Интерес Паскаля лежит «в Боге Авраама, Боге Исаака, Боге Иакова, а не философов и ученых»[252]. По отношению к Богу иудео-христианской традиции Паскаль просит нас рассмотреть две возможности: существует ли такое существо, или нет: «Исследуем этот пункт, и скажем: Бог есть или Бога нет. Но на которую сторону мы склонимся? Разум тут ничего решить не может. Нас разделяет бесконечный хаос. На краю этого бесконечного расстояния разыгрывается игра, исход которой неизвестен»[253]. В другом месте Паскаль доказывает, что существуют основания предпочтительности христианского теизма над агностицизмом, однако в ключевом пассаже паскалевского сочинения, в котором он развивает свое пари, его посылка основывается на чисто интеллектуальном подходе: вероятность существования Бога равна вероятности для монеты выпасть той или другой стороной.

Далее Паскаль настаивает на неизбежности принятия решения в вопросе о существовании Бога. вот основное содержание этого пари:

Да, но делать ставку необходимо: не в вашей воле играть, или не играть. На чем же вы остановитесь? Так как выбор сделать необходимо, то посмотрим, что представляет для вас меньше интереса: вы можете проиграть две вещи, истину и благо, и две вещи вам приходится ставить на карту, ваши разум и волю, ваше познание и ваше блаженство; природа же ваша должна избегать двух вещей: ошибки и бедствия. Раз выбирать необходимо, то ваш разум не потерпит ущерба ни при том, ни при другом выборе. Это бесспорно; ну, а ваше блаженство? Взвесим выигрыш и проигрыш, ставя на то, что Бог есть. Возьмем два случая: если выиграете, вы выиграете все; если проиграете, то не потеряете ничего. Поэтому, не колеблясь, ставьте на то, что Он есть[254].

Обсудим достоинства пари в ответ на некоторые вопросы и возражения.

Возражение. Можно ли действительно выбирать: верить, или не верить, в Бога? Не являются ли тогда наши верования принудительными?

Ответ. Наши верования могут не подчиняться нашему собственному непосредственному сознательному контролю, но можно развивать определенные верования посредством поддерживаемого внимания и действия. Паскаль одобряет участие в религиозных практиках для развития религиозной веры[255].

Возражение. Несомненно, что агностицизм представляет собой срединную позицию, поскольку он не отрицает, что Бог существует, но останавливается перед вопросом – верить или не верить.

Ответ. Это приемлемое возражение, однако в то время агностицизм считался формой «атеизма», понятием, пришедшим из латыни, для обозначения «без Бога»; таким образом, агностическое невключение теизма означало оставаться без Бога[256]. Даже если агностицизм являлся третьей возможностью, паскалевский аргумент мог оставаться действенным, поскольку давал основания для принятия скорее теизма, нежели агностицизма или атеизма.

Возражение. Не призывает ли пари к своекорыстию и, в этом отношении, не имеет ли место конфликт с религиозными добродетелями, которые часто называются самоотверженными и неэгоистичными? Обратите внимание на язык пари: «Если вы выиграете, вы выиграете все».

Ответ. Да, пари может быть понято как выражение своекорыстия. Однако оно может быть сформулировано в совершенно другом виде. Представьте, что действие на основании теистических убеждений будет способствовать распространению дружеских отношений, более глубокой солидарности с бедными, более твердой приверженности к справедливости. Если можно в общих чертах набросать такой план позитивных достоинств, которые недостижимы (или менее достижимы) при альтернативном подходе, то аргумент от пари не ослаблен наличием эгоистичных оснований[257].

Возражение. А что относительно паскалевских слов о «бесконечности»? Идея бесконечного счастья имеет смысл? В какой степени наши обычные понятия рационального пари применимы в отношении бесконечного?

Ответ. Паскаль явно имеет в виду будущую жизнь, которая, как он полагает, содержит в себе возможность неограниченного или нескончаемого блаженства. Если такая жизнь продолжается бесконечно, и блаженство поддается количественному измерению, тогда возможно, не будет времени в будущем, когда личность достигнет актуально бесконечного числа «единиц блаженства». Но я не думаю, что это является решающим возражением. Паскаль скорее может просто говорить в терминах бесконечности, нежели в терминах бесконечного блаженства. Защитник Паскаля может признать, что пари не удовлетворяет стандартным образцам теории принятия решений, но это не является ни ошибкой пари, ни теории принятия решений. Паскалевское пари касается уникального выбора.

Я считаю, что доводы за и против паскалевского пари не так легко уяснить. Полная оценка его достоинств должна учитывать полный перечень всех сильных сторон и возможностей. Если некто рисует мрачный портрет теистической веры, в котором действующий на основании теистической веры скорее кажется приносящим вред, нежели добро, тогда аргумент пари может быть приведен и в пользу атеизма или агностицизма[258].

Как ни оценивать паскалевское пари, тем не мене он заставляет нас задуматься над вопросом автономности и адекватности разума, когда он не ориентируется на ценности. Если мы должны были следовать чисто интеллектуальной картезианской строгости, то как далеко могли бы мы зайти в наших верованиях и практиках? Если Паскаль прав, то мы не ограничены абстрактным, чисто интеллектуальным размышлением. «Сердце имеет свои основания, которых ум не знает»[259]. Паскалево описание человека не ограничивается только «мыслящим тростником», но представляет его как страстного, мыслящего субъекта, который может быть столь хрупким, и как тростник, но в то же время способным находиться в отношении с вечным Богом.

Мера для меры

В Главе I был продемонстрирован великий синтез кембриджских платоников, в котором разум как божественная свеча надлежащим образом представляет доказательство Бога, Промысла Божиего о творении, Его нравственного руководства и надежды на бессмертие. Вопросы начинают казаться более сложными, когда мы обращаемся к последующим мыслителям. А именно, философы, рассмотренные в этой главе, разделяли многое из тех же самых религиозных убеждений, однако основания этих убеждений уже оспаривались с повышенной интенсивностью. В частности, в этой главе я стремился представить некоторые особые аргументы в пользу существования Бога, обоснованность обращения к картезианскому сомнению, доказательства душевно/личностно-телесного дуализма, допускающего посмертное существование, аргументы в пользу отношения Бога к миру и, наконец, сомнение Паскаля в религиозной адекватности философии.

Ключевые фигуры следующей главы являются еще более смелыми в своих философских системах и в методологии. Они уделяют большее внимание вопросу о методе, который Фрэнсис Бэкон определил в качестве главной задачи, данной Богом. В «Новом органоне» Бэкон убеждал своих читателей обращать большее внимание на здравый метод, нежели на преследование известных традиционных благ: «На истинном же пути опыта, на приведении его к новым творениям должны быть всеми взяты за образец божественная мудрость и порядок. Бог в первый день творения создал только свет, отдав этому делу целый день и не сотворив в этот день ничего материального. Подобным же образом прежде всего должно из многообразного опыта извлекать открытие истинных причин и аксиом и должно искать светоносных, а не плодоносных опытов. Правильно же открытые и установленные аксиомы вооружают практику не поверхностно, а глубоко и влекут за собой многочисленные ряды практических приложений»[260].

Совсем недавно Томас Леннон назвал XVII столетие «прекрасной эпохой метода»[261]. Он дает такое описание методологии:

Метод понимался в основном как способ получения знания. Однако, чтобы добыть знание, необходимо с чего-то начать, и с чего же еще, как не с того, что уже известно? Даже для того, чтобы сформулировать вопрос, нечто должно быть известным, если только в отношении вопроса о приобретении знания верно раввинистическое изречение: «Надо взять щипцы, чтобы сделать щипцы»… общая ситуация похожа на собирание пазла. Когда обнаруживается, что фрагмент пазла определенной формы отсутствует, тогда начинают искать фрагмент именно этой формы; а когда он найден, то вставляется на пустое место. Структура знания подобна пазлу: это методический двухэтапный динамический расчет, направленный на нахождение отсутствующего фрагмента и его постановка на соответствующее место[262].

Опираясь на это образ, когда мы подходим к XVIII столетию, перед нами встают принципиальные вопросы о том, был ли этот пазл создан по определенному замыслу, и куда менее решенный вопрос о том, что собой будет представлять полностью собранный пазл. Бог

Спинозы некоторыми чертами решительно отличается, например, от Бога Джона Локка. И основания, на которых они имеют разное понимание божественного, тоже различаются радикально.

Поскольку в этой главе была предпринята попытка пробудить симпатию к Декарту на фоне его философских и религиозных критиков, я добавлю сюда заключительное наблюдение в его защиту, прежде чем перейти к Джону Локку в Главе III. Декартовский дуализм и его методическое сомнение в трудах по истории философии иногда понимаются как уникальные заблуждения, как исторически выдающиеся ошибки[263]. Я полагаю, что «картезианство» интересно в более широком смысле.

Во-первых, душевно-телесный дуализм не был присущ ни исключительно Декарту, ни до него только Платону. Дуализм проходит через великое множество религиозных традиций различных континентов и культур. Многие критики Декарта, тогда и сейчас, признавали, что дуализм является (по меньшей мере, первоначально) вполне приемлемой отправной точкой. Наша духовная жизнь – наша сознательная субъективность и чувство – кажется отличной от нашего мозга и других телесных частей и состояний. Существование таких мыслей, как «я озадачен», представляется весьма отличным от понимания процессов, протекающих в мозгу, и наоборот; я могу быть уверен, что я озадачен, но ничего не знать о неврологических процессах, протекающих в мозгу. Понимание мыслей, озадачивающих человека, не является (или так это представляется) тем же самым, что и понимание неврологических состояний[264]. Одного этого несоответствия недостаточно для установления двух различных объектов (вспомним аргумент об обмане чувств от сомнения), но это знак того, что мы являемся чем-то большим, нежели только наше телесное состояние[265]. К тому же это подтверждает и очевидная согласованность между нами самими и нашими телами. Религии, принимающие реинкарнацию, в которых личность (душа или ум) возвращается, воплощаясь в разных телах, явно признают личностно-телесный дуализм. Из-за этого очевидного различия и некоторые современные материалисты не отказывают дуализму в некоторой первичной достоверности – это Дэниел Деннетт, Дэвид Льюис, Томас Найджел, Брайан О’Шонесси и Дж. Дж. К. Смарт и другие[266].

Во-вторых, я лишь кратко отмечу двух философов, весьма различных, имеющих любопытное отношение к Декарту: эфиопский философ Зера Якоб (1599–1692) и японский буддист Нагарджуна (II в. н. э.).

Якоб не входил в маленькую лачугу с печью, чтобы предаться философским размышлениям. Он жил в пещере. Как и Декарт, он стремился к полномасштабному критическому рассмотрению своих убеждений, побуждаемый к этому окружающими его политическими, религиозными и общественными конфликтами. Клод Саммер, эфиопский историк философии, признает, что Якоб не пользовался декартовским методом всеобщего сомнения, однако он использовал параллельное критическое исследование, которое в конце концов привело его к признанию благости Бога и благости творения. Его понимание разума как света, данного Богом, имеет отголоски картезианства и кембриджских платоников[267].

Нагарджуна не был картезианцем как в отношении веры в субстанциальность «я», так и во многих других отношениях. Наоборот, он стремился показать, что все наши предполагаемые метафизические концепты («я» и т. п.), в случае их принятия, влекут за собой противоречия. Он полагал, что все остальное могло бы сделать буддизм невозможным. Но проводя защиту буддизма, он признавал наличие более широкого смысла, в котором он, подобно Декарту, искал неподверженное сомнению, прочное основание для достижения обстоятельной метафизики и эпистемологии. Он пришел к выводу, что ничего такого нет в окружающем, и что на самом деле это ошибка опереться на какое-либо основание, и была ключом к его доктрине пустоты как спасительной цели. Я вспоминаю здесь о нем вместе с Якобом и о широко распространенном признании дуализма, чтобы не согласиться с теми, кто видит декартовский проект исторически совершенно уникальным и культурно ограниченным рамками Европы XVII в. и, соответственно, теми из нас, кто оказался под влиянием наставника королевы Кристины.

Глава III

Господство правил доказательства в ранней новоевропейской философии религии

Свет, истинный свет в уме не может быть ничем иным, кроме очевидности истинности положения. И если это не есть положение самоочевидное, то весь возможный для него свет исходит из ясности и силы доводов, на основании которых оно принимается… Разум во всем должен быть нашим последним судьей и руководителем.

Джон Локк[268]

«Опыт» Локка

«Опыт о человеческом разумении» Джона Локка (1632–1704) был опубликован в 1689 г. Его «Опыт» представляет собой примечательный случай упорядочения наших убеждений о нас самих, о мире и о Боге с помощью беспристрастной и непредубежденной оценки их с точки зрения доказательности. Джон Локк начал этот свой труд в 1670 г.

В процессе работы над «Опытом» Локк трудился в качестве секретаря графа Шефтсбери (с 1667 по 1675 г.), чья политическая карьера включала участие в Гражданской войне в Англии сперва на стороне короля, а затем парламента. Он также играл неоднозначную роль в правительстве Кромвеля и затем был уполномоченным комиссионером, содействовавшим восстановлению монархии. Он участвовал в англо-европейских дипломатических интригах, был привлечен к суду за измену и отправился в изгнание в Нидерланды. Локк был протестантом, как и Шефтсбери, приветствовавшим протестантскую преемственность монархии вместе с парламентской демократией и гражданской свободой. Правление Джеймса II, римского католика, было нестабильным периодом – в социальном, религиозном и политическом отношении, – и это вынудило Локка искать убежища, как и его патрона, в Голландии. Английское правительство посчитало его изменником. Однако в 1689 г после свержения Джеймса II и последовавшими за этим Великой революцией и правлением Уильяма и Мэри, угроза исчезла. Совершенно очевидно, что локковский «Опыт» не был рожден в безопасной академической обстановке.

Джон Локк во введении к своей работе начинает с призыва к критическому исследованию природы человеческого разумения:

Так как разумение ставит человека выше остальных чувствующих существ и дает ему все то превосходство и господство, которое он имеет над ними, то оно, без сомнения, является предметом, заслуживающим изучения уже по одному своему благородству. Разумение, подобно глазу, давая нам возможность видеть и воспринимать все остальные вещи, не воспринимает само себя: необходимы искусство и труд, чтобы поставить его на некотором отдалении и сделать его собственным объектом. Но каковы бы ни были трудности, лежащие на пути к этому исследованию, что бы ни держало нас в таком неведении о нас самих, я уверен, что всякий свет, который мы сможем бросить на свои собственные умственные силы, всякое знакомство со своим собственным разумом будет не только очень приятно, но и весьма полезно, помогая направить наше мышление на исследование других вещей[269].

Локковское исследование призывает читателей к благородной, требующей усилий и одновременно радостной задаче: уразумению нашего разумения. Его оптимистический призыв к нам критически исследовать возможности нашего разума появляется в те времена, когда, по его мнению, великая мера зла стала следствием ошибочных суждений[270].

В локковском труде присутствует настойчивое, упорное движение к стабилизации критериев и ожиданий, возлагаемых на разум и доказательство в вопросах религии. В этом можно видеть составную часть более общего движения в конце XVII – начале XVIII в. достичь стабильного законного порядка. Многие ведущие представители ранней новоевропейской философии имели юридическое образование: Бэкон, Лейбниц (1646–1716), Гуго Гроций (1583–1645) и Самуэль фон Пуфендорф (1632–1694). Локковский труд был использован в одном из первых британских текстов, касающихся юридической доказательности, в «Законе доказательности» (1754) Джеффри Гилберта, – сочинении, пользовавшемся авторитетом в начале девятнадцатого столетия. Оно начинается с ссылки на Локка:

В первую очередь ученейшим мужем было рассмотрено, что существуют несколько ступеней от совершенной определенности и доказательности, вплоть до невероятности и несходства и даже до самых пределов невозможности, и что существуют несколько актов ума, пропорциональных этим ступеням доказательности, которые могут быть названы ступенями согласия, начиная с полной убежденности и уверенности, вплоть до догадки, сомнения, недоверия, безверия[271].

Далее Гилберт формулирует различные правила доказательности, которые служат основанием судебных решений. Мы находимся в мире тщательного юридического расследования, свободного от уловок феодального закона, позволявшего испытание огнем и получение признания посредством пыток, а также предполагавшего ужасы процессов над ведьмами. Настало время отказаться от практики, когда ведьм клеймили раскаленным железом, топили в воде и проверяли на слезы (как считалось, ведьма не будет плакать, когда услышит о страданиях и распятии Христа), настало время развивать ответственные подходы к достоверности свидетельств, к различию факта и интерпретации, формализованному исследованию весомости доказательств и т. п.[272]

При этом Локк находится в определенном согласии с философскими воззрениями кембриджского платонизма, отмеченными в Главе I. Он полагает, что свет разума открывает существование Бога, приводит разумные доводы против необузданного господства государства, ратует за социальную и политическую терпимость к инакомыслию и приводит аргументы в пользу разумности христианской веры. Он даже тепло отзывается о наставлениях Вичкота[273].

Чтобы определить место Локка в новоевропейской философии религии, я отступлю немного назад для рассмотрения деятельности Гоббса. А затем я вернусь к рассмотрению Локка, сопровожденному обзорами двух «эмпириков» (Беркли и Эдвардса), нескольких ранних американских философов, а потом двух «рационалистов» (Лейбница и Спинозы)[274]. После этого я рассмотрю британского философа, находившегося между эмпириками и рационалистами (Батлера), и обращу внимание на отношение философии к традиции в начале Нового времени. Тема настоящей главы – доминирование интереса к доказательности в философском исследовании религии и те оригинальные методы, с помощью которых эта достоверность конструируется с точки зрения нашего отношения к миру как независимому от разума, так и всецело зависимого от Божественного разума. Философия религии в этот период составляла тандем с философским исследованием структуры космоса и его глубоким соотнесением с ценностью человеческой природы и возможностью жизни после смерти.

Возражение Гоббса

Философские взгляды Гоббса на религию были – и до сих пор остаются – вопросом соперничающих интерпретаций. Его считали атеистом и скептиком в этике, так и преданным христианским теистом и непреклонным защитником научного, реалистичного взгляда на этику и гражданский долг.

Гоббс родился в Вестпорте, в Англии, в 1588 г. Получив образование в Оксфорде, он много путешествовал по европейскому континенту. Он служил секретарем у Фрэнсиса Бэкона, пользовался покровительством английской аристократии, и оказался вовлеченным в научные, политические и религиозные споры. Его самая известная книга, «Левиафан», напечатанная в 1651 г., является классической работой по государственному устройству, основанному на всеобъемлющем понимании человеческой природы и нравственности[275]. В этом Гоббс разделял убеждение кембриджских платоников, что политическая теория опирается на философию человеческой природы.

Ключевым у Гоббса является научное знание – такое понимание мира, которое основано на эмпирическом опыте и отшлифовано точным использованием языковых средств и теоретическими расчетами причинного объяснения. Научное знание, таким образом, является знанием причин и следствий происходящих в мире событий. Чувственное восприятие представляется ключевым моментом нашего знания мира, поскольку знание неразрывно определено причинными отношениями, пронизывающими мир. Гоббса не привлекала картезианская проблема возможности выведения внешнего мира из мира феноменов сознания; он был более обеспокоен обузданием реальной жестокой политической тирании, чем рассмотрением декартовского воображаемого злого демона. Научное знание, по Гоббсу, включает в себя как естественный ход событий, так и создание таких артефактов, как всеобщее благоденствие или государство.

Гоббсовская наука свидетельствует о фундаментально материалистическом понимании природы, включая и человеческую природу:

Мир – понимая под этим не одно только земное, благодаря чему любящие это земное называются мирскими людьми, но универсум, т. е. массу всего существующего, – телесен, иначе говоря, является телом и имеет измерения величины, называемые длиной, шириной и глубиной. Всякая часть тела является точно так же телом и имеет те же измерения, и, следовательно, телом является всякая часть универсума, а то, что не есть тело, не является частью универсума. Универсум есть все, поэтому то, что не является его частью, есть ничто и, следовательно, нигде не существует[276].

Бог описывается Гоббсом в материальных терминах: «На вопрос Вашей светлости: Чем же остается быть Богу? Я отвечаю, что Ему остается быть наиболее чистым, простым, невидимым телесным духом»[277]. Бог не конечен и не ограничен местом. Гоббс принимает, что не может быть никаких бестелесных тел, приравнивая утверждение, что Бог является бестелесным, к атеизму. Гоббсовское приписывание Богу телесной реальности может быть обнаружено в его «Историческом исследовании о ереси и последующем за нее наказании»[278]. Гоббс допускает особое творение человечества Богом, но придерживается материалистического, почти эволюционного понимания появления жизни: «Истинно, что земля произвела первые живые существа всех видов, кроме человека… так что очевидно, что Бог передал земле эту силу. Эта сила необходимо должна состоять в движении, поскольку всякое порождение есть движение»[279]. Гоббсовская мысль пронизана громадным вниманием к библейскому авторитету и теологическим убеждениями[280]. При моем чтении Гоббса мне трудно поверить, что выраженная им приверженность теологическому мировоззрению является всецело ироничной или вызванной какими-то стратегическими соображениями. Как полагает Ричард Попкин: «Гоббс, может быть, жил, ел и пил среди французских скептиков, но никакого их влияния нельзя заметить в его трудах»[281]. При этом Гоббс был действительно скептичен относительно того, насколько мы можем познавать Бога.

Гоббс развивает аргумент от существования первой причины, или космологическое доказательство. Силы природы являются лучшим обоснованием божественной причины:

Так как всемогущий Бог непостижим, то отсюда следует, что мы не можем иметь никакого представления о нем, или его образа… за исключением того, что Бог существует. Мы признаем, естественно, что всякое действие предполагает силу, способную произвести это действие и существовавшую до того, как это действие было произведено, а эта сила в свою очередь предполагает нечто существующее, чему эта сила присуща. Если же обладающая указанной силой вещь не является извечной, то она необходимо была произведена чем-то существовавшим до нее, а последнее в свою очередь – чем-то другим, существовавшим еще раньше. Таким образом мы приходим к извечной (т. е. первой) силе всех сил и к первой причине всех причин. И именно это есть то, что люди называют именем Бог, подразумевая вечность, непостижимость и всемогущество[282].

Поскольку Гоббс полагал, что наше знание о Божестве не простирается дальше знания о Нем как о первой и вечной Силе, то он возражает утверждению Декарта, что мы обладаем позитивной идеей Бога:

Точно так же мы не имеем для высокочтимого имени Бога никакого образа., или идеи, Бога; потому-то нам и запрещено поклоняться Богу в зримом образе, дабы нам не показалось, будто мы постигаем того, который непостижим. Итак, по-видимому, у нас нет никакой идеи Бога. Но подобно тому как слепорожденный, часто подводимый к огню и ощущающий его жар, признает, что существует нечто его обжигающее, а слыша, как эту вещь именуют огнем, заключает, что огонь существует, хоть он и не знает, каковы очертания и цвет огня, и не имеет вообще никакой идеи огня, или его образа, пред своим умственным взором, – подобно этому и человек, познавая необходимость существования некоей причины своих образов, или идей, а также причины этой причины и т. д., подходит таким путем к пределу, т. е. к предположению о существовании какой-то извечной причины, которая, поскольку никогда не было начала ее бытия, не может иметь для себя предшествующей причины; тогда он делает вывод, что по необходимости должно существовать нечто извечное. При этом у него нет никакой идеи, которую бы он мог назвать идеей этого извечного бытия, но он именует, или называет, этот объект своей веры, или признания, Богом[283].

Гоббс развивает строго эмпирическое понимание человеческой природы, и его «Левиафан» предполагает научное обоснование политической деятельности, но при этом не существует ничего близкого к эмпирическому, или научному, подходу в изучении Бога.

Несмотря на агностический взгляд Гоббса на природу Бога, он развивает строгую концепцию Божественного действия и его именований: «Само могущество Бога, без поддержки чего-либо еще, является достаточным доказательством любого действия, которое Он совершает… То, что Он делает, обусловлено только тем, что это делает именно Он. Могущество непреодолимо оправдывает все действия, где бы оно действительно и собственно ни обнаруживалось; меньшая сила не оправдывает, и поскольку такое могущество присуще исключительно Богу, Он необходимо должен быть справедлив во всех действиях»[284].

Такой строгий взгляд на всемогущество обосновывает гоббсовскую теодицею:

Если Бог всемогущ, то Он непреодолим, а значит, Он справедлив во всех своих действиях, хотя бы мы и не могли заметить этого, будучи столь же мало способны измерить справедливость Божественных действий, как слепорожденный способен судить о цветах. Зачем человеку тревожиться по поводу того, предназначено ли ему быть спасенным или нет? Пусть он живет праведно и честно в соответствии с религией своей страны, полагаясь в остальном на Бога, который может сделать с ним все что угодно, подобно тому как горшечник может сделать все что угодно со своим сосудом[285].

Гоббс оказывается зеркальной противоположностью Кедворту. В Главе I отмечалось, что Кедвортская философия суверенной власти Бога относилась к его пониманию суверенной власти государства. По Гоббсу, государство имеет власть, которая не так уж отличается от концепции Декарта, согласно которой Бог имеет власть создавать вечные истины. Гоббс придерживался взгляда на государственную власть, который позволял правителю определять для своих подданных, что считать правильным или неправильным рассуждением:

Следовательно, нужно, чтобы всякий раз, как начинается спор о подобных вещах, который может нанести вред общественному благу и общему миру, был бы кто-нибудь, кто мог бы высказать свое мнение об этом рассуждении, то есть сказать, правильны ли его посылки или нет, с тем чтобы положить конец спору.

Но об этом предмете Христос не дал никаких правил, ибо Он пришел в этот мир не для того, чтобы учить логике. Следовательно, остается, чтобы судьями в подобных спорах были те же, кого Бог по природе сделал судьями раньше, то есть те, кого назначил в каждом государстве его верховный властитель. Далее, если возникнет спор о точном и адекватном значении имен, или названий общеупотребительных вещей, то есть об их дефинициях, которые окажутся необходимыми для сохранения гражданского мира и осуществления справедливости, то право такого определения должно принадлежать государству. Ибо подобного рода дефиниции люди выводят путем логических рассуждений из наблюдения над различными понятиями, для обозначения которых в различные времена и по разным причинам применялись эти наименования. Решение же вопроса, правильно ли то или иное рассуждение, принадлежит государству. Например, если женщина родит какого-то уродца, а закон запрещает убивать человека, то возникает вопрос, является ли этот новорожденный человеком. Отсюда возникает вопрос, что такое человек? Никто не сомневается, что решать будет государство, при этом отнюдь не принимая во внимание аристотелевскую дефиницию, что человек – это животное, наделенное разумом. И все это, а именно право, политика и естественные науки являются предметами, давать наставления в которых и учить чему-то, кроме одного-единственного – чтобы все отдельные граждане государства во всех подобного рода спорах подчинялись законам своего государства, Христос не признавал своим долгом[286].

Такое отношение к рассуждению подразумевает, что вопросы политической целесообразности могут формировать то, что принято в качестве законного верования, а также, как кажется, то, что принято в качестве правильного, или легитимного, рассуждения; таким образом, логика превращается в конвенциональную, что действительно становится слишком сильным требованием. Хотя подобные пассажи шокировали кембриджских платоников, можно указать на два момента, способных смягчить столь очевидное разделение между последователем Гоббса и платоником: Гоббс предлагает в данном случае то, что может рассматриваться (частично) как описание того, как политические сообщества в действительности осуществляют свою деятельность. Мировые судьи фактически определяют то, что считается здравым рассуждением. Платоник мог бы возразить, что мировые судьи могут рассуждать неверно, и даже заметит, что на самом деле то, что принято обществом в качестве правильного рассуждения, основывается на политическом авторитете, стоящим за ним[287]. Во-вторых, платоники могут согласиться, что, по крайней мере, некоторые вопросы здравого рассуждения должны определяться государственной властью. Пример, который здесь Гоббс выбирает (решение о том, кого считать человеком) может быть, слишком радикальный, однако вынесение суждений о параметрах общественного благосостояния, о правильном управлении земледелием – это совсем другое дело.

Важно понимать, что с одной стороны, Гоббс разделяет с кембриджскими платониками хорошо обоснованное опасение (или, менее формально, страх) перед политическими властями, которые применяют насилие и грабительские методы. Гоббс перевел «Историю Пелопонесской войны» Фукидида, опубликованную в 1628 г. Существует несколько интерпретаций сочинений Фукидида, но одна из тем, которую выделяет Гоббс, это опасность демократии. Афины были демократией, но это оказалось вполне совместимым с обладанием ими господства и вовлечением в жестокие, разрушительные военные кампании. Фукидид в самый центр этой истории помещает знаменитый мелосский диалог, в котором аргументация афинян основывается на неприкрытом обращении к силе. Именно это становится главным доводом, под тяжестью которого афиняне предлагают жителям Мелоса поддержать их, присоединившись к Афинам в войне против Спарты – в противном случае их ждет уничтожение: «Это ради пользы нашего владычества» и чтобы подтвердить «очевидность нашего господства»[288]. Подобный род доказательства представляется действительно имеющим значение; все остальная риторика уходит в сторону.

Совет мелосцев отвечал на это:

Мелосцы: Мы не возражаем против вашего благожелательного предложения спокойно обсудить дело. Однако ваши военные приготовления (а не только намерения) явно противоречат вашим словам. Ведь мы видим, что вы пришли сюда как судьи с притязанием на окончательное решение в предстоящих переговорах. И, по всей вероятности, если мы при этом останемся правы, а потому не уступим, то будет война; если же согласимся, то нас ожидает рабство.

Афиняне. Конечно, если вы пришли, чтобы строить догадки о будущем или с какой-либо иной целью, а не для того, чтобы обсуждать меры для спасения вашего города, мы можем кончить переговоры. Если же вы пришли для такого обсуждения, то мы можем к нему приступить.

Мелосцы. Людям в нашем положении естественно и простительно много говорить и высказывать различные мнения. И притом, это собрание созвано для нашего спасения. Поэтому пусть обсуждение, если вам угодно, идет, как предлагаете вы[289].

В конце диалога Фукидид подводит итог:

Теперь афиняне всеми силами энергично принялись за осаду, и к тому же в среде самих осажденных завелась измена. Поэтому мелосцам пришлось сдаться на милость победителей. Афиняне перебили всех взрослых мужчин и обратили в рабство женщин и детей. Затем они колонизовали остров, отправив туда 500 поселенцев[290].

Покорение мелосцев афинянами в Пелопонесской войне является наиболее ярким примером того, как «сила творит право». Частично мотивацией стремления Гоббса к установлению твердой суверенной власти было желание предотвратить подобные ненужные убийства и преждевременную насильственную смерть. Его понимание разума и доказательства основано на убеждении в том, что человек в действительности стремится к самосохранению и его целью является установление общества, в котором разумный порядок, осуществляемый суверенным правлением, предоставляет определенные разумные гарантии. Врагом Гоббса был тот же самый враг, что и враг Фукидида: непросвещенный эгоизм[291]. Управление государством может быть рациональным или иррациональным в зависимости от очевидных способов, с помощью которых государства реализуют или подвергают риску универсальный эгоизм.

Хотя Гоббс представляется тенью, затемняющей Благо с точки зрения кембриджских платоников, он также может быть понят как защитник важной роли теистической веры в сохранение гражданского правления и сочетаемости материалистического механицизма с религией. Всякий, интересующийся отношением между религией и наукой в начале Нового времени должен отнестись к Гоббсу серьезно[292].

Локковская строгая критика и толерантность

Методология Локка основывается на том, что рациональное осмысление опыта должно занимать центральное место. Не соглашаясь с призывом кембриджских платоников опереться на врожденные идеи, он вместо этого настаивает на том, что без чувственного опыта наш разум подобен чистой доске:

Предположим, что ум есть, так сказать, белая бумага без всяких знаков и идей. Но каким же образом он получает их? Откуда он приобретает тот [их] обширный запас, который деятельное и беспредельное человеческое воображение нарисовало с почти бесконечным разнообразием? Откуда получает он весь материал рассуждения и знания? На это я отвечаю одним словом: из опыта.

На опыте основывается все наше знание, от него в конце концов оно происходит. Наше наблюдение, направленное или на внешние ощущаемые предметы, или на внутренние действия нашего ума, которые мы сами воспринимаем и о которых мы сами размышляем, доставляет нашему разуму весь материал мышления. Вот два источника знания, откуда происходят все идеи, которые мы имеем или естественным образом можем иметь[293].

Поэтому Локк не верил, что внутри себя мы обладаем идеей Бога, которую потом философы должны сделать явной. Идея Бога, как и другие убеждения, нуждается в артикуляции с помощью опытных данных. По Локку, врожденная предрасположенность к определенным верованиям или приобретенное устойчивое убеждение не включаются в доказательство:

Сила наших убеждений вовсе не свидетельствует об их правильности. Кривые вещи могут быть так же туги и негибки, как прямые; а люди могут быть столь же решительны и непреклонны в заблуждении, как и в истине. Иначе каким образом могли появиться упрямые фанатики в различных и противоположных друг другу партиях? Если бы свет, который, по мнению каждого, имеется в его уме и который в данном случае есть только сила его собственного убеждения, был свидетельством того, что положение исходит от Бога, то противоположные мнения могли бы иметь одинаковое право быть богодухновенными и Бог был бы не просто Отцом разного рода светов (Иак. 1:17), но отцом противоположного и противоречивого света, ведущего людей в противоположных направлениях. И если принять необоснованную уверенность за очевидность того, что данное положение есть божественное откровение, то противоречивые положения окажутся божественными истинами[294].

Локк, подобно Декарту, настаивает на важности убеждений, основанных на доказательности. Следовательно, убеждения относительно Бога, Блага, жизни после смерти нуждаются в проверке доказательством.

Локк различает три вида положений:

1. Согласны с разумом такие положения, истинность которых мы можем выявить путем изучения и исследования идей, получаемых нами от ощущения и рефлексии, и относительно которых мы путем естественного выведения находим, что они истинны или вероятны. 2. Выше разума такие положения, истинность или вероятность которых нельзя вывести с помощью разума из этих принципов. 3. Противны разуму положения, несовместимые или непримиримые с нашими ясными и отличными друг от друга идеями. Так, бытие единого Бога согласно разуму, бытие нескольких богов противно разуму; воскресение мертвых выше разума[295].

Таким образом, Локк выступает против той формы фидеизма, которая противопоставляет веру разуму (фидеизм есть взгляд, принимающий, что религиозная вера основана на вере, а не на разуме). Следовательно, необходимо, чтобы истины религии сначала были украшены положениями из первой категории или с помощью непрямого доказательства, подкрепленного чудесами из второй категории»[296].

По мнению Локка, существование Бога может стать очевидным для разума. В главе «О нашем познании бытия Бога» своего «Опыта» Локк развивает космологический аргумент в пользу существования Бога как «вечного, всемогущего и всеведущего Существа». Бог есть творец всего. Локковский аргумент от замысла подобен кедвортовскому[297]. Локк не поддерживает онтологическое доказательство. Данные Откровения, поддержанные чудесами, дают нам новое доказательство Бога как Спасителя, действующего через Мессию – Иисуса Христа, и обетование жизни после смерти.

Локковская мысль способствовала тому, что некоторые историки понимают как протестантский фундаментальный индивидуализм.

В своем проницательном недавнем исследовании «Канон и критерий в христианской теологии» Уильям Абрахам пишет: «Само понятие о Церкви как протяженном во времени историческом сообществе, связанного в определенном смысле своей канонической историей, заменено пониманием Церкви как свободной ассоциации верующих индивидуумов, соединенных вместе на основе их собственного независимого суждения относительно правильности доктрины оправдания верой как основанной на Св. Писании»[298]. В религии Локка индивидуум принимает на себя более высокую и обособленную роль, чем, скажем, в религии кембриджских платоников. Как верно замечает Абрахам, локковский этический кодекс при руководстве убеждения, представляет собой решительный отход от раннесредневекового понимания традиции и разума. Локковская настойчивость на обязанности каждого индивидуума тщательно исследовать убеждения является бескомпромиссной. Он пишет:

Сколько бы ни противопоставляли веру разуму, вера есть не что иное, как твердое согласие ума; и если это согласие следует по правилам, как этого требует наш долг, оно может быть дано только на разумном основании и потому не может быть противопоставлено разуму. Кто верит, не имея оснований для веры, тот увлечен своими собственными фантазиями; но он не ищет истины, как обязан это делать, и не выполняет долга послушания своему творцу, который желает, чтобы человек пользовался своими способностями различения, данными ему творцом, чтобы предохранить его от ошибок и заблуждений. Кто не пользуется ими по мере своих сил, может порой обнаружить истину, но будет прав только случайно; и я не знаю, может ли удачный результат этого случая служить оправданием для неправильного образа действий. По крайней мере, достоверно, что такой человек должен отвечать за все свои ошибки. Напротив, кто пользуется данными от бога светом и способностями и искренне старается открыть истину при помощи имеющихся у него средств и дарований, тот, исполняя свой долг разумного существа, может найти себе удовлетворение в том, что хотя он, может, и не достигнет истины, но его не минует награда за исполнение долга. Ибо правильно и надлежащим образом дает свое согласие тот, кто во всех случаях или в любых делах верит или не верит сообразно тому, как направляет его разум. Кто поступает иначе, грешит против света, которым сам обладает, и употребляет во зло способности, дарованные ему исключительно для того, чтобы искать более ясную очевидность и большую вероятность и следовать им[299].

Моральный характер предложения Локка частично подпитывался его знакомством с тем, что путь необоснованных верований может вести к постыдной, бесчестной политической тирании и религиозным преследованиям[300]. Для Локка иррациональная вера – ущербная или несовершенная как религиозная вера; надлежащая же, зрелая вера, напротив, просвещена разумом. Отношение между «Верой и Разумом» для Локка не было отношением противоположных элементов.

Хотя Локк вместе с кембриджскими платониками и Декартом разделял дуализм души и тела, он, тем не менее, оставлял дверь открытой в понимании того, является ли наша глубинная природа телесной или нетелесной:

У нас есть идеи материи и мышления, но возможно, что мы никогда не будем в состоянии узнать, мыслит ли какой-нибудь чисто материальный предмет или нет. Без Откровения, путем созерцания своих собственных идей, мы не можем обнаружить, дал ли Всемогущий Бог некоторым системам материи, соответственно устроенным, способность воспринимать и мыслить, или же он присоединил и прикрепил к материи, таким образом устроенной, мыслящую нематериальную субстанцию. Представить себе, что Бог при желании может присоединить к материи способность мышления, по нашим понятиям, нисколько не труднее для нашего разумения, чем представить себе, что он может присоединить к материи другую субстанцию со способностью мышления, ибо мы не знаем, в чем состоит мышление и какого рода субстанциям Всемогущий соизволил дать эту способность, которая может быть у сотворенных существ только благодаря доброй воле и щедрости Творца[301].

Локковское приглашение к материалистическому пониманию человеческой природы помещает его в ту же самую пучину религиозно противоречивых вод, что и Гоббса. Если мы полностью составлены из материи, и смерть подразумевает разрушение наших тел, то каким образом мы можем быть соединенными с Богом в жизни после смерти?

У Локка было несколько вариантов ответа. По-видимому, он признавал, что мы либо представляем собой, либо содержим в себе, нематериальную душу, которая выживает после разрушения тела. В XVII столетии другая традиция, иногда называемая мортализмом, становится все более заметной. В ее понимании человеческие личности представляют собой материальные тела, которые погибают после смерти и заново творятся при воскресении. Это довольно хорошо согласуется с имевшимися в то время интерпретациями Священного Писания и Символа веры[302].

Локковская открытость к материалистическому пониманию человеческих личностей включает апелляцию к Божественному всемогуществу, что сильно отличается от декартовского использования теизма для защиты дуализма. Декарт защищает дуализм на том основании, что Бог мог сотворить и поддерживать Декарта в существовании даже и без его тела (или какого-либо материального тела). Локк вместо этого настаивает на том, что мы не можем исключить или ограничить нашу концепцию Божественного всемогущества; все, что мы можем сказать, это то, что Бог мог сделать материю мыслящей. Здесь локковская апелляция к Божественной свободе демонстрирует черту, присущую ранней новоевропейской философии науки – а именно, что раскрытие природы мира включает в себя эмпирическое исследование. Нельзя полагаться на концептуальный анализ или изучение идей самих по себе при исследовании того, каким образом Бог сотворил и структурировал космос.

В неменьшей степени Локк известен своими «Посланием о веротерпимости» и «Опытом о веротерпимости», которые выступают в защиту свободы инакомыслия в гражданском обществе. Локк возражает против религиозных преследований по нескольким основаниям. Религиозные верования не могут быть, в силу их природы, принудительными:

Гражданскому правителю забота о душе не может принадлежать, ибо вся власть его выражается в принуждении. Истинная же и спасительная религия состоит в глубокой внутренней вере души, без которой ничто не имеет силы в глазах Господа; природа человеческого разума такова, что никакая внешняя сила не способна принудить его. Отними все имущество, брось его в темницу, подвергай тело мучениям – напрасно всеми этими пытками ты надеешься изменить суждение, которое ум составил о вещах[303].

Поддерживаемое государством религиозное образование также подчиняет граждан своей прихоти, что угрожает их спасению:

Иными словами, Локк видел, что цель религиозной жизни (спасение, любовь к Богу, искупление) не может быть достигнута угрозой применения насилия и теми средствами, которых все люди в силу своей природы ненавидят и боятся.

Локк готов терпеть иудеев и мусульман, но не римских католиков. В основном из-за того, что римские католики поклялись в верности иностранному правителю. При этом он полагает, что и атеисты не должны допускаться к общественному служению, из-за их неверия в Бога как всемогущего – единственно правящей силы, разоблачающей все злодеяния и осуществляющий справедливость в будущей жизни. Говоря кратко, вы не можете доверять клятвам атеистов, поскольку у них нет никаких оснований думать, что они будут наказаны Богом за содеянное. В «Разумности христианства» Локк пишет о необходимости веры в жизнь после смерти для обоснования нравственной мотивации:

В самом деле, философы показывали красоту добродетели: они рисовали ее как то, к чему тянутся человеческие глаза и человеческое одобрение; но, оставив ее без приданого, лишь очень немногие имели желание обручиться с ней… Но теперь, когда на ее чашу весов положены «безмерный и вечный вес славы», появляется заинтересованность в ней; и добродетель теперь является по видимости наиболее драгоценным приобретением и наиболее выгодной сделкой. Понятие о Рае и аде ведет к презрению кратковременных наслаждений и страданий нашего настоящего состояния и привлекает внимание и побуждает к добродетели, которой разум и интерес, а также забота о себе самих не могут отбросить и пренебречь. На этом основании, и только на нем, нравственность стоит крепко и может выдержать все испытания[304].

Подобное убеждение не было чем-то необычным во времена Локка, оно было широко принятым. Гоббс придерживался того же взгляда. И только когда Дж. Ст. Милль (которого мы рассмотрим в Главе VI) выступил в защиту толерантности в XIX в., тогда подобное убеждение было подвергнуто основательной критике[305]

Локк вместе с Гоббсом разделял взгляд на политическую жизнь и нравственность как на результат общественного договора, основанного на стремлении к удовольствию и избегании страдания. Отношение Локка к частной собственности имело сильную религиозную окраску. Подобно Гоббсу и огромному числу теистов (включая еврейские, христианские и исламские источники), Локк также принимал, что творение принадлежит Богу. Однако, в отличие от некоторых теологов, использовавших Божественное господство в качестве обоснования абсолютного господства политических правителей, Локк утверждает, что каждому человеку Богом дана власть над самими собой и своими телом. Все локковское понимание частной собственности и ее границ самоуправления окрашено в строгие теистические тона:

Естественное состояние имеет закон природы, которым оно управляется и который обязателен для каждого; и разум, который является этим законом, учит всех людей, которые пожелают с ним считаться, что, поскольку все люди равны и независимы, постольку ни один из них не должен наносить ущерб жизни, здоровью, свободе или собственности другого; ибо все люди созданы одним всемогущим и бесконечно мудрым творцом; все они – слуги одного верховного владыки, посланы в мир по его приказу и по его делу; они являются собственностью того, кто их сотворил, и существование их должно продолжаться до тех пор, пока ему, а не им это угодно; и, обладая одинаковыми способностями и имея в общем владении одну данную на всех природу, мы не можем предполагать, что среди нас существует такое подчинение, которое дает нам право уничтожать друг друга, как если бы мы были созданы для использования одного другим, подобно тому как низшие породы существ созданы для нас. Каждый из нас, поскольку он обязан сохранять себя и не оставлять самовольно свой пост, обязан по той же причине, когда его жизни не угрожает опасность, насколько может, сохранять остальную часть человечества и не должен, кроме как творя правосудие по отношению к преступнику, ни лишать жизни, ни посягать на нее, равно как и на все, что способствует сохранению жизни, свободы, здоровья, членов тела или собственности другого[306].

В то время как некоторые историки приуменьшают влияние религиозных убеждений Локка на его политическую теорию, есть и показательные исключения. Джон Данн пишет: «Иисус Христос (и апостол Павел) может и не появляются в тексте «Двух трактатов», но их присутствия трудно не заметить, при обращении к нормативному равенству всех людей как творений, поскольку они принадлежат к одному и тому же виду»[307]. Недавно Джереми Уолдрон высказал мысль, что подобный религиозный фон может оказаться ключевым для современного понимания локковской политической теории: «Я не думаю, что мы – сегодня—можем образовывать и защищать адекватную концепцию базового человеческого равенства, не опираясь на определенное религиозное основание»[308]. О теизме Локка также свидетельствует его апологетическая работа «Разумность христианства». Локковское христианство не было деистическим, поскольку он признавал мессианство Иисуса, основанное, частично, на чудесах. При этом рассуждения Локка о вере в Троицу и учении о том, что Иисус является одновременно Богом и человеком, не являются у него центральными для спасения[309].

В конце XX в. Локк был взят в качестве предмета для обсуждения по многим основаниям. Его трактовка частной собственности была осуждена как утверждающая собственнический индивидуализм и подвергнута критике за обоснование европейских претензий на Британские владения в колониях. Требования коренных американцев на землю были поставлены под сомнение с локковских позиций, а именно, что истинная законная собственность является выражением вложенного в нее труда. Некоторые европейские американцы полагали, что поскольку коренные американцы не использовали землю в индустриальных целях, то таким образом и не имеют прав собственности на земли, на которых они обитали[310]. Несмотря на то, что локковская философия была злоупотреблена в политическом отношении, его этические ценности были поняты в смысле универсального стремления к счастью и избегания страданий:

1. Счастье и страдание являются двумя великими источниками человеческих действий, и различными способами мы находим людей столь занятыми в этом мире, где они все стремятся к счастью и желают избежать страдания, как все это кажется им в различных местах и формах.

2. Я не помню, чтобы слышал о какой-либо нации людей, которым ничего не было известно о том, что является хорошим или дурным в человеческих действиях, как и о том, что является истиной, а что ложью в их высказываниях. Определенные нормы приняты везде, хотя и с очень разнящимися правилами и границами людских поступков, – нормами, на основании которых люди судятся как хорошие или плохие. Также я полагаю, что нет людей, для которых не существует различия между добродетелью и пороком. Определенного рода мораль можно найти везде. Я бы не назвал это совершенной и безупречной моралью, но достаточной для того, чтобы дать нам понять, что понятие о ней в той или иной степени присутствует везде, и что даже там, где политические общества и власти хранят молчание, люди все равно находятся под определенными законами, которым они подчиняются[311].

Политические взгляды Локка способствовали поддержке американского восстания против британского монарха и парламента.

В целом, не касаясь вклада Локка в религиозную этику, его призыва к толерантности и религиозного значения его понимания сознания и материи, он поистине был одним из тех, кто утверждал, что доказательство является сущностно необходимым элементом для обоснования религиозной веры. Его требование доказательной базы представляется основанной на признании как интеллектуального долга, так и этики, учитывающей те вредные последствия, которые могут иметь место в случае необоснованных верований. Хотя выводы Локка не были секулярными, его методологии недоставало внимания к развитию практических религиозных добродетелей в ходе исследования[312].

Ум Бога в англо-американском идеализме

Беркли родился в Ирландии, получил образование в Тринити Колледж университета Дублина, путешествовал по континентальной Европе, провел несколько лет на Род-Айленде в Северной Америке и пытался основать школу на Бермудах. Он был епископом

Англиканской Церкви и много писал по философским и теологическим вопросам[313]. Будет полезным начать с указания на то, в чем Беркли отступал от Локка.

В предыдущем параграфе я опустил взгляды Локка на восприятие, поскольку они напрямую не затрагивают его философии религии. Однако для Беркли восприятие является ключевым для его понимания Бога, поэтому здесь необходимо начать с краткого описания локковской теории восприятия.

Локка можно считать предшественником новой науки, усвоившим себе определенную форму атомизма и механистического объяснения вместо «джунглей» аристотелевских целевых причин. Как и Галилей, он полагал, что материальные объекты имеют два рода свойств: первичные и вторичные качества. Первичные качества (форма, масса, протяженность) отражают свойства объекта, в то время как вторичные качества (цвет, вкус, внешний вид) не отражают свойства объекта. Они являются чертами, которые могут быть приписаны объекту, но только в той степени, в которой объекты являются или аффицируют человека. Существовало несколько причин для подобного различия, одной из которых является то, что цвет, вкус и внешний вид объектов радикально различаются в зависимости от степени человеческого взаимодействия с ними, что не имеет места в случае с первичными качествами. Взгляд Локка на материальные субстанции как таковые является предметом споров, но в данном контексте мы можем принять во внимание одну убедительную интерпретацию взгляда Локка: субстанция есть субстрат или основание, несущее на себе первичные и вторичные качества. Наблюдая материальный объект, к примеру, стол, мы видим свойства этого субстрата.

Теперь обратимся к возражению Беркли. В «Трактате о принципах человеческого знания» Беркли развивает близкую к локковской теорию познания:

Для всякого, кто обозревает объекты человеческого познания, очевидно, что они представляют из себя либо идеи (ideas), действительно воспринимаемые чувствами, либо такие, которые мы получаем, наблюдая эмоции и действия ума, либо, наконец, идеи, образуемые при помощи памяти и воображения, наконец, идеи, возникающие через соединение, разделение или просто представление того, что было первоначально воспринято одним из вышеуказанных способов. Посредством зрения я составляю идеи о свете и цветах, об их различных степенях и видах. Посредством осязания я воспринимаю твердое и мягкое, теплое и холодное, движение и сопротивление, и притом более или менее всего этого в отношении как количества, так и степени. Обоняние дает мне запахи; вкус – ощущение вкуса; слух – звуки во всем разнообразии по тону и составу[314].

В дополнение к этим чувственно воспринимаемым идеям Беркли утверждает существование нашего «я»:

И вот для меня не менее очевидно, что различные ощущения или идеи, запечатленные в чувственности, как бы смешаны или соединены они ни были между собой (т. е. какие бы предметы ни образовали), не могут существовать иначе как в духе, который их воспринимает. Я полагаю, что каждый может непосредственно убедиться в этом, если обратит внимание на то, что подразумевается под термином существует в его применении к ощущаемым вещам[315].

Но Беркли сомневается в том, что существует за пределами нашего «я» и чувственно воспринимаемыми идеями:

Когда я говорю, что стол, на котором я пишу, существует, то это значит, что я вижу и ощущаю его; и если бы я вышел из своей комнаты, то сказал бы, что стол существует, понимая под этим, что, если бы я был в своей комнате, то я мог бы воспринимать его, или же что какой-либо другой дух действительно воспринимает его. Здесь был запах – это значит, что я его обонял; был звук – значит, что его слышали; были цвет или форма – значит, они были восприняты зрением или осязанием. Это все, что я могу разуметь под такими или подобными выражениями. Ибо то, что говорится о безусловном существовании немыслящих вещей без какого-либо отношения к их воспринимаемости, для меня совершенно непонятно. Их esse есть percipi, и невозможно, чтобы они имели какое-либо существование вне духов или воспринимающих их мыслящих вещей[316].

Беркли полагает, что фундаментальное локковское различение первичных и вторичных качеств является необоснованным. Тот же самый аргумент в пользу того, что так называемые вторичные качества являются зависимыми от человеческого умственного восприятия, может быть приведен в пользу того, что первичные качества также зависят от умственного восприятия. Относительность восприятия, как кажется, влияет и на восприятие первичных качеств. Дальнейшей проблемой является то, возможно ли познавать что-либо, что ранее имплицитно не присутствовало бы уже в уме. Полное название одной из самых важных и элегантных работ Беркли весьма показательно: «Три разговора между Гиласом и Филонусом, цель которых доказать реальность и совершенство человеческого познания, нетелесную природу души и непосредственное Божественное провидение – в опровержение критиков и атеистов, а также разработать метод для того, чтобы сделать науки более простыми, полезными и краткими». Филонус (дословно: «любитель разума») выражает позицию Беркли, в то время как Гилас (производно от греческого слова hyle, «материя») представляет позицию Локка. Филонус исходит из строгого понятия о том, что есть воспринимаемое, доказывая, что у нас нет никакой перцепционной осведомленности о локковской материальной субстанции:

Я скажу, что это не имеет никакого отношения к нашей задаче.

У нас разговор все время идет о чувственных вещах, которые ты определил как вещи, которые мы непосредственно воспринимаем нашими чувствами. О каких бы других качествах, отличных от этих, ты ни говорил, я ничего о них не знаю, и они совершенно не относятся к обсуждаемому вопросу. Ты можешь, допустим, утверждать, что ты открыл некоторые качества, которые ты не воспринимаешь, и утверждать, что эти нечувственные качества существуют в огне и в сахаре. Но какое употребление из этого ты можешь сделать в данном случае, я не в состоянии понять. Скажи мне поэтому еще раз: признаешь ли ты, что тепло и холод, сладость и горечь (подразумевая те качества, которые воспринимаются чувствами) не существуют вне ума?[317]

Филонус аргументирует, что локковское понятие материи является концептуально пустым и путанным. Беркли избегает скептицизма, когда утверждает, что существует Божественный Ум, в котором и находятся все качества:

Я отрицаю, чтобы я признавал вместе с тобой те понятия, которые ведут к скептицизму. Ты ведь говорил, что реальность чувственных вещей состоит в абсолютном существовании их вне умов духов, или отлично от того, как они воспринимаются. И, исходя из этого понятия реальности, ты был вынужден отрицать у чувственных вещей какое-либо реальное существование, т. е., согласно твоему собственному определению, ты признаешь сам себя скептиком. Я же не говорил и не думал, что реальность чувственных вещей может быть определена таким способом. Для меня очевидно в силу оснований, которые ты признаешь, что чувственные вещи не могут существовать иначе как только в уме, или в духе. Отсюда я вывожу не то, что они не имеют реального существования, а то, что, принимая во внимание их независимость от моей мысли и их существование, отличное от воспринимаемого мною, должен быть некоторый другой Ум, в котором они существуют. Как достоверно, таким образом, то, что чувственный мир реально существует, так нельзя сомневаться и в том, что существует бесконечный вездесущий Дух, который его заключает в себе и поддерживает[318].

Беркли аргументирует, что он превосходит Локка, Гоббса и им подобных, признававших Бога наблюдающим за космосом, но не признающих самого этого божественного восприятия в качестве объяснения:

Но мы вовсе не сходимся на одном и том же мнении. Ибо философы, хотя и признают, что все телесные вещи воспринимаются Богом, тем не менее приписывают им абсолютное самостоятельное существование, отличное от их бытия, воспринимаемого каким бы то ни было умом; я же этого не делаю. Кроме того, разве нет разницы между тем, кто говорит: Бог существует, поэтому Он воспринимает все вещи, и тем, кто говорит: чувственные вещи реально существуют; а если они существуют реально, они необходимо воспринимаются бесконечным Духом; поэтому бесконечный Дух или Бог существует? Это дает тебе прямое и непосредственное доказательство бытия Бога, выведенное из вполне очевидного принципа. Богословы и философы, исходя из красоты и целесообразности различных частей мироздания, с полной очевидностью доказали, что оно является творением Бога. Но то, что, оставляя в стороне всякую помощь астрономии и натурфилософии, всякое размышление о механизме, порядке и налаженности вещей, о бытии бесконечного Духа, можно заключить только на основании существования чувственного мира, это составляет преимущество только тех, кто проделал следующее несложное рассуждение: чувственный мир есть тот мир, который мы воспринимаем различными нашими чувствами; чувствами ничто не воспринимается, кроме идей; никакая идея или прообраз идеи не могут существовать иначе как в уме. Теперь ты можешь, не погружаясь в утомительные научные экскурсии, не прибегая к рассудочным хитросплетениям или скучным и длинным рассуждениям, выступить против самого ревностного защитника атеизма и разбить его[319].

Джонатан Эдвардс (1703–1758) придерживался близкой Беркли позиции в понимании отношения между Богом и творением.

Большую часть своей жизни Эдвардс посвятил священническому служению в Нортгемптоне, штат Массачусетс, и миссионерской деятельности среди коренных американцев. Он был избран президентом колледжа Нью-Джерси (сейчас носит название Принстон) в последние недели своей жизни. Возможно, он в первую очередь более известен как представитель ранней американской литературы благодаря своей выдающейся проповеди «Грешники в руках разгневанного Бога» (1741), классическим текстом периода религиозного возрождения в англо-американских колониях, получившего название Великое Пробуждение. Достойно сожаления, что эта проповедь как наиболее печатаемая из его работ, несколько затеняет утонченность и изысканность его философии и его размышлений о Боге, обществе, добродетели и красоте[320]. Эдвардс предпринял определенные научные проекты (по насекомым, свету и тому, что сегодня назвали бы психологией). В философском плане он заметен своим отрицанием свободной деятельности, представленной в Главе I. Кедвортская концепция человеческой свободы удаляется от понятия о суверенности Бога. В этике подход Эдвардса к пониманию добродетели подобен подходу Генри Мора. Он усердно изучал и Мора, и Локка, но когда подошел к пониманию Божественного отношения к миру, то встал на сторону Беркли:

Когда мы говорим, что мир, т. е. материальный универсум, не существует нигде, кроме ума, мы достигаем такой степени строгости и абстракции, что обязаны быть в высшей степени внимательными, чтобы не сбиться и не потерять себя в неправильном представлении. Это является невозможным, поскольку означало бы, что весь мир помещен в узких границах нескольких дюймов пространства, в небольших идеях, находящихся в мозгу; ибо это было бы противоречием. Ведь мы должны помнить, что человеческое тело и мозг сами существуют только мысленно, в том же самом смысле, как и другие вещи существуют. И поэтому то, что мы называем местом, есть тоже идея. Следовательно, вещи в самом деле находятся на своих местах, ибо то, что мы подразумеваем, когда говорим подобным образом, есть только то, что этот модус нашей идеи места также находится в такой идее. Поэтому не следует понимать нас в смысле отрицания того, что вещи находятся там, где они кажутся нам находящимися; ведь принятые нами принципы при тщательном рассмотрении вовсе не подразумевают такого заключения. Эти принципы не следует также понимать в том смысле, что они полностью упраздняют натуральную философию, или науку о причинах или принципах телесных изменений; поскольку раскрыть рациональные принципы вещей в натуральной философии единственно означает раскрыть пропорциональность Божественного действия. Здесь то же самое, что и в тех пропорциях, независимо от того, полагаем ли мы мир только мысленным в нашем смысле, или нет[321].

Мир природы Эдвардса светится красотой. В самом деле, Эдвардс был полностью согласен с преобладанием красоты в воззрении кембриджских платоников на Бога. Красота природного мира и Св. Писания были приняты Эдвардсом как доказательство Бога.

Эдвардс даже более, чем Локк и Беркли, защищал такую исследовательскую модель, которая не была секулярной; нравственные и религиозные ценности имели для него преимущественное значение, и должны быть включены в философскую деятельность. Уильям Уэйнрайт в своей занимательной реконструкции творчества Эдвардса предлагает такой портрет:

В позиции Эдвардса особенно значимы два положения. Первое, добродетели познания не просто негативны; они подразумевают более, чем только исключение страстей и себялюбивой пристрастности, искажающих разум. Добродетели познания также не ограничены такими бесспорными совершенствами, как любовь к истине. Они включают в себя надлежащим образом упорядоченные естественные аффекты, такие как благодарность и любовь к бытию в целом, которыми Бог исполняет сердца Своих избранных. Эти аффекты не только изгоняют другие, противоположно воздействующие на разум; они воздействуют на него сами. Под их влиянием мы рассуждаем отчетливо и более внимательно[322].

Эдвардс подчеркивает жизненную необходимость достаточного доказательства религиозной веры. (Он может быть охарактеризован одновременно и как эвиденциалист, и как фундаменталист). При этом Эдвардс полагает, что восприятие доказательства требует отречения от эгоистического интереса и культивирования благотворительности.

Приведу несколько соображений по идеалистической философии религии. Как мы видели, начиная с Главы I, новоевропейская механистическая наука представлялась как угроза независимости и свободе человеческого разума. Это рождало опасность того, что разум можно истолковать как результат детерминированных телесных сил. Это также помещало Божественный Ум на определенную дистанцию от мира как в смысле причины (Бог как творец мирового механизма, который функционирует сам по себе), так и в смысле объекта познания (Бог должен быть рационально доказуемым). Для берклианско-эдвардских идеалистов Бог также был доказуемым, при этом вся природа виделась как конституируемая Богом, Божественной деятельностью и сотворенными умами. Идеалисты стремились возложить бремя доказательства на тех, кто приписывал уму (Божественному или человеческому) лишь второстепенный, маргинальный статус. Теистический идеализм Беркли имеет и сегодня своих защитников (Говард Робинсон, Джон Фостер)[323]. Даже те, кто не являются теистами, прибегают к берклианскому представлению о том, что наши высказывания о материальных объектах могут быть проанализированы в терминах чувственного опыта (Р. Фирт, К. И. Льюис, А. Дж. Айер).

Возможно, наиболее влиятельным вкладом Беркли в философию в целом было не только его философское размышление над религиозными убеждениями, но и настаивание на первичности ментального (вне зависимости от того, выражено ли оно в терминах чувственного опыта, понятий, понимания или сознания). В философии сознания конца ХХ в. появилась позиция, стремящаяся исключить ментальное из теории реально сущего – взгляд, уместно названный «элиминативизмом». Пол и Патриция Черчлэнд, У В. О. Куайн, Д. Деннет, С. Стич и другие в разной степени стремились исключить верования и иные ментальные состояния из их итогового понимания реальности. Берклианец напоминает нам, насколько это трудно – удалить ментальное, ибо как бы ни изощренна была наша наука, кажется, что наука и ее теории будут включать в себя ментальные единицы, такие как понятия, верования, знание[324]. Более о столкновении между идеализмом и материализмом в философии религии мы скажем в Главе VI[325].

Прежде рассмотрения Лейбница, Спинозы и Батлера уместно будет сделать небольшой обзор североамериканской философии религии.

Ранняя американская философия религии

Философские исследования в Северной Америке, включая изучение туземных американских религий, в обсуждаемый нами период, в лучшем случае, были примитивными. Местные культуры подверглись грубому подавлению европейцами почти сразу после пересечения Колумбом Атлантики в 1492 г. Почти полное уничтожение многих народов на берегах Карибского моря испанцами в XVI в. обращало взоры к завоеванию ацтеков, инков, майя и т. д. К сожалению, протест против испанского, португальского и другого европейского вмешательства нарастал лишь постепенно у философов, рассмотренных нами здесь[326]. Джон Локк во весь голос (и я полагаю, непоследовательно) заявлял о допустимости рабства. Путешествие Беркли в Новый Свет было обусловлено его планами обращения коренных американцев. Лишь совсем недавно философы религии серьезно обратили внимание на вклад религий коренных народов Америки[327].

В британских колониях двумя наиболее читаемыми авторами были Локк и Ньютон. Кембриджские платоники обрели точку опоры в произведениях Генри Мора и в подготовке своих последователей, которые отправились в колонии, где способствовали развитию платонического пуританизма[328]. Х. Дж. Гэйтс предлагает следующее наблюдение: «Определенный род наивного платонизма был общепринятым представлением колониальных поселенцев»[329]. С влиянием кембриджских платоников связано установление основания для признания базовой доброкачественности коренных народов в очень авторитетной исторической книге «Проблема рабства в западной культуре». Дэвид Брайон Дэвис пишет:

Под внешним разнообразием культур можно найти универсальное стремление к счастью и удовлетворению при условии, что естественные человеческие способности еще не извращены ошибкой и искусственным желанием. Мы должны направить свой взгляд на примитивного человека, говорил Бенджамин Вичкот, если хотим найти человеческое нравственное чувство в его неповрежденном состоянии. Естественный закон, говорил Натаниэл Калвервел, по-настоящему признается и исполняется только людьми, избежавшими порочности цивилизации. Если традиционалисты возражают, что дикари не упоминаются в Евангелии, то ответом может быть то, что язычник может нести внутри себя истинный дух Христа, и даже быть лучшим христианином, чем лицемеры, знающие и исповедующие все положения веры[330].

Более ранняя колониальная теология делала акцент на Боге как провиденциально направляющем историю. В лучшем случае (в знаменитой проповеди Джона Уинтропа «Образ христианского милосердия», 1630) существовала этика «братской любви»[331].

В предыдущей части этой главы я останавливался на англоамериканском идеализме. Однако материализм или понимание космоса, похожее на материализм, также присутствовало. Философия Бога и философия природы были тесно переплетены.

В «Принципах действия в материи» Кадволладер Колден (16881776) указал путь к более позитивной концепции материи, чем это было у Локка и Ньютона (и определенно более позитивной, чем у Декарта и Мальбранша). Работая внутри ньютоновской парадигмы и симпатизируя Гоббсу, Колден развил достаточно убедительную концепцию материи, что она могла, в теории, объяснить гораздо больше, чем это предполагали Ньютон и Локк. Колден истолковывал материю в позитивном, динамическом смысле; у него материя не была тем, что определялось только в терминах геометрии и теории сопротивления, но как причинно активный источник, который мог представить широкие возможности для описания и объяснения мира. Хотя Колден не дошел до радикального материализма, он достаточно далеко продвинулся в данном направлении. Он допускал случайность существующего космоса, он был менее уверен в том, было ли время, когда не было физического мира.

Другие элементы материализма появились на американской сцене благодаря Джозефу Пристли (1733–1804). Весьма почитаемый Томасом Джефферсоном (1743–1826), Пристли приобрел свою научную и интеллектуальную репутацию открытием кислорода и стремился найти убежище в Америке с целью избежать преследования за свои резко радикальные антирелигиозные высказывания. Пристли отождествлял душу с телом и отрицал существование жизни после смерти. Томас Купер, зять Пристли, продолжил разработку материализма в своем «Взгляде на метафизические и философские аргументы в пользу материализма». Также он отрицал обоснованность веры в посмертное существование на том основании, что душа и тело тождественны.

Бенджамин Раш (1746–1813) стремился найти материалистическое объяснение человеческого характера и выбора нравственных решений. В своей книге «Влияние физических причин на нравственную способность» Раш защищает физическое объяснение сознания и значение опытного исследования глубинных причин нашего нравственного поведения. Джозеф Бачанан (1785–1829) также стремится развивать научное, материалистическое понимание человеческого мышления и действия в своей «Философии человеческой природы» – научно-физическом обосновании человеческого мышления и действия. Подобно Пристли, Куперу и другим, склонным к материалистическому пониманию человеческой природы, он отрицал индивидуальное бессмертие.

Сочинение «Христианский философ» Коттона Мэзера (1681–1724) не является примером материалистического понимания, но оно демонстрирует смешение теологии и физической науки в ранней Америке (или, точнее в случае Мэзера, восторженное прославление природного мира). Вот одна из моих любимых его фраз: «Даже самые ядовитые и самые отвратительные овощи – как они полезны!»[332]

Хотя некоторые из приведенных здесь философов способствовали развитию секулярного взгляда на мир, в целом они оставались в границах теистического или деистического понимания. Это не было чем-то необычным для ранних американских философов – попытаться взглянуть на космос глазами Бога. Алан Хеймерт и Эндрю Дельбанко суммируют пуританскую точку зрения, и я полагаю, что их описание было приемлемо для многих непуританских европейских переселенцев: «Если католический вопрос был: “Что я должен делать, чтобы быть спасенным?”, и вопрос реформатов превратился в “Как я могу узнать, спасен ли я?”, то американские пуритане, возможно, спрашивали более решительно: “Кто я такой в глазах Господа?”»[333]

Лейбиицебский идеализм: благо и очевидное

Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716) был немецким философом необыкновенной широты; он внес вклад в метафизику, эпистемологию, этику, физику, математику, политическую теорию, историю и дипломатию. В его время имел место заслуживающий внимание спор о том, кто открыл дифференциальное исчисление: Ньютон или Лейбниц. (Есть основания полагать, что Ньютон был первым, но Лейбниц был первым, опубликовавшим это). В 1666 г. он получил степень доктора права в Альтдорфе, Нюрнберг. Религиозные интересы были в центре философии Лейбница. Подобно Беркли, он не был убежден попыткой Локка и других различить первичные и вторичные качества. Он разделял с Беркли идеалистическую концепцию реальности.

Его философия Бога, подобно теизму кембриджских платоников, утверждает центральность блага и совершенства. Его Рассуждение о метафизике начинается так: «Самое распространенное и самое содержательное понятие о Боге, какое мы только имеем, довольно хорошо выражено в следующих словах: Бог есть абсолютно совершенное существо»[334]. Он использует атрибут Божественного совершенства как часть своего доказательства существования Бога и многих своих основных взглядов на природу.

Лейбницевское онтологическое доказательство, как и доказательства Ансельма, Декарта и Мора, исходит из двух ключевых предпосылок: первая, это понимание ключевого атрибута Бога в смысле превосходства, что подразумевает Его необходимое существование; и вторая посылка, которая гарантирует, что такое существо возможно. В свете этого, если можно установить возможность существования Бога, то можно заключить, что Бог не является невозможным, и, следовательно, является необходимым. Лейбниц не утверждает с самого начала, что существование Бога возможно. Он признает, что мы можем полагать, что убеждены в чем-то как возможном, но что оказывается спутанным или понятийно ошибочным: «Они говорят: я необходимо имею идею Бога или совершенного существа, потому что я мыслю о нем, а мыслить нельзя без идеи; идея же этого существа заключает в себе все совершенства; одно из этих совершенств – существование; следовательно, Бог существует. Но так как мы часто думаем о невозможных химерах, например, о сверхскорости, о наибольшем числе, о пересечении конхоиды с основанием или направляющей, то вышеприведенное рассуждение недостаточно»[335].

Лейбниц утверждает возможность существования Бога на нескольких основаниях[336]. Одно доказательство возможности существования Бога включает в себя обращение к космологическому доказательству. Если возможно защитить тезис, что существование случайного мира не может быть объяснено без действия необходимого существа, тогда из веры в существование нашего случайного мира и разумности верования в то, что мир объясним, можно вывести необходимое существо. Данный способ поддержания веры в возможность существования Бога может показаться бьющим мимо цели. В конце концов, если вы установили актуальное существование Бога, выведение возможности Бога становится совершенно банальным. (Все, что актуально, то возможно). Совершенно другое дело, если следует апеллировать к менее убедительному космологическому аргументу. Предположим, что онтологическое доказательство дает вам некоторое основание верить, что существует Бог. В этом случае у вас есть некоторое основание полагать, что существование Бога возможно, и тогда онтологическое доказательство выглядит более привлекательным[337]. Рассмотрим аналогию с философией сознания. Представим себе спор вокруг декартовского дуализма, где спорящие стороны расходятся в понимании того, может ли сознание или личность существовать без тела. Предположим, что картезианец в это время представляет решительное свидетельство из парапсихологии и отчеты о переживании существования вне тела, что ведет к заключению, что души действительно продолжают существовать после смерти тела. Подобной аргументации может оказаться недостаточной, чтобы убедить не-картезианца, что души действительно продолжают существовать, Тем не менее эта аргументация может приблизить собеседника к заключению, что, по крайней мере, возможно, чтобы души существовали без тел[338].

Лейбниц не был столь радикален, как Локк, в своем требовании, что основные верования каждого человека должны быть подтверждены доказательством. В «Новых опытах о человеческом разумении» он обращается к Локку по вопросу о вере:

Если Вы признаете верой лишь то, что основывается на так называемых мотивах достоверности, и отделяете ее от внутренней благодати, направляющей к ней дух непосредственно, то все сказанное Вами бесспорно. Но надо признать, что существует много суждений, более очевидных, чем те, которые зависят от этих мотивов. Одни в этом отношении счастливее других, и имеется даже множество людей, которые никогда их не знали и тем более не взвешивали и которые, следовательно, не имели даже того, что могло бы сойти за мотив вероятности. Но внутренняя благодать Святого Духа дополняет это непосредственно и сверхъестественным путем, и это и есть, собственно, то, что теологи называют божественной верой. Правда, Бог сообщает ее лишь тогда, когда то, во что нужно верить, основано на разуме, так как в противном случае он уничтожил бы средства познать истину и открыл бы простор для фантазерства. Но нет никакой необходимости, чтобы все те, кто имеет эту божественную веру, знали эти основания, и еще менее, чтобы они постоянно имели их перед своими глазами. В противном случае невежды и глупцы никогда не обладали бы, по крайней мере в настоящее время, истинной верой, и точно так же не обладали бы ею даже самые разумные люди, когда, может быть, они более всего нуждались в ней, так как они не могут всегда помнить основания веры[339].

Таким образом, Лейбниц предлагает среднюю позицию в вопросе веры и разума. Вера все еще понимается в соответствии с эвиден-циалистскими требованиями (для религиозной веры полезно быть подтвержденной доказательством), однако они несколько смягчены, поскольку не каждый, имеющий религиозную веру, обязан найти разумное объяснение своей веры.

Лейбниц полагал, что природа – это сочетание дискретных объектов, называемых монадами. Сами мы по своей сути являемся несоставными простыми субстанциями, подчиненными непосредственному действию Бога.

В строго метафизическом смысле, кроме одного Бога, не существует внешней причины, которая действовала бы на нас, и лишь Он один непосредственно общается с нами в силу нашей постоянной зависимости от Него. Отсюда следует, что нет никакого внешнего предмета, который касался бы нашей души и непосредственно возбуждал наше восприятие. И мы имеем в нашей душе идеи всех вещей только в силу непрерывного действия на нас Бога, т. е. вследствие того, что всякое действие выражает свою причину, и поэтому сущность души нашей есть некоторое выражение, подражание или отображение сущности, мысли и воли Божьих и всех идей, которые в них заключаются. Значит, можно сказать, что один Бог есть непосредственный объект наш вне нас и что мы видим все вещи через него; например, когда мы видим солнце и звезды, то это Бог дал нам и сохраняет в нас их идеи и определяет нас к действительному мышлению о них посредством своего обычного содействия в то самое время, когда наши чувства расположены известным образом согласно установленным Им законам. Бог есть солнце и свет всех душ[340].

Лейбниц полагал, что космос пронизан божественной силой и божественным действием. Каждый фундаментальный компонент космоса, каждая монада устроена в гармонии с другими монадами в рациональном порядке. В этом отношении, как в случае с Беркли, Локком и другими ранними новоевропейскими философами, лейбницевская философия природы предстает в качестве составной части его философии Бога и религии.

Опубликованный обмен письмами между Лейбницем и Сэмюелем Кларком (1675–1729), длившийся на протяжении одиннадцати лет (1705–1716) представляет собой замечательную возможность углубиться в полемику об отношении Бога к миру. В переписке также содержится разъяснение ньютоновских взглядов на пространство, притяжение, пустоту в природе, чудеса и принцип достаточного основания. Я выделю две области разногласий: знание Бога о мире и понимание Бога как Художника. В этой переписке зафиксировано направление, по которому пойдут в дальнейшем философы религии с целью выразить отношение Бога к миру. Здесь я лишь воспроизведу частично их переписку с небольшими комментариями, не вставая ни на одну из сторон. Моей целью является показать тот способ, которым обсуждалась философия Бога.

Знание Бога о мире

В «Оптике» (конец Вопроса 28), Ньютон уподобляет пространство Божественному чувствилищу (sensorium Dei).

И если эти вещи столь правильно устроены, не становится ли ясным из явлений, что есть бестелесное Существо, живое, разумное, всемогущее, которое в бесконечном пространстве, как бы в своем чувствилище, видит все вещи вблизи, прозревает их насквозь и понимает их вполне благодаря их непосредственной близости к нему. Только образы этих вещей приносятся в органы чувств в наши малые чувствилища и замечаются и удерживаются в них тем, что в нас видит и мыслит. И хотя всякий верный шаг на пути этой философии не приводит нас непосредственно к познаванию первой причины, однако он приближает нас к ней и поэтому должен высоко цениться[341].

Наши малые чувствилища» есть действующие эпицентры нашего восприятия: они являются тем механизмом, который собирает данные чувственных органов и позволяет нам интерпретировать эти данные, что мы и делаем. Божественное чувствилище осуществляет свою деятельность на отдельном от нашего уровне, на котором Его чувствилище чувствует сами вещи, в то время как наше – чувствует лишь их образы. Лейбниц возражает, что введение пространства как существенно необходимого для всеведения Бога удаляет зависимость творения от Бога. В защиту Ньютона Кларк пишет:

Сэр Исаак Ньютон не говорит ни того, что пространство является органом, которым Бог пользуется для восприятия вещей, ни того, что Бог вообще нуждается в каком-нибудь средстве для этого. Он утверждает, напротив, что Бог, как вездесущий, воспринимает все вещи, где бы они ни находились в пространстве, своим непосредственным присутствием, без вмешательства или помощи какого-нибудь органа или средства. Чтобы было понятнее, он иллюстрирует это сравнением, а именно: так же как человеческий дух видит отображения вещей, образующиеся в мозгу посредством органов чувств, как будто они сами суть вещи, в силу своей непосредственной общности с отображениями или образами вещей, так и Бог видит все вещи в силу непосредственной общности, в которой он с ними находится. Ибо он действительно наличествует в самих вещах, в совокупности вещей в универсуме, так же как человеческий дух наличествует во всех образованных в мозгу образах вещей. Сэр Исаак Ньютон рассматривает мозг и органы чувств как средства, с помощью которых формируются эти образы, а не как средства, посредством которых дух видит или воспринимает эти образы, когда они уже возникли. И в универсуме вещи для него не отображения, образующиеся посредством определенных средств или органов, а реальные вещи, созданные самим Богом и воспринимаемые им во всех местах, где бы они ни находились, без помощи какого-либо средства. Только это и хотел сказать сэр Ньютон своим сравнением, предположив, что бесконечное пространство является, так сказать, чувствилищем вездесущего Существа[342].

В этой литературной полемике необходимо отметить, по крайней мере, три момента. Первый, оба философа стремятся рассматривать божественные атрибуты в последовательной манере. Второй, Ньютон и Кларк прибегают к аналогии с человеческой природой, чтобы помочь сделать наше понимание божественного атрибута более полным. Таким образом, Божественное видение поясняется с помощью нашего видения. Но, и это третий момент, Ньютон, Кларк и Лейбниц были решительными противниками антропоморфного взгляда на Бога. Божественное совершенство и трансцендентное достоинство необходимо должны быть сохранены. В этой манере каждый философ может обращаться к человеческим аналогиям в своей защите последовательного теизма, но подобное обращение необходимо должно быть ограничено, чтобы не умалить Божественной трансцендентности.

Бог как творец

Лейбниц думал, что ньютоновский Бог должен постоянно вмешиваться в дела космоса, чтобы сохранять его порядок. Ньютоновский Бог должен удерживать звезды от разрушения, и солнечная система нуждалась в регулировании (см. «Оптика», Вопрос 28 и 31). Лейбниц считал, что это недостойная, несовершенная философия Бога:

Г-н Ньютон и его сторонники, кроме того, еще придерживаются довольно странного мнения о действии Бога. По их мнению, Бог от времени до времени должен заводить свои часы, иначе они перестали бы действовать. У него не было достаточно предусмотрительности, чтобы придать им беспрерывное движение. Эта машина Бога, по их мнению, так несовершенна, что от времени до времени посредством чрезвычайного вмешательства он должен чистить ее и даже исправлять, как часовщик свою работу; и он будет тем более скверным мастером, чем чаще должен будет изменять и исправлять ее. По моему представлению, постоянно существует одна и та же сила, энергия, и она переходит лишь от одной части материи к другой, следуя законам природы и прекрасному предустановленному порядку. И если Бог совершает чудеса, то, как я думаю, для того, чтобы удовлетворить требования не природы, а благодати. Судить об этом иначе означало бы иметь довольно низкое представление о мудрости и всемогуществе Бога[343].

Опять же, здесь можно увидеть стремление к согласованности, использование аналогии и сопротивление антропоморфизму. Кларк отвечает:

Слова «исправление» или «реформа» нельзя применять по отношению к Богу, их можно употреблять только по отношению к нам. Строение солнечной системы в настоящее время, например, по ныне действующим законам движения с течением времени придет в беспорядок и тогда, может быть, будет исправлено или приведено в новую форму. Но это исправление следует понимать только относительно применительно к нашим понятиям.

На самом деле современное строение мира, последующий беспорядок и следующее за ним возобновление являются для Бога одинаково частями плана, предначертанного им в первоначальной совершенной идее. Со строением мира дело обстоит так же, как с человеческим телом: божественная мудрость не состоит в том, чтобы увековечить сегодняшнее строение как мира, так и человека, а в том, чтобы оно существовало до тех пор, пока Богу будет угодно.

Мудрость и предвидение Бога не состоят в том, что он первоначально заботится о вспомогательных средствах, которые сами собой должны устранять беспорядки в природе. Ибо, говоря строго и справедливо, для Бога не существует никаких беспорядков и, следовательно, никаких вспомогательных средств и вообще никаких сил природы, могущих что-нибудь сделать самостоятельно, подобно тому как действуют сами по себе, с точки зрения человека, тяжести и пружины. Мудрость и предвидение Бога, напротив, состоят в том, как уже было сказано, что Он заранее полагает в замысле то, что Его могущество непрерывно осуществляет[344].

В своем ответе Кларк толкует Божественные «исправления» не как сдвиги в прямом смысле или непредвиденные божественные маневры. Антропоморфное понимание Бога как плохого часовщика отвергается на том основании, что тогда сотворенный космос является творением некоего творца, который сам не обладает божественным совершенством и неуязвимостью[345].

Вероятно, наиболее известной работой Лейбница по философии религии можно считать Теодицею, в которой он обсуждает проблему зла. Если существует всеблагой, всеведущий, всемогущий Бог, почему тогда существует зло? Некоторые важные черты этой работы необходимо рассмотреть. Первое, в ней проблема зла рассматривается как часть всеобщей теистической философии, включающей позитивные аргументы в пользу существования Бога. Я приведу показательный отрывок «Теодицеи» целиком:

Бог есть первая причина вещей; ибо ограниченные предметы, каковыми являются видимые и ощущаемые нами вещи, случайны и не имеют в себе ничего, что делало бы их существование необходимым, так как очевидно, что время, пространство и материя, будучи едины и однообразны в себе самих и безразличны ко всему, могли бы принимать совершенно другие движения и фигуры и в ином порядке. Следовательно, надо искать причину существования мира, являющегося совокупностью случайных вещей; и искать ее надо в субстанции, имеющей в себе основание своего бытия и, следовательно, необходимой и вечной. Надо также, чтобы эта причина была разумной; ибо так как существующий мир случаен и так как бесконечное число других миров было равным образом возможно и равным образом, так сказать, заявляло притязание на такое же существование, как и настоящий мир, то необходимо, чтобы причина мира принимала все это во внимание и ставила себя в то или иное отношение к этим возможным мирам для избрания из них одного.

А это созерцание, или отношение существующей субстанции к чисто возможным мирам, могло принадлежать не чему иному, как только разуму, имеющему идеи об этих возможностях; избрание же одного мира могло быть только актом действенной воли. Только могущество этой субстанции дает воле осуществление. Могущество приводит к бытию, мудрость или разум к истине, а воля к благу. И эта разумная причина должна быть бесконечной во всех отношениях и абсолютно совершенной по могуществу, мудрости и благости, потому что она обнимает все, что возможно. И так как все соединено одно с другим, то нет места для допущения другой разумной причины. Ее разум служит источником сущностей, а ее воля служит началом существования. Вот в немногих словах доказательство бытия единого Бога с его совершенствами, а равно и происхождения вещей через него[346].

Проблема зла, таким образом, рассматривается Лейбницем в космологическом контексте. Она также решается в рамках, где Богу приписывается абсолютное знание всех возможностей и признание наличия достаточного основания для каждой характерной черты мира. Везде Лейбниц утверждает этот принцип: «Ничто не может произойти без причины, вполне подходящей для того, чтобы произвести определенное действие»[347]. На основании этого требования к объяснению Лейбниц полагает, что полное описание космоса должно выходить за границы космоса. Но благодаря этому требованию тяжесть проблемы зла также лишь усиливается. Должно быть достаточное основание для существования зла в мире. Лейбниц настаивает на том, что Бог при творении выбрал наилучший из возможных миров. Если бы не было такого мира, то не было бы и творения:

Ибо эта высочайшая мудрость в соединении с благостью, не менее бесконечной, нежели сама мудрость, не может не избирать наилучшего. Потому что как меньшее зло есть в некотором роде добро, так и меньшее добро есть в некотором роде зло, если оно полагает препятствие для появления большого добра; и можно было бы нечто исправить в действиях Бога, если бы было средство сделать это. И как в математике, когда нет ни максимума, ни минимума, или вообще нет ничего определенного, все становится равным, или, когда и это невозможно, уже нет совсем ничего, так и в отношении к совершеннейшей мудрости, которая не менее правильна, чем математика, можно сказать, что если бы не было наилучшего (optimum) мира среди всех возможных миров, то Бог не призвал бы к бытию никакого. Я называю миром все следствия и всю совокупность существующих вещей, чтобы уже нельзя было утверждать, будто могут существовать еще многие миры в разные времена и в разных местах. Потому что все их в совокупности следует считать за один мир, или, если угодно, за один универсум. И когда все времена и все места в этом универсуме будут наполнены, все же остается верным, что их можно было бы наполнить бесконечно разнообразными способами и что существует бесконечное число возможных миров, из которых Бог необходимо избрал наилучший, потому что Он все производит по требованию высочайшего разума[348].

Другой важный момент лейбницевской теодицеи состоит в том, что он апеллирует к большему благу, в виду которого существующее зло допущено Богом для того, чтобы сотворить наилучшее:

Справедливо то, что можно вообразить себе возможные миры, где нет греха и несчастий, и в них можно устроить все, как в утопических романах… Эти миры в отношении блага будут гораздо ниже нашего. Я не могу показать вам этого в деталях, потому что могу ли я знать и могу ли я представить бесконечное число миров и сравнить их друг с другом? Но вы должны признать это вместе со мной ab effectu, потому что Бог избрал этот мир таким, каков он есть. Мы знаем также, что зло часто служит причиной добра, которого не было бы без этого зла. Часто даже двойное зло дает бытие одному великому добру[349].

Теодицея Лейбница стала знаменитой мишенью вольтеровской сатиры в «Кандиде» (1759), где ее герой, добрый и честный Кандид сталкивается с ужасами войны, убийством, страшным землетрясением и т. п. Его наставник, доктор Панглосс, последователь Лейбница, наставляет Кандида, что несмотря на все неприятности «все к лучшему в этом лучшем из всех возможных миров».

Полномасштабную оценку лейбницевской теодицеи невозможно осуществить в ограниченных рамках нашей книги, тем не менее, приведу несколько дополнительных замечаний. Современная философия религии поставила под сомнение последовательность теории лучшего из возможных миров, указывая на то, что она столь же абсурдна, сколь и концепция самого большого числа. В самом деле, любой мир, который Вы можете себе представить величайшим (триллион счастливых людей) может быть превзойден (два триллиона счастливых людей). Р. М. Адамс продемонстрировал, что Божественная благодать допускает творение миров, подобных нашему, где мы менее совершенные. Еще до подобной современной критики Аквинат отрицал возможность существования наилучшего из возможных миров. Тем не менее, лейбницевский взгляд на Божественное совершенство сегодня имеет своих защитников как среди атеистов, так и теистов и агностиков. И если кто-то действительно обращает проблему зла против лейбницевской концепции совершенства и наилучшего из миров, он подходит к проблеме зла в самых сложных условиях. Как таковая, лейбницевская теодицея в случае успеха была бы более значительным достижением, чем если бы кто-то должен был успешно доказать, что для всеблагого Бога допустимо создать и позволить продление существования нашего космоса[350].

Другие важные темы, которые необходимо отметить в связи с лейбницевской теодицеей, касаются соединения смирения и решимости: его спокойное смирение с прошлыми бедами и его нравственная решимость, направленная на предотвращение будущих несчастий. Одной из опасностей теодицеи является то, что если защищать взгляд, что прошлые несчастья были допустимыми (это не является несовместимым с благостью Бога, поскольку Бог попустил их), то тогда нет оснований для предотвращения будущих зол. В этом отношении Лейбниц настаивает на нашей нравственной ценности в стремлении к благу:

Чтобы действовать так, как того требует любовь к Богу, недостаточно обладать терпением, но нужно быть действительно удовлетворенным всем тем, что произошло с нами по Его воле.

Я говорю про такое согласие, имея в виду прошлое. Ибо, что касается будущего, нет нужды быть квиетистом и смешно, сложа руки, ожидать, что сделает Бог (по софизму, который древние называли logon aergon, «ленивый разум»), а следует действовать сообразно предполагаемой воле Бога, насколько мы можем судить о ней, стараясь изо всех наших сил способствовать общему благу и, в частности, украшая и совершенствуя то, что касается нас самих, что близко нам и, так сказать, по нам[351].

В защиту лейбницевской позиции можно сказать еще следующее. Его можно понять в том смысле, что он кладет основание надежды на превалирующую силу добра. Если некто теряет надежду на превосходство добра и достижимость справедливости, то он может просто быть отважным и неунывающим в поисках добра и справедливости. Существует также тенденция уступать силам, которые кто-нибудь считает неизбежными и чудовищными[352]. В той мере, в какой лейбницевская надежда может иметь мелиоративное и гальванизирующее воздействие, усиливающее решимость нравственного поступка, в его теодицеи можно видеть скорее инструмент справедливости, чем приспособление к несправедливости. Не так давно Терри Пинкард предложил следующее умеренное возражение вольтеровской критике Лейбница:

Великое лиссабонское землетрясение (случившееся 1 ноября, в день Всех Святых, 1755 г., унесшее 30 тысяч жизней)… побудило Вольтера к написанию сатирического памфлета по этому поводу (лейбницевской теодицеи) в виде романа «Кандид». После этого стало все более и более затруднительным утверждать, что все в мире находится в должном порядке, в каком ему положено было быть. Однако в этом (лейбницевском) направлении мысли было нечто большее, чем просто неглубокие утверждения, что мир был таким, каким ему должно было быть. Поиск Божественного совершенства в мире подразумевает размышление о Божественной любви к миру, которая, в свою очередь, постепенно начинала подрывать мрачную картину человеческой природы, представленную некоторыми христианскими мыслителями (в частности, кальвинистами) в пользу взгляда, предполагающего, что наличие в мире несовершенств может быть своего рода искуплением грехов уже здесь и сейчас, а не после смерти[353].

Справедливость, политическое согласие и терпимость были основными целями Лейбница, как понимает это видный современный исследователь Лейбница. Николас Решер в своей книге «Философия Лейбница» пишет:

Лейбниц страстно желал убедить своих читателей (обычно своих адресатов) не для того, чтобы приобрести личных последователей, занимающих высокие посты, но чтобы найти эффективных последователей для претворения в жизнь видения истины, которая, как он чувствовал, в состоянии исцелить теологические распри и политические потрясения в Европе его времени. Если бы его главной целью была слава, то он написал бы больше книг, и меньше писем. То, чего хотел Лейбниц, было не публичным признанием, а влиятельными последователями, которые могли бы осуществить на практике его примирительные прозрения в области теории. Всегда рискованно рассуждать о мотивах, но по моему мнению, здесь нет сомнения в том, что двигавшие им побуждения были главным образом не от себялюбивой самости, но от общественного духа[354].

Лейбницевский труд по китайской философии поддерживает такое понимание его экспансивных, универсалистских тенденций[355]. Я вернусь к экспансии философии религии в Главе VII.

Во времена, когда жил Лейбниц, разгорелся спор о статусе китайской философии и религии. Миссионеры-иезуиты в Китае предлагали позитивное понимание конфуцианства, рассматривая его как нечто подобное раннему платонизму и аристотелизму, как дохристианское, но добродетельное язычество. Некоторые иезуиты даже считали, что философия Конфуция основана на божественном откровении. Другие миссионеры, особенно францисканцы и доминиканцы, считали конфуцианство низкопробным. Они преуспели в убеждении Церкви запретить китайским католикам конфуцианскую практику почитания предков[356]. Спор между этими противоборствующими партиями стал известен как «Ритуальный спор» (Rites Controversy). В целом, Лейбниц примыкал к иезуитам и видел в китайской мысли много тех же самых положений, которые присутствовали в его собственной философии. В этом вопросе ему может и недоставало понимания отличного, не-лейбницевского характера китайской мысли, но это убедительно продемонстрировало, что его целью при анализе китайской мысли частично было способствование развитию терпимости в Европе. Д. Кук и Г Роузмонт следующим образом оценивают Лейбница:

Он желал примирить католиков и протестантов и остановить междоусобицы, раздирающие европейские государства в его время.

Он верил, что Китай может оказать поддержку в достижении этой цели, в своих писаниях излагая следующий ход мыслей: «Моя философия полностью совместима с теми элементами христианской теологии, в которых в большой степени существует согласие между католиками и протестантами; моя философия полностью совместима с (ранними) основными верованиями китайцев; следовательно, основные китайские верования полностью согласуются с основными верованиями, разделяемыми католиками и протестантами, и следовательно, в свою очередь, те христианские доктрины, которые являются предметом спора между католиками и протестантами, должны представляться как относительно неважные в общей картине вещей и могут быть разрешены к удовлетворению всех на основе разума, а как результат этого – международный мир и гармония между людьми всего мира[357].

Спинозовскии антисупранатурализм

Бенедикт де Спиноза (1632–1677) выдвинул существенное возражение против теистической философии религии. Он разработал монистическую философию, в соответствии с которой существует одна единственная субстанция – это Бог. «Кроме Бога, никакая субстанция не может ни существовать, ни быть представляема»[358]. Он понимает все свойства мира как атрибуты Бога. В сердце спинозовской системы лежит твердая приверженность принципам рациональности и объяснимости, что не согласуется с требованиями откровенных религий и традиционных религиозных верований в чудеса.

Спиноза родился в Амстердаме, посещал еврейские школы, обучался под руководством раввина Менаше бен Исраэля (встречавшегося с Кедвортом и Вичкотом на собрании в Уайт-холле) и создал произведение, вызвавшее огромные споры. Его «Теологополитический трактат» (1670) является примером натуралистического прочтения Библии, борьбы за свободу слова и размежевания философии и теологии. Спиноза уподобляет религиозную веру признанию Бога в качестве Высшего, вездесущего, благого Существа. Правильное отношение к Богу – это справедливость, милостыня, любовь к ближнему и прощение. Дальнейший анализ бытия Бога оставлен философии:

Цель философии есть только истина, вера же, как мы обстоятельно показали, – только повиновение и благочестие. Затем, основания философии суть общие понятия, и сама она должна заимствоваться только из природы; основания же веры суть история и язык, а заимствовать ее должно только из Писания и откровения… Вера предоставляет каждому полнейшую свободу философствования, так что он может думать о каких угодно вещах все, что он хочет, не впадая в преступление, и она только тех осуждает как еретиков и отщепенцев, которые научают мнениям с целью вызвать непокорность, ненависть, споры и гнев, и, наоборот, только тех считает за верующих, которые по силам своего разума и способностей склоняют к справедливости и любви[359].

Спиноза предлагает онтологическое доказательство, посредством которого защищает свой монизм. Абсолютная бесконечность Бога исключает возможность существования какой-либо сопоставимой природы. Он отрицает либертианскую свободу воли и поддерживает такой принцип объяснения, который исключает случайность: «В душе нет никакой абсолютной или свободной воли; но к тому или другому хотению душа определяется причиной, которая в свою очередь определена другой причиной, эта – третьей и так до бесконечности»[360]. Спинозовская метафизика занимает важное место в развитии ранней новоевропейской философии религии, поскольку она предполагает нетеистическое, религиозно удовлетворительное (если Спиноза прав) понимание Бога, совместимое с рациональными доказательствами. Для нас важно отметить здесь, что вклад Спинозы можно также обнаружить в его доводах против традиционного прочтения еврейского и христианского Писания. Спиноза, следуя за Юмом (которого мы обсудим в следующей главе), предлагает то, что может быть названо натуралистической критикой чудес. Он допускает, что признавать чудеса могло быть свойственно «людям прошлого», но в конечном счете все события должны получить научное объяснение посредством «естественного света разума».

Место Спинозы в истории еврейской мысли представляет огромный интерес. Стивен Надлер утверждает, что главным отклонением Спинозы от веры евреев современного ему Амстердама было отрицание им индивидуального существования человеческой личности после смерти[361]. Спинозовское отрицание бессмертия было связано с его отрицанием дуализма. Он был очень критичен в отношении декартовского понимания взаимодействия души и тела:

Я спрашиваю, что разумеет он под соединением души и тела? Какое, говорю я, имеет он ясное и отчетливое представление о мышлении, самым тесным образом соединенном с какой-то частицей количества? Весьма желательно было бы, чтобы он объяснил эту связь через ее ближайшую причину. Но Декарт признал душу настолько отличной от тела, что не мог показать никакой единичной причины ни для этой связи, ни для самой души, и ему пришлось прибегнуть к причине всей вселенной, т. е. к Богу[362].

В этой полемике по поводу декартовского дуализма при желании можно увидеть призыв в поддержку такой монистической философии как материализм: нет необходимости объяснять отношение между столь различными сущностями. Спинозовское отрицание посмертного существования и нетеистическое понимание Бога принесло ему репутацию атеиста[363].

В самом деле, Спиноза отходит от классической теистической модели Бога, в соответствии с которой Бог действует целенаправленно, творя и сохраняя космос. Спиноза пишет о Боге как о природе:

Природа не действует по цели; ибо то вечное и бесконечное существо, которое мы называем Богом или природой, действует по той же необходимости, по которой существует… Таким образом, основание или причина, почему Бог или природа действует и почему она существует, одна и та же. Поэтому как природа существует не ради какой-либо цели, так и действует не ради какой-либо цели; но как для своего существования, так и для своего действия не имеет никакого принципа или цели. Причина же, называемая конечной, есть не что иное, как самое человеческое влечение, поскольку оно рассматривается как принцип или первоначальная причина какой-либо вещи[364].

Несмотря на то, что спинозовское описание Бога как природы интерпретировали как механистический натурализм в религиозном обличии, я считаю это ошибкой. Спинозовский Бог может быть начисто лишен страстей («строго говоря, Бог никого не любит и никого не ненавидит»), но Он призывает нас к любви к Богу[365]. «Познающий себя самого и свои аффекты ясно и отчетливо любит Бога, и тем больше, чем больше он познает себя и свои аффекты… Такая любовь к Богу должна всего более наполнять душу»[366]. Спинозовское настойчивое подчеркивание любви к Богу делает его философию (на мой взгляд) глубоко религиозной[367].

Название «антисупранатурализм» обязано своим происхождением философу (и драматургу), находившемуся под влиянием Спинозы, – Готхольду Эфраиму Лессингу (1729–1781). Лессинг, принимавший спинозовскую концепцию Бога, был обвинен в неортодоксальности. Он способствовал распространению спинозовских опасений относительно обоснованности религиозных убеждений на случайных исторических событиях и рассказах. В «Богословско-политическом трактате» Спиноза пишет:

Естественный божественный закон не нуждается в вере в исторические рассказы, каковы бы в конце концов они ни были, ибо коль скоро этот естественный божественный закон уразумевается только из анализа человеческой природы, то несомненно, что мы можем усмотреть его как в Адаме, так и во всяком другом человеке. И вера в исторические рассказы, как бы она сильна ни была, не может нам дать познания о Боге, а также, следовательно, и любви к Нему. Любовь к Богу возникает ведь из познания о Нем; познание же о Нем должно почерпаться из общих понятий, которые достоверны и известны сами по себе. Поэтому далеко от истины [утверждение], что вера в исторические рассказы есть необходимое требование для достижения нашего высшего блага[368].

Лессинг драматически описал пропасть между разумом и историческим откровением как «ужасный огромный ров, который я не могу преодолеть, сколь часто и сколь настойчиво снова и снова я бы ни пытался совершить этот прыжок»[369]. Основная трудность для Лессинга состояла в том, что опора на историческое свидетельство предполагает непрямое, опосредованное доказательство событий, весьма отдаленных от него по времени. Лессинг живет «в XVIII столетии, когда чудеса больше не случаются»[370]:

Если бы я жил во времена Христа, тогда, конечно же, пророчества, исполненные в Его лице, заставили бы меня обратить на Него огромное внимание. Если бы я воочию видел творимые Им чудеса, если бы я не имел никакого основания сомневаться, что настоящие чудеса существуют, тогда бы в чудотворце, указанном за много времени до этого, я приобрел бы такую уверенность, что охотно подчинил бы Ему свой разум, и я верил бы Ему во всем, в чем равнонеоспоримый опыт не говорил бы против Него. Проблема в том, что записи об исполненных пророчествах не суть сами исполненные пророчества, а записи о чудесах не суть сами чудеса. Только те пророчества, которые исполнены были перед моими глазами, и те чудеса, которые случились в моем присутствии, непосредственны в своем воздействии. А отчеты об исполненных пророчествах и чудесах должны действовать через посредника, что лишает их всей присущей им силы[371].

Некоторые из этих тем будут рассмотрены в следующей главе. Дэвид Юм будет развивать аргументацию против веры в чудеса, переданные в рассказах. Что касается различия между непосредственной и опосредованной осведомленностью, в Главе IV будет рассмотрено юмовское предположение о том, что даже наша осведомленность о мыслях других людей и о внешнем мире не является непосредственной. Но здесь важно сделать два замечания. Первое, у Лессинга и некоторых его современников присутствует универсалистское и более безличное понимание Бога, нежели это имеет место в христианской и еврейской традиции, в которой Бог промыслительно действует для спасения или искупления Своего творения. Исторические повествования кажутся необходимыми посредниками, благодаря которым сегодня можно иметь знание о и религиозный доступ к определенным событиям, ранее имевшим место, в которых Бог искупил или освободил людей. Если исторические повествования не принимаются в расчет, то тем самым исключается возможность того, что Бог мог спасти или искупить людей посредством некоторого исторического события, на которое впоследствии опирается вера. Второе, у Лессинга и некоторых других можно обнаружить строгую или жесткую концепцию природы как сферы, которая сама может быть божественной (как это имеет место у Спинозы), но которая исключает, что может быть названо «супранатурализмом», где сверхъестественное означает то, что превосходит природу[372].

Вероятность как путеводитель к сверхъестественной жизни

Джозеф Батлер (1692–1752) получил образование в Оксфорде, был возведен в сан епископа Даремского англиканской Церкви; он внес значительный вклад в теорию нравственности и философское изучение теизма. Несмотря на то, что на Батлера оказали влияние Локк, Кларк и Лейбниц, его также можно отнести к традиции кембриджских платоников.

Однажды Батлер провозгласил: «Вероятность – это вожатый в жизни»[373]. У Батлера можно увидеть продолжение проекта, инициированного Локком, по выработке правил доказательности:

Из этого следует, что в трудных вопросах, или таких, которые считаются таковыми, где не может иметь место или не наблюдается удовлетворительное доказательство, результат проверки заключается в том, что если в целой картине появляется хоть самая малая вероятность в пользу одного, и никакой – в пользу другого, или большая вероятность в пользу одного (пусть она большая на низшем уровне), то это предопределяет решение данного вопроса, даже в теоретической сфере. А в практической сфере это накладывает на нас абсолютное и формальное обязательство, с точки зрения благоразумия и интереса, действовать в согласии с этой малой вероятностью, даже если она будет столь малой, что оставит наш ум в великом сомнении в том, что есть истина.

В самом деле, благоразумие действительно заставляет человека, в согласии со своим наилучшим решением, осуществлять то, что в целом оказывается приносящим ему счастье, как если бы он точно знал, что это так и есть[374].

В философии Батлера я хотел бы обратить внимание на признание, что вероятностное рассуждение не должно осуществляться по частям, в секулярной манере. Батлер признает последовательность теизма, возможность и желательность чудесного и раскрепощение наших естественных чувств. Его интересно рассмотреть здесь по контрасту с Юмом следующей главы. Для Юма сверхъестественный Бог (если есть некий Бог) является далекой невидимой силой, заключение о существовании которой может быть выведено с огромным трудом. Для Батлера нет никакой необходимости в иррациональном прыжке для веры в Бога, веры в жизнь после смерти, в благость настоящей жизни – к чему Бог призывает нас через совесть. Теистическая философия в широком смысле удостоверяется рефлексией над природой – как нашей собственной природой, так и мира в целом.

Для иллюстрации батлеровского целостного подхода к философии и вероятности, рассмотрим его позицию в вопросе за или против веры в индивидуальное посмертное существование.

Является ли наблюдение человеческой телесной смерти наблюдением за угасанием и разрушением личности? Является ли наблюдение телесной смерти доказательством того, что личность прекращает существовать? Батлер полагает, что ответом не является однозначное «да».

Мы находимся в великой тьме, от которой зависит само применение наших жизненных сил; сами силы отличны не только от своего актуального применения, но также и от имеющейся в данный момент возможности их применения; они также противостоят своему разрушению: ибо пребывание во сне или в чем-то вроде обморока демонстрирует нам не только то, что эти силы существуют, когда они не применяются, подобно тому как пассивная способность к движению присутствует в неодушевленной материи, но и демонстрирует нам также, что они существуют, когда нет присутствующей в данный момент возможности их применения или что возможности их применения в данный момент, так же как и их действительное применение, могут находиться в подвешенном состоянии, хотя сами силы остаются нетронутыми. Поскольку мы вообще не знаем, от чего зависит существование наших жизненных сил, то следует признать, что нет никакой вероятности, полученной при здравом подходе к этому, что смерть будет их разрушением, поскольку их существование может зависеть от чего-то такого, что ни в какой степени не находится под влиянием смерти[375].

Он думает, что душевно-телесный дуализм является вполне последовательной позицией и отстаивает взгляд, что для личности возможно существовать без тела: «Так же просто понять, что мы можем существовать как без тел, так и в них; что мы могли иметь одушевленные тела, состоящие из других органов и чувств, целиком отличных от тех, которые сейчас даны нам, и что в будущем мы можем одушевить те же самые или новые тела, различным способом измененные и организованные; как и понять, каким образом мы можем одушевлять такие тела, какими обладаем в данный момент»[376]. Мы различаем душу и тело частично путем указания на индивидуальное своеобразие каждого из них. Он настаивает, что «в соответствии с определенными общепризнанными законами природы, мы иногда можем совершенно утратить большую часть или даже, возможно, и целиком наше тело; при этом мы остаемся теми же самыми живыми деятелями; и когда мы потеряем часть тела или все тело целиком под действием другого общепризнанного закона природы, а именно – смерти, то почему мы также не можем оставаться теми же самыми?»[377]

Из видимого несходства между личностью и телом и нашего незнания того, что поддерживает нас в существовании, наблюдение за очевидным разложением тела не является ipso facto наблюдением за очевидной смертью личности.

Батлеровский позитивный подход к вопросу о бессмертии основан на предположении, что объекты остаются в существовании, до тех пор пока не появится причина для их несуществования. Это может показаться не очень впечатляющим в качестве доказательства, хотя в следующей главе, посвященной Юму, я рассмотрю, как батлеровское доказательство могло бы быть усилено. Смысл обсуждения бессмертия здесь в том, что признание вероятности должно в полноте учитывать такие базовые утверждения, как: Есть ли разумное основание заключать, что личность и тело тождественны? Если они не тождественны, то насколько вероятно, что существование личности (а не только ее деятельности) сущностно и исключительно зависит от тела?[378]

Батлер достиг большой известности своими трудами, посвященными вопросам совести и нравственной психологии. Такие выдающиеся этические философы, как Ричард Прайс, Томас Райд и Генри Сиджвик отмечали его заслуги в опровержении поверхностного, редукционистского подхода к пониманию нравственной мотивации. Батлер боролся против того, что он называл гоббсовской психологией личного интереса[379].

Философы и традиции: битва книг

Философия Спинозы и его последователей вывела на свет центральную тему новоевропейской философии: достоверность традиции. Ранние новоевропейские философы, такие как Декарт, осознавали себя предлагающими принципиально новый проект: они могли заставить традицию ждать своего удостоверения посредством их философских методов. Спиноза исполнил подобную задачу в той мере, в какой он не видел себя приверженцем предшествовавшей или независимой религиозной идентичности. Философы, рассмотренные в этой главе (Гоббс, Локк, Беркли, Эдвардс, некоторые ранние колониальные мыслители, Лейбниц, Спиноза) могут быть поняты как предлагавшие различные претензии на границы традиции. Некоторые принимали христианскую традицию на основе доказательства; другие – нет. Сбивающее с толку, но и интригующее развитие новых философий вырастало из того, что может быть названо «битвой книг», в которой философии, приверженные механистическому объяснению, математике и геометрии, находились в весьма напряженных отношениях с платоническим, аристотелевским и средневековым пониманием природы[380].

В попытке закончить портрет философии религии в этой главе, я обращусь к знаменитому эссе Жан-Жака Руссо «Савойский викарий». Руссо является очень интересным мыслителем, достойным более подробного изучения, но, будучи ограничен в объеме, здесь я отмечу лишь одно из его эссе, поскольку в нем мы находим интересные параллели с другими трудами, рассмотренными в этой главе[381]. В этом эссе Руссо (1712–1778) отражает темы этой и предыдущей главы. Его привлекает картезианское сомнение:

Я был в том состоянии неуверенности и сомнения, которым Декарт обусловливает поиск истины. Состояние это не может быть продолжительным; оно беспокойно и тягостно, и только интересы порока или леность души заставляют нас оставаться в нем.

У меня сердце не было настолько испорчено, чтобы находить в нем удовольствие; а привычка к размышлению лучше всего сохраняется тогда, когда человек более доволен собою, чем своей судьбой.

И вот я размышлял о печальной участи смертных, носящихся по этому морю людских мнений без руля и компаса, по воле своих дурных страстей, без всякого иного руководителя, кроме неопытного кормчего, который не узнает дороги и не знает, откуда и куда плывет. Я говорил себе: «Я люблю истину, ищу ее и не могу разыскать; пусть мне укажут ее, и я буду крепко держаться ее: почему же ей нужно скрываться от рвущегося к ней сердца, созданного для поклонения ей?»[382]

Здесь мы видим то же самое затруднение, что стояло и перед ранними новоевропейскими философами религии – на что опереться? Как мы должны измерить доказательную основу традиций?

Я понял, что бессилие ума человеческого есть первая причина этого удивительного разнообразия мнений, а гордость – вторая причина. Мы не имеем мерки для этого необъятного механизма Вселенной; не можем вычислить его отношений; не знаем ни первых его законов, ни конечной причины; не знаем самих себя; не знакомы ни с природой своей, ни с нашим жизненным началом; едва ли знаем, простое существо человек или сложное: непроницаемые тайны окружают нас со всех сторон; они вне области наших чувств; мы думаем, что у нас достаточно разума для проникновения в них, а меж тем у нас только воображение. Каждый пролагает себе через этот воображаемый мир дорогу, которую считает хорошей, и никто не может знать, ведет ли его дорога к цели[383].

В конце Руссо прибегает к естественному разуму и «внутреннему свету» для обоснования веры в заботящегося о нас благого Бога, в душу и в жизнь после смерти. К лучшему или худшему, Руссо останавливается на этой общей картине и оставляет в стороне традиционную веру в чудеса, особые божественные действия и Воплощение. Философская защита этих и более специальных убеждений во времена Руссо была очень распространена, но в данном случае перед нами очевидное несогласие с подобной защитой или более компетентная философия религии, которая имела место в восемнадцатом веке. Более того, не каждый был готов следовать «внутреннему свету», когда существовали секулярные правила доказательства при проверке религиозных верований и практик. И однако, вполне уместно сделать паузу в рассмотрении Руссо, чтобы оценить тот интеллектуальный хаос и нерешительность, характерный для некоторых философов того времени. Хотя Руссо иногда представляют как имеющего в высшей степени оптимистичное представление о человеческой природе, современные исследователи вывели на свет его неоднозначность. Марк Кладис предлагает следующий портрет: «Руссо, подобно Янусу, смотрел в противоположные стороны в одно и то же время, или по крайней мере, в быстрой последовательности. С одной стороны, он считал людей природно непорочными и способными быть сдержанными; с другой стороны, он воспринимал людей неизбежно разрушительными и предназначенными к безмерному страданию»[384].

Глава IV

Юмовская философия религии

Всякое исследование, касающееся религии, имеет крайне важное значение.

Дэвид Юм[385]

Жизнь и смерть в 1776 году

Здоровье Дэвида Юма (1711–1776) стало ухудшаться в 1772 г. Несмотря на все усиливающиеся приступы лихорадки, внутреннее кровотечение и потерю веса (он потерял 32 килограмма за год), он оставался в обладании своими силами и спокойствии, прекрасно зная, что скоро умрет. Юм написал отчет о своей жизни, в который включил следующий портрет:

Весной 1775 года у меня обнаружились признаки внутренней болезни… Теперь я жду скорой кончины. Я очень мало страдал от своей болезни, и, что еще любопытнее, несмотря на сильное истощение организма, мое душевное равновесие ни на минуту не покидало меня, так что если бы мне надо было назвать какую-нибудь пору моей жизни, которую я хотел бы пережить снова, то я указал бы на последнюю. Я сохранил ту же страсть к науке, ту же живость в обществе, как и прежде. Впрочем, я думаю, что человек 65 лет, умирая, не теряет ничего, кроме нескольких лет недомогания; и, хотя, судя по многим признакам, приближается время нового и более яркого расцвета моей литературной известности, я знаю, что мог бы наслаждаться им лишь немного лет. Трудно быть менее привязанным к жизни, чем я теперь[386].

