Ричард Нельсон Фрай

Бухара в Средние века

На стыке персидских традиций и исламской культуры

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2016

* * *

Предисловие

Бухара в конце IX и на протяжении X в. превратилась в столицу восточноиранского культурного пространства и таким образом явилась наследницей многовековой, независимой от западноиранской традиции. В то же время Бухара стала символом нового порядка – исламского Ирана, который объединил прошлое с религией и цивилизацией, привнесенными пророком Мухаммедом. Это развитие, названное некоторыми учеными новоперсидским ренессансом, распространилось по всему Иранскому плато и за его пределами. Некоторые расценили это как противодействие иранского «национализма» арабскому исламу. Я же считаю, что это была попытка сохранить ислам, освободить его от арабского наследия и бедуинских традиций, сделав более богатой, более приспосабливаемой и универсальной культурой, чем он был до этого. Саманиды (династия из Балха, Афганистан, правившая в Средней Азии в 875–999 гг. н. э. – Пер.) показали путь примирения древних традиций с исламом, которому позднее последовали другие народы в самых отдаленных уголках исламского мира.

Бухара не потеряла своей значимости и после падения Саманидов в 999 г.; и в XVI в. снова стала столицей при узбекских правителях, оставаясь ею вплоть до русской революции. Однако золотой век Бухары пришелся на X столетие, когда во владениях Саманидов начала расцветать новоперсидская литература. После 999 г. Бухара повернула от Багдада в сторону Кашгара (столица Караханидского государства в Средней Азии тюркской династии Караханидов, царствовавших в 840–1212 гг.; в 960 г. Караханиды вместе со своими подданными приняли ислам, в 999 г. окончательно разгромили Саманидский эмират. – Пер.), а затем Каракорума (столица Монгольского государства; основан в 1200 г. как ставка Чингисхана; капитальную застройку в 1229 г. начал хан Угэдэй, третий сын Чингисхана. – Пер.). Она стала скорее частью южного аванпоста тюркской экспансии в Средней Азии, чем северным пограничьем ирано-исламского мира. Хотя кое-кто в Бухаре и по нынешний день продолжает говорить на персидском (или таджикском) языке (в настоящее время население Бухары состоит главным образом из узбеков, таджиков и персов-ирани. – Пер.), Саманиды оказались последней персидской династией в Средней Азии, и тюркизация земель между Оксом (нынешняя Амударья) и Яксартом (нынешняя Сырдарья), названных в этой книге Трансоксианой, после 999 г. стремительно продвинулась. Другим изменением стал поворот от централизованного чиновничьего государства Саманидов к раздробленным феодальным царствам Караханидов (или, как их еще называли, Илик-ханов или Али-Афрасиабов), основанным на среднеазиатском принципе двойного царствования. Однако в короткой книге о Бухаре мы не можем обсуждать проблемы среднеазиатских степей или обычаи кочевников, включая политическое устройство, тем более что значительная их часть освещена в других работах.

С моей точки зрения, исследователь исламской Трансоксианы сталкивается с другими проблемами и должен использовать другие методы для достижения своей цели, чем его коллеги, занимающиеся Древней Трансоксианой или историей Узбекистана начиная с Первой мировой войны. Историку Древней Трансоксианы следует использовать каждую крупицу имеющейся в его распоряжении информации, он должен выжать все возможное из надписей на глиняном черепке или на артефактах из археологических раскопок. Чтобы реконструировать прошлое, ему следует задействовать методы сравнительной лингвистики, антропологии, физической географии и множества других дисциплин. Историк Бухары Саманидов и ее окружения не должен пренебрегать информацией, предоставленной архитектурой, литературой и искусством, однако его основная задача состоит в сравнении различных версий событий, полученных из разных источников. Критический текстуальный анализ является его основным занятием. Исследователь Советской Бухары должен просеять массу информации и бесчисленных отчетов по экономической, политической и общественной жизни в городе. Его главная задача – подбирать и отсеивать информацию, а затем соединить отобранное в целостную картину ограниченного периода времени или ограниченной темы – такой, как землепользование и хлопок.

Не вызывает сомнения, что древнюю историю Бухары, принимая во внимание многочисленные пробелы в исламской истории, невозможно восстановить. Но тогда следует установить ограничения на изложение истории, определяемые целью или темой. В нашем случае это расцвет новоперсидского языка и литературы при дворе Саманидов и перемены в Трансоксиане под властью Караханидов. Если бы источники были более полными и предоставляли желаемую информацию, наша задача оказалась бы намного проще.

Одна из проблем наших источников – это отсутствие хронологической точности и использование предшествующих работ, ныне утерянных. Так, при изучении X столетия порой книга, написанная в XII или XIII в., будет содержать более давнюю и более достоверную информацию, чем схожая работа XI столетия. Большинство авторов брали свои данные из других книг, не упоминая их названия, и зачастую точные даты их не слишком заботили.

В работе над данной книгой я постарался интерпретировать данные из источников самого широкого спектра. Следуя принципу простоты и учитывая огромное количество данных, я искал способ объяснить роль средневековой Бухары в более широком контексте восточноисламского мира и тюркизации Средней Азии. Многое было опущено, но все же я надеюсь, что данное исследование окажется интересным и информативным.

Ричард Н. Фрай

Кембридж, Массачусетс

Там Самарканд в саду миндальном,

Бухарцы в сонном забытьи;

Купцы в чалмах, по тропам дальним

Влачатся вдоль Амударьи.

Оскар Уайльд. Ave Imperatrix

(Пер. Е. В. Витковского)

Глава 1

Древний оазис

Аристотель называет реку, несущую свои воды через Согдиану, Политимет – именем, данным ей македонцами.

Страбон 518

«Среди восточных стран Бухара возвышается, как купол ислама, и в тех краях подобна Багдаду. Вокруг нее исходит сияние великолепия учености ее врачей и законоведов, ее украшают высочайшие достижения образованности и исключительных знаний. В каждом столетии, начиная с древних времен, этот город служил местом, где собирались выдающиеся представители всех религий. Название Бухара происходит от слова «бухар», что на языке персидских жрецов-магов означает «сосредоточие учености». Слово это очень близко к слову на языке уйгурских и китайских идолопоклонников, называвших места своих богослужений, языческие храмы, тоже «бухар». Однако на период своего основания город назывался Бумиякат». Так писал персидский историк Джувейни (Малик ибн Мухаммед Джувейни (1226–1283) – персидский государственный деятель и историк, автор труда «История Мирозавоевателя») около 1260 г., через много лет после того, как монголы захватили и разграбили Бухару. Золотой век канул в Лету, однако Бухара никогда до конца не теряла своей значимости, вплоть до самого краха царской Российской империи в 1917 г.

Средняя Азия всегда сохраняла притягательность для жителей Запада, а города Самарканд и Бухара сияли парными бриллиантами в краю пустынь и оазисов. Жители влажных лесистых земель не могли испытывать ощущения чуда и благодарности того народа, который отвоевал маленький рай у песков пустыни и с трудом влачил ненадежное существование на орошаемых участках земли, постоянно противоборствуя природе. А поскольку в Средней Азии граница между степью и плодородными землями проходила точно по самому краю дарующей жизнь воды, для кочевников оазисы должны были казаться чем-то вроде рая по сравнению с негостеприимными пустынями, по которым они скитались.

По словам археологов, жители Азии на раннем периоде своего существования, по-видимому, спустились с гор, где научились возделывать землю и строить жилища, в более плодородные речные долины. Одна из таких долин Средней Азии возникла благодаря реке Зеравшан, текущей с Памира, «крыши мира», в пески пустыни Кызылкум.

В нынешнем оазисе Бухары не обнаружено поселений эпохи палеолита. Но это не означает, что в раннем каменном веке здесь не жили люди, хотя никаких свидетельств тому пока не обнаружено. Так как многие напластования древних поселений сосредоточены в хорошо орошаемых и возделываемых равнинных оазисах, только от глубоких раскопок можно было бы ожидать обнаружения очень древних останков. А поскольку повсюду в Средней Азии найдены орудия времен палеолита, можно предположить, что в Бухарском оазисе также находились древние поселения. Несколько предметов бронзового века свидетельствуют о существовании на данной территории поселений 2-го тысячелетия до н. э., однако не было произведено достаточное количество исследований или раскопок, чтобы мы могли составить картину предыстории Бухары. Нам остается довольствоваться ранней историей и оставить более древние периоды будущим исследователям доисторической эпохи этих земель.

Средняя Азия вышла на историческую арену, когда Кир (Кир II Великий (Куруш) – персидский царь из династии Ахеменидов, правил в 559–530 гг. до н. э. – Пер.) укрепил свою обширную империю. Однако Бухарский оазис не упоминался ни в Багистанской надписи Дария (иначе Бегистунская или Дариева надпись; самая значительная из древнеперсидских клинообразных надписей, вырезанная по повелению царя Дария I на Багистанской скале. – Пер.), ни в перечне персидских сатрапий, составленном Геродотом. Священная книга зороастрийцев, Авеста, тоже не дает сведений о Бухаре, поэтому мы можем предположить, что она входила в сатрапию Согдиана, о которой упоминают все приведенные выше источники. Историки Александра Великого также бесполезны для нас, поскольку от Арриана (Флавий Арриан – древнегреческий историк и географ, занимал ряд высших должностей в Римской империи. – Пер.) и Квинта Курция (Квинт Курций Руф – римский историк, написавший наиболее полную «Историю Александра Великого Македонского». – Пер.) мы знаем только то, что в нижнем течении реки Полидмет (Зеравшан) находилось множество поселений, впоследствии исчезнувших в песках или, в некий период времени, видимо поглощенных озером, названным Птолемеем Оксиана (Аральское море. – Пер.). Археологические свидетельства, хоть и фрагментарные, указывают на существование оросительных каналов и поселений задолго до прихода Александра Великого. К сожалению, мы не имеем относящихся к этому раннему периоду литературных источников.

Хотя у нас нет тому свидетельств, кажется вполне вероятным, что Бухарский оазис входил в Греко-Бактрийское царство, основанное колонистами и гарнизонами, оставленными Александром и ранними Селевкидами (династия правителей эллинистического государственного образования, основанного диадохом – полководцем Александра Македонского, Селевком (312 до н. э. – 83, 68–64 до н. э.). – Пер.) в Восточном Иране. В то время как цари Эвфидем, Деметрий и др. могли осуществлять прямое управление всей Согдианой, вполне вероятно, что различные оазисы Средней Азии установили собственную автономию даже под номинальной греко-бактрийской властью. Обнаруженные в Средней Азии греко-бактрийские монеты не могут служить доказательством непосредственного управления. В то же время нет ни малейшего сомнения в сильном влиянии эллинистической культуры. Наличие скульптур и настенных росписей из таких городов, как Эртам рядом с Термезом, Пенджикент и Варахша, подтверждают существенное влияние греческого искусства в Средней Азии за два века до христианской эры. Греческое влияние в Средней Азии, возможно, шло параллельно с эллинским влиянием в Северо-Западной Индии, которое позднее вылилось в гандхаранскую школу буддийского искусства.

Во II веке до н. э. в земли между Оксом и Яксартом вторглись кочевники с восточных окраин. Предположительно, в Бухарском оазисе они перешли к оседлому образу жизни, установив свою власть над местным населением. И вот впервые у нас имеются китайские источники, повествующие о землях Средней Азии. Примерно в 129 г. до н. э. китайский посол по имени Чжан Цзянь посетил Центральную Азию и обнаружил, что народ, называвшийся в китайских текстах юэчжи, уже занял значительные территории по берегам реки Окс. Позднее юэчжи захватили земли южнее Окса, и один из их кланов создал царство, известное в истории по его имени, Кушанское царство (кит. Гуйшуан, I–III вв. н. э. – древнее государство на территории современной Средней Азии, Афганистана, Пакистана, Северной Индии, период расцвета приходится на 105–250 гг. н. э.; Кушанское царство было основано кочевым индоиранским народом тохаров, кит. юэчжи – люди луны, пришедшим с территории, на которой сейчас находится Синьцзян-Уйгурский автономный район. – Пер.). С I по IV в. н. э. Кушанское царство являлось доминирующей силой, как в политическом, так и в культурном аспекте в Средней Азии и Афганистане.

При кушанах буддизм распространился в глубь Средней Азии и в Китай. Теперь, когда были обнаружены и частично расшифрованы надписи на языке кушанов (из Сурх-Котала в Северном Афганистане и других мест), мы можем дать более полную оценку важной роли этих преемников греков в Средней Азии. Вполне возможно, что именно при великом царе Канишке (чьи даты правления точно не известны, но который, видимо, правил в начале II столетия н. э.) кушанский письменный язык был упрощен при помощи видоизмененного греческого алфавита. Потому что найдены как греческие, так и кушанские легенды (совокупность всех грамматических символов на монетах. – Пер.) на ранних монетах Канишки, тогда как на более поздних этапах правления Канишки греческие надписи уже исчезли. Возможно, более значительным, чем все остальные культурные достижения, явилась роль Канишки в переводе буддистских текстов на кушанский, а затем уже на согдийский и китайский языки. Можно предположить, что многие из согдийских и китайских буддистских текстов из Китайского Туркестана были переведены с кушанских оригиналов, поскольку такие распространенные буддистские термины, как «сансара» – переселение души, «татхагата» – тот, кто пришел (один из эпитетов Будды. – Пер.), «клеза» – духовная нечистота, в согдийском и китайском переводах выдают оригинал из стороннего источника, которым, возможно, была кушанская школа переводчиков. И вполне вероятно, что в земли между Оксом и Яксартом именно при кушанах пришел буддизм.

Значение кушанов в истории оказалось недостаточно оцененным, и, вместе с новыми археологическими открытиями, наши знания о них как о посредниках между Индией, Китаем и Ближним Востоком становятся все более определенными. Обилие глиняных черепков кушанского периода в Бухарском оазисе, во многих искусственных могильных курганах, указывает на процветающую экономику тех времен. Возможно, именно в этот период мы можем найти признаки самых ранних свидетельств существования древних поселений на территории нынешней Бухары.

При раскопках одной из древнейших мечетей современной Бухары, Магоки-Аттар, советский археолог В. А. Шишкин углубился на 12 метров ниже поверхности, где были обнаружены обломки, датируемые, возможно, самым началом христианской эпохи. Мечеть Магоки-Аттар может быть идентифицирована как средневековая мечеть Мах, упомянутая исламскими авторами, которые сообщают, что она была построена на месте прежнего храма огня. Поскольку многие священные места часто продолжали сохранять свое предназначение даже при смене религий, о чем свидетельствует превращение языческих храмов в церкви или церквей в мечети, Магоки-Аттар, находящаяся ныне в центре города, возможно, расположена на месте прежнего буддистского монастыря. Таким образом, на месте храма огня некоего местного культа, который, в свою очередь, построили на месте вихары (санскритский и палийский термин для буддистского монастыря. – Пер.), была воздвигнута мечеть. Эти три религиозных пласта можно приблизительно сопоставить мусульманской, эфталитской (эфталиты, или белые гунны, – племенное объединение раннего Средневековья (IV–VI вв., создавшее обширное государство, в которое входили Согдиана и Бактрия, Афганистан, Гандхара и Северная Индия. – Пер.) и кушанской эпохам истории Бухары.

Дальнейшим указанием на правдоподобность приведенной выше гипотезы является вопрос о названиях Бухары. Во многих исламских источниках Бухару называют Бумиякат, но изучение средневековых исламских карт приводит к заключению, что Бумиякат являлся эквивалентом цитадели и что от мечети Мах – позднее Магоки-Аттар – Бумиякат отделял то ли водный поток, то ли канал. Таким образом, Бухара как поселение была чем-то отличным от Бумияката, и только позднее они слились в единое целое. Здесь нет возможности углубляться в причины такого предположения, однако оно прояснило бы сведения о Бухаре в наших источниках, особенно географических.

Интересно отметить, что в индийской провинции Бихар есть город Бухар, и считается, что оба названия происходят от «вихара», общепринятого названия буддистских монастырей. Вполне вероятно, что название Бухара (на тюркских диалектах «букар») стало производным от «вихара», поскольку называть место по наиболее значительному строению на нем не являлось такой уж необычной практикой. Более того, писатель периода Саманидов, аль-Хорезми, говорит, что «аль-бухаром» называют храм индийских идолопоклонников. Однако название Бухара в наших источниках встречается относительно поздно. Наиболее ранний источник, в котором появляется это название, – книга примерно 630 г. н. э. о странствиях китайского буддиста-паломника Сюань Цзана. Можно предположить, что монеты правителей Бухары, где встречается это название, более ранние, однако даты на них не отмечены.

Монеты эти являются любопытными копиями серебряных монет сасанидского правителя Ирана, Бахрама V, который правил примерно в 421–439 гг. н. э. и который, предположительно, вел завоевательную политику в Средней Азии. Наиболее ранние монеты Бухары этого вида имеют среднеперсидскую легенду, скопированную с монет Бахрама, а также легенду на местном бухарском диалекте. Последняя легенда гласит «царь Бухары», вслед за чем следует то ли имя собственное, Кана, то ли эпитет «кава» – героический, могущественный, местное название легендарных, великих правителей до и во времена пророка Заратустры. Тогда легенду можно трактовать как «царь, властитель Бухары». Однако средневековый историк Бухары, Наршахи (Мухаммад ибн Джафар Наршахи (899–959) – среднеазиатский историк X в., автор «Истории Бухары». – Пер.) упоминает правителя Бухары по имени Кана, который, по-видимому, не плод воображения или результат неправильного истолкования легенд на монетах из-за того, что последнее «а» на более поздних монетах исчезает. С различными видами монет доисламской Средней Азии необходимо еще много работать, но и они, как я предчувствую, выявят кушанские корни более поздних местных династий.

Можно предположить, что истоки Бухары как имеющего важное значение города, видимо, датируются концом V или началом IV в. н. э., когда под властью эфталитов находились большие территории Средней Азии. После победы Бахрама над эфталитами персидское влияние на Среднюю Азию, как свидетельствовало копирование его монет, значительно возросло. К тому же самому периоду археологи относят и некоторые основные сооружения длинных (общепринятый термин для крепостных стен большой протяженности. – Пер.) стен вокруг оазиса.

Крепостные стены Бухары, носившие курьезное название Канпирак – «Старуха», не являлись чем-то уникальным для Средней Азии. Антиох I (281–261 до н. э.) построил, согласно Страбону, стену вокруг оазисов Мерв (древнейший известный город Средней Азии на берегу реки Мургаб на юго-востоке Туркменистана) и Шаш (возле Ташкента); другие оазисы также были обнесены стенами. Вполне возможно, что длинные стены Бухары, раскинувшиеся на 250 километров вокруг оазиса, начали возводить еще до нашей эры, однако археологические свидетельства далеко не дают такой уверенности. Протяженные стены опоясывали орошаемую часть оазиса и, несомненно, служили защитой как от песков пустыни, так и от враждебных кочевников. Фрагменты стены, особенно в восточной и юго-восточной частях оазиса, сохранились и по сей день.

После арабских завоеваний стены несколько раз восстанавливались и надстраивались. Исламские источники сообщают нам, что грандиозное восстановление стен началось в 782 и длилось до 830 г. н. э. При процветающем правлении Саманидов крепостные стены запустили до состояния развалин и они больше не служили таким серьезным барьером, каким являлись в досаманидские времена. Разумеется, стены города поддерживались почти до наших дней, и средневековый географ Истахри писал, что в восточной части исламского мира нет второго такого хорошо укрепленного города, как Бухара. Не только сам город имел мощные стены, но и цитадель, где размещались правители, также служила надежным оборонительным сооружением.

Что касается эфталитов, то эти вторгшиеся с восточных окраин кочевники унаследовали не только роль кушанов, но, похоже, и их язык. Или, выражаясь точнее, они переняли иранский диалект Бактрии, использовавшийся кушанами и, соответственно, называвшийся кушано-бактрийским. Полагаю, было бы правильно разделить историю этой большой восточноиранской территории на кушанский и последовавший за ним позднее эфталитский периоды. Это никоим образом не исключает дальнейшее подразделение на подпериоды или другую общую точку зрения на историю Восточного Ирана, однако скудность источников ставит нас перед необходимостью упрощения попыток реконструкции истории. В персидском эпосе Фирдоуси (Мансур Хасан Фирдоуси Туси (935-1020); персидский поэт, автор эпической поэмы «Шахнаме» («Книга царей». – Пер.), ему приписывается также поэма «Юсуф и Зулейха», библейско-коранический сюжет об Иосифе) земли кушанов в нескольких местах сопоставляются, по всей видимости, с Бухарским оазисом, что не кажется неожиданностью даже позднее, при власти эфталитов.

Мы можем предположить, что эфталиты правили и в Бухарском оазисе, поскольку под их правлением находилось большинство других восточноиранских культурных областей, с середины V до середины VI в. н. э. Хотя среди эфталитов могли присутствовать тюркские или алтайские элементы, основная масса населения, скорее всего, являлась иранской по языку и, несомненно, по культуре. В средневековой истории Бухары Наршахи мы находим повествование, которое может поведать о свержении эфталитского правителя оазиса Бухары руками тюрков около 565 г. н. э. Выдержка принадлежит не перу Наршахи, а другому автору, аль-Нишапури, и является включением в сочинение первого. История рассказывает нам, что еще до существования города Бухары правитель всей области жил в городе Пайкане, что на юго-востоке оазиса близ реки Окс. Правитель, которого звали Абруи или, что более вероятно, Абарзи, так сильно притеснял людей, что они попросили помощи у тюркского правителя, который пленил и казнил Абарзи. Исследователи приложили немало усилий в попытках идентифицировать различных правителей с упомянутыми в данной истории. Основными источниками, крайне редко оказывающимися точными в том, что касается такой далекой от Китая части Средней Азии, служат китайские тексты. А поскольку одна из царских семей эфталитов носила имя Варз, то есть искушение видеть в Абарзи последнего эфталитского правителя Бухарского оазиса.

Несмотря на то что тюрки осуществляли свой сюзеренитет над Бухарским оазисом, реальная власть, по-видимому, сосредоточилась в руках местных династий, сформировавшихся в IV или V столетии, вслед за распадом Кушанского царства на различные княжества, по крайней мере севернее реки Окс. И снова прямых свидетельств длительного существования династии Бухарского оазиса не найдено, и нам известно это только из арабских и персидских источников. Данным источникам династия известна лишь как худа (властители) Бухары. Однако на монетах этих правителей мы находим согдийское слово, обозначающее царя, что является одной из деталей, указывающих на то, что местным языком был согдийский диалект. Властители Бухары продолжали править и в исламские времена, из чего можно заключить, что арабское правление осталось таким же, как и при тюрках; и те и другие правили через местные династии.

Повествования, прославляющие прошлое города, часто обнаруживаются в местных средневековых повествованиях о разных городах Ирана, и, перед тем как использовать их в качестве источника, истории эти необходимо тщательно изучить. Повествования о доисламском прошлом, которые не содержат явной тенденциозности или предвзятости, могут рассматриваться более правдоподобными, чем рассказы, указывающие на моральные устои или чрезмерно превозносящие личность или место. Следовательно, информацию о доисламской Бухаре, найденную в истории Наршахи и повторенную в других исламских источниках, можно рассматривать достоверной по существу до тех пор, пока не доказано обратное. Из нескольких источников нам известно, что столица, Пайкан, была захвачена Бахрамом Чобином, военачальником сасанидского царя Ормизда IV около 589 г. н. э. Противником Бахрама мог быть некий важный тюркский властитель или просто местный лидер. Имена – Шаба и его сын Пармудха (с вариантами), – которые появляются в источниках, не подлежат здесь обсуждению. В отношении данного периода истории существует слишком много неопределенности, и для нашего исследования Бухары нам не следует строить догадки на деталях. Как бы там ни было, после этого времени Пайкан утратил свое значение, а другие города оазиса, среди которых и Бухара, пошли на подъем.

Согласно тексту Нишапури (в книге Наршахи), существовал царь Бухары по имени Мах, в честь которого позже назвали городскую мечеть. Другой царь Бухары упоминается на серебряном сосуде, хранящемся в Эрмитаже, в Ленинграде. Прочтение его имени точно не известно, однако оно могло бы звучать приблизительно как Дизои. Наршахи также упоминает правителя по имени Кана, чье имя, как мы уже говорили, предположительно возникает на монетах. Ни одно из этих имен не является точным, и мы можем только предполагать, что такие цари властвовали в Бухаре в VI и VII вв. Можно с уверенностью сказать, что в Бухаре существовали местные династии, но неясно, насколько большой частью оазиса правил властитель города. Скорее всего, другие города оазиса имели собственных правителей, поскольку из исламских источников нам известно о правителе города Варанда в северной части оазиса. Более того, Наршахи говорит, что город Рамитин являлся столицей Бухарского оазиса, а когда-то прежде резиденцией правителей считался город Варахша; все это указывает как на разных правителей, так и на смену столиц. Однако ко времени арабских завоеваний Бухара была главным городом оазиса.

Глава 2

Становление ислама

Что проку лицом обращаться к михрабу?

С Тараза идолами сердце мое, с Бухарой.

Рудаки

Когда арабы под предводительством наместника Хорасана (исторической области в Восточном Иране) Убайдаллы ибн Зияда в 674 г. впервые появились под стенами Бухары, они обнаружили, что вместо недавно почившего царя городом правит царица. Имя царицы, несомненно незаурядной личности, было то ли Хтк, то ли Кбх, и произношение его остается неизвестным. Множество местных конфликтов делают историю арабских завоеваний довольно запутанной, и мы не можем быть уверены в последовательности событий. Вполне вероятно, что Бухара выплачивала дань арабам под предводительством Убайдаллы, но не была оккупирована завоевателями. Последующие наместники совершали набеги на земли за Оксом, однако их завоевания оставались по большей части не закреплены, в основном из-за гражданской войны, вспыхнувшей после смерти главы Омейядского (Дамасского. – Пер.) халифата Язида бен Муавии в 683 г. Как результат, Средняя Азия оказалась свободной от арабского господства на целое десятилетие.

Нам неизвестно, что произошло в Бухаре. Вполне возможно, что царица правила Бухарой более тридцати лет, но хронология событий выглядит запутанной, и легенды, сложившиеся вокруг образа царицы, значительно продлевают сроки ее правления. Известно лишь о некоем худа (правитель, например Бухар-худа) из Варданы, правителе города Вардана, носившего также имя Хнк – удивительно созвучно имени царицы, – как об основном противнике арабов. Имеющийся в источниках Бухар-худа, по имени Хнк, Хамик или абу Шакр (отец Шакра), возможно, был тем самым правителем Варданы, а может, и совершенно другой личностью. К сожалению, источники лишь упоминают эти имена, но ничего не сообщают о них. Не исключено, что в Бухарском оазисе царствовало несколько правителей, и, вероятно, на трон столичного города имелось несколько претендентов.

Набеги арабского наместника Хорасана, Умайя ибн Абдаллаха, с 692 по 697 г., показали неэффективность, и халиф Абд аль-Малик передал Хорасан в подчинение Ираку во главе с его сильным и способным наместником, знаменитым Аль-Хаджадж ибн Юсуфом. Последний назначил в Хорасан достойного заместителя, который окончательно завоевал и оккупировал земли севернее Окса. В 706 г. Кутейба ибн Муслим после длительной осады захватил Пайкан и в 709 г. взял Бухару. Он также захватил Самарканд и расширил арабские территории на восток намного дальше, чем этого когда-либо достигали предыдущие набеги.

При правлении Кутейбы происходило укрепление гарнизонов и ислама в Бухаре и других городах Трансоксианы. Из источников мы узнаем, что Кутейба отводил отдельные части Бухары разным арабским племенам, что придавало завоевателям силу и сплоченность. Хаджадж и Кутейба оба были способными людьми, и их дипломатичность – как в способности идти на компромисс, так и в привлечении в армию множества неарабов – являлась главной причиной успеха ислама в Средней Азии. Позднее такая политика вызвала резкое недовольство среди некоторых арабов и стала фактором, приведшим к гибели Кутейбы от рук его врагов в 715 г.

Кутейба построил в Бухаре мечеть и разместил гарнизон внутри города. Различные источники доносят до нас, что эти деяния не только сделали Бухару важным военным опорным пунктом мусульман, но заложили основу для ее роли в качестве центра исламского образования. Наршахи повествует, что Кутейба предложил вознаграждение в 2 дирхема (первоначально арабская серебряная монета, введенная в обращение в конце VII в.; видоизмененная греческая драхма. – Пер.) каждому, кто приходил в великую мечеть Бухары по пятницам. Из чего можно сделать заключение, что в Бухаре, как и повсюду, низшие классы тянулись к исламу и число мусульман росло. Однако это не означает, что в ислам обращались одни лишь бедняки; хотя, скорее всего, аристократия оказалась в меньшей степени к этому расположена.

Кутейба назначил в города Трансоксианы военных наместников, чья основная обязанность заключалась в контроле сбора налогов и обеспечении защиты от врагов. Обычно местные династии продолжали существовать бок о бок с арабскими наместниками, и в Бухаре продолжала процветать династия бухарских худа. Нет уверенности в том, что правитель Бухары, Тугшада, был посажен Кутейбой на трон вместо своего противника, правителя Варанды, имевшего претензии на власть в Бухаре, но Кутейба, безусловно, поддерживал Тугшада. О произношении его имени можно спорить, поскольку у нас есть китайские и арабские варианты, но мы остановимся на произношении, принятом в основных нефундаментальных работах. Похоже, что Тугшада правил Бухарой более тридцати лет. Наршахи пишет, что он правил тридцать два года (707–739) и изначально был посажен на трон Кутейбой.

Наршахи сообщает любопытную историю о Тугшада, случившуюся через некоторое время после смерти Кутейбы. Примерно около 730 г. н. э. (точная дата не известна) арабские миссионеры предприняли попытку обратить в ислам еще большее число жителей Средней Азии, и их усилия увенчались успехом. Тугшада пожаловался наместнику Хорасана, что многие приняли ислам лишь затем, чтобы избежать налога, наложенного на немусульман. Наместник написал своему подчиненному, наместнику Бухары, приказав арестовать вновь обращенных мусульман и передать Тугшада. Последний многих из них казнил, а оставшихся отправил в качестве пленников наместнику Хорасана. Хотя конкретные детали истории могут оказаться неточными, вся она в целом – изложенная также и в нескольких арабских повествованиях – показывает, что проблемы обращения в ислам и сбора налогов беспокоили представителей как местной, так и арабской власти. И, как обычно, доходы государственной казны оказались важнее всего остального.

Что касается Кутейбы, то обращение местных жителей в ислам обеспечило его, наряду с арабскими, местными вспомогательными войсками. Численность неарабских войск, называвшихся мавали – подопечные, выросло, и они оказали значительную помощь в укреплении и поддержании власти арабов. Арабы, вероятно, использовали персидский в качестве lingua franca (франкский язык; язык, используемый как средство межэтнического общения. – Пер.) со своими иранскими подданными в Средней Азии, как и в самом Иране, что способствовало распространению новоперсидского языка в землях, где местные жители объяснялись на согдийском и других диалектах.

После смерти Кутейбы позиции арабов сильно пошатнулись, и наступила череда непрерывных переворотов и сражений. Бухара оставалась в руках арабов, хотя другие районы время от времени обретали полную независимость. В китайских летописях есть записи о многих посольствах различных династий Средней Азии, обращавшихся к китайскому двору в поисках помощи против арабов. Даже Бухара, вместе с другими государствами, просила Китай о помощи в 718 и 719 гг. Вполне вероятно, что Тугшада вел двойную игру, поощряя других правителей на организацию сопротивления арабам с китайской или тюркской помощью, но затем, когда позиция арабов усиливалась, подтверждая свою преданность последним. Перемены в собственной арабской политике на Во стоке, отражающие позицию центральных властей Омейядского халифата в Дамаске, не способствовали примирению с местным населением.

Китайские источники сообщают нам, что царь Бухары отправил своего брата к китайскому двору, предлагая вассалитет. Что, по всей видимости, являлось частью общего бунта против арабов после нескольких поражений последних от рук тюрков, точнее говоря, от тюрков с севера и востока Трансоксианы. В 728 г. Бухара и большая часть Трансоксианы, за исключением Самарканда и нескольких мелких владений, освободились от арабской власти. Двумя годами позднее Бухара капитулировала перед арабской армией, однако Тугшада каким-то образом умудрился остаться у власти. На протяжении ряда лет арабам пришлось противостоять тюркам вместе со своими местными союзниками, и однажды мусульмане в Бухаре оказались осажденными тюркскими силами. Сражения продолжались до 737 г., когда тюрки отступили от Трансоксианы из-за внутренних неурядиц.

Новый – и последний назначенный Омейядами – наместник Хорасана, Наср ибн Сайяр, сумел повторить завоевания Кутейбы. Ему удалось это скорее посредством дипломатии, чем военной силы, поскольку сам он находился в Средней Азии во времена Кутейбы и был закаленным ветераном, прекрасно разбирающимся в местных неурядицах. Наср благоразумно издал указ о помиловании мятежников против арабского правления и установил приемлемые условия налогообложения для местных жителей. Во время своего возвращения из успешной экспедиции к реке Яксарет Наср встречался в Самарканде с каким-то бухарским вельможей и арабским наместником Бухары. И Наршахи, и арабские источники повествуют, как оба бухарских сановника жаловались на Тугшада и Васил бен Амра, прежнего арабского наместника Бухары. Поскольку Наср находился в близких дружеских отношениях с Тугшада, он не стал выслушивать их жалобы, и последние вскоре закололи кинжалами Тугшада и Васила и при этом были убиты сами. Это случилось примерно в 739 г., после чего Наср утвердил сына Тугшада правителем Бухары.

Ко времени смерти Тугшада в Бухаре установилось прочное арабское правление. Небезынтересно упомянуть переход правительственной системы отчетности с пахлави на арабский при Наср ибн Сайяре. Сначала халиф велел ему сместить всех немусульман с государственных должностей в Хорасане. Затем сделать официальным языком арабский – предположительно, вместо прежнего среднеперсидского, пахлави, хотя использование устаревшего парфянского отменено не было. Видимо, согдийский оставался официальным языком Трансоксианы, тогда как кушано-бактрийский с греческими буквами алфавита мог использоваться в районах современного Афганистана. Можно сказать, что под конец правления Омейядов в Бухаре процесс арабизации и исламизации превалировал над культурной и общественной жизнью города. И это вовсе не означало, что зороастрийцы, иудаисты, христиане или даже манихеи исчезли из города. Ислам укрепился, и начиная с этого времени арабский стал не только государственным языком, но и языком образования. Не исключено, что Тугшада был зороастрийцем, а не мусульманином, поскольку, согласно Наршахи и другим, после смерти слуги отделили плоть его тела от костей и доставили их в Бухару. Там их, по-видимому, запечатали в саркофаге, называемом астодан. Поскольку погребальные обряды не являются заслуживающим доверия руководством, указывающим на вероисповедание покойного, мы не можем больше ничего добавить касательно веры Тугшада или религиозной ситуации в Бухаре в отношении немусульман.

Преемником Тугшада стал, согласно одним источникам, его сын, Бишр, или, согласно другим, другой сын, Кутейба. Возможно, это был один и тот же человек, или последний унаследовал трон после непродолжительного правления Бишра. В любом случае, судя по именам, по меньшей мере преемники Тугшада исповедовали ислам. И разумеется, Кутейбу назвали так в честь знаменитого арабского военачальника.

У нас нет возможности обсуждать здесь переворот Аббасидов (близкая родственная ветвь пророка; Аббас – родной дядя Мухаммеда. – Пер.) и всевозможные межплеменные конфликты среди арабов. Я считаю, что роль межплеменных конфликтов, хоть они и были важны при восстании Аббассидов, сильно преувеличена. Падение Омейядов и становление халифата Аббасидов затрагивало нечто значительно большее, чем склоки между северными и южными племенами арабов. Однако мы должны сосредоточить свое внимание на Бухаре.

Когда Абу Муслим, аббасидский предводитель Хорасана, в 748 г. вынудил Насра эвакуировать войска из провинции, Бухара осталась предоставленной самой себе. Араб по имени Шарик ибн Шейх аль-Махри завладел городом в 750 г. и поднял знамя шиитов, сторонников рода Али (другая родственная ветвь пророка Мухаммеда. – Пер.). В результате Абу Муслим послал армию против Бухары, правитель которой Кутейба ибн Тугшада присоединился к аббасидским силам, когда те взяли город в осаду. Наршахи пишет, что сторонники Кутейбы были из поместий вне стен Бухары и что среди них не имелось арабов, между тем как в самом городе находились как арабы, так и местные жители. Представляется возможным, что сторонники Шарика происходили из городских сословий, в то время как аристократия поддерживала Кутейбу ибн Тугшада, который являлся приверженцем Абу Муслима. Сражение было жестоким и яростным, однако смерть Шарика проложила путь к победе сил Аббасидов. Часть города сгорела во время битвы, и многие предводители мятежа Шарика подверглись казни после захвата города.

После захвата Бухары аббасидские армии подчинили и всю остальную Трансоксиану; даже китайская армия потерпела поражение от арабов в 751 г. Возможно, некоторые из местных правителей надеялись на китайскую помощь против сил Аббасидов, поскольку нам известно об отправленных в этот период в Китай посольствах нескольких местных государств, включая Бухару. Похоже, по причине неописуемой ярости Абу Муслима на эту антиаббасидскую коалицию правителя Бухары, Кутейбу отправили на смерть в 751 или 752 г. Несколько источников утверждают, что Абу Муслим лишил его жизни, потому что тот отступился от ислама («Несколько времени он был мусульманином, но отрекся от ислама во время Абу Муслима, – да будет к нему милостив Бог. Абу Муслим узнал об отступничестве Кутейбы и убил его» (Наршахи. История Бухары. – Пер.). Возможно, это правда, однако не следует упускать из виду и политические обстоятельства.

Вместе с укреплением халифата Аббасидов восточные земли, Хорасан и Трансоксиана, обрели более значительную роль в судьбах исламского мира. Знаковой переменой стало перемещение столицы из Дамаска в Багдад. Теперь при дворе в Багдаде сильно возросло иранское влияние, и можно предположить, что процесс взаимопроникновения и ассимиляции исламской и иранской культур в провинциях пошел быстрыми темпами. История Трансоксианы при ранних Аббасидах больше не история борьбы «арабов против местных жителей», а летопись мусульманских политических или религиозных мятежей против центральной власти. В первое десятилетие после становления халифата Аббасидов в китайских хрониках упоминалось несколько посольств царя Бухары в Китай. Впоследствии они прекратились, поскольку значимость как Китая, так и местных царств Средней Азии для дел Трансоксианы пошла на спад.

Примерно с 751 по 757 г. Бухарой правил, скорее всего, некий Сакан, еще один сын Тугшада. Это имя может считаться тюркским именем Арслан, поскольку последнее упомянуто в китайских хрониках, но это весьма сомнительно. О его правлении не сохранилось никаких записей, но при его преемнике, Баньяте, также сыне Тугшада (приблизительно 757–782 гг.), в Бухаре произошел ряд мятежей. В начале его правления арабский наместник Бухары был казнен своим начальником, наместником Хорасана, из-за шиитской активности. На самом деле приверженцы шиитской ветви ислама всегда были головной болью центральных властей, однако не они одни создавали проблемы. В 777 г. хариджиты, ультраконсервативная, но весьма активная исламская секта под руководством некоего Юсуфа аль-Барма, подняли мятеж в Бухаре. Вскоре его схватили и казнили, однако другие бунтовщики были готовы подхватить знамя мятежа.

Наиболее значительным стало восстание, поднятое немусульманином по имени Муканна (хорасанский проповедник, руководитель сектантского течения и восстания против Аббасидов, которое в правление халифа аль-Махди охватило всю Трансоксиану. – Пер.), продолжавшееся с 776 по 783 г. и нашедшее множество сторонников в поселениях Бухарского оазиса. Однако сам город оставался под контролем Аббасидов в качестве центра операций против мятежников. О Муканне написано многое, поскольку он проповедовал коммунистическую социальную доктрину, даже совместное владение женами, и искренне верил в метемпсихоз (учение о переселении душ умерших в новые тела людей, животных или растений), заявляя, что сам он является реинкарнацией прежних пророков и даже самого Абу Муслима. Его последователей называли «одетыми в белое», и, несомненно, в их число входило множество инакомыслящих политического, социального и религиозного толка. Потребовалось несколько лет сражений в Бухарском оазисе – как и по всей Трансоксиане, – пока Муканна не был убит, а его сторонники рассеяны.