Юмовское отвращение к жизни не позволило ему пренебречь чтением первого тома «Истории упадка и крушения Римской Империи» Эдварда Гиббона и «Исследования о природе и причинах богатства народов» Адама Смита, опубликованных в 1776 г. В последние дни Юм приводил в порядок для публикации свои «Диалоги о естественной религии» – текст, центральный для этой главы.

Смерть Юма была знаменитой. Он приводил доводы против целесообразности веры в жизнь после смерти и веры в чудеса. Шотландский писатель Джеймс Босвелл (опубликовавший позже, в 1791 г., знаменитую «Жизнь Самюэля Джонсона») посетил Юма в воскресение, 7 июля 1776 г Босвелл своими глазами хотел увидеть, смягчится ли Юм в конце и исповедует ли христианскую веру. Все же Юм никогда однозначно не отрекался от своего крещения. Босвелл поднял тему бессмертия в разговоре с Юмом и впоследствии привел такой отчет:

Он сказал, что никогда не принимал во внимание религиозную веру с тех пор, как начал читать Локка и Кларка. Я спросил его, не был ли он религиозен, когда был молодым. Он сказал, что был… Затем решительно добавил, что мораль каждой религии была плохой, и я не заметил ни тени шутливости, когда он сказал, «что когда он слышал, что такой человек был религиозен, то он заключал, что тот был шельмецом, хотя он и знал несколько примеров очень хороших людей, бывших религиозными». Мне было весьма любопытно, и я хотел узнать, упорствовал ли он в своем неверии в будущее существование, даже когда смерть стояла перед его глазами. Я был убежден тем, что он сказал, и тем, как он это сказал, что он действительно упорствовал. Я спросил его, разве невозможно, что может быть будущая жизнь. Он отвечал, разве возможно, чтобы кусок угля, положенный в огонь, не сгорел бы? И добавил, что это в высшей степени безрассудная фантазия, что мы будем существовать вечно… Я спросил его, разве мысль о полном уничтожении никогда не доставляла ему никакой тревоги? Он ответил, нисколько. Я попытался переубедить его. сказав, что будущее существование является привлекательной идеей. Он сказал: «Нет, поскольку оно всегда видится достижимым через мрачное посредство; всегда есть Флегетон, или ад». «Но, – сказал я, – разве не согласитесь, что было бы приятно иметь надежду встретить наших друзей еще раз?» И я назвал трех людей, недавно умерших, которых, как я знал, он высоко ценил: посла Кэйта, лорда Алемура и барона Мюра. Он признался, что это было бы желательным, но добавил, что никто из них не думал подобным образом. «Я полагаю, – продолжал он, – подобное безрассудным, бессмысленным мнением». Он был неприличным и неучтивым в своем настаивании на неверии. «Да, – сказал я, – лорд Алемур был верующим». Дэвид согласился, что у него была какая-то вера.

Истина в том, что шутливость г-на Юма была того рода, что в этой сцене не было никакой торжественности; и смерть в этот момент не казалась зловещей. Меня удивило найти его обсуждающим различные вопросы с тем спокойствием ума и ясностью головы, каковыми лишь немногие когда-либо обладали. Две частности я запомнил: «Богатство наций» Смита, которую он очень рекомендовал, и «Происхождение языка» Мободдо, о которой он отзывался с презрением. Я сказал: «Если бы я был Вами, я бы сожалел о своем уничтожении. Напиши я подобную восхитительную историю, я бы сожалел, что покидаю ее». Он сказал: «Я покину эту историю, о которой Вы столь любезно отозвались, с тем достоинством, на которое я способен». Он сказал, что не страдает, но теряет силы[387].

Сегодня для нас картина умирающего мужчины или женщины, выражающих свое неверие в посмертное существование, может показаться ничем не примечательной и, возможно, вполне обыденной.

Но в те времена жить и умирать без страха уничтожения и надежды на бессмертие, было в высшей степени смелым и необычным. «Я уходил, – пишет Босвелл, – с впечатлением, которое на некоторое время повергло меня в замешательство»[388].

Большинство философов, рассмотренных нами в предыдущих главах, за примечательным исключением Спинозы, открыто признавали свою веру в посмертное личное существование или, по крайней мере, не отрицали, что подобная вера в жизнь после смерти была, возможно, важнейшим источником утешения и не только элементом нравственной мотивации, поскольку в те времена средняя продолжительность жизни была около сорока лет, и каждый третий ребенок умирал, не дожив до пятилетнего возраста, и многие болезни были неизлечимы – дифтерия, брюшной тиф, сыпной тиф, оспа и другие[389]. Отношение Юма к собственной смерти без надежды на какое-либо посмертное существование было исключением.

Дэвида Юма часто характеризуют как скептика, поскольку он сомневался в философской достоверности теистических доказательств, а также чудес и жизни после смерти, субстанциальности «я», рациональной обоснованности этики, рациональной достоверности наших верований относительно будущего и даже нашей уверенности в существовании окружающего нас мира. Юм писал о себе как о скептике, и поэтому этот термин не противоречит его собственному пониманию себя. При этом, в добавление к скептицизму у него присутствует вера или, по меньшей мере, согласие с широкой формой натурализма, в соответствии с которым люди тесно связаны с другими живыми существами на земле, так что нет ясного доказательства существования Бога, промышляющего о мире.

Юм родился в Шотландии, обучался в Эдинбургском университете и в дальнейшем работал в различных профессиональных сферах, от библиотекаря Адвокатской библиотеки в Эдинбурге, до Британского поверенного в делах в Париже. Все эти занятия были не столь важными по сравнению с его выдающимися литературными и философскими достижениями. Его философские размышления о религии можно обнаружить в большинстве его работ, но особенно в «Трактате о человеческой природе» (1739–1740), «Исследовании о человеческом познании» (1748), «Естественной истории религии» (1757), «Диалогах о естественной религии» (1779) и некоторых эссе. Ведущий современный исследователь творчества Юма справедливо отмечает, что Юм «писал о религии более, нежели о каком-либо ином философском предмете», и поэтому у нас более чем достаточно материала для книги, не говоря уже о главе[390]. Поскольку юмовская философия религии теснейшим образом связана с его господствующей методологией и его видением природы и границ человеческого опыта, давайте сначала рассмотрим основные черты юмовской философии.

Юмовские мир и «Я»

Юм в своей жизни и философии в целом считается высшим проявлением британского эмпиризма, доводящим до естественного совершенства философскую мысль Бэкона, Гоббса, Локка и Беркли. В этом есть определенная доля правды. Бэкон и его последователи отвели достойное место естественным наукам и опытному исследованию. В этом отношении Юм безупречен: «Нет сколько-нибудь значительного вопроса, решение которого не входило бы в состав науки о человеке, и ни один такой вопрос не может быть решен с какой-либо достоверностью, прежде чем мы познакомимся с этой наукой. Итак, задаваясь целью объяснить принципы человеческой природы, мы в действительности предлагаем полную систему наук, построенную на почти совершенно новом основании, причем это основание единственное, опираясь на которое науки могут стоять достаточно устойчиво»[391]. Юм часто (и я думаю, верно) характеризуется как «эвиденциалист» в той мере, в какой он держится того, что верования являются разумными только в том случае, если они в достаточной степени подтверждаются доказательством. Эволюция эмпиризма может быть понята как постепенное очищение от философской атрибутики, не основанной на опыте. Подобно Локку, Юм полагал, что отношение души и тела доступно для опытного исследования[392]. Подобно Беркли, он ставит под сомнение локковское различение между первичными и вторичными качествами. Юм настаивает, что с точки зрения рациональной, философской рефлексии (как противоположной здравому смыслу) у нас нет непосредственного доступа к миру, существующему независимо от нас:

Самая легкая философия… учит нас, что нашему уму никогда не может быть доступно что-либо, кроме образа или восприятия, и что чувства являются лишь каналами, через которые эти образы пересылаются, не будучи в состоянии устанавливать какое-либо непосредственное отношение между умом и объектом. Стол, который мы видим, кажется меньшим, если мы отойдем дальше от него, но реальный стол, существующий независимо от нас, не изменяется; следовательно, нашему уму являлось не что иное, как только образ стола[393].

Он использует такое понимание значения, согласно которому термины, имеющие значение, заимствованы из нашего опыта, как чувственного, так и от впечатлений, полученных в результате рефлексии. Невозможность достичь релевантного опыта или впечатления подрывает убедительность или мыслимость какого-либо термина. Тем самым он не ставит под вопрос термины, предположительно указывающие на субстанциальное, конкретное «я», «причинность» и платоническое понимание блага.

Декарт приводил доводы в пользу несомненности существования «я». Юм принимает картезианское требование: «Существуют философы, воображающие, будто мы ежеминутно непосредственным образом сознаем то, что называем своим “я”; будто мы ощущаем и его существование, и непрерывность этого существования, и будто наша уверенность как в его совершенном тождестве, так и в его простоте выше той очевидности, которую могло бы дать нам демонстративное доказательство… ибо никакое доказательство не может быть выведено из факта, который мы так непосредственно сознаем; а коль скоро мы сомневаемся в нем, мы уже ни в чем не можем быть уверены»[394]. Но Юм сомневается в том «я», которое описано Декартом: «Что касается меня, то, когда я самым интимным образом вникаю в нечто, именуемое мной своим “я”, я всегда наталкиваюсь на то или иное единичное восприятие тепла или холода, света или тени, любви или ненависти, страдания или наслаждения. Я никак не могу уловить свое “я” как нечто существующее помимо восприятий и никак не могу подметить ничего, кроме какого-либо восприятия. Если же мои восприятия временно прекращаются, как бывает при глубоком сне, то в течение всего этого времени я не сознаю своего “я” и поистине могу считаться несуществующим»[395]. В юмовском понимании, Декарт соблазнился выдумкой. Это мы полагаем субстанциальное «я», а не обнаруживаем его. Конечно же, если понятие «я» положено, из этого не следует, что «я» ipso facto является выдумкой. Тем не менее, по Юму, картезианская гипотеза о таком субстанциальном «я», лежащем в глубине опыта, не помогает пониманию нашей личной тождественности; и в итоге, Юм отбрасывает картезианское понимание «я» как очевидно абсурдное. Не может быть никакого содержания у понятия «я», которое было бы подлежащим наших чувственных идей или имело бы чувственные впечатления:

И у нас нет идеи нашего «я», которая получалась бы вышеобъясненным путем. Ибо от какого впечатления могла бы получаться эта идея? Невозможно ответить на указанный вопрос, не впадая в явные противоречия и нелепости, а между тем это вопрос, который необходимо должен быть решен, если мы хотим, чтобы идея «я» считалась ясной и понятной. Какое-нибудь единичное впечатление должно давать начало каждой реальной идее. Но «я», или личность, есть не какое-нибудь единичное впечатление, а то, к которому по предположению относятся многие наши впечатления или идеи[396].

Вместо этого Юм понимает свое «я» и другие личности как связку впечатлений. Юмовское видение «я» как связки, «как своего рода театра», «груды или совокупности», «системы различных восприятий», философски интересно само по себе, и эта тема будет рассмотрена ближе к концу этой главы[397].

Юм широко известен благодаря своей критике причинности. Подобно Мальбраншу и Бойлю, он утверждал, что мы не наблюдаем действия причинных сил в мире: «У нас нет иного представления о причине и действии, кроме представления о некоторых объектах, которые всегда соединены вместе и во всех предыдущих случаях оказывались неразлучными»[398]. Искать необходимые связи между причиной и действием – напрасное занятие: «В общем необходимость есть нечто существующее в уме, а не в объектах, и мы никогда не составим о ней даже самой отдаленной идеи, если будем рассматривать ее как качество тел. Или у нас нет идеи необходимости, или же необходимость не что иное, как принуждение нашей мысли к переходу от причин к действиям и от действий к причинам сообразно их связи, известной нам из опыта»[399]. Причинные отношения, таким образом, определяются Юмом без апелляции к ненаблюдаемым связям. По знаменитому юмовскому выражению, «опыт только учит нас тому, что одно явление постоянно следует за другим, но не открывает нам тайной связи, соединяющей их и делающей их неотделимыми друг от друга»[400].

Исследователи по-разному оценивают то, насколько далеко Юм ушел в своем скептицизме. Я полагаю, он действительно оставил «я», причинность и мир, существующий независимо от сознания в сомнительном, с точки зрения разума, положении. К примеру, при обсуждении мира, существующего независимо от нашего сознания, он говорит:

Вопрос о том, порождаются ли восприятия чувств похожими на них внешними объектами, есть вопрос относительно факта. Каким образом этот вопрос может быть решен? Разумеется, посредством опыта, как и все другие вопросы подобного рода.

Но в этом пункте опыт молчит и не может не молчать. Ум никогда не имеет перед собой никаких вещей, кроме восприятий, и он никоим образом не в состоянии произвести какой бы то ни было опыт относительно связи между восприятиями и объектами. Поэтому предположение о такой связи лишено всякого логического основания[401].

И все же Юм тем самым не отбрасывает самосознание, разговор о причинности, внешнем мире и тому подобном. Скорее он помещает основание всех подобных представлений не в разуме, но в нашей животной природе. Юм не думает, что природа (или Бог) соделала нас способными к чистому управлению нашими верованиями, где каждое из них было бы рационально обоснованным. «К счастью, природа вовремя сокрушает силу всех скептических аргументов и не дает им оказывать значительное влияние на познание»[402]. В конце концов, Юм действительно стремится сохранить определенный скептицизм в отношении определенных религиозных верований, но он совершенно не стремится оставить нас в скептическом параличе в нашей повседневной, практической жизни и, тем более, в научной деятельности. Здесь я следую комментатору Айре Зингер, определяющей Юма как «проблематичного натуралиста»[403]. Он недвусмысленно отрицал супранатурализм чудес и многих традиционных религиозных убеждений, но с другой стороны, Юм верил, что многие его собственные философские принципы имели недостатки (см. Приложение к Трактату). И «юмовский натурализм является проблемным и ставит проблемы, особенно потому что естественный процесс формирования верований идет шатко и ненадежно, когда сама природа… ниспровергает и разочаровывает все самые позитивные познавательные надежды»[404].

Приверженность Юма критерию наблюдаемости была радикальной. Он допускал, что утверждения являются понятными в случае, если в них включены абстрактные отношения идей, но при этом он определенно не принимал декартовских и лейбницевских выводов об истинах разума, порождающих метафизические заключения:

Мне кажется, что единственными объектами отвлеченных наук или же демонстрации являются количество и число. Все другие исследования людей касаются только фактов и существования. Если, удостоверившись в истинности этих принципов, мы приступим к осмотру библиотек, какое опустошение придется нам в них произвести! Возьмем, например, в руки какую-нибудь книгу по теологии или школьной метафизике и спросим: содержит ли она какое-нибудь абстрактное рассуждение о количестве или числе?

Нет. Содержит ли она какое-нибудь основанное на опыте рассуждение о фактах и существовании? Нет. Так бросьте ее в огонь, ибо в ней не может быть ничего, кроме софистики и заблуждений[405].

Обратите внимание на строгость юмовского суждения. Он решает, что в исследовании, не основанном на опытном рассуждении или рефлексии о количестве и числе, «не может быть ничего, кроме. заблуждений». Другими словами, подобное исследование не просто бездоказательное, хотя возможно верное, но оно попросту не основано на достаточном доказательстве. Точнее, сама разумность тех заявлений, которые превосходят эмпирическое исследование и отношение идей, является подозрительной и должна быть (в философской перспективе) признана никчемной.

Я намереваюсь рассмотреть сильные стороны юмовской философии религии по следующим вопросам: возражения против доказательства от Божественного замысла, космологическое доказательство, вновь о Божественном замысле, история и чудеса в природе, полная смерть и самоубийство. Эта глава названа «Юмовская философия религии», а не «Философия религии Юма», поскольку в дальнейших ее частях мы рассмотрим этику Юма с тем развитием, которое она получила в этике Адама Смита в той форме, которая может быть названа теорией идеального наблюдателя. Я полагаю, что развитое Смитом юмовское понимание беспристрастности и доброжелательности намечает путь, который может оказаться плодотворным в преодолении разрыва между секулярной и религиозной этикой. Хотя юмовская философия была отождествлена с «воинствующе секулярной», в части, посвященной теории идеального наблюдателя, я покажу, что определенные юмовские положения (интерпретированные и развитые Смитом) могут быть оценены не как исключительно секулярные[406].

Значительная часть юмовских рассуждений, касающихся теистических доказательств, находится в его «Диалогах о естественной религии», представленных спором трех ключевых фигур: Клеанфа (теиста, верящего, что Бог может быть познан посредством наблюдения и разума), Филона (критически относящегося к клеанфовскому проекту, в итоге приходящего к деистическому пониманию) и Демия (который также противостоит Клеанфу, но делает это с точки зрения мистического теиста)[407]. Возможно, при написании «Диалогов» Юм имел в виду трактат Цицерона «О природе богов» и «О дивинации», хотя близость можно увидеть и с «Божественными диалогами» Генри Мора[408]. Многообразие позиций в диалоге привело к тому, что уже почти двести лет комментаторы пытаются решить вопрос: Какой из участников диалога наиболее близко выражает позицию Юма? Возможно Филон, хотя дело осложняется тем, что в рамках диалога два дополнительных участника (Памфил и Гермипп) наблюдают за спором, и Памфил признает Клеанфа победителем. В этом контексте я отмечу некоторые важные аргументы и введу в круг вторичной литературы по этому вопросу, полезной для будущей исследовательской работы[409].

Против доказательства от Божественного замысла

Доказательство от Божественного замысла Клеанф вводит в обсуждение следующим образом:

Окиньте взором мир, рассмотрите его в целом и по частям. Вы увидите, что он представляет собой не что иное, как единую громадную машину, состоящую из бесконечного числа меньших машин, которые в свою очередь допускают дальнейшие подразделения, простирающиеся столь далеко, что проследить и объяснить их уже не могут ни человеческие чувства, ни человеческие способности. Все эти разнообразные машины и даже самые мельчайшие их части приспособлены друг к другу с такой точностью, которая приводит в восхищение всех, кто когда-либо созерцал их. Удивительное приспособление средств к целям, обнаруживаемое во всей природе, в точности сходно с продуктами человеческой изобретательности, человеческих замыслов, человеческой мысли, мудрости, человеческого разума, хотя и значительно превосходит их. Но коль скоро действия сходны, то по всем правилам аналогии мы приходим к выводу, что сходны также и причины и что, следовательно, Творец природы имеет некоторое сходство с человеческим духом, хотя и обладает гораздо более обширными способностями, пропорциональными величию его творений. С помощью этого апостериорного аргумента, и только с его помощью, мы доказываем одновременно и существование Божества, и сходство его с человеческим духом, с человеческим интеллектом[410].

Рассмотрим формализованную версию этого доказательства. Здесь я воспроизвожу схему Дерка Перебума:

(1) Природа есть громадная машина, состоящая из меньших машин, каждая из которых свидетельствуют об упорядоченности (особенно в приспособлении средств к целям). (Посылка)

(2) Машины, созданные человеческим умом, свидетельствуют о порядке (особенно в приспособлении средств к целям). (Посылка)

(3) Природа имеет сходство с машинами, созданными человеческим умом. (1, 2)

(4) Если действия сходны одно с другим, то их причины так же сходны. (Посылка)

(5) Причина природы сходна с человеческим умом. (3, 4)

(6) Превосходящее действие требует превосходящей причины. (Посылка)

(7) Природа в значительной степени превосходит машины, созданные человеческим умом. (Посылка)

(8) Причина природы сходна, но и в значительной степени превосходит человеческий ум. (5, 6, 7)

(9) Причина природы есть Бог. (8)

(10) Следовательно, Бог существует. (9)[411]

Доказательство построено на перебрасывании моста от нашей непосредственной осведомленности о разумности и замысле к утверждению Бога, обладающего разумом и замыслом. Это есть доказательство по аналогии или сходству. Оно апостериорное, поскольку основано на тех случайных фактах, которые, как в данном случае, доступны наблюдению.

В целом, возражения против доказательства от замысла включают в себя то, что можно назвать проблемой неподобия (или недостатком подобия между космосом и объектами, созданными человеком), возражение, основанное на уникальности, возражение, исходящее из альтернативных нетеистических гипотез, проблемы антропоморфизма и проблемы зла. В этом разделе я представлю некоторые ключевые пассажи, в которых юмовский Филон развивает каждое из возражений. Позже в этой главе я дам оценку каждому из этих возражений как в контексте «Диалогов», так и последующих философских ответов Юму.

Проблема неподобия. Филон предостерегает Клеанфа, что амбициозная цель его аргумента придает гигантское значение аналогии. Исследование природы космоса в высшей степени отличается от исследования объектов, находящихся под рукой:

Что камень падает, огонь горит, земля обладает плотностью – все это мы наблюдали много тысяч раз, и, когда нам встречается подобного рода случай, мы без колебаний делаем привычное заключение. Точное сходство отдельных случаев дает нам полную уверенность в наступлении сходного действия; более же сильной очевидности мы никогда не желаем и не ищем. Но при малейшем отступлении от сходства случаев соответственно уменьшается и очевидность, и в конце концов она может превратиться в очень слабую аналогию, которая, как известно, может привести к ошибкам и недостоверности^28.

В частности Филон замечает, насколько космос отличается от объектов, созданных человеком, к примеру, от домов:

Когда мы видим дом, Клеанф, мы с величайшей достоверностью заключаем, что он был создан архитектором или строителем, потому что знаем из опыта, что именно такого рода действие следует за такого рода причиной. Но конечно, ты не станешь утверждать, будто вселенная настолько похожа на дом, что мы можем с такой же достоверностью заключать от нее к аналогичной причине, т. е. не станешь утверждать, что мы имеем здесь дело с полной и совершенной аналогией. Несходство в данном случае столь поразительно, что крайнее, на что ты можешь здесь претендовать, – это догадка, предположение о подобной причине, а как такое притязание будет принято обществом, об этом я предоставляю судить тебе самому[412].

Возражение, основанное на уникальности. Это возражение дополняет предыдущее. Не только космос глубоко отличен от домов и известных нам человеческих артефактов, но космос уникален. По сути, мы рассуждаем о том, что находится далеко за пределами нашего опыта:

Но как может быть использован такой аргумент, когда объекты, как это имеет место в данном случае, единичны, индивидуальны, лишены соответствия и специфического сходства, – объяснить это было бы очень трудно. И разве мог бы кто-нибудь всерьез утверждать, что упорядоченный мир должен быть результатом мышления и искусства, подобных мышлению и искусству человека, ибо нам это известно из опыта? Чтобы убедиться в истинности этого заключения, нам нужно было бы опытным путем изучить происхождение миров, и, конечно, для этого недостаточно видеть, как благодаря искусству и предначертанию человека возникают корабли и города[413].

Возражение, исходящее из альтернативных возможностей.

Данное возражение имеет две стороны. Первая, Филон выдвигает более узкое, ограниченное понимание природы мышления или разума. Он утверждает, что есть нечто несообразное в применении понятий о мышлении при объяснении космоса как целого: «Почему мы должны выбирать именно такой незначительный, слабый, ограниченный принцип, каким является на нашей планете способность к разумным и целенаправленным действиям, наблюдаемая у животных? Какой особой привилегией обладают незначительные колебания мозга, называемые нами мышлением, чтобы его следовало сделать прообразом вселенной? Наше пристрастное отношение к самим себе постоянно выдвигает его вперед, но здравая философия должна тщательно оберегать нас от столь естественной иллюзии»31. Филон далее предлагает Клеанфу множество альтернативных причин, которые ничем не хуже теизма (или настолько же хороших, как и теизм) для объяснения космического порядка. Он уделяет особое внимание объяснению космоса в терминах произрастания и зарождения – биологический подход, предвосхищающий дарвиновскую теорию эволюции. Филон намечает перед Демием множество возможных вариантов нетеистического понимания мира:

Но что представляют собой произрастание и зарождение, о которых ты говоришь, спросил Демий, можешь ли ты объяснить их действия и раскрыть то тонкое внутреннее строение, от которых они зависят?

По крайней мере в той же степени, сказал Филон, в какой Клеанф может объяснить действия разума или же вскрыть то внутреннее строение, от которого последний зависит. Но когда я вижу животное, я и без всяких тщательных исследований заключаю, что оно произошло путем порождения, и делаю это с такой же достоверностью, с какой ты заключаешь, что дом построен исходя из известного замысла. Эти слова – порождение, разум – обозначают лишь некоторые силы и энергии в природе, действия которых известны, но сущность непонятна; и ни один из этих принципов не обладает каким-либо преимуществом по сравнению с другим, чтобы его можно было сделать мерилом природы в целом[414].

В самом деле, Демий, можно с полным основанием ожидать, что, чем более широко мы смотрим на вещи, тем правильнее будут наши заключения относительно таких необычных и возвышенных предметов. В этом маленьком уголке мира существуют четыре принципа: разум, инстинкт, порождение и произрастание, которые сходны друг с другом и являются причинами сходных действий. Какое же количество других принципов – можем мы, естественно, предположить – [открылось бы нам] в неизмеримом пространстве и многообразии вселенной, если бы мы могли путешествовать от планеты к планете и от системы к системе с целью исследования каждой части этого величественного здания? Любой из четырех вышеупомянутых принципов (и сотни других, о которых мы вправе предполагать) может предоставить нам теорию, требующуюся для того, чтобы судить о возникновении мира, и если мы ограничиваемся исключительно тем принципом, при помощи которого действует наш собственный дух, то это очевидное и чрезмерное пристрастие с нашей стороны. Если бы еще этот принцип был в данном отношении более понятен, подобное пристрастие могло бы быть до некоторой степени извинительным, но разум по своему внутреннему устройству, по своей структуре так же мало известен нам, как инстинкт или произрастание, и, быть может, даже столь туманное и неопределенное слово, как природа, к которому люди относят каждую вещь, в сущности не более необъяснимо. Все действия данных принципов известны нам из опыта, но сами принципы и способы их проявления абсолютно неизвестны; и мнение, согласно которому мир произошел посредством произрастания из семени, брошенного другим миром, не менее понятно и не менее согласно с опытом, чем мнение, что он произошел от божественного разума или предначертания, в том смысле, в каком Клеанф принимает это слово^33.

По мысли Филона, убедительность альтернативного, нетеистического понимания мира опровергает доказательство Клеанфа. Филон выдвигает тезис о том, что теистическая гипотеза Клеанфа не более разумна, чем иные умозрительные нетеистические альтернативы. Филон не только разрабатывает альтернативные нерелигиозные гипотезы, но также предполагает возможность существования скорее многих богов, нежели одного божества:

Можешь ли ты, продолжал Филон, на основании своей гипотезы выдвинуть хоть тень аргумента для доказательства единства Божества? Большое число людей соединяются для постройки дома или корабля, для возведения города, для основания государства; почему же не могут соединиться несколько Божеств ради составления плана вселенной и ее созидания? В этом заключалось бы еще большее сходство с образом действий людей! Распределив работу между несколькими Богами, мы можем смелее ограничить атрибуты каждого из них и таким образом избежать того неограниченного могущества и знания, которые должны быть приписаны единому Божеству и которые, с твоей точки зрения, могут лишь способствовать ослаблению доказательства его существования. Если даже такие безрассудные, такие порочные существа, как люди, обладают способностью часто объединяться с целью составить и выполнить общий план, то насколько более способны к этому те божества или демоны, которых мы можем представлять себе гораздо более совершенными?[415]

Более принципиально здесь то, что в филоновском доказательстве сама материя не имеет внешней причины для своего порядка. Возможно, миру внутренне присуще разумное начало: «Насколько мы можем знать a priori, материя не менее, чем дух, может изначально заключать внутри себя источники порядка. Поэтому представить себе, что несколько элементов в силу какой-то внутренней неизвестной причины способны расположиться в самом чудесном порядке, нисколько не труднее, чем вообразить, что идеи этих элементов в силу действия подобной же внутренней неизвестной причины могут расположиться в таком же порядке в великом вселенском духе»[416].

Проблема антропоморфизма. В «Диалогах» это обвинение в адрес теизма обсуждается в двух направлениях. Во-первых, есть опасность, что использование аналогий с человеком-творцом привнесет недостойные представления в наше понятие о Боге:

Все чувства, свойственные человеческому духу, – благодарность, мстительность, любовь, дружба, одобрение, порицание, жалость, соревнование, зависть – имеют явное отношение к положению и состоянию человека и рассчитаны на поддержание жизни именно подобного существа и на побуждение его к деятельности именно при данных условиях. В силу этого неразумно, по-видимому, приписывать такие же чувства Высшему Существу или считать, что оно подвержено их влиянию, да и явления, наблюдаемые во вселенной, не могут подтвердить подобной теории.

Все наши идеи, проистекающие из внешних чувств, по общему признанию, ложны и обманчивы, и поэтому нельзя предполагать, что они могут быть свойственны высшему интеллекту[417].

Во-вторых, есть опасность, что если мы собираемся использовать человеческие аналогии, то почему не предположить, что творец имеет человеческое тело? Филон сформулировал этот аргумент в радикальном виде: «А почему не стать и полным антропоморфистом? Почему не утверждать телесность Божества или Божеств, не приписывать им наличие глаз, носа, рта, ушей и т. д.? Эпикур утверждал, что никто никогда не встречал разум иначе как воплощенным в образе человека и что, стало быть, Боги должны иметь человеческий образ. И этот аргумент, который вполне заслуженно высмеивается Цицероном, оказывается, с твоей точки зрения, основательным и философским»[418]. Этот результат возможно свел бы клеанфовскую философию Бога к абсурду. Вспомним о том важнейшем сопротивлении антропоморфному пониманию Бога, о котором мы говорили в Главе III.

Проблема зла. Исследование проблемы зла в «Диалогах» довольно интересно, поскольку позволяет мистическому теисту, Демию, говорить о реальности зла как причине, подвигающей к религиозному благочестию.

Говоря откровенно, ответил Демий, я придерживаюсь того мнения, что каждый человек, так сказать, чувствует истину религии своим сердцем, и скорее сознание собственной ограниченности и бессилия, чем какие-либо рассуждения, побуждает его к необходимости искать покровительства у того существа, от которого зависят и он сам, и вся природа. Даже в лучшие моменты нашей жизни ей настолько присуща тревога или скука, что одно лишь будущее является предметом всех наших надежд и страхов. Мы непрестанно устремляем свой взор вперед и стараемся при помощи молитв, благоговения и жертв умилостивить те неведомые силы, которым, как мы знаем из опыта, бывает так легко удручать и угнетать нас. Несчастные мы создания! Где бы стали мы искать убежища от бесчисленных жизненных зол, если бы религия не указывала нам путей искупления и не умеряла тех ужасов, которые непрестанно волнуют и мучат нас?[419]

Филон дополняет демиевское описание жизненных несчастий:

Заметь также, сказал Филон, какое необычайное искусство прилагает природа к тому, чтобы отравить жизнь всякого живого существа. Более сильные охотятся на более слабых и держат их в вечном ужасе и страхе. Более слабые в свою очередь часто преследуют более сильных, надоедают им и изводят их без устали. Посмотри на бесчисленное племя насекомых, которые или размножаются на теле животных, или, летая вокруг, вонзают в них свое жало. Но есть насекомые еще меньше, в свою очередь мучающие первых. Итак, и справа и слева, и спереди и сзади, и сверху и снизу каждое животное окружено врагами, которые непрестанно стараются измучить и уничтожить его[420].

Филон заключает, что клеанфовское понимание Бога в терминах милосердия, благожелательства и иных нравственных атрибутов является необоснованным. Что бы мы ни говорили о благожелательности Бога, она должна быть радикально отличной от той, какую мы находим у людей:

Можешь ли ты, Клеанф, сказал Филон, после всех этих соображений, а также бесконечного числа других, которые могут прийти на ум, все же настаивать на своем антропоморфизме и утверждать, что моральные атрибуты Божества – его справедливость, благожелательность, милосердие, правдивость – по своей природе одинаковы с соответствующими добродетелями у людей? Мы допускаем, что божественная сила бесконечна: все, чего Бог желает, исполняется. Но ни человек, ни другие живые существа не счастливы, следовательно, он не желает их счастья. Его мудрость беспредельна, он никогда не ошибается в выборе средств для достижения цели; но общий ход природы не приспособлен к счастью людей или животных, а следовательно, он не установлен ради этой цели. Во всей области человеческого знания нет заключений более достоверных и непогрешимых, чем только что изложенные.

В каком же тогда отношении благожелательность и милосердие Божества походят на благожелательность и милосердие людей?40

Несмотря на решительно негативный отзыв о теизме, Филон различает два подхода к проблеме зла. Если у кого-то уже имеется вера во всеблагого Бога, то космическое зло ipso facto не подрывает веру. То есть, возможно, что несчастья мира содействуют большему, великому благу, так что будь меньше зла в мире, то образовалось бы большее зло. Однако подобный подход отличается от точки зрения того, у кого нет априорной концепции творца мира:

Если бы я показал тебе дом или дворец, где не было бы ни одной удобной или приятной комнаты и где окна, двери, камины, коридоры, лестницы да и вообще все расположение постройки являлось бы лишь источником шума, беспорядка, утомления, темноты, крайнего холода или жары, ты бы, конечно, не одобрил такого устройства, не входя в его дальнейшее рассмотрение. Архитектор напрасно старался бы изощрять свое остроумие, доказывая тебе, что если бы та дверь или это окно были изменены, то возникли бы еще большие неудобства. Его замечания, вероятно, были бы справедливы, так как изменение одной части при сохранении других частей строения могло бы только увеличить неудобства последнего. Но ты все-таки остался бы верен своему общему утверждению, что архитектор при достаточном искусстве и доброй воле мог бы составить такой план целого и так приспособить друг к другу отдельные его части, что все эти неудобства или большая их часть могли быть устранены. Его и даже твое собственное неведение относительно данного плана никак не смогли бы убедить тебя в невозможности такового. Если ты найдешь много недостатков и несообразностей в постройке, то всегда, не входя даже в детали, обвинишь архитектора.

Словом, я повторяю свой вопрос: отличается ли мир, рассматриваемый в общем, так, как он является нам в этой жизни, от того мира, которого человек или вообще ограниченное существо могло бы заранее ожидать от весьма могущественного, мудрого и благожелательного Божества? Было бы странным предубеждением с нашей стороны утверждать противное. А отсюда я делаю вывод: сколь бы ни был мир совместим при допущении некоторых гипотез и предположений с идеей такого Божества, он никак не может дать нам права на заключение о существовании последнего. Безусловно, отрицается не эта совместимость, а только заключение. Возможно, для доказательства совместимости достаточно некоторых предположений, особенно если исключить бесконечность из числа божественных атрибутов, но они никак не могут служить основанием для какого-либо заключения[421].

Я обсужу сильные и слабые стороны юмовской критики в этой главе позже, но давайте сперва рассмотрим доводы за и против космологического доказательства.

Космологическое доказательство

В «Диалогах» Юм скорее отделяет друг от друга защиту существования в мире замысла и космологическое доказательство, не следуя традиции соединения их воедино[422]. У Юма Демий защищает космологическое доказательство, а Клеанф критикует его. Я полагаю, что разделение этих двух доказательств способствует решительному ослаблению теизма, нежели в случае когда они берутся вместе, но если доказательство оказывается несостоятельным из-за возражений Клеанфа, это имеет незначительные последствия[423].

Вначале рассмотрим демиевское космологическое доказательство:

Аргумент, который я хочу отстаивать, ответил Демий, обычен. Все, что существует, должно иметь причину, или основание, своего существования, так как, безусловно, невозможно, чтобы какая-либо вещь произвела сама себя или была причиной собственного существования. Таким образом, умозаключая от действий к причинам, мы или должны продолжать соответствующий ряд все дальше, не приходя ни к какой окончательной причине, или должны в конце концов прибегнуть к некоторой окончательной причине, которая необходимо существует. Но нелепость первого предположения может быть доказана следующим образом.

В бесконечной цепи или в бесконечном ряде причин и действий каждое отдельное действие определяется к существованию силой действенности той причины, которая ему непосредственно предшествовала, но вся эта вечная цепь, или последовательность, взятая целиком, не определяется и не вызывается ничем; а между тем очевидно, что она требует причины, или основания, так же как всякий единичный объект, начинающий существовать во времени. Вопрос, почему извечно существовала именно эта определенная последовательность причин, а не какая-нибудь другая последовательность или вообще никакая, – этот вопрос не лишен разумного смысла. Если нет необходимо существующего Бытия, то одинаково возможно всякое предположение, которое может быть выдвинуто; и, если бы ничего не существовало извечно, это было бы не более абсурдно, чем то, что существует именно та последовательность причин, которая составляет вселенную. Но что определило к существованию нечто, а не ничто и притом вызывало к бытию именно одну определенную возможность, исключив все остальное? Внешние причины? Но предполагается, что их нет. Случайность? Но это слово, не имеющее значения. Быть может, Ничто? Но оно никогда не может ничего произвести. Итак, мы вынуждены прибегнуть к необходимо существующему Бытию, которое заключает в себе основание своего существования и не может считаться несуществующим без явного противоречия. Следовательно, такое Бытие есть, иными словами, есть Божество^44.

Я надеюсь выявить достоинства данного доказательства при цитировании и обсуждении ответов на три клеанфо-юмовские возражения, а именно, проблему необходимости, возражения от равных возможностей и возражения от частей и целого.

Проблема необходимости

Возражение Клеанфа совершенно в духе Юма:

Я начну с замечания, что претензия демонстративно доказать какой-либо факт или же обосновать его a priori заключает в себе явную нелепость. Только то может быть доказано демонстративно, противоположность чего содержит в себе противоречие.

Но ничто из того, что может быть отчетливо представлено, не заключает в себе противоречия. Все, что мы представляем как существующее, можно представить и как несуществующее. Следовательно, нет такого Бытия, несуществование которого заключало бы в себе противоречие; поэтому нет Бытия, существование которого могло бы быть демонстративно доказано. Я выдвигаю этот аргумент как безусловно решающий и готов положить его в основание всего спора.

Заявляют, что Божество есть необходимо существующее Бытие; и эту необходимость его существования стараются объяснить при помощи утверждения, что если бы мы знали всю его сущность, или природу, то убедились бы в том, что для него не существовать так же невозможно, как дважды двум не быть четырем. Но очевидно, что это никогда не может осуществиться, пока наши способности остаются такими же, как теперь. Мы всегда будем в состоянии представить себе несуществующим то, что раньше представляли существующим, и наш ум не может с необходимостью предположить вечное существование какого-нибудь объекта подобно тому, как мы с необходимостью всегда представляем себе, что дважды два составляет четыре. Итак, слова необходимое существование не имеют никакого смысла, или, что то же самое, не имеют смысла, исключающего всякое противоречие^45.

Тем самым Клеанф отличает свое понимание Бога от теистического понимания, которое можно найти у Мора, Декарта, Лейбница (а до них у Ансельма и Аквината), когда существование Бога принимается как безусловно необходимое. (Также взгляд Клеанфа отличается от спинозовского видения божественной необходимости). Клеанф выдвинул амбициозное возражение, которое, в случае его успеха, продемонстрировало бы ошибочность или необоснованность классического и ранненовоевропейского философского теизма[424].

Действительное ли это возражение? Если Юм прав, что вопрос о необходимости может быть поставлен только в отношении идей, тогда его нельзя ставить в отношении какого-либо существующего сущего[425]. Но некоторые философы полагают, что Юм не обосновал этот тезис[426]. Действительно, само его понятие демонстративного доказательства является проблематичным. Юм пишет: «Только то может быть доказано демонстративно, противоположность чего содержит в себе противоречие». Является ли противоположность юмовскому тезису противоречием? Был выдвинут аргумент, что нет никакого явного противоречия в требовании, что существует одно (или более) необходимо существующее сущее. Юм полагает, что 2 + 2 = 4 является необходимым, поэтому, в его понимании, понятие «необходимости» является осмысленным. Возьмем случай, когда необходимость 2 + 2 = 4 не основана на отношении идей. В самом деле, положение: 2 + 2 = 4 все равно будет необходимо истинным, даже если не будет никаких человечески-юмовских идей. Из явной необходимости математической и других истин (А есть А), не зависимых от нашего ума, некоторые философы делают вывод, что действительно есть необходимо существующие безусловные факты. Является ли такое философское утверждение противоречивым? Если здесь нет противоречия или, по меньшей мере, оно не очевидно, почему тогда не принимается возможность демиевского понятия необходимо существующего сущего?[427]

Юм утверждает: «Все, что мы представляем как существующее, можно представить и как несуществующее». Но если стратегия предыдущего параграфа верна, то можно указать, что очевидно необходимо существующие пропозиции не могут не существовать; и тем самым любое притязание представить себе, что они прекращают существовать или не существуют не будет удачным примером хорошо обоснованной возможности. В самом деле, можно представить необходимость того факта (вне зависимости от моих идей), что 2 + 2 = 4 и в то же время не представлять себе его как несуществующий или ложный. Могут возразить, что тем самым снимается вопрос к Юму, поскольку он не поддерживает, что 2 + 2 = 4 есть необходимый факт. Однако это не снятие вопроса, а его постановка: на каком основании мы должны пользоваться юмовскими рамками в данном вопросе?[428]

А что относительно притязания на постижение несуществования Бога? Р. М. Адамс и некоторые другие философы продемонстрировали, что это не столь простое дело, как может показаться на первый взгляд[429]. В предыдущих главах мы рассмотрели варианты онтологического доказательства, в которых философы утверждали, что понять совершенное или максимально превосходное существо означает понять существо, которое необходимо существует (или чье несуществование невозможно). Дал ли нам Юм твердое разумное основание для веры в то, что он может вообразить настоящую возможность, что такое существо не существует, или существует в одно время, а затем прекращает существовать? Успешные мысленные эксперименты (обсужденные в Главе II) зависели от соответствующего постижения релевантных свойств. Демий (или защитник космологического доказательства) мог бы поставить под вопрос то, что юмовский Клеанф действительно продемонстрировал, будто он может с успехом понимать максимально превосходное существо как обладающее лишь случайным, а не необходимым существованием. Тот факт (если таковой есть), что Юм может доказать возможное несуществование эмпирических объектов и положения вещей, не доказывает возможное несуществование такой неэмпирической действительности, как Бог[430]. Претензия Клеанфа состоит в том, что «для нас в любое время возможно понять как несуществующее то, что перед этим мы осознавали как существующее». Это более сильное притязание, чем простое признание того, что можно осознать некое Х существующим и также можно не осознать Х существующим. (Это представляется истинным для любого Х, поскольку когда вы бессознательны, то вы, по-видимому, не осознаете вообще ничего). Клеанф может справедливо настаивать на том, что он не осознает максимально превосходное и, следовательно, необходимо существующее существо; однако это отнюдь не означает успешного осознания того, что такое существо является демонстративной невозможностью[431].

Возражение от равенства возможностей

Клеанф выдвигает следующее возражение: если мы допускаем, что может быть (или должно быть) необходимо существующее существо, то это существо может оказаться самим универсумом, космосом. Иными словами, существует неменьшее основание рассматривать материальный мир столь же необходимым, как и трансцендентная причина, именуемая Богом:

Но далее, почему материальный мир, согласно этому мнимому объяснению необходимости, не может быть необходимо существующим Бытием? Мы не решаемся утверждать, что нам известны все качества материи; и, насколько мы в состоянии о ней судить, она может заключать в себе некоторые качества, в силу которых – будь они нам известны – ее несуществование казалось бы нам таким же большим противоречием, как то, что дважды два равняется пяти. Для доказательства того, что материальный мир не есть необходимо существующее Бытие, пользуются, насколько мне известно, всего одним аргументом, и этот аргумент основан на случайности как материи, так и формы мира. Говорят, «каждую частицу материи можно представить уничтоженной, а каждую форму измененной. Следовательно, подобное уничтожение или изменение не невозможно». Но мы, по-видимому, проявим большое пристрастие, если не заметим, что этот аргумент распространяется равным образом и на Божество, насколько мы имеем о нем представление, и что наш ум по крайней мере может вообразить, что Божество не существует или что его атрибуты изменяются. Должно быть, какие-то неизвестные и непредставимые качества ведут к тому, что несуществование Божества кажется невозможным, а его атрибуты неизменными; и нельзя указать никакого основания, почему бы эти качества не могли принадлежать также материи. Поскольку они безусловно неизвестны и непредставимы, то нельзя доказать их несовместимость с материей^54.

Филон продолжает, чтобы показать, почему в выборе меду Богом и миром мы должны видеть причину существования мира, присущей самому миру, а не лежащей в чем-то трансцендентном:

Почему бы нам не остановиться на материальном мире? Как можем мы быть удовлетворены, если не будем идти дальше in infinitum? И наконец, что за удовлетворение заключается в этом бесконечном движении все дальше и дальше? Вспомним историю об индийском философе и его слоне, она ни к чему более так не применима, как к настоящему случаю! Если материальный мир покоится на сходном с ним мире идей, то этот последний должен покоиться на каком-нибудь ином мире и так далее до бесконечности. Поэтому было бы лучше никогда не заглядывать за пределы наличного материального мира. Считая, что он содержит принцип своего порядка в самом себе, мы в действительности утверждаем, что он есть Бог, и, чем скорее мы доходим до этого божественного Существа, тем лучше. Если же сделать хоть один шаг за пределы данной системы мира, то это лишь порождает любопытство, которое никогда не сможет быть удовлетворено[432].

Характерно, что последующие защитники космологического доказательства опирались на отмеченное ранее различие между пониманием несуществования Бога и несуществанием космоса[433]. Трудностью в выборе материального мира является его очевидная случайность. Мир не кажется несущим в себе причину своего существования. Мы можем положительно осознавать материальный мир как несуществующий. Как далеко должен пойти Демий в своем притязании на позитивное осознание творца, несуществование которого невозможно? Я не уверен, что успешное космологическое доказательство необходимо обосновывает позитивную концепцию божественной необходимости; вместо этого вполне достаточно доказать, что такое существо должно быть, если мы принимаем во внимание случайность космоса[434]. Если существует определенное основание верить (как полагали Батлер и его современники), что космос является случайным и вдобавок требующим необходимо существующей причины, тогда есть определенное основание верить, что существует необходимо существующая причина, превосходящая космос, даже если мы не сможем сформировать позитивную концепцию такого необходимого существа. В следующем разделе, посвященном доказательству от замысла, будут приведены новые основания для того, чтобы не отдавать предпочтение материальному миру.

Возражение от частей и целого

Клеанф утверждает, что если мы можем объяснить существование любой (и, соответственно, каждой) части космоса на основании других частей космоса, то нет причины выходить за границы космоса для его объяснения.

Далее, в такой цепи или в таком ряде объектов каждая отдельная часть обусловлена той, которая ей предшествовала, и обусловливает ту, которая за ней следует. В чем же здесь затруднение? Однако целое, говоришь ты, нуждается в причине. Я отвечаю на это, что соединение частей в целое так же, как соединение нескольких отдельных графств в одно королевство или же нескольких отдельных органов в одно тело, совершается исключительно произвольным актом ума и не оказывает никакого влияния на природу вещей. Если бы я указал тебе частные причины каждой единичной частицы материи, которые в совокупности составляют двадцать частиц, то было бы весьма неразумно с твоей стороны, если бы ты после этого спросил меня, какова причина всех двадцати частиц, вместе взятых^58.

В ответ приводятся доводы, что Демий правильно ищет причину, почему космос как целое существует, даже если каждая его часть объяснима через другие части. Если каждая индивидуальная, случайная вещь из тех двадцати была подсчитана, мы хотели бы все же знать, почему каждая из них вообще существовала, или почему они не были различными видами индивидуальных, случайных вещей.

Более того, было показано, что необходимость общего объяснения все еще имеет место, даже если мы представляем космос как бесконечный или безначальный. Юмовский призыв к достаточности объяснения исключительно в пределах космоса имеет своих защитников (Пол Эдвардс, Бертран Рассел), но также и критиков (У Рове, Б. Рихенбах, Р. Пертилл). Интересный ответ Юму и Эдвардсу предложил Александр Прусс. Он предлагает представить воображаемый мир куриц и яиц:

Представьте возможный мир, в котором есть бесконечная последовательность куриц (обоих полов) и яиц, тянущихся бесконечно назад во времени. Курицы несут яйца, и яйца превращаются в куриц. Положение дел, которое следует объяснить, состоит из всех куриц и яиц. Далее, каждая курица объяснима благодаря яйцу, из которого она вылупилась, и каждое яйцо объяснимо благодаря курице, снесшей его. Следовательно, каждый индивидуум… был объяснен, и [юмовский] принцип подразумевает, что мы объяснили всю последовательность куриц и яиц[435].

Прусс заключает, что у нас было бы лишь круговое, и следовательно, недостаточное объяснение. Здесь я не утверждаю того, что космологическое доказательство является или не является неуязвимым перед возражениями Юма и других. Моей целью было только представление различных, исторически значимых ответов Юму[436].

Снова о замысле

Поскольку мы возвращаемся к доказательству от замысла, отметим, что хотя Филон подвергает это доказательство суровой критике, Юм представляет нам Филона, в самом конце, как принимающего умеренно деистический или теистический вывод (называемый иногда «слабым теизмом»):

Если вся естественная теология, как, по-видимому, утверждают некоторые, сводится к одному простому, хотя и несколько двусмысленному или, по крайней мере, неопределенному положению, а именно, что причина или причины порядка во вселенной, вероятно, имеют некоторую отдаленную аналогию с человеческим разумом; если это положение не подлежит расширению, изменению или же более подробному выяснению; если оно не дает нам повода ни к какому заключению, касающемуся человеческой жизни и способному быть источником какого-либо действия или воздержания от действия; если указанная аналогия, несмотря на все свое несовершенство, не может быть распространена за пределы человеческого разума и перенесена с некоторым подобием вероятности на другие свойства духа; если дело обстоит действительно так, – то что еще может сделать самый пытливый, мыслящий и религиозный человек, кроме того, чтобы давать свое прямое философское согласие на это положение всякий раз, когда оно выдвигается, и верить, что аргументы, на которых оно покоится, превосходят возражения, высказываемые против него. Конечно, возникает некоторое изумление ввиду величия рассматриваемого объекта, некоторое грустное чувство ввиду его неясности, некоторое презрение к человеческому разуму ввиду того, что последний не может дать более удовлетворительного ответа на такой необычайный и величественный вопрос. Но поверь мне, Клеанф, самое естественное чувство, которое испытывает в данном случае правильно организованный дух, – это томительное желание и ожидание того, что небо удостоит рассеять или по крайней мере уменьшить наше глубокое неведение, даровав человечеству более обстоятельное откровение и поведав ему природу, атрибуты и действия божественного объекта его веры. Человек, в должной мере сознающий несовершенства человеческого разума, с крайним рвением обратится к истине откровения; тогда как надменный догматик, уверенный, что он в состоянии воздвигнуть полную теологическую систему при посредстве одной только философии, отнесется с презрением ко всякой другой помощи и отвергнет этого постороннего наставника. Быть философом-скептиком является для ученого первым и самым существенным шагом к тому, чтобы стать здравым верующим христианином[437].

Эти и другие пассажи стали предметом обсуждения того, насколько далеко Юм продвинулся в своей позитивной оценке религии[438].

При оценке общего спора между натурализмом и теизмом в «Диалогах», я полагаю, необходимо разграничить две тесно связанные, но различные методологии. Первая является строго индуктивным, выводным методом от следствия к причине. «Когда мы заключаем о какой-нибудь частной причине на основании ее действия, мы должны соразмерять первую с последним и никогда не имеем права приписывать причине никаких качеств, кроме тех, которые оказываются как раз достаточными для того, чтобы произвести действие»[439]. И: «Если причину узнают только по действию, то мы никогда не должны приписывать ей иных качеств, кроме тех, которые требуются для того, чтобы произвести действие; придерживаясь правил здравого рассуждения, мы не можем также, идя в обратном направлении, от причины, заключать об иных действиях, кроме тех, через которые она нам известна»[440]. Эта индуктивная, выводная методология подразумевает, что два философа-исследователя, Филон и Клеанф, разделяют общепринятое понимание действия, но затем расходятся в том, как следует понимать причину. Однако этот метод не представляется основным в «Диалогах», и есть определенные основания полагать альтернативный подход к рассмотрению, который можно охарактеризовать как метод исчерпывающего объяснения[441]. При этом подходе натуралист может заключать, что исходя из натурализма, космос и человеческая жизнь объяснимы – и, даже, лучше объяснимы, чем с помощью наилучшего образца конкурирующего подхода. Теист же, со своей стороны, предлагает, что более осмысленно (и более обоснованно) рассмотреть космос теистически.

Обращение к этим двум подходам к рассмотрению космоса появляется в «Диалогах» в связи с проблемой зла. Клеанф видит мир как сконструированный с благой целью, в то время как Филон находит больше смысла видеть мир плохо устроенным или же устроенным его творцом (творцами), безразличным к человеческому благополучию, или даже попросту созданным без всякого плана. Вспомним моровский аргумент от замысла, рассмотренный нами в Главе I, в соответствии с которым он видит письмена среди пепла, а скептик видит просто пепел. Двое согласны в том, что наличествуют определенные формы и материя, но «верующий» видит осмысленное сообщение и идет дальше, предлагая причины, по которым это ясное восприятие должно быть воспринято как подлинное, в то время как скептик видит лишь случайную и бессмысленную конфигурацию. В юмовских «Диалогах» Клеанф начинает с подобной версии аргумента от замысла, что и приведенная ранее, но затем переносит внимание на то, что он называет «аргументам нерегулярности», даже если он имеет огромную силу:

В произведениях литературы мы можем иногда встретить такие изысканные места, которые как будто противоречат всем правилам, но тем не менее располагают к себе и возбуждают воображение вопреки всем предписаниям критицизма и авторитету общепризнанных мастеров искусства. Поэтому если аргументы в защиту теизма противоречат принципам логики, как ты это утверждаешь, то их всеобщее неотразимое влияние ясно доказывает, что могут быть аргументы, которые не подчиняются обычным правилам. И какие бы хитроумные возражения ни выдвигались против этого, тем не менее упорядоченный мир, равно как и связная членораздельная речь, всегда будет считаться неопровержимым доказательством замысла и преднамеренности[442].

Обращение Клеанфа к «членораздельной речи» происходит из следующей аналогии:

Итак, предположим, что с облаков раздается членораздельный голос, более громкий и мелодичный, чем тот, который мог бы быть продуктом человеческого искусства. Предположим, что этот голос мгновенно распространяется над всеми народами и обращается к каждому на его собственном языке и наречии. Предположим, что произносимые им слова не только заключают в себе разумный смысл и значение, но еще содержат какое-нибудь поучение, вполне достойное благожелательного Существа, превосходящего человечество. Разве смог бы ты хоть на минуту усомниться относительно причины этого голоса? Разве не должен был бы ты тотчас же приписать его какому-либо замыслу или цели? Между тем, насколько я понимаю, против этого вывода могут быть высказаны те же самые возражения (если только они достойны этого названия), которые противостоят системе теизма[443].

Здесь, я полагаю, происходит перенос внимания с узко понятого и основанного на аналогии аргумента к аргументу, оценивающему теизм и его заместителей в свете когерентности и доказательной обоснованности их целостного видения космоса (метод исчерпывающего объяснения). Клеанфа можно понять как доказывающего, что если кто-то видит космос теистически, то это является более осмысленным и в действительности более рациональным – видеть космос подобным образом, нежели понимать его нетеистически (как несотворенный, не имеющий плана и т. д.). В ответ Филон нападает как на регулярный, так и на «нерегулярный» аргумент, однако текст дает определенные основания полагать, что Филон к своему предварительному теистическому выводу приходит на основе нерегулярного аргумента. Перенесение внимания с выводного индуктивного метода на метод исчерпывающего объяснения помогает понять весьма неожиданное и примирительное заключение Филона[444].

Такой альтернативный подход к обсуждаемому доказательству сам по себе не снимает вопроса к натурализму и не обеспечивает никакой конкретной поддержки теизму. Все юмовские возражения до сих пор действительны. Однако данная альтернатива позволяет распознать взаимосвязь между аргументами и увидеть, каким образом предельный случай может быть применен для понимания космоса. Также я полагаю, что данная альтернатива отдает должное той общей роли теистического и натуралистического рассуждения, которую они имеют в новоевропейской философии религии; роли, которая стремилась стать исчерпывающей и кумулятивной в аргументации[445]. Также следует обратить внимание, как вопрос о замысле и телеология (целенаправленность) работают в обычных нефилософских контекстах. Ч. Д. Броуд однажды провозгласил: «Телеология есть поддающаяся наблюдению характеристика»[446]. Иными словами, обычным образом можно сказать о ком-то, что он наблюдает целенаправленное поведение или замысел. Я полагаю, что определенные религиозные верующие наблюдают мир как созданный по замыслу, в то время как другие люди не видят его таковым, и тогда последующий философский спор идет о том, являются ли наблюдения замысла действительно заслуживающими доверия, или же просто кажутся нам, и скорее подобны миражу, который исчезает, когда вы смотрите на него под другим углом[447]. (Эту картину можно рассмотреть и с обратной стороны: обсуждение может быть продолжено на том основании, что натуралист видит космос как не созданный по замыслу, и тогда доказательство упирается в то, является ли это наблюдение разумно приемлемым).

Мое предложение может показаться всего лишь простым перефразированием терминов обсуждаемого вопроса, но юмовский выводной индуктивный метод, как видится, действительно предлагает слишком узкое понимание разума. Юмовская строгая критика, приведенная ранее, может показаться исключающей обычный здравый смысл и фундаментальную науку. Юм пишет: «Если причину узнают только по действию, то мы никогда не должны приписывать ей иных качеств, кроме тех, которые требуются для того, чтобы произвести действие; придерживаясь правил здравого рассуждения, мы не можем также, идя в обратном направлении, от причины, заключать об иных действиях, кроме тех, через которые она нам известна»[448]. Рассмотрим следующий тривиальный случай обыденного рассуждения: мы в состоянии представить себе ситуацию, что я вижу разбитое стекло и на основании другого наблюдения наряду с другим явным доказательством я делаю вывод, что молодые правонарушители разбили стекло. Следующее выводное рассуждение от положенной в основу причины к следствию представляется совершенно обоснованным: при прочих равных обстоятельствах, если будут наличествовать подобные юнцы и если условия останутся неизменны, вполне вероятно, что завтра будут еще разбитые стекла. Если бы я был ограничен минимальным заключением от следствия к причине, то мой вывод мог бы оказаться неоправданно ограниченным: например, я могу заключать лишь о единичном факте юношеского правонарушения и быть в совершенном неведении относительно любых последствий. Дело в том, что мы скорее привычно рассматриваем общие гипотезы (в данном случае, теории о криминальном поведении, о соседях, о жизни молодежи), нежели используем строгое индуктивное умозаключение от следствия к предположенной минимальной причине, необходимой для произведения данного следствия. Подобным образом, научное теоретизирование часто построено на постулировании следствий на основе тех или иных гипотетических причин[449].

В заключение этого рассмотрения методологии я приведу один знаменитый отрывок, в котором Юм идеализирует собственно выводное умозаключение:

Если тело весом в 10 унций поднимается на чашке весов, то это может служить доказательством того, что служащая ему противовесом тяжесть превосходит 10 унций, но не дает никаких оснований предполагать, что она превосходит 100 унций. Если предполагаемая причина какого-нибудь действия недостаточна для того, чтобы его произвести, мы должны или отвергнуть эту причину, или прибавить к ней такие качества, которые сделают ее в точности пропорциональной действию. Но если мы припишем ей другие качества или станем утверждать, что она способна производить иные действия, то мы будем только тешиться пустым предположением и произвольно, без всякого права или основания допускать существование качеств и энергий… Никто при взгляде на одну из картин Зевксиса не мог бы узнать, что он был также скульптором и архитектором, артистом, столь же искусным в обработке камня и мрамора, как и во владении кистью. Мы можем с достоверностью приписать творцу только тот талант и вкус, которые проявились в творении, находящемся перед нашими глазами. Причина должна соответствовать действию, и, если мы будем точно и тщательно соразмерять первую с последним, мы никогда не найдем в ней качеств, указывающих на что-то иное или доставляющих повод к заключению об ином намерении, об ином действии. Такие качества должны несколько выходить за пределы того, что требуется для произведения действия, рассматриваемого нами[450].

В качестве ответа я бы выдвинул предположение, что такое взвешенное и детальное умозаключение встречается редко. Наоборот, я думаю, что наше мышление часто осуществляется в опоре на предположенные общепринятые верования (или допущения) относительно нас самих и мира и что доказательство подобного рода верований является многообразным и кумулятивным. Далее, я полагаю, что тот род мышления, который Юм описывает в этом отрывке с проверкой на весах, сам имеет место внутри более широкого видения космоса, например, научного или экономического взгляда на мир, который дает нам пример схемы, построенной на квалифицировании, взвешивании и измерении.

Теперь приведем некоторые дополнительные ответы на возражения Филона, развитые в «Диалогах» или в последующих ответах Юму.

Ответ на проблему неподобия. Думаю, что в клеанфовском ответе Филону есть многое, достойное внимания. «Конечно, оно было бы принято очень дурно, сказал Клеанф, и меня вполне заслуженно стали бы порицать и ненавидеть, если бы я допускал, что доказательства бытия Бога сводятся не более как к догадке или предположению. Но разве общее приспособление средств к целям в доме так мало сходно с подобным же приспособлением во вселенной? А экономность целевых причин? А порядок, соразмерность и устройство каждой части?»[451] Клеанф утверждает, что филоновский скептицизм должен включать в себя отрицание того, о чем большинство людей могло бы заключить как о ясном свидетельстве наличия замысла и мышления. Клеанфовское сравнение космоса с членораздельной речью (в ранее цитированном отрывке) является, полагаю, мощной аналогией[452]. Уподобление космоса голосу приводит на память имевшую место в начале Нового времени идею о том, что космос подобен книге[453].

Ответ на проблему уникальности. Приводились доводы, что если к юмовскому возражению подойти со всей серьезностью, то современная астрофизика как наука не могла бы иметь места. Космология Большого взрыва, кажется, не страшится того, что наш универсум является единственным нами воспринимаемым; более того, похоже, вызывает мало беспокойства научное применение аналогий или апелляция к сходству, когда это переносится на космос как целое. Ричард Суинберн отвечает на возражение от уникальности следующим образом;

Время от времени разные авторы говорят нам о том, что мы не можем делать какие-либо умозаключения относительно происхождения и развития вселенной, поскольку она (логически или фактически) единственная вселенная, о которой мы знаем, а рациональное исследование может завершиться умозаключением только относительно объектов, принадлежащих определенному роду, например, можно рассуждать о том, что случится с этим куском железа, только потому, что существуют другие куски железа, изменения которых можно изучить. Это возражение имеет неожиданное и для большинства этих авторов неприятное следствие, состоящее в том, что физическая космология не может достичь обоснованных выводов относительно таких вещей, как размер, возраст, протяженность и плотность вселенной, взятой как целое (потому что она – единственная вселенная, о которой нам известно), а также что физическая антропология не может делать умозаключения относительно происхождения и развития человека как вида (потому что, насколько нам известно, этот вид – единственный в своем роде). Неубедительность этих следствий заставляет нас усомниться в справедливости данного возражения, которое и в самом деле совершенно ошибочно[454].

Ответ на проблему альтернативных возможностей. По меньшей мере два вида рассуждения заслуживают рассмотрения. Первое включает в себя построение более полной картины гипотезы замысла, подчеркивая ее радикальное отличие от космологий, не признающих замысел. Клеанф мог упрощать гипотезу замысла, прибегая к объяснению существования божественного (или всемогущего) Существа, действующего целенаправленно. Интенциональные объяснения имеют своим достоинством понимание определенного положения дел в свете доброго намерения: например, объяснение того, что Вы пишете книгу, заключается в том, что Вы верите, что это хорошо. Более того, намерения это не просто (выражаясь юмовским языком) «незначительные колебания мозга». Это так лишь отчасти, поскольку наши намерения не являются физическими (или так это можно аргументировать). Сам Юм полагал, что акт воли не является физическим. Но «колебания мозга» не являются, в обычных условиях, интенциями или интенциональными. Также есть нечто необычное в филоновском описании мышления (разума и замысла) как «столь незначительного», «столь слабого» и «столь ограниченного». Неужели в нашем мышлении есть такая внутренняя ущербность? Возможно, мысль людей и живых существ мимолетна, слаба, ограничена и случайна, но в гипотезе о возможной причине или объяснении космоса на каком основании мы должны принять, что в высшей степени великая целенаправленная или мыслящая деятельность должна быть ущербной, слабой или ограниченной в своей целенаправленности или мысли? Действительно, хотя биология может делать возможным наше мышление (как полагал Юм), это обстоятельство также (как думал Юм) ограничивает или угрожает нашему мышлению (см. взгляды Юма об абсолютном уничтожении личности, рассматриваемые далее в этой главе). Существо, превосходящее биологию и физическую структуру космоса (насколько мы ее знаем), может иметь неограниченные возможности мышления, разума и замысла. Что Филон не принимает во внимание, так это то, что понимание мира с точки зрения направленности предполагает благость космоса как одну из причин, объясняющих его существование[455]. Обращение к целенаправленности при объяснении существующего положения дел не является просто одним объяснением наряду с другими. Скорее, оно стоит особняком как точка зрения, укорененная в понятии ценности, и, как таковое, оно глубоко отличается от объяснений, данных другими участниками. Юм пишет:

Мысль, замысел, интеллект, обнаруживаемые нами в людях и других живых существах, – все это не что иное, как один из принципов, одно из начал вселенной, так же как тепло или холод, притяжение или отталкивание и сотни других явлений, ежедневно наблюдаемых нами. Это действующая причина, при помощи которой, как мы видим, одна какая-нибудь часть природы производит изменения в других. Но разве мы вправе умозаключать от части к целому? Разве огромное несоответствие между ними не препятствует такому сравнению и заключению? Разве можем мы, наблюдая рост волоса, узнать что-либо о происхождении человека? Или же, зная, хотя бы и в совершенстве, как распускается лист, разве смогли бы мы узнать отсюда что-нибудь о произрастании дерева?[456]

Но отметим различие между интенциональным объяснением (дерево, посаженное в соответствии с намерением садовника, украшающего сад) и объяснениями, ограниченными теплом, холодом, притяжением или отталкиванием[457]. Другой перечень юмовских причин – «разум, инстинкт, порождение, произрастание» – можно свести к двум видам объяснения. Если мы принимаем, что апелляция к инстинкту есть лишь механический, в широком смысле биологический факт, то в этом случае объяснения представляются либо интенциональными (включающими разум и цель), либо неинтенциональными.

Второй вид умозаключения, который можно активно применять, включает внимательное рассмотрение юмовских аналогий, предполагающих, что универсум подобен гигантскому растению или космическому животному:

Далее, если мы рассмотрим вселенную, поскольку она доступна нашему познанию, то мы заметим, что она имеет большое сходство с животным, или организованным, телом и, по-видимому, подчинена воздействию сходного жизненного и двигательного начала. Постоянный круговорот материи не производит в ней никакого беспорядка, постоянная убыль в любой части непрестанно пополняется, повсюду, во всей системе наблюдается полнейшее соответствие, и каждая ее часть, или член, исполняя свои собственные функции, содействует и собственному сохранению, и сохранению целого. Отсюда я заключаю, что мир – это живой организм, а Божество – это душа мира, воздействующая на него и испытывающая воздействие с его стороны[458].

Обращение к божественной душе я обсужу в следующей группе ответов. Как было замечено, Клеанф мог бы доказать, что наилучшее объяснение универсума как гигантского растения или космического животного сводится к постулированию некой всеобщей действующей целенаправленно реальности[459]. Судя по всему, существование мира как юмовского гигантского живого организма будет благим, и интенциональное объяснение такого мира может рассматривать благость в качестве одной из причин того, почему мир был сотворен и сохраняется в существовании[460].

Я полагаю, что одним из лучших ответов Клеанфа Филону относительно космического порядка является его аналогия с природной библиотекой:

Итак, предположим, что ты входишь в свою библиотеку, населенную такими естественно произошедшими томами, содержащими в себе самый утонченный ум и самую изящную красоту, неужели, открыв любой из них, ты стал бы сомневаться в том, что его первопричина обладает сильнейшей аналогией с умом и интеллектом? Ведь эта книга рассуждает и толкует; она спорит, аргументирует и доказывает свои взгляды и положения; она взывает то к чистому разуму, то к аффектам; она собирает, располагает и обрабатывает всякие соображения, относящиеся к ее предмету. Неужели ты стал бы настаивать на утверждении, что все это в сущности не имеет никакого значения и что первоначальное образование этой книги в организме ее прародителей не является результатом разумного замысла? Я уверен, что твое упрямство не достигло такой степени закоренелости; даже твоя скептическая шутливость и беспечность устыдились бы столь явного абсурда^84.

Если сохраняется аналогия между нашим космосом и подобной библиотекой, то я полагаю, что апелляция Клеанфа к целесообразности имеет вес. Однако, аналогия с библиотекой подвигает Демия возвратиться к обвинению в антропоморфизме:

Я должен сознаться, Клеанф, сказал Демий, что твой пример относительно книг и языка обладает особой силой именно ввиду своей простоты. Но нет ли в данном обстоятельстве и некоторой опасности? Не может ли это внушить нам известную самонадеянность, заставив воображать, будто мы постигаем Божество и имеем адекватную идею о его природе и атрибутах? Когда я читаю книгу, я проникаюсь духом и намерениями автора; я временно превращаюсь как бы в него самого и непосредственно переживаю, непосредственно представляю все те идеи, которые чередовались в его воображении, когда он работал над своим произведением. Однако мы, конечно, никогда не будем в состоянии настолько же сблизиться с Божеством; его пути – не наши, его атрибуты совершенны, но непостижимы; и книга природы содержит в себе более великую, более необъяснимую загадку, чем любая понятная для нас речь, любое рассуждение[461].

Рассмотрим это возражение более внимательно.

Ответ на проблему антропоморфизма. Только что приведенное возражение Демия кажется чем-то необычным, так как классический теизм допускает (или, скорее, учит), что Бог обладает совершенным знанием космоса. Это станет важным элементом при обсуждении развития юмовской этики Адамом Смитом в конце этой главы. Что же касается того, обоснован ли теизм Клеанфа, поскольку он приписывает Богу чувство благодарности, негодования, любви, дружбы, одобрения, осуждения, сожаления, соперничества и зависти, то вопрос не столь простой. Возможно, эти предикаты могут быть обоснованно приписаны Богу в том случае, если на основе откровения, религиозного опыта, обоснованного нравственного доказательства, или онтологического доказательства можно установить сущностную благость Бога. Это позволило бы оставить в стороне зависть, негодование, осуждение и сожаление как качества, недостойные Бога, одновременно с этим сохраняя любовь, справедливое одобрение и неодобрение, и другие божественные атрибуты, такие как милосердие[462]. Что же касается представления о Боге как физическом существе, то можно указать на собственную точку зрения Юма на ментальное как нефизическое, или же, если привлечь доказательство в качестве поддерживающего доказательства от замысла, то можно опровергнуть положение, что мир есть Бог или тело Бога на основании случайности мира[463].

Проблема зла. Поскольку проблема зла будет рассмотрена в этой книге несколько позже (Глава VI и IX), то здесь я лишь кратко коснусь трех моментов. Во-первых, ответ Клеанфа заключается в том, что Филон слишком преувеличил размеры зла и страдания. По мнению Клеанфа, удовольствие перевешивает боль[464]. В диалоге имеет место примечательный союз между Демием и Филоном, поскольку оба утверждают преобладание страданий в этой жизни. Однако Демий не разделяет отчаяния Филона, поскольку признает, что существует жизнь после смерти. (И Филон, и Клеанф оставляют в стороне вопрос о посмертном существовании)[465]. Таким образом, «Диалоги» поднимают важный вопрос о роли посмертного существования в рассмотрении проблемы зла.

Во-вторых, в юмовской системе проблема зла усиливается, поскольку он признает определенную форму детерминизма. Теисты традиционно апеллировали к свободе творений как части их понимания происхождения и природы свободы.

В-третьих, юмовское обращение к проблеме зла содержит в себе замечательное, яркое рассмотрение как цели человеческого разума, так и ценностей. Юм отмечает дискуссию по поводу того, является ли наш опыт космоса подобным нашему опыту восприятия портика грандиозного и прекрасного здания. Юмовское стремление решить проблему зла путем различения того направления, в котором зло оценивается, исходя из различных базовых установок, является в высшей степени значимым. В современных дебатах относительно проблемы зла, которые мы обсудим в Главе IX, огромное внимание уделяется тем направлениям, в которых зло может или не может иметь доказательный вес для теизма.

История и чудеса в сфере природы

Юмовский аргумент против рациональной обоснованности веры в чудеса способствовал появлению огромной литературы, в которой обсуждается не только вопрос о его обоснованности и прочности, но и о его интерпретациях. Принимая за основу общепринятое понимание направления рассуждения Юма, я предлагаю далее определенную вторичную литературу, комментарии и вопросы[466].

Юм определяет чудеса следующим образом:

Чудо может быть точно определено как нарушение закона природы особым велением Божества или вмешательством какого-нибудь невидимого деятеля. Чудо может быть или доступно наблюдению людей, или нет, – это не изменяет его природы и сущности. Если бы дом или корабль поднялся на воздух, это было бы явным чудом, но, если бы поднялось на воздух перо при недостаточной для этого силе ветра, такое явление было бы таким же истинным, хотя и не столь явным для нас, чудом[467].

Неудивительно, что подобное определение не является бесспорным: описанием чуда как нарушения Юм предполагает, что чудесное действие Бога связано с насилием. Более раннее понимание чудес (Августина, к примеру) не предполагало, что особые действии Бога в природе являются насилием или нарушением. По Августину, нет такого закона природы, чтобы Бог не мог действовать в природе в соответствии с особыми намерениями. Бог не нарушил бы законов движения, подняв дом без помощи каких-либо земных или послушных космических посредников. С теистической точки зрения, законы движения сами являются отражениями целесообразной креативности Бога. В таком случае чудеса будут просто состоять в том, что Бог действует различно или особыми способами, отличными от всеобщего сохранения космоса Богом[468]. Второй особенностью, которую следует отметить в юмовском понимании чуда, является то, что традиционное объяснение чудес рассматривает их в качестве включенных во всеобщий божественный план или замысел. Тогда чудеса не являются особыми событиями, не связанными с религиозной сферой. Юм не придает этому никакого внимания в своем определении. По Юму, чудо заключается в том, что Бог вызвал насильственное нарушение законов природы в изолированном и причудливом контексте – например, если бы Бог поднял перо на два дюйма на удаленном, недоступном обозрению, пустынном острове. Юмовская концепция чудес кажется слишком широкой и изъятой из религиозного контекста.

Однако, это еще не главные проблемы в юмовском понимании чудес. Некоторые теисты вполне согласны с пониманием чуда как предполагающего насильственное нарушение или приостановку законов природы. Ключевым элементом (с которым согласно большинство участников спора) является то, что в чудесах, о которых мы знаем из рассказов (например, о том, что Христос воскрес через три дня после смерти), Бог, как полагают, совершил то, что иным способом не могло произойти.

Юмовский аргумент развивается в эвиденциальной перспективе:

Поэтому разумный человек соразмеряет свою веру с очевидностью; при таких заключениях, которые основаны на непогрешимом опыте, он ожидает явления с высшей степенью уверенности и рассматривает свой прошлый опыт как полное доказательство того, что данное событие наступит в будущем. В других же случаях он действует с большей осторожностью: взвешивает противоположные опыты, рассматривает, которая из сторон подкрепляется большим числом опытов, склоняется к этой стороне, все еще сомневаясь и колеблясь, и, когда наконец останавливается на определенном решении, очевидность не превосходит того, что мы называем собственно вероятностью. Итак, всякая вероятность требует противопоставления опытов и наблюдений, причем одна сторона должна перевешивать другую и порождать известную степень очевидности, пропорциональную этому превосходству. Сто примеров или опытов, с одной стороны, и пятьдесят – с другой, порождают сомнительное ожидание того или другого из явлений, тогда как сто однородных опытов и только один противоречащий им по праву возбуждают довольно сильную степень уверенности. В каждом случае мы должны сопоставлять противоположные опыты, поскольку они противоположны, и вычитать меньшее число их из большего, чтобы узнать точную степень преобладающей очевидности^93.

Юмовское перечисление примеров может показаться запутывающим, но я полагаю, что его главная мысль относительно ясна. Необходимо верить преобладающей очевидности; когда вера имеет большую очевидность, чем ее отрицание, то веру следует принять. (Как кажется, рационально обоснованная вера включает в себя не только слабое превосходство веры над ее отрицанием; вера должна быть более обоснованной, чем отказ от суждения).

Теперь приведу довольно длинный отрывок, являющийся ключевым в аргументации Юма:

Чудо есть нарушение законов природы, а так как эти законы установил твердый и неизменный опыт, то доказательство, направленное против чуда, по самой природе факта настолько же полно, насколько может быть полным аргумент, основанный на опыте. Почему более чем вероятно, что все люди должны умереть, что свинец не может сам собой оставаться в висячем положении в воздухе, что огонь истребляет дерево и заливается водой? Только потому, что эти явления согласуются с законами природы и что требуется нарушение этих законов, или, другими словами, чудо, для того чтобы предупредить их наступление. То, что совершается согласно общему течению природы, не считается чудом.

Не чудо, если человек, по-видимому пребывающий в полном здоровье, внезапно умрет, ибо, хотя такая смерть и более необычна, чем всякая другая, тем не менее мы часто наблюдали ее. Но если умерший человек оживет, это будет чудом, ибо такое явление не наблюдалось никогда, ни в одну эпоху и ни в одной стране.

Таким образом, всякому чудесному явлению должен быть противопоставлен единообразный опыт, иначе это явление не может заслуживать подобного названия. А так как единообразный опыт равносилен доказательству, то против существования какого бы то ни было чуда у нас есть прямое и полное доказательство, вытекающее из самой природы факта, причем оно может быть опровергнуто только противоположным, более сильным доказательством и только в последнем случае чудо может стать вероятным^94.

Причина, по которой некоторые критики Юма подумали, что здесь его аргументация уходит от ответа, заключается в том, что Юм просто утверждает, что никто не видел чуда, а именно – никто не наблюдал воскресения. Христиане во времена Юма верили, что воскресение действительно было засвидетельствовано, и поэтому не принимали, что воскресение «не наблюдалось никогда, ни в одну эпоху и ни в одной стране».

Чтобы избежать обвинения в уклонении от ответа (а равно и усвоить доверительное отношение к тексту), юмовскую аргументацию лучше понять в следующем смысле: доказательство, поддерживающее сообщение о чуде, всегда будет перевешено доказательством, свидетельствующим против него. Это истинно, как доказывает Юм, поскольку мы можем легко объяснить, почему сообщения о чудесах могли быть созданы и иметь широкое хождение; вера в чудеса вызывается суетностью, невежеством, страхом и любовью к удивительному и сверхъестественному. Таким образом понятая юмовская критика чудес не уходит от ответа, но чтобы она стала убедительной (или более убедительной), как я полагаю, доминирующий натуралистический взгляд Юма нуждается в более ясном выражении. Я лишь кратко рассмотрю это предложение.

Если некто исходит из предшествующей философской рефлексии, соединенной с классической формой теизма, согласно которой Бог есть всемогущий, всеведущий и всеблагой, то он будет более открытым для признания чудес, чем тот, кто вместо этого полагает, что, возможно, теизм ошибочен. Если теизм является живой, приемлемой гипотезой (как это было для юмовского современника Батлера), то можно заключить, что благой Бог имел определенную причину открыться чудесным образом в истории. Это положение можно усилить тем, что отношение с Богом – это благо, или что божественное спасение является необходимым и т. д. В направлении, по которому идет Юм в своей аргументации против чудес, теизму остается очень малое место при объяснении событий любого рода. Рассмотрим пример, использованный Юмом, в котором происходит сверхъестественное событие, однако предположено не признавать теистического объяснения:

Ибо вообще я допускаю возможность чудес, или нарушений обычного порядка природы, доказуемых с помощью свидетельств людей, хотя, быть может, во всей истории не найти примера подобного чуда. Предположим, например, что показания всех авторов всех национальностей сходятся в том, что 1 января 1600 г. воцарилась полная тьма, окутывавшая всю землю в течение недели. Предположим, что предание об этом необычном явлении еще сильно и живо среди народа, что все путешественники, возвращающиеся из чужих стран, привозят известия о нем, ни в чем не разнящиеся и не противоречащие друг другу: очевидно, что современные нам философы, вместо того чтобы сомневаться в этом факте, должны признать его достоверным и искать причины, которые его породили. Разложение, порча, разрушение в природе – все это явления, правдоподобные в силу многих аналогий, так что всякий факт, ведущий к подобной катастрофе, может быть удостоверен посредством свидетельств людей, если эти свидетельства очень многочисленны и однообразны^95.

Событие, как оно описано, не дает никакого ключа к тому, как бы оно могло служить божественной цели. Полная тьма (возможно, символ религиозного предрассудка?) представляется пригодной для натуралистической трактовки в качестве определенного события, из теистической же перспективы представляется случайной и бессмысленной. В другом месте Юм предлагает описание исцеления, что обычно ближе ассоциируется с чудом; однако просто экстраординарные события, такие как наблюдаемое солнечное затмение без видимых причин, были бы религиозными аномалиями. Рассказы о распятии и воскресении Христа включают в себя и экстраординарные события (Мф. 27:51–53), но их лучше понимать как часть повествования, имеющая нравственную и религиозную ценность, – то есть, эти события описаны не для любопытства или научного исследования, но для спасения.

Я полагаю, что юмовскую критику сверхъестественного лучше понимать в качестве составной части его более широкой защиты натурализма, что может быть знаком не слабости, но силы его позиции. Я полагаю, что оценки юмовских взглядов по другим вопросам (сомнения в жизни после смерти, суициде) подобным образом обретают силу, если рассматриваются в качестве составных частей его общего натурализма[469].

Юмовская работа «Естественная история религии» начинается с описания первоначальной человеческой религии как всеобщего политеизма: «То, что около 1700 лет назад все человечество исповедовало политеизм, – факт неоспоримый»[470]. Об этом с очевидностью свидетельствует то, «что нам известно относительно взглядов и мнений варварских народов. Все дикие племена Америки, Африки и Азии придерживаются идолопоклонства; нет ни одного исключения из данного правила»[471]. У нас также есть «мифы», или первоначальные политеистические повествования Европы. Но не менее важно, продолжает Юм, у нас есть основание полагать, что политеизм мог оказаться более очевидным, чем монотеизм.

В то время как «дела природы» предполагают единственного автора, рассмотрение «различных и разнообразных событий человеческой жизни неизбежно ведет нас к политеизму»[472]. Из-за отсутствия единого организующего принципа в природе признается множество творцов. Также Юм полагает, что главной причиной первоначальной политеистической религии является страх и надежда, страх перед неизвестным и надежда на обретение убежища.

Как отмечалось в начале этой главы, Юм был хорошо знаком со знаменитым трудом Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи». Подобно Юму, Гиббон оспаривал достоверность раннехристианских исторических сочинений. В вызвавшей жаркие споры главе «Расцвет варварства и религия» из книги Гиббона Юм смог найти поддержку своему собственному анализу. Главный тезис, который Гиббон (как и Юм) стремится доказать, что возникновение и продолжительную силу религии следует объяснять иными причинами, нежели тем, что религия в действительности истинна.

Во всей его «Естественной истории» и в некоторых других источниках Юм выделяет Божественный атрибут бытия «невидимости». Бог есть «невидимая разумная сила»; «мы прослеживаем следы невидимой силы». В других местах Юм отсылает к «невидимым областям или миру духов» и к «невидимости и непостижимости

Божества». Связь между невидимостью и непознаваемостью может говорить о том, что Юм развивает вспомогательный аргумент против теизма – а именно, что понятие невидимого интеллекта или силы является бессмысленным. Но для Юма постижимость того, что существуют объекты, являющиеся непротяженными и, следовательно, невидимыми – не была пустой возможностью. В «Трактате» Юм пишет:

Положение это состоит в следующем: объект может существовать и тем не менее не находиться нигде; я утверждаю, что это не только возможно, но что большая часть вещей существует и должна существовать таким образом. Можно сказать, что объект не находится нигде, когда его части не расположены по отношению друг к другу так, чтобы образовать некоторую фигуру или некоторую величину, целое же не расположено по отношению к другим телам так, чтобы соответствовать нашим представлениям о смежности или расстоянии. Но очевидно, что так и обстоит дело со всеми нашими восприятиями и объектами, за исключением восприятий и объектов зрения и осязания. Моральное размышление не может быть помещено направо или налево от аффекта, а запах или звук не может обладать круглой или квадратной фигурой^100.

Юм полагал, что желания, страсти, вкусы, звуки и т. п. являются ментальными, невидимыми реальностями. Таким образом, говоря о невидимости, Юм не утверждал (по крайней мере, явно и последовательно), что понятие Бога является бессмыслицей, как это делают некоторые мыслители позднее (см. Глава VIII).

Абсолютное исчезновение личности и самоубийство

Как отмечал Босвелл, Юм не верил в жизнь после смерти. Он также не думал, что суицид является морально недопустимым в любых обстоятельствах. Человек может, при определенных условиях, распорядиться своей жизнью.

В эссе «О бессмертии души» Юм обращает внимание, что абстрактное априорное рассуждение о человеке или душе не в состоянии разрешить вопросы о личном бессмертии. С нравственной точки зрения Юм полагает, что желание посмертного существования иногда является следствием низменных желаний и страхов (наказания и вознаграждения), в то время как условия этой жизни являются вполне соответствующими нашим желаниям: «Силы человека не более превышают его нужды, принимая в расчет только нынешнюю жизнь, чем силы лисиц и зайцев превышают их нужды применительно к продолжительности жизни»[473]. Ключевой аргумент в пользу нравственности основан на очевидной зависимости души от тела: «Где два предмета столь тесно связаны друг с другом, что все изменения, которые мы когда-либо видели в одном, сопровождаются соответственным изменением в другом, там мы должны по всем правилам аналогии заключить, что когда в первом произойдут еще большие изменения и он полностью распадется, то за этим последует и полный распад последнего»[474]. Это описание опирается на главную черту причинности, в которой, по Юму, причина и следствие всегда соединены. Юмовская аргументация достигает кульминации в следующем описании взаимозависимости души и тела:

Судя по обычной аналогии природы, существование какой-либо формы не может продолжаться, если перенести ее в условия жизни, весьма отличные от тех, в которых она находилась первоначально. Деревья погибают в воде, рыбы в воздухе, животные в земле. Даже столь незначительное различие, как различие в климате, часто бывает фатальным. Какое же у нас основание воображать, что такое безмерное изменение, как то, которое претерпевает душа при распаде тела и всех его органов мышления и ощущения, может произойти без распада всего существа?

У души и тела все общее. Органы первой суть в то же время органы второго, поэтому существование первой должно зависеть от существования второго[475].

Каким образом аргумент Юма соотносится с батлеровским? Очень хорошо, думаю я, если мы принимаем это частным случаем общей защиты натурализма. Батлеровская позиция не абсурдна, даже если меняется оценка натурализма. Предположим, у кого-то есть определенная причина верить, что существует всеблагой Бог, желающий благополучия и процветания людям. Если мы принимаем дуалистическую позицию (Батлера или Юма), в соответствии с которой душа случайно зависит от тела – то есть, что разложение тела не влечет за собой гибель души – тогда наблюдение за гибелью человеческого тела ipso facto не есть наблюдение за гибелью души. Рассмотрим аналогию. Представьте, что вы физически поддерживаетесь двумя людьми, мной самим и вашей сильной, заботливой сестрой, которую, по той или иной причине мы не можем видеть. Я опускаю руки и удаляюсь. Насколько вероятно, что вы упадете? Только в том случае, если мы верим, что ваша сестра не по-настоящему заботится о вас, или она думает, что ваше падение принесет вам пользу, или ей не хватает сил удержать вас и т. п. Юмовская защита гибели будет убедительной в той мере, в какой не допускается, что в картине мира существует аналогичная божественная сестра.

Аналогию с сестрой можно сопоставить юмовскому восприятию Харона. Незадолго до смерти Адам Смит описал шутливое рассуждение Юма о мифологическом перевозчике Хароне, делом которого была переправа теней умерших в нижний мир. Смит записал юмовские размышления:

«Я не мог хорошенько представить, – сказал он, – какое бы оправдание я мог бы привести Харону, чтобы получить маленькую отсрочку. Все, что я делал, я делал так, как намеревался совершить, и я не мог никогда ожидать покинуть моих близких и друзей в более подходящей ситуации, чем та, в которой я сейчас, вероятно, должен покинуть их; поэтому я имею все основания умереть спокойно». Затем он спародировал себя, представив несколько шуточных оправданий, которые, как он полагал, можно привести Харону, и вообразил очень сердитые ответы, подходящие характеру Харона. «По дальнейшем размышлении, – сказал он, – я подумал, что мог бы сказать ему: “Досточтимый Харон, я готовлю мои работы для нового издания. Дай мне еще немного времени, чтобы я мог увидеть, как публика примет внесенные изменения”. Но Харон ответил бы: “Когда ты увидишь результат этих изменений, ты захочешь внести другие изменения. И не будет конца подобным оправданиям; поэтому, почтенный друг, пожалуйста, ступай в лодку”. Но я мог бы все еще настаивать: “Имей немного терпения, досточтимый Харон, я постарался открыть глаза публики. Если я проживу еще несколько лет, то смогу получить удовлетворение от наблюдения за падением некоторых господствующих суеверий”. Но тогда Харон потерял бы все свое терпение и любезность: “Ты медлительный негодяй, этого не случится и за многие сотни лет! Ты воображаешь, что я представлю тебе отсрочку на столь долгое время? Ступай в лодку сейчас же, ты, ленивый медлительный мошенник!”»[476].

Если чье-то основное убеждение заключается в том, что точное время смерти и последствия ее подчиняются вспыльчивому, нетерпеливому, враждебному надсмотрщику, то он вполне естественно придет к иному заключению, чем тот, кто предпочитает этому заботящуюся, сострадательную, всемогущую альтернативу.

Юмовское эссе «О самоубийстве» частично представляет собой ответ Локку, но одновременно с этим и некоторый традиционный аргумент против самоубийства, берущий начало у Платона. Юмовская аргументация не требует в качестве первоначального условия атеизма, но допускает Бога лишь в качестве причины общего разумного устройства мира. Поскольку Бог вовлечен в общую структуру космоса, то Он предоставляет творениям достаточную власть и автономность в определении их собственных целей:

Каков же в таком случае смысл принципа, гласящего, что человек, который, устав от жизни и будучи преследуем страданиями и несчастьями, смело преодолевает до конца естественный страх перед смертью и покидает этот жестокий мир, что такой человек, говорю я, навлекает на себя негодование своего Создателя, посягнув на дело божественного провидения и внеся смятение в мировой порядок? Станем ли мы утверждать, что Всемогущий в виде некоторого исключения приберег для себя лично распоряжение жизнью людей и не подчинил данного события наравне с другими общим законам, которые управляют вселенной? Это явная неправда: жизнь людей зависит от тех же законов, что и жизнь других живых существ; а последняя подчинена общим законам материи и движения. Падение башни или принятие яда разрушит человека наравне с мельчайшей тварью; наводнение смоет все без различия, что бы ни оказалось на пути его ярости. Таким образом если жизнь людей всегда подчинена общим законам материи и движения, то не оттого ли поступок человека, распоряжающегося своей жизнью, преступен, что во всех случаях преступно посягать на указанные законы или вносить смятение в их действия? Но это, по-видимому, нелепо: все живые существа предоставлены в том, что касается их поведения в мире, собственной осмотрительности и сноровке и имеют полное право по мере своих сил изменять все действия природы. Не пользуясь этим правом, они не могли бы просуществовать и мгновения; всякий поступок, всякое движение человека видоизменяет порядок некоторых частей материи и отклоняет общие законы движения от их обычного хода. Сопоставляя эти заключения, мы находим, что человеческая жизнь подчинена общим законам материи и движения и что нарушать эти общие законы или вносить в них изменения не является посягательством на дело провидения[477].

Таким образом, по мнению Юма, человек может вполне обоснованно при определенных обстоятельствах распоряжаться своей жизнью без посягательства на права Божественного провидения. (Отметим сходство того, как Юм противостоял посягательству на Бога, и того, что Бог нарушает законы природы). Как и в случае с критикой бессмертия, предпосылочное допущение является определяющим. Юмовская оценка предпосылок дает мало обнадеживающего для того, кто ожидает особого Божественного провидения. Также мало приятного ожидать этого от самой вселенной, приняв во внимание допущение Юма, что ценность устрицы невелика: «Жизнь человека не более важна для вселенной, чем жизнь устрицы»[478].

Прежде, чем перейти к юмовской этике и смитовской теории идеального наблюдателя, я отмечу две черты философии Юма, которые могут обеспечить скромную поддержку посмертного существования. Юмовское понимание причинности допускает, что нет никакого априорного аргумента против посмертного существования. В конце «Исследования» Юм замечает, что мы не можем отбросить как невозможные даже совершенно невероятные возможности: «Если рассуждать a priori, что угодно может казаться способным произвести что угодно другое. Падение камня может, пожалуй, потушить солнце, а желание человека – управлять обращением планет по их орбитам»[479]. Защитник посмертного существования мог бы возразить: «Насколько мне известно, физическая смерть скорее может означать человеческий переход на небеса или перевоплощение, нежели полное уничтожение». В уже приводившемся в начале главы разговоре с Босвеллом, Юм сравнивал возможность посмертного существования с возможностью угля, положенного в огонь, не сгореть. Известно, что Юм полагал, что мы не можем исключить такой возможности в будущем. В этом контексте можно вспомнить о библейском рассказе в книге пророка Даниила (глава 3) о чудесном спасении трех божественных пророков, которые не сгорели в огне.

Второй момент, где Юм может быть полезен, относится, в первую очередь, к дуалистическому пониманию посмертного существования. Вспомним картезианский модальный аргумент в пользу дуализма, который исходит из возможности существования личности без тела или тела без личности, и приходит к заключению, что личность не есть то же самое, что тело (см. выше Глава II). Как было отмечено ранее, Юм придерживается очень строгого принципа постижимости: «Все, что мы постигаем, является возможным»[480]. Таким образом, по Юму, если мы можем представить себе раздельно тело и душу, то отсюда с достоверностью следует, что подобное разделение по-настоящему возможно. (Конечно же, при обсуждении космологического доказательства в этой главе я сделал определенную оговорку по поводу возможности апеллировать к постижимости без всяких ограничений).

Идеальным наблюдатель

В своем учении о нравственности Юм не прибегает к божественным заповедям и власти или к человеческой суверенной власти, сдерживаемой наказаниями (Гоббс), или к идее Кедворта, что человеческая нравственность является отражением неизменной, вечной природы действительности[481]. Последовательный в своем натурализме, Юм связывает корни этики с нашими чувствами удовольствия и отвращения, с которыми связаны, с одной стороны, чувства одобрения и похвалы, а с другой – чувства осуждения и неодобрения. Разум в одиночку не побуждает нас к нравственному сознанию или действию. Вместо этого мы должны начинать с желаний и чувств, которые мы действительно имеем, затем осмыслить их с помощью разумной рефлексии. Некоторым критикам гипотеза Юма представляется безнадежно зыбкой, поскольку жизнь чувств является непостоянной, изменчивой и ненадежной. Юм же рисует иную картину. Описав в общих чертах человеческое тяготение к единообразным, согласованным чувствам отвращения, негодования, желания и дружелюбия, Юм особо подчеркивает роль симпатии[482].

Философия Юма заложила основы того, что позже получило название «теории идеального наблюдателя», как она была развита Адамом Смитом в «Теории нравственного чувства» (1759) и Генри Сиджвиком (1838–1900) в «Методах этики» (1874) и некоторыми другими[483].

Смит развивал юмовскую этику в опоре на нашу естественную способность сострадать другим:

Какую бы степень эгоизма мы ни предположили в человеке, природе его, очевидно, свойственно участие к тому, что случается с другими, участие, вследствие которого счастье их необходимо для него, даже если бы оно состояло только в удовольствии быть его свидетелем. Оно-то и служит источником жалости или сострадания и различных ощущений, возбуждаемых в нас несчастьем посторонних, увидим ли мы его собственными глазами или же представим его себе. Нам слишком часто приходится страдать страданиями другого, чтобы такая истина требовала доказательств. Чувство это, подобно прочим страстям, присущим нашей природе, обнаруживается не только в людях, отличающихся особенным человеколюбием и добродетелью, хотя, без всякого сомнения, они и наиболее восприимчивы к нему. Оно существует до известной степени в сердцах самых великих злодеев, людей, дерзким образом нарушивших общественные законы[484].

Нравственные размышления начинаются с сочувствия к другим, которое становится осмысленным в ходе нашего воображаемого отождествления с ними или симпатии к ним:

Так как никакое непосредственное наблюдение не в силах познакомить нас с тем, что чувствуют другие люди, то мы и не можем составить себе понятия об их ощущениях иначе, как представив себя в их положении. Вообразим, что такой же человек, как и мы, вздернут на дыбу – чувства наши никогда не доставили бы нам понятия о том, что он страдает, если бы мы не знали ничего другого, кроме своего благого состояния. Чувства наши ни в коем случае не могут представить нам ничего, кроме того, что есть в нас самих, поэтому только посредством воображения мы сможем представить себе ощущения этого страдающего человека. Но и само воображение доставляет нам это понятие только потому, что при его содействии мы представляем себе, что бы мы испытывали на его месте. Оно предупреждает нас в таком случае об ощущениях, которые родились бы в нас, а не о тех, которые испытываются им. Оно переносит нас в его положение: мы чувствуем страдание от его мук, мы как бы ставим себя на его место, мы составляем с ним нечто единое. Составляя себе понятие о его ощущениях, мы сами испытываем их, и, хотя ощущения эти менее сильны, все же они до некоторой степени сходны с теми, которые испытываются им. Когда его муки станут таким путем свойственны нам, мы сами начинаем ощущать страдания и содрогаемся при одной мысли о том, что он испытывает, ибо, подобно тому как в нас возбуждается тягостное ощущение действительным страданием или несчастьем, таким же точно образом и представление, созданное нашим воображением о каком-нибудь страдании или несчастье, вызывает в нас такое же ощущение, более или менее тягостное в зависимости от живости или слабости нашего воображения[485].

В этой манере Смит стремился создать нравственную психологию (или философию чувства), которая смогла бы реализовать то, что Юм называл общей точкой зрения, благодаря которой мы формируем свои суждения[486].

Смит продолжает, демонстрируя, как глубина и устойчивость наших суждений может сильно варьироваться в зависимости от усовершенствования наших способностей воображения, степени заинтересованности и точности наших представлений о других людях:

Предположим, что обширная Китайская империя с ее миллионным населением внезапно проваливается вследствие землетрясения, и посмотрим, какое впечатление произведет это ужасное бедствие на самого человеколюбивого европейца, не находящегося ни в каких отношениях с этой страной. Я полагаю, что он прежде всего опечалится таким ужасным несчастьем целого народа; он сделает несколько грустных размышлений о непрочности человеческого существования и суете всех замыслов и предприятий человека, которые могут быть уничтожены в одно мгновение. Если он одарен философским складом ума, то может высказать свои соображения о последствиях такого события для европейской торговли и даже для торговли прочих стран мира.

По окончании же своих философских рассуждений, выразив все, что было вызвано его человеколюбием, он опять обратится к своим делам и к своим удовольствиям или же отдастся отдохновению с таким спокойствием и равнодушием, как будто катастрофы вовсе и не случилось. Малейший случай, касающийся его лично, оказал бы на него большее впечатление[487].

Это рассуждение показывает определенную дистанцию между нами как благоразумными, самозаинтересованными субъектами и той точкой зрения, которую мы можем принять, когда по-настоящему стремимся быть (или смотреть на мир с точки зрения) непредубежденными, целиком осведомленными, сочувствующими наблюдателями.

Здесь я предложу вниманию общее описание теории идеального наблюдателя, выявляя ее интуитивный посыл путем подчеркивания общих черт нравственной аргументации; затем я покажу применимость теории идеального наблюдателя в философии религии.

Представьте, что мы с вами спорим о нравственной допустимости суицида или (используя термин, избегающий нравственных коннотаций, имеющихся в слове «суицид») о допустимости для находящегося при смерти больного человека распорядиться своей собственной жизнью в случае, когда нет никаких средств излечения, а есть лишь огромные страдания[488]. Будут ли наши дебаты состоять в моей демонстрации отвращения к суициду, в то время как вы, к примеру, чувствуете допустимость и приемлемость этого? Скорее всего, следует принять во внимание и другие факторы, начиная с исследования, действительно ли больной страдает и какова степень его страдания. Затем мы могли бы обсудить возможность нахождения способа лечения или, при неудаче, вероятность того, что боль каким-то образом может быть уменьшена. Далее мы могли бы исследовать, давал ли человек обещания, которые он мог бы еще исполнить, каково будет воздействие его смерти на других людей, а также и способ его умерщвления, в который могут быть вовлечены люди, не приемлющие суицида; в конце концов, мы можем также обсудить, существует ли промышляющий Бог, Который будет использовать скорее саму природу, чем действовать через разум этого человека, чтобы его смерть произошла в наилучшее для него время. Это исследование касалось бы фактов, образующих базис или основу нашего несогласия друг с другом. Согласие относительно этих фактов могло бы быть вполне достаточным для разрешения множества нравственных несогласий. Эти факты могут быть названы «моральными фактами», поскольку они относятся к положению дел, которое может быть понято без нравственной оценки того, правильно ли это, или ошибочно, благо ли это, или зло. После такого исследования по меньшей другие две цели появились бы в нашем нравственном исследовании, включающем беспристрастность и сочувствие.

Нравственная рефлексия – как рудиментарная, так и достаточно теоретическая – часто находится в конфликте с недолжной пристрастностью. Предположим, к примеру, что страдающий человек в предыдущем примере – мой враг. Возможно, что в этом случае мое неприятие эвтаназии продиктовано тем, что я желаю ему страданий. По-видимому, определенное требование беспристрастности является сущностной чертой в справедливости нравственной рефлексии. Вполне справедливым окажется вопрос ко мне: «Будете ли вы возражать против эвтаназии, если роли поменяются, и теперь вы окажетесь тем страдальцем?» Подобная практика «влезания в шкуру» другого кажется сущностью «золотого правила».

Следующей чертой, важной и особо выделяемой Юмом, является симпатия. Судя по всему, одного лишь общего понимания фактов и беспристрастности будет недостаточно. В этических спорах часто присутствует апелляция к опытному знанию того, на что это похоже: страдать по той или иной причине, или внезапная смерть и т. п. Обсуждение, например, смертной казни или борьбы с голодом часто включает в себя эмоциональное измерение, поскольку обсуждающие будут плохо разбираться в проблеме, если у них отсутствует представления о том, чему подобно ожидание смертной казни или что такое настоящий голод[489].

Возможность описания нравственной рефлексии заключается в том, что здесь представлена идеальная наблюдательная точка, из которой проблема и оценивается. В нравственном споре мое суждение, что Х является истинным, может быть принято за таковое в том случае, если Х будет одобрено какой-то личностью, или идеальным наблюдателем, который реально принял во внимание все существенные факты, был по-настоящему беспристрастен и эмоционально осведомлен о всех точках зрения всех участвующих сторон[490]. Это может быть определено как поиск «точки зрения Бога».

Конечно, Бог, как Его традиционно понимают, гораздо больше, чем просто идеальный наблюдатель (ибо Бог всемогущ, Он есть Творец и т. п.), и некоторые теистические традиции даже приписывают Богу пристрастность (у Бога есть избранные люди). Но большинство еврейских, христианских и мусульманских философов представляют Бога как поддерживающего справедливость, и даже при условии неравномерного распределения блага в космосе понимают эту неравномерность как ведущую к всеобщему благу. Божественное всеведение могло бы представляться собой идеальный случай знания о счастье и несчастье в любом нравственном споре. Изложенное мной обращение к идеальному наблюдателю не подразумевает, будто человек, делающий такое обращение, полагает, что в реальности существует идеальный наблюдатель. Действительно, хотя Смит рассматривает Бога в качестве Судии, он утверждает, что Бог «сотворил человека… непосредственным судьей человечества»[491]. Юм также был в высшей степени мотивирован не полагаться на богооткровенные заповеди при вынесении нравственных суждений. Его принципиальным намерением было продемонстрировать, что Бог не является необходимым для нравственных убеждений и практики. При этом, если экстраполировать черты, развитые Юмом, а позже Смитом (беспристрастность, тщательное рассмотрение существенных фактов, сострадание ко всем участвующим сторонам), в итоге можно придти к созданию идеализированной картины, представляющей собой «точку зрения

Бога»[492]. В самом развитии теории «идеального наблюдателя» можно обнаружить усилия Смита, а потом Сиджвика достичь всеобъемлющей нравственной точки зрения.

Наиболее ясно теория «идеального наблюдателя» изложена Смитом в «Теории нравственных чувств». Однако у Смита можно увидеть конфликт между этикой, исходящей из идеальной, благожелательной рефлексии, и эгоистическим интересом, движущим нашей экономической деятельностью. Показательно, что Смит обличал рабство с нравственных позиций, его критика рабства, представленная в «Исследовании о природе и причинах богатства народов», была более эффективна, поскольку там доводы против рабства состояли в том, что оно тормозит производство и не является разумным использованием собственности[493]. Достижение «точки зрения Бога» может быть вполне совместимо с принятием смитовской концепции свободного рынка, но при этом можно проследить те аспекты, в которых (для Смита) сочувственная точка зрения наблюдателя указывает на нечто всеобъемлющее и превосходящее эгоистический интерес. Теория «идеального наблюдателя» касается философии и религии, поскольку предполагает, что нравственная точка зрения сочетается с некоторыми видами секулярной и религиозной этики. И секулярные, и религиозные этические мыслители могут рассматриваться как стремящиеся к одной и той же цели – «точке зрения Бога», даже если лишь часть из них признаёт существование Бога, имеющего подобную точку зрения[494].

Имеют место различные возражения против понимания этической рефлексии как поиска точки зрения «идеального наблюдателя», или «точки зрения Бога». Рассмотрим три затруднения.

Проблема относительности. Идеальные наблюдатели (далее: ИН) могут иметь разногласия. Это ведет к недостаточности теории как логически последовательного понимания нравственной рефлексии.

Ответ. Самым простым ответом будет согласие с тем, что хотя условия для ИН (т. е. обладание идеальным знанием, беспристрастность и эмоциональная вовлеченность) в самом деле являются недостаточными, они тем не менее являются необходимыми. Недостижение этих идеалов все же считается недостатком исследования нравственности[495]. Пред лицом этого следующее утверждение кажется абсурдным: я одобряю Х (эвтаназию или что-то другое), и в то же самое время я принимаю, что если бы я действительно знал все факты, был бы беспристрастен и был бы по-настоящему осведомлен об эмоциональном измерении всех участников, то я не одобрил бы Х. Скорее я бы предположил, что важным нравственным требованием для одобрения чего-либо является вера в то, что подобное одобрение было бы оправдано на самом высочайшем уровне. Возможны другие ответы. Если ИН не соглашаются, например, с одобрением некоторого поступка, то, возможно, или этот поступок, или его отсутствие являются допустимыми. С другой стороны, можно отрицать, что существуют некие убедительные основания считать, что ИН будут несогласны друг с другом. Действительно, любое подробное описание такого разногласия повлечет за собой фокусирование внимания на том, что может быть признано сразу двумя ИН, и, следовательно, это даст основания для единообразия в одобрении или неодобрении со стороны ИН.

Религиозное возражение. Концепция Бога, предполагаемая теорией «идеального наблюдателя», является религиозно неприемлемой. Рассмотрим возражение Демия на клеанфовское антропоморфное понимание Бога. Демий возражает на непосредственную осведомленность Бога о чувствах других людей.

Ответ. В данном случае кажется, что Демий скорее способствует созданию несовершенного, нежели совершенного представления о божественном. Сравним два существа, которые обладают всеми классическими теистическими атрибутами, но одно из которых всеведущее и знает все идеи, мысли и намерения всех творений, а другое – нет. Естественно, всеведение было бы превосходной способностью, которой первое существо обладает, в то время как второму недостает совершенства; первое существо должно иметь, к примеру, сострадание, в то время как второе не имеет основы, необходимой для сострадания.

Однако может быть и другое возражение с религиозной точки зрения. Если идеальный наблюдатель представляется как сочувствующий всем участвующим сторонам, не ведет ли это к нечестию, равно как и к нравственно испорченному мышлению? При оценке нравственного статуса серийного убийства, должен ли я сочувствовать серийному убийце? Конечно, не в том смысле, чтобы принимать или оправдывать его поступок. Но для меня принципиально важным может оказаться быть эмоционально причастным к его точке зрения для понимания того, что привело его к этому поступку, а также для понимания того, чем убийца оправдывает свой поступок. Это может оказаться значимым не только с точки зрения достижения всеобъемлющего понимания идентичности этой личности, но также и с точки зрения закона. (Был ли он полностью вменяем в своих поступках? Какой вид наказания смог бы существенно изменить точку зрения этого убийцы?)

Проблема скептицизма. Привлекать «точку зрения Бога» означает впадать в скептицизм. «Точка зрения Бога» недостижима для людей.

Ответ. Теория «идеального наблюдателя» сочетается со скептицизмом; в этом, может быть, заключается ее преимущество. Принятие этой теории, само по себе, не снимает вопроса по поводу некоторых форм скептицизма. Но исторически ни один из ее ключевых представителей не был скептиком. Возьмем крайний пример широко распространенного нравственного суждения: неправильно ругать и наказывать детей. Почему надо думать, что по-настоящему непредвзятая, обладающая полной информацией идеальная точка зрения со всех эмоционально вовлеченных сторон была бы невозможна и немыслима?

Я полагаю, что большинство религиозных этических учений в различных традициях предполагают обращение к такому идеальному наблюдательному пункту. Тот простой факт, что «золотое правило» является столь широко распространенным, гарантирует один путь в направлении поиска идеала, где можно вообразить, что должный моральный поступок необходимо включает в себя преодоление узкого эгоистического интереса и поиск более высоконравственной точки наблюдения. В Англии во времена Юма и Смита можно было увидеть, как вопрос об отмене рабства получил основание в религиозных и светских кругах путем апелляции к фактам, беспристрастности и эмоциональной вовлеченности. Рассмотрим обращение Джона Уэсли к капитанам невольничьих кораблей: «Неужели вы никогда не чувствовали боль другого? Неужели не имели сострадания?.. Никакого сочувствия к страждущему? Когда вы видели текущие из глаз слезы, сотрясаемую рыданием грудь или кровоточащие раны изуродованных пытками конечностей ваших братьев по сотворению – неужели вы оставались каменными или бесчувственными?.. Неужели ни одна слеза не скатилась из ваших глаз?»[496] Атеист или теист, христианин или индуист, все могут увидеть силу этой стороны моральной аргументации.

Теорию «идеального наблюдателя» можно связать с материалом Главы III посредством той пародии на справедливость, которой Гоббс стремился избежать: жестокость, с какой афиняне завоевывают Мелос. Если бы афиняне по-настоящему использовали беспристрастную рефлексию, вообразили себя на месте мелосцев и приняли в расчет все значимые факты, то осудили бы они свои угрозы и, в конечном счете, свои грабежи, убийства и обращение в рабство? Я не пытаюсь ответить на это, а лишь высказываю предположение. Еврипидовская драма «Троянки» могла продемонстрировать людям Афин портрет того, каково это с точки зрения жертвы быть ограбленным и порабощенным. Довольно трудно измерить то влияние и ту роль, которую трагедия играла в нравственно-политической рефлексии афинян, особенно если иметь в виду тот факт, что Афины столкнулись с прямой угрозой того, что Спарта может сделать с Афинами то же самое, что Афины сделали с Мелосом. (Это не было мысленным экспериментом и абстрактным рассуждением, опирающимся на «золотое правило»). Какова бы ни была роль трагедии тогда, сегодня трудно ее читать, оставаясь оптимистом относительно военной политики, которая допускает убийство пленников, порабощение женщин и т. п. Возможно, теория «идеального наблюдателя» может быть дополнена свидетельствами, литературой и иными искусствами, направленными на создание нравственной рефлексии.

Конечно, эта теория едва ли подменяет собой всю этическую теорию. В самом деле, я вижу в ней лишь указатель начала или один из элементов моральной рефлексии. И все же данная теория в состоянии перекинуть мост между религиями и секулярными исследованиями в области этики.

Добродетели исследования

Сочинения Юма, в особенности касающиеся религии, изобилуют предостережениями от печального, подавленного расположения духа, страха, гордыни, чрезмерного энтузиазма, невежества, уныния, лицемерия, тщеславия, мстительности, нетерпимости, любви к чудесам и т. п. Он также поощряет великодушие, умеренность, доброжелательность и способность соразмерять свои взгляды с доказательством, когда это возможно. Я вижу в нем глубоко гуманного философа, прекрасно знающего о нужде и опасностях привнесения страсти в философское исследование[497].

Один из способов определить место Юма в истории философии религии – это обратить внимание на его баланс между теоретической отрешенностью и приверженностью практике. С одной стороны, он призывает религиозного верующего сделать шаг назад от ревностной веры и обратиться к истории религии и ее философской достоверности. Юмовский XVIII век был лишь незначительно более секулярным, чем век XVII, описанный в Главе I: «Мысль XVII века управлялась Богом. Когда бы человек ни брал в руки перо и хотел написать о погоде, смене времен года, строении земли, законах неба, природе политического общества, церковной организации, общественной морали или нравственности, он по определению брал в руки перо для того, чтобы писать о Боге»[498]. Рекомендуя отрешаться от управляемого Богом мышления, Юм, тем не менее, осознавал, что полное отрешение от чувств и практики, определяющих нашу жизнь, может оказаться опасным. Юм непреклонно выступает против излишнего отстранения, ведущего к скептицизму, который может подорвать практическую жизнь. Подобно Декарту, Юм, видимо, понимал, как скептицизм может подорвать веру в то, что в Главе I было названо «достоинствами телесного существования». Он полагал, что один лишь разум сам по себе может привести человека к уродливому, смертному концу:

Интенсивное рассмотрение разнообразных противоречий и несовершенств человеческого разума так повлияло на меня, так разгорячило мою голову, что я готов отвергнуть всякую веру, всякие рассуждения и не могу признать ни одного мнения хотя бы более вероятным или правдоподобным, чем другое. Где я и что я? Каким причинам я обязан своим существованием и к какому состоянию я возвращусь? Чьей милости должен я добиваться и чьего гнева страшиться? Какие существа окружают меня и на кого я оказываю хоть какое-нибудь влияние или кто хоть как-нибудь влияет на меня? Все эти вопросы приводят меня в полное замешательство, и мне чудится, что я нахожусь в самом отчаянном положении, окружен глубоким мраком и совершенно лишен употребления всех своих членов и способностей[499].

Излишне скептическая отрешенность может оказаться разрушительной, и Юм утверждает, что этика, построенная на чистом разуме, отрешенным от чувства, не выживет. Таким образом, настороженно относясь к необдуманным поступкам, он одновременно ищет равновесия.

Сегодня юмовская критика религии имеет своих важных продолжателей, некоторых из них мы рассмотрим в последующих главах. В его времена и в начале XIX в. некоторые из его наиболее заметных критиков, наподобие Томаса Рейда (1710–1796), делали исключения для его исходных положений. По Рейду, многие из философов Нового времени, рассмотренных нами до сих пор, ведут нас к юмовскому фрагментарному видению личности и жизненного опыта:

Если мой разум в самом деле есть то, во что его превращает «Трактат о человеческой природе», я нахожу, что могу сказать только то, что я нахожусь в заколдованном замке, населенном привидениями и призраками… Я вижу себя и всю громаду природы сжатыми до мимолетных идей, которые, подобно эпикуровским атомам, кружатся в пустоте. Лишь только Декарт начал копаться в этой кладовой, как скептицизм тотчас был готов ворваться и захватить его. Он делал, что мог, чтобы противодействовать ему. Мальбранш и Локк, копавшие глубже, оценили трудность предотвратить рост этого врага; но они искренне прилагали усилия для осуществления замысла. Затем Беркли, продолживший эту работу, отчаявшись сохранить всё, пошел на уловку. Пожертвовав материальным миром, который, как он думал, может быть оставлен без какой-либо потери и, более того, с преимуществом, он надеялся этим неприступным разделением обезопасить мир духовный. Но, увы! «Трактат о человеческой природе» безжалостно подорвал фундамент этого разделения и все утопил в одном общем потопе[500].

Противоядие Рейда от Юма заключалось в оспаривании юмовской исходной позиции. Почему надо ограничить наше опытное знание чувственными идеями или ощущениями? Рассмотрим случай самонаблюдения. Является ли он примером того, что я никогда не наблюдаю или не постигаю опытно сам себя, но имею лишь некоторое ощущение тепла, цвета, вкуса и т. д.? Рейд и его последователи продемонстрировали, что в случае подобных чувственных состояний мы действительно постигаем сами себя. Я не просто ощущаю тепло; я имею в опыте самого себя как горячего, как видящего зеленый цвет, как пробующего нечто соленое и т. п.[501]

Позже философы возразят, что Юм неоправданно ограничил наше понятие «наблюдения»[502]. Разве мы не можем иметь опыт ценностей? А что с возможностью познания Бога? Можно ли Его вычеркнуть a priori? (Эти вопросы обсуждаются нами в Главе VIII).

Юмовское философское исследование решительно противостоит «энтузиазму», описанному в Главах I и III. Но заслуживает внимания, что были философы, современные ему и даже предшествующие Юму, защищавшие философский метод, который со всей серьезностью принимает во внимание широкий круг опытных данных в философском исследовании природы и Бога. Граф Шефтсберийский Энтони Эшли Купер (1671–1713), к примеру, проповедовал «благородный энтузиазм», включающий в себя чувство красоты и возвышенного, и даже чувство божественного присутствия[503].

Глава V

Кантианская философия религии

Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне. И то и другое мне нет надобности искать и только предполагать как нечто окутанное мраком или лежащее за пределами моего кругозора; я вижу их перед собой и непосредственно связываю их с сознанием своего существования. Первое начинается с того места, которое я занимаю во внешнем чувственно воспринимаемом мире, и в необозримую даль расширяет связь, в которой я нахожусь, с мирами над мирами и системами систем, в безграничном времени их периодического движения, их начала и продолжительности. Второй начинается с моей невидимой самости (Selbst), с моей личности, и представляет меня в мире, который поистине бесконечен, но который ощущается только рассудком и с которым… я познаю себя не только в случайной связи, как там, а во всеобщей и необходимой связи.

Иммануил Кант[504]

Дружба в эпоху Просвещения

В Европе конца XVII и XVIII вв. мы сталкиваемся с движением, известным как Просвещение (по-французски Siecle de lumieres; по-немецки Aufklarung). Кант предлагает смелый девиз для этой эпохи: «Просвещение – это выход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие – это неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине имеет причиной не недостаток рассудка, а недостаток решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого. Sapere aude! – имей мужество пользоваться собственным умом! – таков, следовательно, девиз Просвещения»[505]. Мы уже видели, что философы, например Локк и Юм, так или иначе высказывали подобные суждения о разуме, доказательствах и нашем долге проводить философские исследования. Некоторые из них, подобно Канту, верили, что человечеству действительно хватит мужества сбросить оковы трусливых самоограничений и необоснованных традиций. Но хотя Кант и не одобрял потребность в опеке[506], он не отвергал поиск помощи и вдохновения во внутреннем осознании морального закона и созерцании величия, сложности и устройства мироздания. Не отвергал он и дружбу.

В 1777 г. в Кенигсберге Канта навестил немецкий философ еврейского происхождения Моисей Мендельсон (1729–1786). После его визита Кант признался своему корреспонденту:

Сегодня уезжает Ваш и, смею льстить себя надеждой, мой достойный друг, господин Мендельсон. Если бы в Кенигсберге можно было постоянно и тесно общаться с таким человеком, как он, – с человеком столь кроткого и веселого нрава и со светлой головой, – какой пищей стало бы это для моей души, абсолютно ее лишенной здесь, той пищей, которой мне с возрастом не хватает все больше и больше!.. Однако мне не удалось в полной мере воспользоваться этой уникальной возможностью насладиться общением со столь редким человеком, отчасти из опасения помешать ему в его здешних делах. Позавчера он оказал мне честь, посетив две мои лекции – a la fortune du pot[507], так сказать, поскольку стол не был рассчитан на столь высокого гостя… Прошу Вас и впредь ради меня поддерживать дружбу с этим достойным человеком[508].

К моменту их встречи Мендельсон был более признанным философом. В 1762 г. он обошел Канта в конкурсе философских сочинений и получил первый приз.

Мендельсон внес вклад в развитие эстетики и теории литературы, а также философии религии. Он выступал в защиту доказательной, рациональной легитимности теистической веры и понятия прекрасного как чувственно воспринимаемого совершенства, а также утверждал, что евреи должны иметь гражданские права, ратуя за общую религиозную терпимость. Современники увидели в его работе «Федон, или О бессмертии души» (1769) реабилитацию платоновского бессмертия души.

В 1780-х гг. Мендельсон оказался втянутым в спор по поводу религиозных импликаций работы еще одного своего друга, Готхольда Эфраима Лессинга (о чем мы уже говорили в связи со Спинозой в третьей главе). Кант выступил на стороне Мендельсона, хотя и не поддержал его доказательство в защиту религиозной веры. Он предложил бы иное доказательство, которое будет изложено ниже, но раз уж мы начинаем углубляться в философию Канта, стоит обратить внимание на два фрагмента из его сочинения, посвященного Мендельсону. Это сочинение называется «Что значит ориентироваться в мышлении?» В его конце Кант дает следующую высокую оценку роли разума:

Вы, друзья рода человеческого и всего того, что для него свято! Вы можете принимать то, что кажется вам после тщательной и добросовестной проверки наиболее вероятным, будь то факты или разумные основания, только не лишайте разума того, что делает его самым высшим благом на земле, а именно права быть окончательным критерием истины! В противном случае вы сами окажетесь недостойны этой свободы, наверняка ее утратите и, более того, ввергнете в это несчастье других своих невинных соотечественников, образ мыслей которых обычно направлен на то, чтобы пользоваться своей свободой согласно закону, а тем самым и на благо всего мира![509]

Однако, как мы увидим, «разум», о котором говорит Кант, это не просто чистый разум: ценности и практика также имеют важнейшее значение. Намек на богатства разума содержится в одном из предшествующих фрагментов данной работы, где Кант дает им внутреннее, субъективное обоснование.

Ориентироваться – значит в собственном смысле слова следующее: по данной части света (на четыре которых мы делим горизонт) найти остальные, например, восток. Если я вижу на небосводе солнце и знаю, что сейчас полдень, то я смогу найти юг, запад, север и восток. Для этого, однако, мне вполне достаточно чувства различия во мне самом как субъекте, а именно различия левой и правой рук. Я называю это чувством, потому что эти две стороны не имеют в созерцании какого-либо заметного внешнего отличия.

Без этой способности описывать круг, не прибегая к каким-либо предметным различиям на нем, тем не менее правильно отличать направление движения слева направо от обратного, а тем самым и определять а priori различие в положении предметов, я не знал бы, следует ли мне искать запад справа или слева от южной точки и тем самым проводить полный круг через северную и восточную точки к южной. Итак, я ориентируюсь географически при всех объективных данных небосвода все же только с помощью субъективного основания различения. И если бы в течение одного дня все созвездия благодаря чуду, сохранив ту же самую форму и то же самое положение относительно друг друга, изменили бы свое направление так, что то, что находилось на востоке, оказалось бы теперь на западе, то в ближайшую звездную ночь ни один человеческий глаз не заметил бы ни малейшего изменения; даже астроном, если бы он принимал во внимание лишь то, что видит, а не то, что одновременно и чувствует, неизбежно был бы дезориентирован[510].

Новая ориентация Канта подхватит ряд основных, рассмотренных в предшествующих главах, тем философии религии и переосмыслит их с точки зрения мышления и практики. В начале первой главы речь шла о философах, которые в своих трактовках Бога и религии выделяли в первую очередь благо, истину и прекрасное. Для Канта также характерен глубокий интерес к данной троице: его «Критика чистого разума» посвящена вопросу о том, что мы можем знать как истинное, «Критика практического разума» – что мы можем знать о благе и как действовать, исходя из этого, а «Критика способности суждения» затрагивает проблему прекрасного. Как-то раз из-за этого акцента на благе, истине и прекрасном его причислили к платоникам, но такая характеристика потребовала бы существенных уточнений[511]. Кант оставил нам корпус текстов, сильно отличающихся от мировоззрения его друга-платоника Мендельсона, написавшего за год до смерти «Утренние часы» – книгу, в которой он выступает в защиту лейбницевского теизма. Но все же Кант хотел прочно обосновать теистическую веру, этику и наше стремление к истине.

Если говорить кратко, философия религии Канта актуальна для нас как минимум по четырем причинам: ему, так же как и Юму, ставят в заслугу критику классических теистических аргументов; он перевел доказательство в пользу религии из области метафизических истин в область морали; он реабилитировал с философской точки зрения такие теологические понятия, как грех и спасение; кроме того, его космополитическое понимание истории поднимает важные вопросы, связанные с ролью религиозной веры во всеобщем республиканизме. И хотя Кант не считал себя обязанным «посторонней помощи» традиции или подотчетным ей, он внес огромный вклад в философско-религиозную традицию.

Вулканическая философия религии

Кант родился в 1724 г. и провел большую часть своей жизни в Кенигсберге, в Восточной Пруссии. Его семья и дошкольное образование были пропитаны духом пиетизма – направления в немецком лютеранстве, подчеркивающим неспособность человеческой природы в полной мере сопротивляться злу, потребность в искуплении через духовное возрождение и первичность религиозной практики по сравнению с теорией и спекулятивной теологией. До 1770 г. работы Канта отличались смесью рационализма в широком смысле этого слова и умеренного скептицизма в отношении возможностей метафизики. В 1770-е гг., так называемое «десятилетие молчания»,

Кант посвящает себя разработке, по выражению одного из исследователей, «философского вулкана, подобных которому мир никогда не видел»[512]. В 57 лет Кант публикует «Критику чистого разума» (1781; переиздание вышло в 1787 г.), сделавшую его выдающимся философом своего времени. Кроме того, этой работы оказалось достаточно, чтобы обеспечить ему ключевое место в истории современной философии религии. Мы начнем с главного замысла первой «Критики» Канта, а затем в последующих разделах рассмотрим его знаменитые опровержения теистических аргументов, точку зрения на соотношение морали и религии, понимание искупления и, наконец, международный космополитизм. В конце настоящей главы мы обсудим вызванную философией Канта реакцию, четко оформившуюся в так называемом романтическом движении.

Философию Канта можно назвать вулканической в том смысле, что он сохраняет необходимое и всеобщее знание, популяризирует современную науку и (в итоге) защищает мораль и религиозную веру, отрицая возможность познания независимого от нашего сознания мира. Вещи, которые мы наблюдаем, не могут существовать объективно, независимо от сознания.

…Всякое наше созерцание есть только представление о явлении, что вещи, которые мы созерцаем, по себе не таковы, как мы их созерцаем, и что отношения их сами по себе не таковы, как они нам являются, и если бы мы устранили наш субъект или же только субъективные свойства наших чувств вообще, то все свойства объектов и все отношения их в пространстве и времени и даже само пространство и время исчезли бы: как явления они могут существовать только в нас, а не сами по себе. Каковы предметы сами по себе и обособленно от этой восприимчивости нашей чувственности, нам совершенно неизвестно. Мы не знаем ничего, кроме свойственного нам способа воспринимать их, который к тому же необязателен для всякого существа, хотя и должен быть присущ каждому человеку[513].

В силу своей природы мы воспринимаем и считаем мир, каким он нам является, реальным. То, каков он в действительности, может в различной степени соответствовать его проявлению, однако в мире есть порядок вещей, который в целом не зависит от нашего познания. Точно так же, по мнению Канта, для нас естественно (или по крайней мере привычно) считать, что постижение Бога должно быть теоретическим исследованием, направленным на установление наиболее весомых оснований для веры в его существование (или же несуществование). Но это, с точки зрения Канта, иллюзия.

Первая критика Канта посвящена чистому разуму, поскольку он объясняет познание, используя априорные или чисто теоретические аргументы, независимо от конкретного эмпирического опыта. Он описывает необходимые, по его мнению, условия вообще какого бы то ни было опыта. Этот раздел работы – трансцендентальная дедукция. «Я называю трансцендентальным всякое познание, занимающееся не столько предметами, сколько видами нашего познания предметов, поскольку это познание должно быть возможным a priori»[514]. Кант не отрицает, что в опыте мы познаем некоторые аспекты мира и самих себя. Мы постигаем необходимые математические отношения и истины геометрии и пространства и времени. Как это возможно? Кант находит причину в самих способах нашего познания. Мы просто не можем переживать или осознавать вещи иначе. Наш опыт всегда оформлен, отражая основные категории причины и следствия, времени и возможности, субстанции и атрибута.

Следовательно, все явления как возможный опыт точно так же содержатся a priori в рассудке и от него получают свою формальную возможность, как они в качестве созерцаний содержатся в чувственности и по своей форме возможны только благодаря ей.

Итак, хотя мысль, что сам рассудок есть источник законов природы и, стало быть, формального единства природы, кажется преувеличенной и нелепой, тем не менее она совершенно верна и вполне соответствует предмету, а именно опыту. Правда, эмпирические законы как таковые не могут вести свое происхождение от чистого рассудка, точно так же как безмерное многообразие явлений не может быть в достаточной степени принято из чистой формы чувственного созерцания. Но все эмпирические законы суть лишь частные определения чистых законов рассудка; они возможны, и явления принимают законосообразную форму, только подчиняясь этим чистым законам рассудка и сообразуясь с ними как нормой; точно таким же образом все явления независимо от различий в их эмпирической форме всегда должны сообразовываться с условиями чистой формы чувственности[515].

Кантовский тезис можно понять таким образом, что все категории, которые мы используем в своем опыте мировосприятия, отражают наши собственные концептуальные рамки. Как говорит об этом Кант в кратких, но веских «Пролегоменах ко всякой будущей метафизике»: «…Рассудок не черпает свои законы (a priori) из природы, а предписывает их ей»[516]. Поэтому точка зрения Канта считается трансцендентальной в двух отношениях: во-первых, он идет дальше опытных данных, чтобы определить необходимые условия таковых; и, во-вторых, он видит в этих условиях универсальные и необходимые структуры опыта, а не его случайные особенности.

Таким образом Кант пытается защитить и обосновать наши претензии на знание необходимых истин, вместе с тем отодвигая в сторону метафизические вопросы о реальности, выходящие за пределы наших представлений:

Наблюдение и анализ явлений проникают внутрь природы, и неизвестно, как далеко мы со временем продвинемся в этом. Но если даже вся природа раскрылась бы перед нами, мы никогда не были бы в состоянии ответить на трансцендентальные вопросы, выходящие за пределы природы, так как даже и свою собственную душу нам не дано наблюдать с помощью каких-либо иных созерцаний, кроме тех, которые доставляются нам нашим внутренним чувством, а между тем в ней заложена тайна происхождения нашей чувственности. Отношение чувственности к объекту и трансцендентальное основание этого единства, без сомнения, скрыты слишком глубоко, чтобы мы, познающие даже и самих себя только посредством внутреннего чувства, стало быть, как явление, могли применить столь неподобающее орудие нашего исследования для чего-то иного, кроме того, чтобы все вновь и вновь находить лишь явления, нечувственную причину которых мы так страстно хотели бы исследовать[517].

Такое парадоксальное положение – не случайное свойство разума и не причуда нашей природы. Наше стремление к независимому метафизическому знанию одновременно естественно и недостижимо. В предисловии к первому изданию «Критики чистого разума» Кант пишет: «На долю человеческого разума в одном из видов его познания выпала странная судьба: его осаждают вопросы, от которых он не может уклониться, так как они навязаны ему его собственной природой; но в то же время он не может ответить на них, так как они превосходят возможности человеческого разума»[518].

В известном фрагменте из предисловия к «Критике чистого разума» Кант представляет свой проект как революцию, сопоставимую со знаменитым коперниканским опровержением геоцентрического учения о строении солнечной системы:

До сих пор считали, что всякие наши знания должны сообразоваться с предметами. При этом, однако, кончались неудачей все попытки через понятия что-то априорно установить относительно предметов, что расширяло бы наше знание о них. Поэтому следовало бы попытаться выяснить, не разрешим ли мы задачи метафизики более успешно, если будем исходить из предположения, что предметы должны сообразоваться с нашим познанием, – а это лучше согласуется с требованием возможности априорного знания о них, которое должно установить нечто о предметах раньше, чем они нам даны. Здесь повторяется то же, что с первоначальной мыслью Коперника: когда оказалось, что гипотеза о вращении звезд вокруг наблюдателя недостаточно хорошо объясняет движения небесных тел, то он попытался установить, не достигнет ли он большего успеха, если предположить, что движется наблюдатель, а звезды находятся в состоянии покоя. Подобную же попытку можно предпринять в метафизике, когда речь идет о созерцании предметов. Если бы созерцания должны были согласоваться со свойствами предметов, то мне не понятно, каким образом можно было бы знать что-либо a priori об этих свойствах; наоборот, если предметы (как объекты чувств) согласуются с нашей способностью к созерцанию, то я вполне представляю себе возможность априорного знания[519].

Так же, как Коперник смог объяснить, а затем и ниспровергнуть свойственное нам представлением о том, что Солнце вращается вокруг Земли, Кант смог объяснить и ниспровергнуть нашу склонность к традиционному метафизическому исследованию мира в себе.

Безусловно, мы не можем оценить здесь все содержащиеся в «Критике» аргументы Канта. Одна из причин, по которым с ним стоило бы согласиться, состоит в том, что он показывает несостоятельность альтернативных вариантов. Кант также утверждает, что разум порождает противоречивые умозаключения, а значит, он скомпрометировал себя в качестве проводника к метафизике. Некоторые из этих аргументов будут проанализированы ниже. Сначала же рассмотрим негативную критику теистических аргументов, которую Мендельсон назвал «всесокрушающей»[520].

Кант о трех классических теистических аргументах

Кант утверждает, что понятие Бога – это понятие «первосущности… высшей сущности… сущности всех сущностей», превосходящей по разуму, силе и знанию, личной, абсолютно необходимой и безусловной, т. е. не происходящей от какой-либо более высшей реальности[521]. Кант считает данный теистический идеал естественным и соответствующим здравому смыслу. Понятие Бога как «всеобъемлющего совершенства» возникает в результате наших глубоких размышлений над природой и ее причиной.

Мы наблюдаем, как вещи изменяются, возникают и исчезают; следовательно, они или по крайней мере их состояния должны иметь причину. Но по поводу всякой причины, которая может быть дана в опыте, можно в свою очередь поставить тот же вопрос. Куда же можно отнести с наибольшим правом конечную (oberste) причинность, если не туда, где находится также высшая причинность, т. е. к той сущности, которая изначально содержит в себе достаточное основание для всякого возможного действия и понятие которой легко установить при помощи одной лишь черты всеохватывающего совершенства. Эту высшую причину мы считаем безусловно необходимой, потому что признаем безусловно необходимым добраться до нее и не имеем никакого основания идти дальше нее. Поэтому мы замечаем, что у всех народов сквозь самое слепое многобожие все же пробиваются искры монотеизма, к которому привели не размышление и глубокая спекуляция, а лишь естественные пути обыденного рассудка, постепенно становившиеся понятными [522].

Отчасти успех всего кантовского проекта обусловлен несостоятельностью альтернативного, традиционного доказательства религиозной веры. Если бы доказательства существования Бога, скажем, кембриджских платоников, Декарта, Локка и Лейбница были успешными, тогда мы не нуждались бы в обращении к категориям познания, чтобы сформулировать наши претензии на знание. Успешный теистический аргумент (или успешная критика доказательства существования Бога, высказанная, например, юмовским Филоном) показал бы, что человеческий разум способен открыть структуру реальности. Поначалу, в свой «докритический период», Кант пошел по традиционному пути, опубликовав работу под дерзким названием «Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога»[523]. В «Критике чистого разума» (с третьего раздела по шестой в главе «Идеал чистого разума») Кант стремится подорвать традиционную теистическую метафизику. Авторитетный образ Бога имеет решающее значение для его критики, поскольку основная претензия, которую он предъявляет к космологическому аргументу и аргументу от замысла, заключается в том, что ни одному из них не удалось привести к чистому и абсолютному монотеизму. Как замечает Аллен Вуд, «сам Кант всегда считал, что теология, неспособная обосновать наивысшее онтологическое совершенство, обречена на провал»[524]. В каком-то смысле эта точка зрения очень похожа на юмовский анализ аргумента от замысла: даже если некоторые свойства мира свидетельствуют о наличии разумного замысла, это еще не доказывает всемогущество, благость и другие божественные атрибуты.

Кант считает, что из трех главных теистических аргументов онтологический является наиболее перспективным (или опасным) при обосновании монотеизма. Поэтому он сосредотачивает большую часть своей критической проницательности на данном аргументе. Одно из критических возражений Канта заключается в том, что само понятие метафизически необходимого существа не является понятным или по крайней мере никогда таковым не было:

Номинальную дефиницию этого понятия, правда, нетрудно дать, а именно: оно есть нечто такое, небытие чего невозможно; однако этим мы не становимся более сведущими относительно условий, которые заставляют нас признать небытие какой-нибудь вещи просто непостижимым, а между тем как раз эти условия мы и хотим узнать, мыслим ли мы вообще что-нибудь посредством этого понятия или нет? В самом деле, если мы посредством слова безусловный отвергаем все условия, в которых всегда нуждается рассудок, чтобы рассматривать нечто как необходимое, то для меня далеко еще не понятно, мыслю ли я вслед за этим посредством понятия безусловно необходимого еще что-то или, быть может, вообще ничего не мыслю[525].

Эта линия критики может показаться странной, поскольку кантовская система считается философским обоснованием необходимости, но Кант полагает, что такая необходимость (необходимость того, чтобы треугольник имел три стороны) – функция наших суждений.

«Все приводимые примеры этого рода без исключения относятся к суждениям, а не к вещам и их существованию»[526].

Кант разрабатывает доказательство против веры в Бога как необходимую сущность в связи с общераспространенным вариантом «сверхтонкого» онтологического аргумента, следы которого можно обнаружить у Мора, Декарта и Лейбница. Цель этого аргумента состоит в том, чтобы обосновать возможность Бога как необходимо существующего существа, а затем показать противоречивость утверждения, что Бога нет. Согласно Канту, онтологические аргументы в конечном счете рассматривают существование как реальный, определяющий предикат. Если Богу приписывают «существование» или «бытие», прибавляется ли некое свойство к другим свойствам – предикатам благости, всемогущества, вездесущия?

Ясно, что бытие не есть реальный предикат, иными словами, оно не есть понятие о чем-то таком, что могло бы быть прибавлено к понятию вещи. Оно есть только полагание вещи или некоторых определений само по себе. В логическом применении оно есть лишь связка в суждении. Положение Бог есть всемогущее [существо] содержит в себе два понятия, имеющие свои объекты:

Бог и всемогущество; словечко есть не составляет здесь дополнительного предиката, а есть лишь то, что предикат полагает по отношению к субъекту. Если я беру субъект (Бог) вместе со всеми его предикатами (к числу которых принадлежит и всемогущество) и говорю: Бог есть или есть Бог, то я не прибавляю никакого нового предиката к понятию Бога, а только полагаю субъект сам по себе вместе со всеми его предикатами, и притом как предмет в отношении к моему понятию[527].

Кант выносит категорический приговор: «Следовательно, все старания и труды, затраченные на столь знаменитое онтологическое (картезианское) доказательство бытия высшей сущности из понятий, потеряны даром, и человек столь же мало может обогатиться знаниями с помощью одних лишь идей, как мало обогатился бы купец, который, желая улучшить свое имущественное положение, приписал бы несколько нулей к своей кассовой наличности»[528]. Стало быть, в основе онтологических аргументов лежит концептуальная или грамматическая ошибка. Нельзя выводить существование из понятия Бога, ибо понятие Бога не содержит существования[529].

Удалось ли Канту успешно раскритиковать онтологический аргумент? В XIX–XX вв. многие (но не все) философы считали, что да. Тем не менее, сомнения в кантовском успехе высказывались с разных сторон. Некоторые защитники онтологического аргумента нацеливаются на весь кантовский проект, помещающий источник необходимости в формы нашего познания. Почему мы должны считать, что такая необходимость менее таинственна, чем те необходимые отношения и свойства, которые постулировали платоники? Или, точнее, почему она менее таинственна, чем необходимость в том смысле, в котором о ней говорили Лейбниц или, если вспомнить более современную фигуру, упоминавшуюся в предыдущей главе, логик Фреге?[530] На самом деле целый ряд философов считает, что Кант не столько спасает или сохраняет необходимые отношения, сколько подрывает их. Возражение, первоначально высказанное Бертраном Расселом, некогда защитником онтологического аргумента, было переформулировано следующим образом:

Согласно Канту, необходимые истины арифметики и геометрии обязаны своей необходимостью нашим когнитивным структурам – например, тому факту, что мы можем воспринимать куб как восьмиугольный. Но то, что мы обладаем именно такими структурами, а не иными, обусловлено обстоятельствами – наша природа может измениться, или же она в конце концов могла бы в силу какой-то необходимости изначально быть другой: если бы мы были по-другому устроены, эти законы стали бы ложными, а их место заняли бы иные законы. Но это абсурдно, и Кант должен был одним из первых заметить это[531].

Друг Рассела Дж. Э. Мур направил следующую критику на весь кантовский проект, помещающий наше восприятие необходимых отношений в наше познание:

Суждение о том, что наш разум устроен таким образом, чтобы всегда производить одни и те же явления, само по себе является всеобщим синтетическим суждением… но как мы можем это знать? Очевидно, что данный вопрос точно так же нуждается в ответе, как и все те вопросы, которые Кант задает, однако он даже не пытается этого сделать: по-видимому, ему никогда не приходило в голову спросить, как мы можем знать, что разум каждого человека устроен так, чтобы всегда функционировать определенным образом. И, мне кажется, что как только встает этот вопрос, исчезает вся убедительность его аргумента[532].

Очевидно, что споры о трансцендентальной системе Канта в целом выходят за рамки анализа его критики теистических аргументов. Тем не менее, если считать ложным, что необходимые истины, подобные 1 + 1 + 1 = 3, зависят от разума, то можно оказаться на пути к признанию таких свойств, как «случайное существование» и «необходимое существование». Например, можно решить, что свойство «быть числом семь» обладает свойством «быть необходимым», тогда как эта книга обладает свойством «быть случайной». Также можно подумать, что свойство необходимости есть не только у суждений, но и у состояний вещей. Не потому ли суждение «1 + 1 + 1 = 3» может быть необходимым, что состояние вещей «1 + 1 + 1 = 3» необходимо имеет место? Такое состояние вещей необходимо потому, что оно не может не иметь места. Пожалуй, оно обладает свойством «быть таковым, что необходимо имеет место». Утверждения, предполагающие, что понятие Бога является понятием необходимо существующего существа, не кажутся (некоторым критикам) похожими на кантовского купца[533].

В мои задачи здесь не входит полное опровержение кантовской критики для обоснования онтологического аргумента. Я говорю только о том, что этот аргумент не был окончательно ниспровергнут в четвертом разделе третьей главы «Критики чистого разума».

Что же касается космологического аргумента, Кант считает его «во всяком случае естественным» и признает, что он является «наиболее убедительным не только для обыденного, но и для спекулятивного рассудка»29. Главный повод для критики, с точки зрения Канта, состоит в том, что космологический аргумент основывается на онтологическом. Процитируем ключевой в данном отношении фрагмент целиком:

Дабы вполне прочно установить свое основание, это доказательство опирается на опыт и таким образом придает себе такой вид, будто оно отличается от онтологического доказательства, которое полагается исключительно на чистые априорные понятия.

Но этим опытом космологическое доказательство пользуется лишь для того, чтобы сделать один только шаг, а именно к существованию необходимой сущности вообще. Какими свойствами обладает эта сущность – об этом ничего не может сказать эмпирическое основание для доказательства, и разум здесь совершенно расстается с ним, пытаясь исследовать только понятия, а именно рассматривая, какими свойствами должна обладать абсолютно необходимая сущность вообще, т. е. какая из всех возможных вещей содержит в себе условия (requisita), требуемые для абсолютной необходимости. Далее, он полагает, что находит эти условия единственно в понятии всереальнейшей сущности, и заключает затем: это и есть безусловно необходимая сущность. Но при этом, конечно, предполагают, что понятие сущности, обладающей высшей реальностью, вполне удовлетворяет понятию абсолютной необходимости существования, т. е. что от всереальнейшей сущности можно заключать к абсолютной необходимости существования; это то самое положение, которое утверждалось в онтологическом доказательстве, следовательно, оно принято и положено в основу в космологическом доказательстве, несмотря на то что космологическое доказательство стремилось избежать его. Действительно, абсолютная необходимость есть существование, основанное на одних лишь понятиях. Если я говорю теперь, что понятие об ens realissimum есть такое, и притом единственное, понятие, которое подходит к необходимому существованию и адекватно ему, то я должен также допустить, что от него можно заключить к необходимому существованию. Следовательно, вся сила так называемого космологического доказательства заключается, собственно, лишь в онтологическом доказательстве из одних лишь понятий, а мнимое опытное знание оказалось совершенно бесполезным; быть может, он служит еще для того, чтобы привести нас к понятию абсолютной необходимости, но не для того, чтобы доказать эту необходимость при помощи какой-то определенной вещи^30.

На первый взгляд данная критика может показаться менее суровой, чем в случае с онтологическим аргументом, так как Кант, по-видимому, допускает, что космологический аргумент вполне мог бы привести нас к необходимой сущности. Однако вполне вероятно, что это просто стратегическая уступка, поскольку основной тезис заключается в том, что порожденной космологическим аргументом веры в необходимую сущность все же недостаточно для философского обоснования монотеистического Бога. По сути, космологический аргумент сталкивается с двумя проблемами: с проблемой понимания природы необходимости, когда речь идет о метафизической сущности или причине, и с проблемой доказательства того, что необходимая сущность есть Бог.

Как я уже отметил выше, претензии Канта к постижимости необходимой сущности открыты для критики. Кроме того, если допустить существование необходимой сущности, действительно соответствующей космологической аргументации, то можно занять умеренную позицию, согласно которой это предоставляет некоторое доказательство в пользу теизма, даже если данное доказательство не является достаточным само по себе. Теистический образ Бога все же позволяет верить в существование случайного мира. Возможно, исходя из самого существования такого случайного мира, нельзя логически прийти к теизму, поскольку также было бы верным, что существование необходимой мировой причины (обладающей лишь некоторыми из божественных атрибутов) допускает наличие случайного мира. Тем не менее даже такая версия космологического аргумента, смягченного до трансцендентной миру причины, оказалась бы не по вкусу строгим натуралистам[534]. То, что Кант не согласен на что-либо меньшее, чем абсолютно монотеистический вывод, бросается в глаза в его аналогичной критике аргумента от замысла.

Очевидно, что Кант считает последний из трех классических аргументов наиболее достоверным. «Это доказательство заслуживает, чтобы о нем всегда упоминали с уважением. Это самый старый, самый ясный и наиболее соответствующий обыденному человеческому разуму аргумент»[535]. Кантовская трактовка данного аргумента достойна внимания и стоит того, чтобы процитировать ее целиком:

Данный нам мир открывает нам столь неизмеримое поприще многообразия, порядка, целесообразности и красоты независимо от того, прослеживаем ли мы их в бесконечности пространства или в безграничном делении его, что даже при всех знаниях, которые мог приобрести о них наш слабый рассудок, всякая речь перед столь многочисленными и необозримо великими чудесами становится бессильной, все числа теряют свою способность измерять и даже наша мысль утрачивает всякую определенность, так что наше суждение о целом неизбежно превращается в безмолвное, но зато тем более красноречивое изумление. Повсюду мы видим цепь действий и причин, целей и средств, закономерность в возникновении и исчезновении, и так как ничто не приходит само собой в то состояние, в котором оно находится, то это всегда указывает на какую-нибудь другую вещь как на свою причину, которая в свою очередь необходимо вызывает такой же вопрос, так что все и вся должно было бы погрузиться в пропасть небытия, если бы мы не признали чего-то, что, существуя само по себе первоначально и независимо вне этого бесконечного [ряда] случайного, поддерживало бы его и как причина его происхождения обеспечивало вместе с тем его сохранение. Сколь великой должна мыслиться эта высшая причина (в отношении всех вещей в мире)? Мы не знаем всего содержания мира, еще менее можем мы определить его величину, сравнивая его со всем, что возможно. Но если уж мы нуждаемся в последней и высшей сущности в отношении причинности, то что мешает нам поставить ее по степени совершенства сразу выше другого возможного? Мы легко можем достигнуть этого, правда лишь в виде неясных очертаний абстрактного понятия, если представим себе все возможное совершенство соединенным в нем как в некоторой единой субстанции; это понятие отвечает требованию нашего разума иметь минимальное число принципов, оно не заключает в себе противоречий, эта идея благоприятствует даже расширению применения разума в опыте, указывая на порядок и целесообразность, и решительно нигде не противоречит опыту[536].

Но несмотря на очевидную симпатию к аргументу от замысла, Кант утверждает, что в наилучшем случае этот аргумент доказывает существование великого зодчего мира, а не всемогущей, всеведущей и совершенной сущности:

…Самое большее, чего может достигнуть физикотеологический аргумент, – это доказать существование зодчего мира, всегда сильно ограниченного пригодностью обрабатываемого им материала, но не творца мира, идее которого подчинено все; между тем для великой цели, которая имелась в виду, а именно для доказательства вседовлеющей первосущности, этого далеко не достаточно. Если же мы захотели бы доказать случайность самой материи, то нам пришлось бы прибегнуть к трансцендентальному аргументу, между тем именно этого желательно было избегнуть здесь[537].

Нельзя не заметить, что этот вывод все же слишком категоричен. Как пишет Аллен Вуд: «Трудно отрицать, что если есть необходимо существующая причина мира и разумный творец его порядка, то результат был бы важен с философской точки зрения, даже несмотря на то, что нельзя было бы показать, что эта сущность есть ens realissimum»35. В настоящей главе мы еще вернемся к воззрениям Канта на замысел, когда будем говорить о его понимании истории.

Кант предлагает интереснейший набор аргументов, так называемых антиномий (буквально – «противоречие в законах»), чтобы обосновать свой тезис о несостоятельности традиционной метафизики. Давайте рассмотрим их в следующем разделе.

Разум и противоречия

Кант утверждает, что разум производит следующие пары пропозиций, которые он определяет в терминах тезиса и антитезиса. В результате получаются четыре пары антиномий, состоящих из доказательства пропозиции и ее отрицания. Предполагается, что здесь традиционная метафизика (иногда называемая трансцендентальным реализмом) неизбежно приводит к противоположным заключениям. Отрицая трансцендентальный реализм, Кант стремится обосновать трансцендентальный идеализм.

(1) Тезис: Мир имеет начало во времени и ограничен также в пространстве.

Антитезис: Мир не имеет начала во времени и границ в пространстве; он бесконечен и во времени, и в пространстве.

(2) Тезис: Всякая сложная субстанция в мире состоит из простых частей, и вообще существует только простое или то, что сложено из простого.

Антитезис: Ни одна сложная вещь в мире не состоит из простых частей, и вообще в мире нет ничего простого.

(3) Тезис: Причинность по законам природы есть не единственная причинность, из которой можно вывести все явления в мире. Для объяснения явлений необходимо еще допустить свободную причинность.

Антитезис: Нет никакой свободы, все совершается в мире только по законам природы. [538]

(4) Тезис: К миру принадлежит или как часть его, или как причина безусловно необходимая сущность.

Антитезис: Нигде нет никакой абсолютно необходимой сущности – ни в мире, ни вне мира – как его причины[539].

Каждая из антиномий имеет определенное отношение к философскому осмыслению религиозной веры. Первая, третья и четвертая антиномии связаны с теизмом. Первая касается теистических притязаний на creatio ex nihilo. Одни теисты считают, что мир имеет начало, тогда как другие теисты и натуралисты опровергают это. Третья антиномия связана со спором о свободной воле, который, безусловно, стал важным фактором в дискуссиях о проблеме зла, совместимости свободы и божественного предведения, а также о промысле Божием. Четвертая касается онтологического аргумента и затрагивает вопрос о том, был ли мир сотворен. Вторая не имеет непосредственного отношения к теизму, хотя она, несомненно, повлияла на две философские концепции Бога, описанные выше (концепции Конвей и Лейбница, рассмотренные во второй и третьей главах соответственно).

Кант использует антиномии, чтобы выразить свое понимание проблемы традиционной метафизики, нацеленной на описание и объяснение вещей в себе. Так, в случае первой антиномии Кант полагает, что мир в себе как целое не является ни конечным, ни бесконечным. Нам доступен только феноменальный мир, оформленный нашим собственным познанием, но не мир в себе. Итак, в отношении первой антиномии Кант утверждает, что отвергнуть нужно как тезис, так и антитезис. Нашим познавательным способностям мир в себе не доступен – им доступны только сами формы познания. Кант отводит антиномиям почетное место движущей силы его критики традиционной метафизики. «Не исследование бытия Божьего, бессмертия etc. было моей отправной точкой, но антиномии чист[ого] раз[ума]. “Мир имеет начало – он не имеет конца” etc. – до четвертой: “Человеку присуща свобода – у него нет никакой свободы, а все в нем природная необходимость”. Вот что, прежде всего, пробудило меня от догматического сна и побудило приступить к критике разума как такового, дабы устранить скандал мнимого противоречия разума с самим собой»[540].

Кантовские антиномии отражают более распространенные опасения по поводу самой философии. Является ли в конечном счете философия источником несовместимых, но в равной степени правдоподобных убеждений? Антиномии Канта не так-то легко сбросить со счетов: одни современные философы стали бы отстаивать каждый из тезисов, тогда как другие не менее ревностно защищали бы антитезисы. Здесь доступно несколько опций. Можно вступить в спор и просто настаивать на превосходстве одного тезиса над другим, как некоторые и делают. Возьмем, например, философию Кедворта: сторонник «несовместимого либертарианства» (недетерминистического понимания свободы воли) может ввести понятие субъективной причинности (agent causation), чтобы защитить тезис о том, что люди не полностью предопределены[541]. Кант, между прочим, действительно утверждает, что мы свободны и не полностью предопределены, хотя и обнаруживает эту свободу на трансцендентном, ноуменальном уровне.

В наше время аргументация в пользу какого-либо из этих тезисов или антитезисов довольно редко претендует на статус доказательства. Например, такой философ, как Уильям Крэйг, который признает первый тезис (он считает, что мир имеет начало), отвергая антитезис, предоставляет аргументы в пользу своей точки зрения, но без аподиктической достоверности. Итак, неопровержимо достоверные аргументы в пользу тезиса или антитезиса редко в открытую встречаются в метафизике.

Использование антиномий не ограничивается эпохой Канта. Два современных примера – Энтони Кенни и Пол Дрейпер. Кенни предлагает достаточное, на его взгляд, доказательство в пользу теизма (аргумент от замысла) и одинаково обоснованное его опровержение (исходящее из проблемы допущения нематериальной силы). Дрейпер также защищает теизм с помощью аргумента от замысла, а атеизм – опираясь на проблему зла[542].

В такой ситуации есть несколько возможностей. Можно воздерживаться от суждений и быть агностиком[543]. Или же можно найти другие основания для выбора того или иного тезиса, в лучших традициях Паскаля. Все кантовские антиномии носят высоко теоретический, а не морально необходимый характер, но привлечение более конкретных примеров позволит прояснить роль пари Паскаля. Представьте, что вы находитесь в тисках противоречий: у вас есть веские моральные причины выступать за смертную казнь (что и делал Кант) и одинаково веские причины быть против нее. В такой ситуации последним доводом, заставляющим Вас выступить против смертной казни, все же может стать практическое соображение – например, бремя доказательств всегда должно лежать на каждом обвинении в убийстве из-за опасности убить невиновного[544]. Также могут быть и другие факторы, способные привести как к тезису, так и к антитезису (см. наши комментарии по поводу Уильяма Джеймса в конце шестой главы).

Что если Кант прав и антиномии доказывают, что мы не можем заниматься метафизикой мира как он есть (Свободны ли мы? Есть ли у мира начало?), а должны ограничиться анализом нашего собственного познания и представлений? Возникает опасение, что кантианец находится под действием тех же факторов, что и традиционный метафизик. Другими словами, если Кант прав в том, что размышления о самом мире приводят к противоречащим выводам, не возникает ли то же самое противоречие и в мире представлений? Если некоторое положение дел заключает в себе противоречие (например, существуют только простые части, и в мире нет ничего простого), такое противоречие столь же проблематично в мире представлений или познания, как и положение дел в мире как он есть. Рассмотрим следующий пример: может ли существовать квадратный круг? Нет. Для этого понадобилось бы наличие предмета с четырьмя прямыми углами и одновременно не имеющего углов. Можно ли вообразить или представить квадратный круг? И хотя мы вполне можем верить в противоречивое положение дел, когда речь идет либо о слишком абстрактных вопросах, либо о сложных моральных проблемах (возможно, мне часто кажется, что мой брат – уголовный преступник, но также я часто думаю, что он ни в чем не виновен), гораздо труднее предположить, что можно сознательно одновременно принимать противоречащие пропозиции. Можете ли Вы верить в то, что нечто является квадратным и в то же самое время круглым? Пожалуй, это столь же проблематично, как и утверждать, что «в мире» действительно существует квадратный круг. Следовательно, кантовский альтернативный взгляд на познание и представления может страдать от тех же самых проблем, которые Кант ставит перед традиционным философом-метафизиком[545].

Моральная вера

Звездное небо над нами (или наше представление о нем), возможно, и не гарантирует существование Бога, бессмертие и человеческую свободу, но моральный закон внутри нас – это совсем другое дело. Кантовская критика метафизики – критика не только теизма, но и атеизма. С точки зрения Канта, ошибочна всякая метафизика реальности. Он чувствовал необходимость заключить метафизику в скобки, чтобы открыть путь чему-то иному:

Я не могу, следовательно, даже допустить существование Бога, свободы и бессмертия для целей необходимого практического применения разума, если не отниму у спекулятивного разума также его притязаний на трансцендентные знания, так как, добиваясь этих знаний, разум должен пользоваться такими основоположениями, которые, будучи в действительности приложимы только к предметам возможного опыта, все же применяются к тому, что не может быть предметом опыта, и в таком случае в самом деле превращают это в явления, таким образом объявляя невозможным всякое практическое расширение чистого разума. Поэтому мне пришлось ограничить знание, чтобы освободить место вере, а догматизм метафизики, т. е. предрассудок, будто в ней можно преуспеть без критики чистого разума, есть истинный источник всякого противоречащего моральности неверия, которое всегда в высшей степени догматично^43.

Кант освобождает место вере в «Основах метафизики нравственности» (1785) и «Критике практического разума» (1788).

Кант отстаивает эту моральную веру, опираясь на наш долг по отношению к высшему благу. Он утверждает, что у нас есть категорические или безусловные нравственные обязанности (некоторые из них будут указаны в одном из последующих разделов, «Космополитизм и религия»). Они не зависят от наших желаний; следовательно, я могу быть обязан не лгать, даже если у меня нет никакого желания не лгать. Рациональная и идеальная цель, к достижению которой должен стремиться моральный деятель, – это высшее благо. Все остальное свидетельствовало бы о своего рода несовершенстве или же отсутствии рациональной и моральной воли. Высшее совершенное благо, по мнению Канта, предполагает идеал счастья и добродетели. С точки зрения морали, мир, в котором порок приносит счастье, а добродетель – несчастье, в каком-то смысле абсурден и трагичен. Отсюда Кант заключает, что если мы должны чего-то хотеть, необходимо, чтобы предмет нашего хотения был возможным. Бессмысленно хотеть невозможного: если мы должны чего-то хотеть, необходимо, чтобы у нас была возможность этого хотеть. Кант руководствуется принципом, который в краткой форме будет звучать так: «должен – значит можешь». Если я должен сделать X, необходимо, чтобы я мог сделать X; если я не могу сделать этого, то, значит, я и не обязан. Абсолютно благая цель моей воли (гармония счастья и добродетели) возможна только в том случае, если в мире есть всемогущий справедливый Бог, который действительно осуществит эту идеальную цель. Бог может сделать наш нравственный, рациональный идеал интеллигибельным. Следовательно, как утверждает Кант, существование рационального, морального деятеля должно предполагать существование справедливого, всемогущего Бога, который позволит примирить добродетель и счастье.

Кант разрабатывает этот аргумент вместе с доказательством жизни после смерти. Загробная жизнь необходима как для примирения блаженства и добродетели, так и для достижения (или тенденции к достижению) святости воли или совершенного блага. Кант изображает загробную жизнь как процесс постепенного приближения к святости, процесс, который является бесконечным.

Кантовский моральный аргумент не ставит мораль в зависимость от божественного произвола. Если вспомнить кедвортовскую трактовку дилеммы Евтифрона (в первой главе), то Кант, подобно Кедворту, считает благость какой-либо вещи качеством, независимым от любви Бога к ней. Подобным образом, не любовь Бога и не Его власть делает праведность нашим долгом. Однако, если бы не было Бога и, следовательно, гарантии того, что в мире есть моральный порядок, тогда свобода нашей воли была бы не вполне интеллигибельной, а мир, с точки зрения морального деятеля, был бы абсурдным и иррациональным. Если мы предполагаем, что нравственные поступки рациональны и не плод воображения, то мы приходим к теизму. Тем не менее этот шаг не равносилен возрождению кантовского теизма докритического периода. Кант все еще считает, что у нас нет возможности обращаться к Богу как к реальности, независимой от наших понятийных схем; с моей точки зрения, существование Бога доказано, но только в качестве ноуменальной реальности. Ноуменальный мир – это не продолжение нашего эмпирического мира. Мы не в силах познать ноуменальный мир, а значит, его можно считать трансцендентной реальностью. Таким образом Кант помещает свою теологию скорее в область практики, а не метафизики:

Нашим долгом было содействовать высшему благу, стало быть, мы имели не только право, но и связанную с долгом как потребностью необходимость предположить возможность этого высшего блага, которое, поскольку оно возможно только при условии бытия Бога, неразрывно связывает предположение о нем с долгом, т. е. морально необходимо признать бытие Бога.

Здесь следует отметить, что эта моральная необходимость субъективна (т. е. не является потребностью), а не объективная (т. е. сама не является долгом); в самом деле, не может быть долгом признание существования какой-либо вещи (так как это касается только теоретического применения разума). Это также не значит, что необходимо признать бытие Бога как основание всякой обязательности вообще (ведь это основание, как это было достаточно доказано, зиждется исключительно на автономии самого разума). К долгу относятся здесь лишь усилия, направленные на осуществление высшего блага в мире и содействие этому благу, возможность которого, следовательно, можно постулировать; но наш разум может мыслить эту возможность только при допущении высшей интеллигенции; стало быть, признание его бытия связано с сознанием нашего долга, хотя само это признание необходимо для теоретического разума, для которого оно, рассматриваемое как основание объяснения, может быть названо гипотезой, а по отношению к пониманию заданного нам моральным законом объекта (высшего блага), стало быть, к потребности в сфере практического – верой, и притом верой, основанной на чистом разуме, так как только чистый разум (и в своем теоретическом, и в практическом применении) есть ее источник[546].

И сегодня у кантовского морального аргумента есть как ярые сторонники, так и ярые противники[547].

В качестве примера интуитивного обращения к моральному аргументу в кантианском стиле приведем классическое описание мира без Бога, предложенное Бертраном Расселом:

Что человек есть продукт действия причин, не подозревающих о цели, к которой направлены; что его рождение, рост, его надежды и страхи, его любовь и вера суть лишь результат случайного сцепления атомов; что никакой героизм, никакое воодушевление и напряжение мысли и чувств не могут сохранить человеческой жизни за порогом смерти; что вся многовековая работа, все служение, все вдохновение, весь блеск человеческого гения обречены на то, чтобы исчезнуть вместе с гибелью Солнечной системы; что храм человеческих достижений будет погребен под останками Вселенной – все эти вещи, хотя их и можно обсуждать, столь очевидны, что никакая философия, их отвергающая, невозможна. Только в опоре на эти истины, только на твердом фундаменте полного отчаяния можно теперь строить надежное убежище для души[548].

Рассел высоко оценивает нравственный поступок (его взгляды рассматриваются нами в девятой главе). Действительно, он энергично писал в защиту дела, которое считал справедливым, даже оказавшись в тюремном заключении за антивоенную акцию. Но точка зрения Рассела на судьбу человечества может быть расценена (некоторыми философами) как ослабляющая или даже подрывающая стремление к справедливости и состраданию. Говорят, что теизм, в отличие от натурализма, создает условия для рациональной обоснованности нравственных поступков. Конечно, при более полном развитии аргумента потребовалось бы рассмотреть такие возражения, как, например, довод, согласно которому нетеистическая буддийская система кармы могла бы предоставить столь же хорошее (или даже лучшее) основание для рационально обоснованной морали. Некоторые теисты используют кантовские рассуждения, чтобы доказать, что нужно надеяться на то, что Бог существует[549]. Кроме того, один из ответов на кантовский аргумент приходит к обратному заключению; в XX в. Альбер Камю станет утверждать, что, поскольку теизм ложен, традиционная мораль абсурдна.

Прежде чем перейти к воззрениям Канта на проблему зла, стоит привести одно из его самых сильных доказательств моральной веры:

Он [моральный теизм], безусловно, является критическим, т. е. он шаг за шагом рассматривает спекулятивные доказательства существования Бога и признает их недостаточными; моральный теизм, действительно, безоговорочно утверждает, что спекулятивный разум не может продемонстрировать существование высшего существа с аподиктической достоверностью, тем не менее он твердо убежден в существовании такого существа, и его непоколебимая вера в его существование является практической. Принципы, на которых он строит свою веру, несокрушимы, и их нельзя опровергнуть, даже если бы все люди захотели объединиться, чтобы подорвать их. Это крепость, в которой он может найти убежище, не боясь, что его изгонят оттуда, потому что все посягательства на это убежище ни к чему не приведут. А потому его вера в Бога, построенная на таком основании, столь же достоверна, как и математическая демонстрация. Это основание – нравственность, целая система его обязанностей, которую чистый разум с аподиктической достоверностью a priori познает. Такие абсолютно необходимые нравственные действия вытекают из идеи свободно действующего разумного существа и из природы самих этих действий. Поэтому ни в какой науке нельзя представить себе что-либо более прочное и достоверное, чем наша обязанность совершать нравственные действия. Разум перестал бы существовать, если бы хоть как-то мог отрицать ее… Теперь у человека есть прочное основание, на котором он может построить свою веру в Бога, ибо, несмотря на то что его добродетель должна быть абсолютно бескорыстной, даже отвергнув множество соблазнов, он все еще может таить надежду на вечное счастье[550].

Непостижимая благодать

Кант полагал, что люди по своей природе предрасположены к добру. У нас есть животные инстинкты самосохранения, потребности в социуме и тому подобное. Кроме того, нам свойственно использовать практический разум, чтобы уважать свою собственную и чужую человеческую природу. Но Кант также считает, что, несмотря на нашу направленность к добру, у нас есть склонность ко злу. Объясняя происхождение этой наклонности, Кант опирается на ключевые моменты своей философии, в которой ноуменальная сфера личности (Бог и свобода) отличается от феноменальной сферы. Он считает, что эта предрасположенность ко злу появилась у нас из-за ноуменальной свободы воли. Как пишет Филип Куинн:

По его словам, несмотря на то что склонность ко злу может показаться врожденной, ее следует считать не только врожденной, потому что также можно сказать, что люди сами навлекли ее на себя. О ней можно мыслить как о врожденной в том смысле, что, будучи причиной каждого дурного в моральном отношении поступка в жизни человека, она присуща ему еще до всех этих поступков и, следовательно, по времени присуща ему сразу с момента его рождения. Но о ней следует мыслить как о приобретенной самим человеком, потому что, будучи наклонностью к морально злому, она должна быть результатом свободы воли, за которую человек может нести моральную ответственность. Кроме того, с точки зрения Канта, ее можно считать приобретенной самим человеком, поскольку она может мыслиться и действительно является результатом вневременного акта ноуменальной свободы воли каждого человека[551].

Если это объяснение нашей ответственности за предрасположенность ко злу может показаться неясным, то Кант более понятен, когда он просто заявляет, что мы часто выбираем «злую максиму», предпочитая наше счастье счастью других. «Это зло изначально, так как губит основание всех максим»[552].

Учитывая, что мы находимся во власти зла и погрязли в нем, необходим душевный переворот. Мы начинаем осознавать потребность в таком обращении с помощью того, что Кант называет архетипом, или первоначальной идеей морального совершенства. Через этот архетип божественная благодать позволяет человеку пережить потрясение, в ходе которого он обращается к добру (или доброй максиме) и затем обнаруживает практические изменения в своем поведении. Спасение достигается деятельностью человека и божественной благодатью:

Если допустить, что, для того чтобы стать добрым или лучшим, необходимо еще сверхъестественное содействие, то, будет ли оно состоять в уменьшении препятствий или в положительной помощи, человек должен до этого сделать себя достойным получить его и принять эту помощь (это немаловажно), т. е. принять в свою максиму положительное увеличение силы, благодаря чему только и становится возможным, что ему приписывается добро и его признают добрым человеком[553].

То, как Кант понимает благодать, позволяет ему видоизменить и по-новому истолковать некоторые ключевые христианские догматы. Например, исторический Иисус может выполнять функцию спасительного архетипа. О Нем даже можно мыслить как о «Боге воплощенном», если здесь имеется в виду, что этот человек, Иисус, считается святым. С религиозной точки зрения нашу нравственную жизнь можно понимать чисто в теистических терминах: «Религия (рассматриваемая субъективно) есть познание всех наших обязанностей как божественных заповедей»[554]. Но Кант, как и Лессинг, не думает, что спасение заключается в первую очередь в историческом событии (в искуплении Христа), приводящем к достоверному божественному откровению, подкрепленному чудесами. Также для спасения не существенно и историческое учение. Более того, внутренняя вера, с точки зрения Канта, индивидуальна и не подлежит публичному выражению[555]:

Во всех видах веры, которые относятся к религии, исследование неизбежно наталкивается за их внутренними свойствами на тайну, т. е. на нечто священное, что хотя и может быть известно каждому в отдельности, но не может быть общественным достоянием, т. е. не может быть сообщено всем. – Как нечто священное, оно должно быть моральным, а следовательно, предметом разума, и внутренним образом может быть признано достаточным для практического применения. Но как нечто тайное оно все же недостаточно для применения теоретического, ибо в таком случае его можно было бы объяснить каждому, а стало быть, также и внешним, т. е. публичным образом[556].

Кант представляет религию в виде двух концентрических кругов. Во внутреннем круге – чистая религия моральной веры и спасительная благодать или помощь Бога. Во внешнем круге – историческая религиозная традиция. Рациональный философ должен придерживаться внутреннего круга. Если же в то же самое время философ придерживается исторического откровения, то он должен быть в состоянии показать, как они оба согласуются, не поступившись никоим образом внутренним, чистым кругом.

Космополитизм и религия

Главная цель Канта в большей части его знаменитых поздних трудов – всеобщее понимание истории и политической власти. В «Идее всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» (1784) и в работе «К вечному миру. Философский проект» (1795) Кант пытался выявить рациональные, очевидные принципы, которые препятствовали бы войнам между народами. Считается, что работы Канта не оказали большого политического влияния. Вот, например, оценка Карла Маркса:

В то время как французская буржуазия посредством колоссальнейшей из известных в истории революций достигла господства и завоевала европейский континент, в то время как политически уже эмансипированная английская буржуазия революционизировала промышленность и подчинила себе Индию политически, а весь остальной мир коммерчески, – в это время бессильные немецкие бюргеры дошли только до «доброй воли»… Эта добрая воля Канта вполне соответствует бессилию, придавленности и убожеству немецких бюргеров, мелочные интересы которых никогда не были способны развиться до общих, национальных интересов класса и которые поэтому постоянно эксплуатировались буржуазией всех остальных наций[557].

Безусловно, Маркс совершенно не прав в отношении Канта. Кантовское понятие федерации народов повлияло на двадцать восьмого президента Соединенных Штатов, Вудро Вильсона, выступившего в поддержку Лиги Наций на Парижской мирной конференции после окончания Первой мировой войны. Глобальный федерализм Канта и его интернациональный республиканизм можно считать одним (из множества) источников вдохновения, стоявших за последующим созданием Организации Объединенных Наций[558].

Кантовская аргументация в пользу вечного мира содержит резкую критику военных действий и национального суверенитета и запрет на экономическую эксплуатацию и принуждение. Таким образом, политическая философия и моральная вера Канта привели его к признанию за философией важной общественной роли:

Нельзя ожидать, чтобы короли философствовали или философы стали королями. Да этого и не следует желать, так как обладание властью неизбежно извращает свободное суждение разума.

Но короли или самодержавные (самоуправляющиеся по законам равенства) народы не должны допустить, чтобы исчез или умолк класс философов, они должны дать им возможность выступать публично. Это необходимо и тем и другим для внесения ясности в их деятельность. И поскольку класс этот по своей природе не способен создавать сборища и клубы, нет и оснований упрекать его в пропаганде[559].

Но играет ли религия роль в этой борьбе за справедливость? Я полагаю, что Кант видел в религии, если речь идет о рациональной религии, главную движущую силу в установлении международной справедливости. Чистая рациональная религиозная вера заключается в первую очередь в нравственной добродетельной жизни согласно заповедям Божьим. Поскольку Кант разделял историческую веру и чистую рациональную религию, нельзя считать, будто бы он утверждал, что историческое христианство имеет важное значение для его всеобщего, республиканского федерализма. Более того, по-видимому, кантовская новая интерпретация истин откровения не позволяет навязывать религию людям и отклоняет политические претензии на землю и власть, ссылающиеся на божественное провидение. Но если говорить с точки зрения его моральной веры, то Кант утверждает, что зрелая нравственная мотивация предполагает желание согласовать добродетель и счастье, а также усилия, направленные на достижение этого согласия, что, вероятно, подразумевает теистический контекст или, возможно, кармическую систему справедливости[560].

На мой взгляд, из веры Канта во всемирное согласие народов следует, что он считал саму природу предуготовленной или устроенной для этой цели:

Не кто иной, как великая художница природа дает нам это поручительство (гарантию), обнаруживая очевидную целесообразность в механическом процессе и осуществляя согласие людей с помощью разногласия даже против их воли. Действуя как принуждающая причина, законы которой нам неизвестны, она называется судьбой, а с учетом целесообразности мировых событий, выступая как глубоко скрытая мудрость высшей причины, направленной на объективную конечную цель человеческого рода и предопределяющей ее достижение, она называется провидением. Чтобы составить себе понятие о возможности провидения по аналогии с мастерством человека, мы, собственно говоря, не можем и не должны ни познавать мастерство природы, ни строить по этому поводу умозаключений, а лишь примысливать его…[561]

Такие же выражения, указывающие на существование замысла, содержатся и в кантовской «Критике способности суждения». После размышлений о месте человечества в природе Кант пишет: «.Она доказывает только, что в соответствии со свойствами наших познавательных способностей, следовательно, при сочетании опыта с высшими принципами разума, мы можем прийти к понятию о возможности такого мира, только мысля его преднамеренно действующую высшую причину»[562]. Вероятно, Кант держал эти наблюдения строго при себе, чтобы они не возвестили возвращение к традиционной метафизике. Тем не менее он одобрял телеологическое понимание природы и истории[563].

Кантовская этика уважения сыграла роль в религиозной этике. В следующей главе мы обратим внимание на утилитаристов (как религиозных, так и секулярных), часть из которых вообще не была в восторге от концепции прав человека (Бентам называл права человека чепухой на ходулях). Кант ценил людей самих по себе, вменяя нам в обязанность считаться с неутилитарной этикой: «…Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице и в лице всякого другого так же как к цели и никогда не относился бы к нему только как к средству»[564]. Кантовская этика основывается на уважении к разумным индивидуумам самим по себе, препятствуя, таким образом, этике, основанной в первую очередь на сравнении большей и меньшей полезности. Основные мировые религии по-разному пытались обращать внимание на человеческое достоинство и уважать его[565]. Наследие Канта отчасти представляет собой попытку удержать религию в рамках фундаментальных прав человека[566]. (Проблема религии в либеральном обществе рассматривается нами в девятой главе).

Эта глава начиналась с комментариев по поводу дружбы между Кантом и Мендельсоном. Может показаться, что Кант изображает дружбу в своих «Лекциях по этике» довольно холодно: он советует соблюдать осторожность в близких отношениях, почтительную дистанцию, чтобы избежать опрометчивых взаимных упреков и т. д. Но также здесь есть и то, что вызывает глубокую симпатию: похвала чистосердечной любви, взаимная увлеченность друг другом, общие мысли и чувства. В политической философии Канта тоже можно увидеть очень трогательный идеал межнациональной дружбы людей. Роль религии заключается в осознанной, беззаветной и разумной практике уважения других людей. Кантовское представление о философе – это не средневековое представление, согласно которому философ – друг Бога, что подразумевает душу, ищущую опыта единения с Божеством. Роль философа, однако, заключается в том, чтобы использовать разум во имя мира и в конечном счете способствовать дружбе среди людей[567].

Разум и романтизм

Творчество Канта столь масштабно по своему охвату и глубине, что его сравнивают с великой империей, которую ни один наследник не может принять и управлять ей как единым целым. Неудивительно, что философа могут называть (в прошлом или в настоящее время) кантианцем, даже если он придерживается какой-то одной части учения Канта. В этом завершающем разделе я кратко рассмотрю несколько философски мыслящих теологов (или философских теологов), которые либо видоизменили, либо отвергли Канта.

Труды Канта зачастую считались выдающимся образцом рационального критицизма. В предисловии к первому изданию «Критики чистого разума» Кант пишет: «Наш век есть подлинный век критики, которой должно подчиняться все. Религия на основе своей святости и законодательство на основе своего величия хотят поставить себя вне этой критики. Однако в таком случае они справедливо вызывают подозрение и теряют право на искреннее уважением, оказываемое разумом только тому, что может устоять перед его свободным и открытым испытанием»[568]. Иоганн Георг Гаман (1730–1788) ответил Канту, критикуя его критический инструментарий. В частности, он утверждал, что кантовское формальное представление о разуме, согласно которому можно разделить разум и опыт и разграничить априорное и апостериорное, является несостоятельным. Гаман – один из нескольких мыслителей, считающихся участниками романтического движения. Он и его единомышленники утверждали, что Кант (как и многие мыслители эпохи Просвещения) ошибочно отказался от религиозных и поэтических чувств и опыта.

Близкий друг Гамана, Фридрих Генрих Якоби (1743–1819) продолжил критику Канта, заявив, что вера и чувства могут служить законным основанием религиозной веры. Религии не нужно ограничиваться пределами только разума. Он даже утверждал, что просвещенческое представление о разуме приводит к дегуманизации. (Любопытно, что Якоби опирался на Юма в борьбе против кантовского формализма)[569]. Здесь также следует упомянуть Сэмюэла Кольриджа (1772–1834), который вновь заявил о метафизической, традиционной религиозной вере в свете более расширенного понимания «разума», включающего чувства и воображение[570].

Пожалуй, решающую роль в этой «романтической» реакции на Канта сыграл немецкий теолог Фридрих Шлейермахер (1768–1834). В молодости он находился под влиянием Канта, но отрицал границу между ноуменальным и феноменальным и в конце концов выдвинул такое понимание религии, в котором непосредственное сознание конечных, временных вещей этого мира, существующих в Бесконечном и Вечном и через него, выступало на первый план. Шлейермахер был абсолютно против кантовской концепции религии в пределах разума. В «Речах о религии к образованным людям ее презирающим» он предлагает следующее интуитивное, опытное описание:

Ее [религии] сущность – не мышление и не действие, а созерцание и чувство. Она хочет созерцать Универсум, она хочет благоговейно вникать в его проявления и действия, она хочет быть захваченной и заполненной его непосредственным воздействием в детской покорности…Таким образом она [религия] утверждает свои собственные границы и характер только за счет того, что полностью уходит из области и от характера спекуляции и практики.[571]

Шлейермахер считал фантазию существенным элементом религии: «Вы, я надеюсь, не признаете кощунством и не усмотрите противоречия в утверждении, что склонность к этому понятию личного Бога или отрицание последнего и склонность к понятию безличной всемогущей силы зависит от направления фантазии; вы поймете, что под фантазией я разумею не что-либо подчиненное и смутное, а высшее и самое первичное в человеке, и что вне ее может быть лишь размышление о ней, которое, следовательно, также зависит от нее; вы знаете, что в этом смысле ваша фантазия, ваше свободное созидание мыслей есть то, в силу чего вы приходите к представлению мира, которое не может быть дано вам извне и вместе с тем не есть позднейший результат умозаключения; и в этом представлении вас тогда объемлет чувство всемогущей силы»[572]. Но хотя фантазия играет существенную религиозную роль, религия остается делом познания, способом постижения божественного. С точки зрения Шлейермахера, Кант, как и рационализм в целом, не увидели самого главного в религиозной жизни, наполненной фантазией, созерцанием и специфическими человеческими чувствами.

Последователи Шлейермахера считают его сильным противником морализма, рационализма и кантианства XVIII в. Но некоторым кажется, что его альтернативное описание религиозной веры слишком некритично и оторвано от определяющей религию отправной точки – священных, богооткровенных Писаний. Объект и цель шлейермахеровского религиозного опыта, по-видимому, строго ограничены:

Созерцание всегда было и остается чем-то индивидуальным, стоящим особняком, непосредственным восприятием, не более того. Повторим, связывать и соединять его в единое целое – задача абстрактного мышления, а не чувства. Такова и религия: она возможна там, где есть непосредственное переживание жизни и движения Универсума, индивидуальные созерцания и чувства, и все они взаимосвязаны между собой или находятся в зависимости друг от друга. Религии ничего не известно о доказательствах и связях, потому что именно они противоречат более всего на свете ее природе. Не только отдельные, так называемые изначальные или первичные факты или действия, но все в религии является непосредственным и истинным само по себе[573].

В некоторых работах Шлейермахера подспудно прослеживается что-то от спинозовского представления о Боге.

В следующей главе мы рассмотрим дискуссии о доказательствах, разных точках зрения на веру и о ее объекте в XIX в. Кроме того, мы увидим (в седьмой главе), как этот разрыв между рациональным анализом и так называемым романтическим движением привел к двум различным течениям в философии религии.

Глава VI

Религия и философские боги и гиганты

Чужеземец. У них, кажется, происходит нечто вроде борьбы гигантов из-за спора друг с другом о бытии.

Теэтет. Как так?

Чужеземец. Одни все совлекают с неба и из области невидимого на землю, как бы обнимая руками дубы и скалы. Ухватившись за все подобное, они утверждают, будто существует только то, что допускает прикосновение и осязание, и признают тела и бытие за одно и то же, всех же тех, кто говорит, будто существует нечто бестелесное, они обливают презрением, более ничего не желая слышать.

Теэтет. Ты назвал ужасных людей; ведь со многими из них случалось встречаться и мне.

Чужеземец. Поэтому-то те, кто с ними вступает в спор, предусмотрительно защищаются как бы сверху, откуда-то из невидимого, решительно настаивая на том, что истинное бытие – это некие умопостигаемые и бестелесные идеи; тела же, о которых говорят первые, и то, что они называют истиной, они, разлагая в своих рассуждениях на мелкие части, называют не бытием, а чем-то неподвижным, становлением. Относительно этого между обеими сторонами, Теэтет, всегда происходит сильнейшая борьба.

Платон[574]

Ум, доказательство и счастье

В диалоге Платона «Софист» философская битва за мир изображена как война между гигантами и богами. Гиганты предпочитают материальный мир, тогда как боги поддерживают ум и трансцендентные нематериальные формы. Можно легко заметить, что в подобной ситуации те, кто находится посредине – кто ценит и материю, и нематериальный ум, – оказываются в неловком положении, подвергаясь атаке с двух сторон[575]. В этой главе рассматривается происходившая в XIX в. борьба вокруг доказательства существования разумного начала в мире и за его пределами. После Канта дискуссия в основном развернулась между натуралистами и идеалистами. Различия между этими лагерями сложнее, чем признание или отрицание материальных тел, однако в целом идеалисты считали, что разум (ум, смысл, цель) играет в мире большую роль, чем полагали натуралисты, и здесь их философские предпочтения имели важное религиозное значение. Главные идеалистические системы в философии XIX в. не полностью противоречили натурализму; в действительности у данных движений было много общего. И все же идеалисты обычно считали, что разум и рассудок определяют структуру мира, тогда как многие натуралисты делали акцент на безличных каузальных и механистических объяснениях[576]. Этот спор поднимал фундаментальные вопросы, касающиеся нормативности правил доказательства и философской оценки религиозной веры. Настоящая глава завершается прагматизмом, движением, которое находится где-то между богами и гигантами, а также, по-видимому, наследует кантианский интерес к моральной вере.

Продолжая традицию начинать большинство глав с краткого описания события или обстановки, я предоставляю следующую зарисовку дискуссий в XIX в. о доказательствах в пользу религиозной веры или против нее. Джереми Бентам[577] (1748–1832) в целом принадлежит к лагерю гигантов, тогда как Уильям Пейли (1743–1805) и Ричард Уотли (1787–1863) выступают на стороне богов[578]. Каждый из этих философов предложил любопытное сочетание сильного интереса к обоснованию веры доказательствами и развитию социальной справедливости.

Джереми Бентам поступил в Оксфордский университет в 1760 г., когда ему было только двенадцать лет. Будучи студентом, он был вынужден декларировать свою верность 39 статьям англиканского вероисповедания, свидетельствовавшим о Троице, Воплощении и членстве в Церкви. Давление, оказываемое при принятии этих статей, и доминирующая религиозная культура того времени послужили теми факторами, которые спровоцировали его последующие философские доводы против религии и теизма. Бентам много писал о доказательствах и счастье, настаивая на важности приспособления веры к доказательствам и на фундаментальном благе счастья. С точки зрения Бентама, религия полностью противоречит имеющимся доказательствам и препятствует наибольшему счастью наибольшего числа людей. Репутация Бентама как светского рационалиста и борца за утилитаризм общеизвестна. Однако то, что его предшественники также были горячими приверженцами как гедонистического понимания ценностей, так соизмерения веры с доказательствами, известно менее широко.

Уильям Пейли был ведущим специалистом по вопросам доказательств и счастья. Основные две его работы, посвященные доказательствам – «Доказательства истинности христианства» (1794) и «Естественная теология» (1802). Написанные после «Диалогов» Юма, работы Пейли делали основной акцент на аргументе от замысла, хотя также он нередко отмечал влияние религии на моральные поступки и осязаемое, естественное согласие души c Богом. Пейли, подобно многим своим коллегам-утилитаристам, придерживающимся теистических взглядов, считал, что Бог создал нас для счастья. Его этика норм и прав, регулируемых Богом, приводила к радикальным выводам. Например, Пейли осуждал рабство еще до того, как это стало общераспространенным, и протестовал против сильного имущественного неравенства в обществе[579].

Бентам также выступал за социальные реформы. После Оксфорда он занимался юриспруденцией, работая в Отделении королевской скамьи Высокого суда. О масштабах критических работ Бентама о религии часто забывают, во многом из-за выборочного посмертного издания его произведений[580]. Практически вся его философия религии представляет собой непрерывные нападки, выстроенные со скрупулезным вниманием юриста к правилам доказательств. В эти времена философских бесед средства ведения дискуссий пересекались с зарождающейся современной юридической системой, в которой законы доказательства играли ключевую роль. Как аргументы, так и контраргументы напоминали безличное следование правилам арбитражного суда. Один современный теолог назвал Бентама «генеральным прокурором», хотя и не считал, что Бентам вел свою аргументацию с той холодной беспристрастностью, которую можно было бы ожидать от суда, придерживающегося принципов справедливого и непредвзятого применения правил доказательства[581].

Помимо Бентама и Пейли, следует указать на Ричарда Уотли, который также усиленно настаивал на необходимости исследования религии с точки зрения доказательности. Одна из его книг, «Основы риторики, включающие анализ законов морального доказательства и убеждения, с правилами композиции аргументации и ораторского искусства» (1828), внесла весомый вклад в теорию доказательства. Хотя Уотли и не рассматривается в основной части настоящей главы, я упоминаю его здесь, в начале, как еще один прекрасный пример философа, сочетавшего высокую оценку значимости доказательства в религии с социальными преобразованиями. Он осуждал проводившуюся в Великобритании политику высылки заключенных в Австралию, пытался примирить католиков и протестантов и выступал за усовершенствование сельского хозяйства вместо строительства мануфактур в Ирландии. Подобно Бентаму и Пейли, Уотли развивал философию религии, принимавшую всерьез социальную справедливость и доказательства. Он критически подходил к аргументам как в пользу теизма, так и против него, хотя и разработал свое собственное кумулятивное доказательство теизма[582].

В трех последующих разделах мы рассмотрим натуралистические трактовки религии и начнем с философа, который очень многим обязан Бентаму.

Натурализм в философии религии

В 1822 г. Джон Стюарт Милль (1806–1873) с большим восхищением читал работы Бентама по законодательному праву. Возможно, сначала труды Бентама привлекли Милля из-за его собственного секулярного и (в той или иной степени) находившегося под влиянием Юма воспитания. В «Автобиографии» Милль говорит об убежденности своего отца в том, что «начало мира является проблемой, о которой ничего не известно и что на вопрос: “Кто создал меня?” – нельзя ответить, потому что для этого у нас нет ни опыта, ни достоверной информации, и что любой ответ отодвигает проблему только на шаг назад, поскольку сразу же возникает вопрос: “Кто создал Бога?”»[583]. Сам Милль считал свое секулярное образование очень необычным: «Таким образом я являюсь одним из очень редких людей в Англии, о которых можно сказать, что они нисколько не отвергли веру в религию, а прямо не имели ее»[584]. Он доработал утилитаризм Бентама, а также его критику сверхъестественного, несмотря на то, что сам опровергал доводы Юма против веры в чудеса.

Основные возражения Милля против теизма включают в себя проблему зла и несовершенство положительных теистических аргументов. Милль утверждал, что классический теизм, согласно которому Бог всемогущ и справедлив, не допустил бы тех незаслуженных и бессмысленных страданий, которые так часто в мире встречаются:

Если бы законом творения были справедливость и всемогущий Творец, тогда какое угодно количество страданий и счастья можно было бы рассеять по миру, а доля их у каждого человека была бы точно пропорциональна его добрым и злым поступкам. Никто бы не жил хуже других, не заслужив того. В этом мире не было бы места ни несчастным случаям, ни фаворитизму, но жизнь каждого человека воспроизводила бы драму, выстроенную по законам нравоучительного романа. Нельзя быть слепым настолько, чтобы не понимать того, что тот мир, в котором мы живем, совершенно не похож на это – настолько, что необходимость восстановить баланс считается одним из сильнейших аргументов в пользу существования иной, загробной жизни, что равносильно признанию того, что ход вещей в этой жизни зачастую является примером несправедливости, а не наоборот. Если скажут, что Бог не ведет подсчет удовольствиям и страданиям, чтобы награждать ими праведников и наказывать грешников, а что добродетель сама по себе есть величайшее благо, а порок – величайшее зло, то в таком случае они по меньшей мере должны распределяться в соответствии с тем, что тот или иной человек сделал, чтобы заслужить их. Вместо этого множество людей страдает от всевозможных видов нравственной порочности из-за неизбежных условий своего рождения, по вине родителей, общества или неконтролируемых обстоятельств, но точно не по своей вине. Ни одна даже самая искаженная и скудная теория блага, когда-либо созданная религиозным или философским фанатизмом, не в состоянии сделать так, чтобы власть природы хоть как-то напоминала деятельность существа, одновременно благого и всемогущего[585].

Милль берет главный аргумент теистов, с помощью которого они доказывают существование загробной жизни (мир сам по себе несправедлив, так что Бог является гарантом загробной жизни), и использует его, чтобы опровергнуть классический теизм. (Что-то в этом напоминает юмовского Филона, использующего представление Демея о мире против теизма самого Демея). Одно из следствий мировоззрения Милля заключается в том, что природу нужно осуждать – не в том смысле, будто бы Милль винит природу за ее характер и законы, а в том, что он считает природу (по крайней мере иногда) равной по отвратительности человеческой греховности:

Строго говоря, все то, за причинение чего друг другу людей вешали или заключали в тюрьму, является повседневной деятельностью природы. Каждое живое существо природа однажды убивает (согласно человеческим законам, убийство – самое преступное деяние), предварительно подвергнув таким пыткам, каким способны подвергнуть своих живых собратьев только самые ужасные чудовища, о которых мы когда-либо читали… Природа пронзает людей, ломает их, как на колесе, бросает на съедение диким зверям, сжигает до смерти, давит камнями, как первого христианского мученика, морит голодом, замораживает холодом, травит быстрым или медленным ядом своих испарений и имеет в запасе сотни других ужасных смертей, таких, превзойти которые изощренная жестокость Набиса или Домициана никогда бы не смогла. Все это природа делает, высокомерно пренебрегая и милосердием, и справедливостью и обрушивая свои стрелы без разбора как на самых лучших и благородных, так и на самых подлых и дурных, на тех, кто занимается высоким и достойным делом, а зачастую и непосредственно за самые благородные поступки, а мы даже готовы вообразить, что все это дается в наказание за них. Она без угрызений косит как тех, от кого зависит благополучие целых народов, возможно, будущее человечества, так и тех, смерть которых – облегчение для них же самих или благословение для тех, кто находится под их тлетворным влиянием. Так природа обходится с жизнью. Даже тогда, когда она не собирается убивать, она точно так же пытает из шалости[586].

Я выскажу три наблюдения. Во-первых, миллевская трактовка природы подкреплялась изображением страданий и борьбы, зафиксированным Чарлзом Дарвином. Однако Милль только частично опирался на дарвиновскую теорию эволюции – по этическим причинам, которые будут обозначены ниже. Отчасти проблема обусловлена затруднительным положением, в котором оказался Милль, «обвиняя» природу за зло, но также считая, что мы сами, с нашими способностями моральной оценки и познания, являемся продуктом природы. Если природа – серийный палач-убийца, то как можно полагать, что «она» дала нам какую бы то ни было нравственность или способность к такого рода осуждению?[587]

Во-вторых, природа, по мнению Милля, никоим образом не может быть источником моральных норм. Учитывая его понимание природы, следует вздохнуть с облегчением, что он не считает ее учителем нравственности. Но все же в девятой главе я рассмотрю ряд современных экологических концепций, которые предлагают более позитивный взгляд на благость природы.

В-третьих, может возникнуть вопрос, почему Милль устанавливает для теизма столь высокую планку. Должен ли всеблагой Творец управлять миром таким образом, чтобы существовала точная пропорция между добродетелью и счастьем («совершенный нравоучительный роман»)? Если творениям дана подлинная свобода и взаимная зависимость, в результате чего благополучие одного человека зависит от обязанностей других людей, трудно представить себе, что Бог должен исправлять или определять исход каждого действия без постоянных чудес, без постоянного состояния спасения, которое, по-видимому, подорвало бы представление об устойчивом природном мире. (Подробнее об этой проблеме будет сказано в Главе IX).

Милль не до конца освободился от пережитков религии своего века. Частично источник его симпатии к религии может лежать в том, что он высоко ценил Вордсворта и Кольриджа. В конечном счете Милль занял более примирительную позицию, чем Бентам. Он признает, что хотя вера в загробную жизнь и не является существенным признаком нравственной мотивации, ее реальность желательна по крайней мере для некоторых[588]. Он также считает, что атеизм нельзя доказательно обосновать, учитывая, что имеются определенные свидетельства в пользу наличия замысла в мире. Стоит процитировать его вывод относительно теизма. Обратим внимание на в некоторой степени правовой тон манеры письма:

Результаты предварительного изучения свидетельств в пользу Теизма и свидетельств (в рамках теизма) в пользу Откровения, показывают, что рациональный подход мыслящего ума к сверхъестественному, будь то в природе или в откровенной религии, предполагает скептицизм, отличный от веры, с одной стороны, и от атеизма – с другой, при этом под атеизмом имеются в виду как отрицательные, так и положительные формы неверия в Бога, т. е. не только догматическое отрицание Его существования, но и отрицание того, что есть какие-либо свидетельства в пользу или против этого, что на практике фактически равносильно первому, как будто бы существование Бога было опровергнуто. Если мы правы в своих выводах, к которым нас привели предварительные исследования, свидетельства есть, но их недостаточно для доказательства, и в сумме они дают только небольшую степень вероятности. Показания, основанные на этих свидетельствах, указывают на творение, но только не вселенной, а лишь царящего в ней порядка, заданного мыслящим Умом, власть которого над материей не была абсолютной, любовь которого к своим творениям не была Его единственным движущим мотивом, но который, тем не менее, желал им добра. Необходимо полностью избавиться от представления о промыслительном управлении всемогущего Существа во благо Его творений. Даже длительное существование Творца не гарантирует того, что Сам он не подвластен закону смерти, которому подвержены земные существа, поскольку условия, создающие эту подверженность, где бы она ни проявлялась, сотворены Им. Предположение о том, что это Существо, не будучи всемогущим, могло создать механизм, далекий от Его замысла и требующий время от времени вмешательства Творца, само по себе не является ни абсурдным, ни невозможным, хотя ни в одном из предполагаемых случаев подобного вмешательства нет достаточных для доказательства данных; оно остается только возможностью, о которой задумываются те, кому комфортно считать, что источником благ, снискать которые обычный человек не в силах, являются не исключительные физические способности человека, а дары сверхчеловеческого разума, постоянно заботящегося о людях. Возможность жизни после смерти покоится на тех же основаниях – на милости, которую это могущественное Существо, желающее человечеству добра, способно оказывать и которую, если якобы ниспосланное Им откровение на самом деле было ниспослано, оно в действительности обещало. Таким образом, вся сфера сверхъестественного переносится из области веры в область простой надежды, и, скорее всего, ситуация не изменится, потому что вряд ли можно ожидать, что будут найдены прямые доказательства непосредственного вмешательства Божественной милости в человеческую судьбу или что будут обнаружены какие-либо основания считать, что реализация человеческих надежд по этому поводу выходит за рамки возможности[589].

У Милля, как и у Бентама, мы сталкиваемся с формальным анализом религии, аналогичным судебному разбирательству. Милль оценивает деятельность сверхъестественной власти так же, как можно оценивать деятельность государственных чиновников, управляющих народами. И хотя полагающаяся на фактические данные философия Милля сохраняла возможность умеренного, деистического понятия Бога, то последующая наука XIX в. постепенно избавится от этой точки зрения.

Прежде чем перейти к науке и религии, я кратко отмечу опасения, которые у Милля вызывало представление Юма о чудесах. Милль полагал, что Юм безосновательно опровергал верующих в чудеса. В «Системе логики» Милль подчеркивает ключевую роль исходных допущений в оценке доказательства:

Таким образом, все, что доказал Юм (и надо признать, что это он доказал), состоит в следующем: никакие доказательства (по крайней мере, при настоящем несовершенном состоянии наших знаний об естественных факторах, при котором всегда можно думать, что какое-либо из физических предыдущих ускользнуло от нашего внимания) не могут доказать чуда тому, кто раньше не верил в существо или существа, обладающие сверхъестественной силой, или кто считает несомненным, что характер признаваемого им существа не вяжется с тем, чтобы это существо нашло нужным проявить свое вмешательство в данном частном случае.

Если мы уже ранее не верили в существование сверхъестественных факторов, то их не докажет нам никакое чудо. Само чудо, рассматриваемое лишь как необычайный факт, может быть достаточно удостоверено нашими чувствами или свидетельством других лиц. Но никогда нельзя доказать, что это – чудо: всегда остается возможной еще другая гипотеза: а именно, что данный факт есть результат какой-либо неизвестной естественной причины. Для такой гипотезы нельзя найти столь полного опровержения, чтобы не оставалось ничего другого, как только допустить существование и вмешательство сверхъестественного существа. С другой стороны, люди, уже верящие в подобное существо, могут выбирать между двумя гипотезами: между сверхъестественным и неизвестным естественным факторами, и им приходится обсуждать вопрос о том, какая из этих двух гипотез наиболее вероятна в данном частном случае. При составлении такого суждения важным элементом вопроса должно быть соответствие результата с законами предполагаемого деятеля, т. е. с характером божества, как мы его себе представляем[590].

Я полагаю, что эти наблюдения Милля частично оправдывают высказанное в третьей и четвертой главах предположение о важности оценки натурализма и философских концепций Бога в их многогранности и полноте. Милль не был защитником сверхъестественных чудес, он всего лишь считал, что опровержение чудесного нужно разрабатывать в рамках общей терминологии и аргументации натурализма.

Биология и теология

Современная история науки рисует сложную картину взаимоотношений между религией и наукой. Теперь положение о том, что они конфликтуют, кажется не таким уж бесспорным[591]. Как бы то ни было, XIX в. известен примерами философов, считавших, что более сильная ориентация на науку исключила бы религиозные идеалы. Судя по всему, наука XIX в. иногда не столько противоречила религии, сколько ставила под вопрос ее необходимость. Яркий пример того – дарвиновская теория эволюции, несмотря на то, что она, конечно, подрывала буквальное прочтение книги Бытия и подкрепляла миллевское понимание природы как жестокой и неподвластной провидению.

В «Происхождении видов» (1859) Чарлз Дарвин предложил картину естественного развития, по-видимому, противоречащую преобладавшему религиозному представлению, согласно которому виды, в том числе человек, были сотворены Богом по отдельности. Дарвин считал, что жизнь эволюционировала или произошла от общего предка, – эту точку зрения он впоследствии отчетливо высказал в книге «Происхождении человека» (1871). Безусловно, утверждения о естественном развитие жизни посредством видоизменения встречались и ранее. Намек на это можно обнаружить в Древней Греции (Фалес, Анаксимандр), в Средневековье (Григорий Нисский, Августин) и в Новое время (Лейбниц, вероятно, Юм). Жан Батист Ламарк (1744–1829) разработал биологическую теорию, но не смог найти соответствующий способ или механизм наследования. Но в трудах Дарвина, отличавшихся более продуманной биологией, эволюция получила (или начала получать) прочное, рациональное обоснование.

Трактовка дарвиновской теории как совместимой с теизмом не беспочвенна. В конце концов сам Дарвин утверждал, что обнаруженные им законы показывают нам способ божественного творения. Можно даже увидеть ослабленную, утилитарную теодицею в его биологии, согласно которой «смерть, голод, насилие и скрытая война природы» способствуют «наивысшему благу, которое мы только можем себе представить, – возникновению высших животных… Существование таких законов должно возвысить наше представление о силе всеведущего Творца»[592]. Слово «творение» часто встречается на всем протяжении «Происхождения видов» – более ста раз. Кроме того, книга открывается цитатой из Фрэнсиса Бэкона, восхваляющей изучение божественного творения, и еще одним теистическим пассажем. Некоторые известные англикане и представители других конфессий встретили теорию Дарвина с одобрением, полагая, что она открывает нам более масштабный, непрерывный процесс божественного творчества (Чарлз Кингсли, Обри Мор и Фредерик Темпл, архиепископ Кентерберийский).

Но в дарвиновской теории в действительности популяризировался образ природы с окровавленными клыками и когтями. На самом ли деле природа – творение всеблагого Бога? Говоря об эволюции, трудно связывать происхождение зла с первоначальным свободным актом отпадения от Бога, совершенным первыми людьми. Кроме того, часто считалось, что теория Дарвина оспаривает аргумент от замысла. Пейли утверждал, что устройство и функционирование природы свидетельствуют о существовании Бога точно так же, как часы свидетельствует о существовании часовщика[593]. Дарвиновское представление о биологической изменчивости, по-видимому, не нуждается в специальном божественном проектировании. Сам Дарвин постепенно отказывался от теизма и становился на позиции агностицизма[594]. Также считали себя агностиками и два известных философа, поддерживавших теорию Дарвина: Герберт Спенсер (1820–1903), автор афоризма: «выживание наиболее приспособленных»[595], и Томас Хаксли (1825–1895), получивший прозвище «бульдог Дарвина» за свои полемические, популярные выступления в защиту Дарвина. В каком-то смысле Дарвин подкрепил биологией юмовский проект нетеистического развития жизни, предложенный в четвертой главе его «Диалогов». Ричард Докинз, современный дарвинист, следующим образом резюмирует значение Дарвина: «Дарвин дал нам возможность быть рациональными атеистами»[596].

Восхождение или падение (в зависимости от точки зрения) Дарвина до уровня агностицизма описано в его биографии. Неприятие чудес было частью его общей позиции, согласно которой законы природы неизменны во все времена и на протяжении всей истории мира. Этот тезис, так называемый «униформизм», был популяризирован в «Принципах геологии» Лайеля и неоднократно высказывался Дарвином, иногда в афористической форме, например: «Природа не делает скачков» или: «В природе нет разрывов». Связывая историю человечества с классом млекопитающих, из которых мы эволюционировали, дарвинизм ставит под сомнение наше якобы превосходство над другими животными, основания этики и даже достоверность нашего мышления. В последнем случае проблема возникает из следующих соображений: если эволюция – результат случайности (мутации), полового отбора и безличных, т. е. не-интенциональных, естественных причин (другими словами, причин, у которых нет замысла достичь какого-либо блага), то как мы можем доверять нашему собственному разуму, который сам по себе является результатом эволюции? Дарвин также поднимает этот вопрос: «Ужасные сомнения возникают каждый раз, как только речь заходит о том, обладают ли убеждения человеческого ума, развившегося из ума низших животных, какой-либо ценностью и хоть какой-то достоверностью. Разве стали бы мы верить убеждениям обезьяны, если бы в ее уме таковые были?»[597].

Сейчас некоторые философы считают, что именно в этом заключается главная проблема эволюции или, в более широкой перспективе, научного натурализма. Если мы постулируем безличное космическое начало, то как объяснить возникновение разума, мышления и моральных и эпистемологических правил? Современный натуралист Пол Черчлэнд отчетливо видит здесь следующую картину: «Большинство ученых и философов сослалось бы на предполагаемый факт (возникновение человечества в результате исключительно химической и биологической эволюции длительностью в 4,5 миллиарда лет) как на весомый аргумент в пользу того, что ментальные феномены – это всего лишь очень тонкое сочетание основных свойств материи и энергии и ничего более»[598]. Если одни натуралисты заимствуют стратегию Черчлэнда и элиминируют ментальное (отрицая существование убеждений и желаний), то другие считают, что сознание и мышление – эмерджентные свойства естественной эволюции, а затем либо объявляют эти свойства нематериальными, либо отождествляют их с биологическими феноменами. Однако соблазн элиминации велик, учитывая космический фон, который акцентирует Черчлэнд. В «Опасной идее Дарвина» Дэниел Деннет говорит, что Дарвин подготовил почву для объяснения сознания, мышления и интеллекта действием несознательных, неразумных факторов:

Аристотель назвал Бога неподвижным двигателем, источником любого движения во вселенной, и локковская трактовка аристотелизма… отождествляет этого Бога с Умом, превращая неподвижный двигатель в Неозначенного Означивателя (the Unmeant Meaner), источник всякой интенциональности. Локк полагал, что дедуктивно доказал то, что традиционно считалось очевидным: первоначальная интенциональность берет начало в Уме Бога; мы – творения Бога и получаем свою интенциональность от Него. Дарвин перевернул это учение с ног на голову: интенциональность не приходит свыше, а просачивается снизу, благодаря изначально бессмысленным и бесцельным алгоритмическим процессам, постепенно приобретающим значение и разумность по мере своего развития. И если мы полностью следуем за общим ходом дарвиновской мысли, мы видим, что первое значение было неполноценным, оно, безусловно, не смогло проявить все «сущностные» свойства реального значения (какими бы эти свойства ни были). Оно является всего лишь квази-значением, или полусемантикой[599].

Как я уже отмечал, некоторые сторонники теории эволюции считают интенциональность и сознание эмерджентными состояниями. Но Деннет в общем так не думает, а выбранный им ход рассуждений элиминирует интенциональность в качестве самостоятельного каузального фактора[600]. Он полагает, что интенциональность должна в конечном счете объясняться в неитенциональной терминологии: «Безусловно, объяснение интеллекта, которое требуется от психологии, не должно быть спорным. Оно не должно объяснять интеллект посредством интеллекта, например, возлагая ответственность за наличие интеллекта у живых существ на щедрость разумного творца»[601]. Поскольку теисты апеллируют к интеллекту и интенциональности Бога, Деннет в конечном счете вынужден обратиться к неинтенциональному, несознательному миру. «Любое объяснение конечных причин ментальных феноменов должно проводиться с нементальной точки зрения, в противном случае оно не будет их объяснением. Допустимы объяснения некоторых ментальных феноменов через другие ментальные феномены – вероятно, объяснение надежды через веру и желание, но если мы хотим объяснить все ментальные феномены, мы, в свою очередь, должны объяснять эти предыдущие ментальные феномены, служащие объяснением для других, и так, пока, наконец, не достигнем абсолютно нементальных условий»[602]. Однако нементальные условия не предполагают рациональности. Есть опасения, что, объясняя нормативность разума (например, я принимаю вывод на основании доказательной силы посылок) в ненормативных терминах, мы не объясняем, а элиминируем нормативность. Некоторые философы считают, что цена слишком высока или вообще не оправдана. «Когда мы слышим о какой-то новой попытке объяснить мышление… с позиций натурализма, – пишет Питер Гич, – мы должны реагировать так, как будто нам сказали, что кто-то сделал круг квадратным или доказал, что квадратный корень из 2-х является рациональным»[603].

Множество натуралистических проектов пытается решить эту проблему[604].

Некоторые философы использовали эволюцию, чтобы создать новое направление в теории познания: эволюционную эпистемологию. Дискуссии развернулись вокруг следующих вопросов: Обладают ли истинные представления преимуществом в процессе естественного отбора? Можно ли, исходя из факта удивительной живучести религиозных представлений, говорить о том, что их сохранение и (якобы) полезность для выживания свидетельствуют об их истинности? В следующем разделе мы рассмотрим натуралистические аргументы в пользу отрицательного ответа.

Социологический, политический и психологический натурализм

Аргументация в защиту секулярного натурализма получила дополнительную поддержку в трудах Людвига Фейербаха (1804–1872), Карла Маркса (1818–1883), Макса Вебера (1864–1920) и Зигмунда Фрейда (1856–1939).

Фейербах учился у Гегеля в Берлине в течение двух лет, однако в итоге он отказался от гегелевского идеализма в пользу материализма[605].

Как известно, он считал, что понятие Бога является проекцией, из-за которой люди теряют из виду свои настоящие взаимоотношения друг с другом. Все начинается с качеств, которыми мы обладаем (сила и знание); затем мы расширяем их границы и наконец проецируем их на бесконечность, получая всемогущество и всеведение. В «Сущности христианства» (1841) Фейербах заявляет:

Религия есть сон человеческого духа; но и во сне мы находимся не на небе, а на земле, в царстве действительности; только мы видим действительные предметы не в реальном свете необходимости, а в чарующем блеске воображения и произвола. Я только открываю религии и спекулятивной философии или теологии глаза или, вернее, обращенный внутрь взгляд направляю на внешний мир, т. е. лишь превращаю предмет представляемый или воображаемый в предмет действительный[606].

Фейербах утверждал, что мы должны отказаться от поиска Бога и надежды на бессмертие и вместо этого обратиться к нашему реальному жизненному опыту.

Подход Фейербаха примечателен тем, что он определяет причину или способ образования религиозного понятия Бога, а затем использует это открытие, разрабатывая своего рода религиозную антропологию. Он считает антропологию частью гуманистической теологии.

…Истинный смысл теологии есть антропология… Но я никак не говорю: Бог есть ничто, троица – ничто, слово божие – ничто и т. д. (поступить так было бы весьма легко). Я показываю только, что они не то, чем представляют их нам теологические иллюзии, что они не иноземные, а родные нам мистерии, мистерии человеческого рода. Я показываю, что религия принимает мнимую, поверхностную сущность природы и человечества за их истинную, внутреннюю сущность, и поэтому их истинную, эзотерическую сущность представляет себе в качестве другого, особого существа, благодаря чему все религиозные определения Бога, например определение слова божия, – по крайней мере не отрицательные в вышеуказанном смысле – определяют или объективируют только истинную сущность человеческого слова. Упрек в том, что по смыслу моей книги религия является бессмыслицей, ничем, чистой иллюзией, имел бы основание только в том случае, если бы для меня бессмыслицей, ничем, чистой иллюзией было то, к чему я свожу религию и что я считаю ее подлинным предметом и содержанием, т. е. человека, антропологию. Но я далек от того, чтобы придавать антропологии ничтожное или хотя бы второстепенное значение – такое значение свойственно ей лишь постольку, поскольку ей противопоставляется теология как нечто высшее. Низводя теологию к антропологии, я возвышаю антропологию до теологии, подобно христианству, которое, унизив Бога до человека, сделало человека Богом, хотя и опять-таки далеким от человека, трансцендентным, фантастическим богом^32.

У Фейербаха мы сталкиваемся с тем, что можно назвать теологией имманентности без трансцендентности. Он берет классическое христианское отношение к священному и святому и перенаправляет его внимание на священность или святость самой человеческой жизни.

Еда и питье составляют мистерию причастия – еда и питье на самом деле сами по себе являются актом религиозным, по крайней мере должны быть им. Поэтому вспоминай при каждом куске хлеба, утоляющем муки голода, и при каждом глотке вина, веселящем сердце, о том Боге, который расточает эти благодатные дары – о человеке! № из-за благодарности к человеку не забывайте о благодарности к природе! № забывайте, что вино есть кровь, а хлеб есть плоть растений, которые ради блага вашего существования пожертвовали собой! Помните, что растение олицетворяет сущность природы, которая самоотверженно жертвует собою ради нашего наслаждения! Итак, не забывайте о благодарности, которой вы обязаны естественным свойствам хлеба и вина! И если покажется вам смешным, что я называю религиозным актом еду и питье, эти обычные, повседневные акты, которые совершаются людьми без чувства и мысли, то вспомните, что и принятие даров для многих представляется бессмысленным и бездушным актом, так как оно часто совершается; и чтоб уразуметь религиозный смысл вкушения хлеба и вина, представьте себе, что этот столь повседневный акт неестественно и насильственно прерывается[607].

В таких местах Фейербах показывает глубокое понимание ценности естественных переживаний. «Цель моих сочинений, как и моих лекций, это превратить людей… из теофилов в филантропов…»[608]. Устранение Бога как трансцендентной силы раскрывает нам способ, с помощью которого мы можем вновь обрести чувства и эстетику этого мира[609].

Карл Маркс искренне считал, что взгляды Фейербаха на религию в сущности верны. Если в своих ранних сочинениях Маркс относился к религии со своего рода пониманием, то большинство его зрелых произведений носит принципиально критический характер. В этой критике стоит обратить внимание по крайней мере на два момента: во-первых, подобно Юму и многим другим философам, Маркс предлагает моральное опровержение теистической религиозной традиции. Маркс протестовал против использования религии для усмирения рабочего класса и социально незащищенных слоев населения. Во-вторых, общая марксова концепция человеческого развития, исторический материализм, пытается объяснить возникновение религии и вообще социальных институтов с экономической точки зрения. Таким образом, предлагаемое Марксом объяснение истории – еще один пример объяснения религии, не допускающего ее истинность.

В конце XX в. наиболее оживленные споры о марксизме в философии религии вызывал вопрос о его совместимости с различными мировыми религиями. Так называемая «теология освобождения» – движение, которое началось в Латинской Америке после Второй мировой войны, – заставила теологов обратить внимание на сходства и противоречия между христианством и марксизмом[610]. Теологи и философы усомнились в том, что последний непременно является соперником традиционной религии, и предположили, что он даже может выполнять функции самой религии.

Макс Вебер оказал влияние на философию религии, популяризировав «свободную от оценки», но натуралистическую социологию религии. Особенно актуален веберовский анализ современного представления о том, что у мира самого по себе нет ни смысла, ни значения. Сейчас мы живем в эпоху механицизма, когда на первом месте стоят контроль и управление. Мир, с точки зрения Вебера, уже не представляет собой проявление Бога или богов, и он уже не божествен по своей сути, а поиск смысла событий более не похож на чтение текстов. Чарльз Тейлор проводит яркий контраст между старой концепцией личности, в которой идентичность человека в большей степени определялась трансцендентными ценностями, и современным миром, о котором говорит Вебер: «Возможность манипуляции миром подтверждает новую так называемую самоопределяющуюся идентичность: надлежащее отношение человека к осмысленному порядку вещей – гармония с ним; напротив, ничто столь откровенно не свидетельствует об отказе от этой концепции, как успешное превращение мира в объект контроля. Манипуляция и доказывает, и, так сказать, знаменует собой, по словам Макса Вебера, “расколдованное” миропонимание»[611]. С точки зрения веберовской социологии, религии, рассматривающие мир как продукт высшей цели и смысла, относятся к досовременному периоду.

Социология религии Вебера слишком разнообразна для подробного описания. Он произвел великолепный анализ различных типов религиозных деятелей (например, роли пророка) и, несмотря на то, что самая известная его работа посвящена европейскому протестантизму, начал исследовать индуизм, буддизм, конфуцианство и даосизм[612]. Вебер показал значимость изучения религии для социологии и экономики. Он также внес вклад в дальнейшее развитие натурализма, показав, что формирование религиозности не является продуктом естественного разума или достойного веры откровения, а возникает в результате индоктринации человека в сообществах, формирующихся вокруг устоявшихся ритуальных практик и харизмагических лидеров (пророков, священников), считающихся носителями магической силы.

Проблема достоверности религии затрагивается и в ряде трудов З. Фрейда, в первую очередь в «Тотеме и табу» (1913), «Будущем одной иллюзии» (1927), «Недовольстве культурой» (1930) и «Моисее и монотеизме» (1939). Сквозь все его работы проходит мысль о том, что наш сознательный опыт в значительной степени оформлен лежащими в его основе причинами, о которых мы можем и не подозревать:

В психоанализе нам не остается ничего другого, как объявить душевные процессы сами по себе бессознательными и сравнить восприятие их сознанием с восприятием органами чувств внешнего мира… Подобно тому, как Кант нас предупредил, чтобы мы всегда принимали во внимание субъективную условность нашего восприятия и никогда не считали наше восприятие вполне тождественным с неподдающимся познанию воспринимаемым, так и психоанализ предупреждает нас, чтобы мы не отождествляли восприятие сознания с бессодержательным психическим процессом, который является объектом этого сознания. Подобно физическому, и психическое не должно быть в действительности непременно таким, каким оно нам кажется.[613]

Если Фрейд прав, то не исключено, что глубинная причина религиозного опыта носит совершенно светский характер и заключается, например, в беспорядочных, противоречивых влечениях, чувстве вины, стремлении к исполнению желаний и т. д.[614] Предпринятое Фрейдом психоаналитическое исследование религиозной веры можно назвать «разоблачающим объяснением», поскольку Фрейд стремится раскрыть подлинные основания веры. Я заимствую этот термин у Барри Страуда:

Сперва может показаться, что понимаемый таким образом философский проект отличается от естественных и привычных для нас задач только большей универсальностью. Я буду называть объяснение, которое поверхностно объясняет появление какого-либо феномена или же объясняет веру в него, не предполагая истинность этой веры, «разоблачающим объяснением». Оно показывает, что основание или источник веры не связаны должным образом с ее истинностью. Следовательно, оно разоблачает, т. е. демонстрирует, что вера или феномен как они есть – это иллюзия, заблуждение или просто видимость[615].

Безусловно, «разоблачающие объяснения» – палка о двух концах, поскольку религиозные психоаналитики могут предложить, что реальными мотивами секуляризма являются страх, нарциссизм, тщеславие, стремление к исполнению желаний и т. д.[616] Теория Фрейда, с точки зрения чистого, последовательного натурализма, проблематична еще в одном отношении: его объяснения касаются интенциональности, намерений и психических состояний, которые нельзя редуцировать только к поведению[617].

В работах Фрейда, Вебера, Маркса и Фейербаха можно увидеть построение аргументации, ставящей под сомнение традицию и то, что в те времена казалось интерпретациями опыта на основании здравого смысла. Вполне логично, если мы закончим этот раздел на Уильяме Кингдоне Клиффорде (1845–1879), британском философе и математике. По его мнению, критика религии должна основываться на фактах. Клиффорд утверждал, что «неправильно всегда, везде, для всех и каждого верить, во что бы то ни было, без достаточных фактов»[618]. Конечно, с точки зрения общей теории доказательства сложно установить, что понимается под «достаточностью», но Клиффорд иллюстрирует свою позицию на примере судовладельца, которому не удалось должным образом обезопасить и оснастить свое судно. Даже если последующий рейс этого корабля окажется благополучным, не принимать во внимание имеющиеся факты неправильно. Случай судовладельца стоит процитировать в качестве притчи:

Судовладелец собирается отправить в море корабль с эмигрантами. Он знает, что корабль стар, к тому же изначально не слишком хорошо построен, что он немало плавал по морям-океанам и часто требовал починки. Ему высказали сомнения в том, что этот корабль выдержит морское плаванье. Эти сомнения вертятся у него в мозгу и огорчают его, он думает о том, что следовало бы тщательно отремонтировать суденышко и оснастить его заново, хотя это влетело бы ему в копеечку. До отплытия корабля ему все-таки удалось успешно справиться с этими меланхолическими размышлениями. Он сказал себе, что корабль много плавал и всегда благополучно выбирался из стольких штормов и передряг, и потому не имеет смысла сомневаться в благополучном завершении этого рейса. Он решил положиться на волю Провидения, которое вряд ли откажет в защите всем этим несчастным семействам, отправляющимся с родины на чужбину в поисках лучшей доли. Ему следует отбросить все мелочные подозрения относительно честности корабелов и подрядчиков. Таким образом, он обрел искреннюю и удобную уверенность в надежности своего судна, наблюдал за его отплытием с легким сердцем и добрым пожеланием успеха изгнанникам на новом месте, куда они направлялись, и спокойно получил страховку, когда корабль бесследно потерялся посреди океана[619].

Мы вернемся к этому случаю в конце настоящей главы, когда будем рассматривать ответное возражение Уильяма Джеймса. Если говорить кратко, Клиффорд с небывалым рвением пытается освободить нас от необоснованных верований:

Кто хотел бы в этом сослужить хорошую службу своим собратьям, должен сохранить чистоту своих убеждений с фанатизмом ревностного попечения, ибо в противном случае в любой момент вера может опереться на недостойный объект и запятнать себя так, что этих пятен будет не вывести… Но если вера принята без достаточных доказательств, то это наслаждение будет краденым.

Оно не только обманывает нас, давая ощущение могущества, которым мы в действительности не обладаем, но оно греховно, потому что является краденым в ущерб нашему долгу перед человечеством. Этот долг призван ограждать нас от таких верований, как от чумы, которая может быстро овладеть нашим телом, а потом распространиться по всему городу[620].

Гегелевский идеализм

В девятнадцатом веке мы сталкиваемся с формой идеализма, отличной от идеалистической философской теологии Беркли и Эдвардса (Глава III), в работах Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770–1831). В предложенной Беркли и Эдвардсом картине мира на первом месте оказываются индивидуальный субъект и его психология, мир существует благодаря божественному восприятию, а между Богом и тварной душой есть реальное различие. С точки зрения Гегеля, Бог не является теистическим. Более того, Гегель пытается ввести трансцендентный уровень сознания, который будет охватывать и объяснять индивидуальную субъективность. Он считает, что люди, конкретные предметы и сама история – это измерения многомерного Духа. «Дух, таким образом, есть сама себя поддерживающая абсолютная реальная сущность. Все рассмотренные до сих пор формы существования сознания суть абстракции его; они состоят в том, что дух анализирует себя, различает свои моменты и останавливается на каждом»[621].

Гегель родился в Штутгарте, изучал классические языки, а затем теологию, занимал ряд должностей, в том числе учителя и редактора, и после этого стал профессором философии в Берлинском университете[622]. Кратко изложить колоссальную систему гегелевской философии невозможно. Отчасти это связано с ее масштабами. У Гегеля была собственная точка зрения на эпистемологию, метафизику, роль национального государства, свободу и личность, мировые религии и культуру, историю и искусство. Сёрен Кьеркегор (о котором речь пойдет в седьмой главе) отдавал должное масштабу гегелевских трудов, высмеивая тех, кто претендует на то, что «превзошел Гегеля». «Те, кто превзошел Гегеля, подобны сельским жителям, которым всегда приходится писать свой адрес через город; в таком случае адрес нужно читать следующим образом: “Неизвестный через Гегеля”»[623]. Помимо масштабности, философская система Гегеля уже при его жизни стала предметом в значительной степени различных интерпретаций. С точки зрения левых гегельянцев, Гегель был атеистом, враждебно относящимся к христианству. К этому лагерю принадлежали Фейербах и Маркс. Так называемые правые гегельянцы видели в Гегеле ортодоксального лютеранина – в соответствии с его вероисповеданием. Философия Гегеля стала предметом особо ожесточенных дискуссий в середине ХХ в., когда ее обвиняли в содействии деспотическому подчинению человека государству. В главе, посвященной Гегелю в «Истории западной философии», Бертран Рассел, как известно, критикует его за философский обскурантизм и недооценку личности[624]. Как и в случае Декарта во второй главе, здесь я защищаю Гегеля от ряда подобных обвинений.

Гегель считал, что у философии и религии один и тот же предмет:

Философия лишена того преимущества, которым обладают другие науки. Она не может исходить из предпосылки, что ее предметы непосредственно признаны представлением и что ее метод познания заранее определен в отношении исходного пункта и дальнейшего развития. Правда, она изучает те же предметы, что и религия. Философия и религия имеют своим предметом истину, и именно истину в высшем смысле этого слова, – в том смысле, что Бог, и только Он один, есть истина. Далее, обе занимаются областью конечного, природой и человеческим духом, и их отношением друг к другу и к Богу как к их истине[625].

И философия, и религия должны опираться на разум. Гегель не входил в романтическое движение, хотя близко дружил с его участниками и сочувствовал им[626].

Гегель не только не был фундаменталистом, но и не стремился, в отличие, например, от Декарта, к безошибочной достоверности. Он использовал разум, чтобы преодолеть кантовский раскол между Богом, личностью и свободой в ноуменальном мире и человеческим мышлением и опытом (формами человеческой субъективности) в феноменальной сфере. Гегель, как и многие его современники, например Ф. В. Й. Шеллинг (1775–1854) и Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814), считал, что кантовский дуализм проблематичен сам по себе, а понятия ноуменального Бога и свободного субъекта, не постижимые с пространственно-временной точки зрения, являются бессмысленными. Более того, Гегель обвиняет Канта в антиисторическом, абстрактном понимании разума. В одном выразительном пассаже в «Лекциях по истории философии» он пишет о пользе разума и его оправдании во всеобщем мышлении Бога:

Собственное мышление и знание человека, такое мышление и знание, при котором он удовлетворяется своей деятельностью, находит удовольствие в своих делах и рассматривает их как нечто дозволенное и правомерное, – это признание значения субъективного нуждалось теперь в более высоком подтверждении и даже в высшем подтверждении, чтобы полнее стать узаконенным и даже абсолютной обязанностью; дабы иметь возможность получить это подтверждение, оно (субъективное) должно было быть постигнуто в своей чистейшей форме… Лишь в том случае, когда знают и познают этот принцип в отношении к существующему в себе и для себя предмету, т. е. в отношении к Богу, и, таким образом, принимают этот принцип в его совершенной чистоте как свободный от влечений, конечных целей, он благодаря этому получает свое высшее подтверждение, и это является тогда его освящением посредством религии. Великий принцип состоит в том, что все внешнее исчезает в точке абсолютного отношения к Богу. Вместе с этим внешним, этой отчужденностью от самого себя, исчезло всякое рабство. Таким образом, начало субъективности сделалось теперь моментом самой религии, этим оно получило свое абсолютное признание, и его стали понимать здесь в общем в той форме, в которой оно может являться лишь моментом религии[627].