От Наршахи нам известно, что Баньят сочувствовал последователям Муканны, в результате чего был казнен по приказу халифа Махди примерно в 782 г. В том, что касается его смерти, у Наршахи серьезная путаница, ибо он уверяет, будто Сакан также был предан смерти по указанию халифа. Так как последовательность правителей и хронология смешались, остается лишь строить догадки. Поскольку обоих правителей, как утверждалось, казнили в городе Варахша, в котором советские археологи производили раскопки, мы можем предположить, что двор правителей Бухары – по крайней мере, при исламском правлении – находился, скорее всего, в Варахше, а не в самой Бухаре. Такое предположение вполне соответствует как многим разрозненным литературным записям, так и результатам раскопок, где ос танки стенных росписей и изысканные украшения по штукатурке подтверждают великолепие, если не могущество местных династий Бухары.

Наршахи сообщает нам, что Баньят находился в своей цитадели в Варахше, где попивал со своими сотрапезниками вино, когда заметил быстро приближающихся всадников. Он поинтересовался, не от халифа ли они прибыли, когда те приблизились и, ни слова не говоря, выхватили мечи и срубили Баньяту голову. Так закончил жизнь последний из правителей Бухары, поскольку его преемники больше не обладали властью и даже их земельные владения и имущество были сильно урезаны. Однако монеты надолго пережили влияние династии.

Чеканка монет средневековой Бухары чрезвычайно важна из-за той роли, которую она играла в качестве основы для изготовления серебряных монет в большей части Трансоксианы в исламские времена. Монеты на протяжении длительного времени остаются теми же самыми по своей сути, изменяясь только в части легенд и сплава металлов. На реверсе изображен алтарь огня, обрамленный с обеих сторон узорами, тогда как на аверсе вычеканен правый профиль царя в венце, совершенно очевидно скопированный с Бахрама V (421–439), сасанидского правителя. Мы можем с большой долей вероятности утверждать, что самые ранние серебряные монеты Бухары такого типа датируются неким временем позднее 439 г., но насколько позднее? На самом деле изучение монет Яздагира II (438–457) и Балаша (484–488) указывает на близкое сходство в венцах всех трех правителей и в общем типе монет. Можно предположить, что серии монет бухарских худа появились где-то перед самым началом VI столетия, хотя нельзя исключить, что Наршахи прав, когда говорит, что первым правителем, начавшим чеканить монеты в Бухаре в 40-х гг. VII в., был Кана. Трудно поверить, будто до этого не существовало другой чеканки, хотя, опять же, Наршахи может быть прав в своем утверждении, что ранее в Бухаре ходили монеты Хорезма (и других городов Средней Азии?).

Когда появились арабы, в обращении находились монеты Бухар-худа, и завоеватели продолжали их чеканку. По монетам можно проследить развитие от легенд пахлави ко всем легендам Бухары и ко всем арабским легендам. Я считаю, эти перемены зеркально отражают эволюцию Бухары от местного центра под сильным влиянием Сасанидов к важному панисламскому центру (панисламизм – религиозно-политическая идеология, в основе которой лежат представления о духовном единстве мусульман всего мира вне зависимости от социальной, национальной или государственной принадлежности и о необходимости их политического объединения под властью высшего духовного главы, халифа. – Пер.).

Хотя, как мы уже упоминали, до сих пор остаются неясности относительно точного прочтения бухарских письмен на монетах, их широкое распространение во времена Аббасидов не подлежит сомнению. Исследования советского нумизмата Е. А. Давыдовича убедительно показывают, что все три типа монет Бухар-худа находились в обращении в различных частях Средней Азии в IX и X вв., отличаясь лишь номинальной стоимостью. Монеты, называемые в источниках «массайяби», «гхитрифи» и «мухаммади», хоть и похожие по внешнему виду, отличались качеством сплава – возможно, в приведенном выше нисходящем порядке. «Гхитрифи», в частности, использовались в районе Бухары, а «мухаммади» в Согдиане. Все эти «серебряные» монеты, или дирхемы, были не чисто серебряными, и их стоимость по отношению к более чистым дирхемам остальной части халифата время от времени значительно варьировалась. В любом случае Бухара, по всей видимости, изготавливала свои монеты для местного обращения внутри Трансоксианы даже в поздние исламские периоды, что указывает на растущую значимость города.

Возвращаясь к истории Бухары, мы видим, что столетие между казнью Баньята и приходом Исмаила Самани (эмир из династии Саманидов, основатель государства в Средней Азии. – Пер.), оказалось относительно менее насыщенным событиями периодом по сравнению с более ранней историей.

С 806 по 810 г. внук Насра ибн Сайяра, Рафи, поднял мятеж. Вначале он захватил Самарканд. Жители Бухары и других городов Средней Азии поддержали его против Аббасидов, однако восшествие на престол халифа Мамуна восстановило мир и положило конец мятежу. Помощь тюрков с севера и востока обоим мятежам – Муканны и Рафи – предрекала более позднюю обширную тюркскую миграцию на Ближний Восток. Кочевники оставались постоянной угрозой безопасности оазисов, настолько сильной, что правителям приходилось предпринимать серьезные меры ради защиты от них. Крепостные стены Бухарского оазиса в рассматриваемый период времени перестроили; укреплялись также и другие оазисы Трансоксианы.

Стены Бухарского оазиса, Канпирак, защищали большую часть жилых районов. Наршахи отмечает, что ежегодное поддержание стен требовало немалых расходов и привлечения значительной рабочей силы. Несомненно, поддержание стен ложилось тяжким бременем на плечи народа, хотя бастионы защищали от набегов тюрков-кочевников, которые до этого появлялись всегда внезапно, грабя поселения и уводя пленников. Не вызывает сомнения, что оазисы Средней Азии нуждались в постоянной защите от набегов кочевников, отсюда и возникновение необходимости в прочных стенах. Дома строили с толстыми стенами, окружавшими жилища и дворы с садами, тогда как узкие извилистые улочки предоставляли их обитателям большую безопасность. Более того, сам город окружали прочные стены, а резиденция правителя в цитадели также была надежно укреплена.

В Бухаре цитадель находилась на возвышенности, доминирующей над городом, и включала в себя тюрьму, мечеть, а также правительственные учреждения и резиденцию самого правителя. Из археологических экспертиз нам известно, что основными строительными материалами являлись глина, штукатурка и дерево. Действительно, не камень, а кирпич был главным материалом во всем иранском мире и вокруг него, от Месопотамии до Индии и Китая.

Возможно, украшенные карнизы, роспись по штукатурке и настенная живопись дворца Бухар-худа в городе Варахша выглядели столь же искусными и восхитительными, как и любые другие в ближайшей империи Сасанидов. Советские раскопки в Хорезме, Согдиане и других местах начали приоткрывать завесу над размахом и богатством доисламской культуры Трансоксианы, важного центра самостоятельной цивилизации, а не просто продолжения сасанидского Ирана на северо-восток. Несомненно, влияние Ирана было огромным, что можно видеть по произведениям искусства, чеканке монет и конечно же новоперсидскому языку, развившемуся в Средней Азии, однако «феодальная» культура местных правителей оставила свой отличительный отпечаток.

Не исключено, что весь персидский эпос, переложенный Фирдоуси на стихи, имеет свои корни в феодальной восточной части Ирана. Определенно, географические места, насколько они могут быть установлены в эпосе, изначально соотносятся с Восточным Ираном. Из отчетов китайских буддистских паломников можно заключить, что буддизм в Трансоксиане уступал по значимости некоему подобию зороастризма. Ввиду того что Бухара не относилась к Сасанидской империи, было бы рискованно приравнивать превалирующее в Средней Азии вероисповедание к государственной религии Сасанидов. Нарахши предполагает, что жители Бухары, до того как стали почитателями огня, являлись идолопоклонниками. Из разрозненных фрагментов в источниках можно предположить, что основная часть населения следовала местному культу, в котором важную роль играла мифическая – или эпическая – фигура Сиявуша (авест. черный конь; в иранской мифологии сын легендарного царя Ирана Кей-Кавуса и отец Кей-Хосрова; в поэме Фирдоуси выступает как образец чистоты, оклеветанный мачехой и погибший на чужбине; в образе героя Сиявуша воплощен образ умирающего и воскресающего божества, которому поклонялись в Средней Азии до ее исламизации. – Пер.). Нет причин сомневаться в утверждениях некоторых персидских и арабских источников, что заупокойные тризны по Сиявушу были хорошо известны и на его могиле близ Бухары проводились обряды жертвоприношения.

О пышности и великолепии дворов правителей Средней Азии можно судить по настенной живописи, обнаруженной археологами в городе Варахша в Бухарском оазисе, в Пенджикенте восточнее Самарканда и в Балалык-Тепе севернее Термеза. Хоть и не датирующиеся одним и тем же периодом, все они отражают доисламскую культуру Средней Азии. Изысканные наряды, говорящие о высокоразвитом ткацком производстве, особые плоские чаши для питья и висящие на талии мечи или кинжалы характерны для настенной живописи. Нам известно, что сасанидские цари имели обыкновение одаривать своих фаворитов серебряными чашами для питья, и в настенной росписи мы находим изображения похожих сосудов. Должно быть, пить вино из них было неудобно, однако стиль и мода зачастую идут вразрез с удобством и полезностью.

Можно предположить, что при вечерних пиршествах аристократии присутствовали барды. В Согдиане найдены фрагменты истории о Рустаме, которые отличаются от истории о Рустаме в «Шахнаме» Фирдоуси. Возможно, Рустам, великий герой, если вообще не главный персонаж персидского эпоса, изначально являлся сакским князем из Средней Азии (др. – перс. Saka, лат. Sacae – собирательное название группы ираноязычных кочевых и полукочевых племен с I тысячелетия до н. э. до первых веков н. э. в античных источниках; и древними авторами, и современными исследователями саки, наряду с массагетами, считаются восточными ветвями скифских народов. – Пер.). Несомненно, что легенды о нем были распространены в Бухарском оазисе не только до, но и после ислама.

От Нарахши и других нам известно, что аристократия Бухары по большей части проживала в имениях вне города. Здесь они держали свои небольшие дворы, охраняемые стражами или слугами, называемыми чакыр. Поскольку отсутствие единства между среднеазиатскими правителями и аристократией способствовало победам арабов, феодальный характер общественного устройства делал управление в Средней Азии крайне трудной задачей. Как только армии империи Сасанидов были разгромлены, арабы подчинили себе Иран, однако Средняя Азия оказалась более сложной территорией для управления. И сам ислам, и исламская культура изменились, прежде чем окончательно восторжествовали в восточной части халифата.

Ислам принес всему Ближнему Востоку, включая Трансоксиану, единство, которым там не обладали со времен Ахеменидов и Александра Великого. Более того, ислам еще более, чем эллинизм, обеспечил духовные и культурные связи, которые длятся и по сей день. Бухара, под властью своих местных правителей, являлась важным городом, местным центром, однако при исламе она превратилась во всемирный город, известный даже в таких дальних странах, как Китай и Испания. Золотой век Бухары совпал с расцветом новоперсидского языка и литературы, а также со всемирным распространением ислама. И в том и в другом Бухаре принадлежала важная роль.

Глава 3

Расцвет саманидов

О Бухара! Возликуй и пребудь в веках!

Эмир к тебе, радуясь, держит путь.

Эмир – кипарис, а Бухара – сад.

Кипарис возвращается в свой сад.

Эмир – месяц, а Бухара – небеса.

Месяц восходит на небеса[1].

Рудаки

В IX в. Бухара значительно разрослась. Если в доисламские времена базарная площадь располагалась вне стен города, к IX столетию не только площадь, но также многие предместья вместе с древним, изначальным городом – шахристаном вошли в городскую черту. Цитадель, арг, не относилась к шахристану, являясь отдельным от него объектом. К концу IX в. весь город имел две стены, внутреннюю и внешнюю, с одиннадцатью воротами каждая, названия которых приводят как арабские, так и персидские географы.

Во времена Омейядов и ранних Аббасидов Бухара входила в состав обширной провинции Хорасан со столицей в Мерве. Когда наместники, эмиры Хорасана, сменили при Тахире – около 821 г., если не раньше, – свою резиденцию с Мерва на Нишапур, Бухарский оазис, по-видимому, получил отдельное от всей Трансоксианы административное управление, подчинявшееся напрямую наместнику Хорасана в Нишапуре. Интересно, что Бухар-худа обзавелись имением или дворцом Мерве в то время, когда последний был столицей Хорасана, возможно, как по торговым, так и по политическим мотивам.

Растущая торговая значимость Бухары также освещена в источниках. Особую важность в средневековом исламском мире имели ткани, и остатки шелковых и других одежд того периода указывают на высокий уровень развития ткачества и выделки. Бухарский оазис славился своей тканью занданиджи, названной так по поселению Зандани. Несколько фрагментов такой ткани хранятся в современных музеях. Наршахи пишет, что ткань эту отправляли в Индию и Ирак, поскольку она повсеместно высоко ценилась аристократами. Тот же Наршахи сообщает, что налоги в Бухаре собирались посланцами багдадского халифа не деньгами, а тканями и коврами. Писавший на арабском географ Макдиси приводит названия различных тканей как из Бухары, так и из соседних городов, которые отправлялись в другие места, принося таким образом немалый доход оазису.

Следует упомянуть и об оросительной системе Бухары, поскольку здесь, как и везде на Востоке, вода является кровью, питающей жизнь города. Бухарский оазис, посредством каналов, отводивших воду Зеравшана на поля, забирал ее столько, что сама река никуда не впадала. В стародавние времена Зеравшан стекал в озеро или топи, которые позднее исчезли из-за орошения земель. Знаменитая система подземных оросительных каналов, называвшаяся в Средней Азии кариз, не являлась необходимой для Бухарского оазиса, поскольку вода находилась рядом, прямо под рукой, и быстро расходовалась на полях. Наршахи повествует нам, что каждый водный поток в оазисе, за исключением одного, был вырыт руками человека, из чего следует, что изначально все они являлись оросительными каналами. Каналы оазиса, как и ворота крепостных стен, были хорошо известны географам, которые также приводят их названия. Согласно географу Якуту, Бухара славилась своими фруктами, которые отправляли для продажи в Мерв. Несомненно, плодородная почва щедро вознаграждала за вложенные в нее труд и заботу.

С ростом значимости города его роль в политических делах восточной части халифата стала более существенной. Члены старинного рода Бухар-худа получали должности в других частях халифата. Писавший на арабском великий персидский историк Табари упоминает Аббаса ибн Бухар-худа как важного чиновника халифата в 811 г., в 836 г. другой член рода, Мухаммед ибн Халид, назван военачальником, сражавшимся в провинции Азербайджан с мятежником по имени Бабак. После поражения Бабака он стал наместником Армении в 838 г., и армянские источники ссылаются на него как на Бухар-худа. Следует отметить, что влияние этого рода сохранялось и в Бухаре, поскольку Халид ибн Баньят рассматривался в качестве преемника своего отца Баньята, даже при том, что его реальная власть, должно быть, была невелика.

Аристократия, или дехкане, владели большей частью земли и являлись «спинным хребтом» общества (первоначально в империи Сасанидов дехканами назывались зажиточные крестьяне, выселившиеся из общины и ведущие самостоятельное хозяйство, частью превратившиеся затем в феодалов; в VII–XII вв. дехкане – землевладельцы-феодалы из старинной иранской знати; между XI и XIII вв. местные землевладельцы в Иране и в Средней Азии уступили место тюркским и монгольским военным ленникам, и значение «дехканин» как феодал постепенно исчезло; после XIII в. термином «дехканин» обозначали всех крестьян. – Пер.). Следует отметить, что, по-видимому, они весьма неохотно отказывались от своих старых обычаев и религии в пользу ислама. Более того, развитие ислама в Средней Азии шло медленнее, чем мы считали до настоящего времени. История Бухары XV в., написанная Мулла-заде (сын муллы), сообщает, что даже в 814 г. язычники, «неверные», подвергали мусульман гонениям. Подобные инциденты, должно быть, случались нечасто, однако вполне возможно, что в отдельных районах города мусульмане находились в значительном меньшинстве и такие стычки время от времени вполне могли иметь место. К тому времени никакой угрозы исламу не существовало, а появление новой династии, независимых наместников Хорасана Тахиридов (династия, правившая в Восточном Иране в IX в. (821–873). – Пер.) ознаменовало новую эпоху в исламской истории.

Тахир был влиятельным военачальником халифа Мамуна и в 812 г. стал наместником Хорасана. На этом посту его сменил сын (822–828), и таким образом появилась династия. Прочие члены рода занимали важные посты в других частях халифата, таких как Египет, поэтому династия обладала не только местным влиянием. Официально Тахириды являлись всего лишь назначенными халифами наместниками Хорасана и платили центральному правительству фиксированную сумму налогов. Тем не менее на деле они были независимыми правителями. И пока интересы Тахиридов и халифов совпадали, у них не имелось особых причин для противостояния. Будучи убежденными суннитами, Тахириды, с одобрения багдадских властей, притесняли шиитов и прочих «еретиков» в своих владениях.

В том, что касается Бухары, нас интересует роль Тахиридов в формировании новоперсидских языка и литературы. Считается общепринятым, что Тахириды представляли персидские национальные устремления и при них персидский язык являл собой противоположность арабскому, языку завоевателей. Я считаю, что такая позиция подлежит пересмотру. При изучении времен правления Тахиридов мы не находим свидетельств тому, что эти наместники предпочитали персидский арабскому. Как раз наоборот: некоторые из Тахиридов оказались хорошими поэтами и писателями, которые создавали свои произведения на арабском. Несомненно, они знали оба языка, однако арабский оставался официальным государственным языком.

Это вовсе не означает, что при Тахиридах не писали на персидском арабскими буквами (на самом деле это был персидский алфавит, записанный арабскими буквами плюс четыре знака для обозначения отсутствующих в арабском звуков. – Пер.). Есть все причины считать, что попытки писать на персидском арабскими буквами предпринимались и до IX столетия. Быстрое распространение арабского в качестве литературного языка по всему исламскому миру дало, по-видимому, толчок к развитию и персидского языка. Переписывание персидских текстов с использованием арабского алфавита вместо архаичной и неудобной системы письма пахлави могло показаться многим образованным персам вполне разумным. В восточной части халифата Аббасидов школа переписчиков состояла как из мусульман, так и – причем преимущественно – из неарабов. Что могло бы быть более естественным для такой группы, чем эксперименты с записью местного разговорного языка посредством шрифтов, которым были обучены переписчики? Хотя манускриптов на записанном арабскими буквами согдийском не сохранилось – возможно, из-за довольно быстрого отказа от языка, – у нас имеются книги на хорезмийском с использованием арабского алфавита.

Тот факт, что существует несколько написанных на новоперсидском ранних поэм, которые являются среднеперсидскими по форме и при тщательном изучении, по ударениям или просто количеству слогов, а не по длинным и коротким слогам, указывает на то, что эти поэмы всего лишь среднеперсидские, записанные арабскими буквами. Однако между 800 и 900 гг. н. э. были записаны персидские поэмы, не отличающиеся от арабских по системе длинных и коротких слогов. Это свидетельствует, что критерием для создания новоперсидской литературы действительно является арабская форма стихосложения плюс прочее арабское влияние, а не только алфавит. Другими словами, создание новоперсидской литературы, начиная с поэзии, как и ожидалось, напрямую связано с исламизацией или арабизацией персидской культуры. Хотя я считаю, что корректнее будет говорить об исламизации, а не об арабизации персов, поскольку к середине IX столетия классический арабский становится всеобщим языком, а не только средством общения арабов-бедуинов с их ограниченным кругозором. Более того, ислам более не отождествлялся с арабскими обычаями и верованиями и стал мировой культурой и цивилизацией – как и религией.

Процесс слияния арабского и персидского развивался на протяжении всего IX столетия как в Бухаре, так и в Нишапуре, и нет свидетельств тому, что Тахириды преследовали какие-либо цели, скрытые или явные, превращая Нишапур в столицу новоперсидской поэзии и литературы. Однако преемники Тахиридов в Бухаре, Саманиды, стали покровителями новоперсидского, хотя также поощряли в своих владениях и арабский язык.

Сейчас большинство исследователей считают, что Саман был мелким правителем или дехканином в городе с тем же именем близ Термеза, который по обращении в ислам стал свидетелем восхода его звезды. Источники ничего не сообщают о его сыне, Асаде, однако внуки получили высокие посты после того, как поддержали Мамуна при подавлении мятежа Рана ибн Лейсы. Примерно в 820 г. одного из сыновей Асада, Нуха, назначили наместником в Самарканд, Ахмеда в Фергану, Яхью в Шаш – нынешний Ташкент, а четвертому брату, Ильясу, даровали Герат.

Судя по всему, Саманиды являлись клановым родом, где старший представитель мужской линии наследовал главенство над всем родом. Когда в 842 г. умер Нух, старший из четверых братьев, род возглавил Ахмед, который послал старшего сына Насра представлять его в Самарканде. Когда в 864 г. умер Ахмед, главой рода стал его сын Наср, сохранив, однако, свое место в правительстве Самарканда. Согласно В. В. Бартольду (Василий Владимирович Бартольд (1869–1930) – российский востоковед, тюрколог, арабист, исламовед, историк, архивист, филолог, академик Санкт-Петербургской академии наук, член Императорского Православного палестинского общества; один из авторов Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона и первого издания «Энциклопедии ислама». – Пер.), в течение данного периода, IX столетия, власти Средней Азии лицезрели окончательное завоевание Трансоксианы исламом. К примеру, местная династия из Урушаны, в нынешней Ферганской долине, была подчинена в 822 г., и правителя вынудили принять ислам. Хотя территории, управляемые братьями Саманидами, изобиловали природными ресурсами, вся местность находилась в подчинении Тахиридов, и только они могли чеканить серебряные монеты халифата. Саманиды имели право выпускать только медные монеты – фелы. Разумеется, в придачу к местной денежной системе.

Объединение Средней Азии при Саманидах должно было неминуемо привести к их независимости, как только Тахириды утратили свое могущество. А тем временем Саманиды не сидели сложа руки. Мы уже упоминали о фортификационных работах вокруг оазисов этого периода ради их защиты от тюрков-кочевников, что происходило во всех владениях Саманидов. Начиная с доисламских времен тюрки, разумеется, были не в диковинку в Трансоксиане. По-видимому, проникновение тюрков происходило во все периоды. В ту пору были хорошо известны тюркская стража или наемники при дворах халифов. Около 840 г. Нух ибн Асад напал на тюркского правителя города Исфияб к северу от нынешнего Ташкента. Одержав победу, Нух занял город и построил длинную стену против кочевников не только вокруг самого города, но и его предместий. В конце правления Саманидов тонкая струйка тюркского проникновения в исламский мир должна была превратиться в бурный поток, но такая угроза существовала во все времена.

Падение династии Тахиридов в 873 г., сопровождавшееся захватом Нишапура предводителем разбойников Якубом ибн Лейсом из Систана (ранее Сакастан, страна саков – область на юго-востоке Ирана и юго-западе Афганистана. – Пер.) изменило политическую ситуацию в Восточном Иране и Средней Азии. Согласно многим более поздним авторам, ранние Тахириды являлись образцовыми правителями, радевшими об образовании, как и об орошении земель и благополучии своих подданных. Более того, Абдалле ибн Тахиру приписывается создание научного труда по правовым аспектам мелиорации, «Книги каналов». Однако последние Тахириды, согласно освященной временем восточной традиции, забросили благие дела в угоду своему собственному удовольствию и развлечениям, что открыло путь врагам к легкой победе над ними.

Якуб был медником, собравшим банду гази – воинов ислама. Несмотря на религиозную направленность их борьбы в «священной войне» против неверных, все они мало чем отличались от преступников. Якуб возглавил свою банду и приобрел славу и приверженцев, расширив свое влияние до границ Индии. Будучи низкого происхождения, он все же вскоре сумел свергнуть некоторых аристократических правителей в Кирмане, Балхе и других местах. И наконец, как уже упоминалось, пленить в Нишапуре Мухаммеда, последнего из Тахиридов.

Многие описывали Якуба как пролетарского мятежника, и источники сообщают, что он конфисковал имущество у многих аристократов. Однако во время правления Якуба, а также его брата и преемника Амра особых перемен в обществе или в феодальной основе землевладения не произошло. Более того, традиционная власть дехкан, особенно в Восточном Иране и Средней Азии, только укрепилась. Тем не менее победы Якуба пошатнули авторитет халифа, имевшего тесные отношения с Тахиридами.

После 873 г. Тахириды попытались установить некое подобие власти в Трансоксиане. В последующий год Тахирид по имени Хусейн вышел из Хорезма на Бухару и после осады овладел городом. Одержав поначалу победу, он был вынужден, бросив все, бежать оттуда без оглядки. Последовал ряд мятежей, и можно предположить, что контроль над городом оспаривали сторонники Якуба ибн Лейса и приверженцы главарей других мятежников. В то же время имеются свидетельства тому, что инакомыслящие мусульманские сектанты, хариджиты, укрепились в городе и, вероятно, вместе с какими-то союзниками некоторое время удерживали контроль над Бухарой. В этой неразберихе несколько знатных граждан Бухары обратились к Насру ибн Ахмеду, саманидскому наместнику Самарканда, с просьбой прислать к ним правителя. Наср отправил своего младшего брата, Исмаила, который и стал настоящим основателем династии Саманидов.

Исмаил родился в 849 г., в Фергане, но о его прежней жизни до прибытия в Бухару ничего не известно. Источники сообщают, что поскольку Исмаил пришел без войска, то он вряд ли пожелал бы войти в город без твердых заверений в поддержке знатных горожан. Как только с этим было улажено, Исмаил, к радости жителей, вошел в город и принял власть на себя. Это случилось в конце 874 или в начале 875 г. Наконец-то Бухара обрела достойного правителя.

Исмаила сопровождал в Бухару народ, осыпавший его монетами – древний обычай, доживший даже до более поздних времен московских государей. В тот же год прихода Исмаила в Бухару его брат, Наср, получил от халифа Багдада ярлык, назначавший его на должность наместника всей Трансоксианы. Имена Исмаила и Насра упоминались, наряду с именем халифа, во время всеобщих намазов в Бухаре – исключительное право, обычно предназначенное лишь для халифа.

Исмаилу пришлось усмирить несколько шаек грабителей в Бухарском оазисе, а затем отразить вторжение в оазис некоего Хусаина ибн Тахира, возможно того самого, что упоминался выше. Его власть и влияние понемногу росли, однако среди прочих задач ему необходимо было привлечь на свою сторону аристократию, возглавляемую Абу Мухаммедом Бухар-худа. Прибегнув к хитрой уловке, он отправил их в Самарканд к своему брату, который держал бухарцев под стражей, пока Исмаил укреплял свои позиции. Затем они вернулись в Бухару, где Исмаил радушно встретил аристократов и заручился их поддержкой.

Между братьями возникла ссора, возможно из-за суммы налогов, которые Исмаил должен был отправлять каждый год в Самарканд. Как бы там ни было, в 885 г. вспыхнула гражданская война, и поначалу верх одерживал Наср, поскольку Исмаилу даже пришлось оставить Бухару. Нет необходимости рассматривать ход этой борьбы, включая и первое примирение между братьями, за которым последовала дальнейшая вражда. В 888 г. Исмаил победил в сражении и взял своего брата Насра в плен. Обращение с Насром Исмаила записано в истории, дабы показать великодушие характера последнего. Повествование сообщает, что, когда Исмаил встретился со старшим братом, он спешился и поклонился, прося прощения за свои грехи и ошибки. Затем отправил Насра в Самарканд, оставив его главой рода Саманидов и наместником Трансоксианы. Наср был тронут таким отношением, а Исмаил заслужил вошедшую в историю репутацию доброго и чуткого правителя. В 892 г., после объявления Исмаила своим преемником и передачи на его попечение своей семьи, Наср скончался.

Новому правителю требовалось объединить свои владения, для чего устраивались экспедиции против потенциальных мятежников или врагов, во время которых Исмаил подчинил город Тараз, переделав главную церковь города в мечеть. Христиане-несториане были достаточно широко распространены среди тюрков и даже проникли в Китай за несколько веков до правления Исмаила. Свою власть в Трансоксиане Исмаил укрепил при помощи договоров с местными династиями, а также назначая наместниками членов рода Саманидов из близких своих приверженцев. Например, его младший брат, Исхак ибн Ахмед, стал наместником Ферганы вместо другого брата, поддерживавшего Насра против Исмаила. Государство нуждалось в единстве, поскольку схватки с Амром, братом и преемником Якуба ибн Лейса, было не избежать.

В 898 г. Амр находился на пике своего могущества, и Саффариды, так называлась его династия, правили большей частью Ирана. В том же году халиф был вынужден назначить Амра наместником Трансоксианы, сместив при этом назначенного в 893 г., после смерти Насра, Исмаила. И хотя назначение халифом Амра наместником являлось скорее символическим, официально оно означало, что Амр имел право на управление землями севернее Окса вместо Саманидов. Следует упомянуть, что Амр захватил и убил эмира Хорасана Рана ибн Харсаму, назначенного халифом преемником Тахиридов в качестве противовеса Саффаридам. Некоторые источники сообщают, что Ран с Исмаилом были друзьями, поэтому имелся целый ряд причин для враждебных отношений между Саманидами и Саффаридами.

К сожалению, наши источники весьма противоречивы в подробностях войны между Исмаилом и Амром, однако результатом ее явилось пленение Амра в сражении в 900 г. Множество историй о захвате Амра повествуют, будто в плен попал лишь он один, тогда как вся его армия бежала, не потеряв убитыми или пленными ни единого человека. Правда ли это, или Амра пленили после жестокого сражения, как утверждают некоторые другие источники, невозможно проверить. Достаточно лишь сказать, что пленение Амра должно было произвести на современников огромное впечатление, раз об этом событии так много написано. Амра отправили в Багдад, где он был казнен.

Получив от халифа во владение весь Хорасан, Исмаил продолжал добавлять к своим владениям другие области Ирана. В результате это положило конец правлению халифов в Хорасане, поскольку уже после Саманидов больше не возникало притязаний Багдада на эти земли. Нет свидетельств тому, что кто-либо из Саманидов платил регулярные налоги или подати халифу в большей мере, чем это делали Саффариды, хотя время от времени в Багдад отправляли подарки или даже символические суммы подати. Отношения между Саманидами и халифами были более близ кими, чем между Саффаридами или даже Тахиридами и Багдадом. Когда шиитский правитель-еретик из каспийской провинции Табаристан (средневековое (IX–XII вв.) название провинции на южном побережье Каспийского моря – нынешний Иран; с XIII в. известна как Мазендеран. – Пер.) попытался расширить в 901 г. свою власть, Исмаил послал против него армию и после победы установил в Табаристане правление Саманидов. Исмаил включил имя правящего халифа в пятничный намаз в Табаристане – практика, установленная во всех владениях Саманидов. В последующие годы Исмаил, по просьбе халифа, выбил мятежников из городов Рей (нынешний Тегеран, персидский Шахри-э-Рей, «город Рей», еще раньше Арсакия, старейший город провинции Тегеран. – Пер.) и Казвин (самый крупный город в иранской провинции; древняя столица Персидской империи. – Пер.). И хотя в дальнейшем этими территориями правил Исмаил, он регулярно отправлял в Багдад подати от них.

Вторжение тюрков-кочевников через северные границы владений Саманидов привело к джихаду – священной войне, объявленной Исмаилом против неверных. С помощью множества добровольцев-мусульман, «воинства веры», войска Саманидов смогли отразить захватчиков. Это случилось в 904 г., а три года спустя Исмаил заболел и умер в предместьях Бухары, которую так любил. Так называемый мавзолей Исмаила, важная составная часть истории исламской архитектуры и место паломничества туристов в современной Бухаре, возможно, датируется чуть более поздним периодом. Прекрасный мавзолей из слегка окрашенного кирпича, замечательный наследник доисламской архитектуры Средней Азии, по-видимому служит семейным склепом более поздних саманидских правителей и поэтому в любом случае относится к эпохе Саманидов.

Исмаил являлся не только создателем империи, но и, согласно источникам, человеком высочайшей набожности и образцовым правителем. Низам аль-Мульк, великий визирь турок-сельджуков, правивший двумя столетиями позже Исмаила, весьма восторженно писал об этом Саманиде. Он рассказывает, будто Исмаил имел обыкновение в одиночку проезжать на своем коне по центральной площади Бухары, даже если было холодно и шел снег. И оставался там до полуденного намаза. Он объяснял это наличием бедствующих и нуждающихся людей, которые другим способом не могли обратиться к нему или его двору. Такие люди всегда могли найти его на площади, дабы подать жалобы на несправедливое обращение с ними.

Согласно Наршахи, Исмаил освободил народ оазиса от тяжкого труда и обременительных платежей для поддержания крепостных стен. Исмаил заявлял, что, покуда жив, он сам является стеной Бухары. Он не только разместил в городе свое правительство и занимался обширным строительством, но также образовал царство, напоминавшее древние империи Ирана. И хотя большая часть времени уходила у него на организацию и управление государственными делами, он все же находил время для поощрения искусства и образования.

Хотя расцвет Бухары пришелся на правление его внука, уже при Исмаиле ученые и писатели начали стекаться в город из прочих мест восточной части исламского мира. В своих антологиях и биографических работах о поэтах писавший на арабском автор, Абу Мансур аль-Саалиби, повествует, сколь привлекательной являлась для людей литературы Бухара. К примеру, в 907-м, в год смерти Исмаила, поэт по имени Абу Джафар Мухаммед ибн аль-Аббас прибыл из Багдада в Бухару, когда его отец, визирь халифа, впал в немилость. Однако он пришел сюда не только в поисках безопасности вдали от Багдада, а также потому, что этот город слыл процветающим центром власти и культуры. Полагаю, слишком утомительно перечислять имена поэтов, пришедших из Нишпура, Багдада, Шаша и других мест, многие из которых также были учеными или служили чиновниками у Саманидов. Наплыв ученых был столь большим, что Бухара завоевала титул «Купол ислама на Востоке» и равной Багдаду, поскольку стала таким же великим местом сосредоточения выдающихся образованных людей. Обеспеченные Исмаилом безопасность и процветание стали основой исключительного положения Бухары.

Не следует забывать, кем был Исмаил и кого он представлял. Он вел свой род от аристократической линии, происходившей от Самана, местного правителя, или дехканина, который сам, как уже упоминалось, происходил от сасанидского вельможи Бахрама Чобина. По всей видимости, традиции дехкан были распространены в обществе, в которое вошел Исмаил, и сами Саманиды, вероятно, считали себя защитниками подобного образа жизни. Несомненно, ислам глубоко изменил доисламскую природу аристократического общества, тем не менее само общество сохранилось, хоть и подверглось изменениям. При Исмаиле официальным письменным языком саманидских чиновников являлся арабский, в то время как для горожан общим разговорным языком оставался персидский, а в сельской местности говорили на согдийских диалектах.

Поскольку Бухара из провинциального города превратилась в столицу империи, при Исмаиле разрослось и чиновничество. Государственная организация частично описана различными авторами, такими как Наршахи, Низам аль-Мульк, аль-Хорезми в его «Ключах наук» и др. У более поздних авторов мы также находим информацию об этом, поскольку органы государственного управления Саманидов служили моделью для последующих династий Газневидов (династия эмиров и султанов Газны, Южный Афганистан (961–186); представители тюркского племени канлы; их государство занимало территории Хорасана, Афганистана, Хорезма, Бухары, Гурган, северные провинции Индии и Ирак; основатель династии – саманидский полководец Алп-тегин. – Пер.) и Сельджуков (ветвь огузов из племени кынык, принадлежащая к западным тюркам; имя получили от главного вождя своей орды, Сельджука, поселившегося, по преданию, в 955 г. в Дженде на Сырдарье. – Пер.), хотя само по себе государственное устройство Саманидов по образу своему и подобию копировало багдадский двор, потому что и Багдад, и Бухара происходили из сасанидского Ктесифона (один из крупнейших городов поздней Античности недалеко от Багдада; во II–VII вв. служил столицей Парфянского царства, а затем царства Сасанидов). Это особо подчеркивается вышеупомянутым аль-Хорезми, который приводит среднеперсидские названия некоторых законодательных записей двора Саманидов. А поскольку сам аль-Хорезми являлся чиновником этого двора, то его информация представляет особую ценность. В своей эпической поэме Фирдоуси описывает двор Сасанидов, однако можно почувствовать, что он имеет в виду также и саманидский двор, особенно там, где приводит подробности правления Хосрова Ануширвана (шахиншах из династии Сасанидов, правивший Ираном в 531–579 гг. – Пер.).

Источники подтверждают естественное предположение, что Саманиды сочетали в своем собственном дворе ислам и сасанидский Иран. Во главе правительства стоял визирь, премьер-министр. Само слово «визирь» является примечательным образчиком частой путаницы между арабским и персидским терминами, с обширной литературой в защиту той или иной этимологии слова. Это слово персидское – точно так же, как и «диван», означающее канцелярию, присутственное место, а также архив, однако многим подобным словам арабы дали свою разновидность и даже происхождение. Разумеется, хорошее знание арабского являлось существенно важным для государственных писцов и чиновников, и мы не находим свидетельств по поводу языковых разногласий в правительственных учреждениях, известных как диваны. Что, опять же, с древнейших времен находится в соответствии с традиционным положением писцов. Работа писцов являлась профессией, занимаемой ревниво оберегающим свои привилегии классом или кастой, а буквы и прочие письменные символы не предназначались для передачи ими речи простолюдинов.

Из времени правления Исмаила нам известны министр по имени Абул-Фадл аль-Балами и главный писарь Абу Бакр ибн Хамид. Поскольку сам правитель являлся весьма яркой личностью, источники не слишком освещают фигуры его министров. Однако они, по всей видимости, принимали большее участие в строительстве системы диванов, чем это делал сам правитель. При халифах управление провинциями делилось между эмиром – наместником, и амилом – сборщиком подати. Саманиды, копируя Багдад, применили этот принцип провинций к своим территориям, так что их владения зеркально отражали халифат. По примеру того, как различные судебные органы были отделены от багдадского двора, в Бухаре также существовало два органа управления. Ровно так же, как и халиф, имевший личную гвардию из рабов и пажей, поступал и Исмаил. И точно так же, как в страже халифа при багдадском дворе большинство составляли тюркские рабы, при дворе Саманидов тюрки численно превосходили всех остальных, особенно в период правления Исмаила. При дворе Саманидов обнаружены различные должности и титулы, частью военные, частью гражданские. Командир гвардии считался, возможно, высшим должностным лицом придворной военной знати, а вакил, или администратор двора, возглавлял его гражданскую часть. Ко двору стремились ученые, поэты и прочие соискатели должностей у эмира или одного из его фаворитов. При поздних Саманидах значение двора еще более возросло – в ущерб государственному чиновничеству и учреждениям.

Чиновничество возглавлял визирь, которому подчинялся ряд диванов. Наршахи насчитывает в Бухаре десять диванов, все из которых располагались близ цитадели, резиденции правителя. Один диван исполнял функции казначейства, или налогового ведомства, чья значимость очевидна. Другой диван, возможно, лучше всего описать как ведомство архивов и документов, а третий занимался военными делами. Почтовый диван не только доставлял корреспонденцию, но также являлся центром по сбору информации и разведданных. Диван личной собственности правителя мог находиться под руководством вакила, так как большая часть состояния правителя – это земля. Другой диван исполнял полицейские функции и следил за внутренним порядком, таким как контроль мер и весов и т. п. Некоторое время, по всей видимости, существовал важный диван религиозных пожертвований, или вакуфов, ведомство, которое в некоторых современных исламских государствах и по сей день имеет большое значение (такое ведомство несет ответственность за религиозные пожертвования, вакуфы, которые аналогичны общественным трастам, где доверенным лицом выступает отдельная мечеть – бенефициар вакуфа или, как правило, все общество в целом; примерами вакуфов являются участки земли, рынок, больница или любое другое здание, которое может служить на благо общества. – Пер.). Диван правосудия был правительством внутри правительства, поскольку религиозные лидеры время от времени защищали отдельных граждан против государства на судебных процессах, которые всегда рассматривались на религиозных судах исламскими судьями, называемыми по-арабски кади.