Гегель пытается выявить противоречия между различными противоположными идеями (такими как тезис и антитезис в антиномиях Канта) и выяснить, каким образом они приводят к высшей идее в синтезе. Потребность в синтезе – результат нежелания мириться с противоречиями. Однако чтобы сохранить подобие декартовского дуализма, нужно было бы согласиться на «несчастное сознание». Гегель идет дальше, чтобы снять эту двойственность во все превосходящей идее – в Боге.

Гегель настаивает на том, что «истинное есть целое», и именно с точки зрения целостной реальности человеческое знание, наука и история обретают смысл[628]. Его представление о «целом» по сути подразумевает Абсолют, или Бога. Гегель принимает разновидность онтологического аргумента. Мы не можем мыслить Бога иначе как существующим. Категория бытия необходимым образом входит в понятие Бога. Возражая Канту, Гегель утверждает, что понятие бытия не прибавляется к понятию Бога, как если бы продавец добавил нули к какой-то цене:

А затем они должны были бы подумать о том, что здесь идет речь о Боге, который представляет собой предмет другого рода, чем сто талеров и любое другое особенное понятие, представление или как бы мы его ни называли. Ведь все конечное состоит на самом деле в том, и только в том, что его наличное бытие отлично от его понятия. Но Бог есть, несомненно, то, что может быть «мыслимо лишь как существующее», – то, понятие чего заключает в себе бытие. Это единство понятия и бытия и составляет понятие Бога.

Это, разумеется, еще формальное определение Бога, которое поэтому содержит в себе на деле лишь природу самого понятия.

Но легко увидеть, что это понятие уже в своем совершенно абстрактном смысле включает в себя бытие, ибо понятие, как бы мы его ни определяли далее, есть по меньшей мере непосредственное отношение с самим собой, получающееся благодаря снятию опосредствования; бытие же есть не что иное, как это отношение. Было бы странно, если бы эта внутреннейшая природа духа, понятие, если бы «я», а уж тем более конкретная тотальность – Бог – не были бы настолько богаты, чтобы содержать в себе такое скудное определение, как бытие, которое действительно есть наиболее скудное, наиболее абстрактное определение[629].

Однако, в противоположность Мору, Декарту и т. д., Гегель считает, что Бог не отличим от истории или от мира. Таким образом он использует понятие обладающего существованием Бога, Абсолюта, чтобы раскрыть и понять реальность в ее полноте. С его точки зрения, Абсолют, чтобы быть таковым, должен проявляться в феноменальном мире и в человеческих знаниях. Оказывается, что полное понимание Абсолюта возможно только после тщательного изучения всей истории человечества. Абсолют, взятый в отдельности и независимо от такого всеобъемлющего исследования, в философском (и религиозном) отношении неполноценен.

По Гегелю, развертывание мировой истории – это развертывание Бога, Абсолюта, или Духа. Философия Гегеля – пример философии прогресса и оптимизма; в его общей концепции мировой истории можно увидеть теодицею. Во Введении к «Лекциям по философии истории» Гегель пишет:

Одно время существовала мода удивляться премудрости Божьей в животных, растениях, в судьбах отдельных лиц. Если допускают, что провидение открывается в таких предметах и материях, то почему же ему не открываться и во всемирной истории? Этот предмет кажется слишком великим. Но божественная премудрость, разум, является одним и тем же в великом и в малом, и мы не должны считать Бога слишком слабым, для того чтобы применять свою премудрость к великому. Наше познание стремится к пониманию того, что цели вечной премудрости осуществлялись как в сфере природы, так и в сфере действительного и деятельного в мире духа. В этом отношении наше рассмотрение является теодицеей, оправданием Бога…[630]

В конечном счете жизнь каждого отдельного человека нужно понимать в ее отношении к истории и к той высшей реальности, к которой мы принадлежим. Но не следует полагать, что Гегель считает человеческую историю счастливой; он говорит он ней как о «бойне» с «чудовищнейшими жертвами»[631].

Философия религии у Гегеля разворачивается на фоне всеобщей истории. К сожалению, Гегель полагал, что Восток, или «Восточный мир» (Персия, Индия и Китай), – всего лишь начальная, несовершенная ступень всемирной истории, на которой только правитель считается свободным. Далее в истории наблюдается возрастание свободы: сначала в Римской цивилизации, а затем – в христианско-германском мире. С другими философами Гегеля объединяет неприязнь к религиозной вере, основанной на чудесах, хотя он значительно выше оценивал роль религии в удовлетворении человеческих потребностей. Так, Гегель выступал в защиту народной религии (здравой Volksreligion), предполагающей три элемента:

1. Ее догматы должны быть основаны на всеобщем разуме.

2. Фантазия, сердце и чувственность должны уходить от нее не с пустыми руками.

3. Она должна быть таковой, чтобы с ней были соединены все потребности жизни – публичные государственные действия[632].

Результатом является философия религии, которая понимает, что религия – это не просто вопрос принятия гипотезы или знания.

В самом понятии религии заключается то, что она есть не просто знание о Боге, о Его качествах, нашем отношении и отношении мира к Нему, а также нетленности нашей души (это было бы с грехом пополам воспринято нами с помощью только разума или стало бы известно другим путем), она не есть просто историческое и рассудочное знание, в ней заинтересовано сердце, она имеет влияние на наши чувства и на определение нашей воли, отчасти в силу того, что благодаря ей наши обязанности и законы приобретают большую силу, будучи представлены нам как законы Бога, отчасти в силу того, что представление о возвышенности и доброте Бога по отношению к нам наполняет наше сердце восхищением и чувствами смирения и благодарности[633].

Но религия неизбежно подходит к Абсолюту в рамках некоторой картинки, мысля, постигая Божество в теистических или политеистических терминах, тогда как философия предлагает более адекватное понимание Бога, не ограничивая Его рамками таких дуалистических представлений. Правильная религия, по мнению Гегеля, может эффективно использовать мифы или исторические повествования, чтобы укреплять мораль:

…В основе всех суждений о различных формах, модификациях и духе христианской религии должен лежать всеобщий принцип, гласящий, что целью и сутью любой истинной религии, в том числе нашей религии, является человеческая мораль, и что ценность и святость всех более конкретных учений христианской религии, всех средств ее распространения и всех обязанностей верить или же соблюдать в сущности условные обряды определяются их близостью к этой цели или же удаленностью от нее[634].

Но чтобы достичь более полного знания о Боге, необходимо философское, необразное мышление.

Бог как такое всеобщее, в себе конкретное, полное есть единый и не противопоставлен многим богам; Он есть единое и единственное, Бог. Бог в своей всеобщности – это всеобщее, в котором нет предела, конечности, особенности, есть абсолютное устойчивое существование; и все то, что существует, коренится в нем, имеет свою устойчивость только в этом одном. Бог есть абсолютная субстанция, единственно истинная действительность. Все остальное, что действительно, действительно не для себя, не обладает для себя устойчивым существованием. Единственная абсолютная действительность есть Бог, следовательно, он есть абсолютная субстанция[635].

Гегеля критиковали за подчинение индивида целому, и в этом, как мне кажется, есть определенный смысл. Тем не менее, его система явно стремится свести абстракции к минимуму. К отдельной личности нужно подходить не с абстрактной точки зрения. «Ведь индивидуум оказывается таким, который конкретно существует, – пишет Гегель, – не человеком вообще, потому что такого человека не существует, а определенным человеком»[636]. Кроме того, Гегель обнаруживает, каким образом другие люди конкретно влияют на формирование личности человека. Один из самых известных гегелевских примеров развития личности – господин и раб. Они не существуют отдельно друг от друга, а связаны отношениями угнетателя или угнетенного. Гегель отмечает, что раб может освободиться, развивая самосознание в ходе рабского труда, тогда как господин по-прежнему будет воспринимать себя в качестве господина и зависеть от этого самовосприятия. По Гегелю, освобождение наступает тогда, когда мы начинаем относиться к другим как к цели самой по себе, как к особым субъектам[637]. Здесь можно увидеть, как Гегель оформляет и закрепляет категорический императив Канта в конкретном, историческом понимании.

В своей важной, посвященной Гегелю, работе Чарльз Тейлор выделяет две особенности (среди прочих) его философии, на которые я укажу в завершении настоящего раздела.

Во-первых, Тейлор следующим образом суммирует представление Гегеля о божественном, передав, на мой взгляд, все нюансы и сложность его позиции:

Дух, или Geist, Гегеля, несмотря на то, что его часто называют «Богом» и что Гегель намеревался прояснить христианскую теологию, не есть Бог традиционного теизма; это не Бог, который мог бы существовать совершенно независимо от людей, даже если бы людей не было, подобно Богу Авраама, Исаака и Иакова до творения. Напротив, Он является духом, который живет только за счет людей. Люди – это средства, незаменимые средства, Его духовного существования, так же как сознание, рациональность и воля. Но в то же самое время Geist не сводится к человеку, Он не тождественен человеческому духу, поскольку Он также является духовной реальностью, лежащей в основе самой вселенной, и, будучи духовным существом, Он определяет и реализует цели, которые нельзя приписать конечному духу qua finite и которым конечный дух, напротив, служит. С точки зрения зрелого Гегеля, в конце концов человек обретает себя, когда понимает, что является средством более великого духа[638].

В такой форме Гегель избегает теологической антропологии Фейербаха, не обращаясь к классическому теизму.

В еще одном проницательном фрагменте Тейлор метко определяет отношение Гегеля к механистическому натурализму. «Так же, как и теисты, он хочет видеть мир таким, как будто в нем задуман порядок, как будто он существует, чтобы выполнить определенный план, требования, необходимые для воплощения Geist. Но так же, как и натуралисты, он не может допустить Бога, который устроил бы этот мир извне, который существовал бы до мира и независимо от него»[639]. Гегель выразил отход от теизма как смерть Бога, но это скорее означало переход понятия Бога в имманентную реальность, чем отсутствие Бога. Он ярко описывает свой концепт Бога с помощью идей распятия, а затем пасхального воскресения. В зрелой философии Гегеля телеология, причина и цель выступают в качестве фундаментальных характеристик реальности[640]. Его систематическое понимание природы, определенной разумом и целью, считается вызовом тем формам натурализма, которые либо элиминируют, либо маргинализируют разум и цель[641].

Идеализм после Гегеля

В этом разделе речь пойдет о целом ряде философов, которые в широком смысле принадлежали к идеалистической традиции в широком смысле. В их работах я выделяю лишь некоторые аспекты, имеющие отношение к проблемам доказательства и религиозной веры, отмечая, чем рассматриваемые ниже философы отличаются от своих современников-натуралистов. Двое из самых известных идеалистов постгегелевского периода – британские философы Фрэнсис Герберт Брэдли (1846–1924) и Джон Эллис Мактаггарт (1866–1925).

Брэдли отличал свою позицию как от Гегеля, так и от Канта. Его самая известная работа, «Явление и реальность», представляет собой решительное утверждение реальности как единого, немножественного целого:

Способ мировосприятия, который показался мне наиболее логичным, предполагает, что мир является единым опытом, превосходящим отношения и содержащим в полном смысле этого слова все существующее. Есть ли в этом целом какая-либо особая материя, выходящая за пределы любого конечного средоточия чувства – на этот вопрос я, безусловно, не могу ответить, но обратное представляется более вероятным. Итак, получается, что абсолютная реальность являет себя конечным средоточиям и в этих средоточиях и объединяет их в едином опыте. Полагаю, мы можем более или менее представить себе, каким в таком случае должен быть данный опыт. Но в других отношениях это превышает наше и вообще любое разумное понимание… Следовательно, те, кто считает, что философия должна объяснять все, могут не утруждать себя моими воззрениями[642].

Предельный, единственный Абсолют, с точки зрения Брэдли, включает в себя и объединяет все аспекты реальности. В завершение «Явления и реальности» он кратко формулирует основной итог гегелевского учения и соглашается с ним: «Вне Духа нет и не может быть никакой реальности, и чем духовнее вещь, тем реальнее она»[643].

Мактаггарт придерживался атеистического идеализма, основанного на сообществе субъектов. Будучи атеистом, он все же верил в (или допускал) жизнь после смерти. Любопытно, что в современной философии религии его концепцию чаще всего используют в дискуссиях об отношении Бога ко времени. Как известно, Мактаггарт различал две позиции во времени – А-ряд и Б-ряд. В А-ряде время делится на прошлое, настоящее и будущее. В Б-ряде есть раньше, одновременно и позже. Он утверждал, что А-ряд приводит к неразрешимым парадоксам. Наше переживание момента времени как настоящего не может быть частью определенного, конечного счета времени. Вот вариант его аргумента против признания реальности события как настоящего:

Прошлое, настоящее и будущее являются несовместимыми характеристиками. Каждое событие должно быть либо прошлым, либо настоящим, либо будущим, но никакое событие не может быть и первым, и вторым, и третьим. Если я говорю, что событие является прошлым, то это означает, что оно не является ни настоящим, ни будущим, и также с остальными характеристиками.

Без этой эксклюзивности не может быть изменений, а следовательно, и времени, поскольку единственное доступное нам изменение – это переход из будущего в настоящее и из настоящего в прошлое.

Поэтому данные характеристики несовместимы. С другой стороны, они есть у каждого события. Если событие М является прошлым, то оно было настоящим и будущим. Если M является будущим, то оно будет настоящим и прошлым. Если M является настоящим, то оно было будущим и будет прошлым. Следовательно, все три характеристики принадлежат каждому событию.

Но как это согласуется с их несовместимостью?[644]

Мактаггарт приходит к следующему выводу: «Я считаю, что ничто существующее не может существовать во времени, а потому время нереально»[645]. Причина, по которой концепция Мактаггарта имеет отношение к философии Бога, заключается в том, что некоторые представляют себе бытие Бога вневременным и вечным. С их точки зрения, Бог не воспринимает творение во временных категориях.

Всеведение Бога соответствовало бы скорее Б-ряду, в котором Бог вечно (вне времени) воспринимает временные отношения, устанавливающиеся между событиями. Помимо дискуссии о Боге и времени, Мактаггарт близок тем из нас, кто выдвигает любовь на первое место в своей метафизике. Его магистерская работа, «Природа существования», завершается восхвалением «вневременного и бесконечного состояния любви – любви настолько абсолютной, сокровенной и сильной, что даже самый глубокий мистический экстаз может дать нам лишь слабый намек на ее совершенство»[646].

Можно упомянуть десятки других идеалистов, разрабатывавших в XIX и XX вв. различные конструктивные методы изучения религии. В их число входили Бернард Бозанкет (1848–1923) и Эндрю Прингл-Паттисон (1856–1931)[647]. Многие, хотя и далеко не все, философские теисты XIX – начала XX вв. опирались на идеализм или придерживались его; среди них: Т Х. Грин (1836–1882), Джосайя Ройс (1855–1916), Уильям Сорли (1855–1935), Д. Х. Мюрхед (1855–1940), Хастингс Рашдалл (1858–1924), К. Ч. Дж. Уэбб (1865–1954), А. Э. Тейлор (1869–1945), Уильям Темпл (1881–1944) и Ч. А. Кэмпбелл (1897–1974)[648]. Для некоторых из них, например для А. Э. Тейлора, религия была главным предметом интереса. В своих Гиффордских лекциях Тейлор выступил в защиту исторического откровения[649].

В Соединенных Штатах сформировалась группа философов, которые искусственно соединяли идеализм и теизм; их называют «персоналистами» или иногда «бостонскими персоналистами», поскольку они работали в Бостонском университете. Три самых известных персоналиста (в порядке преемственности): Борден Паркер Боун (1847–1910), Эдгар Шеффилд Брайтман (1884–1932) и Питер Берточчи (1910–1989). Частично под влиянием этих теистических идеалистов находился Мартин Лютер Кинг (1929–1968), выпускник Бостонского университета, в этике и метафизике которого ключевым принципом было понятие личности. Своим нежеланием принимать современный материализм бостонские персоналисты напоминали кембриджских платоников. Но вместо Гоббса Боун критиковал натурализм Герберта Спенсера. Боун считал, что с точки зрения натурализма возникновение сознания было бы бессмысленным, но «стоит только допустить существование руководящего замысла, как все проясняется»[650]. Как потом будут утверждать его последователи Брайтман и Берточчи, «механическое движение молекулы мозга не объясняет мышление»[651]. Брайтман и Берточчи приняли не все аспекты классического теизма, и их философия Бога чем-то напоминает философию процесса (о которой речь пойдет в восьмой главе). Таким образом, по их мнению, Бог не является всемогущим и не обладает бесконечной деятельностью.

Традиционный спор между теизмом и атеизмом продолжался в духе споров Клеанфа с Филоном и Пейли с Бентамом. В защиту теизма была издана серия Бриджуотерских трактатов (1833–1836). Пожалуй, самой известной стала ответная реакция на натурализм и натуралистическую критику аргумента от замысла, последовавшая со стороны Ф. Р. Теннанта (1866–1957), чей двухтомный труд, «Философская теология», по-прежнему нуждается в пристальном изучении. Работа Теннанта (опубликованная в 1928 и 1930 гг.), по-видимому, стала самой последовательной и убедительной интерпретацией аргумента от замысла в первой половине XX в. Аргумент Теннанта носит всеобщий и кумулятивный характер, но отдает первенство возникновению жизни в космосе[652].

Определенное изменение во взглядах произошло, когда на первый план в философии конца XIX – начала XX вв. стали выступать споры о религиозном опыте. Две ведущих фигуры, повлиявших на этот всплеск интереса, – Рудольф Отто (1869–1937) и Эвелин Андерхилл (1875–1941).

Отто предложил положительный анализ религиозного опыта:

Это чувство [святого] может пронизывать душу мягким потоком, в форме успокаивающе парящей погруженности в молитву.

Оно может своей непрестанной данностью потрясать душу, а затем трепет ее оставляет и она вновь возвращается в профанное. Неожиданными вспышками, порывами оно может вырываться из души. Оно способно приводить к странному волнению, упоению, восторгу и экстазу. У него бывают дикие и демонические формы. Оно может повергать в какой-то почти призрачный ужас и дрожь. Ему могут предшествовать грубые и варварские ступени и проявления, переходящие в тонкий перезвон и просветленность.

Оно может стать тихим, смиренным содроганием и онемением твари перед… – да, перед чем? Перед тем, что в несказанной тайне возвышается над всяким творением[653].

По мнению Отто, практически все религии наполнены переживанием тайны, трепета и очарования (mysterium tremendum fascinans). В отличие от Фрейда и Вебера, Отто считал этот опыт подлинным откровением трансцендентной (нуминозной) реальности. С его точки зрения, чувство святого настолько же сильно и значимо, что и наше осознание нравственных императивов.

Его исследования религии носили поистине кросс-культурный характер (см., например, его работу «Восточный и западный мистицизм», опубликованную в 1926 г.). В Марбурге (Германия) он основал музей сравнительного религиоведения.

Эвелин Андерхилл не считала себя философом, хотя она писала работы по философии и упоминается в «Истории женщин-философов», где ее классический труд «Мистицизм» (1911) назван «одним из фундаментальных исследований мистицизма»[654]. «Мистицизм» и другие ее работы в значительной мере способствовали пробуждению научного (а также массового) интереса к конструктивному, когнитивному анализу религиозного опыта.

С появлением идеализма пришло более глубокое понимание индуистской и буддийской философии. Поначалу оно было следствием деятельности европейских мыслителей, находившихся под влиянием Востока. Так, Артур Шопенгауэр (1788–1860), противник Гегеля, но также идеалист, утверждал, что, наряду с Платоном и Кантом, его работы опираются на священные книги индуизма – Веды. В его этике ведущую роль играет буддийская форма самоотречения.

У Т Стэйс (1886–1967) доказывал, что мистический опыт существует во многих религиях (в этом ему помогало знание индуизма и буддизма, полученное в молодости во время службы в британской администрации на Цейлоне). Он ставил под сомнение адекватность механистической науки:

Как правило, религия связана с телеологией, наука – с механизмом. Следовательно, еще одно отличие средневекового сознания от современного заключается в том, что первое делает акцент на телеологии, второе – на механизме. От науки современное сознание получило важную черту: его мировосприятие почти полностью механистично, и даже если оно не совсем отрицает телеологию, то отодвигает ее на задний план. Большинство биологов – механицисты, которые, как правило, не допускают объяснений в терминах цели даже поведения живых существ.

В психологии также распространена неприязнь к телеологии, а использование понятия цели зачастую считается ненаучным… Верно, что вода кипит при определенной температуре. Возможно, механистическое объяснение данного факта можно дать с помощью молекул, атомов или электронов. Но как бы далеко такой научный подход не завел нас, мы будем более или менее подробно говорить лишь о том, что происходит, а не том, почему так происходит. Мир по-прежнему останется миром грубых фактов, ровно таким, как он есть, без какого-либо внесенного в него смысла. Молекулы или электроны ведут себя именно так, а не иначе. Только если бы мы могли видеть конечную цель вещей, видеть все сквозь призму «идеи блага», мы бы поняли. Только тогда мир был бы умопостигаемым. Мир, представленный без конечного замысла, – не что иное, как масса бессмысленных и непонятных «фактов»[655].

Редукционистскую науку Стэйс предлагал заменить всесторонним изучением мистического[656].

В 1920-х и 1930-х гг. весомым представителем индуистской философии стал индийский философ Радхакришнан. Несмотря на влияние традиции адвайта-веданты Шанкары, Радхакришнан не считал мир явлений и феноменов иллюзией (майей). Воспринимаемый нами мир реален, но он – зависимый, временный и несовершенный по сравнению с высшей реальностью. «“Майя” существует в мире реальности… она не столько завеса, сколько одеяние Бога»[657]. Радхакришнан познакомил жителей Запада с учением о карме, представив им философию справедливости и божественного, не связанную с иудейскими или христианскими источниками. Он считал, что религиозный опыт дает некоторые основания для отказа от натурализма:

Возможность опыта [Бога] – самое убедительное доказательство реальности Бога. Бог «дан» нам и является действительным содержанием духовного опыта. Все остальные доказательства представляют собой характеристики Бога и касаются определений и языка. Факт существования Бога не подвластен человеку и не зависит от доказательств, основанных на якобы чудесных событиях. Авторитет писания, церковной традиции. может многим из нас, детей науки и разума, не казаться убедительным, но мы должны сдаться перед фактом духовного опыта, который является первичным и положительным. Мы можем спорить с теологиями, но не можем отрицать факты. Жар огня жизни, а не несвязные спекуляции курильщиков, сидящих вокруг костра, принуждает к согласию[658].

С точки зрения Радхакришнана, натурализм проблематичен тем, что отказывается от очевидных духовных принципов – как этического, так и религиозного характера. Он поставил краткий диагноз дарвиновскому материализму: «В закрытый мир, которым правят единообразные законы, не может вмешаться ни один духовный принцип»[659].

На данном этапе следует подчеркнуть две очень разных, но распространенных в конце XIX – начале XX в. точки зрения на религиозный опыт. Дарвин – представитель натурализма, допускающий аргумент от религиозного опыта. «В наши дни наиболее обычный аргумент в пользу существования разумного Бога выводится из наличия глубокого внутреннего убеждения и чувств, испытываемых большинством людей»[660]. Но, по мнению Дарвина, такие переживания не имеют доказательного значения. «Могут справедливо сказать, что я похож на человека, потерявшего способность различать цвета, и что всеобщее убеждение людей в существовании красного цвета лишает мою нынешнюю неспособность к восприятию этого цвета какой бы то ни было ценности в качестве доказательства [действительного] отсутствия его. Этот довод был бы веским, если бы все люди всех рас обладала одним и тем же внутренним убеждением в существовании единого Бога; но мы знаем, что в действительности дело обстоит отнюдь не так. Я не считаю поэтому, что подобные внутренние убеждения и чувства имеют какое-либо значение в качестве доказательства того, что Бог действительно существует»[661]. Однако вскоре после смерти Дарвина некоторые философы усомнились в том, что для доказательства «существования единого Бога» необходимо, чтобы «все люди всех рас» свидетельствовали об этом. Совершенно не очевидно, что «все люди всех рас» свидетельствуют о существовании одних тех же моральных истин, но сам по себе данный факт не подрывает доказательную ценность человеческого нравственного опыта. (Представьте себе, что ощущаете зло или несправедливость рабства в обществе, в котором рабство считается обоснованным. Неужели ваш опыт не будет иметь вообще никакой ценности в качестве первичного доказательства того, что рабство несправедливо?). Во-вторых, такие работы, как «Священное» Отто и «Мистицизм» Андерхилл, в которых подробно описываются существование и характер религиозных переживаний, предлагают рациональные объяснения того, почему не каждый может испытать такой опыт (например, изначальная предубежденность против возможности такого опыта), и одновременно доказывают, что положительные сообщения о религиозном опыте следует принимать всерьез как свидетельство против натурализма.

Прагматизм в философии религии

Иногда «прагматизм» преподносят как первую американскую философию и плодотворный вклад в мировую философию. В наши дни прагматизм переживает возрождение, поэтому имеет смысл задержаться на его значении для философии религии. Каждый из трех его главных представителей – Чарлз Сандерс Пирс (1839–1914), Уильям Джеймс (1842–1910) и Джон Дьюи (1859–1952) – обращался к связанным с религией вопросам.

Термин «прагматизм» происходит от греческого pragmata, т. е. «дела», «действия», «деяния». Пирс понимал под прагматизмом такое мировоззрение, в соответствии с которым «рациональная цель слова или другого выражения лежит исключительно в его мыслимом влиянии на жизненное поведение»[662]. Пирс, Джеймс и Дьюи оценивали и критиковали религию с точки зрения человеческого поведения и ценностей.

Пирс подчеркивал практическую сторону религии в качестве особого образа жизни, а не абстрактного ментального акта. «Абсурдно говорить, что религия – это просто вера. С тем же успехом можно назвать верой общество, или политику, или цивилизацию. Религия – это жизнь, и ее можно отождествлять с верой только в том случае, если под верой мы понимаем живую веру»[663]. Хотя Пирс не развивал аргумент от религиозного опыта, он, очевидно, считал, что на основании опыта можно правильно прийти к религиозным убеждениям. «Что касается Бога, открой свои глаза – и свое сердце, которое также является органом восприятия – и увидишь Его»[664].

В несколько платоническом духе пирсовское понятие истины неразрывно связано с понятием блага. «Истина, анализ условий которой предпринимает логик и которая есть цель стремлений всякого рассуждающего, это только фаза образующего субъект чистой этики summum bonum…»[665].

В обосновании религии Джеймс выдвигал на первый план практику или пользу, разрабатывая аргумент в пользу теизма в форме пари. Для Джеймса первостепенное значение имеет «фактическая стоимость» идеи, а «фактической стоимости» теистической уверенности, с его точки зрения, достаточно для веры:

Вы видите, таким образом, что прагматизм может быть назван религиозным, если вы только допустите, что религия может быть плюралистической и мелиористической. Но желаете ли вы в конце концов признавать подобный тип религиозности или нет, это вопрос, который вы в состоянии решить лишь сами. Прагматизм может пока отложить догматический ответ на это, так как мы еще не знаем достоверно, какой тип религии окажется более действенным и долговечным. Выявлению этого вопроса могут помочь лишь различные верования людей, их разнообразные религиозные эксперименты.

Вы, конечно, тоже, каждый на свой риск, предпримете подобные эксперименты. Если вы радикально «жесткие», то с вас хватит пестроты и сумятицы фактов чувственного мира, и вам не нужна будет вовсе религия. Если вы радикально «мягкие», то вы примете монистическую форму религии: плюралистическая форма, с ее доверием к возможностям, которые не суть необходимости, не даст вам достаточно уверенности.

Но если вы ни «жесткий», ни «мягкий» этого крайнего, радикального вида, если вы, как большинство из нас, представляете собою смесь из обоих этих темпераментов, то, может быть, вы найдете, что предлагаемый мной тип плюралистической, моралистической религии представляет собой именно тот религиозный синтез, который вы ищите между двух крайностей – грубого натурализма, с одной стороны, и трансцендентального идеализма– с другой, вы обнаруживаете то, что я взял на себя вольность назвать прагматическим или мелиористическим типом теизма. Может быть, это и есть как раз то, что вам нужно[666].

Наиболее последовательный анализ религии Джеймс предлагает в своих Гиффордских лекциях (1901–1902), опубликованных под названием «Многообразие религиозного опыта». Он определяет религиозную жизнь через пять измерений:

1. Видимый мир является лишь частью иного, духовного мира, в котором он черпает свой главный смысл.

2. Истинной целью нашей жизни является гармония с этим высшим миром.

3. Молитва, или внутреннее общение с духом этого горнего мира – «Бог» ли это или «закон» – есть реально протекающий процесс, в котором проявляется духовная энергия и который порождает известные психические и даже материальные последствия в феноменальном мире.

Кроме того, религия имеет следующие психологические особенности:

4. Она придает жизни новую прелесть, которая принимает форму лирического очарования или стремления к суровости и героизму.

5. Она порождает уверенность в спасении, душевный мир и вливает силы в чувство любви[667].

В этой работе Джеймс приходит к гипотетическим и неоднозначным выводам. Он часто использует теистический язык, но также говорит о Боге как о наивысшей части вселенной.

Подобно Паскалю (о котором мы говорили во второй главе), Джеймс считал, что некоторых убеждений можно, а иногда и стоит придерживаться, даже если они не обладают убедительной доказательной силой. В своей знаменитой статье «Воля к вере» он определяет границы таких убеждений. Джеймс просит нас рассмотреть две несовместимые «живые» гипотезы, вкладывая в данное понятие следующее значение: «живая гипотеза производит впечатление реальной возможности на того, кому ее предлагают»[668]. В качестве примера двух живых гипотез он выбирает агностицизм и религиозную, точнее говоря, христианскую веру. Мишенью Джеймса оказывается принцип Клиффорда (упомянутый выше), гласящий, что «неправильно всегда, везде, для всех и каждого верить, во что бы то ни было, без достаточных фактов»[669]. Против Клиффорда он выдвигает следующий аргумент: «Наша эмоциональная природа не только имеет законное право, но и должна делать выбор между двумя положениями каждый раз, когда выбор этот подлинный и по природе своей недоступен решению на интеллектуальных основаниях; если при таких условиях мы скажем: “не решайте, но оставьте вопрос открытым”, это будет такое же эмоциональное решение, как если бы мы решили в сторону да или нет, и притом решение, связанное с таким же риском ошибиться»[670]. Страх (или почти патологическая боязнь, которую Джеймс приписывает Клиффорду) ошибиться не должен мешать нам соглашаться с потенциально истинной гипотезой и действовать в соответствии с ней.

Аргументируя свой более терпимый подход к вере, Джеймс подчеркивает важную роль нашей «эмоциональной природы» (которую он иногда называет страстным желанием, убежденностью, волей, стремлением или просто верой) практически во всех познавательных процессах[671]:

…Вы верите в объективную очевидность и я тоже. Мы чувствуем, что уверены в некоторых вещах; мы их знаем и знаем, что знаем их. Внутри нас всегда что-то звякнет, какой-то колокольчик пробьет двенадцать, когда стрелки наших умственных часов, обойдя вокруг циферблата, сойдутся на полудне. Объективное основание и достоверность, конечно, высокие идеалы, но разве можно найти их где-нибудь на нашей планете, озаряемой луною и посещаемой снами?…Я безусловно живу практически верой в то, что мы должны, не переставая, производить опыты и размышлять над ними, ибо только таким путем могут наши мнения стать более истинными, но держаться любого из этих мнений (все равно какого) так, как будто бы оно никогда не могло быть перетолковано или исправлено, – по-моему, страшная ошибка, и я думаю, что вся история философии может подтвердить это. У нас есть только одна безошибочно достоверная истина, которую не опровергает даже пирронистский скептицизм, а именно: существует такой феномен, как сознание. Но это – только исходная точка знания, только признание того, что есть материал для философствования.

Никогда не существовало согласия относительно конкретных критериев действительной истины. Некоторые считают этот критерий внешним по отношению к восприятию, признавая за такой критерий или откровение, или consensus gentium, инстинкты, или же приведенный в систему опыт всего человечества. Другие переносят этот критерий в самый момент восприятия, например Декарт с его ясными и очевидными идеями, гарантированными правдивостью Бога, Рид с его «здравым смыслом» и Кант с его формами априорных синтетических суждений. Непостижимость противоположного, возможность проверки с помощью чувств, обладание полным органическим единством, которое реализуется, когда вещь есть в то же время и ее иное, – вот критерии, которыми поочередно пользовались. Но торжество достижения вечно восхваляемого объективного основания никогда не дается в руки… Но практически убеждение в том, что основание, которого придерживается определенное лицо, имеет реальный объективный характер, не что иное, как субъективное мнение, дополняющее массу других. Самые противоречивые мнения претендовали на объективную очевидность и абсолютную достоверность.[672]

Конкретная аргументация Джеймса в пользу ставки на религиозную истину религии, а не на агностицизм, опирается на его уверенность в том, что религиозная гипотеза является действительно «живой», а выбор между религией и агностицизмом – важным и вынужденным[673]:

…Мы не можем избежать его, оставаясь скептиками и ожидая дальнейшего выяснения дела; правда, действуя так, мы избегнем заблуждений в том случае, если религия неистинна, но если она истинна, мы потеряем благо так же несомненно, как если бы мы прямо решились не верить вовсе. Мы поступили бы в таком случае подобно человеку, который все не решался бы сделать предложение избранной им женщине, потому что не был бы вполне уверен, что она окажется ангелом, когда он на ней женится. Разве, вечно колеблясь, он не лишил бы себя возможности жениться на этом ангеле так же несомненно, как если бы он женился на другой? Итак, скептицизм не есть отказ от выбора: этот выбор особого вида риска. Лучше рисковать утратой истины, чем впасть в заблуждение, – такова точка зрения вероненавистника…[674]

Веский аргумент Клиффорда основывается на конкретных примерах, в которых природа «достаточного основания» легко определяется практическим способом, например: «Не плавайте на корабле, если вы не проверили его на наличие течи». Но в вопросах всеобщих философских мировоззрений (теизма, натурализма или монизма), «достаточное основание» кажется более гибким или, по крайней мере, менее строгим.

Как оценивать вклад Джеймса? Впоследствии сторонники Клиффорда стремились доказать, что религиозные верования не являются живыми, так что аргументация Джеймса несостоятельна с самого начала. Также утверждалось, что религиозные убеждения в действительности вредны, а потому есть хорошие моральные аргументы, на которые в споре против них можно сделать ставку. Более того, в духе самого Клиффорда высказывались мнения о том, что решение вопросов благополучия, процветания человечества и блага – это совсем не то же самое, что оценка гипотез, опирающаяся на эпистемологию или познание. Задавался вопрос о том, можем ли мы вообще горячо верить и действовать согласно нашим гипотезам, не имея достаточных оснований. С другой стороны, сторонники Джеймса получили поддержку от ряда достижений, о которых речь пойдет в последующих главах, в частности от расширенного понимания методологии в философии религии (Глава VII), критики эмпиризма в стиле Клиффорда (Глава VIII) и некоторых новых разработок в философии науки (Глава IX)[675].

Я считаю, что непреходящий вклад Джеймса в философию религии состоит, в частности, в его широте взглядов, в том, что он защищал альтернативные гипотезы с точки зрения современной науки. Так, например, в своей знаменитой Ингерсоллской лекции в Гарвардском университете Джеймс не стал безоговорочно утверждать, что жизнь после смерти существует. Напротив, он взял за основу господствующую натуралистическую трактовку человеческой природы, согласно которой мышление – это функция мозга, и только потом перешел к теоретическим размышлениям о том, что она не исключает возможности загробной жизни[676].

Третий прагматист в этом разделе, Дьюи, не оставил религию без внимания, хотя философия религии не входит к круг его главных проблем. Дьюи был ярым противником супранатурализма. Тем не менее он сохранил термин «религиозный» в качестве положительной, высоко ценной категории, указывающей на определяющее, комплексное отношение к жизни. «Религиозное – это “мораль, затронутая чувством”[677] только в том случае, если цель морального убеждения вызывает эмоции, которые не только являются интенсивными, но и приводятся в действие и поддерживаются за счет настолько всеобъемлющей цели, что они позволяют личности обрести целостность. Инклюзивность цели как по отношению к личности, так и по отношению к “универсуму”, с которым эта инклюзивная личность связана, необходима»[678]. Результатом стала философия религии, выходящая далеко за пределы институциональной традиции:

Прилагательное «религиозный» не обозначает никакой точно определяемой предметной области – ни институциональной, ни в качестве системы верований. Оно не обозначает ничего такого, на что можно было бы специально указать, как можно указать на ту или иную историческую религию или действующую церковь. Поскольку оно не обозначает ничего, что может существовать самостоятельно или что можно превратить в конкретную и отчетливую форму существования, оно обозначает отношения, которые можно направить на любой предмет и на любую предполагаемую цель или идеал[679].

Дьюи был анти-платоником, поскольку избегал трансцендентных, вечных идеалов, к которым был бы обязан относиться с преданностью и любовью, но он представлял себе наивысшее развитие личности с точки зрения ценностной интеграции личного “я” и универсума. «“Я” всегда направлено на нечто большее, чем оно само, а потому обретение им своей целостности зависит от идеи интеграции меняющихся декораций мира в эту воображаемую тотальность, которую мы называем Универсумом»[680].

Кому-то покажется странным, но я считаю, что философию религии Дьюи можно найти в том числе и в его работах по эстетике[681]. В книге «Искусство как опыт» он пишет о том, каким образом ценности могут определять наш опыт. Мы видим не просто чувственно воспринимаемые формы и цвета, скорее, мы видим уличную драку или морскую романтику. Не вдаваясь в детали, касающиеся развития этой ценностной концепции опыта в трактовке искусства у Дьюи, обратим внимание на то, какое значение он придает основанном на опыте доказательстве ценностей. «Неограниченное всепроникающее качество опыта – это то, что связывает воедино все ограниченные элементы, объекты которых нам известны по-отдельности, соединяя их в единое целое. Лучшее доказательство этого – наше постоянное ощущение вещей как причастных или непричастных, это непосредственное ощущение релевантности»[682]. В своей теории эстетики он оставляет возможность для эмпирического изучения ценностей, входящих в состав религии – будь то «религия» в традиционном смысле этого слова или в более широком понимании, которое Дьюи и предлагает. Он пишет: «Мне уже не раз доводилось говорить о таком качестве интенсивного эстетического опыта, которое настолько непосредственно, что становится невыразимым и мистическим… Любой непосредственный опыт является качественным, и именно качества делают жизненный опыт как таковой ценным. Конечно, произведение искусства способно передать суть множества впечатлений, а иногда даже удивительно насыщенным и поразительным образом»[683]. Если можно высоко оценивать такой опыт в произведениях искусства, то, пожалуй, также можно было бы высоко оценить множество значимых, качественных видов опыта в религии.

Иногда в прагматизме Дьюи видят глубокий антитрадиционализм – как религиозный, так и секулярный. Его философия образования отдает предпочтение демократии и согласованному индивидуальному экспериментированию, без сектантских и церковных ограничений. Но Дьюи не рекомендует некритически отказываться от всего того, что выдается за традицию. Сквозь призму современного индивидуального экспериментирования Джон Герман Рэндалл резюмирует позицию Дьюи следующим образом: «Великие традиции и “сегодняшние реалии” – и то, и другое является в равной степени необходимым материалом для философской рефлексии, как в нашем настоящем, так и в любом минувшем настоящем; и задача философии, вечно старая и вечно новая, – свести их воедино продуктивно и плодотворно»[684]. В эссе «Куда идет человечество» Дьюи так определяет значение традиции для философов:

Философ, который соотносит свою мысль с современной цивилизацией, преимущественно технологической и индустриальной по своему характеру, не может игнорировать ни одно из этих движений [рационализм XVIII в., немецкий идеализм, религиозные и философские традиции Европы], так же как он не может обойтись без рассмотрения основополагающей классической традиции, сформировавшейся в Греции и в Средние века. Если он игнорирует традиции, его идеи становятся скудными и пустыми.

Но их нужно использовать, а не просто относиться к ним с уважением или облекать в новую терминологию. Более того, в настоящее время индустриальная цивилизация сама недостаточно развита, чтобы сформировать свою собственную традицию…Если философия не хочет принимать во внимание и интерпретировать новое и специфическое современное общество, она может получить стипендию, она может соорудить хорошо оборудованный тренажерный зал для диалектических упражнений, она может облачиться в изящную литературу. Но она не сможет освещать или направлять нашу сбитую с толку цивилизацию. Это под силу только духу, которого интересуют современные реалии и который встречает их открыто и сочувственно[685].

В результате, если говорить о философии религии, получается такой подход к доказательству и религиозной вере, который принимает всерьез как традицию, так и современные опыт и практику.

Глава VII

Континентальная и феминистская философия религии

Мудрец в роли астронома. – Пока ты еще чувствуешь звезды как нечто «над тобою», ты еще не обладаешь взором познающего.

Фридрих Ницше[686]

Две реки

Категория «континентальный философ» – популярное обозначение многих фигур, о которых в настоящей главе пойдет речь. В некотором смысле корни континентальной философии уходят в описанный в конце пятой главы раскол между теми мыслителями, которые в общем связывали себя с романтическим движением, и теми, кто связывали себя с Кантом. Интеллектуалы, такие как Якоби, отвергли мечту эпохи Просвещения о критической философии, основанной на разуме. Фредерику Байзеру удалось передать суть процесса обесценивания идеалов Просвещения:

К концу XVIII в. ситуация в немецкой философии была отмечена затяжным культурным кризисом: упадком Aufklärung, Немецкого Просвещения. Этот кризис поставил под сомнение его главный Символ веры: суверенность разума. Эпоха Aufklärung была немецким «веком разума» или, так как под разумом понимали критическую силу, «веком критики». Эпоха Aufklärung давала разуму полный суверенитет, поскольку утверждала, что разум может критиковать все наши убеждения, принимая или отвергая их в строгом соответствии с наличием у них достаточных доказательств… Такова была смелая программа и мечта Aufklärung. Впрочем, к сожалению, эта эпоха сама несла в себе семена своего разрушения. Простое утверждение ее принципа суверенности разума поднимает серьезные вопросы. Ибо если разум должен критиковать все на свете, не должен ли он также критиковать самого себя? И, если это так, как предотвратить превращение его самокритики в скептицизм? Кошмар принимал угрожающие масштабы: самокритика разума могла закончиться нигилизмом, сомнением в существовании чего бы то ни было. Именно этот страх был самой сутью кризиса Aufklärung[687].

«Континентальные философы» разделяют подозрительность кантовской критической философии, декартовский фундаментализм, обращение к доказательствам, характерное для эмпириков и рационалистов, и, конечно, специфику споров о религии в духе Пейли и Милля. Две фигуры, к которым я обращусь в самом начале, Кьеркегор и Ницше, выступали против великих систем, сконструированных Гегелем и рядом других идеалистов, рассмотренных в шестой главе.

Но если и можно возводить происхождение континентальной философии к протесту против рационализма в XIX в., ее содержание ни в коем случае нельзя сводить к упадку интереса к доказательствам. Так, для феноменологов (в особенности для Гуссерля и Хайдеггера) обоснование любой точки зрения нуждалось в доказательствах. Но в их понимании доказательство гораздо шире, чем аргументация у Канта, Юма, Локка и прочих философов. Настроения, например, являются ключевыми источниками данных для познания человеческой природы. Страх, как мы еще увидим у Хайдеггера, свидетельствует о нашей направленности к смерти («бытие к смерти»). Впоследствии множество континентальных философов скурпулезно изучало характер и философские импликации опыта. Несмотря на то что континентальная традиция, как правило, противостояла кантовскому рационализму, в некотором смысле многие ранние континентальные мыслители считали себя преемниками трансцендентальной психологии Канта: они также отказывались исследовать ноуменальный, или трансцендентный разуму, мир и вместо этого сосредотачивали внимание на структуре сознания и смысловой структуре опыта.

Еще один способ определить континентальных мыслителей – противопоставить их аналитической философии, в которой первостепенную роль играет концептуальный и лингвистический анализ. Аналитический философ может посвятить все свои силы анализу понятия познания, выявляя необходимые и достаточные условия для знания человеком некой пропозиции. Континентальные философы, напротив, изначально считают наш опыт познания неприкосновенным. «Континент» указывает на Европу, но в каком-то смысле этот термин может вводить в заблуждение, поскольку многие философы, называвшие себя аналитическими в противоположность континентальной философии, были (и остаются) европейцами[688].

Во второй половине ХХ в. между континентальными и аналитическими философами назрел философский и профессиональный конфликт, приведший к плачевной, практически комичной интеллектуальной атмосфере, прекрасно переданной в знаменитой работе Джона Пассмора «Сто лет философии»:

Нам приходится учитывать тот факт, что большинство британских философов убеждены в произвольности, претенциозности и разрушительности континентальной философии, тогда как континентальные философы с не меньшей уверенностью говорят о филистерстве, скуке и бездушии британского эмпиризма. Даже там, где экзистенциалисты отображают некоторые стороны последнего, например, когда они подчеркивают фактичность существования, делают они это наподобие ярмарочных кривых зеркал: то, что казалось в высшей степени разумным и упорядоченным, вдруг выглядит как карикатура[689].

Как известно, британский философ Майкл Даммит сравнил преимущественно аналитического философа (Фреге) и континентального философа (Гуссерль) с реками Рейн и Дунай соответственно, потому что они «берут начало довольно близко друг от друга, и в течение какого-то времени их пути параллельны, но расходятся они в совершенно разных направлениях и впадают в разные моря»[690].

Я считаю, что необходимость выбора между континентальной философией религии и ее аналитической соперницей довольно прискорбна и что есть достойные, важные проекты, которые охватывают как первую, так и вторую. Но вместо того чтобы оплакивать или воспевать капризную академическую конкуренцию, я сперва обращусь к Кьеркегору. Континентальные философы (как правило) возводят свою генеалогию к Кьеркегору, Ницше, Гуссерлю, Хайдеггеру, либо опираясь на них, либо противопоставляя себя им. Между большинством континентальных философов, о которых здесь пойдет речь, есть тесная взаимосвязь – как философского, так и личного характера[691]. В конце настоящей главы мы рассмотрим феминистскую философию религии, поскольку, несмотря на то что некоторые ее представители являются философами-аналитиками, многие из них находились под влиянием континентальной мысли и способствовали ее развитию.

Субъективность в философии религии

Сёрен Кьеркегор (1813–1855) родился в Копенгагене. Он изучал философию в Берлине, а также в Копенгагене, и проявил себя как плодовитый писатель, за двенадцать лет ставший автором двадцати одной книги[692]. Его сочинения различны по стилю: от утешительного и пасторального до язвительного и открыто ироничного. Он часто использовал псевдонимы как средство непрямой коммуникации с читателем, добавляя слои смысла и затрудняя интерпретацию[693]. Он резко критиковал гегельянство и государственную церковь Дании. И хотя любую из работ Кьеркегора можно считать краеугольным камнем философии религии, ограничения в объеме вынуждают меня остановиться только на нескольких аспектах его творчества и начать с воззрений на веру и доказательства[694].

Пожалуй, Кьеркегор более всего известен своей критикой «объективности». Для него разновидность объективности, с которой мы сталкиваемся в системах вроде гегелевской, бесчеловечна и разрушительна. Он полагает, что вера и сомнение не сводятся к вопросам познания. «Вера и сомнение – это не два вида познания, которые можно определять в их непрерывной взаимосвязи; вера и сомнение не акты познания, но две страсти, одна другой совершенно противоположная»[695]. Ключевым, с точки зрения Кьеркегора, является эмоциональное, субъективное отношение индивида к вечной истине:

Субъективность есть истина. Парадокс появился в силу того, что вечная, существенная истина стала соотноситься с экзистирующим индивидом. Давайте теперь продвинемся вперед; давайте предположим, что эта вечная, существенная истина сама есть парадокс. Откуда же берется этот парадокс? Он появляется, как только мы совмещаем вечную, существенную истину с экзистированием. Соответственно, если мы совмещаем экзистирование с истиной внутри самой истины, истина становится парадоксом. Вечная истина становится во времени. В этом-то и состоит парадокс[696].

Достижение вечной истины может в какой-то мере предполагать помощь разума, но разум не в состоянии достичь ее. «О христианстве говорилось много странного, много такого, что достойно сожаления, много откровенно возмутительного, однако самое глупое из того, что было когда-либо сказано, – это слова о том, что оно истинно до некоторой степени»[697].

Кьеркегоровская критика «объективности» связана с его стремлением сохранить важнейшее значение индивидуальной личности, чтобы не потерять человека в гегелевской системе. Он уподоблял свою аргументацию в защиту человека знаменитой битве при Фермопилах, в которой грекам удалось отсрочить сокрушительное персидское вторжение. «“Человек” – это категория, через которую, в религиозном смысле, должны пройти и этот век, и вся история, и человеческий род в целом. И тот, кто стоял в Фермопилах, был не столь уверен в своем положении, как я, ставший на защиту этого узкого ущелья, “человека”, чтобы по крайней мере обратить внимание людей на него»[698]. Человек может потерять самого себя в философском самообмане, конструируя не пригодные к обитанию системы, оторванные от его собственной жизни. «В отношении к своим системам большинство систематизаторов напоминают человека, который строит огромный замок и живет поблизости в лачуге; они не живут в своих собственных огромных систематических построениях»[699]. Вытесняя объективность субъективностью, Кьеркегор выдвигает на первый план отношение человека к истине.

Когда вопрос об истине встает объективно, истина объективно рассматривается как объект, к которому относится познающий.

То, что здесь рассматривается, – это не само отношение, но тот факт, что то, к чему он относится, есть истина, нечто истинное. Если то, к чему он относится, есть истина, нечто истинное, значит, субъект пребывает в истине. Когда вопрос об истине встает субъективно, отношение индивида также рассматривается субъективно. Если только само «как» этого отношения пребывает в истине, индивид также пребывает в истине, – даже если он при этом встает в отношение к чему-то неистинному[700].

Кьеркегор решительно связывает христианство с субъективностью: «Единственное, чего оно просит, это субъективности; истинность христианства, если таковая вообще есть, состоит именно в этом; объективно такой истинности нет вовсе»[701].

Ревальвация субъективности, которую проводит Кьеркегор, поднимает вопрос о том, предполагает ли его христианство отказ от претензий на истинность в принципе. На мой взгляд, такая интерпретация – результат неправильного понимания риторической силы кьеркегоровской критики сухих, отвлеченных, на его взгляд, понятий истины и Бога. Рассмотрим аналогичный случай на примере Майстера Экхарта, мистика и схоласта XIV в. Если исходить только из следующего фрагмента, может показаться, что Экхарт стирает различие между Богом и душой и что существование «Бога» зависит от внимания души: «Знай же, что Бог всегда присутствует в добрых людях и в душе есть Нечто, в чем обитает Бог. Также есть Нечто, с помощью чего душа живет в Боге, но когда душа направлена на внешние вещи, это Нечто умирает, и, следовательно, умирает и Бог»[702].

Но затем Экхарт поясняет, что смерть Бога описывается только с точки зрения души. И, чтобы удостовериться, что его поняли правильно, он добавляет: «Конечно, Сам Бог не умирает. Он продолжает жить полной жизнью Сам по себе»[703]. Я подозреваю, что Кьеркегор, как и Экхарт, сочетал веру в абсолютную трансцендентность Бога с ясным пониманием внутренней потребности души в связи с Богом. По мнению Кьеркегора, именно трансцендентность Бога, как правило, объясняет, почему наши отношения с Богом касаются религиозной веры и субъективности, а не чисто рационального знания. «Парадокс христианской истины неизменно связан с тем, что это – истина как она есть для Бога. Стандартная мера и цель – сверхчеловеческие, и остается только одно возможное отношение – вера»[704].

Кьеркегор считал, что религиозная вера должна возникать (или приниматься) в неопределенности и страхе:

Без риска нет веры. Вера – это противоречие между бесконечной страстью внутреннего и объективной неопределенностью. Если я способен постигать Бога объективно, у меня нет веры; но коль скоро я не способен на это, я должен иметь веру. И если я хочу сохранить самого себя в вере, я должен постоянно следить за тем, чтобы непременно придерживаться этой объективной неопределенности, следить за тем, чтобы в объективной неопределенности я мог быть «на 70 000 лье под водой», – и все же имел веру[705].

Кьеркегор с презрением относился к традиционным попыткам доказать или опровергнуть существование Бога. Более того, он считал, что подлинную религиозную веру нельзя построить исключительно на исторических свидетельствах (вспомним ров Лессинга в третьей главе). Кьеркегор полагал, что религиозную веру нужно рассматривать как любовную авантюру. Риск дает возможность блага веры. «Однако о вечном блаженстве ничего нельзя сказать помимо того, что это такое благо, ради которого нужно абсолютно рискнуть всем»[706]. «Объективная» неопределенность существования Бога – платформа для удачного «прыжка веры»[707].

Вероятно, самое известное философское размышление Кьеркегора связано с содержащимся в книге Бытия повествованием о том, как Бог повелел Аврааму принести в жертву своего сына Исаака. Что он должен был сделать? В «Страхе и трепете» мы сталкиваемся с необходимостью выбора между нашим универсальным моральным долгом и абсолютным, прямым повелением Бога[708]. Размышление Кьеркегора является, пожалуй, самой выдающейся литературной попыткой рассмотреть вопрос о том, может ли повеление Божие превратить некоторое действие в обязанность, если во всех остальных отношениях это действие нарушает человеческую этику. Как бы мы ни интерпретировали этику Кьеркегора или его трактовку веры и знания, очевидно, он считал, что защищает силу и ценность человека перед безличным, системно-ориентированным этосом. «У каждой эпохи есть свой характерный порок, и для нашего времени это отнюдь не удовольствие, наслаждение или чувственность, но, скорее, пантеистически-развращенное презрение к отдельному человеку»[709]. В качестве доказательства его успеха рассмотрим обращение

Симоны де Бовуар (1908–1986) к кьеркегоровской аргументации в защиту человека перед гегельянскими спекуляциями:

Я продолжала читать Гегеля и теперь начинала понимать его лучше. Его великолепие ослепляло меня, а от его системы в целом у меня кружилась голова. Действительно, хотелось уничтожить себя ради всеобщего, рассмотреть свою собственную жизнь с точки зрения конечной цели Истории… Но едва заметное биение моего сердца опровергло эти спекуляции: надежда, гнев, тревога заявляли о себе вопреки всем моим усилиям, и это бегство во всеобщее стало всего лишь еще одним эпизодом моих приключений. Я вернулась к Кьеркегору и начала с упоением его читать. Ни Система, ни История, ни даже злой Демон не смогли бы разрушить живую уверенность в том, что «Я есть, я существую, здесь и сейчас, я»[710].

Как мы увидим ниже, этот кьеркегоровский акцент на непредсказуемом, эмоциональном индивидууме стал ключевой темой для Симоны де Бовуар и многих других континентальных философов.

Генеалогическая философия религии

Фридрих Ницше (1844–1900) родился в Пруссии и был профессором филологии в Базельском университете. В 1879 г. слабое здоровье вынудило его уйти в отставку. В оставшиеся годы он путешествовал, писал и ближе к концу жизни тяжело болел. Его сочинения вошли в число самых блестящих, беспощадных и страстных философских трудов.

Ницше выступал категорически против бесстрастных философских изысканий, прибегающих к вневременным универсалиям. В «Человеческом, слишком человеческом» он подчеркивал конкретную цель философского исследования в историческом контексте:

Все философы обладают тем общим недостатком, что они исходят из современного человека и мнят прийти к цели через анализ последнего. Непроизвольно им предносится «человек» вообще, как некая aeterna veritas, как неизменное во всеобщем потоке, как надежное мерило вещей. Однако всё, что философ высказывает о человеке, есть, в сущности, не что иное, как свидетельство о человеке весьма ограниченного промежутка времени. Отсутствие исторического чувства есть наследственный недостаток всех философов…[711]

В своей пространной ранней статье «О пользе и вреде истории для жизни» Ницше выделил разные виды исследования: антикварный, монументальный и критический. С точки зрения Ницше, роль истории заключается главным образом не в поиске объективной истины, а в утверждении жизни. Изучение прошлого ради него самого (анти-кварианизм), ради нравственных принципов и вдохновения (монументальная история) или ради точного, аналитического описания произошедших событий (критическая история) может быть хорошим или плохим в зависимости от того, улучшает и укрепляет ли оно нашу настоящую жизнь. Как и Кьеркегор, Ницше избегал «объективной истины», оторванной от реальной жизни. Он не выносил эвиденциализма Бентама и Милля с их математическими, утилитарными формулами максимизации счастья. Кроме того, хотя на первый взгляд идеализм Шопенгауэра и его взгляд на жизнь как бесконечное страдание вызывали у Ницше симпатию, он в итоге отверг пессимистические, миролюбивые ценности. Причиной его знаменитой вражды с композитором Рихардом Вагнером (1813–1883), с которым он когда-то тесно дружил, отчасти стало утверждение Ницше ценности жизни в противовес вагнеровским операм, отражающим пессимизм Шопенгауэра.

В своем подходе к пониманию истины Ницше не опирался на соответствие верований и фактов, утверждая, что истинное убеждение не должно непременно соответствовать житейским фактам. В эссе «Об истине и лжи во вненравственном смысле» он пишет:

Итак, что такое истина? Движущаяся толпа метафор, метонимий, антропоморфизмов, – короче, сумма человеческих отношений, которые были возвышены, перенесены и украшены поэзией и риторикой и после долгого употребления кажутся людям каноническими и обязательными: истины – иллюзии, о которых позабыли, что они таковы; метафоры, которые уже истрепались и стали чувственно бессильными; монеты, на которых стерлось изображение и на которые уже смотрят не как на монеты, а как на металл[712].

По мнению Ницше, истина во многом зависит от перспективы. Он считает истинным такое убеждение, которое кажется действительностью с какой-либо конкретной точки зрения. Противоположная позиция – та, против которой Ницше использует все свое риторическое мастерство, – это наследие платонического христианства. «Говорить так о духе и добре, как говорил Платон, – это значит, без сомнения, ставить истину вверх ногами и отрицать саму перспективность, т. е. основное условие всяческой жизни…»[713] Как известно, Ницше называл христианство «платонизмом для народа» и связывал причины упадка европейской культуры с претензией платонического христианства на постижение вечных истин[714]:

Будем-ка лучше, господа философы, держать впредь ухо востро перед опасными старыми бреднями понятий, полагавшими «чистый, безвольный, безболезненный, безвременный субъект познания»; убережем себя от щупальцев таких контрадикторных понятий, как «чистый разум», «абсолютная духовность», «познание само по себе»; что требуется от них всегда, так это мыслить глаз, который ничуть не может быть помыслен, глаз, который должен быть начисто лишен взгляда и в котором должны быть парализованы, должны отсутствовать активные и интерпретирующие силы, только и делающие зрение узрением; здесь, стало быть, от глаза всегда требуется чушь и нелепость. Существует только перспективное зрение, только перспективное «познавание»; и чем большему количеству аффектов предоставим мы слово в обсуждении какого-либо предмета, чем больше глаз, различных глаз, сумеем мы мобилизовать для его узрения, тем полнее окажется наше «понятие» об этом предмете, наша «объективность»[715].

В этом фрагменте Ницше отчасти полагается на «объективность», но только самую малость[716].

По мнению Ницше, мы ограничены нашей человеческой перспективой, и она опирается в первую очередь на чувственный опыт. «Только из области чувств и истекает всякая достоверность, всякая чистая совесть, всякая очевидность истины»[717]. Ницше связывает свою критику «высших существ с “абсолютным познанием”» с критикой традиционного метафизического исследования «истинной действительности», т. е. вещей как они есть сами по себе:

Интеллект не может критиковать самого себя именно потому, что мы не имеем возможности сравнивать его с иновидными интеллектами, и потому, что его способность познавать могла бы проявиться лишь по отношению к «истинной действительности», т. е. потому, что для критики интеллекта нам нужно было бы быть высшими существами с «абсолютным познанием». Это предполагало бы уже, что помимо всяких перспективных способов рассмотрения и чувственно-духовного усвоения существует еще нечто, некая «вещь в себе». Но психологическая дедукция веры в вещи не позволяет нам говорить о «вещах в себе»[718].

В последнее время эта связь между реализмом и теизмом стала получать поддержку. Патнэм предположил, что «…все содержание реализма содержится в утверждении осмысленности размышлений о Божественном Ведении…»[719]. Если согласиться с традиционным теизмом, то Бог видит и знает мир как он есть. Позиция с точки зрения Бога была бы идеальным знанием и, следовательно (если принимать реализм), идеальной истиной. Отрицание таких идеальных знания и истины, по-видимому, сопровождается критикой традиционного теизма.

Поскольку Ницше был противником формальных философских систем, его заслуги в области философии религии зачастую видят в провокациях и уловках, а не в создании нового систематического понимания религии[720]. Широко известна его критика христианства как религии, уходящей корнями в чувство обиды и бессильную ненависть к сильным. Он считал, что в основе христианской этики сострадания лежат мстительные попытки слабых обуздать сильных. Ницше боролся за уничтожение христианских ценностей, под которыми он в первую очередь понимал покорность, раболепие, самоуничижение и жертву разумом ради веры. Свои собственные ценности, а точнее ценность, Ницше определял лаконично: «Жизнь не имеет иных ценностей, кроме степени власти…»[721]. Для Ницше власть означала здоровье, жизненную силу и утверждение тела и эроса. Христианство, с его точки зрения, враждебно всему этому. «Бог есть предположение; но кто испил бы всю муку этого предположения и не умер бы?»[722]. Кроме того, Ницше прославился, провозгласив культурную и интеллектуальную смерть Бога:

Слышали ли вы о том безумном человеке, который в светлый полдень зажег фонарь, выбежал на улицу и все время кричал: «Я ищу Бога! Я ищу Бога!.. Где Бог? – воскликнул он. – Я хочу сказать вам это! Мы его убили – вы и я! Мы все его убийцы! Но как мы сделали это?.. Кто дал нам губку, чтобы стереть краску со всего горизонта?.. Бог умер! Бог не воскреснет! И мы убили его!.. Никогда не было совершено дела более великого, и кто родится после нас, будет, благодаря этому деянию, принадлежать к истории высшей, чем вся прежняя история!»[723].

Ницше не дает точных указаний о том, чем Бога нужно заменить; в своих работах, посвященных воле, дионисийской любви и роли искусства и трагедии, он продолжает испытывать ученых. В книге «Искупление Ницше: о благочестии неверия» Джайлз Фрейзер выдвигает следующую гипотезу:

Ницше подходит к «вопросу о Боге» с инстинктами, привитыми его лютеранским пиетистским воспитанием…С этой точки зрения, «первый вопрос» теологии не «Существует ли Бог?», а скорее что-то вроде «Как нам спастись?» В действительности. Ницше одержим вопросом спасения, и большая часть его работ продиктована попыткой разоблачить патологию христианской сотериологии и выстроить совершенно иную сотериологическую схему, которая, в отличие от своего христианского прародителя, будет приводить к подлинной радости[724].

Этот акцент на подлинной радости кажется правдоподобным[725].

Можно было бы сказать, что Ницше симпатизировал натурализму, учитывая его неприязнь к сверхъестественному христианству. Но его трактовка истины и перспективизм не способны привести к чисто реалистическому, натуралистическому пониманию науки. «Мы устроили себе мир, в котором можем жить, – предпослав ему тела, линии, поверхности, причины и действия, движение и покой, форму и содержание: без догматов веры никто не смог бы прожить и мгновения! Но тем самым догматы эти еще отнюдь не доказаны. Жизнь вовсе не аргумент; в числе условий жизни могло бы оказаться и заблуждение»[726]. На мой взгляд, Ницше стал важным источником вдохновения для тех, кто стремится найти историческое обоснование и причины – естественные или сверхъестественные – наших несовершенных идеалов. Как Фрейд и Фейербах, он усомнился в реальных мотивах наших действий. Если позаимствовать термин Барри Страуда, который я уже использовал в шестой главе, Ницше предлагает «“разоблачающее” объяснение» веры. Из-за этого разоблачающего метода Ницше я вижу в нем сторонника генеалогической философии религии, которая делает акцент на психологии, определяющей наши философские и религиозные убеждения. Работы Ницше – богатый источник для психологии морали, важного направления в современной религиозной и светской этике. Вот пример емкого описания самообмана: «“Я это сделал”, – говорит моя память. “Я не мог этого сделать”, – говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов память уступает»[727].

К сожалению, в этой главе нужно сказать пару слов о нацизме (Хайдеггер состоял в Национал-социалистической немецкой рабочей партии). Адольф Гитлер открыто одобрял философию Ницше, и иногда возникает вопрос, не внес ли Ницше свою лепту в нацистскую идеологию превознесением сильных и критикой жалости и сострадания. Но Ницше ясно и решительно выступал против тиранической государственной власти[728]. Он открыто отвергал германский империализм, сожалея о последствиях немецкой победы во франко-прусской войне. В 1888 г. он написал: «Немцы скучают теперь от ума, немцы не доверяют теперь уму, политика поглощает всю серьезность, нужную для действительно духовных вещей – Deutschland, Deutschland uber alles[729], я боюсь, что это было концом немецкой философии…»[730].

Хайдеггер, Сартр, Камю, Бовуар

Как правило, этих четырех континентальных философов называют «феноменологами» – термином, происходящим от греческих слов phainomenon (явление) и logos (учение). Феноменология занимается изучением явлений, т. е. того, что дано нам в опыте. Эдмунд Гуссерль (1859–1938) был ведущей фигурой в ранней феноменологии, но поскольку в своих опубликованных работах он практически не касается философии религии, мы не будем его здесь рассматривать. Кроме того, в дальнейшем я буду по умолчанию использовать такие термины, как «феноменология». Можно спорить, в какой степени Хайдеггер был феноменологом, но в данном контексте подобные споры только уведут нас в сторону.

Мартин Хайдеггер (1884–1976) получил широкую известность перед Второй мировой войной и остается популярным до сих пор, хотя в последнее время к его творчеству стали относиться с опаской из-за членства Хайдеггера, пусть непродолжительного, в нацистской партии[731]. В его крупнейшей, наиболее последовательной и влиятельной работе «Бытие и время» (1927) содержится анализ человеческой природы сквозь призму нашей конечности и смертности. Хайдеггер связывает этот анализ с общим интересом к природе и реальности бытия. Мы, люди, – те, кто ставит вопрос «Что такое бытие?», а потому исследование бытия сопряжено с исследованием человеческой жизни.

С точки зрения Хайдеггера, главная ошибка западной философии, в том числе философии религии, заключалась в том, что она уделяла внимание объектам: сущностям, а не бытию. Хайдеггер напоминает нам о вроде бы более первичной задаче: мы должны перенаправить нашу философию на бытие и рассматривать человеческую деятельность и аутентичность в свете неизбежности смерти. Хайдеггер заставил многих философов религии переосмыслить понятие Бога как некоего сущего и спровоцировал теологический интерес к значимости бытия и аутентичности. Несмотря на огромный разрыв между мыслью Хайдеггера и традиционной томистской философией, в одном аспекте теологи были готовы принять некоторые его идеи: Аквинат также считал Бога скорее Бытием, чем конкретной, определенной сущностью. Хайдеггеровский призыв обратить серьезное внимание на бытие нашел отклик у ряда крупнейших католических теологов, особенно у Карла Ранера (1904–1984). Теологи из многих традиций, в том числе Рудольф Бультман (1884–1976), Пауль Тиллих (1886–1965) и Джон Маккуорри (1919–2007), находились под влиянием философии Хайдеггера или интересовались ей[732].

Недавно были переизданы две ранние статьи Хайдеггера, «Феноменология и теология» и «Онто-тео-логическое строение метафизики». «Онто-тео-логическое» указывает на понимание Бога как сущего; обе статьи подчеркивают неприятие Хайдеггером теистического Бога как некоего сущего или существа, наряду с прочими[733]. Джон Капуто следующим образом резюмирует основную идею этих статей: «Если Кант пытался положить конец онтотеологическим спекуляциям и заменить их этикой, то Хайдеггер хотел открыть путь, конечно, не для нового витка спекуляций, а для нового размышления о Боге согласно или в пределах онто-тео-логики, – о Боге, который должен возникнуть в результате медитативного опыта нарастания Бытия как проникновения в несокрытость»[734]. Хайдеггер уподоблял поиск истины в религии стремлению (или чувствительности) к обнаружению, или раскрытию, в противоположность верификации или фальсификации пропозиций. Он считал, что заново открывает древнее понятие истины, которая по-гречески (aletheia) означала «непотаенность», «несокрытость». В результате получилось скорее медитативное или созерцательное, чем аргументативное понимание философии, что стало очевидным в его зрелом, позднем творчестве. Для Хайдеггера это было возвращением к более древней по сравнению с платонической традицией форме философии. У Платона начинается взгляд на истину скорее как на «правильность» (по-гречески orthotes), чем «несокрытость». Хайдеггер полагал, что именно озабоченность Платона правильностью представления, проявившаяся в его спорах с гигантами и богами (материалистами и нематериалистами) того времени, отклонила философию от ее первоначального призвания[735].

Отсутствие интереса к логическому анализу и пропозициональным доказательствам проявилось во многих работах Хайдеггера, особенно в «Письме о гуманизме»:

Бытие как стихия мысли приносится в жертву технической интерпретации мышления. «Логика» возникает со времен софистики и Платона как санкция на такую интерпретацию. Люди подходят к мысли с негодной для нее меркой. Мерить ею – все равно что пытаться понять природу и способности рыбы судя по тому, сколько времени она в состоянии прожить на суше. Давно уже, слишком давно мысль сидит на сухой отмели… Названия вроде «логики», «этики», «физики» тоже возникают лишь с тех пор как подходит к концу самобытное мышление. Греки в свою великую эпоху мыслили без подобных клише. Даже «философией» они свою мысль не называли. Мысль приходит к концу, когда уклоняется от своей стихии[736].

Настоящая философия черпает вдохновение из своего рода поэтической направленности к бытию[737].

Представить более конструктивный портрет философии Хайдеггера трудно. Он обосновывает необходимость созерцания бытия, в частности, критикой традиционной метафизики. С его точки зрения, вся западная философия обречена на нигилизм, отрицание императивных норм[738]. Но что если Хайдеггер ошибся в отношении неизбежности нигилизма, однако был прав в том, что мы должны жить и мыслить в направлении к бытию? Другими словами, можно ли считать философскую систему Хайдеггера дополнительным вкладом, например, в успешную форму натурализма или идеализма? Одной из причин, по которым последователи Хайдеггера не согласились бы с подобным синтезом, является огромный вред, нанесенный традиционной западной метафизикой. По мнению Хайдеггера, она привела к забвению бытия, а также к нашему опредмечиванию мира. Более того, проекты Нового времени, вроде декартовского, чудовищным и безуспешным образом превращают человека вопрошающего в беспристрастного, незаинтересованного субъекта. Напротив, по Хайдеггеру, мы суть бытие-в-мире, и философу не нужно обосновывать веру в наше существование. Подобно Кьеркегору и Ницше, Хайдеггер сетует на эпистемологическую традицию, которая в отношении к миру избирает подход наблюдателя. Чтобы дать Хайдеггеру последнее слово, а также еще раз ощутить стиль его произведений, рассмотрим этот призыв в конце статьи о доплатоновской философии. Обратим внимание на то, как Хайдеггер противопоставляет свой подход к бытию ненасытной философии господства. Его аргументация в пользу философии (или поэзии) бытия носит отчасти этический характер:

Человек стремится охватить целое земли и ее атмосферу, присвоить себе сокрытую власть природы в форме ее сил и подчинить ход исторического совершения планам и порядкам некоего землеуправления. И тот же мятежный человек не в состоянии просто ответить на вопрос, что есть? или, что это есть? или сказать, что некая вещь есть.

Целое сущего есть единый предмет одной-единственной воли к покорению. Простота бытия рассеяна в одной-единственной забывчивости.

Какой смертный может вымыслить всю пропасть этого смущения? Можно пытаться закрыть глаза перед этой бездной. Можно воздвигать одну иллюзию за другой.

Пропасть не уступает.

Теории природы, учения об историческом свершении не разрешают этого смущения. Они замутняют все это в непознаваемое, ибо сами они питаются из этого смущения, лежащего за различием сущего и бытия.

Есть ли вообще спасение? Оно есть прежде всего и только тогда, когда есть опасность. Опасность есть, если само бытие приходит в крайность и переворачивает забвение, происходящее из него самого.

Но когда же бытие в существе своем у-по-требляет существо человека? Когда существо человека покоится в мышлении истины бытия?

Тогда мышление должно стихослагать над загадкой бытия. Это приносит утреннюю рань продуманного в близость того, что предстоит еще продумать[739].

С точки зрения позднего Хайдеггера, философия играет терапевтическую или освободительную роль в процессе нашей переориентации на бытие[740].

Оставшиеся три континентальных философа, которых мы рассмотрим в данном разделе, находились под влиянием Хайдеггера. Все они разрабатывали свои философские концепции с позиций явного (но не всегда фанатичного) атеизма. Несуществование Бога имело для них важное философское и нравственное значение. Жан-Поль Сартр (1905–1980) приходит к следующему заключению в своем главном философском труде «Бытие и ничто»: «Следовательно, страсть человека противоположна страсти Христа, ибо человек теряет себя как человек, чтобы родился Бог. Но идея Бога противоречива, и мы теряем себя напрасно: человек оказывается тщетной страстью»[741]. Сартр и Альбер Камю (1913–1960) считают, что теизм предполагает антропоморфную проекцию (на чем Фейербах и настаивал) и крах этой проекции порождает ощущение абсурдности жизни. «Человек сталкивается с иррациональностью мира, – пишет Камю. – Он чувствует, что желает счастья и разумности. Абсурд рождается в этом столкновении между призванием человека и неразумным молчанием мира»[742]. И Сартр, и Камю, и Симона де Бовуар считали, что отсутствие Бога накладывает на нас огромную ответственность за формирование наших ценностей. В «Бунтующем человеке» Камю пишет: «Поскольку трон Всевышнего опрокинут, бунтовщик признает, что ту справедливость, тот порядок, то единство, которые он тщетно искал в своей жизни, ему теперь предстоит созидать своими собственными руками, а тем самым оправдать низложение Бога. Тогда-то и начинаются отчаянные усилия основать царство людей, даже ценой преступления, если потребуется. Это не обходится без ужасающих последствий, лишь немногие из которых мы осознаем»[743].

Мир, созданный каждым из этих философов, как с философской, так и с художественной точки зрения абсолютно случаен. В романе «Тошнота» Сартр выразительно описывает абсурдную случайность жизни:

И, не пытаясь ничего отчетливо сформулировать, я понял тогда, что нашел ключ к Существованию, ключ к моей Тошноте, к моей собственной жизни. В самом деле, все, что я смог уяснить потом, сводится к этой основополагающей абсурдности. Абсурдность – еще одно слово, а со словами я борюсь: там же я прикоснулся к самой вещи. Но теперь я хочу запечатлеть абсолютный характер этой абсурдности… Мир объяснений и разумных доводов и мир существования – два разных мира. Суть его – случайность.

Я хочу сказать, что – по определению – существование не является необходимостью. Существовать – это значит быть здесь, только и всего; существования вдруг оказываются перед тобой, на них можно наткнуться, но в них нет закономерности. Полагаю, некоторые люди это поняли. Но они попытались преодолеть эту случайность, изобретя существо необходимое и самодовлеющее. Но ни одно необходимое существо не может помочь объяснить существование: случайность – это не нечто кажущееся, не видимость, которую можно развеять; это нечто абсолютное, а стало быть, некая совершенная беспричинность. Беспричинно все – этот парк, этот город и я сам. Когда это до тебя доходит, тебя начинает мутить и все плывет[744].

Это чувство случайности жизни занимает центральное место в экзистенциализме Сартра (а также у Камю и Бовуар). Суть экзистенциализма Сартр выразил фразой «существование предшествует сущности». Если платоники ставили превыше всего сущность (форму, идею, благо), то экзистенциалисты утверждают экзистенцию и оставляют определение ценностей на усмотрение человеческой свободе.

Еще один важный вклад в философию религии внесли главным образом Сартр и де Бовуар. Они оба писали о том, как точка зрения или отношение другого лица могут угрожать чьей-либо субъективности. В частности, Сартр видел корни нашего чувства вины во взгляде другого – именно поэтому в своей пьесе «За закрытыми дверями» он заявляет: «Ад – это другие»[745]. В «Бытии и ничто» Сартр пишет:

Именно перед другим я виновен. Виновен с самого начала, испытывая под его взглядом свое отчуждение и наготу как немилость, которую я должен принять; в этом смысл знаменитого выражения из Священного писания: «И узнали они, что наги»…И как инструмент я придаю ему отчуждение, которое он должен принять на себя. Таким образом, первородный грех и есть мое появление в мире, где существует другой, и какими бы ни были мои последующие отношения с другим, они будут только вариациями на первоначальную тему моей виновности[746].

Этот фрагмент непосредственно связан с теистическим пониманием всеведения Бога. Угрожает ли понятие Бога как идеального наблюдателя нашей субъективности? Бовуар пишет о том, как апелляция к «взгляду Божиему» может способствовать унижению мужчин и подавлению женщин[747]. На мой взгляд, представления Сартра и Бовуар о личных отношениях и любви пронизаны фаталистическим пессимизмом. Сартр утверждает, что способность понимать или познавать другого человека всегда ограничена субъективной свободой этого другого. Если вы думаете, что схватили личность другого человека – на самом деле вы просто превратили ее в объект. Хорошо это или плохо, но проблема знания другого, по-видимому, препятствует подлинному общению между людьми:

Отныне Другой меня избегает; я хотел бы воздействовать на его свободу, присвоить ее себе или, по крайней мере, заставить ее признать себя как свободу. Но эта свобода мертва, ее абсолютно больше нет в мире, где я встречаю Другого-объекта, так как ее характеристикой является быть трансцендирующей в мире. Конечно, я могу схватить Другого, задержать, толкнуть его… но все происходит так, как если бы я хотел овладеть человеком, который убегал бы, оставляя у меня в руках свое пальто.

Это именно пальто, оболочка, которой я владею. Я могу заставить умолять о милости или просить извинения, но я никогда не буду знать, что эта покорность означает для свободы другого и в ней[748].

Тем не менее Сартр дает понять, что его выводы в отношении взгляда другого могут не работать в необычных, «радикальных» условиях. Изложив свои пессимистичное воззрения, он делает следующее примечание: «Эти соображения не исключают моральной возможности освобождения и спасения. Но она должна быть достигнута в конце радикального обращения, о котором мы не можем здесь говорить»[749]. (К счастью, некоторые из философов, о которых речь пойдет в следующем разделе, предлагают альтернативные модели понимания любви и опыта общения)[750].

Наконец, стоит отдать должное Бовуар за «разоблачение» сексизма. В работе «Второй пол» она разоблачает и критикует сексизм в различных культурах, как в религиозных, так и в светских, выявляя множество способов угнетения женщин. Бовуар показывает, как апеллирование к разуму, беспристрастности и доказательствам у мужчин (а иногда и у женщин) может скрывать за собой гнетущие политические и психологические проблемы. Она настаивает на том, что философию женщин должны развивать женщины. «Как бы мужчина ни симпатизировал женщине, он никогда до конца не представляет себе ее конкретной ситуации. В то же время мы глубже, чем мужчины, знаем женский мир, ведь в нем наши корни, мы тоньше улавливаем, что значит для человека быть женщиной, и больше стремимся узнать это»[751].

Поскольку право голоса в философии, религии и т. п. принадлежало мужчинам, у женщин «нет собственного прошлого, собственной истории, религии». Бовуар не просто выступает за политическое или философское равенство мужчин и женщин:

Все неустанно стремились доказать, что женщина выше, ниже или равна мужчине; она сотворена после Адама, а значит, она – существо второстепенное, говорили одни; напротив, говорили другие, Адам был лишь наброском, человек удался Богу в совершенстве, лишь когда он создал Еву; ее мозг не велик – но относительно он больше; Христос воплотился в мужчине – может, это из смирения. Каждый аргумент сразу же влечет за собой контраргумент, и часто оба они безосновательны. Чтобы во всем этом разобраться, нужно выйти из проторенной колеи, отказаться от расплывчатых понятий высшего, низшего, равного, которые извратили смысл всех дискуссий, и все начать заново[752].

В каком-то смысле современная феминистская философия религии (о которой речь пойдет ниже) и начала все заново, вскрывая прошлые обиды и продвигая проекты от имени женщин и обращенные к женщинам.

Веиль, Бубер, Левинас, Марсель

Эти четыре континентальных мыслителя – современники четырех только что рассмотренных философов, хотя большей частью они не были изначально столь же известны. С Хайдеггером и другими упомянутыми философами их объединяет интерес к философскому исследованию опыта и эмоций. Центральный вопрос их философских систем – проблема ценностей. В отличие от первой группы, каждый из этих философов разработал более конструктивное понимание (по крайней мере некоторых аспектов) религиозной жизни. Бубер и Левинас были евреями, уделявшими немалое место проблематике иудаизма, Марсель – католиком, а Вейль – еврейкой, проявлявшей глубокий интерес к католицизму, но сознательно, по этическим соображениям отказывавшейся принимать крещение.

Симона Вейль (1909–1943) изучала философию в Париже (она была одной из первых женщин, учившихся в Эколь Нормаль) и в дальнейшем посвятила свою жизнь политической борьбе и писательскому ремеслу. В 1933 г. она участвовала в Марше шахтеров во Франции, выступавших против снижения заработной платы и сокращения рабочих мест. В знак солидарности с рабочими Вейль работала на нескольких фабриках. Во время гражданской войны в Испании – входила в анархо-синдикалистскую группу. В начале Второй мировой войны – участвовала во Французском Сопротивлении на территории Англии (Сопротивление не позволяло ей высадиться в оккупированной Франции, как она того хотела)[753]. Вейль особенно много говорила об этике сострадательной солидарности с угнетенными. Она умерла после голодовки, которую проводила в знак сочувствия французам, страдающим в немецкой оккупации.

Философия религии Вейль тесно связана с ее политической философией. В обоих случаях она выступает против жестокого, бесчеловечного злоупотребления властью. В «Тяжести и благодати» она говорит о необходимости рациональных, гуманных условий труда и сдержанности в применении силы. Вейль критиковала историческое торжество политической власти в западной цивилизации, называя Римскую империю «великим зверем»[754]. Вместо философии и политики централизованной власти она утверждала жизненную необходимость гуманного, «укорененного» понимания человеческой личности в справедливом обществе. В «Укоренении» она пишет:

Укоренение – это, быть может, наиболее важная и наименее признанная потребность человеческой души, одна из тех, которые труднее всего поддаются определению. У человека есть корни благодаря его реальному, активному и естественному участию в жизни сообщества, которое сохраняет живыми определенные сокровища прошлого и некоторые предчувствия будущего. Это участие естественно в том смысле, что оно обусловлено автоматически местом, условиями рождения, профессией, социальным окружением. Каждый человек ощущает потребность в разносторонних корнях. Он испытывает потребность воспринимать почти всю полноту моральной, интеллектуальной, духовной жизни через ту среду и те круги, принадлежность к которым для него естественна[755].

В ее этике и философии религии особое внимание уделялось терпимости, сотрудничеству и в особенности ограниченной пользе эгоизма.

Акцент Вейль на сдержанности и ограничении стал причиной практически мистического понимания доказательства. Она пишет: «Граница свидетельствует о том что Бог нас любит»[756]. С ее точки зрения, отказ от власти и своеволия приводит к ощущению пустоты, но именно она освобождает место благодати. Вейль противопоставляет свою позицию воззрениям Фукидида:

Как мы и о богах думаем, и о людях знаем, всегда, в силу природной необходимости, они удерживают всю полноту власти, которой располагают» (Фукидид). Душа, как газ, стремится занять все уготованное для нее пространство. Если бы газ сжимался и оставлял пустоту, это противоречило бы закону энтропии. Не так – с христианским Богом. Ведь это Бог сверхъестественный…

Не использовать всю ту полноту власти, которой мы обладаем, – значит выносить пустоту. Это противоречит всем природным законам: на такое способна лишь благодать.

Благодать наполняет с лихвой, но она может войти лишь в оставленную для ее приятия пустоту, она же эту пустоту и создает[757].

Кроме того, Вейль разделяла лежащее в основе христианского платонизма понимание Божественной красоты. Она пишет: «Все то, что дает нам чистое и подлинное чувство прекрасного, воистину отмечено Божьим присутствием. Как будто Бог снова и снова воплощается в мире, и знак такого Боговоплощения – красота. Прекрасное – это опытное подтверждение того, что Воплощение возможно»[758]. Ее теологическая эстетика в большей степени полагалась на эмпирические свидетельства, чем на последовательную философскую аргументацию[759].

Мартин Бубер (1878–1965) подчеркивал разницу между личными и безличными отношениями – так называемыми отношениями «Я – Вы» (или «Я – Ты») и «Я – Оно» соответственно. И хотя эта концепция не задумывалась как ответ на проведенный Сартром и Бовуар анализ интерсубъективности, ее вполне можно считать радикальной альтернативой подобному представлению об угрозе взгляда. В основе этики Бубера лежит глубокое понимание сущностной субъективности личности. Уничтожение или затмение человеческой субъективности равносильно уничтожению или затмению самой личности. Считать кого-либо личностью – значит быть открытым субъекту, который не подлежит строгой категоризации. С точки зрения Бубера, Бог – «Абсолютная Личность», но он не был сторонником традиционной метафизики и классического теистического понимания Бога. В своей книге «Я и Ты» Бубер говорил о том, что к Богу можно обратиться (например, в молитве), но Его нельзя описать. Как и у Вейль, в его философии религии есть эмпирическое измерение. «Моя философия служит…не набору откровенных утверждений, а переживаемому и наблюдаемому в опыте положению дел, для выражения которого она и была задумана»[760].

И хотя на философию Бубера оказали влияние Кант, Кьеркегор, Ницше и Достоевский, ключевую роль в ее становлении и оформлении сыграли хасидизм и еврейская традиция в целом[761]. Тем не менее буберовская концепция субъективности не позволила ему стать строгим традиционалистом. Например, его акцент на подлинной встрече человека с Богом в традиции не соответствовал тому, что Франц Розенцвейг (1886–1929) считал подтверждением универсальности Божественного Закона. Бубер отвергал такую трактовку религиозной веры, при которой под ней понимают веру «в нечто за-истину-признанное», а не доверие[762]. В «Двух образах веры» он пишет: «Божественная Тора понимается как наставление Бога в понимании Его пути и, таким образом, не считается замкнутым объективированным началом вне божественного пути и наставления. Тора обнимает собою законы, и законы эти – самая что ни на есть концентрированная объективация ее; однако сама Тора по сути своей вовсе не закон. Она всегда неотступно следует повелевающему Слову, всегда несет на себе отпечаток речи Бога, всегда при этом звучит указующий Глас или хотя бы слышен его отзвук»[763]. Бубер выбирает «глас» и раскрытие личности, а не систематизированную философскую теологию.

Эммануэль Левинас (1905–1995) был профессором философии в Париже и, как и Бубер, будучи еврейским философом, предпочитал этику аналитической и позитивистской погоне за научной истиной (речь о которой пойдет в следующей главе). В большей части его работ можно увидеть реакцию на холокост. Он проводил радикальную критику тоталитарных режимов и эгоцентричной этики. Его философское осмысление ситуации встречи лицом к лицу стало блестящим развитием воззрений Бубера. Левинас поясняет опыт встречи с другим человеком в следующем интервью:

Интервьюер: Вы говорите, что перед лицом Другого есть «возвышение», «высота». Другой выше меня. Что Вы имеете в виду?

Э. Л.: Первое слово лица – «Не убий». Это приказ. [И снова другой наделяется богоподобным атрибутом]. В явлении лица – заповедь, как будто бы господин говорит со мной. Однако в то же время лицо Другого обездоленное, это – нищий, ради которого я могу пойти на все и которому я обязан всем. А что касается меня, кем бы я ни был, как «первое лицо» я – тот, кто пытается откликнуться на призыв.

Интервьюер: Так и хочется сказать Вам: да, в отдельных случаях. Но в других случаях, наоборот, встреча с Другим происходит в обстановке насилия, ненависти и презрения.

Э. Л.: Разумеется. Но я думаю, что какие бы мотивы ни лежали в основе этой инверсии, та оценка лица, которую я только что произвел, с Другим в его господстве и бедности, с моим повиновением и моим богатством, первична. Она заложена во всех человеческих отношениях. В противном случае мы бы даже не говорили перед открытой дверью: «После Вас, сэр!». Это исконное «После Вас, сэр!» я и попытался описать[764].

С точки зрения Левинаса, именно во встрече лицом к лицу можно осознать свою ответственность и обязанность перед другим человеком. Забота о себе уступает заботе о другом. В его философии религии нет буберовского опыта Бога как присутствующего «Ты». Покорность Богу – вопрос исключительно справедливой, уважительной практической деятельности. В сборнике «О Боге, который становится идеей» в некоторой степени разъясняется представление Левинаса о Боге, хотя «Тотальность и бесконечность» является, по-видимому, его наиболее известной работой[765].

Творчество Бубера и Левинаса показывает, что философию можно разрабатывать и изнутри, и извне одной и той же религиозной традиции. На мой взгляд, Бубера, судя по всему, нужно трактовать как еврейского философа, стремящегося с помощью философии артикулировать, обосновать и интерпретировать некоторые аспекты иудаизма с точки зрения современного знания. Левинас, практикующий иудей, опирался на талмудические и библейские источники, но не считал себя еврейским философом: «Я не являюсь еврейским мыслителем, я – просто мыслитель»[766].

Габриэль Марсель (1889–1973), так же как Бубер и Левинас, придает первостепенное значение высшей ценности человеческой личности, а также этике открытости и доступности другим. Подобно Вейль, Марсель решительно выступал против любого бесчеловечного, механистического понимания человека. Он утверждал, что тайна Бытия не поддается аналитическому описанию. Свои работы

Марсель посвятил анализу надежды и верности. И хотя он не был систематическим философом, его размышления и спекулятивные рассуждения доказали свою практическую ценность[767].

Этих четырех континентальных мыслителей, как и четырех рассмотренных выше философов, не особо волновало картезианское сомнение в существовании внешнего мира. Их, в отличие от фундаменталистов, не интересовало построение доказательств внешнего мира, основанных на эмпирических данных или объяснительной связи[768]. Несмотря на сильные расхождения в понимании других людей (ср. Сартра и Бубера), все они утверждали бесспорное существование «другого». Марсель отстаивал такого рода уверенность в существовании по отношению к другим:

Мы не только имеем право утверждать, что другие «я» существуют, но я должен был бы согласиться с тем, что существование может быть приписано только другим, поскольку они таковыми являются и поскольку я могу мыслить себя как существующее, лишь постигая себя как другого по отношению к ним. Я могу даже сказать, что сущность другого составляет существование; я могу мыслить другого не иначе как существующим; сомнение здесь не возникает, поскольку это иное проявляется в моем сознании[769].

Гадамер, Рикер, Деррида, Фуко

Каждый из этих континентальных философов внес вклад в философию религии. Их концепции настолько сложны и разнообразны, что рассматривать всех четырех философов в рамках общей темы очень сложно. Рискуя чрезмерно упростить ситуацию, я все же предположу, что каждый из них пытался осмыслить человеческую идентичность в связи с религией[770]. Вполне возможно, смысл человеческой жизни (т. е. быть ученым, пилотом или агностиком и т. д.) или идентичности определяется традициями, нарративами и институтами так же, как биологией и окружающей средой. Британский философ Остин Фаррер предлагает следующее изящное описание идентичности личности, которое позволит нам перейти к анализу этих четырех философов:

Наша человеческая природа сама по себе является культурным наследием; говорящее животное вовлекают в разговор те, кто говорит с ним…Поначалу его разум не принадлежит ему, а является эхом старших поколений. Эхо превращается в голос, готовый портрет выходит из рамки, и каждый из нас становится собой.

Но к тому времени, когда мы осознаем свою независимость, мы представляем из себя то, что из нас сделали другие. Мы никогда не сможем распутать паутину до конца. И дело здесь не только в родительских установках, беспомощными жертвами которых мы являемся. Сколько людей, сколько обстоятельств превратили нас в то, что мы есть, и, возможно, в процессе этого превращения, уничтожили нас[771].

Философы, о которых речь идет в данном разделе, развивали конкурирующие взгляды на культурное наследие, язык и традиции, формирующие нашу идентичность, включая нашу религиозную идентичность.

Ханс-Георг Гадамер (1900–2002) родился в Германии и преподавал философию в различных университетах, в том числе в университетах Марбурга, Лейпцига, Франкфурта и Гейдельберга. Он отвергал то, что считал просвещенческой оценкой беспристрастного разума, и предлагал вместо этого новое понимание традиции:

К числу этих последних относится также и такой коренной предрассудок Просвещения, составляющий его основу и определяющий его сущность, как предубежденность против предрассудков вообще и тем самым отрицание роли исторического предания… Преодоление всех предрассудков, это наиболее общее требование Просвещения, само разоблачает себя в качестве предрассудка, пересмотр какового впервые открывает путь для правильного понимания той конечности, которая господствует не только над нашим человеческим бытием, но и над нашим историческим сознанием..Предрассудки отдельного человека в гораздо большей степени, чем его суждения, составляют историческую действительность его бытиягб.

Таким образом гадамеровская методология не стремится к точке зрения «идеального наблюдателя» или к отрешенности от своего исторического контекста. «Предрассудки не всегда являются необоснованными и ошибочными, чтобы искажать истину. На самом деле историчность нашего существования приводит к тому, что предрассудки (в буквальном смысле этого слова) составляют изначальную направленность всей нашей способности познавать. Предрассудки – это предубеждения нашей открытости миру, которые суть не что иное, как условия того, что мы вообще что-то познаем»[772] [773]. Аргументация, используемая Гадамером в защиту этого нового подхода к традиции, заключается, в том числе, в невозможности альтернативы.

Вопреки некоторым популярным ошибочным трактовкам его философии, Гадамер не просто переоценивает предрассудки и традиции:

Представление о том, что авторитет и традиции являются чем-то, на что можно положиться, – это чистое недоразумение. Кто бы ни апеллировал к авторитету и традиции, у него нет на это права. И точка. То же самое касается предрассудков. С тем, кто апеллирует к предрассудкам, не о чем говорить. Но и с тем, кто не готов усомниться в своих собственных предрассудках, также не стоит разговаривать[774].

Когда Гадамер указывает на важность традиций и контекста, он всего лишь хочет сказать, что мы начинаем мыслить в мире, в котором предубеждение является необходимым условием – условием, которое может привести как к хорошим, так и к плохим результатам. Мерольд Уэстфал пишет: «Те предрассудки, которые Гадамер хочет реабилитировать, это не уродливое отношение к людям, отличающимся от нас самих, а предпонимание, предшествующее любому пониманию. Так же, как телесность является условием для того, чтобы быть или Джеком Потрошителем, или Матерью Терезой, предубеждение – условие отношения к тем, кто от меня отличается, либо как к неполноценным, либо как к моим братьям и сестрам»[775]. Далее, Гадамер утверждает, что традиции нуждаются в философском обосновании. Тем не менее, он осознает ограниченность доступных каждому носителю традиции источников; для тех, у кого нет доступа ко всем данным в пользу или против традиции, вера в традицию все еще может быть «действием самого разума, который, сознавая свои границы, считает других более сведущими»[776].

Подход Гадамера к значению и языку оказал влияние на философию религии. В основе его концепции языка и значения лежит гуманное, ценностно нагруженное понятие человеческого общения:

Взаимопонимание происходит тогда, когда речь восстает против речи, но не останавливается. Разговаривая друг с другом, мы скорее то и дело переходим в мир идей другого, мы как бы открываемся ему, и он открывается нам. Так мы разминаемся до тех пор, пока игра взаимных уступок, т. е. настоящий разговор, не начнется. Никто не может отрицать, что в таком подлинном разговоре есть что-то случайное, прелесть удивления, а также, пожалуй, легкость и даже душевный подъем, составляющие сущность игры. И поистине в душевном подъеме разговора мы переживаем не потерю самообладания, а самообогащение, даже если и не осознаем этого[777].

В первую очередь Гадамера интересовала герменевтика (от греческого hermeneuein, «интерпретировать», «переводить», «делать понятным»), или теория интерпретации. С его точки зрения, интерпретация и выявление смыслового содержания текста осуществляются не в поиске сведений о первоначальном замысле автора, а в участии в виртуальном диалоге с текстом:

Кто хочет понять текст, занят набрасыванием: как только в тексте появляется первый проблеск смысла, толкователь про-брасывает себе, проицирует смысл целого. А проблеск смысла в свою очередь появляется лишь благодаря тому, что текст читают с известными ожиданиями, в направлении того или иного смысла. И понимание того, что «стоит» на бумаге, заключается, собственно говоря, в том, чтобы разрабатывать такую предварительную проекцию смысла, которая, впрочем, постоянно пересматривается в зависимости от того, что получается при дальнейшем вникании в смысл… Любой пересмотр про-брасывания коренится в возможности про-брасывать вперед себя новую проекцию смысла; могут существовать рядом друг с другом соперничающие проекции, пока не установится сколько-нибудь однозначное единство смысла; толкование начинается с предварительных понятий, которые со временем заменяются более адекватными понятиями.[778]

По мнению Гадамера, когда мы узнаем что-то из текста, такого как Библия, мы узнаем что-то о нас самих здесь и сейчас. В религиозной традиции верующий хочет знать не то, чему Евангелия могли бы научить христианина первого века, а то, чему они могут научить нас в настоящем. Следовательно, интерпретация священного текста связана с практическим использованием текста в жизни верующего[779]. Работы Гадамера инициировали развитие философии религии, выдвигающей на первый план нарративы и сравнивающей (пользуясь его излюбленным термином) «горизонты интерпретации», например, сопоставляя разум и традицию.

Поль Рикёр (1913–2005) родился во Франции и преподавал философию в Парижском и Чикагском университетах. Как и Гадамер, Рикёр внес важный вклад в герменевтику. Он стремился прояснить различные смысловые уровни текста, а также выявить те нарративы, которые конституируют (частично) нашу жизнь:

…Философия остается герменевтикой, то есть прочтением смысла, скрытого в тексте за явным смыслом. Задача герменевтики – показать, что существование достигает слова, смысла, рефлексии лишь путем непрерывной интерпретации всех значений, рождающихся в мире культуры; существование становится самим собой – человечески зрелым существованием, – лишь присваивая себе тот смысл, который пребывает сначала «вовне», в произведениях, институтах, памятниках культуры, где объективируется жизнь духа[780].

По мнению Рикёра, наша идентичность не наглядна и не самоочевидна. Она формируется в процессе развития повествования, в котором играют значимую роль наши этические и религиозные (или секулярные) действия.

Поскольку Рикёра особенно интересовали различия в нарративах и символах, его наследие чрезвычайно обширно – от увлекательного исследования зла («Символика зла», 1960 г.) до Фрейда («Фрейд и философия», 1970 г.) и метафоры («Правило метафоры», 1975 г.). Ричард Керни предлагает следующую ценную характеристику философии Рикёра в сопоставлении с Хайдеггером и Гадамером:

Так же, как Хайдеггер и Г адамер, Рикёр подходит к интерпретации не с точки зрения психологического самосознания, а с учетом исторического горизонта конечного бытия-в-мире. Но если Хайдеггер выбирает «короткий путь» к Бытию, в котором интерпретация достигает предела, Рикёр и Г адамер делают выбор в пользу «длинного пути», исследуя различные неизбежные окольные дороги, по которым интерпретация проходит в языке, мифе, идеологии, бессознательном и так далее, прежде чем достигает последнего предела в Бытии. Конечный проект человека на самом деле является бытием-к-смерти, фундаментальная встреча которого с «ничто» приводит к вопрошанию Бытия. Но между рождением и смертью человеческое понимание должно пересечь ряд герменевтических полей, в которых смысл рассеян, спрятан, скрыт, удержан или отсрочен[781].

Из-за глубокого интереса Рикёра к различным уровням смысла, составляющим нашу жизнь, и стремлению их понять, его философия резко отличается от редукционистского научного натурализма. Он сетует на нигилизм, в котором видит следствие научно-технической идеологии:

Этот феномен – нигилизм. И сциентистская иллюзия, и сжимание священного до одной только видимости проистекают из забвения нами своих корней. Двумя разными, но сходными путями пустыня становится все шире. И как раз сейчас, вопреки научнотехнической идеологии, она же идеология военно-промышленная, мы обнаруживаем, что без священного человек попросту невозможен[782].

Один из способов понять, насколько Рикёр был поглощен значимыми религиозными нарративами, – рассмотреть его в сопоставлении с алжирско-французским философом Жаком Деррида (1930–2004).

В 1960-х гг. Деррида ввел практику деконструкции. Деконструкция института, текста, религии или общества – это их критический разбор изнутри, вскрывающий внутренние противоречия и неустойчивость и тем самым опровергающий представление о том, что за ними стоит ясный, основной, фиксированный смысл. В своих ранних работах Деррида утверждал, что платоновские понятия предмета, субстанции, существования и сущности являются не настоящими, фундаментальными элементами реальности, а всего лишь иллюзиями. Даже «платонизм» как философская система обладает иллюзорными, абстрактными чертами; если и можно как-то говорить о «платонизме», то это противоречит платоновскому тексту:

Платонизм мог бы означать при этих условиях тезис или тему, которую получают искусственно, незнанием и абстракцией, кусками текста, вырванными из письменной фантазии «Платона». Такая абстракция, единожды реинвестированная и развернутая, простирается над всеми складками текста, его уловками, сверхдетерминациями, оговорками, которые она будет скрывать и утаивать. Можно называть это платонизмом или философией Платона, что не будет произволом и беззаконием, поскольку мы при этом ссылаемся на определенную силу тетической абстракции, уже использующейся в неоднородном тексте Платона…«Платонизм», следовательно, определенно является одним из результатов текста, подписанного Платоном, результатом, господствующим в течение долгого времени и в силу необходимых причин, но этот результат оказывается всегда обернутым против текста[783].

В философии религии работы Деррида спровоцировали критику так называемых онтотеологии и теологии присутствия. Эти теологические системы предполагают, что мы можем метафизически осмыслять и указывать на реальность Бога (например, о Боге можно думать в терминах блага, силы, знания, любви и так далее).

Деррида считает себя атеистом, исследуя «веру без религии» и без догматических притязаний на историческое, мессианское искупление. Вместо этого он предлагает универсальную «структуру мессианства», иллюстрируя ее следующим образом:

Каждый раз, когда я открываю рот, я обещаю что-то. Когда я говорю с вами, я говорю вам, что я обещаю кое-что сказать вам, сказать вам правду. Даже если я лгу, чтобы солгать, необходимо, чтобы я пообещал рассказать вам правду. Таким образом обещание – не просто один из речевых актов; каждый речевой акт является в основе своей обещанием. Такую универсальную структуру обещания, ожидания будущего, надежды на грядущее, и тот факт, что это объяснение грядущего должно быть связано со справедливостью – именно это я называю мессианской структурой[784].

Деррида считает, что такое обещание похоже на божественную имманентность. Его внеисторическая, мессианская философия понимается как «дар», который мы ожидаем и которого мы жаждем, но который в конечном счете невозможен. Нереальность «дара» не позволяет структуре мессианизма Деррида впасть в традиционный монотеизм или в какую-то другую нетеистическую метафизику. Как только дар понимается как историческая личность или событие, «вы сводите мессианскую структуру к мессианизму, затем вы уменьшаете универсальность, и это приводит к важным политическим последствиям. Потом вы выбираете одну традицию среди остальных и вводите понятие избранного народа, или определенного литературного языка или определенного фундаментализма»[785]. Что касается проблемы исторического мессианизма, Деррида представляет парадоксальное состояние тоски и ожидания: мы ждем и жаждем того, что нельзя получить.

В чем же заключается функция «дара» – того, что «совершенно чуждо горизонту экономики, онтологии, познания, констативных высказываний, теоретических определений и суждений»?[786] На мой взгляд, Деррида предлагает и утверждает открытость религиозной жизни, под которой здесь отчасти имеются в виду не экономическое, не теоретизирующее, не самосознающее дарение и открытость tout autre[787]. Именно благодаря такой неисчисляемой природе, то, что Деррида называет «даром», остается за пределами наших практик манипуляции и контроля:

Дар – это то, что не предполагает повторного присвоения, не предполагает благодарности. Нельзя даже осознать, что нечто является даром. Как только я понимаю, что дарю что-то… я просто уничтожаю дар. Стоит мне поздравить себя или поблагодарить себя за то, что я подарил нечто, как запускается процесс уничтожения дара. Если дар дарится, то ни тот, кто дарит, ни тот, кто получает, не должны воспринимать его как дар. Это условие парадоксально, но именно оно делает возможным дарение дара. Именно это условие свойственно и дару, и справедливости. Справедливость, которая предстает в виде справедливости, которую можно подсчитать, подсчет того, что справедливо и что не справедливо, указания на то, что нужно сделать для справедливости – это не справедливость. Это социальная защита, экономика. Справедливость и дар не должны поддаваться исчислению[788].

Утверждая универсальную мессианскую структуру и отказываясь от введения конкретных критериев справедливости, Деррида разрабатывает то, что в мистической теологии называется via negativa, или апофатикой.

В настоящее время большой интерес к творчеству Деррида наблюдается среди теологов, наряду с интересом к философии

Жана-Люка Мариона, которая также связана с апофатической традицией, восходящей, в первую очередь, к мистику Дионисию Ареопагиту. Если говорить кратко, Марион игнорирует любое философское Утверждение или отрицание существования Бога в метафизике. Такой метафизический Бог – идол, следовательно, провозглашение Ницше смерти Бога можно считать освобождением. По мнению Мариона, Бог философского теизма не удовлетворяет ни религиозным, ни философским критериям. В следующем отрывке из работы «Бог без бытия» Марион, опираясь на Хайдеггера, развивает эту критику:

Представляя «Бога» как causa sui, метафизика получает такое понятие «Бога», которое сразу же указывает на Его бесспорный опыт и Его столь же несомненную ограниченность; думая о «Боге» как о действующей силе настолько абсолютно и универсально основополагающей, что ее можно постичь, только исходя из самой основы, а потому в конечном счете как об основе, замкнутой в самой себе, метафизика на самом деле создает представление о трансцендентности Бога, но под видом просто действующей силы, причины и основания. Такое представление может быть оправданным только в том случае, если оно признает свою ограниченность. Хайдеггер очень четко определяет его границу: “Ни молиться, ни приносить жертвы этому богу человек не может. Перед causa sui нельзя пасть на колени в священном трепете, перед этим богом человек не может петь и танцевать”[789]»[790].

С точки зрения классической и ранней новоевропейской философии такой вывод озадачивает. Рассмотрим, например, комментарий переводчика Мариона, Томаса Карлсена:

Здесь «смерть Бога», провозглашенная Фридрихом Ницше (1844–1900), начинает играть важную роль в теологическом проекте Мариона. Если «безбожное мышление», к которому обращается Хайдеггер, могло открыть путь к своего рода более божественному Богу, то «смерть Бога», уничтожив все метафизические понятия Бога, может обладать настоящим теологическим потенциалом. Марион полагает, что столкновение со смертью Бога может помочь нам принять всерьез то, что «“Бог” онтотеологии есть не что иное как идол, представляющий метафизически помысленное Бытие сущего”[791]. И если Бог может “схватывать нас” только в той степени, в какой мы “выходим за рамки онтотеологии”, то ницшевская критика метафизики, указывая за пределы онтотеологии, позволяет нам открыться этому схватыванию Бога»[792].

С более традиционной точки зрения кажется, что Богу, Который не существует (или не имеет бытия), довольно трудно что-либо схватить, но цель Мариона в том и состоит, чтобы поставить под сомнение такую «онтотеологическую» традицию.

Перед тем, как вернуться к Рикёру, я хотел бы указать на проблематичность взывания к невыразимому у Деррида и невозможность осуществления справедливости. Ричард Керни пишет:

Если tout autre – действительно tout autre, то что мешает нам сказать «да» злому пришельцу так же, как и трансцендентному Богу, Который приходит, чтобы спасать и освобождать? Неужели деконструкция на самом деле не может провести никакого различия между истинными и ложными пророками, между теми, кто несет благо, и теми, кто несет зло, между духами святыми и нечестивыми? Как же мы устанавливаем разницу, даже если это всего лишь дело степени? Как же мы делаем выбор – даже если мы никогда не знаем (наверняка), не видим (четко) и не имеем (определенного набора критериев)? О слепоте хорошо говорить великим художникам и писателям, Гомерам и Рембрандтам, но неужели большинству из нас не достаточно толики морального прозрения, всего лишь нескольких этических поручней, когда мы нащупываем путь сквозь темную ночь постмодернистской спектральности и симулякрности к «абсолютно иному», прежде чем мы скажем «да», «приди», «да будет воля Твоя»? В общем, неужели на самом деле нет никакой разницы между живым Богом и мертвым богом, между Илией и его «призраком», между мессиями и монстрами?[793]

Как замечает Линда Маккаммон, «Деррида, говоря о том, что справедливость и дар никогда не проявляются в истории, переносит источник надежды исключительно в идею дара, идею справедливости»[794].

Рикёр и Деррида удивительно противоположны друг другу. Рикёр осознает глубокую проблематичность традиционного религиозного языка. В этом плане он даже утверждает, что понятие «Бог» не является философским. Рикёр не заходит настолько далеко, как Деррида, но он частично разделяет скептицизм Деррида в отношении онтотеологии. Тем не менее, он считает библейские повествования текстами, которые наполнены смыслом и которые можно использовать, чтобы сформулировать представление о Боге:

[Божественное] имя работает по схеме или модели, заставляя ее двигаться, придавая ей динамичность, превращая ее в противоположный образ. (Таким образом Бог занимает место каждого члена семьи: отца, матери, супруга, брата и, наконец, Сына Человеческого). Так же, как у Канта идея должна превзойти не только образ, но и понятие, чтобы «думать о большем», имя [Божие] разрушает каждую модель, но только изнутри самой этой модели[795].

На мой взгляд, рикёровское понимание смысла вполне может стать смелой альтернативой мессианизму Деррида для тех, кто в наше время развивает континентальную философию религии.

Пару слов нужно сказать о Мишеле Фуко (1926–1984). Несмотря на философское образование, Фуко в первую очередь интересовала историческая, критическая социология. Он затрагивает религиозную проблематику в нескольких работах, отмечая, как Церковь относилась к так называемым душевнобольным и как она лечила их, а также раскрывая, какую роль религия сыграла в формировании человеческой сексуальности и т. д. Его антипросвещенческая критика разума и анализ механизмов открытого и скрытого институционального контроля над людьми оказали заметное влияние на философию религии. Фуко продолжал систематически развивать генеалогическую философию религии Ницше. Он дискутировал о роли исповеди в процессе конструирования самосознания человека Нового времени, утверждая, что наша современная дискурсивная практика интроспекции имеет религиозные корни[796].

Феминистская философия религии

Философы-феминисты, занимающиеся религией и религиозной проблематикой, связаны с различными областями философии, в том числе с континентальной философией. Я уже упоминал о том, что Ницше и Фуко считаются полезными союзниками при постановке острых вопросов о корнях философских и теологических идеалов и методов[797]. Не меньший вклад внесла бельгийско-французская феминистка и психоаналитик Люс Иригарей (р. 1930 г.). Иригарей очень критически относится к вырванным из исторического контекста притязаниям на объективность. «Всякое знание производится субъектами в конкретных исторических обстоятельствах. Даже если это знание стремится к объективности, даже если его методы предназначены для обеспечения объективности, наука всегда отображает результаты конкретного выбора, конкретные исключения, и они в первую очередь зависят от пола ученых, занимающихся этим»[798].

Иригарей утверждает, что пол ученых нанес вред в том числе и философскому изучению религии.

Философы-феминисты значительно расходятся в своих взглядах – от отрицания возможности тендерно нейтральной «объективности» до более сдержанной позиции, согласно которой объективные истины существуют, но наше понимание этих истин (и, следовательно, используемые для их обоснования доказательства) зависит от конкретных, обусловленных гендерной принадлежностью точек зрения. Одна из проблем, c которыми сталкиваются некоторые феминистки, отвергая любые притязания на объективную истину, заключается в том, что это, по-видимому, лишает смысла утверждения о скрытой несправедливости и угнетении – то есть, о несправедливых репрессивных обществах, считающих, что они действуют правильно. Представим себе общество, которое является сексистским и расистским, но никто этого не осознает. По крайней мере многие интуитивно сказали бы, что такое общество возможно (или, точнее, многие считают, что в большинстве обществ прошлого и настоящего были и есть скрытый сексизм и расизм) и что заведенный в нем порядок плох, даже если этого никто не осознает.