Автор сборника биографий, аль-Самани, передает нам, что главный религиозный руководитель при дворе Исмаила носил титул аль-устадх, «владыка», и его влияние распространялось далеко за пределы религии. Именно религиозные лидеры народа взяли на себя инициативу пригласить Исмаила в Бухару, а некоторое время спустя, после падения Саманидов, религиозные руководители ханафитского мазхаба (одна из четырех правовых школ в суннитском исламе; самая распространенная среди всех исламских правовых школ. – Пер.) из рода Бурхан, так называемые садры, осуществляли в Бухаре политическую власть наряду с духовной. Влияние, которым обладали религиозные руководители Бухары, можно сравнить с тем, которым пользуются их аналоги, муджтахиды (богословы и кади, достигшие наивысшей степени знания мусульманского права и получившие от государства и мусульманской церкви право самостоятельно формулировать новые нормы на основе Корана и Сунны с помощью рациональных логических приемов. – Пер.) в современном шиитском Иране.

Набожность Исмаила и поддержка, которую он оказывал богословам, способствовали установлению прочных связей между саманидскими правителями и их подданными. В некоторой степени это объясняет восхваление и высокое уважение династии, выказываемые персидскими писателями, историками или поэтами. Конечно, следует упомянуть, что большинство авторов средневекового периода ислама являлись не только поэтами, но и религиозными судьями или руководителями, следовательно, в каком-то смысле естественными сторонниками Саманидов. В нескольких книгах некоему Хвайе Имаму Абу Хафсу, умершему примерно в 877 г., приписывается упрочение главенства ханафитской правовой школы в Бухаре и привлечение в город выдающихся исламских законоведов. При Саманидах роль Бухары как центра ханафитского права, возможно берет свое начало от деяний Абу Хафса.

Установленный в столичной Бухаре порядок послужил образцом для провинциальных центров, и мы находим схожее, хоть и меньшего масштаба, развитие за пределами царского двора. Поскольку Саманиды представляли консервативные традиции аристократии и существующее положение дел как противоположность так называемому революционному правлению Саффаридов, провинциальное правление не подвергалось реконструкции или централизации. Власть местных правителей поддерживалась в пределах империи Саманидов, если это можно так назвать. В персидской географии X в., названной «Страны света», правители отдельных частей саманидских владений назывались маркграфы, или «владетели пограничья» (со времен Римской империи полководцы, назначенные для поддержания защиты одной из пограничных провинций; военачальник и губернатор области на границе контролируемых территорий. – Пер.).

Таким образом, построенное Исмаилом государство ни в коем случае не являлось централизованным, так как местные правители прекрасно уживались с присланными Бухарой наместниками, а поскольку интересы класса дехкан не только не ущемлялись, а скорее поощрялись, они поддерживали Саманидов, и царство просуществовало более ста лет.

Сам Исмаил не пренебрегал приобретениями земель для своего рода, и Наршахи повествует, как эмир купил обширные земли у наследника Бухар-худа и присоединил их к своим владениям. Он также приобрел поместье на равнине близ цитадели Бухары под названием Джуи-Муллиан, описываемое поэтами как частичка рая. Здесь Исмаил построил усадьбы и разбил сады; он раздавал части этих обширных владений как своим фаворитам, так и членам рода. Дарение земли было, пожалуй, ранним примером феодальной системы предоставления земельных наделов за военную службу, что носило название икта и стало столь распространенным при более поздних Сельджуках. Небезынтересно отметить, что некоторые земли в Бухаре оставались во владении наследников Саманидов практически до наших дней.

Может представлять интерес и сообщение Наршахи о смерти Исмаила. Он утверждает, что болезнь эмира усугубила сырость. «Эмир Исмаил заболел и некоторое время был болен; сырость была главной причиной этой болезни. Врачи сказали, что воздух Джуи-Муллиан неблагоприятен для его здоровья, и его перевезли в селение Зарман, которое составляло его соб ственность, и сказали, что там воздух для него лучше. Эмир сам любил это селение и часто ездил туда на охоту; там же он разбил сад. Несколько времени эмир был там болен и наконец умер; он находился в том же саду под большими деревьями с белыми цветами. Исмаил умер 15-го числа месяца сафара (ноября) 295 (907) года. Двадцать лет он был эмиром Хорасана, а царствование его продолжалось 30 лет. Бог да будет милостив к нему за то, что в дни его царствования Бухара сделалась столицей. (После него) все эмиры династии Саманидов жили в Бухаре, и ни один из эмиров Хорасана прежде него (Исмаила) не устраивал в Бухаре свою резиденцию. Он считал пребывание в Бухаре счастливым для себя. Его душа не находила успокоения ни в одной области, кроме Бухары; где бы он ни был, он говорил: «Мой город (то есть Бухара) находится в таком-то положении. После его смерти взошел на престол его сын, а его (Исмаила) прозвали Эмир Мазы (покойный эмир)» (пер. с персидского Н. Лыкошина, под ред. В. В. Бартольда).

Глава 4

Купол ислама

Та Бухара – источник знаний; и если в ком-то мудрость есть, так это у бухарцев.

Джалал аль-Дин Руми

После кончины Исмаила на престол взошел его сын Ахмед, названный так по древней индоевропейской традиции в честь деда. Ко времени смерти отца он, по-видимому, занимал пост наместника Хорасана. Первым делом Ахмед отправился в Самарканд, где арестовал своего дядю Исхака – возможно, старейшего из живых известных Саманидов. Исхака отправили в Бухару, где заключили в тюрьму, так что руководство родом перешло в руки Ахмеда. Затем Ахмед завоевал провинцию Систан, которую халиф даровал его отцу и при воцарении Ахмеда подтвердил это снова. Провинция в то время находилась в руках последователей Якуба ибн Лейса, и лишь после многочисленных сражений и нескольких мятежей Систан признал верховную власть Саманидов.

Уже упоминалось, что официальным письменным языком бухарских чиновников служил арабский, однако курьезное замечание Хамдаллы Казвини, историка XIV в., будто эмир Ахмед заменил текст воззваний и указов с персидского на арабский, требует пояснений. Как мне кажется, такое утверждение свидетельствует о двуязычности двора. Обычным разговорным языком считался персидский, тогда как письменным – арабский. Воззвания к народу и указы зачитывались с арабских текстов, но излагались на персидском. Ахмед, столь же набожный, что и его отец, и испытывающий пристрастие к прибывавшим в Бухару говорящим по-арабски ученым мужам, очевидно решил, что написанные на арабском указы должны оглашаться также по-арабски. И если люди были не способны – или не желали – изучить арабский, то тем хуже для них. Этот эксперимент, вкупе с другими причинами, привел к оппозиции эмиру, в результате которой он был убит собственными рабами в шатре, во время путешествия в 914 г.

Новому правителю, Насру, сыну Ахмеда, исполнилось всего восемь лет, когда убили его отца; но ему повезло с визирем, выдающимся человеком по имени Абу Абдалла Мохаммед ибн Ахмед Джейхани. Мы еще поговорим о Джейхани далее, в связи с расцветом культуры в Бухаре.

Дядю Ахмеда, Исхака, выпустили из тюрьмы в 911 г. и отослали управлять Самаркандом, тогда как на следующий год Мансур, один из сыновей Исхака, получил должность наместника Нишапура. Со смертью Ахмеда оба взбунтовались, и, похоже, трон Насра зашатался. Однако армия Насра дала достойный отпор этим притязаниям, а Исхак был разгромлен и доставлен в Бухару. Мансур умер в Нишапуре, однако другой сын, Ильяс, бежал в Фергану, где поднял мятеж, который длился до 922 г., покуда не был подавлен, и победоносного командующего, Мохаммеда ибн Асада, другого члена рода Саманидов, назначили наместником Бухары. Ильяс продолжал свои проис ки, однако через некоторое время был прощен и вернулся в Бухару. Но неурядицы и мятежи продолжали расшатывать царство Саманидов, и потребовалось немало боевых действий в Систане и Западном Иране ради укрепления власти Саманидов на Иранском плато.

Более серьезными оказались внутренние проблемы, в основном религиозные. Со времен Омейядов в восточной части халифата процветали сектантские движения, и приверженцев рода Али, шиитов, можно было встретить повсюду. Несомненно, Иран не был ни местом происхождения шиитского течения, ни сильно восприимчивой к шиитским идеям территорией, как утверждали некоторые ученые. Хотя шиитские проповедники добились значительного успеха в прикаспийских провинциях Ирана и в Систане, суннитские ортодоксы господствовали повсюду, даже при том, что в городах, таких как Кум, имелись целые шиитские районы. Мы не имеем возможности углубляться в разновидности течения шиитов, которое сложилось еще в раннем халифате Аббасидов. Достаточно лишь сказать, что возрождение шиитской активности пришлось на вторую половину IX столетия, кульминацией чего стало создание в 909 г. нового халифата в Северной Африке. Эти шииты, называвшиеся фатимидами, следовали линии наследования, отличной от прочих шиитов, которые поддерживали права двенадцати имамов (духовное лицо, которое заведует мечетью, совершает требы. – Пер.), наследовавших по прямой линии, от отца к сыну, начиная с халифа Али, приемного сына пророка Мухаммеда. Фатимиды поддерживали другую линию имамов, потомков седьмого имама, Исмаила. Вследствие чего они назывались исмаилитами или семеричниками.

Проповедники исмаилитов появились в Западном Иране, близ города Рей неподалеку от нынешнего Тегерана, незадолго до 900 г. Мало что известно об их ранней деятельности, но можно предположить, что они приобрели последователей среди остальных шиитов. Вскоре после 900 г. первый лидер проповедников, дава, в Хорасане, некий Абу Абдалла аль-Хадим, уже упоминается в нескольких источниках. Проживал он в Нишапуре, но разослал помощников в различные города Хорасана и Трансоксианы. Вполне возможно, что неудачные попытки исмаилитских проповедников обратить побольше простолюдинов в Западном Иране привели к смене тактики на востоке. Создание халифата фатимидов также могло повлиять на смену их политики, поскольку проповедники исмаилитов сосредоточили усилия на обращении представителей высших классов и правительственных чиновников. В период правления Ахмеда ибн Исмаила исмаилитам удалось обратить важного саманидского военачальника, аль-Хусаина аль-Марвази. После смерти эмира Ахмеда аль-Марвази выступил в качестве одного из многих мятежников против центральной власти, однако в 918 г. был разгромлен, взят в плен неподалеку от его родного города Мерв и доставлен в Бухару. Из тюремного заключения аль-Мар вази выпустили на свободу, и он стал придворным Насра ибн Ахмеда. Во время своего пребывания при дворе, где-то между 920 и 925 гг., аль-Марвази возглавил исмаилитских дава Хорасана. Таким образом, благодаря ему исмаилиты добились сильного влияния при дворе за относительно короткий период.

Наибольших успехов в обращении в исмаилитскую веру достиг преемник аль-Марвази. Происходил он из города Нахшаб (или Насаф) в Трансоксиане; отсюда и его имя, Мухаммед ибн Ахмед аль-Нахшаби. Он слыл не только ревностным проповедником, но и высокообразованным литератором, одним из ведущих создателей философской доктрины исмаилитов. Аль-Нахшаби, хоть и проповедовал среди народа, метил выше, а блестящий двор Насра ибн Ахмеда служил благодатной почвой как для философских диспутов, так и для несогласия с официальной религией. Даже Низам аль-Мульк, великий визирь Сельджуков, признавал, что аль-Нахшаби был одним из сонма блестящих ученых, собранных в Бухаре эмиром Насром.

У нас нет возможности вникать во все детали доктрин исмаилитов, но сказать о них несколько слов все же необходимо. По сути своей исмаилизм являлся разновидностью исламского неоплатонизма или гностицизма с сильным акцентом на символизм и скрытый смысл большинства отрывков из Корана. А поскольку исмаилиты верили как в скрытое – батин – значение, так и в обычное толкование религиозных предписаний, то во многих источниках их называли батинисты. Только исмаилитский имам или его проповедники могли постичь и распространять скрытое значение откровений пророка.

К сожалению, из письменных работ Нахшаби ничего не сохранилось, и мы располагаем лишь очень краткими выдержками, вероятно переписанными, из того, что могло быть его главной работой под названием «Махсул» – «Плод», сохранившимися в более поздних книгах исмаилитов. Их недостаточно, дабы дать полную картину идей Нахшаби, однако можно сделать заключение, что большая часть доктрин исмаилитов, таких как вселенская душа и вселенский Божий разум, ожидание мессии и др., излагалась в учении Нахшаби и его письменных работах. А поскольку Нахшаби появился при искушенном дворе Бухары, то далее можно предположить, что его философские выступления оказались куда более значительными, чем религиозные наставления, направленные в первую очередь на простой народ. Как бы там ни было, он привлек в стан исмаилитов некоторых видных придворных, таких как личный секретарь эмира, Абу Мансур Чагани, командующего армией, казначея и др. Со временем Нахшаби удалось обратить и самого эмира Насра.

Некоторые доктрины из учений исмаилитов должны были казаться дуалистическими для ортодоксальных мусульман, следовательно, откровенно безбожными и отступническими, что считалось тяжким грехом в исламе. Однако подобные идеи о внешнем, открытом законе и внутреннем, сокрытом, требовавшем разъяснения имамом, возможно, считались менее оскорбительными, чем распространенное мнение, будто лидерам исмаилитов, благодаря их гностическим познаниям или тайным знаниям, позволено отвергать все обряды и верования. Вне зависимости от реальности обвинений, например, будто у исмаилитов имелась иерархия классов, как и у ненавистных манихеев, не вызывает сомнения, что, где бы ни появлялись исмаилиты, они повсюду встречали яростное сопротивление. Поэтому обращение Насра должно было сильно огорчить ортодоксальных суннитских лидеров Бухары.

Трудно поверить, что эмир Наср признал вассальную зависимость от халифа фатимидов в Африке, как утверждают некоторые источники, поскольку на выпускавшихся им монетах мы находим имена аббасидских халифов. Создается впечатление, что настоящее обращение, если оно и имело место, являлось его личным делом и не касалось государственной политики. Конечно, если только Наср, поддерживая исмаилитов, не преследовал какие-то политические цели, хотя фатимиды находились слишком далеко и нам неизвестны мотивы для союза с ними. Одной из причин всеобщей нелюбви к несуннитам послужил захват Мекки в 930 г. шиитскими сектантами, называемыми карматианами, единоверцами фатимидов. Взятие города, сопровождавшееся ужасными разрушениями и резней, вызвало смятение по всему исламскому миру, включая владения Саманидов.

Низам аль-Мульк повествует нам, что командиры армии Саманидов организовали заговор, дабы устроить покушение на Насра и провозгласить новым правителем командующего армией. В подробном изложении он описывает, как командующий устроил пиршество, чтобы собрать своих командиров и поднять мятеж, однако Нух, сын Насра, узнавший об этих приготовлениях, действовал молниеносно и схватил командующего. Он вынудил своего отца отречься от престола и тем самым предотвратил мятеж. Случилось это в год 332 хиджры, или 934 г. н. э. – черная дата для исмаилитов. Вскоре Нух велел казнить Нашхаби, и со всеми исмаилитами, которых смогли обнаружить во владениях Саманидов, поступили точно так же. Этот трагический исход положил конец надеждам исмаилитов на Хорасан и Трансоксиану, и они никогда более не приобретали сопоставимого по значимости положения в Бухаре или где-нибудь еще севернее Окса. И далее здесь безраздельно властвовал суннитский ислам.

Именно во время правления Насра Бухара достигла новых вершин, как центр культуры и просвещения. Еще в большей степени, чем сам Наср, два его визиря, премьер-министра, стали основными покровителями ученых и писателей. Первым был Абу Абдалла Мухаммед аль-Джейхани, руководивший правительством с 914 по 922, а затем с 938 по 941 г. Известен он как автор работы по географии, которая не сохранилась, но снабдила более поздних географов информацией о неисламских землях на севере и на востоке. Джейхани, также известный как высокообразованная личность, интересовался как астрономией и науками, так и искусством. Некий автор, Гардизи, сообщает, что он написал немало книг по различным отраслям науки. Пытливый ум и собственные исследования, как и покровительство другим, принесли Джейхани прижизненную славу в исламском мире. Он финансировал одного из самых ранних и сведущих географов, Абу Заида аль-Балхи, но последний отказался покинуть свой родной город, Балх, ради переезда в Бухару по приглашению визиря.

В самом конце правления Джейхани через Бухару проезжало посольство халифа аль-Муктадира, направлявшееся на Волгу, к царю булгар. Посол, Ибн Фадлан, записал отчет о своем путешествии, в котором он положительно отзывается о визире и говорит, что Джейхани известен во всем Хорасане как аль-шабх аль-амид – «столп правителя», что свидетельствует о почтении к нему в саманидских владениях. Джейхани явно заинтересовался миссией Ибн Фадлана – как и другими путешественниками. Кстати, Ибн Фадлан называл Джейхани не визирем, а катибом, то есть секретарем, – возможно, потому, что первый титул предназначался для премьер-министра халифа – по крайней мере, с точки зрения Ибн Фадлана.

Джейхани подозревали в склонности к шиитской вере или даже в сочувствии манихейскому дуализму, но неизвестно, чтобы его отстранение от дел было как-то связано с подобными обвинениями. Преемником его стал Абул Фадл аль-Балами, упоминавшийся на страницах, посвященных основателю династии Саманидов, Исмаилу. Возможно, при Исмаиле Балами служил правительственным чиновником, но вряд ли занимал пост премьер-министра, как кое-кто утверждает. Он находился на посту визиря более пятнадцати лет, примерно с 922 по 938 г., после чего прожил еще всего лишь два года. Балами продолжил то, что можно считать просвещенной или либеральной политикой своего предшественника. Балами также проявил свои дипломатические способности по одному случаю примерно в 930 г., когда во время отъезда эмира Насра в Нишапур в Бухаре вспыхнул мятеж. Бунтовщики, включая троих братьев Насра, захватили город и уже считали себя контролирующими ситуацию. Визирь, настроив мятежников друг против друга, смог подавить мятеж с минимальным кровопролитием.

Однако в первую очередь нас интересует культурная, общественная и экономическая жизнь Бухары. Разумеется, Багдад продолжал оставаться культурным центром исламского мира и IX в. стал свидетелем величайших работ богослова аль-Ашари по созданию теологической основы ортодоксального суннизма, медицинских и научных работ по математике, механике, физике, астрономии, географии, теории музыки и философии Синана бен Сабита бен Курры и знаменитой «Истории пророков и царей» Табари. Все вышеупомянутые деятели проживали в Багдаде, однако провинциальные центры отражали великолепие столицы, и более всех Бухара. Мы уже упоминали поэтов и ученых, служивших чиновниками у Саманидов, и, по-видимому, привлечение к работе в правительстве было главным способом покровительства образованным людям. То, как их охотно принимали в ряды чиновников, указывает на заинтересованность правительства – от эмира и ниже – в культурном и научном развитии.

Разумеется, расцвет культуры не ограничивался одним лишь двором. Ибн Сина, прозванный на латинском Востоке («греческий Восток» и «латинский Запад» являются терминами, используемыми для различения двух частей греко-римского мира, в частности восточные регионы, где языком общения был греческий, и западные части, где эту роль исполнял латинский. – Пер.) Авиценной, провел детство в Бухаре, на закате правления Саманидов, однако мимолетные впечатления от столицы, которые мы находим в его работах, вполне подходят и к более раннему периоду. Ибн Сина пишет, что книжный базар Бухары не имел себе равных, а в одной из лавок он обнаружил манускрипт философа аль-Фараби, который помог ему лучше постичь учение Аристотеля. Более чем вероятно, что, как и на нынешнем Востоке, владельцы книжных лавок были образованными людьми и их магазины являлись местами публичных собраний, где поэты, философы, астрономы и другие собирались для обсуждения разных проблем. Астрономия и астрология столь активно развивались не только из-за широко распространенной веры в астрологию, но также из-за необходимости точного определения времени намаза, начала и конца религиозных праздников и согласования солнечного и лунного календарей.

Ибн Сина жил и учился в Бухаре при правлении эмира Нуха ибн Мансура, однако царская библиотека, которую он описывает, была собрана при более ранних правлениях. Ибн Сина повествует, что царская библиотека состояла из ряда помещений, каждое из которых отвели под манускрипты по определенным видам искусства или научным дисциплинам; например, одно помещение содержало книги по исламскому праву; другое отвели под поэзию. Манускрипты хранились в сундуках, однако объем работ и время, затраченное на переписывание книг в Бухаре, должны были быть титаническими. Бумага считалась относительно новым изобретением, и ее не могло иметься в большом избытке, даже несмотря на то, что она определенно стоила дешевле пергамента.

Возможно, более, чем все остальное, Бухару прославило исключительное количество собравшихся в ней ученых. Часто цитировавшаяся выдержка из антологии упомянутого выше Абу Мансура аль-Саалиби заслуживает быть повторенной, поскольку она раскрывает ощущения современника. «Бухара под правлением Саманидов являлась средоточием великолепия, святыней империи, местом встречи самых исключительных умов столетия, горизонтом мировых литературных звезд и ярмаркой величайших ученых своего времени. Абу Джафар аль-Мусави рассказывал: «Мой отец, Абул-Хасан, получил приглашение в Бухару в дни эмира Саида [Насра], и там были собраны самые выдающиеся образованные люди города, такие как [следует список имен].

…И сказал мне мой отец: «О сын мой, это выдающийся и памятный день; славьте Господа за то, что собраны вместе талантливые люди такого полета и самые несравненные ученые этого времени, и, когда меня не станет, помните сей день, как один из величайших среди выдающихся событий нашего времени и памятных моментов жизни вашей. Ибо мне с трудом верится, что в потоке лет вам доведется лицезреть подобное собрание знаменитостей». Так оно и случилось, поскольку более никогда мой взор не наполнялся радостью при виде подобного собрания».

Гордостью двора являлась поэзия, и о поэзии при Саманидах написано достаточно много. Думаю, важно помнить, что литература, а в особенности поэзия, при Саманидах была единым литературным творчеством на двух языках, арабском и персидском. И хотя географы уверяют нас, будто в Бухаре в этот период говорили также и на согдийском, наверняка он был отмирающим языком крестьян. И снова следует подчеркнуть, что арабский использовался не только в молитвах и проповедях, но также в письменных работах на религиозные темы и в правовой, научной и философской литературе. Мы уже отмечали, что государственные записи велись на арабском и чиновник, дабы соответствовать занимаемой должности, обязан был знать арабский. Приток ученых и поэтов в Бухару, начавшийся при Исмаиле, продолжался, однако много ученых из Трансоксианы отправлялось и в Багдад. В нем существовала согдийская колония, и Самарра (город в Ираке, на восточном берегу реки Тигр, в 125 километрах к северу от Багдада; известен с V в. до н. э. – Пер.), временная столица Аббасидов, считалась чуть ли не главным городом Средней Азии. Мы не можем обсуждать поэтов из Трансоксианы, проживавших в Багдаде и писавших на арабском, таких как Ибн Кухи, аль-Хурайми, Халифа аль-Ахмаи и др. Более того, поэты из разных частей Трансоксианы, пришедшие в Бухару и писавшие на арабском, стали материалом многих страниц в антологии аль-Саалиби. Наиболее интересны те поэты Бухары, которые сочиняли поэмы как на арабском, так и на персидском языке, и те, кто переводил персидскую поэзию на арабский или наоборот.

При рассмотрении переводов интересно отметить, что переводы с персидского на арабский делались не из древних или исламских источников, а из современных поэтов. Как утверждалось, вполне возможно, что антиарабское движение, называвшееся Шуубия, несло ответственность за многие из таких переводов, поскольку переводы на арабский демонстрировали значимость персов для широкой аудитории всего халифата. Однако, поскольку персидские и арабские произведения двуязычных поэтов отличаются не только по содержанию, но также и по форме, доминирующей причиной переводов являлась не только Шуубия. Раз уж все поэты были мусульманами, – а обнаруженные немусульманские вкрапления в основную массу поэзии относительно невелики, – кажется куда более вероятным, что поэты первоначально сочиняли на своем родном персидском, но затем, дабы показать свою образованность и, быть может, ради привлечения аудитории арабоязычной части халифата, переводили свои творения на арабский. Основными источниками по переводам того периода, кроме антологии аль-Саалиби, являются написанная в XII в. книга Мухаммеда Ауфи под названием «Лубаб» и несколько трактатов по искусству перевода.

Многие арабские прозаические произведения перевели на персидский потому, что, как заметил один из переводчиков, «люди слишком ленивы, чтобы учить арабский». Большую часть этих переводов, таких как персидский перевод «Тафсир» – комментарии к Корану Табани, а также книгу по истории того же автора сделали при последних Саманидах. Оба перевода заказал сын аль-Балами, визиря Мансура ибн Нуха (961–976). Нетрудно себе представить побудительные мотивы для этих переводов, но поэзия – совсем другое дело, и примечательно, что на персидский переводились более старые классические арабские поэмы, а не современная арабская поэзия. Поскольку арабский служил языком межэтнического общения в исламском мире и обладал огромным литературным наследием, то к каким еще литературным источникам мог обратиться какой-нибудь образованный мусульманин? Даже пересказанные на иранском языке древние притчи «Калила и Димна» Рудаки, возможно, основывались на арабском тексте аль-Мукаффы, переведшего книгу с пахави, на который, в свою очередь, ее перевели с санскрита. При Саманидах на персидский перевели поэмы ранних исламских арабских поэтов, таких как Ибн аль-Руми и Фараздак, но не поэзию IX или X в. Местные поэты могли писать собственные поэмы на арабском или на персидском, и их творения на арабском ничем не отличались от стихов поэтов, чьим родным языком был арабский.

Нет сомнений в том, что персидский язык обогатился за счет арабских слов и переход от простой силлабической (слоговой) среднеперсидской поэзии к изысканно симметричной поэзии, основанной на арабской системе длинных и коротких слогов, стал мощным стимулом для создания новоперсидской литературы. Новоперсидская поэзия периода Саманидов является в основном исламской и по большей части копирует арабскую поэзию, правила стихосложения которой, в свою очередь, произошли от греческих стихотворных форм. Возникло множество споров по поводу термина «дари», использовавшегося многими источниками для описания персидского языка этого периода. Некоторые исследователи зашли так далеко, что утверждают, будто на самом деле это другой язык, возможно наследник парфянского или согдийского. Однако более вероятно, что дари, преимущественно придворный язык, на самом деле являлся упрощенным стилем новоперсидского без примеси арабских слов, тогда как термин «фарси» в этот период использовался для обозначения новоперсидского, сильно обогащенного арабскими словами и скорее изысканного, чем упрощенного. Последний стиль стал настолько превалирующим, что дари вышел из обращения. Интересным показателем этого служит сказка о Синдбаде-мудреце (из «Тысячи и одной ночи»; не имеет ничего общего со сказкой о Синдбаде-мореходе. – Пер.), переведенная в 950 г. на дари по указанию Нуха ибн Насра, но примерно через двести лет снова «переведенная» с дари на персидский, поскольку примитивный текст на дари был архаичен и «находился на пути забвения», следовательно, нуждался в приукрашивании современным стилем.

Некоторые ученые полагают, будто среднеиранский диалект, официальный язык империи Саманидов, называвшийся «пахлави», являлся устным и письменным языком поэтов, таких как Рудаки. Но это более чем маловероятно, когда даже существование в Бухаре зороастрийских момбадов, или жрецов, которые могли читать на пахлави, остается под вопросом. Из-за сложности рукописных шрифтов пахлави он всегда использовался весьма ограниченно, в основном религиозными иерархами зороастрийского культа, поэтому трудно представить себе, чтобы пахлави имел в сасанидской Бухаре много поклонников. Утверждается, будто упомянутый выше перевод на дари сказки о Синдбаде-мудреце выполнен с пахлави, а не с арабского. Учитывая известные умственные причуды дворцовых кругов, это ни в коем случае не выглядит неправдоподобным; но если это действительно так, то здесь имеет место редкий случай, а не обычная практика.

Жемчужиной двора Насра был Абу Абдалла Джафар ибн Мухаммед Рудаки, вероятно происходивший из селения Рудак, нынешнее Панджруд восточнее Самарканда. Даты его жизни неизвестны, однако он прославился в годы правления Насра и умер незадолго до восшествия на трон Нуха ибн Насра. Рудаки начал свою карьеру как уличный певец, сочиняя и распевая свои поэмы жителям родного селения. К сожалению, нам неизвестно, когда он прибыл в Бухару, или хотя бы какие-то подробности его жизни, однако он преуспевал при дворе Насра, который щедро вознаграждал Рудаки за его поэмы. Однако под конец жизни он впал в немилость и оставил двор – возможно, из-за симпатий к Нахшаби и его еретическим воззрениям. Рудаки описывали как слепого от рождения поэта, однако обнаружение гробницы Рудаки со скелетом в его родном селении позволило советским ученым определить, что умер он в весьма преклонном возрасте, возможно ослепшим к тому времени, но не будучи слепым от рождения.

Рудаки считался величайшим из ранних персидских поэтов, и более поздние поэты XI и XII столетий копировали его стиль. На самом деле его поэмы сохранились только в описаниях, антологиях или справочниках поздних авторов. Рудаки слыл мастером гасиды – панегирика, или хвалебной оды покровителю. Но Рудаки не только превозносил эмира за вознаграждение; он использовал множество других стихотворных размеров, а мотивы чаши и вина, как и другие, столь распространенные в поздней поэзии, также содержатся в отрывках из Рудаки. Их смысл и значение в поэмах Рудаки просты и прямолинейны, без всяческого мистического подтекста поздней суфистской поэзии (мистико-аскетическое направление в исламе, возникшее в VII–IX вв., отрицающее мусульманскую обрядность и проповедующее аскетизм). Рудаки в основном известен как лирический поэт, и вопрос, использовал ли Рудаки широко распространенную позднее стихотворную форму, известную как газель («воспевать женщину»; одна из наиболее распространенных форм персидской и тюркской поэзии, сравнимая с европейским сонетом), дебатировался долгое время. Как обычно, ответ на такой вопрос зависит от его формулировки. Если под газелью подразумевается лейтмотив любви мужчины к женщине, то он, несомненно, присутствует в произведениях Рудаки. Но если поставить вопрос конкретнее – имея в виду технику развития газели, как это иллюстрируют сочинения Хафиза, то газели еще не существовало во времена Рудаки. Разумеется, зачаточные формы поздней персидской поэзии должны находиться и в эпохе Саманидов, а простота некоторых ранних произведений может казаться обманчивой и в то же время восхитительной по сравнению с высокостилизованной поэзией более поздних периодов.

Что касается Рудаки, то он был «primus inter pares» («первый среди равных») саманидских поэтов. Одаренный ученик Рудаки, по имени Абул Хасан Шахид Валхи, умер раньше своего учителя, и Рудаки оплакивал его в своей поэме. Талант Рудаки в выражении эмоций прекрасно проиллюстрирован в известной истории, как он, по наущению тосковавших по дому военачальников, убедил эмира Насра вернуться из окрестностей Герата в Бухару после долгого отсутствия. Он написал знаменитые стихи, которые начинались так: «Джуи-Мулиан вспоминаем мы; И скорбим по друзьям, которых уж нет». В поэме есть строки, приведенные в качестве эпиграфа к главе 3, и на эмира эта поэма возымела такое сильное действие, что он, даже не надев сапог, вскочил на коня и помчался в Бухару. Поговаривали, что военачальники щедро заплатили Рудаки за его поэму. Стоит упомянуть, что поздний собиратель поэм по имени Давлатшах заметил, как поразительно то, что столь простые, безыскусные и лишенные пафоса стихи смогли растрогать правителя. Если бы кто-либо сочинил подобную поэму в его время (1487 г.), то подвергся бы всеобщему осмеянию. И далее делает заключение, что успех сей простой поэмы, вероятно, основывается на том факте, что Рудаки спел ее под аккомпанемент музыкального инструмента (играл Рудаки на руде – персидском четырехструнном щипковом инструменте, прообразе арабского уда. – Пер.). Так вот как далеко ушла в своем развитии персидская поэзия через много лет после Рудаки!

Читая поэзию Рудаки, поражаешься пессимизму, сетованиям на краткость жизни и печальную участь человека. Но этому тут же сопутствует наслаждение жизнью и сострадание, которое на протяжении веков пронизывает всю искусную персидскую поэзию. Даже такая ранняя поэзия является весьма изысканной в разнообразии мыслей и образов, которые она способна пробудить. Что касается тем, то аллюзии к Заратустре и явное неприятие ислама некоторыми из саманидских поэтов не следует принимать за свидетельство того, что они не были мусульманами, скорее официальная религия мало что значила для внутренней жизни этих гуманистов. Для них Заратустра действительно являлся своего рода символом властителя райских кущ.

Было бы утомительно перечислять имена поэтов, которые этнически относились к бухарцам, или тех, кто известен как проживавшие в Бухаре при Саманидах. Взаимоотношения между утонченными придворными поэтами и более невежественными уличными певцами, которые сочиняли и даже пели для простолюдинов, в наших источниках никак не освещаются. Совершенно случайно в ираноязычных владениях была также обнаружена и арабская техника рави – декламации под аккомпанемент. Можно предположить, что более поздние неприязненные отношения между придворными поэтами и простонародной братией уличных исполнителей существовали также и в более ранние времена, хотя чувства и связи – если они и имели место – между поэтами и певцами не ясны. Жизнь Рудаки охватила оба этих искусства, или профессии, и то же самое могло касаться и остальных. Язык уличных певцов был простонародным, со словами, которые придворные поэты не использовали при сочинении своих касыд высокого стиля (касыда – самый высокий и устойчивый жанр арабской и вообще ближневосточной лирики. – Пер.). Подобное разделение между устной народной и стилизованной письменной литературой существовало долгие годы и повсеместно на Востоке.

Средняя Азия и Хорасан в X столетии

Имелась и другая литература, хоть и находившаяся в тени поэзии. Несмотря на то что подавляющее большинство письменных работ существовало на арабском, нам известен персидский вариант исмаилитской эзотерической интерпретации Корана, принадлежащий перу некоего проповедника времен Насра. Вряд ли это можно считать неожиданностью, поскольку деятельность проповедников была направлена в основном на простой народ, большая часть которого понимала не арабский, а персидский. Историю Бухары на арабском написали при Насре, и более позднюю, за авторством умершего в 959 г. Наршахи, также на арабском.

Бухара в X и XI столетиях (по кн. О. А. Сухаревой «К истории городов Бухарского ханства»)

Мусульмане, как и древние греки, интересовались научными и математическими теориями, однако не их применением на практике. Мы уже упоминали их интерес к астрономии и астрологии, но каким образом передавались знания в ту эпоху? Из более поздних времен нам известно о школах, таких как знаменитая Низамия в Багдаде (группа из нескольких исламских учебных заведений, медресе, построенных Низамом аль-Мульком в XI веке в Иране на заре империи Сельджуков. – Пер.), где систематически обучали исламскому праву, философии и прочим наукам. Во всяком случае, там имелось нечто вроде учебного плана, однако о существовании системы образования в саманидский период свидетельств не имеется. Скорее всего, знания передавались по принципу учитель – ученик, и учащиеся примыкали к учителю из-за его известности в какой-то определенной области знаний или исследований. Книжные лавки и частные кружки уже упоминались как центры образования. В отличие от Европы того времени, где светоч знаний скудно поддерживался лишь несколькими монастырями, в мусульманском мире ничего подобного не происходило.

В некоторых практических делах обитатели саманидских владений оказались весьма прогрессивными для своего времени. Одной из таких сфер деятельности являлись орошение и отвод воды, поскольку наличие воды было вопросом жизни и смерти. Соседний с Бухарой Самарканд известен своей системой свинцовых трубопроводов для отвода воды, и мы можем предположить, что Бухара не сильно от него отставала. Сеть каналов Бухарского оазиса, в сочетании с запутанными правами прибрежных земледельцев, делали орошение объектом изучения и постоянной заботы всех жителей оазиса. Знаменитые подземные водоотводные каналы, названные позднее каризы, уже использовались в это время, хотя в Бухарском оазисе они не были столь необходимы, как в других частях Средней Азии или Ирана.

В орошаемых районах оазиса выращивали рис, однако пшеница и прочие злаковые культуры, как и различные сорта хлопка, также являлись важными продуктами земледелия. Совершенно очевидно, что такого рода сельское хозяйство, культивируемое в Бухарском оазисе, способствовало зарождению феодального общества, имевшего, однако, тенденцию к централизации. Последняя была необходима для поддержания общих усилий в борьбе с песками пустынь, и нам известно об огромных бригадах крестьян, занятых на принудительных работах по строительству стен и ирригационных сооружений. Из литературных источников и археологических исследований можно узнать, что многочисленная аристократия занимала множество имений и дворцов по всему оазису. Другой любопытной особенностью землевладения, также почерпнутой из литературных источников, является широко распространенное отсутствие владельцев на собственность. Чиновники халифа, как и его преданные военачальники, владели участками земли в Хорасане и Средней Азии, в то время как высшие классы из владений Саманидов порой имели дома в Багдаде или поместья где-либо еще в Ираке.

В предыдущие столетия технологии еще не получили такого широкого развития, и производство бумаги, которому китайские пленные, вероятно, научили своих поработителей в Самарканде в 751 г., является единственным выдающимся новым открытием, имевшим далекоидущие последствия. Самарканд оставался центром бумажного производства и во времена Саманидов. В Ферганской долине из земли добывали нефть, хотя мы не располагаем подробностями об использовавшихся методах добычи. Одним из значительных применений нефти служило ведение боевых действий. При осаде городов нефтью заполняли особые глиняные емкости, которые при помощи катапульт забрасывались внутрь стен, где они немедленно вспыхивали. Возможно, использование подобных приспособлений распространилось в Европу через кочевников юга России, хотя, опять же, подробности не известны.

Торговая деятельность жителей Трансоксианы, о которой уже упоминалось, продолжалась и при Саманидах и, более того, расширялась, особенно с Восточной Европой. Порой караваны походили размерами на небольшую армию. Посольский караван Ибн Фадлана в верховья Волги к царю булгар состоял из пяти тысяч человек и трех тысяч лошадей и верблюдов, но вряд ли такое могло считаться обычным. Большинство отправлявшихся в Восточную Европу товаров представляли собой предметы роскоши, такие как изделия из лучшего шелка и хлопка, медные и серебряные блюда, оружие, драгоценности и т. п. Из Восточной Европы обратно шли меха, янтарь, мед, овечьи шкуры и другое сырье. Во времена Саманидов также процветал Великий шелковый путь в Китай, и в то время Китай отправлял во владения Саманидов такие предметы роскоши, как керамические изделия, специи и сырьевые материалы. Китайцы, в свою очередь, ввозили лошадей и, среди других товаров, стекло, которым так славились Самарканд и другие центры Трансоксианы.

Хорезмийцы играли ведущую роль в торговле с Восточной Европой – точно так же, как согдийцы с Китаем. Имеются свидетельства о присутствии значительного количества хорезмийских купцов среди хазар на юге России и булгар на Волге. Их влияние оказалось столь велико, что русские стали использовать слово «басурман», хорезмийское произношение слова «мусульманин», для всей Средней Азии. Этот термин существовал в России еще много лет спустя после монгольского нашествия, о чем сообщали европейские путешественники в Монголию в XIII в. Более того, в старых русских хрониках Каспийское море называлось Хвалынским или Хорезмийским. Интересно отметить, что некоторые христиане в Хорезме были православными и находились в ведении крымской метрополии – еще одно свидетельство о тесных контактах с Россией. Хорезм главным образом выполнял роль перевалочного пункта по обмену товаров. Географ XII столетия по имени Якут рассказывает о своем современнике-купце, имевшем один огромный склад в Хорезме, другой в городе Булгар (недалеко от современной Казани) на Волге и третий в Гуджарате, в Индии. Таким образом, специи, столь необходимые для мяса в те дни, когда еще не существовало холодильников, доставлялись в Восточную Европу.

Огромный объем торговли с Восточной Европой как нельзя лучше подтверждается значительным количеством саманидских серебряных монет, обнаруженных в России, Польше и Скандинавских странах. X в. стал периодом экспансии викингов, поэтому столь обширные контакты не выглядят чем-то необычным. Обнаружены клады монет Саманидов, как и меньшие запасы монет Бухар-худа, многие из которых оказались разрубленными на две половины, что позволяет предположить, что серебряные монеты использовались в Восточной Европе как в качестве наличных денег, так и для простого обмена. В степях серебро всегда выполняло роль наличности, и купцы из саманидских владений обнаружили, что кочевники Средней Азии и Южной России охотно принимают их монеты. Но монетам полагалось быть из хорошего серебра, потому что мы находим в скандинавских и русских кладах совсем немного серебряных монет невысокого качества. В Китае и Восточном Туркестане, наоборот, кладов саманидских монет не обнаружено, что указывает – и это также подтверждают источники – на то, что китайцы не принимали серебряные монеты, предпочитая прямой товарообмен с караванами с запада. Караваны состояли не только из купцов, слуг и охраны, но также из ремесленников и проповедников, представляя собой настоящий передвижной город в миниатюре. Вместе с собой они несли свои обычаи и культуру. Точно так же, как согдийские купцы принесли иранскую культуру на Дальний Восток, хорезмийские торговцы сделали то же самое в Восточной Европе, и в обоих случаях повсюду на пути им встречались караван-сараи.

Примерно через каждые 18–20 миль – расстояние обычного дневного перехода каравана – возводились постройки, призванные облегчить путешествие купцов. Некоторые караван-сараи сохранились и по сей день, и они представляют собой прочные сооружения из камня или, как в Восточной России, из бревен. Некоторые превращались потом в города или поселения, но в основном они следовали маршруту от колодца к колодцу или по местам, где можно было легко держать оборону, поскольку караванные пути часто кишели разбойниками и кочевыми племенами.

Большая часть населения Средней Азии и на территории нынешнего Афганистана занималась повседневными делами, имея при себе оружие. Следовательно, местному феодалу не составляло особого труда собрать своих крестьян в вооруженный отряд, и в Восточном Иране таких землевладельцев было немало. Хотя, быть может, лучше называть их дехканами, сельскими помещиками, поскольку крупные фео далы, как таковые, появились только в поздний сельджукский период, когда военачальникам, в награду за преданную службу своему правителю, даровали огромные наделы, или икты, аналогичные феодам в Западной Европе.

Организация караванов, караван-сараев, охраны и всего остального являлась непростым делом, поэтому создавались совместные компании, и торговля становилась высокоорганизованной. Каким бы ни было происхождение слова «чек», некоторые исследователи ассоциируют его с китайцами, принесшими чеки на Ближний Восток в качестве бумажных денег в монгольский период, как аналог аккредитивов и векселей, существовавших в X в. Перевозить большие суммы денег одному человеку было небезопасно, поэтому для переправки средств из одного города в другой приходилось прибегать к помощи саррафа – банкира в одном городе, который выписывал чек своему коллеге в другом. Некоторые источники сообщают, что такие «чеки», выписанные в западной части исламского мира, принимались к оплате и в восточной его части. Та же система продолжала использоваться до нынешнего времени, в чем на собственном опыте убедился автор, путешествуя из Герата в Машхад в 1943 г.

Мы уже упоминали о вооруженных крестьянах, которые особенно выделялись в гористых районах Средней Азии. В меньшей степени это относится к более организованному Бухарскому оазису, который защищала хорошо обученная профессиональная армия саманидского эмира. По мере роста силы и значимости воинов шли на убыль – хоть и меньшими темпами – независимость и влияние крестьянства. Произошли перемены и с дехканами, которые, помимо земледелия, становились все более вовлеченными в торговлю и ремесла и постепенно переселились в города. В Бухарском оазисе дехкане все больше и больше перебирались в столицу, где жили вблизи двора, как отсутствующие на месте собственности землевладельцы.

Небезынтересно было бы провести исследование, которое определило бы, сколько людей из класса дехкан имело доисламское происхождение, сколько арабское и сколько было среди них нуворишей. В сельджукские времена, в одном городе Хорасана, более половины из сорока с лишним наиболее влиятельных семей землевладельцев имели арабские корни, три рода прослеживало свою родословную от Сасанидов, а остальные являлись высшими должностными чиновниками вместе с незначительным количеством купцов. Возможно, что среди главных семей Бухары купцы и чиновники в пропорциональном отношении являлись более многочисленными, однако соотношение арабских и иранских представителей должно быть аналогичным тому, что имело место в городе Байхак (город в Иране недалеко Нишапура. – Пер.).

Чиновничество уже неоднократно упоминалось, и, конечно, большая часть правительственных служащих проживала в городах. Можно поделить их на два основных класса: дабиры – светские клерки, или писцы, и религиозные, факихи. И хотя в классе писцов имелось некое подобие преемственности, здесь не было ничего похожего на гражданскую службу и, при недовольстве визиря, многие чиновники теряли свои посты, а на их место назначались новые. Вовсю процветал протекционизм, и новый визирь обычно имел полный аппарат чиновников, которые приходили вместе с ним и занимали места уходящей администрации. Потерявшие работу клерки создавали проблемы: они пускались в интриги, дабы вернуть свое положение, или искали покровительства влиятельного правителя или государственного министра. Должности обычно передавались от отца к сыну на манер наставничества, и, разумеется, тонкости профессии держались под строгим секретом. Видимо, более поздние гильдии уже не были столь влиятельными.

Религиозное чиновничество существовало наряду со светским и, по-видимому, являлось более стабильным. Но поскольку все правовые проблемы решали религиозные судьи, кади, численность и влияние религиозных чиновников были чрезвычайно велики. Кади занимались тяжбами, уголовными делами – за исключением определенных политических преступлений – и всеми проблемами личного права. Обычно местом проведения суда являлась мечеть, хотя нам известно о судах в доме кади. К сожалению, подробности процедуры суда отсутствуют. Особым влиянием в Бухаре пользовалось суннитское духовенство, поскольку именно их лидеры первыми призвали в Бухару Исмаила и позднее, после падения Саманидов, взяли на себя руководство как общественной, так и политической жизнью города.

Существовало множество известных факихов, высокообразованных исламских религиозных правоведов, и каждый выдающийся деятель имел последователей и учеников. Общественное мнение играло огромную роль в принятии правовых решений – несомненно, во многих случаях несправедливых, – однако механизм рассмотрения судебных дел учеными мусульманскими законоведами – улама – был организован в некую систему, схожую со светским управлением. При Саманидах государственные органы тесно сотрудничали с улама, хотя люди привыкли воспринимать духовных лидеров в качестве защитников от тирании государства. И в случаях народных волнений или выступлений на духовенство нельзя было полагаться, как на безоговорочно поддерживающее правительство. Обширные полномочия религиозных организаций обеспечивали контроль за многими видами деятельности государства в различных частях его владений.

Следует отметить, что многие мусульманские ученые с большой неприязнью относились к должности судьи и даже искали оправданий для отказа от сделанных светскими властями назначений на такие должности. Однако в саманидский период происходит некоторая эволюция, поскольку судьи заслужили более высокую репутацию и их деятельность оплачивало государство. Можно было бы много написать об отправлении правосудия и его связях с теологией, только здесь не место для подобных дискуссий.

Было бы неверно полагать, будто в Бухаре не проводились теологические дискуссии, наиболее значимые из которых исходили от «свободомыслящих» Багдада самого начала X в. мутазилитов (обособившиеся, отделившиеся, удалившиеся; самоназвание «ахл ал-адл ва-таухид», люди справедливости и единобожия – представители первого крупного направления в каламе, игравшие значительную роль в религиозно-политической жизни Дамасского и Багдадского халифатов в VII–IX вв.). Суфии, или мистики, так заметно выдвинувшиеся в более позднем Иране, в X столетии только начали формироваться как течение, и, опять же, важным центром для них стала Бухара. Все эти теологи, если можно употребить это слово в самом общем смысле, были более чем далеки от ученых законоведов, пришедших к X в. к доминирующей исламской философии и теологии. Гигантский свод неписаных законов пророка, на которые опирались исламское право и теология, был завершен как раз к X столетию. Поэтому нет ничего неожиданного в том, что в рассматриваемый период времени и позднее умы людей занимали иные области религиозной мысли.

Разумеется, невозможно вдаваться в детали развития исламской религии X в., но это было время перемен. Например, высшей степени критичность в толковании Корана и методы проверки достоверности традиций были разработаны учеными именно в этом столетии. Каждая провинция имела собственную школу толкователей Корана, где каждое слово и акцент в тексте воспринимались со всей серьезностью, и дело доходило даже до ожесточенных споров с кровопролитием. В Бухаре превалировала правовая школа ханафитов, хотя и другая школа, шафиитов, существовала по всей Трансоксиане.

Все из вышеперечисленного упомянуто лишь кратко, дабы обозначить разнообразие мыслей и интеллектуальной деятельности в исламском мире X в. Бухара, как столица Саманидов, принимала самое широкое участие в разнообразной деятельности мусульманских ученых и чиновников. Однако следует пояснить, что из того, что источники наиболее полно сообщают о положении дел в Багдаде, вовсе нельзя с уверенностью утверждать, будто параллель с Бухарой будет всегда достоверна. Более того, записи о значительных событиях в Нишапуре и Самарканде, важных городах саманидских владений, могут оказаться не в равной степени применимыми к Бухаре. Мы располагаем лишь обрывочными сведениями о жизни в различных городах Восточного Ирана, а поскольку наше внимание сфокусировано на Бухаре, следует проявлять осторожность в объяснении ситуации в провинциальном городе по аналогии со столицей. Например, и сектанты-шииты, и каррамиты – секта, основанная неким Ибн Каррамом во времена Тахиридов, – оставались влиятельными в Нишапуре на протяжении всего саманидского периода, тогда как в Бухаре, оказывается, нет.

Обращаясь к другой сфере деятельности, к искусству при Саманидах, мы также наблюдаем расцвет прежних традиций, объединившихся с новым исламским стилем в форму ирано-исламского искусства высоких форм и изысканности. Из доступных свидетельств можно видеть, что древние мотивы в искусстве дольше сохранялись преимущественно в Восточном Иране, чем в Западном. Очень трудно выделить среднеазиатские черты в искусстве Ирана исламских времен, в первую очередь из-за немногочисленности сохранившихся предметов искусства и конечно же из-за невозможности проследить место происхождения конкретных образцов. Мы можем лишь предположить, что кушанское наследие в искусстве Восточного Ирана проникло и в исламские времена и арабские завоеватели оказались правы в своем определении Трансоксианы, «страны по ту сторону реки», как культурной и политической области, отличной от сасанидского Ирана. Постоянно увеличивающееся количество раскопок и находок исламских предметов искусства в советской Средней Азии подтверждает полученную из письменных источников картину о том, что искусство эпохи Саманидов представляло собой смесь местных традиций, влияния сасанидского Ирана, в основном раннего исламского периода, и нового исламского искусства, развившегося при Аббасидах. Последнее лучше всего представлено находками, сделанными во временной столице Аббасидов, Самарре, по имени которой и получил свое название самаррский стиль.

Во-первых, самаррский стиль в украшении характеризуется волнистыми поверхностями в плоскостях высокого и низкого рельефа, идеальными для штукатурки и лепнины. Так называемая гробница эмира Исмаила, точнее, мавзолей Саманидов в Бухаре демонстрирует схожесть с Самаррой, но здесь также предполагается изначальная резьба по дереву, поскольку украшения или узоры подчеркнуты множественными заостренными плоскостями высокого и низкого рельефа, а не волнистыми поверхностями. Что касается архитектуры мавзолея, то его конструкция походит на разновидность храма огня, известного в Иране как «чахар так», или четыре арки, увенчанные невысоким куполом. Однако наиболее примечательные предшественники мавзолея – это доисламские среднеазиатские дворцы и поместья, раскопанные в Варахше и некоторых других местах Древнего Хорасана, а также в современной Хиве. Несомненно, мавзолей Саманидов в Бухаре является прекрасным образцом слияния трех стилей. И, как таковой, может быть назван саманидским или бухарским.

Из-за климатических условий обычным материалом для строительства домов в Средней Азии являлась формованная глина. Высушенные на солнце и обожженные кирпичи использовались в постройке крупных общественных зданий, которые покрывались штукатуркой, обычно изнутри. Разнообразные и более сложные решения по установке круглого купола на квадратное здание заменили старые доисламские уступчатые угловые своды. По всей видимости, архитектура Саманидов активно развивалась и стала предшественницей изысканных строений в Бухаре и Самарканде эпохи Тимуридов в XV в.

Похоже, резьба по дереву также должна иметь среднеазиатское или даже саманидское происхождение. Как бы там ни было, она процветала в основном в горных районах Средней Азии и нынешнего Афганистана вплоть до наших дней. Причудливые растительные узоры по дереву позднее повторили в камне, и у нас имеется несколько великолепных образцов надгробий более позднего периода с узорами, явно имитирующими резьбу по дереву. Сохранилось и несколько замечательных резных дверей саманидского периода, которые находятся в музеях СССР. Вполне возможно, что чисто исламские строения, такие как мечети и минареты, имели богатое украшение, хотя никаких зданий эпохи Саманидов, о которых упоминалось в литературных источниках, не сохранилось.

Хотя ислам не одобрял изображение животных или людей, в Иране подобные изображения не запрещались, так же как и питие вина. Тем не менее абстрактные, геометрические орнаменты и растительные узоры получили в Иране новое развитие и широкое распространение при исламе. Суннитские религиозные лидеры ханафитской школы права, чья роль уже отмечалась, всеми силами поощряли использование орнаментов и узоров вместо изображений живых существ. Прогрессирующая геометризация искусства, если это можно так назвать, была особенно заметна в украшении зданий и керамических изделий.

Гончарное дело времен Саманидов известно в основном по раскопкам в Самарканде и Нишапуре. Для керамики этого периода обычно характерны четкие или чеканные узоры, нанесенные цветными мазками и покрытые прозрачной свинцовой глазурью. Использование декоративных арабских куфических надписей или напоминающих письмо узоров наиболее типично для таких гончарных изделий, хотя попадаются не только растительные орнаменты, но даже стилизованные изображения животных и птиц. Такие изделия находятся в музеях в разделе «керамика Афрасиаба», названном так по местному обозначению древнего города в Самарканде, где и были впервые обнаружены эти гончарные изделия. Саманидская керамика отличалась разнообразием орнаментов и техники исполнения, и здесь нет возможности для рассмотрения множества присущих ей интересных деталей.

Среднеазиатские керамические изделия найдены в различных местах Ближнего Востока, что свидетельствует о популярности саманидского гончарного промысла. Формы предметов керамики ни в коем случае не однообразны; кувшины, плоские блюда, чаши, фигуры животных и даже людей, использовавшиеся в качестве кувшинов, всадники и прочее указывают на их невероятное разнообразие. Возможно, определенное пуританское сопротивление использованию золота и серебра для домашней утвари стимулировало ремесленников к украшению глиняных и бронзовых сосудов. Являлось ли это основной причиной невероятного разнообразия гончарных техник, таких как эмаль, майолика, сусальное золото и изыс канные украшения, нам неизвестно. Однако средневековый гончарный промысел достиг чрезвычайно высокого уровня как в технике, так и в совершенстве художественного исполнения. Более позднее и весьма значительное влияние Китая может быть обнаружено в копиях фарфоровых изделий, созданных саманидскими художниками. Здесь, как и во всех видах искусства, следует делать различие между предметами роскоши и повседневной кухонной утварью – точно так же, как между придворной поэзией и народной. Бронзовое литье следовало традициям гончарного искусства, хотя, возможно, присутствие сасанидских мотивов в этом материале прослеживается заметно сильнее, чем в других.

Сохранилось несколько богато украшенных бронзовых чайников и кувшинов из Средней Азии послесаманидской эпохи, но они лишь свидетельствуют о высокоразвитой технике производства, существовавшей и в более раннем периоде. Что касается работ по металлу в целом, таких как доспехи и оружие, то Самарканд издавна слыл признанным их центром. В других, более мелких художественных ремеслах, таких как ткачество и производство текстиля, земли Саманидов превосходили всех остальных в исламском мире. Любопытно, что относящийся к самой ранней дате образец шелка, сотканного в исламском Иране, находившийся сначала в церкви Сен-Жосс, в Па-де-Кале, а теперь в Лувре, был соткан для наместника Хорасана при преемнике эмира Нуха ибн Насра около 958 г.

Музыка развивалась во многом так же, как и прочие виды искусства; при исламе произошло смешение арабских и иранских элементов. Доисламские персы славились своими музыкальными достижениями и мастерством, и многие инструменты исламского мира имели сасанидское или даже более раннее происхождение. Тахириды известны своим покровительством музыке, и несколько их наследников, возможно при бухарском дворе, написали трактаты по музыке. Более того, лучшие умы столетия, такие как аль-Фараби (один из крупнейших представителей средневекеовой восточной философии, математик, теоретик музыки, автор комментариев к сочинениям Аристотеля и Платона) и ар-Рази (персидский ученый-энциклопедист, врач, алхимик и философ; многие сочинения ар-Рази были переведены на латынь и получили широкую известность и признание у западноевропейских врачей и алхимиков; в Европе известен под латинизированным именем Разес. – Пер.), изучали музыку и писали о ней, не говоря уж об упомянутом ранее Рудаки. Из различных письменных источников нам известно, что во времена Саманидов некоторые мелодии или музыкальные формы, звучавшие и в империи Сасанидов, оставались по-прежнему популярными и много веков спустя. В саманидский период новый инструмент шахруд – видимо, разновидность арфы и который, как утверждали, изобрели в Самарканде в 912 г. – присоединился к уже достаточно многочисленной капелле инструментов, таких как лютня, бандура, виола и т. п. Из работ Ибн Сины мы почерпнули знания о различиях в иранской и арабской музыке – последняя оказалась богаче. Арабская музыка была принята и исполнялась в иранском мире наряду с местной, в то время как обратное оказалось в меньшей степени справедливо для говорящей по-арабски части халифата. Точно так же, как в случае с вином и живописью, иранцы защищали свою музыку от пуританских арабских тенденций.

По поводу царицы всех искусств, живописи, снова возникают затруднения из-за неодобрительного исламского религиозного отношения. Для понимания саманидской живописи нам следует изучать настенные росписи и иллюстрации в книгах. Человеческие фигуры саманидского периода, обнаруженные в настенной живописи в Афрасиабе в 1913 г., к несчастью, оказались утеряны из-за разрушения до того, как с них успели снять копии. Настенная роспись позднего газневидского периода из Лашгари-Базара в Южном Афганистане обнаруживает человеческие фигуры в натуральную величину, которые никак не оскорбляли известных своим фанатизмом исламских правителей, Газневидов. А поскольку доисламские настенные изображения обнаружены в Варахше, Пенджикенте и других местах Трансоксианы, не вызывает удивления существование старых традиций и в исламские времена. Техники исполнения очень похожи, а темы – сцены охоты и пиршеств – также подтверждают связь с доисламскими временами. Даже в покрое одежды – богато расшитых шелковых кафтанов и рубах, сапог и остроконечных шапок, столь характерных для согдийцев, – прослеживается эта связь. Подобные шапки упомянуты правителями тюркских кочевников VII в. в их рунических надписях в Монголии, и, возможно, эти головные уборы оказали влияние на появление высоких остроконечных колпаков мусульманских ученых под названием калансува, которые впервые появились именно в Восточном Иране.

В иранской части исламского мира активно развивалась каллиграфия, и различные виды вычурных куфических арабских шрифтов снова подтверждают высокое мастерство художников Востока. Вполне возможно, что украшение миниатюрами являлось отличительной чертой доисламских манихейских книг, хотя также упоминались и иллюстрированные древние зороастрийские книги. Существует легенда, по которой приехавшая во времена Насра в качестве невесты его сына китайская принцесса привезла с собой художника, который сделал иллюстрации к книге «Калила и Димна», переведенной Рудаки. Правдива эта легенда или нет, она служит иллюстрацией широко распростиравшихся связей Саманидов как в области искусства, так и в других сферах деятельности. Определенно, китайское влияние на позднюю персидскую миниатюру достаточно очевидно, однако нет необходимости полагать, будто оно началось лишь с монгольским нашествием в конце XII в. И в самом деле, слава Ирана как центра искусств пережила века, а Бухара являлась частью иранского мира.

Таким образом, Бухара при Насре ибн Ахмеде играла ведущую роль в процессе создания во всех владениях мировой исламской культуры – от права и религии до музыки и гончарного искусства. Но при создании из ислама мировой религии и цивилизации всегда оставалась приоткрытой дверь для выбора и новых дерзаний, которые некоторые исследователи описывали как орудие упадка ислама. Другие ученые превозносят золотой век Аббасидов IX столетия, когда безраздельно господствовал арабский язык, а арабские традиции, в основном теоретически, все еще влияли на общество. Однако они забывают, что даже тогда уже веяли неизбежные ветра перемен. Арабские ученые часто осуждали иранцев за «разрушение» ислама поисками возможности использовать персидское вместо арабского и продвижение старых иранских обычаев и традиций в исламский мир. Безусловно, существовала Шуубия, поскольку шовинисты имеются в любое время и в любой стране, но осуждать все иранское, как антиарабское и, следовательно, антиисламское, не только абсурдно, но и несправедливо по отношению к тем выдающимся личностям при дворе Саманидов, которые стремились обогатить ислам и сделать его многонациональным, многоязычным и разносторонним культурным явлением, не привязанным к экзальтированным бедуинским нравам или предполагаемой законности исламских традиций, уходивших корнями в арабские обычаи. В том великом порыве эти подданные Саманидов на поверку оказались реалистами, указавшими путь в будущее.

Глава 5

Серебряный век

И самый породистый конь, придя в Бухару, становится равным ослу.

Абу Мансур аль-Абдуни

Если следовать устоявшейся исторической традиции, то для описания последних десятилетий правления Саманидов можно применить термин «серебряный век». Не то чтобы подобное определение удовлетворяет исследователя по всем аспектам, и даже не то что такая граница во времени взята довольно произвольно; однако следует как-то очертить рамки исторической перспективы прошлого, и тогда можно заметить начало упадка правления Нуха ибн Насра и его преемников. Творческая, научная и культурная жизнь Бухары продолжала процветать и даже в некоторых отношениях сияла ярче, чем прежде, однако пик славы Бухары уже миновал. При Газневидах, а затем при Сельджуках центр могущества и влияния переместился из Трансоксианы на запад и юг.

Новому правителю, Нуху ибн Насру (934–954), вскоре после восшествия на трон пришлось столкнуться с финансовыми проблемами, часть которых породило расточительство прежних правителей вкупе с опустошением казны в 942 г. ради подавления мятежей против эмира Насра. Имеются сведения, что в первый год правления Нуха налоги поднимались дважды, чтобы набрать необходимые средства для содержания чиновничьего аппарата. Гвардия эмира и часть регулярных войск долгое время не получали жалованья, что явилось причиной серьезного недовольства. К несчастью, новый визирь, Мухаммед аль-Сулами, был факихом (исламский богослов-законовед, знаток фикха – мусульманской доктрины о правилах поведения. – Пер.), консервативным и даже фанатично верующим человеком, имевшим склонность обращать больше внимания на собственное религиозное рвение, чем на дела государства. Его назначили для того, чтобы успокоить тех, кто осуждал «еретические» воззрения Насра.

Новой проблемой для Саманидов стал подъем в Западном Иране сильной шиитской династии Байидов, соперничавшей с Саманидами за контроль над городом Рей и всем Центральным Ираном. Прежде армии Саманидов могли поддерживать хотя бы номинальную власть своих правителей в прикаспийских провинциях и в Центральном Иране (города Хамадан – Рей – Дамхан). В 944 г. наместник Хорасана, Абу Али Чагани, потомок старинного феодального рода из горных районов современного Таджикистана, взбунтовался против Нуха, когда тот вознамерился заменить его Ибрагимом ибн Симдуром, фаворитом тюркской гвардии. Абу Али, будучи влиятельной персоной, не принял отставку и поднял мятеж. Он обратился за помощью к дяде Нуха, Ибрагиму ибн Ахмеду, и оба они были готовы нести знамя восстания до самых ворот Бухары.

Тем временем, благодаря невмешательству визиря, государственные дела в Бухаре шли все хуже. Различные интриги и оппозиция визирю закончились бунтом военачальников, которые схватили и убили аль-Сулами. После чего армия отказалась сражаться против Абу Али. Когда последний приблизился к Бухаре, Нух бежал в Самарканд. Мятежники вошли в столицу, и Ибрагим ибн Ахмед был провозглашен новым эмиром. Правление Абу Али и Ибрагима не пользовалось популярностью, и два месяца спустя Абу Али вернулся к себе на родину, в Чаганиан. Ибрагим помирился с Нухом и согласился на восстановление последнего на троне эмира. Нух вернулся в Бухару, где вскоре нарушил свое обещание, схватив и ослепив своего дядю, заодно с несколькими его приверженцами. Однако проблемы Хорасана на этом далеко не закончились, и правление Саманидов до самого конца существования династии уже никогда не было таким, как прежде.

Исторические источники вдаются в некоторые подробности военных действий в Хорасане и в попеременные успехи то Саманидов, то Байидов. Но более серьезным испытанием для правительства Бухары стали внутренние мятежи. Последние пятьдесят лет правления Саманидов стали свидетелями выхода всех провинций южнее Окса из-под вассальной зависимости от Бухары. Симптоматичной для растущей внутренней слабости государства явилась частая смена визирей. С 954 по 959 г. друг друга сменили четыре подряд премьер-министра. Реальная власть перешла от гражданской администрации к военным, а самым большим влиянием в Бухаре пользовался один из тюркских военачальников, Алп-тегин (тегин – тюркский титул, обычно присоединяемый к именам младших мужских членов ханской семьи, принц крови. – Пер.). Выход на главную сцену тюрков, однако, стал частью исторического процесса, изменившего лицо всей страны, и обсуждение этой темы оставлено до следующей главы.

За пределами столицы, при правлении Нуха, доминирует фигура Абу Али Чагани, поскольку в 952 г. его вновь назначили наместником Хорасана и он начал войну с Байидами. Годом позже Абу Али заключил с ними мир, однако Нух не одобрил этого и сместил его с должности. Вскоре, в конце лета 954 г., эмир умер, и ему наследовал его сын, Абд аль-Малик, который пошел по стопам отца и находился под влиянием военных в еще большей степени. Абд аль-Малик предпринял одну весьма неуверенную попытку освободиться от диктата военных, но потерпел неудачу. После смены череды визирей ставленник военных, Абу Али ибн Мухаммед аль-Балами, сын прежнего визиря, был назначен на тот же пост. К несчастью, сын не обладал качествами отца и стал марионеткой в руках военачальников, особенно Алп-тегина, который продолжал оставаться «серым кардиналом». Интриги, взяточничество и право сильного все больше и больше превалировали среди высших должностных лиц государства. Более поздний историк, Гардизи, повествует, что Абд аль-Малик часто играл в поло, но однажды выпил слишком много вина и, будучи не в силах справиться с лошадью, упал с нее и сломал себе шею. Это случилось осенью 961 г.

За внезапной смертью эмира незамедлительно последовали беспорядки среди населения. Построенный Абд аль-Маликом новый дворец в Бухаре был разграблен и сожжен толпой. После некоторых колебаний и при одобрении гвардии новым правителем провозгласили Абу Салиха Мансура ибн Нуха, брата Абд аль-Малика. Все вокруг присягнули ему, за исключением Алп-тегина, которого незадолго до этого назначили наместником Хорасана (на высшую военную должность в государстве, с целью удалить из столицы. – Пер.). Оказавшись в изоляции (на самом деле после смещения его с должности Мансуром ибн Нухом. – Пер.), Алп-тегин оставил Нишапур, столицу провинции, и направился в Газну, где свергнул власть местной династии и тем самым положил начало более поздней империи Газневидов.

Будет уместным внести некоторую ясность в значения титулов «сипахсолар» – главнокомандующий армией и «эмир Хорасана», появляющихся в источниках. После Исмаила сами Саманиды, как преемники Тахиридов, изначально являлись эмирами Хорасана, но с тех пор, как они обосновались в Трансоксиане, или «ма варал-нахр» – «выше реки», вместо Нишапура, «ма дунал-нахр» – «ниже реки», они назначили главнокомандующего саманидской армией на пост наместника земель «ниже реки». Так что в то время, когда Алп-тегин был главнокомандующим армией, это также означало, что он управлял землями «ниже реки» из Нишапура, столицы провинции Хор асан. К сожалению, источники порой путаются в определении «эмира Хорасана», поскольку, с одной стороны, это могло означать саманидского правителя Бухары, а с другой – его главнокомандующего, наместника земель «ниже реки».

Вероятно, историки того времени, так же как и более поздние, хорошо разглядели то, что нам видно через многие столетия, а именно что центр власти и влияния покинул Бухару, дабы переместиться западнее, в Нишапур, Рей и Исфахан. Потому что Бухара, как столица Саманидов, более не являлась важным центром; главные решения принимались в Нишапуре, столице провинции Хорасан, и хроники сообщают о событиях там и даже в Систане чаще, чем о событиях в Бухаре. Звезда Байидов быстро всходила на исторический небосклон, и они также прославились своим покровительством искусству и образованию. И долго еще слава «царей Востока», как называли Байидов современные им источники, оставалась темой писателей. Географ, аль-Макдиси, известный во второй половине X в., писал, что «они лучшие цари по нраву, наружности и уважению, оказываемому науке и ученым… Помимо всего прочего, они не требовали от образованных людей падать перед ними ниц и по вечерам, во время месяца Рамадан, проводили ассамблеи для дискуссий в присутствии самого правителя».

Мансур ибн Нух продолжал благие традиции своих предков в качестве покровителя искусств и образования. Его визири, Абу Джафар Утби и Балами, пытались воссоздать век Насра, но это оказалось более чем непросто. В последний год правления Мансура визирем стал Абу Абдалла Ахмед ибн Мухаммед Джейхани, внук знаменитого Джейхани. Таким образом, управление государством приняли наследники визирей ранних Саманидов, однако, к сожалению, никто из них не был равноценен своим предкам.

Мансур правил пятнадцать лет и умер летом 976 г., оставив трон своему сыну Нуху II, которому тогда исполнилось только тринадцать лет. Реальная власть находилась в руках талантливого нового премьер-министра Абула Хусейна Утби, который старался восстановить влияние чиновничьего аппарата в противовес военным. На короткое время ему это удалось, поскольку он смог назначить своих друзей на высокие военные должности. Однако крайне неудачная военная кампания против Байидов 982 г. заставила энергичного визиря взять на себя руководство военными действиями, в результате чего политические противники организовали его убийство в Мерве. Со смертью Утби последний обладающий реальной властью премьер-министр покинул сцену Саманидов. Последующие визири более не имели власти для поддержания порядка во владениях Саманидов, что привело к их ограничению Трансоксианой, поскольку провинции южнее Окса находились в руках практически независимых правителей. Финансовые дела государства также пребывали в беспорядке. Вторжение в 992 г. тюркских армий с востока в Бухару ознаменовало конец династии, хотя Саманидам удалось отбить столицу и поддерживать довольно шаткое правление до конца столетия.

Вторая половина X столетия стала свидетелем ослабления влияния класса дехкан, станового хребта бухарского общества. Хотя процесс потери территорий длился более полувека и был достаточно неоднородным, одной из основных причин явился подъем городов и расцвет городской жизни. Уже упоминалось о переселении дехкан в города, процесс которого подтверждают археологические исследования. Количество усадеб или поместий в различных частях Бухарского оазиса, столь значительное в досаманидские времена, было ничтожно мало к концу правления Саманидов. Централизация власти в руках саманидского чиновничьего аппарата тоже, разумеется, внесла свой вклад в ослабление класса дехкан. Последствия потери ими своего влияния и власти имели далекоидущие последствия, не последним из которых явилась роль дехкан на начальном этапе тюркизации Трансоксианы.

Экономическим проблемам государства сопутствовал экономический кризис среди населения. Из Наршахи и других авторов следует, что стоимость земли в оазисе в саманидский период неуклонно падала. Имеются некоторые указания на то, что пустыня поглотила часть западных районов оазиса, возможно отчасти из-за того, что защитные стены запустили, не восстанавливая и никак не поддерживая их. Поскольку земельные владения рода Саманидов непрерывно росли, что на самом деле означало рост земель государства, его финансовые трудности отражались и на земле, которая не поддерживалась в надлежащем состоянии. Другой категорией земельных владений, которые также расширялись в объеме, являлись вакхи – религиозные пожертвования, приписанные к мавзолеям, мечетям, центрам пристанищ дервишей (мусульманский аналог монаха, аскета; приверженцы суфизма. – Пер.) и т. п. По сравнению с ними третья значительная категория земельных владений дехкан только уменьшалась. Новые собственники земли состояли из купцов, религиозных деятелей и военной аристократии, и было вполне естественно, что традиционной, родовой аристократии пришлось уступить место новым землевладельцам.

Проблемы налогообложения более раннего времени между мусульманами и немусульманами были разрешены, однако в саманидский период практика дарения не облагаемых налогом земель или освобождение от налогов сейидов – потомков пророка, а также фаворитов правителя и военачальников гвардии никак не способствовала пополнению казны.

Естественно, крестьянство страдало от растущего бремени налоговых потребностей государства. Чтобы избежать подобного гнета, сыновья крестьян искали возможности перебраться в города – точно так же, как это делали дехкане. Хотя мусульманам не разрешалось владеть другими мусульманами в качестве рабов, существовала домашняя прислуга из рабов, набранных в основном из язычников-тюрков и обитателей гор восточнее реки Зеравшан. Женщины исполняли множество рабских обязанностей, поскольку работали в ткацких и прядильных мастерских и также повсеместно на базарах. Крестьяне мало чем отличались от крепостных средневековой Европы.

Поразительной чертой позднего правления Саманидов явилось развитие городов в структуру, которая пришла в упадок только к XX столетию. Бухара, как столица, выделялась среди всех остальных, однако другие города не отставали от нее в росте. Большая площадь к западу от цитадели Бухары, звавшаяся Регистан, со своими зданиями различных диванов, дворцов эмиров и прочих строений вокруг нее, стала административным центром города и государства. К северо-востоку от Регистана расположились кварталы с резиденциями аристократии, где, согласно Наршахи, земля стоила чрезвычайно дорого. Центр Бухары занимали базары, поделенные на различные секции по профессиям – медников, ткачей ковров, сапожников и пр. Базары являлись автономными, действующими вполне самостоятельно, поскольку сырье доставлялось прямо на них и ремесленники, в основном жившие прямо позади своих мастерских, производили товары, которые затем продавали купцы. Базары в различных городах не отличались друг от друга и были связаны между собой купцами, державшими мастерские в разных центрах.

Поэты и прочие литераторы жаловались на грязь, зловоние и стесненные условия в Бухаре при последних Саманидах. Ни усиление общественной ответственности, ни принимаемые правительством меры никак не соответствовали постоянному росту населения, и отвратительные условия гигиены в перенаселенных и запущенных жилых кварталах создавали почву для недовольства. Мусор выбрасывался прямо на узкие улочки, за высокие грязные стены, так что улицы и переулки порой оказывались практически непроходимыми. Лабиринт сырых, темных проходов между домами отражал желание жителей Бухары укрыться в своих частных жилищах и предоставить окружающему миру самому заботиться о себе. Точно так же, как при росте городов Западной Европы в позднем Средневековье, во владениях Саманидов такие города, как Бухара, Самарканд и Нишапур, явились очагами болезней и эпидемий. У аристократии имелась возможность бежать из города в свои летние резиденции среди садов близ Бухары, но массы населения оставались запертыми в своих крохотных жилищах на узких улочках. Сохранились поэмы, которые описывали Бухару этого периода как непригодную для жизни людей выгребную яму.

При ухудшении экономического положения росла безработица, и городская чернь всегда была готова взбунтоваться. Отголоски подобных волнений мы находим в кратких заметках о городах империи Саманидов, однако не следует забывать, что авторы исторических работ обычно принадлежали верхним слоям общества и писали либо для своих покровителей-аристократов, либо для правителей, поэтому народные движения освещены крайне скудно. Другим сословием, которое должно было стать источником беспокойства, являлись гази – воины веры, собравшиеся со всех концов исламского мира для священной войны против «неверных» – тюрков Средней Азии. Однако в Х в., с обращением в ислам многих тюркских племен, повод для существования таких гази иссяк. Многие из них занялись бандитизмом или пополнили ряды неуправляемой городской черни.

Одно из величайших бедствий городов средневековой Европы, пожары, также не было редкостью в саманидской Бухаре. Несколько источников сообщают о частых разрушительных пожарах в городе с его многочисленными деревянными строениями. Наршахи повествует о том, как резиденцию эмира Мансура ибн Нуха в Бухаре на Регистане охватил огонь, когда люди, согласно древней традиции, принялись жечь костры. Искры попали на крышу, и дворец оказался уничтожен до основания. Некоторые здания высотой в несколько этажей в случае серьезного возгорания становились настоящими огненными западнями.

Численность населения Бухары этого периода точно не известна, и любые оценки – что источников того времени, что современных исследователей – всего лишь чистой воды догадки. Из археологических исследований, вкупе со сравнением с другими городами, можно рискнуть предположить, что население превышало сто тысяч человек, но оценки, называющие цифры от полумиллиона до миллиона, явно преувеличены.

Образованный или, точнее выражаясь, литературно образованный класс общества был невелик, но и он оставил заметный след в истории, хоть и не слишком значительный в современном ему Х в. Для подавляющего большинства жизнь была слишком тяжела, чтобы предаваться погоне за утонченным досугом. Как уже отмечалось, большая часть литературы создавалась для двора, однако вторая половина Х в. стала свидетелем и нескольких выдающихся произведений, особенно в иранской эпической поэзии.

Абу Мансур Мухаммед ибн Дакики, выдающийся поэт, появился на сцене примерно десятилетие спустя после Рудаки и создавал свои творения при Мансуре ибн Нухе. Место его рождения неизвестно, однако первую свою поэму он сложил при провинциальном дворе Чаганиана. Затем, подобно Рудаки, его пригласили в Бухару, где позднее новый эмир Нух ибн Мансур поручил ему написать эпическую историю доисламского Ирана в стихах. Дакики сочинил не менее тысячи стихов, но около 977 г. был убит – согласно некоторым источникам, собственным рабом. Позднее Фирдоуси включил стихи Дакики в свою версию «Шахнаме», или «Книгу царей», – в основном те, что имели отношение к временам и жизни пророка Заратустры. Говорили, будто Дакики и сам являлся зороастрийцем, но такое более чем маловероятно, даже несмотря на его восхваления древней веры и вина. Возможно, Дакики был сторонником Шуубии или страстным иранофилом, но достаточных свидетельств его приверженности зороастризму не существует. Более того, некоторые приписываемые Дакики стихи созданы под сильным арабским влиянием, как в лексике, так и в стиле, совершенно отличном от архаичного стиля эпоса.