Некоторые феминистки считают, что некая неотъемлемая женская природа дает женщинам особое, привилегированное или, по крайней мере, независимое моральное, социальное и религиозное понимание. С этой точки зрения, существует специфический женский путь познания, который или недоступен мужчинам, или же как минимум отличается от специфического мужского пути познания[799]. Иригарей описывает женское половое развитие от периода полового созревания до менопаузы, которое дает женщинам важное в этическом отношении преимущество. «Но каждый этап в этом развитии имеет свою собственную темпоральность, которая, возможно, циклична и связана с космическими ритмами. И если женщины настолько сильно ощущали угрозу аварии на Чернобыльской АЭС, то именно из-за этой ни к чему не сводимой связи их тел со вселенной»[800]. Обращение к женской анатомии – не единственное основание для пересмотра философии религии с точки зрения феминизма и переживаемого женщинами опыта. Грейс Янцен говорит о женском опыте как о ключевом ресурсе:

В основе феминистского движения в целом лежит женский опыт: и опыт угнетения, и опыт возможности освобождения, возникающий у женщин, работающих рука об руку во имя перемен, из чувства солидарности или принадлежности коллективу. И хотя никто не пытался систематически проанализировать значение данного факта для философии религии, можно заметить, что именно этот двойственный опыт угнетения и освобождающей женской солидарности феминистки считают основным источником религиозного знания[801].

Одним из следствий феминизма стало расширение методологической базы философии религии. Янцен, например, предлагает «более широкое понимание разума, которое включает в себя чувственность и внимательность, развитую интуицию и проницательность, творческое воображение и как линейное, так и нелинейное мышление»[802]. Разбор этого расширенного метода в точных, аналитических терминах, вероятно, противоречит духу ее подхода, но можно с легкостью сказать, что, с точки зрения Янцен, философии религии нужно придать ключевую роль обсуждаемым ценностям. Например, анализируя классическое теистическое понятие Бога, она спрашивает: «Действительно ли характеристики, сформулированные таким образом, лучше всего способствуют развитию человечества? Или же они являются неполными и мешают или препятствуют процветанию некоторых групп населения?»[803] Помимо критики прискорбной, по ее мнению, односторонности маскулинно-ориентированной философии религии, Янцен конструктивно расширяет параметры предметного поля, включая в него новейшие философские исследования воображения, желаний и рождения. Кроме того, она настаивает на необходимости активного самоанализа, в котором философ (мужчина или женщина, но в первую очередь мужчина) не считает по умолчанию, что его точка зрения является нейтральной и объективной[804].

В «Феминистской философии религии», как и в других своих работах, Памела Сью Андерсон также предлагает расширенную методологию, которая принимает всерьез проблемы гендерной, расовой, этнической и классовой принадлежности. Ее не удовлетворяет такой философский метод, который игнорирует ценности. «Если границы разумного и обоснованность философского аргумента зависят от когерентности, то возникает следующий вопрос: Кто определяет эту когерентность? Кто устанавливает конкретные пределы допустимости данной конкретной когерентности?»[805]. Андерсон утверждает, что представители феминистской философии религии не должны ограничиваться традиционными христианскими или иными религиозными повествованиями. Вместо этого она пытается подорвать так называемые патриархальные мифы. И если некоторые феминистки переосмысливают исторические повествования, другие стремятся переосмыслить с феминистской точки зрения религиозные ритуалы[806]. Безусловно, в центре внимания по умолчанию оказывается использование мужских образов в лингвистических стратегиях описания Бога; при этом феминистки либо предлагают более широкий образный ряд, либо отвергают все мужские образы, заменяя их специфическими женскими образами и языком[807].

Значительный вклад феминизма состоит в разностороннем развитии философии религии: например, Янцен и Андерсон расходятся во мнениях по ряду важных вопросов, касающихся этики и значения аналитической философии религии[808]. Одной из тенденций в феминистской философии религии является критика таких представлений о Боге, которые, по-видимому, отражают «мужскую» озабоченность контролем и объемом власти. Сара Кокли сожалеет об однобокой озабоченности властью: «Здесь явно не хватает серьезного или конструктивного анализа заботливых и всесторонних измерений божественной любви – гендерных метафор, которые имеют известное воплощение в истории христианской теологии и духовности (например, Ансельм, Юлиана Нориджская), но которые обычно не выходят на первый план в воображении аналитического философа»[809]. Янцен предлагает следующую критику классического теизма, находящегося, как правило, в центре философии религии:

Понятие Бога, на которое уходит столько энергии в философии религии, – это понятие, которое нуждается в тщательном анализе с феминистской точки зрения, но не из-за каких-то там проблем со всемогуществом или с когерентностью теизма, или с совместимостью всеведения с человеческой свободой, а потому, что именно это понятие регулярно используется, чтобы угнетать женщин, чтобы закреплять экономическое и расовое неравенство; и оно угрожает земле[810].

Некоторые представительницы феминистской философии религии работают в рамках христианской, теистической традиции, пытаясь исправить сексистские перегибы изнутри (например, Памела Джонсон, Розмари Рутер, Джанет Соскис), тогда как другие ее представительницы ищут более точное понимание Бога и мира (пантеизм или мир в Боге[811]) или же отвергают возможность божества, абсолютно не зависящего от человеческого, женского сознания и эмоций[812].

В ответ на феминистскую критику предшествующей (а иногда и современной) философии религии, я сделаю три кратких замечания.

Во-первых, мне кажется, что в основном внимание традиционной и новоевропейской философии религии привлекали благо и справедливость, а не абсолютная власть и знание (что и стало отправной точкой для настоящей книги в первой главе). Акцент кембриджских платоников на божественной благости – политический и теологический, – а не на чисто сверхъестественных власти и знании, был не просто поверхностным увлечением академическими «апориями всеведения». Я сомневаюсь, что Кедворт, Мор, Конвей, Лейбниц, Пейли и другие философы не согласились бы со следующим современным вердиктом Доротеи Зёлле. Если честно, я думаю, что они охотно бы ее поддержали: «Как женщина, я должна спросить, почему так получилось, что люди чтут Бога, самым важным атрибутом Которого является власть, первичная потребность Которого – подчинять, самый сильных страх Которого – равенство…Почему мы должны чтить и любить существо, которое не превосходит, но только подтверждает моральный уровень нашей нынешней культуры, в которой доминируют мужчины? Почему мы должны чтить и любить это существо. если на самом деле это существо – всего лишь нестандартный человек?»[813] Янцен проводит серьезный критический разбор политических, социальных и культурных последствий такого понимания Бога. На мой взгляд, философы религии Нового времени тоже занимались этим (например, Юм, Фейербах, Ницше, Шелер, Фрейд и Маркс).

Во-вторых, исходя из предыдущего пункта, я считаю, что феминистский интерес к проблеме несправедливости не всегда предполагает отказ от традиционных теологических и философских исследований (в частности, связанных с обоснованием теизма, происхождением мира, адекватностью натурализма – как религиозного, так и секулярного, – и так далее). В следующем пассаже Янцен говорит, что в философских дискуссиях о божественных атрибутах есть нечто настораживающее: «На самом деле феминистки подозревают, что ведущиеся с такой силой споры о тонкостях неразрешимых проблем вокруг понятия христианского Бога в действительности есть путь к соглашению с увековеченной во имя “Его” несправедливостью, или по крайней мере, что превращение подобных споров в главную задачу философии религии отвлекает внимание от более важных вопросов о том, как это понятие Бога связано с несправедливостью на практике»[814]. Философские споры о божественных атрибутах могут отвлекать. Но неужели внимание к таким вещам, как совместимость всеведения и свободы, ipso facto отвлекает от справедливости? В прошлом эти споры зачастую происходили тогда, когда ценность человеческой свободы оказывалась под угрозой в политическом отношении. Лейбница, например, остро волновали проблемы человеческого достоинства и совместимости человеческой свободы и Божественного провидения, но его озабоченность по поводу политического мира в свое время не имела себе равных. Или же снова вспомним доводы кембриджских платоников в пользу свободы и Божественного суверенитета; я полагаю, что и в первом, и во втором случае они были неразрывно связаны с их аргументацией в защиту политической толерантности и милосердия. На мой взгляд, и другие теистические освободительные движения XX в., выросшие из христианства (или же сформировавшиеся под его влиянием), в значительной мере оперировали Божественными атрибутами[815].

Как уже говорилось в первой и второй главах, ряд дискуссий о природе доказательств и веры разворачивается в философии сознания. Я предположил, что если скептик может убедить нас, что мы не телесны или что мир вокруг нас – это непознаваемый «внешний мир», значит, наши деятельность и представление о пользе телесности несовершенны. Иногда в феминистской философии религии точка зрения меняется: скептицизм в отношении нефизической природы человека (души, сознания или ментального в принципе) обосновывается благостью женской телесности. Более того, следующим шагом стало утверждение, что с исчезновением дуализма души и тела крушение теизма не заставит себя ждать. (Точно в соответствии с прогнозом Генри Мора). Вот типичное заявление, высказанное Грейс Янцен. В начале она ссылается на свою книгу «Божий мир, Божье тело», в которой отстаивает понимание мира как тела Бога:

Например, я утверждала в «Божьем мире, Божьем Теле», что дуализм, представление о том, что Бог и мир совершенно различны и отделены друг от друга, является полномасштабной версией дуализма разума и тела, и если последний философски и теологически сомнителен, то таковым должен быть и первый. В то время я не понимала, что обе эти разновидности дуализма также отражают дуализм мужчины и женщины: мужчины со времен Платона связаны с разумом, духом и трансцендентностью, а женщины – с телом, размножением и материальным миром. На эти взаимосвязи четко указывали некоторые авторы, в частности Розмари Рутер и Сэлли Макфаг. То ли из-за мужского страха, происходящего из необходимости отделять мальчика от его матери, чтобы у него сформировалась мужская идентичность, как полагают Фрейд и его последователи, то ли по какой-то иной причине, западная религия и философия, в которых доминируют мужские ценности, чувствуют себя неловко с сексуальностью, телом и материальным миром и часто ищут им потусторонние альтернативы. Как говорит Люс Иригарей: «Патриархальный порядок основан на мирах запредельного: мирах до рождения и в первую очередь мирах загробной жизни, других планетах, которые будут открыты и освоены в целях выживания и т. д. Он не понимает реальную ценность мира, в котором мы живем, и составляет свои зачастую несостоятельные сценарии на основании гипотетических миров»[816].

Вероятно, под термином «дуализм» Янцен здесь имеет в виду не просто убеждение в том, что человеческая личность имеет физические и нефизические (или нематериальные) аспекты или части. Пожалуй, она использует «дуализм», чтобы обозначить такое понимание различия души и тела, с точки зрения которого тело считается репродуктивным, женским и подчиненным мужскому духу. Если это так, то дуализм носит безусловно сексистский характер. Но мне кажется, что многие феминистки – «дуалисты» постольку, поскольку они полагают, будто бы мышление, чувство, восприятие, эмоции и интенциональность воплощены в наших телесных состояниях и процессах, но не тождественны им. Представление о том, что ментальное является физическим, сводится к утверждению, что ментальное можно или будет можно полностью описать или объяснить с помощью идеальной физики. Некоторые философы (о которых речь пойдет в восьмой и девятой главах) считают это утверждение ложным; физика не в состоянии описать субъективность или опытный характер ментального. Независимо от преимуществ их контраргументов, я полагаю, что аргументация за и против материализма (и возможности загробной жизни) не обязательно отражает «мужскую» шкалу ценностей. Те, кто материалистами не являются и считают некоторые аспекты человеческой жизни нефизическими, увидели бы в сексуальности, на которую ссылается Янцен, взаимодействие ментального и физического, психологическое и физическое событие, в котором есть ощущение желания, удовольствия и не просто физический контакт, а физический контакт, переживаемый в опыте[817]. Возможно, для того, чтобы обозначить тезис, гласящий, что человек – это не только физические органы и процессы, необходим не «дуализм», а какой-то другой термин[818].

В рамках такого общего ответа на трактовку дуализма, предложенную Янцен, я выскажу предположение, что «традиционалистский» интерес к философии религии с «потусторонними альтернативами» является, пожалуй, следствием соблазнов этого мира, а не попыткой избежать его. Надежда на то, что физический распад не тождественен уничтожению человека, встречается нам, в том числе, у кембриджских платоников, Лейбница, Локка и Беркли, в переписке Юма и Босвелла, потому что вечное существование и благополучие человека – это хорошо, а вовсе не потому, что мужчинам нужно пройти сепарацию от матери, и не потому, что они не понимают ценности этого мира. Но даже после данного предположения критика Янцен все еще может быть аргументированной и актуальной постольку, поскольку акцент на загробной жизни мешает реализации справедливости и блага в земной жизни или откладывает ее. Важный вклад Янцен в философию религии заставляет принимать во внимание результаты философских исследований, связанных с вопросами гендерной, расовой, культурной и политической принадлежности.

Феминистская философия религии, как уже было отмечено, разнообразна, и ни один серьезный философ религии не позволит себе пройти мимо этого увлекательного, яркого движения. В следующей главе мы рассмотрим еще пять этапов в развитии философии религии XX в.

Глава VIII

Пять великих этапов

Что касается меня, я полагаю, что если бы мы хотели одной единственной фразой описать стадию, до которой философия доросла, «изучение доказательства» было бы лучше, чем «изучение языка»… Изучение доказательства идет дальше, поскольку оно не ограничивает нас, в отличие от «изучения языка», выяснением содержания наших убеждений, но также ставит вопрос о нашем праве их придерживаться; и это, безусловно, философский вопрос, если он сформулирован в достаточно общих выражениях…Мы можем довольно широко интерпретировать «изучение доказательства», чтобы включить в него два вопроса, которые вновь попали в центр философского интереса. Что мы можем оправданно считать реальным? И насколько это реальное является результатом нашей собственной деятельности?

Альфред Айер[819]

Что за свет в твоем светильнике жизни

Приводит тебя в этот мир?

Рабиндранат Тагор[820]

Ланч и мистическая поэзия

В начале 1920-х годов в Вене (Австрия) стала регулярно собираться группа ученых-интеллектуалов. В первое время эта группа, вошедшая в историю как Венский кружок, состояла из математика, социолога и физика[821], но вскоре она привлекла внимание известных и влиятельных философов, многие из которых были подкованы в математике и естественных науках. Кружок достиг апогея популярности и активности под руководством Морица Шлика (1882–1936), возглавлявшего кафедру истории и теории индуктивных наук Венского университета. У Шлика были важные связи в научном сообществе, в том числе он был знаком с Альбертом Эйнштейном. Кружок способствовал укреплению единства науки в духе международного сотрудничества и приобрел огромное философское влияние после Второй мировой войны[822].

Шлик и другие члены кружка находились под глубоким впечатлением от идей Людвига Витгенштейна (1898–1951) – австрийского философа, получившего образование в Кембриджском университете. Члены кружка, стремясь к тому, что казалось им строгим соблюдением принципов научного мировоззрения у Витгенштейна, внимательно изучали его знаменитый «Логико-философский трактат» (1921):

Правильным методом философии был бы следующий: не говорить ничего, кроме того, что может быть сказано, – следовательно, кроме предложений естествознания, т. е. того, что не имеет ничего общего с философией, – и затем всегда, когда кто-нибудь захочет сказать нечто метафизическое, показать ему, что он не дал никакого значения некоторым знакам в своих предложениях. Этот метод был бы неудовлетворителен для нашего собеседника – он не чувствовал бы, что мы учим его философии, но все же это был бы единственный строго правильный метод[823].

Такое радикальное ограничение метода уничтожало то, что было, с точки зрения кружка, претенциозной бессмыслицей идеализма, философию Мартина Хайдеггера и традиционную теологию.

В 1927 г. Шлику удалось встретиться с Витгенштейном за ланчем. Говорят, что Шлик подошел к Витгенштейну с «благоговением паломника»[824]. По словам его жены, «он вернулся в экстатическом состоянии, говорил очень мало, и я почувствовала, что не стоит задавать вопросы». Вскоре последовала встреча с членами кружка, но результат был для Шлика неожиданным. Витгенштейн отказался обсуждать философские идеи «Трактата». Вместо этого он стал читать им стихи бенгальского мистика Рабиндраната Тагора (1861–1941).

Настоящая глава посвящена критике религии, разрабатывавшейся Венским кружком и позитивистским движением, также известным как «логический позитивизм» или «верификационизм». Впервые термин «позитивизм» был использован для обозначения критической, научной методологии и мировоззрения французских философов Клода Анри Сен-Симона (1760–1825) и Огюста Конта (1789–1857). Здесь и далее я буду говорить о позитивизме в австрийском и англо-американском контексте, не вдаваясь в подробности о его французских предшественниках[825]. Рассмотрев реакцию на позитивизм (критику его критики религии), мы обратимся к мощному течению в философии религии, возникшему под влиянием Витгенштейна. Затем мы остановимся на проекте возрождения философии религии, прежде чем перейти к модифицированной, конструктивисткой философии религии XX в. и к зарождению плюралистической философии религии. В целом в данной главе рассматриваются пять этапов развития: (1) шаг к позитивизму и затем (2) его преодоление; (3) шаг к философии религии, опирающейся на Витгенштейна; (4) шаг к плодотворной философской концепции религиозной традиции; и, наконец, (5) шаг к философии религии, принимающей во внимание многообразие религиозных традиций[826].

В предыдущей главе я использовал аналогию между ситуацией в философии и двумя отдельными реками, потому что (к сожалению) ряд философов соотносит свою деятельность с одной из двух якобы несовместимых программ: континентальной или аналитической. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что философия религии во второй половине ХХ в. больше напоминает сеть рек или, если учитывать весь объем литературы и широту проблематики, множество океанов с разными, иногда противоборствующими течениями. В последнем разделе настоящей главы я приложу особые усилия, чтобы не упростить практически ошеломляющие масштабы современной философии религии.

Позитивизм и философия религии

Помимо Шлика, в Венский кружок входили Отто Нейрат (18821945), Герберт Фейгль (1902–1988), Рудольф Карнап (1891–1970), Курт Гёдель (1906–1978), Фридрих Вайсман (1896–1959) и Ганс Рейхенбах (1891–1953). Альфред Айер (1910–1989) стал одним из его ведущих пропагандистов в англоговорящем мире. Огромное влияние позитивистской философии кружка отчасти объясняется миграцией его членов, связанной с распространением национал-социализма: Карнап в конечном счете оказался в Чикагском университете, Фейгль – в университете Миннесоты, Вайсман – в Оксфорде, Гёдель – в Принстоне, а Рейхенбах – через Турцию – в Калифорнийском университете. Между этими философами были значительные расхождения (Гёдель, например, считал, что есть основания верить в жизнь после смерти), но наибольшее влияние на философию религии они оказали, поставив под вопрос осмысленность религиозного языка[827]. Является ли высказывание «Бог существует» внятной пропозицией, о которой могут спорить теисты и атеисты? Или же, скорее, «Бог существует» – это бессодержательная псевдо-пропозиция? Рассмотрим, как Айер формулирует позитивистскую критику.

Он разделяет все пропозиции на две базовых категории:

Подобно Юму, я разделяю все подлинные пропозиции на два класса: те, которые в его терминологии относятся к «отношению идей», и те, которые относятся к «самой действительности». Первый класс охватывает априорные пропозиции логики и чистой математики, и их я признаю необходимыми и достоверными только в силу их аналитичности. То есть я настаиваю, что причина, по которой эти пропозиции не могут быть опровергнуты опытом, заключается в том, что они ничего не утверждают об эмпирическом мире, а просто регистрируют наше стремление использовать символы определенным образом[828].

Смысловой дискурс, по мнению Айера, определяется абстрактными концептуальными отношениями, с которыми мы сталкиваемся в математике и логике, или же, если этот дискурс касается фактов, он должен содержать (в принципе) верифицируемые в эмпирических условиях процедуры:

Критерий, который мы используем для проверки подлинности высказываний, – это критерий верифицируемости. Мы говорим, что предложение фактуально значимо для любого заданного человека, если, и только если, он знает, как верифицировать пропозицию, которую он намерен выразить, т. е. если он знает, какие наблюдения при определенных условиях привели бы его к принятию этой пропозиции как истинной или к отбрасыванию ее как ложной. Если, с другой стороны, предполагаемая пропозиция такова, что допущение ее истинности или ложности совместимо с любым допущением, как бы оно ни относилось к природе его будущего опыта, тогда в той степени, в какой она его интересует, эта пропозиция, если она не тавтология, является просто псевдопропозицией. Выражающее ее предложение может быть для него эмоционально значимым; однако оно не имеет настоящего значения… Чтобы прояснить нашу позицию, мы сформулируем ее иначе. Мы будем называть пропозицию, соответствующую реальному или возможному наблюдению, пропозицией опыта. Тогда мы можем сказать, что признак подлинной пропозиции о фактах не в том, что она может быть эквивалентна пропозиции опыта или любому конечному числу пропозиций опыта, но просто в том, что некоторые пропозиции опыта могут быть выведены из нее в совокупности с другими определенными посылками, предпосылкой которых является она одна[829].

Эмпирические гипотезы с фиксируемыми, наблюдаемыми следствиями обладают когнитивным смыслом. Схема Айера не исключает другие способы использования языка. Приказания и моральные оценки являются законным применением языка, но они не выражают настоящих пропозиций – суждений либо истинных, либо ложных. Например, не существует эмпирических пропозиций, которые могли бы подтвердить или опровергнуть моральные ценности.

Айер, Карнап и другие члены кружка утверждали, что высказывание «Бог существует» или подобные ему («Бог – это любовь, справедливость.» и т. д.) не являются осмысленными высказываниями, высказываниями в собственном смысле слова, потому что их нельзя ни верифицировать, ни фальсифицировать. С синтаксической точки зрения речь о Боге может казаться логичной, но это всего лишь иллюзия.

Вот ключевой в данном отношении фрагмент из «Языка, истины и логики», где Айер утверждает, что теистический язык не имеет смысла:

Не столь общепризнано, что способ доказательства существования Бога, такого Бога, как в христианстве, не является даже вероятным. Однако и это легко показать. Если существование такого Бога было бы вероятным, то пропозиция, что он существует, являлась бы эмпирической гипотезой. А в этом случае из нее и других эмпирических гипотез можно было бы вывести опытные пропозиции, которые не выводимы из одних этих других гипотез. Но фактически это невозможно. Иногда утверждается, что существование в природе регулярности определенного типа предоставляет достаточные свидетельства в пользу существования Бога. Но если предположение «Бог существует» влечет лишь то, что некоторые типы феноменов встречаются в определенной последовательности, то утверждение о существовании Бога будет просто эквивалентно утверждению, что в природе существует требуемая регулярность. Но ни один религиозный человек не согласился бы с тем, что именно это он намеревался утверждать в утверждении о существовании Бога. Он сказал бы, что говоря о Боге, он говорил о трансцендентном существе, о котором можно знать по определенным эмпирическим проявлениям, но которое, разумеется, не может быть определено в терминах этих проявлений. Но в этом случае термин «бог» является метафизическим термином. И если «бог» – это метафизический термин, то существование Бога не может быть даже вероятным. Ибо сказать, что «Бог существует» – значит, произнести нечто метафизическое, нечто такое, что не может быть ни истинным, ни ложным. И потому же самому критерию, предложение, которое намеревается описать природу трансцендентного бога, не может обладать никаким буквальным значением[830].

Вывод Айера одинаково направлен и против всякого нетеистического религиозного языка, содержащего метафизические утверждения. Индуистский тезис «Атман есть Брахман» оказывается в одной лодке со всеми классическими теистическими убеждениями.

Несмотря на то, что позитивисты в первую очередь занимались критикой традиционной метафизики, под ее прицел попадали и некоторые континентальные философы, особенно Хайдеггер. Вот метод критики Хайдеггера Карнапом, утверждающим, что хотя язык Хайдеггера и соответствует некоторым синтаксических правилам, с логической точки зрения он является бессмысленным:

Теперь мы разберем несколько примеров метафизических псевдопредложений, в которых особенно отчетливо можно увидеть, что логический синтаксис нарушен, хотя историко-грамматический синтаксис сохраняется. Мы выбрали несколько предложений из одного метафизического учения, которое в настоящее время имеет сильное влияние в Германии[831].

Исследованию должно подлежать только сущее и более – ничто; одно сущее и кроме него – ничто; единственно сущее, и сверх того – ничто. Как обстоит дело с этим Ничто?.. Неужели Ничто имеется только потому, что имеется Нет, т. е. отрицание? Или как раз наоборот? Отрицание и нет имеются только потому, что имеется Ничто?.. Будем утверждать: Ничто первоначальнее, чем Нет и отрицание. Где нам искать Ничто? Как нам найти Ничто?.. Ничто нам известно… Ужасом приоткрывается Ничто… Там, где нас охватил ужас перед чем, из-за чего-то, не было, «собственно» ничего. Так оно и есть: само Ничто как таковое – явилось нам. Как обстоит дело с Ничто? Ничто само ничтожит»[832].

Позитивисты высмеивали проект Хайдеггера. Одной из неприятных насмешек стало уподобление хайдеггеровского понятия Бытия дыханию: бытие как дыхание, только тише[833].

Дискуссия с теистами часто сводилась к явно бессмысленным сравнениям или повествованиям о Боге. Карнап писал о специфическом качестве так называемой «бебичности», а Айер говорил о «дрогулусе», например: «Вот – дрогулус»[834]. Дрогулус – абсурдное, невидимое существо, которое нельзя ни обнаружить, ни последовательно описать. Так, доказательство бессмысленности религиозного языка превратилось в аргумент по аналогии. «Бог» представлялся не более осмысленным, чем «бебик», «дрогулус» или, как в знаменитой дискуссии, невидимый садовник. Энтони Флю сочинил следующую историю:

Однажды в джунглях два путешественника вышли на поляну, на которой росло множество цветов и сорняков. Один из них говорит: «Должно быть, какой-то садовник ухаживает за этой поляной». Другой возражает: «Здесь нет никакого садовника». Итак, они ставят палатку и начинают наблюдать. Однако садовника так и не видно. «Но, возможно, это – невидимый садовник». Тогда они устанавливают изгородь из колючей проволоки. И пускают по ней ток. И обходят поляну с ищейками. (Ведь они помнят, что «человека-невидимку» Герберта Уэллса можно было обнаружить по запаху и потрогать, даже если и нельзя было увидеть). Но криков, означавших бы, что незваного гостя ударило током, не было слышно. И проволока не выдала невидимого альпиниста. И лай ищеек так и не раздался. И все равно это не убедило Верующего. «Здесь есть садовник, невидимый, бестелесный, не чувствительный к ударам током, садовник, у которого нет запаха и который не издает звуков, садовник, приходящий тайно, чтобы ухаживать за своим любимым садом». И в конце концов Скептик отчаивается: «Но что же осталось от твоего исходного допущения? И в чем же польза от твоего невидимого, бестелесного, абсолютно неуловимого садовника по сравнению с воображаемым садовником или же вообще отсутствием такового?»[835]

Здесь проводимая Флю критика теизма сводится к тому, что никакие свидетельства против него не принимаются в расчет. Утверждение, что есть Бог, как и утверждение, что есть невидимый садовник, исчезает в тысячах уточнений.

Притча о невидимом садовнике указывает на аргументы против теизма, которые позднее будут развиты Флю и другими философами.

Имеет ли вообще смысл думать о невидимом садовнике? Разве понятие бестелесного садовника, или Бога, логично не более, чем понятие квадрата с непрямыми углами? Флю, Кай Нильсен, Энтони Кенни и Пол Эдвардс – все они настаивали на том, что понятие «быть человеком», а также наши понятия знания, действия, справедливости и т. п. неразрывно связаны с телесной, материальной жизнью. Нелепо было бы считать, что нематериальное или бестелесное, но все же человеческое или человекоподобное существо возможно. Пол Эдвардс следующим образом формулирует эту критику:

Я не сомневаюсь, что когда большинство людей думает о Боге и его предполагаемой деятельности как в этой, так и в будущей жизни, они смутно представляют, что у него какое-то довольно большое тело. Затем, если нам говорят, что есть Бог, который, скажем, справедлив, благ, добр, любящ, могуществен, мудр, и если (а) очевидно, что эти слова используются в одном из своих обычных значений, и (б) не говорится, что Бог – бесплотный разум, то, на мой взгляд, очевидно, что именно на этом исчерпывается возможность значимых допущений. И не важно, говорят ли нам, что божественные справедливость, милосердие и так далее «безграничны», или же просто, что Бог превосходит человека в этих отношениях. Тем не менее, мне кажется, что все эти слова теряют смысл, если нам говорят, что у Бога нет тела. Всякий, кто думает иначе, по-видимому, подспудно вкладывает в свои образы телесность, даже того не осознавая. Ибо каково бы это было – существовать, скажем, просто без тела? Чтобы быть справедливым, человек должен действовать справедливо – он должен вести себя определенным образом. И редукционистский материализм здесь ни при чем: данный факт – простая эмпирическая истина о том, что мы имеем в виду под «справедливым». Но как можно сделать все это, как можно вести себя подобающим образом без тела? То же самое касается и других божественных атрибутов[836].

Такая линия критики отнюдь не устарела. Кай Нильсен применяет ее в своей последней работе «Натурализм и религия», в которой утверждает, что не может быть никаких доказательств существования Бога. Даже если бы звезды на небе сказали «Бог существует», это не было бы свидетельством в пользу теизма:

Пользы от того, что звезды на небе скажут, что Бог существует, не больше, чем если они скажут, что прокрастинация пьет меланхолию. Мы знаем, что нечто пошатнуло наш мир, но мы не знаем, что именно, мы знаем – или думаем, что знаем, ибо как можно отличить одно от другого в подобных обстоятельствах? – что слышали голос с неба, и мы знаем – или опять же нам кажется, что мы знаем, – что звезды поменялись местами прямо на наших глазах, и не раз, чтобы написать, что Бог существует. Но узнаем ли мы, наблюдая все это, что-либо о том, что сей «Бог» означает или что из себя представляет или мог бы представлять такой чистый бесплотный дух, трансцендентный миру? В лучшем случае мы могли бы подумать, что все это имеет, по-видимому, какой-то смысл – хотя мы и не знаем, какой, – для тех религиозных людей. Но также мы могли бы подумать, что это было своего рода сложным фокусом или какой-то массовой галлюцинацией. Суть в том, что мы бы даже не знали, что и думать[837].

В этом Нильсен, по-видимому, прав: если высказывание «Бог существует» является бессмысленным, то никакие эмпирические доказательства не помогут[838].

В статье о «сверхъестественном» в блэквеллском «Философском словаре» объясняется (якобы) неэмпирический характер теизма:

Сверхъестественные существа находятся над природой или за ее пределами, при этом «природу» следует понимать в широком смысле, как охватывающую все пространство и время, а также все в пространстве и времени существующее, то есть весь физический мир. В первую очередь, понятие сверхъестественного использовалось в контексте религиозной веры. Если ученые (и не только) открывают новый вид волны, новую силу, необычное явление в далекой галактике, сам факт, что нечто можно было открыть, превращает это нечто в естественный феномен, который со временем будет описан в учебниках. Никакому научному или обычному наблюдению не под силу обнаружить сверхъестественные существа[839].

Следующим должен был стать вопрос о том, можно ли вообще обнаружить сверхъестественные существа? Позиция, озвученная в вышеупомянутой статье, выдвигает на первый план возражение, согласно которому постулирование некой реальности за пределами физического мира оказывается бессмысленным. Р. У Хепберн указывает на следующую проблему:

Сравните эти предложения: «За пределами моей комнаты щебечет воробей», «За пределами города ограничение скорости снимается», «За пределами земной атмосферы метеороиды не сгорают» и, наконец, «Бог находится за пределами мира, за пределами пространства и времени». Что следует из последнего утверждения? Выражение «за пределами» получает свое основное значение из отношений между объектами в мире. Оно… растягивается до предела, когда его используют применительно к миру в целом в связи с неким существом, которое не есть мир: его значение расширяется до той критической точки, когда мы с легкостью можем говорить бессмыслицу, даже не замечая того[840].

Такая обеспокоенность по поводу значения, в свою очередь, предполагает, что причинные объяснения, касающиеся этого мира, должны оставаться закрытыми, ограничиваясь только физической реальностью. Рассмотрим следующую статью о «Боге» из «Оксфордского справочника по философии»:

Также существует проблема, связанная с вопросом о том, как можно было бы установить контакт с чисто духовным существом и как оно (или он / она) могло бы воздействовать на Вселенную. Предположим, у меня неоперабельная опухоль мозга и я молю Бога об исцелении. Если Бог – физический агент, он мог бы услышать мою молитву и послать целебное излучение, недоступное земным врачам, которое разрушило бы опухоль. Но как бы бесплотный разум в первую очередь меня услышал и, даже если бы услышал, как бы он мог, не будучи физическим, применить силу, чтобы послать излучение в мой мозг? Попросту говоря, как мог бы чистый разум создать физический мир и, уж если на то пошло, как мог бы он вообще что-либо создать? [841]

Сегодня выдвинутое против теизма возражение Нильсена– Кенни – Эдвардса зачастую предстает в форме критики понятия «бестелесной личности». Д. З. Филлипс, взгляды которого рассматриваются ниже в настоящей главе, также ее поддерживает.

Благодаря деятельности логических позитивистов и связанных с ними критиков, атмосфера, сложившаяся сразу после Второй мировой войны, была враждебна к любому проявлению метафизики, выходящему за пределы того, что можно доказать в естественных науках. В 1951 г. Остин Фаррер охарактеризовал бедственное положение метафизики следующим образом:

Для многих современных людей метафизика является совокупностью диких и бессмысленных утверждений, покоящихся на ложных допущениях. Сейчас профессор метафизики может потихоньку справляться со своими должностными обязанностями, если он вообще готов иметь дело с метафизическими утверждениями, но только с целью избавиться от них, показать, что они представляют собой неясные формы чего-то другого. Кафедры метафизической философии превращаются в нечто аналогичное кафедрам тропических болезней: на них учат не развивать, а излечивать[842].

Действительно, Ганс Рейхенбах даже отказывался изучать больную метафизику прошлого: «Тот, кто работает в новой [научной] философии, не оглядывается назад; исторические спекуляции не принесут пользу его работе»[843]. «Диалог» между религией и наукой сводился к ликвидации религии; «вера в науку по большому счету заменила веру в Бога»[844].

Даже Питер Стросон, пытавшийся в умеренных пределах возродить метафизику, хотя и огороженную множеством кантианских ограничений, обеспокоенно заметил: «Философ ХХ века очень неохотно входит в поле философской теологии, даже с целью проследовать за кантовской критикой ее иллюзий»[845].

Чтобы увидеть важное «классическое» выражение этого в общем антиметафизического или по крайней мере антитеологического метода, рассмотрим концовку «Истории западной философии» Бертрана Рассела. В ней радикально отвергается философия религии, описанная в первой главе, т. е. кембриджский платонизм. Я привожу этот фрагмент целиком, поскольку в дальнейшем мы к нему еще вернемся:

Философия в течение всей своей истории состояла из двух частей, не гармонировавших между собой. С одной стороны – теория о природе мира, с другой стороны – этические и политические учения о том, как лучше жить. Неспособность достаточно четко разделять эти две стороны была источником большой путаницы в мыслях. Философы, от Платона и до В. Джеймса, допускали, чтобы на их мнения о строении вселенной влияло желание поучать: зная (как они полагали), какие убеждения сделают людей добродетельными, они изобрели аргументы, часто очень софистические, чтобы доказать истинность этих убеждений. Что касается меня, то я осуждаю такую предубежденность как по моральным, так и по интеллектуальным соображениям…

Все это отвергают философы, сделавшие основным делом философии логический анализ. Они откровенно признают, что человеческий интеллект неспособен дать окончательные ответы на многие очень важные для человечества вопросы, но они отказываются верить в существование некоторого «высшего» способа познания, с помощью которого мы можем открывать истины, скрытые от науки и разума. За этот отказ они были вознаграждены, открыв, что на многие вопросы, ранее скрытые в тумане метафизики, можно дать точный ответ и что существуют объективные методы, в которых нет ничего от темперамента философа, кроме стремления понять. Возьмем такие вопросы, как: Что такое число? Что такое время и пространство? Что такое дух? Что такое материя? Я не говорю, что мы можем здесь сейчас дать окончательный ответ на все эти очень старые вопросы, но я утверждаю, что открыты методы, с помощью которых мы можем (как в науке) последовательно приближаться к истине, причем каждая новая стадия возникает в результате усовершенствования, а не отвержения предыдущей.

В сумбуре противоречащих друг другу фанатизмов одной из немногих объединяющих сил является научная правдивость, под которой я подразумеваю привычку основывать наши убеждения на наблюдениях и выводах столь «неличных» и настолько лишенных местных пристрастий и склонностей темперамента, насколько это возможно для человеческого существа. Именно в том, что настояли на внесении этих прекрасных черт в философию, и в том, что изобрели мощный метод, с помощью которого можно сделать философию плодотворной, и заключается основная заслуга философской школы, к которой я принадлежу. Привычка к тщательной правдивости, приобретенная в практике этого философского метода, может быть распространена на всю сферу человеческой деятельности. Она приведет, где бы она ни существовала, к уменьшению фанатизма, к увеличению способности к сочувствию и взаимному пониманию. Отказываясь от части своих догматических притязаний, философия не перестает предлагать и вдохновлять на тот или иной образ жизни[846].

Контр-позитивизм

Некоторые философы религии успешно работали в период расцвета позитивизма и даже сейчас не стали бы оспаривать его выводы. Для них функция религиозного языка не является референциальной; то есть не следует полагать, что религиозный разговор о Боге в первую очередь указывает на трансцендентное миру существо. С их точки зрения, религиозный язык – это нечто иное, это – определенный образ жизни или отношения к миру. Отвечая Флю, Р. М. Хэйр предположил, что религиозные убеждения больше похожи на нефальсифицируемые отношения. Р. Б. Брейтуэйт считал, что религиозный язык – в сущности этический, предписывающий агапэ, безусловную любовь к ближнему[847]. Ряд теологов воспринял эту позицию с энтузиазмом. Например, Дон Каппит выдвинул следующую интерпретацию христианства: «Вера в Бога христианской веры – выражение верности определенному набору ценностей, а опыт Бога христианской веры – опыт воздействия данных ценностей на жизнь человека»[848]. Ниже в настоящей главе, когда речь пойдет о Витгенштейне, мы еще вернемся к этому варианту.

Позитивизм проблематичен в том смысле, что он, по-видимому, ставит под угрозу суждения науки и здравого смысла. Если вы требуете, чтобы пропозиции были непременно верифицируемыми или фальсифицируемыми, то получается, что допущения о прошлом (15 млрд л. н. Вселенная возникла из состояния с температурой Т, плотностью D, как предполагает модель Большого взрыва) или предсказания о будущем (когда-нибудь будет жить лебедь весом 500 фунтов) не удовлетворяют этому критерию[849]. Бас ван Фраассен пишет: «Сбивают ли вас с толку… понятия Троицы [и] души? Они меркнут перед невообразимой инаковостью замкнутых пространственно-временных континуумов, горизонтов событий, ЭПР-корреляций и бутстрап-моделей»[850]. Кроме того, можно еще апеллировать к скептицизму. Айер, Шлик и другие философы хотели исключить то, что непроверяемо, отчасти потому что они выступали против радикального скептицизма. Всесторонний картезианский скептицизм позволяет (по крайней мере на начальном этапе) допустить, что все чувственные восприятия человека могут быть полностью ошибочными и нет способа это проверить. Позитивисты отвергают гипотезы демона (или сценарии мозга в бочке) как неверифицируемые[851]. Тем не менее, философы на протяжении столетий понимали, что исключить возможность массовых, систематических заблуждений не так-то просто. Возвращаясь к декартовскому сомнению, о котором речь шла в первой и второй главах, можете ли вы быть абсолютно уверены в том, что реальные условия, в которых вы находитесь, соответствуют вашему представлению о них? Не может ли быть так, что в данный момент вас подвергают электро-химической стимуляции, чтобы вам просто казалось, что вы бодрствуете и тому подобное?[852]Требование верифицируемое™ в качестве критерия осмысленности, по-видимому, исключает имеющие смысл повествования о том, как человек может быть систематически и непоправимо введен в заблуждение.

Критике подвергалась осмысленность самого позитивизма. Имеет ли смысл само высказывание (например, заявление Айера, процитированное в начале настоящей главы) о том, что нечто имеет смысл? Философы вроде Джорджа Мавродеса пришли к выводу, что при определении критериев осмысленности позитивизм может носить максимум рекомендательный характер или же говорить нам о том, какими общими качествами обладают высказывания, которые повсеместно считаются осмысленными. Но эта стратегия сталкивается с двумя проблемами: во-первых, она, по-видимому, оставляет нерешенным вопрос в отношении теистов и верующих других религиозных традиций. Почему нужно начинать с допущения, что теистические или монистические пропозиции являются сомнительными или находятся под угрозой? Почему бы не рассматривать их с точки зрения презумпции смысла (в духе принципа доверия), пока не будет доказано обратное?[853] Во-вторых, отмечалось, что смысл предшествует верификации: сначала нужно понять смысл пропозиции и только потом определять, при каких условиях ее можно подтвердить или опровергнуть. Эта аргументация была направлена на то, чтобы ослабить позитивистское обвинение, предполагающее, что смысл и верифицируемость так или иначе концептуально связаны[854].

Позитивизм также подвергался критике на том основании, что он обесценивал этику. Айер, например, считал, что этические суждения равноценны выражениям чувств, например, восклицаниям «фу!» или «ура!» как реакции на жестокость или радость. Рассел и Карнап, так же как и Айер, полагали, что мораль сводится к выражению пожеланий. Многие, но не все философы приходили к выводу, что Карнап, Айер и Рассел не смогли должным образом оценить очевидную содержательность и осмысленность морального языка и опыта. Джон Финдли, например, утверждал, что мы переживаем ценности. Он отреагировал на попытки разделить факты и ценности и выступил с критикой Юма. «Юма, этого наихудшего из феноменологических наблюдателей, легко опровергнуть с феноменологической точки зрения: в опыте факты и ценности предстают перед нами в своем единстве, а не изолированно, и зачастую они предстают перед нами в логическом, необходимом единстве, а не как масса, скрепленная случайными узами вкуса или выбора»[855].

Моральные аргументы можно развивать (и их развивали), апеллируя к нормам и опыту. С конца 1960-х гг. наблюдается огромный рост исследований в области теории ценностей, что, по-видимому, свидетельствует о когнитивном, осмысленном содержании морального дискурса[856]. Комментарий Рассела в «Философии Бертрана Рассела» демонстрирует трудности, которые таит в себе стремление отказать этике в какой-либо познавательной ценности:

Меня обвиняют в непоследовательности и, возможно, справедливо, потому что хоть я и считаю, что этические оценки в конечном счете субъективны, я все же позволяю себе иметь твердые убеждения по этическим вопросам. Если я в чем-то и непоследователен, так это в том, что я не могу, не кривя душой, избавиться от них; более того, непоследовательная система может быть менее ложной, чем согласованная система… Во-первых, я не готов отказаться от своего права чувствовать и выражать этические переживания; никакая логика, даже моя собственная, не убедит меня, что я должен это сделать. Некоторыми людьми я восхищаюсь, других считаю ничтожными; одни политические системы кажутся мне приемлемыми, другие вызывают отвращение. Если кто-то находит удовольствие в жестоких зрелищах, я ужасаюсь и не стыжусь этого. Я готов отказаться от всего этого не более, чем от таблицы умножения[857].

Главным образом именно признание глубины и силы наших «стойких» суждений о том, что является допустимым, привело многих современников Рассела и Айера к реалистическому, когнитивному пониманию этики. Ч. Д. Броуд, например, утверждал: «В любом возможном мире уместно было бы чувствовать благодарность к своим благодетелям и неуместно испытывать удовольствие от незаслуженных страданий другого существа»[858]. Отказ от этики из-за ее якобы бессмысленности также создавал проблему для Айера, который говорил о притязаниях на знание как о правах, например, в случае права на уверенность. Если у знания могут быть права, почему их не может быть у этики?[859] Почти то же самое можно сказать и о философии Рассела.

Вернемся к модели исследования, предложенной Расселом в конце его «Истории» и отвергающей возможность взаимодействия между теоретическим, научным познанием и этическими вопросами о том, «как лучше жить». «Безличная» методология «научной правдивости», которую Рассел предпочитает, основывается не только на интеллектуальных, но и на «моральных соображениях». Разве предлагаемый им самим философский «образ жизни» не является «поучительным» в его же собственной терминологии? С точки зрения Рассела, темперамент философа должен быть недогматичным, нефанатичным, осторожным, сочувствующим и стремящимся к «взаимному пониманию». Это показывает проблематичность исключения нравственных ценностей при сохранении ценностей интеллектуальных. Даже в процитированном выше фрагменте Рассел признает, что критика его субъективизма, возможно, «справедлива» и что у него есть «право» на определенные чувства и их выражения. Если мы сохраняем интеллектуальные права, то почему не моральные?

Кроме того, позитивисты столкнулись с возражением, гласящим, что теистические притязания действительно приводят к эмпирическим выводам о мире[860]. Если есть всемогущий и любящий Бог, то у нас на самом деле должны быть определенные ожидания. Данный подход уделяет серьезное внимание проблеме зла, при этом некоторые философы утверждают, что мир в сущности хорош, а если и нет, то отсюда еще не следует, что всемогущий и любящий Бог никогда не смог бы его сотворить. По мнению Бэзила Митчелла, Уильяма Уэйнрайта и ряда других философов, мы можем обращаться к миру, чтобы оценить, хорош он или плох, и определить, как это сказывается на правдоподобности различных религиозных верований[861]. Эта реакция на позитивизм связывает споры XX в. с классическими дискуссиями и дискуссиями раннего Нового времени по поводу проблемы зла (Клеанф против Филона, Лейбниц contra mundum, Милль против Пейли и так далее). Обзор литературы, посвященной проблеме зла, будет сделан в девятой главе.

В ряде споров о верификации всерьез рассматривается не только эта жизнь, но и возможность загробного существования. Джон Хик предложил следующий подход к верификации теистических верований:

Два человека идут вместе по дороге. Один из них считает, что она ведет в Град небесный, другой – что она никуда не ведет, но, поскольку это единственный путь, они оба должны идти по ней. Никто из них никогда не шел этой дорогой, и, следовательно, ни один из них не знает, что будет за каждым новым поворотом.

В пути они переживают и минуты отдыха и наслаждения, и минуты горечи и опасности. Один из них все время думает о своем пути как о паломничестве в Град небесный и воспринимает приятные моменты как поощрения, а трудности – как испытания своей целеустремленности и выносливости, предуготовленные Царем небесным для того, чтобы сделать из него по прибытии достойного гражданина. Другой, однако, не верит ни во что из этого и считает, что их путешествие – только сам путь и везение в пути в хорошую и плохую погоду.

В ходе путешествия их спор не был предметом эмпирической проверки. У них разные ожидания не по поводу того, что им встретится в пути, а только по поводу его конечного пункта. И все же, как только они оставят позади последний поворот, станет очевидно, что все это время один из них был прав, а другой ошибался. Таким образом, хотя спор между ними не был эмпирическим, он, тем не менее, с самого начала касался реальной проблемы. Они не просто по-разному представляли свой путь, поскольку представления одного из них соответствовали реальному положению дел, а представления другого – нет. Их противоположные интерпретации пути были действительно конкурирующими суждениями, правда, такими суждениями, у статуса которых есть своеобразная особенность – он гарантируется ретроспективно грядущими последствиями[862].

Эта аргументация может показаться довольно странной, но некоторые позитивисты допускали минимальную возможность загробной жизни, и Альфред Айер, к своему ужасу, ближе к концу жизни действительно испытал так называемый околосмертный опыт. Одна из последних статей Айера называлась «Что я видел, когда был мертв»[863].

Также нужно рассмотреть две другие критические реакции на позитивизм. Во-первых, подчеркивалось, что Айер и прочие позитивисты слишком узко определяли наблюдение. Вопрос о том, можно ли свести все наше знание – утверждения о мире – к пропозициям, подкрепленным простым эмпирическим опытом, стал предметом жарких споров. Айер сам допускал (в принципе), что мистические переживания могут быть источником обладающих смыслом пропозиций:

Со своей стороны, мистик может протестовать, говоря, что его интуиция открывает ему истины, пусть даже он и не может объяснить другим, что они собой представляют, и что у нас, не обладающих данной способностью созерцания, нет оснований отрицать, что это – познавательная способность. Ибо мы едва ли можем утверждать a priori, что нет других способов обнаружения истинных пропозиций, кроме тех, которые мы сами используем. Ответ заключается в том, что мы не ограничиваем число путей, которыми можно прийти к формулировке истинной пропозиции.

Мы ни в коем случае не отрицаем, что синтетическая истина может быть открыта чисто интуитивными методами точно так же, как с помощью рационального метода индукции. Но мы говорим, что каждая синтетическая пропозиция, каким бы способом мы ее ни получили, должна подлежать проверке актуальным опытом.

Мы не отрицаем a priori, что мистик способен открывать истины с помощью своих особых методов. Мы ожидаем услышать, каковы пропозиции, в которых воплощены его открытия, чтобы увидеть, проверяются они или опровергаются нашими эмпирическими наблюдениями^42.

Айер допускает, что мистическая «интуиция» может быть средством, «открывающим» «истины». Он продолжает настаивать на том, что эти истины должны «проверяться» или «опровергаться нашими эмпирическими наблюдениями», но почему же нельзя считать сам опыт мистика экспериментальной верификацией? Если понимать «эмпирическое» достаточно широко, почему a priori нужно исключать мистическое? Выступая в защиту религиозных переживаний, Г. Х. Прайс обращает внимание на то, как человек может достичь определенных переживаний, подтверждающих религиозную веру. В работе «Вера» он пишет:

Мы, безусловно, называем «духовным человеком» (отвратительное словосочетание, но другое трудно подобрать) не просто человека, знающего то, что другие не знают. Тем не менее, согласно нашему допущению, у такого человека есть переживания, которых нет у недуховных людей. И хотя эти переживания не являются целиком и полностью когнитивными, считается, что они предоставляют ему свидетельство в пользу некоторых значимых пропозиций, свидетельство, которое недуховный человек получить не может. С теистической точки зрения, это свидетельство касается существования и атрибутов Бога и в особенности пропозиции, гласящей, что Бог нас любит. Более того, можно было бы сказать, что опыт духовного человека обеспечивает его лучшим пониманием самого теистического мировоззрения: он понимает лучше, чем остальные из нас, что имеется в виду, когда говорят, что есть Бог, Который создал мир, и что Он любит каждого из нас, в том числе тех из нас, кто отрицает Его существование или думает, что бессмысленно говорить, что Он существует[864].

Ответ Прайса на секулярный эмпиризм Айера мог бы выглядеть следующим образом: Айер разрабатывает «эмпиризм того, у кого было мало опыта»[865]. Привлекательность предложенного Нильсеном опровержения «садовника» Флю, «дрогулуса» Айера и бестелесного автора звездного письма отчасти объясняется их странностью и бессмысленностью. Сравните их с характеристиками религиозного опыта у Рудольфа Отто, упомянутыми в шестой главе. Более полное, более сочувственное описание религиозного опыта и веры помогало противостоять позитивистской критике.

Во-вторых, рассмотрим критику бестелесности, описанную ранее. Формы материализма, популярные в ХХ в., элиминировали ментальную жизнь или сводили ее к исключительно физическим состояниям или активности. Но эта точка зрения не стала господствующей. Первые критики позитивизма не были материалистами, они защищали реальность сознания как чего-то нефизического и, таким образом, недоступного публичному наблюдению, требуемому верификационистом. В число этих философов входили: Х. Д. Льюис, А. С. Юинг, Ч. A. Кэмпбелл, Дж. Харрисон, Р. Суинберн и Дж. Р. Лукас[866]. Их аргументация принимала различную форму, но популярностью пользовались мысленные эксперименты наподобие картезианских, рассмотренных во второй главе. Суинберн сочинил рассказ о телесном человеке, постепенно теряющем свое тело. Поскольку его описание казалось осмысленным, «невидимый садовник» Флю выглядел все менее внутренне противоречивым. Вот пространный мысленный эксперимент Суинберна:

Представьте, что вы, например, постепенно выходите из состояния опьянения алкоголем или наркотиками, при этом ваше мышление остается столь же последовательным, что бы люди ни делали с вашим мозгом. Представьте также, что вы перестаете страдать, испытывать боль и волноваться, хотя продолжаете осознавать, что происходит с тем, что называлось вашим телом. Постепенно вы начинаете осознавать, что происходит не только с вашим собственным телом, но и с другими телами и материальными объектами в любой точке пространства – во всяком случае в той мере, чтобы всегда правильно отвечать на вопросы о данных объектах; на эту способность не влияют люди, препятствующие доступу к ним, например, выключая свет, лишая таким образом агентов, полагающихся на зрение, возможности видеть, или закрывая эти объекты в комнатах, не позволяя тем самым агентам, полагающимся на тактильный контакт, ощупывать их. Также вы начинаете видеть мир с любой выбранной вами точки зрения, возможно, одновременно, а возможно, и нет. Вы можете говорить и шевелить руками, но обнаруживаете, что способны двигать все, что вам угодно, в том числе и руки других людей (хотя, если вы шевелите чужими руками, сами их хозяева, как правило, отрицают свою ответственность за эти движения). Кроме того, то, что вы говорите, можно услышать на любом расстоянии, без использования каких-либо материальных объектов. Однако, несмотря на открытие у себя таких странных способностей, в прочих отношениях вы остаетесь все тем же – думающим, рассуждающим, а также желающим, надеющимся и боящимся. Можно было бы сказать, что вам не на что надеяться, нечего хотеть или бояться – но это не так. Вы бы, вполне вероятно, надеялись на то, что эти странные способности не исчезнут, или боялись бы, что люди не будут вас любить. Даже если бы вы могли контролировать их мысли, вам, возможно, захотелось бы, чтобы они любили вас добровольно, а не по вашему принуждению, и вы боялись бы, что это желание не осуществится. Ваши надежды были бы естественными желаниями, в которых вы бы признавались себе и которые можно было бы заметить по чувствам радости и облегчения в том случае, если бы они исполнились, и печали, если бы они не были реализованы. Вы бы думали и рассуждали, подобно многим людям, разговаривая сами с собой. Конечно, каждый может таким образом считать, что становится вездесущим духом. Следовательно, такая сущность, по-видимому, логически возможна. Если оппоненты все еще не могут разобраться в этом описании, то сторонникам должно быть ясно, как его сделать более понятным[867].

Суинберн справедливо называет свой мысленный эксперимент «странным», и можно было бы добавить – концептуально неестественным, но если он логически возможен, тогда ответ на возражение Кая Нильсена получен.

Если мы допускаем концептуальную возможность человека, не являющегося с необходимостью тождественным материальному объекту (как будто человек не мог бы существовать, не будучи телом), то мы в состоянии ответить на возражение Хепберна (процитированное выше) по поводу когерентности представления о том, что Бог находится «за пределами мира». Теизм не предполагает, что Бог находится за пределами мира в пространственном отношении; считается, что Бог вездесущ, он находится везде, но не тождественен миру. С этой точки зрения Бог не тождественен какому бы то ни было метеору, комнате или птице (примеры Хепберна), но Он творчески сохраняет их, познает их, и так далее. Что касается допущения (упомянутого выше), согласно которому нефизическое существо не может действовать, то почему мы должны считать, что оно более правдоподобно, чем окказионалистский тезис (Глава II), гласящий, что между материальными телами нет прямой причинной связи? В данном случае теисты могли бы использовать более широкую юмовскую трактовку причинности, которая априорно не исключает подобных отношений[868].

Более молодая группа философов, менее радикальных, чем дуалисты вроде Суинберна, также отстаивает реальность сознания, не сводимого к физической, телесной жизни. Гален Стросон, Томас Нагель, Колин Макгинн и Фрэнк Джексон выступают против наивного материализма, который автоматически сделал бы теизм противоречивым[869]. Нагель, будучи нетеистом, заходит настолько далеко, что утверждает: «Несомненно, [сознательный опыт] встречается в бесчисленных формах, абсолютно невообразимых для нас, на других планетах в других солнечных системах по всей вселенной»[870].

Возможно, Нагель ошибается насчет фактического распределения сознания. Тем не менее открытость к различным нечеловеческим формам интеллекта идет вразрез с более ограниченными воззрениями Флю и Нильсена[871]. Таким образом, критика Каем Нильсеном теизма как противоречивого, по-видимому, оказывается теперь точкой зрения меньшинства по сравнению с большинством известных атеистов (например, Дж. Л. Макки), утверждающих, что теизм, будучи все же когерентным, ложен. Вышедшая в литературном приложении к газете «Таймс» рецензия на последнюю книгу Нильсена называлась «Дружелюбное одиночество», поскольку его позиция в настоящее время является незначительной в данной области: «Откладывая эту книгу, понимаешь, что как философ Нильсен занимает довольно одинокую позицию»[872]. Несмотря на свое собственное тяготение к позитивистской критике, Рональд Хепберн обобщает широко распространенное убеждение: «В философии религии нельзя избежать трудоемкого изучения и пересмотра всех ее проблем…Ни простой решающий верификационный тест, ни торжественная Декларация Бессмысленности не могут избавить нас от этого труда»[873].

В ряде глав я подчеркивал, что в философии религии важен всесторонний анализ аргументов. В связи с этим стоит привести аналогичное суждение о природе значения, высказанное Карлом Гемпелем в 1958 г.:

На каких бы основаниях мы ни определяли границы класса предложений, пригодных для введения эмпирически значимых условий, этот новый подход [позитивистов], как мне кажется, приведет к осознанию того, что познавательную значимость нельзя считать характеристикой отдельных предложений, но только до известной степени полных систем предложений (грубо говоря, соответствующих научным теориям). Более внимательное изучение этой точки зрения дает основания полагать, что. идея познавательной значимости, с ее установкой на резкое различие между значимыми и незначимыми предложениями или системами таковых, потеряла свою перспективность и плодотворность. и что ее лучше заменить рядом понятий, допускающих различия в степени, например, формальной простотой системы, ее объяснительной и предсказательной силой и степенью ее доказательности относительно имеющихся данных. Анализ и теоретическая реконструкция этих понятий, по-видимому, представляют наиболее перспективный путь для дальнейшего прояснения вопросов, заложенных в идее познавательной значимости[874].

Если Гемпель прав, то проект, предложенный Айером, следовало бы оценивать с учетом более широких теоретических контекстов. Нужно было не исключать теистическую и нетеистическую религиозную философию с самого начала, а выслушать ее с ее альтернативными трактовками познавательной значимости.

Споры о позитивизме подтолкнули философов религии к более тщательному изучению природы религиозного языка и сложных ситуаций, в которых его можно или нельзя считать частью объяснительной системы. Огромное количество плодотворных исследований проведено на стыке философии религии и философии языка[875]. Движение, о котором речь пойдет в следующем разделе, выдвигает на первый план в философии религии значение религиозного языка.

Витгенштейн и философия религии

Ранние работы Витгенштейна, особенно «Трактат», не внесли весомый вклад в философию религии, разве что вернули в философский дискурс своего рода квазирелигиозное чувство мистического. Несколько ключевых мест в «Трактате» предполагают непозитивистское миропонимание, допускающее религиозное безмолвие. Рассмотрим эти утверждения:

6.44. Мистическое не то, как мир есть, но то, что он есть.

6.45. Созерцание мира sub specie aeterni есть его созерцание (как ограниченного) целого.

Чувствование мира как ограниченного целого есть мистическое.

6.522. Есть, конечно, нечто невыразимое. Оно показывает себя; это – мистическое[876].

Витгенштейн завершает «Трактат» резким заявлением, что его философия является в некотором роде бессмыслицей.

6.54. Мои предложения поясняются тем фактом, что тот, кто меня понял, в конце концов уясняет их бессмысленность, если он поднялся с их помощью – на них – выше их (он должен, так сказать, отбросить лестницу, после того как он взберется по ней наверх).

Он должен преодолеть эти предложения, лишь тогда он правильно увидит мир.

7. О чем невозможно говорить, о том следует молчать[877].

И вывод не является чисто теистическим, и ранние работы Витгенштейна не вполне вписываются в традиционный религиозный шаблон. (Некоторые философы усматривают в «Трактате» шопенгауэровское понимание личности и мира). Но если ранние работы Витгенштейна имели лишь скромное влияние, то о его позднем творчестве можно сказать прямо противоположное.

Причины отхода Витгенштейна от, казалось бы (на первый взгляд), благосклонного отношения к позитивизму сложны. Попробуем ухватиться только за одно из направлений его богатых, могучих идей. Витгенштейн отвергал так называемую «картинную теорию значения», в которой истина и ложь пропозиции определяются соответствием реальности (способом, с помощью которого можно было бы сравнить изображение собаки с собакой). Вместо этого Витгенштейн ставил в центр внимания использование языка, в особенности – обыденное использование языка, предшествующее философской рефлексии. «Но я обрел свою картину мира не путем подтверждений ее правильности, и придерживаюсь этой картины я тоже не потому, что убедился в ее корректности. Вовсе нет: это унаследованный опыт, отталкиваясь от которого я различаю истинное и ложное»[878]. Витгенштейн отвергал (или пытался отвергать) «традиционные» цели философии: поиск сути реальности, доказательства в пользу или против существования Бога, решение психофизической проблемы, формулирование всеобщих этических теорий и так далее.

Наш дофилософский язык берет свое начало в том, что Витгенштейн называет «формой жизни», в социальном способе бытия в мире[879]. Он не предполагал, этот социальный контекст является абсолютно секулярным. Молитва, как формирование и проверка гипотезы или шутка, вполне может иметь место в форме жизни, и ее язык образует то, что Витгенштейн обозначает термином «языковая игра»[880]. Философские проблемы возникают тогда, когда мы смешиваем языковые игры (например, если мы приравниваем языковую игру молитвы с физикой) и когда мы занимаемся философией как наукой, задача которой – предлагать «глубокие» объяснения действительности. «Нам следует отказаться от всякого объяснения и заменить его только описанием…Философия есть борьба против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка»[881]. У Витгенштейна был оптимистичный взгляд на мудрость нашего обыденного, нефилософского дискурса. Философия не должна ставить под сомнение обыденный язык. «Философия никоим образом не смеет посягать на действительное употребление языка, в конечном счете она может только описывать его… Так как все открыто взору, то нечего и объяснять. Ведь нас интересует не то, что скрыто»[882]. И хотя такое мировоззрение, как кажется, практически не оставляет места для философского теиста или буддиста, аргументирующего в пользу теории отсутствия личного «я» (no-self theory), оно, по-видимому, сохраняет теистические и буддийские практики, формы жизни и языковые игры.

В своих «Лекциях о религиозной вере» Витгенштейн откладывает в сторону релевантность доказательств, когда дело доходит до понимания религиозных верований:

Предположим, что кто-то верит в Страшный Суд, а я нет. Означает ли это, что я верю в нечто противоположное, то есть верю в то, что такого просто не будет? Я бы сказал: «Вовсе нет, или не всегда так».

Предположим, что я говорю, что тело сгниет, а кто-то другой утверждает: «Нет. Частицы снова соберутся вместе через тысячу лет и произойдет Ваше воскрешение».

Если бы кто-нибудь спросил: Витгенштейн, ты веришь в это? то я бы сказал: «Нет»[883].

По-видимому, Витгенштейн не считал, что религиозные убеждения можно оценивать с точки зрения предсказания и подтверждения:

Даже смутно помня то, чему меня учили о Боге, я мог бы сказать: «Чем бы не являлась вера в Бога, это не может быть верой во что-то такое, что мы можем проверить или найти какие-то средства проверки». Вы можете сказать: «Это бессмыслица, потому что люди говорят, что они верят на основании свидетельства, или говорят, что они верят на основании религиозного опыта». Я бы на это ответил: «Один тот факт, что кто-то говорит, что они верят на основании свидетельства, еще не позволяет мне определить, могу ли я высказать о предложении “Бог существует”, что ваше свидетельство неудовлетворительно и недостаточно»[884].

На мой взгляд, одному из преданных поклонников и друзей Витгенштейна, Норману Малкольму, удалось приблизиться к точному описанию его позиции в «Воспоминаниях»:

Я считаю, что Витгенштейн в силу своего характера и опыта был подготовлен к восприятию идеи Бога-судьи и Спасителя.

Но любое космологическое понимание Божества на основе понятий причинности или бесконечности было для него невозможно. Он не принимал «доказательств» существования Бога и отвергал любые попытки дать религии рациональное обоснование. Когда однажды я процитировал ему высказывание Кьеркегора на этот счет: «Как может быть, чтобы Христос не существовал, если я знаю, что Он спас меня?» – Витгенштейн воскликнул: «Вот видишь! Здесь не надо ничего доказывать!».…Он очень высоко ценил труды Августина. Я не хочу, чтобы создалось впечатление, будто Витгенштейн принимал любую религиозную веру, – конечно, это было не так, – или что он был религиозным человеком. Но я думаю, что в нем присутствовало то, что можно назвать возможностью религии. Я считаю, что он смотрел на религию как на одну из «форм жизни», к которой он не был причастен, но которая вызывала у него симпатию и очень его интересовала[885].

Витгенштейн оказал сильное влияние на Элизабет Энском и Питера Гича, продолжавших заниматься традиционной католической теологией. Энтони Кенни под воздействием Витгенштейна отказался от религиозной веры[886]. Наибольшее влияние поздней философии Витгенштейна заметно в работах британских философов религии, в том числе Раша Риза, Сирила Барретта, Д. З. Филлипса, Б. Р. Тилмана, Питера Уинча, Фергуса Керра и Ф. Р. Холланда. Я схематично рассмотрю точку зрения Филлипса после того, как прокомментирую два аспекта, касающиеся места Витгенштейна в философии ХХ в.

Во-первых, поздняя философия Витгенштейна вышла на сцену, когда господствующая аналитическая философия Дж. Э. Мура и Бертрана Рассела начинала казаться бесплодной. Мур был образцовым философом во многих областях, особенно в своем пристальном аналитическом анализе моральных и перцептивных суждений. Но он также, по-видимому, не оставил нам структурированного мировоззрения или удовлетворительной системы взглядов. Гилберт Райл дал ему следующую характеристику:

Подобно Сократу, Мур был склонен считать, что его аналитические операции закончатся, если вообще закончатся, своего рода анализом или определениями составных понятий. Но, как и Сократ, он очень редко проводил такой анализ. Также и мы не научились у него набору подобных анализов. Он учил нас пытаться оценивать и тому, как надо оценивать силу выражений, от которых зависят философские вопросы. Не столь важно, что вместе со многими своими критиками и защитниками он не в полной мере понимал, что до оценки этих сил определения бесполезны, а после оценки в них уже нет смысла, за исключением сомнительной мнемонической пользы. В своей «Автобиографии» Мур радостно и без зависти провозглашает резкую переориентацию философских исследований и методов, проводимую Витгенштейном. Он понимал, без всяких обид, что этот прилив интереса был отливом от устья, из которого он так упорно черпал. Он не упоминает, и, вероятно, никогда бы сам не упомянул о том, насколько паруса Витгенштейна нуждались в судне и балласте, которые Мур обеспечил[887].

Кроме того, Мур работал в сфере философского анализа, которая казалась Витгенштейну запутанной.

У меня есть некоторые сомнения, стоит ли говорить еще об одном аспекте обаяния Витгенштейна, хотя я не первый, кто делает это. Очевидно, что Витгенштейн оказывал глубокое, харизматическое, личное влияние на многих из тех, кто был с ним знаком. И хотя его философия того времени была в целом не столь впечатляющей, как человек Витгенштейн зачаровывал. В своих воспоминаниях Малкольм предоставляет тому доказательства. Рассмотрим это более подробное описание Витгенштейна на заседании Венского кружка, с которого данная глава началась. Карнап пишет:

Когда я встретил Витгенштейна, я понял, что предостережения Шлика были полностью оправданы. Однако в его поведении не было ни тени высокомерия. В общем, он располагал к себе и был очень добр, но также чрезмерно чувствителен и склонен к раздражению. Все, что он говорил, всегда было интересным и стимулирующим… Его точка зрения и его отношение к людям и проблемам, даже к теоретическим проблемам, были гораздо более похожи на точку зрения и подход художника, чем ученого; можно даже сказать, напоминали точку зрения и подход религиозного пророка или провидца. Когда он начинал формулировать свое понимание какой-либо конкретной проблемы, мы часто чувствовали внутреннюю борьбу, которая происходила в нем в тот самый момент, борьбу, с помощью которой он пытался выйти из тьмы к свету в интенсивном и болезненном напряжении, которое даже проступало на его очень выразительном лице.

Когда, наконец, зачастую после длительных неослабных усилий, раздавался ответ, его слова представали перед нами как только что сотворенное произведение искусства или божественное откровение…У нас складывалось впечатление, будто бы озарение пришло к нему через божественное вдохновение, так что мы не могли избавиться от ощущения, что любой трезвый рациональный комментарий или анализ был бы профанацией[888].

Жизнь Витгенштейна стала предметом вызывавшей споры биографии и множества исследований[889].

Пожалуй, самым видным представителем философии религии, вдохновленной Витгенштейном, является Д. З. Филлипс. Он разделяет витгенштейновскую модель философии, не предполагающую объяснения – как в философском исследовании природы и причины мира. Философия есть главным образом созерцательная деятельность или должна быть таковой[890]. Он действительно использует философию, чтобы доказать, что некоторые представления о Боге некогерентны, так что критика религии не лишена смысла[891]. Но его основная задача, по-видимому, состоит в опровержении традиционных философских концепций Бога, с которыми мы сталкиваемся у Декарта и других метафизиков. Филлипс анализирует множество моделей Бога и предлагает несколько простых советов:

Бог как архимедова точка опоры декартовской мысли; Бог как источник реальности, как самый общий субъект, которому можно предицировать все остальное, в том числе понятия, с помощью которых мы производим истинные и ложные суждения; Бог как реальность в ноуменальной сфере Канта; Бог как творец психологических законов, определяющих формирование наших первичных и вторичных восприятий; Бог как архитектор наших способностей; Бог как допущение, объясняющее гармонию «разума» и «опыта»; Бог как бестелесная личность; Бог как чистое сознание. Я полагаю, что эти упражнения в метафизическом реализме искажают действительность; ради Бога их необходимо оставить.

Мы поймем, почему они нас привлекают тогда, когда поймем, почему сам Бог ничего не может рассказать нам о них[892].

Если говорить о том, что Филлипс защищает, а не чему противостоит, то он, видимо, хочет, чтобы философы обратили внимание на практики религиозных лиц и сообществ. В отличие от ряда философов, полагающих, что эти сообщества буквально принимают такие утверждения, как «Бог существует», Филлипс считает подобную трактовку заблуждением, поскольку религиозные «верующие» не думают, что существование Бога сродни эмпирически обнаруживаемым реалиям, вроде гор и рек. Вот ответ Филипса на обвинение, выдвинутое против верующих на том основании, что они полагают, будто бы Бог существовал до человечества:

В религии о Боге говорят с точки зрения времени, предшествовавшего существованию человека. Это не значит, что Бог существовал до людей в том смысле, в каком существовали горы, радуги или реки. Все это – эмпирические явления, и мои убеждения, касающиеся их предшествующего существования, позволяют мне спрашивать о том, на что они были похожи, как долго они существовали, перестали ли некоторые из этих эмпирических явлений существовать и так далее. Все это не имеет смысла, если речь идет о божественной реальности[893].

Несмотря на глубину разрыва с современной философией, восходящей к Дэвиду Юму, здесь есть очень отдаленное сходство с Кантом. Согласно Дж. Ч. Э. Гаскину, одному из лучших современных защитников и комментаторов Юма, последний рассматривал религию «как публичное, доступное проверке явление. Ее верования можно изучать, а практики – наблюдать. Нет ни единого намека на то, что он когда-либо считал религию образом жизни, метафизикой бытия, ценной вещью, полная приверженность которой была бы возможна»[894]. Филлипс придерживается совершенно противоположного мнения. Но в некотором смысле здесь есть слабое родство с Кантом в той мере, в которой тот отвергает традиционную метафизику и стремится подчеркнуть первичность практики, в частности, моральной практики. Некоторые философы видят в Филлипсе атеиста, другие – верующего теиста. В своей недавно вышедшей статье Рэнди Рамал утверждает, что «как философа Филлипса нельзя считать ни атеистом, ни теистом; то, во что он верит в своей личной жизни – вовсе не тоже самое, о чем он говорит в своей философии, и трактовка его работ, как будто бы они предполагают атеизм или веру, вызвала бы путаницу»[895]. Я подозреваю, что Рамал прав. Если так, то какова сфера деятельности философии религии? Ее можно назвать апофатической (или via negativa), описывающей то, что нельзя сказать о божественном. Филлипс скептически относится к конструктивным теистическим проектам, которые рассматриваются в девятой главе. Но с катафатической (via positiva) точки зрения, Филлипс одобряет философию религии, которая твердо сосредоточена на самой религии:

Чтобы понять, что означает реальность Бога, мы должны принять к сведению процесс образования понятия божественного, в котором оно уходит своими корнями в практики восхваления и поклонения. Именно поэтому в «Понятии молитвы» я выступал против философской традиции, предполагающей, что, прежде чем рассматривать грамматику поклонения, нужно определить, существует ли Бог. От «Понятия молитвы» до «Религии без объяснений» я отрицал, что философия может определить, есть ли Бог. С другой стороны, я также подчеркивал, что бессмысленно считать, будто бы мы можем понять, что означает реальность Бога в отрыве от контекста восхваления и поклонения[896].

Этот подход признает роль религиозной практики, чем сильно отличается от позитивистского пренебрежения религиозной жизнью[897].

Сквозной темой у философов религии, опирающихся на Витгенштейна, является акцент на ценностях, имеющих для религии важное значение, а не на доказательствах, проверке или выдвижении гипотез о структуре реальности. Раш Риз предпочитает думать о Боге с точки зрения прекрасного, а не космологической силы:

Предположим, что вы должны объяснить тому, кто не имеет ни малейшего представления о религии, что такое вера в Бога. Могли бы вы сделать это следующим образом? – Доказывая ему, что должна быть первая причина – Некто – и что она сильнее (что бы это ни значило), чем все остальное: настолько, что вы бы вообще не были зачаты или рождены, если бы не действие этого Нечто, и Нечто может уничтожить существование чего бы то ни было в любой момент времени? Вселит ли это в него ощущение чуда и славы Божией? Не будет ли у него оснований ответить: «Какая ужасная идея! Будто Франкенштейн, которому все дозволено, так что вы не можете избавиться от него. Самый жуткий кошмар!» С другой стороны, если бы вы прочли ему некоторые вступительные строки из Исаии, описывающие красоту мира… то, я думаю, вы смогли бы дать ему некоторое представление о том, о чем говорят верующие. Я высказываю некоторое соображение: я говорю о том, с чего вы могли бы начать[898].

Приведем один пример влияния Витгенштейна. Тилман предлагает такую философию религии, которая вообще отказывается от поиска доказательств. Он емко определяет свою философию: «Понятие Бога и понятие доказательств не сочетаются»[899]. Тилман считает ее возвращением к более исконному пониманию Бога и мира.

В преддверии возрождения философии религии

Витгенштейновская, феминистская и континентальная традиции являются всего лишь частью необычайно разнообразной и динамичной области современной философии религии. В нынешнюю постпозитивистскую эпоху необходимо обращать внимание на новые движения. Далее в этой главе мы рассмотрим переоценку религиозной традиции и религиозный плюрализм. Чтобы показать, как эти новые течения привели к резкой перемене в мире философии, я вкратце расскажу об одном философском столкновении в Англии.

В 1957 г. состоялась дискуссия между Гилбертом Райлом, Мэри Уорнок, и Энтони Куинтоном о перспективах развития метафизики. Обстановка – англоговорящий философский мир, где основной целью является языковой и концептуальный анализ. (По словам одного из наблюдателей, этот период был хуже, чем во времена Маркса. Карл Маркс сетовал, что философы не пытаются изменить мир; они только говорят о мире. Некоторые англоязычные философы обеспокоены тем, что философы не только не пытаются изменить мир, но теперь даже не говорят о мире – взамен они говорят о говорении о мире). В этом контексте Райл попытался понять, как классические философы прошлого оценили бы состояние философии в 1950-х гг. Он представлял хор жалоб: «Платон и множество его единомышленников спрашивают, почему у нас так мало говорят о бессмертии души…Герберту Спенсеру не хватает дискуссий о влиянии эволюционной теории на природу человека и на человеческое общество, а Гоббс считает, что непростительно пренебрегать потенциалом атомизма»[900].

Райл резюмирует две претензии, которые традиционные философы могли бы предъявить философам 1950-х гг.: «Они ругают нас прежде всего за наш настоятельный отказ говорить о мироздании…Вторая единодушная жалоба состоит в том, что даже в пределах нашего ограниченного горизонта мы внимательны к пустякам и пренебрегаем действительно важными вещами»[901]. Среди того, что в прошлом, по крайней мере, имело значение и питало жаркие философские споры, Райл упоминает теологию. Мне кажется, в его словах есть доля сожаления:

В последние полвека философия и теология едва разговаривают. Мы должны принудительно напомнить себе о том, что был чрезвычайно длительный период, в течение которого большинство крупных теоретических вопросов возникало из споров между различными теологиями или между теологией и наукой

…Когда теологические угли были горячими, чайник теологической философии оживленно кипел. Если сейчас чайник теологической философии даже не на пару, то это потому, что огонь утих. Чайники не могут сами кипятиться. Философ не может создавать концептуальное напряжение. Он должен чувствовать его, чтобы у него возникло желание разобраться с ним. Я не хочу преувеличивать. Теологический огонь утих, но не погас до конца, и чайник теологической философии, пусть он отнюдь и не кипит, все же не холоден как лед[902].

За несколько лет этой дискуссии Х. Д. Льюис основал журнал «Религиоведение» (Religious Studies. An International Journal for the Philosophy ofReligion), а в 1970 г. началось издание «Международного журнала философии религии» (International Journal of Philosophy of Religion). С появлением нетеистических и теистических философий, а также с развитием многих философских проектов по целому ряду религиозных проблем – начиная от природы религиозного ритуала до религиозного измерения экологической этики, – вопросы стали нарастать как снежный ком. Остальная часть настоящей главы покрывает часть этой области, тогда как в последней, девятой главе осуществляется попытка рассмотреть другие ее ключевые составляющие.

Познание и традиция

С упадком позитивизма симпатии к философским проектам, одобряющим или конструктивно изучающим религиозные традиции, возросли. Такая перемена в интеллектуальной обстановке позволила возродить аргументацию за и против существования Бога, дискуссии о религиозном опыте, загробной жизни и так далее. В девятой главе рассматриваются некоторые из этих проблем. В настоящем разделе я отмечу привлекательность кумулятивных аргументов, а затем остановлюсь на двух ключевых достижениях в области философии религии, первым из которых стала «реформатская эпистемология».

Вышеупомянутая эпоха позитивизма предполагала бескомпромиссную политику по отношению к религиозной вере. В особенной степени эта враждебность проявлялась в неприятии кумулятивных доказательств религиозной веры. Например, Энтони Флю, по-видимому, считал, что аргумент в пользу теизма либо является успешным «доказательством», либо не имеет никакой ценности:

Иногда утверждают, что некое потенциальное доказательство, даже если оно признано неудачным, может, тем не менее, быть полезным в качестве указателя. Это злоупотребление великодушием, столь характерное для исследователей. Неудачное доказательство не может ни на что указывать – разве что на слабость тех, кто его принимает. По той же самой причине его нельзя использовать вместе с другими забракованными доказательствами в составе массива доказательств. Если одно дырявое ведро протекает, то это не повод думать, что десять дырявых ведер протекать не будут[903].

Безусловно, те, кто выступают в защиту религиозной веры, не думают, что из десяти плохих аргументов получится один хороший, но они считают, что определенная философия или религия может опираться на целый ряд доводов и аргументов, которые в совокупности дают философии или религии право на существование. Слово «доказательство» происходит от слова «видеть»[904]. Когда позитивизму не удалось (или якобы не удалось) завоевать всеобщее признание, вопрос о том, почему секулярное мировоззрение должно доминировать над религиозным мировоззрением или вытеснять его, стал казаться справедливым (ряду философов). Некоторые христианские философы содействовали развитию реформатской эпистемологии, позволяющей считать определенные базовые религиозные верования оправданными без необходимости доказывать их с помощью беспристрастного светского критического анализа. Ведущей фигурой в этом движении стал Алвин Плантинга, разработавший сложную концепцию познания, в которой наше обоснование веры следует рассматривать сквозь призму того, что он называет «должным функционированием». Затем должное функционирование нужно проанализировать в рамках теизма, при этом считается, что обоснование достигается тогда, когда познание функционирует так, как было задумано Богом. С этой точки зрения, христианская община или традиция могут быть следствием или местом активной деятельности Бога по распространению религиозных верований.

Идеи Плантинги слишком сложны для краткого изложения, не говоря уже о полном обзоре его аргументов и возражений, с которыми он сталкивается. Три наиболее важных текста, в которых Плантинга развивает свою концепцию, это: «Обоснование и должная функция» (Warrant and Proper Function), «Обоснование: современные дискуссии» (Warrant: the Current Debate) и «Обоснованная христианская вера» (Warranted Christian Belief). Вот как он понимает обоснование. Человек имеет обоснованную веру, только если выполняются три следующих условия:

(1) ее произвели мои когнитивные способности, которые работают должным образом (функционируют именно так, как они должны функционировать, при отсутствии когнитивных нарушений) в когнитивной среде, для них подходящей; (2) элемент планового замысла, отвечающий за производство этой веры, направлен на производство истинных убеждений; (3) существует высокая статистическая вероятность того, что вера, произведенная в таких условиях, будет при таких условиях истинной, кроме того, степень обоснованности является возрастающей функцией степени веры[905].

Далее Плантинга обнаруживает в функционировании когнитивных систем действие Святого Духа.

Действие Святого Духа в сердцах тех, кому дарована вера, устраняет – постепенно или мгновенно, в большей или меньшей степени – разрушительные последствия грехопадения (в том числе когнитивные повреждения). Кроме того, активность Святого Духа приводит христиан к пониманию, вере, принятию, одобрению и обретению радости в истине великих событий Евангелия…Главное дело Святого Духа – производство (в сердцах верующих христиан). веры. .По словам Жана Кальвина, вера – это «твердое и отчетливое знание Божиего благоволения, основанное на истине обетования, свободно данного нам в Христе, которое открывается нашему разуму и запечатлевается в нашем сердце Святым Духом»[906].

Хотя Плантинга и оглядывается главным образом на Кальвина, а потому называет свой проект «реформатской эпистемологией», он не расходится во взглядах с кембриджскими платониками, о которых речь шла в первой главе. Николас Уолтерсторф также участвует в этом проекте реформатской эпистемологии и критикует то, что считает наследием просвещенческого «эвиденциализма»[907].

Уолтерсторф и Плантинга утверждают, что оправдание, или обоснование, веры зависит от конкретных людей и их обстоятельств:

Следует отчетливо иметь в виду, что рациональность… сильно зависит от человека и ситуации. В молодости для меня было рациональным верить в некоторые вещи. Рациональность веры можно определить только в контексте. Единственный правильный вопрос – это всегда вопрос о том, рационально ли для того или иного конкретного человека в той или иной ситуации или для человека того или иного конкретного характера в ситуации того или иного характера верить таким-то образом. Рациональность – это всегда ситуационная рациональность[908].

Следовательно, реформатские эпистемологи настаивают на исторической обусловленности процесса формирования веры:

Человек достигает рационального оправдания всех своих убеждений только тогда, когда приобретает определенные концептуальные средства и способность их использовать. До этого времени его системе убеждений может многого не хватать, но до тех пор, пока он, к примеру, не овладел (или должен был овладеть) понятием разума, он справляется со своими верованиями также успешно, как от него по праву и требуется. То есть в жизни каждого ребенка, по-видимому, есть время, когда он рационально оправдан во всех своих убеждениях[909].

Уолтерсторф и Плантинга принимают точку зрения, согласно которой наши убеждения могут быть оправданы или считаются законными в эпистемическом смысле при отсутствии известных доводов или доказательств против этих убеждений: «Человек имеет рациональные основания принимать определенную пропозицию, в которую он действительно верит, если у него нет достаточного основания отказаться веры в нее. Наши убеждения являются рациональными, пока у нас нет оснований для отказа от них; они не являются нерациональными, пока у нас есть основания в них верить»[910].

Их позиция однозначно не догматична постольку, поскольку они высоко ценят открытость доводам против базовых религиозных верований, а также способность принимать положительные доказательства. Критика эвиденциализма нашла отклик у ряда философов. Норман Малкольм выразил свое несогласие с эвиденциализмом следующим образом: «Такая навязчивая озабоченность [в философии религии] доказательствами [существования Бога] обнаруживает допущение, согласно которому религиозная вера должна иметь рациональное обоснование, чтобы заслужить доверие разума. Это недоразумение. Оно аналогично утверждению, что мы не вправе полагаться на память, пока надежность памяти не будет доказана»[911].

Рассмотрим четыре аспекта реформатской эпистемологии. Во-первых, реформатские эпистемологи, судя по всему, открыты широкому спектру способов формирования религиозной веры. Пожалуй, один из способов – просто родиться в религиозной общине[912]. Но, на мой взгляд, наиболее вероятный случай (очевидно) должным-образом-функционирующего-формирования-веры (proper-functioning-belief-formation) предполагает своего рода религиозный опыт. Рассмотрим, что говорит об этом Плантинга:

У нас есть склонность верить в пропозиции типа «этот цветок был сотворен Богом» или «этот огромный и сложный мир был сотворен Богом», когда мы видим цветок или смотрим на звездное небо, или думаем о необозримых уголках Вселенной…После чтении Библии можно испытать глубокое чувство, как будто бы Бог говорит с тобой. Когда я знаю, что сделал что-то плохое, неправильное или порочное, я могу почувствовать себя виноватым в глазах Бога и поверить в то, что «Бог не одобряет того, что я сделал». После исповеди и покаяния я могу почувствовать себя прощенным и поверить в то, что «Бог прощает меня за то, что я сделал»[913].

Плантинга взывает к «глубокому чувству» Бога и переживаниям, к которым, в том числе, приводит осознание деятельности Бога. Поскольку реформатская эпистемология опирается на личный опыт Бога, она нуждается в обосновании ряда новых представлений о религиозном опыте[914].

Во-вторых, реформатская эпистемология, судя по всему, неразрывно связана с философией человеческой природы. Плантинга пишет:

Вера в существование Бога находится в том же положении, что и вера в другие сознания, в прошлое и в объекты восприятия; в каждом случае Бог устроил нас таким образом, что при надлежащих обстоятельствах у нас формируется соответствующая вера. Но тогда вера в то, что такой субъект, как Бог, существует, является вердиктом разума не в меньшей степени, чем прочие верования…Вера в Бога, как и другие должным образом функционирующие базовые верования, не беспочвенна и не произвольна: она укоренена в условиях, дающих право на обоснованность[915].

Как и в случае с кембриджским платонизмом, вписывающим свое представление о разуме в контекст философии человеческой природы и мира, развитая реформатская эпистемология должна содержать общую метафизику, показывающую, что такая дарованная Богом способность возможна. Я ввожу термин «развитая» с оговоркой, поскольку, если реформатская эпистемология права, то мы можем знать некое X (например, что Бог существует), не зная, как мы это знаем, и, вероятно, даже не зная, что мы это знаем. Но я полагаю, что, по крайней мере, с философской точки зрения следует показать правдоподобность (или хотя бы возможность) того, что Бог наделил человеческую природу такой способностью[916].

В-третьих, реформатская эпистемология отчасти построена на скептицизме по отношению к эпистемологическому фундаментализму в духе Декарта и эвиденциализму в духе Локка, Юма и так далее. Ограничение скептицизма философией доказательств, а не философией истины, имело для реформатской эпистемологии важное значение:

Дело не обстоит так, будто бы у нас есть основание принимать какую-то теорию, если и только если есть основание считать, что она оправдана пропозициями, познаваемыми не путем логического вывода и с уверенностью. Отсюда не следует, что нет структурированной действительности, независимой от наших восприятий и верований, хотя проблемы эпистемологического фундаментализма зачастую приводили к такому заключению. Отсюда также не следует, что мы должны отказаться от истины как цели теоретического исследования, хотя проблемы эпистемологического фундаментализма привели к волне агностицизма. Также отсюда не следует, что все верования для меня одинаково оправданы. Отсюда следует только то, что теоретизирование покоится не на бесспорном основании[917].

Плантинга, Уолтерсторф и другие философы избегают откровенного скептицизма, защищая реалистическое понимание истины и общую когерентность и убедительность теизма по сравнению с его наиболее серьезной, с их точки зрения, альтернативой – натурализмом.

В-четвертых, одну из главных трудностей для реформатской эпистемологии представляет плюрализм (тема следующего раздела этой главы). Проблема заключается в следующем. Когда Плантинга доказывает, что признание религиозного верования как должным образом функционирующего базового верования, он предполагает, что критерием такого верования должен быть пример. (Вспомним обсуждение проблемы критерия во второй главе: по сути Плантинга – партикулярист):

На мой взгляд, дело в том, что… от однозначно самоочевидных предпосылок нельзя прийти ни ка какому необходимому и достаточному условию для должным образом функционирующей базовости (proper basicality) с помощью однозначно приемлемых аргументов. И, следовательно, надлежащим образом к такому критерию можно прийти в широком смысле индуктивным способом. Мы должны собрать примеры таких верований и условий, когда первые очевидно являются должным образом функционирующими базовыми при последних, и такие примеры верований и условий, когда первые, очевидно, не являются должным образом функционирующими базовыми при последних. Затем, нам нужно сформулировать гипотезы о необходимых и достаточных условиях должным образом функционирующей базовости и проверить эти гипотезы с учетом данных примеров[918].

Но что если примеры, на которые Плантинга указывает, отличаются от других примеров?

Однако нет никаких причин заранее полагать, что каждый согласится с этими примерами. Безусловно, христианину вера в Бога будет казаться абсолютно правильной и рациональной, и если он не принимает ее на основании каких-либо иных пропозиций, то он решит, что данная вера является для него базовой – и вполне должным образом функционирующей как базовая. Последователи Бертрана Рассела и Мадлен Мюррей О’Хэйр могут не соглашаться, но какое это имеет значение? Должны ли мои критерии или же критерии христианского сообщества соответствовать их примерам? Конечно, нет. Христианское сообщество несет ответственность за свой, а не их, набор примеров[919].

Но тогда отсюда, по-видимому, следует, будто бы реформатская эпистемология служит почвой для обоснования или оправдания всевозможных конкурирующих религиозных сообществ. Уильям Уэйнрайт развивается это замечание:

Христианскому или еврейскому теисту, читающему Библию, может показаться совершенно очевидным, что Бог обращается к нему в словах Писания. С точки зрения адвайтиста будет совершенно очевидным, что Иша-упанишада – откровение вечной истины. Оба они считают свои верования не только базовыми, но и должным образом функционирующими базовыми. Почему же тогда теисты должны доверять своим «интуициям», а не «интуициям» адвайтистов? Если и первые, и вторые являются одинаково разумными, осведомленными и религиозно чуткими, то предпочтение одного набора интуиций другому кажется произвольным[920].

Здесь может быть несколько вариантов ответа. В догматическом отношении реформатская эпистемология не противоречит естественной теологии. Вполне вероятно, что есть и другие основания считать одну религию правдоподобнее другой. Вторым вариантом был бы вывод, что, с позиций каждого верующего, в доверии своим собственным интуициям нет «греха». Взгляды Плантинги на обоснование допускают, что люди могут быть в равной степени оправданы (с их точки зрения) в принятии несовместимых верований, но вера одного человека является обоснованной как следствие дарованного Богом должного функционирования, а вера другого – нет. Еще одним вариантом был бы поиск точек соприкосновения между этими противоположными сторонами. Но может ли вечная истина Упанишад согласовываться с соответствующими истинами иудаизма и христианства?[921]

Новое отношение к религиозной традиции формировалось не только в реформатской эпистемологии, но и в других течениях. Аласдер Макинтайр доказывает, что традиция выполняет роль ценного (и практически незаменимого) философского ресурса и инструмента. Чтобы понять Макинтайра, его нужно рассматривать в связи с (предположительным) провалом научно ориентированной философии Просвещения, позитивизма и т. п. Бертран Рассел начинает свою знаменитую «Историю западной философии» со следующей характеристики теологии, традиции и философии:

Философия, как я понимаю это слово, является чем-то промежуточным между теологией и наукой. Подобно теологии, она состоит в спекуляциях по поводу предметов, относительно которых точное знание оказывалось до сих пор недостижимым; но, подобно науке, она взывает скорее к человеческому разуму, чем к авторитету, будь то авторитет традиции или Откровения. Все определенное знание, по моему мнению, принадлежит к науке; все догмы, поскольку они выходят за пределы определенного знания, принадлежат теологии. Но между теологией и наукой имеется Ничейная Земля, открытая для атак с обеих сторон, – эта Ничейная Земля и есть философия. Почти все вопросы, которые больше всего интересуют спекулятивные умы, таковы, что наука на них не может ответить, а самоуверенные ответы теологов более не кажутся столь же убедительными, как в предшествующие столетия^98.

К тому моменту, как Макинтайр начал писать в защиту религиозной традиции, «Ничейная Земля» Рассела казалась бесплодной. Начиная с 1980-х гг. Макинтайр делает основной акцент в своей философии на неспособности эпохи Просвещения (от Декарта и Локка до Канта и Милля включительно) найти стабильную основу для морали и разума. Вот какую оценку он дает проблеме, вставшей перед Просвещением, как только оно отказалось от телеологии Античности (Аристотель) и Средних веков (Аквинат). (Здесь есть поразительные параллели между Макинтайром и Гадамером, речь о котором шла в седьмой главе):

Проблемы, с которыми сталкивается современная моральная теория, возникли в результате провала проекта Просвещения.

С одной стороны, индивидуальный моральный субъект, освобожденный от теократии и телеологии, воспринимает себя и воспринимается моральными философами как суверен в своем моральном авторитете. С другой стороны, унаследованные, частично преобразованные правила морали должны были приобрести новый статус, будучи лишены своего старого телеологического и даже более древнего категорического характера, который свойственен проявлению божественного закона. Если такие правила не могут обрести новый статус, при котором апелляция к ним становится рациональной, эта апелляция будет казаться просто инструментом индивидуальных желания и воли. Отсюда и давление с целью оправдать правила либо изобретением новой телеологии, либо нахождением для них некоторого нового категорического статуса. Первый проект обусловил важность утилитаризма; второй – важность кантианских попыток представить авторитет апелляции к моральным правилам результатом природы практического разума. Обе попытки, как я покажу, провалились; но в ходе этих попыток произошли как социальные, так и интеллектуальные преобразования[922].

Позднее Макинтайр доработал свою теорию, чтобы подобно Аристотелю сквозь призму телеологии укоренить добродетели в биологии[923]. Защита христианской веры и добродетели входит в основном в его философские изыскания в области истории и возможностей критического развития традиций[924].

Макинтайр утверждает, что для моральной когерентности и концептуальной прозрачности добродетелей необходима стабильная (но не статичная) традиция. Для него непосредственный интерес представляла его собственная традиция, христианство, и то, как она превратилась в рациональные размышления о добродетелях, практиках и природе Бога и мира:

То, что спрятало от наших глаз Просвещение и что теперь нужно восстановить, – это, я настаиваю, концепция рационального исследования, воплощенного в традиции, концепция, согласно которой сами стандарты рационального обоснования являются плодом и частью истории, в которой они оправданы тем, что они преодолевают ограничения и предлагают способы устранения недостатков своих предшественников в истории этой же традиции[925].

Одним из выводов, к которым Макинтайр приходит, стала положительная оценка философии, развиваемой изнутри и сквозь призму религиозной традиции:

Каждая традиция воплощается в том или ином наборе высказываний и действий и, тем самым, во всех особенностях какого-то конкретного языка и культуры. Изобретение, разработка и модификация понятий, в которых и те, кто основали традицию, и те, кто ее наследуют, данную традицию понимают, – это неизбежно понятия, сформированные в каком-то одном языке, а не другом…Предполагаемая здесь концепция языка – это концепция языка в том виде, как он используется в конкретном сообществе, живущем в определенное время и в определенном месте, с определенными общими убеждениями, институтами и практиками[926].

Но насколько далеко заходит Макинтайр в своем акценте на традиции и языке? Подчиняет ли он историческому контексту не только доказательство и обоснование, но и истину? На этот счет Макинтайр утверждает, что истина – нечто, выходящее за рамки традиции; традиции могут стремиться к истине:

Неявным образом в рациональности подобного исследования на самом деле содержится представление об окончательной истине, то есть о таком отношении разума к своим объектам, при котором последние полностью адекватны возможностям этого разума. Но всякое представление о том, что в данном состоянии разум может собственными силами знать, что его знания адекватны, исключается; с этой точки зрения, определенной традицией, Абсолютное знание гегелевской системы является химерой[927].

Макинтайр настаивает на таком подходе к философским аргументам в пользу истин о Боге, мире и так далее, который был бы более внимательным к истории. Следовательно, этот рациональный мотив исследования может проявляться в том, как с течением времени оно решает возникающие философские проблемы (например, как переход от аристотелевской науки к современной науке отразился на христианстве?). «Рациональность определенного традицией и определяющего традицию исследования – это главным и неотъемлемым образом вопрос прогресса, который это исследование достигает в ходе ряда определенного типа этапов. Каждая такая форма исследования рождается из условия чистой исторической случайности и начинается с этого условия, с убеждений, институтов и практик того или иного сообщества, образующих некую данность»[928]. Как отмечалось ранее, в настоящее время Макинтайр ратует за восстановление аргументированной (немеханистической) телеологии, которая будет поддерживать и совершенствовать традиционные добродетели.

Внимания заслуживает еще один аспект философии Макинтайра. Неотъемлемой частью его положительной оценки традиции является представление о незаменимости исторических нарративов.

…Человек в своих действиях, на практике и в своих вымыслах представляет животное, которое повествует истории. Истории, которые он рассказывает, устремляются к истине только по ходу развертывания его собственной истории. Но ключевым вопросом для человека является не вопрос о своем собственном авторстве; я могу ответить на вопрос: «Что я должен делать?», если я могу ответить на предшествующий вопрос: «В какого рода истории я могу обнаружить себя в качестве ее части?» Мы являемся частью человеческого общества, играя роли одного или более характеров – роли, которые были лишь очерчены, – и мы должны понять эти характеры для того, чтобы понять, как другие реагируют на нас и как нам реагировать на них.

..Лишите детей историй, и вы оставите их без сценария, крайне неуверенными как в действиях, так и в словах. Так что не существует другого способа приобретения понимания любого общества, включая наше собственное, кроме освоения множества историй, которые составляют исходный драматический ресурс общества. Мифология, в ее исходном смысле, есть сердцевина вещей. Прав был Вико и прав был Джойс. Это же можно сказать о моральной традиции, простирающейся от героического общества до ее средневековых наследников, согласно которой обращение к историям является ключевой частью воспитания в нас добродетелей[929].

Такой акцент на историческом повествовании породил масштабное течение в этике. В нарративной этике моральное сознание вовсе не похоже на утилитаризм Милля или категорический императив Канта. Напротив, нравственная жизнь оценивается в конкретных исторических условиях и по отношению к жизни, а не к абстрактным принципам[930]:

Добродетели необходимо находят свою суть и цель не только в поддержке этих отношений, при условии достижения разнообразных благ, внутренних по отношению к практикам, и не только в поддержании форм индивидуальной жизни, в которой этот индивид ищет свое благо в качестве блага своей собственной жизни, но также и в поддержке тех традиций, которые обеспечивают практики и индивидуальные жизни необходимым для них историческим контекстом…Предмет моральной философии: оценочные и нормативные концепции, максимы, аргументы и суждения, являющиеся предметом исследования морального философа, – не может быть найден ни в каком другом месте, за исключением исторической жизни конкретной социальной группы; таким образом этот предмет обладает отчетливыми характеристиками исторического существования, а именно, тождество и изменение по ходу времени, выражение в институциализированной практике и дискурсе, взаимодействие с различными формами деятельности. Невозможно найти ничью мораль, не принадлежащую ни к какому конкретному обществу[931].

Точка зрения Макинтайра на традицию в некотором смысле дополняется взглядами Чарльза Тейлора[932]. Обратимся теперь к плюрализму идей и религий, которым занимается современная философия религии.

Плюралистическая философия религии

В новых подходах к религиозным традициям увеличивается и набирает обороты интерес к немонотеистическим традициям. Одним из первых сторонников такого расширенного формата стал Ниниан Смарт, который во множестве публикаций как научного, так и популярного характера обеспечил место философии индуизма и буддизма в стандартном каноне англоязычной философии религии[933]. Смарт выделил три причины для включения в этот канон азиатских религий:

Во-первых, это освободило бы исследователя от европейского культурного трайбализма, сильно искажающего представления о религии (и о многом другом). Во-вторых, это соответствовало бы реальному росту интереса к великим восточным религиям как возможной альтернативе и, безусловно, вызову христианству. В-третьих, в связи с данной предметной областью естественным и принципиальным образом возникает большинство философских и апологетических проблем, с которыми христианству приходится сталкиваться. Например, западная идея важности исторического процесса во многом чужда этим религиям, а понятие личного Бога в целом менее значимо. Здесь встают вопросы об обосновании теологии в религиозном опыте, и мы, следовательно, можем получить представление об источниках религии с феноменологической точки зрения[934].

Смарт настаивал на том, что между религиозными традициями есть реальные различия. Поэтому он отказывался видеть в каком-либо базовом опыте сущностную черту религиозности. Его деятельность способствовала значительному развитию кросс-культурной философии религии. Кроме того, ощутимый вклад, приведший к более полному представлению о не-западных религиях и учениях, внес Уилфред-Кантуэлл Смит[935].

Расширение философии религии потребовало свежих переводов философских и религиозных текстов Индии, Китая, ЮгоВосточной Азии и Африки[936]. Возросла роль выдающихся представителей не-западных традиций в кросс-культурной философии религии и религиозном диалоге. Огромная заслуга в пробуждении интереса Запада к индийской философии религии принадлежит покойному Бималу Кришне Матилалу[937]. Двое из азиатских философов середины ХХ в. заслуживают особого внимания: Т Р. В. Мурти (см. его работу «Центральная философия буддизма») и С. Н. Дасгупта (см. его великолепную пятитомную «Историю индийской философии»). Они оба принесли высокие философские стандарты наряду с необходимыми филологическими знаниями в образование западных мыслителей. Свидетельством продуктивности не-западных философов в англоязычном мире являются работы Арвинда Шармы «Философия религии с точки зрения индуизма» и «Философия религии и адвайта-веданта». В настоящее время существуют всесторонние исследования пантеизма и ориентированные на студентов философские руководства по различным религиозным мировоззрениям[938].

Наряду с распространением разнообразной религиозной литературы и возрастанием кросс-культурного взаимодействия религий, встают вопросы о самом определении религии. Стало ясно, что «религию» нельзя определить в исключительно теистической терминологии[939]. Но поскольку положительное определение религии кажется довольно туманным, философы религии зачастую просто предполагают, что основные формы иудаизма, христианства, ислама, даосизма, индуизма и буддизма являются религиозными, и считают другие традиции религиозными постольку, поскольку они эти формы напоминают[940]. Тот факт, признаем ли мы какие-либо институты и практики религиозными или нет, может иметь политические последствия. Например, признание за конфуцианством в Китае статуса религии, а не философии, влияет на его роль в финансируемой за счет государства светской культуре. В Соединенных Штатах религиозная идентичность может в каком-то смысле обеспечить протекцию (в виде освобождения от налогов), но также и накладывать ограничения (как будет отмечено в следующей главе, плюралистические современные демократии не спешат принимать законы, основанные на религиозных убеждениях). Хорошо это или плохо, длительные споры о том, являются ли, скажем, марксизм, или секулярный гуманизм, или энвайронментализм религиозными, не мешают современным философским исследованиям религии.

Новый подход к пониманию ценности религиозного многообразия также привел к переоценке ценности различных концепций веры. В этой книге мы рассматривали религиозную веру с точки зрения представлений о природе реальности и с точки зрения образа жизни; некоторые описанные здесь философские концепции религии занимались аргументацией в пользу истинности или ложности этих представлений, тогда как другие делали акцент на доказательстве моральной веры в кантианской традиции. Теперь сама «вера» становится предметом, исследуемым в различных культурах. Лад Сешнс разработал шесть моделей веры. К ним относятся так называемые модель личных отношений, модель убеждений, модель отношений, модель доверия, модель поклонения и модель надежды[941]. Каждая из них выражается в различной терминологии в зависимости от используемых доказательств и в особенности в зависимости от представлений верующего и объекта веры. Верит ли верующий пропозициям? Доверяет ли человеку? Является ли вера всеохватывающей и определяющей идентичность человека или же она играет менее важную роль? Как вера в Бога отличается от веры в «нереляционное состояние сознания, приводящее к переживанию глубинного “я” [человека], которое характеризуется глубоким чувством (само)уверенности (безмятежности, спокойствия, невозмутимости, умиротворенности)»?[942] Результатом стало обогащение терминологической базы для определения сходств и различий между различными культурами[943].

Исходя из логики этой книги, начинающейся с кембриджского платонизма, интересно отметить определенные параллели между индуистской традицией и некоторыми сюжетами, рассмотренными в первой главе. В «Бхагавадгите» разум, конечно, не называется «светильником Господа», но считается божественным. Кришна открывает себя как разум и ум, побуждая своих последователей увидеть божественный характер ума. «В существах же Я – вечное семя… сила разума Я – в разумных, Я – величие в великолепных»[944]. Более того, хотя в индуизме и нет «добродетелей телесности» в терминологии кембриджских платоников, часто слышны утверждения о благе телесности как редкого дара и залога добра[945]. Безусловно, здесь задействованы очень разные философские системы – именно это я и хочу сказать. Расширение предметного поля предоставляет превосходную возможность исследовать сходства и различия между этими отдельными религиозными традициями в действии.

Среди прочих упомянутых в первой главе тем, сравнительный анализ которых в более широком религиозном контексте был бы плодотворен, следует указать на роль добродетелей в практике индуистской и буддийской философии, а также на отношения между разумом и откровением в исламской философии. Например, отмечалось, что индийская философия поощряет медитативную отрешенность, обладающую важным религиозным значением:

Вопреки всевозможным формам теоретизирующей и измеряющей привязанности к миру и несмотря на все заверения в том, что познание должно иметь цель и предназначение и быть средством для достижения цели, индийская традиция разработала концепцию познания и идеалы созерцания, которые коренным образом элиминируют и превосходят все целенаправленные интересы и сами отношения средства-цели. Это не познание как «сотериологический метод», а познание, которое стремится вытеснить любые методы и средства. Освобождение нельзя достичь с помощью каузальных методов или овладения отношениями средства-цели. Напротив, оно означает свободу от самих таких отношений и от мира, который функционирует и существует на их основе. Оно означает чистое, свободное, незаинтересованное созерцание, в котором все причинно-следственные и инструментальные отношения, а с ними и сам мир, становятся прозрачными и несущественными. Познание – это не то, что нужно сделать или выполнить, а открытость абсолютной реальности (Брахману), т. е. реальности, которая не является функцией и проекцией «деяний» и желаний[946].

C этой точки зрения, практика философии идет параллельно с практикой религии. Что касается дискуссии по поводу веры и разума, произошедшее за последнее время переосмысление идей великих исламских философов Аль-Кинди (IX в.), Аль-Фараби (X в.), Аль-Газали (1058–1111), Аверроэса (1126–1198) и др. обеспечивает размышления о религиозном значении доказательства и обоснования новыми историческими референтами[947].

Особый интерес представляют новейшие философские труды, выходящие в Африке и об Африке, поскольку приходится отделять колониальное мышление от туземного и избегать неоправданного наложения внешних, неуместных категорий. Они требуют самокритичного философского анализа, для которого необходимы глубокие знания языков, культуры и истории[948].

Учитывать параллели между религиями и принимать в расчет радикально различные религии в значительной мере помогает журнал «Философия Востока и Запада» (Philosophy East and West), основанный Чарлзом Муром в 1951 г. Помимо чисто светской проблематики, за эти годы в журнале вышло множество философских работ по индуизму, буддизму, конфуцианству и другим не-западным религиям.

Чтобы лучше показать переплетение разнообразных фактов в философии религии и, таким образом, возможность плодотворного философского диалога между религиями, я кратко укажу на четыре уже рассмотренные в данной книге области, которые имеют значение для нетеистических традиций. (1) Буддийская философия предвосхитила юмовские сомнения в субстанциальности «я» и мира[949]. (2) Буддийские мыслители предвосхитили то, что Кант впоследствии сформулировал в виде антиномий[950]. (3) Буддизм может внести весомый вклад в развитие феминизма[951]. (4) Индийские философы размышляют над вопросом о преимуществах работы изнутри религиозных традиций и на их пересечении (индуистско-буддийский диалог). Рассмотрим, например, различие между традицией и ортодоксией, которое проводит Джитендра Натх Моханти:

Ортодоксия предполагает превращение традиции в безжизненную, неизменную структуру. Традиция, в отличие от ортодоксии, является живым процессом созидания и сохранения смысла. Пока традиция жива, она продолжает расти, творить и реагировать на новые ситуации и проблемы. Когда традиция умирает, она нуждается в ортодоксии, чтобы сохранить свою чистоту от возможных искажений и десанктификации. Живая традиция неоднозначна в том смысле, что она может расти и развиваться в самых разных формах. Ошибочно противопоставлять традицию свободе рациональной критики, поскольку рациональная критика находится не в вакууме, а внутри традиции[952].

Я не утверждаю, что в какой-либо из этих четырех областей есть философы, работающие над одинаковыми проблемами – как будто бы шотландец XVIII в. Дэвид Юм говорил на том же языке, что и Будда Сиддхартха Гаутама, или будто бы древние и современные индийские философы занимаются той же проблематикой, что и Макинтайр. Но я полагаю, что достаточное количество параллелей и нестандартный взгляд на традицию, разум и т. д. позволяют развивать достойную кросс-культурную философию[953].

Сегодня большинство текстов по философии религии, используемых в курсах в университетах и колледжах, уделяют некоторое внимание многообразию религий. Издание в 1987 г. авторитетной «Энциклопедии религии» (Encyclopedia of Religion) стало для религиозного плюрализма важной вехой в справочных изданиях.

Как выразился один из рецензентов, «большое положительное значение этой энциклопедии заключается в том, что она решительно помещает философию религии в контекст чрезвычайно широкой совокупности различных верований и практик»[954]. «Рутледжская философская энциклопедия» (The Routledge Encyclopedia of Philosophy) также содержит материал по не-западным традициям. Актуальную, злободневную проблему, стоящую перед современной философией религии, представляет вопрос о том, как понимать природу и значение конкурирующих религиозных представлений о божественном. Главным действующим лицом в этой дискуссии стал британский философ Джон Хик.

Хик удивительным образом соединяет религиозные традиции. В одной из своих ключевых работ, книге «Смерть и Вечная Жизнь» (Death and Eternal Life, 1974 г.), Хик предложил сложную картину загробной жизни, включающую элементы из различных традиций[955]. После долгих лет и множества трудов Хик перешел от широкого теистического понимания Бога к ноуменальной священной реальности, которую он называет «Реальным» (the Real). Хик утверждает, что различные религии дают нам намек на Реальное или ограниченный доступ к нему. Во влиятельной статье «Новая карта мира религий» (The New Map of the Universe of Faiths) Хик допускает, что многие из великих религий мира могут быть откровением Реального:

В историческом плане эти религиозные движения – иудео-христианское, буддийское, индуистское, мусульманское – не являются в сущности соперниками. Они возникли в разное время и в разных местах, и каждое из них распространялось за свои пределы, в окружающий мир первобытной естественной религии до тех пор, пока большинство стран мира не приняло ту или иную из великих откровенных религий. И эта глобальная картина остается относительно неизменной со времени самого своего становления.

Действительно, процесс становления потребовал послушания и нового уровня нравственности и справедливости в жизни Израиля. После этого в Персии появился великий пророк Заратустра; Китай дал нам Лао-Цзы, а затем жили Будда и Махавира, основатель джайнской религии, и, вероятно, в конце этой эпохи была написана Бхагавадгита; Греция подарила нам Пифагора, а потом, в завершение золотого века, Сократа и Платона. Затем, с перерывом в триста лет, пришел Иисус из Назарета и появилось христианство, а после очередного перерыва – пророк Мухаммад и ислам. Предположение, которое необходимо принять во внимание, состоит в том, что все они были моментами божественного откровения[956].

Хик считает, что эти и другие традиции являются разными точками соприкосновения, в которых человек может вступить в связь с одной и той же священной реальностью, т. е. с Реальным. «Великие религии мира воплощают различные восприятия Реального и представления о нем, и, соответственно, различные реакции на него, в зависимости от основных способов человеческого бытия, и в каждой из них человеческое существование переживает преобразование, переходя из эгоцентрической направленности к направленности на Реальность»[957]. Чтобы развить свой главный тезис, Хик обращается к Канту:

Кант проводил различие между ноуменом и феноменом, или между Ding an sich [вещью в себе] и этой же вещью, но явленной человеческому сознанию…В этом направлении кантовской мысли – не единственном направлении, но в том, которое я пытаюсь взять на вооружение в эпистемологии религии – ноуменальный мир существует независимо от нашего восприятия его, а феноменальный мир – это тот же самый мир как он являет себя нашему человеческому сознанию…Я хочу сказать, что люди с разным мировосприятием, формирующим различные религиозные традиции и сформированным ими, переживают и представляют ноуменальное Реальное в виде множества богов и абсолютов, о которых говорит феноменология религии[958].

Одно из преимуществ позиции Хика состоит в том, что она лишает религиозные конфликты смысла. В случае успеха этот подход смог бы примирить различные сообщества и устранить то, что было источником серьезной конфронтации в прошлом.