Преемником Дакики стал Абул Касим Фирдоуси, который довел эпическую поэму до завершения. Фирдоуси родился в городе Тус, в Хорасане, недалеко от современного Машхада. Дата его рождения точно не известна, но, возможно, находится где-то между 932 и 936 гг., когда Саманиды пребывали в зените своего могущества. Происходил он из рода дехкан и воспитывался в традициях этого класса. Нас не заботит жизнь Фирдоуси или его отношения с Махмудом Газни, сыном Себук-тегина из династии Газневидов; нам скорее следует рассмотреть его великую эпическую поэму в рамках общественной жизни и верований того времени. С сасанидских времен существовала другая «Книга царей» – «Хватайнаме» на пахлави, по всей видимости охватывавшая историю Ирана начиная с легендарного, героического досасанидского периода и почти до падения династии Сасанидов. Было сделано несколько переводов этого труда на арабский, однако в различных версиях всемирной истории на арабском имеются лишь выдержки из этих переводов. Очевидно, что еще до времен Фирдоуси существовали неполные версии «Хватайнаме» в прозе и стихах на новоперсидском, однако главным его источником, видимо, являлась «Книга царей» в прозе, составленная несколькими авторами по заказу феодального правителя Туса, Абу Мансура Мухаммеда ибн Абд аль-Раззака, которая была закончена в 957 г. Именно гений Фирдоуси объединил стихи Дакики, народные традиции и песни и сведения из письменных источников в единую поэтическую книгу, ставшую национальным иранским эпосом. Лишь она одна стала национальным эпосом, ибо городская цивилизация требовала написанную определенным стилем, связную и, можно сказать, утонченно-изысканную поэму, а не различные сочинения уличных певцов и исполнителей, декламирующих баллады о героях Древнего Ирана перед воинами или дехканами на их ночных пиршествах. Я уверен, что Фирдоуси, хотя и отражал литературные предпочтения и интересы класса дехкан, сочинил свою поэму для двора, для городских жителей и для других поэтов, которые критиковали его мастерство. Фирдоуси привнес эпическую поэму в исламское общество Ирана своего времени, не забывая при этом о литературных канонах и интересах своих современников. Таким образом, по мнению многих, его «Шахнаме» сохранилась в качестве величайшего литературного произведения новоперсидского языка – или исламского Ирана.

Фирдоуси использовал множество различных источников, которые не так просто распознать в «Шахнаме». Предполагалось, будто Фирдоуси знал пахлави и опирался на эти знания в своем творчестве, однако это выглядит более чем маловероятным. Наршахи и другие упоминали о народных или погребальных песнях на смерть Сиявуша, древнего героя, возможно мифического, который, согласно легенде, жил в Бухаре. Можно предположить, что подобные фрагменты были включены в «Шахнаме», но встает вопрос, кто создал стиль и стихотворный размер «Шахнаме» – Дакики или другой поэт саманидского периода? Можно высказать предположение, что, безотносительно того, произошел ли размер поэмы, называемый мутакариб, от арабского или среднеперсидского прототипа, он являлся не народной формой, а плодом литературного творчества. «Шахнаме» написана не как народный эпос, взятый дословно из уст уличных исполнителей; это скорее доведенная до совершенства литературная поэма. А что можно сказать о содержании иранского национального эпоса?

О «Шахнаме» Фирдоуси написано множество книг, и нет смысла обсуждать это произведение во всех деталях. Я только считаю важным подчеркнуть ту гармонию, которую Фирдоуси привнес в разнородные элементы героического прошлого народов Ирана. Потому что только во времена Саманидов, в новых обстоятельствах единения Ирана с собственной историей, мог возникнуть подобный всеобщий эпос. При Сасанидах Бухара и Трансоксиана не являлись частью Ирана – даже при том, что загадочная иранская ойкумена (обитаемая часть земли в представлении древних греков. – Пер.), должно быть, пережила саму империю Ахеменидов. Мечта или фантазия о единой империи с начала истории и вплоть до арабского завоевания является главной темой «Шахнаме». Но насколько осознанным было ощущение единства всех иранцев до эпохи Саманидов? Считали ли себя манихеи Согдианы в доисламские времена кровными братьями зороастрийцев провинции Фарс, будучи политически разделенными, но пребывая в надежде когда-нибудь снова стать единым народом под властью царя или царей всего Ирана? Можно заподозрить, что подобные чаяния имели место в основном в сасанидских царских и аристократических кругах и что настоящий всплеск таких чувств пришелся на исламские времена, вместе с распространением новоперсидского в качестве языка межэтнического общения и со слиянием персидских, согдийских, хорезмийских и других местных традиций в искусственную общеиранскую – но все же мусульманскую – традицию. Этим я вовсе не собираюсь отвергать реальность неугасающей памяти о древнем политическом и религиозном (зороастрийском) единстве всех иранцев, но, похоже, она расцвела с новой силой и повсеместно распространилась среди всех народов Ирана именно в Х в. н. э.

Таким образом, Фирдоуси замечательно отразил верования и настроения своего века. В общем, изобразительном смысле он предложил метод духовного исцеления разногласий между иранским и исламским, с которыми пришлось столкнуться его современникам. Фирдоуси оживил память о героическом прошлом и вывел собирательную личность иранца, который обнаружил, что можно примирить Заратустру и Мухаммеда и стать духовно богаче от обладания ими обоими. Фирдоуси дал единство разнородному наследию иранцев и таким образом сблизил их с арабами с их единым устремлением, завещанным пророком Мухаммедом. Иранцев-мусульман можно сравнить с японцами, которые исповедовали и буддизм, и синотизм, улаживая любые конфликты; однако такие параллели могут ввести в заблуждение. Нельзя преуменьшить значение Фирдоуси как автора, создавшего произведение об иранском единстве и патриотизме, за что его труд заслуживает особого восхищения, так же как и в силу своих литературных достоинств.

«Шахнаме» характеризуется как цепочка собранных в хронологическом порядке эпизодов из жизни различных иранских героев. Одним из лейтмотивов, проходящим через отдельные главы книги, является борьба добра и зла с окончательной победой добра и, как часть этой борьбы, конфликт между Ираном и Тураном (страна, расположенная к северо-востоку от Ирана и населенная кочевыми иранскими племенами с общим названием тура. – Пер.). Во времена Фирдоуси это означало противостояние иранцев и тюрков, хотя, возможно, изначально это была борьба между пахотными землями и степью. Верность человека семье или родственникам, вассала своему повелителю или царю – еще один мотив эпоса. Месть, долг царя быть благочестивее всех остальных, фарр, то есть богоизбранность царя, – все это элементы различных эпизодов книги. Анализ таких моментов, как, например, смертельная вражда отца и сына, требует серьезного изучения, а «Шахнаме» изобилует материалами, из которых обычно и состоят саги и эпосы.

Признано, что большинство из мифических досасанидских частей «Шахнаме» имеют восточноиранское происхождение, и мы уже упоминали Сиявуша в связи с его отношением к Бухаре. Возможно, настоящим реальным героем книги является Рустам, который, предположительно, пришел из Систана. Вполне вероятно, что он был сакским героем, и тот факт, что многие из аналогичных эпических книг на новоперсидском, таких как «Гаршаспнаме» и «Барзунаме», имеют отношение к тому, что может быть названо эпическим циклом Систана или наследием Рустама, показывает значение этой провинции для всей иранской традиции. Некоторые исследователи допускают, что хорезмийский, согдийский и другие циклы легенд были объединены с систанским циклом, чтобы составить «Шахнаме», однако подтверждений этому нет, хотя, возможно, отчасти это и правдиво.

Неоднократно указывалось на то, что «Шахнаме» на самом деле была написана для Саманидов, но их правление окончилось еще до того, как Фирдоуси закончил свой труд, и тогда он обратился за покровительством к Махмуду Газни. Претензии Саманидов на происхождение от древних царей Ирана, их борьба с тюрками-кочевниками, а также их поддержка дехкан – все указывает на то, что во времена Фирдоуси Саманиды являлись законными наследниками Сасанидов. Фирдоуси, умерший, по-видимому, в 1020 (или 1025) г., стал свидетелем победы тюрков, однако он вполне мог предвидеть, что и они будут завоеваны иранской культурой. Поэтому произведение Фирдоуси до сих пор остается символом иранского патриотизма, разделяемого нынешними персами, афганцами и таджиками – как и другими более мелкими иранскими народностями.

Весьма интересно и важно отметить, что культурное примирение иранского и исламского было достигнуто в Восточном Иране раньше, чем в Западном. В царстве Байидов также имело место явление, которое некоторые ученые окрестили иранским ренессансом, однако оно пошло несколько другим путем, чем на востоке. В Западном Иране, древнем центре империи Сасанидов, язык пахлави, зороастризм и сасанидские традиции оказались во многом прочнее, чем на востоке. Пахлави продолжал использоваться параллельно с арабским еще в XI столетии, что подтверждается надписями на стенах в прикаспийских провинциях. Более того, в IX и начале Х в. происходило возрождение литературной деятельности среди зороастрийских жрецов, особенно при нескольких религиозно терпимых и пытливых умом халифах Багдада. Иранские устремления и традиции были слишком прочно связаны с прошлым Западного Ирана, и зороастризм по-прежнему существовал, хотя едва ли процветал. На востоке же существовал более благоприятный климат для ренессанса.

Однако веяния саманидских достижений распространились и на запад, но интересно, что западно-иранские варианты эпоса, которые писались в прозе, в отличие от работы Фирдоуси, по большей части использовали источники на пахлави. Одна из западно-иранских версий называлась «Гирднаме» и принадлежала перу современника Фирдоуси, некоего Рустама Лариджани при дворе байидского правителя Хамадана. Другую версию написал Фирузан, царский наставник при дворе правителя Исфахана по имени Шамс аль-Мульк Фарамурз (1041–1051). Таким образом, иранский патриотизм носился в воздухе по всему иранскому миру, но только во владениях Саманидов, благодаря Фирдоуси, появилась на свет «выигрышная комбинация», сохранившаяся в качестве «канонической версии» национального эпоса.

Если исследовать источники, относящиеся к центрам переводов с пахлави на арабский в VIII и IX столетиях, за исключением столицы Багдадского халифата, то можно обнаружить очевидную связь с центрами новоперсидской литературной деятельности. Такими центрами были Исфахан, Истахр-Шираз и на востоке, в менее значительной степени, Мерв. Хотя наша информация далека от полноты, можно сделать предположение, что эти города являлись центрами сосредоточения переводчиков, которые в ранние эпохи, дабы соответствовать запросам времени, переводили с пахлави на арабский, тогда как в более поздние периоды уже другие переводчики, согласно пожеланиям правителей и аристократии своего времени, обращали арабский в новоперсидский. Мерв являлся важным центром на востоке, поскольку считался «столицей» арабских гарнизонов в Хорасане и оставался военным центром Сасанидов на восточной границе их владений. При Саманидах Мерв также сохранил свою значимость, хотя Бухара и Нишапур заметно превзошли ее.

Точно так же, как мы сосредотачивались на по эзии эпохи ранних Саманидов, во времена поздних Саманидов литературную сцену тоже узурпировала поэзия, особенно эпическая. Однако в более поздний период на передний план выдвигается персидская проза, и новоперсидский начинает превращаться, согласно аль-Бируни, из языка «пригодного лишь для легенд про Хосровов (последние правители династии Сасанидов) и сказок перед сном» в универсальный инструмент научной и философской литературы. Когда речь шла об исмаилитских проповедниках, мы упоминали о настоятельной необходимости написания проповеднических трактатов на персидском языке, понятном большинству жителей Ирана и Трансоксианы. Для борьбы с ересью суннитский религиозный лидер Абул-Касим Самарканди (ум. 954) написал религиозный трактат по ортодоксальному исламу на арабском, который перевели на персидский по поручению саманидского эмира (возможно, Нуха ибн Насра). Самые ранние новоперсидские работы в прозе были переведены с арабских оригиналов, и лишь позднее появились независимые сочинения, хотя, как кажется, имеется по меньшей мере одно исключение – прозаическая версия «Шахнаме», созданная для упоминавшегося выше Абу Мансура, правителя Туса. А поскольку от этой версии сохранилось лишь вступление, которое включено в некоторые манускрипты «Шахнаме» Фирдоуси, то мало что можно сказать о полном оригинальном произведении.

Персидский перевод великих арабских хроник Табари осуществил по указанию Мансура ибн Нуха его визирь, Абу Али Мухаммед Балами. Он принялся за работу в 963 г. и завершил ее несколько лет спустя. Персидская версия является скорее адаптацией, чем переводом арабского оригинала. В качестве таковой она чрезвычайно важна как ранний образец новоперсидского стиля, а не просто калька с арабского оригинала. «Тафсир», или комментарии к Корану того же Табари, также был переведен с арабского на персидский группой образованных священнослужителей, собранных по приказу эмира Мансура. Во вступлении к персидскому переводу говорится, что многим людям оказалось трудно понимать арабский оригинал и тогда эмир призвал образованных людей Трансоксианы, дабы подтвердить своим указом правомочность перевода комментариев к Корану на персидский. Богословы согласились и даже, в поддержку перевода, процитировали стих из Корана (сура Ибрагима, 4). И тогда трактат был переведен.

Несколько работ по медицине и лекарствам, написанных на персидском в поздний саманидский период, представляют меньший интерес, поскольку они явно находились под влиянием арабских образцов. Один из текстов, «Хидаят аль Мутаалим» – «Праведный путь Мутаалима» Абу Бакра Ахавани Бухари, созданный в саманидской Бухаре, особо интересен тем, что содержит слова, специфичные для бухарского диалекта персидского языка.

Упадок халифата Аббасидов происходил параллельно с продвижением местных арабских диалектов в различных частях исламского мира, с акцентом на региональные различия. В иранской части исламского мира классический арабский продолжал использоваться как язык религии и науки, но уже не поэзии, литературы или общения. Однако новоперсидский все больше и больше узурпировал роль арабского во всех сферах деятельности до такой степени, что к XII столетию в Иране и Средней Азии было написано ничтожно мало работ на арабском, за исключением религиозных и научных. В какой-то период саманидского правления персидский становится языком правительства и чиновничества, однако процесс таких перемен не совсем понятен. Мы не находим сведений в письменных источниках, но я полагаю, что перемены осуществлялись шаг за шагом, постепенно. Возможно, арабский использовался в дипломатии или в тех случаях, когда требовалось показать изящество речи. Во всем остальном персидский становился все больше и больше письменным языком для внутреннего употребления, пока, к концу правления Саманидов, не стал основным. В смысле вербального общения это всегда был персидский – если только не использовался какой-либо местный иранский диалект.

Точно так же, как раньше провинциальные города халифата отражали великолепие Багдада, при Саманидах их провинциальные города подражали Бухаре. На северной окраине торговый и экономический рост Хорезма сделал провинцию более восприимчивой к иноземным идеям, а стекающиеся в нее богатства давали возможность меценатам покровительствовать литературе и образованию. Археологические исследования говорят о росте числа городов Хорезма в X столетии, что вовсе не является неожиданным. Академия Мамуна, названная так в честь первого хорезмшаха, который принял этот титул в 995 г. после расправы над своим противником, стала центром культурной жизни провинции. При его сыне, следующем правителе Хорезма, и аль-Бируни, и Ибн Сина, два великих ученых того столетия, нашли поддержку в этой академии.

Знаменитый ученый и исследователь аль-Бируни (точнее, Беруни), родился в 973 г. в селении южной части Хорезма. Он изучал математику, астрономию, медицину и историю, став ходячей энциклопедией. Бируни обладал мощным, пытливым умом, который интересовали мириады проблем и областей знания. Он написал историю своей родины, Хорезма, которая, к сожалению, не сохранилась, за исключением нескольких выдержек из нее в других работах. Бируни был истинным и преданным сыном Хорезма, до конца жизни сохранявшим патриотические чувства к своей земле и ее правителям. Его первой работой стала книга под названием «Атар аль-бакийя» – «Сохранившиеся останки» о древних культурах и цивилизациях, которая является кладезем информации о различных древних обычаях, календарях и т. п. Хотя Бируни был мусульманином-суннитом, он проявлял интерес и к некоторым еретическим течениям. Из его собственных сочинений становится ясно, что в столице Хорезма, Ургенче, с его давними культурными традициями, имелось много ученых. В конце концов, великий математик, Мухаммед ибн Мусса аль-Хорезми, родом из этих краев, и именно от его имени происходит так хорошо известное нам слово «алгоритм» (от англ. Аль-Хорезми – al-Khwarazmi, а алгоритм – algorism. – Пер.). Более того, известны имена нескольких астрономов, живших в Хорезме еще до Бируни, а учителем аль-Бируни был выдающийся математик Абу Наср аль-Мансур.

В 1017 г. Махмуд Газни захватил Хорезм, положив конец местной династии. Как важную при местном дворе фигуру, аль-Бируни отправили в качестве пленника в Газну, где с ним хорошо обращались и позволяли писать. За этот период, который длился тринадцать лет, у Бируни имелась возможность изучить Индию и написать о ней свою знаменитую книгу, которую он закончил около 1031 г. Он смог вернуться к себе на родину, но, найдя ее опустошенной тюрками-кочевниками, возвратился в Газну, где и умер в 1048 или 1051 г., во времена правления Модуда, внука Махмуда.

Сохранилось много сочинений аль-Бируни, включая книгу по минералогии, несколько трактатов по астрономии и географии и книгу по медицине и фармакологии. Он считался наиболее образованным человеком своего времени и, как ученый, во многих отношениях опережал свое время. Его расчет радиуса Земли давал погрешность всего в 12 миль в меньшую сторону, и остальные достижения в тригонометрии были столь же впечатляющими. Бируни знал о гелиоцентрической теории нашей Солнечной системы, однако в своих работах по астрономии он оперировал геоцентрической схемой.

Переписка между аль-Бируни и Ибн Синой показывает, что последний был, помимо всего прочего, также философом, математиком, астрономом и т. д. и, в некотором отношении, сторонником естественной философии Разеса. Поскольку у аль-Бируни имелась определенная концепция об окаменелостях и изменениях на суше и на море в доисторические времена, он также придерживался философии истории (дисциплина, исследующая направленность исторического процесса, характер основных исторических эпох. – Пер.) эволюции различных цивилизаций. Своей теорией расцвета и упадка культур, завершающихся разрушением с появлением затем нового пророка, Бируни предвосхитил идеи некоторых современных философов истории. Аль-Бируни остается одним из наиболее выдающихся умов в истории, а также блестящим украшением своей земли и своего времени.

Соотечественник Бируни, Мухаммед ибн Юсуф аль-Хорезми, который, по всей видимости, служил в саманидском чиновничьем аппарате, поскольку сам писал об этом в своей книге «Маджатих аль-улум» – «Ключи познания», небольшой энциклопедии как по естественно-научной тематике, так и по исламским предметам – правоведению, грамматике, традициям и т. п. Из его книг мы можем предположить, что двор Саманидов интересовался не только литературой и исламскими дисциплинами, но и другими ветвями образования. В Нишапуре, Самарканде, Мерве, Балхе и других городах царства Саманидов жили и творили философы, астрономы и другие ученые, однако стоит особо отметить одного из них – и не потому, что он был родом из Бухары, а потому, что его влияние на исламскую мысль было чрезвычайным. Я имею в виду Ибн Сину, или, как его называли на латинском Западе, Авиценну.

Ибн Сина родился в 980 г. в Афшане, селении неподалеку от Бухары. Его отец, уроженец Балха, служил чиновником в саманидском правительстве, а по своим религиозным убеждениям принадлежал к исмаилитам. Ибн Сина был одаренным ребенком, который изучил все научные дисциплины своего века и прославился своими неординарными знаниями еще в ранней юности. Он изучил и практиковал медицину и, еще будучи совсем молодым, смог излечить эмира Нуха II ибн Мансура от болезни, которая поставила в тупик придворных врачей. В результате ему было позволено пользоваться знаменитой дворцовой библиотекой Саманидов, о которой Ибн Сина писал как о сокровищнице знаний. Вскоре после того, как он начал изучать библиотечные книги, вероятно в 998 г., знаменитая библиотека сгорела в результате несчастного случая, что стало невосполнимой потерей для исламского мира, поскольку в ней, несомненно, хранилось множество уникальных манускриптов.

В 1001 г., после падения Саманидов, отец Ибн Сины скончался и его сына назначили на тот же пост. В 1004 г. он бежал в Хорезм, где встретился с аль-Бируни. Здесь он провел не менее пяти или шести лет, пока не перебрался в Западный Иран. На его долю выпало немало приключений, жил он в разных городах, таких как Рей, Хамадан и Исфахан, пока не умер в 1037 г. в Хамадане, где и по сей день находится его гробница.

Одна из последних библиографий трудов Ибн Сины насчитывает 242 наименования, разнообразие которых является великолепным примером средневекового мудреца, ученого-энциклопедиста. Возможно, наиболее знаменитой его работой стала «Китаб аль-Шифа» – «Книга исцеления», посвященная логике, физике и метафизике, на самом деле являвшаяся интерпретацией Аристотеля. В XII в. книгу перевели на латынь, и она заслужила огромную популярность в Западной Европе. Другой важной работой стали «Канун фил-Тииб» – «Каноны медицины», закрепившие за их автором титул «второго Галена» (римский медик греческого происхождения, хирург и философ; внес весомый вклад в понимание многих научных дисциплин, включая анатомию, физиологию, патологию, фармакологию и неврологию, а также философию и логику. – Пер.). Книгу также рано перевели на латынь, и почти пять столетий она оставалась востребованным пособием медицинских факультетов Западной Европы. Ибн Сина являлся не только собирателем и классификатором знаний, хотя в этом деле его вклад просто неоценим, но и выдающимся мусульманским философом, создавшим всеобъемлющую и непротиворечивую систему мышления. В Европе Авиценну (от испанского произношения его имени) называли «философом Бытия», поскольку он очень много писал об этом. В своих умозаключениях он опирался на Аристотеля и Платона, потому что для исламского мира учения обоих являлись чем-то единым целым, поскольку сочинения неоплатоников по своей сути походили на работы Аристотеля.

Здесь не место для обсуждения философии Ибн Сины, которая различает возможно сущее, существующее благодаря другому, и абсолютно необходимо сущее, существующее благодаря себе. Все эти различия и объяснения терминологии выходят далеко за пределы нашего исследования. Сказано уже более чем достаточно, дабы показать, что Бухара в эпоху Саманидов внесла огромный вклад в развитие передовых наук и научной мысли своего времени. И Ибн Сина, и Бируни, как, возможно, и другие, не удовлетворялись лишь получением знаний, почерпнутых из работ своих предшественников. Оба великих ученых делали собственные наблюдения и научные исследования. Например, Ибн Сина скорректировал географическое положение нескольких городов, также хорошо известен вклад аль-Бируни в астрономические наблюдения. Параллели между аль-Бируни и Ибн Синой просто поразительны, поскольку оба не только не сторонились политической жизни, но даже служили советниками разных правителей. Оба слыли религиозными людьми, проявляя при этом терпимость и свободомыслие в своих взглядах. Оба служили воплощением лучших качеств своей эпохи, и обе их звезды сияли на небосклоне саманидских владений – два бриллианта в короне Бухары Саманидов, даже несмотря на то, что оба провели большую часть своей жизни в других местах.

Саманидская Бухара вошла в историю как центр новоперсидского ренессанса в культуре и литературе, но, как мы уже видели, это далеко не все. Она также являлась центром науки и образования восточной части исламского мира и играла немаловажную роль в интернационализации ислама как религии и цивилизации. Веротерпимость и свободомыслие живших в саманидских владениях ученых – хоть и не всегда правительств – предоставляли возможность для существования различных верований в исламских вотчинах. Более того, в царстве Саманидов имела место «аккредитация» неарабских идей, неарабского языка и неарабских традиций, как не противоречащих исламу. Проверка соответствия между арабским и неарабским исламом происходила как раз в Трансоксиане, в результате чего концепция «мусульман второго сорта», имевших неарабское происхождение или не знавших арабский язык, была обречена уйти со сцены, уступив место интернациональному, всемирному исламу – такому, каким мы знаем его сейчас. Можно возразить, что такой процесс был неизбежен и что арабы, как истинные мусульмане, еще до X столетия были вынуждены принять равенство с отдаленными народами, культурами и традициями, но впервые этот процесс был осуществлен и доведен до завершения именно в Хорасане и Трансоксиане X в. Слияние иранского с исламским явилось величайшим достижением Саманидов, и только благодаря одному лишь этому они должны остаться в памяти. Я подозреваю, что некоторые из образованных людей того времени хорошо осознавали происходящее в их эпоху и указали на это в своих трудах.

Некоторые столетия, такие как V в. до н. э. и XII в. н. э., оказались особенно плодотворными. И X в. в истории Восточного Ирана относится к таким же. И хотя некоторые современные писатели порицали Бухару, как выгребную яму, где бедные страдали, а богатые благоденствовали на поте и рабском труде угнетенных, таков парадокс многих выдающихся цивилизаций на протяжении всей истории. Блистательные достижения великих философов, поэтов и художников слишком часто заглушали стоны страдающих масс, и, если бы кто-нибудь нарисовал радужную картину без полутонов, это просто посчитали бы дурным вкусом. Возможно, следует помнить о темной стороне истории точно так же, как и о светлой, но тогда это будет не то, о чем мечтает и к чему стремится человек. Будь это так, наверно, мечты никогда бы не осуществлялись.

Глава 6

Тюркское господство

Есть право властвовать у тюрков, блистать ученостью – у персов и славить Бога – у арабов.

Древняя присказка

Сейчас тюркские народы проживают в большей части Трансоксианы, и они распространились далеко на запад, даже дальше Константинополя, однако этот процесс длился несколько столетий. Продолжается он и по нынешний день в Иране, где тюркский диалект азербайджанского, по-видимому, распространяется за счет персидского языка. Но как происходила тюркизация владений Саманидов?

Степи Средней Азии, по которым скитались кочевые племена, сравнимы с морем. Нападение одного племени на другое порождало цепную реакцию, и тогда страдали соседние племена. Дело не в том, что Средняя Азия была плотно заселена, скорее племенам требовалось все больше пастбищных земель, и давление любого вторгшегося племени чувствовалось сразу.

Геродот описывал цепную реакцию передвижений народов Средней Азии, когда пытался объяснить миграцию скифов на юг России в VIII и VII вв. до н. э., в то время как о миграциях схожей природы сообщали и другие классические авторы. Для объяснения причин, стоявших за миграциями в Средней Азии, выдвигались различные теории, такие как истощение пастбищ, резкий рост населения и новые технологии, вроде изобретения стремян. Для большинства таких теорий доказательства найдены, но, определенно, движущие силы миграции, о которых мы почти – или совсем – не имеем информации, были весьма сложными и многочисленными. Как бы там ни было, степные народы перемещались, и нас интересует их столкновение с Трансоксианой и особенно с Бухарским оазисом.

Тюрки являлись народами, говорящими на языках одной из ветвей алтайской языковой семьи. Тюркская группа алтайской языковой семьи была, возможно, очень древней и распространенной в Сибири и Средней Азии еще до создания первых тюркских степных царств в середине VI в. н. э. И если среди различных орд, вторгавшихся на Ближний Восток или в Индию, находились присоединившиеся к ним тюркоязычные кочевники, о них не осталось никаких записей, и мы можем только предполагать, что тюрки могли быть обнаружены среди хефалитов и, возможно, других среднеазиатских народов, двигавшихся на Ближний Восток в доисламские времена. Создание в Монголии в 551 г. Тюркской империи вскоре привело тюрков в Трансоксиану. Как упоминалось выше, около 565 г. тюрки ликвидировали власть хефалитов над согдийцами и установили собственную – до самой реки Окс, которая стала границей между империей Сасанидов и тюрками. Хотя в 582–603 гг. империя делилась на Восточное и Западное царства, тюрки оставались доминирующей силой во всей Средней Азии на протяжении более пяти веков.

Существовало великое множество тюркских племен, названия которых известны нам из различных арабских и персидских книг, наиболее ценной из которых является «Диван Лугат аль-Тюрк», или справочник тюркских диалектов Махмуда из Кашгара, написавшего свою работу в XI столетии. В книге содержится много информации о тюркских племенах и их истории с включениями тюркских слов, объяснения которым даются на арабском. Политические перемены в тюркских степных империях не относятся к предмету нашего рассмотрения, однако краткий обзор ситуации в начале правления Саманидов и перемен в X столетии представляет собой определенный интерес.

Возможно, наиболее значительной тюркской народностью на Ближнем Востоке являлись огузы, которые жили преимущественно севернее Аральского моря. Нет точности в происхождении слова «огуз» как определения политического союза племен, но, похоже, позднее оно приобрело этнический смысл – по крайней мере, в глазах мусульманских авторов. Огузы распространились почти до самой Европы, где западная граница их владений проходила по реке Эмба (река в Актюбинской и Атырауской областях современного Казахстана, разделяющая европейскую и азиатскую части страны. – Пер.), восточной границе Хазарского царства. Вдоль Сырдарьи (древней реки Яксарет) имелось множество тюркских поселений, торговых центров, где проживали не только тюрки, но также согдийцы и хорезмийцы. Кашгари рассказывает, что обитатели городов Тараз, Исфиджаб, Баласагун и других в северной части Трансоксианы говорили на тюркском и согдийском языках. Как бы там ни было, то, что все переняли тюркские обычаи и манеру одеваться, указывало на тюркизацию населения. Во времена Аббасидского халифата большая часть тюрков-рабов поступала именно от огузов.

Арабам, при завоевании Трансоксианы, пришлось сражаться против тюрков, которых звали тюргиши и которые жили на северо-западе озера Иссык-Куль. Около 766 г. тюргишей сменили карлуки, которые, в свою очередь, подчинялись уйгурам, обитавшим на востоке, в Монголии и Синьцзяне – Китайском Туркестане. После разрушения в 840 г. Уйгурской степной империи киргизами карлуки стали ведущей силой в степях на северо-восточной границе растущих саманидских владений. За счет карлуков Саманиды раздвинули свои границы на север и северо-восток. Первый Саманид, Исмаил, захватил Тараз, одну из столиц карлуков, однако Исмаилу и его преемникам приходилось отбивать набеги карлуков из Кашгара и других мест. В самом начале X в. исламские миссионеры обратили некоторых из предводителей карлуков в ислам, что означало значительные перемены в вассальной зависимости тюркских племен. Таким образом, тюрки являлись не чужаками или отдельными обращенными рабами, но частью исламского мира и важным фактором более поздней истории.

Автор XII в. Шараф аль-Заман Тахир Марвази написал об огузах следующее: «Когда они соприкоснулись с исламскими владениями, некоторые стали мусульманами, и их назвали туркменами. Между ними и теми, кто не принял ислам, возникла враждебность. Затем число мусульман среди [огузов] возросло, и позиции ислама среди них упрочились. Они победили неверных и изгнали их… Туркмены распространились по всему исламскому миру и так возвысились, что стали править в большей части [исламских владений], став царями и султанами». Это можно в равной степени отнести к карлукам и другим тюркам.

Важно сразу же рассеять заблуждение, будто Средняя Азия была поделена между оседлыми иранцами в Трансоксиане и кочевыми тюрками севернее Сырдарьи. Мы уже упоминали о смешивании согдийцев и тюрков, однако еще до эпохи Саманидов тюрки селились в городах Ферганской долины и в других местах Трансоксианы, тогда как тюрки-кочевники ко времени арабских завоеваний, по-видимому, вытеснили ираноязычных кочевников из степных и пустынных районов. Открытия советских археологов в Средней Азии подтвердили картину, представленную письменными источниками, что существовавшие в этих местах города, населенные как тюрками, так и иранцами, управлялись тюрками, в то время как в царстве Саманидов обитали как кочевые, так и оседлые тюрки. С ростом числа тюрков согдийцы и хорезмийцы ассимилировались, и процесс этот значительно продвинулся ко времени монгольских завоеваний в начале XIII в.

Таким образом ислам разрушил стену между Ираном и Тураном и превратил земли севернее Окса в Туркестан. Возможно, большинство из ранних мусульманских миссионеров в стране тюрков-язычников являлись «неофициальными» проповедниками, нищенствующими монахами-дервишами, которые присоединились к исламским гази, воинам веры, в их походах против тюрков, но которые потом остались в немусульманских землях, дабы обращать язычников. Не все тюрки были язычниками или последователями шаманов, поскольку среди них имелось много обращенных манихеев, христиан и буддистов. Поэтому для многих тюрков учение ислама, должно быть, не было незнакомым.

Выдержка из прославленной книги под названием «Фихрист» (свод сведений о литературе на арабском языке первых четырех веков ислама, включая переводы произведений иноземных авторов. – Пер.) багдадского книготорговца Ибн аль-Надима рассказывает, что уйгурский правитель Китайского Туркестана, исповедовавший манихейство, прослышал, будто саманидский эмир (Нух ибн Наср?) собирался подвергнуть гонениям всех проживавших в Самарканде манихеев. Вследствие чего уйгурский правитель (названный Ибн аль-Надимом Токуз Огуз-бай) заявил, что в его владениях намного больше мусульман, чем манихеев в царстве Саманидов, и если Саманиды подвергнут манихеев гонениям, то он сделает то же самое с мусульманами у себя. Этого оказалось достаточно, чтобы остановить саманидского эмира.

Согласно преданию, брат эмира Исмаила нашел убежище у тюрков в Кашгаре, где обратил в ислам правителя царствующего рода. Этот правящий род стал известен персидским и арабским авторам как Илик-ханы или Али Афрасиабы, а европейским исследователям под именем Караханиды. По поводу Караханидов существовало полнейшее непонимание, пока О. Прицак не обнаружил в источниках объяснение меняющимся титулам. Если коротко, то среди Караханидов (как и у других тюрков) имел место принцип «двойного царствования», в соответствии с которым в правящем роде использовалась определенная система должностей и титулов. Мы не имеем возможности подробно вдаваться в детали этой системы, однако почетный титул Арслан – «Лев» носил соправитель восточной, правой ветви тюрков, тогда как Бугра – «Верблюд», являлось титулом западной, левой ветви. Также имелись подчиненные правители со своими титулами – Арслан-тегин, Яйнал-тегин и др. Человек мог подняться с более низкого поста на более высокий, и такая практика сбивала с толку исламских авторов. После обращения Караханидов в ислам их мусульманские имена, несмотря на смену титулов, навсегда оставались с ними, что значительно упрощает их идентификацию. И при всех Караханидах Восточный, или Китайский, Туркестан оставался открытым для ислама.

Обращение в ислам части тюрков Средней Азии в X в. может дать наглядную картину миссионерской деятельности, поддерживаемой халифом и другими мусульманскими правителями того времени. Посольство Ибн Фадлана к волжским булгарам в 921 г. преследовало политические цели, но превалирующее стремление Багдада в распространении суннитской веры также очевидно. В своей «Китаб аль-Ансаб», антологии биографий, Самани рассказывает о некоем мусульманском проповеднике в землях Караханидов, аль-Каламати из Нишапура, умершем в 961 г. Другие такие же миссионеры упоминались и у Самани, и в других источниках, что указывает на непрекращающуюся активность мусульманских проповедников среди тюрков-язычников. Хотя мы не имеем прямых свидетельств скоординированной миссионерской деятельности, организованной правительством, при Саманидах особую активность проявляли «неофициальные» гази, результатом чего стало обращение в ислам множества тюрков.

Должно быть, для новообращенных ислам значил не слишком много, поскольку нам известно о шаманских обрядах среди тюрков Средней Азии, практикуемых вплоть до наших дней. Подобная вера в магию и колдовство не отвратила тюркских предводителей от принятия суннитского ислама, и, более того, в поздние периоды истории тюрки решительно подтверждали свою приверженность суннитскому исламу. Хотя в Средней Азии тюрки редко следовали шиитской или другим ересям, в более поздние времена они примыкали к мистическим орденам, известным как ордена дервишей. Вероятно, доисламские обряды и обычаи сохранились в некоторых ритуалах исламских дервишей и среди поздних тюрков. Таким образом, к исламскому культурному сплаву, начавшемуся в X столетии, добавилась новая составляющая, которая, однако, значительно возросла в XI и XII вв.

Разумеется, даже еще до эпохи Саманидов тюрки занимали особое положение при дворе халифов Багдада. Источники повествуют об их воинских талантах и надежности, и вполне естественно, что в Багдаде они должны были подняться до важных постов. Распространение ислама и массовое обращение в него на землях Ирана превратили Среднюю Азию и Кавказ в лучшие источники поставки рабов. В результате рабы из тюрков-язычников пользовались большим спросом в Багдаде Аббасидов. Более того, рабы захватывались не только во время военных походов, в мирное время их можно было просто купить. Поскольку тюркские племена Средней Азии часто воевали друг с другом и, подобно негритянским племенам Западной Африки XVIII столетия, продавали захваченных в плен противников мусульманам, то таким образом халифат был обеспечен постоянным притоком рабов из Средней Азии.

Рабы являлись важной составляющей благосостояния, и тюрки-рабы ценились очень высоко. Сообщается, что Абдаллаху ибн Тахиру надлежало отправить халифу подать, включавшую в себя, помимо тканей, баранов и лошадей, две тысячи рабов-огузов. Также сообщалось, будто Амр ибн Лейс обучал своих рабов шпионить на него, после чего дарил их своим предводителям. Особенно процветали невольничьи рынки Багдада, поскольку в столице можно было удерживать самые высокие цены на рабов. В результате тюрки-рабы заменили мукатила – свободных арабских воинов, которые состояли на жалованье у халифата с самого начала исламского периода. Тратить деньги на преданных рабов было куда выгоднее, чем на арабов, на лояльность которых нельзя было положиться.

В Багдаде ранние тюркские рабы по большей части работали в качестве домашней прислуги и телохранителей. Они проявили себя как преданными и способными управляющими, так и воинами, поэтому нет ничего неожиданного в том, что тюркская гвардия халифов должна была занять особое положение не только в военных делах, но и в управлении государством. Тюркское воинство Багдада заслужило такую нелюбовь населения, что халиф аль-Мутасим перенес в 836 г. столицу в новый город, Самарру, и с 836 по 892 г. двор халифа пребывал там. Девять халифов жили там в качестве марионеток тюркской гвардии, которая возводила на трон и низвергала халифов. Страдали и власти, и центральное управление халифата, да и провинции точно так же не были свободны от тюркских военачальников. В 868 г. тюркский наместник Египта Ахмед ибн Тулун объявил о своей независимости и основал династию, известную в истории как Тулуниды.

Хотя о провинциальных столицах мы имеем меньше информации, чем о Багдаде, можно предположить, что в случае с тюркскими рабами, как и в других отношениях, они копировали Багдад. Однако, по всей видимости, тюрки ни при дворе, ни в армии не выделялись столь сильно в Нишапуре при Тахиридах. У Исмаила имелось большое количество гулямов – молодых рабов на военной службе, но, возможно, они не состояли исключительно из тюрков. Несомненно, иранские дехкане, наравне с тюрками, служили командирами в саманидской армии, в которую были записаны самые разные люди. Разумеется, тюркские гулямы были приписаны ко двору, а не к диванам или бюрократическому государственному аппарату. Походы Исмаила против Тараза и в другие места на тюркской территории заполнили невольничий рынок Бухары, и при его сыне, Ахмеде, мы уже слышим о множестве тюрков в царской страже.

В своей «Сиясатнаме» Низам аль-Мульк подробно описывает идеальное обучение гулямов в эпоху Саманидов; термин «гулям», возможно, лучше перевести как «паж». Согласно автору, первый год после его приобретения паж должен был провести в обучении послушанию и дисциплине, на второй год он обзаводился лошадью и учился управлять ею. С каждым годом у него прибавлялось обязанностей и дисциплин обучения, таких как функции виночерпия и постельничего. Если паж оказывался способным и сообразительным, он мог продвинуться до должности командира отряда или, в дальнейшем, до поста управляющего. Венцом продвижения по службе было назначение наместником провинции, что предоставляло значительную степень независимости. Нет свидетельств тому, что существовала организованная на постоянной основе школа пажей, но даже неорганизованное обучение делало из тюркских рабов компетентных руководителей, как в государственном аппарате, так и в армии.

«Рабская» армия Саманидов строилась по образцу тюркской армии халифов, а не на основе древних иранских или среднеазиатских традиций. Армия Сасанидов, как и вооруженные силы доисламских правителей Трансоксианы, состояла в основном из кавалерии, набранной из аристократии, тогда как массы пешего войска и все остальные, кто сопровождал армию, не играли серьезной роли. Иранские феодальные властители со своей свитой могли служить образцом для халифа с его рабами, однако у института рабов в исламские времена не было предшественника, по крайней мере, насколько нам известно, в сасанидском Иране. Солдаты-рабы исламских времен являлись купленными людьми, без семей и местных привязанностей, что придавало им особую гибкость и силу. Система ввоза немусульманских рабов и создания из них особой стражи существовала на всем протяжении исламской истории, завершившись на знаменитых янычарах Османской империи.