С начала 1980-х гг. концепция Хика способствовала отказу от понимания так называемых религиозных конфликтов как непримиримых противоречий. Он разрабатывал философию религии, которая уделяла пристальное внимание историческому и социальному контексту. При этом Хик считал, что кажущихся противоречий между пониманиями Реального как личной или безличной реальности можно избежать:

В состоянии встречи «Я-Ты» они переживают [божественную реальность] как личную реальность. Действительно, в контексте этих отношений она является личной: она предстает не как Нечто, а как Он или Она. Когда люди вступают в связь с Реальным в состоянии безличного сознания, они переживают его как безличное, и в контексте этих отношений оно является безличным. Каждая из этих двух базовых категорий, Бог и Абсолют, систематизируется или конкретизируется в реальном религиозном опыте в виде целого ряда богов или абсолютов. Существуют, соответственно, personae и impersonae, сквозь призму которых человек познает Реальное[959].

Предположение Хика вызвало неоднозначную реакцию. Одни говорят, что само понятие «Реального» является неясным (Плантинга) или неоправданным с религиозной точки зрения (О’Хэйр)[960]. Действительно, выразить природу Реального не так-то просто. Хик пишет, что Реальное «нельзя определить в терминах единого или многого, личности или вещи, субстанции или процесса, хорошего или плохого, целенаправленного или нецеленаправленного. Ни одно из точных описаний, используемых в сфере человеческого опыта, нельзя применить буквально к недоступному восприятию основанию этой сферы…Мы даже не можем говорить о Реальном как о вещи или сущности»[961].

Высказывались мнения о том, что Хик обосновал не равную приемлемость различных религий, а скорее их неприемлемость. В своих классических формах иудаизм, ислам и христианство разнятся. Если, скажем, не было воплощения Бога во Христе, то разве христианство не является ложным? В ответ Хик пытался дать конкретным утверждениям о воплощении такую интерпретацию, которая не обязывала бы христиан видеть в словах, что Бог стал плотью, «буквальную истину». С этой точки зрения, «Истину» Воплощения можно толковать следующим образом: в Иисусе Христе (или в повествованиях о Христе) Бог раскрывается. Или: Иисус Христос был настолько един с Божественной волей, что его действия были и остаются функциональным проявлением Божественной природы. Возможно, именно поднятая Хиком проблематика привела к возрождению интереса к философскому осмыслению Воплощения и других верований и практик, специфичных для религиозных традиций[962]. Хик стал ведущей, общепризнанной силой в развитии философии религии в конце ХХ в.

Плюралистические описания божественного или священного не всегда возникают из неевропейских источников, что мы наблюдали на примере Конвей, Спинозы, Гегеля и других философов. Альфред Норт Уайтхед (1861–1947) разрабатывал всеобъемлющую метафизику, в которой Бог сопряжен с миром, связан с процессом его становления и обеспечивает его единство[963]. Систематическая философия Уайтхеда слишком сложна, чтобы кратко ее здесь изложить.

Он стал инициатором проекта по переосмыслению понятия о Боге, предполагающего, что Бог находится в более тесном единстве с миром, чем в классическом монотеизме. Уайтхед считал, что Бог и мир являются взаимозависимыми: они одновременно трансцендентны и имманентны друг другу. Он говорил об отношении между Богом и миром сквозь призму скорее метафизики процесса и событий, а не, скажем, дискретных атомарных объектов[964]. Идеи Уайтхеда получили развитие в философии Чарлза Хартшорна, а также Д. Р. Гриффина, Дж. Кобба, Ш. М. Огдена. Хартшорн проводил всестороннюю критику классического теизма, предлагая заменить его неоклассической концепцией Бога в работе «Божественная относительность: социальная концепция Бога»[965]. Представители философии процесса обычно подчеркивают аффективную связь Бога с миром и отрицают возможность индивидуального бессмертия. Кроме того, они представляют Бога не как трансцендентного и всемогущего, а как реальность, приводящую (или побуждающую) людей к добру. Особенно четко отрицание любой сверхъестественной причинности выражено у Гриффина. «Причина, по которой божественное вмешательство не происходит…носит метафизический, а не просто моральный характер, поскольку фундаментальная взаимосвязь Бога и мира является абсолютно естественной, обусловленной самой природой вещей, а не случайным божественным решением»[966]. Ряд работ, в которых защита теистического понимания Бога сочетается с элементами, напоминающими философию процесса, написал, начиная с середины 1970-х гг., британский философ Стивен Р. Л. Кларк[967].

Конечно, философы, рассматривающие религию с точки зрения философии процесса, обычно расходятся во мнениях с более традиционными христианскими платониками, о которых мы говорили в первой главе, но все же они (подобно Кедворту и Мору) осмысляют Бога сквозь призму современной науки. Представителей философии процесса это привело к более натуралистической теологии – к такой теологии, которая отказывается обращаться к Богу как к сверхъестественной силе, вмешивающейся в мировую истории. И хотя они, безусловно, не выдвигают смелую гипотезу «пластической природы», их понимание связи Бога и мира напоминает критику кембриджскими платониками разорванной, как им казалось, картезианской модели[968]. На самом деле представители философии процесса выступают категорически против механистического понимания мира в духе картезианства. Вместо этого они принимают такую точку зрения на мир, которая имеет общие черты с метафизикой Конвей и Лейбница. Гриффин называет ее «пан-экспериенциализмом». Он считает, что «у каждого реального индивида – в отличие от агрегированных обществ – есть по крайней мере толика опыта и спонтанности (само-определения)»[969]. Просто агрегат был бы слабо связанной группой индивидов, как, например, город. Усматривая повсюду в мире определенные ментальные и чувственные качества, представители философии процесса избегают вопроса о том, каким образом абсолютно нементальные, бессознательные силы порождают обладающую чувственным опытом, ментальную реальность.

В следующей, заключительной, главе я постараюсь завершить портрет современной философии религии.

Глава IX

Религии, доказательство и легитимность

Идеи доброты и Блага поистине загадочны.

Айрис Мёрдок[970]

Чья «Энциклопедия»?

Конец ХХ в. ознаменовался обилием энциклопедических философских справочников, выпущенных ведущими англоязычными издательствами: «Кембридж», «Оксфорд», «Блэквелл», «Рутледж», «Макмиллан» и т. д. Но на протяжении многих лет, с момента своего опубликования в 1967 г., стандартным справочником оставалась восьмитомная макмиллановская «Философская энциклопедия», изданная под редакцией Пола Эдвардса. Даже сейчас она все еще широко представлена в качестве солидного справочника по философии в североамериканских библиотеках. Это справочное издание, содержащее более 900 статей и подготовленное редакционной коллегией, которая выглядит как почетный список самых выдающихся философов того времени, с легкостью заправляло данной областью и представляло ее в течение почти тридцати лет. Его редактор, Пол Эдвардс (профессор философии в Нью-Йоркском университете, а затем в Городском университете Нью-Йорка), открыто признавался в своей необъективности: «Было бы… бессмысленно делать вид, будто бы эта “Энциклопедия” беспристрастна и будто бы мои собственные идеологические предпочтения существенно не повлияли на ее содержание»[971]. По словам Эдвардса, его уклон – аналитическая философия в англосаксонском мире. Точнее говоря, это был такой подход к философии, который (в целом) не признавал возможность положительного доказательства религиозной веры[972]. Статьи самого Эдвардса носят весьма критический характер по отношению к религии. «Мы с моими коллегами редактировали “Энциклопедию” в духе Вольтера и Дидро, Юма и Бертрана Рассела»[973].

Подход Эдвардса к религии граничит c враждебностью в последующих работах, например, в «Энциклопедии неверия», где он утверждает, что «все метафизические притязания традиционных религий несостоятельны» и что «закат религии принесет человечеству неоценимую пользу»[974]. «Чем раньше человечество избавится от этих нездоровых грез [религии], тем лучше»[975]. Рассмотрим следующие, высказанные в таком же духе комментарии Джона Сёрла в работе по метафизике и философии языка:

Ранее книги, подобные этой, должны были бы содержать либо атеистическую критику, либо теистическую защиту традиционной религии. Или же автору пришлось бы по крайней мере встать на позиции разумного агностицизма. Два автора, писавших в каком-то смысле в моем духе, Джон Стюарт Милль и Бертран Рассел, совершали полемические и красноречивые нападки на традиционную религию. В настоящее время никого не волнует вопрос о существовании Бога, и даже считается своего рода дурным тоном пытаться его поднять. Религиозные проблемы подобны проблемам сексуального предпочтения: о них нельзя публично говорить, и даже абстрактные вопросы обсуждают только зануды[976].

Хорошо это или плохо, но современное состояние философии религии совершенно отличается от того, что описывает Сёрл.

На смену макмиллановской «Философской энциклопедии» пришел целый ряд работ, отображающих специфику философии религии.

Кембриджский «Философский словарь» под редакцией Роберта Ауди демонстрирует некоторые достижения в области философии религии, равно как и великолепная «Рутледжская философская энциклопедия», в которой большая часть материала по философии религии была подготовлена Элеонор Стамп. Даже издательство «Макмиллан» опубликовало дополнение к изданию Эдвардса, которое, к ужасу последнего, сбросило господство его англо-саксонской аналитической ориентации[977]. Эдвардс сетует: «Мы с покойным Джеремайей Капланом, занимавшим должность президента “Макмиллана” с 1961 по 1985 г., часто выражали опасения, что после нашей смерти мои преемники удалят из “Энциклопедии” все спорные статьи. Произошло немного иное, – а именно невраждебная трактовка религии, включение статей о Симоне де Бовуар, Ханне Арендт и т. п., – но не менее возмутительное. Г-н Каплан умер, но я все еще здесь, чтобы осудить содеянное»[978].

Что касается комментария Сёрла, то я полагаю, что насчет религии он ошибается не в меньшей степени, чем насчет секса[979]. С самого начала отмечу, что в 1990-х гг. стал издаваться «Филон» (Philo), новый журнал, посвященный дискуссиям о теизме, в редколлегию которого вошел Сёрл (вместе с У В. Куайном, Д. Деннетом, К. Байером и др.). Один из его редакторов, Квентин Смит (не теист), пишет: «Бог не “мертв” в академической среде, он воскрес в конце 1960-х гг. и в настоящее время живет и здравствует на… кафедрах философии. Приветствовать отказ от теизма. было все равно что пытаться остановить приливную волну решетом»[980]. Подробнее об этом мы вскоре поговорим.

Академическая среда

Эта книга начиналась с политического, религиозного обращения к Палате общин философа религии Ральфа Кедворта. Формат, который Кедворт предлагал задать философии религии в те времена, отличается от институциональных условий, в которых мы находимся сегодня, когда данная предметная область имеет в своем распоряжении признанные журналы, такие как «Международный журнал по философии религии» (the International Journal of Philosophy of Religion), такие общества, как, например, «Британское общество философии религии» (the British Society for Philosophy of Religion), конференции и кафедры в колледжах и университетах[981]. Многие ученые охотно признают философию религии вне академической среды, встречается ли она в жизни и творчестве Симоны Вейль или в романах Достоевского, – все это несмотря на то, что академическая среда может быть глубоко враждебна по отношению к философской рефлексии о религии, что, например, знакомо ученым в бывшем Советском Союзе, в Восточной Европе до падения Берлинской стены и в других странах[982]. Тем не менее, как предметная область философия религии имеет прочное институциональное и академическое положение, она регулярно включается во «Всемирный философский конгресс» и представлена в одной из крупнейших формальных организаций философов в мире – «Американской философской ассоциации» (the American Philosophical Association). Философия религии также хорошо представлена в «Американской академии религии» (the American Academy of Religion)[983].

В настоящей главе рассматриваются новейшие философские размышления об отношениях науки и религии и философские дискуссии по вопросам, с которых эта книга начиналась. Один из способов определить развитие данной области – сравнить нынешние дискуссии с отдельными спорами XVII столетия. Следовательно, я предлагаю «ситуационное исследование» современной философии религии. Анализ проблемы зла может показать сегодняшнюю широту философии религии. После краткой интерлюдии, содержащей субъективные комментарии по поводу дружбы и предметного поля философии религии, речь пойдет о роли философии религии в политической рефлексии, как в академической среде, так и за ее пределами. Таким образом, в заключение в этой главе поднимаются некоторые из тех же самых проблем, которые волновали Кедворта в 1640-е гг.

Наука и религия

Как говорилось в первой и шестой главах, отношения между наукой и религией были и остаются неоднозначными. У давно известной истории, натравливающей религию и науку друг на друга, множество авторов. Вероятно, в Новое время Джон Уильям Дрейпер (1811–1882) и Эндрю Диксон Уайт (1832–1918) стали первыми, кто настаивал на их внутреннем конфликте, заменив этим более благосклонное описание взаимоотношений науки и религии, данное Уильямом Уэвеллом (1794–1866). Но хотя такие наши современники, как Ричард Докинз, скорее всего, займут сторону Дрейпера и Уайта, представление Уэвелла о взаимодействии науки и религии набирает силу. Во влиятельных работах ХХ в. высказывалось предположение о том, что современная наука имеет теологические корни[984]. Весьма близкие по духу труды были написаны Эрнаном Макмаллином, Иеном Барбуром, Филипом Клэйтоном, Нэнси Мерфи, Джоном Полкинхорном, А. Р. Пикоком, Басом ван Фраассеном, Гэри Фернгреном, Алистером Макгратом, Венцелем ван Хайстином, Фредериком Зуппе и др. Их труды посвящены не книге Бытия или эволюции, а тому, каким образом религии (теистические и нетеистические) можно совместить с современной наукой. Так, например, Иен Барбур показал, чем научные модели мира напоминают религиозные модели. Морис Мандельбаум, вероятно, выражает точку зрения многих (но далеко не всех) философов науки, отвергающих «традиционный взгляд на место религии в мысли XIX в.», согласно которому «наука и религия находились в состоянии открытой вражды и между ними шла бесконечная война»[985].

Несмотря на то, что большинство упомянутых здесь сторонников совместимости науки и религии являются реалистами – то есть, они считают, что и наука, и религия предлагают объяснения реальности, которые могут быть истинными или ложными – некоторые защитники религии обижаются на то, как современная философия науки ставит под вопрос гегемонию и безличную объективность науки.

В 1962 г. Томас Кун опубликовал свою знаменитую работу «Структура научных революций», в которой опровергал представление о том, что наука является чисто бескорыстной деятельностью, ведущейся на основании объективно установленных принципов. «Как в политических революциях, так и в выборе парадигмы нет инстанции более высокой, чем согласие соответствующего сообщества. Чтобы раскрыть, как происходят научные революции, мы поэтому будем рассматривать не только влияние природы и логики, но также эффективность техники убеждения в соответствующей группе, которую образует сообщество ученых»[986]. Кун оспаривал представление о том, что научное развитие происходит путем безличного соблюдения правил доказательства. «Поэтому химики не могли просто принять теорию Дальтона как очевидную, ибо много фактов в то время говорило отнюдь не в ее пользу. Больше того, даже после принятия теории они должны были биться с природой, стремясь согласовать ее с теорией, и это движение по инерции в известной степени захватило даже следующее поколение химиков»[987]. Считалось, что Кун воспевает практически анархическую теорию разума. Я не думаю, что это действительно так. Кун полагал, что за развитие науки отвечают практика и идеалы научного сообщества. Он не утверждал, например, что Дальтон манипулировал фактами. Тем не менее, Кун заставил некоторых философов усомниться в том, что научное мышление представляет собой однозначное соответствие эмпирических данных и теории. В философии Пола Фейерабенда мы сталкиваемся с радикальным сомнением в строгих методах, в котором он уходит намного дальше Куна:

Идея метода, содержащего жесткие, неизменные и абсолютно обязательные принципы научной деятельности, сталкивается со значительными трудностями при сопоставлении с результатами исторического исследования. При этом выясняется, что не существует правила – сколь бы правдоподобным и эпистемологически обоснованным оно ни казалось, – которое в то или иное время не было бы нарушено. Становится очевидным, что такие нарушения не случайны и не являются результатом недостаточного знания или невнимательности, которых можно было бы избежать. Напротив, мы видим, что они необходимы для прогресса науки[988].

У науки как объективной нормативной деятельности есть множество защитников. Я просто хочу отметить, что, скажем, изначальные требования Венского кружка лишились в каком-то смысле веры в науку как безличный, объективный идеал[989].

Важным местом встречи науки и религии стала экология. В этой области активно обсуждаются причины современного экологического кризиса[990]. Но также здесь проводится множество исследований, посвященных тому, каким образом религии мира могут формировать и поддерживать экологическую ответственность[991].

Развитие экологии как деятельности, объединяющей (почти) все науки, привело к возрождению философии природы, считающей, что мир природы переплетается с ценностями. Это означает, что проблемы, связанные с механистическим пониманием природы, о которых мы говорили с первой по третью главы, вновь стали актуальными. В «Смерти природы» Кэролин Мерчант пишет:

Развитие механицизма заложило основу для нового синтеза мира, общества и человека, под которыми понимались упорядоченные системы механических частей, подчиняющихся законам и подлежащих прогнозированию посредством дедуктивных рассуждений. Новая концепция личности как рационального хозяина страстей, заключенных в машиноподобном теле, стала вытеснять понятие личности как неотъемлемой составляющей единой гармонии органических частей с миром и обществом.

По сути, механицизм изображал природу мертвой, инертной и манипулируемой извне. Его правдоподобность как философской системы быстро возрастала во второй половине XVII в.[992]

Мерчант и другие философы ставят под сомнение как научные, так и философские основы механицизма. Осознание пользы природных экосистем и сомнения в редукционистском отношении к науке (при котором только физика оказывается настоящей наукой) подготовили почву для возрождения научно информированных религиозных взглядов на природу[993].

Диалог между наукой и религией не ограничивается теизмом. Теоретическому осмыслению подвергались вопросы совместимости индуистской космологии и современной физики[994]. Некоторые буддийские философы считают, что современная наука подтверждает их представления о непостоянстве и причинной взаимозависимости объектов в мире (пратитья-самутпада)[995]. Конфуцианство и даосизм, наряду с индуизмом и буддизмом, в особенности заинтересованы в этике и ценностях прикладных наук, таких как медицина и сельское хозяйство. Современные англоязычные тексты по экологической этике зачастую содержат материал по не-западной философии религии.

Назад – к началу

В данном разделе мы рассмотрим вопросы, имеющие непосредственное отношение к проблематике первой главы: определению, защите и критике теизма. Необходимо подчеркнуть, что в настоящее время философское осмысление религии предполагает изрядное количество аналитических, аккуратных возражений против теизма. В приложении к этой книге я привожу список ряда ведущих философов, стремящихся положительно оценивать божественные атрибуты и теистические аргументы. Одни критики философского теизма (как Пол Эдвардс) руководствуются тем, что теистическая религия вредна и лишена достоинств, тогда как другие открыто признают привлекательность теистического представления о Боге. Энтони Кенни, философ-нетеист и один из самых выдающихся ныне здравствующих историков философии, дает теизму следующую оценку:

Если Бога нет, то Бог – это самый грандиозный плод человеческого воображения. Ни один другой плод воображения не принес такого обилия идей, не был столь сильным источником вдохновения для философии, литературы, живописи, скульптуры, архитектуры и драматургии. Рядом с идеей Бога самые оригинальные изобретения математиков и самые незабываемые драматические персонажи выглядят лишь побочными продуктами воображения: Гамлет и квадратный корень из минус единицы – ничто в сравнении с этим[996].

Обратим внимание также на Роджера Скрутона, считающего, что даже если бы теистическое представление о Боге потеряло свое культурное значение, философское исследование идеи Бога осталось бы жизненно важным:

На мой взгляд, наша самая острая философская потребность состоит в том, чтобы понять природу и значение силы, которая некогда скрепляла наш мир и которая в настоящее время теряет свою власть, – силы религии. Возможно, религиозная вера в скором времени уйдет в прошлое, однако более вероятно, что верования, близкие религии по функции, структуре и духу, заполнят вакуум, оставленный Богом. В любом случае мы должны понимать, что лежит в основе религии. Именно религиозные идеи породили человеческий мир и субъекта, в нем обитающего[997].

Философы, о которых пойдет речь в этом разделе, в основном, принадлежат к аналитической традиции; кроме того, зачастую они тяготеют к реализму и принимают разновидность фаллибилизма.

Аналитическая философия религии – как теистическая, так и нетеистическая – обычно склоняется к реализму. Другими словами, существует общепринятое мнение о том, что метафизика – это живой выбор. Как говорит Николас Уолтерсторф: «Неверно, будто бы мы [аналитические философы религии] не смогли рассмотреть кантианскую альтернативу и, следовательно, по-прежнему бродим в непросвещенной наивности; напротив, мы рассмотрели аргументы Канта, и они не оправдали себя. Кант – это не какой-то факт природы, с которым можно только смириться и никак иначе»[998]. Аналитические философы религии приложили много усилий, чтобы развить эту реалистическую программу[999].

Будучи реалистической, аналитическая философия религии в целом не опирается на картезианские критерии абсолютной достоверности. Иначе говоря, почти никто не претендует на неоспоримую, неопровержимую достоверность своих теистических и нетеистических убеждений. Уолтерсторф предлагает следующий взгляд на эту предметную область:

Мне кажется, можно сказать, что практически никто из тех, кто сегодня занимается аналитической философией религии, не принимает эвиденциалистское требование Локка. Кто-то может принимать ту или иную его строго ограниченную версию, но почти никто не будет принимать его в той безоговорочной форме, в которой Локк его выдвинул. Почти никто не будет утверждать, что каждый, если он хоть чуточку религиозен, обязан следить за тем, чтобы его религия была рациональной и основанной на доказательстве, состоящем из несомненных фактов[1000].

То же самое можно сказать и о нетеистах. Многие нетеисты, в том числе Джеймс Харрис и Уильям Роу, не претендуют на то, что их знание о ложности теизма является бесспорно достоверным.

В этом разделе мы рассмотрим три области философии религии, в которых теизм заслужил (и продолжает заслуживать) повышенное внимание: божественные атрибуты, теистические аргументы и проблематика, специфическая для теистических религий.

Божественные атрибуты

В настоящее время существует множество выполненных на высоком уровне работ, посвященных когерентности и ценности таких божественных атрибутов, как всемогущество, всеведение, благость, вездесущие, вечность, необходимость, бестелесность, самобытность (aseity), бестелесность, простота, свобода, бесстрастие и способность к страданию. Иногда внимание сосредотачивается на анализе одного атрибута. Я кратко опишу две оживленных дискуссии, а затем попытаюсь пролить свет на то, что можно назвать гибкостью теизма. Инструментами ведения дискуссий выступают мысленные эксперименты (воображаемые ситуации), независимые философские аргументы (так, анализ божественного знания опирается на эпистемологию), а также Священное Писание и практики теистической традиции.

Давайте кратко рассмотрим современные работы по всемогуществу, поскольку именно этот атрибут Кедворт подчеркнул в своем обращении к Палате общин, с которого данная книга начиналась. Значительное внимание в прошлом и начиная с 1970 г. уделяется пределам всемогущества. Существует парадокс камня: если Бог всемогущ, то Бог может выполнить любое действие. Если Бог может выполнить любое действие, то Он может сделать такой тяжелый камень, что никто не сможет его поднять. Но если бы камень был настолько тяжелым, что никто не смог бы его поднять, то и Бог не смог бы его поднять. Поэтому Бог не всемогущ, поскольку либо Бог не может сделать камень настолько тяжелым, что никто не сможет его поднять, либо Бог может сделать такой камень, но тогда это приведет к действию, которое Бог не сможет выполнить. На мой взгляд, сложился почти единодушный консенсус в отношении того, что такую головоломку можно решить, уточнив, что всемогущество не предполагает способности вызывать логически и метафизически невозможные состояния дел. По-видимому, следующее состояние дел содержит в себе логическое противоречие: существует настолько тяжелый камень, что существо, которое может поднять любой камень, не может поднять его. Это состояние дел подобно существованию квадратного круга в двумерном пространстве, что очевидно невозможно[1001]. Снятие парадокса камня позволяет избежать бесконечного множества подобных парадоксов, например: может ли Бог сделать столько каши, что даже Бог не сможет ее съесть?

Однако острота вопросов нарастает, когда парадокс направлен против совместимости всемогущества и свободы. Утверждалось, что всемогущество несовместимо с наличием свободных существ. Дж. Л. Макки предположил, что всемогущее существо не может создать существа, которые оно не может контролировать. Если бы Бог создал такие свободные, самостоятельные существа, то Он перестал бы быть всемогущим[1002]. Высказывались по крайней мере три возражения. Во-первых, отмечалось, что такое положение дел, когда Бог непосредственно контролирует существо, которое не подвластно непосредственному контролю Бога, метафизически невозможно и, следовательно, не имеет отношения к всемогуществу (как и пресловутая проблема с квадратным кругом). Во-вторых, высказывалось предположение, что творение свободных существ подразумевало бы не потерю всемогущества, а реализацию всемогущества. Третий вариант понимает всемогущество как несущественное или случайное свойство Бога. Если Бог всемогущ, то Бог может вообще или временно отказаться от этого атрибута. Само существование свободных существ зависело бы, в том числе, от того, что Бог творит эти существа и поддерживает их существование вместе с их способностью к свободному волеизъявлению. Такое самоограничение было бы отнюдь не преуменьшением божественного могущества, а его реализацией.

Еще более острой является дискуссия о соотношении могущества и благости. Если Бог всемогущ, может ли Бог сделать зло ради него самого? Утверждалось, что если Бог свободно и по-настоящему способен совершать благие деяния, то Он должен обладать способностью совершать злые деяния[1003]. Более того, если Бог не может творить зло, то не получается ли, что существует более могущественное существо, а именно то, которое делает добро, но может делать и зло? У христиан, верующих в то, что Иисус – это Бог и человек, были основания считать, что Бог может сделать зло, поскольку, согласно традиции, Иисус подвергался искушению сделать зло. Судя по всему, настоящее искушение предполагает, что человек может ему поддаться.

На мой взгляд, наиболее вескими ответами, озвученными сторонниками сущностной благости Бога, стали те, в которых высказывалось сомнение в том, что способность совершать злые деяния связана с подлинным божественным могуществом. Возможно, наша способность делать добро или зло специфична для человеческой свободы, но Бог обладает более высокой степенью сущностной благости. Определенные аргументы в пользу представления о том, что злодеяние является несовершенным или ущербным могуществом – это неспособность быть совершенным или божественным, можно найти у Ансельма, Аквината и ряда других мыслителей. Некоторые философы утверждают, что в основе религиозного благоговения перед величием Бога лежит поклонение Богу как благому по своей сущности существу, а не чистому могуществу. С их точки зрения, «всемогущество» нужно понимать как максимальную власть совершенного или по сущности благого существа – существа, обладающего другими божественными атрибутами, такими как всеведение и т. д.[1004]

Этот переход к божественной или в сущности благой власти находит отклик у некоторых феминисток (как уже указывалось в седьмой главе), сетующих по поводу философии безгранично властвующего Бога.

В качестве ответа на предшествующие доводы в пользу способности Бога творить зло, было высказано мнение, что Бог достоин восхваления, поскольку благая божественная природа вызывает восторг и трепет, а не только облегчение от того, что Бог не проявляет способность делать зло ради него самого. Что касается искушения Христа, пожалуй, вас можно искушать сделать что-то, если вы считаете, что можете это сделать, даже если на самом деле (как оказывается) вы этого не можете[1005].

Вера в сущностную благость Бога сыграла определенную роль в философской интерпретации деятельности и характера Бога, описанных в Библии[1006]. Библия изображает Бога ревнивым, повелевающим истребить хананеев, запрещающим гомосексуализм и так далее, что некоторые (но далеко не все) современные христиане считают проблематичным. Те, кто верит в непогрешимость и безошибочность Библии, пытаются либо дать этому портрету новое истолкование (например, запрет на гомосексуализм был направлен против практики храмовой проституции, а не против однополого союза любящих и верных друг другу людей), либо подчинить свои моральные убеждения библейскому авторитету, приходя к выводу (например), что божественное приказание истребить хананеев совместимо с благостью Бога. У тех, кто верит, что Библия является боговдохновенной и откровенной, но не непогрешимой и безошибочной, есть больше возможностей считать «проблемные учения» скорее результатом человеческой интерпретации, чем истинными, богооткровенными заповедями[1007]. Иногда явно антропоморфный библейский язык – например, когда говорится, что Бог ревнив или гневен – может смягчаться верой в божественную сущностную благость[1008].

В этих работах по всемогуществу можно встретить скорее разнообразие позиций, которые можно было бы оспаривать или развивать, чем какой-то единичный анализ, который мы должны были бы принять или отвергнуть. Широта или гибкость теизма еще более заметна в текстах, посвященных всеведению.

Прежде всего, всеведение может не показаться похожим на ящик Пандоры божественных атрибутов. Заключения, подобные следующему, кажутся весьма простыми: существо является всеведущим, если оно знает все истинные пропозиции. Можно дополнить его, добавив, что всеведущее существо будет знать о том, что все истинные пропозиции являются истинными, и о том, что все ложные пропозиции являются ложными. Трудности, напоминающие парадокс камня, возникают тогда, когда дело доходит до более тонкого анализа пропозиций. Если мне больно, я знаю, что пропозиция «мне больно» истинна, но в данном случае Бог знает об истинности не этой пропозиции, а пропозиции «Талиаферро больно». Пожалуй, эту головоломку можно отбросить на том основании, что мы с Богом знаем, что существует состояние дел «Талиаферро больно»; ведь для обозначения одного и того же состояния дел могут использоваться разные пропозиции. Таким образом под всеведением можно понимать то, что Бог знает все состояния дел, которые существуют – или, для полноты картины, всеведущее существо знает все состояния дел, которые существовали, существуют и будут существовать[1009]. Однако, как только о всеведении начинают говорить с точки зрения прошлого и будущего, возникают более серьезные проблемы.

Может ли Бог как всеведущее существо знать (по крайней мере наше) будущее?[1010]

Если Бог сейчас знает, что вы будете делать завтра (например, вы по собственной воле будете вставать с кровати), можете ли вы сделать иначе? Всеведение Бога традиционно считается абсолютно достоверным – Богу не нужно угадывать будущее или иметь дело со всего лишь вероятными исходами. В таком случае предведение будущего, по-видимому, влечет за собой или предполагает, что будущее зафиксировано или (в какой-то степени) уже предопределено. Линда Загзебски формализовала проблему предведения и свободы следующим образом:

1. Вчера Бог безошибочно считал, что «Б». (Допущение о безошибочном предведении).

2. Сейчас необходимо, что Бог вчера считал, что «Б». (Принцип необходимости прошлого).

3. Необходимо, что если Бог вчера считал, что «Б», то «Б». (Определение безошибочности).

4. Следовательно, теперь необходимо, что «Б». (2–3, перенос принципа необходимости).

5. Если сейчас необходимо, что «Б», то вы не можете завтра не встать с кровати ровно через семь минут после пробуждения. (Определение необходимого).

6. Следовательно, вы не можете завтра не встать с кровати ровно через семь минут после пробуждения. (4–5, modus ponens).

7. Если вы не можете не выполнить некое действие, то ваше действие не является свободным. (Принцип альтернативных возможностей).

8. Следовательно, когда завтра вы встанете с кровати, это действие не будет свободным. (6–7, modus ponens)[1011].

Как и в случае с атрибутом всемогущества, в нашем распоряжении есть несколько доступных опций. Вот пять возможных вариантов.

Можно отрицать, что всеведение предполагает знание будущего свободного действия. Вполне вероятно, что будущее не существует (в настоящий момент) и, таким образом, ваш завтрашний добровольный подъем с кровати через семь минут после пробуждения не является обстоятельством или фактом, превращающим релевантную пропозицию о вашем подъеме с кровати в истинную или ложную. Отрицание того, что будущее предопределено (и, следовательно, не подчиняется одним и тем же условиям, что и прошлое) восходит своими корнями к Аристотелю. До тех пор пока всеведение Бога предполагает знание того, что метафизически можно знать, всеведение Бога не распространяется на будущее, поскольку оно в принципе непознаваемо[1012]. Ограничение всеведения в любой момент времени тем, что можно именно в этот момент времени знать, является для данной теистической стратегии ключевым, поскольку аристотелевский аргумент в пользу неопределенности будущего может привести к серьезному анти-теистическому аргументу: если для всеведения необходимо знание будущее, а знание будущего невозможно, то и всеведение невозможно[1013].

Во-вторых, можно отрицать, что Божие «предведение» носит временной характер. Строго говоря, Бог вечен и не имеет временного измерения. С этой точки зрения, божественное предведение нельзя ставить в один ряд с предведением во времени. Бог не предвидит ваши будущие свободные действия; Бог знает их от вечности или вне времени. Иногда такой подход называют решением Боэция в честь римского философа Боэция (480–525). Пожалуй, наиболее разработанную аргументацию в пользу вечности Бога сформулировали Элеонор Стамп и Норман Кретцманн[1014].

В-третьих, существует так называемое оккамистское решение, в честь английского схоласта Уильяма Оккама (1290–1349). С этой точки зрения, в настоящий момент знание Бога о том, что завтра вы свободно встанете с кровати, зависит от вашего свободного действия. Линда Загзебски формулирует эту «обратную контрфактичную зависимость» следующим образом: «В силах Джонса было сделать в Т2 [какой-то момент в будущем по отношению к T1] нечто такое, что если бы он это сделал, Бог не знал бы того, что [Бог] на самом деле знал в T1»[1015].

В-четвертых, молинистское решение утверждает, что Бог обладает средним знанием – знанием, находящимся между знанием необходимых истин и знанием собственной воли Бога. Бог также знает, что человек будет делать в любых (и, следовательно, во всех) возможных обстоятельствах. Таким образом проблема предведения разрешается (как говорят) апелляцией к Богу как к Творцу. Бог знает будущие свободное акты, зная то, какие люди сотворены[1016].

Пятый вариант отрицает, что совершение свободного действия человеком предполагает настоящую возможность поступить иначе. Этот вариант может либо принимать форму детерминизма, либо избирать какую-нибудь другую философскую стратегию, предполагающую, что недетерминированная свобода совместима с контролируемым, предсказуемым результатом[1017].

Таким образом есть ряд альтернативных ответов на некоторые парадоксы божественных атрибутов. Поскольку атрибуты, составляющие теистическое представление о Боге, носят взаимозависимый характер, многие работы по философии религии конца ХХ в. пытаются согласовать сразу несколько божественных атрибутов или вскрыть противоречия между ними[1018]. Несмотря на то что основное внимание я уделяю альтернативным вариантам для теизма, эти проекты также предоставляют достаточно материала для критики теизма[1019].

Теистические аргументы

В настоящее время формулировке и критике аргументов в пользу существования Бога посвящено множество работ[1020]. В этом разделе я остановлюсь на одной из стратегий, напоминающей ход мысли кембриджских платоников. Если коротко, это аргумент от сознания и телеологии.

Согласно так называемому аргументу от сознания, объяснение возникновения сознания ставит проблему перед натурализмом и дает теизму шанс. Сегодня целый ряд материалистов признает, что очень трудно согласиться с тем, что сознательные, ментальные состояния являются физическими элементами или процессами. Майкл Локвуд следующим образом описывает состояние современного материализма:

Позвольте мне с самого начала расставить точки над «i». Я считаю себя материалистом постольку, поскольку полагаю, что сознание представляет собой разновидность мозговой активности.

Но, с другой стороны, мне кажется очевидным, что никакое описание подобной мозговой активности на существующем языке физики, физиологии или функциональных или вычислительных ролей даже приблизительно не способно ухватить специфику сознания. Действительно, недостатки всех современных редукционистских программ настолько бросаются в глаза, что невозможно представить себе, будто профессиональный философ, беспристрастно глядя на эти программы, стал бы даже на мгновение принимать их всерьез, если бы не глубоко укоренившееся мнение, что сегодняшней физике в принципе удалось описать реальность и, следовательно, нечто вроде того, что предлагают редукционисты, должно быть верным. На мой взгляд, само существование сознания в каком-то смысле является живым доказательством объяснительной ограниченности современной физики[1021].

И это далеко не единичная жалоба среди современных философов сознания[1022]. Учитывая исходное допущение о полностью физической и лишенной сознания природе космоса, появление сознания кажется загадкой. Колин Макгинн пишет: «Мы хорошо представляем себе, как Большой Взрыв привел к возникновению звезд и галактик, в основном под действием гравитации. Но нам не известна сила, способная объяснить, каким образом постоянно расширяющиеся куски материи могли бы породить субъективную сознательную жизнь»[1023]. Как я уже отмечал в шестой главе, зачастую именно трудности, связанные с объяснением возникновения сознания, приводят некоторых философов к отрицанию реального существования сознательных, субъективных состояний. Из-за проблематичности определения субъективного опыта с помощью «точных… базисных свойств материи и энергии», элиминация опыта у Черчлэнда кажется многим материалистам необходимой, хотя очевидная реальность сознания делает ее в то же время неприемлемой.

В связи с этим обновленный теистический аргумент двадцать первого века принимает в работах Ричарда Суинберна, Р. М. Адамса и других философов следующий вид[1024]. С точки зрения теизма, для возникновения сознания в упорядоченном космосе есть причина. Существование сознания в (предположительно) благом мире является достойным объектом благой, реальности (Бога), действующей целенаправленно. С точки зрения нетеистического натурализма, нет никаких оснований полагать, что сознание и благой мир могли бы возникнуть или вообще существовать[1025]. Если натурализм и теизм являются двумя наиболее правдоподобными мировоззрениями, то некоторые основания для предпочтения теизма все же имеются.

Безусловно, следует учитывать многочисленные возражения, замечания и уточнения: почему выбор объяснения ограничивается теизмом и натурализмом? Зачастую современные материалисты признают проблематичность объяснения возникновения сознания действием бессознательных сил, но можем ли мы должным образом считать, что сознательная реальность привела к возникновению такого природного, физического мира, как наш? Другими словами, можно ли обратить (материалистическую) обеспокоенность Д. М. Армстронга по поводу порождения ментального физическим, чтобы сделать проблематичным представление о порождении физического ментальным? Армстронг пишет:

Представить себе, что нервная система, достигая определенного уровня сложности, обнаруживает новые свойства, не так уж трудно. Также не вызывает особых проблем и представление о том, что нервная система, достигая определенного уровня сложности, по-новому влияет на уже существующие феномены.

Но совсем другое дело утверждать, что нервная система может создавать что-то еще [ментальные элементы], совершенно отличное от нее по своей природе, и создать его не из каких-либо веществ[1026].

Осмысление и анализ возражений и замечаний выходит за рамки этой книги. Здесь я просто указываю на точки соприкосновения между философией сознания и возрождением теистических аргументов в пользу существования Бога.

Теистическая проблематика

Сегодня философы религии, судя по всему, увереннее ориентируются в исследовании конкретных учений и практик в религиозных традициях, чем в эру позитивизма. Философскому осмыслению подверглись молитвы, чудо, религиозный ритуал, таинства, Боговоплощение и Троица. В числе популярных тем в последнее время оказывается разработка различных трактовок Боговоплощения. Согласно одной из них, Богочеловек Иисус Христос – часть более общего, основополагающего сознания (mind) Бога. С этой точки зрения, Боговоплощение предполагает полное воплощение, при котором сознание Бога функционирует физически (в смысле деятельности, чувственного восприятия, организации человеческой жизни Христа) как человек посредством самоограничения божественного сознания[1027]. Кроме того, дискуссии о Боговоплощении создали выгодные условия для сравнения христианской и индуистской концепций аватар, в которых божественное существо проявляет себя как человек[1028].

Завершая данный раздел, посвященный рецепции современной философией религии многих из встретившихся нам в XVII в. тем, я также подчеркну тот факт, что многие вопросы более ранней средневековой философии религии в настоящее время подвергаются переосмыслению и получают все большее внимание. Инициаторами этого процесса стали два выдающихся томистских автора – Жак Маритен (1882–1973) и Этьен Жильсон (1884–1978)[1029]. Ф. Р. Коплстон известен в первую очередь как историк философии, но, как оказалось, он также внес существенный вклад в современную философию религии. (Полагаю, можно с уверенностью сказать, что многие светские философы были потрясены тем, что Коплстон, священник-иезуит, написал одну из лучших, предельно объективных историй западной философии во второй половине ХХ в.). Существует целый ряд прекрасных текстов и критических интерпретирующих работ, интересных тем, кто хочет ознакомиться как с исторической, так и с философской точки зрения с важнейшими проблемами и спорами в эпоху Средневековья[1030].

Для того чтобы продолжить наш очерк развитии философия религии в течение последних тридцати лет, давайте кратко рассмотрим, каким образом сегодня решается проблема зла.

Зло и философия религии: ситуационный анализ

Сегодня философские исследования, посвященные религиозным импликациям проблемы зла, исходят из более широкого контекста, чем христианство и авраамические религии. Например, разговор о проблеме зла может открываться вызовом Будды в VI в. до н. э.: «Если Брахман и есть Господь всего мира и Творец множества существ, то почему (i) он сделал мир несчастным, а не счастливым, или (ii) зачем он наполнил мир несправедливостью, обманом, ложью и тщеславием, или (iii) Господь всего сущего – злой Господь, ибо он установил несправедливость, когда мог бы установить справедливость»[1031]. И в число возможных вариантов ответа входят индуистские и прочие неиндуистские элементы, такие как обращение к кармической справедливости. Например, Радхакришнан прибегает к карме, а также решительно настаивает на том, что ответственность за зло лежит на разных душах:

Души не равны между собой: одни счастливы, а другие несчастны. Означает ли это, что Божество также способно на страсть и злобу? Если в мире так много страданий, должны ли мы также считать его жестоким? По этим причинам Брахман не может быть причиной мира. Однако эти возражения не имеют силы. Неравенство в творении обусловлено достоинствами и недостатками тварей. Господь в них не виноват. Вот аналогия. Как Парджанья, божество дождя, является общей причиной произрастания риса, ячменя и других растений, и различия обусловлены потенциальными возможностями самих семян, так и Бог является общей причиной творения, тогда как различия обусловлены достоинствами и недостатками индивидуальных душ[1032].

Сегодня существуют успешные кросс-культурные исследования, посвященные пониманию страдания в различных религиозных и культурных традициях[1033]. Это позволяет ученым опираться на разные представления о могуществе Бога или о сакральном, а также на различные образы загробной жизни при решении проблемы зла. Например, высказывается мнение, будто бы вера в реинкарнацию скорее укрепляет христианство, а не подрывает его[1034]. Кроме того, также получила философское выражение своего рода реинкарнация, но не в этом мире, а в непрерывной цепи иных миров[1035].

Несмотря на то, что к проблеме зла в настоящее время подходят с позиций религиозного плюрализма, дискуссии в англоязычном мире, в основном, продолжают разворачиваться вокруг теизма, атеизма и агностицизма. Ниже я рассмотрю шесть общих тем, характерных для современной философской литературы.

Чувствительность к объему и силе доказательств. В свое время были популярны споры о несовместимости какого-либо зла с благим всемогущим и всеведущим Богом[1036]. Теперь многие вынуждены соглашаться с тем, что Бог допускает некоторое зло в том случае, если устранение зла привело бы к еще большему злу или если бы (при определенных ограничениях) зло было необходимым условием каких-то весомых благ, или если бы зло было неизбежным последствием высшего блага. В чрезвычайно влиятельной статье Уильям Роу пишет:

Сильные страдания человека или животного сами по себе плохи и злы, даже если иногда они могут быть оправданы тем, что составляют часть некоторого блага или приводят к некоторому благу – такому благу, которое без них было бы недостижимо.

То, что само по себе является злом, иногда может быть благом в качестве средства, потому что оно приводит к тому, что является благом само по себе. В этом случае, оставаясь злом самим по себе, сильные страдания человека или животного представляют собой зло, допущение которого, тем не менее, может быть морально оправданным[1037].

В основу такого компромиссного решения о допустимости (в принципе) некоторого зла главным образом легли аргументы Алвина Плантинги и других философов, согласно которым реализация некоторых благ, например свободной воли, оправдывает допущение зла[1038]. Эта аргументация (если ее признать успешной) устанавливает, что совместимость зла с благим Богом возможна по крайней мере с логической точки зрения. Подобную стратегию называют защитой, а не теодицеей, поскольку она не показывает, что то зло, которое на самом деле существует, допустимо. Тем не менее, в настоящее время большинство дискуссий разворачивается вокруг вопроса о том, имеются ли основания полагать, что зло может быть оправданным. Достаточно ли просто защищать теизм? Или же теизму необходима теодицея?

Роу разрабатывает одно из самых наглядных доказательств в пользу так называемого «дружественного атеизма». Он дружествен постольку, поскольку Роу, сам будучи атеистом, считает, что, несмотря на существование зла, можно быть рациональным теистом. Для начала рассмотрим его трехшаговое доказательство атеизма:

1. В некоторых случаях всемогущее, всеведущее существо могло бы предотвратить сильные страдания, не теряя при этом некоторого большего блага или не допуская некоторого эквивалентного или худшего зла.

2. Всеведущее, абсолютно благое существо предотвращало бы любые сильные страдания, которые оно бы могло предотвратить, не потеряв при этом некоторого большего блага или не допустив некоторого эквивалентного или худшего зла.

3. Не существует всемогущего, всеведущего, абсолютно благого существа[1039].

Затем Роу описывает ставшую теперь знаменитой картину страдания:

Предположим, что в каком-то далеком лесу молния ударила в сухое дерево, из-за чего вспыхнул лесной пожар. В ловушку огня попал олененок; страшно обгоревший, несколько дней он лежал в ужасных мучениях, пока смерть не облегчила его страдания. Насколько можно судить, сильные страдания олененка бессмысленны. Мы не видим здесь никакого большего блага, так чтобы для предотвращения страданий олененка пришлось бы либо отказаться от этого блага, либо же допустить эквивалентное или худшее зло. Также мы не видим никакого эквивалентного или худшего зла, настолько сильно связанного со страданиями олененка, что оно должно было бы непременно произойти, если бы страдания олененка были предотвращены. Разве не могло бы всемогущее, всеведущее существо предотвратить очевидно бессмысленные страдания олененка?[1040]

Роу проводит четкий анализ, который стоит процитировать, поскольку он не считает, что данный пример страдания безоговорочно обосновывает атеизм:

Следует признать, что случай очевидно бессмысленных страданий олененка не доказывает, что (1) верно. Поскольку, даже если мы не в состоянии понять, почему страдания олененка необходимы для достижения некоторого большего блага (или предотвращения некоторого эквивалентного или худшего зла), отсюда едва ли следует, что они не необходимы. В конце концов, мы часто удивляемся тому, как те события, которые мы считали не связанными между собой, оказываются тесно связанными. Возможно, страдания олененка связаны невидимым для нас образом с некоторым известным благом, перевешивающим его страдания. Более того, вполне возможно, что страдания олененка неразрывно связаны с неизвестными нам благами, о которых мы даже представления не имеем. Действительно, мы, по-видимому, должны были бы обладать чем-то вроде всеведения, чтобы претендовать на знание того, что страдания олененка не связаны ни с каким большим благом таким образом, что всемогущее, всеведущее существо не смогло бы достичь данного блага, не допустив этих страданий или некоторого эквивалентного или худшего зла. Следовательно, случай страданий олененка, безусловно, не позволяет установить истинность (1)[1041].

На самом деле Роу признает, что если у кого-то есть независимые причины для веры во всеблагого Бога, то он вполне мог бы ответить на аргумент Роу следующим образом:

(не-3) Существует всемогущее, всеведущее, всеблагое существо. (2) Всеведущее, абсолютно благое существо будет предотвращать любые сильные страдания, которые оно может предотвратить, не потеряв при этом некоторого большего блага или не допустив некоторого эквивалентного или худшего зла.

Следовательно:

(не-1) Неверно утверждать, что существуют примеры сильных страданий, которые всемогущее, всеведущее существо могло бы предотвратить, не потеряв при этом некоторого большего блага или не допустив некоторого эквивалентного или худшего зла.

Но, как утверждает сам Роу, при отсутствии свидетельств в пользу «не-3» и при наличии свидетельств о размерах и масштабах зла, которое мы наблюдаем, нет оснований полагать, что существуют большие блага, для которых это зло было бы необходимо[1042].

Вероятно, наиболее прямым теистическим ответом стал тезис, гласящий, что в мире достаточно благ для того, чтобы мы могли понять (или у нас были основания считать), что, несмотря на зло, существование мира является благом. Этот проект предполагает разработку теодицеи[1043].

Дальше всех в отождествлении в мире благ, допускающих зло, заходит Ричард Суинберн[1044]. Джон Хик также положительно оценивает благо творения и предлагает наиболее весомое объяснение того, каким образом Бог может извлекать из зла благо. Хик описывает мир сквозь призму возникновения моральных деятелей, которые становятся совершенными благодаря неудачам, страданиям и возрождению. Поскольку Хик настаивает на том, что зло – это на самом деле зло (то, чего не должно быть), он с легкостью признает, что чудовищное зло происходит не по воле Бога:

В чем с точки зрения наивысшего божественного замысла и деятельности заключается смысл Аушвица и Бельзена и других лагерей, в которых с 1942-го по 1945-й г. было умышленно и методично убито от четырех до шести миллионов евреев – мужчин, женщин и детей? Произошло ли это хоть в каком-нибудь смысле по воле Бога? Ответ очевиден – нет. Эти события были абсолютно злыми, безнравственными, диавольскими и, насколько только можно себе представить, непростительными; они – зло, которое никогда нельзя будет исправить, мерзость, которая будет уродовать мир до конца времен и по отношению к которой никакое осуждение не может быть достаточно сильным, никакое отвращение – соразмерным. Было бы лучше – гораздо лучше, – если бы их никогда не было. Вне всякого сомнения, Бог не хотел, чтобы те, кто совершил эти страшные преступления против человечества, поступали таким образом. Они встали на пути Божиего замысла о мире, и из-за них в нем возросла сила зла. Безусловно,

Бог в гневе и печали смотрел на страдания, умышленно причиненные избранному Им в давние времена народу, через который Его Мессия пришел в мир[1045].

Несмотря на такие кошмары, Хик отстаивает целесообразность надежды и веры в то, что всеблагой Бог победит зло и приведет всех людей (в итоге) к блаженной жизни в общении с Ним (с Реальным, или с Предельной благой реальностью). Для Хика это необходимо должно подразумевать загробную жизнь. Здесь он выступает на стороне Демея, а не Клеанфа в знаменитых «Диалогах» Юма. Он пишет:

Если все заканчивается этой жизнью, столь созидательной для одних, но столь же разрушительной для многих других, то отчаяние в ситуации, в которой находится человек, вполне оправдано. Действительно, если всемогущий Бог намеренно создал ситуацию, в которой земная жизнь со всеми ее ужасами является итогом человеческого существования, то мы должны ненавидеть и ругать это бессердечное равнодушие Бога по отношению к Его или ее беспомощным созданиям. Если мы отвергаем эсхатологическое измерение мировых религий, протест Рота[1046] против Бога превращается из смелого неповиновения в тусклую неадекватную реакцию. Он заходит либо слишком далеко, либо не достаточно далеко[1047].

Я вернусь к проблеме загробного существования позже.

Хик, Суинберн и другие философы считают, что Бог не мог бы сотворить существа, являющиеся свободными моральными деятелями, взаимозависимыми между собой, гарантировав при этом, что все акты свободной воли будут добрыми или, по крайней мере, безвредными[1048].

Питер ван Инваген утверждает, что возникновение свободных существ, а также всего остального (нечеловеческой животной жизни) неизбежно влечет за собой страдания:

Только во Вселенной, очень похожей на нашу, разумная жизнь или хотя бы обладающая чувствами жизнь могла развиться в результате действия законов природы и без сверхъестественного вмешательства. И естественная эволюция высшей разумной жизни в такой Вселенной, как наша, существенно предполагает страдания, или имеются все основания так считать. Механизмы, лежащие в основе биологической эволюции, могут сводиться лишь к тому, о чем, по-видимому, говорит большинство биологов, – к производству новых генов путем случайных мутаций и отбраковке генофонда под действием естественного отбора, – либо они могут быть более тонкими. Но никто, полагаю, не будет принимать всерьез представление о том, что животные, обладающие сознанием, животные разумные настолько, насколько разумной является собака, могли бы развиваться естественным образом так, чтобы не было страданий их предков на протяжении сотен миллионов лет. Боль становится неотъемлемым компонентом эволюционного процесса, как только организмы достигают определенного уровня сложности. И, насколько нам известно, та сумма страданий, которую организмы испытали в реальном мире, или некоторая сумма страданий, морально эквивалентная этой сумме, необходима для естественной эволюции разумных животных[1049].

Альтернативным вариантом был бы мир постоянного сверхъестественного вмешательства. Ван Инваген предлагает следующую картину:

Бог посредством непрерывного ряда повсеместных чудес превращает планету, населенную такой же животной жизнью, как и реальная Земля, в гедонистическую утопию. На этой планете ангелы спасают оленей (как Седраха, Мисаха и Авденаго), когда тем угрожает опасность сгореть заживо. Вредные паразиты и микроорганизмы чудесным сверхъестественным образом разлагаются, как только попадают в тело высших животных. Ягнята чудесным образом скрываются от львов, а львы восполняют следующие отсюда ограничения в рационе за счет физически невозможного выпадения богатой белками манны. На этой планете – сотворил ли Бог каждый вид отдельным чудом или же как-то иначе, но все живое произошло от общего предка, – гедонистическая утопия существует на каждом этапе эволюционного процесса. (Последний вариант предполагает, что Бог посредством бесконечной и хитроумно согласованной последовательности сверхъестественных корректировок механизма природы руководит эволюционным процесс таким образом, чтобы компенсировать тот факт, что гедонистическая утопия не оказывает селективного давления)[1050].

Потребовалось бы что-то вроде такого вечного божественного технического вмешательства, чтобы получить вселенную, подобную той, которую, по словам Милля, Бог должен был создать (как описано в Главе VI). Поскольку существование мира взаимозависимых свободных существ, эволюционирующих в космосе, в котором действуют законы природы (и который, следовательно, не подвержен масштабным отклонениям), является благом, некоторое зло будет неизбежным[1051].

Важным элементом такой защиты теизма стал тезис о пользе того, что существование Бога не является неопровержимым или очевидным. Хик утверждает, что тварный мир свободных существ должен находиться на определенной «эпистемической дистанции» от Бога, в противном случае вера в Бога была бы вынужденной и отчасти утратила бы свою силу[1052].

В дискуссиях по поводу доказательств есть еще как минимум два момента. Первый касается границ нашего познания. Некоторые теисты придерживаются скептической позиции, утверждая, что они не знают, в чем заключается смысл или цель какого-либо (всего или почти всего) зла. Но это не доказывает, что у зла нет никакого смысла или цели. Неспособность видеть смысл была бы доказательством бессмысленности зла только в том случае, если бы вы были в праве рассчитывать на то, что смогли бы увидеть этот смысл, если бы он там был. Причина, по которой тот факт, что я не вижу слона в моем кабинете, является надежным доказательством отсутствия такового, заключается в том, что я бы увидел его, если бы он там был. Уильям Элстон, в частности, суммирует множество ограничений, которые не позволяют нам сделать вывод о том, что Бог не может допустить зло (или вывод о том, что Бог, если Он существует, не должен был творить и поддерживать этот мир):

1. Недостаток данных. Сюда относятся, среди прочего, тайны человеческого сердца, точное устройство и структура Вселенной, а также далекое прошлое и будущее, в том числе загробная жизнь, если таковая имеется.

2. Сложность, превышающая наши возможности. В первую очередь речь идет о том, что трудно удерживать в уме огромные массивы данных – разные возможные миры или различные системы естественных законов, – чтобы можно было провести сравнительную оценку.

3. Сложность определения метафизически возможного или необходимого. Как только мы выходим за рамки концептуальных или семантических модальностей (и даже это не так-то просто), становится очень трудно находить хоть какое-то достаточное основание для утверждений о метафизически возможном, соответствовавших бы сущностной природе вещей, точный характер которых зачастую неизвестен нам и практически всегда спорен. Эта трудность многократно возрастает, если мы имеем дело с совокупностью возможных миров или совокупностью систем естественного порядка.

4. Незнание всего спектра возможностей. Оно всегда накладывает ограничения на наши попытки прийти к отрицательным выводам. Если мы не знаем, возможно ли нечто, выходящее за рамки наших представлений, то мы не в силах показать, что не может быть никаких божественных оснований для того, чтобы допустить зло.

5. Незнание всей области значений. Когда вопрос состоит в том, связано ли некоторое благо с З [где З обозначает конкретный случай страданий] таким образом, чтобы оправдать допущение Богом З, мы, по причине, упомянутой в п. 4, не можем ответить на этот вопрос, если мы не знаем о видах значения, которые стоят за тем, что нам известно. Ибо в данном случае, насколько мы способны судить, З может быть оправдано в силу его связи с одним из этих неведомых благ.

6. Ограниченность нашей способности выносить взвешенные ценностные суждения. Самым ярким примером этому, как мы уже отмечали, является трудность, возникающая при проведении сравнительной оценки крупных сложных массивов[1053].

Такой акцент на пределах наших познавательных способностей главным образом уместен в случае теистической защиты, а не теодицеи[1054].

В подобных защитах играет роль еще один, связанный с этим фактор – дискуссии о том, должен ли Бог творить наилучший из возможных миров или же Он не обязан этого делать; сам факт, что может существовать мир, лучший, чем наш, не является убедительным возражением против теизма[1055].

Оставшиеся пять особенностей этого «ситуационного анализа» современной философии религии мы рассмотрим более кратко.

Индивидуализм и холизм. Иногда проблему зла разрабатывают, или утверждая, что всеблагой, всемогущий Творец сделал бы все для того, чтобы у каждого существа была достойная жизнь, или признавая, что если творение в целом хорошо, то этого достаточно, несмотря на несправедливые страдания некоторых существ. Вернемся к олененку Роу: должен ли всеблагой Творец принять все меры для того, чтобы жизнь конкретного олененка была хорошей, или же важно только то, что, несмотря на страдания отдельной особи, существует популяция оленей? Здесь мы видим любопытное пересечение между философией религии и экологической этикой. Защитников окружающей среды можно разделить на индивидуалистов, внимание которых сосредоточено на отдельных особях, и экологов (также известных как холисты или экохолисты), подчеркивающих благо экосистем[1056].

Конкретные примеры. Часть литературы, посвященной проблеме зла, содержит очень абстрактные мысленные эксперименты, но иногда в ней описываются и очень конкретные, подробные примеры. Так, в своей дискуссии с Хиком, Роу тщательно рассматривает не только случай с олененком, но и случай с пятилетней девочкой, которую изнасиловали и убили[1057]. Пожалуй, самым распространенным конкретным примером в этой литературе является холокост. Еврейские философы формулируют проблему зла по следующей схеме:

1. Бог, как его описывает еврейская традиция, никогда бы не допустил холокост.

2. Холокост на самом деле имел место. Следовательно,

3. Бог, как его описывает еврейская традиция, не существует[1058].

Реакция на холокост колеблется от радикального переосмысления иудаизма в свете «смерти Бога» до утверждения жизни после смерти как неотъемлемой части философии провидения[1059]. В некоторых из этих работ прослеживается интересная матрица: в них одновременно уделяется серьезное внимание конкретным примерам и содержатся размышления о возможных способах, которыми добро могло бы победить или преодолеть зло. В своей важной статье «Еврейская вера и холокост» Дэн Кон-Шербок пишет:

Но без этой веры [в загробную жизнь] просто невозможно осмыслить мир как творение всеблагого и всемогущего Бога.

Без окончательного воздаяния праведным в раю нельзя сохранить веру в Бога-Промыслителя, охраняющего Свой избранный народ. Суть еврейского представления о Боге состоит в том, что Он любит Свой избранный народ. Если смерть означает прекращение существования, то невозможно осмыслить утверждение, что Он любит и бережно хранит всех тех, кто погиб в концлагерях – страдания и смерть в конечном итоге восторжествовали бы над каждым из погибших. Но если есть вечная жизнь в будущем мире, то есть и надежда, что праведники приобщатся божественной жизни. Кроме того, божественный атрибут справедливости предполагает, что праведники Израиля, встретившие свою смерть как невинные жертвы нацизма, пожнут вечную награду. Вот тогда мы получаем ответ на религиозную дилемму холокоста. Обетование бессмертия дает возможность примирить веру в любящего и справедливого Бога с ужасами лагерей смерти. Как мы видели, эта надежда поддерживала еврейский народ сквозь века страданий и мучений. Теперь, когда евреи стоят на пороге XXI в., она вновь должна стать средоточием религиозной веры[1060].

Религиозные ценности. Еще одной особенностью современной литературы является дискуссия о типах ценностей, играющих роль в представлениях о добре и зле. Мэрилин Адамс утверждает, что если мы допускаем в наших размышлениях только секулярные ценности, то чаша весов склоняются против теизма. Но почему теист, рассматривая проблему зла, не может обращаться к своей собственной традиции и зафиксированным в ней ценностям? Адамс считает, что в общении с Богом, вероятно, достигается наивысшее благо, которое и побеждает зло:

Необходимо, чтобы наилучшее благо победило наихудшее зло. Ужасное зло можно преодолеть только благостью Божией. По отношению к человеческой природе причастность ужасному злу и любящая близость с Богом также несоизмеримы: ибо первая грозит окутать злом все хорошее в жизни каждого человека, а последняя, напротив, гарантирует поглощение зла добром. По отношению к друг другу также наблюдается диспропорция, потому что благо существования Бога и глубокая связь с Ним также несоизмеримы с тварными благами и злом. Из-за того что близость с Богом настолько превосходит отношения (хорошие или плохие) с любыми живыми существами, в перспективе отношений человеческой личности с Богом даже ужасные страдания наделяются особым смыслом и положительным значением. Этот вывод согласуется с основной христианской интуицией: силы тьмы сильнее человека, но они ничто перед Богом[1061].

В своем подходе к проблеме зла Адамс прибегает к религиозному опыту и уникальным ценностям, таким как внутреннее мистическое видение Бога[1062]. Так или иначе, Адамс и те, кто разделяет аналогичные взгляды, настаивают на том, что Бог скорбит о несчастьях творения или страдает от них[1063].

Искупление. Подход Мэрилин Адамс ко злу свидетельствует о тенденции делать акцент не на оправдании зла, а на искуплении злых людей и тех, кому причинен вред. Некоторые философы религии говорят об опасности того, что теодицея или теистическая защита могут привести к одобрению или принятию зла как в действительности блага[1064]. Одним из решений является требование, гласящее, что зло не может быть оправдано и на самом деле Богу следовало бы уничтожить всякое зло, но что с Божией благостью совместимо, если Бог побеждает зло через искупление[1065].

Жизнь после смерти. В качестве специфических черт современной литературы можно было бы привести и другие особенности, но в завершение я ограничусь замечанием о том, какую важную роль здесь играют спекуляции о будущей жизни. Одни философы религии отвергают перспективу загробной жизни или как невозможную, или как нежелательную[1066]. Но другие (например, вышеупомянутые Хик и Кон-Шербок) считают, что загробная жизнь необходима. Наиболее важный обсуждаемый вопрос имеет непосредственное отношение к тем вопросам, которыми задавались кембриджские платоники: каковы последствия материализма для веры в жизнь после смерти? Ряд материалистов утверждает, что у человека есть возможность пережить смерть различными способами: Бог может повторно сотворить человека даже после его смерти; можно воскресить тело человека; Бог может изменить человека в момент смерти, заменив его материальное тело нематериальным, и так далее[1067].

Теперь, когда активно обсуждается загробная жизнь, нет ничего удивительного в возвращении споров о рае, аде и чистилище. Особое внимание привлекает вопрос о том, необходим ли для теизма универсализм, предполагающий, что спасутся все, или можно ограничиться точкой зрения, согласно которой некоторые никогда не достигнут единения с Богом[1068].

Если отвлечься от этого обзора различных аспектов литературы по проблеме зла, становится очевидным, что речь здесь идет далеко не только об определении достоверности агностицизма, атеизма и теизма. Я уже отмечал, как разные религии мира оценивают зло. Но эти подходы ко злу также в различной степени угрожают теизму. Так, представители философии процесса (упомянутые в предыдущей главе) не считают Бога всемогущим[1069]. Для начала: это сдерживает атеистическую полемику о том, что Бог, будучи всемогущим, вправе уничтожать любое зло по собственной воле. Кроме того, представители философии процесса, как правило, стараются вообще не апеллировать к индивидуальному бессмертию[1070]. Также предполагается, что Бог, будучи Творцом мира, все же не является моральным деятелем с обязанностями и обязательствами. Нельзя оценивать совершенство Бога с точки зрения добродетелей человека. Совершенство Бога выходит за рамки моральной похвалы и порицания. Брайан Дэвис выдвигает это предположение наряду с историческими аргументами, показывающими, что такую философию Бога можно найти в сочинениях Фомы Аквинского и в других классических христианских источниках[1071].

Философия религии и дружба

Прежде чем перейти к заключительному разделу, посвященному философии религии вне академической среды, я затрону гораздо более сложный вопрос. Несколько раз в ходе своего повествования я упоминал о дружбе – между Генри Мором и Энн Конвей, Леди Мэшем и Джоном Локком, Кантом и Мендельсоном. Бесполезно спрашивать, лучше или хуже развивалась бы философия религии, если бы было больше дружеских отношений (представим, что Декарт и Гоббс идут пропустить по рюмочке), но многое говорит о том, что совместные (и в некотором смысле дружеские) проекты весьма плодотворны.

В своей важной недавно изданной книге «Может ли дарвинист быть христианином?» Майкл Руз выносит благодарность множеству людей – всем поименно – и добавляет, что все те, «кого я сильно критикую, всегда были вежливы и дружелюбны, показывая, что можно иметь существенные расхождения, которые не нужно (и не следует) переносить на личные отношения и поведение»[1072]. На мой взгляд, большая открытость и коллегиальность обусловлены тем, что сегодня все чаще осознают, что один единственный правильный взгляд на проблему в философии и религии (отношения между наукой и религией в случае Руза) не является всецело очевидным. Здравомыслящие, беспристрастные, даже гениальные философы могут расходиться во мнениях[1073]. Конечно, в книгах все еще встречаются патетические порицания противоположных точек зрения. Вот два из них: «Бог философов мертв. Этот Бог мертв, потому что он – детище метафизики… а метафизика мертва»[1074]; и: «Бог традиционной философии религии. является плодом схоластического, модернистского и просветительского типов мышления и заслуживает разве что пышных похорон»[1075]. Но в целом мне кажется, что тенденция называть взгляды коллег мертвыми или уподоблять свою работу чему-то, напоминающему вскрытие, ослабевает.

Во времена Средневековья пятый постулат в «Началах» Евклида назывался «ослиным мостом», pons asinorum, потому что считалось, что он отделяет умных от глупых: если вы не могли следовать этому постулату, вас признавали глупцом. На мой взгляд, в современной философии религии есть строгие стандарты концептуальной ясности, полноты, знания истории идей, научной грамотности и так далее, но нет pons asinorum, когда дело доходит до принятия или отклонения основных положений, скажем, Юма, Канта, Гегеля, Кьеркегора, Витгенштейна, Янцен, Андерсон и др. Разумные люди могут не соглашаться друг с другом с интеллектуальным достоинством, даже будучи друзьями.

Давайте рассмотрим два последних примера проявления дружеских чувств, в которых к противоположной точке зрения относятся с уважением. Первый из них – из комментариев атеиста Дж. Дж. К. Смарта по поводу книги Питера Форреста «Бог без сверхъестественного»:

Я считаю, что это важная работа в области философии и философии религии в частности. Исследование Форреста очень насыщено аргументами, новыми концепциями и теоретическими построениями. Даже те атеисты, которых оно не сможет убедить, в конечном счете будут восхищаться им и обогатят свои знания, познакомившись с изобилием новых концепций и аргументов.

…Он не выдвигает аподиктические аргументы. Он, безусловно, не приходит к наивному умозаключению, что совокупность ложных выводов дает в сумме обоснованный аргумент. Форрест предлагает множество теоретических положений, иногда возможности альтернативных вариантов – все они согласуются с современной научной картиной мира, а его аргументы носят правдоподобный, кумулятивный и взаимодополняющий характер… Он оказывается на удивление недогматичным и нефанатичным теистом[1076].

Увы, иногда философские дискуссии на мероприятиях, например, проводимых Американской философской ассоциацией, очень далеки от этого. (К сожалению, некоторые встречи АФА перерастают в горячий и враждебный интеллектуальный поединок)[1077]. Но поскольку благородство Смарта вселяет надежду, я также укажу на вывод, сделанный Майклом Реем в книге, в которой он оспаривает адекватность натурализма: «Натурализм заслуживает внимания, поскольку хотя в конечном счете я его и отвергаю, мне кажется, что на самом деле он является самой жизнеспособной исследовательской программой, помимо супранатурализма, обосновывающего веру внутри соответствующим образом разработанной версии традиционного теизма»[1078]. На мой взгляд, такое почтительное признание заслуг «другой стороны» придает сил и создает условия, в которых можно развивать философские идеи с достоинством, объективностью и энтузиазмом[1079].

Философия религии в общественной жизни

Тот факт (если это факт), что между солидными философами могут быть серьезные разногласия по поводу религии, играет важную роль в общественной жизни в Соединенных Штатах. Религиозные нормы используются для обоснования одних правовых институтов и практик и для критики других, охватывая практически все аспекты повседневной жизни. Сегодня в фокус общественного внимания попадают, в первую очередь, сферы религиозно-политического взаимодействия, связанные с абортами (или «репродуктивными правами»), эвтаназией и самоубийством, смертной казнью, браком, сексуальной этикой, генной инженерией, образованием (светским или религиозным образованием, в частности, обучением в области естественных наук и истории, предполагающим религиозную или светскую идеологию), налоговым статусом религиозных организаций, а также использованием религиозных обрядов и символов органами государственной власти. В прошлом религиозные доводы высказывались по вопросам рабства (как за, так и против), роли женщин в обществе, полигамии, употребления алкоголя, работы по воскресеньям, отношения к коренным американцам и участия в дуэлях[1080]. Некоторые из ведущих современных критиков религии, описанных в этой книге (например, Маркс и Вебер) предсказывали разложение религии и, следовательно, сокращение случаев необходимости разрешения религиозно-политических конфликтов[1081]. Безусловно, оставались бы вопросы, в которых светское государство могло бы пойти на уступки религиозным убеждениям (например, освобождение от воинской обязанности религиозных пацифистов – квакеров и меннонитов – или медицинское лечение взрослых последователей учения «Христианская наука»), но Вебер и некоторые современные социологи предвидели приватизацию религии[1082]. И все же это предсказание, по крайней мере в Соединенных Штатах и многих регионах, расположенных за пределами Европы, не оправдалось. Напротив, есть впечатляющие социологические данные, подтверждающие гипотезу о росте и жизнеспособности религии (или религий). Более того, это обусловлено не плохим или недостаточным уровнем образования, определяемым по бесспорным стандартам[1083]. Теория секуляризации потеряла по меньшей мере одного из своих главных пропонентов в XX в. (Питера Бергера)[1084], а встреча «Запада» с исламом дала нам достаточно оснований для того, чтобы принимать всерьез отношения между религией и политикой[1085].

Сейчас в англоязычном мире широко распространена версия так называемого либерализма (иначе: политического либерализма или процедурного либерализма), согласно которому граждане не должны оправдывать политическую или правовую политику исключительно религиозными соображениями. В «Политике оправдания» Стивен Маседо пишет: «Единственный способ обеспечить основы общественной морали, принимая во внимание глубокое и неизменное многообразие, – отложить в сторону не только личные интересы и религиозные убеждения, но также и многие философские и нравственные убеждения, с которыми разумные граждане не согласятся»[1086]. По мнению Маседо, при «публичном оправдании» необходимо апеллировать к разумной общественности. «Применение силы должно сопровождаться доводами, с которыми могли бы согласиться все разумные люди» [1087]. Джон Ролз высказывает аналогичную точку зрения: «Идея публичного разума – это не представление о конкретных политических институтах и методах. Скорее, это представление о типах оснований, на которых граждане должны строить свои политические аргументы, оправдывая политический выбор друг друга, когда они поддерживают законы и политику, касающиеся принудительной власти государства»[1088]. Такое мировоззрение в целом разделяют Роберт Ауди, Чарлз Лармор, Томас Нагель, Эми Гутман и Деннис Томпсон. Эта политическая философия считается базовым принципом уважения личности. Роберт Ауди пишет:

Мне кажется, сама здравая этика подсказывает, что из уважения к другим как к свободным и достойным индивидам мы всегда должны располагать и в достаточной мере руководствоваться надлежащими светскими принципами для обоснования наших позиций по таким вопросам права или государственной политики, в которых наш выбор может существенным образом ограничить свободу человека. Если вы вполне рациональны и я не могу убедить вас в моей точке зрения с помощью аргументов, представленных в общих для нас с вами как разумных существ понятиях, то, даже если моя точка зрения выражает мнение большинства, я не должен принуждать вас ее принимать[1089].

Такая секуляризация политического дискурса обладает рядом преимуществ, и говорить в конце этой книги о ее несовершенстве не входит в мои задачи. Вместо этого я выскажу пять соображений касательно того, почему сторонникам, равно как и противникам секулярного тезиса нужно серьезно относиться к философии религии.

Во-первых, политический либерализм действительно затрагивает философию религии, оценку ее всеобщего значения или ее разумной доступности. В некотором смысле, пусть и с оговорками, у Ролза и его единомышленников есть философия религии. Это может показаться тривиальным, поскольку очевидно (для некоторых), что религиозные аргументы не являются общедоступными в условиях разумного плюрализма. Но философия аргументов, доказательств и обоснования, а также понятие «религии» (необходимые и достаточные условия религии) попадают в область философии религии.

Во-вторых, секулярная гипотеза не полностью противоречит религиозным представлениям об этике. Как я уже отмечал в четвертой главе, рассматривая разрабатываемую Смитом версию юмовской философии религии, зачастую моральное сознание можно трактовать как попытку достичь точки зрения «идеального наблюдателя», что в свою очередь напоминает поиски так называемой «точки зрения Бога». В этом отношении религиозная этика и светская этика совпадают.

В-третьих, вовсе не очевидно, что оправдание действий, основанных на вере, должно обосновываться положениями, принимаемыми всеми разумными людьми. Представьте себе, что вы верите, вполне обоснованно, что помощь голодающим – это обязанность тех, кто, напротив, находится в благополучных условиях. Теперь представьте себе, что ваша уверенность подкрепляется вашим собственным опытом бедности. Затем представьте, что вы оказались в меньшинстве в обществе, где обеспеченные разумные люди, образование и знания которых подобны вашим, не согласны с вашим убеждением. Я думаю, вы не лишитесь из-за этого оправдания и, вероятно, вашим долгом (на основании ваших убеждений) будет голосовать за законы, принуждающие ваших сограждан помогать голодающим. Уважение к другим людям может побудить вас попытаться убедить остальных, прибегая, скажем, к доводам, но если вам не удастся их убедить, у вас все еще остается право добиваться того, что кажется вам необходимым[1090].

В-четвертых, говорят, что идеал деятельности, строящейся только на секулярных основаниях – на основаниях, лишенных религиозной идентичности, – практически невозможен для религиозных лиц. В «Источниках “я”» Чарльз Тейлор отстаивает это представление:

Говорят, будто бы жизнь в рамках… сильно ограниченных горизонтов, является сутью человеческой деятельности, будто бы выход за рамки этих ограничений был бы равносилен выходу за рамки того, что мы считаем целостной, т. е. неповрежденной, человеческой личностью. Пожалуй, наилучший способ разобраться с этим – сосредоточить внимание на вопросе, который мы сегодня обычно называем вопросом идентичности. Мы говорим о нем так, потому что этот вопрос люди зачастую спонтанно формулируют следующим образом: «Кто я?» Но на него не всегда можно ответить с помощью имени и родословной. Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять, что для нас имеет решающее значение. Знание того, кто я, – это разновидность знания о том, где я нахожусь. Моя идентичность определяется обязательствами и идентификациями, обеспечивающими структуру или горизонт, в рамках которых я могу в каждом отдельном случае определять, что хорошо, или ценно, или что нужно сделать, или что я поддерживаю и чему сопротивляюсь. Другими словами, в рамках именно этого горизонта я могу занимать какую-то позицию[1091].

С этой точки зрения, наша жизнь сформирована светским или религиозным горизонтом или встроена в него, и мы не можем как-то вывести себя за его рамки, не потеряв саму нашу идентичность. Вероятно, при условии сильной религиозной идентичности либеральная беспристрастность практически недостижима.

В-пятых, религия и философия религии могут содержать ценности, которые важно защищать или поощрять сами по себе, в том числе и в светском государстве. Даже если принятие политических решений не должно проводиться на эксклюзивных, отчетливо религиозных основаниях, доступность религиозных ценностей и практик, а также философских исследований традиций, составляющих существенную часть человеческой истории и все еще определяющих жизнь многих из нас сегодня, может пойти гражданам на пользу. Судя по всему, религиозная грамотность является незаменимым инструментом в контактах с религиозными политическими культурами. С другой стороны, если, на ваш взгляд, религиозные традиции наносят огромный вред (сексизм, расизм, классовость, легковерие), то вы можете утверждать, что общество должно не поощрять религии или, по крайней мере, ограничиться их разрешением. В любом случае, чтобы выработать вашу позицию, вам придется сформулировать и обосновать некую философию религии.

Мне бы не хотелось завершать эту книгу, оставив впечатление, будто бы я в конечном счете вижу перспективы философии религии исключительно с точки зрения ее актуальности для современной политической философии. На основании множества причин, обсуждавшихся на протяжении всей книги, начиная с введения, я считаю, что, хорошо это или плохо, значение религии и философии религии простирается далеко за пределы нашего политического выбора. И я предлагаю вам обратить внимание на эту предметную область, открывающую возможность конструктивной и критической увлекательной философской работы.

Приложение. Избранные современные философы

Следующие списки философов не являются исчерпывающими; они предлагаются лишь в качестве отправной точки для изучения работы, ведущейся в современной философии религии.

Таблица Б1. Философия религии

Таблица Б 2. Божественные атрибуты

Таблица Б 3. Теистические аргументы

Таблица Б4. Проблема зла

Избранная библиография

Adams R. M. The Virtue of Faith. Oxford, 1987.

Alston W. Perceiving God. Ithaca, 1991.

Anderson P S. A Feminist Philosophy of Religion: The Rationality and Myths of Religious Belief. Oxford, 1998.

Berkeley G. Berkeley’s Complete Works / Ed. by A. C. Fraser. Oxford, 1901.

BuberM. I and Thou / Trans. by R. G. Smith. New York, 1958. (В рус. пер.: Бубер М. Я и Ты // Бубер М. Два образа веры. М., 1999. С. 24–121.)

Butler J. The Analogy of Religion. Oxford: Clarendon Press, 1896.

The Cambridge Platonists / Ed. by C. A. Patrides. Cambridge, 1970.

Clifford W. K. The Ethics of Belief // Clifford W. K. Lectures and Essays. London, 1879. (В рус. пер. см. первую часть работы: Клиффорд В. К. Этика веры. Ч. 1 // ДеМарко Т., Листер Т. Вальсируя с Медведями: управление рисками в проектах по разработке программного обеспечения. М., 2005. C. 171–178.)

Conway A. Principles of the Most Ancient and Modern Philosophy / Trans. by A. Coudert, T. Corse. Cambridge, 1996.

Craig W. The Kalam Cosmological Argument. London, 1979.

Cudworth R. A Treatise Concerning Eternal and Immutable Morality / Ed. by S. Hutton. Cambridge, 1996.

DescartesR. The Philosophical Writing of Descartes / Trans. by J. Cottingham, R. Stoothoff, D. Murdoch. Vols 1–3. Cambridge, 1984.

Edwards J. Scientific and Philosophical Writings / Ed. by W. E. Anderson. New Haven, 1980.

Feuerbach L. A. Thoughts on Death and Immortality / Trans. by J. A. Massey. Berkeley, 1980.

Gadamer H.-G. Truth and Method / Trans. by J. Weinsheimer, D. C. Marshall. New York, 1991. (В рус. пер. см.: ГадамерХ.-Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики. М., 1988.)

God, the Gift and Postmodernism / Ed. by J. Caputo, M. Scanlon. Bloomington, 1999.

Griffin D. R. Reenchantment without Supematuralism: A Process Philosophy of Religion. Ithaca, 2001.

Griffiths P. Religious Reading. Oxford, 1999.

Hasker W. God, Time, and Knowledge. Ithaca, 1989.

Hedley D. Coleridge, Philosophy and Religion. Cambridge, 2000.

Hegel G. W. F. Encyclopedia of the Philosophical Sciences. 3 vols. Part I: Logic / Trans. by W. Wallace. Oxford: Clarendon, 1975. (В рус. пер.: Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук: В 2 т. Т 1. М., 1974.)

Hegel G. W. F. Phenomenology of Spirit / Trans. by A. V. Miller. Oxford, 1977. (В рус. пер.: Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. СПб., 2006.)

Helm P Eternal God. Oxford, 1988.

Hick J. Evil and the God of Love. New York, 1977.

Hick J. An Interpretation of Religion: Human Responses to the Transcendent. New Haven, 1989.

Hobbes T. Leviathan // Hobbes T. The English Works. Vol. III / Ed. by J. Green. New York, 1929. (В рус. пер.: Гоббс Т. Левиафан. М., 2001.)

Hoffman J., Rosendkrantz G. The Divine Attributes. Oxford, 2002.

Hume D. David Hume Writings on Religion / Ed. by A. Flew. La Salle, 2000.

Hume D. Enquiries Concerning the Human Understanding and Concerning the Principles of Morals / Ed. by L. A. Selby-Bigge. Oxford, 1966. (В рус. пер.: ЮмД. Исследование о человеческом познании //ЮмД. Сочинения: В 2 т. Т II. М., 1996. С. 3–144.)

Hume D. God and Philosophy / Trans. by A. Flew. New York, 1966.

Hume D. A Treatise of Human Nature / Ed. by L.A. Selby-Bigge. Oxford, 1948. (В рус. пер.: Юм Д. Трактат о человеческой природе, или попытка применить основанный на опыте метод рассуждения к моральным предметам // Юм Д. Сочинения: В 2 т. Т I. М., 1996. С. 53–656.)

James W. The Varieties of Religious Experience: A Study in Human Nature. New York, 1936. (В рус. пер.: Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. М., 1993.)

James W. The Will to Believe: Human Immortality and Other Essays on Popular Philosophy. New York, 1897. (В рус. пер.: Джеймс У. Воля к вере. М., 1997.)

Jantzen G. Becoming Divine: Towards a Feminist Philosophy of Religion. Bloomington, 1999.

Indian Philosophy of Religion / Ed. by R. W. Perrett. Dordrecht, 1989.

Kant I. Critique of Judgement / Trans. by J. C. Meredith. Oxford, 1921. (В рус. пер.: Кант И. Сочинения: В 8 т. Т 5: Критика способности суждения. М., 1994.)

Kant I. Critique of Practical Reason / Trans. by L. W. Beck. Indianapolis, 1956. (В рус. пер.: Кант И. Критика практического разума // Кант И. Сочинения: В 8 т. Т 4. М., 1994. С. 373–565.)

Kant I. Metaphysics of Morals / Ed. by M. Gregor. Cambridge, 1991. (В рус. пер.: Кант И. Основоположения метафизики нравов // Кант И. Сочинения: В 8 т. Т 4. М., 1994. С. 153–246.)

Kant I. Perpetual Peace and Other Essays / Trans. by T. Humphrey. Indianapolis, 1983. (В рус. пер.: Кант И. К вечному миру. Философский проект // Кант И. Сочинения: В 8 т. Т 7. М., 1994. С. 5–56.)

Kierkegaard S. Concluding Unscientific Postscript / Trans. by D. F. Swenson, W. Lowie. Princeton, 1941. (В рус. пер.: Кьеркегор С. Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам». СПб., 2005.)

Kierkegaard S. The Journals of Søren Kierkegaard / Trans. by A. Dru. New York, 1938.

Kierkegaard S. Philosophical Fragments / Trans. by D. F. Swenson. Princeton, 1967. (В рус. пер.: Кьеркегор С. Философские крохи. М., 2009).

Leftow B. Time and Eternity. Ithaca: Cornell University Press, 1991.

The Leibniz-Clarke Correspondence Together with Extracts from Newton’s Principia and Opticks / Ed. by H. G. Alexander. New York, 1956.

Leibniz G. W. Leibniz: Discourse on Metaphysics; Correspondence with Arnauld and Monadology / Trans. by G. R. Montgomery. La Salle, 1945.

Leibniz G. W. New Essays on Human Understanding / Ed. by P. Remnant, J. Bennett. Cambridge, 1981. (В рус. пер.: ЛейбницГ.-В. Новые опыты о человеческом разумении // Лейбниц Г. -В. Сочинения: В 4 т. Т 2. М., 1983. С. 47–544.)

Leibniz G. W. Theodicy / Ed. by D. Allen. Indianapolis, 1966. (В рус. пер.: Лейбниц Г.-В. Опыты теодицеи о благости Божией, свободе человека и начале зла // Лейбниц Г.-В. Сочинения: В 4 т. Т 4. М., 1989. С. 49–554)

Levinas E. Totality and Infinity / Trans. by A. Lingis. Pittsburgh, 1961. (В рус. пер.: Левинас Э. Тотальность и бесконечное. М., 2013.)

Levine M. P Pantheism: A Non-Theistic Concept of Deity. London, 1994.

Lewis H. D. Our Experience of God. London, 1962.

Locke J. An Essay Concerning Human Understanding. New York, 1959. (В рус. пер.: ЛоккДж. Опыт о человеческом разумении // ЛоккДж. Сочинения: В 3 т. Т 1. М., 1985. С. 78–582.)

Locke J. A Letter Concerning Toleration / Ed. by S. H. Tully. Bloomington, 1983. (В рус. пер.: Локк Дж. Опыт веротерпимости // Локк Дж. Сочинения: В 3 т. Т 3. М., 1988. С. 66–90.)

Locke J. The Reasonableness of Christianity / Ed. by I. T. Ramsey. Stanford, 1958.

Locke J. Writings of Religion / Ed. by V Nuovo. Oxford, 2002.

Mackie J. L. The Miracle of Theism. Oxford, 1982.

Malebranche N. Dialogues on Metaphysics / Trans. by W. Doney. New York, 1980.

Marion J.-L. God without Being / Trans. by T. A. Carlson. Chicago, 1991. MartinM. Atheism. Philadelphia, 1990.

Mill J. S. Three Essays on Religion. New York, 1874.

Mitchell B. The Justification of Religious Belief. London, 1973.

Mohanty J. N. Reason and Tradition in Indian Thought. Oxford, 1992.

More H. A Collection of Several Philosophical Writings / Ed. by R. Wellek. New York, 1978.

Morris T. V Anselmian Explorations. Notre Dame, 1987.

Nielsen K. Contemporary Critiques of Religion. New York, 1971.

Nietzsche F. Beyond Good and Evil / Trans. by R. J. Hollingdale. Middlesex, 1973. (В рус. пер.: Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Ницше Ф. По ту сторону добра и зла: Сочинения. М.; Харьков, 2006. С. 557–748.)

Nietzsche F Human, All Too Human / Trans. by R. J Hollingdale. Cambridge, 1986. (В рус. пер.: Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое // Ницше Ф. По ту сторону добра и зла: Сочинения. М.; Харьков, 2006. С. 11–294.)

Nietzsche F On the Genealogy of Morals / Trans. by W. Kaufman, R. J. Hollingdale. New York, 1967. (В рус. пер.: Ницше Ф. К генеалогии морали. Полемическое сочинение // Ницше Ф. Так говорил Заратустра. К генеалогии морали. Рождение трагедии. Воля к власти. Посмертные афоризмы. Минск, 2005. С. 287–434.)

Oppy G. Ontological Arguments and Belief in God. Cambridge, 1995.

OttoR. The Idea of the Holy: An Inquiry into the Non-Rational Factor in the Idea of the Divine and Its Relation to the Rational / Trans. by J. W. Harvey. London, 1936. (В рус. пер.: Отто Р. Священное. Об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным. СПб., 2008).

Paley W. Evidences of Christianity. London, 1794.

Paley W. Natural Theology: or, Evidences of the Existence and Attributes of the Deity. London, 1807.

Pascal B. Pascal’s Pensees / Trans. H. F. Stewart. London: Routledge, 1950. (В рус. пер.: Паскаль Б. Мысли. М., 1994.)

Phillips D. Z. The Concept of Prayer. Oxford, 1981.

Plantinga A. God and Other Minds. Ithaca, 1967.

Plantinga A. The Nature of Necessity. Oxford, 1974.

Quinn P. Divine Commands and Moral Requirements. Oxford, 1978.

Radhakrishnan S. An Idealist View of Life. London, 1957.

Religion and Rational Theology (The Cambridge Edition of the Works of Immanuel Kant) / Ed. by A. W. Wood, G. di Giovanni. Cambridge,

2001.

Ricoeur P Figuring the Sacred: Religion, Narrative, and Imagination / Trans. by D. Peellauer; ed. by M. I. Wallace. Minneapolis, 1995.

Sartre J. P. Being and Nothingness: An Essay on Phenomenological Ontology / Trans. by H. E. Barnes. New York, 1956. (В рус. пер.: Сартр Ж. П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. М., 2000.)

Schlesinger G. New Perspectives on Old-Time Religion. Oxford, 1988.

Sessions W. L. The Concept of Faith. Ithaca, 1994.

Sessions W. L. Reading Hume’s Dialogues: A Veneration for True Religion. Bloomington, 2002.

Smart N. Reasons and Faiths: An Investigation of Religious Discourse, Christian and Non-Christian. London, 1958.

Smith Q., Craig W. Theism, Atheism and Big Bang Cosmology. Oxford, 1993.

Spinoza B. de. Ethics / Trans. by G. H. R. Parkinson. Oxford, 2000. (В рус. пер.: Спиноза Б. Этика // Спиноза Б. Сочинения: В 2 т. Т I. СПб., 2006. С. 251–478.)

Spinoza B. de. Theological-Political Treatise. Trans. S. Shirley. Indianapolis: Hackett, 1998. (В рус. пер.: Спиноза Б. Богословско-политический трактат // Спиноза Б. Сочинения: В 2 т. Т II. СПб., 2006. С. 5–246.)

Stump E., Kretzmann N. Eternity // Journal of Philosophy. Vol. 78. 1981. P. 429–458.

Swinburne R. The Christian God. Oxford, 1994.

Swinburne R. The Existence of God. Oxford, 1979.

Swinburne R. Faith and Reason. Oxford, 1981.

Taylor C. Sources of the Self: The Making of the Modern Identity. Cambridge, 1989.

TriggR. Reason and Commitment. Cambridge, 1973.

Wainwright W. Mysticism: A Study of Its Nature, Cognitive Value, and Moral Implications. Madison, 1981.

WeilS. Gravity and Grace / Trans. by A. Wills. New York, 1979. (В рус. пер.: Вейль С. Тяжесть и благодать. М., 2008.)

WolterstorffN. Divine Discourse. Cambridge, 1995.

Wynn M. God and Goodness. London, 1999.

Примечания

1

Русскоязычному читателю доступны следующие научные публикации

2

Талиаферро: Талиаферро Ч. Проект естественного богословия // Новое естественное богословие под редакцией Уильяма Крейга и Джеймса Морленда. М., 2014. С. 1–26; Он же. Троица и естественный разум: уроки кембриджского платонизма // Материалы международной богословско-философской конференции «Пресвятая Троица». М., 2002. С. 197–209.

3

Из числа последних его работ см.: Taliaferro C. The Golden Cord: A Short Book on Eternity. Notre Dame, 2012; Idem. Aesthetics: A Beginners Guide. Oxford, 2011; Idem. Philosophy of Religion: A Beginners Guide. Oxford, 2009; Idem. Dialogues About God. Maryland, 2008.

4

См., например: Meister C., Taliaferro C. Contemporary Philosophical Theology: An Introduction. London, 2014; Goetz S., Taliaferro C. A Brief History of the Soul. Oxford, 2011; Idem. Naturalism. Grand Rapids, 2008; Taliaferro C., Evans J. The Image in Mind: Theism, Naturalism, and the Imagination (Continuum Studies in Philosophy of Religion). London, 2011;Marty E. J., Taliaferro C. A Dictionary in Philosophy of Religion. London, 2010.

5

См., например: Copenhagen University Discussions in Science and Religion. Vol. XI: Understanding Darwin and Darwinian Understanding / Ed. by A. Runehov, C. Taliaferro. Copenhagen, 2013; The Routledge Companion to Theism / Ed. by C. Taliaferro, V. Harrison, S. Goetz. London, 2012; Turning Images in Philosophy, Science, and Religion / Ed. by C. Taliaferro, J. Evans. Oxford, 2011; A Companion to Philosophy of Religion. 2nd ed. / Ed. by C. Taliaferro, P. Draper, P. L. Quinn. Oxford, 2010; The Cambridge Companion to Christian Philosophical Theology / Ed. by C. Taliaferro, C. Meister. Cambridge, 2009; Cambridge Platonist Spirituality / Ed. by C. Taliaferro, A. J. Teply, J. Pelikan. New Jersey, 2005.

6

См., например: Taliaferro C. Love, Love, Love: And Other Essays. Cambridge, 2006; Idem. Praying with C. S. Lewis. Winona, 1999.

7

См., например: Taliaferro C. The Real Secret of the Phoenix: Moral Regeneration Through Death // The Ultimate Harry Potter and Philosophy: Hogwarts for Muggles / Ed. by G. Basshan. Oxford, 2010. P. 229–245; Idem. The Focus of The Passion Puts the Person of Jesus out of Focus // Mel Gibson’s Passion and Philosophy: The Cross, the Questions, the Controverssy / Ed. by J. E. Gracia. Chicago, 2004. P. 40–50; Taliaferro C., Little T. Justice versus Romantic Love: Can Spider-Man Champion Justice and Be with Mary Jane at the Same Time? // Spider-Man and Philosophy: The Web of Inquiry / Ed. by J. Sanford. Oxford, 2011. P. 177–187; Taliaferro C., Lyndahl-Urban C. The Glory of Bilbo Baggins // The Hobbit and Philosophy: For When You’ve Lost Your Dwarves, Your Wizard, and Your Way / Ed. by G. Bassham, E. Bronson. Oxford, 2012. P. 61–73; Idem. The Power and the Glory // Superheroes and Philosophy: Truth, Justice, and the Socratic Way / Ed. by T. V Morris, M. Morris. Chicago, 2005. P. 62–74. На русский язык переведена следующая статья Талиаферро из данной серии: Талиаферро Ч., Трауберг Р. Искупление в Нарнии // Хроники Нарнии и философия. Лев, колдунья и мировоззрение / Сост. Г. Бэсшем, Дж. Л. Уоллз. М., 2011. С. 339–358

8

Здесь в первую очередь следует указать на следующие переводы: Оксфордское руководство по философской теологии / Сост. Т П. Флинт, М. К. Рей; ред. М. О. Кедрова. М., 2013; Стамп Э. Аквинат / Пер. с англ. Г В. Вдовиной; науч. ред. К. В. Карпов. М., 2013; Брэдшоу Д. Аристотель на Востоке и на Западе: Метафизика и разделение христианского мира / Отв. ред. А. Р. Фокин. М., 2012.

9

Надежную статистику по религии получить трудно, но я отмечу следующие данные по основным мировым религиям из Britannica Book of the Year, 2003: христианство – более 2 млрд (32,9 %); ислам – более 1,2 млрд (19,8 %); индуизм – более 800 млн (13,3 %); буддизм – более 360 млн (5,9 %); иудаизм – более 14 млн (0,2 %). В энциклопедии Britannica представлен вполне пригодный обзор последователей шестнадцати религий.

10

Существуют и другие традиции; некоторые определяют начало «Нового времени» или «Модерна» концом XVIII в., временем Великой французской революции. Или другой вариант: термины «модерн» и «модернизм» использовали с XIV по XVI столетие для описания системы логики (via moderna) в качестве противоположности старым системам (via antiqua).

11

Torretti R. The Philosophy of Physics. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. xiii.

12

Это прискорбно еще и потому, что в философии науки и в других областях философии не являются какими-то необычными высказывания следующего типа: «Философы науки наших дней стремятся быть как можно более осведомленными, чем их предшественники, относительно частностей тех наук, которые они подвергают философскому исследованию, что, и я не сомневаюсь в этом, привело к значительным достижениям в этих направлениях» (Worrall J. Philosophy and the Natural Sciences // Philosophy 2 / Ed. by A. C. Grayling. Oxford University Press, 1998. P. 243). Для новичков в философии как области знаний должно представляться странным, что философы науки, искусства, религии и им подобных областей должны знать историю и современную практику того, что определяет предмет их изучения.

13

О важности для философа религии понимания религиозной практики см. Jamie FerreiraM. Normativity and Reference in a Wittgensteinian Philosophy of Religion // Faith and Philosophy 18:4 (2001). P. 443–464. Джон Капуто атакует некоторые виды философии религии за то, что они «почти полностью нерелевантны по сравнению с любым человеком, кто имеет хотя бы мало-мальский опыт в религиозных вопросах, которые следует изучать по-другому и на их собственных основаниях» (Caputo J. The Religious. Oxford: Blackwell, 2002. P. 3). Кембриджские платоники обладали богатым как религиозным, так и философским опытом. О преимуществе соединения философии чего-то (Х) – будь то религия или искусство – с практикой свидетельствует Артур Данто, когда замечает, насколько более глубок вклад в эстетику тех, кто по-настоящему вовлечен в процесс искусства, в отличие от лишь пишущих о нем. «Унылостью веет от эстетики, по-моему, в силу того, что она все более и более написана философами, по долгу службы занимающимися необузданным миром творческого конфликта» (Danto A. The Body/Body Problem. Berkeley: University of California Press, 1999. P. 245). Подобно «неунылым» философам искусства Данто, кембриджские платоники предлагают нам вовлеченную философию религии. О преимуществе подобного вовлечения см. также Mitchell B. The Justification of Religious Belief. London: Macmillan, 1973. Особенно p. 103.

14

Во всяком случае, это не исчерпывающий перечень. В ходе исследования я был поражен, насколько история теорий очевидности переплетена с философией религии. Как история философии религии может пользоваться вопросом о достоверности как своей точкой привязки, так и история теорий очевидности может оказать большую услугу философии религии. Уильям Твиннинг, один из ведущих представителей в изучении очевидности, отмечает, что история теорий очевидности в юриспруденции связана с дебатами в философии религии; см. Twinning W. Theories of Evidence: Bentham and Wigmore. London: Wiedenfield and Nicolson, 1985. P. 1. Также см. Twinning W. Some Skepticism about Some Scepticism // Rethinking Evidence. Oxford: Basil Blackwell, 1990. Chap. 4, где автор исследует легальные ответвления разных форм скептицизма, некоторые из которых занимают центральное место в философии религии.

15

Трудность обращения к очевидности самой по себе, в изолированном виде, преодолима на пути прояснения всех предпосылок, присущих интересующему нас вопросу об очевидности. Вопрос: «Опираются ли Ваши верования на очевидность?», предполагает (как минимум), что существует субъект, Вы, и такие объекты, как верования. Более того, если кто-то спросит Вас: «А Вы уверены, что Ваши действия основаны на очевидности?», – то подозреваю, что Вы ответите по-разному и с разной скоростью в зависимости от того, в какой ситуации Вы будете застигнуты этим вопросом: прыгнули ли Вы только что с самолета и пытаетесь раскрыть парашют, или в спокойствии занимаетесь эвклидовой геометрией. При определенных условиях Вы также могли бы засыпать его вопросами: «Кто Вы?», «Почему Ваш вопрос имеет место именно сейчас?» Таким образом, вопросы об очевидности очень быстро порождают друге вопросы о природе и роли обстоятельств.

16

В качестве введения см. мою книгу Contemporary Philosophy of Religion. Oxford: Blackwell, 1998. Большинство главных академических издательств имеют соответствующие руководства в этой области, вводящие в круг общепринятых терминов, используемых в философских исследованиях религии. Следующие авторы написали введения, содержащие необходимую фоновую информацию для предлагаемого вниманию исторического исследования: W. Abraham, S. Brown, K. J. Clark, R. Creel, Brian Davies, C. S. Evans, J. C. A. Gaskin, J. Hick, A. O’Hear, M. Peterson et al., B. R. Tilgman, T. V Morris, K. Yandell.

17

В русском издании данное приложение, содержащее длинные списки англоязычной периодики, опущено. Вместо него сохранено второе приложение «Избранные современные философы», о котором автор в своем Введении не упоминает. – Прим. ред.

18

Watson R. Shadow History in Philosophy // Journal of the History of Philosophy 3: I (January 1993). P 97.

19

В качестве отступления интересно отметить, что во многих стандартных учебниках такие определения, как эмпиризм, рационализм и идеализм, не только не отмирают, но продолжают использоваться, несмотря на недовольство ученых по поводу их точности и уместности. В важном исследовании 1930-х гг: Idealism: A Critical Survey. London: Methuen, 1933, А. С. Эвинг сокрушался по поводу применения термина «идеализм» и предсказывал: «На мой взгляд, этот термин скоро отомрет и в качестве имени прошлого движения, поскольку современные философы начинает ощущать, что лучше не именовать себя столь категорично идеалистами или реалистами, хотя их все еще влекут к себе ресурсы одной из этих – а вернее, обеих – школ» (P. 5). В любом случае, термин «идеализм» жив и чрезвычайно распространен сегодня. Вот два показательных названия недавно вышедших важных работ: Sprigge T. L. S. The Vindication of Absolute Idealism. Edinburgh: University Press, 1983; Foster J. The Case for Idealism. London: Routledge and Kegan Paul, 1982.

20

Например, некоторые современные историки предложили совершенно иное понимание определенных философов (например, Декарта, Юма, Канта) по сравнению с тем, каким образом они были проинтерпретированы в прошлом. Я обращаю внимание на перспективные подходы, уточняющие «общепринятую точку зрения», и одновременно с этим предлагаю вниманию некоторые «стандартные» интерпретации.

21

Отрывок из письма, цит. по: Roberts J. D. From Puritanism to Platonism in Seventeenth Century England. The Hague: Martinus Nijhoff, 1968. P. 67. Название этой главы перекликается с книгой Murdoch I. The Sovereignty of Good. New York: Schocken Books, 1971. См. Conrad P. Platonism in Iris Murdoch // Platonism and the English Imaginations / Ed. by A. Baldwin, S. Hutton. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

22

Seel G. E. Regicide and Republic – England, 1603–1660. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 104, 176.

23

Cudworth R. A Sermon Preached before the House of Commons // The Cambridge Platonists / Ed. by C. A. Patrides. Cambridge: Cambridge University Press, 1970. P. 102. Элисон Тепли и я были соредакторами сборника работ кембриджских платоников: Cambridge Platonist Spirituality. Mahwah, N.J.: Paulist Press, 2005, который включает и полный текст обращения Кедворта. (См. Евтифрон 10а, 11а. – Прим. пер.)

24

Cudworth R. A Sermon Preached. P. 102.

25

Ibid. P. 113.

26

Для читателей, у которых может вызвать некоторое беспокойство, что книга начинается скорее с проповедника, чем с философа, отмечу, что философский уровень Кедворта, как об этом свидетельствовали Локк, Лейбниц, Шефтсбери, Прайс, Рид и др., был безупречен. См., к примеру: ЛоккДж. Мысли о воспитании // Сочинения: В 3 т. Т. 3. М., 1988. С. 588, и Passmore J. Ralph Cudworth: An Interpretation. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 91–95. Юм помещает Кедворта рядом с Кларком и Локком (Письмо джентльмена его другу в Эдинбург // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1996. С. 689. Дж. Г Мерхед приписывает ему первое использование на английском языке термина «философия религии»; см. The Platonic Tradition in Anglo-Saxon Philosophy. New York: Macmillan, 1931. P. 28. The Oxford English Dictionary относит к Кедворту также и заслугу первого использования на английском языке термина «теизм». В Times Literary Supplement. June 14. 2002, Кеннет Винклер (в настоящее время редактор Hume Studies) пишет: «“Истинная интеллектуальная система Вселенной” (1678) Ральфа Кедворта является одной из первых великих работ по философии, написанных на английском языке» (P. 8). В качестве свидетельства значимости кедвортских работ сегодня см. Hooker B. Cudworth and Quinn // Analysis 61 (2001). P. 333–335. Существует доступное введение Шнивинда к Кедворту в сборнике: Moral Philosophy from Montaigne to Kant. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 275–292. О развернувшемся обсуждении природы человека после выступления Кедворта в Палате Общин см. Gabey A. Cudworth, More and Mechanical Analogy // Philosophy, Science and Religion in England / Ed. by R. Kroll et al. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

27

A Treatise Concerning Eternal and Immutable Morality, with a Treatise on Free Will / Ed. by S. Hutton. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 14. В качестве своего оппонента Кедворт воспринимает Уильяма Оккама (1290–1349). Для более глубокого изучения данного вопроса см. двухтомное исследование Adams M. William Ockham. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1987. О политической ситуации вокруг кембриджского платонизма см. Rogers G. A. J. The Other-Worldly Philosophers and Real World: The Cambridge Platonists, Theology, and Politics // The Cambridge Platonists in Philosophical Context / Ed. by G. A. J. Rogers et al. Dordrecht: Kluwer, 1997.

28

Ibid. P. 17.

29

См. статьи Oakley F. The Absolute and Ordained Power of God and King in Sixteenth and Seventeenth Centuries: Philosophy, Science, Politics, and Law // Journal of the History of Ideas 59 (1998). P. 669–690; The Absolute and Ordained Power of God in Sixteenth and Seventeenth Centuries // Journal of the History of Ideas 59 (1998). P. 436–461.

30

Объем этой книги не позволяет включить в нее подробное обсуждение средневекового контекста. Я предлагаю наблюдения по разным пунктам соприкосновения ранней новоевропейской философии со средневековыми исследованиями; см. замечательный обзор Средневековья (христианского, еврейского и мусульманского) в книге The Cambridge Companion to Medieval Philosophy / Ed. by A. S. McGrade. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

31

С этим кружком также были связаны Джереми Тэйлор (1613–1667), Петер Стерри (1613–1672), Джордж Раст (ум. 1670), Джозеф Гленвилл (1636–1680) и Джон Норрис (1657–1711).

32

Прекрасные библиографии работ как самих кембриджских платоников, так и о них можно найти в книге The Cambridge Platonists in Philosophical Context и в статье Р. Крокера «A Bibliography of Henry More» в великолепной работе Сары Хаттон (Hutton S. Henry More (1610–1687): Tercentenary Studies. Dordrecht: Kluwer, 1990). В издании Хаттон можно найти также весьма полезное биографическое эссе Крокера. Обзор важных манускриптов семнадцатого века см. Дополнение к J. Passmore. Ralph Cudworth: An Interpretation. Хорошее «Essay on Bibliography» Аарона Лихтенштейна в его книге Henry More: The Rational Theology of a Cambridge Platonist. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1962. Общее рассмотрение религиозных и культурных идей, имевших место после кембриджского платонизма, см. Colie R. Light and Enlightenment. Cambridge: Cambridge University Press, 1957.

33

Глава 4 в The Immortality of the Soul. P. 23 в гарландском факсимильном издании More H. A Collection of Several Philosophical Writings / Ed. by R. Welleck. Vol. 1. New York: Garland, 1978. См. там же: An Antidote against Atheism. P. 20.

34

О платонических основаниях рассуждений о красоте см. «Комментарий» Марсилио Фичино на платоновский Пир.

35

Марсилио Фичино (и другие христианские платоники) описывают Бога как Верховное или Высочайшее Благо, как Благо всех благ. См. Ficino M. Meditations on the Soul / Trans. by Language Department, School of Economic Science, London. Rochester: Inner Traditions International, 1997. О сходном, но несколько отличном взгляде в томистской традиции см.: Garrigou-Lagrange R. God: His Existence and His Nature. Vol. 2. London: B. Herder Book, 1949. Chap. 1.

36

О понимании Демиурга Платоном см. Taylor A. E. A Commentary on Plato’s Timaeus. Oxford: Clarendon, 1928. Две основные трактовки платонизма внутри христианства представлены в следующих работах: Muirhead J. H. The Platonic Tradition in Anglo-Saxon Philosophy и Inge W. R. The Platonic Tradition in English Religious Thought. London: Longmans, Green, 1926. Николас Саговски предлагает более конструктивную картину платоновского вклада в христианство в книге: Plato ’ s Vision // Ecumenism, Christian Origins and the Practice of Communion. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. Chap. 2. Классический взгляд представлен в исследовании: Bigg C. The Christian Platonists of Alexandria. Oxford: Clarendon, 1968.

37

More H. An Antidote against Atheism. Chap. 2, 10.

38

Optimo Maximo: «Наилучшему и Величайшему», эти слова употреблялись по отношению к Божеству. Аббревиатура DOM, как Deo Optimo Maximo («Богу Наилучшему и Величайшему») иногда изображалась на церковных вратах.

39

An Antidote against Atheism. P. 10–11.

40

Ibid. P. 2.

41

Декартовский вариант онтологического доказательства повлиял на Мора, но я начинаю с Мора ввиду занимаемого им места в общей системе кембриджского платонизма (см. Введение, где я обосновываю начало рассмотрения с кембриджских платоников). Другой причиной начать с моровского варианта было то, что существует меньше разногласий и споров относительно определения направления моровского мышления. Декартовские «Размышления» вызвали всплеск ученых дискуссий. Родословная онтологического доказательства ведет к Ансельму Кентерберийскому (1033–1109). Для знакомства с его историей см. The Many Faced Argument / A. C. McGill, J. Hick (Eds). New York: Macmillan, 1967. Посредством телеологического аргумента Кедворт стремился представить более обоснованным онтологический аргумент.

42

An Antidote against Atheism. P. 13.

43

Современное выражение подобной философской теологии см. Morris T V. Perfect Being Theology // Nous 21 (1987).

44

An Antidote against Atheism. P. 16.

45

Ibid. P. 16.

46

Ibid. Chap. 3.

47

К этому переходу от постижимости к возможности мы обязательно вернемся в других местах истории новоевропейской философии (особенно в Главах IV и VIII). Превосходную подборку последних работ по этой теме см. Conceivability and Possibility / T. S. Gendler, J. H. Hawthorne (Eds). Oxford: Clarendon, 2002. Я отстаиваю право использования мысленного эксперимента для удостоверения суждений о возможности в статье: Sensibility and Possibilia // Philosophia Christi 3:2 (January 2002).

48

An Antidote against Atheism. P. 27.

49

См. также Декарт Р. Размышления о первой философии, Третье размышление. Анализ декартовского доказательства см. Главу II.

50

An Antidote against Atheism. P 37–38.

51

Ward R. The Life of the Learned and Pious Dr. Henry More // The Life of Henry More / Ed. by S. Hutton et al. Dordrecht: Kluwer, 2000. P. 101. По выражению Ричарда Рорти в «Cultural Politics and the Question of the Existence of God», культурная политика Англии середины XVII в. приветствовала моровское объединение естественной и откровенной философской теологии; см. Radical Interpretation in Religion / Ed. by N. Frankenberry. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

52

Букв. «отягощенный материей» (гр.). – Прим. ред.

53

More H. Divine Dialogues (1668). P. 20–22. Взято из издания 1668 г., опубликованного в Лондоне. У Мора есть интересное описание общего характера диалога. Он описывает действующие лица как «вещи свободных духов, взаимно позволяющих друг другу свободное философствование без какой-либо скидки на дружбу».

54

Есть некоторые основания полагать, что телеологическое доказательство Мора было развито Юмом в «Диалогах о естественной религии». См. Sprague E. Hume, Henry More and the Design Argument // Hume Studies 14:2 (1988), а также мое обсуждение в Главе IV

55

Значительная часть The True Intellectual System of the Universe Кедворта включает в себя историческое исследование. Мор и Кедворт защищали идею «аттического Моисея» – т. е. и идею, что Моисей повлиял на Платона. Кедворт ссылается на «Божественную или Моисееву Каббалу», которая имела влияние на дохристианскую греческую философию.

56

An Antidote against Atheism. P. 17.

57

Annotation upon the Discourse of the Truth. London, 1862. P 257–258. Калвервел: «Разум первый танцует и ликует в этих вечных солнечных лучах, в мыслях самого Бога, Который является основанием и источником Разума» (An Elegant Learned Discourse / Ed. by R. A. Greene, H. MacCallum Toronto: University of Toronto Press, 1971. P. 97). См. Beiser F. The Sovereignty of Reason: A Defence of Rationality in the English Enlightenment. Princeton: Princeton University Press, 1996.

58

Moral and Religious Aphorisms, n. 76. Это можно найти в собрании афоризмов Patrides. The Cambridge Platonists. P. 327.

59

Aphorism 880. P. 334.

60

Aphorism 916. P. 334.

61

Whichcote’s Third Letter // The Cambridge Platonists / Ed. by G. R. Cragg. New York: Oxford University Press, 1968. P. 46. См. Greene R. Whichcote, the Candle of the Lord, and Synderesis // Journal of the History of Ideas 52:4 (1991).

62

An Elegant Learned Discourse. P. 14. Калвервел был более обязан Аристотелю, чем Мору, Кедворту и др., но по соображениям, представленным в Cambridge Platonist Spirituality, Элисон Тепли и я убеждены, что его следует считать кембриджским платоником. Его обычно включают в сборники кембриджских платоников (например, E. T. Compagnac). См. также Dockrill D. W. The Father and Theology of the Cambridge Platonists // Studia Patristica 17:1 (1982). P. 427–439.

63

An Elegant Learned Discourse. P. 13.

64

Ibid. P. 79.

65

Королевское общество было первым научным обществом в Великобритании.

66

См. NavelF. E. A Portrait of Isaac Newton. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1968. P. 38.

67

См. Hall A. R. Sir Isaac Newton’s Notebook, 1661–1665 // Newton, His Friends and His Foes. Aldershot: Ashgate, 1993. P. 243; Hall A. R. Henry More: Magic, Religion and Experiment. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 202. Хотя Дж. Пауер не согласен с тем, что Мор оказал «заметное влияние» на Ньютона, он все же вынужден признать, что Ньютон следует Мору в вопросе об абсолютном пространстве. См. Power J. E. More and Newton on Absolute Space // Journal of the History of Ideas 31:2 (1970).

68

Psychathanasia, book l, canto l, stanza 16 // The Complete Poems of Dr. Henry More / Ed. by A. B. Grosart. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1978. Моровские стихи написаны в стиле Faerie Queene Эдмунда Спенсера. Его «Платоническая песня души» представляют собой исследование происхождения, жизни и бессмертия души. О платонических корнях у Спенсера см. Bieman E. Plato Baptized. Toronto: University of Toronto Press, 1988.

69

См. Dialogue on the Great World Systems / Ed. by G. Santillana. Chicago: University of Chicago Press, 1953. P. 341. С осторожностью стоит относиться к утверждениям о Галилее как о полнокровном платонике. См. Grills T. R. Galileo and Platonistic Methodology // Journal of the History of Ideas 31:4 (October-December 1970). P. 501–520. См. также Моровскую поэму Enthusiasmus Triumphatus (1662, facsimile reprint). Los Angeles: University of California Press, 1966.

70

More H. Enchiridion Ethicum. Sec. 2; Johnson S. A Dictionary of the English Language. London: J. F. and C. Rivington, 1785.

71

Пространственное протяжение иногда принимается как необходимое и достаточное условие физического существования, однако в XX в. есть философы, трактующие чувственный опыт («чувственные данные») как пространственный, но не физический. См., к примеру, Robinson H. Perception. London: Routledge, 1994.

72

MoreH. The Immortality of the Soul. Book I. Chap. 8 // Henri More. Garland, 1978. 2:35. Для сравнения моровской философии сознания с его современниками см. Garber D. Soul and Mind: Life and Thought in the Seventeenth Century // The Cambridge History of the Seventeenth-Century Philosophy / Ed. by D. Garber et al. Vol. 1. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

73

A Treatise Concerning Eternal and Immutable Morality. P. 55.

74

An Account of Virtue. Book III. Chap. 2. См. факсимильное издание 1690 г. в More H. Enchiridion Ethicum. New York: Facsimile Text Society, 1930. P. 5–6.

75

Ibid. P. 6.

76

Aphorism 1004. Patrides Cambridge Platonists. P. 335.

77

An Account of Virtue. Book III. Chap. I // Enchiridion Ethicum. P 175. В данном разделе я коснулся «достоинства телесного существования», в котором «достоинство» понято как внеморальное благо. См. мою статью The Virtues of Embodiment // Philosophy 76:1 (2001). Мор мог бы предпочтительно говорить о благословении существования. О Моровской позиции о взаимосвязи между телесным существованием и достоинством см. An Account of Virtue. Book III. Chap. 9.

78

The True Intellectual System of the Universe. 2 vols. New York: Gould and Newman, 1837. 1:34.

79

Лат.: «в нашей власти». – Прим. ред.

80

A Treatise Concerning Eternal and Immutable Morality, with a Treatise on Freewill. P. 155.

81

Хороший обзор господствовавшего религиозного, философского и политического климата см. Intellectual Revolution of the Seventeenth Century / Ed. by C. Webster. London: Routledge, 1974. См. также Shapiro B. J. Probability and Certainty in Seventeenth-Century England: A Study of the Relationships between Natural Science, Religion, History, Law, and Literature. Princeton: Princeton University Press, 1983. Полезный обзор того, как философские и теологические воззрения влияли на британскую религиозную жизнь, дает Champion J. A. I. The Pillars of Priestcraft Shaken: The Church of England and Its Enemies, 1660–1730. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

82

См. Passmore J. Ralf Cudworth: An Interpretation. P. 9.

83

Ibid. Роланд Холл опубликовал три эссе о лингвистических нововведениях Кедворта. В частности, он отмечает использование Кедвортом понятия «само-…» (self-). См. RonaldH. New Worlds and Antedatings from Cudworth’s «Treatise on Free Will» // Notes and Queries 205 (1960). P. 427–432; Cudworth: More New Words // Notes and Queries 208 (1963). P. 212–213; Cudworth and His Contemporaries: New Words and Antedatings // Notes and Queries 220 (1975). P. 313–314.

84

On the Nature of Liberum Arbitrium // The Cambridge Platonist in Philosophical Context / Ed. by Rogers et al. P. 220.

85

Cudworth R. On Political Sovereignty // Cragg G. R. The Cambridge Platonists. P. 361.

86

См. Darwell S. The British Moralists and the Eternal «Ought»: 1640–1740. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 120. Дарвелловская работа ценна еще и его изучением некоторых неопубликованных рукописей. Дарвелл выделяет Кедворта как требующего к себе значительно большего внимания, нежели то, которое ему оказывается в истории этики сегодня.

87

Preface General // Philosophical Writings. Sec. 7. В факсимильном издании 1662 г. More H. Vol. 1. Garland, 1978. P. ix.

88

Aphorism 40. Этот афоризм не был напечатан в тексте Патридиа, но присутствует в книге Крэга The Cambridge Platonists. P. 423. Вичкот мог повлиять на Локка в вопросе о терпимости. Локк был прихожанином церкви, где служил Вичкот (церковь Св. Лоренса), с 1667 по 1675 г., и явно восхищался его проповедями. См.Marshall J. John Locke: Resistance, Religion, and Responsibility. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 78–79.

89

От latitude (лат.) – «широта». – Прим. пер.

90

См. Griffin M. Latitudinarianism in the Seventeenth-Century Church of England. Leiden: E. J. Brll, 1992. Возможно, именно это наследие широкого взгляда на принадлежность к Церкви, который исповедовали латитудинарии, заслужило одобрения со стороны Вольтера: «Англичанин – человек свободный – отправляется на небо тем путем, какой он сам себе избирает» (Вольтер. Философские письма // Философские произведения. М., 1989. С. 84). См. Gascoigne J. Cambridge and the Latitude-Men // Cambridge in the Age of the Enlightenment: Science, Religion and Politics from the Restoration to the French Revolution. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

91

См. A Narrative of the Late Proceeds at White-Hall, Concerning the Jews. London: Chapman, 1656. Культурно-исторический фон см. Jewish Thought in the Seventeenth Century / J. Twersky, B. Septimus (Eds). Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1987; Menasseh Ben Israel and His World / Eds by Y Kaplan et al. Leiden: Brill, 1989.

92

См. More H. The Defense of the Threefold Cabbala (1662). Факсимильное издание доступно в More H. A Collection of Several Philosophical Writings. Vol. 2. New York: Garland, 1978.

93

См. The Conway Letters – the Correspondence of Anne Viscountess Conway, Henry More and Their Friends, rev. ed. / Ed. by S. Hutton. Oxford: Oxford

University Press, 1992. January 7, 1665/6 letter, P. 128. См. там же Введение Маржори Хоуп Никольсон.

94

Лоис Франкел отмечает: «Хотя по стандартам ХХ века феминизм Мэшам действительно слаб, мы должны учесть те крайне антифеминистские времена, в которые она жила»; см. Damaris Cudworth Masham: A Seventeenth Century Feminist Philosophy // Hypatia 4:1 (1989). P. 84. См. Hutton S. Between Platonism and Enlightenment: Damaris Cudworth, Lady Masham // British Journal of the History of Philosophy 1 (1993).

95

The Development of Religious Toleration in England, Attainment of the Theory and Accommodation in Thought and Institutions (1640–1660). Gloucester: Peter Smith, 1965. P. 108. Призыв кембриджских платоников к толерантности был достаточно радикальным в том историческом контексте. Вестфальское переселение 1648 г, которым завершилась Восьмилетняя война между Нидерландами и Испанией, основывалось на том понимании, что невозможно достижение общественного единства без единства религиозного. Утверждение кембриджскими платониками доброты человеческой природы и разума может быть понято как возможное основание достижения стабильного и разумного религиозного плюрализма. Для понимания того, в чем я вижу личную роль Вичкота в продвижении идеи терпимости, предложу следующее сообщение о Вичкоте и кембриджских платониках Гилберта Барнета (1643–1715). «Вичкот… чувствуя отвращение к сухому систематическому пути тех времен. стремился возводить беседующих с ним к более достойным мыслям. Они выступали против суеверия, с одной стороны, и против энтузиастического воодушевления – с другой. Они любили церковную организацию и литургию и могли бы спокойно подчиняться им, но они не считали незаконным возможность жить в иных организационных формах. Они хотели, чтобы ко всему относились с большей мягкостью. И они продолжали хранить хорошие отношения с теми, кто отличался от них во взглядах; и допускали великую свободу как в философии, так и в богословии; поэтому их называли людьми широких взглядов. Именно поэтому люди с ограниченным мышлением дали им прозвище латитудинариев». Цит. по: NeilS. Anglicanism. New York: Oxford University Press. P. 160.

96

Schuman H. Scientist and Amateurs: A History of the Royal Society. New York: H. Wolff, 1948. P. 6. Более полно см. Lyons H. G. The Royal Society. 1660–1940. New York: Greenwood, 1968.

97

Cudworth R. The True Intellectual System of the Universe. 1:209. Стремление кембриджских платоников сохранить целостность природы без удаления из нее того, что она есть творение Бога, подобно схоластическому отрицанию окказионализма в пользу признания определенной формы конкуррентизма или вторичной причинности.

98

Cudworth R. The True Intellectual System of the Universe. 1:209. P. 220221.

99

The Immortality of the Soul. London, 1712. P. 203.

100

См. полезное исследование The Seventeenth-Century Doctrine of Plastic Nature // Natural Theological Review 43 (1950). P. 197–213. Бойль не был рад тому, как Мор использовал его «Новые опыты по механической физике» (1660).

101

An Elegant and Learned Discourse of the Light of Nature. P. 26.

102

Ibid. P. 147.

103

В подтверждение не антикварного статуса этих соображений см. Hasher W. The Emergent Self. Ithaca: Cornell University Press, 1999. Проблема, в состоянии ли материализм сохранить ментальную причинность и нормативную рациональность, является одной из главнейших в современной философии сознания. С этой точки зрения кембриджские платоники могут быть поняты как вполне современные.

104

Платон. Седьмое письмо, 343е-344а // Собрание сочинений: В 4 т. Т 4. М., 1994. С. 495–496. В целом, кембриджские платоники считали тщетным раздувать претензии разума. См. Glanvill J. The Vanity of Dogmatizing. Существует хорошее факсимильное издание (Columbia University Press, 1931).

105

Cudworth R. The True Intellectual System of the Universe. 1:179–180.

106

Конечно, кембриджские платоники не утверждали, будто исследование порока (в предложенной мной терминологии) было внутренним. Так исследованию глупости не способствовало, если исследователь сам бы был глуп, исследование гнева не должно проводиться в состоянии гнева и т. д. Возможно, обладание непосредственным опытом порока может способствовать его пониманию, но само исследование порока должно быть добродетельным.

107

Aphorism 1118. Patrides C. A. (ed.). The Cambridge Platonists. P. 336.

108

См. Craig E. The Mind of God and the Works of Man. Oxford: Clarendon, 1987. P. 67.

109

Некоторые наши современники сфокусировали свое внимание на различных символах и образном ряде при изучении философии религии, как, к примеру, в Anderson P. S. A Feminist Philosophy of Religion: The Rationality and Myths of Religious Belief. Oxford: Blackwell, 1998. У кембриджских платоников я не нахожу никакого особого, бросающегося в глаза образного ряда (философия как морское путешествие или исследование себя), но у них можно найти преобладающий взгляд, что достижение философской мудрости подобно пробуждению или настоящему открытию. См. Idem. Why Really Discovered the Election? // The Book of Election. Oxford: Oxford University Press, 2001.

110

См., к примеру, SidgwickH. Outlines of the History of Ethics. London: Macmillan, 1949. P. 172.

111

См. Chap. 6, Cassirer E. The Platonic Renaissance in England / Trans. by J. P. Pettegrove. New York: Guardian Press, 1970. P. 172–185.

112

Цит. по: Wolterstorff N. Reason within the Bounds of Religion. Grand Rapids: Eerdmans, 1976. P. 11.

113

Hobbes T. Considerations upon the Reputation, Loyalty and Religion of Thomas Hobbes of Malmesbury. London: 1680 for William Crooke, at the Green Dragon without Templebar. P. 32–33.

114

См. Главу III о понимании религии Гоббсом.

115

An Antidote against Atheism. P. 142.

116

См. The True Intellectual System of the Universe, особенно 1:507–572. Обвинения в том, что теизм нарушает правила обыденного использования языка в высказываниях о Боге как о нематериальном интеллекте, рассматриваются в Главе VIII.

117

Интерес к паранормальному был обычен для этой эпохи; его впоследствии разделяли такие видные философы как Г Сиджвик, Ч. Д. Броуд, К. Дж. Дукассе и У Джеймс. См., к примеру, Philosophical Dimensions of Parapsychology / H. L. Edge, J. M. O. (Eds). Wheatly. Springfield: Charles C. Thomas, 1976.

118

См. «Material» // The Oxford Dictionary of English Etymology / Ed. by C. T. Onions. Oxford: Clarendon, 1966.

119

Preface to the Readers // Psychathanasia. Book 1 (1646).

120

Prior A. N. Logic and the Basis of Ethics. Oxford: Clarendon, 1949. P. 23.

121

Ibid. P. 22–23.

122

Greene R. A. Henry More and Robert Boyle on the Spirit of Nature // Journal of the History of Ideas 23:4 (October-December 1962). P. 453.

123

Taylor C. Sources of the Self: Making of the Modern Identity. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1989. P. 250–251.

124

См. Harrison P. Newtonian Science, Miracles, and the Law of Nature // Journal of the History of Ideas 56:4 (October 1995). P. 531–553.

125

См. Carter B. Hypothesis of God: Methodological Problems of Theology in Intellectual History. Lecture. St. Olaf College, 2004.

126

Для более глубокого понимания бэконовской позиции см. Brigg J. C. Bacon’s Science and Religion // The Cambridge Companion to Bacon / Ed. by M. Peltonen. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. Ричард Попкин убедительно продемонстрировал, что исторически противоположностью скептицизму в религии является не неверие, а то, что он называет догматизмом. См. Popkin R. H. The History of Skepticism, from Savonarola to Bayle. Oxford: Oxford University Press, 2003.

127

Существует новый перевод: That Nothing Is Known / Trans. by D. F. S. Thomson. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. Книга заканчивается забавным вызовом оппонентам автора: «А что [познаваемо]?» Очевидно, это означает приглашение к ответному слову.

128

Тертуллиан. О прескрипции против еретиков, 7 // Избранные сочинения: Пер. с лат. / Общ. ред. и сост. А. А. Столярова. М.: Изд. группа «Прогресс»: Культура, 1994. С. 109–110.

129

Carley E. M. Descartes against Skeptics. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1978. P. 10.

130

Декарт Р. Размышление о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 20.

131

Подборку эссе о роли атеизма в ранней новоевропейской философии см. Atheism from the Reformation to the Enlightenment // M. Hunter, D. Wooton (Eds). Oxford: Clarendon, 1992.

132

The True Intellectual System of the Universe, 2:558.

133

Cavendish M. Duchess of Newcastle // Observations upon Experimental Philosophy / Ed. by E. O’Neill. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 17. Кавендиш, как и Гоббс, поддерживала теизм, но также не возлагала надежды на тот род конструктивной философской теологии, которую разрабатывал Кедворт и его соратники-платоники.

134

Имеет место дискуссия, был ли сам лорд Герберт деистом, но как уже отмечено во Ведении, здесь нет достаточного места, чтобы тщательно проанализировать аргументы всех сторон. См. Pailen D. Should Herbert of Cherbery Be Regarded as a Deist? // Journal of Theological Studies 51 (April 2000). P. 114–149. Ясно, однако, что Кедворт не был теистом, вопреки представлению его таковым в The Blackwell Companion to the Enlightenment / Ed. by J. Yolton. Oxford: Blackwell, 1995. P. 447.

135

Бэкон Ф. О безбожии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1972. С. 387. Бэконовское понимание в итоге таково, что атеизм с философской точки зрения является неприемлемым: «Поистине, поверхностная философия склоняет человека к безбожию (atheism), глубины же философии обращают умы людей к религии» (Там же. С. 386).

136

Бэкон Ф. Новый Органон // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1972. С. 58–59. В целом, я вижу кембриджских платоников в качестве бэконовских пчел, как находящихся между рационалистами и эмпириками, так и между другими направлениями. Я полагаю, что Дж. А. Дж. Роджерс корректно определении место кембриджских платоников в истории идей: «Занимая территорию, лежащую между системами Декарта и Лейбница, между рационализмом и эм-пирицизмом, между античной и новоевропейской наукой, между религией и философией, кембриджские платоники находились в самом сердце формирования новоевропейской мысли, и многие их вопросы и до сих пор остаются нашими собственными вопросами, даже в случае, если предложенные ими решения более не приемлемы» (Introduction // The Cambridge Platonist in Philosophical Context / Ed. by G. A. J. Rogers et al. P. ix).

137

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 70.

138

The Philosophical Writings of Descartes / Trans. by J. Cottingham, R. Stoothoff, D. Murdoch. 3 vols. Cambridge: Cambridge University Press, 1984. 3:384. (Далее: CSM).

139

Для интересующихся биографией см. Rodis-Lewis G. Descartes: His Life and Thought / Trans. by J. M. Todd. Ithaca: Cornell University Press, 1998. См. также Akerman S. Kristina Wasa, Queen of Sweeden // A History of Women Philosophers. Vol. 3 / Ed. by M. E. Waithe. Dordrecht: Kluwer, 1991.

140

CSM, 1:324.

141

Показательная и едкая философская критика Декарта представлена в Ryle G. The Concept of Mind. London: Hutchinson, 1949. Несмотря на то, что критицизм Райла главным образом философский, он аналогичным образом оценивает декартовские этические и теологических высказывания. Его теологический критицизм базируется на том предположении, что Декарт был на правильном пути, но просто ошибся в частностях, что и привело к полному отрицанию Декарта по всем направлениям. Уильям Темпл, архиепископ Кентерберийский и философ середины XX в., обращается к декартовой сбивающей с толка ошибке в: The Cartesian «Faux-Pas» // Nature, Man and God. New York: Macmillan, 1949, lecture III. Темпл пишет: «Если бы меня спросили, какой момент был наиболее разрушительным в истории Европы, я бы решительно склонился к тому, что это был тот период праздного досуга, когда Декарт, не имея никаких стремлений к контактам, остался на целый день “в одиночестве перед камином”» (P. 57). Упоминание камина является отсылкой к декартовским уединенным размышлениям у камина, когда он сформулировал свои центральные философские идеи. О наиболее важных откликах на Декарта см. Jolley N. The Receptions of Descartes’ Philosophy // The Cambridge Companion to Descartes / Ed. by J. Cottingham. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. Весьма полезный разбор декартовских последователей и критиков см. Schmaltz T. M. Radical Cartesianism: The French Reception of Descartes. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

142

Cottingham J. Descartes // Companion to Epistemology / Ed. by J. Dancy, E. Sosa. Oxford: Blackwell, 1992. P. 96.

143

Это суждение Д. Деннета в книге Consciousness Explained. Boston: Little, Brown, 1991 и в некоторых других местах. Вот типичный взгляд Деннетта на дуализм: «Дуализм. и витализм [две теории, присутствующие в традиции кембриджских платоников] были низведены к хламу истории, наряду с алхимией и астрологией. Если вы также не готовы утверждать, что земля плоская, и что солнце на самом деле огненная колесница, запряженная крылатыми конями, – если, другими словами, ваше неприятие новоевропейской науки является совершенно всеобъемлющим, – то вы не найдете никакого основания стоять за и бороться за эти старомодные идеи» (С. 24). В качестве примера современного теологического неприятия декартовского дуализма см. McFague S. The Body of God. Minneapolis: Fortress Press, 1983. О продолжающихся теологических нападках на Декарта см. Kerr F. Theology after Witgenstein. Oxford: Blackwell, 1986. Эта книга могла бы иметь подзаголовок Закат и падение теологического картезианства. Мое собственное философское и теологическое образование в 70-х и 80-х гг. ХХ в. был всецело антидекартовским. Один из моих коллег-профессоров по колледжу с полной серьезностью развивал тезис, что Декарт был ответственным за войну во Вьетнаме.

144

Jantzen G. Becoming Divine: Towards a Feminist Philosophy of Religion. Bloomington: Indiana University Press, 1999. P. 33.

145

Термин «картезианский», часто используемый для описания декартовской работы и оказанного им воздействия, является производным от латинского варианта имени Декарта. В данной главе я пользуюсь термином «картезианский» в широком смысле для описания семейства идей, развитых Декартом. Подобно термину «платонизм» в Главе I, философ может быть назван картезианским без того, чтобы принимать все положения Декарта. Как отмечают Т. М. Леннон и П. Истон: «Едва ли была доктрина, взгляд или доказательство, которые развивались бы всеми, кого счтают картезианцем» (Lennon T. M., Easton P. The Cartesian Epistemology of Francois Bayle. New York: Garland, 1992. P. 1). О большем интересе Декарта более к введению новых подходов в философии, нежели к использованию более ранних схоластических схем см. правило 3 в «Правилах для руководства ума» и часть 1 его «Рассуждения о методе». Пределы, до которых Декарт преуспел в своем разрыве с средневековой и древней философией, вызывают споры. К примеру, см. The Rise of Modem Philosophy: The Tension between the New and Traditional Philosophies from Machiavelli to Leibnitz / Ed. by T. Sorrell. Oxford: Clarendon, 1993;Menn S. Descartes and Augustine. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

146

К примеру, некоторые философы XX в. приводят различие между слабым и сильным значением концепта познания, где слабые требования к познанию не означают строгую непогрешимую определенность. Декарт допускал существование определенных ошибок, являющихся следствием наших познавательных способностей, как это видно из отрывка, взятого эпиграфом к данной главе, но он искал такое основание знания, которое было бы на самом деле определенным и не способным к ошибкам.

147

См. общее предисловие к More H. Collection of Several Philosophical Writings / Ed. by R. Welleck. New York: Garland, 1979. Sec. 16.

148

Данное описание является слишком сжатым по отношению к богатству и разнообразию средневековой философии природы. Введение в имеющиеся здесь трудности см. The Cambridge Companion to Medieval Philosophy / Ed. by A. S. McGrade. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. Chap. 1, 6, 7, 8, 9.

149

Декарт Р. Первоначала философии // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 385.

150

Букв. «учение о материи» (гр.). – Прим. пер.

151

Farrer A. Introduction // Leibnitz G. W. Theodicy. LaSalle: Open Court, 1990. P. 17–18.

152

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 22–23.

153

CSM, 1:99.

154

Popkin R. Scepticism in Modernity // Sorrell T (ed.). The Rise of Modem Philosophy. P. 15. В то время как скептицизм является знаком Нового времени, Попкин демонстрировал, что он был также весьма характерен и для древний философии. Существует сходство между декартовскими скептическими аргументами и работами греко-римского скептика Секста Эмпирика.

155

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 4. См. также письмо Декарта Гюйгенсу (13 октября, 1642): «Как бы сильно мы ни желали верить, и как бы сильно мы ни думали, что глубоко верим тому, чему учит религия, мы не всегда так подвигаемся к ней, как тогда, когда нас убеждают самые очевидные естественные причины» (CSM, 2:216).

156

Декарт Р. Первоначала философии // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 266.

157

Подобное испытание наших требований к познанию является преувеличенным; возможно, предельным случаем того, с чем имела дело Римско-католическая церковь, используя так называемого «адвоката дьявола» (Advocatus Diaboli). Это было популярное название человека (официально называвшегося «исследователь веры», или promoterfidei), чья роль заключалась в выяснении обоснованности того, что человек был святым.

158

Подобные мысленные эксперименты в различных вариациях могут быть найдены в работах Петера Унгера, Роберта Нозика, Хилари Патнэм и др. Не так давно Том Карсон проследил их последовательность в вопросе испытания наших ценностных суждений относительно установления взаимосвязей друг с другом и внешним миром. См. Carson T. Value and Good Life. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 2000. Деннет в Consciousness Explained показывает, что научная работа по реальному контролю над человеческим мозгом с целью вызывания галлюцинаций не столь уж превосходит человеческие возможности. В случае Декарта, это препятствие устранено вовсе. Недавняя серия популярных фильмов, начинающаяся с «Матрицы», построена на концепции трехмерного «виртуального мира». Теперь скептический аргумент может выжить, опираясь на следующий вопрос: откуда вы знаете, что вы не в матрице?

159

Jantzen G. Becoming Divine. P. 33.

160

The History of Skepticism from Erasmus to Spinoza. Berkeley: University of California Press, 1979. P. 47.

161

Один читатель этой главы в рукописи возразил: «Я могу действовать – как будто я сознательный деятель в мире – даже если думаю, что мира вокруг меня нет» (ср. «Матрица»), – но обратите внимание на это «как будто». Моя точка зрения такова, что вы не можете знать, что вы, скажем, пожимаете кому-то руку, без знания того, что этот человек действительно находится здесь и т. д. Я рассматриваю моральные следствия скептицизма относительно того, обладает ли кто-то телом, в статье Imaginaty Evil: A Skeptic’s Wager // Philosophia 21:3–4 (1992).

162

Интересный, призванный к размышлению взгляд на глубоко медитативный характер этой работы см. Rorty A. The Structure of Descartes’ «.Meditations.»; Hatfield G. The Senses and the Fleshless Eye: «The Meditations» as Cognitive Exercises // Essays on Descartes’ Meditations / Ed. by A. Rorty. Berkeley: University of California Press, 1986.

163

Об этом см. введение в Problem of the Criterion // A Companion to Epistemology / J. Dancy, E. Sosa (Eds). Oxford: Blackwell, 1992.

164

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 29.

165

Таково было мнение Родерика Чисхолма. См. Chisholm R. The Problem of Criterion. Milwaukee: Marquette University Press, 1973. Некоторые современные философы в борьбе против скептицизма прибегают к тому доводу, что допуская, что если скептик утверждает, что кто-то может не знать, что он что-то знает, то из этого вовсе не следует, что он не обладает знанием. По-видимому, дети и животные знают вещи без понимания того, что у них есть подобное знание. Хороший разбор сопутствующих вопросов и некоторых подтверждений позиции Чисхолма см. Nelson L. The Impossibility of the «Theory of Knowledge» // Empirical Knowledge / Ed. by R. Chisholm, R. Swartz. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1973.

166

Декарт Р. Правила для руководства ума // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 82.

167

Декарт Р. Правила для руководства ума // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 84.

168

В этом вопросе я поддерживаю тезис Джеймса ван Клива: «В декартовской философии ясное и отчетливое восприятие является источником знания, но (за исключением особых случаев) не его основанием. То есть достижение состояния ясного и отчетливого восприятия пропозиции р приводит вас в состояние непосредственого (т. е. не-выводного) знания р. Нет никакой необходимости делать вывод об истинности р из более высокого порядка пропозиций, поскольку вы ясно и отчетливо воспринимаете это, и нет никакой необходимости иметь знание о том более высоком порядке пропозиций» (van Cleave J. Problem from Kant. Oxford: Oxford University Press, 1999. P. 269). См. его Foun-damentalism, Epistemic Principles, and the Cartesian Circle // Philosophical Review 88 (1979). Я защищаю партикуляристскую эпистемологию с платонической метафизикой в статье: Takinng Common Sense seriously: The Philosophy of Roderick Chisholm // Inquiry 41 (Fall 1998).

169

Хотя я поддерживаю партикуляризм, кто-то может объединить партикуляризм и методизм. Я уверен, что методическое сомнение выводит на поверхность тот факт, что человек знает, что он существует (ведь в силу того факта, что я знаю о том, что я существую, мое существование является несомненным), но что не исключает также умозаключения, что кто-либо не может сомневаться в собственном существовании, поскольку вы не можете отрицать существование кого-либо без выражения противоречия, и что любая вера, которую невозможно отрицать без противоречия, может быть признана истинной. Судя по всему, утверждение может быть признано истинным обоими путями: посредством партикуляристской обоснованности и посредством критерия.

170

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 21–22.

171

Имеется в виду положение Августина: «Si fallor, sum» (Если я ошибаюсь, то существую). О некоторых истоках декартовских работ см. Mann S., Secada J. Cartesian Metaphysics: The Scholastic Origins of Modem Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

172

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 23.

173

Там же. С. 29.

174

См. Декарт Р. Первоначала философии // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 334.

175

Аристотель. Физика, 192b8.

176

Он же. Метафизика, 1028а20 // Сочинения: В 4 т. Т 1. М., 1976. С. 187.

177

Также и в Рассуждении он увещевает самого себя к самообладанию и дисциплине.

178

Декарт Р. Рассуждение о методе // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 263.

179

Декарт Р. Рассуждение о методе // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 267. Декартовское рассмотрение моральных ценностей не систематично. В некотором смысле он пишет в ключе, сходном с представлением кембриджских платоников о благости телесного состояния. Декарт восхваляет счастье, происходящее от совершенства души и тела, однако не развивает этот тезис подробно. По Декарту, основой философии является не этика, а метафизика, см. Первоначала философии // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 309.

180

Декарт Р. Письмо к Мерсенну // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 590.

181

Scheler M. Selected Philosophical Essays / Trans. by D. R. Lachterman. Evanston: Northwestern University Press, 1973. P. 138. См. также работы Франца Брентано, Адольфа Райнаха, Дитриха фон Гильдебранда и Ф. Вениша.

182

Декарт Р. Письмо к Бекману // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 592.

183

Гильдебранд Д., фон. Что такое философия. СПб., 1997. «Для ученого тематично ознакомление как таковое, для нас – прежде всего объект и созерцательное обладание им» (С. 70).

184

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 38. См. также С. 36.

185

Там же. С. 33–34.

186

Williams B. Descartes: The Project of Pure Inquiry. Middlesex: Penguin, 1979. P. 135.

187

См., к примеру, Cavell M. The Psychoanalytic Mind. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993. Благодаря известному интернализму Декарта Лин Бейкер утверждает, что его дуализм опровергнут в свете нового экстер-налистского понимания значения. Не вдаваясь здесь в технические детали, я просто отмечу, что декартовское понимание души позволяет перекинуть внешний мост между индивидуумом и «внешним» миром, и поэтому бейкеровский антикартезианский аргумент неудачен. См. Baker L. Saving Belief. Princeton: Princeton University Press, 1987. Учитывая такую возможность, многие философы оглядываются на то, что им видится как декартовское внутреннее, эксклюзивное понимание самосознания и оценивают это, используя образ Дэвида Пирса, как «ложную тюрьму».

188

См. Taliaferro C., Beaty M. God and Concept Empiricism // Southwest Philosophy Review 6 (July 1990). P. 97–105. Я обсуждаю влияние теизма на так называемую «приватность ментального» в Consciousness and the Mind of God. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

189

По Декарту, сюда входят и «вечные истины», например, истины математики. О других работах, где уровни реальности описываются теистически с симпатией, см. Mavrodes G. Real and More Real // International Philosophical Quarterly 4 (1964); Ross J. Philosophical Theology. New York: Bobbs-Merrill, 1969. Chap. 6.

190

Это является темой Главы VI.

191

См. Chisholm R. A Realistic Theory of Categories. Cambridge: Cambridge University Press, 1996; PlantingaA. Essays in the Metaphysics of Modality / Ed. by M. Davidson. Oxford: Oxford University Press, 2003. К сожалению, Декарт не мог согласиться во всем с такой защитой, поскольку он полагал, что вечные истины были Божественными творениями. Мое предложение, следовательно, здесь должно рассматриваться как предлагающее ревизию картезианской точки зрения.

192

О другом выражении и защите декартовского принципа причинности, на который опирается это доказательство, см. Gorham G. Causation Similarity in Descartes // New Essays on the Rationalists / Ed. by R. Gennaro, C. Huenemann. Oxford: Oxford University Press, 1999; Gorham G. Descartes’ Dilemma of Eminent Containment // Dialogue: Canadian Philosophical Review 42 (2003).

193

Summa Theologiae. Vol. 1, q. 2, a. 3.

194

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 54.

195

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 53–54.

196

Сравнение между верой в Бога и другими тремя формами веры см. Sarot M. Why Trusting God Differs from All Other Forms of Trust // Sophia 35:1 (1996). P. 111–112.

197

Price H. H. Belief. London: George Allen and Unwin, 1969. P. 67–68.

198

Интересную картину взаимодействия между верой и критицизмом см. Mitchell B. Faith and Criticism. Oxford: Clarendon, 1994.

199

О дополнении к этому положению см. Bennett J. Truth and Stability in Descartes’ Treatment of Skepticism // Canadian Journal of Philosophy, supp. Vol. 16 (1990). В моей (возможно, преувеличенной) защите Декарта я не предлагаю того, что Бог должен быть понят только как внешнее окружение, но как Творец тварного бытия и промыслительное присутствие внутри него.

200

Против моих усилий защитить Декарта может быть замечено, что Декарт не стремился найти полную когерентность в своей метафизике путем апелляции к Богу. Некоторые комментаторы считают, что Декарт аргументировал некруговым, дедуктивным способом мышления. Декарта обвиняли (типично) в том, что он изначально принимает неверные предпосылки, либо выводит из них больше следствий, чем его первоначальные положения позволяют допустить.

201

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 16.

202

Williams B. Descartes: The Project of Pure Enquiry. P 162.

203

Декарт Р. Правила для руководства ума // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 87 (с небольшими изменениями).

204

В подзаголовке первого издания «Размышлений» (но не второго) значилось и «установление бессмертия души» (см. Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 590). См. также рассуждения на с. 12–13 данного издания. Хотя я концентрирую внимание на аргументе в пользу дуализма, развивая его далее на основе его постижимости (что чаще всего и обсуждалось), желающие могут реконструировать доказательство дуализма на с. 12–13, включающее к этому различные условия идентичности души и тела. Я рассматриваю относящуюся к этому аргументацию Батлера в конце Главы III. Декартовский современник Антуан Арно настаивал, что жесткое разделение души и тела не ведет к принятию бессмертия (CSM 2:204).

205

Descartes R. Letter to Regius, 1642 // Philosophical Letters / Trans. by A. Kenny. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1970. P. 130.

206

Декарт Р. Письмо к Елизавете // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994, С. 494. См. также письмо Декарта Мору: GSM 3:375.

207

Descartes. Letter to Hyperaspistes, 1641 // Philosophical Letters / Trans. by A. Kenny. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1970. P. 112.

208

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 23.

209

Там же. Декарт проясняет свою позицию в ответе на второе возражение Гоббса, CSM 2:122–123.

210

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 62–63.

211

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 159–161.

212

Это первое возражение я полагаю наиболее серьезным. О моем ответе на него см. Sensibility and Possibilia: A Defense of Thought Experiments // Philosophia Christi 3:2 (January 2002).

213

Armstrong D. M. A Materialist Theory of Mind. London: Routledge, 1968.

P. 19.

214

В этом и других ответах, и для последующего выражения и защиты обсуждаемого вопроса см. мою книгу Consciousness and the Mind of God. См. также Taliaferro C. Possibilities in the Philosophy of Mind // Philosophy and Phenomenological Review 57:1 (1997); Animal, Brains, and Spirits // Faith and Philosophy 12:4 (1995); Emergantism and Consciousness: Going Beyond Property Dualism // Soul, Body and Survival / Ed. by K. Corcoran. Ithaca: Cornell University Press, 2001. В качестве критики см. Kenny A. Descartes: A Study of His Philosophy. New York: Random House, 1968.

215

Послеобраз, сохраняемый сетчаткой после прекращения действия раздражителя. – Прим. пер.

216

Модальное доказательство такого рода дуализма рассматривает и защищает У Д. Харт; см. его The Engine of the Soul. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

217

Конечно же, несмотря на подобное общепринятое понимание, остается возможным, что все верования в жизнь после смерти, которые проникают в обыденное словоупотребление (к примеру, мы можем говорить, что чье-то тело погребено, одновременно заявляя, что этот человек находится на небесах, в аду или перевоплотился) подразумевают смешение концепций.

218

CSM 3:375.

219

Lewis H. D. The Elusive Self. Philadelphia: Westminster Press, 1982. P. 38. О дальнейшей защите дуализма см. мою работу Consciousness and the Mind of God. И сегодня у дуализма есть защитники. См., к примеру, работы Дж. Билера, Дж. Фостера, Г. Робинсона, У Д. Харта, У Хаскера, С. Гётца и Р. Суинберна.

220

О том, как мысленные эксперименты могут влиять на формирование определенной философии, см. Sorenson R. Though Experiments. Oxford: Oxford University Press, 1992. Я возвращаюсь к этому в Главе VIII. О воображении в философии см. две хорошие работы: WarnockM. Imagination. London: Farber and Farber, 1976; Imagination and Time. Oxford: Blackwell, 1994.

221

См. Trust: Making and Breaking Cooperative Relations / Ed. by D. Gam-betta. Oxford: Blackwell, 1988.

222

Baier A. Postures of the Mind. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1985. P. 292, 293. Иное представление секулярной веры см. Murphy W. Faith for Atheist and Agnostics // Sophia 30:2–3 (1991).

223

Один из читателей раннего варианта этой главы выдвинул следующее возражение: «Но Декарт не доверяет другим; как подчеркивает Байер, он верит только Богу, и при этом только после доказательства того, что Бог достоин доверия. Получается, что в конце концов Декарт доверяет только самому себе». Я же взамен предлагаю, что Декарт в конце концов не доверяет целиком себе прежде, чем он доверяет Богу. Его признание промыслительной силы и благости Бога является тем, что утверждает его окончательную уверенность в собственных способностях. «Бесплодная самодостоверность» переходит в плодотворное обретение мира, и Бог, в Которого он верит, это Бог, Которого он находит как открываемого в традиции и в сообществе, основанном на связи поколений (христианской Церкви).

224

Jantzen G. Becoming Divine. P. 33.

225

Однако нет явных свидетельств, что она совершила это под влиянием декартовской философии. См. Akerman S. A History of Women Philosophers / Ed. by M. E. Waithe. Dordrecht: Kluwer, 1991. Chap. 2. О роли философии сознания в этике см. статью Eighteenth Century Racism // The Columbia History of Western Philosophy / Ed. by R. H. Popkin. New York: Columbia University Press, 1999. Я отмечаю одно направление, на котором дуализм может иметь освободительное, эмансипирующеее и моральное значение в Consciousness and the Mind of God. P. 178–179.

226

Об этом см. Stuurman S. Social Cartesianism: Francois Poulain de la Barre and the Origins of the Enlightenment // Journal of the History of Ideas 58:4 (1977).

227

Общее философское исследование вопроса о связи движения и концепции Бога см. Buckely M. J. Motion and Motion’s God. Princeton: Princeton University Press, 1971.

228

См. Clarke D. Occult Powers and Hypotheses: Cartesian Natural Philosophy under Louis XIV Oxford: Clarendon, 1989; Hatfield G. Force (God) in Descartes’ Physics // Studies in the History and Philosophy of Science 10 (1979); Gorham G. Mind-Body Dualism and the Harvey-Descartes Controversy // Journal of the History of Ideas 55:2 (1994).

229

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 95–96.

230

Декарт Р. Размышления о первой философии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 40–41.

231

Он же. Рассуждение о методе // Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1989. С. 276. У Аквината нельзя найти принципиального различия между Богом как приводящим нечто к тому, что оно начинает существовать, и Богом, как приводящим к тому, что нечто продолжает существовать. Причина этого в том, что когда дело касается понимания Бога как Творца, то не имеет значения (для Аквината) имел ли космос начало существования. Независимо от того, имел ли мир начало во времени или нет, Бог является источником бытия («esse») вещей.

232

Хотя я отметил это как трудность, дело обстоит не столь серьезно. Декарт может быть прочитан (или заново прочитан) как утверждающий, что «одна и та же сила и действие» имеет место в сохранении и поддержании. Декарт признает концептуальное различие между этими двумя. Мальбранш не разрушает концепции творения и сохранения, но он видит их теснейшим образом связанными с точки зрения воли Бога в отношении всего творения, и сохранение космоса понято им в смысле единственного волевого акта. «Несомненно, что мир зависит от волевых актов Творца. Если мир существует, то только потому что Бог продолжает желать, чтобы мир существовал. Со стороны Бога, сохранение творений есть просто их продолжающееся творение.

233

Я говорю, со стороны Бога, который действует. Ибо со стороны творений необходимо появляется различие, поскольку творения приходят из ничего к существованию, в то время как при сохранении они продолжают существовать. Но, в действительности, творение не прекращается, поскольку в Боге сохранение и творение есть одно и то же воление, результатом которого необходимо становятся одни и те же произведенные эффекты» (Malbranche N. Dialogues on Metaphysics / Trans. by W. Doney. New York: Abaris Books, 1980. P. 153). О теологическом утверждении Божественного творения, как я полагаю, угрожающем подорвать непрерывность объектов во времени, см. Jonathan E. Doctrine of Original Sin (1758). «Божественное поддержание сотворенной субстанции, или причинение их существования в каждый последующий момент, является вместе с тем равнозначным непосредственному произведению из ничего при каждом движении» (Jonathan E. / C. H. Faust, T. H. Johnson (Eds). New York: American Book, 1935. Part IV. Chap. 2). См. также разбор этого в: Chisholm R. Person and Object. LaSalle: Open Court, 1976. P. 138–144. См. также Quinn P. Divine Creation, Continuous Creation, and Human Action // The Existence and Nature of God / Ed. by A. J. Freddoso. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1983.

95 Dialogues on Metaphysics. Dialogues 9-13.

234

См. Kramer E. J. Malebranche on Human Freedom // Cambridge Companion to Malebranche / Ed. by S. Nadler. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

235

Dialogues on Metaphysics. P. 157–158. См. QuinnP. Divine Creation, Secondary Causes, and Occasionalism // Divine and Human Action / Ed. by T. V. Morris. Ithaca: Cornell University Press, 1988.

236

Dialogues on Metaphysics. P. 163–165.

237

См. McCracken C. J. Malebranche and British Philosophy. Oxford: Clarendon, 1983. Chap. 7. «То, что Юм был мыслителем великой оригинальности и силы, не вызывает сомнений. Но что может быть менее очевидным, так это точная природа его оригинальности. Многое в его «Трактате», в действительности, заимствовано; несмотря на это, для многих его труд остается работой высшей степени оригинальности.» (P. 255). О влиянии Мальбранша на Юма см. Hendel C. Studies in the Philosophy of David Hume. Indianapolis: Bobbs-Mer-rill, 1963. P. 49–57.

238

См. Dialogue VIII.

239

МальбраншН. Разыскания истины. СПб., 1999. С. 281.

240

Превосходное исследование этого периода см. Wilcox C. Theology and Women’s Ministry in Seventeenth-Century English Quakerism. Lewiston, New York: Edwin Mellon Press, 1995.

241

Conway, Principles of the Most Ancient and Modem Philosophy / Trans. by A. Coudert, T. Corse. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 41–42.

242

Ibid. P. 46. Ценную защиту Конвей см. FrankelL. The Value of Harmony // Causation in Early Modern Philosophy / Ed. by S. Nadler. University Park: Penn State University Press, 1993.

243

Подобно кембриджским платоникам, Конвей находилась под влиянием Плотина и неоплатонизма. Для более близкого знакомства с ее мыслями, а также с выдержками из ее произведений, см. Введение и раздел, посвященный Конвей в Cambridge Platonist Spirituality / C. Taliaferro, A. J. Teply (Eds). Mahwah, N.J.: Paulist Press, 2005.

244

Это вопрос довольно спорный. См. Merchant C. The Vitalism of Anne Conway: Its Impact on Leibniz’s Concept of Monad // Journal of the History of Philosophy 17:3 (1979).

245

См. Sedgwick A. Jansenism in Seventeenth-Century France. Charlottesville: University Press of Virginia, 1997.

246

Паскаль Б. Мысли. М., 1994. С. 264.

247

Там же. С. 86.

248

Там же. С. 303.

249

Паскаль Б. Мысли. М., 1994. С. 218.

250

Там же. С. 348.

251

Там же. С. 78.

252

Там же. С. 61. Эти строки взяты из записи, названной «Мемориал», которую он сделал после религиозного переживания, имевшего место в ноябре 1654 г, и зашитой в его одежде. По вопросу о различии Бога философов и Бога религии в новоевропейскую эпоху см. Жильсон Э. Бог и философия // Избранное: Христианская философия. М., 2004.

253

Паскаль Б. Мысли. М., 1994. С. 132. Далее я представлю лишь одну из многих интерпретаций паскалевского пари. Хороший обзор основных пропозиций см. Gambling on God: Essays on Pascal’s Wager / Ed. by J. Jordan. Lanham: Roman and Littlefield, 1994. См. также Religion / Ed. by P Quinn, C. Taliaferro. Oxford: Blackwell, 1997.

254

Паскаль Б. Мысли. М., 1994. С. 132.

255

Паскаль Б. Мысли. М., 1994. С. 134.

256

Более подробно к этому и другим возражениям я обращаюсь при обсуждении аргумента о пари Уильяма Джеймса в Главе VI.

257

Джон Стюарт Милль использует подобную стратегию в 1874 г См. Theism / Ed. by R. Taylor. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1957. P. 82. Милль обсуждается нами в Главе VI.

258

Сочувственное и более полное исследование значимых аргументов пари см. Rescher N. Pascal’s Wager: A Study of Practical Reasoning in Philosophical Theology. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1985. См. также Hacking J. The Logic of Pascal’s Wager // American Philosophical Quarterly 9 (1972); Groothuis D. Wagering Belief: Examining Two Objections to Pascal’s Wager // Religious Studies 30 (1994); Gambling on God / Ed. by J. Jordan; Lycan W. Schlesinger G. N. You Bet Your Life: Pascal’s Wager Defender // Contemporary Perspectives on Religious Epistemology / Ed. by R. D. Geivett, B. Sweetman. Oxford: Oxford University Press, 1992; Morris T. V. Making Sense of It All: Pascal and the Meaning of Life. Grand Rapid: Eerdmans, 1992. Интересное литературное и философское исследование см. Hammond N. Playing with Truth: Language and the Human Condition in Pascal’s Pensees. Oxford: Clarendon, 1994. Вывод Хаммонда: «Игрой слов и порядком диалектику и читателю постоянно напоминается о порочности человека. Но возможность трансценденции в тех же самых в понятиях, свидетельствующих о нашей падшести, одновременно указывает на Бога, Который неизменен и постоянен. Игра с меняющимися представлениями об истине становится вечной истиной, которой играет Бог» (P 228).

259

Паскаль Б. Мысли. М., 1994. С. 232. О современном понимания рациональности, близком паскалевскому соединению ценностей, эмоций и страстей см. Nozick R. The Nature of Rationality. Princeton: Princeton University Press, 1993. Chap. 3.

260

Бэкон Ф. Новый органон // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1972. С. 36.

261

Lennon T. Malebranche and Method // Cambridge Companion to Malebranche / Ed. by S. Nadler. P. 8.

262

Ibid. P. 10.

263

Майкл Уильямс, современный эпистемолог, развивает подобный подход.

264

Рассмотрим следующее возражение. Незнание того, что происходит со мной, когда я мыслю, вовсе не подразумевает, что существует нечто происходящее со мной, о чем я не имею никакого представления – например, я могу чувствовать себя больным, но не иметь никакого представления о состоянии моего тела. Ответ: Но я полагаю, что существуют разного рода качественные различия, имеющие место в этом случае. Так, могут быть свойства чувствования головокружения или чувтвования в боли, к примеру, так же, как и подверженным легочному заболеванию. Я полагаю что, очевидный факт того, что можно осознавать чувство боли без понимания каких-либо телесных состояний, является первичным основанием считать, что они на самом деле различны. По-видимому, медицинское лечение нашего больного субъекта подразумевает распознавание его различных физических свойств и событий, которые дают возможность для понимания различных ментальных свойств и событий. О более широкой защите представленного мною критерия различия свойств см. Chisholm R. A Realistic Theory of Categories. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

265

Возвращаясь к ранее приведенному в этой главе аргументу от сомнения, отмечу, что свойства быть отцом и быть грабителем в маске различны, даже в случае если один и тот же объект может иметь оба эти свойства. Таким образом, мои размышления, развиваемые здесь о возможности независимого понимания свойств, лишь демонстрируют дуализм свойств, а не дуализм конкретных субъектов.

266

Библиографические ссылки см. Consciousness and the Mind of God.

P. 26.

267

См. Summer C. Ethiopian Philosophy. Vol. 3. Addis Ababa: Addis Ababa University, 1988.

268

ЛоккДж. Опыт о человеческом разумении // Сочинения: В 3 т. Т 2. М., 1985. С. 184–185.

269

ЛоккДж. Опыт о человеческом разумении // Сочинения: В 3 т. Т. 1. М., 1985. С. 91.

270

Для более глубокого понимания политических и культурных оснований локковского труда см. Aarsleff H. Locke’s Influence // The Cambridge Companion to Locke / Ed. by V. Chappell. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

271

Twining W. Rethinking Evidence: Exploratory Essays. Oxford: Basil Blackwell, 1990. P. 36. См. также его же Theories of Evidence. London: Weidenfield & Nicolson, 1985.

272

Мор и Кедворт защищали когерентность понятия о ведьмах и других паранормальных существах, однако это было скорее частью их доводов в пользу когерентности нематериального сознания и деятельности. См. моровское сочинение Antidote against Atheism (особенно последние разделы) и кедвортовскую работу The True Intellectual System of the World. Мор содействовал распространению работы Гленвилла Saducismus Triumphatus или Полное и ясное свидетельствование о ведьмах и призраках. Гленвилловская книга о ведьмах была пространной. Хороший обзор см. статью Барбары Шапиро: Колдовство // Probability and Certainty in Seventeenth Century England. Princeton: Princeton University Press, 1983.

273

См. Marshall J. John Locke: Resistance, Religion and Responsibility. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 179; CranstonM. John Locke: A Biography. New York: Macmillan, 1957. Связи Локка с кембриджскими платониками были тесными и глубокими. Как отмечалось в Главе I, Дамарис Кедворт Мэшем, дочь Ральфа Кедворта, приверженная кембриджскому платонизму, была близким другом Локка. См. главу 16 в указанной выше биографии Локка. Леди Мэшем была с Локком в последние часы перед его смертью. См. Head J. The Life of the Author // The Works of John Locke. London: Rivington Press, 1824. P. xxviii-xxxix. Николас Уолтерсторф проделал важные исследования о Локке, в особенности в: Wolrerstorff N. Locke and the Ethics of Belief. Cambridge: Cambridge University Press, 1996, и John Locke’s Epistemological Piety: «Reason Is the Candle of the Lord» // Faith and Philosophy 11:4 (October 1994). Однако Уолтерсторф не учитывает влияния кембриджских платоников на Локка, что представляется оплошностью особенно в виду того факта, что «светильник Бога» был центральным мотивом этого движения. Уолтерсторф понимает локковское благочестие в качестве «эксцентричного варианта протестантского благочестия» по следующим основаниям: «В классическом протестантизме определяющими метафорами являются метафоры слуховые: говорение и слышание. Хотя Локк в нескольких случаях и говорит о прислушивании к голосу Разума, его главными метафорами в подавляющем большинстве являются метафоры визуальные» (John Locke’s Epistemological Piety. P. 591). Я не уверен, что понимаю, где Уолтерсторф полагает границу между классическим и эксцентричным протестантизмом, но Локк не расходился во взглядах с Вичкотом, Кедвортом, Мором, Смитом, Калвервелом, Норрисом и им подобными, как и со многими континентальными деятелями Реформации. См. Colie R. Light and Enlightenment: A Study of Cambridge Platonists and the Dutch Arminians. Cambridge: Cambridge University Press, 1957.

274

Я отмечаю эти термины кавычками только потому, что они могут оказаться уводящими в сторону без соответствующих разъяснений. Избегая какого-либо строго технического применения этих терминов, я предлагаю следующее: те, кого обычно называют эмпириками, придают большее значение и доказательный вес чувственному опыту, нежели те, кого называют рационалистами.

275

Хорошее биографическое исследование см. Martinich P. A. Hobbes. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. Более ранний, но доступный и ясный текст см. Taylor A. E. Thomas Hobbes. New York: Dodge, 1948.

276

Гоббс Т Левиафан // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1991. С. 513.

277

An answer to Bishop Bramhall // English Works / Ed. by J. Green. New York: Harper and Brothers, 1929. 4:313.

278

См. Martinich P. A. Hobbes: A Biography. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. Обзор недавних работ, посвященных религиозным взглядам Гоббса, см. Springborg P. Hobbes on Religion // The Cambridge Companion to Hobbes / Ed. by T. Sorell. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. Конструктивная и полемическая статья по этой теме: Geach P. The Religion of Thomas Hobbes // Religious Studies 17 (1981). P. 549–558.

279

English Works. 7:176.

280

Значимость соотнесенности с библейским текстом в гоббсовской мысли трудно не заметить. Подсчитано, что библейские отрывки цитируются им более шестисот раз в «Левиафане» и почти в два раза чаще в его других шести политических трактатах. См. Hill C. A Biblical Culture // The English Bible and the Seventeenth-Century Revolution. London: Penguin Press, 1993.

281

Popkin R. Hobbes and Scepticism I // The Third Force in Seventeenth-Century Thought. Leiden: Brill, 1992. P. 20. См. также Hepburn R. Hobbes on the Knowledge of God // Hobbes and Rousseau / Ed. by R. S. Peters. New York: Anchor Books, 1972.

282

Гоббс Т. Человеческая природа // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 559.

283

См. Декарт Р. Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1994. С. 141–142.

284

Гоббс Т. (цит. по: Martinich A. P. Hobbes. P. 204).

285

Гоббс Т. О свободе и необходимости // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 579.

286

Гоббс Т. Основы философии. Ч. III: О гражданине // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1989. С. 471–472. Ричард Попкин, все же, преувеличил те размеры, в которых Гоббс передал суверену права на истину. Для уточнения этого вопроса см. Madanes L. Hobbes on Peace and Truth // Scepticism in the History of Philosophy / Ed. by R. H. Popkin. Dordrecht: Kluwer, 1996.

287

Читатели, знакомые с Ницше и Фуко, увидят это как принципиальную черту в их критике «Просвещения».

288

Фукидид. История. М., 1981. С. 257.

289

Фукидид. История. М., 1981. С. 256.

290

Там же. С. 261.

291

О сходстве и различиях Гоббса и Фукидида см. Johnson L. Thucydides, Hobbes and the Interpretation of Realism. Dekalb: Northern Illinois University Press, 1993. Гоббс видел в Фукидиде совершенное аристократическое противоядие от английского тяготения к греческому и римскому республиканизму. Он почитал Фукидида больше, нежели Аристотеля или Цицерона.

292

Много поучительного обнаруживается при сравнении Гоббса и Кедворта. Самуэль Минтц описывает Кедворта как гоббсовского «интеллектуально наиболее грозного противника» (Mintz S. The History of Leviathan. Cambridge: Cambridge University Press, 1962. P. 50). При этом имеет место и сожаление. Несмотря на репутацию кембриджских платоников как защитников толерантности, Кедворт поставил свою подпись на постановлении о высылке гоббсианца Даниэля Скарджилла, члена колледжа Corpus Christi, в 1688 г. После отречения от своих взглядов, Скарджилл был восстановлен в университете. Возможно, именно Кедворт обратил его внимание на гоббсовское недовольство существующим в его время классическим образованием. Гоббс полагал, что университеты были рассадниками смуты, поскольку поддерживали демократические принципы. См. Stone L. The Causes of the English Revolution, 1529–1642. New York: Harper and Row, 1972. P. 96.

293

ЛоккДж. Опыт о человеческом разумении // Сочинения: В 3 т. Т 1. М., 1985. С. 154. Замечательный обзор наших современных знаний по Локку см. Hall R., Woolhouse R. 80 Years of Locke Scholarship. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1983.

294

Локк Дж. Опыт о человеческом разумении // Сочинения: В 3 т. Т. 2. М., 1985. С. 183.

295

ЛоккДж. Опыт о человеческом разумении // Сочинения: В 3 т. Т 2. М., 1985. С. 167.

296

Общий обзор см. Penelhum T. God and Scepticism. Dordrecht: Reidel, 1987.

297

AyersM. Locke. Vol. 2. London: Routledge, 1991. P. 182.

298

Abraham W. Canon and Criterion in Christian Theology. Oxford: Clarendon, 1998. P. 227. Во времена Локка, церкви все больше превращались в свободные организации, какими мы их сейчас видим в либеральных демократиях. См. локковское «Первое послание о терпимости». Также см. Babcok W. A Changing of the Christian God: The Doctrine of the Trinity in the Seventeenth Century // Interpretation 45 (1991); Redwood J. Reason, Ridicule and Religion. London: Thames and Hudson, 1970. Chap. 7. Что касается общего локковского влияния, то Уолтер-сторф понимает нормативную эпистемологию Локка как культурно более значимую, чем декартовская философия: «Декартовская программа является в значительно большей степени продолжением средневековой научной программы, нежели предвосхищением локковского положения об управлении разумением (Wolterstorff John Locke and the Ethics of Belief. P. 181). Уолтерсторф полагает, что книга 4 «Опыта» является «центром гравитации» его мысли.

299

ЛоккДж. Опыт о человеческом разумении // Сочинения: В 3 т. Т 2. М., 1985. С. 168.

300

Я следую за Уолтерсторфом в его понимании Локка как социально и политически вовлеченного мыслителя. См. предисловие к его книге John Locke and the Ethics of Belief.

301

ЛоккДж. Опыт о человеческом разумении // Сочинения: В 3 т. Т 2. М., 1985. С. 18.

302

О недавнем обмене взглядами на локковскую нейтральную позицию в отношении того, может ли материя думать, см. Williams C. Christian Materialism and the Parity Thesis // Religious Studies 39 (February 1996, в которой защищается христианский материализм, и возражение Moreland. Locke’s Parity Thesis about Thinking Matter // Religious Studies 34 (1998); см. также его статью по вопросу о нейтральности, Religious Studies 37 (2001). Также см. важное историческое исследование Jolton J. Thinking Matter: Materialism in Eighteen-Century Britain. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1983.

Для интересующихся развитием этой полемики в наши дни для начала будет весьма полезной следующая литература. С материалистических позиций, см.: Baker L. Need a Christian Be a Mind/Body Dualist // Faith and Philosophy 12 (1995); Merrick T. The Resurrection of the Body and Life Everlasting // Reason for the Hope Within / Ed. by M. Murray. Grand Rapids: Eerdmans, 1999; Peter van Inwagen. Material Beings. Ithaca: Cornell University Press, 1990. Каждый из них доказывает совместимость материалистического взгляда на личность с верой в посмертное существование, с верой в бестелесного Бога и с другими христианскими убеждениями. С дуалистической позиции, см.: Cooper J. Body, Soul, and Life Everlasting. Grand Rapids: Eerdmans, 1989; Moreland J. P., Rea S. Body and Soul. Downers Grove, Ill., InterVarsity Press, 2000; Hasker W. The Emergent Self. Ithaca: Cornell University Press, 1999; Foster J. The Immaterial Self. London: Routledge, 1991; Swinburne R. The Evolution of the Soul. Oxford: Oxford University Press, 1997.

303

Локк Дж. Послание о веротерпимости // Сочинения: В 3 т. Т 3. М., 1988. С. 95, 96.

304

Locke J. The Reasonableness of Christianity / Ed. by I. T. Ramsey. Stanford: Stanford University Press, 1958. P. 70.

305

Даже антиклерикал Вольтер настаивал на важности пользы веры в Божественную справедливость.

306

ЛоккДж. Два трактата о правлении // Сочинения: В 3 т. Т. 3. М., 1985. С. 264–265. Современную защиту локковского взгляда на частную собственность см. Brody B. Morality and Religious Reconsidered // Reading in Philosophy of Religion / Ed. by B. A. Brody. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1974; Taliaferro C. God’s Estate // Journal of Religious Ethics 20 (1992). Критическую оценку см. MurphyM. C. An Essay on Divine Authority. Ithaca: Cornell University Press, 2002.

307

Dunn J. Political Though by John Locke. Cambridge: Cambridge University Press, 1969. P. 99.

308

Waldron J. God, Locke and Equality. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 13.

309

Для дальнейшей изучения локковской философии религии можно порекомендовать Spellman W. M. John Locke and the Problem of Depravity. Oxford: Clarendon, 1988.

310

См. Goldberg D. T Racist Culture. Oxford: Blackwell, 1993.

311

См. Locke J. Of Ethics in General // Writings on Religion / Ed. by V Nuovo. Oxford: Clarendon, 2002. P. 9.

312

Если воспользоваться терминологией Главы I, то методология Локка была скорее внешней, чем внутренней. Во внутреннем исследовании природы Бога, к примеру, один может культивировать благочестие или аффективную открытость Богу – как это имеет место в работах кембриджских платоников. В работе Natural Reason and the Trinity: Some Lessons from the Cambridge Platonists // The Trinity: The Beginning of East-West Dialogue / Ed. by M. Stewart. Dordrecht: Reidel, 2004, я высказываю предположение, что именно локковский метод, в значительной степени секулярный, уводил его в сторону от веры в Троицу.

313

О жизни Беркли см. WildJ. George Berkeley: A Study of His Life and Philosophy. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1936.

314

Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания // Сочинения. М., 1978. С. 171.

315

Там же. С. 172.

316

Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания // Сочинения. М., 1978. С. 172.

317

Беркли Дж. Три разговора между Гиласом и Филонусом // Сочинения. М., 1978. С. 267.

318

Там же. С. 302 (с небольшими изменениями).

319

Беркли Дж. Три разговора между Гиласом и Филонусом // Сочинения. М., 1978. С. 303.

320

В книге American God. Oxford: Oxford University Press, 2002, Марк Нолл со знанием дела подводит итог более позитивному пониманию Эдвардса как мыслителя: «Объединяющим центром теологии Эдвардса была слава Бога, описанная как действующий, гармоничный, вечно раскрывающийся источник абсолютно совершенного Бытия, отмеченный высшей красотой и любовью» (Р. 23).

321

Edwards J. Scientific and Philosophical Writings / Ed. by W. E. Anderson. New Heaven: Yale University Press, 1980. P. 353. Приведенный отрывок взят из работы Эдвардса «Разум», в которой он благосклонно цитирует кедвортскую «Интеллектуальную систему». См. введение Андерсена в качестве полезного обзора.

322

Wainwright W. Reason and the Heart: A Prolegomenon to a Critique of Passional Reason. Ithaca: Cornell University Press, 1995. P. 51.

323

См., к примеру, Foster J. The Case for Idealism. London: Routledge and Kegan Paul, 1982.

324

См. Hasher W. The Emergent Self. Сохранение неизменной роли философии для понимания умственной деятельности является важным для религиозных традиций, включающих в себя верования, стремления, восприятия, размышление, медитацию и т. п.

325

Из недавних весьма полезных исследований см. Pappas G. Berkeley’s Thought. Ithaca: Cornell University, 2000. Беркли не всегда признается с точки зрения современного канона литературы по философии религии, но его серьезно рассматривают Дж. Л. Макки и другие. Будущее Беркли может предстоять, в определенной степени, в межкультурной философии религии. См. Garfield J. Western Idealism through Indian Eyes: A Cittamatra Readings of Berkeley, Kant and Schopenhauer // Sophia 37:1 (1998).

326

См. Eltis D. The Rise of African Slavery in the Americas. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

327

Таким обновленным вкладом можно считать философа религии Джерри Джилла, см. Gill J. Native American Worldviews. New York: Humanity Book, 2002.

328

Более подробно см. в классическом труде Miller P. The New England Mind. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1939.

329

Gates H. G. Philosophical Ideas in the United States. New York: American Book, 1934. P. 91. Для более полного ознакомления с американским интеллектуальным климатом см. Noll M. A. America’s God. Oxford, 2002. Нолл верно подчеркивает широкое влияние шотландского Просвещения во главе с Томасом Ридом и др.

330

Davis D. The Problem of Slavery in Western Culture. Ithaca: Cornell University Press, 1966. P. 351.

331

Я предлагаю обозрение ранней теологии и философии этого периода в статье Land, Labor, and God in American Colonial Thought // Agrarian Roots of Pragmatism / Ed. by P. B. Thompson, T. S. Hilde. Nashville: Vanderbilt University Press, 2000.

332

Mather C. The Christian Philosophy. Urbana: University of Illinois Press, 1994. P. 137.

333

The Puritans in America / A. Heimert, A. Delbanco (Eds). Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1985. P. 15.

334

Лейбниц Г. В. Рассуждение о метафизике // Сочинения: В 4 т. Т 1. М., 1982. С. 125.

335

Лейбниц Г. В. Рассуждение о метафизике // Сочинения: В 4 т. Т 1. М., 1982. С. 148.

336

Изложение аргументов см. Adams R. M. Leibniz: Determenist, Theist, Idealist. Oxford: Oxford University Press, 1994.

337

Dore C. Examination of an Ontological Argument // Philosophical Studies 28 (1975).

338

См. выше Глава I, прим. 27.

339

Лейбниц Г. В. Новые опыты о человеческом разумении // Сочинения: В 4 т. Т 2. М., 1983. С. 513–514.

340

Лейбниц Г. В. Рассуждение о метафизике // Сочинения: В 4 т. Т 1. М., 1982. С. 153.

341

Ньютон И. Оптика. М., 1954. С. 280–281.

342

Лейбниц Г. В. Переписка с Кларком // Сочинения: В 4 т. Т 1. М., 1982. С. 431–432.

343

Лейбниц Г. В. Переписка с Кларком // Сочинения: В 4 т. Т 1. М., 1982. С. 430.

344

Лейбниц Г. В. Переписка с Кларком // Сочинения: В 4 т. Т 1. М., 1982. С. 439–440. Анализ этой переписки см. в книге Vailati E. Leibniz and Clarke. Oxford: Oxford University Press, 1997. Из другой переписки Лейбница особый интерес представляют его письма к Арно о свободе и предвидении.

345

О ранних новоевропейских дебатах относительно ухудшения природы см. Harris V. All Coherence Gone. Chicago: University of Chicago Press, 1949. См. также поэму Джона Донна Анатомия мира.

346

Лейбниц Г. В. Теодицея // Сочинения: В 4 т. Т 4. М., 1989. С. 134–135. Роберт Слей отмечает: «Можно утверждать всего лишь с небольшим преувеличением, что Лейбниц никогда не встречал предполагаемого доказательства существования Бога, которое ему не нравилось бы». См. Sleigh R. Remarks on Leibniz Treatment of the Problem of Evil // The Problem of God in Early Modern Philosophy / Ed. by E. J. Kremer, M. J. Latzer. Toronto: University of Toronto Press, 2001. P. 167.

347

Лейбниц Г. В. Теодицея // Сочинения: В 4 т. Т 4. М., 1989. С. 131.

348

Лейбниц Г. В. Теодицея // Сочинения: В 4 т. Т 4. М., 1989. С. 135–136.

349

Там же. С. 136.

350

Другими словами, целью Лейбница является не просто установление того, что рационально допустимо верить в Божественную благость, несмотря на существующее зло. Сегодня многие теисты отводят более скромную роль аргументам в пользу того, что атеистические аргументы не убедительны. Критиками теодицеи наилучшего из возможных миров являются Р. М. Адамс, Дж. Шлесинджер и Б. Райхенбах. О защите Лейбница см. Blumenfeld D. Is the Best Possible World Possible? // Philosophical Review 84 (1975). О критике см. Adams R. M. Must God Create the Best? // Philosophical Review 81 (1972).

351

Лейбниц Г. В. Рассуждение о метафизике // Сочинения: В 4 т. Т 1. М., 1982. С. 128.

352

Проще всего представить это в виде анекдота – к примеру, сравнением двух пациентов с одной и той же болезнью, где один унывает и отчаивается, а другой надеется на выздоровление. Я вернусь к этому вопросу в Главе V в контексте кантовского морального аргумента.

353

Pincard T German Philosophy, 1760–1860 // Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 9.

354

Rescher N. The Philosophy of Leibniz. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1967. P. 160.

355

См. Leibniz G. W. Writings on China / Trans. by D. J. Cook, H. Rosemont. Chicago: Open Court, 1994; Mungello D. Leibniz and Confucianism: The Search for Accord. Honolulu: University Press of Hawaii, 1977; Reichwein A. China and Europe: Intellectual and Artistic Contacts in the Eighteenth Century. New York: Barnes and Noble, 1968.

356

На практике это оказалось разрушительным с точки зрения Церкви, поскольку на самом деле лишило китайских католиков возможности занимать государственные посты.

357

Writings on China. P. 3.

358

Спиноза Б. Этика // Сочинения: В 2 т. Т 1. СПб., 1999. С. 263.

359

Он же. Богословско-политический трактат // Сочинения: В 2 т. Т 2. СПб., 1999. С. 167–168.

360

Спиноза Б. Этика // Сочинения: В 2 т. Т 1. СПб., 1999. С. 327.

361

См. Nadler S. Spinoza’s Heresy: Immortality and the Jewish Mind. Oxford: Clarendon, 2001. См. также Idem. Spinoza: A Life. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. Дж. Самюэль Преус излагает спинозовский антисупранатурализм в: Preus J. S. Spinoza and the Irrelevance of Biblical Authority Cambridge: Cambridge University Press, 2001. Об отношении Спинозы к христианству см. Hunter G. Spinoza: A Radical Protestant? // The Problem of Evil in Early Modern Philosophy / Kremer, Latzer.

362

Спиноза Б. Этика // Сочинения: В 2 т. Т 1. СПб., 1999. С. 454.

363

Это обвинение отмечено Юмом в его Трактате о человеческой природе // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1996. С. 279–296.

364

Спиноза Б. Этика // Сочинения: В 2 т. Т 1. СПб., 1999. С. 394.

365

Спиноза Б. Этика // Сочинения: В 2 т. Т 1. СПб., 1999. С. 463.

366

Там же. С. 462–463.

367

См. Jewish Themes in Spinoza’s Philosophy / H. Raven, L. Goodman (Eds). Albany: SUNY Press, 2002; особенно эссе: Goodman L. What Does Spinoza’s Ethics Contribute of Jewish Philosophy?

368

Спиноза Б. Богословско-политический трактат // Сочинения: В 2 т. Т 2. СПб., 1999. С. 58.

369

Лессинг цит. по: Yasukata T. Lessing’s Philosophy of Religion and the German Enlightenment. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 56.

370

Ibid. P. 58.

371

Ibid. P. 58.

372

Первое значение слова «супранатурализм» в «Словаре Джонсона» таково: «То, что превосходит силы природы».

373

Butler J. The Analogy of Religion. Oxford: Clarendon Press, 1896. P. 5.

374

Butler J. The Analogy of Religion. Oxford: Clarendon Press, 1896. P. 6.

375

Butler J. The Analogy of Religion. Oxford: Clarendon Press, 1896. P. 25.

376

Ibid. P. 29.

377

Ibid. P. 32.

378

См. Penelhum T. Butler. London: Routledge, 1985. В целом, у меня более благосклонный взгляд на батлеровское понимание бессмертия, чем у Пенел-хама; см. мою статью: The Virtues of Immorality // Wheaton College Conference, Philosophy of Mind, Wheaton, Ill., 2001.

379

В качестве примера здравого и воодушевленного описания батлеровской моральной психологии см. Broaf C. D. Five Types of Ethical Theory. London: Routledge, 1956. О месте Батлера в истории философии и теологии хороший обзор см. Mossner E. C. Bishop Butler and the Age of Reason. New York: Macmillan, 1936.

380

См. Jones R. F. Ancients and Modems: A Study of the Background of the Battle of the Books. St. Louis: Washington University Press, 1936.

381

Полное рассмотрение религиозных моментов в философии Руссо см. Grimsely R. Rousseau and the Religious Quest. Oxford: Clarendon, 1968.

382

Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании // Педагогические сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1981. С. 316.

383

Там же. С. 317.

384

Cladis M. Rousseau’s Soteriology: Deliverance at the Crossroads // Religious Studies 32 (1996).

385

Юм Д. Естественная история религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 316.

386

ЮмД. Моя жизнь // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1996. С. 50. Издательство Routledge недавно выпустило в свет очень полезное введение: O’Connor D. Hume on Religion. London: Routledge, 2001. «Классическими» исследованиями по Юму являются: Smith N. K. The Philosophy of David Hume. London: Macmillan, 1941 и более поздние NortonD. E. David Hume: Common Sense Moralist, Skeptical Metaphysician. Princeton: Princeton University Press, 1982, Penelhum T. David Hume: An Introduction to His Philosophical System. West Lafayette: Purdue University Press, 1992. Вторичная литература по Юму огромна; журнал Hume Studies является хорошим началом для любого исследования.

387

Boswell Papers, цит. по: Mossner E. C. The Life of David Hume. Austin: University of Texas Press, 1954. P. 597–598.

388

Boswell Papers, цит. по: Mossner E. C. The Life of David Hume. Austin: University of Texas Press, 1954. P. 598.

389

См. статью «Death» // The Blackwell Companion to the Enlightenment / J. Yolton et al. (Eds). Oxford: Blackwell, 1995.

390

Gaskin J. C. A. Hume’s Philosophy of Religion. Atlantic Highlands, N.J.: Humanities Press International, 1988. P. 1. Работа Гаскина написана с огромной симпатией к Юму. Он и Энтони Флю развили одну из лучших современных версий юмовского критического понимания религии.

391

ЮмД. Трактат о человеческой природе // Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1996. С. 56–57.

392

При этом Юм не следует за Локком в отрицании врожденных идей. См. Treatise of Human Nature / Ed. by L. A. Selby-Bigge. Oxford: Clarendon, 1978. P. 648.

393

Юм Д. Исследование о человеческом познании // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996 С. 131–132.

394

Юм Д. Трактат о человеческой природе // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1996. С. 297.

395

Там же. С. 298.

396

Юм Д. Трактат о человеческой природе // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1996. С. 297.

397

См. Там же. С. 306–307.

398

Там же. С. 149.

399

Там же. С. 219.

400

Он же. Исследование о человеческом познании // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 56.

401

ЮмД. Исследование о человеческом познании // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 132–133.

402

Он же. Трактат о человеческой природе // Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1996. С. 238.

403

Singer I. Nature Breaks Down: Hume’s Problematic Naturalism in Treatise I iv // Hume Studies 26:2 (2000). Я добавил бы, что эта интерпретация является открытой для обсуждения и не традиционной. Норман Кемп Смит, один из главных исследователей Юма, прочитывает его более в натуралистическом,

нежели в скептическом ключе.

404

Singer I. Nature Breaks Down: Hume’s Problematic Naturalism in Treatise I iv // Hume Studies 26:2 (2000). P. 226.

405

Юм Д. Исследование о человеческом познании // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 141–144.

406

Описание философии Юма как воинственно секулярной дает Энтони Флю в: The lmpossibility of the Miraculous // Hume’s Philosophy of Religion. Winston-Salem: Wake Forrest University Press, 1986.

407

Юмовская полемика с теизмом присутствует во многих его работах. Эдвард Крэйг пишет, что Юм был нацелен на «разрушение образа Бога и замену его антропологией как наукой со своими методами, которая смотрела бы не на божественное, но на природный мир в качестве сравнения» (Craig E. The Mind of God and the Works of Man. Oxford: Clarendon, 1987. P. 70).

408

См. выше Главу I. См. также Dendle P. Hume’s Dialogues and «Paradise Lost» // Journal of the History of Ideas 6:2 (1999).

409

Я обращаю внимание в первую очередь на Клеанфа и Филона, хотя не забываю и о космологическом доказательстве Демия и его понимании зла. Более глубоко о позиции Демия см. Dye D. A Word on Behalf of Demea // Hume Studies 15:1 (1989). Критическое рассмотрение главной работы Юма по религии см. Yandell K. Hume’s «Inexplicable Mystery». Philadelphia: Temple University Press, 1990. Новое философское и литературное исследование диалогов см. Session W. L. Reading Hume’s Dialogues: A Veneration for True Religion. Bloomingron: Indiana University Press, 2002.

410

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 396.

411

См. Pereboom D. Early Modem Philosophical Theology // A Companion to Philosophy of Religion / P. Quinn, C. Taliaferro (Eds). Oxford: Blackwell, 1997. P. 108.

412

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 397.

413

Там же. С. 403.

414

Там же. С. 430–431.

415

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 420–421.

416

Там же. С. 399.

417

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т. 2. М., 1996. С. 410.

418

Там же. С. 422.

419

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 445.

420

Там же. С. 447.

421

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 457–458.

422

Хотя Фома Аквинский не пользовался терминами «космологическое доказательство» и «доказательство от замысла», он развивал близкие теистические доказательства, которые апеллировали к случайности и целенаправленности.

423

Одним из достойных внимания следствий разделения этих доказательств является то, что оно ставит Клеанфа и Юма в один ряд, поскольку клеанфовские возражения отражают позицию самого Юма, выраженную в других местах. Это как раз и дает право комментаторам утверждать, что в итоге симпатии Юма больше на стороне Клеанфа, чем Филона.

424

Более современную аргументацию в русле юмовской традиции см. Findlay J. N. Can God’s Existence Be Disproved? // Mind 57 (1948).

425

Юмовская позиция, как представляется, заключается в том, что является необходимым, что понятие необходимости приложимо только к отношению идей.

426

Ответ, приводимый нами далее, был дан рядом философов, к примеру, Джеймсом Россом, Алвином Плантингой, Р. М. Адамсом и другими, цитируемыми далее.

427

О недавних исследованиях необходимости с не-юмовских позиций см. LouxM. J. Metaphisics. London: Routledge, 1998. Весьма полезный анализ некоторых теистических альтернатив см. в статье Kenny A. God and Necessity // British Analytic Philosophy / Ed. by B. William. London: Routledge, 1966.

428

Роберт Кунс не так давно показал, что утверждение Юма о том, что необходимое существование есть невозможное, является самоопровергающим: «Юмовский принцип… является самоопровергающим. Полагается ли истинным по определению, что только логические или дифинитивные истины являются необходимыми? Конечно же, говоря такое, Юм, Рассел и другие намеревались сказать нечто содержательное. Каким образом такой принцип может быть случайным? Какого рода случайные факты об актуальном мире подтверждают, что не существует не-логической необходимости? Какое эмпирическое обоснование приводят анти-эссенциалисты для своего притязания? В ответ возражающий должен просто отрицать, что такое понятие модальности может иметь какой-либо смысл за исключением того, что оно замещается ясным понятием логической последовательности. Подобное полное отрицание модальности является попросту обскурантистским, подрывающим продуктивное философское проникновение в сущность естественного закона, познания, решения, действия, ответственности и массы других вещей» (Koons R. Realism Regained. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 115.)

429

См. Adams R. M. Has It Been Proved That All Real Existence Is Contingent? // The Virtue of Faith. Oxford: Oxford University Press, 1987.

430

См. Hughes E. Has God’s Existence Been Disproved? // Mind 58 (1949).

431

См. дискуссию Юма в: Hartshorne C. Anselm’s Discovery. LaSalle: Open Court, 1965. О трудности понимания Божественного несуществования также см. Garsia L. A Response to the Modal Problem of Evil // Faith and Philosophy 1 (1989).

432

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 415.

433

См., к примеру, Taylor R. Metaphysics. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1992.

434

Много защитников космологического доказательства не смогли защитить онтологическое доказательство на этом основании, что хотя необходимое существование Бога или само-существование являются самоочевидным для тех, кто признает Божественную природу, они не являются очевидным для обычного человеческого познания. Такова была позиция Аквината.

435

Pruss A. The Hume-Edwards Principle and the Cosmological Argument // International Journal of Philosophy of Religion 43 (1998). P. 154. О двух других возражениях Юму см. статьи: Leahy L. Contingency in the Cosmological Argument // Religious Studies 12 (1976), Swinburne R. Whole and Parts in Cosmological Argument // Philosophy 44 (1969).

436

Cosmology. Oxford: Clarendon, 1993, космологическое доказательство обсуждается У Л. Крэйгом (защита) и Квентином Смитом (атака). Серьезную защиту космологического доказательства см. в статье: Quinn P. Creation, Conservation, and the Big Bang // Philosophical Problems of the Internal and External Worlds / J. Earman et al. (Eds). Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1993.

437

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 481–482.

438

См., например, Immerwahr J. Hume’s Aesthetic Theism // Hume Studies 22:2 (1996); Logan B. Why Hume Wasn’t an Atheist // Hume Studies 22 (1996); Siebert D. T. Hume on Idolatry and Incarnation // Journal of the History of Ideas 45:3 (1984).

439

ЮмД. Исследование о человеческом познании // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 118.

440

Там же.

441

См. Clarke B. L. The Argument from Design – A Piece of Abductive Reasoning // International Journal of Philosophy of Religion 5 (1974); Hambourger M. The Argument from Design // Intentions and Intentionality / Ed. by C. Diamond. Ithaca: Cornell University Press, 1979.

442

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 409.

443

Там же. С. 406.

444

См. Logan B. The Irregular Argument in Hume’s Dialogues // Hume Studies 18:2 (1992). См. также Pearl L. Hume Criticism of the Argument from Design // Monist 54 (1970).

445

См. Главы VIII и IX.

446

Broad C. D. The Mind and Its Place in Nature. Paterson, N.J.: Littlefield, 1960. P. 81.

447

См. Ratzsche D. Perceiving Design // God and Design / Ed. by N. A. Manson. London: Routledge, 2003.

448

ЮмД. Исследование о человеческом познании // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996, С. 118. – Прим. пер.

449

По этому поводу, как я думаю, Ричард Суинберн приводит вполне обоснованную аргументацию в своей книге: SwinburneR. The Existence of God. Oxford: Clarendon Press, 1979. Противоположную позицию см. Mellor D. H. God and Probability // Religious Studies 3 (1969).

450

Юм Д. Исследование о человеческом познании // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 118–119.

451

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 397–398.

452

Там же. С. 406. Две интересные дискуссии об аналогии, в которых утверждается видение космоса, в первую очередь, как произведения искусства, а не машины, см.: Taylor A. E. The Present-Day Relevance of Hume’s «Dialogues Concerning Natural Religion» // Proceedings of the Aristotelian Society 18 (1939); HurlbuttR. H. Hume, Newton, and the Design Argument. Lincoln: University of Nebraska Press, 1965.

453

В начале Нового времени знание о Боге считалось (некоторыми) основанным как на природе (которая выполняла роль книги о Боге), так и на книге богооткровенного Писания.

454

Swinburne R. Existence of God. P. Oxford: Clarendon Press, 2004. P. 134

455

См. WynnM. God and Goodness. London: Routledge, 1999.

456

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 401.

457

Если говорить о юмовском случае с волосом и листьями, то сегодня благодаря тесту ДНК мы довольно много можем узнать по частице волоса, и по листику также можно получить немало информации о дереве.

458

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 423–424.

459

См. Plantinga A. God and Other Minds. Ithaca: Cornell University Press, 1967. Ср. статью: Wesley S. Religion and Science, a New Look at Hume’s «Dialogues» // Philosophical Studies 33 (1978). Также весьма полезным является: Schlesinger G. Probabilistic Argument for Divine Design // Philosophia 3 (1973).

460

Изображение универсума как животного бога напоминает практику териоморфизма, когда черты животных приписываются неодушевленным предметам. Например, в древнеегипетских религиях боги представлялись в виде животных. Суть ответа Юму, которого я касаюсь здесь, может быть переработана в ответ Ричарду Докинзу на его возражение против аргумента от замысла. Докинз развивает юмовское возражение: «Привлечь некого сверхъестественного Художника означает определенно ничего не объяснить, поскольку остается необъясненным происхождение этого Художника. Вы должны сказать что-то вроде: “Бог был всегда”, и если вы допускаете для себя подобный род ленивого объяснения, то вы могли бы с таким же основанием сказать: “ДНК была всегда”, или “жизнь всегда была”, и на этом успокоиться» (Dawkins R. The Blind Watchmaker. New York: W. W. Norton, 1996. P. 28). Помимо рассмотренных ранее пунктов об очевидной случайности космоса (ДНК, жизни и т. п.), противоположных представлению о том, что если Бог есть, то Бог существует необходимо, «сверхъестественный Художник» в состоянии предложить нечто такое, чего не в состоянии сделать натуралистические объяснения. С теистической точки зрения, благо существующих ДНК и жизни может быть причиной, почему ДНК и жизнь существуют: они были сотворены Богом в силу их благости, в то время как натуралист не может опереться на такой осмысленный подход. Я вернусь к доказательству от замысла в Главах V, VI и IX.

461

Юм Д. Диалоги о естественной религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 409–410.

462

Подобная стратегия развита мною в статье: The Vanity of God // Faith and Philosophy 6:2 (1989).

463

См. Pearl L. Hume’s Criticism of the Argument from Design // Monist 54 (1997); Taylor A. E. Does God Exist? London: Macmillan, 1945. Chap. 4.

464

Как было показано, в этом отношении собственная позиция Юма может быть ближе к Клеанфу, чем к Филону. См. Swain C. Ancient Scepticism Meets Modem Science. St. Olaf College, (unpublished paper, 2004).

465

См. интересный разбор этого в книге: Walls J. Heaven. Oxford: Oxford University Press, 2002. Chap. 1.

466

Критическая литература, касающаяся юмовской точки зрения на чудеса, огромна. Из недавних книг это: Johnson D. Hume, Holism, and Miracles. Ithaca: Cornell University Press, 1999; Earman J. Hume’s Abject Failure: The Argument Against Miracles. Oxford: Oxford University Press, 2000; Larmer R. Water into Wine? Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1988; In Defense of Miracles / R. D. Geivett, G. R. Habermas (Eds). Downers Grove, Ill.: Intervarsity, 1997. Строгими защитниками юмовской аргументации против чудес являются Э. Флю, М. Мартин, Дж. Гаскин, Дж. Макки, М. Бэггар. Современный вариант юмовской критики чудес см. Gaskin J. C. Hume’s Philosophy of Religion; Fogelin R. J. A Defense of Hume on Miracles. Princeton: Princeton University Press, 2003.

467

ЮмД. Исследование о человеческом познании // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 98.

468

Словарь Джонсона описывает чудо как событие, «произведенное большей силой, чем естественная».

469

В другом месте Андерс Хендриксон и я показываем, что существуют примечательные параллели между юмовской аргументацией по поводу чудес и его защитой превосходства белой расы над черной. См. Hume’s Racism and the Case against Miracles // Philosophia Christi 4:2 (winter 2003). Юм полагает, что существовала единообразная и неизменная раса белых людей и высшего интеллекта и черных людей и низшего интеллекта. Он знал о сообщениях об интеллекте черных (как он признавал сообщения о чудесах), но он отвергал эти сообщения на основании своего понимания регулярного, единообразного, неподверженного случайностям характера природы. Он был так убежден в этом, что предложил объяснить это явной аномалией. Юм считал более вероятным, что черные просто симулируют интеллект, как птица может подражать человеческому языку, не будучи разумной; по-видимому, оба эти случая могут быть поняты в связи с юмовской концепцией законов природы. Мы с Хендриксоном показываем, что первоначально принятые ценности и философские предубеждения не дают Юму возможности принять действительную значимость сообщений как об интеллекте черных людей, так и о чудесах. Мы не утверждаем, что его критика чудес должна быть отвергнута, потому что он был расистом. Аргументацию в пользу чудес и вопрос человеческих рас можно легко разъединить. Однако, их параллельные формулировки в мысли Юма являются (как мы полагаем) философски интересными. Хороший обзор расизма Юма и его современников см. в статье: Popkin R. H. Eighteen-Century Racism // Columbia History of Western Philosophy / Ed. by R. H. Popkin. New York: Columbia University Press, 1999.

470

ЮмД. Натуральная история религии // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 317.

471

Там же. С. 318.

472

Там же. С. 322.

473

ЮмД. О бессмертии души // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 692.

474

Там же. С. 694.

475

Там же. С. 695.

476

Цит. по: Hume D. An Enquiry Concerning Human Understanding / Ed. by A. Flew. LaSalle: Open Court, 1988. P. 23.

477

ЮмД. О самоубийстве // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 700–701.

478

Там же. С. 701.

479

ЮмД. Исследование о человеческом познании // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. С. 143.

480

См. Глава I, сноска 27.

481

Хорошее сопоставление этических взглядов Юма и Кедворта см. Norton D. E. Hume, Humean Nature, and the Foundation of Morality // The Cambridge Companion to Hume / Ed. by D. E. Norton. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. См. также Mossner E. C. The Life of David Hume. Oxford: Oxford University Press, 1980.

482

Юм Д. Исследование о принципах морали // Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1996. Глава 2. Часть 1.

483

Заметный вклад в это направление в XXI в. внесли: Firth R. Ethical Absolutism and the Ideal Observer // Philosophy and Phenomеnоlogical Research 12 (1952); BrandtR. B. Ethical Theory. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1959. Я защищаю теорию идеального наблюдателя в статье: A God’s Eye View // Faith and Analysis / H. A. Harris, C. I. Insole (Eds). Farnborough: Ashgate, forthcoming.

484

Смит А. Теория нравственных чувств. М., 1997. С. 31.

485

Смит А. Теория нравственных чувств. М., 1997. С. 31–32.

486

Об отношении Смита и Юма см. Введение к An Enquiry Concerning the Principles of Morals / Ed. by T. L. Beauchamp. Oxford: Clarendon, 1998. О юмовской «общей точке зрения» см. статью Korsgaard C. The General Points of View: Love and Moral Approval in Hume’s Ethics // Hume Studies 25:1–2 (1999).

487

Смит А. Теория нравственных чувств. М., 1997. С. 141

488

Подобная альтернатива избегает проблемы, что «суицид» для некоторых означает просто самоубийство.

489

См. Mercer P. C. Sympathy Ethics. Oxford: Clarendon, 1972 и выдающуюся работу Scheler M. The Nature of Sympathy / Trans. by P. L. Heath. London: Routledge, 1954.

490

См. мою статью Relativizing the Ideal Observer Theory // Philosophical and Phenomenological Research 49:1 (1988).

491

Смит А. Теория нравственных чувств. М., 1997. С. 137 (с небольшими изменениями)

492

Это идеализированная картина. Том Карсон разрабатывал теорию идеального наблюдателя, допускающую множество альтернативных точек зрения, которые являются идеальными лишь относительно конкретных личностей.

493

См. DavisD. B. The Problem of Slavery in the Age ofRevolution, 1770–1823. Ithaca: Cornell University Press, 1975.

494

См. Contemporary Philosophy of Religion. Chap. 6 и мою статью The Ideal Observer’s Philosophy of Religion // The Proceedings of the Twentieth World Congress of Philosophy, Philosophy Documentation Center. Vol. 4. Bowling Green: Bowling Green State University, 1999.

495

Нашей целью является достижение не всеведения, а состояния достаточно обоснованных верований, так что мы могли бы держать пари, что наши верования совместимы с всеведущей точкой обзора.

496

Wesley J. Thoughts upon Slavery. Philadelphia, 1774. P. 10–14, 52. Я думаю, что Юм развил его понимание милосердия и сострадания в идеальном, бесстрастном направлении, которое он исключил из своего рассмотрения черной расы.

497

Именно поэтому я рассматриваю расизм Юма как полное заблуждение, принимая во внимание совсем другие его ценности.

498

Redwood J. Reason, Ridicule and Religion: The Age of Enlightenment in England, 1660–1750. London: Thames and Hudson, 1976. P. 9.

499

ЮмД. Трактат о человеческой природе // Сочинения: 2 т. Т 1. М., 1996. С. 313.

500

Reid T. An Inquiry into the Human Mind / Ed. by W. Hamilton. Edinburg, 1846. P. 103.

501

Современную защиту рейдовского понятия самонаблюдения см. Chisholm R. Person and Object. LaSalle: Open Court, 1976.

502

См. Tuggy D. Reid’s Philosophy of Religion // Cambridge Companion to Reid / T. Cuneo et al. (Eds). Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

503

Шефтсбери создал интересную философию любви и Бога, находящуюся между теистическим мистицизмом и «рациональной религией» философов. Интересный обзор, включающий сравнение между Юмом и Шефтсбери, см. Grean S. Shaftsbury’s Philosophy of Religion: A Study in Enthusiasm. Athens: Ohio University Press, 1967.

504

Кант И. Критика практического разума // Он же. Сочинения: В 8 т. Т 4. М., 1994. С. 562–563.

505

2 Кант И. Ответ на вопрос: Что такое Просвещение? // Он же. Сочинения. Т 8. С. 29. Цитируемый Кантом девиз принадлежит Горацию и был официально принят в 1736 г в Берлине «Обществом друзей истины».

506

В оригинале: tutelage. – Прим. пер.

507

Чем бог послал. – Прим. пер.

508

Kants Briefe / Hrsg. von F. Ohmann. Leipzig, 1911. S. 76–77.

509

Кант И. Что значит ориентироваться в мышлении? // Он же. Сочинения. Т 8. С. 105.

510

Кант И. Что значит ориентироваться в мышлении? // Он же. Сочинения. Т 8. С. 91.

511

См.: Seung T. K. Kant’s Platonic Revolution in Moral and Political Philosophy. Baltimore, 1994.

512

Guyer P. The Cambridge Companion to Kant. Cambridge, 1992. P. 4.

513

Кант И. Критика чистого разума. М., 1994. С. 61–62.

514

Кант И. Критика чистого разума. М., 1994. С. 56.

515

Кант И. Критика чистого разума. М., 1994. С. 514.

516

Он же. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как наука // Он же. Сочинения. Т 4. С. 80.

517

Кант И. Критика чистого разума. С. 206.

518

Там же. С. 7.

519

Кант И. Критика чистого разума. С. 18.

520

Цит. по: Wood A. W. General Introduction // Religion and Rational Theology (The Cambridge Edition of the Works of Immanuel Kant) / Ed. by A. W. Wood, G. di Giovanni. Cambridge, 2001. P. xxiv.

521

Кант И. Критика чистого разума. С. 351–352.

522

Кант И. Критика чистого разума. С. 357.

523

Англ. пер. см.: Kant I. The Only Possible Argument in Support of a Demonstration of the Existence of God // Theoretical Philosophy, 1755–1770 (The Cambridge Edition of the Works of Immanuel Kant) / Ed. by D. Walford. Cambridge, 1992 (рус. пер. см.: Кант И. Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога // Он же. Сочинения. Т 1. С. 383–498. – Прим. пер.). Реконструкцию кантовского аргумента см. в статье: Adams R. M. God, Possibility, and Kant // Faith and Philosophy. Vol. 17/4. 2000.

524

Wood A. W. Kant’s Rational Theology. Ithaca, 1978. P. 99.

525

Кант И. Критика чистого разума. С. 358–359.

526

Кант И. Критика чистого разума. С. 359.

527

Там же. С. 362.

528

Кант И. Критика чистого разума. С. 364.

529

Кант говорит о реальных, определяющих предикатах как об обогащающих понятия. Ср. с утверждением Кедворта, что «идея совершенного существа чревата множеством атрибутов» (см. выше, Глава I).

530

Как пишет Фреге в работе «Мысль: логическое исследование»: «Так, например, мысль, которую мы высказываем в теореме Пифагора, истинна вне всякого времени и не зависит от того, считает ли кто-нибудь ее истинной. Она не требует носителя. Она не стала истинной только после того, как была открыта – подобно планете, находившейся во взаимодействии с другими планетами еще до того, как кто-либо ее увидел» (Фреге Г. Мысль: логическое исследование // Он же. Логика и логическая семантика: Сборник трудов. М., 2000. С. 335). В подобном анти-кантианском духе высказывается и Г. Г. Харди: «… Число 317 простое не потому, что мы думаем так, а не иначе, а потому, что это так, потому, что математическая реальность устроена так» (Харди Г. Г. Апология математика. Ижевск, 2000. С. 80). Как оказалось, Фреге не принимал онтологического аргумента. См.: Forgie J. W. Frege’s Objections to the Ontological Argument // Nous. Vol. 6. 1972.

531

Cleve J., van. Problems from Kant. Oxford, 1999. P. 38.

532

Moore G. E. Some Main Problems of Philosophy. New York, 1962. Р. 171.

533

Обратите внимание на изменение художественных образов. Критикуя этот аргумент, Кант обращается к образу запутавшегося купца, тогда как Декарт использует метафору горы и долины. Доводы Гегеля в пользу онтологического аргумента будут приведены в следующей главе. В XX в. в защиту этого аргумента выступили Н. Малкольм, А. Плантинга, Дж. Росс, К. Дор, С. Т Дэвис, Ч. Хартшорн, Р. М. Адамс. Я кратко описываю обоснованную, с моей точки зрения, версию онтологического аргумента в десятой главе моей книги: Taliaferro C. Contemporary Philosophy of Religion. Oxford, 1998. Наиболее последовательный критический анализ этого аргумента проводит Грэхем Оппи, см.: Oppy G. Ontological Arguments and Belief in God. Cambridge, 1995. В 1948 г Джон Финдли предложил свое знаменитое «опровержение» Бога, основанное на онтологическом аргументе. Он утверждал, что если Бог существует, то Он существует необходимо. Но «необходимость» распространяется только на высказывания, а не на предметы. См.: Findley J. Can God’s Existence Be Disproved? // Mind. Vol. 57. 1948. Также можно вспомнить о юмовском различии между отношениями идей, с одной стороны, и положением дел, с другой. С точки зрения Юма, всякое положение дел оказывается случайным, что ставит под сомнение предположение о том, что существование Бога – необходимый факт. Как я уже отметил в предыдущей главе, наиболее распространенное возражение указывает на необоснованность проводимого Юмом и Финдли различия; необходимые истины существовали бы (например, «все тождественно себе», 1 + 1 = 2), даже если бы вообще не существовало мыслящих существ. Учитывая наличие таких необходимых истин (или, как говорит Финдли, необходимо истинных пропозиций), на каком основании можно отказывать другим реалиям, таким как свойства, отношения и Бог, в праве претендовать на необходимое существование? Впоследствии Финдли пересмотрел свое «опровержение» и разработал сложную философскую теологию в духе Плотина. Подробнее о необходимом существовании см.: Plantinga A. The Nature of Necessity. Oxford, 1974; Hoffman J., Rosendkrantz G. The Divine Attributes. Oxford, 2002.

534

Кант утверждает, что космологический аргумент основывается на онтологическом аргументе, однако от успешного космологического аргумента можно перейти к онтологическому. См.: TooleyM. Does the Cosmological Argument Entail the Ontological Argument? // Monist. Vol. 54. 1970.

535

Кант И. Критика чистого разума. С. 375.

536

Кант И. Критика чистого разума. С. 374–375.

537

Там же. С. 377.

538

Wood A. W. Kant’s Rational Theology. P. 99. Также см. шестую главу следующей работы: McPherson T. The Argument from Design. London, 1972.

539

Кант И. Критика чистого разума. С. 268–285.

540

Кант И. Кант – Гарве // Он же. Сочинения. Т 8. С. 583.

541

В число современных сторонников классической версии свободы воли входят Р. Чисхолм, П. ван Инваген и С. Гец.

542

См.: DraperP Cosmic Fine-Tuning and Terrestrial Suffering: Parallel Problems for Naturalism and Theism // American Philosophical Quarterly. Vol. 41/4. 2004.

543

В эпистемологии давно идет спор по поводу тех случаев, когда доказательство истинности некоторого утверждения (X) является столь же сильным, что и доказательство его ложности (не-X). Последователи античного скептика Секста Эмпирика приходят к выводу, что в таких случаях нужно воздержаться от суждения. Более великодушные эпистемологи считают, что в ряде подобных случаев вера также допустима (вера в Х в такой ситуации не является ipso facto неразумной или ложной).

544

У Т Пенелхема есть две интересных работы о вере и доказательстве, в которых он обращается к этим вопросам, см.: Penelhum T. God and Scepticism. Dordrecht, 1983; Idem. Reason and Religious Faith. Boulder, 1995. Также см.: Contemporary Perspectives in Religious Epistemology / Ed. by R. Geivett, B. Sweetman. Oxford, 1992.

545

Существует еще одна трудность для тех, кому хотелось бы отвергнуть целенаправленное исследование вещей «в себе». Кант считает анализ наших представлений о мире отличным от мира в себе. Но если мы выносим истинные суждения о нашем познании (или о наших представлениях о мире, или о нашем понимании), не должны ли они выдвигаться как истинные суждения о том, как вещи существуют или что существует? Если кто-то утверждает, что «есть только концептуальные каркасы», не претендует ли этот человек на то, что данное утверждение является истинным и не просто касается концептуальных каркасов, а что концептуальные каркасы на самом деле существуют? Судя по всему, реализм (по крайней мере для некоторых философов) включен в осмысленный дискурс. В качестве современного реалистического, «традиционного» ответа Канту см.: LouxM. Metaphysics. London, 2002. Две обоснованные противоположные точки зрения на реализм изложены в следующих работах: Putnam H. Representation and Reality. Cambridge, 1989 и Alston W. A Realist Conception of Truth. Ithaca, 1995. С точки зрения философии религии интерес представляет Майкл Даммит, поскольку он выступает в защиту как нереализма, так и традиционной католической веры.

546

Кант И. Критика чистого разума. С. 523–524. Чтобы получить общее представление о моральной теологии Канта и его последователей, см.: Byrne P. The Moral Interpretation of Religion. Grand Rapids, 1998.

547

В его защиту см.: Hare J. The Moral Gap: Kantian Ethics, Human Limits and God’s Assistance. Oxford, 1996. Также см. работы Дж. Мавродеса, Л. Загзебски и Р. М. Адамса. Что касается критики, см.: Mackie J. L. The Miracle of Theism. Oxford, 1982, а также работы М. Мартина, К. Нильсена и П. Грима.

548

Рассел Б. Поклонение свободного человека // Он же. Почему я не христианин: Избранные атеистические произведения. М., 1987. C. 16. Джордж Мавродес использует «видение» Рассела в качестве элемента теистического морального аргумента, напоминающего кантовский. См.: Mavrodes G. Religion and the Queerness of Morality // Rationality, Religious Belief and Moral Commitment / Ed. by R. Audi, W. Wainwright. Ithaca, 1986.

549

См.: PojmanL. P Faith without Belief? // Faith and Philosophy. Vol. 3. 1996. P. 157–176.

550

Kant I. Vorlesungen uber die philosophische Peligionslehre. Leipzig, 1817. S. 29–31. В качестве примера морального аргумента в пользу теизма в XXI в., с некоторыми кантианскими элементами, но без кантовских сомнений в метафизике, см.: Taylor A. E. Theism // Encyclopedia of Religion and Ethics / Ed. by J. Hastings. Vol. 12. New York, 1951. P. 286: «Безграничная любовь, если она дальновидна, должна быть, по крайней мере для нас, amor ascendens, и поскольку ее источником является благо (ибо объектом настоящей любви всегда является благо, а не зло), до тех пор, пока она, наконец, не найдет свое пристанище в Высшем Благе, т. е. в абсолютно благом, она должна оставаться неудовлетворенной».

551

Quinn P. Sin and Original Sin // A Companion to Philosophy of Religion / Ed. by P. Quinn, C. Taliaferro. Cambridge, 1997. P. 546.

552

Кант И. Религия в пределах только разума // Он же. Сочинения. Т. 6. С. 38.

553

Там же. С. 47.

554

Кант И. Религия в пределах только разума // Он же. Сочинения. Т 6. С. 164.

555

Там же. С. 127.

556

Там же. С. 149.

557

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Они же. Сочинения. Т 3. М., 1955. С. 182.

558

См.: Rawls J. The Law of Peoples. Cambridge, 1999. Также о теории идеального наблюдателя Дж. Ролза см.: РолзДж. Теория справедливости. Новосибирск, 1995. С. 164–169.

559

Кант И. К вечному миру. Философский проект // Он же. Сочинения. Т 7. С. 37.

560

Существует множество точек зрения на карму и перерождение, и некоторые из них близки кантовскому пониманию моральной справедливости, например концепция воздаяния и очищения. См.: Karma and Rebirth in Classical Indian Traditions / Ed. by W. D. O’Flaherty. Berkeley, 1980.

561

Кант И. К вечному миру. Философский проект. С. 26–27.

562

Он же. Критика способности суждения // Он же. Сочинения. Т 5. С. 240–241. Также см.: Reardon B. M. G. Teleology // Idem. Kant as Philosophical Theologian. Basingstoke, 1988. Кстати сказать, Алвин Плантинга считает, что Кант ошибался в своей критике метафизики, но я полагаю, что кантовские концепции природы в «Критике способности суждения» и всеобщего интернационализма могли бы сочетаться с реформатской эпистемологией Плантинги. Если наши способности функционируют должным образом (как, по-видимому, и считал Кант), у нас будет (при условии благодати, морального преображения и преобразования посредством некоторых максим) интернациональная, мирная республика. См.: Plantinga A. Christian Warrant. Oxford, 2000.

563

В первую очередь см.: Кант И. Идея всеобщей истории во всемирногражданском плане // Он же. Сочинения в 4-х томах на немецком и русском языках. Т I: Трактаты и статьи (1784–1796). М., 1993. С. 79–123.

564

Он же. Основоположения метафизики нравов // Он же. Сочинения. Т 4. С. 205.

565

Например, см.: Human Rights and the World’s Religions / Ed. L. Rouner. Notre Dame, 1988; Human Rights in Religious Traditions / Ed. by A. Swidler. New York, 1982.

566

См.: Religion and the War in Bosnia / Ed. by P. Mojzes. Atlanta, 1998.

567

Мне кажется, кантианцы охотно бы одобрили цель образования, обозначенную в Конституции Африканского национального конгресса: «Образование должно быть направлено на развитие человеческой личности и чувства собственного достоинства и должно стремиться к укреплению уважения к правам человека и основным свободам и содействию взаимопониманию, терпимости и дружбы между гражданами ЮАР и между народами». Цит. по: Nussbaum M. Cultivating Humanity. Cambridge, 1997. P. 66.

568

Кант И. Критика чистого разума. С. 8.

569

Споры вокруг культурных и моральных импликаций философии Канта продолжаются. Ряд сходных с критикой Гамана и Якоби вопросов ставится в следующей работе: Feminist Interpretations of Immanuel Kant / Ed. by R. M. Schott. University Park, 1997.

570

В своей прекрасной работе «Кольридж, философия и религия» Дуглас Хедли выявляет прочные связи между Кольриджем и кембриджскими платониками. Особый интерес представляют расхождения Кольриджа с Кантом по вопросу о границах опыта. Кольридж считал, что для нас возможно «живое общение с Мировым духом». См.: HedleyD. Coleridge, Philosophy and Religion. Cambridge, 2000. P. 248.

571

Schleiermacher F. Reden uber die Religion. Braunschweig, 1879. S. 46–49.

572

Шлейермахер Ф. Д. Речи о религии к образованным людям ее презирающим. Монологи. СПб., 1994. С. 128.

573

Schleiermacher F. Op. cit. S. 60–61.

574

Платон. Софист // Он же. Собрание сочинений: В 4 т. Т 2. М., 1993. С. 313–314.

575

Интересный исторический и философский анализ платоновского образного ряда содержится в следующей работе: Lennon T. M. The Battle of the Gods and Giants: The Legacies of Descartes and Gassendi, 1655–1715. Princeton, 1993. Леннон пишет: «Кембриджские платоники, которые, казалось бы, должны были объединиться с богами против гигантов, в действительности занимают точку зрения, отличную как от первых, так и от вторых» (Ibid. P. 52).

576

Мне бы не хотелось делать излишний акцент на терминах «натурализм» и «идеализм». Если под «натурализмом» понимать нетеистическое, нематериалистическое, но научное мировоззрение, то некоторых немецких идеалистов можно считать натуралистами. См.: Beiser F. The Enlightenment and Idealism // The Cambridge Companion to German Idealism / Ed. by K. Ameriks. Cambridge, 2000.

577

В русской традиции более распространенным является вариант передачи имени философа как «Иеремия Бентам». – Прим. пер.

578

Используя метафору Платона, я отдаю должное вечному и непрерывному характеру данного философского спора. Также я обращаю внимание на «Софиста», поскольку в этом диалоге речь идет о том, что потенциально угрожает самой основе мышления. То, насколько последовательно философия рассматривала сам разум, стало одним из главных факторов в дискуссиях XIX в.

579

См. аналогию с голубями в главе «О собственности» в третьей книге его «Моральной и политической философии» (В оригинале: Moral and Political Philosophy). О теологах-утилитаристах см.: Lecky W. E. H. History of European Morals from Augustine to Charlemagne. 2 vols. London, 1869; Albee E. A History of English Utilitarians. London, 1901; Crimmins J. E. Secular Utilitarianism: Social Science and the Critique of Religion in the Thought of Jeremy Bentham. Oxford, 1990.

580

См.: Idem. Secular Utilitarianism: Social Science and the Critique of Religion in the Thought of Jeremy Bentham. Oxford, 1990. Также см.: Idem. John Brown and the Theological Tradition of Utilitarian Ethics // History of Political Thought. Vol. 4/3. 1983.

581

См.: Crimmins J. E. Secular Utilitarianism… Показательным примером юридической критики религии Бентамом является следующая работа: Bentham J. Not Paul, but Jesus. London, 1823.

582

Уотли занимал пост архиепископа Дублинского. В молодости он написал любопытный текст, в котором утверждал, что ряд скептических аргументов, используемых против Св. Писания, привел бы нас к сомнениям в очевидных исторических фактах, например, в существовании Наполеона. См.: Whately R. Historic Doubts Relative to Napoleon Bonaparte. Dublin, 1819 / Berkeley, 1985. В качестве хорошего обзора философии Пейли и Уотли см.: Sweet W. Paley, Whatley, and “Enlightenment Evidentialism” // International Journal for Philosophy of Religion. Vol. 45. 1999. P. 143–167.

583

Mill J. S. Autobiography and Literary Essays / Ed. by J. M. Robson, J. Stillinger. London, 1982. P. 45 (ср.: Милль Дж. С. Автобиография (История моей жизни и убеждений). М., 1896. С. 36. – Прим. пер.).

584

Там же. С. 36.

585

Mill J. S. Three Essays on Religion // Idem. Essays on Ethics, Religion and Society. London, 1969. P. 389.

586

Mill J. S. Three Essays on Religion // Idem. Essays on Ethics, Religion and Society. London, 1969. Р. 385.

587

Некоторые философы защищают теизм, поскольку, с их точки зрения, если бы не теизм, то не было бы ни надлежащего обоснования моральных суждений, ни разумного основания считать, что моральные агенты вообще существуют. См., например: Freeman D. On God and Evil // God and the Good / Ed. by C. Orlebeke, L. Smedes. Grand Rapids, 1975. В качестве достойного ответа на вопрос о том, как и почему злая сила могла бы создать морально сознательные существа, см.: Cahn S. M. Cacodaemony // Analysis. 1977. Vol. 37. См. также: King-Farlo J. Cacodaemony and Devilish Isomorphism // Analysis.

1978. Vol. 38. Милль говорит о природе в женском роде, что дает возможность указать, что он выступал за равноправие женщин в политическом плане и был близким другом и заступником Мэри Уолстонкрафт (1759–1797), автора «Защиты прав женщин» (1792). Сочувственное описание религиозных взглядов Уолстонкрафт представлено в следующей работе: Auchterloinie M. Equal Citizens in a Heavenly Jerusalem: The Influence of Religion on the Feminism of Mary Wollstonecraft, M. A. thesis. University of Exeter, 1993.

588

Милль заходит не так далеко, как Бернард Уильямс. См.: Williams B. The Makropulus Case: Reflections on the Tedium of Immortality // Idem. Problems of the Self. Cambridge, 1973. Грейс Янцен развивает аналогичную точку зрения, см.: Jantzen G. Do We Need Immortality? // Modern Theology. Vol. 1. 1984. Мой ответ Янцен см.: Taliaferro С. Why We Need Immortality // Modern Theology. Vol. 6. 1990. Милль, по-видимому, занимает срединную позицию, согласно которой для некоторых людей загробная жизнь является желательной.

589

Mill J. S. Three Essays on Religion. Р. 482–483.

590

Милль Дж. С. Система логики силлогистической и индуктивной: Изложение принципов доказательства в связи с методами научного исследования. М., 2011. С. 474–475.

591

Я вернусь к этому вопросу в девятой главе. Ученые давно спорят о степени того, насколько наука и религия дополняют или могут дополнять друг друга и насколько они действительно друг другу противоречат. Два классических текста, популяризировавших образ конфликта, – это «История отношений между католицизмом и наукой» Джона Уильяма Дрейпера (Draper J. W. History of the Conflict between Religion and Science. New York, 1874) и «Борьба религии с наукой» Эндрю Диксона Уайта (White A. D. A History of the Warfare of Science with Theology in Christendom. 2 vols. New York, 1896). Более сложную точку зрения развивал Уильям Уэвелл в «Истории индуктивных наук» и «Астрономии и общей физике» (Whewell W. History of the Inductive Sciences. 3 vols. London, 1847; Idem. Astronomy and General Physics Considered with Reference to Natural Theology. London, 1852). Э. А. Берт говорил о положительном вкладе теологии в науку в «Метафизических основаниях современной физики» (Burtt E. A. Metaphysical Foundation of Modern Physical Science. A Historical and Critical Essay. London, 1932), а Альфред Норт Уайтхед считал, что современная наука опирается на априорные теистические убеждения (Уайтхед А. Н. Наука и современный мир // Он же. Избранные работы по философии. М., 1990. С. 56–271). Также см.: Hooykaas R. Natural Law and Divine Miracle: A Historical-critical Study of the Principle of Uniformity in Geology, Biology, and Theology. Leiden, 1959; Idem. Religion and the Rise of Modern Science. Grand Rapids, 1972; Mandelbaum M. History, Man and Reason: A Study of Nineteenth Century Thought. Baltimore, 1971. Стивен Джей Гулд отвергает упрощенное представление о конфликте науки и религии (Gould S. J. Ever Since Darwin: Reflections in Natural History. New York, 1977).

592

Darwin C. The Foundations of the Origin of Species: Two Essays Written in 1842 and 1844 / Ed. by F. Darwin. Cambridge, 1909. P. 51–52.

593

См.: Paley W. Natural Theology: or, Evidences of the Existence and Attributes of the Deity. London, 1807. В «Доказательствах истинности христианства» Пейли в основном занимается вопросом достоверности христианства как богооткровенной религии, см.: Idem. Evidences of Christianity. London, 1794.