Разумеется, помимо тюрков имелось много других рабов, таких как индусы, армяне, славяне и африканцы; для этой роли подходили любые немусульмане. Каким-то образом всем, кроме тюрков, оказалось проще быть поглощенными так называемым исламским плавильным котлом. Однако тюрки сохранили свою идентичность. Подобное наблюдение было отмечено еще в самом начале IX в. энциклопедистом аль-Джахизом. Определенно, история благоволила тюркам, и они извлекли немалую пользу из своих возможностей, тогда как индусы, африканцы и другие рабы так и оставались рабами и никогда не образовывали отдельных групп. Принцип армии из рабов до такой степени укоренился в исламе, что позднее, когда халиф аль-Муктафи распустил свою гвардию из тюркских рабов, ему пришлось набрать на их место греков и армян.

Таким образом, тюркские военные рабы стали особой категорией рабов, называемых пажами, и это именно тот институт, который нас интересует. На самом деле он представлял собой концепцию, которая обеспечила тюркам власть и позднее установила в исламском мире традицию, по которой тюркам предназначалось быть солдатами и правителями, тогда как персам отводились занятия искусством, ремеслом, хорошим манерам и литературой, все вместе называвшиеся по-арабски адаб. Арабы же сосредоточились на религии.

Разумеется, правительство старалось контролировать работорговлю – больше ради получения прибыли, чем из каких-либо человеколюбивых побуждений. Существовала своего рода таможня для ввоза рабов, и подобные пограничные посты могли оказаться весьма прибыльными для их начальников, поэтому эмир отдал эти контрольные пункты на откуп самым крупным закупщикам рабов. Правительство регулировало транзитную торговлю рабами через владения Саманидов, в целях чего выдавались лицензии. Экономическое значение торговли тюркскими рабами подчеркивалось несколькими исламскими авторами, а географ X в. Ибн Хокал утверждал, будто некоторые тюркские рабы, мальчики и девочки, были проданы по 3 тысячи золотых динаров за каждого, что по тем временам представляло собой целое состояние.

Поначалу тюркские солдаты саманидских правителей придерживались лишь своей военной профессии, поскольку при ранних эмирах династии имела место серьезная активность на границах Трансоксианы – в Хорасане, Систане и других местах, – что не оставляло армию без дела. Когда солдата-раба убивали или он умирал, его имущество отходило к его командиру или самому правителю. Однако тюркские военачальники, особенно высшие, начали приобретать земли и прочее имущество, становясь таким образом заинтересованными в благосостоянии своих семей и друзей. Один из ранних командующих Саманидов, Кара-тегин (ум. 929), отказался покупать или принимать в дар любые земельные имения, потому что они могли бы лишить его чисто военной роли и связать ему руки. Однако он являлся исключением, и другие тюркские военачальники не упускали возможностей для накопления богатств любого рода.

Количество пажей при саманидском дворе исчислялось несколькими тысячами, но значительно большее число солдат-рабов служило в армии. У нас мало сведений об армии Саманидов, зато об их преемниках, Газневидах, сведений гораздо больше. Босуорт (Клиффорд Эдмунд Босуорт (1928–2015), английский востоковед, специалист по арабистике и иранистике. – Пер.) собрал данные по армии последних, что дает основание для сравнения с Саманидами. Наиболее поразительной чертой армии Махмуда Газни является многообразие рас и народов, входивших в нее. Помимо тюрков в ней служили индусы, афганские горцы, иранцы и даже арабы. Такое разнообразие заслужило похвалу более поздних авторов, которые усматривали в разномастности личного состава замысел, согласно которому правитель мог противопоставлять одни этнические группы другим, тем самым предотвращая заговоры и объединение во фракции. Наверняка армия Саманидов была менее многообразной, однако имеются указания на то, что в ней порой встречалось разделение на группы, каждая из которых стремилась к собственной выгоде за счет остальных. Однако ситуация была намного сложнее, чем может показаться на первый взгляд, – если применять к ней только лингвистическую картину. Исходя из культурно-языковой среды, можно было бы ожидать, что в саманидской Бухаре сложилось три группы: тюрки, говорившие на персидском иранские аристократы-дехкане со своей прислугой и народные массы, использовавшие согдийские диалекты. Но ислам уничтожил эти очевидные барьеры. Поэтому наиболее правдоподобное описание «лоббистских группировок», имевших влияние на исполнительную власть, состояло бы из класса военных, к которому принадлежали как тюрки, так и иранцы; бюрократического аппарата, обладавшего влиянием, но не имевшего армии; и руководимых религиозными лидерами народных масс, чья сила основывалась на обладании оружием.

Мне кажется, создание профессиональной военной касты из тюркской стражи при Саманидах было скорее стремлением правителя найти себе некий оберег от народных масс, чем, как часто утверждалось, желанием подчинить иранских дехкан. Когда Исмаил впервые появился в Бухаре, мощь местной толпы и разбойников оазиса напугала его. Не следует забывать, что в тот период население Трансоксианы было в основном вооружено и, объединившись, становилось грозной силой. К тому же не только – или не до такой степени – проблемы для правителя создавало местное население. Более серьезной головной болью для правительства скорее являлся постоянный приток добровольного «воинства веры», гази. Источники многократно упоминают о гази в саманидских владениях, поскольку граница с тюрками-язычниками являлась притягательным местом для людей любого сорта со всего исламского мира. Точно так же, как на границе Армении с Византией на западе, в Трансоксиану стекались спасавшиеся от гонений религиозные еретики, солдаты удачи, разбойники и многие другие – по самым разным причинам. Однако ко второй половине X столетия обращение в ислам такого большого числа тюрков положило конец пограничной вольнице, и гази покинули Трансоксиану в поисках других полей деятельности.

Нам известно о миграциях значительных групп гази из Трансоксианы на запад и юг. Войны Газневидов в Индии притягивали многих гази на юг, о чем мы узнали из множества источников. Подобным же образом такие авторы, как Ибн аль-Асир и Ибн Мискавайях, дают исчерпывающую информацию о бандах гази из Хорасана, пересекавших владения Байидов на пути к византийской границе. Например, в 966 г. войско в двадцать тысяч гази из Хорасана появилось в Рее, однако они причинили своими грабежами столь сильное беспокойство, что байидский правитель, Рукн аль-Долан, выступил против них с армией, разгромил и погнал назад, до самого Хорасана. Байиды считали, будто это продвижение банды гази по пути к границе Византии на самом деле являлось происками Саманидов с целью создать проблемы Байидам. На значение гази в иранском исламском мире указывает присутствие во многих городах и поселениях чиновников, известных как салары – руководители гази.

В источниках мы находим различные названия для гази, такие как айяры, салюки, фитьяны, муттавия, и далеко не просто определить, чем они отличались друг от друга. Якуб ибн Лейс вышел как раз из одной из таких групп в Систане, и при Саманидах в этой провинции продолжали процветать подобные группировки. Более того, можно сравнить восток исламского мира с американским Диким Западом XIX в., когда, ради поддержания закона и безопасности городов и поселенцев, создавались отряды добровольной милиции. Порой различия между бандой грабителей-айяров, отрядом гази и братством фитьянов, напоминавших дервишей, были слишком неопределенными, однако сама распространенность таких банд указывает на нестабильность условий жизни и необходимость организации местной самообороны.

До тех пор пока центральное правительство оставалось сильным и способным держать гази под контролем, раздробление власти было минимальным, однако с упадком Саманидского государства преданность властям изменилась и на передний план выдвинулись различные местные силы. «Военный истеблишмент», если можно его так назвать, утратил изначальный дух защитника ортодоксального суннитского ислама и орудия распространения веры среди тюрков-язычников. Тюркских военачальников стало больше заботить выкраивание собственных частных владений в царстве Саманидов. Это стало подобием прежней политики дехкан, чья собственность теперь переходила во владение военного руководства. Сила оружия обеспечивала оправданием узурпации военными гражданских привилегий. Приобретение владений военачальниками в Восточном Иране явилось началом системы икты, ставшей распространенной при более поздних династиях, особенно при Сельджуках.

Несмотря на многочисленные исследования, проблема расцвета системы икты так и не получила удовлетворительного разрешения. Одной из проблем, если не самой главной, является путаница терминологий в источниках, поскольку все, что относится к налогам, деньгам или землевладению, просто обязано быть сложным. Здесь не место для расследования предпосылок для землевладения и проблем налогообложения в исламской истории, однако любая попытка понять обстановку в Бухарском оазисе неизбежно приведет к поиску аналогичной информации где-нибудь еще. Поскольку система икты пышно расцветала при караханидских преемниках Саманидов, нам следует посмотреть, существовала ли она или ее предтечи при Саманидах.

Придется немного углубиться в детали, относящиеся к значению и использованию слова «икта». Изначально само слово означало часть государственной земли, переданной кому-то в управление за уплату налогов, службу или на других условиях. Условия, на которых государственные земли сдавались в аренду, значительно различались и, строго говоря, не дают даже частичного определения икты. Несомненно, в таком широком понимании икта существовала с самого начала ислама, однако у нас нет возможности заниматься здесь ее ранним использованием. Практика предоставления внаем или в аренду государственных земель за сельскохозяйственные налоги или на других условиях существовала и при Аббасидах. В целом, при ранних Аббасидах, и гражданские, и военные чиновники получали жалованье деньгами, хотя платежи рабами, товарами и даже землей в те времена не были в диковинку.

Когда мы дойдем до Байидов, частое сочетание гражданской и военной должности одним человеком, плата за прошлые и будущие военные заслуги предоставлением ему икты привели к изменению значения самого слова, которое получило свое дальнейшее развитие при Сельджуках. Часто человек, которому предоставлялась икта, не жил на этой земле, а лишь посылал своего представителя, дабы собрать доход с крестьян, который и являлся его оплатой за прошлую и будущую службу государству. Постепенно, при более поздних Сельджуках, владелец икты приходил к исполнению всех государственных функций в своих владениях. Поэтому произошедший в результате развал центральной власти не стал таким неожиданным, однако он также не входит в сферу наших интересов. Развивалась ли такая система, которую чаще всего описывают как феодальную, в поздний саманидский период так, как это, по-видимому, происходило в эпоху поздних Байидов?

Ранние Саманиды имели обыкновение платить армии деньгами или движимой собственностью, и не только потому, что владели серебряными рудниками в верховьях реки Зеравшан, но в основном благодаря процветающей торговле и благосостоянию своего государства. У эмиров просто не было причин одаривать государственной землей; более того, ранние правители стремились скупать земли, о чем нам известно из наших источников. С ростом экономических проблем во второй половине X в. армия и царская гвардия, которые перехватили функции управления у чиновничества, требовали все большего вознаграждения. Почти половина бюджета Саманидов уходила на армию, и запросы военных по-прежнему оставались не удовлетворены. Однако нет свидетельств тому, что центральное правительство раздавало земли в качестве икта, хотя саманидский чиновник аль-Хорезми в своей книге дает определение этому слову как земля, переданная правителем тому, кто получает с нее доход, что по меньшей мере могло бы означать более широкое использование данного термина. Однако рассматриваемый вопрос состоит не в значении слова или распространенной практике дарения земли в качестве оплаты за службу, а в общепризнанной практике, совмещавшей гражданскую и военную власть в единый феод до тех пор, пока его обладатель нес военную службу. При Саманидах такая практика еще не процветала – если вообще применялась. Что вовсе не означало, будто военачальники не покупали земли и не принимали поместья в качестве подарков, но они являлись собственниками, а не владели землей на основании особых феодальных отношений с эмиром. И действительно, тюркский военачальник Алптегин владел пятью сотнями селений плюс усадьбами, караван-сараями, множеством овец, лошадей и т. п. Поскольку большая часть сведений, имеющих отношение к Саманидам, также связана с обстоятельствами, приведшими к взлету Газневидов, начиная с Алп-тегина, не будет неуместным описать его восхождение к власти.

Алп-тегин был тюрком-гулямом, который ко времени восшествия на престол эмира Абд аль-Малика ибн Нуха в 954 г. дослужился до звания командира отряда (хаджиба) царской гвардии. При новом эмире сила и влияние Алп-тегина и других тюркских военачальников значительно возросли. В 961 г. его назначили наместником и командующим армией Хорасана, но он не долго занимал этот пост, потому что смерть Абд аль-Малика и восшествие на трон Мансура ибн Нуха пошатнули его положение, лишив былого влияния при дворе. Следуя примеру одного командующего, Каратегина, который ранее создал собственное княжество из наместничества в городе Баст в Южном Афганистане, Алп-тегин бросил свои обширные земельные владения в Хорасане и Трансоксиане и двинулся в горы Афганистана. С небольшим войском, состоявшим из его собственных рабов и приверженцев, он захватил Газну и учредил там княжество. После смерти Алптегина в 936 г. ему наследовал сын, который заключил мир с Саманидами и номинально признал их сюзеренитет. После его смерти в 966 г. тюркские войска Газны избрали своей главой Билге-тегина, бывшего прежде рабом Алп-тегина. Билге-тегин правил Газной под эгидой Саманидов и совершал набеги в Индию, откуда привозил множество трофеев. После его смерти в 975 г. наступило краткое правление другого гуляма Алп-тегина, пока в 977 г. его не сместил Себук-тегин, такой же бывший раб Алп-тегина, ставший правителем Газны. При Себук-тегине число набегов в Индию возросло, и Газнийское княжество, хоть и находилось в номинальном подчинении царства Саманидов, неуклонно росло в размерах за счет своих соседей.

Нам неизвестно, какие договорные отношения или вассальный статус существовали между центральным правительством в Бухаре и местными династиями властителей Хинду в Кабуле, правителей Чаганиана, царей Северного и Южного Хорезма и др. Они признавали господство Саманидов, отправляли дары и подати и обеспечивали Бухаре военную поддержку, но, скорее всего, местное управление и государственная деятельность осуществлялись при минимальном вмешательстве Бухары. Однако провинциальное наместничество находилось под прямым управлением Бухары, и наиболее важным, как и наиболее всесторонним, в этом отношении являлся Хорасан. Здесь находилась развилка саманидских владений – земли севернее Окса управлялись из Бухары, а южнее из Нишапура.

Нам повезло с обширной информацией о Нишапуре – как из местных записей на арабском и персидском языках, так и из пространных описаний города географами. И если Нишапур можно принять за модель для описания других крупных городов Саманидского царства, тогда можно сделать некоторые общие наблюдения о царстве в целом. За исключением таких «вассально зависимых» государств, как Хорезм, Чаганиан и Исфиджаб, территории, управлявшиеся непосредственно из Бухары, отличались относительно небольшими размерами. Алп-тегин отправился в Нишапур наместником провинции и командующим армией Хорасана; но каким образом он осуществлял управление?

Нишапур, как и прочие города, вроде Герата, Мерва и Туса, имел своего реза – мэра, который обычно являлся членом влиятельного местного рода, хотя из Бухары могли прислать и постороннего человека. Мэр Нишапура происходил из известного в городе рода Микали, и этот пост стал практически наследственным, хоть номинальное назначение и исходило от Бухары. Город Нишапур с прилегающими окрестностями действительно управлялся Микали. Что вовсе не означало, будто у них не имелось противников, поскольку в городе всегда существовали соперничавшие группировки. Согласно географу аль-Макдиси, в большинстве городов Хорасана и Трансоксианы имелось по нескольку фракций, разделенных по социальным факторам, конфликтующим коммерческим интересам или просто по географическому признаку – по разным районам города. Самарканд, Мерв и несколько более мелких городов выделены им, как имеющие фракции, особенно приверженные ожесточенным столкновениям. Верхний город в западной части Нишапура соперничал с остальными районами, но, как и в других городах Ирана, чисто социальный антагонизм усугублялся религиозными факторами, в данном случае противостоянием шиитов и карматов, последователей Ибн Каррама (крупная ветвь секты исмаилитов, в 899 г. отделившаяся от основной ветви движения; карматы не признали основателя Фатимидского государства Убайдаллаха имамом и махди и ожидали пришествия истинного «сокрытого» имама Мухаммада ибн Исмаила. – Пер.). Однако в этот период Бухара была менее подвержена внутренним конфликтам просто потому, что здесь располагались центральные правительственные властные структуры. После падения Саманидов ситуация резко изменилась, и религиозным лидерам города пришлось взять политическую власть в свои руки.

Лидеры народных масс Бухары принадлежали к ханафитским судьям и были образованными людьми, но в ранний саманидский период одно имя среди них стоит особняком – это ранее упоминавшийся род Абу Хафс. О взаимоотношениях между различными членами рода источники дают достаточно путаную информацию, но нам известно, что первый влиятельный представитель этого рода, Абу Хафс аль-Кабир (ум. 832), перед тем как вернуться в Бухару, учился в Багдаде у ханафитского ученого Мухаммеда ибн Хусейна аль-Шейбани (ум. 804). Он стал ведущим ханафитским лидером в Бухаре и обладал влиянием не только среди своих коллег, но и над народными массами. Его гробница находилась вблизи Бухары, на холме, носящем его же имя, и стала объектом паломничества. Его сын, Абу Абдалла ибн Абу Хафс, был именно тем человеком, кто написал саманидскому эмиру Самарканда, Насру ибн Ахмеду ибн Асаду, прошение с просьбой прислать нового правителя для Бухары. Абу Абдалла вышел из города, чтобы встретить Исмаила, брата Насра, когда тот прибыл в Бухару в 874 г., и безоговорочно поддерживал его до самой своей смерти в 877 г. Другой Абу Абдалла ибн Хафс упоминается как глава гази Бухары во времена эмира Нуха ибн Мансура, который высоко ценил его, хотя взаимоотношения самого эмира с родом ханафитских судей неизвестны. Мы знаем, что после свержения власти Караханидов управление городом приняли на себя ханафитские судьи из рода Али Бурхан. Таким образом, ситуация в Бухаре не была в точности такой же, как в прочих городах саманидских владений.

Судьи отвечали не только за соблюдение закона, они были еще и учителями. Нет свидетельств тому, что в Бухаре при Саманидах существовали организованные на постоянной основе школы, подобные более поздней академии Низамия в Багдаде, и любые упоминания о медресе, как их стали называть позднее, не соответствуют хронологической точности. В те дни учителя давали уроки или в собственных домах, или в рибатах, что можно приблизительно перевести как «монастырь» или «укрепленная мечеть». На исламской границе рибаты служили в качестве фортов, куда стекались гази для битв с кочевниками или неверными тюрками, но с отдалением границ слово «рибат» изменило свое значение и стало синонимом мечети или религиозной школы. Интересно заметить, что слово попало к волжским булгарам и потом появилось в древнерусских хрониках, как «ропата», для обозначения мусульманской мечети. Хотя термин «медресе» не был в обращении в саманидский период, он появился вскоре после падения Саманидов и, определенно, в Багдад попал с востока. Следовательно, можно предположить, что в самом конце эры Саманидов уже произошло зарождение института образования. Медресе можно было бы обозначить как высшую школу, где профессора обучают своих студентов нескольким предметам по некоему подобию программы. Тут источники подводят нас, и мы не можем определить, имелись ли такие школы в Бухаре или других городах государства Саманидов, но, если медресе и существовали на самом закате династии, они, по всей вероятности, были недавним нововведением.

Если собрать по разным источникам имена всех улама, то есть религиозно образованных людей Бухары, то получился бы весьма впечатляющий список. Как мы уже упоминали, говоря об Ибн Сине, слава Бухары как центра образования не меркла до самого конца династии Саманидов – и даже пережила ее. Разумеется, Бухара продолжала оставаться центром искусств и ремесел, но мы обладаем лишь несколькими произведениями, точно относящимися к тому периоду. Как ни странно, ни одно из саманидских строений, за исключением так называемой гробницы Исмаила, о которой мы уже упоминали, не сохранилось, тогда как построек времен Караханидов и более поздних уцелело довольно много. Можно предположить, что некоторые саманидские здания перестраивались в более поздние периоды, однако экстенсивное использование дерева, столь уязвимого для огня, можно, по-видимому, назвать причиной отсутствия сохранившихся до наших дней ранних построек.

Но что произошло с так хорошо организованным правительством и чиновничьим аппаратом, созданными Исмаилом и его ближайшими преемниками? Из источников мы знаем об успехах Исмаила, число которых должно быть немалым, даже несмотря на склонность авторов относить на счет основателя династии более поздние достижения или благодеяния. Например, Исмаилу приписывалось учреждение единой системы мер и весов в своем государстве, и, как выяснилось, некоторые ее единицы названы с использованием его имени, что указывает на правдивость письменных источников. С другой стороны, значительная часть государственных структур должна была развиваться на протяжении некоего периода времени, а не сразу стать изобретенной от начала до конца первым эмиром династии. Чиновничество, насколько об этом можно судить, продолжало разрастаться, как это обычно происходит с любой бюрократией, но основной переменой во времена поздних Саманидов явилось то, что чиновничество стало полностью подчиненным военачальникам. Нуху ибн Насру, дабы взойти на трон, пришлось расположить к себе гвардию, тогда как последующие правители уже опирались на поддержку военных для укрепления своей власти, и они прекрасно это осознавали, вознаграждая и подкупая военачальников. Тем не менее к созданной Саманидами государственной структуре с почтением относились даже тюрки, что вызывало восхищение более поздних авторов. Более того, она послужила моделью для последующих династий Газневидов и Сельджуков.

Когда правитель был силен, он консолидировал властные группы своего государства, но, как уже упоминалось, когда правитель терял силу, военная партия доминировала над правительственной. Однако военные не узурпировали положение бюрократии, а скорее действовали через своих марионеток среди чиновничества. Различия между тремя классами влиятельных людей в государстве Саманидов установлены более чем точно. Практически можно охарактеризовать эти три класса как касты, своего рода продолжение идеального, состоящего из трех частей общества доисламского Ирана: стоявшие над массами жрецы, воины и писцы. В то время в государстве Саманидов тремя институтами влияния и власти являлась армия, возглавлявшаяся главнокомандующим, бюрократия под руководством премьер-министра и религиозные лидеры с ведущим ханафитским судьей во главе. Последних также можно описать как юридическую ветвь правительства, но не подлежит сомнению то, что религиозные деятели все больше и больше рассматривали себя отдельно от правительства, пока под конец не отказались поддерживать сопротивление Караханидам на основании того, что они выше борьбы за власть. Однако бюрократия превратилась в чисто гражданскую службу, устанавливая определенные правила и стандарты и при этом готовая исполнять приказы любого победителя в борьбе за власть. Таким образом, инструментом исполнительной власти в государстве оставался только эмир со своей армией. Армия из рабов была надежнее, чем наемная, поскольку рабы соблюдали определенную преданность своим хозяевам. Но заложенный Исмаилом прочный фундамент консолидации всех групп к концу X столетия перестал существовать. И с этого времени ключевым словом в исламских теориях государственного строительства стало не кооперация, а уравновешивание одной стороны за счет другой; и правитель, ради сохранения собственного существования, должен был обладать незаурядным умом, чтобы стравливать друг с другом могущественные группы или фракции. В этом, как я считаю, и заключалась одна из основных причин падения Саманидов.

То, что бюрократия и военные рассматривались совершенно отдельно друг от друга, даже на самых высших уровнях Саманидского государства, указывает на присвоение эмиром титулов или, лучше сказать, почетных эпитетов («лакаб» по-арабски). Теоретически, только халиф мог раздавать почетные титулы, однако правитель Бухары, как представитель халифа, также обладал данной прерогативой. Сами саманидские правители не носили длинных титулов и в течение жизни обычно звались по имени отца («куня», отчество); таким образом, сподвижники Исмаила обращались к нему как Абу Ибрагим. После смерти правителей упоминали по эпитетам, таким как «аль-шахид» – мученик, в применении к Ахмеду ибн Исмаилу, и «аль-садид» – праведный, в отношении Мансура ибн Нуха. Однако порой на монетах саманидских правителей мы находим лакабы наподобие «аль-малик аль-муайяд» – «царь милостью (Божьей)» и др. Следует отметить, что титул «маула эмир аль-муминин» – «вассал главы правоверных (то есть халифа)» показывает юридическую подчиненность Саманидов Багдаду. Низам аль-Мульк и другие более поздние авторы превозносят Саманидов за их простоту и отсутствие претенциозности, что являлось разительным контрастом с пышными гиперболами, которые присваивали себе в качестве титулов более поздние правители.

Поздние саманидские правители присваивали лакабы своим тюркам-военачальникам и другим в соответствии с их положением. У Низама аль-Мулька целая глава посвящена титулам, выдержку из которой стоит подробно процитировать. Он пишет: «Титулы должны соответствовать тем, кто их носит. Судьи, имамы и ученые должны иметь такие титулы, как Мадж ад-Дин (Слава Веры), Шараф аль-Ислам (Честь Ислама), Саиф ас-Сунна (Меч Порядка), Заин аш-Шария (Украшение Религиозного Права) и Фахр аль-Улама (Гордость Ученых); потому что ученые занимаются вопросами «религиозного права» и «веры». Если некто, не являющийся ученым, присвоит себе подобный титул, не только правителю, но и любому свободному и образованному человеку не следует одобрять этого, и такого человека надлежит подвергнуть наказанию, чтобы все узрели его истинное общественное положение. Подобным же образом титулы военачальников, эмиров (в Древнем Иране титул эмира носили также и крупные полководцы), их представителей и уполномоченных должны различаться по слову «даула», государство; например, Саиф ад-Даула (Сабля Государства), Хусем ад-Даула (Меч Государства), Захир ад-Даула (Защитник Государства), Джамал ад-Даула (Достоинство Государства) и тому подобное; в то время как гражданским управляющим, сборщикам налогов и чиновникам следует присваивать титулы со словом «мульк» – царство; например, Амид аль-Мульк (Столп Царства), Низам аль-Мульк (Согласие Царства), Дамал аль-Мульк (Достоинство Царства), Шараф аль-Мульк (Честь Царства) и тому подобное. Никогда не было такого, чтобы тюркские военные эмиры взяли себе титулы, соответствующие гражданским сановникам, или наоборот. Но после времен султана Алпа Арслана Удачливого (да будет милосерден к нему Аллах) обычаи эти изменились, разделение исчезло и титулы перемешались; ничтожнейший человек претендовал на высочайший титул и получал его, в результате чего титулы обесценились».

Далее Низам аль-Мульк сетует на то, что в его дни надлежащий порядок титулов игнорировался, так что титулы, соответствующие ученым, присваивались военным и вся система превратилась в посмешище. Он пишет: «Самым невероятным во всем этом было то, что самые ничтожные тюркские ученые или пажи, которые были напрочь лишены религиозности и которые совершили тысячи преступлений против религии и государства, присваивали себе титулы вроде Муин ад-Дин (Опора Веры) и Тадж ад-Дин (Венец Веры)».

Таким образом, правительство Саманидов, так превозносимое современными ему авторами и, в ретроспективе, более поздними писателями, на закате династии было уже не то, что вначале. Присутствовали те же его составные части; возможно, государственный механизм значительно усовершенствовался и даже стал более эффективным, но сам дух, как и сами люди, стал другим. Возможно, что перемены произошли в силу определенных исторических законов, или, может быть, государство Саманидов стало жертвой меняющихся времен, но самое главное значение имеет то, что в этой части мира иранцы выпустили из рук бразды правления, которые перешли к тюркам. Когда Исмаил взошел на трон, иранцы не только правили, но и раздвигали границы исламского мира за счет земель тюрков. На закате династии иранцы отступили в школы и гражданские диваны. Это стало великой переменой в мировой истории, которая заслуживает того, чтобы на нее обратили внимание.

Глава 7

Падение саманидов

Бухара подобна мертвому телу мира.

Абу Мансур Абдуни

Проследить цепь событий, ведущую к падению Саманидов, очень непросто из-за множества действующих лиц и, вдобавок ко всему, как мы заметили в предыдущей главе, благодаря быстрому разрастанию количества титулов, так что порой из источников невозможно понять, означает ли титул «эмир» саманидского правителя или тюркского военачальника. Мансур ибн Нух умер в 976 г., в год, когда Саманиды потеряли серебряные рудники в верховьях Зеравшана, а его сын Абул-Касим Рух взошел на престол несовершеннолетним.

К счастью, новый визирь Абдалла ибн Ахмед аль-Утби оказался способным администратором, и поначалу его попытки восстановить влияние чиновничьего аппарата за счет военных имели успех. Могущественному наместнику и командующему армией Хорасана, Абул-Хасану Симджури, были предоставлены титулы и привилегии, и он чувствовал себя в безопасности до тех пор, пока в 982 г. его не сместили. Он происходил из рода, который много лет верой и правдой служил Саманидам. Симджури владели обширными землями в Хорасане, южнее Герата, и в других местах, которыми они управляли, словно феодальными апанжами (земельное владение, обычно предоставлявшееся во Франции некоронованным членам королевской семьи. – Пер.). Род Симджури никоим образом не исчез и продолжал процветать даже после падения династии Саманидов.

Абул-Хасан Симджури вернулся в свои поместья, а его место занял тюркский военачальник Абул-Аббас Таш, оказавшийся ближе всех к премьер-министру. Поскольку северной границы между землями ислама и неверных более не существовало, военные устремления государства были направлены в основном против Байидов. Таким образом, главным противником Саманидов стали Байиды.

Байиды оказались наиболее удачливыми из всех династий, правивших в Западном Иране в X в. Все эти династии являлись шиитами, но Зияриды, потомки некоего правителя Гилана по имени Мардавидж, принадлежали к шиитской секте под названием зейдиты (приверженцы одной из «умеренных» шиитских сект, образовавшихся в VIII в. в Арабском халифате; основатель – Зейд ибн Али, внук третьего шиитского имама Хусейна. – Пер.), последователи которой распространили ислам во многих областях прикаспийских провинций. Зейдиты были последователями одного из шиитских лидеров, или имамов, Зейда, вместо его брата Джафара аль-Садика и его потомков, приверженность которым выражали другие шииты. Когда в начале X в. Мардавидж распространил свою власть на Западный Иран, в его армии имелось много дейламинцев из Дейлама, предгорных и горных районов прикаспийских провинций, и среди них три брата из рода Байидов. Однако они не остались у Мардавиджа, а принялись выкраивать себе собственные княжества. После убийства Мардавиджа в 935 г. они унаследовали большую часть его царства и даже еще кое-какие земли. Старший, Али, правил провинцией Фарс, аль-Хасан управлял Аль-Джи балом, или территорией Исфахан – Хамадан, тогда как Ахмеду достались Кирман и Хузистан. В 945 г. Ахмед захватил Багдад, и вскоре после этого халиф даровал братьям титулы, по которым они и известны в истории, – Имад аль-Даула (Али), Рух аль-Даула (аль-Хасан) и Муиз аль-Даула (Ахмед).

Вершина могущества Байидов пришлась на вторую половину X в. Когда умер, не оставив сына, Имад аль-Даула, Рух аль-Дауда послал управлять Фарсом своего сына, Адуда аль-Даула, а когда в 977 г. умер отец последнего, он стал главой рода и полноправным правителем владений Байидов. И Адуд аль-Даула показал себя грозным противником Саманидов.

Некоторые исследователи акцентируют внимание на различии в верованиях Саманидов и Байидов и приписывают этому значительную долю враждебности между ними. Однако Зияриды, тоже шииты, стали союзниками, если вообще не вассалами Саманидов в их совместных действиях против Байидов. Последние, хоть частично и принадлежали к двенадцатеричникам (наиболее распространенное направление в шиизме, признающее 12 священных имамов. – Пер.) – ветви, доминирующей в современном Иране, – также принимали в свои ряды зейдитов и исмаилитов, а также суннитов. Более того, позднее Байиды воевали в Сирии и Северном Ираке с фатимидскими халифами, которые являлись исмаилитами, что вряд ли говорит о шиитской солидарности. Это верно, что Саманиды не признали возведенного Байидами на трон халифа Мути вместо аль-Мустафи, но вряд ли они сделали это из-за симпатии к последнему.

К неизбежному конфликту между Саманидами и Байидами скорее привела их внешняя политика. Байиды непрерывно воевали с Зияридами, которые сначала искали помощи у Саманидов, а затем, в благодарность за поддержку, признали сюзеренитет Бухары. Для Байидов было только естественным использовать любые уязвимые места своего противника, поэтому любые мятежники против власти Саманидов, как, например, Симджури, были уверены, что получат помощь Байидов.

В 982 г. новый наместник Хорасана, Таш, повел армию на помощь Кабусу, Зияриду и другим местным правителям прикаспийских провинций, свергнутых армиями Байидов. Поначалу побеждавшая саманидская армия обратилась затем в бегство и отступила в Нишапур. Немногим раньше Байиды отбили у Саманидов Кирман, хотя власть последних здесь никогда не была устойчивой. Адуд аль-Даула подчинил кочевых белуджей (иранский народ с традиционной кочевой культурой и развитым племенным делением, говорящий на языке северо-западной подгруппы иранской группы языков. – Пер.) и другие племена Кирмана, расширив власть Байидов на доселе изолированные области и даже на земли язычников. Смерть Адуда аль-Даулы в следующем году, возможно, спасла Хорасан от вторжения Байидов. Однако Гурган (Гиркания, Джурджан), область на юго-востоке Каспийского моря, оставался под правлением Байидов, пока в конечном итоге Кабус не вернул его себе в 998 г., но это произошло уже под самый конец правления Саманидов на Востоке.

Хотя Саманиды и оставались сильным соперником Байидов, они уже не обладали достаточным могуществом, дабы предотвратить распад собственного государства. Внутренние проблемы только множились, что в конце концов и привело к падению династии. Разумеется, существенную роль играл и человеческий фактор, поскольку не только последние правители династии были слабы, но и их министры с советниками оказались ничем не выдающимися личностями. Для многих современников ход истории, похоже, предопределил неминуемое падение династии.

Хотя Абул-Касим Нух ибн Мансур (977–997) и был покровителем поэтов и ученых, он не обладал ни сильным характером, ни реальной властью и постепенно превратился в марионетку в руках то одной, то другой группировки. Партия Таша и визиря аль-Утби противостояла партии Абул-Хасана Симджури и министра двора по имени Фаик. Однако премьер-министр аль-Утби погиб в 982 г. от рук неких пажей, подстрекаемых Фаиком. Таш, который все еще командовал саманидской армией Хорасана в Нишапуре, готовился напасть на Фаика и Симджури, Абул-Хасана и его сына, Абу Али. Однако был заключен мир, и Фаику отдали в управление Балх, Абул-Хасану – Кохистан, а его сыну Абу Али – Герат, тогда как за Ташем остался Нишапур. Такой порядок вещей долго не просуществовал, поскольку друг Таша аль-Утби был мертв, а новый визирь, враг аль-Утби, оказался также враждебен и по отношению к Ташу. Премьер-министр Мухаммед ибн Узаир, вынудил эмира Нуха сместить Таша и восстановить на посту наместника Хорасана Абул-Хасана Симджури. Таш не подчинился и попросил помощи у правителя Байидов, которому он помог, когда они оба находились в изгнании. Но даже с присланными Байидом, Фахром аль-Даулой, из Рея войсками Таш потерпел поражение от Абул-Хасана и вынужден был бежать в царство Байидов, где Фахр аль-Даула поставил его, в качестве своего заместителя, управлять областью Гурган. На этом посту Таш и оставался до самой своей смерти в 988 г. Теперь Симджури стали самой могущественной группировкой в государстве Саманидов.

Абул-Хасан умер в 988 г., и пост перешел к его сыну Абу Али Симджури, хотя, по-видимому, эмир сделал это исключительно из страха перед Абу Али. Фаик не упустил своего шанса и помирился с Нухом. Между Фаиком и Абу Али вспыхнула война, однако в 991 г. последний победил, и со временем часть владений Фаика отошла под правление Абу Али. Фаик отступил к Бухаре, но снова был разгромлен Бектузуном, военачальником Нуха, и бежал в Балх, где смог держать оборону. Такова была ситуация, когда произошло вторжение Караханидов.

Источники расходятся во мнении, кто пригласил Бугра-хана напасть на Бухару; согласно историку Абу Насру Мухаммеду аль-Утби в его «Китаб аль-Ямани» – «Книге воспоминаний», изначально это был Фаик вместе с кем-то еще, тогда как иранский историк Мирхонд и некоторые поздние авторы утверждают, будто хана призвал Абу Али с целью поделить между ними владения Саманидов. Ибн аль-Асир и остальные говорят, что многие саманидские военачальники и чиновники писали хану, призывая его. Как бы там ни было, он пришел и победил.

Наступление Караханидов ни в коем смысле нельзя назвать стремительным или неожиданным. Мы уже упоминали о потере серебряных рудников в верховьях Зеравшана в 976 г., но нельзя с уверенностью сказать, захватили их Караханиды или кто-то из местных предводителей. Правитель западных владений Караханидов, Бугра-хан, известный также по своему мусульманскому имени, Гарун аль-Хасан ибн Сулейман, в 980 г. завоевал Исфиджаб к северу от нынешнего Ташкента. Эти земли управлялись незначительной тюркской династией под сюзеренитетом Саманидов. Нам неизвестно о дальнейших вторжениях во владения Саманидов, но можно предположить, что часть территорий оказалась потерянной. Место действия было полностью подготовлено для завоевания.

Нух не далеко ушел, только до города Амул на Оксе, откуда написал Абу Али Симджури, пытаясь убедить его прийти на помощь дому Саманов, но Абу Али отказался. К счастью для Нуха, помощи не потребовалось, поскольку Бугра-хан заболел в Бухаре и принял решение покинуть город и вернуться в Туркестан. В июле он покинул Бухару, оставив вместо себя некоего Абд аль-Азиза. Вполне возможно, что после ухода Бугра-хана некие туркмены нападали на войска хана, однако источники оставляют некоторые в том сомнения. На пути домой Бугра-хан умер, и в августе Нух вернулся в Бухару, без особых усилий разгромив ставленника хана.

Однако Фаик попытался заявить права на власть в Бухаре, но был побежден Нухом и бежал к Абу Али. Оба мятежника решили положить конец правлению Нуха, но эмир нашел поддержку в другом месте. Он обратился за помощью к Себук-тегину. Себук-тегин присоединился к армии Нуха, которому также удалось получить помощь правителя Хорезма и некоторых других. В августе 944 г. Себук-тегин разбил войска Абу Али и Фаика, который бежал к Фахру аль-Дауле, байидскому правителю Рея. После победы Нух пожаловал Себук-тегину титул Назир аль-Даула, а его сыну, Махмуду, титул Саиф аль-Даула; наместником Хорасана, вместо Абу Али Симджури, назначили Махмуда.

В 995 г. Фаик и Абу Али прослышали, что Нух вернулся в Бухару и что Себук-тегин, оставив в Нишапуре Махмуда, возвратился в Герат. Неожиданным нападением они вынудили Махмуда оставить столицу Хорасана. Затем оба искали возможности помириться с Нухом, вероятно надеясь таким способом разделить их с Себук-тегином. Этого не удалось, и в июле 995 г. возле Туса произошло еще одно сражение, которое завершилось полным разгромом Фаика и Абу Али. На этот раз они бежали в Хорезм и снова попытались вымолить прощение Нуха. Эмир пожелал простить Абу Али, но только не Фаика. Однако события в Хорезме изменили сложившуюся картину.

Хорезм был поделен на две части; южной правила династия Хорезмшахов, а северная управлялась в то время эмиром Ургенча (Гурганджа после арабского завоевания. – Пер.), звавшимся Мамуном ибн Мухаммедом. Как раз тогда Мамун напал на Хорезмшаха и захватил как его самого, так и его пленника, Абу Али. Последнего он отправил в Бухару, где Абу Али на какое-то время примирился с Нухом, но затем, в 996 г., по просьбе Секук-тегина, последний отослал его в Газну. Себук-тегин больше года продержал Абу Али в застенке, а затем казнил его.

Фаик бежал к Наср-хану, караханидскому преемнику Бугра-хана, где принялся строить интриги с целью настроить его против Нуха. Однако Наср-хан заключил мир с Нухом и Себук-тегином, в результате чего Фаик был не только прощен, но и назначен Нухом правителем Самарканда. Себук-тегин оставался правителем всех провинций южнее Амударьи, тогда как Караханиды контролировали большую часть территорий севернее реки. В 997 г. умерли не только Нух и Себук-тегин, но также Фахр аль-Даула и Мамун, незадолго до этого ставший единоличным правителем Хорезма.