594

См.: Brown F. B. The Evolution of Darwin’s Religious Views. Macon, 1986.

595

В оригинале: “the survival of the fittest"; в русской традиции более распространен неточный перевод «выживание сильнейших». – Прим. пер.

596

Dawkins R. The Blind Watchmaker. New York, 1987. P. 6.

597

Darwin C. Letter to William Graham, July 3, 1851 // The Life and Letters of Charles Darwin / Ed. by F. Darwin. Vol. 1. London, 1887. P. 315–316.

598

Churchland P. M. The Engine of the Soul. Cambridge, 1995.

599

Dennett D. Darwin’s Dangerous Idea. New York, 1995. P. 205.

600

Я подробно рассматриваю взгляды Деннета в следующей книге: Taliaferro C. Mind of God. Cambridge, 1994. См. превосходное собрание работ таких авторов, как Плантинга, Соса, Фодор и т. д., посвященных следующим из элиминативизма и других натуралистических стратегий выводам: Naturalism Defeated? / Ed. by J. Beilby. Ithaca, 2002. Подробнее о противоречии между эволюцией и замыслом см.: Debating Design: From Darwin to DNA / Ed. by W. Dembski, M. Ruse. Cambridge, 2004. Также см.: God and Design / Ed. by N. A. Manson. London, 2003. Существует хороший сборник, который в основном направлен против замысла: Intelligent Design: Creationism and Its Critics / Ed. by R. T. Pennock. Cambridge, 2001. См. рецензию Джеффри Коперски: Koperski J. Intelligent Design and the End of Science // American Catholic Philosophical Quarterly. Vol. 77/4. 2003. P. 567–588. Также заслуживают внимания следующие работы: The Creation Hypothesis / Ed. by J. P. Moreland. Grand Rapids, 1998; RuseM. Can a Darwinian Be a Christian? Cambridge, 2001.

601

Dennett D. Brainstorms. Cambridge, 1978. P. 83.

602

Idem. Consciousness Explained. Cambridge, 1991. P. 454.

603

Geach P. The Virtues. Cambridge, 1977. P. 52. См.: Reppert V. Eliminative Materialism, Cognitive Suicide, and Begging the Question // Metaphilosophy Vol. 23. 1992; Hasker W. The Emergent Self. Ithaca, 1999. P. 1–26. Также см.: Nagel T. The Last Word. Oxford, 1997. P. 127–143.

604

Проблему, стоящую перед натурализмом, можно выразить, используя различие, введенное Питером Стросоном: «сильный натурализм» элиминирует ментальное потому, что его нельзя описать на языке физики, в то время как «слабый натурализм» допускает, что есть субъективные переживания, моральные отношения и т. д. Указанная проблема заключается в том, можно ли сохранить срединную позицию между сильным натурализмом и ненатуралистической метафизикой. Важное решение этой проблемы предлагает Гэри Хэтфилд; см.: HatfieldG. The Natural and the Normative. Cambridge, 1990. Хэтфилд принимает к сведению культурно обусловленную природу познавательных нормативных практик. Тем самым он пытается сохранить не элиминирующую нормативную философию без «нормативной метафизики для ее обоснования» (Ibid. Р. 270). Дальнейший анализ привел бы нас к дискуссии о том, что лучше объясняет эмерджентность и нормативность наших культурных практик – нормативная или же ненормативная метафизика.

605

О влиянии Гегеля на Фейербаха см.: AmeriksK. The Legacy of Idealism in the Philosophy of Feuerbach, Marx, and Kierkegaard // The Cambridge Companion to German Idealism.

606

Фейербах Л. Сущность христианства // Он же. Сочинения: В 2 т. Т 2. М., 1995. С. 17–18.

В оригинале эта цитата приводится в переводе Джордж Элиот (псевдоним Мэри Энн Кросс), писательницы викторианской эпохи, которая, по мнению автора, «явно сочувствовала взглядам Фейербаха на религию. Обратим внимание на этот отчет о беседе с ней: “В разговоре, когда речь зашла о трех словах, так часто вдохновлявших человечество – Бог, бессмертие, долг, – она со страшной серьезностью сказала, насколько немыслимо первое из них, насколько невероятно второе, но все же насколько безусловно и абсолютно третье”. Цит.: по: Passmore J. A Hundred Years of Philosophy. New York, 1966. P. 32». – Прим. пер.

607

Фейербах Л. Сущность христианства. С. 249–250. Также см. сборник сочинений Фейербаха: Feuerbach L. Thoughts on Death and Immortality: From the Papers of a Thinker, Along with an Appendix of Theological-satirical Epigrams / Trans. and ed. by J. A. Massey. Berkeley, 1980. В него вошли некоторые стихи и афоризмы Фейербаха.

608

Фейербах Л. Лекции о сущности религии // Он же. Избранные философские произведения. Т II. М., 1955. С. 517.

609

Хотя я и причислил Фейербаха к натуралистам, его (как и Маркса) можно было бы рассматривать в связи с Гегелем. Об отношении Фейербаха к идеализму и материализму см.: Kamenka E. The Philosophy of Ludwig Feuerbach. New York, 1970.

610

См.: TurnerD. Marxism and Christianity. Oxford, 1983; GibelliniR. The Liberation Theology Debate. London, 1987.

611

Taylor C. Hegel. Cambridge, 1975. P. 8.

612

См.: ВеберМ. Социология религии (типы религиозных сообществ) // Он же. Избранное: Образ общества. СПб., 2012. С. 82–323.

613

Фрейд З. Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории психоанализа. СПб., 1999. С. 157–158.

614

Фрейда, как и Дарвина, также интересует природа разума с точки зрения натурализма. См.: RicaurP. De l’interpretation: Essai sur Freud. Paris, 1965. Еще один пример натуралистического анализа религии – работа «Золотая ветвь» Сэра Джеймса Джорджа Фрэзера, считавшего религию и магию примитивными, ранними стадиями человеческого мышления, которые в конце концов должны уступить место науке; см.: ФрэзерДж. Дж. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. М., 2006.

615

StroudB. The Quest for Reality. Oxford, 2000. P. 75.

616

Сравните современную критику Фрейда (Gruunbaum A. Psychoanalysis and Theism // Monist. Vol. 79. 1987) с ответом Уильяма Элстона, см.: Alston W. Psychoanalytic Theory and Theistic Belief // Faith and the Philosophers / Ed. by J. Hick. London, 1964). Также см.: Wainwright W. Natural Explanations and Religious Experience // Ratio. Vol. 15. 1973.

617

Именно поэтому некоторые «упрямые» натуралисты, вроде Б. Ф. Скиннера, отвергали любые фрейдовские обращения к «скрытым» причинам и мотивам. Что касается современных попыток использовать концепцию Фрейда при анализе религии, см.: Bingman K. A. Freud and Faith. Albany, 2003.

618

Клиффорд В. К. Этика веры. Ч. 1 // Де Марко Т., Листер Т. Вальсируя с Медведями: управление рисками в проектах по разработке программного обеспечения. М., 2005. C. 177.

619

Клиффорд В. К. Этика веры. Ч. 1 // Де Марко Т., Листер Т. Вальсируя с Медведями: управление рисками в проектах по разработке программного обеспечения. М., 2005. C. 171. – Прим. пер.

620

Там же. C. 175–176.

621

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. СПб., 2006. С. 234.

622

Прекрасную биографию Гегеля написал Терри Пинкард. См.: Pinkard T. Hegel: A Biography. Cambridge, 2000.

623

Søren Kierkegaard’s Journals and Papers / Trans. by H. V Hong, E. Hong. 7 vols. Vol. II. Bloomington, 1978. P. 209.

624

Рассел Б. История западной философии и ее связи с политическими и социальными условиями от Античности до наших дней: В трех книгах. М., 2009. С. 874–882. Дэн Робинсон (Оксфорд) говорит, что можно услышать, как в отдалении взрываются бомбы, когда Рассел пишет о Гегеле во время бомбардировок Великобритании немцами. Близкую по духу, влиятельную и враждебную трактовку Гегеля можно найти у Карла Поппера, см.: Поппер К. Р. Открытое общество и его враги. Т 2: Время лжепророков: Гегель, Маркс и другие оракулы. М., 1992.

625

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук: В 2 т. Т 1. М., 1974. С. 84.

626

Об этом см. в биографии Гегеля: Pinkard, 2000.

627

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга третья. СПб., 1994. С. 263–265.

628

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. С. 10.

629

Он же. Энциклопедия философских наук. С. 174–175.

630

Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории. СПб., 1993. С. 69.

631

Там же. С. 74.

632

Гегель Г. В. Ф. Народная религия и христианство // Он же. Работы разных лет: В 2 т. Т 1. М., 1970. С. 69.

633

Там же. С. 48.

634

Hegel G. W. F. Die Posivitat der christlichen Religion // Hegels theologischen Jugendschriften / Hrsg. von H. Nohl. Tubingen, 1907. S. 153.

635

Гегель Г. В. Ф. Философия религии: В 2 т. Т. 1. М., 2007. С. 205–206.

636

Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории. С. 76.

637

Раздел «Феноменологии духа», в котором рассматриваются проблемы самосознания, господства и рабства, глубоко интересен с философской точки зрения. Гегель высказывает следующую мысль: «Самосознание есть в себе и для себя потому и благодаря тому, что оно есть в себе и для себя для некоторого другого [самосознания], т. е. оно есть только как нечто признанное». (Он же. Феноменология духа. С. 99). Обращая внимание на зависимость одного самосознания от признания другими, Гегель предполагает, что существует естественное желание или уничтожать, или контролировать других. Религиозные импликации такого понимания самосознания рассматриваются в следующей главе в связи с концепциями Сартра, де Бовуар и Бубера. В конечном счете Гегель описывает идеальные отношения между личностью и другими людьми, основанные на взаимном признании и уважении.

638

Taylor С. 1975. P. 44–45.

639

Ibid. P. 101.

640

См.: Anderson D. The Death of God and Hegel’s System of Philosophy // Sophia. Vol. 35/1. 1996.

641

Хотя в этом отношении философия Гегеля бросает вызов определенным формам материализма, его система была (как известно) адаптирована Карлом Марксом для диалектического материализма.

642

Bradley F. H. Appearance and Reality. London, 1969. P. 245.

643

Ibid. P. 489.

644

McTaggart J. E. The Nature of Existence. Vol. 2. Cambridge, 1927. P. 20.

645

Ibid. P. 9.

646

McTaggart J. E. The Nature of Existence. Vol. 2. Cambridge, 1927. P. 479.

647

В качестве хорошего обзора см.: Cunningham G. W. The Idealistic Argument in Recent British and American Philosophy. New York, 1933.

648

В качестве примера их произведений см.: Royce J. The World and the Individual. 2 vols. New York, 1983; Idem. The Sources of Religious Insight. New York, 1912. Также см.: Royce J. The Problem of Christianity. New York, 1913; Sorley W. Moral Values and the Idea of God. Cambridge, 1918; Rashdall H. The Theory of Good and Evil. 2 vols. Oxford, 1907; Idem. Philosophy and Religion. London, 1909; Idem. The Problem of Evil. Manchester, 1912; Temple W. Nature, Man and God. New York, 1934; Taylor A. E. The Faith of a Moralist. London, 1930; Idem. Does God Exist? London, 1945; Campbell C. A. On Selfhood and Goodhood. London, 1952; Idem. Defense of Free Will. London, 1967; Webb C. C. J. Studies in the History of Natural Theology. Oxford, 1915; Idem. God and Personality: Being the Gifford Lectures Delivered in the University of Aberdeen in the Years 1918 & 1919. London, 1919. Каждая из этих работ содержит богатый материал по философии религии, в особенности стоит порекомендовать Тейлора и Кэмпбелла. Тейлор предложил великолепный вариант теистического морального аргумента. Кэмпбелл выдвинул один из лучших (на мой взгляд) аргументов в защиту классической теории свободы воли.

649

См.: Taylor A. E. Natural Theology and the Positive Religions. London, 1930. Р 43-108.

650

Bowne B. P. The Philosophy of Herbert Spencer. New York, 1874. P. 254.

651

Ibid. P. 276. В качестве хорошего обзора см.: Brightman E. S. Person and Reality: An Introduction to Metaphysics / Ed. by P. Bertocci. New York, 1958; Knudsen A. C. The Philosophy of Personalism. Boston, 1949.

652

Tennant F. R. Philosophical Theology. Vol. 2 Cambridge, 1930. В особенности см. Главу IV.

653

Отто Р. Священное. Об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным. СПб., 2008. С. 22.

654

A History of Women Philosophers / Ed. by M. E. Waithe. Dordrecht, 1995. P. 328. Андерхилл – первая женщина-преподаватель в Оксфордском университете (Ibid. P. 337).

655

Stace W. T. Religion and the Modem Mind. Philadelphia, 1960. Р. 25, 31. Одной из наиболее важных работ Стэйса, посвященных религиозному опыту, является «Мистицизм и философия»: Idem. Mysticism and Philosophy. Philadelphia, 1960. В качестве отзыва см.: Smart N. Mystical Experience // Sophia. Vol. 1. 1962.

656

Макс Мюллер (1823–1900) стал еще одним инициатором включения в философию религии азиатских философских систем. Он был одним из первых переводчиков Канта на английский язык. Кроме того, он перевел множество индуистских и буддийских текстов.

Следует иметь в виду, что из-за этого акцента на «мистическом» Стэйс не раз подвергался критике в научном сообществе. Например, см.: Moussaieff Masson J., Masson T. C. The Study of Mysticism: A Criticism of W. T. Stace // Journal of Indian Philosophy. Vol. 4. 1976. P. 109–125. Однако существуют и другие, менее «мистические», чем предлагает автор книги, прочтения У Стэйса. Например, см. статью К. Оверолл, в которой она объясняет кажущуюся симпатию Стэйса к мистическому его эмпиризмом и феноменализмом, а отнюдь не стремлением отказаться от «редукционистской науки»: Overall C. Mysticism, Phenomenalism, and W. T. Stace // Transactions of the Charles S. Peirce Society. Vol. 18. 1982. P. 177–190.

657

Radhakrishnan S. The Brahma Sutra. London, 1960. P. 157.

658

Idem. Eastern Religions and Western Thought. Oxford, 1959. Р. 22–23.

659

Idem. An Idealist View of Life. London, 1957. Р. 24. Здесь следует упомянуть еще одного философа, внесшего вклад в ненатуралистическую философию религии – Джона Генри Ньюмена, настаивавшего на наличии у истины «иллативного значения», на основании которого мы можем сделать вывод о существовании Бога. См.: Newman J. H. An Essay in Aid of a Grammar of Assent. London, 1903. Особого внимания заслуживает его ответ Гибонсу. Уэйнрайт проводит хороший анализ философии Ньюмена в работе «Разум и сердце», см.: Wainwright W. J. Reason and the Heart. Ithaca, 1995. Сейчас общим «оппонентом» большинства упомянутых в данном разделе философов считается сциентизм. См.: Stenmark M. Scientism. Aldershot, 2001.

660

Дарвин Ч. Воспоминания о развитии моего ума и характера // Он же. Воспоминания о развитии моего ума и характера (Автобиография). Дневник работы и жизни. М., 1957. С. 103.

661

Там же. С. 103.

662

Пирс Ч. С. Что такое прагматизм // Он же. Избранные философские произведения. М., 2000. С. 298.

663

Collected Papers Charles Sanders Peirce / Ed. by C. Hartshome, P. Weiss. Vol. 6. Cambridge, 1935. P. 306.

664

Ibid. P. 339. См.: Anderson D. R. An American Argument for Belief in the Reality of God // International Journal for Philosophy of Religion. Vol. 26. 1989.

665

Пирс Ч. С. Принципы философии. Т 2. СПб., 2001. С. 221.

666

Джеймс У. Прагматизм // Он же. Воля к вере. М., 1997. С. 323–324.

667

Он же. Многообразие религиозного опыта. М., 1993. С. 378.

668

Джеймс У. Воля к вере // Он же. Воля к вере. С. 9.

669

Он же. 2005. С. 177. В русском переводе «Воли к вере» У Джеймса данный принцип звучит следующим образом: «Грешно верить во что бы то ни было без достаточных на то оснований, грешно всегда, всюду и для всех без исключения» (Джеймс У. Воля к вере. С. 13). – Прим. пер.

670

Там же. С. 15.

671

Там же. С. 16.

672

Джеймс У. Воля к вере. С. 16–18.

673

Джеймс У. Воля к вере. С. 24.

674

Там же.

675

Интересным примером джеймсовской манеры ведения спора являются следующие его статьи: Джеймс У. Стоит ли жить? // Он же. Воля к вере. С. 28–45; Он же. Дилемма детерминизма // Он же. Воля к вере. С. 95–118. Что касается современной защиты фундаментального аргумента Джеймса, см.: Betty L. S. Going beyond James: A Pragmatic Argument for God’s Existence // International Journal for Philosophy of Religion. 2001. Vol. 49/2.

676

См: James W. Human Immortality: Two Supposed Objections to the Doctrine // Idem. The Will to Believe: Human Immortality and Other Essays on Popular Philosophy. New York, 1956.

677

Здесь Дьюи цитирует известное определение религии британского поэта и культуролога Мэтью Арнольда. См.: Arnold M. Literature and Dogma, An Essay Towards a Better Apprehension of the Bible. New York, 1873. P. 21. – Прим. пер.

678

Dewey J. A Common Faith. New Haven: Yale University Press, 1944. P. 22, 23.

679

Ibid. P. 9.

680

Ibid.

681

См.: Shea W. M. Qualitative Wholes: Aesthetic and Religious Experience in the Work of John Dewey // Journal of Religion. Vol. 60/1. 1980.

682

Dewey J. Art as Experience. New York, 1980. P. 194.

683

Ibid. P. 293.

684

Randall J. H. Interpretation of History of Philosophy // The Philosophy of John Dewey / Ed. by P. A. Schilpp. Evanston, 1939. P. 95.

685

Цит. по: Ibid. P. 94–95.

686

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Он же. По ту сторону добра и зла: Сочинения. М.; Харьков, 2006. С. 619.

687

Beiser F Post-Kantian Philosophy // A Companion to Continental Philosophy / Ed. by S. Critchley, W. R. Schroeder. Oxford, 1998. P. 22. Также см. вторую главу работы С. Кричли: Critchley S. Continental Philosophy. Oxford, 2001. Кричли связывает континентальную философию с романтическим протестом против Просвещения.

688

Если кому-то необходимы строгие названия философских школ, в настоящее время существует так называемая американская континентальная философия. См. одноименную антологию: American Continental Philosophy / Ed. by W. Broga, J. Risser. Bloomington, 2000.

689

Пассмор Дж. Сто лет философии. М., 1998. С. 363.

690

Dummett M. Origins of Analytic Philosophy. London, 1993. P. 26. В качестве обзора см.: Brown D. Continental Philosophy and Modern Theology. Oxford, 1987. К сожалению, накладываемые объемом ограничения не позволяют охватить ряд выделяющихся на этом фоне мыслителей. Анри-Луи Бергсон (1859–1941) внес важный вклад в понимание времени и этики. Приступать к изучению его философии религии лучше с работы «Два источника морали и религии» (Бергсон А. Два источника морали и религии. М., 2010). Еще одним выдающимся мыслителем, которого я не имею возможности здесь рассмотреть, был голландский философ Герман Дойеверд (1884–1977). Он отстаивал необходимость религиозного обоснования онтологии и эпистемологии. См. его многотомный шедевр: DooyeweerdH. A New Critique of Theoretical Thought. Philadelphia, 1953–1958.

691

Рассмотрим лишь один пример личных связей. В 1929 г Левинас организовал визит Гуссерля в Париж для того, чтобы тот прочитал свои «Парижские доклады» (которые впоследствии превратились в «Картезианские размышления»); в Париже Левинас был знаком с Сартром и де Бовуар; в начале 1930-х гг он посещал ежемесячные субботние вечера у Марселя; он был доброжелательным критиком Бубера и учителем Деррида; надгробную речь над ним произнес Деррида, и так далее. Безусловно, Кьеркегор и Ницше не общались друг с другом (хотя в 1888 г в своей переписке Ницше упоминает о желании почитать Кьеркегора).

692

Хорошей биографией Кьеркегора является следующая работа: HannayA. Kierkegaard. Cambridge, 2001.

693

См.:MacheyL. Kierkegaard: A Kind of Poet. Philadelphia, 1971.

694

В качестве прекрасного введения в философию Кьеркегора через одну единственную работу см.: Evans C. S. Passionate Reason: Making Sense of Kierkegaard’s Philosophical Fragments. Bloomington, 1992.

695

Кьеркегор С. Философские крохи. М., 2009. С. 95.

696

Кьеркегор С. Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам». СПб., 2005. С. 227.

697

Там же. С. 248.

698

Kierkegaard S. The Point of View of My Work as an Author / Trans. by W. Lowrie. New York, 1939. P. 128.

699

Kierkegaard S. The Journals of Søren Kierkegaard / Trans. by A. Dm. New York, 1938. P. 156.

700

Кьеркегор С. Заключительное ненаучное послесловие… С. 216.

701

Там же. С. 144.

702

Meister Eckhart: A Modern Translation / Trans. by R. B. Blakney. New York, 1941. P. 133.

703

Meister Eckhart: A Modem Translation / Trans. by R. B. Blakney. New York, 1941. P. 133.

704

KierkegaardS. The Journals of Søren Kierkegaard. P. 376. См.: Evans C. S. Is Kierkegaard an Irrationalist? Reason, Paradox, and Faith // Religious Studies. Vol. 25. 1989; Pojman L. P. The Logic of Subjectivity. Tuscaloosa, 1984. Актуальный, интересный анализ религиозной веры в объективно истинных или ложных нарративах представлен в следующей работе: Meynell H. Faith, Objectivity, and Historical Falsifiability // Language, Meaning and God / Ed. by B. Davies. London, 1987.

705

Кьеркегор С. Заключительное ненаучное послесловие… С. 222.

706

Кьеркегор С. Заключительное ненаучное послесловие… С. 460.

707

Хороший анализ структуры кьеркегоровского подхода к вере проводит Р М. Адамс, см.: Adams R. M. Kierkegaard’s Arguments against Objective Reasoning in Religion // Idem. The Virtue of Faith. Oxford, 1987.

708

Мне кажется, Кьеркегор ставит нас перед выбором, который ему не удается сделать, и я также не намерен решать здесь эти вопросы. Многие философы обращались к «Страху и трепету» Кьеркегора. См., например, работы Р М. Адамса, Стивена Эванса, Энтони Радда, Филипа Куинна и Гордона Марино. Современное, новое прочтение дилеммы Кьеркегора предлагает Джеймс Рисслер. См.: Rissler J. A Psychological Constraint on Obedience to God’s Commands // Religious Studies. Vol. 38. 2002. В качестве прекрасного всестороннего анализа этической концепции Кьеркегора см.: Rudd A. Kierkegaard and the Limits of the Ethical. Oxford, 1993.

709

Кьеркегор С. Заключительное ненаучное послесловие. С. 384.

710

Beauvoir S., de. La force de l’age. Paris, 1960. P. 482–483.

711

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое // Он же. По ту сторону добра и зла. С. 22.

712

Ницше Ф. Об истине и лжи во вненравственном смысле // Он же. О пользе и вреде истории для жизни. Сумерки кумиров, или Как философствовать молотом. О философах. Об истине и лжи во вненравственном смысле. Минск, 2003. С. 362–363.

713

Он же. По ту сторону добра и зла. С. 560.

714

Там же.

715

Он же. К генеалогии морали. Полемическое сочинение // Он же. Так говорил Заратустра. К генеалогии морали. Рождение трагедии. Воля к власти. Посмертные афоризмы. Минск, 2005. С. 391–392.

716

Действительно, трудно (на мой взгляд) полностью отказаться от обращения к реалистическому понятию истины, в соответствии с которым истина автономна, т. е. не зависит от человеческой перспективы. Когда Ницше говорит, что «существует только перспективное зрение», разве он не делает реалистических утверждений, что перспективы существуют и что само существование таких перспектив не зависит от того, осознает ли его Ницше, или нет? Данную проблему можно проиллюстрировать тезисом современного философа Хилари Патнэма, гласящим, что с точки зрения Бога нет никаких истин; при этом Патнэм дополняет данный тезис парадоксальным пояснением, что мы должны воздерживаться от него. Как только вы скажете, что с точки зрения Бога нет никаких истин, критики тут же захотят узнать о вашей собственной точке зрения, спрашивая, верно ли ваше утверждение исключительно с вашей точки зрения, а не с какой-либо другой.

Есть по крайней мере два решения, которые следует учитывать. Первое пытается смягчить ницшеанское утверждение, проводя различие между обоснованием и доказательством, с одной стороны, и истиной – с другой. Вполне вероятно, что если человек верит в истинность чего бы то ни было (в то, что Бог есть или что Его нет), используемые им подтверждающие доказательства или обоснования всегда обусловлены его точкой зрения. (Это утверждение может показаться очевидным, но в девятой главе мы рассмотрим альтернативные взгляды на обоснование). Попутно замечу, что реалистическая трактовка истины с ее субъективным (или перспективистским) пониманием доказательства, вполне вписывается в концепцию потока восприятия (perceptual fecundity) Лейбница. См.: Mercer C. Leibniz’s Metaphysics: Its Origin and Development. Cambridge, 2002. P. 218–219. И наоборот, можно обратиться к идеалистическому аргументу и критиковать реалистическое понимание «объективной истины», утверждая, что все наши разговоры об истине зависят от наших точек зрения. Аргументацию здесь можно выстроить следующим образом: любой разговор об истине вне нашей точки зрения абсурден, поскольку мы не в состоянии выйти за рамки человеческой точки зрения. Этот вариант аргументации тесно связан с идеалистическими доказательствами зависимости мира от разума. См. Ewing A. C. Idealism: A Critical Study. London, 1933. По указанным Юингом причинам, представленные здесь доводы против реализма кажутся мне неубедительными. О других аргументах, используемых реалистами, см.: Trigg R. Reality at Risk: A Defense of Realism in Philosophy and the Sciences. London, 1989; Idem. Rationality and Science. Oxford, 1993.

717

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. С. 627.

718

Он же. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей // Он же. Так говорил Заратустра. С. 790.

719

ПатнэмХ. Реализм с человеческим лицом // Аналитическая философия: становление и развитие. Антология / Под ред. А. Ф. Грязнова. М., 1998. С. 487. Также см.: JayM. Downcast Eyes. Berkeley, 1993.

720

Так, например, Мерольд Уэстфал использовал критику христианства Ницше как средство очищения христианской веры, см.: WestphalM. Suspicion and Faith. New York, 1998. На мой взгляд, одной из лучших критических реакций на Ницше стала работа Макса Шелера «Ресентимент», см.: Шелер М. Ресентимент в структуре моралей. М., 1999. В этой книге Шелер (1874–1928) разрабатывает тонкую моральную психологию, непосредственным образом связанную с религиозной практикой.

721

Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей. С. 621.

722

Он же. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого // Он же. Так говорил Заратустра. С. 70–71.

723

Он же. Веселая наука (la gaya scienza) // Он же. Сочинения: В 2 т. Т 1. М., 1990. С. 592–593.

724

Fraser G. Redeeming Nietzsche: On the Piety of Unbelief. London, 2002.

725

Также здесь следует отметить, что и Ницше, и Кьеркегор писали как с юмором, так и с рассудительной прозаичностью. Иногда их образы принимают фантастический характер, например: «Мы не какие-нибудь мыслящие лягушки, не объективирующие и регистрирующие аппараты с холодно установленными потрохами.» (Ницше Ф. Веселая наука. С. 495).

726

Там же. С. 590.

727

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. С. 619.

728

См. главу «О новом кумире» в «Так говорил Заратустра»: Он же. Так говорил Заратустра. С. 39–41.

729

Deutschland, Deutschland über alles – нем. «Германия, Германия превыше всего» – первая строка и рефрен первой строфы «Песни немцев», написанной в 1841 г. немецким поэтом Гофманом фон Фаллерслебеном на музыку Йозефа Гайдна и ставшей в 1922 г официальным гимном Германии. – Прим. пер.

730

Ницше Ф. Сумерки идолов, или как философствуют молотом // Он же. По ту сторону добра и зла. С. 789. На этот счет существует хороший анализ творчества Ницше и Вагнера, см. гл. 17 и приложение в следующей работе: Magee B. The Tristan Chord. New York, 2000.

731

См.: Farias V. Heidegger et le Nazisme. Paris, 1987; Ott H. Martin Heidegger: A Political Life. New York, 1993. Хайдеггер выступал в поддержку нацистской идеологии в течение десяти месяцев пребывания на посту ректора во Фрайбургском университете.

732

Что касается теологического интереса к Хайдеггеру, см. две работы Джона Капуто: Caputo J. The Mystical Element in Heidegger’s Thought. Athens, 1977; Idem. Heidegger and Aquinas. New York, 1982.

733

Термин «онто-теология» восходит к «Критике чистого разума» Канта (Кант И. Критика чистого разума. М., 1994. С. 380). Кант использовал этот термин для обозначения способа философской аргументации в пользу существования Бога посредством понятий, а не опыта. Различные варианты употребления термина «онто-теология» описывает Мерольд Уэстфал. См.: Westphal M. Overcoming Onto-theology. New York, 2001. Уэстфал пишет: «В хайдеггеровском смысле онто-теология является проектом, цель которого – представить целостность бытия в доступной человеческому сознанию форме. Поскольку в нем нет места для того, что превосходит понимание, он искажает наше представление о Боге (а также о самих себе и о мире природы. Ibid. P. 265).

734

Caputo J. The Religious. Oxford, 2002. P. 4.

735

См.: Caputo J. Aletheia and the Myth of Being // Idem. Demythologizing Heidegger. Bloomington, 1993.

736

Хайдеггер М. Письмо о гуманизме // Он же. Время и бытие: Статьи и выступления. М., 1993. С. 193–194.

737

См.: Он же. К чему поэты? // Дугин А. Г. Мартин Хайдеггер: философия другого Начала. М., 2010. С. 299–346. Радикальный атеизм Хайдеггера стал центральной темой следующей работы Л. П. Хемминга: Hemming L. P. Heidegger’s Atheism. Notre Dame, 2002. Увлекательное описание развития хай-деггеровской философии см. в книге Дж. Капуто: Caputo J. Demythologizing Heidegger. Также см. (в первую очередь раздел 5.5): Dahlstrom D. O. Heidegger’s Concept of Truth. Cambridge, 2001.

738

См.: Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мертв» // Вопросы философии. № 7. 1990. С 143–176.

739

Хайдеггер М. Изречение Анаксимандра // Он же. Разговор на проселочной дороге: Сборник. М., 1991. С. 68.

740

Следует упомянуть еще два источника для дальнейшего изучения представлений Хайдеггера о религии. Мнения о том, как их интерпретировать, разделились, и я просто укажу на них без каких-либо комментариев. Первый источник – интервью, опубликованное после смерти Хайдеггера («Только Бог может еще нас спасти». Беседа сотрудников журнала «Шпигель» Р. Аугштайна и Г Вольфа с Мартином Хайдеггером 23.09.1966 г // Философия Мартина Хайдеггера и современность / Под ред. Н. В. Мотрошиловой. М., 1991. С. 233–250), в котором он говорит: «…Философия не сможет вызвать никаких непосредственных изменений в теперешнем состоянии мира. Это относится не только к философии, но и ко всем чисто человеческим помыслам и действиям. Только Бог еще может нас спасти. Нам остается единственная возможность: в мышлении и поэзии подготовить готовность к явлению Бога или же к отсутствию Бога и гибели; к тому, чтобы перед лицом отсутствующего Бога мы погибли». О том, как это заявление понимать, ведутся острые споры. Другой источник – пространное рассуждение Хайдеггера о Боге в работе «Вклады в дело философии» (Beitrage zur Philosophic); см. раздел «Последний Бог» (Der Letzte Gott): Heidegger M. Gesamtausgabe. Bd. 65: Beitrage zur Philosophie (Vom Ereignis). Frankfurt am Main, 2003. Над этой книгой Хайдеггер работал в середине 1930-х гг., и она считается его второй по важности работой (после «Бытия и времени»). В Германии ее опубликовали только в 1989 г. Изучение философии Хайдеггера продолжает развиваться, и результаты большей части проведенных исследований придется пересматривать, как только все его архивы будут открыты и доступны.

741

Сартр Ж. П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. М., 2000. С. 616.

742

Камю А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде // Он же. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. М., 1990. С. 38.

743

Камю А. Бунтующий человек // Он же. Бунтующий человек. С. 137.

744

Сартр Ж.-П. Тошнота. СПб., 2006. С. 161–162, 164.

745

Сартр Ж.-П. За закрытыми дверями // Он же. Философские пьесы. М., 1996. С. 111.

746

Он же. Бытие и ничто. С. 423.

747

Бовуар С., де. Второй пол. Т 1, 2. М.; СПб., 1997. С. 700.

748

Сартр Ж. П. Бытие и ничто. С. 407. О том, как Бовуар рассматривает интерсубъекгивность, см. ее роман «Она пришла, чтобы остаться», опубликованный, так же как «Бытие и ничто» в 1943 г.: Beauvoir S., de. L’Invitee. Paris, 1943. Существует мнение, что Бовуар разработала концепцию объективирующего взгляда и интерсубъективности раньше Сартра.

749

Сартр Ж. П. Бытие и ничто. С. 425.

750

См.: CreelR. Atheism and Freedom: A Response to Sartre and Baier // Religious Studies. Vol. 25. 1989.

751

Бовуар С., де. Второй пол. С. 37–38.

752

Там же. С. 38.

753

См.: WeilS. Autobiographie spirituelle // Idem. Attente de Dieu. Paris, 1966.

754

См.: Idem. Oppression et liberte. Paris: Ark Paperbacks, 1955. Прекрасную интерпретацию ее работы проводит Питер Уинч: Winch P Simone Weil: The Just Balance. Cambridge, 1989.

755

Вейль С. Укоренение. Письмо клирику. Киев, 2000. C. 61.

756

Она же. Тяжесть и благодать. М., 2008. С. 138.

757

Там же. С. 39.

758

Вейль С. Тяжесть и благодать. М., 2008. С. 183.

759

В общем, я полагаю, ее позицию можно философски обосновать. С точки зрения классического платонического теизма, в соответствии с которым Бог прекрасен и является Творцом мира, все прекрасное в этом мире сопри-частно жизни Бога. Об этом «сопричастии» можно говорить сквозь призму воли, знания, желания или удовольствия. Представим себе, что Бог творит мир, в котором есть нечто прекрасное (например, прекрасная дружба), и Бог хочет, чтобы эта дружба процветала, что приносит Ему удовольствие. Таким образом прекрасная дружба была бы не воплощением (соединение Бога с плотью), а проявлением эмоционального удовольствия Бога в земном мире. Термин «сопричастие» довольно широк и использовался в различных философских контекстах. Если мы более или менее следуем платонической традиции, то получается, что прекрасная дружба сопричастна жизни Бога, поскольку Бог – сущностная реальность, которая (в том числе) формирует или делает возможной дружбу. При строгом понимании сохранения Богом мира (creatio continua), можно сказать, что прекрасная дружба отражает присутствие Бога. Пришлось бы еще многое добавить, чтобы завершить эту картину; я всего лишь хочу предположить, что точку зрения Вейль можно плодотворно развить. Что касается ее обращения к «эмпирическому доказательству»: на мой взгляд, оно должно быть частью общего аргумента от религиозного опыта (например, обоснование утверждения, что в отношениях Данте и Беатриче можно увидеть отражение Божественной любви).

760

Buber M. Antwort // Martin Buber: Philosophen des XX. Jahrhunderts / Hrsg. von P. Schilpp, M. Friedman. Stuttgart, 1963. S. 590. Вероятно, самой известной работой Бубера является «Я и Ты» (см.: Бубер М. Я и Ты // Он же. Два образа веры. М., 1999. С. 24–121), но также см.: Buber M. Between Man and Man / Trans. by R. Smith. London, 1947; Бубер М. Затмение Бога. Мысли по поводу взаимоотношений религии и философии // Он же. Два образа веры. С. 440–541; Buber M. Pointing the Way. Buffalo, 1990. О Бубере много писал Морис Фридман, включая его трехтомное исследование, посвященное раннему, среднему и позднему периодам творчества философа, см.: Friedman M. Martin Buber’s Life and Work. 3 vols. New York, 1981–1983. Как отмечалось ранее, у Бубера можно найти ответ на трактовку взгляда другого у Сартра и Бовуар. Также см.:McCabeH. God Still Matters / Ed. by B. Davies. London, 2002.

761

Подробнее о еврейском влиянии см.: Leaman O. Jewish Existentialism: Rosenzweig, Buber, and Soloveitchik // History of Jewish Philosophy / Ed. by D. H. Frank, O. Leaman. London, 1997.

762

Бубер М. Два образа веры. С. 317.

763

Бубер М. Два образа веры. С. 341.

764

Цит. по: Putnam H. Levinas and Judaism // The Cambridge Companion to Levinas / Ed. by S. Critchley. Cambridge, 2002. P. 45.

765

См. в первую очередь главу «Бог и философия» работы «О Боге, который становится идеей»: Левинас Э. Бог и философия // Эмманюэль Левинас: Путь к другому. Сборник статей и переводов, посвященный 100-летию со дня рождения Э. Левинаса. СПб., 2006. С. 203–232.

766

Цит. по: Вдовина И. С. Феноменология во Франции. М., 2009. С. 160.

767

Чтобы оценить спокойный тон его произведений, см. конец «Тайны бытия»: Marcel G. Le mystere de l’etre. Vol. 2. Paris, 1951.

768

Тем не менее следует отметить, что, хотя они и не придерживались картезианского фундаментализма, континентальной философии были свойственны некоторые картезианские идеи и попытки обосновать науку с философских позиций. См.: Гуссерль Э. Картезианские медитации. М., 2010.

769

Марсель Г. Быть и иметь. Новочеркасск, 1994. С. 89.

770

Если в настоящей главе в основном перечисляются имена собственные, а не ставятся вопросы или проблемы, то отчасти это отражает тот факт, что, как однажды заметил Ричард Рорти, континентальная философия, в отличие от аналитической, более сосредоточена на именах собственных, чем на проблемах. (См.: CritchleyS. Continental Philosophy. P. 55). В континентальной философии религии гораздо вероятнее встретить то название, которое содержит имя собственное, например «Вопрос о Боге в философии Левинаса», чем то, которое не содержит.

771

Цит. по: Lawrence F. Gadamer, the Hermeneutic Revolution, and Theology // The Cambridge Companion to Gadamer / Ed. by R. J. Dostal. Cambridge, 2002. P. 185.

772

ГадамерХ.-Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики. М., 1988. С. 322, 328–329.

773

Gadamer H.-G. Die Univerdalitat der hermeneutischen Problems // Idem. Gesammelte Werke. Bd. 2: Hermeneutik: Wahrheit und Methode. Tubingen, 1993. S. 224.

774

Gadamer H.-G. Hermeneutik – Asthetik – praktische Philosophie: Hans-Georg Gadamer im Gesprach / Hrsg. von C. Dutt. Heidelberg, 1995. S. 19.

775

WestphalM. Hermeneutics as Epistemology // The Blackwell Guide to Epistemology / Ed. by J. Greco, E. Sosa. Oxford, 1999. P. 427.

776

ГадамерХ.-Г. Истина и метод… С. 332.

777

Gadamer H.-G. Zur Problematik des Selbstverstandnisses // Idem. Gesam-melte Werke. Bd. 2. S. 131.

778

Гадамер Г. Г. О круге понимания // Он же. Актуальность прекрасного. М., 1991. С. 75–76. Также см. чрезвычайно информативную и увлекательную статью Лоуренса, посвященную вкладу Гадамера в теологию, в которой он приходит к следующему выводу: «Утверждая всегда в высшей степени таинственный характер человеческого самопонимания, Гадамер открывает философию для теологии и требует, чтобы последняя была философской» (Lawrence. 2002. Р. 193).

779

С точки зрения Гадамера, «Евангельская весть – свободное и открытое предложение, и она является благой вестью только для того, кто принимает ее. Если христианская весть является таким свободным предложением – свободным обещанием, – на которое никто не может претендовать, то она адресована каждому из нас, и тогда на том, кто принял ее, лежит в то же время обязанность передать эту весть другому» (Gadamer H.-G. Asthetische und religiose Erfahrung // Idem. Gesammelte Werke. Bd. 8: Asthetik und Poetik. Tubingen, 1993. S. 150). Также см.: VesseyD. The Unique Alterity of Faith in Gadamer’s Hermeneutics. Unpublished manuscript, 2003.

780

Рикёр П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М., 2008. С. 63.

781

Kearney R. Modem Movements in European Philosophy. Manchester, 1986. P. 100.

782

Рикёр П. Манифестация и прокламация // Социологическое обозрение. Т 10/1-2. 2011. С. 192.

783

Деррида Ж. Эссе об имени. М.; СПб., 1998. С. 176–177.

784

The Villanova Roundtable. A Conversation with Jacques Derrida // Deconstruction in a Nutshell: A Conversation with Jacques Derrida / Ed. by J. D. Caputo. New York, 1997. P. 22–23.

785

Ibid. P. 23.

786

Caputo J., Scanlon M. On the Gift: A Discussion between Jacques Derrida and Postmodernism // God, the Gift and Postmodernism / Ed. by J. Caputo, M. Scanlon. Bloomington, 1999. P. 59.

787

Tout autre – фр. «совсем другому». – Прим. пер.

788

The Villanova Roundtable. P. 18–19.

789

Марион цитирует следующую работу М. Хайдеггера: Хайдеггер М. Онтотеологическое строение метафизики // Тождество и различие. М., 1997. С. 57. – Прим. пер.

790

Marion J.-L. Dieu sans l’etre. Paris, 2002. P. 54.

791

Карлсен приводит цитату из следующей статьи Мариона: Марион Ж.-Л. Идол и дистанция // Символ. № 59. 2009. С. 32. – Прим. пер.

792

Carlsen T. A. Postmetaphysical Theology // Postmodern Theology / Ed. by K. J. Vanhoozer. Cambridge, 2003. P 61–62.

793

Kearney R. Desire of God // God, the Gift and Postmodernism. Р. 127.

794

MacCammon L. M. Jacques Derrida, Paul Ricoeur, and the Marginalization of Christianity // Paul Ricoeur and Contemporary Moral Thought / Ed. by J. Wall et al. London, 2002. P. 196.

795

Ricoeur P. Naming God // Idem. Figuring the Sacred: Religion, Narrative, and Imagination / Trans. by D. Peellauer; Ed. by M. I. Wallace. Minneapolis, 1995. P. 233.

796

См.: Фуко  М. Воля к истине: По ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М., 1996. С. 155–171. Во введении ко второму тому этого же цикла Фуко упоминает книгу (которая могла бы стать четвертым томом «Истории сексуальности») под названием «Признания плоти», которая, как известно, была написана, но по воле автора не вышла в печать.

797

См., например, как Энн Хантер использует работу Фуко «Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы»: Hunter A. Numbering the Hairs of Our Heads: Male Social Control and the All-Seeing Male God // Journal of Feminist Studies in Religion. Vol. 8/2. 1992.

798

Irigaray L. A Chance for Life: Limits to the Concept of the Neuter and the Universal in Science and Other Disciplines // Idem. Sexes and Genealogies / Trans. by G. Gill. New York, 1993. P. 204.

799

Термин позаимствован из книги Мэри Беленки «Женский путь познания»: Belenky M. et al. Women’s Ways of Knowing: The Development of Self, Voice and Mind. New York, 1986.

800

Irigaray L. A Chance for Life… Р. 200.

801

Jantzen G. Feminism in the Philosophy of Religion // Companion Encyclopedia of Theology / Ed. by P. Bryne, L. Houlden. London, 1995. P. 494.

802

Idem. Becoming Divine: Towards a Feminist Philosophy of Religion. Manchester, 1998. P. 69, 202.

803

Ibid. P. 89.

804

См. полемику между Полом Хельмом и Янцен: Helm P. Indispensability of Belief to Religion // Religious Studies. Vol. 37/1. 2001. P. 75–86; Jantzen G. What Price Neutrality? A Reply to Paul Helm // Religious Studies. Vol. 37/1. 2001. P. 87–92.

805

Anderson P. S. A Feminist Philosophy of Religion: The Rationality and Myths of Religious Belief. Oxford, 1998. P. 10–11. Обратим внимание на еще три комментария, сделанных представительницами феминизма по поводу своей методологии. Мэри Дейли в книге «По ту сторону Бога Отца» (DalyM. Beyond God the Father. Boston, 1973. P. 21) пишет: «На мой взгляд, особый критерий, который отсекает определенные формы разговора о Боге, выражен в следующем вопросе: Препятствует ли этот разговор развитию человечества, усиливая полоролевую социализацию? В положительной форме… вопрос звучит следующим образом: Приближает ли он человечество к психологической и социальной самореализации, к андрогинному образу жизни, к трансцендентности?» Сэлли Макфаг: «Главный критерий “истинной” теологии прагматичен и отдает предпочтение тем моделям Бога, которые наиболее полезны в деле самореализации живых существ» (McFague S. Models of God. Philadelphia, 1987. P. 196). Розмари Редфорд Рутер: «В конечном счете наш критерий таков: то истинно, что имеет набольшее этическое искупительное значение» (Ruether R. R. Imago Dei, Christian Tradition and Feminist Hermeneutics // Image of God and Gender Models / Ed. by W. E. Børrensen. Oslo, 1991. P. 277). Ср.: Byrne P. Omnipotence, Feminism and God // International Journal for Philosophy of Religion. Vol. 37/3. 1995. P. 145–165. В некоторых случаях (но, безусловно, далеко не всегда) феминистская философия идет по пути постмодернизма и релятивизма. В предисловии к сборнику «Женщины-философы» Мэри Уорнок пишет: «Этот релятивизм [Деррида, Фуко], известный, как правило, под именем постмодернизма, сбил с толку не только эпистемологию, но, что более печально, историю, теологию и, прежде всего, литературную критику. Но все же, – по крайней мере, среди философов – наблюдается растущая тенденция сопротивляться, и женщины сыграли важную роль в этом возрождении, да и не только в нем» (Wamock M. Introduction // Women Philosophers / Ed. by M. Wamock. London, 1996. P. xlvi).

806

См.: Hollywood A. Towards a Feminist Philosophy of Ritual and Bodily Practice // Difference in Philosophy of Religion / Ed. by P. Goodchild. Aldershot, 2003.

807

Из современных работ, посвященных критике мужских описаний Бога, пожалуй, стоит выделить книгу Дейли «По ту сторону Бога Отца»: Daly M. Op. cit. Также см.: Ruether R. R. Sexism and God-Talk. London, 1983; Soskice J. Can a Feminist Call God Father // Women’s Voices: Essays in Contemporary Theology / Ed. by T. Elwes. London, 1992.

808

В частности Янцен в основном отвергает современную аналитическую философию религии, в то время как Андерсон пытается построить мост между своим пост-рикёровским кантианством и одной из разновидностей аналитической философии религии. Ее идеи слишком глубоки, чтобы запросто обобщить их здесь, но мне хотелось бы обратить внимание на то, что она стремилась создать связующее звено между так называемыми страстью и рассудком, желанием и разумом; что она не разделяла представление о специфическом женском желании, которое должно получать преимущество перед специфическим мужским желанием; что она разрабатывала разновидность феминистской эпистемологии. Что касается развития этого мировоззрения, см.: Anderson P. S. “Standpoint”: Its Rightful Place in a Realist Epistemology // Journal of Philosophical Research. Vol. 16. 2001.

809

Coakley S. Feminism // A Companion to Philosophy of Religion / Ed. by P. Quinn, C. Taliaferro. Oxford, 1997. P. 603.

810

Jantzen G. Feminism in the Philosophy of Religion. P. 497.

811

Такая точка зрения называется «панэнтеизм». – Прим. ред.

812

«Гипатия» (Hypatia), главный журнал феминистского сообщества, получил свое название в честь знаменитой египтянки, философа-неоплатоника, внесшей важный вклад в развитие математики и философии и написавшей знаменитый комментарий к Птолемею. К несчастью, она погибла в Александрии в 415 г. от рук фанатичной толпы нитрийских монахов. См.: Waithe M. E. Hypatia of Alexandria // A History of Women Philosophers / Ed. by M. E. Waithe. Vol. 1. Dordrecht, 1987.

813

Solle D. The Strength of the Weak: Toward a Christian Feminist Identity / Trans. by R. Kimker. Philadelphia, 1984. Р. 97.

814

Jantzen G. Feminism in the Philosophy of Religion. Р. 497–499.

815

Конечно, когда Мартин Лютер Кинг взывал к Божественной любви и власти в борьбе с расовой дискриминацией, или Десмонд Туту говорил о том, что Богу претит несправедливость апартеида в Южной Африки, или Хосе Мигес Бонино называл Бога освободителем в исторической борьбе против угнетения, они не писали статьи для журналов вроде «Международного журнала по философии религии» (The International Journal for Philosophy of Religion) и не занимались философским анализом. Но все же Божественные атрибуты здесь использовались и, следовательно, изучать их не бесполезно. Некоторые из ведущих авторов, пишущих о проблеме божественных атрибутов, женщины. Янцен ссылается на споры о свободе и всеведении. Линда Загзебски, пожалуй, внесла наиболее весомый вклад в эту проблематику.

816

Jantzen G. Feminism in the Philosophy of Religion. Р. 504.

817

См. философское рассуждение, развиваемое в работе Роджера Скрутона «Сексуальное желание»: Scruton R. Sexual Desire: A Moral Philosophy of the Erotic by Roger Scruton. New York, 1986. Стоит обратить внимание на высказывания Скрутона по поводу воплощения (например, см.: Ibid. P. 128). На мой взгляд, необходимо сделать аналогичное исследование взаимодействия физических и ментальных потребностей в отношении размножения (на которое ссылается Янцен), а не только сексуальности. В религиозных традициях человеческое размножение стало объектом множества ритуалов, которые (по моему мнению) противостоят материальному пониманию человека.

818

Так как материализм является монистическим постольку, поскольку утверждает полностью и исключительно физическую природу реальности, отрицание этой позиции можно было бы назвать плюрализмом. Хотя у «плюрализма» уже есть фиксированное значение в культурологии, в философии и теологии он имел бы менее негативные коннотации, чем «дуализм».

819

Ayer A. J. Philosophy in the Twentieth Century. New York, 1982. P. 18.

820

Tagore R. Song Offerings / Trans. by J. Winter. London, 2000. P. 80.

821

Ч. Талиаферро имеет в виду математика Ханса Хана (1879–1934), социолога, экономиста и философа Отто Нейрата (1882–1945) и физика Филиппа Франка (1884–1966), вокруг которых сформировался так называемый первый Венский кружок. – Прим. пер.

822

См.: Крафт В. Венский кружок. Возникновение неопозитивизма. М., 2003.

823

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 2008. С. 218.

824

Эта и другие цитаты в данном параграфе взяты из седьмой главы превосходной книги A. Яника и С. Тулмина «Витгенштейновская Вена». См.: Janik A., Toulmin S. Wittgenstein’s Vienna. New York, 1973.

825

Конт представляет особый интерес для философов религии, поскольку открыто развивает свои взгляды на науку в религиозной терминологии. По мнению Конта, вера в науку и человечество в чем-то схожа с религиозной верой и любовью.

826

Две последние работы по истории, опубликованные издательством «Клувер» (Kluwer), имеют непосредственное отношение к содержанию этой и последующей глав и могут быть рекомендованы к прочтению. См.: Long E. T. Twentieth-Century Western Philosophy of Religion. Dordrecht, 2001; Harris J. Analytic Philosophy of Religion. Dordrecht, 2000. Для более общего представления также см.: Stone M. W. F. Philosophy of Religion // Philosophy 2: Further through the Subject / Ed. by A. C. Grayling. Oxford, 1998.

827

Не все члены Венского кружка разрабатывали эту критику, но, благодаря Айеру, она стала неотъемлемой составляющей его наследия.

828

Айер А. Дж. Язык, истина и логика: Научное издание. М., 2010. С. 10.

829

Айер А. Дж. Язык, истина и логика: Научное издание. М., 2010. С. 48, 53.

830

Айер А. Дж. Язык, истина и логика: Научное издание. М., 2010. С. 165.

831

Приводимая ниже цитата взята из работы М. Хайдеггера «Что такое метафизика?». – Прим. пер.

832

Карнап Р. Преодоление метафизики логическим анализом языка // Путь в философию. Антология. М., 2001. С. 50.

833

В шестой главе «Континентальной философии» Саймон Кричли обстоятельно разбирает конфликт между Хайдеггером и Карнапом. См.: Critchley S. Continental Philosophy. Oxford, 2001.

834

См. «Преодоление метафизики» Карнапа (Карнап Р. Преодоление метафизики логическим анализом языка.) и полемику между А. Дж. Айером и Фредериком Коплстоном «Логический позитивизм. Дебаты», состоявшуюся 13 июня 1949 г в радиоэфире третьей программы «Би-би-си». Ее несколько раз переиздавали, например, см.: A Modern Introduction to Philosophy / Ed. by P. Edwards, A. Pap. New York, 1957. Пол Эдвардс разделяет позитивистскую критику религиозного языка. См., например: Edwards P Being – Itself and Irreducible Metaphors // Religious Language and the Problem of Religious Knowledge / Ed. by R. E. Santoni. Bloomington, 1968.

835

Flew A. Theology and Falsification: A Symposium // The Philosophy of Religion / Ed. by B. Mitchell. Oxford, 1971. P. 13. Флю позаимствовал этот мысленный эксперимент у Джона Уиздома.

836

Edwards P. Some Notes on Anthropomorphic Theology // Religious Experience and Truth / Ed. by S. Hook. New York, 1961. P 242–243. Аналогичную аргументацию у других авторов см. в следующей книге: The Logic of God: Theology and Verification / Ed. by M. Diamond, T. Litzenburg. Indianapolis, 1975. Сомнения по поводу бестелесной действующей силы Кенни высказывает в своей автобиографии «Путь из Рима» (Kenny A. A Path from Rome. Oxford, 1986. P 147). Эта книга представляет собой прекрасный портрет философии ХХ в., отражающий духовное развитие Кенни. Энтони Флю доказывает бессмысленность рассуждений о Боге как о бестелесной реальности во второй главе работы «Бог и философия» (Flew A. God and Philosophy. New York, 1966). Он утверждает, что описание Бога как мудрого, волевого деятеля (и так далее) предполагает использование терминов, обладающих смыслом применительно к таким телесным животным, как человек, а затем перенесение данных терминов в контексты, в которых этот смысл теряется. Теистические термины, характеризующие Бога, «настолько отчетливо человеческие, что их нельзя, не лишив первоначального значения, вырывать таким образом из исключительно человеческой среды обитания и переносить в столь отличные от нее контексты. Быть деятелем, проявлять силу воли и мудрость – это сугубо человеческие прерогативы. Они настолько неразрывно связаны с человеческими практикой и опытом, что чем ниже мы спускаемся по эволюционной шкале, тем более искусственно и неестественно выглядит их использование. Попытки применить данные выражения к чему-то, что вообще не является животным, неизбежно лишают их коммуникативных возможностей» (Ibid. P. 37).

837

Nielsen K. Naturalism and Religion. Amherst. New York, 2001. Р. 279.

838

Нильсен проводит критику религии во многих своих работах, например, см.: Nielsen K. Contemporary Critiques of Religion. New York, 1971; Idem. Empiricism, Theoretical Constructs and God // Journal of Religion. Vol. 54. 1974; Idem. God and Verification Again // Canadian Journal of Philosophy. Vol. 11. 1965; Idem. Reason and Practice. New York, 1971; Idem. Scepticism. London, 1973; Idem. An Introduction to Philosophy of Religion. New York, 1982; Idem. God, Disembodied Existence and Incoherence // Sophia. Vol. 26/3. 1987. Грейс Янцен в книге «Божий мир, Божье тело» в некотором смысле соглашается с нильсеновской критикой Бога как бестелесной реальности, см.: Jantzen G. God’s World, God’s Body. Philadelphia, 1984.

839

The Penguin Dictionary of Philosophy / Ed. by T. Mautner. London; Blackwell, 1996. P. 549. – Прим. пер.

840

Hepburn R. W. Christianity and Paradox. London, 1958. Р. 5.

841

The Oxford Companion to Philosophy / Ed. by T. Honderich. Oxford, 1995. P. 319–320. – Прим. пер.

842

Farrer A. Editor’s Introduction // Leibniz G. W. Theodicy. La Salle, 1990. P. 7.

843

Reichenbach H. The Rise of Scientific Philosophy. Berkeley, 1951. Р. 325.

844

Ibid. P. 44.

845

Strawson P. The Bounds of Sense. London, 1966. P. 207.

846

Рассел Б. История западной философии и ее связи с политическими и социальными условиями от Античности до наших дней: В трех книгах. М., 2009. C. 983–984.

847

См.: Braithwaite R. B. An Empiricist’s View of the Nature of Religious Belief. Cambridge, 1955; Hare R. M. Theology and Falsification // New Essays in Philosophical Theology / Ed. by A. Flew, A. MacIntyre. New York, 1955.

848

Cupitt D. Taking Leave of God. London, 1981. P 69.

849

Даже если на протяжении миллиардов лет мы не встретим ни одного такого лебедя, это не будет фальсификацией данного утверждения; аналогичным образом мы не сможем верифицировать суждение, что все лебеди весят меньше 500 фунтов, если на протяжении миллиардов лет нам все время будут попадаться лебеди с весом меньше 500 фунтов. См.: Hempel C. Problems and Changes in the Empiricist Criterion of Meaning // Semantics and the Philosophy of Language / Ed. by L. Linsky. Urbana, 1952. Наверное, самым известным и самым влиятельным ответом на требование верификации в философии религии стала книга Алвина Плантинги: God and Other Minds (Ithaca, 1967). Кроме того, значительный вклад внесла работа Ричарда Суинберна The Coherence of Theism (Oxford, 1993). Безусловно, аргументация против верификации этим не ограничивается. Что касается доводов в защиту верификационизма, см.: Martin M. Atheism. Philadelphia, 1990.

850

Fraassen B., van. Empiricism in the Philosophy of Science // Images of Science / Ed. by P. Churchland and C. Hooker. Chicago, 1985. P. 258.

851

См. выше Глава II, прим. 21.

852

После Второй мировой войны предпринималось множество попыток смягчить скептицизм. В начале 1980-х гг Хиллари Патнэм попытался, опираясь на философию ценностей, исключить возможность систематического, декартовского сомнения. Проблема заключается в том, что мы (или многие из нас), судя по всему, в состоянии себе представить, что находимся под воздействием постоянной сенсорной и когнитивной стимуляции (как, например, в фильме «Матрица»), и вместе с тем прийти (ошибочно) к заключению (к которому-то и пришел Патнэм), что в данный момент нас не обманывают таким образом. Поскольку позитивистские принципы считают неверифицируемые гипотезы бессмысленными, постольку они сталкивается с той проблемой, что, согласно некоторым якобы значимым скептическим сценариям, истинную природу реальности нельзя верифицировать, по крайней мере с помощью имеющихся у нас средств. См.: Price H. H. Be Mad in Order to Be Wise // Belief. London, 1969. P. 228–231. Этот аргумент со стороны скептицизма особенно уместен, так как сам Айер признавал правомерность скептицизма в отношении существования внешнего мира в «Основаниях эмпирического знания» (Ayer A. J. The Foundations of Empirical Knowledge. London, 1940).

853

См.: Copleston F. Studies of Logical Positivism. London, 1956; Konyndyk K. Verificationism and Dogmatism // International Journal for Philosophy of Religion. Vol. 8. 1977.

854

См.: Mavrodes G. God and Verification // Canadian Journal of Theology. Vol. 10. 1964. Р. 182–191.

855

Findlay J. The Transcendence of the Cave. London, 1967. P. 61.

856

Обратите внимание, например, на огромную работу, которая в настоящее время ведется в области прикладной этики. См.: The Encyclopedia of Applied Ethics / Ed. by R. Chadwick. San Diego, 1998.

857

Russell B. Reply to Criticisms // The Philosophy of Bertrand Russell / Ed. by P. A. Schilpp. Chicago, 1944. P. 720.

858

Broad C. D. Five Types of Ethical Theory. London, 1956. P. 282.

859

Айер позже признал, что его взгляды на этику в «Языке, истине и логике» были ошибочными.

860

Бэзил Митчелл предложил довольно любопытный ответ на аргумент Флю, уподобив религиозную веру вере в военное время в чью-либо верность при отсутствии надежных свидетельств в пользу этого. См.:MitchellB. Theology and Verification // The Philosophy of Religion… 1971.

861

См.: Wainwright W. The Presence of Evil and the Falsification of Theistic Assertions // Religious Studies. Vol. 4. 1969.

862

Притча Хика поднимает следующий вопрос: а что, если нет последнего поворота и дорога никогда не закончится? Представим себе, что оба путника бесконечно идут по дороге, а Град небесный так и не появляется. Может сложиться так, что за время пути не удастся окончательно фальсифицировать существование Града небесного. Тем не менее, мне кажется, само понятие паломничества в теистических религиях предполагает, что у него есть конечный пункт и что паломник (по милости Божией) достигнет его. С этой точки зрения, бесконечная дорога без какого-либо намека на Град Небесный может стать поводом для отказа от паломничества. Сам Хик считает, что жизнь после смерти, которая и позволит войти в «Град небесный», существует. См.: Hick J. Death and the Afterlife. New York, 1987. Хик делает важные уточнения о значении притчи о Граде небесном в следующей статье: Idem. Eschatological Verification Reconsidered // Religious Studies. Vol. 13. 1977.

863

См.: Ayer A. J. What I Saw When I Was Dead // Idem. The Meaning of Life and Other Essays. London, 1990. См.: Karka G. S. Eschatological Falsification // Religious Studies. Vol. 12. 1976; Death and Afterlife / Ed. by S. T. Davis. New York, 1989.

864

Price H. H. Belief. London, 1969. P. 474–475.

865

Таково было возражение Милля Бентаму. Цит. по: Пассмор Дж. Сто лет философии. М., 1998. С. 10. См., например: Alston W. Perceiving God. Ithaca, 1991; Davis C. F. The Evidential Force of Religious Experience. Oxford, 1989; Gellman J. Experience of God and the Rationality of Theistic Belief. Ithaca, 1997; Gutting G. Religious Belief and Religious Scepticism. Notre Dame, 1983; Swinburne R. The Existence of God. Oxford, 1991; Wainwright W. Mysticism: A Study of Its Nature, Cognitive Value, and Moral Implications. Madison, 1981; Yandell K. The Epistemology of Religious Experience. Cambridge, 1993; Lewis H. D. Our Experience of God. New York, 1959; Pike N. Mystic Union. Ithaca, 1992. На мой взгляд, наилучшим систематическим критическим анализом этого возрождения конструктивного, сочувственного отношения к религиозному опыту является работа Мэттью Бэггера «Религиозный опыт, оправдание и история» (Bagger M. Religious Experience, Justification, and History. Cambridge, 1999). Также см.:Martin M. Atheism; Rowe W. Religious Experience and the Principle of Credulity // International Journal for Philosophy of Religion. Vol. 13. 1982; Proudfoot W. Religious Experience. Berkeley, 1985; O’Hear A. Experience, Explanation and Faith. London, 1984. У Ричарда Гэйла также есть важные критические статьи, например: Gale R. The Overall Argument of Alston’s Perceiving God // Religious Studies. Vol. 30. 1994.

866

См., например: Lewis H. D. The Elusive Mind. London, 1969; Lucas J. R. The Freedom of the Will. Oxford, 1970; Campbell C. A. On Selfhood and Godhood. London, 1957; Ewing A. C. The Fundamental Questions of Philosophy. London, 1951.

867

См.: Swinburne R. The Coherence of Theism. P. 104–105. Также см.: Harrison J. The Embodiment of Mind, or What Use Is Having a Body? // Proceedings of the Aristotelian Society. Vol. 74. 1973–1974. Описание активного использования мысленных экспериментов в философии см. в следующей работе: Doing Philosophy: An Introduction through Thought Experiments / Ed. T. Schick, L. Vaughn. Chicago, 2003. Также см. мою книгу: Taliaferro С. Consciousness and the Mind of God. Cambridge, 1994. В защиту когерентности нефизического разума см. также: Hoffman J., Rosenkrantz G. S. Substance: Its Nature and Existence. London, 1997. Что касается критического анализа бестелесности, см.: Penelhum T. Survival and Disembodied Existence. New York, 1970.

868

Юм считал, что для материальной причинности необходима смежность в пространстве, но, будучи дуалистом, допускал, что надежды и желания в качестве непространственных элементов играют причинно-следственную роль. Об аргументах против причинной замкнутости физического мира см.: Hasker W. The Emergent Self. Ithaca, 1999.

869

Например, см.: Strawson G. Mental Reality. Cambridge, 1994;McGinn C. The Mysterious Flame. New York, 1999.

870

Nagel T. Mortal Questions. Cambridge, 1979. P. 166. Айер отрицает физи-кализм в «Нашем знании других сознаний»: Ayer A. J. Our Knowledge of Other Minds // Idem. Philosophical Essays. London, 1963.

871

Джеймс ван Клив использует существование так называемых «сенсумов» (sensum), чтобы показать возможность значимых утверждений, не ограничивающихся рамками эмпирических данных и не зависящих от них: «Давайте условимся, что сенсумы – сущности, которые существуют только в том случае, если их кто-нибудь воспринимает, так что они зависят от разума и тела. Но следующие факты как минимум выходят за пределы эмпирических данных (т. е., у нас нет неопровержимых данных в их пользу) и, возможно, также не зависят от них (т. е. их можно получить при отсутствии эмпирических данных, необходимых для знания). Некий сенсум имеет место через четырнадцать миллиардов лет после Большого Взрыва. Мой красный сенсум современен вашему зеленому сенсуму. При условии, что сейчас имеют место круглые, розоватые сенсумы, то в случае кусающих сенсумов последуют по-вкусу-гранатовые сенсумы. Существует ментальная история, содержащая бесконечную последовательность сенсумов, в которой за каждым красным следует синий, а за каждым синим – красный. Однажды сенсум победы на Уимблдоне имел место во сне, о котором никому не рассказывали, и теперь его невозможно вспомнить». См.: Cleve J., van. Problems from Kant. Oxford, 1999. Р. 14.

872

Kenny A. Genial Solitude // Times Literary Supplement. January 18, 2002. Отчасти бремя, лежащее на рассуждении Нильсена, заключается в том, что он должен установить не только невероятность нефизической действующей силы, но и ее невозможность. Я даю оценку некоторым из этих аргументов в статье «Возможность Бога»: Taliaferro С. The Possibility of God // The Rationality of Theism / Ed. by P. Copan, P. Moser. London, 2003.

873

Hepburn R. W. From World to God // Mind. Vol. 72. 1963. P. 50.

874

Hempel C. The Empiricist Criterion of Meaning // Logical Positivism / Ed. by A. J. Ayer. Glencoe, 1959. P. 129. Гемпель все еще находится в эмпирической традиции, но допускает теоретические построения, выходящие за рамки предикатов наблюдения.

875

См.: Alston W. Divine Nature and Human Language. Ithaca, 1989; BurrellD. Analogy and Philosophical Language. New Haven, 1973; Ferre F. Language, Logic and God. New York, 1961; Macquarrie J. God Talk. New York, 1967; McFague S. Metaphorical Theology. Philadelphia, 1982; McInerny R. The Logic of Analogy. Notre Dame, 1961; Ross J. Portraying Analogy. Cambridge, 1982; Soskice J. Metaphor and Religious Language. Oxford, 1985; Crombie I. M. The Possibility of Theological Statements // Faith and Logic / Ed. by B. Mitchell. Boston, 1957; Durrant M. The Logical Status of God. New York, 1973.

876

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. С. 216, 218. – Прим. пер.

877

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. С. 218. – Прим. пер.

878

Он же. О достоверности // Он же. Философские работы. Ч. 1. М., 1994. С. 335.

879

Витгенштейн Л. Философские исследования // Он же. Философские работы. С. 86.

880

Там же. С. 90.

881

Там же. С. 127.

882

Там же. С. 130.

883

Витгенштейн Л. Лекции о религиозной вере // Вопросы философии. № 5. 1998. С. 122.

884

Там же. С. 127.

885

Малкольм Н. Людвиг Витгенштейн: воспоминания // Людвиг Витгенштейн. Человек и мыслитель / Сост. В. Руднев. М., 1993. С. 73–74.

886

См.: Kenny A. A Path from Rome. Р. 147. Пожалуй, самую оригинальную, но искусную реализацию философии Витгенштейна с точки зрения традиционного теизма осуществил О. К. Боусма. См.: Bouwsma O. K. Philosophical Essays. Lincoln, 1965; Idem. Without Proof or Evidence. Lincoln, 1984; Idem. Wittgenstein: Conversations, 1949–1951. Indianapolis, 1986.

887

Ryle G. Collected Papers. London, 1971. P. 270. Популярность Витгенштейна в Кембридже затмит Мура и ослабит влияние Ч. Д. Броуда. См.: Philosophy of C. D. Broad / Ed. by P. A. Schilpp. New York, 1959.

888

Carnap R. Intellectual Autobiography // The Philosophy of Rudolf Camap / Ed. by P. A. Schilpp. La Salle, 1963. P. 25

889

См.:Monk R. Ludwig Wittgenstein: The Duty of Genius. London, 1990.

890

Phillips D. Z. Philosophy’s Cool Place. Ithaca, 1999.

891

По мнению Филлипса, представление о том, что Бог – личность без тела, является некогерентным.

892

Phillips D. Z. “What God Himself Cannot Tell Us”: Realism versus Metaphysical Realism // Faith and Philosophy. Vol. 18/4. 2001. P. 498.

893

Idem. On Really Believing // Is God Real? / Ed. by J. Runzo. New York, 1993. P. 17.

894

Gaskin J. C. A. Hume’s Philosophy of Religion. London, 1978. Р. 230.

895

См.: Ramal R. “Reference” to D. Z. Phillips // International Journal for Philosophy of Religion. Vol. 48. 2000. P. 35–56.

896

Phillips D. Z. Belief, Change and Forms of Life. Atlantic Highlands, 1986. Р. 25.

897

Чтобы получить дополнительную информацию о философии религии, опирающуюся на идеи Витгенштейна, см.: Rhees R. Without Answers. London, 1969; Kerr F. Theology after Wittgenstein. Oxford, 1986; Tilghman B. R. An Introduction to Philosophy of Religion. Oxford, 1993. См. также ответы Витгенштейну и Филлипсу в следующих работах: Alston W. The Christian Language Game // The Autonomy of Religious Belief / Ed. by F. J. Crosson. Notre Dame, 1981; TriggR. Reason and Commitment. Cambridge, 1973. Содержательный обзор данной проблематики проводит У Д. Хадсон: Hudson W. D. Wittgenstein and Religious Belief. New York, 1975.

898

Rhees R. Natural Theology // On Religion and Philosophy / Ed. by D. Z. Phillips. Cambridge, 1997. P. 36.

899

Tilghman B. R. An Introduction to Philosophy of Religion. P. 225.

900

Ryle G. Final Discussion // The Nature of Metaphysics / Ed. by D. F. Pears. New York, 1957. P. 156.

901

Ryle G. Final Discussion // The Nature of Metaphysics / Ed. by D. F. Pears. New York, 1957. Р. 155–156.

902

Ibid. Р. 159–160.

903

Flew А. God and Philosophy. P. 62–63. До того, как Аласдер Макинтайр пришел к конструктивному пониманию религиозной традиции (о котором речь пойдет в данном разделе), он занимал аналогичную позицию: «Иногда мы слышим, как преподаватели теологии утверждают, что хотя доказательства и не дают убедительных оснований для веры в Бога, они являются по крайней мере указателями, индикаторами. Но ложный аргумент ни на что не указывает (разве что на отсутствие логических способностей у тех, кто принимает его). И три ложных аргумента не лучше одного» (MacIntyre A. Difficulties in Christian Belief. London, 1959. P. 63).

904

Талиаферро имеет в виду этимологию английского слова evidence («свидетельство», «доказательство»), восходящего к латинскому глаголу videre («видеть»). – Прим. пер.

905

Plantinga A. Warrant and Proper Function. Oxford, 1993. P. 46–47.

906

Idem. Warranted Christian Belief. Oxford, 2000. Р. 243–244. (Определение Жана Кальвина приводится по следующему русскоязычному переводу: Кальвин Ж. Наставления в христианской вере. Книга III. Grand Rapid, 1998. С. 21. – Прим. пер.).

907

См. статьи Уолтерсторфа в сборнике «Вера и рациональность», вышедшем под его совместно с Плантингой редакцией: Faith and Rationality: Reason and Belief in God / Ed. by A. Plantinga, N. Wolterstorff. Notre Dame, 1983. Также см. его книгу, посвященную Риду: Wolterstorff N. Thomas Reid and the Story of Epistemology. Cambridge, 2001. Еще два философа религии, высоко оценивающие вклад традиции в наши религиозные переживания и веру, это Уильям Элстон и Бэзил Митчелл.

908

Wolterstorff N. Can Belief in God Be Rational if It Has No Foundations? // Faith and Rationality. P. 155.

909

Ibid. Р. 171.

910

Ibid. P. 163.

911

Malcolm N. The Groundlessness of Belief // Reason and Religion / Ed. by S. C. Brown. London, 1997. P. 154–155.

912

Но «должное функционирование», по-видимому, должно избегать какой бы то ни было нечестной или безнравственной индоктринации или «промывки мозгов». Исходя из присущей Богу благости, некоторые средства достижения религиозной веры неуместны.

913

Plantinga A. Reason and Belief in God // Faith and Rationality. P. 80.

914

См. примечание 44.

915

Plantinga A. Reason and Belief in God // Faith and Rationality. Р. 90.

916

Как Плантинга, так и Уолтерсторф защищают когерентность и убедительность теистической или же не-антитеистической философии человека и мира.

917

Wolterstorff N. Reason within the Bounds of Reason Alone. Grand Rapids, 1976. P. 52–53.

918

Plantinga A. Reason and Belief in God. P. 71.

919

Ibid. Р. 77.

920

Wainwright W. Philosophy of Religion. Belmont, 1988. P. 156–158.

921

Дополнительную информацию см.: Rationality in the Calvinist Tradition / Ed. by H. Hart et al. Lanham, 1983; Alvin Plantinga / Ed. by J. E. Tomberlin, P. van Inwagen. Dordrecht, 1985; Rationality, Religious Belief and Moral Commitment / Ed. by R. Audi, W. Wainwright. Ithaca, 1986; Rational Faith / Ed. by L. Zagzebski. Notre Dame, 1993; Christian Perspectives on Religious Knowledge / Ed. by C. S. Evans, M. Westphal. Grand Rapids, 1993; Goetz S. Belief in God Is Not Properly Basic // Religious Studies. Vol. 19. 1983; Helm P Belief Policies. Cambridge, 1940; Kvanvig J. L. The Evidentialist Objection // American Philosophical Quarterly. Vol. 20. 1983; Quinn P. L. In Search of the Foundations of Theism // Faith and Philosophy. Vol. 2. 1985.

922

Макинтайр А. После добродетели: Исследования теории морали. М.; Екатеринбург, 2000. С. 89.

923

См.: MacIntyre A. Dependent Rational Animals: Why Human Beings Need the Virtues. Chicago, 2001.

924

Аналогичные взгляды содержатся в следующей работе: MitchellB. Faith and Criticism. Oxford, 1994.

925

MacIntyre A. Whose Justice? Which Rationality? Notre Dame, 1988. Р. 7.

926

Ibid. Р. 371.

927

Ibid. Р. 360–361.

928

MacIntyre A. Whose Justice? Which Rationality? Notre Dame, 1988. Р 354.

929

Макинтайр А. Указ. соч. С. 291–292.

930

См.: RobertR. Narrative Ethics // A Companion to Philosophy of Religion / Ed. by P. Quinn, C. Taliaferro. Oxford, 1997.

931

Макинтайр А. Указ. соч. С. 303–360.

932

Философия Чарльза Тейлора сыграла важную роль в возрождении философского интереса к религиозной традиции. См. его работу «Источники “я”»: Taylor С. Sources of the Self. Cambridge, 1989.

933

См.: Smart N. Reasons and Faiths: An Investigation of Religious Discourse, Christian and Non-Christian. London, 1958; Idem. A Dialogue of Religions. London, 1960; Idem. Worldviews: Cross-Cultural Explorations of Human Beliefs. New York, 1983.

934

Idem. Religion as a Discipline // Concept and Empathy / Ed. by D. Wiebe. New York, 1986. P. 161.

935

См.: Smith W. C. The Meaning and End of Religion. London, 1978. Мирча Элиаде (1906–1986) также оказал огромное влияние на расширение параметров религиоведения, косвенно способствуя развитию философии религии. См., например: Allen D. Myth and Religion in Mircea Eliade. London, 2002.

936

См. статьи «Индуизм», «Китайское конфуцианство и даосизм» и «Африканские религии с философской точки зрения» в «Справочнике по философии религии»: Ganeri J. Hinduism // A Companion to Philosophy of Religion. P. 5–12; Hansen C. Chinese Confucianism and Daoism // Ibid. P. 23–33; Wiredu K. African Religions from a Philosophical Point of View // Ibid. P. 34–43.

937

См.: Matilal B. K. The Logical Illumination of Indian Mysticism. Oxford, 1977; Idem. Logical and Ethical Issues of Religious Belief. Calcutta, 1982.

938

См.: Levine M. P. Pantheism: A Non-Theistic Concept of Deity. London, 1994; Concepts of the Ultimate / Ed. by L. Tessier. New York, 1989.

939

Именно поэтому я считаю, что определения, подобные хадсоновскому, слишком ограничены. См.: Hudson W. D. What Makes Religious Beliefs Religious? // Religious Studies. Vol. 13. 1977.

940

На мой взгляд, «религию» по-прежнему крайне сложно определить. Обзор некоторых вариантов я провожу в работе «Современная философия религии» (см.: Taliaferro C. Contemporary Philosophy of Religion. Oxford, 1998). Филлип Дивайн всесторонне рассматривает данную проблематику в следующей статье: Devine Р. On the Definition of “Religion” // Faith and Philosophy. Vol. 3/3. 1986.

941

См.: Sessions W. L. The Concept of Faith: A Philosophical Investigation. Ithaca, 1994.

942

Ibid. Р. 89.

943

Точку зрения Сешнса на индуизм и буддизм см. в четвертой главе его «Понятия веры»: Ibid. Р. 240–241.

944

Бхагавадгита / Пер. В. С. Семенцова. М., 1999. С. 45.

945

См., например, «Жемчужину различения» Шанкары.

946

Halbfass W. Darsana, Anviksiki, Philosophy // Philosophy of Religion: An Anthology / Ed. by C. Taliaferro, P. Griffiths. Oxford, 2003. P. 304.

947

Благодаря взаимному обогащению европейской и исламской философии, Уильям Крэйг сформулировал и обосновал исламскую версию космологического аргумента, см.: Craig W. The Kalam Cosmological Argument. London, 1979. Также см.: Davidson H. A. Proofs for Eternity: Creation and the Existence of God in Medieval Islamic and Jewish Philosophy. New York, 1987.

948

См.: Wiredu K. Op. cit. P. 34–43.

949

См., например: Dreyfus B. J. Recognizing Reality: Dharmakirti’s Philosophy and Its Tiketan Interpretations. Albany, 1996.

950

См. первую часть работы Т Р. В. Мурти: Murti T. R. V. The Central Philosophy of Buddhism. London, 1955.

951

См.: Klein A. C. Finding a Self: Buddhist and Feminist Perspectives // Philosophy of Religion: An Anthology.

952

Mohanty J. N. Reason and Tradition in Indian Thought. Oxford, 1992. Р. 11.

953

В качестве образцового, на мой взгляд, примера кросс-культурной философии религии см.: Griffiths Р. Religious Reading. Oxford, 1999. Гриффитс проводит глубокий анализ религиозных текстов в буддийском и христианском контекстах.

954

Ward K. Philosophy and the Philosophy of Religion in Encyclopedia of Religion // Religious Studies. Vol. 24/1. 1988. P. 46. Также см. другие рецензии на «Энциклопедию», опубликованные в этом же выпуске.

955

Она была переиздана в новой редакции в 1987 г См. также статьи Хика в следующих сборниках: Death and Afterlife / Ed. by S. T. Davis. New York, 1989; Problems in the Philosophy of Religion: Critical Studies of the Work of John Hick / Ed. by H. Hewitt. New York, 1995.

956

Hick J. An Interpretation of Religion: Human Responses to the Transcendent. New Haven, 1989. P. 136.

957

Ibid. Р. 240.

958

Ibid. Р. 241–242.

959

Hick J. An Interpretation of Religion: Human Responses to the Transcendent. New Haven, 1989. Р 245.

960

См.: PlantingaA. Warranted Christian Belief. P 31–66; O'HearA. The Real of the Real // Philosophy of Religion: An Anthology.

961

Hick J. An Interpretation of Religion. Р 246.

962

Среди вышедших в последнее время работ по проблематике религиозного плюрализма особого внимания заслуживают следующие: McKim R. Religious Ambiguity and Religious Diversity. New York, 2001; Griffiths P Problems of Religious Diversity. Oxford, 2001; Bryne P. Prolegomena to Religious Pluralism. London, 1995; The Rationality and the Plurality of Faith / Ed. by T. D. Senor. Ithaca, 1995; The Philosophical Challenge to Religious Diversity / Ed. by P. Quinn and K. Meeker. Oxford, 1999. Что касается философских исследований вопроса воплощения, см. в том числе работы Дж. Хика, Т. В. Морриса, П. Форреста, Р. Фенстра, Р. Суинберна, M. Мартина и С. Т. Дэвиса.

963

См.: Whitehead A. N. Process and Reality: An Essay in Cosmology. New York, 1978 (на русский язык переведены только две главы из этой работы, см.: Уайтхед А. Н. Процесс и реальность // Он же. Избранные работы по философии. М., 1990. С. 272–303. – Прим. пер.); Whitehead A. N. Religion in the Making. New York, 1926. Также см.: GriffinD. R. God and Religion in the Postmodern World. Albany, 1989.

964

Уайтхед обращается к различной отчетливо религиозной проблематике, в том числе к своей концепции Бога-собеседника, в следующей работе: Whitehead A. N. Religion in the Making.

965

Hartshorne C. The Divine Relativity: A Social Conception of God. New Haven, 1948. В основу этой книги легли его лекции, прочитанные в Йельском университете.

966

Griffin D. R. Reenchantment without Supematuralism. Ithaca, 2001. P. 6.

967

В качестве полезного введения в философию Кларка и рецензии на его книги см.: Dombrowski D. Not Even a Sparrow Falls: The Philosophy of Stephen R. L. Clark. East Lansing, 2000. Также см. работы Филипа Клэйтона. Особый интерес представляет философия религии Клэйтона в рамках его подхода к современной философии. См.: Clayton Р. The Problem of God in Modern Thought. Grand Rapids, 2000.

968

Хорошим анализом перспектив философии процесса, а также весомым вкладом в ее развитие является следующая работа Гриффина: Griffin D. R. Reenchantment without Supematuralism.

969

Ibid. Р. 6.

970

Мёрдок А. Суверенность блага // Логос. № 1. 2008. С. 133.

971

Edwards P. Introduction // Encyclopedia of Philosophy / Ed. by P. Edwards. Vol. 1. New York, 1967. P. xi.

972

Были и исключения, например, статьи Дж. Хика.

973

Edwards P. Statement by Paul Edwards Concerning the Supplementary Volume of the Encyclopedia of Philosophy // Inquiry. Vol. 41. 1998. P. 123.

974

Encyclopedia of Unbelief / Ed. by G. Stein. Vol. 1. Buffalo, 1985. P. xiii.

975

Ibid. Р. xiii.

976

Searle J. Mind, Language and Society. New York, 1998. P. 34.

977

Кроме того, в настоящее время «Макмиллан» планирует выпустить второе издание многотомной энциклопедии, с Филипом Куинном в качестве редактора статей по философии религии. (Оно было опубликовано в 2006 г издательством «Гэйл». См.: Encyclopedia of Philosophy / Ed. by D. M. Borchert. 2nd ed. Vol. 1-10. Detroit, 2006. – Прим. пер.)

978

Edwards P. Statement by Paul Edwards. Р. 124.

979

На самом деле тема секса и религии весьма увлекательна и не ограничивается правилами цензуры или сексуальной этикой. См., например, труды Маргарет Майлс или великолепную работу о сексуальности Христа Лео Штейнберга (Steinberg L. The Sexuality of Christ in Renaissance Art and in Modern Oblivion. Chicago, 1983).

980

Smith Q. The Metaphilosophy of Naturalism // Philo. Vol. 4/2. 2001. P. 4.

981

В одном Кедворт на самом деле ближе к сегодняшним институционализированным «философам религии»: он был профессиональным философом, тогда как многие из философов, обращавшихся к религиозной проблематике в философии раннего Нового времени, не занимали академических должностей.

982

Эта враждебность не ограничивается бывшим Советским Союзом. Памела-Сью Андерсон посвятила свою работу «Феминистская философия религии: рациональность и мифы религиозной веры» (Anderson P. S. A Feminist Philosophy of Religion: The Rationality and Myths of Religious Belief. Oxford, 1998) «одинокой женщине, вынужденной биться с чистым мышлением в ущерб своей полной реализации в качестве женщины-философа для того, чтобы преуспеть в академической дисциплине, которая настаивает на отказе от желания, любви и любой необузданной страсти во имя подлинной справедливости» (Ibid. P. xiii).

983

На каждой конференции, проводимой АФА и ААР, есть заседания по философии религии. Многие из бывших президентов АФА были философами религии (Филип Куинн, Роберт Ауди, Алвин Плантинга и др.).

К списку Ч. Талиаферро можно добавить англо-американское «Общество христианских философов» (Society of Christian Philosophers) и издаваемый ими журнал Faith and Philosophy. Из европейских аналогов можно указать журнал European Journal of Philosophy of Religion. – Прим. ред.

984

См.: Burtt E. A. Metaphysical Foundations of Modem Physical Science. A Historical and Critical Essay. London, 1932; Уайтхед А. Н. Наука и современный мир // Избранные работы по философии. М., 1990. С. 56–271.

985

Mandelbaum M. History, Man and Reason: A Study in Nineteenth-Century Thought. Baltimore, 1971. P. 28.

986

Кун Т. Структура научных революций. М., 1977. С. 131.

987

Кун Т. Структура научных революций. М., 1977. С. 180.

988

Фейерабенд П. Против метода. Очерк анархистской теории познания. М., 2007. С. 42.

989

Мое личное мнение таково, что Фейерабенд заходит слишком далеко в своем разоблачении научной объективности. Важную работу в области реалистической трактовки науки и философии в целом проделал Роджер Тригг.

См.: Trigg R. Reason and Commitment. Cambridge, 1973; Idem. Reality at Risk. London, 1989; Idem. Rationality and Science. Oxford, 1993. Хотя предложенное Триггом доказательство в пользу реализма является, с моей точки зрения, успешным, я полагаю, что в основном «постмодернистской» философии науки также удалось поднять здоровые, скептические вопросы о том, когда наука выступала средством конкретных идеологий. Например, см.: Keller E. F. Reflections on Gender and Science. New Haven, 1985; Harding S. The Science Question in Feminism. Ithaca, 1986. Чтобы получить комплексное представление об отношениях науки и религии, см.: Барбур И. Религия и наука. История и современность. М., 2000.

990

Линн Уайт возложил вину на христианство (см.: White L. The Historical Roots of Our Ecological Crisis // Science. Vol. 15. 1967. P 37), вызвав тем самым множество возражений. См.: Attfield R. Christianity // A Companion to Environmental Philosophy / Ed. by D. Jamieson. Oxford, 2001. P 96-110.

991

См.: LaiK. L. Classical China // A Companion to Environmental Philosophy. P 21–36; Dwivedi O. P. Classical India // A Companion to Environmental Philosophy. P 37–51; Chappel C. K. Janism and Buddhism // A Companion to Environmental Philosophy. P 52–66; Katz E. Judaism // A Companion to Environmental Philosophy. P 81–95; Haq S. N. Islam // A Companion to Environmental Philosophy. P 111–129. Также см.: Religion and Environmental Crisis / Ed. by E. Hargrove. Athens, 1986; Deep Ecology and World Religions / Ed. by D. L. Barnhill and R. S. Gottlieb. Albany, 2001; Worldviews and Ecology / Ed. by M. E. Tucker and J. A. Grim. Lewisburg, 1993.

992

Merchant C. The Death of Nature. San Francisco. 1980. P. 214.

993

См., например: Wynn M. God and Goodness. London, 1999.

994

См.: Gosling D. Science and Religion in India. Madras, 1976.

995

См.: Verhoeven M. Buddhism and Science // Religion East and West. Vol. 1. 2001.

996

Kenny А. Faith and Philosophy. New York, 1983. Р. 59.

997

Scruton R An Intelligent Person’s Guide to Philosophy. New York, 1996. P. 85–86.

998

Wolterstorff N. Analytical Philosophy of Religion: Retrospect and Prospect // Perspectives in Contemporary Philosophy of Religion / Ed. by T. Lehtonan, T. Koistiren. Helsinki, 2000.

999

См. работы Уильяма Элстона, Роджера Трисса, Майкла Лакса и Джеймса Харриса.

1000

Wolterstorff N. Analytical Philosophy of Religion… Р. 163–164.

1001

См., например: Mavrodes G. Some Puzzles Concerning Omnipotence // Philosophica Review. Vol. 72. 1963; Frankfurt H. The Logic of Omnipotence // Philosophica Review. Vol. 73. 1964; Savage W. The Paradox of the Stone // Philosophical Review. Vol. 76. 1967.

1002

Mackie J. L. Evil and Omnipotence. Mind. Vol. 64. 1955. Также см.: Idem. Omnipotence // Sophia. Vol. 1. 1962. В качестве ответа Макки см.: Plantinga A. God and Other Minds: A Study of the Rational Justification of Belief in God. Ithaca, 1967. P 156–183; Stever A. Once More on the Free Will Defense // Religious Studies. Vol. 10. 1974.

1003

См., например: Gibbs B. Can God Do Evil? // Philosophy. Vol. 50. 1975.

1004

См.: Morris T. V. Anselmian Explanations. Notre Dame, 1987; Schlesinger G. On the Compatibility of the Divine Attributes // Religious Studies. Vol. 23. 1987; Gellman J. Omnipotence and Impeccability // New Scholasticism. Vol. 51. 1977; Pike N. Omnipotence and God’s Ability to Sin // American Philosophical Quarterly. Vol. 6. 1969; Geach P Can God Fail to Keep a Promise? // Philosophy. Vol. 52. 1977.

1005

Подробнее о Христе и искушении см.: Swinburne R. The Christian God. Oxford, 1994. В качестве критической оценки см.: Martin M. The Case against Christianity. Philadelphia, 1991.

1006

В качестве хорошего примера точек соприкосновения библейских источников и философии сущностной благости Бога см.: Morris T. V. Anselmian Explanations (особенно главы «Бог Авраама, Исаака и Ансельма» и «Рациональность и христианское откровение»). Также см.: Hermes and Athena: Biblical Exegesis and Philosophical Theology / Ed. by T. P. Flint, E. Stump. Notre Dame, 1993.

1007

Особого внимания заслуживают следующие работы по философии религиозных писаний в теистической традиции: Abraham W. The Divine Inspiration of Holy Scripture. Oxford, 1981; Idem. Divine Revelation and the Limits of Historical Criticism. Oxford, 1982; Idem. Divine Discourse. Cambridge, 1995; Swinburne R. Revelation. Oxford, 1989; Hermes and Athena… 1993.

1008

См. анализ антропоморфного возражения Демея см. выше, в Главе IV.

1009

Подробнее о некоторых формальных парадоксах всеведения см.: Kvanvig J. The Possibility of an All-Knowing God. New York, 1986.

1010

Важную постановку этой проблемы см.: Pike N. Divine Omniscience and Voluntary Action // Philosophical Review. Vol. 74. 1965. P. 27–46. Литература по данному вопросу крайне сложна. См.: Kvanvig J. Resurrection, Heaven, and Hell // A Companion to Philosophy of Religion / Ed. by P. Quinn, C. Taliaferro. Oxford, 1997. В число ведущих философов, разрабатывающих эту проблематику, входят: Мэрилин Адамс, Р. М. Адамс, У Элстон, Д. Бейзингер, У Крэйг, Дж. Фишер, Т. Флинт, А. Дж. Фреддозо, П. Хельм, Э. Кенни, Н. Кретцманн, М. Линвилл, Дж. Р. Лукас, Дж. Мавродес, Н. Пайк, А. Плантинга, Ф. Куинн, Б. Рейхенбах, У Роу, Э. Виренга, Л. Загзебски.

1011

Zagzebski L. Recent Work on Divine Foreknowledge and Free Will // The Oxford Handbook of Free Will / Ed. by R. Kane. Oxford, 2002. P. 46–47.

1012

См.: Lucas J. R. The Freedom of Will. Oxford, 1970; Purtill R. Fatalism and the Omnitemporality of Truth // Faith and Philosophy. Vol. 5. 1988; Runzo J. Omniscience and Freedom for Evil // International Journal for Philosophy of Religion. Vol. 12. 1981; Prior A. M. The Formalities of Omniscience // Philosophy. Vol. 37. 1962.

1013

Что касается соответствующих антитеистических аргументов, см. четвертую и пятую части следующей работы: The Impossibility of God / Ed. by M. Martin, R. Monnier. Amherst, 2003.

1014

См.: Stump E., Kretzmann N. Eternity // Journal of Philosophy. Vol. 78. 1981; Idem. Prophecy, Past Truth, and Eternity // Philosophical Perspectives. Vol. 5. 1991; Idem. Eternity, Awareness and Action // Faith and Philosophy. Vol. 9. 1972. В качестве критики см.: Zagzebski L. The Dilemma of Freedom and Foreknowledge. Oxford, 1991; Hasker W. God, Time and Knowledge. Ithaca, 1981.

1015

Zagzebski L. Recent Work on Divine Foreknowledge and Free Will. P. 53–55. См. влиятельную статью, воскресившую проект Оккама: Adams M. Is the Existence of God a “Hard” Fact? // Philosophical Review. Vol. 76. 1967. Также см.: PlantingaA. On Ockham’s Way Out // Faith and Philosophy. Vol. 3. 1986.

1016

См.: Molina L., de. On Divine Foreknowledge / Trans. by A. Freddoso. Ithaca, 1988; Flint T. Divine Providence: The Molinist Account. Ithaca, 1998.

1017

Литература по данному вопросу обширна. Масло в огонь подлила следующая крайне актуальная статья: Frankfurt H. Alternative Possibilities and Moral Responsibility // Journal of Philosophy. Vol. 66. 1969. Что касается современных дискуссий, см.: Zagzebski L. Does Libertarian Freedom Require Alternate Possibilities? // Philosophical Perspectives. Vol. 14. 2000.

1018

См., например: Hoffman J., Rosenkrantz G. The Divine Attributes. Oxford, 2002; Morris T. V. Our Idea of God. Oxford, 1987; Wierenga E. The Nature of God: An Inquiry into Divine Attributes. Ithaca, 1989; Swinburne R. The Coherence of Theism. Oxford, 1977; Gale R. On the Nature and Existence of God. Cambridge, 1991; Hugh G. The Nature of God. London, 1995.

1019

Среди превосходных философов, критикующих различные теистические проекты, следует упомянуть: М. Брэггера, Д. Блументала, Р. Докинза, П. Дрейпера, Э. Флю, Р. Гэйла, Дж. Гаскина, П. Грима, Дж. Харриса, Т. Кэпитена, Э. Кенни, Р. Ла Круа, Р. Ле Пьюдевина, М. Левина, Дж. Л. Макки, Ч. Б. Мартина, М. Мартина, У Мэтсона, Х. Дж. Макклоски, К. Нильсена, Дж. Рейчелза, П. Ноуэлла-Смита, Д. О’Коннора, Э. О’Хэйра, Дж. Оппи, Д. Парфита, Т. Пенелхема, У Праудфуда, У Роу, Дж. Л. Шелленберга и др. Эти философы показывают, можно сказать, гибкость и универсальность нетеистических проектов. В качестве превосходной антологии некоторых лучших работ см.: The Impossibility of God… 2003.

1020

В качестве примера нового аргумента см.: Gale R., Pruss A. A New Cosmological Argument // Religious Studies. Vol. 35. 1999. P. 461–476; Idem. A Response to Oppy, and to Davey and Clifton // Religious Studies. Vol. 38. 2002. P. 89–99.

1021

Lockwood M. Consciousness and the Quantum World: Putting Qualia on the Map // Consciousness: New Philosophical Perspectives / Ed. by Q. Smith, A. Jolac. Oxford, 2003. P 447.

1022

См. работы Томаса Нагеля, Колина Макгинна, Фрэнка Джексона, Неда Блока и Галена Стросона.

1023

McGinn С. Mysterious Flames: Conscious Minds in a Material World. New York, 1999. Р. 15.

1024

См.: Swinburne R. The Existence of God. Oxford, 1979.

1025

См.: Wynn M. God and Goodness.

1026

Armstrong D. M. A Materialist Theory of Mind. London, 1968. Р. 30.

1027

См., например: Swinburne R. The Christian God; Morris T. V. The Logic of God Incarnate. Ithaca, 1986.

1028

См., например: Sheth N. Hindu Avatara and Christian Incarnation: A Comparison // Philosophy East and West. Vol. 52/1. 2002.

1029

Соответствующая литература слишком обширна, чтобы можно было ее здесь перечислить. В качестве полезного обзора см.: Shanley B. J. The Thomist Tradition. Dordrecht, 2002.

1030

В неполный список ученых, сыгравших в последние годы особую роль в повышении уровня исследований средневековой философии религии, входят: М. Адамс, Б. Дэвис, Т Флинт, А. Дж. Фреддозо, Х. Х. Э. Грасиа, Э. Кенни, Н. Кретцманн, М. Джордан, С. Макдоналд, Р. Макинерни, Р Сорабджи и Э. Стамп. См.: A Companion to Philosophy in the Middle Ages // J. J. E. Gracia, T. B. Noone. Oxford, 2003.

1031

Цит. по: Sharma A. A Hindu Perspective on the Philosophy of Religion. New York, 1991. P. 46. (Автор имеет в виду цитату из «Бхуридатта джатаки» (VI.208). – Прим. пер.)

1032

Radhakrishnan S. Notes // The Brahma Sutra. The Philosophy of Spiritual Life / Trans. by S. Radhakrishnan. London, 1960. P. 363.

1033

См., например: Bowker J. Problems of Suffering in the Religions of the World. Cambridge, 1970.

1034

См.: King-Farrow J. Evil and Other Worlds // Sophia. Vol. 6. 1967; Idem. Evil: On Multiple Placings in Time and Space // Sophia. Vol. 25. 1986. Хик утверждает, что после смерти следует ряд перевоплощений, завершающийся окончательным, предельным состоянием единства с Реальным или божественным: «В конечном счете ряд перерождений индивида завершается последней жизнью, после которой следует не еще одно воплощение, а достижение общего Видения Бога, или нирваны, или вечного сознания атмана в его отношении к предельной Реальности» (Hick J. Death and Eternal Life. New York, 1976. P. 464).

1035

Hick J. Death and Eternal Life, rev. ed. New York, 1987.

1036

См., например: McClosky H. J. God and Evil // Philosophical Quarterly. Vol. 10. 1960.

1037

Rowe W. The Problem of Evil and Some Varieties of Atheism // Philosophy of Religion: An Anthology / Ed. by C. Taliaferro, P. Griffiths. Oxford, 2003. P. 369.

1038

См.: Plantinga A. God and Other Minds, God, Freedom and Evil. New York, 1974; Idem. The Nature of Necessity. Oxford, 1974.

1039

Rowe W. The Problem of Evil and Some Varieties of Atheism. Р. 369.

1040

Rowe W. The Problem of Evil and Some Varieties of Atheism. Р. 370 (курсив мой. – Ч. Т)

1041

Rowe W. The Problem of Evil and Some Varieties of Atheism. Р. 370

1042

Ibid. Р 372. Аргумент Роу получает поддержку у Дж. Л. Шелленберга, утверждающего, что всеблагой Бог захотел бы, чтобы его творения понимали то великое благо, во имя которого зло становится допустимым.

1043

Walls J. Why Plantinga Must Move from Defense to Theodicy // Philosophy and Phenomenological Research. Vol. 51. 1991.

1044

Особенно см.: Swinburne R. Providence and the Problem of Evil. Oxford, 1998.

1045

Hick J. Evil and the God of Love. Thetford, 1974. P. 397 (курсив мой. – Ч. Т)

1046

Речь идет о Джоне Роте и его «теодицее протеста». См.: Roth J. K. A Theodicy of Protest // Encountering Evil / Ed. by S. T. Davis. London, 2001. P 1—20. – Прим. пер.

1047

Hick J. Critique by John Hick // Encountering Evil. P 29.

1048

Что касается других аргументов в пользу этого, см.: Geivett R. D. Evil and the Evidence for God. Philadelphia, 1993; Reichenbach B. Evil and a Good God. New York, 1982; The Problem of Evil / Ed. by M. Peterson. Notre Dame, 1992.

1049

Inwagen P, van. The Problem of Evil, of Air, and of Silence // Philosophy of Religion: An Anthology. P. 396. Аргументы, говорящие о том, что вообще любое зло фальсифицирует теизм, иногда называют априорными, логическими или дедуктивными аргументами. Аргументы, касающиеся вопроса о том, лишает ли количество якобы существующего зла теизм обоснования, иногда называют вероятностными, апостериорными или эвиденциальными аргументами.

1050

Inwagen P, van. The Problem of Evil, of Air, and of Silence // Philosophy of Religion: An Anthology. P. 395. Также см.: Tennant F. R. Philosophical Theology. Cambridge, 1956. Vol. 2. P. 180–208.

1051

О двух аргументах, связывающих появление наших личностей с прошлыми бедами, см.: Hasker W. On Regretting the Evils of This World // The Problem of Evil… 1992; Adams R.M. Existence, Self-Interest and the Problem of Evil // Nous. Vol. 13. 1979.

1052

См.: Hick J. Good, Evil and Mystery // Religious Studies. Vol. 3. 1968. Также см.: Hasker W. Suffering, Soul-Making and Salvation // International Philosophical Quarterly. Vol. 28. 1988; Idem. The Necessity of Gratuitous Evil // Faith and Philosophy. Vol. 9. 1992; Schellenberg J. L. Divine Hiddenness and Human Reason. Ithaca, 1993.

1053

Alston W. The Inductive Argument from Evil and the Human Cognitive Condition // Philosophy and Faith / Ed. by D. Shatz. Boston, 2002. P. 290–291.

1054

См.: Wykstra S. J. The Humean Obstacle to Evidential Arguments from Suffering: On Avoiding the Evils of “Appearance” // The Problem of Evil / Ed. by M. M. Adams, R. M. Adams. Oxford, 1990; Idem. Rowe’s Noseeum Arguments from Evil // The Evidential Argument from Evil / Ed. by D. Howard-Snyder. Bloomington, 1996; Plantinga A. On Being Evidentially Challenged // The Evidential Argument from Evil; Yandell K. The Problem of Evil // Philosophical Topics. Vol. 12/1. 1981; Dore C. Do Theists Need to Solve the Problem of Evil? // Religious Studies. Vol. 12. 1976.

1055

См., например: Schlesinger G. New Perspectives on Old-Time Religion. Oxford, 1988.

1056

Яркими представителями индивидуализма и холизма в экологической этике являются Том Риган и Дж. Б. Колликот соответственно. Марк Уинн активно использует экологическую литературу в следующей работе: Wynn M. God and Goodness… Именно на этом пересечении философии религии и экологической этики необходимо решать случаи, подобные предложенному Роу описанию страданий животного. В качестве примера общего призыва уделять серьезное внимание страданиям животных в философии религии, см.: Ferr F. Theodicy and the Status of Animals // American Philosophical Quarterly. 1986. Vol. 23. Также см. следующие три работы Джея Макдэниела: McDaniel J. Physical Nature as Creative and Sentient // Environmental Ethics. 1983. Vol. 5; Idem. A Feeling for the Organism // Environmental Ethics. Vol. 8. 1986; Idem. Of God and Pelicans: A Theology of Reverence for Life. Louisville, 1989.

1057

См.: Rowe W. Evil and Theodicy // Philosophical Topics. Vol. 16. 1988.

1058

См.: Katz S. The Shoah // History of Jewish Philosophy / Ed. by D. H. Frank, O. Leaman. London, 1997. P. 856.

1059

См.: Echoes from the Holocaust: Philosophical Reflections on a Dark Time / Ed. by A. Rosenberg, G. E. Meyers. Philadelphia, 1988; After Tragedy and Triumph / Ed. by M. Berenbaum. Cambridge, 1990.

1060

Cohn-Sherbok D. Jewish Faith and the Holocaust // Religious Studies. Vol. 26. 1990. P. 292–293.

1061

Adams M. Horrendous Evils and the Goodness of God // The Problem of Evil… 1990. P. 220.

1062

Также см.: Stoeber M. Evil and the Mystics’ God. Toronto, 1972.

1063

Ср.: Wolterstorff N. Suffering Love // Philosophy and the Christian Faith / Ed. by T. V Morris. Notre Dame, 1988; Creel R. Divine Impassibility. Cambridge, 1986.

1064

См., например: Noddings N. Evil and Ethical Terror // Women and Evil. Berkeley, 1989. Об опасностях теоретической теодицеи см.: Surin K. Theology and the Problem of Evil. Oxford, 1986.

1065

Что касается концепции уничтожения зла, см.: Chisholm R.M. The Defeat of Good and Evil // The Problem of Evil… 1990. Победа над злом не делает зло меньшим злом.

1066

См. аргументы Д. З. Филлипса в беседе с Джоном Хиком: Hick J. Rejoinder // Encountering Evil. P. 71–72.

1067

В качестве примера двух материалистических точек зрения на загробную жизнь см.: Inwagen P, van. The Possibility of Resurrection // International Journal for Philosophy of Religion. Vol. 9. 1978; Reichenbach B. Is Man the Phoenix? Grand Rapids, 1978.

1068

Интересная оценка взглядов двух участников этой дискуссии предлагается в следующей работе: Hall L. Swinburne’s Hell and Hick’s Universalism. Aldershot, 2003.

1069

См.: Hartshorne С. Omnipotence and Other Theological Mistakes. Albany, 1984.

1070

Однако есть как минимум одно исключение. Например, Джон Кобб допускает некоторую надежду на индивидуальное бессмертие в работе «Бог и мир» (Cobb J. God and the World. Philadelphia, 1969). В качестве показательной для философии процесса работы по проблеме зла см.: Griffen D. R. God, Power and Evil: A Process Theodicy. Philadelphia, 1976.

1071

Davies B. The Problem of Evil // Philosophy of Religion: A Guide to the Subject / Ed. by B. Davies. London, 1998.

1072

Ruse M. Can a Darwinian Be a Christian? Cambridge, 2001. P. x.

1073

См. предисловие к следующей работе: Oppy G. Ontological Arguments and Belief in God. Cambridge, 1995.

1074

Fraassen B., van. The Empirical Stance. New Haven, 2002. P. 1.

1075

Caputo J. The Religious. Oxford, 2002. P. 3.

1076

Smart J. J. C. Forrest on God without the Supernatural // Sophia. 1997. Vol. 36/1. P. 24, 36.

1077

Я должен добавить, что один из читателей более ранней версии настоящей главы высказал следующий комментарий: «Интеллектуальный поединок не так уж плох, если на кону находятся важные ценности. Начнем с того, что он помогает избежать физического боя».

1078

Rea M. World without Design: The Ontological Consequences of Naturalism. Oxford, 2002. P. 226.

1079

Две разных, но значимых работы о дружбе: Burrell D. Friendship and Ways to Truth. Notre Dame, 2000; Bobik J. Aquinas on Friendship with God // New Scholasticism. 1986. Vol. 60/3.

1080

См.: West J. The Politics of Revelation and Reason. Lawrence, 1996.

1081

См., например: Вебер М. Наука как призвание и профессия // Он же. Избранные произведения. М., 1990. С. 707–735.

1082

См.: Wallis R., Bruce S. Religion: The British Contribution // British Journal of Sociology. Vol. 40. 1989. P. 493.

1083

См.: Stark R., Finke R. Acts of Faith: Explaining the Human Side of Religion. Berkeley, 2000. Томас Нагель, политический либерал и атеист, предлагает следующий сомнительный комментарий по поводу интеллектуальных перспектив теизма: «Я хочу, чтобы атеизм был истинным, и мне не по себе от того, что некоторые из самых умных и хорошо образованных людей, которых я знаю, религиозны. Дело не в том, что я не верю в Бога и, естественно, надеюсь, что я прав в своей вере. Дело в том, что я надеюсь, что Бога нет! Я не хочу, чтобы Бог существовал, я не хочу, чтобы мир был таким» (Nagel T. The Last Word. Oxford, 1997. P. 130). Как заметил Пол Копан, если вы надеетесь, что некая точка зрения является ложной, значит, вы не уверены в том, что она является ложной.

1084

Сейчас П. Бергер (р. 1929) предпочитает говорить не о секуляризации, а скорее о «плюрализации» религиозной сферы. – Прим. пер.

1085

См.: Johnson P. The Study of an Encounter // Unsecular America / Ed. by R. J. Neuhaus. Grand Rapids, 1986. P. 84–85.

1086

Macedo S. The Politics of Justification // Political Theory. Vol. 18. 1990. P. 295.

1087

Idem. Liberal Virtues. Oxford, 1990. P. 41.

1088

Rawls J. The Idea of Public Reason Revisited // The Law of the Peoples. Cambridge, 2001. Р. 795.

1089

Audi R. The Place of Religious Argument in a Free and Democratic Society // San Diego Law Review. Vol. 30/4. 1993. P. 701.

1090

Дальнейшее развитие этой аналогии для философии религии будет опираться на поддержку конструктивного взгляда на религиозный опыт. Представьте себе, что у других разумных людей есть скромное, а не веское основание для благотворительной деятельности. Представьте человека, который разделяет эту точку зрения до тех пор, пока не приходит к выводу (посредством доказательства или религиозного опыта), что Бог призывает каждого к более высокому уровню ответственности. Будет ли у него недостаточно оснований выступать за более активную помощь голодающим?

1091

Taylor C. Sources of the Self: The Making of the Modem Identity. Cambridge, 1989. P. 27. Что касается систематической критики либерализма, см.: Eberle C. J. Religious Conviction in Liberal Politics. Cambridge, 2002.

Content

Чарльз Талиаферро
Доказательство и вера: философия и религия с XVII века до наших дней

Предисловие к русскому изданию

Введение

Глава І Самовластие блага в философии религии XVII века

Платон и гражданская война в англии

Платонизм, христианство и некоторые доказательства Божественного

Божественный свет

Достоинства человеческой природы

Понятие о телесном существовании

Человеческая свобода

Совместимость индивидуального и общественного благосостояния

Терпимость

Достоинства Божественного присутствия

Философия религии на практике

Три вызова

Новоевропейская наука и Бог

Радикальный скептицизм и вера

Откровения и религии

Пути к новоевропейской и современной философии

Глава II Картезианская философия религии

Декарт и королева

Декарт тогда и сейчас

Картезианская природа и амбиции

Картезианская методология

Субстанциальное «Я»

Метафизический индивидуум

Индивидуум и этика

Индивидуум как познающий деятель

Теистические аргументы

Теизм и истина

Аргументы в пользу дуализма

Бог и мир

Конвейевская когерентность

Непрочность философии религии

Мера для меры

Глава III Господство правил доказательства в ранней новоевропейской философии религии

«Опыт» Локка

Возражение Гоббса

Локковская строгая критика и толерантность

Ум Бога в англо-американском идеализме

Ранняя американская философия религии

Лейбиицебский идеализм: благо и очевидное

Знание Бога о мире

Бог как творец

Спинозовскии антисупранатурализм

Вероятность как путеводитель к сверхъестественной жизни

Философы и традиции: битва книг

Глава IV Юмовская философия религии

Жизнь и смерть в 1776 году

Юмовские мир и «Я»

Против доказательства от Божественного замысла

Космологическое доказательство

Проблема необходимости

Возражение от равенства возможностей

Возражение от частей и целого

Снова о замысле

История и чудеса в сфере природы

Абсолютное исчезновение личности и самоубийство

Идеальным наблюдатель

Добродетели исследования

Глава V Кантианская философия религии

Дружба в эпоху Просвещения

Вулканическая философия религии

Кант о трех классических теистических аргументах

Разум и противоречия

Моральная вера

Непостижимая благодать

Космополитизм и религия

Разум и романтизм

Глава VI Религия и философские боги и гиганты

Ум, доказательство и счастье

Натурализм в философии религии

Биология и теология

Социологический, политический и психологический натурализм

Гегелевский идеализм

Идеализм после Гегеля

Прагматизм в философии религии

Глава VII Континентальная и феминистская философия религии

Две реки

Субъективность в философии религии

Генеалогическая философия религии

Хайдеггер, Сартр, Камю, Бовуар

Веиль, Бубер, Левинас, Марсель

Гадамер, Рикер, Деррида, Фуко

Феминистская философия религии

Глава VIII Пять великих этапов

Ланч и мистическая поэзия

Позитивизм и философия религии

Контр-позитивизм

Витгенштейн и философия религии

В преддверии возрождения философии религии

Познание и традиция

Плюралистическая философия религии

Глава IX Религии, доказательство и легитимность

Чья «Энциклопедия»?

Академическая среда

Наука и религия

Назад – к началу

Божественные атрибуты

Теистические аргументы

Теистическая проблематика

Зло и философия религии: ситуационный анализ

Философия религии и дружба

Философия религии в общественной жизни

Приложение. Избранные современные философы

Избранная библиография

Примечания