Нуху наследовал его сын, Абул-Харис Мансур, тогда еще ребенок. Склоки между его советниками привели к приглашению несколькими министрами Мансура Наср-хана с просьбой вмешаться в дела Бухары. Караханиды подошли к Самарканду и отправили своего союзника, Фаика, на Бухару. Мансур оставил город, но Фаик заявил о дружеских намерениях, и эмир вернулся в Бухару; однако довольно скоро стало очевидным, что настоящим хозяином положения являлся Фаик.

По смерти отца Махмуд оказался вовлечен в борьбу за трон Газны со своим братом Исмаилом. Поэтому он оставил Хорасан, и эмир Мансур назначил наместником в Нишапур своего военачальника Бектузуна. Когда Фаик вернулся в Бухару, он подговорил Абул-Касима Симджури, брата Абу Али, вернуться из Рея, где он находился у Байидов. Борьба между Бектузуном и Абул-Касимом закончилась победой первого, но был заключен мир, и за Бектузуном остался Нишапур, а Абул-Касим получил в управление Герат и Кохистан. Махмуд, после восстановления на троне Газны, возвратился в Хорасан, дабы возвратить себе оставленный им же пост наместника. Он захватил Нишапур, и Бектузун укрылся в Бухаре.

Фаик и Бектузун объединили силы, решив отстранить Мансура. Они свергли и ослепили эмира в феврале 999 г. и возвели на трон его младшего брата, Абд аль-Малика. Вслед за этим Махмуд Газни отверг всяческую вассальную зависимость от дома Саманидов и в пятничных молитвах заменил имя саманидского эмира на аббасидского халифа, Кадыра. В конце апреля 999 г. в Мерве Махмуд разгромил армии Фаика и Бектузуна. Добившись повиновения от местных правителей Чаганиана и Гархистана, он назначил своего брата Насра на пост наместника Хорасана. Центр власти сместился из Бухары в Газну.

Во время подготовки новой экспедиции против Махмуда умер Фаик. Караханидский хан решил положить конец правлению Саманидов и осенью 999 г. двинулся на Бухару. Попытки саманидского правительства поднять жителей Бухары против Караханидов рассказаны очевидцами и записаны в исторической книге некоего Хилаля аль-Саби, и это заслуживает того, чтобы быть приведенным здесь.

«Произошло это в Бухаре, в то время, когда подошли армии хана. Саманидские проповедники взо шли на минбары (кафедры) мечетей и призвали народ записываться в войско, говоря от имени Саманидов: «Вам известно, как хорошо мы относились к вам и какими сердечными были отношения между нами. Сейчас нам угрожает враг, и ваша святая обязанность – прийти на помощь и сражаться на нашей стороне. Так молите же милости Божией, дабы он помог нам». Тогда большинство горожан Бухары, как и всей Трансоксианы, носило оружие. Услышав такой призыв, простолюдины обратились к судьям на предмет участия в сражении. Судьи разубедили их, говоря: «Если бы сторонники хана отличались от вас вероисповеданием, то вашим долгом было бы выступить против них. Но поскольку предмет спора является мирским, ни один мусульманин не имеет права рисковать своей жизнью и участвовать в кровопролитии. Эти добропорядочные люди (то есть враги) являются правоверными, поэтому будет лучше держаться в стороне от битвы». И это стало одной из главных причин победы Ханидов, поражения Саманидов и исчезновения их империи. Ханиды вошли в Бухару, где вели себя достойно и обращались с населением доброжелательно».

Так тюрки-мусульмане завершили то, что оказалось не под силу тюркам-язычникам, – завоевание царства Саманидов. Практически нет свидетельств тому, что шииты и иные сектанты приветствовали Караханидов, в то время как сунниты поддержали новую власть. По всей видимости, Саманиды потеряли поддержку всего народа, вне зависимости от его религиозных предпочтений. В своем наступлении на Бухару хан провозгласил себя другом Саманидов, и саманидские полководцы, такие как Бектузун, добровольно сдались захватчикам. Однако саманидский эмир, вместе со многими членами своей семьи, был взят под стражу и отправлен отбывать заключение в Туркестан.

Падение династии Саманидов имело несколько авантюрное продолжение. Младший брат Мансура ибн Нуха и Абд аль-Малика, последний саманидский эмир по имени Абу Ибрагим Исмаил, бежал из заключения в Туркестане и вернулся в Бухару, где скрывался некоторое время. Затем он отправился в Хорезм, где принял имя Мунтасир (араб. Победоносный. – Пер.) и объявил о восстании против Караханидов. Его войска успешно победили и изгнали силы Караханидов из Бухары, а потом и из Самарканда. На самом рубеже тысячелетия могло показаться, будто звезда Саманидов снова восходит, но это было лишь на очень короткое время. При приближении основных сил Караханидов Мунтасир – под таким именем он известен в источниках – оставил Бухару и направился в Хорасан. Здесь он сразился с Насром, братом Махмуда Газни, победил его и вынудил отступить из Нишапура в Герат.

Поражение Насра случилось в феврале 1001 г., но решающего значения оно не имело. На помощь брату пришел Махмуд с подкреплениями, вынудив Мунтасира покинуть владения Байидов. Вскоре Мунтасир вернулся и, после недолгой оккупации Нишапура, был окончательно разгромлен и в 1003 г. бежал в Трансоксиану. Здесь он заключил союз с тюрками-огузами, которые вторглись в земли севернее Амударьи. С их помощью Мунтасир смог снова нанести поражение Караханидам, включая войска самого великого хана. Но огузские племена были ненадежны, и Мунтасир не хотел зависеть от их поддержки, поэтому он оставил их и направился на юг. Затем он попытался помириться с Махмудом Газни, написав ему о прежнем союзе Газневидов и дома Самани, стараясь расположить Махмуда к себе. Однако эта попытка не увенчалась успехом, и Мунтасир попытался вновь испытать судьбу, перейдя через Амударью, дабы заручиться поддержкой в Трансоксиане. Здесь он собрал войска, включая отряды гази из Самарканда, а также несколько племен огузов. В мае 1004 г. ему снова удалось нанести поражение армии Караханидов. Однако хан вернулся со свежими войсками и полностью разгромил силы Саманидов, взяв в плен многих военачальников. Мунтасир снова бежал в Хорасан, однако новая надежда на поддержку еще раз привела его в Бухарский оазис.

Последняя попытка захватить власть потерпела фиаско, потому что незначительные силы, имевшиеся в распоряжении Мунтасира, оставили его, и в конце концов лагерь Мунтасира был окружен, а его брат и главные приверженцы попали в плен. Самому Мунтасиру каким-то образом удалось спастись. Несостоявшийся эмир нашел убежище у одного из арабских племен в окрестностях Мерва, однако в 1005 г. эти арабы убили его – согласно некоторым источникам, по приказу газневидского правителя этих земель. Так умерла последняя надежда Саманидов, и, хотя члены рода продолжали проживать в Бухарском оазисе, они больше никогда не занимали высокого положения. Так завершилась эпоха Саманидов.

Саманиды были побеждены превосходящими силами, однако обстоятельства, приведшие к падению последней иранской династии Средней Азии, заслуживают отдельного изучения, после чего можно будет дать оценку их последствиям. Если обратиться сначала к военной стороне вопроса, то тщательное изучение источников дает представление о слабости, свойственной всем армиям, или военным институтам, того периода. Если в начале X в. народная армия, состоящая из всевозможных слоев населения, не являлась чем-то необычным, то к концу того же столетия уже повсюду преобладала армия профессиональная. Народные войны против неверных тюрков в Средней Азии подошли к концу. Священная война с внутренними еретиками могла вызвать лишь вялую поддержку, поскольку ересь более не являлась угрозой для исламского общества, ставшего единым и не подверженным угрозе со стороны внешних врагов-язычников. К 1000 г. подавляющая часть населения Ирана и Трансоксианы являлась мусульманской, по крайней мере на деле, даже несмотря на то, что многие были склонны придерживаться взглядов, противоречивших догматам ортодоксального суннизма.

Мы уже упоминали об исходе гази из саманидских владений, на юг – в сторону Индии, и на запад – к границе с Византией. Такая миграция устранила фактор силы народа, оставив военный институт фактически без оппозиции государству Саманидов. А поскольку религиозные лидеры и население остались без военной силы для своего самоутверждения, им пришлось занять пассивную позицию с постепенным отстранением от вмешательства в политику различных группировок царства. Например, захват Нишапура одним лидером и взятие обратно его другим вовсе не означали, будто население города в одном случае становилось победителем, а в другом побежденным. Скорее это означало, что один лидер, со своими тюркскими рабами и наемниками, захватил власть и управление правительством и чиновниками, тогда как другой, со своими тюркскими рабами и наемниками, оставил город. Ни тот ни другой лидер не ожидали от населения особой помощи. Согласие со сменой власти вместе с готовностью платить налоги и любые особые пошлины новым правителям – вот самое большее, что ожидалось от населения. С таким отношением, превалирующим среди простого народа, неудивительно, что ключ к успеху заключался не в популярности среди населения, а скорее в сильной профессиональной армии и в наличии достаточных средств для ее содержания.

Профессиональная армия под командованием тюркского полководца-раба сменила прежнюю систему «феодального» призыва, в соответствии с которой дехкане, или аристократы-землевладельцы, вели своих подчиненных и даже крестьян, дабы присоединиться к главе государства, будь то сасанидский царь царей или правитель Бухарского оазиса. Разумеется, профессиональная армия была более эффективна, чем разношерстные войска прежних дней. С другой стороны, Трансоксиана X столетия, по всей видимости, являлась исключением среди прочих владений ислама, поскольку ее население в основной своей массе было вооружено. Возможно, это являлось наследием времен, когда условия жизни в пограничной провинции требовали от каждого обитателя постоянно оставаться настороже из-за набегов кочевников. Однако к XI столетию Трансоксиана далеко продвинулась к тому, чтобы превратиться в Туркестан, и ситуация заметно изменилась.

Археологические свидетельства указывают на то, что теория «вызова-и-ответа» Арнольда Тойнби (закон вызова и ответа – закономерность, которая, по мнению британского историка и философа Арнольда Тойнби, определяет развитие цивилизации; историческая ситуация или природные факторы ставят перед обществом проблему – «вызов»; дальнейшее развитие общества определяется выбором варианта решения – «ответом». – Пер.) как нельзя лучше применима к Бухарскому оазису X в. Защитные стены вокруг оазиса представляют собой ответ на вызов в виде вторжения кочевников. Земли орошались и обрабатывались внутри стен и даже за их пределами. Политика Саманидов, направленная на то, чтобы оставить стены ради наступления на степи, принесла успех не только в распространении ислама, но также и в обуздании кочевников. Несомненно, это имело и свои негативные последствия, одним из которых стало ослабление усилий по сдерживанию как природы, так и человека. Экономические факторы, которые мы рассмотрим ниже, несомненно стали наиболее важными в запустении земель, однако наступление пустыни на оазис явилось конечным результатом официальной политики и политического развития. У нас нет уверенности в степени деградации, однако ко времени монгольского завоевания в начале XIII в. вся Средняя Азия по сравнению с X столетием пришла в упадок.

Деградация Средней Азии заметна не только по Бухарскому оазису, но и по другим местам, и особенно ярко это проявилось в городах-оазисах Китайского Туркестана, или Синьцзяна. Здесь археологические экспедиции обнаружили следы поглощения песками пустынь поселений и орошаемых земель. Погребенные в песках города свидетельствуют как о мощи природы, так и нежелании или неспособности человека совладать со своими многочисленными проблемами. И из письменных источников, и из археологических исследований складывается впечатление, что X в. для Туркестана также стал столетием процветания и благосостояния цивилизации, вслед за чем последовал упадок. Теперь пришло время углубиться в социальные и экономические причины такой деградации.

Из источников нам известно, что стоимость земли в Бухарском оазисе, очень высокая во время правления Исмаила, сильно упала к концу правления Саманидов. Переводчик книги Наршахи на персидский пишет, что в то время (ок. 1128) поместья возле Бухары, носившие название Усадьбы магов, бесплатно отдавались всем желающим, поскольку тяжесть налогов и другие проблемы делали их скорее обузой, чем ценным имуществом. Подобная ситуация прослеживалась повсюду, давая дополнительное подтверждение экономическому кризису XI столетия, который в основном известен катастрофической нехваткой серебра.

Изучение дошедших до нас саманидских монет показывает, что в X в. содержание качественного серебра в них было высоким, тогда как к концу того же столетия мы уже находим серебряные сплавы, характерные для послесаманидских монет XI в., которые продолжают ухудшаться как в процентном содержании серебра, так и в его качестве. Серьезная нехватка серебра в мусульманском мире, с конца X и до середины XIII столетия, отмечалась многими авторами, которые в основном приписывали этот примечательный факт исключительно политическим факторам, таким как тюркская экспансия, падение Хазарского каганата на юге России и общая политическая нестабильность мусульманского мира. Наши исследования политической ситуации в городах как центрах торговли и экономической жизни приводят к предположению, что за нехваткой серебра стоят более глубокие экономические причины, хотя последствия политической нестабильности определенно сильно влияли на процесс развития общества.

По-видимому, пока государство, как и торговля в нем, процветало, саманидская практика двойного денежного оборота отлично работала. Здесь имела место чеканка монет для внутреннего и для внешнего употребления – первая была ограничена несколькими районами Трансоксианы, а последняя предназначалась для внешней торговли и межгосударственных расчетов. Упомянутые ранее различные виды монет Бухар-худа имели хождение в Бухарском оазисе, Шаше и других местах, тогда как стандартные исламские дирхемы арабского изготовления, но без цифрового обозначения на них вывозились в Россию и западную часть исламского мира. Было невыгодно вывозить монеты Бухар-худа вместе с обычными исламскими дирхемами, поскольку стоимость первых в Бухаре была выше, чем у дирхемов. Более того, жители Восточной Европы хотели хорошее серебро и могли не принять монеты из сплавов. С упадком государства Саманидов падала и стоимость монет Бухар-худа, а содержание в них свинца и других неблагородных металлов только возрастало. Искушение ухудшить качество монет было особенно сильно, когда саманидский правитель нуждался в деньгах, чтобы платить войскам и содержать непомерно раздувшийся двор. Экономические последствия обесценивания денег не заставили себя долго ждать.

Важнейшие монетные дворы Саманидов находились в Самарканде, Шаше и Андарабе, в горах Гиндукуш – все неподалеку от серебряных рудников. Разумеется, столичный город Бухара также являлся центром чеканки монет. Несомненно, под конец правления династии Саманидов здесь тоже имел место упадок производства серебра, однако серебряный кризис XI столетия могли вызвать и другие причины. Политическое положение, отток серебра на запад через Сельджуков и прочие причины требуют особого изучения. И по сей день исчезновение серебра с мусульманского Востока не получило удовлетворительного объяснения. Набеги варягов и экспансия Киевской Руси, возможно, и нарушили торговые связи Трансоксианы с Восточной Европой, однако, опять же, на этот счет нет никаких подробностей.

Огромное количество саманидских монет эпохи викингов, обнаруженных в серебряных кладах в России, в Балтийских странах и в Швеции, привело в восхищение многих ученых. Ранние клады, датируемые ранее 960 г. н. э., состоят почти исключительно из исламских монет, тогда как позднее этой даты наряду с восточными появляются византийские, немецкие и англосаксонские монеты. К концу X столетия кладов становится все меньше, и можно предположить, что единственной причиной этому стал разрыв связей со Средней Азией. Однако советские нумизматы и историки средневековой России доказали, что восточные дирхемы использовались в России в качестве наличных денег, поскольку было обнаружено множество монет, разрубленных напополам и на четыре части, и славяне вполне могли продолжать пользоваться этими монетами, пока в конце X в. не начался приток западноевропейских денег. Хоть мы и не имеем возможности вдаваться в эту проблему, можно предположить, что внутренний серебряный кризис в саманидских владениях плюс новая ориентация в торговых и экономических связях Восточной Европы могли вместе сыграть ведущую роль в экономическом упадке восточной части исламского мира.

Видимо, в самом конце X в. имело место общее падение уровня жизни. Например, писавший в этот период географ аль-Макдиси возмущается ничтожными заработками жителей Мерва, скупыми подачками и бедственным положением простого народа, о чем известно не так хорошо, как о тканях, продуктах и городских банях. Как мы знаем из источников, правительство, из-за огромного дефицита государственных доходов, вряд ли могло хоть как-то улучшить положение народа. Проблемы, связанные с правами на орошение земли, оказались столь многочисленными и запутанными, что мы просто не в состоянии здесь с ними разбираться. Опять же, по-видимому, конфликты из-за воды, вместе с возможным общим понижением уровня грунтовых вод в Бухарском оазисе, добавляли землепашцам еще и экономических проблем. Мы уже упоминали о поглощении песками обрабатываемых земель оазиса. Согласно аль-Макдиси, в Мерве большая часть поступающей в оазис речной воды отводилась на государственные земли. Имеющаяся у нас информация, какой бы скудной она ни была, указывает на истощение земли и обнищание работавших на ней людей. Это вело к голоданию, наверняка в большинстве своем локальному, но тем не менее ужасному своими жертвами. Однако X столетие, по сравнению с ситуацией в XI, могло показаться золотым веком, поскольку в последнем банды огузов и айяров (разбойников) особенно бесчинствовали в садах и на обработанных полях. Как известно из источников, вырубка деревьев наносила особенно большой ущерб, и можно себе представить катастрофические последствия уничтожения лесов.

Уже несколько раз упоминалось об упадке дехкан как о составляющей экономических неурядиц XI в. Существует достаточно свидетельств, чтобы проследить деградацию класса дехкан как во всем Иране, так и в Трансоксиане. Разумеется, проще рассматривать процесс на протяжении ряда столетий, и ситуация в начале X в. кардинально отличалась от ситуации, допустим, в конце века XIV. В 900 г. старые аристократические семейства дехкан жили в собственных усадьбах и на собственной земле, а их владения управлялись на основе безоговорочного права на землевладение. Переход от такого безоговорочного права к обусловленному (то есть к системе икты) стал причиной упадка дехкан и их постепенного исчезновения как класса. К XIV столетию военная монголо-тюркская аристократия летом жила кочевой жизнью – на летних пастбищах, со своими племенами или соратниками, тогда как на зиму они перебирались ко дворам правителей. Иранская аристократия как таковая, наоборот, проживала в городах, и некоторые семейства, благодаря своему древнему происхождению, были известны как дехкане. Само по себе слово какое-то время считалось почетным титулом, пока не нивелировалось до своего нынешнего значения – фермер или крестьянин.

Большинство иранских дехкан с легкостью поменяли хозяев и продолжали служить новым тюркским правителям, а некоторые из них при Караханидах даже стали владельцами земельной икты. Однако подавляющим большинством таких иктадаров являлись тюркские военачальники и даже племенные вожди, служившие правителю. Стоит еще раз подчеркнуть, что завоевание Трансоксианы Караханидами стало не только военным завоеванием, оно еще открыло Среднюю Азию для тюркской колонизации. Множество тюрков переселилось из степей на юг и обосновалось в оазисах. Другие пришли в составе кочевых племенных групп и заняли пастбищные земли Трансоксианы. После падения Саманидов процесс тюркизации Трансоксианы длился еще несколько столетий. Народы перемешались, и модель общественной жизни при Караханидах стала трудной для понимания. На самом деле систему икты ни в каком смысле нельзя считать единой или систематизированной, и о различных формах землевладения можно рассуждать лишь умозрительно.

Если собрать информацию со всего восточного исламского мира за весь период от падения Саманидов до монгольского завоевания, можно будет выделить по меньшей мере шесть типов землевладения. Для начала мы имеем землю мулька (или по-арабски во множественном числе «амлак»), которая являлась собственностью крупного или мелкого землевладельца, платившего за нее налоги государству и который мог делать с землей все, что ему заблагорассудится. Собственники могли ее продать, добавить к мульку, оставить своим детям или пожертвовать (вакф). Подобно частным земельным владениям, имелись отдельные земли правителя (амлак-и хасс), которые он тоже мог продать или передать, как свою частную собственность. С другой стороны, с государственными землями (дивани) нельзя было обращаться как с личными землями, их можно было продать, передать в икту или вакф, причем только на определенных, но отличающихся друг от друга условиях. Весь доход с государственных земель шел в казну, и эта категория землевладения являлась, пожалуй, самой значительной из всех шести в рассматриваемый нами период.

Пожертвованные земли (то есть вакф) передавались для поддержки мечетей, школ или больниц, и лишь позднее распространились пожертвования частным лицам или семьям. Например, в Бухаре вплоть до 1920 г. существовал городской квартал, где проживали потомки Саманидов, существовавшие на доходы от вакфов. Документы на такие пожертвования встречаются столь же часто, как церковно-приходские записи в средневековой Англии. Пожертвованная земля должна была соответствовать условиям вакха, и ее нельзя было продать или передать.

Уже упоминались феодальные владения, икты. Согласно закону такие земли нельзя было продать или купить, и после смерти владельца они передавались другому хозяину или возвращались в категорию государственных земель (дивани). Однако на практике существовали нововведения всякого рода. И наконец, имелась незначительная категория земель, называвшихся общественными (джамаат), которые принадлежали всему селению, включая окружающие его сады и пастбища. Нет необходимости говорить, что различные методы налогообложения и сбора податей также были весьма многочисленными и общая картина послесаманидского землевладения и налогообложения являлась невероятно запутанной по сравнению с более ранним периодом. Перемены в городах не столь заметны, поскольку их общая исламская модель складывалась в эпоху Саманидов.

Хотя мы не в состоянии обозначить даты с какой-либо степенью точности, можно сказать, что города саманидского периода отличались от городов более ранних эпох в основном смещением центров экономической активности. Более старые города, в большей или меньшей степени, ограничивались цитаделями с окружавшими их жилыми кварталами, шахристанами, защищенными крепостными стенами. Значительное развитие промышленного производства, торговли и рынков означало перемещение населения в рабады – предместья, особенно в X столетии. Ощущение безопасности при Саманидском государстве и избавление от угрозы набегов неверных кочевников способствовали непрекращающемуся росту предместий городов в Хорасане и Трансоксиане. С ростом городов разрыв между крестьянством и городским населением только увеличивался. Городской обитатель был сильнее оторван от земли, чем его предки в более ранних столетиях, а также стал более ограничен рамками своей профессии.

К сожалению, изучение внутреннего устройства городов Хорасана и Трансоксианы еще только началось, и наши данные об общественной жизни горожан крайне скудны. Мы располагаем свидетельствами о различных специализациях в производстве конечного продукта в различных городах, что наверняка повышало стандарты мастерства. Точно так же, как искусство письма было закрытой профессией, доступной лишь тем, кого писцы сочли достойными вступить в их гильдию, сапожники, серебряных дел мастера и другие организовывались в ремесленные гильдии. В Бухаре, как и в других городах востока исламского мира, гильдии развивались в религиозные объединения, а позднее присоединялись к орденам дервишей. Я полагаю, что основы подобной эволюции были заложены в период Саманидов, хотя источники ссылаются только на более поздние времена.

Было бы несколько умозрительно напрямую связывать развитие гильдий с гази или с орденами суфиев и дервишей, поскольку мы не обладаем достаточной информацией о них. Тем не менее это правда, что в городах востока исламского мира, по-видимому, существовало множество объединений или групп по обоюдным интересам. Возможно, некоторые гильдии изначально имели религиозный подтекст, точно так же как членами братства суфиев являлись люди самого разного рода. Наиболее ярким примером ремесленника, являвшегося также и гази, стал Якуб ибн Лейс, основатель династии Саффаридов, и можно предположить, что были и многие другие. Сообщество гази в источниках описывается порой как футува, что некоторые исследователи переводят как «рыцарство», имея в виду как их идеалы, так и их организацию. Неудивительно, что добровольцам священной войны против неверных следовало придерживаться правил аскетизма или духовного образа жизни, которые потом были возведены в ранг закона. Можно предположить, что и после завершения войн за веру в Средней Азии такие организации, хоть и видоизмененные, продолжали процветать в городах. И это могло обусловливать связи между гази и ремесленными гильдиями.

В конце правления Саманидов Бухара, по-видимому, не сильно отличалась от других городов Хорасана, и в ней также преуспевали различные сплоченные группы – некоторые были лучше организованные и более сильные, чем другие. Однако нет свидетельств тому, что они занимали разные, разделенные стенами части города. Хоть в городе и существовало несколько кварталов, как нам известно от Наршахи и некоторых географов, разделительных стен внутри городской черты, по всей видимости, не было, поскольку сами стены домов и огороженных садов создавали лабиринт из узких улочек, которые вряд ли можно было назвать сквозными. Мы можем лишь предполагать, что такие группы жителей Бухары, как шииты, имели тенденцию жить ближе друг к другу, и, возможно, они предпочитали какой-то один район города всем остальным. Однако наша информация не допускает ничего более конкретного, чем более или менее приемлемые гипотезы об общественном устройстве Бухары, и они вполне могут измениться с точностью до наоборот, если археологические исследования предоставят новые данные.

Мы слышали о случаях массового голода, но очень мало знаем об эпидемиях, морах и заболеваниях, которые несли смерть в средневековой Европе. А ввиду того, что саманидская Бухара была грязной и перенаселенной, а улучшение санитарных условий являлось проблемой, эпидемии должны были время от времени выкашивать население. Аристократия и обеспеченные люди могли на время эпидемии оставить город и укрыться в своих сельских поместьях, однако простому народу некуда было бежать. Разумеется, имелись врачи, самым знаменитым из которых был Ибн Сина, однако настоящие больницы стали гораздо более поздним изобретением исламского мира. Мусор продолжали выбрасывать на улицы или, точнее, в переулки, и прохожему приходилось криком извещать о своем появлении, дабы избежать нечаянного попадания под ливень нечистот из верхних окон. Городская жизнь мусульманского мира того периода, может, и была интересной, но вряд ли простой для подавляющего большинства населения.

После падения Саманидов Бухара как столица лишилась своего исключительного положения. Какие перемены последовали за переходом власти от саманидского эмира к ставленнику верховного правителя Караханидов? Но сначала мы должны рассмотреть, каким образом распределились владения Саманидов между Караханидами и Газневидами, а затем уже ситуацию в самой Бухаре.

Когда Махмуд Газни захватил власть в Хорасане, она уже принадлежала не эмиру Бухары, которому земли южнее Окса давно уже не подчинялись, а нескольким независимым правителям. Махмуду не требовалось подкреплять свои претензии на провинцию ссылками на дарованный его отцу эмиром Нухом ибн Насром пост наместника Хорасана, потому что военная сила обеспечивала ему достаточную законность правления. Более того, по приглашению – или без оного – неких дехкан или кого-то еще Караханидам хватило сил для оккупации земель севернее Окса. Но ни сам Махмуд, ни Караханиды не могли контролировать собственный народ, тюрков, которые массово мигрировали в Трансоксиану и Хорасан. Ибн аль-Асир, историк времен монгольских вторжений, рассказывает об опустошительных набегах тюрков-огузов не только в Хорасан, но и еще дальше, в Ирак и Анатолию (полуостров на западе Азии, срединная часть территории современной Турции), в первые годы после начала нового тысячелетия. Наиболее известными из этих тюрков, конечно, были сельджуки, но имелось и множество других, рыскавших повсюду банд. Например, около 1038 г. огузы заправляли в Хамадане, а в 1040 г. тюркская банда захватила и разграбила город Мосул в Северном Ираке. Таким образом, Газневиды унаследовали значительно больше, чем империю; они обзавелись множеством проблем, включая фактор собственного падения – тюрков-кочевников.

На долю Караханидов также выпало далеко не спокойное правление в Трансоксиане, поскольку, скорее из-за линии поведения рода, чем чьего-то личного правления, внутренняя политика Караханидской династии стала проблемой не только для историков, но и для самой династии, которая сильно ослабла. Абу Наср Ахмед ибн Али, после смерти своего отца в 998 г., стал великим каганом, то есть главой рода, правившего в Баласагуне. Соправителем западной части царства был его брат Наср ибн Али, известный также как Арслан Илик, который правил из города Озкенд. Последний хан был правителем, который захватил Бухару, забрав всех саманидских наследников престола в свою столицу в качестве пленников. Он оставил одного своего ставленника Джафара, или Чагри-тегина, в Бухаре, а другого в Самарканде. По всей видимости, Караханиды стали наследниками всех саманидских владений севернее Окса, а Газневиды – южнее этой реки, особенно когда договор между Насрои ибн Али и Махмудом установил границу раздела их территорий. Чтобы скрепить этот договор, в 1001 г. Махмуд женился на дочери Насра ибн Али.

Однако Наср нарушил договор и, когда Махмуд был занят в Индии, вторгся в Хорасан, где поначалу не встретил серьезного сопротивления. Махмуд вернулся и нанес поражение Насру, который тогда обратился за помощью к своему соправителю восточной части караханидских владений, Юсуфу ибн Гаруну, члену другой ветви царского рода, который в источниках известен как Кадыр-хан. В то время Кадыр распространял ислам в Хотане и повсюду в Синьцзяне, одновременно наращивая этим свое собственное могущество. Новая армия была собрана и вновь вторглась в Хорасан. Караханиды снова потерпели поражение близ Балха в 1008 г., и эта катастрофа привела к внутренним конфликтам между членами двух ветвей рода.

У нас нет возможности проследить внутренние раздоры Караханидов, однако Наср ибн Али правил Бухарским оазисом, как и другими районами Трансоксианы, до самой своей смерти в 1013 г. Ему наследовал другой брат, Мансур ибн Али, которому удалось сохранить пост великого кагана в 1015 или 1016 г. Примерно в то же время мы находим некоего аль-Хусейна ибн Мансура, правившего Бухарой, и, хотя точных свидетельств не существует, мы можем рассматривать его как сына Мансура ибн Али. Однако этот сын Мансура находился под юрисдикцией своего дяди Мухаммеда ибн Али, который занял место своего брата Мансура, когда тот заявил свои права на пост великого кагана. А тем временем между Газневидами и Караханидами царил мир.

Однако в 1017 г. Махмуд Газни переправился через Окс и захватил Хорезм. Караханиды довольно долго улаживали свои разногласия, прежде чем послать против Махмуда объединенную армию, но снова были разгромлены в 1019 или 1020 г. Это поражение разорвало союз и породило новые проблемы во владениях Караханидов. На сцену вышел новый правитель, некий Али-тегин, или Али ибн аль-Хасан, – возможно, сын Гаруна, то есть аль-Хасана ибн Сулеймана, или Бугра-хана, захватившего Бухару в 992 г. Этот Али-тегин был членом второстепенной кашгар-хотанской ветви правившего караханидского рода. Прицак реконструировал историю Али-тегина, который, по всей вероятности, правил Бухарой до 1015 г., пока не был смещен Мухаммедом ибн Али и аль-Хусейном ибн Мансуром, о чем упоминалось выше. Эта реконструкция основана на изучении чеканки монет. В 1020 г. Али-тегин вернулся в Бухару и, при помощи сельджуков под предводительством Исраила, или Арслана ибн Сельджука, смог нанести поражение армии Мухаммеда ибн Али. Али-тегин продолжал править Бухарой вплоть до самой своей смерти в 1034 г.

Запутанность системы титулов Караханидов приводила иноземцев в замешательство, и это, естественно, отражено в литературных источниках. Мы имеем дело с тремя феноменами – с мусульманским именем правителя, его тюркским титулом или рангом (Бугра, Арслан и т. д., упомянутыми выше) и, наконец, с его исламским лакабом, почетным эпитетом. Последний должен был быть сугубо персональным; например, Махмуд Газни получил от халифа Багдада лакаб «Ямин аль-Даула», и в арабских и персидских исторических трудах он обычно известен именно по этому лакабу. Однако Караханиды, по всей вероятности, уравняли арабские лакабы со своими тюркскими титулами, поскольку обычно они не получали их в качестве почетных эпитетов от халифа. Таким образом, на бухарских монетах с 1021 по 1025 г. имеется легенда «Баха аль-Даула Яган-тегин», что должно относиться к Али-тегину. После 1025 г. он сменил тюркскую часть титула на Арслан Илик, что означало расширение его власти. Теперь он управлял как Бухарой, так и Самаркандом.

Махмуд Газни снова вмешался в дела Караханидов и переправился через Окс. Юсуф Кадыр-хан стал великим каганом, однако Али-тегин и его брат, Ахмед ибн аль-Хасан, отказались признать его верховным правителем, и вместо этого Ахмед аль-Хасан сам объявил себя великим каганом. Он захватил Баласагун, а также Озкенд, поэтому Юсуф Кадыр-хан обратился к Махмуду за помощью. Махмуд и Юсуф Кадыр-хан заключили союз и закрепили его родственным браком своих детей. Вскоре, в 1025 г., Махмуд нанес поражение сельджукским союзникам Али-тегина и взял в плен Исраила. Али-тегин бежал в степи, однако потерял своих дочь и жену, попавших в плен к Газневидам. Однако Махмуд вскоре оставил Трансоксиану, и Али-тегин вернулся в Бухару. Но его брат Ахмад переметнулся к Юсуфу и признал его верховенство, тогда как Али-тегин этого не сделал.

Могущество Али-тегина продолжало расти, пока Масуд, сын и наследник Махмуда, не выслал против него армию под предводительством своего вассала, правителя Хорезма. Сельджуки снова поддержали Али-тегина, который в 1032 г. одержал победу над Газневидами и хорезмийцами. Двумя годами позднее Али-тегин умер, и ему наследовал сын, Юсуф ибн Али. Юсуф начал было военные действия против Масуда, но затем разорвал отношения со своими старыми союзниками, сельджуками, которые подняли мятеж и сначала двинулись в Хорезм, но затем ушли оттуда в Хорасан. Юсуф, потеряв своих прежних союзников, заключил мир с Масудом Газни.

В 1041 г. Бухару захватил другой караханидский правитель из еще одной ветви Караханидов, Ибрагим ибн Наср, также именуемый Бори-тегин. Однако это событие произошло менее чем через год после сокрушительного разгрома Махмуда Газни сельджуками в знаменитой битве при Данданакане, которая положила конец претензиям Газневидов на управление Хорасаном. Началась новая эра востока исламского мира.

В мае 1040 г., после битвы при Данданакане неподалеку от Мерва, предводитель сельджуков, Тогрул, провозгласил себя правителем Хорасана со множеством титулов, тогда как Масуд отказался от претензий на управление Хорасаном. Газневидский султан умер в 1041 г., и его наследники отступили в Газну, обратив свои помыслы на Индию. Конец правления Газневидов в Хорасане означал крах аббасидско-саманидской системы управления и правительственного аппарата в восточной части исламского мира, поскольку Газневиды оказались последними монархами, пытавшимися реставрировать халифатские традиции государства. В этом качестве они действительно являлись продолжателями дела Саманидов. Под халифатскими традициями в управлении я подразумеваю систему, при которой основой могущества и благосостояния в основном являлись государственные земли, платившие налоги, карадж, подданные плюс высокоорганизованный чиновничий аппарат. Интересный пример попытки Махмуда способствовать централизации собственной власти и сопротивления тенденции передачи земли в икту описан Низамом аль-Муль ком в «Сиясатнаме» – там, где речь идет о Хорезме.

«Я слышал, будто эмир Алтун Таш… был назначен на пост хорезмшаха и послан в Хорезм. Ныне приблизительный доход от Хорезма составляет 60 000 динаров; тогда как содержание войск Алтун Таша обходится в 120 000 динаров. За год до прибытия Алтун Таша в Хорезм туда был послан человек, дабы взыскать налоги. Алтун Таш отправил в Газну собственных представителей с ходатайством, чтобы 60 000 динаров, которые являлись налоговым бременем Хорезма, были переданы напрямую ему для содержания войск вместо присылаемых диваном денег. Визирь, прочитав письмо, немедля написал ответ: «Во имя Аллаха, милостивого и милосердного; имейте в виду, что Алтун Таш ни в коем смысле не может быть равным Махмуду. Пусть возьмет деньги, собранные им на податях, и доставит их в казну султана; взвесив золото и проверив его качество, позвольте ему передать золото и получить расписку. И только затем пусть просит жалованья для себя и своих войск, и ему будут выделены средства из доходов от Баста и Систана; тогда он пошлет людей, дабы забрать деньги и доставить их в Хорезм. Это упрочит различие между господином и рабом, между Махмудом и Алтун Ташем; ибо предназначение царя и обязанности армии предстанут четко и ясно».

Однако, хоть Махмуд и старался как-то поддерживать отмирающую систему, его частые смещения влиятельных чиновников с конфискацией всей их собственности не остановили процесс раздробления центральной власти. С приходом во власть сельджуков широко распространилась система икты, ставшая в результате доминирующей в подконтрольных тюркам землях. Разумеется, история сельджуков связана с Багдадом, Анатолией и священными войнами. В общей исламской истории священная война датируется декабрем 1055 г., когда Тогрул вошел в Багдад, положив конец династии Байидов, и 1071 г., когда его сын, Алп Арслан, выиграл битву при Малазкриде, взяв в плен византийского императора Романа Диогена (византийский император в 1067–1071 гг. – Пер.), тем самым открыв Малую Азию для тюркского вторжения. Для нас, интересующихся Бухарой и Трансоксианой, сельджуки имеют значение по части расширения их влияния на запад Средней Азии того времени. Хотя сельджуки несколько раз вторгались в Трансоксиану, только в 1089 г., при султане Малик-шахе, сыне Алп Арслана, они захватили Бухару и распространили свой контроль на всю Трансоксиану.

В ретроспективе можно видеть, что падение Саманидов не принесло каких-либо существенных перемен в Хорасан; скорее Газневиды уступили свое место кочевым тюркам, Сельджукам, которые открыли действительно новую страницу истории. В конце концов, Газневиды начинали как вассалы Саманидов, и они, как могли, поддерживали традиции и уклад Саманидского государства. Газневиды даже поощряли ортодоксальный ислам, когда стало очевидным, что большинство населения склоняется к нему. Рост орденов суфиев и шиитских организаций в XI в. уже кратко упоминался, но размах такого роста практически неизвестен, хотя он наверняка должен быть более значительным, чем нам известно из источников.

От Абу Саида, знаменитого суфия, или дервиша, в Нишапуре раннего тюркского периода, нам известно, что между суфиями Хорасана и Трансоксианы существовала тесная связь и что под их влиянием находились даже предводители сельджуков. Этим можно объяснить определенные общественные симпатии к Сельджукам, как противникам Газневидов. Самое большое место собраний суфиев, последователей Абу Саида, ханака (суфийская обитель; изначально скромные приюты дервишей, превратившиеся затем в целые комплексы. – Пер.), находилось в Нишапуре, но имелось и множество других. Рост духовных орденов в исламском мире XI и XII столетий хорошо известен. Знаменитому теологу аль-Газзали, умершему в 1111 г., удалось примирить движение суфиев с ортодоксальным исламом, но тем не менее в последующие столетия они все больше и больше отдалялись друг от друга. Если следовать за религиозным развитием в Хорасане, включая возрождение исмаилитов, то это уведет нас далеко от Бухары. Однако важно отметить, что основанный в Египте исмаилитский халифат Фатимидов активно направлял проповедников на восток исламского мира. Эта миссионерская деятельность имела особо важное значение в Иране начала XI столетия и, несомненно, достигла Бухары и Трансоксианы.

Мы уже отмечали тенденции времени, и Бухара принимала свое участие в общей истории исламского мира. Однако во времена Сельджуков Бухара находилась на периферии деяний великих султанов. Центр внимания сместился на запад и более никогда не вернулся назад, поскольку в основной истории исламского мира Средняя Азия упоминается лишь как место происхождения индийской династии Моголов. К тому же крайне мало известно о земле Трансоксианы, называемой теперь Туркестаном. Османы в Средиземноморье и Сефевиды в Персии стали двумя полюсами исламского мира, и Трансоксиана была попросту забыта. Но, с точки зрения стороннего наблюдателя – в нашем случае с далекого от Средней Азии Запада, – все относительно. А для местных жителей Самарканда и Бухары города продолжали процветать; последний какое-то время особенно блистал в качестве столицы Тимура Тамерлана и его преемников. Кое-кому из местных жителей могло показаться, будто золотой век давно миновал, но, как это обычно бывает, большинство современников было не способно оценить ход истории и вряд ли могло судить о своем нынешнем или будущем упадке. С какой-то точки зрения они правы, но ведь история очень многогранна и, следовательно, весьма непредсказуема. Мы снова отошли от темы Бухары, и в следующей главе нам необходимо вернуться к внутренним событиям в городе после падения Саманидов.

Глава 8

Иранское наследие

Да, были люди в наше время,

Не то, что нынешнее племя:

Богатыри – не вы!

М. Ю. Лермонтов. Бородино

К сожалению, информация о культурной жизни в Бухаре и Трансоксиане после падения Саманидов крайне скудна. От литературы периода Караханидов на арабском и персидском нам тоже мало проку, хотя следование прежним традициям представляется совершенно очевидным. Даже из поэтических произведений мало что сохранилось; единственной уцелевшей полноценной работой из поэзии караханидских владений является диван – антология самаркандского поэта Сузани, хотя у нас имеются названия и фрагменты произведений многих других поэтов. Видимо, высокое уважение к поэтам при Саманидах и Газневидах не нашло своего продолжения при Караханидах, что вполне соответствовало известной набожности ханов и возвышению в тот период религиозных лидеров. А последние никогда особо не жаловали поэзию.

В то же время сохранилось много прозаических работ, антологий и прочих собраний сочинений караханидского периода. Например, ближе к концу этой эпохи Мухаммед Ауфи, автор значительной коллекции биографий поэтов, «Лубаб аль-Албаб», и собрания прозы, «Джавами аль-Хикаят», вырос в Бухаре примерно в 1176–1200 гг. Книга по риторике, «Тарджуман аль-Балага», некоего Мухаммеда ибн Умара Радуяани, возможно, была написана при дворе Караханидов около 1106 г., а «История Бухары» Наршахи переведена на персидский в 1128 г. Можно ли назвать этот век переводов и собраний сочинений аналогичным эллинистическому периоду, последовавшему вслед за классической эпохой Греции?

Здесь не место для детального обсуждения литературных достижений, однако можно высказать две умозрительные гипотезы, относящиеся к персидскому языку и литературе. Во-первых, движение поэтов и писателей раннего саманидского периода, которое, как мы видели, было направлено в сторону Хорасана и на восток, где столица, Бухара, словно магнит притягивала талантливых людей, в караханидский период, похоже, сменило свой вектор на противоположный. Во-вторых, персидский язык, на котором писали в двух вариантах: на дари, или чисто персидском, и фарси, смеси арабского с персидским – если для определения стиля использовать общие характеристики, – стал более единообразным в преобладающем стиле фарси, тогда как дари утрачивал свои позиции.

Миграция ученых и литераторов из Трансоксианы на запад или даже в Индию подтверждается карьерой Ибн Сины в начале XI столетия, семьей Низами Аруди Самарканди, автора книги «Чахар Макале» – «Собрание редкостей», написанной в 1157 г., и поэтом Дхахиром из Фариаба, начавшим свою карьеру при дворе Караханидов в Самарканде, а затем отправившимся на запад и закончившим свою жизнь в Табризе. Приток ученых и поэтов в Индию из Хорасана и Трансоксианы, хоть и заметно увеличился после монгольских завоеваний, тем не менее начался значительно раньше. История грамматиста аль-Замакшари, родившегося в Хорезме, но проведшего большую часть жизни вне Трансоксианы и вернувшегося не родину только для того, чтобы там умереть в 1144 г., не является совсем нетипичной. Было и множество других людей искусства, но тенденцию ухода из Трансоксианы нельзя считать чем-то экстраординарным, если учитывать культурную и религиозную обстановку в Трансоксиане при Караханидах.

Арабизация персидского языка также не явилась неожиданной, поскольку лингвистическая ситуация в Хорасане и Трансоксиане только благоприятствовала такому прогрессу. Следует помнить, что литературный класс на востоке исламского мира в основном состоял из религиозных деятелей, писцов или чиновников, первые из которых характеризовались тем, что по большей части при письме использовали арабский, а последние пользовались персидским, дари или фарси. Один из премьер-министров Махмуда Газни в 1014 г. приказал заменить персидский на арабский во всей официальной переписке, но подобное нововведение не нашло поддержки и просуществовало недолго. Однако многие исследователи согласны, что при дворе Газны влияние арабского было сильнее, чем в Бухаре. Возможно, предложенная здесь гипотеза лучше всего объясняет последующий прогресс, а именно развитие фарси как за счет дари, так и арабского. Можно предположить, что к этому времени читающая публика привыкла к арабизированному персидскому, который также стал и письменным языком межэтнического общения на востоке исламского мира.

Некоторые писатели могли пытаться подражать Фирдоуси, однако языком письменного общения оставался фарси, даже несмотря на то что тюркские монархи говорили на своих собственных диалектах. Арабский остался языком религии, даже при том что фарси процветал в области комментариев к священной книге, а также в философских и теологических трактатах. Позднее фарси должен был еще больше приукраситься арабскими выражениями, многие из которых выглядели редкими и архаичными даже в глазах образованных арабов. Такое слияние арабского и персидского просуществовало до наших дней. Попытки изъять арабское из персидского оказались столь же тщетными, как если бы мы попытались избавить английский язык от латинского и французского влияния.

Религиозный прогресс в Трансоксиане требует отдельного рассмотрения, однако было бы небезынтересно привести здесь предварительный набросок. В целом религиозную ситуацию можно описать как двойственную. Ортодоксальные суннитские лидеры стали более сильными и влиятельными в политической сфере, особенно в Бухаре. В то же время были распространены еретические движения, и соответственный рост духовных орденов, по всей видимости, опровергает контроль и власть ортодоксальных улама над населением. Однако по сравнению с остальным Ираном Трансоксиана оставалась надежным оплотом ортодоксального суннизма. Взаимоотношения между государством и религиозными лидерами являются отдельной темой и нуждаются в некотором уточнении.

Мы уже видели, что некоторые кланы религиозных лидеров Бухары, таких как Абу Хафсы в начале правления Саманидов, приобрели высокую репутацию и огромное влияние в народе. Время от времени деятельность религиозных лидеров кратко упоминается в источниках, имеющих отношение к Саманидам, но у нас о них крайне мало информации. Складывается впечатление, будто в некоторых случаях военные и религиозные лидеры создавали своего рода рабочее соглашение ради достижения общей цели, а с ослаблением власти правителей такой альянс, несомненно, представлял собой настоящее теневое правительство. И хотя могущество класса военных было очевидным, религиозные лидеры до некоторой степени контролировали народные массы.

Одной из деталей, раскрывающей рост влияния класса религиозных деятелей, было увеличение числа великих мечетей, то есть мечетей пятничного намаза, даже в небольших городах. Наршахи упоминает селения, где имелись пятничные мечети, включая Искиджкас, где великую мечеть построили при Газневиде, Насре ибн Ибрагиме, звавшемся Шамс аль-Мульк (1068–1080). Ранее жители города Варахша выражали протест против пятничной мечети, когда эмир Исмаил захотел, чтобы они построили ее там. Тот же правитель, Шамс аль-Мульк, подарил часть своих царских имений исламским богословам, доход с которых поддерживал последних. Эти и другие подобные деяния указывают на определенную благосклонность, выказываемую некоторым религиозным лидерам этого периода, даже несмотря на то что в целом Караханиды выступали против них.

Когда Караханиды завоевали Трансоксиану, они по-прежнему придерживались своих кочевых корней и должны были положиться на иранскую бюрократию, сформировавшуюся при Саманидах, чтобы управлять городами и оседлыми районами сельской местности. Например, Али-тегин, согласно его монетам, датируемым 1026 г., проживал в укрепленном лагере под названием Карлук-орду близ Бухары; другие Караханиды также сторонились городов, считая, что кочевая жизнь лучше и больше им подходит, чем городской образ жизни иранцев. Это означало, что городскими центрами управляли ставленники ханов. Однако, когда кочевая армия, стоявшая лагерем в сельской местности, смещала реальную власть в городе – правителя и его гвардию, открывался путь для другого властного института, призванного заполнить собой образовавшуюся пустоту. Этот вакуум заполняли религиозные лидеры, и таким образом они создали государство в государстве, но это случилось позже.

Представляется полезным подвести краткий итог переменам в среде писцов, или чиновников, и религиозных лидеров при правлении Караханидов. Изначально Караханидов обратили в ислам не слишком ортодоксальные миссионеры, а также суфии, поэтому, придя к власти, они не особо доверяли авторитетным ортодоксальным святошам, улама. Как мы уже упоминали, вместо этого они опирались на бюрократию, на писцов (дабиров) и, таким образом, находились в состоянии непрекращающихся раздоров с религиозными лидерами. После того как Караханиды подчинились верховной власти правителей каракитаев (или кара-кидани, ветвь родственного монголам кочевого народа киданей, которая в 1125 г. откочевала в Среднюю Азию, где заселила Таласскую и Чуйскую долины. – Пер.), улама возвысились над писцами. Произошедшие перемены хорошо проиллюстрированы двумя беседами в первом дискурсе книги XII столетия, «Четыре трактата Самарканди». В одиннадцатой беседе он повествует о письме, посланном Махмудом Газни одному из караханидских правителей, с просьбой узнать у улама своих владений ответы на такие вопросы: в чем заключается природа ислама, правосудия, правды и неправды и т. п. Караханиды, желая дать ответы, способные вызвать восхищение при дворе Газны, попросили религиозных лидеров составить ответы на них. Прошло четыре месяца, и писец, секретарь караханидского правителя, наконец дал ответ на все вопросы несколькими словами: «В почитании воли Божьей и милости к народу Божьему». Данный ответ вызвал восторг в Газне, а караханидский правитель остался доволен, потому что проблема была разрешена писцом, а не оставлена на рассмотрение святош.

Более поздняя ситуация освещена в девятой беседе. Предводитель каракитаев по имени Гиир-хан после победы при Катване назначил гражданским правителем Бухары Алп-тегина, племянника Атсиза-хорезм-шаха. Когда войска каракитаев вошли в Бухару, садром, высшим религиозным авторитетом, был сын Абеля аль-Азиза ибн Умара. Он погиб во время сопротивления армии каракитаев, но его сменил брат, Ахмед, который занимал пост садра до 1156 г. Алптегин так притеснял жителей Бухары, что некоторые из них обратились к Гиир-хану с жалобой. Последний отправил Алп-тегину краткую записку со словами: «Пусть Алп-тегин делает то, что велит Ахмед, а Ахмед – то, что указывает ему Мухаммед [пророк]». Что показывает смещение реальной власти от чиновничества к религиозным кругам Бухары.

Мы уже упоминали о влиянии и репутации в обществе отдельных родов в различных городах Хорасана и Трансоксианы. В Бухаре караханидского периода один род судей добился лидерства над другими семьями, и постепенно этот род пришел к управлению городом. Это были знаменитые Али Бурханы, как их называют в источниках. Однако до их прихода к власти другая семья имамов проложила путь к тому, чтобы институт высшего религиозного лидера Бухары занял прочную позицию. Этим предшественником являлся род имамов Исмаили.

Персидская книга, называемая историей Муллазаде, написанная в начале XV в., рассказывает о гробницах и мавзолеях образованных и благочестивых жителей Бухары. Среди них упоминается род религиозных лидеров, имамов Исмаили. Вот цитата из книги: «На северной стороне дороги, что проходит через врата странников, напротив усыпальницы Абу Бакра Фадла, находится гробница имамов Исмаили. Автор книги «Ансаб» (имеется в виду «Ансаб аль-ашраф» – «Родословия знатных». – Пер.) говорит, что они были известны и знамениты в Бухаре и их гробница находилась возле дороги в Хорасан». Далее. Абу Бакр Ахмед ибн Мухаммед ибн Исмаил родился в 913 и умер в 994 г. Его сыном был Абул-Хасан Али ибн Ахмед, а внуком Абу Бакр Сад, умерший в 1010 г. Хафиз Гуньяр упоминает его в своей истории и относительно Абул-Хасана говорит: «В свое время его отец являлся [главным] старшим мэром города и религиозным лидером своей эпохи. После 1000 г. пост мэра и имама перешел от него к сыну, поскольку тот обладал умом и добродетелями, чтобы занять такое положение».

Этот род в период своего доминирующего влияния являлся правящей властью Бухары – точно так же, как Микалисы в Нишапуре и похожие семьи в других городах. Я использовал слово «правитель» для раиса – «предводителя», хотя современное название этой должности в американских городах представляет собой лишь весьма приблизительный аналог данного слова. Нет ничего неожиданного в том, что эти религиозные лидеры, являясь одновременно и лидерами политическими, конфликтовали со своими караханидскими хозяевами. Нам неизвестно, имело ли правительство Караханидов право смещать имама и раиса Бухары, но нам известно о другой семье имамов, Саффари, позднее занимавшей эту должность, что указывает на некоторые перемены. В 1069 г. Абу Ибрагим Исмаил аль-Саффар, занимавший одновременно пост имама и раиса, был казнен Шамсом аль-Мульком. Его сын Абу Исхак ибн Исмаил, который, предположительно, наследовал своему отцу, точно так же выступал против Караханидов и, как и его отец, был им как кость в горле. Видимо, Абу Исхак находился на высоком посту до самого прихода султана Санджара, вторгшегося в Трансоксиану сельджукского правителя. Чтобы обуздать непокорного имама и восстановить мир, около 1102 г. сельджукский султан забрал Абу Исхака в Мерв. Тогда же или чуть позднее Санджар назначил своего сводного брата Абд аль-Азиза ибн Умара аль-Маза, высокообразованного религиозного лидера Мерва, главой всех судей и религиозных кругов Бухары вместо Абу Исхака. Абд аль-Азизу присвоили титул садра и лакаб «Бурхан аль-Милла вал-Дин», как и еще несколько других. Отсюда берет свою родословную династия религиозных лидеров Бухары, названной по лакабу осно вателя, – Али Бурхан. Таким образом, Али Бурханы наследовали руководство делами Бухары у предыдущих родов.

В 1102 г. Санджар разгромил и убил правителя восточной ветви Караханидов, Кадыр-хана, который объявил себя верховным правителем западной части караханидской Трансоксианы. Санджар поставил править Трансоксианой, в качестве своего вассала, другого караханидского правителя, Арслан-хана. Этот Арслан-хан, правивший до 1130 г., оказался замечательным строителем, и при нем был восстановлен большой минарет Бухары, сохранившийся до наших дней. Он также восстановил великую мечеть и сад, место для праздничных молитв, которое прежде было Самсабадом – местом нахождения поместий и садов, где располагалась резиденция Шамса аль-Мулька. Арслан-хан строил дворцы и бани, а также восстановил городские стены. Он перестроил значительную часть города Пайкан на самом юге Бухарского оазиса, но просчет по части снабжения города необходимым количеством воды сделал его достижения недолговечными. Вспыхнувшие между Арслан-ханом и Санджаром разногласия завершились осадой Самарканда, где обосновался Арслан-хан. Последнему наследовал другой член династии Караханидов, который правил непродолжительное время и был заменен еще одним правителем, Килич Тамгач-ханом, также ставленником Санджара. Правителями Трансоксианы стали Сельджуки, а Караханиды были всего лишь вассалами Санджара.

Однако у Санджара имелись и другие проблемы, среди которых необходимость воевать с мятежным вассалом Атсизом, правителем Хорезма. Хоть султан и победил, исходящая от Атсиза угроза не была устранена, и в 1139 г. хорезмшах смог захватить Бухару, убить назначенного Санджаром правителя и разрушить цитадель. Немного погодя он согласился на переговоры, заключил мир с Санджаром и подчинился ему. Вскоре Санджар отправился отражать вторжение неверных каракитаев с Дальнего Востока, однако в сентябре 1141 г. сельджуки оказались наголову разбиты в битве при Катване, в степи близ Самарканда. Целая страна упала в руки языческих правителей каракитаев, в тот же год оккупировавших Бухару.

Правитель каракитаев не стал менять существующее положение в Трансоксиане, поскольку один из караханидских правителей, Ибрагим ибн Мухаммед, занял место кагана в качестве вассала каракитаев. Однако Ибрагим погиб в битве с тюрками-карлуками под Бухарой в 1156 г. При каракитаях правители Караханидов продолжали осуществлять исполнительную власть, но они значительно утратили свое могущество. В Бухаре делами города руководили садры, хотя номинальными гражданскими правителями оставались Караханиды.

На раннем этапе правления каракитаев тюрки-огузы, от которых и произошли сельджуки, захватили Бухару и разрушили цитадель, хоть и владели городом недолгое время. Цитадель уже раньше была разрушена хорезмшахом, а затем вновь отстроена Алп-теги ном в начале правления каракитаев. Военная активность карлуков и огузов, как и других тюркских племен, свидетельствует о нестабильной ситуации в Трансоксиане и Хорасане. Огузы разграбили Мерв, Нишапур и другие города Хорасана, включая Балх в 1155 г., где учинили невероятные разрушения. В то же самое время на западе крестоносцы познакомились с «феодальной системой» мусульманских правителей, столь сходной с той, что существовала в Западной Европе, а также узнали о языческих правителях, завоевавших мусульманский Восток. Все это явилось отголоском поражения, нанесенного Санджару каракитаями.

Если подвести итог относящейся к Бухаре ситуации во второй половине XII в., то ее можно описать как целый ряд сражений между карлуками, хорезмшахом и каракитаями с союзными им правителями Караханидов. Несмотря на смену гражданских правителей, Бухарой продолжал управлять клан Али Бурхан. Мухаммед ибн Умар, сын убитого в 1141 г. имама, в некоторых источниках называется раисом – мэром Бухары, и он сотрудничал с Караханидами в деле окончательного разгрома карлуков в 1158 г. Более ранние конфликты между Караханидами и религиозными лидерами, по-видимому, были разрешены в последующие годы, возможно в той мере, в какой требовалось для объединения всех мусульман, находившихся под властью язычников-каракитаев. В этот период один из караханидских правителей, Масуд ибн Али, восстановил стены Бухары, но цитадель оставил разрушенной.

В 1182 г. войска хорезмшаха Токаша, после непродолжительной осады, захватили Бухару, и религиозные лидеры, как и большая часть населения, не выразили протеста против смены своего подданства с языческих хозяев на мусульманских. Однако хорезмийская власть долго не просуществовала, и вскоре караханидское правление под эгидой каракитаев было восстановлено. Следует упомянуть, что караханидские правители обосновались в Самарканде и теоретически Бухара находилась под юрисдикцией Самарканда. И все же могущество садров клана Али Бурхан непрерывно росло, до тех пор пока они не стали практически независимыми. Они собирали подати для правителей каракитаев, но нам неизвестно, отправляли ли они вначале налоги в Самарканд, через караханидских правителей, хотя позднее, по-видимому, подать шла напрямую Гиир-хану.

Садры из рода Али Бурхан, державшие в своих руках и религиозную, и светскую власть в Бухаре, стали очень богаты. Один автор, Мухаммед аль-Насави, примерно в 1205 г. в своей биографии последнего хорезмшаха говорит о богатстве садра Бурхана аль-Дина Ахмеда ибн Абд аль-Азиза: «Когда узнавали, что он был главным священником Бухары, то могли решить, будто он подобен другим главным священникам такого высокого ранга и что должен владеть обширными владениями и богатыми поместьями… Но ситуация была совсем не такой; скорее его можно было сравнить лишь с могущественнейшим из повелителей и сильнейшим из царей, поскольку в его подчинении и под его ответственностью находилось шесть тысяч факихов [студентов-богословов и судей]». Богатство и великолепие этого садра не снискали ему любви в Багдаде, когда он совершал паломничество в Мекку в 1207 г., хотя о нем и говорили как о щедром человеке. Взаимоотношения между садрами Бухары и караханидскими правителями в источниках не освещаются, но можно предположить, что власть находилась в руках первых, тогда как последние правили лишь номинально.

Чеканившиеся в Бухаре монеты с именем западного караханидского правителя, Ибрагима ибн Хусейна, датируемые с 1201 г., указывают на по меньшей мере номинальное правление здесь каракитаев. Вскоре после этого правителем Самарканда стал сын Ибрагима Усман-хана, но, по всей видимости, Бухара не находилась под его контролем, поскольку там не обнаружено монет его чеканки. Вместо этого мы узнаем о человеке из простонародья по имени Санджар, сыне торговца щитами, захватившем светскую власть. Несколько источников сообщают, будто он неуважительно относился к представителям высшего сословия, и, вероятно, это относилось и к Али Бурхану. Они пожаловались правителю каракитаев на Санджара, присвоившего себе титул царя, однако у Гиир-хана не было возможности вмешаться. И тогда они обратились к хорезмшаху.

Тогдашний хорезмшах, Мухаммед ибн Такаш, в 1209 г. взял Бухару и покончил с Маликом Санджаром, как его называли (малик – арабский монархический титул; в отличие от других титулов арабских монархов, таких как эмир или султан, непереводимых на иностранные языки, титул малик обычно переводят как «царь». – Пер.). Однако хорезмшах не восстановил властные полномочия садра Мухаммеда ибн Ахмеда ибн Абда аль-Азиза, а предпочел отправить его пленником в Хорезм. Главой ханафитских судей он назначил чужеземца, Маджа аль-Дина аль-Фарави, тогда как гражданское и военное управление было передано ставленнику хорезмшаха. Хорезмийцы двинулись на Самарканд и захватили его, а позднее разгромили каракитаев. Однако мусульманское правление хорезмийцев оказалось ничуть не лучше, чем власть неверных каракитаев, если судить по их взаимоотношениям с жителями Самарканда. В 1212 г. последние истребили всех хорезмийцев, которых смогли найти, но вскоре появился хорезмшах со своей армией и после непродолжительной осады захватил и разграбил город. Караханидского правителя, Усмана, казнили вместе со всей семьей. Таков был конец династии Караханидов в Трансоксиане, в то время как каракитаи сменили их во всех других местах.

Хорезмийское правление долго не продлилось ни в Бухаре, ни где-либо еще, поскольку столкновение с монгольскими преемниками каракитаев и прочих правителей положило конец Хорезмийской династии и означало конец мусульманского правления во всей Средней Азии и Иране. В марте 1220 г. армия Чингисхана появилась у ворот Бухары. После длительной осады цитадели, когда против ее защитников монголы заставили сражаться жителей города, армия Чингисхана одержала победу. Большая часть города была сожжена, а население подверглось ужасающей резне, хотя и не такой поголовной, как в других местах. Завоевание монголами Бухары означало конец эпохи. Бухара быстро оправилась, однако причиненный монголами ущерб оставил глубокие незаживающие шрамы на лице Средней Азии и Ирана. Потрясение от завоевания неверными большей части востока исламского мира должно было остаться в памяти многих поколений мусульман. Что касается Бухары, то ее средневековые достижения оборвались в 1220 г.

Подведем итоги: период между 1000 и 1220 гг. видел изменение роли Бухары и всей Трансоксианы от границы между исламскими и тюркскими территориями до важной составляющей исламского мира Средней Азии. После 1220 г. Трансоксиана стала южной частью среднеазиатского тюрко-монгольского мира. До 1000 г. Бухара была связана с Багдадом; после 1220 г. она стала связана с Кашгаром, затем Каракорумом в Монголии и с Китаем. Все управление Бухарой сместилось с юга на север. Более того, изменились культурные и этнические связи Бухары, поскольку она оказалась включенной в новый Туркестан. Тюркский язык не вытеснил персидский; напротив, оба существовали бок о бок, и многие жители, возможно большинство, были двуязычными, точно так же, как и в прежние времена, многие знали и арабский, и персидский. И таким же образом, как литература саманидского периода являлась одной литературой на двух языках, после монгольского завоевания мы находим поэтов, умевших сочинять и на тюркском, и на персидском. Тюрки стали важной частью исламского мира, который приобрел черты триединства тюркского, персидского и арабского. Такое разделение сохранилось и до наших дней.

Разумеется, произведения персидской и арабской литературы далеко превзошли тюркские, однако караханидский период в истории Средней Азии знаменателен созданием тюркской исламской литературы. Сохранилось лишь несколько работ, но те, что мы имеем, потрясают своим масштабом и стилем. Возможно, наиболее выдающимся произведением караханидского периода является «Зеркало для правителей», называемое «Кутаджу Билиг», или «Наставление, как снискать популярность [царской власти]». Его написал в 1069 г. для караханидского правителя, Тамгач Бугра-хана, некий Юсуф из Баласагуна. Эта тюркская книга определенно сравнима с персидской «Сиясатнаме» Низама аль-Мулька и другими работами того же жанра, однако между ними имеется фундаментальное духовное отличие. Караханиды являлись членами древней тюркской правящей династии, придерживавшейся старых тюркских традиций. И традиции эти сохранились даже после исламизации Караханидов. Тюркский письменный язык, который возник и расцвел при Караханидах, был исламским письменным языком по образцу новоперсидского, и основное влияние на тюркскую литературу оказала новоперсидская исламская литература, сформировавшаяся при Саманидах. Таким образом, «Кутаджу Билиг» соединила персидскую исламскую традицию со среднеазиатской тюркской традицией. Вот почему литература караханидского периода имеет такое важное значение. Она стала предтечей всей поздней тюркской исламской литературы в Средней Азии и даже в Анатолии.

В то же время Сельджуки являлись предводителями наемных войск, которые не придерживались старых тюркских традиций. Они довольно быстро иранизировались, и «Сиясатнаме» могла была быть написана как для иранских правителей, таких как Байиды, так и для тюркских. Сельджуки мало походили на Караханидов и, определенно, не представляли никакой значимости для будущего развития тюркской литературы и культуры в целом.

Другим важнейшим трудом является словарь тюркских диалектов с разъяснениями на арабском, составленный Махмудом аль-Кашгари в Багдаде около 1073 г. Тюркский, точно так же, как и персидский в свой ранний период, значительно развился и обогатился, лишь став исламским языком. На самом деле Бухара не принимала особого участия в развитии тюркского как движущей силы исламской мысли и литературы, поскольку город в бассейне Зеравшана был слишком сильно связан с древними иранскими традициями и продолжал оставаться центром персидского языка. Расцвет тюркского происходил на востоке Трансоксианы, в Кашгаре, Баласагуне и других местах, но это, по сути, не относится к нашей истории.

Однако строительная деятельность Караханидов является интересной чертой той эпохи, которая заслуживает упоминания. Интерес к строительству больших мечетей, школ, караван-сараев и мавзолеев был характерен не только для правителей Караханидов, но и для Сельджуков и тюркских Османов. Возможно, исламские тюркские правители хотели показать этим свое религиозное рвение или пытались увековечить свое имя в зданиях, поэтому в исламском мире существовало множество великолепных зданий, построенных тюркскими правителями. Среди выдающихся построек эпохи Караханидов в Бухарском оазисе и в самом городе имеется караван-сарай, называемый Рабат-и Малик, построенный Шамсом аль-Мульком около 1075 г. Знаменитый большой минарет великой мечети Бухары, о котором уже упоминалось и который является одной из туристических достопримечательностей Бухары, был перестроен при Арслан-хане в 1127 г. Вычурная геометрическая кирпичная кладка минарета дает представление о стиле эпохи, в которую он был построен. Геометрический узор алебастровой облицовки вокруг центрального места праздничных молитв (намазагана) в Бухаре и аналогичная облицовка мечети Магоки-Аттар датируются началом XII столетия и являются замечательными образцами изысканного стиля декоративного искусства караханидского периода. Другой чертой караханидской архитектуры стало широкое использование в строительстве зданий любого назначения терракотовых плит, также украшенных затейливо переплетенными геометрическими узорами. Остатки стенной росписи, датируемые тем же временем и обнаруженные в усадьбе в Термезе, указывают на неизменность традиций живописи – даже с не одобряемыми исламом фигурами людей – с доисламских времен и вплоть до монгольского завоевания. Использование цветного стекла, новых архитектурных форм и развитие бронзового и медного литья только подтверждают значимость государства Караханидов в истории исламской культуры. И опять же, здесь можно привести в основном лишь общие замечания, поскольку тема исламского искусства совершенно бескрайняя и требует значительно большего изучения, чем это было сделано до сих пор.

Что касается религиозного прогресса в караханидской Бухаре, то источники упоминают о твердой приверженности доминирующей силы, ханафитской правовой школы, ортодоксальному суннизму. Как мы уже видели, Бухара являлась центром ханафитов Трансоксианы, хотя они повсюду занимали прочные позиции. Однако децентрализация власти при Караханидах дала возможность шиитам распространять свое учение, также набрал популярность суфизм. На самом деле рост вакфов – пожертвований мечетям, медресе, приютам дервишей и другим религиозным структурам – превратил религиозных деятелей в попечителей постоянно увеличивавшегося количества земель и имущества. Годовой доход садра Умара ибн Абд аль-Азиза был огромен и складывался не только за счет земель, но и за счет владения лавками на базарах, банями, караван-сараями и прочим. Определенно, авторитет религиозных лидеров Трансоксианы, а более всего Бухары неизмеримо возрос по сравнению с тем, что было прежде. Такое положение должно было сохраняться даже в годы после монгольского завоевания, хотя уже никогда оно не достигало уровня власти садров в Бухаре XI в.

О развитии высших религиозных школ, то есть университетов, упоминалось ранее, когда разговор шел о Саманидах, но только при Караханидах Бухара прославилась как центр ортодоксального суннитского обучения ханафитов. В эти школы стремились студенты со всей Средней Азии и Ирана. Из них выпускались люди, получившие образование по религиозному праву, логике, философии и другим отраслям науки. У нас нет прямых свидетельств, но, по-видимому, в Бухаре находилась одна из старейших, если не самых старых школ высшего образования в исламском мире. Когда Низам аль-Мульк учредил знаменитый университет Низамия в Багдаде, он, возможно, следовал восточно-иранской модели. Первенство иногда приписывается Балху, но, на мой взгляд, Бухара была бы лучшим кандидатом на роль родины медресе. К сожалению, наши источники в этом отношении подводят нас.

Трудно определить, имел ли простой народ лучшие условия жизни при Саманидах, чем при Караханидах. Серебряный кризис продолжался до самого монгольского нашествия, и если внешняя торговля является хорошим показателем благосостояния этого периода, то здесь, определенно, наблюдался спад товарообмена с Восточной Европой. Практически полное отсутствие послесаманидских монет в русских и скандинавских кладах указывает на приостановку торговли. Это происходило параллельно с падением Хазарского каганата на Северном Кавказе и вторжением в южнорусские степи тюркских племен, известных как кипчаки и половцы. Для этого времени, которое многие исследователи описывают как эпоху упадка, характерно быстрое разрастание числа банд разбойников, айяров, плюс кочевые тюркские племена по всему Ближнему Востоку. Удивительно, но, как мы видели на примере расцвета искусств при Караханидах, так и повсюду в Иране период между падением Саманидов и монгольским нашествием стал временем высокой литературной, особенно поэтической, активности. Только в одной восточной части Ирана можно упомянуть о Санаи, Муиззи, Омаре Хайяме и Анвари как о поэтах, творивших именно в этот период времени.

С нашей точки зрения, наиболее значительной чертой истории Караханидов, возможно, стало расселение тюркских племен на землях Трансоксианы. Разумеется, процесс смешения и ассимиляции тюркоязычного и ираноязычного населения длился многие столетия, однако согдийцы, хорезмийцы и другие народности довольно скоро стали говорить на тюркском (и иранском) языке. Как нам известно из аль-Кашгари и других источников, в Средней Азии XI столетия говорили на множестве тюркских диалектов. Различные иранские диалекты, даже свойственные сельской местности, заложили основу персидского языка; таким образом, будущее положение дел находилось в процессе формирования уже в караханидский период. Когда в конце XV в. в Трансоксиану с севера вторглись узбеки, им оставалось только дать свое имя уже существовавшему Туркестану. Мне также хотелось бы подчеркнуть ту важную роль, которую сыграли тюрки в переходе с персидского стиля дари на среднеазиатский фарси. Гибрид арабского с персидским при Караханидах, похоже, развивался ускоренными темпами, что можно приписать усиливавшемуся влиянию как религиозных лидеров, так и медресе. Более того, тюркские правители могли предпочитать арабо-персидское смешение в языке их персидских подданных как по политическим, так и по религиозным соображениям.

Остается обратиться к иранскому наследию в Бухаре и Трансоксиане. Если припомнить, что до прихода ислама территория Ирана, по сути, делилась на две основные части – на западную с центром в провинции Фарс и на восточную с центром, по крайней мере на какое-то время, в Балхе, – то можно лучше проследить положение Бухары в перспективе исторического развития. До арабского завоевания южный вектор Бухары был направлен на Балх и, через Гиндукуш, в Индию. Империи кушанов и эфталитов устанавливали политические рамки культурных и этнических особенностей этого вектора. Если рассматривать обширную восточноиранскую культурную область как нечто единое относительно ее географического положения, торговли и торговых связей, то можно назвать четыре главных оазиса, имевшие различную ориентацию. Балх предпочитал торговлю с Индией, Самарканд отправлял купцов в Китай, Хорезм поддерживал контакты с Северным Кавказом и Поволжьем, а Бухара имела тесные связи с Мервом и империей Сасанидов на западе. Возможно, Бухара находилась под более сильным западноиранским влиянием, чем остальные, и впоследствии, при мусульманском правлении, город приобрел особую роль в слиянии Западного и Восточного Ирана. Арабы стали не просто преемниками Сасанидов, они расширили границы значительно дальше своих предшественников. В результате они поместили все иранское культурное пространство под единую крышу халифата. А Бухара стала одним из центров – если вообще не главным центром – слияния Запада с Востоком. Она также служила арабской крепостью в Трансоксиане, где постоянно находился большой арабский гарнизон. И такое ее положение должно было создать ядро, или основу, благодаря которой Бухара заслужила свою репутацию «купола ислама на Востоке». Бухара стала местом встречи трех культур, а не только двух, как в других местах; западноиранской, арабско-мусульманской и восточноиранской. Это, с моей точки зрения, стало главной причиной того, что она превратилась в величайший центр достижений X в.

Необходимо подчеркнуть, что при тщательном рассмотрении трех культур их вычленение следует понимать лишь в общих терминах, поскольку во многом они пересекались, а географические границы были по большей части искусственными или условными. Тем не менее мне кажется, что удачное сочетание трех культурных линий в средневековой Бухаре подготовило почву для восхода той цивилизации, которая может быть названа новоперсидским ренессансом, когда внимание концентрировалось на языке и литературе, то есть на восточной исламской культуре, когда интересовались мышлением и искусством. И организованный мистицизм суфиев, и система высшего образования (медресе) пришли из Восточного Ирана. Как и Ибн Сина, аль-Бируни, Фирдоуси и многие другие. Мировая цивилизация, которую мы называем исламской, чрезвычайно обязана Бухаре и Трансоксиане, которые стали местами, где тюрки впервые получили образование, когда влились в исламский мир.

Первая исламская – тюркская – империя Караханидов, правившая в Трансоксиане, отличалась от государства Газневидов, которое по сути своей являлось иранским с тюркскими правителями. Используя термин «иранское», я имею в виду то новое сочетание, которое сложилось к 1000 г. н. э. из древних восточных и западных иранских традиций плюс традиции арабского ислама. Это стало великим достижением, в котором приняли участие и тюрки, когда они обратились в ислам; и сами тюрки привнесли новую составляющую в этот «плавильный котел». Новый сплав сформировался вначале в Средней Азии, где позднее произошло отмежевание от иранской культуры. Поскольку после монгольского завоевания колесо истории, похоже, сделало новый оборот, то после краткого периода единения Средняя Азия и Трансоксиана снова оторвались от запада и образовались две области – точно так же, как и в доисламские времена. Только теперь это были не восток и запад, а Средняя Азия со смешением тюркской и панъиранской культур в противовес чисто панъиранскому пространству на плато. И обе эти области с течением времени все дальше отдалялись друг от друга. При Сефевидах шиизм стал государственной религией на Иранском плато, и произошло своего рода изъятие тюркской составляющей из «плавильного котла». Однако в Трансоксиане, вместе с экспансией узбеков, развивались совершенно противоположные процессы – усиление тюркского элемента и ортодоксального суннизма. Таким образом, по сути возродились доисламские различия между востоком и западом, которые сохранились и по сей день.

При узбекских правителях Бухара пережила возрождение, только оно было чисто местным, без влияния на иранский или персидский мир. Прежнее единство кануло в Лету. Часть прекраснейшего архитектурного наследия Бухары датируется периодом узбекского правления, и с XVI по XVIII столетие наблюдался экономический и культурный рост города. До этого времени, при Тимуре (Тимур ибн Тарагай Барлас (1336–1405) – из монгольского племени барласов; среднеазиатский полководец и завоеватель, сыгравший существенную роль в истории Средней, Южной и Западной Азии, а также Кавказа, Поволжья и Руси; в 1370 г. основал империю Тимуридов со столицей в Самарканде; не будучи Чингисидом, Тимур формально не мог носить ханский титул, поэтому всегда именовался лишь эмиром. – Пер.) и его наследниках Бухара также процветала, хотя и в меньшей степени, что столица Тимура, Самарканд. При Тимуре происходили интересные события; например, Баха аль-Дин Накшбанди, умерший в 1388 г., основал в Бухаре знаменитый орден дервишей, Накшбандию (одно из двенадцати братств суннитского толка; члены ордена носят колпаки преимущественно белого цвета. – Пер.). Однако подробное изложение истории Бухары от монгольского нашествия до наших дней должно стать совсем другой, более объемной работой. Домонгольский период изложен мной лишь поверхностно, и при этом много интересных событий было пропущено. История евреев Бухары и марранов, то есть иудеев-мусульман, вообще требует отдельной монографии. По-видимому, евреи довольно давно проживали в Бухаре, хотя место их происхождения неизвестно. По-видимому, вплоть до наших дней они являлись важной составляющей населения. Подобно евреям Ирана, они принимали участие и внесли свой вклад в господствующую цивилизацию, пользуясь персидским как собственным языком общения. Существование различных слоев общества принявших ислам евреев является замечательным примером смешения и способности к адаптации еврейского народа.

Подобно арабам Бухары, которые являлись предметом многих недавних исследований советских ученых, они оставляют немало вопросов по поводу своей долгой истории отдельного существования в селениях оазиса и других местах Трансоксианы. Некоторые арабы, возможно, являются потомками поздних переселенцев в эти области, тогда как других считают происходящими от более ранних переселенцев; однако для прояснения их истории предстоит узнать еще очень многое. И цыгане в Бухарском оазисе также требуют дальнейшего изучения.

Мы не имеем возможности рассматривать здесь то множество вопросов, которые могут быть подняты по поводу поздней истории Бухары после монгольского нашествия. Например, прекрасные современные бухарские ковры приглушенного красного цвета появились, возможно, в результате соединения узбекского стиля с техникой ковроткачества кочевых туркменов, хотя насчет их происхождения мы не имеем прямых свидетельств. Сохранность культурных институтов Бухары после XIII столетия, несмотря на более поздние вторжения и беспорядки, с моей точки зрения, явилась результатом удачного единения исламских персидских и тюркских традиций при Караханидах. Точно так же, как при Саманидах сформировалась единая исламская культура на двух языках, арабском и персидском, так и при Караханидах эта исламская культура смешалась с тюркскими традициями, чтобы создать новую культуру, использующую тоже два языка, персидский и тюркский. И это последнее смешение стало бессмертным памятником Караханидам, на котором построили свою культуру узбеки. Таким образом была обеспечена культурная преемственность.

Для более подробного рассмотрения вышеперечисленных вопросов потребуется другая книга, и, вместо того чтобы продолжать исследование таких заманчивых и любопытных фактов, лучше завершить нашу историю о средневековой Бухаре двумя типично мусульманскими умозаключениями: «Вот что было рассказано, но это далеко еще не все» и «Одному лишь Богу известно все».

Примечания

1

Пер. И. Л. Сельвинского.

Content

Ричард Нельсон Фрай
Бухара в Средние века
На стыке персидских традиций и исламской культуры

Предисловие

Глава 1 Древний оазис

Глава 2 Становление ислама

Глава 3 Расцвет саманидов

Глава 4 Купол ислама

Глава 5 Серебряный век

Глава 6 Тюркское господство

Глава 7 Падение саманидов

Глава 8 Иранское наследие

Примечания